Фаворит Петра. Золото для царя

Глава 1

Стакан в солнечном свете блестел полированной бронзой. Налитый внутрь коньяк, отливающий металлическим блеском, являлся ничем иным, как моим подарком для себя любимого. Прошедшая неделя была одной из самых удачных для моей небольшой мастерской в десяток работников. Казалось, что никогда не будет подобного ажиотажа для столь нишевого бизнеса, но это стало настоящим чудом.

Подхватив ёмкость и сделав короткий глоток, я глянул на экран открытого ноутбука, в котором бережливая Татьяна составила точнейший отчёт по отправленной закупке. Почти сотня штук фузей, отправленных далеко за рубеж. Обычно мой товар всё больше пользовался интересом отечественных покупателей, но не на этот раз. Какой-то богатый реконструкторский клуб решил совершить покупку у русского мастера, и ведь даже не единицами, а большой партией в сотню штук. Один из них даже решил прилететь в необъятную, чтобы заранее разобраться со всеми юридическими проволочками, которые будут сопутствовать перемещению партии за рубеж.

Небольшая компания «Старый порох» занималась производством разнообразного дульнозарядного вооружения по старым чертежам, кропотливо восстановленным по мелким крупицам или обнаруженным где-то в анналах специализированных исторических книг. Это было моё детище, о котором я заботился, холил, лелеял и вкладывал просто безмерные средства. Любой другой мог бы подумать, что я последний идиот, раз решился заняться подобным ремеслом, найти покупателей в котором будет просто большим чудом, но я им горел. Благо, за свою не столь продолжительную жизнь, а именно к тридцати годам, сумел скопить значительную сумму, удачно вложенную в недвижимость ещё в то время, когда за квартиру не приходилось отдавать душу дьяволу, а органы в продажу на чёрном рынке. Несколько объектов недвижимости даровали мне возможность не только снабжать деньгами свою семью, но и вкладываться в любимое дело.

Сладостно вздохнув, прикрыв ноутбук, я откинулся в кресле, смотря в потолок. По случаю такого удачного заказа всем работникам был выдан внеочередной отгул, а потому во всей мастерской был только я, наслаждаясь неожиданной удачей.

Компания существовала уже почти пять лет, и только сейчас я мог наконец сказать, что задумка себя оправдала. Когда-то давно начинал я в одиночку, закупившись всеми необходимыми станками, кропотливо выискивая старые чертежи и набивая руку в производстве. Сначала это были самые простые пугачи, очень уж отдалённо напоминающие настоящее оружие, но потом всё начало постепенно получаться. Пистоль за пистолем, гаковница за гаковницей, аркебуза за аркебузой — они все приносили мне необходимый опыт. Когда-то я думал работать исторически подходящими станками, чтобы создавать уж совсем аутентичное вооружение, но очень быстро отказался от такой задумки. Да, это будет красиво, да, сложно, но эффективность будет критически слабой, а уж тогда можно будет забыть о всяческом доходе. Потому работали на современном оборудовании, ограниченно применяя ручной труд.

Сейчас в моей мастерской работал десяток человек, лишь часть из которых была занята непосредственно в производстве. Уж таковы принципы современного дела, когда нужны были не только ремесленники, но и бухгалтер, охранник мастерской, дизайнер, менеджер и сам я в качестве главы.

Приносил ли мне этот бизнес деньги? Почти что нет. Самым обычным было дело, когда я уходил в весьма весомый минус, получая общий семейный выговор, но чаще всего оставался в ноль или достигал не самого значительного плюса, похожего больше на поощрительный бонус, чем на действительную прибыль. Да и что уж тут поделать, если продукт был уж очень нишевым? Если составлять портрет обычного заказчика, то это был увлечённый реконструктор или коллекционер, что приобретал оружие подходящей эпохи. Оружие наполеоновской эпохи было самым ходовым товаром моей мастерской, к какой бы стороне конфликта оно ни принадлежало. Хотя наибольшим интересом пользовалось французское ружьё «Charleville model 1777» в разных его модификациях или же уже французский кавалерийский пистоль «AN XIII». Другой массовой моделью, отчаянно закупавшейся реконструкторами, оказывалось пехотное ружьё тульского производства модели восьмого года девятнадцатого века.

Подхватив стакан, спустился из своей небольшой конторки в основное помещение, смотря на удивительно спокойное производство, что обычно напоминало работу бобров. Мы почти никогда не торопились, старательно отрабатывая технологию производства. Сначала новый товар лично делал я, проверял на боевую пригодность, искал недостатки в конструкции, отстреливал, а потом набивал руку минимум в трёх копиях. То же самое делали и мои подчинённые, набивая себе руку на новом товаре.

Станков здесь было много, и страшно было вспоминать, сколько сотен тысяч и даже миллионов рублей сюда было вложено, но сейчас от грусти за потраченные деньги не оставалось и следа.

Пройдя вдоль одного из станков, остановился у одной из оружейных стоек, заставленных ещё более архаичными моделями, когда ещё война окончательно не успела перейти на пороховые рельсы.

Поставив стакан в сторону, схватил со стеллажа одно из гладкоствольных ружей. Это была его величества аркебуза или же «пищаль», куда более привычная обычному русскому уху. Именно такими и были вооружены то самое великое и могучее царское огненное войско. Хотя в этом я лукавил, ведь о полной стандартизации вооружения в те времена не стоило даже заикаться. Каждый ствол ковался вручную отдельным мастером оружейного ремесла. Не было тогда в достатке точных измерительных приборов и станков для достижения необходимой идентичности. Опять же, созданием оружия занимались разные оружейные слободы по всей территории царства. Москва, Тула, Новгород, Псков и другие города обладали собственными мастерскими, со своими традициями и приёмами, иногда и вовсе конфликтующими меж собой.

Не стоит и забывать о том, что значительную часть пищалей производили не в границах зарождающейся Великой и Могучей, а импортировали из других стран. Чаще всего закупка велась в тогдашних промышленных центрах, способных обеспечить весьма немалые аппетиты Грозного царя и его последователей. В основном такие германские и голландские пищали не подходили под отечественные вариации, создавая полноценный ад для снабженцев того времени.

Пожалуй, первым, кто решил провести серьёзную попытку стандартизации стрелецкого войска, был царь Михаил Фёдорович. В тридцатых годах семнадцатого века по его указу была проведена «Опись пищалям», где проверялись арсеналы, а обнаруженные там пищали были измерены и распределены по «дробным номерам».

Отставив оружие в сторону, я сделал маленький глоток, наслаждаясь напитком. Я откровенно наслаждался своей работой, хоть отдалённо и понимал, что мог вложить деньги в куда более прибыльный бизнес. Поставить парочку точек общепита, вложиться в машины такси, да много чего ещё, что приносило бы значительно больший доход, чем любимое мне дело.

Зайдя на склад своей мастерской, я увидел перед собой многочисленные ящики, стоящие на полках. Многочисленные ящики, наполненные самыми разнообразными стволами, большая часть из которых была самым ходовым товаром. Они были сделаны с огромным запасом и постепенно распродавались. Да, в этих стволах были заморожены отнюдь не самые маленькие деньги, но это позволяло выделить для всех остальных заказов куда больше времени. Всё же, сделать самую обычную пищаль, пусть даже и по аутентичным технологиям, требовало значительно меньше времени, чем сложный в производстве пистоль системы пеппербокс или более привычную русскому уху «перечницу».

Выдохнув и выключив свет во всём складе, я одним глотком влил в себя остатки алкоголя из стакана и оставил его перед входом. Да, по-хорошему, нужно было бы убрать его на место, но следующий день мой скромный цех будет без работников.

Ночное небо оказалось удивительно чистым, несмотря на не так давно прошедший дождь. На тёмном полотне виднелся маленький лунный диск и богатая россыпь сверкающих звёзд. Я застыл на несколько минут, рассматривая открывшийся передо мной прекрасный вид. Какое-то время я даже пытался обнаружить отдельные созвездия, хотя никогда раньше и не умел этого делать. Лишь самые известные в виде «Большой медведицы» или «Геркулеса» выделялись моим невооружённым глазом.

Отойдя от лицезрения прекрасного, я запер мастерскую на все замки и даже многокилограммовый амбарный, у которого дужка была толщиной в пару мужских пальцев. Наконец, можно было идти домой, лечь в тёплую кровать или послушать долгий монолог жены, рассказывающей о всех событиях, которые произошли сегодня. Эти разговоры после работы всегда меня успокаивали, выступая как хорошая колыбельная.

Наконец, пару раз дёрнув за ручки двери и навесной замок, я окончательно убедился в сохранности мастерской и потрогал шершавый металл ворот. Металл был холодный, отрезвляющий. Взгляд упал на припаркованную машину, но я сразу отказался от езды, ведь выпитый алкоголь был таким диверсантом, действия которого не предугадаешь, а ошибка слишком большой. Кому-то может показаться, что от одного неполного стакана коньяка ничего не случится, но нет. Пьяный водитель может унести слишком много жизней, а потому двинулся на своих двоих. Да, долго, но безопасно, и автомобиль можно забрать завтра.

Ночь и впрямь была прекрасна. Воздух, промытый недавним дождем, был свеж и прохладен. Фонари отбрасывали на мокрый асфальт длинные, расплывчатые жёлтые пятна, в которых, как в зеркале, отражались редкие огни окон и одинокий месяц в разрывах туч. Город спал, и лишь где-то вдали гудел неугомонный трафик магистрали. Я шёл не спеша, наслаждаясь непривычной тишиной, и мои мысли, разбуженные удачным днем и коньяком, понеслись в странном, но навязчивом направлении.

Вот сейчас я иду по современному городу, с его гладким асфальтом, пластиковыми вывесками и спящими за стеклами панельных домов людьми, уткнувшимися в экраны смартфонов. А что я сам? Я --- ремесленник. Мои руки помнят вес старинного кремня, изгиб ложи, напряжение сверла, вгрызающегося в сталь. Моя голова забита не курсами криптовалют или маркетинговыми стратегиями, а калибрами стволов, типами затравок, чертежами «перечниц» и уставом войска при разных царях и императорах. Я вкладываю душу в то, что для девяноста девяти процентов людей --- не более чем музейный экспонат, дорогая игрушка для энтузиастов или охочих до необычностей богачей.

А ведь могло бы быть иначе. Лет этак на триста назад... При тех самых царях-реформаторах, о которых я сегодня вспоминал. Пётр с его ненасытной жаждой нового, его гигантскими замыслами и тоской по европейским стандартам. Вот где бы я разгулялся! Не быть мне простым кустарем-одиночкой, ковыряющимся в нише. Нет. С моими-то знаниями? Я бы не просто копировал старые чертежи --- я бы их улучшал. Я понимаю металл, я знаю, как добиться от него лучших свойств, я мыслю не только формой, но и функцией.

Я представил себя приезжим мастером, скажем, из тех же немецких земель, или, что вероятнее, тульским умельцем, замеченным государевым оком. Не просто ремесленником, а инженером, авантюристом от металла. Не строчить бы мне отчеты для Татьяны по закупке стальных заготовок, а стоять бы в пыльной, пропахшей дымом и потом мастерской Оружейной палаты, споря с боярскими надзирателями и западными инженерами. Доказывая, что мой вариант пехотного ружья будет надежнее и дешевле в производстве. Что я могу наладить выпуск не просто пищалей, а настоящих, стандартизированных фузей для новой, регулярной армии.

И ведь получилось бы. Я чувствую это костями. Я бы не боялся вкладывать «безмерные средства» --- потому что вложением была бы сама жизнь, судьба, карьера. Вместо дивидендов с нескольких квартир --- пожалованные государем земли или звание оружейного мастера. Вместо бухгалтера и менеджера --- подмастерья, ученики, целая артель, смотрящая на тебя как на источник знания. Азарт был бы не от того, что вышел в «ноль» в этом месяце, а от того, что твои ружья не дадут осечки в решающем сражении под Полтавой или на Бородинском поле. Дело было бы не нишевым, а государственной важности. Я был бы не владельцем маленького бизнеса, а частью истории, пусть и небольшой, но весомой. Помощником. Созидателем в эпоху великих свершений.

Я свернул с широкой улицы в свой спальный район, где высокие дома вставали тёмными силуэтами против звёздного неба. Окна были в основном темны, лишь кое-где мерцал синий отсвет телевизора. Тихая, упорядоченная жизнь. Современность. Удобная, безопасная, предсказуемая. В ней не было места для авантюр с металлом и порохом. Мой риск --- это финансовый риск, а не риск головой, которую можно сложить по воле разгневанного воеводы или из-за придворной интриги.

Я шёл мимо детской площадки с её пластиковыми горками и резиновым покрытием, и мне вдруг до тошноты захотелось запаха раскалённого угля и остывающей закалочной ванны, грубого смеха мастеровых, скрипа телег с бочонками пороха. Той самой подлинности, которую я сейчас лишь симулирую в своей стерильной мастерской с ЧПУ-станками.

Да, возможно, я романтизирую. Там были грязь, болезни, произвол властей и тяжелейший труд. Но это был труд, результат которого был виден, осязаем и значим не для горстки коллекционеров, а для целой страны. Я мог бы оставить свой след не в виде отчетов в налоговую, а в виде новых моделей оружия, возможно, даже фамильного клейма на стволах, которые держали в руках солдаты.

Я глубоко вздохнул, пытаясь вытеснить из груди нахлынувшую горечь. Что поделать, опоздал. Родился не в том веке. Мои умения и страсть в современном мире --- это красивое, но дорогое хобби. Утешение я находил лишь в том, что хоть так, но продолжаю дело, которое люблю. Хранил традиции, пусть и в виде дорогих сувениров.

Впереди, в конце улицы, зажёгся зелёный сигнал светофора. Я ускорил шаг, машинально проверяя карман на наличие ключей. Мой дом был уже совсем близко, через этот последний переход. Я подошёл к краю тротуара, глядя на знакомый подъезд напротив. Ещё несколько десятков шагов --- и я окажусь дома, в своём двадцать первом веке, где меня ждёт теплая постель и убаюкивающий монолог жены о событиях дня, который, как ни крути, был всё же удачным.

Но такого короткого перехода не случилось. Казалось, пройди всего несколько метров по асфальтированной дороге и уже будешь перед железными дверьми подъезда, но всё пошло иначе, и я отметил это стороной, задворками своего сознания.

Машина, чёрная, почти невидимая в темноте, неслась по дороге, ни на километр не снижая скорость и только наращивая её с каждой секундой. Я не успел увидеть ни марки, ни понять модель машины, ни-че-го -- просто тёмный силуэт, смазанный от громадной скорости, с которой приближалась ко мне машина.

Шлепок удара был каким-то тихим, почти беззвучным. Всего лишь одно движение, несколько секунд, быстрое и страшное в своей неминуемости. Я взлетел в воздух, всего лишь на пару метров, но ощущения были такими, будто я оказался на космической орбите. Боли не было, осталось лишь удивление. Всего пару часов назад я радовался тому, что заключил прекрасный контракт, получил хороший доход, но теперь... Теперь умирал, и в этом не было сомнения. Зрение ещё не ушло, и я видел, как тело изогнулось. Неправильно, неестественно вывернулись кости. Боль не пришла, но я не имел иллюзий.

Жизнь ушла, и тьма смерти накрыла сознание.

Глава 2

— Евгений Трофимович, просыпаетесь.

Очнулся я по щелчку пальцев, раскрыв глаза и рывком сев в кровати. Тело сразу отозвалось болью, растекавшейся от висков по всему телу, достигая кончиков пальцев. Боль была пульсирующая, бьющая яркими импульсами, перекрывающими сознание тёмными пятнами.

— Что случилось, Евгений Трофимович?

Голос был приятным, наверняка принадлежавшим женщине средних лет, но сейчас боль от него становилась только хуже. Я прилёг обратно, прикрывая лицо ладонями, стараясь хоть как-то успокоить боль в организме.

Ладони столкнулись со странным и необычным объектом на лице, который был очень редким гостем на моём лице. Это была пусть и не полноценная борода, но уж точно приличная щетина. Обычно я старательно очищал лицо от всяческой растительности. Да и волос был явно не мой. Волосы у меня завивались, старательно пушились, а тут щетина прямая, ровная.

Мысль скользнула к не унимающейся женщине, которая всё пыталась справиться о моём здоровье. Я его не узнавал, как бы ни пытался. Ни один сегмент памяти не мог за него зацепиться. Да и кого она вообще звала? Я всё же не Евгений, и уж точно не Трофимович.

Решив всё же узнать, кто эта заботливая женщина, я наконец открыл глаза и обратил внимание на её лицо. Это была отнюдь не молодая женщина, уже глубоко средних лет, но возраст её лишь красил. Она стояла, приложив ладони к груди в испуганном жесте и старалась заглянуть мне в глаза. Наряда такого я не встречал у старшего поколения в самых глубоких деревнях и видел разве что на фотографиях времён ещё имперской России или в музеях культуры. Её одежда была диковинным сплавом деревенской основы и городской надстройки. Поверх длинной, до пят, холщовой рубахи-сорочки, тёмной и мягкой от многих стирок, была надета навершником яркая, но уже изрядно полинявшая кумачовая душегрея на узких лямках, расшитая незамысловатым узором по подолу. Голову, в соответствии с обычаем замужней женщины, плотно облегал скромный повойник из дорогой, но старой парчи, — явная милость от хозяйки, выбравшей вещь изношенную. Но самым красноречивым был передник: не белый, деревенский, а ситцевый, с угасшим цветочным узором, подвязанный поверх всего наряда. Он был чист и опрятен, но его потёртости и аккуратные заплатки на коленях ясно говорили о ежедневной службе.

Эту женщину я не узнал, а лишь продолжал лежать на кровати, рассматривая облепившее меня со всех сторон окружение. Это была комната в хорошем, крепком доме из сруба. Отличные, плотно сбитые брёвна, с всего одним окном, с открытыми резными ставнями. Через чистое, но одинарное стекло лился чистый свет, освещающий всю комнату, чьё убранство было отнюдь не бедным. Мебель была крепкая, стоял стол у окна с выдвигающимся ящиком. На столе стоял серебряный подсвечник с новой, вытянутой свечой. Пара сундуков, шкаф, лавка и обязательный красный угол с парой икон — серьёзное богатство.

— Всё в порядке. Спасибо за заботу, — наконец выдавил я из себя, ощущая медленно уходящую боль. — От меня что-то нужно?

— Вас батюшка зовёт. Сейчас уж завтрак начнётся, просит вас к столу прибыть. Уже надобно еду на стол подавать.

Я кивнул, и женщина, причитая что-то одними губами, удалилась из комнаты. Встреча была странной и даже боль отступила куда-то в сторону, оставив меня один на один с собственными мыслями. Сказать, что я был конкретно озадачен, — ничего не сказать. Только вчера меня очень «удачно» переехал тяжёлый грузовик, а теперь лежу в странной комнате, сильно отдающей дремучей стариной. Да и голос был не мой и внешность, похоже, тоже. Нужно было найти зеркало или хоть какую-то отражающую поверхность.

Поднявшись с кровати и откинув одеяло, двинулся к столу. Что-то мне подсказывало, что если и есть зеркало в этом доме, то оно точно там. К сожалению, мои предположения оказались неверными с самого начала. Ни в выдвижном ящике стола, ни в шкафу, ни в сундуке зеркала не обнаружилось, и мне пришлось ограничиться осязательным осмотром да вырванным из бороды волосом. Оказалось, что лицо у меня было округлое, с крупным носом и широкими бровями, а волос… Светлый, как пшеничное поле, волос окончательно меня убедил в том, что это не я. Точнее, я, но не в своём теле, куда моложе и визуально иным.

Пусть ничего полезного я не нашёл, но сумел обнаружить одежду. Костюм также был далёк от привычной одежды. Вышитая красной нитью рубаха, кафтан, широкие сапоги с каблуком и узким носком. По улице было видно, что на дворе царит весна, а потому я отложил в сторону кафтан и оделся в рубаху, подпоясав её узким поясом из плотной ткани. В костюмах я разбирался плоховато, а потому надеялся, что мои «домашние» не увидят в этом ошибки.

Выйдя в обеденный зал, я столкнулся сразу с несколькими людьми. С большим, отполированным и покрытым лаком столом сидело целое семейство в составе двух мужчин и ещё двух женщин, над которыми хлопотали несколько слуг, среди которых я узнал уже знакомую старушку. Все семейные сидели за столом, и двое из них точно были родителями. Глава семейства был высоким мужчиной, широким в плечах, с длинной бородой и глубоко посаженными глазами под мощными бровями. Он внимательно обводил взглядом всех собравшихся. По левую руку от него сидела женщина. Она была статной, пусть возраст точно подходил к четырём десяткам лет. Одежда оказалась аккуратной, волосы вымыты, зачёсанные в длинную косу, убранную под головной убор, отдалённо напоминающий чепец. По одним ухоженным рукам мне становилось понятно, что раньше она никогда не знала тяжёлого труда, но точно знала домашнюю работу.

Девушка, точнее, даже девочка, рядом с ней была как две капли воды похожа на свою мать, пусть и оставалась более юркой, то и дело вертясь по сторонам, несмотря на тяжёлый и вдумчивый взгляд отца. Одета она оказалась не менее хорошо, пусть и без излишеств, жемчуга, но с золотыми серёжками на ушах.

По другую сторону восседал парень. Крепостью тела он точно пошёл в отца, пусть размерами так и вовсе его превосходил. Сидел он статно, с прямой спиной, точно зная себе цену. Возраст его определить было сложно, но по тому, как он смотрел на меня, я был готов сказать, что он в семействе будет постарше меня.

— Проснулся наконец, — сурово произнёс отец семейства, крутя в ладони широкий нож. — Негоже нашему человеку так поздно просыпаться. Знаешь ведь, что кто рано встаёт, тому Господь и подаёт.

— Не будь к нему так строг, Трофим, — вступила в разговор родительница. — Знаешь ведь, что его болезнь постигла.

— Знаю, Марья, но нам планы нужно на весну эту поставить. Дел невпроворот, так что каждый день нынче на вес золота будет.

Отец умолк, дождался, пока расставят блюда на длинном столе, и, поставив локти на стол, принялся говорить. Говорил он вдумчиво, медленно, поставленным командирским голосом. Я же наконец сел за стол рядом со старшим, смотря в лицо Трофиму. От него буквально исходила энергия, прослеживалась великая привычка командовать. Я всё ещё старательно гадал над происходящим, когда глава семейства наконец начал говорить. Дом был точно не из бедных, слуги при доме также имелись, опять же одежда и украшения из драгоценных металлов. Бояре? Дворяне? Какой вообще век на дворе? Или попал я в странную сценку как в той комедии? Странно это всё, слишком странно.

— Значит так, дети мои. Мне в этом году помощь нужна будет ваша, а то не успеваю я все дела выполнить. Старая рана о себе напоминать начинает, так что придётся мне вас наконец в дела свои посвящать, — мужчина глянул на старшего сына. — Игорь, вас с братом я на этот раз винную торговлю отдаю в Твери. Я в казну царскую ещё в прошлом году большие вложения сделал, так что царь решил меня наконец отблагодарить. Так что нужно нам в этом году до следующего лета отбить затраты.

— Сколько отдал, отец?

— Тысячу рублей пришлось отдать, несколько лет я на это копил, так что задача на вас крупная будет. Поверьте, сыны, много кто хотел вместо меня откупную заполучить, так что никак нельзя мне ошибиться сейчас. Если мы в этот раз в прибыток не выйдем, то о следующих годах об этом забыть можно будет.

— Отец, а почему тогда мы? Если задача столь важная, то зачем именно нам такую задачу важную отдавать? — пробасил наконец мой старший родственник, смотря в глаза родителю. — Может, нам тогда торговлю зерном поручишь, а сам в Твери сядешь так, чтобы дело худом не обернулось.

— А потому, чтобы вы научились таким делом важным руководить и меня не подставили в своё время. Сами должны понимать, что задача у нас важная. Опять же Алёна растёт, ей нужно приданое такое обеспечить, чтобы брак хороший заключить можно было.

— Не сочти за дерзость, но опасно по Волге нынче плавать. Татары иной раз гуляют, а может, и казаки решат погулять с саблями да пистолями наголо. Ранение у вас, отец, уже имеется. Достать успела стрела татарская, так что может нас отправить на дело это?

— Не может русский купец бояться по Волге ходить, — Трофим аккуратно потрогал плечо. — Справлюсь. Я если страх свой проявлять буду, то другие купцы под себя торговлю подмять захотят, а мне этого допустить никак нельзя, да и вам тоже, а иначе у нас не будет и шанса выстоять пред противниками нашими. Так что выполняйте, что мною было поставлено.

— Хорошо.

— А ты чего молчишь, Евгений?

Отец наконец перевёл взгляд на меня, а я не знал, что вообще можно было сказать. Я не знал этих людей, не знал семьи и понятия не имел, о чём они вообще говорят, тогда как они прекрасно меня знали. Точнее, даже не меня, совсем другого человека, телом которого, по злому року судьбы или из-за глупой шутки. Но всё слишком сильно было похоже на реальность. Это было не кино, я чувствовал реальность всего происходящего вокруг, она буквально источалась из каждого угла, от каждого бревна в стене, от людей, от мебели, даже от света, пробивающегося сквозь окна.

— Не знаю. Как будет сказано, так и будет.

— Нет в тебе стержня, — разочарованно качнул головой Трофим. — Но задание я вам дал и выполнять его вам вместе, как братьям настоящим.

— Когда выдвигаемся, отец?

— Завтра. Лёд с Волги сошёл, так что суда отправляются вскоре. Торговля наконец начнётся. Сегодня собирайтесь и готовьтесь. Я на вас рассчитываю.

Пока семья обсуждала предстоящую поездку, я машинально пробовал еду, стоявшую на столе. Завтрак был простым, но сытным: душистый ржаной хлеб, нарезанный ровными ломтями, деревенское масло в глиняной плошке, крутые яйца и странноватая на вид, но вкусная рыба холодного копчения, отдававшая дымком и Волгой. В центр стола поставили чугунок с дымящейся пшённой кашей, заправленной не подсолнечным, а необычным на вкус конопляным маслом. Ели молча, сосредоточенно, и лишь тихие щелчки ложек о глиняные миски нарушали общую тишину. Эта простая, грубоватая пища казалась мне сейчас невероятно яркой и будто бы настоящей, отличающейся от моего времени.

Каждая деталь — массивная дубовая скамья подо мной, грубая фактура льняной рубахи на плечах, резной узор на тёмных липовых стенах — впивалась в сознание, утверждая реальность происходящего. Мысли путались, цепляясь за обрывки памяти: мастерская, коньяк, ослепляющий свет фар, сбивающий с ног удар… а теперь вот этот стол, незнакомые лица, называющие меня своим сыном и братом. Голова шла кругом от поступивших знаний, от чудовищного разрыва между двумя жизнями. Нужно было взять себя в руки, понять происходящее вокруг. Первым делом понять, в какое вообще время меня закинуло. Все разговоры о царе, о волжских татарах, о торговых путях явно указывали на Русь, но какое именно время? Раз есть царь, то это должно быть по меньшей мере время Грозного и вплоть до Петра. И где же я? Смутное время? Время Тишайшего? Петровская эпоха? Не сказать, что я был доцентом исторических наук, но точная дата дарует хотя бы приближённое понимание будущего.

После завтрака семейство разошлось по своим делам. Трофим с Игорем удалились для дальнейших расчётов, Марья с сестрой — по хозяйственным заботам дома. В зале оставались лишь прислуга, тихо убирающая со стола. Улучив момент, когда проходила та самая женщина, что будила меня утром, я сделал ей лёгкий знак рукой.

— Прости, как звать-то тебя? — спросил я, стараясь придать голосу усталую слабость. — Голова до сих пор кружится, всё будто в тумане…

— Марфа, батюшка Евгений Трофимович, — ответила она, с участливым беспокойством глядя на меня. — Уж больно бледный вы с виду. Может, отдохнуть ещё?

— Отдохну, Марфа, отдохну, спасибо за заботу твою. Нервы, видно, перед дорогой долгой. Всё в голове перепуталось давно. Скажи, голубушка, не серчай на меня, но год какой нынче? А то ощущение, будто пыльным мешком по голове огрели. Совсем из памяти всё выпало.

Женщина на мгновение застыла, её взгляд выразил лёгкое недоумение, но моя бледность и жалобный тон, видимо, показались ей достаточным оправданием такой странности.

— Ох, Евгений Трофимович, вам бы ещё пару дней в постели провести, но раз отец сказал, то придётся ехать. Но год сейчас семь тысяч сто девяносто пятый от сотворения мира в звёздном храме, — сказала она, понизив голос. — По Юлианскому лето господне одна тысяча шестьсот восемьдесят седьмого года. Царям Петру и Ивану уже скоро пятый год будет.

Кровь отхлынула от моего лица, и это не было притворством. Ярославль. Софья на троне, Пётр ещё не мужчина, но муж, подросток, юноша со своими «потешными полками». Только-только пошёл крахом Крымский поход князя Голицына. Страна на пороге страшных перемен и великих реформ.

— Спасибо, Марфа, — я кивнул, держась за голову.

Выйдя из-за стола, я вернулся в свою небольшую комнату и рухнул на кровать. Через сколько Пётр возьмёт в руки власть? Года через два? Его женят на Евдокии Лопухиной, потом перебранка с сестрой, жонглирование приказами, петровское сиденье к Троицком монастыре, арест Софьи, опека матери, её смерть и полный переход власти к Петру в руки. Ключевые события ещё впереди, и это взбудоражило фантазию. Нужно было войти в историю, и что-то внутри меня подталкивало к этому шагу.

Я стал лихорадочно соображать. Страна готовилась встретиться с масштабными изменениями. Впереди походы, войны, Великое Посольство, реформы, становление России Империей и династический кризис. Фактически, Пётр был последним русским царём, до того как на престол вошла ветка из Гольштейна. Пётр озарил себя славой, окончательно вывел страну из Смутного времени, выведя Россию на позицию действительно Мировой Державы.

Как подобраться к царю? Да, меня пустили в тело не простого крестьянина или ремесленника, а сына состоятельного купца, но этого слишком мало. Сейчас в окружение молодого царя будет целый ворох различных людей, начиная от немцев и офицеров «потешных полков», заканчивая старой аристократией. Просто так стать его приближённым не получится, разве что показать себя с отличной стороны и поучаствовать во время свержения власти Софьи. Шансы ещё есть, но нужно участвовать быстрее, пока ещё есть время и возможности.

Тула.

Мысль появилась взлетевшим фениксом. Всё же, все свои последние года я только и занимался тем, что создавал оружие эпохи дульнозарядных ружей, а значит, надо ехать в главный оружейный город страны в это время, а не прозябать за торговлей водкой. Но как? Плана ещё не было, но решимость успела сформироваться, а значит, нужно действовать и чем быстрее, тем лучше.

Глава 3

К вечеру того дня нас с Игорем начали собирать в дальнюю дорогу. Снаряжали, что называется, с барского плеча: не спеша, обстоятельно, с оглядкой на каждую мелочь, что может стать проблемой в дальней дороге. Основные товары в виде бочек с вином и водкой уже были погружены на речные суда, стоявшие у городской пристани. Наше же с братом участие свелось к тому, чтобы получить со склада дома всё причитающееся.

Склад отцовский представлял собой добротный деревянный амбар за стенами города, набитый до самой крыши разномастным скарбом. Пахло здесь кожей, дёгтем, сушёными травами, вином и зерном. Нанятый приказчик из вольных горожан, сухощавый и молчаливый мужчина с узким крючковатым носом, по отцовскому приказу выдал нам одежду, дорожные припасы и, что было немаловажно в речном путешествии, оружие. Всё же берега Волги оставались наполненными различными разбойниками, будь то кочевники из татар и башкир, простые речные тати или бандитствующие казаки. От всех нужно было обороняться, не полагаясь на корабельный экипаж.

Игорю вручили крепкую венгерскую саблю в потёртых, но прочных ножнах, а мне же досталась более простая, менее удобная, но русская пехотная сабля на манер тех, что носили на поясах стрельцы. К ней полагался пистоль — массивный, с примитивным колесцовым замком, ствол которого отливал синевой закалённого металла. Оружие простое, определённо не новое, но точно знавшее солдатскую ласку. Уж не знаю, откуда его получил мой родитель, но оружие было не столь плохим, как могло бы быть.

Я машинально взял оружие, привычным движением проверил ход курка, прикинул вес и баланс. Пальцы сами нашли правильный хват, а ум тут же начал просчитывать, насколько быстро смогу расправиться с перезарядкой, и думал о том, какие огрехи мог допустить производитель в конструкции. Это была уже рефлекторная реакция, выработанная годами кропотливой работы с оружием.

— Смотри-ка, братец, — раздался удивлённый голос Игоря, проверяющего баланс своей сабли. — Да ты с оружием-то обходишься словно заправский стрелец. Откуда сему быть? Помнится, на прошлых смотринах ты едва тяжесть клинка в руках удержать мог.

В его голосе не было насмешки, скорее искреннее изумление. Я внутренне сжался, понимая, что допустил оплошность. Прежний Евгений, судя по всему, к воинским искусствам склонности не имел. Да и я, если уж говорить честно, тоже воином был своеобразным. Пытался когда-то фехтовать, но особенных успехов в этом не достиг, чего нельзя было сказать о стрельбе. Вот с ней у меня всё было хорошо ещё со времён срочной службы, пусть снайпером не был, но всё равно стрелял лучше почти всех моих знакомых.

— Болезнь, видно, не только отняла, но и что-то дала, — постарался я уйти от ответа, делая вид, что внимательно разглядываю узор на рукояти. — Или просто голова прояснилась. Руки будто сами всё делают. Быть может, и во мне открылся талант?

Игорь покачал головой, но спорить не стал, лишь хмыкнул: «Бывает...», — после чего занялся упаковкой своих вещей в подобие наспинного вещевого мешка.

На следующее утро вся семья провожала нас до речного порта. Ярославль, увиденный мной по пути, предстал городом контрастов. Рубленые избы теснились вдоль мощённых булыжником улиц, а рядом с ними высились каменные палаты богатых купцов и храмы с золочёными маковками глав. Воздух был густым и звучным — пахло дымом, смолой, свежим хлебом и речной сыростью. Горожане спешили по своим делам: мужики в сермяжных кафтанах, женщины в цветастых сарафанах и панёвах, с коромыслами или сумками. Мелькали и щеголи в венгерских кафтанах с нашивками, и монахи в чёрных рясах.

У самой пристани, где покачивались на воде несколько дощаников и большая барка, нашу семью встретила небольшая группа стрельцов. Человек пять, в серых кафтанах, с бердышами на ремнях за спинами и фитильными пищалями в руках. Их начальник, приказчик в тёмном кафтане, о чём-то негромко беседовал с отцом. Стрельцы стояли навытяжку, но глаза их бдительно скользили по толпе, выискивая возможную угрозу. Лица у них были обветренные, закалённые, с холодным и отстранённым выражением — вид людей, привыкших к службе и опасности. Пусть здесь была и не Сибирь, которую приходится покорять не только словом, но и огнём, однако даже здесь необходимо быть настороже.

Трофим обнял и благословил сначала Игоря, потом меня. Объятия были подходящими для этого крепкого купца — мощные, медвежьи, сильные. На мгновение мне даже показалось, что в груди треснут рёбра, но вздох боли удалось сдержать.

— С богом, сынки. Слушайтесь друг друга и берегите себя, — он строго обвёл нас взглядом. — И не подведите меня. Я очень на вас рассчитываю. И других купцов вы там остерегайтесь. Много недоброжелателей чужеземцам в Твери встретить сможете.

Марья, смахивая слезу краем рукава, сунула нам в дорогу узелок с пирогами и запасными рубахами. Сестра смотрела на нас большими, полными волнения глазами. Я поймал себя на мысли, что ни разу не слышал её голоса. Может, немая? Непонятно.

Наконец мы поднялись по сходням на корабль. Команда матросов, люди грубоватые и молчаливые, уже готовилась к отплытию. С берега на нас смотрели родные лица. Я поймал на себе взгляд отца — суровый, полный ожидания и скрытой тревоги. Сердце сжалось от странной тяжести. Эти люди принимали меня за своего, вкладывали в меня надежды, а я уже вынашивал план покинуть их, свернуть с предопределённого пути и устремиться к собственной цели — в Тулу.

Сходни убрали, и наше судно медленно, будто нехотя, отвалило от пристани, постепенно отдаляясь от земли. Широкий, как море, волжский простор принял нас в свои влажные объятия. Ветер, упругий и пахнущий водорослями и далёкими дождями, наполнил парус, и судно, с глухим скрипом мачты, начало набирать ход, оставляя за кормой суетливый Ярославль, радующийся вновь клокочущей жизни на ожившей реке.

Я застыл у борта, не в силах оторвать взгляд от открывающейся картины. По обоим берегам, точно два изумрудных великана, раскинулись бескрайние леса. Они подступали к самой воде, их густые, почти чёрные кроны отражались в тёмной, величавой глади реки. Воздух был настолько чист, что казалось, можно пить его глотками, ощущая его хвойную, терпкую свежесть. Изредка сквозь зелень проглядывали редкие деревеньки — крошечные, будто игрушечные, с дымком, стелющимся над тёсовыми крышами, да одинокие рыбацкие лодки у берега. Ни единого следа индустриального мира — ни труб заводов, ни многочисленных сетей проводов, опутывающих землю, ни рычания двигателей или белых полос инверсионных следов. Оставалась лишь первозданная, молчаливая мощь природы, заставлявшая чувствовать себя ничтожной песчинкой в великом течении бесконечно движущейся истории.

— Дивишься так, будто впервые из деревни в крупный град попал, — раздался рядом голос Игоря. Он стоял, облокотившись спиной о борт, и его испытующий взгляд скользнул по моему лицу, цепляясь взглядом именно за глаза. — Мы ведь всю жизнь у Волги живём, а ты на неё глядишь так, словно девицу красную увидел, что у тебя уж дух перехватило.

Я вздрогнул, оторвавшись от созерцания. Нужно было держать ухо востро и стараться при этом не терять самоконтроля. Всё же прежнего обладателя этого тела члены семьи знали очень давно, прямо-таки с пелёнок, а я, почти что наверняка, слишком сильно выбивался из привычного им образа. Нужно быть намного осторожнее, пока не разминусь со своим «братом», оказавшимся куда более наблюдательным, чем я предполагал раньше. Пусть он человек из другого века, менее просвещённого и дремучего, но глупцом назвать его можно было с очень большой натяжкой.

— Да всякий раз Волга разная, — отозвался я, стараясь придать голосу задумчивости. — После болезни... будто зрение куда острее стало. Или душа изменилась как-то. Заметил то, мимо чего раньше проходил, вовсе не ценя.

Игорь хмыкнул, но в его глазах не угасала тень сомнения.

— Странный ты стал, братец. И с оружием управляться вдруг выучился, как раньше никогда не умел. На мир теперь смотришь совсем иными глазами. Болезнь, говоришь... — Брат замолчал, глядя на расходящиеся от носа корабля волны. — Мать мне рассказывала, что лихоманка бывает мозги сушит, а твоя, видать, наоборот ум прояснила. Иль бесы подменили тебя вовсе? — Он произнёс последнее с некой шутливой, но вымученной лёгкостью.

Сердце моё ёкнуло. Шутка оказалась слишком близка к правде. Может, и бесы меня действительно подменили. Всё же должна же быть какая-то причина, по которой меня перенесло в тело ярославского купца в ту эпоху, когда Пётр ещё не успел покрыть себя славой многочисленных побед на полях сражений.

Пауза растянулась, я чувствовал это, но не мог ответить. Мысли ушли в сторону, к жене. Появился вопрос, как же она там без меня? Потом понял, что точно не пропадёт. Пусть бизнес можно будет кому-то отдать, но вот скопленная недвижимость позволит ей прожить безбедно до конца жизни. Конечно, я составил завещание, как уж без него, когда работаешь с оружием? Часть уйдёт матери, но супруга молода, сможет вновь настроить свою жизнь, так что не стоит беспокоиться.

— Может, и подменили меня, — я наконец выдавил из себя слова, пытаясь отшутиться, но понял, что выходит слишком уж фальшиво, неправильно. — Чёрт лихой подкинул на моё место другую душу.

— Серьёзно, Женя, — Игорь повернулся ко мне, отбросив всякую игривость. Его лицо стало суровым. — Ты и впрямь не похож на себя прежнего. Тот был тише воды, ниже травы, отцовского гневного взора страшился, а уж об оружии и говорить нечего — чурался его, как чёрт ладана. А нынче... Ты и на отца смотришь прямо, и саблю в руках держишь, пусть не как казак, но уверенно, будто учили тебя этому. Голос твой иной стал, речь... просто другая, ненастоящая. Будто кто другой человека в кожу твою подселили. Признайся, что с тобой на самом деле приключилось? Ты ведь если мне говорить не будешь, то в церковь в оковах приведу, пусть бесов из тебя изгоняют. Не верю я, что хоть одна хворь может так преобразить человека.

Он смотрел на меня пристально, требовательно, и я понимал, что отговорки больше не сработают. Отмахнуться — значит лишь усилить его подозрения. Нужно было что-то сказать, найти хоть какое-то объяснение, которое утолило бы его любопытство, не раскрывая труднопонятной правды. Я отвернулся к реке, чтобы скрыть замешательство на своём лице, глядя на проплывающий мимо мыс, с которого на нас смотрело несколько ребятишек, задорно машущих нам руками.

Что я мог ему сказать? Что его брат, вероятно, исчез, растворился, а в его теле теперь живёт душа человека из будущего, знающего историю на триста лет вперёд? Человек, который готов вмешаться в ход истории, присоединиться к гиганту, и без того готовому переломить хребет старой России? Скажи я что-то подобное, меня бы точно посчитали безумцем и отправили бы в монастырь выгонять бесов молитвами и пытками.

— Болезнь... — начал я медленно, подбирая слова с величайшей осторожностью. — Она была словно долгая, тёмная ночь. И в этой ночи... мне являлись видения, Игорь. Сны наяву. Будто я жил другой жизнью, в ином мире. Видел иные, светлые лики. И когда очнулся, часть той жизни будто при мне осталась. Руки не свои движения помнят, глаза иначе будто видят. А душа... Не знаю, не могу так просто объяснить, но сам себе иным кажусь.

Я рискнул взглянуть на него. Игорь слушал, не перебивая, его брови были сурово сдвинуты. В его взгляде читалась не столько уверенность в моей лжи, сколько глубокая озадаченность. Уже сейчас было понятно, что загрузил я его размышления надолго, очень надолго.

— Видения? — переспросил он наконец, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с суеверным страхом. — Ведаешь, брат, сказывать такое — себя бесовским наваждением оболгать. Церковь не одобрит... Может, в церковь тебе сходить, причаститься?

— Я и сам не знаю, что это было, — честно признался я, и в этом не было лукавства. — Знаю лишь, что вернулся я из той тьмы не тем человеком. И прошу не судить меня строго за эту перемену.

Мы замолчали. Баржа плавно скользила по течению, обходя песчаную косу. На берегу показалась очередная деревушка, и до нас донёсся лай собак и крик петуха. Игорь тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Ладно, — произнёс он, и в его голосе прозвучала усталая покорность. — Не мне тебя судить. Господь ведает, что с тобой приключилось. Но... — он снова уставился на меня, и в его глазах загорелся прежний, жёсткий огонёк, — эта твоя новая «мудрость»... она семье нашей на пользу пойдёт или во вред? Отец на нас надеется. Я — старший, и мне отвечать за тебя и за весь этот торг. Могу ли я теперь на тебя положиться, брат? Или твои «видения» велят тебе свернуть с пути, указанного отцом?

Я задумался. Говорить сейчас о критических изменениях в будущей своей жизни... С одной стороны, мы прямо сейчас движемся по Великой Реке, перебираясь из одного древнего города в другой, а остановок не предвидится, отчего покинуть корабль не получится. С другой, раз уж сам Игорь решил завязать этот разговор, то почему бы не вывалить всё сразу. Судя по всему, он относился к прошлому хозяину тела с достаточной добротой, братскими чувствами. Быть может, он решится взять на себя весь отеческий гнев? Да и, судя по словам моего названного отца, в торговых умениях брата он не сомневался, да и я тоже чувствовал какую-то готовность Игоря взять в руки торговлю. В конце концов, я тоже был не последним торговцем, благо приходилось вести дела с покупателями, поставщиками, отчего ощущал какой-то внутренний стержень у Игоря.

— Понимаешь, есть у меня желание по-другому пойти пути, брат, — я выдохнул, сунул палец за пояс кушака, закусив от нервов нижнюю губу. — Отец у нас человек правильный, умелый, знающий своё дело, отчего и мы с тобой не последними людьми выросли, и семья наша не бедствует, но иной у меня путь, не купцом. У вас с отцом есть этот внутренний стержень, готовность, ум правильно у меня сложен, а болезнь мне другую дорогу жизненную указать открыла. Понимаешь?

— Не очень, Женя, но продолжай. Куда ты тогда пойти хочешь? В стрельцы? В ремесленники или государевым служащим стать?

Вздох облегчения едва удалось сдержать. Лицо молодого купца выдавало в нём отсутствие глупой привычки рубить с плеча. Он точно был прирождённым торговцем, готовым к длительному и вдумчивому анализу. Это не могло не радовать, отчего я уже почти решился говорить, лишь выдохнув и ещё раз бросив взгляд в сторону берега перед тем, как рассказать свои примерные планы на будущее.

Увиденное меня остановило. Их было человек десять — не больше, но от этой кучки веяло холодной, отточенной опасностью. Они не суетились, не кричали, а просто стояли в седлах, наблюдая за нашим судном. Одежда их была пёстрой мешаниной, как, впрочем, и вооружение. Это сразу дало понять, что встретили мы ни казаков, ни стрельцов, ни даже татар. Во всех них ощущалась какая-то странная чуждость.

— Берегись! С правого борта! — внезапно пронёсся над палубой сдавленный, полный ужаса крик матроса.

Мгновенно все головы повернулись в указанном направлении. Из густых зарослей прибрежного камыша, словно тени, бесшумно и стремительно вынырнули три узкие долблёнки. Похоже, это была вторая, уже абордажная команда, которой и придётся брать штурмом суда, проходящие по Волге. Они шли наперерез, и в каждой виднелось несколько фигур, работающих вёслами, отчего их скорость оказалась быстрее нашего судна.

— Тревога! К оружию! Разбойники! — уже громко, срывающимся на визг голосом завопил кто-то из команды.

Глава 4

Крики смешались с воем стрел, свистящих с берега. В следующие мгновения одна из них с глухим стуком вонзилась в мачту, несколько других оттарабанили по борту, едва не задев стоявшего рядом матроса. Палубу в мгновение ока обуял хаос. Местный капитан хриплым голосом орал команды, организуя хотя бы какое-то подобие обороны, но страх перед разбойниками уже успел тронуть моряков.

Я, прижавшись спиной к груде ящиков, держал пистоль, дрожащими руками пытался засыпать порох на полку. Несколько бесконечно долгих мгновений, пару граммов просыпавшегося стороной пороха и наконец я был готов стрелять. Всего на мгновение высунулся из-за укрытия. Одна из долблёнок уже была у самого корабельного борта. Трое бородатых бандитов с криками карабкались по борту, вцепившись руками в верёвку с крюком.

Расстояние было столь плевым, что не было даже малейшей нужды целиться. Я лишь сунул пистоль в сторону искажённого злостью лица и нажал на спуск. Незамедлительно последовал оглушительный выстрел, отдача, больно ударившая в ладонь, едкий дым. Разбойник что-то завопил, после чего рухнул с верёвки и прозвучал громкий всплеск воды. В ушах зазвенело, ноздри заполонил едкий запах чёрного пороха, но некогда было осмысливать суть случившегося. Со всех сторон звучал лязг стали и дикие крики – музыка битвы. Я увидел Игоря, будто рождённого для сечи. Он уже ожесточённо рубился с ворвавшимся на палубу татями. Сабля его описывала короткие, смертоносные дуги, встречая вражеские клинки снопами искр. Брат двигался легко, мощно, отбивая атаку за атакой, будто раньше уже учился сражаться, и вокруг него уже лежал один поверженный и ещё сильно раненный, перетянутый саблей по груди.

Но их было больше. Ещё одна лодка подошла к корме, и свежая волна нападавших хлынула на палубу. Матросы, отчаянно отбивающиеся тесаками и ножами, не могли сдержать натиска разбойников. Один за другим они падали, заливая древесину палубы липкой, горячей кровью. Я увидел, как один из налётчиков, прорвавшись сквозь строй, занёс топор над спиной брата.

– Игорь! – крикнул я, стараясь как можно быстрее перезарядить пистоль.

Брат, будто почувствовав опасность, резко развернулся, ушёл из-под удара, но в это мгновение стрела, пущенная лучником с берега, впилась ему в предплечье. Он глухо вскрикнул, лицо исказила гримаса боли, но он не опустил сабельной рукояти. Брат развернулся, сразил бандита ударом, перерубив ему горло, остановился и, стиснув зубы, вырвал стрелу из мяса руки.

Я наконец смог перезарядить оружие, чувствуя бьющий у меня в груди адреналин. Как будто специально, на палубу ворвался ещё один бандит, вооружённый длинным тесаком, отдалённо напоминающим палаш. Он побежал в спину к Игорю, схлестнувшемуся с ещё одним из бандитов. Хватило секунды, чтобы направить оружие в его сторону и утопить спусковую скобу. Новый выстрел, удивительно удачный. Пуля ударила его в голову. Он будто получил косой по ногам, рухнул головой вниз, заливая палубу кашей из черепных осколков и содержимого головы. Я, будто в замедленном времени, видел, как голова его взорвалась от прилетевшей свинцовой пули, деформировавшейся от столкновения с толстым черепом.

Едва я только подумал, что нужно бы мне вооружиться сразу несколькими пистолями, как я услышал окрик и сообразил, что не останусь в стороне от ближнего боя. Один из разбойников подходил ко мне, ощерившись и перекидывая из руки в руку небольшой топорик. На качающейся палубе он двигался не в пример лучше меня, точно зная жизнь на неровной водной глади.

Времени убирать пистоль за кушак не было, и я просто отпустил его, выхватывая из ножен саблю. Действовать с ней я умел скромно, сильно уступая как современным мне фехтовальщикам, так и нынешним мастерам, бывшим куда более искусными, чем любой боец из третьего тысячелетия. Но делать мне было нечего – необходимо было биться.

Я рванулся вперёд, сам того не ожидая. Просто, в одно мгновение для себя я понял, что не смогу оказывать хоть сколько-нибудь вменяемое сопротивление душегубу, хорошо знающему собственное кровавое дело. Будь под нашими ногами хоть сколько-нибудь твёрдая земля, то можно было бы побороться в долгую, но сейчас он имел слишком большое преимущество.

Рывком сократив дистанцию, я удивил не только себя, но и своего врага. Бандит не сразу успел понять, отчего же столь лёгкая добыча решила вдруг противодействовать. Я же успел сблизиться и попытался уколоть бандита в грудь. Да, сабля для этого подходит скверно, но лучшего варианта всё равно не было. Бандит шагнул назад, попытался сдвинуться в сторону, подходя под мою вытянутую руку, занося топор для удара. Кипевший в крови адреналин помогал мне действовать куда быстрее и в разы смелее, чем раньше. Я шустро шагнул вбок и обрушил на врага саблю. Заточенная до бритвенной остроты сталь легко врубилась в незащищённое плечо татя. Он вскрикнул, упал на колено, отмахнувшись топором, но я уже вытянул из глубокой раны оружие и совершил второй удар, перетянув бандита по его открытой шее. Клинок прошёл прямо между позвонков с неприятным хрустом.

Ответная ярость двух купчишек и матросской команды переломила ход схватки. Видя, как их предводитель, могучий детина в рваном кафтане, пал под ударом одного из защитников корабля, оставшиеся в живых разбойники дрогнули. Их натиск ослаб. Капитан и уцелевшие матросы, почувствовав это, ринулись в контратаку, скидывая захватчиков за борт и добивая раненых. Ещё несколько минут отчаянной резни – и на палубе остались лишь мы, тяжело дыша, среди тел и следов борьбы. Тишину нарушали лишь стоны раненых, плеск воды за бортом и моё собственное прерывистое дыхание. Я стоял, всё ещё сжимая в потных ладонях в моменте ставшую скользкой рукоять сабли, обтянутую тугими кожаными ремешками, и смотрел на кровь, залившую рукав Игоря.

Мощная волна тошноты подкатила внезапно. Едкая, как пороховой дым, всё ещё висевший в воздухе. Я прислонился к ящику спиной, судорожно глотая тяжёлый, металлический, липкий от крови и пота воздух. Колени подкашивались, в глазах плавали тёмные пятна. Руки тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, и я смотрел на них, будто видя впервые. Эти самые руки только что лишили жизни трёх человек. Я видел, как взорвалась голова одного, чувствовал, как клинок с мерзким хрустом прошёл через плоть и кость другого. В памяти всплывало искажённое яростью лицо, запах его немытого тела, смешанный с едкой вонью пороха и медной пеной крови. Горло сжал спазм, я сглотнул желчь, пытаясь загнать обратно подкатывающую волну дурноты, затмевавшую всё вокруг. Разум твердил, что иначе было нельзя, но это был обычный выбор между их жизнями и нашими. Они пришли грабить и убивать первыми, а потому смысл было так сильно реагировать на врага? Но телу сложно было объяснить. Оно просто отторгало содеянное, выплёскивая адреналин лихорадочной дрожью и пустотой в желудке.

Вокруг царила похожая картина. Матросы, бледные, залитые чужой и собственной кровью, молча оттаскивали тела к борту. С глухими всплесками трупы разбойников уходили в прохладную волжскую воду, унося с собой последние следы ярости и боли. Трое наших лежали неподвижно, накрытые кусками серой парусины – их уже было не спасти. Раненые стонали, стиснув зубы, пока капитан с подручным перевязывали их, используя грубые, но чистые тряпки. Без хорошей врачебной помощи они смогут дожить до Твери, а большего команде и не было нужно. Как прибудут в город, то уж там смогут найти хорошего лекаря.

Я заставил себя подойти к Игорю. Он сидел на опрокинутом ведре, позволяя тому же подручному обрабатывать рану на предплечье. Брату повезло, стрела ударила в руку, и воин сумел выдернуть её вместе с наконечником. Кровь же сочилась упрямо, окрашивая бинты в тёмно-багровый цвет. Несмотря на боль и бледность, в глазах брата горел странный, лихорадочный огонь.

— Гляди-ка, — хрипло проговорил он, заметив моё приближение. — Цел оказался. И не просто цел... Рубился ты, братец, словно заправский солдат, а не купеческий сынок. Мы с тобой вместе выросли, но не узнаю я тебя. Скольких ты уложить сегодня умудрился? Двух, может быть трёх? Так ещё и меня выручить сумел. Молодец, но откуда это в тебе? — Игорь задал вопрос, но он был больше риторическим и наверняка не ожидал получения вразумительного ответа.

Я бессильно махнул рукой, опускаясь на палубу рядом. Тело ныло, как после длительной тренировки.

— Не знаю, Игорь. Кажется, когда дело до жизни и смерти доходит, в человеке просыпается то, о чём он и не подозревал. Или наоборот – отключается всё лишнее, оставляя лишь голое умение выжить.

— Весьма полезное умение. — Игорь с лёгкой гримасой боли позволил затянуть узел на повязке. — Жаль, отец не видел. Быть может, перестал бы считать тебя бесхребетным. — Он помолчал, глядя на затихающую реку. — Но вернёмся к нашему разговору. Ты так и не сказал, куда же тебя твоя новая путь-дорога вести должна. После такой активной паузы ещё интереснее стало. Не поведаешь брату о планах своих?

Пришло время. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Дрожь в руках понемногу утихала, сменяясь ледяным, выстраданным спокойствием.

— В Тулу, Игорь. Хочу в Тулу.

Брат удивлённо поднял брови, будто я сказал, что собрался на Луну. — В Тулу? Зачем? Оружейным делом заняться? — он скептически покачал головой, — Слыхал я, братец, что тамошние слободы – это страна внутри страны. Свои порядки, свои устои, свои династии. Мастеровые там поколениями живут. Чужака, да ещё и купеческого сына, с руками оторвут, но к делу не подпустят. Не примут. Руками мы, конечно, работали, но не до такой же степени. Торговля – наше дело, нас ему учил отец, а оружейником быть непросто, брат. Дюже непросто.

— Я найду подход, — возразил я с уверенностью, которой, к своему удивлению, почти не притворялся. Вид развороченной пулей головы и хруст рассечённой шеи придали моим планам какую-то чудовищную, но неоспоримую конкретику. Я был оружейником. Я знал сталь и порох лучше, чем кто-либо в этом веке. Это было моим пропуском. — У меня есть знания, Игорь. Не те, что из книг, а другие. Я понимаю, как рождается оружие. Не просто как сковать ствол, а как сделать его лучше, дальнобойнее, надёжнее. Они это оценят.

— А не к младшему ли царевичу ты в друзья направиться решил? — прищурился брат, — Наслышан я о том, что он там собственные потешные полки собрал, да людей у себя разнообразных собирает.

— Не знаю. Так надолго я пока ещё не думал. Время нынче неспокойное, так что неясно, чего на следующий день ждать. Собирался сначала хоть немного освоиться в городе, а уже потом посмотрим, что делать дальше.

— Ладно, — наконец выдохнул брат, и в его голосе прозвучала окончательность. — Вижу, ты не шутишь. И смотря на то, как ты сегодня держался... Думаю, и впрямь сможешь постоять за себя. В одиночку. — Он тяжело поднялся, пошатываясь от усталости и потери крови. — Слушай, Женя. Доберёмся до Твери, разгрузимся. Там и разойдёмся. Я – по отцовскому делу, ты – по своему. А уж если отец хватится, гнев его я на себя приму. Скажу, что ты от раны скончался в пути или в монастырь ударился – как-нибудь выкручусь. Считай это благодарностью за сегодня. Без тебя мне бы там, на палубе, и конец прийти мог.

Путь до Твери занял двадцать дней. Путь был медленным, почти безветренным, по большей части против течения, но таковы уж были реалии конца семнадцатого века. Быстрее, до изобретения пароходов, двигаться просто не получится, вот и приходится ограничиться тем, что есть.

Прибыв в Тверь и отпустив капитана заниматься ремонтом судна, расчётом с командой, мы с Игорем направились в съезжую избу, а затем к городскому голове. Дорога заняла порядочно времени, ибо Тверь, хоть и уступала в размерах Ярославлю, была городом оживлённым, с запутанными улочками. Сам центр, кремль, с его белокаменными, но уже порядком потёртыми стенами, смотрелся основательно и даже грозно. Вокруг же кипела жизнь: звенели молоты в кузницах, скрипели телеги, нёсся разноголосый гомон торга. Пахло дёгтем, кожей, хлебом и людской множественностью – запах, неизменный для любого крупного посада.

Приём у городского головы, важного чиновника в длинном кафтане и с окладистой бородой, прошёл без особых церемоний. Игорь, взяв на себя всю инициативу, вручил ему отцовскую грамоту с царской печатью. Тот, пробежавшись глазами по тексту, кивнул, отложил документ в резной ларец на столе и произнёс скороговоркой, явно давно заучив все полагающиеся слова:

– Сия грамота дарована Трофиму сыну Борисову, ярославскому гостю, и чадам его на откуп винной и водочной торговли в Твери на предбудущий год. Внесена пошлина сполна. Правьте торг по уставу, без обмеру и обвесу, и да не будет на вас челобитен. В случае же упущения – пеня и отъём грамоты. Коль проблемы с выпивохами будут, то дубиной обойдитесь, но чтобы не до смертоубийства.

Дело было сделано. Мы поклонились и вышли из прохладных сеней присутствия обратно на шумную улицу. Следующие два дня ушли на хлопоты, связанные с разгрузкой и размещением товара на складских подворьях, нанятых отцом заранее. Бочки с вином и водкой, перекатываемые по сходням матросами под нашим присмотром, занимали свои места в прохладных амбарах. Игорь, не теряя времени, уже вёл переговоры с местными целовальниками, договариваясь о будущих поставках в кабаки. Я же помогал ему как мог, но мысли мои были уже далеко, в Туле.

На третье утро, когда основные дела были улажены, мы сидели в горнице постоялого двора, где остановились. Игорь допивал последнюю чашу кваса и собирался в путь – ему предстояло обойти тверских купцов, дать о себе знать. Я же, в свою очередь, готовился к собственному, куда более неопределённому путешествию.

— Ну, брат, — поднялся Игорь, оправляя кафтан, — мне пора. Ты же, как я понял, держишь путь на юг?

— Да, — кивнул я. — В Тулу.

Игорь внимательно посмотрел на меня, его взгляд был серьёзен, без тени прежнего скепсиса. Затем он потянулся к своей дорожной сумке, развязал завязки и вынул оттуда небольшой, туго набитый кошелёк из грубой ткани, а следом – завёрнутый в промасленную тряпицу второй пистоль с оружейными принадлежностями и «огненным припасом».

— Держи, — коротко сказал он, протягивая мне сначала кошелёк. — Здесь пятнадцать целковых. Сумма, конечно, не царская, но для брата мне не жалко, и тебе на первое время должно хватить обустроиться.

Я взял тяжеловатый кошелёк, ощутив под пальцами прохладу монет, и невольно удивился. Полтора десятка серебряных рублей – по меркам семнадцатого века деньги более чем значительные, целое состояние для простого человека.

— Игорь, это же… Зачем столько? Тебе самому на торги нужны средства, — попытался я возразить.

Брат махнул рукой, отмахиваясь от моих слов.

— Не твоя забота. С нашим размахом торговли, да с откупной, которую мы теперь имеем, эта сумма – не более чем капля в море. Отец дал мне достаточно, чтобы крутиться. А тебе… тебе, я вижу, по-настоящему нужно. Считай, что я вкладываюсь в твоё «новое дело». Быть может, выгорит у тебя, и семейство наше с оружейным промыслом связано будет. — в его голосе прозвучала лёгкая усмешка, но не злая, а скорее понимающая. — И это возьми, — он протянул пистоль. — Видел я, как ты с одним управился. А мне, признаться, стрельба не даётся, куда уж там с двумя управляться. Лучше уж в руках мастера послужит. Пороху и пуль я тебе тоже отсыпал с достатком.

Я взял оружие, ощутив знакомый, уверенный вес. Пистоль была того же типа, что и первая, с колесцовым замком, чуть менее потёртым, но тоже явно повидавшая виды. Эта двойная щедрость – и денежная, и оружейная – тронула меня до глубины души. Этот человек, которому я был практически чужой, поступал со мной по-настоящему по-братски, с той самой купеческой, может быть, несколько прагматичной, но искренней широтой русской души.

— Спасибо, Игорь, — сказал я, и слова показались мне слишком простыми для того, что я чувствовал. — Спасибо за всё. За доверие, за помощь… За то, что не выдал.

— Да ладно тебе, — смущённо отозвался брат, поправляя пояс. — С Богом, Женя. Пиши, если что. Адрес в Ярославле тебе известен. Скажешь, что для меня – письмо дойдёт.

Он коротко обнял меня, так же крепко, как когда-то отец, развернулся и вышел из горницы, его тяжёлые шаги скоро затихли на деревянных ступенях.

Я ещё несколько минут постоял один, прислушиваясь к звукам просыпающегося города за окном. Затем пересчитал деньги, аккуратно убрал их вглубь дорожной сумы, пристроил рядом второй пистоль и запас пороха и свинца. Плечо оттягивало непривычной тяжестью, но тяжесть эта была приятной – весом реальных возможностей.

Взвалив суму на плечо, я в последний раз окинул взглядом убогую, но чистую горницу, где успел провести всего пару ночей, и твёрдым шагом вышел на улицу, оставляя за спиной постоялый двор и свою короткую жизнь купеческого сына. Впереди, за пыльными улицами Твери, лежала большая дорога на Тулу.

Глава 5

Отстояв в очереди на выезд из Твери добрую половину дня, я наконец пристроился в караван одного бородатого купца, следовавший с тканями и прочей галантереей на юг. Место в одной из гружёных телег обошлось мне в целый целковый, что было натуральным грабительством, но спорить не приходилось — других вариантов быстро добраться до Тулы весной этого года просто не существовало. Дороги, точнее их примитивное подобие, представляли собой месиво из грязи и талого снега, где по ступицу увязали тележные колёса. Скорость у нас была черепашьей, но выбирать не приходилось. Можно было бы двинуться по воде, но тогда пришлось бы потратить на передвижение месяца этак полтора или же пойти пешком, но на такие приключения я не был готов, а вариант движения верхом не рассматривался — уж слишком полным я был профаном в этом деле. С непривычки либо загоню коня, либо превращу свой зад в один сплошной синяк. Да и опасался я, честно говоря, этих мощных животных после той истории, как на одном из фестивалей конь взял и, лягнув зеваку, отправил его прямиком на тот свет.

Караван наш состоял из десятка крытых телег, гружённых тюками, и приземистой кибитки самого купца Гаврилы. Его люди были неразговорчивыми, но и мне не то чтобы хотелось болтать, благо и без того имелось достаточно тем для размышлений. Я устроился на ящиках в задней телеге, подложив под себя свой скромный вещевой мешок, и приготовился к долгому пути, полному тряски, грязи и усталости.

Выехали за городскую территорию Твери, и потянулись бескрайние, насквозь промокшие просторы. Снег уже сошёл, обнажив чёрную, напитанную влагой землю. По обочинам тракта, едва видного среди хляби, темнели островки прошлогоднего бурьяна. Леса стояли голые, прозрачные, и сквозь частую сетку ветвей проглядывало низкое, свинцовое небо. Воздух был холодным, влажным и невероятно чистым, пахло прелой листвой, дымком далёких пожарищ и бескрайней сыростью.

Изредка на пути встречались деревни — крошечные, прижавшиеся к дороге, словно ища у неё защиты. Хотя вид их не был полностью ошибочным. Многие деревни, ютящиеся у дороги, во многом от неё и зависели, предоставляя пищу и кров путешественникам.

Избы, почерневшие от времени и непогоды, с закопчёнными курными трубами, тонули по оконные рамы в коричневой жиже. Мужики в заплатанных зипунах и бабы в понёвах, высоко подоткнутых, молча провожали нас взглядами, стоя у самых плетней. Детишки, босые, несмотря на весенний холод, бежали за телегами, выпрашивая гостинцы у путников.

Ночи мы проводили на постоялых дворах в селениях покрупнее или просто становились лагерем у дороги, если до ночлега было далеко. Разводили костры, варили похлёбку из пшена и сала, грели замёрзшие руки у жаркого огня. Я держался особняком, стараясь не привлекать лишнего внимания. Мысли же мои были уже в Туле. Я перебирал в памяти всё, что знал об оружейном деле этой эпохи: технологии ковки стволов, трудности с качеством стали, примитивность старых систем. Всё же прошло время Грозного, когда стрельцы были едва ли не первыми войсками с постоянным наличием огнестрельного вооружения. Сейчас уже намечалось серьёзное отставание, которое было необходимо ликвидировать в кратчайшие сроки. Если со степняками справляться старое войско могло, то передовые армии Европы и даже Востока могли оказать серьёзное сопротивление. Впереди — множественные войны, вскрывающие бесчисленные проблемы, которые придётся исправлять кровью воинов и простого люда.

Как-то раз на горизонте, за бескрайними лесами и перелесками, показались на севере маковки церквей да золотой блеск куполов, сверкавший в редком луче солнца.

— Москва? — не удержался я, обращаясь к одному из возчиков.

Тот, плечистый мужик с обветренным лицом, лишь кивнул, плюнув в грязь:

— Она, матушка. Златоглавая. Только нам туда крюк далеко делать. Гаврила Савельич нонче в столицу не жалует, пошлин, сказывает, душегубских наворотили, так что придётся нам нынче крюка дать. Несколько часов пути, но это наилучший выбор из имеющихся.

Сердце ёкнуло. Вот она, колыбель грядущих великих перемен, место, где уже сейчас, за кремлёвскими стенами, кипели страсти между Софьей и подрастающим Петром. Мне до боли захотелось свернуть с пути, устремиться туда, попытаться найти юного царя, пока всё не предопределено. Но разум тут же охладил этот порыв. Я — никто. Сын ярославского купца со странными речами и без всякой протекции. Меня попросту не пустят дальше первых застав, если я попытаюсь пройти к будущему царю. Сначала нужно обрести вес, стать кем-то. И Тула была единственным местом, где я мог это сделать в относительно короткие сроки. Во всяком случае, мне важно успеть стать доверенным человеком до начала Великого Посольства. Да, до него ещё десяток лет, но на время лучше не рассчитывать и как можно эффективнее форсировать события.

Я смотрел на удаляющийся силуэт великого города, пока он совсем не скрылся за холмистой местностью. Чувство было двойственным: горечь от сознания, что я пока не готов ступить на его мостовые, и твёрдая решимость сделать это в будущем, но уже с позиции силы. Всё будет, но потом. Сначала — стать своим среди оружейников, а уж там можно и подумать о продвижении по лестнице иерархии.

Путь наш растянулся на долгие дни. Караван медленно, но верно продвигался на юг. Постепенно природа вокруг менялась: леса становились гуще, в них появлялось больше сосен, земля понемногу подсыхала на возвышенностях. Встречались и города побольше — Кашин, Калуга. В каждом мы ненадолго останавливались, чтобы сменить лошадей, пополнить припасы и дать людям передохнуть. Я использовал эти остановки, чтобы расспрашивать местных о дороге на Тулу, о тамошних мастерах. Сведения были скудными и обрывочными, но одно повторялось постоянно: тульские оружейники — народ особый, гордый и нелюдимый, своих секретов чужакам не открывающий. Да и с чего бы им делиться собственными секретами, если они продолжали жить корпоративной мыслью, от которой полностью зависело государство? Лишь глупец будет раскрывать свои секреты, рискуя потерять свои доходы.

Наконец, однажды под вечер возчик на передней телеге обернулся и, махнув рукой вперёд, хрипло крикнул:

— Тула! Вон она, кузница государева!

Я встал во весь рост, вцепившись в холодный борт телеги. Впереди, в долине реки Упы, раскинулся город. Над низкими, в основном деревянными строениями посада возвышались каменные стены кремля, неприступные и суровые. Но главное — над городом висела незримая дымка, и воздух был напоён особым запахом, знакомым и родным до слёз. Это была едкая, терпкая смесь запаха калёного металла, древесного угля и дыма. Запах кузниц. Запах оружейного производства. Я оказался едва ли не дома, уже потирая ладони перед будущей работой. Мне уже было примерно понятно, в какую сторону двигаться, какая мне нужна слобода и даже мысль, как стоит поступить, чтобы завоевать для себя необходимый авторитет.

Тула. Даже в моё время это имя оставалось нарицательным для оружейников, но сейчас, в конце семнадцатого столетия, город лишь начинал восходить к своей будущей славе. Уже тогда он был главной кузницей молодой Российской державы, местом, где рождалось её огнестрельное могущество. Слободы, раскинувшиеся за стенами белокаменного кремля, были настоящим государством в государстве, со своими устоями, династиями мастеров и ревниво оберегаемыми секретами. Именно сюда, в сердце русского оружейного промысла, я и стремился.

Я с тяжёлой сумой за плечами направился в сторону Кузнечной слободы. Дорогу мне охотно указали — достаточно было бросить взгляд на задымлённый горизонт и пойти навстречу стуку молотов. У въезда в слободу, у простой, но крепкой деревянной заставы, меня остановили двое стрельцов в замызганных кафтанах, с бердышами в руках и удивительно хорошими пищалями за спинами. Местный гарнизон уж точно не сетовал на своё вооружение.

Позы охранников говорили о привычной скуке, но глаза бдительно оценивали каждого входящего. К тому же я был при сабле и двух пистолях, отчего осторожность, с которой подходили к делу стрельцы, оставалась более чем оправданной.

— Стой! Прохода нет, — один из них, коренастый, с проседью в бороде, выдвинулся вперёд. — Слобода казённая, посторонним гулять тут не велено.

Я заранее приготовил полтину — половину серебряного рубля. Знал, что стрельцы, охранявшие слободы, редко упускали случай пополнить свой скудный казённый оклад. Сумма по тем временам была немалая, почти полуторанедельное жалованье городского стрельца.

— Не погулять, дело есть к мастерам, — ответил я, не спеша протягивая монету так, чтобы она блеснула на солнце.

Стрелец мельком глянул на серебро, потом на меня, оценивая одежду и суму. Его лицо осталось каменным, но рука привычным движением смахнула монету.

— Проходи. Только смотри, без дела не шляйся. У нас нонче заказ государев, суета, чужие под ногами не нужны.

Минув заставу, я окунулся в иной мир. Воздух здесь был густым, горячим и едким от дыма сотен горнов и запаха калёного металла. Стоял несмолкаемый грохот — лязг молотов о наковальни, скрежет напильников, приглушённые голоса мастеров. Улицы слободы, пыльные и неухоженные, были заставлены поленницами древесного угля и грудами железной руды. Из открытых дверей мастерских лился заревой свет раскалённого металла, и в нём копошились силуэты людей. Повсюду царила лихорадочная, но организованная деятельность — слобода действительно кипела над крупным казённым заказом. Удивляться этому не стоило, учитывая растянутую границу страны, которую всегда приходилось держать с оружием в руках, отбивая всяческие мысли ворога о вторжении.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы, останавливая проходящих мимо закопчённых работников, узнать, где найти слободского голову. Мне указывали пальцами в сторону большого, крытого тёсом дома, выделявшегося на фоне прочих строений своими размерами и наличием резных наличников.

Сердце билось учащённо, когда я переступил через высокий порог и очутился в просторных сенях. Внутри пахло деревом, кожей и дымом. В дальней горнице за массивным столом, уставленным свитками и деревянными счетами, сидел мужчина лет пятидесяти, коренастый и широкоплечий, с окладистой седой бородой и умными, пронзительными глазами, в которых читалась привычка к власти и неутомимая энергия. Это и был слободской голова, Кузьма Игнатьевич.

— Тебе чего, парень? — его голос прозвучал глухо, без особого интереса. Он даже не поднял глаз от разложенного перед ним рисунка какого-то ружейного замка, далёкого от настоящего чертежа. Рядом у мужика лежал листок, на котором он делал пометки удивительно аккуратным, едва ли не академическим почерком.

Я сделал шаг вперёд, собрав всю свою внутреннюю решимость в кулак.

— С прошением к вам, Кузьма Игнатьевич. Дать бы мне возможность в слободе работать, у мастеров учиться.

Он наконец поднял на меня взгляд, оценивающий и тяжёлый.

— А ты кто будешь? Не здешний. По лицу видать.

— Евгений Трофимович, сын ярославского купца Ломотёва.

— Купеческий сынок? — он фыркнул и снова уставился в чертёж. — Дело у нас важное, государственное. Не кабак. Нету у меня ни времени, ни смысла молокососов-неумех принимать, отцовские деньги проматывать. Иди-ка отсюда, не отвлекай.

Отказ был жёстким и окончательным. Но отступать я не собирался. Пришлось ставить на кон всё.

— Я не проматывать пришёл, а ремесло постигать, — твёрдо сказал я, стараясь занять крепкую позицию. — И предлагаю пари, как мужчина мужчине.

Это заявление заставило его вновь оторваться от бумаг. В его глазах мелькнуло честное любопытство.

— Пари? Какое ещё пари?

— Ставлю десять рублей серебром, что смогу сделать отличный пистоль с кремниевым замком. Своими руками, но с вашим ресурсом, за что ещё полтора рубля положу. Если оружие выйдет справным — берёте меня в слободу, даёте возможность работать. Если нет — деньги ваши.

Наглость моего предложения повисла в воздухе. Десять рублей — сумма огромная, годовой доход иного крестьянина. Кузьма Игнатьевич откинулся на спинку резного кресла отличной работы, сложил руки на животе и уставился на меня с нескрываемым изумлением. Молчание затянулось.

— Пистоль? С замком? — наконец произнёс он, и в его голосе послышалось нечто, похожее на пробудившийся интерес. — Сам? Без подсказки?

— Сам. Дайте мне инструмент, железо и угол в мастерской на несколько дней.

Он покачал головой, но усмешка на его лице стала уже не столько презрительной, сколько озадаченной и даже, показалось мне, слегка азартной.

— Чёрт тебя побери, купецкий сын. Наглости у тебя — хоть отбавляй. Ладно. Пари так пари. Согласен. Посмотрим, что ты за птица. Но смотри — если ствол лопнет на первом же выстреле или замок откажет, не только деньги потеряешь, но и по шее перетяну от души, чтобы неповадно было зря время мастерам отнимать. Договорились?

— Договорились.

Мы пожали друг другу руки, и теперь нельзя было давать заднюю. Чтобы у меня ни получилось по итогу работы, но этот результат нужно будет предоставить слободскому главе. К тому же уж слишком сильно я разрекламировал свои навыки, чтобы рухнуть лицом в грязь.

Мне выделили угол в дальней части мастерской, где обычно складировали бракованные заготовки и отслуживший свой век инструмент, который впоследствии отправлялся на переработку. Воздух здесь был ещё гуще и более едким, а свет от единственного закопчённого оконца едва разгонял полумрак. Стоило мне приняться за расчистку пространства у верстака, как у моего импровизированного рабочего места появилась группа зевак. Человек пять-шесть мастеровых, от молодых подмастерьев до бывалых умельцев с мозолистыми пальцами, столпились поодаль, не скрывая насмешливого интереса. Их перешёптывания, приглушённый хохот и обрывки фраз вроде «купецкий щенок» и «смотри, как рублём сорит» долетали до меня вполне отчётливо. Я решил сделать вид, что не замечаю ни их, ни их колкостей. Сейчас любая реакция лишь подольёт масла в огонь, а мне с этим коллективом ещё работать, а возможно, что даже управлять, если всё сложится наилучшим образом.

Первым делом я осмотрел выданный инструмент. Всё было грубым, тяжёлым, приспособленным под мощную ладонь и привыкшую к труду руку ремесленного мастера. В прошлой жизни я бы спокойно смог с ними справиться, но уж точно не сейчас — тело купеческого сына не было приспособлено для сложной работы. Молоты, напильники разной зернистости, тиски, сверла с ручным приводом — ничего общего с точными станками моей эпохи. Однако базовые принципы механики и обработки металла оставались незыблемыми. Знания были моим главным козырем, а сноровка — вопросом времени и концентрации. Несколько недель, может быть месяцев, и тогда я наконец смогу вернуться хотя бы в частичную свою форму. К тому же сложности работы должны дать мне желание развиваться только сильнее.

Я начал с ложа. Подобрав подходящий брусок плотной, хорошо высушенной орешины, я разметил его по заранее продуманным в уме контурам. Ручная пила и стамеска потребовали непривычных усилий, но постепенно из куска дерева начал проступать силуэт рукояти. Действовал медленно, тщательно шлифуя наждачным бруском каждую грань, чтобы добиться не только прочности, но и эргономичности. Всё же очень многое сильно зависело от того, как лежало оружие в руках стрелка. Если рукоять будет неудобной, то ствол будет гулять, прицел сбиваться, а отдача и вовсе выбьет оружие из рук. Форму выбрал классическую, с удобным изгибом под ладонь и минимальной проточкой для пальцев — деталь, нечастая в ту эпоху, но критично важная для точности выстрела. К тому же пятка у пистоля была не простой, ведь рукоять венчало небольшое закруглённое навершие, напоминающее булаву. Фактически такая пятка была подобием оружия «последнего шанса», если нужно быстро перейти на ближний бой и времени выхватывать меч не было. Да, это делало оружие тяжелее, но я решил действовать именно в таком направлении, пусть подобные решения уже несколько устарели.

Затем наступил черёд замка. Это была самая сложная часть. Я выбрал схему ударно-кремневого механизма, более надёжного и простого, чем колесцовый. В куче металлолома отыскал подходящие железные заготовки. Раскалив их в горне, я принялся за ковку курка, боевой пружины, огнива и остальных деталей. Работа с раскалённым металлом требовала не только силы, но и точности. Молот в моей руке поначалу казался непослушным инородным телом, но память мышц, натренированная годами, пусть и на ином оборудовании, начала понемногу возвращаться. Я бил увереннее, контролируя форму заготовки на наковальне, постоянно сверяясь с мысленным чертежом. После грубой ковки настал этап тонкой подгонки. Напильником, слой за слоем, я снимал лишний металл, доводя каждую деталь до нужных размеров, чтобы курок чётко взаимодействовал с огнивом, а пружина давала достаточную энергию для удара.

Изготовление ствола стало отдельным испытанием. Мне выдали железный прут-заготовку. Его требовалось расковать в плоскую полосу, свернуть вокруг оправки в трубку и проковать шов. Процесс был долгим и физически изматывающим. Пот заливал глаза, от дыма горна першило в горле, а пальцы, несмотря на кожаную рукавицу, немели от постоянных вибраций. Я снова и снова прокаливал заготовку, проковывал шов, проверял его на герметичность, заваривая мельчайшие щели. Затем началась сверловка. Установив заготовку в массивные тиски, я взял в руки длинное сверло с Т-образной рукоятью. Работа шла мучительно медленно. Приходилось постоянно охлаждать металл, вынимать сверло, очищать его от стружки и снова вгрызаться в толщу железа. Звук — скрежещущий, монотонный — стоял в ушах даже в перерывах.

Именно после сверловки я поклялся, что в кратчайшее время обзаведусь нормальными станками. Слишком много времени приходится тратить на этот процесс, отчего работа занимает критически важные человеко-часы, хотя это лишь пистоль, чего уж тут говорить о полноценной аркебузе или фузее.

Наконец все основные компоненты были готовы. Я приступил к сборке. Врезка замка в ложе, установка ствола, соединение всех механизмов требовала ювелирной точности. Я использовал крошечные напильники, шаберы, подгоняя каждую деталь так, чтобы не было ни люфтов, ни перекосов. Шепотки за спиной поутихли, сменившись молчаливым, но уже более внимательным наблюдением после десятков часов кропотливой работы. Мастера, пусть и с недоверием, но признали: я не просто балуюсь, а знаю последовательность и понимаю, что делаю. Уважение это было важным ресурсом, заработать который крайне тяжело, а удержать ещё сложнее.

Когда последний штифт был вбит на место, я отложил инструменты и поднял готовый пистоль. Он лежал в руке тяжело, но сбалансированно. Проверил ход курка — чёткий, без заеданий. Взвёл его, щёлкая огнивом о стальное кресало. Искры посыпались густо и ярко. Предстояло ещё окончательная шлифовка и полировка, а главное — испытания. Мне дали всего один заряд, но этого было достаточно, чтобы найти критические ошибки, если они вообще имеются. Один выстрел — и может разорвать ствол по шву. Вот только важный первый выстрел принадлежал не мне, а слободскому старосте, но между тем я был уверен, что дело знал хорошо, а значит, пистоль мой меня не обидит и не подведёт в самый важный момент.

Глава 6

Слух о готовности моего пистолета, должно быть, разнёсся по слободе куда быстрее, чем я вообще ожидал. Едва мне только удалось протереть ствол промасленной тряпицей, убирая следы недавней работы, как в мастерскую, прямо в мой скромный рабочий уголок, сопровождаемый несколькими подмастерьями, вошёл сам Кузьма Игнатьевич, потирая окладистую бороду, сразу почерневшую от витавшей в воздухе чёрной пыли. Взгляд его задумчивый и точно отвлечённый на другие, куда более тяжёлые думы, упал на оружие, лежавшее на верстаке. Мне показалось, что тогда у него не было никаких ожиданий по поводу моего оружия, и в этом его легко можно было понять. Ремесленники всех цветов и размеров набирались нужного опыта поколениями, веками, а я был проходимцем в своей сущности, который никак не мог знать сложного оружейного дела.

— Ну что, отрок купеческий, может, продемонстрируешь своё чудо? — голос у слободского головы прозвучал в насмешливом тоне, но я уловил в нём и нотки ленивого любопытства.

Позади него сразу столпилось несколько человек из тех работников, что решили отойти от работы и отдохнуть, смотря на открывающееся представление.

Я молча протянул ему пистолет. Он взял его своими мозолистыми, испещрёнными мелкими шрамами пальцами, повертел, ощупывая вес и баланс. Седые брови Кузьмича понемногу поползли вверх. Он в одно мгновение поднял пистолет и прицелился куда-то в потолок, проверяя ход курка, щёлкнул огнивом, наблюдая за яркой россыпью искр, осветивших его испещрённое мудрыми морщинами лицо.

— Ложе у тебя хорошее, парень. Недурно обточено, в руке справно лежит, — пробурчал оружейник, не глядя на меня.

Пальцы скользнули по замку, проверяя плотно прилегающие детали.

— С виду-то гладко. Посмотрим, как он себя на стрельбище покажет.

— Небось ствол кривой — разорвёт его, ей-богу, разорвёт, — хмыкнул один из ремесленников, стоявших рядом с верстаком.

Кузьма Игнатьевич бросил на него короткий взгляд, заставивший того замолчать, и повернулся ко мне.

— Что ж, пора испытывать. Пороху, пуль и пыжа на один заряд дадим. Порадует итог — будет о чём говорить дальше. Если заклинит или ствол разорвёт, то по шее тебе надаю и стрельцам указ дам, чтобы на версту тебя сюда не подпускали. Понял меня?

— Понял. Чего уж тут не понять.

Мы вышли на пустырь за мастерскими, где обычно и проводили проверку готового оружия или контрольные отстрелы партий перед передачей стрельцам. Собралась небольшая кучка народу — человек десять. Воздух напрягся. Для меня это был момент истины. Несколько дней труда, шанс заполучить место в слободе, уважение оружейников — всё сейчас зависело от одного выстрела, что произойдёт в следующие секунды. Каждая деталь должна сработать идеально, ни одного прокола, ни одной проблемы, ни одной осечки. Лишь тогда я смогу двигаться дальше по своему плану.

Глава слободы, не торопясь, насыпал порох из моей же пороховницы, затолкал пыж, затем пулю и вновь пыж. Его движения были выверенными, привычными. По нему было видно, что он проделывал эти манипуляции сотни, если не тысячи раз с разными аркебузами, винтовальными штуцерами, пистолетами. Он вновь взвёл курок, прицелился в деревянную плаху, выставленную в качестве мишени шагах в двадцати пяти. Я замер, затаив дыхание, мысленно прокручивая каждый этап сборки, каждый шов, каждую деталь замка.

Раздался резкий, оглушительный хлопок, окутавший нас едким дымом. Плаха, заменявшая нам мишень, вздрогнула, и от неё отлетела большая щепка. Звон в ушах стоял несколько секунд, но сердце забилось с бешеной силой — осечки не произошло. Хотя стоило ли так переживать? Я же не новичок, но даже так оставался рад.

— Ну что ж... — Кузьмич потёр бороду пятернёй, в некой задумчивости разглядывая пистолет, — Исправно. Замок работает, ствол целый. Давай ещё пальнём.

Ко мне подскочил один из подмастерьев и протянул огненного припаса на ещё один заряд. Второй выстрел прозвучал так же чётко. Затем третий. С каждым новым нажатием на спуск мишень всё больше и больше приходила в полную негодность, подтверждая работоспособность моего пистолета. Ни одного сбоя, ни одной заминки. Шёпот среди мастеров поутих. Я видел, как меняются их выражения лиц — от откровенного недоверия к настороженному интересу, а затем и к профессиональной оценке. Даже бородатый мастер, язвивший ранее, теперь молча почесывал лысый затылок под сбитой шапкой, внимательно глядя на дымящийся ствол.

Кузьма Игнатьевич вернулся ко мне, перекладывая пистолет из руки в руку. Дым рассеялся, и я увидел, как на лице мужчины проступал деловой расчёт. Он управленцем точно был умелым и не за бороду красивую на пост назначенным, а потому не хотел просто так упускать справного работника, но точно так же опасался его перехвалить. Работник он ведь как: перехвалишь — цену себе лишнюю набивать будет, добра не пожелаешь — зол будет.

— Видал я оружие и получше, — начал он, его голос утратил прежнюю снисходительность. — Замок простоват, отделка грубовата... Но. Для купеческого сына, сроду не знавшего наковальни... Работа справная. Очень даже справная. Не ожидал. Молодец.

Он выждал тактическую паузу, позволяя мыслям усесться в моей голове.

— Пари твоё я признаю. Победил ты честно, а я человек слову своему верный. Силу твою, упорство и, главное, сноровку — вижу. Работников у нас, и правда, не хватает. Заказы государевы горят. Так что... Будешь работать у нас. Поставлю тебя на денежное довольствие, с вычетом, разумеется, за материал и кров. Жить определю в общую избу к холостым мастеровым. Справишься — посмотрим, как дальше сложится.

Глава повернулся к толпе, взмахнув разряженным пистолетом.

— Семён! К тебе новичка пристраиваю. Присмотри за ним, в курс дела введи. В молотобойцах не мори — этот дело точно лучше новичков знает.

Коренастый мастер, больше похожий на шифоньер, чем на человека, кивнул мне без особой радости, но и враждебности в нём теперь было куда меньше.

— Ладно, Кузьма Игнатьевич. Раз берёшь, значит, толк есть. Пойдём, купецкий, покажу, где металл да чем у нас люд по работе занят.

Кивнув Семёну, я без лишних слов последовал за его могучей фигурой вглубь мастерской. Меня определили к одному из горнов, где уже трудились несколько человек. Воздух здесь был раскалённым и густым, пахло горящим углём, раскалённым металлом и позже — потом. Мне выдали рукавицы и фартук из грубой кожи, и в тот же день определили первую задачу — ковку заготовок для стволов. Это была чёрная, монотонная работа: раскалять железный прут в горне до ослепительного белого цвета, а затем на наковальне под размеренные, тяжёлые удары молота упорно вытягивать его в длинную полосу, которая впоследствии свернётся в трубку. Руки у этого тела были весьма мягкими, слабо подготовленными для работы, а потому покрылись волдырями, а плечи и спина ныли так, будто по ним проехалась гружённая камнями телега. Но я стиснул зубы и работал, зная, что в будущем будет неизбежная плата за вхождение в круг оружейной элиты готовящейся к своему рождению Российской Империи.

Ко мне относились с холодной, отстранённой вежливостью. Помощь оказывали лишь тогда, когда я напрямую спрашивал, куда девать готовые заготовки или где взять новый материал. Разговоров за работой не заводили, на мои редкие вопросы отвечали односложно. Я был чужим, сыном купца, решившим поиграть в ремесло, и моё недавнее пари и удачный пистолет считались лишь случайной удачей, а не доказательством мастерства. Я видел их сплочённость, их особый взгляд, которым они обменивались, когда я допускал мелкий промах — перекаливал металл или недотягивал полосу. Это был короткий, замкнутый мирок, живущий по своим неписаным законам, и пробить его стену одним лишь усердием было немыслимо сложно, скорее даже невозможно. Всё же именно я решил войти в их общество, а в чужую церковь со своим уставом не лезут. Мои работы возвращали на доработку чаще, чем у других. Я молча принимал замечания, кивал и снова брался за напильник, хотя и видел, что особенных неточностей не имелось. Я понимал — нужно было перетерпеть, примелькаться, стать частью этого грохочущего, дымного пейзажа. Лишь тогда, возможно, ко мне перестанут относиться как к временной помехе.

Иногда приходилось заниматься и ковкой более мелких деталей — спусковых скоб, накладок на замки, даже клинков для ножей и кинжалов, что хоть немного разбавляли сложный процесс. Каждый раз, стоя у наковальни, я ловил себя на мысли, насколько неэффективен и трудоёмок этот процесс. Мои пальцы и разум помнили точные станки, автоматическую подачу, контролируемый нагрев. Здесь же всё держалось на силе рук, чутье мастера и его многолетнем опыте. Я видел, как можно было бы усовершенствовать ту или иную операцию, но молчал. Любая попытка предложить что-то новое была бы встречена в штыки как вмешательство выскочки в священнодействие.

Мысли о Петре не отпускали ни на день. Они приходили в такт ударам молота, в монотонном скрежете напильника. Как подобраться к царю? Варианты прокручивались в голове, словно шестерни некоего сложного механизма, пока не находили своё логичное тупиковое завершение. Можно было попытаться создать нечто революционное — казнозарядную систему, унитарный патрон. Но одному, без поддержки и ресурсов, это было неосуществимо. Да и как преподнести такое изобретение? Докопаться до како-нибудь дьяка в оружейном приказе? Но бумаги тонули в канцелярской трясине, а чужака с непонятными проектами могли запросто счесть за безумца или колдуна. Да, Пётр старался принимать к себе новаторов, людей, готовых заниматься реформами и изменять страну вокруг себя, но даже так необходимо сделать себе хоть малейшее имя.

Другой путь — заслужить авторитет здесь, в Туле, и через слободского голову или кого-то из московских поставщиков попытаться привлечь внимание. Но это требовало времени, которого, как я знал, было не так уж много. Пётр уже подрастал, его «потешные» полки набирались опыта и скоро впервые обагрят свои мундиры кровью в первых сражениях. Скоро грянет стрелецкий бунт, падение Софьи, смерть матери, а затем — настоящая власть молодого царя. Нужно было успеть встроиться в этот процесс, оказаться в нужном месте и в нужный час. Но как? Служить в тех же «потешных»? Идея бредовая, ведь я был купеческим сыном, а не дворянином, да возраст уже не столь малый, чтобы быстро интегрироваться в сложные полки. Подкупить кого-то? Но мои средства были ограничены, а связи — ничтожны.

Третий вариант виделся в том, чтобы просто ждать, работать и искать случай. Возможно, крупный казённый заказ, визит важного чиновника из Москвы, который заметит способного мастера. Но была ли в этом гарантия? Сомневаюсь. Всё это были лишь туманные возможности, а не чёткий план. Я чувствовал себя в ловушке — обладая знаниями о будущем, я был скован обстоятельствами настоящего. Мои дни заполнял тяжкий труд, а ночи — бесплодные размышления. Единственным утешением был сам процесс создания оружия. Чувство, когда в твоих руках из грубого металла и дерева рождается точный и смертоносный инструмент, было тем, что не изменилось ни в веках, ни в мирах. И пока я шлифовал очередную ложу, я цеплялся за эту мысль, как за якорь, понимая, что терпение — единственный мой союзник в этой странной игре со временем.

Опустив молот и оставив в сторону напильник, я вытер пот со лба грязным рукавом. Уже пару недель я ковал здесь, в этой дымной жаре, и стене странного отчуждения между двумя мирами. Всё же мне сложно было находиться в другом обществе, я разговаривал с опаской, надеясь не ввернуть невовремя термин из другого времени, да и не всегда сразу понимал, что до меня хотят донести. Уж больно тяжело шла адаптация пусть и в родное, но такое незнакомое общество. Решимости моей хватало, но терпение начинало иссякать. Нужен был прорыв. И он виделся мне не в очередной удачной подковке, а в чём-то более приземлённом и человеческом. Нужно было воспользоваться едва ли не единственным простым интернациональным ключом к налаживанию связи — совместной пьянке. Да, это удар по организму, да пить нужно вдумчиво, но пора было действовать.

Подойдя к Семёну, который, нахмурясь, сверял партию новых стволов с описью, я обронил как бы невзначай:

— Семён Дмитрич, а не собраться ли нам артелью после смены? Снять усталость, поговорить за жизнь. Я, значит, угощение ставлю.

— Угощение? — переспросил он, откладывая свиток. — А это на какие такие средства, купецкий? Опять пари с кем решил заключить?

— Никакого пари, — честно ответил я. — Просто устали все, работа горит. Хочу с людьми познакомиться поближе. Выпить, закусить... За мой счёт. Добрым вином и мясом угощу. Уж не сомневайтесь, русский купец на угощения всегда щедр.

Слова мои подслушали ближайшие работники, и по мастерской пробежал одобрительный гул. Предложение было слишком заманчивым, чтобы от него отмахиваться. Семён ещё мгновение помедлил, окинув взглядом оживившуюся артель, и хрипло бросил:

— Ладно, рубить — так рубить. Только смотри, казна твоя не лопнет? Кабак — не квасная, деньги любит.

— Хватит, — уверенно сказал я, хоть и мысленно прикидывая оставшиеся в кошельке целковые. — На всех хватит.

Вечером, едва отзвонили к вечерне, наша ватага — человек восемь, включая угрюмого Семёна и самых крепких мастеровых — двинулась в сторону посада, к известной всем «Речной заставе». Кабак оказался тем, что я и ожидал: низкий, прокопчённый срубный дом, из которой валил густой пар и доносился хриплый гомон. Воздух внутри был густым, как бульон, и состоял из запахов дешёвого хлебного вина, кислых щей, пота и крепкого самосадного табака.

Мы втиснулись в дальний угол, сгрудившись вокруг длинного стола, сбитого из грубых досок. Я, не скупясь, заказал несколько штофов вина, жбан кваса, миски с кислыми щами, груду ржаных блинов, солёных грибов, запечённую курицу и рыбы. Когда на стол понесли первые жбаны, лёд растаял окончательно. Сначала пили сдержанно, чокаясь без особого энтузиазма. Но по мере того, как горло прогревало хмельное, языки развязывались. Зашёл разговор о деле — о капризной стали, о прожорливых заказчиках из Москвы, о хитростях при пайке стволов. Я слушал, вставлял редкие, но точные замечания, рождённые знанием из моего времени. Они вначале косились, но потом стали кивать, видя, что слова мои не пустой звук. Нужно было говорить аккуратно, ведь всегда был шанс, что посчитают за безумца и отправят по мою душу подготовленных людей.

Пили много и густо. Хмель ударил в голову, размягчил и мою настороженность, и их суровость. Я уже не думал о Петре, о будущем, о станках. Был только этот дымный кабак, звон чарок, грубый смех и эти лица, испещрённые морщинами и отметинами от искр. Я чувствовал, как постепенно становлюсь своим в этой пьяной, но искренней кутерьме.

Именно в этот момент всё и перевернулось. Сначала это был лишь резкий возглас у соседнего стола, где сидели какие-то посадские, явно из возчиков. Потом — отчаянный вопль, звон разбитой посуды. Кто-то кого-то задел, кто-то не поделил последнюю чарку — уже было неважно. Мгновение — и всё низкое помещение взорвалось хаотичной, яростной дракой. Стулья полетели на пол, столы опрокинулись, в воздухе замелькали кулаки.

Наша компания поначалу пыталась отсидеться в углу, но летящая в нашу сторону деревянная кружка угодила прямо в лоб одному из наших подмастерьев. Этого было достаточно. Семён, могучий и неповоротливый, с рыком, достойным медведя, первым рванулся в гущу схватки. Его примеру последовали остальные.

Адреналин в крови смешался с хмелем, рождая странную, весёлую жестокость. Я не помнил себя, когда впервые в этой жизни врезал кому-то корпусом, отшвырнув от нашего стола пару дерущихся. Ко мне тут же прилип долговязый грузчик, от которого пахло дёгтем и злобой. Мы сцепились, я пропустил пару скользящих ударов, но, поймав его руку, провернул его же самого и отправил в ближайшую толпу. Рядом Семён, размахивая огромными кулачищами, как дубинами, прокладывал дорогу, и за ним, словно клин, шли наши. Мы не дрались за что-то, мы дрались просто так, потому что все вокруг дрались, и в этой всеобщей, дикой вакханалии было странное братство.

Драка длилась недолго, но была отчаянной. С треском ломалась мебель, летели щепки, кто-то хрипел, кто-то матерился, кто-то смеялся. Наконец, хозяин, отчаявшись утихомирить буянов, послал за стрельцами. Услышав знакомые грозные окрики, драка стала стихать так же быстро, как и началась. Мы, хрипя, отползли в свой угол, все в синяках, в грязи, с разорванными рубахами, но с каким-то ошалелым, ликующим блеском в глазах.

Семён, тяжело дыша, прислонился к стене, вытирая разбитую в кровь губу. Его взгляд упал на меня, и в его обычно суровых глазах я увидел нечто новое — одобрение. Он хрипло, так, что слышали только свои, произнёс:

— Ну что ж... Видать, и впрямь не зря Кузьма тебя к нам определил. Руки у тебя есть, это мы с пистолетом твоим видели. А сегодня и кулаки, и спину товарищу подставить не побоялся... Не каждый из наших так сможет.

Оружейник сделал паузу, глотнул прямо из горлышка оставшегося на столе штофа и продолжил:

— Значит, так. С завтрашнего дня будешь не на подхвате. Поставлю тебя на сборку замков. Работа тонкая, но, гляжу, ты справишься. Своих, выходит, не подведёшь.

Мужчина хлопнул меня по плечу.

— Всё, пора на боковую, а то государев заказ не ждёт.

Глава 7

Два следующих месяца я работал столь усердно, что перестал отличать один день от другого. Большую часть времени мы занимались выполнением государственного заказа, бывшего главным источником средств для работающей слободы. Мы собирали аркебузы и пистоли. Лишь пару раз мне удалось увидеть полноценные винтовальные ружья — уж больно не в ходу было подобное оружие в массовой армии. Причин на то было слишком много: скорость перезарядки сильно снижается, стоимость одной отдельной единицы куда больше, чем у гладких стволов, нужно больше команд, чтобы стрелки работали как единый слаженный механизм. Чаще всего винтовальные пищали пользовались спросом у охотников, готовых выложить приличные суммы за хорошее оружие.

Иной раз наша артель занималась частными заказами. В Тулу поступали желания о покупке оружия со всех земель, иной раз даже не входящих в земли, подчиняющиеся короне русского царя. Казань, Уфа, Москва, Рига, Киев, Бахчисарай — многие хотели купить оружие у умелых русских оружейников. Очень часто это были весьма состоятельные люди: богатые феодалы, князья и дворяне, военачальники и зажиточные купцы, знавшие себе цену и желавшие получить не просто хороший товар, отлично работающий и надёжный, но и продукт, который позволяет показать свой статус. Такое оружие было не самым простым, а дополненным украшениями, драгоценными металлами и самоцветами. Мы использовали драгоценные пластины, что присоединяли к корпусу и дополнительно гравировали. Иной раз рукоять инкрустировалась камнями или пиленым жемчугом. В целом ювелиры были заняты очень важной частью всей артели. Они не работали над самим оружием как механизмом убийства, но даже так у них не было возможности лишний раз филонить, будучи постоянно заваленными бесконечными заказами.

Как-то глава нашей слободы за неспешным обеденным разговором сообщил о том, что за последним из заказов приедет один из личных царских приказчиков. Хотя он и выразил аккуратное сомнение в том, что это человек Петра или его старшего брата Ивана. По Кузьме Игнатьевичу было видно, что человеком он был образованным и, как и многие другие умные люди, интересовался творящейся в стране политической жизнью.

— Царевна женщина умная, — постоянно повторял за тем разговором Кузьма. — Властная, сильная, но уж слишком гордая. Она наверняка думает, что сможет и дальше власть удерживать, но уж не знаю, сложно это уж всё. Как бы до Смуты новой дело не довело. Иван болезненный, не в пример младшего царевича.

— Не доведёт, — аккуратно сказал я, хотя и понимал, что мнение просто работника мало чего будет значить для мастеровых. — Пётр себе в руки власть скоро возьмёт. Вот увидите, года через два мы увидим, как Софья в монастырь отправится, а Пётр в одиночку на троне сидеть будет.

Мысль была не столько крамольной, сколько спорной. Уже сейчас мне было понятно, что Софья уже успела потерять критический уровень поддержки среди населения. Царевна была далека от народа, слишком явно выделяя среди высокородных своих фаворитов. Да, в её женских руках до сих пор оставалась сосредоточена серьёзная власть, но всё постепенно сходило на нет. Второй провальный крымский поход с критическими малыми успехами станет для неё последним крупным решением на престоле. Действия Петра во время небольшой неразберихи приведут к падению Софьи, и больше она никогда не сможет сосредоточить вокруг себя хоть сколько-нибудь вразумительный властный блок.

— Ты знаешь чего? — внимательно посмотрел на меня один из мастеровых.

— Не знаю, но предположить могу. Пётр при себе не просто так свои полки держит. Люди они обученные, и за ними будет будущее. Не сочтите преступником меня, но так думаю, что власть к Петру придёт, как бы кто ни сопротивлялся.

Разговоры тогда велись долго. Многим хотелось высказаться, и обед бы растянулся, если бы не зычный приказ Кузьмы «закончить балаган». Никто слободскому голове перечить не решался, а потому все разошлись. Лишь наша артель осталась по личной просьбе главы. Это было странно, ведь работы оставалось очень много. Заказы только продолжали расти, ведь государство готовилось к обострению отношений со всех сторон, а та же Сибирь с разрастающимися гарнизонами требовала только больше и больше ресурсов, включая и оружие. Слишком уж сложным был регион, а что уж тут говорить о казачьих войсках и пограничных гарнизонах, для которых оружие было жизненно необходимым ресурсом.

— Значит так, братцы. У меня к вам запрос иной имеется. Артели остальные заказ сработают и без вашей помощи, а мне надобно особенную просьбу исполнить. Приказчик там именитый, Василий Васильевич Лухицкий. Мужчина он справный, порубиться со многими успел, и в Сибири, и в степях, и даже на крымчаков с походами ходил. Так что нам его уважить надобно и пистоль ему добрый справить. Чтобы всё отлично было, без заминок. До приезда его почти неделя будет, так что не торопитесь, но не тяните. Важно подарок ему сделать знатный.

Слова Кузьмы Игнатьевича повисли в воздухе, густом от дыма и запаха металла. Заказ для столичного приказчика, да ещё и такой важной шишки, как Лухицкий, заставил нашу артель притихнуть и нахмуриться. Обычный, пусть и отлично сделанный, пистоль такого человека удивить вряд ли сможет. У него, поди, и так лучшего оружия навезено со всей Руси и иноземных краёв. Что-то он самолично купил, а другое честными трофеями в боях и походах забрал.

Мы столпились у своего горна, отойдя подальше от общего гомона. Первым нарушил молчание Семён, по своему обыкновению рубя с плеча.

— Шесть дней... Маловато будет на диковинку. Простую винтовку ему скроить, что ли? С приделом да с украсами? — предложил он, почесывая щетину.

— На конях он, слыхать, воюет больше, — возразил один из старших мастеров, Корней, мужчина молчаливый и цепкий. — Винтовка в седле — дело несподручное. Шомполом орудовать, порох сыпать, когда под тобой конь мчится по полям... Одно дело сражаться пешим, когда пулю по винтам молотком забить можно, а не на лошадиной спине. — Он цокнул языком и покачал головой. — Нет. Пистоль надёжнее. Добрый, кремнёвый, чтоб без осечек.

— Ну, пистоль так пистоль, — не сдавался Семён. — А ствол ему сделаем нарезной! Чтобы пуля вилась, как змея, и била метко, куда нужно.

Предложение это, однако, поддержки не нашло. Поднялся ропот сомнения.

— Опять же, с перезарядкой... — покачал головой Корней. — В нарезной ствол пулю вгонять — время нужно, сила. В пылу схватки, на карьере, пока её вобьёшь... Не для конного боя такая штука. Разве что для первой, прицельной дачи, но и бой не час длится может. Несколько пистолей уж ладно, но времени больно много на перезарядку надобно.

Я слушал, прислонившись к верстаку, и мысленно перебирал варианты. Обычный пистоль — слишком просто. Винтовальный — непрактично для кавалериста. Нужно было что-то среднее. Ответ пришёл быстро, ясный, соблазнительный.

В этот момент Семён, видя моё задумчивое молчание, ткнул в меня локтем.

— А ты чего, купецкий, нос на квинту повесил? Иль мысль есть? Валяй, не томи. Ты ведь у нас выдумщик.

Все взгляды устремились на меня. Я выпрямился, ощущая внезапный прилив уверенности.

— Пистоль... но не один он будет, — начал я медленно, уверенно, степенно, чтобы мастера сразу прикидывали, что к чему. — А два сделаем. В одном ложе всё справим.

В горнице на мгновение воцарилась тишина, которую нарушал лишь треск углей в горне.

— Два ствола? — переспросил Семён, и его брови поползли к волосам. — В одном основании? Как же их... спарить?

— Да именно что спарить, — кивнул я. — Два ствола, горизонтально. Два замка, один спусковой крючок... или два, это уж как сконструируем. Суть в чём: два выстрела, один за другим, без перезарядки. Для лихого человека в седле — первое дело. Тяжеловатым он будет, но для конного нет никаких сложностей держать его в седельной кобуре. Первого противника снял и тут же второй выстрел делать можно было, прямо без перезарядки палить возможно.

— Вот это штука... Двуствольный... А сложность-то какая! Замки рядышком уместить, чтоб не мешали... Баланс выверить...

— Справимся, — твёрдо сказал Корней, и в его глазах загорелся важный творческий огонёк. — Два замка зеркальными сделаем. Сложно будет, но придумаем.

— Ещё и прицел добавим, — снова встрял я. — Простой, но этого хватит, чтобы из седла стрелять. Всяко лучше, чем по направлению ствола палить.

— Ладно, — решительно хлопнул ладонью по колену Семён. — Решаем так: делаем пистоль с двумя стволами, горизонтально. Замки — кремнёвые, надёжные. Украшаем по-барски: насечка по железу, ложе из ореха с резьбой. А прицел... — он тяжко вздохнул, глядя на меня, — прицел этот твой, механический, ты за него и отвечаешь. Сделаешь, проверишь, настроишь, поправишь, если надобно будет. Согласны?

— Согласен, — кивнул я, чувствуя, как в груди закипает знакомая жажда творчества.

— Тогда за дело! — Семён поднялся, его фигура казалась ещё более массивной от сознания важности задачи. — Корней, бери людей, продумывай компоновку стволов. Я за украсами схожу, поговорю с ювелирами. А ты, — он снова повернулся ко мне, — садись, рисуй, черти этот свой диковинный прицел. Чтобы через день у меня на столе понятный эскиз лежал. Покажем столичному гостю, на что тульские умельцы способны. — Семён хлопнул в мозолистые ладони.

Работа закипела с невиданной доселе интенсивностью. Наша артель, отложив все прочие дела, погрузилась в создание диковинного пистоля. Дни слились в единый вихрь раскаленного металла, едкого дыма и сосредоточенного скрежета напильников. Воздух в мастерской гудел от напряженной работы и приглушенных споров о тонкостях конструкции.

Самым сложным оказалось расположить два ствола горизонтально в едином ложе, обеспечив им идеальную параллельность и надежное крепление. Корней, с присущей ему дотошностью, лично выверял каждую десятую долю вершка, используя простейшие шаблоны и собственный каллиброванный глазомер. Стволы, выкованные из отборной стали, были тщательно просверлены, отшлифованы и украшены изысканной гравировкой с последующим чернением. Узор, переплетающийся растительный орнамент с изображением грифонов, делал оружие настоящим произведением искусства.

Мне же выпала честь работать над замками и прицелом. Два кремневых замка пришлось тщательно отзеркалить. Спусковые скобы было решено сделать двумя раздельными, расположенными едва ли не впритирку, чтобы была возможность стрелять сразу дуплетом. Так и руку отбить можно, но предположил я, что не лишним подобная функция будет. Прицел, вопреки скепсису некоторых товарищей, был собран из простой, но тщательно подогнанной мушки на дульном срезе и целика в виде узкой прорези в тыльной части ложа. Занозистая ореховая колода под ложе была мною же отобрана и обработана с особым тщанием. Рукоять вышла ухватистой, толстоватой, с удобными проточками под пальцы, что было редкостью для того времени. Пятку рукояти увенчало массивное навершие из темной бронзы, способное в крайнем случае послужить и в рукопашной схватке. Ювелиры под началом Семёна украсили стальные накладки на замках и спусковых скобах тонкой серебряной насечкой, где переплетались изображения сказочных существ.

Работа шла день и ночь, при свете сальных свечей и коптилок. Спали урывками, прямо в мастерской, закутавшись в тулупы. Но никто не роптал — азарт создания невиданного оружия захватил всех. И менее чем за пять дней, на два дня раньше срока, пистоль был готов. Он лежал на столе, тяжелый, двойной вес которого чувствовался сразу, но при этом удивительно сбалансированный. Блеск полированной стали, темное дерево ложа, мерцание серебра — всё сливалось в образ грозной и прекрасной смерти.

Весть о готовности подарка дошла до Кузьмы Игнатьевича быстрее, чем мы успели отдышаться. Он вошел в мастерскую, с виду спокойный, но в его глазах читалось нетерпеливое любопытство. — Ну, показывайте, что за диковинку мне тут создали, — проговорил он, подходя к верстаку.

Ему молча протянули пистоль. Глава слободы взял его, оценивая вес, повертел в руках, вгляделся в гравировку.

— Двуствольный... — произнес он задумчиво, проводя пальцем по холодным стволам. — И прицел... Зря, что ли, время тратили? — бросил он мне колкий взгляд, но тут же вернулся к изучению оружия. Он опробовал ход курков, щелкнул огнивами, наблюдая за снопами искр. — Ладно... Испытаем.

Мы снова вышли на пустырь. На этот раз напряжение было иным — не страх провала, а трепетное ожидание признания. Кузьма Игнатьевич, не торопясь, зарядил оба ствола, взвел курки. Два выстрела, громыхнувшие один за другим с интервалом в всего один удар сердца, оставили на мишени две новые, но не очень аккуратные пробоины. К плахе сразу устремился один из молодых подмастерьев, дабы пули отыскать. Пусть порох и не вернёшь, но пули старались выковыривать из мишеней, чтобы экономить свинец.

— Справно, — заключил он, осматривая пистоль после стрельбы. — Очень справно. Тяжеловат, да для седла сгодится. Конструкция... необычная. Ни у наших, ни у иноземцев такого не видывал. — он перевёл на меня свой пронзительный взгляд. — Работу свою ты знаешь, отрок. Это признаю, молодец.

В день приезда столичного гостя в слободе царило подчёркнутое спокойствие, скрывающее нервозность. Василий Васильевич Лухицкий оказался мужчиной лет пятидесяти, сухощавым, подтянутым, с пронзительными серыми глазами на обветренном лице. Левую руку, изувеченную давним ударом татарского клинка, он держал согнутой в локте, кисть бессильно висела плетью. Приказчик неспешно обходил ряды готовых аркебуз для своего полка, щупал ложе, проверял замки, отдавая короткие, дельные замечания своим подручным. Движения его были точны и экономны, в каждом жесте угадывалась привычка к командованию и боевой опыт, добытый в тяжких сечах.

После формальной приемки партии Кузьма Игнатьевич с соответствующей случаю торжественностью поднес ему тот самый футляр из темного дерева.

— В знак нашего уважения и признательности, Василий Васильевич. От тульских оружейников царскому воину.

Лухицкий открыл крышку. Его брови поползли вверх. Он взял пистоль, и я увидел, как его пальцы, сильные и жилистые, привычно обхватили ухватистую рукоять.

— Два ствола? — удивленно выдохнул он, поворачивая оружие в руках. Взвесил, прикинул, посмотрел на нас ищущим взглядом. — И прицел... Занятно. — он вдруг коротко, по-боевому, ухмыльнулся. — Два выстрела без перезарядки... В седле, да в гуще кавалерийской свалки — это... куда как сподручнее, чем два отдельных пистоля таскать или под вражеским огнем перезаряжаться. Если с татарами в сечу входить или в преследования бросаться, то два выстрела им гузно подпалит. Хотя... — лицо его на мгновение стало грустным, — куда мне уже в седле воевать.

Он поблагодарил слободу за щедрый дар, но затем его взгляд, острый и цепкий, задержался на Кузьме Игнатьевиче.

— Скажи честно, Кузьма, чья это выдумка? Такое не спроста рождается. У тебя в артели новый головач появился?

Слободской голова, не лукавя, кивнул в мою сторону.

— Мысль его, Василий Васильевич. Евгений Трофимович, сын ярославского купца. В оружейное дело, как видишь, ударился. И, надо признать, не без успеха.

Взгляд приказчика упал на меня, изучающий, проницательный, лишенный высокомерия, но полный интереса. Он молча подошел ближе, его седая проседь и шрамы на лице казались летописью былых походов.

— Так ты и есть выдумщик? — спросил он, и в его голосе я не услышал ни насмешки, ни недоверия, лишь деловую констатацию. — Конструкция любопытная. Для кавалерии — в самый раз. А для пешего строя, для дальней и меткой стрельбы... — он на мгновение задумался, глядя куда-то поверх моей головы, будто прикидывая возможности. — Вот что, парень. Сделай мне и винтовальную пищаль. Не обычную. Чтобы била метко, дальше и вернее наших штатных. Чтобы приклад лежал в руке, как влитой, а замок не давал осечек. И чтобы... чтобы в ней тоже была твоя, новая мысль. — приказчик хлопнул меня по плечу. — Нравится мне, когда работник с выдумкой подходит к делу. Цену назовешь — заплачу. Справишься?

Я на мгновение задумался. Воин уже точно не сможет справиться с полноразмерным штуцером, ведь одна рука давно уже перестала быть рабочей. Для кого-то в подарок? Очень даже может быть, но стоит ли мне волноваться на этот счёт? Пусть даже и другому человеку. Раз уж он московский приказчик, то может подарит кому из высокого люда, а от них и сам Пётр может заметить мои навыки, а это шанс, терять который было бы глупо.

— Справлюсь. Над идеей подумаю, — ответил я твёрдо, ведя себя без подобострастия. — Будет у вас пищаль, какой ещё ни у кого не было.

Глава 8

Я сидел уже больше трёх часов, рассматривая накинутые на листок планы возможного варианта оружия, которое у меня заказал столичный стрелецкий полковник. Всё же задача не самая простая, и раз уж столь высокий человек решил сделать заказ именно у меня, то ударить в грязь лицом было точно нельзя.

Варианты вились целыми стаями. Кузьма заявил мне, что предоставит все необходимые ресурсы, чтобы исполнить заказ и сделать его как можно лучше. Задача, честно говоря, была из ряда вон выходящая. Казалось бы, возможностей у меня было много, но именно из-за этого бесконечного ряда выборов сложно было предположить, какой же из них наконец выбрать.

Можно было заняться созданием самого обычного штуцера. Винтовальная пищаль била куда точнее и дальше, чем любая гладкоствольная, даже затинная пищаль с длинным стволом. Удлинение ствола и заряда пороха мало чего мне даст, да и с такой бандурой в пару метров сложно было просто двигаться, не то чтобы совершать манёвры или долгие пешие переходы.

Почему я решил, что этот немолодой мужчина хочет от меня именно что-то предназначенное для массового производства? Мало того что он был полковником самого элитного стрелецкого полка во всей России, так ещё и новаторские внедрения требовали массового производства.

Может, воспользоваться частичной сверловкой? В моё время, до введения очередных «эффективных» оружейных реформ, оружие с частичной сверловкой на конце ствола было весьма популярно, но и технологии были совсем иные, сталь лучше, а пули более стандартизированы по выплавке. Нет, не лучший вариант. Нарезы дадут лишь частичную стабилизацию, а в области перехода от ствола к нарезам приведёт к удару пороховых газов именно в этот стык. Можно найти хорошую сталь, но такая оружейная новинка не даст особого смысла — уж больно недолговечен тогда будет ствол, да и сложно сделать точные частичные нарезы при отсутствии подходящих станков. Также это сильно уменьшит скорость перезарядки, поскольку пулю придётся забивать по нарезке молотком.

Создать унитарный патрон и под него винтовку? Действительно революционный подход, но это сложно и нужно больше возможностей, чем у меня вообще сейчас имеется. Нужны хорошие станки, но мысль о полноценном капсюле меня не покидала.

Сделать тот же капсюль не столь сложно. Есть гремучая ртуть. Процесс я знал на «отлично». Нужна была ртуть, азотная кислота, или же крепкая вода, винный спирт, толстая стеклянная посуда да защита из кожаной формы с маской, пропитанной уксусом. Всё это можно найти либо у аптекарей, либо у алхимиков. И те и другие в крупном городе имеются в достатке, а при наличии денег столь много проблем не будет. Нужно время, но рамками меня не ограничивали в разумных пределах.

Производство важно было вести в хорошо проветриваемом углу, а лучше и вовсе на улице при отсутствии ветра. В колбу на песчаной бане для равномерного прогрева нужно было наливать азотную кислоту и осторожно, критически малыми порциями, добавлять в неё ртуть. Начнётся бурная реакция с рыжими парами, дыхание которыми будет смертельно опасным. Когда ртуть растворяется и получается ртутная селитра, то нужно осторожно охладить колбу. Охлаждённый раствор нужно медленно, по каплям, добавлять в другой сосуд с виным спиртом. Здесь происходила бы основная реакция с образованием гремучей ртути. Смесь начала бы нагреваться сама по себе, и в ней появились бы белые, серые или коричневатые кристаллы — это и есть цель. После реакции можно дать смеси остыть, а затем осторожно сцедить жидкость, оставляя влажные кристаллы. Их необходимо промыть под холодной водой и высушить в тени, разложив тонким слоем. Всё это процесс сложный, очень сложный, сильно опасный, да и гарантировать стандартизацию разных партий почти невозможно, но как пример… Просто показать оружие важному человеку, а уже там будет шанс добраться и до будущего самодержца, с ресурсами которого можно будет развернуться.

Ладно, допустим, что ртуть я добуду, но нужно ведь создать капсюль. В прошлом я занимался подобным, опыт имелся значительный, но сейчас весь необходимый инструментарий значительно уступал качеством инструментарию из будущего. Нужна была медь, не самый дешёвый металл, но наиболее подходящий материал для такой тонкой работы. Можно, конечно, воспользоваться оловом или свинцом, но они куда хуже, ведь могут деформироваться при ношении, но для удешевления процесса пойдут, пусть и будет ощутимая опасность самопроизвольного подрыва.

Достать материал не проблема, так что придётся изготовить самую простую матрицу. В стальном бруске необходимо высверлить лунки миллиметров этак пять или шесть. Второй стальной стержень заточить так, чтобы он входил в лунку с небольшим зазором. Потом из листа придётся вырубить небольшие кружки, которые укладывать в лунку матрицы и стержнем-пуансоном придавать форму колпачкам. Работа кропотливая и ювелирная, но вполне себе реализуемая при должной усидчивости. Собрать бы в идеале подобие долбёжного станка на ножном приводе, но не уверен, что Кузьма поддержит такое моё решение.

Как только будут заготовки, то будет необходимо смешать чувствительную гремучую ртуть с хлоратом калия, но за его отсутствием и даже неоткрытостью придётся смешать ртуть с мелким просеянным песком или толчёным красным кирпичом. Не столь надёжно, но делать нечего. Дальше придётся засовывать микроскопическую дозу смеси в колпачок. Сложно, неудобно, необходимо использовать маленький шпатель из дерева или кости. Затем уплотнить смесь в колпачке, но с великой осторожностью, ведь если спрессовать сильно, то состав потеряет нужную чувствительность, а если слабо, то не будет никакой надёжности. В конце концов капсюли нужно закрыть, но здесь поможет лак, так что проблема не такая большая.

Но сам капсюль — лишь половина дела. Куда сложнее оказалась мысль о брандтрубке — том самом ниппеле, который должен быть ввинчен в казённую часть ствола и через который огонь от капсюля передастся пороховому заряду. Без неё вся моя затея превращалась в бесплодную игру с огнём, в прямом и переносном смысле. Причём игра эта при неудачном исходе будет стоить мне жизни. Не самый лучший расклад.

Я откинулся на спинку грубого табурета, сжав виски пальцами. Мысленный взор цеплялся за образы из прошлой жизни: токарные станки с ЧПУ, калиброванные сверла, идеально нарезанная метрическая резьба. Здесь же, в дымной тульской мастерской, всё упиралось в примитивные метчики, в глазомер и твёрдую руку мастера. Сделать брандтрубку — маленькую, но критически важную деталь — означало выточить из стали миниатюрный полый цилиндр с внешней резьбой и аккуратным каналом внутри. Канал должен быть достаточно узким, чтобы пороховые газы не прорвались преждевременно, но и не слишком, дабы не забиться нагаром после первых же выстрелов. И главное — резьба. Её нужно нарезать вручную, в стальном стволе, с ювелирной точностью. Один перекос, один срыв резьбы — и дорогой, кропотливо создаваемый ствол можно будет отправлять в металлолом.

Материал… Для брандтрубки нужна была хорошая, крепкая сталь, способная выдерживать постоянные тепловые и механические нагрузки. Медная или бронзовая не подходили — слишком мягкие, быстро разобьёт капсюлем и разорвёт пороховыми газами. Нужна сталь, близкая к инструментальной или ствольной по здешним меркам. А где её взять в нужном количестве и качестве?

И даже если я преодолею все эти трудности, останется самая большая проблема — надёжность. Как обеспечить герметичность соединения? Прокладки? В семнадцатом веке? Придётся экспериментировать с прокладками из промасленной кожи или, на худой конец, из тонкой медной фольги, но и это паллиатив, а не решение. Любая неидеальность приведёт к прорыву газов, ослаблению выстрела, а то и к опасной ситуации для стрелка. Частично вопрос можно было бы решить созданием шпилечных патронов, но уж здесь, без государственного вмешательства и богатого финансирования, мне не обойтись. Нужно слишком много профессионалов, собрать которых мне будет невозможно. Только если воспользоваться помощью слободского головы, но это выведет мою технологию в массовые умы, а этого допускать я пока не планировал. В будущем — быть может, но сейчас это мой козырь.

Мысли эти, кружась в голове вихрем, не отпускали, а лишь сильнее затягивали в свою воронку. Стоило только представить себе готовую винтовку с таким замком — быструю в перезарядке, всепогодную, смертоносную — как все сложности отступали на второй план, заслонённые ослепительным образом будущего изобретения. Эта идея пьянила сильнее любого хмельного вина. Она была моим шансом, тем самым трамплином, который мог перебросить меня из душной слободы в высшие коридоры власти, прямо к молодому Петру, которому нужна сильная армия, лучше не просто соответствовать стандартам, а превосходить. Да, сейчас такие ружья будут очень дорогими, но мне бы только пробиться к правлению поближе, а уж там, при молодом царе, можно будет разгуляться.

Я вздохнул, снова глядя на свои наброски. Путь был тернист, усыпан техническими колючками и риском полного провала. Но отступать? Нет. Мысль о том, чтобы сдаться и сделать очередную, пусть и отличную, но рядовую винтовальную пищаль, вызывала у меня почти физическое отторжение.

Подсчёт примерной стоимости заставил скудный кошелёк содрогнуться. Хорошая сталь, медь для капсюлей, ртуть, кислоты, спирт, оплата труда ювелира для тончайшей работы над матрицей, а главное — моё время, много времени. Сумма набегала немалая, легко съедающая и те пятнадцать целковых от Игоря, и возможный гонорар от Лухицкого. Я лишь надеялся, что столичный приказчик, оценив уникальность заказа, согласится финансировать все эти издержки. Риск был велик, но и потенциальная награда — признание и выход на новый уровень — того стоила.

Решение созрело твёрдое и неоспоримое. Я разгладил смятый листок с эскизами и твёрдой рукой вывел на полях: «Замок ударно-капсюльный. Брандтрубка стальная, винтовая». Пусть это сложно. Пусть опасно. Пусть я буду ночами не спать, боясь взрыва гремучей ртути или брака при нарезке резьбы. Я пойду этим путём.

Откинув в сторону испещрённый расчётами и эскизами лист, я почувствовал, как от долгого сидения затекли спина и шея. Воздух в мастерской после стольких часов нахождения, плотный, густой от металлической пыли и дыма, легко можно было порезать ножом. Голова после тяжких раздумий стала ватной, мысли проходили будто через плотную завесу. Критически сильна была передышка, хотя бы временная смена царящей вокруг обстановки, чтобы мысли немного упорядочились. Кроме того, чем дольше я жду без всего необходимого оборудования, тем дольше будут ждать мой заказ, а значит никто о нём и не узнает. Первым делом — найти лекаря или аптекаря, у которого можно было бы раздобыть колбы, реторты и, главное, химикаты.

Мысль о необходимости покинуть на ночь душную мастерскую и выйти в город пришла сама собой. Пусть уже и вечер, но разум требовал глотка свежего воздуха и движения, чтобы стряхнуть оцепенение после многих недель постоянной, кажущейся бесконечной, работы.

Спустя несколько минут я уже шагал по пыльной, мало кому знакомой улице, ведущей от Кузнечной слободы в сторону посада. День уже окончательно угас, уступив место глубоким сумеркам. Над деревянными кровлями домов зажигались редкие, бледные звёзды, а в щелях между ставнями кое-где пробивался тусклый свет лучины или сальной свечи. После грохота молотов и скрежета металла городская вечерняя тишина казалась почти звенящей. Она была наполнена иными звуками: далёким лаем собак, приглушёнными голосами из-за заборов, скрипом флюгера на какой-то каменной палате.

Я шёл, не торопясь, вдыхая прохладный ночной воздух. Он был уже не таким едким, как днём, но всё ещё нёс характерный запах — смесь дыма, древесного угля, конского навоза и речной сырости. Чувство странной свободы охватило меня. На несколько часов я был освобождён от тирании наковальни и горна, от пристальных, оценивающих взглядов мастеровых. Я был просто одиноким прохожим в спящем древнем городе, и эта анонимность была бальзамом для уставшей души.

Пройдя дальше, к более оживлённой части посада, где стояли лавки и дома побогаче, я заметил пару стражников. Они стояли у развилки улиц, опершись на свои бердыши, и их фигуры в хороших кафтанах смутно вырисовывались в сгущающихся сумерках. Когда я поравнялся с ними, их головы повернулись в мою сторону. Я почувствовал на себе их тяжёлые, настороженные взгляды. Одинокий мужчина, да ещё и при оружии — сабля и пистоли были неотъемлемой частью моего облика — в вечернее время неизбежно вызывал подозрения. Я кивнул им с максимально нейтральным выражением лица и прошёл мимо, стараясь не ускорять шаг. Спиной я ощущал их настороженные взгляды, пока не свернул за угол. Пусть я и был членом слободы, а значит стратегически важного цеха, но лишние проблемы мне определённо были ни к чему. Уж слишком я был неуверен, что Кузьма решится вступаться на мою защиту при разбирательстве с городскими властями. Хотя нужно ли это стрельцам? Я шёл в открытую, не таясь, а потому если и представлял опасность, то лишь теоретически.

Именно тогда, когда я остался один на узкой, тёмной улице, между глухими заборами и спящими амбарами, у меня впервые зашевелилось смутное чувство беспокойства. Сначала я списал его на обычную нервозность в незнакомом месте, всегда бывшую мне спутницей в дальних путешествиях. Но через несколько десятков шагов ощущение стало навязчивым и конкретным — ощущение, что я не один.

Я замедлил шаг, стараясь не выдать своего волнения, и прислушался. Помимо моих собственных шагов, поскрипывавших по утрамбованной земле, доносился ещё один, едва уловимый звук. Чей-то осторожный шаг, почти бесшумный, но различимый в общей тишине. Он то появлялся, то пропадал, словно тот, кто шёл сзади, подстраивался под ритм моей ходьбы, маскируясь под шум ветра в редких деревьях или под отдалённые звуки города.

Кровь застыла в жилах. Я резко обернулся, вцепляясь в рукоять пистоля. Улица позади была пуста, поглощена мраком. Лишь колеблемый ветром фонарь у дальнего перекрёстка отбрасывал тревожные, пляшущие тени. Ни души. Но это ничего не значило. Чувство присутствия не исчезло, а, наоборот, усилилось. Это было животное, примитивное ощущение — ясное чувство взгляда, упёршегося в мою спину. Кто-то шёл за мной, пользуясь темнотой как прикрытием, и делал это умело.

Я старательно ускорил шаг, уже не скрывая тревоги. Преследователь тоже ускорился. Теперь его шаги казались только быстрее, легче, крадущимися. Мысли пронеслись быстрым вихрем. Разбойник? Возможно, может, кто-то и прознал о моём происхождении. Может, кто-то из мастеровых из слободы? Слишком аккуратно двигается кто-то за мной. Адреналин ударил в голову, прогоняя разумные размышления вместе с усталостью. Сейчас не стоило думать, лишь собраться, приготовиться к бою.

Впереди, справа, зияла узкая щель между двумя высокими заборами — тёмный, неосвещённый переулок. Безотчётное решение созрело мгновенно. Это был шанс либо оторваться, либо заставить незваного гостя выйти из тени. Я резко рванул в сторону и нырнул в тесный проход, погружаясь в почти абсолютную тьму.

Сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах громким стуком. Я прошёл несколько шагов вглубь, запах влажного дерева и гнили ударил в нос. Остановился, прижавшись спиной к шершавой доске забора, и затаил дыхание, вытянув пистоль из-за пояса.

И тут же услышал, как в переулок вошёл кто-то ещё. Быстро и уверенно. Тень, более тёмная, чем окружающий мрак, отделилась от входа и замерла, перекрывая путь к отступлению. Я чувствовал его — его дыхание, его взгляд, устремлённый прямо на меня в темноте. Меня догнали.

Глава 9

Враг выпрыгнул стремительной тенью. Ни его лица, ни его точной фигуры не было видно, лишь смазанный быстрый силуэт, но уже этого хватило, чтобы выставить пистоль вперёд, уже нажимая на спусковой крючок. В узком пространстве выстрел грохнул, хлыстом ударив по ушам. Я сморщился от дыма и удара по ушам, сунул пустой пистоль за пояс и вытянув второй, двинулся на прорыв, прорываясь прямо через облако дыма.

Враг оказался не убит. Он всё ещё стоял на своих двоих, держа руки где-то на уровне живота. Я столкнулся с ним, едва не рухнув на колени, но успел двинуть локтем куда-то в его сторону и вылететь обратно на улицу, отчаянно при этом ругаясь. Захотелось позвать на помощь, призвать к себе стрельцов, но тут спина взорвалась болью.

Я рухнул на живот, ощущая себя так, будто меня переехали машиной прямо по позвоночнику, но разлёживаться в пыли было некогда. Обострённые адреналином чувства позволили мне едва ли не кожей ощущать, как приближается опасность. Дёрнувшись всем телом, перевернулся на спину и выстрелил просто куда-то вперёд, не видя в темноте вообще никого. Пуля ушла куда-то вперёд, дым застилал глаза, перекрывая всяческий обзор. Но вскрик боли стал мне сигналом, что пуля не пролетела мимо.

Больше заряженных пистолей у меня не было, а сражаться с саблей в руках я опасался. Мне не было известно, сколько же двинулось за мной преследователей, но если остался хотя бы один, то этого вполне может хватить, чтобы отправить меня в мир иной, но уже окончательно.

И я побежал, придерживая пистоли за поясом. Никогда не носился с подобной скоростью и даже не в самых удобных коротких сапогах. Сзади что-то кричали, раздавалась ругань и страшный топот. Десятки пар ног приближались к месту стрельбы, но я понимал, что нельзя дальше оставаться здесь. При мне было два пустых пистоля, а там, в этом узком переулке, находилось по меньшей мере пара раненых, а то и вовсе трупов с явными огнестрельными ранениями. Даже самый глупый человек свяжет два и два. С большим шансом я окажусь где-то в казематах оружейного города, а будущее у таких преступников будет отнюдь не лучшим. Высок шанс, что меня просто возьмут и отправят в сторону ближайших рудников и вовсе на сибирскую каторгу. В конце концов, именно Пётр Первый, в будущем Великий, решительно стал использовать труд заключённых, пусть и авторство такого особенного решения принадлежало Андрею Винусу, который предлагал формировать каторжный труд для того, чтобы не просто тратить бюджетные средства, хоть как-то отбивать затраты или вовсе выдавливать прибыль.

Перспектива стать заключённым мне сильно не нравилась, а потому я двинулся дальше как можно быстрее, стараясь спрятаться в тенях позднего вечера. Из-за стрельбы город стал понемногу просыпаться, оживать. Многим становилось интересно, отчего численность зевак на улицах кратно увеличилась, и вскоре мне пришлось перейти на шаг. Нет, не из-за того что лёгкие больше не выдерживали, просто вооружённый человек, бегущий со стороны раздавшейся стрельбы, был уж слишком приметным. Как говорится: «медленнее едешь, дальше будешь».

Сжав в кармане кошелёк, я двинулся в сторону Немецкой слободы, или того, что от неё оставалось в Туле. По слухам, именно там можно было найти аптекарей и разного рода алхимиков, торгующих диковинными снадобьями и приборами. Мысли лихорадочно работали, отвлекаясь от недавнего ужаса. Гремучая ртуть, азотная кислота, колбы… Если я не смогу создать капсюль, все мои планы рухнут, так и не успев родиться. Придётся придумать что-то другое, менее инновационное, менее перспективное.

Один за другим огни в окнах лавок гасли, город окончательно готовился ко сну. Наконец, в конце кривой улочки, упиравшейся в частокол, я заметил тусклый отсвет за мутным, запылённым стеклом. Над низкой дверью висела вывеска с изображением реторты и змеи, обвивающей чашу. Сбивчивая надпись гласила: «Аптекарь Иоганн Фогель». Искать что-то другое было поздно, а шататься по городу день ото дня было бессмысленно.

Я рванул к двери, но она не поддалась — была заперта изнутри. Сквозь стекло увидел, как внутри движется тень, тушит свечи. Не раздумывая, я забарабанил в дверь костяшками пальцев, стараясь не перейти в отчаянный стук.

Спустя мгновение, полная тревоги и раздражения, щель приоткрылась. В проёме показалось осунувшееся лицо пожилого человека в простом тёмном кафтане, с седой, жидкой бородкой и умными, усталыми глазами.

— Уже закрыто! — проговорил он на ломаном русском, пытаясь захлопнуть дверь. — Приходи завтра.

— Нет времени ждать до утра! — вставил я ногу в щель, не давая ему захлопнуть створку. — Мне нужны кое-какие приборы и вещества. Заплачу щедро. Серебром.

Его взгляд скользнул по моей одежде, запылённой и помятой, задержался на сабле и пистолях. В глазах мелькнуло опасение.

— Я не торгую с первым встречным ночью. Уходите, господин, — продолжал говорить со мной мужчина с явным немецким акцентом.

— Я не первый встречный, — попытался я вложить в голос все остатки убедительности, сметая внутреннюю дрожь. — Я оружейник из государевой слободы. Работа горит, заказ срочный. От него зависит моё будущее. — я достал кошелёк и звонко потряс им. — Мне нужны реторты, колбы, крепкая водка и чистая ртуть.

Последние слова заставили его нахмуриться. Он снова пристально посмотрел на меня, обернулся к своей лавке, потом вновь, ещё больше сгустив брови, глянул мне в лицо. По нему было видно, что осталось только опасение, частичка профессионального любопытства, смешанное с некоторым недоверием. Он думал долго, почёсывая узкий подбородок с седой бородкой.

Сомнения лавочника можно было легко понять. Он был одним из немногих людей, кто в этом городе продавал особенные вещества, которые могут стать причиной смерти. К кому ещё, кроме немца, придут стрельцы в случае странного убийства с отравлениями? Именно алхимики и разного рода лекари попадали под подозрения у сыщиков.

— Ртуть… и крепкая водка? — переспросил он, понизив голос. — Для чего это оружейнику? Такие вещи… для иных дел нужны. Опасных дел.

— Знаю, — твёрдо сказал я. — Риск — дело знакомое. Но без этого мне не создать то, что я задумал. Поверьте, цель того стоит.

Он помедлил ещё мгновение, взвешивая что-то про себя. Блеск серебра, моя настойчивость и, возможно, авантюрный дух, свойственный всем алхимикам, пусть и замаскированный под аптекарскую солидность, сделали своё дело.

— Ладно… — он с обречённым вздохом отступил назад, впуская меня в полумрак лавки. — Входите. Но быстро всё делайте. Я сейчас не столь любим вашим начальством. Боюсь, если буду ночью торговать, то могут и выгнать из города.

Воздух внутри был густым и сложным — пахло травами, воском, химикатами и пылью. На полках, до самого потолка, стояли склянки и банки с притирками, порошками, сушёными кореньями. В глубине, за прилавком, виднелся грубый стол, заставленный приборами: медными тазами, стеклянными шарами, глиняными тиглями. Настоящая лаборатория.

— Итак, — Фогель скрестил руки на груди, — что именно вам требуется?

Я, не теряя времени, принялся перечислять, мысленно сверяясь с памяткой из прошлой жизни: «Прочные стеклянные колбы с длинным горлом, две-три реторты, азотная кислота… или то, что вы называете крепкой водкой, только самой высокой концентрации. Чистая ртуть, винный спирт, чем крепче, тем лучше».

Аптекарь слушал, и его брови медленно поползли вверх. Он смотрел на меня уже с нескрываемым изумлением.

— Вы… вы говорите, как посвящённый, — наконец выдавил он. — Но зачем оружейнику знания о царской водке и киновари? Вы планируете заниматься трансмутацией? Или… — его голос стал ещё тише, — созданием гремучего серебра? Или чего-то подобного?

Я внутренне сжался. Попасть в точку было слишком легко. Пришлось отшучиваться, делая вид, что проверяю прочность горлышка одной из колб.

— Каждая профессия имеет свои секреты, магистр Фогель. Я лишь хочу усовершенствовать один механизм, и для испытаний мне нужны… особые компоненты. Обещаю, это не принесёт вреда городу или вам лично. Можете спросить про меня в слободе, там расскажут, что я выдумщик. Если проблемы и будут, то готов поклясться своей рукой, что не будет упомянуто ваше имя.

Он покачал головой, но в его глазах читалось скорее уважение к знаниям, пусть и непонятно откуда взявшимся, чем страх.

— Опасные игры… Очень опасные, — лекарь вздохнул и начал собирать требуемое на прилавок. — Колбы… реторты… спирт есть. Крепкую водку и ртуть… придётся отмерить из моих запасов. — Он назвал цену.

Сумма заставила меня внутренне ахнуть. Она съедала добрую треть оставшихся от Игоря средств. Я посмотрел на аккуратно расставленные склянки, на блестящие шарики ртути в керамической чаше, на толстостенные колбы. Это был билет в будущее. Или пропуск в мир иной, если я ошибусь на каком-нибудь этапе. Скрепив сердце, я отсчитал требуемое количество монет. Звон серебра о столешницу прозвучал как приговор.

— Надеюсь, ваша цель оправдает столь дорогостоящие риски, — сухо произнёс Фогель, подметая монеты в деревянный ларец.

— Надеюсь, — без особой уверенности ответил я, упаковывая свою опасную покупку в грубый холщёвый мешок, стараясь проложить тряпьём хрупкое стекло. — Благодарю вас.

Выйдя на пустынную улицу, я почувствовал невероятную тяжесть — не только в сумке за плечом, но и на душе. Теперь пути назад не было. Я сделал свою ставку, потратив огромные деньги и поставив на кон всё. Оставалось лишь добраться до слободы, найти укромный угол и приступить к самой рискованной части своего предприятия. Мысли о недавних преследователях отошли на второй план, вытесненные новой, куда более масштабной тревогой.

На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили маковки церквей, я принялся за дело. Осознавая всю смертельную опасность затеи, я вытребовал у Кузьмы Игнатьевича разрешение устроить временную мастерскую в старом, полуразрушенном амбаре на отшибе слободы, у самой кромки леса. Место было пустынным и достаточно удалённым, чтобы в случае катастрофы не подвергнуть опасности основные мастерские и людей. Скептически хмыкнув, слободской голова махнул рукой — мол, делай что хочешь, но если что-то взорвётся, отвечать будешь по всей строгости.

С помощью пары подмастерьев, ворчавших на непонятную блажь, я расчистил угол в заброшенном сарае. Воздух здесь был густым от пыли и пах затхлостью и гниющим деревом. Я установил грубый верстак, принёс свой опасный груз от Фогеля и принялся расставлять стеклянные сосуды с величайшей осторожностью, будто это были яйца дракона и их мать может откусить мне голову. Каждое движение было выверенным, каждый предмет занимал своё, строго определённое место. Я понимал, что малейшая суета или небрежность могут стоить мне жизни, а второй раз мне могут и не дать шанса на возрождение.

Пока работал, то слышал очередные перешёптывания работников. Вчерашняя стрельба была одним из поводов для людей поговорить. Да, стрельба периодически случалась, но я умудрился оставить одного раненого и новый труп. Кто-то даже поговаривал, что убитый был немцем то ли из Швеции, то ли из Саксонии или вовсе откуда-то из цветочных земель Голландии. Это-то и заставляло людей поднять шум, и мне оставалось только надеяться, что на мои следы никто не наткнётся, что, учитывая слабый институт оперативной работы, очень даже может быть.

Именно в такой момент в проёме двери возникли две массивные фигуры, заслонив собой солнечный свет. Кузьма Игнатьевич и Семён стояли молча, с одинаково сложенными на груди руками, и наблюдали. Их лица выражали смесь живого любопытства и откровенного непонимания.

— И что это ты, парень, тут устроил? Алхимией вздумал промышлять? — первым нарушил тишину Семён, с неодобрением оглядывая хрупкие колбы и реторты.

— Опыты, Семён Дмитрич, — стараясь, чтобы голос не дрожал, ответил я, продолжая аккуратно протирать горлышко одной из колб. — Без этого дальше двигаться не получится. Задумка моя требует сложной, необычной работы.

Кузьма Игнатьевич, не говоря ни слова, сделал несколько шагов вглубь сарая. Его пронзительный взгляд скользнул по стеклянной посуде, задержался на керамической чаше с поблёскивающими шариками ртути, затем уставился на меня.

— Диковинно, — наконец произнёс он глухо. — Редко кто с малым опытом сразу за такие… рискованные дела берётся. Обычно путь оружейника — годы у наковальни, накопление, перенимание приёмов. А ты… Ты с самого начала решил ломиться в закрытые ворота. И ведь не просто головой ломишься, а таран какой-то собственный выдумываешь. Скажу честно, парень, не так ты уж и прост, как кажешься. Чую, за твоей спиной не купеческая контора, а что-то иное. — Он помолчал. — Ладно. Смотри только, чтобы твои опыты нашу слободу в воздух не подняли. У нас заказы горят.

Они ушли, оставив меня наедине с моими страхами и смертельно опасными реактивами. Их визит лишь усилил внутреннее напряжение. Теперь я был под колпаком, и любая ошибка стала бы не просто трагедией, но и позором. Возможно, придётся вернуться обратно в Ярославль с позором, но об этом не стоило думать. Впереди работа, которую важно выполнить в наилучшем качестве.

Приступив к делу, я ощущал, как по спине бегут мурашки. Руки, несмотря на прохладу в сарае, были влажными. Я работал медленно, с противоестественной для кузнечной слободы деликатностью. Развёл на улице, в двадцати шагах от амбара, небольшой костёр для песчаной бани. Установил толстостенную колбу, налил в неё прозрачную, едкую «крепкую водку» — азотную кислоту. Плотно обмотал лицо тряпицей, смоченной в уксусе, и надел грубые кожаные рукавицы.

Дыхание перехватывало от страха, когда я начал крохотными порциями, с помощью медной ложечки, добавлять в колбу тяжёлую, серебристую ртуть. Реакция последовала почти мгновенно — жидкость закипела, по сараю поползли едкие, рыжие пары, от которых слезились глаза и першило в горле. Я отпрянул, сердце бешено колотясь, готовый в любой момент броситься прочь. Но процесс пошёл, и остановить его было уже нельзя. Я стоял, затаив дыхание, наблюдая, как металл растворяется, рождая ядовитое, но необходимое вещество — ртутную селитру.

Последующие часы стали для меня адом концентрации. Охлаждение колбы, капельное добавление раствора в винный спирт, новый нагрев и появление первых мелких кристаллов гремучей ртути. Каждый хруст, каждый щелчок отдавался в тишине сарая громом, заставляя удерживаться от вздрагивания. Я промывал кристаллы, чувствуя, как дрожат пальцы, сушил их в тени, разложив на пергаменте. Один неверный удар, одно падение — и всё могло бы закончиться.

Затем настал черёд изготовления матрицы для капсюлей. Я выточил из стального бруска нехитрое приспособление с лунками, подобрал пуансон. Работа с медными кружками требовала ювелирной точности. Сидя на табурете при свете единственной свечи, я один за другим формировал крошечные колпачки, потом, замирая от ужаса, заполнял их микроскопическими дозами смертоносной смеси, уплотняя её деревянным шпателем с величайшей осторожностью.

Прошёл день, сменилась ночь, и снова наступило утро. Я почти не спал, не ел, существовал в каком-то лихорадочном полусне, целиком поглощённый процессом. Наконец, когда вторые сутки клонились к вечеру, передо мной на верстаке лежали несколько десятков крошечных, невзрачных медных колпачков. Они казались такими хрупкими и безобидными, но в каждом из них таилась сила, способная в корне изменить оружейное дело.

Я откинулся на спинку табурета, выдохнув, и впервые за двое суток позволил себе расслабиться. Тело ныло от нечеловеческого напряжения и усталости, веки слипались, а руки предательски дрожали, но на губах блуждала слабая улыбка. Первый, самый опасный шаг был сделан. Впереди предстояла не менее сложная работа над капсюльным замком и самой винтовкой, но сейчас я мог позволить себе просто обессиленно сидеть и смотреть на плоды своего рискованного труда, ощущая тяжёлую, выстраданную победу.

Глава 10

Отдышавшись после адской работы с гремучей ртутью, я принялся за следующую, едва ли не более сложную задачу — создание самого замка. Простой ударно-кремнёвый механизм для этой цели не годился. Нужен был курок, бойок которого бил бы не по огниву, высекая искру, а точно по медному капсюлю, надетому на брандтрубку. Именно в этой точности и надёжности таилось главное преимущество.

Я начал с эскизов, перенося на грубый лист бумаги отточенные веками знания. Курок, отдалённо напоминающий молоточек, с узким, закалённым бойком, мощная, но компактная боевая пружина, изогнутый рычаг-шептало, удерживающий курок на боевом взводе. Казалось, ничего сверхсложного, недоступного для современных технологий. Однако дьявол, как это и было заведено, крылся в деталях, в материалах и точности итогового исполнения.

Первую попытку я предпринял, используя обычную ствольную сталь, что была в избытке в слободе. Раскалив заготовку, я принялся ковать курок. Металл послушно принимал форму под ударами молота, но после закалки, когда я попытался обработать его напильником, стало ясно — сталь слишком мягкая. Боёк от удара о медный капсюль неизбежно бы деформировался, а значит, замок быстро вышел бы из строя. Первая заготовка отправилась в брак на будущую переплавку.

Вторая попытка была с использованием обломка старого, но качественного клинка. Сталь была твёрже, но и обрабатывать её оказалось в разы сложнее. Мои инструменты, грубые напильники и надфили, были малопригодны для такой тонкой работы. Я потратил почти два дня, старательно выводя форму курка и сверля в нём отверстие для оси. Но при сборке и пробном взведении хрупкая сталь не выдержала — тонкая часть шептала с треском лопнула. Ещё одна неудача, от которой уже начало покалывать где-то в районе позвоночника.

Именно в этот момент, застав меня за разбором очередного неудачного механизма, в моём сарае появился Кузьма Игнатьевич. Он молча взял в руки сломанную деталь, покрутил её, затем обвёл взглядом разложенные на верстаке чертежи и готовые капсюли.

— Опять твои диковинки? — его голос прозвучал устало, но без прежнего скепсиса. — И чем этот… колпачок… лучше доброго кремня? Кремень, он, братец, дёшев, прост, и сыскать его — не проблема. А это… — он ткнул пальцем в капсюль, — одна морока да затраты. Кремень при должной сноровке можно прямо в поле сменить, а если…

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Пришло время объясняться.

— Преимуществ несколько, Кузьма Игнатьевич. Во-первых, надёжность. Кремнёвому замку страшны ветер и сырость. Искра может угаснуть, порох на полке отсыреть. Капсюль же вспыхивает всегда, в любую погоду. Осечка — большая редкость. Во-вторых, скорость. Вам не нужно сыпать порох на полку, достаточно взвести курок и зарядить. Выстрел происходит быстрее. И в-третьих, — я сделал паузу для весомости, — точность. Отсутствие задержки между спуском и выстрелом, этакая мгновенность, позволяет стрелку не сбивать прицел, а после долгого боя руки у многих трястись будут от усталости. Здесь всего одно действие придётся исполнить, чтобы к выстрелу следующему изготовиться.

Кузьма слушал, потирая бороду. Его умные глаза внимательно изучали моё лицо.

— Допустим, — медленно проговорил он. — Всё это так. Но посчитай сам, отрок: сталь особая, точная работа, эти твои… колпачки, которые ещё сделать надо. Стоимость одного такого замка против кремнёвого — в десятки раз выше. На всю пехоту такого не наковывать. Казна не потянет.

— Я и не предлагаю вооружать всю пехоту, — возразил я. — Представьте себе десяток, другой самых метких стрелков в полку. Вооружённых не просто винтовками, а оружием, которое не подведёт в самый ответственный момент. Которое бьёт без промаха и почти не знает осечек. Таким стрелком можно переменить ход всей стычки, сняв издалека вражеского командира или знаменосца, барабанщика, да любого мало-мальски важного офицера. Это оружие не для массы, а для избранных. Но если царь хоть немного поддержит указом, то можно будет и больше люда снарядить.

Мысль, казалось, заинтересовала его. Он ещё раз взвесил на ладони сломанный курок, потом кивнул, словно про себя.

— Ладно. Логика в твоих словах есть. Докажи на деле — будет о чём говорить с государевыми людьми. Продолжай. Но смотри… — он сурово посмотрел на меня, — если и эта твоя затея лопнет, как мыльный пузырь, больше экспериментов я тебе не позволю. Будешь, как все, у наковальни стоять. Понял?

— Понял, — твёрдо ответил я.

Чего уж тут было не понять? Государство требовало значительного числа самых обычных стволов, чтобы вооружить пехоту, ещё больше сабель, бердышей, пик и алебард. Всё это было в разы дешевле, чем моя диковинка, куда проще и массовее в производстве. Россия просто-напросто не была столь серьёзно индустриализирована, чтобы в массовом порядке вооружать таким оружием массовую линейную пехоту. Застрельщики с подобными капсюльными винтовками появятся сильно позже, но сейчас это будет мой билет в будущее, воплощённый в металле.

После ухода головы я закусил удила. Неудачи лишь разожгли во мне упрямство. Проблема была в стали. Нужен был материал твёрже и в то же время не такой хрупкий. Я перерыл все запасы металлолома в слободе, пока не нашёл то, что искал — обломки старых надфилей и напильников. Инструментальная сталь. Она была адски трудна в обработке, но зато обещала необходимую прочность.

Работа закипела с новой силой. На этот раз я действовал иначе. Не пытался выковать деталь целиком, а, нагрев заготовку докрасна, медленно, слой за слоем, снимал лишний металл напильниками, постоянно охлаждая заготовку, чтобы не отпустить сталь. Это был изматывающий, мучительно медленный труд. Пальцы снова стёр в кровь, спина онемела от неудобной позы. На создание нового, более массивного и прочного курка ушло три дня. Пружину я вил из упругой стальной проволоки.

Наконец, все компоненты были готовы. Дрожащими от усталости руками я произвёл сборку. Курок плавно встал на боевой взвод. Шептало чётко его фиксировало. Я установил собранный механизм на деревянную колодку-макет и, затаив дыхание, плавно нажал на спуск.

Раздался чёткий, металлический щелчок. Боёк курка резко и энергично ударил вперёд, в пустое пространство, где должен был находиться капсюль. Механизм сработал. И, что главное, не сломался.

Когда работа перешла к калибру, то мне пришлось поумерить свой пыл. Я было думал обратиться к пулям по форме Минье, но это оказался не самый лучший из возможных вариантов. Да, он сильно облегчит заряжание нарезного оружия, сильно повышает скорострельность, но такие эксперименты стоит оставить. Обычные свинцовые пули можно отливать в больших количествах, а пули Минье были сложной формы, с необычным донцем, расширяющимся при выстреле. Мой штуцер и без того был очень дорогим оружием, а если ещё и ограничить таким образом боеприпасы, то будет совсем худо, но мысль я не бросал. Да, производство сложнее, но если будут приняты штуцера на вооружение хотя бы ограниченных групп стрелков, то стоит не забывать о таком особенном боеприпасе. Однако сейчас придётся оставаться при обычных шаровидных пулях.

С изготовлением ствола я, наконец, смог вздохнуть свободнее. Если создание капсюльного замка было битвой с упрямым металлом и моими собственными ограничениями, то эта часть работы оказалась почти отдыхом. В слободе, к моей радости и удивлению, имелся примитивный, но вполне функциональный станок для сверловки и нарезки стволов. Он представлял собой массивную станину с системой зубчатых колёс и длинным сверлом, которое вращалось с помощью ручного привода. Механизм был тяжёлым и медленным, требовал участия двух человек, но это был настоящий прорыв по сравнению с адским ручным трудом.

Под присмотром Корнея, который, кажется, начал проникаться к моему замыслу, мы выбрали прочный железный прут-заготовку. Его раскалили докрасна и под мощными, размеренными ударами молотов начали вытягивать и скручивать вокруг оправки, пока не получилась грубая трубка. Потом её снова и снова проковывали, заваривая шов, пока он не стал практически монолитным. Раскалённый металл шипел, попадая на влажную кожу рукавиц, а воздух наполнялся едким запахом калёного железа.

Затем настал черёд станка. Закрепив заготовку в массивных тисках, мы с одним из подмастерьев, парнем по имени Артём, взялись за длинные рукояти привода. Скрежещущий звук сверла, вгрызающегося в толщу металла, стоял в ушах часами. Работа была монотонной и утомительной, но куда менее изматывающей, чем в одиночку. После сверловки ствол подвергли нарезке. Станок снова пригодился — специальный резец, медленно проворачиваемый внутри ствола, оставлял на его стенках восемь аккуратных, равноудалённых винтовых дорожек. Смотря на эту идеальную спираль, я не мог не оценить мастерство тульских умельцев, достигнутое без всяких чертежей и точных измерительных приборов. Если даровать им ещё и хорошие инструменты, то страшно будет представить, что они смогут произвести в своих слободах.

Параллельно я работал над ложей. Подобрал кусок ореха — плотный, с красивым рисунком, уже высушенный до состояния камня. Долгими вечерами, при свете сальной свечи, я выстругивал и шлифовал его, придавая удобную, анатомическую форму с выраженной шейкой. В отличие от грубых стандартных лож, я сделал её уже и с более выраженным изгибом, чтобы она плотнее лежала в плече и позволяла лучше прицеливаться. Внутри ложи я выбрал стамеской посадочные места для замка и ствола, тщательно подгоняя каждую деталь, чтобы не было ни малейшего люфта.

Наконец, наступил день сборки. Все компоненты были готовы: ствол с блестящими новыми нарезами, ложа, пахнущая деревом и воском, капсюльный замок, напоминающий странного металлического жука. Я разложил всё на верстаке в главной мастерской. К моему рабочему месту снова неспешно подтягивались мастера. На этот раз в их молчании читалось не насмешливое любопытство, а напряжённое ожидание. Они проделали этот путь сотни раз, но все понимали — сейчас происходит нечто иное.

Я начал с крепления ствола к ложе. Продев массивные антабки через заранее подготовленные проушины, я зафиксировал его, проверяя плотность прилегания. Затем настал черёд замка. Аккуратно вставив его в паз, я закрепил ось и проверил ход курка. Звук был чётким и уверенным. Последним штрихом стал прицел — та самая прорезь в тыльной части и мушка на дульном срезе, которые я тщательно вывел в одну линию. В итоге передо мной лежало готовое оружие — длинное, строгое, с тёмным глянцем дерева и холодным блеском стали. Оно было тяжёлым, но вес его был сбалансированным, ложа идеально легла в руку.

Испытания решено было провести тут же, на пустыре. Погода стояла ясная, почти безветренная. Кроме нашей артели, собрались и другие мастера, включая самого Кузьму Игнатьевича. В воздухе висело всеобщее напряжение. Я зарядил штуцер, аккуратно дослал пулю с помощью шомпола, взвёл курок и надвинул на брандтрубку один из моих медных капсюлей. Подойдя к черте, я приложил приклад к плечу. Щёка прильнула к прорези прицела, мушка чётко легла на мишень — деревянную плаху шагах в семидесяти.

Прозвучал выстрел. Он был не таким оглушительным, как у кремнёвого оружия, более коротким и сухим. Отдача уверенно уперлась в плечо. Едкий белый дым, пахнущий не серой, а чем-то новым, медленно рассеялся, открывая результат. Пуля вошла почти в центр мишени, оставив аккуратное, чёткое отверстие. Ни осечки, ни задержки. Тишину нарушил одобрительный гул.

Я произвёл ещё несколько выстрелов, каждый раз заряжая оружие с заметной, даже для меня самого, скоростью. Штуцер работал как часы. Пули ложились кучно, раз за разом поражая цель. Дальность и точность были несравнимы ни с одной аркебузой или винтовальной пищалью в слободе. Когда я закончил, Корней первым подошёл ко мне и молча протянул руку. Его крепкое, мозолистое рукопожатие значило больше любых похвал.

Мастера обступили меня, передавая штуцер из рук в руки. Они щупали ложу, проверяли плавность хода курка, заглядывали в ствол, поражённые чёткостью нарезов.

— Конструкция, конечно, мудрёная, — покачал головой один из старейших мастеров, — Дорогая до чрезвычайности. Но справная… Очень справная. Стреляет, как проклятый, метко.

— Ни одной осечки, — добавил Семён, с неожиданным уважением глядя на оружие. — И перезаряжать — одно удовольствие. Дёшево такое не сделать, но для государевых мелких стрелков — вещь прекрасная будет.

Кузьма Игнатьевич, забрав штуцер, долго и молча его изучал. Его взгляд скользнул по капсюльному замку, по прицелу, по идеально подогнанным деталям.

— Ладно, — наконец изрёк он. — Доказал. Оружие вышло… небывалое. Дальнобойное, точное, безотказное. О таком можно и в Москве доложить. — Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел редкое для него одобрение. — Молодец, парень. Выйдет из тебя толк.

Все разошлись, обсуждая увиденное, а я остался один с своим творением. Оно лежало на верстаке, тёплое от выстрелов и рук, пахнущее дымом и победой. Я добился того, чего хотел. Создал оружие, опережающее время. Оно было точным, дальнобойным, надёжным. Любой другой на моём месте праздновал бы успех. Но, глядя на него, я ловил себя на мысли, что внутри зреет странное, необъяснимое чувство неудовлетворённости. Да, штуцер был великолепен. Но чего-то в нём не хватало. Какой-то последней детали, финального штриха, который превратил бы его из просто превосходного оружия в нечто по-настоящему революционное.

Эта мысль не давала мне покоя, терзая куда сильнее усталости. Штуцер стрелял метко, но его прицел был статичен, рассчитан на одну, усреднённую дистанцию. А если цель дальше? Или ближе? Пуля будет ложиться выше или ниже, требуя от стрелка невероятного умения и удачи. Мне же нужна была стабильность, предсказуемость, контроль. Точность должна была быть не искусством, а технологией.

Я изложил свою идею Семёну и Кузьме Игнатьевичу, застав их у горна, где выковывали новую партию стволов. Семён, как обычно, отреагировал первым, скептически хмыкнув:

— Опять выдумываешь? И как же ты свою мушку двигать собрался? На шестерёнках, что ли?

— Проще, — возразил я, чертя углём на чурбаке схему. — Целик. Не простая прорезь, а подвижный. Посадим его на ступенчатую колодку, с прорезями разной высоты. Сдвинул целик вниз — ствол задрался вверх, пуля полетела дальше. Задача — верно разметить дистанции.

Кузьма Игнатьевич, молча слушавший, взял уголь и пририсовал к моей схеме массивное основание.

— Чтобы дребезжания не было, — пояснил он глухо. — И сталь нужна хорошая, пружинистая, чтобы не согнуло отдачи. Ступеньки… Вычислить их — целое искусство. Но идея здравая. Для такого оружия — в самый раз. Оно, небось, и на четыре сотни шагов сможет разить неплохо.

Работа закипела. Из обломка старого надфиля я выточил Г-образный целик с аккуратной прорезью. Корней, наш лучший знаток металла, подобрал подходящий стальной брусок и выковал из него ступенчатую колодку с тремя тщательно выверенными пазами. Каждый паз соответствовал своей дистанции: ближней, средней и дальней. Семён, притихший и сосредоточенный, врезал конструкцию в тыльную часть ложи, укрепив её двумя стальными штифтами. Прицел сидел мёртво, не шелохнувшись от тряски.

Смотря на эту простую, но гениальную механику, я не мог не мечтать об оптическом прицеле. Представить лишь — стеклянная линза, перекрестие, увеличение… Но это была несбыточная фантастика. Качественное стекло, его шлифовка, юстировка — всё это лежало за гранью возможного в этом веке. Мой ступенчатый целик был суровой, но надёжной заменой.

Испытания мы перенесли на самый край пустыря, где мишень отстояла на добрых сто двадцать шагов. Взяв штуцер, я ощутил знакомую, уверенную тяжесть. Установив целик в первый паз, я выстрелил. Пуля ударила чуть ниже центра. Переведя его во второй паз, я снова прицелился, и на этот раз пуля вонзилась почти в яблочко. Третий, самый высокий паз, позволил послать пулю ещё дальше, поразив отдалённый пень с первого выстрела.

Я перезаряжал и стрелял снова и снова, регулируя прицел и сверяясь с результатами. Никаких догадок, никаких поправок на ветер — только чёткая, предсказуемая механика. Наконец, я опустил ещё дымящийся ствол, и на душе расправилась странная, спокойная уверенность. Всё. Теперь он совершенен. Это был уже не просто штуцер. Это был точный инструмент смерти, готовый открыть мне двери в будущее.

Глава 11

Отзвуки триумфа ещё витали в душном воздухе мастерской, когда до меня наконец дошла простая и очевидная мысль. Завернув готовый штуцер в грубый холст, я собрался было отыскать кого-то из путных ямщиков или торговых гонцов, дабы отправить диковинный подарок в столицу с оказией. Однако едва я поделился этим намерением с Кузьмой Игнатьевичем, как тот воззрился на меня с таким изумлением, будто я предложил выкинуть драгоценный ствол в ближайшую выгребную яму.

— С ума сошёл, парень? — его голос прозвучал глухо, но с явственной примесью раздражения. — Такую вещь — доверить первому встречному обознику? Да её по дороге у тебя из-под носа выкрадут, перепродадут, разберут на части! Ищи потом свищи. Нет, уж коли ты взялся удивлять столичного приказчика, так будь добр, потрудись лично. Да и мне, как слободскому голове, самому охота взглянуть, какое впечатление сия диковинка произведёт в Оружейной палате. — Голова вздохнул, поправил кожаный фартук. — Ты пойми, Евгений, в столице мы не просто себя показываем. Ты — лицо всех тульских мастеров. Ударим в грязь — и про нас подумают, что мы лишь на подковы да на простые пищали горазды. А так… — он похлопал толстым пальцем по холщовому свёртку, — так можем и новый заказ заполучить, казённый, выгодный. Потому поедешь сам. И оружие своё в целости доставишь, да заказчику покажешь, продемонстрируешь и объяснишь, как оно вообще работать должно.

Сомнения мои, что я, человек без особого опыта в дальних поездках, справлюсь с такой миссией, видимо, читались на моём лице. Кузьма Игнатьевич хмыкнул и, порывшись в складках своего кафтана, извлёк небольшой, туго набитый кошелёк.

— Вот твой заработок за последний месяц, — бросил он его на верстак.

Монеты звякнули о дерево весомо и плотно.— Три целковых чистыми, да ещё полтиной мелочи. За работу в артели и за твои… выдумки. По нашим меркам — более чем прилично для новичка. Хватит на дорогу и на первое обустройство в столице, коли задержишься.

Я взял кошелёк, ощутив под пальцами твёрдые кружки серебра. Сумма и впрямь была немаленькой, особенно если учесть, что большую часть времени я занимался собственным проектом. Видимо, Кузьма оценил и общий вклад, и потенциальную выгоду.

— Путь неблизкий, да и не самый безопасный, — продолжал слободской голова, словно читая мои мысли. — Потому слушай. Завтра с утра отходит в Москву обоз купца Гаврилы Петровича, торгует он железом и утварью. Мужик он степенный, караван у него крепкий, охрана своя имеется. Я с ним слово замолвил. Место в телеге для тебя и твоего добра найдётся. С ним и отправляйся, но в осторожности оставайся. Пистоли заряди, саблю заточи, а лучше и штуцер свой держи заряженным, а то, может, и палить придётся.

Получив наставления и подробное описание, где найти купеческий двор, я остался один на один с новыми мыслями. Предстоящая поездка в Москву, встреча со столичными дьяками и приказчиками, возможность наконец-то сделать первый шаг к своей главной цели — всё это смешалось в голове в один клубок, где тревога и надежда сплелись воедино. Одно было ясно — пора собираться. Завтра новый, долгий путь.

Следующим утром, едва занялась заря, я уже стоял у ворот купеческого подворья Гаврилы Петровича. Воздух был свеж и прозрачен, пах дымом и скотским дыханием. Сам двор представлял собой хаотичное зрелище: несколько телег, половина из которых ещё не были догружены, суетившиеся возчики, ржавшие в стороне от привязи кони. Картина была далека от того основательного и размеренного каравана, который я ожидал увидеть.

Купец, мужчина дородный, с брюшком, упёршимся в расшитый кушак, и седеющей окладистой бородой, оказался на ногах одним из первых. Он бегло просмотрел вручённое мною письмо от Кузьмы Игнатьевича, свернул его и сунул за пазуху, кивнув с деловой отстранённостью.

— Ладно, с Кузьминым словом грех спорить. Место будет. Только поживей, парень, нечего зря время-то терять. Через час движем.

— Благодарю, Гаврила Петрович, — отвесил я лёгкий поклон, окидывая взглядом суетящийся двор. — Только караванчик-то ваш… невелик показался. Слухом земля полнилась, что обозы у вас куда солиднее обычно между городами ходят.

Купец хмыкнул, поправив шапку на голове, и махнул рукой в сторону недогруженных телег.

— Нынче не до солидности, друже. Заказ в столице горит, припасы нужны позарез. Потому и гоню малый налегке, с небольшими силами. Остальные подводы с основной охраной догружу и двину дня через два, а то и три. А эти — вперёд, напролом.

Кровь во мне похолодела, но лицо я сохранил невозмутимым, лишь согласно кивнул. «Напролом» с полупустым обозом и, судя по всему, с жалкой охраной — слова эти пахли беспечностью, граничащей с глупостью. Отступить, однако, значило проявить слабость и ослушаться воли Кузьмы. Да и время терять было нельзя. Нужно было двигаться как можно быстрее, ведь и без того с заказом сильно не спешил. Приказчик — человек важный, наверняка не привыкший к такому долгому ожиданию. Конечно, итоговый товар наверняка окажется выше его ожиданий, но всё же.

Отойдя в сторону под предлогом проверки поклажи, я принялся с пристрастием осматривать своих случайных попутчиков. Охрана и впрямь оставляла желать лучшего. Пять человек, видавших виды, но больше похожих на деревенских бродяг, нанятых за пару медяков, нежели на профессиональных стражников. Двое из них вообще не имели при себе огнестрела, довольствуясь лишь старыми саблями, висевшими на поясах. У третьего за поясом торчал единственный, видавший виды пистоль, ещё у одного — короткая фитильная пищаль, имеющая мало толку в седле. Лишь старший, коренастый мужчина с шрамом через бровь, держал на изготовке добротно выглядевшую аркебузу. Никакой слаженности, никакого подобия воинского строя — кучка вооружённых мужиков, чьи навыки вызывали самые серьёзные сомнения.

Сердце сжалось от дурного предчувствия. Дорога до Москвы была долгой и небезопасной, а наш малый, слабо охраняемый поезд с поклажей мог показаться лакомым куском для любой шайки голодных лихих людей. Мысли лихорадочно заработали, оценивая риски. Но выбора не было. Отступать — позор и сильный сдвиг всех имеющихся планов по времени.

Молча, стараясь не привлекать лишнего внимания, я перепроверил своё оружие. Пистоли были заряжены ещё с вечера, но я вынул их из-за пояса, осмотрел полки, убедился в надёжности кремня. Саблю вытянул из ножен на палец — бритвенная кромка лезвия блеснула в утреннем солнце. Последним я взял в руки свой штуцер, завёрнутый в холст. Развернув его, я осмотрел капсюльный замок, проверил, плотно ли сидит в ложе ствол. Оружие было в полной боевой готовности, и его вес в руках успокаивал, придавая твёрдости духу. Если что, этот штуцер станет нашим главным козырем. Правда, вести долгую перестрелку я не смогу, ведь осталось всего три десятка капсюлей и зарядов в отдельной сумке. К тому же даже у меня была возможность стрелять разве что по разу в целую минуту — больно тяжело входили в винтовальный ствол пули.

— Эй, оружейник! Засиделся! — окликнул меня один из возчиков, уже взбираясь на облучок. — Садись в ту телегу, что с бочками, да смотри, не отставай!

Я кивнул, взвалил на плечо свою суму и тяжёлый штуцер и направился к указанной повозке. Устраиваясь на ящиках рядом с дубовыми бочками, я в последний раз окинул взглядом наш «караван». Гаврила Петрович, усевшись в свою крытую кибитку, что-то кричал погонщикам. Охрана лениво переговаривалась, растёкшись по облучкам ближайших телег. Никакой бдительности, никакого понимания опасности. Словно ехали они не по большому тракту, кишащему лихим людом, а на ближнюю ярмарку.

Сцепив зубы, я положил штуцер на колени, чтобы он всегда был под рукой. Путь предстоял долгий, и было от чего похолодеть душе. Но поделать ничего было нельзя. Приказ слободского головы был для меня законом, а желание добраться до Москвы и представить своё творение — жгуче, как жажда. Придётся положиться на судьбу, зоркий глаз и меткость своего штуцера.

Путь до Москвы обещал быть долгим, но первые дни путешествия выдались на удивление спокойными. Погода благоприятствовала — стояли ясные, солнечные дни, а ночи были тёплыми и безветренными. Дорога, хорошо накатанная многочисленными обозами, была сухой и твёрдой, что позволяло нашим телегам двигаться если не быстро, то уверенно, без лишних задержек. Кони бодро перебирали ногами, позванивая сбруей, а возчики, подбадривая их негромкими покрикиваниями, изредка перебрасывались ленивыми репликами.

Я устроился на своей телеге, пристроив завёрнутый в холст штуцер так, чтобы иметь возможность мгновенно схватить его. Поначалу напряжённость, сжимавшая мне затылок, понемногу отступала, уступая место монотонному укачиванию и усталости от дороги. Воздух был напоён запахами нагретой солнцем хвои, придорожной пыли и конского пота. Казалось, ничто не предвещало беды. Даже наша жалкая охрана, эти пятеро оборванных стражников, постепенно расслабилась, перестав даже делать вид, что бдительно озирает окрестности. Они болтали меж собой, передавая по кругу деревянную флягу с чем-то крепким, и их хриплый смех порой нарушал мирную дрему леса.

К исходу третьего дня пути мы подошли к неширокой, но глубокой речке, через которую был перекинут добротный, срубленный из толстых брёвен мост. Он казался прочным и надёжным, единственной переправой на многие вёрсты вокруг. Солнце уже клонилось к горизонту, отбрасывая от деревьев длинные, косые тени, и воздух начал стынуть, предвещая прохладную ночь.

Именно здесь, у самого въезда на мост, мой внезапно обострившийся инстинкт забил тревогу. Всё выглядело слишком уж идиллически: вечерняя тишина, гладь реки, розовеющее в закатных лучах небо. Но что-то было не так. Что-то неуловимое. Птицы в прибрежных кустах замолкли слишком резко. В кронах деревьев по ту сторону реки не было видно привычного движения. Да и сам мост, несмотря на свою исправность, казался неестественно пустынным и замершим, будто выжидающим.

Я напрягся, бегло ощупывая взглядом каждую щель между брёвнами, каждый тёмный участок под настилом. Ничего конкретного, ни единой вспышки металла или силуэта. Но спина сама собой выпрямилась, а пальцы непроизвольно потянулись к прикладу штуцера. Воздух словно сгустился, наполнившись незримой угрозой.

В этот момент кибитка купца Гаврилы Петровича остановилась, и сам он, откинув кожаную шторку, громко объявил:

— Стоп, братцы! Дадим коням передохнуть, да и самим ноги размять не лишним будет. Мост впереди, сядем на другом берегу.

Недолго думая, я слез с телеги, притворно потягиваясь.

— Разрешите, Гаврила Петрович, я тут поблизости разомну ноги, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Спину задубило от тряски.

Купец лишь равнодушно махнул рукой, уже отворачиваясь к своей фляге. Взяв штуцер в руки, как будто просто не желая оставлять его без присмотра, я сделал несколько шагов в сторону от дороги, к опушке леса. Отойдя на добрых два десятка шагов, я остановился, прислонившись спиной к толстому стволу сосны. Отсюда мне был отлично виден весь наш караван, мост и часть противоположного берега. Сердце билось учащённо, предупреждая об опасности вернее любого часового.

Именно тогда я заметил, что двое из наших стражников — те, что с саблями, — неспешно, будто бы случайно, начали перемещаться в мою сторону. Они переговаривались, один из них даже рассмеялся, грубо и громко, но их движение было слишком целенаправленным. Они не шли к кустам по естественной надобности и не разминали затекшие конечности. Они мягко, по дуге, отсекали меня от основного лагеря, приближаясь с таким небрежным видом, который не смог бы обмануть даже ребёнка. Их руки лежали на эфесах никчёмных сабель, а взгляды, тяжёлые и пристальные, были устремлены прямо на меня.

Развернув ткань, что укрывала штуцер, я якобы невзначай осмотрел оружие, скрытно установив капсюль на брандтрубку. Дистанция здесь была плевой, и стрелять на таком расстоянии куда проще из обычного кремнёвого пистоля. А эти двое точно смотрели на меня не как на человека, которого должны охранять.

Мне даже показалось, что они скорее охотятся на меня, медленно, будто невзначай, приближаясь ко мне на дистанцию броска.

Парень с фитильной пищалью слез с коня, и я заметил, что фитиль у него не потушен, а медленно тлеет. Сам стрелок стоял ко мне в половину оборота, будто скрывая небольшой огонёк от моего взгляда. Никто бы не стал подпаливать оружие в мирном месте, но наличие стрелка меня пугало не столь сильно, как два охранника с саблями. Они стояли уже на дистанции одного короткого броска, и справиться сразу с двумя будет физически слишком сложно. Они легко могут порубить меня в кровавый фарш, если подойдут на дистанцию атаки. Мне же остаётся лишь обороняться, надеясь, что оружие не даст осечки невовремя. Да и что мне делать, если они нападут? Всех перестрелять я не смогу, а значит, остаётся только бежать, прихватив с собой исключительно оружие и небольшой запас еды в поясной сумке.

Я глянул на человека, который, как и я сам, был временным пассажиром в этом караване, но ехал не в телеге с товаром, а вместе с торговцем в его фургоне. Сейчас он стоял рядом с купцом, о чём-то говоря и отпуская редкие взгляды в мою сторону. Пусть незнакомец и был одет в привычные глазу русские одежды, но его выдавала борода. Пётр ещё не успел начать рубить бороды, а потому каждый уважающий себя мужчина носил бороду, а этот мужик имел нечто сильно обрезанное, отдалённо напоминающее бородку эспаньолку. Иноземец? Вполне возможно, но что ему делать здесь, прямо между двумя крупными городами?

Стоило мне только подумать, как купец сделал какой-то жест, и оба охранника, продолжавших двигаться в мою сторону, вдруг сорвались с места, вынимая сабли из ножен. Расстояние было чуть больше десяти метров, и я рефлекторно рванул из-за пояса пистоли. Амбидекстром я точно не был, но нас разделяло слишком малое расстояние, чтобы не рискнуть.

Два выстрела сработали почти без задержек, слившись в один. Всё впереди меня закрылось серым дымом, а я же, сунув оружие за пояс, подобрал штуцер и прыгнул прямо в придорожные кусты. Времени на перезарядку не было, я слышал крики, полные боли, и ругань, клянущую меня на чём свет стоит. Успело даже раздаться парочка выстрелов в мою сторону, но ушедших в сторону и лишь срезавших ветки на низких деревьях.

Адреналин бил в крови, а я продолжал бежать со всех ног, спотыкаясь о корни и кусты, совсем не разбирая дороги. Можно было бы нырнуть в реку, но я боялся, что тогда оружие придёт в негодность и обороняться будет просто нечем.

Рухнув за одно из деревьев, я принялся судорожно перезаряжать оружие. Меня спасало лишь то, что я заранее успел запастись самым простым, но очень эффективным боезапасом в виде бумажных патронов. Они сильно ускоряли процесс перезарядки, пусть и требовали наличия целых зубов. Хватало надкусить патрон, высыпать содержащийся внутри порох в ствол, забить свёртком из бумаги ствол в качестве пыжа, сунуть пулю и вновь затолкать бумагу. Скорость перезарядки повышалась в разы, и меньше чем через минуту стволы были подготовлены к стрельбе.

Враг приближался, и я выстрелил просто на звук. В лесной зелени легко можно было спрятаться, и этот выстрел скорее отгонял от меня недоброжелателей подальше.

Руки тряслись. Я ощущал, как страх от битвы приближается к горлу, накатывая неприятной волной. Неизвестно, сколько ещё в живых охранников, но бежать дальше не было смысла. Они могли догнать меня в любой момент, а опасность заплутать в лесу была слишком высока для меня, прожившего почти всю свою сознательную жизнь в городе.

Преследовали меня не столь активно. Кто-то пытался палить по стволу, за которым я укрылся, но делал это будто неохотно, не обходя меня со стороны. Не то опешили от моей шустрости, не то просто боялись рисковать своими шкурами. Я же не представлял, как мне выходить из этой ситуации. Можно было бы выпрыгнуть из-за дерева, паля во все стороны из пистолей, но на коммандос я не походил нисколько.

Я даже не заметил, как закончилась перестрелка. Только-только гавкали пистоли и мушкеты, как образовалась тишина, сопровождаемая лишь писком от эха старых выстрелов в ушах. Я попытался выглянуть из-за дерева, поискать обходящих меня бойцов, но наткнулся на ствол пистоля, смотрящего мне прямо между глаз.

— Посиди-ка, голубчик, — с нажимом произнёс хозяин оружия. — Сейчас к десятнику тебя отведу и будем смотреть, что с тобой делать.

Глава 12

Воздух в низкой, душной горнице Разбойного приказа был густым и спёртым, пахнущим остывшей золой, дешёвой ворванью, потом и страхом. Меня втолкнули внутрь мощным ударом по спине, заставив споткнуться о высокий порог, и я едва удержался на ногах, чувствуя, как дрожь в коленях, начавшаяся ещё в лесу, никак не желает униматься. Спину пронизывала тупая боль — то ли от бешеной скачки, то ли от грубых толчков стрельцов, что волокли меня сюда, как тюк поклажи.

Помещение освещалось парой сальных свечей, чадивших на массивном столе, заваленном свитками и деревянными дощечками. За этим столом, откинувшись на резную спинку кресла, сидел сухощавый приказчик в тёмном, но добротном кафтане. Лицо его было бледным, незначительным, но глаза — маленькие, пронзительные — изучали меня с холодным, безразличным любопытством, словно я был диковинным жуком, приколотым булавкой к стенду. По левую руку от него стоял дьяк с засаленным листом бумаги и заострённым гусиным пером, готовый записывать произнесённые во время допроса слова.

— Ну, — сиплым, нарочито медлительным голосом начал приказчик, — поведай, голубчик, по какой такой надобности учинил стрельбу на государевой дороге? И кого это ты там порешал из каравана купца Гаврилы?

Он не кричал, не грозился, но в этой размеренной тишине его слова звучали куда страшнее любой ярости. Я собрался с духом, чувствуя, как под взглядом этих глаз всё нутро сжимается в комок.

— Не по своей воле, господин приказчик, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал убедительно. — На меня напали. Ещё в Туле, неделю назад, в тёмном переулке. Чуть жизни не лишили. А в караване том... — я сделал паузу, глотнув тяжёлый воздух, — а в караване я увидел тех же людей, что на меня с ножом тогда ходили. Да и купец Гаврила, и его охрана — все разом как-то странно на меня поглядывать стали. Решил, что опять замышляется недоброе. Потому и оборонялся, как мог. Жизнь свою сберегал.

Приказчик выслушал, ни единой мышцей не дрогнув на его каменном лице. Он медленно поставил локти на стол, сложив пальцы домиком.

— Оборонялся... — переспросил он, и в голосе послышалась тонкая, как лезвие ножа, насмешка. — Двух человек наповал, ещё одного ранил. И всё это — одна лишь оборона? Слишком уж кровожадная у тебя защита, парень. Сказывают, оружием ты управлялся лихо, будто заправский стрелец, а не купеческий сын. Да и оружие-то у тебя... диковинное.

Он кивнул одному из стоявших у двери стрельцов. Тот шагнул вперёд и бережно, с почтительным опасением, положил на край стола мой штуцер, всё ещё завёрнутый в потрёпанный холст. Приказчик развернул ткань, и его брови почти незаметно поползли вверх. Он взял оружие, ощупал тяжёлую, идеально отполированную ложу из ореха, провёл пальцами по холодной стали ствола, испещрённого винтовыми нарезами. Его взгляд задержался на странном, невиданном замке, лишённом привычного огнива и полки.

— Откуда сие? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная заинтересованность, смешанная с подозрением. — Ни у наших, ни у иноземцев таковой диковины не видывал. Ни колеса, ни кремня... И ствол внутри будто бы исчерчен. Говори, у кого стянул? Или, может, бесовскими чарами сковал?

Я понимал, что от ответа теперь зависит всё. Можно было попытаться солгать, но ложь была слишком рискованной. Правда, пусть и не вся, казалась единственным шансом.

— Не крал я его, господин приказчик, — твёрдо ответил я. — Сей штуцер — моё собственное изделие. Дело рук моих. А создавал я его по заказу Василия Васильевича Лухицкого, столичного приказчика, что оружейными поставками для стрелецких полков ведает. Он, изволите ли знать, пожелал иметь у себя пищаль необычную, винтовальную, меткую и безотказную. Я же, как оружейник государевой слободы в Туле, взялся тот заказ исполнить.

Имя Лухицкого, произнесённое вслух, повисло в воздухе. На бледном лице приказчика промелькнула тень сомнения, смешанная с нерешительностью. Он явно знал эту фамилию, но верить на слово какому-то потасканному стрельбой проходимцу было опасно. Он ещё раз внимательно, с пристрастием, оглядел штуцер, повертел в руках, пытаясь понять принцип действия незнакомого механизма.

— Лухицкому? — наконец переспросил он, и в его тоне слышалось раздумье. — Слыхал я про него... Человек он серьёзный, с положением. Но чтобы он... тебе, безродному оружейнику... такой заказ доверил... Звучит малоправдоподобно, голубчик.

— Можете спросить у него самого, — парировал я, чувствуя, как в груди загорается слабая искра надежды. — Он в Москве, я чаю. Штуцер сей — образец для него. Если бы я врал, разве стал бы ссылаться на человека, чью правду легко проверить?

Молчание затянулось. Приказчик отложил оружие на стол и уставился на меня своим тяжёлым, непроницаемым взглядом, будто пытаясь прочесть истину на моём лице. Наконец, он тяжело вздохнул и махнул рукой дьяку.

— Ладно... Беги к подьячему Фролу, пусть разузнает, где нынче Лухицкий квартирует. Коли в столице — передай, чтобы явился сюда для опознания сего... дива заморского. Да поживей!

Дьяк, молча кивнув, скрылся за дверью. Приказчик снова уставился на меня, а я, прислонившись спиной к прохладной бревенчатой стене, закрыл глаза, мысленно готовясь к новой, куда более важной встрече.

Ждать пришлось недолго, но каждый миг в этой душной, пропитанной страхом и тоской горнице растягивался в мучительную вечность. Я сидел на грубой деревянной лавке, прислонившись спиной к холодным, шершавым брёвнам стены, и пытался осмыслить весь безумный вихрь событий последних дней. Мысли путались, цепляясь за одно: удастся ли убедить Лухицкого, или моя судьба на этом оборвётся в сыром каземате или на сибирском руднике?

Внезапно за дверью послышались торопливые, уверенные шаги, резко контрастирующие с вороватой поступью стрельцов. Дверь распахнулась, и в проёме, заслонив собой тусклый свет свечей, возникла знакомая сухощавая, подтянутая фигура в дорожном кафтане. Василий Васильевич Лухицкий. Его пронзительные серые глаза, привыкшие к далям и опасностям, быстрым, оценивающим взглядом окинули мрачное помещение, скользнули по бледному лицу приказчика и наконец остановились на мне. В них мелькнуло неподдельное, ошеломлённое изумление.

— Батюшки святы... — раздался его хрипловатый, узнаваемый голос. — Евгений Трофимович? И в каком же ты, братец, звании пребываешь? У Кузьмы Игнатьевича в оружейниках числишься или в разбойники подался?

Приказчик поспешно поднялся, его каменное лицо смягчилось подобострастной улыбкой.

— Василий Васильевич! Милости просим. Изволите знать сего молодца?

— Как же не знать! — Лухицкий шагнул вперёд, его взгляд упал на мой штуцер, лежавший на столе. Воин взял оружие привычным движением, повертел в руке, и на его обветренном лице расплылась широкая, одобрительная ухмылка. — Так это он, мой-то заказ! Двухствольный пистоль был диковиной, а тут... Да это ж шедевр! Конечно, знаю. Лично заказывал. Он у меня, Василия Лухицкого, оружейник, на особом счету. Вы что же это его, как татя какого, в каземате держите?

Облегчение, хлынувшее на меня, было столь всепоглощающим, что на мгновение перехватило дыхание. Гора с плеч свалилась, унося с собой леденящий душу страх. Воспользовавшись всеобщим замешательством, я поспешил ввернуть своё наблюдение, выпрямляясь на лавке.

— Василий Васильевич! Благодарю, что не оставили... Только дело-то, выходит, неспроста всё закрутилось. В том караване, где на меня напали, был один человек... С бородой странной, под иноземную подстриженной. Эспаньолкой, можно сказать, как у гишпанцев будет. И видом, и повадкой он с наших не схож, хоть и одет по-русски. Сидел он в кибитке у купца Гаврилы и, мне сдаётся, именно он всему голова был.

Это сообщение повисло в воздухе, мгновенно изменив атмосферу в горнице. Равнодушие и подозрительность на лице приказчика сменились напряжённым, деловым интересом. Он перевёл взгляд с меня на Лухицкого, и они молча обменялись понимающими взглядами. Иноземец, маскирующийся под русского и вертящийся вокруг купца, ведущего тёмные дела на государевой дороге — это уже была не разборка купеческих счетов, а дело, пахнущее шпионажем или крупной изменой.

— Иноземец, говоришь? — переспросил Лухицкий, и его глаза сузились. — Под русского мужика подделся? Вот оно что... Ну, ребят, тут разбираться да разбираться. Не иначе, краплёной картой играют.

Приказчик кивнул, его пальцы забарабанили по столу.

— Сие известие многого стоит... — проговорил он задумчиво. — Спасибо, что сказал.

Лухицкий же, отложив штуцер, твёрдо положил руку на плечо приказчику.

— Так что, Иван Семёныч? Отпустишь ко мне моего оружейника? Ручаюсь за него головой. Парень он справный, хоть и с выдумкой. А без него мне мой новый штуцер — что корабль без кормчего. Механизм тут своеобразный, пояснение требуется.

Тот, после недолгой, чисто формальной паузы, развёл руками.

— С твоим-то словом, Василий Васильевич, грех спорить. Дело, выходит, ясное. Виноватым себя не признал, да и ссылка на иноземца... Весомо. В общем, свободен, — он кивнул в мою сторону. — Под личную ответственность Лухицкого. А мы покамест в слободу твою гонца с вопросом отправил, чтобы прояснил про тебя детали. Из Москвы не уезжай в ближайшую седмицу, а то в розыск тебя отправим и в следующий раз не так мягко задержим.

— Понял вас.

Меня подняли с лавки. Кто-то из стрельцов молча вручил мне мою суму, где аккуратно лежали кошелёк с деньгами, пистоли, запас капсюлей и патронов. Последним мне вернули штуцер. Тяжёлый, знакомый вес оружия в руках вернул ощущение почвы под ногами, уверенности и контроля. Я снова был вооружён, снова был не беспомощной жертвой, а оружейником, чей талант только что спас ему жизнь.

Выйдя на залитую летним солнцем московскую улицу, я жадно вдохнул воздух, пахнущий не страхом и тленом, а пылью, конским навозом и свободой. Лухицкий шёл рядом, его твёрдый шаг отмеривал ритм нового этапа моего пути. Каземат остался позади, а впереди, в шуме и суете Златоглавой, открывались новые возможности и новые опасности.

Мы покинули запылённые московские улицы, направляясь в подмосковное имение Лухицкого. Дорога, пролегавшая через перелески и поля, была не в пример спокойнее большого тракта. Василий Васильевич, погружённый в свои думы, большую часть пути молчал, и я не решался нарушать его размышления. Лишь под вечер, когда сквозь деревья показались островерхие кровли господского дома и маковка домовой церкви, он очнулся от задумчивости.

— Вот и приехали, — произнёс он, и в его голосе послышалась та особая, сдержанная теплота, с какой говорят о доме. — Сына моего, Алексея, здесь застанем. Он по отставной от раны живёт, хозяйством управляет.

Имение оказалось обширным, ухоженным. Нас встретил на крыльце высокий, худощавый мужчина лет двадцати пяти, с умными, внимательными глазами и той же, что и у отца, воинской выправкой, несмотря на заметную хромоту. Василий Васильевич, слезая с коня, коротко представил:

— Сын мой, Алексей. А это, Алексей, тот самый оружейник, Евгений, о чьих диковинках я писал.

Алексей Васильевич пожал мне руку крепко, по-солдатски, взгляд его с живейшим любопытством скользнул по завёрнутому в холст штуцеру, который я не выпускал из рук.

— Слышал, слышал, батюшка много о тебе рассказывал. Про двуствольный пистоль — вещь невиданная. И эту новую пищаль привёз?

— Именно так, Алексей Васильевич, — кивнул я, разворачивая холст. — По заказу вашего родителя. Для вас.

Штуцер, лежавший на моих ладонях, замерцал в косых лучах заходящего солнца. Полированная сталь ствола отливала синевой, тёмное дерево ложи казалось бархатным. Алексей, затаив дыхание, взял оружие, ощупывая привычным движением его вес и баланс.

— Диковина... И замок... Совсем иной. Без полки, без огнива. Как же он?

— Покажу, — предложил я. — Если будет угодно, можно сразу и испробовать.

Мы вышли на просторный луг за усадьбой. Я разложил на пне свой скромный инструментарий: коробочку с капсюлями, бумажные патроны, шомпол. Алексей и Василий Васильевич наблюдали с нескрываемым интересом.

— Первое — зарядка, — начал я свой импровизированный урок, доставая один из свёртков. — Это бумажный патрон. Внутри — отмеренная доза пороха и пуля. — Я надкусил край бумаги, демонстрируя содержимое. — Высыпаем порох в ствол... Пулю — следом... Пыжом служит сама бумага — затолкали шомполом... Всё. Никаких пороховниц, никаких мерных ложек. Скорость перезарядки возрастает в разы.

Алексей, человек военный, сразу оценил преимущество. Он молча кивнул, глаза его блестели.

— Теперь главное, — я взвёл курок и аккуратно надел на брандтрубку медный колпачок-капсюль. — Это и есть замена кремню. Внутри — особый состав. Бьёт курок — вспыхивает мгновенно, почти без задержки. Ни ветер, ни сырость ему не страшны.

После этого я объяснил принцип работы прицела, показывая, как целик, переставляемый по ступенчатой колодке, меняет траекторию пули в зависимости от дистанции. Алексей слушал, впитывая каждое слово.

Наконец, он сам поднял штуцер. Движения его были уверенными, но я видел, как он внутренне сосредоточился. Он приложил приклад к плечу, щека легла на гребень ложи. Глаза прищурились, высматривая мушку в прорези целика. Выстрел прозвучал коротко и сухо. Пуля срезала сухую ветку с дальней сосны, что служила нам мишенью.

— Мать честная... — тихо выдохнул Алексей, опуская ствол. Лицо его озарилось восторгом опытного стрелка, познавшего новое, превосходное оружие. — Да я с аркебузы в пятидесяти шагах по такой ветке раз за разом не попаду! А тут... с первого выстрела. И отдача... мягкая, в плечо бьёт, а не дёргает.

Он произвёл ещё несколько выстрелов, заряжая штуцер под моим руководством с нарастающей скоростью. С каждым разом его движения становились увереннее, а результаты — впечатляющими. Василий Васильевич, молча наблюдавший, наконец проговорил, обращаясь к сыну:

— Ну что, Алексей? Каков подарок?

— Батюшка, да это не подарок, это... прорыв! — горячо возразил тот. — Представь, если бы десяток наших лучших стрелков были вооружены таким штуцером! Меткий огонь за триста, за четыреста шагов! Офицеров вражеских снимать, знамёна... Такого преимущества у нас ещё не было.

Я, видя их воодушевление, счёл нужным ввернуть ноту прагматизма, искусно вздохнув.

— Оружие и впрямь справное, — согласился я. — Но, увы, штучное. Сталь нужна особая, инструмент точный, да и капсюли эти... Процесс их изготовления сложен и опасен. Без казённого заказа, без поддержки и ресурсов, наладить сколько-нибудь значительное производство — дело немыслимое. Одному мастеру, в кустарных условиях, с ним не справиться.

Лухицкий-старший перевёл взгляд с сына на меня, его пронзительные глаза сузились в раздумье. Он молча отошёл в сторону, подозвав Алексея. Они негромко беседовали несколько минут, я видел, как сын что-то горячо доказывал, кивая в сторону штуцера. Наконец, Василий Васильевич вернулся ко мне, его лицо выражало твёрдую решимость.

— Слушай, Евгений, — начал он, отчеканивая каждое слово. — Штуцер твой — вещь серьёзная. Очень. Такое не должно пропасть. Алексей прав — подобное оружие может дать нашим войскам весомое преимущество. — Он сделал паузу, глядя на меня прямо. — Поедешь в Москву. Я договорюсь о встрече. Покажешь своё изделие кое-кому... повыше. Самому Петру Алексеевичу. Молодой царь любит подобные изобретения и людей вокруг себя умных собирает, так что нужно предстать тебе перед ним.

Сердце моё ёкнуло, замирая на мгновение. Вот он — тот самый шанс, ради которого я всё и затеял. Путь к человеку, в чьих руках было будущее великой державы.

— Поеду, — ответил я просто, чувствуя, как сжимаются кулаки. Внутри всё замерло в смеси страха и ликования. — Покажу. Только бы государь наш соблаговолил уделить время.

— Уделит, — уверенно сказал Лухицкий. — Я ручаюсь. Он к таким диковинам, к новым людям, жаден. Подготовься. Завтра с утра и двинем.

Глава 13

Вечерняя прохлада спускалась на усадьбу, затягивая сизой дымкой дальние леса. Мы сидели в просторной горнице главного дома, и тяжёлый полированный стол был заставлен остатками ужина. Семейство Лухицких, точно, не готово было обделить пришедшего к ним гостя. Кормили изрядно, с мясом и рыбой, так что я едва не лопнул от столь богатой трапезы.

— Завтра, Евгений Трофимович, тебе предстоит увидеть не просто царя, — голос Василия Васильевича Лухицкого был ровен, но в каждом слове чувствовалась стальная серьёзность. — Пётр Алексеевич — царевич, но не забывай, что во власти его царевна Софья ограничивает. Юноша он молодой, горячий, но стать в нём особенная имеется. Запомни: он терпеть не может лобызаний и уничижительных поклонов до земли. Видал, как мужики перед боярами пресмыкаются? Забудь. Сей обычай для него — пережиток прошлого времени. Но только понимай, что при нём ты всё равно ниже по статусу и намного ниже, так что забываться тебе не стоит.

Я молча кивнул, впитывая каждое слово. Алексей, откинувшись на резную спинку стула, поддержал отца, лёгким движением руки отодвинув свой кубок, наполовину уже пустой от крымского вина.

— Батюшка прав. Видел я его не раз на манёврах потешных. Запросто может по плечу ударить, в разговор вступить на равных, будто ты ему давний товарищ. Речь его порой грубовата, повадки — не чета брату Ивану. Он больше по солдатской части. Но, — Алексей приподнял указательный палец, и его взгляд стал колючим, — расслабляться нельзя. Эта его простота — обманчива. Забудься, возомни себя ему другом — и милость вмиг сменится на гнев. Он — царь. И чувство дистанции у него врождённое. Отвечай чётко, по делу, без лести, но и без фамильярности. Смотри в глаза, когда говоришь, но не пялься прямо. Пытайся выдержать нечто среднее между подобострастием и панибратством. Если он в тебе признает человека умного и полезного, то сможешь ему другом настоящим быть и в ближний круг войти, но там уж сам сможешь сориентироваться.

— То есть нужно вести себя… почти как с требовательным, но уважающим мастерового человека начальником? — осторожно переспросил я, пытаясь найти в памяти подходящую аналогию. Всё же моё время было совсем другим, там и «господа» абсолютно иные, так что лучше заполучить информацию от дворянства, знающего все необходимые подковёрные игры царского двора.

Лухицкий-старший хмыкнул, одобрительно потирая переносицу.

— Грубо, но в самую суть попадаешь. Именно так. Он ценит умения выше родословной. Твоё происхождение — сына купца — для него не порок, а может, и преимущество. Он и сам к иноземным мастерам, к людям дела тянется. Покажи ему суть своего штуцера. Не расшаркивайся, а объясни, как он работает и чем лучше старого. Он это оценит.

— И смотри, не сыпь терминами заморскими, — добавил Алексей. — Говори как на вашей слободе говорил. «Ствол», «замок», «дальность», «меткость». Он поймёт. А коли начнёт спрашивать подробности — вот тогда и раскрывай свои знания. Но не выкладывай всё разом. Царь любит докапываться до сути сам, считает, что это один из лучших способов чему-то научиться.

Меня охватило странное чувство — смесь благодарности и нарастающего напряжения. Эти люди, практически чужие, взяли на себя роль моих покровителей и наставников, рискуя собственной репутацией. Их советы были бесценны, сбивая спесь и наглость, рождённую знанием будущего, но и придавая уверенности. Всё же я был в этом времени чужим, но мастером из своего времени. У меня в голове уже сейчас роились десятки мыслей, которые можно было реализовать, чтобы продвинуть государство дальше. И ведь Петру нужны были такие люди, готовые к изменениям, реформам. Да и не просто готовые придумать что-то новое, а реализовать, не побоявшись запачкать свои руки.

— Благодарю вас, — сказал я, и слова прозвучали искренне. — За заступничество в Приказе и за науку нынешнюю. Постараюсь не ударить в грязь лицом.

— Вижу, что постараешься, — Лухицкий отпил из чаши. — Ты парень сообразительный. Слишком уж сообразительный для купеческого сына, — в его голосе вновь прозвучал лёгкий, невысказанный вопрос, но развивать тему он не стал. — Отдыхай. Завтра на заре выезжаем. Дорога в Преображенское неблизкая, а царь не любит, когда его заставляют ждать.

Я удалился в отведённую мне светёлку под самой кровлей. Простое, но чистое помещение с мощёной кроватью и маленьким окошком, выходящим в сад. Положив завёрнутый в холст штуцер рядом с собой, я лёг, но сон не шёл. В ушах стояли наставления Лухицких. «Не лобызай… Говори по делу… Не фамильярничай…» Я мысленно репетировал возможный диалог, представлял себе не парадный портрет, а живого, вспыльчивого, гениального юношу, в чьих руках была судьба страны. Страха не было. Была собранная, холодная решимость. Это был мой шанс. И я не имел права его упустить. За окном постукивал по листьям первый, редкий дождь, и в его шуме мне слышался далёкий, но уже различимый гул великих перемен.

Пыльная дорога в Преображенское оказалась куда оживлённее, чем я предполагал. Вместо уединённой царской резиденции перед нами открылась картина кипучей, почти военной деятельности. Ещё на подъезде то и дело попадались верховые гонцы, гружёные телеги с припасами и, что поразило меня более всего, строевые команды молодых людей в униформе тёмно-зелёного цвета, марширующие под чёткие, отрывистые команды. Воздух был напоен не только запахом пыли и хвои, но и едва уловимым, знакомым до слёз духом дисциплины и муштры.

Вместо дворца или терема нас высадили на краю обширного поля, превращённого в учебный плац. Картина, открывшаяся взору, заставила замереть на мгновение даже бывалых Лухицких. На поле, разделённом на квадраты, чётко и без обычной русской неразберихи двигались роты солдат. Но это были не стрельцы в их пёстрых кафтанах, с бородами и бердышами. Перед нами был полк, одетый по единому образцу, с ружьями на плечо, совершавший перестроения с такой слаженностью, какая и не снилась самым опытным стрелецким сотням.

В центре этого кипящего муравейника, возвышаясь на голову над большинством окружающих, стояла молодая, но уже мощная фигура Петра Алексеевича. Он был не в царских ризах, а в простом офицерском мундире своего полка, с тростью в руке, и внимательно, с хищной сосредоточенностью, следил за манёврами. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, находились двое мужчин зрелых лет — один, суровый и подтянутый, с военной выправкой, другой, в иностранном плаще, что-то объяснял, показывая на разворачивающиеся цепи солдат.

— Гляди-ка, — хрипло проговорил Василий Васильевич, снимая шапку и отирая пот со лба. — Не царь, а полковник. И войско у него… не наше, братец, не наше. Словно в иноземных краях очутился. Гордон, говорят, шотландец, командует, а тот, что построже, — Лефорт, из женевцев. Умудряются же они вышколить наших русских мужиков в этаких необычных солдат.

В его голосе слышалось не столько одобрение, сколько настороженное изумление, смешанное с лёгкой брезгливостью.

— Много их тут, немцев-то, вокруг Петра Алексеевича, — добавил он, понизив голос, хотя нас никто не мог подслушать. — Старой боярской крови это, понятное дело, не по нутру. Привыкли к воле да к тому, чтоб царь их слушался. У них, дескать, кровь куда старше, чем у Романовых. И Софью многие рода старательно поддерживают. А тут… весь в иноземных выдумках, со своими «потешными». Не нравится это многим в Москве. Шепчутся, что молод ещё, разума не набрался, вот и тянется к чужакам. Оттого дворяне многие к Софье и липнут. Она их наградами и землями одаривает да против братьев своих младших науськивает.

Я слушал, наблюдая, как рота за ротой чётко выполняет команду «пли!». Грохот залпов, хоть и холостых, был впечатляюще слаженным. Дым стелился по полю ровной пеленой. Этого не могла сделать ни одна стрелецкая часть — их строй всегда был анархичен, а огонь — беспорядочен.

— А по-моему, государь мудро поступает, — осторожно встрял я в разговор, не отрывая взгляда от учений.

Лухицкий-старший обернулся ко мне, удивлённо подняв густые брови.

— То есть как так, Евгений? Ты про что?

— Про то, Василий Васильевич, что стрельцы… ненадёжны, — высказал я наконец крамольную мысль. Видя, что мой покровитель не понимает, я пояснил: — Они давно уже думают не о государевой службе, а о своей выгоде. Торгуют в лавках, обзавелись семьями, обросли хозяйством. Их верность — рублям и привилегиям, а не престолу. А эти… — я кивнул в сторону поля, где молодые солдаты, не старше двадцати лет, с ожесточённой серьёзностью отрабатывали штыковой удар, — эти знают только его, Петра Алексеевича. Они выросли в этой системе, он их отец-командир. Они преданы лично ему. Для властителя, который хочет что-то изменить, такая опора куда вернее, чем горластые и своевольные стрелецкие приказы. Новая элита, верная только государю, а не своим карманам и родовым вотчинам.

Я сказал это твёрдо, но внутри застыл, ожидая реакции. Мои слова были не просто догадкой — они были знанием, вывезенным из будущего. Но для Лухицкого, человека старой закалки, они должны были прозвучать как минимум дерзко.

Так и вышло. Василий Васильевич несколько секунд молча смотрел на меня, его пронзительные глаза сузились, в них читалось неподдельное изумление.

— Откуда у тебя, купеческого сына, такие… военные соображения? — наконец произнёс он, и в его голосе не было гнева, лишь чистая, неприкрытая удивлением растерянность. — Торговлю, чай, знаешь, железу учишься… Неожиданно это, очень неожиданно.

Алексей, до этого молча наблюдавший за учениями с профессиональным интересом, обернулся и внимательно, с новой, оценивающей интонацией посмотрел на меня.

— А ведь он, батюшка, здраво рассуждает, — тихо сказал он. — Смотрю я на этих «потешных»… Ни суеты, ни бород, ни разномастных кафтанов. Все — под один гребень. Дисциплина… Её в стрелецком стане днём с огнём не сыщешь. Многие себе на уме, и за город если выйдут, то сразу контроль у них потерять может. Уж не все стрельцы такие, какие при Грозном были. А эти «потешные», они и впрямь — другие. Обернуться, отец, не успеем, как и нашу конницу поместную разгонят и придётся нам иначе жизнь свою строить.

Слова Алексея были пророческими в своей сути. Пусть поместное войско отменят лишь в начале следующего века, но жить ему осталось не так много. Давно пришло время постоянного войска, когда комбатанты только и занимаются тем, что тренируются и ведут войну, а поместное войско, будучи пережитком феодального строя, уже давно перестало показывать себя на вершине эффективности. Они всё ещё могли вести войны с крымчаками или кочевниками из Средней Азии, но мало что смогут противопоставить передовым армиям Западной Европы или Швеции, которой только предстоит показать свою силу в сражениях. Да, будущий Северный Александр Македонский едва-едва родился, но он ещё успеет показать себя, умыв кровью весь Северный Союз.

Мы стояли с Лухицкими на пригорке, наблюдая, как батальон, смявший условного противника в поле, без малейшей паузы перестроился и двинулся к дальнему краю плаца. Там, среди вырубки, возвышалась грубая, но внушительная деревянная крепость — точная копия шведского редута, если судить по характерному наклону стен-фасов. Воздух, уже пропахший порохом и пылью, снова загудел от новых команд, отдаваемых на ломаном русском, но с железной интонацией.

— К атаке! В ружье! Шагом марш!

Роты, до этого двигавшиеся как один механизм, рассыпались в длинные линии. Солдаты шли не кучно, как это принято у стрельцов, а редкой цепью, что делало их плохой мишенью для возможного артиллерийского огня. Сзади, прикрывая наступающих, выкатили две небольшие пушки. Их расчёты, состоящие из крепких парней в таких же зелёных мундирах, под руководством рослого иноземца в потёртом камзоле действовали с отлаженной чёткостью. Слышались отрывистые команды: «Заряжай картечью!», «Выбери цель!». Пушкари с пыжом и банником работали быстро, без суеты, их движения были выверены до автоматизма. Это была не просто толпа приписанных к орудию пеших ратников — это были специалисты сложного пушечного дела, влияние которых сложно было переоценить в условиях войн.

Пётр, оставив свой наблюдательный пункт, рысью направился к артиллеристам. Он не отдавал приказов, лишь внимательно следил, как те устанавливают орудие на позиции, поправляя сошник плечом. Его лицо, испачканное потом и пороховой копотью, выражало такую жадную сосредоточенность, что казалось, он вот-вот сам кинется тащить банник или подносить ядра. Рядом с ним неотступно следовал тот самый суровый офицер — Патрик Гордон, как шепнул мне Алексей. Шотландец что-то кратко пояснял царю, тыча пальцем в сторону крепости. Пётр кивал, впитывая каждое слово, его взгляд метался от пушек к пехоте, схватывая общую картину боя.

— Смотри, как работают, — тихо произнёс Алексей Лухицкий, и в его голосе звучало профессиональное восхищение, смешанное с горечью калеки, наблюдающего за делом рук своих. — Ни одного лишнего движения. Каждый знает своё место. У стрельцов такое и не снилось.

С первым же залпом пушек, выплюнувших тучи свинца в сторону деревянных стен, пехота рванула вперёд. Это уже не был размеренный шаг — это был стремительный бросок под прикрытием дыма. Солдаты несли штурмовые лестницы и длинные, связанные из жердей «турмы» — фашины для засыпки рва. Их встретили холостыми залпами условные защитники с частокола, но атакующие не дрогнули. Стройность исчезла, уступив место яростной, но управляемой хаотичности. Лестницы с грохотом приставили к стенам, и первые смельчаки, с саблями, зажатыми в зубах, полезли наверх.

Тут же началась отработка ближнего боя. На импровизированном валу завязалась свалка. Но и здесь царила не дикая рубка, а жёсткая система. Солдаты работали штыками и прикладами, отрабатывая короткие, убийственные удары. Слышались хриплые команды унтеров: «Коли! Отбивай! Смыкай строй!». Пётр, отбросив трость, влетел на плац по крутой тропе и теперь стоял в самой гуще, наблюдая за схваткой с расстояния в несколько десятков шагов. Его глаза горели лихорадочным огнём, он что-то кричал своим «потешным», хваля одного, поправляя другого. Он был не царём, а одержимым полковым командиром, живущим одним дыханием со своими солдатами.

Штурм длился недолго. Крепость была взята. Над её стенами взметнулся штандарт Преображенского полка. Раздались новые горны, и солдаты, ещё секунду назад яростно молотившие друг друга, начали строиться для разбора учения. Иностранные офицеры — Гордон, Лефорт и ещё несколько человек — уже окружали Петра, оживлённо обсуждая только что закончившийся бой. Царь слушал, кивал, спорил, его жесты были резкими и энергичными. Он учился. Поглощал военную науку с ненасытностью, которой позавидовал бы любой профессор.

Именно в этот момент к нашему пригорку приблизился небольшой конный отряд — человек десять в таких же зелёных мундирах, но с аксельбантами и на хороших конях. Старший, молодой офицер с умным, пронзительным взглядом, осадил коня и, узнав Лухицкого-старшего, коротко тронул пальцем козырька своей треуголки.

— Василий Васильевич, его высочество приказал проводить вас и ваших спутников. Учения на сей день завершены.

Мы двинулись за ними, спускаясь с пригорка к тому месту, где Пётр, скинув мундир и оставшись в одной залитой потом рубахе, о чём-то жарко спорил с Лефортом, чертя что-то на влажной земле палкой. Он был грязен, устал, но его осанка, его властный, охватывающий всё вокруг взгляд не оставляли сомнений — перед нами был не просто увлечённый юноша, а государь, нашедший своё настоящее призвание. И теперь мне предстояло пройти его суровую проверку.

Глава 14

Пётр что-то ещё говорил с одним из своих советников, когда мы вошли в его шатёр. Царь казался теперь очень молодым, счастливым юнцом, какими все мы когда-то были. Одно только сияние глаз выдавало в нём желание действовать и дальше. Этот юноша уже сейчас был человеком, который с лёгкостью способен обернуть ситуацию в стране, дайте ему лишь возможность и маленький толчок.

Я смотрел на Петра. Пусть он сейчас и был молод, но во мне ощущалось благоговение. Не верилось, что этот высокий, длиннорукий парень и является воистину легендарным правителем России, навсегда изменившим историю нашего государства. Да, сейчас он больше похож на говорящую голову, которой управляет его охочая до власти сестра. Хотя до переломного момента, когда Пётр решит не подчиниться, а затем и вовсе арестует свою сестру, осталось не столь много.

— Приветствую вас, ваше высочество, — Лухицкий склонился в низком поклоне, взглядом принуждая меня повторить за ним. — Надеюсь, наше появление не расстроило ваших планов на сегодня.

— Ну уж нет, полковник. Хорошим людям я всегда рад, — ответил царь, не поднимаясь из походного кресла и продолжая вытирать мокрое от пота лицо чистым белым полотенцем. — А если вы расскажете, кто ваш спутник, то и вовсе рад буду. Признаюсь, ваших сыновей я плохо помню, но этот человек на вас совсем не похож.

— Этот человек хочет показать вам особенное оружие, которое, быть может, не видели даже ваши заморские гости.

— Купец с оружием? — Пётр изогнул в удивлении бровь. — Думаю, если вы решили прибыть сюда, то у вас, должно быть, очень интересное предложение к государству и мне лично.

Я развернул холстину, и штуцер лёг на грубый походный стол, заставленный картами и чертежами. Полированная сталь ствола и тёмное дерево ложи резко контрастировали с утилитарной обстановкой шатра. Воздух застыл. Взгляд Петра, до этого скользивший по мне с ленивым любопытством, вдруг заострился, стал пристальным и тяжёлым. Он медленно поднялся с кресла, его высокая фигура нависла над столом.

— Что за зверь? — отрывисто спросил он, его пальцы, сильные и длинные, привыкшие к топору и рулю, легли на приклад, исследуя его форму. — Замок... Без полки? Где же кремень?

— Это новая система, ваше высочество, — начал я, чувствуя, как под взглядом царя и его приближённых спина напрягается сама собой. — Ударно-капсюльный замок. Искру даёт не кремень, а особый состав, заключённый в этом медном колпачке. Осечек почти не бывает, даже в сырость и ветер.

Пока я объяснял принцип действия, в шатёр вошли двое: суровый шотландец Гордон и улыбчивый, но зоркий Лефорт. Они молча встали по обе стороны от Петра, их глаза, опытные и недоверчивые, впились в диковинное оружие.

— Позвольте продемонстрировать, — предложил я, доставая из сумки коробочку с капсюлями и бумажные патроны.

— Бумажные патроны? — первым нарушил молчание Гордон, его русский был грубоват, но понятен. — Сие не новость, государь. В европейских армиях ими уже пользуются. Ускоряют заряжание. Только воин с целым зубом должен быть, чтобы патрон укусить.

— С целыми зубами, — поправил своего советника Пётр. — Продолжай, купец.

— Верно, генерал, — кивнул я. — Но в моей системе они работают в паре с капсюлем и нарезным стволом.

Мы вышли из шатра. Царь, не скрывая нетерпения, наблюдал, как я заряжаю штуцер. Надкусывание патрона, засыпка пороха, досылание пули и пыжа — всё заняло считанные секунды. Затем я взвёл курок и надвинул на брандтрубку капсюль.

— Дальность и точность регулируются этим ступенчатым целиком, — пояснил я, передавая штуцер Петру. — Первый паз — для ста шагов, третий — для четырёхсот.

Пётр взял оружие, ощутимо поменявшись в лице. Он приложил приклад к плечу, щека легла на гребень ложи. Выстрел прозвучал коротко и сухо. Пуля срезала сухую ветку с дальнего дерева, выбранного мной в качестве мишени. На лице царя появилось редкое для него, чисто детское удивление, быстро сменившееся азартом заядлого игрока в казино.

— Ещё! — скомандовал он, уже не скрывая горячего интереса.

Я подал ему следующий патрон. Пётр зарядил сам, движения его поначалу были неловкими, но уже со второго раза стали увереннее. Он стрелял, меняя дистанцию с помощью прицела, и с каждым выстрелом его глаза загорались всё ярче. Он расстрелял все два десятка припасённых мной патронов, не промахнувшись ни разу. Когда стрельба закончилась, он опустил штуцер и обернулся к советникам, его лицо было раскрасневшимся, довольным.

— Ну? — бросил он им, и в его голосе звучал вызов. — Видали такое?

Лефорт, до этого молча изучавший механизм, развёл руками, его обычно уверенная улыбка стала несколько озадаченной.

— Ваше высочество, я видал лучшие ружья Франции и Голландии. Видел английские штуцера. Но такой системы... таковой меткости и простоты заряжания в одном изделии... Нет. Не видывал. Замок этот — нечто совершенно новое.

— И у шведов такого нет, — мрачно констатировал Гордон. Его профессиональный взгляд оценивал не столько блеск отделки, сколько смертоносную эффективность. Меткий стрелок с таким штуцером стоит десятка мушкетёров. Но уж очень дорогим оно выглядит. Точно не для простых стрелков разработано.

Воодушевлённый их оценкой, я уже собрался было рассказать о других перспективах, как Пётр внезапно нахмурился, снова взяв в руки штуцер.

— Всё это дивно, мастер, — произнёс он, и его голос потерял нотки восторга, став сухим и деловым. — Но почему патронов лишь два десятка? И скажи прямо: наладить производство сего чуда — сколь сложно? Сколь дорого?

— Процесс сложен, ваше высочество, — честно ответил я, чувствуя, что настал решающий момент. — Нужна особая сталь, точные инструменты. Капсюли же... их изготовление требует знаний и условий, это не кузнечное дело. Но это — лишь первая ласточка. У меня есть и другие соображения, как можно усилить армию. Новые системы артиллерии, инженерные решения, крепления для штыков, оснащение армии. Придумок у меня предостаточно.

Я не успел договорить. Лефорт, сохраняя вежливую улыбку, мягко, но неумолимо перебил меня.

— Простите, молодой человек, но военная наука — дело тонкое. Лучше предоставить её профессионалам. Вы — искусный оружейник, и ваше место — у наковальни, а не в генеральном штабе. Не купцу же, в конце концов, царю советы по переустройству войска давать.

Гордон молча кивнул, его суровое лицо было красноречивее любых слов. Воздух в шатре снова сгустился. Мои амбиции натолкнулись на глухую стену сословных предрассудков и профессиональной ревности. Я был для них выскочкой, талантливым, но опасным в своих притязаниях. Пётр смотрел на меня задумчиво, и в его глазах я прочитал не отказ, но предостережение.

— Да, дорого выходит, царь, — я аккуратно кивнул. — И не мне стоит рассказывать вам, как можно армию нашу улучшить, но уверяю вас, что будущие войны с оттоманами и шведами простыми для нас не будут. Нас ждут серьёзные испытания, и сейчас, позвольте мне сказать, мы к этому не готовы.

Лухицкий хотел было мне что-то сказать, но молодой царь поднял руку, одним взглядом приказывая мне продолжать говорить.

— Не велите казнить, но и следующий поход на Крым от вашей сестры не обернётся ничем хорошим. Мы отстали от Европы на многие десятки, а то и на сотню лет, но нам всё равно придётся их догонять в рекордные сроки. Стрельцы уже не способны оказать достойное сопротивление европейским армиям, наше производство никак не способно конкурировать с промышленностью той же Голландии или Франции. Мы не сможем взять в свои руки Азов, не сможем завладеть Ригой и Финляндией, если будем топтаться на месте. У нас есть много людей, много земли и прекрасных умов, но уже сейчас нам необходимо вести модернизацию всей страны.

Царь улыбнулся: — Ты знаешь, о чём я думаю, но всё это лишь слова. У меня нет столь много власти, чтобы взойти на престол и чтобы вести страну к будущему. А ты лишь кузнец, который способен делать хорошее оружие, на которое у казны нет средств.

Я стоял, ощущая, как под взглядами присутствующих земля уходит из-под ног. Лефорт с Гордоном смотрели на меня с холодной отстранённостью, видя в моих словах лишь дерзкую претензию выскочки. Лухицкий-старший беспокойно переминался с ноги на ногу, понимая, что ситуация висит на волоске. А Пётр, откинувшись в кресле, водил пальцем по рукояти моего штуцера, его лицо выражало усталое разочарование. Мгновение назад он горел азартом, а теперь видел перед собой лишь ещё одного просителя с неподъёмными проектами.

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Отступать было некуда. Все мои планы, все надежды рушились здесь, в этом походном шатре, разбиваясь о стену скепсиса и нехватки средств. И тогда я, почти не думая, отчаянно бросил в наступившую тишину слова, которые не планировал говорить так скоро.

— Ваше высочество, есть иной путь пополнения казны, куда вернее и долговечнее, — голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я говорю о золоте. Не о том, что везут купцы из-за моря, а о своём, русском. Я знаю, где его искать. За Уралом.

Воздух в шатре замер, стал густым и недвижным. Лефорт перестал улыбаться. Гордон медленно, с нескрываемым недоверием, повернул ко мне своё суровое лицо. Даже Пётр выпрямился, его пальцы замерли на прикладе.

— Золото? — царь произнёс это слово без особой веры, скорее как констатацию абсурдности услышанного. — На Урале? Слыхали мы такие сказки, мастер. Искатели приключений являются каждый год, клянутся, машут поддельными картами. Казна на их авантюры уходила, а толку — пыль в глаза. Золото в Сибири мы добываем, да и то — крупицы.

— Не крупицы, ваше высочество, — я сделал шаг вперёд, чувствуя, как горит лицо. — Речь о жилах. О настоящих рудных месторождениях. В тех же землях, где добывают железную руду для наших заводов. Я не сказки рассказываю, а говорю о том, что знаю. Если мне удалось создать то, — я кивнул на штуцер, — что опережает своё время, почему вы отказываетесь верить, что я могу знать и о другом? Я не алхимик, не шарлатан. Я предлагаю не колдовать, а копать землю в конкретном месте.

— Места эти дики, необжиты, — встрял Гордон, его акцент стал резче. — Одни лишь вогулы да башкиры кочуют. Отправить экспедицию — средств потребуется не меньше, чем на ваше оружие. И кто поручится, что это не пустая затея?

— Я поручусь! — вырвалось у меня. — Собственной головой. Дайте мне карту. — я быстро развернулся на пятках к заваленному свитками столу, надеясь найти такую нужную мне карту.

Пётр, не говоря ни слова, коротким жестом разрешил. Среди карт я отыскал схему Уральских гор, ещё примитивную, с огромными белыми пятнами. Мои пальцы, слегка дрожа, легли на район к востоку от реки Чусовой.

— Здесь, — прошептал я, мысленно сверяясь с картами из своего прошлого, с воспоминаниями о гигантских месторождениях, что откроют лишь десятилетия спустя. — В междуречье Исети и Миасса. И ещё севернее, по реке Туре. Земля там буквально нашпигована золотом и медью. Нужно лишь добраться и начать разработку.

Советники переглянулись. Скепсис на их лицах не исчез, но к нему добавилось раздумье. Моя уверенность, подкреплённая недавней демонстрацией штуцера, заставляла если не верить, то хотя бы прислушаться.

— Допустим, — Пётр откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. Его взгляд стал тяжёлым, проницательным. — Допустим, ты и впрямь знаешь. Но казна нынче небогата. Содержать «потешных» — дорого. Снаряжать масштабную экспедицию с рудознатцами и солдатами очень накладно будет. Я не могу бросить деньги на ветер по слову купеческого сына, пусть и талантливого до огненного дела.

И тут в голове моей, словно вспышка, родился план. Отчаянный, но очень привлекательный для любого, кто не хочет рисковать собственными деньгами, но желает получить денежный приток.

— Тогда позвольте предложить иное, ваше высочество, — сказал я, и голос мой вновь приобрёл твёрдость. — Не требовать средств из казны. Дайте мне государеву грамоту. Грамоту на имя моего отца, Трофима Борисовича Ломатёва, ярославского купца. В ней будет сказано, что если он финансирует экспедицию и если она увенчается успехом, то он получает исключительное право на винную и водочную торговлю в Ярославле на пять лет. А также — разрешение на строительство казённых заводов на Урале для разработки найденных месторождений.

— Ломатёв... Ломатёв... — задумчиво проговорил царь. — Напомните, чем он торгует.

— Зерном обычно торгует с Юга на Север и многим другим, — быстро отвечаю я. — В этом году за ним винная торговля в Твери находится.

— Занятно... — удивлённо протянул Лухицкий, почесав бороду пальцами.

Я видел, как в глазах Петра что-то шевельнулось. Он понимал выгоду: казна не тратит ни гроша, но в случае успеха получает новые источники золота и меди. А винными откупами можно было легко пожертвовать — это была временная, хоть и доходная, мера.

Лефорт хотел было что-то возразить, но Пётр опередил его, резко подняв руку.

— Хитро, — произнёс царь, и в уголках его глаз заплясали знакомые огоньки азарта. — Очень хитро. Риск на купце, выгода — государству. Ладно. Я согласен. Пусть твой отец рискует своими капиталами. Напиши ему. Изложи всё. Я велю изготовить грамоту с моей печатью. Но помни, — его голос стал стальным, — если это окажется пустой затеей, твоя голова с плеч долой, а отец твой разорится в прах. Договорились?

— Договорились, — я выдохнул, чувствуя, как с плеч спадает тяжёлая гора, но на её место тут же ложится новый, ещё более тяжкий груз ответственности.

— Тогда не медли, — Пётр махнул рукой в сторону походного пюпитра, где лежали бумага, перо и чернильница. — Пиши. А я посмотрю, что ты там такое интересное своему родителю изложишь.

Риск был большим, просто гигантским, если уж быть честным. Я понимал примерный объём средств, которые придётся вложить в осуществление всей экспедиции на Южный Урал. От Москвы, мягко говоря, путь был очень неблизким, да даже от того же Ярославля всё равно придётся топать далеко, пусть и по рекам.

Я взял в руки перо, обмакнул его в чернильницу и на мгновение замер, глядя на чистый лист бумаги. Мысли, однако, были далеки от сыновьего послания. В уме, с холодной ясностью отчаяния, я начал складывать цифры. Мне нужна была сумма, которая убедила бы отца, но прежде — которая была бы реальной. И эта реальность оказалась пугающей.

«Люди, — мысленно начал я перечисление. — Основа всего. Без серьёзной охраны в тех диких местах нас попросту вырежут. Полсотни казаков, самых отчаянных, тех, что согласятся на такую авантюру. Им мало годового жалования стрельца в три-четыре целковых. Потребуется минимум пять, да ещё и авансом, иначе никто не двинется с места. Пятьдесят на пять — двести пятьдесят рублей. Два десятка солдат для порядка и караулов — ещё рублей восемьдесят. Без рудознатцев — никуда. Придётся искать шведов или немцев, с ними всегда дороже, рублей пятнадцать на брата, а таких нужно хоть троих — вот ещё полсотни целковых. Проводники из местных, без их знаний троп и угодий — пропадёшь. Пятеро, по три рубля на подарки и оплату — пятнадцать. Обозные, кузнец, повар — человек десять, ещё тридцать. Итого только на жалование людям за год уходит... четыреста двадцать пять рублей. Целое состояние, за которое в Ярославле можно было бы купить добротный каменный дом».

Перо в моей руке оставалось неподвижным. Я чувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Петра. Он ждал. Я углубился в расчёты.

«Лошади. Верховые — каждому участнику, да ещё и запасные. Восемьдесят голов. Хороший конь — пять, а то и семь рублей. Возьмём по шесть — четыреста восемьдесят рублей, почти полтысячи! Вьючные для припасов и инструмента — ещё двадцать, по три с полтиной — семьдесят. И всех их нужно кормить. Фураж на год для сотни голов... овёс, сено... закупки по пути... это ещё полтора-два центнера серебра, минимум сто семьдесят пять рублей. Транспорт один тянет на семьсот двадцать пять рублей. Сумма росла, как снежный ком».

В горле пересохло. Я мысленно прикидывал дальше, и картина вырисовывалась всё более мрачной.

«Оружие. Без хорошего вооружения экспедиция — самоубийство. Десяток винтовальных пищалей для метких стрелков — рублей двадцать пять. Пятьдесят простых аркебуз — ещё шестьдесят. Пистоли для начальных людей — рублей пятнадцать. Порох, свинец, фитиль, кремни — без малого двадцать пять. Сабли, ножи — тридцать. Итого — полтораста с лишним. А ещё палатки, котлы, сбруя, кирки, лопаты, вёдра... всё это не с неба падает. Ещё сотня рублей, не меньше. Снаряжение потянет на двести пятьдесят два рубля».

Я чуть не ахнул про себя, осознав следующую статью расхода.

«Продовольствие. Тридцать ртов на целый год. Сухари, крупа, солонина, соль. Тысячи пудов провианта. Это ещё двести семьдесят пять, а то и все триста целковых. И это мы ещё не сдвинулись с места!»

И под конец — неизбежные, мерзкие траты, без которых в России ни одно дело не двигалось. Взятки приказчикам и воеводам в городах по пути, чтобы не чинили препон, не задерживали, не реквизировали лошадей под предлогом «государевой нужды». Лёгкие полсотни рублей. Подарки местным князькам и старейшинам — бисер, ткани, топоры, ещё рублей тридцать. И непредвиденные расходы — болезнь, падёж лошадей, поломки, — заложу ещё сотню, маловато будет, но больше отец не потянет.

Я отложил перо и поднял взгляд на Петра. Цифры стояли у меня перед глазами, сложившись в итоговую, оглушительную сумму.

— Ваше высочество, — начал я, и голос мой звучал хрипло от внутреннего напряжения. — Чтобы снарядить дело, способное добраться до Урала, продержаться там год и вернуться с доказательствами, нужны не сотни, а тысячи. Я прикинул в уме. Без двух тысяч серебряных рублей — говорить не о чем.

Глава 15

«Отец, пишу я тебе из стольного града Москва. Случилось так, что я не стал выполнять возложенную вами на меня задачу, отчего не веду теперь винную торговлю, оставив Игоря заведовать всей торговлей в Твери в одиночку. На нас совершено было нападение на реке Волге, и после неё понял я, что хочу связать своё дело с оружием огненным. Достиг я на этом поприще большой удачи, и искусство оружейное свело меня с царевичем нашим Петром, отчего грамота вскоре на имя твоё должна прийти будет с просьбой и дозволением.

Знаю, что гневаться ты на меня будешь изрядно, что приказу твоего отрок не выполнил, посрамил честь родителя, но прошу тебя прочесть письмецо полностью, а уж потом бранить меня всяким скверным словом. Так уж случилось, что меня царевич Пётр Алексеевич назначил главою будущей экспедиции, что на Урал пойдёт очень скоро. Казна хотела сама спонсировать всё это путешествие, но мысль у меня возникла, что тебе предложение подать нужно. На всю экспедицию нам надобно две тысячи рублей серебром. Понимаю, что сумма та уж больно большая, что не каждый богач потянуть подобный расход может, но деньги не просто так с тебя требуются. Предложено будет тебе царским указом дозволение на торговлю вином в самом Ярославле на следующие пять лет, возможность заводы поставить на земле Уральской, если на то у тебя желание будет великое. Всё это благость царская, надеюсь, что ответишь как можно быстрее.»

Я стоял над столом, разглядывая письмо и надеясь, что мой названный отец сможет чуть быстрее добраться до города, чтобы гонец передал ему письмо лично в руки, поскольку нужно было как можно скорее. К следующей весне мне нужно было быть готовым выдвигаться на Урал. Нужна была многочисленная охрана из стрельцов и казаков, лекарь, рудознатец, что и будет искать золотую руду в земле, охотники и проводники. Это всё требовало средств и времени, чтобы всё собрать. Да и мне кажется, что опыта в подобных мероприятиях я не имел. Если в прошлой жизни было сложно собрать больше пяти человек в одном месте и организованно переместить их в другую точку, а уж сейчас... Сейчас нам предстояло двигаться по неосвоенным землям, где государственная власть российского царя была не столь крепкой. Пусть племена на Урале и башкиры давно успели поклясться российскому государю в верности и вечной покорности, но верность эта всегда была скорее относительной, чем полной. Это не мешало отдалённым племенам устраивать набеги за пленниками и богатствами, жечь удалённые русские селения. К тому же у воевод с ними всегда были договорённости по разграничению территорий, и появление русской крепости вне договора может быть расценено местными племенами как нарушение соглашений, и тогда придётся пережить битву. И это ещё не считая возможных столкновений до того, как мы прибудем на место. Нас легко могут перехватить, посчитав везомый с нами груз очень дорогим товаром. И ведь никто не будет искать нас в лесной глуши.

Организация организацией, но нужно ведь ещё и найти место, имея лишь примерное предположение о расположении золотых жил. В памяти всплывали смутные карты из прошлой жизни, учебники по геологии, прочитанные когда-то для общего развития. Но одно дело — знать теорию, и совсем другое — отыскать иголку в стоге сена размером с Уральский хребет. Уж больно легко таким образом ударить в грязь лицом перед царём, перед отцом, перед самим собой. Но это был сложный шаг, который было необходимо исполнить. Цена провала — не просто потеря денег и положения, а окончательное крушение всех надежд, моих и Петра, на новую Россию. А цена успеха… она казалась безграничной. Глядишь, вернусь я, и Пётр наконец сбросит с себя оковы управления своей старшей сестры.

— Только вот боец тебе нужен хороший, чтобы войсками управлять, — вовремя подметил Пётр, пока я старательно выводил на листе бумаги своё послание. — Лухицкий, быть может, сына своего старшего отправишь?

— Так он израненный. Нога левая движется плохо. Стрелой его татарин тогда задел, вот и пришлось мне его оставить в хозяйстве, чтобы управлялся он с ним, пока я на службе государевой.

— Для хорошего воина славный поход будет отдыхом, — произнёс молодой царь, смотря на выведенные моей рукой строки. — Считай, что личным своим указом возвращаю его в воинский ранг и назначаю главным советником похода за золотом.

— Спасибо, ваше высочество… — тронутый в сердцах, произнёс полковник. — Сын очень рад будет.

Пётр Алексеевич, пробежав глазами исписанный лист, губы его сложились в короткое, но довольное подобие улыбки. Он коротко кивнул, с силой, словно прибивая гвоздём, прижал лист к столу, затем ловко свернул его в плотную трубку. Разогрев на пламени свечи кусочек сургуча, он капнул его на шов и с отточенным движением вдавил в мягкий воск свой перстень-печатку с двуглавым орлом.

— Ладно. Сие послание отправлю с нарочным, да поживее. А тебе, — его взгляд упёрся в меня, — здесь мешкать нечего. Ступай в Ярославль сам, лично всё отцу изложи. Убеди, коли сможешь. Словами да на месте — всегда сподручнее, чем строчками на бумаге, что и подделать можно. Лухицкий-младший с тобой поедет. В дороге не пропадёте, а ему, — царь метнул взгляд на Алексея, стоявшего с затаённым дыханием, — сидеть в четырёх стенах от ран — негоже. Дело справное, пусть командует охраной твоего каравана. Опыт боевой у него есть, да и характер подходящий. Умелый из него помощник тебе выйдет.

Алексей Васильевич, услышав это, преобразился. Словно струна внутри него натянулась, выпрямив плечи и отбросив тень былой усталости. Глаза, до этого спокойные и немного отстранённые, вспыхнули сухим, цепким огнём. Он не улыбнулся, но всё его существо излучало такое стремительное, сдержанное ликование, что стало ясно — для него это был глоток живительного воздуха, возвращение в стихию, от которой он был насильно оторван. Он резко, по-военному, кивнул.

— Слушаюсь, ваше высочество! Сие для меня честь и долг. Спорить не буду — давно уж сердце по настоящему делу изнывало. Справлюсь.

— На том и стоим, — заключил Пётр, уже отворачиваясь к картам на столе, всем видом показывая, что аудиенция окончена.

Спустя два дня наш небольшой поезд — я, Алексей и трое верных ему бывалых слуг, видавших виды в степных походах, — выехал из Москвы по ярославской дороге. Воздух, напоённый запахом спелых хлебов и придорожной пыли, казался густым и сладким после душной столицы. Алексей, сидевший в седле с непринуждённой лёгкостью, забыв о своей хромоте, будто скинул десять лет. Он внимательно, профессиональным взглядом окидывал окрестности, отмечая особенности местности, возможные места для засады или ночлега. Его оживление было заразительным.

— Наконец-то, Евгений Трофимович, наконец-то из этих кабинетов да приказов на волю, на настоящее дело! — проговорил он, когда городские стены остались позади и перед нами расстелились бескрайние, золотящиеся под августовским солнцем поля. — Сидеть в имении, подсчитывать припасы да выслушивать доклады приказчика — не для меня. Душа рвалась в степь, к кострам, к делу ратному. А тут… Царский указ, экспедиция, Урал! — Он качнул головой, и на его обветренном лице мелькнула тень былой боли, тут же вытесненная решимостью. — Ногу, конечно, до конца не восстановить, но для седла да для командования — годен полностью. Спасибо, что ходатайствовал.

— Я лишь обмолвился, Алексей Васильевич, — возразил я, правя лошадь. — Решение царь принял сам. Он в людях, годных для дела, как я погляжу, не ошибается.

— Отец писал, что ты человек на редкость прозорливый, — Лухицкий-младший посмотрел на меня с лёгким, невысказанным вопросом, тем же, что я ловил во взгляде его отца. — И в оружейном деле сведущ, и в военных вопросах… мыслишь здраво, не в пример иным боярским сынкам. Откуда сие? Не по чину купеческому.

— Книги, Алексей Васильевич, разные книги, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Да наблюдательность. В торговых делах, сам знаешь, без неё — как без рук. А ещё… — я сделал паузу, глядя на убегающую вдаль дорогу, — бывает, словно озарение снисходит. Увидишь механизм или строй солдат, и в голове само собой складывается, как его улучшить. Откуда это приходит — и сам не ведаю. Может, Бог даёт, а может, так ум устроен.

Алексей несколько минут ехал молча, обдумывая мои слова.

— Диковинно, — наконец изрёк он. — Но против фактов не попрёшь. Штуцер твой — вещь. И мысли твои — зрячи. Ладно, не буду допекать. У каждого своя тайна. Глядишь, и ты мне когда-нибудь тайну свою поведать захочешь.

Он хмыкнул, но больше не допытывался. Дорога бежала навстречу нам, то ныряя в прохладную тень разреженных перелесков, то взбираясь на пологие холмы, с которых открывались виды на извилистые ленты рек и дымки далёких деревень. Путешествие наше, несмотря на казённую важность, было лишено парадной торопливости. Мы двигались споро, но без излишней гонки, давая коням отдохнуть на ночлегах в почтовых станциях или в гостеприимных монастырях, что встречались по пути.

Алексей за время пути раскрылся с новой стороны. Вдали от отца и придворных условностей он оказался прекрасным собеседником — начитанным, с острым умом и солдатской прямотой. Он расспрашивал меня об устройстве штуцера, о принципе работы капсюля, и я видел, что он не просто проявляет вежливый интерес, а вникает в суть, схватывая малейшие нюансы. Мы говорили о тактике, о преимуществах линейного строя перед стрелецкой толпой, о необходимости сильного флота. Его суждения были точны и лишены барской спеси, а военный опыт, добытый в стычках с татарами, придавал его словам весомую практическую основу.

По вечерам, устроившись у походного костра, мы с ним строили планы. Он, как опытный офицер, сразу выделил главные проблемы будущей экспедиции: логистику, дисциплину вдали от центра, отношения с местными племенами.

— Одной силой тут не возьмёшь, — говорил он, помешивая угли шомполом. — С вогулами да башкирами договариваться надо. Уважение проявлять, подарки дарить. Они землю свою знают как свои пять пальцев. Без их помощи — пропадём в тайге, как слепые котята.

Ярославль встретил нас усталым августовским зноем. Пыльные улицы, пахнущие дёгтем, кожей и спелыми яблоками, казались после столицы и походной жизни удивительно мирными и неторопливыми. Мы с Алексеем Васильевичем направились прямиком к усадьбе отца — солидному двухэтажному дому с резными наличниками, выходившему главными воротами на оживлённую торговую улицу.

У ворот нас встретил приказчик, лицо его выразило смесь облегчения и тревоги при виде меня.

— Евгений Трофимович! Слава Богу, живы-здоровы! Батюшка ваш только вчера из Архангельска вернулся. Усталый сильно, но велел доложить, коль появятся. — Взгляд его скользнул по военной выправке Алексея и замершим у пояса рукам. — Прошу в горницу.

Мы вошли в прохладные, пахнущие воском и древесиной сени. Из-за двери кабинета донёсся низкий, усталый голос, который я помнил лишь по обрывочным воспоминаниям этого тела и старым воспоминаниям многомесячной давности.

— Кто там? Опять по сбору? Скажи, пусть завтра приходят, нету сейчас сил на мирские дела…

Я переступил порог. Трофим Борисович Ломотёв, мой названый отец, сидел за массивным дубовым столом, заваленным конторскими книгами и разрозненными свитками. Он выглядел измотанным; дорожный загар не скрывал глубоких морщин у глаз и седины, проступившей в окладистой бороде. Увидев меня, он откинулся на спинку кресла, и в его усталых глазах мелькнуло неподдельное изумление, быстро сменившееся нахмуренной настороженностью.

— Евгений? Сын? Я уж думал, тебя либо лихие люди сгубили, либо в стрельцы записался от скуки. А ты… в каких таких одеждах? И спутник твой на воина смахивает. — Его взгляд оценивающе скользнул по Алексею.

— Батюшка, — начал я, кланяясь. — Виноват перед тобой, что оставил дело в Твери. Но причины тому были и есть ныне куда как веские.

Я молча положил на стол свернутый в трубку и опечатанный царским перстнем лист. Он лежал между нами, как обвинение или как ключ к будущему. Трофим Борисович с опаской посмотрел на свёрток, словно это была змея, пригретая на груди. Наконец его рука, испещрённая прожилками, медленно потянулась вперёд. Отец медленно развернул грамоту, переводя взгляд с меня на бумагу. Глаза его бежали по строчкам, и с каждым прочитанным словом его лицо становилось всё суровее и непроницаемее. Наконец, он отложил лист и уставился на меня.

— Две тысячи… серебром? — его голос прозвучал глухо, будто пересохший. — Ты в своём ли уме, отрок? Это же целое состояние! Пол-Ярославля можно скупить за такие деньги! На какие такие нужды? Золото на Урале? Сказки это, байки бродяг да рудознатцев-неудачников! Казна сама бы давно золотые горы нашла, коли б они там были.

— Не сказки, батюшка, — твёрдо ответил я, чувствуя, как от этого разговора зависит всё. Алексей молча стоял у двери, дав нам возможность говорить наедине. — Я не по наслышке говорю, а по знанию. Царь Пётр Алексеевич уже поверил. И грамоту эту дал. Взамен — винный откуп на пять лет по всему Ярославлю и право строить заводы на Урале. Это не расход, это — вложение. Самое крупное, какое только может сделать наша семья.

— Вложение? — Купец горько усмехнулся. — В песок! В пустоту! И где твои эти жилы? Покажи мне на карте, коли такой умный!

Я попросил перо и чернила. На чистом листе я набросал схему — изгибы рек Чусовой, Исети, Миасса. Мой палец ткнул в точку к востоку от них.

— Здесь. В междуречье. Земля там медью богата, а где медь, там часто и золото рядом залёгшее. Не россыпи, батюшка, не песок мыть, а руду добывать будем. Жильную. Глубинную.

Трофим Борисович смотрел на карту, и я видел, как в его глазах борются скепсис опытного торговца и проблеск азарта, того самого, что ведёт купцов в заморские дали.

— Допустим… Допустим, ты и впрямь что-то знаешь. Но две тысячи… Окупить такие траты… Даже с винным откупом… Если прогорим, семье конец. Разорение полное. Не оправимся. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — кивнул я. — Но и прибыль будет несоизмерима. Не тысячи, а десятки, сотни тысяч. Не просто богатство, батюшка. Власть. Влияние. Наши заводы, наш металл, наше золото станут основой новой России. И имя Ломотёвых будет вписано в эту историю. Я ручаюсь за это.

Я сказал это с такой непоколебимой уверенностью, с какой только мог. Не как сын, просящий денег, а как партнёр, предлагающий беспрецедентную сделку. В кабинете повисло тягостное молчание. Трофим Борисович встал, подошёл к окну, глядя на шумную улицу, на дело всей своей жизни. Он простоял так долго, будто взвешивал на невидимых весах благополучие рода, доверие к сыну-выдумщику и призрачный блеск уральского золота.

Наконец, он обернулся. Лицо его было усталым, но решительным.

— Ладно, — выдохнул он. — Решаюсь. Грех такой шанс упускать. Деньги будут. Готовь свою экспедицию. Но смотри… — его голос стал твёрдым, как сталь. — Если провалишься, не являйся мне на глаза. Считай, что не было у меня сына. Договорились?

Я едва не хлопнул ладонями. Ещё несколько часов назад получение такого вклада было почти невозможным, авантюрным, а сейчас ярославский купец был готов положить две тысячи передо мной, прекрасно понимая все опасности на пути и опасаясь потерять свои вложения.

— Договорились, — ответил я, чувствуя, как тяжкий камень ответственности намертво вжимается мне в плечи. Путь был открыт. Теперь оставалось только не оступиться.

Глава 16

Я понимал, что торопиться было нельзя. Слишком уж долгий нас ожидал поход, чтобы браться за него прямо с кондачка. Нужно было продумать маршрут и сделать его таким, чтобы он стал хоть сколько-нибудь удобным, чтобы добраться до места всей нашей честной компанией, а это не так просто.

Вооружённый картой, я сидел в отцовском доме, стараясь продумать каждую деталь передвижения. Выходил он не самым простым. Начало закладывалось в Ярославле, где я собрался нанять людей и добраться с ними до Нижнего Новгорода, крепкого града, где можно будет закупить все оставшиеся вещи, пополнить провиант и запасы ресурсов. После Нижнего Новгорода нужно будет доплыть уже до Казани, а там войти прямо в Каму, двигаясь против течения до земель Великой Перми. Там должно будет стать легче, ведь потом можно будет войти в реку Чусовую и сплавляться по ней до земель современного мне Екатеринбурга, до становления которого оставалось ещё несколько десятков лет. Уже в районе Екатеринбурга придётся перейти в бассейн Исети, а уже по ней искать нужную мне реку Миасс в будущей Курганской области. Путешествие, надо сказать, долгое, на пару месяцев в одну сторону растянется точно, а если случатся проблемы, то и больше. В любом случае, выступать нужно будет весной, когда реки освободятся от ледяного плена.

Но все размышления о пути были бессмысленны без тщательного продумывания состава будущей экспедиции. Сначала я изъявлял всяческое желание взять в свой оборот около полусотни человек, половина из которых должна была состоять из воинов, разделённых на царских стрельцов из Ярославской или Нижегородской земли да казаков, которых получится найти, но перед этим желанием меня остановил Алексей. Он, как человек с боевым опытом, объяснил, что столько нам просто-напросто не нужно. Доводы дворянского сына были более чем логичными: ведь тот же Ермак взял с собой войско в пять сотен человек, но тогда ему пришлось с боями забирать земли, уничтожая власть Сибирского ханства в диких землях за горным хребтом, а теперь, через сотню лет, мы шли в земли, которые уже номинально подчинялись власти русского государя, отчего полсотни человек было более чем завышенной численностью всей экспедиции. Да, всегда есть шанс столкнуться с местными жителями на всём пути нашего долгого следования по рекам, горам, степям и лесам, но даже так наша численность должна быть достаточной, чтобы отбить желание нападать у всяких злодеев, коими российская земля всегда полнилась.

По итогу было решено взять с собой не больше восемнадцати человек воинской части всей экспедиции, десять из которых должны были быть казаками и ещё восемь человек из стрелецкого состава. Как бы я ни был недоволен стрелецкой системой на излёте семнадцатого века, но сейчас, для моего авантюрного похода, стрельцы должны были стать полноценным спасением и большой экономией для бюджета. Поход и без того выливался в громадную сумму, а потому мне нужно было изворачиваться, чтобы сократить монеты. В походе нам нужны были не только воины, но и ремесленники, а кто ещё, кроме как стрельцы, будет совмещать в себе задачи воина и ремесленника? Потому-то я и думал, что стоит воспользоваться царской грамотой, чтобы получить под своё управление парочку стрельцов-плотников и столько же ещё кузнецов. В конце концов, как только мы сможем добраться до нужного места, то нам будет нужно возвести на месте острог или целую крепость, которая затем будет введена под государственный контроль. Если строить сейчас умели почти все, а уж тем более казаки, которые до сих пор покоряли Сибирь «прыжковым» способом от острога к острогу, то вот кузнецы могут понадобиться уже на месте, на случай того, что из рабочего состояния выйдет часть взятого с нами инструмента.

Я был почти уверен, что как только местные жители узнают о находящемся внутри их земли золоте, то нас попытаются выбить в открытую или же более скрытно, пользуясь сибирскими партизанскими методами. Для того нужно было взять с собой и парочку пушкарей с хотя бы одной лёгкой пушкой. Тяжёлые орудия по Уралу тащить несподручно, но даже один ствол может оказать нам серьёзную помощь. Пищали пищалями, но при численном превосходстве врага они не помогут. Заиметь бы пулемёт, но до тех же митральез ещё очень и очень долго, а я не уверен, что вообще смогу воссоздать технологию, которую всегда знал лишь теоретически. Но сейчас придётся ограничиться имеющимися средствами.

Помимо войск нужно было ещё немало профессионалов. Одним из ключевых специалистов, без участия которого поход очень быстро может закончиться, являлся доктор. Нужен был лекарь, готовый двинуться в дальнее путешествие за приличное вознаграждение. На его плечи будет возлагаться задача не только лечения заболевших, но и самая простая профилактика. Поход наверняка продлится не один месяц, а может и вовсе растянется на пару лет, а потому важно было заиметь своего отрядного врача. Каждый раз отсылать больных в сторону всё того же Тобольска практически невозможно, разве что за пополнением запасов, а потому врач был на вес золота, которое мы и собирались добывать.

Проблема поиска лекаря стояла очень остро. Надо сказать, что врачей вообще было не столь много с учётом отсутствия как такового медицинского образования. Частные врачи нет-нет, но появлялись, но слишком медленно. В европейской части ещё можно было встретить докторов из Европы, но чем дальше на восток, тем меньше было врачей, особенно готовых на авантюры.

Пришлось воспользоваться всеми возможными связями от имени отца, отбывшего из Ярославля на работу, позволяя мне лично заняться дальнейшей разработкой экспедиции. Мне пришлось разослать письма по всем крупным волжским городам. На этой Великой реке было достаточно больших поселений, отчего там можно было теоретически отыскать нужных специалистов. К великому моему счастью, нашёлся пусть и единственный, но готовый к длительной поездке врач. Был он ещё молод, но проверить, а уж тем более найти другие варианты, для меня было практически невозможно, отчего пришлось положиться на помощь уже по переписке, предложив изрядное денежное довольствие в серебре.

Но была ещё пара знатоков, которые были единственным условием для того, чтобы экспедиция вообще могла состояться хоть как-то. Нужен был рудознатец, специалист редкий во всей России. Всё же, страна наша была расположена всё больше на реках и равнинах, а освоение рудного Урала только началось. Ещё не успели прийти Демидовы со своими многочисленными шахтами и заводами, не успели построиться на хребте государственные заводы и мануфактуры, отчего и численность специалистов оказалась критически низкой. Вместе с ним нужно было отыскать и плавильщика, готового на работу с золотом. Большая часть специалистов могла работать с железом или медью, но золото — дело хитрое, сложное, требующее особенного знания.

Поиски специалистов для уральской экспедиции оказались делом куда более кропотливым и нервным, нежели я предполагал. Получив от отца список его доверенных лиц в волжских городах и ворох рекомендательных писем, мы с Алексеем Васильевичем пустились в путь, двигаясь вниз по великой реке от Ярославля к Нижнему Новгороду.

Первым и самым мучительным был вопрос о рудознатце. Специалисты, умевшие не просто находить руду, но и определять её качество и потенциал, были на вес золота в буквальном смысле. В Нижнем Новгороде нас направили к старому приказчику горного дела, Степану Игнатьевичу, мужчине с потухшим взглядом и руками, испещрёнными старыми ожогами. Он выслушал нас, сидя в своей закопчённой светлице, и покачал головой.

— Рудознатцев, кои бы на Урал пошли, днём с огнём... — просипел он, попивая квас из глиняной кружки. — Все, кто с толком, либо при государевых заводах в Кашире да на Туле, либо... — он многозначительно постучал пальцем по виску, — помешаны на философском камне. Ищут не медь с железом, а способ свинец в золото обращать.

Однако к вечеру того же дня, после настойчивых уговоров и звонкого бряцания монет, он всё же направил нас в слободу к бывшему плавильному мастеру, Карпу Сидоровичу. Тот, могучий детина с проседью в бороде, оказался в опале после того, как на казённом заводе у него взорвалась домна. Он смотрел на нас с угрюмым недоверием, но предложение щедрого жалованья и, главное, шанс восстановить имя перевесили.

— Ладно, — хрипло бросил он, сжимая в кулаке задаток. — Руду я знаю. И плавить её умею. И золото... — он многозначительно хмыкнул, — если оно там есть, вымучу. Но смотрите, ежели опять подведут... — он не договорил, но по его взгляду было ясно, что последствия будут печальными для всех.

Следующей крупной удачей стал толмач. В Казани, в шумной татарской слободе, мы разыскали через отцовского компаньона человека по имени Фархад. Он был невысок, подвижен, с умными, быстро бегающими глазами, и говорил на русском, татарском, башкирском и, как он сам утверждал, на «наречиях вогульских». Его услуги стоили дорого, но Алексей, кивнув, без лишних слов отсчитал требуемое.

— Без такого человека мы там пропадём, — пояснил он мне позже. — Не зная обычаев, не договоришься ни о провианте, ни о проводниках, а одна неверная фраза может обернуться кровавой резнёй.

— Думаешь, что всё так сложно будет? Они же под надзором царским и клятву ему давали.

— Да перестань ты, — отмахнулся Алексей, будто от назойливой мухи, — клятва клятвой, но если вогулы на нас попрут, то когда ещё поселение наше обнаружат? Да и прибудет стрелецкая подмога, только вот где их потом искать? Уйдут в леса и веками их там будут искать. Лучше уж нам до полноценного конфликта не доводить, так что без толмача нам никак.

Я согласился. Это в моём просвещённом двадцать первом веке ситуация с законом была куда лучше, но сейчас Зауралье и Сибирь фактически были диким востоком, где законы русского царя носили скорее рекомендательный характер, особенно в условиях, когда ответную карательную экспедицию быстро отправить не получится.

Охотников и знатоков рек искали в приволжских деревнях и на казачьих станицах. Это был тяжёлый, изматывающий отбор. Нужны были не просто меткие стрелки, а люди, способные выживать месяцами в дикой тайге, читать следы, строить лодки-струги и находить броды в ледяных водах уральских рек. Одного такого, дюжего казака по имени Силантий, нам порекомендовали в Симбирске. Он, осматривая нас с ног до головы, потребовал в качестве пробы пройти с ним на трёхдневную охоту. Вернулись мы грязные, уставшие, но с добычей и с его лаконичным: «Годится. Беру ещё двоих своих». Его «двое» оказались такими же молчаливыми и справными, как и он сам.

Вечерами, останавливаясь на постоялых дворах, мы с Алексеем ломали голову над вооружением отряда.

— Два десятка человек — сила немалая, но и хлопот с ней предостаточно, — рассуждал Лухицкий-младший, чертя на столе пальцем схему. — Стрельцам — их штатные пищали, пушкарям — их орудие. А вот казаков и охотников... Им винтовальные пищали не по карману, да и не сподручно им с ними в степи да в лесу.

— Значит, будем комбинировать, — отвечал я, мысленно прикидывая остаток средств. — Часть — с простыми, но надёжными, другим, пяти-шести, вооружим штуцерами. Плюс пистоли — для начальных людей и для тех, кто будет в ближнем бою.

— Штуцеры... — Алексей свистнул. — Дорогое удовольствие. Да и где ты столько найдёшь?

— Найду, — уверенно сказал я, вспоминая связи в Туле. — Сделаю под заказ, попроще, без капсюлей, кремнёвые. Или куплю у иноземцев. Меткий стрелок со штуцером стоит десятка обычных стрельцов. Это наша главная козырная карта против любого численного превосходства.

Пока первые заморозки серебрили лужицы по утрам, мы с Алексеем Васильевичем с головой окунулись в хозяйственные хлопоты. Деньги, выданные отцом, жгли карман, но тратить их требовалось с умом и расчётом. Каждый целковый был на счету, и мы вели скрупулёзные записи, сверяясь по вечерам при свете сальной свечи.

Первым и самым насущным делом стал провиант. Экспедиция, рассчитанная на долгие месяцы, требовала запасов, которые не испортятся в пути. Мы закупали в ярославских лавках и на пристанях сотни пудов сухарей, крупчатки, солонины и вяленой рыбы. Бочками заказывали солёные огурцы и квашеную капусту — верное средство от цинги. Соль, как и порох, мы брали с большим запасом, зная, что в диких местах её не достать. Алексей, человек военный, лично проверял качество каждой партии, вороша сухари и принюхиваясь к мясу. «Гнильцы не потерплю, — бурчал он, — один тухлый бочонок — и половина отряда с животом слягут».

Следом настал черёд «огненного припаса». Порох мы заказывали у проверенных поставщиков, деля его на две части: более качественный — для стрелкового оружия, и зернистый, попроще — для артиллерии. Свинец для пуль закупали в слитках, а в мешках таскали на постоялый двор готовую картечь для пушки. Я лично отлил в отцовской мастерской несколько десятков пуль для штуцеров, стараясь соблюсти точный вес и калибр. Оружие для основной части отряда — пищали и сабли — удалось приобрести через армейских интендантов, благо грамота за царской печатью открывала многие двери. Для себя, Алексея и нескольких лучших стрелков я выписал из Тулы, через старые связи в слободе, шесть кремнёвых штуцеров упрощённой отделки, но с отличными нарезными стволами.

Самым сложным оказалось дело с пушкой. Ждать поставки из Тулы или Москвы означало потерять всю зиму и пропустить весенний ледоход. Решение было одно — попытаться купить орудие на месте, у ярославских стрельцов. Стрелецкий голова, полковник Елизар Сухонос, встретил нас в своей съезжей избе с откровенным недовольством. Он был мужчиной грузным, с багровым лицом и мелкими, вечно злыми глазами.

— Пушку? — переспросил он, хмуро глядя на нас поверх стола, заваленного свитками. — И сиречь на что вам, купеческому сыну, царская артиллерия? На Урал, золото искать? Сказки сказывать пошли в кабак, а не ко мне в избу.

Пришлось пускать в ход всё: и царскую грамоту, и авторитет отца, чьими подрядами стрелецкий приказ не раз пользовался. Алексей, в свою очередь, говорил с ним на языке воина, объясняя, что без серьёзного огневого прикрытия в диких землях делать нечего. Сухонос долго упрямился, ворча, что и своих пушек обозу не хватает, но в конце концов, тяжко вздохнув, сдался.

— Ладно, — буркнул он, царапая пером по бумаге. — Берёте на свой страх и риск. Одна фальконетка, чугунная, с лафетом и полным комплектом. И чтоб к весне — цела и невредима была возвращена! А не то — с отца вашего, Трофима Борисовича, шкуру спущу по всей стоимости. И не смотрите, что он мне двоюродный свояк.

Эта неожиданная родственная связь стал последним аргументом. Мы получили свою «гром-трубу» — небольшую, но грозную на вид пушечку, способную стрелять ядрами и картечью.

К середине ноября основные закупки были завершены. Складированные в отцовских амбарах припасы представляли собой внушительное зрелище: аккуратные мешки и бочки, тюки с сукном для подарков туземцам, ящики с инструментами и, конечно, оружейный арсенал. Воздух в амбарах гудел от запахов кожи, дёгтя, ворвани и сушёной воблы. Мы с Алексеем, уставшие, но довольные, могли, наконец, перевести дух. Оставалось только ждать. Ждать марта, когда солнце растопит льды на Волге и можно будет, погрузив скарб на струги, двинуть вперёд — навстречу неизвестности, тяготам и призрачному блеску уральского золота.

Глава 17

Мартовский ветер, холодный и влажный, гулял по нижегородской пристани, гоня по грязному снегу прошлогоднюю листву и обрывки соломы. Перед нами, покачиваясь на тёмной, студёной воде, стояли три дощаника-струга, готовые принять людей и груз. Последние бочки с солониной и сухарями, тюки с сеном и ящики с боеприпасами уже были уложены в трюмы, создавая устойчивый, но тревожный груз. Воздух был наполнен смесью запахов — дёгтя, сырой древесины, ледяной речной воды и людского пота.

Наш отряд, собравшийся на скользких, отполированных множеством ног досках причала, представлял собой пёстрое, но внушительное зрелище. Казаки в потёртых зипунах и с неизменными шапками, стрельцы в более однородных, хоть и потрёпанных кафтанах, угрюмые ремесленники и молчаливый лекарь с несколькими сундуками запасённых им лекарств. Рядом с Алексеем Лухицким, опирающимся на свою длинную пищаль, стоял царский подьячий, присланный из местного приказа, — тщедушный мужчина по имени Тимофей, с вечно испуганными глазами и неизменным пергаментом и чернильницей у пояса. Ему вменялось в обязанность скрупулёзно фиксировать каждый наш шаг, каждую потраченную монету и каждое принятое решение для будущего отчёта перед Оружейной палатой и самим государем. Всё же на эту экспедицию было поставлено слишком многое, и если сможем отыскать золото, то весь путь царские чиновники хотели знать досконально.

Я видел, как люди перешёптываются, бросая неуверенные взгляды на струги, на свинцовые волны Волги и на хмурое, низкое небо. В их глазах читалось не просто волнение, а глубокая, невысказанная тревога. Мысль о предстоящем пути в неизвестные, дикие края, за Каму, в земли, где по слухам кочевали непокорные племена и где сама природа была враждебна человеку, леденила душу даже бывалым казакам. Сомнения витали в воздухе, густые, как утренний туман над рекой. Они шли за золотом, но верили ли они в него? Или видели в этой затее лишь очередную царскую причуду, грозившую закончиться в лучшем случае нищетой, а в худшем — гибелью в глухой тайге?

Алексей, стоявший рядом, молча наблюдал за настроением команды. Его собранное, суровое лицо выдавало понимание ситуации. Он встретился со мной взглядом, и в его глазах я прочёл немой вопрос: «Нужно что-то сказать. Сейчас».

Я сделал шаг вперёд, поднявшись на ящик с парусиной, чтобы меня было видно всем. Громкий скрип дерева под ногами заставил замолчать последние разговоры. Десятки глаз устремились на меня — изучающие, настороженные, полные скрытых вопросов.

— Братцы! — начал я, и мой голос, усиленный напряжением, прозвучал громче, чем я ожидал, перекрывая злобные завывания ветра. — Вижу я, что дума вас очень гнусная гложет. Вижу, что путь наш кажется вам в туманную даль, наобум, за призрачной сказкой говорливого купца. Может, думаете, завёл я вас, купеческий сын, в гиблое место, суля несбыточное золото?

Я обвёл взглядом замерших людей, встречаясь глазами то с одним, то с другим.

— Так знайте же: я не сказки вам сказываю и не молнию в сумку поймать пытаюсь! — ударил я кулаком в ладонь, и звук вышел резким, уверенным. — Золото это — не песок в речке, что на удачу мыть нужно. Оно лежит в земле, в жилах каменных, тяжёлое, настоящее, блестящее и дорогое. И знаю я, где его искать! Знаю твёрдо, как знаю, что за этой водой — Кама, а за Камой — Чусовая, а за Чусовой — земля, что станет новой славой русского государства и богатством для всех нас!

В наступившей тишине был слышен лишь плеск волн о борта стругов да отдалённый крик чайки.

— Государь, Пётр Алексеевич, сам благословил наше дело! — продолжал я, вкладывая в слова всю силу своего убеждения, рождённого знанием, недоступным им. — Он верит в нас. А значит, и вы можете верить. Это не просто поход — это первый шаг к тому, чтобы Русь наша стала крепче, стала богаче всех заморских королевств! И каждый из вас, кто ступит ногой на ту землю и поможет поднять сокрытое в ней богатство, войдёт в историю. Имена ваши будут знать в каждом воеводстве, в каждой деревне и городе! А уж о награде земной и говорить нечего — каждый получит свою долю по совести и по заслугам, втрое против того, что имел!

Я видел, как меняются их лица. Скепсис и страх понемногу отступали, вытесняемые пробуждающимся азартом, интересом и, главное, надеждой. Кто-то перестал переминаться с ноги на ногу, кто-то выпрямил спину. Взгляды, прежде бегающие и неуверенные, теперь были прикованы ко мне, в них загорался тот самый огонёк, что двигал людьми во все времена — огонёк веры в чудо и в собственные силы.

— Не для приказных дьяков мы это золото искать будем, а для себя, для государя, для России! — заключил я, опуская голос, но говоря так, чтобы слышали все. — Так что отбросьте, братцы, лишние думы! Доверьтесь мне, как я доверяю вашей силе да удали. Вместе мы эту землю покорим, сколько бы сил нам ни пришлось потратить. И вернёмся мы не с пустыми руками, а с добычей, какой ещё свет не видывал!

Общее настроение переломилось, словно льдина под крепким носом струга. Тревога сменилась деловым оживлением. Алексей, стоявший рядом, коротко кивнул мне, и в его глазах я прочёл молчаливое одобрение.

— По местам! — скомандовал он, и его голос, привыкший отдавать приказы, прозвучал властно и чётко. — Отдавай швартовы! С Богом, парни, в путь-дорогу!

Засуетились, заняли свои места на вёслах и у парусов. С берега отбросили толстые канаты. Паруса, тяжёлые от сырости, медленно и нехотя поползли вверх по мачтам, с трудом набирая ветер. С глухим скрипом первые вёсла опустились в воду, вспенив её. Струги, будто нехотя, дрогнули и медленно, величаво, тронулись с места, отрываясь от бревенчатого причала.

Я стоял на корме головного судна, глядя на удаляющийся Нижний Новгород с его крепостными стенами и множеством церковных глав. В груди было странно и пусто, и вместе с тем — тепло от того, что удалось зажечь в этих людях искру веры. Позади оставалась привычная жизнь, впереди лежал долгий путь — сначала вниз по Волге до Казани, а затем вверх по Каме, навстречу суровому Уралу и мечте, которую мне предстояло превратить в реальность. Ветер бил в лицо, холодный и резкий, но я чувствовал лишь жаркое дыхание начинающегося дела.

Струги медленно, будто нехотя, втягивались в широкое устье Камы. Первые дни по Волге, под парусами, с попутным ветром, прошли относительно бодро, но здесь, где могучая река встречала сопротивление несущих свои воды навстречу камышовых протоков, началась настоящая работа. Вёсла заскрипели на новый лад, напряжённо вздымая тяжёлую, словно расплавленный свинец, воду. Мускулы на руках гребцов налились кровью, а спины, согнутые в три погибели, отзывались ноющей болью после каждого часа пути.

Воздух, прежде свежий и просторный, в низовьях Камы стал густым, влажным и тяжёлым. Он пах не речной сыростью, а какой-то древней, илистой гнилью и болотными испарениями. Комары и мошкара, целые тучи их, поднимались из прибрежных камышей и осоки, не давая ни минуты покоя. Лица и руки у всех были распухшими от укусов, залеплены грязью, смешанной с потом. Даже привыкшие ко всему казаки мрачно чертыхались, отплёвываясь, а стрельцы, не избалованные дальними походами, выглядели измождёнными и подавленными.

Алексей, казалось, не знал усталости. Он то переходил с носа на корму, всматриваясь в извилистый фарватер, то подбадривал гребцов коротким, хриплым словцом. Его собственная рука ни на минуту не выпускала длинный шест-гон, которым он то и дело промерял глубину, предупреждая о мелях.

— Вижу, братцы, тяжело! — раздавался его голос, перекрывая однообразный шлёпок вёсел. — Но кто, кроме нас, на такое дело отважится? Не торговые обозы за солью ведём, а будущее государства в стругах наших гружено! Потерпим! Зато потом, у костра, сказы какие расскажем!

Он не лез с пустыми утехами, но его уверенность, его солдатская прямота и готовность разделить любую работу понемногу возвращали людям бодрость духа. Я видел, как он, превозмогая собственную хромоту, лично брался за весло, когда кто-то из гребцов выбивался из сил, и в его глазах, вопреки усталости, горел тот самый огонь, которого так не хватало другим — огонь человека, нашедшего своё настоящее дело.

Чем дальше на восток, тем чаще приходилось переходить на волок. Первый раз это случилось у крутой излучины, где Кама упиралась в каменистую гряду. Путь по воде преграждали завалы из плавника и нанесённого паводком леса. Пришлось выгружать струги, ставить их на катки из срубленных брёвен и тащить посуху, через лесную чащу. Это был каторжный, изматывающий труд. Кряхтя и надсадно ругаясь, люди упирались плечами в борта, вязли сапогами в сырой земле, обдирали в кровь руки о скользкие канаты. Гнулись под тяжестью деревянные катки, с треском ломаясь на неровностях. Воздух гудел от тяжёлого дыхания и отрывистых команд Алексея. Казалось, сама природа восставала против нашего вторжения, выставляя на пути непролазные дебри и топкие болотца. Но упрямство человеческое, подогретое волей Лухицкого и призраком золота, оказалось сильнее. Спустя два дня, измождённые, но победившие, мы снова спустили ладьи на воду.

Но главные испытания ждали впереди, когда мы вошли в Чусовую. Река здесь сузилась, сжатая подступающими к самой воде тёмными, поросшими хвойным лесом увалами. Вода, прежде мутная и спокойная, поменяла свой нрав. Она побелела от пены, закрутилась воронками и с рёвом неслась меж каменных глыб, выставивших из воды свои чёрные, отполированные спины — «бойцы», как их звали местные. Это были пороги.

Первый же из них едва не стал для нас роковым. Струг, подхваченный стремительным потоком, развернуло боком, и он с оглушительным треском ударился о подводный камень. Послышался душераздирающий звук рвущегося дерева. Холодная вода хлынула в пробоину. Люди в панике бросились к высокому борту, грозя перевернуть судно.

— На вёсла! Все на вёсла! Прямо на камни! — заревел Алексей, его лицо исказилось не яростью, а сосредоточенной яростью борьбы. — Не дать течению развернуть! К берегу!

Мы бились, не помня себя. Вёсла ломались о камни, ледяная вода обжигала лица, солёный пот заливал глаза. Казалось, река сошла с ума, пытаясь размозжить наши деревянные скорлупки о свои каменные зубы. Но мы прорвались. Выбросившись на мелководье у самого берега, мы несколько минут просто сидели, отдыхиваясь, не в силах вымолвить и слова, глядя на изодранный в щепы борт и вымотанные, трясущиеся от напряжения руки.

Ремонт занял ещё три дня. Стоя по колено в ледяной воде, мы конопатили щели паклей, забивали плашки, стягивали расшатанные крепления. Алексей работал наравне со всеми, и именно его неунывающее: «Ничего, ребятки, закаляемся! Враг такую бандуру не пропустит, а мы своё золото всё равно найдём!» — не давало духу экспедиции окончательно угаснуть. Он, казалось, черпал силы в самых этих трудностях, в каждом преодолённом пороге видя подтверждение важности нашего дела.

Когда же, наконец, миновали последний перекат и вышли на относительно спокойные воды, ведущие к Исети, на нас смотрели уже другие люди — не разношёрстная толпа, а спаянная общим трудом и опасностью команда. Загорелые, обветренные, в порванной одежде, они молча смотрели на расстилающиеся впереди лесистые берега. Усталость никуда не делась, она въелась в кости, но теперь в ней была не безысходность, а суровая уверенность. Мы прошли сквозь огонь, воду и медные трубы волока и порогов. И теперь Урал, этот исполинский хребет, видневшийся на горизонте сизой полосой, казался уже не непреодолимой преградой, а долгожданной целью.

Спустя несколько месяцев изматывающего пути, отмеченных бесконечными волоками, стычками с комарьём, похлёбкой из твёрдой, как гранит, солонины и тяготой противоборства с неподатливой, дикой природой, мы достигли, наконец, заветного междуречья. Перед нами расстилались холмистые, поросшие густым хвойным лесом берега Миасса и Исети. Воздух, напоённый запахом хвои и влажной земли, казался густым и неприветливым. Вид этих диких, безлюдных мест, где лишь ветер шумел в вершинах сосен, навевал не торжество, а глухую, щемящую тоску. Цель была достигнута, но что дальше?

Нанятый в последнем поселении старик-вогул, молчаливый и нелюдимый, лишь махнул рукой в сторону бескрайнего лесного массива. Делать нечего — разбили временный лагерь на высоком берегу, устроив огороженный частоколом стан с вышкой для дозорного. Первый частокол был не столь плотным и крепким, но всегда можно будет возвести настоящие укрепления. На следующее утро, едва забрезжил рассвет, начались поиски.

Дни потянулись, сливаясь в однообразную, изнурительную череду. Мы прочёсывали распадки и ложбины, вгрызались заступами в плотную глину коренных берегов, промывали песок в ледяной воде безымянных ручьёв. Я, полагаясь на обрывочные, предательски смутные знания из своего далёкого прошлого, водил людей по тем местам, где, как мне казалось, могли залегать рудные жилы. Да и не столь много мне было ведомо. Был известен лишь примерный район поисков, и то мои воспоминания плохо накладывались на реальность вокруг нас, успевшую очень много раз измениться за три прошедших века. Слишком много для того, чтобы мои скромные навыки ориентирования оказались достойным подспорьем.

Я искал признаки — изменение цвета почвы, специфические минералы-спутники, кварцевые прожилки. Но земля молчала, будто насмехаясь над нашими потугами. Лопаты с глухим стуком ударялись о гальку и плотный суглинок, приносной песок был пуст, а в образцах породы, которые мы тщательно собирали, рудознатец Карп лишь хмуро качал головой, отбрасывая их в сторону.

Прошла неделя, затем вторая. Напряжённая надежда, с которой мы начинали, медленно, но верно вытекала из людей, как вода из пробитой бочки. В их глазах, прежде горевших азартом, теперь читалась усталая покорность судьбе и глухое раздражение. Шутки замолкли, у костра по вечерам сидели угрюмо и молчаливо. Даже казаки, обычно неукротимые, похаживали с понурыми видами, бросая в мою сторону тяжёлые, полные упрёка взгляды. Шёпотки о том, что «барин-то, видно, зря нас завёл, по книжкам своим бумажным путь держит», доносились и до меня.

Я и сам извёлся весь. Нервы были натянуты до предела, каждую ночь меня мучила бессонница. Я снова и снова прокручивал в памяти карты, читал заветные строки из учебников по геологии, всплывавшие в сознании обрывками. Неужели я ошибся? Неужели все эти жертвы, все лишения, доверие Петра и авантюрная ставка отца — всё это рухнет в прах из-за моей самонадеянности? Горький привкус поражения стоял во рту, отравляя каждую мысль. Я ловил себя на том, что уже мысленно проигрывал этот бой, представляя себе обратный путь с повинной головой и крахом всех честолюбивых планов. Отчаяние, холодное и липкое, сжимало сердце, заставляя смотреть на окружающий лес с ненавистью, будто это он скрывал от нас желанное сокровище.

Как-то утром, на исходе второй недели бесплодных поисков, я в очередной раз вёл свой маленький отряд по дну глубокого оврага. Люди шли молча, волоча ноги и заступы, без всякой веры в успех. Солнце едва пробивалось сквозь плотную хмарь, нависшую над лесом. Ветра не было, и в сыром, неподвижном воздухе висела гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом наших сапог по гальке. Я уже готов был отдать приказ возвращаться в лагерь, как вдруг Карп, шедший впереди и до этого молчаливо изучавший обнажения пород на склоне, резко остановился. Он замер, словно вкопанный, его мощная фигура напряглась. Затем он, не говоря ни слова, рванулся в сторону крутого склона, поросшего мхом и корявым кустарником, и начал что-то яростно откапывать руками, отбрасывая в стороны комья глины и мелкие камни.

Мы столпились вокруг, недоуменно глядя на его лихорадочные действия. Никто не решался произнести ни слова. В воздухе повисло напряжённое, почти осязаемое ожидание. И вдруг раздался его хриплый, срывающийся от волнения крик:

— Стойте! Смотрите!

Он выпрямился, его лицо, обычно угрюмое и непроницаемое, сейчас сияло таким неподдельным, диким восторгом, что у меня сердце екнуло и замерло. В его заскорузлой, в ссадинах и земле ладони лежал невзрачный, тёмный кусок породы. Но в его толще, ловя скупой дневной свет, поблёскивали, словно крошечные зёрна, жёлтые вкрапления.

— Золото! — прохрипел Карп, и его голос дрожал, заглушая всё вокруг. — Самородное! В кварце! Жила, братцы, жила! Вот она, мать наша кормилица!

Наступила секунда ошеломлённой тишины, а затем лагерь взорвался. Сомнения, усталость, отчаяние — всё это было сметено одним махом, словно ураганом. Люди с криками бросались друг к другу, хлопали по спинам, смеялись до слёз, подбрасывали в воздух свои шапки. Кто-то упал на колени, осеняя себя крестным знамением, кто-то плясал дикую, неистовую пляску прямо на сырой земле. Казалось, сама природа вторила нашему ликованию — даже солнце вдруг вырвалось из-за туч, озарив золотистым светом ликующие лица.

Я стоял, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как сковывавший всё моё существо лёд страха и сомнений тает, сменяясь всепоглощающей, горячей волной триумфа. Это был не просто успех. Это было рождение новой реальности, того будущего, ради которого я и затеял эту отчаянную авантюру. Впереди предстоял ещё тяжёлый труд — разведка, закладка шурфов, организация добычи. Но сейчас это не имело значения. Мы нашли его. Мы доказали, что я не лжец и не фантазёр. Золото Урала перестало быть мифом. Оно лежало здесь, в моей руке, тяжёлое, настоящее, обещающее могущество и славу. И глядя на сияющие глаза своих спутников, я знал — теперь мы горы свернём.

Глава 18

Не стоило даже и думать о том, чтобы сразу же приниматься за разработку найденного нами месторождения золотой руды. Пустись мы сразу копать, то неровен час, что нас бы моментально атаковал кто-то из местных, а я был почти уверен, что племена успели послать сюда минимум парочку разведчиков. Всё же несколько десятков русских, вооружённых и при артиллерии, никак не могли не заинтересовать окрестных вождей. А уж когда они прознают, что мы решили открыть здесь золотой промысел, то и нам будет несдобровать. Пусть здесь и была номинальная власть царя, но никто не мешает племенам собрать большой отряд и совместными силами атаковать нашу небольшую заставу. Всё же местные родовые кланы легко могли выставить больше сотни воинов, что без укреплённого лагеря легко разорвут нашу оборону.

Нам нужно было возвести небольшую крепость на берегу Миасса. Даже самая обычная, примитивнейшая древесно-земляная фортификация защитит нас от нападения. Останься мы в том же простейшем временном лагере, окружённом не самым плотным частоколом, умелому разведчику, которых в племенных обществах всегда хватало, не представилось бы никаких проблем обойти выставленные заставы и в полной тишине просто перерезать прибывшие силы экспедиции.

Строительство острога стало для нас новым испытанием, пожалуй, даже более изматывающим, чем долгий путь по рекам. Инициативу и общее руководство взял на себя старший казаков, дюжий атаман Силантий, видавший виды и участвовавший в постройке не одной такой крепости на диких берегах Сибири. С его слов мы и начали действовать, хоть поначалу многим, включая меня, казалось, что он перегибает палку, требуя возвести не просто частокол, а настоящую твердыню с башнями, глубоким рвом и надолбами.

— Без коней, братцы, сами в упряжке потянем! — хрипло командовал Силантий, снимая потный картуз и отирая лицо. — Стены — первое дело! Пока ты спишь, враг не дремлет. А зверь голодный и того пуще норовит в лагерь наведаться.

Возведение стен оказалось адским трудом под палящим солнцем. Без лошадей нам приходилось впрягаться в толстые, только что срубленные брёвна по шестеро-семеро человек и тащить их волоком от леса к месту стройки. Земля, раскалённая и твёрдая, местами потрескавшаяся, то и дело цепляла наши «упряжки» корягами и камнями, заставляя спотыкаться, падать, подниматься и снова надсадно тянуть. Пот заливал глаза, солёными струями стекал по спине, а мышцы горели огнём. В ладонях, стёртых в кровь о грубые канаты, не успевали заживать мозоли. В зной воздух стоял неподвижный, густой, напоённый смолистым запахом хвои и пыли, от которого першило в горле.

Внутри будущего острога кипела не менее сложная работа. Под бдительным оком Карпа Сидоровича мы начали закладывать основы — рубили срубы для жилых изб, закладывали фундамент под просторный склад-амбар и, самое главное, возводили кузницу и будущую плавильную избу. Последнюю Карп требовал сделать особо прочной, с толстыми стенами и мощным дымоходом, грозя в противном случае «взрывом, который на куски разнесёт и нас, и наше золото, которого мы ещё и в глаза не видали».

Именно это «не видали» всё чаще и чаще начинало терзать людей. После эйфории от находки золотоносной жилы многих стало подмывать поскорее взяться за кирки и лотки, а не за топоры и заступы. Ропот, сперва глухой, к концу второй недели строительства стал вырываться наружу.

— Да когда же мы, атаман, к делу-то настоящему примемся? — в сердцах выкрикнул один из молодых казаков, отшвырнув лопату. — Золото под боком лежит, а мы тут землю копаем, будто переселенцы какие!

Силантий, не отрываясь от разметки угла будущей кузницы, медленно выпрямился. Его загорелое, обветренное лицо было спокойно, но глаза сузились, становясь похожими на щёлочки.

— Слушай сюда, хлопче, и все вы слушайте, — его голос, привыкший командовать в шторм и в сечу, прозвучал негромко, но так, что было слышно каждому. — Крепость — это не про «переселенцев». Это про то, чтобы ты завтра утром проснулся со своей башкой на плечах, а не в качестве трофея у какого-нибудь вогульского князька. Это про то, чтобы твоё золото, которое ты накопаешь, не увели те же лихие люди, пока ты спишь. Это про крепкие стены, которые укроют и от стрелы, и от непогоды. Без острога мы — лёгкая добыча. А с ним — мы хозяева этой земли. Понял? Хочешь быть хозяином или добычей?

Слова его, грубые и простые, подействовали отрезвляюще. Ропот стих. Все мы, даже я, с нашими знаниями из будущего, понимали — он прав на все сто. Выжить здесь, в этом суровом краю, можно было только за крепкими стенами.

Дни, растянувшиеся в долгие недели, слились в однообразный, тяжкий труд под нещадным солнцем. Рубили, пилили, копали, конопатили мхом щели между брёвнами, вбивали частокол, ставили по углам сторожевые вышки. Руки привыкли к топорищу, спина — к постоянной ноющей боли, а к вечеру нас одолевала изматывающая усталость, смешанная с укусами назойливых мошек, тучами вившихся у влажной от пота кожи.

И вот, спустя почти два полных месяца каторжной работы, когда дни уже пошли на убыль, но жара ещё не думала отступать, острог был готов. Он стоял на высоком берегу Миасса, грозный и несокрушимый, как и хотел Силантий. За крепкими стенами высились аккуратные срубы жилых полуземлянок, был сложен в идеальном порядке провиант в амбаре, а из трубы кузницы уже валил пробный, уверенный дым. В центре, под открытым небом, дымил походный котёл — в честь окончания стройки варилась двойная порция каши с мясом.

Мы собрались у большого костра, пламя которого отбрасывало танцующие тени на новые, ещё пахнущие свежим деревом стены. Воздух был густым от запаха дыма, жареной дичи и всеобщего, выстраданного облегчения. Даже угрюмый Карп Сидорович сидел с довольным видом, попивая из берестяного туеска что-то крепкое. Когда чарки были наполнены, я поднялся, чувствуя, как на меня устремляются десятки взглядов — усталых, но полных ожидания.

— Братцы! — начал я, и голос мой прозвучал твёрдо в наступающих летних сумерках. — Мы сделали это. Мы прошли тысячи вёрст, побороли реки и пороги, и теперь у нас есть свой дом, своя крепость! Теперь мы здесь — не гости, а хозяева! — я сделал паузу, обводя взглядом загорелые, суровые лица. — А теперь... Теперь мы пришли к главному. К тому, ради чего всё это затевалось. Завтра, с первыми лучами солнца, мы берём в руки кирки и лопаты. Мы начинаем добывать золото. И клянусь вам, мы добудем его столько, что вы, ваши дети и ваши внуки ещё долго будут вспоминать этот день! Столько, сколько ни один из вас в своей жизни прежде не видел!

В ответ грянуло такое мощное, единодушное «Ура!», что, казалось, эхо прокатилось по всему спящему лесу. В глазах у этих измождённых, закалённых в трудах и зное мужчин горел уже не просто азарт, а уверенность. Дорога была пройдена, крепость построена. Впереди нас ждало золото.

Я сидел на заваленке у стены свежесрубленной плавильной избы, прислонившись спиной к ещё пахнущим смолой брёвнам. Внутри, несмотря на поздний час, гудел неугомонный Карп Сидорович — подгонял последние приготовления к завтрашнему началу работ. Издалека доносились обрывки песен и смеха — люди ещё не отошли от праздничной каши и чарки, отмечая окончание стройки. Но у меня на душе было неспокойно. Эйфория от найденной жилы давно сменилась трезвым, холодным расчётом. Мы нашли золото, но теперь предстояло самое сложное — превратить его в реальную силу и богатство.

Достав из походной сумки чернильницу, перо и толстую записную книжицу, я принялся за вычисления. Первым делом нужно было понять минимальную планку, ту массу, которую нужно добыть, чтобы просто окупить чудовищные вложения моего названого отца. Две тысячи рублей серебром... В пересчёте на золото, при существующем соотношении, это составляло... я выводил на бумаге закорючки, сверяясь с памятью. Один золотник чистого золота... В одном фунте шестнадцать золотников... Рубли, алтыны, гривны... Голова шла кругом от этой архаичной системы. В конце концов, я перевёл всё в привычные мне килограммы, чтобы потом вернуть в реалии времени.

«Итак, — мысленно подвёл я черту, — чтобы отбить две тысячи рублей, нам нужно добыть и сдать в казну... примерно четыре с половиной килограмма чистого золота». Я откинулся на грубые брёвна, пытаясь представить себе эту массу. Четыре с половиной килограмма — это больше десяти фунтов! Целое состояние, лежащее в земле. Но это была лишь цена за вход. Чтобы экспедиция имела смысл, нужно было заработать сверх того.

Я принялся считать дальше, и картина вырисовывалась всё более масштабной. Доля для тридцати участников — чтобы каждый, от казака до лекаря, получил сумму, ради которой стоило рисковать жизнью. Ещё как минимум столько же — доля отца, компенсирующая его риски и вложения. Отдельный, самый весомый пай — царю, как гаранту и верховному владельцу недр. И, наконец, моя собственная доля. Та самая, что должна была стать фундаментом нового дела. Всё же я мечтал не о простой прибыли, а о создании в своём владении полноценного индустриального комплекса. Для начала сделать собственную оружейную мануфактуру — так сказать, заняться делом по профилю, чтобы воплотить имеющиеся идеи в железе. А следом и ткацкую фабрику. Пётр со своими «потешными» полками, одетыми в униформу, был готовым, ненасытным рынком сбыта. Армии будущего требовались не только ружья, но и сукно — тысячи аршин качественной ткани. Если же удастся убедить молодого царя провести реформы армии быстрее, то и шанс окупить предприятие можно будет в относительно короткие сроки.

Цифры в моих расчётах росли, как на дрожжах. Чтобы удовлетворить все эти запросы, нам требовалось добыть не меньше шестидесяти пяти, а лучше — всех восьмидесяти килограммов чистого золота. Восемьдесят килограммов... Почти пять пудов! Я представил себе эти слитки, и внутри всё сжалось от смеси страха и азарта. Задача казалась невероятной. Но где-то в глубине души теплилась уверенность — жила была богатой, а мой рудознатец знал своё дело. Быть может, мы добудем даже больше, а времени у нас было изрядно, до середины следующей весны, а может быть, что и вовсе до мая, чтобы дороги просохли и мы смогли бы вернуться в столицу уже пешими маршрутами, взяв дополнительную охрану в Тобольске.

Я вздрогнул и поднял голову. На фоне звёздного неба стоял Алексей Васильевич. Он опирался на посох, с которым путешествовал по лесам в составе поискового отряда, но в его позе не было и намёка на привычную усталость, и даже хромота, казалось, успела пройти.

— Вычислениями занят, Алексей Васильевич, — ответил я, откладывая перо. — Подвожу итоги и строю воздушные замки. Садитесь, коли не спится.

Он молча опустился рядом на бревно, положив пищаль на колени. — Ну, и каковы же цифры твои? Сулит ли нам уральская земля достаток, или будем по грошу считать?

Я вздохнул и пересказал ему суть своих расчётов, переводя килограммы в пуды и золотники. Говорил о сумме, необходимой для окупаемости, о долях для людей, отца, государя. А затем изложил и свои, куда более амбициозные планы.

— ...а для того, чтобы затея имела продолжение, чтобы я мог начать то, о чём давно думаю — своё оружейное и ткацкое дело — нам нужно поднять и переплавить никак не меньше двух с половиной пудов чистого золота. А лучше — все три.

Алексей свистнул, но не от ужаса, а скорее с одобрением. — Два с половиной пуда... Царский выкуп! Но цель, я вижу, у тебя не просто набить сундуки. Оружейная мануфактура... Ткацкое производство... — он покачал головой, и в его глазах, отражавших свет далёких костров, читалось неподдельное уважение. — Государю это пришлось бы по нраву. Новые ружья, новое сукно для армии... Да ты, брат, в самую точку бьёшь. Это куда вернее простого скопидомства.

— Так-то оно так, — кивнул я, — но для начала эти пуды нужно ещё из земли вынуть. И охранять их, пока везём. И убедить государя, что часть средств стоит вложить в развитие промысла этого. Вдруг положит в казну деньги эти, и тогда печаль-беда будет.

— Убедишь. Царевич не глуп, а выгода с золотого рудника немалая должна быть. А сейчас лучше бы нам на боковую отправиться. Завтра работа тяжёлая будет, и стоит нам будет первый слиток отлить, так, сердце моё чует, сюда всяческая нечисть сбегаться будет. Точно придётся нам и саблями помахать, и огнём вражину гнать.

— Думаю, из Тобольска подмоги нам ждать не стоит?

— Правильно думаешь, — хохотнул Алексей. — А сейчас, купец, давай на боковую. Утро вечера мудренее.

Прежде чем я успел ответить, мужчина зашагал в сторону дома, который занимала небольшая группа, а я же остался сидеть, размышляя над тем, что же мне делать, когда вернусь обратно в Москву. До Нового Тысячелетия осталось чуть меньше дюжины лет, а если верить истории, то в столицу мы должны будем вернуться как раз тогда, когда начнётся конфликт между братом и сестрой. Если так и случится, то будет большой шанс, что наше золото уйдёт не в те руки, но и отсиживаться за Уральским хребтом не стоило. Если буду проводить всё время здесь, то есть шанс, что не успеем на раздачу власти. Сейчас мне не был нужен надел, но чем ближе я буду к Петру, тем большим будет шанс, что царь будет согласен с моими предложениями.

Я задумался над тем, как стоило бы поступить дальше. Царь какое-то время будет в тени влияния своей матери, ведь сам будущий император будет под серьёзным влиянием своей матери, давно успевшей накопить капитал влияния. Самого же царя временно отстранят от решения сложных государственных вопросов. Лишь после её смерти вся власть сконцентрируется в руках Петра. Значит, у меня есть какое-то время, чтобы ускорить модернизацию страны перед будущими крупными войнами. Может, попытаться продавить идею Великого Посольства раньше? Царь сможет быстрее отыскать методы строительства флота, закупит необходимые станки, ещё сильнее задумается об отмене старой поместной армии?

А может, надоумить царя на путь отмены крепостного права? Конечно, такое решение может не принести моментального результата, но сейчас есть возможность обернуть весь процесс вспять. Десять лет, двадцать лет, полвека — любой срок, который получится сэкономить на пути освобождения земледельцев, даст России сильный толчок в экономике. Да, это приведёт к сильным изменениям в социальной структуре страны, которые будут лишними в условиях наступающих конфликтов, но потом, когда будет задушена сила Швеции, когда будут открыты ворота в Азовское море, получены территориальные приобретения на Кавказе, то можно будет постепенно начать менять давно устаревшие и даже бессмысленные законы.

Ну что уж тут рассчитывать, если мы сейчас за тысячи километров от Москвы, где и будут решаться все ключевые вопросы? Сейчас нужно озаботиться добычей золотой руды. Именно этот редкоземельный металл даст мне необходимую власть. Да, корона заберёт этот рудник себе и будет в своём праве, но на первых порах, пока есть возможность, нужно работать в поте лица. Килограммы золота, что привезём мы с собой, дадут мне необходимый политический ресурс, чтобы влиять на молодого царя. Да, с моим нынешним телом мы не столь сильно отличались друг от друга в плане возраста, но это даже лучше. Многие его детские друзья по итогам жизни царя заняли серьёзные посты в управлении государства, как тот же Меншиков. Да, он не лучший человек, как показывает будущее, но пример отличный. Пусть Пётр уже сейчас юноша, но у меня ещё есть время, и его нужно реализовать.

Глава 19

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, мы взялись за кирки и заступы. Воодушевление от находки ещё витало в воздухе, но скоро его сменила суровая реальность. Работа в шахте, которую мы начали рыть на склоне оврага, оказалась адски трудной. Лишь один Карп Сидорович толком понимал, с чего начинать и как правильно укреплять выработку, чтобы свод не обрушился нам на головы. Остальные, включая меня, были полными профанами в горном деле.

Пришлось рудознатцу стать и прорабом, и учителем, несмотря на его скверный характер, с которым мириться было физически сложно, но необходимо.

Он показывал, как ставить распорки из толстых сосновых кряжей, как выбирать направление проходки, ориентируясь на кварцевые прожилки. Мы, его неумелые ученики, слушали, кивали, а потом с грехом пополам пытались повторить. Руки, привыкшие к сабле и веслу, с трудом управлялись с кайлом и лопатой. Со скрипом и лязгом железо вгрызалось в плотную, каменистую породу, отскакивая порой с неприятной вибрацией. Поначалу дело спорилось плохо — слишком часто приходилось отвлекаться на исправление собственных ошибок. То кто-то подкапывал грунт не там, где надо, рискуя обрушить уже готовый участок, то распорка ставилась криво и её приходилось перекладывать.

Работа шла мучительно медленно, куда медленнее, чем всем хотелось бы. С каждым днём проклятый овраг углублялся всего на несколько аршин. Мы двигались вглубь холма, как кроты, ослеплённые темнотой и пылью, что стояла густой пеленой и забивалась в лёгкие. Воздух в забое был спёртым, пах сыростью и потом. Лица и одежда быстро покрылись липким слоем серой глины и каменной крошки. От постоянной работы в согнутом положении ныли спины, а ладони, несмотря на рукавицы, покрывались новыми кровавыми мозолями поверх старых.

Золото, ради которого всё затевалось, встречалось очень редко и лишь крошечными, едва заметными крупинками. Мы промывали породу в деревянных лотках, но после целого дня тяжкого труда на дне зачастую оставалась лишь жалкая щепотка жёлтого песка. Энтузиазм команды, такой яркий в день находки, начал понемногу угасать, вытесняемый усталостью и сомнениями. Слышался сдержанный ропот, а взгляды, бросаемые в мою сторону, становились всё тяжелее и выразительнее.

Но отступать было некуда. Я понимал, что сейчас главное — не дать людям пасть духом. И я не отчаивался. Каждый день я спускался в шахту вместе со всеми, брал в руки кайло и долбил упрямую породу, пока мышцы не горели огнём. Я сознательно выбрал себе место в самом трудном и сыром участке, показывая, что не гнушаюсь самой чёрной работы.

И это видение начальника экспедиции, купеческого сына, который месит грязь наравне с простыми казаками, понемногу делало своё дело. Ропот стихал. Все, от бывалого атамана Силантия до молодого стрельца, работали не покладая рук. Не было разделения на начальных людей и рядовых — здесь, в тесном и тёмном подземелье, все были равны перед лицом каменной твердыни. Алексей Васильевич, превозмогая свою хромоту, таскал на плечах тяжёлые брёвна для крепей. Даже подьячий Тимофей, бледный и вечно испуганный, пытался помогать, поднося воду и расчищая отваленную породу.

Дни слились в однообразную, изматывающую череду. Мы вставали на заре и до самого вечера, с короткими перерывами на скудную трапезу, долбили землю. Казалось, этот проклятый холм неисчерпаем. Нас покидали силы, но не воля. Я то и дело подбадривал людей, напоминая о цели, о будущем богатстве, о доверии государя. И мы шли вперёд, метр за метром, аршин за аршином, продираясь сквозь каменные толщи.

И вот, спустя неделю этого каторжного труда, когда отчаяние уже начало подкрадываться к самому сердцу, случилось то, во что мы уже почти перестали верить. Кирок Карпа с глухим, не таким, как обычно, стуком вошёл в породу, и раздался его срывающийся от натуги крик:

— Стой! Держи!

Все замерли, затаив дыхание. Он отбросил инструмент и начал фанатично разгребать руками рыхлую землю и мелкие камни. В свете нашей самодельной масляной лампы в обнажившейся породе вдруг что-то ярко, уверенно блеснуло. Не крошечные зёрна, а целая полоса, жила, испещрённая густыми, золотисто-жёлтыми вкраплениями. Она уходила вглубь, теряясь в толще камня, сияя тусклым, но неоспоримо настоящим блеском.

Наступила мёртвая тишина, а затем кто-то сдавленно выдохнул:

— Мать честная…

Мы стояли, не в силах вымолвить ни слова, глядя на этот сияющий пласт. Вся усталость, все сомнения и лишения мгновенно отступили, смытые всепоглощающей волной триумфа. Мы не просто нашли золото. Мы до него добрались. Побороли и расстояние, и природу, и собственную немощь. Это был наш рубеж.

Работа закипела с новой силой, но теперь она напоминала не столько долбление, сколько методичное выедание породы из недр холма. Мы расширили проход, превратив его в подобие штольни, и день за днём откалывали куски золотоносного кварца. Тяжёлые, острые глыбы мы грузили на самодельные дроги — два толстых шеста, скреплённых дощатым настилом. Тащить эту поклажу по пересечённой местности, усеянной кочками и буреломом, оказалось испытанием, сравнимым с прохождением порогов на Чусовой. Колёса, сколоченные наспех, вязли в грунте, трещали и ломались под непосильной тяжестью. Дважды за день мы пытались совершить такой рейс от шахты к острогу, и оба раза это выливалось в многочасовой изматывающий марафон, после которого люди валились с ног, едва добравшись до крепости. А таких трудоёмких рейсов нужно было сделать по несколько раз на дню, ведь иначе наша скорость добычи будет слишком медленной. Банально, придётся терять больше сил именно на то, чтобы перевозить добытую руду по земле, а не на добычу или выплавку.

Видя, как силы отряда тратятся впустую, я приказал временно свернуть перевозки. Вместо этого мы взялись за топоры и лопаты. Была поставлена чёткая задача: проложить дорогу. Мы вырубали подлесок, валили мешающие деревья, засыпали самые глубокие ямы и по возможности сглаживали рельеф. Это была адская работа на износ, но она дала результат. Уже через три дня по прорубленной просеке, напоминавшей грязный, но прямой коридор, мы смогли перевезти за один раз вдвое больше руды, чем прежде за все попытки.

Доставка руды в острог стала лишь началом нового витка труда. Карп Сидорович, разбив несколько привезённых образцов молотом, мрачно констатировал, вытирая потный лоб, — Руда… она небогатая. Золотишко есть, да мелкое, в кварце сидит крепко. Чтобы получить мало-мальскую толику, перемолоть и пережечь придётся горы этой породы. Не чайную ложку с одного воза будем иметь, а пыль.

Его слова повисли в воздухе, холодным душем окатив наше недавнее ликование. Эйфория сменилась трезвым, почти будничным принятием факта: чтобы оправдать надежды, нужно было превратиться в настоящих рудокопов и металлургов.

Плавильная изба гудела, как улей. Внутри, под руководством вездесущего Карпа, мы сооружали примитивную, но эффективную печь из огнеупорной глины, добытой тут же, на берегу. Проблема оказалась в угле. Запасы, привезённые с собой, таяли на глазах. Без постоянного и обильного топлива вся затея была обречена. Пришлось срочно организовывать углежжение. Неподалёку от острога мы вырыли несколько угольных ям, куда плотно укладывали берёзовые и сосновые поленья, пересыпая их землёй, и разводили медленный тлеющий огонь. Это был ювелирный процесс, требовавший постоянного внимания — одно неверное движение, и вместо угля получалась зола. Едкий дым от ям стоял столбом, смешиваясь с запахом хвои и речной сырости, становясь неотъемлемой частью нашего нового быта. Это было долго, но мы были готовы терпеть и эти сложности.

Наконец, когда печь была выложена, а первый запас угля готов, мы начали плавку. Это был момент истины. Руду, предварительно раздроблённую молотами до состояния крупного песка, засыпали в раскалённое чрево печи. Воздух гудел от жары, исходившей от глиняных стен, а по плавильной избе стелился едкий, сладковатый дым. Карп, стоя у жерла с длинной железной кочергой, сосредоточенно следил за процессом, его лицо, освещённое багровым отблеском пламени, было похоже на лик древнего кузнечного бога. Часы тянулись мучительно медленно. Мы сменяли друг друга у мехов, не давая огню ослабнуть. Наконец, Сидорович кивнул, и мы начали осторожно выпускать расплавленную массу в заранее приготовленную каменную форму.

То, что мы увидели, когда форма остыла, заставило сердце забиться чаще. На дне её лежал невзрачный, пористый и тёмный слиток, больше похожий на кусок грязного железа. Но когда Карп взял его щипцами и аккуратно, молотком и зубилом, отколол верхний окисленный слой, внутри заблестело тусклое, но чистое, солнечно-жёлтое золото. Мы взвесили его на наших походных весах. Чуть больше фунта. Первый, выстраданный килограмм.

В горле встал ком. Мы стояли вокруг, молча глядя на этот слиток, лежавший на наковальне как вещественное доказательство нашей победы. Усталость, сомнения, кровь и пот — всё это оказалось ненапрасным. Радость была сдержанной, уставшей, но от того не менее глубокой. Это был не миф, не призрак, а реальный, тяжёлый кусок металла, который я мог держать в руках. Дверь в будущее, ради которого я всё это затеял, приоткрылась.

Именно в этот миг всепоглощающую тишину разорвал отчаянный крик с вала:

— Тревога! Враги!

Частокол дрогнул от беготни, и через мгновение в открытые ворота втащили одного из дозорных — молодого казака по имени Осип. Лицо его было белым как мел, а в бедре торчала короткая, с оперением из орлиных перьев, стрела. Кровь обильно сочилась через разорванные шаровары, окрашивая пыль у ворот в ржавый цвет.

Всё — и радость, и усталость — разом вылетело из головы. Я рванулся к нему, крича лекарю, и мир сузился до бледного лица раненого и воткнутого в его плоть инородного шипа, зловеще свидетельствовавшего о том, что наше уединение и наш успех не остались незамеченными.

— Осип, что случилось? — подскочил я к раненому казаку.

— Вогулы, — просипел парень сквозь стиснутые зубы. — Много. Между деревьев ко мне подкрались и стрелу выпустили. Я одного застрелил, но их там много. Слишком много. Наверное, десятки, если не сотни. Будто черти армию собрали.

— Тревога! — рявкнул Алексей, выхватывая из кобуры пистоль. — Всех под ружьё!

Я не успел возрадоваться тому, что все члены нашего отряда сейчас были в крепости. Людям нужно было отдохнуть, да и все хотели увидеть собственными глазами самый первый слиток золота. Будь у нас сейчас в шахте люди, то все бы сейчас были почти однозначно мёртвыми. Если верить словам казака, который не выглядел как самый последний сумасшедший, то их сил хватит для того, чтобы полностью блокировать нашу крепость с трёх сторон. Да, наверняка останется возможность отойти к реке, но эти вогулы, не будь дураками, пожгут наши струги, а значит придётся дать такой бой, что ни один вогул не захочет приближаться. Да и я не совсем понимал, как же прорываться, если захочет враг обустроить полноценную блокаду. Какое-то время у нас будет возможность питаться на имеющихся ресурсах из запасов провианта и воды, но это всё временно, а каждый день нашего простоя грозит не только смертью поселения, но и сильным уменьшением дохода от всего похода.

Крики «тревога!», словно раскаты грома, пронеслись по двору острога, разрывая послепраздничную истому. На мгновение воцарилась ошеломлённая тишина, и тут же её сменила лихорадочная активность. Только что мы стояли вокруг первого слитка, а теперь этот кусок золота, тускло поблёскивавший на наковальне, стал вдруг страшным символом нашей уязвимости, к которому совсем потеряли всяческий интерес.

— По стенам! Все в ружьё! — рыкнул Алексей Лухицкий.

Его голос, привыкший командовать в бою, срезал все вопросы. Он уже не хромал — адреналин выжег из тела и усталость, и боль. Я, как и все, рванул к своему посту, схватив со стены штуцер. В ушах стучала кровь, а внутри всё сжалось в ледяной, твёрдый ком.

Стрельцы и казаки, ещё минуту назад разговаривавшие у костра, уже бежали по скрипучим лестницам на помосты, тянувшиеся вдоль частокола. Слышался лязг взводимых курков, сухой шелест засыпаемого в стволы пороха, сдержанные, хриплые команды десятников. Воздух, только что пахнувший дымом и жареной дичью, наполнился едким запахом грозящей смерти. Зашуршали подпаливаемые фитили, все готовились дать бой, прекрасно понимая, что пленных брать не будут.

Я вскарабкался на угловую башню, вжимаясь в щель между бревнами. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Сперва из чащи доносился лишь треск ломаемых веток и невнятный гул, но вскоре из-под сеньки деревьев, словно тени, начали появляться фигуры. Они выходили медленно, не спеша, выстраиваясь в неровную, но сплошную линию вдоль опушки. Вогулы. Десятки воинов. Их раскрашенные охрой лица были обращены к нашему острогу, в руках они сжимали луки, копья, боевые топоры, мечи и редкие пищали. Солнце, уже клонившееся к западу, слепило глаза, но я, судорожно сглотнув, принялся считать, цепляясь взглядом за каждую движущуюся тень.

«Первый ряд… второй… группы по флангам…» — мысленно бормотал я, стараясь заглушить нарастающую панику. Картина вырисовывалась безрадостная. Примерно сотня. Может, чуть меньше, может, чуть больше. Сотня против наших тридцати, включая ремесленников и подьячего. Троекратное превосходство. И это — лишь те, кого мы видим. Лес, этот тёмный, безмолвный исполин, мог скрывать ещё кого-то. Да, этот их странный манёвр был объясним лишь попыткой устрашения, отчего они должны были показать всю свою численность, но за деревьями на нас уже сейчас могли смотреть десятки заострённых наконечников стрел.

Они не кричали, не размахивали оружием. Их молчаливая, уверенная масса была куда страшнее любой боевой кличей. Они просто стояли, демонстрируя свою мощь, свою численность. Казалось, сам воздух сгустился от их ненависти и уверенности в скорой победе. Я почувствовал, как у меня по спине пробегают мурашки. Эти люди не собирались уходить. Они пришли за нашей кровью. Не уверен, что им нужно само золото — скорее им просто не нравилось присутствие здесь русского острога. Племена привыкли жить без власти русского царя, а такое наше резкое вторжение точно не понравилось старейшинам этого народа.

— Приготовиться! — раздалась чёткая команда Алексея. — Целиться в передних! По моей команде — залп!

Я прильнул к прикладу штуцера, поймав в прорезь целика широкую грудь одного из вогулов, выделявшегося своим ростом и племенным убором из перьев. Палец лёг на спуск. Время замедлилось. Я видел, как стрельцы на соседних участках стены упирают свои пищали в брёвна, слышал, как пушкари у единственной нашей фальконетки торопливо подносят к затравке фитиль. Я бы не стал тратить заряды картечи, ведь если закончится свинец, то придётся перейти на каменный дробь, но и крепости нужно было показать свою силу, обнажить зубы, стараясь как можно сильнее осадить подступившего противника.

И тут один из вогулов, тот самый, в кого целился я, поднял лук и, не целясь, послал стрелу в сторону острога. Она воткнулась в бревно частокола в двух шагах от меня, злобно задребезжав. Это был сигнал.

— Пли! — загремел голос Лухицкого.

Грохот был оглушительным. Стройный залп из двадцати стволов слился с сухими, хлёсткими щелчками винтовальных пищалей и тяжёлым, гулким ударом фальконетки, выплюнувшей облако дыма и крупную картечь в сторону племён. Стройная линия у опушки дрогнула, будто подкошенная. Мой выстрел достиг цели — высокий воин откинулся назад, как подкошенный. Ещё несколько фигур рухнуло на землю, остальные в панике бросились назад, в спасительную чащу. На опушке, где только что стояла грозная сила, остались лежать тёмные, неподвижные тела и несколько раненых, ползущих к лесу и тянущих за собой кровавые полосы.

На стенах воцарилась настороженная тишина, нарушаемая лишь кашлем стрельцов, засыпающих новый заряд, и нарастающим гулом из леса — там были не крики ужаса, а злой, яростный ропот. Дым медленно рассеивался, открывая мрачную картину. Мы дали им почувствовать нашу силу. Но все, от матёрого атамана Силантия до бледного как полотно Тимофея, понимали — это лишь начало. Они не ушли. Они отступили под сень деревьев, и теперь оттуда, из темноты, на нас смотрели десятки и даже сотни невидных, но ощутимых глаз. Они взяли нас в кольцо. Началась осада. Или они готовили штурм. И то, и другое сулило одно — бойню, неминуемую и кровавую.