Фаворит Петра. Северная Война

Глава 1

Весенний воздух над долиной Северского Донца звенел от криков команд, топота сотен ног и ржания коней. Я стоял на невысоком командном холме, сжимая в руках подзорную трубу — дорогую, голландскую, с дефектом линзы, из-за которого край поля слегка плыл. Но разглядеть происходящее было можно. Передо мной, на поросшей молодой травой равнине, раскинулся лагерь дивизии. Не дивизии ещё, по сути — лишь разросшегося полка, но уже обрётшего костяк и контуры будущей силы.

Три с половиной тысячи человек. Цифра, казавшаяся на бумаге внушительной, на поле выглядела более чем скромно. Но скромность эта была обманчивой. Солдаты, разделённые на четыре пехотных батальона, не стояли бесформенной толпой. Они выстраивались в длинные, чёткие линии, отрабатывая перестроение из колонны в двухшеренговый строй. Их мундиры — тёмно-зелёные, почти чёрные в тени и с сероватым отливом на солнце — резали глаз непривычной для этого века строгостью покроя. Ни разноцветных кафтанов, ни оторочки, ни лент. Простой суконный мундир с высоким воротником-стойкой, застёгивающийся на крючки от груди до пояса, узкие шаровары, заправленные в чёрные, до блеска начищенные сапоги. На головах — не островерхие шапки или треуголки, а низкие, круглые кивера с козырьками, сделанные из кожи и сукна, с медной бляхой спереди, где был вычеканен упрощённый двуглавый орёл. Со стороны они походили на призраков из будущего, нелепо забредших в пастораль русского приграничья.

Именно это и было проблемой. Вид — видом, но выучка отставала катастрофически от своего прилизанного внешнего вида. Я метался между стройкой новых цехов на Донце, наладкой станков, переговорами с поставщиками и сюда, в лагерь, выкраивая по неделе в месяц. Этого было каплей в море. Офицеры, подобранные из числа наиболее толковых серпуховских унтеров и пары обнищавших дворян, горели рвением, но их знаний хватало лишь на то, чтобы тупо повторять заученные на плацу приёмы. Тактику, взаимодействие родов войск, манёвр на местности — всё это приходилось вбивать с азов, и прогресс шёл мучительно медленно. В прошлом я бы постарался поставить для обучения Алексея, но с его потерей пришлось работать в одиночку. Всё же у меня не было столь много доверенных людей, способных не только управлять войском, но и быть открытыми для новых идей. Мне же нужно было, чтобы со мной было войско, способное действовать не по старым методичкам. Мои капсюльные штуцера работали куда быстрее, били значительно дальше, и нужно было биться иначе. От линейного строя не было никакого смысла, нужно было биться иначе, чтобы избежать лишних потерь, которые при бое классическом точно будут и весьма немаленькие.

— Батальон второй! Сомкнуть строй! Интервал на локоть! — хрипло кричал майор Щегловитый, уже получивший под своё начало первый батальон. Его фигура в таком же тёмном мундире, но с серебряными галунами на воротнике и обшлагах, металась перед шеренгами. — Не кучковаться! Равняйсь!

Солдаты, в основном вольные крестьяне да ремесленники, завербованные по окрестным слободам, послушно, но без автоматизма выполняли команду. Движения были скованными, робкими. Они ещё не чувствовали себя единым организмом. Для них строй был не естественным состоянием, а мучительной процедурой, которую надо перетерпеть до привала.

Отведя трубу в сторону, вздохнул. Ветер донёс запах конского навоза, дыма полевых кухонь и едковатый аромат пороха — на стрельбище за холмом уже начали палить. Нужно было проверить артиллерию. И кавалерию, эту мою гордость и головную боль.

— К капитану Волконскому, — бросил я дежурному адъютанту, молодому пареньку с испуганно-восторженными глазами, и спустился с холма к коновязям.

Моего дончака подвели уже оседланным. Вскочил в седло, почувствовав привычную, успокаивающую усталость мышц. Раненая рука, давно зажившая, но иногда ноющая на погоду, не помеха. Рысью направился к дальнему краю лагеря, где стояли кавалерийские эскадроны.

Пятьсот сабель. Не густо, но для начала достаточно. Конница была сформирована из казаков, перешедших на службу после разгрома Пятно, и драгун, присланных из московского драгунского войска. Сначала мне не хотели давать толковых людей, желая вернуть воинов обратно в их части. Пришлось даже задействовать царский аппарат. Пётр личным указом перевёл ко мне несколько знакомых офицеров, понимая, что проект создания новой дивизии был значительно важнее. Раз уж моя сотня себя показала хорошо, то и целый полк определённо будет отнюдь не лишним. Да и ведь средств казна тратила не так много, положив значительную часть расходов на мою собственную казну.

С конниками история была не самая простая. Казаки воротили носы от «немецкого» обмундирования — укороченных тёмно-синих курток-доломанов и узких рейтуз с кожаными лампасами. Они тосковали по широким шароварам и шапкам с околышем. Драгун же, привыкших к тяжёлым кирасам и палашам, приходилось переучивать на более лёгкую, манёвренную тактику. Их вооружили не только саблями, но и укороченными карабинами с капсюльными замками, которые можно было перезаряжать на скаку — сложнейшее искусство, далёкое от совершенства. Фактически мне удавалось возродить полноценную стрелковую кавалерию, способную биться не только пиками и саблями, но и бить на приличное расстояние. Даже кавалерийские мои карабины были способны сравниться с мушкетами и фузеями на вооружении российского воинства. Да, у шведов они будут получше, но карабинов хватит, чтобы заходить с флангов и рассеивать плотные ряды пехоты. Да, лучше было бы создать несколько родов кавалерии, отделив лёгкую от ударной, но сейчас таких возможностей не было. Мои накопления, включая награды от царя, доходы с производств, были потрачены на расширение мануфактур, их оборудование и наём всей собственной группировки. Её приходилось содержать, и эти три с половиной тысячи тяжким бременем легли на бюджет. Попытаюсь сформировать ещё и дорогостоящих кирасиров — придётся обращаться к государственной казне, и далеко не факт, что подобные широкие вложения мне сделать позволят. Слишком уж много нужно было потратить средств, чтобы полностью снабдить новое подразделение.

Волконский, получивший звание подполковника и командование всей кавалерией дивизии, встретил меня у полевого манежа — просто ровной площадки, обнесённой жердями. Его лицо, обветренное и постаревшее за эти месяцы, было напряжено.

— Пробуем рассыпной строй с последующим смыканием, — отчеканил он, не тратя времени на приветствия. — Получается через раз. Лошади не привыкли к таким эволюциям, люди путают сигналы рожка.

— Покажите, — коротко приказал я.

Он кивнул, дал знак трубачу. Пронзительная, трескучая медь прорезала воздух. Два эскадрона, выстроенные до этого в две линии, пришли в движение. Сначала рысью, затем, по второму сигналу, перешли в галоп, рассыпаясь веером. Со стороны это выглядело эффектно: лава всадников в синих куртках, поднимающая облако пыли, нестройные, но грозные крики. Однако, когда прозвучала команда к сбору, картина испортилась. Эскадроны смешались, часть всадников проскакала мимо своих, несколько лошадей, испугавшись скученности, понесли, сбрасывая седоков. Построение заняло вдвое больше времени, чем по уставу. Волконский хмуро наблюдал за этим, его челюсти были сжаты.

— Дисциплина хромает, — констатировал он, когда трубач дал отбой. — Казаки слишком лихи, драгуны слишком тяжёлы. Нужны месяцы упорных тренировок. И ещё люди. Полсотни выбыло за зиму — кто заболел, кто сбежал.

— Месяцев у нас нет, Александр Иванович, — тихо ответил я. — Есть недели. Усиль занятия. Введи штрафы за нерадивость. И поощряй лучших — двойной паёк, премии серебром. Найди в них здоровое честолюбие.

Он молча кивнул, понимая тщетность возражений. Пётр ждал результатов, а не оправданий. Развернув коня, поехал дальше, к артиллерийскому парку.

Пятнадцать стволов. Основа — те самые серпуховские трёхфунтовки на облегчённых лафетах, с примитивными, но эффективными винтовыми механизмами вертикальной наводки. Рядом стояли несколько более тяжёлых шестифунтовых орудий, отлитых уже здесь, на Донце, из местной руды. Качество металла оставляло желать лучшего, но пока держали. Артиллеристы, набранные из числа грамотных солдат и бывших мастеровых, возились у пушек, готовя их к стрельбам. Все лучшие стволы отправлялись для снабжения огнеходов, число которых только продолжало расти. Пётр ставил ставку на флот. Да, едва ли не дешевле было отстроить полноценный парусный флот, но царь настолько впечатлился действиями моих пароходов во время битвы за Азов. Мало ли, тогда всего четыре корабля смогли разгромить целую эскадру. Конечно, тогда удалось сыграть на неожиданности, ведь никто из турецкого адмиралтейства не представлял, что вообще можно противопоставить чадящим машинам, но постепенно такое преимущество будет сходить на нет. Лёгкие пароходы вскоре не смогут быть такими же эффективными, как несколько лет назад в Азовском море. Нужно будет действовать иначе, строить куда более масштабные корабли.

Командовал батареей бывший поручик Щегловитого, сухой, педантичный человек по фамилии Гусев. Увидев меня, он отдал честь резким движением, перенятым у преображенцев.

— К стрельбе готовы, ваше превосходительство. Заряды отмерены, цели установлены.

— Покажите кинжальный огонь по подвижной цели, — сказал я. Нужно было проверить не только меткость, но и скорость перезарядки.

Гусев засуетился. Расчёты заняли места. По полю, на расстоянии около трёхсот саженей, несколько пехотинцев начинали тащить за канаты макет повозки — грубый щит на колёсах. Сигнал. Первое орудие рявкнуло, выбросив клуб белого дыма. Ядро ударило в землю перед целью, рикошетом ударив в щит и оторвав одно колесо. Неплохо. Но между выстрелами разных орудий паузы были слишком велики. Видно было, как номера суетятся, путаются в последовательности действий: пыж, заряд, ядро, снова пыж. Одному расчёту пришлось дважды вынимать шомпол — забыли прокладку. Гусев покраснел от ярости и смущения.

— Ускориться! — крикнул он, но его голос потонул в грохоте следующего выстрела.

Я наблюдал, холодная тяжесть сформировалась в животе. Артиллерия — бог войны, но наш бог был ещё сопливым юнцом, не способным на скорую расправу. Нужны были стандартизированные команды, доведённые до автоматизма движения, сотни часов муштры. У меня же не было ни времени, ни достаточного количества опытных инструкторов.

После артиллерийских упражнений приказал собрать батальонных командиров на краткий разбор. Они выстроились передо мной на склоне холма, лица напряжённые, ожидающие разноса. Я обошёл строй, медленно, глядя каждому в глаза.

— Пехота двигается как слепая черепаха. Кавалерия сбивается в кучу при первом же манёвре. Артиллерия стреляет раз в полчаса, — голос звучал ровно, без крика, но от этого каждое слово падало, как гиря. — Знаю причины. Мало времени. Много дел. Но враг, господа, не станет спрашивать о причинах. Он увидит только нашу беспомощность и воспользуется ею. С сегодняшнего дня вводится новый распорядок. Подъём за час до рассвета. Шесть часов строевой и тактической подготовки. Два часа — стрельбы и занятия по специальности. После ужина — изучение уставов и карт. Офицеры обучаются вместе с солдатами. Отстающих — не наказывать, а тренировать до потери пульса. Понятно?

В ответ — дружное, но немножко испуганное: «Так точно!»

— Разойтись. Завтра начинаем с манёвров на пересечённой местности. Батальоны должны научиться взаимодействовать в лесу и на косогорах. Кавалерия — отрабатывать фланговые охваты и ложные отступления. Артиллерия — учиться быстрой смене позиций.

Офицеры, рассыпавшись, побежали к своим подразделениям. Я остался на холме один, если не считать двух ординарцев, стоявших в почтительности в стороне. Солнце клонилось к закату, окрашивая долину в багровые и золотые тона. Лагерь зажигал огни, с полевых кухонь потянуло запахом каши с салом. Казалось бы, идиллическая картина: армия растёт, крепнет. Но внутри скреблись черви сомнения. Успею ли? Смогу ли превратить эту сырую массу в отлаженный механизм до того, как грянет гроза с севера?

Мысли были прерваны неожиданным движением на дальнем краю лагеря, у главного въезда. Сначала послышался отдалённый звук множества подков, затем — тревожные, но не испуганные окрики часовых. Я приставил к глазам трубу. По пыльной дороге, ведущей от переправы через Донец, двигался крупный конный отряд. Не десяток всадников — не меньше полусотни. Впереди, под развевающимся знаменем, ехал высокий всадник в тёмно-зелёном кафтане без особых украшений, но с осанкой, которую нельзя было спутать ни с кем. Рядом скакали несколько офицеров в мундирах преображенцев и семёновцев.

Лёд сковал желудок. Сердце на секунду замерло, затем заколотилось с новой силой. Я узнал эту фигуру, эту манеру держаться в седле, будто вросшим в коня.

Царь.

Пётр Алексеевич прибыл самолично, без предупреждения, без свиты дипломатов или приличной толпы прислужников. Просто въехал в лагерь, как хозяин, проверяющий своё хозяйство.

Не было времени на раздумья, на придание себе более представительного вида. Пыльный походный мундир, потёртые сапоги, никаких регалий, кроме офицерского темляка на сабле. Спустился с холма, сел в седло и направил коня навстречу, подавляя в себе смесь паники, раздражения и какого-то дикого, азартного вызова. Он приехал смотреть. Что ж, посмотрит. На сырую, неотёсанную силу, на мои попытки слепить из глины крепость. И на то, как эта глина уже начинает обретать форму, пусть и корявую.

Кортеж замедлил ход у первого ряда палаток. Царь, легко спрыгнув с крупного гнедого жеребца, окинул взглядом лагерь. Его глаза, острые и всевидящие, скользили по непривычным мундирам солдат, по устройству шатров, по чистому, вопреки ожиданиям, плацу. На его лице не было ни одобрения, ни порицания — лишь холодный, аналитический интерес.

Я подъехал, спешился и отдал чёткий, уставной поклон.

— Ваше величество. Не ожидал видеть вас в наших скромных лагерях.

Пётр повернулся ко мне, его взгляд упёрся в моё лицо, будто пытаясь прочесть что-то за словами.

— Скромность — украшение, Ломатёв, — произнёс он своим резким, немного гнусавым голосом. — Но я не за украшениями приехал. Показывай, что выкормил за мои деньги и моё доверие. Показывай свою «диковину».

Лёд в желудке растаял, сменившись холодной, ясной сосредоточенностью. Кивнув, развернул коня и двинулся вперёд, указывая рукой на долину.

— Следуйте за мной, государь.

Начали с полей. Я повёл его по краю широких, уже засеянных рожью и ячменём делянок, раскинувшихся к северу от лагеря. Земля, ещё недавно дикая целина, была перепахана и обнесена межевыми канавами.

— Здесь работают четыре сотни душ, ваше величество, — пояснил я, не замедляя хода, — Большинство — местные, принявшие подданство. Сеем по трёхпольной системе, но с учётом местного чернозёма. К осени ждём первый большой урожай — он покроет треть, а может, и вовсе половину потребности дивизии в хлебе и фураже.

От полей направились к реке, к промышленной слободе. Дорога под копытами уже не была грязной колеёй — её засыпали мелким речным гравием и укатали бревенчатым катком. Столь простая мера произвела на царя большее впечатление, чем я ожидал.

— Грязи нет, — коротко бросил он, ощущая подковами жёсткое, ровное покрытие. — И пыли меньше.

— Скорость переброски грузов выросла втрое, — отозвался я. — Да и артиллерия не увязнет. Своих денег стоит.

Слобода выросла на глазах за полгода. Не город ещё, но уже и не хаотичный посёлок. Длинные, одноэтажные срубы цехов вытянулись вдоль берега, соединённые навесами для погрузки. Над ними курились десятки труб — не тонких дымков печей, а плотных, угольных шлейфов. Воздух гудел от работы: грохот молотов, шипение пара, скрежет железа. Первым показал сталелитейный цех — самое сердце всего предприятия. Через распахнутые ворота был виден адский, но упорядоченный хаос. Две вагранки, сложенные из местного огнеупорного кирпича, пылали малиновым пламенем. Раскалённый чугун по жёлобам стекал в ковши, которые кранами перевозили к формовочным площадкам. Возле печей, чёрные от копоти, суетились мастеровые.

— Руду везут с карьера в пятнадцати верстах, — перекрывая грохот, докладывал я. — Уголь — с первых шахт в балках. Пока хватает на три тонны литья в сутки. В основном — стволы для штуцеров, лафеты, детали для станков.

Пётр вошёл внутрь, не брезгуя жаром и копотью. Подошёл к груде готовых, остывающих стволов, взял один, взвесил на руке, прищурился, разглядывая качество отливки.

— Пористость есть, — констатировал он голосом знатока. — Но для нынешних нужд сойдёт. Пушки тут же льёшь?

— Пока только полевые, трёх- и шестифунтовые, государь. Мортиры планируем к осени. Металл ещё сыроват, но ковка и проковка улучшают свойства.

Далее — ткацкий цех. Здесь гам был иным — мерный стук челнока, гул десятков станков, запах шерсти и льна. В длинном, светлом помещении за примитивными, но крепкими деревянными станами сидели женщины и подростки. Их пальцы ловко управляли нитями, из-под челноков выползала серая, плотная материя — солдатское сукно.

— Тридцать станов работают постоянно, — пояснил я. — Сукно получается грубовато, но прочное, не боится сырости. В месяц — до тысячи аршин. К лету планируем удвоить число станков и наладить выпуск парусины для амуниции.

Царь прошёл вдоль ряда, потрогал готовый рулон, потер материал между пальцами, понюхал.

— Не ахти, но на мундир сойдёт, — бросил он. — Красить будешь?

— Пока нет. Зелёная краска дорога, да и незачем. Пусть враг запомнит цвет земли и дыма.

Следом — швейная и кожевенная мастерские, кузнечный ряд, столярные цехи, где делали приклады, ложа, ящики для боеприпасов. Пётр смотрел на всё молча, впитывая детали, изредка задавая короткие, точные вопросы: о затратах, о мастерах, о планах. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах, особенно когда он видел что-то новое — простейший механический пресс для штамповки капсюлей или приспособление для нарезки стволов, — вспыхивала искра живого, ненасытного интереса.

Завершили осмотр у строящегося кирпичного здания — будущей школы для детей мастеровых и казарм для холостых рабочих. Уже были возведены стены, крыли крышу.

— Порядок, — наконец произнёс Пётр, когда мы вышли на открытое место у реки. Он окинул взглядом всю панораму: дымящиеся цеха, ровные улицы срубов, мощёную пристань, где грузили баржи углём. — Порядок и расчёт. Не зря я тебе доверился в Голландии. Ты умеешь ставить дело. Жаль, Меншикову этому не научиться — он только хапать горазд.

Но затем его взгляд потянулся обратно к лагерю, к силуэтам солдат на плацу, откуда доносились отрывистые команды. И в его глазах искра интереса погасла, сменившись привычной, жёсткой оценкой.

— С производством ясен твой талант, Ломатёв. Теперь покажи, что сделал с тем, для чего всё это затевалось. Покажи свою армию.

Мы вернулись к лагерю. К тому времени весть о прибытии царя облетела все роты. Солдаты, собранные для показательных учений, стояли как вкопанные, стараясь выглядеть как можно бодрее. Но напряжение, скованность читались в каждой прямой спине, в каждом слишком резком движении. Я приказал начать манёвры.

Всё пошло не так с самого начала. Пехота, выходящая из лагеря в рассыпном строю для имитации наступления на лесистый холм, слишком долго разворачивалась. Офицеры путались в сигналах, солдаты не понимали, куда бежать. Кавалерийская атака, которая должна была смять условного противника на фланге, захлебнулась — эскадроны смешались, часть всадников проскочила дальше нужного, потеряв строй. Артиллерия, которую я приказал быстро сменить позицию, едва не увязла на краю оврага — один лафет сломал ось, расчёт в панике бросился его вытаскивать, нарушив все интервалы.

Я стоял рядом с Петром, чувствуя, как под мундиром холодеет спина. Царь наблюдал молча, лишь пальцы его судорожно сжимали и разжимали рукоять плётки. Когда учения, наконец, завершились, и командиры, красные от стыда и усилий, построили свои части для смотра, наступила тяжёлая, звенящая тишина.

Пётр медленно проехал вдоль фронта, его взгляд буравил лица солдат и офицеров. Затем вернулся ко мне. Глаза его были холодны, как зимний Донец.

— Войско, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали как плеть, — должно быть как твои станки. Чётко, быстро, без суеты. Я вижу станки. Вижу дороги. Вижу сукно. Войска же не вижу. Вижу сборную солянку из мужиков, которых ты нарядил в чёрное и поставил в строй. Они не знают, зачем здесь. Не чувствуют плеча товарища. Держат ружья как палки. Где выучка, Ломатёв? Где дух? Или ты думаешь, что швед будет ждать, пока они научатся?

Он не кричал. В его спокойном, мерном голосе была такая сила презрения и разочарования, что у меня сжались кулаки. Сглотнув ком в горле, ответил, глядя прямо перед собой:

— Выучки нет, государь. Дух только зарождается. Я просил времени. Месяцев. Мне дали недели. Чтобы превратить пахаря в солдата, нужны не только мундир и ружьё. Нужна привычка. Которая не приходит за один день.

— Время! — Пётр резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул знакомый, неистовый огонь. — Время — роскошь, которой у нас нет! Швед не дремлет! Он уже смотрит на наши берега! Ты думаешь, Карл будет ждать, пока ты своих мужиков выдрессируешь?

— Карл, — перебил я, повысив голос впервые за весь день, — смотрит сейчас не на нас, государь. Он смотрит на Польшу. Курляндия только что приняла польский протекторат. Август Сильный лезет туда, куда его не звали. У шведов там вековые интересы. Прежде чем повернуть на восток, Карлу придётся разобраться с соседом на юге. У нас есть год. Может, немного больше. Карл несомненно поляков задавит, но время нам выиграть сможем, а это сейчас для нас важно.

— А поставит Карл кого на трон прошведского, то что делать будем?

— Побеждать. Для нас сейчас каждый выигранный день будет важен. Нам людей учить надо, оружия больше произвести. Я на серпуховском заводе людей уже в четыре смены гоню, чтобы фузеями старые пищали заменить. Уж куда сподручнее кремнём супротив фитиля. Да и стрельцам подтягивать дисциплину необходимо. Ударим всем кулаком сразу. Я через Псковщину шагу сразу к Тарту дам, чтобы при Нарве вам больше свободы дать.

Пётр замер, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он отъехал на несколько шагов в сторону, размышляя, глядя на долину. Потом резко махнул рукой ординарцу.

— Шатёр. Здесь. Немедленно.

Пока разбивали походную палатку прямо на поле, мы стояли молча. Царь был погружён в свои мысли, его лицо стало каменной маской. Внутри всё замерло в ожидании. Я поставил на карту всё, высказав свою догадку вслух.

В шатёр вошли только мы двое. Пётр сбросил плащ на походный стул, сел за простой стол, указал мне на табурет напротив. Лицо его при свете свечи казалось измождённым, но мозг работал с лихорадочной скоростью.

— Откуда уверенность насчёт Польши? — спросил он без предисловий.

— От логики и слухов, государь. Агенты в Данциге и Риге передают: шведские корабли учащаются у курляндских берегов. Польские магнаты уже шепчутся о «шведской угрозе». Август амбициозен, но глуп. Он полезет в драку, не рассчитав сил. Карл — молод, горяч и мнит себя новым Александром. Он не станет терпеть польскую муху у своего шведского лица. Первый удар будет на юг. Это даст нам передышку.

— Передышку, — мрачно повторил Пётр. — Чтобы доучивать твоих недоделков.

— Да, — твёрдо подтвердил я. — Год. Всего год целенаправленной муштры, тактических занятий, стрельб. Чтобы они перестали быть мужиками в мундирах. Чтобы стали солдатами. Чтобы мои штуцера в их руках стали не палками, а смертоносной силой. Сейчас же послать их на Ригу — значит обречь на бойню. Они не готовы к крепостям и правильному бою. Плюсом к тому начну мортиры лить, чугунные, но в количестве достаточном. Снабжу так, что при каждом полке будет.

Царь посмотрел на меня, прищурившись:

— Ты просишь год. Я даю десять месяцев. До следующей весны. Если к маю твоя дивизия не будет готова маршировать на Ригу и брать её — я передам командование другому. А ты займёшься тем, что у тебя действительно получается — будешь ковать железо и ткать сукно. Всю оставшуюся жизнь. Понял?

Груз ответственности, чудовищный и неотвратимый, обрушился на плечи. Десять месяцев. Недостижимо мало. Но иного выбора не было.

— Понял, государь. К маю дивизия будет готова.

— Хорошо, — Пётр тяжело поднялся. — Завтра уезжаю. Буду ждать твоих регулярных донесений. Ускоряй обучение. Не жалей ни людей, ни себя. Швед не будет ждать вечно.

Глава 2

Десять месяцев, отсчитываемых в уме как последние песчинки в часах, диктовали каждый мой шаг. Долина Донца гудела не только от муштры, но и от нескончаемого строительства. Свежие срубы цехов вставали рядом с только что заложенными фундаментами казарм, дороги обрастали гравийной отсыпкой, а к пристаням каждый день швартовались баржи с углём и рудой. В этой кипучей работе, среди грома молотов и визга пил, весть от казачьего старшины пришла не гонцом с тревожной грамотой, а тихо, как ползучая отрава.

Старшина Игнат, седой, испытанный в стычках с крымчаками казак, служивший теперь у нас по вольному найму для связи с вольницей, дождался меня у конторы поздно вечером. Его лицо, изборождённое шрамами и непогодой, было серьёзнее обычного. Войдя внутрь, он не стал тянуть, выложив на стол свёрток, не бумажный, а тканый — старинный способ передачи сообщений у запорожцев, где каждая нить и узел имели значение.

— От наших в Сечи, барин, — хрипло проговорил Игнат, развязывая узелки. — Не по наряду, а по душам. Читай.

Развернув холстину, увидел не письмена, а вышитые знаки — условную карту да ряд символов: кошель, меч, иноземный шлем, фигура в гетманской шапке. Рядом шли расшифровки, нацарапанные уже чернилами на клочке бумаги. Суть была ясна и зловеща: в низовьях Днепра, в самой Сердцевине Войска Запорожского Низового, текли два ручья — серебро и люди. Источники указывались без колебаний: канцелярия гетмана Мазепы и, через посредников, «гости с севера» — шведские агенты. Агитация за разрыв с Москвой и союз со Стокгольмом велась уже не в кабацких разговорах, а в куренях, среди сечевой старшины. Готовилась почва для будущего ножа в спину.

Холодная ярость, знакомая и почти привычная, подступила к горлу, но тут же была задавлена холодным же расчётом. Взрыв, грубая сила — не выход. Сечь не Черкасск, её не возьмёшь осадой и одним полком. Это улей, где каждый воин — жало, а дух вольницы крепче каменных стен. Давить напрямую — значит оттолкнуть даже тех, кто ещё колебался, и сплотить всех под чёрными знамёнами Мазепы. Нужен был иной подход — тонкий, как бритва, и неотвратимый, как судьба.

Отпустив Игната с наказом держать ухо востро и благодарностью, что не серебром измеряемой, приступил к разработке контригры. Первым ходом стало перо. Не к царю с доносом — Пётр и так знал о шаткости казачьей лояльности, но его методы сейчас грозили грубым вмешательством. Нужно было работать тоньше. Велел подать чернила и лучшую бумагу, не казённую, а голландскую, плотную, с едва уловимым водяным знаком.

Обратился к Ивану Цапле, атаману кальницкой паланки, человеку из «умеренных», известному не буйством, а трезвым умом и заботой о хозяйственном благополучии края. Писал без лести, но с подчёркнутой почтительностью, наработанной в переписке с голландскими бюргерами.

«Достойному и храброму атаману Ивану Цапле, старшине кальницкому, от Евгения Ломатёва — привет и пожелание здравия.

Дошли до меня слухи о беспокойстве на степных рубежах — крымские шайки учащают набеги, ногайцы бродят без присмотра. Сила наша — в единстве. Не для войны, а для общей обороны, предлагаю совет и дело: наладить систему оповещения и быстрой переброски сил меж Донцом и Днепром. Мои люди могут помочь с устройством сторожевых постов по новому образцу — с дальними подзорными трубами и скоростными конными связными. Объединим взгляд, чтобы вовремя увидеть угрозу и встретить её общими силами. Не Москва приказывает — сосед предлагает. Жду твоего слова.»

Письмо было лишено явных угроз или намёков на измену. Оно говорило на языке, понятном практичному человеку: безопасность, выгода, взаимопомощь. Конверт запечатал не казённой печатью, а личным перстнем с изображением наковальни и молота — знак ремесла и договора. Передать его было поручено не официальному курьеру, а тому же Игнату, который знал тропы и мог всучить письмо лично в руки Цапли, минуя лишние глаза.

Параллельно запустил второй, более материальный механизм. Через сеть проверенных купцов, что возили серпуховскую сталь и инструмент в Малороссию, отдал распоряжение: удвоить, а где можно — утроить поставки в Запорожье. Но не оружия — это вызвало бы подозрения, — а именно качественной стали в болванках, добротной селитры для пороходелия, наборов инструментов для оружейников и бондарей. Всё это отгружалось по ценам ниже рыночных, с отсрочкой платежа, под предлогом «развития торговли и ремесла между братскими народами».

Расчёт был прост и безотказен: экономика. Сечь, при всей её воинственности, остро нуждалась в хорошем металле и материалах. Турецкое железо было дорогим и нестабильным в поставках, своё производство — слабым. Заваливая рынок доступным, качественным сырьём с севера, мы делали запорожских мастеров, а за ними и весь кош, прямыми получателями русской выгоды. Перерезать эту нить позже, переметнувшись к шведам, означало бы лишить себя жилы. К тому же через купцов же пошли щедрые, но не кричащие заказы на местную кожу, сало и воск — создавая взаимозависимость.

Действия эти требовали тонкой настройки и постоянного контроля. Пришлось оторвать от лагерных дел одного из самых сметливых серпуховских приказчиков, давно работавшего с южными контрагентами, — Филиппа Корякина. Вызвав его в контору, поставил задачу прямо.

— Нужно, чтобы к осени каждая вторая сабля в Сечи была перекована из нашей стали. Чтобы каждая бочка пороха имела в основе нашу селитру. Не силой, а удобством и ценой. Вези образцы, договаривайся, давай скидки за крупные партии. И слушай, что говорят. Кто ропщет на Москву, кто хвалит шведов, кто ноет о ценах. Всякую мелочь — сюда.

Корякин, сухопарый мужчина с лицом, не выражающим ничего, кроме сосредоточенности, кивнул, записывая ключевые пункты в походную книжку.

— А коли спросят, с чего такая щедрость?

— Скажешь: рынок растёт, конкуренция. Хотим закрепиться. И скажешь правду, — усмехнулся я без веселья. — Только не всю.

Пока эти незримые нити протягивались к Днепру, лагерная жизнь катилась по накатанному, жёсткому распорядку. Десять месяцев сократились уже до девяти с половиной. Каждый день начинался затемно, с рёва горна, и заканчивался при факелах, когда офицеры сверяли по спискам успехи и провалы своих рот. Муштра стала не просто тренировкой, а навязчивой идеей. Солдат гоняли до седьмого пота, но не бессмысленно — каждое движение, каждый манёвр разъяснялись, повторялись, пока не доводились до автоматизма.

Особое внимание уделил стрельбам. Капсюльные штуцера, бережно хранимые в арсенале, теперь ежедневно гудели на стрельбище. Солдат учили не просто палить в сторону условного врага, а считать патроны, учитывать ветер, вести прицельный огонь с разных дистанций. Вводились соревнования между взводами: лучшим — дополнительный паёк и возможность отдохнуть лишний час, худшим — дополнительные наряды и тренировки после отбоя. Железная дисциплина, сдобренная понятной выгодой, начала давать плоды. Движения в строю стали увереннее, глаза — внимательнее, а в ответах на команды появилась отчётливая, ещё робкая, но уже живая энергия.

Через две недели после отправки письма и начала торговой экспансии прибыл первый, осторожный ответ. Не от Цапли напрямую — от того же Игната, вернувшегося из поездки по днепровским хуторам.

— Цапля письмо принял, в руки взял, долго молча читал, — докладывал старшина, примостившись на табурете в конторе. — Ни «да», ни «нет» не сказал. Но на прощанье спросил: «А сталь твоего барина и впрямь такая, как сказывают? Крепкая, без раковин?» Я, значит, показал ему клинок, что с собой носил — из первой серпуховской партии. Он по рукояти повертел, по звону послушал, кивнул. «Дело, — говорит, — говорит о человеке больше, чем грамоты. Пусть присылает. На совет... подумаем.»

Это было больше, чем я рассчитывал. Молчаливое согласие на диалог, завязанное на практическую пользу. Велел Игнату продолжать держать связь, не наседать, но и не терять нить.

Атаман Иван Цапля прибыл через две недели. Две недели лихорадочной работы, когда я выжимал из дивизии всё возможное, гоняя её по плацу и стрельбищам до седьмого пота. Дисциплина, та хлипкая оболочка порядка, которую удалось натянуть на сырую массу новобранцев, немного окрепла. Но это была не броня, а скорее грубая кожа — местами трескающаяся, местами натянутая слишком туго. Суета при перестроениях стала меньше, команды выполнялись чётче, но стоило усложнить манёвр, как в движениях солдат вновь проскальзывала прежняя скованность, а в глазах младших офицеров — растерянность.

Я встретил его на краю полигона, как и договаривались, без церемоний. Он подъехал с тем же десятком проверенных казаков, его лицо, обветренное степными суховеями, не выражало ничего, кроме привычной настороженности. Мы обменялись короткими, сильными рукопожатиями.

— Ждать не пришлось, — сказал я, кивнув в сторону дымящихся после недавней стрельбы орудий. — Покажу то, что есть. Без прикрас.

Он молча спешился, отдал поводья своему племяннику — молодому, горячему казачине с высокомерным взглядом, — и последовал за мной на командный холм.

Сигнальная ракета взвилась в предвечернее небо. Артиллерия сработала первой, и сработала безупречно. Это была та самая отлаженная машина, которую я лелеял все эти месяцы. Две батареи, по шесть трёхфунтовок, дали сокрушительный залп по старым баркам на отмели. Деревянные остовы разлетелись в щепы под чудовищным ударом ядер. Перезарядка, смена цели, новый залп — всё прошло как по нотам, без суеты, с холодной, методичной точностью. Грохот ещё стоял в ушах, когда в бой пошла пехота.

Здесь было виднее то, что я не успел исправить до конца. Рассыпной строй — уже не беспорядочная толпа, а именно строй — занял позиции быстро. Первые залпы штуцеров грянули почти синхронно. Но когда пошло движение вперёд, с перебежками и перестроением, картина дала трещину. Одна из рот, та, что была укомплектована позже других, слегка отстала, нарушив общую линию. Поручик на фланге замешкался с командой, и его взвод на мгновение застыл в нерешительности, прежде чем рвануться догонять остальных. Это длилось секунды, но для опытного глаза — а Цапля был именно таким — подобные шероховатости говорили больше, чем безупречный парад.

Штыковая атака была проведена яростно и слаженно, кавалерия отработала сходящийся удар без ошибок, но осадок от тех мелких сбоев висел в воздухе. Я видел, как взгляд атамана отмечал и безупречную работу артиллеристов, и ту самую заминку в пехотных цепях. Его лицо оставалось непроницаемым.

Когда войска, пропыленные и уставшие, построились для отбоя, он наконец обернулся ко мне, доставая трубку.

— Пушкари у тебя — золото, — хрипло констатировал он, прикуривая. — Стреляют ровно, будто часы. Пехота... пехота учится. Видно, что не обстрелянные ещё. Рука не твёрдая, глаз не намётанный. Но основа — есть. Дисциплина... — он выдохнул дым, — дисциплина есть, но она ещё не въелась в кости. Видно.

— Двух недель мало, чтобы въелось, — откровенно признал я. — Но достаточно, чтобы показать направление. Они уже не разбегутся от первого залпа. Уже понимают, что такое плечо товарища. Остальное — дело времени и практики.

Вечер в походной избе прошёл под гул практичных разговоров. Карта, разложенная на столе, говорила красноречивее клятв. Я указывал на угрозы — не абстрактные, а конкретные: участившиеся разъезды шведских агентов у днепровских порогов, подозрительный груз, идущий через нейтральные земли к кошам, лояльным Мазепе. Говорил не о подчинении Москве, а об общей силе, о будущем, где хозяином степи станет не самый лихой наездник, а тот, кто может положиться на дальнобойную пушку и солдата, не дрогнувшего под огнём.

— Тот, кто дружит с пушкой и дисциплиной, будет хозяином здесь, — сказал я, отодвигая от карты пустой графин. — С саблей и удалью можно взять обоз, но нельзя удержать землю. Нельзя построить то, что не сгорит в первом же набегу. Сила теперь — в этом. — Я ткнул пальцем в чертёж нового редута с чёткими углами бастионов.

На прощание, у его повозки, я велел внести те же десять крепких ящиков.

— Сто капсюльных штуцеров, — пояснил я коротко. — Дальность и скорострельность — сам видел. Два инструктора на месяц научат твоих людей. Это не подношение. Это инструмент. И обязательство. Без моих мастеров и поставок капсюлей они превратятся в дорогие палки. Доверяешь — бери. Сомневаешься — оставь.

— Сто штуцеров. Капсюльных, дальность — триста шагов при уверенном поражении, скорострельность втрое выше фитильной мушкеты. К каждому — запас капсюлей, инструмент, инструкции. И два моих инструктора — на месяц. Научат твоих лучших стрелков. Не подарок, — увидел, как он насторожился, — а жест доверия. Оружие — это ответственность. И зависимость — от поставок капсюлей, от ремонта. Но это и сила. Попробуй. Оцени. Решение — за тобой.

Цапля молча приподнял крышку ближайшего ящика. Внутри, в аккуратных гнёздах, лежали длинные, строгие стволы с непривычно маленькими замками, лоснящиеся от заводской смазки. Он дотронулся до одного, провёл пальцем по холодной стали. Ни слова не сказав, кивнул своим — грузить.

Он стоял у косяка своей кибитки, погружённый в тяжкие думы, когда к нему подошёл молодой казак, его племянник, румяный от возмущения и дорожной пыли. Парень с презрением плюнул в сторону причала, где грузили ящики.

— Дядя, что ж мы, за московские игрушки нашу волю продавать будем? — голос его звенел обидой и вызовом. — Штуцера... Сидеть в окопе, как баба, щёлкать? Мы — казаки! Нас сабля да конь делает, а не эта немецкая шарманка!

В глазах атамана, поднятых на племянника, столкнулось два бурана — холодный, безжалостный расчёт и гордая, яровая память крови. Он смотрел то на горячее лицо юнца, то на ящики, в которых лежало будущее — чужое, неудобное, но неумолимое. Борода его дрогнула, но ни звука не сорвалось с губ. Вместо ответа он резко, почти грубо, хлопнул дверью кибитки, отгораживаясь от вопроса и, возможно, от части самого себя.

Исход этой внутренней борьбы остался за тёмным, смолёным деревом. Я видел эту сцену из окна конторы, но не вышел, не стал вмешиваться. Семя было брошено в почву. Теперь оно должно было прорасти — или сгнить — само. Любое давление сейчас могло только сломать хрупкий стебель возможного союза.

Повозка тронулась, скрипя колёсами, и скоро растворилась в вечерних сумерках, увозя в степь не только диковинные ружья, но и тяжкий груз выбора. Я остался стоять у окна, слушая, как за моей спиной Прохор аккуратно складывает полученные от атамана карты пограничных троп — первый, молчаливый ответный жест.

Я задумался над тем, как всё будет дальше. Мне нужен чистый тыл без очередных смутьянов, способных ударить в спину в самый неподходящий момент. Шведское королевство — слишком серьёзный соперник, недооценивать которого — смерти подобно, и никак иначе. История моего мира показала, что если единожды недооценить Карла, то он может нанести такое серьёзное поражение, раны от которого могут затягиваться слишком долго. А у нас этого времени нет. Великое Посольство не смогло достичь даже толики тех дипломатических успехов, которые смогло заиметь в моей истории. Мало того что они не смогли собрать коалицию против турецкого правления, так и против северного королевства. Нет никакого союза, и остаётся лишь сражаться. На полную катушку, как может биться только русский солдат. Мне же остаётся сделать всё для того, чтобы пролитой русской крови становилось только меньше. И пускай я погибну на войне или в этих политических манёврах, но зато смогу приблизить будущую победу.

Глава 3

Ответ Цапли пришёл с очередным казачьим разъездом, доставившим партию кож для амуниции. Свёрток, переданный лично в руки, оказался плотным, тяжёлым — не письмо, а скорее блокнот в грубой холщовой обложке. Внутри, на пергаменте, чётким, угловатым почерком были выведены не только слова, но и схемы, значки на полях, напоминающие военные пометки. Я отложил свёрток до вечера, до той поры, когда шум дня утихал и можно было сосредоточиться в тишине конторы.

Под светом трёх свечей развернул листы. Первая часть была деловой: подтверждение получения партии стали, благодарность за качество, встречные предложения по поставкам зерна. Потом, после пустой полосы, начиналось иное. Чернила здесь были иного оттенка, словно писались в другое время, с иной интонацией.

«Евгений Трофимович. Слова твои дошли. Разум в них есть. Сечи война с Русским Царём не нужна — крови много прольётся, а земли нашей от того не прибавится. Буду говорить с теми, кто голову имеет, а не только саблю. Есть надежда собрать круг разумных людей. Но слушай и вот что. Тень на юге длиннее, чем кажется. Есть у нас чернь, что царя московского на дух не переносит. Есть и те, кто повыше, кто смотрит не на Днепр, а дальше, на северо-запад. Им твоя деятельность здесь, на границе, — как бельмо на глазу. Ты не воевода царский, но больше, чем купец. Ты — знак. Знак того, что Москва здесь не в гостях, а всерьёз и надолго. А потому нож уже точится. Не открыто, не в поле — тихо, в спину. Советую: смотри под ноги и за плечо. Двор твой, даже с пушками, — не крепость. А у тех, кто хочет твоего конца, длинные руки и короткая совесть. Будь осторожен. Иван Цапля».

Прочитал дважды. Холодная, знакомая тяжесть опустилась в живот. Не страх — скорее резкое, обжигающее раздражение от этой вечной подковёрной возни, от необходимости смотреть за каждым углом. Мазепа. Гетман, танцующий на канате между верностью Петру, польскими амбициями и шведским золотом. Для него я — непредсказуемый элемент, очаг чужого влияния в зоне его интересов. Убрать «самовольного дворянина», да ещё так, чтобы не осталось явных следов к нему, — идеальный ход. Царь, возможно, и разгневается, но искать виноватых среди степных ветров — дело неблагодарное.

Наутро собрал в конторе Щегловитого, Волконского, начальника охраны мануфактуры — сурового отставного воина по прозвищу Бородач. Огласил суть предупреждения, не вдаваясь в детали источника.

— Усилить охрану. Тройные посты на всех въездах, включая речные. Ночные патрули внутри периметра с интервалом в полчаса. Все рабочие и служащие — перепись, кто безвестно исчез или появился недавно. Бородач, твоя задача — внутренний порядок. Любой подозрительный шум, любая попытка проникнуть за ограду — немедленная проверка.

— Казаков из местных отселить в отдельную слободу за валом? — хмуро спросил Щегловитый.

— Нет. Это вызовет лишние толки. Но за их кругом установить негласный надзор. Через Игната. Пусть слушает, что в их куренях болтают.

Волконский, мрачный, предложил выставить скрытые пикеты в лесу по дороге к переправе.

— Если придут серьёзные люди, пойдут не в лоб, а через чащобу. Встретить их там и разобраться.

Согласился. Меры были грубыми, заметными, но времени на тонкую игру не оставалось. Нужно было создать такое напряжение, чтобы любой чужак почувствовал себя под колпаком.

Первые дни прошли в нервной суете. Часовые на валу напряжённо вглядывались в степную даль, патрули с зажжёнными фитилями у мушкетов шагали по тёмным улицам слободы, пугая собак. Настроение в лагере стало тревожным, но дисциплина, вымуштрованная за месяцы, держала людей в рамках. Никаких явных угроз не последовало.

Через неделю меры дали первый, косвенный результат. Ночной патруль близ оврага, где брали глину для кирпичей, услышал подозрительный шорох в кустах. Не окликали — по сигналу рожка стянули цепь. В густых зарослях терновника нашли привязанную лошадь, оседланную по-казачьи, но без клейма. А в ста шагах, пытаясь уйти по руслу пересыхающего ручья, — мужика в посконной рубахе, но с сапогами хорошей выделки и волосами, стрижеными «под горшок», как у сечевиков. Он отстреливался из пистоли, ранил одного драгуна в руку, но был сбит с ног ударом приклада по ноге.

Доставили в караульное помещение. Обыск не дал ничего — ни писем, ни опознавательных знаков. Только нож с костяной рукоятью, турецкой работы, да горсть серебряных монет разного чекана. Допрос вёл Бородач. Я наблюдал из угла, в тени. Пленный молчал, сжав зубы, лишь презрительно щурился на свечу. После часа бесплодных попыток Бородач, не меняя выражения лица, взял его за сломанную ногу и надавил. Хруст, сдавленный стон, но никаких слов. Только прошипел сквозь боль: «Ничего не знаю. Заблудился».

Приказал отправить его в холодный погреб под усиленной охраной, рану перевязать. Ликвидаторы редко работают в одиночку. Этот был разведчиком, «щупом». Его провал должен был либо охладить пыл заказчиков, либо спровоцировать на более решительный шаг. Усилил охрану вокруг своего дома — небольшого, но крепкого сруба на каменном фундаменте, стоявшего на отшибе, ближе к командному холму. Поставил круглосуточный пост из двух самых проверенных серпуховцев у крыльца и ещё двоих с дальними штуцерами на чердаке соседнего склада, откуда был виден каждый подход.

Прошло ещё несколько дней. Напряжение, не находя выхода, начало понемногу спадать. Люди устали от тревоги. Да и я сам начал думать, что предупреждение Цапли и поимка лазутчика спугнули охотников. Всё внимание переключил обратно на дивизию — шли масштабные манёвры с марш-бросками и стрельбами боевыми патронами. Вечер, после разбора дня, выдался особенно тяжёлым. Голова гудела от недосыпа и бесконечных расчётов. Ужинал в конторе, затем, отдав последние распоряжения на завтра, направился к дому.

Ночь была тёплой, почти душной. На небе — ни облачка, лишь бледный серп молодой луны. Пост у крыльца отдал честь, их фигуры в плащах замерли неподвижно. В доме пахло смолой и сухими травами. Слуги уже разошлись. В прихожей скинул сапоги и кафтан, в одной рубахе прошёл в кабинет, взял со стола графин с водой, залпом выпил два стакана. Тело ныло, мысли путались. Решил не ложиться сразу — сел за стол, развернул свежие чертежи усовершенствованного лафета для трёхфунтовки, попытался вникнуть. Но строки расплывались.

Погасив основную свечу, оставил только ночник — тусклый фонарь с сальной свечкой на каминной полке. Прилёг на походную кушетку у стены, накрывшись плащом. Сон навалился почти сразу, тяжёлый, беспокойный. Снились обрывочные картины: лицо Пятна, кричащего на площади, холодные глаза Меншикова, бесконечные ряды солдат на плацу.

Не знаю, сколько прошло времени. Разбудил не звук, а его отсутствие. Глухая, звенящая тишина, в которой внезапно отчётливо проступил лёгкий, едва уловимый скрип. Не из сеней, не со стороны двери. Словно доска под чьим-то весом сдала где-то внутри, в самой глубине дома.

Ледяная волна пробежала по коже. Не шевелясь, приоткрыл глаза. Комната тонула в глубоких тенях, лишь слабый отсвет ночника выхватывал край стола, спинку стула. В ушах застучала кровь. Скрип не повторился. Но тишина теперь была иной — напряжённой, налитой ожиданием.

Медленно, сантиметр за сантиметром, свел ноги с кушетки, босые ступни коснулись прохладного пола. Рука сама потянулась к пистолету, всегда лежавшему на ночном столике. Холодная рукоять легко вписалась в ладонь. Курок был взведён. Второй пистоль и кинжал висели на поясе кафтана, брошенного на стул в двух шагах. Нужно было до них добраться.

Прислушался. Ничего. Только собственное дыхание, которое я силился сделать бесшумным. Может, померещилось? Старый сруб, ночью остывая, всегда поскрипывал. Но этот звук был иным — острым, локальным.

Сделав глубокий, беззвучный вдох, начал движение. Один шаг от кушетки к стулу. Пол под босыми ногами был холодным и шершавым. Второй шаг. Пальцы левой руки нащупали грубую ткань кафтана. В этот момент где-то совсем близко, за стеной, разделявшей кабинет и спальню, послышался сдавленный звук — будто осторожно передвинули какой-то лёгкий предмет.

Сердце рвануло в горло. Не раздумывая, рванул кафтан со стула, в темноте нащупал кобуру со вторым пистолетом и кинжал. Всё это заняло секунды. Прижавшись спиной к холодной бревенчатой стене, скользнул вдоль неё к двери, ведущей в сени. Дверь была приоткрыта. Снаружи — темнота и тишина.

Мысль работала лихорадочно. Пост у крыльца. Двое на чердаке склада. Если проникновение было, то они либо нейтрализованы, либо не заметили. Значит, вошли не через дверь. Через окно? Все окна первого этажа были забраны прочными коваными решётками ещё при постройке. Подвал? Там был люк, но он запирался изнутри железным засовом.

Ещё один звук — на этот раз в самой спальне. Чёткий, негромкий щелчок, как от отодвигаемого засова или поворачиваемого ключа. И тут до меня дошло. Камин. В спальне был широкий камин, сложенный из дикого камня. Его дымоход выходил на крышу, но внутри, за топкой, по старой памяти, я велел оставить узкую нишу — на случай непредвиденного хода. Считал это излишней предосторожностью. Ошибался.

Времени не было. Открывать дверь в сени и звать охрану — значило дать тому, кто внутри, время либо скрыться обратно, либо устроить засаду. Нужно было действовать сейчас.

Скинув кафтан, остался в одной рубахе, чтобы ничего не мешало движению. В правой руке — пистоль. В левой — кинжал. Краем глаза отметил положение мебели: массивный стол посреди кабинета, два кресла, этажерка с книгами у дальней стены.

Тихо, как только мог, толкнул дверь в спальню. Она бесшумно подалась, открыв чёрный прямоугольник. Изнутри пахло пеплом и холодным камнем. В комнате было ещё темнее, лишь слабый отсвет луны пробивался сквозь зарешеченное окно. Я замер на пороге, вглядываясь в густую тьму.

Сначала увидел лишь очертания кровати и тумбочки. Потом, привыкнув к темноте, различил более тёмное пятно у камина. Оно двигалось. Низкая, приземистая фигура, замершая в странной, неестественной позе — будто человек только что выпрямился из узкого прохода. В его руке, отражая бледный лунный свет, коротко блеснуло лезвие тесака.

Он ещё не видел меня, стоящего в дверном проёме в тени. Его голова повернулась, осматривая комнату. Я не дал ему закончить осмотр. Резким движением шагнул вперёд, в спальню, одновременно поднимая пистоль и нажимая на спуск.

Грохот в замкнутом пространстве комнаты был оглушительным. Оранжевая вспышка на миг осветила искажённое не то яростью, не то удивлением лицо с густой, тёмной бородой, стриженую казацкую чуприну, синий суконный кафтан. Пуля, выпущенная почти навскидку, ударила в каменную облицовку камина рядом с его головой, высекая сноп искр.

Фигура метнулась в сторону, не упала, лишь пригнулась, издав хриплый, звериный рык. Тесак в его руке взметнулся, отражая тусклый свет. Я отскочил назад, за спиной чувствуя косяк двери. Второй пистоль был в левой руке, но стрелять сейчас, не видя чётко цели, значило рисковать промахом. Кинжал пришёлся кстати.

Нападавший рванулся ко мне, не прямо, а зигзагом, его движения были быстрыми, резкими, вышколенными — не разбойника, а профессионального бойца. Первый удар тесаком пришёлся по косяку двери, где я стоял мгновение назад. Щепки брызнули в лицо. Я отпрыгнул вглубь кабинета, споткнулся о ножку кресла, едва удержал равновесие. Он был уже рядом, его дыхание, хриплое и учащённое, долетало до меня сквозь пороховой дым. В темноте сверкнула дуга второго удара.

Инстинкт заставил подставить кинжал. Сталь встретилась со сталью с резким, визгливым скрежетом. Удар был страшной силы, от него онемела вся рука до плеча. Кинжал чуть не вырвало из пальцев. Я откатился в сторону, за спиной оказался массивный стол. Это и спасло. Тесак с размаху вонзился в столешницу, глубоко засев в дереве.

У нападавшего ушла доля секунды, чтобы дёрнуть оружие. Этого было достаточно. Поднявшись с пола, я выстрелил из второго пистоля почти в упор, целясь в центр тёмного силуэта. Оглушительный хлопок, новый клуб дыма. Он ахнул, пошатнулся, но не упал. Кафтан на нём, видимо, был подбит чем-то плотным. Пуля его лишь оглушила, не пробив насквозь.

Однако удар отбросил его к камину. Он отпустил рукоять тесака, торчащего в столе, схватился за грудь. Я не стал ждать. С криком, больше от ярости, чем от страха, бросился на него, забыв про пустые пистоли, с одним кинжалом в руке. Схватились в тесной, тёмной каморке, среди мебели. Он был сильнее и тяжелее, но ранение и неожиданность моей контратаки сделали его движения запоздалыми. Ударом головы в подбородок удалось откинуть его голову назад. В следующее мгновение кинжал нашёл цель — не броню на груди, а открытую шею под бородой.

Тёплая, липкая влага брызнула на руку. Он захрипел, его пальцы впились в моё плечо, но сила из них быстро уходила. Мы рухнули на пол, с грохотом опрокинув небольшой столик. Он ещё дёрнулся раз, другой, потом обмяк, став тяжёлым, безвольным грузом.

Я лежал на полу, придавленный мёртвым телом, когда снаружи, наконец, раздались отчаянные крики и топот сапог. Грохот выстрелов не остался незамеченным. Послышались удары прикладов в дверь, затем — грохот взлома. В щель ворвался свет факелов, осветивший кровавый хаос в кабинете.

— Барин! — голос Щегловитого, хриплый от напряжения, прорезал дым. — Вы живы?

Сбросив с себя окоченевший труп, поднялся на ноги. Тело отзывалось болью в каждом мускуле, рука, державшая кинжал, была скользкой от крови. Не своей. Подошёл к свету, и в его отблесках увидел ещё троих. Они стояли в сенях, застывшие, с пистолями и саблями наголо. Лица охраны были бледны, но руки твёрды. У одного на виске тёмным пятном расплывалась кровь — видимо, получил удар снаружи, прежде чем поднять тревогу.

— Жив, — выдохнул я, и голос прозвучал чужим, сиплым. — Их больше. Искали проход через камин. Проверить все углы. Немедленно.

Щегловитый, не задавая вопросов, кивнул. Двое его людей метнулись в спальню, остальные, пригнувшись, двинулись на проверку прихожей и чердачной лестницы. Я подобрал с пола свой второй пистоль, проверил замок. Заряд был потрачен. Быстро, дрожащими от адреналина пальцами, начал перезаряжать его из подсумка, висевшего на стуле. В ушах всё ещё гудел оглушительный звон, в нос щекотал едкий запах сгоревшего пороха и свежей крови.

Из спальни донёсся короткий, яростный лязг стали и приглушённый крик. Затем выстрел — глухой, будто прижатый к телу. Щегловитый, выскочив обратно в дверь, бросил коротко:

— Ещё один в камине. Убили Трофима.

Чёрная ярость, холодная и беззвучная, поднялась из желудка к горлу. Они не просто пробирались — они уже были внутри. Значит, и другие ходы могли существовать. Взял со стола саблю, висевшую обычно на стене. Клинок вышел из ножен с мягким, зловещим шелестом.

— Сомкнуть строй, — приказал я, уже направляясь в сени. — Не отходить друг от друга. Чистим дом комнату за комнатой.

Мы двинулись по тёмному коридору, прижимаясь к стенам. Факелы бросали пляшущие тени, превращая знакомые очертания в ловушки. Воздух был густым и тяжёлым. Внезапно из темноты напротив кухонной двери выскочила тёмная фигура, почти бесшумная, как призрак. В её руке мелькнуло длинное, тонкое пехотное копьё. Я не успел выстрелить — лишь отбил удар саблей в сторону. Клинок со скрежетом скользнул по древку, но не перерубил его. Слева от меня один из драгун рявкнул и выпалил почти в упор. Пуля ударила нападавшему в бок, он взвыл и рухнул, увлекая за собой не самое сподручное оружие.

Но тишина была уже расколота. С чердака, сверху, послышался тяжёлый топот, затем — звук рушащейся черепицы. Они уходили. Или перегруппировывались.

— Наверх! — крикнул я, уже вбегая по крутой лестнице на чердак.

Пространство под крышей было забито старыми сундуками и сеном. Воздух здесь был сухим и пыльным. Свет факелов выхватил из темноты ещё двоих — они отступали к слуховому окну, из которого были выломаны решётки. Один развернулся и выстрелил из короткого мушкетона. Грохот в замкнутом пространстве оглушил, картечь со свистом врезалась в балку над моей головой, осыпая голову щепками. Не останавливаясь, я выстрелил из пистоля. Промах. Но Щегловитый, пригнувшись, дал меткий залп из карабина. Один из пластунов дёрнулся и беззвучно осел на пол.

Последний, видя ловушку, с диким воплем бросился вперёд, с саблей наголо. Я встретил его своим клинком. Удар пришёлся с такой силой, что искры посыпались из-под стали. Мы сошлись в тесной, яростной схватке среди хлама. Он был ловок, бился с отчаянием загнанного зверя. Его сабля скользнула по моему рукаву, рассекая ткань и оставляя на коже жгучую полосу. Я отшатнулся, дал место для манёвра драгуну справа. Тот, не мешкая, всадил штык в грудь нападавшему. Тот захрипел, его глаза, широко открытые, на миг встретились с моими — в них не было ни страха, ни боли, лишь пустая, звериная решимость. Затем он рухнул.

На чердаке воцарилась тяжёлая, прерываемая тяжёлым дыханием тишина. Дым от выстрелов стлался под стропилами. Я осмотрелся. Пять тел. Возможно, были и другие, успевшие сбежать через крышу.

Спустившись вниз, обнаружили, что пост у крыльца был снят тихо — часовых закололи в спину, прежде чем они успели поднять тревогу. Двое с чердака склада были оглушены и связаны — их жизнь спасло только то, что пластуны действовали тихо и не стали тратить время на казнь.

Я стоял посреди опоганенного дома, чувствуя, как холодная ярость кристаллизуется в твёрдое, неумолимое решение. Мазепа, или те, кто за ним стоял, перешли от намёков к прямому действию. Они прислали не бандитов, а профессионалов — пластунов, мастеров ночного дела. Это была не попытка устрашения, а приказ на ликвидацию.

— Собрать всё, — приказал я, голос звучал плоско, без интонаций. — Немедленно. Щегловитый, ты остаёшься здесь. Удвой караулы вокруг мануфактуры и лагеря. Никого не впускать и не выпускать без моего личного знака. Волконский — со мной.

— Куда, барин? — спросил Волконский, вытирая окровавленный клинок о полу плаща.

— В Сечь, — ответил я, уже срывая с вешалки дорожный плащ. — Они хотели тихой смерти в темноте. Получат громкий визит при свете дня. Собирай десяток лучших — тех, кто бывал в степи и умеет драться в седле и в пешем строю. Коней — самых выносливых. Припасов на неделю. Оружие — штуцера, пистоли, гранаты. Мы едем не на переговоры.

Глава 4

Солнце стояло в зените, когда мы достигли последнего перевала перед Сечью. Десять человек — не армия, а стальной наконечник, закалённый в ночной резне и выкованный за месяцы маршей. Волконский ехал рядом, его лицо было каменной маской, глаза непрерывно сканировали окрестности. За нами, держа интервал, следовали остальные — драгуны и серпуховцы, лица которых выражали не страх, а сосредоточенную холодность профессионалов. У каждого за плечами — штуцер, на поясе — пистоли и сабли. Мы ехали не как просители, а как сила, заявляющая о своём праве на ответ.

Отряд у меня был серьёзным, и каждому я мог доверять. Каждый из этих людей прошёл через многое, некоторые шли со мной ещё со времён Гусевки, где нас едва не разгромили. Часть из них несла на теле не одну боевую отметину — ранения, но всем можно было доверять собственную жизнь. Пожалуй, мало когда, как сейчас, мне нужна была достойная охрана.

С перевала открылся вид. Сечь лежала в широкой пойме Днепра — не город и не крепость в привычном смысле, а хаотичное скопление куреней, мазанок, загонов для скота и лодочных причалов. Деревянные стены с частоколом выглядели скорее символическими, но их неприступность заключалась не в брёвнах, а в людях. Сотни, тысячи фигур копошились у строений, на берегу, на обширной площади в центре. И над всем этим стоял густой, многослойный гул — рокот тысяч голосов, в котором угадывался не будничный шум, а напряжённый, зыбкий гул собрания. Рада.

Мы спустились с холма, не скрываясь. Синие и зелёные кафтаны моих людей резко выделялись на фоне пёстрой казачьей одежды. Первые головы начали поворачиваться в нашу сторону ещё на подъезде к внешним воротам — бревенчатому забору с открытыми настежь воротами. Часовые — двое бородатых казаков с длинными пиками — выступили вперёд, перекрестив древки. Но не для атаки. В их позах читалось скорее изумление.

— Стой! Кто идёт? — окрикнул один, старший, цепко глядя на наши неказачьи мундиры и на моё лицо, запылённое, но не потерявшее жёстких черт.

— Евгений Ломатёв, — отрезал я, не замедляя хода. — К Раде.

Имя, видимо, уже было известно. Часовые переглянулись. Младший что-то пробормотал, кивнув в сторону площади, где гудел народ. Старший, помедлив, отступил в сторону, пропуская. Его взгляд скользнул по подсумкам с гранатами у седел моих драгун и замер. Он понял: мы приехали не с пустыми руками.

Мы въехали в Сечь. Запах смолы, конского навоза, вяленой рыбы и пота ударил в нос. Со всех сторон на нас смотрели десятки глаз — любопытных, настороженных, откровенно враждебных. Шёпот, словно ветер перед грозой, побежал впереди нас по узким проходам между куренями. «Ломатёв… Серпуховский… Тот самый…» Я не смотрел по сторонам, держа взгляд на конце улицы, где виднелось открытое пространство площади. Вёл коня твёрдой рукой, ощущая, как каждый нерв натянут до предела.

Площадь оказалась огромным, утоптанным пятаком земли. На ней, как морские волны, колыхалось море голов — казаки в шапках с малиновыми верхами, в синих и алых жупанах, с усами и чупринами. В центре, на невысоком деревянном помосте, стояли старшины. И над всем этим висел гул спора — не крики, а низкий, рокочущий, гневный рокот, в котором слова терялись, но смысл был ясен: кипел котёл, готовый вот-вот взорваться.

Наш въезд на площадь действовал как удар камня по поверхности воды. Шум начал стихать с ближних краёв, волна тишины поползла к центру. Всё больше голов поворачивалось, сотни глаз уставились на десяток чужаков на породистых, неказачьих конях. Я осадил дончака в двадцати шагах от помоста, поднял руку, давая знак своей десятке остановиться. Мы замерли, образовав компактный, угрожающий островок в человеческом море.

На помосте движение замерло. Среди группы старшин я сразу выделил две фигуры. Справа — Иван Цапля. Он смотрел на меня без удивления, лишь с тяжёлой, понимающей оценкой. И слева — выше, статнее, в богатом, но не кричащем кафтане, с холодным, аристократическим лицом, обрамлённым аккуратной бородкой, и властными, проницательными глазами. Иван Мазепа. Его взгляд, встретившись с моим, на миг дрогнул, в глубине зрачков мелькнуло что-то стремительное — шок, ярость, расчёт? — и тут же погасло, сменившись ледяной, непроницаемой маской. Но этого мгновения хватило. Тот, кто стоит над убийцами, всегда узнаёт свою жертву, вышедшую из могилы. В его едва заметном сжатии губ, в кратковременном напряжении пальцев, лежавших на эфесе дорогой сабли, я прочёл подтверждение. Это был он. Предатель и клятвопреступник. Точнее, сейчас он таким ещё не был, но в моей действительности был таков. Сейчас же мне нужно было постараться избежать удара в спину от Сечевого казачества. Слишком большой кровью пришлось заплатить за это предательство.

Тишина на площади стала абсолютной, давящей. Даже ветер стих. Первым нарушил её высокий, худощавый казак с фанатичным блеском в глазах, стоявший рядом с Мазепой.

— Кто смеет прерывать Войсковую Раду? — его голос, визгливый от напряжения, прорезал воздух. — Чужаки в наш круг? Да их сейчас же…

— Заткнись, Нечос, — грубо оборвал его Цапля, не повышая голоса, но так, что слова прозвучали как удар кнута. Его взгляд не отрывался от меня. — Его здесь не звали. Но раз приехал — значит, есть что сказать. И раз дошёл до круга — значит, имеет право. Таков обычай. — Он медленно перевёл взгляд на Мазепу. — Что скажешь, гетман?

Мазепа выдержал паузу, его лицо было бесстрастным. — Обычай есть обычай, — произнёс он ровным, глуховатым голосом, лишённым всяких эмоций. — Пусть говорит. Если успеет до того, как уста разомкнутся. В его тоне была скрытая, ядовитая угроза.

Все взгляды устремились ко мне. Я спрыгнул с седла, бросил поводья Волконскому и, не спеша, прошёл несколько шагов к самому краю помоста. Голос, когда заговорил, звучал хрипло от дорожной пыли, но нёсся над площадью без напряжения, ровно и чётко.

— Говорить буду недолго. Меня прислали не с московским указом. Я приехал сам. Чтобы спросить. В ваших степях заводятся шакалы, которые ночью, исподтишка, режут людей в их домах. Пять таких шакалов вчера сдохли у меня в курене. Не простые разбойники — пластуны. Мастера. Кто-то их натравил. Кто-то, кто боится открытого боя, но жаждет чужой крови. Я приехал посмотреть в глаза тому, кто даёт такие приказы. Без веского слова никто на такой поступок бы не пошёл. Я ведь мог и послание в Москву отправить, тогда и полки сюда придут или сам бы со своим полком пришёл. Только не вижу смысла кровь православную проливать. Зачем нам друг друга рубить, если ещё словом можно договориться?

В толпе пронёсся сдержанный ропот. Мои слова, прямые как удар клинка, резали напускное единство Рады. Многие казаки переглянулись, уловив скрытый смысл. Цапля стоял неподвижно, но в его глазах мелькнуло одобрение. Мазепа не дрогнул, лишь уголок его рта дёрнулся в едва уловимой, презрительной усмешке.

— Тебе измена мерещится под каждой кочкой, москаль, — резко вступил тот самый Нечос. — Сам, поди, кого-то обидел, вот и мстители нашлись. А ты сюда войной прискакал.

— Я прискакал за правдой, — парировал я, обводя взглядом круг старшин. — И вижу, что пока я свою землю от шакалов охранял, здесь, на Раде, решают, кому подставлять спину. России? Швеции? Польше? Ищете, кого выгоднее предать.

Это было как плюнуть в раскалённое масло. Тишина взорвалась. Сразу несколько голосов рявкнули в ответ, заглушая друг друга.

— Мы никому не кланяемся! — загремел здоровенный казак с багровым лицом из группы «нейтралов». — Сами с усами! Нам только оружие и волю дайте!

— Волю? — взвизгнул сторонник Мазепы, щуплый, но яростный. — Какую волю, когда москаль уже здесь, на Донце, крепости ставит? Он уже нож к горлу приставил! Швед — вот кто силу имеет! Он Польшу сейчас как орех расколет, а потом и нам поможет сбросить московское ярмо!

— Ярмо? — громоподобно прогремел Цапля, шагнув вперёд. Его голос, низкий и мощный, подавил гам. — Какое ярмо, безумец? Тебе напомнить, кто нас от поляка спас, когда Хмельницкий против шляхты нас повёл?! Царь Пётр — православный государь. Веру нашу не теснит. От турка и крымчака защищает. А швед? Он — лютеранин. Папе римскому служит! Ты с ним против братьев по вере пойдёшь? Ты свою душу продашь за горсть серебра? Иудой себя прослыть хочешь?! Поднимешь саблю свою против люда православного и как тебя потомки помнить будут? Как кровопускателя, как разбойника, которому серебро его веры родной дороже.

— Не за серебро, а за волю! — не унимался мазепинец. — Москва нас только доит! Хлеб забирает, людей в рекруты тащит!

— А швед шкуру спустит дочиста! — крикнул кто-то из толпы, уже не с помоста. — Он же чужанин! Его здесь лютость лютая ждёт!

Спор перерос в хаотичную перепалку. Группировки, до того сдерживаемые, выплеснули наружу накопившуюся злобу. Оскорбления летали по воздуху, тяжёлые, грубые, похабные. «Предатель!», «Московский холуй!», «Польская подстилка!», «Слепой старик!». Лица искажались ненавистью, кулаки сжимались. «Нейтралы» метались, пытаясь криком примирить всех, но их голоса тонули в общем рёве. Мазепа стоял, наблюдая этот хаос, и в его холодных глазах читалось не раздражение, а расчёт — чем яростнее спор, тем легче будет загнать стадо в нужное стойло позже. Цапля, покраснев, спорил с ближайшим оппонентом, тыча ему в грудь корявым пальцем.

Я наблюдал, стоя на своём месте, чувствуя, как воздух на площади сгущается, наполняясь запахом немытых тел, хмеля и звериной вражды. Это не было собрание союзников. Это был зверинец, где каждый барс глядел на другого как на добычу. И они должны были вместе решать судьбу войны.

— Тише! Заткнитесь! — вдруг взревел огромный седой казак, кошевой атаман, до сих пор молча наблюдавший за сварой. Его авторитет на миг придавил шум. Он обвёл всех тяжёлым взглядом. — Так Раду не ведут! Решать надо! Три пути: с Москвой, со шведом или сами по себе. Голосовать будем!

— Какое голосование? — резко, чётко прозвучал голос Мазепы. Он впервые заговорил громко, и в его интонациях зазвучала неоспоримая власть. — Когда враг у порога? Когда московские гарнизоны уже смотрят на нас как на добычу? — Он бросил взгляд в мою сторону, и в нём была открытая, леденящая ненависть. — Шведский король Карл предлагает союз. Равный с равным. Оружие, золото, признание наших вольностей. А что даёт Москва? Новые поборы да цепи! Голосовать? Да мы уже выбрали, когда выжили москалей из своего дома!

Это была открытая провокация. И она сработала. Сторонники Мазепы, человек тридцать старшин и ещё больше в толпе, взревели в одобрение. «Нейтралы» зароптали, испуганно озираясь. Цаплина группа сбилась плотнее, лица стали решительными.

— Измена! — рявкнул Цапля, и его рука опустилась на эфес сабли. — Ты, Мазепа, продаёшь Войско за шведское золото! Ты губитель!

— Старый дурак! — закричал в ответ Нечос, и его рука тоже потянулась к оружию.

Это движение, как искра в пороховом погребе, сняло последние запреты. Словно по невидимой команде, со всех сторон раздался зловещий, единый звук — протяжный, свистящий шелест вынимаемых из ножен клинков. Десятки, сотни сабель блеснули на солнце, вырываясь из-под жупанов и с поясов. Блеск стали ослепил. Воздух наполнился сухим лязгом и хриплым дыханием.

На помосте старшины обнажили оружие, отпрянув друг от друга, образовав враждебные кружки. Цапля, с короткой, тяжёлой саблей в руке, встал спиной к своим. Его люди, хмурые и готовые, сдвинулись вокруг него, сверкнув клинками. Мазепа, не торопясь, вынул изящную, с тонким лезвием шпагу — оружие не казачье, а европейское. Его сторонники, ощетинившись, полукругом прикрыли его. «Нейтралы» в панике отхлынули к краю помоста, некоторые тоже хватались за оружие, не зная, на чью сторону встать.

Я отступил на шаг к своей десятке. Волконский, не говоря ни слова, снял с плеча штуцер. За ним щёлкнули ещё девять замков. Мы образовали каре, спинами друг к другу, стволы направлены наружу — островок огнестрельной смерти в море холодной стали.

На площади воцарилась звенящая, смертельная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и скрипом кожаных ножен. Глаза, полные ненависти, страха и решимости, метались от одних врагов к другим. Никто не делал первого шага, но каждый нерв, каждый мускул был напряжён до предела. Ветер донёс запах страха и острой стали.

Речи кончились. Слова иссякли. Теперь говорило только железо. А в его немом языке уже звучал один приговор: бой.

Тишина длилась одно короткое, бесконечное мгновение. Потом её разорвал дикий, нечеловеческий вопль. Не знаю, кто начал — может, мазепинец Нечос, может, кто-то из молодых горячих голов в толпе. Но вопль этот стал сигналом. Молчание взорвалось рёвом, топотом и звоном стали.

Площадь превратилась в кипящий котёл. Стройных рядов не было — схватка вспыхнула сразу везде, хаотично и яростно. Казак с окровавленным лицом рухнул с помоста, увлекая за собой противника. Клинки со звоном встречались, отскакивали, снова бились. Крики — злые, хриплые, полные боли — смешались в единый оглушительный гул.

Моя десятка не двинулась с места, сохраняя каре. Но покой наш длился недолго. Трое мазепинцев, отрезанные от основного клубка драки у помоста, метнулись к нам, увидев чужаков. Их глаза горели слепой яростью. Волконский, не дожидаясь приказа, плавно поднял штуцер и спустил курок. Грохот выстрела, резкий и сухой, на миг перекрыл общий шум. Передний казак дёрнулся, будто споткнулся, и грузно осел на землю. Двое других замерли в нерешительности, но ненадолго — с диким криком они ринулись вперёд, занося сабли.

Больше стрелять было нельзя — свои уже сошлись вплотную. Отбросив штуцер на ремень, выхватил саблю. Слева от меня один из серпуховцев, коренастый унтер, принял удар на клинок, отбил и тут же рубанул в ответ — коротко, без замаха, по кисти. Вопль, брызги крови. Второго мазепинца сбил с ног ударом приклада в лицо драгун справа.

Но это была лишь первая лавина. К нашему островку уже бежали новые фигуры — часть «нейтралов», решивших, что чужаки опаснее соседа, и ещё несколько сторонников Мазепы. Нас начали обтекать, сжимая кольцо. Десять против двадцати, а то и больше. Долго не продержимся.

— Пробиваемся к помосту! К Цапле! — рявкнул я, отбивая удар кривой шашки, которая скользнула по моему клинку, оставляя зазубрину. — Щель между ними! Вперёд!

Мы двинулись не стеной, а клином, как тренировали на манёврах. Я — на острие. Волконский и двое драгун — по бокам. Остальные прикрывали тыл и фланги. Шли не бегом, а тяжёлым, упёртым шагом, отбиваясь на ходу. Воздух вокруг гудел от ударов, свистел рассекаемыми ударами клинков. Кто-то сзади ахнул — ранили, но строй не распался. Сам почувствовал резкую, жгучую полосу на левом плече — сабля скользнула, срезав сукно и кожу. Боль проигнорировал, сконцентрировавшись на узкой цели: промежутке между дерущимися группировками старшин.

Там шла своя, не менее свирепая сеча. Цапля, огромный, как медведь, размахивал тяжёлой саблей, оттесняя двух противников. Его люди, сплочённые и злые, держались плечом к плечу. Мазепа же, напротив, отступил к заднему краю помоста, заслонившись плотной стеной телохранителей. Он не дрался, а наблюдал, его холодное лицо было напряжённой маской расчёта. Именно на него и нужно было выйти.

Мы врезались в боковую группу мазепинцев, отчаянно продираясь к ступеням помоста. Один из них, молодой парень с безумными глазами, бросился на меня с поднятой пикой. Уклониться в тесноте было некуда. Принял удар на саблю, отвёл древко в сторону и тут же, не вынимая клинка, рванул на себя. Парень не удержал равновесия, налетел на меня, и я ударил его коленом в пах. Он охнул, согнулся, и драгун справа добил его рукоятью пистоля по затылку.

Ещё три шага — и мы у подножия помоста. Сверху на нас обрушились. Казак в богатом жупане, вероятно, сотник, замахнулся длинной саблей. Я присел, удар просвистел над головой, и тут же, выпрямляясь, всадил свой клинок ему под мышку, в щель между кольчугой и рукавом. Тёплая влага окатила руку. Оттолкнул тело, вскакивая на доски.

Пространство здесь было чуть свободнее, но не безопаснее. Прямо передо мной, спиной ко мне, дрался Цапля. Он, заметив движение сбоку, резко обернулся, и в его глазах мелькнуло изумление, сменившееся жёстким одобрением.

— К Мазепе! — успел я крикнуть ему, указывая клинком. — Береги спину!

Цапля кивнул, одним мощным взмахом отбросил противника и, собрав своих, двинулся напролом, расчищая путь. Мы пошли за ним, как таран. Телохранители гетмана, увидев эту лавину, сомкнулись плотнее. Это были не просто казаки — рослые, одинаково одетые в тёмно-синие кафтаны, с хорошим, единообразным оружием. Наёмники или личная хоругвь. Они бились молча, дисциплинированно, прикрывая своего пана.

Наши люди сошлись с ними в жестокой, короткой схватке. Звон стали, хриплые выдохи, глухие удары тел. Двоих телохранителей свалили, но и мы потеряли одного — молодой серпуховец получил удар в горло и рухнул, захлёбываясь кровью. Волконский, оскалившись, выстрелил из пистоля почти в упор — один из охранников отлетел, хватаясь за развороченный живот.

И вот — щель. Между последним телохранителем и краем помоста. Мазепа был в двух шагах. Его глаза, холодные и расширенные, встретились с моими. В них не было страха, лишь яростное, кипящее недоумение — как этот москаль посмел, как дошёл? Он сделал шаг назад, его рука потянулась к эфесу шпаги.

Я не дал ему её вынуть. Отбросил саблю — в тесноте она была помехой — и бросился вперёд, падая на гетмана всем весом. Мы грохнулись на доски. Он бился подо мной, сильный, отчаянный, но возраст и внезапность играли против него. Ловлю его правую руку, выкручиваю, слышу хруст. Он вскрикивает — коротко, сдавленно. Левая моя рука уже достала из-за голенища кинжал — не саблю, не шпагу, а короткий, верный «волчок», с которым не расставался со времён Серпухова. Лезвие, холодное и острое, прижалось к его горлу, прямо под кадыком. Нажал — чуть-чуть, чтобы почувствовал остроту.

— Шевельнись — и твоя кровь окрасит этот помост, — прошипел я ему прямо в ухо, едва слышно, но так, чтобы каждое слово врезалось в сознание.

Он замер. Его тело напряглось до каменной твёрдости, но движения прекратились. Дыхание стало частым, прерывистым.

Вокруг, однако, бой не стих. Телохранители, увидев своего господина под клинком, рванулись было вперёд, но Волконский и оставшиеся в строю мои люди преградили им путь, сомкнувшись стеной. Со стороны Цапли раздался оглушительный рёв:

— СТОЙ! Гетман взят! Кто тронется — убьют!

Его голос, мощный, как набат, прокатился над площадью. Но не все услышали. Я, не отпуская Мазепу, поднял голову и крикнул уже во всю силу лёгких, перекрывая гам:

— ЗАПОРОЖЦЫ! ВЗГЛЯНИТЕ СЮДА!

Не все, но многие — те, кто был ближе, — обернулись. Увидели картину: их гетман, могущественный Иван Мазепа, распластанный на досках, с лезвием у горла, и над ним — я, в разорванном, залитом чужим потом и кровью мундире, с лицом, искажённым не яростью, а холодной решимостью. Движение на площади стало затихать, как вода в котле, когда убирают огонь. Удары стали реже, крики — тише. Все глаза теперь были прикованы к помосту.

Поднялся на одно колено, не ослабляя хватки. Клинок по-прежнему прижимался к коже Мазепы, уже проступила тонкая красная ниточка.

— Видите? — голос мой звучал хрипло, но нёсся далеко. — Видите, как легко было взять вашего гетмана? Если бы я приехал сюда с приказом от Москвы стереть Сечь с лица земли — разве держал бы я теперь этот кинжал у его горла? Нет. Его голова уже лежала бы в пыли, а мои драгуны и стрельцы методично расстреляли всех вас. Я пришёл не для резни! Я пришёл, чтобы её не допустить!

Тишина стала почти абсолютной. Даже ветер, казалось, замер, слушая. Дышал тяжело, чувствуя, как каждое слово должно быть выверено, как снайперский выстрел.

— Москве не нужна ваша погибель! — продолжал я, переводя взгляд с одной группы казаков на другую, стараясь встретиться глазами с как можно большим числом. — России нужны сильные соседи на южных рубежах. Верные, а не запуганные. Союзники, а не рабы! Царь Пётр воюет не с казачьей вольницей — он воюет со шведом, который уже точит зубы на наши земли! И он предлагает вам не цепи, а честь! Честь стоять плечом к плечу с русским воинством против общего врага! За вашу веру, за ваши земли, за право жить по своим законам, но под защитой сильной державы!

В толпе зашептались. Враждебность ещё висела в воздухе, но её уже разбавляли сомнение, интерес, усталость от братоубийственной резни.

— А что предлагает швед? — повысил я голос. — Золото? Оно кончится в первый же год войны. Обещания? Он чужак! Лютеранин! Для него вы — пушечное мясо, дикари, которых можно бросить на амбразуру, а после — выбросить, как опостылевший хлам! Он разобьёт Польшу — и повернёт на вас! Или вы думаете, он будет терпеть у себя под боком вооружённый, вольный народ? Нет! Он либо подчинит вас, либо уничтожит!

Многие, особенно из «нейтралов» и даже некоторые из сторонников Цапли, кивали. Логика была проста, груба и неотразима. Это был язык силы и выгоды, который они понимали лучше высоких слов.

— Я не требую от вас полного покорности! — заявил я, видя, что внимание достигло пика. — Я предлагаю выбор. Вы можете остаться нейтральными. Сидеть в своих куренях, пасти скот, ловить рыбу. Никто не запрещает вам ходить на крымчаков и турков, грабить польскую шляхту. Никто не тронет Сечь, если она не тронется первой. Но подумайте — когда грянет большая война, нейтралитет будет бумажным щитом. Вас либо сомнут, либо принудят. Или же… вы можете послать добровольцев. Не по приказу, а по зову крови и веры! Пусть те, кто хочет биться за православную землю, за общее дело, присоединятся к русским полкам. Или соберут свои собственные хоругви под русскими знамёнами. Своё оружие, свои командиры, своя доля в военной добыче и славе. Но — по доброй воле!

— А гетман? — раздался голос из толпы, старческий, но твёрдый. — Что с ним?

Я посмотрел вниз, на бледное, искажённое унижением и злобой лицо Мазепы.

— Его судьба — в ваших руках, — произнёс я громко. — Он ваш выборный предводитель. Но он лежал в заговоре с внешним врагом, посылал убийц к соседу. Отпустить его — значит оставить змею в собственном доме. Оставить — значит признать, что измена в Запорожье в почёте. Решайте.

Начался ропот — недружный, разноголосый. Сторонники Мазепы, поняв, что их дело проиграно, мрачно молчали. «Нейтралы» и люди Цапли быстро совещались. Цапля, стоявший рядом, тяжело дыша, обводил толпу властным взглядом.

— Слово за кругом! — прогремел он наконец. — Но пока круг думает, слушайте меня, старика! Ломатёв прав в главном: драться с Москвой сейчас — смерть. Быть марионеткой у шведа — позор. Нейтралитет — иллюзия. Предложение добровольцев — путь. Но гетман… Гетман нас опозорил. Он втянул Войско в тёмные дела. Он не может больше вести нас. Но и кровь его на этом помосте станет проклятием на сто лет. Отпустим его. Пусть уходит. Но без права возвращения. И без права говорить от имени Сечи. Согласны?

Толпа загудела, но на сей раз гудел скорее согласием, чем протестом. Усталость от резни, страх перед большей войной, прагматичный расчёт — всё работало на это решение. Крики «Отпустить!» и «Пусть идёт!» стали преобладать.

Я почувствовал, как под моим лезвием тело Мазепы окончательно обмякло — не от страха, а от понимания полного краха. Его карта бита. Игра проиграна. Я медленно отнял кинжал от его горла и отступил, поднимаясь на ноги. Он лежал ещё мгновение, затем, с помощью одного из своих потрёпанных телохранителей, поднялся. Его взгляд, полный немой, леденящей ненависти, скользнул по мне, по Цапле, по молчаливой теперь толпе. Он ничего не сказал. Просто выпрямил порванный кафтан, кивнул своим оставшимся людям, и те, окружив его, начали медленно, под прицелом тысяч глаз, спускаться с помоста и двигаться к окраине Сечи, к причалу.

Как только он скрылся из виду, напряжение на площади спало, сменившись усталым, опустошённым гулом. Цапля, не теряя времени, взошёл на самую высокую точку помоста.

— Гетман ушёл по своей воле! Войско осталось без головы! По старинному обычаю — немедленная Рада для выборов нового! Кто за?

Крики «За!» прозвучали уже гораздо увереннее и громче. Процедура, знакомая и уважаемая, возвращала ощущение порядка. Выборы прошли на удивление быстро и с большим перевесом. Иван Цапля, проявивший и твёрдость, и разумность, и вовремя поддержавший спасительную идею добровольцев, был избран новым кошевым атаманом подавляющим большинством. Его первые распоряжения были кратки: объявить нейтралитет Запорожского Войска в назревающем конфликте, разрешить желающим казакам идти добровольцами на службу к царю Петру, восстановить мир с соседями и наладить охрану границ.

Когда церемония завершилась и толпа начала расходиться, Цапля подошёл ко мне. Его лицо было серьёзным, но без враждебности.

— Ты сделал своё дело, Ломатёв. Жестоко, рискованно, но сделал. Добровольцы пойдут. Не тысячи, но сотни наберутся. И Сечь не станет тебе ножом в спину. На первый раз.

— На первый раз хватит, — кивнул я, ощущая дикую усталость, накатывающую теперь, когда адреналин отступил. — Держите слово, атаман. И Россия будет держать своё.

Глава 5

Возвращение в донецкий лагерь заняло меньше недели. Дорога обратно пролегла не по следам уходящего отряда, а кружным путём, через степные балки и перелески, где не ступала конница. Мы двигались скрытно, меняя лошадей на хуторских постоялых дворах, чьи хозяева давно привыкли видеть золото из моих рук и не задавали вопросов. Тело ныло от усталости и заживающих царапин, но сознание было остро отточенным, будто после долгой медитации. Сечь осталась позади — кипящий котёл, который удалось накрыть крышкой, но не погасить огонь внутри. Цапля держал слово, но нейтралитет его был шатким, как тонкий лёд на весенней реке. Он выдерживал вес сегодняшнего дня, но кто знал, каким будет завтрашний.

Лагерь встретил нас привычным гулом — стуком топоров, криками команд, скрипом колёс повозок с углём. Ничего не изменилось, но всё казалось иным. Глаза солдат, встретивших мой взгляд, уже не выражали тупого подчинения. В них читалось нечто большее — осознание цели, пусть смутное. Муштра последних месяцев сделала своё дело: движения в строю стали чёткими, перестроения — быстрыми, лица — сосредоточенными. Они ещё не были ветеранами, но перестали быть просто мужиками в мундирах. Это была готовая глина, ждущая обжига в горниле войны. А горнило это, как я чувствовал каждой клеткой, уже раздували где-то на западе.

Первым делом отправился в контору. Запах свежей древесины, чернил и металла обволок, как знакомый плащ. На столе ждала кипа бумаг — отчёты, сметы, донесения от управляющих в Серпухове. Разбирать их не стал. Сбросил дорожный плащ на спинку стула, сел, закрыл глаза на минуту, слушая мерный стук сердца в ушах. Потом развернул верхний лист. Это было донесение от капитана Гусева об испытаниях новой партии шестифунтовых орудий. Сталь держала, откат ровный, кучность на дистанции в триста саженей — приемлемая. Хорошо. Но хорошо — недостаточно.

Вечер провёл в объезде цехов и плаца. Лично проверил снаряжение двух рот, отобранных для возможного быстрого выхода. Штуцера были чисты, патронные сумки полны, сапоги — целы. Всё было на своих местах, как детали сложного механизма. Но механизм этот ещё ни разу не испытывали в настоящем деле. Мы лишь имитировали бой на учениях, где противник был условным, а кровь — бутафорской. Скоро всё станет настоящим. И от того, насколько точно сработает каждая шестерёнка, зависели жизни этих людей и, возможно, исход первых залпов будущей войны.

Ночью не спалось. Встал с походной кровати, вышел на крыльцо дома. Воздух был прохладным, пахло дымом и сырой землей. Лагерь спал, лишь у костров дежурных мерцали огоньки, да изредка доносился лай цепных псов. Над степью висело чёрное, бездонное небо, усеянное холодными точками звёзд. Именно под таким небом через год, два, десять будут умирать тысячи. Под Нарвой, под Лесной, под Полтавой. Я пытался изменить этот расклад, подстелить соломки, выковать более острый меч. Но история — тяжёлая, инертная махина. Сдвинуть её с пути сложнее, чем кажется из учебников.

Утром, едва занялась заря, прискакал гонец. Не из Москвы — из Серпухова. Молодой парень, весь в пыли, с перекошенным от усталости лицом, вручил свёрток без печати, лишь с росчерком Прохора. Вскрыл его тут же, на крыльце. Короткий, деловой отчёт: выполнили месячный план по штуцерам на треть сверх нормы, новая партия сукна прошла приёмку в Артиллерийском приказе, из Москвы запросили чертежи парового насоса для доклада царю. В конце, уже другим почерком, приписка: «Будьте осторожны. От Меншикова люди опять спрашивали, когда вернётесь. Не простым любопытством пахнет».

Скомкал бумагу, сунул в карман. Меншиков. Его тень, казалось, стала короче после неудачного покушения, но он, как крыса, просто затаился в норе, выжидая момент. Рана в плече, должно быть, зажила, но обида — нет. Фаворит не прощает ударов, даже неудачных. Он ждал своего часа. И этот час мог настать в самый неподходящий момент.

Вернувшись в контору, принялся за обычную работу. Утвердил график поставок руды на май, подписал наряд на постройку ещё двух бараков для новобранцев, ответил на запрос из Воронежа о возможности поставки капсюльных замков для местного гарнизона. Бумажная волокита поглощала время, но давала ощущение контроля, иллюзию, что всё идёт по плану. Эта иллюзия разбилась вдребезги тремя днями позже, с прибытием царского гонца.

Это был не молодой офицер, как в прошлый раз, а сухопарый, пожилой гвардеец в потёртом, но безупречно чистом преображенском мундире. Лицо его было бесстрастным, глаза — выцветшими, как у старого волка. Он прибыл не с парадным эскортом, а с двумя такими же видавшими виды всадниками. Войдя в контору, отдал честь чётко, но без лишней почтительности, и протянул ладный, запечатанный сургучом с оттиском двуглавого орла кожаный цилиндр.

— От государя, — произнёс он сиплым голосом. — Лично в руки. Ответ не требуется, но приказано дождаться, пока прочтёте.

Кивнул, взял цилиндр. Сургуч поддался с сухим треском. Внутри лежал не один, а два листа плотной голландской бумаги. Первый — краткое, официальное предписание. Второй — письмо, написанное тем самым размашистым, энергичным почерком, который видел лишь раз, но запомнил навсегда.

Начал с предписания. Сухой канцелярский язык, перечисление фактов: «По достоверным сведениям, полученным от агентов в Риге и Варшаве, шведские войска под личным командованием короля Карла XII начали концентрацию на границе с Курляндией. Польский сейм раздираем распрями, регулярная армия короля Августа деморализована. Угроза вторжения в Речь Посполитую становится неизбежной. В связи с изменившейся стратегической обстановкой...»

Далее шло прямое указание: в течение двух недель привести дивизию в состояние полной боевой готовности к маршу. Маршрут: через Воронеж, Тулу, к Москве. Цель — войти в состав собираемой армии для «действий на северо-западном направлении». Все текущие работы на мануфактурах передать под ответственность назначенных управляющих. Командование гарнизоном на Донце — оставить за майором Щегловитым. Лично мне — «безотлагательно явиться к месту сбора главных сил».

В груди что-то тяжело и холодно оборвалось. Две недели. Не десять месяцев, не год. Четырнадцать дней. И не на Ригу, а к Москве. Значит, Пётр решил не ждать удара, а готовится бить первым. Или, что вернее, спешно собирает кулак, чтобы встретить шведа уже на своей земле. Мои расчёты, мои надежды на передышку рассыпались в прах. История качнулась, ускорив свой бег.

Отложил предписание, взял письмо. Текст был куда живее, обрывистее, будто записанный под диктовку в походной палатке.

«Ломатёв. Донесение о делах в Сечи получил. Дерзко. Безрассудно. На грани измены самовольством. Но — результат есть. Цапля нейтрален, добровольцы идут. Спина, пусть и не друг, но и не враг на данный час. Сие учитываю. Но более на такие авантюры не отваживайся. Один раз прощаю. Второй — головы не сносишь.

Теперь о главном. Швед не дремлет. Карл рвётся в бой, как молодой бык. Польша трещит по швам. Ждать, пока он расправится с Августом и повернёт на нас, — смерти подобно. Буду бить первым. Нарва — ключ. Возьмём Нарву — откроем дорогу в Прибалтику, свяжем шведские силы. Армию собираю под Псковом. Твоему полку там место. Ты обещал солдат, а не мужиков в мундирах. Покажи их. Покажи, на что годны твои штуцера и выучка. Время игр кончилось. Начинается война. Не та, что с казаками в степи, а та, что решит, быть России империей или шведской провинцией.

Жду. Не опоздай. Пётр».

Поднял глаза. Гонец стоял неподвижно, его взгляд был устремлён в стену где-то за моей спиной. Сложил оба листа, сунул обратно в цилиндр. Руки действовали сами, автоматом, в то время как мозг лихорадочно прокручивал детали: состояние полка, запасы, маршрут, сроки.

— Передайте государю, — сказал я, и голос прозвучал удивительно спокойно, — что приказ будет исполнен. Дивизия выступит через десять дней.

Курьер кивнул, отдал честь, развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Его сапоги отчётливо застучали по половицам, затем по утрамбованной земле двора. Звук удаляющихся копыт вскоре растворился в привычном гуле лагеря.

Остался один. В конторе было тихо, лишь муха билась о оконное стекло. Взгляд упал на карту, висевшую на стене — грубый, нарисованный от руки план донецких земель с намеченными стройками, рудниками, дорогами. Проекты, планы, расчёты на годы вперёд. Всё это теперь оставалось здесь, замороженное в ожидании. Война была безжалостным пожирателем времени и ресурсов. Она перечёркивала графики, ломала судьбы, диктовала свои, простые и кровавые, правила.

Не давая себе погрузиться в раздумья, резко поднялся. Открыл дверь, вышел на крыльцо. Дежурный адъютант, молодой унтер, вытянулся.

— Собрать командиров. Немедленно. Здесь, — бросил я коротко. — И трубачу сигнал — «Все в лагерь».

Унтер метнулся бежать. Через минуту над долиной пронёсся резкий, тревожный звук рожка, повторённый трижды. Гул в лагере на миг стих, затем сменился нарастающим гулом движения — не паники, а чёткой, вымуштрованной реакции. Солдаты бросали работу, строились у бараков, конные ординарцы скакали к штабным палаткам.

Первым примчался Волконский, его лицо было вопросительным, но спокойным. За ним, запыхавшись, явился Щегловитый, затем — командиры батальонов, артиллерийский начальник Гусев, начальник обоза. Всего десять человек. Они выстроились перед крыльцом, лица напряжённые, ждущие.

Обошёл их взглядом, медленно, давая прочувствовать тяжесть момента.

— Друзья, нас ждёт война. К сожалению наши планы придётся менять. Мы недооценили Карла, а он показывает нам свою силу. Человеком он оказался умелым и амбициями нисколько не обделён. Отныне можете считать, что наша дивизия включена в состав армии, собираемой под Псковом. Нам дан приказ на марш к Москве, с последующим движением на северо-запад. Срок на приведение в боевую готовность и выступление — всего две недели. Все пехотные роты будут погружены на пароходы, конный эскадрон двинется своими силами.

Волконский широко раскрыл глаза. Щегловитый же прошептал что-то едва слышимое, больше похожее на проклятие.

— Мы же не успеем всего собрать...

— Всё, что можем собрать с собой — грузим на суда, иное оставляем, — быстро ответил я, чувствуя взмокнувшую спину. — Нам приказано прибыть в Псков, и мы сделаем это как можно быстрее. Выступаем, как только будем готовы.

Последние вёрсты до Новгорода пароходы прошли в плотном утреннем тумане. Белесая пелена цеплялась за низкие берега Волхова, скрывая извивы реки и очертания деревень. На палубе головного судна, закутавшись в плащ против сырого холода, я всматривался в молочную муть, ловя первые признаки приближения к цели. Воздух гудел от равномерной работы паровых машин — глухой, мощный стук, казавшийся сейчас биением огромного железного сердца. За кормой тянулась вереница из восьми таких же судов, перегруженных людьми, лошадьми, орудиями и ящиками со снаряжением. Две недели лихорадочных сборов, погрузки и прощания с Донцом остались позади. Теперь мы были не строителями и инженерами, а воинской частью на марше.

Туман внезапно поредел, разорвался клочьями, и в просвете показались высокие деревянные стены и башни новгородского кремля. У причалов, ещё пустынных в этот ранний час, уже маячили конные фигуры. Десятка три всадников в зелёных и синих кафтанах, с карабинами за спиной. Наш пароход, шипя паром, развернулся и осторожно причалил к набережной, забросанной свежими брёвнами для постройки новых пристаней. Едва были перекинуты сходни, как к ним подъехал офицер с уставшим, но бдительным лицом.

— Полк Ломатёва? — спросил он, отдавая честь. Голос хриплый от простуды или долгой дороги.

— Дивизия, — поправил я, сходя на берег. Доски под ногами были влажными и скользкими. — Командир, Ломатёв. Ждали?

— С неделю уже. Приказ — сопровождать вас к Пскову. Лошади свежие для пехоты приготовлены, обоз собрали. Можете грузиться сразу.

Оглядел его отряд. Конники сидели в сёдлах крепко, лошади — сытые, подвижные. Видно, ждали не просто так, а в полной готовности. Кивнул, отдавая распоряжения капитанам судов начать выгрузку. Сам же отошёл в сторону, давая место суетящимся солдатам. Удивление, острое и холодное, скользнуло внутри. Ещё вчера, на Донце, я отдавал приказы строителям и мастерам. Управлял процессом, а не людьми в чистом поле. Командовал полком — да, но то была ограниченная, почти семейная структура, где знал в лицо каждого офицера и многих старослужащих. Теперь же под моим началом была полноценная дивизия — три с половиной тысячи штыков и сабель, артиллерийский парк, обоз, службы. Ответственность, давящая грузом, внезапно обрела физический вес. Вспомнилась кампания против Пятна. Тогда у меня была лишь моя серпуховская сотня, усиленная местными казаками и драгунами, данными под временное начало. Командовал я лишь потому, что был инициатором и носителем плана. Остальные части подчинялись своим командирам, координируя действия через общие советы. Теперь же все нити сходились ко мне одному. Каждая рота, каждый эскадрон, каждое орудие ждали моего слова. Одиночество командующего — не пустая метафора. Это ощущение пустоты вокруг, когда любое решение, любая ошибка отзываются тысячами жизней.

Выгрузка заняла весь остаток дня и часть ночи. Солдат разместили по заранее приготовленным избам на посаде, артиллерию и обоз — в огороженном поле у стен кремля. Сам остановился в просторной, но пустой избе, предоставленной городским воеводой. Отсылал донесения, проверял ведомости, принимал рапорты. Работа, знакомая до тошноты, но масштаб иной. Бумаг было втрое больше, вопросы — сложнее и разнообразнее. Не хватало Прохора с его тихим бормотанием и мгновенным пониманием. Здесь же приходилось всё объяснять новым адъютантам, следить, чтобы приказы не искажались по цепочке. К утру голова гудела от усталости, но сон не шёл. Под утро, немного задремав в кресле, был разбужен стуком в дверь. Дежурный доложил: конница готова к выступлению, пехота построена.

На рассвете колонна тронулась в путь по старой дороге на Псков. Шли быстро, без лишних остановок. Местность менялась: густые леса сменялись болотистыми низинами, потом снова поднимались сосновые боры. Воздух пах сыростью, хвоей и дымом далёких пожарищ. Через три дня форсированного марша впередсмотрящие доложили: впереди, за лесистыми холмами, виден дым множества костров. Много дыма.

Поднялся на ближайшую высотку, приставил подзорную трубу. То, что открылось взгляду, заставило дыхание на миг остановиться. Равнина перед Псковом, насколько хватало глаза, была покрыта морем лагеря. Не отдельным скоплением палаток, а именно морем, растекшимся до самого горизонта. Десятки, сотни тысяч людей. Лес поднятых пик и древков знамён. Табуны лошадей на дальних выпасах. Дымки сотен походных кухонь, сливавшиеся в серую, колышущуюся пелену. Гул, доносившийся даже сюда, был подобен шуму океана — низкий, непрерывный, состоящий из ржания коней, окриков, стука топоров, далёких ружейных залпов со стрельбищ.

Спустившись, отдал приказ продолжать движение в предписанный сектор. По мере приближения лагерь обретал черты, структуру, но не становился менее грандиозным. Сначала мы прошли мимо таборов иррегулярной конницы — башкир и татар с Поволжья. Их низкие, войлочные юрты и коновязи, уставленные длинными пиками, резко контрастировали с окружающим строем. Люди в халатах и меховых шапках, с кривыми саблями и луками за спинами, сидели у костров, с любопытством провожая наши зелёные мундиры. Дальше, за просекой, стояли казачьи курени — и донские, и запорожские. Чёрные круги от костров, повозки, поставленные в круг, непривычная, гортанная речь. Видел среди них и знакомые лица — те, что встречал в Сечи. Кивнули молча, без улыбок, но и без вражды. Цапля держал слово — добровольцы были здесь.

Затем начались полки регулярные. Преображенцы и семёновцы в тёмно-зелёных и синих кафтанах занимали самый центр, их лагерь отличался почти геометрической правильностью рядов палаток, чистыми улицами, бдительными караулами. Но глаза невольно цеплялись и за другое — за пёстрые, разношёрстные толпы стрельцов. Их длиннополые кафтаны алого, малинового, изумрудного цвета, островерхие шапки с меховыми отворотами выделялись, как крикливый анахронизм. Пётр, при всей своей ярости после последнего бунта, так и не смог от них полностью избавиться. Слишком многочисленны, слишком укоренены в системе. Их полки, хоть и были лишены прежних привилегий и подчинялись теперь общеармейским уставам, всё равно составляли костяк пехоты. Рядом с ними толпились наёмники — немцы, шотландцы, швейцарцы в своих европейских мундирах, с холодной отстранённостью профессионалов, служащих за звонкую монету.

Наш отведённый участок оказался на левом фланге общей дислокации, рядом с драгунскими полками. Пока солдаты разбивали лагерь, устанавливали палатки и разворачивали полевую кухню, я отправился с докладом. Штаб Петра разместился в большой походной палатке с царским штандартом у входа. Вокруг суетились офицеры, дьяки, курьеры. Воздух был густ от запаха кожи, конского пота и напряжённой спешки. Меня провели внутрь почти сразу.

Пётр стоял у стола, заваленного картами, склонившись над одной из них. Рядом — Меншиков, бледный, с ещё не до конца зажившей перевязкой, выглядывавшей из-под ворота кафтана. Его взгляд, когда он заметил меня, стал маслянисто-холодным, но он лишь молча кивнул. Царь поднял голову. Лицо его было усталым, обветренным, но глаза горели знакомым неистовым огнём.

— Прибыл, — констатировал он, не как вопрос. — В срок. Хорошо. Как дивизия?

— В полном составе, государь. Готова к выполнению приказа.

— Увидим, — бросил Пётр и снова уткнулся в карту. — Жди распоряжений. Завтра смотр. Покажи, что привёз.

Откланялся и вышел. Вечер провёл в объезде своего лагеря, проверяя устройство, разговаривая с солдатами и офицерами. Настроение в дивизии было напряжённо-сосредоточенным. Вид гигантского воинства и осознание близости больших событий действовало на всех — от новобранца до ветерана. Ночь прошла в коротком, тревожном сне.

На следующее утро, едва рассвело, по лагерю прокатился сигнал общего сбора. Войска стали выстраиваться на огромном, утоптанном поле перед царской ставкой. Полк за полком, знамя за знаменем. Пестрота и разнообразие сил были поразительны. Строгие квадраты гвардии, пёстрые толпы стрельцов, конные лавы иррегулярной конницы, тёмные линии драгун, аккуратные квадраты наёмной пехоты. Моя дивизия в своих однообразных тёмно-зелёных мундирах и круглых киверах стояла на левом фланге, привлекая недоумённые и изучающие взгляды соседей.

Пётр, в простом офицерском кафтане Преображенского полка, без каких-либо регалий, вышел из шатра в сопровождении свиты. Он прошёл вдоль фронта, внимательно, не торопясь, разглядывая войска. Его взгляд скользил по лицам, останавливался на оружии, обмундировании. Дошёл и до нас. Прошёл перед шеренгами, молча, лишь изредка кивая в ответ на приветствия. Остановился перед строем артиллерийской батареи, потрогал лафет новой трёхфунтовки, что-то коротко сказал Гусеву. Затем вернулся к центру поля.

Вокруг установили несколько бочек, и он, не колеблясь, взобрался на одну из них. С высоты он окинул взглядом всё это море людей. Наступила тишина, тяжёлая и напряжённая, нарушаемая лишь ржанием коней и шелестом знамён на ветру.

— Воины! — голос его, громкий и резкий, без усилия понёсся над полем. — Собрал я вас здесь не для парада и не для потехи. Собрал для дела великого и сурового. Смотрит на нас с запада враг. Не разбойник шайкой, а король молодой да дерзкий, с армией закалённой, с флотом сильным. Смотрит на наши земли, на наши города, на самое сердце России. И ждёт он, что мы разобщены, что мы слабы, что мы друг с другом грызться будем!

Он сделал паузу, его взгляд, будто раскалённый шар, обжёг ряды.

— Ошибся он! Видит ли он это? — Пётр резким жестом обвёл рукой всё пространство лагеря. — Видит силу, какой ещё не бывало на Руси! Силу не в одном мече, а в единстве! Здесь и гвардия, что кость моя! И стрельцы, деды и отцы земли Русской служившие! И казаки вольные, степные орлы! И ратники новые, в добром железе и с метким ружьём! И воины дальних земель, что за правое дело с нами! Все вместе! Одним кулаком!

В толпе пронёсся одобрительный гул, нарастая от шёпота до рокота. Пётр поднял руку, и снова воцарилась тишина.

— Ждёт он, что мы обороняться будем. Ждёт, что к Москве подойдёт. Не дождётся! Не на пороге своём встречать врага будем, а на пороге его! Не ждать удара, а нанести его! Цель наша — Нарва! Крепкий орех, ключ к морю Балтийскому! Взяв Нарву — дверь откроем! И хозяевами в той двери станем мы, а не швед!

Рёв толпы стал оглушительным. Зазвенели поднятые сабли, заколыхались пики и знамёна. Даже хмурые лица наёмников оживились.

— Труден путь будет! — продолжал царь, перекрывая шум. — Крепости сильные, войска обученные. Но нет крепости, которую не взяла бы русское упрямство да смекалка! Нет войска, которого не сломила бы наша вера да ярость! Покажем шведу, что такое русская рать! Покажем всей Европе, что на востоке сила новая поднимается! Не для завоеваний чужих, а для защиты своей! За веру православную! За землю русскую! За царя и Россию!

Глава 6

Смотр завершился, но предстояло выдержать куда более важное испытание — приватную аудиенцию в царском шатре. Воздух там был густ от запаха воска, кожи и напряжения. Пётр сидел за столом, уставленным картами, его пальцы нервно отбивали дробь по крашеной древесине. Меншиков стоял по правую руку, бледный, с едва скрываемой гримасой досады на лице. Я вошёл, отдал честь, ожидая.

— Дерзко ты в Сечи поступил, Ломатёв, — начал государь, не глядя на меня, водя пальцем по извилистой линии, обозначавшей Днепр. — Без спроса, без приказа. Но котёл остудил. Добровольцы идут, Цапля нейтрален. Сию минуту — полезно. Но я не люблю самовольства.

— Не самовольство, государь, — ответил я, глядя ему в лицо. — Предупредительный удар. Чтоб потом не пришлось тушить пожар в собственном тылу, когда швед навалится.

— Предупредительный… — Пётр усмехнулся беззвучно. — Слова как у иноземного полководца. Ну ладно. Дело сделано. Теперь о другом. Вся эта рать, — он махнул рукой в сторону выхода, будто указывая на всё войско, — пойдёт на Нарву. Грузно, медленно. Шведская разведка уже, поди, перья в хвостах распушила. Им знать заранее — значит успеть приготовиться. Нужен быстрый кулак. Острый. Чтобы нащупать слабину, очистить дорогу, дать основным силам идти на готовое.

Сердце забилось чаще. Именно этого я и ждал. Меншиков, стоявший рядом, едва заметно напрягся.

— Государь, — начал он, голос маслянисто-уговаривающий. — Риск велик. Дивизия новая, не обстрелянная. Пусть лучше преображенцы…

— Преображенцы — мой костяк, — резко перебил Пётр, наконец подняв на меня взгляд. В его глазах горел тот самый, не знающий покоя огонь. — Их я берегу для главного удара. А твои люди, Евгений, одеты по-новому, вооружены по-новому. Швед, увидев их, сначала опешит. Будет гадать, что за черти такие. Это даст время. Готов ли твой полк идти в авангарде?

Вопрос висел в воздухе. Меншиков чуть не подавился молчанием, его взгляд, полный яда, впился в меня. Пренебречь этой возможностью значило признать свою дивизию неготовой, отбросить всё наработанное в тень.

— Готов, ваше величество, — прозвучало твёрдо. — Дайте приказ.

— Приказ будет, — кивнул Пётр, его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз читалось одобрение. — Завтра на рассвете выступаете. Берите лучшую часть конницы, лёгкую артиллерию, отборных пехотинцев на телегах. Задача — идти впереди основной колонны на полдня пути. Находить проходимые дороги, переправы, сметать мелкие заставы. Столкнулись с серьёзным сопротивлением — не ввязываться в генеральный бой, отходить, дожидаться главных сил. Но дорогу чистить. Понятно?

— Понятно, государь.

Меншиков больше не произнёс ни слова. Когда я вышел из шатра, его взгляд, брошенный вслед, ощущался на спине физически, как прикосновение холодного клинка.

Ночь прошла в лихорадочных сборах. В авангардный отряд отобрали пятьсот сабель — казаков и драгун Волконского, две сотни пеших стрелков на подводах, четыре лёгкие трёхфунтовки на конной тяге. Снаряжение проверяли лично: полные подсумки, исправные замки, запасные кремни, запас капсюлей и пуль.

Не брали ничего лишнего — скорость и манёвр были нашими главными козырями. На рассвете, когда основной лагерь только начинал шевелиться, мы уже выдвигались по псковской дороге на запад, оставляя за спиной море дымков и нестройный гул просыпающейся армии.

Первые два дня прошли в напряжённом, но пустом марше. Лесистая, болотистая местность встречала глухими чащами и топкими гатями. Дороги, отмеченные на схематичной карте, на деле оказывались размытыми колеями, едва проходимыми для пушек. Приходилось постоянно отсылать вперёд разъезды, искать объезды, наводить силами пехоты настилы через топи. Работа тяжёлая, изматывающая, но необходимая. Каждый вершок, отвоёванный у бездорожья, экономил силы и время основной армии.

На третий день к полудню вышли к неширокой, но быстрой речке, имени которой не знал даже местный проводник-псковитянин. Вода, серая от неба, неслась между крутыми, поросшими ольхой берегами. Старый брод, обозначенный на нашей карте-скрипте, оказался размытым весенним паводком — глубина по пояс человеку, дно скользкое от камней и ила. Конница, быть может, и перебралась бы, но артиллерия и обоз — никогда.

Волконский, пославший вперёд дозорных, вернулся с ними быстро. Его лицо было напряжённым.

— На том берегу движение. Не крестьяне. Видели отсветы на металле. Человек двадцать, не больше. Устроились за валежником, у самой кромки воды. Прикрывают подход к броду. Попытаемся подойти — сразу залп по нам отправят. И укрыться негде. Можем из артиллерии попытаться разобрать, но долго будет и скрытно не подойдём. Там берег такой, что наводкой прямой придётся биться.

Сердце отдало короткий, тяжёлый толчок. Первая встреча. Не с разведкой, а с настоящей боевой заставой. Значит, шведы уже здесь, уже ждут.

Подъехал к самому краю леса, прикрываясь стволом сосны, достал подзорную трубу. Дальний берег, освещённый косыми лучами солнца, предстал в деталях. Да, они там. Солдаты в синих мундирах с жёлтыми отворотами, в характерных островерхих касках. Не спешились. Часть расположилась за сложенным из камня и стволов низким бруствером, двое с длинными мушкетами заняли позиции на пригорке чуть поодаль. Дисциплинированно, профессионально. Не просто застава — передовой пост, призванный задержать, предупредить, дать время основным силам.

— Обойти нельзя? — тихо спросил я Волконского.

— В обе стороны — болото на версту. Только здесь.

Значит, брать. И брать быстро, пока они не подняли тревогу и не вызвали подкрепления. Мысль заработала, холодно и чётко, выстраивая мозаику действий.

— Пехоту — двумя цепями по флангам, в кусты вдоль берега. Пусть подползают на дистанцию уверенного выстрела. Конницу делим пополам. Первая часть — с тобой, делаешь вид, что пытаешься форсировать брод в лоб, отвлекаешь внимание. Вторая — со мной, ждём в укрытии. Как только они откроют огонь по тебе и подставят бока, бьём с фланга, с ходу, без остановки. Артиллерии приказать — по моему сигналу дать залп картечью по их позициям у брода. Цель — не уничтожить, а посеять панику. Понятно?

Волконский кивнул, его глаза сузились, в них вспыхнул знакомый, хищный блеск. Он развернул коня и поскакал отдавать распоряжения. Я тем временем отобрал полсотни драгун — самых отчаянных, проверенных в стычках с пластунами. Объяснил задачу коротко, без лишних слов. Они молча кивали, проверяя оружие, туже затягивая подпруги.

Минут через двадцать всё было готово. Пехота, зелёные мундиры сливаясь с подлеском, бесшумно исчезла в кустах по обе стороны от брода. Артиллеристы закатили две пушки на небольшую открытую площадку в лесу, сняли с передков, зарядили, нацелили, прикрыв ветками. Волконский с двумя сотнями казаков выехал на опушку. Они не спешились, демонстративно топтались на месте, будто раздумывая, как переправиться.

С противоположного берега тут же послышались резкие, отрывистые окрики. Шведы заметили движение. Видно было, как они засуетились, заняли позиции, длинные стволы мушкетов легли на бруствер. Но не стреляли. Ждали, когда попытка переправы станет необратимой.

Я подал сигнал артиллеристам. Раздался оглушительный, двойной грохот, разорвавший лесную тишину. Из дул вырвались клубы белого дыма, и туча свинца с воющим визгом пронеслась над водой, чтобы врезаться в шведские позиции. Картечь — страшное оружие на близкой дистанции. Камни и брёвна бруствера взметнулись в воздух, смешанные с клочьями синего сукна, обрывками тел и брызгами алой крови. Крики, уже не командные, а полные ужаса и боли, донеслись через реку.

В тот же миг Волконский рванул вперёд. Его казаки с диким, нестройным гиком понеслись к воде, поднимая фонтаны брызг. Но это был лишь манёвр. Не доезжая до глубокой части, они рассыпались, начали кружить, стреляя из карабинов на скаку. Ответный залп шведов был поспешным и неорганизованным. Пули просвистели мимо, воткнулись в воду, срезали ветки на нашем берегу. Один казак дёрнулся и упал с седла, но остальные продолжали огонь.

Именно сейчас. Вихрем вынесся из укрытия, ведя свою полусотню в обход, вдоль берега, туда, где река делала небольшую петлю, а противоположный склон был чуть положе. Шведы, увлечённые перестрелкой с Волконским, заметили нас слишком поздно. Их офицер, высокий блондин в потрёпанном мундире, закричал, указывая в нашу сторону. Несколько мушкетов развернулись, но мы уже мчались во весь опор, не давая им прицелиться.

Прыжок с берега в ледяную воду был подобен удару. Конь подо мной храпел, плыл, мощно работая ногами. Пуля ударила в воду в полуаршине от моей ноги, другая просвистела над головой. Сбоку один из драгун вскрикнул и исчез под поверхностью, утянутый течением и весом снаряжения. Остальные, стиснув зубы, гребли к тому берегу.

Выбрались на сушу, облепленные тиной, тяжёлые от намокшей одежды. Лошади, фыркая и дрожа, рванули вверх по склону. Шведы были уже близко, метрах в тридцати. Их строй был нарушен — часть ещё отстреливалась от Волконского, другие разворачивались нам навстречу. В их глазах читался не страх, а холодная, отчаянная решимость профессионалов, попавших в ловушку.

Не давая им построиться, врезался в их ряды. Мир сузился до мелькания лиц, сверкания стали, оглушительного грома выстрелов в упор. Мой палаш, тяжёлый и надёжный, нашёл первую цель — швед с поднятым мушкетом. Удар пришёлся по каске, металл прогнулся с влажным хрустом. Солдат рухнул, не издав звука. Справа драгун, молодой парень с безусым лицом, скрестил саблю со шведской шпагой. Лезвия, высекая искры, соскользнули, и шпага, длиннее и тоньше, глубоко вошла ему в горло. Кровь хлынула фонтаном, заливая синий кафтан. Драгун захрипел, упал на колени, хватая руками воздух.

Воздух наполнился адской какофонией: хриплые крики на непонятном языке, звон стали, хлопки выстрелов, ржание раненых лошадей, тяжёлое, сопящее дыхание. Запах — пороха, свежей крови, конского пота и страха. Я рубил, парировал, отстреливался из пистолета, чувствуя, как мышцы горят, а сознание очищается до примитивных, животных инстинктов: бей, убей, выживи.

Шведы дрались отчаянно, но их было меньше, а натиск — с двух сторон. Волконский, видя наш выход, бросил в воду новую группу казаков. Они, промокшие и злые, вскарабкались на берег и ударили с фланга. Один из шведских мушкетёров, пытавшийся перезарядить оружие, был сбит с ног ударом приклада в лицо. Звук ломающегося носа был отчётлив даже в общем гаме. Казак, не останавливаясь, добил его ножом в шею.

Офицер-блондин, с окровавленной повязкой на руке, отбивался шпагой и пистолетом, отступая к остаткам бруствера. Его глаза, голубые и ясные, встретились с моими. В них не было мольбы — лишь холодная ярость и принятие. Он выстрелил. Пуля прожужжала у самого виска, обожгла кожу. Я рванулся вперёд, палаш занесён для удара. Он попытался парировать, но его раненую руку свела судорога. Клинок соскользнул с тонкой шпаги и вонзился ему в плечо, под крагой. Кость хрустнула. Он вскрикнул, уронил оружие. Второй удар, горизонтальный, рассек ему горло. Он упал навзничь, широко открытые глаза уже ничего не видя.

С его гибелью сопротивление окончательно рассыпалось. Оставшиеся в живых шведы, человек пять-шесть, бросились бежать вглубь леса. Казаки, с дикими воплями, пустились в погоню. Послышались отдельные выстрелы, короткие, отчаянные крики, затем — тишина.

Я стоял среди хаоса, опираясь на окровавленный палаш, переводя дыхание. Вокруг лежали тела — синие мундиры шведов, зелёные и синие наших. Земля, серая от глины, была испещрена алыми пятнами и лужами. В воздухе, медленно рассеиваясь, висел едкий пороховой дым, смешанный со сладковатым, тошным запахом смерти. С реки доносился стон раненой лошади — протяжный, полный непонимающей боли.

Волконский, с окровавленной саблей в руке, подошёл ко мне. Его лицо было залито потом и чужой кровью.

— Брод наш. Застава уничтожена. Потери — семеро убитых, раненых — больше.

Кивнул, не в силах пока говорить. Глотнул воздуха, резкого и холодного. Первый бой. Первая кровь, пролитая не в учениях, а всерьёз. Во рту был привкус меди и пепла.

— Собрать своих, — наконец выдавил я, голос звучал хрипло и чуждо. — Раненым — перевязку. Пленных есть?

— Ни одного. Не сдавались.

Так и есть. Профессионалы до конца. Приказал найти среди убитых шведов документы, знаки отличия. Осмотреть брод, оценить, можно ли его укрепить для прохода артиллерии. Работа, привычная и методичная, постепенно возвращала ощущение контроля, отгоняя липкий холод, засевший где-то глубоко внутри. Хорошо шведы подготовились. С моим численным превосходством можно было действовать и аккуратнее. Надо бы экономить собственные силы. Неизвестно, в скольких битвах мне придётся сражаться.

Дальше войско смогло относительно беспрепятственно двинуться на северо-запад, направляясь к Финскому заливу.

Лагерь под стенами Ивангорода раскинулся как гигантская, неспокойная рана на земле. Мы успели лишь отрыть первые шанцы, установить батареи тяжёлых мортир, когда примчался гонец — не наш, а стрелецкий разведчик, весь в мыле, с лицом, искажённым не усталостью, а ужасом. Он проскакал прямо к царскому шатру, и через мгновение оттуда донёсся приглушённый, но яростный вопль. Войско замерло, уловив вибрацию надвигающейся беды.

Меня вызвали почти сразу. В шатре царила ледяная тишина. Пётр стоял над картой, его пальцы впились в края пергамента, будто пытаясь разорвать. Меншиков молчал, но по его лицу ползла бледная, торжествующая тень.

— Карл, — выдохнул государь, не глядя на меня. — Он не в Польше. Он здесь. Его авангард в трёх переходах. Основные силы — в неделе. — Он ударил кулаком по карте, где извивалась Нарва. — Мы не успеем. Не до осадных работ, когда в спину дышит вся шведская армия.

Воздух сгустился, как перед грозой. Все варианты были плохи: штурмовать укреплённую крепость с ходу — самоубийство; отступать — потерять инициативу и отдать инициативу; принять бой в поле, имея за спиной неприступные стены — капкан.

Мысль оформилась мгновенно, холодная и отточенная.

— Дайте мне дивизию, — прозвучало ровно, перебивая тяжёлое молчание. — Переправлюсь на западный берег. Займу позиции у дороги, по которой идёт Карл. Будем ему костью в горле. Пока он будет разгрызать нас, вы получите время. Или возьмёте Нарву, или подготовите укреплённый лагерь для встречи.

Пётр медленно поднял взгляд. В его глазах бушевала буря — ярость, расчёт, отчаяние. Он оценивал не предложение, а меня. Взвешивал шансы и цену.

— Дивизия — три тысячи, — прошипел Меншиков. — Против тридцати тысяч шведов? Это не задержка. Это избиение. Ты хочешь потратить впустую лучшие части?

— Мою дивизию. Мои люди обучены действовать отдельно, манёвренно. Мы не будем принимать лобовой бой. Будем изматывать, резать коммуникации, наносить удары и откатываться. Карлу придётся разворачиваться, тратить силы и время на нас. Каждый выигранный день — шанс для армии здесь. Помните Евпатия Коловрата? Он бы вам сказал, как нужно бить врага, идущего вперёд.

— Иди. Бери всю дивизию. Лёгкую артиллерию, все гранаты, что есть. Переправляйся у мызы Везенберг, там брод глубже, но сторожевая застава слабее. Держись до последнего разумного предела. Не геройствуй. Как только основная армия Карла подойдёт вплотную — отходи на восточный берег, уничтожая переправы. Просто выиграй нам время и не геройствуй. Это ни к чему.

— Понял, государь. Будет исполнено!

Глава 7

Переправа началась в кромешной тьме, за два часа до рассвета. Никаких мостов — только наспех сколоченные плоты из подручного леса да две дюжины грузовых лодок, реквизированных у местных рыбаков. Вода в Нарве, чёрная и холодная, бесшумно поглощала тяжёлую поступь людей и лошадей. Я стоял на восточном берегу, наблюдая, как один за другим призрачные силуэты отталкиваются от берега и растворяются в туманной мгле. Воздух был насыщен немым напряжением. Отряду было приказано соблюдать абсолютную тишину — ни всплеска вёсел, ни ржания, ни звона железа. Даже кашель подавлялся в кулак. Страшно представить, что будет с войском, если оно попадёт в засаду. Нас легко могут растерзать с того берега, если начнут палить залпами. На плоту ведь даже не получится маневрировать, а отстреливаться с воды — дело гиблое. Тебя всего трясёт, под ногами поверхность неустойчивая, а значит, даже капсюльные штуцера особого толку иметь не будут.

Рядом с коновязью слышался приглушённый спор. Майор Щегловитый, его лицо бледное в отблесках нашего единственного фонаря, жестикулировал, обращаясь к Волконскому.

— Безумие. Три тысячи против тридцати. Даже зайдя с тыла — мы просто наткнёмся на их арьергард, а потом нас сомнут основные силы.

— На то и расчёт, — тихо, но твёрдо парировал Волконский. — Чтобы наткнулся именно арьергард. И чтобы смяли не сразу.

Я не вмешивался. Пусть спорят. Сомнения были естественны. Их и требовалось обратить в скрытую, нервную энергию, которая позже выльется в ярость атаки.

Последним отчалил мой плот. Под ногами скрипели сырые, скользкие брёвна, сцепленные жутковато ненадёжными верёвками. Ледяная сырость проникала сквозь сапоги и толстый шерстяной кафтан. На середине реки туман сгустился так, что не было видно ни берега позади, ни цели впереди. Лишь тихое, могучее течение, увлекающее нас в неизвестность. В ушах стоял тот самый звенящий гул — смесь страха, адреналина и абсолютной концентрации. Карл где-то там, на западе, уверенный в своём превосходстве, в том, что русские закопались под стенами Ивангорода. Мысль о том, чтобы атаковать на его земле, ему в голову не приходила. В этой слепоте и заключался наш единственный шанс.

Высадились на каменистой отмели, заросшей лозняком. Сбор занял больше часа — люди и лошади выныривали из тумана тихо, как призраки. Потерь при переправе не было — удача или промысел. Приказал строить колонну для марша немедленно. Артиллерию — лёгкие трёхфунтовки — тащили на руках, обмотав колёса тряпьём. Конница шла в голове и на флангах, пехота — плотной колонной в центре. Двигаться предстояло не по дорогам, а по старым, полузабытым тропам, нанесённым на мою походную карту со слов местных проводников-эстов. Скорость при таком продвижении была жалкой, но зато мы оставались невидимками.

Первый день прошёл в глухой, почти непроходимой чащобе. Ветви хлестали по лицам, корни путались под ногами, болотистая почва предательски засасывала сапоги. Люди шли молча, сосредоточенно преодолевая каждую версту. К полудню достигли края леса. Впереди расстилалась открытая, холмистая местность, усеянная хуторами и полями. Пришлось свернуть севернее, в очередную полосу смешанного леса, теряя драгоценное время, но сохраняя покров. Каждый дымок из трубы, каждый отдалённый лай собаки заставлял замирать и менять маршрут. Мы были тенью, скользящей по краю шведских владений.

К вечеру второго дня разведка донесла: впереди, в пятнадцати верстах, большое движение по приморской дороге. Не обоз — войска. Колонна, судя по пыли, значительная, но идёт неспешно, без должного охранения. Судя по направлению, это был один из корпусов, двигавшихся на соединение с главной армией Карла под Нарвой. Мой план, дерзкий и почти самоубийственный, внезапно обрёл плоть. Эта колонна и была нашей целью.

Собрал командиров на короткий совет в глубине соснового бора. Разложил на плаще схематичную карту, нацарапанную углём на клочке ткани.

— Бьём здесь, — ткнул пальцем в точку, где дорога входила в узкую лощину между двумя лесистыми холмами. — Конница Волконского обходит слева, выходит им в тыл и бьёт с ходу, сея хаос. Пехота Щегловитого атакует с фронта, спускаясь с этого склона. Артиллерия — на высотке здесь, ведёт беглый огонь по скучившимся порядкам. Задача не в генеральном сражении. Задача — нанести максимальный урон, внести панику и исчезнуть до подхода их основных сил.

Щегловитый молча кивнул, его первоначальные сомнения сменились холодной решимостью солдата, получившего чёткий приказ. Волконский лишь оскалился в усмешке, потирая рукоять сабли.

Последний переход к месту засады занял всю ночь. Шли, почти не останавливаясь, питаясь сухарями и солёной свининой на ходу. К утру третьего дня заняли позиции. Люди, измождённые маршем, зарылись в землю и в кусты, замерли, слившись с местностью. Артиллеристы тщательно замаскировали орудия ветками. Тишина вокруг была неестественной, звенящей. Солнце поднялось над холмами, осветив петляющую внизу дорогу — серую ленту, утоптанную тысячами сапог. Мы ждали.

Ожидание, как всегда, тянулось мучительно долго. Кузнечики трещали в траве, вороны каркали в вышине. Затем, около полудня, с запада донёсся далёкий, нарастающий гул. Сначала это был смутный рокот, потом в нём начали различать отдельные звуки: мерный топот, скрип колёс, ржание, отрывистые команды на шведском. Наконец, на повороте показалась голова колонны.

Они шли уверенно, даже беспечно. Впереди — несколько конных разъездов, но те смотрели вперёд, по сторонам дороги, а не в леса на склонах. За ними — длинная вереница пехоты в синих мундирах. Знамена поблёскивали на солнце. Видны были офицеры на конях, ехавшие рядом. Арьергард прикрывали несколько повозок и ещё один отряд кавалерии. Идеальная цель для внезапного удара.

Сердце заколотилось, кровь ударила в виски. Пальцы сами собой сжали эфес сабли. Взгляд метнулся к Волконскому, затаившемуся со своими эскадронами в лощине слева. Он поймал мой взгляд и чуть кивнул.

Пропустил голову колонны в самое узкое место лощины. Передние разъезды уже миновали нашу позицию. Пора.

Резким движением руки дал сигнал артиллерии.

Мир взорвался.

Грохот четырёх трёхфунтовых орудий, стрелявших почти в упор картечью, был оглушительным. Белые клубы дыма вырвались из зарослей на высотке. Свинцовый град врезался в плотные ряды шведской пехоты. В одно мгновение стройная колонна превратилась в кровавый хаос. Людей рвало на части, сбивало с ног, смешивая с пылью и грязью. Крики — сначала непонимающие, потом полные ужаса и боли — взметнулись над дорогой.

Не давая им опомниться, подал второй сигнал.

С левого фланга, из-за холма, с диким, нечеловеческим гиком вынеслась конница Волконского. Пятьсот всадников в синих и зелёных куртках обрушились на хвост колонны, на арьергард и обоз. Казаки рубили с седла кривыми шашками, драгуны стреляли из карабинов и пистолетов почти в упор. Шведская кавалерия, застигнутая врасплох, попыталась было развернуться, но была смята, опрокинута, затоптана. Повозки, подожжённые брошенными факелами, вспыхнули, отрезая путь к отступлению.

В тот же миг с фронта, с нашего склона, поднялась пехота Щегловитого. Не крича, не гикая — молча, зловеще быстро, как серая лавина. Солдаты бежали вниз, держа штуцера наперевес. Дистанция была короче ста саженей. По команде первая шеренга остановилась, вскинула оружие. Прогремел залп — не сплошной гул, а резкие, отрывистые хлопки, сливавшиеся в смертоносную трескотню. Дымок вырывался из каждого ствола. Шведы, только что пытавшиеся построиться под картечным огнём, снова попадали под град пуль. Их ответные выстрелы были редкими, беспорядочными. У них не было времени перезарядить свои длинные мушкеты.

— Вперёд! В штыки! — мой собственный крик прорвался сквозь грохот.

Пехота, не тратя времени на перезарядку, с примкнутыми штыками рванула вперёд. Зелёные мундиры врезались в синюю массу, ещё не оправившуюся от первого удара. Заскрежетали штыки о сталь, раздались хриплые вопли, глухие удары прикладов. Наши солдаты, вымуштрованные до автоматизма, действовали в коротких, слаженных парах — один прикрывает, другой бьёт. Скорость и ярость атаки делали своё дело.

Сам спрыгнул в седло подведённого коня и рысью двинулся вслед за наступающей цепью. Картина была одновременно ужасной и удовлетворяющей. План сработал. Шведы, зажатые в узкой лощине, атакованные с двух сторон, не могли развернуться, построить правильную оборону. Их офицеры отчаянно пытались организовать сопротивление, но их голоса тонули в общем хаосе. Знамя одного из полков упало, подхваченное чьей-то окровавленной рукой, и исчезло в толчее.

Однако противник был не из робких. Группы шведов, особенно в центре, начали сбиваться в каре, отстреливаясь и отбиваясь штыками. Их дисциплина давала о себе знать. Один такой островок сопротивления, сформировавшийся вокруг раненого, но яростно командующего полковника, стал ядром, вокруг которого могли сплотиться остальные. Это было опасно.

— К ним! — крикнул ординарцу, указывая на тот самый очаг. Собрал вокруг себя десяток драгун и пеших гренадер с гранатами. Обскакали свалку, вышли с фланга. Шведы, упершиеся в атаку с фронта, не сразу заметили новую угрозу.

— Гранаты! — скомандовал.

Гренадеры, люди коренастые и сильные, метнули свои чугунные яблоки на деревянных рукоятках с коротким фитилём прямо в сомкнутые ряды каре. Несколько секунд тишины, затем серия оглушительных взрывов, разорвавших строй. В воздух взлетели обрывки тел, оружия, куски земли. В образовавшуюся брешь рванулись наши пехотинцы. Полковник, с окровавленным лицом, замахнулся шпагой, но был сбит с ног ударом приклада в грудь. Его сопротивление было сломлено.

С этого момента битва превратилась в избиение. Дух шведов дрогнул окончательно. Видя, что организованная оборона рушится, солдаты начали бросать оружие и бежать — кто в лес по склонам, кто назад, по дороге, где уже бушевало пламя горящих повозок и продолжалась рубка с нашей конницей. Паника, заразительная и всепоглощающая, охватила колонну.

Приказал трубить отбой для пехоты. Коннице Волконского дал знак преследовать отступающих, но не далее чем на версту. Цель была достигнута: нанести максимальный урон, посеять хаос, а не увлекаться погоней. Наши люди, залитые потом, копотью и чужой кровью, с тяжёлым дыханием стали отходить назад, к склонам, уводя с собой пленных и подбирая раненых товарищей.

Спустился на дорогу. Картина была апокалиптической. Дорога и её обочины были усеяны телами в синих мундирах. Дым от выстрелов и пожаров стелился низко, смешиваясь со сладковато-тошным запахом смерти и пороха. Стонали раненые, ржали искалеченные лошади. Наши санитары уже двигались среди этого ада, оказывая первую помощь своим и, по возможности, чужим. Да, мало кто хотел...

Волконский подъехал, его сабля была мокрой от гарды до острия.

— Арьергард разгромлен. Обоз сгорел. Преследовали, пока не упёрлись в их свежий разъезд — видимо, передовой отряд следующей колонны. Отошли без потерь.

Щегловитый доложил о трофеях: захвачено три знамени, шесть исправных полевых орудий, несколько десятков пленных. Наши потери были куда скромнее, чем можно было ожидать от такой авантюры: около сотни убитых и раненых. Цена, конечно, но цена, которую мы были готовы заплатить.

Времени на отдых не было. Карл, получив известие о разгроме своего корпуса, немедленно повернёт силы на наш поиск и уничтожение. Приказал в течение часа собрать всё, что можно, взорвать трофейные пушки, которые не могли унести, и отходить к заранее намеченной точке сбора у заброшенной мельницы в пяти верстах к северо-востоку. Мы сделали своё дело — вонзили нож в бок наступающей армии и выиграли для Петра под Нарвой драгоценные дни, а может, и недели. Теперь предстояло исчезнуть, раствориться в этих же лесах, чтобы жить и драться снова.

Однако мне стоило понимать, что чем дольше мы сражаемся на противоположном берегу, тем сложнее нам будет вернуться обратно к основным силам. А бесконечно сражаться автономно не получится. Все базы снабжения там — на востоке. Да, сейчас с собой в рюкзаках прилично боеприпасов, но это сейчас. Их может и не хватить на пару ожесточённых боёв. Если провиант можно пополнить в ближайшем поселении путём классической и очень привычной экспроприации имеющихся припасов у местных жителей.

Отход начался в сумерках, когда дым последних выстрелов ещё стлался по лощине. Мы не стали собирать трофеи, не стали добивать раненых — каждая минута была на вес пороха. Приказал Волконскому прикрывать отход конницей, Щегловитому — строить пехоту в походные колонны. Мы двинулись на восток, к Нарве, той самой реке, что всего три дня назад была нашим путём в тыл врага, а теперь стала единственной дорогой к спасению.

Шведы опомнились быстро. Уже через час с запада донёсся отдалённый, но грозный гул — не беспорядочная стрельба, а чёткие, организованные залпы. Значит, подошли свежие силы, взяли управление в свои руки. А затем — топот. Сначала тихий, как отголосок грома, но нарастающий с каждой минутой. Конница. Лёгкая, мобильная, не обременённая обозом. Они шли по нашим следам.

К Нарве вышли глубокой ночью. Река в этом месте, чуть севернее нашей утренней переправы, была шире, чёрная вода текла медленно и тяжело. Ни плотов, ни лодок — только холодная, неумолимая преграда. Послал разведку вниз и вверх по течению. Вернулись с одинаковыми вестями: все броды, даже мелководные протоки, уже заняты шведскими пикетами. Видны огни биваков, слышна речь. Карл, или его полководцы, предугадали наш манёвр. Река была заперта.

Волконский подъехал, его конь был в мыле, лицо покрыто сажей и кровью. — Пробиваться силой? — спросил он хрипло, без особой надежды.

Я посмотрел на свою дивизию. Люди стояли, прислонившись к деревьям, к коням, дыша, как кузнечные меха. В глазах читалась не трусость, а глубокая, костная усталость. Прорыв через укреплённые броды в ночи означал бы избиение. Шведы просто расстреляли бы нас на воде.

— Нет, — ответил я. — На юг. К Чудскому.

В его глазах мелькнуло понимание. Отступать к озеру — значит прижать спину к воде. Но иного выбора не было.

Последний бросок к Муствеэ стал кошмаром. Мы шли, почти не останавливаясь, по лесным тропам, обходя хутора. Преследование не ослабевало. Шведы, почуяв, что добыча ускользает, наседали всё яростнее. У небольшой речушки наш арьергард, под личным командованием Волконского, принял настоящий бой. Завязалась ожесточённая перестрелка. Пули с визгом срезали ветки, в темноте вспыхивали оранжевые язычки выстрелов. Мы потеряли там ещё человек тридцать, но задержали противника на несколько жизненно важных часов.

Городок показался на рассвете. Невысокие деревянные дома, доминирующая каменная церковь с массивной башней, запах рыбы и смолы. Жители, услышав гул приближающегося войска, попрятались по домам, гася огни. Мы ввалились на узкие улицы не как освободители, а как загнанный зверь. Приказал немедленно начать работу. Пехоту — на баррикады у въездов, особенно с западной стороны. Кавалерию — в резерв на площади. Артиллеристам — занять позиции на колокольне церкви и на крышах самых крепких амбаров, откуда открывался вид на подступы. Не хватало всего: мешков для земли, гвоздей, времени. Солдаты ломали заборы, переворачивали телеги, тащили из сараев брёвна. Работа кипела под низким, свинцовым небом, нависшим над озером. Чудское лежало справа, огромное и безразличное, его серая гладь сливалась с горизонтом — путь к отступлению отрезан самой природой.

К полудню на западной окраине послышались первые выстрелы. Это были не разведчики — плотные, размеренные залпы. Шведский корпус вышел к городу, развернулся и начал методичный обстрел наших импровизированных укреплений. Пули забарабанили по брёвнам баррикад, завыли, рикошетя от каменной церковной стены. Мы отвечали, но наша стрельба была скупее — берегли порох, но нас спасала точность и плотность вражеских строёв. Каждая пуля находила врага, каждый выстрел стоил жизни новому врагу.

Весь день прошёл в перестрелке и лихорадочном укреплении позиций. Я обходил рубежи, отдавая короткие приказы, пытаясь вселить уверенность, которой сам был не до конца преисполнен. В глазах солдат видел то же понимание, что и у меня: мы в капкане. Озеро сзади, превосходящие силы противника спереди. Оставалось только держаться и ждать — чуда, помощи из-под Нарвы, ошибки врага. Радость от удачной операции против шведского корпуса сразу сменилась печалью от нашего положения. Мы были в ловушке и сейчас жили лишь благодаря капсюльным штуцерам. Мы легко били врага из всех расщелин, лёжа, стоя и сидя. В противном случае уже сейчас швед мог подойти на неприятную для нас дистанцию.

С наступлением ночи стрельба стихла, сменившись зловещей, напряжённой тишиной. Я поднялся по узкой, крутой лестнице на башню церкви. Каменные ступени были холодными и стёртыми. Верхняя площадка, открытая всем ветрам, пахла голубиным помётом и старой пылью.

Отсюда, с высоты, картина была ясной и безрадостной. Городок внизу тонул в темноте, лишь кое-где мерцали огоньки наших постов. А на западе, начиная от опушки леса и растягиваясь по холмам, горели огни. Не случайные костры, а ровные, упорядоченные линии биваков шведской армии. Сотни, тысячи факелов и костров, будто высыпанные на бархатную темноту земли горящие угли. Они окружали нас полукольцом, упираясь флангами в тёмную гладь озера. Оттуда, из ночи, доносился неясный гул — стук топоров, ржание коней, далёкие голоса. Звук готовящейся машины войны.

Но что уж тут сказать? Операция изначально была авантюрной, всегда могла обернуться поражением. Уже сейчас мы выиграли несколько дней. Карл, пусть и лихой военачальник, но без полной собственной группировки точно не полезет на численно превосходящие полки Петра. Мы же здесь ещё успеем потрепыхаться, выигрывая возможность занять крепость Нарва. Швед же не столь многочисленный и не такой упёртый. Ему придётся сосредоточить здесь, вокруг меня, большую группировку, но и я без снабжения. Как выбираться, не знаю, но завтра бой, а уж потом посмотрим.

Глава 8

Холодный рассвет не принёс облегчения, только серое, низкое небо и пронизывающую сырость с озера. Войска стояли на позициях, вжавшись в баррикады и завалы. Вид у них был измождённый, но не сломленный. Они молча проверяли шомполами заряды в штуцерах, подтягивали ремни, точили штыки о камни. Тишина была звенящей, напряжённой, нарушаемой лишь далёким ржанием лошадей из шведского лагеря и скрипом флюгера на церковной башне.

Первый залп пришёл не с земли, а с неба — глухой, тяжёлый гул, перешедший в свист. Я успел крикнуть:

— Снаряд!

И пригнуться за каменный парапет колокольни. Минуту спустя земля содрогнулась. Чугунная граната шведской мортиры ударила в край площади, разорвавшись с оглушительным треском. Клочья земли, щепки от разбитой телеги, обломки камня взметнулись в воздух. Ещё один свист — второй снаряд лёг ближе к западной баррикаде, осыпав защитников градом грязи и осколков. Началось.

— Батареям — ответ! Целиться по дымным точкам! — закричал я вниз ординарцу.

Тот сорвался с места, как ошпаренный. Наши немногочисленные орудия — две трёхфунтовки на площади и шестифунтовка у церкви — глухо рявкнули, отвечая вражеской артиллерии. Но их голоса тонули в нарастающем гуле. С запада, из-за холмов, выползли густые синие линии. Шведская пехота. Они шли не торопясь, размеренным, железным шагом, сверкая штыками и жёлтыми отворотами мундиров. Барабаны отбивали сухую, мерзкую дрожь, вбивая ритм в самое нутро.

— Не стрелять! На дистанцию! — команды офицеров, срывающиеся на хрип, прокатились по нашим рубежам.

Люди замерли, прильнув к бойницам и щелям в баррикадах, пальцы на спусковых крючках. Я соскочил с башни, вскочил в седло и галопом понёсся к западному краю обороны, туда, где стояли самые крепкие под началом Щегловитого.

Шведы приближались. Уже можно было разглядеть лица под остроконечными касками — сосредоточенные, холодные. Двести саженей. Сто пятьдесят. Дистанция, на которой их мушкеты были ещё бесполезны, а наши штуцера уже обретали смертоносную силу.

— Пехота, огонь! — взревел Щегловитый, выхватывая саблю.

Первый залп прозвучал не как единый грохот, а как яростная, рваная трескотня. Белый дым вырвался из-за баррикады. В передних шеренгах шведов будто споткнулись. Фигуры дёргались, падали, оставляя кровавые пробелы в ровном строю. Строй замедлился, но не остановился. Раздались резкие команды, и синие линии, не теряя порядка, ускорили шаг, переходя на быструю рысь. Они знали — нужно сблизиться, прорваться в город, где наша дальнобойность потеряет преимущество.

— Беглый огонь! По рядам! Не давать строиться! — кричал я, проносясь вдоль укреплений.

Стрельба стала непрерывной, яростной. Солдаты, не сходя с места, заряжали и стреляли, заряжали и стреляли, действуя с вымуштрованной скоростью. Воздух наполнился едкой гарью, звоном шомполов о сталь, короткими, отрывистыми командами. Шведы несли потери, но их было слишком много. Они, как приливная волна, катились на наши хлипкие преграды.

Сто саженей. Пятьдесят. Вражеские мушкетёры, выбежав вперёд, начали отвечать. Их залпы гремели глуше, дым был гуще, но пули, тяжёлые и медленные, уже начали своё чёрное дело. Рядом со мной молодой солдат, только что вставлявший капсюль, вдруг ахнул, откинулся назад, хватая руками развороченную грудь. Его место тут же занял другой, оттолкнув тело ногой. Кровь тёмными пятнами проступала на брёвнах, земля под ногами стала липкой.

— Гранаты! — раздалась команда.

Десяток крепких гренадер швырнули свои смертоносные «яблоки» через баррикаду. Серия взрывов потрясла воздух, на миг смешав синие мундиры в кровавую кашу. Но за первой волной шла вторая. И третья.

И они навалились. С громким, хриплым рёвом первые шведы вскарабкались на завалы, цепляясь за брёвна, отталкивая штыками наши штыки. Здесь, на узком клочке земли, дальнобойность уже не играла роли. Началась мясорубка.

Стрельба сменилась звоном и скрежетом стали. Мир сузился до лица напротив, до сверкающего клинка, до дикого взгляда из-под каски. Я соскочил с коня, выхватив палаш. Рядом бился Щегловитый, его сабля описывала короткие, рубящие дуги. Солдаты, сбившись в небольшие группы, отчаянно отбивались, используя преимущество местности — они стояли выше, на грудах камня и брёвен. Но давление нарастало. Шведы, как тиски, сжимали нашу оборону.

— Резерв, ко мне! — закричал я в сторону площади, где держал две сотни драгун Волконского.

Но и там было неспокойно — с юга, вдоль берега озера, послышались новые выстрелы. Шведы пытались взять город в клещи.

В этот момент с колокольни ударила наша шестифунтовка, заряженная картечью. Залп был дан почти в упор, по скоплению шведов, уже прорывавшихся за первую баррикаду. Свинцовый ураган выкосил целый кусок живой стены, на миг очистив пространство. Этого мгновения хватило.

— В контратаку! Вышвырнуть их! — рявкнул Щегловитый, первым перелезая через окровавленные брёвна.

За ним, с немым, звериным рыком, бросились солдаты. Нестройной, но яростной лавиной они обрушились на ошеломлённых шведов. Заскрежетали штыки, заухали приклады. Давление захлебнулось. Противник, не ожидавший такого отпора от якобы загнанного в угол зверя, начал пятиться. Отдельные группы дрогнули, побежали назад, к своим линиям. Наши преследовали, рубя отступающим в спины, но недалеко — офицеры вовремя протрубили отбой.

Первый натиск был отбит. Большой ценой. На земле перед баррикадой и на ней самой лежали груды тел — в синем и зелёном сукне. Воздух гудел от стонов раненых, криков санитаров, проклятий. Я стоял, опираясь на окровавленный палаш, переводя дух. Тело ныло, в ушах звенело. Потери были тяжёлыми. Очень тяжёлыми. По примерному, беглому взгляду — каждый пятый на этом участке выбыл из строя. Боеприпасы таяли на глазах. Я видел, как солдаты, уже не скрываясь, обыскивали патронные сумки убитых, своих и чужих.

Волконский подъехал с южного фаса. Его куртка была разорвана в нескольких местах, на левой руке темнело пятно от сабельного удара.

— Отбили. Но ненадолго. Похоже, они просто прощупывали слабые места. Следующий удар будет сильнее. И с нескольких сторон сразу.

Я кивнул, глотнув воздуха, пропитанного гарью и смертью. Взгляд скользнул по измождённым лицам солдат, перевязывающих раны, по пустым ящикам из-под патронов у орудий, по тускнеющим глазам ещё живых. Мы выстояли один штурм. Выстоим ли второй? Третий? Ресурсы иссякали, а впереди, за холмами, у Карла их, казалось, было бесконечно много.

Ещё один такой день, максимум два — и дивизия перестанет существовать. Мы будем сражаться до последнего патрона, до последнего штыка. Но последнее — наступает быстро.

Идея созрела не в кабинете над картой, а на сырых камнях церковной башни, под ледяным взглядом звёзд и тёплым дыханием приближающейся гибели. Ждать помощи было безумием. Прорыв через шведские позиции — самоубийством. Оставался один путь — исчезнуть. Но для этого нужны были глаза и ноги, знающие эти земли лучше любого штабного скрипта.

Приказал разыскать самого уважаемого в Муствеэ старейшину. Не силой, не угрозами — через местного дьячка, суетливого человечка в поношенной рясе, чей дом уцелел на окраине. Дьячок, трепеща, но поняв, что от этого зависит жизнь его прихожан, привёл ко мне старика. Йоханнес, как представился он, был сух и прям, как сосна на скале. Лицо, изрезанное морщинами, не выражало ни страха, ни подобострастия. Глаза цвета озёрной воды смотрели оценивающе.

Разговор вёл в полуразрушенной риге, при свете огарка. Говорил прямо, без дипломатических уловок.

— Ваш город станет полем боя. Через день здесь не останется ни дома, ни амбара. Ваши люди погибнут под ядрами или штыками. У меня есть сила, чтобы продержаться, но не спасти ваши стены. Есть другой путь. Проведите моих солдат на юг, вдоль восточного берега озера. Тропами, которые знают только ваши охотники и рыбаки. Мы уйдём — шведы последуют за нами, оставив Муствеэ в покое.

Йоханнес молчал долго, его пальцы медленно перебирали чётки из тёмного дерева.

— Шведы спросят за помощь русским, — произнёс он на ломаном русском, голос был низким и глухим. — Сожгут хутора. Перевешают людей.

— Они сожгут их в любом случае, если бой начнётся в улицах, — парировал я. — А так у вас будет шанс. Скажете, что мы силой забрали проводников. Или что тропы мы нашли сами. После нашего ухода — прячьтесь в лесах до исхода схватки. Ваш выбор — гарантированная смерть сейчас или шанс выжить.

Тяжёлая тишина повисла в душном помещении. За стенами слышался отдалённый лай собаки, приглушённые голоса моих офицеров. Старик закрыл глаза, будто взвешивая на невидимых весах судьбу своего мирка. Наконец кивнул, один раз, резко.

— Будет проводник. Двое. Знают каждый ручей. Ведёт тропа по самому берегу, в камышах и буреломах. Для телег не годится. Пешком, налегке.

— Этого и нужно, — согласился я. — За это — три мешка зерна из нашего обоза и гарантия, что мои солдаты не тронут ни одного дома при отходе.

Условия были приняты без лишних слов. Сделка, продиктованная жестокой необходимостью, а не добротой. Йоханнес удалился так же молча, как и пришёл.

Сразу после его ухода собрал командиров. Отведя их в угол, изложил план коротко и жёстко.

— Отступаем. Не прорываемся — ускользаем. Для этого нужна иллюзия, что мы готовим лобовой удар здесь, на северном участке. Весь остаток ночи и завтрашний день — максимальная активность на севере. Перебросить туда все пушки. Сколотить ложные укрепления из хлама — пусть смотрятся издали. К ночи зажечь всё, что горит, на том направлении. Привязать факелы к рогам всего скота, что найдём в городе, и выпустить стадо в поле перед нашими позициями. Пусть двигаются, мелькают — со стороны это будет похоже на перемещение войск. Артиллерия всю ночь ведёт редкий, но шумный огонь по дальним целям — тратить порох не жалея, всё равно остатки здесь будут. Шведы должны поверить, что мы концентрируем силы для ночного прорыва именно там.

Щегловитый, слушая, хмурил лоб, но кивал. Волконский усмехнулся — дерзость замысла была ему по душе.

— А мы? — спросил он.

— Мы, — отчеканил я, — как только стемнеет по-настоящему, уходим. Всеми силами. На юг. Пушки, зарядные ящики подорвать, тяжёлый обоз — бросить. Взять только штуцера, патроны, сухари. Раненых, кто может идти, — вести с собой. Тяжелораненых… — голос на миг дрогнул, но тут же закалился, — оставить под защитой дьячка в церкви. Под белым флагом. На милость шведов. Это самое тяжёлое, но иного выбора нет.

Приказ повис в воздухе, горький и неотвратимый. Командиры молча разошлись, чтобы передать его своим людям. Следующие часы превратились в лихорадочный, но строго контролируемый хаос. Половина дивизии, с грохотом и криками, имитировала подготовку к штурму на северной окраине. Тащили брёвна, вбивали колья, волокли на позиции даже разобранные повозки. Артиллеристы катили орудия с южных застав, создавая видимость массирования огневой мощи.

Я лично объезжал южный сектор, отдавая тихие, но чёткие распоряжения тем, кому предстояло уходить. Солдаты, поняв замысел, действовали с мрачной решимостью. Проверяли оружие, набивали патронные сумки, отрывали от мундиров всё лишнее — галуны, крючки, чтобы ничего не бренчало и не бликовало. Раненых, способных держаться на ногах, ставили в строй, опираясь на плечи товарищей. Тех, чьи раны были смертельными или не позволяли двигаться, несли в каменную церковь. Молчание в её стенах было страшнее любых стонов.

К вечеру вернулись проводники — двое коренастых эстов в посконных рубахах и кожаных куртках. Их лица были непроницаемы. Они молча кивнули, подтверждая готовность. Маршрут они начертили углём на куске бересты: вдоль самой кромки воды, где камыш и топи скрывали тропу от посторонних глаз, затем — через старую гать в глухой части залива, и дальше — лесом, в обход шведских пикетов, к дороге на Псков.

Последний акт приготовлений начался с наступлением густых сумерек. По моему сигналу на северной окраине вспыхнули десятки костров. Туда же погнали весь найденный скот — коров, коз, даже несколько лошадей. К их рогам и хвостам привязали зажжённые факелы и связки сухой хворостины. Испуганные животные, мыча и блея, метались по полю перед нашими ложными укреплениями, создавая иллюзию кипучего движения больших масс людей. Со стороны это должно было выглядеть как подготовка к вылазке.

В тот же момент наша артиллерия, все пятнадцать лёгких орудий, открыла беспокоящий огонь. Не для убийства — для грохота. Залпы гремели нечасто, но мощно, эхом раскатываясь над озером. Оранжевые вспышки разрывали темноту на севере, приковывая к себе внимание.

Под прикрытием этого шумового спектакля основная часть дивизии пришла в движение на юге. Без слов, без команд, перешёптываясь. Люди выстраивались в колонну по двое, плотно, плечом к плечу. Проводники встали в голове. Я занял место сразу за ними. Волконский с конницей замыкал шествие — его задачей было стирать следы, сбивать с толку возможных преследователей, а после догонять нас рысью. Да, стоило оставить и конницу, но в будущем без неё может появиться крайне много проблем.

Один последний взгляд на тёмные силуэты домов Муствеэ, на колокольню, где оставались те, кого пришлось бросить. Глоток воздуха, смешанного с запахом дыма, озёрной сырости и страха. Кивнул проводнику.

— Пошли.

Тронулись. Не как армия, а как тень, как длинная, извивающаяся змея. Покинули последние укрытия и нырнули в густую стену камышей, окаймлявших берег. Тропа оказалась не тропой, а едва угадываемой протокой между кочками и тростником. Под ногами хлюпала вода и жидкая грязь, ветви хлестали по лицам, цеплялись за сумки и стволы. Шли, согнувшись, почти на ощупь, ориентируясь на тёмный силуэт впереди и слабый отсвет воды слева. Звуки с северной окраины — отдалённый грохот пушек, треск горящего хвороста, мычание скота — постепенно стихали, заглушаемые шелестом камыша и тяжёлым дыханием.

Шли быстро, почти бегом, но осторожно. Каждый спотыкающийся шаг, каждый сдавленный стон раненого отзывался в темноте как выстрел. Приказывал передавать по цепочке: тишина. Абсолютная. Говорить шёпотом можно было только в крайней необходимости. Колонна, скрытая ночью и рельефом, двигалась, опираясь на дисциплину и слепое доверие к тому, кто впереди.

Через час, как и предсказывали проводники, вышли к старой гати — наспех набросанной дамбе из камней и хвороста, полуразрушенной, но всё ещё проходимой. Здесь риск был наибольшим: открытое пространство. Приказал переходить по одному, ползком, цепляясь за кочки. Сам прополз первым, ощущая холодную слизь под руками, впиваясь взглядом в противоположный берег, ожидая окрика или выстрела. Тишина. Только вода, плещущаяся о камни, да крик ночной птицы. Переправа заняла больше времени, чем хотелось, но прошла без происшествий.

За гатью снова нырнули в лес — густой, сырой, пахнущий прелой листвой и грибами. Тропа здесь стала чуть отчётливее, но скорость не возросла. Усталость, копившаяся за дни боёв и маршей, давила на плечи, как свинцовый плащ. Ноги отказывались слушаться, веки слипались. Но останавливаться было нельзя. Каждый знал — рассвет застанет нас на открытом месте, и шведская лёгкая конница сделает из уставшей, растянутой колонны бойню.

Под утро, когда серое пятно на востоке начало разливаться по небу, проводники указали на едва заметную развилку. Основная тропа уходила вглубь материка, но один из эстов, тот что помоложе, тронул мою руку и кивнул вдоль берега, на юго-восток.

— К Пскову прямее. Но опаснее. Болота, потом — поля. Шведы могут перерезать.

Второй, старый, с лицом, как дубовая кора, хрипло добавил:

— Если идти лесом, дольше на день. Но укрытие есть.

Мозг, затуманенный усталостью, лихорадочно взвешивал варианты. День пути — мог стать роковым промедлением. Прямой путь — риск столкновения с вражескими разъездами, которые наверняка уже рыскают впереди. Выбор между медленной смертью и быстрой.

— Прямым путём, — выдохнул я. — На скорость. Если нарвёмся на заставу — прорываемся с ходу, не ввязываясь в долгий бой.

Проводники переглянулись, но не стали спорить. Свернули на более узкую, почти невидимую тропинку. Лес стал редеть, под ногами чаще попадались кочки и хлюпающая жижа. Запах болота, кислый и тяжёлый, сменил лесной аромат. Рассвет застал нас на краю обширного мохового болота, пересечённого редкими, зыбкими островками. Идти пришлось по колено в ледяной, торфяной жиже, вытаскивая ноги с хлюпающим чмоканьем. Каждый шаг отнимал последние силы. Люди падали, их поднимали товарищи. Шёпотом передавали фляги с водой — горло пересохло от напряжения.

Именно здесь, в этот серый, туманный рассвет, нас и настигли.

Сначала сзади, со стороны леса, донёсся отдалённый, но чёткий звук рожка. Не наш. Затем — конский топот, не громкий, но настойчивый. Волконский, замыкающий колонну, прислал гонца — молодого драгуна, чьё лицо было белым от напряжения.

— Конный разъезд, ваше превосходительство! Шестеро, не больше. Идут по нашему следу. Видимо, выслали на фланг, когда поняли, что северная демонстрация — ложная.

Лёд сковал желудок. Шестеро сейчас — значит, скоро будут десятки, сотни. Болото делало нас медленными, как улитки, и уязвимыми, как стадо.

— Волконскому — задержать их. Без шума. Остальные — вперёд, не останавливаясь! — бросил я приказ, сам поворачиваясь обратно.

Вместе с драгуном пополз вдоль колонны к хвосту. Застал Волконского, уже развернувшего своих лучших стрелков в цепь за последними кочками. Шведы были видны — лёгкие всадники в касках, медленно, осторожно двигавшиеся по нашему следу вдоль кромки леса. Они ещё не видели нас в тумане, поднимавшемся с болота.

— Штуцерами, — прошептал я Волконскому. — Одним залпом. Двоих-троих собьём — остальные отступят за подмогой. У нас есть минут пятнадцать.

Он кивнул. Десять стрелков, заранее отобранных за меткость, бесшумно приложились, выбрав цели в полумраке. Ждали моего сигнала. Я поднял руку, замер на секунду, резко опустил.

Грохот десяти выстрелов, почти слившихся в один, разорвал утреннюю тишину. Дымок застлал цепь. Среди шведов произошло мгновенное замешательство. Два всадника дёрнулись и рухнули с седел. Лошадь третьего взвилась на дыбы, сбросив седока. Остальные трое, не раздумывая, развернули коней и помчались прочь, назад к лесу, под прикрытие деревьев.

— Вперёд! — крикнул я уже во весь голос, не скрываясь больше. Теперь важна была только скорость.

Колонна, услышав выстрелы, рванула вперёд с новой, отчаянной силой. Болото осталось позади, под ногами стала твёрже земля, показались первые пашни. Мы вырвались на открытое пространство — поле, окаймлённое с одной стороны лесом, с другой — невысокими холмами. До Пскова, по самым грубым прикидкам, оставалось ещё добрых тридцать вёрст. Гонка началась по-настоящему. Сзади, из леса, теперь уже явственно доносился нарастающий гул — рожки, окрики, топот. Шведы опомнились, собрали силы и пустились в погоню. Они были на свежих конях. Мы — измотанные, едва держащиеся на ногах.

Бежали, уже не сохраняя строя, сбиваясь в толпу, но не распадаясь. Офицеры, хрипя, подбадривали солдат, вытаскивали отстающих. Я бежал в голове колонны рядом с проводниками, чувствуя, как лёгкие горят огнём, а сердце колотится о рёбра. Мысль работала с ясностью отчаяния: если сейчас нас настигнет конница, мы не успеем даже развернуться для обороны. Нас просто изрубят с ходу, как стадо.

И тогда, окинув взглядом местность, увидел шанс — старую, полуразрушенную мельницу на холме впереди, у самой дороги. Каменный фундамент, остатки стен. Не крепость, но укрытие.

— Туда! — закричал я, указывая на холм. — Собираемся у мельницы! Стрелки — наверх, за стены! Коннице Волконского — прикрывать отход!

Последние сотни саженей до холма дались ценой нечеловеческих усилий. Люди падали, поднимались, ползли. Первые штуцерные, добравшись до каменных развалин, залегли за грудами битого кирпича, начали заряжать оружие дрожащими руками. Волконский с горстью драгун развернулся у подножия, готовясь встретить первый натиск.

Шведы показались на краю поля через несколько минут. Не разъезд — полноценный эскадрон, человек в двести. Немного, но вполне достаточно, чтобы разгромить уставшую и обескровленную дивизию. Они шли нестройной лавой, но быстро, уверенно. Увидев нас у мельницы, их командир — офицер в синем плаще — поднял руку, и лава перестроилась, рассыпалась веером для атаки.

Это была гонка за глоток воздуха, за право сделать ещё один шаг к спасению. И пока первые всадники понеслись вверх по склону, я понимал — следующая глава этой погони будет написана свинцом и сталью прямо здесь, у этих старых камней. До Пскова — рукой подать. Но эта рука была сжата в кулак, занесённый для удара.