Фаворит Петра. Порох и Пар

Глава 1

Запах раскалённого металла просачивался в каждую клетку. Сотни ударов звонкой дробью раздавались в ушах, а закаливаемая в масле сталь шипела рассерженным змеиным клубком. Оружейная мануфактура работала отлично, без заминок и даже без сколько-нибудь длинных пауз. Каждый кузнец и подмастерье знали своё дело.

Я шёл по цеху, заложив руки за спину и наблюдая за всем этим процессом работы, который всё больше напоминал мне странный, но приятный глазу танец. Каждое движение давно было отточено, производственный процесс успели заучить настолько, что разбуди мастера посреди ночи — и он спокойно, без стресса, расскажет, что, как и когда нужно делать. Это не могло не радовать моё сердце, ведь единственное, чем я занимался последние несколько месяцев, — так это управлением работой своего предприятия, стараясь довести его до состояния точности часового механизма.

Работа кипела каждую секунду. Уже сейчас на моей мануфактуре нашли себе работу почти три сотни человек, треть из которых являлись мастеровыми. Они вливались в коллектив медленно, слабым ручейком, ведь далеко не каждый мастер был готов тратить своё время на работу у не самого известного купца, но я старался ликвидировать это нежелание повышенной оплатой. Правда, в работе у меня было не столь много интереса, ведь мне нужна была массовость, унифицированность, одинаковость. Я требовал, чтобы стволы были исключительно одного калибра, приклады всегда были одной формы, длины. Всё было необходимо делать одинаковым, ведь я прекрасно понимал всю сложность обеспечения будущего войска. Уже сейчас, блуждая по Москве и встречая патрулирующих стрельцов, я видел разные пищали на их вооружении. В отряде из пяти человек могло быть пять разных пищалей, и я представлял, сколько же сложностей испытывали снабженцы, которым нужно было выдать идущему в поход войску не только громадный запас пороха, ядер, питания, но ещё и многочисленные пули разного калибра. И ведь унифицировать пули быстро не смогут даже под управлением Петра с его эффективными армейскими реформами. Многочисленные солдаты так и будут снабжаться разным оружием, часть из которого продолжит поставляться из-за рубежа, а что уж говорить об отдалённых гарнизонах... Те и вовсе до последнего могут снабжаться устаревшими моделями вплоть до того, как Петербург крепко возьмётся за овладение Дальним Востоком.

Мне же никак нельзя было допустить подобной ошибки. Это мало того что приведёт к тому, что придётся запускать сразу несколько производственных линий по отливке пуль, производству разных стволов. Это слишком сильно замедлит выпуск оружия и его последующие поставки в царские войска. К тому же я не отменял возможности дальнейшей переработки стволов под совершенно иной принцип действия.

Мне не хотелось отпускать идею возможности начать производство унитарного патрона. Конечно, до того, чтобы создать гильзы из металла, мне ещё было очень долго, но почему бы не взяться за процесс производства пуль Минье или вовсе шпилечных патронов? Последние были очень трудны и затратны в производстве. Но они настолько ускорят темп огня, что рота легко сможет перестреливать целый полк, а может и больше, но сейчас, даже с наличием у меня на мануфактуре производства капсюлей, это было очень трудозатратным производством. Куда ближе были пули Минье. Процесс их отливки был намного сложнее, чем самых обычных шаровидных пуль, но конструкция позволяла сохранять точность нарезного оружия при скорости перезарядки гладкого ствола. Это позволит начать стрелять линии на куда большем, недосягаемом для противника расстоянии, уничтожая его ещё до подхода на расстояние выстрела.

Предаваясь размышлениям о том, как же внедрить оружие, я прошёлся по цеху, наблюдая за тем, как работают люди. Всё было в порядке, пусть и наблюдалась некоторая спешка из-за большого государственного заказа. Мы ещё не могли сравниться в выпуске с той же Тулой, ведь и процесс был технологически сложен, но даже так казна решила завалить нас немалым количеством заказов, как и некоторые богачи. Многие были готовы выложить немалую цену за оружие и запас капсюлей для стрельбы. Это было для меня открытием, ведь каждый раз для восполнения боезапаса им приходилось обращаться ко мне, буквально привязывая к своей технологической цепочке.

— Ну не так же!

Я всплеснул руками, наблюдая за тем, как один из подмастерьев, посаженных для нарезки стволов, не справляется со своей задачей. Нарезку мы делали при помощи аналога голландского станка, собранного и произведённого прямо на моей мануфактуре. Да, они были худшего качества, не самыми удобными, но ставку я делал именно на массовость станков. Подмастерье же работал слишком быстро, не вкладывая достаточных усилий, чтобы сделать качественные нарезы внутри ствола. Уже издали я видел, что они не столь ровные, что помешает закручиванию пули внутри ствола.

Подмастерье, увидев меня, замер в нерешительности. На мгновение меня это даже рассмешило. Подмастерье был немалым детиной, косая сажень в плечах, ростом на полторы головы выше меня, да и возрастом не уступал моему телу, но остановился, как испуганная мышь.

Согнав ученика с его места, я принялся активно объяснять, как же нужно работать. Показывал медленно, объяснял приоритет качества над скоростью, видя, как подмастерье вдумчиво кивает и задаёт вопросы.

Я прошёлся ещё по нескольким цехам. Всё больше моего времени занимала задача следить за цехом. Сказать, что я не привык руководить громадным коллективом, — ничего не сказать. Мне сложно было принять мысль о том, что можно делегировать обязанности. Потому пришлось на время оставить работу над новыми проектами — уж слишком много времени потребляло руководство.

Вздохнув, я решил наконец покинуть цеха и отправиться в собственный дом, чтобы провести подсчёты имущества и заработка мануфактуры. Обычно отчёты составлял нанятый мною счетовод из самого Ярославля, но сейчас он слёг с болезнью. А отчёт был необходим, ведь без него у меня не было понятия, сколько же стволов уже сейчас готово, сколько было отправлено на продажу частным лицам, сколько оружия осело в стрелецких войсках или «потешных» полках Петра. От всех подсчётов голова шла кругом, и я мечтательно вздохнул, вспоминая технологии двадцать первого века. Тогда можно было просто взять и забить парочку формул в таблицу, которая сразу выдаст все нужные подсчёты, но сейчас такого счастья у меня не было от слова «совсем».

Стоило мне только выйти из цеха, как я увидел одного из своих посыльных. Со стороны он казался весьма забавным — рослый мужчина с пистолем и в ножнах на поясе, едущий прямо на велосипеде. Да, это было одно из изобретений, которые я успел реализовать. Велосипед вышел не таким лёгким, с твёрдой деревянной рамой и звёздчатой системой передач. Правда, изобретение на рынок поступало очень ограниченной партией, ведь на их производство было отправлено всего несколько мастеров. Они могли собирать три-четыре велосипеда в неделю, большая часть из которых оседала на моём складе. Этот вид транспорта ещё не успел предстать перед царём, но я готовился к этому. Меня переполняла уверенность, что велосипед должен понравиться царю и у меня получится убедить его в пользе велосипеда в том числе и для военных целей. Тогда он захочет сделать заказ, а у меня уже будет некоторый запас, который сразу же можно будет передать.

Едущий в мою сторону посыльный махнул мне рукой, призывая оставаться на месте. Я его узнал — это был Мишка, вольный крестьянин. Пусть при нём и не было хорошего образования, но парень был уверенным, исполнительным и готовым служить рьяно, постоянно отправляясь в разъезды с моими приказами в Москву и окрестные селения. Зимой и не в сезон он всегда пользовался лошадью, но оказался большим любителем велосипеда, разъезжая на нём по всей мануфактуре при малейшей необходимости. Его не смущало ни отсутствие амортизации, ни необходимость замены канатов, выступающих в велосипеде в качестве покрышек.

Парень остановился всего в нескольких метрах от меня. Лицо у него оказалось обеспокоенным, парень вспотел, явно крутя педали изо всех своих сил. Он спрыгнул с седла велосипеда, поклонился мне и выпалил:

— Евгений Трофимович, к мануфактуре приближается отряд. — Мишка громко втянул воздух в лёгкие. — С десяток человек. При карете и нескольких вооружённых конниках.

— Кто доложил?

— Да я сам их видел. Из Москвы с вашим поручением ехал, заметил их в нескольких верстах отсюда. Неспеша едут, но оружие не достают. Я их спросил, кто они такие, но имён называть не стали, лишь ответили, что к вам едут.

Я задумался. Обычно, если к нам ехал кто-то из знатных господ или богатых купцов, то к нам сначала прибывал гонец, а тут ехал целый отряд при поддержке вооружённых всадников. Не столь многие были способны обеспечить себе полноценный конвой. Вольные воины были дорогим удовольствием, ведь мало того что сам боец должен был лично вооружить себя, обеспечить конём, да и выучка должна быть немалая. Обычно такими наёмниками становились либо обедневшие аристократы, у которых не оставалось ни надела, ни крепостных крестьян на нём, но оставалась выучка, либо же казаки с Вольного Дона, Запорожья, Урала. И те и другие могли иметь при себе не только вооружение, но часто даже выучку и коня при себе.

Но как бы то ни было, если приехали с вооружёнными людьми, то либо опасается меня, либо просто хочет показать силу. В любом случае сплоховать было нельзя. Конечно, так я себя не покажу как радушный хозяин, но…

— Собирай парней. Пусть к воротам подходят. Посмотрим, чего хотят от нас.

Мишка вновь запрыгнул на свой велосипед, и не прошло десяти секунд, как он уже укатил, бешено крутя педалями. Я не собирался вступать в сражение прямо на территории собственного производства. Но нужно было показать силу. Десятка человек вооружённого охранения было более чем достаточно, чтобы показать себя. Да и не стоит стрелять здесь — на территории мануфактуры хранились значительные запасы дымного пороха. Шальная искра может привести к мощнейшей детонации, способной подорвать всю территорию. Потому было важно разоружить подошедших. Да, те же дворяне мало когда хотели добровольно отдавать мне оружие, но они приходили на мою землю.

Я быстро двинулся к своему дому, собираясь взять оружие. Обычно я всегда носил с собой саблю и пару пистолей, но за последние пару месяцев, что я безвылазно просидел на мануфактуре, сильно расслабился и перестал носить при себе лишний вес.

Прошло не больше получаса, как мы стояли перед воротами. Там всегда дежурила группа привратников, находящихся в полной боевой готовности. У них при себе всегда были заряженные штуцеры, что сейчас они держали спокойно, не направляя их в сторону гостей, но всегда были готовы к перестрелке.

Почему я был столь сконцентрирован на обороне? Я всё ещё помню тот день, когда меня едва не закололи неизвестные. Тогда нас вовремя спас Алексей, прибывший с конным подкреплением, но тогда процесс расследования и последующих разбирательств застопорился, не приведя ни к какому результату. С того момента на меня больше покушений не совершалось, но я решил не рисковать.

Я встал за воротами, поправляя пояс с оружием. Мне давно хотелось сделать отдельные кобуры под пистоли, но всё как-то не находил времени на это. Мысли продолжали кружиться вокруг фигуры прибывающих. Кто-то из дворянской аристократии? Богатый купец? Непонятно, слишком непонятно.

Все мои сомнения исчезли в тот момент, когда две кареты в окружении десятка всадников вывернули из-за поворота. Я откинул в сторону все размышления, сосредоточившись на том, чтобы встретить гостей.

По охране было видно, что они напряглись, чему не стоило удивляться. Сейчас у ворот их встречало полтора десятка стрелков, часть которых и вовсе была в стальных панцирях. Они были тяжёлыми, но отлично держали пули из гладкоствольного пистоля на расстоянии четверти сотни шагов. Я же стоял впереди всех, спокойно держа руки на поясе и не показывая никакой агрессии, но если придётся, то выстрелю всего за пару секунд.

Весь кортеж остановился в двадцати метрах от ворот на территорию мануфактуры. Никто из карет не выходил, а сидящие на козлах возчики напряжённо смотрели по сторонам. Затишье затянулось на несколько минут, и я уже хотел было отправить людей выяснить причину заминки, но наконец из головной кареты вышел крепкий мужчина, ниже меня, но явно главный. Он был в богатом летнем кафтане красного сукна, расшитого серебряными нитями, блестящими в солнечных лучах. Лицо мужчины было красным, злым, но уже давно мне известным.

— Убрать оружие! — крикнул я. — Открыть ворота!

Массивные ворота стали раскрываться, и кортеж медленно двинулся внутрь мануфактуры, а я подошёл к мужчине, растягивая улыбку на устах. Он тоже улыбнулся, цвет с лица отхлынул, и он расставил руки в стороны. Мы крепко обнялись, и мужчина оторвал меня от земли, словно пушинку. Объятия у него были медвежьими, от которых застонали грудные кости.

— Вот вырос ведь, Евгений! Чего же ты меня решил с оружием встречать?

Мужчина радостно хлопнул меня по спине, а чувство было таким, будто от души огрели лопатой. Я же лишь вновь улыбнулся. Стоящий сейчас предо мной мужчина был известным ярославским купцом, монополистом в городе по винной торговле, а по совместительству ещё и моим отцом — Ломатёвым Трофимом Борисовичем.

Встречи со своим названным предком я не ожидал. Обычно всё лето и весь судоходный сезон он проводил в плаваниях по рекам, перевозя товары из Архангельска в сторону Воронежа и обратно. Это был основной его заработок, с которого он имел серьёзный доход, позволяющий ему держаться в среде и без того богатых ярославских купцов.

— Приветствую, отец. — Я сделал лёгкий поклон. — Надо было бы хоть весточку мне отправить. Послал бы людей в город, на каретах бы привёз своих. А то едете, бойцами окружённые, вот и приходится мне людей в оружие поднимать.

— А мы решили к сыну и брату ехать вот так просто, с кандачка. Думали, что вдруг на месте тебя не встретим. Да и зачем тебя отвлекать от дела, раз ты у нас стал важным человеком. Свою мануфактуру отгрохал, титул дворянский получил. Теперь уже не купец, как папка.

— На родных всегда время найти можно. Только вот странно мне видеть тебя, отец, летом. Обычно тебя и дома в это время не увидишь, а теперь самолично приехал. Дела закончились?

— Нет. — Отец хохотнул. — Тут тебе сказать «спасибо» нужно. Ты как золото нашёл, то самодержец наш слово сдержал, и теперь я только торговать вином в Ярославле и окрестностях могу. Прибыток с дела этого замечательный, хватает, чтобы служащих нанять, что в моё отсутствие торговать могут. Да и ты золота мне больше отправил, чем я серебра на твою экспедицию заложил. Так что есть у меня теперь возможность сюда приехать, проведать тебя.

— Раз кареты две, то могу предположить, что не один ты приехал.

— Правильно. — Трофим кивнул, отчего борода его колыхнулась. — Но об этом ещё переговорим.

— Хорошо. Рад я вас видеть, а то в прошлый раз не удалось мне даже повидаться с вами. Лишь пушку вернул воеводе ярославскому, да сразу в столицу поехал.

— Ничего-ничего. Человек, что делом занят, — несчастья испытывать не должен. Добрый труд не только голову, но и душу освобождает. — Напутственно произнёс отец. — Ладно, пошли в дом. Есть о чём говорить, а разговор уж никак не уличный.

Глава 2

Моё поместье, пожалованное царём на берегу Оки, ещё не было обустроено по-настоящему. Господский дом, просторный, тёплый, но пока ещё неуютный, смотрел на реку новыми окнами, заставленными тонким стеклом. Слуги же, нанятые не так давно, засуетились, выбегая на крыльцо.

Первой из кареты вышла матушка, Мария, и я поспешил к ней, чтобы поддержать под руку. За ней показался мой старший брат, Игорь, его крепкая, знакомая фигура казалась ещё более внушительной в дорожном кафтане. Он что-то сказал, оборачиваясь к карете, и на свет появилась моя младшая сестра, Алиса, вся в пыли долгого пути, но сияющая от любопытства. И тут же, следом за ней, на подножку ступила незнакомая молодая женщина. Игорь бережно взял её за локоть, помогая сойти, и в его движении было столько непривычной нежности, что у меня внутри всё перевернулось.

Девушка была стройной и светловолосой, с большими, немного робкими глазами, опущенными долу. Одета она была скромно, но со вкусом, и когда она подняла взгляд, я увидел в её лице тихую, сдержанную красоту.

— Знакомься, Евгений, — улыбнулся Игорь, подбочениваясь. — Это моя супруга, Анна.

Я улыбнулся, понимая, что раньше не столь сильно скучал по своему семейству. Всё же раньше мне не приходилось подолгу думать над тем, как реагировать на то или иное событие, поскольку никто не знал хозяина тела в прошлой жизни, а вот перед ними приходилось играть роль. Не сказать, что я не был рад женитьбе моего названого брата, но никаких особенных эмоций внутри меня это не вызывало.

— Брат, так мне тебя поздравить стоит? — я улыбнулся. — Поздравляю, Игорь. Но почему мне не написали? Вообще ни одной строчки. Я бы приехал, дела отложил в сторону и приехал бы.

Трофим Борисович тяжело вздохнул, положив руку мне на плечо.

— Время, сынок, время было быстро упущено, гораздо быстрее, чем мы придумали решение. Свадьбу мы скромную справили, не стали лишний раз тебя беспокоить, да и долго гонец за Урал бы ехал и знать никто не знает, где тебя вообще искать. Ты там золото для царя добываешь, неизвестно, жив ты или нет, так что решили не отвлекать. Знали ведь, что по уши в делах будешь, как ни посмотри. Опять же, куда письмо писать? Куда гонца слать?

Я кивнул, заставляя себя улыбнуться. Логика была железной, и претензии предъявлять было не к кому. Хотя где-то в глубине души закралась мысль о том, что меня сочли чужим, хотя с этими людьми я никогда родным и не был. Быть может, это прошлый владелец тела решил напомнить о себе где-то на задворках сознания. Если так, то всё не очень, но какой толк об этом думать? Отогнав прочь эти мысли, я распахнул дверь в дом.

— Прошу, проходите в моё скромное жилище.

Внутри пахло свежей древесиной и воском. Я провёл их в самую просторную горницу, где уже суетилась прислуга, ставя на стол квас, мёд и свежий хлеб. Усадив родных, я извинился и поднялся в свои покои. Из заветного сундука я извлёк несколько аккуратно упакованных свёртков — подарки, закупленные мною ещё зимой в Немецкой слободе. Я собирался раздать их в Ярославле, когда приеду под самое Рождество в этом году. Пусть с семьёй я не хотел встречаться, но мои мысли крутились вокруг винной торговли отца.

В Ярославль меня вело не столько желание встретиться с родственниками, сколько винный отцовский бизнес. Мне нужно было больше источников дохода, отчего мысли крутились вокруг желания построить на выделенной мне территории не только оружейный бизнес, сильно привязанный к государственной казне, но и куда более прибыльный и маржинальный алкогольный бизнес. Построить несколько пивоварен, устроить небольшой водочный цех, настойки и начать всё это продавать в питейные заведения и кабаки. Подозреваю, что он окупится намного быстрее, чем те немалые вложения в оружейную промышленность, которая будет окупаться ещё много лет в условиях вечного желания государя воевать и расширять территорию России.

Конечно, была ещё задумка о суконном производстве и пошиве армейского снаряжения, но переговоры об этом шли медленно. Нужно было много шерсти, а перевоз её из южных регионов сильно увеличивал стоимость производства, делая работу не столь выгодной, как бы этого хотелось. Конечно, можно было бы расположить производство где-то в области Воронежа, но я не был готов на столь большие вложения при сохраняющейся опасности набегов крымчаков. Само собой, хана успели изрядно поуспокоить с момента правления прошлых царей, и сейчас большей опасностью выступали те же турки, но даже так на севере было куда спокойнее.

Нужно было скорее обращаться к производству паровых двигателей и вставать на Волгу самобеглыми судами, чтобы снизить затраты на производство. К тому же очень скоро уже Пётр захочет пойти на Азов, а значит, уже там можно будет подумать о расширении производства.

Но сейчас не об этом. Нужно было спуститься вниз и отыграть свою роль дальше. Раз уж отец прибыл сейчас, то можно будет обсудить с ним дело сейчас.

Спустившись в комнату, я развернул свёрток.

— Раз уж решили прибыть ко мне с первым визитом и лишили меня возможности подарить подарки, то уж примите мои скромные дары сейчас.

Первым я взял небольшое зеркальце в серебряной оправе тонкой работы. Не сказать, что местные мастера не умели делать зеркала, но продавец с именем Ганс всячески убеждал меня в том, что именно зеркало это произвели в далёкой Венеции, всегда славившейся своим мастерством производства стекла. Мария же, приняв подарок, ахнула и залепетала многочисленные благодарности. Они были искренними, и пусть я старался не принимать это близко, но сердце кольнуло. Всё же было приятно слышать слова благодарности от этой немолодой, но красивой женщины, относящейся ко мне с теплотой.

Отцу достался хороший перстень-печатка работы миланских ювелиров. Сложно было подобрать украшение под нужный размер, но я не прогадал, и отец, кивнув в благодарность, нацепил кольцо на указательный палец.

Сестре достался флакон голландских духов. Пусть парфюмерия была привычным ремеслом скорее для Франции или северных регионов ещё разделённой Италии, но аромат был хорошим, со смесью мандаринов и корицы. Сестра тут же радостно всплеснула руками, приняв от меня красивый хрустальный флакончик.

Самый объемный подарок достался Игорю. Из свёртка показались богато украшенные ножны из тёмной телячьей кожи. Под внимательным взглядом брата я вытянул арабскую саблю из дамасской стали. Оружие было просто отличным, и когда я его увидел у продавца, то сначала подумал о том, что можно и оставить подобную красоту себе, но Игорь обращался с таким оружием на несколько порядков лучше.

— Помню, как мы тогда рубились, братец, с речными татями. Подумал, что для тебя, как бойца справного, такое оружие будет наилучшим подарком.

— Ох, Женя, дорогой ты мне дар даёшь…

Игорь выдохнул и взял со столба оружие с такой аккуратностью, будто оно было сделано из самого хрупкого стекла. Взявшись за рукоять, он сделал несколько быстрых взмахов, со свистом рассекая воздух. Клинок блестел звездой, а на лице Игоря появилась довольная улыбка. Он даже дёрнул волос со своей бороды и подкинул его, рассекая прямо в воздухе одним быстрым ударом.

— Отличное оружие, жизнь всю хранить буду его.

— Если я лучше не скую, — отшутился я.

Наконец очередь дошла и до невестки. Я протянул ей небольшой футляр. Она вопросительно взглянула на мужа, тот кивнул, и лишь тогда она осторожно открыла его. В бархатной подкладке лежали изящные серёжки из горного хрусталя, переливавшиеся на свету всеми цветами радуги. Девушка вспыхнула, и робкая, но искренняя улыбка тронула её губы.

Как только мы отобедали, восстанавливая силы моих родственников, я предложил провести небольшую экскурсию по моей мануфактуре. Такое предложение, к моему удивлению, было встречено согласием сразу всего прибывшего семейства.

Проводить родных по цехам оказалось делом куда более приятным, чем я ожидал. Воздух, густой от запаха раскалённого металла и древесного угля, встречал нас на пороге каждого нового помещения. Я вёл их вдоль длинных верстаков, где кипела работа, стараясь перекрыть грохот молотов и скрежет напильников голосом, успевшим стать громким за время владения своим делом.

— А здесь у нас собирают замковую часть, — пояснил я, показывая на ряд мастеров, склонившихся над причудливыми механизмами. — Сердце нашего штуцера.

Отец смотрел на всё с деловым, оценивающим интересом, впитывая каждую деталь. Игорь же, воин по натуре, но торговец по жизни, желал внимательнее изучить образцы. Больше всего ему понравился штуцер с капсюльным замком.

— Вот это вещь… — проговорил он, беря в руки оружие и ощупывая удобную шейку приклада. — Безотказная, говоришь?

— Куда быстрее кремнёвой, — подтвердил я. — Влаги не боится, ветром не задует. Перезаряжать проще, но всё равно пулю придётся забивать в ствол — нарезы никто не отменял. По крайней мере, пока я чего-то иного не придумаю.

Отец задумчиво потёр подбородок с отросшей светлой бородой.

— Таких бы партию на мои корабли. Охрану надобно вооружить. Нынче на Волге людей лихих с достатком будет. С таким оружием куда сподручнее будет отбиваться от шаек, чем из пищалей обычных пальбу вести.

Идея показалась мне здравой. Мысленно прикинув текущие запасы, я решил не скупиться.

— Берите. Готов сразу десяток отдать. Со всем необходимым — капсюлями, пулями, инструментом. Пусть служат надёжной защитой вашему делу.

На лицах отца и брата читалось неподдельное удивление. Такое оружие всё же было не просто дорогим, но и редким, диковинным. Даже не все купцы и дворяне, которые желали заполучить штуцеры, а тут целый десяток стволов.

Тем временем моя сестрёнка Алиса, до этого скромно шедшая сзади, вдруг потянула матушку за рукав, указывая на угол сборочного цеха, где стояли в ряд несколько готовых велосипедов.

— Братец, а это что за диковинные колёса? Без лошади, и… ездят?

Я не мог сдержать улыбки. Её детский восторг был столь искренним, что растопил лёгкую напряжённость, оставшуюся после разговоров об оружии.

— Это велосипед, сестрёнка. Сидишь вот здесь, — я показал на широкое седло, — крутишь педали и катишь себе, куда нужно. Хочешь, один твой будет? Научишься — будешь по всему поместью кататься быстрее ветра. Сейчас таких почти ни у кого нет. Даже сам царь такое изобретение ещё не опробовал.

Глаза Алисы загорелись, а матушка с лёгким укором покачала головой, но в её взгляде читалось одобрение. Подарок был необычным, но явно пришёлся по душе.

Мы уже направлялись к выходу из цеха, чтобы осмотреть другие постройки, как вдруг к нам подбежал запыхавшийся Мишка. Лицо его было озабоченным, но не тревожным.

— Евгений Трофимович! Гонец от Лухицких! Сказывают, что сам Алексей Васильевич с отцом к вам в гости едут. Уже на подъезде, скоро будут.

Эта весть застала меня врасплох. Лухицкие? Сегодня? Я мысленно перебрал вчерашние и позавчерашние дни, пытаясь вспомнить, не назначалась ли эта встреча, но тщетно. Сначала отец с семейством, теперь вот старый товарищ и его родитель… Столько гостей в один день — такого со мной ещё не случалось. Словно сама судьба, долго державшая меня в стороне от родных и близких, решила разом наверстать упущенное.

— Принимать будем, — кивнул я Мишке, стараясь сохранить деловитость. — Распорядись насчёт угощения и размещения. И скажи, чтобы к воротам вышли, встретить достойно.

Повернувшись к родным, я развёл руками.

— Вот так всегда. То пусто, то густо. Теперь, выходит, и с Лухицкими вас познакомлю. Алексей Васильевич — человек надёжный, в Сибири вместе золото мыли, против вогулов стену держали.

Отец одобрительно хмыкнул.

— Значит, свой человек. Тем паче честь должна быть подобающая. Не стесняйся, сынок, по делам своим иди, а мы пока с Игорем твои подарки осмотрим да с матушкой твои новые хоромы обойдём.

Я поблагодарил его взглядом, чувствуя, как на плечи ложится приятная, хоть и неожиданная, тяжесть хозяина, принимающего дорогих гостей. День, начавшийся с суетливых производственных забот, обещал завершиться шумным, многолюдным застольем.

Мы вышли на крыльцо как раз в тот момент, когда по двору, поднимая лёгкую пыль, рысью вкатывался знакомый кортеж Лухицких. Впереди на статном гнедом жеребце ехал Алексей, а следом — пара повозок. Из окна головной кареты уже выглядывало суровое, обветренное лицо его отца, Василия Васильевича.

Я спустился по ступеням навстречу, пока подъехавшие осаживали коней. Алексей легко спрыгнул с седла, и мы обменялись крепкими рукопожатиями, а затем обнялись, похлопывая друг друга по спинам. Его отец выбирался из кареты медленнее, с возрастом и старыми ранами, дававшими о себе знать. Левой рукой, висящей неподвижно и неестественно прямо вдоль тела, он явно не пользовался — последствие давней сечи с татарами, о которой он как-то упоминал. Правой же он опёрся на трость, но встал твёрдо, и его пронзительный, умный взгляд сразу обрёк меня насквозь.

— Василий Васильевич! Честь оказана мне несказанная, — поклонился я, подходя.

— Полно, Евгений Трофимович, — отозвался старик, и в углах его глаз собрались лучики морщин. — Заскучали по своему рудознатцу. Да и сын всё норовил к тебе рвануть, всё рассказывал, какие у тебя диковины понастроены.

Проводив гостей в горницу, я представил их своей семье. Прошла первая, настороженная минута, но вскоре обстановка разрядилась. Трофим Борисович и Василий Васильевич, оказалось, были ровесниками и быстро нашли общий язык, усевшись рядом за столом. Матушка с Анной занялись хлопотами по хозяйству, а Алиса, застенчиво поглядывая на Алексея, пристроилась рядом с матерью.

Застолье затянулось. Подали мёд, варенья, свежий хлеб и холодную дичь. Бежало время, и разговор тек плавно и неторопливо. Василий Васильевич, разгорячённый добрым угощением, оживился и принялся вспоминать былые походы.

— А под Чигирином, бывало… — голос его звучал хрипловато, но уверенно. — Турецкая конница, словно саранча, на наши редуты валит. Жарко было, не приведи Господи. Вот тут-то мне татарин и угодил, — он кивнул на свою больную руку. — Сабельный удар такой, что чуть кости не переломил. С тех пор она и висит, поганая.

Трофим Борисович, в свою очередь, качая головой, принялся рассказывать о тяготах волжской торговли.

— И на реке нынче неспокойно. Всякая голытьба с топорами да кистенями норовить купца ограбить. Приходится и саблю на ветер почистить, и с пищалью на борту не расставаться. Без хорошей охраны — никуда.

Алексей и Игорь, сидевшие рядом, быстро поняли, что оба не чураются ратного дела, и завязали свой, оживлённый разговор о достоинствах разных клинков и приёмов рукопашного боя. В горнице стоял ровный, добрый гул голосов, пахло мёдом, воском и яблоками. Я сидел, наблюдая эту картину, и чувствовал странное, почти мирное умиротворение. Казалось, так могло бы продолжаться долго.

Но когда за окном уже начало смеркаться и первые свечи были зажжены, Василий Васильевич отхлебнул из серебряной чарки, откашлялся и обвёл присутствующих серьёзным взглядом. Шум стих.

— Ну что ж, Евгений Трофимович, хлеб-соль твоя — сахар. И дом твой хорош, и дело твоё крепко. Но пора бы и о будущем подумать. Негоже такому человеку, как ты, без надёжного тыла ходить. Жениться тебе пора.

Слова его повисли в воздухе. Я почувствовал, как внутри всё обрывается и холодеет. Краем глаза увидел, как матушка с надеждой сложила руки на груди, а отец одобрительно кивнул.

— Слово верное, Василий Васильевич, — поддержал Трофим Борисович. — Пора уж о династии думать, сынок. Опора в семье — всему голова.

— Вот именно! — подхватил старший Лухицкий. — Одной моей поддержкой на свете не проживёшь, нужны и другие связи, крепкие, среди знати. Я уж тут навёл справки. Есть варианты, не самые знатные, но роды старые, почтенные. Вот, к примеру, Замятины. Род хоть и небогатый, но честный, из рязанских дворян. Дочку одну растит, смирную, хозяйственную. Им бы зять с головой да с перспективой — только рады будут. Или вот Телепнёвы… Из смоленских. Род захудалый, но древний, при царе Алексее Михайловиче ещё служили. Девушка там, сказывают, грамотная, из себя видная. С такими связями тебе и при дворе укрепиться проще будет, и дело своё расширить.

Я сидел, словно оглушённый, не в силах выдавить из себя ни слова. Мысли путались, пытаясь найти рациональное зерно в этом средневековом, на мой взгляд, предложении. Мозг отчаянно сигнализировал о невозможности такого поворота.

— Что, брат, язык проглотил? — раскатисто засмеялся Игорь, явно получавший удовольствие от моей растерянности.

— Да уж, наш оружейник, кажется, целые залежи золота найти может, а пару слов для невесты подобрать — нет, — вторил ему, хохочая, Алексей.

— Я… — наконец выдавил я, и голос мой прозвучал сипло. — Я понимаю вашу заботу. И ценю, Василий Васильевич, что вы для меня старались. Но это… дело серьёзное. Требует размышления. Позвольте мне не давать ответ сейчас. Мне нужно… подумать.

Последние слова прозвучали почти шёпотом. Наступила короткая, тягостная пауза. Затем Василий Васильевич медленно кивнул, и в его взгляде читалось не осуждение, а скорее понимание.

— Ладно. Не спеши. Подумай. Дело это и впрямь не терпит суеты. Только долго не мешкай, время, оно, парень, уходит.

Глава 3

Ещё несколько дней родственники решили оставаться у меня в гостях, тогда как Лухицкие отбыли на следующий же день, лишь ещё раз напомнив мне о том, чтобы я не забывал искать для себя невесту. У дворян было достаточно дел, чтобы не просиживать штаны за разговорами. Всё же Василий Васильевич был человеком важным для всей армейской структуры страны и общей защиты столицы. Несмотря на все свои проблемы со здоровьем, ему приходилось командовать одним из столичных полков стрельцов, а эти ребята весьма своенравные, как и любые другие представители служилого войска, которому дали слишком много прав и власти. Слишком многого хотели эти люди в красных кафтанах, отчего командир у них должен быть авторитетный человек, готовый к сильным решениям.

Пока семейство гостило в моём имении, я позволил себе чуть больше отдыхать и заниматься новыми проектами. Нужно было наконец приняться за работу над пулей Минье. Пусть в реальности эта пуля и была востребованной среди военных всего пару десятков лет, ведь на смену им пришли винтовки со скользящим затвором и рычажные винтовки, сильно изменившие всю сущность войны, окончательно уничтожив линейную тактику и приведя к рождению настоящего рассыпного строя, где каждый стрелок старался прятаться за укрытием, а не идти в полный рост, ловя телом залпы противоположной стороны. Но у меня же ситуация сейчас была иной. Сомневаюсь, что у меня будет хоть небольшая возможность перейти на новый технологический уровень. Сколько бы у меня ни было знаний, сколько бы ни было опыта, нужно было делать глобальный технологический рывок, затрагивающий разные направления, включая не только металлургию и химию. Много, слишком много людей понадобится для открытий. Максимум, что у меня получится сделать, — так это плохонькие патроны в латунных гильзах на чёрном дымном порохе, но до этого ещё очень далеко, слишком далеко. Даже шпилечные патроны были не столь близки.

Но стоило мне только начать эксперименты с первыми пробными отливками пуль, как объявился гонец. Он застал меня прямо посреди рабочего процесса в литейном цехе. В своём чистом мундире он выглядел как-то странно посреди жаркого помещения, полного гари и пыли. Постоянно озираясь по сторонам, мужчина проходил через ряды работников, занятых литьём пуль и металлических пластин.

— Евгений Трофимович? — аккуратно спросил мужчина, отряхивая одежду. — У меня к вам послание от государя.

— Секунду. Подожди там.

Остановив парня, я натянул на руки плотные кожаные рукавицы и взялся за щипцы. Тигель с раскалённым внутри свинцом с щелчком обхватили щипцы. Уже через несколько секунд я принялся аккуратно разливать свинец по заранее изготовленным деревянным формам. Конечно, выточенное дерево — не самый лучший материал, ведь смоченная древесина разбухает, но это были пробные варианты, рассчитанные на пробные стрельбы. Я экспериментировал с формами и размерами: с углом, который сужался к концу пули, с расширяющимся донцем, с формами. Сначала стоит решить, какая форма наилучшая, доработать её и уже потом заняться исполнением отливки в металле.

Когда свинец наконец закончил булькать и застыл, я снял с лица плотно прижатые очки, скинул рукавицы и посмотрел на гонца, смирно стоящего позади меня. Он смотрел на несколько деревянных отливочных форм с большим интересом, но не терял выправки, сразу же в струну вытянувшись, стоило мне только развернуться.

— Рассказывай.

— Государь Российский Пётр Алексеевич вызывает вас срочно к себе. Приказывает приехать в столицу не позднее чем через три дня.

— Конно, людно и оружно? — спросил я, пятернёй разглаживая волосы.

— Нет. Для личной встречи.

— Хорошо, пусть так, — кивнул я. — Быть может, останетесь у меня сегодня? До Москвы по меньшей мере сотня вёрст. Ни сегодня, ни завтра не обернётесь.

— Благодарю за гостеприимство, но служба обязывает вернуться обратно как можно быстрее.

Гонец кивнул мне в знак прощания, после чего развернулся и поспешил выйти из мануфактуры. Я же задумчиво опустился на табуретку, пытаясь понять, какая же причина царского желания призвать меня в столицу. Обычно, если поступала необходимость увеличить следующую партию пороха или оружия, то отправляли заверенное печатью письмо. Причём самому царю не было нужды отправлять мне личное послание, действуя через приказчиков или иных армейских чиновников, заведующих снабжением войска, хотя чаще всего штуцеры мои отправлялись в его лейб-гвардию, ведь для стрельцов оружие было слишком сложным, и Пётр прекрасно помнил о бунташной природе старого войска и не желал его снабжать такой опасной новинкой. Теперь же он призывает меня лично, а значит, дело куда более серьёзное и нужно собираться уже сейчас. Конечно, из меня выходит не самый радушный хозяин, но делать нечего. Как ни посмотри, но желанию царя мне придётся подчиниться в обязательном порядке.

Выехал в тот же день. Ехать было около сотни вёрст, и в прошлой жизни я выехал бы часа за полтора до необходимого времени прибытия, но сейчас мне приходилось ограничиваться скоростью движения лошади, взяв с собой и заводного коня. Отец настаивал на том, чтобы взять с собой людей, ведь даже вокруг Москвы нет-нет да и встречались разбойники. Мне же брать с собой группу поддержки не хотелось от слова «совсем», ведь чем больше человек, тем меньшей будет скорость, отчего ко мне присоединился только Мишка. Без меня делать в имении ему было просто нечего, а так парень мог предоставить дополнительную огневую мощь в случае начала заварушки. Я даже лично готовил парня, стараясь сделать из него меткого стрелка, видя каждодневный прогресс.

Дорога до Москвы оказалась весьма спокойной. Мы остановились всего лишь на одну ночёвку у весьма милой деревенской пары. Хотя их улыбки вполне могли быть реакцией на серебряный рубль, но как бы то ни было, они приняли нас, обогрели, накормили и даже задали овса лошадям.

Столица встретила нас жарким солнцем. Город жил своей жизнью, хотя сложно было не увидеть изменения после становления Петра на престоле. Не то чтобы часто я оказывался в Первопрестольной, но даже так можно было без сложностей заметить увеличение количества вывесок. Лавок и мастерских, что явно принадлежали иностранным мастерам, стало в разы больше, чем пару лет назад.

Мы проезжали по одной из улиц, смотря на окружающие нас просторы. Мишка был разве что второй раз, отчего внимательным взглядом смотрел на все здания, крестясь на каждую церковь, что только попадала в его поле зрения. Я же не торопился ехать. Царь выдал мне ещё один день, отчего и торопиться не было смысла.

Достигнув знакомой мастерской одного голландского механика, у которого я заказывал часы для дома, я заметил мастера и суетящегося вокруг него человека. Он что-то быстро говорил, часто жестикулируя. Сам голландец отрицательно мотал головой и отвечал, мешая голландский язык с не самым чистым русским, понять который без полной концентрации было проблематично. Меня заинтересовала эта ситуация, и даже появилась мысль о том, чтобы отправить в отцовский дом ещё одни часы, а потому я сделал жест своему спутнику и остановился подле мастерской часовщика.

— Господин Хендрик, приветствую вас, — поздоровался я с мужчиной, прикоснувшись к козырьку своей шляпы и посматривая в сторону его странного гостя.

— Здравствуйте, герр Евгений, — оторвался мастер от диалога. — Пришли заказать новые часы?

— Да, хотел бы поинтересоваться, сколько будет стоить модель.

— Конечно, я всё вам сейчас расскажу.

Голландец что-то сказал своему собеседнику, после чего развернулся и решительно вошёл в здание. Из слов его я смог выделить только «нет», «никогда», «грязный чех». Раньше я не видел подобного обращения к другим людям от этого голландца, выступавшего обычно как образец спокойствия. Сам этот «грязный чех» выругался и в сердцах махнул рукой. Он выглядел как весьма умелый мастер, с учёностью и опытом в глазах, да мозолями на руках.

— Господин, позвольте узнать, что вы не поделили с Хендриком? — окликнул я уходящего незнакомца.

Он моментально развернулся и явно хотел сказать мне что-то нелицеприятное, но, заметив висящие на поясе пистоли, проглотил слюну и вновь приобрёл спокойное выражение лица.

— Скажите, как я могу к вам обращаться, пан? — проговорил мужчина на очень приятном русском.

— Евгений меня зовут. Можете общаться со мной как с равным.

— Я Мартин из Рудной Горы, что в Богемии. Я механик и кузнец, прибыл на заработки сюда, в Москву. На моей родине говорили о том, что ваш царь принимает мастеровых людей. Я приехал сюда, но работы никто не даёт. У меня хорошие руки, крепкая голова.

— Говоришь, что ты механик? — я прищурился, смотря ему в глаза. — Знаешь дорогу до Серпухова?

— Если будет нужно, то я найду, — с готовностью ответил мужчина.

— Тогда отправляйся туда, — я раскрыл кошелёк и вытянул оттуда серебряный рубль. — Если ты хороший работник, то сможешь работать на моей оружейной мануфактуре. Я не меньше царя люблю умелых работников. Оплату получишь справную, а это тебе на дорогу. — Щелчок, и монета отправилась в руки мастера.

— Хорошо, пан, — Мартин заулыбался во все тридцать два зуба. — Я завтра же выдвинусь в ваше село.

Распрощавшись с чехом, мы двинулись дальше к Кремлю. Изнутри меня начали съедать сомнения. С одной стороны, если царь решил вызвать меня к себе, то это должны быть важные новости, но сохранялась возможность, что против меня решило выступить одно из крупных семейств. Хотя в конфликты я не вступал и старательно обходил столкновения стороной, собираясь сохранять хоть какое-то подобие нейтралитета во всей внутригосударственной грызне. По крайней мере, пока не завоюю достаточно влияния на царя.

Привратники состояли из личной лейб-гвардии государя, и я с удовольствием отметил, что они вооружены были штуцерами моей сборки. Я на мгновение даже налюбовался, пусть и понимал, что вскоре всё может измениться. С введением нового боеприпаса скорострельность возрастёт, и тогда гвардия станет огромной опасностью для любого противника, будь то наглый турок, горделивый швед или лихой казак. Как только будут готовы новые боеприпасы, пехотная война во многом изменится. Да, они сложнее в производстве, но не настолько, чтобы производство не было возможным в рамках одного предприятия.

Слуга в тёмно-зелёном мундире преображенцев молча кивнул, пропуская нас вглубь кремлёвских палат. Странно было проходить эти ворота без долгих допросов и проверок — видно, царь распорядился заранее, показав мне лицо. Каменные своды, густой запах воска и древесины, мерный шаг часовых — всё это нагнетало внутреннее напряжение.

Мы вошли в кабинет — просторное помещение с дубовыми панелями на стенах и большим столом, заваленным картами и чертежами. Пётр Алексеевич стоял у окна, положив ладонь на рукоять торчащей из ножен шпаги. Его колючий, насмешливый взгляд сразу же уставился на меня.

— Ну, Ломатёв, явился, — голос государя прозвучал спокойно, но с лёгким подтекстом. — Не люблю, когда заставляют себя ждать, но твои заслуги пока перевешивают.

Я поклонился, стараясь не выдавать внутренней тревоги.

— Чем обязан, государь?

Пётр отошёл от окна и упёрся руками в стол.

— Скоро идём на Азов. Татары с турками совсем обнаглели после «походов» моей сестры, так что осадить их надо и выход в Азовское море заиметь. Нужны люди, способные действовать неожиданно. Ты показал себя в Сибири — сумел и золото найти, и острог поставить, и оборону организовать. Пусть и без воинского опыта.

В груди похолодело. Я ждал этого момента, но всё равно боялся его, понимая, что любое столкновение может привести к моей смерти. Вот только я старался действовать со стороны. Да, это некрасиво, да, не столь храбро, но я помнил каждое столкновение, страх и адреналин. Но мои планы не столь хорошо сходились с планами царя на мою фигуру.

— Ваше величество, — начал я осторожно, — я глубоко благодарен за доверие, но я — купец и конструктор, а не воевода. Руководить экспедицией — одно, а вести сотню человек в бой — совсем другое. Я не обучался тактике, не знаю строевого устава…

В разговор вступил Меншиков. Он оказался стоящим за моей спиной. На губах бывшего простолюдина и будущего главного коррупционера всея Руси времён Петра играла ухмылка. Он надменно фыркнул, держа руки скрещенными на груди, смотря на меня, как на грязь под ногтями.

— Дворянство тебе даровано, Ломатёв. А значит, и долг перед Отечеством имеется. Не отлынивай. Государь видит в тебе потенциал — грех им не воспользоваться.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ловко меня загнали в угол.

— Я не отлыниваю, Александр Данилович. Но одно дело — потенциал, и совсем другое — умение. Без подготовки я погублю и людей, и дело. Да и где мне их взять, этих ста бойцов? Вербовать частным порядком — такое право мне не даровано.

Пётр внимательно слушал, его пронзительный взгляд будто прожигал меня насквозь. Он обменялся взглядом с Меншиковым, затем твёрдо произнёс:

— С этого момента — даровано. Разрешаю тебе набирать добровольцев из вольных людей в Москве и подмосковных городах. Стрельцов не трогай — своих командиров хватает. Бери охотников, отставных, оружейников — кого сочтёшь нужным. Со снабжением определимся, как только людей наберёшь. Отчёт мне каждый месяц нужен. Всё до последних мелочей должен в них рассказывать.

Сердце упало. Путь к отступлению был отрезан. Царь не просто просил — он приказывал, давая при этом уникальную возможность. Отказаться — значило навсегда похоронить свою репутацию и все амбиции.

— Понимаю, — тихо ответил я, чувствуя тяжесть ответственности. — Постараюсь оправдать доверие, государь.

Я задумался, понимая опасность будущего приключения. Собрать целую сотню бойцов — не столь просто. Им нужно было выплачивать жалованье, закупать одежду и оружие. Если с последним вопросов не было, то вот с остальными вопросов было очень много. Я имел лишь смутные предположения, как мне действовать дальше. Ладно, сотню справных воинов смогу ещё отыскать, снабжу с собственного плеча или же запрошу из государевой казны снаряжение, но как их обучить? Если принцип индивидуальной стрельбы мне был понятен, то вот командовать целой сотней бойцов, которые должны палить залпами… Нужен будет умелый командир, знающий, как действовать в крупном бою, знающий опасности, которые несут турки и крымские татары, знающий, как поставить себя перед воинами.

— Чего же ты тогда встал как вкопанный, если всё понял? — ухмыльнулся Меншиков. — Время — деньги.

— Хочу узнать у государя, могу ли взять к себе на помощь человека умелого, что не только меня обучить сможет, но и поможет роту профессиональную поставить?

— И кого же ты хочешь призвать? Немца какого или среди дворян старых найдётся умелец? — спросил царь, смотря мне в глаза с прищуром. — Учти, что мне не нужна очередная стрелецкая сотня. Мне нужно умелое подразделение, а не очередная сотня стрельцов, что на бунт встанет, как только что-то им нравиться перестанет.

— Алексея Лухицкого хочу себе в помощники взять. Он мне в поисках золота тогда изрядно помог, воин он умелый и опытный. Пусть с ногой у него проблема имеется, но как командир он очень хорош.

— Твоё право, — кивнул Пётр. — Знаю его. К ратной службе в полках строевых он всё равно не годен будет, так что пускай он тебе поможет, коль вопросы будут. А сейчас ступай, Евгений, ступай. И если будет у тебя придумка какая, то завсегда пиши. И чтобы через месяц мне пришло послание от тебя, что сотня сформирована и приступает к обучению. Если не лично проверять приеду, то человека своего точно пошлю.

Глава 4

‑ Быстрее!

Клинки засвистели быстрее. Алексей двигался по двору со страшной скоростью, несмотря на увечье. Он всегда находился на несколько шагов впереди, перемещаясь с плавностью и хищной грацией. Ратник крутил в руке саблю, отражая каждый мой выпад, с какой бы скоростью и выдумкой я его ни нанёс. Клинок просто не успевал достигать его тела, как слышался звонкий щелчок, и сабля моя норовила вылететь из рук, улетая в землю девяносто первого года.

‑ Выше!

Я чертыхнулся и отшагнул назад, вытирая проступивший пот на лбу. Любое движение Алексей считывал быстрее, чем самый мощный компьютер из моего времени. Стоило мне сделать вдох, движение кистью, как он уже заранее знал, насколько ему нужно отступить, как вывернуть кисть для защиты. Он казался крепостью и на несколько голов превосходил любого, с кем мне раньше приходилось скрещивать сабли.

‑ Сильнее!

Вдох, шаг, глянуть в другую сторону и нанести удар с оттягом. Деревянная сабля с чертовским свистом устремилась в шею учителя. Деревянное острие рассекло воздух, обещая наконец прорвать монолитную оборону наставника, но тот за мгновение до удара отклонился и подбил саблю снизу. Запястье взревело от боли и напряжения, но я не отступился, разя стремительно. Сверху, снизу, сбоку, в грудь, в челюсть, в ногу – удары наносились всюду, где только был мельчайший намёк на открытость, недостаток концентрации или внимания. Но ведь нет – Лухицкий мастерски защищался, а в ответ напрягал меня контратаками, разрушавшими любые мои планы лёгким щелчком пальца. Я был на грани своих жизненных ресурсов и выносливости, ноги уже пылали от этого смертельного танца, лёгкие бы с удовольствием покинули меня, а сердце вырвалось из груди, но Алексей даже не запыхался, спокойно отражая мои жалкие попытки. И я готов был отдать все конечности сразу на отсечение, что воин сдерживался. Он не раскрывал всего своего потенциала, не то жалея меня, не то просто не желая устать.

Всего секунда – и я оказался на земле. Вот только стоял на уставших, но крепких ногах, а теперь валяюсь на холодной земле, смотря в удивительно чистое небо. На момент даже почувствовал себя Болконским на Аустерлице, но сразу же меня вырвал из раздумий задорный голос Алексея.

‑ Да уж, купец, из пистоля и пищали ты врага разить горазд, но коль до сабельного боя дойдёт дело, то худо тебе будет, – ратник улыбнулся и сделал несколько глотков из стоящего на скамье кувшина. – Тебя же любой татарин или лях порубит. Подтягивать надо умение. И быстро надо подтягивать навыки. Раз тебя командовать поставили, то соответствовать.

‑ Да иди ты…

‑ Куда идти‑то? Ты меня самолично сюда пригласил. Слёзно умолял меня помочь тебе.

Это было правдой. Алексей был едва ли не единственным человеком из воинов, который был способен обучить меня в сжатые сроки. Можно было бы попытаться позвать к себе умелого специалиста из Европы, имеющего опыт из Деволюционной, Сконской или Голландской войны. Вот только никто не отменял проблемы как языковые, так и культурные. Сложно голландцу или немцу обучить русского мужика, особенно если и веры разной, и привычек. Вон, того же кальвиниста Лефорта уж больно сильно невзлюбили стрельцы, что считали его еретиком и врагом православной веры. Русский русского учит куда лучше, знает, когда нужно прикрикнуть, когда умаслить и когда дать в лицо. Потому‑то я хотел взять к себе Лухицкого. Он был дворянином, успевшим получить нужный боевой опыт, но не успел зачерстветь как командир, всё ещё готовый к реформам и изменениям в привычной военной доктрине. Ещё в экспедиции я отметил, что с простолюдинами он общается спокойно, даже с некоторой братской ноткой.

‑ Пригласил, – сокрушённо согласился я, поднимаясь на ноги, опираясь на саблю.

‑ Значит, учиться тебе нужно. Учёба даёт тебе возможность выжить и не пасть в грязь лицом пред своей сотней. Ты же теперь не просто экспедицией командовать должен, а воинами. Каждая рота за другую ответственна. Если одна сплохует, то другая за ней пойдёт. Представляешь, что такое паника? Я вот знаю и нет ничего ужаснее неё на поле боя, когда один за одним полки бежать начинают. И конница за их спинами скачет. Можешь себе представить, как сабли спины рубят? Людей тогда пластами косят, так что нельзя тебе так сделать, чтобы люди в тебя усомнились, а иначе беда будет.

Я поднялся, отряхнув с кафтана налипшую землю, и с новым, острым пониманием принял боевую стойку. Совет Алексея сложно было назвать упрёком. Он давал мне важный урок, чтобы выжить в аду полноценной войны, что ждала нас у стен Азова, бывшей цитаделью Османской Империи, защищающей турок от появления Российского Флота в Азовском Море. Да и сложно сказать, что я не опасался этой войны. Вернусь живым, но с большими потерями – покрою себя позором на всю жизнь.

‑ Ладно, учи, – выдохнул я, сжимая рукоять учебной сабли до хруста в побелевших костяшках. – Покажи, как надо.

‑ Вот теперь другое дело, – одобрительно кивнул Алексей. – Забудь, что ты стоишь на ровном месте. Представь, что под ногами палуба качающегося струга или скользкий глинистый склон. Ноги шире. Колени полусогнуты, всегда готовы пружинить. Тяжесть тела распредели – не заваливайся ни вперёд, ни назад. Центр держи, а то как студень на морозном ветру болтаешься.

Я попытался скопировать его устойчивую, но подвижную позу. Он подошёл, грубо поправил мои плечи и бедро, шлёпая по ним саблей плашмя.

‑ Так. Теперь о клинке. Не дрова рубишь. Сабля – продолжение твоей руки. Удар должен идти не от плеча, а отсюда, – он ткнул пальцем мне в солнечное сплетение, – всем корпусом. Коротко, резко, с оттяжкой. Целься не в доспех, а в щель. Хотя, в доспехах они уже давненько не воюют, но если придётся, то по стали бить смысла нет – силы потеряешь, а результата не будет. В шею, в подмышку, в кисть, снимающую поводья. Запомни – один точный удар ценнее десяти лихих размахов.

Мы сошлись вновь. На этот раз я не кидался в атаку, как ураган, а старался держать дистанцию, внимая каждому его движению. Алексей двигался легко, почти танцуя, его сабля жила своей жизнью – то отбивала мои попытки атаки с глухим стуком, то молниеносно контратаковала, останавливаясь в сантиметре от моего горла или груди.

‑ Держи дистанцию! Не подпускай! Видишь, я наношу удар? Парируй и сразу уходи с линии, шаг в сторону! Не встречай силу силой – отведи её!

Я задышал тяжело, но уже не от паники, а от концентрации. Постепенно моё тело начало запоминать правильные движения. Рука сама тянулась парировать под правильным углом, ноги инстинктивно уступали и наступали. В какой‑то момент мне даже удалось отбить его клинок и нанести свой, заставивший Алексея сделать полноценный шаг назад для парирования.

‑ Вот! Видишь? Уже лучше! – одобрительно крикнул он, и в его глазах мелькнула искорка уважения.

Мы продолжили, снова и снова. Я не стал внезапным гением фехтования, но каменная стена моей неумелости дала первую трещину. Я начал чувствовать саблю, предугадывать некоторые его манёвры, понимать ритм боя. К концу тренировки я валился с ног, рубаха промокла насквозь, а руки дрожали от напряжения. Грудь горела огнём, но я чувствовал себя намного увереннее, чем несколько часов назад. Ошибки стали куда понятнее, что реакция слишком медленная, чтобы отразить удар, не хватает подвижности в бою один на один, атаки слишком сильно предсказуемы. Но все эти проблемы были решаемы, требовалось лишь время и постоянная практика без жалости, послаблений и учтивости – лишь тяжёлая, изматывающая схватка до крови.

Отпив воды, Алексей сел на скамью рядом, его лицо стало серьёзным, а румянец после тренировки сумел сойти с лица.

‑ Ладно, с саблей прогресс есть. Теперь о противнике. Под Азовом встретим в основном две породы воинов. Крымские татары – это вихрь. Конные лучники. Их тактика – измотать, засыпать стрелами, вызвать панику и ударить в рассыпном строю. Раньше мы хоть в доспехах ходили, хоть как‑то стрелы держали, но сейчас время уж сильно иное. Против их стрел наши штуцеры – царский подарок. Держи строй, стреляй залпами – и они не выдержат. Но если врубятся в саблях в ближний… они вертки, режут с седла, любят обманывать, отступать и внезапно разворачиваться. Главное – не дрогнуть и не побежать. Бегущего они вырежут как стадо баранов. Потому если и придётся с ними сражаться, то либо конницу поместную отправить придётся, либо со штыками принимать наскок, – он помолчал, вытирая пот со лба, – А вот если дойдёт дело до янычар… это стальные стены. Турки берут не лихой удалью, а дисциплиной и упорством. Их пехота стоит насмерть. Рубиться с ними в тесной сече – тяжкое дело. Они сильны, выносливы, так что просто так их пройти не получится. Они, знаешь ли, славяне часто, которых ислам принять заставили ещё в детских летах. Так что воины они бодрые ещё по крови.

‑ Девширме. Так налог этот называется. Детей с Балкан собирают из христианских подданных Империи.

‑ Откуда знаешь? – Лухицкий прищурился.

‑ Это единственное из знаний моих, которые тебя удивляют?

‑ Тоже верно, – согласился ратник. – В общем, слабость имеется у янычар некая. Они привыкли давить массой и стойкостью. Если устоять перед их первым, самым яростным натиском, если нанести им чувствительный урон и перейти в контратаку… они могут дрогнуть. И вот тут – самое главное. – Алексей с силой вонзил саблю в землю, вогнав минимум половину от клинка. – Если турки побежали – добивай. Без жалости, без остановки. Дашь им передышку, возможность перегруппироваться – они снова станут грозной силой. Ломай их строй, гони, руби, пока есть силы. Победа часто куётся в тот миг, когда враг оборачивается спиной. Запомни это. Но с татарами иначе – у них стратегия одна и та же уже десятки лет тянется. Они могут отступить, а потом двинувшиеся полки расстрелять с расстояния. Так что с разным солдатом по‑разному биться нужно. Всех одним молотом разбить не получится.

Я задумался над словами Алексея, пытаясь вспомнить хронологию Первого Азовского Похода, к которому мы сейчас и открыто подготавливались. Российская группировка тогда рассчитывала около тридцати тысяч человек, разделённых на две армии. Одна из армий, под руководством Шереметева, должна была отвлечь внимание крымских татар, проводя всяческие манёвры в низовьях Днепра, стараясь напрягать силы турок и татарской конницы на дополнительный театр военных действий. В это же время армия Шеина с самыми лучшими частями из гвардейских, Лефортовского, Бутырского и иных стрелецких, при поддержке казаков, двигалась на юг, разделившись на две части: движущиеся по суше и выступающие по рекам.

Сам Азов был очень добрым укреплением с семью бастионами и мощным земляным валом. Сам гарнизон мог насчитывать до семи тысяч человек, представленных, по большей части, местными ополченцами и янычарами, при поддержке немногочисленных сипахов.

Где‑то в конце июня войска должны будут соединиться и окружить Азов с суши, оставляя открытым морской путь. Турецкая эскадра в это же время преспокойно себе стояла на рейде и беспрепятственно снабжала гарнизон морем. Именно это было ключевой ошибкой, ведь какой толк от долгой осады, если противник имеет вполне себе ощутимые возможности восполнять затраченные ресурсы.

Во время осады Пётр должен будет находиться в армии в звании бомбардира, лично при этом участвуя в рекогносцировке и организации осадного лагеря. Сама же русская армия должна будет вести подкопы и строить осадные укрепления, но эти осадные работы велись слишком уж медленно и неумело, сильно снижая эффективность осады и растягивая время.

В конце июля, после плотной бомбардировки крепости, начался генеральный штурм. Вот только мощи артиллерии не будет хватать для того, чтобы разбить толстые стены Азовской Крепости. Итогами штурма станут тяжёлые потери русского воинства и отход на прежние позиции.

Как только заканчивается первая, полностью неудачная попытка штурма, вновь будут предпринята повторная попытка осады. Под руководством Петра начнутся попытки насыпать высокий вал, чтобы артиллерия могла расстреливать внутренности крепости, но защитники смогут эффективно противодействовать подкопами, обрушивая русский вал. Затем будет удачный манёвр казаков, которые своими силами смогут отхватить у крепости пару каменных башен, но с тяжёлыми потерями турки смогут выбить их оттуда, а новый массированный штурм не принесёт осязаемых результатов, пусть на время и удастся закрепиться внутри крепости, а осада свернётся к осени. Уже при отходе войско понесёт ещё больше потерь от болезней, голода и недостатка снабжения.

Что из этого выходит? Есть минимум три варианта, которые могут теоретически помочь в удачном исходе похода. Во‑первых, нужна артиллерия, куда более мощная, чем в данный момент имеет парк пушек. С этим я очень навряд ли смогу помочь. Весь мой опыт крутился вокруг конструирования ручных моделей огнестрельного вооружения, а пушки – это совсем другой опыт, другой уровень, более сложные подсчеты. Нет, попытаться можно, но на это уйдут месяцы, а силами своей мануфактуры я никак не смогу осилить производство в нужных масштабах. Выходит, нужно действовать иначе.

Во‑вторых, можно попытаться сделать своеобразный вид штурмовой пехоты, чтобы заиметь возможность взять укрепления при меньших жертвах, но здесь у меня не было ни малейшего представления, как это исполнить в реальности. Сильно бы помогло многозарядное оружие и в теории его можно было бы создать, применив поворотный механизм на манер револьверного. С поставкой производства капсюлей на поток такой механизм становился реальнее, но подобная бандура будет весить слишком много, стесняя воинов в движении. Если ещё установить что‑то этакое на телеги и использовать в качестве крепостного ружья ещё можно, то вот в мобильном варианте вес и дороговизна будет слишком неоправданной. Гипотетически можно попробовать произвести револьверы на шпилечных патронах, это значительно повысит скорострельность, но такой товар будет штучным и далеко не факт. Одеть пехоту в латный доспех? Ружейный залп они всё равно не выдержат, а сильно потеряют в мобильности, что при штурме отнюдь не лишняя. Вот и выходит, что штурмующим помочь у меня не получится.

В‑третьих, остаётся только помощь с воды. Нужно было по меньшей мере одно манёвренное судно, имеющее возможность вести огонь по турецкому флоту. Выходит, что совместно с обучением роты мне нужно было усиленно начать заниматься производством первого парового двигателя, а затем и вопросом его установки на судно. Да, слабый двигатель никак не пойдёт, но если довести до ума, то идея может выгореть. Конечно, я не буду замахиваться на тяжёлые дредноуты с их толстой бронёй и мощными орудиями, но даже одно судно, что может двигаться как ему заблагорассудится, во все стороны, одновременно с тем поливая врага огнём, может принести очень хороший результат. Да, турки могут привести свою эскадру под стены Азова и тогда даже пароход не сможет оказать достойного сопротивления, но припасы могут закончиться куда быстрее, чем вести дойдут до ближайших военных баз.

‑ Значит, нам нужно создать хотя бы паритет на море, – твёрдо сказал я, хлопнув себя по колену.

‑ Ты о чём?

‑ О том, что если мы не заимеем возможность блокировать крепость с воды, то никакого толку от нашей блокады не будет. Турки смогут просто снабжать свою крепость с воды, и тогда толку от осады не будет.

‑ А ты как с этим можешь помочь? – поднял брови Алексей. – Тебе же сказали только роту собрать. Да и не слышал я, чтобы ты умел делать корабли делать справные. А у турок флот большой, сильный.

‑ Ты ещё многое обо мне не знаешь.

Глава 5

Работа по найму людей шла полным ходом. Я отсылал в города и веси людей, собирая каждого, кто готов был нести службу и хоть сколько-то подходил под нужные мне характеристики. Не сказать, чтобы я набирал исключительно великанов под гренадёрский полк, но последние доходяги тоже никому не были нужны. Можно попытаться воспитать хорошего солдата и из последнего бездомного, упавшего в самый низ социальной ямы, но на это требовалось слишком много времени, которого у нас не то чтобы было в достатке.

Но через две недели с моего посещения Москвы в Серпухове стояла сотня мужчин, разходившихся по возрасту, но желавших нести службу за весьма немалую награду с моей стороны. Часто это были свободные крестьяне и горожане, что не находили в привычной жизни своего счастья, а потому решившие податься на военную службу.

В сопровождении Алексея я двинулся вдоль неровного строя рекрутов, вглядываясь в их лица и глаза. Многие были молоды, едва только достигнув шестнадцати лет, другие уже успевшие прожить жизнь мужиками. Кто-то из них отводил взгляд от меня, пряча глаза, другие смотрели с вызовом или со смиренным спокойствием. Никто из них не успел получить платы за прибытие, и все ждали, что будет дальше.

— Зубы показывайте, — приказал я.

Медицина в это время была ещё не столь сильно развита, отчего найти рекрута с нужным количеством зубов было не так просто, но меня поражало, с какой же тщательностью подошли к выбору мои глашатаи. Пусть полного набора зубов почти и не удавалось встретить, как бы ни хотелось, но все были пригодны для того, чтобы скусить патрон, а этого было достаточно. Даже Пётр в период набора рекрутов во время затянувшейся Северной войны не принимал к себе беззубых мужчин. Конечно, они могли бы сворачивать патрон пальцами, но всё это было ненадёжно и медленно, отчего равномерность залпов и общая скорость стрельбы очень сильно страдала.

Пополнением я был более чем доволен, а за моей спиной стоял улыбающийся Алексей. Как ни посмотри, но он был доволен открывающимся перспективам вернуться на поля войны. Пусть официально он не был вовлечён в работу над новой ротой, но это было лишь временно, и я чётко вознамерился обратиться с такой просьбой, но для начала было необходимо показать справный результат. Если царских ожиданий не оправдаю, то и не стоит просить о том, чтобы вернуть своего друга на службу.

— Кто из вас имеет боевой опыт? — выкрикнул я. — Сделайте шаг вперёд.

Из строя неумело шагнуло несколько человек. Я пригляделся к ним — все были мужчинами лет тридцати. Один из них особенно выделялся — невысокий, с прищуром, шрамом, тянущимся через лицо. Он не выделялся никакими физическими формами, казался ниже многих остальных рекрутов, и в бою на него я бы ставить не стал, но в нём ощущалась смесь уверенности и спокойствия. В отличие от остальных новичков, мужчина стоял спокойно, не суетясь и не оглядываясь по сторонам.

— Как звать тебя?

— Павел я, — всё так же спокойно отозвался мужчина, почесав шрам на лице.

— Кто же тебя, Павел, так иссек?

— Татарской саблей по лицу перетянуло. Я раньше в Воронежском гарнизоне был ополченцем. Налетели как-то татары на нашу землю, попытались пойти. Мы наскок тогда отбили, но татарин след на лице мне оставил.

— Раз ополченцем был, то и с огненным боем должен быть знаком?

— Так оно, — Павел кивнул, отчего борода его колыхнулась из стороны в сторону. — И саблей орудовать могу. Не стрелец, ясно дело, но оружие не чуждо.

Я улыбнулся и сделал жест рукой. Тут же подбежал Мишка, протянув мне заряженный штуцер. Я взвесил оружие в руке, посмотрел на накинутый капсюльный колпачок, а потом протянул оружие Павлу. Тот спокойно взял штуцер и, прищурившись, осмотрел конструкцию замка.

— Это оружие моего производства. Коль ты боец, то сможешь попасть туда.

Мой вытянутый палец ткнулся в сторону насыпанного холма, перед которым выстроилась линия самодельных мишеней в человеческий рост, размалёванных кругами при помощи битого кирпича. Расстояние от строя было всего шагов сто, может быть, чуть больше. Для гладкоствольной пищали расстояние слишком большое, чтобы бить прицельно, но штуцер должен был взять его без особенных проблем.

Мужичок, кивнув, встал в стойку и, прижав приклад к крепкому плечу, выстрелил. На прицеливание ему понадобилось от силы пару секунд, и вот он стоял, окутанный облачком порохового дыма. Я же вытянул из кармана подзорную трубу и посмотрел на мишень. Она была поражена прямо в «голову».

— Справная пищаль, — кивнул своим мыслям Павел. — Очень справная. Думаю, если цепью стрельнуть, то задолго можно врага бить.

— Будешь у меня десятником.

Мне нужны были командиры низшего звена, а потому я принялся одного за другим назначать на посты десятников. Старался брать людей постарше, а не юнцов с горящими глазами, которые, едва увидав пищаль, уже тянулись к оружию. Всё же молодость слишком плотно соседствует с дуростью, а на поле боя это может быть слишком большой проблемой. Не послушается такой молодой командир приказа и подставит остальную роту, а может, и целый полк.

Но сразу же учить их бою было слишком бесполезно, а потому, как только рота расселилась в отстроенных для них длинных бараках-казармах, Алексей принялся за муштру. Критически важно было насадить им в головы мысль о том, что приказ командира есть ничто иное, как закон, исполнение которого обязательно. Да, не всегда они кажутся разумными, но сначала их нужно выполнить, а уж потом можно и оспорить.

Я смотрел за приготовлениями войска из цеха, наблюдая за тем, как льются пули в формы. Сложно было разорваться между нужными делами, хотя что-то мне подсказывало, что нужно показать своё лицо перед солдатами. Они, быть может, начнут воспринимать дворянского сына за своего командира, но на поле боя командовать ими буду я, но контрольная партия нового боеприпаса была не менее важна. Думаю, для противника будет большим удивлением рота пехотинцев, которая способна сделать три-четыре залпа из дальнобойных ружей, и это при условии стрельбы залпами, а если бить вразнобой, то скорость ещё сильнее может увеличиться.

За отливом начался долгий и нудный процесс сборки патрона. К каждой отлитой пуле прилагался металлический колпачок, который вдавливался в дно пули при детонации пороха, расширяя её и вставляя в нарезы ствола. Это и было главным преимуществом таких зарядов. Пуля легко влетала в ствол, проваливаясь внутрь так, будто была гладкой, а уже потом летела со стабилизацией и скоростью пули из нарезного ствола. Да, процесс был технически сложным и требовал от литейщиков больше концентрации, но если это даст мне возможность заиметь роту дальнобойных стрелков с высокой скоростью стрельбы, то всё оно того стоит.

Собрав по десятку патронов с пулями разной длины и формы отливки, я выбрался из цеха, прихватив с собой и один из штуцеров. Нужны были испытания, без которых начинать полноценное производство было бы смертельной ошибкой.

Подготовив несколько мишеней, я улёгся на плащ в четырёхстах шагах от них, а рядом положил записную книжку, карандаш и подзорную трубу. Мишени специально были расчерчены таким образом, чтобы понять расстояние отклонения при выстреле. Конечно, залповая стрельба будет иметь совсем другой исход, в отличие от одиночных выстрелов, но никто не отменял возможностей ведения прицельной стрельбы десятком самых метких стрелков, выбивающих командирский состав вражеских подразделений.

Начался монотонный процесс отстрела взятых с собой зарядов. Выстрел за выстрелом, запись за записью я открывал для себя полную мощь этого оружия. Часть пуль оказалась откровенно безнадёжной, уходя сильно в сторону от мишеней. Уж не знаю, в чём была проблема — в отливке ли, в самой неправильной форме, но они сразу были выброшены из конкурса. К моему удивлению, наилучшей пулей оказался тупоконечный вариант с очень тонкими стенками донца пули. Она не требовала дополнительной металлической чашечки в донце — силы пороховых газов хватало для того, чтобы пуля вставала в нарезы. Она лишь немного уступала в точности другим видам снарядов, но была куда проще и дешевле в производстве. На расстоянии в четыреста шагов я попадал в семи из десяти попыток, а этого вполне достаточно, чтобы бить залпами, рассеивая линии врага.

Работа закипела с утроенной скоростью. Литейщики сформировали удобные формы для отливки и теперь начали производство сразу по двум линиям — простые шаровидные пули для пищалей и фузей, а также пули Минье.

От работы меня успел отвлечь Мартин. Я уже успел забыть о чехе, который усердно работал в оружейном цеху, собирая штуцеры, отчего его появление оказалось неожиданным. Он подошёл ко мне, бесцеремонно разложив передо мной на столе целый чертёж.

Я несколько минут разглядывал выложенные передо мной листы, расчерченные аккуратными, точными линиями. Мозг отказывался верить в увиденное. Я бы ещё мог понять, если бы это был эскиз, но фактически это был полноценный чертёж паровой машины. И ведь даже не начальный, примитивный чертёж насоса Ньюкомена, который предназначался для откачки воды из шахт, а полноценный стационарный двигатель с цилиндром, маховиком и шатунно-кривошипным механизмом.

Я почувствовал, как кровь отливает от лица. Сложно было представить, что кто-то сумел придумать сильный механизм за сотню лет до реальной истории. Если у меня была возможность воспользоваться знаниями из будущего, выдавая прорывную технологию за гениальную выдумку, то Мартин был сыном своего времени. Он обычный механик из Богемии, а не путешественник во времени, каким был я.

— Это... — мой голос сорвался на хриплый шёпот. Я ткнул пальцем в центральный узел — цилиндр с парораспределительным золотником. — Рассказывай. Как ты это придумал?

Мартин, видя мою реакцию, заметно смутился и расплылся в довольной улыбке. Он явно ожидал интереса и его получил.

— Ну, пан Ломатёв, идея пара ведь не нова, — заговорил он с удовольствием, погружаясь в объяснения. — Отцовский коллега, один рудный мастер, часто говорил о силах, что заключены в кипящем котле. Я много лет думал, как эту силу не просто выпустить, а обуздать, заставить работать постоянно, а не одними толчками. Всё началось с наблюдений за кузнечными мехами и устройством водяных колёс... — он увлечённо повёл пальцем по чертежу. — Вот видите, пар из котла поступает сюда, в золотниковую коробку. Я придумал этот механизм, чтобы пар попеременно подавался то в переднюю, то в заднюю полость цилиндра, толкая поршень туда-сюда. А вот это — шатун и кривошип. Они преобразуют возвратное движение во вращательное, которое можно передать на маховик, а с него — на любые механизмы: насосы, молоты, пилы...

Я слушал, не перебивая, мысленно сверяя каждое его слово с известными мне принципами термодинамики и машиностроения. Всё было верно. Более того — изящно и эффективно для этого века. У меня внутри всё переворачивалось от смеси восторга и жуткой, леденящей доли сомнения. Неужели гений одного человека способен так обогнать время? Хотя, чего уж тут думать. Таких вот выдумщиков был вагон и маленькая тележка: да Винчи, Тесла, Бэббидж, Дизель, Циолковский.

— А конденсатор? — не удержался я, указывая на резервуар, подключённый к выпускному патрубку. — Для чего он? Чтобы создавать разрежение после рабочего хода и увеличивать коэффициент полезного действия?

Мартин замолчал на полуслове. Его улыбка медленно сползла с лица, сменилась красноречивым, ошеломлённым изумлением. Он смотрел на меня так, будто я только что прочёл его сокровенные мысли.

— Вы... вы поняли это с одного взгляда? — прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти суеверное почтение. — Да... именно так. Отработанный пар охлаждается здесь, превращается обратно в воду, создавая вакуум, который подтягивает поршень... Но это... это сложнейшая часть расчётов. Большинство мастеров, которым я показывал эскизы, не могли понять даже принципа работы золотника, а вы... — он развёл руками, не в силах подобрать слова.

Меня будто окатило ледяной водой. Я слишком много сказал. Выдал знания, которых у меня не должно было быть.

— Удачная догадка, — поспешно сказал я, отводя взгляд и делая вид, что вновь изучаю чертёж. — Ты так логично выстроил объяснение, что всё стало на свои места. И... у меня были схожие мысли, но я не мог их оформить в законченную конструкцию. — это было враньё, но лучшего оправдания у меня не нашлось.

— Тогда, пан Евгений, вы понимаете, что это... — он обвёл рукой чертёж, — это может перевернуть всё. Мельницы, кузницы, насосы, суда... Всё, что требует силы. Мы больше не будем зависеть от ветра и течения рек.

— Я понимаю, — твёрдо сказал я, чувствуя, как восторг и азарт наконец перевешивают первоначальный шок. — Мы построим его. Прямо здесь. Твои чертежи — это готовая инструкция. Скажи, что тебе нужно? Люди? Материалы? Станки?

— Чугун, — немедленно ответил Мартин, его глаза загорелись практическим энтузиазмом. — Много качественного чугуна. Для цилиндра — он должен быть идеально отлит, без раковин. Медь для котла и труб. Сталь для штока, поршня и механизмов. И... — он запнулся, — и хорошие токари. Самые лучшие. Точность обработки цилиндра и поршня — это ключ. Зазоры должны быть минимальными.

Я мысленно прикидывал ресурсы. Чугун и медь я мог достать. Токари... У меня были умельцы, справлявшиеся с нарезкой стволов. Создание цилиндра было задачей на порядок сложнее, но... возможно.

— Всё это у тебя будет, — заверил я его, чувствуя, как привычная тяжесть ответственности ложится на плечи, но на этот раз она была приятной, окрыляющей. — С этого момента твой паровой двигатель — наш главный проект. Брось все остальные дела. Составляй список всего тебе необходимого. Нужно всё, начиная от металлов, заканчивая станками, инструментами и мастерами. Я хочу полный список.

Я снова посмотрел на изящные, важные линии на бумаге. Мне не удавалось поверить в такое удачное знакомство. Казалось бы, просто ехал на встречу с царём, и вот перед мной мастер невиданного ума. Раньше я думал, что придётся год или два заниматься производством нового парового двигателя, который я смогу использовать в бою, но всё оказалось куда быстрее. Да, придётся потратить ресурсы, придётся клянчить денежные инвестиции у царя, но это того стоило. Построю всего один пароход — завоюю такое влияние на будущий флот и речную торговлю, что со мной сложно будет тягаться. Но для этого нужно постараться. Зная Петра, он сначала потребует готового результата для того, чтобы начать вкладываться в производство. Да и готов ли я сам к этому? Производство обещало быть не самым дешёвым, придётся закупиться дополнительными станками в Немецкой слободе, нанять новых мастеров, отстроить ещё одно здание для производства — на всё это необходимы средства. Государственные заказы на производство оружия приносили хороший заработок и почти успели отбить вложенные в работу средства, но для нового производства потребуется куда большее денежное вливание. Вновь обращаться к отцу? За последние года своей торговли в Ярославле его доходы серьёзно поднялись, но согласится ли он? В любом случае придётся задействовать силы.

Мартин ушёл в приподнятом настроении, а я же устало потёр ладонями лицо. Совершенно неожиданно на меня свалилось множество возможностей и ещё больше задач. Но раз назвался груздем, то нужно скорее лезть в кузов, а не жаловаться.

Глава 6

Под копытами лошадей медленно оседала сухая летняя пыль, пока мы с Мартином пробирались в сторону Преображенского. Сама атмосфера здесь была полна напряжения от многочисленных команд, дроби барабанов, чёткого шага марширующих солдат. Всё это сливалось в единый марш несгибаемой новой военной машины, которую вела вперёд неукротимая энергия молодого царя.

Я слез с коня, чувствуя, как затекли ноги после длительного путешествия, и бросил взгляд на спутника. Чех, обычно спокойный и сосредоточенный, смотрел на лагерь петровского войска. Странно было видеть такое любопытство, ведь чех должен был видеть австрийскую армию, находящуюся сейчас явно не в худшем положении относительно России.

Нас провели через ряд укреплений и шатров к просторному полю, где шли учения. В центре, окружённый группой офицеров в тёмно-зелёных мундирах, стоял Пётр. Он что-то оживлённо объяснял, чертя линии на разложенной на барабане карте, и его голос, громкий и властный, перекрывал прочие звуки. Увидев нас, он прервался и жестом подозвал к себе.

— Ну, Ломатёв, явился! — произнёс государь, окидывая меня оценивающим взглядом. — Сказывали, ты нечто новое для нашего огненного боя припас. Показывай, нечего нам время просто так терять.

Я вынул из кожаного чехла свой штуцер и несколько аккуратных, тускло поблёскивающих патронов новой конструкции.

— Разрешите продемонстрировать, ваше величество.

Царь кивнул, и мы отошли на свободное место у края поля. Мишенью послужила старая бочка, установленная шагах в трёхстах. Я неспеша зарядил штуцер — плавное движение, пуля легко вошла в ствол, потом капсюль. Прицелился, чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд царя, находящегося в преддверии очередного военного шага. Выстрел прогремел коротко и звонко. Бочка слегка отшатнулась, и в её боку появилась аккуратная круглая пробоина.

— Очень ловко, — одобрительно отметил один из преображенских офицеров, смотревших за пробой нового боеприпаса.

— А скорость? — тут же спросил Пётр, его острый ум уже ухватил суть. — На перезарядку сколько?

— Вполовину быстрее, государь, — ответил я, уже заряжая вторую пулю. — И куда точнее. Пуля обжимается в стволе, в нарезы встаёт сама, без шомпола и усилий. Стрелять можно чаще, а бить — дальше. При скоростной стрельбе и без прицеливания можно выстрелов пять сделать. При залповой — от трёх до четырёх в минуту. Бить уже можно шагов на шесть сотен, но не так эффективно это будет. С четырёх-пяти сотен шагов стрелять можно будет смело, но с большой поправкой.

Я произвёл ещё два выстрела. Обе пули легли рядом с первой. Пётр подошёл ближе, взял у меня из рук штуцер, потрогав ещё тёплый ствол, затем разглядел один из патронов.

— Объясни.

Я коротко описал принцип: как тонкое донце пули расширяется от пороховых газов, плотно входя в нарезы. Царь слушал внимательно, кивая, его пальцы поворачивали пулю, изучая форму.

— Здраво! — наконец изрёк он. — Очень здраво. Такие пули ковать будешь?

— Уже налаживаю производство на своей мануфактуре. Но для массовой поставки в войска потребуются средства, ваше величество. Новые формы, переобучение мастеров, дополнительные объёмы свинца и пороха…

Пётр отдал штуцер и, скрестив руки на груди, уставился на меня.

— Так я и знал, — произнёс он без раздражения, скорее с деловой прямотой. — У тебя, Ломатёв, за каждой удачной придумкой тут же рука тянется. Ладно. Обсудим. Но сперва что это за человек? — Он указал подбородком на Мартина, скромно стоявшего в стороне.

— Механик Мартин, государь, из Богемии. Человек мастеровой с моей мануфактуры, редкого ума и таланта. Он принёс проект интересный. Уже знаем, как его вживую воплотить.

Пётр брови поднял с интересом. — И что же это за чудо?

Я сделал знак Мартину, и тот, робко поклонившись, развернул перед царём свой заветный чертёж. Пётр наклонился, его взгляд скользил по сложным линиям и узлам.

— Это паровая машина, государь, — начал я, видя, что чех волнуется. — Но не насос, а двигатель. Сила пара, заключённая в котле, будет двигать поршень, а тот — вращать маховик. Эту силу можно использовать повсюду: на заводах — чтобы приводить в действие молоты, станки, насосы, независимо от рек и ветра. На реках — чтобы двигать суда против течения и без вёсел, с грузом, в любую погоду. Представьте, ваше величество, караван судов, идущий из Астрахани вверх по Волге без помощи бурлаков, или пушки, отлитые на заводе, где молоты в десятки пудов бьют силой пара, а не мускулов. Это удешевит производство, ускорит переброску войск, превратит наши реки в ожившие торговые артерии. Всё же наша страна полна рек, и ими нужно пользоваться.

Я говорил увлечённо, рисуя словами картины будущего, столь ясные для меня и столь фантастические для этого века. Пётр слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемо, но в глазах, прищуренных от концентрации, я видел проблески живого интереса.

— И этот… двигатель… он будет работать? — наконец спросил он, ткнув пальцем в чертёж.

— Будет, государь, — твёрдо сказал я. — Мы уже начали подготовку. Но нужны ресурсы: лучший чугун, медь, квалифицированные токари. Инвестиции в конце концов.

Пётр медленно выпрямился, его взгляд скользнул по моему лицу, затем по испуганному, но полному надежды лицу Мартина, пред которым наконец появился шанс реализации его сложного, но крайне перспективного проекта.

— Хорошо, — отрезал он. — Дело стоящее. Деньги из казны выделю. Но смотрю я, Ломатёв, ты и оружием новым занимаешься, и паровую машину строить собираешься, да ещё и роту обучаешь по моему приказу. Чтобы всё шло в порядке, курировать этот проект будет Александр Данилович. — Он кивнул в сторону Меншикова, который стоял чуть поодаль с привычной самодовольной ухмылкой.

Внутри у меня всё похолодело. Вверить судьбу такого прорыва в руки этого казнокрада и интригана? Это значило похоронить половину средств в его бездонных карманах и получить на выходе неработающую поделку. Либо придётся привлекать дополнительные инвестиции, идущие мимо глаз государственной казны.

— Ваше величество, — начал я осторожно, подбирая слова. — Проект требует тонкого понимания механики и полной отдачи. Может, лучше поручить его кому-то из инженеров или…

— Что? — голос Петра прозвучал как удар кнута. Его лицо мгновенно потемнело, глаза сузились. — Ты моё решение оспариваешь? Александр Данилович — моя правая рука. Он справится. Или ты думаешь, что умнее своего государя и лучше знаешь, кому что поручить?

Воздух вокруг стал густым и колючим. Офицеры замерли, отводя взгляды. Меншиков продолжал ухмыляться, но в его глазах вспыхнул холодный, злой огонёк.

— Нет, государь, — я опустил голову, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не оспариваю. Просто…

— Никаких «просто»! — отрезал Пётр. — Приказ есть приказ. Подчинись. Будешь координировать все работы с Александром Даниловичем. Деньги и материалы получишь через него. Ясно?

Горький ком подступил к горлу. Я видел, как на глазах рушатся планы, как перспектива реального прорыва тонет в трясине коррупции и фаворитизма. Но спорить дальше значило навлечь на себя настоящий гнев и потерять всё.

— Ясно, ваше величество, — выдавил я, чувствуя вкус поражения. — Буду исполнять.

— На том и порешим, — Пётр повернулся к офицерам, словно ничего не произошло, снова погружаясь в обсуждение карт. — А ты, Ломатёв, чтобы через неделю доклад о готовности роты представил. И с пулями этими поторопись.

Выезжал из Преображенского я уже не в том настроении, с каким направлялся к царю. Казалось бы, я добился нужного эффекта и царь пообещал мне столь необходимые вложения, но Меншиков… Этот вчерашний крестьянин стал одним из сподвижников царя, имеющим на него слишком сильное влияние. Как-то не получалось у первого русского императора находить друзей. То Меншиков-казнокрадец, то предатель-Мазепа. Впрочем, перечить Меншикову для меня было слишком глупо. Пусть он человек изначально простой, но сил у него на политической сцене в разы больше моих. До сих пор я лишь купец-оружейник, у которого есть несколько удачных проектов, но не более того.

Мы прибыли в Немецкую слободу. Нужны были мастера, преимущественно из корабелов. Если работать на станках обучить могу я сам, то вот корабелов среди русских мастеровых… Можно было попытаться поставить своих людей на дело производства кораблей, но эффект может быть уж слишком далёким от того, что мне нужно было.

Немецкая слобода встретила нас непривычной для московских улиц аккуратностью. Фахверковые домики с черепичными крышами, мощёные булыжником проезды, запахи не сдобного хлеба и щей, а кофе и копчёного сыра. Воздух гудел от непривычного говора — немецкого, голландского, английского. Мы с Мартином, оставив коней у постоялого двора, двинулись к дому, указанному нам как резиденция шульца, главы местного самоуправления.

Йоганн Фурман, мужчина лет пятидесяти в строгом, но добротном камзоле, выслушал нас с вежливым, но отстранённым вниманием.

— Корабелов? — переспросил он, поглаживая седую бородку. — Да, такие среди нас есть. Но хорошие мастера нынче нарасхват. Многие на Волге и Дону работать предпочитают или вовсе в Сибирь подаются, чтобы там речные корабли строить. Здесь всё же Москва, не самый водный город.

— Мне нужен человек с широким кругозором, — настаивал я. — Не просто плотник, умеющий закладывать киль по лекалу. Считайте, что мне творец понадобился, дело своё понимающий. Оплата будет достойной, условия — гораздо лучшими, чем на казённой службе у всех монархов Европы.

Фурман задумался, перебирая лежавшие на столе чертежи. — Есть один… Корнелиус ван дер Берг. Голландец. Лет двадцать как осел в Москве. Строил корабли по всей Европе — и для испанцев в Барселоне, и для французов в Марселе, и для гамбургских купцов. Но он… своеобразный. Лет ему уже под семьдесят. Последние годы от дел отошёл, берётся лишь за мелкие заказы — ремонт карет да постройку речных барж. Говорит, что исчерпал всяческое желание творить. Вряд ли он согласится.

— Всё же прошу нас к нему направить. Хотя бы попытаться.

Старый голландец жил на отшибе слободы, в небольшом, но крепком доме с мастерской во дворе. Сам он оказался сухопарым, высоким стариком с кожей, продубленной морскими ветрами и солнцем, и пронзительными голубыми глазами, в которых ещё теплился огонь. Он чинил колесо телеги, не обращая на нас особого внимания.

— Господин ван дер Берг? — начал я, снимая шляпу.

— Он самый, — буркнул старик, не отрываясь от работы. — Если с заказом, то я нынче лишь мелочёвку делаю. Корабли — не моя больше забота. Настроил их за жизнь столько, что хватило бы на два флота. И всех их почти пожгли. Надоели.

— Мы не об обычном корабле, — вступил в разговор Мартин, его глаза горели энтузиазмом. — Речь идёт о принципиально новом судне.

— Слышал я эти «новые» слова, — фыркнул устало голландец, отложив молоток. — То нос закруглят, то паруса ставят по-новому. Всё это ерунда. Вода есть вода, и ветер есть ветер. Законы не обманешь.

Уговоры шли туго. Старик был упрям, как скала. Он сыпал цитатами из старых морских трактатов, вспоминал шторма и штили, и ничто, казалось, не могло пробить его броню уверенности в том, что всё в кораблестроении уже изобретено. Я чувствовал, как Мартин рядом со мной поникает. Стандартные доводы о деньгах и славе не работали. Этот человек действительно устал и пресытился своим сложным, важным, трудным мастерством.

И тогда я решился на отчаянный шаг. — Вы правы, господин ван дер Берг, — сказал я тихо. — Ветер и воду не обманешь. Но что, если заставить работать на судне другую силу? Силу, что не зависит ни от попутного бриза, ни от мышечной силы гребцов. Силу, заключённую в паре.

Старик замер. Его рука, тянувшаяся за стамеской, остановилась на полпути. — Пар? — переспросил он, и в его голосе впервые прозвучало не раздражение, а любопытство. — Каким образом?

— Мы строим машину, — пояснил Мартин, видя проблеск интереса. — Паровой двигатель. Он будет вращать колёса с лопастями по бортам судна. И это судно сможет идти против ветра. Против течения. Постоянно, без устали, с грузом, который не под силу барже с бурлаками.

Ван дер Берг медленно выпрямился. Его взгляд, до этого скучающий и усталый, стал острым, изучающим. Он обвёл нас обоих взглядом, будто видя впервые. — Колёса? Приводимые в движение паром? — он покачал головой, но уже не с отрицанием, а с попыткой осмыслить услышанное. — Безумие… Полнейшее безумие. Но… — голландец умолк, и в его глазах вспыхнула та самая искра, которую я надеялся увидеть, — искра азарта изобретателя, перед которым поставили задачу, достойную его гения. — Но я строил многое. Галеоны, фрегаты, флейты… а плавучую печь… никогда. Расскажите подробнее. Как вы представляете себе сие чудо?

Мы просидели в его мастерской до глубоких сумерек. Мартин разложил чертежи двигателя, я рисовал на грубых листах бумаги контуры судна с гребными колёсами, объясняя принцип. Старый корабел задавал десятки вопросов, вгрызаясь в каждую деталь: о водоизмещении, о распределении веса, о материале для корпуса, который должен выдерживать не только волны, но и вибрацию новой машины.

— Дуб, — в итоге провозгласил ван Берг, стукнув кулаком по столу. — Только дуб для шпангоутов и обшивки. И сосна для палубы. И место для вашей «печки» нужно рассчитывать особо — сместит центр тяжести, чёрт побери! — Корабел вдруг ухмыльнулся, и его лицо помолодело на двадцать лет. — Ладно, купец. Ты меня зацепил. За такую авантюру я готов хоть завтра взяться. Плавучий таракан на пару… Чёрт возьми, я должен это увидеть!

Я улыбнулся, внутри себя потирая ладони. Заполучить к себе в руки умелого корабела — громадное преимущество. Конечно, можно было бы попытаться работать своими силами, постепенно изучая сложную технологию работы с кораблями или выписывать мастеров из Европы, а значит ждать, долго и мучительно. Возможно, придётся вести полноценные переговоры с каким-то мастером из Северной Германии, Дании или Соединённых провинций. Сказать, что в это время скорость обмена сообщениями страшно медленная, — ничего не сказать. Выходит, что придётся откладывать начало производства парохода, тогда как сам процесс его строительства наверняка встретится с уймой проблем. Как ни посмотри, но это принципиально новый вид средств передвижения, которого мир ещё не видел. Нужно догадаться, как разместить паровой двигатель внутри судна так, чтобы оно не перевешивало ни на одну из сторон, сделать судно с такой оснасткой, чтобы оно могло перемещаться как по рекам, озёрам, так и по морям. К тому же нужно расположить пушки. Само собой, что на однопалубном корабле при всём желании не получится поставить столько же орудий, сколько на многопалубных современных судах, но придётся в чём-то ужиматься, чтобы будущий корабль был одновременно манёвренным, быстрым и опасным. Я же в кораблях понимал не столь много, отчего голландец с каждой минутой моих размышлений становился только дороже.

— Тогда я жду вашего появления в Серпухове. Как только приедете, то мы начнём первые работы. Как только вы решите, какие вам необходимы ресурсы, то сможете обратиться ко мне. Единственное, что сейчас я могу разместить разве что в своей усадьбе или же оставить вас в солдатском доме.

— Что ж, молодой человек, за это можете не беспокоиться. В своей молодости я жил в разных условиях. Даже ветра холодной Фризии не сделали из меня развалюху, а сейчас вы пугаете меня Московией? Побойтесь Господа. — Ван Берг хлопнул по телеге, ремонтом которой был занят только недавно. — Я выезжаю с завтрашнего утра, и этот корабль будет великолепен, господа!

Глава 7

— И зачем ты это притащил сюда?

Слова удивлённого Алексея повисли над полем, и внимание всей роты было обращено на высокие часы, стоящие перед полем, на котором тренировалась вся сотня нанятых мною бойцов. Отчёт царю был отправлен, внутри Кремля все знали о том, что теперь у бывшего купца Ломатёва была своя рота, пусть и собранная из новичков, что в большинстве своём никогда не видели настоящего боя, но это была рота. Я не уверен, что это может хоть сколько-то сильно удивить старые аристократические рода, члены которых могли давно управлять многочисленными стрелецкими полками или имели собственное поместное войско, превышающее мою скромную роту в несколько раз. Да и кто будет всерьёз брать в расчёт бывшего купца, который всего пару лет назад успел получить статус дворянина, да и то лишь личное дворянство, а значит, не стоит ожидать появления новой весомой фигуры на политической доске царства.

— Будем замерять скорость залповой стрельбы в минуту, — ответил я, смотря на удивительно стройно выставленную роту стрелков.

— Ты же уже царю цифру приводил. Зачем ещё раз замеры делать?

— Для подтверждения практики.

Я подошёл к Алексею, стоявшему перед строем с привычной для него суровостью. Я сразу объяснил ему суть своей будущей затеи. Он кивнул, поняв задачу без лишних объяснений, после чего развернулся к выстроившейся в линию роте.

— Сотня, слушай мою команду! — раздался громкий голос, обкатанный в военных походах, прокатился над полем, заставляя даже самых нерадивых и глухих вытянуться в струнку. Даже я, несмотря на свой статус, едва сам не вытянулся в струну, вспоминая прошлую жизнь.

— Цель — мишенные щиты. Действуй по уставу! — продолжил Алексей.

Послышался привычный грохот и лязг — бойцы принялись за дело. Но тут же возникла и первая заминка. Привыкшие к старой, отработанной веками последовательности — отсыпать порох, затолкать пулю шомполом — многие впервые имели дело с унитарным патроном и капсюльным замком. Вместо плавного, отработанного движения — новая, непривычная механика: надкусить бумажную оболочку, высыпать порох в ствол, вложить пулю Минье, дослать её лёгким движением шомпола. Не приходилось раз за разом ударами забивать пули во внутренности ствола, но я всё равно задумался над тем, что стоит заменить деревянные шомпола на стальные. Хотел сэкономить на этом, но шаг оказался ошибочным — от ударов дерево гнулось, а с металлом подобного быть не должно. В конце нужно было надеть на трубку медный колпачок-капсюль. Пусть движения и были значительно легче, чем старый принцип заряжания.

— Не торопись, чёрт бы тебя побрал! — рявкнул ратник на одного из молодых бойцов, торопливо пытавшегося вдавить пулю в ствол. — Видишь, она сама идёт. Не гни ты шомпол, зараза!

Я наблюдал за тем, как по строю пробежалась волна замешательства, сменившаяся сосредоточенным усердием. Если новичков обучить с нуля можно было с самого начала, то вот с ветеранами требовалось провести куда более тяжёлую работу. Мышечная память царствовала над мозгом, и разобраться с этим было куда сложнее. Алексей, хмурясь, следил за каждым движением бойца, поправляя тех, кто сбивается. Кажется, он видел самую малую ошибку, которую я не замечал, как бы ни пытался. Слишком уж много было людей, и это преимущество Алексея выдавало в нём умелого воина, которому до меня уж очень далеко. Мне нужно было учиться командовать и как можно быстрее сократить разрыв в умениях, ведь солдаты не будут столь сильно уважать навязанного им командира, а не того, кто их некогда обучал.

— Оружие к плечу! — скомандовал я, как только солдаты зарядили свои штуцеры. — Целься! Огонь!

Грохот получился нестройным, растянутым — сказалась скорость прицеливания бойцов. Дым окутал строй едкой пеленой, и я тут же отдал приказ к перезарядке. Хотя, если уж быть честным, то команд было несколько, начиная от приготовления бумажного патрона, заканчивая надеванием капсюля на трубку. Но дым из-за слабого ветра не успел рассеяться, как строй уже был готов палить. Прозвучал второй залп, третий, и уже потом закончилась минута. До готовности к четвёртому залпу было ещё очень далеко, из чего стало ясно, что в спокойной обстановке растянутая в линию рота сможет сделать всего три выстрела. Хотя на той же площади можно поставить войска в три, а то и четыре линии, то плотность огня будет просто поразительной. Конструкция штуцера предполагала возможность перезарядки даже лёжа, пусть и не с таким удобством. Но если отставить удобство за скобки, то первая линия может лежать, вторая — стоять на колене, третья — немного пригнуться, а четвёртая — палить в полный рост. Тем самым группа на относительно небольшом участке сможет стрелять не только чаще, но и больше.

После стрельбы я взялся за подзорную трубу, рассматривая через увеличительную линзу результаты, оказавшиеся странными. Насыпной вал за мишенями оказался разрыхлён многочисленными попаданиями, куда больше, чем должно было быть. Явно здесь себя плохо показали новички, не привыкшие к отдаче и весу штуцеров, явно дёрнули стволами в последний момент.

— Второй залп! — уже без прицеливания! Куда бог пошлёт! Цель — площадь! — эта команда и вовсе вызвала недоумённые взгляды. Солдаты, кое-как наученные азам прицельной стрельбы, смотрели на нас, не понимая сути переданного. — Стрелять по площади! Без выцеливания! Быстрота! Палите просто в сторону мишеней, — поддержал Алексей, угадывая мой замысел.

Последовала настоящая канонада. Залп вышел короче, громче, но и беспорядочнее. Дым стоял столбом. Эффект по мишеням был скорее психологическим — щиты были основательно изрешечены, но точности, разумеется, не было и в помине. Однако скорость перезарядки в этом упражнении заметно возросла — сработал фактор паники и необходимости действовать на автомате.

— Теперь — вольная стрельба! Разряжай оружие кто как может! Поразить мишень! — скомандовал я в третий раз.

Начался взрывающийся ад. Строй действовал самостоятельно, в своём темпе. Кто-то, как опытный Павел, неспеша и метко отправлял пулю за пулей. Кто-то, захлёбываясь азартом, палил куда попало, лишь бы громче и чаще. Воздух наполнился сплошным гулом, прерываемым отдельными, ещё нестройными выстрелами. Я следил за стрелками, мысленно отмечая самых неумелых, тех, чьи движения были скованны и не отработаны. Их оказалось почти треть. Не столь страшно, но нужно было доработать. Эта треть может слишком сильно повлиять на перестрелку, особенно если придётся останавливать скачущую вперёд конную кавалькаду. Да, другие военачальники бы приказали вставлять в стволы штыки-байонеты, но я уже сейчас готовился поставить на производство другой тип крепления, что позволит вести стрельбу с примкнутыми штыками.

Когда стрельба стихла и поле затянуло сизым, едким туманом, я скомкал в кармане листок с первоначальными расчётами. Алексей подошёл ко мне, вытирая сажей и потом залитое лицо.

— Ну что? Доволен? Скорость — дело наживное. Руки привыкнут.

— Нет, — отрезал я, глядя на дымящиеся стволы и уставшие лица бойцов. — Не доволен. Треть роты стреляет как ворон пугает. На настоящем поле боя они либо патроны зря переведут, либо своих же зацепит в суматохе.

— Порох дорог, пули — тоже, — прагматично заметил Алексей. — Казна считает каждую копейку.

— Знаю, — я провёл рукой по лицу, чувствуя на губах горьковатый привкус селитры. — Но лучше потратить порох и свинец сейчас, чем потом — жизни. Пусть учатся. С завтрашнего дня — ежедневные стрельбы. Упор на самых слабых. Буду их лично гонять, пока мушку на стволе различать не научатся. Пусть даже на это уйдёт половина наших запасов. Солдат, не умеющий стрелять из своего оружия, — это не солдат, а ходячая мишень.

Наконец мне стало понятно, что нельзя отдавать Алексею всё управление над обучением войска. Он был значительно опытнее меня, но не ему воевать с ними на побережье Азовского моря. Ему было бы достаточно сделать просто хорошее воинство, которое сможет показать себя эффективно, тогда как мне же нужна была полноценная элита, о которой многие не смогут и мечтать. Если всё получится, то этой сотне придётся пройти слишком многое, как для простой роты. Быть может, я вовсе смогу разрастись на целый полк, а уже это даст громадные возможности действовать дальше. Конечно, сейчас это лишь рота необстрелянных воинов, но всё останется таковым до первого боя. Там они смогут показать себя, и можно будет делать выводы о том, стоило ли назначать меня ротным или это была самая большая ошибка, что только случалась в моей жизни.

Не успело в голове отгреметь эхо выстрелов и я только успел вернуться в кабинет, чтобы написать письмо с просьбой предоставить мне больше пороха, как в дверном проёме показались чех и голландец. Я слышал их разноголосый гомон уже за несколько метров до самого дома. Сложно представить, как они вообще общались между друг другом, постоянно говоря сразу на трёх языках. В моменте голландец общался на своём, а Мартин с полной уверенностью говорил на чешском, нисколько не смущаясь отсутствия необходимых знаний у своего собеседника. Для меня это было удивительно, но мастера своего дела будто ментально понимали друг друга на зашифрованном языке, недоступном для непросвещённого люда.

Со вздохом я посмотрел на прибывших ко мне мастеров. Они не видели усталости на моём лице и оба были бодрыми настолько, словно влили в себя забористую долю кофеина. Казалось, что даже морщины на лице старика фон Берга разгладились до состояния ровнейшей поверхности, подобной казахской степи.

Я отложил перо в сторону, сминая в кулаке начатый лист с прошением о дополнительных запасах пороха. Контраст между ними и мной был поразительным — они были свежими, как свежесобранный фрукт, а я после долгого дня постоянных учений на стрельбище напоминал скорее изюм, чем человека.

— Ну, херр Евгений! — голос голландца гремел, словно выстрел из карронады, наполняя тесный кабинет. — Мы не стали терять время! Мозги кипели, несколько карандашей стёрли в пыль! — он швырнул на стол, заставленный бумагами, толстый, испещрённый цифрами и эскизами свиток. Мартин, стоя чуть позади, одобрительно и торжественно кивал, его пальцы нервно перебирали складки скромного русского кафтана, что он принялся носить, только поступив на мою службу.

Я развернул листы. Передо мной лежал не просто список, а полноценная смета, детализированная до последнего гвоздя. Дубовые шпангоуты и киль особой просушки. Листовое железо для обшивки подводной части. Медь — много меди — для котла, трубопроводов, конденсатора. Качественный чугун для цилиндра, поршня, золотниковой коробки. Сотни пудов угля для плавок. Имена нанятых токарей, котельщиков, плотников — самых искусных, самых дорогих и надёжных, что можно было нанять в текущих условиях. И то придётся сначала их умаслить ради приглашения, а потом ждать прибытия со всех уголков страны.

— Хорошо, — произнёс я, чувствуя, как в висках начинает отдаваться знакомое, тяжёлое эхо будущих затрат. — Суммируйте.

— Пан Евгений, цифры… они суровы, — Мартин шагнул вперёд с почти извиняющимся взглядом. — Мы всё пересчитали, и я настаиваю — ресурсы нужно закладывать с двукратным запасом. Первая отливка цилиндра может пойти в брак. Котёл может дать течь при первом же испытании давлением. Дерево может треснуть… — Он глубоко вздохнул. — Наука — это путь проб и ошибок. Сэкономим сейчас — потеряем вдесятеро больше потом. Причём потеряем и во времени, и в отработке технологии. Итоговая сумма… — он обвёл пальцем аккуратно выведенную цифру внизу последнего листа.

Я посмотрел. Семь тысяч. Воздух в кабинете стал густым и спёртым. Семь тысяч. На эти деньги можно было содержать несколько пехотных полков с артиллерией в течение целого похода или купить несколько сотен моих штуцеров. Моя мануфактура, при всей её доходности и затраченных ресурсах, даже за год не приносила и половины этой суммы. Золото, привезённое с Урала, уже было вложено в расширение производства оружия и содержание роты. Финансы мои, и без того напряжённые, трещали по всем швам.

— Серьёзный проект, пан! — парировал ван дер Берг, стукнув костяшками пальцев по столу. — Вы хотите построить не баркас для капусты возить, а корабль будущего! Такого ещё воды морей не носили! Конечно, это дорого! Но игра стоит свеч, клянусь бородой Нептуна!

— Я понимаю, Корнелиус. Но мои текущие возможности… — я замялся, с ненавистью думая о единственном реальном источнике таких денег. — Казна…

— Именно! — подхватил Мартин, его лицо просияло. — Государь был заинтересован! Он обещал поддержку! Вам лишь нужно обратиться, получить ассигнования, и мы сможем начать немедленно! Каждый день промедления — это потерянное время. Постройка корпуса, отливка деталей машины — на это уйдут месяцы! Нам нужно начинать сейчас, чтобы успеть к следующей навигации!

Они оба смотрели на меня с таким горячим, неоспоримым ожиданием, что стало душно. Два гения, два одержимых, для которых финансовые затруднения были лишь досадной, мелкой формальностью на пути к воплощению мечты. Они не видели за цифрами ухмылки Меншикова, его хищных, жадных глаз, которые уже подсчитывали, какую долю из этих семи тысяч можно безнаказанно отпилить. Они не чувствовали той ядовитой горечи унижения, которую предстояло проглотить, снова кланяясь этому временщику.

— Сколько пароходов мы сможем производить в год? — зацепился я за мысль будущих возможных денежных прибытков.

Стоимость паровых кораблей была крайне серьёзной. Я брался за проект, который не потянуть мои финансы, но если он окажется столь вездеходным, как предполагается, то удача должна будет коснуться меня и самые богатые купцы смогут закупать себе такие суда. В будущем это даст возможность окупить все нынешние затраты сторицей, но это всё будет потом, а сейчас... Сейчас мне нужно найти деньги.

— Если всё получится, то мы сможем делать два-три корабля с учётом постройки верфи, с ценой в пять тысяч рублей за штуку. Но это при условии того, что появятся заказы.

Я закрыл глаза, мысленно пробегаясь по иным вариантам. Обратиться к отцу? Но его капиталы, хоть и значительные, были вложены в оборотистую, но хрупкую торговую сеть. Сорвать с неё такую сумму — означало парализовать всё дело. Взять взаймы у других купцов? Под чудовищные проценты, которые навсегда приковали бы меня к долговой яме. Альтернатив не было. Совсем. Слишком уж сильно я стараюсь прогрессировать в технологиях, хотя мои возможности остаются скромными до невозможности.

Открыв глаза, я встретил их напряжённые взгляды. Восторг в них поугас, сменившись тревогой. Они увидели колебание на моём лице.

— Без этого… ничего не выйдет, пан Евгений, — тихо, но твёрдо сказал Мартин. — Мы упрёмся в стену на самом старте.

Ван дер Берг мрачно хмыкнул, вторя своему новому другу. — Корабль без киля — это просто груда струганных брёвен. А проект без крупных вложений — просто груда бумаг без смысла.

Горький ком подкатил к горлу. Я снова оказывался в ситуации, когда все пути, кроме одного, отрезаны. И этот единственный путь вёл прямиком в кабинет Александра Даниловича Меншикова, где придётся униженно просить и выслушивать его напыщенные, полные ложного участия речи. Я едва ли не на уровне пищеварения не мог воспринимать этого парня, дорвавшегося до власти. Как бы безмерно я ни уважал царя, но столь же сильно ненавидел Меншикова, и ведь именно его поставили над моим проектом. Казалось бы, послушай меня чуть больше, но, справедливости ради, он был государём и мне придётся действовать в тех условиях, которые Пётр мне поставил.

— Хорошо, — прошептал я, с силой вдавливая себя в спинку кресла. — Вы правы. Я… я обращусь в казну.

Лица обоих мастеров озарились таким чистым, таким безоговорочным ликованием, что моя собственная горечь на мгновение отступила. Они тут же с головой погрузились в обсуждение, какие материалы заказывать в первую очередь, каких мастеров срочно перевести на новый проект, с чего начать подготовку площадки.

Я же сидел и смотрел на них, слушая их оживлённые, полные надежд голоса, но сам не слыша слов. В ушах гудело. Впереди была унизительная встреча, битва за каждый рубль с человеком, который видел в этом проекте лишь новую кормушку. Но отступать было некуда. Паровая машина и корабль были слишком важны. Слишком важны для России, для моих планов, для того, чтобы просто сдаться. Придётся гнуть спину. Придётся терпеть. И надеяться, что в конце этого пути, окутанный дымом и паром, на воду всё-таки удастся спустить тот самый «плавучий таракан», который перевернёт всё в ближайшее время.

Глава 8

Дорога от Серпухова до Москвы в этот раз показалась мне особенно долгой и утомительной. Каждый ухаб на московском тракте отдавался в висках тяжёлым эхом предстоящего разговора. Я мысленно репетировал доводы, подбирал слова, которые могли бы пробить броню меншиковского равнодушия, но все они рассыпались, словно прах, при одной лишь мысли о его самодовольной ухмылке.

Меншиков принял меня не в официальной канцелярии, а в своих личных покоях, что в особняке у Яузы. Обстановка кричала о богатстве, но вкус отсутствовал напрочь — позолота, пышные, но безвкусные драпировки, дорогая, но пёстрая мебель. Сам Александр Данилович развалился в кресле, попивая заморское вино прямиком с берегов солнечной Испании из массивного бокала дорогого венецианского стекла. На мне его взгляд скользнул с ленивым, почти скучающим любопытством, будто я был мухой, залетевшей не в тот оконный проём.

— Александр Данилович, я с проектом. Государь заинтересовался, одобрил в принципе и велел координировать работы через вас. Речь о паровой машине и судне для неё. Вот детальная роспись необходимых средств.

Меншиков лениво взял лист, пробежал по нему глазами, и я увидел, как в его взгляде мелькнула не оценка, а быстрая, хищная калькуляция. Он откинулся на спинку кресла, отставив бокал на подлокотник. Черты его лица моментально заострились, и на мгновение мне даже показалось, что пред мной в кресле сидела молодая, но очень голодная крыса.

— И много же ты, купец, на ветер пускать собрался, — фыркнул он. — Семь тысяч… Цифирь громадная. На какие такие шиши? На сказку про летающий корабль? Так мне её ещё матушка в детстве рассказывала. У государя и без твоих игрушек забот — казна на Азовский поход готовится, армию содержать надо. Не до паромов твоих сейчас.

— Это не игрушка, Александр Данилович, — начал я, сдерживаясь. — Это будущее нашей логистики и флота. Судно, не зависящее от ветра, способное ходить против течения, перевернёт и торговлю, и военное дело. Государь это ясно видел и приказал мне проект осуществить, а на это ресурсы надобны. Я и не на монеты согласен. Коль предоставят мне ресурсы, то и этим доволен буду. И чем раньше начну, тем лучше всего будет. Проект тяжёлый, многое мне нужно, но это будет того стоить.

— Государь видит многое, — Меншиков вдруг поменялся в лице, его глаза сузились, потеряв налёт скуки. — Видит он и тех, кто слишком высоко задирает нос, забывая, кому своим возвышением обязан. Помнишь, как Софья Алексеевна тоже новые полки заводила? И чем кончилось? Расколом, смутой в умах. Не нужны сейчас при дворе новые смутьяны, свои кружки создающие и на ухо государю нашептывающие.

Тут до меня наконец дошло. Дело было не в деньгах и не в сомнениях в проекте. Дело было во мне. В моём стремительном взлёте, в личной заинтересованности Петра, в моих частых появлениях рядом с царём. Меншиков, этот выскочка, боявшийся потерять статус единственного незаменимого фаворита, видел во мне потенциального конкурента. Любой мой успех, любое усиление моего влияния за счёт нового технологического чуда было для него угрозой. Он не хотел, чтобы у царя появился ещё один «брат», пусть и не по крови, а по уму и делам. Такой сподвижник был куда опаснее, чем пусть и хитрый, но прихлебатель. Мне же было известно, что этот парень сейчас лишь жалкая тень себя будущего. Сейчас он пользуется братством с Петром ограниченно, осторожно, но в будущем он потеряет всякую честь, в открытую ковшом выгребая монеты из казны.

В воздухе повисло тягостное молчание. Я понимал, что любые технические доводы теперь бесполезны. Это был разговор о власти, а не о паровых котлах.

— Понимаю, — тихо сказал я, чувствуя, как гнев и отчаяние начинают кипеть во мне. — Тогда давайте говорить начистоту, Александр Данилович. Проекту нужны деньги. Вы курируете выделение средств. Что нужно, чтобы вы их подписали? Какой… процент от сметы вас устроит?

Я произнёс это с таким усилием, что чуть не сломал зубы. Меншиков внимательно посмотрел на меня, оценивая. Его губы растянулись в тонкой, холодной улыбке. Он медленно поднял руку, показав три растопыренных длинных пальца.

— Три? — переспросил я с облегчением. Три процента — это было бы похищением, но не смертельным.

— Три тысячи, — поправил он меня спокойно, и слова его не отражали никакого сомнения. — Из семи. Остальные можешь пустить на свой кораблик. Если хватит тебе ума его построить.

У меня перехватило дыхание. Он требовал почти половину! Фактически проект становился невыполнимым — оставшихся средств едва хватило бы на корпус, не говоря уж о сложнейшей машине, опережающей все технологии этого времени. Это уже была даже не взятка, не откат, а открытый грабёж. И ведь не сделаю я ему ничего. Слово моё против его ничего стоить не будет.

— Вы с ума сошли?! — сорвался я, не в силах сдержаться. — Это же половина средств! На что строить? На щепки и надежды?

— А ты, Ломатёв, не горячись, — его тон стал ядовитым. — И не повышай голос в моём доме. Казна — не твой купеческий кошелёк, чтобы его по-заборному драть. Я ответственность несу. А за риск, знаешь ли, платят. Или ты думаешь, что твой умный вид и иноземные словеса дают тебе право казну расхищать на свои блажи?

В его словах была такая наглая, циничная ложь, что у меня потемнело в глазах. Он обвинял меня в том, что сам же и собирался сделать.

— Нет, — выдохнул я, отступая к двери. — Нет, Александр Данилович. На таких условиях — нет. Я не буду воровать у государства вместе с вами. И донесу государю, как вы понимаете его приказ о развитии проектов.

— Донеси, — равнодушно бросил он мне вслед, вновь берясь за бокал. — Посмотрим, кому он больше поверит — мне, своему верному Даньке, или выскочке-купчишке с золотым песком и несбыточными грёзами. Счастливого пути, Евгений.

Я покинул дом Меншикова, преисполненный гневом. Мне нужно было действовать дальше, и, несмотря на жгучее чувство ненависти в груди, план родился сам по себе. Пусть Пётр Алексеевич и был своевольным, но имелась и на него управа, куда более тонкая, чем грубая сила. Я вспомнил рассказы о его матери, Наталье Кирилловне. Женщине, прошедшей через огонь стрелецких бунтов и унижений от клана Милославских. Она была как загнанная львица — отступившая в тень, но не выпустившая когти. Её власть была не в громких указах, а в тихом шепоте на семейных советах, в густой сети родственных и клиентских связей, в неугасимой материнской тревоге за сына и его престол. Она не правила открыто, как некогда царевна Софья, но её мнение было той тихой, но глубокой заводи, в которой тонуло множество шумных царских инициатив. Сейчас она была одной из главных политических фигур, которая не теряла хватки. Впрочем, прямо до своей смерти в девяносто четвёртом году она будет сохранять собственные позиции. Только тогда Пётр сможет окончательно разойтись в собственных решениях с её волей. Вряд ли мне удастся отстранить Меншикова от царя, ведь слишком уж они уже срослись душами и делами. Но постараться сменить покровителя моего проекта… Быть может, это удастся, и найти кого-то более заинтересованного и менее вороватого.

Воздух, пахнущий речной сыростью и дымом из ближних кузниц, не освежал, а лишь сильнее раскалял чувство унижения. Я шёл, не разбирая дороги, по московским мостовым, и в ушах стоял его спокойный, ядовитый голос: «Выскочка-купчишка…» Он был прав в одном — я был выскочкой в их глазах. Человеком без рода, без племени, вознёсшимся волей случая и милостью царя, которая, как я теперь понимал, была опаснее немилости. Она делала тебя мишенью. Каждый камень под ногами, каждый косой взгляд прохожего казались подтверждением моего шаткого положения. В горле стоял ком бессильной ярости. Мне нужно было…

Мне нужна была возможность выйти на Наталью Нарышкину — мать царя. Сейчас она была одной из главных политических фигур, которая не теряет хватки, в значительной мере отстранив от власти Петра. Впрочем, прямо до своей смерти она и будет сохранять собственные позиции, и лишь в девяносто четвёртом году, только тогда царь сможет разойтись в собственных решениях. Вряд ли мне удастся отстранить Меншикова от царя, ведь слишком уж плотные у них отношения, но постараться сменить покровителя моего проекта… Быть может, это удастся и найти кого-то более заинтересованного и менее вороватого.

Как мне добраться до матери царя? Вариантов было не столь много, и единственный, кто обладал достаточным капиталом, так это Лухицкие. Василий Васильевич может помочь мне в этом деле. Меня, вчерашнего торгаша, к царице в жизнь не подпустят и на пушечный выстрел, а если как-то подберусь, то либо на месте расстреляют, либо просто отправят настолько далеко, что я оттуда просто не выберусь.

Выругавшись всеми известными мне словами, я посмотрел на дом Меншикова, плюнул под ноги и вскочил на спину коня. Любой день промедления заставит меня оттягивать процесс производства корабля, а это чревато. Да, до похода на Азов ещё достаточно времени, но нужно ещё множество проб и экспериментов. Один только паровой котёл… Мало его выковать, нужно провести гидравлические испытания под чудовищным давлением, чтобы он не разнёс полверсты вместе с экипажем и нашими с Мартином амбициями. Нужно создать новый тип гребных колёс, найти хрупкий баланс между весом машины и остойчивостью судна. И всё это — в условиях русской зимы, когда руки к металлу липнут, а инструменты ломаются от мороза. Чем хотя бы одно судно будет уверенно чувствовать себя на воде. А ведь нужно ещё и команду нанять. Желательно из поморов, из тех, кто с детства знает не только парус, но и характер коварного моря, кто не растеряется, когда привычный ветр стихнет, а из чрева корабля пойдёт грохот и лязг его нового железного сердца. А затем и обучить эту команду управлять не верёвками и парусами, а паром и огнём, превратить морских волков в инженеров-механиков. И все эти дела требуют не только денег и железа, но самого ценного и невосполнимого ресурса — времени. В общем, дел невпроворот, а главный враг — не техническая отсталость, а людская алчность и страх перед новым.

Следующие два дня прошли в томительном ожидании. Я пытался отвлечься на дела мануфактуры и тренировки роты, но мысли постоянно возвращались к предстоящей аудиенции. Наконец, от Лухицкого-старшего прибыл гонец с кратким посланием: «Завтра, в час дня. Буду тебя ждать у Никольских ворот».

На следующий день, ровно в назначенный час, я подъехал к указанному месту. Василий Васильевич, облачённый в парадный кафтан, несмотря на жару, сидел в коляске, и его лицо показалось мне уставшим и осунувшимся.

— Садись, — кивнул он, подвинувшись. — Поехали сразу. Время не терпит.

Коляска тронулась, гремя колёсами по булыжнику. Я молчал, не решаясь начинать разговор первым.

— Снабжением полка заведую теперь, — внезапно промолвил Лухицкий, словно отвечая на мой невысказанный вопрос. — Не командование, конечно, бумажная волокита да отчёты в Приказ. Но кое-какие рычаги ещё остались. И кое-какие долги помнят.

Он обернулся ко мне, и в его глазах я увидел не потухшую горечь отставника, а стальную волю человека, ещё не готового отойти от дел.

— Так что там у тебя с этим… паровым чудом? И с Меншиковым? Алексей в общих чертах рассказал, но теперь я хочу услышать всё от тебя.

Я выложил всё как на духу: и гениальность Мартина с ван дер Бергом, и колоссальные перспективы парохода, и унизительную встречу с фаворитом, его наглый ультиматум. Говорил страстно, но без надрыва, оперируя цифрами и фактами, стараясь донести не только коммерческую, но и стратегическую важность проекта для будущего России.

Василий Васильевич слушал, не перебивая, лишь изредка покручивал седой ус. Когда я закончил, он тяжело вздохнул.

— Понятно. Дерзко, конечно, супротив царского фаворита идти. Но дело и впрямь стоящее. И для сына моего ты не чужой. За Сибирь и за роту я тебе благодарен должен быть. Алексей ожил сильно с того времени, а то чах в имении без службы. Так что помогу. Только учти, царица — дама умная, но опасливая. Новшества её пугают, а Пётр Алексеевич своенравен. Говори чётко, без этих твоих заумных терминов. Делай ставку на пользу для казны и обороноспособности страны. Уж что-что, а за Россию она всем сердцем радеет.

Мы въехали в Кремль через другие, не парадные ворота. Стража, узнав Лухицкого, пропустила нас без лишних вопросов. Вскоре мы стояли в прохладных, небогато убранных, но просторных палатах царицы Натальи Кирилловны.

Царица, облачённая в тёмное платье, сидела в кресле, а рядом с ней, прислонившись к резной тумбе, стоял её брат, Лев Кириллович Нарышкин — человек с умными, проницательными глазами. Его присутствие обнадёживало: слыл он человеком деловым и неглупым.

Я склонился в почтительном поклоне и, следуя совету Василия Васильевича, кратко и ясно изложил суть проекта. Говорил о корабле, что сможет ходить против ветра и течения, о колоссальной выгоде для торговли и армии. Упомянул и о выделенных из казны средствах, и о том, что единственной преградой стал… некорректный подход к их распределению. Имя Меншикова я не назвал, но все в покое поняли, о ком речь.

Царица выслушала с каменным лицом.

— Проект любопытный, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал устало. — Но Пётр Алексеевич сам вправе решать, кого назначать куратором своих указов. И средства казны нынче в первую очередь для войны предназначены. Турок осадить надо, а то осмелеют поганцы.

Воздух в покое сгустился. Казалось, стена непонимания и безразличия воздвиглась между мной и этими людьми. Но тут вперёд шагнул Василий Васильевич.

— Ваше Величество, Лев Кириллович, — его голос, привычный к командирской работе, прозвучал твёрдо и уважительно. — Позвольте и мне слово молвить. Дело и впрямь государственной важности. Но не в том даже суть. — Он сделал паузу, глядя прямо на Нарышкиных. — Речь о воле государя, которую в угоду личной корысти иным боярам попирают. Мы ведь помним, Ваше Величество, год стрелецкого бунта. Когда стрельцы бунтовали и кричали, требуя крови Нарышкиных, мой полк у штаба вашего стоял. И не дрогнул, не позволил смутьянам к палатам пробиться. Я тогда честь и долг свой перед законным правителем исполнил.

Лев Кириллович, до этого молчавший, внимательно посмотрел на Лухицкого, а затем перевёл взгляд на сестру. В его глазах мелькнуло понимание. Это был не шантаж, а напоминание о старом долге и о той верности, что пронесли через годы.

— Василий Васильевич прав, сестра, — тихо, но весомо произнёс Нарышкин. — Проект и впрямь может быть полезен. А доверять его… человеку, чьи аппетиты известны, — значит заведомо его погубить. Нужен надёжный, неподкупный исполнитель. Например, Фёдор Алексеевич Головин. Человек умный, образованный, в делах морских сведущ, и казну на ветер не пустит.

Царица задумалась, её пальцы бесшумно барабанили по ручке кресла. Молчание затянулось. Наконец, она кивнула.

— Хорошо. Я поговорю с сыном. Головин… да, кандидатура подходящая. Обещаю, куратор будет сменён.

Облегчение ударило в голову, словно крепкий хмельной мёд. Я склонился в глубоком, почтительном поклоне.

— Благодарю вас, Ваше Величество! Лев Кириллович! Василий Васильевич! Не подведу. Клянусь, вы не пожалеете о своём решении. К следующей навигации Россия получит свой первый пароход!

Выйдя из палат, я чувствовал себя одновременно опустошённым и окрылённым. Головин… да, это была удача. Один из самых способных и честных людей в окружении Петра. Теперь у проекта был шанс.

Глава 9

Осень и зима прошли в удивительном спокойствии. Всё это время мануфактура работала без суеты. День за днём, час за часом мы работали как сплочённый организм. Правда, пришлось сократить производство капсюльных штуцеров ввиду их дороговизны и желания казны получить как можно больше стволов по куда меньшей цене. Да, они были куда более прихотливыми к условиям использования, но и значительно дешевле. Несмотря на постепенный приток золота с уральского рудника, казна не была способна обеспечить всех своих воинов новым оружием. Да, скорострельность у моих штуцеров была в разы лучше, чем у любого другого ствола, который производился на мануфактурах по всей России. Вместе с тем я подозревал, что государство в том числе не хотело полностью зависеть всего от одного производителя, способного производить редкие и дорогостоящие капсюли. Либо же это была косвенная месть со стороны Меншикова, не желающего мириться с моим шагом и его дистанцированием от государственной кормушки.

Как бы то ни было, но моё производство продолжало расти в темпах. Строительство всех цехов и мест жительства закончилось, позволяя закрыть штат работников. Мне же приходилось продолжать разрываться сразу между несколькими задачами, следя за производствами и занимаясь обучением роты. Сотня стрелков находилась в постоянных тренировках. Иногда мне хотелось отправить бойцов на помощь в стройке или заготовке дров для угля, но подобное решение я старательно отгонял. Конечно, солдат должен иметь хотя бы начальные знания в области стройки и добычи нужных ресурсов в полях, но главной их задачей было подготовиться к предстоящей схватке.

Я и сам постепенно стал расти в своих навыках. Постоянные занятия с Алексеем помогали понемногу приходить в форму, совершенствуясь в бою на мечах. Да, я продолжал полагаться на огнестрельное оружие, таская при себе по паре пистолей на ремне в специально сшитых кобурах. Но нельзя было не отметить, что дворянский сын отлично понимал свои навыки. Несмотря на незначительную хромоту, он вертелся на поле боя с удивительной лёгкостью и скоростью, продолжая выигрывать в большинстве, чаще всего, коротких схваток. Да, теперь это было не девять из десяти побед, а куда более уверенные семь, но уже это можно было назвать успехом.

Мне даже удалось начать производство пива. Работа была не самой простой, партии весьма маленькими, но эффективность продолжала расти, постепенно возрастая. Здесь мне помогал один из немецких мастеров, который решился помогать «интересному русскому». Пригласил его фон Берг, как только окончательно переселился в моё имение.

Что же было с проектом моего парохода? Не сказать, чтобы всё было просто прекрасно. Работа над производством первого котла шла не столь быстро, как многим бы этого хотелось. Всё же технология была слишком новой, прорывной, чтобы слёту пошла в ход. Станки были недостаточно совершенные, неудобные, не столь точные для того, чтобы можно было подвести поршень идеально, без значительных зазоров. Часто приходилось по несколько часов аккуратно переделывать заготовки, а иной раз и вовсе отправлять их на переплавку. При этом парочка мастеров нисколько не остывала в своём желании. Они работали только больше и больше с каждым днём, а чем больше ошибок совершалось, тем чаще они оставались работать ночью, под светом масляных ламп. Возраст нисколько не мешал фон Бергу, и он с интересом осваивал работу на станках, чередуя её с управлением подготовки к строительству парохода. Несколько раз я подходил к нему с мыслью о том, что к ледоходу мы не успеем начать работу, а уж тем более к началу навигации, но старый голландец отмахивался, постоянно повторяя, что если я ему не доверяю, то лучше бы и не звал работать.

В конце концов я отстал, тем более что у меня появились новые задачи. Казалось бы, мало на мою голову опустилось проблем с задачами, которые необходимо выполнять и контролировать, но здесь вновь активизировался Василий Васильевич и отказывать ему было не столь уважительно. Всё же не так давно он поддержал меня в коротком столкновении с Меншиковым, которое, вроде как, было закончено бескровно, да и дальше он не отказывал мне в помощи, а значит нужно отвечать не только добрым словом, но и действиями.

— Здравствуйте, Василий Васильевич! С какими судьбами вы прибыли в мой дом?

Я встретил приехавшего старого дворянина на въезде в моё имение. Не сказать, что я был большим любителем встречать гостей, но семейство Лухицких всегда было легко вхоже в мой дом.

— Да с самыми простыми, Евгений Трофимович, — улыбнулся Лухицкий, выходя из кареты и придерживая искалеченную руку. — Я всё о том же потолковать с вами хочу. Вам я с Меншиковым помог, так что и теперь вы уважите и меня в ответ. Не так давно мне предложение от одного хорошего семейства пришло, но сыновья мои все уже давно заняты, но пообещал я им хорошую пару сыскать, так что выбор мне предоставить им необходимо.

— Всё женить меня хотите?

— Надобно бы вам уже давно это сделать и без моих подсказок, а вы всё продолжаете и продолжаете один сидеть. Сколько уж вам годков-то нынче?

— Немало.

— То что не юноша вы давно — мне это и без подсказок более, чем понятно. Точное мне бы число сказали для начала, Евгений Трофимович.

Такой простой вопрос поставил меня в полный тупик. Казалось бы, чего сложного ответить на него сейчас, но я ведь и не знал на это ответа. Единственное, что мне было достоверно понятно, так это факт того, что я сейчас не многим старше государя. Сейчас Петру, должно быть, лет этак двадцать, крепкий парень, а мне, должно быть, годков этак двадцать три, может быть немногим больше.

— Считайте, что двадцать четыре года.

— Вот-вот, у вас уже сейчас семья своя должна быть. Тем более что вы человеком уже давно не бедным прослываете. У тебя сколько времени уже и заказ государственный есть, оружием торгуете. Поговаривают, что ваши штуцера и пистоли нынче даже в Ингерманландии продавать начали. Немецкая аристократия нынче интересуется. Так что есть у меня к вам предложение одно, которое уже сейчас рассмотреть бы вам не мешало. Семейство хорошее, весьма недурственное, приличное. Из поморского дворянства будут.

Деталь о поморах меня заинтересовала. Казалось бы, на севере не часто была мощной аристократия, разве что у самого Архангельска и то его сила будет не столь впечатляющей по сравнению с теми же семействами из центральных регионов. Но была у северян одна удачная особенность, которая в будущем мне может помочь. Поморы — народ давно ходящий под парусом, знающий своё дело просто прекрасно.

— И что же это за семейство? — выпалил я, едва сдерживая разыгравшийся внутри азарт.

— Вижу, в глазах у тебя огонёк. Всегда знал, что стоит деловому человеку только показать выгодное предложение, а дальше он сам решится, как ему нужно действовать.

— Что же за семейство такое? Сомневаюсь, что среди северян много знатных родов.

— Зря ты так думаешь, — улыбнулся мне Василий Васильевич. — Отец твой не рассказывал о богатых северных семьях? Он мне тогда сказывал, что часто с Архангельском торгует. Ты как никто другой знать должен, что люд там веками кита и моржа бьёт, костью и жиром торгует.

— Давайте, всё это лучше в доме обсудим. Во всяком случае, мне нравится ваше предложение.

Мы проследовали в комнату, замещающую мне сразу и приёмную. Кабинет был обставлен отлично, с двумя глубокими креслами. Здесь я принимал приходящих ко мне людей, если встречи не должны были сопровождаться массовым застольем.

— Ну, так о чём я? Ах да, о невестах! — обычно грустные и сухие глаза дворянина внезапно оживились и загорелись огнём. — Северяне, братец, народ суровый, но дочерей растят — загляденье. И приданое у них не просто сундуки с тряпьём, а дело. Возьмём, к примеру, род Зубовых из Холмогор. Старик Зубов, Аника — не богач, но суда у него три, ходит на Шпицберген, моржовый клык и ворвань поставляет. Дочь, Марфа, — здоровенная девица, в мать, ростом чуть ли не с тебя. Рукодельница, да и в конторских книгах, слышно, как рыба в воде. Минус — характер норовистый, упрямая, как речное течение в непогоду. Слово скажешь — десять в ответ, да ещё и с прищуром.

Я слушал, с трудом скрывая улыбку.

— Василий Васильевич, — осторожно прервал я его поток, — да вы, я смотрю, в этом деле истинный художник. С таким жаром расписываете… неужто и в вашей молодости душа лежала к подобным хлопотам?

Старый воин на мгновение замер, и огонёк в его глазах сменился лёгкой, задумчивой грустью. Он отставил кружку, проводя ладонью по своему шрамированному лицу.

— Эх, Евгений Трофимович… молодость… Она, брат, как весенний паводок — шумная, быстрая, и всё в ней кажется возможным. Были, конечно, и в моей жизни красны девицы. Помню, одна, из рязанских дворовок… глаза, как звёзды в ночном небе, а смех — что колокольчик серебряный. — Он вздохнул, и его взгляд упёрся в резную спинку кресла, уносясь в далёкое прошлое. — Но долг, служба… Тогда не до того было. А теперь вот седина в бороду, а в голове одни хозяйственные заботы да мысли, как бы достойных женихов для чужих дочерей подыскать. Утешение, конечно, сомнительное, но и в нём своя отрада есть. Ладно, не о старом речь. Слушай дальше.

И он посыпал дальше, как из рога изобилия, именами и фамилиями. Была и Анна Басаргина из Архангельска — дочь покойного корабела, умна, тиха, воспитана, но хрупка здоровьем, «как осенний лёд на лужице». Была и Ульяна Строганова, из той самой, уральской ветви, но проживающая в Двинской земле — с громадным приданым в виде соляных варниц, но и с слухами о своенравном характере и неуёмной тяге к роскоши. Была и Ксения Мещерякова, чей отец держал полсотни зверобойных судов — девица видная, весёлая, плясать и петь любит, но образования никакого, «в грамоте не сильна, и считает, говорят, на пальцах».

Я внимал этому калейдоскопу судеб, мысленно отмечая про себя достоинства и недостатки. Каждая из этих девиц была как бы живым приложением к тому или иному предприятию — корабельному, промысловому, торговому. И в этом был свой, суровый смысл.

— Все они, выходит, с характером да с делом, — заметил я, когда Лухицкий сделал паузу, чтобы перевести дух. — Спокойной жены мне, видно, не найти.

— Спокойная — это в монастыре, — отрезал Василий Васильевич. — А тебе, друже, не икону в красный угол ставить, а хозяйку в дом, что корабль в бурю — рулевого. Но погоди, я приберёг для тебя жемчужину, последний свой козырь. — Он понизил голос, хотя в горнице, кроме нас, никого не было. — Род Перхуровых. Из тех самых, что ещё при Грозном на Мурмане осели. Глава семьи, Терентий Прокопьевич — китобой, да не простой. Флотилию ему подчинено, торгует с голландцами напрямую, кость, жир, ворвань. Состояние — немыслимое. А дочь… Арина Терентьевна. Говорят, и статью, и лицом — красавица писаная. Мать у неё из рода образованных, из тех же холмогорских, что и Суриватовы, так что девушка и грамоте обучена, и языки иноземные знает, и в управлении отцовской конторой не последняя помощница. Ум, говорят, острый, коммерческой жилкой бьёт, но нрав не грубый, а твёрдый и справедливый. Вот уж подлинно — находка для такого человека, как ты.

Он замолчал, давая мне впитать сказанное. Перхуровы… Имя это я слышал и в своём веке — в контексте истории русского Севера. Род и впрямь был старый и влиятельный.

— Звучит заманчиво, — признал я. — Но столь ценную партию, поди, уже нарасхват разобрали? Или у неё какой изъян имеется, о котором вы умалчиваете?

— Изъян? — Лухицкий усмехнулся. — Разве что для иных женихов её ум — изъян. Слишком, видишь ли, самостоятельна и рассудительна. А насчёт «нарасхват»… Судьба, брат, удивительная штука. Старик Перхуров привёз дочь в Москву, да не просто так, а присматриваться к столичной жизни да образовываться. Гостят они у троюродной тётки, из рода Колпаковых. Так что Арина Терентьевна сейчас здесь, под боком. Вся на виду, и, между нами, пока ещё никто не смог подступиться. Многие боятся, что с такой-то умницей не управиться. А мне кажется, — он многозначительно посмотрел на меня, — как раз для тебя она и предназначена. Что скажешь? Не хочешь ли взглянуть на эту северную звезду?

Вопрос был весьма заманчивым, но решений у меня было не столь много. С одной стороны, можно было подумать о том, чтобы продолжить заниматься делами, но Василий Васильевич сделал весьма интересное предложение, игнорировать которое было невозможно.

— Думаете, что вчерашнего купца ей дело будет?

— А ты, парнишка, не думай, что всё столь плохо будет. Ты, как мне кажется, Евгений Трофимович, парень более чем рисковый. На твоём бы месте я действовал быстрее. Считать можешь, что это очень редкое предложение, что не каждому доступно будет. Пусть никто по сей день её не добился, но время движется. Может быть, с твоей головой она что-то дельное посоветует и хорошим тылом окажется на будущее.

— Так нам ведь скоро в поход выступать.

— Скоро. Не скоро, но каждому достойному мужу нужна жена. Вот ты сам прикинь, Евгений Трофимович, если тебе лет через десять плохо станет или как меня в конечность заденет клинок вражеский? То что ты дальше делать будешь? Ни жены у тебя нет, ни дамы сердца, ни наследника.

— У меня брат с отцом есть.

— Брат и отец — дело одно, — Василий Васильевич сморщился, будто укусил лимон. — Только когда у тебя есть собственная семья, то и чувствовать ты себя совсем уж иначе будешь. Вот знаешь, у тебя уже мануфактура имеется, титул дворянский, даже роту тебе даровал царь вести. Понимаешь, что это значит?

— Неужто, что я успел всего добиться? В жизнь в подобные слова не поверю, — настала уже моя очередь морщиться.

Я выдохнул и поднял кружку, наполненную свежесваренным лёгким пивом, отдающим приятным вкусом орехов и ягод. Отсалютовав Лухицкому ёмкостью, сделал несколько глотков, наслаждаясь его приятным вкусом. Напиток мой действительно вышел весьма недурственным. Пусть сейчас производство выходило с ограниченным литражом, скорее для личных нужд, чем для того, чтобы поставлять его в кабаки столицы. Сейчас этим занимаются немногочисленные поставщики и платить придётся весьма приличный налог, но всё должно будет отбиться немалым денежным прибытком.

— С твоей головой ты добился лишь самых начальных результатов из тех, что мог сделать. Но сейчас ты всё это делаешь для себя, а так за твоей спиной будет хороший человек, возможно даже, что любящий. Будет у тебя ещё больше желания действовать дальше.

— Эх, умеете вы складно говорить, — я согласился, растянувшись в улыбке. — Если вы ещё мне и расскажите в подробностях, как туда добраться, то я вовсе счастлив буду безмерно.

— А зачем мне рассказывать? — Василий Васильевич расплылся в улыбке. — Считайте, что я лично выступлю в качестве вашего проводника. В зимнее время в стрелецком войске дел не столь много, даже Алексей прохлаждается, так что у меня сейчас достаточно времени, чтобы кататься по гостям.

Я задумался. За последние несколько недель я только и был загружен тем, что постоянно был погружён в дела. Почему бы не отправиться познакомиться с теоретической женой? В конце концов, столько месяцев без тепла, да и хорошие знакомства определённо лишними не будут. Крупные северные купцы это ведь отнюдь не соринки.

— Хорошо, уговорили. Предлагаю с завтрашнего утра и выдвигаться. Конечно, если у вас нет особенных планов на сегодняшний день.

Ответом мне был салют кружкой.