Городчиков Илья

Фаворит Петра. Дикий Восток

Глава 1

Просьбу я подал на пятый день после коронации, выбрав момент, когда Пётр, оторвавшись от карт новых границ, остался почти наедине с Шереметевым в малой приёмной дворца. Солнечный луч, пробивавшийся через витраж, лежал на столе, уставленном чертежами укреплений Босфора.

Я вошёл, отсалютовал. Царь поднял взгляд, в его глазах – привычная усталость, приправленная новым, имперским величием.

– Государь, прошу позволения отбыть в Россию. Пришло известие – отец тяжело болен. Врачи не дают надежд. Хочу успеть.

Сказал ровно, без дрожи в голосе, глядя чуть выше его плеча. Внутри всё было сжато в тугой холодный узел. Ложь давалась тяжело, но иного пути не было.

Пётр молчал несколько секунд, его пальцы поскрипывали по краю стола. Шереметев, стоявший у окна, не обернулся.

– Отец твой стар, годы берут своё, – наконец произнёс царь, и в его голосе не было ни сочувствия, ни недоверия – лишь констатация. – Ты за эту кампанию сделал больше, чем иной генерал за жизнь. С остатками турок на азиатском берегу и с обустройством пролива мы справимся. – Он откинулся на спинку кресла, его взгляд стал оценивающим. – Но торопиться не к чему. Морем сейчас идти опасно – свои же мины ещё не вытралили. Да и пароходы с углём ходят только до Очакова.

– Готов идти на чём придётся, государь. Хоть на рыбацкой шаланде до первого русского порта.

Пётр хмыкнул, провёл ладонью по щетине на щеках.

– Шаландой тебя не отпущу. Возьмёшь почтовый пароход «Нептун». Он уходит послезавтра с депешами в Таганрог. Оттуда – на перекладных. – Он взял перо, начертал несколько строк на листе, протянул мне. – Мой пропуск. Лошадей и всё необходимое получишь у интенданта. Деньги на дорогу – из моей казны. – Пётр выдохнул. – Хотел тебя наградить пред всем честным народом, но награда всегда дождётся своего героя. Проведай отца и возвращайся. Если необходимость будет, то любые твои просьбы исполнены будут, лучшие врачи из любого города прибудут.

Я взял бумагу, ощущая лёгкость почти головокружительную. Он верил. Или делал вид.

– Благодарю, ваше величество.

– Поблагодаришь, когда вернёшься, – отрезал Пётр, уже снова склонившись над картой. – Если вернёшься. Теперь свободен.

Я вышел, не оглядываясь. Через два дня стоял на качающейся палубе «Нептуна» у причала Золотого Рога. Пароход, небольшой, с высокими бортами и громоздким колесом по корме, дымил, готовясь к отплытию. Грузили последние тюки с бумагами и личными вещами офицеров, возвращавшихся в Россию. Воздух пах угольной гарью, смолой и солёным ветром с Мраморного моря.

Мы отошли на закате. Царьград медленно уплывал назад, его силуэт растворялся в багровом мареве заката и дымке пожарищ, ещё тлевших на азиатском берегу. Я не смотрел на уходящий город. Думал о дороге.

Путь по Чёрному морю занял семь дней. «Нептун» шёл вдоль западного побережья, держась в виду берега. Днём – пустынные песчаные пляжи, обрывистые скалы, редкие рыбачьи деревушки. Ночью – кромешная тьма и лишь огоньки в каюте штурмана. Я большую часть времени проводил на корме, наблюдая, как ходовые колёса оставляют пенистый след. Ветер дул встречным, холодным, несмотря на конец весны. Пару раз встречали плавающие бочки – наши же мины, оторвавшиеся от якорей. Приходилось отгонять их длинными шестами и больше маневрировать. Такой бочки хватит, чтобы пустить нас на дно со страшной скоростью.

В Таганрог вошли на рассвете восьмого дня. Город встретил серым небом, скучной суетой порта и запахом вяленой рыбы. Здесь я сменил пароход на лошадей. Получил у почтмейстера тройку выносливых степных кляч и кибитку. Погрузил небогатый скарб – оружие, немного еды, мешок с царскими червонцами.

Дальше началась долгая, монотонная дорога на восток. Сначала – по ещё не просохшим после весенних дождей степным трактам. Кибитка подпрыгивала на ухабах, колёса вязли в грязи. Ночевал в почтовых станциях, пропахших овсом, дёгтем и потом. Изредка – в казачьих станицах, где меня, запылённого офицера с царским пропуском, кормили дымной бараниной и слушали рассеянно, больше интересуясь новостями с турецкого фронта. А я и не молчал, рассказывая обо всём. Уж очень с большим интересом слушали как про высадку на черноморском побережье, грандиозную битву за подступы к Царьграду и сам штурм поселения. Да, было тяжело, но собирались целые семьи, мужья в которых не смогли отправиться в поход по тем или иным причинам. Слушающих постоянно было столь много, что иной раз приходилось останавливать свой рассказ уже глубокой ночью.

За Волгой степь сменилась лесостепью, потом началась Сибирь. Дорога стала ещё хуже – глинистые просёлки, гати через болота, паромные переправы через разлившиеся реки. Ехал почти без остановок, меняя лошадей на каждой станции. Спал урывками, в кибитке, завернувшись в плащ. Еда – чёрный хлеб, солонина, кружка кваса. Время потеряло чёткость, слилось в череду дней и ночей, в стук колёс, в однообразный пейзаж за окном: бесконечные леса, изредка прерываемые пашнями или дымками деревень.

Через месяц пути, уже в начале лета, достиг Тобольска. Город встретил меня запахом сосны, дёгтя и речной сырости. Он раскинулся на высоком берегу Иртыша, его белокаменный кремль и деревянные дома с резными наличниками выглядели непривычно мирно после дыма и камня Царьграда. Улицы были немощёные, пыльные, народ – преимущественно служилые, купцы да ссыльные.

Меншикова нашёл не сразу. Он жил не в самом городе, а в небольшой усадьбе в версте от окраины. Дом – добротный, бревенчатый, двухэтажный, но без особых излишеств. Крыша крыта тёсом, вокруг – небогатый огород, конюшня, баня. Никакого намёка на бывшее величие светлейшего князя. Только пара верных слуг, суровых, немногословных мужиков, встретили меня у ворот, проводили в сени.

Меншиков вышел в просторную горницу, обставленную добротной, но простой мебелью. Он похудел, посерел, в его некогда беспечных глазах появилась глубокая, скрытная усталость. Одет был в простой кафтан без орденов. Но в осанке, в резком жесте руки угадывался всё тот же Александр Данилович.

– Евгений Трофимович, – произнёс он без улыбки, кивком указав на стол. – Добрался. Садись. Чай пить будешь? У меня тут не царьградские вина, но напиток согревающий.

Я сел, снял плащ. Горница была прохладной, пахло свежим деревом и сушёной мятой. Слуга принёс медный чайник, две простые чашки.

– Письмо твоё получил, – сказал я прямо, отпивая горячего, горького чаю. – Говори, что знаешь.

Меншиков отставил свою чашку, облокотился на стол. Его пальцы, некогда привыкшие к тонкому фарфору, сжались в кулак.

– Знаю, что ты не от мира сего, Ломатёв. Или как тебя там. Знаю, что пришёл ты путём, который ни один человек пройти не может. – Он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. – И знаю, что ты – не первый.

Тишина в горнице стала густой, звенящей. За окном каркала ворона.

– О чём ты говоришь?

– Помнишь Пятно?

– Мятежного южного атамана? Того самого, которого ты снабжал из всех сил?

– Его самого. – Меншиков кивнул, взял чашку и сделал неспешный глоток. – А ведь знаешь, он появился будто бы из ниоткуда, хотя и заявлял о том, что характерник. Неизвестный человек, никто ни на Дону, ни на Волге, ни на Днепре его не знал. Вообще никто. Ни одна душа, будь она казачьей, мужицкой, купеческой или барской.

– И чему тут удивляться? Люди часто приходят из ниоткуда и туда же возвращаются.

– Если бы всё было так просто, то я бы и внимания на него не обратил. Но он меня сам нашёл. Говорит, дескать, его ко мне едва ли не сам Господь Бог отправил и всю остальную чушь городил. Вот прямо так и остановил прямо посреди дороги и начал свои сказки рассказывать. Дескать, знает он обо мне едва ли не всё и что править мне придётся после Петра. Сказывал, дескать, птицы железные на небе летать будут, шары громадные, машины паром дышащие, фузеи разящие, как рота крымских стрелков из луков это сделать не сможет. Много чего рассказал, пусть и слова его путались страшно. Тяжело его слушать было очень. Вот только очень многое рассказал. Столько, что я и не ожидал. Тогда я посчитал всё глупостью или сказкой очередной, но потом мой человек часть твоих чертежей срисовал и стало мне понятно, что не глупость казак этот нёс.

– И потому ты решил мятежника поддерживать?

– Я сделал ставку, и она оказалась для меня проигрышной. У него с разумом явно было что-то не то. Безумным оказался, но против тебя он здраво выйти смог. Многое мог наворотить, в особенности если бы ты его не остановил. Не думал, почему он так эффективно против тебя воевал? Ты ведь тоже купец, мануфактурщик, но не военный, а ведь также отлично бился.

– Допустим, что ты прав. И что дальше?

– Пойми, что если Пятно смог оказаться из иного мира, то могут быть и другие люди. На твоём месте я бы опасался других. Пятно мог быть и последним идиотом или вовсе юродивым, но что-то в нём было интересное… – Меншиков посмотрел в сторону. – Про меня можешь даже и не думать – я уже проиграл нашу с тобой войну. Ты получил достаточно славы для того, что мне ничего не осталось, кроме как доживать свой век здесь – в этом грустном жилище, вдали от роскоши и столичной радости.

– И ради этого ты вызвал меня из самого Константинополя?

– Поверь, часто полученная информация куда важнее нескольких месяцев пути. Может быть, что ты не поверишь мне сейчас – потом докажет сама жизнь. Только поздно будет, друг мой.

От Меншикова я уехал с тяжёлыми мыслями. Его слова висели в голове навязчивым, зловещим эхом. «Не первый». «Другие люди». Если он не лжёт – а лгать ему теперь незачем, – то игра ведётся на доске куда большей, чем я предполагал. Пятно был случайностью, ошибкой системы. Но если система даёт сбой раз, она может дать его снова.

Выехал из Тобольска на рассвете, взяв курс на запад. На этот раз – без особой спешки, давая себе время обдумать услышанное. Дорога назад, через уже знакомые станции и переправы, казалась бесконечной. Леса, поля, редкие города проносились за окном кибитки, но я почти не замечал пейзажа. Мысли крутились вокруг одной оси: кто, откуда и зачем? И главное – что им от меня нужно? Или всё это лишь случайность?

Через три недели беспрерывного пути показались знакомые места – окрестности Москвы. Однако город, в который я въехал, отличался от того, что помнил. Москва постепенно теряла столичный лоск. Здания по-прежнему стояли, но многие знатные дома на Пречистенке и Арбате казались запертыми, с заколоченными ставнями. Улицы были оживлёнными, но чувствовалась иная энергия – не державная, а купеческая, суетливая. Основной поток чиновного люда, инженеров, военных и иностранных агентов уходил на север, в новую столицу – Санкт-Петербург. Здесь же оставались те, кто цеплялся за старину, или те, кому дела не позволяли двинуться вслед за двором.

Я не стал задерживаться, пересёк город по кривым переулкам, направляясь к Серпуховской заставе. Надо было проверить свои заводы и главное – ход строительства железной дороги, что тянулась от Серпухова к Москве. Этот проект, запущенный мной до турецкой кампании, был делом принципа и стратегической необходимости.

Серпуховская дорога оказалась в лучшем состоянии, чем я ожидал. Подъезжая к заставе, я увидел знакомые контуры своих цехов – кирпичные корпуса с высокими трубами, из которых валил густой, чёрный дым.

На проходной меня узнали сразу, несмотря на пыль дороги и простую походную одежду. Старый приказчик Степаныч, служивший ещё у моего отца, чуть не упал в ноги, бормоча что-то о славе и победах. Я отмахнулся от церемоний, приказал подать отчётные книги и созвать управляющих.

Всё шло своим чередом. Производство паровых машин и артиллерийских лафетов было налажено, заказы из Петербурга и с фронта шли непрерывно. С железной дорогой, которую планировалось теперь протянуть через часть бывшей столицы, было сложнее – не хватало рельсового железа, рабочие, набранные из окрестных деревень, часто болели или бежали. Но дело двигалось. Уже к осени планировали пустить первый пробный состав от Серпухова до Подольска.

Пробыв на заводах до вечера, я почувствовал острую усталость, накопившуюся за месяцы пути и тревожных дум. Решил заехать в Москву, переночевать в своём старом доме у Яузских ворот, а заодно – послушать, о чём говорят в городе.

Дом встретил меня запахом замкнутости и пыли. Слуг оставалось мало, только старый дворецкий да пара кучеров. Я приказал растопить камин в кабинете, снял дорожный кафтан и, не меняя одежды, вышел на улицу. Хотелось простой человеческой суеты, шума, тёплой еды.

Я направился в один из кабаков недалеко от Китай-города – заведение было известно своей приличной кухней и тем, что там часто собирались купцы, инженеры, отставные офицеры. Не самое дешёвое место, но и не придворные хоромы.

Внутри пахло жареным мясом, пивом и влажным сукном. Было шумно, но не пьяно. Я занял столик в углу, заказал щи, поросёнка с кашей и кувшин кваса. Пока ждал, осмотрелся. За соседними столами сидели купцы в поддёвках, двое офицеров в походных мундирах, компания молодых приказчиков. В дальнем углу, у окна, несколько человек в пёстрых халатах и тюбетейках – торговцы тканями, судя по всему, из Бухары или Самарканда. Они говорили тихо, на своём языке, но их взгляды время от времени скользили по залу, будто что-то высматривая.

Еда пришла, и я принялся есть, стараясь сосредоточиться на простых вещах – вкусе хлеба, теплоте щей. Но мысли не отпускали. Турция. Султан, хоть и лишился столицы, всё ещё отказывался от мирных переговоров. Его двор перебрался в Бурсу, оттуда – в Анкару. Армия, хоть и потрёпанная, сохраняла ядро в Малой Азии. И я понимал почему. Проливы были заминированы нашими же руками. Они тянули время, ведя аккуратную войну с персами на своих границах, не ведя крупные операции. Перебросить крупные силы в Азию без риска потерять половину войск на минных полях было безумием. Они это знали. Играли на том, что мы завязнем в Константинополе, а голод и болезни сделают своё дело. Или что Европа, наконец, очнётся от своих войн и вмешается.

Я отпил кваса, чувствуя, как холодная горечь разливается внутри. Нужен был план. Быстрый, дерзкий, как удар по Принцевым островам. Но масштаб – другой. Возможно, стоит рискнуть и попробовать провести десантную операцию в обход Босфора, через Чёрное море, прямо к анатолийскому побережью? Опасно, но теоретически возможно. Там ведь уже сейчас были сосредоточены основные силы остатков флота турок, и перемолоть быстро их не получится, а верфи наверняка уже сейчас стараются.

В этот момент к моему столу подошёл человек. Высокий, худощавый, в тёмном, но дорогом суконном сюртуке, с гладко выбритым лицом и холодными серыми глазами. Он говорил с лёгким акцентом, но бегло, почти без ошибок.

– Прошу прощения, полковник. Разрешите присоединиться? Я – Джон Уилкс, торговый представитель одной лондонской компании. Слышал о ваших подвигах под Царьградом. Хотел бы выразить своё восхищение и, если позволите, предложить выпить за ваше здоровье.

Я посмотрел на него. Взгляд был вежливым, но в глубине – острый, изучающий. Не просто любопытство купца. Я почувствовал лёгкое напряжение в спине.

– Благодарю, но я предпочитаю обедать один, – ответил я сухо, отодвигая тарелку. – К тому же, я уже достаточно выпил.

Уилкс улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

– Как жаль. Возможно, в другой раз. Дела моей компании связаны с поставками стали и угля. Слышал, ваши заводы испытывают трудности с качественным металлом. Могли бы быть полезны.

– Если понадобится – найду вас, – кивнул я, уже зная, что не найду.

Англичанин чуть склонил голову и отошёл к своему столику у входа. Но я заметил, как он обменялся быстрым взглядом с одной из групп в дальнем углу – с теми самыми азиатскими торговцами. Их разговор сразу стих, и несколько пар глаз устремились на меня. Взгляды были не просто любопытными – в них читалась напряжённая, почти хищная внимательность.

Сердце забилось чаще. Это не было случайностью. Слишком много совпадений – англичанин, азиаты, их синхронная реакция. Я доел поросёнка, не торопясь, будто ничего не замечая, но каждым нервом чувствуя, как атмосфера в зале сгущается.

Платить не стал – оставил на столе серебряный рубль, что было более чем щедро, и поднялся. Прошёл к выходу, не оглядываясь, но боковым зрением видел, как двое из азиатов тихо встали и двинулись за мной.

Улица встретила прохладным вечерним воздухом. Сумерки сгущались, фонари ещё не зажгли. Я свернул в сторону своего дома, но не по главной улице, а в узкий переулок между складами. Шаги за спиной участились – не один, не два, а, кажется, четверо или пятеро.

Я прибавил шагу, рука легла на эфес шпаги. Пистолет был при мне, но перезаряжать его в темноте было бы непросто.

Переулок сделал резкий поворот, упёршись в глухую стену сарая. Тупик.

Я обернулся. В проёме между домами замерли пять фигур. Те самые торговцы. Но в их руках теперь блестели не образцы тканей, а длинные, тонкие ножи – ятаганы или нечто похожее.

– Полковник Ломатёв, – произнёс один из них, самый высокий, по-русски почти без акцента. – Нам нужно поговорить. О ваших планах. О том, что вы знаете.

– Говорите, – сказал я спокойно, отступая к стене, чтобы не дать окружить себя. – Но сначала – оружие на землю.

Они не послушали. Высокий сделал резкий жест, и двое кинулись вперёд. Время замедлилось.

Я выхватил шпагу левой рукой, правой – пистолет. Выстрел грохнул в узком переулке, оглушительно. Первый нападающий схватился за грудь и рухнул. Второй успел подскочить ближе – я парировал удар ножа клинком, почувствовав, как сталь звякнула, высекая искры. Толчок, ещё один выпад – шпага вошла ему под ребро. Он застонал, откатился.

Но остальные трое уже окружали. Их движения были быстрыми, точными – не уличных грабителей, а профессионалов. Один ударил сбоку – я едва увернулся, лезвие прошло по рукаву, разрезая сукно. Второй попытался схватить сзади. Развернулся, ударил эфесом пистолета в лицо – хруст, крик. Третий, высокий, стоял чуть поодаль, держа нож наготове, его глаза в полутьме казались совершенно чёрными.

– Довольно, – сказал он. – Убьём – вопросы решим потом.

Они снова пошли в атаку. Я отстреливался, парировал, отступал. Рука начала неметь от ударов, дыхание сбилось. Одного удалось ранить в плечо, другого – отбросить ударом ноги. Но сил было трое против одного, и тупик не давал манёвра.

Именно тогда с конца переулка донёсся грохот сапог по брусчатке и окрик:

– Стой! Кто здесь?

Нападавшие замерли, оглянулись. В проёме показались трое солдат в мундирах московского гарнизона, с мушкетами на перевес. За ними – унтер-офицер с палашом.

Высокий азиат выругался на своём языке, бросил на меня последний взгляд – злой, полный ненависти – и кивнул своим. Они бросились в противоположную сторону, перелезли через невысокий забор и исчезли в темноте.

Я опустил шпагу, опёрся о стену, переводя дух. Рука дрожала. Солдаты подбежали.

– Ваше благородие, вы ранены?

– Нет, – хрипло ответил я. – Спасибо. Как оказались здесь?

Унтер-офицер, молодой, с умными глазами, отсалютовал.

– Патруль, ваше благородие. Услышали выстрел. А перед тем как зайти сюда, видели, как из кабака за вами вышли эти… восточные люди. Показалось подозрительным.

Я кивнул, вытирая пот со лба. Поднял пистолет, перезарядил его дрожащими пальцами. На земле лежали двое – один мёртвый, второй тяжело раненный, стонал.

– Этого заберёте с собой, – указал я на раненого. – Допрашивать. Осторожно – могут быть отравлены.

Унтер кивнул, отдал приказ солдатам. Сам помог мне поднять с земли шпагу, подал её.

– Ваше благородие, может, в часть пройдёте? Донесение составим.

– Нет, – сказал я твёрдо. – Отведите меня до моего дома. И скажите вашему командиру – пусть удвоит патрули в этом районе. И чтоб обо мне сегодняшнем – ни слова. Понятно?

– Так точно, – унтер снова отсалютовал, но в его глазах читалось понимание. Он видел не просто стычку, а нечто большее.

По дороге домой, в сопровождении солдат, я думал. Не просто нападение. Слишком организованно, слишком целенаправленно. Англичанин Уилкс, азиатские «торговцы», их профессионализм. Это не были агенты султана – те действовали бы иначе. Это была чужая игра. Возможно, та самая, о которой предупреждал Меншиков. Игра с участием тех, кто, как и я, пришёл неведомыми путями.

Домой я вернулся с тяжёлым сердцем. Приказал дворецкому никого не впускать, заперся в кабинете. Достал пистолет, положил его на стол рядом с картой. Взгляд упал не на осман, ни на персов, а куда дальше на восток. Англичане совсем скоро начнут свою игру в Индии, и если на полуострове помешать я им нисколько не мог, то вот Средняя Азия… ей нужно было начать овладение гораздо раньше, не дав там расползтись щупальцам британской короны. Государь в Царьграде справится и сам, а у меня есть новое направление для действий, осталось убедить в этом императора.

Глава 2

Мысль о нападении в московском переулке не отпускала, отравляя покой даже в стенах родного завода. Эта угроза, тёмная и безликая, требовала ответа не только шпагой, но и технологическим превосходством. Я понимал, что мои капсюльные штуцера, столь революционные для этой эпохи, теперь были лишь первым шагом. Чтобы опередить тех, кто, возможно, охотился за мной с иного края времени, нужен был качественный скачок. Нужна была скорострельность, недоступная ни одному войску в мире. Решение назревало давно: шпилечный патрон. Пришло время его воплотить.

Оставаться в Серпухове решил дольше запланированного. Под предлогом наладки новых производственных линий для нужд армии я погрузился в работу, отбросив прочие дела. Мои мастерские, уже освоившие сложное литьё и точную механику, стали идеальным полигоном.

Первым делом собрал ключевых оружейников и химиков в закрытом цеху. Объяснил задачу без лишних подробностей, дав лишь конечные параметры: унитарный патрон, где заряд, пуля и капсюль объединены, с воспламенением от ударного состава, расположенного не сзади, а сбоку, в латунной гильзе. Чертежи набросал собственноручно на грифельной доске — общий вид гильзы, схему шпильки, впрессованной сквозь стенку в пороховой заряд.

Работа закипела с рассвета до глубокой ночи. Наибольшую сложность представляла именно гильза. Требовалась тонкая, но прочная латунная лента, способная выдержать давление и не дать трещину при обжиме. Опробовали несколько сплавов, пока не добились нужной упругости. К концу третьих суток прокатный стан, слегка модифицированный, выдал первую партию ленты. Из неё штамповочный пресс, обычно делавший поддоны для картечи, начал выбивать аккуратные цилиндрические чашечки.

Параллельно шла работа над шпилькой. Взяли за основу мягкую отожжённую стальную проволоку. Её резали, затачивали один конец, а другой расклёпывали в миниатюрную шляпку, которая должна была удерживать её в стенке гильзы. Ювелирная работа, требующая устойчивой руки и острого зрения. Лучшие часовщики из числа вольнонаёмных сидели над тисками с лупами, производя сотни этих крошечных гвоздиков.

Сборку первых опытных патронов поручил самому дотошному мастеру — старому уральскому оружейнику Терентичу. В латунную гильзу засыпали отмеренный заряд мелкозернистого пороха новой фракции, сверху вставляли обтекаемую свинцовую пулю весом в четверть унции. Края гильзы аккуратно обжимали специальными клещами, фиксируя пулю на месте. Затем в просверленное в стенке отверстие вставляли шпильку так, чтобы её острый конец почти касался внутреннего ударного состава — смеси бертолетовой соли, серы и антимония. Место ввода замазывали тонким слоем шеллака для герметичности. Получался аккуратный, блестящий цилиндр, разительно отличающийся от привычных бумажных патронов.

Пока шла работа над боеприпасами, я лично занялся переделкой оружия. Взял три капсюльных нарезных штуцера — свои, серпуховской работы. Их замки требовалось кардинально изменить. Вместо традиционного курка, бьющего по капсюлю сзади, нужен был ударный механизм, бьющий сбоку. С помощью двух слесарей разобрал затворные части. Вместо прежней брандтрубки вварили в правое ребро ствольной коробки прочную стальную наковальню с направляющим отверстием. Курок укоротили, сместили его ось, снабдили мощной боевой пружиной и видоизменили ударник — теперь он представлял собой короткий пуансон, который должен был вминать шпильку внутрь гильзы. Предохранительный взвод сделали чётким, с характерным щелчком. Работа требовала филигранной точности: малейший перекос — и удар придётся мимо шпильки, или, что хуже, замок заклинит. По двадцать раз на дню подгоняли детали напильниками, проверяли ход, подкладывали прокладки.

Через неделю напряжённого труда у нас было три переделанных штуцера и две сотни шпилечных патронов. Для испытаний выбрали глухой овраг за кирпичными сараями, вдали от любопытных глаз. Погода стояла ветреная, низкие облака неслись над голыми вершинами деревьев. Приказал выставить оцепление, чтобы никто не приближался.

Сам зарядил первый штуцер. Действие было непривычным, но невероятно простым. Не нужно было рвать зубами бумажный патрон, высыпать порох, досылать пулю шомполом или заталкивать в ствол картонный патрон с пулей Минье. Просто взял готовый патрон из подсумка, вставил его в патронник и закрыл затвор. Звук был твёрдым, металлическим. Взвёл курок — щелчок прозвучал отчётливо и громко. Приложил приклад к плечу, поймал в целик мишень — старую бочку в ста саженях.

Выстрел грохнул резко, отрывисто, отдача была знакомой, но отброс ствола — минимальным. Дым, правда, был едким и густым, как и всегда с нашим порохом, но он быстро уносился ветром. Осмотрел оружие. Гильза извлекалась легко — экстрактор, переделанный под её борт, работал безотказно. Сама гильза была цела, лишь шляпка шпильки оказалась пробита ударником. На бочке зияла свежая, аккуратная дыра.

Дал команду стрелкам — двум своим проверенным серпуховцам, участвовавшим ещё в ночных вылазках на Босфоре. Они, уже привыкшие к капсюльным системам, быстро освоили новый алгоритм. Заряжание занимало секунды. Скорострельность возросла на глазах. Не нужно было манипулировать с капсюлем отдельно, не было риска его уронить. Просто вложил патрон, закрыл, выстрелил, выбросил гильзу. Мы устроили короткую «дуэль» с бочкой. Залпы следовали один за другим с такой частотой, что на месте мишени скоро остались лишь клочья древесины.

Проверили оружие на надёжность. Сделали по пятьдесят выстрелов из каждого штуцера подряд, лишь изредка смазывая патронник. Ни одной осечки. Ни одного заклинивания гильзы. Шпильки срабатывали чётко, воспламенение было мгновенным. Терентич, наблюдавший за стрельбами со скрещёнными на груди руками, лишь кивал, его суровое лицо постепенно озарялось редкой улыбкой.

— Скорость, барин, — хрипло произнёс он, подбирая остывшие гильзы. — Диковинная скорость. Рота, вооружённая таким, залп даст втрое чаще, чем с прошлыми вашими штуцерами. Да и перезаряжать можно в любом положении — хоть вверх тормашками.

Он был прав. Тактическое преимущество такого оружия было подавляющим. Солдат, обученный обращению со шпилечным патроном, мог вести эффективный огонь, почти не поднимаясь из-за укрытия. Скорость прицельной стрельбы возрастала в разы. Но радость от успеха омрачало холодное осознание: производство таких патронов было куда сложнее, чем простых бумажных или даже капсюлей. Нужны были прецизионные станки, качественная латунь, чёткая организация. Развернуть его массово в короткие сроки не получится. Но для специальных подразделений, для своей серпуховской гвардии — это было возможно. Тем более нам предстоял очень сложный поход: будь то Анатолия или Центральная Азия.

Приказал Терентичу начать подготовку к мелкосерийному производству. Составили списки необходимых станков, рассчитали потребность в материалах, отобрали два десятка самых искусных мастеров для обучения. Цех предстояло расширить и изолировать. Эту технологию нужно было хранить как зеницу ока.

Вечером, уже в кабинете управляющего, при свете керосиновой лампы я изучал расходные ведомости и чертежи. В голове уже выстраивались планы: сначала оснастить свою личную охрану и лучших стрелков дивизии, затем — создать отдельный егерский батальон, способный своим огнём решать исход локальных стычек. Мысленно прикидывал, как такие части могли бы действовать в горной местности Малой Азии или в степях за Каспием.

Внезапно снаружи, со стороны проходной, послышался шум — приглушённые окрики, быстрые шаги по щебню. Я насторожился, рука привычно потянулась к шпилечному штуцеру, стоявшему в углу. Дверь в сени распахнулась без стука.

В проёме, едва держась на ногах, стоял гонец. Не царский ординарец в парадном колете, а запылённый, загорелый человек в потёртом кафтане курьерской службы. Лицо его было землистым от усталости и дорожной грязи, глаза ввалившиеся, но горели лихорадочным блеском. Он тяжело дышал, одной рукой опираясь о косяк, в другой сжимая потрёпанный кожаный ранец с царской печатью.

— Полковник… Ломатёв… — выдохнул он, с трудом выпрямляясь. — Срочная… из Царьграда… от его величества… Вам лично.

Он сделал шаг вперёд, пошатнулся, и я успел подхватить его под локоть, усаживая на ближайшую табуретку. Гонец судорожно глотнул воздух, с трудом расстёгивая ремни ранца. Запах от него был дорожный — конский пот, пыль, влажная кожа. Он явно скакал без смены, на пределе сил.

— Воды, — тихо приказал я стоявшему на пороге часовому. Тот исчез и через мгновение вернулся с ковшом. Гонец отпил с жадностью, проливая часть на грудь, затем, отдышавшись, вытащил из ранца не простой свёрток, а плоский металлический пенал, также опечатанный.

Я взял пенал. Металл был холодным, печать — крупным восковым диском с оттиском императорского орла. Гонец, наблюдавший за мной усталыми, но зоркими глазами, кивнул, давая понять, что его миссия завершена. Лезвием перочинного ножа сковырнул воск. Внутри лежал сложенный вчетверо плотный лист гербовой бумаги, исписанный ровными строчками канцелярской скорописи. Не письмо, а официальный рескрипт.

Развернул и начал читать, вначале бегло, затем медленнее, впитывая сухую казённую фразу за фразой. Текст был краток и неоспорим. Османская Порта, признавая военное поражение и невозможность дальнейшего сопротивления, соглашалась на предварительные условия мирного договора. Условия были теми, что мы диктовали ещё под стенами Константинополя, но теперь они обретали силу закона. Греции, Болгарии, Сербии, Валахии, Черногории — всем балканским народам, поднявшим оружие, даровалась полная автономия под протекторатом России, пусть и без выхода из состава Османской империи, но с правом свободного исповедания веры и собственными законами. Проливы Босфор и Дарданеллы со всеми прилегающими землями по обоим берегам переходили под полный и вечный суверенный контроль Российской империи. Стамбул, возвращавший имя Константинополь, объявлялся вольным городом под совместным управлением, но с русским гарнизоном в цитадели. Условия были не просто победоносными — они были сокрушительными, такими, о которых в моей прошлой жизни историки могли лишь рассуждать в трудах о несбывшихся альтернативах. То, что не удалось веками, было вырвано за несколько месяцев жестокого напряжения.

Я отложил бумагу, чувствуя странную пустоту за грудиной. Не ликование, а скорее ледяное изумление. План сработал. Мина, ракета, психологическое давление — всё сложилось в единый механизм, сломавший волю гиганта. Османская империя не просто проиграла войну — она была разбита стратегически, отброшена от Европы навсегда. История резко свернула с привычного колеи.

Внизу, под текстом договора, стояли несколько строк, начертанных другим, знакомым угловатым почерком. Приказ Петра был лаконичен: «По получении сего — немедленно следовать в Санкт-Петербург. Войска начинают возвращение. Зимой будем в столице. Явиться при прибытии гвардии. — П.»

Гонец, видя, что я прочёл, поднялся с табурета, выпрямился по стойке «смирно», хотя его колени дрожали от изнеможения.

— Ответа не потребуется, ваше превосходительство. Мне приказано следовать дальше, в Москву, с копиями.

— Отдохни хотя бы ночь, — отрубил я, но он покачал головой.

— Некогда, господин полковник. Почта должна идти.

Кивнул, отпустив его. Когда дверь закрылась, я ещё раз перечитал документ, потом аккуратно сложил и убрал в походный ларец. Работа в Серпухове теперь обретала иной смысл. Мир менялся, и России предстояло не просто наслаждаться триумфом, а удерживать завоёванное, строить новую реальность. Мои шпилечные патроны были лишь мелкой деталью в этой грандиозной картине. Нужен был следующий шаг, проект более масштабный, способный закрепить успех на десятилетия вперёд. В голове уже зрели контуры, требовавшие обсуждения с одним-единственным человеком.

Подготовка к отъезду заняла три дня. Передал дела Терентичу и управляющим, оставив чёткие инструкции по наладке опытной линии производства новых боеприпасов. Приказал упаковать образцы штуцеров и патронов для демонстрации в столице. На четвёртое утро я выехал из Серпухова на лёгкой почтовой тройке, взяв курс на север.

Дорога в Петербург, ещё недавно казавшаяся бесконечной, теперь пролетела в напряжённом раздумье. На каждой станции — разговоры только о мире. Новость, опередившая меня, катилась по России, как весенний разлив, вызывая взрывной восторг у простого люда и сдержанное, но явное ликование у чиновного сословия. Въезжая в города, видел стихийные празднества, колокольный звон, толпы с иконами. Царьград был взят. Вера отомщена. Империя родилась.

В Петербург я прибыл в начале декабря, когда город уже сковало первым льдом и снегом. Нева стояла, тёмная и неподвижная, на её берегах высились знакомые и новые строения — столица росла на глазах. Но сейчас её улицы готовились не к будням, а к грандиозному действу. Повсюду висели гирлянды, строились триумфальные арки из еловых ветвей и позолоченного дерева, чистили мостовые. Чувствовалось нетерпеливое, ликующее ожидание.

Основные силы армии подходили с юга неделей позже. Я явился в Зимний дворец, получил аудиенцию у обер-гофмаршала. Меня включили в свиту для встречи победоносных войск, определили место в церемониальном строю. Ждать пришлось недолго.

День триумфа выдался морозным и ясным. Солнце, низкое и бледное, отражалось в инее на шпилях. Вся Адмиралтейская набережная и прилегающие улицы запрудили народ. На крышах, в окнах, на деревьях — везде теснились люди. Воздух гудел от сдержанного говора тысяч голосов.

Я стоял в строю офицеров на набережной, в парадном мундире, подаренном Петром в Константинополе. Бархат и серебро тяжелели на холоде, но не это заставляло держать спину прямой. Со стороны Московского тракта донёсся первый, далёкий гул — не крики, а скорее глухой рокот, как приближающийся прилив. Затем послышалась музыка — марш полковых оркестров, сперва приглушённый, затем нарастающий. Толпа заволновалась, зашевелилась, дети взобрались на плечи отцам.

И вот они показались. Впереди, на вороном коне, под зелёным императорским штандартом, ехал Пётр. Он был в простом, но безупречно сидящем гвардейском мундире, без коронационных регалий, но его осанка, его повелительно поднятый подбородок говорили красноречивее любых инсигний. Лицо, обветренное и постаревшее за кампанию, было спокойным и жёстким. За ним, растянувшись на версту, шли полки. Преображенцы и семёновцы в тёмно-зелёных кафтанах с красными отворотами, их строй отчеканивал шаг так, что лёд на Неве, казалось, дрожал в такт. Барабаны били чёткий, беспощадный ритм. За гвардией — мои серпуховцы, поредевшие, но держащие строй, за ними — артиллерийские расчёты с захваченными турецкими знамёнами, волочившимися по снегу. Картина была одновременно величественной и пугающей в своей неумолимой силе.

Когда Пётр поравнялся с импровизированной трибуной у здания Сената, грянул орудийный салют с Петропавловской крепости. Звук ударил по ушам, отозвавшись эхом в каменных громадах. Толпа не выдержала — тишина взорвалась единым, оглушительным рёвом. «Ура-а-а!» катилось по набережной, подхватываемое тысячами глоток, смешиваясь с колокольным звоном всех городских церквей. Люди крестились, плакали, бросали в строй цветы, которых в декабре быть не могло — видимо, сохранили с осени специально для этого дня. Женщины протягивали детей, старики снимали шапки. Это был не просто военный парад — это было всенародное признание, апофеоз, которого Романовы не знали со времён Смуты.

Император проехал, не ускоряя шага, его взгляд скользил по лицам, по зданиям, по небу над собственной столицей. В его глазах читалась не улыбка, а глубокая, холодная удовлетворённость мастера, завершившего самую сложную работу. Он вернулся не просто победителем — он вернулся творцом новой географии и новой истории.

Шествие длилось несколько часов. Когда последние колонны прошли и народ начал расходиться, уже в сумерках, воздух пропитался запахом пороха от салютов, хвои и мёда — на площадях начали раздавать бесплатную еду и питьё. Город гудел, как один огромный праздничный пир. Меня, вместе с другими старшими офицерами, пригласили на торжественный приём в Зимний.

Пир был грандиозным, шумным, бесконечным. Залы сияли огнями тысяч свечей, столы ломились от яств, хоры пели победные канты. Обнимались, чокались, произносили речи генералы, сановники, иностранные послы с лицами, в которых старательно скрывали тревогу и зависть. Я прошёл через этот водоворот, как сквозь дым, отвечая на поздравления, поднимая бокалы, но ум оставался холодным и сосредоточенным. Триумф был необходим, он скреплял победу в народном сознании. Но завтра начнётся будничная работа по удержанию завоёванного. И для этой работы у меня уже был готов план.

Когда пир пошёл на убыль и многие гости, охмелев, разбрелись по покоям или отбыли по домам, я дождался момента, когда Пётр, окружённый узким кругом ближайших сподвижников — Шереметевым, Репниным, несколькими новыми лицами из коллегий, — вышел в малую галерею, выходящую окнами на замёрзшую Неву. Он стоял, опершись о подоконник, глядя в тёмную даль, где угадывались огни Васильевского острова. Его лицо в отражении стёкол казалось усталым, но не расслабленным — мышцы были напряжены, как у хищника даже в минуту покоя.

Я подошёл, выждав паузу. Шереметев кивнул мне, Репнин хмуро улыбнулся. Пётр обернулся, его взгляд стал оценивающим, отрешённым от праздничного угара.

— Ломатёв. Насладился ли победой? — спросил он без предисловий.

— Победа — дело сделанное, государь. Теперь предстоит дело будущее, — ответил я ровно.

В его глазах мелькнула знакомая искра интереса. Он отмахнулся от остальных жестом, указывая на дверь в свой личный кабинет. Свита поняла без слов, отступила, оставив нас наедине.

В кабинете пахло воском, кожей и дымом хорошего табака. Карта новой империи висела на стене, ещё сырая, с только что нанесёнными границами на Балканах и у проливов. Пётр сел в кресло, не предлагая мне сесть, указал взглядом на карту.

— Говори. Что за дело будущее?

Я подошёл к карте, провёл рукой не по Босфору, а восточнее, через Чёрное море, к извилистым берегам Анатолии и дальше, к схематичным очертаниям Кавказа и бескрайним пространствам за Каспием.

— Средняя Азия. Я предлагаю ударить туда.

Глава 3

Пётр долго молчал, изучая карту. Его палец медленно прошёлся вдоль извилистой линии Яика, затем опустился к Аральскому морю, задержался на белом, почти пустом пространстве, обозначенном как «Туркестанская степь».

— Дикое поле, — наконец произнёс он глухо. — Ни городов, ни крепостей. Одни кочевья да пески. Даже татары Крыма — цивилизация в сравнении с этим. Что ты там ищешь, Ломатёв?

Я сделал шаг к столу, положил рядом с картой небольшой кожаный футляр. Открыл его. Внутри лежали не чертежи, а образцы: кусок грубого шерстяного ковра, слиток олова с клеймом бухарского мастера, несколько монет — арабские дирхемы и индийские рупии, потёртые, прошедшие через тысячи рук.

— Я ищу пути, государь. Не для завоевания — пока. Для проникновения. — Я ткнул пальцем в точку к северу от Арала. — Вот здесь, у устья Сырдарьи, издревле идут караваны из Китая и Индии в Поволжье и обратно. Шёлк, пряности, хлопок, металлы. Сейчас эти потоки скудны, ибо османы душили их через Чёрное море, а персы берут непомерные пошлины. Теперь, когда Босфор наш, эти товары пойдут через Россию. Но если мы не протянем руку в степь сами, там появятся другие.

Пётр взял в руки индийскую рупию, покрутил её на свету.

— Англичане?

— И не только. — Я повёл пальцем по карте на юг, туда, где раскинулась Индия. — Индией могут завладеть многие, начиная от англичан, заканчивая французами и даже голландцами. — Палец перешёл в сторону Персии. — Из посольских сводок известно: персидский шах слабеет, его державу разрывают междоусобицы, и даже наша общая победа над османами не позволит ему удержать силу в своих руках. Это вакуум силы. Кто первый успеет занять узлы караванных путей, тот и будет диктовать условия всей Средней Азии на сто лет вперёд. Мы можем упустить этот шанс, увязнув в устройстве Балкан.

Царь откинулся в кресле, сомкнув пальцы перед лицом. Его взгляд стал тяжёлым, прицельным.

— Ты предлагаешь идти в неизвестность с армией, которая только что завершила тяжёлую кампанию? Казна истощена. Пороха, ядер, сухарей — на пределе. Зимовать в тех краях невозможно без подготовки.

— Я и не прошу армию, — отчеканил я. — Прошу разрешения и полномочий. Моих серпуховских ветеранов, оставшихся в строю, — не более пятисот штыков. Да пару сотен донцов, знакомых со степью. Инженерную команду, десяток толмачей. Остальное — моя забота и мой счёт. Мы не будем воевать. Сначала нужно стать своими.

Я развернул второй, более детальный чертёж, набросанный мной ещё в Серпухове. На нём была схема передвижного укрепления — не крепость, а большой острог на колёсах, этакая степная фактория. Разборные деревянные стены, которые можно перевозить на телегах, быстро собирать и так же быстро сворачивать. Внутри — склады, мастерские для починки оружия и упряжи, лазарет, даже небольшая походная типография.

— Мы создаём не военный лагерь, а торговый пост. Приезжаем к казахским родам Младшего жуза, что кочуют у Яика. Предлагаем мену: наши ткани, железные изделия, ружья — на их скот, шерсть, кожи. Гарантируем безопасность их караванов на русской территории. Помогаем в их родовых распрях — но не войсками, а дипломатией и несколькими точными ударами. Становимся арбитрами, союзниками, а не покорителями. На это уйдёт год, может, два. За это время мы составим точные карты, изучим уязвимые места ханств Бухары и Хивы, наладим сеть осведомителей. А когда империя окрепнет после турецкой войны и будет готов ресурс — у нас уже будет плацдарм и, главное, понимание, куда и как бить.

Пётр встал, прошёлся к окну. За спиной у него лежал освещённый огнями праздника город — символ его европейского выбора. А я предлагал повернуться лицом к азиатской пыли и ветру.

— Торговать с кочевниками... Они ненадёжны. Сегодня дали клятву, завтра откочуют и ограбят твой караван. Их слово ничего не стоит.

— Их слово стоит ровно столько, насколько сильна рука, которая его даёт, — парировал я. — Они уважают силу, но презирают слабость. Мы только что сокрушили Османскую империю. Эта весть уже катится по степям. Наш авторитет сейчас высок как никогда. Нужно его закрепить, показать, что наша сила несёт не только огонь, но и выгоду. А тех, кто захочет испытать нас на прочность... — Я слегка похлопал по футляру со шпилечным штуцером, стоявшему у моих ног. — У меня есть аргументы нового поколения.

Царь обернулся. В его глазах шла борьба между врождённой осторожностью, усталостью правителя и азартом первооткрывателя, тем самым, что гнал его когда-то на верфи Голландии.

— А если это ловушка? Если тебя заманят вглубь и сотрут в порошок? Пятьсот штыков и двести сабель — ничто в той степи.

— Тогда вы ничего не теряете, государь, — сказал я прямо. — Только одного безумного полковника, который сам вызвался. Но если всё получится — вы получаете ключ к целому континенту. Представьте: через двадцать лет караваны под русским прикрытием идут из Индии в Архангельск, а наши крепости стоят на берегах Амударьи. Персия — в сфере нашего влияния. Подступы к Индии — под нашим контролем. Это не турецкая война — это игра на столетие.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Пётр вернулся к столу, снова посмотрел на карту, потом на меня. Наконец, резко кивнул.

— Делай. Полномочия дам. Грамоту на ведение переговоров от моего имени. Но помни: ни копейки из казны. Твои деньги, твои люди, твоя голова на плечах. Официально — инспекционная поездка по укреплениям Сибирской линии и установление торговых связей с сопредельными народами. Никакого вторжения. При первом же серьёзном конфликте — отход на нашу территорию. Твоя задача — глаза и уши, а не штыки. Ясно?

— Ясно, Ваше Величество.

— Тогда ступай. Готовься. Весной в дорогу. — Он сел и взял перо, начал что-то писать на листе бумаги. Без прощания, без пожеланий удачи. Дело было решено, и на сантименты времени не оставалось.

Я вышел из кабинета, чувствуя холодный прилив адреналина. Разрешение получено. Теперь началась самая сложная часть — подготовка.

Работа закипела на следующий же день, прямо в столице. Первым делом — люди. Разослал гонцов в Серпухов, на Дон, в Тобольск, собирая старых, проверенных в деле специалистов. Критерии были жёсткими: выносливость, умение действовать самостоятельно, лояльность и, по возможности, навыки, полезные в степи — знание лошадей, основы кузнечного или плотничьего дела, медицины.

Из своих серпуховцев отобрал три сотни — самых стойких, тех, кто прошёл и ночные вылазки на Босфоре, и уличные бои в Константинополе. Командовать ими поставил бывшего сержанта из морских пехотинцев по фамилии Соловьин, давно получившего офицерский чин, — человека невозмутимого и методичного. От донского атамана вытребовал две сотни казаков, но не молодых хватунов, а бывалых «станичников», которые не раз ходили за Яик по «пыльным» делам и знали степной закон. Их возглавил есаул Щедрин, молчаливый, с лицом, выжженным солнцем и ветром, и с парой хитрых, прищуренных глаз.

Вооружение было особым пунктом. Основу, конечно, составляли привычные для моих бойцов капсюльные штуцера. Но я погрузил в обоз два ящика с новыми шпилечными штуцерами и двадцать тысяч патронов к ним. Это было наше тайное преимущество, оружие последнего довода. Для демонстрации силы взяли четыре лёгких «единорога» на конной тяге — их огонь должен был произвести на кочевников неизгладимое впечатление. Жалко, что вовремя не успел заняться улучшением артиллерии, но начинать производство принципиально новых стволов было слишком уж поздно.

Самое сложное — товары для меновой торговли. Здесь я советовался с купцами из Средней Азии, которых разыскал в московской Гостиной сотне. Закупил недорогие, но ценимые в степи вещи: плотное сукно разных цветов, стальные иглы, ножи, топоры, котлы, зеркальца, стеклянные бусы. Из Серпухова доставили партию прочных замков и простых железных инструментов. Отдельно — ящики с качественной поваренной солью, на вес золота в тех краях. Всё это упаковали в бочки и тюки, защищённые от сырости и пыли.

Последними подбирали «спецов». Нашёл двух толмачей — бывших пленных, давно живших в России, знавших тюркские наречия. Взять с собой согласился молодого, но талантливого инженера-картографа, для которого открытие новых земель могло стать хорошим подспорьем в будущем. Даже уговорил поехать старого монаха из дальнего монастыря, знавшего основы траволечения — он становился нашим лекарем и, в какой-то мере, разведчиком по части местных обычаев.

Конец зимы и начало весны пролетели в этой лихорадочной деятельности. Петербург постепенно утопал в рутине после триумфа, а наш лагерь на окраине города превратился в маленький, отлаженный мирок. Я проводил учения: быстрая разгрузка телег, сборка укрепления, отражение внезапной «атаки» конницы, имитируемой казаками. Отрабатывали сигналы, порядок несения караула в открытой степи, правила движения караваном, чтобы не растягиваться и не давать себя окружить.

В конце апреля, когда сошёл последний снег и дороги подсохли, я получил из дворца итоговые бумаги: императорскую грамоту с большой восковой печатью, рекомендательные письма к комендантам сибирских линий и сундучок с золотыми червонцами «на непредвиденные расходы» — знак того, что Пётр, вопреки своим словам, всё же вложил в это дело часть казённых денег. Это был хороший знак.

Тронулись в путь на рассвете. Длинная вереница фургонов и телег, охраняемая конными казаками по флангам, растянулась почти на версту. Мы выехали за Московскую заставу, оставив за спиной шпили и купола северной столицы. Предстояло пройти тысячи вёрст: через Москву, Казань, будущие Екатеринбург и Оренбург, на местах которых сейчас стояли форпосты на краю нынешнего цивилизованного мира, этакой «Ойкумены» первой половины восемнадцатого века. За ними лишь степь, дикая и очень жестокая.

Первая часть пути была знакомой — разбитые дороги, почтовые станции, бесконечные леса. Двигались не спеша, берегли силы людей и лошадей. Не было никакой необходимости торопиться. Нас там никто не ждал. Одна тысяча семьсот десятый год встречал нас походом, длинным и тяжёлым, но сейчас мы шли по своим землям в относительном спокойствии и тишине.

Я использовал это время для окончательного сплочения походной команды. Вечерами, на привалах, заставлял ветеранов рассказывать молодым о прошедшей войне, о том, как важно держать строй и доверять товарищу. Сам объезжал дозоры, проверял упряжь, разговаривал с людьми, запоминая лица и имена.

Через два месяца достигли окрестностей современного мне Оренбурга. Невысокая крепость из сырцового кирпича на берегу Яика выглядела убого после каменных громад Петербурга, но здесь чувствовалось иное — напряжение пограничья. Комендант, полковник с озабоченным лицом, встретил нас с нескрываемым облегчением. Его гарнизон был мал, а степь за рекой тревожила постоянными набегами небольших джунгарских или казахских отрядов.

— Ждут не дождутся, когда хоть какая-то сила сюда придёт, — говорил он за ужином в своей тесной светлице. — Роды Младшего жуза дерутся между собой, старшины продажны, сегодня друг, завтра враг. Хан Тауке силён, но ему противостоят другие. Если сможете договориться именно с ним — будет вам опора.

Я изучил предоставленные им свежие донесения от лазутчиков и купцов. Картина вырисовывалась сложная: степь кипела, раздираемая междоусобицами и давлением джунгар с востока. Это было и плохо, и хорошо. Время единого сильного врага ещё не пришло, а значит, было пространство для манёвра.

Пробыв в Оренбурге три дня для пополнения запасов воды и фуража, мы переправились через Яик на паромах. Впереди лежала бескрайняя, колышущаяся под ветром ковыльная степь. Последний рубеж цивилизации остался позади. Казаки перекрестились, серпуховцы настороженно вглядывались в желтоватую дымку горизонта. Я отдал приказ двигаться в походный порядок, выслав вперёд разъезды.

Первую неделю шли по ещё относительно знакомым землям, где изредка встречались зимние казахские кочевья — аулы с войлочными юртами, табунами лошадей и отарами овец. Наш вид вызывал и страх, и жгучее любопытство. Казаки, знавшие язык, вступали в переговоры. Мы демонстрировали мирные намерения, обменивали несколько ножей и мотков сукна на свежую баранину и кумыс. Но до серьёзных разговоров было далеко — мелкие роды боялись даже разговаривать с нами, опасаясь гнева более сильных соседей.

Целью был аул хана Тауке, кочевавший, по последним данным, в междуречье Иргиза и Тургая. Идти к нему напрямую было безумием — могли принять за враждебный отряд. Нужен был повод или посредник.

Им стал небольшой караван, который мы нагнали на десятый день пути. Несколько арб, нагруженных вяленым мясом и шкурами, охраняемых десятком вооружённых всадников. Их предводитель, смуглый человек с умными глазами по имени Батур, оказался не просто купцом, а доверенным лицом одного из султанов, близких к Тауке. Он сначала испугался, увидев нашу колонну, но, заметив обоз с товарами и неагрессивное поведение, пошёл на контакт.

Я пригласил его в свой походный шатёр, угостил чаем с сахаром — неслыханной диковинкой для степи. Показал императорскую грамоту, объяснил цели. Батур, внимательно выслушав через толмача, долго молчал, разглядывая печать.

— Силу твою я вижу, — сказал он наконец. — И товары твои хороши. Но Абулхаир-хан не станет говорить с каждым, кто пришёл в степь. Ему нужно доказательство, что ты не враг и не пустой человек. Сейчас его сын, Болтан, собирает воинов против рода Жанибека, что откочевал к югу и грабит наши караваны. Помоги разбить Жанибека — и ты станешь братом. Не поможешь — или уходи, или жди, когда на тебя самого соберутся.

Это был риск. Вмешательство в степную усобицу противоречило первоначальному плану «мирного проникновения». Но и упускать шанс получить расположение будущего хана Младшего жуза было нельзя. Я совещался с есаулом Щедриным и серпуховским капитаном.

— Если ввяжемся в драку, обратно пути не будет, — хмуро сказал Щедрин. — Станем игроком в их игре. Но если откажем — нас здесь просто не будут считать за людей. Силу нужно показывать сразу и жёстко.

Я принял решение. Через Батура передал Болтану, что готов рассмотреть его проблему и, если причина его врага несправедлива, оказать поддержку. Но встретиться нужно на нейтральной земле.

Ответ пришёл быстро. Через два дня появился отряд всадников — человек пятьдесят, в смешанном вооружении: луки, сабли, пара старых фитильных ружей. Во главе ехал молодой, крепко сбитый казах с орлиным носом и высокомерным взглядом — Болтан. Он осмотрел наш лагерь, уже частично развёрнутый в походное укрепление, с нескрываемым любопытством, особенно задержав взгляд на орудиях, прикрытых брезентом.

Переговоры были краткими. Болтан, говоривший немного по-татарски, изложил суть: род Жанибека, нарушив договор, напал на его аул, угнал скот, убил несколько человек. Теперь он ведёт триста воинов, чтобы наказать обидчика, но силы примерно равны, и исход битвы неясен. Наша помощь в виде «огненного боя» — его выражение — решит дело.

Я поставил условие: мы не будем рубить бегущих и нападать на безоружных. Наша задача — рассеять и деморализовать противника в решающий момент. За это мы получаем право на аудиенцию у хана Абулхаира и гарантии безопасности для нашей торговой миссии. Болтан, поторговавшись для виду, согласился.

Ещё через день мы двинулись на юго-восток, присоединившись к казахскому ополчению. Наши фургоны и телеги ехали в центре, конные разъезды по флангам. Степь вокруг казалась пустынной, но я знал — за каждым холмом могут следить чужие глаза. На третий день совместного пути дозорные донесли: впереди, у пересыхающей речки, обнаружен лагерь Жанибека. Войско уже строится для битвы.

Я приказал нашему отряду развернуться на удобном холме в полуверсте от места будущего столкновения. Быстро сняли с передков два «единорога», расчёты заняли места. Пехота построила из фургонов и щитов импровизированный валик, изготовившись к стрельбе. Шпилечные штуцеры роздали двадцати лучшим стрелкам с приказом не тратить патроны понапрасну, бить только по явным вождям.

На равнине внизу уже кипело столпотворение. Конные массы сходились, раздавались дикие крики, свистели стрелы. Бой начался в лучших традициях степной войны — хаотичные стычки, попытки окружить, яростная рубка в свалке. Силы и правда были примерно равны.

Я выждал, пока основные массы смешаются, и отдал приказ артиллерии. Цель — не сами бойцы, а земля перед фронтом отряда Жанибека. Два орудия грохнули почти одновременно. Ядра, рикошетя, пронеслись по степи, поднимая фонтаны земли и щебня. Эффект превзошёл ожидания. В стане противника началась мгновенная паника. Лошади встали на дыбы, воины ошарашенно оглядывались, ища источник невиданного грома.

Тут же заработали штуцерники. Их выстрелы были негромкими щелчками на фоне орудийного гула, но действовали прицельно. Я видел в подзорную трубу, как двое всадников в более богатых халатах, явно предводители, схватились за грудь или плечо и свалились с коней.

Этого хватило. Строй Жанибека дрогнул, а затем обратился в беспорядочное бегство. Воины Болтана с победными криками бросились в преследование. Мы с холма не двинулись, выполняя уговор. Через час всё было кончено. Болтан, сияющий, с окровавленной саблей, подскакал к нашему укреплению. Его высокомерие сменилось откровенным, почтительным изумлением.

— Отец мой будет говорить с тобой как с равным. Теперь ты — друг нашего рода, — коротко сказал мне кочевник.

Глава 4

Разрешение Тауке-хана, скреплённое его личной тамгой на куске выделанной верблюжьей кожи, стало пропуском в сложный мир степной политики. Но бумага — бумагой, а реальную силу предстояло доказать на местности. Выбрав для будущей фактории точку на стрелке притока Сырдарьи — место, где в моей памяти значился Аральск, — я отправил разъезды на рекогносцировку. Сам же с небольшим эскортом и двумя гружёными подарками арбами двинулся к ближайшему влиятельному беку, чьи кочевья контролировали этот участок степи.

Правителя звали Ержан, и встречал он нас с подчёркнутой холодностью, усевшись на ковре перед своей юртой в окружении вооружённых родичей. Глаза его были тёмными и недоверчивыми. Не давая ему начать обмен формальностями, я приказал разложить перед ним дары. Не ткани и безделушки, а практичные, смертоносные и ценные вещи: десять капсюльных штуцеров серпуховской работы с готовыми бумажными патронами, два десятка стальных топоров, ящик плотницких инструментов, несколько серебряных кубков и уздечка, украшенная золотыми бляхами. Особенно его внимание привлекло оружие. Он взял один штуцер, ощутил вес, щёлкнул курком.

— Огонь без огнива, — пояснил толмач, — и бьёт дальше лука втрое.

Ержан долго молчал, разглядывая подарки, потом взгляд его упёрся в меня.

— Ты хочешь выкопать яму на берегу реки. Зачем? Чтобы смотреть, как мои стада пьют воду?

— Я хочу выкопать колодец, из которого будут пить все, — ответил я. — И твои стада, и мои караваны. Там будет дом для торговли. Твой народ сможет менять шкуры и шерсть на железо, ткань, соль. Твои воины получат такое оружие. — Я кивнул на штуцеры. — Но для дома нужен прочный фундамент и стены, чтобы волки со стороны не потревожили.

Торг был жёстким. Он требовал больше оружия, гарантий, обещаний помощи против враждующих родов. Я уступал в мелочах, но твёрдо стоял на главном: земля под строительство — в обмен на право торговать и союзный договор. В конце концов, поддавшись на аргумент демонстрации силы, я предложил его лучшему стрелку попробовать штуцер. Выстрел по ветке в ста саженях поразил всех. Звук, точность, отсутствие дыма — всё работало на меня. Ержан, скрывая восхищение, кивнул.

— Строй свою яму. Но если твои стены обратятся против моих людей, я сравняю их с землёй.

С его разрешения, хоть и вынужденного, мы немедля приступили к работе. Место выбрал на невысоком, но сухом береговом уступе, с хорошим обзором на степь и подходом к воде. Вбил первый колышек сам, отмерив по памяти примерные контуры пятиугольного укрепления. Инженер-картограф с астролябией и цепью принялся за точную разметку.

Работа закипела с первыми лучами солнца и не стихала до темноты. Основная тяжесть легла на плечи серпуховцев и нанятых за соль и инструменты местных жителей из беднейших аулов. Проблемы посыпались сразу. Во-первых, инструментов катастрофически не хватало. Лопат — две дюжины на всех, кирки — и того меньше. Пришлось импровизировать: из обрезков листового железа с телег ковали подобия совков, крепкие сучья деревьев с ближайшей поймы затачивали и использовали как рыхлители. Грунт, на первый взгляд податливый, скрывал под тонким слоем пыли плотную, сухую глину, смешанную с щебнем. Каждый удар кирки отдавался в костях. Солнце палило немилосердно, иссушая горло и покрывая кожу соляной коркой. Воду из реки берегли — пили строго по очереди, малыми порциями. Сразу становилось понятно, что следующим же караваном нужно завести больше инструментов.

Казахи, сначала наблюдавшие за нашей вознёй со скептическими усмешками, постепенно начали проявлять интерес. Особенно молодёжь. Видя, как чужаки в невыносимой жаре методично, день за днём, роют ров и насыпают вал, они поначалу лишь показывали пальцами. Но потом некоторые, соблазнённые обещанием платы инструментом или просто из любопытства, стали подходить ближе. Я приказал выдавать им самую простую работу: отнесение грунта, нарезку дёрна — и платить незамедлительно: ножом, горстью соли, железным наконечником для стрелы. Это сработало. Через неделю у нас трудилось уже с полсотни местных, создавая примитивный, но работающий конвейер: одни долбили грунт, другие грузили его в плетёные корзины и на волокуши из бычьих шкур, третьи оттаскивали и насыпали.

Вал рос мучительно медленно. Мы начали с разметки рва по внешнему периметру. Копали его глубиной в два человеческих роста, а вынутый грунт сразу шёл на формирование вала с внутренней стороны. Для прочности перемешивали глину с камышом, который рубили тут же, на реке. По углам будущей крепости начали закладывать фундаменты для бастионов — ямы поглубже, с забутовкой камнем, который с великим трудом собирали по окрестностям. Без извести или цемента скрепляли всё густым раствором из глины, песка и воды.

Однажды нагрянул с проверкой Ержан. Он проехал вдоль полувыкопанного рва, его лицо оставалось непроницаемым. Остановился у места, где плотники под моим руководством собирали каркас первых ворот из привезённого с собой просмоленного леса.

— Медленно, — бросил он.

— Прочно, — парировал я, не отрываясь от проверки угла стойки.

Он хмыкнул, развернул коня и уехал, оставив после себя лёгкое, но ощутимое напряжение. Его люди среди рабочих стали вести себя настороженнее.

Темп работ ускорился, когда из России прибыл долгожданный караван с дополнительными инструментами и самым ценным грузом — несколькими бочками с порохом. С ним же приехала группа моих серпуховских инженеров. С их появлением стройка обрела систему. Разбили лагерь для рабочих, организовали регулярную доставку воды, выделили кузнеца для починки ломового железа. Используя порох, начали рыть котлованы под склады и казармы — небольшие заряды, заложенные в пробуренные ручным буром шурфы, дробили плотную глину, экономя дни тяжелейшего труда. В очередной раз я убеждался в том, что стоит пару раз громко бахнуть — и сэкономить много времени и сил, бывших едва ли не главным ресурсом в моём положении.

Основной проблемой оставалось дерево. Леса здесь не было. Привезённого хватало лишь на самые важные конструкции — ворота, каркас казармы, основу угловых башен. Для частокола и остальных построек пришлось пустить в дело камыш, спрессованный в плотные маты и обмазанный глиной, а также саман — кирпичи из глины, соломы и навоза, сушимые на жестоком солнце. Это было шатко, ненадёжно против огня, но другого выхода не имелось.

Через месяц упорного труда контуры крепости стали читаться на местности чётко. Ров опоясал периметр, за ним высился сырой, ещё не обросший дёрном вал высотой в полтора человеческих роста. На углах зияли мощные фундаменты бастионов, на одном уже начинали кладку нижнего яруса из самана. В центре отрыли и утрамбовали площадку для будущего плаца. Каждый день вгрызались в землю, расширяли, углубляли, укрепляли.

Работа не обошлась без происшествий. Двое местных рабочих, попытавшиеся украсть ящик с гвоздями, были схвачены. По настоянию Ержана их выпороли на глазах у всей артели — степной закон был суров. Я не стал вмешиваться. Ещё один случай — обвал стенки рва, задавивший ногу серпуховцу. Кость удалось спасти, но человек выбыл из строя. По ночам участились попытки подобраться к лагерю — то ли с целью разведки, то ли в надежде поживиться. Дозоры отгоняли непрошеных гостей выстрелами в воздух.

Но стройка жила. Она стала точкой притяжения в безлюдной степи. К нам потянулись мелкие торговцы, меняющие баранов на иглы и соль. Появились первые постоянные работники из числа казахов, освоившие навыки плотника или каменщика. Я понимал, что это только начало. Глина, пот и сомнения ещё не превратились в крепость, но каждый новый ряд самана, каждый вбитый в землю частокол приближал тот момент, когда здесь, в сердце Евразии, появится первый камень русского присутствия — не как завоевателей, а как строителей.

Первый звоночек прозвучал тихо и подло — пропала лопата. Не просто забытая у рва, а именно исчезла со склада инструментов, где заведён был строжайший учёт. Потом недосчитались двух кирок и ручного бура. Мелочь, но в степи каждый гвоздь и железный обод — на вес жизни. Я приказал удвоить охрану складов, выставить часовых не только по периметру, но и внутри, у самых ценных грузов. Осознание, что кто-то действует скрытно, изнутри, заставляло сжиматься желудок.

Затем ночью увели пару лошадей из загона у реки. Не тех, что на приколе, а самых выносливых, степных, специально обученных. Стража ничего не заметила — и это было уже серьёзнее. Значит, действовали профессионалы, знавшие распорядок и умевшие заглушать шаги. Я собрал дозорных, не стал устраивать разнос, но холодно дал понять: следующий промах станет для них последним. Поставил у загона не часовых, а скрытный караул с шпилечными штуцерами, приказав стрелять по любой движущейся тени без предупреждения.

А потом начали возвращаться разъезды с тревожными вестями. Казаки Щедрина, патрулировавшие степь на расстоянии пятнадцати вёрст, всё чаще докладывали о всадниках. Не наших, не знакомых по аулам Ержана. Мелкие группы по три-пять человек, появлявшиеся на горизонте, словно дымка, и таявшие в мареве, едва к ним пытались приблизиться. Они держались вне предела выстрела, но их постоянное присутствие было как заноза в сознании. Я приказал разъездам не преследовать, а фиксировать направления и время появлений. Картина вырисовывалась тревожная: незнакомцы двигались с юго-востока, со стороны, где лежали караванные тропы на Бухару.

Работы на стройке не остановились, но теперь каждый удар кирки, каждый скрип телеги отдавался в напряжённой тишине. Солдаты и рабочие стали чаще оглядываться на степь. Я усилил охрану, выставил на недостроенные бастионы лучших стрелков с подзорными трубами. Ночью патрули ходили чаще, с интервалами, чтобы нельзя было вычислить график. Вечерами проводил совещания с есаулом Щедриным и серпуховским капитаном Соловьиным, изучая набросанные на сафьяне карты. Все сходились во мнении — кто-то внимательно изучает нас, испытывая на прочность.

Именно в это время с севера, из-за Яика, прибыл долгожданный караван. Небольшой, всего десяток фургонов, но гружённый под завязку. Помимо бочек с гвоздями, листового железа и новых инструментов, он вёз самое ценное — людей. С десяток переселенцев-ремесленников: плотник с семьёй, два кузнеца, кожевенник, даже молодой парень, знавший толк в гончарном деле. Худые, испуганные долгой дорогой, но с твёрдым огнём в глазах — они добровольно ехали в эту дичь, поверив слухам о новых землях и возможностях. Их прибытие стало глотком привычного мира, но и добавило головной боли — теперь помимо крепости нужно было обустраивать быт, защищать не только солдат, но и гражданских.

В тот же вечер, когда солнце уже садилось, окрашивая степь в багрянец, я стоял с инженером-картографом на берегу у выбранного места для будущей пристани. Обсуждали, как укрепить спуск к воде, чтобы телеги не застревали в илистом берегу. Картограф, молодой, но дотошный, водил указкой по чертежу, что-то быстро вычисляя на вощёной бумаге.

Именно тогда к нам подошёл запыхавшийся дозорный, его лицо под слоем пыли было бледным.

— Ваше превосходительство… Разъезд вернулся. Не весь.

Сердце ёкнуло. Кивнув инженеру, я быстрым шагом направился к воротам, ещё не обшитым досками. На плацу, у колодца, уже собралась кучка людей. Казаки молча стояли вкруг, сняв шапки. На земле лежало тело, накрытое потёртой буркой. Рядом, на корточках, сидел есаул Щедрин, его лицо было каменным.

Я откинул бурку. Под ней — молодой казак, один из толмачей, парень по имени Афанасий, что неплохо знал тюркский. Лицо его застыло в маске удивления. В груди, чуть левее сердца, торчала стрела. Не казахская, не грубая, с оперением из орлиных перьев и костяным наконечником. Эта была иной — тонкий, изящный вал, оперение аккуратное, из окрашенных нитей, а наконечник — узкий, гранёный, из хорошей стали, с мелкими зазубринами. Работа городских мастеров, бухарских или хивинских. Такими стрелами пользовалась городская знать юга Туркестана или профессиональные воины, а не степные роды, которым сталь была часто без надобности.

Щедрин молча протянул мне клочок бумаги. Не простой, а плотный, желтоватый пергамент, дорогой. Он был приколот к окровавленному зипуну тем же кинжалом, что остался торчать рядом — изогнутым, с рукоятью из тёмного рога. На пергаменте, нацарапанные острым предметом, арабские вязи. Я позвал второго толмача, старого бухарца, взятого ещё в Серпухове. Тот подошёл, взял бумагу дрожащими пальцами, долго вглядывался, шепча что-то под нос. Потом поднял на меня испуганные глаза.

— Господин… там написано: «Чужеземец, убирайся. Следующий подарок будет в сердце твоей крепости».

Тишина на плацу стала густой, звенящей. Слышно было, как где-то в степи кричит одинокий шакал. Я взял пергамент, разглядел буквы. Угрожающе просто, без лишних слов. Но главное — не содержание, а сам факт. Кто-то не просто следил и воровал. Кто-то объявил войну. И сделал это намеренно эффектно, понимая силу символов. Бухарская стрела, пергамент — это был вызов не от диких кочевников, а от организованной силы, возможно, связанной с одним из ханств.

Я приказал унести тело, отдать последние почести. Вызвал к себе Щедрина и Соловьина в свою походную палатку, уже в полной темноте. Внутри пахло кожей, порохом и сухой полынью.

— Это не случайность, — первым нарушил молчание Соловьин, его обычно спокойное лицо было напряжённым. — Они убили именно толмача. Того, кто мог понять их речь, распознать среди местных. Послали чёткий сигнал: мы знаем, кто вы, и мы рядом.

— И слабым местом выбрали разъезд, — хрипло добавил Щедрин. — Казаки рыскают по степи, их проще выследить. Убили одного, остальных не тронули — чтобы донесли весть. Играют с нами, как кот с мышью.

Я разложил на столе карту, придавил углы свинцовыми пулями.

— Они хотят запугать, заставить свернуть строительство. Значит, крепость им невыгодна. Кому? Местным бекам вроде Ержана? Он мог бы напасть сам, не тратясь на бухарские стрелы. Это чужак. Кто-то, кто не хочет, чтобы здесь появился русский форпост на караванных путях. Бухара? Хива? Или их агенты среди кочевников?

— Могли подкупить какой-нибудь род, — сказал Щедрин. — Обещать оружие, деньги за то, чтобы нас выкурили. Но сами пока в тени.

— Воевать без крепости мы не можем. Достроим и тогда будем действовать. Если нападут, то получат по зубам. Не видели шпилечных штуцеров в деле, не знают точной численности. Нужно сделать так, чтобы следующую свою атаку они провели туда, где мы будем ждать.

Разработали план за час. Во-первых, срочно усилили охрану. Все работы вне вала теперь прикрывались не только часовыми, но и скрытыми стрелками в заранее отрытых ямах-«лисьих норах», замаскированных под кочки. На бастионах, даже недостроенных, установили круглосуточные посты с подзорными трубами и сигнальными ракетами. Во-вторых, изменили график разъездов. Теперь они ходили не по расписанию, а в случайное время, разными маршрутами, но всегда с усиленным составом и с парой шпилечников в группе.

— Надо привлекать местных, — заявил как-то мне Щедрин. — Наши ребята могут и не справиться в одиночку. Даже если со следующим караваном я пошлю за казаками на Дон или Волгу, нам всё равно столько и быстро не собрать. К тому же у местных имеется одно важное преимущество по сравнению с казаками — они защищены ханом. Если на нас здесь местные рода работать будут, то нападение на них станет нападением на хана.

— Здравая мысль, — согласился я. — Будем работать дальше.

Глава 5

Идея родилась на рассвете, когда в лагере цокали копыта возвращающихся разъездов. Одних стен, даже с пушками, будет мало в этой бескрайней степи. Нужны глаза, уши и быстрые руки, способные встретить угрозу далеко от валов. «Степная стража» — название пришло само, просто и точно.

Объявил набор на плацу утром следующего дня через толмача. Искал не просто всадников, а молодых казахов из окрестных аулов, не обременённых семьёй, жаждущих славы и добычи. В награду обещал не только скот и ткани, но и личное оружие — «громовые палки», как они уже окрестили наши ружья. Первыми вызвались два десятка парубков из беднейших родов, те, кому терять было нечего. К ним присоединил тридцать отборных донцов Щедрина — бывалых, с волчьими повадками. Командование, естественно, осталось за есаулом.

Вооружить весь отряд шпилечными штуцерами было расточительством и риском. Выдали более простые, но надёжные капсюльные карабины серпуховского производства — лёгкие, с укороченными стволами, удобные для стрельбы с седла. Каждому бойцу — по два десятка бумажных патронов в подсумке, сабля и пара пистолетов за поясом. Для казахов это было неслыханным богатством. Их глаза горели, когда они впервые брали в руки холодное, отлаженное железо.

Первые тренировки начались в тот же день на ровной площадке за валами. Не стал прятать процесс — наоборот, пригласил старшин из ближайших аулов, самого Ержана. Пусть видят, как мы готовим силу и какую именно.

Щедрин, мрачный и немногословный, взялся за дело с присущей ему методичностью. Разделил отряд на пары: донец — казах. Учил не просто держаться в седле — они и так рождались на коне, — а слаженно действовать в паре, меняться ролями, подавать сигналы свистком и движением руки. Потом перешли к стрельбе. Сперва на земле. Объяснял через толмача устройство карабина, показывал, как заряжать, целиться, плавно спускать курок. Первые выстрелы новобранцев были робкими, многие вздрагивали от грохота, зажмуривались. Но уже к третьему-четвёртому залпу руки стали увереннее, взгляд цепче.

Затем — стрельба с коня. Вот где началось настоящее. Казахи, лихо носившиеся по степи, теперь должны были совместить бешеную скачку с точным выстрелом. Щедрин расставил на холмах соломенные чучела. Команда — и первая десятка рванула с места, подняв тучи пыли. Донец шёл первым, прикрывая собой наездника-казаха, тот на полном ходу вскидывал карабин, искал мишень в мушке. Грохот выстрелов рвал степную тишину, чучела вздрагивали, теряя клочья. Не все попадали с первого раза, но сама скорость, с которой они перезаряжали на скаку, опускали ствол, выхватывали сабли, вызывала у зрителей низкий, одобрительный гул.

Ержан наблюдал молча, сидя в седле в стороне. Его лицо было непроницаемо, но пальцы нервно перебирали узду. Он видел не просто упражнения — он видел рождение новой силы, которой в степи ещё не было. Конника, бьющего точным огнём на расстоянии, недоступном лучшему лучнику.

После показательных манёвров ко мне подъехал Батур, доверенное лицо Болтана. Его обычно спокойные глаза блестели возбуждением.

— Сила твоя растёт, как трава после дождя, — сказал он, слегка наклоняясь в седле. — Таких всадников ещё не видали. У них теперь не только быстрые кони, но и длинные руки.

Поблагодарил его, но в его тоне уловил лёгкую, едва уловимую тревогу.

— Что-то беспокоит тебя, Батур?

Он оглянулся, будто проверяя, не слышит ли кто, и понизил голос.

— Ветер из пустыни приносит разные слухи. До Хивы уже долетела весть о белых людях, что строят каменное гнездо у Сырдарьи и раздают «громовые палки» степнякам. Там такие новости не любят. Хан Ширгази силён и горд. Он считает эти земли своими. Стрела, что нашли у твоего убитого, — хивинская работа. Будь готов, русак. Их лазутчики уже здесь. А за ними, возможно, и больше.

Это подтверждало худшие предположения. Угроза обретала имя и место. Поблагодарил Батура, отправил с ним в подарок Болтану новый карабин и запас патронов — пусть знает, чья дружба выгоднее.

«Степная стража» заступила на регулярное дежурство на следующий день. Разбил их на четыре смены, отправил в радиальные патрули на расстояние до двадцати вёрст от стройки. Задача была проста: не ввязываться в бой, отмечать все чужие следы, скопления всадников, а главное — охранять подходившие караваны с припасами. Первый же такой караван, шедший из Оренбурга с зерном и свинцом, был встречен за пятнадцать вёрст и проведён к крепости под усиленным конвоем. Вид вооружённых до зубов всадников, чётко соблюдающих порядок, произвёл впечатление на погонщиков и на тех, кто, возможно, следил из-за дюн.

Сам провёл несколько дней с инженерами, форсируя работы на самом уязвимом участке — въездных воротах. Приказал обшить их листовым железом, привезённым с последним обозом, устроить над ними тяжёлый бруствер для стрелков. По углам бастионов, где кладка уже поднялась выше человеческого роста, начали устанавливать лёгкие треноги для шпилечных штуцеров — их секретные патроны хранились в подземном погребе под моей палаткой, доступ к которому имели только я и Соловьин.

Через неделю Щедрин вернулся с дальнего дозора не один. Его люди вели под уздцы трёх лошадей, а на одной из них, сгорбившись, сидел пленный. Не казах — судя по чертам лица и дорогому, но пыльному халату, горожанин из южных ханств. Его руки были туго связаны за спиной. Всадники Щедрина наткнулись на маленький отряд в пяти верстах от реки. Те попытались скрыться, но донцы, знавшие местность не хуже, отрезали и взяли в кольцо. В короткой стычке двоих убили, этого удалось захватить живым, но это было не всё.

Погоня началась сразу, без лишних команд. Я рванул в седло, крикнув Щедрину: «Живых! Хоть одного!» — и указал на пыльный шлейф, уползавший к юго-востоку. «Степная стража» уже развернулась, нестройная ещё, но яростная туча всадников. Мои бойцы вскочили на запасных коней, взяв с собой пару шпилечных штуцеров. Мы вынеслись за вал, оставив Соловьина прикрывать тыл.

Разбойники, человек тридцать, заметно уступали в скорости нашим свежим лошадям. Они отстреливались на скаку из кривых луков и пары фитильных пищалей, но их выстрелы ложились беспорядочно, не причиняя вреда. Щедрин, скакавший чуть впереди меня, резким жестом разделил отряд: донцы с казахами рванули вправо, чтобы отрезать путь к барханам, мы же, пехота на конях, продолжали давить прямо в спину. Дистанция стремительно сокращалась.

Когда до хвоста отступавших осталось не больше сотни саженей, я скомандовал открыть огонь. Десять карабинов рявкнули почти в унисон. Это был не идеальный залп с седла, но его хватило. Трое всадников кувыркнулись в пыль, ещё одна лошадь захрапела и рухнула, подмяв под себя седока. Остальные, в панике, рванули врассыпную, словно табун испуганных сайгаков. Именно этого мы и ждали. Щедрин свистнул — и его люди, как хорошо обученные гончие, кинулись за двумя группами, удиравшими к высохшему руслу старой реки. Я с пятью серпуховцами выбрал третью цель — трёх всадников, пытавшихся укрыться за редкими кустами саксаула.

Мы настигли их быстро. Один, обернувшись, попытался выстрелить из пищали, но фитиль давно потух. Мой выстрел из карабина срезал его с седла. Второго сшиб ударом приклада в голову гренадер Ковров. Третий, молодой парень с перекошенным от страха лицом, сам швырнул лук и соскользнул на землю, замирая в пыли. Мы окружили его. Ковров, тяжко дыша, приставил штык к его горлу. Пленный замер, глаза его были полны безумия.

— Где лагерь? — рявкнул я по-русски, затем кивнул казаху из «Стражи», подскакавшему рядом. Тот быстро перевёл.

Пленный что-то захлёбывающе протараторил, указывая дрожащей рукой вниз по руслу. «В старом русле. За поворотом. Ярдэнг...» — перевёл казах. — «Говорит, там яма».

Мы двинулись дальше, подтянув пленного и привязав его к седлу. Щедрин со своими уже вернулся, ведя ещё двух связанных. По его лицу, суровому и довольному одновременно, было ясно — след найден. Он молча махнул головой в направлении, куда указывал пленный.

Высохшее русло, извилистое и глубокое, стало естественным укрытием. Мы спешились за полверсты до большого поворота, оставив коней с тремя дозорными. Передвигались бесшумно, по-пластунски, по растрескавшемуся глинистому дну. Воздух стоял неподвижный, пахнущий пылью и сухой полынью. Впереди, из-за изгиба оврага, потянуло слабым дымком — не костра, а скорее тления углей. Послышались приглушённые голоса, незнакомый гортанный говор, и — странно — отрывистые команды на явно европейский лад. Не по-русски, не по-немецки... что-то южное, певучее. Итальянский? Испанский? Или всё мне лишь кажется?

Мы с Щедриным переглянулись. Он приподнял бровь. Я знаками отдал распоряжения: серпуховцы с шпилечниками забираются на оба края оврага для обстрела, донцы и казахи блокируют оба выхода по руслу. Атака — по моему сигналу, свисту куропатки. Цель — не перебить всех, а посеять панику, захватить командную палатку.

Выполз на верхнюю кромку оврага, залёг за камнем. Вид открывался чёткий. Внизу, в тени высокого берега, стояло с десяток походных палаток не казахского образца — с прямыми шестами, полотнищами из плотной парусины. У потухающего костра сидели человек пятнадцать — смесь типов: смуглые, черноволосые мужчины в стёганых халатах, но с мушкетами европейского образца у ног, и несколько фигур в потёртых, но узнаваемых кафтанах, скорее всего, наёмники. У одной из палаток, побольше, стоял треножник с подзорной трубой. Рядом — ящики с клеймами, которые я с расстояния не разобрал, но их форма говорила о стандартном военном снабжении. Это был не разбойничий притон. Это был наблюдательный пост, лагерь профессионалов.

Я подал сигнал.

Тишину разорвали два точных выстрела шпилечников. Часовые у входа в большую палатку рухнули, не успев вскрикнуть. Сверху, с обоих бортов оврага, грянул залп карабинов. Пули свистели, впиваясь в полотнища палаток, сбивая с ног метавшихся людей. Поднялся хаос. Крики на непонятных языках, вопли боли, беспорядочные выстрелы в воздух. Наши стрелки, укрытые наверху, методично расстреливали любого, кто пытался схватить оружие или организовать сопротивление. Особенно я приказал беречь ту самую большую палатку.

Щедрин с донцами и казахами в это время ворвался в лагерь с двух сторон по руслу. Они действовали стремительно и жестоко, как тайфун. Сабли сверкали в скупом солнечном свете, короткие, хлёсткие удары. Те, кто пытался бежать вверх по склонам, натыкались на штыки моих серпуховцев, спустившихся вниз. Бойня была скоротечной и односторонней. Противник, застигнутый врасплох в своей «норе», не смог даже развернуться. Через несколько минут всё было кончено. На песке остались лежать около двадцати тел. Наши потери — один казак с глубокой сабельной раной в плечо да двое легкораненых.

Я спустился в лагерь, раздвигая дым. Воздух густо пропах порохом, кровью и чем-то пряным — в разбитом ящике валялись апельсины, уже подвяленные. Мои люди быстро обыскивали палатки, сгоняли в кучу трёх уцелевших пленных — двух смуглых азиатов и одного, судя по лицу, европейца. Он был без кафтана, в одной грязной рубахе, и стоял, прислонившись к колесу опрокинутой телеги, с пустым, отрешённым взглядом.

В этот момент полог центральной палатки дрогнул, и из него вышел человек. Он шёл медленно, подняв руки ладонями вперёд. Высокий, сухощавый, в дорожном, но добротном камзоле тёмно-зелёного цвета, с пышными, напудренными, но сильно потрёпанными волосами. Лицо — бледное, с тонким орлиным носом и умными, сейчас предельно собранными глазами. Он был без оружия. Его взгляд скользнул по убитым, по моим солдатам и остановился на мне, видимо, без труда определив командира.

Он что-то сказал. Голос был спокойным, даже вежливым, но язык — для меня абсолютно чуждым. Звучало похоже на итальянский, но с какими-то гортанными нотками. Я только и понял одно слово, несколько раз повторённое: «...capitano...».

Мы стояли и смотрели друг на друга. Он — европеец, явно не простой авантюрист. Я — в запылённом кафтане русского полковника, в окружении свирепых казаков и дисциплинированных гренадер. Мир в этом году был тесен, но не настолько, чтобы итальянские капитаны водили отряды в казахской степи по собственной воле. За ним стояла чья-то воля, чьи-то большие деньги и большие интересы.

— Связать, — коротко бросил я, даже не пытаясь вступить в бесполезный диалог. — Всё, что выглядит ценным — бумаги, карты, деньги, образцы оружия — в мешки. Остальное — сжечь. Трупы оставить. На коней и назад, к фактории, без остановок.

Ковров и двое серпуховцев грубо скрутили незнакомцу руки за спиной сыромятным ремнём. Тот не сопротивлялся, лишь слегка скривил губы, когда ремень туго затянули на запястьях. Его глаза, холодные и аналитические, не отрывались от меня, будто пытаясь запечатлеть каждую деталь.

Мы работали быстро. Из палатки вынесли ящик с бумагами — письма, счета, несколько карт с пометками на незнакомом языке. Нашли и небольшой сундучок с золотыми монетами разных чеканок — венецианские дукаты, испанские эскудо, даже несколько османских золотых. Оружие — несколько современных кремнёвых мушкетов французского и, возможно, генуэзского производства. Всё это погрузили на захваченных в лагере лошадей.

Я отдал приказ поджечь палатки. Сухая парусина и дерево занялись быстро, густой чёрный дым пополз в безветренное небо, как сигнальная колонна. Мы покинули гиблое место, даже не оглядываясь. Пленников посадили на лошадей, привязав к седлам. Европеец сидел прямо, с неестественной, почти театральной выправкой, несмотря на связанные руки. Он всё так же молчал, но его взгляд, казалось, сканировал каждый наш шаг, каждую деталь экипировки моих людей, особенно заинтересованно задерживаясь на неприметном шпилечном штуцере за плечом у Коврова.

Обратный путь мы проделали почти бегом, меняя лошадей на рыси, опасаясь погони или встречи с основными силами противника. Щедрин скакал впереди с разведчиками, прочищая дорогу. Степь, ещё недавно казавшаяся пустой, теперь ощущалась враждебной и полной глаз. Каждый холм, каждый перелесок саксаула мог скрывать засаду.

До фактории добрались уже в густых сумерках. На валах, увидев наш пылящий отряд, зажгли факелы, раздались окрики часовых. Ворота отворились, и мы вкатились внутрь, в безопасность сырых земляных стен. На плацу нас встретил Соловьин с озабоченным лицом.

— Всё чисто? — спросил я, спрыгивая с коня.

— Тихо. Но днём видели одиноких всадников на южном горизонте. Не подходили. — Его взгляд перешёл на пленников, особенно на европейца. — Это кто?

— Вопрос, на который нужен ответ, — отрезал я. — Посадить их в погреб под цейхгаузом, отдельно. Европейца — в одиночку. Часовых — своих, проверенных. Никто к нему без моего приказа. Понятно?

— Понятно, — кивнул Соловьин и отдал распоряжения.

Я приказал Щедрину усилить дозоры втрое и быть готовым к тревоге в любой момент. Сожжённый лагерь был ярким сигналом. Те, кто стоял за ним, теперь знали, что их игра раскрыта, а ключевой свидетель — в наших руках. Ответной реакции следовало ждать быстро.

Только сдав коней и убедившись, что пленные надёжно изолированы, я позволил себе войти в свою походную палатку. Усталость накатила тяжёлой, свинцовой волной. Сбросил кафтан, сел на складной стул перед грубым столом. На нём уже лежали принесённые из лагеря добыча: свёртки с бумагами, сундучок с золотом, пара странных, тонких кинжалов с изогнутыми клинками.

Я открыл один из свёртков. Карта. Достаточно точная, на хорошей бумаге, с латинскими подписями. Изображён бассейн Сырдарьи, Каспий, даже наши приблизительные укрепления у реки были отмечены условным значком. Рядом — пометки на том же непонятном языке, но цифры и условные обозначения говорили сами за себя: расставлены силы, оценка численности гарнизона, стрелочки предполагаемых маршрутов караванов. Это была карта военного разведчика, а не купца.

Второй документ — письмо. Тот же язык. Но внизу, под витиеватой подписью, стояла печать. С трудом, при свете коптилки, я разглядел герб: башня и какой-то морской символ... Голландская Ост-Индская компания.

Глава 6

Погреб под цейхгаузом пах сырой землёй, дёгтем и страхом. Голландца привязали к тяжёлому дубовому столу, вколоченному в глинобитный пол. На столе — карта, пара хивинских кинжалов и увесистый свинцовый подсвечник. Я вошёл без стука, оставив Соловьина у двери. Пленный сидел неподвижно, но глаза его, прищуренные в полутьме, отслеживали каждый мой жест.

— Ваше имя, — сказал я по-немецки, ставя свечу на стол. Пламя дёрнулось, отбросив тени на его бледное правильное лицо.

Он медленно поднял взгляд, промолчал. Потом, с лёгким, едва уловимым акцентом, ответил:

— Вы не имеете права меня допрашивать. Я — офицер на службе у законного правителя. Это вторжение.

— Законного правителя где? В Хиве? — перешёл я на ломаный английский, смешивая его с немецкими словами. — Вы далеко от дома, капитан. Здесь другие законы. Здесь закон — сила. И у меня её больше.

Он снова замолчал, стиснув челюсти. Я взял карту со стола, развернул перед ним, ткнул пальцем в отметку у нашей фактории.

— Кто заказал разведку? Хан Ширгази? Или уже Йадигар?

При упоминании нового имени в его глазах мелькнуло что-то — не испуг, а скорее удивление. Он не ожидал, что мы знаем о смене власти в Хиве. Это подтверждало догадки: переворот произошёл недавно, и новый хан, Йадигар, начал с демонстрации силы.

Голландец снова промолчал. Я отложил карту, взял один из кинжалов — тонкий, с гравировкой. Положил его лезвием на тыльную сторону его связанной руки. Холодная сталь прижалась к коже.

— Я не буду вас пытать, — сказал я спокойно. — Это долго и грязно. Но через час я выставлю вас на вал. Без мундира. Со связанными руками. Мои стрелки будут бить по мишеням у стены. И одна пуля — случайно — может найти вас. Несчастный случай на войне. Кто проверит?

Его дыхание участилось, но взгляд оставался твёрдым. Тогда я схватил кусок угля, валявшийся в углу, и на чистом обороте карты начал рисовать. Схематично — фактория, конные отряды, идущие с юга, пушки на валах. Показал на них, затем на себя, сжал кулак. Потом нарисовал его, повешенным на частоколе, и перечеркнул.

— Ваш отряд — разведка. За вами идут основные силы. Сколько? Пятьсот? Тысяча? — Я снова ткнул углём в сторону юга, сделал жест, изображающий множество всадников.

Он смотрел на рисунки, лицо оставалось маской. Но зрачки расширились. Я видел расчёт в его глазах — взвешивание рисков. Он был профессионалом, а не фанатиком. Такими движет не слепая преданность, а договор и выживание.

— Я — капитан Виллем ван Лек, — наконец произнёс он тихо, по-голландски, но я уловил знакомые корни. — Контракт с двором Йадигар-хана. Обучение его отрядов, разведка, осадное дело.

— Силы, — отрезал я. — Сроки.

Он замолчал, сжал губы. Я медленно придвинул лезвие кинжала к его пальцам. Металл блеснул при свете свечи.

— Четыре сотни всадников, — выдавил он. — В основном хивинцы, два отряда наёмных туркмен. Лёгкая пушка — фальконет. Идут вдоль Сырдарьи. Должны были подойти через день после нашего сигнала. Сигнала не будет — значит, атакуют на рассвете послезавтра. Или раньше, если дозоры сообщат о нашем возвращении.

Сердце заколотилось чаще, но лицо я сохранил бесстрастным. Четыре сотни — серьёзная сила для степного набега. С фальконетом — значит, рассчитывают на осаду, хотят выкурить или разбить ворота.

— Цель? — спросил я.

— Уничтожить строительство. Взять пленных и оружие. Доказать силу нового хана. Йадигар не потерпит русских форпостов на своей дороге в Бухару.

Я отодвинул кинжал, кивнул. Этого было достаточно. Приказал Соловьину оставить пленного под усиленной охраной, но дать воды и хлеба. Выскочил из погреба на свежий, уже ночной воздух. Внутри всё сжалось в тугой холодный узел. Два дня. Меньше, если они уже на подходе.

На плацу собрал Щедрина и Соловьина, коротко изложил ситуацию. Лица у обоих окаменели.

— Четыреста против наших ста двадцати штыков и полусотни конницы, — хрипло произнёс Щедрин. — Да плюс рабочие. Прямой штурм — не удержим.

— Удержим, — перебил я. — У них нет шансов взять правильную крепость, даже земляную. Но они будут пытаться. Значит, нужно встретить их так, чтобы отбить охоту навсегда.

Информация, выжатая из голландца, висела в воздухе тяжёлым зловещим гудением. Два дня — это не срок, а мгновение. Нужно было превратить сырой острог в крепость, способную выдержать удар конной лавы.

Работа началась той же ночью, при свете факелов и масляных фонарей. Сперва — боеприпасы. Приказал Соловьину вскрыть все запасы. Вынесли ящики с бумажными патронами для капсюльных штуцеров, пересчитали, распределили по стрелковым позициям. Отдельно, под личным контролем, подготовили шпилечные патроны — двадцать полных подсумков, по сорок штук в каждом. Их получили только лучшие стрелки, в основном серпуховские ветераны, уже знакомые с новым оружием. Пороховой погреб запечатали, оставив только небольшие мешки для быстрой перезарядки на валу. Свинец, пулелейки, запасные капсюли — всё перенесли в центральное здание, под каменный свод склада.

Затем — люди. Собрал всех работников, нанятых из местных аулов. Говорил жёстко, без прикрас: будет бой. Кто хочет — может взять оружие и встать на стену. Кто не готов — будет укрыт в подвалах и самых крепких постройках. Большинство казахов, испуганно перешёптываясь, выбрали укрытие. Не стал их удерживать — необученный человек на стене стал бы лишь обузой. Отпустил их с миром, сохранив только тех, кто уже влился в «Степную стражу» и доказал свою верность. Остальных — около пятидесяти душ — разместил в двух каменных казармах, приказав заложить окна мешками с песком и подготовить запасы воды и сухарей.

Казаков и пехоту оставил в полном составе. Казаки Щедрина — пятьдесят сабель — стали мобильным резервом. Их задачей было парировать любой прорыв, если враг сумеет ворваться внутрь. Пехота — сто двадцать серпуховцев — заняла основные позиции на валу. Распределил их по участкам с расчётом плотности огня. На самые угрожаемые направления — у ворот и у наиболее пологого участка стены — поставил по двадцать человек с шпилечными штуцерами. Остальные, с обычными капсюльными ружьями, должны были вести залповый огонь по команде.

Инженеры получили срочное задание: усилить ворота. Пока плотники обивали их дополнительными листами железа, другие закладывали мешки с песком и землёй в проёмы бойниц, оставляя лишь узкие щели для стрельбы. Перед самими воротами, с внешней стороны, врыли в землю несколько заострённых кольев, соединив их скрытыми верёвками с растяжками — примитивная, но эффективная ловушка для конницы.

Артиллерия у нас была слабым местом — всего несколько лёгких пушек. Их установили на центральном бастионе, способном вести огонь как вдоль стены, так и по подступам к воротам. Зарядили картечью, прикрыли брезентом от утренней росы. Расчёты состояли из бывших морских пехотинцев, знавших толк в быстрой стрельбе.

На рассвете первого дня провёл последнюю проверку. Прошёл по всему периметру, заглянул в каждую бойницу, лично убедился, что запасы воды и сухарей разнесены по позициям. Солдаты, хоть и уставшие от ночной работы, держались бодро. В глазах ветеранов читалась привычная сосредоточенная готовность; молодые бойцы, впервые ожидавшие настоящего штурма, нервно перебирали затворы, но строгость сержантов быстро возвращала их в строй.

Щедрин тем временем отправил в степь последние разъезды — не для боя, а для раннего предупреждения. Казаки ушли налегке, с приказом возвращаться при первом же признаке большого скопления всадников.

Оставшееся время тянулось мучительно медленно. Степь лежала безмолвной, звенящей от зноя пустотой. Даже птицы смолкли. Я поднялся на самый высокий бастион, взял подзорную трубу. Южный горизонт дрожал в мареве, но пока оставался чист. Голландец не солгал — они шли точно по графику.

К вечеру вернулись разъезды. Лица казаков были серьёзны, кони — взмылены.

— Видели, ваше превосходительство, — доложил старший урядник, снимая шапку. — Пыль на юге, как туча. Много. Идут неспеша, но верно. К ночи будут в пятнадцати верстах.

Значит, атака на рассвете. Отдал приказ ужинать досыта и попытаться поспать хотя бы пару часов. Сам же спустился в погреб, ещё раз поговорил с ван Леком. Он сидел в темноте, но встретил мой взгляд спокойно, почти отстранённо.

— Они придут, — сказал я ему по-немецки. — Ваши ученики. Посмотрим, чему вы их научили.

Он промолчал, лишь слегка дрогнул уголок его рта. Возможно, в насмешке, возможно, в сожалении. Я вышел, не ожидая ответа.

Ночь прошла в напряжённом ожидании. Часовые на валах менялись каждые два часа, но сон не шёл ни к кому. Я сидел в своей палатке, чистил шпилечный штуцер, проверял механизм. Мысли вертелись вокруг одного — плотность огня. Против конной лавы, не знающей современного ружейного огня, следовало бить не одиночными выстрелами, а чёткими сокрушительными залпами. Приказал передать по цепочке: без команды не стрелять, целиться в лошадей или всадников в первых рядах, бить наверняка.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке стало светлеть, я снова поднялся на вал. Воздух был холодным, свежим, пах полынью и влажной землёй. Солдаты стояли на своих местах, прильнув к бойницам. Тишина была абсолютной, лишь изредка слышалось бряцание оружия или сдержанный кашель.

И тогда на юге показалось сначала марево, затем — тёмная широкая полоса на горизонте. Она медленно росла, расползаясь по степи, как чернильное пятно. Вскоре уже можно было различить отдельные силуэты — масса всадников, движущихся нестройной, но громадной лавиной. Их было действительно много. Четыре сотни, а может, и больше. Солнце, показавшееся из-за края земли, осветило их копья, сверкнуло на чалмах и расшитых халатах. Они шли без спешки, уверенные в своей силе, растянувшись широким полумесяцем, чтобы охватить факторию с трёх сторон.

Я прошёл вдоль вала, проверив последние приготовления. На бастионе артиллеристы сдёрнули брезент с орудий, фитили тлели в медных трубках. Стрелки заняли позиции, положив рядом запасные заряды. Казаки Щедрина стояли в резерве у ворот, их кони, чуя приближение битвы, беспокойно переступали копытами.

Вражеская лава остановилась примерно в версте. На несколько минут воцарилась звенящая тишина. Они изучали нас, наш ещё недостроенный острог. Вид земляных валов и деревянных частоколов, видимо, не внушил им особого страха — для степняка такие укрепления были привычной помехой, но не непреодолимой преградой. Затем из их рядов выехала группа всадников под зелёным знаменем. Один, в роскошном халате и высокой чалме, вероятно, командующий, поднял руку и что-то прокричал. Слова донеслись отрывками — вызов, угроза, предложение сдаться. Мы не ответили.

Тогда раздался протяжный гортанный вой рога. И лава пришла в движение.

Они начали с обычной для кочевников тактики — попытки устрашения. Несколько десятков всадников отделились от основных сил и понеслись вдоль вала, осыпая нас тучей стрел. Стрелы с глухим стуком впивались в земляной бруствер, в дерево частокола, некоторые перелетали через стену, падая уже во дворе. Я приказал не отвечать — беречь патроны. Пусть думают, что мы слабы или напуганы.

После нескольких таких бесплодных заездов последовала настоящая атака. Основная масса всадников, сомкнув ряды, с диким воплем рванула к воротам. Земля задрожала от топота сотен копыт. Они неслись, пригнувшись к шеям лошадей, размахивая саблями и длинными крючьями на шестах — явно предназначенными, чтобы зацепить и вырвать створки ворот.

Я дал им приблизиться на две сотни саженей. Затем крикнул:

— Орудия — огонь!

Два «единорога» грохнули почти одновременно. Залпы картечи, тысячи свинцовых шариков, врезались в передние ряды лавы. Эффект был ужасающим. Лошади и люди смешались в кровавом месиве, вопли боли и ржание пронзили воздух. Но импульс атаки был слишком силён — задние ряды, не видя точно, что происходит впереди, продолжали давить, перемалывая упавших.

— Первая линия — залп! — скомандовал я, когда до вала оставалось не более ста саженей.

Грянули штуцеры. Не беспорядочная стрельба, а чёткий сокрушительный залп. Дым вырвался сплошной белой стеной. В наступающей лаве образовались бреши, как будто невидимая коса прошлась по их строю. Конница, не ожидавшая такой плотности и точности огня, дрогнула. Часть всадников попыталась свернуть, но была смята накатывающей сзади массой. Началась давка.

— Вторая линия — огонь! Непрерывно!

Стрелки, стоявшие в шахматном порядке, начали вести беглый огонь. Звуки выстрелов слились в сплошной оглушительный гул. Особенно эффективно работали шпилечники — их скорострельность была втрое выше. Они били почти без промаха, выбивая всадников из седел одного за другим. Дым застилал поле боя, но сквозь него было видно, как хивинская лава буквально тает под шквалом свинца.

Несколько отчаянных групп всё же сумели прорваться к самым стенам. Они швыряли свои крючья, пытаясь зацепить частокол, но дерево, укреплённое землёй и подпорками, выдерживало. Сверху на них летели не только пули, но и ручные гранаты — простые горшки с порохом и гвоздями, приготовленные ещё в Серпухове. Взрывы добавляли хаоса.

Особенно жарко пришлось у ворот. Туда устремилась самая плотная группа, ведомая, видимо, самим командующим под зелёным знаменем. Они наткнулись на колья-ловушки — первые кони рухнули, сея панику. Но некоторые, перепрыгнув через завал, принялись рубить ворота саблями и бросать на них арканы. В этот момент заработала резервная группа стрелков, специально оставленная на центральном бастионе. Их прицельный огонь в упор скосил атакующих за секунды. Зелёное знамя закачалось и упало в пыль.

Бой длился, наверное, не больше получаса, но для обороняющихся он показался вечностью. Постепенно напор атаки стал ослабевать. Конница, неся чудовищные потери, начала откатываться. Сначала отдельные всадники, затем целые группы разворачивали коней и уносились прочь, оставляя на поле груды тел и раненых лошадей. Наши стрелки, задымлённые и охрипшие от команд, продолжали вести огонь по отступающим, но я приказал прекратить — береги патроны.

Когда последние хивинские всадники скрылись в пыльной дымке, наступила оглушительная противоестественная тишина. Её нарушали лишь стоны раненых, ржание умирающих коней и треск догорающих где-то на поле обломков. Воздух был густым, едким от запаха сгоревшего пороха, крови и пыли.

Я поднялся на бруствер, осматривая поле. Картина была устрашающей. Перед валами, особенно у ворот, лежали груды тел — людей и лошадей. Кое-где раненые пытались ползти, другие лежали неподвижно. По приблизительной оценке, враг оставил здесь не менее сотни убитых, а то и больше. Наши потери оказались минимальными: трое легкораненых стрелков, один — осколком в плечо, да один казак, которому стрела зацепила руку, когда он слишком высунулся из-за укрытия. Ни одного убитого.

Спустившись вниз, приказал Соловьину организовать сбор трофейного оружия и осмотр раненых противников. Пленных брать, но с осторожностью. Одновременно удвоил караулы на валах — отступление могло быть уловкой для новой атаки.

Через час вернулись разъезды, посланные Щедриным в степь. Они подтвердили: хивинцы отходят на юг, не останавливаясь, явно потрёпанные и деморализованные. Большого резерва или обоза за ними не замечено — это была именно карательная экспедиция, рассчитанная на быстрый натиск и устрашение. Она провалилась.

К вечеру, когда основные работы по укреплению позиций были завершены, а поле перед крепостью очищено от наиболее опасных трофеев и тел, я снова спустился к пленному голландцу. Его вывели на свет. Лицо его было бледным, но глаза по-прежнему оценивающими.

— Ваши ученики не справились, капитан, — сказал я без эмоций. — Они оставили здесь больше ста трупов. Мои потери — четыре человека раненых.

Он долго смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Они не ожидали такой скорострельности. Я читал отчёты о ваших ружьях в Константинополе, но не верил, что вы успели вооружить ими целый гарнизон в этой дыре. Это шпилечные патроны, да? Те самые, о которых ходят слухи?

Я не стал отвечать. Его признание было красноречивее любых слов. Сеть его осведомителей работала, но информация запаздывала или искажалась.

— Йадигар-хан не простит такого поражения, — тихо произнёс ван Лек. — Он молод, амбициозен и боится потерять лицо. Он пришлёт больше войск. С пушками побольше. И, возможно, не только своих.

— Пусть приходит, — отрезал я. — К тому времени эти стены будут уже каменными.

Глава 7

Первые часы после боя потратил на проверку ресурсов и укреплений. Да, мы отбили наскок, но инстинкт и данные голландца твердили одно — это была лишь разведка боем. Настоящая гроза копилась за горизонтом. Приказал разобрать захваченное оружие: два десятка кривых сабель, несколько луков, чуть меньше фитильных пищалей в скверном состоянии. Железо и сталь сдали в кузницу — пусть куют гвозди и наконечники для частокола. С покойников сняли всё, что могло пригодиться: кожаные ремни, фляги, даже медные пуговицы. В степной войне мелочей не бывает.

Главной проблемой была вода. Колодец внутри валов давал мало, и тот горчил глиной. Отправил две группы к реке под усиленным прикрытием — серпуховцев со шпилечниками на валу для прикрытия. Работали быстро, под непрерывным наблюдением дозорных на бастионах. За два часа наполнили все бочки, бурдюки, даже медные котлы — более сотни вёдер. Расставили их в подвалах и самых прочных постройках, накрыли мокрым войлоком от испарения. Остаток дня и всю ночь копали дополнительный резервуар в центре плаца — яму в рост человека, выложенную досками и засмолённым холстом. К рассвету в ней стояла мутная, но с натяжкой пригодная для питья влага.

Строительство не прекращалось, но теперь все силы бросил на усиление слабых мест. Там, где вал был ниже, насыпали дополнительный бруствер из мешков с песком и земли. Угловые бастионы, ещё не достроенные, укрепили брёвнами, вкопанными под углом. На каждую позицию занесли по ящику с патронами и гранатами, рассчитав норму: сорок выстрелов на штуцер, двадцать — на шпилечник. Пороховой погреб запер на два замка, ключи — у меня и у Соловьёва.

Голландца перевели в каменный ледник под цейхгаузом — прохладно и нет шансов на подкоп. Допрашивать больше не стал — он сказал всё, что мог. Теперь он был лишь разменной монетой.

На вторые сутки, ближе к полудню, дозорные на южном бастионе дали сигнал — три коротких свистка. Взял подзорную трубу. На горизонте, в мареве зноя, клубилась не просто пыль — это была густая, медленно ползущая стена. Под ней угадывалось движение множества людей, коней, тяжёлых повозок. Они шли не спеша, с развёрнутыми знамёнами — широкое зелёное полотнище с золотой тамгой и несколько меньших, пёстрых. Я считал. Сперва группы по десятку, потом по полсотни… Остановился, когда число явно перевалило за пять сотен. И это не считая обслуги.

Но главное — пушки. Их везли на низких, крепких лафетах, запряжённых парами волов. Шесть стволов. Не длинные «единороги», а короткие, пузатые чугунные пушки-фальконеты — устаревшие, но в осаде страшные. Для земляных стен и деревянных частоколов их ядер хватит с избытком.

— К бою, — сказал тихо, но Соловьёв, стоявший рядом, услышал и резко развернулся, отдавая команды.

По валам прокатилась тревожная, сдержанная суета. Стрелки заняли позиции, артиллеристы сдёрнули брезент с наших двух «единорогов», зарядили картечью. Казаки Щедрина вывели коней в укрытие за центральной казармой — в открытое поле теперь не вырвешься. Рабочих и немногих оставшихся местных загнали в подвалы, выставив у входов часовых.

Вражеское войско остановилось в полутора верстах, разворачиваясь в полукруг. Видна была чёткая организация — не стихийная орда. Пешие воины с кирками и лопатами начали рыть траншеи и насыпать брустверы для пушек. Конные отряды патрулировали фланги, отрезая любую попытку прорыва. Работали методично, без суеты. Это был не наскок — это была правильная осада в условиях степи. Пехоты у них не было, но сейчас этого и не было нужно.

Первый выстрел прозвучал через два часа. Не с нашей стороны. Одна из вражеских мортир, установленная на возвышении, дёрнулась, выплюнув клуб белого дыма. Ядро, тяжёлое, тёмное, описало высокую дугу и с глухим ударом врезалось в земляной вал в двадцати саженях левее ворот. Грунт вздыбился фонтанчиком пыли, но стена выдержала. Это был пристрелочный выстрел.

— Не отвечать, — приказал я. — Пусть тратят порох.

Второе ядро легло ближе, почти у подножия бастиона. Третье перелетело через стену, рухнув во двор, размозжив пустую водовозную бочку. Начался методичный обстрел. Не частый — бухарцы берегли заряды, но неумолимо точный. Ядра долбили вал, выбивая куски глины и дёрна. Одно угодило в основание деревянной башни у восточного угла — послышался треск, конструкция накренилась, но устояла.

Наши стрелки лежали за бруствером, прижимаясь к земле при каждом свисте. Раненых уже несли в лазарет — осколки камней и щепы ранили двоих. Я обходил позиции, хрипло подбадривая людей, но в груди холодело. Так долго мы не продержимся.

С наступлением темноты обстрел стих, но это не принесло облегчения. Со степной стороны донёсся приглушённый скрежет и шуршание — там, в чёрной пустоте, враг рыл подкоп. Я приказал бросить за вал несколько факелов — их света хватило, чтобы увидеть снующие тени в двухстах шагах от рва. Они копали ход к стене, чтобы заложить мину. Классическая осадная тактика.

Ответил нашей артиллерией. Дал команду бить зажигательными ядрами по району работ. Один из «единорогов» выстрелил, огненный шар пролетел над степью и разбился вблизи от раскопа. Вспыхнула сухая трава, осветив на мгновение перепуганные лица землекопов. Они отхлынули, но ненадолго — через полчаса работа возобновилась.

Ночью провёл совещание с Щедриным и Соловьёвым в своей палатке, прикрытой снаружи брезентом от случайных осколков.

— Стены долго не продержатся, — констатировал Соловьёв, его лицо в свете коптилки было усталым, но собранным. — Боеприпасов — на три, от силы четыре дня такой перестрелки. Шпилечных патронов — и того меньше.

— Конницы у них больше, — хрипел Щедрин, разглядывая наскоро начерченную схему. — Прорваться в поле — значит быть изрубленным. Осаду не снять.

— Снять можем, если будет помощь извне, — прервал я их. — Болтан с его воинами где-то кочует не дальше двух дней пути. Если он ударит осаждающим в тыл…

— Кольцо плотное, — покачал головой Щедрин. — Гонца не пропустят.

— Пропустят, если он пойдёт не через кольцо, а под ним, — сказал я. — В старом русле, что тянется к северо-востоку. Мы рыли там дренажную канаву — она выходит за пределы обстрела. Ночью, пешком, по-пластунски.

Выбор пал на молодого казака по прозвищу Сокол — низкорослого, жилистого, знавшего степь как свои пять пальцев. Он не был лихим рубакой, но славился умением бесшумно перемещаться и выживать в дикой местности. Вызвался без раздумий.

Передал ему короткое, нацарапанное на клочке пергамента сообщение: примерное расположение фактории, численность осаждающих, просьбу об ударе с тыла. Запечатал своей личной печатью. Сокол спрятал бумагу в промасленную трубку, заткнутую пробкой, и зашил её в подкладку зипуна.

Проводили его в первом часу ночи. У восточной стены, где ров был мельче, спустили на верёвках. Он скользнул в темноту, слившись с землёй, и пополз к едва заметному углублению старого русла. Я наблюдал с бастиона, пока его тень не растворилась в ночи. Теперь всё зависело от его сноровки и скорости.

Утро принесло новый шквал. Вражеские пушки, теперь хорошо пристрелянные, открыли огонь с рассветом. На этот раз били не только по стенам, но и пытались накрыть внутренний двор. Одно ядро пробило крышу склада, где хранилось зерно, — начался пожар. Пришлось бросить людей тушить под огнём. Ещё два удара пришлись по казарме, где укрывались местные, — стена дала трещину.

Наши ответные выстрелы были редкими, но меткими. Артиллеристы били только наверняка — по скоплениям пехоты у траншей, по артиллерийским расчётам. Один удачный залп картечью накрыл группу бухарцев, пытавшихся подвезти новые ядра к мортире, — человек десять остались лежать на пыльной земле.

Главной силой стали шпилечники. Я вывел их на самые высокие точки — на уцелевшие башни и насыпные площадки. Снайперским огнём они снимали командиров — тех, кто выделялся одеждой, давал приказы, разъезжал на конях. Дальность шпилечного штуцера позволяла бить на триста саженей — дальше, чем у любого их ружья. К полудню они убрали трёх знаменосцев и, как показалось, одного из начальников осадных работ — толстого человека в красном халате, активно жестикулировавшего у траншеи. После его падения активность на том участке заметно снизилась.

Но и наши потери росли. К вечеру второго дня осады раненых насчитывалось уже больше двадцати, убитых — семеро. Пороха оставалось менее трети от запаса, шпилечных патронов — и вовсе на одну полноценную перестрелку. Стены в трёх местах были сильно повреждены, ров кое-где завален обломками. Рабочие под огнём пытались латать проломы мешками с песком и разобранными телегами, но это была капля в море.

Ночью враг активизировал подкоп. С помощью простейшего гидроуровня — двух соединённых трубкой сосудов с водой — мы определили направление хода. Он вёл прямо под восточный бастион. Приказал рыть контрминную галерею навстречу. Работали в темноте, прикрытые рогожами, почти бесшумно, но времени катастрофически не хватало.

На рассвете третьего дня положение стало критическим. Пушки противника сосредоточили огонь на одном участке стены. После десятка ударов тяжёлых ядер земляной вал пополз, обнажив деревянный каркас. Ещё несколько залпов — и образовался пролом шириной в несколько саженей. Бухарцы, видя успех, подняли победный крик и пошли на приступ. Не всей массой — штурмовой отряд человек в сто, с щитами и длинными крючьями.

Штурм отбили, но цена оказалась высокой. Мы потеряли ещё десяток человек убитыми, казаков — почти половину. Щедрин получил сабельный удар по руке, но остался в строю. Пролом завалили обломками, трупами и последними мешками с песком, но это было временное решение.

К полудню боеприпасы подошли к концу. Артиллеристы доложили: ядер и картечи для «единорогов» осталось на три выстрела. Патроны для штуцеров считали поштучно. Вода в резервуарах опустилась опасно низко.

Я стоял на центральном бастионе, глядя на степь, где клубилась пыль от вражеских манёвров. Они готовили новый, решающий штурм. Чувствовал взгляды своих людей — усталые, но не сломленные. Ждали приказа, знака, надежды.

Именно тогда на северо-восточном горизонте, там, куда уполз Сокол, показалась тонкая, едва заметная струйка дыма. Не от костра — слишком прямая и быстро растущая. Затем — вторая, третья. Сигнальные огни. Кочевники подавали знак.

Через час дозорные закричали, указывая на тот же сектор. На гребне дальнего холма, чётко вырисовываясь на фоне бледного неба, появилась конная лава. Не сотня — многие сотни всадников. Они шли не строем, а широкой, размытой лавиной, но их количество не оставляло сомнений. Впереди развевалось знакомое знамя рода Болтана — чёрный волк на жёлтом поле.

Осаждающие, заметив угрозу с тыла, засуетились. Часть конницы стала разворачиваться, пехота в траншеях забеспокоилась. Стрельба из пушек прекратилась — расчёты получили новые команды.

Я не стал ждать. Собрал последние силы.

— Все, кто может держать оружие, — на стену! — голос сорвался на хрип, но его услышали. — Казаки — в контратаку через пролом, как только их ряды дрогнут! Артиллерия — последние ядра по их резервам!

Это был наш шанс — и, возможно, последний.

Я махнул рукой, и Щедрин, перевязав окровавленное предплечье, прыгнул в седло. Его оставшиеся казаки — тридцать с лишним человек — вырвались через полузаваленный пролом не с боевым кличем, а с низким, хриплым рёвом, в котором была вся ярость трёх дней осады. Они врезались во фланг бухарской пехоте, уже начавшей беспорядочно разворачиваться навстречу новой угрозе. Сабли сверкали короткими, точными взмахами. Это не было красивым кавалерийским ударом — это был забой, быстрый и грязный, в гуще растерянных людей.

С вала наш последний припасённый залп картечи из обоих «единорогов» ударил по скоплению резервной конницы, пытавшейся построиться для контратаки на казахскую лаву. Эффект был оглушительным. Лошади вздыбились, смешивая строй, а тут ещё и стрелки, высыпав на уцелевшие участки стены, открыли беглый огонь из последних патронов. Дым и крики создавали адскую какофонию.

Войско Болтана обрушилось на тыл осаждающих, словно степной пожар. Их было не просто много — они были свежими, яростными и мстительными за сородичей, погибших в стычках с хивинцами. Атака не имела чёткого строя, но в ней был сокрушительный напор. Казахи рубили с ходу, опрокидывали заграждения, давили отступающих. Блики сабель на фоне клубящейся пыли напоминали вспышки молний в грозовой туче. Боевой дух бухарцев, и без того подточенный неожиданно стойким сопротивлением и снайперским огнём, треснул, а затем рухнул окончательно.

Первыми побежали артиллеристы, бросив свои пушки. За ними — пехота из траншей, побросав кирки и щиты. Вскоре бегство стало всеобщим. Даже конные отряды, пытавшиеся прикрыть отход, дрогнули под двойным напором и начали откатываться, рассыпаясь на мелкие группы. Поле перед факторией, ещё минуту назад кипевшее яростью осады, превратилось в хаотичный поток людей, утекающих на юг и юго-восток, к спасительной дали степей. Их преследовали всадники Болтана, словно волки отбившихся от стада оленей.

Приказал не углубляться в погоню. Щедрин, исполнив задуманное, отозвал своих — они вернулись, ведя под уздцы отбитых у врага коней и подталкивая перед собой нескольких десятков ошеломлённых пленных. Ворота, вернее, то, что от них осталось, со скрипом раздвинули. Первым делом отправил всех уцелевших медиков к раненым. Затем, не дав себе передышки, собрал способных держать лопаты — серпуховцев, казаков, даже немного оправившихся от страха местных рабочих. Работа закипела: заделывать пролом, пока не стемнело, хоронить своих, собирать трофеи.

Разбор вражеского лагеря поручил Соловьёву. Его люди вернулись с возами. Не только оружие — разбитые мушкеты, сабли, доспехи — но и провиант: мешки с мукой, вяленое мясо, бурдюки с водой. Главной же добычей стали сами пушки. Все шесть стволов, включая две тяжёлые мортиры, теперь стояли на нашем плацу. Их лафеты были повреждены, но сами орудия целы. Это была целая батарея, способная в будущем держать под контролем всю округу.

Но ценнее железа оказались бумаги. В большой походной палатке, служившей штабом осадного отряда, нашли сундук, обитый медными полосами. Внутри, аккуратно уложенные в папки из грубой кожи, лежали свитки и письма. Большинство — на арабской вязи, но несколько — на более понятном тюркском с примесью персидских слов. Толмач, старый бухарец, с дрожащими руками принялся за перевод, сидя у костра на плацу.

Суть вырисовывалась мрачная и масштабная. Это была не просто переписка полевого командира. Два письма с печатями — одна с изображением жёлтого полумесяца, другая с ладонью. В них за витиеватыми формулами вежливости скрывался прямой сговор. Хан Хивы Йадигар и эмир Бухары предлагали друг другу «очистить путь от песчаной крысы, что роет нору у большой реки». Договорились о совместных действиях: хивинцы выставляют обученных голландцами солдат и лёгкую артиллерию, бухарцы — основную массу пехоты и конницы. Цель — не просто разграбить, а стереть факторию с лица земли, чтобы «и память о чужаках унес ветер». После успеха земли вокруг фактории и контроль над этим отрезком караванного пути делились пополам. Авторы явно считали нас лёгкой добычей, временной помехой.

Показал эти письма голландцу, которого вывели из ледника. Ван Лек, осунувшийся за дни заточения, пробежал глазами по строчкам, и на его лице промелькнуло что-то вроде горького понимания.

— Так они и не сказали, что действуют вместе, — произнёс он хрипло, больше себе, чем мне. — Мой контракт был только с Хивой. Значит, бухарцы шли как союзники, но без моего ведома. Интересно, сколько эмир заплатил за наши услуги.

— Теперь не заплатит ничего, — отрезал я, забирая бумаги.

Его информация лишь подтвердила худшее: против нас ополчились не разбойники, а две организованные силы региона. Но их совместный удар был отбит, причём сокрушительно. Теперь им нужно было бы зализывать раны, сводить счёты друг с другом за провал, а не готовить новую экспедицию. Расстояния и внутренние дрязги работали на нас.

На следующий день Болтан со своей свитой въехал в факторию. Его воины расположились лагерем рядом с нашими стенами. Молодой султан, теперь уже смотрящий на меня не с высокомерием, а с уважением, граничащим с суеверным трепетом, осмотрел укрепления, ещё дымящиеся после боя.

— Ты держался, как скала, — сказал он просто, через толмача. — Мои старики говорят, что такая оборона — дело не только оружия, но и духа. Теперь твоё имя в степи будут произносить шёпотом. А имя Йадигар-хана — со смешком.

Поблагодарил его, щедро одарив его воинов — не безделушками, а практичными вещами: железными наконечниками для стрел, котлами, несколькими трофейными саблями. Самому Болтану преподнёс один из захваченных фальконетов и запас ядер. Этот жест говорил больше любой клятвы: я делился самой грозной силой, которую только что отбил. Его глаза загорелись. Союз из вынужденного превращался в стратегический.

Работы по восстановлению заняли три недели. Дни были заполнены до отказа. Сам брался за кирку и лопату, помогая заделывать пробоины в валах. Теперь их укрепляли не только землёй, но и каменной кладкой из булыжника, собранного по округе. Разбитые деревянные башни заменили на более мощные, двухъярусные, с площадками для орудий. Захваченные пушки расставили по бастионам, приспособив под наши стандартные ядра. Фактория из полустроящегося острога превращалась в серьёзную крепость — маленький, но крепкий узелок на бескрайнем степном полотне.

Параллельно начал наполнять склады товарами. Следующий караван из России пришёл с опозданием, но целый. В нём было всё необходимое: ещё инструменты, гвозди, листовое железо, но главное — товары для меновой торговли. Сукно, иглы, ножи, зеркала, соль. Организовал постоянные экспедиции к ближайшим аулам, уже не боясь нападений. Весть о разгроме хивинско-бухарского войска облетела степь быстрее скаковой лошади. Теперь нас встречали не со страхом, а с жадным любопытством и готовностью торговать.

Торговля пошла. Сперва робко, мелочами: баранья шкура — на пару железных игл, мешок шерсти — на топор. Затем масштаб вырос. Появились местные посредники, готовые сгонять скот из дальних кочевий. Мы покупали у них сырьё — шерсть, кожи, козий пух — и продавали изделия из металла, ткани, соль, чай, сахар. Доход был стабильным, ощутимым, но не баснословным. Никаких рек золота — суровая арифметика выживания и развития: часть прибыли тут же вкладывалась в укрепления, в закупку нового сырья, в оплату рабочим и «Степной страже». Но каждый рубль, оседавший в крепостной казне, был твёрдым, выстраданным.

Именно эта твёрдость, это доказательство жизнеспособности проекта, и решил отправить Петру. Хотя предприятие было частным, затеянным на свой страх и риск, без копейки казённых денег, я понимал символическое значение жеста. Царь, погружённый в устройство балканских дел и петербургского величия, должен был получить вещественный знак: его доверие не было напрасным. Экспедиция не только выжила — она начала приносить плоды.

Отобрал самые ценные товары, добытые в степи не войной, а обменом: несколько рулонов тонкого, прочного верблюжьего сукна, отборные каракульские смушки, мешки с высококачественной шерстью. К этому добавил долю от денежной выручки, перечеканенной в золотые червонцы для удобства. Всё упаковал в прочные ящики, снабдил подробным отчётом. В нём — без прикрас описал бой, раскрытый сговор ханств, текущее состояние фактории и перспективы торговли. Подчеркнул: это — первые результаты, плацдарм удержан, путь вглубь Азии открыт. Отчёт и ящики вручил специальному курьеру — двойному, с охраной из проверенных казаков, — с приказом следовать прямиком в Петербург, в руки государя.

Проводив обоз, вернулся к рутине. Жизнь в фактории обрела новый, деловой ритм. По утрам — проверка работ по укреплению стен и строительству постоянных казарм, складов, кузницы. Затем — приём торговых представителей от окрестных родов, обсуждение условий, взвешивание товаров. После полудня — тренировки «Степной стражи», теперь уже разросшейся до сотни всадников, половина из которых — казахи. Вечерами — совещания с Соловьёвым и Щедриным, разбор карт, планирование следующих шагов.

Опасность никуда не делась. Дозоры периодически докладывали о чужих всадниках на горизонте, но те уже не приближались, ограничиваясь наблюдением. Степь затаилась, выжидая. Но внутри наших стен кипела работа, рождалась новая реальность. Здесь, на стрелке Сырдарьи, там, где в иной истории лишь ветер гонял перекати-поле, теперь стояла русская крепость.

Глава 8

Лето одиннадцатого года пришло в степь знойной, выжигающей волной. Ковыль пожелтел и приник к потрескавшейся земле, воздух дрожал над раскалённым горизонтом. Внутри фактории жизнь наладилась — стены поднялись, торговля шла, «Степная стража» крепла. Но покой был обманчив. Вести с востока приходили тревожные: джунгары под началом Цэван-Рабдана активизировались, их отряды всё чаще тревожили казахские кочевья по Иртышу и к востоку от Балхаша. Старейшины Младшего и Среднего жузов, ранее державшиеся отстранённо, сами начали намекать на необходимость разговора.

Совет назначили на открытом месте в версте от фактории, на традиционном для таких собраний холме, откуда видна была и крепость, и бескрайняя степь. Выслал дозоры на десять вёрст во все стороны, расставил стрелков в складках местности — доверие доверием, но бдительность отменять не стоило. Сам одел простой кафтан без знаков различия, но под ним — лёгкий панцирь, а у пояса два шпилечных пистоля.

К назначенному часу к холму потянулись верховые. Не торопясь, с достоинством, подъезжали старейшины в сопровождении небольших, но отборных дружин. Узнал многих по предыдущим встречам: суровый Болтан, представлявший интересы части Младшего жуза, седобородый Карабура с лицом, иссечённым морщинами и шрамами, молодой, но уже авторитетный Абылай из Среднего жуза, с умными, пронзительными глазами. Всего собралось человек двадцать — те, чьё слово действительно значило что-то в здешних кочевьях.

Место для совета подготовили просто: расстелили на земле дорогие ковры, привезённые из Бухары в качестве трофея, в центр поставили большой медный кувшин с кумысом и деревянные чаши. Я занял место с северной стороны, спиной к фактории, лицом к гостям. Рядом стояли Щедрин и толмач — старый бухарец, чья преданность была куплена не раз.

Разговор начался с долгих, церемонных приветствий и обмена вежливостями. Выслушал всё, не перебивая, дал каждому сказать об успехах в делах, о погоде, о здоровье потомков. Наконец, когда формальности иссякли, Карабура, самый старший из присутствующих, исподлобья взглянул на меня и произнёс хриплым голосом:

— Ты созвал нас не для того, чтобы слушать о тучности наших отар, русак. Ветер с востока несёт пепел. Говори, что у тебя на уме.

Отпил из чаши кумыса, поставил её на ковёр, едва ли не сморщившись от такого своеобразного напитка.

— Ветер с востока несёт не пепел, а железо. Цэван-Рабдан собирает войска. В прошлом году он разбил род Тобе у озера. В этом — его конница появилась у верховьев Ишима. Вы отбиваете наскоки, но каждый раз теряете людей и скот. Это не война — это медленное удушение.

В кругу старейшин пробежал негромкий, одобрительный ропот. Они ждали именно этого.

— Джунгары сильны, — отозвался Абылай, поглаживая узкую чёрную бородку. — Их много, они дерутся как волки, а у них есть пушки, которые им продают через Китай. Мы можем биться с ними в степи, но каждый бой ослабляет нас. А потом приходят другие — с юга, с запада. — Он многозначительно посмотрел в сторону, где лежали владения хивинского хана.

— Именно поэтому биться поодиночке — бессмысленно, — твёрдо заявил я. — Нужен не временный союз на один сезон, а прочный договор между вашими родами. Мир в ваших землях, определённые границы кочевий, согласие не поднимать друг на друга оружие. А общую угрозу — встречать вместе.

— Мир? — хмыкнул Болтан. — Легко сказать, сидя в каменном гнезде. Мои джигиты и джигиты Карабуры три поколения режутся за пастбища у Улытау. Кто рассудит?

— Рассудит общая выгода, — парировал я. — Я предлагаю не просто слова. Я предлагаю помощь в защите от джунгар — не только вашим отдельным аулам, а всем, кто подпишет договор. И предлагаю не отсиживаться в обороне. Предлагаю совершить совместный поход на восток, в Джунгарию. Ударить не по отрядам, а по самым их кочевьям, по тем местам, откуда они черпают силу. Выбить у них зубы так, чтобы они на десятилетие забыли дорогу на запад.

Тишина, воцарившаяся после этих слов, была густой и тяжёлой. Старейшины переглядывались, в их глазах читался скепсис, интерес, давняя, тлеющая ненависть к джунгарам и холодный расчёт. Наконец, Карабура медленно покачал головой.

— Поход в Джунгарию… Это далёко. Очень далёко. Их земли охраняют горы и пустыни. Наши кони устанут, не дойдя до их стойбищ. А если мы уведём лучших воинов, кто защитит наши аулы? Хивинцы, бухарцы, или даже твои собственные сородичи из острогов на севере не преминут напасть на ослабленные улусы.

Тут в разговор вступил один из старейшин Среднего жуза, молчавший до сих пор — тщедушный старик с хитрющими глазами по имени Ерден. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель.

— Ты говоришь, русак, что действуешь от своего имени, а не от лица белого царя. Это хорошо. Но джунгары — народ гордый и злопамятный. Если мы ударим по ним вместе, они не станут разбираться, кто тут царский слуга, а кто — вольный казак. Они поднимут все свои орды и пойдут мстить. И пойдут они не только на наши степи. Они перевалят через Иртыш, обрушатся на твои остроги в Сибири. На Тару, на Тобольск. Твоему государю, который сейчас занят войнами на западе, это очень не понравится. Ты принесёшь ему большую беду, а нам — ещё большую войну на два фронта.

В воздухе повисло напряжённое молчание. Ерден высказал вслух то, о чём многие думали. Я почувствовал, как Щедрин слегка напрягся у меня за спиной.

— Вы правы, — сказал я, не повышая голоса. — Ойраты — они же джунгары — могут попытаться ударить и на север. Но давайте смотреть правде в глаза. Цэван-Рабдан и так смотрит на сибирские земли как на свою будущую добычу. Он не потому не идёт туда сейчас, что боится. Он копит силы, бьёт по вам, чтобы обезопасить тылы. Если дать ему время — если позволить ему разгромить ваши жузы поодиночке, — он станет вдесятеро сильнее. И тогда он пойдёт не на остроги, а на целые города. Тобольск, Тара — они не устоят. Всем от этого станет только хуже. Сейчас у него есть уязвимое место — он слишком растянул свои силы, воюя и с вами, и с маньчжурами на востоке. Сейчас — время бить. Быстро, жестоко и наверняка. А после удара мы заключим с вами такой союз, что любой, кто посягнёт на наши общие границы — будь то джунгар, хивинец или кто иной — получит немедленный и сокрушительный ответ.

Я сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. Потом продолжил, уже более жёстко:

— Мы собрались здесь не для того, чтобы гадать, куда и когда пойдут враги. Мы собрались, чтобы решить, будем ли мы сами диктовать им свою волю. Вы спрашиваете о гарантиях. Хорошо. В случае заключения договора о совместном походе и установлении мира между вашими родами, я предоставлю вашим лучшим воинам современное оружие. Не старые фитильные пищали, а кремнёвые ружья, такие же, как в регулярной русской армии. С хорошей дальностью боя, с надёжным замком. И научу ваших людей обращаться с ними. Сотня таких стрелков сможет остановить целую лаву джунгарской конницы. Это будет ваша сила, ваша защита и после похода.

Глаза у многих старейшин загорелись. Оружие — веский аргумент в степи, где каждый ствол ценился на вес золота. Болтан первым не выдержал:

— Сколько? И когда?

- Первая партия – по ружью на каждый десяток воинов. – отрубил я, - Сразу после того, как мы договоримся о деталях и обменяемся клятвами. Потом по фузее на каждых пять человек – после успешного завершения совместной операции. Патроны, порох, обучение – всё за мой счёт. Но оружие получат только те роды, чьи старейшины подпишут и будут соблюдать договор о мире между жузами.

— Это большая цена за мир, — пробормотал Абылай, но в его тоне уже не было прежнего скепсиса, лишь холодный расчёт.

— Мир между вами — не цена, а условие выживания для всех нас, — жёстко парировал я. — Я не царский воевода и не прошу вас присягать на верность Петру Алексеевичу. Я предлагаю союз равных перед общей угрозой. Вы сохраняете свою независимость, свои обычаи, свои земли. Я получаю безопасные торговые пути и надёжных союзников на восточных рубежах. А джунгары получат урок, который запомнят надолго.

Ерден снова попытался вернуть разговор в опасное русло, начав что-то говорить о возможном гневе китайского императора, если мы тронем его вассалов, но я резко перебил его, постучав пальцем по рукояти кинжала, воткнутого в землю передо мной.

— Старейшина, мы здесь обсуждаем войну с Цэван-Рабданом, а не политику Пекина. Каждый может найти десяток причин ничего не делать. Я же вижу одну причину действовать — пока есть возможность изменить расклад сил в свою пользу. Итак, я изложил своё предложение. Союз, мир между жузами, совместный поход на восток, современное оружие для ваших воинов. Теперь слово за вами.

Я откинулся назад, дав понять, что сказал всё. Над холмом повисла тяжёлая, многоголосая тишина, нарушаемая лишь шелестом сухого ковыля и отдалённым ржанием коней. Старейшины погрузились в безмолвные переговоры — обменивались взглядами, едва заметными жестами. Болтан что-то тихо сказал Карабуре, тот хмуро кивнул. Абылай совещался со своими людьми.

Прошло несколько долгих минут. Наконец, Карабура, как старейший, откашлялся и поднялся на ноги. Его взгляд обвёл собравшихся, затем остановился на мне.

— Слов сказано много. Истина рождается не в словах, а в решении. Наш обычай таков: каждый глава рода говорит своё слово, и мы слушаем. Но сегодня речь идёт не о дележе пастбищ, а о войне и мире для всех. Предлагаю решать общим голосованием. Кто за предложение русского полковника — пусть положит перед собой стрелу. Кто против — пусть оставит место пустым. Воздержаться нельзя. Так будет честно.

Он выждал, дожидаясь кивков окружающих. Все молча согласились. Это был степной закон, понятный и неоспоримый.

— Тогда начинаем, — глухо произнёс Карабура и первым положил на ковёр перед собой длинную, оперённую стрелу. Его пример оказался заразительным. Почти сразу свою стрелу положил Болтан, следом — двое старейшин из его окружения.

Абылай медлил дольше всех. Он смотрел то на меня, то на лежащие стрелы, его лицо было непроницаемой маской. Наконец, с негромким вздохом, он тоже достал из колчана стрелу и положил её рядом с другими.

Один за другим старейшины делали свой выбор. Стрелы ложились на узорный ковёр, как белые чёрточки судьбы. Ерден, тот самый, что высказывал опасения, долго сидел с закрытыми глазами, потом, не глядя, швырнул свою стрелу в общую кучу. Последним положил стрелу самый молодой из собравшихся, представитель небольшого, но воинственного рода.

Когда все закончили, Карабура медленно обвёл взглядом ковёр. Пустых мест не было. Все двадцать стрел лежали перед старейшинами.

— Совет высказался, — произнёс старик, и в его голосе впервые прозвучала некая торжественная нота. — Роды Младшего и Среднего жузов принимают твоё предложение, русак. Говори дальше. Как будет заключён договор? Когда будет оружие? И как мы пойдём на восток?

Я поднялся, чувствуя, как холодная волна облегчения и новой, куда более тяжкой ответственности накатывается изнутри. Первый, самый трудный шаг был сделан. Теперь начиналась работа.

— Договор будет записан на бумаге и скреплён не только подписями, но и личными тамгами каждого старейшины, — начал я, глядя на собравшиеся вокруг суровые, внимательные лица. — Одна копия останется у вас, другая — у меня. А завтра начнётся подготовка к войне.

Взял первый лист — письмо на заводы в Серпухов. Перо скрипело, выводя чёткие, безжалостные строки. Отдавал распоряжения не как хозяин, а как командующий перед решающим сражением. Приказывал немедленно отгрузить со складов три сотни капсюльных штуцеров последней модификации, пятьдесят карабинов, двадцать ящиков бумажных патронов, бочки с порохом и свинцом. Ещё три сотни ещё три сотни простых кремневых ружей. Ещё больше капсюлей и просто патронов для гарнизона фактории. Отдельным пунктом — инструменты для полевой оружейной мастерской: наборы для чистки, запасные замки, пулелейки. Требовал собрать обоз в течение десяти дней и отправить с максимально надёжным конвоем по заранее разведанному маршруту через Яицкую линию. Написал жёстко, без пространных объяснений: «Груз следует доставить в факторию на Сырдарье без задержек и потерь. От скорости выполнения сего приказа зависит успех всего предприятия. Ответственность персональная». Подписался, поставил дату, запечатал сургучом личной печатью с изображением молота и шестерни.

Второе письмо потребовало большей тонкости. Брал лист гербовой бумаги, предназначенной для докладов на высочайшее имя. Начинал с формального отчёта: состояние укреплений, объёмы торговли, полученная прибыль в цифрах. Цифры были весомыми — фактория уже окупала себя, принося доход, сравнимый с малым сибирским городом. Но это была лишь приманка.

Перешёл к главному. Описал совет со старейшинами, их опасения и окончательное решение. Подчеркнул: удалось добиться не просто союза, а договора о внутреннем мире между враждующими родами Младшего и Среднего жузов. «Сия договорённость, пусть и хрупкая, уже сегодня умиротворяет границу на протяжении сотен вёрст, избавляя пограничные остроги от постоянных тревог и набегов». Указал, что ключом к согласию стало предложение совместного похода против общего врага — джунгар. Это позволило на время отвести взаимные претензии кланов, переведя энергию вовне.

Затем изложил стратегический расчёт. «Цель сего предприятия — не просто военная победа, а постепенное, добровольное вхождение казахских жузов под защиту Российской короны. Оказав им поддержку в отражении внешней угрозы, поставив на службу современное оружие и тактику, мы создаём прочную основу для будущего протектората. Ханы сохранят внутреннее управление, но их внешняя политика и оборона окажутся неразрывно связаны с нашими интересами. Это позволит утвердить российское влияние в Средней Азии без масштабной войны, опираясь на локальные союзные силы».

В конце, отбросив излишнюю почтительность, перешёл к просьбе. «Для закрепления сего успеха и обеспечения безопасности фактории на время подготовки похода требуется усиление гарнизона. Прошу Ваше Императорское Величество разрешить направить в моё распоряжение, без формального указа из Военной коллегии, три сотни казаков с Дона или с Уральской линии. Люди нужны бывалые, знакомые со степным боем. Их присутствие станет гарантом для местных родов и позволит высвободить моих ветеранов для активных действий на востоке». Закончил традиционно, но с намёком: «Уверен, что сия мера послужит укреплению державных рубежей и приумножению славы Вашего Величества в землях, доселе неизвестных». Запечатал конверт большой сургучной печатью, ощущая её вес как печать решения.

Вызвал двух гонцов. Первому, серпуховскому приказчику, вручил пакет на заводы, дав жёсткий наказ: скакать сменами, менять лошадей на каждой станции, не останавливаться ни ночью, ни под погоду. Второму, офицеру из бывших ординарцев Петра, отдал письмо государю. Этот путь был сложнее — через всю Россию в Петербург. Снабдил его деньгами, пропуском и устным поручением: если в столице царя не окажется, найти Шереметева.

Сам занялся разработкой детального договора с родами. Пригласил в факторию толмача и двух наиболее грамотных писцов из числа местных, знавших тюркскую вязь и обычное право. Диктовал пункты чётко, без двусмысленностей. Договор включал: обязательство всех подписавших сторон прекратить взаимные набеги и распри на время действия соглашения; определение общих пастбищ на нейтральной территории; порядок совместного командования в походе — верховным предводителем признавался я, но при каждом казахском отряде оставался его родовой командир; правила раздела добычи и обмена пленными. Отдельным приложением шёл список военной помощи: количество ружей, сроки обучения, нормы снабжения порохом и пулями.

Через два дня старейшины начали возвращаться в факторию со своими тамгами — резными печатями из камня или кости. Приём вёл в том же кабинете. Каждый клал перед собой договор, внимательно слушал окончательный вариант через толмача, затем прикладывал тамгу к сургучу. Процесс шёл тяжело — некоторые требовали дополнительных уступок, ссылаясь на старинные обычаи. Пришлось проявить и твёрдость, и гибкость. Где-то шёл на мелкие поправки в формулировках, где-то жёстко пресекал попытки выторговать односторонние преимущества. Важнее всего было сохранить принцип равной ответственности.

Параллельно с дипломатией запустил практическую подготовку. Выделил из состава серпуховцев два десятка опытных унтеров и капралов. Сформировал из них инструкторские группы. Как только поступит первая партия оружия, они начнут обучать казахских джигитов основам стрельбы из кремнёвых ружей, перезарядке в конном строю, простейшим строевым командам. Для этого на ровной площадке за восточным валом начал сооружать стрельбище — вкопал столбы для мишеней, обозначил линии огня.

Я понимал, что лёгкой победа не будет, что джунгары в разы сильнее, чем можно было предположить, но был готов выбить им зубы первым, ещё до того, как они обрушатся на южную Сибирь.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге