Фаворит-3. Русский флаг

Глава 1

«В сражении само по себе численное превосходство не дает преимущества. Не надо идти в атаку, опираясь только на голую военную мощь».

Сунь Цзы

Петербург

4 июля 1734 года

Пётр Иванович Шувалов храбрился. Было видно, как у моего противника подрагивают колени, но больше никаких признаков того, что он волнуется, не наблюдалось. Впрочем, и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя куда как лучше. Если меня боятся, значит, я уже на изрядную долю прошел путь к победе. Я человек, который уже побывал под пулями в прошлой жизни, и в этой случалось. Свои эмоции и свой страх я умел подавлять. И даже чувствовать чужой.

Но расслабляться было нельзя. Даже новичок может случайно, да царапнуть шпагой расслабившегося мастера.

Мы разделись. В камзоле, конечно же, фехтовать не стоило, даже в таком удобном и качественном, как я себе пошил. Так что оказался в рубахе, которая моментом намокла и прилипла к телу. Не самое приятное ощущение, но куда как менее раздражало, как полные воды сапоги. У меня что? Порвались сапоги? Чего так лихо воду набрали, что ступаю, и она хлюпает?

Мой соперник не скрывал своего раздражения и брезгливости. Погляди-ка, какой чистоплюй! Ступил в грязь и, несмотря на то, что сейчас нам драться, платочком вытер сапог. А чем тогда я буду кровь вытирать со своей шпаги? Свой платок марать не хочу. Мне в него сморкаться-то не комильфо. Красивый, в кружевах. Елизавета подарила несколько своих платков. Говорила, что так нужно, что я ее рыцарь, а она… Та, кого этот рыцарь «рыцарит». Но платки красивые.

— Господа, не угодно ли будет примириться? — задал необходимую по протоколу фразу Александр Иванович Шувалов.

Нам примиряться было неугодно. Даже если об этом попросила Елизавета Петровна. Была бы она была императрицей, так, может быть, я и рассмотрел бы просьбу. Но идти на поводу у всего-то любовницы, пусть и той, что считается первой красавицей России — это уже ни в какие ворота не лезет. Пока она мне хоть в чём-нибудь существенно не помогла, воспринимать её всерьёз я намерен не был. Либо её время ещё не пришло, чтобы Елизавета просила за меня, либо вовсе не придёт. А пока что она сама в такой роли, что непонятно, кто кому вообще способен помочь.

Нет, мне с ней хорошо. Приятно, ничего не скажешь. Вон и платочки подарила. Греет душу. Можно высморкаться в них в такую, постоянно дождливую погоду.

— Начали! — прозвучала команда, и мы сошлись.

Чёрт низкорослый! Как только мы начали поединок, Пётр Иванович Шувалов моментально атаковал меня, причём в направлении раны на плече. Ну, в таком случае мне даже будет проще, с этической точки зрения. Пусть только попробует возмущаться, когда пустят первую кровь не от благородного пореза шпагой, а после удара кулаком или ногой. Он первым начал играть грязно.

Шувалов напирал на меня. Его финты не были какими-то сложными комбинациями. Все предсказуемо, хотя и вполне могло быть деятельно, если бы плечо болело больше, чем нынче. И отвлекало тем самым меня.

Назвать Петра Ивановича фехтовальщиком у меня не повернулся бы язык. Думаю, что мы с ним находились примерно на одном уровне в этом навыке, которому пока далековато было до искусства.

Но я отступал, и делал это намеренно. Вот шуваловская шпага направляется в мой корпус. Делаю шаг назад и отвожу клинок противника. Затрачиваю на это минимальное количество энергии. Шувалову же приходится намного больше растрачивать себя. Тем более, что он то и дело заваливается. Ему нужно делать резкие движения на раскисшей земле, порой откровенно скользкой. И чтобы устоять, нужно также затратить силы, удержать дыхание, концентрацию. Все это сложно, когда и километра пробежать не можешь, чтобы не задохнуться. Не могу даже представить себе, чтобы Шувалов бегал.

На то и был мой расчёт. Сразу видно, что противник вовсе не уделяет внимания своей физической подготовке. Уже через секунд тридцать боя Пётр Иванович заимел отдышку. А дыхание, что в рукопашном бою, что в фехтовании — важнейшая составляющая.

Вот ещё один выпад моего противника, и его попытка вновь добраться до моего больного плеча. Уже привычно ухожу вправо, разрываю дистанцию. Понятно, на что была главная надежда, расчет Петра Ивановича. Он посчитал, что моё ранение сыграет ключевую роль в нашей схватке.

Бил по слабому месту.

— Господа, прошу прерваться! — сказал Пётр Иванович, опуская шпагу и тяжело дыша.

— Но куда же, мы только начали! — отвечал я.

Конечно же, нельзя давать своему противнику возможность перевести дух, подумать над своей тактикой. Элементарно отдохнуть и восстановить дыхание. Зря, что ли, я гонял Шувалова по кругу?

Секундант моего противника, Александр Иванович, посмотрел на меня взглядом ненавидящим. Он явно понимал, что вот-вот — и его брат будет наказан. Причем, даже если и дать отдохнуть, все равно его быстро нагонит усталость, и дыхание вновь собьется.

Может быть, я и дал бы шанс Петру Ивановичу. Тем более, что я не хочу его убивать. Да и то, что он благородно отложил дуэль, предоставляя мне возможность подлечиться… Вот только эти атаки в район больного плеча я счёл бесчестными. Так почему же тогда я буду растрачивать своё преимущество?

Ещё с полминуты длилась, не меняясь, та же картина поединка: Шувалов напирал, я всё уходил от его сумбурных атак, заставляя противника все больше заваливаться. Уже видел, что и без применения своих приемов могу одолеть. Противник вымотан, а я дышу ровно, контролирую ситуацию. Пётр Иванович явно начал нервничать.

И тут я взорвался. Вряд ли мои атаки можно было считать эталонными. Но орудовал я клинком настолько быстро и часто, насколько это было вообще возможно. Почти прошли две заготовки, которые мы отрабатывали с Манчини.

Да, Шувалов отвёл эти атаки, но они не прошли даром. Он растерял концентрацию, и сейчас, казалось, словно оглоблей работал, а не клинком. Даже в какой-то момент он перехватил оружие двумя руками. Ага! Ручки-то нужно тренировать в первую очередь, как и кисти рук.

— Хух! — словив на контратаке Шувалова, я от всей своей дворянско-пролетарской души ногой влепил противнику в челюсть.

Глаза Шувалова закатились, и он, словно памятник оболганным героям, которого тащит веревками безумная толпа, свалился спиной назад, разбрызгивая вокруг себя воду из лужи.

— Прекратить! — истошно заорал Александр Иванович Шувалов, не замечая грязи, уже бегущий к своему брату.

Я присмотрелся. Точно не убил. Глубокий нокаут, не более того. Ну, может, недельку-другую кашу поест вместо мяса. Да ему и полезно будет.

— Я получил сатисфакцию. Будет ли угодно господину Петру Ивановичу Шувалову продолжить? — спросил я.

И протянул руку всё ещё лежащему и стеклянными глазами вопрошающему, что это вообще было, Шувалову.

— Впредь, господин Шувалов, я не хотел бы видеть в вас своего врага, — сказал я.

Шувалов взялся-таки за мою руку. Я помог ему встать, а Александр Иванович подхватил брата под руки.

— Не считаете ли вы, господин Норов, что одержали победу не совсем честным образом? — не сразу Александр Иванович Шувалов решился задать этот вопрос.

Проигравший всегда будет искать причины своему поражению, оправдываясь.

— Стоит и мне тогда в ответ задать вопрос о честности поединка, уважаемый секундант. Больше половины атак Петра Ивановича приходились на место моего ранения — вы ведь не станете с этим спорить? Боюсь, что прямо сейчас моя рана начинает кровоточить. Но я ещё раз, господа, уже в последний раз, предлагаю закончить на этом нашу дуэль и рассмотреть возможность если и не дружбы, то благоприятных отношений, — уже более требовательным тоном сказал я.

повисла небольшая пауза, которую нарушил сам Пётр Иванович, уже более-менее приходящий в себя, лишь только держась за явно ушибленную, как бы не сломанную, челюсть.

— Я принимаю вашу дружбу. Тем более, что об этом попросила меня Елизавета Петровна, — и он ещё раз протянул мне руку, которую я пожал.

Отлично — закрываться женщиной. Впрочем, у меня не так много возможностей для реализации своих проектов, чтобы сейчас называть вещи своими именами. Шуваловы пока что мне нужны, я ведь уже придумал им применение.

— В таком случае, господа, у меня к вам будет одно предложение. Не хотите ли вы принять участие в открытии в Петербурге нового для нашего Отечества вида трактира? Тем более, что у меня уже есть замечательный управляющий на него? — сказал я, имея в виду Марту.

— Трактир? Сие — не дворянское занятие, — сказал голосом смертельного больного человека Петр Иванович Шувалов.

— Так сие и не трактир будет, в том разумении, что есть нынче. Я завтра же пришлю к вам своего солдата. Он принесет бумаги. Там все расписано. Сие будет лучшее место для благородных людей в Петербурге. И мы с вами, господа, будем в нем хозяевами. Найдется же у вас пятьсот рублей? Не думаю, что более нужно. Столько же и я дам, — сказал я.

Уверен, когда Шувалов прочитает, что именно я предлагаю, то будет воодушевлен.

Ну, это если Петр — действительно думающий человек, в чем у меня были сомнения, только когда от него прозвучал вызов.

— Однако скажите. Вы ли убили Лестока? — неожиданно спросил Александр Иванович. — И в доме его живете нынче.

Наверное, прежде чем начинать дружбу, он решил расставить все точки над «i».

— Нет. Клянусь честью. Пусть и сия особа, как оказалось, супротив Отечества нашего козни строил. А я служу России и не допущу подобного ни от кого, — сказал решительно я.

И ведь не солгал ни в чем. Не я же его на самом деле убил.

После мы поговорили уже более деловито, как бизнесмены. Хотя я могу только догадываться, как они разговаривают. Наверное, как и все люди, но только видят перед собой не личностей, не человеков, а существ, которые либо принесут прибыль, либо же бесполезны.

За два дня до того момента, как я уеду в направлении Москвы и дальше, к башкирским землям, нужно было бы успеть найти место для будущего ресторана, что уже проблема, за такое время нерешаемая. Не то, чтобы его открыть и выучить официантов. Так что существует сейчас только проект, бизнес-план, как я это вижу, ну и сама концепция работы. Даже рецепты некоторых блюд предлагаю. Несложных, но явно в этом времени очень интересных. Чего только стоит «Селедка под шубой» или котлеты по-киевски, пожарские котлеты, гурьевская каша.

Однако уверен, что если из Петра Ивановича фехтовальщик аховый, то как деловой человек он проявил себя и в иной реальности, и в этой сможет. Потому с меня — концепция, частично деньги, великолепная управляющая, которая уже сама по себе будет привлекать клиентов. Ну, а с Шуваловыми всё это воплотиться в жизнь должно и без моего непосредственного участия.

Они ещё не графья, не те знатные вельможи, которыми могли бы стать в иной реальности. Так что не думаю, что такое дело будет каким-то уроном чести для этих двух господ, явно пока не купающихся в роскоши.

Уже через час мы сидели в одном из трактиров, из тех, где подают то самое модное какао. В такую погоду, когда уже продрог и вымок, самое то — выпить горячего, густого какао. Правда Шуваловы, как и Саватеев, еще пили горячее вино. Но я не собирался употреблять алкоголь.

Завтра — также нелегкий день. Нужно провести ревизию всего закупленного. Проверить, как справился Смолин с моим каптенармусом. Отчитывались, что все по списку закупили. Даже я давал сто рублей свыше того, что полагалось на роту в связи с отбытием в Оренбургскую экспедицию.

А давали не так уж и мало. Так сказать, по двойному тарифу. Вот только в эти деньги уже была заложена взятка полковой службе интендантов. И можно много говорить про то, что нельзя давать взяток, чтобы не плодить взяточников. Да, так и есть. Но я перед отъездом в такие места не желал получить солонину с червями или разбавленную водой водку, дырявые одеяла и так далее, по списку.

Выдадут-то все, никто не станет давать меньше, чем положено. Это уже серьезное нарушение.

Вот только получу я продукты, которые выкину еще до приезда в Москву. И чем кормить солдат? Специально ли складируют интенданты плохие вещи и тухлую еду? Смолин божился, что ему показывали бочки с солониной, где и мяса почти нет, сплошные черви и ужасная вонь. И это стоит на балансе полка. На секундочку… Гвардейского Измайловского полка.

Очень надеюсь, что Миних хоть какой порядок наведёт. Это как же можно воевать, если такое снабжение! На бумагах пусть и малые порции, но они есть, и можно прожить. По факту…

Я возвращался домой в неизменном сопровождении пяти солдат. На дуэль я их оставил. Правила такие, что нельзя никому знать о поединке, кроме тех, кто в нём непосредственно участвует. Еще и медикус должен быть, вроде бы. Или пока это правило не действует? Но солдатам там не было места.

А вот в иных случаях… Я могу уже, как минимум, на пальцах одной руки назвать тех, кто был бы заинтересован в моей смерти. Начиная с того же Ушакова Андрея Ивановича, главы Тайной канцелярии розыскных дел. Он мог бы убрать меня уже потому, что я знаю о заговорщицкой деятельности его пасынка, Степана Федоровича Апраксина.

Знал я, что и капитана фрегата «Митава» Пьера Дефермери разжаловали до лейтенанта на год, чтобы проявил себя и через то вернул чин. Мог он точить на меня зуб? Да. Ну и далее, по списку.

Так что лучше я буду с охраной. Все равно редкие прохожие принимают меня и моих солдат, как вполне обыденный патруль правопорядка в Петербурге. Тем более, что не видно в темном плаще, какой у меня чин.

Вот мы уже прошли Зимний дворец. Не тот шикарный Эрмитаж. Иной, но, кстати, заслуживающий выжить в будущих строительных планах города. Было бы неплохо мне встретиться с Петром Михайловичем Еропкиным. Говорят, что он — человек просто необычайно обширных знаний. Но главное, он архитектор Петербурга, по сути — главный в деле строительства города. Есть мне что ему сказать.

Да многим есть что сказать, на самом деле…

Посидели в трактире даже душевно. Есть такое у мужиков, когда настоящая дружба начинается с драки. Но это всё преходяще, а нормальным людям нужно держаться вместе.

Петр Иванович, конечно, не кажется мне идеальным. Но он, хотя бы деятельный. Пышет энтузиазмом открыть ресторан. Загорелся проектом, когда я, на примере того трактира, где мы и сидели, показывал, как вижу такое заведение, где было бы не стыдно останавливаться и самой государыне.

И за дело я теперь спокоен. Петр Иванович уже прикидывал, какое помещение можно выкупить, к кому обратиться за помощью в снабжении, где закупить тарелки, в том числе и пару наборов фарфоровых, пусть и не самых лучших. Если гнаться за самым тонким и роскошным, только на фарфор может пойти две трети выделяемой на проект тысячи рублей.

Договорились, что завтра, с самого утра, Петр Иванович, если только не будет так болеть челюсть и рука, которую он при падении подвернул, придет ко мне и познакомится и с проектом на бумаге, и с Мартой, нашей управляющей.

Я то и дело оглядывался. Хоть и не ночь, а было темно из-за пасмурной погоды. Питерский дождь не переставал лить на голову воду.

Чуйка завопила во мне, когда мы уже были в полукилометре от дома. Не знаю даже, почему. Кусты вырублены, дождь идет, в такую погоду и злой хозяин собаку на двор не выпустит. Но… Последние строения перед достаточно большой поляной у арендуемого мной дома казались подозрительными. Когда я уезжал, тут не было этих двух телег, поставленных на поленья и без колес.

Вот что. Сено… какой это хозяин в такой дождь не выгрузит сено хотя бы под навес?

— Приготовьтесь! — приказал я, и мы начали проверять заряды в пистолетах и ружьях.

Сперва я услышал щелчки взводимых курков, не наших. И не только я услышал, но и мои охранники. А потом из сена показались и дула фузей.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучали выстрелы, а меня прикрыли собой два солдата.

Сколько в них попало свинца, не понять. Но… наповал оба.

— Командир! — закричал чуть отставший сзади Бичуг, бывший старший моих сегодняшних охранников.

Стреляли из-за тех телег и сена. Там стали появляться пороховые облака. Судя по всему было три, может, и четыре стрелка.

— Бах! Бах! Бах! — три выстрела прозвучало, а потом еще три, со вторых пистолетов.

Это моя охрана отвечала. Стреляли споро, даже метко. Три фигуры нападавших разбойников вывалились из-за повозок. Двое из бандитов упали замертво, один же упал, стал орать и корчиться на выложенной булыжником мостовой.

У него было ранение в живот, кровь быстро вытекала, окрашивая воду в лужице в алый цвет. С таким ранением не выживают, но сейчас он ещё может достать свой пистолет, который я видел за поясом бандита, и выстрелить.

— Хех! — Бичуг, подоспевший к нему, прекратил страдания неудачливого нападающего.

— Бах! — прозвучал еще один выстрел из-за телег.

Мимо. Туда сразу же рванули два солдата и быстро приголубили оставшегося нападающего.

— Слева! — закричал я, увидев стволы ружей, направленные в мою сторону.

Ах вот как всё задумано… Те, что только что стреляли в нас — они только отвлекали. Заставляли разрядить наше огнестрельное оружие.

А теперь нас будут убивать.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучали выстрелы слева.

Я был готов принимать свинец, даже стал боком, словно на дуэли на пистолетах. Но впереди меня резко появился Бичуг. Он и принял удар, линь коротко вскрикнув при этом. Как же так! За меня умирают люди, закрывают собой… А пришли убивать меня. И, похоже, что в этот раз у меня умный противник. Все рассчитал.

И уже следующий выстрел — мой… в меня.

Глава 2

«Всякий, кто хоть раз заглянул в стекленеющие глаза солдата, умирающего на поле боя, хорошо подумает, прежде чем начать войну». Отто фон Бисмарк

Петербург

4 июля 1734 года

— Бах! Бах! — звучали выстрелы.

Я всё ещё держал перед собой Бичуга, нашпигованного свинцом. Он не проявлял признаков жизни. Выходит, я действовал бесчестно, не пытаясь его спрятать, прикрываясь уже мёртвым человеком, отдавшим за меня свою жизнь. Но чтобы отомстить и похоронить и тех, кто на меня напал, и тех, кто заказал меня, я должен выжить!

Чтобы отблагодарить всех, кто пошел за мной, поверил мне, отдал жизнь за меня. А пока оставался на ногах я и еще один солдат. А, нет, упавший, получивший ранение в глаз и навылет, выживший чудом, солдат возвращался в бой.

— Бах! — он же и выстрелил в ту сторону, где уже всё пространство заволокло пороховыми дымами и ничего было не разглядеть.

Туда стрелял, влево, где была основная группа нападавших. Кто же это так грамотно работает против меня? Я хочу посмотреть этому выродку в глаза…

Даже если голова при этом будет отделена от тела.

— А-а! — заорал ещё кто-то, когда выстрел раненого солдата нашел свою цель.

Минус один. Мы всё же начали огрызаться. Я извлёк из ножен шпагу. Выстрелы прекратились. Но это отнюдь не значило то, что от нас отстали. Приходило время ближнего боя и холодного оружия.

— А-а-а! — с криком из-за угла вылетели пятеро.

Я сразу же левой рукой достал из-за пояса пистолет.

— Бах! — прозвучал мой выстрел, сметая первого нападавшего. Он падает под ноги второму, и тот заваливается, кубарем катится к моим ногам. Бандит не ждёт, пытается подняться, опираясь на руки, но я делаю шаг вперёд.

— Ха-а! — на выдохе прокалываю череп неловкому бандиту.

Меня загораживают сразу двое солдат. У одного выколот глаз, другой легко, но ранен в руку, в левую, в правой же он уже держал шпагу.

Звон стали сменяет грохот выстрелов. Нападающие явно работают саблями неумело. Двое из них и вовсе были с топорами. Но мой человек, что ранен в глаз, уже заваливался, получив обухом топора по голове. Но герой также взял свою жертву, в последний момент успев проколоть грудь одного из нападающих.

Его жертва давала возможность достать ещё один пистолет, и я не мог этим не воспользоваться.

— Бах! — прогремел выстрел. Ещё один противник сражён.

Промахнуться с трёх метров было бы преступлением.

Я уже слышал топот подбегающих людей. Дежурная смена бежала со стороны моего дома. Так что нужно было лишь продержаться. Тянуть время, отбиваться, не идти на прорыв.

Я занял глухую оборону: мы стояли спина к спине с последним из оставшихся в живых моих солдат. Трое бойцов и старший смены, Бичуг, лежали теперь замертво и не подавали признаков жизни. Самих татей оставалось пятеро, из коих один был изрядно подранен, но проявлял стойкость.

Удивительная история, тут и грамотная засада, и мотивированные бандиты. Они уже потеряли больше половины от нападавших, но не бегут. Да кто же вы такие?

— Господин хороший, будет тебе ховаться за спины других. Я греха лишнего на душу брать не хочу. Отпусти служивого, неча ему живот свой класть за тебя, уже идущего на Суд Божий! Не убежишь, и не надейся. Пуля, она куда как справней и быстрее летит, чем шпагой ты будешь махать и мух отгонять, — сказал вышедший из рассеивающегося порохового дыма незнакомец.

Он держал меня на прицеле сразу двух пистолетов. И стоял-то в метрах десяти, не больше. И понятно, что главарь, а не было сомнений, что он — главный среди нападающих, не промахнётся. Было бы у меня пространство для манёвра, то я попробовал бы уйти с траектории полёта пули.

Но мы были окружены.

Он был одет почти как дворянин, даже и с весьма недешевой шпагой. Голос зычный, сабли, как ватажник, не носит, и стоит так твёрдо — не снесёшь.

Рядом со мною он был бы невысок, а так среднего роста. Но в плечах… ох и широк! Сам коротко стрижен, бороды нет, только лишь заметна щетина. .

В темноте я не видел его взгляда, но чувствовал в этом наемнике силу. И пусть южный говор он прячет под столичным «аканьем», есть в нём что-то изначальное. Донской самородок. Есть такое, когда видишь мужика и понимаешь — не стоит его дразнить. Нет, не из-за страха, а только лишь потому, что тот не отступит, а уж за одно это возьмёт с тебя полную цену. Но это так… если бы мы встретились на пляже и спорили о политике.

Сейчас же иначе. Засада была нешуточной, много людей полегло. И я готов и умереть, и убивать.

— Командир, уходи, я прикрою тебя! — шепнул мне солдат.

Вот так коротко и просто — такое проникновенное самопожертвование. Спину обдало жаром от этих простых слов, и я даже не обратил внимания на то, что боец обращается ко мне на «ты». Все мои охранники, которые сейчас жертвовали собой, чтобы я жил, в один миг стали мне родными братьями. Пусть обращаются, как угодно.

Я должен им, а долги Норовы отдают.

— Вместе уйдём. Тяни время! — шепнул я в ответ.

Кто сегодня должен дежурить в доме? Фрол Фролов, его смена — и с ним еще пятеро бойцов, двое из которых — каптенармусы, занимающиеся переписью имущества, что закуплено для похода. Но и они проходят, как и остальные, боевое обучение и не должны быть робкого десятка. А этот фурьер, Фрол, — весьма способный, инициативный. Так что можно ожидать от него правильных действий.

— Бах! — прозвучал выстрел сзади и чуть сбоку.

Я уже научился распознавать оружие, из которого стреляют. Это был выстрел штуцера. Началась вторая часть Марлезонского балета. Потанцуем!..

— Бей! — закричал я и первым ринулся в атаку к ближайшему бандиту, отвлёкшемуся на своего главаря, заваливающегося на бок.

Правильно стреляли. Выявили главного — и теперь вся банда в замешательстве. Он же для них божок… Секта, не иначе. Если сейчас не драться, то точно проиграем им.

Сразу же, совершив укол шпагой одному бойцу и попав куда-то ему в бок, я наотмашь бью тяжёлым, на самом деле, не рапирой какой, клинком по голове ещё одного противника. Мой соратник, оставшийся боец, взял на себя ещё двоих и сдерживает их, уже опомнившихся и напирающих на него.

— Бах! Бах! — прозвучали ещё два выстрела.

Это уже были пистолетные. Значит, помощь очень близко, но отвлекаться и смотреть за спину, где там Фрол и его ближние бойцы, я не стану. Есть более актуальные занятия.

И тут, с ходу, к нам на помощь, в сражение сразу же врубились ещё два бойца. Подоспевшая подмога смутила нападавших еще больше. И вот один из бандитов дрогнул. А-а! Он побежал!

Это воодушевило меня, будто новую силу влило в ноги и руки. Казалось, что эти-то — точно умрут, но без приказа главаря не сдвинутся с места. Но природный инстинкт самосохранения, как видно, работает даже на таких вот адептов.

— Живьём взять! — прокричал я, отбивая в сторону шпагу главаря бандитов.

Он, раненый в живот, всё равно пытался достать меня. Причём именно шпагой, которую держал вполне уверенно. Да кто же ты? Возможно, из каких-то дезертиров.

Был бы из казаков — наверное, сабельку бы имел. И все равно, шпага — не его оружие.

— На! — со всей силы я ударил главаря ватаги ногой в голову, а после добил ещё одного подранка, который хотел прийти на выручку главному этой ватаге.

Полз, будучи раненным в пах и ногу, но продвигался на помощь своему главарю! Удивительное самопожертвование и верность! Мне стоит все же сохранять голову холодной и понять, что за человек попался мне на пути. Явно не обычный, раз и засаду сделал такую, что я должен быть убитым, если бы не прикрывался своими солдатами. Грамотно сработал.

Его, наверное, подвело только некоторое самолюбование, разговорчивость. Скучно было? Решил покрасоваться передо мной и еще в благородство сыграть перед своими? Солдатика пожалел?

Осмотрев вокруг пространство и не найдя больше никаких врагов, я, пока главарь лежал без памяти, хотел просто плюхнуться на мостовую, распластаться и лежать, смотреть на дождливое небо, и чтобы капли дождя смывали с меня всё это напряжение, которое я только что пережил. Всю чужую кровь. Горечь же от утраты лучших из бойцов ни дождем не смыть, ни огнем не выжечь.

Тяжело воевать самому, но ещё тяжелее терять соратников, своих бойцов, отдающих собственные жизни за то, чтобы продолжал жить я.

И разве я могу после таких жертв жить только в удовольствие, не совершая блага для других людей и не достигая великих целей для всего Отечества? Смерть государевых слуг может быть оправдана только лишь одним — величием Отечества, его славой. И то, она на совести командиров и их позор, если жертвы напрасны.

Я быстро подошёл к одному из лежащих в неестественной позе, подмяв под себя ноги, солдату, проверил у него пульс… Тщетно. Второй… Тоже мертв, да живому так голову не повернуть.

С великой надеждой я посмотрел на Бичуга. Мало ли, может быть, и после множества пуль, обращенных в мою сторону, но принятых на себя фурьером, он еще выживет. Бывают же чудеса на белом свете! Я и сам тому пример: чудо и то, что я вовсе в этом времени, реальности; и то, что я выжил после такой переделки.

Но… Ну же… Где пульс? Где признаки жизни? Нет. Бичуг был мёртв.

Третий боец… К нему я подходил, моля Господа Бога, чтобы хотя бы он оказался живым…

И только потом, когда и этот солдат был признан мной мертвым, я, в новом мундире, не жалея его, сел на мостовую. Все, все мертвы. Оставался в живых только я и тот солдат, который также предлагал отдать свою жизнь за меня.

Всё, что происходит вокруг, всё, что происходит внутри меня — это не игра. Мне дана вторая жизнь? И я её не ценю, сходу врубаясь во всевозможные переделки и интриги?

Но ведь иначе это не жизнь, это прозябание. Это всё равно, что потерять эту самую жизнь. Для праздного ли существования я в этом мире — или для того, чтобы сделать что-то поистине важное, судьбоносное, правильное и великое для людей и для страны?!

— Ваше высокоблагородие, вы не ранены? — спросил меня Фрол, который вернулся с погони и приволок одного подранка для разговора.

— Нет, — приходя в себя, набираясь решимости, сдерживая предательски прущие из глубин души слёзы, отвечал я. — Допрашивай подранков. Да так… — я сжал кулак и показал Фролу, а тот кивнул. — Однако не убей раньше времени. Мне еще их главе Тайной канцелярии Ушакову отдавать!

А сам подумал о том, что не получилось бы смешным до кровавых соплей, если я приведу Андрею Ивановичу его же людей.

— И еще… Фурьер Фролов, подготовить мне всё, что известно об убитых солдатах! Если у них родственники, или с каких деревень были набраны. За каждую жизнь, что была отдана за меня, я буду платить. Когда местью, а когда и звонкой монетой, чтобы хотя бы там, — я посмотрел на серое дождливое небо, — откуда будут взирать на нас эти достойные воины, никто не сказал, что Александр Норов не платит по своим долгам.

Говорил я нарочито громко, обещал и выплаты, и память. И говорил я искренне, как и думал. Но было в этом разговоре и другое: я говорил так, чтобы иные тоже не раздумывали в бою, а выполняли свой долг перед Отечеством, передо мной, как командиром. И знали, что и они получат свои почести, свое отпевание в самом дорогом и освященном храме Петербурга. Что поминки будут такими, что каждый поесть вдоволь и выпьет положенное по традиции. Ну и…

— Список будет нашей роты. Список бессмертных, которых поминать станем на каждом празднике. Чтобы их души приходили к нам и радовались нашим успехам, нашим подвигам. А мы им говорили об этом, — сказал я, вспоминая про «Бессмертный полк» — каждый раз вышибающее светлую слезу мероприятие из будущего.

— А! А! А! — мы все услышали женский крик, доносящийся со стороны моего дома.

Я также повернул голову и увидел, как, лишь в одном накинутом халате, что я только вчера подарил Марте, девушка бежала с двумя пистолетами к тому месту, где только что произошла кровавая драка. Воительница, так её мать!

И хотелось даже улыбнуться, умилиться такой картине, подумать о том, что эта женщина сейчас была готова вступить в смертельный бой, чтобы только меня защитить. Но улыбка не получалась. Вряд ли что-либо сейчас смогло бы меня развеселить. И даже эта рыжая бестия, растрёпанная, с развевающимися по сторонам огненными волосами — и она сейчас не способна потушить мою горечь утраты. Но порыв мной был оценен.

Отвлекшись от Марты, я все же расставил акценты.

— Норов всегда платит по своим долгам! — прошипел я, некоторое время не отрывая взгляда от погибших, и пошёл навстречу к Марте, чтобы эта дурочка, чего доброго, ещё не нажала на спусковой крючок и не выстрелила.

*  *  *

— Норов, ты будешь по долгам платить? Сто семьдесят три рубля уже должен, — выговаривал Александру Норову Иван Янович Бачевский, держатель одного из трактиров, где всегда шла игра.

— Отдам я долг! Слово чести даю! — уверенно, как будто бы и сам верил в то, что говорит, сказал Александр Матвеевич Норов.

— Да где же ты возьмёшь? Уже часть казны экспедиции проиграл! Али ты думал, что я не знаю, откуда у тебя серебро? — Бачевский пнул ногой связанного Норова.

— А не боишься, что я брату своему всё расскажу? — с вызовом выкрикнул Норов.

Иван Янович рассмеялся так, что три его подельника, бывшие всегда серьёзными, не позволявшими себе даже ухмылки, и те стали кривить свои рожи, пробуя смеяться.

— Что сделает твой плюгавый и лысый брат? Сергей Матвеевич его зовут? Так я знаю, где он живет, все знаю, — сквозь смех спросил Бачевский.

Но в следующий миг его улыбка сменилась задумчивой гримасой. Норов… А ведь эту фамилию он слышал, не только когда наблюдал за азартной игрой Александра Матвеевича. Да, тогда еще удивился, что фамилия распространенная. И что есть Норов авантюрист, игрок и мот. А есть тот, о подвигах которого говорят люди.

— А тот гвардеец, что отплясывал на балу у Императрицы, да что пользует Елизавету Петровну, ну и корабль хранцузский потопил, часом не в родственниках у тебя? — настороженно спросил Бачевский через некоторое время.

— Так и есть! Брат мой. Я ж о нем и говорю! И вот с него, с Александра Лукича Норова, ты можешь взять все деньги. Я знаю, что они у него есть. Он же казну польскую привёз Государыне. Стало быть, что и сам туда залазил. Как же без этого? — Александр Матвеевич Норов посчитал, что у него появился шанс удрать от Бачевского, который славился тем, что каждый долг всегда выбивать умел.

Ходили и такие слухи, что этот беглый литовский шляхтич — а, скорее всего, и не шляхтич вовсе, а, как многие в Речи Посполитой, приписывающий себе это сословие — может и убить человека, если тот имеет многие вины перед Бачевским. И сейчас разговор происходил в подвале большого трактира, который принадлежит Бачевскому. А это могло означать, что Норов, Александр Матвеевич, не факт, что выйдет от сюда.

И, наверное, сложно представить такого человека, который больше всего за последний год насолил Бачевскому, чем Александр Норов. Тот, у которого отчество — Матвеевич.

— Расписку пиши! Дабы брат твой деньги за тебя отдал. Я тебя пока отпущу. Но знай, что я доберусь, а коли удерешь, найду, хоть бы и в Аду, когда по соседству черти нас жарить будут! Ежели уедешь в экспедицию, и долг мне не возвернёшь до часу! — сказал Бачевский, показывая жестом, чтобы Норова развязали.

Иван Янович не был таким глупцом, чтобы связываться с гвардейцем и вот так же действовать, как и с Александром Матвеевичем Норовым. Чтобы приходить к капитану гвардии, вязать его и требовать деньги? Бачевский понимал, что подобного демарша ему не простят. Самого Ивана Яновича, как и его людей, всех в один миг в землю закопают, а трактир сожгут.

А вот подойти к гвардейцу и предъявить записку от родственника… Это дело. Еще бы сделать так, чтобы кто иной из сослуживцев, ну или из посторонних дворян, засвидетельствовал факт… Это будет урон дворянской чести — не оплатить долг своего родича.

— Число-то не пиши! — поспешил сказать Бачевский Норову, который, поджав нижнюю губу, старательно выводил буквы.

— Сколько писать? Двести рублей? — Александр Матвеевич прекрасно понял, что хочет сделать Бачевский.

— Двести пятьдесят пиши! Знаю я, что государыня не меньше чем двумя тысячами рублей поблагодарила твоего брата, — усмехался Бачевский. — Надо же! Герой — брат поганца!

Ему действительно показалось, что это — отличный ход, ещё и немного заработать на гвардейце. Важно только сделать так, чтобы ещё кто-то, кроме капитана Александра Лукича Норова, знал о том, что его родственник, Александр Матвеевич, должен большую сумму денег, но не может её отдать. И тогда, чтобы не опозориться в обществе, гвардеец обязательно отдаст деньги.

Ну а что Бачевский? Ну он же в своём праве. Карточный долг отдать — дело чести. И что ещё делать, если у одного Норова, у которого отчество Матвеевич, этой чести не наблюдается. Остаётся уповать на то, что другой — Лукич — человек порядочный и благородный.

Глава 3

“Тяжело в учении, легко в бою!” А.А. Суворов

Петербург

5 июля 1734 года

— Ваше высокоблагородие, отбыл этот подлюка. Прикажете догнать и изловить? — спрашивал сержант Кашин, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

За ним, словно детки за папкой, стояли сразу два плутонга солдат. Все пылали праведным гневом, все хотели изловить Линара. Услышал я среди солдат даже разговоры о том, как именно этого саксонца следовало бы казнить. Оказывается, в моей роте служат ещё те массовики-затейники.

Я не сразу ответил. Да, очень хотелось изловить саксонца. Отомстить за тех солдат, что вчера положили свои жизни. А всё почему? Теперь-то уже понятно. То ли приревновал меня Линар к племяннице императрицы, то ли речь не столько о чувствах и эмоциях, сколько о расчёте — стремлении не утратить своего политического веса. А через постель с Анной Леопольдовны — и этот самый вес приумножить в скором времени.

— Убежал этот гад, скорее всего, в Польшу. Рыскать по всей Речи Посполитой, чтобы его выискивать, нам и не позволят, и не стоит этого делать, — сказал я. Немного подумав, добавил: — Никуда он от нас не денется.

И всё-таки России такой фаворит, каким мог бы стать Мориц Линар, не нужен. Это же надо — я ещё не был уверен в том, кто именно сделал заказ на моё убийство, ни одной угрозы не вымолвил и не написал, а саксонец подался в бега. Ну а тот, кто убегает… кто убегает — подтверждает свою причастность. Это трусость, уход от проблем посредством бегства. И что будет, когда придут проблемы? Да он сбежал бы и в момент вноса на руках Елизаветы Петровны всего-то тремя сотнями гвардейцев.

— Найдем и отомстим! – пообещал я. – Но у нас нынче и без того хватает дел.

Всё-таки приходится откладывать отбытие в Москву ещё на два дня. Так как нужно было с достоинством похоронить погибших, а также собрать урожай, пока “погода” благоприятствовала.

Дело в том, что на следующий день, ещё до обеда, я стал получать письма, в которых чаще всего меня заверяли в дружбе и в том, что, если понадобится помощь, я могу рассчитывать на того человека, чьей рукой было написано письмо.

Елизавета — ясно. Она и письмо прислала, и о встрече, скорее, меня предупредила, а не спросила только лишь, возможно ли любовное рандеву. Признаться, моя рыжая Марта подарила мне такую незабываемую ночь любви, так умело избавляла меня от стресса, что — куда там Елизавете Петровне! Но всё же встретиться с цесаревной и приголубить придётся. Впрочем, тут мне себя урезонивать долго не нужно. Да и скоро предстоит долгое воздержание.

Прислал письмо и Ушаков. И пусть написал Андрей Иванович больше в требовательном тоне, мол, я должен предоставить ему все сведения о нападении, какими обладаю — из написанного я смог вычленить и то, что глава Тайной канцелярии не виновен в покушении на меня.

Ну да ладно, я-то уже знаю, за чьи деньги меня хотели убить.

Кстати, насчёт денег... Естественно, казну банды я изъял. Раскололся не главарь, он оказался еще тем крепким орешком. Но вот двое его подельников, оставшихся в живых, молчать не сдюжили. И мы взяли малину. Одно это уже было своего рода местью. И никто не скажет, что Норов утерся. Нет, восемь трупов прибавилось к тем бандитам, что были сброшены в общую яму без отпевания.

И было в бандитской казне почти три тысячи рублей. Пять сотен будут переданы родственникам погибших солдат. Получится, что семьи, которые, если так можно сказать, уже вычеркнули ставших солдатами родственников из своей памяти, неожиданно получат для себя целое состояние, если оценивать крестьянскими потребностями.

Сто двадцать рублей — это добрый конь, хороший дом, корова и несколько свиней, кур с два десятка. То есть — полноценное, вполне обеспеченное крестьянское хозяйство.

И пусть мои бойцы видят, как я беспокоюсь за них и отдаю должное всем, кто за меня умирает. Такими действиями я смогу создать из роты такое сообщество, сплочённую команду, которая сможет решать даже очень сложные задачи.

— Ваше высокоблагородие, ещё одно письмо доставили, — сказал Кашин, протягивая мне лист бумаги.

Отчего-то я нетерпеливо брал это письмо, еще и не рассмотрев, от кого оно. Писала Анна… Та, которой придумали ужасное отчество «Леопольдовна». Или только у меня есть некоторые ассоциации не совсем серьёзные с этим именем? Кажется, что оно “кошачье”.

Анна Леопольдовна написала, что она обеспокоена моим состоянием здоровья, желает мне выздоровления, а также найти всех виновных. И далее, и далее… А ведь я не ранен. Она, возможно, считает, что я уже на грани жизни и смерти? Ну так недавно и лежал я почти что без памяти. Вот только частичная амнезия была связана с тем, что я предавался чувствам и эмоциям, и любил свою… даже не знаю, кто для меня сейчас Марта.

И нарочно не придумал бы серию сюжетов, чтобы влюбить в себя впечатлительную девушку. Она думает обо мне. Потом обязательно узнает, кто покушался на мою жизнь. Порыдает в подушку по своему саксонцу, да будет теперь думать обо мне. Хотели Бирон с императрицей меня свести с Анной Леопольдовной, наверняка, считая, что связи никакой не будет, так как я на поводке. У них это получилось.

Я думал, что в те дни, что я ещё здесь, меня всё-таки затаскают по различным разбирательствам, тот же Ушаков потребует что-то рассказать под протокол. Но ошибся. Никому, по сути, и не нужно было заниматься разбирательством в деле о моём покушении.

Напротив, Ушаков даже потребовал, чтобы я не порол горячку, не искал Ленара.

Я прекрасно понимал, что саксонца мне не отдадут. Это – дело политическое. Убить саксонского, по совместительству уже считай, что и польского дворянина – скандал серьезный. Почти уверен, что едва я уеду в башкирские земли, Линар обязательно вернётся в Россию. Когда поймёт, что опасность для него миновала, и возьмёт даже, возможно, какие-то гарантии безопасности у русской Императрицы.

Это политика, а она — дело грязное. А ещё политика часто заставляет временно ослепнуть или же, напротив, увидеть то, чего нет на самом деле. Думаю, что в отношении Линара русская политика временно чуть-чуть ослепнет.

Но я обязательно найду возможность — и отомщу. Прощать и забывать такие нападения нельзя. И без того получается так, что я всё ещё не принял решение, что мне сделать с этим самым Лапой — Кондратием Лапой, который был исполнителем заказа на мое убийство.

Да, мои люди требуют крови Кондратия, как и двоих его побратимов-бандитов. Если рядовых членов банды я не то чтобы не пощадил, но и организовал им публичную казнь, то Кондратий…

— Что? Повод мне только дай — как бы я тебя не порешил прямо здесь! — сказал я, когда в очередной раз пришёл в подвал дома, где держали Лапу.

Мы с ним были только вдвоем, я хотел еще раз посмотреть на него. Увидеть то, что заставляет меня не убивать этого человека.

— Хотели бы, ваше высокое благородие, так порешили бы уже давно. А всё ходите вокруг меня да высматриваете нешта, — разбитыми в кровь губами, вися на дыбе, говорил бандит.

— В том ты прав. И вопрос не в моём желании. Я-то хочу тебя уничтожить, — говорил я, действительно ходя с задумчивым видом вокруг бандита.

За всё то, что учинили он и его люди, стоило бы живьём кожу снять с этого Кондратия. Но я чувствовал в нём иную силу… Ну вот уверен, что дай немного больше сил Кондратию — то Булавинское восстание показалось бы игрой в песочнице. Этот сильнее и хитрее Пугачева, большой воли и решительности человек.

Есть в нем какая-то внутренняя мощь, а также разум. Причём такой, что если выучить Лапу, то он бы мог стать и очень удачливым, мудрым казачьим атаманом, и даже в науке чего-то добиться.

И почему получилось так, что я нашёл подобного человека, но вынужден думать о его казни? Такой характер. Такая сила. И такой невероятный типаж!

— Ух! — влепил я Лапе кулаком в ухо.

— Благодарствую, ваше высокопревосходительство! И ручки свои не убоялись замарать об меня, грешного, — явно кривясь от боли, Кондратий храбрился.

А удар такой силы в ухо — очень болезненный. Я присмотрелся к нему, прищурив глаз.

— Если отпущу тебя, что делать станешь? — спросил я, принимая очень сложное решение.

— Заказ повинен исполнить. Коли серебро взял — за него должен ответить, — произнёс, насколько мог, ровно Кондратий Лапа.

Профессионал, твою мать! Мне вспомнился фильм с Жаном-Полем Бельмондо, где ликвидатору заказали африканского диктатора — и он всё-таки выполнил заказ, но уже когда этого диктатора убивать никто не хотел.

— Я всё же думаю, что ты умнее, чтобы опять стараться меня убить, — с ноткой разочарования сказал я.

— Так вы, ваше высокоблагородие, и не предложили ничего для мыслей иных. Просто так отпускать меня — то вам не с руки. Значит, повинен я теперь по-вашему что-то сделать. И вы можете не верить в мою честь и слово, но они живы и тверды у меня. Не такие, как у вас, благородий, но честным человек может быть даже и тот, что татьбой промышляет, — говорил Лапа.

А я смотрел ему в глаза и думал, что всё-таки буду его отпускать с тем, чтобы впоследствии использовать.

— Хочешь узнать, зачем ты мне нужен? Тогда слушай...

Я искал того человека, который стал бы разрабатывать на моих землях у реки Миасс золотые месторождения. В том, что такой человек должен быть в какой-то мере даже бандитом — я не сомневался. Это же будет своего рода Дикий Запад. Явно попробует кто-нибудь на зуб такого управляющего. Ну и золотоискателей под своим началом нужно держать в ежовых рукавицах.

Так что управляющий должен быть таким паразитом, с которым можно будет договариваться и которому будет понятна выгода — долгосрочная, а не сиюминутная. И он не убоится принимать жесткие решения, если кто не будет следовать условиям договора или воровать примется.

Золото Миасса находится сейчас на таких землях, где до конца и непонятно, у кого я их должен вообще купить. И вовсе сам факт покупки тех земель не будет означать ровным счётом ничего для тех людей, тех племён, которые рядом с Миассом кочуют.

Поэтому для Петербурга у меня должен быть хоть какой документ, что я купил земли. Да и эти две тысячи рублей, которые нужно “отмыть”, должны быть задействованы. А потом нужно уметь защитить своё, наладить порядок и принимать золотодобытчиков, не давая возможности разгуляться им и лить кровь.

Кондратий, как я на него посмотрю, на такую роль более всего подходит.

— Неужто разум у вас, высокоблагородие, столь крепок, что не сердцем живёте, но умом своим? Вы же убить меня должны, — говорил Лапа, когда я уже отвязал его, дозволил сесть на лавку и даже дал воды с хлебом – то, что было в подвале.

— Я могу только одним объяснить, почему не убил тебя: чтобы мои люди посомневались, но приняли то, что ты жить будешь. Никто, кроме четверых моих людей, не знает, что саксонский посол заказал мою смерть. Я лишь объявлю о том, что перекупил у тебя заказ, что ты убьёшь тех, кто на меня охотится. Раздам денег тем, кто участвовал в том бою и кто выжил.

— Хитро... Вам оно да, но я, выходит, своё слово нарушаю...

— А ничего. Если ты разумом живёшь, то нарушишь слово разок, второй — лишь бы только всё на пользу шло.

— Готов на Святом Писании и на иконе, правильной, истинного обряда, клятву принести и присягу вам. Правда, в толк так и не возьму, на что вам моя присяга? Коли клятва будет. Чай, не в солдаты к вам записываюсь. Али в солдаты?

Кондратий откусил хлеба и запил водой, и даже это делал без спешки, без нерва, надёжно держа еду в крепких, но ободранных и окровавленных пальцах так, будто не было на нём сейчас ни царапинки. Удивительно, как всё это было похоже на деловые переговоры – но в каких декорациях!

— Считай, что в солдаты. Клятвы дашь... Но знай, что ежели нарушишь... лютой смертью и сам сгинешь, и все родные твои. Я отправил уже в Москву за твоим сыном. Возьму к себе в обозные старшего. Будет все добре, он вернется, – говорил я о своей страховке.

— Вона как! Сдали дурни обо мне все? – догадался об источнике моих знаний бандит. – Я согласен на все.

* * *

Похороны погибших были пышными, и от того, что было закуплено много продуктов на тризну, поминки, пришло много человек — практически все офицеры Измайловского полка, даже некоторые преображенцы и семёновцы.

А я опять в худом деле ищу какие-то для себя плюсы. Казалось бы, похороны, я должен лишь скорбеть. Но то иррациональное, эмоциональное состояние, которое было у меня сразу после покушения, сменилось теперь деловым.

К примеру, я анализировал возможные информационные приёмы, которые в дальнейшем можно было бы использовать в свою пользу. Вот, казалось бы, не такое уж и масштабное событие: покушение на меня, а не на графа какого-нибудь, погибших всего лишь четверо, ни одного офицера, все – солдаты (а для нынешних времён это имеет огромное значение, мало ли мерло солдат). А резонанс получился огромный!

Вот я и думал, что можно бы с общественным мнением целенаправленно работать. Ещё бы иметь хоть какие-то выходы на “Петербургские ведомости” – пока единственную газету в Российской империи, и то выходящую с перебоями. Или нет – было бы неплохо иметь свою газету, и из неё формировать общественное мнение русского дворянства и мещанства.

Вот где, поистине, величайшее оружие всех времён и народов — правильно поданная информация!

* * *

Петербург

7 июля 1734

— Вот! – человек с бегающими, хитрыми глазами предъявил мне бумагу.

Я вчитался. Дал же Бог родственничка! Это была расписка кузена Александра Матвеевича Норова о том, что он должен денег.

— И что? – усмехнулся я.

— Ваш родич... Он должен мне деньги, – уже явно смущаясь, говорил Борщевский... Или Бачевский.

Запоминать фамилии разного рода проходимцев нужно только для того, чтобы после их найти и наказать. Но мне не нужно никого искать. Вот он – наказывай сколь душе будет угодно.

— У вас есть шанс просто уйти, – сказал я, предоставляя возможность Бачевскому отстать от меня подобру-поздорову.

— Но об этом узнают иные. Карточный долг... Сударь, не желаете же вы порочить свою фамилию? Скажут же, что Александр Норов долги не отдает.

— Хе! – хук справа отправил наглеца в нокаут.

— Узнаю, тать подзаборный, что говоришь на меня... Не просто убью, твои же уды засуну тебе в дышло! – я поднял за волосы шантажиста. – Все ли ты понял?

— Сразумел, – разбитым ртом отвечал мне местный бандит.

— И не приведи Господь, если станешь помышлять о мести... Я ухожу, но оставляю приказ, что и как с тобой делать. И бумагу эту забери! – я скомкал и швырнул лист в голову Бачевскому. – С того, кто тебе должен, и спрашивай. А то, что он родственник – так я не намерен за дураков платить.

Сказав это, я пошел прощаться с Мартой, давать последние инструкции, как тут жить без меня. Оставлял я, так сказать, “на хозяйстве” одного ушлого солдата, которому только два дня назад добился повышения до фурьера. Это в некотором роде нарушение устава и правил, что я оставляю пятерых солдат, тогда как предписание было отправляться в Оренбургскую экспедицию всей ротой.

Но из-за таких вот “бачевских” я вынужден идти на нарушения, списывая пятерых солдат, как больных. Все же начинает реализовываться первый мой бизнес-проект в этом мире. Вовсю идет подготовка к открытию ресторана. Даже вчера посетил трех поваров, на самом деле крепостных крестьян, которые обучены были готовить и делали это для Шуваловых. По крайней мене, майонез у них уже получается, как, впрочем, и бешамель, и тартар. Ну а иные блюда делали по моим записям.

Не скажу, что прямо шикарно, но пока что хорошо то, что оно вполне съедобно. В любом случае, когда ни в одном трактире нет и намека на изыски, лишь каши, щи, да мясо, наши блюда должны привлекать клиентов.

— Ты береги себя! По всем вопросам обращайся к Егору. Он с солдатами всегда поможет и защитит. Помирись с отцом, но не унижайся перед ним. Захочет если войти в дело, когда у тебя все обязательно получится, то можно поговорить. Двадцать долей с заработанного оставлять мне!..

— Всё уже поняла! Вы, господин Норов, лучше бы целовали меня, да покрепче... Еще раз, чтобы точно запомнила...

— Память у тебя плохая! Уже сколько раз было? Один какой могла бы запомнить! Но, хорошо, давай-ка закрепим в памяти! – сказал я и накинулся на Марту, начиная раздаривать ей десятки поцелуев.

Знаю, что девушка всю ночь прорыдала. Но... я с ней был честным, и о том, что придет ко мне Елизавета Петровна, Марта знала. А Лиза так же прощаться приплыла. Эх, сточусь я, так часто любиться. Пожалели бы они старика за сто лет жизни! Никакого уважения к старости, так и норовят.

Но и я не против.

Даже не хочу знать, каким именно местом и делом Елизавета Петровна добилась от Бирона обещания, что мне в течение года дадут новый чин секунд-майора. Это так цесаревна показала мне, что она все-таки умеет решать вопросы и что помнит обещания. Ну и ладно.

Да и не об этом я думаю рядом с нею – что может чувствовать парень девятнадцати лет от роду, когда перед ним красивая, готовая на любые плотские утехи женщина? Чины и выгоды от общения с Елизаветой все же вторичны. Ну не могу и не хочу я оставаться равнодушным, когда вижу перед собой такую манкую красавицу.

Седьмого июля тысяча семьсот тридцать четвертого года, после обеда, караван из пяти десятков возов, в сопровождении ста двенадцати гвардейцев Первой роты Третьего Петербургского батальона Измайловского полка, отправился по Московской дороге.

Шли мы споро, по-суворовски. Отправляли вперед дежурную группу из обозников. Они готовили бивуак для всех гвардейцев, включая и солдат обозной службы. Они не должны были быть нам приданы. Мол, править телегой может и гвардейский солдат. Но я настоял, и... Частью сам оплатил такую блажь, как обозная служба.

Солдат должен уметь себя обслужить, это так. Но главное для гвардейца – служба. Вот они и занимаются разведкой, охраной. Да, шли мы пока что по мирной территории, по своей земле, самой безопасной дороге в России “Из Петербурга в Москву”. И сколько же тут нужно бандитов, чтобы даже не победить, а просто решиться напасть!

— Тяжело в учении, легко в бою! – слышал я постоянно уже ото всех офицеров своей роты.

Выражение столь понравилось им, что уже и где надо, и где не надо его вставляют. Впрочем, как и иные мои слова. Например, про пулю-дуру и штык-молодец...

— Бах! Бах! – звучали выстрелы на поляне в двух верстах от тракта.

И это всё мы. По-богатому мы двигались. Раз в три дня решили устраивать стрельбы. В то время, как в армии они производятся в лучшем случае раз в два месяца.

Стреляли, в основном, из штуцеров. Гладкоствольная фузея выплевывает пулю каждый раз по-разному, да и пороховые дымы при таком оружии не предполагают прицеливания. Со штуцером так можно опалить роговицы глаза. Мало того, прецеденты уже есть. Но есть у меня в распоряжении еще и шесть очков. Не увеличительных, но с прочным стеклом. В них цель может чуть размываться, но солдат не боится целиться, как и того, что после выстрела искра оставит его слепым на один глаз.

Очки – далеко не дешевая вещица, даже если мастеру не пришлось полировать увеличительные стекла. А всё потому, что в Петербурге был только один мастер-немец, который мог сделать такой элемент экипировки. И ценник он задирал так, что я хотел купить десять очков, а вышло только шесть.

Но сейчас оценили новшество, поняли, что точность и меткость стрельбы увеличилась, так что было бы неплохо приобрести еще два десятка очков. Предполагаю создать внутри своей роты команду метких стрелков, чтобы они гарантированно могли попадать во врага метров с трехсот.

Перезарядка... Вот главный бич и причина того, что снайперские группы ещё не появились в России. Кроме того, стоит нарезное оружие не просто дорого, а очень дорого. Это я брал штуцера, откуда только мог. С двух сражений у Данцига получилось взять нарезные ружья. А потом еще и выменял шесть штуцеров у своих товарищей по Измайловскому полку. Две французские фузеи-карбины шли за один штуцер.

Хотя, как я знаю историю, сравнительно скоро родится новый род войск – егеря. А может, это уже и сейчас происходит.

Разные слухи распространяются о военной реформе в Пруссии. Это же еще отец Фридриха Великого начал перестраивать прусскую армию так, что после она громила всех в Европе. Ну, разве что кроме русской армии. Но там пушки сыграли большую роль. А еще необычайное упорство и мужество русских солдат.

Но это всё далеко, а нам – идти и идти. Шесть дней – и мы в Москве. Это был если не рекорд передвижения, то явно около того. Получалось, что мы, несмотря на то, что вышли на три дня позже, уже нагнали время. Вот только перегнать не получиться. И не потому, что самогонного аппарата нет, чтобы из времени дистиллят гнать. А были у меня дела в Первопрестольной.

На сколько дней, не знаю. Все зависит от того, как у меня пройдет встреча с легендарным Нартовым, Кулибиным своего времени.

Именно к нему, ныне проживающему в Москве, словно в опале, я и направился на следующий день, как только обозначился по прибытию в Московском батальоне Измайловского полка.

Ну что? Будем двигать прогресс? Я шёл и перебирал в мыслях всё, о чем так хотел переговорить. Даешь танковую башенку! Многое можно сделать, если только господин Нартов окажется адекватным человеком.

Глава 4

Относительно родственников можно сказать много чего… и сказать надо, потому что напечатать нельзя.

Альберт Эйнштейн

Петербург

7 июля 1734 года

— Что мне с вами делать, господин посол? – Андрей Иванович Ушаков с лицом, полным скорби, покачал головой.

Саксонский посол не спешил отвечать. Хотя ему хотелось едва ли не любым способом прекратить все это безобразие. Четыре дня назад люди Ушакова взяли под защиту Линара, но смогли предложить только это... Пожить в пыточной. Мориц Линар проникся ситуацией и со страхом ожидал, что будет дальше.

Явно Россия что-то хочет заиметь от ситуации, или же лично Ушаков. Но что? Варианты есть.

— Господин Ушаков, что вам от меня нужно? – наконец, набравшись решительности, спросил Линар.

— Сущую малость, господин посол, сущую малость... Вы пообещаете России Курляндию. Ну и еще, так... по мелочам.

— Что? Лучше уже казните! Это же крах моей политической карьеры. Мне не простят такие обещания. А вы... Ведь это не слова, Россия не преминет ими воспользоваться. Лучше казните!

— Я? Да бросьте, господин посол, зачем же казнить вас? Еще с вашим монархом ссориться. А вот выпустить вас... – Андрей Иванович окатил его взглядом, будто кипятком из самовара. – Знаете, что произошло с тем дворянином, которого вы использовали для найма ватаги бандитов? – изгалялся Ушаков, демонстрируя всю иронию, на которую только был способен.

Линар не знал... Ушаков же любезно рассказал ему всё, даже немного приукрасив. В действительности человека, что договаривался с бандитами, зарезали в постели, а главной свидетельницей выступает срамная девка, что не делает чести погибшему. Ушаков же рассказывал и про частично снятую кожу, и про отрезанные части тела...

— Вы обязаны меня защитить! – воскликнул Линар. – Я посол Саксонии, имею связи...

— А есть ли у меня хоть один повод, чтобы отвлечься от важных дел и заниматься вашей личной безопасностью? – спросил Ушаков. – И не вопрос ли вашей чести на кону? В обществе, господин хороший, могут случайно узнать, какими методами вы пользуетесь для достижения своих целей.

Линар прекрасно понимал, к чему ведет Андрей Иванович Ушаков. Послу уже намекали, что он зашел слишком далеко, когда все-таки предался плотским утехам с Анной Леопольдовной.

Их отношения с Анной и так нельзя было назвать безоблачными. На последнее тайное свидание великая княжна даже не пришла. Мало того, не предупредила о том Линара. Так что ему просто пришлось провести приятно время с Менгден, девицей, близкой подругой Анны Леопольдовны. Возможно, еще и поэтому злится княжна?

— Вы предлагаете мне забыть об Анне Леопольдовне? – спросил Линар с некоторой надеждой.

Для него это было бы теперь лёгким избавлением. Но Ушаков аккуратно покачал головой.

— Не только... Я ведь уже сказал вам. Курляндия. Вы во всеуслышание заявите, что понимаете претензии России на это герцогство. И все... в остальном уже будет работать наша дипломатия. Но и вы сказали верно... Забыть даже думать об Анне Леопольдовне, а то здесь дела серьёзне – она свою свадьбу все откладывает под разными предлогами. Ну и России бастарды-ублюдки не нужны, – сказал Ушаков.

По выражению лица Морица Линара было ясно, что он не против таких условий.

А всего-то в пыточной Тайной канцелярии пробыл два дня. И то, посла никто не пытал, а лишь предложили прожить несколько дней, чтобы Россия могла гарантировать безопасность посла. Впрочем, и Ушаков, и Линар уже понимали, что саксонца из головки Анны Леопольдовны активно вытесняет образ гвардейского капитана Норова.

— А как вы будете меня защищать? - спросил Мориц.

— Никак. Я отдам приказ моему человеку, которого вы и хотели убить. Теперь все понятно? Не стоит играть в игры при русском престоле. Мы не лаптем щи хлебаем, разум так же имеем! А нынче уходите, к вам будет прикреплены мои люди, слушайте их во всем. - ответил Андрей Иванович.

* * *

Пожаром не удивишь ни Москву, ни даже Петербург. Каждую неделю что-то да обязательно сгорает, чаще всего жилые постройки. С одной стороны, отсутствует даже элементарное понимание пожарной безопасности. С другой стороны — в каждом помещении постоянный открытый огонь, и если это не камин, то свечи, лучины или ещё какие-нибудь лампадки. Поэтому, когда загорелся один трактир на Васильевском острове, у петербуржцев даже не возникло мысли, что кто-то мог намеренно поджечь.

Марта оплакивала своего отца и своих братьев – те погибли при пожаре. Рыжеволосая женщина даже в пучине горя приказала себе не думать о том, что поджог мог устроить кто-то из оставленных в Петербурге людей Александра Лукича Норова. Она знала, что если только узнает о том, что всё-таки Норов приложил руку к тому, что все её родные погибли в огне, то сойдёт с ума.

Так уж вышло, что от Марты не смогли скрыть ту информацию, что к нападению на Александра Норова, в том числе, причастен и её отец. И теперь она то плакала, пряча лицо в платок, то вдруг выпрямляла спину и надолго застывала в такой позе.

В городе Норова нет, но это как раз-таки говорит только в пользу того, что это он. Александр Лукич осторожный, подставляться не станет. Все же можно подумать, что трактир сгорел преднамеренно, а не по случайности.

Нет, нельзя думать, нельзя полагать, что её любимый человек может быть причастен. И все же... Отец... Правильный ли она сделала выбор?

* * *

Москва

16 июля 1734 года

Москва встречала нас жарой. Казалось, что вот-вот от какого-нибудь стёклышка, отражаясь, направится лучик, и вся Москва вспыхнет, как сухостой.

Если бы речь не шла о жизни людей или их благосостоянии, то и пусть себе горела. Если Петербург был каким-то городом, скорее, геометричным, пропорциональным, то Москва — это хаос. Причём хаос, в основном, исполненный из дерева. Это словно иная Россия. Хотя и в Москве шли стройки и возводились здания нового типа, в подражании западной архитектурной моде.

Но это вкусовщина. Иные могут, напротив видеть в Петербурге что-то чуждое, не русское. И Москва – яркий пример того, как выглядела бы Россия, сложись все иначе и не приди к власти Петр Великий. Не так уж, на самом деле, и дико.

Разместились мы достаточно удачно. У Московского батальона Измайловского полка оставались в распоряжении дома казарменного типа и вполне даже приличные особняки для офицерского состава. За время, когда Москва стала вновь столицей Российской империи, успели построить квартиры для Преображенского и Семёновского полков.

Ну, а когда эти полки почти полным составом были введены в Петербург после того, как туда переехала императрица, то жилья осталось предостаточно. Живи – не хочу. А я и не хочу…

Жить в Москве мне, пушкинцу, да почти петербуржцу, было некомфортно. Нет, если говорить о Москве будущего, того времени, которое я покинул... Но там же совсем другая Москва была. Построено по-богатому.

По прибытию в Первопрестольную я сразу же стал разыскивать

Андрея Константиновича Нартова. Как минимум, мне с ним нужно было задружиться. Гениальный ведь человек. Это он придумал винторезный станок – и за вогсемьдесят лет до того, как его якобы изобрели англичане! У него же были и новаторские взгляды на артиллерию. Да много чего сделал этот человек, бывший гениальным токарем, но в итоге погрязший в административной рутине, в чём был откровенно слаб.

— И с чего бы это капитану гвардии меня искать? — спросил Нартов, когда я прибыл в назначенное им время в мастерскую. – Али предписание какое? Снова посылают подальше?

Я огляделся и даже не сразу ответил Андрею Константиновичу.

Засмотрелся на винторезный станок. Тот самый, что был изобретен за сорок лет до того, как считалось, что его изобрели англичане. Огромные возможности открывает это изобретение, да ещё и с механическим суппортом. Это можно всерьёз замахиваться на то, чтобы...

— Вы понимаете, что видите теперь с собой? — с иронией, но и с немалым удивлением спрашивал Нартов. – Чаше такие махины токмо пугают любопытствующих.

— Да, я понимаю. Но вопрос в том, насколько вы понимаете, что изобрели, — отвечал я.

Тон Андрея Константиновича показался мне несколько, высокомерным, наполненным иронией, поэтому и я ответил ему соответственно.

— Любопытно! И что же я изобрёл? — спросил Нартов, скрестил руки и с вызовом посмотрел на меня, застыв в такой вызывающей позе.

Я был более чем уверен, что каждый мужчина, проживший большую часть жизни в Советском Союзе, может считать себя немножко токарем, немного слесарем и уж точно плотником. А учитывая то, что я успел поработать на заводе с такими, похожими, станками, по крайней мере, с таким же принципом...

Вот и думаю, что и сам Нартов до конца так и не понял, что именно изобрёл. И что на похожих станках будет коваться львиная доля всей колониальной мощи Британской империи. Тут можно и столярничать и с металлом работать.

— Андрей Константинович, вот здесь я бы расширил и укрепил столешницу, а вот это...

Уже через полчаса мы, как говорится, нашли с Нартовым друг друга. Ну, вернее, я сделал всё, чтобы именно так и случилось. Он – человек увлечённый, или даже увлекающийся, поэтому, как только я выдал небольшое, но дельное предложение по устойчивости увиденного мной станка...

Руки Андрея Константиновича уже оживлённо, неостановимо жестикулировали, а не располагались в пренебрежительной фигуре крест-накрест. Он объяснял мне, что и без того, станок является лучшим, из того, что он видел в Англии, или Голландии, когда ездил по этим странам по поручениям Петра Великого и перенимал опыт.

— Но почему? — примерно через час нашего обсуждения спросил Нартов.

Я улыбнулся и развёл руками, показывая тем самым, что не совсем понял вопрос.

— Пошто сие тебе? Капитан гвардии, молодой, так, гляди, до полковника выслужишься али до генерала. Зачем же тебе в макинах разбираться? – недоумевал Нартов.

— Что, Андрей Константинович, блажью считаете сие мое увлечение? — усмехнулся я.

— Считаю! – все также с брутальной уверенностью отвечал недооцененный пока что изобретатель.

Вернее не так, Петр Нартова ценил очень даже. Но эпоха великих свершений прошла, страна живет в инерции былых свершений. Ну и те, кто творил ранее, нынче не творцы, а напоминание о былом, пока еще живущем в людях. Уверен, если бы появился еще один такой вот “Петр”, то можно было бы удивляться, откуда только стали бы появляться “Нартовы” да “Кулибины”.

— Вот мое изобретение. Хотел заказать у вас сладить станок, что великую пользу может принесть России, – сказал я и протянул Нартову свою папку с чертежами прядильного станка.

Он взял бумаги, присел за стол, что располагался в самом углу мастерской. Стал читать и рассматривать. Нартов то смотрел на меня, то опять втыкался в чертёж, потом вновь на меня – бросал короткие взгляды, полные удивления или сомнения.

— Я без оплаты слажу сию макину. Но сделаю и вам, Александр Лукич, а такоже и себе, — озвучил условия сотрудничества мастер.

— Да, я согласен. Но попрошу вас в ближайший год никому не показывать этого изобретения, — сказал я, а Нартов и на это не сразу согласился.

Он в упор не понимал, почему нельзя кому-то рассказывать. Неужели ещё кто-то может заинтересоваться подобным изобретением, чтобы использовать его для своих нужд и тем самым создавать конкуренцию, допустим, мне? Это Андрей Константинович на своем опыте. Он изобретает, еще действует на крупицах энтузиазма. Но никому эти изобретения не нужны.

Вот Нартов и думает, что и этот станок никому не нужен будет. Ну кроме только тех, кто может понять пользу прядильного станка Норова-Нартова. Так было решено назвать изобретение.

Уже через два дня мы с Нартовым, как заправские прядильщики, будто в этом хоть как-то разбираемся, наблюдали за процессом – как быстро появляется из мешка шерсти вполне добротная и прочная нить. Все оказывалось так просто... Это же решение кадрового вопроса. Нужно только хоть кому-то на предприятии знать, как починить механизм. И пряди себе пряди...

— Скольких же прядильщиц сия макина заменяет? — задумчиво спрашивал Андрей Константинович.

Вопрос явно не был адресован конкретно мне. Сам изобретатель и лучший токарь России теперь об этом спрашивал себя. Наконец, он осознал, что может сделать этот станок, в своей конструкции не представлявший ничего сложного. Простая математика...

— А что, Андрей Константинович, может, займётесь производством нитей? — пошутил я.

А вот Нартову почему-то было не до шуток. Он действительно заинтересовался моим предложением и в коммерческих целях. Видимо, считать и прикидывать пользу Андрей Константинович умел, хоть хитёр и не был. Мешок шерсти был куплен за полалтына, а за полчаса работы было изготовлено материала на полтора алтына – и, если не торговаться, продавать полученные нити можно даже по немного заниженной цене. Так что плюсы огромные, можно иметь серьёзные деньги.

— Мануфактуру определённо нужно ставить, но несомненно на паях со мной, — заметил я.

Нартов улыбнулся и все, что ответил, так то, что подумает. Появились у него даже мысли об улучшении конструкции. Гений, что тут скажешь! И я сам, почти что уверен, что даже не самую сложную конструкцию, воплощал бы в жизнь долго и мучительно. Потому правильно обращаться к опытным людям.

***

Москву покидали мы через пять дней после того, как в неё приехали. Направлялись не в сторону Нижнего Новгорода, как предписывалось. Я, воспользовавшись своим служебным положением, всё-таки решил ехать в своё поместье, навестить отца и мать своего реципиента.

Но на подъездах к отчим землям меня не покидало ощущение, что я перемещаюсь по вражеской территории. Во-первых, за нами следили. Два небольших конных отряда, когда я поскакал вперёд и был уже в верстах десяти от земель моего отца, пробовали ко мне приблизиться. Даже прозвучали выстрелы.

Стреляли мы в воздух, но свою решимость продемонстрировали. Ибо нечего приближаться к русским гвардейцам – вот так, исподтишка, как разбойники какие. А потом я увидел две сожжённые хаты. Решил, что не мешало бы устроить учение и передвигаться, якобы по территории врага. Что-то тут не так...

— Сын! Будто чуяла, что приедешь! — на крыльце большого деревянного дома встречала меня женщина.

Понять, что это мать реципиента, а, следовательно, и моя теперь, было несложно. Ведь я помнил, что отец когда-то прихватил с собой из похода крымскую татарку. И теперь понимаю, почему он выкрал маму, почему из-за неё поссорился даже со своим братом. Почему и вовсе взял татарку себе в жёны, а не оставил просто в наложницах.

Я говорил о красоте женщин, которых повстречал в этом времени? О том, что огненно-рыжая Марта – ещё та симпатяга, Елизавета Петровна – женщина породистая, красивая, рассказывал о том, насколько милой кажется мне Анна Леопольдовна...

Но нет, все они меркнут, кратно проигрывая в красоте одной удивительной женщины – моей матери. И даже у меня не хватает фантазии, чтобы прочувствовать, а тем паче словами живописать, насколько же она была красивой двадцать лет тому назад. Если и сейчас блестает. Чернявые волосы, чуть раскосые глаза, идеальная, точёная фигурка, может, лишь чуть-чуть полнее, чем это было принято в покинутом мной будущем.

Я видел в этой женщине именно свою мать. Я ощущал это родство, чувствовал его, будто вдыхая теперь. Или я просто хотел иметь семью? Знать, что у меня есть мама и отец, что моя мать – самая красивая женщина на белом свете, лишь только с очень печальными глазами. Мне этого хотелось, я это взращивал в себе.

— Что случилось? — приняв с благодарностью объятия мамы, спрашивал я. – Я не видел людей, они прячутся в лесах. За нами следили... Как будто монголы...

Я хотел было сравнить ситуацию с монгольским нашествием, но вспомнил, что мама у меня крымская татарка, а они же потомки тех, кто Русь разорял в тринадцатом веке.

— Матвей, стало быть, дядька твой, тот отруб, за который они с батькой твоим оспаривают, сдал в аренду. Вот ведь, нашёл татей лесных и сдал им на житьё. После батька взял холопов и пошел туда... Отца твоего избили, когда он приехал на тот хутор... — начала рассказывать положение дел моя мама.

Да-а-а. С такими дядьками да двоюродными братьями и врагов не нужно. Один проигрывает просто сумасшедшие деньги, без всякого спросу и предупреждения переадресовывая на меня свои долги. И другой, Матвей Норов – ещё та скотина.

Додумался: сдал спорные с моим отцом земли откровенным разбойникам, которые стали просто обкрадывать крестьян, да ещё и чуть ли не набеги устраивать на другие две деревни, которые принадлежат моему отцу.

— Как он? — узнав о том, что отца избили буквально три дня тому назад, я поспешил к нему.

Отец был плох. Однако, надеюсь, что всё-таки он пойдёт на поправку и выздоровеет. Поговорить с ним теперь же, однако, мне не удалось.

— А ты изменился, Саша. Справным мужем стал. Стану присматривать жену тебе. Об одном прошу, не связывайся ты с этим делом. Без ведома градоуправителя Калуги не стал бы Матвей Иванович так поступать, — проявляла беспокойство мама.

— Нет, матушка, сие дело мужеское, – решительно ответил я. – Никто не может на нас нападать. А что до градоправителя... Так сын твой – капитан гвардии.

Гвардейский офицер в этом времени – не только военный человек, он еще имел право проводить ревизию. Зачастую, чтобы проверить того или иного чиновника посылали именно гвардейцев. У меня такого направления не было. И заявись я к градоначальнику просто так, без дозволительной бумаги, без существенной причины, то могу быть и послан по известному эротическому маршруту.

Значит... Нужно создать ситуацию.

Глава 5

Нормальный человек должен жить один… На расстоянии и родственники хорошие, и жена хорошая и муж. Но если вместе в одну квартиру — дурдом

Владимир Вольфович Жириновский

Калуга

21 июля 1734 года

— Матушка, ты ни о чем не печалься, – как мог мягко, а вместе с тем решительно сказал я, положив руку на её теплое плечо. – Старостам деревень повели прибыть к вечеру, переговорю с ними. Да за батюшкой смотри!

Едва это сказав, я спешно ушел.

И отправился к своему обозу, где одним из возничих был... Кондратий Лапа. Хочу проверить, не ошибся ли я все-таки с этим человеком, не зря ли приписываю ему много различных качеств, недоступных заурядному индивидууму.

Найти Лапу было не сложно. Он уже вокруг себя чуть ли не сколотил новую банду. Человек, который моментом находит почитателей и организовывает их. Но и я послал в это формируемое “сообщество” сразу же троих человек. Каждый из которых думает, что он единственный информатор. Так что в курсе событий и каждого слова, что произносил этот талантливый бандит.

Ничего криминального для меня. Но десяток обозников готовы отправиться с Лапой в Миасс, пусть даже это будет билет в один конец. И пусть даже убегут, с моего ведома, конечно. Нужно же где-то набрать людей и для защиты и для работы на приисках.

Лапа внимательно выслушал меня, кивая на почти каждое слово. Для него мое предложение было понятным.

— Ну, Кондратий Лапа, сможешь такое сделать.? – спросил я, когда объяснил свою задумку.

— Отчего же не смочь. А вы всё изволите меня проверять, да, испытывать? Коли есть у вас сомнения, так чего ж тогда связываетесь со мной? Да такое дело привеликое предлагаете. А ведь за то, чем мне предстоит заниматься по вашей задумке, и голова с плеч, – и сказал Кондратий.

И это он имел в виду не то, что я ему предлагаю сделать в своём поместье, не за это голова с плеч. Хотя не исключено, что наказание может быть тоже суровым. Но тут попасться нужно. А Лапа такие дела должен решать без свидетелей.

Кондратий говорит о том, что он будет намывать золото на тех землях, которые будут принадлежать мне. Ну, а если даже не будет как какой-то бумажки, которая бы свидетельствовала о том, что среднее течение Миасса с некоторыми особо важными мелкими речушками – моя собственная, то я буду всё равно намывать там золото. Пускай незаконно, лишь в какой-то мере, помогая и прикрывая общину Кондратия Лапы.

В Российской империи золото намывать запрещено. Всё золото, всё серебро, которое будет находиться заводчиками ли, помещиками ли, всё оно как бы принадлежит государству.

Более того, я обязательно сообщу о том, что нашёл золото. Всё-таки для меня богатство страны значит куда как больше, чем личное обогащение. Поэтому через года два я обязательно обо всём скажу, и эту информацию попробую продать задорого.

А за два года можно насобирать преизрядное количество тех самородков, которые обязательно в Миассе найдутся. Ведь в иной истории были... Мало того, я даже знаю конкретно, где находили самые крупные самородки в Миассе.

— Насколько вольно мне в тех делах поступать, с родичами вашими? – задал закономерный вопрос Лапа, когда выслушал, к чему те, или иные его действия должны были привести.

Я не показывал вида, что сомневаюсь. Сомнения были, но до того, как я нашел Лапу и стал ставить ему задачу. Теперь мой пес должен увидеть, что хозяин достаточно решительный и сильный, чтобы и дальше мне служить верой и правдой.

— Нет человека, нет проблем! – сказал я.

Пусть слово “проблем” не было понято Лапой, но общий смысл выражения он уловил сразу.

Почему так? Почему не договориться? Так понял я уже, что дядька мой просто все красные линии прошел. Это как избивать почти что до смерти своего родного брата? Забирать деревню, которая по всем бумагам принадлежит отцу? Ну да, могли появиться еще какие-то бумажки. Все же есть один гад, Стрельцов Афанасий Иванович, который тут местный царек и проворачивает все, что только получается провернуть.

Так что со смертью дядьки Матвея Ивановича и спор сам собой угаснет. Мама будет в безопасности. Так как после вероятной смерти отца, она как бы насильно не будет взята Матвеем. Ну и за разоренную деревню, за все... И не чувствовал я к такому родственнику ни каких родственных чувств.

Даже к непутевому Сашке Норову, авантюристу, моту и игроку, и то было больше интереса. Наверное, потому, что таких бедовых родственников всегда жалко. А вот таких, которые готовы убить своего родного брата?.. Нисколько.

* * *

Нагло, как это только возможно, Лапа шел к “арендаторам”. Это те люди, которые получили деньги за участие в интриге одного брата против другого. Суть была простая. Сдать деревню в аренду, по документам, которые у Матвея были. Подложные они, или нет, это решать тому, кто... Сам от этой интриги выгодополучатель. Стрельцов.

— А-ну стой! Я знаю, вы из обоза гвардейцев. Чесь нужно? – попробовал один наглец остановить Лапу.

— Кто голова у вас, ватажники? – спросил, гордо подняв голову Кондратий. – Скажи, что Поп идет погутарить!

— Поп? А крест с кадилом где припрятал? А? Знамо быть, что в потаенных местах, на чем мужи добрые сиживают! – сказал разбойник и заржал.

Не все подхватили смех молодого ватажника. Вот так идти к Медведю может только равный ему, или даже тот ватажник, кому сам Медведь поклон отобьет. Хотя, последнее вряд ли. Все в ватаге считали, что их предводитель самый-самый.

— Хр! Хр! – захрипел весельчак, когда Лапа резко, почти что и неуловимым движением взял наглеца на болевой захват.

Кондратий смотрел, как тренируются солдаты и даже офицеры роты гвардейцев. Проникся уважением к Норову, что такую науку дает, о которой на Дону вроде бы и слышали, но никто не признается, что таким подлым боем владеет.

И вообще он проникся уважением к Норову. Это было очень странно. Молодой, очень молодой капитан гвардии вел себя и говорил так, будто бы понимал, что такое ватажное, бандитское сообщество. Норов уверен в себе, как будто бы знает все наперед. И за жизнь Лапа так же был благодарен Норову. Он, как оказалось, любит жизнь, когда оказался в одном шаге от смерти, понял это. И раньше Лапа под пулями ходил и получал ранения. Но никогда ранее еще не осознавал такого, что жизнь нужно любить.

Ну и то, что Норов уже отправил своих людей за семьей, точнее старшим сыном, Лапы, так же делало Кондратия рабом и положения и этого гвардейского капитана. И, нет, бандит не испугался за своего наследника, напротив, подумал о том, что Норов может дать Степану путевку в жизнь. Выучит и еще человеком сделает. Даст его, Лапы, сыну, то, что сам Кондратий не сможет.

— Оставь его, Поп! – прорычал, словно тот самый медведь, главарь банды. – Я слышал о твоей удаче, Поп. Пошто ко мне пожаловал?

— Уйди, Медведь! То, что тут творишь тебе погибель. Предупредить пришел! – сказал Кондратий, а десять людей, те самые его побратимы по обозной службе, приготовились к драке.

Вооружены все люди Лапы были сразу по два пистолета и держали их на виду. Чтобы ватажники, которых было человек тридцать, прониклись, поняли, что кровь прольется в случае чего, и у них.

— А не уйду, так что? – спросил Медведь с вызовом.

— Слухай меня, ватажники! – неожиданно для всех закричал Кондратий. – Я знаю, где есть золото, много. Мне нужны люди. Не лезьте сюды, а опосля каждого возьму и оговорим, что и как.

— Ты чего это? – заревел Медведь, понимая, что прямо сейчас у него хотят отнять лидерство в банде.

— Бах! Бах! – прозвучали два выстрела, как только Лапа поднял руку.

Стреляли из укрытий Фролов и Кашин. И у обоих была одна цель – Медведь.

— Все сразумели? Али почать отстреливать каждого? Я предлагаю золото и жизнь выбор ваш. Кто со мной, на колени и Господу молите о своей судьбе! – продолжал кричать Кондратий, тонко почувствовавший, как мнение толпы склоняется в его пользу.

Уже через два часа Лапа знал все, что только нужно, чтобы завершить дело, которые ему поручил Норов. Были шесть человек убиты, это те ватажники, что не захотели мириться с появлением нового главаря. Ну а остальные все расспрашивали, где то золото и когда они станут богатыми людьми.

Теперь Лапа завершит начатое и в отрыв... Шесть телег из обоза роты были загружены именно для этого момента.

* * *

Двое мужчин сидели друг напротив друга. Встреча эта проходила в небольшой, но добротной хате, сложенная из брёвен, с незначительным углублением в землю, всего лишь на неполную сажень. Такому жилищу обрадовался бы любой крестьянин, но двое мужчин, привыкшие проживать в куда более комфортных условиях, явно чувстовали себя стеснённо, так как находились в избе вынужденно.

— Вот, Афанасий Иванович, как я обещал, рублик к рублику. Итак, пятьсот серебряных рублей, – стараясь быть непринуждённо весёлым, не показывать своей озабоченности и тревоги, говорил Матвей Иванович Норов.

— Ты мне зубы не заговаривай, Матвей Иванович, словно бы и не ведаешь о том, что цельная рота гвардейцев-измайловцев пожаловала в наши края. Ты же баял мне, что сложным дело наше быть не должно, что Александр Лукич Норов нынче в Польше и никак прибыть не сможет, пока всё у нас не сладится, – Афанасий Иванович Стрельцов, градоначальник и устроитель земельных вопросов Калужского уезда, встал из-за стола, чуть ли не переворачивая его, и всем своим огромным телом навис над невысокого роста Матвеем Ивановичем Норовым.

— Да и пусть пришёл. Командующий ротой не отпустит его с матерью повидаться. Куда там унтер-лейтенанту! – усмехнулся младший из братьев Норовых-Ивановичей.

Вид Стрельцова стал угрожающим. Он был огромного роста мужчиной, да ещё и страдал явным ожирением. Но зато Афанасий Иванович всегда знал, сколь грозно может он выглядеть, если будет вот так, как сейчас, нависать над человеком. Он подавлял волю практически любого собеседника всей своею громадой. И мало кто даже догадывался, что за внешней суровой и ужасной личиной скрывается трус. Человек, который ужасно боится что-либо менять в своей жизни, боится любой огласки, да мало того – случись что, не умеет держать удар.

— Дурень ты, Матвей Иванович, вот как есть – и дурень! – сказал Стрельцов.

Матвей Норов, было дело, хотел ответить, но под строгим взглядом слуги государева съежился.

– Как не узнать у родственников своих, что племянник твой уже капитан. И эта гвардейская рота – это его рота! И нет над ним здесь начальника, и я не указ. Уразумел нынче, что к чему?

Норов кивнул в знаке согласия, хотя и не был уверен в том, что полностью осознал и понял, что именно может случиться теперь. Ведь Александр Норов может мстить за отца. Медведь... Этот тать, нанятый для дела. Ну ведь сущий медведь и есть. Так приголубил Луку Норова, что тот может и не выжить.

— С Медведем разбирайся сам. Я более не при делах. А будь что скажешь, и меня упоминать будешь... Столь много о грехах твоих поведаю, что более и не разгребешь. Понял меня? – Стрельцов хотел было говорить грозно, но вышло иное.

Норов понял – градоустроитель боится.

А он, Норов Матвей, уже и не боится ничего, он отпустил свои страхи. И в этот момент удивительным образом Норов будто вырос, стал одним ростом с трусливым Стрельцовым, а ещё через минуту и вовсе стал его выше. Человек, который умеет побороть свои страхи, всегда возвышается над тем, кто в плену низменных страстей.

— Вдвоём пойдем на суд государев. Знай же, что, если что, то стану кричать “слово и дело”, – сказал Норов и строго посмотрел на Афанасия Ивановича, так же, как и тот ранее, оперся на столешницу и наклонился к собеседнику, смотря Стрельцову прямо в глаза.

— Хе! – сам того не ожидая, Стрельцов дёрнулся и влепил своей лапищей в ухо Норову.

— Ты чего, Афанасий Иванович? – обиженно спросил Норов из угла избы, куда отлетел от оплеухи. – Заколю же нынче! Это ты, словно тот заяц, трусишь. Мне уже ничего не страшно! Так и знай.

С этими словами, сжав зубы в обиде и злобе, Норов потянулся к голенищу сапога, за которым всегда держал нож. Но, согнувшись, остановился, ворочая головой по сторонам, словно стараясь что-то увидеть внутри небольшого дома, где только стол стоял да лавки вдоль стены.

— Хм... Это что же? А не горит ли дом? – принюхавшись, сперва спокойно сказал Стрельцов, а после во всё горло заорал: – Горим!

Оба мужчины, толкаясь и переругиваясь, рванули к двери, но... Она была заперта.

— Бум! – Афанасий Иванович ударил дверь с плеча.

Тщетно. Он повторил попытку, но она оказалась вновь напрасной. Чиновника сменил Матвей Норов. Он бил ногой дверь, толкал ее плечом. Немного, когда дышать быть уже невозможно и все небольшое пространство избы заволокло дымом, дверь подалась, но после кто-то, кто был снаружи, выровнял положение и поправил подпорки.

— Бей пузырь в оконце! – задыхаясь, запоздало сообразил Стрельцов, чтобы часть дыма уходила из дома.

Но даже разбив два бычьих пузыря и освободив небольшие оконца, в которые можно было хотя бы высунуть голову, мужчины дела не поправили. Между тем, Матвей высунул голову и сделал пару глотков воздуха, пусть не самого чистого, но явно с меньшей примесью угарного газа.

Вот только Стрельцов не желал позволять своему подельнику дышать сравнительно свежим воздухом. Он взял его за ногу и оттянул от окна, щедро приложив головой о лавку. Встал сам у окна и с трудом просунул голову в узкое пространство.

— Ух! – набрал полную грудь воздуха Афанасий Иванович.

Но тут по бревнам снаружи вверх поползло, словно змея, пламя.

— А! А! А! – закричал Стрельцов, когда загорелись его волосы, а кожа на лице стала покрываться пузырями, которые тут же лопались.

И тут Афанасий Иванович встретился глазами с человеком, который явно был причастен к происходящему. Стрельцов умоляюще смотрел на Кондратия Лапу, а тот только читал молитву и периодически крестил пространство в направлении горящей головы.

Матвей Иванович уже лежал на земляном полу, отравившись угарным газом, с наливающейся шишкой на лбу. Можно было бы его спасти, открыть дверь и опередить падение горящей крыши. Но, нет, никто не станет этого делать. Норовы жестоко решали свои семейные споры. Один Норов, который и не Норов вовсе...

Матвей уходил из жизни с улыбкой. Он не чувствовал уже того, что одна из балок упала на него. Ему снилась Гульнара, ставшая Марией – женой старшего брата. А ведь это он, Матвей Иванович, ее украл прямо из дома татарского бея во время последнего ответного набега на крымские земли, когда татары увели к себе в рабство сотни православных.

Эта женщина изменила Матвея, он заразился мыслями и намерениями, которых не сумел прогнать ни на один день, она рассорила братьев, она...

Тут крыша дома обрушилась, погребая под себя двух человек.

Глава 6

«Картошка да каша — еда наша!» Народная мудрость

Данциг

5 августа 1734 года

Выбор Данцига как города, в котором должны были пройти переговоры, был неслучайным. Во-первых, для России — это город русской славы. Все-таки осада города удалась, он сдался. Причем русские сумели одержать, может, и не масштабные, но весьма убедительные, а для француза — даже унизительные победы.

Именно Франция сейчас считалась наиболее грозной страной с лучшей армией. И тут вот так… Русские их, оказывается, умеют бить — и в поле, и флот французский прогнали. Чего только стоил тот, для Франции позорный, абордаж русского фрегата «Митава». А потом… еще и потеря собственного фрегата «Бриллиант».

А то, что французы не смогли защитить и вывести из города тестя короля Людовика, Станислава Лещинского, стало просто-напросто пощечиной для Франции. Вот когда обратили еще более пристальное внимание на Россию другие игроки. Пруссия решила было даже предложить свои услуги по мирному соглашению, зазывая стороны в Кенигсберг.

Но ее проигнорировали. Какая-такая Пруссия? Пока всерьез эту страну не воспринимают. Австрия предложила Краков для переговоров, мол, польские дела было бы хорошо решать в Польше, но ее вестовой лишь успел прибыть в Петербург в тот день, когда иные вестовые уже были разосланы из столицы Российской империи с решением. Русская императрица посылала кабинет-министра Андрея Ивановича Остермана в Данциг.

И, вроде бы, то, что страна-победительница выбрала локацию для переговоров, вполне оправдано. Но это сделала Россия! Не начинается ли время, когда эти восточные варвары станут врываться в европейскую политику?

Именно такую мысль и повелел распространять повсеместно, во всех европейских дворах, французский монарх. И Остерман хорошо знал об этом стараясь противостоять Франции, в том числе и в Данциге.

— Давненько я не хаживал на кораблях, — сказал Остерман, сходя у пристани в Данциге. — Наша работа? Я даже знаю, кто это все сладил, потопил французский фрегат.

Андрей Иванович, вместо приветствий, указывал на торчащие из воды части «Бриллианта».

— Так и есть, это был славный бой, в котором победили доблестные воины Российской империи, — сказал бургомистр Данцига Вольдемар Боуэр.

— Не люблю лести! — жестко сказал Остерман, состроив грозное выражение лица.

Бургомистр смутился, покраснел, но Андрей Иванович вдруг улыбнулся и сказал:

— Вам льстить разрешаю!

Остерман прибыл в Данциг демонстрировать свои лучшие качества, надевать самые сложные маски. Задача, которую поставила императрица, однозначная. Нужно добиться того, чтобы Речь Посполитая отдала России уже не только де-факто, но и де-юре Курляндское герцогство.

Хитрый Остерман знал о такой задаче задолго до того, как она была озвучена. Вот только не понимал, как бы на блюдечке преподнести Курляндию императрице. А потом… Он узнал о подготовке покушения на капитана Норова.

Банду Лапы вела Тайная канцелярия, знал о ней и Остерман. Такие ватаги разбойников в Петербурге — пока что большая редкость. Это в Москве хватает бандитов, но не в столице. Поэтому о большой банде сразу же стали говорить везде, во всех кабаках.

Андрей Иванович долго думал над тем, стоит ли спасать капитана-измайловца. И решил, что отдаст все на откуп удаче Норова, в которой Остерман почти что не сомневался. Если гвардейца убьют… Так и ладно. Во-первых, кабинет-министр считал, что Норов не управляем в той степени, чтобы знать все действия капитана и командовать им. Во-вторых, скорее всего, Ушаков уже взял под свой контроль Норова. Было и в-третьих, — Остерман считал, что убийство капитана-гвардейца принесет даже и больше пользы, чем только покушение на него.

Дело в том, что Август, уже почти что король Речи Посполитой, прекрасно понимает, на чьих штыках он пришел к власти, на чем эта власть пока что держится. И ссориться с Россией ему ну никак теперь нельзя. А тут посол Августа, Линар, такое вытворяет… И с этаким тузом в рукаве можно было выжать у саксонского курфюрста и будущего короля Августа не популярные в Польше решения по Курляндии.

Норов, Норов… Помнил Остерман глаза этого гвардейца, его манеру держаться. Был бы Александр Лукич Норов не капитаном, а подполковником гвардии, следовало бы уже учитывать во всех раскладах и его. А, по мнению Андрея Ивановича, игроков у трона и без того хватает. Восходит звезда Волынского, и это явно удар по связке Остерман-Лёвенвольде.

Теперь же Андрей Иванович шел по улицам Данцига как победитель, осматривающий свои трофеи. Боуэр, бургомистр, сопровождающий русского вельможу, так и норовил заглянуть в глаза Остерману, дабы пораньше понять, какое у того настроение. Слухи про то, как отмечали в Петербурге победу в войне «За польское наследство», называемой пока что просто «польской», дошли до жителей Данцига. Многие посчитали, что русские захотят еще пограбить и Данциг, и Речь Посполитую. Варвары все-таки, им всё будет мало.

Через полчаса Остерман уже был в тронном зале резиденции польских королей в Данциге — но и только он. Август III заставлял себя ждать. Андрей Иванович этому лишь улыбался. Пробует новый король Речи Посполитой проявлять независимость? Нужно ему напомнить о том, что русские войска все еще находятся на территории его государства.

— Божьей милостью король польский… князь киевский, смоленский, черниговский… — объявлял горластый глашатай появление Августа III или, как его еще звали в Саксонии, Фридриха Августа II.

Появился большой человек, гордо несущий все свои подбородки. Август был тучным человеком с большой головой и выдающимися щеками. А сейчас казалось, что он эти щеки еще и раздувал, становясь и вовсе несуразно набухшим. Но Остерману была безразлична внешность польского короля.

А вот то, как он себя подает, еще только готовясь к коронации — вот это важно.

— Ваше величество, судя по тому, какой у вас титул, нужно было нам договариваться о мире на вечные времена в польских городах Смоленске или Киеве. Вы же там правите? — с улыбкой, плавно, будто бы комплимент, говорил Остерман.

Эти слова сразу же смутили Августа. Он растерялся и не знал, что отвечать.

— Наследие предшествующих мне польских королей, — нашелся-таки Август.

— Да? Может быть… Тогда и нам стоило бы возродить Тмутараканское княжество в Крыму, ну и Полоцкое… Луцкое… — все с той же улыбкой сказал Остерман.

— Вы за этим прибыли? Требовать земель? — вдруг закричал Август.

— Требовать? Нет-нет, как можно. Ждать подарка… Я вот против подарков, взяток не беру. Но государыня… — Остерман развел в сожалении руки. — Она подарки любит. И платит за них, вот в чем удивительное.

Августу приходилось напрягаться, чтобы понять все намеки Остермана. И это несмотря на то, что они оба были носителями немецкого языка и могли свободно друг с другом говорить.

— И что вы хотите? Чтобы я удалил из своего титула перечисление княжеств, которые сейчас составляют часть Российской империи?

— Да называйтесь вы хоть королем Франции — и Англии в придачу. Только оформим «подарок» для государыни русской, — с улыбкой отвечал Остерман и на этом вроде бы и закончил говорить, но после еще шире улыбнулся и произнёс: — Разве же мы начали переговоры? Нет, я хотел бы отдохнуть, осмотреться. А уже после, когда прибудут дипломаты от Габсбургов и пруссаков, мы и продолжим.

— А Франция? — удивился Август.

— Ну и она, конечно, — сказал Остерман, оставшись довольным от первой встречи.

А вот Август задумался. Никто еще не видел, чтобы Россия вот так вела дела. Судя по всему, Анна Иоанновна решила получить плату за размещение русских войск. А готова ли Европа принимать такие вот товарно-денежные деловые отношения?

* * *

Окресности Калуги

7 августа 1734 года

— А ты, сын, ожесточился. Отец-то твой всё переживал, как бы имя его не было тобою обесчещено. Слаб духом ты был, словно в тебе и гордой крови великих татар нет. Токмо не говори отцу, что это с твоей подачи погиб брат его меньшой! Туда-то оно ему и дорога! Но батьке не говори! — голос мамы был не просто требовательным, а безапелляционным.

— Матушка… Прости меня… Не поминай более про кровь мою крымскую. Скоро война будет, и я буду там…

Мать посмотрела на меня с тревогой, но тут же и добавила:

— Я напишу письмо… Прошу тебя, передай его… Я знаю, что отец мой жив — и он писал мне, узнал, что я веру сменила и мужа своего люблю, но не отказался. Там братья мои есть, сестры… Токмо не убивай их, не ожесточай свое сердце и таким грехом.

Я не знал, что ответить. Смотрел на эту красивую женщину, у которой взгляд словно бы сам по себе плакал при одном упоминании родственников — но не было слез, не дрогнул ни один мускул на прекрасном лице этой сильной женщины.

— Я сделаю это, коли будет на то воля Господа и доведется встретиться, — ответил я, не имея никакого желания перечить ей.

Вот кому б царицей быть! Тут и красота такая, что все короли да императоры в Петербург съехались бы, лишь только для того, чтобы посмотреть на первую красавицу в мире. Тут и властность такая, что и мне хочется подчиниться — и это ощущается честью, а не уроном оной. А сколько терпения и воли в том, чтобы не проявлять своих истинных чувств!

— Но вот жену мне искать не надо! Да подождите выдавать сестрицу! Нынче я уже капитан гвардии, в чинах ещё расти. Два года обождите. Буде у сестрицы знатный муж, — отвечал я матери, или же даже посмел наставлять её.

— Опосля того, как наладится все в поместье, от женихов отбоя не будет. Катька у нас выдалась красавицей и умницей, что еще поискать таких. Но добре, я буду отказывать… отец будет отказывать. Но токмо год, не более. А то ей уже и пятнадцать летов будет. Кто возьмет старую? — сказала мама.

Да! Пятнадцать лет — старородящая! О времена, о нравы! Впрочем, я же виделся с сестренкой, а она при встрече налетела на меня, как ураган — наверное, у них были хорошие отношения с тем Норовым, что когда-то жил в этом теле. Катерина пошла красотой в мать, но статями — в отца. Не сказать, что вымахала дылдой высокой, но явно чуть выше была, чем ее сверстницы. И такую девушку в жены не возьмет только больной человек.

Найдем здорового!

— Может, мне оставить людей своих здесь? Беспокоюсь я за вас, — сказал я, сомневаясь.

— Уже не нужно. Как не стало Стрельцова, так и друзья наши объявились, да и враги Матвея заверили в поддержке. Справимся. Да и Лука Иванович, отец твой, Божьей милостью выздоравливает. Ты езжай, сын… Пусть Господь тебя бережет! — сказала мама, резко развернулась и ушла.

Наверное, не хотела, чтобы даже я видел ее слабость, ее слезы.

Кондратию Лапе удалось сделать всё, о чём я его просил, и даже то, о чём не просил, но хотелось бы. По крайней мере, конкретно не оговаривалось, что мой дядька в одно время со Стрельцовым должен будет жизни лишиться. Сделано было идеально, и не прикопаться.

Доказательств того, что дом, в котором встречались дядька и коррупционер, подожгли — нет. Этим просто некому заниматься. И вообще, как представитель гвардии, я мог взять на себя расследование. А то, что многие догадываются, почему все случилось, так это и к лучшему. Норовы показали, что с ними нечего связываться и лучше не пробовать продавить.

Кондратий же ушел в отрыв, сбежал. Даже прихватил с собой десяток моих обозников. Ну, на то был уговор ранее. И уж лучше так, с беглыми обозниками, которым после Лапа расскажет весь наш план. В итоге в сторону Самары отправилось сразу четыре десятка то ли разбойников, то ли людей честных, это если по отношению ко мне.

Хотя, скорее всего, придётся мне иметь дело именно с разбойным элементом. У Лапы-то что ни раз, ещё тот контингент подбирается. Думаю, что Миасс уже скоро может превратиться в своего рода Дикий Запад.

А мои интересы будут эти вот сорок бандитов защищать. Вероятно, что и не только сорок.

Два года будет добыча золота. Двадцать процентов будет отходить искателям — чем не сладкий кусок пирога? Так что люди будут. И поводырь у них — талантливый и решительный. А потом… Придется докладывать о приисках. Но за два года очевидные жилы, самые богатые с них, начнут разрабатывать. Да и самородки. География мне в помощь, я нарисовал карту, где прежде всего нужно искать. И найдут. Ну а сможем добыть тонну золота… Так этого всем хватит.

Просто уехать из поместья и не попробовать что-то тут изменить я, конечно, не мог. Потому и собирал старост и просто выборных людей, делегатов от крестьян. Эту встречу подготовила мама. Мне было недосуг.

Я же теперь глядел на измученных людей, которые, как оказывается, представляли собой крестьянскую элиту. Как же тогда могли выглядеть все, кого приписывают к крестьянским низам? Драные лапти, какие-то матерчатые ошметки закручены по ногам. Одежда — не скажу что сильно плохая. Но… Собирали же к барину, ко мне, на встречу всем миром. И у всего «мира» не нашлось шести пар сапог?

Увидел этих людей — сердце защемило. При всей своей жёсткости в стремлении к целям не мог я без содрогания видеть людей, что смотрят как тени, будто на грани жизни и смерти.

Глаза усталые, у почти всех впалые, волосы — как та солома. Руки мозолистые да морщинистые даже у молодых.

— Ну, мужики, что доброго расскажете? — спросил я, понимая, что как-то нужно начинать эту встречу.

И уж точно я не должен был показывать своё смущение. Нормально же выглядят, для них нормально. Бороды, небось, даже расчесали по случаю.

— Да с Божьей помощью, барин, се лето урожай будет добрый. А как бы был не добрый, так голод случился бы. Но урожай добрый, потому голода не будет, — обстоятельно рассказывал мне один из мужиков.

Я не знал их по именам, хотя предполагал, что должен был. Хотя…, а было ли дело моему реципиенту до этих людей? Заметят ли, что я — не я? Нет, об этом я почти не думал. В какой-то мере уже устал постоянно опасаться того, что буду разоблачён.

— Видел, что ульи, по тому, как я писал в письме, сладили. Отчего же семьи пчелиные не поселили? — отчитывал я крестьян.

Мне хотелось относиться к ним чуть ли не как к равным. Всё-таки все люди, из одного теста слепленные, под одним Богом ходим. А еще пролетариат, мною, в том числе, угнетаемый. Но даже мне, человеку, ещё не расплескавшему сознание XX века, даже немного XXI века, предельно было понятно, почему крестьяне не могут считать себя ровней дворянам.

Дворяне — грамотные в своей основе. Они питаются хорошо, ростом, соответственно, на голову, а то и на две выше, чем крестьяне. Розовенькие, нередко тренированные…

И вот — крестьяне.

Я разговаривал с людьми взрослыми, седобородыми, а словно объяснял четырёхлетним мальчикам самые что ни на есть прописные истины, которые, казалось, должны знать все. Я ужом крутился вокруг этого улья, медогонки, показывал, куда нужно ставить соты, как их извлекать, даже как крутить ручку, чтобы медогонка начала вращаться.

Эти низкорослые люди, в своей основе худощавые, морщинистые — совершенно безграмотны. Они действительно как будто бы пришли из другого мира, абсолютно иные существа. Я видел многих людей в Петербурге, уже и в Москве, и не особо присматривался к тем крестьянам, которые появлялись либо там, либо в бывшей столице Российской империи. А сейчас вдруг ощутил всю разницу.

И не знаю… Сложно вот с такими дремучими ребятами вводить какие-то новшества в хозяйстве.

— Да твою же в дышло! Что значит — так предки землю не орали? Я, ваш барин, приказываю вам: готовим поля под картошку! Можно из тех, которые всё едино под пар оставляете! — кричал я. — А кто не послушается, так… И выпорю!

— Барин, так ты подскажи, пошто нам это, да и на твоём поле садить картофелю ту? — вот такие вопросы мне задавали после того, как я уже по три, а то и четыре раза объяснял, зачем мне всё это нужно.

— Со свёклой хотя бы всё понятно? Дело в картофеле? — я старался всё-таки не срываться, иначе я просто тут начну избивать этих мужиков.

Но с чего? Только лишь потому, что они не образованные и ведут себя словно дети неразумные? Кто бы я ни был, неправильно было бы это. Не вина же их, что нет никаких условий для обучения грамоте.

Однако терпение было на исходе. И слава Богу, что пришедшие в усадьбу мужики, наконец, закивали головой, давая понять, что со свёклой им всё понятно. Может быть, тут сработал соревновательный момент?

Дело в том, что я предлагал крестьянам начать выращивать свёклу, но делать упор на те сорта, что слаще. И объявил: кто получит у меня самую сладкую свёклу в следующем году, ну или через год, — тому я дам сто рублей.

Мотивация более чем серьёзная. При этом я также хотел бы заняться селекцией некоторых растений. Вплоть до того, чтобы иметь небольшую свою теплицу в Петербурге. Не знаю, как именно это делается, может, где-то нужно высаживать растения в пробирках, подкладывать одни гены растений к другим, но надеюсь, что и примитивным образом получится вывести сорта получше.

Мне нужна кукуруза как можно более северная, чтобы хотя бы в районе Воронежа, Брянска она могла хорошо плодоносить. Мне нужно было создавать сорта картофеля, чем сейчас никто не занимается. Здесь вопрос стоял, скорее, в том, чтобы сделать картошку более крупной.

Нужны эксперименты с фасолью, которая тоже является частью Колумбового обмена. Ну и подсолнечник… Сейчас я это растение видел, но в качестве украшения — как цветы, в виде декоративных растений. И масла здесь пока что нет. Ни подсолнечного, ни даже почему-то рапсового, хотя рапс-то должен расти. Ещё можно найти где-то льняное масло, но оно не сильно распространено.

Так что тот, кто начнёт производить подсолнечное масло, а ещё сможет начать его продавать, объяснить, что это вкусно, тот станет, полагаю, миллионером.

Почему бы этого не сделать мне?

Но встреча с мужиками, на которую я отводил не более чем три часа, затянулась на пять часов, да еще на три часа дня дня следующего. А после мы даже и пошли на поля, чтобы там, на месте, я показал всё: и как высаживать нужно картошку, и как её окучивать, и как её потом собирать. У меня были с собой — специально для этого случая взял — буквально десять картофелин. Вот их мы и высаживали. Вернее, не так, посадили пять картофелин, а ещё пять я сварил, пришлось даже пробовать самому, чтобы показывать пример.

И все смотрели одинаково оторопело, озадаченно. Не было на кого делать ставку, кому доверить реформу в поместье. Так что пока оставил ключевыми два изменения: пчеловодство — нужно постепенно, но делать ульи и селить пчелиные семьи, и выращивание картофеля.

Картошка мне нужна была уже потому, что я собирался произвести, по сути, кулинарную революцию. Блюд из картошки я знал превеликое множество, не мог даже воспринимать супы, если туда не добавлена картошка.

А ещё свиноводством нужно заниматься. И тут на одной репе тоже не уедешь, нужно было бы и картошку использовать.

А через два дня мы отправились из Калуги в сторону Нижнего Новгорода. Вновь шли споро, стараясь придерживаться тех правил, что я внедрял. В Нижнем Новгороде я посетил один из железоделательных заводов, на котором, лишь по слухам, вроде бы как, изготавливали ружья. Было такое, но ружья делал один лишь мастер, и ружья эти ему было, в принципе, и некому продавать. Не знаю, насколько он примет моё приглашение и приедет ли в Петербург, но буду надеяться, что это всё же произойдёт.

А после…

— Кавалерия! Идет в атаку на нас! — прискакали дозорные из авангарда.

Что ж… Прибыли мы в «тихий» регион. Я предполагал, что восстание уже началось. Но о нем в Петербурге ни сном, ни духом.

А получится ли задуманное?

Глава 7

Башкирские земли.

22 августа 1734 года

Ах, Самара городок! Никакой вообще, стоит сказать. Милитаризированное поселение. Тут или солдаты с офицерами сновали, редко можно было увидеть кого-то не военного, и не связанного с армией человека.

Оно и понятно. Все же сразу два полка прямо сейчас формировались в городе. Все говорило о том, что власти настроены по отношению к башкирам серьезно. Из того, что я видел, поставив себя на место башкир, тоже стал волноваться. Как-будто бы готовился ударный кулак, направленный в Степь.

И это только в Самаре. Центром же Оренбургской экспедиции была Уфа. Там, наверное, уже могли быть и столкновения с башкирами, на секундочку, подданными государыни.

Я прибыл из Петербурга, где о том, что происходит тут ни сном, ни духом. Дороги перекрыты, всех проверяют и досматривают. Нужно было бы озаботиться, что за самовольство тут. Не гагаривщина ли… [автор имеет ввиду обвинения князя Гагарина, что тот хотел провозгласить себя правителем Сибири].

Почему я так думаю? Так видел, что происходило в 1990–1991 годах, когда разваливался Советский Союз. Почему-то увиденное сразу же стало ассоциироваться с теми процессами конца XX века. И если это так… Если найдутся чьи-то уши, торчащие из зловонной ямы беспредела вдали от глаз императрицы, то… Кадыки повырываю!

Но я могу ошибаться, ведь в иной реальности история с башкирами пусть и воняла спекшейся кровью и паленой плотью, но по итогу все, что там происходило было направлено на укрепление государства. Но сделано все было так… по принципу: «хотели как лучше, получилось, как всегда».

Восстания башкир были и при Елизавете, а потом Пугачев. Там так же они сыграли большую роль. Нужны ли России такие потрясения? А ещё пример для других степных народов, как факт их массовое сопротивление. Это высасывало колоссальные ресурсы. И Османскую империю не дожали может в том числе из-за бурления Степи.

Можно ли что-то сделать мирным путем? Пока не знаю. Нужно думать и искать то, на что согласятся башкиры, ну и то, что в этих соглашениях не будет препятствовать развитию Российской империи.

В Самаре пробыли всего два дня. Я даже ни у кого не отмечался, ни с кем не встречался. И до меня, казалось никому дела не было. Говорят, что когда кажется, креститься нужно. Кто-то же навёл на меня и на мой отряд башкир.

*. * *

Нападение не менее сотенного отряда степняков мы не проспали. Сработала система переходов. Дозор увидел выходящих из-за невысоких холмов башкир, когда те ещё только нас искали.

Так что споро был поставлен вагенбург, в который я отрядил, кроме обозников, ещё и два десятка казаков, что направлялись в Сакмарский городок для службы. Безлошадные, с одной фузеей на двоих, да ещё чуть ли не с пищалями, они вряд-ли могли бы сыграть решающую роль в предстоящем противостоянии. Только мешали бы. Ну а поддержать обозников могут.

— Вжух-вжух! — зловеще свистели стрелы, пущенные степняками.

— Рассредоточиться! — выкрикнул я.

Но все уже это сделали. Мы ранее отрабатывали этот маневр. Я же знал, на встречу к кому направляемся.

Пущены были не более полусотни стрел, что говорило о том, что отряд степняков не сплошь лучники. Оно и к лучшему. Пусть это и странно, но такой анахронизм в вооружении, как лук со стрелками, может причинить немалый урон. Но… если лучников куда как больше, но и если бы мы стояли толпой.

— Штуцеры, товсь! — командовал я.

Расчёт нападавших был весьма грамотным. Стрелы навесом наши противники могут пускать и за метров пятьсот, а вот мы отвечать прицельным огнём можем куда как с меньшего расстояния. По крайней мере, на это нападавшие сделали ставку, и тактика башкир должна была принести им успех.

Но… Я не раз говорил о том, какие недостатки имеет штуцер. Но то, что сейчас башкирам не дадут спокойно и расслабленно, будто бы на полигоне, пускать стрелы — это факт. Мы достаем их. И штуцеры куда как удобнее оружие, чем лук со стрелками.

— Бах-бах-бах! — начали работать штуцерники.

Я посмотрел в трофейную французскую зрительную трубу. Сделал это чтобы запомнить, кто на нас решился напасть, и чтобы оценить возможности башкирского отряда. Хотя я предполагал, что увижу рядом с собой некоторые лица степняков. Бежать от этого отряда я не собирался.

— Бах-бах! — продолжали отрабатывать штуцерники, передавая свои нарезные ружья за спину, для перезарядки.

В среднем мы смогли добиться перезарядки одного штуцера не более чем за полторы минуты. Порой умельцы укладываются всего в одну минуту. Дело в том, что все пули сейчас смазываются жиром. Может быть, не сильно это помогает, но всё-таки пуля лучше подбивается молотком и уходит в дуло.

Ну и то, что мы так много стреляем из штуцеров, постоянно тренируемся, тоже имеет своё значение. Все действия отточены до такого автоматизма, что заряжающий порой даже и не смотрит на то, какие манипуляции совершают его руки.

— Поручик Данилов, подпоручик Смолин, обходите со своими плутонгами башкир по флангам и прижимаете их к оврагу! — отдавал приказы я. — Штуцерникам продолжать стрелять! Прапорщику Саватееву готовить солдат к атаке.

Нужно не просто отбиться, важно ещё и узнать, что происходит. Как могут нападать на наш сравнительно большой отряд всего-то в пятидесяти верстах юго-восточнее Самары? Кто-то явно знал о моем приезде и посчитал, что за лучшее было бы проредить мой отряд, а при удаче, так и разбить. И кое-что могло у нападавших получиться, если бы все было неожиданным.

— Бах-бах-бах! — продолжали звучать выстрелы.

А вот стрелы всё реже и реже летели в нашу сторону. Между тем у нас уже были раненые. Однако не понять, чего своими действиями хотят добиться башкиры. Явно же мой отряд им не по зубам, и это было понятно ещё до самого столкновения.

Выждав ещё немного времени, пока два наших конных отряда стали заходить с флангов на столпившихся башкир, я отдал приказ:

— Каре!

Штуцерники мигом поднялись со своих лежанок, иные солдаты и офицеры буквально за две минуты сформировали небольшое каре численностью до шестидесяти бойцов.

— Вперёд! — прокричал я, когда конный отряд Данилова, состоящий из двадцати всадников вступил в бой с башкирами.

— Бах! Бах! Бах! — разряжали пистолеты конные под командованием Смолина и Данилова.

Это не была атака холодным оружием. Задача стояла лишь подойти к противнику, разрядить пистолеты и уйти на перезарядку. Главная же цель всего того, что сейчас происходило, — не дать уйти башкирам, «раскачать» их по флангам, пока каре подойдёт и завершит дело.

Получалось, что с одной стороны степняки были подпёрты к оврагу, перейти который означало потерять время и попасть под наш огонь. А так же, как я видел, он был достаточно крут и глубок, чтобы кавалерии было бы опасно туда спускаться.

С двух других сторон степняков подпирали гвардейские конные стрелки. Ну а по фронту шёл я, находясь по центру каре.

Степные воины явно растерялись. Возможно, сыграло свою роль то, что штуцерники в основном старались выбить тех башкир, которых принимали за командиров.

— Штуцерники! Влево на десять часов! — прокричал я, когда увидел, что башкиры всё-таки пошли в прорыв и выбрали своей целью небольшой отряд Данилова.

Теперь я понимал, что невозможно будет полностью разгромить отряд степных воинов. Но мне достаточно будет и десяти пленных, чтобы разобраться, что происходит на этих землях, почему беспрепятственно гуляют такие большие отряды, по сути, бандитов.

— Бах! Бах! Бах! — развязали свои нарезные ружья стрелки.

Они знали, куда нужно бить в такой ситуации. Пробовать попасть в самого всадника — это с большой долей вероятности промазать. А вот стрелять в сторону скопления врага и брать упреждение на тех, кто из башкир вырывается вперёд, — самое верное дело.

Я наблюдал в зрительную трубу, как несколько коней степняков начали заваливаться, создавая толчею и сложности для тех, кто скакал следом.

— Бах-бах-бах! — раздались выстрелы.

Это отряд Данилова разрядил вторые пистолеты.

Мне хотелось во всеуслышание выкрикнуть, что поручик Данилов получит взыскание. Задача была поставлена первоначально — разряжать оба пистолета, после разрывать дистанцию и уходить на перезарядку. Он же решил погеройствовать, подпустил к себе ближе башкир и второй раз выстрелил только сейчас.

Вот только я видел, как несколько степных воинов смогли сходу врубиться в собирающихся отходить даниловских стрелков. Я чётко увидел в зрительную трубу, что у меня есть безвозвратные потери.

Пока этих двоих башкирских смельчаков сумели приголубить, они разменяли свои жизни, или скорее плен, на двоих моих солдат. И этих двух смертей можно было избежать, если бы Данилов действовал так, как я того требовал.

Между тем наше каре продвигалось вперёд и также уже сделало залп в сторону врага. Стреляли мы с метров ста пятидесяти, и пуля весьма вероятно должна была долетать, пусть рассеивание было сумасшедшим.

Вот только был действенным и психологический эффект, который мы создали. Прорваться башкирам не удалось. Они уже потеряли до половины своего отряда, некоторые попробовали сходу уйти через овраг, но там кони, как и люди, заваливались, скатывались вниз, порой ломая ноги. Лошади, падали и погребали под себя всадников.

— Бах! Бах! — когда каре немножко перестроилось, давая возможность ударить и тем солдатам, которые находились по бокам, зазвучали новые выстрелы.

Это была частично переработанная тактика косого строя и маневрирования на поле боя, так удачно используемая Фридрихом Прусским в иной реальности.

По нам уже никто не стрелял. Башкирских воинов охватила паника, и они, даже оставляя своих коней, спрыгивали и бежали по оврагу прочь, спасаясь.

— Живыми брать! — кричал я, замечая, что, часть оставшихся башкир, или кто они там по этносу, стали сдаваться.

Нам действительно оставалось лишь произвести один залп, чтобы уничтожить всех тех, кто ещё не был в овраге. И кто ещё не был ранен или убит.

Отряд Смолина моментально рванул в погоню, а отряд Данилова обогнул овраг и стал с другой его стороны. Получилось так, что степные воины бежали в панике по оврагу, а по обеим его склонам уже были гвардейцы. Они неспешно стреляли в людей сверху вниз, оставляя в живых лишь только тех, которые становились на колени. Чудовищная охота на людей. Но не мы это начали.

Всеми офицерами были выучены некоторые фразы, без которых невозможно воевать с башкирами. Так что приказать на башкирском языке сдаваться и стать на колени — это была одна из основных фраз, которые знал даже каждый солдат в моей роте. И теперь я повсеместно слышал именно эти слова.

Уже через час я пил кипячёную воду с лимоном, разместившись на небольшом покрывале, которое было разложено на пожухлой траве.

Передо мной стояли пятеро башкир, в которых удалось определить знатных воинов. Как стало понятно почти сразу после завершения этого, для степняков нелепого, боя — предводитель отряда был убит практически первым выстрелом из штуцера.

Ну туда ему и дорога. Ещё, может быть, пришлось бы возиться с ним, передавать Кириллову, начальнику Оренбургской экспедиции. А это всё морока. И вообще, я не собирался оставлять ни одного свидетеля того, что здесь произошло.

Сразу сходу ссориться с башкирами и становиться их кровным врагом мне не хотелось. Я действительно лелеял надежду, что смогу каким-нибудь образом остановить это бессмысленное противостояние между, присягнувшим на верность императрице, башкирами и сперва с Оренбургской экспедицией, а потом и со всей Российской империей.

Я знал, что уже в скором времени это противостояние выльется практически в войну, в которой башкиры будут видеть себе союзниками Османскую Империю, ненавидеть русских, убивать даже тех своих соплеменников, которые приняли православие. О таких, как я, знаю уже немало.

— Тот, кто мне всё расскажет, почему вы здесь и кто нанял, того я отпущу. Если вдруг, так окажется, что вы никто не знаете русского языка, то вы мне бесполезны. Всех убью. Знайте же, что во мне бурлит степная кровь. Так что за это нападение ваши селища будут мной уничтожены, а дети и женщины взяты в рабство, — говорил я, нагоняя ужаса как минимум на двоих из пяти башкир.

Ещё раз пристально всмотрелся в лица тех знатных воинов, которых мне привели для допроса. Понял, что и они меня слышут и разбирают смысл сказанного. Тем более что некоторые фразы я сказал на башкирском. По крайней мере, то, что касалось смерти здесь присутствующих, как и последующих смертей их родных и близких.

Рядом со мной стоял переводчик. Но я ему абсолютно не доверял. Мало того, у меня даже сложилось такое впечатление, что он некоторым образом завёл нас в эту засаду. Ведь он был не только переводчиком — он ещё и был нашим экскурсоводом по башкирским землям. По его совету пошли этим направлением.

Но с этим товарищем я решил поговорить позже. Всё-таки быть вообще без переводчика — это огромная проблема. Даже при понимании того, что проблема может быть в том, что именно переведёт мне этот старый башкир, который взял немалые деньги, чтобы оказаться у меня в отряде. Ну и чтобы рассказать о всех тех правилах, традициях, нравах и обычаях, которые сейчас формируют жизнь и мировоззрение башкир.

Понятно, что уже начался процесс бурления среди башкирских племен. Ведь слухи о том, что Оренбургская экспедиция готовится, распространялись уже даже не один год. Но они тоже делали проблему России, все никак не желая находить компромиссы. Или им никто не предлагал решений?

— Этих троих увести, этих двоих оставить! — приказал я, указывая на тех степняков, в ком читался страх.

Информация была занимательной…

*. *. *

Уфа

25 августа 1734 год

Василий Никитич Татищев с неприязнью смотрел на своего собеседника. Татищеву, этому самовлюблённому гордецу, до скрежета зубов были противны такие моменты, когда приходится подстраиваться, когда нет безусловного подчинения.

Татищеву не нравилось то, что во главе Оренбургской экспедиции был поставлен человек, который так и норовит проявить своеволие и выйти из-под контроля Василия Никитича. Вот и сейчас появляются на пустом месте какие-то проблемы.

Даже под напором уничижительных взглядов Татищева, привыкшего повелевать, большую часть своей жизни проживающего вдали от Петербурга и выстроившего практически собственное государство на юге Урала, Иван Кириллович Кириллов, начальник Оренбургской экспедиции, держал спину ровно и взгляд не отворачивал.

— Господин Кириллов, полностью ли вы понимаете, что без меня у вас не получится никакая экспедиция? В достаточной ли мере вы умеете быть благодарным за то, что я сделал для экспедиции и для вас лично? — с раздражением в голосе говорил Татищев.

— За то я вам благодарен, считая, что единое дело делаем. Вы же сами говорили, болеете за дела петровские, что иные уже и забыли о том, что хотел построить Пётр Великий. Так дайте же мне делать то, что я повинен! — раздражение Кириллова мало уступало такой же эмоции Татищева.

Не сказать, что Кириллов был самовлюблённым человеком или что преследовал какие-то дурные цели, связавшись с Татищевым, у которого далеко не лучшие намерения по отношению к башкирам. Просто Иван Кириллович был рабом науки.

И вот если кто-то или что-то мешало Кириллову заниматься его даже не любимым, а единственным делом, смыслом всего существования — то эту преграду он сметал всеми возможными способами. Если надо — руки утопить в крови, он это сделает, если не увидит иной возможности, как добиться научного результата и построить новый торговый путь. Если нужно будет уничтожить всех башкир — он это сделает, если они будут мешать ему заниматься наукой.

И в этом они были похожи с Татищевым, для которого примерно такое же значение имело производство. Василий Никитич соревновался с ненавистными им Демидовыми. И теперь только на юг нужно расширяться, чтобы построить ещё тридцать шесть заводов.

Так что споры между Кирилловым и Татищевым чаще были вызваны противостоянием сильных и непримиримых характеров. Вот только на бумаге у Ивана Кирилловича было много полномочий. А по факту Татищев имел больше власти. Даже армейское командование в Уфе кормилось с рук Татищева.

— Вы требуете с меня ненужной крови башкир. Для моего дела это будет преступлением. Как мне выйти к Аральскому морю, дабы там поставить порт, если вокруг будут воинственные башкиры? — отвечал Кириллов, прекрасно осознавая то, что он будет вынужден несколько всё-таки поступиться своим мнением.

Татищев взял и достал сорок тысяч рублей на организацию Оренбургской экспедиции. Сделал это так, будто для него такая сумма была сущей безделицей. Может так и было, конечно.

Однако, именно с помощью Василия Никитича Татищева были закуплены кони, телеги, огромное количество провианта, порох, свинец, дополнительный инструмент для строительства крепостиц.

Мало того, влияние Татищева в Уфе столь велико, что Кириллов даже поймал себя на мысли: если Василий Никитич Татищев решит отделиться от Российской империи, то его поддержит большинство дворян и вольных людей, которые живут в Уфе и его округе.

Вот и выходило, что когда месяц назад Иван Кириллович Кириллов прибыл в Уфу, стало ясно: у Кириллова нет никаких шансов не задружиться, а скорее — подчиниться Татищеву.

И всё равно Кириллов считал, что-то, чего хочет Татищев, не совсем подходит для решения задач, которые стоят перед Кирилловым. И сопротивлялся уже в угоду своему характеру.

— Ещё раз повторю… — сейчас уже издевательским тоном, внешне вежливым, говорил Татищев. — Мне нужна война с башкирами. И она уже начинается. С вами это произойдёт или же вы не будете в том участвовать — не столь важно. Но вы можете помочь мне ускорить сии дела. Вы же должны понимать, что если сейчас башкиры что-либо разрешат вам делать, строить, то уже завтра-послезавтра они начнут это разрушать, грабить на торговых путях… Неужели вы не видите, что решение проблемы с башкирами — только в том, чтобы полностью их покорить, гвоздём прибить к какому-то месту, чтобы они не кочевали, чтобы у них не было оружия, чтобы женщины не рождали сильных мужчин.

— Но я не смогу работать в условиях войны! — не хотел соглашаться Кириллов.

— Вот возьмите! — Татищев подошёл к буфету, взял лист бумаги и швырнул его на стол, прямо в руки к Кириллову.

— Позвольте! Я дворянин, и… — Кириллов было взбеленился от такого неуважительного поступка Татищева.

— Да бросьте вы! Ещё дуэль хотите устроить? Вот это лучше почитайте! — Татищев отмахнулся от Кириллова и пальцем указал на бумагу.

Иван Кириллович хотел вызвать на дуэль Татищева, но тут он вспомнил, что экспедиция Татищеву задолжала уже семь тысяч рублей. Мало того, всех охочих людей, казаков, которых можно собрать в Уфе и организовать из них отряды, способных хоть как-то противостоять башкирам, контролирует Татищев.

Это туда, севернее, начинается уже заводческая вотчина Демидовых. Хотя Татищев некоторое время умудрялся и их притеснять, прежде всего закабаляя крестьян на государственные заводы. А тут, на юге… Тут каждый сам себе хозяин, а жизнь порой ничего не стоит. Причём не только жизнь башкир, но и тех русских, что поперёк Татищева идут.

И можно подумать, что Василий Никитич был каким-то зверем в человеческом обличии. Но он именно так видел свою службу — и служил верно, самоотверженно. Пусть при этом не забывал брать взятки и не скрывать часть доходов от заводов. Но нужны же деньги, чтобы покупать всех вокруг людей.

— Да поймите же вы! Пока здесь так много башкир, пока они вооружены, у них сильные мужчины — нельзя ставить заводов, нельзя создавать губернию. А ваш проект торгового пути в Индию никогда не осуществится.

Кириллов понимал, что частично, но Татищев прав. А вот сейчас, когда Иван Кириллович внимательным образом стал читать ту бумагу, что швырнул Татищев на стол…

— Это список нападений на мирных людей за сколько лет? — спросил Кириллов.

— За последние месяца, как только немного потеплело и сошёл снег, — солгал Татищев.

На самом деле Василий Никитич показал статистику за последние два года. Но не это самая главная ложь, что сегодня прозвучала.

У Татищева есть сразу три отряда, собранных в основном из башкир православного вероисповедания. Даже в тайных делах, когда нужно делать грязную работу, Василий Никитич и близко к себе не подпускал башкир-мусульман.

Так вот, эти отряды нападают на те русские поселения, тех русских помещиков, на которых Татищев укажет своим наёмникам.

Василию Никитичу очень понравился подобный инструмент решения многих проблем. С одной стороны можно разжигать пожар войны, воспитывать и в башкирах ненависть к русским, и у русских — лютую ненависть к степнякам…

— Нужно ещё решить проблему… Бирон послал какого-то своего цепного пса сюда. Это капитан-измайловец Норов. Возможно, мы узнаем о том, что на этот отряд напали, но если он уйдет от погони… нужно эту сложность упразднить, — сказал Татищев.

И Кириллов впервые однозначно согласился со своим меценатом.

Глава 8

Жениться надо всегда так же, как мы умираем, то есть только тогда, когда невозможно иначе.

Л. Толстой

Петербург

25 августа 1734 года

Август в Петербурге выдался еще более дождливым, чем даже обычно. Хотя, казалось бы, что такое невозможно. Улицы были устланы бревнами, на которые стелили настилы. Только так можно было ходить, не боясь утопнуть в воде по колено, а бывали лужи и более глубокие. Ходили слухи, что может случиться наводнение.

Хотя особого уныния в городе не было. Казалось, что правление Анны Иоанновны славное, Россия побеждает. Вон и в Данциге именно Российская империя играет главную роль в урегулировании польской проблемы. Правда Франция представлена лишь каким-то там Шетарди. Но в остальном, Австрия, Пруссия прислали своих министров.

Год, опять же, случился вполне урожайный. Великого голода не случится. Впрочем, об этом в столице Российской империи не так, чтобы и думали. Скоро новая война и нужно сделать то, что не удалось самому Петру Великому. Нужно побеждать Османскую империю!

Но была одна юная особа в столице Российской империи, которая запуталась в своих эмоциях. И, как и многие девушки ее возраста, Анна Леопольдовна не переставала рыдать в подушку. Не разобравшись в эмоциях, чувствах, предавая им исключительную важность для своей жизни, девушка пробовала найти ответы, но были лишь слезы.

В её голове, в её сердце было столько боли, что девушка перестала есть, улыбаться, постоянно казалась усталой и не выспавшейся. А ещё оттого было больнее, что Анна Леопольдовна так и не поняла, за кого больше она беспокоится, о ком болит её душа. Девушка ненавидела себя за то, что не так давно раскрылась Морицу Линару, позволила ему сделать... и нынче уже не девица.

А дальше как? Будущий муж... Так о нем Анна Леопольдовна и вовсе не печалится. Пусть знает, что у нее были мужчины. Из-за политики молчать станет. А на мнение Антона Брауншвейгского великой княжне было плевать.

В комнату к Анне Леопольдовне вошла ее лучшая подруга. Та, с которой великая княжна даже спать ложиться вместе, чтобы перед сном наговориться о своем, о девичьем. Впрочем, одна из них уже не была девицей [скорее все же так было, и не стоит приписывать иные причины факту совместных ночевок двух девушек].

Юлию Менгден позвала преслуга. Они уже знали, что нужно делать, когда великая княжна в особых чувствах, когда мало ест и сама государыня могла бы осерчать за то, что Анна Леопольдовна выглядет болезненно. Впрочем, не так часто тетушка интересуется своей племянницей. Вероятно, что когда Анна Леопольдовна родит наследника российского престола, так и вовсе перестанет быть кому-то интересной.

— Отчего вы, Ваше Высочество, так убиваетесь? Ну не девица уже, так кому от этого плохо? Тот, в жёны кому вас прочат, так ему всё едино. Не боитесь, и не поймёт ничего. Или тут замешано лицо иное? — одновременно уныло и утешающе говорила Юлия Магнусовна Менгден.

Она утешала великую княжну, делала то, что нужно, но в этот раз Юлиана имела и собственные переживания, чувства, которые не могла скрыть. Правда Анна Леопольдовна была столь увлечена собой, что не замечала чувств иных людей.

— Они не выходят у меня из головы... Тот гвардеец, ну никак, Юлиана, и что же мне делать тогда? Я превратилась в порочную особу? С Линаром видеться не хочу, но была с ним. А как вспомню о том капитане гвардии... Сердце щемит. Он же мне такие вирши прислал...

— А еще он был с Елизаветой Петровной, – зло пробурчала Юлиана.

— А я с Морицем! – выкрикнула Анна Леопольдовна.

Юлия Менгден не смогла полностью утопить внутри себя все те эмоции, которые бушевали в этой пятнадцатилетней девочке. Она была безмерно рада тому, что наметился разлад между Карлом Морицем Линаром и Великой княжной Анной Леопольдовной.

Юлия, всё же чаще её называли Юлианой, была влюблена в саксонца Линара до беспамятства. У неё не было такой близости с послом Саксонии в Российской империи, какая уже случилась у Анны Леопольдовны. И Юлиана искренне завидовала своей подруге.

Однако, как и многие девочки в её возрасте, которые ещё не смогли понять, сколь на самом деле сложной бывает любовь, особенно когда она безответная, Юлиана верила, что именно она является хозяйкой сердца статного и мужественного саксонца, который своими речами может смутить любую юную особу.

— Ваше Высочество, Катрин... но жаждать возлечь с этим гвардейцем — это... слишком порочно, вызывающе. Вы и вовсе после смерти Вашей матери изменились... — попыталась было отчитать свою подругу Юлия Менгден.

— Замолчи! А то поссоримся! Я вот думаю... — Анна Леопольдовна поднялась с софы и стала вальяжно, будто выкидывая ножку в строевом шаге, взяв ручки в замок на спине, обходить кругом свою подругу, сидящую в кресле практически посередине комнаты.

Уже сам факт, что Великая княжна встала с софы, что она даже посмотрела в сторону фруктов и мяса, которые менялись в её покоях каждые два часа, но она ничего не ела, говорил о том, что Анна Леопольдовна приходит в себя.

— Ты в обязательном порядке выйдешь замуж за этого капитана. Я даже попрошу графа Бирона устроить такой брак, — Анна Леопольдовна усмехнулась своему блистательному решению.

— Но... он мне неприятен! – возмутилась Юлия.

— Зато мне весьма приятен, — усмехнулась Анна Леопольдовна.

— Нет! — выкрикнула Юлиана. – А как же господин Ленар?

Анна Леопольдовна строго посмотрела на свою подругу, являя тот редкий властный взгляд.

— Уйди прочь. И не вспоминай Морица никогда, если я не позволю! — сказала Великая княжна и махнула рукой в сторону двери. — Этот Александр Лукич Норов – человек Бирона. Придётся мне к графу пойти на поклон. И, если и он одобрит... Вот тебе и пара будет!

Анна Леопольдовна поняла, что сказала глупость. Граф уж точно не одобрит того, чтобы будущая мать будущего наследника Российского престола начала менять своих любовников, уподобляясь Елизавете Петровне.

Вместе с тем Анна Леопольдовна посчитала нужным узнать о том, где сейчас находится саксонский посол. Всё-таки её сердце всё ещё терзалось между двумя мужчинами, окончательно не отдавая ни одному из них предпочтения. Хотя Норов всё-таки постепенно отвоёвывает сердце Анны Леопольдовны.

* * *

Граф Эрнст Иоганн Бирон, уже отсчитывал дни, когда станет герцогом, вынуждено разгребал корреспонденцию русской императрицы. Он выбирал из большого вороха писем, докладов, посланий, дипломатических нот, реляций и прочего то, что, по мнению графа, было бы полезно узнать государыне.

Именно таким образом Бирону и удавалось формировать определённые взгляды у государыни. Если что-то часто мелькает перед глазами, о чём говорится в письмах и посланиях, то и считаться будет единственно правильным. А иную точку зрения на какую-то из проблем можно и вовсе Анне Иоанновне не показывать.

Ну и жалобщики, куда же без них. Можно было допустить какую-то жалобу, ну уж точно не ту, которая могла бы навредить или Бирону, или людям, которые с ним связаны. Именно такая возможность и составляла основу власти Эрнста Иоганна Бирона.

Однако душа Эрнста Иоганна сейчас была не на месте. И сегодня утром он выполнял свою работу без какого-либо энтузиазма, просто беря небольшую стопку бумаг, чтобы сразу после завтрака зачитать их государыне.

Дело в том, что из императорских конюшен, расположенных в Москве, и которыми он заведовал, где граф потребовал провести эксперимент, связанный с искусственным осеменением лошадей, пришли предварительные результаты. Скорее всего, удалось от одного жеребца понести сразу пятерым кобылам. Причём, от того же жеребца в самое ближайшее время можно ждать оплодотворения ещё дюжины кобыл. Жеребец тот был необычайно мощным, высоким. Такой вполне мог бы быть отличным конём для кирасира.

Теперь в голове лучшего конюха России роились мысли, как можно быстро наладить производство лошадей, ускорив эти процессы вдвое.

Эрнст Иоганн Бирон нехотя взял со стола очередной доклад императрице от Андрея Ивановича Остермана, который занимается подготовкой мирного соглашения по итогам последней Польской войны. Однако, в отличии от других бумаг, граф вскрыл ножом конверт.

Граф Бирон прекрасно понимал, какие распоряжения дала императрица Остерману. Если у этого хитреца, Андрея Ивановича, получится провернуть дело с присоединением Курляндии к Российской империи, то именно Бирону предстоит стать герцогом. Так что можно ещё раз, уже седьмой, перечитать письмо из императорских конюшен в Москве или хотя бы один раз почитать, что пишет Андрей Иванович Остерман о делах внешней русской политики. С трудом, но Бирон сделал выбор все же в пользу доклада Остермана.

— Два миллиона рублей... — прочитав сообщение от Остермана, задумчиво сказал Бирон, плюхнувшись всем своим немалым телом в кресло. — И где мне их взять?

Андрей Иванович Остерман пишет, что ему удалось провести политическую победу, и он договорился, что поляки официально откажутся от своих прав на курляндские земли. Однако взамен они потребовали деньги, причём немалые, и в некотором роде сопоставимые с теми, что были взяты Россией у Станислава Лещинского. Ну или с теми, что Россия взяла с города Данцига, чтобы не разорять его.

Казалось, можно было бы просто отдать те ещё до конца нерастраченные деньги, что находились на особом счету в казначействе. Те сундуки с золотом. Но государыня на такое может и не пойти. Уже запланировано строительство сразу трёх линейных кораблей, двух фрегатов, в целом морскому ведомству было обещано увеличение финансирования примерно на тридцать процентов, в то время как армии — на пятнадцать.

Иоганн Бирон потёр виски, будто с подобными телодвижениями вдруг неожиданно придёт решение поставленной задачи. У графа нет столько денег. У него, по сути, и собственных-то средств практически нет. Они ему будто бы и не нужны вовсе, главное, чтобы финансировались все проекты Бирона. Так что здесь даже не пахло дворцами Меншикова, сокровищами Долгоруковых.

Однако, услышав волокиту за дверью, Бирон быстро скинул под стол всю документацию, чтобы никто не застал графа за таким интимным делом, как читать чужие письма.

— Граф, я должна знать, что происходит. И где посол Линар? И где ныне находится гвардейский капитан Норов? Я хотела бы принять некоторое участие в его судьбе. И не кажется ли вам весьма забавным и уместным женить Норова на девице Юлиане Менгден? — ворвавшись, словно вихрь, в покои, которые занимал в Летнем дворце Бирон, Анна Леопольдовна в абсолютно несвойственной ей манере требовала, говорила чётко и уверенно.

Эрнст Иоганн даже забыл о том, сколь много благ ему сулит предложение капитана Норова по вопросам разведения лошадей. Подобные изменения в характере той женщины, в чьи задачи входило только лишь рождение ребёнка, — это не просто черта подросткового возраста. Это может повлиять, причём, очень сильно, на все будущие расклады в престолонаследии.

Так что Бирон внимательно рассматривал Анну Леопольдовну, будто не узнавая ее, ища подвох.

“Вот так, девочка стала проявлять свой норов?” – думал Бирон. – “Проявлять норов из-за Норова”.

Граф даже позволил себе усмехнуться забавной игрой слов.

— Ваше Высочество, подобное могло бы быть несколько... неуместно, — после некоторой паузы сказал Бирон. – Ну и почему вы хотите женить Норова? Неуместно же вельикой княжнье заниматься вопросами устройства брака какого-то гвардейского офицера, пусть и геройского.

— Не смейте указывать мне, как поступать и что делать! – взбеленилась Анна.

— Хорошо, не буду, ваше высочество, – растерянно сказал граф.

И Бирон 0ещё раз подумал. Понятно, что Анна Леопольдовна хотела бы видеть рядом с собой этого гвардейца. Понятно было и другое, что получилось прекратить ее связь с саксонцем Линаром. Что, безусловно успех и нужное для престола дело. И как раз-таки посол сейчас является одной из ключевых фигур, которая способствует приобретению Бироном титула герцога.

Мориц Линар уже написал Августу III письмо, в котором рекомендовал углубить дружбу с Россией посредством передачи оной в качестве подарка Курляндию за участие в судьбе нынешнего польского короля.

— Я обещаю вам, Ваше Высочество, что подумаю над этим, — с задумчивым видом сказал Бирон.

Если Норов продолжит так же шагать и совершать поступки, о которых будут говорить при дворе, то стоило бы через женитьбу привязать Норова к себе. А то Елизавета Петровна уже в который раз отказывает графу в любовной встрече. Вот только девицу нужно подобрать более тщательно, и явно не из ближайшего окружения Анны Леопольдовны.

* * *

Сакмарская крепость

25 августа 1734 года

Казачий атаман Степан Данилович Старшинов был на вид грозным мужиком. Ростом невелик, но в косая сажень в плечах, мощная шея была чуть заметна, но являлась прочным фундаментом для надстройки, большой головы. Брутальности казаку предавал шрам на левой щеке, делающий мимику атамана, будто бы он постоянно ухмыляется.

— Так говоришь, капитан, что башкиры те наймиты, ватажники? – в который раз переспрашивал Степан Старшинов.

— Так и есть. Не верил словам моим? – говорил я.

— Отчего же не верить, коли сам о том знаю, – сказал атаман и придвинулся на лавке по мне ближе. – Знаю ужо я, что поссорить башкир хотят. Они тако же... негодники, магометане. Но у меня был с ними уговор. Нынче же прислали своих людей, что будут боронить свои вольности, кабы я не мешал им в том.

— И что ты? – я подобрался.

Мало ли... Если атаман в сговоре с башкирами, то для меня и моего отряда Сакмарская крепость может стать ловушкой.

— А что я? Мое дело службу нести. Вот и буду в крепости сидеть, да не пущать. И все... Экспедиция неровен час уйдет, а нам с башкирами жить, – отвечал атаман.

— Не выйдет так. Но отчего же ты, атаман, в Петербург не напишешь, что твориться здесь? – удивлялся я, на что казак только ухмыльнулся.

Учитывая дефект на его лице, ухмылка была похожа на звериный оскал.

Не хочет атаман лезть в те дела, что ему невыгодны. Ссориться с Татищевым не хотят.

Да! Я уже понял, что к чему и откуда появился тот отряд, что напал на меня. Все идет к тому, что разжигается война с башкирами. Понятно и зачем это делается. Земля... Причем достаточно богатая. Торговля так же играет свою роль. Верят тут, что стоит только полностью подчинить башкир, котом кайсаков, киргиз, Самарканд...

Как-то много выходит кого нужно подчинить, чтобы выйти на Индию. А там еще и пуштуны, много иных народов, Тибет и горы. Дороги на Индию найдутся и это был бы просто отличный план. Но для этого нужно брать под плотный контроль многие земли.

Ресурсов при этом сжечь просто немерено. Афганские земли только чего будут стоить! А это время, пусть уже и полностью с доминированием Европы, но с недостаточно развитой медициной и санитарией, чтобы за тридевять земель водить армии. Хотя, даже такая логика не значит, что нельзя думать в этом направлении. Кто будет иметь торговлю с Китаем и Индией – тот и будет управлять миром. Ну или будет одной из сильнейших держав.

— Ешь, пей, капитан! Расскажи мне, как там, в Петербургу живут. Но после... Не враг я тебе, ну и не друг.

— Боишься, атаман?

Казак зло зыркнул на меня. Его рука машинально ударила по ляжке, где должна была висеть сабля. Но и я показывал свою решимость.

— Будет тебе... Это вам, дворянам, на эти... дуэли вызывать. Тут иная ценность жизни. Она не большая, но оттого все еще больше жить хотят. Если я пойду против заводчиков императорских, то неровен час буду объявлен бунтовщиком. Так что я не трогаю, меня не трогают. Мир тут шаткий. Кто пойдет супротив другого, начнется... Не нужно сие этим местам.

— А уже не происходит то, о чем ты говоришь? – спросил я.

— Да, но я в стороне, в крепости, на довольствии повышенном. Воно и десять пушек обещали, пороху прислали...

Я не стал больше подымать эту тему. Выгодно атаману такая ситуация, когда на его и его крепость обратили внимание, вот он и пользуется. А мне-то что делать? Я же не могу, как казаки, сиднем сидеть в Сакмарской крепости, да подсчитывать, что там власти присылают вкусного, да ценного.

— Кто нынче у башкир решает? – спросил я у атамана.

— Неужто решил поговорить с ними? – усмехнулся Степан Данилович Старшинов.

Но казак увидел мою решительность и отсутствие и намека на шутку. Да, я всерьез думал над тем, чтобы пойти и поговорить с башкирами. Нужно узнать, почему они начинают бунтовать, на какие уступки центральной власти пойдут. Я, как посмотрю, если этого не сделаю, то будет разговаривать только оружие.

Глава 9

“Безумству храбрых поем мы песню,

Безумство храбрых - вот мудрость жизни”. Максим Горький

Сакмарская крепость

27 августа 1734 года

Сегодня впервые повеяло концом лета. Это когда не только чуть похолодало. И слух, и зрение, и все чувства сообщают, что природа увядает, неприятно пахнет упадком и славным, но прошлым, предвещая морозное будущее.

Каждая пора года для меня имеет собственный аромат. И осень несёт из этих ароматов самый неприятный. Будто бы все хорошее прошло, лето угасает, а впереди – одни морозы. Вот почему зимой много праздников: без веселья не перенести нам смерть природы.

Для меня это именно так. Но я знаю, что есть люди-оптимисты, которые любят зиму, даже ждут ее с нетерпением. Наверное, в прошлой моей жизни таковых было куда как больше, чем сейчас. Ибо зима... Это страшно, если нет центрального отопления, если коммунальщики не чистят дороги, если нет магазинов в шаговой доступности и автомобилей с печками.

А ещё курьеров с термосумками и на скутерах, чтоб их так.

Так что зимой в этом времени не только умирает природа – почти все замирает, в том числе и политика, чтобы с самого начала весны выстрелить новыми явлениями, вызовами, решениями, которые назрели во время долгих вечеров в замкнутом пространстве в своих домах. И думаю, что те явления, коими выстрелит по весне башкирская земля, не понравятся многим.

Уже сейчас понятно, какой взрыв готовится. Какой очередной вызов для России, а еще и консервация проектов. Ведь только через более чем сто лет Российская империя продолжила бы свое движение в Азию, при этом потеряв возможности, что есть сегодня.

В силах ли я что-то изменить? Ну так, а для чего я здесь? Девичьи чресла мять? Хотя, не спорю, это любопытное занятие мне тоже оказывается весьма приятным.

— Это сущее безумие! — сказал прапорщик Саватеев и в отрицании покачал головой.

Я же в тот момент обратил свой взор на Подобайлова. Теперь была его очередь высказаться по поводу моего решения.

— Как вы сказали, господин капитан: смелость города берёт. Я всегда за смелость — против трусости. Но нынче... сие же словно к зверю лютому в нору залезть, — последовал ответ и от поручика Подобайлова.

Я кивнул ему, принимая его точку зрения, и теперь уже посмотрел в сторону Данилова.

— А я так думаю, что идти нужно. Если есть такая возможность, что можно исправить и предупредить войну, то это нужно, необходимо делать! Но я с вами, господин капитан, — решительно сказал Антон Иванович Данилов, привлекая на себя всеобщее внимание.

На самом деле я знал, что почти все офицеры моей роты договорились и пробовали меня отвадить от такого мероприятия, как посещение старейшин башкир. Наверное, с Даниловым они не успели стакнуться. Да и я постоянно держу его при себе. Так до сих пор не решил, что с этим офицером делать. Вот и влияю на него мнение, пробую перевоспитать и решить, где пригодится Антон Иванович дальше. А если не оставит свою затею, то... Придется принимать жесткие решения.

Ведь затея эта была мало того, что опасна и лиха, так ещё контрпродуктивна. А уж упрямства и лихости ему было не занимать – на троих хватит.

Дело в том, что Данилов вознамерился убить Эрнста Иоганна Бирона. Вот для чего он и пробрался в гвардию, чтобы быть ближе к графу.

Именно Бирона Данилов считает самой уязвимой точкой, по которой можно ударить, чтобы отомстить за все те неурядицы, которые зацепили Антона Ивановича Данилова, когда он поддерживал Долгоруковых и был, по сути, одним из перспективных выдвиженцев Ивана Долгорукова. Уже долгое время он нёс эту тайну, этот замысел.

И вот теперь, следуя слову, данному после нашей с ним дуэли, Данилов мне всё, как на духу, рассказал. Признался и в том, что сомневается, ведь дело это каторгой пахнет или виселицей, а он не хочет подставлять своих друзей, к коим, вроде как, и меня причисляет.

Но, мало ли...

И что характерно: и Саватеев, и Смолин догадываются, что Данилов просто так не мог пойти в гвардию, но молчат, предпочитая не выдавать боевого товарища. Теперь о его преступном замысле знаю и я.

Но сейчас мы далеко от Петербурга, от Бирона и других людей, которых можно вот так огульно обвинить в своих же неурядицах. И Данилов может сослужить важную службу. А там дальше я уже посмотрю, кто это так хитро подставляет этого офицера под удар, давя ему на больное.

Ведь не сам, не сам Данилов такое придумал.

Он сам в этом не признаётся, но я уже понял, что у него есть некий куратор, который, вроде как, и не руководит, но очень тонко направляет Данилова в нужную сторону. Вопрос только, в нужную сторону для кого? А кому выгодно свержение Бирона… Неужели это Остерман держит козырь в рукаве, в виде считай что сумасшедшего, по меньшей мере, фанатично страдающего этой идеей офицера?

Но теперь и я знаю, что происходит. И понимаю, что Данилов своими выпадами может и на мне крест поставить. Интересно, что и он это понимает, и все равно туда же... Бирона убить, а лучше и еще кого-то... Может, пусть бы Остермана? Интересный ход, что Данилов своего же куратора, это если я правильно догадался, убирает.

Однако нынче дело не терпит.

— Прапорщик Саватеев, у вас под командованием оставшийся отряд. Отведите всех в Уфу. Со мной пойдёт лишь отряд Данилова и мой личный плутонг во главе с сержантом Кашиным, — поднялся я с лавки, показывая всем, что разговор на этом закончен и решение принято.

— Но как же так? Господин капитан? – сделал последнюю попытку меня уговорить Саватеев.

Я строго посмотрел на прапорщика и спешно покинул помещение, любезно предоставленное атаманом Старшиновым для военного совета моей роты. А вот все остальные офицеры остались сидеть за большим столом, способным уместить даже и сто человек.

Дело было даже не в том, что они стремились доесть остатки еды, любезно предоставленные принимающей стороной, за то, что казакам будет любезно предоставлено несколько золотых монет. Офицеры теперь сидели да думали, не могли ли показаться трусами. Ведь они уговаривали меня от смелого, пусть по-своему безрассудного поступка.

Но я не считал их трусами. Тем более, что я уже прекрасно видел офицеров и в бою, и на учениях. Да и имеется у меня жизненный опыт, чтобы рассмотреть за более чем полтора месяца общения в человеке и бриллиант, и гниль.

Нужно ускориться. Скоро зима – и все, я буду скован холодом, ветрами в степи. И где искать кочевья башкир? А пока они еще ходят по степи, и можно выследить даже по съеденной траве и кострищам, куда и когда пошла та или иная орда.

Из всего того, что я узнал о происходящем в башкирских землях, я понял три важнейших вещи, которые просто не позволят сторонам будущего конфликта договориться без решительных действий.

Первое: в Российской империи просто не знают о башкирах либо ничего, либо почти ничего. И потому слишком грубо давят на веру. Как по мне, так с ней нужно быть аккуратнее. Ведь это и быт, и образ жизни, и отношение к смерти. Никто толком даже не понимает, как они станут воевать. При этом некоторые башкирские отряды участвовали в Азовской кампании Петра Великого. Потом было уже одно восстание. Башкир считают... Ну, словно бы неумехами, слабаками. Ой, как ошибаются!

Даже в Нижнем Новгороде, в Казани и в Самаре (хоть уже и меньше) говорят о том, что башкиры — вовсе неразумные люди, что они не умеют воевать, что это просто кочевой сброд. И тут, мол, нужно только волевое решение, чтобы вся эта огромная масса людей в едином порыве согласилась на любые требования Российской империи.

Между тем, у башкир даже стали появляться огнестрельные ружья, как и отряды, способные с ними воевать. Степняки, конечно же, далеко не мастаки в линейном бою, и вряд ли вовсе такой бой используют. А вот, как лучники – они отменные воины, всадники тоже, используют порою пики, против которых, если только нет дистанционного оружия, воевать сложно. Правда, в основном всё равно пользуются саблями.

Вторая причина в том, что подданство Российской империи башкирам пока что не принесло ничего, кроме дополнительных проблем. Вступая в союз, партию или компанию, мы ждём некого профита. И они наверняка рассчитывали на то, что Россия сможет вразумить других соседей башкир, и те не будут наступать и всё больше и больше отбирать кочевья у башкир.

Абулхаир-хан, правитель Младшего жуса казахов, сделал свой "ход конём". Он прикрылся подданством Российской империи и продолжил экспансию на башкирские земли. Башкиры, соответственно, недовольны этим обстоятельством, как и почти что бездействием Российской империи. И Оренбургская экспедиция началась без переговоров с башкирскими старейшинами.

Башкиры даже не знают, чего хотят русские, которые стали наводнять Степь. Им не объяснили. И даже если и хотели бы завоевать, то почему никакой информационной подготовки нет? Недоработка.

Нельзя сказать, что казахи злые, а башкиры, мол, добрые. Отнюдь: в степи творился хаос, и каждый нападал на каждого. И Младшему жусу казахов также пришлось немало терпеть от набегов и башкир, и калмыков.

Вот бы усадить всех за стол переговоров да выслушать стороны, понять, чем живут одни, какие претензии имеют к другим. Ну, а уж кто не захочет мирно договариваться... в расход.

Или на первых порах аманатов взять, чтобы все старейшины отдали своих старших сыновей на воспитание в Петербург. А там обучить и воспитать так... Что эти сыновья вернулись и были преданы России.

— И всё же, господин капитан, вы уверены, что нужно идти к башкирам? Некоторые сомневаются, обладаете ли вы на это полномочиями? И не является ли это… простите, такой вот формой самоубийства, — вот что сказал Данилов, когда на следующий день после военного совета мы уже проверяли готовность к выходу.

Я выразительно поднял бровь и помолчал, прежде чем ответить.

— Вы, Антон Иванович, не заговаривайтесь! И помните, что я командую ротой. Я старший офицер-гвардеец, как бы и не на тысячу верст вокруг. Что же до того, идти или нет... Если этого не сделать, не попробовать как-то изменить положение дел, то уже весной начнётся такое… поверьте мне, начнётся война всех со всеми. Ведь и теперь видно, что все стороны обозлены до предела. Лишь только то, что нужно несколько месяцев для подготовки, а потом наступят холода, и предоставляет нам время до весны, — отвечал я.

Понятное дело, что я действительно заключать какие-то договора – тут он прав. Но считаю своим долгом донести до Петербурга истинную картину происходящего здесь.

А для начала – хотя бы своим верным офицерам.

— На Оренбургскую экспедицию потрачены большие средства. И если войны с башкирами продлятся ещё и десять, и больше лет, то строить здесь заводы можно будет, может быть, только через столетие. А заводы России нужны. Они – наш залог побед и богатств, — продолжал я терпеливо объяснять свою позицию Антону Ивановичу Данилову.

Я чувствовал некое желание перевоспитать этого офицера. Он ведь фехтовальщик отменный, и как командир — уверенный и решительный. И если удастся его отвадить от навязчивых идей мести, то можно будет говорить, что русская армия приобрела отличного военного.

Уже к полудню мы выдвинулись из Сакмарской крепости. Причём большая часть отряда отправилась в Уфу, а я пошёл на юго-восток. Где именно располагается хоть кто-нибудь из башкирских старейшин, которые могут принимать решения если не за всех башкир, то за значительную их часть, не знал ни я, ни даже те башкиры, которые сидели в крепости и могли бы хоть что-то сказать о своих предводителях.

Может быть, они не хотели ничего говорить, и нужно было спрашивать более настойчиво, как говорят, с пристрастием. Но атаман Степан Данилович Старшинов чётко взял линию нейтралитета и не желал хоть как-то подставлять вверенный ему оборонный объект под удар степняков.

И подобное поведение ещё требовало бы своей оценки на предмет преступления. Только и я вёл себя хитро, не выговаривал казакам, понимая, что одним только намёком на то, что считаю атамана преступником, могу положить весь свой отряд. Меня просто не выпустят из крепости. Не хотят принимать жесткие решения, потому и не выпустят [в реальной истории Сакмарская крепость открыла ворота Емельяну Пугачеву].

Ну а, если бы послали какой-нибудь полк, чтобы вразумить казацкого атамана, то он уйдёт на Яик. Да и оттуда он пойдёт дальше, в Сибирь. Хватает в необъятной России мест, где мог бы укрыться казачий отряд, который потом был бы прощён лишь только за то, что в каком-то уголке огромной России есть те, которые называют себя русскими.

* * *

Исфахан

30 августа 1734 года

Русскому человеку не так легко переживать жару. Тем более, когда это – самое настоящее непрекращающееся пекло. Впрочем, если этот русский долгое время прожил в Испании, то он будет чуть лучше подготовлен к персидской жаре. Но с русского посла все едино пот лился ручьем. Так что можно было и поскользнуться на мраморной плитке во дворце падишаха.

Сергей Дмитриевич Голицын, страдающий от жары и от взмокшей одежды, все же старался подражать в манере общения персидским вельможам, но так и не смог выстроить и выучить мимику приветливого и угодливого лица. Да и сложно это сделать, когда чувствуешь и физический дискомфорт, и даже унижение.

Великий правитель Ирана, Надир-шах, основательно подошёл к вопросу подготовки встречи с новым русским послом, коим и был Сергей Дмитриевич Голицын. Русского одновременно и унижали, и показывали к нему благосклонность.

Представителя интересов Петербурга в персидском Исфахане то держали у ворот дворца падишаха по несколько часов, не предоставляя ему даже воды или подушки, чтобы сесть, то, напротив, осыпали почестями, посылая девушек, достойных быть в гареме падишаха, и обильные и разнообразные кушанья.

И у Голицына кругом шла голова: всё-таки его здесь оскорбляют или достойно принимают? Понятное дело, что персидский шах так показывает русскому послу, что не считает Россию державой, которая могла бы стать старшим партнёром для Ирана. Ибо с послом страны, которую считаешь великой, так себя не ведут.

А ещё Голицына изматывают до такой степени, чтобы все те договорённости, которые обязательно будут достигнуты между Персией и Российской империей, сыграли, скорее, в пользу Надир-шаха. Так должен устать посол, чтобы не воспротивиться худшему для себя и для России.

И вот теперь, после трёх месяцев не до конца понятных дипломатических игр, Голицын всё-таки был приглашён ко двору персидского правителя. Сделано это было неожиданно. Пришли слуги из дворца, представитель стражи шаха, и сказали, что у Голицына есть только лишь час на сборы.

Персы в какой-то мере оказались правы, считая, что русский посол будет слишком ценить встречу с Надир-шахом и не станет явно выражать недовольство той процедуре, которой должен быть перед нею подвержен.

Голицына вводили в приёмный зал, в котором на огромном троне, на постаменте — так, чтобы каждый входящий мог увидеть правителя лишь после того, как высоко задерёт голову — восседал Надир-шах.

Сергея Дмитриевича проинструктировали: если он отважится поднять голову и посмотреть на правителя, то встреча на этом сразу же закончится. Намекнули, что следующей такой встречи русскому послу придётся ждать очень, очень долго. Мол, соглашения нужны в первую очередь России, а у Персии и так в отношении Османской империи дела идут неплохо.

Если бы не жара и многие неприятные эмоции, Голицын мог бы понять, что вообще-то Ирану заключение военного союза с Россией нужно куда больше, чем это демонстрируется.

И теперь посол не то что не мог изображать приветливое выражение лица, он стоял и кусал до крови губы в немой злости. На всём роде Голицыных ещё лежал отпечаток того, что их представителя назвали шутом при дворе императрицы, чем унижали весь большой род со всеми его ответвлениями. И, если узнают, какое обращение претерпел теперь уже Сергей Дмитриевич у персидского шаха...

Нет, не должны узнать.

— Странные вы, русские, люди, — ленивым голосом, будто разговаривал почти что с пустым местом, первым, как и было положено, завёл разговор правитель Персии. — Разве может мужчина служить женщине? Больше внимания уделяйте вопросам своего престолонаследия. У меня много жён. У меня много наложниц. У меня много детей. И многие из них умрут, их, возможно, убьют, когда придёт моё время покинуть этот мир. Но государство моё не останется без мужественного правителя. Сильнейший займёт престол и поведёт дальше мою страну. Так как ты думаешь, стоит ли мне относиться к твоей стране как к сильной, если ею управляет женщина? Ваш Пётр был великим правителем...

Он сделал одними лишь пальцами такой жест, будто разводит руки – мол, и всё на том.

— Великий падишах, мы почитаем государыню свою, аки мать родную. И у неё, как у славной женщины, много сынов и внуков, которые готовы стать горой на защиту своей матери, — Голицын всё-таки смог взять себя в руки и достойно ответить.

Русский посол явился на встречу не один: сзади него были поставлены на колени некоторые члены русской делегации, а рядом ещё стоял переводчик. Если бы Голицын стал сейчас соглашаться с правителем Персии, что правление императрицы есть суть упадок России, то как бы подле государыни очень скоро не оказался ещё один шут с фамилией “Голицын”.

— Что ж, я тоже уважаю свою мать. Но считаю, что без воли отца не может проходить воспитание детей. И уж тем более в пороке женском это воспитание невозможно! Ведь женщина... Она всегда порочна, и в христианстве это так же, — Надир-шах, изложив до конца свою оскорбительную мысль, сейчас лишь наблюдал за реакцией русского посла.

Наблюдал зорко и ждал, что будет дальше.

Если русский развернётся, если встанет Голицын и пойдёт прочь, то его, конечно же, силой развернут, чтобы не показывал спину падишаху, но более препятствовать послу никто не станет. Ну а на следующий день Сергею Дмитриевичу подарят один из тех камней, что были взяты Надир-шахом во время последнего похода в Индию.

Конечно же, не попросят прощения у русского посла, но намекнут на то, что следующая встреча будет более дружественной , и тогда переговоры обязательно продолжатся. И уже в более деловом и угодливом ключе — для России.

Сейчас же с произнесённой инсинуацией Надир-шах последовал советам своих вельмож. И они оказались правы: России очень сильно нужен мир и даже военный союз с Ираном. Настолько, что посол теперь унижается и молчит. Значит, скоро будет война — и это уже не секрет ни для персов, ни для османов. А при таких обстоятельствах можно выторговать еще большее.

И тогда правитель высказал следующую мысль.

— Я понимаю, посол, что хочет твоя женщина-правительница. И ей я пошлю хорошие подарки. И даже признаю за ней право повелевать на русской земле. Но ты, посол, прямо сейчас мне напишешь верительную грамоту, что Дербент, да и весь Северный Кавказ, оставляешь за мной, — сказал Надир-шах и увидел, как дёрнулась голова Голицына.

Посол всё-таки поднял взгляд, но нашёл в поле зрения лишь ступеньки, которые вели к трону падишаха. Сам Надир-шах сидел так, что Голицыну нужно уж очень высоко задирать голову. А после уже русский посол подхватился — и опять опустил голову, так и не рассмотрев правителя Ирана.

— Дагестан мы можем передать лишь только в том случае, если участие Персии будет более деятельным. Если вы ударите в сторону Карса или Трапезунда, отсекая османские силы в том числе и от Кубани, — как по писанному говорил посол.

У Голицына были предписания, которые сейчас он озвучил, будто бы рассказал заученное стихотворение. В Петербурге сидели не идиоты, и они понимали, на что именно рассчитывает персидский шах. И чем можно будет его заманить в военный союз.

Ещё Пётр I имел проект создания своего рода русского анклава в том числе и по южным берегам Каспийского моря. Дербент был необходим.

Хотя никто из них не стал бы про себя отрицать и то, что северокавказские небольшие государства доставляли очень много неудобств, и говорить о контроле России над этой территорией вовсе не приходилось. Скорее, там всё влияние было поделено на три части, где одна треть еще была и у Персии, одна часть — у Османской империи.

И Андрей Иванович Остерман, как глава внешней политики Российской империи, был готов пожертвовать этими территориями — лишь бы только персидская держава деятельно участвовала в будущей войне.

Прутский поход Петра Великого 1711 года всё ещё довлел над умами в Российской империи. Тогда, опьяненные успехами умы Петра и его приближенных посчитали, что османов можно бить и что это будет не самым сложным делом для России нового образца. Но, как показали события, было ещё крайне преждевременно говорить о каких-либо серьёзных поражениях Османской империи. Россия оказалась не готова к большим, изнуряющим войнам с турками.

— Мы ударим на северо-запад от Багдада. Другой наш удар будет на Дербент. И это всё, чем будет участвовать Персия в этой войне. Покажите своими европейскими армиями, что вы хоть чего-то стоите, а уже потом приходите и требуйте! — сказал падишах, а Голицыну сразу же показали на дверь.

Вернее, не так – его и вовсе стали отводить под руки, не позволяя повернуться спиной к правителю персидской державы. Голицына немного ударили о дверной проём его же седалищем. Однако Сергей Дмитриевич сделал вид, что не заметил этого.

Галицын очень рассчитывал на то, что его, сразу же по возвращению из Ирана, обратно отправят в Испанию. Там он был русским посланником и при этом ощущал себя великолепно. Красивый двор, величественные здания, утончённые европейские манеры и традиции кабальеро — это больше, намного больше нравилось Сергею Дмитриевичу Голицыну, чем непонятный и чуждый ему Восток.

* * *

Башкирские земли

1 сентября 1734 года

Мы быстро стали на след башкир. Тут хватало представителей этого народа. На второй день я уже смотрел в оба глаза, с усилением от оптического прибора, где же те кочевники, с которыми я вступлю в контакт. Словно в кинофильмах будущего про пришельцев.

И вот он, контакт. Самое простое для человека – это агрессия. Если что-то не понятно – бей; если страшно – бей; если обидно... Вот и нас, как только мы специально показались большому башкирскому отряду на глаза, стали обстреливать.

— Не отвечать! — кричал я, когда первые стрелы полетели в мой маленький отряд.

Мы укрылись за заранее подготовленными щитами и просто пережидали обстрел. Стрелы не пробивали массивную дощатую преграду, от чего можно было быть вполне уверенным, что в этот раз потерь ни убитыми, ни ранеными в отряде не случится.

— Коня мне! — прокричал я, когда непродолжительный и бесполезный обстрел закончился.

В зрительную трубу я видел, как в нашу сторону устремились более четырёх десятков всадников. Ещё более сотни остались стоять на месте. Очевидно, там предполагали, что этого количества хватит, чтобы разбить мой небольшой отряд, состоящий из чуть более тридцати солдат .

Это они, конечно, опрометчиво поступают. Я уже видел возможности своих бойцов, чтобы не просто стоять в обороне, но даже в значительной степени потрепать башкир.

Да, в таком бою у меня были бы большие потери, но, учитывая тот опыт, который мы приобрели в первой стычке со степняками, все возможно. Когда мы поняли, как можно более эффективно использовать своё оружие, то стали еще грознее. Всё-таки лук со стрелами лишь не намного более дальнобойный, чем даже стрельба из гладкоствольных фузей.

А если пускать стрелы не наобум, а прицельно, то, как ни странно, такое оружие даже может быть на каких-то десять-двадцать метров более эффективным. В то время, как пуля была намного более смертоносна, чем наконечники стрел.

— Поручик Данилов, если мы погибнем, то вам предстоит вывести отряд и отправиться в Уфу! — отдал я последнее распоряжение.

После я лихо запрыгнул в седло на спине самого сильного и быстрого коня. Уже научился более-менее верховой езде, не позорюсь, это уж точно. Хотя и не лихой наездник. Рядом меня уже ожидал сержант Кашин.

И вправду опасное я затеял мероприятие. Прямо сейчас нас двоих могут просто расстрелять издали, прервав мой пока что столь славный жизненный путь. Но первая моя жизнь была отдана Родине. Во второй жизни я также служу России. Так что должен предпринять теперь этот поход, помогая моему государству в будущих свершениях.

— Сомнения прочь! Уходит в ночь отдельный... — вырвалось у меня, когда мы с Кашиным двинулись навстречу сорока обозлённым степным воинам.

Безумству храбрых поём мы песню!

— Вжух! Вжух! — засвистели стрелы, устремившись в нашу с Кашиным сторону.