Фаворит-2. Служу России!

Глава 1

Нет ничего лучше, чем возвращаться туде, где ничего не изменилось, чтобы понять, насколько изменился сам.

Нельсон Мандела

Петербург

19 июня 1734 года

— Ты с кем разговариваешь? — спросил я, готовясь встряхнуть его и привести в сознание.

Какую бы я пакость ни сотворил, но я офицер гвардии, дворянин. Так что я не могу позволять со мной так разговаривать. Вот и пусть подумает о возможных последствиях от своего эмоционального спича.

— Неблагодарный подонок! — на английском языке, с приветливой улыбчивой гримасой на лице, произнес мужик.

— Неделю живу у тебя бесплатно за такое оскорбление, — также с улыбкой произнёс я, но поспешил добавить: — Харчуюсь такоже без оплаты. Воспротивишься, так и сам палками отхожу, ещё и подумаю, с чего бы ты, немец, на гвардейца Её Величества, цельного капитана Норова, русского дворянина, пасть открываешь. Нет ли крамолы на государыню?

На наш крик выбежали ещё двое рослых детин. Сходство лицами заставило меня подумать, что это сыновья трактирщика. И они были на целую голову выше своего батяни. Воображение сразу нарисовало гром-бабу, которая смогла родить таких богатырей. Успел только посочувствовать трактирщику.

— Вы? Как вы посмели? — начал было выговаривать мне ещё и один из прибежавших бугаёв, но грозный взгляд отца семейства заставил того замолчать.

— В дверях не стойте! Есть и спать желаю. А если что, то за вины свои превелико отплачу, — сказал я и двинулся вперёд.

В трактирах этого времени мне ещё не приходилось бывать, поэтому антураж был для меня в новинку и любопытен. Никакого намёка на эксклюзивный интерьер здесь заметить нельзя было.

Массивные столы, приставленные к ним лавки. По углам были заметны зонированные ширмами особые столики. Там уже стояли стулья, да и столы были покрыты белоснежными скатертями. Учитывая то, что заведение располагалось, можно сказать, в центре нынешнего Петербурга, в весьма оживленном районе, то жил я чуть ли не в одном из престижнейших мест города. Сомневаюсь, что в Петербурге много гостиниц.

— Проводите меня в мою комнату, туда же принесите еды и доброго вина! Лучше всего подогретого венгерского, с перцем! — распорядился я.

— Без оплаты так богато харчеваться? — изумился трактирщик.

— Держи, и раньше следующей недели чтобы не задавал больше вопросов об оплате, — сказал я и дал трактирщику золотой ливр.

Хозяин заведения посмотрел на меня, на монету, взял её в руки, начал крутить между пальцев. Я ждал, что он её ещё примет на зуб, вроде бы, таким образом особые знатоки определяют, настоящее ли золото, но этого не произошло.

— Марту более не обижайте, господин офицер! — умоляющим тоном попросил меня трактирщик. — Но и… я слова не скажу против. Этакия монеты глаза мне закрывают. И не увижу чего не нужно.

Ах ты гад какой! Не видел я еще Марты, не понимаю до конца, какие у меня могут быть отношения с ней, но тут уж и без того ясно — отец продает свою дочку.

Видимо, мне теперь придётся расхлёбывать повышенную сексуальную активность моего реципиента. Учитывая то, как внутри меня бурлят гормоны, справиться с их потоком может только особо терпеливый человек.

И даже мне, бывшему столетнему старику, крайне сложно совладать с буйством организма. Чего уж тут говорить про девятнадцатилетнего парня, ещё и весьма приятной наружности, который не должен ощущать недостатка в женском внимании.

Золотая монета резко охладила пыл трактирщика, и он уже не без удовольствия проводил меня в примыкающее к трактиру соседнее здание, где мы поднялись на второй этаж.

— Не гневайтесь, господин офицер, но прибытия вашего не ожидали, и в комнате не прибрано, — сказал хозяин этого, так сказать, гостинично-ресторанного комплекса. — Нынче же Марту разбужу, дабы пришла прибраться. А у господина хватает серебра, чтобы ещё и долг выплатить? И Марте бы за прибранное доплатить?

— С собой золота немного. Не буду же я при себе таскать много денег, — соврал я.

На самом деле у меня было с собой не много, а очень много денег. Пятьсот золотых — это столько, что я могу купить все заведение, в котором сейчас нахожусь. Ну и прикупить себе людей, что сейчас передо мной. Вот только нужно ли об этом сообщать? Сокровища, если они ещё и плохо лежат — это то, что может у человека не только отключить инстинкт самосохранения, но и блокировать все морально-этические установки.

Комната была… М-да… Маленькой, как та каюта капитанская, где лишь спать можно, но ничего более. Может, мне улучшить свои жилищные условия? Нет, преждевременно сейчас сорить деньгами. Мне еще предстоит немало чего приобретать. И не факт, что лошади, что были мной затрофеены, прибудут ко мне.

Я все добро в виде трофейного оружия, своих личных семи коней, часть денег и предметов, что могут быть проданы — всё это оставил на сохранение полковнику… уже, так получается, генерал-майору Юрию Федоровичу Лесли. Достаточно ли данного им слова, что все это ко мне и вернется? И хватило ли для платы за сохранность вещей подарка в виде лучшего жеребца и украшенной офицерской шпаги француза?

Вынужденная мера, так как пока я не мог всё перевезти с собой.

Неожиданно дверь распахнулась, и мне на шею бросилось что-то приятное, мягкое, рыжее. Сперва чуть было не сработали одни рефлексы, когда я дёрнулся перехватывать девичью руку, чтобы провести болевой приём. А потом проснулись другие инстинкты.

Хотелось… Да чего уж там самого себя обманывать? Даже очень захотелось. Но я нашёл в себе силы, взял девушку за плечи и чуток от себя отодвинул. Не пожелай я полюбоваться, насколько хороша лицом барышня, то не получилось бы разлепить объятия.

Хороша. Вот ей-богу, хороша! Даже со всеми скидками, что моему организму почти и не важно, кого этого…

— Я рада, что ты есть! — с акцентом сказала девушка.

— Я есть, не могу не есть! — отшутился я, увидел сморщенный лобик девушки, что пыталась проникнуться моими словами, усмехнулся и добавил: — Говори на немецком!

— Ты же на мне женишься, как обещал? Ты же для этого вернулся? — спросила девица, а я чуть было не поперхнулся.

Красавица, да ведь я вас не знаю совсем.

— Нет. Жениться на тебе я не предполагал никогда, — мне стало жалко девушку, но лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

Видно, бравый гвардеец решил обещать всё, что угодно, лишь бы только заполучить себе в награду такое прекрасное женское тело. Но теперь перед нею — новый Норов.

Она была слегка полновата, между тем, по местным меркам могла считаться даже худышкой. Милое девичье личико, кудрявые рыжие волосы, сопутствующие женской красоте выпуклости. Такая дамочка не может не нравиться. И недаром даже барон знаком с Мартой, вот только благосклонности её не добился.

Выходило, что она своего рода достопримечательность, на которой обламывают свои зубки самые похотливые зверьки Петербурга. А я как раз-таки тот зверёк, который раскусил этот орешек. Но что мне со всем этим делать? Нет, одна мысль всё никак не покидала мою голову, признаться, только именно эту часть тела…

— Ну же, чего плачешь? — сказал я, приобнимая девушку за плечи. — Теперь я буду с тобой предельно честным. Ты очень красивая, даже слишком красивая. И что сказано, что сделано, уже не вернёшь.

— Я готова быть для тебя той, какой назначишь. Хочешь, хоть в крепостные пойду к тебе? — всхлипывая, дрожащими губами говорила девушка.

— Не надо. Просто давай жить! — говорил я, а внутренний зверёк превращался в зверя, начиная ожесточённую борьбу с моей совестью и моралью.

Нет, не будь у меня в прошлой жизни в потомстве почти что одни девчонки, кинулся бы сейчас на эту рыжую, пообещал бы ей луну сорвать с небосклона, лишь бы только она подарила эту ночь, а следующей ночью пообещал бы солнце, но только чтобы продолжить. Но нет, жениться на подобной девице — это сразу же многократно понизить свой социальный статус. То, что можно было сделать Петру Великому, когда он венчался с Мартой Скавронской… Кстати, тоже с Мартой… Этого делать мне нельзя.

Брак, если это, конечно, не по огромной любви — дело политическое. Я так и не знаю, кто мои родственники, если они вообще есть. Это нужно узнать, буду в расположении полка — попробую добиться всех сведений, которые должны быть на меня у секретаря. Но уже понятно, что если я капитан, да ещё и гвардеец, если в какой-то мере обласкан, пусть и ситуативно, императрицей, то нужно думать о таком браке, который бы двигал бы меня вперёд, а не создавал новую порцию проблем.

— Так ты меня отвергаешь? — Марта поменялась в лице, оступила на два шага назад.

Её лицо исказила злобная гримаса. А девочка-то с характером! Любовь любовью, а норов свой показывает.

— Я не отвергаю тебя, но хочу, чтобы ты всё понимала, чтобы между нами не было лжи. Хочу ли я возлечь с тобой? Очень, — продолжал я рубить правду-матку.

— Вот ещё! Не бывать этому более! — выкрикнула девица, а из ее глаз покатились слёзы.

Марта развернулась и, в чём была, в ночной рубахе с накинутым капотом, выбежала из моей комнаты.

Может, и нужно было отключить в себе старика, оставить молодого парня, будучи которым, я уже проверял бы кровать на прочность в компании с огненной бестией. Нет, не хочу этой девочке всю жизнь поганить. Но мне, вполне возможно, ещё придётся многие судьбы ломать. Не стоит этим пользоваться и увлекаться там, где не обязательно.

Через полчаса принесли еду. Несмотря на то, что золотая монета — это огромные деньги, ел я варёную курицу да заедал уже затвердевшим хлебом. Пиво было… не очень. Явно что только-только сваренное, даже теплое — не настоялось. Всё-таки в будущем, пусть и на основе химикатов, пиво было вкуснее.

И тут ужменя стало клонить в сон, бороться с этой напастью было исключительно невозможно. Да и зачем, если есть кровать, если есть ортопедический матрас — ткань, внутрь которой запихали солому, а визуальный осмотр спального места не выявил клопов.

* * *

Петербург

19 июня 1734 года

Лишь только кажущееся добродушным лицо, буквально исполосованный морщинами лоб, пролысина и, в целом, редкие волосы… Это всё то, что было видно мужчине, вошедшему в кабинет к одному из самых влиятельных людей России.

Андрей Иванович Остерман часто уходил в себя, на некоторое время задумываясь и создавая порой долгие, неудобные паузы в разговорах. Конечно, лишь только с подчинёнными либо с людьми, которых он не считал себе ровней. Подобное поведение в присутствии императрицы или же высших сановников попросту недопустимо.

Вот и сейчаскабинет-министр, ведающий иностранными делами, смотрел на вошедшего с некоторым недоумением. Остерман как раз составлял свой рабочий план на ближайшую неделю. И всегда он это делал лишь в гордом одиночестве, продумывая каждый шаг и раскладывая все вероятные события по полочкам.

Но пришедший к нему молодой немецкий дворянин был послан графом Рейнгольдом Лёвенвольде. И обер-гофмаршала, своего единственного союзника по внутри дворцовым интригам, Остерману игнорировать было не с руки. В конце концов, Андрею Ивановичу Остерману во многом благодаря Лёвенвольде всё ещё удается быть на вершине власти, несмотря на то, что граф Бирон спит и видит, как бы скинуть их обоих.

— Что у вас? — на выдохе, даже не скрывая своего пренебрежения, спрашивал Остерман.

Разговор, что удивительно, Андрей Иванович начал на русском языке. Это граф Бирон уже четвёртый год учит русский язык, да всё никак не отделается от жуткого акцента. Остерман же был более способным к языкам, да и ко всему остальному, кроме, может быть, к тому, чтобы получить доступ к телу императрицы.

Случись и такая оказия, и Остерман был бы еще и статным красавцем, то Россия познала бы, возможно, самого совершенного фаворита в своей истории, никем непотопляемого, никем не убиваемого. Но ко всему этому мудрого изворотливого — царя всех плутов.

— Можно говорить на немецком языке? — спрашивал вошедший, а Остерман жестом показал, что он не против. — Я находился у Петергофа, отслеживал тех, кто приезжал к государыне. По воле своего господина это делал. И появился весьма любопытный гвардеец.

Остерман сначала небрежно кивнул.

— Я знаю, что господин Бирон отлучался от матушки-государыни для встречи какого-то гвардейца. Весьма вероятно, что и не гвардейца вовсе, а тех реляций, что он везет. Герцог всегда старается перехватить хорошие новости… Немудрено… — теперь хозяин кабинета подобрался, понимая, что информация для него может быть важной. — Продолжайте!

Слуга Лёвенвольде рассказал, как уже давно подкупил одного из слуг Бирона, чтобы узнавать информацию. И этот информатор рассказал о гвардейце-измайловце, и что тот вез огромные сундуки с золотом.

Толь всячески набивал себе цену, раздувая щеки. Андрей Иванович же не мешал гостю пыжиться и важничать. Пусть рассказывает хоть в какой манере, главное — дело. Мало ли, и этот человек Лёвенвольде пригодится самому Остерману. И ведь ясно, почему так откровенничает Толь. Лёвенвольде все чаще чувствует недомогания, вот и ищет гость нового хозяина.

— Матушка-государыня в своей манере была? — уточнял Остерман, что-то начиная записывать на чистый лист бумаги.

— Да, но весьма благодушна к гвардейцу. Я не знаю, чем его одарили, попытался об этом расспросить самого гвардейца. Я предполагал его сопроводить в Петербург… — Толь замялся.

Он не хотел рассказывать о том, что в какой-то момент испытал даже страх перед гвардейцем. Порученец Лёвенвольде тогда почувствовал, что этот гвардеец не то что не испугался — он был готов действовать очень жёстко, к чему Толь не привык. Силовые методы были не для порученцев, чаще всего он занимался договорённостями, разговорами — и имел исполнителей в кровавых делах.

— И вы были вынуждены ему уступить. Вместо того, чтобы добром сопроводить этого гвардейца до места назначения, узнать, кто он, где и с кем проживает… Вы отдаёте себе отчёт, Толь, ведь императрица могла наградить его сразу и генеральским чином! С неё останется. И что интерес к герою со стороны Бирона — это и наш интерес! — отчитывал Остерман даже не своего человека, а порученца союзника.

Связка Остерман — Лёвенвольде была весьма сильна и при дворе, и за его пределами. Остерман знал, что возлагаемая Бироном надежда на Ягужинского, назначенного генерал-прокурором, как на человека, способного противостоять им, Лёвенвольде и Остерману, не оправдалась. Знал, что сейчас герцог Бирон ищет иных таких людей.

И вот, когда Ягужинский стал сильно сдавать по болезням, когда Бирон ещё не вытянул из небытия фигуру Артемия Волынского, появляется некий гвардеец Измайловского полка, который не так давно воевал под командованием Миниха и был им же послан в Петербург.

— Передайте своему господину, что я сильно обеспокоен тем, чтобы не произошёл союз между Минихом и Бироном. Этот гвардеец мог бы стать поводом для их сближения, — сказал Остерман с задумчивым видом.

— Но… примирить Миниха и Бирона невозможно! — с чувством воскликнул порученец.

На секунду повисла тишина, которую можно было бы даже счесть и оскорбительной.

— В этом мире нет ничего невозможного, когда на кону стоит власть! Нельзя исключать никаких вариантов развития событий, — поучал принесшего новости Андрей Иванович.

Быстро написав письмо своему союзнику графу Лёвенвольде, Остерман отпустил порученца. При этом, как и положено, наградил его сразу двадцатью рублями. Невесть что, но эта информация не стоила большего. Но она не стоила и меньшего. Тем более, прозвучали намёки, что если и дальше Толь будет приносить важные новости, то суммы вознаграждения могут увеличиваться.

Остермана нельзя было назвать самым богатым человеком России, впрочем, никто доподлинно и не знал, сколько у него денег. Да, Андрей Иванович не был таким скупердяем, как один из богатейших людей России кабинет-министр Головкин. Но и выпячивать своё богатство Остерман никогда не спешил.

Порученец графа Лёвенвольде ушёл, а Андрей Иванович вдумчивым, удивительно аккуратным движением порвал бумагу, на которой уже был набросан план на ближайшую неделю. Внутреннее чутьё одного из главных интриганов Российской империи говорило о том, что весьма непрост может быть этот визит гвардейца к императрице.

Государыня сильно падка на все блестящее, особенно на золото. Кроме того, если этот гвардеец ещё и русский, то на фоне усиливающегося глубинного противостояния засилью немцев, измайловец может достаточно быстро возвыситься. Это же должен понимать и герцог Бирон.

Никогда Андрей Иванович Остерман не действовал быстро и решительно. Все его поступки, все его интриги были всегда исподволь, практически незаметными. Так что и теперь Андрей Иванович решил, что нужно лишь издали присмотреть за гвардейцем, понять: может быть, он, Остерман, нынче дышит на воду, а гвардеец собою ничего не представляет? Так… Вспыхнула звездочка, да сразу и погасла.

Задумавшись, он даже повёл рукою, будто пытался поймать исчезающую звёздочку. Поймать и под лупу.

Однако ж важно понять, а чем же наградила государыня такого героя. Если измайловец получил хотя бы чин майора, то он уже становится определённой фигурой. Тем более, что, как Андрей Иванович понял из рассказа Толя, проявлял несколько глупости и наивности, но был при этом даже и слишком молод.

— Молод. Статен… Пригож и мужественен… А что если… — недобрая ухмылка появилась на лице, а морщины задумчивости на лбу несколько разгладились.

В голову непотопляемого интригана пришла одна, как ему показалось, интересная мысль. Идея эта может и изрядно напугать саму императрицу, и вновь сделать Андрея Ивановича Остермана нужным для российского престола. Может быть, даже его спасителем — хотя это уж и вряд ли.

— И невозможное возможно! — произнёс Андрей Иванович и с энтузиазмом стал разрабатывать новый план на следующую неделю.

Он решил быстрее написать бумаги, а после начать действовать. За гвардейцем нужно проследить. По крайней мере, важно убедиться, не начал ли Бирон очередную игру. С графа-курляднца станется, ведь он истинно неугомонный.

— Был бы еще и умным Бирон, так горе было бы всем нам! — вслух озвучил свои мысли Остерман. — С таким-то рвением… Все не уймется курляндец. И явно с этим гвардейцем что-то задумал… Но что? Узнаем, вряд ли нечто сложное.

Сложив листы бумаги, Остерман отпил уже давно холодный кофе, поморщился, «родил» еще одну морщину на своем многомудром лбу и направился к своему человеку, ответственному за оперативную работу.

Шальная мысль пришла в голову Остермана, да и не одна, нужно только выяснить, является ли гвардеец тот человеком Бирона или Миниха.

Глава 2

Я не могу дождаться возвращения домой (где бы он ни был), в кровать, невротичный, плохо питающийся и жалующийся, какая дерьмовая погода.

Курт Кобейн

Петербург

20 июня 1734 года

Проснулся я с первыми петухами. Удивительно, что в Петербурге так много петухов! Нет, ни в коем разе я в данном случае не применяю уголовную лексику. Птиц здесь много. Более того, из приоткрытого окна я даже услышал мычание коровы. Вот так, в центре столицы Российской империи пасутся коровы, кричат петухи, бегают курицы… И это нормально.

Я встал и, оставаясь в одних штанах по типу лосин, решил размяться. Если этот предмет гардероба меня уже переставал смущать, так как был практически полностью покрыт сверху камзолом, то сейчас я и вовсе воспринимал своё одеяние как какой-то элемент спортивной формы. В будущем и мужики, и девушки в занимались в этих самых тайтсах в спортивном зале — и нормально, никого не смущало.

Три подхода по тридцать отжиманий, немного нагрузки на пресс. Приседания, причём, на одной ноге, держась за стену. Бой с тенью — примерно сотня ударов по мужику, которого я только представлял перед собой. Это была зарядка, которая должна начинать каждый день. А вот где тренироваться всерьёз — это большая проблема!

Когда я уже и сам думал выглянуть из-за двери и крикнуть, чтобы принесли какое-нибудь ведро с водой, чтобы умыться, в дверь постучали.

— Ваше благородие, это Кашин! Вы тама? — услышал я из-за двери.

— Тама! — усмехнулся я и подошёл к двери.

Я убрал приставленный к дверному проёму стул, предварительно сняв с него жестяной поднос, открыл дверь. Если бы ночью кто-нибудь рвался в мою комнату, то грохот от падения стула и жестяного подноса обязательно разбудил бы меня, и я смог бы хоть что-то сделать в свою защиту.

Вот такая вот система местной, местечковой сигнализации.

Да, может быть, у меня теперь и преувеличенное ожидание неприятностей, но всегда лучше быть готовым к неожиданностям, чем впоследствии упрекать себя же, что не проявил бдительность. И потом, это, как ни крути, дисциплинирует.

— Это хорошо, что ты меня нашёл. Вещи мои целы?

— Разве же сложно сыскать вас! Все уже знают, что у вас была симпатия с Мартой. Я был вчера в полку. Говорят там и иное… Что вы, ваше благородие, уже не благородие, а высокоблагородие! Бают, что капиатном стали, — с лукавой усмешкой говорил мне сержант.

— Чтобы я от тебя больше не слышал ни о Марте, ни о других девицах, если я не спрошу. Спускайся в трактир, закажи позавтракать!

— Лепёшки с салом? Я видел, как Франц их печёт. Уж больно смачно дурманят, — Кашин аж глаза закатил.

Я подумал о том, что это вредная еда, что стоило бы её избегать, но почему-то сегодня хотелось съесть какой-нибудь гадости типа беляша, чебурека, оладий с салом. Так что я дал свое добро, чтобы Кашин заказал на нас сразу двойные порции. Самый главный приём пищи — это завтрак. Бог его знает, получится ли где-нибудь ещё пообедать или поужинать. Но уж явно голодными мы не будем.

А день обещает быть нелегким. Мне предстоит и дальше вживаться в обстоятельства, отыгрывать роли, продолжать чужую жизнь делать своей. Пока это получается.

Но что ждет впереди, непонятно! Нужно сделать шаг вперед, чтобы узнать, что ждет впереди. И ни шагу назад, там я уже был и возвращаться к прошлому, конечно, можно и нужно, но лишь в своих мыслях.

Мы вкушали эту жирную еду, но, как и многое вредное, она казалось ну очень, просто преступно вкусной. Ели и разговаривали, как устроена служба в Измайловском полку. Говорил, в основном, Кашин, мне его, словоохотливого, нужно было только подтолкнуть к нужной теме. И тогда сержант словно забывался, с упоением рассказывал, не пропуская даже мелочей. Словно та сила, что закинула меня сюда, давала через Ивана Кашина такой вот справочный центр.

Это не армия — это бардак. По крайней мере, невозможно понять, как вся эта система может работать. Прежде всего, разговор велся про гвардейский Измайловский полк. Элитный полк, третий по значимости в Российской империи. Что же тогда должно твориться в армейских полках?

Как можно обучать солдат, как и вовсе наладить дисциплину, если офицеры, да и сами солдаты, квартируются кто где… Да, рядом с Адмиралтейским островом расположены три одноэтажных, но длинных дома, своего рода казармы, где проживают только лишь солдаты.

Но ведь все остальные живут по трактирам, квартирам, частным домам, да где придётся. Было сказано, что Измайловский полк должен быть расквартирован недалеко от Адмиралтейского острова. Так это и делается — но без всякой системы.

— Ваше высокоблагородие, неужто запамятовали, где канцелярия полка находится? — спрашивал Кашин.

Сержант сегодня утром что-то очень много спрашивает меня, почему я забыл то или иное. Мол, забыл я ещё и о том, что, оказывается, Густав Бирон не стал, по сути, командовать Измайловским полком, что он всего лишь один из трёх майоров, правда, с приставкой «премьер». Это означало, что брат фаворита императрицы — главный майор, но даже не подполковник. А ведь на приёме у государыни звучало, будто бы Густав — самый главный человек в гвардии.

И вновь мне приходилось больше слушать, чем спрашивать. Но почему он мне всё так безропотно пересказывает? Всё-таки не такой он и глупый человек, чтобы не увидеть различие меня нынешнего от того офицера Норова, которого он знал раньше. Если бы эти различия не нравились сержанту, то, наверное, ему в голову могли полезть и разные мысли. Мало ли, может, я бесноватый. Но пока что он хоть и руками всплёскивал, а пояснял.

Я нашёл-таки секретаря полка, так сказать, оперативного командующего Измайловским полком. Не было, оказывается, на месте никого, кто был бы старше капитана. Ну и назначили бы меня исполнять обязанности командира полка! Так нет, это недопустимо. Такая чехарда с командованием связана с тем, что был ряд лиц, которых назначали офицерами гвардейских полков лишь номинально, эти люди как бы почётную должность получали. А многие офицеры теперь на войне, часто в роли порученцев и с особыми миссиями.

— Не запылился ли, господин Норов, явился? А что на службу приходишь в столь поздний час? Капитанам и вовсе ходить на службу не нужно, иль у матушки-императрицы нарекли по-иному, в родственники кому подалися? — сидящий за столом мужик оказывался не в меру словоохотливым.

Я только ещё обдумывал форму приветствия, которой должен был представиться, как он уже выдал целую тираду с не очень уместными намёками.

— Прошу обращаться ко мне уважительно! — сказал тогда вместо «здрасте» я.

— Возвернёшь долг, то и уважительно будет. А пока… Хоть бы и капитаном назначили… — пробурчал секретарь что-то записывая в тетради. — Ну вот… Мазанул в документе…

Казалось, что он сейчас расплачется, поставив кляксу. Особо жаль чинушу, правда, не было. Всё всплывают какие-то грешки моего реципиента. Вот теперь долги…

— И сколь я задолжал вам? — спросил я.

— А то запамятовали, господин Норов? У меня давеча, перед отбытием вашим, три рубли брали. И будет вам в кости играть! Жалование на год вперед проиграли… У капитана, и то поболее денег будет… — с немалой долей иронии говорил секретарь.

Не сказать, что три рубля — это огромные деньги для моего нынешнего финансового состояния. Но всё равно неприятно. В сущности, если добавить ещё рубль, то выйдет мой месячный постой в трактире.

Я залез в свой внутренний карман, нащупал там три кругляша, из наиболее крупных. Это из-за них пришитые не так давно карманы отвисали. Передал деньги секретарю.

— И запомните, что Норовы всегда платят по своим долгам! — торжественно произнес я.

Прямо-таки Ланнистер из произведения Мартина «Песнь Льда и Пламени». Эти тоже всегда говорили с тем, что по долгам платят.

— Скажу эту шутку иным! — улыбнулся секретарь. — Будет вам, Александр Лукич, смешить меня. Но коли сказали то, с чем и дале думаете жить, то ещё рублей двадцать заготовьте. Мойже быть, и хватит со всеми долгами расплатиться.

Ясно, значит, не впервые он, то есть я, брал да не расплачивался. Что ж, полезно знать, но больше такому не бывать.

— Благодарю вас. Если кому я должен, отправляйте ко мне, расплачусь со всеми! — заявил я, уже успев обматерить мысленно своего реципиента.

— Так и поступлю. Но иное дело есть. С первыми петухами прибыл вестовой из Петергофа с вашим назначением… Выслужились, стало быть. Вот и по долгам в коем веке платить вздумали… На войну отбыл один Норов, там его подменили — и вернулся иной? — задумчиво, но с какой-то игривостью размышлял вслух секретарь.

Я улыбнулся.

— Рядом со смертью побывал, много я передумал, вот и стал иным, — как можно более бодро сказал я.

Однако в какой-то момент мне пришлось даже внутренне содрогнуться, благо что внешне не показал признаков волнения. С другой стороны, люди могут какие угодно найти объяснения моим изменениям, но докопаться до правды не получится. Мне придётся хранить внутри себя величайшую тайну, далеко и глубоко ее затолкать. А ещё лучше, чтобы я и сам забыл о том, кто я есть на самом деле. Тогда никакая Тайная полиция не откопает… Впрочем, если я забуду, то как я буду мир изменять? Мое главное оружие, мои инструменты — это мои знания. Эх, сейчас быдоступ в интернет!.. Но кое-чего и без сети знаю, а всё и сразу мне и не нужно.

— Назначение ваше я принял, токмо начальствующее лицо его не затвердило. Никого и нету нынче в полку, старше чином капитана. Посему и надлежит вам со своим плутонгом…

Ввиду того, что из двух плутонгов по числу один только и возвернулся с войны, секретарь сразу же объединил всех солдат в одно подразделение. Тут, почему-то, начальствующего лица не потребовалось.

— Посему с плутонгом тем и отбыть следует до Тайной канцелярии розыскных дел. Пополудни быть там! — тон секретаря менялся с каждой фразой от сожалеющего о потерях среди моих солдат до предельно строгого, когда прозвучало предписание по службе.

— Спаси Христос, Иван Карлович! — сказал я, взял из рук секретаря маленькую, даже очень маленькую бумажечку с предписанием, развернулся и вышел.

С такими чиновниками нужно всегда иметь хорошие отношения. Они зачастую персонажи гадкие, способные на мелкие пакости. Там не записал, там поставил в конец списков — и начинаются палки в колеса. Так что распрощался я с благодарностью и вежливо.

Следовало бы немного подумать о том, чем именно занимается гвардия и Измайловский полк в частности. Я и ранее уже об этом знал. Уж про службу Кашин рассказывал много, и даже не нужно было хитрить, чтобы вытягивать из него информацию.

Если исправно нести службу, что, на самом деле, не так уж и часто дергают. Может, из-за этого и получается, что в гвардии возможно создание пьяного вертепа. Это же как с солдатом, который не занят делом. Он тогда потенциальный дезертир. А когда нужно махать лопатой «отсюда и до обеда» или пожелтелую траву красить в зеленый цвет, так и мыслей о нарушении дисциплины не возникает.

Но что нужно, так это приходить каждое утро сюда, в полковую канцелярию. Тут же, до полудня, секретарь выдаёт поручения, если они есть. Может выдавать и не секретарь, да и вовсе это не его задача. Но командирского состава как такового нету, следовательно, когда начальства нет, то главным учреждении становится уборщица, в нашем случае, секретарь.

Густав Бирон отправился на войну, должен был присоединиться к дивизии Ласси. Кстати, это тоже такой момент, что-то из разряда придворных интриг. Густав Бирон ни в коем мере не хочет подчиняться Миниху, поэтому добивается назначения хоть к кому-нибудь, но только не к фельдмаршалу-саксонцу. Гвардейский подполковник Джеймс Кейт, этот будущий предатель, что в иной реальности переметнулся к Фридриху Прусскому, тоже где-то на войне.

И что удивительно, пусть кошки и убежали из дома, но мыши не пошли ещё в пляс. Какой-никакой, но порядок соблюдается, и пусть секретарём, но назначения выдаются. Или это только со мной так? А где-то уже пьют и кутят иные гвардейцы?

— И мундир пошейте новый. Этот уже никуда не годится, господин капитан! — когда я уже выходил из кабинета секретаря, услышал в спину. — Вы же капитан! А в мудндире унтер-лейтенанта

Шпильку я пока что пропустил мимо ушей, а пошиться нужно, это да. Ещё бы узнать, где. Впрочем, секретарь вовремя поправился, переведя суть сказанного лишь в то, что мой мундир не соответствует чину.

Я вышел из кабинета, в коридоре стоял Кашин по стойке смирно.

— Собирай плутонг, пойдём в Тайную канцелярию! — сказал я.

Кашин, демонстрируя неплохую строевую подготовку, развернулся и пошагал прочь.

Где находились мои бойцы, я не знал. Ну, для этого у меня и есть сержант. Повысить бы его до какого-нибудь подпоручика. Будет такая возможность, обязательно поспособствую.

Я вышел во двор небольшого деревянного дома, который служил чем-то вроде штаба Измайловского полка, вдохнул свежего после дождя воздуха. Всё же привык я к различным запахам, тем более к сравнительно не пахучему специфическому аромату конского навоза. Его тут было завались. Так что дискомфорта не почувствовал. Ну а порядок… Вот почему территория части не убрана?

Минут семь мне пришлось подождать, пока Кашин не привёл остальных бойцов. У меня складывалось такое впечатление, что я не видел их, может быть, месяц или два. Так бывает, когда с людьми переживаешь очень волнительные события, а потом хотя бы на два-три дня расстаёшься. Ну а то, как мы успели повоевать, получилось весьма волнительной перипетией. Может быть, только чуть-чуть меньше, чем-то, что я пережил на аудиенции у императрицы.

Мы шли, периодически посматривая вокруг. Вот коза… Конь пасется, недалеко сразу три коровы. Столица! Впрочем, я так же мог пройтись по столице будущей России, и встретить там же и козу с большими губами, и увеличенными иными частями тела, и коня, жеребца, который с этой козой… Лучше уж животных наблюдать.

По меркам Петербурга будущего, этот город мне казался крайне маленьким, да ещё вокруг сплошные службы. Вот и не пришлось долго идти, чтобы прибыть в Тайную канцелярию.

— Отчего так долго? — человек в неприметном платье принялся меня отчитывать.

— Сударь, потрудитесь быть вежливым к капитану гвардии ея величества, — вынуждено отвечал я.

Вынуждено, потому как ни с кем не хотел ссориться, тем более с представителем Тайной канцелярии. Между тем, даже если лень, даже если не хочется, вопреки тому, какие последствия меня ожидают, и если люди даже знали прежнего Норова, я должен пресекать любые попытки будь как поставить под сомнение мою честь и достоинство.

— Норов? Вы чего? — удивлённо спрашивал Шимохин.

— Нынче, господин Шимохин, ужо гвардии капитан Норов, — шепнул, вроде бы так, чтобы я не слышал, Кашин сотруднику Тайной канцелярии.

Некоторых, может быть, и большинство служащих этого ведомства я заочно уже знал. Кашин с упоением рассказывал многочисленные истории, связанные со службой. Естественно, я его никогда не останавливал и был верным слушателем, мотая на ус то, что мне нужно было для социализации в этом мире.

Так, к примеру, из рассказов сержанта я узнал, что в Тайной канцелярии работает всего лишь горстка людей. Явно меньше двадцати. В Московском отделении так и вовсе три или четыре человека.

Казалось бы, что могут сделать эти малочисленные сотрудники? Но делали не только они. Каждодневным силовым прикрытием для Тайной канцелярии служили гвардейцы. Не проходило и дня, чтобы не было наряда на службу в Тайной канцелярии. И чаще всего эти наряды приходили в Измайловский полк. Как и сегодня.

Так что хватает и одного канцеляриста, чтобы, к примеру, кого-то арестовать.

— Господин Шимохин, что у нас на сегодня? — спросил я, ввергая сотрудника Тайной канцелярии в задумчивость.

Наверняка и слова я использую не совсем те, которые от меня ожидаются, и манера поведения не соответствует той, к которой канцелярист привык. Это те люди, которые меня окружают, уже как-то привыкли ко мне. Как я пару раз подслушал, подчинённые мне солдаты даже рады были изменениям, произошедшим со мной.

Мы направлялись теперь с Шимохиным в один из трактиров, наверное, и вовсе первое подобное питейное заведение в Санкт-Петербурге. Когда-то по приказу Петра Великого здесь, на Адмиралтейском острове, трактирщик Милле и основал любимый трактир первого русского императора. От того трактира, где я был на постое, этот находился невдалеке.

Остановившись у входа, Шимохин решил дать инструкции да рассказать, зачем мы здесь вовсе находимся.

— Помощник хозяина трактира вчера монету о стол бил, с ликом матушки императрицы. Его потребно скрутить, связать и доставить в Тайную канцелярию для дознания, — с видом превеликого начальника проговорил Иван Никодимович Шимохин.

Это выглядело даже несколько смешно. Лысоватый, низенький, с изрядным животом, Шимохин и так имел вид комедийного персонажа. А когда он ещё пытался важничать — так и вовсе мне приходилось сдерживаться, чтобы не засмеяться в голос.

Признаться, такая работа мне не очень нравилась. Понимаю всю абсурдность обвинения, что какой-то дурак по пьяни мог лупить монетой о стол, может быть, при этом требуя выпивки. И кто-то же пришёл в Тайную канцелярию, дабы провозгласить заветные два слова — «Слово и дело», предполагающие, что пришедший стукач знает что-то, что является делом государственной важности. Учитывая то, что вся система самодержавного правления укладывается в фразу, сказанную французским королём: «Государство — это я», — то любая крамола в сторону императрицы и есть дело государственной важности.

— Тайники! — заорали в трактире, как только мы переступили порог питейного заведения.

— Лови их! — заорал тогда и Шимохин, но отчего-то не побежал хватать хоть кого-нибудь.

Вот для этих дел и нужны были мы.

— Ваше высокоблагородие? — вопрошал ко мне Кашин.

— Ловите! Чего уж тут, коли надо! — несколько обречённо сказал я.

И началась катавасия, достойная ещё чёрно-белых кинокомедий, где людей веселили погромами и нелепыми драками.

Ну не к лицу мне, гвардии капитану, бегать за людишками! Так что некоторое время я стоял и только наслаждался, будто бы находился в кинотеатре или смотрел спектакль.

— Бах! — подняв пистолет кверху, я выстрелил в потолок. — Всем стоять! Кто дёрнется — стреляю!.

После моего крика все встали, замерли на местах.

— Кто тут этот?.. — я и забыл имя злостного преступника, на задержание которого был послан целый плутонг геройских гвардейцев.

Стоявший, а скорее, прятавшийся за моей спиной Шимохин быстро вычленил из толпы нужного человека и указал на него пальцем. И даже не вышел вперед, а всё так же скрывался за моей могучей спиной. Всё это выглядело, будто отец ребёнка пришёл на разборки в песочницу, и сын, прячась за всемогущим папой, указывает пальчиком на девочку лет четырёх, которая сыпала на мальчика песком.

Между тем злостный преступник, которым оказался явно деградирующий мужик, и сейчас пребывающий в зыбком нетрезвом состоянии, был повязан. И уже с ним мы направились обратно в Тайную канцелярию.

Грязная работа. Выпивоха, поддерживаемый за локотки гвардейцами, был ни жив ни мёртв. Он рыдал, молился, а потом и вовсе обмяк, смирился, бедолага, со своей участью и лишь периодически делал попытки шагать, больше скребя землю старыми штиблетами, не больно-то и помогая гвардейцам, которые практически несли мужичонку.

Да уж, поймали злостного преступника, способного пошатнуть устои Российской Империи! Стыдно принимать в этом во всём участие. Однако служба есть служба. И в прошлой жизни мне нередко было стыдно за участие в некоторых операциях, но я никогда об этом не говорил, не показывал видом. Раз мы — слуги государевы, так и повинны служить.

По сути, на этом наша служба на сегодняшний день закончилась. И солдаты моего плутонга, было дело, уже решили расходиться по своим жилищам, но нет.

Я из тех, кто будет загружать солдата, хоть бы и покраской травы и креплением листиков к веточкам для красоты. Пусть-ка не забывают, что дисциплина не для красного словца в основу службы введена.

Глава 3

Чтобы сделать правильный выбор, нужно прежде всего знать, без чего нельзя обойтись.

Подданный русской императрицы Елизаветы Петровны, Эммануил Кант

Петербург

21 июня 1734 года

Сегодня на тренировке кроме положенных строевых упражнений я надумал ещё давать солдатам новую систему штыкового боя. Ну, может, не совсем новую и не всегда штыкового, но главное, что систему.

Немного уже посмотрел на то, что умеют гвардейцы, у меня в голове начала выстраиваться схема боя. Во-первых, необходимо было дать пять-шесть действенных приёмов. Взять что-нибудь из арсенала своего прошлого не представляло никакого труда. Всё же система штыкового боя сперва Российской империи, а после Советского Союза могла бы считаться лучшей в мире. Турки, да и не только одни, не дадут соврать.

Кроме того, что каждый боец должен знать, пусть и ограниченно, но достаточное число приемов для наиболее распространённых ситуаций на поле боя, я ещё хотел внедрить систему работы тройками.

Ведь как оно сейчас? Бойцы не имеют согласованности между собой, используют примитивные приёмы уничтожения противника. И это обосновано для солдат — бывших еще не так давно крестьянами и не знавшими даже, где лево, а где право. «Коли», «отклоняй», «коли опять» — вот и все, чему учили. Но я-то знаю, что ружье со штыком — это оружие, которое ещё на протяжении лет ста, как бы не больше, будет решать исход боя.

Поэтому необходимо ввести навык работы тройками. Это когда один берёт на штык удар клинка противника, а в это время рядом с ним есть тот, который заколет вражеского негодяя. Локально создать небольшое, но численное преимущество перед врагом — это то, что позволит добиваться намного лучшего результата и страховать друг друга — значит и победить, и выжить. Это же и возможность уничтожить любого мастера шпаги или сабли.

Пока так. Хотя я очень рассчитывал на то, что у меня получится создать ещё и диверсионный отряд. На мой взгляд, взгляд человека, заканчивавшего войну разведчиком, по сути, выполнявшего эту роль и после Великой Победы в немалом количестве локальных войн, именно диверсионная работа может при малых усилиях создать большие сложности врагу, а как максимум — даже войны выигрывать.

Взорвать склад противника, лишая его ресурса, ослабить командный пункт или даже его уничтожить — всё это может такая группа. За примером далеко ходить не надо. Золото Лещинского и взорванный фрегат французов — вот результат такой работы.

Более того, я почти уверен, что моя задумка способна воплотиться в жизнь без особых надрывов, лишь только посредством целенаправленной работы. Некоторых солдат не нужно будет даже ломать, чтобы натаскать на подобную диверсионную деятельность. Конечно, из бывшего когда-то крестьянина, которого обучили военному делу, прежде всего, линейной тактике и построению, такой боец не получится. Такому рекруту вбивают в подкорку последовательность действий, и он становится лишь частью большого механизма, от работы которого и зависит успех на поле боя.

А мне нужны инициатива, собственное мышление, личностные характеристики и способность принимать решения. А порой даже образование и знание иностранных языков.

Но в этом отношении мне подфартило. В Измайловский полк в качестве рядового состава набирались не мужики от сохи, а малоросские почти что казаки, почти что шляхтичи. Как тот Фролов, у которого была дедовская «шабля». Он не мог доказать, что шляхтич, но с детства знал, что он, Фрол — гордый потомок славного воителя. А это совсем иное мышление, это формирование воинского духа, навыков «шабельного» боя.

Так что я вполне мог рассчитывать на то, что, если соберу таких вот, вроде бы как, казаков, но, скорее, гайдуков, в отряд, то получится весьма грозная высокомобильная, способная решать многие задачи команда.

Но работы много, очень много… Что и показывает картинка во дворе полковой канцелярии, где была площадка — без какого-либо оборудования, но хотя бы ровная.

— Бичуг, твою в дышло! Не видишь, что у него голова открыта, а у тебя правая рука свободная? Отчего не бьёшь? — я бегал по относительно небольшому двору, указывая на ошибки своих бойцов.

Пока у меня со всеми потерями в распоряжении имеется лишь одиннадцать человек. Но должна быть, как у капитана, полноценная рота. Надеюсь, что мне её дадут. Должны дать.

— Фролов, ну-ка бей не в полную силу! Забьешь же Егорьева! — я вовремя остановил болевой прием, а то спарринг-партнер Фролова уже бледнел.

Перед отъездом я имел разговор с Юрием Фёдоровичем Лесли, когда просил его передать в моё подчинение некоторых бойцов, которых заприметил во время операции по захвату золота Лещинского. Например, мне очень понравилось, как действовал фурьер Никифоров. Грамотно действовал, инициативно, собрано и решительно.

Я ещё не знаю, как происходит вообще-то комплектование Измайловского полка, могу ли я на это повлиять, однако хотелось бы иметь возможность самому отбирать состав моей роты. Наверное, вполне было бы достаточно подойти к непосредственному командиру с этим вопросом, но это если бы кто-то из них присутствовал в Петербурге.

К тому же Густаву Бирону пойти, как-то задобрить, может быть, хорошим вином или подарить одну из моих трофейных шпаг, ну и попросить об услуге. Уверен, что подобный подход действенен во все времена в нашем благословенном Отечестве, к превеликому моему сожалению. И можно было бы не плодить мздоимство, хотя бы мне, но… Нельзя такие ресурсы не использовать, чтобы получать больше возможности.

Да, вино и… флаг с французского фрегата. Его реплику! Белое полотно. Такие флаги можно вообще продавать на сувениры. Только ровно нарезать простыней. Не могу до сих пор отойти… Надо же — просто белый флаг на корабле!

— На сей час хватит! — заканчивал я тренировку. — Сержант Кашин, Подойдите ко мне!

Солдаты как стояли, так и рухнули на пыльную траву — то, что от нее осталось после нас.

— Отставить лежать пластом! Встать! Ходить и глубоко дышать! — приказывал я, когда увидел, как все полегли.

— Ваше высокоблагородие! — сказал, подойдя ко мне, Кашин и лихо пристукнул каблуками.

— Сержант, у меня есть к вам разговор!

Может быть, в боевой обстановке я и общался с Иваном Кашиным без официоза, но среди солдат он авторитет, потому теперь я старался всё-таки этот авторитет своего заместителя поддерживать.

Хорошо, чтобы мне ещё дали в роту нормальных офицеров, чтобы сработались. Все же с Кашиным уже есть взаимопонимание. Хотя была вероятность, что его повысят. Впрочем, повышение сопряжено с дарованием личного дворянства, а это серьезный шаг, на который вряд ли охотно пойдет командование. Потому всё осталось как есть.

Разговор был, действительно, серьезный. Я видел некую женскую особу, которая явно искала со мной встречи. Она не подходила близко, понаблюдала со стороны да и вышла со двора полковой канцелярии. Должна, значит, теперь ждать на выходе.

Дело табакерки начинает ожидаемо всплывать. И без Кашина эту проблему мне не решить.

— То, о чем я буду говорить… Сие похоже на недоброе дело. Токмо выслушай и… Мне помощь твоя нужна, не для себя, а для Отечества нашего, — несколько пафосно начал я сложный разговор.

— Всё ли ты понял, сержант? — отведя Кашина в сторону и объяснив ему суть предстоящего дела, строго спросил я.

— Не сомневайтесь, ваше высокоблагородие, возьму с собой Фролова и Бичуга, всё сделаем как нужно.

Тут он замялся, явно хотел задать какой-то вопрос, но не был уверен, что он уместен.

— Спрашивай! — сказал я, понимая, что лучше всё решить на берегу, чем идти в море с нерешёнными проблемами.

— Коли дело это государево, отчего же нельзя обратиться в Тайную канцелярию? — спросил Кашин.

— Оттого, чтобы нам самим не залезть на дыбу, — отвечал я. — Более того скажу: сие дело такое, что можно и на дыбу, токмо и получить чины есть возможность. Тут каждый решает за себя. Або пан, або пропал. Решай и ты.

— Я сделаю, что вы просите, ваше высокоблагородие, — не совсем уверенно отвечал Кашин.

Деваться некуда, на самом деле. Все делать самому просто нельзя. Мне нужна поддержка, хотя бы из ряда той, что «в сторонке постоять, пока люди договариваются». Да и не потяну я в одиночку чисто сработать двух казаков, когда придется.

Так что тут либо доверяться своим людям. Либо отдавать табакерку и не думать ни о чем, пока за мной не придут и не повяжут под белы рученьки. Нынче Анна Иоанновна олицетворяет Россию? Я не могу дельно на это повлиять, и не вижу иных достойных. Так что… Служу России! Вот будет лучше Отечеству от изменений, тогда я и подумаю, за кого вписаться.

А для того, чтобы служить России дельно и на что-то влиять, нужно становится сильным. Свой лимит «щедрости» у государыни я исчерпал. Ну не будет она ни завтра, ни через год, даже если я еще какой подвиг совершу, повышать меня в чинах.

С другой же стороны, хватает и других людей, которые могут замолвить за меня словечко, если только будут высоко мотивированы это сделать. Будем мотивировать! Так что… Или я пан, или пропаду, но попробую. Редко кто возвышается без риска, да почти и никто.

Все… Решение принято, а значит иду поближе к дамочке, давая себя заметить. Жребий брошен, Рубикон переступил!

— Господин Норов? — когда я, якобы, направлялся в канцелярию Измайловского полка, меня окликнула девушка.

Я обернулся и посмотрел на ту, кто знает моё имя, но кого я никогда раньше вживую не видел. А вот на изображении… И всё-таки не всегда портреты врут. Когда-то я видел Мавру Шувалову, которая ещё не должна быть замужем за одним из виднейших людей елизаветинской эпохи, а значит, должна носить фамилию Шепелева.

Признаться, я несколько растерялся. Понятно, что именно она пришла за той самой табакеркой, которая никак не выходила у меня из головы. Кто-то же должен был её забрать. Я очень надеялся, что это будет мужчина. Впрочем, Апраксин же говорил, что вещица — для некоей дамы.

Очень не хотелось воевать с женщинами, хотя я прекрасно понимал, что порой они бывают столь коварны и жестоки, что могут выполнять обязанности мужчин… Я не о какой-то постельной пошлости, но знавал таких женщин, которые поистине были воительницами. Они, если и не имели отношения к военному делу, то своим характером и поведением зачастую давали фору практически любому мужчине.

Вот и эта Мавра казалась не дамой, а, скорее, спецагентом под прикрытием. И все равно, мой план уже мысленно пересматривался. Бить женщину? Нет, нельзя. Особенно в этом времени, особенно мне, который никогда не поднимал руку на женщину. Ну кроме только той эсэсовки в Берлине… Но она наставляла на меня пистолет, вот первой пулю и получила.

— Чем я могу быть полезным вам? — с обезоруживающей улыбкой спросил я.

Я чувствую, когда нравлюсь женщинам. Вот и эта девушка несколько смутилась, стараясь не прятать свои глаза, выглядеть безмятежно, но не сильно-таки это у неё получалось.

Говорят, что не бывает некрасивых женщин. Нет, бывают. Возможно, это дело исключительно вкуса, но не в меру широкое лицо Мавры, как и не совсем умело замаскированные оспины на этом лике, девушку привлекательной отнюдь не делали. А ещё она была полна. Полнота бывает разной, порой даже и весьма привлекательной. Но не в этом случае, когда ожирение явно выглядит болезненным.

— Вам передали вещь, которая адресована мне, — выдавила заученный текст Мавра.

— Могу ли я узнать имя столь очаровательной, обворожительной особы? А уже после поговорить о вещице? — спросил я.

Пусть не сразу, но Мавра смогла понять суть комплимента, и её лицо несколько покраснело.

— Сударь, позвольте мне остаться не представленной вам. Прошу простить меня, — явно нехотя произнесла Мавра.

Если она мне не представляется, то, выходит, рассчитывает, что я её не узнаю? Или же при следующей встрече, если таковая состоится, станет уже сильно поздно думать о чём-то, так как подарочек от Апраксина будет вскрыт, прочитан и сожжён. И тогда игра в инкогнито может восприниматься не более, чем флиртом на маскараде.

Нет, так не будет. Сегодня Мавре придется признаться и кто она и для кого старается.

— Как вам будет угодно, сударыня, — изобразив некоторое разочарование, отвечал я. — Вот только я не ношу с собой те вещи, которые могут оказаться дорогими, а то, что некий господин может подарить столь очаровательной особе, не может быть чем-то пустяшным!

Я говорил, а девушка всё морщила лоб, стараясь понять, о чём это я говорю, в чём смысл.

Жаль, но мои наработки по одариванию женщин комплиментами, видимо, опережают своё время. Это, как если бы я своей возлюбленной Нине в 1944 году сказал, что она «прикольная». Вот уж забавно… Представил, как Нина начала бы осматривать себя, кто и в какое место её уколол.

А вот Мавра сочла мою улыбку, посвящённую возлюбленной и собственной прошлой жизни, очередным эпизодом флирта и вновь на некоторое время смутилась. Но все же взяла себя в руки.

— Это весьма предусмотрительно с вашей стороны. И всё же как я могу забрать вещицу? — теперь уже Мавра показывала, что она не особо довольна.

— Если не сочтёте за труд, то я скажу вам, в каком трактире остановился. Вечером я буду там. Или же пожелаете, чтобы я взял вещицу завтра утром на службу? Тогда нам бы надлежало встретиться с самого утра, чтобы я успел расстаться с вещью, и она не препятствовала несению моей службы, — сказал я, а Мавра удивительно умными глазами посмотрела на меня.

В какой-то момент она отринула свою девичью скромность, хотя девицей вряд ли была, учитывая то, что должна была когда-то состоять в любовной связи с гольштейнским герцогом. Вот же этот герцог, отец Петра Ульриха, вероятного наследника российского престола! Герцог был особым ценителем женских прелестей, гурманом, раз смог разглядеть в этой женщине что-то привлекательное.

Впрочем, может быть, это как раз тот случай, когда женщину любят не за внешность, а за какие-то иные качества. Смогла же Мавра Шувалова устроить при дворе и своего мужа, и родственников супруга, особенно Ивана Шувалова, одного из основных фаворитов Елизаветы Петровны.

— Я приду к вам на постоялый двор. Уж простите, внутрь заходить не буду. Будьте любезны ожидать меня у входа не позднее восьми часов пополудни, — сказала девушка, изобразила что-то вроде книксена, развернулась и ушла.

Подождав, когда Мавра на десяток-другой шажков удалится, я проследовал за ней. Да, так и есть: два казака её сопровождали и стояли в стороне, не отсвечивая. Обстоятельства дела немного усложнялись. Не стоило думать, что близкая подруга Елизаветы, её, по сути, агентесса, будет ходить без силового сопровождения.

Уже через минуту увидел я и Кашина, который проследовал за Маврой, изучая свою цель. На этом я мог их оставить. Теперь должен сработать Кашин с сотоварищи. Мне нужно знать адресата. Да, это Елизавета Петровна, я почти в этом уверен. Но… Мало ли.

За то, что я сделал для сержанта, как и для остальных оставшихся в живых бойцов плутонга, они теперь были готовы за мной хоть в огонь, хоть в воду. Я показал такое отношение к солдатам, которого они ни у кого не смогли бы найти в эти времена.

Кроме того, мои бойцы прекрасно понимали, что те богатства, которыми уже владели и солдаты, и Кашин, пусть, конечно, в меньшей степени, чем я, — это всё не просто так. И сам сержант мне об этом говорил, мол, если я хочу что-либо сделать для своих же солдат, то я не должен бояться говорить о проблемах, а они, чем смогут, всегда помогут.

Когда люди повязаны кровью, когда они выкарабкались из серьёзнейших передряг, выхода из которых, казалось бы, нет… Когда люди повязаны общим преступлением, а то, что мы частично облегчили сундуки Лещинского — это преступление… Так вот когда существуют нормальные отношения, без унижения, оскорблений, но при этом не потеряна и субординация… Вот это всё вкупе даёт мне возможность говорить, что пусть не много, но людей для особых тайных дел я нашёл. Мало того, этим тайным делам, исподволь или даже напрямую, я их обучаю.

Мне нужно было самому себе ответить четко на вопрос, зачем я все-таки преступаю через моральные принципы и организовываю всю эту операцию. И ведь этот вопрос, если я не найду на него конкретного ответа, будет сопровождать постоянно, точить, заставлять сомневаться.

И, слава КПСС, или Богу, ответы есть.

Самое главное для меня — возвышение. Я должен становится больше, чем есть. Дальше только по протекции. Миниха? Вряд ли. Бирона? Еще более смешно. Он уже составил протекцию такую, что я не знаю, как распорядится двумя обещанными тысячами рублей на покупку поместья. А покупать придется. Это уже могут счесть за неуважение к трону.

Так что у башкиров землю покупать? В разгар восстания? Про Остермана я мало чего знаю, кроме того, что он должен быть еще тем плутом. Значит, нужно искать такие силы, которые могли бы способствовать моему росту. И предположения, кто это может быть есть. Сегодняшний вечер многое покажет.

Но потакать государственному перевороту так же нет желания. Я не приемлю договоров с врагом, пусть даже цель этих переговоров самая светлая, во имя всего доброго, против всего плохого. Если Елизавета Петровна рассчитывает совершить государственный переворот посредством войны России и Швеции, то это преступление, которое для меня никоим образом неприемлемо. Не может в российские дела вмешиваться будь кто, а уж тем более сильно ослабленная Швеция.

Второе — если заговорщики решатся и у них ничего не получится, то будет проведено расследование, а меня принесут в жертву, как удобную для всех фигуру. Следствие будет вести Ушаков, наверняка причастный к заговору. Уверен, что Мавра, как и я и другие косвенно причастные, останется без головы. И если я так рискую, то пусть это будет иметь материальный смысл

И третье… Да, Анна Иоанновна — далеко не идеальная правительница. Более того, она мне не нравится. Но я ей служу, да и не вижу, исходя из своего послезнания, что и Елизавета была бы великой правительницей, так что занимать чью-то сторону преждевременно. Лиза окружила себя неглупыми людьми, в этом был ее относительный успех в иной реальности. Да и то, там еще разбираться нужно, насколько они правильно правили именем дочери Петра.

Да! Буду рисковать. В конце-концов, одну жизнь я прожил. Даже немного и второй поживу. А, как говорил мой комполка: двум смертям не бывать, а одной не миновать. Хотя… тут бы я поспорил

И с этими мыслями я отправился в канцелярию полка. Все, или многое решиться вечером. Так что? Ничего из-за этого не делать?

Глава 4

Пусть будет брошен жребий! Гай Юлий Цезарь (как и древнегреческая поговорка)

Петербург

21 июня 1734 года

Ожидание начала операции, и когда уже люди заряжены и работают, а я сижу в трактире — ещё более томительный процесс, чем участие в деле. У меня в прошлой жизни было одно слабое место в характере. Я крайне неохотно доверялся в важных делах людям, предпочитая всё выполнять самостоятельно. И при всей силе натуры такая черта может только ослаблять. Немало есть таких дел, которые лучше выполнить чужими руками.

Как сейчас… Вот я, на самом видном месте в трактире, сижу за столом и отстукиваю пальцами дробь. Периодически пью квас, заедая очень даже приятный напиток куском слегка пережаренной свинины. Нужно что-то делать со своим рационом. А то я так на жирном да углеводистом, чего доброго, и располнею, даже несмотря на более-менее интенсивные тренировки.

А в это время Кашин с другими моими людьми смотрит за одним, казалось, неприметным домом на шестой линии на Васильевском острове. Рядом, очень рядом со мной. Тут меньше километра, чтобы я был у места. Но, нет, сижу, жду.

И лишь только одно меня способно сейчас отвлечь.

— Ещё чего-нибудь желаете, сударь? — проворковала Марта.

— Если только дождаться ночи и обнять вас, сударыня! — в той же игривой форме ответил я девушке на немецком языке.

Марта раскраснелась, а я спиной почувствовал прожигающий взгляд её отца. Вот только мне чутье подсказывало, что не столько он против, что мы с его дочкой… Наверное, ждёт дорогих подарков, как минимум, ещё один золотой, чтобы, так сказать, продлить общение.

Однако могла сложиться весьма неприятная… скажем так, традиция, которая претила бы и моим ощущениям, и чувствам Марты. Это все ожидания её отца. Я же разбрасываться монетами не хочу, как и вступать в товарно-денежные отношения на основе коитуса.

А вот что-нибудь ценное подарить девушке, которая действительно в меня влюблена, наверное, стоит. Но точно не на второй день после того, как у нас случилась близость. Вообще, рано думать о серьезных подарках. Вон, сегодня и вовсе могу сгинуть.

Приходилось отодвигать куда-то на задний план, будто за портьеру, эйфорию от отношений с Мартой, заставлять себя не думать о ней постоянно. И все причинно-следственные связи, с которыми я борюсь, все эти эмоции — такая волна, что, может накрыть только чудом выздоровевшего смертельно больного человека. Я, старик столетний, который только что и мог с ностальгией смотреть на женщин… правда, это лишь в последние лет семь своей жизни. А до этого мужское здоровье было такое, что многие мужики и не мечтают.

И тут… Все то, что не чаял и почувствовать, да еще и умноженное на почти что подростковый бурлящий гормонами организм… Очень сложно справляться с эмоциями мне, человеку начавшему жить вторую жизнь. И как же я теперь понимаю молодежь! Мне очень даже ярко, доходчиво теперь всё время напоминали, что это такое — подростковый максимализм. Природа издевается над взрослеющими людьми, так и подталкивая их к размножению и глупостям иного рода.

Но нужно держаться.

Тем временем, пока я размышлял о юморе природы, Марта отправилась обслуживать гостей трактира, которых сегодня было необычайно много. Впрочем, мне не с чем сравнивать, может быть, здесь всегда такой аншлаг.

А я стал постукивать пальцами о столешницу, поджидая новостей.

* * *

Мавра Егорьевна спрятала табакерку в себе в декольте. Пусть табакерка была большой, но и декольте девушки было явно не маленьким. Не по тому ли критерию Елизавета Петровна выбирала себе подругу и верную служанку — чтобы было, в каких потайных местах секретики хранить?

Шепелева не пошла по короткой дороге, посчитав, что было бы неплохо хоть как-то замести следы. Она прекрасно понимала, что сейчас между двумя её выдающимися женскими формами скрыта такая крамола, за которую можно в одночасье отправиться на дыбу. Мавра, будучи далеко не глупой женщиной, предполагала, что даже начальник Тайной канцелярии Андрей Иванович Ушаков, и тот косвенно, но может состоять, или, скорее, потакать тому заговору, который начал формироваться вокруг Елизаветы Петровны.

Удивительно, но сложились очень крепкие родственные связи между пасынком Апраксиным и усыновившим его Ушаковым. Если многомудрый Андрей Иванович и не знал, что его приёмный сын что-то подлое умышляет против императрицы, то явно должен был догадываться.

Тайная канцелярия пока что «не замечает» происходящего, а всё больше берет под надзор и для пыток выпивох из кабаков. И как раз-таки это обстоятельство придавало смелости тем, кто хочет возвести, наконец, на российский престол Елизавету Петровну. И таких было немало… Вот только среди высших сановников Анны Ивановны откровенных заговорщиков не имелось. И это сильно осложняло задачу.

Мавра Егорьевна, конечно, взяла с собой охрану, но и здесь перестраховывалась. Двое дюжих молодцов из малоросских казаков должны были не ходить следом, а ждать девушку недалеко от кареты. Вся эта таинственность выглядела так, будто Мавра ходила на свидание к неизвестному мужчине. И даже охране не стоит знать, с кем именно встречалась девушка, уж тем более о том, что ей был передан какой-то предмет.

— Следуйте за мной на расстоянии! — скомандовала Мавра, когда проходила мимо притаившихся своих охранников.

Они так и сделали и чуть было не столкнулись лицом к лицу с Фролом Фроловым, который следил за Маврой, выясняя, в тот ли дом она направилась, что и поутру, когда приходила к канцелярии Измайловского полка. Тогда ее выследили, и сейчас Кашин был уже возле дома и наблюдал, чтобы определить, насколько внутри опасно и сколько человек за последние два часа пришли в дом — и, что немаловажно, оттуда не вышли.

Фрол еще посмотрел вслед уходящей карете, пробежал буквально с метров пятьсот и оставил объект наблюдения. Пусть и по дуге, но Мавра направилась именно в тот самый дом. Все, теперь Фролову нужно как можно быстрее добраться до капитана, чтобы сообщить ему информацию.

* * *

Елизавета Петровна явно нервничала. Стакан с вином в её руках то и дело подрагивал, и бордовая жидкость венгерского едва не выплёскивалась, не пролилась на неуместно для ситуации дорогое изящное платье с вышивкой серебряной и золотой нитью. Даже голодая, казалось, царевна будет шить себе роскошные платья.

Сегодня на собрании елизаветинского кружка заговорщиков, друзей первой красавицы России, присутствовали четверо мужчин, но все ожидали одну женщину.

Это не был полный список тех заговорщиков, которые пока с некой долей наивности собирались вокруг Елизаветы Петровны, предполагая, что кому как не ей быть следующей императрицей Российской империи. Она, красивая, статная женщина, которую желали или все, или многие, казалась куда как более удобной фигурой, чем та, что занимает трон.

Так же думали когда-то и о Анне Иоанновне. Что не станет курляндская баба, нынешняя государыня, вмешиваться в дела государственные, а ее окружение будет править.

Но тогда не вышло. Как видно, история редко учит людей.

Ведь дело даже не в том, что все присутствующие изначально свято верили в восхождение звезды Елизаветы Петровны, а в том, что после смерти Анны Ивановны некому взойти на престол. Вот и стали задумываться некоторые, в основном, молодые и амбициозные люди, что не за горами тот час, когда вся Российская империя будет вынуждена признать дочь кухарки Марты Скавронской своей правительницей.

— Но где же Мавра? — голосом, полным волнения, спрашивала Елизавета Петровна.

Медик Иоганн Лесток, за гранью приличия не сводивший взгляд с декольте царевны, усмехнулся. Он не волновался, для него ситуация была даже скучноватой — мало опасности, так, игра в детские шалости.

Французский шпион упивался ощущением угрозы. Он был по духу авантюристом, своего рода адреналиновым наркоманом, который уже не может жить без интриг и без того, чтобы чувствовать постоянную опасность. Поэтому именно Лесток и был тем, кто постоянно создавал ауру таинственности и накалял обстановку, когда даже, казалось бы, безопасная встреча чувствовалась, как нечто смертельно опасное.

Вся жизнь Лестока — это сплошная авантюра. Уже то, что он не был дипломированным медикусом, но при этом исправно лечил всех, порой и саму императрицу, говорило о многом. Когда-то он нахватался знаний по медицине у своего отца, видного лекаря. Вот и врачевал, причем делал это в достаточной степени искусно. Ну, а в чем не разбирался… Так одно из главных преимуществ Лестока было в том, то он исключительно красноречиво убеждал в своей правоте, и многие ему верили.

А стоило этому мужчине выйти на французских шпионов, которые стали Лестоку доплачивать за любую информацию о русском дворе, так и вовсе он стал воспринимать себя, как главного вершителя судеб империи. С Иоганном Германом советовался Петр II, его слушала Екатерина Алексеевна, сам Петр Великий держал любителя выпить и погулять Лестока рядом.

Иоганн искренне считал, что, так или иначе, но Елизавету поставит на трон. Не боялся работать в этом направлении, даже найдя выходы на ряд офицеров Семёновского и Преображенского полков. И все равно в нем жил трус. Больше всего на свете Лесток боялся проиграть.

Здесь же находился и Алексей Розум, которого в елизаветинском кружке именовали только лишь как Алексея Григорьевича Разумовского. Вот ему было определённо всё равно, что происходит вокруг. Он просто любил Елизавету. Причём не как женщину или царевну, а как свою бабу, которую порой можно даже и поколотить, пусть и не совсем в трезвом виде это делать.

Наиболее же хитрым и дальновидным из всех собравшихся являлся Бестужев-Рюмин. Этот, несомненно, умный и дальновидный человек находился здесь исключительно по расчёту. Он уже подметил, что здоровье ещё и не старой, но уже измотанной ожирением и дурным образом жизни государыни таково, что стоило ожидать в самые ближайшие годы резкого обострения, и серьёзного — вплоть до скоропостижной смерти владычицы российской.

У императрицы одна за другой наружу выходили хвори. С ними, впрочем, можно было и побороться, но сама Анна Иоанновна как будто бы не замечала, что с каждым годом приступы мочекаменной болезни, как и других, всё более и более острые.

Так что расчёт простой: после смерти нынешней императрицы остаётся только лишь обратить внимание на Елизавету Петровну. Ещё одна дочь Ивана Алексеевича, деда Лизы, её кузина Екатерина считалась столь незначимой фигурой, что не найдётся того, кто поставил бы на неё. Тем более, что она, Екатерина Ивановна, живёт вполне себе простой жизнью в Мекленбурге. Живет и не помышляет о России.

Была ещё одна родная сестра у Анны Ивановны — Прасковья. Но ту уже воспринимали и вовсе как худородную, так как Параска состояла в неравном браке. И ещё каких-то фаворитов при царственной особе не допустят даже, или особенно, те, кто сейчас в фаворе.

Ну, а внука Петра Великого — Карла Петра Ульриха — тоже никто не воспринимал всерьёз. Он был будто чужеродным, слишком юным, а ещё слишком немцем. Повторения истории с Петром Вторым никто не хотел.

Вот и выходило — есть одна лишь Елизавета Петровна, которой на самом деле сочувствовало немалое количество даже и высших сановников в Российской империи.

Елизавета взяла в свои нежные пальчики маленькое пирожное, приоткрыла свой несколько несуразный, маленький, но неизменно привлекательный ротик. Златовласая красавица хотела было закинуть в рот бисквит, но замерла.

В комнату небольшого дома на Васильевском острове зашёл один из казаков, которых привлёк к охране Елизаветы Лёшка Розум, так и норовивший окружить свою любимую малоросскими казаками.

Вошедший молодой мужчина степенно поклонился и обратился, прежде всего, к уже нетрезвому Алексею Разумовскому:

— Мавра Егорьевна прибыли!.

Лесток мотнул головой, прогоняя наваждение. Настолько возбуждающе теперь выглядела Елизавета с приоткрытым ротиком и с расширенными глазами, настолько волнительно поднималась и опускалась её грудь, стремящаяся вырваться из тугих оков платья, что медик уже начал представлять, как он… Её… Ну как в тот, пока что в единственный раз… А как хотелось бы повторить!

Удивительным образом Елизавета Петровна в тот же момент собралась, отринула волнение, наполнила свой взгляд признаками разума.

Через несколько минут Мавра Егоровна зашла в комнату и, будто намеренно до того не извлекая зажатого меж грудями предмета, начала копошиться у себя в декольте.

Кто-то шаркнул ботинком с пряжкой, кто-то кашлянул в платок.

Что ж, можно простить девушке подобную шалость. Мавре очень нравилось нравиться мужчинам. Но с её внешностью она могла лишь временно всколыхнуть у кавалера животные инстинкты. Декольте Мавры Егорьевны пусть и уступало елизаветинскому, но ненамного.

Даже Разумовский и тот хмыкнул и облизался. И если не смотреть на лицо вошедшей девушки, то можно было бы облизывать сухие губы и всем остальным.

— Ну же, Маврушка! — Елизавета Петровна ощутила непривычную эмоцию, будто тут, в этом обществе, находится женщина, что могла бы составить конкуренцию первой красавице России.

Изрядно помяв свою грудь, Мавра вытащила из мягких тисков искомую вещицу.

Пётр Иванович Шувалов — единственный из мужчин, кто не был сильно впечатлён зрелищем изъятия из женских достоинств достаточно большой табакерки. Он подошёл к Мавре и взял в свои руки серебряную, с незначительной инкрустацией бриллиантами и золотом, вещицу. Крышечка её была ещё теплой, но Шувалов, не дипломат, не граф, а сын помещика, и бровью не повёл.

Хотя Мавра Егорьевна была бы явно не против, чтобы Пётр взял в свои руки и то, откуда была извлечена вещь. Шувалов-то и вовсе тут во многом потому, что Мавра была в него влюблена. Впрочем… она, страждущая замужества, влюбилась бы и в того гвардейца. Вот только с Шуваловым вполне ещё можно рассчитывать на что-то, особенно если забрезжит рассвет правления Елизаветы Петровны. А вот с гвардейцем — вряд ли.

Шувалов ещё немного покрутил у себя в руках вещицу, а после, в нетерпении, к нему подскочил Иоганн Герман Лесток (или Арман — такое французское звучание больше предпочитал сам авантюрист). И теперь они, отбирая друг у друга табакерку, по очереди её крутили, открывали, трясли, силились понять, где же спрятана важная записка.

— Смотрите дно, — отрешённо, с ленцой, как будто многомудрый мастер поучает своих учеников, сказал Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Кажется, он даже чуть поморщился — возможно, от того факта, что сами они не догадались этого сделать.

Он не так давно, да и ненадолго прибыл из Дании, где был, словно в ссылке, русским посланником. Однако Бестужев-Рюмин не терял связей с заговорщиками. Более того, весь род Бестужевых в той или иной степени поддерживал всех, кто был против Анны Иоанновны, пусть и делали они это разумно, тихо, не выпячиваясь.

Отец Алексея, Пётр Михайлович Бестужев-Рюмин, явно был недоволен тем, что Анна Иоанновна предпочла его Бирону, позабыв былую любовь. Да и сам род Бестужевых был вполне сильным, пусть и не в первой пятёрке. Бестужевы были в родстве с Волконскими, в сговоре с Ягужинским, Трубецкими…

Так что в этой компании Бестужев-Рюмин был самым знатным после царевны. Но не самым деятельным и энергичным, уступая по этому показателю и Лестоку, и Мавре Шепелевой.

Шувалов ещё немного покрутил табакерку, словно не услышал совета Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, и лишь после достал небольшой ножик и ловко сковырнул донышко. Тайное пространство и вправду им открылось, а вот содержимого в нём не оказалось.

— И как сие понимать? — спросила Елизавета Петровна. — Где послание?

Елизавета теряла самообладание. Казалось, что весь еще и не сложившийся заговор сейчас рухнул. Она представила, как идет на плаху…

Мерзость, ведь нельзя будет даже надеть приличное платье.

* * *

Фрол не заходил в трактир, он только показался в дверях и вышел. Не нужно, чтобы его видели, как и нас вместе.

Но я все понял…

— Марта! — подозвал я девушку. — Проводи меня до комнаты моей!

Девушка, ничего не спрашивая, быстро подбежала к большой печи, над которой томился на вертеле подсвинок, скинула фартук на стоящий там стул, улыбнулась.

Я игриво указал головой в сторону лестницы. Наполненная истинным счастьем девушка чуть ли не вприпрыжку побежала в сторону моей комнаты. У меня даже заиграла совесть, ведь я сейчас разрушу такую светлую девичью эйфорию.

Мы остановились у двери в комнату, и я страстно стал целовать Марту. Да, были свидетели, но я не проявлял скромности — напротив, именно лишние глаза и нужны мне были. Все же многим интересно, кто же сорвал этот цветок, который радовал взгляд каждого посетителя трактира, но каждый мог только лгать, утверждая, что цветочек побывал в его вазе.

Вот так, не размыкая поцелуя, мы и ворвались в комнату, чуть не вышибив дверь. Кстати, это проблема — дверь была уж больно хлипкая.

— Марта… милая Марта… — все же остановившись в комнате и с трудом, но вспомнив, что у меня вообще-то очень важное дело, я стал дурманить разум девушки. — Мне нужно уйти. Но никто… ласковая моя… никто не должен знать, что меня нет. Ты выйдешь из комнаты лишь через четверть часа, поправишь платье и, если спросят, то скажешь, что я, утомленный, решил поспать часок у себя в комнате. Всё ли поняла?

— Ты для этого меня сюда привел? — неожиданно строго спросила Марта.

— А ты как, Марта, думаешь? Если у нас симпатия, то должны ли мы быть одним целым, помогать друг другу, никогда никому не выдавать секреты? Или как?.. — говорил я, вовремя останавливая себя же.

Чуть было не сказал, что вообще-то очень даже щедро уже заплатил, и могу это сделать в будущем. Уж точно достаточно, чтобы небольшой мой секрет секретом и остался.

Но не здесь, не с нею мне об этом говорить.

— Что мне нужно сделать? — спросила девушка неожиданно серьезным и решительным тоном.

— Выйдешь из комнаты через четверть часа, всем показывай, что была со мной, и рассказывай, что я остался в комнате, но никого сюда не пускать. А я скоро приду, милая… и мы продолжим с тобой с того места, на котором прервались.

Уже через минуту, я, облачившись в неприглядное платье, слезал со второго этажа комнат постоялого двора. Нужно об этом подумать обязательно. Залезть может любой. Вот карниз, вот ветка раскидистого дерева — и все, земля. Так же и назад можно залезть. Перестраховщик… Для любого следствия я был на месте. Ну а что касается тех, кто меня увидит?.. Ну, без риска нет удачи!

Я бежал, словно боролся за медаль на Олимпиаде на дистанции в тысячу метров. Наверняка, если бы был кто-нибудь по дороге, то мог бы крайне заинтересоваться, кто это бежит, облачённый в непонятный балахон. Да ещё и с капюшоном, накинутым не только на голову, но и скрывающим лицо. Явный какой-то разбойник.

Пару раз, заметив праздно шатающихся людей по улицам — и моросящий дождь им не помеха — я останавливался и шёл мерно, стараясь не привлекать особого внимания. Ноги так и порывались сами спнова перейти на бег, но нет, нельзя. Ну а капюшон, как и балахон, вполне могли сойти за плащ, который я накинул от дождя.

Место встречи заговорщиков было недалеко, но всё равно, по времени я несколько проигрывал. И только минут через семь я был у того дома.

— Начинаем! — сказал я Кашину.

Четверо бойцов, не прячась, прямо через калитку ограды, зашли на территорию небольшого дворика вокруг похожего на прочие рядом особняка. Я было дело удивился такой беспечности, порывался сказать, что подобным заходом на территорию объекта можно и быть замеченными, но доверился сержанту.

Не было видно никакой охраны, по крайней мере, снаружи. А внутри…

— Хех! Хех! Бум! — на выдохе последовали два удара, и кистени с мешочками с песком на конце качественно вырубили двоих казаков.

Они и были одеты, как… заправские запорожские казаки, словно сошли с экрана телевизора. Шаровары с толстыми шарфами, повязанными на поясе, в рубахах-вышиванках, один — так и чубатый. Вероятно, что и бойцами были малороссы неплохими. Но когда словно из ниоткуда появились мои люди, казачки, ясное дело, растерялись. И времени на то, чтобы понять, что происходит, у них не было. Вот и результат… Двое в глубокой отключке.

— Ещё двое должны быть внутри! — шепнул мне Кашин.

Я кивнул и посмотрел в сторону двери, показывая тем самым — мол, продолжаем работать. Через пять секунд дверь, ведущая к лестнице на второй этаж, была резко распахнута.

— Вы кто? — успел разве что спросить рослый казак.

— Ух! — апперкот в челюсть отправил любознательного на пол.

Получилось несколько шумно.

И вот она, дверь. Там те, кто в иной истории определял политику России целых двадцать лет. И теперь я начинаю играть свою игру. Если плясать под чужую дудку, на побегушках всю жизнь и останусь. И что сказать, входя? Вечер в хату?

Я сделал шаг, взялся на дверную ручку…

— А где послание? — услышал я требовательный, но звонкий голосок. — Как сие понимать?

— Ваше высочество! — сказал я, входя в комнату.

Глава 5

Не спешите говорить о себе. Разговор о вас начнётся, как только вы уйдете.

Аль Пачино

Петербург

21 июня 1734 года

— Кто вы, и как смеете врываться в мои покои? — удивительным образом преобразившись, явив некое достоинство, вопрошала Елизавета Петровна.

Вот только что, в тот миг, что я, войдя, уставился именно на эту женщину, она казалась мне милой, нежной. А сейчас — величественная, грозная.

Не узнать дочь Петра Великого среди прочих было просто невозможно. Неплоха, чертовка, вкусная! Не сказать, что абсолютно в моём вкусе — не особо я впечатлялся в прошлой жизни пышногрудыми блондинками или рыжими… Какими, скорее, на солнце волосы были у Елизаветы.

Между тем я не мог не признать, что титул первой красавицы России дарован царевне не на пустом месте. А всё равно дело вкуса. Но мне больше нравилась Марта. Это если оценивать женщину без повышающего коэффициента. Для Елизаветы Петровны подобным «усилителем» её красоты была величественность, социальный статус, не бесспорная, но всё же родословная. Деньги, ну и притягательная порочность. Этого добра в ней было, хоть отбавляй, прямо чувствовалось.

— Сударь, требую от вас объяснений! В противном случае мы скрестим с вами шпаги! — начал выпрыгивать перед заговорщицей из штанов невысокого роста пухловатый мужичонка.

— И я готов скрестить шпаги! — с небольшим, но явно чувствительным французским акцентом выкрикнул ещё один из присутствующих здесь лиц мужского пола.

Они оба преградили мне путь. Но не это было плохо. Они мне загородили Елизавету. На нее хотелось смотреть. Эх, шальная императрица! Пока царевна, конечно, но мало ли, может, история пойдет похожим путем, и вновь дочь Петра будет строить блистательные дворцы и носить блистательные платья, устраивать блистательные приемы… Не государыня, а сорока в юбке!

— Если я скажу, что дом окружён ротой измайловских гвардейцев, которые знают, что тут собрались заговорщики, — повлияет ли это на ваше, господа, желание скрестить со мной шпаги? — стараясь продемонстрировать в голосе превосходство и то, что именно я теперь — хозяин положения, с некоторой усмешкой говорил я.

Подумал, что сейчас выгляжу, словно в каком художественном фильме, целью которого было не показать историческую действительность, а накормить зрителя громкими диалогами в костюмах и антураже а-ля восемнадцатый век.

— Сие правда? — спросила Елизавета. — Если так, то отчего же вы вошли один?

— Ваше Высочество, это может быть правдой. Как и то правда, что я служу престолу и Отечеству. И. почему один? — говорил я, контролируя движение двух мужчин, которые стояли в двух шагах от меня и держались за эфесы своих шпаг.

— Потому что договориться желаете! — сказала Мавра Егорьевна, злобно смотря на меня.

— Все может быть.

— Прикажите, ваше высочество, и я выгоню этого наглеца! Не бывало еще такого скандаля, чтобы вот так врывался… Кто? — сказал один из преградивших мне дорогу.

А вот другой, с длинными волосами и выразительным орлиным носом — это медик Лесток, скорее всего. Он же был всегда рядом с Елизаветой и кичился даже тем, что именно он организовал дворцовый переворот и возвел Елизавету Петровну на престол.

И я удивлён тогда, что у Лестока на поясе повязана шпага. Разве доктора не должны спасать жизни, а не забирать их? Впрочем, если я правильно определил одного из присутствующих, то даже по историческим знаниям было не понять, кто он больше: то ли медик, то ли интриган, то ли французский шпион.

— Вы, верно, чего-то желаете для себя? — сказал до этого пристально меня рассматривавший мужик невысокого роста, с пролысиной, уже с признаками наступающей старости.

Он величаво сидел в одном из кресел, сохранял лицо, будто вовсе не переживает на предмет моего появления. Конечно, мужиком он не был, в том понятии, которое вкладывается в это слово в современном мире. Мужик — крестьянин, скорее даже, крепостной.

Ну как отказаться от той привычки из будущего, которая укоренилась в голове? И если я говорю, что передо мной мужик, то значит, в этом есть даже какая-то толика уважения. И потом, ведь не баба же?

— Так что, сударь, вы скажете, с какой целью появились тут, и что происходит? Мы собрались для беседы, вы же врываетесь в наш дружеский круг… — Мавра пробовала «пойти в несознанку».

— Я не приемлю беседы о договорённостях с чужими странами, с врагами России. Тем более со Швецией. Пётр Великий, мною любимый государь, всю свою жизнь воевал. Я не стану, Ваше Высочество, господа, Мавра Егоровна, говорить о том, что мог бы узнать граф Бирон или фельдмаршал Миних из ваших «бесед». Я скажу вам, чего я хочу, — я сделал паузу, чтобы понять, насколько внимательно меня слушают и насколько готовы воспринимать мои слова всерьёз.

Страх, в разной степени у каждого из собравшихся заговорщиков, всё же присутствовал. Я видел это по тому, как они все замерли и опасались лишний раз смотреть друг на друга. Можно сколько угодно полагаться на лояльность Андрея Ивановича Ушакова, главы Тайной канцелярии, или какого-нибудь другого вельможи, например, Головкина или Ягужинского. Но скажет Анна Иоанновна посадить на кол Елизавету Петровну — и это произойдёт. Причём и с теми, кто за неё попробует вступиться. Хотя… нет, Лизу она не тронет, но вот всех, кто будет с ней — точно.

— Я всего лишь желаю трёх вещей. Первое — никаких связей с врагами нашего Отечества. Ни со Швецией, ни с Францией, — решительно произнёс я, посматривая в сторону Лестока, а после посмотрел на того пожилого мужика, который то ли строит из себя самого мудрого, то ли таким является. — Ни с Англией.

Это, скорее, интуиция, но слово «Англия» и этот господин как-то органично соединялись у меня в голове [Алексей Петрович Бестужев-Рюмин был явным англофилом и состоял «на зарплате» у Англии, чего и не скрывал, не считая чем-то зазорным].

— А по себе ли шапку надели, сударь? Не жмет ли? — зло прошипел до того момента молчавший третий персонаж мужского пола.

Как сообщали мне, любовник Елизаветы должен тоже быть в доме. Возникал вопрос: который? Кстати, множественные половые связи Елизаветы играют для неё как раз-таки понижающим коэффициентом.

— Господа, Ваше Высочество, Мавра Егоровна, — пока всех перечислишь, умаешься. — Я не враг вам. Пока вы не стали врагом Отечеству моему возлюбленному, только лишь дружбы ищу с честными людьми. Но разве же можно упускать такую возможность для себя лично? Когда узнал, что один — французский шпион, иной уже сейчас у англичан берёт жалование, третий шведское войско на Отечество моё посылать желает… Как поступать велите?

Да. Вот так. Теперь они будут думать, кто же французский шпион, а кто у англичан деньги берёт… Узнал я этого мудреца с проступающими сединами. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин собственной персоной. Ну а Лесток… Тут нет сомнений, за кого он [в иной реальности у Бестужева и Лестока в какой-то момент разошлись интересы, и были доказательства работы на Францию у Лестока, хотя его осудили, скорее, за то, что называл Елизавету некрасивой]

И тут Елизавету Петровну будто осенило:

— Вы же Норов! Определённо вы — Норов! Герой войны. Тот, кто и на море викторию имел, и под Данцигом тако же викторию имел!

Хотелось спросить про эту Вику, что я и в море, и в Данциге. Экий я затейник!

— Ну и как? Обласканы ли вы государыней за подвиги ваши? То ли получили, что заслуживаете? — Елизавета Петровна пошла в атаку.

Её бюст как будто бы увеличился в размерах, глаза стали более выразительными, глубокими, жаль, ножек не видно из-под юбок. Было бы неплохо и их оценить.

Но отставить юмор! Нужно думать и не упустить то, что уже может быть рядом. Мне нужны ресурсы, мне нужен статус. Я должен стать человеком, который что-то решает. Хочу решать, потому что я знаю, сколько возможностей было похерено в этом времени. Россия могла бы многие вопросы закрыть еще до середины века, и потратить куда как меньше человеческих жизней во всех передрягах, что ее еще ждут.

— Анна Иоанновна как государыня вольна поступать по своему разумению. И я, как вы говорите, был обласкан ею, — отвечал я Елизавете, силясь не сделать такой желанный шаг назад.

Есть всё-таки в этой женщине какая-то энергетика. Достались Елизавете гены от великого отца. Словно бы осязаемая аура начала распространяться вокруг и сжимать меня. Очень хотелось сделать шаг назад, но я сделал шаг вперёд. Если есть нужда идти, то ступай вперед, хоть бы и с обрыва. Недолго, но это же тоже полет!

Сомнительные всё-таки образы приходят в голову.

— А я вот такого героя одарила бы… — Елизавета сделала паузу, добавив в свою ауру ещё и невероятное количество томного шарма.

От неё просто разило похотью. Но зря она на меня вот так… Может быть, на кого-то другого эти распутные намёки и возымели бы действие, околдовали бы человека, но не на меня. Не сегодня. Ведь свежи ещё воспоминания о другой женщине, с которой я был буквально этой ночью, с которой рассчитываю быть и ночью следующей. Да и не любил я никогда женщин, ненасытных в любви, что все ищут приключений на свою — э-э… Да с разными мужчинами.

Но что? Она про подарки? Так и в нынешнем своем статусе одарить сможет.

— Ваше Высочество, так ведь второе моё желание — иметь возможность влиять на ведение хозяйства в одном из ваших поместий. Сие не требование. Мне должно доверить новый уклад ведения дел. Доход сверх того, что приносило имение — мой, но уменьшения серебра для вас, поверьте, не будет.

— Наглец! Окаян ежовый! Подлюка! — залаял на меня Разумовский.

Он явно был не в своём уме, и нисколько теперь не соответствовал фамилии. Впрочем… Он был пьян.

— Ваше Высочество, позволите наказать господина за резкие слова? — спросил я. — Лишь ваше светлейшее общество останавливает меня. Но я прошу, дозвольте!

Бить Разумовскому морду в присутствии царевны — наверное, это уже полностью дискредитировать себя. Да и может драка начаться. Я почти уверен в том, что смогу не только отбиться от двух бойцов, но и вовсе при помощи своих людей положить здесь всех. Да, только двое мужчин и были способны меня поцарапать. Разумовский пьян, Бестужев — явно не боец. Но не хотелось перечеркивать забрезживший успех. Примут ли здесь мои требования, завуалированные под прошения?

Понятно, чего Розуму неймётся. Это же он должен быть сейчас управляющим всеми поместьями Елизаветы Петровны, а у нее хватает земли. Денег не хватает, а земли с людишками — навалом. Еще батюшка надарил.

— Сударь, простите Алексея Григорьевича, — мило улыбнувшись, сказала Елизавета Петровна. — Осерчал он. Но есть чего! Вы врываетесь ко мне, угрожаете… Но, я соглашусь. Коли доход поместья будет не меньше, чем ранее — то беритесь! А что же третье?

— Покорнейше прошу продвигать меня по службе. У присутствующих здесь господ, — я посмотрел в сторону Бестужева-Рюмина, — есть влиятельные друзья. Господин Апраксин воно как в чинах шагает!

— Экий наглец! — усмехнулся будущий, но пока только лишь потенциальный канцлер Российской империи Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Но я не обращал внимания ни на него, ни на почти не слышное бормотание Разумовского. Я видел, как горели глаза Елизаветы. Я чувствовал себя Гришкой Орловым, который с Екатериной, прозванной в иной реальности Великой, вел себя аки мачо, этакий наглый жеребец. И она долго прощала. Так как была в нем сила, он ее поставил на престол.

Женщина чувствует сильного мужчину. Рассчитываю, что я теперь достаточно силен, чтобы Елизавета испытала желание спрятаться за мое плечо. Защищу ли? Вопрос, и связан он с желанием это делать.

— А вы, Норов, возлюбите меня, как царевну. Коли потребуется службу сослужить, то всё непременно сделаете требуемое, — выставила свои условия Елизавета Петровна. — Тогда можем говорить и о том, чтобы в службе преуспевали. Там за вас скажут, тут имя напомнят. Ну и вы не робкий, геройский рыцарь. Еще покажете себя. Ведь я права?

Я был готов к этому повороту. Прекрасно понимал, что просто лишь нажимом, шантажом я добьюсь намного меньше, чем шантажом и хитростью, обещаниями, которые буду выполнять, но лишь в угоду собственному мнению. Я служу России! Точка! Кто будет править? Важно, так как присяга для меня не пустой звук.

Сторону в будущих интригах у трона я не выбрал. Нет, есть выбор по умолчанию. Я выбираю службу России, ну и возможности, чтобы моя служба могла влиять на Отечество. Для этого, именно для этого мне нужны чины и некоторая власть. А в остальном… Разберемся, надеюсь, что время у меня есть.

Но было бы неплохо попробовать сыграть свою игру, не за кого-то лично, но быть за всех. А вот силушки набраться и… Поживем еще, посмотрим, как оно сложится.

— Верю, Ваше Высочество, что о чём бы вы ни попросили — всё будет лишь на благо Отечества нашего, — сказал я. — А Отечеству я служить рад.

И в этих словах было немало намёков, которые умный человек должен услышать.

Во-первых, дабы не повелевать мной, а просить меня. Во-вторых, я оставлял за собой решение: будет ли то, о чём попросит Елизавета Петровна, благом для Отечества.

— На сём условились. Но что же в той записке? — сказала Елизавета Петровна, выражая этим всеобщее недоумение.

— Сущая безделица, государыня, не достойная ваших царственных ушек, — отвечал я.

— Экий наглец! — явно с восхищением сказала Елизавета.

— Извольте сообщить, что быть в записка! — уже громко потребовал Лесток.

— Господин… МЕДИКУС, не истинно ли, что в этой комнате есть царевна? И что она скажет, то я исполню! — сказал я и бросил злобный взгляд на Лестока.

Француз посмотрел на Елизавету. А она, как мне казалось, наслаждалась ситуацией. Мальчики спорят из-за девочки. Ещё и подерутся сейчас. Какой ужас, наконец-то, продолжайте! Наверное, что похожее должно твориться в этой рыжеватой головке.

— Нет, не сообщайте, господин Норов. И вовсе не было никакой записки. Или была, но амурного содержания. А истинный кавалер ни в коем разе не выдаст тайны любви! — и таким голосом это было сказано, словно Лиза уже обнаженная, готовая… шептала мне это на ухо.

Случилась пауза, и мы смотрели в глаза друг другу. Но… я улыбнулся и отвернулся. На тебе! Знай наших! А еще… томись в неизвестности, думай обо мне, почему же, да натвердо ли отказал.

— И под вашим началом, господин Норов, есть измайловские гвардейцы? Вы же измайловец? Что-то припоминаю, довелось услышать о вас, — с задумчивым видом спрашивал Бестужев-Рюмин, возвращая разговор в нужное русло.

— Капитан Измайловского полка Александр Лукич Норов! — не без гордости отрекомендовался я.

— Стало быть, рота Измайловского полка наличиствует, — недвусмысленно намекал всё тот же Бестужев, ещё больше теперь походивший своим видом на мудреца.

Салага! Сколько ему? Пятьдесят? Меньше даже. Правнук мне, а все туда же… Мудрствует! Я не стал подтверждать то, что уже очевидно. Капитан гвардии, если это только не церемониальное назначение, должен иметь под своим началом роту солдат.

Понятно было и другое — что нынче в мыслях Бестужева-Рюмина. Судя по реакции на его слова и у остальных, страхи перед моим проявлением сменились радостью от удачи. Наверняка у заговорщиков есть свои люди и в Преображенском полку, и в Семёновском, а вот измайловцы должны стоять им словно кость в горле. Они — «свежие» гвардейцы, в основном, из малороссов, ну и курляндских немцев, в меньшей степени — кого-то русского. Даже я, как выясняется, происхождением не совсем русский. А вот тут стоп! Русский я, и точка!

Когда я обдумывал операцию, то рассчитывал на подобную реакцию собравшихся. Нельзя было брать в расчёт исключительно страх людей перед тем, чтобы оказаться обличёнными в заговоре. Получился своего рода «кнут и пряник». С одной стороны — я вламываюсь на их собрание; с другой же стороны — в глазах собравшихся людей я словно предлагаю свои услуги и назначаю цену за них.

Я начинаю свою игру, осознанно или не очень, но как только взял в свои руки табакерку — сразу же стал фигурой в политических интригах. Это и вынужденная мера, и мое желание. Вот только довольствоваться тем, что я — разменная пешка на шахматной доске, не хочу. Я повысил и ставки, и величину собственной фигуры. Ферзём не стал, но конём — вероятно. Тем более, что и ход мой был нелинейный, я обошёл и перепрыгнул другие фигуры, как и положено играть за коня на шахматной доске.

— Господин Норов, в следующий раз буду признательна вам, если оповестите о своём визите. Я тогда буду рада видеть вас, — сказала Елизавета Петровна, чуть наклонясь, выпячивая свои полушария женских достоинств.

Разумовский ещё что-то там пробурчал — тихое и явно оскорбительное. Но я посчитал возможным сделать вид, как будто не услышал. Вот только своё наказание Алёшка Розум, пусть и отложенное, заработал. Раза два по почкам и разок по печени при случае пастуху будут организованы. Сейчас же любое насилие только обесценит напряженный разговор.

— В таком случае, Ваше Высочество, позвольте откланяться! — сказал я и намеревался уже и вправду развернуться и уйти.

— Вызов! Я вызываю вас! — прокричал Шувалов.

Да что же ему неймётся? Договорились же!

— Командир, все ли добре? — в дверях показался Кашин и двое бойцов.

Еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Раньше нужно было продемонстрировать, что есть бойцы, которые готовы хоть бы и Елизавету приголубить по моему приказу. Правда, я сильно сомневался, что Кашин вообще узнал в опешившей женщине царевну. Нехорошо, конечно, в некотором смысле, использовать своих людей в темную. Но есть такие моменты в жизни и в службе, которые нижним чинам лучше в подробностях не знать.

Не так, конечно, как декабристы обманывали солдат на Сенатской площади, сказав некоторым из них, что у Константина жену зовут Конституция, поэтому и стоит выкрикивать это слово. Но все же…

— К вашим услугам, сударь. Присылайте секундантов! — с явным сожалением в голосе сказал я, потом развернулся в сторону Елизаветы Петровны и развёл руками — мол, не хотел, но так вышло.

— Ваше Высочество, — я поклонился. — Могу ли я надеяться на аудиенцию с вами?

И даже Елизавета, которая только что флиртовала, демонстрировала себя, и та остолбенела. Я же не посчитал ошибкой ту формулировку вопроса, что прозвучала. Хотя первоначально я хотел спросить о разговоре. Ну а уж если все поняли мои слова, как желание близости с царевной, произнесенное прилюдно… Так и ладно. Один же раз живем! Вот ты ж! Опять забываю, что в этом правиле, как оказывается, есть исключения — кому-то достаётся жить и второй раз.

— Да, нам будет что обсудить, — с каменным, а скорее, мраморным, но прекрасным лицом, сказала первая красавица России.

Только выйдя за дверь и закрыв ее, я почувствовал, насколько у меня взмокла спина. Наверное, самым тяжёлым было выдержать с достоинством манипуляции, скорее всего, неосознанно совершаемые Елизаветой Петровной.

Она — поистине великая актриса! С другой стороны, столько лет быть рядом с троном, под постоянным подозрением, что она усадит свою прелестную попочку на этот стул — и всё равно выживать и даже сколачивать свою команду… Без особых навыков, может быть, даже и природного дара — подобное не провернуть. Даже если есть высокопоставленные покровители.

Они — покровители лишь до тех пор, пока ещё есть фигура Елизаветы, пока она для некоторых своего рода знамя, символ. А перестанет царевна постоянно угрожать трону — то окажется неинтересной и в одиночестве. Нет, Лешка Розум останется рядом и тогда.

— Уходим! — сказал я Кашину, который контролировал четырёх связанных казаков у выхода из дома.

Те, конечно, недобро зыркали на нас. Но уж на эти взгляды точно было плевать. Они без команды хозяев не станут кусать. Ну а поступит приказ, так разве же мы беззубые? Нет. Постоим за себя.

Мы спешно шли к трактиру, словно проводили стратегическое отступление в самых что ни на есть фронтовых условиях. Я давал инструкции своим бойцам, что и как делать, как нести по ночам дежурство, и что за это последует освобождение на следующий день от службы на полдня.

Я уже заранее договорился с трактирщиком Францем о том, что в пяти свободных комнатах на его постоялом дворе будут проживать мои бойцы. Теперь всему плутонгу нужно держаться вместе. А потом, когда мне всё-таки дадут роту — и если получится и из этих людей сделать мне своих — то как бы не пришлось начать строительство собственной казармы.

Звучит как-то по-дурацки, ведь я не должен и не обязан этого делать. Но разве есть что-то в мире, что может одновременно и скреплять отношения людей, или же эти отношения, напротив, разрывать, вернее, чем общежитие, общее житьё?

Я думал именно об этом, когда мы уже подходили к трактиру. Необходимо добиться того, чтобы все подчинённые мне люди проживали рядом и пребывали в должной дисциплине. Так и вижу, как мы все дружно выходим во двор нашего дома-казармы, вокруг — турники, брусья, тяжёлые брёвна, камни, соломенные чучела — и начинается зарядка.

Ну а пока, после такой адовой работы, хоть саблей нынче я и не размахивал, следовало бы и самому поесть, и бойцов накормить. И выпить бы даже. Но расслабляться нельзя. Самое важное после такой акции — это первая ночь. Чаще всего, мстить люди стараются по горячему, пока фонтанируют эмоциями.

Хотя, в будущем, недаром появится поговорка, правильная, мудрая: «месть — блюдо, которое подают холодным».

Глава 6

Если я буду совершать именно те поступки, которых ждут от меня люди, я попаду к ним в рабство.

Пауло Коэльо

Петербург

21 июня 1734 года

— Алексей Петрович, Ваше Высочество, да как же такое стерпеть?! — после ухода наглеца Норова Пётр Иванович Шувалов стал дёрганым и резким.

Так часто бывает, когда человеку, не лишённому самолюбия, пришлось сдерживаться или же даже — хотя Шувалов в этом себе не признается — несколько струсить. Вот и начинаются махи руками после несостоявшейся драки.

— Пётр Иванович, окстись, ушел он уже! — потребовала Елизавета Петровна. — С нами он будет! Отчего не сдал? И не сдаст. Нужен нам такой лихой гвардеец, да еще и серед Измайловского полка. Вот бы по носу дать Густаву Бирону, что у него… Нет сие нельзя.

— Всё так, Елизавета Петровна, успокоиться надо. Да и вразуметь, что нынче на всю гвардию имя Норова звучит. Одни ему завидуют, что в капитаны быстро прошёл, иные считают, что недостаточно государыня одарила такого молодца, который принёс в казну российскую настоящие сокровища.

— Алексей Петрович, и вы знали, кто это, и молчали? — с укором сказала Елизавета.

— Так почём мне знать, как он выглядит? И почем было знать, что это Норов и есть, если он не в мундире пришёл?! А так, да, знаю, слыхал, — словно своей ученице, объяснял Бестужев-Рюмин.

Знала о Норове уже и Елизавета, вот только пока не смогла оценить обстановки. А тут получается, что есть сочувствующие гвардейцу. А еще сегодня с утра Елизавета Петровна крестила сына одного из прапорщиков Преображенского полка. И там… Клялись, что все они как один встанут за дочь Петра. Не настало ли время показать себя?

Нет, Елизавета еще очень сильно боялась. Анна Иоанновна — правительница с норовом. А она, Лиза, теперь — с Норовым? Елизавету заинтересовала такая игра слов в ее голове.

В комнату, смущаясь, вошёл старший из охранников, да ещё с примечательной шишкой на лбу.

— Прощения, стало быть, просим… — понурив голову, сказал казак. — Не сдюжили. Да и они, яко черти повылазили, и вразуметь, что происходит, не поспели мы.

— Догнать и убить! — казалось, уже уснувший, встрепенулся Разумовский. Встал, выкрикнул — и снова завалился в кресло.

Елизавета Петровна, наверное, как никогда ранее, посмотрела на Лешку Розума с долей брезгливости.

Казак ушёл, так и не получив того самого прощения, за которым пришёл. Все собравшиеся понимали, что охрана явно сработала… никак. А ведь Разумовский заверял, что лучших бойцов и не сыскать на белом свете.

А потом начались острые дебаты — что же делать с Норовым. Причём мнения разошлись: Шувалов считал, что нужно обязательно Норова убить, хоть бы и на дуэли; Бестужев-Рюмин, как и Елизавета Петровна, считали, что этого гвардейца можно и нужно сделать своим.

Да, Норов говорил о том, что не допустит участия шведов в вопросе русского престолонаследия. Но ему никто не объяснил, что даже если шведы захотят начать войну, и если у Елизаветы Петровны появится шанс взойти на русский престол, то царевна в обязательном порядке открестится от любых сношений — или со Швецией, или с Францией, да будь с кем. А согласится? Да, но лишь на словах.

Ведь ни гвардия, ни армия, ни чиновники никогда не поддержат ту императрицу, которая сдавала позиции России. Элементарно скажут, что в Елизавете Петровне больше досталось наследства от её матери-кухарки, чем от великого отца. И вот так в момент обнуляется вся важность цесаревны.

Всё это время, пока шли споры, Иоганн Арман Лесток молчал. Он уже принял решение, и спрашивать у кого-либо разрешения он не был намерен. Такой неучтённый фактор, как зарвавшийся гвардеец, мог резко изменить игру. А Лесток, считавший себя мастером многоходовых комбинаций, уже продумал планы на лет пять вперёд.

В свою очередь Елизавета Петровна, изредка посматривая на своего, вроде бы как, ещё пока любимого Алёшку Розума, не могла из головы выкинуть того гвардейца.

Ох, как же не нравилось цесаревне, когда кто-то умело сопротивлялся её чарам. Елизавета Петровна была искренне уверена, что нет того мужчины, который бы, если только она захочет, не был готов сложить голову только лишь за шанс оказаться рядом, наедине с дочерью Петра.

Норов был высок, статен, как и все измайловцы — жгучий брюнет. И этот волевой взгляд настоящего, повидавшего жизнь мужчины… Лиза почувствовала в гвардейце что-то такое, чего не было во всех тех мужчинах, с которыми она имела связь. Мудрость, сопряженную с храбростью. Ведь говорил он мудро и рассчитал даже поведение всего общества, что собралось в доме на Васильевском острове. Но все равно действовал почти что безрассудно.

И пыталась Елизавета думать головой, а не сердцем — или другими частями своего прекрасного тела. Но всё едино — всплывает образ сильного мужчины, готового бросить вызов всем и каждому, знающего, чего именно он хочет. И этот образ будоражит женское сердце, заставляя чуть чаще дышать, вздымая грудь, которая всегда словно крючок цепляла жертву. Сегодня же большой и жирный окунь, с колючками на спинке, сорвался. Но ловля не закончилась…

Именно такой мужчина может привести её к трону. Но Елизавете Петровне было до конца непонятно: а хочет ли этот мужчина того, чтобы она возвысилась?

***

Если я чуть больше часа назад думал, что трактир был набит людьми, то сейчас я начинал видеть в людях самую известную в будущем рыбу — селёдок. Причём с каждой минутой за большими столами появлялся тот, кого уже можно было списать из свежих рыбок в сюрстрёмминг. Это такая вонючая тухлая селёдка, которую кто-то ещё ест. Правда, для других это блюдо — скорее, злая шутка, так как воняет невообразимо.

Вот такие сюрстрёмминги, напившись хмельного, начинали буянить. Однако на посту дежурили братья, сыновья трактирщика, — амбалы, на которых все оглядывались, если вдруг что-то сказано не так или сделано не то.

Впрочем, не все оглядывались.

— Эй, пригожая! А принеси самого лучшего вина самым лучшим офицерам России! — кричали офицеры, уже опрокинув в лихом порыве ширму, за которой находился их столик.

Они пришли еще до того, как я чуть меньше часа назад отсюда исчез по знаку Фрола. И, как видно, успели изрядно подпортить свою карму хмельным. Причем, как я заметил, пили венгерское вино. А неплохо, видимо, платят этим служивым, раз позволяют себе напиваться недешевыми напитками. Я лично на свое жалование пока такого себе позволить не могу.

— Ваше высокоблагородие, дозволено ли мне будет дать вам совет не обращать внимания эту крикливую компанию? — будто бы прочитав мои мысли, спрашивал Кашин.

— Это преображенцы? — спросил я. — И когда ты стал кого-то бояться?

— Так опосля хлопот не оберемся. Но я завсегда горазд и подраться, — поспешил реабилитироваться Кашин

Впрочем, может, не всегда сходу, но я уже стал распознавать особенности мундиров. Ну а то, что у преображенцев были красные чулки, которые они и теперь постарались продемонстрировать, знали не только в гвардии, но и далеко за её пределами.

— Я сына крестил! Сама дочь Великого Петра отпрыска моего держала и крест повязывала на шею! Неси лучшего вина, да без оплаты! Елизавету Петровну пить будем! — немного очухавшийся сюрстрёмминг орал в этот самый момент на весь трактир.

Впрочем, если бы он даже шёпотом говорил, его могли бы услышать. Все шумные компании мигом замолчали, не желая даже и косо посмотреть на гуляющих гвардейцев.

— Нынче же! Как будет угодно господам! — по-своему расценив обстановку, хозяин трактира моментально отправил Марту в винный погреб.

И всё-таки мне нужно было с Францем вести себя более жёстко. Мне он ещё пытался что-то сказать против, а сейчас лебезит так, что аж противно смотреть. Да, понятно, что гвардейцы — белая кость. Связываться с ними никто не хочет, даже достойные армейские офицеры. И всё же…

— А если побью кого из гвардейцев, что мне будет? — вскинув бровь, поинтересовался я, будто бы чисто теоретически, у сержанта.

Вопрос был, скорее, в никуда. Понятно, что ничего хорошего не будет, если я устрою драку. В голове сразу же возникли мыслеобразы из кинофильмов про мушкетеров. Там гвардейцы кардинала дрались с королевскими мушкетерами. Что-то похожее может случиться и сейчас.

Кстати, если, когда советский фильм вышел впервые, я сопереживал, как и большинство граждан, за мушкетеров, то со временем стал понимать: это же гвардейцы старались поддерживать порядок и приструнить бузотёров в манжетах. За них и нужно было болеть. Я же за систему, за государство, а не за пьяных дворян, назвавшихся мушкетерами и действующих против собственного же короля.

— Прошу простить меня, ваше высокоблагородие, но как же — желаете размяться? — с усмешкой спросил Кашин.

Я рассмеялся. Не смог сдержаться. Уже моими выражениями и словами Кашин разговаривает. Того и гляди, я тут осовременю язык, чаянно или нечаянно. А что? Как там? Чуваки, чувихи, а правнучка мне рассказывала ещё про кринж… Правда, не вспомню, что это именно такое.

— А что не славите дочь Петра? — не унимался один из офицеров.

И тут мы с ним встретились взглядами. Все присутствующие в заведении отводили взгляды и потому пьяному гвардейцу были не интересны. А тут мой взгляд. Прямой, даже с некоторой насмешкой, как я сам чувствовал.

— Ты! Ты что зыркаешь, курвина! — заорал гвардеец и, словно носорог, по принципу «вижу цель, не вижу препятствий», рванул ко мне.

— Будь готов, но пока не вмешивайся! — приказал я Кашину.

Он, как и другие мои бойцы, сидящие за соседним столом и до того жадно уплетавшие мясо, подобрались, встали, отодвинули лавки, чтобы не мешали.

Я сделал шаг навстречу к «носорогу», перехватил его за руку и элегантно, даже придерживая, завалил на пол. Не сложно это было сделать, если человек пьяный.

— Стоять! Я капитан гвардии Норов! — выкрикнул я, когда подельники счастливчика рванули с места.

Преображенцы замерли.

А счастливчик стал подыматься. А чем не счастливый человек? Вон, сама цесаревна — кума его. А еще и не убился после встречи с моей ногой.

— Тот самый, что золото польское отбил и корабль взорвал? А еще и фрегат наш не дал захватить? — уточнял один из наиболее трезвых преображенцев.

И спрашивал без насмешки, а с вполне здоровым любопытством.

— Тот самый, — сказал я, не проявляя своего удивления.

Вот тебе и на! А я становлюсь знаменитым! Того и гляди, в учебники по истории скоро войду.

Счастливчик же всё-таки поднялся, подошел ко мне и попробовал ударить. Замах сделал такой, что я мог бы и выспаться, пока кулак долетит. Так что без труда увернулся. Но порыв ветра, что коснулся моей щеки после движения гвардейца, красноречиво сказал, что было бы худо, не увернись я.

— Ну так выпей с нами! — сказал тот, который только что совершил повторную попытку меня ударить.

Вот за это, в том числе, я и люблю русских людей. Тут от драки до дружбы полшага, мгновенье. А выпить? Так тоже русская традиция. Своего рода подписание мирного договора. И откажись я, это будет равносильно срыву переговоров, а, значит, продолжится война.

Ну так разве же сильно повредит, исходя из обстоятельств, пригубить вина?

Отвязаться от гостеприимной компании гвардейцев получилось не сразу. Да и то, только после того, как я признал, что Преображенский полк — первый, ну и самый славный. Можно было, конечно, проявить гордыню и кричать, что измайловцы самые лучшие. Но ведь объективно именно преображенцы под Нарвой стояли насмерть, они и после овеяли себя славой. Так что пришлось принять очевидное. Однако я с самым серьёзным видом пообещал, что измайловцы еще так себя покажут, что после вернемся к вопросу о первенстве в гвардейских полках. Кстати, о семеновцах мы почти и не вспоминали.

Ночка могла быть еще той. И мы были готовы. Оружие заряжено, бойцы на работу заряжены были так же. И насколько уж мне хотелось уединиться с Мартой, но нельзя. Вопрос и о бдительности, и о том, что бойцы подумают. Да, я по привычке мыслю еще теми категориями — мне важно, что подумают бойцы. Но, может быть, еще и в этом моя сила.

Не зря мы ждали нападения. Нет, ничего не произошло. Но зато отработали, как на учениях, словно дом был в осаде и нам нужно было ждать штурма в любой момент.

И с первыми петухами все дружно отправились на пробежку. Наверное, те сонные горожане, которым посчастливилось нас увидеть, думали, что совсем уж сбрендили бегущие спозаранку, да еще и на ходу выполнявшие бессмысленные, как может показаться, телодвижения. Но вот тут уж ровным счетом плевать. Важнее другое, что мой плутонг уже может пробежать и три, и четыре километра, что для бойцов это становится обыденностью. Значит, и в бою уставать будут меньше, и более маневренными станем. Все правильно я делал… Очень на это надеюсь.

Обильно позавтракав, я подсчитал затраты. Да-а, если я и дальше буду всех кормить, а у Кашина скоро и семья появиться… Нет, нужен доход, очень нужен. И я рассчитывал на то, что в скором времени хоть что-то смогу заработать. Это если Елизавета все же пойдет на мои условия. Учитывая, что ночь прошла без эксцессов, такое вполне возможно.

А потом я отправился прямиком в канцелярию полка.

— Вот, капитан Норов. Фортуна благоволит вам, — с явной завистью в голосе сказал мне секретарь и протянул свёрток.

Я развернул бумагу. Там великолепным почерком и даже без видимых ошибок на русском языке было написано приглашение явиться на бал к четвёртому июля. А что за дата — 4 июля? Ну не День же Независимости Соединённых Штатов Америки будут отмечать при русском дворе, когда этих штатов ещё и в помине нет!

— Через три дня вам, капитан, и заступать в Летний Сад в императорский караул. Так что сперва в караулах при императрице постоите, а после и спляшете на балу, — с ещё большей завистью в голосе говорил секретарь.

Что ж, редко, когда люди радуются чужим успехам, даже если они близкие родственники или друзья. Я же с секретарём Измайловского полка в друзьях и раньше не ходил, да и нынче пока что не похожу. Сейчас он слишком завидует. А после, когда я рассчитываю стать ещё больше, чем капитан, секретарь будет мне интересен, так как станет самым что ни на есть мне подчинённым.

— Роту вам ещё даём. Временно. В Новом дворце без целой роты не можно. А после и не ведаю, когда набор будет в полк, — говорил секретарь, а я решил не обострять с ним отношения.

Пускай немного позлорадствует, сбросит свой пар, если только не станет переходить рамки приличия. А вот то, где мне набрать новых гвардейцев… Да, задача не моя. Но я же могу попробовать ей поспособствовать. На это дело я и хотел бы «обокрасть» генерал-майора. Или же надо с Юрием Фёдоровичем как-то договариваться с использованием материальных средств убеждения.

Я бы ещё к себе Данилова и Саватеева перетянул. Вот только чувствую, что Данилов либо сам на первой же дуэли погибнет, либо поубивает мне половину офицеров полка. Горячая голова у этой тёмной лошадки! Если и вернётся, то с явным понижением, минимум в один чин. Но всё же — гвардия!

— В какой срок для моего плутонга выдадут хотя бы шпоры и свинец? — когда секретарь посчитал, что уже со мной отработал, спросил я.

— Всё, что было положено, всё вы забрали! — строго отвечал секретарь.

И это, между прочим, гвардия. Что же говорить до других полков, где ещё реже выдаётся! Я уже знал, что стрельбы даже в Измайловском полку проходят не чаще, чем раз в месяц. Да, тренировки заряжания ружей входят в ежедневные учения, а вот стрельбы — нет.

Где-то даже современников я могу понять. Порох, извините, не такое уж и дешёвое удовольствие, которое все время необходимо иметь в наличии, так как Россия постоянно воюет или готовится к войне. Учитывая то, что солдаты стреляют из мушкетов, отвернув головы, не на точность, а на кучность, залпами, то лишний раз тратить дорогостоящий ресурс командование не хочет. Совсем другое дело, когда появится уже прицельная стрельба. Когда начнут создавать роты, полки егерей, то вопрос о прицельной стрельбе будет стоять остро. Но не сейчас.

Я же, как человек из будущего, хоть и нахожу оправдание такому дефициту базовой подготовки личного состава, но всей душой не приемлю.

— Когда мне будет передана рота? Перед тем, как заступить в караул во Дворце, я должен узнать солдат и офицеров, — сказал я, уже собираясь уходить.

— Так, а что узнавать солдат? В чем разница? — задал вопрос секретарь. — Офицеров и без того знать должны. Некоторые вас знают даже слишком хорошо. Вот и случай долги вернуть.

Опять эти долги!

Мы не получили никакого предписания, а в Тайную канцелярию сегодня отправился другой плутонг. Согласно графику, после обеда я вновь направил бойцов на тренировку. Сержант занимался с личным составом шагистикой. Я же, отдельно от всех, сделал упор на физические упражнения, всё больше отжимаясь, используя обыкновенные камни как гантели. И только через час начал занятия рукопашным боем.

Зевак во дворе, чтобы поглазеть на наши дёрганья ногами и валяния, собралось немало. Более того, сначала тихо, а после уже во весь голос иные гвардейцы-измайловцы начали над нами посмеиваться.

— А ну, гвардия, ржать как кони, вижу, горазды! Кто супротив меня выйдет? — в какой-то момент не выдержал и выкрикнул я.

Было видно, что один солдат, ростом и статью как бы не больше меня, порывался выйти. Но иные его остановили. Понятно, не готовы вот так выйти и бить морду целому капитану. Хотя, как видно, кулаки чешутся у некоторых.

Нет, и солдат здесь нельзя назвать забитыми, запуганными. Офицеры сплошь какие-то гонористые. Может, это сказывается то, что Измайловский полк во многом был набран из тех, кто в своих предках знает казаков или даже шляхту. Но всё равно, не настолько здесь была вольница, чтобы кто-то вышел против офицера на кулаках.

— А не побрезгуйте, господин капитан, со мной встать! — вперед вышел офицер — судя по мундиру, поручик.

Толпа зашевелилась, возбудилась. Явно кто-то из местных знаменитостей решил со мной силой и ловкостью померяться.

— Али не признали, господин Норов? Так я поручик Николай Тарасович Подобайлов, — сказал офицер, как будто я должен был не только знать его, но и убояться.

Еще один из малороссов. Чуба только ему не хватает, а мундир явно не умеет носить. Однако то, что выслужился до поручика, и заставляло задумываться. И не Подобайлов он, явно же, что Микола Подобайло! На царевой службе, даже в гвардии.

Ну что ж… Нужно поставить себя перед гвардейцами. Без демонстрации силы и удали в таком мужском коллективе, никак. Но видно, Подобайлов силен и двигается плавно. Вот и хорошо! Потанцуем!

Глава 7

Интрига рано или поздно губит того, кто ее начал

Пьер Огюстен Бомарше

Петербург

22 июня 1734 года.

Мой соперник демонстративно снял камзол, оставшись в рубахе. Моментом к нему подбежал солдат и принял одежду. Подобайлов отцепил ножны со шпагой, хотя я был уверен, что саблей он владеет куда как справнее. Но таковы правила, шпага нынче — благородное белое оружие.

— Ну что, господин капитан, почнем, али как? — с вызовом в голосе спросил поручик.

Я сделал шаг навстречу сопернику и совершил лишь замах, дабы проверить реакцию и решимость своего визави. Подобайлов отреагировал на удар, но сдержанно. По крайней мере, он явно знает, что бывают и ложные удары.

— Ух! — неожиданно у моего лица появилась нога соперника.

Я успел отвести голову назад, но сюрприз удался.

— Ай, добре как! — восхитился я.

Действительно, было чему. И даже азарт появился. Есть, значит, казацкие ухватки на белом свете, не придумка это позднейшая. И тем очень даже хорошо. Сделать каратиста кикбоксером нелегко, но куда как проще, чем из шахматиста.

Между тем я еще раз обозначил удар кулаком в голову, но при этом сам пробил ногой по икроножной мышце соперника. Он чуть припал на левую ногу. Я тоже умею бить неожиданно.

— Благодарствую за науку! — уже не бахвалясь, а сосредоточенно сказал Подобайлов.

Я не стал дослушивать соперника, а сделал шаг навстречу и пробил двоечку по печени и в голову. Николай подставил руку, изобразив что-то похожее на блок, но и с этой защитой мой удар не был бесполезным. В руку соперника, должно быть, прилетело чувствительно.

А после…

— М-м-ма! — нечленораздельное выкрикнул мой визави и, лихо подхватив мою руку, попытался провернуться для броска через бедро.

Я уперся, а локтем пробил парную ему прямо в макушку. Нет, он не упал, но хват ослабил, и я пошел в атаку. С колена в голову, хук справа…

— Все! Хватит! — сказал я, отступая от стоящего сгорбленным, но на ногах соперника. — Ты хорошо дрался!

— Но не так, как должно! — сказал Подобайлов, явно расстроенный поражением.

Я, не обращая внимания больше на поручика, продолжил тренировку, решив разобрать наш с Николаем Тарасовичем бой. Было тут чему уделить внимание. Например, на технику. Если бы мой соперник чуть глубже поднырнул под меня, когда уже взял руку на захват, то бросок произошел бы, как бы я ни тужился.

Ну и ещё то, что казак, по какому-то недоразумению оказавшийся в мундире гвардейского офицера, пропустил сильный удар по икроножной мышце и частично потерял свои преимущества, тоже было ценным уроком [многих солдат-измайлоцев набирали из малоросских казаков, вероятно рассчитывая, что они куда как лучше подготовлены, чем крестьяне, ну и должны быть аполитичными для петербургских дворцовых разборок].

Тренировка длилась около трёх часов. После я отправил бойцов на отдых, а сам двинулся к портному. В полку были портные, кто шил мундиры. Вот только, как я успел узнать, шиться у измайловских портных считалось моветоном. И ткань подберут хлипкую, что через месяц уже расползётся, и пошить могут криво, даже с тем, что приплатить все едино нужно.

Так что обшивались на месте, скорее, те, у кого и вовсе не было никаких средств, или такие прижимистые офицеры, которым сохранённый рубль дороже чести. Ну и которые не понимают суть поговорки «скупой платит дважды».

— Господин, приносим свои извинения, но наш мастер освободится через некоторое время. Не угодно ли квасу? — с манерами, как при дворе императрицы, на немецком языке в ателье встречал меня помощник мастера Йоханес Браге.

Этого датчанина посоветовали мне как портного, который обшивает пусть и дорого, но качественно, используя лучшие ткани, что только можно было найти в Петербурге.

— Удивительно, что у датского портного предлагают квас! — отвечал я. — У меня времени — лишь только около двух часов. Потому попрошу поторопить мастера.

Пошить себе качественный и дорогой мундир — это не расточительство. Это та необходимость, которая существует не только в этом времени, но и на протяжении всей истории человечества, как только в неолите был изобретён ткацкий станок.

Встречают, как в народе говорится, по одёжке. Лишь провожают человека по уму. А я вовсе не хотел бы быть Акакием Акакиевичем в собственном полку.

— Прошу простить меня, господин унтер-лейтенант. Был занят важным заказом, — сказал меньше чем через четверть часа вышедший ко мне невысокий, худощавый, лет сорока портной.

— В том-то и дело, — отвечал я, — что уже не унтер-лейтенант, а капитан, обласканный самой императрицей, — сказал я, бахвалясь, словно подросток перед девчонкой.

Везде, где только ни приходится бывать, нужно добывать информацию. В мыслях моих — сделать не многое, а очень многое. И даже поход к портному — это поход за знаниями.

Оказывается, что даже в Петербурге имеется всего лишь одна небольшая мануфактура по производству тканей. Город обшивают, прежде всего, европейскими тканями, ну и персидскими. В Москве еще есть ткацкие мануфактуры, вроде бы, в Нижнем Новгороде и в Казани. Вот только доля русских тканей, насколько я понял со слов портного, едва ли превышает двадцать процентов. И то, большинство ткацких предприятий — это про парусину, а не про одежду.

Так это что же… пустует ниша? Неужто я один вижу выгоду от создания ткацкой мануфактуры? Или в России нет предприимчивых людей, а те, кто и в наличии, заняты в торговле, ну или в производствах, связанных с металлами, на что есть устойчивый государственный спрос? Вот немного освоюсь, и обязательно займусь вопросом.

— До второго июля мундир должен быть пошит. И еще… десять рублей сверху, но чтобы выглядел он, как дорогой! — сказал я, устав от проводимых мастером замеров.

— Быть или казаться? — задал философский вопрос датчанин.

Я улыбнулся. Все он правильно понял. Богатый мундир, с золотыми, а не позолоченными пуговицами, с золотыми шитьем, будет стоить и до пятисот рублей. Можно и дороже. Да только к чему такое? Так что мне бы казаться, а свое я буду брать явно не одеждой.

И только через еще час потраченного времени я поспешил домой, в свою комнатушку в трактире. И снова были там да сям люди, которые следили за мной. Это уже становилось навязчивым. Пришлось унять острое желание разобраться с этим, причем самым радикальным образом — уничтожить наглых соглядатаев.

И сложность была в том, что я выходил от портного один. Нет, мне нужна постоянная охрана. На одного могут решиться напасть, а вот если со мной будут бойцы, нужно уже сильно постараться противнику. Смущало только то, что могут подумать в этом случае окружающие. Явно, поспешат назвать меня трусом.

* * *

Андрей Иванович Ушаков сидел в своём кабинете и вынужденно выслушивал, по сути, жалобы Иоганна Армана Лестока. С присущим ему исключительным терпением Ушаков не перебивал медика-француза. Андрей Иванович считал, что нельзя перебивать человека, когда он говорит с такими, как теперь демонстрировал Лесток, эмоциональными порывами. Ведь чего только не скажешь, если человек возбужден и движим низменными чувствами, коих у Иоганна Армана предостаточно!

Ушаков был худощав, сравнительно высок. Андрея Ивановича отличало продолговатое, овальное лицо, которое выглядело так, будто бы Ушаков был очень толстым человеком и в одночасье похудел, вот и остались складки растянувшейся кожи. Словно как у собак породы шарпей, которых можно играючи заворачивать в их же кожу.

Но самым примечательным в этом человеке были его глаза. Взглянуть в них, и покажется, что Андрей Иванович Ушаков самый уставший человек во всей Российской империи. Под глазами главы Тайной канцелярии неизменно были видны мешки, какие бывают от недосыпа. Однако Андрей Иванович Ушаков всегда соблюдал режим дня и немало внимания уделял сну. В целом, был здоровым человеком, пусть и вида болезненного.

— Он погубить всех нас! — уже практически кричал Лесток, поскольку не получал обратную связь от своего эмоционального рассказа. — Невиданный наглость! Он пхийти и заявить Елизавет Петговне?

Андрей Иванович впервые проявил эмоцию. Это была скорее брезгливость. Медикус этот всё-таки не воспринимался Ушаковым, как какая-то значимая фигура. Для него и вовсе эти собрания у Елизаветы Петровны, о которых Андрей Иванович знал всё, или почти всё, казались какой-то шалостью, детской игрой.

Глава Тайной канцелярии розыскных дел прекрасно знал, как делаются государственные перевороты. Это ведь не Меншиков посадил Екатерину Алексеевну, вдову Петра Великого, на Российский трон. Тридцать тысяч рублей гвардейцам раздавал именно Андрей Иванович Ушаков. Он же и координировал действия гвардии. Меньшиков только, словно фан-барон, ухмылялся и делал вид, что именно ему обязана троном кухарка, должная взойти, скорее, на плаху.

Некоторые приближенные к Петру Великому люди знали, что не просто так случился разрыв между русским императором и его женой, пусть тоже носившей титул императрицы. Петр Алексеевич не успел, но предполагал жестко наказать Екатерину за измену с Монсом. Так что было сделано невозможное, и трон заняла мало того, что баба, кухарка, так еще и в самом конце жизни Петра Великого гонимая им.

И не Лестоку говорить Ушакову об интригах.

— Вот что уразуметь потребно и вам, господин медикус, и иным. Наипервейшее, что никакой записки нет. И сын мой ничего не пересылал. Есть только то, что гвардейский капитан, во хмели ли али по здравому умыслу, но ошибся домом, пришёл туда, где вы играли в свои игры, — с наигранной насмешкой говорил Ушаков.

Да, он прекрасно понимал, что-то, что произошло, — это может быть опасно. И теперь из-за прихода этого француза, пусть косвенно, но и Ушаков, так получается, что втянут в историю.

Андрей Иванович Ушаков не был доволен тем, что делает его пасынок и вся та компания вольнодумцев, что окружают Елизавету Петровну. Но ничего против не делал, не разоблачал заговорщиков, даже не увещевал не делать глупостей.

— Но как? — изумился Лесток. — Спустить все? Ваш сын…

— А вот так! — жёстко сказал Андрей Иванович, являя медику свою другую личину. — И сына мне не поминай лихом, никак не поминай, господин лекарь!

Ушаков привстал из-за стола, наклонился над сидящим французом и грозно на него посмотрел. Казалось, что из глаз старика, только что выказывавшего себя добродушным и даже милым, вот-вот полетят молнии.

Этот взгляд… Тем, кому посчастливилось ничего не иметь общего с Тайной канцелярией розыскных дел, даже не верилось, что Андрей Иванович Ушаков, этакий добряк, иногда улыбчивый, с тоскливыми или добрыми глазами, может иметь и такую ипостась.

Иоганн Арман Лесток уже видел Ушакова и таким — например, тогда, когда был отослан Петром Великим в опалу в Нижний Новгород. И всё равно теперь опешил, показал свой страх. Андрей Иванович очень чётко, даже не зрением, а нутром видел и чувствовал человеческую натуру, которая во всей красе является именно тогда, когда человек боится и не может совладать со своим страхом.

Эта чуйка уже достаточно давно развилась у Андрея Ивановича Ушакова. Немудрено, ведь когда увидишь сотни людей в пыточных, когда услышишь все их мольбы… Порой просят даже о том, чтобы только лишь умереть, но не чувствовать всего того, что может сделать с человеком опытный кат. И тогда почувствуешь, начнешь различать даже незначительные оттенки человеческого страха.

— Ты, француз, в игры свои играй, но не заигрывайся. Вперед того, чтобы кому-то иному говорить, что происходит вокруг цесаревны, это должен знать я! Как понимать события, и что делать, решать токмо мне. А если хоть что дурное будет известно о сыне моём от тебя… — глаза Ушакова заискрились пуще прежнего. — Изничтожу!

Лесток вжал голову в плечи. Француз хотел сыграть на любви к своему пасынку Ушакова. Считал, что Андрей Иванович, если только будет угроза пасынку, начнет не просто метать молнии из глаз, но и действовать, сметая с пути тех, кто мешает Степану Федоровичу Апраксину. Но просчитался…

— Ни в коем разе Елизавете Петровне не выпячиваться. Пусть сидит в Сарском Селе и к большому балу приготавливается. Не её нынче время, — сказал Ушаков, резко взмахнул рукой, этим жестом указывая Лестоку на дверь.

Иоганн Герман Лесток чинно поклонился Ушакову, сделал даже три почтительных шага спиной вперёд, чтобы сразу не поворачиваться задом к тому человеку, которого здесь и сейчас искренне боялся.

Однако, как только он вышел за дверь, то необычайная злость накатила на французского медика, шпиона и заговорщика. И пусть он, прежде всего, злился из-за своей слабости, из-за своих страхов, но винил во всём… нет, даже не Ушакова. А того гвардейца.

А в голове то и дело прокручивались слова Норова про то, что он не допустит вмешательства иных государств в дела России — и про шпионскую деятельность, его, Лестока. Ведь в этот момент гвардеец смотрел именно на француза. И пусть медик не считал Норова сколько-нибудь важной фигурой, но именно такие вот «медведи» своими прямолинейными и решительными поступками чаще всего и ломают тонкие, хитрые многоходовки.

Иоганн Лесток не терял надежды из Андрея Ивановича сделать того, кто посадит на трон Елизавету. Те, кто считает, что в двух из трех последних дворцовых переворотах участвовал, прежде всего, Меншиков, заблуждается. Если бы Ушаков пожелал не позволить случиться тому, что происходило, то даже всесильный светлейший князь Александр Меншиков, и тот не осмелился бы возводить на трон свою подружку, которую некогда так кстати подложил под Петра Великого и которая впоследствии стала императрицей российской.

Он лишний раз убедился в том, что Ушаков — необычайного рода перестраховщик, способный посоревноваться в этом деле с самим Остерманом.

— Значит, сам… Нужно Норова убирать, Лизавет слишком жадно смотрела на него, — ворчал уже в собственной карете всего лишь медик. — Того и гляди… И кому я тогда буду нужен, коли кто-то решительный будет с Лизой. Розум, простодушный тихий пьяница — вот идеальный сожитель цесаревны.

А в то же самое время, Андрей Иванович Ушаков спустился в пыточную. Нет, не было сейчас пыток, только пара человек постанывала, вися на дыбе. Но именно тут главе Тайной канцелярии думалось лучше всего.

Понятно, что императрица Анна Иоанновна, уже сейчас страдающая многими болезнями и бывшая необычайно тучной, долго не проживёт. Примерно такой же образ жизни был и у императрицы Екатерины Алексеевны. И после смерти своего великого мужа она не так чтобы и долго правила.

Смахнув пыль со стула в одной из пыточных, нисколько не брезгуя застывшей на спинке крови, Ушаков присел. Вот так, в этом месте, на таком вот стуле и приходили лучшие решения. А то, что они лучшие, говорит социальный статус бессменного главы Тайной канцелярии.

Андрей Иванович много думал о собственном положении. С одной стороны, он всемерно за Анну Иоанновну, то и дело ловит различных крамольников, остаётся охранителем императрицы. С другой стороны, если этим заговорщикам, что крутятся вокруг Лизы, всё же что-то удастся сделать, то пасынок Ушакова, бывший в заговорщиках, позволит своему отчиму остаться на плаву при смене власти. И там, и там уши Андрея Ивановича.

И пусть сам Андрей Иванович относился к этому заговору, как к баловству, подстраховаться всё же посчитал должным.

А что до гвардейца? Нужно пристально смотреть за этим самым Норовым. Андрей Иванович почти был уверен, что Миних начал свою игру. Да, фельдмаршал был, по большей части, прямолинейным, плохо лавировал во всех интригах. Однако…

Капитан Измайловского полка Александр Лукич Норов прибыл с войны по поручению Миниха, воевал там под командованием фельдмаршала. Более того, Ушаков уже узнал, что фельдмаршал Христофор Антонович Миних прислал некоторых своих офицеров для просмотра в Измайловский полк. Миних, пусть и временно, но взберется на вершину. Он победитель, он пленитель Лещинского.

И вот теперь Норов сделал ход. Причём такой, что Ушаков терялся в догадках, что же это вообще было и куда вело. Даже он, один из главных мастеров интриг в России, не мог и додуматься ещё неделю назад, что капитан Измайловского полка рискнет начать собственную игру.

* * *

Выйдя от портного, я уже привычно для себя почувствовал чужие взгляды. Оглянулся, выцепил глазами примелькавшуюся фигуру одного из моих постоянных преследователей. Этот был из группы неумех. Усмехнувшись, я пошел вперёд. Не сразу, медленно, но нарастало напряжение. В очередной раз подумал, что нужно ходить с охраной, пусть даже к портному или на свидание к даме.

Я оглянулся, поправил во внутреннем кармане камзола нож, проверил, свободно ли выходит из ножен шпага. Пистолет, засунутый под шарф, словно у киношного пирата, я проверял раньше, еще на пороге дома мастера-датчанина. Делал все это на ходу, но… ничего.

Нужно было все-таки выбирать, безопасность ли для меня в приоритете или общественное мнение. Казалось бы, ответ на поверхности. Что может быть важнее безопасности? Однако, не всё так очевидно. Либо, если прослыть трусом, то, конечно же, решится вопрос безопасности — просто я перестану быть кому-нибудь нужным и интересным. Зачем охотиться на бесполезного человека?

Я шёл по 11-й линии Васильевского острова. Это в будущем здесь будут дома, где, вроде бы как, собирались революционеры, где жили купцы и интеллигенция империи. Сейчас здесь свалка! Нет, не мусора, ни пластика, или тряпок, стекла, железяк… Даже не представляю, что такие горы мусора могли существовать. Люди ничего не выбрасывают, или делают это настолько редко, что о подобном загрязнении города говорить не приходится

Вокруг была свалка деревьев, частью уже отёсанных, даже распилованных; как и других, с ветками и высохшими листьями. Тут же рядом кучками сложена известь, сложены кучками камни. Все это значит, что идёт строительство.

Да, визуальная картинка, конечно же, так себе. Но я всегда радуюсь, если где-то вижу стройку. Это всегда шаг вперёд, это приумножение, а не упадок.

У меня есть даже своя версия, оправдание того, почему, в том числе, в будущем чаще ругают правление Анны Иоанновны. Это — строительство. Новый Зимний дворец, перестройка Петергофа и Царского Села, другие великолепные примеры елизаветинского барокко. Все их знают, они стали главными достопримечательностями Петербурга и его пригородов.

А от Анны Иоанновны подобных величайших архитектурных творений не осталось. Даже тот Зимний дворец, который она же и построила, или достроила, и тот был снесён Елизаветой, чтобы построить новое жилище. Будь моя воля, я бы сохранил и старый дворец, в котором, между прочим прожила сама Елизавета, ни дня не ночуя в новом Зимнем, ну и построил бы ещё новый. Пускай здание Эрмитажа я считаю вычурным, излишне наляпистым, но не могу представить Петербург без оного.

Понятное дело, что я ещё не пробился в элиту, где принимаются решения, но буду делать все возможное, чтобы любое административное здание служило на благо Отечества. Вон, у Морского ведомства неразбериха творится в системе обучения: то рота гардемаринов, Навигацкая школа, пришедшая в некоторый упадок после смерти Петра Великого. В условиях возрождения флота нужно было создавать учебное заведение сродни ныне действующему Шляхетскому корпусу [в реальной истории был создан в 1752 году].

Щелчок взводимого курка я не услышал, скорее почувствовал подсознательно, тревожность резко поползла вверх. Я успел даже посмотреть налево, где из-за завалов увидел туловище. Расстояние — метров в двадцать — двадцать пять. И только кажется, что этого мало или достаточно для того, чтобы почти любой стрелок поразил свою цель. Но как же всё-таки несовершенно нынешнее оружие!

— Бах! — прозвучал выстрел.

Я уже начал на него реагировать, уклоняться в сторону, но всё же слишком много я думал об архитектуре… Увлёкся.

— Ух! — сказал я.

Пуля ударила, развернула меня, и я, саданувшись ещё и коленом, упал на рядом лежащие брёвна.

На меня открыли охоту? Дай только Бог мне выжить. Когда-то я очень сильно любил отстреливать ворон. Похоже, что придётся это делать и в этой жизни.

Глава 8

Так как уединение и жизнь без друзей полны интриг и страха, то сам разум советует обзавестись дружбой.

Марк Туллий Цицерон

Петербург

22 июня 1734 год

Видимо, я на некоторое время потерялся. Была тишина, и вдруг много звуков ворвалось в голову. Не постепенно, как было там, на фрегате Митава, а сразу. И я лежал на бревнах. Еще и головой приложился.

— Стой, окаём! — кричали с одной справа от меня.

С другой стороны, слева, слышался топот бегущих людей. Те, кто следил за мной явно растерялись, они, наверное, всё также следовали инструкции и не подходили ко мне, не смотрели, жив ли я вообще. Но погоня за стрелком началась.

Усилием воли я привстал. Необычное тепло почувствовал у левого плеча — кровь тридцати шестью градусами согревало кожу. И пусть в большей степени болело колено, и именно за него я волновался прежде всего, но нельзя даже косвенные, незначительные ранения воспринимать как лёгкие, неопасные царапины. В мире, где ещё не знают, что такое антисептики, любая царапина — это опасно. И царапина ли это была? Пуля сбила меня с ног, заставила перекрутиться и упасть на бревна.

Но колено… Я всё-таки поднялся, попробовал сделать шаг, и это получилось. Вот только хромал я изрядно, а в коленной чашечке что-то стрельнуло. Беспокойство было такое, как ни на фрегате, ни на встрече с императрицей, не испытывал.

Что такое порванный мениск и вообще, в целом, насколько хрупкое колено человека, я знал из прошлой жизни. С титановой вставкой в левом колене жил с пятидесяти пяти лет. Там операцию провели. А в этом времени?

Если какая-то проблема будет в колене, то мне нужно забыть и о фехтовании, да и о воинской карьере. Может быть, и обо всём забыть, потому как явно потеряю чуть ли не львиную часть своего потенциала. В науку придется только что пойти.

Между тем, я услышал шаги, и смог, пусть и чуть не вскрикнул от кольнувшей боли, спрятаться за ближайшим завалом из деревянных строительных материалов.

— Стой! — сказал я, резко хватая проходящего мужика за ворот его камзола и притягивая к себе.

Из моих глаз полилась влага. Болело и колено и плечо. Но только глаза своей мокротой и могли выдать меня. Ничем иным я не показывал, как хреново, хватку не ослаблял.

— Или ты приведёшь этого стрелка ко мне, или же я начну считать, что вы на меня покушались, и буду отстреливать любого, кто будет приближаться ко мне! — решительно, смотря мужику в его испуганные глаза, говорил я.

— Я… я не ведаю, я…

— Свое слово я сказал.

Пришлось отпустить испуганного филера. Еще немного, и я бы мог вот так держа его за ворот камзола и завалиться. Мне нужно было бы быстрее идти домой, в трактир, сам могу лишь зажать рану. Так что в погоне участвовать не смогу, точно.

Почти уверен, что те, кто организовывал за мной слежку, не имеют отношения к этому покушению. Во-первых, у них случались намного лучшие ситуации, когда можно было меня пристрелить с большой вероятностью, а не как сейчас, по сути, с верой в удачу на единственный выстрел. Да еще и пистолетный. Но попал же, гад!

Во-вторых, те, кто уже второй день за мной постоянно бродят, и уже поняли, что и я их «срисовал», явно не будут иметь приказ на моё устранение. Хотя, я бы предпочёл во всём разобраться. И как же жаль, что не могу сейчас побежать в сторону тех криков, которые раздавались в метрах ста правее, чтобы лично увидеть и допросить товарища, решившего меня убить.

— Скажите Андрею Ивановичу, что я хотел бы с ним встретиться, — сказал я, отпуская явно струхнувшего филёра.

Этот навыки организации слежки имел. Я его, в общем-то, заметил, как топтуна, лишь один раз. А вот бойцом он не был ни разу. Или же он оказался мною обнаружен столь неожиданно, что даже боец бы растерялся. Да, я был зол и готов действовать, вплоть до того, что, если бы филёр оказал мне сопротивление, перебил бы ему коленные чашечки, чтобы больше за мной не бегал.

Когда я сказал, чтобы передали привет Андрею Ивановичу, я поступил очень хитро. Ведь на самом деле я не знал, чьи именно люди за мной ходят по пятам. С одной стороны, приказать организовать слежку мог Андрей Иванович Остерман. Я был почти уверен, что уже нахожусь в поле зрения Тайной канцелярии розыскных дел, так что и Андрей Иванович Ушаков мною также заинтересовался.

Потому оба Андрея Ивановича могут быть причастны и к слежке за мной, так даже и к покушению. Хотя я больше склонялся к тому, что стреляли в меня по наущению кого-то явно неконтролирующего свои эмоции и чувства. Слишком топорно, поспешно, без каких-либо гарантий сработано. Более того, стрелок не учёл важный фактор того, что меня ведут даже две группы.

Сидя на бревне, снял продырявленный камзол. Усмехнулся, думая о том, насколько своевременно всё-таки обратился к портному, ибо в штопаном мундире появляться на балу у императрицы точно не комильфо. Пуля прошла вроде бы на вылет, по ощущениям не задев кости. Рана начала ощутимо жечь. И ощущения эти назвать приятными никак было нельзя. Но нельзя было сказать, что они нестерпимы.

Зажав рану платком, покаявшись перед собой за то, что не ношу с собой перевязочных материалов, как и антисептических средств (хотя бы тот же уксус), всё-таки пришёл к выводу, что всего предусмотреть нельзя. Ходить обвешанным оружием и медицинскими препаратами — это выглядит, словно пугало на огороде, над которым смеются вороны. А вот охрана должна быть!

Я побрёл домой. Уже на подходе к трактиру голова стала сильно кружиться, и было понятно, что какую-то часть крови, достаточную, как минимум, для лёгкого недомогания, я потерял. Что завтра, когда мне нужно будет принимать роту, я, как командир, буду выглядеть неважно. А вот мыслей, чтобы остаться в трактире на лечении, почему-то и не возникло.

В трактире, одетая в новое, красивое белоснежное платье, несколько пугая меня своим нарядом, так как возникали ассоциации со свадьбой, встречала Марта.

Однако я вспомнил, что всё-таки замуж в этом времени выходят не в белом платье, по крайней мере, такую моду, вроде бы, установила английская королева Виктория в середине только лишь XIX столетия [впрочем, у славян белый цвет считался цветом смерти и символизировал смерть девушки и рождение женщины, так что вопрос, кто ввел традицию]. Да и вовсе белоснежные платья — это что-то из рук вон выходящее, необычное. Явно Марта хотела меня удивить. Что ж, ей это удалось.

— Что? Вы ранены? Что мне делать? Чем помочь? — залепетала на своём немецком языке девушка.

Дрожал не только её голос, но и руки, явно подкашивались коленки. Я даже подумал, что девушка боится цвета крови. Однако она таким образом беспокоилась за меня.

— Принеси уксус, теплую воду, те простыни, которые я просил тебя прокипятить и высушить к моему приезду! — попросил я Марту, направляясь в свою комнату.

Настроение было великолепным. Плечо заживет. Если не будет Антонова огня, все будет хорошо. Я был безмерно рад тому, что боль в колене почти исчезла, и, если я и прихрамывал, то незначительно, с верой в то, что ничего серьёзного и непоправимого для хирургии нынешнего времени со мной не произошло.

А потом, когда с моих подсказок Марта оказала мне первую помощь, у меня произошла разбалансировка организма. С одной стороны, недомогание и головокружение, общая слабость почти всего организма. С другой стороны, некоторая часть моего тела весьма остро реагировала на прикасания девушки.

И вот как тут поступить? Тем более, если Марта вполне традиционна в сексуальных отношениях, думаю на откровенные эксперименты не готова.

Так что сегодня мы ограничились поцелуями, договорились о том, что у нас ещё много времени впереди. И пусть я не был в этом уверен, но не хотелось разочаровывать девушку.

Однако, рана саднила. Так что ближе к полуночи я разбудил Кашина, и повязку пришлось менять.

Наутро мне была организована гречка с жареной говяжьей печёнкой. Лучшая еда после потери крови. Где только Марта эти продукты раздобыла? Но я ей за это благодарен. Хотя плечо становилось некоторой проблемой. А ещё всё-таки в районе колена на левой ноге распухло, и утром я чуть встал на ногу.

Если в этот день Пётр Шувалов пришлёт своих секундантов, то худшего момента для меня и не придумаешь, чтобы дуэлировать.

— Сударь, имею честь представлять господина Петра Ивановича Шувалова. Согласно французским правилам, мне следовало переговорить с вашим секундантом. Моё имя Александр Иванович Шувалов, — сказал долговязый мужик, отвлекший меня от поедания моего не только сытного, но и крайне важного для пополнения здоровья завтрака.

Чуть не чертыхнулся. Мысли материальны? Или работает непреложный закон подлости?

— Будьте любезны, уточните сперва у своего брата, позволит ли его честь дворянина дуэлировать с раненым человеком? — сказал я и сначала отогнул камзол, чтобы показать вновь пропитавшуюся кровью повязку, а после и указал на ногу, где было видно опухшую ногу даже через панталоны.

Пришедший секундант явно беспокоился, что его братец будет наказан за дерзость, а тут не смог сдержать радость. Но Александр Иванович быстро взял себя в руки, даже состроил на своём лице мину сожаления, резко поклонился и вышел из трактира.

Временно я выдохнул. Моя первая дуэль не может быть проиграна в чистую. И оправдываться после тем, что был не в лучшем состоянии здоровья, это еще глубже закапывать себя.

— Ваше высокоблагородие, надо бы всенепременно отменить визит господина Манчини! — сказал сержант Иван Кашин, сидящий напротив и уплетавший блины с колбасой.

— Нет. Пусть мастер приходит. А то ещё затребует денег за беспокойство, — немного подумав, прислушавшись к своим болевым ощущениям, сказал я.

Франческо Манчини — признанный в Петербурге фехтовальщик. Немалое число аристократов прошло через его руки, а другая часть аристократии ни в коем случае не хотела бы связываться с итальянцем. Он отличался исключительной грубостью, невежеством по отношению к своим ученикам.

Хотя я предполагаю, что это часть науки. Фехтование предполагало работу над собой. Это и физические упражнения, чтобы уверенно держать в руках не такую уж и лёгкую боевую шпагу. Да и рапира — это удлинённое шило — также требовала физической подготовки. Так что постичь науку фехтования, даже, наверное, искусство и науку, мог лишь тот человек, который всецело доверится учителю, отложит на потом своё самолюбие, дворянскую гордыню, изыщет у себя резервы самообладания и терпения.

Всего лишь десять занятий с Манчини обходятся мне сразу в два золотых ливра. По крайней мере, на эти французские деньги у нас с ним договор. Это очень большая сумма. И пусть я стараюсь быть человеком в большей степени рациональным, но всё равно жду от тренировок какого-то чуда, магии. Когда после этих десяти занятий я смогу постичь этакое, что неизменно позволит выигрывать в каждой дуэли. Впрочем, вряд ли. Но очень хотелось бы.

Позавтракав, строго прикрикнув на бурчащего Кашина, который делал очередную перевязку, с уже какими-то бальзамами, прочищая рану водкой, отправился в полк.

По приходу в канцелярию Измайловского полка меня ждали. И одна из встреч была в крайней степени приятной.

Вчера приплыли в столицу люди, видеть которых я безмерно рад. За неимением тех, кого я бы мог назвать своими старыми друзьями, при остром желании не оказываться одиноким в этом мире, очень хотелось завестись истинными друзьями, соратниками. Да просто людьми, с которыми я мог бы поговорить, выпить, пошутить и посмеяться.

Ротмистр Савватеев, сержант Никифоров… Удивительно, невообразимо, но здесь же были и офицеры-драгуны Смолин и Данилов.

— Александр Лукич, я уже было понадеялся, что скрещу с вами шпаги, — попытался бодренько сказать мне Данилов. — Не забыли про дуэль?

Хотелось прокричать: «В очередь, сукины дети, в очередь!» Но я рассмеялся, несмотря на то, что чуть сильнее стало колоть плечо.

Данилов выглядел так, что краше в гроб кладут. Уверен, что я могу выглядеть таким образом, будто откопали погребённого лет через десять. А всё туда же! Это не дуэль была бы, а танцы с бубнами двух инвалидов. Видимо, похожие ассоциации возникли и у присутствующих офицеров, и они заразились от меня смехом, так что скоро в канцелярии Измайловского полка царило всеобщее веселье.

Лишь только отсмеявшись, я спросил:

— Господа, так с чем связана наша встреча? Безусловно, я ею обнадёжен. Неужели вы добились того, чтобы быть зачисленными в Измайловский полк?

— Лишь только с испытанием! — строго, даже с какими-то нотками грубости в голосе сказал вошедший в канцелярию…

Веселье резко прекратилось, взоры собравшихся направились в сторону… Кто это? Ни Бирон ли младший зашёл на службу? Некоторое сходство со старшим братом было очевидно.

Вот только нынешний фаворит императрицы был слегка полноват и в меньшей степени походил на бравого офицера, может быть, только на генерала — паркетного шаркуна. А вот Густав Бирон, если это всё-таки он, был поджарым молодцом, явно не пренебрегал физическими упражнениями. Плавность его движений выдавала в офицере неплохого фехтовальщика.

— Ваше высокоблагородие! Если таковые имеются, жду ваших приказаний! — лихо обратился я к вошедшему.

Не то, чтобы я моментально проникся желанием послужить под командованием Густава Бирона, но очень хотелось, чтобы те люди, с которыми я уже имел честь бок о бок повоевать, влились в Измайловский полк. А ещё лучше, чтобы они пошли в состав той роты, которая мне была обещана. Так что для этого я не поскуплюсь даже на лесть, если она будет способствовать делу.

Подполковник Густав Бирон посмотрел на меня с неким удивлением и одновременно с удовлетворением. Если он и колебался, принимать ли в полк тех офицеров, которые ныне прибыли из армейских частей и которые могут быть связаны с моим именем, — то теперь его сомнения должны несколько потускнеть. Между тем, подполковник с явным пренебрежением смотрел на офицеров. И тут уже были не только мои знакомые, но подошли два подпоручика, и… поручик Подобайлов.

Густав Бирон многозначительно молчал, я с большим трудом показывал выправку, хотя в глазах уже начинало все плыть.

— Согласно прошению на высочайшее имя матушки-императрицы Анны Иоанновны, а также по ходатайству его сиятельства фельдмаршала Христофора Антоновича Миниха, по делу зачисления в Измайловский полк сии офицеры направлены на рассмотрение! — торжественно, как будто из XX века, может быть хуже только, чем если бы это сказал Левитан, произнёс секретарь Измайловского полка.

— Имееть желать ли ви служба со я? — подбоченившись, горделиво приподняв подбородок, спрашивал с жутким акцентом, возможно, даже заученную фразу, Густав Бирон.

— Как есть, господин подполковник! — почти хором ответили все присутствующие.

Я же в этот момент смотрел на Антона Ивановича Данилова, который, вроде бы, ненавидит гвардейцев, за что, по сути, и вызвал меня на дуэль. Однако, он кричал громче всех. И с этим нужно было бы разобраться. То-то мне не верится в его желание службы в гвардии. Знаю, что в его биографии не всё так чисто. Чья-то ли это игра? Или мне уже повсюду мерещатся интриги?

— Каптан, за мной! — приказал подполковник Бирон и, не дожидаясь моей реакции, направился к двери одного из кабинетов, где я ещё не был, но предполагал, что там, поди, мог быть кабинет командующего Измайловским полком.

— Секретарь сказал, что вы сносно владеете немецким языком? — как только мы оказались наедине, спросил подполковник на немецком.

— Смею предположить, господин подполковник, что знаю немецкий язык неплохо! — будто рапортовал, четко отвечал я.

— Это облегчит наше общение, — с задумчивым видом сказал Густав Бирон.

Подполковник, с некоторым видом превосходства, стал меня рассматривать. Конечно же, мне должно было быть неловко, но терпел, терпел я и боль, стоял по стойке смирно, несмотря на то, что чувствовал, как все сильнее саднила рана.

В конце концов, я живу в сословном мире, в условиях самодержавия, когда те, кто находится ближе всего к трону, имеют намного больше власти и возможностей, чем те, которые держатся от трона подальше. Через своего старшего брата Густав Бирон мог чувствовать себя более чем уверенным, даже взрастить те не самые лучшие качества, связанные с заносчивостью и себялюбием.

Почему-то на ум пришло сравнение, что Василий Иосифович Сталин мог вот так же себя вести, пока ещё был жив его отец. Причём, там по стойке смирно стояли генералы, а я, как-никак, но лицо подчинённое.

— Мне отрекомендовал вас мой брат. Благодарны ли вы ему за ту милость, что вас одарили? — с ухмылкой спрашивал Густав Бирон.

— Несомненно, — скупо ответил я, не пряча глаза, когда в них пристально смотрел брат фаворита.

— В той ли степени вы признательны и фельдмаршалу Миниху? — последовал провокационный вопрос.

— Я вижу, кто именно благоволит мне и по чьей воле получил чин капитана, — уклончиво отвечал я, надеясь, что этот ответ удовлетворит Густава Бирона.

Ведь я могу быть благодарным за повышение и фельдмаршалу Миниху. Причём, как бы не в большей степени, чем Эрнсту Иоганну Бирону.

Густав хмыкнул, вновь подарил мне ухмылку, показывая тем самым, что оценил мою казуистику.

— То, как вы иносказательно мне ответили, заставляет задуматься. Но в должной ли мере вы понимаете, что непосредственный ваш начальник — я? И что мои приказы должны исполняться неукоснительно? — спрашивал подполковник.

— Для меня приказ начальствующего лица обязателен к исполнению по мере моих сил, и более того, не щадя живота своего! — лихо ответил я.

Густав Бирон ещё просматривал меня, наверное, предполагая увидеть что-то такое, что позволит ему принять окончательное решение.

— Свободной роты для вас нет. Принято решение о формировании третьего Петербургского батальона Измайловского полка. И ваша рота, набранная из свежего пополнения, а также с повышением иных офицеров из Второго Петербургского батальона, даст начало славному делу, что задумал мой брат, — явно с некоторым разочарованием сообщил мне Густав Бирон.

Я прекрасно понимал, что он хотел услышать. Что я готов лишь только за Биронов кровь проливать. Но откровенно лгать не хотелось, потому и ответы мои были уклончивыми.

Я не хочу однозначно вступать в придворную партию Бирона или кого-нибудь иного. Прекрасно понимаю, что решение моё, возможно, и неосуществимо, лишь отложено. Со всеми с ними мне по пути, пока это выгодно, пока я не смогу стать более значимой фигурой и усилить собственную игру.

Тем более, время летит неумолимо, мне ли, столетнему старику, об этом не знать? Если я не повлияю на ход истории существенным образом то сравнительно скоро Бирон будет смещён. Дальше, как минимум, и Остерман потерпит первый крах в своей жизни и взойдет на плаху с Минихом в одной компании.

Поэтому либо мне играть в собственные игры, лавируя между политическими группировками, либо к кому-то примыкать, но тогда всецело отдаваться делу становления именно этой партии, чтобы она в какой-то исторический момент не рухнула с политического Олимпа.

Мне было уже ясно, что Густав Бирон вынужден принять и пополнение, и меня, людей, что прислал Миних. Не та ситуация, чтобы Бироны начали откровенную политическую борьбу с Минихом, препятствуя зачислению некоторых офицеров, которые могут быть связаны с фельдмаршалом, в состав Измайловского полка. Но очевидно, что ухо мне нужно держать востро. Да это было понятно еще тогда, как я очнулся на Митаве.

Еще минут десять разговора об одном и том же, но разными словами, и я был отпущен. Выйдя из кабинета, я почувствовал, как все прожигали меня взглядом. От меня ждали озвучивания решения Бирона? Кстати, не согласованного с генералом Кейтом, который был как бы полковником Измайловского полка.

Все поплыло, в глазах туман, я вынужденно сел на стул. С моим ранением хотя бы недельку отлежаться, но времени не было. Дел за гланды.

— Вы временно будете зачислены в состав моей роты Третьего Петербургского батальона Измайловского полка, — когда немного миновал приступ, явно болезненным голосом сказал я.

Попробовал встать со стула, меня вновь повело. Стало понятным, что организм недвусмысленно намекает, что пару дней мне предстоит проваляться в кровати.

— Господа офицеры, сержант Кашин введёт вас в курс дела. Прошу собрать роту, раззнакомиться, опросить всех солдат. Спросите у Кашина, что я хотел сам делать. Ротмистр Саватеев, или уже прапорщик гвардии Саватеев, как вероятный мой заместитель, берите роту под своё начало! — сказал я.

Встал и… темнота…

Глава 9

Пока лощёные «мессии»

Лишь о себе самих пекутся,

У трона матушки-России

Бироны не переведутся.

Петербург

23 июня 1734 года

Я очнулся и увидел перед собой ангелочка. Такого заплаканного, с шальными, полными беспокойства глазами. Ангелочек сидел возле меня на краешке кровати в рабочем, замызганном фартуке. Открыв глаза, я все это увидел, но счел пока полежать и поразмышлять, не показывая своего пробуждения.

Первым делом, когда я увидел заляпанный жиром и кровью животных фартук, хотел было отчитать ангелочка за антисанитарию. Но все же не стал выговаривать Марте за то, что она пришла на дежурство у раненого больного в грязном. Наверное, и так улучила момент и сбежала на какое-то время с работы.

Потом обязательно укажу ей на это. В данный момент я был слишком признателен и благодарен девушке за её заботу и переживания, чтобы первыми моими словами после пробуждения были упрёки.

Я лежал и пока не подавал признаков того, что пришёл в сознание. Нужно было немного обдумать своё положение, привести мысли в порядок. И понять, что мне делать.

Непреложный факт — нужно отвечать на покушение. Причём, жёстко и недвусмысленно. Кому именно? Я уже почти знал ответ на этот вопрос. Сработал метод, который сам для себя я называю «конспект под подушкой». Это когда студент часть ночи учит какой-то предмет перед экзаменом, напрягает все свое сознание разделом науки. А потом кладёт конспект под подушку, засыпает. На утро, словно бы и не спал, а учил. Знания, как будто сами влезли в голову, и студент вполне готов к испытанию.

Во всем виновато подсознание, которое, напрягается, если человек обдумывает важную задачу. И когда сознание не может уловить какие-то факты, за дело берется подсознание. Можно считать, что это интуиция, чуйка. И ничего сверхъестественного в явлении нет. Я в это даже не верю, я знаю. Я был в отключке, спал, но даже во сне обдумывал ситуацию.

Единственный, кто мог бы послать человека меня устранить, сделать это топорно, на эмоциональном порыве — это Иоганн Герман, или Арман, как он предпочитает называться, медик Лесток.

Однако, из тех, кто еще мог бы посчитать, что я перехожу дорогу в неположенном месте, могли быть и другие. Те же Шуваловы. Но они, если бы поставили перед собой цель меня убить, то отталкивались в своих планах от дуэли. Вполне было бы достаточно того, чтобы эта дуэль состоялась, так как Александр Иванович Шувалов видел моё состояние и прекрасно понимал, что это была бы не дуэль, а самое что ни на есть убийство меня.

Бестужев-Рюмин так и вовсе планировал бы акцию ни один, и ни два дня. Он мне показался и сейчас человеком основательным и осторожным, и в истории, что я знал, Алексея Петровича нельзя было обвинить в безрассудстве.

Мавра Егоровна и Елизавета Петровна также мне брались мной в расчет. Да они способны на поступок, правда, только при посредничестве мужчин и с их подсказок.

А ещё мне вспомнилось выражение лица медика, когда я говорил, что выступаю категорически за то, чтобы никакие внешние силы не вмешивались в русские дела. Лестока скривило. Он уже давно и глубоко должен был погрязнуть в шпионской деятельности в пользу Франции.

— Вы очнулись, я же вижу! — радостно сказала Марта только через минут пятнадцать, когда я действительно пробудился.

Я резко открыл глаза. Девушка отвернулась, начиная поправлять растрёпанные волосы, вытирать мокрые глаза. Раньше не могла этого сделать? Было мило видеть ее растерянность и желание предстать передо мной в наиболее приглядном виде.

— А я уж подумал, что в раю, и надо мной склонился ангел, — сказал я, между тем, продолжая прислушиваться к своим ощущениям.

Не сразу понял, что всё-таки плечо тянет, но боль тупая, вполне переносимая без напряжения сил и воли. Ощутил я и напичканную чем-то повязку. Такое ощущение, что там приложен сложный компресс. Какие-то мази?

— Ты меня лечила и обихаживала? — спросил я.

— Ганс Шульман… Он… — девушка замялась, и выражение лица её стало виноватым.

Она стала прятать глаза, поджимать губки. Будто бы в чем-то виновата. Я даже сперва грешным делом подумал, что Марта… Чтобы оплатить мое лечение… Но нет, всякое может быть на белом свете, но вряд ли…

— Тебя просили ему в жёны? — спросил я, резкому изменению настроения Марты понял, что угадал.

Она удивилась, но и обрадовалась чему-то. Может тому, что я говорил спокойно, не стал отчитывать Марту за то, что кто-то в нее влюблен. Молодая еще она, многое не понимает и не видит. Хотя, какой эмоциональный юнец мог бы даже и по этому поводу закатить сцену ревности. Юность — она такая, эмоциональная и далеко не всегда разумная.

— Он признавался мне в любви…, но я, господин Норов, я вся ваша! — скороговоркой выпалила девушка, оправдываясь.

— Сколько времени я пролежал? — мне всё-таки было интереснее задать именно этот вопрос.

— Больше дня вы приходили в себя. В бреду были. Такие странности говорили… — глаза Марты в удивлённом порыве расширились.

Вообще, она девушка очень фотогеничная. Если показывает эмоцию, то настолько очевидно и красочно, что хоть Оскара давай за актерское мастерство. Не скажу, что в будущем Марта имела бы шанс стать великой актрисой. Она девушка красивая, но несколько неформатная для стандартов красоты будущего.

— Следующий вопрос, — не унимался я. — Кто из важных господ меня спрашивал?

— Господин Норов, если надо, я вас спасу. Если хотите, мы можем уехать в Шлезвиг. Там у меня есть родственники, они нас примут… — заговорщицки, шёпотом, стала говорить Марта.

— Что? Из Тайной канцелярии приходили? — догадался я.

Девушка энергично закивала головой, боясь подтверждать мою догадку в голос. Я улыбнулся. Одновременно приподнялся в кровати, смог даже самостоятельно подложить себе под спину подушку и сесть. Вполне нормально. По крайней мере, встать с кровати, чтобы справить нужду в горшок, смогу. И… сделал это, попросив Марту все же выйти на две минутки. Хотя чего там было стесняться? И все же…

— Ты ни о чём не беспокойся. Это даже хорошо. Это правильно. Я ожидал, что придут из Тайной канцелярии. И не думай ничего скрывать обо мне. Своей скрытностью или ложью ты только вызовешь больше подозрений, — наставлял я Марту, когда она вернулась, а я оправился.

Так что, получается, что «Андрей Иванович» — это всё-таки Тайная канцелярия? Это он, а не Остерман, установил за мной слежку?

— И кормить меня будут? — решил я направить девичью энергию в более полезное русло, а не занимать свою головку проблемами и тревогами.

Через полчаса я уже с большим аппетитом поедал что-то вроде куриного бульона, заправленного лапшой. Подумал о том, что тут не хватает картошки.

Я человек, который немного увлекался кулинарией, пусть не изысканной, а той, что мог себе позволить и продукты к которой свободно продавались в небольшом магазинчике прямо в моем доме. Но был грешок… Во все супы я всегда добавлял картофель. Даже во французский бульон с гренками, который из-за добавленного ингредиента переставал быть французским.

Я ел, а Марта рассказывала, кто приходил ко мне и просил сразу же сообщить, как я очнусь. Трактирщик на этом уже заработал рубль с полтиной. Так что два брата Марты побежали по адресам и мне скоро предстоит проводить встречи.

В том, что моим самочувствием интересовались в том числе и офицеры полка, сомнений не было. Думаю, что приходила компания во главе с Саватеевым. А ещё…

— Сие вам передали и просили доложить, как очнетесь, все ли с вами в порядке! — кривясь, явно нехотя Марта вручила записку или даже письмо, запечатанное восковой печатью.

В присутствии девушки я не стал распечатывать послание. Дождался ухода моего ангелочка. В комнату вошел ее отец и пусть и вежливо, но настойчиво призовет Марту к дисциплине. В трактире уже были посетители и некому их обслуживать. Нет, если Марта ангел, то и ее отец… Но он, скорее черт. Запутался…

Впрочем, там, в записке, абсолютно ничего крамольного не было написано, скорее, лишь намёк.

«Выздоравливайте. Жду нашей новой встречи!» — немногословно, но вполне красноречиво сообщали написанные на бумаге слова.

Можно было гадать, кто же написал эту записку. Однако, красиво написанные буквы «ЕП» не оставляли интриги. Елизавета Петровна возжелала меня видеть.

Впрочем, не слишком ли я тороплю события, используя в своих мыслях слово «возжелала»? Не верю, что Елизавета Петровна лишь увидела меня, как сразу и захотела чего-то там, что я сегодня обязательно захочу сделать с Мартов.

Но, как минимум, я должен был заинтересовать цесаревну. Более того, если бы в прошлой жизни я имел такую яркую внешность, даже по меркам XXI века быть выше среднего роста, то по-любому пользовался бы у женщин исключительным интересом. А в этом времени, я очень даже статен и приятен наружностью.

Конечно, вопрос был в том, нужно ли мне это? Не всю ли свою первую жизнь я любил лишь одну женщину, которую повстречал в конце войны и тогда же потерял? И как ни хотелось, так и не получилось искренне и всем сердцем полюбить хоть кого-то ещё, не получилось. Может еще все впереди?

— Господин Норов… — с опаской ко мне обратился хозяин постоялого двора и замолчал.

Я уже подумал, что он хочет поднять вопрос об оплате. Мол, его дочка ухаживала за мной. Чем не повод завуалировать просьбу оплатить услуги Марты и в других делах. Но нет, ошибся…

— Вас там требуют господин Норов… Тако ж Александр, — сообщил мне трактирщик.

Это еще кто такой? Что за выверты мироздания? Александр Норов — это же я. Или…

* * *

Андрей Иванович Остерман заслушивал доклад одного из своих людей. Перед ним, за столом для игры в шахматы, играя чёрными, сидел один из самых опытных агентов Остермана.

Когда-то, на заре становления самого Андрея Ивановича, как одного из виднейших людей Российской империи, Остерман помог ещё молодому, но весьма шустрому авантюристу избежать заслуженного наказания в Пруссии. Этот авантюрист был шпионом сразу и для Франции, и для Дании. Для всех, кто предлагал деньги.

И теперь Олаф Курц оказывался незаменимым во многих тайных делах кабинет-министра. Причём, ему удавалось использовать подложные имена, что могло запутать любого, кто захотел бы выйти на пресловутых агентов Остермана. Как именно звали человека, сидящего напротив русского кабинет-министра, знал лишь только его хозяин.

— Олаф, уверен ли ты в том, что Норов тебя не видел? — уже третий раз Андрей Иванович задавал один и тот же вопрос.

Два немца сидели, играли в шахматы, пили вино, и размышляли об интригах при русском дворе. Да и о будущем Российской империи то и дело, но заходил разговор. Но сегодня главной темой был некий гвардейский капитан. Что-то странно происходит вокруг его. Слежки, покушение, интерес Бирона…

— Нет, ваше сиятельство, он не должен был меня заметить. Я не следил напрямую за гвардейцем. Достаточно было спрятаться за теми, кто непосредственно вёл за ним слежку. Это были тайники, а также какие-то неумехи со стороны графа Бирона. Поэтому он видел их, но никак не меня, — с достоинством и уверенно отвечал Курц.

Остерман посмотрел на своего агента, улавливая мельчайшие признаки лжи, или притворства. Но не нашел ничего, что говорило бы о лукавстве Курца. Так что Андрей Иванович уделил внимание игре. Он сделал ход ладьёй, создав угрозу для ферзя своего соперника. После вновь отвлёкся от игры, вопрошающе посмотрел на собеседника.

— Тогда скажи, Олаф, так кому именно он передал послание? Какому Андрею Ивановичу? — спросил Остерман.

— Уверен, что вам обоим, ваше сиятельство, — не думая, выпалил Олаф Курц.

Остерман усмехнулся. На самом деле, он так же считал. Единственное, что не укладывалось в логику, это слишком развязное, как бы не наглое поведение гвардейца. Подобные люди должны были появиться в поле зрения власть имущих, но после.

Дело в том, что пока еще не началась острая фаза противостояния при дворе. Скорее, то, что происходило — это в некотором роде вялотекущее соперничество. Все политические партии накапливали силы, не особо активно борясь за ту позицию, с которой они начнут внутриполитическую войну. И война будет, обязательно, в будущем. Остерман же считал, что тот, кто делает первый ход часто проигрывает. Но только в том случае, если понять, что это за ход и для чего.

— Как ты думаешь, Олаф, может, я чего-то не знаю, и пора уже всерьёз думать о будущем после Анны Иоанновны? — спросил Андрей Иванович, сделав выражение лица, будто он сильно пожалел, что не заметил, как подставил своего коня под удар.

На самом деле, это был гамбит, на который Курц попался. Остерман намерено отдавал фигуру и зарабатывал лучшее положение в игре. Теперь уже не ферзь Олафа Курца был под ударом, а в три хода белые обязаны были ставить мат чёрным.

Андрей Иванович, вопреки тому, что в политике не любил первые ходы, предпочитал все равно в шахматах играть за белых, порой даже настаивая, чтобы вопреки правилам, первые ходили черные.

— Если когда-нибудь наступит тот час, когда ты меня обыграешь, я буду всерьёз думать, как тебе выходить из тени и в будущем занимать моё место. Но ты не ответил на мой вопрос. Это игра началась? Или недоразумение? — ухмыляясь, наслаждаясь победой в игре, настаивал на ответе Андрей Иванович Остерман.

— Всё сводится к тому, что свой шаг сделал Бирон… или Миних. Если бы я не знал о том, что вражда между этими людьми без компромиссов, я бы подумал, что они заодно. А так… да, это ход. И, возможно, всё же стоит рассматривать Елизавету Петровну как претендентку на престол? — осторожно, понимая, что опять может получить волну критики от своего учителя, размышлял вслух Олаф.

— Олег Антонович… Да-да, лучше всё же привыкать к этому имени, забывая о том, что ты Олаф. Задействуй больше людей, и будь аккуратен. Но каждый шаг этого гвардейца я должен знать. С кем встречался, о чём разговаривал. Что касается Лизы, то это детские игры. Не зря же Анна Иоанновна вызвала из Мекленбурга Анну Леопольдовну. Лизу уже никто не поддержит, она же отомстит… И мне и Миниху, да и Бирону, который перед кем только не хвастался, что подолы Лизке задирал, — сказал Остерман.

Андрей Иванович встал из-за столика для игры в шахматы, сам налил себе воды с лимоном, молча сел за свой рабочий стол. Перед Остерманом лежали записи с его размышлениями. Так кабинет-министру было удобнее принимать решения, когда все записано и можно в любой момент перечитать былые размышления. Он уже как два дня думал, не началась ли всё-таки эта самая большая игра. И в разговоре с Олафом, Остерман все равно не находил однозначного ответа.

Предыдущие игры ему удавалось выигрывать. Но нельзя недооценивать своих противников. Не сказать, что Остерман у кого-то, словно кость в горле. Но его слушает императрица, он считается незаменимым министром в иноземных делах. И, конечно же, такое положение дел может не устраивать при дворе многих, если не всех игроков.

Но не настолько, чтобы смахивать с шахматной доски осторожного Остермана. Он, будто бы и не лезет на самый верх. Правда, все равно там находится. Как будто и не выпячивается, не навязывается императрице, но чаще Остермана на доклад к государыни приходит только граф Эрнст Иоганн Бирон, да и то, чаще по ночам. И для всех не понять, почему Остерману все это удается, как и миновать опалы.

— Кто ты такой и за кого, капитан гвардии Александр Лукич Норов? — вслух задал сам себе вопрос Остерман, ответа на который не знал.

Хотя нет, Андрей Иванович всё ещё всерьёз считал, что Норов лишь подставное лицо, своего рода фигура, которую ему предлагают съесть. А, может, не только ему. И тогда, если он всё-таки «съест» этого Норова, через три хода ему поставят и шах, и мат. Вот такой гамбит возможен.

* * *

Наверняка, Норову сразу после того, как он пробудился, должно было непрестанно икаться. Ведь не только Остерман вызывал своего доверенного человека, чтобы обсудить фигуру гвардейца. То же самое сделал и другой Андрей Иванович — Ушаков.

Вот только глава Тайной канцелярии розыскных дел был практически уверен, что послание от гвардейца адресовалось именно ему. Ведь оно было сказано человеку, которого Ушаков отправил следить за гвардейцем.

Андрей Иванович направлялся с очередным докладом к императрице, и чтобы не терять время, прямо в карете, заслушивал другой доклад, который подготовили ему, главе Тайной канцелярии.

— Кто ещё знает о том, что это Лесток послал убийцу? — перекрикивая шум дороги, спрашивал Андрей Иванович.

— Никто. Я сам лично его прирезал, как только стало понятно, чей он, от кого получил серебро, — отвечал один из основных агентов Тайной канцелярии, Иван Савельевич Борщёв.

— Это было зело неразумно убивать татя. Пусчай бы и говорил! Лестока можно было подставить под гвардейца. Если Норов будет действовать, то мы сразумеем, по ком он печалится. Не может капитан, путь бы и гвардии, чинить такие поступки, коли нету за ним покровителя, — размышлял Ушаков и Борщев во всем соглашался с начальником.

Впрочем, в понимании Ушакова оставалось лишь столько два фигуранта, человеком которых мог оказаться Норов. С одной стороны — это Миних. Но Ушаков прекрасно знал фельдмаршала и оценивал в нём качества интригана как очень скупые. Христофор Антонович Миних был прямолинейным, не способным на интересные, хитрые и тайные дела. Скорее, Миних в открытую заявил бы о своих действиях.

С другой стороны — граф Бирон. И вот с фаворитом на тему Норова следовало бы переговорить. Не то, чтобы Ушаков был в союзниках у графа Бирона, но отношения с ним Андрей Иванович имел вполне порядочные, достаточные, чтобы напрямую спросить, не является ли Норов человеком фаворита.

— Ещё я прознал, что уже апосля ранения Норов имел разговор с Густавом Бироном. Они зачинились в комнате от иных и говорили. А тот, брат графа Бирона, по пока непонятным причинам, возвернулся с войны, сделал это весьма скоро, — размышлял Ушаков.

— Опекайте медикусов при дворе государыни. Поспрошайте их. Повинны прознать, может, у Анны Ивановны хворь какая, что начинается вокруг неё шевеление! — потребовал Ушаков, дважды тростью ударил по стенке кареты. Она остановилась. — Выходите, господин Борщёв. Работайте. И когда очнётся Норов, сообщите ему о том, что подозрения падают на Лестока. Пусть убирает француза, а то возомнил нешта медикус себе лишнего.

Борщёв привстал в карете, открыл дверцу и спешно покинул экипаж Ушакова, который уже был на подъезде к Летнему дворцу.

Сегодня Андрею Ивановичу предстояло сообщить свои выводы о работе по изучению состава Оренбургской экспедиции, что еще с месяц назад одобрила государыня. Вот только все никак не отправится экспедиция на башкирские земли, чтобы приводить тамошние дела в порядок.

Есть о ком рассказать государыни. Причем, имя этого человека… Насмешка Бога, не иначе.

Глава 10

Нормальный человек должен жить один… На расстоянии и родственники хорошие, и жена хорошая и муж. Но если вместе в одну квартиру — дурдом.

Владимир Вольфович Жириновский

ПЕТЕРБУРГ

23 июня 1734 года

Конечно, ситуация весьма интересная. Меня, Александра Норова, спрашивает Александр Норов. В голове промелькнула тревога, мало ли… Но она почему-то очень быстро сошла на «нет». Совпадение имён, конечно же, очевидно. И пусть в это время имя Александр ещё не настолько сильно распространено, как, например, в XX веке. Но чуйка подсказывала, что какой-то существенной опасности для меня нет. Ещё бы и разум подсказал, какая вовсе могла бы быть опасность в том, что со мной хочет поговорить мой тёзка и однофамилец, кроме того, что весьма вероятно, это обнаружились мои родственнички [Александр Норов — известный в конце 1730-х годов авантюрист, но еще и геодезист, участник Оренбургской экспедиции, казну которой украл. Был брат Сергей Норов. Вполне могли быть родственниками Александра Лукича Норова].

Тут вопрос. Мало ли, поймут, что я не их… Кто? Брат? Сын? Два Александра в одной семье — возможно ли? Нет, если и родственники, то дальние. Так что и волноваться нечего. Уже как-то даже освоился, что приходится юлить и больше слушать, чтобы узнать о себе. Выработался специфический навык.

— Господин Норов, так, мне как, позволить тем господам проведать вас, али что прикажете? — спрашивала Марта.

При этом вид был у девушки предельно воинственный, будто она и вправду смогла бы остановить, как оказалось, двоих мужиков — не пустить их ко мне.

— Первое, когда мы вдвоём, называй меня по имени. Второе, в комнате напротив всегда есть два моих солдата. Если у тебя какая нужда или ко мне кто-то приходит, то зови их, чтобы стояли у двери, и при оружии! — наставлял я Марту, в какой-то мере начиная воспринимать её даже как свою сотрудницу — скажем, секретаршу.

Марта отправилась звать некого Александра Норова, а я постарался привести себя в приличествующий вид, насколько это возможно при моём вынужденном лежачем положении.

Минут через пять в комнату вошли двое. Некоторое сходство в облике между собой они имели, отличаясь лишь ростом. Один из вошедших был явно выше и неплохо физически сложён. Второй же невысокий, с проступающим животом, который в будущем могли бы назвать пивным, а ещё позже — скуфьим.

— Брат! — выкрикнул хмельным голосом рослый мужик и даже было кинулся меня обнимать.

Однако я посмотрел на него достаточно строго, показывая недоумение, и родственничек замялся, останавливаясь на полпути к тому, чтобы истискать меня в своих объятиях.

— Александр Лукич, г… кузен, мы рады, что вы живой, и, как видно, идёте на поправку, — сдержанно произнёс тогда полноватый гость.

Я их не знал. И даже не находил сходства со мной во внешности. Как минимум, я был брюнетом, а представшие передо мной мужчины оба имели светлые волосы, отливавшие рыжим, будто выцвели на солнце. Тот, который полноватый коротышка, был еще с залысиной, которую пробовал скрывать, зачесывая на голую часть головы имеющиеся волосы.

— Холодно вы привечаете братьев своих. Неужто и нам стоит враждовать, как отцы наши меж собой? — тоном обиженного ребёнка сказал как бы в ответ на моё молчание тот, что был повыше.

Уже что-то прояснилось. Меня нашли, выходит, мои двоюродные братья. Понятно, что есть у меня и некий дядька, который что-то не поделил с моим отцом.

— Мы, как прознали, что брат наш — капитан Измайловского полка, да ещё тот, о коем судачит весь Петербург, в одночасье решили тебя… вас разыскать. Как же сие так, что Норовы друг за дружку не держатся? — говорил высокий блондин под осуждающие взгляды своего угловатого брата.

Сразу было видно, что тот, который говорливый и высокий, более энергичен, скорее, даже преизрядный озорник. А вот полноватый кузен казался мне опасливым человеком, вместе с тем, более рассудительным. А ещё он имел пронзительный умный взгляд, коим сейчас меня и изучал.

— Александр Лукич, скажите нам прямо. Коли не рады видеть, так и пойдём прочь, недосуг здесь топтаться. Дел у нас, знаете ли, с преизбытком. В скором времени отправляемся в составе Оренбургской экспедиции. Но вы должны знать. что, пусть батюшку мы и любим, и послушны родителю своему, но вражда между братьями — Лукой Ивановичем и Матвеем Ивановичем — считаем, идет токмо на ослабление рода нашего, — после некоторой паузы, когда высокий блондин всё же замолчал, сказал полноватый кузен.

Я задумался. Что бы там ни произошло между двумя родными братьями, это, действительно, шло не на пользу роду. Не то чтобы я каким-то образом надеялся на помощь родственников. Но Норовы — это должен быть вполне самодостаточный род служивых людей.

Да, в истории о каких-то славных подвигах людей с фамилией Норов я сообщений не встречал. Но успехи России чаще всего были возможны только благодаря таким служивым родам, людям, которые выполняют свой долг, не выпячиваясь, но с самоотдачей, даже если при этом лавры победителей достаются другим.

— Господа, братья, нынче же распоряжусь, чтобы нам принесли угощений, и хотел бы, чтобы вы рассказали о себе. Где и как служите, чем живёте. Обо мне, небось, вы уже немало проведали, — после некоторой паузы сказал я, стараясь быть в меру приветливым.

— Вот то — дело! — обрадованно сказал рослый, потирая ладонями в предвкушении.

Оба моих двоюродных брата были в одинаковых мундирах. Лишь только по косвенным признакам можно было определить, что они оба, скорее, в чине подпоручика. Однако мундиры были не армейскими.

Между тем, наблюдением много не выяснишь, лучше послушаем, как у меня обстоят дела в семье.

Весьма вероятно, что в недалёком будущем мне нужно было бы отправиться в имение отца. Проблема заключалась в том, что я знал лишь только направление. Где-то там, рядом с Калугой или ближе к Москве, у Норовых были земли, которые пожалованы роду за службу ещё Рюриковичами. По крайней мере, именно так было записано в моём личном деле, которое мне удалось прочитать и которое хранилось в канцелярии Измайловского полка.

Наверняка, как и в каждой семье, есть и у Норовых нюансы взаимоотношений между родственниками, скелеты в сундуках. Один из таких нюансов мне прямо сейчас рассказали — это вражда между двумя родными братьями. Мой отец Лука Иванович и дядька Матвей Иванович между собой не ладят, и давно. Причина? Узнаем.

Уже скоро Марта принесла целый поднос жареной колбасы, душистого, будто только что из печи, хлеба, даже пиво. За хмельное девушка получила от меня строгий взгляд. А вот у высокого блондина глазки загорелись. И всё-таки этот мой кузен явно гуляка и хулиган.

— Не налегай на пиво, Сашка. А то снова биться будешь, лезть ко всем! — строгим тоном, словно старший брат, а, скорее всего, так и было, нравоучал полноватый кузен.

Вот я и выяснил, кто из них двоих и есть Александр Норов. Неужели у двух братьев не хватило фантазии, чтобы назвать детей по-разному? Впрочем, может, по святкам так приходилось?

Уже через полчаса, когда оба кузена окончательно расслабились, говорили без умолку, перебивая друг друга. Так что кое-что я разузнал. Причём, если Александр Норов расслаблялся благодаря употреблению пива, то другой мой кузен явно был не промах поесть и еду возводил в культ. Сергей Матвеевич Норов, как звали полноватого брата, сменил свою осторожность на беспечность лишь тогда, когда умял изрядную порцию угощения.

Итак, у меня есть два двоюродных брата, три двоюродных сестры, две из них замужем. Что ещё важнее, у меня у самого есть родная сестра. Девчонка четырнадцати лет от роду. Не знаю почему, может быть, какое-то здешнее информационное поле на меня повлияло, но почему-то даже несколько защемило сердце. Захотелось скорее увидеть не этих двух внезапно нарисовавшихся родственничков, а родную, единокровную сестру.

Я её пока не знаю, но в груди уже отозвалась тоска — вот как бывает.

— Жалко, что на свадьбе мы не погуляем у Матроны Лукитишны, — сетовал, разговаривая с набитым ртом, Сергей Норов. — На два, может, и на три года отправляемся мы нынче в степи башкирские. Всяко обвенчают, не будет же дядька ждать пока старой станет асьмнадцати летов.

Это они так о моей сестре, Матроне. Девочке четырнадцати лет, и кузены вполне серьёзно говорят о том, что свадьба не за горами. В ближайшие год-два девица должна выйти замуж.

Нет, я всё понимаю, время такое, традиции. И в четырнадцать лет сватают девочек. Но вот пока это не касалось Матроны, мне было как-то на эти традиции плевать. Такой глобальной цели, чтобы изменять мировоззрение современного русского человека, у меня не было.

А вот прямо сейчас мне захотелось седлать коня да поехать в поместье, чтобы разобраться с вопросом. Посмотреть на сестрёнку. Понять самому, не рано ли девочке женихов присматривать? Во мне необычайным, загадочным образом, свято возмущался старший брат. Вдруг захотелось пристально посмотреть на того жениха, которому прочат мою сестру.

И всё-таки человеку без корней крайне сложно жить. Ещё час назад я цеплялся в своей второй жизни разве что за службу и за дружбу, старался видеть в некоторых людях своих соратников. И пусть знал, что где-то есть моя семья, но только сейчас, разговаривая со своими двоюродными братьями, осознал — да, у меня есть семья, принадлежность к роду, и я не могу не думать о них. Не учитывать в раскладах, не печься. Более того, нужно бы роду помочь. Подумаю над тем, что я смогу сделать. Отослать денег? Так это банально. Но есть мысли. Нужно будет написать обстоятельное, с чертежами, письмо отцу. Куда только это письмо отправлять? Наверное, стоило бы кого-то из своих смышлёных ребят снарядить в ближайшее время в Калугу, разузнать всё или…

— А как нынче дороги до поместья отца моего? Как путь выбрать? — спросил я.

— Тако же, как и до поместья нашего батюшки. Они же разделили дедовскую землю, — не подозревая подвоха, отвечал Александр Норов.

А потом мне стали обстоятельно рассказывать, какой дорогой лучше ехать, а какую стоило бы и проигнорировать. Поместья наше находилось, как стало понятно из разговора, верстах в пятнадцати от Калуги на юго-запад. Что ж, таких координат было более чем достаточно, чтобы отправлять письмо.

Более того, я узнал даже о том, на какую почтовую станцию лучше приезжать, где взятку большую станционному смотрителю давать не надо, или же где после даже небольшого дождика размокает дорога настолько, что проехать невозможно. Так что без проволочек отправлю своего человека и даже дам ему инструкции, как лучше добраться. Нужно письмо написать отцу и матери. Не правильно я поступаю, игнорируя их. Мало ли как сложится, а у меня есть где переждать.

— Братья, а может, в карты сыграем али кости раскинем? — выпив в одно горло кувшин с пивом и явно присовокупив этот напиток к принятому за обедом, хмельным голосом проговорил тёзка.

Встречал я в своей жизни игроманов. Они мало чем отличались от наркоманов. Такие за «дозу» игры могли хоть мать родную продать, не говоря уже о том имуществе, которое имели сами. И что-то мне подсказывало, что кроме родственных скреп я получаю ещё какой-то геморрой в лице ещё одного Александра Норова.

— Вы не хотите играть, так и скажите! — голосом ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку, сказал, глядя на наши строгие, будто мы оба приходились ему отцами, лица Саша.

— Так и говорим! — практически в унисон сказали мы с Сергеем.

И после втроём громко рассмеялись.

— Вот был один у меня поборник нравов и приличий, а нынче же и ты, Александр Лукич, стал праведником. Скучно будет жить подле вас, — улыбаясь, со вздохом сказал Саша.

— А эта, дочь трактирщика… Ладная баба. Брехали, что был тут у неё кто-то, так она ему уды подрезала, кабы не ёрзал! — заговорщическим тоном рассказывал он мне одну из многочисленных историй, которые сочиняют люди вокруг Марты.

И вовсе, послушать многих, так дочь трактирщика непомерно блудливая и вообще безнравственная дамочка. А ещё бытовало мнение, что у Марты есть некий очень высокопоставленный покровитель, и именно потому не стоит ни брать силой девушку, ни грубить с ней.

И чего только не насочиняют все те, кому не посчастливилось быть к девушке ближе дозволенного приличиями. Но я-то знаю… Это мой реципиент такой старательный, что добился внимания местной красавицы. Прочим там ловить было нечего.

— Коли ссоры со мной не желаешь, то Марту не забижай! — строго сказал я.

— Да неужто! Мой брат — с местной Мартой?! — воскликнул Сашка. — Все токмо и говорят, что с ней были. Да смеются с них ужо. Ибо знамо дело, девка… Была девкой. И мой брат!..

Я как-то против воли посмурнел. Разошёлся братец, приструнить пора.

— Будешь об том говорить, Александр, вот ей-Богу, пожалеешь. Язык без костей, как я погляжу, — сказал я.

— Да нешта ж я? — развёл руками тот. — Токмо вот тут, по-родственному и говорю.

И я с трудом подавил в себе острое желание так, по-родственному, ответить ему оплеухой. Чисто в воспитательных целях.

Ещё часа три продолжалась наша встреча. В какой-то момент я уже подумывал над тем, как бы это в достаточной мере намекнуть, чтобы поняли родственники, что стоит и честь знать. Не говорить же прямо! Хотелось быть все же более тактичным, а не становиться токсичным.

Однако встреча оказалась куда как информативной, полезной. И вот что я узнал о себе от близких родственников…

Так, между моим отцом и дядькой пробежала… моя мама. Отец привёз ее то ли из Азова, то ли после участия в подавлении бунта Кондратия Булавина. И мама моя… татарка, да ещё и крымская.

Видно, женщина она жгучая, что даже братья рассорились из-за неё. А мой отец возьми да и обвенчайся с мамой, в то время как дядька в полюбовницы хотел её и был против брака. В какой-то момент я почувствовал себя чуть ли не бастардом. Но… мама не была какой-то девкой. То ли дочь бея, то ли еще к какой татарской элите относилась.

Не отец у меня, оказывается, а башибузук; казак, а не офицер. Впрочем, насколько я знал, у того же Кутузова был грешок, лет так семнадцать, татарского происхождения, и его, грех этот, он возил постоянно с собой.

Мама, конечно, приняла православие, и сейчас она никак не Гульнара, а Прасковья. Ну братья и рассорились, разделили наследное поместье, где большая часть и без того небогатой земли и крестьян отошла моему отцу.

— Ну всё, пойдём мы. Ты не хворай, Александр Лукич, да выправляйся. Коли в сей месяц не поедем, так зайдём до тебя. И ты, коли что, присылай до нас людей своих, — прощался Сергей Норов.

А вот кузен Алексашка Норов насупился. Не одолжил я ему денег. Точно — игрок и мот.

Как только родственники всё-таки ушли, прилетел мой ангелочек.

— Вот, передали вам! — сказала Марта, протягивая ладошку с небольшим листком бумаги.

Я взял записку, развернул. И было там написано только три слова: «Сие сделал Лесток». Ничего нового для меня, но вот кто же и с каким почином написал это? Мне скармливают Иоганна Лестока? Зачем? Впрочем, отвечать всё равно нужно.

Но… порой дела можно и отложить. Особенно когда так долго ждёшь. Получилось резко переключится от общения с братьями. Вопрос с местью на данный момент для меня превосходил все иные. Хотя… есть еще один вопрос, который не дает мне полноценно думать.

Я посмотрел на Марту. Она стояла, смущаясь под пристальным моим взглядом.

— Иди ко мне! — сказал я и притянул к себе девушку.

Общее состояние было сносным. А вот держаться более, смотреть, как ангелочек туда-сюда бегает возле меня, а я всё никак не польщусь на женскую сущность прекрасного создания, становилось невыносимо.

Я стал развязывать тесёмки на корсете девушки, но шустро не справлялся. Снова ждать? Тогда я начал в нетерпении задирать её юбки.

— Я сама! — тяжело дыша, сказала Марта и стала, также проявляя нетерпение, раздеваться.

Вот она явила моему взору часть себя обнажённой. Я прильнул к женским губам, одновременно давая волю рукам. Встал с кровати, чтобы уложить туда уже оказавшуюся полностью обнажённой женщину, сущего ангела, пусть и порочного, свергнутого с небес, но ещё не растерявшего своего сияния.

Ничего не болело, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди — так оно забилось. Не хватало воздуха, и я дышал часто, глубоко, но не мог надышаться. Постепенно, но неуклонно я отдавался эмоциям, порывам. Марта же нечаянно издала стон, так что я оказался на новой волне страсти.

Она отвечала на мои поцелуи, пусть неумело, но касалась меня, приводя нас двоих в неистовство. Закрыли ли мы дверь? Уже было неважно. Я не смог бы остановиться, даже если бы сюда кто-то вошёл. И я вошёл… в ту дверь, открыть которую мечтают все здоровые мужчины.

Красивая женщина извивалась змейкой, приноравливаясь под мои движения. Это то, чему нельзя выучиться, что даётся самой природой. Не просто движения, а желание стать одним целым и не разрывать единство мужского и женского начала никогда. Стоны… скрип кровати… тяжёлое дыхание, а, может, и моё рычание, которого я не слышал…

— Я люблю тебя! — простонала Марта, изгибаясь и закатывая глаза.

И я был в порыве сказать то же самое, но не мог проронить ни слова. Девушка грациозно изогнулась, ещё громче простонала. Я… И мы оба со счастливыми улыбками обмякли.

А потом лежали и изучали друг друга. С неизменным интересом, проводя руками по наиболее извилистым рельефам тела, останавливаясь на самых интересных участках. Можно сколь угодно долго смотреть на обнажённую женщину, быть с нею. Но природа всё равно делает своё, постоянно возбуждая интерес смотреть ещё и ещё, желать ещё больше.

И уже скоро стало понятным, что изучение женской анатомии у меня, как и мужской со стороны Марты, ведёт к новой попытке соединить инь и ян навечно. И пусть понятно, что это невозможно, но разве из-за этого не совершать ещё и ещё попытки? Нет, я буду настойчивым.

В этот раз всё было нежно, неспешно, смотря глаза в глаза друг другу. И ничего не болело, не беспокоило, разве что кроме совести. Ведь я понимал, что вряд ли нам быть с Мартой вместе до глубокой старости, стремиться к единству душ и тел. Но… подумаю я об этом потом. Да и зачем думать? Я ещё раньше всё сказал: я с ней честен.

— Ты устал? Да? Давай я сама… — сказала Марта, и я лёг на спину, вновь забывая почти обо всём.

Сволочь Лесток только лез в голову. И это было какое-то извращение, когда я хотел женщину, когда она старалась, а я наслаждался плодами её трудов и одновременно представлял, как убиваю медика Лестока. Как он смотрит на меня глазами, полными ужаса перед неизбежностью, мольбы о пощаде. И постепенно, с тем как из моего врага уходит жизнь, этот взгляд замирает.

Нужно решать эту проблему. Нужно наказать обидчика.

— Ты со мною ли нынче? — обиженно, тяжело дыша, спросила Марта.

— Только с тобой! — сказал я, начиная помогать моей труженице, ученице, которая, как бы не превзошла со временем своего учителя, если на первых же уроках способна ТАК любить.

Глава 11

Чем гениальнее ваш план, тем меньше людей будут с ним согласны.

Сунь Цзы

Петербург

26 июня 1734 года

Итак, я, наконец-таки, определился с главными направлениями программы развития России, как это видно мне, человеку из будущего. И сейчас я, находясь все еще в своей комнате, поедая овсяную кашу с изрядным куском варёной говядины, перечитывал основные пункты этого плана.

Казалось бы, написать всего лишь листок бумаги. Но не так то было легко. Нужно же еще продумать способы реализации всех целей, которые я расписал. Иначе, все это чистой воды прожектерство. И без того, на пути реализации хоть чего из программы найдется куча подводных камней.

Первым пунктом программы было не допустить резкую смену власти в России. И это было самым сложным, так как Анна Иоанновна не оставляет наследников, лишь только назначает их. Согласно закону, это все правильно. Но есть еще и здравый смысл. Анна Леопольдовна, вызванная из Мекленбурга не кажется никому достойной преемницей.

Между тем, часть нынешних элит нужно сохранять. Можно по-разному относиться к Бирону, Остерману, Миниху. Ну не заменять же молодежью тех, кто уже умеет многое, и обладает колоссальным опытом. Смена элит на некоторое время остановит развитие, посеет хаос. И лишь потом, набив изрядно шишек на лбу, можно — а часто так и нельзя — наладить систему управления. Нужна преемственность, обязательно.

Как минимум, если убрать Миниха, то армия в значительной степени ослабнет. Пётр Александрович Румянцев, вероятный следующий значительный полководец, пока, скорее, славится своими безобразными выходками, чем ратными подвигами. Ему нужно перерасти этот возраст, набраться военного опыт, и уже тогда делать ставки на именитого в иной реальности полководца [был даже случай, когда-то ли голый, то ли неприлично одетый, Петр Румянцев призывал к интимной связи женщину, замужнюю, под ее окном, когда и муж был дома].

Вторым пунктом моей программы шла экономика. Да, сейчас вовсе не видно того, что начинается промышленный переворот и что недолго осталось до времени, когда некоторые страны Европы, прежде всего, Англия, рванут далеко вперёд в своём экономическом развитии.

Но я знаю, что если уже сейчас не начать внедрять некоторые элементы, которые составят основу экономического взлёта Великобритании, то мы отстанем. Да и зачем же тянуть с промышленным переворотом, если в России механизация, как мне кажется, еще более может встречаться положительно.

Ведь земля — у помещиков, крестьяне, как рабочая сила — у помещиков. А тут… Прядильные станки… когда даже три, поставь, и все, до полусотни прядильщиц можно заменить. Экономия и на помещениях. И некому кричать, что без работы останется при использовании механизмов, ибо текстильная отрасль в России плохо развита.

Дикое Поле… Поволжье… Эти земли критически важно возделывать. Без оного, просто невозможен резкий демографический взрыв, продовольственная безопасность целой страны. Потому войн не избежать. Те же татары с турками спокойно землю на Диком Поле пахать не дадут.

Колумбовый обмен. Да я бы поставил программу выращивания картофеля на первое место, по значимости выше вопроса престолонаследия. А еще и подсолнечное масло… кукуруза… помидоры… тыква.

Ещё одним пунктом программы была социальная политика. Я пока не определился с мнением, можно ли вообще на данном этапе развития Российской империи упразднять полностью крепостное право. Однако считаю задачей минимума не допустить запрета на покупку крепостных иным сословиям, кроме дворянства.

При Елизавете в иной реальности это сделали, чем задушили даже такой бизнес, что основывался на крепостном труде. А еще и Америку не могли нормально осваивать, людей не хватало. А купили бы основатели русско-американской комании крепостных, да переселили бы их. Гляди и как-то иначе ситуация сложилась. Если еще и свободу на новых землях пообещать…

Ну, а в идеале, конечно, создать ситуацию, при которой держать в крепости крестьян будет просто не выгодно. Сложно осуществимо, но мысли и в этом направлении есть. Всех я, конечно, в миг счастливыми не сделаю, но такой задачи перед собой и не ставлю. Будет сложно! Но нам еще нужно заселять Сибирь, то же Дикое Поле.

И для того, чтобы страна была лучше управляема, следует провести административные реформы. Хотя бы сделать то, что после Пугачевского восстания ввела Екатерина.

Нужно поделить империю на более мелкие губернии и объединять их в округа, ну или назвать все это округами генерал-губернаторства. Генерал-губернатор, по сути, наместник государя в регионе и принимает почти все решения самостоятельно. Он — и военное командование, и государственное управление.

Армия — это отдельная головная боль. Видел я ее… В срочном порядке нужно создавать общие правила санитарно-гигиенического состояния войск. Причем, нужен чуть ли не процессуальный кодекс, где прописать сразу и меры наказания за разные провинности в этом деле.

Уже в следующем году будет война с Османской империей. И как быть? Снова терпеть десятки тысяч небоевыми потерями, буквально с одним десятком тысяч потерь в бою и от ран?

И ведь все уже придумано, в том числе, и как с турками воевать. В этом отношении России равных в иной истории не было. Пусть все эти задумки, или не все, но большая их часть, лишь в моей голове, но все же… суворовский метод передвижения войск, румянцевский метод сохранения в бою резервов и использования артиллерии, потемкинский метод передвижения во множественном каре, путь даже прямо внутри турецкого войска… И многое другое.

Я читал некогда труд Суворова «Наука побеждать», оттуда почти все можно и нужно внедрять в современную русскую армию. Миних молодец, на самом деле, немало уже сделал. Но недостаточно, чтобы русское оружие громило турку и добивалось таких результатов, чтобы не только воевать на территориях врага, но и занимать эти земли [тут отсылка к походу Х. А. Миниха в Крым, который был разорен, но оставлен русскими войсками].

Необходимо провести ряд реформ в чиновничьей системе, выработать правила, документооборот, пусть даже с учетом нынешнего времени и медлительности работы всех служб.

Ну и наука с образованием. То, что назрела необходимость открыть сразу не один, а два университета — факт. Система, при которой каждый профессор в Академии обучает двоих человек, не оправдывает себя. И кадры необходимо иметь грамотные, люди нужны образованные в массе.

Я бы раньше и Ломоносова вернул. Уверен, что с его азартом к науке, если где-то немного и недоучился, то все равно великим станет. Если что, помогу. А так, он же влачит в Германии убогое существование, да и в прусскую армию гляди, как и забреют, да не сможет удрать оттуда. Вот и кончится великий русский ученый, а отличный прусский солдат Ломоносов появится вряд ли.

Я отложил тарелку с кашей, отодвинул листы с набросками к плану действий и улыбнулся сам себе.

— Экий я прожектер! Еще позаботиться о своей безопасности не могу, лишь только начинаю жить, а все туда же — Россию переделывать собрался.

— Вы что-то сказали, господин Норов? — в комнату вплыла моя лебедка.

— Сказал? Ах, да. Что ты самая красивая женщина в мире! Вот что истина, — сказал я и усмехнулся, уж больно забавно было видеть покрасневшие от смущения щечки девушки.

И это она смущается все лишь от слов и после всего того откровения, что уже вторую ночь подряд происходит между нами? Но это и забавно, и чертовски привлекательно. Впрочем, если нравится мужчине женщина, как и наоборот, то, чтобы не происходило, какая бы глупая шутка не прозвучала, все равно все в кассу, все принимается, и от всего умиляешься. А вот при отсутствии симпатии, что ни делай, все одно — плохо.

— Ни от кого не было сообщений? — спросил я у Марты, когда поцеловал ее и проверил количество, длину и степень «задираемости» женских юбок.

— Вы больше ожидаете от кого посланий? — с нотками ревности спрашивала Марта, оправляясь.

Я отстранился от девушки, строго посмотрел ей в глаза.

— Не нужно ни тебе, ни мне говорить о том, что уже было оговорено. Нам здесь и сейчас хорошо, пусть так и будет. А что после… То одному Богу и ведомо. Боле, кабы никакой ревности не слышал! — сказал я.

Марта попробовала было отвернуться, показать капризы. Но я не реагировал, кроме того, что уже хотел указать ей на дверь. Вздумала пробовать манипулировать своими женскими штучками! Нет, мне женщина нужна не для проблем, она мне нужна для души, сердца, ну, и в некотором смысле, для тела.

— От господ морских офицеров прибыл вестовой. Лишь сказал, чтобы вам передали «спасибо»! И вот же… Полтину с меня стребовал за одно только слово! — поняв, что ее женские капризы на меня не действуют, сообщила Марта.

— Полтину! Вот же! — усмехнулся я.

Моя встреча с Лаптевым и Спиридовым состоялась на следующий день после их приезда в Петербург. К сожалению, времени у мичманов практически не было. И немалого стоило моим друзьям, чтобы уговорить при личной встрече Николая Фёдоровича Головина, президента Адмиралтейств-коллегии, чтобы он в сопровождении или даже под конвоем, но позволил двум мичманам встретиться со мной.

Только лишь то, что я ранен, и способствовало смягчению Головина и он своим личным распоряжением разрешил мичманам со мной встретится. Как сейчас помню те глаза, тот скепсис, что излучали Лаптев и Спиридов. Они пришли проведать меня, а я тут с ходу, с порога, сразу…

— Не убоюсь этого слова, друзья, у меня есть для вас важное! То, что сохранит жизни русским исследователям, позволит изучать иное, скажем, что Западной побережье Америки, Японию, — после приветствия, не теряя времени на досужие разговоры, переходил я к делу. — Взгляните сюда!

Я развернул бережно склеенные четыре листа бумаги, разложил карту на столе. Приходилось краем зрения посматривать на четырёх солдат и одного офицера, которые сопровождали мичманов. Всё же расстояние между нашими столиками, расположенными практически в разных концах зала, позволяло надеяться, что нас не слушают.

Сперва нехотя два морских офицера стали рассматривать карту. А потом почти одновременно их глаза загорелись азартом. Они пока ничего не говорили, но попеременно, будто выполняли физические упражнения на шею, то опускали голову к карте, то свой взгляд устремляли на меня. И все с неизменным удивлением смотрели в мою сторону.

Через минуты две послышались раздельные звуки, скорее всего, демонстрирующие удивление и восхищение мичманов, которым представилась исключительная возможность первыми в мире увидеть многое, если не всё, что ещё пока скрыто даже от англичан.

У меня не было специализированного образования географа, но географию я в школе преподавал. Причем, в советской школе, где немалый упор делался на знание карты мира.

Особенно изучалась территория Советского Союза со всеми реками, заливами, островами, горами и равнинами. Вся информация, что я бережно и насколько мог аккуратно, зарисовал на карте, была бесценна. Это был как раз тот случай, когда я мог бы обогатиться, монетизируя географические сведения, что были общедоступными в будущем. Правда, не зарисовал пока некоторые острова, что в иной реальности были открыты только Куком, лет так через сорок. Ну и Антарктида ни к чему пока.

И почему я, вопреки здравому смыслу любого жаждущего, бесплатно показывал мичманам скрытое от человеческих глаз мореплавателей этого времени? Так для меня деньги — это не самоцель, это средство достижения целей.

Россия — она во все времена Россия, как бы при этом ни называлась. Да, даже сейчас, когда я уже окунулся в эту эпоху, когда начал видеть в ней не только плохое, но и немало хорошего, я всё равно ещё предпочёл бы оказаться в Советском Союзе. Но СССР — это Россия в широком понимании этого слова, как матушка для многих и многих народов.

Та же мать может быть разной, и в истории России бывали моменты, которых хотелось бы избежать. Но мать всегда любит, и даже когда наказывает, она всё равно любит. Хотя, хотелось бы, чтобы мама была исключительно доброй. Вот только дети тоже бывают не подарочком.

— Прошу простить меня, господин капитан, но я не верю в то, что сейчас разглядываю! — решительно, даже с некоторым вызовом, сказал мичман Спиридов.

Я не спешил отвечать, тем более, что видел, как и Лаптев хочет высказать свой скепсис. Пускай пока высказываются.

— Я знаком с Дмитрием Овцыным. Он прямо сейчас должен исследовать выход в море Оби. И никаких сведений об островах, проливах, которые вы здесь столь подробно начертили, нет в делах Северной экспедиции, — сказал Харитон Прокофьевич Лаптев.

— А откуда это у вас? — последовал ещё один вопрос от Григория Андреевича Спиридова.

Две пары глаз уставились на меня, всем своим видом показывая, что они требуют ответов. Проблема заключалась в том, что правдоподобных ответов у меня не было. Так, на уровне мистики, удачи, стечения обстоятельств.

И были даже мысли о том, что мне не стоило бы светиться подобными знаниями. Однако прямо сейчас немалые средства, которые могли бы пойти на строительство флота, обучение новых экипажей, направляются на Камчатку, в сторону Аляски, в дельты Оби, Лены, Колымы.

Героические люди, которые могли бы заниматься и другими исследованиями, например, Америки, либо составить элиту русского военного флота, тратят годы своей жизни, кладут на алтарь научных исследований своё здоровье, судьбу, чтобы узнать лишь только четверть, или того меньше, что уже есть на этой карте.

— Я понимаю, господа, что это может прозвучать неправдоподобно, но я нашёл карты в каюте капитана французского фрегата, того самого, кой-нам всем знаком. Карты были на бриллианте. И были там заметки и самого капитана, и чужие карты, писанные явно не им, и на английском с голландским языках, — выдал я сшитую белыми нитками версию происхождения карты.

И вновь тогда установилась тишина. Казалось, что замолчали в одночасье все посетители трактира. И я грешным делом подумал, что гости трактира, порядка двадцати человек, слышали наш разговор. Но нет. Мужчины обратили внимание на выход в зал трактира Марты.

— Вы можете использовать карту, но не говорить, что ее дал вам я. Если информация на карте будет подтверждаться, то это может спасти и жизни исследователей, и время на их исследования. Передайте карту кому следует, кто прямо сейчас рискует жизнью и занимается исследованиями, — сказал я.

Конечно, скепсиса было немало. Однако, мичманы взяли карту. Я знал уже, что Харитон Прокофьевич Лаптев отправляется к своему брату в Якутск. Оттуда можно копию карты передать и Шпанбергу, Берингу, которые будут в Охотске.

Пусть видят, как расположены Алеутские острова, где не только Аляска, но и другие берега Америки. А еще, Курильские острова и Япония. Поможет ли карта? Да, если ей хоть сколько доверять. Ну, а проверят раз-другой, может быть, даже сплавают к Гавайским островам раньше Кука, так и хорошо, правильно.

Я выпил кофе, прогоняя воспоминания о встрече с морскими офицерами и, как я рассчитываю, моими друзьями. Уже скоро ко мне должны были прийти и другие люди.

Складывалось такое ощущение, что я некий чиновник и ко мне, согласно часам приема, устремляются все подчиненные. Вот и Саватеев пришел. Хотя его-то я как раз вызывал. Были вопросы к прапорщику и моему заместителю.

Часа два я говорил с Саватеевым. Ставший поручиком, но гвардейским, что в любом случае, скорее, повышение, Саватеев с немалым энтузиазмом принялся командовать. И как же не вовремя, что я взял себе больничный.

Бывший ротмистр командует бойцами так, как он привык это делать, как его учили, в соответствии с его собственным пониманием роли и предназначения гвардии. Так что в какой-то момент мне пришлось даже указать поручику Саватееву, что он лишь заменяет меня. Вышло несколько грубо, однако в вопросах субординации позволять поблажки можно лишь только в том случае, когда служба налажена и она ведется в соответствии с требованиями командира.

К обеду я даже прошелся по двору трактира. И это вполне мне удалось. Легкое головокружение, незначительная боль в ушибленном колене, и жутко чесалось плечо. Я, было дело, даже подумал, что стал обладателем какой-то способностью повышенной регенерации. Однако, после общения с доктором, прожигающего меня ненавистным взглядом, но при этом выполняющего свою работу, понял, что рана была не столь значительна, пуля содрала часть кожи.

С медикусом Шульцем мы даже проделали некоторую операцию. Не без моей подсказки молодой немец ещё раз почистил каналы, а после зашил рану. Так что выздоровление вполне прогнозируемое.

И вот она, сила самоубеждения! Как только я понял, что рана не такая и страшная, вдруг, ощутил, что мне стало намного лучше. Нет, я не порывался больше выходить за пределы трактира. Два дня всё-таки я подожду. На кону стоит слишком многое, чтобы я рисковал своим здоровьем именно сейчас. Сразу после ранения мне казалось, что без меня всё рухнет. Но нет, не без проблем, но происходит слаживание роты. Началась работа по изучению Лестока. Теперь он под надзором.

Конкретной и постоянной слежки за Лестоком от Кашина я не то, что не требовал, а запрещал её производить. Но мне не нужно, чтобы Лесток расслаблялся, пусть натворит глупостей, выдаст своих подельников, а после я смогу нанести удар. И делать это я хочу не чьими-то руками, а самостоятельно.

* * *

Иоганн Арман Лесток метался в поисках помощи и поддержки. Он сделал свой ход, который должен был решить проблему, не ставшую еще в полный рост, но которая таковой должна была оказаться. Он нанял человека, чтобы застрелить гвардейца. Но что-то пошло не так.

Лесток видел этот взгляд Елизаветы Петровны, когда он, медик, терявший доверие, говорил о наглости гвардейца Норова. Цесаревна уже два дня не подпускала к себе Алексея Разумовского, что также говорило о многом.

Более того, медик это знал точно, граф Бирон прислал своего человека к Лизе. Это означало, что фаворит вновь одолеваем жеребиным желанием обладать царственной кобылкой. И Елизавета, вопреки тому, что могут быть последствия, отказала во встрече Бирону.

А после она отправила записку Норову, содержимое которой Лестоку узнать не удалось. И что произойдет после того, как гвардеец станет любовником Елизаветы? Понятно — Лесток окажется вне круга посвящённых при цесаревне.

Медик обратился к Ушакову, но тот очень холодно встретил Лестока. После Иоганн Арман отправился за помощью к своим кураторам, почти каждому из сети французских шпионов в России. Нужна была хотя бы существенная охрана. Лесток был уверен в том, что бесшабашный гвардеец обязательно сделает ответный шаг. Но…

Франция проиграла Польше. Это становилось более чем очевидно, несмотря на то, что небольшие отряды поляков все еще бегали по лесам и пробовали действовать на русских коммуникациях. Но это агония… Уже анонсирован завтра-послезавтра приезд Миниха с плененным Станиславом Лещинским в охапке.

Так что проиграла Франция и не хотела усугублять свое положение. Ведь в скором времени, скорее всего, очень в скором, возможно, сразу после того, как закончится «Война за польское наследство», в Европе разразится новая война. И никому не хотелось, чтобы Россия деятельно участвовала в этом противостоянии, да еще и в союзе с Польшей, Саксонией, Австрией. Никто так и не может оценить возможности и потенциал России. Она неучтенный фактор, а неизвестности часто хотят избежать все стороны любого конфликта.

Связной французской разведки Андриан де Бреньи не собирается и близко вмешиваться в любые авантюры. Пока не собирается. Дело в том, что уже поступили сведения, что Франция может в ближайшее время направить в Россию своего пока что посланника, который мог бы стать полномочным послом в будущем.

Нужно же, как минимум, показать, что короля Людовика беспокоит будущего его зятя, плененного Станислава Лещинского. Иначе в Европе не поймут, осудят французского монарха. Да и жена, Мария Лещинская может глупостей наделать. Не такая она уже и мягкая-пушистая, колючки при необходимости обнажить способна.

Сейчас только решается, кому быть посланником. Скорее всего, все-таки относительно молодому Жаку Иахиму Тротти, маркизу де ла Шетарди придется взять на себя эту функцию.

Лесток разочарованный вернулся на свою квартиру в Петербурге, сразу же направился к буфету, где должны были еще оставаться две бутылки французского вина. Пробка все никак не шла, и француз уже откровенно сквернословил не только на бутылку, не желающую открываться, но и на себя самого. Как же недальновидно повел себя он! Впрочем, даже сейчас Лесток не смог бы придумать, что же иного сделать, чтобы не допустить к Елизавете Петровне нового фаворита.

— Дзынь! — звон разбитого стекла заставил Иоганна Армана упасть на пол.

Он пролежал так с минуту, а после посмотрел, что же стало причиной того, что разбилось стекло в окне.

На четвереньках, опасаясь то ли выстрела, то ли еще одного брошенного камня, может быть, и того, и другого одновременно, Лесток приблизился к запущенному неизвестным снаряду. Камень был с привязанной к нему запиской. «Смерть за попытку смерти!» — было написано корявым почерком.

Лесток встал, покорил себя за трусость, сделал два шага в направлении разбитого окна, высунулся из него не страшась порезаться оставшимися в раме осколками стекла и заорал во все горло:

— Я не есть бояться вас! Приди и сразись со я!

Но никто не отвечал французу. А в кустах неподалеку твое мужчин сдерживались, чтобы не рассмеяться в голос.

Это уже не первое напоминание Лестоку, что за ним смотрят и что он слишком уязвим. Зачем такое делали? А чтобы француз понервничал, натворил глупостей и был списан за профессиональную непригодность. А еще нужно было отследить контакты Лестока, чтобы понять, насколько он опасен и влиятелен. Ну и для того, чтобы выявить французскую агентуру в Петербурге.

И расчеты оказались правильными. Медик явно запаниковал и стал обхаживать многие злачные места в поисках поддержки, в том числе и по адресам французов.

Иоганн Лесток отошел от окна и посмотрел на свою левую руку, на которую опирался, когда выкрикивал из окна. Она была в крови. Но вся ли это кровь, что выльется из француза в ближайшие дни?

Глава 12

Никто (…) не бывает равно предусмотрительным, задумывая план и приводя его в исполнение. В рассуждениях мы тверды, а в действиях уступаем страху. Фукидид

Петербург

25 июня 1734 года

— Её Высочество спрашивает, здоровы ли вы нынче? — говорила молоденькая служанка.

— С Божьей помощью. Так и передайте Её Высочеству, что с мыслями о ней и с верой в Господа любой недуг излечится, — говорил я в тот момент, когда доктор Шульц менял мне повязку.

Ох, проймет Лизу такой ответ, точно равнодушным не оставит! Она же ведь набожная блудница. Та, которой нравится быть в центре внимания мужчин. Вместе с тем, о чем красноречиво мне говорило и послезнание, Елизавета Петровна после каждого своего греха бежала в церковь замаливать проступок. Хотя… Если бы она так делала, то стоило бы остаться жить в церкви или в монастыре. Ибо грешила много, не набегаешься постоянно. Так что ответ дамочке понравится.

Я сжал правую, здоровую руку и напряг мышцы. Забавлялся так, прежде всего, с девчонкой, что принесла устные послания от цесаревны. Доктор менял повязку, что также было частью моей игры. Можно же было и подождать девице за дверью. Но нет… Теперь я мужественный, терпеливый, сильный, такой весь из себя. И это работало. Мне даже показалось, что девушка стала чуть чаще дышать.

Конечно, служанку цесаревны Елизаветы Петровны принимать в полуголом виде не следовало бы. Но я всё же посчитал уместным ещё немного проявить эпатажа. Из того, как бегали смущённые глазки девушки, я понял, что задумка была вполне удачной. Я улыбался девице, даже не скривился, когда у меня отдирали присохшую повязку от раны.

Кроме того, конституция тела моего реципиента была вполне подходящей даже для профессионального занятия спортом. Мышечная масса всего лишь за месяц была мною заметно набрана. Так что я должен был выглядеть ещё чуть более интересным, нежели когда полностью облачён в одежду.

— Её Высочество также спрашивает, когда вы, наконец, посетите её… Одно из поместий Её Высочества, — даже заучив текст наизусть, девушка терялась.

Ну, мешал я ей сосредоточиться.

— Передайте Её Высочеству, что я считаю минуты до того часа, когда, наконец, смогу увидеть её… поместье, — отвечал я.

А сам размышлял о том, что при особом желании можно это так понять: мол, жду не дождусь, когда не то чтобы увижу поместье, а и помещу себя в Её Высочество.

Я не рвался набиваться в любовники к Елизавете Петровне, если только не увижу, что это принесёт мне существенные дивиденды. Хотя, если отринуть стариковский разум, а отдаться воле гормонов молодого тела, да ещё присовокупив к этому сам факт близости с одной из великих женщин в русской истории, то я и в душе был бы не против. Тем более, как я понимаю, Елизавета Петровна — не такая дама, что будет считать близость непременно поводом для начала серьёзных отношений и матримониальной связи. Да и какие могут быть серьёзные отношения у меня с цесаревной?

И хорошо, что при этом разговоре не было Марты. Она всё-таки вспомнила, что имеет ряд обязательств перед своим отцом и их общим делом. Так что отправилась за покупками на рынок.

Правда, что-то мне подсказывает, что доктор Шульц обязательно передаст ей, как я флиртовал со служанкой цесаревны. Но это даже к лучшему. Ведь женщине мало объяснить на словах, какие у неё с мужчиной отношения. Нужно ещё показывать примерами, воспитывать соглашательство, что мужчина не в её власти, а волен поступать по собственному усмотрению. Если Марта на такие условия, что я озвучил честно, без лукавства, не пойдет, то мы разойдемся.

— Как моя рана, господин Шульц? — на немецком языке спросил я доктора.

— На удивление, всё хорошо, — отвечал мне он. — Похоже, что нам удалось избежать Антонова огня. И теперь лишь дело времени и покоя, чтобы рана окончательно затянулась. И сему будет способствовать наше с вами шитьё кожи. Такой опыт лечения я буду в дальнейшем использовать.

Хотелось бы сказать немцу, что за каждый опыт нужно расплачиваться, и нередко деньгами. Но я посчитал, что маленькая толика благотворительности, связанная с удачным опытом лечения, моей карме не повредит.

В зеркале получилось рассмотреть свою рану. Она выглядела ещё весьма устрашающе — красная и опухшая, но плечо не болело, ушиб колена также прошёл. Потому-то я и не видел причин, чтобы продолжать отлёживаться и кормить свою лень.

Да, я, как и абсолютное большинство людей, умею лениться. Но, как намного меньшая часть человечества, умею и найти в себе резервы, чтобы встряхнуться и, засучив рукава, в первый же миг ринуться на трудовые подвиги.

— Сударь, а наедине все же мы можем поговорить? — спросила девушка, посматривая на Шульца.

Доктор будто и не понял вопроса. Он все так же, не спеша, занимался моей раной. И только после окончания всех манипуляций ушел, не торопя шаги и сохраняя профессиональное достоинство.

— Ее Высочество хотело бы что-то от вас получить… Если только вам будет угодно. Она же дарует вам платок свой, — сказала девушка и вытянула платок оттуда, куда я непроизвольно заглядывался. Из страны «Междугрудье», где находятся самые дорогие клады, и открываются самые прекрасные виды на холмистые рельефы.

Смотрел я на девушку и одновременно думал о том, что же теперь подарить цесаревне, ну и о том, не открыть ли мне туристическую визу в Междугрудье служанки, а там, может, по той же визе и другие регионы посетить?

Вот же, наваждение какое-то! Это всё гормоны виноваты. Удобно, кстати, все списывать на гормоны, даже старческий маразм.

— Вот, вот это послание и передайте ее высочеству! — после раздумий я выудил один листок бумаги, не слишком аккуратно исписанной, с двумя кляксами, но с нетленкой.

— Что сие? — спросила девушка.

А у меня закралась мысль, что она читать не умеет, раз спрашивает. Хотя… Да, читать такое послание было бы не совсем привычно. Ведь я использовал знакомую мне орфографию. Которую, впрочем, имею желание внедрить уже в этом времени.

Преимуществ много. Во-первых, реальная экономия на печати. Без всяких ятей уже будет до двадцати процентов меньше текста. Во-вторых, проще же грамматика, чем та, которая только складывается в нынешнем времени. Это в будущем лишь большевики решились на реформу русского языка. А сейчас еще нет множества книг, которые были бы напечатаны, произведений, что были бы написаны. Так что должно проскочить, найти нужно только союзника по этому вопросу. Где там Ломоносов?..

— Позвольте, я зачитаю! — сказал я, а когда забирал лист бумаги, как будто случайно погладил ручку дамочке.

— Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты… [А.С. Пушкин Я помню чудное мгновенье]

Я прочитал стихотворение и увидел увлажнившиеся глазки служанки. Она смотрела на меня, как на небожителя. Предложи я ей раздеться, так бы и сделала это тотчас. И я именно такого эффекта ожидал.

Да, для нынешнего время это стихотворение — необычное, так никто еще не сочиняет. Но немного в нем непонятных слов, благо что могло быть написано всего через девяносто лет.

— Я. Я… Я передам ее высочеству… Сударь, я…

— Всего вам доброго, прекрасный ангел! — сказал я, немного подталкивая почти что остолбеневшую девчонку к выходу.

Если мне нужно соблазнить Елизавету, и она похожим образом будет реагировать на стихи, то я сделаю это. Вот только нужно чуть соблюдать дистанцию. Так, встретиться да разойтись, чтобы не повторилась история с Шубиным [гвардеец Шубин был любовником Елизаветы, но Анна Иоанновна, заподозрив, что он может использовать свою популярность в гвардии, сослала офицера на Камчатку].

Уже через час я был в расположении Измайловского полка. Отметился там, но сразу же направился на пустырь у Двенадцатой линии Васильевского острова. Теперь здесь будет временная площадка для наших тренировок, так как для занятия целой роты солдат и офицеров двор канцелярии Измайловского полка никак не подходил.

— Поручик Подобайлов! — после сорока минут созерцания, как происходит тренировка, в основном, шагистика, я окликнул бывшего казака. — Покажите мне, а равно и всем остальным, как вы делаете растяжку! И поведайте, для чего сие полезно.

Пришлось ещё пару раз перефразировать свой приказ, чтобы дошло и до Подобайлова, и до всех присутствующих, какое испытание им сейчас предстоит.

В скором времени я понял, что упражнения на растяжку, которые я могу дать бойцам, более эффективны, чем-то, как разминался Подобайлов. Его и вовсе, наверное, верёвками тянули, как в том фильме с Жаном-Клодом Ван Даммом. В моём же понимании растяжку лучше, чем у танцевального станка, нигде не дают. Может, только ещё у гимнастов. А это важно не только для рукопашного боя, но и в целом физической подготовки.

Я не хочу видеть свою роту строевой. Нет, я хотел бы создать своего рода разведывательно-диверсионный отряд. Как уже показала практика, очень даже уместным будет иметь такое подразделение в армии. Со ста двадцатью молодцами, что сейчас в моем подчинении, при должной подготовке, оружии, можно и горы свернуть, и немало вражеских голов.

После неумелых потуг с упражнениями на растяжку, я устроил челночный бег, объяснив, что это такое. После отжимались, поднимали туловище, качая пресс. Вымазались мы все знатно, так как трава приминалась быстро, являя песок.

Наверняка и офицеры, и солдаты будут теперь на меня злиться. Ведь по приходу домой не кинешь камзол в стиральную машину, не нажмёшь две кнопочки и не пойдёшь смотреть телевизор, рассказывая всем, какой ты хозяйственный, что даже самостоятельно стираешь.

— Кашин, ко мне! — когда я приказал пятнадцать минут отдыхать, чтобы потом повторить упражнения с фузеей со штыком, то тут же подозвал сержанта.

Отвёл его в сторонку.Оглянулся, чтобы рядом ни в коем образе не оказалось лишних ушей.

— Говори, как там господин медик! — потребовал я.

Кашин, в свою очередь, также оглянулся, проявляя бдительность. Убедившись, что мы одни, начал почти шёпотом докладывать:

— Господин Лесток кричать изволили из окна. Зело злился. Бегал по домам разным, с людьми встречался. Где те дома, куда он хаживал, я обстоятельно записал на бумагу. Проверить все дома оказии не случилось, надобно быть ещё и на службе. Но один дом был опознан, там проживает француз Андриан де Брельи.

— Кто? — удивился я.

Кашин повторил фамилию в точности, как и в первый раз. В голове моментально возникло: «Моя звезда — ланфрен-ланфра, лети, моя голубка!». В фильме «Гардемарины, вперёд!», как и в самой книге, был воплощён собирательный образ французского шпиона, которого великолепно сыграл Михаил Боярский. Однако я предполагал, что некий де Брельи должен был появиться одновременно с послом Франции де Ла Шетарди — а значит, в недалёком будущем.

А тут он уже имеется.

Почему-то возникло острое желание посмотреть на дочь Ягужинского. Если она хоть немного похожа на ту актрису, которая сыграла в фильме… куда там Елизавете Петровне!

— Каждый вечер господин Лесток отправляется к Летнему дворцу. Там к нему выходит коротыш и, бывает, что-то передаёт. А бывает так, что Лесток простоит — и не солоно хлебавши уйдёт, — сообщал мне очень важную информацию Кашин.

Для того, чтобы провести акцию, необходима была не какая-то случайность, а именно закономерность. То, что происходит с постоянством. Например, прогулки Лестока по Английской набережной, наблюдение за людьми, идущими вдоль Невы, с противоположного берега, по Арсенальной набережной. И какая-то статичность нужна, чтобы и прицелиться можно было, и выстрелить, а после уйти.

— Нынче медикус тот второй день ужо ходят с двумя людьми, у обоих их пистоли имеются, да при шпагах они, — прозвучала ещё одна порция информации.

Прогнозируемая, но не сказать, чтобы приятная для слуха.

— Пойдём вдвоём. Никому больше ни слова не говорить! — после небольшой паузы, взятой мною на раздумье, сказал я.

Через час, у себя в комнате, я анализировал обозначенный на карте маршрут Лестока. И пришёл к выводу, что исполнять его нужно при выходе из дома — вернее, из части дома, одного из, так как у Иоганна Армана в Петербурге ещё имелась недвижимость.

Когда началась моя операция по Лестоку, я, было дело, даже понадеялся, что он переберётся из своей квартиры в другой дом, тот, что на нынешней окраине Петербурга. Там можно было и сжечь медика. Это более подходящее исполнение мести. Дома в этом времени горят часто.

Но Лесток всё же предпочёл остаться на квартире — скорее всего, потому, что Галерная улица, находящаяся недалеко от Летнего дворца, — удобное место для того, чтобы держать руку на пульсе и знать о всех событиях, что происходят при дворе.

В мою комнату постучались. Я уже знал, чьи симпатичные костяшки ударили по дубовой двери. Быстро сложил карту, прикинулся болезненным.

После небольшой отповеди и очередной расстановки всех точек над «i» Марта всё равно включила какую-то женскую обиду и теперь старалась вести себя подчеркнуто холодно, официально.

Правда, стоило мне начать целовать девушку — всё это слетало, она вновь становилась игривой и интересной. Так что эта игра в «обиженную» меня даже устраивала. Не так много времени нужно проводить с девушкой. Это я про лишнее время, когда не только проверять кровать на прочность, но и поговорить нужно, что-то рассказать, посидеть вместе в тишине даже.

— Господин Норов, соизволите ли обедать? — церемонно сказала Марта, войдя в комнату. — К вам принести обед или соизволите спуститься в трактир?

— Здесь поем. Сходил в полк и снова чувствую недомогание. Так что сегодня вечером рано лягу спать, — сказал я, уже начиная формировать своё алиби.

— Александр… Лукич, может быть, позвать Шульца? — искренне забеспокоилась Марта, вмиг сменив холод на согревающую теплотой заботу.

— Думаю, что обойдусь без него. Это должно быть нормальным. Всё же на ногах провёл полдня, а сам ещё слабый, — открестился я от общения с доктором. — Всё тороплюсь.

Шульц — смышлёный малый, способен заподозрить во мне симулянта. А мне лучше избегать любых подозрений.

— Марта, а соседняя комната не занята? — задумчиво спросил я. — Я уже сколько раз слышал там шумы. Причём тогда, как ты ко мне приходила или кто-то иной. Нас никто не подслушивает?

Я посмотрел на неё очень внимательно. Девушка явно испугалась, раскраснелась.

— Что, забеспокоилась, что кто-то услышит наши звуки любви? — усмехнулся я.

Марта моментально насупилась, сделалась серьёзной.

— Любви ли? — произнесла девушка и подозрительно поспешно покинула меня.

Ну да, если на постоянном дворе завёлся такой извращенец, что подслушивает, как мы с Мартой любим друг друга, да ещё об этом кто-то узнает — так девушка будет опозорена. Правда, я тогда получу дополнительное уважение.

Через три часа, где-то за пару часов до заката, я уже направлялся на встречу с Кашиным — в сторону Английской набережной. Это не застройки будущего. Если вдоль самой набережной стояли дома, даже вторая линия была почти застроена, то вот дальше, к речке Мойке, жилые дома были редки. А вот кусты, деревья, очень даже частые. Так что пришлось потрудиться, чтобы найти место, где спрятался сержант.

Мистика какая-то! По лесу он ходит, словно слон в посудной лавке, а в иных местах — например, в городе — так прячется умело, что если бы сам не окликнул меня, то я мог бы и пройти мимо тех кустов, где он засел.

— Ничего не забыл? — спросил я, оглядывая густые кусты и деревья рядом с ними.

— Штуцер ужо на месте! — ответил Кашин.

Стрелять предполагалось не из этих кустов, из других зарослей. Отсюда еще наблюдать можно, но не стрелять. И расстояние до дома Лестока больше, и пути отхода сложнее, нужно было более ста метров уходить по открытому месту.

Наши же пути отхода были продуманы. И главное для нас — сразу после исполнения уйти в сторону от Невы. Там сейчас хватало строек, и в кучах досок, камней и среди гор песка можно было либо схорониться, либо запутать предполагаемую погоню.

Убивать охранников медика я не собирался. Если только они сами не проявят ретивость и не кинутся нас преследовать. Так что — один выстрел, отбежать метров на пятьдесят до речки Мойки, туда скинуть штуцер — и уходить в сторону строек. Да, отпечатки пальцев никто не снимет, как и не проведет экспертизу. Но все же бежать без тяжелого штуцера легче и не столь подозрительно.

В моём понимании план был вполне себе годным. Особенно если учесть современные реалии и то, что в истории крайне мало сюжетов, когда кого-то убивали снайперским выстрелом. Впрочем, в XVI веке это уже делали — во Франции.

В деле скрытности нам в какой-то мере помогал сегодня моросящий дождь. Всё же в такую погоду без особой нужды люди выходить на улицу не станут. По крайней мере, просто чтобы прогуляться.

Ещё задолго до сумерек мы уже были на позиции. Кусты в значительной степени маскировали нас. Но только лишь надеяться на зелёные листья и ветки было бы наивно.

У портных Измайловского полка — неофициально, за дополнительную плату — были заказаны десять плащей-накидок. Получилось не совсем то, что я предполагал, не «кикимора», но зелёная ткань с нашитыми на ней лоскутами чуть более светлых или тёмных зелёных оттенков должна была маскировать куда как лучше, чем обычный чёрный плащик. Целый золотой отдал за это.

А потом мы лежали и наблюдали за выходом из парадной дома, где проживал Лесток.

Самое сложное в работе снайпера, как по мне, — это лежать и ждать. Ведь речь не идёт о том, что объект выйдет через пять минут — даже через час. Нужно сохранять бодрость ума, решимость, не дать занеметь рукам и ногам, даже если придётся ждать два или три часа.

— Первый охранник вышел! — прошептал мне на ухо Кашин через часа полтора.

Я указал сержанту, чтобы он смотрел теперь не на медика, тот под моим прицелом. Достав два пистолета, Кашин присел и стал крутить головой в стороны. Хотя единственная вероятная опасность могла исходить только от охранников медика — и именно их нужно было держать под контролем, а не крутить головой.

Впрочем, я не стал его одёргивать — может быть, где-то прячется один из тех, кто за мной следит.

Пришлось, между прочим, немало побегать по Петербургу, чтобы скинуть все хвосты. Опекали меня плотно.

— Командир, узрел тень! Вправо, на три часа! — сообщил Кашин.

— Наблюдай! — после пятисекундной задержки приказал я.

Скорее всего, в будущем я бы дал приказ на сворачивание операции. Однако тенью могло быть что угодно — даже и собака. Более того, если в этом времени подобным образом не покушаются на людей, то и не будут знать, как это предотвратить — и что мы, вовсе, делаем тут, в кустах. Мало ли, съели что-то не то и заседаем теперь.

Сто тридцать метров — насколько позволял мне быть точным мой глазомер — меня отделяли от выхода из дома Лестока. Произвести такой выстрел, чтобы уверенно попасть с этого расстояния, мне вполне под силу. И оружие выбрано пристрелянное — сегодня я двадцать раз из него стрелял по мишеням из капусты и всякий раз уверенно бил в цель.

— Второй вышел! Объекта не наблюдаю, — сказал я.

Успел чертыхнуться, что использую слова, которые будут непонятны Кашину, но поправляться не стал.

А! Вот он — господин Иоганн Арман Лесток. Человек, который решился убить меня. Француз, который интригует против российского престола. Тот, в ком я нисколько не вижу любви к России. Даже в графе Бироне я могу рассмотреть признаки патриотизма и адекватности, но никак не в медике Лестоке. Так что…

— Готов, — сказал я, намереваясь выжать спусковой крючок, ведя в прицел с небольшим упреждением цели.

Я заметил, как мелькнула тень. Это человек. И похоже, что мне нужно будет решить и эту проблему. Уже засветился. Не люблю я кровь… Неоправданную. Кто-то из тех, кто следил за мной, наверняка. Теперь меня увидели со штуцером у дома Лестока…

Медленно облизал пересохшие губы и в перекрестье мушки, наконец попала голова Лестока. Боковым зрением я вдруг увидел едва заметную тень, скользнувшую за деревом

Палец начал вдавливать крючок… — Кашин, будь готов отработать по тени за деревом! — приказал я

— Прекратите! — неожиданно рядом с нашей засадой-лежанкой прозвучал требовательный голос.

Моя рука дёрнулась…

— Бах! — грохнул выстрел.

Явно мимо. Я промазал и наверняка спугнул Лестока.

— Бах! — прозвучал выстрел метрах в двухстах, в стороне.

Я резко обернулся — посмотреть, успел ли уйти Лесток, не в него ли стреляли. И увидел… Француз картинно запрокинул руки и кулем упал на спину. Признаков жизни в нём замечено не было.

Меня подставили? Что вообще происходит?