Фатальное колесо. Третий не лишний

Пролог

Не обязательно быть третьим, чтобы стать лишним…

автор неизвестен

Что же это было, в конце концов?

Ну, понятно, я. Вообще что-то ненормальное. Внешне ― худенький восьмилетний школьник. Не очень велик, но, между прочим, и не мелочь пузатая. Так, середнячок, уверенно попадающий в топовую десятку классной шеренги на физкультуре. На восьмое-девятое место, если честно. Зато через какой-то месяц ― настоящий второклассник. А это, на секундочку, уже что-то! Это вам не какой-нибудь бесправный душара-первоклашка. Величина! К тому же ― хорошист, спортсмен и командир октябрятской «звездочки» (не удалось отвертеться от завуча). Правда, ко всему прочему, непоседа и барагоз, но это, как говорят у нас на юге, «та то так». Пустяки, мол. Не берите в голову.

В целом ― впечатление положительное.

Только вам любой моряк-полярник укажет веско и авторитетно ― не надо оценивать айсберг по размерам его макушки. Чревато это. А что же касается моей персоны, такая ошибка вообще может оказаться роковой, а кое для кого и фатальной. Как то колесо от «Москвича», которое и забросило меня в прошлое.

Потому что внутри у меня находится сущность, крайне далекая от внешне благопристойного образа: мозги и жизненный опыт пятидесятилетнего военного пенсионера, замполита и учителя истории. Моралиста и зануды, если быть до конца честным. «Та то так», издержки возраста.

То есть получите объект для восхищения ― ребенок с сознанием взрослого человека. Пожилого даже, чего греха таить. Причем мальчик живет в семьдесят четвертом, а сознание и мозги ― из две тысячи пятнадцатого! И скажу, забегая вперед, не дают эти мозги детенышу спокойной жизни. Ох, и не дают!

Как назвать такой вот симбиоз ― аномалией мироздания или вывихом вселенского гомеостаза? Понятия не имею. А самое главное, никто на свете, и в первую очередь я сам, не в состоянии объяснить, как такая непонятка могла со мной произойти.

Впрочем, насчет «никого на свете» я слегка преувеличиваю: на данном историческом этапе об этой несуразице все же знает один человек ― инструктор мой Ирина. Позывной в иерархии местного отдела Конторы ― «Сатурн». Я имел неосторожность в прошлом году рассказать ей о своей наболевшей проблеме. В подробностях. В животрепещущих деталях. Был, признаюсь, излишне эмоционален и чертовски несдержан.

Тем не менее, кое-что в этой несдержанности меня все-таки извиняет.

Ну, во-первых, находился я тогда в состоянии серьезного психологического шока. На фоне, так сказать, полного физического истощения, вызванного длительным ночным заплывом в открытом море. Такой стресс получил, что об этом до сих пор вспоминать не хочется1.

# # 1 См. первый роман серии «Фатальное колесо».

https://author.today/work/113994

А во-вторых, в минуту слабости я через Ирину интуитивно «возопил о помощи» к Шефу, к Сергею Владимировичу ― старшему в нашей компании. Начальнику нескольких подразделений и межведомственных групп. Позывной «Пятый». У него голова — что Дом Советов. К тому же ― гигантский опыт оперативной работы и невообразимая интуиция.

Собственно, он меня и нашел в свое время. Нашел и приобщил к работе «в поле». Раскрываясь Ирине, разумеется конфиденциально, я, тем не менее, надеялся, что она рано или поздно сама «сдаст» информацию о моей аномалии вверх по команде. И думать за меня начнет кто-то уже другой. Скорей всего, так оно и произошло. Возможно. По ряду косвенных признаков, Ирина действительно меня «сдала». Из самых добрых побуждений, естественно. Да только «Пятый» хранит по этому поводу загадочное гробовое молчание, и мой хомут на свою должностную шею перекладывать не торопится. Ну, это понятно. У него есть на то свои резоны.

Однако дело не в этом. Проблема в том, что весной, во время нашей последней операции, обнаружилось, что я здесь, в этом времени торжества развитого социализма, оказывается, не один такой красивый! Ну, типа, телом местный, а мозгами из двадцать первого века. У нас, как выясняется, еще один такой кадр бузотерит в социалистической действительности.

Кадр из будущего! Да такой, что на уши поднялась не только городская контора, на придушенный писк которой резво откликнулись все областные силовики. Подпрыгнули в экстазе аж на самой всесоюзной верхушке КГБ! Ни много, ни мало. Виданое ли дело ― похищения советских людей с целью забугорной продажи проклятым и безнадежно загнившим капиталистам! И за всем этим безобразием ― всего лишь один человек!

Сильный был кадр. Да только погиб, знаете ли, «землячок». От моей, стало быть, руки и погиб.

Как поют в этих временах хулиганствующие подростки в подворотнях: «И сцепились два тела, дрожа. И сверкнули два острых ножа. Были оба красивы, сильны. Как два брата похожи они...»

М-да. Ножи, конечно, не сверкали. И «сильны» были далеко не оба. Разница, знаете ли, в возрасте. Мне просто повезло. Крупно. И не думаю я, что это везение займет почетное место в моих предполагаемых мемуарах.

Хотя… самозащита в чистом виде, ни один адвокат не придерется2.

# # 2 См. второй роман серии «Фатальное колесо. Дважды в одну реку».

https://author.today/work/114032

Только я опять не об этом!

Два засланца из смутного демократического будущего ― это, понятное дело, серьезный экстрим для советской эпохи. Для местных застойных реалий и этого оказалось многовато. Хорошо, что хоть второй «скиталец времен» все же свой секрет унес вовремя в могилу. Волну, правда, поднял ― мама не горюй!

Я же со своей стороны насчет будущего в основном помалкиваю, если не считать Ирины. И свои суперспособности по возможности стараюсь сильно не афишировать. Вне группы, разумеется.

И вроде бы все возвращается на круги своя: преступный элемент в целом ― в пределах допустимой погрешности, шпионы не злобствуют, а я — вновь обычный рядовой октябренок. Послушный сын и верный товарищ.

Думаете, это все?

Как бы не так! Ошибаться изволите.

«Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал». Вновь труба зовет! Потому как у нас тут, в светлом прошлом, третий засланец нарисовывается! По косвенным, правда, признакам, но тем не менее. А третий — как известно, при некоторых раскладах всяко уж «лишний»!

Особенно такой, я бы сказал… оригинальный третий.

Расскажу по порядку, как получилось.

Глава 1 Геннадий фон Мюнхгаузен

― Все они тут повязаны! Все, до одной!

Малолетний рассказчик выразительно таращит глаза, грозно надувает щеки и даже слегка шевелит ушами в пространстве ― для вящей убедительности и торжественности момента. Уши, надо отдать должное, шикарные: огромные, в пунцовых прожилках, к тому же растопырены так, что отдаленно напоминают воздухозаборники у «Запорожца».

Эти «локаторы» принадлежат Генке Федюхину. Моему однокласснику.

Он у нас душа компании, заводила и баламут. А главное ― враль, которого свет доселе не видывал! Брехло. Белебеня! Сейчас, к примеру, на моих глазах происходит рождение новой легенды. Легко и непринужденно, можно сказать, в режиме импровиза формируется миф о том, почему мальчишкам нашего сопливого возраста так хочется лишний раз дернуть девчонку за косичку. Или треснуть портфелем по маковке. Или ― обратить злодейку в бегство, а потом ловко подсечь вражину сзади подножкой. Эх, высший пилотаж!

Просто они… сами во всем виноваты!

А как иначе?

Я откинулся на спину и зажмурился, с удовольствием впитывая ароматы душистого крымского августа. Пахнет выгоревшей травой, землей, разогретой под солнцем до «сковородной» температуры, и чем-то цветочно-кипарисовым, если можно себе такой запах вообразить. Цикады трещат как полоумные, перепутав день с ночью. С тяжелым гулом пролетают осы и стрекозы ― от сада к саду, скорее всего. Ведь самый фруктовый месяц на дворе. Самый лучший летний месяц, сладкий и беззаботный.

Господи, хорошо-то как!

Мы оголтелой стайкой носились на велосипедах в пригороде, потом слегка утомились и, недолго думая, рухнули отдыхать прямо на травку, там, где и застала нас усталость, ― а чего далеко ходить-то? Теперь, раскинувшись на уютном блекло-зеленом склоне в полутени абрикосовых деревьев, мы степенно толкуем «за жизнь». В данный конкретный момент слушаем доклад философа Генки с его новейшими изысканиями в области гендерных стереотипов.

А он разошелся не на шутку:

― Они же днем как обычные девки! Не отличишь. В классики там свои играют. В куколки, в цветочки, в резиночки, в дочки-матери свои… вонючие, — Генкина компетентность смутно настораживает. — Только вранье все это. Маскировка. Прикидываются они! Точно вам говорю. На самом деле они все ― самая настоящая банда!

Любопытная версия.

И откуда все это в лопоухой голове берется? Нет, просто интересно, куда гражданина Федюхина на этот раз заведет его неугомонная фантазия?

Ну, давай-давай.

― Как только заходит солнце и наступает ночь, ― нагоняет особой жути рассказчик, ― выходят они тайком из дома, собираются вместе и начинают… ловить пацанов!

Ада! Дайте больше Ада!

― Повсюду, значит, их ловят! По всему району! А как поймают, пытать начинают. Привязывают к стулу — и… давай раздевать!!!

Ого! Да у нас тут зародыши эротических фантазий! В восемь неразумных лет.

Ну, теперь понятно. Все вдруг стало ну просто предельно ясно. Я бы сказал ― транспарентность ночных коллизий в каменных джунглях нашего района начинает торжествовать! Смотри ж ты, экие разбойницы! Ночные бестии. Валькирии местечковые! Ох, и плачут по них портфели с подножками. Так и надо этим бандиткам!

И смех, и грех.

Каково мне все это выслушивать в свои пятьдесят с лишком?

Не могу удержаться:

― Гендос! А ты — это, того… малость не преувеличиваешь?

Мне можно встревать в самые разнообразные разговоры и задавать любые, даже такие провокационные вопросы, потому что с недавнего времени я на районе пользуюсь невиданным авторитетом. И это не потому что, к примеру, ловко дерусь или там лучше всех плаваю. Нет. Этим никого не удивишь. Я просто недавно имел неосторожность продемонстрировать обществу несколько приемов так называемого «битбокса» в собственной интерпретации.

Если кто не знает (молодежи не касается), битбоксинг ― это вовсе не одна из разновидностей классического бокса и даже не искусство махаться битой. Это, как бы точнее сформулировать, использование ротовой полости и голосовых связок не по прямому их назначению, а в качестве воспроизведения музыкальных звуков и ритмов. Без вспомогательных инструментов, разумеется.

Не хватает мне, знаете ли, в этом времени современной музыки.

Хочу «попсы»!

Вот и зарядил я как-то «микс» разухабистого ресторанного бита, имитируя собой ударную установку. Получилось что-то вроде: «Дык. Туки-пыщщ. Дык-дык. Туки-пыщ, пыщщ. Дык. Туки-пыщщ. Дыки-мыки-фики-пыщщ». И по квадрату, как положено. На четыре четверти. Пока губа не онемеет.

Элементарщина, конечно, кустарщина дилетанская, но общество от изумления оказалось на пятой точке. И мой социальный статус неожиданно вознесся до небес. С тех пор я регулярно совершенствую свои таланты звукового имитатора и продолжаю «буреть» в пацанском коллективе:

― Вот откуда ты все это знаешь? В таких подробностях? Про стул, про пытки? А?

― А… так меня тоже ловили…

Лихо. Не моргнув глазом! И даже не шевельнув ушами ни разу.

― И тоже… пытали?

― А то! Стали привязывать к… железным воротам. Возле школы, знаешь? Ага, именно к этим! Да только я вырвался. Дал одной там… в нос. Вот так, хрясь! Тогда они кучей малой набросились. Майку мне порвали. Хотели штаны снять ― так я их раскидал всех. Да и утек! Они погнались было, да только… ты же знаешь, как я быстро бегаю!

― Ты же майку о забор порвал. Когда к соседу твоему за Изабеллой лазили! Забыл, что ли? Помнишь, как мать тебя ремнем гоняла?

― Другую! Другую майку! Новую! Да, не жалко ее. Зато я теперь их всех запомнил! Всех! Вон! Вон, смотри!

И, спрыгивая со скользкой «маечной темы», начинает тыкать пальцем в сторону виднеющихся неподалеку частных домиков. Мальчишки все дружно разворачиваются туда.

― Видали? Ходят тут. Выглядывают!

Метрах в шестидесяти от нас из проулка одноэтажек выпорхнула парочка наших ровесниц. Стрельнули глазками, шепнулись, хихикнули и вприпрыжку поскакали по каким-то своим девчачьим делам.

― Я одну из них видел там, ― с важностью заявил Генка, ― ночью. Это… Катька. Катька… Мокрушница. Самая злобная из них. Вообще замочить меня хотела. Не знаю, что было бы, если бы я не утек…

И вздохнул печально, все же шевельнув для достоверности ушами.

Трагически на этот раз.

Я присмотрелся. Девчонки, как девчонки. Одна, кажется, из нашей школы, из параллельного класса.

Бред!

Однако пацаны слушали, открыв рот. А Генка купался в лучах ненадежной и кратковременной славы, млея от наслаждения.

Нужны еще доказательства? Сейчас слепим:

― Вот тебя, да-да, Димон, тебя! Разве девки тебя не ловили ни разу?

Хороший ход!

Димка ― слабое звено в нашей компании. Самый щуплый и немногословный член стаи. Попробуй тут возразить нашему «корпоративному моторчику». Да и не так уж часто к Димону здесь обращаются. Особенно по таким серьезным вопросам. Приходится соответствовать:

― Ну… ловили… один раз… М-м-м… На той неделе… Только я их не запомнил вовсе. Мне… глаза сразу завязали… Тряпкой…

― И как? Тоже пытали? Раздевали? ― устроил я свидетелю «перекрестный допрос».

― Ну… я не помню, ― замялся Димон и тут же ляпнул не подумав: ― Глаза же завязаны! Я и не видел ничего!

― И не видел, и не слышал, и даже не почувствовал, как штаны снимают, ― добил я Генкиного подпевалу.

Димон густо покраснел, но за него сразу же вписался наш барон Мюнхгаузен:

― Чего ты пристал, Караваев? Может… неудобно человеку вспоминать. ― И дальше пошел гнуть свою линию: ― А девки еще и предупреждают всех, кого поймали, — мол, скажешь кому — хуже будет! Специально за тобой охотиться начнут. Тогда уж ― все! Кранты!

Я притворно вздохнул:

― Жаль. Давай тогда прощаться, Гендос. Этот закат ты видишь в последний раз. Теперь уж точно ― сдернут с тебя твои штанишки. А после этого какая жизнь пацану?

― Не дамся я, ― угрюмо буркнул Генка, а затем, подумав, прибавил пафоса: ― Живым больше не дамся! Пусть даже и не думают.

Я вновь откинулся спиной в пыльную душистую траву и беззаботно заявил:

― Да ты просто не ходи никуда по ночам. Сделай уж усилие над собой, потерпи. Понимаю, что дома не усидеть, только ведь жизнь дороже! Она один раз дается.

Вот оно мне надо?

Чего к мальчишкам прицепился, дурень великовозрастный? Чешут своими языками ― и ладно. Проходят, так сказать, свою школу коммуникации в коллективе, нащупывают ориентиры и экспериментируют статусами. Нормальное же дело.

Но до чего же с ними скучно!

― А давай мы их сами ночью подловим, ― неожиданно даже для самого себя предложил я, вернувшись в сидячее положение. ― На живца! Вон, Димона пустим вперед, а сами в засаду. Покажем им, кто на районе хозяин. Пацаны или девчонки. А?

У щуплого Димки, как у того хамелеона, резко изменился цвет кожного покрова.

Кровь отхлынула от щек, и он из пунцового жизнерадостного индейца вмиг превратился в зачуханного бледно-желтого ковбоя. Загар не позволил ему стать по-настоящему белым.

― Меня… ночью не пустят, ― позорно признался он.

Ну да! А кого здесь пустят?

В Генкиной легенде ночные забеги ― самое слабое место. Мы же не беспризорники какие. Максимум в восемь вечера всех оболтусов матери загоняют домой. А то и раньше. Кого тут ловить злобным девчонкам? Самих себя? А к слову, их-то кто по ночам отпускает? Неправильные какие-то у них родители.

Короче, все почувствовали, что Генкина версия слегка завибрировала. Легенда стремительно теряла стройность и грозила вот-вот рассыпаться. Но чем любопытен наш раннешкольный возраст ― логика здесь пока не имеет столь определяющего значения, как, скажем, у взрослых. Или даже у старшеклассников. Тянет мальчишек к чуду, к сказкам, к фантазиям. Дед Мороз жив! Он пока еще существует, а значит, могут существовать и ночные хищницы, алчущие мальчишеских штанишек.

И получается ― поделом мы их портфелями по макушкам!

А что? В нашем двадцать первом веке те же американцы используют не менее сомнительные поводы, чтобы, скажем, очередной раз сунуться в какую-нибудь страну во имя торжества демократии. А мы чем хуже? У нас свои «пробирки с порошком». И свои «хайли лайкли»…

И Генка не сдается:

― А что? Подходящая идея. Поймаем и наваляем. Точно! Кто сможет ночью выйти?

Пацаны замялись. Стали отводить глаза.

Кто-то стал гонять муравьиного льва по лункам склона. Кто-то начал втыкать палочку в землю ― настоящие ножи родители носить не разрешают. Желающих, короче, не находилось.

― Я смогу, ― поддержал я Генку. Раз заварил сам кашу, нечего отмалчиваться. ― Когда собираемся?

― В двенадцать. В полночь! На пустыре за кинотеатром.

Ада! Больше Ада!

Пустырь ― штатное место для драк между нашими дворовыми группировками. Грозное место. И о нем все знают. Не перепутаешь. Генкин выбор символизирует серьезность его намерений.

― Идет. Так что, вдвоем идем?

― Я сейчас у бабушки ночую, она старенькая, рано спать ложится, ― вписался конопатый парнишка по имени Славка, ― как заснет, я приду.

Славка не из нашего класса. И даже не из нашего двора, что грозило бы ему обструкцией. Однако на нашей территории живет его бабушка, и поэтому у него «шенгенская виза». Доступ Славке в наш аквариум разрешен. Теперь же ему хочется еще и статусного веса поднабрать среди чужаков.

― Ну, и я буду. Чего там. Делов-то…

Это Вадька Трюханов.

Отец его сидит (не без моей помощи), сам Вадька живет с бабушкой. Бабуля, кстати, у него мировая. Трюха наверняка ей скажет, что идет ночью со мной. Допустим, крабов ловить в темноте, на фонарик. И его отпустят. Я среди бабушек двора в авторитете. Сам не знаю почему. Догадываюсь ― чувствуют они что-то про мой скрытый возраст. На подкорке ощущают, на жизненном опыте.

Вот и проникаются доверием.

― Все? Нет больше желающих?

Я обвожу взглядом каждого. И каждый сдувается ― или отворачивается застенчиво, или пожимает плечами, мол, чего уж там, сам все понимаешь.

― Струсили, ― с важностью констатирует Генка.

Годика через два-три за такое заявление он точно схлопочет по шее. Без вариантов. Но бывшие первоклашки пока миролюбивы как травоядные олени. Улица их пока еще не обточила как надо. Хотя стремление к возмужанию уже ощущается.

― Ничего не струсили, ― возражает один из пареньков, ― просто брешешь ты все, Генка!

Ага! Получил, Федюхин? По Федюхинским высотам? Это хорошо, что пока еще не по шее. Тем не менее, первые признаки рождения системной оппозиции уже очевидны. Говорю же, взрослеет молодая поросль! Мужает.

― Сам ты брешешь! ― взвился обиженный в лучших своих начинаниях Генка. ― Не хочешь — не ходи. Только потом, как поймают тебя эти мыши, ― не жалуйся нам!

― Мыши! Хи-хи.

― Заткнись, Димон. Мы сегодня ночью за всех пацанов района отомстим. Если случится чего… не вернемся если, значит… вы это…

― …Считайте нас коммунистами, ― не выдержал я. ― Хорош трепаться, ребя. Давай по домам. Родителей еще надо уболтать…

А ведь это действительно проблема. Как же выйти ночью из дома?

Придумал же себе головняк на ровном месте!

Глава 2 Папа фон Ботвинник

Мой батя сильно устает на работе.

В детстве я этого вообще не замечал. Ну, приходит мужик со стройки ― поужинал и на диван. Обычное дело. Как у всех. Мать постоянно подкалывала отца по этому поводу. Мол, «наездник диванный», «гигант плюшевый». Ссорились даже иногда. Батя, как правило, сначала лениво огрызался для проформы, потом демонстративно листал книжки, мол, плевал я на вас всех, обиженно шуршал газетами, в конце концов поворачивался набок, спиной к злопыхателям, и давай храпеть назло врагам.

Семи часов еще нет, а он спать. Странновато, конечно, с детской точки зрения, ведь на это время приходится самый разгар вечерних «вкусняшек»: Штирлиц, к примеру, по телику или какая-нибудь общественная затея во дворе. Там вообще каждый вечер происходит что-нибудь интересненькое, будь то день рождения у кого-нибудь или годины, или крестины, а то и просто ― банальное домино. Или лото, если верх берет женская половина. Шум, гомон, споры, смех.

А батя спать…

Сейчас, когда глазами ребенка все это воспринимает взрослый мужик, многое становится понятным. Да так, что порой к горлу подкатывает соленый ком. И это не только жалость. Это что-то большее. Быть может, гордость? Быть может, восхищение человеком, который стал для тебя главным ориентиром в той жизни?

Сейчас я уже понимаю, что отец вкалывал как бешеный трактор не для того, чтобы срубить лишнюю копейку, хотя и получал прилично по общепринятым меркам ― около четырех сотен в месяц.

Нет, дело не в этом. И не в том, что батю якобы изматывает бездушная советская система, превращающая людей в индустриальные винтики в погоне за химерами светлого будущего. Это все бред. В этом советском времени о людях думают всегда и в самую первую очередь, железобетонный факт. Слово, которого из песни не выкинуть, как бы ни старались современные псевдолиберальные умники. Поэтому и масса кружков у детей, и стадионы, и пионерлагеря, у взрослых ― турбазы, катки-бассейны, санатории-профилактории разные. И все это ― дешево и доступно.

Не при чем здесь система.

Просто мой папа НЕ УМЕЛ ЧТО-ЛИБО ДЕЛАТЬ ПЛОХО.

Такое вот свойство характера. Не научили в детстве «халтурить». В его голодном послевоенном детстве. Когда бездельники и «сачки» просто не выживали. И поэтому батя сейчас — естественным образом передовик производства. Что называется, «ударник коммунистического труда». И один из ведущих сварщиков целого стройтреста в свои неполные тридцать лет! Про него даже написаны две заметки в городской газете: «Новаторский способ обеспечения цельности сварочного шва», или что-то в этом роде. Тут я слабо разбираюсь.

А еще есть солидная куча всяких наградных медалек да значков, которые мать аккуратно подкалывает на красную бархотку, вышитую в форме вымпела. Наш «красный уголок» в квартире. Чувствуете, где находятся истоки истинного патриотизма? В простых и обыденных на первый взгляд вещах…

Сегодня папа в восемь вечера был еще при памяти. И даже не собирался вырубаться.

Просто у нас появилась новая «фишка», напрочь отбившая бате страсть к преждевременному засыпанию: ОН С СЫНОМ ИГРАЛ В ШАХМАТЫ!

А сын, зараза, большей частью выигрывал! Знамо дело ― шахматный кружок в Доме Пионеров, не хухры-мухры. Ребенка отдали туда после весеннего запрета заниматься спортивной гимнастикой. Слишком высокий травматизм оказался у того мирного, на первый взгляд, вида спорта.

Вот шахматы ― другое дело! И культурно, и безопасно.

А заодно и с сыном можно пообщаться:

― А если вот так?

― Это ты походил, пап?

­― Пока нет…

― Если походишь, получится «Защита Филидора».

― Ага. Вон оно как! Филидора, значит. А если, к примеру, этой пешкой?

― А этой пешкой у тебя выходит «Латышский гамбит». Очень рискованный вариант развития для черных. Сложно играть. Не советую.

― Дружкам своим не советуй. На улице. Играю гамбит! Вот так вот. Латышский!

― Походил?

― А то!

― Тогда капец твоей пешке. На!

― Вон как ты, значит…

Больше всего бате нравятся высокоинтеллектуальные разговоры «за теорию» ― какую партию, к примеру, он играет на этот раз. Предусмотрен ли шахматными мудрецами тот или иной вариант дебюта, который он на этот раз сам изобрел. И дикий восторг, если происходит попадание, в результате которого всплывает очередной мудреный термин ― какой-нибудь «Схевенингенский вариант Сицилианской защиты».

Только попадания в такие крутые названия случаются до обидного редко.

Даже, наверное, не каждый день. Это вам не шов сварочный «вытягивать». Будь он хоть трижды цельным. Большей частью на шахматной доске появляется дикая конструкция, в конечном итоге приводящая пытливого исследователя к неизбежному разгрому. С разницей лишь в том или ином количестве ходов.

Что называется: «Вас как, сразу прикончить — или желаете помучиться?»

Лучше, конечно, помучиться. Поэтому забыт осиротевший диван, стынет дважды уже разогретый ужин, а «плюшевый гигант» упорно рубится в древнейшую благородную игру.

Между прочим, честно рубится. Отчаянно и безнадежно. Проигрывать батя не умеет. И не любит. Потому что, как я уже говорил, плохо ничего не делает. Это принцип. А я вот все-таки не до конца с ним честен. Опыта у меня все же больше ― за счет прежней жизни, где я даже когда-то сдавал какие-то регламенты на спортивный разряд.

― Шах!

― Напугал ежа… А мы сюда!

― Еще шах!

― А мы еще дальше походим!

― Шах! И мат заодно! Чтобы очень далеко не ходить.

― Как это?

Опять!

Сколько мы играем, столько и звучит это «как это?».

Как будто очередной папин проигрыш ― событие экстраординарное и умом непостижимое. Требующее вдумчивого и критического анализа. Причем критического большей частью в отношении выигравшей стороны ― где я не так походил? Нет, батя, разумеется, тоже выигрывает порой, но… это если мне уж окончательно надоест играть и я хочу избавиться наконец от этой черно-белой напасти.

Сегодня, к слову, мне пока не надоело. Ко всему прочему, есть у меня кое-какие виды на эту ситуацию. Сейчас, кстати, папа начнет прессовать меня на матч-реванш.

Никогда не сдается!

― Ну что, сынок, еще партейку?

Что характерно, в этом «вопросе» вопросительной интонации ― кот наплакал.

Потому что отказ не предусмотрен.

― Не-а.

Папа насторожился. Непонятно ему, что это ― бунт на корабле или пока еще просто недоразумение? Не послышалось ли?

― Как это? ― Что-то перебор у нас сегодня с «каками». ― Ты это чего, с отцом в шахматы поиграть не хочешь?

У бати аж голос непроизвольно дрогнул. На слове «поиграть». От невиданного кощунства, надо полагать.

― Хочу-хочу, ― поспешил я его успокоить. ― Только мама велела внеклассное почитать перед сном. Тургенева, кажись. Каникулы-то кончаются, а я и не читал еще ничего! Там список со школы ― книг на сорок!

― Не дрейфь. Успеешь все прочитать. А маму я беру на себя, ― заявляет опрометчиво шахматный неофит и двигает доску в моем направлении. ― Давай расставляй. Теперь чур, я белыми!

― Не, пап. Мама же! Пойду читать, ― начинаю я подниматься со стула, фальшиво вздохнув при этом. ― Сегодня, кажись, придется тебе в проигравшем состоянии ночку встречать.

Ну не змей ли я?

― Стой! Присядь. ― Папа задумчиво проводит пальцем по черно-белым клеткам. ― Ладно. Считай, что уговорил. На что играть будем? На мороженое?

Имеется в виду, что ставки в игре, которой неожиданно «заболел» отец, категорически запрещены. Мамой, кто не догадался. Потому что нельзя с ребенком играть в азартные игры. Пусть даже это и будут приличные шахматы. Непедагогично!

Но батя, по всей видимости, хорошо завелся на этот раз.

― Ну как? Идет?

― Не-а. Не хочу мороженого. Эка невидаль.

― А что тогда? На что играть будем?

― А давай на интерес!

― Ты оборзел? А ремня по «интересному» месту не хочешь?

― Как скажешь. Ма-ам! Чего читать сегодня? Тургенева?

― Тише ты! Чего орешь-то? Люда! Ты чего, дорогая? Витька? Да он… сейчас… Партейку одну… Потом будет читать. Это, как его, «Муму». А как же! Ты иди-иди. Чего там у тебя так вкусно пахнет? М-м-м, объедение! Солнышко ты мое!

Усыпил все же бдительность хозяйки. Мать, явившаяся на мой зов, как тот Сивка-Бурка, последний раз окинула нас подозрительным взглядом, пожала плечами и скрылась на кухне.

― Чего хочешь? ― сразу же взял папа быка за рога. ― Только сильно не наглей!

― Хочу у бабушки сегодня ночевать! Можно?

Вообще-то не бог весть какая просьба.

Просто мои родители считают, что я чересчур зачастил с бабушкиными ночевками. Злоупотреблять стал, по их мнению. На самом деле мне кажется, что в них говорит банальная ревность. Дело в том, что в нашей семье фаворитом признания является мой младший пятилетний брат Василий. Солнце нации. А бабуля, как последний оппозиционер, предпочтение отдает мне, старшему и любимому внуку. И Василия не особенно празднует. Идет, получается, против линии партии, что слегка раздражает семейное руководство. Вот мне и подсовывают палки в колеса по поводу ночевок у бабушки. Из вредности. И под любым предлогом.

Последняя «отмазка» вообще оборжаться: «Не мешай бабушке устраивать личную жизнь». Нормально? И, кстати, аргумент не такой уже и фантастичный. У бабули есть реальный жених! Дед Вова, шестидесяти нетленных лет. Положительный во всех смыслах. И почти не пьющий!

― Ты бабушке жизни не даешь, ― завел батя старую волынку. ― Понимание же надо иметь! Теща ведь у нас… невеста же… на выданье… гы-гы-гы…

― Очень смешно. Ты играть-то будешь? ― вернул я батю с игривых небес на землю. ― Выиграешь — я дома ночую. Проиграешь ― иду к бабушке. Маму берешь на себя.

― Борзеешь, конечно, ― задумчиво протянул отец. ― Химичишь чего-то там опять. А, Витек? Какую новую шкоду удумал?

― Ничего я не удумал! ― изобразил я обиду. ― Не хочешь играть — не надо. Читать лучше пойду!

― Да ладно. Не буксуй. Только я белыми, как сказал!

― Валяй.

Отлично! Значит, сегодня ночую у бабушки. А там у меня ― отработанный канал ночных самоволок.

Надежный и проверенный.

Глава 3 Димон… он и в Африке Димон

«Тиха украинская ночь!»

А что? Формально мы живем на Украине. Хотя, если честно, ни у кого сей факт ни сожаления, ни тем более восхищения не вызывает. Давайте будем откровенны ― по этому поводу у людей вообще нет никаких эмоций. Народу «пиливать» на все эти нюансы. Ведь страна-то одна ― Советский Союз. А как там эти умники накромсали административные границы ― всем фиолетово. Не наше это дело. Украина, так Украина, неплохой, прямо скажем, вариант. То, что все кругом разговаривают по-русски, ― тоже никого особо не напрягает. Больше скажу: никто никого по этому возмутительному поводу «зрадником нації» не считает. Хочешь учить украинский ― пожалуйста, учи. Достаточно только заикнуться. Я имею в виду ― в школе, не поймите буквально. Тут же тебе организуют специальный класс, найдут учителей, введут дополнительные часы в школьную программу и так далее. Вчися, хлопчик, и будь щасливий.

Только знаете что? Почему-то никто не «заикается».

Ну, да ладно. Нет у меня особого желания впадать в политиканскую дискуссию. Бессмысленную и беспощадную, как русский бунт. Поэтому выражу свои восторги более политкорректно.

Волшебным очарованием дышит летняя южная ночь!

Да. Так точнее.

Наша крымская ночь действительно находится где-то рядом с магией. В воздухе витает непередаваемое ожидание чуда. Кажется, что здесь до волшебства рукой подать. Сказочные герои — и злые, и добрые ― они повсюду: в шорохе листвы и пятнах света на асфальте, в стрекоте цикад и легком бризе с моря, пахнущем… Господи! Чем только не пахнет этот чудесный теплый воздух! Солью, фруктами, цветами… Чаще всего, наверное, кипарисом. Или розами. Или лавандой. Да что там! Эти ароматы можно перечислять бесконечно. Или вообще их не замечать, как это делают местные жители, давно уже привыкшие к чуду и смирившиеся со сказкой.

А я вот не желаю к этому привыкать! И смиряться не буду, и не просите.

Млея от удовольствия, я шагал по темным улочкам к месту встречи наших неадекватных подельников. Какое небо красивое! Звезды, как горошины. Руку, кажется, протяни ― посыплются в ладонь сверкающим водопадом. А ведь хорошо, что мы эту дурь выдумали, я имею в виду ― ночную «охоту на ведьм». Я уже и забывать начал, какое это чудо ― южная ночь. Эвон какая миленькая прогулка вытанцовывается!

Не замечаем мы этой простой и бесплатной радости вокруг нас. Ох, не замечаем! И ведь не только ночных красот это касается. Здесь целая мировоззренческая проблема. «Что имеем, не храним…» — подходит? Приблизительно разве что. Или «За деревьями леса не видим». Да, так, наверное, точнее. Надо все-таки иногда останавливаться и смотреть в ночное небо. А для этого и нужно — всего-то выдумать дурацкое ночное мероприятие и… сбежать от бабушки.

М-м-да… Колобок хренов.

Зачем ночник-то перед уходом выключил? Кто просил? Уходя, гасите свет? А ничего, что бабуля может всполошиться? Где-то умным себя считаешь, а где-то ― тормоз тормозом!

Схема «самоволок» из бабушкиной квартиры элементарная. Для «переночевать» любимому внуку предоставляется целая комната с выходом на балкончик. Малюсенькая, правда, комнатенка, но разве в этом дело? Балкон весь зарос виноградом ― великолепный «Бычий глаз». Кроме того, что вкуснее винограда я в жизни не едал, ко всему прочему, у этого чудесного растения ― толстенная десятилетняя лоза, удобными уступами поднимающаяся на второй этаж «сталинки», где и располагается бабушкина квартира. Взрослого не выдержит, а вот меня ― милое дело! Достаточно лишь дождаться, чтобы бабуля заснула (а сон у нее не по годам крепкий), и ты свободен до утра!

Если бы только не этот ночник!

Ой, вы, ручки мои шаловливые. Куда ж вы это на автомате-то потянулись? И сколько сэкономишь ты на электричестве, оптовик ты наш продуманный? Лопата не сломается грошики-то скирдовать?

Я с досадой потер затылок.

Опять эта шизофрения. Две личности в одной башке ― серьезный диагноз. Один «косячит», другой «нудотствует». Помиритесь вы наконец когда-нибудь? Старый да малый.

Непроизвольно я прыснул, представив себе эту парочку, сцепившуюся друг с другом в моей черепной коробке. Зачем-то схватился за рот — мол, как бы спящих граждан не потревожить. И из-за этой очередной своей несуразности уже просто заржал над собой в полный голос, отпуская в ночь скопившееся напряжение. Что-то шарахнулось в сторону в темном палисаднике по левую руку. Кошку напугал, что ли, своим хохотом? Или что там за зверь? Крупнее кто-то.

Интересно.

Я раздвинул ветви зловещего на вид кустарника и сунул туда свой нос. Да ерунда! Нету тут никого. Да и кто бы тут стал прятаться? Особенно от школьника-малолетки, чудом оказавшегося на ночной улице, причем без взрослых! И куда только родители смотрят?

Я скептически фыркнул и… все-таки на всякий случай еще прислушался. Тишина. Чудесная летняя тишина, наполненная треском насекомых, шорохом листвы и еле слышным дыханием ночного южного города: далекий шум одинокой машины, эхо сигнала с какого-то катера-полуночника да отзвуки веселой музыки, обрывками долетающей из вечно бодрствующих курортных зон.

­Параноик чертов!

Развернувшись в сердцах, я что есть ног припустил к месту нашего ночного рандеву. Тем более что, растворившись в романтике и сантиментах, я, кажется, слегка начал опаздывать. Еще подумают, что струсил. И тут же ― хвать последнюю мысль, как рачка, неосторожно высунувшегося из ракушки: а кто это сейчас про «струсил» подумал ― старый или малый? Да, блин, хорош уже! Хватит этих самокопаний. А то, глядишь, и до санитаров недалеко!

Раздосадованный и слегка возбужденный ночными впечатлениями, я пулей проскочил высокую стену летнего кинотеатра и выбрался на искомый пустырь.

Ага! Почему-то так я и предполагал ― собрались все, кроме этого пустобреха Генки! Рыжий Славка, Вадька-Трюха и, о чудо, даже наш маменькин сынок заявился ― Димон, гроза разбойниц! Интересно, чего он там дома наплел?

― А я даже и не отпрашивался, ― словно услышав мои мысли, гордо заявил Димка, ― тихонько встал ночью, как в туалет, прокрался в прихожую — и деру!

― Молодец, ― рассеянно похвалил я его и переключился на других двоих, которые, сидя на корточках, что-то внимательно рассматривали на земле. ― Что у вас там? Уронили что-то?

― Булка! Пришел? А у нас тут знаки какие-то…

«Булка» ― это я. Потому что фамилия моя ― Караваев. И я действительно «пришел», тут Трюха, капитан-очевидность, не ошибся. А вот знаки…

― Ну, чего у вас тут?

Я оттер плечом Славку-инодворца. Чужак все-таки, поэтому в нашей сопливой пищевой цепочке должон знать свое место. Так положено. Иначе сам без авторитета останешься!

Камушки какие-то, мелкие. Выложены в рядок. А, нет. В два рядка. И уголком в конце. С крылышками какими-то. А, типа, стрелка! Стрелка?

― А как вы вообще это разглядели? В темени этой?

Я подозрительно уставился на Трюху.

― А это и не мы, ― как ни в чем не бывало, заявил он. ― Это Димон.

Я не увидел, а просто почувствовал, как полыхнули красным щеки Димона. О нем вновь говорят!

― Я просто… Камушек хотел… поднять… А тут…

Понятно. Камушки, жучки, травки-листочки, Димка всегда с чем-нибудь возится на корточках. Лишь бы стать ниже и не общаться с грозными собеседниками. Метода у него такая отгораживаться от окружающих.

― А где Генка?

― А не пришел твой Генка! Мамочка, наверное, не отпустила.

Почему это он «мой»? Трюха попутал что-то?

Впрочем, в бутылку лезть ― смысла нет. Надо разгонять эту ночную шайку, тем более что повод прекрасный ― главный заводила отсутствует.

― Ладно, проехали. Давай, ребя, по домам, пока родители не хватились.

На меня изумленно уставились три пары глаз.

― А стрелка? ― неуверенно напомнил Славка. ― Она же не просто так. Она же что-то значит.

― Дети, может, играли днем, ― предположил я, забыв на миг, что мы эти самые дети и есть. Тут же поспешил исправиться: ― Я имею в виду, мальки детсадовские, дошкольники. Дошколота!

― А вот еще одна, ― флегматично заявил Трюха, успевший пройти шагов пять-шесть в направлении, куда указывали камушки. ― Стрелка. Мелом только нарисовали здесь.По асфальту. Гля!

Мы сыпанули в его сторону. Точно. Еще одна стрелка. И, кстати, метрах в десяти, в пятне фонарного света ― третья, с изгибом, указывающая за угол летнего кинотеатра.

― Так, стоп, мужики!

Черт, «мужики» для восьмилеток как-то фальшиво прозвучало. Тут обращаются «ребя». Ну да ладно…

― Я думаю, это Генка все намалевал, ― сказал я. ― Только он один знал, что мы в этом месте собираемся встречаться.

― А другие… что с нами на великах катались, ― неуверенно произнес Димон. ― Они тоже знали.

Логично!

― Те знали, что их ночью не отпустят. Хотя…

Ну да. Если кто-то задумал над нами подшутить, вряд ли стал бы афишировать свои возможности. Получается, кто-то придумал эту каверзу еще там ― на зеленом склоне? Когда Генка про ночных разбойниц нам всем втирал?

Зачесался затылок.

Вообще-то речь идет о второклассниках. Это, кто не знает, дети такие, которым всего восемь лет от роду. Какие тут, на хрен, интриги? Какие, к чертям, каверзы и расчеты? Самое большее ― жука чернильного в ранец подсунуть. А тут ― стрелки: «туда иди», «сюда не иди». Необычно как-то. И загадочно. И… действительно тянет разобраться…

Я, сцепив зубы, молча двинулся в сторону стрелок. За угол, так за угол. Ага, еще одно художество. Эта стрелка указывает в темный проулок, между прочим. А там что ― девчачья банда в полной красе? Как завещал нам великий Генка?

Чувствуя, что начинаю раздражаться на бестолковость ситуации, я направился в искомый проулок. Слышно было, как за спиной неуверенно семенит моя гоп-бригада. Молча, надо сказать. Дрейфим, мужички? Еще одна стрелка с поворотом. Изгиб указывает на подъезд какой-то двухэтажки. Впрочем, почему «какой-то»? Типовая, барачная, с деревянными лестницами и перекрытиями. Мы на дню мимо нее раз сто пробегаем.

А вот еще одна стрелочка. Поменьше. Перед самим подъездом. Показывает направо. В сторону небольшого спуска в подвал. И дверь там внизу слегка приоткрыта. Кажется, в глубине даже где-то свет включен. Кто же нас там ждет? Интрига!

Не задумываясь особо, я шагнул по ступенькам вниз.

― А можно… я тут… сверху останусь? ― вякнул где-то сзади Димон.

Ему что-то буркнул в ответ Трюха, издевательски гоготнул и тяжело зашлепал вниз вслед за мной. Я, упершись ногами в пол, что есть сил потянул подвальную дверь на себя. Нехотя, с противным скрежетом она подалась и распахнулась чуть шире. Мы осторожно сунулись вовнутрь. Подвал как подвал. Где-то что-то капает. У дальней стены из-за угла мелькают пятна электрического света. Лампа там явно покачивается, видимо, на длинном проводе, свисающем с потолка. Справа шмыгнула беспризорная кошка. Слева гулко заурчала канализационная труба. Кому-то, наверное, приспичило там, наверху. Еще один полуночник.

― Вадим, проверь ― может, тут какие-нибудь указатели есть. Стрелки там, камушки…

Я просто знаю, что у поджигателя Трюхи всегда на кармане есть коробок спичек. Ну, правильно. Он уже ползает по грязному полу на четвереньках, подсвечивая себе огоньком.

― Не спали тут… что-нибудь, ― с опозданием осознал я собственное легкомыслие.

Сзади со знакомым скрежетом шевельнулась подвальная дверь. Я оглянулся. Славка и Вадим здесь, у меня за спиной. Димон спускается?

Нет. Дверь еще раз скрежетнула зловеще и вдруг резко захлопнулась, подняв пылевую круговерть в лучах электрического света. Снаружи что-то глухо звякнуло. Запор?

― Димон! А в ухо не дать? ― тут же предложил злоумышленнику Трюха, не вставая с колен. ― А ну, открывай! Мы знаем, что это ты.

Ну, я не был бы так категоричен. Только кто же еще, если не Димон? Трюха вскочил на ноги и гулко заколотил кулаками по крашеной жестянке, которой была обита дверь.

― Димо-о-о-он!

― Тихо, Вадька! Весь дом разбудишь. Дай мне.

Я отодвинул в сторону начинающего не на шутку нервничать Трюху и подергал за ручку. Точно, закрыто. И звуки какие-то непонятные снаружи ― шорохи, топтания, повизгивания. Причем не у самой двери, а чуть сверху ― у подъезда, видимо.

― Славка, а ну, глянь там, ― ко второму подъезду проход не заколочен? Ну да, там, где свет от лампочки, туда идти. Давай, мухой!

Куском доски я попытался отжать дверь наружу. Нет, плотно сидит в коробке, даже щели не видно. И запор, кажется, серьезный, надо думать ― стальная полоса поперек. Убью Димона, если это его шуточки!

― Булка! Есть проход, не заколочен, ― это вернулся разведчик Славка. ― Дырка там, в кирпичах, не успели заложить, наверное. Я только… один дальше не пойду… там света нету.

Детский сад! Впрочем, а кто же они еще?

― Давай за мной, ― окончательно взял я на себя руководство. ― Да осторожней ты!

Это я Трюхе, который на радостях так шустро за мной ломанулся, что чуть Славку не затоптал в потемках.

Пачкаясь в пыли, мы пролезли в стенной пролом и, пользуясь типовой планировкой подвала, быстро вычислили коридорчик, ведущий ко второму выходу. Дверь там тоже была закрыта, но на наше счастье ― без запора снаружи. Потому что с трудом, но все же подалась, издавая все тот же характерный скрежет. Двери-близнецы, блин. Однояйцевые.

Я высунулся на свободу и огляделся.

Из приподвальной ниши многого не разглядишь. Поднялся повыше ― никого. Только звезды безмятежно сияют в равнодушном небесном мраке. Шума тоже никакого нет. Правда, где-то недалеко щенок какой-то поскуливает еле слышно.

― Чего там? ― дрожащим шепотом дохнул мне в ухо герой Трюханов, едва не повиснув на моей спине.

― Сейчас посмотрим, ― поспешил я его обнадежить и шагнул на свет к подъезду.

И здесь никого.

А у соседнего подъезда, метрах в десяти от нас, кто-то сидел на стуле. Прямо перед крыльцом. Странно. Нашел время устраивать посиделки. И лампочка почему-то не горит, хотя перед нашим спуском в преисподнюю жизнерадостно пылала во все свои пятнадцать ватт.

Мы подошли поближе и в оцепенении уставились на невообразимую картину.

На стуле сидел Димон.

И был он к этому стулу привязан эластичным медицинским жгутом. Мы из такого рогатки делаем ― в любой аптеке можно купить за тридцать копеек рулон. И повизгивал это, оказывается, не какой-то там посторонний щенок, а наш что ни на есть собственный подельник. Потому что рот у него был завязан какой-то тряпкой, и человеческие слова он произносить был не в состоянии. А вот глаза у него, вопреки его же прежним россказням, завязаны не были, а, напротив, вытаращены и полны ужаса.

А еще у Димона в костюмном ансамбле явно не хватало одной детали. Немаловажной. Для настоящего пацана, имеется в виду. Димон сидел на стуле… без штанов. Сидел и легкомысленно светил во мраке гламурными труселями вызывающего кипельно-белого цвета, слегка подмоченными в некоторых труднодоступных местах. Мы в таких аксессуарах уже отмаялись ― в свое время и в разных там дошкольных учреждениях. Как водится, перешли теперь на суровые взрослые семейники. Ну, или почти взрослые…

Я протянул руку и отцепил тетрадный листок в клеточку, пришпиленный к спине Димона какой-то дурацкой заколкой в виде Чебурашки. Там черным фломастером был намалеван череп с костями. Изящно, надо сказать, намалеван. Красиво и со вкусом. Точными и скупыми штрихами. Так дети не рисуют.

Но самым поразительным было то, что сверху к черепу с двух сторон были пририсованы… ДВЕ КОРОТЕНЬКИЕ КОСИЧКИ…

И все же добило меня не это.

Почему-то самым ужасным показалось то, что косички были нарисованы…

С БАНТИКАМИ!!!

Видимо, чтобы не оставлять никаких иллюзий.

В голове что-то напоследок звякнуло, как поломанное реле на старинной телефонной станции, связь со здравым смыслом оборвалась, и… стало пусто.

Мысль ушла.

Глава 4 Точно не Брюс Ли

― Мне кажется, вам это все же будет-таки интересно.

Сергей Владимирович, наш бессменный Шеф ― олицетворение невозмутимости. Ну, просто Будда на прогулке. Специально нагоняет интригу на присутствующих, для чего даже не шагает, а буквально плывет величаво по направлению к выходу из спортзала, чтобы пригласить обещанного гостя.

Тот, я так понял, ожидает конца начальственной пантомимы в большом гимнастическом зале. Мы же терпеливо внимаем представлению Пятого в малом, в тайном спортзале Дворца Пионеров, который отдан в аренду органам безопасности. Или, скорей всего, просто отобран у красногалстучных ребятишек без всякой аренды. Мне это без разницы. Не интересно. В конце концов, я тоже ребенок. По крайней мере, внешне.

Мне гораздо интереснее, кого Шеф привел на этот раз, — ведь «светить» нашу тройку кому попало сильно не рекомендовано. Спецподразделение, как ни крути. В которое полноправным членом входит вундеркинд-оперативник восьми лет от роду. Хотя, к слову, привлекать несовершеннолетних к внештатному и негласному сотрудничеству категорически запрещено совместным приказом по МВД и КГБ СССР. От 1956 года, насколько я помню. Представляете, какой вой подымет зарубежная пресса, если узнает об участии малолетки в деятельности силовых структур Советского государства? То-то и оно. Кому потом объяснять, что мне не восемь, а восемь… плюс сорок девять?

― Там точно не Брюс Ли. Гарантирую. Китаец умер в прошлом году, ― задумчиво произнес Сан-Саныч, мой второй инструктор.

Вообще-то инструктор он ― постольку-поскольку. Для галочки. По факту он ― командир нашего маленького отделения, заместитель Шефа в его отсутствие. Микроначальник. «Комод». Но, к моему вящему сожалению, педагогической деятельности он тоже не оставляет. Впрочем, как и проблемы собственного совершенствования.

То, что он сейчас ляпнул, ― надо расценивать как юмор.

Всем хорош Сан-Саныч: подготовка, техника, низкий болевой порог, разнообразие стилей единоборств, да и не глуп, ко всему прочему, в экстриме ― как рыба в воде, всегда принимает точное и единственно верное решение. Только с юмором у мужика ― швах! И самое страшное, что Козет (это его позывной) прекрасно осведомлен об этом своем единственном, можно сказать, недостатке. Не без нашей, признаюсь, помощи осведомлен. И сей прискорбный факт его ни в коей мере не устраивает! Он страстно желает локализовать эту аномалию, выровнять изъян и научиться хохмить, как все нормальные люди. Я имею в виду себя и своего партнера Ирину. Ну и Пятого, разумеется. Тот вообще известный комик.

И мучается Сан-Саныч над устранением своего темного пятна на солнечном лике, совершенствует свою слабую сторону: острит практически постоянно и повсеместно. По крайней мере, он так считает, что острит. И я вам скажу, иногда у него получается!

Правда, не в данном конкретном случае.

На что чутко реагирует Ирина, его критик и неутомимый мучитель:

― Саша, вот сейчас действительно было смешно. Без дураков. Я чуть не упи… чуть не упала со смеху. Ну надо же! Брюс Ли. И умер! Оборжаться.

Козет подозрительно прищурился. Правда оценила? Или опять подкалывает?

― Врет она, Сан-Саныч. Не верь, ― вставил я свои «пять копеек». По принципу «добрый полицейский, злой полицейский». ― Совсем не смешно. Грустно даже. Такой человек ― и умер. Хотя… может, и не умер вовсе…

И кивнул в сторону выхода.

Вслед за Шефом в зал шагнул высокий мужчина лет сорока с выразительным длинным лицом, в котором явно усматривались восточные гены. Не Брюс Ли, конечно, но и не Иван-царевич. Одет в камуфлированный балахон полковой разведки времен Великой Отечественной, застиранный чуть ли не до дыр и даже, кажется, штопаный в нескольких местах.

Мы переглянулись. Колоритный тип.

― Знакомьтесь, товарищи. Это Алексей. Леш, это Саша, девушку зовут Ирина, а это Виктор, я рассказывал.

Слегка смущаясь, мужчина официально пожал каждому руку. Ладонь у него была узкой, сухой и твердой.

― Кстати, Сан-Саныч, своим позывным ты обязан именно Алексею, ― огорошил Козета Пятый, ― я тогда только познакомился с Лешей и, признаюсь, был под впечатлением. Чего и вам желаю.

― Ну да. Козет ― это в наших краях, ― сказал мужчина. ― Аул напротив Краснодара, через речку. Там мы тренируемся. Летний лагерь опять же. Но, наверное, это лишняя информация?

Пятый неопределенно пожал плечами — мол, без разницы.

― Алексей у нас ненадолго. Прикомандирован для семинаров с силовиками. Ну и нам уделит пару часиков. Не так ли?

Мужчина кивнул, опять явно смущаясь. Странный он какой-то. Не от мира сего.

― Ну ладно, не будем терять времени, ― стал расставлять Шеф точки над «i». ― Сан-Саныч! Давай на татами. Остальные смотрят и оценивают. Алексей, начни с «азов». Саша, работаешь пока не в боевом режиме.

Резонное замечание.

В боевом режиме спаррингов не бывает. Настоящая схватка ― это от силы два, самое большее три, удара. Если ударов больше трех, это явный признак того, что работают голимые дилетанты. В реальности каждый удар по умолчанию смертельный. Или ― надежно выводящий противника из строя. Если твой удар попадает на защитное движение ― считай себя трупом. Потому что в ответ на твой промах к тебе прилетит смерть. И заново свою защиту построить ты уже никак не успеешь, так как на противоходе тебе это сделать просто не позволят. А сам ты до конца уже вложился в свой первый удар ― на повторный ответ ни сил, ни времени уже нет. Ну, а если все же успеваешь что-то сделать, значит, твой противник ― далеко не мастер. Тогда странно, почему он не умер после твоего первого движения? Вероятно, потому что ты сам… лох. Вот такая суровая правда боевых реальных, а не киношных, единоборств.

Еще чуток отвлекусь для примера.

Как вы думаете, кто в боевом режиме возьмет верх ― мастер спорта по волейболу или современный каратеист? При условии, что оба своими видами спорта занимаются одинаковый промежуток времени. Скажем, год. Вы не поверите! Хоть и парадокс, но правда: у волейболиста в такой схватке ― подавляющие шансы на успех. Почему? Да потому что у мастера спорта по волейболу ― на вооружении только один удар, и он по-любому поставлен профессионально. И пока приверженец японского искусства будет думать, какой из блоков ему продемонстрировать, волейболист просто влепит ему конкретного леща ― как по «свече» над сеткой: быстро, точно и, в данном случае, смертельно. Так, что позвоночник в трусы ссыплется. И справиться с таким ударом будет невозможно, потому что стаж тренировок у противников одинаков. А бить научиться (особенно в волейболе) можно гораздо быстрее, чем строить защиту «на автомате», на интуиции, на инстинктах, как этого требует настоящее мастерство «пустой руки».

Впрочем, бывают и исключения. Особенно в реальных схватках в боевом режиме.

Мне ли этого не знать?

Это все к тому, насколько тонким и своевременным было замечание Пятого.

― Я попрошу нанести мне правый боковой в голову, ― немного застенчиво попросил мужчина, как просят передать билетик в автобусе на компостер, и тут же пояснил: ― Просто на практике система мало обкатана, больше в спортзалах да лагерях. В реальных условиях я могу вовремя не среагировать.

― Пожалс-та, ― коротко буркнул Козет и двинул Алексея в челюсть.

Точнее, попытался двинуть.

Его противник вдруг испуганно (как мне сначала показалось) вжал голову в плечи, приподнял левое плечо и слегка крутнул им так, что кулак Сан-Саныча пришелся по касательной. Сразу же, словно потеряв равновесие, Алексей всем корпусом навалился на поворачивающегося Козета и как-то мягко повалил его на татами.

Козета? Повалил?!

Так не бывает. Чтобы свалить моего инструктора, Пятому порой приходится минут десять попотеть на ковре. А тут с одного удара? Да, собственно, даже удара-то никакого и не было.

― Ты болевой обозначил? ― хмуро уточнил у Алексея Сан-Саныч, поднимаясь в новую стойку.

― На локоть и на плечо. Два вектора и крутящий момент. Я только прикоснулся. Потому что с твоей силой…

― Я понял, ― не очень вежливо перебил Козет, ― чем сильнее бью, тем быстрее вылетит кость из суставной сумки. За счет моей же собственной энергии.

― Правильно, ― улыбнулся Алексей, и длинное лицо его вдруг стало смешным и обаятельным, с детскими ямочками на щеках и сморщенным носом.

А мужичок-то ― увлеченный человек! До самозабвенности. Нравятся мне такие: именно из них получаются настоящие мастера. Теперь и смущение его становится понятным ― не хочет лишний раз демонстрировать свое превосходство. А оно реально существует!

― А ну, давай еще раз.

― Только я другую защиту покажу.

― Давай-давай, ― начал входить в азарт Сан-Саныч. ― Мне снова справа боковым?

― Угу…

На этот раз кулак Козета вообще не встретил никакого препятствия. Алексей чуть качнулся назад, слегка шлепнув снизу ладонью по летящему локтю Сан-Саныча, потом вдруг упал всем корпусом вперед, зацепил рукой впереди стоящую стопу Козета, а плечом надавил на всем нам известную болевую точку на голени. Оригинально! Мой инструктор опять оказался лежащим на татами. Опыт, конечно, сказался: падая, Козет на автомате попытался пнуть лежащего противника свободной от захвата ногой, но Алексей, видимо знакомый с этой опасностью, просто перекатился чуть в сторону. Даже я понял, насколько уязвим был Сан-Саныч в этом эпизоде. В самых разных проекциях. Продолжений на финальное поражение могло быть с десяток. Только Алексей не обозначил ни одного. Из вежливости, видимо. Козет и так все понял отлично.

― В чем принцип? ― сразу же ухватил он суть, точнее ― направление, где эта самая «суть» прячется.

― Чуть позднее, ― лаконично ответил Алексей. ― Прямой захват давай. «За грудки», как говорят в народе.

― Давай, ― «разлакомился» Сан-Саныч и тут же ухватил противника за балахон.

Из-под Алексея будто опору выбили. Точка захвата оказалась центром вращения чего-то, похожего на карусель. Ногами вперед Алексей нырнул вперед и влево, повиснув на захвате Козета всем телом и запрокидываясь назад. Естественно, мой наставник не выдержал такого веса и нырнул вперед, спотыкаясь об Алексея и теряя равновесие. А его противник, закручивая этот аттракцион в воздухе, еще и ускорил падение Козета правым коленом в область печени. И крутящий момент закончил двумя пятками сверху вниз ― прямехонько в голову лежащего Сан-Саныча. Естественно, только обозначил. Да так ладненько все это получилось!

Козет даже охренел, по-видимому. Как пацана сопливого! Вскочил весь красный от стыда и азарта:

― Давай дальше!

― Захват двух рук. Сверху.

И… Козет вновь полетел на ковер. Где-то я уже это видел. Прием, похожий на «липкие руки» стиля Вин Чун. Которому в юности и учился Брюс Ли. Только более лаконично, без излишеств. Но до чего же действенно! И захват на болевой в области кисти ― как финальный аккорд. Здорово.

Сан-Саныч за прошлый год столько не валялся на ковре, как за прошедшие полчаса. Азартно сопя и яростно вращая глазами, он напирал и напирал на Алексея. И вновь летел к грунту. Или плавно опускался ― на изломе руки или ноги.

В какой-то момент Алексей перестал «заказывать» нападение, и Козет уже самостоятельно выбирал начальную атаку. То есть пошло уже что-то похожее на полноценный спарринг. И не похожее совершенно. Потому что состояло это «действо» из коротеньких фрагментов: атака, защитное движение, атакующий повержен. И по новой.

И не лень же Сан-Санычу натирать брезентуху своим телом!

Но какое шоу!

За такое представление многое можно отдать. Сколько же у нас пробелов, оказывается, в нашей технике! И какие у Алексея простые и действенные методы. И еще они кажутся… родными, что ли? Исконными. Естественными и органичными. Так, наверное, наши предки сражались. Смотришь и поражаешься ― ведь знал же, чувствовал, что так можно. Почему сам-то раньше не додумался? Настоящий русский бой, без чуждых нашему человеку блоков, прыжков и разной другой восточной экзотики.

И… кажется, я знаю, что это за мужичок. Есть догадки, родом из будущего.

Знаю, но пока оставлю эти знания при себе.

― Так, все, ребята, закругляемся. Время. У Алексея поезд через полтора часа. Саша! Совесть имей! Человеку перед отъездом в порядок себя привести нужно или нет? Вот так-то.

Понятное дело.

Сан-Саныч ― ведь он краев не знает, когда дело касается тренировок, приемчиков разных невиданных и всякого иного мордобоя. Смотреть жалко сейчас на моего наставника ― будто кислород человеку перекрыли. Того и гляди Кондратий сейчас обнимет. И это при том, что больше часа его возили сусалами по татами. Все мало!

Самое примечательное, и в этом я могу дать самую что ни на есть железобетонную гарантию, ― Козет прекрасно запомнил абсолютно все показанные на нем движения. До мелочей. В этом он как надежный и проверенный компьютер ― ничегошеньки не упустит. А еще и разовьет, и усовершенствует на свой лад. Есть такой талант у моего инструктора.

К слову, вы думаете ― случайно он про Брюса Ли вспомнил? Ага, щ-щас. Учтите: в данную временную эпоху в отечественных кинотеатрах, на секундочку, фильмы с этим мастером не показывают. И эра видеомагнитофонов с пиратскими кассетами пока еще не наступила. Впрочем, здесь все просто ― нужную киноподборку Козету удалось раскопать в Авгиевых завалах Конторы, что уже само по себе ― очередной подвиг Геракла. Но этого мало! Сан-Саныч после этого в течение какой-то пары недель практически полностью овладел навыками так называемого Джит Кун-до, стилем «Опережающего кулака», который и создал Брюс Ли, ставший после этого любимым киногероем Козета. Разумеется, после Вячеслава Тихонова и Георгия Жженова ― Штирлица и разведчика Тульева никто не отменял! Даже Маленький дракон не смог их переплюнуть.

А тут свой Брюс Ли!

Да что там, круче! Наш-то оказался гораздо проворнее. Да и эффективнее! И… о, горе!

Как мало времени отмерено природой… и сердцу горе там, где жгучей страсти нет! Хоть в исступленье душу в клочья изуродуй, ― все тщетны помыслы, прощай, надежды свет…

― Саныч. Але, Александр! Ты в порядке? Стихи, что ли, сочиняешь? Тебе человек руку тянет, попрощаться хочет. Сам очнешься или в чувство тебя привести?

― В порядке я, ― буркнул Козет, пожимая на прощанье руку Алексея. ― Ты это… Спасибо, короче, Леш. Будешь, типа, еще в наших краях… того, заходи, в общем…

Цицерон! Ему бы действительно стихи писать.

Ежу ясно ― Сан-Саныч находится в состоянии грогги, как после пропуска хорошо поставленного боксерского удара. И от впечатлений нового стиля, и от того, что новую игрушку так быстро отобрали. Коварно и вероломно. Ну, ведь не все же приемы Алексей успел показать, ох, не все! И вот выходит уже навсегда из спортзала, взмахнув на прощанье рукой усталой…

― Чайку не хочешь, Саш?

― А?

― Чайку, говорю, не хочешь ли…

И глазками наивными ― хлоп-хлоп.

Ирина ― само сострадание. Не женщина, а просто Мать Тереза. Вселенная добра и сочувствия. Для всех, кто ее не знает. Или знает, но… недостаточно хорошо. Или на мгновение расслабился…

― Хочу, Ириш…

― Тогда и мне завари. Пока мы со Стариком новые приемчики поотрабатываем. Лови!

Сан-Саныч аж забыл, отчего только что рефлексировал. Не глядя поймал пачку с чаем и замер в новом оцепенении. Теперь уже по другому поводу. К счастью, не такому фатальному, как прежний: просто новая дилемма образовалась ― обижаться ему сейчас или нет? Ирина, конечно, язва, но и психолог отменный, ни отнять, ни прибавить. Одно утешение ― чай, гляжу, не хухры-мухры какой-то, а настоящий цейлонский «Махмуд»! Явно загранка подогнала.

Хорошие у Ирины знакомые!

Что, кстати, Козету тоже как серпом… по нервам.

Не его сегодня денек, ох, не его!

― Ага! Чайковский! ― заметил вернувшийся Шеф пачку в руках у Козета. ― Мне тоже стаканчик. Только сахара не наваливай, как обычно. Лимон там найдешь, я его на тумбочку, по-моему, бросил.

Сан-Саныч что-то утробно рыкнул в ответ, скривился, но все же потопал в сторону электроплитки. Мы с Ириной переглянулись и прыснули.

― Да. Смешно, ― с абсолютно мрачным видом констатировал Сергей Владимирович. ― Давайте-ка, юмористы, подгребайте понемногу все к диванчику. Почаевничаем, потолкуем да о делах наших скорбных... покалякаем…

Это он у меня «слизал». Имеется в виду ― цитату Горбуна из «Места встречи». Я как-то ляпнул на досуге, а ему и прикипело. Теперь Пятый и «калякает» всюду, где надо и не надо. Одно интересно ― как наш Шеф отреагирует на появление меньше чем через год первой публикации «Эры милосердия»? Братья Вайнеры для него ― наше все! А ведь он ее прочитает, к гадалке не ходи, в числе первых причем. А там ― его любимое выражение. Хотел бы я на него полюбоваться!

― Ну, где там чай?

― Не вскипел еще…

― Ладно. Тогда слушай там. Новая вводная у нас, товарищи. И отнестись к ней прошу предельно серьезно. Без традиционных «хиханек». С вездесущими «хаханьками». Всем понятно?

― Понятно, Сергей Владимирович.

― Угу.

― А то!

Шеф по обычаю пристально уставился на меня, что-то напряженно обдумывая. Наверное, с чего начать?

― Старик! Тебе новый стиль борьбы понравился?

«Старик» ― это мой позывной. Сам придумал. С претензией на оригинальность.

― Неплохо, прямо скажу. Очень неплохо.

И прямо щекой почувствовал, как обжег меня негодующим взглядом Сан-Саныч, одиноко тоскующий возле тумбочки с электроплиткой. Всего лишь «не плохо»?!

― На что похоже? ― не отставал от меня Пятый.

― Фу-ух! Ну, айкидо есть. Немного джиу-джитсу. Вин Чун, в смысле ― у-шу, мягкие стили. Тайцзи-Цюань чуток. Но главная особенность ― весь этот «компот» как бы унифицирован. Упрощен и примитизирован для более легкого использования. Можно сказать, адаптирован для славянского телосложения и менталитета. Когда-нибудь его назовут типичным вариантом или образцом «русского боя».

― «Русский бой», ― задумчиво повторил Пятый, не обращая на мой «прокол» под названием «когда-нибудь». ― Похоже. Очень похоже. Согласен, Сан-Саныч? Ладно, можешь не отвечать, а то… кипяток расплещешь.

Мы с Ириной вновь переглянулись, но ржать на этот раз не стали. Просил же человек!

― Такая, значит, информация появилась. Из горотдела МВД, ― добрался наконец до сути начальник, ― За прошедшую пару месяцев наши местные хулиганы несколько раз прилично так огребли от неизвестных малолетних лиц. От подростков, кто не понял. Все потерпевшие указали на странные приемы и непривычный способ драки, коими их «контрапупили» неизвестные бойцы. Находящиеся, надо сказать, как правило, в вопиющем меньшинстве. Зафиксирована даже одна драка, в которой боец самолично справился с пятерыми великовозрастными балбесами. Лет двадцати — двадцати пяти. Возраст балбесов, кто не понял. Вот так.

― А что? Вполне возможно, ― буркнул Козет, разливавший из ковшика чай по стаканам. ― Ай! Горячо, блин. Это… если от защиты плясать… и перемещаться «по тройке»… плюс метода, которую Алексей показал… запросто!

― Согласна, ― подтвердила Ирина, ― ничего сверхъестественного.

― А мы-то здесь при чем? ― встрял я. ― Ну, драки, новый стиль, истребители хулиганов ― это все приятненько. При чем здесь государственная безопасность?

― Смежники взяли одного такого бойца, ― словно не заметил моего вопроса Пятый. ― Точнее, тот не стал удирать, когда на драку прибыл наряд милиции. К тому же парень был с девушкой. У одного из четверых нападавших оказалось холодное оружие, и он ранил прохожего. Из-за чего, собственно, парень и ввязался в драку. И стал свидетелем по уголовке ― не с руки, стало быть, убегать…

― Вот чай…

― Саша, милый, сядь рядом со мной и слушай. Да, здесь. Ну, Сергей Владимирович, и что рассказал этот герой?

― Это ты точно, Ирина, заметила. Герой. И не только потому, что раскидал четверых вооруженных кретинов. А потому что смело и открыто рассказал про одну подпольную и, на мой взгляд, очень опасную организацию.

― Антисоветчики? ― критично поинтересовался я.

― В том числе.

― Приплыли, ― буркнул я, стараясь быть неуслышанным.

М-да. Именно этого я и боялся. Год без малого. С того самого момента, как познакомился с Сергеем Владимировичем и веселыми ребятами из Комитета. Все ждал и ждал, сон потерямши, ― когда же мы диссидентами займемся да разными другими борцами за демократические ценности в Советском Союзе. По ходу, дождался…

― На первый взгляд ― это обычная спортивная секция, в которой подростки, да и пацаны помладше, изучают туризм, скалолазание, основы выживания и все такое прочее. Подпольная. Среди прочих предметов изучения ― борьба, очень похожая по описаниям на методику Алексея. Собственно, для этого я его с вами и познакомил.

Короткий и оценивающий взгляд в сторону Козета. Мол, жив там, курилка?

― Хорошая метода, ― буркнул тот. ― Только сами пацаны до нее дотумкать не смогли бы. Это точно. Учитель должен быть.

― Вот! ― восхищенно повернулся в сторону Козета Шеф, да еще и пальчиком тыкнул в небо, указательным. ― Вот! Вот именно, Сан-Саныч! Ну, прямо в точку! Есть такое дело. В смысле ― есть учитель. И даже есть его описание ― мужчина лет двадцати трех — двадцати пяти, среднего роста, среднего телосложения, волосом черен и прекрасен, в смысле ― волос долог, ум… короток. Завязывает сзади в хвостик. По одежде ― типичный хиппи.

― А имя есть?

― Есть и имя. Некто Богдан. «Богом данный». Недаром местом встреч и тренировок выбрал пещеры заброшенного скального монастыря. В Инкермане который, ну вы знаете.

― А что еще?

― А еще то, из-за чего наш свидетель, который тусовался с этой группой больше года, в конце концов решил порвать с ними и, что называется, «спрыгнул с темы». Хотя приемчиков не забыл. Парня испугали душеспасительные беседы этого пресловутого Богдана про русский патриотизм, историю Великого славянства, про царей русских, Рюриковичей да Романовых. Да с таким материалом, с его слов, что ни в какой библиотеке не сыщешь. За бугром разве что. Соображаете, что к чему?

― Типичный подрыв советской идеологии, ― может быть, излишне показушно констатировал я.

И Пятый моментально это просчитал:

― Напрасно юродствуешь. Есть все основания для начала разработок. Я имею в виду ― средствами нашей конторы. К тому же есть и еще нюансы.

― Какие?

― Я уже вскользь упоминал. Свидетель особо подчеркнул ― бывало, что в секции появлялись совсем уж малолетние ребята. Серьезные, умненькие, но… очень уж юного возраста. По описаниям ― вундеркинды какие-то, прямо как наш Старик.

― Ну, это уж вряд ли…

― Да, Сергей Владимирович, таких вундеркиндов, как наш Старичок, уж точно в природе больше не бывает, ― подключилась Ирина.

С учетом того, что она в курсе, кто я, и с учетом того, что об этом наверняка уже доложено Шефу, ― прозвучало двусмысленно.

― Возможно, ― рассеянно и как-то очень легко согласился Пятый, ― хоть и не факт. Тем не менее, букет получается изрядный: борьба, альпинизм, история монархии и… дети!

― Дети Индиго, ― сорвалось у меня непроизвольно.

― Как-как? ― живо заинтересовался начальник.

― Ну, Индиго, ― стал я неохотно объяснять, ― цвет такой, темно-фиолетовый, считается, что если в ауре человека, а тем более ребенка…

― Годится! ― перебил меня Шеф, не дослушав (а зря, между прочим) экскурса в популярную эзотерику. ― Принимается, как рабочий шифр. Значит, литера «Индиго» будет обозначать высокоинтеллектуальных детей, приобщенных к законспирированным структурам. Именно по ним и работаем.

Пришло мое время пристально рассматривать начальника. Молча.

Он тоже молчал и не отводил глаз.

По детишкам, значит, работаем. По таким же, надо полагать, как и я. Вот оно, значит, как.

― А как же Богдан? ― вкрадчиво поинтересовался я. ― Он, получается, не основная наша цель?

― И Богдан основная, ― не моргнув глазом, включил «дурака» Пятый. ― И Богдан, и секция его, и все участники этого подпольного кружка, включая… «Индиго». Все!

Ну-ну. Сделаем вид, что поверили.

Но зарубочку в памяти надо оставить ― не ищет ли Пятый моих аналогов в природе? Делая при этом вид, что не в курсе, кто я есть на самом деле. По крайней мере, становится понятно, почему он не афиширует своей осведомленности по поводу меня.

Так-так-так.

Ох, и непросто работать с гэбистами! Ох, и непросто…

― Так, ладно. О делах наших скорбных… Козет. Догоняешь Алексея или ловишь его в общаге, рассыпаешься в благодарностях, оратор ты наш несравненный, провожаешь на поезд, а заодно между делом интересуешься про учеников. Со мной Леха эту тему деликатно замял. Ты же, Сан-Саныч, знаю, с него не слезешь. Хватай все, что можно нацедить, ― имена, пароли-явки, особенно про тех, кто, может быть, в наши места мигрировал. Особо! Понятно?

― Угу. Я полетел.

― Давай. Ирина, дуй в архив, поднимай все дела про монархистов, славянофилов и прочую нечи… (косяк в мою сторону)… не… не часто они, к сожалению, нам попадаются. Но ты все равно перешерсти. Меня интересует, откуда это Богдан материал брал. Про древнее славянство. Связи опять же с иностранцами глянь, и так далее.

― Понятно.

― А у тебя, Старик, каникулы заканчиваются.

― Как это?

― Хватит бездельничать дома, ты мне здесь нужен. На разработке… «Индиго».

― А…

― А отца твоего сегодня пригласили в профком и предложили в полцены путевку. Детскую. В пионерлагерь.

― В «Ласпи»?

― В «Ласпи» мама твоя очень легко может добраться. В «Горный». Туда после автобуса еще три километра пехом. В гору. По серпантину. Справа скала, слева ущелье. Мама твоя высоты не боится случайно, как ты?

― Не боится, ― разочаровал я начальника, ― и три километра для нее… не крюк. Я просто ее по-хорошему попрошу, чтобы сюрпризом не приезжала. Или вообще не приезжала. Только я все равно не гарантирую…

― Ты уж попроси. Ну а сам ― по старой схеме: ночуешь здесь, питаешься в буфете, и… нащупай мне этот загадочный кружок спортсменов-неформалов. Нащупай и попробуй внедриться.

― Задачу понял, начальник.

― Старик.

― Да?

― И меня действительно очень интересуют… эти «дети Индиго». Тут ты меня правильно понял.

― Вы даже не представляете, насколько… правильно.

― Надеюсь на это.

― Можете на меня положиться.

― Принято. Все. Давай дуй к мамочке.

Ну вот. А мне казалось, разговариваем почти как взрослые люди.

Ан нет.

Глава 5 Солдат удачи

Теперь к нашим ночным приключениям.

Пять баллов! Не меньше. По пятибалльной шкале, разумеется.

В восторге снимаю шляпу перед неизвестным (пока) автором этого розыгрыша. Прикол удался на все сто. Я оценил. Именно прикол! Шутка. Подстава. А что, кто-то рассчитывал, что я действительно поверю в происки злочинных ночных валькирий? Или в это поверит кто-то из наших участников?

Хотя…

Тут, наверное, не стоит ставить все фишки на один цвет. Я ведь даже и не поинтересовался тогда у своих подельников о произведенном на них впечатлении. Взял на всякий случай со всех слово не трепаться, а что они думают по поводу связанного Димона — и не спросил даже.

А ведь точно!

Испуганные пацаны могли и поверить в юбочных разбойниц! Они ведь реально тогда перепугались. Это было видно. Особенно Димон, со своей подмоченной репутацией. Не в этой ли плоскости и лежала задумка этого весьма незаурядного перфоманса? Тут надо поразмышлять.

Так, по порядку.

Из показаний носителя гламурного нижнего белья: Димон услышал сзади еле слышный шорох, стал оборачиваться, и тут кто-то схватил его за шею. Пальцами. Сильными пальцами, со слов потерпевшего, хотя для Димона, надо полагать, любые пальцы покажутся сильными. Особенно ночью и в темном переулке. Кто там был сзади ― взрослый или кто поменьше, — Димон не понял. Заснул. Пережали, стало быть, малышу сонную артерию.

Прием простой, но ребенок едва ли смог бы такое исполнить.

С другой стороны ― зачем это взрослому?

Он дебил, что ли, душить ребенка? Непонятно. Возможно, злодеем мог оказаться подросток лет четырнадцати-пятнадцати. И по физическим параметрам подходит, и умственно еще не очень далек. Что ж, вполне соответствует условиям задачки, хотя у такого подростка тоже должна быть пусть и минимальная, но какая ни на есть подготовка в плане единоборств. Допустим. И тогда возникает резонный вопрос ­― а кто же все-таки этого подростка «зарядил»? За ним кто стоит, и кто это вообще все затеял? И главное ― зачем?

Впрочем, одну из предполагаемых целей я уже назвал ― напугать присутствующих и заставить поверить в Генкины бредни про девчачьи банды на ночных улицах. Если так, то вновь упрямо всплывает тот же самый вопрос ― ЗАЧЕМ?

Кому нужно, чтобы Генкина легенда получила реальное подтверждение?

Может быть, самому Генке? Который, к слову, к ночному выходу «на дело» не явился самым возмутительным образом. Предположение, явно лежащее на поверхности. Чересчур явно. Все слишком нарочито и демонстративно. Словно глянцевый рисунок на обложке, специально подсунутый под самый нос.

Кстати, о рисунке. Чуть не забыл.

Как я сразу отметил, нарисованный череп с косичками ― явно не детская мазня. Возможно, опять-таки работа подростка, но как минимум ― с хорошей школой изобразительного ремесла. В городе, кстати, есть парочка искомых студий. Возьмем на заметку.

Но важно не это!

Нужно понять, что послание на тетрадном листке ну никак не могли нарисовать на месте ночных событий. Сами посудите: нет ни условий, ни света, ни ровной чистой поверхности поблизости. А значит ― рисунок приготовили ЗАРАНЕЕ!

Чувствуете, куда я клоню?

К тому, что розыгрыш был тщательно распланирован, подготовлен и четко реализован. Как по нотам. И знаете что? В этот сектор моих рассуждений подросток уже никак не вписывается. Не дорос мозгами. Налицо ― злая воля ВЗРОСЛОГО СОЗНАНИЯ, дебил там он или не дебил. Мы на свою беду столкнулись с грамотным и продуманным менеджментом, как говорят в наши дни. С классической интригой, как говорили веком раньше, тонкой и оригинальной. Вкусной, я бы сказал.

А ведь чувствую ― не будет мне покоя, пока досконально не разберусь в этом тумане. Хочу познакомиться с автором, аж свербит. Зацепило как-то.

Генка, говорите?

А для начала пусть даже и Генка. Начну-ка я копать в этом направлении.

Любим посмеяться? Хорошо. Мы тоже!

Поглядим, кто же хихикнет последним…

― Генка! А ну, стой!

― Ах, ты так? Бах! Бах! На, получай! Вжить-вжить! Мимо! Промазал, говорю! Булка? Тебе чего? Подожди, мы тут играем… Бах! Бах! Попал! Падай! Падай, давай! Убит!

Господи! Неужели и я в восемь лет был таким же кретином?

― А ну, стоять!

― Бах! Бах! Ай! Ты чего, Булка? Больно. Больно же!

― Пацаны, все! Гендос убит. Я его… в реанимацию сейчас провожу. Может, и откачают. Пошли давай, жертва шрапнели.

― А-я-яй! Пусти-и! Пусти, я сам пойду!

Я чуть ослабил захват Генкиной руки, но отпускать полностью не стал. Вот сюда, за угол дома. Здесь у нас операционная.

― Ты чего ночью не пришел, лишенец? ― сразу же на ходу начал я допрос, как и положено, сначала с малозначительной его части. ― Натрепал с три короба, значит, заварил кашу, а мы расхлебывай?

― Тебе че надо? ― попытался выдернуть руку Генка. ― А? Ты че, не понял?

Он даже попытался толкнуть меня после озвучивания этой «формулы драки». Так сказать, типовой вербальной завязки, после которой обычно нужно немного потолкаться под дублирование озвученных ранее фраз, а потом с азартом начинать квасить друг другу носы.

Ну да. Генка на пару сантиметров выше меня, да и слегка потяжелей, извиняюсь за оксюморон. Потяжелей килограммов эдак на пяток, не меньше. По всем признакам ― явный носитель решающего физического преимущества.

Да только обычного петушиного наскока с толчком у него не получилось, ― руки-то из захвата я все же на всякий случай не отпустил, и толкать ему меня пришлось как-то боком, да еще и одной рукой. Смазанный какой-то дебют. «Латышский гамбит».

― Ну ты че… не пф-ф…

Я чуть сильнее нажал ему на локоть и, стараясь быть максимально деликатным, легонько закрутил его по нисходящей дуге к грунту, где и зафиксировал в лежащем состоянии, прибавив к захвату немного жесткости и взяв дополнительно на излом еще и кисть задранной кверху руки.

― Ап-пулка… Булк… Все… Все! Сдаюсь. Пусти, Витек!

― Готов к разговору?

― Ап-пф… Пусти…

Я отпустил Генкину руку, помог ему подняться и даже в качестве примирения несколько раз отряхнул ему песок с плеча.

― Чего ночью-то не пришел? Родители, что ли, не пустили? ― стал настраивать я беседу на миролюбивый тон. ― Даже Димон был. Удрал ночью от своих. И на пустырь.

― У меня это, не получилось, короче. ― Генка зачем-то потер себя сзади чуть ниже спины. ― Батя просто возле двери поймал. Ночью. Я только-только дверь открывать начал. Ремнем как дал! Два раза. Или три, кажись. Показать?

― Девочкам будешь свои ордена показывать. Когда попросят.

― А ты приемчик мне еще покажешь? Вот этот, с рукой. Вжик… и мордой в песок!

― Если вести себя плохо будешь.

― Не. Я в смысле…

― В коромысле! А ты знаешь, что нам пришлось всю ночь разбойниц твоих искать? По всему району. Как стаду бодрых дебилов!

― Кого?

― Кого надо! «Это нога у того, у кого надо нога»…

― Чего?

― Я ж тебе и объясняю, ― взял я Генку за пуговицу и стал разгонять нагнанный мною же туман. ― Девку мы одну поймали. Той самой ночью. Под утро уже. Знаешь кого? Не поверишь. Ту самую Катьку… Мокрушницу. Что ты нам у оврага показывал. Помнишь?

― А-а… ту? И… че она?

― А ни че! Было грустно и горячо! Никакая она не Катька. Тем более не Мокрушница. Вдул ты нам… в уши, Ген-н-дос! Покривил душой, как последний… поц. Надавать бы по твоим шикарным ушам…

― Не надо. Если не Катька, то… к-кто тогда?

― Ты чего, издеваешься?

― Не… и не думал даже…

Как-то быстро «сдулся» клиент. Ни споров, ни возмущений. Хоть бы отмазку какую-нибудь придумал достоверную. Или новую легенду…

― Давай, сказочник, колись, придумал все про девок?

Генка тяжело вздохнул.

― Обещаю, никому не скажу, ― заверил я его, ― слово пацана.

― Придумал, ― еле слышно буркнул Генка, потупя очи свои бесстыжие и елозя ножкой по песку.

Будто я этого не знал.

Да только Генкино признание сейчас дает ему хорошее алиби. Простое и надежное. Получается, что не имеет он никакого отношения к этим ночным постановкам. Не в курсе он. Иначе другая была бы реакция. С понтами и возмущениями. Впрочем, я так и думал, что Генка здесь ни при чем. Надо было лишь проверить и убедиться. Обеспечить чистоту дальнейшего лабораторного анализа.

Ну что ж. Отсутствие результата, как говорится, тоже результат.

― А ты кому-нибудь еще рассказывал, что мы ночью на дело собираемся?

― Кому? ― удивленно поднял на меня глаза Генка. ― Ничего я не рассказывал. Никому. Мы же по секрету собирались…

― Ну да. По секрету, ― задумчиво протянул я, присаживаясь рядом с Генкой на кучу песка. ― А ты всех пацанов запомнил, что с нами вчера на великах катались?

― Ага, запомнил. Кажись, всех. Точно всех! Я же в изобразительном кружке занимаюсь, и у меня художественная память, как мама говорит. На лица. Там были Славка Рыжий, Пендос, Пестер…

― Да-да, хватит. Верю.

В изобразительном кружке, говоришь?

― Все пацаны с нашего района. Славка только с «балки». Рыжий.

― Это хорошо, ― констатировал я, заканчивая в голове проект элементарной махинации, примитивной до безобразия. ― Значит, так, Генка! Слушай меня внимательно и сделай, будь добр, так, как я скажу. Иначе мое слово пацана ― не в счет. Всем расскажу, что ты трепло и брехун ушастый. Понял?

― А я че?

― Ни че! Слушай. Сегодня и завтра найдешь всех пацанов, с кем на великах катались, и скажешь каждому, что этой ночью ты был с нами. На пустыре. Как и договаривались. Мы вместе поймали Катьку, а потом отпустили. Чтобы она привела на стрелку своих главных атаманш. Теперь уже ― послезавтра ночью! Через два дня. Все понял? Хорошенько запомни! Своей великой художественной памятью. Ты, кстати, хорошо рисуешь?

― Да нет пока… кружку рисовали, у меня какая-то бочка из-под хамсы получилась…

― Ладно, проехали. Ты запомнил, что я тебе сказал?

― Послезавтра. На стрелку. Там же?

― Там же. Возле кинотеатра на пустыре.

― Ну, понял. Скажу.

― Трюхе, Славке и Димону можешь не говорить. Они и так все знают. В случае чего ― сделают вид, что в первый раз тебя вообще видят. Не лезь, короче, к ним, а то опять огребешь.

― Ладно.

― И не ври больше! По-хорошему тебя прошу. Тебе самому лучше будет.

― Ладно. Не буду.

― Все. Свободен. Иди, стреляй врагов своих. Скажешь, хирург Пирогов реанимацию закончил.

― Пирогов? А у нас возле Коммунарки площадь Пирогова есть.

― Иди бога ради, потерпевший. Иди и про задание свое не забудь.

― Ага. Ну, я пошел?

― Будь здоров, солдат удачи.

Вот так.

Разделим-ка мы группу подозреваемых древнейшим детективным способом. На ложного живца. Если послезавтра ночью на пустыре произойдет новая движуха ― злоумышленник среди наших велосипедистов. Если будет все тихо ― в деле или Трюха, или Славик, или… нет, все же Димон здесь по-любому ни при чем. Обмочиться ради достоверности? Для восьми лет это уж чересчур круто.

И скорей всего, Трюханов тоже не при делах. Давно его знаю: прост, понятен и незатейлив. Вот насчет поджечь что-нибудь ― тут он Ломоносов. А придумывать или участвовать в интригах ― здесь у нас глухо, как в танке. И остается такой вот расклад ― либо кто-то из велосипедного пелетона, либо… рыжий Славик!

Чужак ты наш загадочный.

Посмотрим.

Глава 6 Я в жизни видел много съемов…

Родители искрились тайной.

В воздухе витало предвкушение радостного сюрприза. И мама, и папа загадочно улыбались, многозначительно переглядывались и… тянули сладостную резину ожидания.

«Путевку, что ли, батя получил? Ту, которая за полцены, в «Горный»? ― равнодушно подумал я. ― Нужно, кстати, из Шефа вытрусить эти деньги. Пусть премию, что ли, для бати организуют. С какой это стати за мое подпольное сотрудничество с безопасностью мы еще и приплачивать должны?»

― Сынок! А чего бы тебе этим летом больше всего хотелось? ― начала свою мудреную сольную партию мама.

― Ну-у, не зна-аю, ― стал я кочевряжиться, слегка подыгрывая этим доморощенным аниматорам, ― может, съездить куда, мир посмотреть, себя показать…

Мама просияла:

― А вот угадай, что у папы за спиной?

Я вздохнул обреченно:

― Комод старый у папы за спиной. Тот, что нам бабушка подарила, когда мы квартиру в этом бараке получили. На радостях, что мы съедем от нее наконец.

Батя заулыбался.

Растет сынок! Папины мысли вслух транслирует. Причем такие, за которые сам батя моментально огреб бы шенкелей. Моральных, разумеется.

Мама поморщилась:

― Да нет, Витя. Что же ты у меня бестолковый-то такой? В руках у папы! За спиной, но в руках.

Ах, бестолковый?

Значит, это у вас только Василий подрастающий гений? Не вылупившийся пока из скорлупы тугодумия? Ладненько. Сейчас вы точно почувствуете счастье от того, что спулите меня наконец с глаз долой, куда-нибудь в детский концентрационный лагерь!

Я сосредоточенно потер лоб, потом почесал затылок, посмотрел зачем-то в потолок и изрек:

― А! Понял! У папы… В руках… За спиной…

― Ну?

― Ага! За спиной… У папы… В руках…

― Так-так-так. Что у папы?

― Скорей всего… М-м-м…

Папа, как представитель сильной половины племени прямоходящих, терпеливо помалкивал, изредка почесываясь свободной от сюрприза рукой. Мама же явно расстраивалась вопиющей бестолковости собственного отпрыска, медленно, но верно приближаясь к опасной черте красного цвета, за которой зона терпения резко обрывалась в глубокую пропасть. Как американцы эту грань называют? Kill Line. «Линия Смерти». Не, по-русски изящнее ― «красная черта»… К тому же отечественный вариант оставляет хоть каплю надежды...

― …В руках… За спиной… Там, где комод… бабушкин… И, значит, у папы…

Еще-еще. Самую малость осталось… до пропасти.

Пару секунд до взрыва…

Обратный отчет пошел: пять, четыре…

― У па-а-апы…

…три, два…

― За спино-о-о-о-о-ой…

… один… и-и-и…

― Глобус!!! ― радостно воскликнул я, как из хлопушки выстрелил.

Так в боевиках перерезают кусачками синий, ну или красный провод. В последние полсекунды…

― Пуф-ф-ф, ― шумно выдохнул отец и вновь обреченно почесался.

― Глобус? ― опешила мама. ― Почему глобус? При чем здесь вообще глобус?!

Мама изо всех сил пыталась не повышать голоса на несчастного ребенка со слабенькой головкой:

― Откуда! В твоей! Башк… гм-м… Голове. Да! В голове! Откуда в твоей голове вообще появился… ГЛОБУС!!!

― Ты же спросила, чего я хочу? ― невинно захлопал я глазами, готовый уже разреветься по малости лет и в силу собственной ущербности. ― А я сказал, мир повидать. А мир — это что? Мир — это ГЛОБУС! Куда я, ик! Пальцем покажу, ик-ик! Значит, ик… туда и… ик-ик-ик! Ы-ы-ы…

Вот вам!

Свинья я, конечно, распоследняя. Родичи осчастливить меня хотели. Ссылкой в лагерь. Себя заодно тоже порадовать. Свободой от сына. А я!

Поросенок неблагодарный!

― Люда! ― укоризненно сказал батя. ― Того. Ну, как это? Типа…

Мол, «соответствуют ли в данную минуту наши с тобой манипуляции принципам Макаренко и Сухомлинского в отношении хоть и старшего, но, тем не менее, еще не достаточно взрослого ребенка?».

― Заткнись!

Что означает: «Не надо беспокоиться, коллега. С точки зрения элементарной педагогики, где, как известно, я уже стаю собак съела, здесь у нас все под контролем».

М-м-да.

В этом она вся, моя ненаглядная мамочка. Одержимое стремление делать все правильно и по науке, особенно что касается воспитания собственных чад. Яростное притягивание практики к теории, и если где-то что-то «не бьет», то тем хуже для теории! «Тупые они, что ли? Чему их там учат?» Это по отношению к школьным учителям. Дилетантам и недоучкам, естественно.

Или же пускай будет хуже для практики: «Умные там больно! Пускай попробуют с живыми детьми поумничать!» К этим же учителям, но при других обстоятельствах.

А раз ни там, ни там достойных светил нету, мы энту пен-дагогику… сами изобретем.

Так, как нам и надо!

― Виктор! Ты что, маленький, что ли? ― строго укорила мои «нюни» мать. ― Я ведь читала тебе про пионера-героя Валю Котика! Ты же помнишь? Он ведь не плакал, когда его фашисты ранили…

― Ладно! ― резко оборвал я свои всхлипывания. ― Вторая попытка.

Родители тревожно замерли.

Странным каким-то у них сын стал: то хнычет, как маленький, забыв про Валю Котика, то разговаривает совершенно спокойным голосом, как совсем уже взрослый. Точно, неуравновешенный какой-то. Вот так вот ― гонять день-деньской по улицам с хулиганьем всяким.

Не-ет, пора в лагерь. Пора!

― Путевка в лагерь, ― равнодушно «угадал» я, ― скорей всего в «Горный». Тот, что за Родниковым. Сначала сорок минут на тридцать седьмом автобусе, потом пешком по серпантину около часа, если быстро. Если не торопясь…

― А… как это… ― неуверенно протянул отец и предъявил из-за спины голубые листки с затейливыми водяными знаками, ― ты откуда это…

Типа, «странные ассоциации, сударь, вызывает ваша необъяснимая осведомленность, не имеющая под собой видимых оснований».

― Просто сегодня во Дворце Пионеров горячие путевки в лагерь «Горный» распространяли, ― соврал я, не напрягаясь особо, ― и про то, что по предприятиям будут распространять, говорили. В первую очередь ― среди строителей. Я и догадался.

― А-а!

― Просто… глобус ― он поприкольнее был бы. Давно хочу.

И вздохнуть грустно. Как бедному родственнику.

― Иди, вещи собирай, ― начала восстанавливаться мать от педагогических потрясений. ― Завтра с утра глобус… тьфу, все мозги заср… задурил… я имею в виду ― автобус. С площади Ушакова. Туда еще добираться минут двадцать.

― Так пускай меня Ирина подбросит! На моцике своем. Позвонить? И тебе с работы отпрашиваться не надо.

― Ирина? А она что ― так и работает тренером по гимнастике?

― Ну да! Я ее каждый раз вижу, когда в шахматный кружок хожу.

― Шахматы? ― встрепенулся отец. ― Партейку, может?

― Толик! Ты в своем…

И осеклась на полуслове. Только пальцем по лбу постучала. Незаметно, как она сама подумала. Нельзя при ребенке «наезжать» на... родителя номер два, непедагогично. В этой точке и теория, и практика сходятся.

― Ну, все! Я побежал звонить, пока Ирина Алексеевна на работе. Пап, соберусь ― сыграем. Ты пока тренируйся. Вон гантели, разомнись.

― Не учи отца…

― Адью!

Позвонив оперативному, я неспешно потопал в обратную от дома сторону. Прогуляться захотелось. Если честно, эти батины шахматы ― уже в печенках. Когда же, блин, компьютеры-то изобретут? А то здесь один очень перспективный геймер уже заждался. На домино, что ли, подсел бы.

Ноги почему-то понесли к оврагу. За город.

По этим временам граница городской зоны ― в двух кварталах от нашего двора, рядышком совсем. Мы играем постоянно «за городом». Пройдет лет пять, и зашумит там бурная стройка, как консервным ножом вскроют сухой дерн бульдозеры, как хищные и осторожные животные, будут щупать каменистые недра ковши экскаваторов ― нет ли тут мин или авиабомб времен войны. Потом, потеряв страх, с воем вонзятся зубья Гадфильда в жесткий грунт, и взлетят к небесам этажи за этажами.

Да, точно! Первые высотки начнут кропать на проспекте генерала Острякова где-то через год. Батя говорил что-то про создание комплексной городской бригады. Бригады коммунистического труда! Почетное право строить советские небоскребы должны получить только лучшие из лучших! Мой батя войдет в эту плеяду ― так было в моей прошлой жизни.

Не вижу препятствий и в этой.

А я ведь действительно горжусь своим отцом, хотя и подкалываю его высокомерно время от времени. С высот двадцать первого века. А если задуматься ― есть ли вообще у меня для этого основания? Чем я, собственно, лучше? Тем, что физически пережил своего отца? Слабоватое преимущество.

А ведь это сыновье высокомерие как-то проскальзывало и у моего сына! Там, далеко в будущем. Просто я предпочитал снисходительно игнорировать начинающего задирать нос неофита гаджетов и IT-технологий.

Смешным он будет, мой сынок, упивающийся соцсетями и повсеместным коннектом. Что ты, малыш, знаешь о первых компах в России? О чудо-коробочках с загадочным названием «Спектрум». Ты можешь себе представить, что носителем цифровой информации может выступать не флешка, не чудо-карточка мини- или даже микроформата. А простая магнитофонная кассета, которые в твою бытность даже для музыки уже не используют.

А твой дремучий старик, когда тебе было всего два-три годика, уже вовсю программировал на Бейсике. А потом даже в Паскале. Что там! Твой папа даже на ассемблер замахивался. Ты хоть знаешь, что это такое, продвинутый мой любимый отпрыск? Вряд ли. Вершиной этих начинаний, правда, оказалась простенькая самопальная программка, которая шустро выкидывала на черно-белый экран рядок случайных цифр. На пару секунд, чтобы успеть глазами пробежать и попытаться запомнить. А потом проверяла, как ты это все запомнил, и если ошибался ― гнусаво пикала и мерцала экраном. Но ведь сам же написал!

И… благополучно забросил это дело.

Потому как интересуюсь я хоть и многими вещами, но… как-то поверхностно. До первого успеха. А вот батя мой, хоть и многого не умеет, в своем деле ― Мастер. Спец и профи, каких мало!

Неужели, чтобы сообразить это, мне нужно было начать свою жизнь заново?

Может быть, в этом и заключается смысл того, что неведомая сила занесла меня в мое же собственное детство. По новой.

Если нет, то для чего тогда я вообще здесь?

Прыгая с одной мысли на другую, я сам не заметил, как очутился на уютном, благоухающем склоне оврага. Там, где не далее как вчера пресловутый Генка высасывал из пальца новые мифы и легенды Крыма.

И вновь вечерело. И вновь усталое солнце по крутой дуге катилось к небосклону, все больше и больше набирая объема и красноты. Прямо на глазах!

И вновь девчонки!

Ха. Как по заказу ― две вчерашние пигалицы вынырнули из-за угла, глянули в мою сторону, хихикнули и поскакали в сторону центра. День Сурка.

Что это ― знак?

Ты сетовал пару минут назад, что не хватает тебе глубины в собственных начинаниях. Может, пора меняться прямо с этого момента? Если проверяешь всех, проверь уже и девчонок, как ни бредово кажется их участие во вчерашних событиях.

А что?

Я запрыгал вниз по склону, догоняя удаляющихся микровалькирий.

― Эй! Подождите!

Пигалицы оглянулись с удивлением и остановились. Ей-ей, чувствую себя идиотом.

― Девчонки, привет! Я это… Давайте знакомиться! Меня Витей зовут. А вас?

М-да. Это чего? Я их «клею», что ли? Докатился.

― Знаем мы, как тебя зовут, ― довольно неприветливо заявила пигалица повыше и добавила сварливо: ― ты из Ашек. Караваев. Нас весной возили к тебе в лагерь. В «Ласпи». На соревнования по гимнастике. Ты что, уже забыл?

Да уж, забудешь такое. И эту долговязую я смутно помню. Визуально. А вот мелкую со страшненькой сумочкой из мешковины ― хоть убей.

― Ну да. Караваев, ― галантно согласился я. ― Так вас все же как зовут?

― Я — Анжела. Она ― Полина. Только Полина не из нашей школы. Приехала на лето, отдыхает у нас.

Ну вот. Уже целая светская беседа образовалась. Только чего мне от них надо-то?

― Тебе чего от нас надо, Караваев?

Вот те на! Мысли она, что ли, читает?

― Так это… дружить хочу…

Мелкая тоненько хихикнула, а долговязая Анжела вытаращилась на меня, как на говорящего таракана.

― Чего?

― А что? ― начал я заводиться. ― Нельзя, что ли? Чего тут такого? Я что, денег, что ли, взаймы прошу? Нет! Всего-навсего ― дружить! Эка невидаль!

― Ну, я не знаю, ― стала выделываться Анжела. ― Поль, ты как?

Мелкая только плечами пожала.

― А с кем именно ты дружить хочешь?

― Так это… с двумя… наверное….

― А разве так можно? Поля, ведь так же нельзя? Правда?

Отчего-то у меня стало возникать ощущение, будто я сдуру погружаюсь в какую-то приторно-тягучую жижу. Сам! Добровольно. Господи, какие же они… погремушки! Захотелось глубины самосознания? Интеллигентские комплексы замучили? Получай сеанс самоочищения!

― Придется тебе, Караваев, выбирать ― с кем ты больше хотел бы дружить? Со мной или с Полиной? Только Полина в конце месяца уезжает. Домой, к маме…

Началась предвыборная агитация. Черный пиар.

Да уезжали бы вы обе! И прямо сейчас! Кой черт меня дернул их догнать?

― А я это… могу подумать?

― Ну, я не знаю…

Она что, блин, кокетничает? Пигалица не старше меня! От силы лет восемь.

И, кстати, страшненькая эта Анжела, если честно. На цаплю похожа. Мне что, так ей и сказать? Не хочу с тобой дружить ― ты страшненькая?

За что мне это все?

― Ты тогда подумай, а завтра нам скажешь, ― строго наказала мне страшилка, ― в это же время и в этом же месте. Правда, Поль?

А чего мелкая как воды в рот набрала? По крайней мере, она хоть чуть посимпатичнее. Пухлые щеки, глазища огромные, волосы черные, как смоль, забранные в два смешных хвостика. Кстати, как на том черепе из записки. Бред! Я что теперь ― в каждой темной комнате буду за кошками гоняться?

― Правда, Полина? ― захотелось мне растормошить эту куклу. ― Завтра сказать?

Та слегка зарделась, неопределенно повела плечом и непроизвольно качнулась за спину Анжеле. Как-то не тянут они в моем представлении на ночных налетчиц. Да что я вообще несу? Какие налетчицы? Какого черта я вообще здесь время теряю? Чемодан надо идти собирать для мнимого лагеря. Мать, наверное, начинает озадачиваться моим долгим отсутствием.

― Хочешь фенечку? ― неожиданно пискнула мелкая и протянула мне какой-то самопальный цветастый браслетик из ниток. ― Это от сглаза.

Я с изумлением уставился на нее, отчего пигалица запылала еще ярче, но руку от меня как от черта не отдернула.

― Ну, давай, ― сделал я ей великое одолжение. ― На какой руке носить?

Ответа не последовало. Словесный лимит, видимо, был исчерпан. Только знакомое пожатие плечиками да румянец на пухлых щеках.

― Ладно, ― смирился я с этим природным явлением и нацепил браслетик на левую руку, ― тогда до завтра.

― До свидания, ― жеманно попрощалась Анжела, гламурно опустив веки.

А мелкая Полина только кивнула едва-едва. Вот, наверное, перепугалась девчонка! А как же ― первый в жизни кавалер. Вон с перепугу даже какую-то «хренечку» подарила. Прикол.

― Пока, подружки! ― неловко ляпнул я на прощание. ― Увидимся.

И полез по склону оврага наверх, оскальзываясь местами и цепляясь за сухие стебли выгоревшей травы. Когда оглянулся сверху, девчонок уже не было.

Черта с два я приду завтра. Увольте!

Хватит с меня этих романтических похождений.

Глава 7 Юрский парк… по-русски…

Звонко трещал двигатель нашего штатного «Ижака».

Ирина, управляя рогатым мотоциклетным чудовищем с коляской, большей частью помалкивала. Понятно почему ― обоих не перекричишь. Имеется в виду веселенький звуковой дуэт, состоящий из разудалого двухцилиндрового баритона и шума ветра в ушах, претендующего на роль вездесущего бэк-вокала.

Впрочем, ей помолчать полезно. Ибо… разговаривает много!

Просто мы уже успели немного поцапаться перед отъездом и слегка потрепать друг другу нервы. Так, по мелочам. Для создания рабочего настроения и жизнерадостного тонуса.

Все началось, как водится, с мелочей.

Точнее, с вопроса.

― Что это у тебя за мусор на руке? На помойке эту грязь нашел, бичуган? ― поинтересовалась Ирина, как только мы вышли от моих родителей.

Я только фыркнул возмущенно. Отвернулся демонстративно и молча направился к коляске мотоцикла. Самое интересное, что буквально минуту назад в обществе моих родителей эта дамочка была олицетворением английской леди на великосветском приеме. «Извините», «пожалуйста», «будьте любезны», «не стоит затруднений, уважаемая Людмила Леонидовна» ― фу! До тошноты. А как только вышли ― на тебе: «мусор», «помойка», «бичуган», и надо думать, совершенно неуважаемый «бичуган».

Змея двуличная.

― Подарок от любимой, ― напустив на себя важности, неторопливо произнес я, забираясь в коляску и устраивая между ног свой чемодан. ― От сглаза, между прочим. Как чувствовала, с какими лицемерками ее суженому придется общаться.

― Ты разбил мое сердце, ― вздохнула Ирина и неожиданно насадила мне на голову огромный мотоциклетный шлем, ― умри за это, черствый и бездушный мальчик!

― Осторожнее! ― возмутился я. ― Так и шею сломать можно. Ребенок я или… погулять вышел?

― Ты хоть знаешь, что это за браслетик?

Ирина даже повременила с запуском стартера. Стояла, упершись двумя руками в сиденье мотоцикла, и рассматривала меня как под микроскопом.

― «Хренечка» от сглаза, я же сказал. Очень полезная вещь, между прочим. А что, понравилась?

― А кто подарил, конечно, не скажешь? Наверняка не скажешь. Понимаю. Начнешь выеживаться, на умняк падать, цену себе набивать.

У меня от возмущения аж шлем на глаза съехал.

― Да когда я выеживался-то?

― Да все время.

― Чего ты врешь? Ой, извините, не так! Вы, уважаемая леди, неправду говорить изволите.

― Вот! А говоришь, не выеживаешься. Ты и сейчас надулся, как пузырь.

― Да ты на себя посмотри, выдра!

― Умно. Впечатляет даже. Надо же! Услышать такое от ребенка… пятидесяти лет от роду.

Я и заткнулся.

Вот как у нее так получается?

Двигатель завелся со второго раза, и на мое счастье заткнулась и Ирина. Знаете что? Иногда я горько жалею, что когда-то в минуту слабости открылся этой мегере. Показал вражине свою Ахиллесову пяту. Все верно, пятьдесят лет с учетом прошедшего года ― не поленилась же посчитать!

Непостижимая женщина. До невыносимости. И как вообще прикажете с ней общаться?

Ей двадцать три. По моим меркам ― вообще соплячка. В дочери годится. Ну, или с большой натяжкой ― в романтические партнеры. А что? В нашем двадцать первом веке «папиков» никто не отменял. Только как я могу ее позиционировать в таком качестве, имея рост метр двадцать и вес тридцать три цыплячьих килограмма? Никак. Ладно, отставим романтику. Не больно-то и хотелось. Я вообще в этом времени ― ребенок. Только с точки зрения ребенка эта «выдра» мне даже в матери не годится. Так, сестра старшая. По умолчанию мы с ней так и «соприкасаемся». Как правило. До того момента, пока ей вдруг не захочется предательски вонзить мне нож в спину. Как в данном конкретном случае, например.

И вот сижу я сейчас, будто бы как ни в чем не бывало, подставляю свою бестолковую головушку под набегающие воздушные потоки, а самому стыдно, аж зубы сводит. Как от самого кислющего в мире цитруса. Мне всегда стыдно, когда эта гадюка ненавязчиво так указывает на то, что на самом деле я гораздо старше, чем выгляжу. И на то, что веду себя как инфантил, изображая своим поведением дите неразумное. Кстати, это очень легко сделать, достаточно лишь чуть ослабить контроль над самим собой ― и все, ребенок берет верх над занудой-взрослым.

Интересно, во что легче впасть — в маразм или в детство?

Я горестно вздохнул и огляделся.

А почему это мы, интересно, свернули не на Большую Морскую, а на улицу Ленина? Наша оперативная база немного в другом направлении. Я, конечно, если даже и впал в детство, то до маразма мне еще далеко.

Ну?

Ирина глянула на меня и чуть заметно кивнула. Мол, ты не ошибся, дедушка, ― цель поездки уже не спортзал в Доме Пионеров. Я в ответ требовательно дернул подбородком: «Объяснитесь, дамочка». Она в ответ тоже подбородком показала куда-то вперед и вправо.

Надо сказать, что, несмотря на постоянные пикировки, мы отлично понимаем друг друга без слов. Когда нужно. Чего скромничать, партнеры мы отличные. Спайка и взаимопонимание на высоте. Что не мешает этой… чешуйчатой пресмыкающейся…

Ладно, хорош! Пора успокоиться, старичок.

Чего заводиться из-за этой малолетки. Она, кстати, указала направление, где находится Корабельная сторона. Это мне ничего не говорит, но за Корабелкой после крутого спуска находится… Инкерман. А там ― заброшенный скальный монастырь, о котором говорил Пятый. Я помахал рукой, чтобы Ирина оторвалась от дороги, потом указал пальцем в сторону и вниз. Мол, доедем туда и потом на спуск?

Теперь она просто и без затей кивнула. Угадал, значит, малыш.

Я тоже просто и без затей показал ей кулак: «Предупреждать надо о смене планов! Иначе с моей стороны последуют убедительные возражения. И жесткие санкции».

А она кротко на долю секунды закатила глаза: «Ой, боюсь-боюсь! Вертела я ваши санкции…»

Я резко чиркнул ладонью по тыльной стороне запястья левой руки. Мол, хватит болтать за рулем. И показал пальцем по ходу движения мотоцикла: «Следи за дорогой, балаболка».

В ответ ― кверху большой палец. Можно расценивать, как «вы правы, коллега, спасибо за ценное указание». Или как «не пугайся, маленький, тетя и без тебя разберется». Я предпочел выбрать первый вариант и… отвернулся в сторону, дабы не провоцировать не в меру болтливого водителя.

Неудачный выбрал момент для наслаждения пейзажами. Мы спускались к основанию Южной бухты по Красному спуску, поэтому перед носом у меня замелькала каменная стена ноздреватого известняка с буро-зелеными пятнами диких вьющихся растений. Та еще картинка!

На мое счастье, козырек на коляске отсутствовал, поэтому горячий воздух, упруго бьющий в лицо, под громоздким шлемом на влажных от дневной жары волосах казался уже не таким горячим. Даже слегка прохладным. Я с удовольствием зажмурился и постарался задрать подбородок повыше, ловя набегающий воздушный поток еще и пазухой расстегнутой чуть ли не до пупа клетчатой рубашки.

Для детского спортивного лагеря меня, между прочим, нарядили в самое что ни на есть лучшее, что нашлось в маминых загашниках. И я сейчас планировал этот прикид аккуратно повесить в один из шкафчиков спортзала ― для повторного облачения в день моего «возвращения в семью из мест не столь отдаленных». А на время «командировки» у нас есть — ни много, ни мало ― целая костюмерная городского Драматического театра, что через сквер рядом с Домом Пионеров. Где работает еще один из моих наставников ― старый дядюшка Хаим, хабуб Хейфец, Хаим Натанович дорогой.

Он этой весной учил, впрочем, до сих пор меня учит, практической маскировке в полевых условиях. Ну, и иногда принимает самое живое участие в подборе для своего ученика повседневных «одежд». Потому что «таки, юноша, противник в этом деле мелочей не приемлет». По этой причине я стараюсь обычно посещать театральные закрома в отсутствие Хейфеца, благо такая возможность мне предоставлена. Нравлюсь я деду.

Теперь из-за новой вводной придется отложить визит к старику на пару часов. И позаботиться особо о сохранности своего парадно-выходного платья, лазая по скалам и норам. Дабы впоследствии не расстраивать родителей.

Опаньки!

Не ожидал я, что мы этой дорогой поедем. Ирина в свойственной ей манере просто срезала приличный крюк, достоинство которого заключалось в наличии твердого асфальтового покрытия. Не снижая скорости, мы неслись уже по каким-то задворкам, проулкам и балкам. Разумеется, без асфальта. Я посильнее сжал челюсти, заботясь о целостности языка, а то так и придется до конца жизни жестами разговаривать.

Зверская техника! Почему такие жесткие рессоры и неудобное сиденье? И ноги некуда пристроить. Никогда у нас не заботились об удобстве пассажиров! Я имею в виду ― инженеров-проектировщиков. Враги рода людского. Впрочем… танки действительно у нас одни из лучших. Не самые комфортабельные, правда, но немцы в свое время писали кипятком…

Оп-ля!

Это я предусмотрительно уперся руками в кожух коляски. Ирина заставила мотоцикл в мгновение ока встать как вкопанному. Как когда-то вставал Сивка-Бурка — «листом перед травою».

Адский водила.

― Дальше пешком, ― сказала она, освобождаясь от шлема, ― оглядимся, освоимся.

Причальная зона. Техническая.

Слева, чуть позади, виднеется плавучий док. «SLOW SPEED». Это не название, не подумайте, что я сошел с ума. Детские ассоциации: первая иностранная надпись, которуе я увидел в жизни, и даже смог перевести, ― достаточно было глянуть на плавдок чуть левее, там уже по-русски: «ТИХИЙ ХОД». Еще мысль тогда в детстве мелькнула: «И стоило ли строить такую огромную махину, чтобы перевести с английского два слова? Так, чтобы всем видно было. Странные люди».

Через главную городскую бухту, которая в этом месте становится совсем уж узкой, устье рядом ― чумазый мол и так называемая «Нефтяная гавань». Морская мазуто-колонка.

Приблизительно я сориентировался, куда мы прибыли, и, надо сказать, слегка был расстроен. Эта дамочка вообще нормальная или нет? До Загайтанской скалы в Инкермане, где вырублены каменные кельи древнего монастыря, ― километра четыре, не меньше. Час пехать! Но почему-то ни скулить, ни возражать мне не хотелось. Свежи были еще раны на душе. Я уже говорил, что Ирина ― психолог от Бога? Если не по образованию, то уж по интуиции ― точно.

― Пешком, так пешком, ― не очень жизнерадостно буркнул я, ― чемодан не попятят? Из коляски?

― Тут сторож на причале ― наш человек, присмотрит.

― Присмотрит он, ― проворчал я по-стариковски, все равно застегивая тент на все крючки, до последнего.

Вообще будь моя воля — я тоже начал бы поиски именно с Инкермана. Ирина здесь абсолютно права, и ворчал я совершенно напрасно. Из вредности.

― Любительница пеших прогулок, ― не унималась моя желчь. ― И райончик здесь еще тот. Ты хоть в курсе?

Места тут и правда глухие.

Мрачные и, официально выражаясь, криминогенно-опасные. В узкой «зеленке», тянущейся между морем и скалами вдоль южного побережья, там, где проходит нитка железнодорожной колеи, одиноко связывающая город с цивилизацией, в этой стихийно образовавшейся парковой зоне, воняющей мазутом и ржавым железом, любит собираться и весело проводить время самый разношерстный народ ― синяки, нарики, бывшие зэки, как, впрочем, и будущие, цыгане, бичи, гоп-компании да всякий другой неспокойный люд. Они жгут здесь костры, жарят на ошметках металла мидий, сосут «ханку» и даже купаются! Вы не поверите ― в небольшой заводи, куда сбрасывают отработанные воды из городской электроцентрали. А что? Зато тепло даже в непогоду. Отдыхают, короче, по полной. И нагоняют ужас на приличных граждан, глазеющих на этот беспредел из окон проползающих мимо поездов и электричек.

Потому что пешком сюда приличные люди не ходят!

Про это я и хотел намекнуть Ирине. Которая, кстати, я только сейчас обратил внимание, была одета в легкомысленный сарафанчик. Из коллекции «мини-бикини». И держался он если не на честном слове, то все равно эти две нитки и «бретельками» трудно было назвать. И… впрочем, ладно. Об отсутствии некоторой части купальника под сарафаном я лучше упоминать не буду. В конце концов, это ее личное дело.

― Не простудишься? ― мрачно поинтересовался я.

Вообще-то в тени под сорок. Скалы плавятся. Вон, камень аж почернел. Но Ирина правильно поняла мой сарказм. Она вообще все правильно понимает. И даже умеет быть лаконично-убедительной.

― Так надо.

«Значит, надо так». Это из какой-то песни, не помню точно.

Вот, значит, что!

Если теперь я правильно понял, Ирина сейчас будет изображать шашлык в голодном доме. Листок капусты в козлином царстве. Подсадную утку!

Смело. Только зачем? Спросить ― гордость не позволяет. Сам догадаюсь. Войти в контакт с «криминогеном»? Чтобы пощупать тела в наколках на предмет странных ребятишек, прыгающих по каменным кельям Инкерманского монастыря? Скорей всего. Что может быть крепче тесной дружбы, начавшейся с пары зуботычин? А за свои «бретельки» Ирина и мамонта разорвет пополам.

Только все равно ― опасно очень. Народ здесь с мозгами не дружит. Особенно когда под алкогольными парами или под маковой дурью.

Я скептически покачал головой.

Мы шагали по узкой тропинке вдоль железнодорожного полотна. Иногда эта путеводная нить витиевато углублялась в заросли кустарника, выныривала в неожиданных местах, напоминающих руины Помпеи, но затем упорно возвращалась к облюбованным рельсам.

― А ты знаешь, сынок, почему эту балку справа называют Сушильной? ― неожиданно громко спросила Ирина каким-то неестественно жизнерадостным и звонким голоском. ― Потому что раньше, еще в прошлом веке, здесь, на склонах этого оврага, снасти сушили. От старинных кораблей. Паруса, канаты. А еще это место называли «Пороховым оврагом». Знаешь почему?

Умники и умницы. Викторина для идиотов.

― А потому, мамочка, что здесь еще, ко всему прочему, и порох хранили! И сушили!! И кое-кому кое-куда засовывали!!! ― таким же радостно-писклявым голосом проорал я в ответ. ― Правильно я угадал?

Значит, просто козленка подсунуть тираннозавру ― мало! Надо, чтобы бедное животное заблеяло выразительно. Голос подало. Погромче и полегкомысленней.

А вот, кстати, и он. Допотопный ящер. Точнее ― группа ящеров, выползающих по одному из впереди виднеющихся развалин. Четверо хмырей исключительно недружелюбного вида. Что особо опасно ― молодняк, лет по восемнадцати-двадцати, плюс-минус. Самая сложная категория: мышцы выросли, мозги — нет. А вместе с мускулатурой подросло еще кое-чего. Что жить спокойно не дает.

― А ну, стоять!

К нам не спеша приближался тип в разодранной майке, засаленных трениках и шлепках на босу ногу. Явный вожак в этой компании. За ним маячили еще три аналогичных рожи. В таких случаях первое слово всегда за лидером. Стая должна молчать, внимать и быть готовой к выполнению оперативно поставленных задач.

― Ой, мальчики, ― растерянно продолжала «блеять» Ирина. ― А мы тут заблудились… с сыночком…

Меня сейчас стошнит от ее голоса.

― Гы-гы. Нормалек такая! А ну, шкет, погуляй пока…

Надо сказать, что отсутствие «прелюдий» типа «Девушка, не скучаете ли?» или «А не нужен ли зять вашей мамочке?» ― явный признак совершенно недвусмысленных намерений с поправкой на глухую местность. Что, без всякого сомнения, добавляет злоумышленникам излишней самоуверенности. И ощущений абсолютной безнаказанности.

― Сам ты шкет, ― по инерции буркнул я, некоторым образом смазывая задуманную Ириной мизансцену.

― Чего? ― сразу же перенацелился на меня вожак. ― Косяк, а ну, задвинь сопляка подальше. Чтобы я шукал его долго. Та потремай его там, минут так пару. Мы тут с гражданкой швыдко добазаримся. Правда, красивая?

― Ой, мальчики… не надо… прошу вас, ― продолжала Ирина исполнять «лохушку», смещаясь назад и чуть в сторону от меня.

― А ты не боись, кобылка. Сейчас знакомиться будем. Косяк, ты еще здесь?

Ко мне вихлястой походкой не спеша направился один из членов стаи, выглядевший самым мелким и неуважаемым в этом прайде. И самым грязным, к слову.

Пятясь задом, словно встревоженные ракообразные, мы с Ириной коротко и незаметно для приближающейся шпаны обменялись взглядами. Она указала глазами на того, кого поименовали «Косяком», потом чуть качнула головой в сторону развалин стены и слегка покрутила кистью руки. Для посторонних ― будто пальцы слегка затекли, разминала рассеянно. Для меня: «Крути его». Или: «Работаем этого персонажа». А еще точнее: «Сделай так, чтобы этот шустрый Косяк перестал быть шустрым и оказался с тобой вот за этой стеночкой, где мы будем задавать ему интересующие нас вопросы. Вдумчиво и неторопливо. Разумеется, после того, как по просьбам местных трудящихся я ближе познакомлюсь с остальными персонажами».

Бедняги.

Хвала мужеству мотыльков, самоотверженно летящих в пламя свечи!

А ведь и верно. Если кому и задавать вопросы, так это самому «отверженному» в компании. «Шестерке». «Шнырю». Тому, кем все помыкают.

Во-первых, поможет давняя и скрытая обида на угнетателей. Во-вторых, постоянная опасность делает таких типов действительно шустрыми. Внимательными и наблюдательными. Закон выживания каменных джунглей. Ну, а в-третьих, другие могут начать изображать героев. Недолго, конечно. Но оно нам надо?

― «А сколько я зареза-ал. Сколько перереза-ал… Сколько душ я погуби-и-ил…»

Неубедительно имитируя артиста Леонова и раскачиваясь в такт собственному сольному исполнению, Косяк рывками приближался ко мне. Оттирал, получается, «сопляка» от места основных событий. Джентльмен удачи хренов. Кино, значит, посматриваем иногда? Это хорошо. Значит, для мозгов не все еще потеряно. Я синхронно с эти телом смещался задом в сторону разбитой постройки, держа Косяка на фиксированной дистанции.

Оставшиеся трое не особо торопясь брали Ирину «в клещи». Та тоже пятилась спиной вперед, щемяще выставив перед собой беззащитные ладошки. Ага! Беззащитные. Агрессоры что-то ей втирали неразборчиво, глумливо при этом гогоча. Что именно там говорили ― мне уже было не слышно: расстояние между нами постепенно увеличивалось.

Все, можно начинать. Достаточно удалились.

Я перестал пятиться и остановился, как вкопанный, пристально глядя прямо в глаза напирающему на меня типу.

― Слышь, Косяк! По фамилии Доцент. А тормозни-ка чуток. Стоп! Все, кина не будет! Электричество кончилось.

― Че?

Парень тоже остановился и, раззявив от неожиданности рот, оторопело уставился на меня. Ему явно резанула по сознанию необъяснимая смена имиджа потенциальной жертвы. Только что перед глазами был бледнеющий от ужаса шкет, а теперь ― неизвестно кто, нагло произносящий «взрослые» слова.

― Че-че. Не горячо! Я говорю, понты кончай колотить перед школьником. Разговор серьезный есть.

― Да… я тебе… щас…

Не дослушав, я спокойно развернулся к нему спиной и шагнул за стену битого ракушечника, коротко бросив назад:

― Сюда иди.

Там, особо не торопясь, я нашел глазами обломок подходящего булыжника и сел рядом с ним прямо на землю, опершись спиной о стену. Сейчас клиент прилетит. Надо полагать, взбешенный моей наглостью и слегка ошарашенный неадекватностью разворачивающихся перед носом событий.

То ли еще будет!

Трех секунд не прошло, как раздались рядом и сверху слова, злые и нехорошие, небушко надо мной заслонила тень зловещая, и потянулись к моей головушке черные протуберанцы загребущих рук. Правда, я этого всего не видел, так как глаз не поднимал. Мог только предположить. А вот две чумазые ступни во вьетнамках видел перед собой отчетливо. Как и предполагал. Кстати, от них попахивало.

В общем, недолго думая, поднял я рядом валяющийся булыжник и легонько тюкнул им в большой палец левой от меня ступни. Получается, нога правая. Правильно? Тюкнул не так, чтобы окончательно размозжить чумазую плоть, но… тоже прилично. Ориентировочно ― или сильный ушиб кости, или даже небольшая трещинка в фаланге.

Ну, а это, во-первых, очень больно. Во-вторых ― надежно ограничивает любое перемещение. И на приличный срок.

― А-а-а-а-а-а!!!

Тут, брат Косяк, кричи — не кричи…

Я встал с земли и неторопливо на два шага отошел от прыгающего на одной ноге злодея. Как раз хватит, чтобы легко разорвать дистанцию в случае чего. Ага! Точно ― прыжок в мою сторону. Исполняется на одной ноге. Одной левой, так сказать.

― Ты! Че! А-а-а?!!

Не готов пока к беседе.

Вы думаете, мне стыдно? Да нисколечко!

Мне на секунду восемь лет всего. А нападающему типу с низким, между прочим, уровнем социальной ответственности ― лет на десять больше. И пять пудов живого веса. Пакостного, злобного и ненавидящего все вокруг веса. Мне с ним честный спарринг устраивать ― себе же хуже.

Вот, полюбуйтесь ― еще один прыжок в мою сторону! Наверное, от распирающих его нутро позывов доброты и стремления к всепрощению. М-да. Не дошло с первого раза.

А так?

Я быстро присел на корточки и все тем же булыжником не очень сильно приложил по другому пальцу. По брату-близнецу первого пострадавшего. Только теперь на левой ноге.

Тело, находящееся сверху от меня, удивилось и грузно осело в пыльную землю-матушку, не прекращая вопить, что любопытно, ни на мгновение. Менялись разве что обертоны.

― Ты че делаешь, фаш-шист?! Ы-ы-ы!!!

― А ну, закрой пасть, ― навис я над поверженным врагом злым роком, зловеще сжимая обломок булыжника в руке. ― Ты кого здесь фашистом назвал? Меня?! Ты, жертва… Вали Котика!

― Ы-ы-ы! Больно-о-о!

― А ну, встал! Быстро. Пошел вперед. Смотри туда. Внимательно смотри!

И буквально вытолкнул его из-за стены, где «серьезный разговор», можно считать, уже состоялся.

А здесь было на что посмотреть!

Вожак стаи лежал ничком на животе, подломив под себя шикарный куст ежевики. Он был при сознании, но даже без малейшего намека на желание хоть как-нибудь переменить позу. Типичное «вне игры». На черных сладких ягодах, которые из такого положения можно было потреблять даже без помощи рук. Если от шипов увернешься.

Второй нападающий задумчиво сидел неподалеку от старшего товарища на корточках и осторожно на носках, как заводной цыпленок, раскачивался вверх-вниз, стараясь восстановить дыхание. И сфокусировать зрение. При этом надо было еще и поддерживать равновесие! Так что парню было просто некогда отвлекаться на пустяки, творящиеся вокруг.

А третий занимался… бальными танцами с Ириной, у которой, между прочим, одна бретелька все-таки оборвалась. Вела почему-то девушка. Партнер же, низко согнувшись и мелко перебирая ногами, нарезал бесконечные круги возле своей партнерши. А та грациозно поворачивалась вокруг своей оси, бережно придерживая танцора за руку, которая почему-то была неестественно задрана кверху и за спину.

Косяк обомлел. Даже скулить перестал. Видимо, забыл на время о неприятных ощущениях в области больших пальцев своих задних конечностей.

― Вы э-эт-то… че… из этих… что ли?

Оп! Стоять!

С этого момента, пожалуйста, поподробнее!

Я не очень громко свистнул, так, чтобы Ирина нас заметила. Она в свою очередь перестала «вальсировать», что-то шепнула, нагнувшись, своему напарнику и отпустила ему руку. Тот неожиданно резво скакнул в сторону и как-то боком яростно вломился в близрастущий кустарник, с треском пробивая себе путь к свободе.

Что характерно, сидящий на корточках «мыслитель», инстинктивно потянулся в образовавшийся в листве проем. Вслед за трещавшим впереди товарищем. С корточек он при этом предпочел не вставать.

И совсем уж поразил меня главарь. Пачкаясь в ягодном соке и окончательно уничтожая и без того уже порванную майку, он по-пластунски (!) двинулся вслед за остальной стремительно убывающей аудиторией. Змеей! Ритмично работая бедрами, как падшая женщина. Капитан покидал тонущее судно последним! Косяк ― не в счет. Ему уже ничем не поможешь. Он просто уже вычеркнут из бытия…

И действительно, видя приближающегося ангела в сарафане, Косяк, похоже, экстренно прокручивал в своем внутреннем кинотеатре главные события своей короткой и никчемной жизни. Возможностей к бегству в настоящем он был лишен злобным школьником, а будущее тревожно мерцало багровым и с каждым набегающим мгновением безвозвратно окрашивалось в более темные тона.

Ирина безмолвно подошла суровым Сфинксом, присела на корточки перед сжавшимся в комочек обреченным Косяком и стала с интересом рассматривать его травмированные пальцы. Потом глянула на меня и постучала пальцем по лбу.

Я проигнорировал ее человеколюбивую укоризну.

― Из каких мы «этих»? ― вкрадчиво задал я вопрос горе-агрессору, коротко глянув на Ирину.

Мол, клиент тут кое-что интересное ляпнул в запале, пока там кое-кто на танцполе зажигал. Тут же включившись, Ирина легонько тряхнула парня за плечо.

― Ты не молчи, родимый. Тебя люди спрашивают.

― Из этих… Хлюп! Из чокнутых… Хлюп-хлюп! ― попытался унять текущие сопли бывший герой. ― Хлюп! С Черной речки… с пещер… Хлюп-хлюп!

― А ну, успокоился! ― сильнее тряхнула его Ирина. ― Не из «этих» мы! Из других. А про «этих» давай рассказывай. Все, что знаешь.

Неожиданно взгляд Косяка непроизвольно скользнул за пазуху сидящей перед ним на корточках девушки. Я, кстати, тоже обратил внимание на этот выгодный ракурс, только, в отличие от моей вполне (не по годам) естественной заинтересованности, Косяка это открытие привело почему-то в неописуемый ужас. Как будто его в очередной раз могли уличить во всяком таком непотребстве. Да еще и в такой неоднозначной ситуации.

Я хмыкнул непроизвольно.

― Нравится? ― зловеще поинтересовалась Ирина, оскалившись и блеснув белизной зубов. ― Тем троим тоже очень понравилось. До сих пор впечатлениями делятся.

Косяк истерично засучил ногами, не отрывая глаз от лица девушки. Боже упаси очередной раз опустить взгляд!

― Я не знаю про «этих»… ничего, ― заскулил он, ― по пещерам они лазают… дерутся как бабы… только… больно очень… нас много… их по двое… все равно нас мочат… спортсмены чертовы!

Мы переглянулись.

― А кто у них главный? ― спросил я. ― Смотрящий кто?

― Да откуда я знаю?! ― вновь потянуло Косяка в истерику. ― Там малолетки одни, школьники сопливые! Почем мне знать, кто главный? Там один всего взрослый. Был. Может, он? Черный. С волосьями вот такими…

― До плеч?

― Да нет. Хвост как у бабы. Черные волосы, говорю же. Как бичуган одет. В мешковину. И джины. На цыгана похож. Только он не из цыган. Я местных ромал знаю. Он не от них. Из города… Блин… Нога болит…

И ненавидящий взгляд в мою сторону.

Прикол. «Плохого полицейского» я еще никогда не исполнял. А Ирина, получается, фея в фиалках?

― Когда они появились в вашем районе? ― поинтересовалась «фея». ― В первый раз когда вы от них огребли? Помнишь?

Косяк чуть ли не с обожанием уставился в подбородок Ирины. Ай, как хочется глянуть пониже. Но… нельзя. Карма такой! Еще два здоровых больших пальца осталось. На руках. Не стоит рисковать.

― Давно уже. Года три-четыре. Бегали там, на речке, прыгали, кувыркались. По скалам на веревках ползали. Туристы. Наши на них поначалу наехали… Потом… еще раз наехали. Только…

― Отъехали, ― подсказал я. ― Резину не тяни, сластолюбец.

― Ну, это… стали, короче, вычислять их… по одному. Только они всегда… по два. И чуть что… как поролоновые… начинают выкаблучиваться… руки-ноги выкручивать… нам…

Воспоминания, видимо. были не из приятных, потому что Косяк очередной раз всхлипнул, покосившись на быстро синеющий палец правой ноги.

― А! Еще вот что! ― неожиданно вспомнил он. ― Так нету их уже! С весны. Исчезли, короче. Не лазают больше здесь. Спокойнее стало на ГРЭСе.

― И вы, стало быть, волю почуяли? ― вкрадчиво поинтересовалась Ирина.

― Ну да, ― забывшись, подтвердил бывший агрессор, ― наша балка-то. И Зеленая горка тоже наша.

― А Воловьи лужки? Тоже ваши? ― с серьезным видом поинтересовался я.

― И… кружки… вол… а… какие кружки?

― Проехали.

― И это… короче, я знаю как фамилия этого мужика… с хвостом… что в мешке как поп ходит…

На какой-то миг наступила звонкая и выразительная тишина.

― Что же ты… драгоценный наш… говори же, солнышко ты наше красное!

Ирина так близко придвинулась к нашему драгоценному светилу, что тот, наверное, почувствовал жар, исходящий из-под запретной ткани сарафана. Что очередной волной ужаса освежило сознание. И сильнее стимулировало память.

― То ли Ойчик, то ли Бойчик, ― с трудом переводя дыхание произнес он. ― Дед!

― Чего «дед»?

― Дед, говорю, знает. Старик.

― Я поняла, что «дед» — это к тому же еще и «старик». Ты скажи, где нам его искать?

― Так под скалой. В Инкермане. Монах. Или, как его, отшельник, что ли. Старец, короче. Этот хмырь с ним перетирал чего-то. А я потом слышал, как дед окликнул его. Товарищ… Ойчик, заходите, мол, когда надо, двери всегда открыты и всякое такое.

― А как ты все это умудрился услышать?

Глаза у Косяка выразительно забегали из стороны в сторону, старательно огибая центральное направление.

― Правду лучше говори, лишенец. Здоровее будешь.

Да, действительно. С этим школьником-неадекватом лучше не связываться.

― Там ящик… жертвуйте, мол, на скит… а я выше по скале… на полке над шуршей деда… ждал, короче, когда тот вниз спустится за водой… а тут этот… Бойчик… мне и пришлось ждать… целый час…

Понятно. Пожертвования тырил.

― Вот что, ― задумчиво произнесла Ирина. ― Костя. Тебя ведь Костей зовут?

Косяк выпучил глаза, уставился на Ирину как на божество и мелко утвердительно затряс головой. Тоже мне чудо! Костя ― Косяк. Вероятность процентов пятьдесят, если не больше. Рисовщица.

― Так вот, Костя. Расскажешь сейчас, где тебя найти, если чего. Ты ведь с Турбинной улицы?

― С Яб-блочкова.

― Пусть с Яблочкова. Назовешь нам свою фамилию, адрес — и хромай себе в медпункт. Там у вас на Линейной есть. Понял?

― А…

― Ой, Костя. Лучше и не спрашивай…

― Фамилия, лишенец!

― П-приходько. А адрес ― Яблочкова, четыре.

― Все. Свободен.

Ирина уперлась ладонями в колени и устало поднялась с корточек, унося в недостижимую высь свой заманчивый ракурс. Я в свою очередь мечтательно подбросил на ладони обломок булыжника, выразительно глянул на товарища Приходько и метнул камень в кусты.

Через две секунды Константина с нами уже не было.

А пальцы? Так он что, симулировал, что ли?

Проходимец.

Глава 8 Либо крест, либо трусы…

Значит, все-таки монастырь.

Оказалось, что идти туда пешком четыре километра вовсе и не обязательно! Выяснилось, что для нашего транспортного средства люди предусмотрели чудесную дорогу, в меру разбитую и в меру кривую. Зато, о чудо, даже асфальтированную местами. И, кстати, проходит она рядом с поселком ГРЭС, где согласно показаниям и проживает наше «солнышко красное» Косяк-Константин. Правда, с другой стороны железки, через которую ближайшую пару километров переезда нет.

Рискуя остаться без свечей, колес и чемодана, мы оставили мотоцикл в зарослях кустарника и все же прогулялись по поселку, вольготно раскинувшемуся в Воловьей балке. Прикольно! Я почти угадал с «лужками». Вместе с незабвенным Антоном Павловичем. Нашли дом Косяка, прикинули на всякий случай подходы, подъезды и скорехонько вернулись к нашему транспорту. Не стоит искушать судьбу. Все-таки искать старца-отшельника удобнее на колесах.

Что же это за отшельник?

Всегда испытывал сложные чувства к религиозным вопросам и к людям в этой среде. Формально я неверующий. Гностик, как это модно сейчас называть, хотя, если честно, атеист точнее. Другое дело, что с недавнего времени слово «атеист» стало чуть ли не ругательным. Обвинительным и обличительным. Очередная дань зловещей моде в непримиримой войне клише и стереотипов.

Собственно, «верующие» мы все. До одного.

Это, кстати, один из показательных примеров широко распространенных банальностей: «Кто-то верит в Бога, а кто-то верит в то, что его нет». И если вторые «кто-то» выглядят, на мой взгляд, более цельными и последовательными, то первые множатся и дробятся в геометрической прогрессии ― в зависимости от того, в какого Бога они верят, какую церковь посещают и каким обрядам отдают главное предпочтение.

А как они судят других!

Широко и с размахом. И за ересь, и за неверие, и за кучу самых разнообразных высосанных из пальца накладок и несоответствий, не говоря уже о тех моральных тонкостях, которые свойственны той или иной религии. Какая, в конце концов, разница Богу ― человеком вы его Сына считаете или сверхчеловеком? Или как относитесь к Богоматери? Или сколькими перстами креститесь? Когда и что едите? С кем спите?

Эти наши, а эти, извините, все же уже нет. Тут единоверцы, коих на поверку оказывается не так уж и много, а там, где-то по пути в Ад ― огромная и неприятная толпа: всякие разные язычники, вероотступники, злобные атеисты, а то и, упаси Господи, ужасные еретики, не считая богатых россыпей всяких других неверных.

Я по этой причине и считаю себя неверующим.

Не по душе мне эта оголтелая дележка людей на «наших» и «не наших»? Что это вообще за дикий маркер такой ― веруешь ты в Бога или нет? К чему этот ярлык, придуманный хитромудрыми жрецами на заре человеческой цивилизации? Чтобы удобнее было прореживать людские всходы? Разделяй и властвуй?

Короче, не нравится мне это.

Я хоть и неверующий, но делить людей, маркировать их по религиозному признаку и классифицировать в системе собственных предпочтений всегда избегал. Вообще судить людей, мерить своим лекалом тех, кого ты просто не в силах понять, ― самое неблагодарное дело. Гарантия ошибки ― сто процентов.

Одно время я очень тесно общался со священниками Русского Севера. В качестве представителя от спонсора. Восстанавливали храмы, возвращали к жизни разбитые временем и людьми монастырские комплексы. С высот полученного в свое время качественного образования, в заблуждениях гордыни человеческой, связанной и с достатком, и с успехом, я в первое время снисходительно и высокомерно относился к этим странным людям, которые в полунищете, в грязи и антисанитарии, плюя на холод и порой даже на голод, камушек за камушком, дощечка за дощечкой восстанавливали и возрождали святые для них места. И постоянно молились.

Как минимум, я их не понимал.

Но их одержимость и непостижимая исступленность в безнадежных на первый взгляд делах, на которые побоялись бы замахнуться и сверхмощные строительные корпорации, лишала меня покоя. Объяснение, что силы они свои черпают в Боге, меня не устраивало.

Впрочем, не устраивает оно меня и сейчас. Потому что эти люди для меня до сих пор непостижимы. Однако свысока на них я смотреть зарекся. Потому что их вера оказалась гораздо сильнее моей не-веры. И за свою не-веру я не стал бы бросать насиженное место, облачаться в рубище и брать в руки кайло с топором.

Я не стал бы отдавать свою жизнь за нее.

А они бы стали. Собственно, они ее уже и отдали.

Поэтому не торопитесь никогда пускаться в религиозные споры. Примерьте для начала на себя чужую веру. Поймите ближнего. А потом, если сможете, и возлюбите его.

Не этому ли и учил Иисус?

Пусть я неверующий. Зато я «правильно все понимающий». И принимающий то, что дает Бог истинным верующим. К слову, я гораздо честнее тех, кто вчера истово крестил свой лоб, а сегодня с новыми силами ворует, лжет и прелюбодействует. А то и убивает. В нашем двадцать первом веке такое везде и всюду. Чтобы оставаться порядочным человеком ― недостаточно повсеместно ставить свечки и оголтело бить земные поклоны. Нужно просто соразмерять свои поступки с базовыми нравственными принципами. Или не грешить, говоря языком Церкви. А если накосячил, будь добр ― ответь перед самим собой в первую очередь. Перед своей совестью, а не перед строгим дядей в облаках.

А то хорошо устроились! Баш на баш: видишь, Боженька, я хорошо себя веду. Дай мне за это то и это. И плацкарт в Раю под занавес.

А я вот не верю в Рай!

Поэтому мое стремление к порядочности, по меньшей мере, бескорыстно. Я не рассчитываю за свои поступки получить персональное облако с подогревом, белоснежный хитон и хрустальную арфу на неограниченно долгий срок.

Я просто стараюсь по мере своих скромных сил всегда оставаться человеком. На этом свете. И всегда оставлять за собой право на ошибку. И даже на грех, если того требуют обстоятельства (Костя-Косяк не даст соврать).

А что касается грядущего Ада за все мои грехи ― так я в него тоже не верю.

Поэтому и боюсь меньше. По жизни.

Ну, все. Кажется, я настроился к беседе со старцем.

Только старца дома не оказалось.

Ну как дома. В помещении, где он… существовать должен. Нет. В постройке. Тоже чересчур. Наверное, в… скиту. О! Подходит. Итак, старец, к нашему разочарованию, на время покинул свой… скит.

Знаете, как стать отшельником в очень густонаселенной местности?

К примеру, в такой, где мы с друзьями из Госбезопасности крутим свои земные и никчемные грешные делишки? Да очень просто. Нужно забраться на вырез в скале, на так называемую «полку», которую оставили в незапамятные века то ли монахи, то ли добытчики строительного камня. Потом из обломков щедро разбросанного повсюду известняка соорудить… помещение, состоящее из двух стен, потому как другие две ― это просто внутренний угол скалы. И комфортно расположиться на оставшемся свободном пространстве, укоризненно наблюдая с десятиметровой высоты на бестолковую людскую суету уровнем ниже.

Я уже говорил, что ненавижу высоту?

Дело в том, что посетить этот скит без особого труда может каждый желающий. Если не считать за труд преодоление метров тридцати одной замечательной тропинки, затейливо огибающей скалу с востока на запад. Да, впрочем, при чем здесь направление? У этой… дорожки, если можно так выразиться, слева ― пропасть (может, для кого-то метров пятнадцать-двадцать и не пропасть, только это не ко мне, блин), а справа ― скала. А снизу под ногами ― от пятидесяти до тридцати сантиметров не всегда ровной поверхности! А еще она, в смысле эта геометрически неправильная поверхность, местами осыпается мелкими камушками! Тем самым известняком, который, как известно, легко обрабатывается из-за своей мягкости. А иногда эта поверхность и вовсе пропадает!!! Где-то на полметра, а где-то и на целый метр…

Фу-ух.

Дай Боже тебе здоровья, дедушка-отшельник! И хорошей координации движений. И вестибулярного аппарата. Побольше.

― Ну что, подождем? Или обратно? ― поинтересовалась Ирина, деловито осматривая хозяйство монаха, размещенное на скальном уступе под открытым небом. ― Вряд ли старик ушел надолго. Смотри, примус еще теплый.

Обратно? Не стал бы я настаивать, что эта перспектива меня чрезмерно воодушевила.

― А тут нельзя просто спуститься? По веревке?

Я осторожно, мелкими приставными шажками попытался приблизиться к срезу скалы. Потом храбро присел и, опершись на руки, глянул вниз. Да и не высоко тут особо. Где-то уровень третьего, может быть, четвертого этажа типовой хрущовки. Я же ведь там на балкон не опасаюсь выходить. Чего здесь-то бояться?

― Стр-рашно? ― жутко рокотнуло возле самого уха.

Тело рванулось назад. Именно тело, потому что мозги даже и не собирались включаться. Так, только полыхнули ужасом и… ушли… куда-то. Блевать, наверное, извините.

― Дур-ра! ― с чувством констатировал я. ― Нет, ну как дите малое! А если бы меня вперед с перепугу рвануло? Дурак вы, боцман, и шуточки у вас…

― Смотри, ― как ни в чем не бывало, произнесло это чудовище в сарафане. ― «Можите». Ошибочка, однако. Орфографическая.

Я подошел поближе. Коленочки после всплеска адреналина, между прочим, еще подрагивают. Меня с Косяком так не трусило, как на этой высоте проклятой.

Что у нас тут?

Самодельный ящик из фанеры, похож на почтовый. На передней стороне нацарапано коряво: «Жертвуйте на скит! Сколько можите». И малюсенькая иконка рядышком.

Так, на голове святого ― митра, позади нимб, почему-то темный, это редкость, седые локоны и борода. В левой руке Библия, справа ― троеперстное сложение.

― Николай Чудотворец, ― компетентно заявил я. ― Покровитель моряков. И защитник обиженных, между прочим.

И с выражением посмотрел на Ирину.

― Ну и что? ― легкомысленно бросила эта безбожница. ― Ты что, верующий, что ли?

― Темнота ты, ― вздохнул я, пытаясь нашарить в кармане мелочь. ― При чем тут верующий, не верующий? Дай рубль. Ага. «Спасибо» при пожертвованиях не говорят. Но все равно, Бог тебя спасет. Если сама захочешь. Николай ― один из самых почитаемых святых на Руси. Да что там, самый почитаемый! После Христа и Божьей матери. В твоем возрасте пора бы это знать. В плане общего развития.

― Истину глаголешь, отрок, ― вдруг громыхнуло откуда-то сверху. ― Святую истину. Не нужно пугаться, дети мои. Я спущусь сейчас.

Ни хрена себе!

Может, Скрижали пора уже готовить? Для записи очередных Заповедей?

«Не нужно пугаться»! Поздно озаботился, глас с небес. Я уже произвел соответствующее скачкообразное движение с перепугу. В стиле фристайл. Хорошо хоть не в сторону обрыва. В сторону безбожницы. Да так удачно, что та уже трет себе лодыжку, выразительно шипя сквозь зубы.

В противоположном от постройки углу на скале оказались ржавые скобы, на которые и смотреть-то было страшно. А обладатель густого баса, переполошивший нашу парочку, бесстрашно спускался по ним на наш уровень.

Снисходил. Да, так точнее.

― Сейчас-сейчас, ― приговаривал он, раскачиваясь в воздухе и, тем не менее, уверенно приближаясь к нам. По оси «игрек».

Здесь бы барабанная дробь не помешала.

― Цирк, ― вполголоса шепнула Ирина и добавила еще тише, наклонившись к моему уху: ― Святые гимнасты демонстрируют смертельный номер «Возвращение из Рая».

Остроумно. Но не ко времени. Да и не к месту, поэтому я демонстративно отстранился от воинствующей атеистки и сделал ей «страшные глаза».

Ни стыда, ни совести!

― Здравствуйте, святой отец, ― решила поприветствовать монаха Ирина в меру своей эрудиции. ― Гостей не прогоните?

― Здравствуй, дочка, ― переведя дух, ответил старец. ― Не прогоню. Всегда рад гостям. Только нет здесь святых. Все они на небесах в большинстве своем, а мне еще и на этом свете чуток побезобразничать хочется. Вы ведь не станете возражать?

― А как… тогда… ― смутилась было Ирина, но сообразительный монах тут же ее перебил:

― А зови Матвей Серафимычем. Как в миру. А лучше ― дедом Мотей, а то и просто Дедом. Как нравится. Я все одно не спутаю, кого кличешь. Один я тут.

Такой старик интересный.

На вид ― лет сто. А глаза молодые, острые. И будто смех в них застыл. Но не издевательский, а… снисходительный, что ли. Прощающий всем окружающим и возможную грубость, и бестактность, а то и просто глупость.

― Мы к вам, Дед… дед Мотя. Кх-гм. Матвей Серафимович… значит...

Я впервые в жизни вижу смущенную Ирину!

Агент «Сатурн», прием, прием. Там, в башне, все на месте?

― Ваше преподобие, ― подсказываю шепотом буксующему агенту.

Она бросает злобный взгляд в мою сторону, но инерция ― страшная сила.

― Это… Ваше преподобие… преосвященство…

И на инстинкте восприятия акустики чувствует, слышит своим богоборческим ухом, что все же сморозила бред. И второй сюрприз за сегодня ― агент «Сатурн» выразительно пунцовой окраски! А день-то удался!

Старик деликатно усмехнулся в бороду, стараясь не показывать того, что ситуация его как минимум развлекает, и протянул утопающей руку помощи.

― А давайте, девушка, я вас чаем угощу. Настоящим монастырским. На травах. Вас и братика вашего, не по годам смышленого.

― С удовольствием, ― тихо сказала Ирина.

И вот, о чудо! Перед нами снова великосветская леди. Гламурная львица. Проездом из Конотопа в Ливерпуль. Не хватает только монокля с веером.

― Вы думаете, чего это там старый обезьян по скалам ползает. Так ведь? ― продолжал замыливать ситуацию монах. ― А ведь все из-за чая. Да. Два друга у меня там, живут на северном склоне. Куст можжевеловый да деревце барбарисовое. Вот я к ним в гости и наведываюсь время от времени. Глядите!

И в пригоршне у него неожиданно появилась кучка можжевеловых колючек и бурых глянцевых листков. Как фокусник, извлек их складок своей длинной и выгоревшей на солнце то ли сутаны, то ли схимы.

― Просто замечательный чаек сейчас у нас получится. Без сахара, правда. Ничего?

― Не стоит беспокоиться, Матвей Серафимович, ― завела было Ирина привычную шарманку, но, почувствовав мой обжигающий взгляд, скинула пуд-другой своего гламура. ― Ничего страшного. Без сахара, так без сахара. Мы к вам, дед Мотя, собственно, вот по какому вопросу…

― Чудны дела твои, Господи! ― опять перебил Ирину отшельник. ― Как времена-то меняются! И не вызывают уже. И в кабинетах не держат, и лампой в глаза не светят. Сами стали приходить сильные мира сего. Глядишь, когда-нибудь и церковь здесь восстановят. И молиться разрешат. И отроки такие, как твой братик, станут не исключением редкостным, а буднями и нормой. Ведь станут же?

И острый, крайне острый взгляд в мою сторону!

Верите? Я вдруг голым себя почувствовал.

― Откуда вы… ― растерянно произнесла Ирина.

Что? С хулиганами-то оно попроще было?

Дед озорно хмыкнул, раскочегаривая свой керогаз. Потом смеющимися глазами глянул на обалдевшую Ирину.

― А я и не знал. Теперь вот знаю. Не обессудьте, гражданка начальница. И вы, юный гражданин начальник, не сердитесь на старого озорника. Я хоть и отшельник, да только признаюсь вам, мои дорогие, скучно мне бывает тут… до чертиков! Прости, Господи, грехи наши тяжкие. Погодите минутку, я еще трав принесу. Сушеных. Тут у меня в скиту…

Ирина растерянно посмотрела на меня. Вопросительно дернула подбородком. Мол, как тебе это? А я что? Плечами только пожал. Этого деда так просто не возьмешь. Я не удивлюсь, если мы прокатились напрасно. Впрочем…

― Послушай, Ир, ― сказал я совершенно серьезно, ― ты все-таки попробуй покрутить этого монаха, пока он сам тебя крутить не начал. Когда же он тебя пошлет, а он тебя пошлет, это непременно, тогда молча отойди в сторонку и оставь нас одних. Только без закидонов. По-английски. Тихо и скромно. Как хорошая девочка. Лады?

Теперь ее очередь недоуменно пожимать плечами. Ничего-ничего. Тебе и не обязательно все понимать. И все контролировать. Если малолетки не справляются, придется подключаться взрослым мальчикам.

― Вот какая у меня травка. Душистая, ароматная! ― Потряхивая в воздухе подозрительными пучками, старик с трудом выбрался из узкого проема собственной жилплощади. ― А ведь вы спросить чего-то хотели? Так же? А я привязался тут со своим чаем. Вот балбес старый!

― Да, ― встрепенулась Ирина, победно глянув в мою сторону, ― спросить. Не видели ли вы где-то с полгода назад…

― Ох, дочка, ― снова с откровенным удовольствием перебил Ирину отшельник, ― ты прости меня. За то, что… кхм… мозги тут вам… компостирую.

Я так и сел.

― Знаю я, зачем вы пришли, ― продолжал удивлять нас старик, ловко орудуя примусом. ― Знал, что придете. Как только рассказал мне этот парень-строитель, чего ему от меня надо, сразу понял, что придут за ним. Рано или поздно. Только вот что-то припозднились вы на этот раз. Раньше ждал вашего брата. Гм… А тут сестра! И симпатичная такая. Красивый у тебя сарафан, дочка, только больно уж короток. Далеко ль до греха-то?

― Строитель? ― переспросила Ирина, проигнорировав своеобразный комплимент от представителя культа.

― Строитель-строитель, ― подтвердил дед, ― хороший строитель, с руками откуда надо. Дверь мне вот поправил, лесенку опять же.

Я невольно покосился на ржавые скобы «лесенки» и непроизвольно передернул плечами.

― А почему вы решили, что… мы скоро появимся? ― не отставала Ирина. ― Чего он от вас хотел?

― А ведь ничего плохого и не хотел, ― всплеснул руками старик, ― в том-то и дело! Про Веру хотел послушать святую, про монастырь этот старинный, про Русь-матушку, к врагам снисхождение имеющую да строгую к сынам своим неразумным. Ничего ведь плохого, правда ведь, люди служивые?

― Богданом зовут? ― хмуро поинтересовалась Ирина.

― Истинно. Богом данный. И благословленный. За дела богоугодные. За то, что свет истинный пытался отрокам юным донесть, благодать Божью. Да знания истинные, забытые и оболганные. Пророками лживыми да людьми слепыми и обманутыми. И потерявшими в своей слепоте сон и покой, потому как Бога потеряли! А то и предали, аки Искариот. А какая благость с предателей-то?

Крепчал голос у старого монаха. Наполнялся густой бас торжественными аккордами. И слышался в его отзвуках далекий хор забытого клироса да Божественная литургия, в последний раз звучавшая в этих местах лет эдак пятьдесят назад. Сколько же тебе лет, дедушка? Нет, просто интересно. Меня-то на голос не особо возьмешь. А вот Ирина, кажется, начинала злиться.

― А вы не боитесь, Матвей Серафимович, нам такие слова говорить? Ведь это же пропаганда религии. В чистом виде. Обучение несовершеннолетних. Статья сто сорок вторая-прим!

Ну вот. Пошел идеологический «клин».

Только монаха на арапа брать было бесполезно. И, похоже, он опять включил «рубаху-парня». Чтобы из уважения к старости не сказать «включил дурака». Короче, стал «лепить горбатого».

― Ой, дочка! Да что там той статьи-то. Штраф пятьдесят рубликов? Исправительные работы до года? Самой-то не смешно такое дедушке говорить? Вот пятьдесят восьмая в свое время! А? Пункт десять. АСА. Вот это я понимаю. Только ведь отменили ее. В шестьдесят первом. Правильно?

― Фамилия как Богдана этого? Только не надо говорить, что не знаете!

Ой, неправильный тон выбрала Ирина! Психолог ты наш доморощенный. Этот дед, по всему, таких героев, как мы, в свое время пачками жрал. По крайней мере, с колымскими лесоповалами уж точно знаком.

― Знаю, ― спокойно заявил он. ― Только не скажу. Чайку не желаете?

Ирина перевела дух и, к ее чести надо сказать, попыталась успокоиться.

― Почему же не скажете, Матвей Серафимович?

― Да потому, дочка, что ищете вы его не чайку попить. Это точно! Эк ты мне давеча про статью-то завернула. А? Зачем же я хорошему человеку жизнь-то буду портить. Коли сами словите, значит, на то Божья воля. А коль нет, на то и суда нет. Ох, чаек ароматный выходит! Так я наливаю?

Повисла напряженная звенящая тишина.

Ирина экстренно соображала ― послали ее уже или еще нет? Если послали, то таким изощренным способом, что… и сказать-то нечего в ответ. Такая вот тишина бывает перед появлением в воздухе шаровой молнии. Да, впрочем, у нас тут свой есть… энергетический сгусток. Сверхновая перед очередной вспышкой. Сейчас постоит, повибрирует скрытой яростью, потом… вспомнит, чего ее старшие товарищи просили сделать, и…

Давай-давай, вспоминай. Чего смотришь?

Вот так. Двигай отсюда.

Ирина медленно повернулась спиной к монаху и на негнущихся ногах отошла в сторонку. На достаточное расстояние чтобы нас не слышать.

Мы проводили ее сочувственными взглядами. Что характерно ― оба. Потом посмотрели друг на друга. Помолчали. Дед, не произнеся ни слова, деловито протянул мне алюминиевую солдатскую кружку с чаем.

Я понюхал подозрительную бурую жидкость и с удивлением уставился на кулинара. Жидкость пахла можжевеловой смолой, опилками и прелой листвой. Пригубил. Редкостная гадость, если честно. К тому же без сахара. И, кажется, дед прекрасно был осведомлен о «достоинствах» своего напитка, потому как смотрел на меня с живым интересом и с предвкушением моей ответной реакции.

― Ну как? ― не удержался он.

― Бывало и хуже, ― честно признался я, ― для полного букета не хватает чеснока, селедки и щепотки ванилина для аромату.

― Точно! ― в тон мне ответил старик. ― А еще дегтя, смолы да жира чуток козлиного. Если взять все в правильных пропорциях…

― Восстановят, честной отец, ― неожиданно перебил я его, отставляя кружку в сторону. ― Угадали вы. Восстановят!

― Что? ― без всяких «дураков» совершенно человеческим голосом переспросил он.

― Церковь здесь восстановят, ― пояснил я. ― Даже две. Храм Святой Троицы и храм Святого Пантелеймона. Прямо под Монастырской скалой. Вон там. В начале девяностых. Осталось подождать лет шестнадцать-семнадцать. Всего-то.

Старик молчал и внимательно меня разглядывал с очень серьезным выражением лица.

― Моему брату, Василию, сейчас пять лет, ― продолжил я, ― когда он станет взрослым, в числе прочих тоже будет работать здесь на восстановлении храма. В качестве послушания. Так это у вас называется?

Монах кивнул.

― А потом получит сан и станет священником. Интересно у нас получится ― один брат безбожник, а второй священник. Грехи будет за меня отмаливать. И звать его будут отцом Василием! Звучит? И службы он будет проводить — где бы вы думали? В Покровском соборе! Где сейчас городской архив. Ну, вы знаете. А иногда ― в самом Херсонесе!

― Нету храма в Херсонесе, ― хрипло выдохнул старик. ― Разрушен немцами. Взорвали перед отступлением. Вместе с людьми…

― Нету, ― согласился я. ― Только это пока нету! Его тоже восстановят. Чуть позже. В начале следующего века. Такие подвижники, как мой брат, и восстановят. Или такие, как тот Богдан, которому не повезло родиться чуть раньше, чем нужно. И быть чуть светлее, чем все остальные. Это вы правильно заметили. Только вслух из деликатности не сказали.

― Зачем он вам? ― просто спросил старик, и я вдруг почувствовал такую вселенскую безысходность в его голосе, что непроизвольно поежился.

Не стал я отвечать. Промолчал, пытаясь разобраться в вихре собственных ощущений. А старик и не ждал ответа. Он его знал.

― А еще, ― заявил я, слегка тоже начиная горячиться, ― истинно верующих в этих новых и восстановленных храмах станет гораздо меньше! Чем сейчас. На порядок. Такой вот парадокс будет в будущем. Народу в церквях будет топтаться больше, а настоящих христиан ― раз-два и обчелся. Хотя все как один будут трындеть ― «верую», «благослови, батюшка», «Господи помилуй»! Точно так, как сейчас гундосят ― «Ленин наш рулевой», «слава КПСС», «религия ― яд и опиум для народа»! Переобуется народ. В воздухе. И церковь просто станет… модной. Как тертые джинсы на…

Чуть не ляпнул «на заднице у хиппаря», но вовремя опомнился. Речь вообще-то о Церкви.

― …на современных молодых людях.

Ни один мускул не дрогнул на старом морщинистом лице. Такое впечатление, что разговариваю с каменной маской. И только глаза сверкали нездоровым лихорадочным блеском под насупленными седыми бровями.

А меня прорвало:

― И эта ложь не пройдет даром! Поедут мозги набекрень, и понесет нелегкая сила наш народ от Креста до кистеня. И забурлит дурь в головах, никем не останавливаемая, а тут и русский бунт на подходе, бессмысленный и беспощадный. И такой вихрь поднимется, что силой центробежной разорвет не только судьбы да семьи. Страну разнесет на мелкие кусочки, по задворкам и окраинам. И то, что раньше было белым, объявят черным, да еще и законы соответствующие издадут, чтобы не было лишних сомнений. У того самого ослепленного народа. Который так и не научится смотреть своими собственными глазами.

Я перевел дух.

Старик молчал. Весь превратился в слух, впитывая каждое мое слово. Как Откровение. Как те самые новые Заповеди. Как страшную истину, доставшуюся по случаю и между прочим.

Ах, так? Тогда получай.

― А по осколкам бывшей великой державы полыхнут кострища и факельные шествия, и снова затопают на своих парадах ветераны «СС» и «Гитлерюгенда», и всяких разных «лесных братьев». И ОУН, и УПА. Они ведь вам знакомы. Лично! По глазам вижу ― знакомы. Встречались! А скоро озверелый молодняк будет в бешенстве срывать кровью омытые боевые награды с груди наших стариков-ветеранов, терзать и рвать в исступлении гвардейскую ленту, символ нашей общей Победы, да бесноваться под нацистские кричалки и лозунги. Между прочим, тут рядом. На Украине.

― Врешь! ― медленно произнес монах тихим страшным голосом и поднялся тяжело, как, наверное, поднимался в былые времена из полузасыпанного окопа навстречу стальной вражьей силе. ― Врешь, бесовское отродье! Не бывать этому. Не может быть такого… с людьми…

И вдруг осел безвольно на каменный выступ.

И замолчал, угрюмо потупясь в пол. Оглушительно замолчал. До звона в ушах. До яркой ослепительной вспышки перед глазами, обнажающей чудовищное понимание, новое Откровение. Страшное по своей форме и беспощадное по сути ― МОЖЕТ!

Может такое быть.

И даже наверняка БУДЕТ.

Потому что видел монах за свою долгую жизнь, как просто и обыденно люди могут превращаться в нелюдей. Как легко слетает с человека тонкая кожура цивилизованной оболочки при определенном стечении обстоятельств. Как запросто рушатся незыблемые, как прежде казалось, порядки и ценности. И наступает Хаос. В который невозможно было поверить буквально день, час, минуту назад.

Все это МОЖЕТ БЫТЬ.

― И только Россия будет цепко держаться за свои исторические корни, ― тихо и медленно произнес я. ― За скрепы. Из последних сил будет цепляться за свое великое прошлое, как бы ни хотелось нашим врагам его оболгать и опорочить. И все это благодаря, в числе прочих, и тем крупицам Истины, которую сейчас с таким трудом пытаются собрать, сохранить и преумножить такие люди, как… Богдан. Богом данный. Не от мира сего.

Собственно, я все сказал.

Все, что накипело. И все, что нужно было услышать старцу.

Скорей всего, я даже, наверное, и не рассчитывал, что монах поможет нам найти этого неоднозначного Богдана. Ойчика, Бойчика?

Или как его там?

― Вуйчик, ― неожиданно произнес дед, словно услыхав мои мысли. ― Его фамилия Вуйчик. Богдан Вуйчик. Поляк, наверное. Отчества, прости, не знаю. Он детдомовский. Появился в этих скалах года четыре назад. Раскопками интересовался, рассматривал здесь все, рисовал что-то в тетрадочке. Потом привел сюда детей. Разных. И подростков, и… мелюзгу вроде тебя. Учились палатки ставить, костры жечь, по скалам на веревках лазили, по солнцу да звездам ориентировались. Молодцы. Правильная была компания, здоровая вот здесь.

Он постучал себя по лбу костяшками пальцев.

― Была? ― переспросил я. ― А сейчас куда делась?

Монах почему-то не отвечал. Встал, подошел к краю обрыва, уставился вдаль. Другое его тревожило. Может, жалеет о своей откровенности?

― Вы его все равно найдете, ― подтверждая мою догадку, произнес он. ― Таких, как он, всегда находят. Они не умеют долго скрываться. Где бы то ни было.

Я неопределенно пожал плечами.

― Найди его первым, странный отрок. А потом…

Я кивнул. В смысле, не надо продолжать. И так все понятно.

Где там Ирина? Загостились мы, пора и честь знать.

Внесли смуту в Божий скит.

― Не беспокойтесь, честной отец, потом… на все будет воля Божья. Хоть я и не верующий.

― Да-да. Я так и понял.

Старик вернулся и вновь устало сел на камень. Рассеянно посмотрел на меня. Какой-то потухший, обреченный взгляд. Куда делся живой блеск в глазах? Похоже, точно я тут лишнего наговорил.

Интересно, за кого он меня вообще принял? За молодого Антихриста? Этакий отечественный вариант советского Демьена? Ну да. Скорей всего. Недаром же вырвалось у него это «бесовское отродье».

Жалко деда. И ведь не переубедить!

Сейчас что бы я ни сказал, плохое ли, хорошее, все будет расцениваться как козни сатанинские. Хоть тельник рви на пузе и демонстрируй наколотый крест с куполами.

Не поверит.

― Ну как, поговорили? ― поинтересовалась подошедшая к нам Ирина.

Старый монах шевельнул ногой, и вниз, грохоча планками о камень, полетела, распутываясь в воздухе, веревочная лестница. Крепкая, добротная и надежная. Моряки, наверное, подогнали.

Похоже, нас все-таки послали.

По крайней мере, уж точно попросили удалиться.

Надолго.

Глава 9 Инь и Ян

― Почему… не поставили… в известность? ― Сан-Саныч говорил тихим размеренным голосом, скрупулезно отмеряя ровненькие паузы между словами и зловеще (как ему самому казалось) артикулируя каждый согласный звук. ― Почему нет в группе элементарной дисциплины? Не говоря уже о планировании? Доколе будет длиться это безобразие? Я вам тут что ― биндюжник на извозе?

Вот это вообще умиляет — «на извозе».

Может быть, все-таки «на Привозе»? Уж если речь идет о биндюжнике. Впрочем… если ему нравится ― пускай будет… где нравится. Что-то не хочется устраивать филологических дискуссий. Особенно с Козетом. И особенно сейчас, когда мой боевой братан так старательно исполняет грозного начальника.

Кстати, думаете, он это серьезно?

Эвон, как бровки-то хмурит. И гневные искорки из глаз пытается высечь. Не человек, а кибернетический организм. С моторчиком. Запугал тут всех до чертиков. Как тех ежей… ну вы сами знаете чем.

Открою секрет. Можно сказать, интимную тайну.

Сан-Саныч таким вот тупым образом пытается ухаживать за Ириной. Банально и незатейливо. Отчаянно и безнадежно. Помните в детстве: самую привлекательную девочку ― портфелем по затылку? Незабвенный Генка фон Мюнхгаузен даже философский базис подвел под это явление: «Не потому что нравится, а потому, что сами они во всем виноваты!»

Так и у Козета, только с поправкой на почтенный возраст ― приглянулась девка, так давай перед ней начальника корчить. И это ― не потому что глаз положил, не думайте, это потому что… виноваты вы тут все, короче. Ну, вы поняли.

Хотите доказательств? Их есть у меня.

Пожалуйста: разносит нас обоих, а смотрит только на меня. Тогда как я, на секундочку, вообще лицо пострадавшее. Хотя бы по факту испачканного парадно-выходного костюма. Был, так сказать, вслепую изъят из благополучной семьи и поставлен перед предложением, от которого не смог отказаться. И самое интересное ― достаточно мне «сдать» Ирину, что, мол, ее была идея с монастырем, и начальственный разнос в мгновенье ока сдуется. Еще и похвалят негодников!

Только я не оправдываюсь.

Покорно (что уже необычно в наших кругах) молчу, время от времени виновато вздыхаю с надрывом, бросая на Ирину выразительные взгляды. А она со своей стороны даже и не торопится восстанавливать справедливость. Наслаждается ситуацией.

Почему? Риторический вопрос.

Вот еще один: как вы думаете, чувствует ли женщина, что она кому-то там нравится? Что краснеющий и потеющий начальник перед ней (хотя какой он начальник к чертям?) на самом деле вовсе и не сердится, а всего-навсего лишний раз пытается привлечь к себе внимание. И на лбу у него написано: «О Боже! Что же это за напасть такая? За что, о Господи? Эх, лучше было бы портфелем по маковке!»

Все началось этой весной, когда Ирина чуть не погибла.

Опоздай мы с Козетом на минуту ― все, кранты. Не было бы на свете нашего третьего товарища, который для нас никогда не станет «третьим лишним». И Сан-Саныч, как мне видится, именно тогда и «сломался» по поводу нашей боевой подруги. Получил эмоциональный шок, сдвинувший в его сознании пласты профессиональных навыков, под которыми оказались нетронутые залежи заповедных нежных чувств. Которых, к слову, сам он панически боится. Отчего и хмурит бровки, на радость своей бессердечной пассии.

― Саша, ― произносит она низким грудным голосом, ― я думаю, Старик осознал свою ошибку. Давай… мы (!)… простим его на первый раз (!!)…

!!!

У меня просто слов нет!

Вы только поглядите на это гламурное создание!

Особенно радует это мурлыкающее «МЫ», от которого по нашему Казанове наверняка мурашки бегают размерами эдак не меньше, чем с таракана. И это при том, что кто на сей раз оказался заводилой проведенной операции с монахом-дедом Мотей все тут прекрасно знают. Включая, между прочим, и Сан-Саныча. Тем не менее! Вот так и становятся лицемерами бывшие честные и хорошие люди. И не говорите после этого, что любовь добра. Зла она, зла.

Все!

Пора прекращать это кобелирование. О деле надо думать, о деле, друзья мои!

― Так надо было, партнер! ― напустив голливудского пафоса, заявляю я. ― Нельзя было терять темпа нашего расследования. И поскольку это был мой план (взгляд со значением в сторону развлекающейся львицы), попрошу отметить, что нам теперь известна фамилия фигуранта.

― А ну-ка отвернулись, мальчики!

Ирина потянула с себя сарафан, томно изгибаясь. Знает же, что мы рефлекторно, просто автоматически бросим взгляд на голос! И к тому же ― нашла время переодеваться! Тут люди по делу разговор имеют, а она…

Козет вспыхнул красным и резко, всем корпусом развернулся к окну спортзала. Я, конечно, тоже отвернулся, правда, не так стремительно, как наш Ромео, успел все же укоризненно покачать головой. Вот вам и второе доказательство: вообще-то мы ― оперативники, на секундочку. Люди циничные и много чего повидавшие в жизни. Как тот булгаковский Азазелло, который уверял, что видел не только голых женщин, но даже женщин с начисто содранной кожей.

А тут такие розово-пунцовые нежности!

― Короче, ― попытался справиться с несвойственным ему смущением Сан-Саныч, плюща нос об оконное стекло, ― разговаривал я с Алексеем. Ну, насчет русской борьбы и его учеников. Так вот ― глухой номер. Не помнит он Богдана.

― Это было бы слишком просто, ― философски изрекла Ирина, шурша своим ситцем у нас за спинами. ― И эту тему наверняка Шеф уже пробил. Не дурнее нас.

― Ну да, ― согласился я, задумчиво разглядывая гуляющий по набережной народ за окном. ― Только, как ни крути, этот Богдан все равно как-то «привязан» к Лехе. Нет в стране второго такого стиля борьбы. И поверьте мне, не будет! А что-нибудь еще Алексей говорил? На другие темы? Ведь ты наверняка, Саныч, с ним долго на вокзале терся. Правда же?

― Да так, ― покрутил в воздухе пальцами Козет, ― пустяки всякие говорил. Про сады красивые на левобережье Кубани, про водохранилище, мол, не хуже нашего моря…

― Ага! ― скептически поджал я губы. ― Кремлевский мечтатель!

― …Про Екатерину Великую, как она южные земли казакам подарила, а те город построили, назвали Екатеринодар. Вообще много чего рассказывал. Он историю любит. И город свой ― все достопримечательности знает…

― Историю, говоришь, любит? ― заинтересовался я. ― А про славянство там, христианство, русские «скрепы» говорил что-нибудь?

― Да нет, мельком разве что…

― А народу у него много занимается? Борьбой его чудесной?

― Между прочим, много! ― заявил Козет. ― Только далеко не все задерживаются. Пацанам сейчас все больше бокс подавай, самбо, дзюдо модное, каратэ. А у Лехи даже кимоно не обязательно. И показухи нет. Опять же ― приемы в основном на защиту. А еще ― основы выживания, туризм, как ориентироваться на местности, как костры разводить, узлы всякие, страховки…

Я с выражением глянул на Ирину, которая избавилась уже от несвойственного ей прикида и облачилась в привычный спортивный костюм.

― Забавненько, ― в ответ на мой взгляд со значением произнесла она, с комфортом располагаясь на диванчике, закинув ноги в стоптанных кедах на боковой подлокотник. ― Где-то я уже это слышала. Продолжайте, мальчики.

― Подслушивала? ― прищурился я. ― Когда я с отшельником секретничал?

Ирина от возмущения аж ноги с подлокотника сбросила.

― А ты как думал?

― Ну да, чегой-то я. Прости, сестра, что был о тебе такого хорошего мнения.

― Бог простит. ― Ноги опять взметнулись кверху. ― Саш! Ну, ты давай, рассказывай дальше. Интересно же! Про что там еще твой Алексей говорил?

― Про цирк в Краснодаре, ― млея от счастья, вспомнил Козет. ― У Лехи там знакомых много, борцы, акробаты. Единомышленники, так сказать. Тоже приемчиками балуются. Леха рассказывал, что когда новое здание цирка строили, народ со всей страны съезжался. Комсомольская стройка! Многие после рабочего дня за речку к Алексею бегали ― борьбой заниматься. Железные люди! Леха никому не отказывал. Тогда, кстати, Контора его и заметила! Даже прессанули немного попервой, потом все же нашли общий язык. Между прочим, благодаря нашему Шефу. Он полгода там в командировках зависал…

Я прекратил разглядывать отдыхающих за стеклом и повернулся к Сан-Санычу:

― А когда новое здание цирка в эксплуатацию сдали?

― Кажется, года четыре назад. В семидесятом.

Что-то смутное забрезжило в сознании.

― А когда здесь этот Богдан нарисовался?

Козет внимательно посмотрел на меня.

― При чем здесь это? Думаешь, есть какая-то связь?

Пародируя своего инструктора, я тоже покрутил пальцами в воздухе.

― Понятия не имею. Цепляюсь за то, что есть. Пусть по нашим каналам проверят списки рабочих, работавших на строительстве. Вуйчик, между прочим, — со слов монаха, знатный строитель! Что, если он отработал на цирке там, а потом переехал сюда и стал искать единомышленников здесь?

― Сыровата версия…

― Саша, ― томно выдохнула Ирина и… замолчала.

А больше ничего говорить и не надо!

― …Но проверить все же не вредно, ― тут же переобулся Саша. ― Чем черт не шутит?

Здравствуй, новая реальность!

Это что же, теперь так и будем жить? Сотрясаемые страстями, как ветхие лачуги города Помпеи под грозным Везувием? С этим надо что-то делать. Не отдел, а… реалити-шоу на выезде.

«Построй свою любовь, если больше заняться нечем»!

Что же у нас люди так и не научились расставлять все точки над «i»? Я имею в виду ― своевременно! Ведь чего проще: «Люблю, мол, тебя, товарищ Ирина, да так, что кушать не могу. Что скажешь на это, коллега?» А она, к примеру: «Подберите свои слюни, товарищ Козет. Не до этого сейчас ― Родина в опасности! Вот добьемся лет через шесть полной и окончательной победы коммунизма в Стране Советов — тогда и подкатывайте свои кокосы. А пока ― и думать не моги!»

По крайней мере, всем все ясно: ни тебе иллюзий, ни напрасных мечтаний.

Как-то в своей прежней взрослой жизни я подсел на американские сериалы. Нет, не как скучающая домохозяйка, по-другому ― любопытно, знаете ли, было, что называется, «между строк» просчитать бытовую психологию наших заокеанских соседей. Чем живут, чем дышат. И неожиданно для себя открыл две парадоксальные тенденции, две черты, в корне различающие наши народы. И безнадежно противопоставляющие нас друг другу. Надо думать. навсегда. Не в обиду: это мое чисто субъективное ощущение, без претензий на какой-нибудь шовинизм и всякую иную ксенофобию.

Ну, во-первых, если верить сериалам ― американцы постоянно врут.

Как дышат. Нет, правда ― и когда нужно, и когда вовсе не обязательно: и дома, и на работе, и где-нибудь на Гавайях во время отпуска, или, скажем, на Аляске в командировке. Везде и всюду. По любому поводу ― и чтобы выглядеть получше, и чтобы заработать побольше, и чтобы не обидеть кого-нибудь неосторожной правдой (вот она где толерантность высшей пробы!), да мало ли зачем еще!

И самое главное ― для них это не считается чем-то ОЧЕНЬ ПРЕДОСУДИТЕЛЬНЫМ! Главное ― результат. Если, допустим, ты враньем заработал миллион и при этом не очень сильно нарушил закон, очень высока вероятность, что тебя поймут и простят. Культ успеха! Страна лживых адвокатов. Цель гарантированно оправдывает средства.

И второе: несмотря на патологическую страсть к обману, американцы постоянно выясняют друг с другом отношения. Не так, как вы подумали, не по-славянски, с азартом начищая друг другу физиономии. Гораздо сложнее. ПСИХОЛОГИЧЕСКИ! Под девизом: «Мне очень важно знать, что ты думаешь по поводу вот этого моего поступка, потому как есть у меня серьезные сомнения, что ты не до конца правильно можешь оценить турбулентность моей неординарной личности и порывы моей прекрасной души, которая лишь внешне кажется лживой и порочной, на самом же деле ― мягкая и пушистая, что я тебе сейчас и докажу… словами». И с этого момента вторая особенность американцев начинает перекликаться с первой. Страна поголовных психологов.

Так мне, во всяком случае, показалось.

Мы же, славяне, диаметрально другие!

Для нас ложь ― чуть ли не смертный грех. По крайней мере, ментально. Нас с детства учат ― «врать НЕХОРОШО», тогда как им внушают ― «НЕХОРОШО врать плохо»! Учись, детка, врать изящно и убедительно. С младых ногтей. И с другой стороны, как выясняем отношения мы, славяне, ― уже упоминалось. Во всяком случае, словами ― в самую последнюю очередь. У нас ― приоритет ПОСТУПКА. Наш девиз: «Всегда готов, больше дела ― меньше слов». У них же ― приоритет БЕСЕДЫ, дискуссии, разговора в любой форме: монолога, диалога, группового крика, истерики, воплей и всякого другого шума.

Если на мгновение отказаться от политкорректности, наше кредо ― «агрессивные правдолюбцы». А у них ― «лживые болтуны», как это ни грубовато звучит. Нет, все-таки чересчур грубо, поэтому подчеркну: все это не означает, что они плохие, а мы хорошие. Они просто ИНЫЕ. Они по-другому воспринимают реальность и поэтому по-другому реагируют на внешние раздражающие факторы. Не так, как мы. И, не побоюсь прослыть не до конца патриотичным, они гораздо ЭФФЕКТИВНЕЕ нас. Не все время, конечно, но… как правило. Ибо у них цель оправдывает средства, а у нас, извините… Достоевский.

Взять хотя бы Ирину и Сан-Саныча.

Будь они американцами… все гномики сидели бы уже в своих домиках:

«Я тебя, типа, люблю» ― «А я тебя, типа, нет».

«Ну, и пошла ты!» ― «Ну, и сам пошел!»

Все! Конфликт исчерпан. Можно заняться делами. И все свои силы, эмоции и душевный потенциал направить в нужное русло. Понимаете теперь, почему американцы эффективнее? Они не забивают голову пустяками. Бизнес есть бизнес. Любовь есть… дело третье. Делу ― время, потехе ― час! Вся лирика, лепестки роз, вздохи под луной и всякие другие пестики-тычинки ― по боку, если может пострадать дело! Ты ведь иначе не сможешь быть успешным и богатым, а это (вы помните) ― теперь уже американский смертный грех.

Наши же два красавца, эти два разнополых любителя славянского экшена, будут изводить друг друга до второго пришествия! Мазохист и садистка. Инь и Ян. Огонь и айсберг. А всего-то и надо ― по-го-во-рить!

― Ну что же ты замолчал, Саш-ша? Продолжай же… говорить…

Вот зараза!

― Да, собственно, я уже все рассказал, ― неожиданно вполне трезвым голосом отвечает Сан-Саныч. ― Вы лучше по отшельнику подробней доложитесь. Чего у него интересного узнали, кроме фамилии?

Иммунитет, что ли, приобретает наконец? От любовных чар этой львицы местечковой?

Впрочем… вопрос все-таки предназначен мне.

Опять неопределенно кручу пальцами в пространстве…

Глава 10 Рыжий… он всегда бесстыжий

Все это, конечно, хорошо ― антисоветчики, религиозники, славянофилы. Только никуда они не денутся. Как минимум, до девяносто первого года.

Мне же покоя не дает та ночная шутка с безобидным Димоном. Да что там! Со всей нашей мужественной стайкой в ночи так пошутили, что весь Комеди-клаб нервно курит в сторонке. И тучи моих сомнений все гуще и гуще собираются над подозрительной рыжей головой.

Который Славик.

Казачок наш засланный. Ну, не наш, конечно. Из соседнего недружелюбного нам двора. Ему тут, понимаешь, тусоваться разрешили, а он неизвестно чем дышит. А может, даже и злопыхает втихаря. Шпионы — они такие: прикинутся паинькой, а потом, между делом, и нож в доверчивую спину. Нам ли, гэбэшникам, этого не знать!

М-да. Веселенькая атмосфера нашей конторы дает уже вполне ощутимые результаты травмирования моей детской психики. Так сказать, налицо типичная профессиональная деформация ― получите и распишитесь! Вот так и вырастают… Феликсы Эдмундовичи, которых потом, яростно гикая, сносят с обтоптанной и благополучно обжитой площади.

Впрочем, в данном конкретном случае моя бдительность и недоверчивость более чем уместны. Славик в нашей малолетней компании ― самый подозрительный тип. Во-первых, потому что чужак, а во-вторых, мотив-то только у него и присутствует! Если, конечно, не считать правдолюба Генку. Но у того алиби, как мы выяснили. Слабенькое, если честно, но… хоть что-то.

Какой мотив?

А простой! Две противоборствующие дворовые группировки. Что делает агент? Правильно ― дестабилизирует вражеский лагерь. Занимается вбросом фейковых ужастиков. Задурманивает неискушенные мозги, и без того склонные к самозахламлению, если можно так выразиться. Это же как заманчиво может показаться ― высветить вражескую рать в дурацком свете, провести ее на мякине и выставить нас идиотами на суд людской.

Вроде все логично.

Изъянчик только один небольшой образовывается в этих рассуждениях. Озвученная мною выше схема предполагает… широкую гласность, как минимум, и прения сторон, как максимум. Иначе зачем вообще нужна была эта подстава? Втихаря похихикать? Скрутить кукиш в кармане? Глупо.

Впрочем, как ни рассуждай, пора уже встретиться с этим рыжим загадочным типом.

― Здрасте, баб Маня! А Славик гулять выйдет?

У бабушки Славика ― свой домик и небольшой сад за ним. Все это территориально под юрисдикцией нашей дворовой группировки, поэтому, как упоминалось раньше, Рыжему дозволяется с нами тусоваться. Хотя по субботам он исправно дерется на стороне своего двора. То бишь против нас. Такие вот дипломатические коллизии.

― Хтой-то там? Витюша, ты? Да ты проходи, проходи!

Реально достали эти бабки со своей любовью!

Чем я им так приглянулся? Звезда валокординовой тусовки. Эталон идеального «внучика». Тьфу!

― Да я к Славику, баб Мань. Хотим на великах погонять.

― Таки Славика нету. Он нынче у матери ночует. Дом знаешь?

― Да знаю…

А сам «на автомате» отметил ― «у матери», значит, бабка для этой женщины ― свекровь. Иначе было бы «у мамы». И отца, скорей всего, нет — тогда было бы «у родителей». Начинаем понемногу собирать информацию об объекте.

― Так ты пройди, коли хочешь. Я тебя «грибом» угощу.

Кто не знает, «гриб» ― это напиток.

Полное название ― «чайный гриб». У некоторых очень вкусно получается, правда, к бабе Мане это не относится. Она об этом, к сожалению, знает, поэтому постоянно экспериментирует с ингредиентами начальной субстанции, а результаты выживания дрожжей и уксуснокислых бактерий тестирует на ком придется.

― Не, спасибо, баб Мань. Не хочу я пить. До свидания. Пойду Славика поищу.

― Ну, пойди, пойди, родимый. А я тут сейчас падалицы немного соберу. Бродит уже…

Мысленно пожелав здоровья будущим дегустаторам великолепного напитка, я благоразумно удалился. Путь мой теперь лежал в направлении вражеской территории.

Ну как вражеской…

Вообще-то на самом деле все не так ужасно, как звучит. Или как это можно себе представить. Ну да, чужаков, собственно, нигде не любят, но только у нас это было доведено до какой-то сюрреалистической игры. И я вам скажу, игры не особо кровожадной, чем-то похожей на игру в «Пираты» или в «Гражданскую войну». Заметьте, даже не в «Отечественную», потому что наших противников считать фашистами ― это уж перебор. «Козлами» — это куда ни шло, а фашистами… зачем же обижать людей напрасно?

― Эй, Костян! Славку Рыжего не видел?

― Булка? Ты чего, оборзел? Это наш двор!

― Да знаю я! У меня дело к Славке. Важное.

― А. Так он на этой, санап… как ее… пидем… значит… станции. С пацанами.

― Чего он там забыл?

― А там сегодня баранов новых привезли. Они хотят шерсти с них нарезать.

― Зачем?

― А… Короче, Булка! Тебе какое дело? Ты вообще… давай, вали отсюда!

― Все, Костян, все. Удаляюсь. Восстанавливаю вашу экстерриториальность. И суверенитет.

― Су… тет… Чего говоришь-то?

― Проехали.

Санэпидстанция, значит.

Иногда туда привозят телят, иногда гусей, один раз даже привезли огромного коричневого индюка, который шикарно клокотал на свист или какой-либо другой громкий звук. Сегодня, значит, бараны. Прививки, что ли, из них делают?

В любом случае эта станция ― наш общественный зоопарк. О появлении новых питомцев моментально становится известно всем, и местная шпана считает своим святым долгом посетить несчастных жертв медицинских опытов. Поддержать морально, а может быть, и подкормить чем-нибудь, что жесточайшим образом пресекается стареньким и медленно передвигающимся сторожем, который по умолчанию признан не очень опасным для общества существом.

Территориально этот стихийный зоопарк не принадлежит никому, поэтому считается демилитаризованной зоной. Здесь обычно не дерутся, адреналина и так хватает и от грозного на вид, но беспомощного сторожа, и от впечатлений соприкосновения с живой природой.

― Эй, чабаны! Хорош баранов стричь. Где Славка?

― Булка! Ты чего орешь тут? Сторож услышит!

― Славка, спрашиваю, где?

― Живот у него заболел. Вон там, за забором… сидит, думает, гы-гы!

― Я вот сейчас ужо вам! Кому солью задницу прострелить?

― Пацаны! Стрем!! Сторож проснулся!!!

― Я тебе сейчас дам «проснулся», шельмец! Кто тут спит? А ну стой!

― Булка! Урод! Из-за тебя все! Только попробуй теперь к нам во двор зайти…

― За тем забором? Подожди, дед. Славка, спрашиваю, за тем забором?

― Не, за вон тем, дальним. Ну все, капец тебе!

― Я тебе сейчас дам «подожди»! Вот ужо погоди… стой, стало быть, стрелять буду!

― Все-все, убегаю уже. Гляди! Ой, боюсь-боюсь. Тикаю без оглядки!

― То-то же! Шпана…

Подгоняемый сторожем, который чуть ли не в спину мне тыкал дулом старенькой безобидной двустволки без бойка, я неспешно взобрался на высокий забор и горным орлом оглядел окрестности. А не видать Славки-то!

Где же ты, жертва гриба чайного?

Вон там, справа, что-то кусты нехарактерно вздрагивают. А ветра нет. Штиль тут у нас, сеньоры пираты.

― Славка! Это ты там?

― Ы-ы-ы!

― Понял, понял. Слышь? Я тут на тропинке подожду. Разговор есть.

― Фу-у-ух!

― Поздравляю. Я тут, на лавочке. Возле будки. О! Псина. Привет, псина. Ай!!!

― Булка! Ты, что ли? Там собака… придурошная… осторожно… Фу-у-ух…

Укусить не укусила, но зубами клацнула так, что сердце в пятки ушло. Хорошо, что хоть на цепи. И ведь не тявкнула даже. Только высунулась, и сразу за ляжку! Спасибо реакции, увернулся. И отпрыгнул вовремя.

За кустами мелькнула рыжая голова.

― Привет, Булка. Меня искал?

― Слышь, Славик! Ты… это… руку-то мне не тяни, не стоит. Давай без объятий на этот раз. Лады?

― А, ну да.

― Болит живот-то?

― Ага. Ноет.

― Ну, до свадьбы заживет. Давай прогуляемся.

― Давай.

Мы вышли на тропинку и, не сговариваясь, одновременно сделали «рожу» коварной псине, недобро поглядывающей на нас из своей будки. Псина, наверное, впечатлилась от нашего «синхрона» и негромко зарычала в ответ, глухо и утробно. И, между прочим, совершенно не страшно ― на цепи ведь! Бодливой корове рогов богом не дадено.

― Тут вот какое дело, Слав, ― начал я издалека, ― спросить просто хотел, чего ты думаешь про ту ночь? Ну, когда Димона повязали?

Рыжий вздохнул выразительно, прислушался к эволюциям, происходящим у него в животе, и выдал:

― Думаю, ваш Генка набрехал все про девчонок. ― Вдумчиво говорит, рассудительно и весомо, не забывая при этом поглядывать на близлежащие кусты — мало ли, вдруг срочно понадобятся. ― А чтоб за задницу его не взяли (тут Рыжий сделал еле заметную паузу, чтобы очередной раз прислушаться к собственному организму: предмет-то упомянут животрепещущий), подговорил кого-то. Ну, чтоб напали на нас ночью. И стрелки они же нарисовали. А мы ― в подвал, остался наверху только ваш Димон. Вот ему и досталось.

Ну что ж. Достойная версия. И изложена грамотно.

Будь Славик при ночных делах — сейчас бы тужился (двусмысленно прозвучало), доказывал бы мне теорию существования черных налетчиц. Благо факты располагают. Ан нет, пошел по менее очевидному, но более логичному пути. Респект!

Впрочем, есть еще опасность двойной игры. Маловероятно, конечно, в силу малых лет, но все же…

― А ты сам никому не говорил о нашей встрече в полночь? ― спросил я в лоб. ― Может, случайно проболтался?

― Не-а, ― беспечно отмахнулся Славик. ― Я просто сначала вашему трындуну поверил. Ну, про девок. А потом врубился, но уже… пообещал же прийти. Вот и пришел. А говорить кому-то… нет. Подумали бы ― дурак какой-то. Повелся…

Нескладно, но понятно.

И опять ― логически стройно. Как специально себе алиби клеил. Даже подозрительно. Да, блин, ему только восемь лет! Сколько же можно их переоценивать? Достойных же ты себе противников выбрал, нештатный агент безопасности!

― А что у тебя за нитка на руке? ― Новые подозрения вспыхнули с особой силой. ― Это что за браслетик? Фенечка?

Славка пренебрежительно фыркнул.

― Ты че? «Хиппарей» не знаешь? Это же нитка на желание! Видишь, два цвета? Желтый и красный. Красный ― сбудется, желтый ― нет. Смотри, царапина у меня здесь, сам сделал! Царапина показывает на красный — значит, сейчас сбудется!

― Чего сбудется? ― спросил я, ошалев от этой грандиозной теории.

― Да что угодно! ― разгорячился Славка, поражаясь моей дремучести. ― У меня сейчас было желание, чтобы… живот перестал болеть. Так он почти уже не болит!

Охренеть! Так вот как ты выглядишь, панацея от всех бед!

― А если я такую же хочу? ― поинтересовался я. ― Где взять?

― Так у тебя же есть! ― обрадовал меня глазастый рыжий. ― Вон, на левой руке. Только цветов больше. Давай, царапай руку. Хочешь, я тебе поцарапаю?

― Не хочу. Она для… других целей. Я имею в виду… нитка эта.

― Ну, не знаю. Богдан говорил, она желания исполняет.

― Стой!

Не вспугнуть!

Мы уже подошли к проезжей части, за которой начиналась территория Славкиных однополчан. Там уже спокойно не поговоришь, начнут приставать эти территориальные экстремисты.

― Давай присядем тут на ступеньку, ― отвел я Славку от дороги, заставил сесть и только после этого вкрадчиво спросил. ― Какой такой Богдан?

― Ну, Богдан! Брательник Андрюхин. Двоюродный. Хиппарь. Он работает в Херсонесе, на раскопках.

― Какого Андрюхи? ― терпеливо поинтересовался я. ― Лысенко?

― Ага! Лысого, с нашего двора. Он еще в музыкальную школу ходит. На барабаны! Прикинь? На барабаны!!! Нормальная музычка?

― Так, здесь понятно, ― остановил я его восторги, ― сколько лет этому Богдану?

― А я почем знаю? Взрослый почти.

― Почти?

― Да не знаю я! Взрослый.

― А ты где с ним встречался?

― На Херсонесе и встречался. Там недалеко от колокола беседка есть, все наши пацаны и собираются. Да и не наши тоже. Со всего города. Мы там «хиппуем».

― Чего вы там делаете?

― Ну, песни поем. Иногда танцуем. Богдан показывал, как Космосу молятся. Смотри, у-м-м-м-ма! Аум-м-м-ма!

― Хорош! ― остановил я его. ― А драться там учитесь? Самбо там, каратэ, или еще чего-нибудь?

― Драться? ― задумался Славик. ― Не знаю. Раньше, кажись, учились. Только потом менты кого-то забрали, так они и перестали. Теперь только поют и молятся.

― Слушай, а где живет этот Богдан? В нашем районе?

― Не-а. Андрюха живет в нашем дворе, да ты его знаешь. А Богдан ― далеко, где-то на Летчиках. Или на Стрелке, точно не помню.

― А скажи мне, у этого Богдана ― волосы длинные?

― Длинные.

― Черные?

― Ну да.

― А он их завязывает в хвостик? Сзади? Фенечкой?

― Чем-чем?

― Да, блин, ниткой этой вашей, цветастой.

― Не. Нитка для другого. Она «на желание». Два цвета…

― Фу-ух. Пусть не ниткой. Пусть ― чем угодно! Он волосы в хвост завязывает?!

― Ты чего кричишь-то? У меня аж живот заболел. Ну вот, конечно. Смотри, нитка желтым цветом к царапине… сбилась… теперь желание не работает из-за тебя…

― Рыжий, зараза! Я тебе сейчас в лоб дам!

― Да завязывает! Слушай, мне домой надо! У меня это… мама, наверное, беспокоится.

― Иди уже... Последний вопрос только.

― Ну.

― Фамилия Вуйчик тебе говорит что-нибудь?

― Вуйчик? Ни разу не слышал. А кто это?

― Конь в пальто. Стартуй уже. А то не добежишь.

Только пятки замелькали под рыжими патлами.

Богдан, значит…

Неужели все так просто?

Глава 11 Романтический вечер

Перекусив в буфете Дворца Пионеров, я вернулся в наш любимый спортзал и в гордом одиночестве, хотя и не без комфорта, расположился на излюбленном диване. Надо будет посетить Херсонес. Завтра скорей всего. И без взрослых напарников. Попробую внедриться в эту хипповую братию, раз там детей много. Дети Индиго? Почему бы и нет. Поют, к Космосу взывают, вместо того чтобы металлолом с макулатурой собирать. Явно не от мира сего детишки.

Да! У меня же сегодня свидание.

Сразу с двумя подругами! Потенциальными. И время уже подходит.

Не пойду, конечно. Или… все-таки схожу ― попрактикуюсь в технике скрытого наблюдения. Возьму под «колпак» место предстоящей романтической стрелки. Будем считать, в качестве полевого тренинга, все равно делать нечего.

А что? Домой идти не надо ― в «пионерлагере» сейчас числюсь, а времени свободного ― вагон. Вообще-то на вечер была запланирована тренировка с Козетом, но у того появились гораздо более важные дела ― выяснилось, что Ирина возмутительно пренебрегает личной безопасностью и перемещается по городу (как неожиданно выяснилось) совершенно одна! Вопиющая легкомысленность! Этого Сан-Саныч больше впредь допускать был не намерен. Поэтому в данный промежуток времени он, скорей всего, тащится вместе с Ириной в архив через центр города и, к гадалке не ходи, занудно бубнит о возможных опасностях и катаклизмах, поджидающих наивную девушку за каждым поворотом судьбы.

Ключевое слово ― «наивную». Ага.

Говорю же ― новая реальность. Со своими минусами и плюсами. Свободный вечер ― это плюс. Правда, заняться нечем… Минус? Не знаю даже. Сейчас прогуляюсь, а жизнь покажет.

К зеленому склону, где всего пару дней назад мы с пацанами наслаждались Генкиными фантазиями, я подошел за полчаса до назначенного времени. К концу дня слегка посвежело, привычная жара спряталась за набежавшими неизвестно откуда тучками, которые у самого горизонта упрямо пытались зажать «в коробочку» уходящее на отдых вспухшее солнце, разумеется, обламывались в своем злопыхательстве, отчего вынуждены были сами тревожно пылать ярко-багровыми сполохами. Было еще светло, но с восточной стороны уже угадывалось смутно-тревожное зарождение вечернего сумрака, несмотря на то что время считалось еще «детским». Это все тучки, будь они неладны.

То есть, конечно же, нет!

Наоборот, тучки ― молодцы: я ведь сейчас прятаться собрался! На близкий контакт с малолетними «обаяшками» что-то не тянуло. Полюбуюсь со стороны на их ожидания и предвкушения, зафиксирую разочарование и досаду, отслежу перемещение к месту их жительства, и… можно на базу. Чаи гонять в гордом одиночестве.

Завтра, кстати, еще надо не забыть ― ночью на пустыре мнимая встреча с несуществующими атаманшами так называемой банды. На которую я «зарядил» Генку-дезинформатора. Обязательно надо поприсутствовать. Усечь, так сказать, круг подозреваемых соучастников в том ночном розыгрыше. Не слезу я с вас, ребята, пока не докопаюсь до истины.

Хочу аф-фтора!

Рыжего Славика из числа подозреваемых пока вычеркиваем. Как и Гендоса. Куда направить усилия в моем негласном расследовании, поглядим завтра — все зависит от того, какие события проявятся на пустыре. Или вообще ничего не проявится…

М-да… вечереет вообще-то. Где же эти…

А! Вон, кстати, они, подружки дней моих суровых!

Точнее ― подружка. Одна. Та, которая более крупная. И… менее привлекательная, мягко говоря. Как ее? Снежана? Милана? А, Анжела! Как мог забыть? Имя почти нарицательное.

Так. Вышла на хорошо просматриваемое место и крутит головой. Меня, стало быть, ищет. Алчет. Жаждет встречи. А где, интересно, та, которая помельче? И посимпатичнее? Полина, кажется? Да, Поля. Не видать. Это что, меня игнорируют? Статью не вышел? Меня тут что, обидеть хотят? Ах ты, коварная девочка Полина! Так-так-так…

Тьфу ты! Ну я и тормоз!

Меня же «распределили»! Ну да, скорей всего, состоялось целевое производственно-техническое совещание, и коллегиальным путем мою бренную тушку предназначили… Анжеле, которая в данную секунду уже начинает проявлять первые признаки нетерпения. И раздражения, судя по нервическому вышагиванию по квадрату. Упаси бог мне сейчас явиться пред ее очи!

У пигалицы явные задатки стервозного характера, насколько я помню. Порвет! Как минимум, за то, что на свидание явился после дамы. Дама, к слову, не опоздала ни на минуту, вопреки расхожему стереотипу. Или он позже станет расхожим? В этом времени, видимо, точность все еще считают «la politesse des rois», вежливостью королей. Даже малолетние представительницы слабого пола…

Очень медленно, стараясь лишний раз не хрустнуть сухой веткой, я задом начал погружаться в густую зелень листвы, испытывая острое желание и самому по возможности малость позеленеть.

Анжела вдруг перестала нетерпеливо топтаться на своем пятачке, остановилась, замерла и… вдруг пристально глянула в мою сторону. От неожиданности я даже слегка вздрогнул. Вместе с окружающими меня длинными ветвями кустарника.

Да что это такое? Я что, боюсь этой пигалицы? Да черта с два! Вот захочу сейчас — и пойду вперед! А захочу ― назад. Ну да, точно, хочу назад. Вполне осознанно и абсолютно… независимо. Вот и иду назад ― спиной вперед, аккуратно и… чуть дыша. Скорей всего, девочка просто вспомнила, в каком месте в первый раз увидала наше велосипедное братство, и посмотрела туда ― мы как раз на этом склоне и сидели, слушали враля Генку. Высматривает, понимаешь… вчерашний день.

Ладно, прощай, Анжела.

Даст Бог, не свидимся больше. А где ты живешь, мне вычислять вовсе и не обязательно. Я и так уже натренировался… до чертиков.

Предусмотрительно оставив между собой и «объектом наблюдения» густую стену кустарника, я развернулся и шмыгнул в противоположный от Анжелы проулок.

Все?

Нагулялся, бродяга? Марш теперь на базу ― прыгать в одиночестве по татами и пить поздний чай.

Что там за шум за поворотом?

― Отдай! Отдай, говорю!

― А ты забери!

― Сява, лови!

Детские голоса. Разрезвилась мелочь пузатая на ночь глядя. Устроили тут гвалт.

― Отдай! Отдай, скотина позорная!

Ого! Оригинально.

Между прочим, из всего хора ― самый писклявый голосок. Может, матом сейчас загнет?

― ..., ... твою ... ... ... !

Упс. Накаркал. Дословно озвучивать не буду.

Я беспечно вырулил за поворот и… обнаружил недостающее звено в моей романтической коллекции. Тихоня Полина! Собственной персоной! В обществе подрастающих маргиналов, численностью аж в три лица. И возрастом от восьми до десяти лет. Незнакомые мне экземпляры. Не местные, что ли?

Пацаны стояли треугольником и с гоготом перекидывали друг другу холщовую сумку, которую я раньше видал у Полины. Девчонка взъерошенным зверьком металась между дылдами на полторы головы выше нее и яростно костерила своих обидчиков. И по папе, и по маме, и по… а вот такого даже я не слышал!

― Эй! Шпана пехотная!

Почему «пехотная», сам не знаю. Вырвалось вот. Да меня все равно не услышали, увлеченные действом. Лишь Полина покосилась между делом и вновь отчаянно ринулась к очередному захватчику.

― Отдай, ... ушлепок майонезный! Кому сказала? Ты, дефективный ... с разорванной ... ... ...!

Классно! Может быть, не вмешиваться? Постою, послушаю, глядишь, пробелы в своей лексике восполню. М-да. Жалко, что воспитание не позволяет ― нельзя же так обижать девочек! Тем более в моем присутствии...

― Пацаны! Эй! Але! Меня слышат? Здесь я! Давай, завязывай тут… дисциплину хулиганить!

Теперь на меня оглянулся самый здоровый из троих. Не на полторы головы, конечно, выше, но… мне и одной хватит.

― Те че надо? Я не понял! Ты кто такой?

Ага! Знакомая формула. Помните? «Ты понял, я не понял». Приглашение на «разборки». Вызов. Перчатка по сусалам.

Скучно, девочки.

― Кто я такой? А я тут… Паниковский. Который Михаил Самуэлевич. Великий слепой. И губернатор острова Борнео. А ты кто? Да! Ты кто такой, я спрашиваю? Наверное, Шура Балаганов? А вы знаете, Шура, как я ловлю гуся? Я убиваю его как тореадор ― одним ударом.

― Чего? Какого гуся?

Полина неожиданно хихикнула и, воспользовавшись неразберихой, с неожиданной силой вырвала свою сумку у одного из зазевавшихся потомков сыновей лейтенанта Шмидта.

― Гуся? Да того самого, который вам не товарищ, молодые люди. Всем троим. Будьте так любезны, оставьте девочку в покое. Как Губернатор вас прошу...

Главный агрессор тут же скроил устрашающую тревожно-озабоченную мину ― тоже непременный атрибут предстоящей драки:

― Я не понял! ― и характерное движение головой вперед во время озвучивания ударной гласной «о». ― Тебе че надо?

На следующей ударной гласной обычно производится первый толчок рукой в грудь. Первый залп, так сказать, грядущего генерального сражения. Из орудий главного калибра.

Я же от этого толчка просто увернулся, дернув левым плечом назад.

Залп оказался холостым.

― Я говорю, тебе че надо?

Второй толчок. Первый не состоялся, а физический контакт тел, непосредственное соприкосновение враждующих субъектов крайне важно в силу старинных уличных обычаев и неписаных алгоритмов. Теперь я дернул правое плечо назад. Рука незадачливого противника вновь толкнула воздух. И еще раз. И еще…

Это для нападающего плохо. Очень плохо.

Судите сами: за спиной находятся два товарища, которые с каждой секундой стремительно превращаются из единомышленников в свидетелей разворачивающегося позора. И это ― не говоря уже о мелкой пигалице с сумкой, несостоявшейся жертве, которую буквально секунду назад так весело тащили на алтарь банального самоутверждения.

Поэтому нужно разозлиться. И психануть. И смести с лица Земли неожиданно возникшую проблему, которая на глазок явно гораздо слабее. По крайней мере, на голову ниже. А значит, точно слабее!

― Да ты… че те надо!!!

И сильный толчок уже двумя руками.

То, что коряво прозвучало, ― не в счет. Небольшой вербальный сбой отработанной программы. Мы же злимся! Слова просто не поспевают за мыслью. Главное ― результат.

Да только результат был катастрофически обратным.

Я позволил ладоням расстроенного в самых своих лучших чувствах лидера соприкоснуться с моей грудью, даже слегка подхватил его руки «под локоток», чтобы, упаси Бог, не оторваться. Сам же просто мягко упал на спину, потянув на себя рассерженный организм, и без того уже стремительно двигающийся вперед. А чтобы ему легче было перелетать через неожиданно возникшее препятствие, просто подставил ногу, уперев стопу где-то в области солнечного сплетения начинающего акробата.

Как правило, в таких ситуациях очень опасаюсь риска травматизма. Не своего, разумеется. Боюсь излишне травмировать того, кто нападает. Техника, которую без малого год Козет втискивает в меня всеми правдами и неправдами, по сути, очень опасна на улице. Если дать ей волю ― она надежно выведет из строя любого нападающего.

Да только оно нам надо?

Поэтому во время сего знаменательного перелета инородного тела через мою голову я ногой слегка подправил траекторию снаряда в сторону зеленеющей за моей спиной обочины дороги. Да, там должно быть чуть мягче.

Снаряд с хрустом врезался в заросли «вонючки». Простите, айланта. Или сумаха, как его изредка у нас называют. Как бы ни называли, пахнет он… впрочем, на любителя.

Любитель, рыча, крушил кустарник и безнадежно пытался восстановить вертикальное расположение в пространстве. Чувствовалось явное стремление к реваншу. Ведь этот шикарный полет ― недоразумение? Почему всегда одного раза недостаточно? Национальная особенность? Славянское упрямство? Не знаю…

В это время второй по росту обидчик маленьких девочек приблизился ко мне на самую короткую дистанцию и со словами «Ты че? Я не понял!» (нет, вы слыхали?) также попытался толкнуть меня в грудь. Вот дался им этот толчок!

Я, даже не особо разворачиваясь, просто схватил заместителя атамана за большой палец тянущейся ко мне руки и слегка повернул его в обратную сторону от направления произрастания. Нежно. Чтобы не дай бог не сломать.

― Уй-уй-уй, больно! Больно же! ― запаниковал нападающий. ― Все-все-все, оставь, не буду больше!

Дети.

Я отпустил многострадальный палец. Парень резво попятился задом подальше от места событий. Между прочим, треск в кустах вонючки по непонятной причине прекратился. Точнее, превратился в деликатный шорох.

― Все, пацаны, разошлись! ― резюмировал я. ― Будут вопросы — ищите Старика. Жду на Коммунистической (улица, где находится наш двор). Полина, пошли.

В принципе, конфликт исчерпан. Есть еще третий организм, зам зама. Да только третий в таких ситуациях почему-то никогда не нападает. Это похоже на статистическую закономерность: в любой команде всегда есть «слабое звено». Почему бы ему не быть третьим?

Третьим лишним.

Глава 12 Папа вам не мама

― Испугалась?

Идет, молчит, чудо пучеглазое. Слова не выдавишь! Хлопает бестолково на меня своими… озерами. Кукла, да и только! Вот ведь настрадаются несчастные пацаны лет эдак через семь-восемь, а то и раньше. Блин, а меня вот сейчас угораздило! Не к одной, так к другой в лапы.

― Я спрашиваю, ты испугалась, Полина?

― Не-эт, ― прошептала она еле слышно.

Да что же это такое?

Вот что у нее с голосом? От природы такой тихий? Что-то не верится! Интересно, кого это я буквально пару минут назад первой услыхал метров так за сто? И реплики, между прочим, не были такими вот односложными, как сейчас. Может, она в шоке?

― Ты в порядке? Эй! Сколько пальцев я сейчас показываю?

Она глянула мимо пальцев на меня, и мне сразу почему-то вспомнилось: «Дядя! Ты что, дурак?» Ну да, кто еще тут в шоке ― надо разобраться. Смущенно хмыкнув, я почесал пятерней в затылке.

― Давай, короче, провожу тебя домой, чтобы не обидел кто еще. Шагай за мной…

― У тебя футболка порвана, ― неожиданно спокойным голосом внятно и ровно сказала девчонка. ― На спине. И кровь чуть-чуть. Наверное, ссадина.

― Да? ― Я попытался заглянуть себе за плечо. ― А я и не чувствую ничего.

Кстати, почему люди в таких ситуациях всегда вытягивают шею, безнадежно пытаясь рассмотреть собственную спину? Ведь это по умолчанию невозможно. Для тех, кто не увлекается флексингом. Все равно ведь тянемся!

― Увидел?

― Что?

― Царапину. На спине.

Это что, сарказм? Мне кажется, или она действительно прикалывается? Ей что, то же самое пришло в голову, что и мне? Странно.

― Пустяки, ― отмахиваюсь я и вдруг с ужасом замечаю, что в моем поведении начинает нежданно проявляться… крутой «мачо», этакий бесшабашный ковбой-рейнджер, знаменитый меткостью пальбы из кольта и стрельбы… глазами. ― До свадьбы заживет. Вообще-то бывало и похуже.

― Расскажешь? ― тут же уцепилась Полина и вдруг… доверчиво сунула свою мягкую ладошку в мою руку.

Я оторопел. Скажу больше: оторопели оба в моей голове ― и ребенок, и взрослый. Первый явно был не готов к сближению с ровесницами, а второй… да, блин, я себя сейчас старым извращенцем почувствовал, подглядывающим на детском пляже за переодевающейся детворой. У меня внучка почти ее возраста!

Кошмар!

Тем не менее, отдергивать руку как от раскаленного прута было глупо. Я решительно сжал малюсенькие пальчики, стараясь несильно их травмировать, и ускорил шаг.

― Может, и расскажу… когда-нибудь, ― буркнул, отмечая со злорадным удовлетворением, как «сдувается» показушный ковбой-обаяшка, ― ты говори, куда идти-то. Я ведь не знаю, здесь направо?

― Ага. Потом прямо, и там дом в конце улицы. Слева. С блестящей крышей.

― Анжела говорила, что ты в гости приехала?

― Да. К маминой подруге, тете Тане. Они с мамой вместе в Киеве учились, в педагогическом.

― Так у тебя мама учительница?

― Да нет. Она институт бросила. Давно. Из-за папы. Они познакомились на Андреевском спуске, в духовной общине. Там люди вместе выступали за свободу и против войны.

― Какой войны? ― не понял я. ― При чем здесь война? Мы же ни с кем сейчас не воюем.

― Да любой войны! Вообще. Мир во всем мире! В общине девиз был «Занимайтесь любовью, а не войной». Непонятно?

От неожиданности я фыркнул.

Да, с этой пигалицей не соскучишься. Она сама хоть понимает, что ляпнула? Вряд ли.

― Хиппи, что ли? ― сообразил я. ― А! Вон откуда твоя хрене… то есть… фенечка!

Я покрутил левой рукой у себя перед носом.

Теперь становится понятным происхождение и холщовой сумки с бахромой, и кучи разного рода бусиков и браслетиков в прикиде моей нечаянной спутницы. И опять вольное племя свободных людей. Единение с природой и все такое прочее. Что-то часто они стали мелькать на моем горизонте. А ведь в Союзе власти их не особо-то и празднуют! Специально, конечно, не преследуют, но и… бесплатными талонами отоваривать не торопятся.

― Браслетик на счастье, ― убежденно сказала Полина, ― он к тебе силы Космоса привлекает. Кто его носит, на того мать-Природа по-доброму смотрит. Ну и помогает, чем может. С хулиганами же тебе помогла?

― Ну, коне-эчно! ― скептически протянул я. ― Только матушка-Природа мне и помогла! «Берегите, люди, природу… мать вашу!» И она вас будет… лелеять за пазухой.

Вот дурочка малолетняя!

Родители ― уроды, загадили мозги ребенку с малых лет, а ей еще жить да жить. Говорю же ― религию можно соорудить из чего угодно, вся беда ― в степени фанатизма. Как в нашем веке стало модно говорить ― «упоротости». Вот вам пример типичной «упоротой» девочки. Аж жалко!

― Вот мы и пришли, ― сказала Полина, останавливаясь и забирая свою ладошку из моей, ― а тебе действительно помогла мать-Природа. Дала тебе ловкость и храбрость. И умения разные ― как драться, как защищаться, как слабым помогать. И не только из-за моей фенечки. Просто ты хороший. Чистый и добрый. Особенный! Вот тебе Космос и помогает.

Вот это да!

А ведь это аргумент. Не какой-нибудь пустой лепет сопливой девчонки, а вполне весомый и здравый посыл. Тоже, конечно, из «упоротой» обоймы, но… не без логики. Своеобразной, эзотерической, но ― логики! Интересно, она сознательно это выдала или повторяет, как попугай, «мудрости» хиппующих родителей? Скорей всего, второе. Но все равно ― любопытно.

― А ты с родичами сюда отдыхать приехала? ― спросил я, заинтригованный донельзя.

Девчонка отрицательно замотала головой.

― Мама меня на поезд посадила, а здесь на вокзале встретили. А папы нет.

Мама ― оторва! Восьмилетнюю девчонку ― одну на поезд. Ну и ну! «Хиппи», одно слово. Безбашенные!

― Папа умер? ― деликатно поинтересовался я.

― Нет. Он пропал.

И замолчала, спокойно глядя на меня.

Неожиданно я ее «почувствовал». Точнее ― понял, чего она ждет. И молчит выжидающе. Если я сейчас в ответ тоже промолчу, ― разговор окончен. По всей видимости, для нее неприятный и тяжелый разговор. Если спрошу, то она скрепя сердце ответит. Из вежливости, из соображений хорошего отношения ко мне, из благодарности за защиту ― в любом случае ответит, как бы ей этого ни не хотелось. То есть ход как бы за мной. И почему-то у меня появилось смутное, но навязчивое ощущение, что меня… проверяют. На вшивость.

Фу! Бред какой-то! Девке не больше восьми лет. Что за тесты?

Тем не менее, не буду трогать эту тему. Что-то мне подсказывает ― не надо, ее проблемы ― это ее проблемы.

Ну чего стоим, чего ждем? Вот же чудо упоротое.

― Тебе домой не пора? ― слегка невежливо поинтересовался я. А, собственно, чего церемониться с этими малявками?― Скоро темнеть уже начнет. Спать не пора? Вот как влетит тебе от тети Тани!

Захлопала обиженно глазами.

А ты как думала, девочка? Жизнь состоит не только из розовых фантиков и пестрых фенечек. Надо уметь разочаровываться. Впрочем, что я о ней знаю? Как минимум, безотцовщина. Да мамаша — скорее всего, полусумасшедшая хиппи. Сто раз себе повторял ― не суди, да не судим будешь.

― Мне нельзя рано спать ложиться, ― пролепетала девчонка, ― я умереть могу.

― С чего бы это? ― опешил я.

― Болезнь такая. Не стану говорить, как называется.

Что за ерунда?

Не бывает такой болезни. Снова детские выдумки? Психологи считают, что такое бывает из-за недостатка в семье любви и внимания. Если так рассуждать, нашего Гендоса-фантазера дома родичи терпеть не могут. А, точно! То-то он недавно про батин ремень что-то там вспоминал. Потирая при этом задницу…

Вот так! Нельзя бить детей, родители. Вы так отталкиваете от себя своих собственных чад и стимулируете их на всякие дикие фантазии. Которые неизвестно чем могут окончиться.

― Ладно, не обижайся, ― сжалился я, ― если хочешь, давай погуляем завтра, на пляж сходим. Можно даже на дикий! На Фиоленте была хоть раз?

Отрицательно замотала головой.

Опять «говорилка» сломалась? Ох, уж эти нежности! Черт меня дернул связаться с этими… розовыми соплями. Действительно, не хотел тренироваться ― так лучше бы вечером на море сходил. На Хрусталку, к примеру, пока ее в гранит и бетон не одели. Тоже дикий пляж, чистый и живописный, и в самом центре города! Так нет же, захотелось, блин, последить, поохотиться, следопыт хренов!

― Ладно, Полина, выше нос. Будем считать, что договорились. Когда мне прийти?

― Приходи в полдень. Сюда. Я буду ждать.

Еще одно свидание, будь оно неладно! Да ты у нас Казанова, юный дед! Виртуоз управляемой шизофрении. А тебя к детям вообще-то можно подпускать? Ошибка природы?

― Приду, ― заверил я свою новую подругу, шикнув на самого себя внутри.

Разговорился больно, голос ты наш внутренний! Дуэт старого и малого. Я, кстати, все больше и больше ощущаю себя кем-то третьим внутри самого себя. Чуть-чуть взрослый, чуть-чуть ребенок, а в итоге…

Кто я? Кто ты, «третий, не лишний»?

― Мне помощь твоя очень нужна, Витя, ― неожиданно сказала Полина.

― Конечно, ― промямлил я, толком не врубившись, что происходит. ― А что нужно?

― Нужно найти моего папу, ― просто заявила девчонка. ― И спасти.

― Всего-навсего?

― Да.

― А… м-м-м… Данные его, особенности, приметы там… есть все это?

― Есть примета, главная.

― Ну, какая?

― Он из БУДУЩЕГО.

― А-ап…

― Я завтра все расскажу.

Развернулась и убежала в дом.