Фарватер Чистилища "Лайт"

Пролог

Пятница, четырнадцатое октября тысяча девятьсот пятого года. Утро в Вестмарке шло строго по расписанию.

Драгутин фон Грубер, старший советник городских паровых сетей, расстегнул тугой воротник. В кабинете жарко натопили. Суконный жилет с маленькой костяной лупой в кармашке давно висел на гнутой спинке кожаного кресла.

На дубовом столе лежал свежий, пахнущий типографской краской выпуск газеты «Вѣстникъ Сѣвернаго Синдиката», прижатый бронзовым кузнечным молотом. Справа на круглой подставке, к которой прямо из стены подходила медная трубка с горячим паром, дымилась оловянная кружка чёрного кофе. Рядом на фаянсовом блюдце лежал надкусанный рогалик, щедро посыпанный крупной серой солью.

Половину первой страницы занимал рисунок огромной башни с тремя кольцами над северным оврагом и крупный заголовок: «Къ полуденному пуску Главной Эфирно-Паровой Градирни въ Вестмаркѣ. Новая эра даровой силы пространства».

Драгутин стянул золочёное пенсне и потёр воспалённые от бессонной ночи веки. Вслух перечитал последние строки статьи, по старой привычке мешая столичную речь с мягким сербским выговором покойной матери:

— «Отныне каторжный пот рудокопа и угольная копоть уходятъ въ преданіе вековъ...» Слава Господу, дожили мы до этого часа. Жаль, батюшка мой такого торжества не застал.

Он поднялся и подошёл к высокому стрельчатому окну.

Рывок совершили всего за столетие. Ещё дед Драгутина пахал землю на волах под Нови-Садом. Потом пришёл век огня и чугуна. Заводы опоясали Дол стальными рельсами, построили котлы невиданной мощности. Часовщики «Братьев Фогель» научили бездушный металл работать: заводные механизмы считывали команды по дырочкам на медных перфолентах, мели улицы Вестмарка, таскали грузы на пристанях Тагры, растирали порошки в аптеках.

Но у парового века имелся предел. Уголь в недрах не вечен, топки затягивают небо сажей, а пружина неизбежно лопается от износа.

— Детство нашего разума, — вполголоса произнёс фон Грубер, заложив руки за спину. — Жечь дорогой антрацит ради вращения колеса, когда само небо полно даровой энергии эфира, — дикость. Сегодня человек возьмёт чистую силу прямо из воздуха. Настанет век света и вечного движения!

За окном гудел праздничный город. По шестигранной брусчатке и тёплым бронзовым плитам катили двухэтажные латунные трамваи. По стенам многоэтажных домов скользили стеклянные кабины лифтов. На площади у ратуши собиралась пёстрая толпа: люди в суконных пальто, котелках и накидках теснились у оград, задрав головы к северному холму.

Там, в версте за обводным каналом, высилась Главная Эфирно-Паровая Градирня.

Исполинская решётчатая башня из тёмной стали и тёсаного камня подпирала низкие октябрьские тучи. Вокруг неё на разной высоте висели прямо в воздухе три громадных разомкнутых кольца из красной меди. Каждое — в три человеческих обхвата толщиной. У самого подножия мерно выплёвывали белые клубы пара разогретые пусковые котлы.

Драгутин оглянулся на стенные часы с тремя бронзовыми гирями. Стрелки на белой эмали показывали одиннадцать сорок. Сверху под стеклянным колпаком застыли у крохотной наковальни две позолоченные фигурки молотобойцев.

Праздник для горожан назначили на полдень. Но советник знал закрытое распоряжение дирекции: открыть паровые заслонки за двадцать минут, разогнать башню на полную мощность, чтобы с первым ударом курантов пустить даровой ток во все городские сети.

Фон Грубер опёрся ладонями о прохладный подоконник.

Над северным оврагом басовито ударил заводской ревун.

Тяжёлое нижнее кольцо Градирни тронулось по часовой стрелке. Среднее поплыло навстречу, верхнее двинулось наперерез. Из широкого жерла на вершине вертикально вверх выстрелил луч.

Небо прошил широкий гранёный столб белой энергии, похожий на монолит горного хрусталя. Грохота не последовало. Над черепичными крышами поплыл низкий, певучий гул, напоминающий звучание органа. Уличные фонари на эстакаде и бронзовый плафон под потолком кабинета вспыхнули ровным бело-золотым светом. По трубам отопления пробежала упругая дрожь — сеть наполнилась избытком силы. Воздух в комнате стал звонким, запахло грозой.

— Держит напор, голубушка! — выдохнул фон Грубер, щурясь на сияющую колонну. — Чистый поток пошёл...

Шла одиннадцатая секунда пуска.

Ровную грань светового столба резко изломило. Так от косого удара молота трескается на морозе перекалённая сталь.

Певучий гул сорвался в режущий визг. Белую колонну в небе скрутило штопором, снизу вверх зазмеились грязно-фиолетовые сполохи. Лампочка под потолком кабинета бешено замигала и раздулась синим шаром.

Драгутин приник к стеклу. Луч гнуло и корёжило под невидимой, чудовищной тяжестью.

Там, где изломанный свет упирался в воронку свинцовых туч, небо треснуло насквозь.

Сквозь сердцевину дрожащего столба к башне хлынули маслянисто-чёрные жгуты. Тёмная материя туго ввинчивалась в луч, сплеталась в плотные узлы, пожирая белизну и вытягивая тепло из самого пространства.

Автоматика Градирни ударила по тормозам. Три медных кольца сорвались в бешеное вращение. Многотонные обручи слились в сплошной огненно-рыжий вихрь, пытаясь магнитным полем отсечь бьющий с небес поток Тьмы.

От запредельного разгона по каменным фундаментам Вестмарка прошёл низкий, давящий на череп вой. Оловянная кружка с тонким звоном поползла по блюдцу. Во рту советника разлилась кислая горечь старой меди. Корни зубов пронзила сверлящая ломота.

Стрелки настенных часов сошлись на одиннадцати сорока двух. Правый золочёный молотобоец занёс молоточек для перезвона.

За окном верхнее кольцо Градирни лопнуло наискось, разбрасывая в тучи пылающие куски меди.

Исполинскую башню разорвало изнутри.

Взрыв не грянул громом — он одним выдохом вышиб из мира звуки. Уши залило мёртвой ватной глухотой. От расколотой башни поверх кварталов и реки разбежалась прозрачная волна. Шпили домов преломились, маятники часов и птицы в воздухе замерли на лету. Из разлома оврага вывалился угольно-чёрный купол. Тьма стремительно разрасталась, беззвучно проглатывая фабричные цеха, улицы и дневное небо.

Драгутин фон Грубер намертво вцепился побелевшими пальцами в дубовый стол. Дыхание перехватило ледяным спазмом, кадык судорожно дёрнулся.

— Я не понимаю... — беззвучно шевельнул он губами.

Золочёный кузнец на часах так и не опустил молоточек на стальную наковальню. Между одним ударом сердца и следующим, без огня, крика и единой капли крови Драгутин фон Грубер, тысячная толпа в котелках на ратушной площади, кондукторы в трамваях и миллионы людей по всей планете бесследно исчезли.

В пустом безмолвии кабинета остались лишь надкусанный рогалик с солью и остывающая кружка кофе на медной подставке.

Главы 1-3 Семьдесят шестой, вечер пятницы

Октябрьский дождь хлестал по мутным стёклам трамвая, превращая московские улицы в размытую серую акварель.

Я вышел на остановке у метро «Сокол», поднял воротник брезентовой штормовки и быстрым шагом пересёк двор, обходя глубокие лужи. В кармане плотной куртки лежали две нераспечатанные упаковки раунатина с дибазолом и розовый рецептурный бланк аптеки № 14 Фрунзенского района. Дефицитные лекарства, без которых материнское сердце могло не выдержать следующего скачка давления.

В прихожей нашей тесной квартиры пахло печёными антоновскими яблоками и резкой, тревожной горечью корвалола.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Девятнадцатилетняя Светка сидела на низком пуфике, вытянув длинные ноги в шерстяных носках, и со смехом пыталась приладить оторванную подошву к старому осеннему сапогу.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

— Лёшка, ну ты посмотри на это безобразие! — сестра помахала в воздухе отклеившимся куском резины, едва я переступил порог. — Фабрика «Скороход» объявила мне личную войну. Если ты не принесёшь с завода нормального резинового клея, завтра на лекцию в Строгановку я поеду босиком!

Мать, Анна Тимофеевна, неслышно вышла из кухни. Лицо бледное, под глазами залегли тёмные тени после вчерашнего гипертонического криза. Она вытерла руки о передник и с тревогой посмотрела на мои насквозь промокшие плечи.

— Раздевайся скорее, простынешь. Опять без зонта пошёл. Светка утром все ящики перерыла, квитанцию искала. Опять вы со своим Коганом на стенде не поделили чего?

Новый поглавный план 1ой книги.docxЕщё 1

— К семи вечера доделим, мам, — коротко ответил я, стягивая тяжёлые мокрые ботинки. — Ему к праздникам рапорт наверх нести надо с фанфарами, а железяка сырая, в первый же мороз котельную положит. Перетопчется без моей подписи.

Было до Главы 1-3 1.82.docx

Я достал из кармана штормовки свёрток с лекарствами и положил на трюмо.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

— Вот раунатин. Пейте строго по часам, как врач прописал. А сапог я вечером в будке заклею и под пресс струбциной стяну, будет крепче нового, — я подмигнул Светке, вешая куртку на железный крючок.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Мать только тихо вздохнула — батя в своё время точно так же неделями воевал с главным инженером завода из-за гнилого литья и возвращался домой за полночь. Она убрала таблетки в карман халата и покосилась в пустой угол за шкафом:

Было до Главы 1-3 1.82.docx

— На торфяники завтра поедешь?

Было до Главы 1-3 1.82.docx

— Завтра утиная открывается, мам. С ребятами на Шатуру махнём на выходные, — ответил я, проходя в комнату.

Я уложил розовый аптечный бланк в бумажник рядом с паспортом и зацепился взглядом за письменный стол. Там лежал отцовский «Краткий справочник металлиста» в синем ледериновом переплёте. Открыв обложку наугад, я провёл пальцем по полям пожелтевшей страницы. Против колонки давлений насыщенного пара чётко чернели косые, твёрдые карандашные пометки отца — Игоря Дружина. Шесть лет минуло с того дня, как старый фронтовой осколок у перикарда догнал-таки его прямо за заводским кульманом, а книга до сих пор хранила лёгкий сухой запах его табака.

Выше на антресолях в промасленной мешковине покоились его дюралевые спиннинги и подшитые кожей валенки. Раздать их соседям у мамы так и не поднялась рука.

— Мне сегодня опытный вкладыш доточить надо. К понедельнику форсунка должна стоять на стенде, — крикнул я в коридор, стараясь не выказывать накопившегося раздражения.

Пятнадцатое октября тысяча девятьсот семьдесят шестого года выдалось паршивым днём.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Два часа назад в НИИ «Промтеплотехника» состоялся тяжёлый, жёсткий разговор на повышенных тонах. Я стоял в кабинете завлаба Когана, опираясь костяшками о полированный стол, и смотрел на расстеленные синьки новой горелки.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

— Вчера вы в расходный бак чистое соляровое масло из лабораторной бочки залили, Аркадий Борисович, — чеканя слова, сказал я. — На тёплом соляре и худой примус ровно поёт. А эшелоны этой серии пойдут в Якутию и под Воркуту, где котельным с колёс сливают вязкий флотский мазут из промёрзших цистерн с тремя процентами ледяного конденсата. Я сегодня к семи утра пришёл на стенд без вас и пустил в вашу головку настоящий обводнённый мазут.

Коган побагровел, перекладывая карандаши в подставке. Старый стендовый мастер в конце стола крякнул в усы и опустил глаза в бумаги.

— Сырая она насквозь, — я ударил пальцем по чертежу завихрителя. — Узкие косые каналы через восемь минут забивает водной эмульсией, факел рвёт, и сопло плюёт чёрной жижей прямо на шамотную кладку до полного потухания котла. Поезжайте сами в январе при сорока пяти мороза на поселковую котельную, когда в роддоме батареи порвёт, и расскажите кочегарам про ГОСТы.

Я придвинул папку, прочитал жирную итоговую строчку про безотказное распыление тяжёлых топлив, захлопнул тесёмки и толкнул картон обратно на середину стола.

Было до Главы 1-3 1.82.docx

— Пока не переточим внутреннюю шайбу — липу я вам не подпишу. Моей подписи тут не будет, Пётр Степанович.

Было до Главы 1-3 1.82.docx

В тишине стало слышно, как за окном ветер хлещет мокрым снегом в карниз. Щёки Когана налились кирпичной пятнистостью, деревянная указка со стуком легла в жёлоб доски.

Было до Главы 1-3 1.82.docx

— Это как понимать прикажете — «не будет»?! — сорвался на тенорок завлаб. — Вы лично вчера стояли со мной у смотрового глазка четыре часа кряду! Ни единого хлопка! Вы мне за три дня до закрытия квартала саботаж устраиваете?!

Было до Главы 1-3 1.82.docx

Он задохнулся, хватаясь пухлыми пальцами за папку. Присутствовавший замдиректора тяжело ударил ладонью по столу:

Было до Главы 1-3 1.82.docx

— Обороты сбавь на техсовете, Дружин! Не у себя за гаражами стоишь! Грамотный больно — к десяти утра понедельника положишь мне на стол расчёт особого мнения с цифрами, изучим. А за самоуправный пуск стенда и срыв плановой сдачи квартальную прогрессивку с твоей группы снимаю под корень. И по твоей отдельной будке у лесопарка в ноябре приказ выпустим — хватит казённое электричество по ночам жечь. Передадим помещение хозчасти под склад, если не докажешь, что польза от тебя есть!

Хлопать дверью напоказ я не любил. Забрал с подоконника кепку, плотно прикрыл за собой створку и сбежал по пустым лестницам во двор, подставив горящие скулы под колючий мокрый снег.

Пёс с ней, с премией — руки целы, заработаем. А вот опытный вкладыш со своей собственной вихревой форсунки надо было скрутить в мастерской прямо сегодня, чтобы в понедельник утром положить начальству на сукно не бумажку, а живой обкатанный металл.

Попрощавшись с матерью и забрав Светкин порванный сапог, я закинул на плечо брезентовый рюкзак и вышел в стылую московскую ночь.

Трансформаторно-станочная будка стояла на глухих задворках лесопарка, втиснутая между бетонным забором предприятия и разросшимся тальником. Глухое кирпичное строение без окон, наглухо запертое на пудовый навесной замок. Именно здесь, в ноябре семьдесят четвёртого года, при невыясненных обстоятельствах бесследно исчез мой наставник — старый левша Илья Матвеевич Соколов. Ушёл крутить гайки и не вернулся, оставив после себя лишь холодную золу в чугунной печурке да открытый настежь электрощит.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Я провернул ключ. Железная дверь тяжело подалась внутрь.

Внутри пахло старым машинным маслом, озоном от мощных контакторов и горячей металлической стружкой. Под потолком сухо щёлкнул пускатель, зажглась пыльная стоваттная лампочка.

В центре тесного помещения возвышался зелёный токарно-винторезный станок «ИЖ-250» — гордость и главное наследие Ильи Матвеевича. У стены стоял железный шкаф для инструмента. Рядом на деревянном топчане лежал чехол с отцовским двуствольным ружьём «ИЖ-54» и кожаным патронташем — завтрашним утром я планировал уехать на электричке за город. Четыре пулевых и картечных патрона двенадцатого калибра сидели в латунных гнёздах вперемешку с мелкой утиной дробью.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Я сбросил штормовку на стул, щёлкнул пакетником станка и закрепил латунную болванку в трёхкулачковом патроне. Выставил резец. Работа пошла споро — синяя разогретая стружка со звоном летела в чугунный поддон.

Через два часа, когда сложный внутренний профиль форсунки был почти готов, резец тупо скрипнул и сломал твердосплавную кромку о скрытую каверну в металле.

Я выругался, выключил привод и полез под массивную станину станка, где в старом снарядном ящике хранились запасные резцы.

Отодвинув ящик, я заметил, что тяжёлый чугунный масляный поддон стоит криво. В зазоре между бетоном и литьём виднелся край плотной промасленной холстины.

Армейская привычка разведчика проверять нестыковки взяла верх. Я взял короткую монтировку, поддел край поддона и с усилием сдвинул пудовую железяку в сторону.

В бетонном полу была вырублена неглубокая ниша. Тайник.

Я развернул холстину. Внутри лежал массивный свинцово-оловянный хронометр непривычной, грубой сборки. Корпус отливал матово-чёрным светом незнакомого, тяжёлого металла. За стеклом бежало зубчатое колесо. Я присмотрелся и почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок — секундная стрелка двигалась вспять, отмеряя время в обратном направлении.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Рядом лежал гравированный медный жетон на цепочке, густо покрытый зеленоватой патиной, и сложенный вчетверо кусок затёртой миллиметровки.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Я развернул бумагу. Знакомый левонаклонный чертёжный шрифт Ильи Матвеевича, выцветший, но чёткий.

«Лёшка. Если ты нашёл это, значит, меня в Москве уже нет. Ошибки в расчётах щитовой не было. Пространство ломается. Не верь глазам, когда выйдешь за дверь. Тьма идёт на страх, слепых бронированных тварей берёт только свет магния и пуля под шейный щит. Главное — береги живой огонь в замкнутых стенах. И держись проточной воды, она смывает их след».

Я перечитал короткие строчки трижды. Звучало как бред сумасшедшего. Я потянулся к хронометру, чтобы рассмотреть странный, бегущий назад механизм.

В тот момент, когда мои голые пальцы коснулись холодного чёрного металла, мир вокруг рухнул.

Одиннадцать часов сорок две минуты.

Пыльная лампочка под потолком взвыла на высокой ноте и лопнула, разлетевшись ослепительным синим шаром. Будку затопила абсолютная, непроглядная темнота.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Симптомы ударили по организму слаженно, как расстрельная команда, не оставляя времени на осмысление.

На уши мгновенно легла мёртвая, ватная глухота, наглухо отсекая шум московского дождя за стеной и гул трансформатора. Воздух в тесном помещении стремительно загустел, сменившись пронизывающим, пещерным погребным холодом. На языке разлилась едкая, тошнотворная кислая медь. В корнях коренных зубов проснулась сверлящая, невыносимая ломота, от которой захотелось выть. А найденный медный жетон в руке раскалился сухим, пульсирующим жаром, обжигая кожу.

Новый поглавный план 1ой книги.docxЕщё 1

Пространство вокруг содрогнулось. Пол под ногами ушёл вниз, словно будка сорвалась в шахту лифта.

Я задохнулся, падая на колени возле станины. Инстинктивно свободной рукой схватил чехол с ружьём и патронташ с топчана, подтягивая их к груди.

Снаружи раздался чудовищный скрежет. Кирпичные стены будки затрещали. Запертая на пудовый замок тяжёлая железная дверь выгнулась дугой, петли с визгом лопнули, и стальное полотно с грохотом рухнуло наружу.

В образовавшийся пролом ворвался густой, влажный туман, пахнущий грозовым озоном, прелой костью и речной сыростью.

Я стоял на коленях в темноте, сжимая в одной руке холодные стволы нерасчехлённого «ИЖ-54», а в другой — раскалённый медный жетон. Ватная глухота постепенно отступала, сменяясь давящей тишиной чужого мира.

За порогом моей московской мастерской Москвы больше не было.

Глава 2. Чужой пар

Я заставил себя сделать медленный, глубокий вдох. Кислая медь на языке рассасывалась, сверлящая боль в зубах уходила, оставляя после себя ноющую слабость. Жар медного жетона в ладони остыл, сменившись ровным, живым теплом.

Поднявшись на ноги, я стянул брезентовый чехол с «ИЖ-54». Пальцы работали на автомате, вбитом двумя годами срочной службы в армейской разведке под Выборгом. Переломил стволы. Выудил из патронташа и загнал в правый патронник тяжёлую свинцовую пулю-жакан в латунной гильзе, в левый — заряд крупной волчьей картечи. Захлопнул казённик до сухого, надёжного щелчка. Оставшиеся два пулевых патрона сунул в нагрудный карман штормовки. Больше крупного калибра у меня не было — только мелкая утиная дробь, которая против серьёзного зверя годилась разве что для шума.

Держа взведённую двустволку у бедра, я осторожно шагнул через поваленную железную дверь.

Мокрые подошвы ботинок коснулись не раскисшей московской земли осеннего лесопарка, а ровно уложенной, гранёной базальтовой брусчатки.

Густой сизый туман висел над двором, искажая расстояния. Я поднял взгляд.

Вокруг высились мрачные фасады четырёхэтажных доходных домов, сложенных из тёмно-багрового клинкерного кирпича. Узкие стрельчатые окна в готическом стиле смотрели на меня пустыми, слепыми провалами. На острых крышах, едва различимых во мгле, застыли кованые флюгеры.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Вдоль мощных карнизов тянулись толстые медные паропроводы, густо оплетённые лопнувшим от времени белым асбестом. Город пара. Мёртвый, застывший в беззвучии индустриальный гигант, не имеющий ничего общего с типовой советской архитектурой семидесятых.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

В десяти шагах правее от крыльца моей будки возвышалась свернутая набок массивная бронзовая тумба пожарного гидранта. Труба лопнула у самого основания, и теперь из недр земли с глухим рёвом хлестала двухметровая струя кристально чистой, ледяной воды. Поток разбивался о камни, образуя пенящийся ручей, уходящий в широкий коллекторный жёлоб.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Я вспомнил записку Ильи Матвеевича. «Держись проточной воды, она смывает их след».

Закон Воды. Пока эта живая струя бьёт из камня, здесь есть безопасный рубеж, отсекающий тварей Тьмы.

Я двинулся вдоль высокой кирпичной ограды, прислушиваясь к каждому шороху. Давка в ушах не проходила до конца — воздух здесь казался тяжелее, плотнее, словно я находился на дне глубокой шахты.

У поваленного забора, наполовину скрытый густым, пожухлым бурьяном, застыл странный механизм.

Я подошёл ближе, не опуская стволов.

Это был трёхколёсный паровой автоматон — механический дворник. Бочкообразный клёпаный котёл из воронёной стали опирался на широкие железные обода. В передней части, на сложных суставчатых консолях, висели две шарнирные клешни, сжимающие истлевшую берёзовую метлу. Из-под кожуха торчали ряды латунных шестерён, золотников и медных трубок. На потускневшей табличке у горловины топки читалась литая надпись: «Братья Фогель. Вестмарк. 1904».

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Машина была мертва. Она застыла на полушаге десятилетия назад. В её нутре не было ни единого соленоида или электромотора — чистая, доведённая до абсолюта механика и пар.

Я шагнул в сторону, чтобы обойти механизм, и мой сапог опустился на белёсую поросль, пробившуюся между базальтовыми плитами.

Раздался резкий, сухой хруст. Звук был таким звонким и неестественным в тишине мёртвого двора, словно под подошвой лопнула коробка стеклянных медицинских ампул.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Стеклянная трава. Ломкие, полупрозрачные стебли, полностью лишённые хлорофилла. Аномальная флора этого мира, реагирующая на любое давление хрустальным звоном. Идеальная природная сигнализация.

Новый поглавный план 1ой книги.docx

Я замер, перенеся вес на здоровую ногу.

Тишина двора осталась нетронутой. Никакого движения, никакого рычания из тумана. Только ровный, успокаивающий гул воды из гидранта.

Я медленно выдохнул. Инженерный мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение происходящему. Секретный полигон? Галлюцинация от отравления озоном в запертой будке? Кома?

Я снял рукавицу и крепко сжал гранёный латунный штуцер на автоматоне. Острые края металла больно впились в кожу. Холод был настоящим. Запах ржавчины и прелой листвы был настоящим. Вес ружья в руке оттягивал плечо.

Это не было сном. Пространство действительно сломалось, выбросив мою мастерскую вместе со мной в этот застывший, альтернативный тысяча девятьсот пятый год. В мёртвый город Вестмарк.

Нужно было осмотреться и найти безопасное укрытие до наступления полной темноты. Дверь будки вырвана с корнем, оставаться там без баррикады — самоубийство.

Я двинулся через проходной двор, осторожно обходя заросли стеклянной травы по чистому камню.

Справа темнели массивные руины. Обвалившаяся труба, проваленная крыша, остовы огромных чугунных печей. Паровая хлебопекарня. Пахло вековой мучной пылью и жжёным кирпичом.

Слева уходила узкая улица, зажатая между глухими брандмауэрами доходных домов. Тротуары были вымощены шестигранной плиткой. Над входом в угловое здание чудом уцелела эмалированная вывеска с красным медицинским крестом и готическим шрифтом: «Аптека Карла Штольца».

Тяжёлая дубовая дверь аптеки была сорвана с петель и валялась на тротуаре. Из тёмного проёма тянуло подвальным холодом.

Внимание привлекло небольшое тёмное пятно на бледной плитке прямо перед порогом. Я присел на корточки, коснулся пятна голым пальцем.

Густая, липкая субстанция. Запах железа. Кровь.

Свежая кровь. Не старше нескольких часов. Края пятна ещё не успели подмёрзнуть.

В этом мёртвом городе были живые люди. И они истекали кровью.

Я большим пальцем сдвинул предохранитель двустволки вперёд и, прижимаясь плечом к косяку, бесшумно шагнул в темноту аптечного тупика.

Глава 3. Засада у аптеки

Внутри аптеки царил вековой погром. Массивные дубовые прилавки были перевёрнуты, стеклянные шкафы-витрины разбиты вдребезги. Пол усеивал хрустящий ковёр из битого стекла, высохших трав и раздавленных фаянсовых ступок. Воздух густо пах старой карболкой и сырой известковой штукатуркой.

Я двигался вдоль стены, стараясь ставить ноги так, чтобы не хрустеть осколками. След из редких тёмных капель вёл через торговый зал к распахнутой двери, за которой чернел крутой спуск в подвальное хранилище.

Я осторожно заглянул в проём. На каменных ступенях виднелись широкие, смазанные полосы крови — кто-то тяжело полз наверх, цепляясь непослушными пальцами за деревянные перила.

Спускаться в тёмный подвал вслепую было тактическим безумием. Я достал из кармана трофейную бензиновую зажигалку, крутнул колёсико. Бледный, ровный огонёк выхватил из мрака нижнюю площадку хранилища.

Пол подвала был густо покрыт слоем специфической белой известковой глины — видимо, здесь когда-то хранились мешки с сырьём, которые лопнули от сырости. На белом, ровном фоне чётко отпечатались следы обуви. Глубокие, вдавленные протекторы тяжёлых подшитых валенок или ботинок, тяжело ползущих к лестнице.

А рядом с ними, за кирпичным выступом стены — совершенно другие следы. Узкие, элегантные отпечатки хромовых сапог со стальными подковками на каблуках.

Стрелок в сапогах стоял в тени, переминаясь с ноги на ногу. Он не спускался вниз. Он поджидал того, кто выйдет из подвала с ценным грузом.

Засада.

На последней ступеньке, тускло отражая свет зажигалки, блеснула стреляная латунная гильза от крупнокалиберного револьвера.

Я погасил зажигалку. Картина вырисовывалась предельно ясная и жестокая. Кто-то опытный и обутый в хорошие сапоги дождался, пока жертва вылезет из подвала, и выстрелил в упор.

Но тела на ступенях не было. Кровавый след, обильно заливая плитку, уходил обратно на улицу, через заднюю дверь торгового зала во внутренний глухой тупик, плотно заваленный строительным мусором.

Сжимая двустволку двумя руками, я обогнул перевёрнутый прилавок и вышел через задний ход.

Небольшой двор-колодец, зажатый между глухими стенами пекарни и аптеки. Сырая глинистая земля. Посередине тянулась глубокая водосточная канава, выложенная обтёсанным камнем.

Рядом с канавой, ничком в грязи, лежал человек.

Я мгновенно взял на прицел тёмные углы, проверяя периметр двора. В тупике никого не было. Убийца сделал своё дело и ушёл.

Я опустил стволы и подошёл к телу.

Мужчина крепкого сложения. Одет в плотную, добротную брезентовую куртку армейского кроя, туго перепоясанную широким кожаным ремнём. На ногах — подшитые кожей валенки с глубокими галошами. Из-под расстёгнутого ворота виднелась сизая машинная вязка тельняшки.

Между лопаток куртки, пробив толстый брезент, зияла ровная пулевая дыра с обожжёнными порохом краями. Стреляли в спину. Подло, с полутора метров, не дав шанса обернуться. Револьверная пуля пробила лёгкое и сердце. Мужик нашёл в себе нечеловеческие силы выползти из аптеки и умер здесь, в тупике, у самой воды, пытаясь спастись.

Я присел на корточки, осматривая мертвеца. Судя по добротной экипировке, это был не случайный бродяга с нижних ярусов. Крепкие ремни, застёгнутые карманы, на боку — пустая кобура с перерезанным ножом страховочным ремешком. Оружие забрали.

Взгляд зацепился за оттопыренный внутренний карман брезентовой куртки. Убийца торопился скрыться до наступления тьмы. Он срезал револьвер и вывернул наружные клапаны, но переворачивать семидесятикилограммовое тело в грязи не стал, боясь испачкать свои щёгольские сапоги.

Я осторожно просунул руку за отворот куртки убитого.

Нащупал твёрдый, прямоугольный предмет. Потянул на себя.

В руке оказалась общая тетрадь в чёрном клеёнчатом переплёте. Она была прошита суровой дратвой, страницы слегка отсырели.

Я открыл её на середине. Ровные колонки пятизначных цифр, плотно заполняющие развороты. Шифр.

Перевернул в начало. И моё сердце пропустило удар.

Пожелтевшие листы заполнял знакомый, убористый левонаклонный чертёжный шрифт. Почерк Ильи Матвеевича Соколова. Точно такой же, как на записке в тайнике под станком.

«В крепость Верхнего Посада на южном холме ступай с большой оглядкой», — гласила открытая запись на первой странице. — «Простой мастеровой люд и разведчики там мужики надёжные, а вот в правлении завелась гниль, прикормленная южными ловчими работорговцев: двоих моих помощников уже тихо убрали в тумане. Я здесь больше не жилец — перебираюсь к воде и вместе с морской партией ухожу вниз по реке Тагре...»

Я быстро пробежал глазами по строкам. Старик писал про нулевую точку сворачивания времени на южных островах. Про готовые форсунки и ротор для колёсного буксира «Краб-3», спрятанные в Затоне. О том, что буксир можно поднять со дна за сутки при помощи токарного станка.

«Чертежи щита и запас чёрного металла я спрячу для тебя в порту, а точный адрес и ключ оставлю у одного проверенного разведчика с горы — Сергея Каверина. Найди его первым делом, ему можно доверять».

Я опустил глаза на мертвеца в брезентовой куртке.

Сергей Каверин. Доверенный человек Ильи Матвеевича. Убитый выстрелом в спину человеком в хромовых сапогах полчаса назад.

Я перелистнул страницы в самый конец, туда, где колонки цифр обрывались. Внизу третьей страницы другим почерком — крупным, размашистым — синим химическим карандашом была сделана торопливая приписка:

«Шмаков П.И. или Зыков В.К.? Встреча у старой аптеки в четверг на закате».

Было до Главы 1-3 1.82.docx

Последние слова Каверина. Он вычислил кротов внутри крепости и пошёл на встречу в подвал, чтобы получить доказательства. И получил пулю.

Свинцовое небо над мёртвым городом стремительно проваливалось в чернильную мглу. Температура резко пошла вниз.

Ветер с реки сменил направление. Из тумана со стороны северного оврага донеслось влажное чавканье. Следом ударил отрывистый, кашляющий лай. Ему ответили правее, у разрушенной кирпичной стены.

Лисопсы. Мелкие падальщики нижних ярусов учуяли запах свежей крови в аптечном тупике. Их привлекала добыча, и они уже стягивались к двору-колодцу.

До полной темноты оставалось не больше двадцати минут.

Мой отцовский «ИЖ-54» хранил в стволах ровно два патрона с картечью и пулей. Ещё два лежали в кармане брезентовой штормовки. Четыре выстрела против мира, который сошёл с ума семьдесят лет назад.

Я опустился на колено в сырую глину аптечного тупика рядом с телом Сергея Каверина. Нужно было быстро пройтись по карманам мертвеца до прихода стаи, забрать ценное и отступать к трансформаторной будке. Впереди предстояла долгая ночь и первый бой за право жить в этом городе.

Глава 4 Ночной гость и закон воды

До полной темноты оставалось не больше двадцати минут.

Ветер над мёртвым городом сменил тягу. Теперь он дул снизу, от скрытой в тумане реки, и гнал холодный воздух прямиком к обрыву Первого уровня. В стволах отцовского «ИЖ-54» сидели два бумажных патрона с тяжёлой волчьей картечью. Ещё две точёные пули-жакана перекатывались в кармане брезентовой штормовки. Четыре выстрела на всю предстоящую ночь в мире, который сошёл с ума семьдесят лет назад.

Я опустился на колено в сырую глину аптечного тупика. Тело убитого разведчика Сергея Каверина лежало ничком у самой водосточной канавы. Между лопаток его куртки чернела ровная пулевая дыра с опалёнными краями — стреляли в спину почти в упор, когда он выходил из подвала на свет. Полевую сумку из-под груди мертвеца я уже вытащил: тяжёлый револьвер «ВП-09» и запаянная банка карбида покоились в моей мастерской под станиной станка. А чёрная клеёнчатая тетрадь с левонаклонным почерком моего учителя грела рёбра под свитером.

Но уходить было рано. Убийца явно торопился скрыться до наступления сумерек. Он срезал ножом ремень карабина, торопливо вывернул наружные клапаны ватника, но переворачивать семидесятикилограммовое тело у самой воды побоялся.

Я запустил пальцы под пропитанный ледяной кровью воротник разведчика. Прощупал овчинную подкладку на левой стороне груди. Под грубым швом обнаружилась плотная выпуклость. Лезвием складного ножа я подпорол нитки и вытянул на свет узкий кожаный кисет на сыромятном шнурке.

Внутри глухо звякнуло. Я вытряхнул содержимое на ладонь.

Три гранёных кругляша из тяжёлого матового сплава. На лицевой стороне каждой монеты чётким штемпелем был выбит двуглавый грифон, сжимающий в когтях шестерню и короткую молнию. На обороте стояла единица и витая литера «В». Оловянные гроши Вестмарка. Края металла стёрлись от долгого хождения по рукам. Я сжал холодные монеты в кулаке. Если опытный ходок берёт с собой чеканную мелочь даже в смертельный рейд за периметр, значит, наверху за бревенчатой стеной действует жёсткий торг. Без этих грошей там не дадут и куска чистого бинта.

Я ссыпал монеты обратно в кисет и убрал во внутренний карман штормовки, рядом с московским рецептом на раунатин.

На перепонки легла знакомая вязкая давка, приглушив ровный шум бьющего за углом гидранта. Медный жетон под свитером сухо кольнул кожу теплом. Тьма просыпалась.

Пора запираться. Я поднялся с колен. Железная дверь моей трансформаторной будки, выбитая при московском провале, держалась на одной погнутой щеколде. Приваренные к косяку массивные стальные скобы под засов пустовали. Деревянный брус или случайная палка здесь не помогут — нужен мощный металлический монолит.

Перехватив ружье за шейку приклада, я скользнул вдоль багровой кирпичной стены к развалинам паровой хлебопекарни. Сумерки густели на глазах. Базальтовая брусчатка двора блестела от вечерней изморози. В провале котельной, под рухнувшими стропилами, темнела гора битого кирпича и скрученных взрывом труб.

В углу завала обнаружился полутораметровый обрезок толстостенной паровой магистрали диаметром в два дюйма. Цельнотянутая сталь с массивным чугунным фланцем на конце. Килограммов двадцать мёртвого веса. Идеальный засов.

Я ухватился за холодный металл и рванул на себя. Труба не поддалась. Нижний конец намертво заклинило между бетонным блоком и погнутым чугунным колосником.

Из сизого тумана со стороны южного оврага донеслось влажное чавканье. Следом ударил отрывистый, кашляющий лай — словно человек с пробитыми лёгкими пытался откашлять кровь. Через секунду ему ответили правее, совсем близко от забора пекарни.

Лисопсы. Мелкие падальщики нижних ярусов учуяли запах крови в аптечном тупике.

Я отступил на полшага, выискивая точку опоры, и каблук сапога с хрустом опустился на белёсую поросль у стены. Стеклянная трава. Звон лопнувших стеблей прозвучал в тишине мёртвого двора как выстрел.

Лай за стеной мгновенно оборвался. Раздался шорох осыпающегося бурьяна, и по камням зацокали десятки когтей. Твари безошибочно взяли направление на звук.

Времени искать другой засов не осталось. Я закинул двустволку за спину, упёрся левым сапогом в промёрзший кирпич, обеими руками перехватил паровую трубу ближе к фланцу и выгнул спину, выжимая сталь становой тягой.

Бетон под подошвой треснул. Труба со скрежетом вышла из щели. Корка острой вековой ржавчины скользнула по голым пальцам. Ногти на безымянном и среднем пальцах левой руки с мясом вывернуло назад. Острая боль прошила кисть до локтя, по железу мазнула тёплая липкая кровь. Сцепив зубы, я забросил пудовую трубу под мышку и выскочил из котельной во двор.

Твари уже перемахнули через поваленный забор. В сером сумраке замелькали четыре приземистых силуэта на кривых лапах — облезлые спины в бугристых струпьях и вытянутые лисьи морды с обвисшими брылями.

Вожак стаи прижал уши и короткими прыжками понёсся наперерез к крыльцу будки, отсекая путь к спасительной двери.

Стрелять было нельзя. Грохот двенадцатого калибра соберёт в этот двор крупную нечисть со всех соседних кварталов, а перезарядиться с трубой в руках я физически не успею.

До порога оставалось пять шагов. Три шага.

Лисопс обогнул ревущую струю из разбитого гидранта и взвился в прыжке, метя жёлтыми резцами мне в бедро.

Не сбавляя хода, я с разворота корпуса махнул полутораметровой паровой трубой наотмашь. Тяжёлый чугунный фланец с глухим влажным стуком встретил голову твари в воздухе. Хрустнули шейные позвонки. Сбитого падальщика отшвырнуло в сторону — прямо в двухметровый поток ледяной воды, бьющий из бронзовой тумбы гидранта.

Вода мгновенно вскипела грязно-белой пеной. Шкура твари зашипела, расползаясь серыми хлопьями. Живая проточная быстрина ударила по обратному полю мутанта, в три секунды размывая мясо и кости в рыхлый шлак. Остальные псы затормозили у кромки жёлоба, трусливо пятясь от летящих брызг.

Этой заминки мне хватило. Я влетел в будку, сбросил трубу на бетон, обеими руками захлопнул железное полотно двери и с лязгом вогнал стальной ствол в приваренные скобы. Засов встал намертво за долю секунды до того, как снаружи в металл глухо ударило сразу две туши. Железо прогнулось, в нижнюю щель потянуло тухлой болотной тиной, а по порогу яростно заскребли когти. Но вырвать из стены анкерные скобы лисопсам было не под силу.

Потоптавшись у крыльца, стая откатилась. Кашляющий вой удалился за угол, к аптечному тупику. Туда, где лежало тело Каверина.

Первые полчаса темноты твари рвали добычу за кирпичной стеной. Сквозь кладку и щель приоткрытой калитки звуки доходили глухо, но отчётливо. Цокали когти по черепице. С треском лопался промёрзший брезент, и поднималось утробное клокотание — будто в запертом баке кипел густой вар.

Хищники бесились у воды. Дважды из проулка долетало змеиное шипение, когда в свалке у ступеней чью-то тушу толкали в ледяной ручей. Потом за углом с жестяным грохотом рухнуло сорванное колено водосточной трубы. Наступила заминка, после которой по булыжнику потянулся волочащийся шорох. Не решаясь лезть в быстрину, твари подцепили когтями край задубевшей одежды и стащили тело на сухую сторону, уволакивая добычу проходными дворами к северному оврагу.

Шум за стеной стих. На вымерший квартал опустилась давящая немота.

Я стоял внутри будки за пристенком, стараясь дышать равномерно. Спелёнутые полотенцем рёбра отзывались ломотой при каждом движении, поэтому приклад «ИЖ-54» я заранее упёр в левую подмышку. На верстаке ровно пела зажатая в тисках горелка, посылая от каретного зеркала белый клинок света сквозь дверную щель прямо на вспененную воду. Живой огонь не давал Тьме прорасти сквозь углы.

Сквозняк тянул запах свежей крови прямиком к северному оврагу. Лисопсы были только первой волной. Следом на этот запах придёт тот, кто прошлой ночью играючи промял латунный бок парового дворника.

Рядом с горячей буржуйкой темнела на табурете открытая банка с фотографическим магнием, найденная вчера в железном шкафчике. Илья Матвеевич прямо предупреждал в записке: слепых тварей Первого уровня дробь не берёт, их нужно слепить вспышкой и бить пулей под шейный щиток.

Я взял со стеллажа стальной кровельный уголок. Протёр его сухой ветошью, положил на край верстака жёлобом вверх и насыпал туда три полные горсти серебристой пудры, смешав её с растертой серой от спичечных головок. Направил срез уголка точно в сторону дверного проёма. Рядом положил длинную стальную лучину. Стоит сунуть конец лучины в пламя горелки, а затем ткнуть в жёлоб — направленный сноп ультрафиолета ударит прямо в морду зверю.

Затем я переломил ружьё. Вынул из левого ствола бумажный патрон с картечью и вложил тяжёлую свинцовую пулю-жакан в латунной гильзе. Правый ствол — картечь для встречи в упор. Левый ствол — пуля на добивание.

Время потянулось медленно. Пальцы ног в сапогах наливались холодом от бетона. Я беззвучно переносил вес с пятки на носок. Я уже подумал, что стая утянулась с добычей в развалины, когда на улице за решёткой ворот глухо звякнул обод мёртвого грузовика.

Зверь не крался. Протискиваясь с мостовой в створ ворот, он грузно приложился плечом о поваленный автоматон. Пустой барабан дворника отозвался гулом, со звоном битого стекла хрустнула под лапами стеклянная трава — и ночной хозяин квартала выступил на плиты двора, прямо на кромку светового пятна в восьми шагах от моего порога.

Через щель калитки я разглядел его. Приземистая туша килограммов на семьдесят сидела на четырёх вывернутых по-ящеричному конечностях. Каждую пясть венчали четыре плоских когтя шириной с зубило. Голое брюхо лоснилось бугристой шкурой цвета антрацита, зато весь верх от черепа до куцего хвоста укрывали внахлёст толстые роговые щиты с зазубренными гребнями. Ни глазниц, ни ушных раковин на гладкой башке не существовало. За углами челюстей раздувались косые дыхательные щели, а нижняя челюсть расходилась надвое, как портовый грейфер, обнажая частокол гранёных клыков в чёрной слюне.

Панцирник качнул слепым рылом на полоску света — и медный жетон под свитером припёк кожу.

Хищник присел и с короткого разгона рванул к калитке. В трёх шагах от крыльца он ударил всеми четырьмя лапами по тормозам перед кромкой потока, высекая когтями искры из бронзы. От стены до ограды перед зверем пенилась ледяная быстрина. Веер брызг из-под валуна хлестнул панцирнику по грудине. Тушу скрутило судорогой: из дыхательных щелей вырвался свист пробитого клапана, на шкуре вспухли серые волдыри с сажным дымком. Зверь отскочил на сухой базальт, сипя и мотая башкой.

Восемь шагов. Вспомнив указ учителя, я вывел мушку в мягкую пазуху под горлом, задержал вдох и решил ударить правым стволом, чтобы приберечь пулю-жакан в левом.

Охотничья бережливость едва не стоила мне головы. Семидесятикилограммовая махина сжалась пружиной и одним броском взлетела на столб ворот. Оттуда перебросила себя на трубу паровой магистрали на уровне второго этажа — и, оттолкнувшись когтями поверх ручья, чёрным снарядом рухнула к моей двери!

Я шагнул вглубь будки, вскидывая стволы навстречу тени, и вдавил спуск.

Щёлк! Пустой удар бойка. Бумажная гильза правого ствола набрала в тумане сырости и дала осечку. Перебросить палец на задний крючок я не успел.

Четыре пуда кости и брони с лёту врезались в дверь. Паровая труба лязгнула, проржавевший штырь верхней скобы выдрало из косяка. Тяжёлая створка с грохотом распахнулась внутрь, отшвырнула ружьё, и следом через порог влетела сама тварь!

В лицо ударило гнилью. Боковой взмах лапы пришёлся по выставленной руке. Четыре когтя распороли ватник, штормовку и свитер от локтя до запястья, глубоко полоснув по мясу. Толчок плечом оторвал меня от бетона и швырнул спиной на станину токарного станка. Стянутые рёбра обожгло болью, выбитое ружьё улетело под верстак. От удара провернулся рефлектор на горелке — белый луч метнулся в потолок.

Панцирник приземлился в двух шагах передо мной. Половинки челюсти разошлись в стороны, и тварь подобрала задние ноги для прыжка.

Рука метнулась вбок, ухватила стальную лучину, сунула кончик в пламя буржуйки и не глядя ткнула в жёлоб с магнием на верстаке.

Посреди тесной коробки беззвучно разорвалось маленькое бело-фиолетовое солнце. Столб жёсткого ультрафиолета ударил прямо под брюхо и в слепую морду зверя.

Охота мутанта строилась на чутье к крохам тепла — световой молот в упор выжег оголённые нервы напрочь. Панцирник захлебнулся в воздухе пронзительным визгом. Голая шкура под пастью мгновенно вздулась пузырями с чадом палёного копыта. Потеряв ориентир в клубах дыма, ослеплённая туша ткнулась черепом в лапу верстака и шарахнулась прочь от сияния — обратно в дверной проём!

За порогом задние лапы зверя сорвались со скользкой кромки крыльца. Зад и бёдра рухнули в быстрину гидранта — снизу ударил шипящий султан чёрного пара! Заходясь свистом, подранок мёртвой хваткой вогнал передние когти в дубовую плаху у порога, пытаясь выдернуть себя из воды обратно.

Пускать его на второй круг было нельзя. Задыхаясь от магнезии и не чуя залитой кровью левой кисти, я перехватил с цемента двустволку и в два прыжка вылетел к порогу.

Панцирник задрал башку, открыв мягкую пазуху под роговым воротником. Я всадил дульный срез почти впритык и рванул задний спуск.

Грохот двенадцатого калибра ударил по перепонкам. Отдача едва не вывернула кисть. Пуля-жакан вошла под ошейник, разнеся шейные позвонки и плечевой узел. Тварь обмякла грудью на порог, захрипев пеной из глотки, но даже у мёртвого зверя сведённые судорогой когти сидели в дереве, не пуская тело в воду.

Отбросив ружьё, я ухватил стоявший у стены гранёный лом. Загнал остриё под лопатку панцирника, навалился всем весом на рычаг и своротил семидесятикилограммовую колоду в ревущий поток запруды.

Едва тело ушло под ледяную струю, поток вокруг него забурлил бурунами, точно в прорубь сбросили раскалённую болванку. К карнизам пекарни повалил чёрный пар, смердящий озоном и прелой костью. Течение подхватило тушу и намертво распяло поперёк заваленной плитами решётки стока. Живая вода смывала нечисть.

Я втащил сорванную створку внутрь мастерской, наглухо расклинил её изнутри ломами и сполз по кладке на бетон.

Плечи колотила неудержимая дрожь. С разодранного рукава тяжело капало. Помогая зубами, я выпростал плечо из пропитанной слизью телогрейки и вытянул руку к свету горелки.

Дела выглядели скверно. Наискось через предплечье зияли две глубокие рваные борозды от когтей. Вместо того чтобы бежать алой струйкой, кровь свернулась в ранах чёрным студнем. Края кожи наливались сизо-фиолетовой чернотой, а от кисти к локтю ползло деревянное онемение, словно под шкуру загнали ледокаин. Трупная отрава шла к плечу прямо на глазах. Замотай я такую дрянь тряпицей до утра — руку разнесёт до ключицы.

Рассчитывать оставалось на хирургию железом.

Совком я подбросил в буржуйку две горсти угля, раздул жар и сунул кусок стальной сварочной проволоки глубоко в колосники. Пока сталь калилась, расстегнул армейский ремень, сложил толстую кожу вдвое и до хруста зажал в коренных зубах.

Через две минуты пруток в углях засветился вишнёво-белым светом. Я уложил левое предплечье на наковаленку тисков, прижав запястье грудью, чтобы рука не дёрнулась. Перехватил пассатижами хвостовик проволоки и двумя безостановочными движениями провёл раскалённым металлом по дну первой когтевой борозды, а следом — вдоль второй.

В ноздри шибануло чадом палёного мяса. С шипением вскипела сукровица. Я до солёной крови прокусил кожу ремня, давясь мычанием сквозь сжатые челюсти, выронил пассатижи на цемент и боком повалился на брезент.

Сколько я пролежал щекой на холодном полу, хватая ртом воздух, сказать не возьмусь. Когда круги перед глазами разошлись, всю руку от пальцев до плеча дёргало живым огнём чистого ожога — зато онемение у локтя исчезло без следа. Я набросил на руку чистую портянку и провалился в лихорадочное полузабытьё, то и дело проверяя твёрдый корешок тетради на груди.

Серая хмарь утра пробилась в щели двери в начале девятого.

Горелка погасла. Меня крупно знобило. Я отвернул край портянки. Красоты было мало: поверх обеих когтевых борозд вздулся тугой багрово-бурый ожоговый валик с каплями сукровицы, кисть припухла и гудела. Зато трупная синева сгинула начисто. Прижёг вовремя — гнили в крови нет. Но без промывки спиртом и нормальной перевязки с таким ожогом к вечеру начнётся сепсис.

В разграбленной аптеке искать бинты было бессмысленно, но в тридцати шагах ниже по склону стоял кирпичный флигель с чугунной вывеской «Паровая прачечная и дезинфекціонная камера К. Шульца». В таких местах всегда держали запасы бельевого полотна, хлорной извести и технического спирта для утюгов.

Разобрав завал у входа, я отвёл повисшую дверь и шагнул на крыльцо.

Двор плавал в речном тумане. В корыте под сапогами катилась ключевая быстрина. Я перевёл взгляд на забитую плитами решётку у ворот, куда ночью припечатало тушу, и присел на корточки.

Зверя в воде не было. За ночь живая струя без следа размыла в пепельный ил всю семидесятикилограммовую гору брони, унеся муть в коллектор. На чистой гальке посреди потока белели только четыре плоских когтя — да в выбоине базальта тяжело перекатывался под напором струи чёрный сгусток величиной с орех. Вода огибала мозговой узел тугими жгутами, не в силах растворить его.

Помня запрет учителя прикасаться к чёрным ядрам голыми пальцами, я дотянулся до лома и кончиком шевельнул сгусток под водой.

В рукоять отдалась свинцовая тяжесть, а в нагрудном кармане хронометр вдруг сбился на два щелчка вспять. Хроно-ганглий. Сердце Тьмы. Я подцепил его ломом, перебросил в пустую жестяную банку из-под солидола и плотно закрутил крышку. Убрав опасный трофей в карман, я закинул двустволку на правое плечо и спустился по брусчатке к зданию прачечной.

Каменные ступени уходили вниз под низкий кирпичный свод. Три нижних порожка скрывала стоячая чёрная вода. Грунтовые ключи давно затопили подвал по щиколотку. В стоячей луже Закон Воды не работал. Высекая искры трофейной зажигалкой, я поднял ровный огонёк над головой и шагнул в ледяную воду.

Вдоль кафельных стен полузатопленного зала тянулись медные стиральные барабаны с ременным приводом и массивные чугунные катки. В дальнем сухом углу, на возвышении из сгнивших дубовых поддонов для угля, темнела бесформенная куча тряпья.

Подойдя ближе, я остановился. На поддонах, привалившись спиной к кирпичной опоре котла, полулежал мертвец. Поверх драного советского тельника на нём болтался стёганый ватник без рукавов, перетянутый куском телефонного провода. На ногах сидели обрезанные чуни от химзащиты. Какой-то одичавший бродяга с нижних ярусов, забравшийся сюда умирать от цинги. На коленях у мертвеца стоял раскрытый жестяной ящик с красным крестом, а в закоченевших пальцах белел начатый рулон широкого марлевого бинта.

Едва я поставил сапог на дубовый настил, стоячая вода пошла кругами. Из-под рваного подола ватника бродяги с сухим костяным треском выскользнули три приземистые серые тени размером с матерого барсука.

Панцирные пасюки. Подвальные крысы, чьи спины от носа до граненого хвоста покрывала роговая чешуя цвета мокрого шифера. Твари пировали в тепле под курткой покойника и отдавать добычу чужаку не собирались.

Самый крупный самец с обрубленным ухом глухо заверещал, оскалив жёлтые долотообразные резцы, и с места прыгнул с поддона прямо мне в горло.

Тратить патрон на крысу в каменном мешке было чистым безумием. Я коротко развернул корпус вправо, уходя с линии прыжка, перехватил двустволку здоровой правой рукой за шейку ложи и с оттяжкой встретил летящую тушу кованым стальным затыльником приклада.

Хрустнул проломленный череп. Пасюка отшвырнуло на чугунный угол отжимного станка — тварь свалилась в воду с перебитым хребтом.

Но две остальные крысы атаковали одновременно по мелководью, метя в сухожилия над голенищами сапог. Левая рука висела плетью, перезамахнуться тяжёлым ружьём в тесном проходе я не успевал. Выручила зажатая в пальцах вместе с цевьём бензиновая зажигалка.

Вместо того чтобы пятиться, я шагнул вперёд навстречу стае. С хрустом припечатал каблуком правого сапога хвост передовой крысы к скользкому кафелю, а огонёк зажигалки сунул прямо в усатую морду второй. Пасюк дико взвизгнул от ожога живым огнём и шарахнулся назад. Я со всего маху обрушил стволы ружья сверху вниз, как пешню, прямо на шею придавленной сапогом крысы — точно в зазор между черепом и спинным щитком. Сталь с хрустом перерубила позвонки.

Уцелевшая крыса не стала испытывать судьбу. С пронзительным писком она нырнула в чёрную воду за котлом и скрылась в трубе ливневого коллектора.

Тяжело дыша, я поднялся на сухой настил. Добыча в аптечке бродяги стоила сбитого дыхания: два нераспечатанных индивидуальных перевязочных пакета в резине, пузырёк с кристаллами марганцовки и плоская алюминиевая фляжка, горлышко которой было залито серым воском. Я сковырнул воск ногтем и понюхал — внутри плескался крепкий, градусов под семьдесят, хлебный первач.

В боковом кармане ватника покойника обнаружился ещё один холщовый узелок. В нём лежали два гранёных оловянных гроша с грифоном. Я пересыпал монеты в кисет Каверина — теперь там звякало пять грошей.

Выбравшись из подвала на свежий воздух к ручью у гидранта, я зубами разорвал прорезиненную оболочку пакета, плеснул обжигающим спиртом прямо на воспалённый ночной ожог и сорванные ногти, густо присыпал края раны сухой марганцовкой и туго спеленал предплечье стерильным бинтом. Дергающая боль постепенно сменилась ровным, терпимым жаром прогретых тканей.

Я закинул спасённый хабар в сидор и побрёл по брусчатке обратно к выстывшей трансформаторной будке. Пора было прятать концы в воду и уходить наверх, в Верхний Посад. Туда, где за массивными бревенчатыми стенами сидел убийца Сергея.

Глава 5 Дозор с холма

Ветер с реки прохватывал сквозь рваный брезент штормовки до самых лопаток. Предплечье под заскорузлой повязкой непрерывно гудело ровным, тяжёлым жаром, напоминая о ночном визите панцирника. Рассиживаться на промёрзшем крыльце резона не было: следовало привести себя в порядок, припрятать лишнее железо с бумагами и до полудня осмотреть подходы к жилому холму, пока утренний туман надёжно укрывал переулки мертвого Вестмарка.

Вернувшись в выстывшую мастерскую, я зубами и здоровой правой рукой отмотал присохшую к ране байку. Достал со дна сидора сменную нательную рубаху и складным ножом распустил её на длинные ленты. Двойной струп от калёной проволоки вздулся багрово-бурым валиком, но кожа вокруг оставалась сухой и тёплой, без вчерашней трупной синевы. Гниение остановилось. Туго спеленав ожог свежей тканью, я подвесил кисть на ременной петле у груди, чтобы при ходьбе рука не дёргалась вниз и не рвала запекшееся мясо.

Теперь предстояло разобраться с трофеями. Забирать с собой наверх комсомольский билет Каверина, клеёнчатую тетрадь учителя и тяжёлый револьвер «ВП-09» было равносильно самоубийству. Убийца разведчика сидел где-то за стеной Верхнего Посада.

Я опустился на колени перед станиной токарного «ИЖ-250». Нащупал под чугунным корытом масляного поддона четыре крепёжных болта. Резьба поддалась туго, со скрипом спрессованной стружки. Открутив гайки, я сдвинул тяжёлый поддон на дюйм в сторону, открывая доступ к пустой полости в литом чугунном основании станка.

Завернул револьвер, патроны, запаянную банку с карбидом, фотокарточку Ларисы и дневник Ильи Матвеевича в промасленную холстину. Уложил свёрток в нишу, задвинул поддон на место и намертво затянул болты, густо присыпав стык металлической пылью с верстака. Если кто-то чужой сунется в будку — увидит лишь мёртвый советский станок. При себе я оставил только двустволку с четырьмя пулевыми патронами, кисет с пятью оловянными грошами, хронометр за голенищем сапога да вырезанный из мутанта маслянисто-чёрный мозговой узел в банке из-под солидола.

Завалив выбитый проём мастерской листами ржавого кровельного железа и битым кирпичом, я закинул ружьё на правое плечо и зашагал вверх по крутому мощёному взвозу.

Утренний туман над базальтовой брусчаткой редел, открывая по сторонам улицы мрачные фасады четырёхэтажных доходных домов. Тёмно-багровый клинкерный кирпич, узкие готические окна, кованые флюгеры на острых крышах и толстые, оплетённые лопнувшим асбестом медные паропроводы, тянущиеся вдоль карнизов. Мёртвый город пара застыл в беззвучии семьдесят лет назад.

На середине подъёма, у чугунной ограды безымянного сквера, прямо поперёк тротуара возвышалась массивная четырёхлапая машина. Заводской паровой автоматон с клёпаным бочкообразным котлом и двумя шарнирными погрузочными клешнями. На почерневшей медной табличке у горловины топки чётко читалось литое клеймо: «Церберъ — 1904».

Машина вмёрзла в корку старого шлака. Я притормозил у её суставчатой лапы, разглядывая устройство шарнира. В пазу коленного узла тускло желтела крупная гранёная маслёнка с колпачком из толстой красной меди. Идеальная заготовка для моей мастерской — дюймовая резьба и мягкий металл, из которого можно выточить любую переходную втулку для станка.

Прислонив двустволку к чугунному борту, я взялся голыми пальцами за гранёный колпачок маслёнки и с усилием дёрнул его по резьбе.

В ту же секунду ладонь обожгло дикой, неестественной стынью.

Это был не обычный осенний мороз. Мёртвый, пещерный холод мгновенно прошил кожу и ударил сквозь мясо прямо в кости, вытягивая живое тепло до самого локтя. В коренных зубах противно засверлило, а суставы пальцев свело каменной судорогой. Застоявшееся в тени домов остаточное поле Тьмы намертво въелось в дореволюционный металл, превратив безобидную деталь в ледяной капкан.

Я с силой отдёрнул руку. Кожа едва не осталась на зелёной меди. Пальцы побелели и совершенно не слушались. Пришлось сунуть кисть под мышку и целую минуту растирать онемевшие фаланги о грубое сукно свитера, пока в сосуды не вернулась кровь. Отличный урок на будущее: не хвататься за мёртвое железо девятьсот пятого года в глухих углах, куда не достаёт солнце.

Обойдя проклятого «Цербера» по широкой дуге, я свернул в узкий проход между двумя глухими брандмауэрами, намереваясь срезать путь к вершине холма.

Земля здесь заросла густым бурьяном. Я шагнул через поваленную секцию забора, и каблук моего армейского ботинка с маху опустился на белёсую поросль у самой кирпичной стены.

Хруст раздался оглушительный.

Стеклянная трава. Звон десятка лопнувших хрупких стеблей прозвучал в гробовой тишине переулка так, словно под подошвой раздавили коробку медицинских ампул.

Я мгновенно замер, не перенося вес на вторую ногу.

Из сизого тумана со стороны оврага донеслось влажное шуршание. Кто-то тяжёлый и стремительный двигался сквозь сухой репейник. По камням зацокали когти. Это были не мелкие трусливые лисопсы — шаг был слишком размеренным и грузным.

Я вжался лопатками в сырой кирпич стены, сливаясь с кладкой. Левая рука висела на перевязи, правая медленно, миллиметр за миллиметром, стянула двустволку с плеча и легла пальцем на передний спуск.

Из тумана в пяти шагах от меня вынырнула длинная, покрытая бугристыми шрамами морда. Тварь напоминала гигантскую, размером с телёнка, росомаху, лишённую шерсти. Сплошная серая кожа в струпьях. На месте глаз — гладкие хрящевые наросты, зато широкие ноздри непрерывно втягивали воздух, раздуваясь пульсирующими жабрами. Слепой падальщик пришёл на звук.

Тварь приблизилась к раздавленной стеклянной траве. Вонь от неё стояла невыносимая — смесь болотного газа и гниющего мяса. Мутант опустил слепую башку к брусчатке, шумно втянул воздух ровно в том месте, где секунду назад стоял мой сапог, и глухо, утробно зарычал.

Я перестал дышать. Стянутые бинтом ушибленные рёбра протестующе заныли, требуя кислорода. В висках застучал пульс. Хищник повёл ноздрями в мою сторону. Расстояние между нами сократилось до двух метров. Если он сделает ещё один шаг — придётся бить в упор и бежать, собирая на выстрел всю нечисть с нижних ярусов.

Три долгих минуты тварь обнюхивала камни. Затем где-то выше по склону, у самого гребня холма, с жестяным грохотом сорвался кусок старой водосточной трубы. Зверь мгновенно вскинул башку, развернулся на месте и бесшумными, стелющимися прыжками растворился в тумане, устремившись к новому источнику звука.

Я с шумом выдохнул, глотая влажный воздух, и вытер рукавом холодный пот со лба. Убрал палец со спуска и ускорил шаг, выбираясь из проулка обратно на мощёный проспект.

В двухстах шагах надо мной уже угадывалась цель. Глинистый обрыв венчала глухая стена Верхнего Посада, сложенная из вековых лиственничных брёвен. По углам деревянные башни были надёжно окованы листами ржавой корабельной брони. Над массивными створками ворот курился сизый дымок караульной будки.

Дорогу к воротам преграждал застрявший поперёк рельсов двухэтажный паровой трамвай с лопнувшим медным котлом.

Я уже собирался обойти ржавый вагон по узкому тротуару, как из-за клёпаного тендера без единого звука вышли двое. Третий спрыгнул с низкого каменного парапета прямо за моей спиной, отрезая путь к отступлению.

Классические клещи. Расслабился после ухода слепой твари и прозевал банальную уличную засаду.

Я остановился, оценивая расклад. Передо мной стояли «дикие сборщики» — опустившиеся изгои нижних ярусов, которых за долги или воровство навсегда вышвырнули за ворота Посада. Выглядела троица страшно. Землисто-серые, опухшие от болотной цинги лица. Гноящиеся веки, губы в кровоточащих трещинах. Намотанное в три слоя грязное тряпьё перетянуто кусками телефонного провода. На ногах вместо обуви — обмотки из нарезанных автомобильных покрышек.

Огнестрельного оружия у них не было. Старший — рослый верзила с косматой рыжей бородой и грязной повязкой на левом глазу — сжимал в кулаках тяжёлую стальную скобу, заточенную на конце под пешню. Рукоять скобы была туго обмотана синей изолентой. У второго, мелкого и вертлявого в драной флотской бескозырке, хищно поблёскивал длинный сапожный нож. Третий за спиной поигрывал коротким ломиком.

Рыжий главарь жадно скользнул взглядом по моим добротным армейским ботинкам на толстой подошве, оценил плотный брезент штормовки и криво усмехнулся, заметив висящую на перевязи левую руку.

— Гляди-ка, Клещ, свеженький с низов поднялся, — просипел рыжий беззубым ртом, сплюнув бурую слюну на брусчатку. — И крылышко левое панцирник помял. Скидывай, паря, прохоря с ног да тулупчик на камень клади. Нам у оврага ночевать холодно, а тебе к воротам и босиком добежать сгодится.

— Ружьё не трожь, Рыжий, ружьё моё будет! — тонко облизнулся вертлявый Клещ, делая короткий приставной шаг влево, чтобы зайти мне со стороны раненой руки. — За тульскую горизонталку на валу Шмаков целую банку смолки отсыплет!

Стрелять было нельзя. Выстрел из двенадцатого калибра неминуемо привлечёт внимание караула на стене. Доказывать потом местной страже, кто на кого напал у трамвая, и лишаться ценных патронов из-за трёх гнилых шакалов в мои планы не входило.

Они рассчитывали на лёгкую добычу. Однорукий раненый парень должен был либо в панике пальнуть в туман, либо попятиться к стене, где третий сзади опустит ему гвоздодёр на затылок.

Я состроил на лице растерянную гримасу, чуть опустил стволы двустволки к земле и подался правым плечом назад, словно собираясь покорно скинуть лямку сидора.

Вертлявый Клещ клюнул на обманку мгновенно. Решив, что дичь сломалась, он без замаха рванулся вперёд, метя сапожным ножом мне под рёбра и одновременно стервятником тянясь левой пятернёй к стволам ружья.

На это я и ставил.

Вместо отступления я резко шагнул с левой ноги вперёд и вправо, уходя с линии удара заднего бродяги с ломиком. Коротким, жёстким рубящим движением снизу вверх я впечатал тяжёлую стальную колодку «ИЖ-54» прямо в переносицу набегающему Клещу.

Хрящ лопнул с мокрым щелчком. Вертлявый даже не вскрикнул — выронив нож, он мешком рухнул под ноги одноглазому главарю.

Бродяга с ломиком за спиной уже занёс железо над моей головой, но в горячке провалился вперёд за моим шагом. Не выпуская шейки приклада из правой кисти, я с разворота бедра вбил каблук армейского ботинка точно в чашечку его опорного колена.

Сустав выгнулся в обратную сторону с сухим треском гнилой ветки. Сборщик дико взвыл на весь проулок и повалился на бок в дорожную грязь, схватившись обеими руками за вывернутую ногу.

Одноглазый Рыжий опомнился. Перехватив заточенную скобу двумя руками, он по-медвежьи ринулся на меня через тело оглушённого подельника.

Но дистанция для длинной железяки была безвозвратно потеряна. Я шагнул ему вплотную в грудь, перехватил стволы двустволки поперёк и жёстким толчком вогнал дульный срез прямо в кадык верзиле, прижимая его спиной к клёпаному борту трамвая.

Рыжий захрипел, вытаращив единственный мутный глаз. Пальцы его разжались, и заточенная скоба со звоном покатилась по рельсам. Холодная сталь двух стволов вдавилась ему под подбородок, заставив задрать грязную бороду к серому небу.

— Ну что, сборщик, — тихо и раздельно произнёс я, глядя сверху вниз в его прыгающий зрачок. — Кому тут прохоря жмут? Сказать курок нажать или сам до оврага доползешь?

— Не губи, командир... попутали в тумане... — просипел одноглазый, мелко крестясь левой рукой по грязной рогоже. — Мы ж с голодухи... третью неделю за валом без пайка...

— Железо остаётся здесь, — отрубил я, отступая на шаг и одним пинком загоняя сапожный нож под днище трамвая. — Подбирай своих калек и чтоб через минуту духу вашего на взвозе не было. Увижу ещё раз — пристрелю как лисопсов.

Дважды повторять не пришлось. Бросив оружие, одноглазый подхватил под мышки скулящего напарника с выбитым коленом, пнул в бок мычащего Клеща, и вся троица, спотыкаясь, торопливо заковыляла вниз по боковому проулку к руинам. Я поднял с рельсов заточенную скобу, закинул её за чугунную ограду сквера, чтобы не оставлять за спиной подспорья, и зашагал к воротам Посада.

Тропа упиралась в глубокий сухой ров, служивший руслом отводного канала. Через ров был перекинут скрипучий деревянный мост. За деревянными кнехтами моста стояли двое караульных в серых стёганых телогрейках. В руках они держали рычажные карабины.

Я замедлил шаг, укрывшись за кирпичной опорой фонарного столба. Ветер донёс обрывки их разговора.

— Третий раз говорю, Костян, не полез бы Серёга в одиночку за канал, — с таёжной хрипотцой уронил рослый, бородатый караульный, притормозив у въезда на мост и внимательно оглядывая крыши нижних домов. — Зыков вчера на разводе сам книгу выходов майору клал: Каверин в четверг в обед сухари получил и ушёл южной тропой старую лесопилку за ручьём глядеть. Чего ему тут у газгольдера ловить?

— Мало ли что очкастый в своих графах наплёл, Макарыч! — вполголоса возразил второй, молодой парень с копной светлых волос, державший в руке керосиновый фонарь. — Серёга всю неделю вокруг шлюза да аптечного ряда кружил, закладки старика Матвеича щупал, мне сам за кузней обмолвился! А сегодня в полночь кто за пекарней гремел? Часовые с башни доложили: ровно молния белая на полнеба полыхнула и тяжёлый выстрел ухнул, как двенадцатым калибром! Вдруг он раненый у воды сидит?

Над бурлящей протокой повисла тишина. Значит, выстрел и вспышку магния наверху всё-таки засекли. И гибель Сергея Каверина для простых стрелков Посада — трагедия, а не разменная монета. С этими людьми можно было говорить.

Я перекинул ружьё на левое плечо стволами вверх, вышел из-за опоры фонаря и открыто зашагал на доски моста.

Два ствола карабинов мгновенно уставились мне в грудь. Клацнули затворы.

— Стоять! Ствол на землю положи, живо! — крикнул молодой Костя, поднимая фонарь.

Я остановился в десяти шагах, медленно стянул ремень с плеча и прислонил двустволку к перилам моста. Поднял здоровую правую руку на уровень груди.

— Всяких москвичей мы тут видали, — глухо отозвался старшой Макар, не опуская карабина и буравя меня тяжёлым взглядом из-под сдвинутой шапки. — Отвечай с ходу: где на Кольцевой переход к Белорусскому вокзалу и почём «Любительская» колбаса?

— С «Краснопресненской» переход на Горьковско-Замоскворецкую ветку, — чётко, по-военному отчеканил я, не отводя взгляда. — А колбаса — два девяносто за кило. Инженер Алексей Дружин.

За кнехтом шумно выдохнул Костя, опуская ствол к доскам.

— Слава богу... Живой человек. А то эти смоляные упыри с мыса на московских станциях обычно язык проглатывают, — пробормотал парень.

Макар опустил карабин, но бдительности не потерял. Его взгляд скользнул по моему разодранному ватнику и окровавленной повязке.

— Откуда ж ты такой нарядный вывалился, инженер? — прищурился бородач. — На диких сборщиков не похож. Кто тебя так исполосовал?

— В четверг на закате я ещё в Москве на техсовете с завлабом ругался, — прямо ответил я, подходя ближе к свету фонаря. — Сорвало меня в пятницу в девятом часу вечера прямо от станка. А внизу у пекарни ночью слепой панцирник встретил. Еле отбился.

Услышав про панцирника, Костя присвистнул. Из-за створок ворот неслышно появился третий караульный. Широкоскулый, кряжистый мужик в солдатском бушлате. Он двигался мягко, по-кошачьи, держа винтовку на сгибе локтя.

Увидел Егор.

Широкоскулый стрелок подошёл ко мне без лишних слов. Звать старшого не стал. Он пристально посмотрел на моё бледное лицо, стянул суконную рукавицу и тыльной стороной ладони тронул мой мокрый от испарины лоб. Нахмурился, почувствовав лихорадочный жар.

Затем Егор развернулся и молча спустился по скользким камням к самому устью ключевого ручья, бьющего из-под моста. Достав из-за голенища нож, он аккуратно подрезал с валуна у самой быстрины подушку сизо-зелёного мха — того самого, к которому ночью не смели ступить хищники. Сполоснул мох в ледяной струе, очищая от песка, и крепко отжал меж широких ладоней.

Вернувшись на мост, Егор жестом приказал мне стоять смирно. Отвернул верхние витки чистого полотна на моём предплечье. Рана выглядела скверно: края стянуло коркой, но вокруг ожога кожа пылала нездоровым воспалительным жаром. Егор уложил пахнущий речным йодом и резкой камфорой пласт мха прямо поверх ожога и заново стянул повязку.

Через минуту калёный жар в ране начал утихать, будто к воспалённому мясу приложили мощный компресс со стрептоцидом и новокаином. Мышцы предплечья расслабились, тупая пульсирующая боль отступила на задний план. Я благодарно кивнул немому спасителю.

— Жить будешь, Москва, — резюмировал Макар, наблюдая за действиями Егора. — Медянка из-под живой воды любую дурную кровь вытягивает. Забирай свой дробовик. Пошли к майору Рудневу в правление, будем тебя на учёт ставить.

Я подхватил ружьё, и мы вчетвером зашагали к открытой калитке в массивных деревянных створках ворот.

На пороге я опустил глаза. Деревянный настил моста был покрыт слоем обычной коричневой торфяной грязи. Но прямо перед порогом караульной будки, на чистых досках, отпечатались следы рифлёных подмёток. Кто-то из начальства совсем недавно проходил здесь, возвращаясь снаружи.

Грязь в протекторах этих следов была неестественно белой. Густая известковая глина. Точно такая же, какая покрывала пол в сыром подвале разграбленной аптеки, где я несколько часов назад нашёл тело убитого выстрелом в спину Каверина.

Человек, убивший разведчика, прошёл через эти ворота совсем недавно. И теперь он ждал меня внутри.

Глава 6 Изнанка Верхнего Посада

Окопались люди на южном холме основательно. С угрюмым размахом гарнизона, который твёрдо усвоил: пленных здешний враг не берёт.

За полтораста шагов до пятиметровой крепостной стены глинистый склон выбрили до голой рыжей плеши. Пригородные сады пустили под топор на дрова ещё в первую зиму. Старые кирпичные погреба доверху забили битым камнем, чтобы ни в одной щели не проросла плесень Тьмы. Поперёк размытого осенними дождями взвоза торчали расклёпанные обрубки паропроводов, срезанные автогеном.

Вдоль самого подножия бревенчатого вала бежал парящий на утреннем холоде ручей. Сверху в канаву сбрасывали горячую воду от заводских холодильников, опоясывая ворота мелким, но живым проточным рубежом. Сразу за водой змеилась трёхрядная спираль самодельной колючки, нарубленной из ржавой кровельной жести. Высоко над угловым бастионом высилась кирпичная водонапорная башня с дуговым прожектором на площадке, а из узкой прорези каменной кордегардии у ворот хищно смотрел воронёный ствол станкового пулемёта.

У предмостного пятачка кипела утренняя суета. В длинных деревянных клетях у мостика подняли тревожный медный гогот сторожевые гуси-трубачи с красными наростами над клювами — лучшая биологическая сигнализация против слепых тварей Второго уровня. У коновязи понуро жевали жмых впряжённые в тяжёлые торфяные волокуши быки-лобачи. Косматые, приземистые звери со сплошными костяными шишаками во весь лоб густо пахли кислым потом и болотной тиной. Чуть в стороне двое конюхов в стёганых телогрейках с руганью сводили по обледенелому спуску рослого упряжного битюга. На храпе коня тускло поблёскивала защитная оловянная пластина от инфразвука.

— Четвёртый дозор! — крикнул Макар Жданов, поднимая свободную руку. — Открывай, Кобелев, мы с грузом и новеньким!

За стеной глухо лязгнул чугунный противовес. Сипло выдохнул пневматический доводчик, и массивная дубовая калитка подалась внутрь. Прежде чем шагнуть за порог, Костя Воронов плеснул из походной фляги речной воды прямо на железный косяк. Мы один за другим втянулись в длинный сводчатый коридор-накопитель, перекрытый с торца стальной решёткой. Мишка Туляк с немым Егором несли плащ-палатку с телом Сергея Каверина последними.

Двухпудовая створка за их спинами с пушечным стуком захлопнулась, наглухо отрезав дневной свет.

Мы оказались в глухом каменном мешке карантинного отстойника. В нос ударил спёртый запах застоялой сырости, карболки и махорочного перегара. И тут меня накрыло. Сработала намертво вбитая телом память о запертой московской подстанции. Воздух под низким каменным сводом мгновенно сделался вязким. К горлу подкатила тошнотворная дурнота. Пальцы сами выпустили ремень ружья и судорожно зашарили по карману штормовки в поисках бензиновой зажигалки, чтобы высечь хоть искру спасительного огня. Я подался всем корпусом вверх, тяжело хватая ртом темноту, готовый ударить плечом в дубовую дверь.

Стоявший плечом к плечу немой Егор всё понял без единого слова. Опустив ручку носилок, он просто протянул широкую ладонь и намертво, как стальными слесарными клещами, сжал мой левый локоть поверх сукна. Жёсткая, отрезвляющая боль от его хватки мгновенно пробила пелену удушья. Я заставил себя сделать медленный, ровный выдох, считая про себя удары собственного пульса. Паника нехотя отступила, оставив на висках липкий холодный пот.

Из боковой ниши неслышно шагнул начальник смены в перешитой флотской шинели с красной повязкой на рукаве. Плотно сбитый, сутуловатый мужик с белым шрамом на рябом подбородке и тяжёлым, немигающим взглядом конвойного офицера. Не говоря ни слова, он сдвинул заслонку фонаря и в упор ударил мне по глазам резким карбидным лучом.

Живой, обжигающий сетчатку свет окончательно разжал тиски на моём кадыке. Я выдержал этот слепящий удар пять счётов не мигая. По требовательному кивку караульного переломил стволы «ИЖ-54», показав пустые патронники, и выложил на раскрытую ладонь три оставшихся пулевых патрона.

— Негусто со свинцом, москвич, — презрительно хмыкнул старший сержант Кобелев, заглянув в мой пустой рюкзак. — Личный ствол на вахте пока не забираем, но внутри стен носить только на ремне и разряженным. Вздумаешь палить на улице или за курки схватишься — выведем за шлаковый отвал и расстреляем. Кого на жердях приволокли, Макар?

— Каверина Сергея, — глухо произнёс Жданов, глядя поверх плеча сержанта на запертую решётку. — У старой аптеки в низине подобрали. Ночная стая задрала. Майору лично доложу. Поднимай засов, Кобелев.

Сержант смерил старого буровика немигающим свинцовым взглядом. На рябых скулах под шрамом дёрнулись желваки, но спорить с командиром дозора он не стал. Дёрнул рычаг стопора на стене. Кованая железная решётка со скрежетом ушла под свод, открывая проход в крепость.

Контраст резанул по глазам. За толстой стеной молчали монументальные каменные кварталы погибшей империи, а здесь теснился прокопчённый дымом табор, отчаянно цепляющийся за жизнь накануне четвёртой голодной зимы.

Верхний Посад был жёстко расслоён на касты. Слева от проезда, в глубокой сырой лощине прямо под стенами сгоревшего чугунолитейного цеха, лепились в три ряда убогие полуземлянки. Сбили их из прелого горбыля, старых железнодорожных шпал и ржавых гофрированных листов бронзы, сорванных с городских крыш. Из выведенных в окна кривых труб полз густой дым мёрзлого торфа, смешиваясь с кислым духом овечьего загона и варёного репника. Вдоль всей барачной улицы тянулась обмотанная грязным тряпьём труба паровой «обратки», жалобно сипя белыми свищами на стыках.

В непролазной грязи между землянками двигались десятки опущенных людей. Вооружённая охрана им не требовалась — миска пустой баланды и ночной вой за валом держали здешних обитателей крепче любого конвоя. У дощатой раздаточной топталась очередь с жестяными мисками. Поверх истлевших городских пальто и свитеров люди накрутили куски грязного брезента и мешковины, туго подпоясанные алюминиевой проволокой. И поверх этого тряпья у каждого на впалой груди тускло белел кругляш расплющенного олова.

— Третья рабочая сетка, «балласт», — вполголоса пояснил Костя Воронов, перехватывая карабин. — Счетоводы, учителя, библиотекарши да научные сотрудники — все, кого три года назад в лифтах да кинозалах дёрнуло. Ни пилу в лесу развести, ни заклёпку молотом осадить. За ворота на дрова их не пошлёшь — лягут в первый же час, а кормить надо двести ртов. Летом половину посадок за валом чёрной росой побило, Кравцов им пайку до двухсот граммов урезал. Совсем от голодухи трогаются.

Костя мотнул подбородком на кирпичную будку старой компрессорной у самого края лощины. Сорванные железные двери стояли настежь. Из закопчённого нутра неслось хриплое, надрывное пение. На чугунном фундаменте возвышался приклёпанный торс массивного бронзового конструкта-распределителя с тремя треснувшими манометрами. Глухая заклёпанная голова смотрела в потолок, четыре шарнирные руки раскинулись в стороны, образуя крест. Грудная решётка автоматона обросла привязанными алюминиевыми ложками и медными шестерёнками. Перед фундаментом косматый истощённый мужик в сером асбестовом балахоне методично бил поклоны в жидкую грязь вместе с дюжиной оборванцев: — ...ибо не гневом, но Великим Сбросом Давления очистил Господин Пара сей град от скверны...

— Бывший доцент с кафедры научного атеизма, — мрачно сплюнул Макар. — Сколотил «Храм Пара» — молятся мёртвому распределителю, чтоб во сне без муки унёс. Руднев разгонять блаженных не велел. Пока они тут жировики жгут да лбы бьют, во тьме карман не прорастает, да и бабы реже в петлю лезут.

По широким каменным ступеням мы поднялись из барачной низины на верхнюю известняковую площадь — и словно перешагнули невидимую границу в хозяйский пояс. Мостовая здесь была чисто выметена метлами. В окнах добротных кирпичных казарм первой и второй сетки блестели целые стёкла, а у конюшен белели двойные рамы утеплённой теплицы, куда от главной котельной шёл отработанный пар. Слева под широким навесом кузницы звонко стучали молотки: одноногий седой кузнец Пётр на деревянной культе гонял подростков из ФЗУ, опиливавших в тисках латунные вентили.

Посреди площади гудел знаменитый Рынок Диковин. На сколоченных дощатых щитах рядом со связками вяленой панцирной стерляди и свинцовыми пулями громоздилось спасённое железо погибшего века. Суровые менялы в тулупах торговали автомобильными рессорами, медными перфолентами и стальными крысоловками со взведёнными тугими дугами. Расплачивались покупатели исключительно полновесными серебряными монетами с двуглавым грифоном. Из подвальной отдушины длинного приземистого барака с вывеской «Трактир У Бороды» густо тянуло горячей кашей, жареным луком и сивушным перегаром.

В тридцати шагах правее, в высоком кирпичном корпусе силовой станции, что-то надрывно и страшно колотилось. Из выхлопного стояка на крыше рваными, захлёбывающимися плевками летел мокрый пар. В такт каждому металлическому удару электрическая лампочка над штабным особняком проседала до тусклой красной нитки.

Я остановился, вслушиваясь в механический ритм бьющегося агрегата. — На последнем издыхании машина молотит, — глухо сказал я Макару. — В нижней точке ползун по сухому чугуну бьёт — баббит в опорном башмаке выплавило напрочь. Дадите в ночной мороз полную нагрузку на прожектор башни — оборвёт шатун с шейки и без света сядете.

Макар резко притормозил. Посмотрел на меня с прищуром из-под шапки: — На слух сквозь стену угадал? Не соврал про ремесло. Второй месяц Ганс с ней один кувыркается, серебро на запчасти жжёт. Ты про этот ползун у начальства не забудь ввернуть...

Договорить сибирский буровик не успел. Под дощатым козырьком весовой будки громко заскрипел половицами долговязый человек в романовском полушубке и очках с толстыми круглыми линзами. Пряча шею в поднятый воротник, он прижимал локтем пухлую амбарную книгу, а на левом запястье из-под рукава выглядывал ремешок с двумя крупными оловянными бляхами.

— Жданов! Почему возвращение с опозданием на целый час?! — скрипуче крикнул учётчик, шагнув к барьеру. Но тут взгляд его упал на окровавленную брезентовую плащ-палатку на носилках и торчащий кирзовый сапог с медной латкой на голенище.

Бухгалтер осёкся на полуслове. Лицо его мгновенно сделалось цвета старой оконной замазки. — Это... кого это вы притащили? — сдавленно выдавил он, не решаясь шагнуть с сухого крыльца на мокрую площадь.

— Каверина Сергея, Виталий Кузьмич, — раздельно и жёстко произнёс Макар, подходя вплотную к столу. — Не дошёл он вчера до твоей южной лесопилки. Внизу подобрали. Ночная стая задрала.

Виталий Кузьмич Зыков. Тот самый человек из штабного правления, который расписался в книге выходов и чья фамилия стояла в зашифрованной тетради Соколова! Я не сводил глаз с побледневшего лица учётчика. Зыков судорожно дёрнул острым кадыком, а затем за его толстыми линзами на секунду мелькнуло откровенное воровское облегчение.

— Стая растащила... — торопливо переспросил он, дрожащими пальцами поправляя очки на переносице. И тут же требовательно подался через конторку: — А казённое имущество при нём где?! Карабин восьмизарядный, револьвер девятый номер? Сумка полевая командирская с бумагами не валялась в грязи?

— Какие тебе бумажки, Кузьмич! — со злостью сплюнул на снег Мишка Туляк. — Там камни в крови, карабин вместе с оторванной рукой в овраг уволокли, а ты об инвентаре трясёшься!

Окончательно убедившись, что полевой сумки нет, Зыков обрёл прежнюю конторскую сухость и вперил взгляд в меня — на мою двухдневную щетину, распоротый когтями рукав штормовки и перемотанную изолентой шейку приклада. — А это ещё что за оборванец с вами? — брезгливо потребовал ревизор. — Подходи к столу, бродяга, клади ружьё по описи и расписывайся в третью сетку на торфяную корчёвку — у Шмакова людей на болоте не хватает!

Отдать ружьё учётчику и добровольно шагнуть в барачную яму значило похоронить себя в первый же день. — Ружьё отцовское не сдам, — спокойно ответил я, глядя в его блёклые, водянистые глаза за линзами. — И с тачкой вы поторопились. Я старший инженер по котельным установкам, а не землекоп. Сперва с главным механиком побеседую.

Бледные щёки Зыкова пошли красными пятнами от такой неслыханной дерзости: — Ты у меня ещё поразговаривай на площади! Без горячего довольствия в карцер оформлю! Макар, почему не разоружил на вахте?!

Его взгляд упал на клапан моего брезентового рюкзака. Из-под ремешка на полпальца торчал твёрдый синий корешок отцовского «Краткого справочника металлиста». Для человека, не видевшего целых книг из семьдесят шестого года, синий ледериновый переплёт с золотым тиснением выглядел как ценный дореволюционный фолиант. Зыков сделал резкий шаг вперёд и выбросил кисть, пытаясь сорвать сидор прямо с моего плеча.

Сработал вбитый на армейской службе рефлекс. Моя здоровая правая рука метнулась наперерез. Я жёстко перехватил запястье учётчика в воздухе, выкручивая чужой сустав наружу ровно до той грани, где начинается хруст сухожилий. Учётчик тонко, по-заячьи взвизгнул, роняя дерматиновую папку в грязь. Галоша на его правой ноге соскользнула, слетев на деревянную ступеньку крыльца.

Я замер, не отпуская чужую руку. Дыхание перехватило. Под чёрной резиной галоши Зыков носил узкие щегольские хромовые сапоги с характерными стальными подковками на каблуках. Но главное было не это. В глубокий рант между кожаной подошвой и хромом намертво въелась густая известковая глина. Невероятно белая, специфическая глина. Точно такая же белая пыль ровным слоем покрывала пол в сыром подвале разграбленной аптеки в низине. Место, где вчера вечером подлым выстрелом в спину убили Сергея Каверина. И точно такие же белые отпечатки рифлёных подмёток я час назад видел на досках у въездных ворот крепости. Зыков был у аптеки. Фамилия из тетради учителя подтверждалась прямой, неопровержимой уликой.

— Руку отпусти, инженер, — с тяжёлым нажимом произнёс Макар. Буровик шагнул между нами, веско опустив кованый затыльник карабина на доски. — Не в пивной бузишь.

Я медленно разжал пальцы. Зыков с проклятием отшатнулся к стене, баюкая ушибленное запястье и с неприкрытой ненавистью сверля меня взглядом из-под съехавших очков. — Запомню, — прошипел он, торопливо подбирая папку и натягивая галошу обратно на сапог. — В штрафниках сгною, сука столичная. Председатель ждёт!

Я поправил съехавший ремень ружья и поднял глаза на белый двухэтажный особняк правления, стоявший в глубине площади. Но прежде чем идти на допрос к хозяевам горы, нам предстояло самое страшное. Макар кивнул ребятам, и мы свернули к длинному каменному флигелю с выведенным суриком красным крестом на двери.

Дверь лазарета распахнулась изнутри раньше, чем Егор с Мишкой опустили носилки на нижние каменные ступени. На крыльцо выбежала статная, красивая женщина в накинутом поверх белого халата тёплом платке. С первого же взгляда на это скуластое строгое лицо и тёмно-серые глаза у меня перехватило дыхание: ту самую фотокарточку, где эту женщину с улыбкой обнимал живой Сергей Каверин, я спрятал на дно масляного корыта под своим станком. Лариса увидела Макара без кепки, пропитанную кровью брезентовую плащ-палатку и одинокий кирзовый сапог с медной латкой на голенище — и каменно застыла на ступеньке.

Я ждал отчаянного крика, бабьих слёз, обморока на холодных камнях. Но она не вскрикнула. Из её лица в одну секунду ушла вся кровь, оставив серую бледность, а сильные пальцы хирурга с такой судорожной силой впились в резной столбик перил, что хрустнули побелевшие суставы. — Серёжа?.. — почти без звука, одними губами выговорила она, глядя поверх наших голов куда-то в серое небо над крепостным валом.

— Прости, Ларочка... не уберегли, — глухо выдавил Макар, сминая в кулаке ушанку. — Внизу у старой аптеки нашли. Она прислонилась виском к мокрому дереву столбика и выдохнула в морозный воздух: — Опять... Господи, да за что же опять...

Стоявший рядом со мной Костя Воронов комкал в пальцах шапку и едва слышно шепнул мне в плечо: — У неё три года назад сынишка пятилетний один в квартире на Таганке остался — она в тёмную кладовку за вареньем шагнула, дверь сквозняком захлопнуло... Два года в бараке выла, жить не хотела, один Серёга её с края вытащил. А теперь и Серёгу отняли.

Из сеней выскочила пожилая санитарка. Попыталась обнять Ларису за вздрагивающие плечи, но та резким, почти грубым движением высвободила локоть и вымороженным голосом распорядилась: — Отнесите в холодную мертвецкую. Могилу за южным валом выбейте — похороним до темноты.

Макар виновато кашлянул, переминаясь с ноги на ногу: — Лара, тут бы нашему новенькому из Москвы левое предплечье перевязать. Его ночью панцирник когтями достал, парень сам себе раны калёной проволокой прижёг. Лариса медленно повернула голову. Посмотрела сквозь мой рваный ватник стеклянными, пустыми глазами — так смотрят сквозь мёрзлое окно на зимний пустырь — и бросила через плечо в полутьму коридора: — Тётя Нюра, Кузьма Лукич, примите новенького: смойте нагар и положите мазь. У меня сегодня руки инструмент не держат. Она глухо шагнула вглубь лазарета и беззвучно притворила за собой дверь ординаторской.

В тесной перевязочной мерно сипела медная трубка парового возврата со станции, согревая пузатый латунный автоклав. Густо пахло карболкой, сушёным болотным багульником и топлёным воском. Тётя Нюра молча усадила меня на деревянный табурет и бережно размотала окровавленные ленты. Из-за холщовой перегородки вышел сухонький старичок аптекарь Кузьма Лукич в очках на самом кончике носа. Увидев поверх глубоких рваных борозд подушку речного мха, наложенную Егором, старик одобрительно пожевал тонкими губами: — Гляди-ка, кто-то правильную медянку со скалы положил — всю ночную дурь вытянула, края сухие. Только в самом струпе сажа с солидолом запеклась. Чистить сейчас по живому без заморозки не стану — новокаин для хирургии берегут, — положим пока густую мазь на живице. Если к завтрашнему вечеру нарывать примется, прибежишь к Ларисе Сергеевне вскрывать.

Они споро промыли моё предплечье обжигающим раствором марганцовки. Наложили пахнущую хвоей смолистую мазь под свежую чистую холстину. Перед самым выходом тётя Нюра зачерпнула ключевой воды из дубовой кадки и сбрызнула мне суконный рукав «от худой черноты».

Когда я вышел на каменное крыльцо лазарета, на душе лежала свинцовая тяжесть. В десяти шагах за белёной стеной сидела в пустой комнате убитая горем женщина, у которой подлым выстрелом в спину отняли последнего близкого человека. Я один знал про спрятанную под станком тетрадь и про белую глину на подковках ревизора Зыкова, но сказать ей об этом сейчас не имел никакого права. От кованого палисадника белого двухэтажного особняка мне уже призывно махал рукой Макар — меня ждали на жёсткий допрос к хозяевам Верхнего Посада.

Глава 7 Сделка на три дня

Двухэтажный особняк правления стоял в глубине площади, отгороженный от барачной грязи кованым палисадником. До Катастрофы здесь располагалась контора управляющего казёнными винными складами. Над крыльцом из тёсаного известняка нависал позеленевший бронзовый козырёк с виноградными гроздьями. Из толстой кирпичной кладки вдоль дубовых дверей торчали срезанные патрубки парового обогрева — ныне холодные и наглухо забитые деревянными чопиками.

Мы с Макаром поднялись по ступеням мимо часового в тулупе и шагнули в тёплые сени.

Следом по ступеням просеменил старший учётчик Зыков. Он крепко прижимал к груди свою дерматиновую папку, стараясь не смотреть мне в глаза после стычки у весовой.

Внутри особняка пахло сургучом, старой бумагой и крепким табаком. В просторном, хорошо протопленном кабинете за массивным дубовым столом сидели трое.

В центре возвышался председатель Совета Борис Николаевич Кравцов — грузный, седобородый человек в накинутой на плечи добротной шубе. Перед ним лежали аккуратные стопки ведомостей. Справа, прислонившись плечом к оконной раме и дымя папиросой, стоял начальник безопасности майор Руднев — сухой, жилистый мужик с выбеленным старым шрамом через всю левую скулу.

Слева у стола расхаживал завхоз Пётр Ильич Шмаков. Круглолицый, лоснящийся от сытости, он непрерывно перебирал толстыми пальцами связку ключей. Вся тыльная сторона его кистей была усыпана давними белыми звёздочками тяжёлых чугунных ожогов.

Макар козырнул майору, отступил к дверям и замер каменной глыбой. Зыков торопливо выложил свою папку на край стола и шмыгнул в угол.

Руднев шагнул к столу, затушил папиросу о край латунной пепельницы и протянул мне узкую, жёсткую ладонь.

— Давай сюда свой паспорт, москвич. И всё, что в карманах есть, выкладывай на сукно. Без фокусов.

Я достал из бокового кармана штормовки бордовую книжечку паспорта. Следом лёг сложенный вчетверо розовый бланк аптеки № 14 Фрунзенского района Москвы, две нераспечатанные упаковки раунатина, трофейная бензиновая зажигалка и плотно закрученная жестяная банка из-под солидола, внутри которой тяжело перекатывался чёрный хроно-ганглий.

Отцовская двустволка осталась висеть у меня на правом плече. Стволы были пусты — патроны я выложил ещё на вахте Кобелеву, но расставаться с железом не собирался.

Руднев раскрыл паспорт. Пролистнул страницы, задержался на прописке. Затем развернул розовый аптечный рецепт.

— Пятнадцатое октября тысяча девятьсот семьдесят шестого года, — вслух прочитал майор, поднимая на меня тяжёлый, вымороженный взгляд. — Фрунзенский район. Штамп свежий, чернила даже не выцвели.

— В четверг на закате я ещё в Москве на техсовете с завлабом ругался, — ровно ответил я, выдерживая взгляд безопасника. — А в пятницу в половине девятого вечера закрыл ставни в нашей старой трансформаторной будке у лесопарка, лампочка под потолком лопнула — и вывалился вместе с кирпичными стенами к вашей хлебопекарне.

Кравцов тяжело покачал головой, постукивая толстым пальцем по ведомостям.

— Семьдесят шестой год... — протянул председатель.

— Вот такая злая арифметика выходит, Дружин, — сказал Руднев, обходя стол. — Чтоб ты понимал, куда упал: нас, Первую волну, выдернуло в этот мёртвый город пара в октябре семьдесят третьего. И мы за этой бревенчатой стеной живём три полные зимы — четвёртая на пороге. А вашего брата-одиночку сыплет сверху из тёмных запертых подстанций и подвалов разных лет вразнобой. Кого из семьдесят четвёртого, кого из семьдесят пятого. А тебя из семьдесят шестого принесло, будто кто-то наверху колоду не глядя тасует.

Эти слова ударили под дых сильнее кулака.

Илья Матвеевич Соколов исчез из нашей будки в ноябре семьдесят четвёртого года. Для меня в Москве с той поры прошло почти два года. Значит, старый мастер провалился сюда позже Первой волны, но успел за полтора сезона пройти тем путём к реке, на который здешние старожилы не решались годами! И оставил мне тайник под станком.

Шмаков не дал мне додумать. Он грузно шагнул к столу, накрыл усыпанной ожогами ладонью ствол моего «ИЖ-54» и потянул на себя.

— Анкеты анкетами, Виктор Павлович, а порядок в гарнизоне для всех один! — загремел завхоз напористым баском. — Ружьё двенадцатого калибра реквизируем в арсенал комендатуры, нечего новичку со стволом по баракам шастать. Ключи от будки у пекарни пусть выложит на стол сию минуту. Завтра с дозором пошлю туда подводу с ломами, опишем верстак, баллоны и вывезем железо на центральный склад под мою пломбу. А самого молодца Зыков уже в третью сетку занёс. Выдадим кайло с тачкой, и пускай с утра мёрзлый торф рубит, общинную баланду отрабатывает! Рука у него шитая, так другая цела, на тачке не барин!

Внутри всё сжалось в стальную пружину.

Я дёрнул двустволку на себя, высвобождая ствол из пальцев Шмакова.

Отдать ключи от будки означало смерть. В масляном корыте под станиной «ИЖ-250» лежали пулевой револьвер Каверина, банка карбида и зашифрованная тетрадь Соколова. Найдут тайник — и меня тихо прирежут на нарах в ту же ночь. А без токарного станка я навсегда останусь в этом мире рабочим скотом, отрезанным от дороги домой.

Кричать о правах было бессмысленно. Бить следовало по самому больному месту гарнизона — по страху остаться зимой без тепла и света. Ещё на весовой, до стычки с Зыковым, я слышал надрывный, неритмичный стук работающего на площади локомобиля и видел красную нить проседающей лампочки.

— С кайлом вы поторопились, гражданин завхоз, — жёстко произнёс я, глядя прямо на майора Руднева. — Послать подводу в мой двор вы вольны. Только мужиков с лошадьми назад не дождётесь. Будка впеклась в стену пекарни на самом краю оврага. Оттуда ночью панцирник на кровь вашего разведчика выходил.

Я кивнул на жестяную банку с хроно-ганглием, лежащую на сукне.

— Сунутся грузчики без меня кувалдами греметь — на грохот из тумана новая стая выскочит. Кто за погубленную упряжку отвечать станет?

Шмаков багрово надул щёки:

— Вы полюбуйтесь на этого московского гуся, Борис Николаевич! С неба в грязь шлёпнулся, а уже Совету условия ставит! В третью сетку на нары, а замок сбить кувалдой!

— Помолчи, Пётр Ильич, — сухо оборвал Руднев и скрестил руки на груди, не сводя с меня глаз. — Много на себя берёшь с порога, инженер. У нас тут военное положение. Новую стаю дозорные пулемётом положат. Чем ещё торговаться будешь?

— Машиной вашей паровой торговаться буду, — я шагнул вплотную к столу. — Слышал я, как она на площади бьётся. У вас подшипники на кривошипе разбиты, крейцкопф стучит, а сальники пар травят. Через неделю ударят морозы, агрегат словит клина, и ваша водонапорная башня останется без дугового прожектора. Слепую крепость твари сожрут за две ночи.

В кабинете повисла звенящая тишина. Кравцов отложил ручку.

— С площади на слух определил? — прищурился Руднев. — На прошлой неделе немец Бреннер теми же словами в рапорте писал. Да одному ему трёхтонный узел без слесаря и мерителя не поднять. А остановить станцию на сутки мы не можем — прожектор погаснет, стая на вал полезет.

— Останавливать на ночь не потребуется, если с умом взяться, — ответил я. — Я старший инженер по котельным установкам. Дадите в руки мой меритель из будки — я вам вдвоём с мотористом за трое суток без гашения башни перезалью подшипник, вышабрю параллели и перепакую сальники. Машина до весны как часы запоёт, и свет мигать перестанет.

Шмаков открыл рот, но Кравцов поднял тяжёлую ладонь, останавливая завхоза. Председатель был старым производственником и цену настоящим мастерам знал.

— За трое суток без ночного останова? — Кравцов подался вперёд. — И чего же ты за это просишь, Дружин?

— Первое: отцовское ружьё остаётся при мне. Второе: никакого кайла и торфяников — ставьте меня на котловое довольствие мастеровых, а как запущу машину, выпишете патент вольного мастера. Третье: полная неприкосновенность будки у пекарни под моим замком. И четвёртое. За убитого зверя и принесённый узел положена премия.

Руднев усмехнулся одним углом рта, оценив наглость.

— Уговор жёсткий, Дружин, под мою личную поруку. Срок — ровно трое суток, до вечернего развода во вторник. Поставишь машину на чистый ход — получишь бумагу на будку. Запорешь агрегат — во вторник сам сниму с тебя шкуру и отправлю за отвал без всякого Шмакова. Идёт?

— Идёт, товарищ майор. За свои руки отвечаю.

Руднев кивнул, подошёл к сейфу в углу кабинета, лязгнул ключом и достал холщовый мешочек. Отсчитал на сукно стола пять тяжёлых серебряных монет.

— За когти панцирника и мозговой узел положено десять серебряных грифонов. Пять выдаю авансом на инструмент и харч. Остальные пять — после пуска машины.

Я сгрёб со стола пять серебряных кругляшей 1904 года с чеканным двуглавым грифоном, забрал свои документы с лекарствами и закинул ружьё на плечо. Зыкова в углу уже и след простыл.

— Костя! — крикнул Руднев в приоткрытую дверь. — Своди инженера сперва в общинную котловую похлебать горячего — он с голодухи на ветру свечкой качается. А оттуда прямиком к Гансу на станцию!

Но до столовой мы не дошли. Выйдя на морозное крыльцо правления, Руднев остановил меня за локоть.

— Разговоры разговаривать мы умеем, москвич, — негромко произнёс майор, и его глаза сузились. — А теперь пойдём, покажешь свои руки в деле. До котловой потерпишь.

Он свернул за угол особняка, ведя меня к низкой кирпичной пристройке. Из щелей рассохшейся двери валил густой сизый пар, сопровождаемый надрывным, высоким свистом, переходящим в визг.

Мы шагнули внутрь. Жар ударил в лицо как из открытой печи.

В тесном помещении стоял вспомогательный паровой котёл, питающий банно-прачечный блок Посада. Стрелка манометра на грязном циферблате намертво легла в красную зону. Из-под фланцев била крутая кипящая морось. Местный истопник — щуплый мужичок в мокрой тельняшке — в панике метался у топки, пытаясь длинной кочергой выгрести горящий антрацит на бетонный пол, чтобы сбить температуру.

— Клапан сброса закипел! — в отчаянии крикнул истопник сквозь рёв пара. — Накипью забило, рычаг не идёт! Сейчас клёпки на швах порвёт, Виктор Павлович! Уходить надо!

Руднев посмотрел на меня. В его взгляде читался холодный приговор: либо ты решаешь проблему, либо идёшь махать кайлом. Разговоры кончились.

Я сбросил сидор на мокрый пол. Двустволку сунул в руки опешившему Косте.

Оценив обстановку, я понял, что выгребать уголь поздно — остаточный жар в топке всё равно разорвёт перекалённый металл через две минуты. Клапан сброса давления находился наверху, над котлом, прямо в эпицентре ревущего парового облака.

Я схватил с верстака тяжёлый разводной ключ. Сорвал с себя брезентовую штормовку и туго обмотал ею здоровую правую руку от кисти до локтя, чтобы не сварить мясо до костей. Левую, обожжённую кисть спрятал за отворот свитера.

— Отойдите к двери! — рявкнул я, отталкивая истопника.

Я прыгнул на раскалённую чугунную лестницу. Подошвы армейских ботинок заскользили по мокрому металлу. Жар мгновенно пробил шерсть свитера, лицо ошпарило кипящей взвесью. Дышать было нечем — кислород выгорел.

Добравшись до верхней площадки, я нырнул в сплошное белое облако. Наощупь, сквозь мокрый брезент, нашёл горячий чугунный рычаг предохранительного клапана. Потянул вверх — намертво. Вековая накипь спаяла шток с седлом.

Зажмурившись от бьющего в глаза конденсата, я коротко размахнулся тяжёлым ключом и наотмашь ударил по основанию рычага. Раз. Другой. Металл звенел, но не поддавался. В ушах пульсировала кровь, кожа на щеках горела огнём.

Я примерился, нашёл точку напряжения на изгибе штока и вложил в третий удар весь вес тела, усиленный рычагом ключа.

Раздался громкий хруст спрессованной соли. Рычаг поддался.

В ту же секунду из открывшегося сопла вертикально вверх ударил ревущий столб перегретого пара. Давление в котле начало стремительно падать.

Я скатился по лестнице вниз, тяжело дыша и стягивая с правой руки намокшую, дымящуюся штормовку. Костяшки пальцев покраснели, на щеке вздулся волдырь от случайной капли кипятка.

Руднев молча смотрел на падающую стрелку манометра. Затем перевёл взгляд на мои обожжённые руки и судорожно вздымающуюся грудь.

Майор кивнул, словно подтверждая собственные мысли.

— Годится. Слова с делом не расходятся. Веди его в столовую, Костя.

Длинный приземистый барак с вывеской «Трактир У Бороды» гудел голосами. Внутри пахло кислой капустой, мокрыми овчинами и сивушным перегаром. Посадские работяги сидели за длинными нестругаными столами, хлебая горячее варево.

Костя протолкнулся к раздаче и вернулся с двумя помятыми алюминиевыми мисками. Внутри дымилась густая перловая каша, щедро приправленная крошеным грибом.

— Ешь, Алексей, — Воронов придвинул мне ложку. — Гриб местный, горькуша. В сыром виде отрава, а если в трёх водах выварить — лучше мяса сытость даёт. На мясе тут не разгуляешься.

Я зачерпнул горячую кашу. После суток на ледяном ветру еда показалась пищей богов, несмотря на резкую смолистую горечь.

— А чем вы тут лечитесь, если аптеки пустые? — спросил я, вспомнив про свою гниющую руку и перевязку немого Егора.

— Мох-медянка, — охотно пояснил Костя, уминая свою порцию. — Растёт только у кромки живой воды. Тянет гной лучше любого пенициллина. А резину на прокладки заменяем вываренной шкурой лобача — это зверь местный, дурной, но кожа у него на животе тянется как латекс. Свет даёт жировка — мелкая рыбёшка, мы из неё светильный жир топим. Только уголь приходится у Ковальского с железной дороги за серебро покупать, своего антрацита в Посаде нет.

Я не успел задать следующий вопрос.

Скамья напротив нас скрипнула. За стол грузно опустились трое крепких парней в одинаковых добротных тулупах. Лица наглые, сытые. У старшего — курносого здоровяка с пудовыми кулаками — на поясе висел тяжёлый гаечный ключ. Люди Шмакова.

— Глянь-ка, Михеев, кого нам Руднев в общую котловую посадил, — процедил старший, недобро прищурившись на мою двустволку, прислонённую к скамье. — Московский фраер. Говорят, ты Петру Ильичу сегодня в правлении грубил? Условия ставил?

Костя напрягся, отодвигая миску:

— Остынь, Бурый. Человек с санкции председателя здесь.

— А ты пасть закрой, сопляк! — рявкнул Бурый, привставая. — Мы тут на лесосеках спины рвём, а этот пришлый будет на наши хлеба садиться да из себя начальника строить?!

Здоровяк протянул грязную пятерню через стол, намереваясь схватить мою миску с кашей.

Я не стал повышать голос. Сработал вбитый на службе рефлекс.

Правая рука метнулась вперёд. Я перехватил запястье Бурого в воздухе, а левой, замотанной в бинт рукой, коротким и жёстким движением вогнал алюминиевую вилку зубьями в столешницу. Точно между растопыренными пальцами хулигана, пробив дюймовую доску насквозь.

Бурый дёрнулся, но я сжал его запястье мёртвой хваткой, чуть выкручивая сустав.

— Слушай сюда, лесоруб, — тихо, ледяным тоном произнёс я, глядя ему прямо в глаза. — Прошлой ночью я один, с пустыми руками, загнал слепого панцирника в воду. Сегодня голыми руками сбил клапан на перегретом котле. Если ты сейчас же не уберёшь свою клешню от моей еды — я сломаю тебе кисть в трёх местах, и Шмакову придётся искать нового грузчика. Понял меня?

Здоровяк побледнел. Двое его напарников неуверенно переглянулись, не решаясь лезть под горячую руку. В глазах Бурого мелькнул страх — он прочитал в моём взгляде готовность идти до конца.

— Ладно, москвич, — прохрипел он, выдёргивая руку, когда я разжал пальцы. — Подавись своей кашей. Мы ещё свидимся.

Троица поспешно поднялась и растворилась в толпе трактира.

Костя выдохнул, вытирая пот со лба.

— Зря ты так с ними, Алексей. Бурый — племянник Шмакова. Завхоз тебе этого не простит.

— Значит, будем работать быстро, — отрезал я, выдёргивая вилку из доски. — Доедай. Мне нужен инструмент.

Рынок Диковин гудел под навесом из клёпаных труб паротрассы. Здесь, в отличие от бесправной третьей сетки, торговали мастеровые. На грубых прилавках лежали стопки заскорузлых ремней, мотки медной проволоки, самодельные ножи и куски каменной соли.

Мне требовался качественный инструмент для ремонта машины. Без нормальных ключей я не смогу перебрать трёхтонный узел.

Мы подошли к крайнему навесу, где гудело горно. За наковальней стоял широкоплечий кузнец с седой бородой, методично расплющивая кусок раскалённой рессоры.

— Здорово, Аким Седой, — окликнул его Костя. — Инженеру ключи нужны. Калёные, под дюймовую резьбу.

Кузнец опустил молот. Смерил меня тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей.

— Калёные ключи денег стоят. У тебя пустые карманы, москвич. За баланду я свой металл не отдаю.

Я достал из кармана один из серебряных грифонов 1904 года, выданных Рудневым. Тяжёлая монета легла на закопчённую наковальню с чистым, мелодичным звоном.

Глаза Акима сузились. Он взял монету двумя пальцами, попробовал на зуб, кивнул.

— Чеканка чистая. Золотой запас. За один грифон дам три накидных ключа из немецкой стали, тяжёлый молоток и калёное зубило. Идёт?

— Добавь малую монтировку, — невозмутимо ответил я.

Аким усмехнулся в бороду:

— Дело знаешь. Держи свой металл.

Сложив тяжёлый, пропахший маслом инструмент в рюкзак, я закинул его на плечо. Теперь у меня было всё, чтобы начать работу.

— А теперь, Костя, — сказал я, поворачиваясь к напарнику, — веди меня к Гансу на станцию. Будем свет спасать.

Воронов кивнул, но вдруг затравленно оглянулся на узкий проулок между бараками.

— Алексей, — зашептал он, подходя вплотную. — Ты Зыкова сегодня припёр у весовой. Только он не один. Люди из третьей сетки шепчутся, что Зыков по ночам баб молодых за Гнилую мельницу выводит. И никто из них назад не возвращается. А на ногах у него сегодня была белая глина. Такая глина только в одном месте в низине есть. В подвале, где Серёгу Каверина убили.

Я стиснул зубы. Значит, предатель уже понял, что я подобрался слишком близко. И счёт шёл не на дни, а на часы.

— Идём на станцию, Костя, — глухо ответил я. — У нас много работы.

Глава 8 Песок в маслёнке и мельничный страж

Здание силовой станции встретило нас удушливым жаром и густым запахом перекалённого цилиндрового масла. Единственная лампа под высоким закопчённым потолком горела вполнакала, бросая тусклые красные блики на кирпичные стены.

Посреди зала тяжело, с надрывным металлическим лязгом колотилась паровая машина. Огромный трёхметровый маховик вращался с натугой, приводя в движение ремённую передачу генератора. В такт каждому обороту вала глухой, разрушающий стук сотрясал станину.

У главного рычага стоял Ганс Бреннер — двухметровый гигант с покрытым сажей лицом. Он молча курил пустую трубку, не отрывая мрачного взгляда от ползуна машины.

— Долго она так не протянет, Ганс, — сказал я, перекрывая грохот железа и сбрасывая рюкзак на рифлёную плиту пола.

Бреннер медленно перевёл взгляд на меня, затем на Костю. Вынул мундштук изо рта.

— К утру пятницы словит клина, Москва, — рокочущим басом отозвался механик. — Правый ползун бьёт в нижней точке. Задир на параллели мелкий, я шабером сниму. Но баббит в опорном башмаке крейцкопфа выкрошило в пыль. Свинца у кузнецов на площади полно, а олова у Шмакова не допросишься. Без олова нормальную заливку не сварить, металл потечёт.

Я подошёл вплотную к ограждению, оценивая амплитуду удара. Машина убивала сама себя.

— Останавливать на ночь прожектор Кравцов запретил, — произнёс я, не отрывая взгляда от шатуна. — Значит, будем лить металл завтра на ходу, перекинув нагрузку на второй цилиндр. А олово Шмакова нам не нужно. Мы с Костей принесём готовый сплав.

Бреннер недоверчиво прищурился:

— Где ты на горе чистый антифрикционный сплав найдёшь? Тут каждую медную гайку учётчики трижды в амбарную книгу вписали.

— На горе не найду. Найду под горой, — я повернулся к механику. — В той старой хлебопекарне, у которой я провалился, под потолком висят валы промышленных тестомесов на чугунных подшипниках. В каждом корпусе по полпуда лучшего довоенного баббита марки «Б-83». У меня в сидоре калёное зубило и тяжёлый молоток от Акима Седого. Давай тигель. Мы с Костей до заката сбегаем вниз и срубим столько баббита, что на оба крейцкопфа хватит. А ты разводи горно.

Ганс молча вытряхнул пепел из трубки. Достал из-под верстака тяжёлый графитовый тигель со следами старой окалины и сунул его мне в руки.

— Идите. Только помните: без этого металла света на вышке завтра не будет.

Мы вышли со станции в сгущающиеся сумерки. Осенний туман уже поднимался от реки, заполняя узкие проулки между бараками плотным сизым молоком. Оставив Костю на пару минут, я заскочил в лазарет к Ларисе, оставил ей отцовский справочник на сохранение, и мы двинулись к воротам.

Дежурный караул пропустил нас без лишних вопросов — пропуск, выписанный Рудневым, работал безотказно. Спуск по каменистому взвозу занял четверть часа. С каждым шагом вниз воздух становился холоднее, а тишина — мертвее. Давка в ушах нарастала.

У подножия холма, не доходя ста шагов до кирпичной арки пекарни, я резко остановился и вскинул кулак. Костя замер за моей спиной, инстинктивно потянувшись к затвору карабина.

Я перехватил его руку, вдавив ствол вниз.

В двадцати метрах впереди, у покосившегося фонарного столба, маячил тёмный силуэт. Это был не лисопс и не панцирник. Человек. Но двигался он ломано, дёргано, словно марионетка с перепутанными нитями.

Ветер сменил направление и донёс до нас резкий, тошнотворный запах грозового озона и прелой крови. Упырь. Ещё один одержимый, сорвавшийся под дозой «чёрной смолки». Видимо, кто-то из диких бродяг нижних ярусов не рассчитал дозу или специально вколол вытяжку, чтобы пережить морозную ночь.

Тварь стояла на четвереньках, судорожно обгладывая мёрзлую тушу крысы. Чёрные вены бугрились на шее, челюсти щёлкали с пулемётной скоростью.

— Застрелю, Алексей, — одними губами прошептал Костя, поднимая винтовку. — Он нас унюхает через минуту.

— Огнестрел не трогать, — так же тихо отрезал я, сбрасывая двустволку с плеча и прислоняя её к чугунной ограде. — На грохот сбежится стая лисопсов из оврага, а у нас задача баббит срубить, а не траншею оборонять. Будем брать тихо.

Я огляделся. Возле разбитой телеги вмёрзла в грязь толстая грузовая цепь с кованым крюком. Я выдернул её из земли. Ржавое железо холодом обожгло ладонь.

— Заходишь справа, со стороны стены. Отвлекаешь на секунду. Не стреляй, просто дай мне зайти за спину, — скомандовал я.

Костя коротко кивнул. Он шагнул в туман, хрустнув каблуком по щебню.

Упырь мгновенно бросил недоеденную крысу. Башка дёрнулась в сторону звука. Белые глаза без зрачков уставились в пустоту, ноздри хищно раздулись. Он издал низкий, вибрирующий рык и пружинисто прыгнул к стене.

Я рванулся с левого фланга.

Два шага по скользкой брусчатке. Упырь услышал моё движение, попытался развернуться, взмахнув почерневшими ногтями, но я уже был вплотную.

Я накинул тяжёлую цепь ему на горло сзади, перекрестил звенья и с силой рванул концы на себя, вбивая колено в его худую, но твёрдую как камень спину.

Тварь не издала ни звука. Одержимый рванулся вперёд с чудовищной, нечеловеческой силой, отрывая меня от земли. Мы рухнули в ледяную грязь. Я крепче сжал цепь, стиснув зубы. Ржавые звенья врезались в пульсирующую плоть. Упырь забился в конвульсиях, его когти рвали мой ватник, пытаясь добраться до лица. Обожжённая левая рука взорвалась дикой болью от напряжения, но я не ослабил хватку ни на миллиметр.

Костя навалился сбоку, придавив дрыгающиеся ноги мутанта тяжестью своего тела.

— Дави, Лёха, дави! — прохрипел он, получая удар локтем в скулу.

Хрящи на шее упыря громко хрустнули под железом. Судороги стали реже. Тварь захрипела, выплёвывая чёрную пену, дёрнулась в последний раз и обмякла в луже.

Я пролежал на нём ещё минуту, не разжимая побелевших пальцев, пока пульс под цепью полностью не исчез. Затем тяжело поднялся на колени, сплёвывая кровь с прокушенной губы.

— В канаву его, — хрипло выдохнул я.

Мы оттащили труп в водосток, забросав сверху битым кирпичом. Я подобрал ружьё, стёр грязь с лица рукавом, и мы шагнули под своды старой паровой хлебопекарни.

Внутри царил густой мрак, пропитанный вековой мучной пылью и запахом застарелой плесени. Свет с улицы едва пробивался сквозь проваленную крышу.

Подняв карбидный фонарь, Костя высветил под потолком массивную трансмиссионную линию. Толстый стальной вал тянулся через весь цех, опираясь на три чугунные подвесные консоли. Внутри этих массивных корпусов и прятался нужный нам баббит.

— Высоко, — шёпотом оценил напарник. — Придётся по станине тестомеса лезть, а потом по балке на руках.

Я достал из сидора зубило и молоток.

— Лезем. Я рублю, ты подставляешь мешок. Металл хрупкий, пойдёт кусками.

В этот момент из глубины цеха, из непроглядной темноты за печами, донёсся ритмичный металлический лязг. Щёлк. Скрежет. Щёлк. Скрежет. Звук напоминал работу гигантского часового механизма, у которого сорвало шестерню.

Свет карбидки выхватил из мрака движущуюся громаду.

Это был старинный автоматон-тестомес. Массивный бронзовый бочонок на четырёх суставчатых клепаных лапах. Вместо манипуляторов из его лобной части торчали два изогнутых стальных крюка для замеса тугого теста. Машина давно сошла с ума. Заводная пружина лопнула семьдесят лет назад, логический барабан заклинило, и теперь механизм слепо патрулировал цех, реагируя на малейший звук. Короткое замыкание в его недрах изредка выбивало синие искры.

Мельничный страж.

— Гаси фонарь, — одними губами скомандовал я.

Костя перекрыл подачу воды на карбид. Тьма навалилась мгновенно.

Мы замерли за кирпичной колонной. Автоматон остановился в десяти шагах. Его стальные крюки с сухим лязгом свелись и развелись, разрезая воздух. Машина прислушивалась.

Тихий стелс в мучной пыли превратился в пытку. Пыль забивалась в нос, вызывая непреодолимое желание чихнуть. Я прикусил внутреннюю сторону щеки до крови, чтобы сдержать рефлекс.

Нужно было увести машину в дальний конец цеха, чтобы освободить путь к центральной балке.

Я бесшумно опустил руку в карман ватника, нащупал тяжёлую дюймовую гайку, подобранную на станции. Размахнулся и швырнул железо навесом через весь зал.

Гайка со звоном ударилась о чугунную дверцу старой печи.

Автоматон мгновенно развернулся на звук. Стальные лапы загрохотали по битому кафелю. Машина с разбегу врезалась в кирпичную кладку печи, с яростным визгом вонзая крюки в металл дверцы, пытаясь разорвать невидимого врага.

— Пошли! — выдохнул я.

Мы метнулись к центральной опоре. Подтягиваясь на одних руках, чтобы не шуметь ботинками по металлу, я забрался на широкую станину тестомеса, а оттуда перебрался на шаткую деревянную балку под самым потолком. Костя поднялся следом, зацепившись ремнём за крюк, и раскрыл холщовый мешок прямо под подшипниковым узлом.

Я упёрся коленями в брус, приставил калёное жало зубила к стыку чугунной крышки и баббитовой заливки, поднял молоток.

Бить нужно было точно и сильно. Один промах — и звук удара по голому чугуну разнесётся на всю округу.

Я коротко выдохнул и ударил.

Зубило вгрызлось в мягкий сплав. Оторвался первый тяжёлый серебристый ломоть и с глухим стуком упал в мешок. Второй удар. Третий.

Физическая работа на узкой балке выматывала. Обожжённая левая рука, державшая зубило, нещадно ныла при каждой отдаче молотка. Кровь стучала в висках.

Автоматон внизу расправился с печной дверцей, вырвав её с петлями. Он замер, анализируя новые звуки. Глухие удары под потолком привлекли его внимание. Бронзовая туша развернулась и зашагала к нашей колонне.

— Быстрее, Алексей, — напряжённо прошептал Костя, придерживая мешок. — Он нас засёк.

Я срубил последнюю крупную наплавку с первого корпуса. Передвинулся по балке ко второму. Рубил уже без оглядки на шум. Куски баббита сыпались в холстину непрерывным дождём.

Внизу автоматон подошёл к станине. Стальные крюки с визгом проскрежетали по чугуну, пытаясь нащупать путь наверх. Машина не могла залезть по гладкой опоре, но её вес и дурная сила начали расшатывать всю конструкцию. Балка под нами угрожающе заскрипела.

— Хватит! Полкило тут точно есть! — крикнул Костя, затягивая горловину мешка.

Автоматон с размаху ударил бронированным лбом в опорный столб. Чугун жалобно звякнул, деревянная балка треснула. Нас качнуло так, что я едва не выронил молоток.

— Прыгаем на галерею! — скомандовал я, закидывая инструмент в рюкзак.

Мы оттолкнулись от рушащейся балки и прыгнули на старую железную решётку переходной галереи. Металл прогнулся, но выдержал. За нашей спиной деревянный брус с грохотом рухнул вниз, прямо на бронзовую спину обезумевшей машины. Поднялось облако вековой мучной пыли.

Не дожидаясь, пока автоматон выберется из-под завала, мы выскочили через выбитое слуховое окно на крышу пристройки и по ржавой пожарной лестнице спустились во двор.

Дорога обратно на холм прошла без приключений. Туман скрыл наши следы.

На силовой станции Ганс Бреннер уже развёл в кузнечном горне ревущее пламя. На столе лежал очищенный от грязи и масла опорный башмак крейцкопфа.

Мы высыпали добытые куски баббита в графитовый тигель. Ганс длинными клещами установил его прямо в центр угольного жара.

— Отличный металл, Москва, — одобрительно гуднул механик, раздувая мехи. — «Б-83». Олова восемьдесят процентов, медь и сурьма. Зальётся как масло.

Пока металл плавился, Ганс обмазал края чугунного башмака специальной огнеупорной огнеупорной глиной, формируя замкнутую ванночку для заливки жидкого сплава, и вставил стальной фальшвал, чтобы задать внутренний диаметр подшипника.

Тигель в огне засветился. Баббит расплавился, превратившись в тяжёлое, переливающееся серебристо-синее зеркало.

— Давай, Костя, держи фальшвал ровно. Москва, бери клещи. Льём в один заход, без остановки, иначе металл слоями ляжет и отколется, — скомандовал Бреннер.

Я обхватил рукояти длинных клещей, плотно зажав губки на краях раскалённого тигля. Жар ударил по лицу сухим ожогом. Мышцы спины натянулись. Я плавно наклонил графитовый стакан, направляя тяжёлую, светящуюся струю жидкого металла в глиняную форму.

Сплав тёк ровно, заполняя пустоты с тихим шипением.

Внезапно раздался сухой щелчок.

Стенка глиняной формы, не выдержав резкого перепада температуры, лопнула. Тонкая трещина мгновенно расширилась. Серебристая струйка жидкого баббита брызнула наружу, стекая по чугуну на пол.

— Твою мать! Прорыв! — рявкнул Ганс. — Давай назад, бросай лить, форму сорвало! Металл теряем!

Если баббит вытечет, нам не хватит остатков для новой заливки. Искать металл ночью в низине равносильно самоубийству. Машина встанет.

Я не стал убирать тигель. Продолжая правой рукой лить металл, левой я схватил со стола шматок сырой, мокрой ремонтной глины.

Брезентовая рукавица на моей кисти была толстой, но недостаточно. Не раздумывая, я с размаху прижал ком сырой глины прямо к трещине на раскалённом чугуне.

Влага в глине мгновенно вскипела. Облако обжигающего пара ударило сквозь брезент, прошивая ткань до самого мяса. Боль была невыносимой, будто руку опустили в кипяток. Из горла вырвался глухой, звериный рык. Но я не отдёрнул ладонь. Я вдавил глину в трещину со всей силы, закрывая течь своим весом.

— Лей! — прохрипел я сквозь стиснутые до хруста зубы.

Металл поднялся до краёв формы. Серебристое зеркало выровнялось. Баббит заполнил башмак целиком, не потеряв ни капли.

Я отбросил тигель и отдёрнул руку. Брезентовая рукавица дымилась. Пальцы под ней горели огнём, но заливка была спасена.

Ганс опустил клещи, тяжело дыша.

— Безумец, — выдохнул немец, глядя на идеальный, остывающий блеск нового подшипника. — Но металл спас. Жить будем. К утру остынет, прошабрим канавки и поставим на место. Света не потеряем.

Костя налил мне из ведра ледяной воды на дымящуюся перчатку. Холод принёс минутное облегчение.

Я присел на перевёрнутый ящик у главного кривошипа машины, чтобы перевести дух. Машина всё ещё работала на втором цилиндре, содрогаясь всем корпусом.

Мой взгляд упал на массивную латунную маслёнку, питающую главный подшипник вала. Перед тем как заглушить этот узел для ремонта, Ганс перекрыл краник подачи масла.

Механическая привычка взяла верх над усталостью. Я открутил гранёную крышку маслёнки, чтобы проверить состояние фитилей на завтра. Запустил два пальца в густое, вязкое цилиндровое масло, скопившееся на дне чаши.

Потёр пальцы друг о друга.

Вместо гладкого скольжения подушечки уловили жёсткое, скрежещущее трение.

Я поднёс руку к свету карбидного фонаря. В жёлтом луче на моих пальцах, вперемешку с тёмным маслом, тускло блестели мелкие, острые крупинки.

Кварцевый песок.

Внутри всё похолодело. Если бы мы завтра утром собрали узел и открыли маслёнку, этот песок вместе со смазкой попал бы прямо в новый баббитовый подшипник. При скорости в триста оборотов в минуту абразив стёр бы мягкий сплав и шейку стального вала в порошок за десять минут. Вал бы заклинило намертво, оборвав шатун и пробив картер.

Машина была бы уничтожена.

Диверсия. Кто-то пробрался сюда днём, пока Ганс отходил за углём. И этот кто-то — Зыков или Шмаков — не собирался ждать трое суток. Они уже начали действовать, чтобы гарантированно сорвать мою сделку с Рудневым и уничтожить станцию.

А если предатель действует так быстро и решительно здесь, наверху...

Я вспомнил утренние слова Кости о том, что Зыков по ночам выводит молодых девушек за Гнилую мельницу для продажи южным ловчим.

Ольга Лазарева осталась в бараках третьей сетки, в самом низу лощины. И прямо сейчас её жизнь висела на волоске.