Фартовый рубль

Глава 1

Свет струился сквозь сомкнутые веки. «Это уже что-то, – подумал Пётр. – Значит, жив». В рай он не верил. По крайней мере, сейчас.

Вслед за светом пришёл запах: спирт и ещё что-то, до жути знакомое. Сладковатый, животный смрад болезни.

И только потом пришла боль. Она накрыла внезапно, грозя утопить едва вспыхнувшее сознание. Горло рвало хрипом, в ушах давило.

Он дёрнулся и тут же понял, что связан: запястья были притянуты к железной раме кровати.

– Тише, тише… – голос был женский, усталый, мягкий. Чьи-то пальцы быстро развязали узлы.

Пётр с трудом разлепил глаза. Мир возвращался урывками: левый глаз был забинтован. Над ним склонилась девушка, совсем юная сестра милосердия, почти ребёнок. Тонкие запястья торчали из грубых, застиранных манжет шерстяного платья, от неё пахло дешёвым мылом и потом. Она бережно приподняла его голову и поднесла к губам поильник с узким носиком. Вода была тёплой, с привкусом жести, но показалась спасением. Горло тут же отозвалось мучительным кашлем.

– Где я? – хотел сказать он, но вышел лишь хрип.

– Не пытайтесь говорить, ваше благородие. Доктор запретил, вам нельзя, – сказала сестра. – Я принесу бумагу и карандаш. А вы присмотрите за ним, – бросила она кому-то рядом и вышла.

Пётр повернул голову. На соседней койке возился молодой солдат. Он нашарил костыль, упёрся им в пол и, цепляясь культёй за железную спинку, поднялся в два приёма. Вытянулся, сильно шатаясь. Костыль под мышкой дрожал.

– Здравия желаю, ваше благородие! – слова выходили у него с трудом, шепелявые и неуклюжие. Парень повернул голову, и у Петра пропал дар речи: нижняя часть его лица была смята, словно чья-то рука сжала её и, не отпуская, скрутила в тугой узел.

– И я оттудова. Из Осовца, ага… – Поймав взгляд офицера, он невесело качнул головой. – Нету больше крепости, господин офицер. Всё вывезли, а что не вывезли, взорвали к чертям, чтоб германцу не досталась.

Сестра вернулась, ведя за собой доктора, немолодого усталого человека в халате и пенсне. Он мельком оглядел палату и быстро направился к кровати Петра.

– Ну-те-с, посмотрим. – Он неожиданно бережно коснулся забинтованного лица. – Что мы имеем? Глаз мы вам, голубчик, сохранили, зрение не пострадает. Но костный дефект велик. Впрочем, нужно дождаться, пока окончательно спадёт отёк. Пока отсыпайтесь, ешьте, пейте побольше. Перевязки по плану. – Он заглянул в блокнот. – Мария Александровна, вручаю вам Петра Алексеевича.

Он поморщился.

– И простите великодушно за соседство. Эвакуация, подводы с ранеными идут непрерывно, офицерские палаты забиты под завязку. А этот, – он кивнул на паренька, – вроде на ногах, сойдёт за ординарца. Да садись ты, братец, не мучай себя.

Следующие две недели прошли как в тумане.

В воспалённой памяти возникали одни и те же картины: по болоту неотвратимо ползёт волна зелёного тумана, шипят баллоны, пахнет хлором. Он видел, как сворачивается и жухнет трава, как зеленеют медные пуговицы. Хрип лошадей. Он помнил, как бежал, прижимая к лицу мокрую тряпку, пытаясь предупредить секрет в окопах. А потом — тьма.

И ещё смутно: женщина, сестра милосердия, с натугой, всеми силами налегая на лямки, тащит его в воронку от снаряда. «Не надо…» – в бреду он снова и снова видел, как она, кашляя, оседает в зелёный туман, скопившийся на дне.

К концу второй недели отёк почти спал, и Пётр смог говорить. Он не узнавал свой голос: каркающие звуки казались чужими.

Однажды утром доктор пришёл с санитарами, которые едва поспевали за ним с тазиками и бинтами.

– Ну-с, голубчик, сидите смирно, – сказал он, берясь за ножницы. – Будет немного тянуть.

Холодные ножницы щёлкали у самого лица, лоскуты марли падали в таз. Отвыкшую кожу холодил воздух.

Когда последний лоскут был срезан, в палате воцарилась тишина. Мария Александровна тоненькими пальцами теребила крестик на серебряной цепочке. Санитары молчали, пряча глаза.

Только старый врач остался невозмутим.

– Рубцевание идёт удовлетворительно. – Он бережно ощупывал края раны. – Прежнего рельефа не будет. Но главное, вы будете жить.

– Зеркало, – прохрипел Пётр. Никто не двинулся с места. – Дайте зеркало! – рявкнул он, и на минуту голос стал прежним, голосом офицера, не терпевшего неподчинения.

Дрожащими руками Маша подала ему маленькое зеркало.

Вся левая половина лица была раздроблена. Сквозь сизую рубцовую ткань проступал угол снесённой скулы. Левый глаз, уцелевший, смотрел из этого месива чужим, испуганным взглядом.

Пётр медленно поднял глаза на доктора.

– Жить? – спросил он. – Вы это называете жизнью?

– Прошу всех выйти, – сказал врач негромко. – Поживее, господа.

Когда за последним закрылась дверь, он подошёл к кровати вплотную.

– Что это вы себе позволяете, милостивый государь? Цену собственной жизни определяете? А в чём, позвольте спросить, вы её мерите? Может, добавите в счёт жизнь сестры милосердия, что вынесла вас с передовой? – он кричал, не отрывая взгляда от лица поручика. – Или жизнь того бедолаги, что вывез вас с позиций под обстрелом?

Пётр опустил глаза.