Фартовый

Глава 1

Глава 1

Сумерки над Невой сгущались медленно, неохотно уступая место ночи. Ветер крепчал.

Мы сидели у распахнутых дверей сарая, как заговорщики перед бунтом.

— Не жалей, Сеня, лей гуще, — шептал Шмыга, подставляя мне кусок черствого хлеба. — Чтоб наверняка.

Я аккуратно, стараясь не пролить ни капли драгоценной жидкости, капал на сухари и куски хлеба. Темная, вязкая капля упала на мякиш, мгновенно впитавшись.

— Это тебе не подливка к жаркому. Переборщишь — собака сдохнет.

Мы готовили «угощение».

— Значит так, — я убрал пузырек во внутренний карман, заткнув пробкой. — Запоминай, голова садовая! – кивнул я на два холщовых мешочка, лежащих перед нами.

— В темном мешке — сонные. Для тех, кто гавкать вздумает и на контакт не пойдет. В светлом — чистые сухари и мясные обрезки. Смотри, не перепутай, а то я тебе уши оборву.

— Да понял я, понял, — обиженно фыркнул Шмыга, затягивая завязки на темном мешке. — Я ж не дурак. Темное — ночь, спать. Светлое — день, жрать.

— Логично, — усмехнулся я. — Смотри, пальцы не оближи после темного, сам рядом с собакой ляжешь и до утра прохрапишь.

Рядом, привалившись спиной к стене сарая, сидел Сивый. Он уже успел подремать и теперь с интересом наблюдал за нашими манипуляциями, пожевывая травинку.

— А им кошмары сниться не будут? — хохотнул он басом. — А то как начнут во сне выть, всю охрану перебудят.

— Им Сивый, розовые слоны сниться будут, — ответил я, вытирая руки ветошью.

Последняя полоска заката догорала, растворяясь в черноте. На небе проступали редкие звезды, но луна, к счастью, была скрыта плотными облаками.

Ушибы после драки начали ныть, напоминая о бурной дневной программе, но азарт предстоящего дела глушил боль.

— Ну, всё, — тихо сказал я, и голос мой прозвучал как выстрел в тишине. — Пора.

— С Богом, — перекрестился Сивый, сплевывая травинку.

— С Богом не получится, — криво усмехнулся я, шагая к лодке. — В таком деле Бог в сторону отворачивается. Сами справимся. Отчаливаем!

Шли бесшумно, только вода тихо журчала под килем. Шмыга теребил в руках гостинцы для кабысдохов.

Громады барж темнели на воде, как туши доисторических левиафанов.

— Сюда правь, — зашипел Шмыга, сидевший на носу. — К третьей. Тут собачка добрая, Полкаша. Подкормил пару разов, так он теперь меня за родного считает.

Мы подошли к борту. Сверху, с темной палубы, раздалось тихое, приветливое ворчание и стук хвоста о доски.

— Свои, Полкашка, свои, — прошептал Шмыга и ловко метнул наверх недоеденный кусок мяса.

Сверху зачавкали.

— Давай, лезь, глянь, чего там, — скомандовал я.

Шмыга, цепляясь обезьяной взлетел наверх.

— Ну? — поторопил я шепотом. — Мука?

— Ща... — Шмыга засунул руку в разрез, потом в рот. — Тьфу ты! Гадость какая!

— Чего там?

— Семечки какие-то... Мелкие, жесткие. — Он сплюнул в воду. — Конопляное семя, кажись! Птиц кормить или масло давить.

— На хрен оно нам? — вызверился я шепотом. — Кашу я тебе из него варить буду?

— Так собака ж добрая... — оправдывался Шмыга, свешиваясь с борта.

— Я те щас веслом перекрещу, собаковод хренов! Надо туда, где не собака добрая, а где мука или гречка! Или еще чего интересного. Отчаливаем!

Мы оттолкнулись от борта с бесполезным грузом.

Подплыли к следующей барже. Эта сидела в воде еще глубже.

Едва мы приблизились, сверху раздался злобный, хриплый рык. Собака не лаяла, она именно рычала, готовясь броситься.

— Эта все равно лаять будет, — прошептал Шмыга, вжимая голову в плечи. — Зверюга, а не пес.

— Значит, ужинать пора, — я достал из темного мешка пару сухарей, пропитанных лауданумом. — На, жри, цербер.

Я размахнулся и закинул приманку на палубу. Рычание смолкло, послышалось жадное чавканье и стук зубов.

— Ждем, — скомандовал я. — Пока лекарство подействует, проверим соседнюю. Греби, Сивый.

Мы сделали круг, подойдя к барже поменьше. Там охраны не было слышно — видимо, собака спала на другом конце. Шмыга снова слазил наверх, проверил.

— Гречка! — радостно шепнул он сверху. — Крупная, ядрица!

— Добро. Запоминай место. А теперь — назад, к муке. Клиент должен был созреть.

Вернулись. Тишина. Только плеск воды.

— Шмыга, глянь.

Мелкий поднялся, заглянул через фальшборт.

— Спит, — хихикнул он. — Лапы раскинул, язык вывалил. Хоть на хвост ему наступай.

— Отлично. Работаем. Сивый, Шмыга, наверх. Я на приеме.

Парни забрались на палубу.

— Ого... — донесся сверху сдавленный голос Сивого. — Сеня, тут кули неподъемные! Пятипудовые! В воду уйти может.

Пять пудов - восемьдесят кило с гаком. Да еще в неудобном, пузатом мешке, который норовит выскользнуть.

— Не дури! — шикнул я снизу. — Веревки вяжите!

И кинул им моток крепкой пеньковой бечевы.

— Вяжите за уши мешка, и кантуйте к борту. Вдвоем! Не поднимайте, а волоките! Потом по веревкам спускайте, а я тут приму. Только плавно, если уроните — дно проломим, и пойдем ко дну вместе с мукой.

Сверху запыхтели, заскрипели доски палубы. Показался первый грязно-серый куль. Он полз через борт, как огромная гусеница. Веревка натянулась, затрещала.

— Ух, — сипел Сивый от натуги.

В это время я в лодке растопырил руки, принимая груз. Мешок лег на дно ялика тяжело, как могильная плита.

— Еще давай!

Второй куль лег рядом, а там и третий. Лодка осела на сантиметров десять. Еще два куля, и я понял, что хватит.

— Хватит! — скомандовал я.

Когда Сивый и Шмыга спрыгнули обратно, лодка опасно закачалась.

Ялик замер, дрожа на воде. Нас было трое, плюс двести сорок кило. Перебор. Явный перебор.

— Сеня, мы ж сейчас булькнем... — с ужасом прошептал Шмыга, боясь шевельнуться.

С тоской я посмотрел на воду. Черную, ледяную. Либо бросать мешок за борт, либо рисковать, либо... разгрузить балласт.

— Гребите к берегу, — сказал я, расстегивая куртку.

— Ты чего? — вытаращил глаза Сивый.

— Жить хочу. И гречку жалко.

Раздевшись, тут же задрожал от холода.

— С Богом, — выдохнул я и, стараясь не качнуть лодку, перевалился за борт.

Ух ты, е-мое, как ожгло-то!

Сердце екнуло и пропустило удар. Словно тысячи иголок вонзились в кожу одновременно. Вода оказалась не просто холодной — она была ледяной, обжигающей, выбивающей воздух из легких. Нева и летом не сильно теплая, а тут – считай, середина сентября…

— Ух... — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.

Ялик сразу приподнялся, будто вздохнув свободнее.

— Сеня! — испуганно пискнул Шмыга.

— Греби, идиот! — прошипел я, цепляясь пальцами за корму лодки.

Сивый налег на весла. Лодка медленно, тяжко двинулась к берегу. Я болтался сзади, как поплавок, чувствуя, как холод пробирается внутрь, сковывая мышцы. Ноги свело почти сразу, но я терпел, подгребая рукой.

Эти двести метров показались мне вечностью.

Когда ноги коснулись дна — илистого, вязкого, — я был уже синий.

Наконец мы уткнулись в берег, и я выполз на песок, стуча зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся. Тело била крупная дрожь.

— Раз... разгружай! — выстучал я, натягивая сухую куртку прямо на мокрое тело. — В сарай тащите! Бегом!

Парни, видя мое состояние, без лишних слов похватали тяжеленные мешки и поволокли к сараю.

— А я... я пока греться... — просипел я и, тут же начал вытирать себя дерюгой, а потом одежду одел, сразу стало лучше.

Пока я выбивая дробь зубами и пытаясь вернуть чувствительность окоченевшим конечностям, конвейер не останавливался.

Жадность — двигатель прогресса, а голод — лучший мотиватор. Ялик, скрипя уключинами, сходил к крупяной барже еще раз, пока я прыгал на берегу, отогреваясь.

— Принимай! — сипел Сивый, выкатывая на берег очередной серый куль.

В этот момент кусты затрещали.

Сивый тут же бросил мешок и схватился за весло.

— Свои! — раздался из темноты знакомый голос.

На поляну, отдуваясь и вывалились Кот и Упырь. Вид у них был запыхавшийся.

— Явились, не запылились, — выдохнул я, продолжая растирать плечи. — Чего так долго?

— Мы ж не на крыльях. Пока туда, пока обратно... Ноги стерли по самую задницу, — Кот махнул рукой, переводя дух.

— Все нормально?

— В лучшем виде, — оскалился Кот. — Студента на конку посадили.

— А Варя?

— Варвару лично доставили, — вставил Упырь. — Как хрустальную вазу. Довели до самых ворот приюта.

— Она нам еще ручкой помахала. Спасибо, говорит, — подхватил Кот.

— А обратно — чуть не бегом, — вздохнул Упырь, разминая гудящие ноги.

— Молодцы, хвалю, а теперь впрягайтесь. Сейчас добиваем муку, потом переходим на гречку. Васян скоро телегу подгонит, надо быть готовыми.

Кот и Упырь, кряхтя, скинули куртки и полезли помогать разгружать ялик.

Еще два раза сходили к той барже.

— Принимай! — сипел Сивый, выкатывая на берег очередной белесый куль.

— Харэ муку таскать! — скомандовал я. Хлеб — всему голова, но каша тоже нужна. Меняем курс. К гречневой давай!

С гречкой дело пошло веселее — мешки были чуть компактнее, хоть и такие же тяжелые. Сделали пару ходок.

Тем временем появился Васян со своим мерином.

— Стоп машина! — объявил я. – Бросаем все и грузим телегу.

На берегу царила суета. Васян уже подогнал телегу к самому спуску, и парни, кряхтя и поминая чью-то мать, грузили добычу. Если стащить пятипудовый куль с баржи в ялик было делом нелегким, то затащить его на телегу оказалось и вовсе нереально тяжело. Парни надрывались, и если бы не здоровяки Сивый и Васян – хрен бы у нас что получилось.

— Ты сейчас загружен под завязку. Сверху кладите рогожу, чтоб груз не светить. Кот, Упырь: вы идете с телегой. Васян правит, вы — по бокам. Идете через город, но аккуратно. На Невский не суйтесь.

— А куда везти-то? — спросил Васян, поправляя сбрую на смирной, ко всему привычной лошадке.

— В приют. Там разгружаетесь. Занесете в дровяной сарай. Ворота наверняка закрыты, перелезете и откроете. Только Ипатыча насмерть не перепугайте: решит еще, что воры залезли. Как разгрузите – Васян пусть с телегой и вы чешите к Чернышову мосту.

- Зачем? – не понял Кот.

- Затем. Мы с Сивым и Шмыгой пойдем водой. Сделаем крюк. Захватим еще пару мешков и встретим вас на Фонтанке, у спуска. Мы как эти кули попрем от моста до приюта? Они же неподъемные. Парни перетащат все, а потом к нам мы и это отвезем. Всё ясно?

— Ясно.

— Тогда — вперед и с песней. Трогай!

Телега, тяжело скрипнув, двинулась в темноту. Проводив ее взглядом, я повернулся к своей команде.

— Ну, речники, последний рывок.

Вновь на баржу. Закинули в ялик два куля гречки — больше брать побоялись. Плыть далеко, частично – по Неве. Речная волна хоть и невысокая, но кто знает? Береженого бог бережет.

Шмыга прыгнул на нос, впередсмотрящим.

— Отчаливаем!

Выйдя на середину Невы, мы попали под ветер. Он здесь гулял вольно, пронизывая до костей, но гребля согревала.

— Давай, навались, Сивый, — подбадривал я, сидя на корме. – Вспомни, как Митрич тебя учил.

- Так Нева сама несет. Чего надрываться-то? – простодушно спросил он.

- Того, что время дорого. Греби, как на галерах, нам до рассвета надо успеть. Да и с братвой как бы не разминуться!

Сивый, не говоря больше ни слова, навалился на весла.

Слева по борту поначалу тянулся район Пески. Берег здесь был темным, неприветливым. Редкие, тусклые огоньки в окнах каких-то лабазов и складов лишь подчеркивали черноту. Ни набережных гранитных, ни гуляющей публики — только чернота и глухие заборы.

— Тихо! — вдруг шикнул Шмыга, припадая к бортам. — Огни!

Глянул вперед, всматриваясь вдаль.

Там, впереди, разрезая темноту мощным лучом прожектора, шел катер. Низкий, хищный силуэт, труба дымит, на корме — здоровенный флаг.

— Речная полиция, — определил я, чувствуя, как холодеет спина. — Обход делают.

— Спалят нас фараоны! Вон какой фонарь у них! — запричитал Шмыга.

— Не спалят, если дергаться не будем. Суши весла!

Мы замерли.

Катер прошел метрах в трехстах от нас, ближе к фарватеру. Луч прожектора скользнул по берегу, выхватив из темноты какие-то кучи мусора и сваи, мазнул по воде, не дойдя до нас всего ничего, и ушел дальше.

До нас донеслись обрывки разговора и пьяный смех с борта катера.

— Пронесло, — выдохнул Сивый.

— Повезло, что они ленивые, — кивнул я. — Дальше идем.

Постепенно берега менялись. Темные Пески остались позади. Справа по борту потянулись парки, деревья черными скелетами нависали над водой. Слева начали появляться первые признаки цивилизации — гранитные набережные, ровные ряды фонарей, отражающихся в воде длинными желтыми столбами.

Город спал, но это был уже другой город. Не бандитская Лиговка, а парадный Петербург.

— Скоро поворот на Фонтанку, — сказал я, вглядываясь в очертания мостов впереди. — Там, у Летнего сада, пост может быть. Так что идем тихо. Дышим через раз.

Мы скользили вдоль так называемой Гагаринской набережной. Здесь город уже не спал мертвым сном. Редкие экипажи проносились по брусчатке, стук копыт разносился над водой далеко, отражаясь от гранита.

— Эй, Пришлый, — зашипел с носа Шмыга, вытягивая шею. — Там стена! Реку перегородили!

Встревожившись, я глянул вперед. Действительно, поперек Невы, от берега до берега, покачиваясь на черных волнах, лежала темная, низкая полоса.

— Без паники, — осадил я мелкого. — Это Воскресенский мост. Плашкоутный.

— Чего? — не понял Шмыга.

— На баржах он стоит. А сверху - помост. А впереди, за ним, еще один будет – Литейный.

— И как мы пролезем? — Сивый почесал нос. — Подныривать, что ли? Там же зазора никакого нет!

— Ждать будем. Табань!

Сивый погрузил весла в воду, стал подгребать против течения, удерживаясь в тени гранитной набережной.

Воскресенский мост был головной болью для всех лодочников. Под ним не пройдешь, это натуральная дамба. Единственный шанс для ночных бродяг вроде нас — разводка.

— Гляди, — толкнул я Сивого. — Началось.

Со стороны моста донесся тяжелый скрежет металла, лязг цепей и натужный вой лебедок. Темная полоса посередине реки дрогнула и начала медленно, неохотно разрываться. Огромные плашкоуты поползли в стороны, открывая проход для каравана барж.

Вода в проходе тут же забурлила.

Снизу, от Литейного, уже шел небольшой буксирчик, пыхтя трубой и волоча за собой пустую шаланду. Он низко, басовито загудел, требуя дороги у встречных барж.

— Это наш шанс. Сивый, навались! — скомандовал я. - Идем в кильватере за буксиром. Прилипнем к нему, как банный лист.

— Там же болтает! — испугался Сивый. —Захлестнет!

— Не захлестнет, если в саму струю не полезешь. Держись правее, в тени шаланды. Там полицейский катер на разводке дежурит, нам под фонарь никак нельзя.

Мы рванули вперед.

Буксир входил в разведенный пролет, изрыгая клубы черного дыма и искры. Мы, как маленькая рыбка-прилипала, скользнули следом, прячась за высоким бортом баржи.

Слева, на полицейском катере, горел прожектор, шаря лучом по воде. Свет мазнул по корме буксира, по борту шаланды...

— Голову пригни! — шикнул я на Шмыгу.

Мы вжались в дно ялика, сливаясь с мешками.

Нас качнуло. Тяжелая волна от буксира ударила в борт, ялик скрипнул, вода плеснула через край, обдав колени ледяным душем.

— Черпай! — гаркнул я шепотом.

Шмыга принялся бешено выливать воду, пока Сивый, высунув язык от усердия, выгребал из водоворота, оставленного винтами буксира.

Проскочили.

Мост сомкнулся за спиной.

Но расслабляться было рано. Впереди, за поворотом реки, вырастала новая громада. И она пугала куда больше, чем деревянные плашкоуты.

Литейный мост.

Это был монстр. Огромный, каменный, с высокими арочными пролетами. И он буквально сиял!

— Свят, свят... — пробормотал Сивый, крестясь свободной рукой. — Это че за огни такие, Сеня? Неужто пожар?

Над мостом горели яркие, мертвенно-белые шары. Не тусклые желтые пятна газовых рожков, а пронзительный, резкий свет, от которого на воде плясали четкие тени.

— Электричество, — пояснил я. — Свечи Яблочкова. Прогресс, мать его.

— И как мы там пройдем? — тоскливо спросил Шмыга. — Там же светло, как днем!

— А мы в свет не пойдем. Мы пойдем в тень. Под самый берег, под крайнюю арку.

Но главная беда Литейного, как оказалось, была не в свете.

Здесь, у быков каменного моста, Нева достигала своей максимальной глубины — двадцать метров черной бездны. Течение здесь оказалось прямо бешеным: вода закручивалась у быков моста в злые воронки — суводи. Лодочники такие места крестили и поминали недобрым словом.

Мы приближались. Гул воды, разбивающейся о каменные опоры, нарастал.

Лодка скользнула под своды.

Сверху, над головой, грохотало. По мосту шла поздняя конка, и звук копыт, усиленный каменным сводом, бил по ушам.

И тут нас подхватило противотечением.

Вода под мостом жила своей жизнью. Мощная струя, отразившись от быка, ударила в борт, пытаясь развернуть наш груженный ялик и швырнуть его на гранитную облицовку опоры.

— Держи! — прохрипел я, вцепившись в рулевое весло.

Сивый, выпучив глаза, уперся ногами в переборку. Он опустил левое весло в воду, пытаясь оттолкнуться от упругого потока, но весло гнулось.

— Сеня, тянет! — просипел он. — Засасывает!

Нас неумолимо тащило на каменный бык. Там, у воды, камень был склизкий, обросший тиной. Удар — и наши гнилые борта хрустнут, как яичная скорлупа.

— Табань правым! — скомандовал я. — Резко!

Сивый рванул весло. Лодку тряхнуло, нос отвернул от камня буквально в полуметре. Я видел, как черная вода бурлит и пенится у гранита, словно в котле.

Мы кружились в водовороте, как щепка. Сверху лился мертвенный электрический свет, выхватывая куски пены, а мы боролись внизу, в гулкой темноте.

— Давай! Выгребай! — шептал я, помогая рулем.

Сивый, побагровев от натуги, сделал мощный гребок. Еще один. Мы медленно, сантиметр за сантиметром, выползали из суводи.

Наконец, течение выплюнуло нас на чистую воду.

Справа по борту поплыли темные кущи Летнего сада.

— Фух... — выдохнул Сивый, роняя весла. Руки у него тряслись. — Ну и мясорубка... Я думал, всё, к водяному на ужин.

— Пронесло, — согласился я. — Зато теперь самое сложное позади. Вон она, Фонтанка. Поворачивай.

До Чернышева моста оставалось всего ничего.

Как только мы нырнули в Фонтанку, сразу стало тише. Гранитные берега отсекли ветер с Невы, вода здесь была спокойной.

Но расслабляться было рано.

— Шухер! — сдавленно пискнул Шмыга, вжимаясь в мешки с крупой. — Катер!

Я глянул поверх его кепки и вполголоса выругался. Точно! Со стороны Летнего сада, лениво перебирая винтом воду, полз полицейский паровой катер. На носу тускло горел фонарь, на корме кто-то курил, пуская огонек в темноту.

— К барже жми! — шепнул я Сивому.

У правого берега, ожидая разгрузки, стояла старая, пузатая баржа с дровами. Мы юркнули в тень ее высокого борта.

Катер прошел мимо, метрах в двадцати. Полицейские даже не смотрели по сторонам — видимо, конец смены, мысли уже о горячем чае, а не о ловле контрабандистов на утлом ялике. Волна от их катера качнула нас, баржа скрипнула, словно ворча на беспокойных соседей.

— Пронесло, — выдохнул Сивый, когда гул мотора затих в районе Пантелеймоновского моста.

— Греби, давай. Только тихо, без плеска.

Дальше шли спокойнее. Редкие газовые фонари на набережной горели через один, экономя казенные деньги. Света они давали мало — так, желтые пятна на мокром булыжнике, до воды лучи почти не доставали. Фонтанка тоже несла нас в нужном направлении: весь путь течение работало за нас.

Мы проплывали мимо будок городовых. Внутри горел свет, виднелись силуэты служивых. Они грелись у печек, клевали носами или читали газеты. На черную воду за парапетом им было плевать. Кто там плывет, зачем плывет — не их забота, если порядок не нарушают и караул не кричат.

— Красиво живут, — с завистью буркнул Шмыга, глядя на темные окна дворцов вдоль набережной. — Тепло им...

— Не завидуй, — усмехнулся я, поправляя мокрую куртку. — У них свои тараканы, у нас свои. Зато мы на свежем воздухе.

Впереди показалось зарево.

— Аничков мост, — определил я.

Это был мост у никогда не спящего Невского проспекта. Улица эта была настоящей витриной империи, и освещения для нее не жалели.

Знаменитые кони Клодта на дыбах застыли в бронзовом бешенстве. По мосту грохотали колеса извозчиков, цокали копыта, слышался смех.

— Пригнись! — скомандовал я. Быстрее, Сивый, быстрее! — торопил я.

Казалось, сейчас кто-нибудь свесится через перила, увидит нас.

Но никому до нас не было дела. Публика на Невском смотрела на витрины и друг на друга, а не в черную дыру под мостом.

Мы выскочили из полосы света обратно в спасительную темноту Фонтанки. Гул проспекта остался позади.

— Фух... — выдохнул Сивый, вытирая пот со лба. — Как голым по площади прошел. Срамота.

— Ничего, дальше темно, как у негра... кхм, в подвале. Следующий — наш. Чернышев.

Чернышев мост с его узнаваемыми каменными башнями и цепями приближался. Это был наш ориентир. Приют находился совсем рядом, буквально в двух кварталах. Здесь, у спуска к воде, нас должна была ждать телега.

— Табань! — скомандовал я, вглядываясь в очертания гранитного спуска. — Приехали.

Лодка мягко ткнулась бортом в ослизлые ступени.

Первым выпрыгнув на мокрые камни, я огляделся.

Пусто.

Набережная была пустынна. Ни телеги, ни лошади, ни Васяна. Где-то вдалеке выла собака.

— Где они? — спросил Сивый, привстав в лодке.

— А я почем знаю? — зло процедил я. — Заблудились? Или патруль встретили? Или Васян решил, что ну его к лешему, и поехал спать?

Посмотрел небо. Скоро рассвет! Дворники выйдут улицы мести. А мы тут, под мостом, в центре города, в краденом ялике с крадеными кулями, с маркировкой какого-то поволжского купца.

— И че делать, Сеня? — подал голос Шмыга.

Я перевел взгляд на лодку. В ней лежали два пятипудовых куля.

Нас трое. Я — промерзший до костей и уставший. Шмыга — в котором веса меньше, чем в одном таком мешке. И Сивый — здоровый лось, но он один вымотался на веслах так, что руки дрожат. А там неудобные кули в восемьдесят кило.

Поднять эти туши по скользким, крутым ступеням наверх, на набережную мы еще сможем, а дальше?

— Приплыли, — констатировал я, чувствуя, как закипает бешенство.

Глава 2

Глава 2

— Шмыга, — шепнул я, оглядываясь по сторонам. — Ноги в руки и мухой до приюта, знаешь же где?

— Знаю, а зачем? — не понял мелкий.

— Проверь, может, наши уже там? Может, телега сломалась у ворот или разгружаются уже, а мы тут, как идиоты. Давай, одна нога здесь, другая там.

Шмыга кивнул и тенью скользнул в переулок.

Мы остались с Сивым вдвоем.

— А если их там нет? — спросил он глухо. — Если замели?

— Типун тебе на язык, — огрызнулся я, хотя у самого кошки на душе скребли. — Васян парень тертый, Кот тоже не пальцем деланный, как и Упырь. Прорвутся.

Шмыга вернулся минут через десять. Запыхавшийся, глаза круглые.

— Пусто, Сень! — выдохнул он. — Ворота на запоре, телеги нет. Тишина. Ни следов, ни говешек конских. Не приезжали они.

Я выругался сквозь зубы. Значит, где-то застряли. Или свернули не туда, или колесо отлетело, или... Хуже всего, если нарвались на патруль. Но сейчас гадать — только нервы портить.

Проблема стояла перед нами во весь рост, и весила она десять пудов.

— Ладно, — принял я решение. — Ждать нельзя. Рассветет — нас тут с этой гречкой тепленькими возьмут. Сидите здесь, охраняйте добро. Если кто сунется — в драку не лезть, прикидывайтесь грузчиками, мол, хозяин за подводой пошел. Я скоро.

Подняв воротник, я быстрым шагом вышел на набережную, сворачивая к Невскому. Мне нужен был ванька. Хоть какой-то перевозчик хоть на какой-то лошаденке.

Нашел я такого на углу Караванной, под фонарем.

Скверная, расхлябанная пролетка, больше похожая на деревенские розвальни, поставленные на колеса. Лошаденка — обнять и плакать: ребра торчат, голова опущена, спит на ходу. На козлах, уткнувшись носом в воротник драного армяка, кемарил мужичок. Борода лопатой, шапка надвинута на глаза.

Тихо, по-кошачьи подойдя вплотную, тронул его за плечо.

— Эй, отец. Дело есть.

Реакция была неожиданной.

Мужик не просто проснулся — он подпрыгнул, как ошпаренный. Резко дернулся в сторону, взмахнул кнутом, чуть не заехав мне по уху, и вытаращил глаза, полные дикого ужаса.

— Не тронь! — взвизгнул он, шарахаясь на край козел. — Людии-и!

— Ты чего полоумный? — я отступил на шаг, демонстрируя пустые руки. — Тише будь. Заказ у меня. Ехать надо.

Мужик перевел дух, оглядел меня с головы до ног. Увидев, что я один, без топора и не похож на разбойника, хотя видок у меня тот еще, он немного успокоился, но кнута из рук не выпустил.

— Чего пугаешь? — просипел он обиженно. — Разве ж можно так подкрадываться?

— Нервный ты какой-то, — хмыкнул я. — Свободен? Тут недалеко, два квартала, груз забрать от Чернышева моста и подбросить.

— Груз? — он подозрительно прищурился. — Какой такой груз?

— Крупа. Два мешка.

Он почесал бороду, раздумывая.

— Полтинник, — буркнул он.

Цена была конская. Красная цена такой поездке — гривенник, ну пятнадцать копеек в базарный день. Но торговаться времени не было.

— Идет. Поехали.

Мы загрохотали колесами по мостовой. Телега скрипела так, что казалось, сейчас развалится.

Подъехали к спуску. Сивый и Шмыга вынырнули из тени. Втроем мы споро закинули тяжеленные кули в кузов. Телега жалобно заскрепела, лошадь покосилась на нас с укоризной.

Извозчик, увидев мешки, нахмурился. Он слез с козел, подошел ближе и ткнул пальцем в крупную черную печать на боку куля.

— Торговый дом Башкирова, — прочитал он по слогам. — Сорт первый...

Он поднял на меня взгляд. В глазах читалось понимание.

— Ворованное?

— С чего взял? — напрягся Сивый, сжимая кулак.

— Так маркировка казенная, купеческая, — мужик сплюнул. — Простой люд в таких не возит. В таких с баржи или со склада берут. Да и вы... — он окинул нас взглядом, — не приказчики вроде.

Тут я от души дал себе мысленный подзатыльник. Конечно, маркировка! Дурак. Осел. Мелочи решают всё! Надо было предусмотреть. Это ж палево чистое. Перепаковывать надо! Сразу, как взяли – пересыпать из маркированных кулей в простые мешки, без всех этих вензелей и печатей. И таскать легче будет, если по два-три пуда разбить. Урок на будущее. Ладно, сейчас надо разруливать то, что есть.

— Твое какое дело? — тихо спросил я, вплотную подходя к извозчику — Тебе ехать сказано или читать?

Мужик попятился, но уперся.

— Не повезу. Грех на душу брать... Да и полиция, ежели остановит... Нее. Выгружай.

Он уже взялся за край мешка.

Я перехватил его руку. Жестко, но без агрессии. В другую руку сунул ему серебряный кругляш.

— Держи полтину сверху. Итого рубль за полчаса работы. Это раз.

Мужик замер, почувствовав холодок серебра.

— А два, — я посмотрел ему в глаза, — это не на продажу. Это в приют, сиротам. Детям жрать нечего, дядя. Понимаешь? Зима на носу, а у них щи пустые. Мы не себе карман набиваем, мы малых кормим. Грех, говоришь? Грех это когда дети голодают.

Извозчик замер. Посмотрел на меня, потом на чумазого Шмыгу, который и правда выглядел как наглядная агитация голодающего Поволжья. Потом на мешки.

— Сиротам, говоришь... — пробурчал он, кусая монету, а потом пряча ее в кушак. — Ну, ежели сиротам... То дело конечно богоугодное.

Он крякнул, поправил шапку и сам подтолкнул мешок поудобнее.

— Садитесь уж, благодетели. Довезу. Только, чур, огородами, чтоб пост не зацепить.

Мы тронулись. Лошадка поплелась, цокая копытами. Я сел рядом с возницей на козлы, парни устроились сзади на мешках.

— Слышь, отец, — спросил я, закуривая. — А чего ты давеча так шарахнулся? Будто я тебя резать пришел.

Мужик втянул голову в плечи, передернулся.

— А то и шарахнулся, — понизив голос, ответил он. — Неспокойно нынче. Страшно.

— Чего страшного? Воры?

— Хуже, — он перекрестился. — Душители.

— Кто? — не понял я.

— Банда такая объявилась. Душители. Свирепствуют в округе, спасу нет. Работают чисто, без шума. Подсаживается такой вот... пассажир, — он покосился на меня, — вроде как ехать надо. А потом накидывает в безлюдном месте петельку сзади — струну или вожжу — и всё. Хрипнуть не успеешь.

Он хлестнул лошадь, будто убегая от своих страхов.

— Душат, ироды, нас, извозчиков. Сами в зипун наш переодеваются, на козлы садятся — и поминай как звали. Лошадей воруют. Говорят, на мясо или цыганам продают, а возницу — в канаву или в Неву с камнем на шее. На прошлой неделе двоих нашли у Обводного. Синие, языки вывалены... Жуть берет. Я уж думал — всё, мой черед пришел, когда ты руку положил...

«Весело тут у них. Куда ни плюнь — попадешь в криминальную хронику».

— Не бойся, отец, — хлопнул я его по плечу. — Мы не душители. Мы — кормильцы.

Телега скрипнула, сворачивая в переулок. До приюта оставалось совсем немного. Но тревога за Васяна не отпускала. Если эти душители и правда лошадей воруют... А Васян как раз на телеге...

Нет. Не думать. Сейчас разгрузимся — и тогда уж будем их искать.

Доехали быстро. Тут и ехать-то было всего ничего.

Телега остановилась у задних ворот приюта. Глухой забор, тишина. Окна темные — спят сироты, видят десятый сон. И хорошо, что спят. Нечего им видеть, как их еда добывается.

— Тпру! — шепотом скомандовал возница, натягивая вожжи. — Приехали. Дальше ворота.

— Сидите, — бросил я парням. — Сейчас открою.

Подойдя к забору, я уперся ногой в перекладину, подтянулся, переваливаясь через гребень. Тело отозвалось болью в каждом суставе, но я перемахнул на ту сторону и мягко спрыгнул в траву двора.

С внутренней стороны отодвинул тяжелый засов и распахнул.

— Загоняй, — махнул я рукой.

Извозчик, опасливо оглядываясь, завел лошадь во двор, разворачивая телегу задом к крыльцу черного входа.

— Сгружаем! — скомандовал я.

Втроем мы скинули два тяжеленных куля прямо на крыльцо, под навес. Доски жалобно прогнулись.

— Ну, уговор дороже денег, — засуетился мужичок, едва последний мешок коснулся пола. — Ну что, я поехал? А то светает скоро, не ровен час...

Он явно спешил убраться подальше от греха, от ворованных мешков.

— Бывай, отец, — кивнул я. — И язык за зубами держи.

— Могила! — он перекрестился, вскочил на козлы и, нахлестывая клячу, вылетел со двора, только подковы звякнули.

Закрыв ворота на засов, я поднялся на крыльцо и забарабанил кулаком в тяжелую дверь.

Тишина.

Постучал еще раз, настойчивее.

— Кого там черти носят?! — раздалось наконец из-за двери шарканье и недовольное брюзжание. — Ночь на дворе!

Загремела щеколда, дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стоял Ипатыч. В кальсонах, наброшенном на плечи одеяле и с керосиновой лампой в руке. Лицо у него было помятое, глаза заспанные и злые.

— Ипатыч, открывай, свои, — сказал я, шагая вперед и тесня его в коридор.

— Ты чего, очумел? Чего удумал? В такую рань! Я уж думал, тати лезут! И эти с тобой... Голытьба! Весь пол мне наследите! А ну пшел от сюда.

Он попытался было перегородить дорогу, но куда там.

— Цыц, старый. — Не шуми, детей разбудишь. Мы жратву привезли. Жрать то хочется? Должен же хоть кто-то вас оглоедов кормить. Уселись на мою шею еще и нос воротите, — пошел я в наступление.

— Какие припасы? Ночью? — не унимался Ипатыч, ворча, как старый самовар. — Нормальные люди днем возят! А вы как воры...

— А мы и не купцы первой гильдии, чтоб с оркестром ездить, — огрызнулся Сивый.

— Ключи от кладовой давай, — протянул я руку. — И ведра тащи. Живо.

Ипатыч хотел было еще повозмущаться, но глянул на мое лицо, а видок у меня был, наверное, но и осекся.

— Щас... — буркнул он, шаркая в свою каморку. — Ироды. Поспать не дадут. Ведра им...

Мы затащили кули в коридор, но дальше дело встало. Тащить восьмидесятикилограммовую тушу по узкому коридору, а потом высыпать в лари — спины не хватит.

Спустя пару минут появился Ипатьич с двумя деревянными ведрами и ковшом.

Я ножом распорол горловину мешка. Зерно, темное, крупное, радостно блеснуло в свете лампы.

— Налетай, — выдохнул я.

Работа пошла монотонная, но тяжелая. Сивый черпал ковшом, наполняя ведра. Мы со Шмыгой хватали их и бегом тащили в кладовую, высыпая драгоценную крупу в деревянные лари.

— Шш-ш-ш... — шуршала гречка, ссыпаясь водопадом.

Звук был приятный. Сытный звук.

Ипатыч стоял в дверях, опираясь на косяк, и наблюдал. Сначала хмурился, но когда увидел, сколько добра мы приперли, глаза его округлились.

— Эк вы... — прокряхтел он, меняя гнев на милость. — Греча? Чистая?

— Ядрица, — бросил я на ходу, возвращаясь с пустыми ведрами. — Кашу варить будут с маслом.

— С маслом-то оно хорошо... — мечтательно протянул он. — А то пустой суп уже поперек горла.

Когда мешки опустели наполовину и стали подъемными, мы просто завязали горловины узлом.

— Взяли!

Рывком подняли обмякшие кули и поволокли в кладовую, свалив их в угол.

— Всё, — я вытер пот со лба, прислонившись к стене. — Дело сделано.

Парни сползли по стенке, сидя прямо на полу. Сивый дышал тяжело, Шмыга вообще выглядел зеленым.

— Жрать охота, — подал голос мелкий.

— Потерпишь, — отрезал, переводя взгляд на Ипатыча.

— Закрывай всё. Купил я. Понял? На базаре купил, по случаю.

— Понял, чай не дурак, — старик загремел ключами. — Купил, так купил.

Я вышел на крыльцо, вдохнул холодный предрассветный воздух.

В голове билась одна мысль.

Васян.

— Сивый, — позвал я.

— А?

— Поднимай задницу.

Выйдя из приюта, мы короткими перебежками вернулись к спуску у Чернышева моста. Небо на востоке уже наливалось свинцовой серостью. Город просыпался: где-то застучали копыта, заскрипели дворницкие метлы.

У воды нас ждал пустой ялик.

— Так, — скомандовал я, глядя на дрожащего от холода Шмыгу и измотанного Сивого. —Вы двое — в лодку. Идите обратно к сараю. И смотрите в оба по дороге — вдруг наши где у берега притырились.

— А ты? — спросил Сивый, отвязывая чалку.

— А я пехом пробегусь. Прочешу дворы и переулки. Если их замели... узнаю куда свезли.

— Давай, Сень. Осторожнее там.

Лодка отчалила, растворяясь в утреннем тумане. Я остался один на набережной. Поднял воротник, сунул руки в карманы и быстрым, деловым шагом, двинулся.

Шел я долго. Глаза шарили по подворотням, искали следы катастрофы: перевернутую телегу, рассыпанную муку, городовых у места происшествия. Но улицы были чисты. Никаких следов побоища или ареста.

Это вселяло надежду, но тревога не уходила. Куда они делись? Сквозь землю провалились вместе с лошадью?

К нашему сараю я подходил уже совсем засветло. Ноги гудели, злость кипела.

И тут я их увидел.

Прямо на спуске, у стены нашего сарая, стояла телега. Лошадь, понурив голову, жевала жухлую траву.

А рядом сидела они!

Васян сидел на перевернутом ведре, уперев локти в колени и обхватив голову руками. Кот и Упырь пристроились прямо на земле, привалившись спинами к колесу телеги. Вид у всех троих был такой, будто они только что похоронили любимую бабушку. Грустные, помятые, носы повесили.

Когда я подошел, они даже головы не подняли.

— Ну? — зловеще спросил я, нависая над ними. — И какого хрена? Вы где должны были быть?

Васян тяжело вздохнул и поднял на меня тоскливый взгляд.

— Вернулись мы, Сень. Не доехали.

— Вижу, что вернулись, — рыкнул я. — Какого хрена?! Я там чуть не поседел, вас ожидаючи!

— Да не шуми ты... — морщась, махнул рукой Кот. — И так тошно.

— Мы когда выехали, — начал рассказывать Васян глухим голосом, — только пару кварталов проскочили, как на нас будочник вылетел. Свистит, рожа красная. Стоять, — орет, — чего везете ночью?.

— Ну, мы перетрухали знатно, — буркнул Упырь, глядя в землю. — Думали — всё, каюк.

— И что? — напрягся я. — Засветились?

— Отбрехались, — Васян сплюнул. — Я ему говорю: Дрова, ваше благородие, барину на дачу везем. А тот лезет, фонарем светит. Увидел край мешка белого... Пришлось откупаться. Рубль отдали. У Кота был.

Васян сокрушенно покачал головой. Потеря рубля для него была трагедией.

— Он рубль цапнул, подобрел. Валите, — говорит, — пока офицер не видит. Мы отъехали в переулок... И я понял, Сень: не доедем мы.

— Почему?

— Да потому что ночь, фонари, а у нас на кулях клейма купеческие за версту видать! — Васян с досадой ударил кулаком по колену. - Вот и повернули назад. Не ругайся, пахан.

Я перевел взгляд на телегу. И только сейчас заметил, что вместо белых мешков там навалена гора хвороста, старых досок и елового лапника. Сверху все это было небрежно прикрыто рогожей.

— А мука где? — спросил я.

— Там, — Васян кивнул на телегу. — Внизу. Мы здесь, на берегу, мусора всякого набрали, веток. Прикрыли. Чтоб как дрова выглядело.

Я подошел, дернул ветку. Там белел бок мешка.

— Ну, — я обернулся к ним. — И чего носы повесили?

— Так тебя подвели, — вздохнул Кот. — Ты ж ждал. А мы тут... испугались.

Я посмотрел на их унылые физиономии и вдруг рассмеялся. Нервное напряжение отпустило.

— Дураки вы, — сказал я беззлобно.

Парни удивленно подняли головы.

— Васян, ты не просто сильный, ты, оказывается, еще и умный, — я хлопнул здоровяка по плечу. — Всё правильно сделали.

Васян недоверчиво улыбнулся, расправляя плечи.

— Правда, что ли?

— Истинная правда. Сейчас повезем, еще сверху накидаем, и никто не глянет.

В этот момент к берегу причалил ялик. Из него, шатаясь от усталости, вылезли Сивый и Шмыга.

— О, вся банда в сборе, — хмыкнул я. — Так, отставить грусть. Расклад такой. Сейчас светает, движение начнется. Повезете этот хворост в приют прямо так. Заедете во двор, Ипатычу скажете — дрова. Он к сараю проведет там и разгрузите.

— Понял, — кивнул Васян, уже гораздо бодрее. — Сделаем.

— А потом, — я кивнул на лошадь, — коня и телегу надо на место вернуть.

Васян замялся, почесал затылок.

— Сень... тут такое дело. Может, оставим, а? Себе заберем, а этот оглоед – да пошел он к чертям! Я вот что кумекаю... Нам же на приют возить много чего надо будет. Да и так... Я бы извозом занялся.

Интерлюдия.

Иван Дмитрич Козырь вальяжно раскинулся на мягком диване за накрытым столом, лениво перекатывая в пальцах рюмку с водкой. У входа, комкая в грязных пальцах облезлую шапку, переминался с ноги на ногу Кремень. Вид у него был жалкий: плечи вжаты, глаза бегают по полу, боясь подняться выше начищенных сапог. Ему никто не предлагал сесть. Такие, как он, перед Козырем стояли. Или ползали.

— Ну? — тихо спросил Козырь. Голос у него был спокойный, даже ласковый, но от этой ласки Кремень затрясся мелкой дрожью. — Где они, Кремень? Где этот Пришлый? Где ключи?

— Нигде нет, Иван Дмитрич... — заблеял Кремень, и голос его сорвался на визг. — Как сквозь землю провалились! Клянусь, Иван Дмитрич, крест святой! Нету! И ключей нету...

Козырь медленно выпил водку, крякнул, занюхал огурчиком. Потом встал. Медленно, тяжело.

Кремень попятился, вжимаясь спиной в дверной косяк.

— Не губи... — пискнул он.

— Исчезли, говоришь? — переспросил Козырь, подходя вплотную.

— Истинный крест!

Лицо Козыря исказилось судорогой бешенства. Он резко, коротко выбросил кулак вперед. Удар пришелся Кремню прямо в зубы. Хрустнуло.

Кремень хрюкнув, ударившись затылком о косяк, и сполз на пол, как пустой мешок.

— Врешь, гнида! — рявкнул Козырь, нависая над ним и вытирая разбитые костяшки платком. — Ты мне дело запорол, ключи и Пришлого упустил, а теперь сказки лепишь!

Дверь кабинета, в которую только что врезался спиной Кремень, приоткрылась. В щель испуганно сунулся половой с подносом, увидел лежащее тело, кровь на ковре, выпучил глаза и тут же исчез.

Кремень валялся в ногах у пахана, зажимая руками разбитое лицо. Сквозь пальцы текла темная кровь, капая на дорогой ковер.

— Не губи! — завыл он, не смея подняться, ползая на коленях. — Найду я их! Иван Дмитрич, отец родной, найду!

В кабинет заглянул хозяин трактира, Прохор Игнатьич. Мужчина дородный, в жилетке с цепочкой. Он окинул взглядом скрюченного на полу Кремня, поморщился, но к Козырю обратился с уважением, хотя и с ноткой укоризны:

— Иван Дмитрич, помилуйте. Вы уж здесь не особо-то... У нас ресторация чинная, купцы первой гильдии обедают, люди семейные. А у вас тут мордобой, как в кабаке на Сенной. Шум, крики... Гости беспокоятся. Не лихой люд у нас ходит, сами знаете.

Козырь тяжело выдохнул, поправляя манжеты. Гнев уходил, оставляя холодную расчетливость.

— Не серчай, Игнатьич, — буркнул он, брезгливо переступая через ноги Кремня и возвращаясь к столу. — Душа горит. Человек подвел, вот и... не сдержался. Ущерб возмещу. Ковер почистят.

— Премного благодарны, — степенно кивнул трактирщик. — Только уж вы потише, Иван Дмитрич.

Хозяин вышел, плотно притворив дверь.

— На колени, — бросил Козырь, наливая себе водки. — И не капай мне тут.

Кремень кое-как утвердился на карачках, всхлипывая и утираясь рукавом.

— Виноват... Как есть виноват... — шептал он торопливо. — Но есть мыслишка, Иван Дмитрич. Я тут покумекал... Есть у них одна жила.

— Ну? — Козырь не смотрел на него, разглядывая соленый огурец на вилке.

— Свинец, — быстро заговорил Кремень, глядя на сапоги пахана преданными глазами побитого пса. — Они повадились свинец наш копать у Семеновских казарм. Там, на валах, где стрельбища. Пришлый этот, он до свинца жадный был. Там пару ям свежих видели. Значит, ходят они туда. Жрать-то им надо.

— И что? — Козырь прищурился. — Мне теперь с лопатой там сидеть?

— Зачем тебе, Иван Дмитрич! Мы постоим! — жарко зашептал Кремень. — Как пойдут они копать — мы и донесем.

— Ты что, дурак? — лениво спросил Козырь. — Или меня за дурака держишь? Мы что тебе, всю ночь не спать должны? У казарм в грязи сидеть, этих хмырей караулить?

— Никак нет! Не надо сидеть! — замахал руками Кремень, боясь, что сейчас прилетит второй раз. — Там ходят копать два-три огольца. Мелюзга. Мы их сами скрутим. Но... ежели позволишь просить... для надежности...

— Чего тебе?

— Дай двух парней своих. Покрепче. Чтоб наверняка. А то вдруг Пришлый сам придет, а он парень резкий, с кастетом ходит...

— Боишься, — утвердительно кивнул Козырь.

— Опасаюсь промашку дать! Парням и мерзнуть не надо! — поспешно добавил Кремень. — Они пусть сидят там, в трактире У Ямщика, это прямо напротив плаца. Тепло, светло. А мы в дозоре будем, в кустах. И вот, как увидим их, как услышим, что лопаты звякнули — мигом в трактир. Твои орлы выйдут и тепленькими их возьмут. Без шума.

Козырь помолчал, разглядывая разбитую физиономию Кремня. План был так себе.

— Ладно, — наконец произнес он. — Будут тебе люди. Дам Рябого и Гвоздя. Но смотри, Кремень.

Голос Козыря стал тяжелым, как могильная плита.

— Если опять пустышку подсунешь или упустишь их... Я тебя в том валу живьем закопаю. Вместе со свинцом. Понял?

— Понял, Иван Дмитрич! Благодарю!

— Пшел вон.

Кремень, не вставая с колен, попятился к двери, и только у порога вскочил и вылетел из кабинета.

Козырь остался один. Он выпил водку и мрачно уставился в темное окно. Щенок этот, Пришлый, начал его утомлять.

Глава 3

Глава 3

— Давай сейчас в приют, — потер я переносицу, пытаясь прогнать свинцовую тяжесть из век. — По пути обсудим. А то мы тут до второго пришествия простоим. Утро уже.

К тому времени я вообще уже забыл, когда нормально спал. Двое суток назад? Трое? Организм держался на честном слове и злости, но батарейка садилась. Меня пошатывало, в глазах плыло, тело казалось чужим и деревянным. Но надо было довести обоз.

— Накидайте еще веток сверху, хлама всякого, что тут валяется, — сипло скомандовал я, кивнув на телегу. — Только на совесть. Чтоб ни одно белое пятно не светилось.

Парни, хоть и клевали носами, зашевелились и принялись накидывать поверх рогожи еще сучьев, какого-то лапника, найденного у забора. Через минуту телега превратилась в неопрятную гору хвороста. Типичный воз бедняка, который набрал плавника на растопку. Ни один городовой в здравом уме не полез бы рыться в этой мокрой куче.

— Готово, — буркнул Кот, отряхивая руки.

— Трогай.

Я плелся рядом с телегой, сунув руки в карманы. Шел на автомате, тупо глядя под ноги на мокрую брусчатку.

— Сень... — не унимался Васян, шагая у головы лошади. — Так что мне делать-то теперь? С конем, с повозкой? Разгрузимся, а дальше?

Я молчал, прикидывая, как быть. С недосыпу мозг ворочался медленно, со скрипом. Оставить — очень опасно. Хозяин будет искать и Васяна, и коня своего с телегой. Рукой не махнет, не простит.

Да и извозчик про душителей рассказывал, про то, как за коней убивают, и как полиция сейчас наверняка стойку делает. Тормознут — и привет, каторга. Но в то же время... Я покосился на мерина. Лошадь стоит огромных денег. Распоследняя кляча тянет рублей на пятнадцать–двадцать. А тут мерин, упитанный, еще нестарый. А в приют надо возить кучу всего! Дрова — зима на носу. Продукты. На горбу много не натаскаешь. Свой транспорт — это сила.

— Ты в извоз уйти хочешь — это понятно, — начал я, рассуждая вслух. Голос скрипел, но в голове просветлело. — Дело хорошее. Мы тебя поддержим, свои люди на колесах — это сила. И конь нам нужен позарез, тут ты прав.

Васян расплылся в улыбке, уже представляя себя на козлах собственной пролетки.

— Но... — поднял я указательный палец, обрывая его радость. — Включи голову, Васян.

Он вопросительно уставился на меня.

— Если ты сейчас вот так просто упрешь коня и начнешь извозом заниматься — на тебя сразу подумают. Искать тебя будут и коня, естественно. Тут к бабке не ходи. Первым делом в приют заявятся. И тогда нам всех — на цугундер.

Парень начал сдуваться на глазах. Плечи поникли, шаг стал тяжелее.

— Опять же, ты в извозчиках новенький, — продолжал я вбивать гвозди в крышку гроба его мечты. — Тебя не знают, на улицах примелькаешься. Пойдут толки: кто такой, откуда взялся, откуда конь? А там и описание пропавшего мерина всплывет. Заметут тебя, Васян. Как пить дать заметут.

Васян окончательно повесил голову, понимая, что я дело говорю. Красивая картинка вольной и сытной жизни рассыпалась в прах.

— И чего делать? — глухо спросил он. — Бросить?

— Не бросить. — Я хищно прищурился. — А грамотно подрезать. Дело надо провернуть так, чтобы на тебя не подумали. Мол, я не я и жопа не моя.

Остановившись, заставил и его придержать лошадь.

— Сможешь сегодня вернуть коня и телегу на место? Так, чтобы никто не заметил?

Васян задумался, посмотрел на серое небо, прикидывая варианты.

— Ну... — протянул он. — Вполне. Чего тут не смочь-то?

— Добро, — кивнул я. — Тогда план такой. Коня и телегу возвращаешь и увольняешься. Требуешь расчет, шумишь, лясы точишь со всеми, объясняй, мол, мало платили или к тетке в деревню уезжаешь. Главное, уйти так, чтоб тебя там видели без коня. Чтоб все знали: Васян уволился, Васян ушел и обиды не затаил.

— А конь? — не понял он.

— А коня и мерина мы возьмем позже, — понизил я голос. — Через пару дней. Когда ты уже будешь отрезанный ломоть. Тогда, если пропажу и обнаружат, на тебя первым делом не подумают — ты же ушел уже.

— Через пару дней... — Васян снова задумался, шевеля губами.

— Ну, что думаешь?

Он начал рассуждать вслух, загибая пальцы:

— Если я уйду, доступа во двор у меня уже не будет. Днем там народ толчется, не сунешься. А на ночь конюшни запирают, там засов крепкий...

Он почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Хотя... Сторож там… Если подгадать, когда он в сторожке зальет глаза... Да через забор махнуть...

Парень глянул на меня уже с азартом.

— Провернуть можно будет. Хоть и непросто.

— Вот и займись этим сегодня, — подвел я итог. — Подготовь почву. Пути отхода. Приглядись: может, там глуховский замок где на калитке… Верни коня, сделай вид, что ты честный работяга, получи расчет и вали. А через два дня мы вернемся. И заберем коняшку!

Васян широко улыбнулся и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не рухнул в грязь.

— Голова ты, Сенька! Золотая голова!

Кот спал на ходу, ухватившись за борт телеги, и периодически клевал носом в кучу хвороста. Упырь шагал так же. Шмыга устроился сверху на возу, зарывшись в лапник, оттуда торчал только его грязный нос. Даже двужильный Сивый, и тот спотыкался на ровном месте, бормоча проклятия в адрес питерской погоды.

Васян, окрыленный мечтой о собственном извозе, держался бодрее всех, хотя и у него глаза были красные, как у кролика.

— Сень, а прятать-то куда? — спросил он, нарушая тишину. — Конь не иголка.

— Далеко ходить не надо. — Я кивнул вперед, туда, где за туманом уже угадывались очертания здания. — В приюте.

— В приют?! — Васян аж споткнулся. — Ты че, Сень?

— Не в сам приют, дурья башка. Дом-то этот чей был до приюта?

— Князя Шаховского, — буркнул Васян.

— Вот именно. Дом под приют отдали, это понятно. А службы? Помнишь, на задах каретный сарай каменный стоит? Пустой.

— Ну? — насупился Васян. — Там же руины. Стены одни да крыша дырявая.

— Вот туда и определишь скотину. Стены там крепкие, каменные, с улицы не видать. Крыша хоть и худая, но есть, от дождя укроет. Ворота перекосило, но мы их поправим. Натаскаешь сена, дверь заложишь — и будет у тебя личная конюшня. А уж с начальством я решу.

— Дело, — просветлел Васян.

Мы свернули в переулок. Лошадь фыркнула.

— Теперь по приметам. — Я ткнул пальцем в бок мерина. — Животина приметная. Гляди: звездочка во лбу белая, на ногах чулки. Любой городовой по ориентировке срисует за минуту.

— И чего? — Васян испуганно глянул на своего любимца. — Красить?

— Замажем. Главное — паспорт.

— Какой паспорт? — проснулся Кот, чуть не упав под колесо. — У лошади?

— На жопе паспорт. — Я указал на выжженное клеймо. Буква «П», заключенная в подкову. — Прохоров. Знак. Его не смоешь.

— И че делать? — тоскливо спросил Упырь. — Новым железом жечь?

— Не надо железом. — Я усмехнулся. — Костя, студент наш, рассказывал про камень такой — ляпис. Адский камень называется. В аптеке продается. Если им по мокрой шкуре провести — он выжигает почище огня, до черноты. Химия, мать ее.

— Адский камень... — с уважением протянул Шмыга с вершины воза. — Звучит жутко.

— Мы ему эту букву «П» подправим. — Я пальцем провел в воздухе. — Перекладину снизу подрисуем — станет О или квадрат. Сверху чуть шерсть подкрасим — и поди разбери, чей конь. Был Прохорова, стал... Огурцова. Или приюта князя Шаховского. Или — вообще ничей.

Парни переглянулись. Мой авторитет, подкрепленный умным словом «ляпис», явно подрос.

— Ну ты голова, Сенька... — хмыкнул Сивый.

— Это еще не все. — Я остановился и внимательно, с недобрым прищуром, посмотрел на Васяна.

Здоровяк был колоритный. Косая сажень в плечах, рожа рязанская, простая, как пятак, и, главное, рыжая шевелюра, выбивающаяся из-под картуза. Такого увидишь раз — запомнишь на всю жизнь.

— Чего ты так смотришь? — попятился он, почуяв неладное. Лошадь тоже остановилась, почуяв тревогу хозяина.

— Тебя, друг мой ситный, тоже в покрас сдавать придется.

— Чего?! — Василий аж поперхнулся. — В смысле?

Кот, окончательно проснувшись, захихикал:

— Чего, Сень? В черный его? Как арапа?

— Не, в черный не пойдет, — серьезно ответил я. — У него рожа слишком русская. Будем делать из него немца. Или чухонца.

Я повернулся к Васяну:

— Ты, Васян Приютский, парень видный. Как пожарная каланча. А нам надо, чтоб тебя не узнали. Краситься будешь.

— Не буду! — уперся Васян, хватаясь обеими руками за шапку, будто я сейчас начну его стричь. — Засмеют же! Житья не дадут!

Вся компания, забыв про усталость, покатилась со смеху. Даже Шмыга на возу затрясся, шелестя ветками.

— Представляю Васяна белым! — ржал Упырь, держась за живот. — Чисто ангел! Только с кулаками пудовыми!

— Не, он будет как этот... принц Бова! — поддакнул Кот. — Ваше благородие, подайте на пропитание, я принц датский, только рожей не вышел!

— Цыц, жеребцы! — цыкнул я, хотя самому было смешно. — Васян, дело серьезное. А так — пергидролем тебя вытравим, станешь блондином. Мать родная не узнает.

— Пер... гид... чем? — с ужасом переспросил Васян.

— Водица такая. Едкая. Жечь будет, зато эффект налицо. Выбирай: или ты рыжий и в кандалах, или белый и на воле, при лошади и барышах.

Васян посмотрел на нас, на унылого мерина, на меня.

— Сень... ну, может, просто подстричься? Налысо? — с надеждой спросил он.

— Налысо ты еще приметнее будешь. Нет, брат. Только блонд. Блондины, говорят, барышням больше нравятся. Станешь первым красавцем на Лиговке.

— Ой, не могу! — простонал Сивый, вытирая слезы. — Я хочу это видеть!

— Все, решили, — отрезал я, давя улыбку. — Завтра идем в аптеку за химией. А сейчас — навались, ворота уже видно. Ипатыч, поди, снова дрыхнет.

Васян тяжко вздохнул, пнул камешек сапогом и побрел дальше, бормоча под нос:

— Блондин... Тьфу ты, срамота... Лучше б я дрова колол.

Но поводья из рук не выпустил.

В приюте уже кипела жизнь. Двор был полон: и мелюзга, и старшие.

Ипатыч, уже проснувшийся окончательно, встречал нас как родных. Он аж расцвел, завидев телегу. Еще бы — ночью крупа приехала, а теперь еще и дрова. Живем!

— О, кормильцы! — засуетился он, широко распахивая створки. — Заезжай, заезжай!

Телега с грохотом вкатилась на брусчатку. Лошадь фыркнула, косясь на галдящих детей.

На крыльцо высыпали воспитанники. Спица, Грачик, Даша — все тут. Смотрели они на нас с недоумением. Картина маслом: пятеро грязных, невыспавшихся оборванцев пригнали кучу мусора.

— Эт че такое? — скривился долговязый парень. — Сенька, ты теперь помойщиком заделался? Хлам какой-то приволок.

По толпе пробежал смешок.

— Дрова это, — хрипло сказал я, спрыгивая с подножки телеги. Ноги отозвались тупой болью. — Топить чем будете, умники? Паркетом?

— Сами этот мусор и таскайте, — фыркнул кто-то. — Нам мараться негоже.

Тут я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Мы всю ночь горбатились, рисковали свободой, мерзли в ледяной воде, чтобы эти дармоеды жрали кашу в тепле. А они носы воротят.

— А ну цыц! — рявкнул я так, что вороны с вяза сорвались. — Слушать команду! Старшие — к телеге! Дрова — в дровяник, живо! А остальное в кладовку.

Толпа загудела, но с места никто не сдвинулся.

— Ты нам не указ. Ты тут никто.

Это было ошибкой.

Сивый, который хотел спать еще больше меня и у которого нервы были натянуты как струна, молча шагнул вперед. Короткий замах — и звонкая оплеуха развернула говорящего на месте. Парень охнул, хватаясь за щеку.

— Тебе че сказано, баклан? — тихо, но страшно спросил Сивый. — Глухой?

Васян, до этого мирно державший лошадь, отпустил поводья и шагнул к остальным бунтовщикам. Он просто встал, нависая над ними, и хрустнул костяшками пальцев. Глаза налились кровью.

— Еще кто-то вякнет? — спросил он басом. — Или работаем?

Желающих спорить резко поубавилось. Демократия закончилась, началась диктатура пролетариата. А Жиги здесь не было, чтобы возглавить бунт.

— Взяли! — скомандовал я.

Работа закипела. Под чутким руководством Сивого и тяжелым взглядом Васяна приютские потянулись к телеге. Дрова и ветки полетели в сарай.

Ипатыч стоял в сторонке, опираясь на метлу, и мудро не вмешивался.

Когда верхний слой маскировки растащили, показались мешки, укрытые рогожей.

— Мешки в кладовку. Живо!

Пока парни, кряхтя, тащили добро под надзором Ипатыча, на крыльце появилось начальство.

Дверь парадного входа отворилась, и вышла целая делегация. Владимир Феофилович в неизменном сюртуке. Рядом Варя и начальница женского отделения, сухая дама с поджатыми губами.

Владимир Феофилович поправил пенсне и строго оглядел суету во дворе.

— Арсений! — позвал он, спускаясь по ступеням. — Что здесь происходит? Откуда этот шум? И... откуда сие богатство? Позволь спросить, юноша, каков источник сего благодеяния? Уж не криминального ли он характера? Вид у вас, прямо скажем, разбойничий.

Начальница женского отделения поджала губы еще сильнее:

— Безобразие. Развели тут двор чудес. Лошадь во дворе!

— Обижаете, — развел я руками. — Все честно. Прикупил по случаю. На барже списывали некондицию, за копейки отдавали. Грех было не взять.

— Некон… что? — не понял воспитатель.

Черт. Кажется, нет тут такого слова.

— Подмочка это, — пришел вдруг на помощь Сивый.

— Вот-вот, подмочка, — тут же подхватил я. — А откуда у них — я не ведаю, накладные не спрашивал. Мы люди маленькие.

Владимир Феофилович покачал головой. В его глазах читалась смесь надежды и глубокого скепсиса.

— По случаю... — вздохнул он. — Ох, Арсений. Смотрю я на тебя, и сердце болит. Нам надо серьезно поговорить.

— Обязательно поговорим, Владимир Феофилович, — перебил я его, чувствуя, что еще минута этой проповеди — и начну разговаривать на великом и могучем, но исключительно матом! — Честное слово. Вот прямо всю душу вам изолью. Но потом.

Тут я покачнулся, схватившись за борт телеги.

— Видите, с ног валюсь. Всю ночь грузили, чтоб сироты не мерзли и в миску было чего положить. Имею я право на отдых?

Учитель смягчился.

— Ну, ступай... — махнул он рукой. — Но разговор не отменяется. Вечером зайди ко мне.

— Зайду! — ответил я, с облегчением поворачиваясь к своей банде.

— Все, шабаш. Васян — коня в стойло. Остальные — отдыхать. Я — тут пока буду.

Парни тут же растворились. Васян, взяв лошадь под уздцы, повел ее к воротам.

А я, наплевав на приличия и косые взгляды, поплелся в приют.

В дортуаре было тихо — все ушли на завтрак. Дополз до своей старой койки — и рухнул, даже не раздеваясь.

Запах казенного белья показался мне ароматом райских кущ.

«Все, — мелькнула последняя мысль, перед тем как сознание погасло. — Мы это сделали. Теперь — спать».

Глава 4

Глава 4

Проснулся я от того, что желудок требовал провизии.

Разлепил глаза. Тело затекло, мышцы ныли так, будто меня всю ночь били палками, но свинцовая тяжесть недосыпа ушла. Голова была ясной.

Сел на койке, потирая лицо. В дортуаре было пусто. За окном висела привычная питерская хмарь — низкие серые тучи. Понять по этому небу, сколько времени, было решительно невозможно. То ли полдень, то ли вечер. Но, судя по тишине в коридорах, обед уже давно миновал.

Живот снова заурчал. Потянув носом воздух, я замер. Пахло… Нет, не привычной кислой капустой и не пустой похлебкой. Пахло кашей. Настоящей, распаренной гречкой. Этот запах в приюте был сродни аромату французских духов в казарме.

Встав, я поплелся на запах. Ноги сами вынесли меня к кухне. Оттуда слышались девичьи голоса и звон посуды. Я заглянул в приоткрытую дверь. У огромной печи суетились девчонки из старших. Командовала парадом Даша. Раскрасневшаяся от жара, с закатанными рукавами линялого платья, она ловко орудовала ухватом, вытаскивая из чрева печи противень.

— Не зевай, Катька! — командовала она. — Подкладывай, пока жар не ушел.

На столе уже стояли миски, накрытые полотенцами.

— Бог в помощь, хозяюшки, — хрипло сказал я, переступая порог. Девчонки вздрогнули и обернулись. Увидев меня, притихли.

Даша выпрямилась, вытирая руки о передник. Она смутилась, опустила глаза, но тут же взяла себя в руки.

— Ой... Сеня. Арсений. Проснулся?

— Как видишь. Живот разбудил.

— Обед прошел давно. — Даша улыбнулась уголками губ, и я заметил, что, несмотря на одежду и усталость, она довольно миловидная.

— Но мы тебе оставили. Знали, что проголодаешься. Она метнулась к печи, достала глиняный горшок, укутанный в тряпье, чтоб не остыл.

— Садись, — кивнула она на лавку у стола.

Я не заставил себя упрашивать. Уселся за грубо сколоченный стол. Даша поставила передо мной глубокую миску, до краев наполненную дымящейся кашей. Сверху положила две пустышки — простые лепешки из муки и воды, испеченные тут же, на печи.

— Гречка... — вдохнул я аромат. — Царская еда.

— Ешь, — тихо сказала она, присев напротив и подперев щеку рукой. — Она с наваром.

Зачерпнув ложкой, отправил порцию каши в рот. Вкуснотища! Разваренная, мягкая крупа, в которой действительно чувствовался привкус чего-то мясного. Не само мясо, конечно, но будто кость варили или жир добавили. Это казалось пищей богов.

— Откуда роскошь такая? — спросил я с набитым ртом. — Мясом пахнет.

— Так костей мозговых прикупили немного, — пояснила Даша.

Я наворачивал кашу, чувствуя, как тепло разливается по жилам, возвращая силы. Даша тем временем налила мне в кружку какого-то варева из большого медного чайника.

— Чай? — поинтересовался я.

— Скажешь тоже, чай... — вздохнула она. — Травы это. Мята, лист брусничный, иван-чай. Пей, он полезный.

Я отхлебнул. Горячо, пахнет сеном и летом.

— Вкусно, — честно сказал я, закусывая пресной лепешкой. — У тебя, Даша, руки золотые. Из ничего пир горой устроила.

Она вспыхнула, опустила ресницы, теребя край передника.

— Спасибо, Сень.

— Мне-то за что? Это тебе спасибо. Накормила, обогрела.

Даша вдруг подняла на меня глаза. В них стояли слезы.

— Нет, Сень... Это тебе спасибо. Тебе.

Голос ее дрогнул, наполнился эмоциями, которые она, видимо, долго держала в себе.

— Ты не бросил нас. Помогаешь. Вот... — Она обвела рукой кухню, указывая на мешки в углу, на горшки. — Муку привез. Гречку. Дрова... Мы ж видели, сколько вы натаскали. И денег ты Владимиру Феофилактовичу даешь, я знаю...

— Ну, тихо, тихо. — Я отложил ложку, чувствуя себя неловко. — Чего сырость развела? Делаем, что можем.

— Ты не понимаешь, — горячо зашептала она, подавшись вперед через стол. — Раньше как было? Каждый сам за себя. А теперь... — Она шмыгнула носом. — Есть, конечно, кто ворчит. Завидуют или боятся. Говорят, что ты бандит и нас под монастырь подведешь. Но многие... многие благодарны, Сень. Просто сказать боятся. А кашу сегодня ели — так все добавки просили. И малышня сытая.

— Ладно, Даш. — Я снова взялся за ложку, скрывая смущение. — Будет вам и чай, и сахар. Дай срок.

— Верим, — просто сказала она. — Ешь давай, пока горячее. Тебе силы нужны.

И пододвинула мне еще одну пустышку.

Доев, я демонстративно, со смаком облизал деревянную ложку до блеска, словно кот, добравшийся до сметаны. Перевернул ее, посмотрел на свет — ни крупинки не осталось.

— Ну, спасибо, хозяюшки. — Я с чувством приложил руку к животу и встал из-за стола. — Уважили. В жизни такой каши не едал, честное благородное. Не каша — амброзия! Даже у губернатора на приемах, поди, так не кормят.

Девчонки зарделись, зашушукались, толкая друг друга локтями. Кто-то хихикнул в кулак, пряча смущение. Даша вообще стала пунцовой, как маков цвет, но улыбку сдержать не смогла. Понравилось им. Доброе слово и кошке приятно, а уж сиротам, которые кроме тычков ничего не видели, и подавно.

— Кушай на здоровье, Сеня, — тихо сказала она, убирая пустую миску. — Заходи еще, завсегда накормим.

— Обязательно, — подмигнул я. — Теперь меня отсюда палкой не выгонишь.

Покинув теплую, пахнущую хлебным духом кухню, я вышел в прохладный коридор. Сразу стало зябко, но настроение поднялось. Желудок был полон, в теле появилась приятная тяжесть, а в голове прояснилось. Жить можно. Первый уровень пирамиды Маслоу закрыли, пора переходить к социальным связям. Я вспомнил про обещание. Владимир Феофилактович. Наш моральный компас и по совместительству главная головная боль.

Поправив куртку и пригладив пятерней волосы, я направился к кабинету управляющего. Раньше здесь, бывало, сидел Мирон Сергеевич, и мы этот кабинет обходили за версту. Теперь же дверь была приоткрыта. Я деликатно постучал о косяк.

— Разрешите?

Владимир Феофилактович сидел за массивным дубовым столом, который казался для него слишком большим. Перед ним высилась гора бумаг. Он что-то яростно черкал, то и дело макая перо в чернильницу, и вид у него был такой, словно он пытается решить теорему Ферма, а цифры не сходятся. Услышав мой голос, вздрогнул, поднял голову и снял пенсне.

Владимир Феофилактович ничего не сказал, лишь снял пенсне посмотрел на меня. Долго, тяжело, осуждающе. В этом взгляде была не злость, а скорее глубокая печаль человека, который видит, как другой катится в пропасть, и не может подать руки.

Я решил не играть в молчанку.

— Владимир Феофилактович, — начал я с подчеркнутым уважением, слегка склонив голову. — Вы поговорить хотели. Я здесь.

Он тяжко вздохнул, потер переносицу, на которой остались красные следы от оправы.

— Хотел, Арсений... Хотел. Да только есть ли смысл?

Он встал из-за стола, прошелся к окну, за которым висела все та же серая муть.

— Я ведь все понимаю, Сеня. Не слепой. Вижу, как тебе трудно. Ты взвалил на себя ношу, которая и взрослому хребет сломает. Кормилец... — Он произнес это слово с горечью. — Но ты подумал, какой пример подаешь остальным?

Он резко обернулся ко мне.

— Они же смотрят на тебя как на идола! Привез еду... Герой! А какой ценой это добыто? Ты думаешь, они не понимают, что это не заработано честным трудом? Дети чувствуют фальшь лучше нас. Что они подумают? Что так проще? Что можно не учиться, не работать, а просто пойти и... взять?

Учитель сжал спинку стула так, что костяшки побелели.

— Что с ними будет потом, когда они выйдут за эти ворота? Пойдут громить лавки? Сядут в тюрьму? Ты об этом думал? Нужно быть аккуратнее, Арсений. Ты сейчас не просто себя губишь — ты души их калечишь.

Я слушал молча, не перебивая. В чем-то он был прав. Педагогика Макаренко в чистом виде, только Макаренко у нас нет, а есть бывший бандюган в теле подростка.

— Каждый сам свою судьбу решает, Владимир Феофилактович, — спокойно ответил я. — И сам за себя ответит. Как там в Писании? Пути Господни неисповедимы. Может, для кого-то мой пример — это шанс не сдохнуть с голоду в подворотне.

— Ох, не богохульствуй. — Он устало махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Пути Господни... Скоро зима, Сеня. Вот что страшно. Дров ты привез — спасибо. Крупа есть — поклон тебе. Да и денег подкинул. Страшно жить, не зная, будет ли завтра чем печи топить. И как оно повернется... Может, нас всех разгонят к Рождеству.

Я хмыкнул, поудобнее устраиваясь на жестком стуле.

— Разгонят — это вряд ли. Мы еще повоюем.

— Чем воевать-то? — грустно усмехнулся он. — Прошениями? Я их сотни написал. Везде отказ. Благотворительные общества нос воротят...

— Есть у меня одна идейка, Владимир Феофилактович, — вкрадчиво произнес я. — Как все устроить.

Учитель посмотрел на меня с сомнением, но и с искоркой надежды и немым вопросом.

— Никакого криминала, — твердо сказал я. — Я думаю, как найти нам попечителей. Но не абы кого, чтоб пятак бросили и забыли. А настоящих. Серьезных людей. И сделать это так, чтобы вы, Владимир Феофилактович, директором стали.

Он замер.

— Я? Директором? Сеня, ты бредишь. Если придет серьезный попечитель, он первым делом поставит своего управляющего. Да и... отказались все. Никому мы не нужны. И надежды, что казна примет приют в следующем году, никакой.

— Отказались, потому что просили вы неправильно, — жестко сказал я. — Жалости просили. А надо по-другому.

Я встал и подошел к столу.

— Владимир Феофилактович, у меня к вам просьба. Припомните-ка всех значимых меценатов в городе. Тех, кто темой сиротской занимается или просто благотворительностью грешит, чтобы орден получить или в газете промелькнуть.

— Зачем?

— Надо. Напишите список. Имена, кто они такие, чем дышат. Если адреса есть — вообще замечательно. Купцы, промышленники, вдовы богатые, которые грехи замаливают. Всех пишите.

Учитель смотрел на меня как на умалишенного.

— Ты хочешь к ним пойти? Тебя даже на порог не пустят, Арсений! Вышвырнут за шкирку.

— Это уже моя забота — как войти и что сказать, — усмехнулся я. — Вы пишите. Идея есть, но она пока сырая. Покумекать надо, как все обставить. Сценарий прописать, декорации расставить... Как в театре. Но если выгорит — будет у нас и уголь, и хлеб с маслом, и вы в директорском кресле с жалованьем.

Владимир Феофилактович покачал головой, но руку к бумаге потянул.

— Авантюрист ты, Сеня... Ох, авантюрист.

— Какой есть, — развел я руками. — Других нет. Пишите, Владимир Феофилактович. Время — деньги.

Он вздохнул.

Я удовлетворенно кивнул. Лед тронулся. Осталось только придумать, как заставить этих толстосумов раскошелиться на кучку оборванцев. Но опыт подсказывал: нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики... или грамотные пиарщики.

Выйдя от директора, я направился к ученическим классам. В одном из них Варя сидела у окна, ловя скудный серый свет, и штопала чью-то рубаху. Увидев меня, она отложила иголку.

— Ну как? — спросила она. — Выспался?

— А то, — ухмыльнулся я и подмигнул. — Слушай, Варь. Зингеры ты так и не попросила достать? Даже не пыталась?

Варя фыркнула, смешно наморщив нос.

— Боюсь, не работала я с ними, сломаю еще, потом греха не оберешься.

— Не сломаешь, — отрезал я. — Техника должна работать, а не ржаветь. Если мы хотим не только дырки латать, но и на продажу что-то шить, руками много не сделаешь. Мы же говорили.

Варя лишь опустила лицо к полу, ничего не ответив.

— Жди здесь.

Я развернулся и снова пошел к кабинету директора, но заходить не стал, поймал Владимира Феофилактовича в дверях — он как раз собирался куда-то.

— Погодите, еще вопрос на засыпку. Где те швейные машинки, про которые вы поминали? Которые от прежних времен остались?

Учитель остановился, рассеянно моргнул.

— Машинки? Ах да... Зингеры. Так в подвале они, Арсений. Только боюсь, они в плачевном состоянии. Ипатыча спроси, у него ключи.

Ипатыча я нашел во дворе, он как раз руководил укладкой наших дров. Услышав про подвал, заворчал, но связкой ключей загремел и повел меня вниз.

— И чего тебе неймется... — бубнил он, отпирая тяжелую, обитую железом дверь, ведущую в подземелье. — То ночью разбудят, то в подвал тащат. Там сыро, крысы...

Мы спустились по стертым каменным ступеням.

Пахнуло затхлостью, плесенью и старым кирпичом. Ипатыч зажег фонарь, и желтый свет выхватил из темноты сводчатые потолки.

Я присвистнул.

Подвал был огромен. Высокие потолки, кирпичная кладка — на века строили. И при этом — практически пуст. В одном углу горой лежали какие-то старые доски, в другом — сломанная мебель.

«Ни хрена себе площади простаивают. Тут же квадратов двести, не меньше! Сухо, если проветрить. Сюда бы вход отдельный с улицы прорубить — и хоть склад делай, хоть мастерские, хоть кабак открывай. Сдавать в наем — золотое дно!»

Я сделал в памяти жирную зарубку: «Разобраться и с этим».

— Вон они, страдалицы. — Ипатыч посветил в дальний угол.

Там, накрытые гнилой мешковиной, стояли два силуэта.

Я сдернул тряпку.

Это были они. Легендарные Зингеры на чугунных станинах с литым узором. Тяжеленные, монументальные, как памятники индустриализации. Деревянные столешницы рассохлись, лак облупился, на черных боках самих машинок проступили рыжие пятна ржавчины. Но золотые буквы Singer все еще гордо блестели сквозь пыль.

— Живые? — Я крутанул колесо. Оно поддалось с трудом, со скрипом, будто внутрь песок насыпан.

— А шут их знает, — пожал плечами Ипатыч. — Стоят и стоят.

— Забираем, — решил я. — Ипатыч, зови кого в помощь. Эту тяжесть вдвоем не упереть.

Через пятнадцать минут, пыхтя и поминая такую-то мать, мы вчетвером выперли чугунных монстров на второй этаж, в кабинет.

— Уф... — выдохнул Трофим Кашин, вытирая лоб (тот самый парень, что спорил на чернильницу-непроливайку). — Ну и дуры. Из них пушки лить можно.

— Спасибо, парни, свободны, — кивнул я и повернулся к машинкам.

Варя ходила вокруг них кругами, как лиса вокруг капкана. Опасливо трогала колесо, сдувала пыль.

— Ну? — спросил я, разглядывая механизм. — Что скажешь?

— Ржавые, — констатировала она. — И ход тяжелый. Я попробовала крутнуть — заедает. И... Сень, тут самое главное — иголок нет. Тут же особые нужны, с пропилом. Обычную не вставишь.

Она подергала игловодитель.

— И челнок, гляди, болтается. Не шьет она. Только нитку путает. Я же говорила, шить на них не умею. Да и чинить надо.

— А кто научит? — Я нахмурился, разглядывая сложный механизм. Сам я в швейных машинках понимал не больше, чем в балете. — И кто посмотрит, что с ними? Может, тут поломки плевые! Смазать, подтянуть...

Варя пожала плечами.

— Так мастера надо.

— Где ж его взять-то, мастера... — пробормотал я.

— Ну... — Варя замялась, вспоминая. — У нас в приюте приходил один. От самой фирмы «Зингер». Говорят, они завсегда своих мастеров присылают, если машинку у них берешь.

— Сервис, значит, — хмыкнул я. — Гарантийное обслуживание.

— Ага, — кивнула Варя. — А еще, Сень... Я слышала, они эти машинки и так продают. Не за все деньги сразу.

— Это как?

— В рассрочку. Вроде как. Приходишь в контору, вносишь пять рублей сразу. Тебе машинку дают. А потом ты по три-четыре рубля в месяц платишь. И мастер к тебе ходит, проверяет, чтоб не сломалась.

Меня словно током ударило.

— Рассрочка? — переспросил я. — Точно пять рублей взнос?

— Ну, может, сейчас дороже, но раньше так было. Многие так берут, кто на дому шьет и умеет. Сразу-то полсотни рублей где взять? А так — потихоньку отдаешь с заработка...

Я посмотрел на ржавые машинки совсем другим взглядом.

Лизинг! В 1888 году!

Это же меняло все дело. Если «Зингер» работает по такой схеме, значит, у них отлаженная система. Соответственно, есть и запчасти, и мастера, и, главное, возможность масштабироваться без диких капитальных вложений на старте.

Пять рублей — деньги, конечно. Но это не пятьдесят.

— Варя, ты — золото! — Я хлопнул ладонью по столу так, что машинки звякнули. — Даже не представляешь, какую идею сейчас подала.

В волнении я заходил по комнате, чувствуя тот самый азарт, который бывает перед крупной сделкой.

— Значит так. Этих старушек мы пока керосином отмоем, пусть стоят. А я... — хищно улыбнулся, — пожалуй, нанесу визит вежливости в компанию «Зингер». Посмотрим, что у них за рассрочка такая. И мастера добудем, и иголки. А может, и еще пару машин прихватим. Новеньких.

— Сень, ты чего? — испугалась Варя моего напора. — Денег же нет!

— Найдем, — отмахнулся я, уже прикидывая в уме цифры. — Главное — схема есть. Остальное — дело техники.

И решительно направился к выходу.

— Ты их осмотри пока да разберись, что к чему.

Глава 5

Глава 5

Я вылетел в коридор, полный энтузиазма. В голове уже крутились схемы: швейный цех...

Владимира Феофилактовича я нашел в дальнем конце коридора. Учитель стоял у облупленной стены и с тоской тыкал пальцем в темное пятно сырости, расползающееся по штукатурке.

Рядом топтался Ипатыч.

— Владимир Феофилактович! — окликнул я директора, подходя быстрым шагом. — Разговор есть. Срочный.

Учитель обернулся, поправляя пенсне.

— А, Арсений... Видишь, что творится? Сырость. Видно, подтекает, вода по перекрытиям идет...

— С крышей разберемся, — отмахнулся я. — Дело другое. Нужно взять пару новых швейных машинок. Зингеров.

Ипатыч тут же подался вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Новых? — удивился учитель. — Сеня, помилуй, на какие средства?

— В рассрочку! — Я понизил голос. — Варя подсказала. Пятак сразу, остальное — частями. Лизинг... тьфу ты, аренда с выкупом. Платим по чуть-чуть, работаем, с прибыли отдаем остальное. Мне ваша помощь нужна. Съездить со мной, бумагу подписать. На первый взнос я для такого дела наскребу.

Лицо Владимира Феофилактовича вытянулось. Он медленно повернулся ко мне, и в глазах его я увидел тот самый липкий, интеллигентский страх перед долгами.

— В рассрочку? — переспросил он тихо. — Арсений, ты хоть понимаешь, что это такое?

— Понимаю. Выгодное дело.

— Это векселя, Сеня! — всплеснул он руками. — Долговые расписки! Ты думаешь, в компании «Зингер» меценаты сидят? Они рассрочку оформляют только по паспорту. С пропиской, с поручительством!

Ипатыч тут же вставил свои пять копеек, сокрушенно качая головой:

— Ох, дело опасное... В долговую яму угодить так легко. Без штанов оставят. Одним слово жиды.

Владимир Феофилактович кивнул, поддерживая сторожа.

— Вот! Ипатыч дело говорит. У тебя паспорт есть? Нет. Значит, оформлять придется на меня?

Я открыл рот, чтобы сказать, ну да, конечно, но осекся.

Учитель подошел вплотную, глядя на меня с испугом.

— А если не заплатим? Денег на взносы не будет? Кто отвечать станет? Ты? У тебя сегодня густо, завтра пусто, ты ветер в поле. А мое имя в долговой книге будет. Ты знаешь, что бывает за неуплату? Под суд отдадут и в Сибирь сошлют за растрату.

Он нервно дернул щекой.

— Я и так ночами не сплю. А тут — самому, добровольно голову в петлю совать? Нет, Сеня. Уволь. На такое я не пойду.

— Истинно, — поддакнул Ипатыч, шмыгая носом. — Негоже это, Владимир Феофилактович. От лукавого эти кредиты. Жили без машинок и дальше проживем.

Я посмотрел на них. На испуганного учителя в потертом сюртуке. На Ипатыча, который в своей жизни ничего, кроме метлы и штофа водки, не видел.

Пыл мой поугас, ведь они правы. Со своей колокольни — правы.

Я-то сужу своими мерками. Риск — благородное дело. А для них долг — это клеймо. Позор. Тюрьма. Повесить на учителя еще и кредит — это подлость. Он же с ума сойдет от страха, спать перестанет.

Да и рановато я разогнался.

Ну, купим мы эти новые, блестящие зингеры. Привезем. И что? Варя на них шить не умеет. Девчонки — тем более. Будут эти дорогие игрушки стоять памятником моей глупости, пыль собирать, пока мы платим. А Ипатыч будет ходить вокруг и причитать: «Я же говорил!»

Сначала — кадры и отладка процесса. Потом — масштабирование.

Я потер переносицу, признавая поражение.

— Ладно, — сказал я примирительно. — Ваша правда. Тише едешь — дальше будешь. Не будем пока в долги лезть.

Владимир Феофилактович выдохнул с видимым облегчением. Ипатыч одобрительно крякнул.

— Но чинить старые надо, — твердо добавил я. — Так что я в город. Куплю иголок, масла, может, найду кого, кто в механике смыслит.

— Вот это дело, — кивнул учитель, сразу успокаиваясь. — Починить — это можно. Это хозяйственный подход. Ступай, Сеня. С Богом.

— Ипатыч. — Я повернулся к сторожу. — Значит, придется в «Зингер» ехать, — пробормотал я вслух, скорее для себя, и посмотрел на себя.

С таким фасадом в контору «Зингер» соваться — только швейцаров смешить. Там публика чистая, крахмальная, и я покосился на Владимира Феофилактовича.

Тут влез Ипатыч.

— В «Зингер»? — переспросил он недоверчиво. — Ох, далеко это. На Невский переть... Да и сдерут они три шкуры.

— В смысле? — Я поднял голову.

— В прямом. — Старик шмыгнул носом. — Это ж барский магазин. Они там за один только здрасьте полтинник берут. А уж ежели мастера выписывать... Это тебе в копеечку влетит. Рубля три возьмут, а то и все пять. Скажут: дорога, то да се... А еще и детали свои навяжут втридорога. Обдерут как липку.

Я задумался. В словах сторожа был резон. Официальный сервис — это всегда дорого. Что в XXI веке у официального дилера машину чинить, что в XIX у поставщика двора его величества. Накрутка за бренд.

Владимир Феофилактович, стоявший рядом, согласно кивнул.

— Ипатыч прав, Арсений. Фирма солидная, расценки у них высокие.

— И что вы предлагаете? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого. — Машинки сами не починятся. Где ж мастера найти, чтоб и руки из плеч, и цену не ломил?

Повисла пауза. Ипатыч почесал затылок под шапкой, сдвинув ее на лоб.

— Так это... На Апрашке поискать надо, — протянул он.

— На Апраксином дворе? — уточнил я.

— Ну да. Там в рядах, где старьевщики и скобяной товар, есть умельцы. — Ипатыч оживился, вспомнив. — Точно! Там же этот шустряк работает. Как бишь его... Прозвище у него такое, овечье...

Он наморщил лоб, силясь вспомнить.

— Бяшка? — вдруг всплыло у меня в памяти.

— Во-во! Бяшка! — обрадовался Ипатыч. — Шельма.

Я усмехнулся.

Бяшка. Я помнил этого кудрявого парня, у него два гвоздя выменял на какую-то мелочевку. Шустрый малый, действительно.

— Знаю я этого Бяшку, — кивнул я. — Ну, раз Бяшка... — хлопнул я себя по карману. — Значит, судьба. Апрашка так Апрашка. Это нам по рангу. И ближе, и дешевле. Без всяких паспортов. Я посмотрел на Владимира Феофилактовича.

— Пойду поднимать связи, в народных массах искать мастера.

— Ступай, Арсений, — облегченно выдохнул учитель. — Только прошу тебя, аккуратнее там. Место беспокойное.

— Не беспокойнее, чем Лиговка ночью, — отмахнулся я и направился на выход.

Путь до Апраксина двора был неблизкий, но для бешеной собаки, как говорится, семь верст не крюк.

Я шагал быстро, засунув руки в карманы и подняв воротник, чтобы спрятаться от пронизывающего ветра. Питерская осень вступала в свои права. Это было особое время года — серое, мокрое и безжалостное. С неба сыпалась мелкая морось, которая не столько мочила, сколько пропитывала одежду сыростью насквозь. Под ногами чавкала жирная черная грязь, перемешанная с конским навозом, — вечная смазка столичных мостовых.

Маршрут я проложил через Фонтанку, мимо Аничкова моста, но не по парадному Невскому, а задворками.

Здесь город менял лицо. Особняки становились ниже и обшарпаннее, публика — проще и злее. Вместо экипажей все больше попадались ломовые телеги, груженые ящиками и тюками. Извозчики ругались матом так виртуозно, что заслушаешься.

Апраксин двор, или попросту Апрашка, вырос передо мной как огромный, гудящий улей.

Это было государство в государстве. Лабиринт из деревянных и каменных лавок, складов, навесов и бесконечных рядов, где можно было купить все: от французских духов, поддельных, до ржавого гвоздя. И продать можно было все — от совести до краденого коня.

Я остановился на входе, вдыхая этот хаос. Дежавю накрыло с головой. Те же 90-е, только декорации сменили. Вместо «Адидаса» — картузы, вместо ларьков с паленой водкой — трактиры, а суть та же. Шум, гам, толкотня. Зазывалы дерут глотки:

— Сапоги! Яловые! Сносу нет! Ситцы! Даром отдаю, себе в убыток! Пироги горячие!

Я нырнул в людскую реку, лавируя. Пробираясь через толпу, я осматривался. И вдруг взгляд зацепился за знакомый силуэт.

У стены одного из пакгаузов, где нанимались поденщики на разгрузку, стояла сутулая, жалкая фигура. Парень жался к кирпичной кладке, пытаясь укрыться от ветра.

— Спица? — пробормотал я, не веря своим глазам.

И подошел ближе. Точно он. Выглядел он паршиво. Лицо с еще заживающим ожогом. Под глазами темные круги.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и безучастно смотрел на толпу грузчиков, которые тягали тюки. В его позе была такая безнадега, что хоть волком вой.

— Эй, бродяга! — окликнул я его, подходя вплотную.

Спица вздрогнул, вжал голову в плечи, ожидая удара или окрика, и затравленно поднял глаза. Узнавание пришло не сразу. Сначала страх, недоверие и только потом — слабая, неуверенная искра радости.

— А ты чего тут? Карьеру делаешь?

Спица опустил глаза и шмыгнул носом.

— Выгнали меня, Сень.

— За что? — нахмурился я.

— Из-за рожи. — Он коснулся щеки дрожащими пальцами. — Сказали нечего покупателей пугать. У нас, мол, дамы благородные ходят, а тут ты, меченый. Иди, говорит, отсюда, урод. Даже жалованье за неделю не отдали.

Он сглотнул, сдерживая слезы.

— Вот... На поденщину пришел. Думал, ящики таскать возьмут. А десятник глянул — хилый, говорит. Не потянешь. И погнал. Вторые сутки маковой росинки во рту не было.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная злость. Сами изуродовали парня, поставили на нем отметину и из-за этого еще и вышвырнули, как сломанную игрушку. Уроды, как есть уроды!

— Значит, безработный? — деловито уточнил я.

— Ага, — горько усмехнулся он.

— Отставить нюни, — жестко сказал я, хлопнув его по плечу. — Со мной будешь. В приюте о делах никому. Думал тебя позже забрать, но, видимо, судьба.

Глаза у парня расширились. В них мелькнула надежда, смешанная с недоверием.

— Сень... Ты серьезно? А что делать-то? Опять... это? — Он выразительно покосился на меня.

— По-разному, — ухмыльнулся я. —Короче, ты в деле?

— В деле! — выдохнул он, хватая меня за рукав. — Сень, я на все готов. Хоть черту в зубы.

— Вот и отлично. — Я огляделся по сторонам. — Тогда слушай боевую задачу. Мне нужен Бяшка. Здесь он где-то должен быть.

— Бяшка? — Спица наморщил лоб. — Видел его.

— Веди, Сусанин, — скомандовал я. — По дороге расскажу, что к чему. И нос вытри, смотреть тошно.

Спица торопливо вытер нос рукавом, и на его лице появилась тень улыбки. Он снова был нужен. У него снова был вожак.

Бяшку мы нашли не сразу. Он крутился возле развала со всяким скобяным хламом, впаривая почти новый амбарный замок без ключа.

— Бери, дядя, век сносу не будет! — заливался Бяшка соловьем. — Тульский мастер делал! Ключ любой кузнец за гривенник подберет, зато сам замок — броня!

— Здорово, коммерсант. — Я подошел сзади и хлопнул Бяшку по плечу.

Тот подпрыгнул, мгновенно развернулся, пряча замок за спину. Увидев меня, расплылся в улыбке, обнажив щербатый рот.

— Сенька! Пришлый! — воскликнул он. — О, и Спица тут! Чего надо-то? Вы ж не просто так.

— По делу пришли, — оборвал я его, переходя к сути. — Помощь твоя нужна, Бяшка. Ты тут, говорят, каждую собаку знаешь.

Бяшка тут же подобрался, глаза сузились, стали цепкими, деловыми. Покупатель, поняв, что торг окончен, плюнул и пошел дальше.

— Знать-то знаю, — осторожно ответил кудрявый. — Смотря какая помощь. Если спереть чего или сбыть — это не ко мне, я нынче честный.

— Да нужна нам твоя честность, — фыркнул я. — Мне мастер нужен. Механик. Есть у нас в приюте две швейные машинки. Зингеры. Старые, ржавые, не работают. Надо починить, смазать, наладить. Чтоб шили, как новые.

Бяшка почесал кудрявую макушку.

— Зингеры... — протянул он. — Дело хорошее. Но тонкое. Тут кузнец не поможет.

— Вот и я о том. Нужен спец. Но, — я поднял палец, — чтоб брал по-божески. Мы люди бедные, сироты, сам знаешь.

— Ладно, есть тут варианты... — хмыкнул Бяшка.

И принялся загибать пальцы:

— Есть Митрофан. Из тульских. Руки золотые, блоху подкует. Но, бывает, запьет, неделю его не сыщешь. А может, и запчасть какую пропить. Рисковый вариант, зато дешево. За штоф водки и полтинник возьмется.

— Пьянь не пойдет, — отрезал я. — Детали пропьет, потом ищи-свищи. Еще кто?

— Ну... — Бяшка загнул второй палец. — Есть Мойша. Моисей Соломонович. Старый еврей, сидит в подвале. Чинит все: зонты, примусы, часы, замки с секретом. Голова светлая, механизм чует. Но хитрый жук! Цену себе знает. Возьмет недорого, рубль–два, но начнет крутить: то пружинка лопнула, то шестеренка стерлась, надо новую заказывать... Тянуть будет, накидывать.

Я вздохнул. Выбор между алкоголиком и мошенником, прям сразу понимаешь отечественный сервис, все включено.

— А есть кто-то, кто просто работает? — спросил я. — Без запоев и без разводов?

Бяшка задумался, покусывая губу.

— Ну, есть один. Левшой кличут.

— Опять тульский? — усмехнулся Спица.

— Да нет, местный. Игнат его звать. Он в подвале сидит, в самом тупике Железного ряда. Мужик угрюмый, нелюдимый. Но башковитый — страсть. Берет за работу честно, но характер не сахар. Если под руку говорить будешь — молотком кинет. И хлама у него там... черт ногу сломит.

— Веди к Левше, — решил я. — Угрюмые мастера — самые надежные. Если не пьет.

— Пьет, конечно, кто ж тут не пьет? — удивился Бяшка. — Но в меру. Дело знает.

— Показывай дорогу.

Мы двинулись в глубь рядов.

Чем дальше мы шли, тем темнее и теснее становилось. Навесы сменились глухими кирпичными стенами складов.

Бяшка нырнул в очередной переулок.

— Вот его нора, — кивнул он на низкую дверь, обитую железом, из-под которой валил сизый дым и слышался ритмичный стук металла о металл.

Я толкнул дверь. Она протяжно заскрипела, впуская нас в царство механики.

В нос ударил густой запах машинного масла, керосина и дешевого табака.

Подвал был просторным, но казался тесным из-за нагромождения всего на свете. Вдоль стен стояли верстаки, заваленные шестеренками, валами, пружинами. С потолка свисали цепи и ремни. В углу пыхтела печка-буржуйка.

Посреди этого хаоса, склонившись над тисками, стоял мужик. Мощная спина, обтянутая грязной рубахой, кожаный фартук. Он что-то обрабатывал напильником, и звук этот, вжик-вжик, был единственным в тишине.

— Здорово, дядь Игнат! — крикнул Бяшка с порога, но близко подходить не рискнул.

Мастер не обернулся.

— Чего надо? — буркнул он, не прекращая работы. Голос у него был глухой, как из бочки.

— Клиенты к тебе. — Бяшка подтолкнул меня вперед. — Серьезные.

Левша отложил напильник, медленно вытер руки ветошью и повернулся.

Лицо у него было тяжелое, будто вырубленное из дуба. Густая борода с проседью. Взгляд цепкий, колючий.

— Ну? — спросил он, глядя на меня. — Чего сломали, серьезные?

Я шагнул вперед, оглядывая гору хлама на верстаке.

— Не сломали, а хотим оживить, — сказал я прямо. — Швейные машинки. Зингеры. Две штуки. Стояли долго, заржавели, ход тяжелый. Надо перебрать, смазать и настроить. Возьмешься?

Игнат хмыкнул, достал из кармана фартука кисет и начал сворачивать самокрутку.

— Зингеры... — повторил он. — Железо там хорошее. Не чета нынешнему. Привози, гляну.

— Привезти не могу, — покачал я головой. — Они в приюте стоят. Тяжелые, да и телеги нет сейчас. Надо на месте смотреть.

Мастер чиркнул спичкой, закурил, выпустив струю вонючего дыма в потолок.

— На выезд не работаю, — отрезал он. — Времени нет по городу шастать.

— А если я транспорт обеспечу? — не сдавался я. — И за беспокойство накину?

— Сколько? — прищурился он сквозь дым.

— Рубль, — предложил я. — За осмотр и починку обеих. Если запчасти нужны будут — отдельно обсудим.

Левша рассмеялся. Смех у него был лающий, короткий.

— Рубль? За выезд и работу? Ты, парень, не ушибся? Вон, — он кивнул на Бяшку, — пусть тебе этот прощелыга чинит. Он тебе за гривенник так починит.

Бяшка обиженно засопел, но промолчал.

— Ладно. — Я понял, что демпинг тут не пройдет. — Твоя цена?

Игнат затянулся, помолчал, разглядывая меня. Видимо, что-то в моем наглом виде его зацепило.

— Два рубля, — сказал он веско. — И извозчик твой. Туда и обратно. Плюс обед.

Два рубля. Это было больно. Но явно дешевле, чем у официалов, и, судя по количеству сложной механики вокруг, этот мужик знал, что делал.

— Полтора, — начал я торговаться чисто из принципа. — И обед — от пуза. Гречка с мясным духом да лепешки.

Игнат удивленно поднял бровь. — В приюте?

— Именно. У нас кормят хорошо.

Он усмехнулся в бороду.

— Ладно. Полтора с полтиной. И обед. Но извозчик с тебя.

— По рукам. — Я протянул ладонь.

Рука у него была жесткая, мозолистая, как наждак. И пожатие — железное.

— Когда едем? — спросил он.

— Прямо сейчас, — ответил я. — Чего тянуть? Бяшка, найди ваньку подешевле.

Бяшка, обрадованный тем, что сделка состоялась, и наверняка рассчитывая на свой процент за сводничество, кивнул и мухой вылетел из подвала.

Глава 6

Глава 6

Пока Бяшка, сверкая пятками, помчался искать извозчика, Игнат не терял времени даром.

Он подошел к дальнему столу, смахнул с него промасленную ветошь и принялся собирать инструмент. Никакой суеты.

— Так чего, говоришь, с машинами-то? — буркнул он не оборачиваясь. — Подробнее сказывай. Ржавчина — это понятно. А нутро?

Я напряг память, вспоминая осмотр в полутемном подвале.

— Нутро вроде целое. Не битое. Но ход тяжелый, со скрежетом. Будто песок внутри. Колесо крутишь — оно сопротивляется, а потом рывком идет.

— Смазка закоксовалась, — поставил диагноз мастер, кидая в саквояж пару склянок с мутной жижей. Еще что?

— Игловодитель, — вспомнил я слово, которое слышал от Вари. — Он болтается. Люфт там. И Варя говорила, что нитку путает снизу.

Игнат почесал затылок грязным пальцем, оставляя на лбу новую черную отметину.

— Люфт... Это хуже. Значит, втулки разбиты. Или винты регулировочные... Нитку путает — это челночное устройство смотреть надо. Либо сбилось, либо носик затупился.

Он на секунду задумался, оглядывая верстак, потом решительно сгреб в горсть несколько мелких пружинок, пару латунных винтиков и длинный тонкий надфиль. Все это богатство отправилось в недра бездонного мешка.

— Ладно, на месте разберемся. Если что серьезное — в мастерскую забирать придется.

— На месте починим, — уверенно сказал я. — У тебя руки золотые, справишься.

Игнат лишь хмыкнул, затягивая горловину мешка. Лесть на него не действовала.

Тут дверь распахнулась, и в подвал влетел запыхавшийся Бяшка.

— Карета подана! — отрапортовал он, утирая пот со лба. — Сторговался за двадцать копеек!

— Шустрый ты, — одобрил я. — Ну, веди.

Мы выбрались на свежий воздух. Морось усилилась, превращаясь в нудный осенний дождь.

У ворот Апраксина двора нас ждал обшарпанный экипаж с флегматичной лошадью, которая, казалось, спала стоя, несмотря на суету вокруг.

Игнат, кряхтя, закинул мешок в ноги, уселся сам, заняв добрую половину. Я кивнул Спице, и тот, робко озираясь, примостился на откидной скамеечке напротив.

— Ну, бывайте. — Он мотнул кудрявой головой. — А за наводку... сочтемся потом?

Глаза у него хитро блеснули.

— Не ссы, сочтемся, — кивнул я.

— Трогай! — скомандовал я извозчику.

Пролетка дернулась, колеса загремели по булыжнику. Бяшка махнул рукой и тут же растворился в толпе, высматривая новую жертву для своих коммерческих талантов.

Ехали молча.

Спица сидел тихо, как мышь, боясь лишний раз пошевелиться рядом с суровым мастером. А я прокручивал в голове план действий.

Путь до приюта занял минут тридцать. Когда пролетка остановилась у знакомых ворот, мастер вылез первым. Он поправил кепку, оглядел казенное здание, высокий забор, вывеску «Приют...».

— Хм... — выдал он, прищурившись.

— Что такое? — спросил я, расплачиваясь с извозчиком.

Левша посмотрел на меня. Взгляд его изменился.

— Думал, брешешь ты, парень, — глухо сказал он. — А тут вон оно как... И правда приют.

Он перевел взгляд на Спицу, который в своей курточке выглядел как ходячая реклама сиротской доли, потом снова на меня.

— Стало быть, и про гречку не наврал?

— Заходи, сам увидишь, — усмехнулся я, толкая калитку. — У меня слово твердое.

— Ну-ну... — буркнул он, подхватывая саквояж. — Веди, показывай своих страдальцев.

Мы прошли через двор и завалились в приют.

— Сюда. — Я махнул рукой в сторону лестницы. — На второй этаж. Мы поднялись в пустующий класс.

Здесь уже вовсю хозяйничал Ипатыч, он раздобыл где-то жестянку с керосином и теперь усердно, сопя от натуги, натирал бока Зингеров тряпкой. Запах стоял соответствующий — резкий, бьющий в нос.

Варя сидела на подоконнике, поджав ноги, и следила за происходящим. Спица, юркнув в комнату следом за нами, тут же притих в углу.

— Бог в помощь, Ипатыч, — сказал я с порога. — Гляди, кого привел.

Игнат, тяжело ступая, прошел в центр комнаты. Он сбросил мокрый картуз на парту, поставил свой мешок и неодобрительно покосился на сторожа.

— И зачем ты грязь разводишь? — прогудел он басом. — Снаружи блеск наводишь, а внутри небось...

Он подошел к первой машинке, бесцеремонно подвинув Ипатыча плечом.

— Ну-ка...

Мастер положил широкую ладонь на маховое колесо и попробовал крутнуть. Ни с места. Колесо словно приварили.

— Так я и думал, — хмыкнул Игнат. — Мертвая.

— Так сломалась же! — вступился Ипатыч. — Заело ее, окаянную. Бесова машина, не крутит и все тут.

Игнат наклонился к самому механизму, шумно втянул носом воздух.

— Пахнет прогорклым салом. Ну-ка, признавайся, чем смазывали?

— Дык... чем положено, да и давно это было, — растерялся Ипатыч. — Маслицем. Экономка прежняя, Аграфена Саввишна, дай бог ей здоровья, всегда велела постным смазывать. Чтоб не скрипело.

Игнат закатил глаза, посмотрел на меня как на соучастника преступления.

— Деревня, — констатировал он. — Постным маслом... Или льняным?

— Ну... какое на кухне было.

— Вот тебе и… — Игнат постучал костяшкой пальца по чугунной станине. — Масло такое, когда высыхает, густеет и схватывает. Клей это, а не смазка. Оно там внутри все склеило намертво. Вал теперь даже клещами не провернешь. Засахарилась машина.

Варя испуганно ойкнула.

— И что теперь? — спросил я. — Выбросить?

— Зачем выбрасывать? — Игнат похлопал машинку по боку, как заболевшую лошадь. — Лечится это. Керосином. Вот тут угадали. — Он кивнул на банку Ипатыча. — Только тереть снаружи толку нет. Керосин давай, — скомандовал он, закатывая рукава по локоть. — И ветошь.

Он забрал жестянку у Ипатыча, ловко открутил пару винтов, снял боковую пластину и щедро плеснул вонючую жидкость прямо в нутро механизма. Жидкость с бульканьем ушла в недра машины.

— Пусть постоит, — заключил Игнат. — А мы пока вторую глянем.

Вторая машина выглядела чуть хуже. На ней не хватало нескольких винтов, а игольная пластина была исцарапана.

Игнат крутанул колесо. Раздался противный скрежет, хруст, и механизм встал, не сделав и полуоборота.

— Ого, — мастер нахмурился. — А вот тут уже интереснее.

Он поддел игольную пластину и снял ее, потом сунул туда палец и выгреб щепотку какой-то грязи. Потер между пальцами. Скрипнуло.

— Песочек, — констатировал он, показывая мне грязную ладонь. — Речной, крупный. И, кажись, обломки игл.

— Откуда там песок? — удивилась Варя.

— Оттуда. — Игнат вытер руки о фартук. — Не хотели шить, вот и сыпанули горсть. Чтоб работу саботировать. Старый трюк.

Он снова полез внутрь механизма.

— Песок — полбеды. Тут сбито все к чертям. Игловодитель сместился, игла не в петлю ныряет, а прямо в железо долбит.

— Быстро починишь? — с надеждой спросил я.

Игнат посмотрел на меня как на умалишенного.

— Быстро только кошки родятся. Тут перебирать все надо. Развинчивать, каждый винтик в керосине мыть, песок вычищать. Потом собирать и выставлять заново.

Вдруг его рука замерла. Он пошарил пинцетом внутри, нахмурился.

— Тэк-с... — протянул он недобро. — А вот это уже скверно.

— Что там? — напрягся я.

— А ничего там. — Игнат выпрямился, глядя на меня в упор. — Пусто.

— В смысле?

— Челнока нет. Пули.

Он показал пальцем на пустое гнездо.

— В этих машинах челнок — как лодочка такая, железная. В нее шпулька с ниткой вставляется. Без нее это не машина, а просто стол с педалью. Шить она не может.

— Украли? — предположил Спица из своего угла.

— Или посеяли, — пожал плечами мастер. — Деталька съемная, мелкая. Могли дети стащить, чтоб в бабки играть, или спрятать.

— Так, Ипатыч, иди в подвал. Весь его перерой, каждую щель проверь!

Ипатыч нахмурился, глядя на меня. Потом перевел взгляд на мастера подумал пару секунд и кивнул.

— Ну, эт мы могем! В крысиных норах погляжу!

Дверь за ним хлопнула. В коридоре затихали шаркающие шаги.

Игнат вздохнул и принялся доставать из мешка инструмент и раскладывать на столе. Вид у него был сосредоточенный и мрачный.

— Значит так, — буркнул он, не глядя на нас. — Тут возни до вечера. Пока эта откиснет, пока я вторую переберу, песок вычищу... Дело долгое. Над душой не стойте.

Я понял, что мое присутствие здесь больше не требуется. Процесс пошел, специалист работает. Теперь главное — контроль.

Я полез в карман, отсчитал монеты. Рубль бумажкой и полтинник серебром.

— Варя, — позвал я.

Она оторвалась от созерцания рук мастера и подошла ко мне.

— Держи, — вложил я деньги в ее ладонь. — Здесь полтора рубля. Это расчет с мастером. Как закончит, проверишь, чтобы работало и не стучало ничего. Если все исправно — отдашь деньги.

Варя сжала кулачок, испуганно глядя на меня.

— Сень, а я разберусь?

— Разберешься, — твердо сказал я. — Смотри в оба. И вот еще что...

Я кивнул на спину Игната, который уже вовсю гремел деталями.

— Как закончит, его не отпускайте голодным. На кухню сведите, пусть каши ему положит. Мастера обижать нельзя, нам с ним еще работать. Поняла?

— Поняла, Сень. Накормим.

— Ну, добро. Спица, пойдем.

Я бросил последний взгляд на разобранные механизмы. Работа кипела, запах керосина становился все гуще. Дело сдвинулось с мертвой точки.

Мы вышли из класса в коридор, прикрыв за собой дверь.

Спица, который все это время сидел тише воды ниже травы, тут же оживился. Он семенил рядом, заглядывая мне в лицо.

— А сейчас чего, Сень? — спросил он. — Обратно на Апрашку? Или...

Договорить он не успел. Навстречу нам шел Владимир Феофилактович. Вид у него был озабоченный, в руках он держал какую-то ведомость. Заметив нас, притормозил, поправляя пенсне.

— Арсений? — кивнул он на дверь класса. — Ну как там? Ипатыч говорит, ты какого-то мастера привел. Вонь на весь этаж стоит.

— Да, Игнат с Апрашки. Дело свое знает.

Учитель облегченно выдохнул.

— Владимир Феофилактович, у меня к вам просьба. — Я перешел на деловой тон. — Вы присмотрите там за процессом. И главное — проследите, чтобы мастера потом накормили. Мы с Варей договорились, но ваш контроль лишним не будет. Мужик он суровый, но полезный.

— Хорошо, хорошо, — закивал директор. — Прослежу. Пусть работает.

Он махнул рукой и поспешил дальше по коридору.

Мы со Спицей спустились вниз и вышли на крыльцо.

Дождь перестал, но небо оставалось низким, свинцовым. Я глянул на темнеющий горизонт. Часов пять, не меньше.

— Сень? — снова подал голос Спица. — Так куда мы?

Я почесал подбородок.

— Гулять так гулять. Есть у меня еще одна идейка. Надо навестить Грачика.

— Грачика? — Спица шмыгнул носом.

— Его, в типографии.

Типография находилась не так далеко, на углу Разъезжей и Ямской.

До Ямской добрались быстро, срезая углы проходными дворами. Типографию стало слышно раньше, чем видно. Характерный ритмичный гул и лязг металла вырывался из полуподвальных окон, забранных решетками.

Над входом громоздилась черная вывеска с золотыми буквами «Типографія и Переплетная Слово», причем буква «ять» уже наполовину облупилась.

Обошли здание, не через центральный же ход переться, и спустились по стертым ступеням. Дверь открылась туго, и нас обдало теплым, спертым воздухом.

Внутри кипела работа. Огромные, черные, как паровозы, печатные станки клацали челюстями, пожирая чистую бумагу и выплевывая газетные листы и афиши. Вдоль стен стояли кассы с литерами, где наборщики, похожие на дятлов, быстро-быстро стучали по ячейкам, составляя строки.

Шум стоял такой, что хоть святых выноси.

Клац-бум! Клац-бум! — ухали прессы.

Никто на нас внимания не обратил. Тут и не такие ходили. Я огляделся, выискивая знакомую фигуру.

В дальнем углу, у огромной стопки свежих афиш, возился Грачик. Он ловко перевязывал пачки бечевкой.

— Грачик! — гаркнул я, стараясь перекричать шум машин.

Паренек вздрогнул, выронил моток бечевки и обернулся. Лицо у него было перемазано краской.

Он прищурился, вглядываясь в полумрак у входа.

— Сенька? — одними губами спросил он, и на чумазом лице расплылась улыбка. — А ты чего здесь? Утром же виделись.

— Дело есть, Грачик. Деликатное. И как раз по твоей части. Мне нужен шрифт. Литеры. Гарт.

Грачик отшатнулся, словно я попросил его бомбу принести.

— Ты с ума сошел? Это же... это же казенное имущество! За кражу шрифта знаешь, что будет? Меня с волчьим билетом выгонят, а то и в околоток сдадут.

— Тихо ты, не кипятись. — Я положил руку ему на плечо, успокаивая. — Мне нужен один комплект. Самый ходовой. Строчные, заглавные, цифры. По одной–две штучки каждой буквы. Горсть свинца, Грачик. Никто и не заметит. Скажешь, в переплавку ушли.

— Зачем тебе? — прошептал он, бледнея под слоем сажи.

— Письма писать, — честно ответил я. — Понимаешь, друг, почерк у меня приметный. Да и грамота... хромает иногда. А печатное слово — оно веса имеет больше.

— Сень, я боюсь... Карл Иванович за каждым граммом свинца следит.

— У Карла твоего глаз один, и тот на прибыль смотрит, — надавил я. — Грачик, ты же сам говорил: надо тебе отсюда выбираться. Или хочешь всю жизнь свинцовую пыль глотать?

Я полез в карман, достал полтинник.

— Это задаток. За риск.

Грачик посмотрел на монету, потом на меня.

— Ладно... — выдохнул он. — Найдется наборчик. Сбитый немного, но буквы целые. В переплавку завтра хотел кинуть.

— Вот и отлично! — обрадовался я. — Неси.

— Сейчас не могу, — замахал он руками. — Я вечером. В приют.

В этот момент дверь, ведущая в зал со станками, распахнулась, и на пороге показался Карл Иванович.

— Договорились. — И я тут же развернулся и пошел к выходу, потянув за собой Спицу.

Мы выскочили из типографии как ошпаренные.

— Фух... — выдохнул Спица, когда мы свернули за угол. — Страшный какой этот немец.

— Зато порядок держит, — хмыкнул я. — Главное, Грачик согласился. Дело в шляпе. Теперь в приют. Посмотрим, как там наш Левша управляется.

В приюте было тихо, только из швейной залы доносилось довольное кряканье и позвякивание металла.

Мы поднялись наверх. Картина, представшая перед глазами, радовала душу.

Игнат сидел за столом, вытирая руки чистой ветошью. Перед ним стояли оба Зингера. Чистые, собранные, блестящие.

Рядом, сияя, стояла Варя. Она держала в руках лоскут ткани, на котором красовалась идеальная, ровная строчка.

— Готово! — объявил Игнат, увидев меня. — Принимай аппарат, хозяин.

— Неужто? — Я подошел ближе. — А пуля? Нашли?

— Нашли! — радостно сообщил Ипатыч, вылезая из угла с метлой. — Закатилась, окаянная! Еле выковырял!

— Ну, Игнат... — Я покачал головой. — Мастер. Уважаю.

— Работа как работа, — буркнул он, но было видно, что похвала ему приятна. — Обе на ходу. Шьют — только ткань подавай. Хоть шелк, хоть сукно.

Я кивнул Варе.

— Расплатилась?

— Ага. — Она показала пустую ладонь. — Полтора рубля, как велел. И проверила все.

— Добро. Теперь, как договаривались, кормить.

Игната и Спицу отправили на кухню.

Когда мастер, сытый и довольный, собрался уходить, я пожал ему руку.

— Если что — знаем, где тебя искать.

— Ищите, — кивнул он, надевая картуз. — Только без глупостей. Технику берегите. И маслом постным больше не мажьте, а то руки оторву.

Игнат ушел, оставив нам два рабочих станка.

Мы решили ждать Грачика, отправив Варю разбираться с машинками. Стояли под козырьком, прячась от мороси. Как раз в это время в ворота начали втягиваться воспитанники — те, кто работал в городе или был в обучении у мастеров.

Шли они группами и поодиночке, усталые, мокрые, злые. Кто-то, заметив меня, кивал — мол, слышали про гречку, уважаем. Кто-то, наоборот, кривил рожу и сплевывал под ноги: ишь, барин выискался.

Зависть — чувство въедливое, особенно в приюте.

Грачик появился через час, проскользнув в ворота, как тень. Весь в саже, но довольный собой.

— Принес! — Он вытащил из-за пазухи тяжелый, завернутый в промасленную тряпицу сверток.

Я развернул тряпку. На ладони тускло блеснул свинец. Литеры. Буквы. Зеркальное отражение алфавита. «А», «Б», «В»... Цифры. Знаки препинания.

— Целый шрифт, — выдохнул я. — Грачик, ты гений.

— Тут «цицеро», — пояснил он шепотом. — Самый ходовой. Газетный. Если отпечатать — никто не поймет, в какой типографии делали. У всех такой есть. И еще чернила захватил и держатель там.

— То что надо. Держи. — Я сунул ему еще полтинник. — Заслужил.

Грачик спрятал деньги, озираясь.

— Я пойду, Сень. Скоро ужин, а жрать хочется.

— Беги.

Когда Грачик ушел, мы остались со Спицей.

— Ну, пойдем, Спица. — И я шагнул из-под козырька.

— Куда? Разве я не здесь? — Он махнул головой в сторону приюта.

— Э не, дорогой. Ты мне рядом нужен. Чтобы спину прикрыл или еще чего. Так что у тебя будет новое местожительства и не самое удобное, — хмыкнул я. — Пошли.

Мы зашлепали по грязи через двор. Спица семенил рядом, удивленно оглядываясь.

Добравшись до сарая, я привычно постучал.

Горел один огарок свечи.

— Располагайся, — кивнул я Спице на свободный угол. — В тесноте, да не в обиде.

— Васян! — гаркнул я, когда рассмотрел, кто был в сарае.

Рыжий, сидел на бочке и нарезал ножом ломоть хлеба. Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке, отчего веснушчатое лицо стало похоже на блин.

— А то кто ж! — хохотнул он. — Еле ушел, Сень. Чудом!

Он сделал страшные глаза, рассказывая:

— Я телегу-то загнал во двор. Думал, тихо поставлю в стойло и деру. А там этот упырь, Прохоров! В соседней конюшне. Мерина распряг, привязал и в сено зарылся.

— И что? — спросил Спица, который стоял за моей спиной, раскрыв рот.

— А ничего! — гордо заявил Васян. Как он в конюшню-то ко мне зашел, я вылез и сказал ему: увольняюсь, барин. Надоело. Денег давать не хотел. Но я ему пригрозил, что петуха красного пущу, раз он так. Уж выкинуть меня приказал, да смилостивился потом.

Васян похлопал по карману штанов.

— Два рубля серебром выбил! Честно заработанные!

— Красавец! — Я показал большой палец. — И конь на месте пока, и мы чистые, и при деньгах.

— Да, вот... — Васян кивнул на ящик, где лежала половина каравая ситного хлеба и кусок колбасы. — Жрать охота было, сил нет.

Я повернулся к Спице, который все еще мялся у входа.

— Ну, чего застыл? Проходи. Знакомьтесь, парни. Это Спица. Наш человек. Теперь с нами жить будет и работать.

Кот и Сивый смерили новичка взглядами, но кивнули. Васян, махнул рукой с зажатым в ней куском хлеба.

Но тут голос подал Кот.

Он сидел в самом темном углу, прислонившись спиной к стене. Кот был в своем репертуаре — тихий, наблюдательный и язвительный.

— Складно у тебя все выходит, Сеня, — протянул он, не поднимая глаз.

— А тебе чего не нравится? — Я жевал бутерброд, чувствуя подвох.

— Да все нравится, — протянул Кот и посмотрел на меня. — Только одного в толк не возьму. Мы сегодня спины надорвали, мешки эти таская. Рисковали, на приют горбатились.

Он сделал паузу, обводя взглядом остальных. Парни перестали жевать и прислушались.

— Муку привезли — сиротам. Гречку — сиротам. Дрова — тоже им. А нам с этого чего? — Кот хитро прищурился. — Нет, я понимаю, благотворительность, души спасаем... Как ты и сказал. Но мы-то не монахи. Нам бы тоже чего не помешало. А то, получается, мы пашем, а толку.

В сарае повисла тишина. Вопрос был задан. И вопрос этот вертелся на языке у многих, просто Кот, как самый умный, озвучил его первым.

Я медленно прожевал кусок, вытер губы рукавом и посмотрел на него.

— Ты парень хваткий, просто так ничего не делаешь. Я ж вижу, ты какую-то игру ведешь. Но только не пойму, в чем навар-то?

— Что ж ты, Кот, вечно поперек батьки в пекло лезешь? — покачал я головой, но без злости. — Понял ведь, что не все так просто.

— Понял-то понял, — согласился он. — А спины-то болят.

Сивый промолчал вместе с Упырем, а вот Шмыга закивал.

Я обвел их взглядом, они ждали ответа.

— Ладно, — сказал я, вставая во весь рост, чтобы меня видели все. — Раскусил так раскусил. Скрывать больше не буду.Хотите знать, зачем мы кормим приют? Помогаем? Хотя нам бы кто помог.

Я оскалился.

— Ну, тогда слушайте.

Глава 7

Глава 7

В сарае повисла тишина. Слышно было только, как за стенами шуршит дождь да Васян смачно дожевывает колбасу.

Все смотрели на меня. Взгляды разные: у Спицы — преданный, у Кота — с хищным прищуром. Они ждали. Сейчас решалось, останусь ли я вожаком, за которым идут в огонь и воду. Который не ошибается.

— Ну, тогда слушайте, — повторил я, понизив голос, отчего он зазвучал весомее.

— Для начала — вот. — Я небрежно кивнул в угол, где жалась мелюзга. — Посмотрите на них.

Мелкие заерзали, чувствуя недоброе. Прыщ шмыгнул носом.

— Если бы мы с Кремнем остались... Многие бы из них зиму пережили? — Я обвел взглядом старших. — Или здоровье бы просрали? Они маленькие еще, на серьезные дела ходить не могут. Сил нет, ума тоже пока небогато. Их предел — орать возле церкви: «Подайте Христа ради». Много с этого толку?

Сивый хмуро сплюнул сквозь зубы. Упырь почесал затылок. Крыть было нечем. Зимой на улице мелкие дохли как мухи.

— Читать не умеют, писать тоже. Крестик поставить не смогут, — продолжал я, нагнетая. — Понятно, мы своих не бросаем. Но…

Я сделал паузу, давая словам осесть в головах.

— А теперь слушайте сюда. Как только приют на ноги встанет, будет тепло и сытно — их можно туда отправить.

Мелкие тут же подскочили как ошпаренные.

— Не пойдем! — взвизгнул Прыщ, сжимая кулачки. — В приют не пойдем! Мы с вами!

Остальные пацанята загалдели, поддерживая бунт.

Я медленно поднял руку и сжал кулак. Показав им этот внушительный аргумент.

— А ну цыц! — рявкнул я так, что пламя свечи дернулось. — Если скажу идти — значит, пойдете. И никуда не денетесь.

— Мы не хотим... — уже тише пискнул один из мелких.

— Мало ли чего вы хотите, — отрезал я. — Там кровать. Там еда. Там читать и писать научат. Может, в ученики к мастеру пристроят, ремесло в руках будет. А то посмотришь на вас — чисто звереныши дикие. Поумнеете, людьми станете. А мы приглядим, чтоб не обижали. Все, разговор окончен. Сели!

Мелюзга, насупившись, плюхнулась обратно.

Я повернулся к старшим.

Кот медленно кивнул.

— Это понятно, Пришлый. Мелкие сейчас обуза. Скинуть их в тепло — дело. Но это для них польза. А нам-то что?

— А нам, Кот, тоже есть. Мы уже в возрасте, не соплежуи. И, как известно, без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек.

Сивый понимающе кивнул.

— Это точно. Глаз нужен!

— Вот именно, — подхватил я. — Паспорта всем нам скоро понадобятся. Не сегодня, так завтра или послезавтра. А где их взять, паспорта эти?

Парни переглянулись. Тема была больная.

— Дадут нам их, как же, — буркнул Упырь.

— Вот именно, — подхватил я. — Делать липу? Это денег стоит немерено, да и спалиться можно на раз. А нас тут немало. В копеечку влетит, никакой казны не хватит. Или пытаться получить официально: взятку дай, за паспорт заплати и, главное, найди через кого провернуть и чтобы не обманул, — тоже дешево не будет.

Усмехнувшись, я продолжал:

— А через приют — можно, если мы там числиться будем. Припишут нас. И будем мы как белые люди. С документом. С печатью.

По сараю прошел одобрительный гул.

Сивый толкнул локтем Упыря:

— А ведь дело говорит. Безглазым ходить — беда!

Упырь почесал шрам на щеке, и в его угрюмых глазах мелькнул интерес. Легализация — это была мечта любого бродяги, даже самого отпетого.

Кот довольно хмыкнул, оглядывая парней. Мол, что я говорил? Тертый у нас Пришлый. Голова варит.

— Дальше. — Я не дал им расслабиться. — Коммерция. То, что мы сейчас добываем или в будущем раздобудем... Сбывать краденое барыгам за полцены? Рисковать на толкучке?

Я покачал головой.

— Если дело правильно поставить — мы сможем продавать в приют. По нормальной цене. Или — через приют. Ткани, продукты, дрова те же. Сбыт, парни. Отмыв денег, если по-умному.

Тут влез Шмыга.

— Да разве купят они? — скривился он. — Им там жрать нечего, сами же им помогаем. Голь перекатная. Откуда у них деньги-то, чтоб у нас покупать?

— Будут, — жестко пресек я его нытье. — Я как раз работаю над этим. Есть мысли, как бюджет им поправить. Благотворителей подтянем, производство наладим.

Я обвел рукой пространство, словно рисуя карту будущего.

— И еще одно. Люди. Там, в приюте, сотня ртов. Это знакомства. Связи. Они растут, выходят в мир. Кто в слуги пойдет, кто в приказчики, кто в мастеровые. Кто в бане работает, кто на Апрашке, кто где! Они много чего видят и знают. А мы для них — свои. Мы им помогли в тяжелую минуту, кашей накормили, от холода спасли. А это что значит?

Многозначительно глядя парням в глаза, я продолжал, понизив голос до заговорщического шепота:

— А это значит, что свои люди у нас будут везде. Глаза и уши. В лавках, в домах богатых, в мастерских. Расскажут, дверь откроют, предупредят... Смекаете?

Кот медленно кивнул, и в его глазах загорелось уважение.

— Вот оно как... — пробормотал он. — Это сильно, Сень. Это ты глубоко копнул. Опять же, случись чего — можно и среди них затеряться.

— Именно, — подтвердил я.

Демонстративно поежившись, я кивнул на щелястые стены нашего сарая.

— Летом тут еще неплохо. А вот осень... Скоро лодки сюда потащат, хозяева явятся. Попрут нас. Если сможем остаться, холодно, все продувает. Даже если печку раскочегарим — дров не напасешься, да и дым увидят. А в приюте чердак есть, — продолжил я. — Огромный, сухой. И подвал. Если с ними в дружбе будем — сможем договориться. Перекантоваться в лютые морозы, товар спрятать... Лучше места не найдем. Но для этого надо, чтобы мы стали для них благодетелями. Своими в доску. Чтоб они за нас горой стояли.

Парни молчали, переваривая. Картинка получалась складная. Тепло, документы, свои люди, легализация.

— Ну, убедил? — спросил я.

— Вроде складно, — протянул Упырь. — Если выгорит.

— Выгорит, — кивнул я. И вдруг добавил, глядя в темноту: — Но есть и другие причины.

Кот тут же подался вперед, хитро щурясь.

— Какие? Совесть замучила?

Я медленно перевел на него тяжелый взгляд. Взгляд человека, который не просит, а приказывает.

— Разные, Кот. Но знаешь, какая самая главная?

Кот перестал ухмыляться. Напрягся, чувствуя смену тона. Помотал головой.

Я сделал шаг к нему, нависая сверху.

— Самая главная причина — потому что я так сказал. И я так хочу.

В сарае стало совсем тихо. Даже Васян перестал жевать.

— Мы, кажется, договорились, что я решаю, куда мы идем и что делаем. А ты, Кот, снова поперек лезешь. Меня на зуб пробуешь?

Кот отвел взгляд, не выдержав давления.

— Да я чего... Я просто спросил. Чтоб ясность была.

— Ясность тебе будет, — припечатал я. — За то, что умничаешь много, будешь наказан. На дело пойдешь.

— На какое еще дело? — насторожился он.

— Опасное, — усмехнулся я, отступая и разряжая обстановку. — Там уж пару оплеух точно получишь, а то и больше. Зато дурь из башки выветрится.

Кот протяжно вздохнул, понимая, что сам нарвался.

— Сивый, еще пару огарков зажги, — скомандовал я. — Темно, как у негра... тьфу ты, как в шахте. Свет нужен.

— Ага, — кивнул Сивый и от уже горевшей свечи зажег еще две.

Когда стало светлее, я полез в одну из бочек и вытащил листы плотной, хорошей бумаги. Той самой, что приватизировал в канцелярии приюта еще пару дней назад. Разгладил ее на ящике, служившем нам столом.

Парни сгрудились вокруг, вытягивая шеи. Бумага — вещь казенная, серьезная.

Следом я достал из кармана сверток, который передал Грачик. Тяжелый, увесистый. Развернул тряпицу.

На грубых досках тускло блеснул свинец. Литеры. Маленькие металлические брусочки с зеркальными буквами на торцах. Они лежали кучкой, пахнущей типографской краской и машинным маслом. Рядом я положил латунный держатель — верстатку и баночку с густой черной краской.

— Это чего? — Упырь протянул руку, хотел потрогать, но я шлепнул его по пальцам.

— Не лапай. Это, братцы, наше оружие. Пострашнее кастета будет.

Выбрав одну литеру, я повертел ее в пальцах, любуясь четкими гранями.

— Спица, — позвал я, не отрывая взгляда от букв. — Иди-ка сюда.

Парень выбрался из своего угла, моргая.

— Чего, Сень?

— Будем, Спица, твоим немцам письмо писать. Привет передавать.

— Письмо? — Спица вытаращил глаза. — Сень, ты чего? Они ж в полицию...

— Не побегут. — Я прижал бумагу к литерам, прокатал сверху рукояткой ножа, как валиком. — Если мы все правильно напишем — не побегут. А побегут — так еще хуже себе сделают.

— Как хозяйку-то звать? — спросил я, набирая новую строку.

— Амалия... — прошептал Спица. — Амалия Готлибовна.

— Готлибовна... — смакуя, повторил я. — Друзей моих обижать нельзя. За это платить надо. Вот мы им счет и выставим. За моральный ущерб и выходное пособие.

Снова склонившись над столом, я начал раскладывать литеры, выстраивая их в ряд.

— Пора платить по счетам, фрау Амалия. Пора платить, — пробормотал я, зажимая первую строчку в верстатке.

Пальцы с непривычки слушались плохо. Свинцовые брусочки были мелкими, скользкими. Я надавил, прокатывая.

— Оп-па! — радостно выдохнул Васян, заглядывая через плечо. — Получилось!

Подняв листок, я обнаружил, что на бумаге красовалось жирное черное пятно, из которого сиротливо торчала буква «А» и какой-то обрубок, похожий на дохлого червяка.

— Получилось, — ехидно передразнил Кот. — Клякса у тебя получилась, печатник.

— Краски много взял, — нахмурился я. — Первый блин комом. Ничего, руку набьем.

Вторая попытка вышла лучше, но читалась странно.

— «АнволбильтоГ»? — по слогам прочитал Сивый, наклонив мощную шею. — Это чего, по-татарски?

— Тьфу ты! — Я хлопнул себя по лбу. — Зеркало же! Литеры надо задом наперед ставить, справа налево. Забыл совсем.

Парни захихикали. Шмыга аж носом хрюкнул от удовольствия.

— Тоже мне, — фыркнул Кот. — А еще нас учить собрался.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — огрызнулся я, высыпая шрифт обратно на стол и начиная набор заново. — Глядите и учитесь, пока я добрый. Это вам не мешки ворочать, тут головой думать надо.

Ругаясь сквозь зубы, пачкая пальцы в чернилах, я упорно продолжал набирать слова. Парни давали советы один глупее другого. Васян предлагал просто нарисовать череп с костями, чтоб страшнее было.

— Череп — это глупости, — наставительно сказал я, вытирая пот со лба. — Мы люди культурные. Костями пугать не будем. Мы будем... предостерегать. Писать будем вежливо. Чтоб она читала и умилялась, какая мы интеллигенция.

Набирая, я одновременно продумывал текст, проговаривая его вслух:

— «Милостивая государыня». Нет, лучше «многоуважаемая фрау Амалия». Пусть почувствует уважение. «Дошло до нашего сведения, что ваш процветающий магазин...»

— Процветающий! — хмыкнул Спица. — Скажешь тоже. Она за копейку удавится.

— Вот именно. Потому и процветающий. Не перебивай. «...вызывает зависть у лихих людей».

— У кого? — переспросил Шмыга.

— У врагов, дубина. У бандитов. Но пишем красиво — «у лихих людей». Звучит загадочно. Дальше… «Злодеи замышляют учинить погром и разорение Вашей коммерции».

Кот прыснул в кулак.

— Ну ты заливаешь, Сень! «Злодеи», «лихие люди»... Это мы, что ли?

— Тсс! — Я поднял палец, испачканный краской. — Мы — спасители. Мы те, кто предупредил. Пишем дальше самое важное: «Как честный человек, я не могу допустить сего беззакония...»

— Ой, не могу! — Васян согнулся пополам, трясясь от беззвучного смеха. — Честный человек! Сенька — честный! Держите меня семеро!

— А то! — Я сохранял каменное лицо, хотя губы сами расплывались в улыбке. — Самый честный на Лиговке. Не отвлекай. Давайте лучше решим главное. Цена. Сколько с нее возьмем?

— Сто рублей! — жадно выдохнул Спица.

— Ты не наглей, — остудил я его пыл. — Надо сумму подъемную, но приятную.

— Четвертной? — предложил Кот.

— Маловато за наш труд. Давай тридцать. Рубль в день, считай. Для магазина модных товаров — пыль.

И я продолжил набор, тщательно подбирая цифры:

— Цена Вашего спокойствия — 30 рублей в месяц. Сумма малая, но от пожара спасет.

— От пожара? — переспросил Сивый. — Ты ж про погром писал.

— А пожар — это самый страшный эксцесс, — подмигнул я. — Намек тонкий, но горячий.

Работа шла медленно. Буквы то и дело норовили выскочить из держателя, краска мазалась, один раз я перепутал «Б» и «В» — зеркальное отражение сбивало с мысли, пришлось перебирать строку.

Парни уже не смеялись, наблюдали с интересом. На их глазах рождалось чудо — из горсти свинца и черной жижи появлялся Документ.

— И концовочку надо... Душевную, — пробормотал я, глядя на почти готовый набор. — «Жду ответа. Времена нынче темные». И подпись нужна. Весомая.

Занес руку над кассой с литерами, и в голове мелькнула шальная, хулиганская мысль. А не назваться ли... Лениным? Или Сталиным? Представил лицо фрау Амалии, читающей: «Жду ответа, как соловей лета. Иосиф Сталин». Или «С пролетарским приветом, В. И. Ульянов».

Я едва сдержал смешок. Для меня забавно, а для них? Володя Ульянов сейчас в Казани, в марксистские кружки вступает, а Коба Джугашвили вообще в духовном училище псалмы зубрит. Никто юмора не оценит. Подумают еще, что это настоящие фамилии каких-нибудь мелких приказчиков. Глупо. Тут пугать надо неизвестностью, а не историческими личностями, которые еще пешком под стол ходят.

— Ты чего лыбишься? — подозрительно спросил Кот. — Придумал чего?

— Да так, — мотнул я головой, отгоняя мысли о будущем. — Хотел одним страшным именем назваться, да боюсь, не поймут немцы. Рано еще. Подпишемся скромно.

Для финала я выбрал самые крупные литеры:

— С почтением, Ваш Доброжелатель.

С силой прокатав рукояткой по последним строкам, я аккуратно, за уголок, поднял лист.

Текст пропечатался четко, жирно. Немного кривовато, одна строка поехала вниз, а буква «Я» плясала, как пьяная, но в этом был свой шарм. Выглядело жутковато и официально одновременно.

— Ну, как? — Я повернул листок к парням.

Кот поднес свечу поближе и с выражением прочитал то, что только что слышал:

Многоуважаемая фрау Амалія!

Дошло до нашего свѣдѣнія, что Вашъ процвѣтающій магазинъ вызываетъ зависть у лихихъ людей. Злодеи замышляютъ учинить погромъ и разореніе Вашей коммерціи.

Какъ честный человѣкъ, я не могу допустить сего беззаконія. Предлагаю Вамъ надежную охрану отъ любыхъ эксцессовъ.

Цена Вашего спокойствія — 30 рублей въ мѣсяцъ. Сумма малая, но отъ пожара спасетъ.

Жду отвѣта. Времена нынче темныя.

Съ почтеніемъ, Вашъ Доброжелатель.

— Сильно, — уважительно кивнул Кот. — И вроде не угрожаем, а мороз по коже. От пожара спасет... Тонко.

— А главное — почерка нет, — добавил я, любуясь своей работой. — Пусть хоть в лупу разглядывают. Шрифт типографский, стандартный. — Ну что, фрау Готлибовна, — усмехнулся я. — Готовьте ваши денежки. Охрана нынче дорога.

Осторожно помахал листком над пламенем свечи, стараясь не подпалить край. Краска сохла медленно, неохотно, блестя жирным глянцем в полумраке сарая.

— Не размажь, — буркнул Кот. — А то весь вид испортишь.

— Не учи ученого, — огрызнулся я, дуя на бумагу.

Когда буквы окончательно стали матовыми, я аккуратно свернул письмо. Сначала пополам, потом еще раз. Получился плотный, солидный пакет. Жаль, сургуча нет печать поставить, но и так сойдет.

— Упырь, — позвал я.

— Ась?

Я протянул ему сложенное письмо.

— Возьмешь Спицу, он дорогу покажет. Дойдете до лавки этой немки. Сунете в дверь. Но не под порог, чтоб дворник утром с мусором не вымел, а в щель, где ручка. Или в притвор. Чтоб торчало. Чтоб она пришла открывать — и сразу в руки взяла. Понял?

— Понял, — кивнул Упырь, пряча послание за пазуху своего пиджака с чужого плеча. — Сделаем.

— Сень, так у нее три магазина, — донеслось от Спицы.

От изумления я аж присвистнул.

— Нехило фрау развернулась. Три точки! Ну тогда... — Тут я на секунду задумался. — Пугать надо там, где ей страшнее всего.

— В каком она сама сидит? Где чаще бывает?

— На Невском, — уверенно сказал Спица. — Там у нее главная лавка. И кабинет там, и касса основная. Она там каждое утро с приказчиками ругается.

— Вот туда и дуйте, — решил я.

Упырь молча кивнул и подтолкнул Спицу к выходу.

— Пошли, проводник. Не отставай.

Они скользнули за дверь, растворяясь в ночной сырости. Два тени: одна опытная, другая напуганная, но злая.

— Все, братва. — Я задул огонь, погружая сарай в темноту. — Отбой. Завтра день тяжелый. Спать.

Через минуту слышалось только сопение. Ну все, письмо в пути, процесс запущен. Завтра начнется самое интересное.

Глава 8

Глава 8

Утро началось с могучего, раскатистого храпа, от которого, казалось, вибрировали доски нашего убежища.

Я открыл один глаз, осторожно оглядываясь по сторонам.

В щели сарая пробивался серый свет. Снаружи было тихо — дождь, слава богу, прекратился. Зато внутри стояла настоящая симфония.

Васян, раскинувшись на спине, выводил рулады, достойные паровозного гудка. Ему вторил тонким присвистом Шмыга, свернувшийся калачиком.

Приподнялся на локте, окидывая взглядом свое спящее войско.

Ага, Упырь и Спица на месте. Значит, вернулись ночные почтальоны. Выходит, письмо доставлено.

Будить никого не хотелось.

Откинувшись на лежаке, заложил руки за голову и уставился в потолок.

Странное дело. Вроде лежу в сарае, вокруг храпят немытые беспризорники, пахнет потом и вчерашней колбасой, а на душе... спокойно.

Невольно я вспомнил, как все начиналось. А сейчас?

— Не так уж все и плохо, Сеня, — прошептал я сам себе, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Совсем не плохо.

Перспективы вырисовывались, открывая дорогу. Да, кривую, да, опасную, но дорогу наверх. В люди. К документам, к деньгам, к власти.

Эх, чайку бы сейчас... Горячего, крепкого, сладкого. С сухарем или, еще лучше, с бубликом. Чтоб обжигал горло и разгонял кровь.

Я сглотнул вязкую слюну. Во рту было сухо, как в пустыне. Ладно, чай будет. Позже. А пока можно просто полежать еще пять минут. Насладиться моментом тишины, когда не надо никуда бежать, никого спасать, никому ничего доказывать.

Просто быть.

Мои философские размышления прервал Васян. Он громко чихнул во сне, дернулся и открыл мутные глаза.

— Жрать охота... — прохрипел он первое, что пришло в голову. — Сень, а колбаса осталась?

— Проснулся, троглодит, — усмехнулся я, садясь на лежаке. — Тебе бы только брюхо набить. А колбасу ты вчера сам доедал. Подъем, солнце уже высоко.

Сарай наполнился кряхтением, зевотой и шуршанием.

— Ну, полуночники, — обратился я к Упырю и Спице. — Докладывайте. Как сходили?

Упырь сплюнул на пол, прочищая горло.

— Мокро, Сень. Пока до Невского дошли — промокли до нитки. Дождь стеной лупил, как из ведра.

— Хрен с ним, с дождем, высохнете, — отмахнулся я. — Письмо как? Не размокло?

— Обижаешь. — Упырь криво ухмыльнулся. — Я его за пазухой нес, в тряпицу завернутым.

— Куда дели?

— В дверь вставили, как велел, — подал голос Спица. — В самую щель, над ручкой. Белая бумага — за версту видать. Никакой дворник не выкинет. Фрау утром придет отпирать — носом ткнется.

— Точно в ту лавку? — уточнил я на всякий случай. — Не перепутали в темноте?

— Точно, — кивнул Спица. — Вывеску я проверил. Моды. Она самая.

— И никто не видел?

— Ни души. Дождь же, — развел руками Упырь.

— Добро, — кивнул я. — Хвалю. Орлы.

Пошарив под своим лежаком, я вытащил оттуда рогатку.

— Упырь, иди сюда.

Тощий подошел, вопросительно глядя своими блеклыми глазами.

— Держи. — Я вложил оружие в его ладонь. — Это тебе.

Упырь повертел рогатку, растянул жгут, пробуя натяжение. Хмыкнул одобрительно.

— Вещь, — констатировал он. — Тугая.

— Иди на улицу, за сарай, пока никого нет. Опробуй. Мне надо знать точно: на сколько шагов камень улетит прицельно. Чтоб в окно попасть можно было или... в лоб кому, если прижмет.

Упырь кивнул, сунул рогатку за пояс и, шаркая, вышел наружу.

Затем я перевел взгляд на Спицу.

— Теперь ты. Садись.

Спица присел на край ящика.

— Скажи мне, друг любезный, как твоя бывшая хозяйка, фрау Амалия, на наше послание отреагирует? Ты ее лучше знаешь.

Спица задумался, теребя пуговицу на куртке, потрогал место ожога и лицо его скривилось.

— Она... она гордая, Сень. И жадная. Сначала разозлится, конечно. Мужу, Готлибу, покажет. Но, скорее всего, посмеется.

— Посмеется? — Я прищурился.

— Не поверит она, Сень. Слишком... самоуверенная. Думает, раз на Невском сидит, ее никто тронуть не посмеет. Скажет мужу: «Готлиб, посмотри, какие идиоты, пустую бумажку прислали», — и выкинет. Или в печку сунет.

— Значит, думаешь, угрозу пустой посчитает? — уточнил я.

— Точно посчитает. Она ж, Сень, кроме денег ничего не видит. Удавится, а не заплатит, пока жареным не запахнет. В полицию тоже сразу не побежит — она городовых дармоедами считает, время на них тратить не станет из-за какой-то записки.

— Вот это, — хищно улыбнулся я, — нам и нужно.

— Что нужно? — не понял Спица. — Чтоб она посмеялась?

— Именно. Мы будем мстить за тебя и всем остальным урок преподадим. И следующие уже не будут как шутку воспринимать.

Довольный раскладом, я хлопнул себя по коленям.

— Ладно. Клиент, считай, созрел, сам того не зная.

Поднявшись я подошел к Васяну, он уже закемарил.

— Васян, хорош дрыхнуть! — пихнул я приятеля в бок. — Подъем! Дело есть. Почти государственной важности.

Васян сел, протирая закисшие глаза и зевая так, что челюсть хрустнула.

— Дуй в приют к Ипатычу. Скажешь, я прислал в помощь. Но главное не это.

Тут я понизил голос, чтобы мелкие в углу не грели уши.

— Помнишь, мы говорили, где коня держать будем. Надо место подготовить. Вот и займись. Выгреби там хлам, соломки настели. Понял?

— Сделаю! Дело важное...

Васян, кряхтя, сунул ноги в сапоги, подтянул штаны и, предвкушая приютскую кашу, порысил к выходу.

В это время Кот, который уже успел нацепить свой картуз и поправить курточку, бочком-бочком двигался к двери следом за Рыжим. Вид у него был самый независимый, словно он просто мимо проходил.

— Эй, — окликнул я его, не повышая голоса. — А ты куда, герой?

Кот замер, обернулся с деланым удивлением.

— Ну так... утро уже. Дела у меня. В город надо.

— А про уговор забыл? Ты наказан, Кот. И ты в деле. Или память отшибло? — хмыкнул я.

— Да помню я, — скривился он. — Но чего сейчас-то сидеть? Письмо отправили, ответа ждать долго. Я бы хоть табачку стрельнул на Невском...

— Табачок подождет. Вчера было все сказано. Стой, где стоишь. Шаг за порог без команды — и мы с тобой поссоримся. Серьезно поссоримся.

Кот зло фыркнул, но остался. Прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. Весь его вид говорил: «Ладно, барин, твоя взяла».

Затем повернулся к Сивому, сидевшему поодаль на ящике.

— Сивый, ты за старшего остаешься. Сарай на тебе и малышня. — Я кивнул на притихшую в углу мелюзгу.

— Сделаем, — прогудел Сивый. — Не впервой.

Наконец я вышел на улицу, вдыхая влажный, холодный воздух.

У стены сарая, высунув от усердия кончик языка, стоял Упырь. В руках он сжимал рогатку.

— Чпок! — Резиновый жгут щелкнул.

Камень, пущенный умелой рукой, со свистом ушел в кусты и гулко ударил в щепку.

— Есть! — тихо выдохнул Упырь.

Его обычно угрюмое лицо сейчас светилось. Глаза горели азартом, на губах играла редкая, почти детская улыбка. Он погладил деревянную рогатину, как живую.

— Нравится? — спросил я, подходя ближе.

— А то! — Упырь вздрогнул, не заметив нас, настолько был поглощен процессом. — Бьет точно, резина тугая. С тридцати шагов воробья сниму.

Следом за мной из сарая вывалился Кот. Увидев счастливого Упыря, он тут же скривил губы в презрительной усмешке.

— В бирюльки играем? — процедил он ядовито. — Рогаточки, камушки... Ты бы еще в бабки поиграл, стрелок недоделанный. Сопли на кулак мотаешь?

Упырь насупился, улыбка исчезла. Он молча зарядил новый камень.

— Завидуй молча, Кот, — осадил я его. — У человека талант.

— Да чему завидовать? — фыркнул Кот, пиная носком ботинка грязь. — Палка с резинкой. Забава для несмышленышей. Тьфу.

— Зря ты так, — спокойно сказал я. — Давид Голиафа из пращи завалил. А это, считай, та же праща, только удобнее. В умелых руках — страшная сила.

Кот лишь закатил глаза, всем видом показывая, как ему это все надоело, но спорить не стал.

— Ну что, стрелок. — Я кивнул Упырю. — Патроны нужны подходящие.

И мы вернулись в сарай, подойдя к углу, где в мешках лежал свинец.

— Отщипывай, — скомандовал я. — Только не жадничай. Нужны небольшие, с лесной орех.

Мы принялись за дело. Дело шло туго, но Упырь старался. Потом эти бесформенные комочки катали в ладонях, оббивали куском кирпича, превращая в круглые тяжелые шарики. Пули.

Упырь взвесил такой шарик на ладони, прищурил бесцветный глаз.

— Тяжелая, — одобрил он. — Такая, если в лоб прилетит, мало не покажется. Шишку набьет знатную.

— А если в стекло — так и насквозь пройдет, — добавил я. — Катай, катай. Штук десять сделай, нам пока хватит.

Руки у всех стали черными от свинцовой пыли. Когда боезапас был готов и рассован по карманам, я вытер ладони о штаны и оглядел свою команду.

— Выдвигаемся.

Со мной пошли Спица, Упырь и Кот. Последний шел неохотно, шаркая ногами и всем своим видом показывая, что не очень-то и рад.

Мы вышли на Лиговку, смешались с толпой, потом свернули к Невскому. Чем ближе к центру, тем чище становилась публика, тем дороже экипажи. Спица начал нервничать, вжимая голову в плечи.

— Вон она... — шепнул он, когда мы остановились на противоположной стороне улицы.

Магазин моды сиял огромной витриной. За стеклом на бархатных подставках красовались шляпки с перьями, какие-то ленты, кружевные зонтики. Дверь — дубовая, с латунной ручкой, начищенной до блеска. Вывеска золотом по-черному. Солидно. Богато.

— Жирно живут, — сплюнул Упырь.

Я постоял минуту, наблюдая. Дверь то и дело открывалась, впуская и выпуская дам в пышных платьях. Торговля шла бойко.

Повернувшись к Коту, произнес:

— Ну что, говорливый. Твой выход.

— В смысле? Ты чего удумал? — Кот вытаращился на меня.

— Иди. — Я кивнул на сияющую дверь. — Зайди и вежливо спроси: не желает ли многоуважаемая хозяйка передать ответ на утреннее письмо? Может, она уже деньги приготовила и ждет не дождется, кому их вручить.

Кот поперхнулся воздухом.

— Она ж меня пинками погонит! Или городового свистнет!

— Вот-вот. — Я жестко улыбнулся. — Иди, Кот. Это приказ. Ты наказан, помнишь? Отрабатывай. Спросишь про тридцать рублей. Скажешь — от Доброжелателя.

Кот постоял еще секунду, буравя меня взглядом. Он все понял. Денег ему не дадут. Его посылают, чтобы получить отказ и оплеухи.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Схожу. Но если меня там повяжут. Спасайте.

— Не повяжут, — спокойно ответил я. — Кишка тонка у них. Давай вали. Мы смотрим.

Кот поправил картуз, одернул свой кургузый пиджачок, напустил на себя развязный вид и двинулся через дорогу. Шел он, бурча под нос проклятия, прекрасно понимая: вместо червонцев ему сейчас отсыплют насмешек, а то и тумаков.

Мы со Спицей и Упырем отошли чуть в тень подворотни, откуда витрина была как на ладони.

— Смотри, заходит, — шепнул Спица, когда Кот, толкнув тяжелую дверь, скрылся в недрах магазина. — Ох, сейчас крику будет...

— Наблюдаем, — коротко бросил я.

Ждать пришлось недолго. Минут пять, не больше.

Дверь магазина моды распахнулась от удара. На пороге показался приказчик в жилетке, держащий нашего дипломата за шкирку, как нашкодившего щенка.

— Р-раус! — гаркнул приказчик на всю улицу. — Швайне! Чтоб духу твоего здесь не было!

Следом за криком последовал пинок — хороший такой, смачный. Как говорится, от души. Кот, не удержав равновесия, кубарем полетел с крыльца прямо в грязную лужу, которая растеклась у самой бровки тротуара.

Шлеп!

Брызги полетели во все стороны, пачкая прохожих. Какая-то дама взвизгнула, прикрываясь зонтиком.

Приказчик, довольный произведенным эффектом, отряхнул ладони, плюнул в сторону поверженного врага и с чувством выполненного долга захлопнул дубовую дверь.

Кот сидел в грязи секунды три, ошалело моргая. Картуз его сбился набекрень, куртка была перемазана жирной петербургской жижей, а на лице расплывалось красное пятно — видимо, перед полетом ему еще и оплеуху отвесили.

Он медленно поднялся, потирая ушибленный зад. Огляделся, увидел, что на него пялятся зеваки, и со злостью сплюнул под ноги.

— Уроды... — прошипел он, хотя нам в подворотне слышно не было, но по губам читалось отчетливо.

Он развернулся к сияющей витрине и погрозил кулаком. Яростно, от души. Потом, прихрамывая и отряхиваясь на ходу, поплелся в нашу сторону.

Когда он нырнул в спасительную тень арки, вид у него был такой, что хоть сейчас на плакат «Жертвы царизма» вешай. Мокрый, грязный, злой как черт. И шипел он натурально, как рассерженный кошак, которому на хвост наступили.

— Ну? — спросил я спокойно, не убирая ухмылки. — Как прошел раут? Чаем не напоили?

— Напоили... — огрызнулся Кот, вытирая грязь со щеки рукавом, отчего только размазал ее еще больше. — Дерьмом они меня напоили.

Он зло зыркнул на Спицу, будто это тот виноват.

— Захожу я, значит, — начал рассказывать Кот, дрожа от бешенства. — Вежливо так, картуз снял. Подхожу к прилавку. Там эта... фрау. Сидит важная, как гусыня, в кружевах вся. И морда у нее такая... кирпича просит.

— Амалия Готлибовна, — пискнул Спица.

— Да хоть черт в юбке! Я ей говорю: «Здрасьте, ваше благородие. Я от Доброжелателя. Насчет письмеца, что вы утром получили. Не будет ли, мол, ответа или передачи какой?»

— А она? — спросил Упырь.

— А она как побагровеет! Глаза вылупила. «Ах ты, — визжит, — дрянь уличная! Побирушка! Ты еще и денег просить пришел?! Да я вас всех в тюрьме сгною! В Сибирь по этапу пущу!»

Кот передразнил визгливый женский голос, скривившись.

— И мужу своему орет: «Готлиб! Готлиб! Зови полицию! Это они! Вымогатели!» Выскочил этот Готлиб, толстый такой, усы как у таракана. И два приказчика с ним.

— И что?

— Что-что... — Кот потер ноющую скулу. — Готлиб начал ногами топать, орать, что он честный купец и на такую дешевку не купится. «Тридцать рублей?! — орет. — Да я эти деньги лучше городовому дам, чтоб он вас перевешал! Вон отсюда, шваль!» Ну и дали команду своим холуям. Один меня за шкирку, другой по уху съездил... И выкинули.

Кот сплюнул кровью. Видимо, губу ему тоже разбили.

— Смеялись они, Пришлый. Ржали, как кони, пока меня метелили. Защитнички, говорят. От пожара спасут. Ага. Сказали, если еще раз сунемся — ноги переломают.

Я слушал внимательно, кивая каждому слову. Все шло по сценарию. Клиент проявил агрессию, отказался от крыши и применил насилие к парламентеру.

— Значит, смеялись... — задумчиво протянул я. — И платить отказались наотрез. И угрожали.

— Отказались! — рявкнул Кот. — Еще и добавили, что письмом нашим подтереться могут!

— Ну, это они зря. — Я похлопал Кота по грязному плечу. — Не кипятись. Ты все сделал правильно. Свою порцию получил, и теперь у нас руки развязаны.

Я повернулся к Упырю, который стоял, сжимая в кармане свинцовые шарики. В его бесцветных глазах не было ни жалости к Коту, ни злости. Только холодное ожидание работы.

— Ну вот. — Я усмехнулся. — Раз они письмо не поняли, придется переходить к наглядной агитации. Упырь, твой выход.

Кот перестал отряхиваться и поднял на меня глаза. В них полыхнула мстительная радость.

— Сейчас? — спросил он.

— Прямо сейчас. Пока они там победу празднуют и чай пьют с кренделями. Испортим им аппетит.

Глава 9

Глава 9

Интерлюдия

В магазине «Моды» на Невском проспекте царила благостная, пахнущая дорогими духами и деньгами суета.

Амалия Готлибовна, поправив кружевной воротничок, величественно плыла между прилавками, одаряя постоянных клиенток благосклонными улыбками. Торговля сегодня шла бойко. Дамы, прячась от сырой петербургской осени, охотно скупали французские ленты, страусиные перья и бархатные ридикюли.

Где-то в подсобке возился Готлиб, пересчитывая вчерашнюю выручку. Приказчики, вышколенные и расторопные, порхали вокруг покупательниц, рассыпаясь в любезностях.

Настроение у фрау Амалии было превосходное. Его не испортил даже утренний инцидент с тем грязным оборванцем. Наоборот, он лишь вселил в нее уверенность в себе и ее служащих. Как ловко Петер спустил этого щенка с лестницы! Как смешно тот плюхнулся в лужу!

«Тридцать рублей... — фыркнула она про себя, поправляя на полке шляпку с вуалью. — Наглые побирушки. Думают, если написали каракули на бумажке, я дрожать буду? Пфуй! Да я здесь хозяйка! Я!»

Она бросила взгляд на огромную цельную витрину, выходящую на проспект. Сквозь чистое, как слеза, стекло было видно серую улицу, экипажи и мокнущих прохожих. А здесь, внутри, было тепло, светло и безопасно. Это стекло отделяло ее мир, мир успеха и достатка, от уличной грязи.

— Ах, мадам, этот цвет вам удивительно к лицу! — проворковала она полной даме, примерявшей боа. — Шарман!

Дама зарделась от удовольствия и потянулась к кошельку.

И в этот момент мир раскололся.

Сначала раздался резкий, сухой звук. Чпок! Будто кто-то с силой ударил кнутом.

Почти одновременно с этим звуком в центре огромной витрины прямо на уровне глаз появилась белая звездочка. От нее, как лучи, побежали змеящиеся трещины. А на паркет, звякнув, упал тяжелый свинцовый шарик, прокатившийся прямо к ногам оторопевшей покупательницы.

— Was ist das? — пролепетала Амалия, застыв с открытым ртом.

В магазине повисла тишина. Приказчик замер с рулоном ткани в руках. Дамы испуганно обернулись к окну.

Никто не успел ничего понять. Через секунду, когда Амалия только набирала воздух в грудь, чтобы возмутиться, прилетел второй снаряд.

На этот раз удар пришелся чуть ниже, в то место, где стекло уже дало слабину.

ХРЯСЬ!

Случилось нечто невообразимое. Огромное, дорогое полотно витрины, гордость магазина, не выдержало. Оно на мгновение выгнулось внутрь, а затем с чудовищным, напоминающим обвал грохотом рухнуло на пол, разлетаясь на тысячи сверкающих кинжалов.

Осколки брызнули во все стороны, рассекая шелк и бархат, царапая лакированные прилавки.

— А-а-а-а! — истошно завизжала полная дама, бросая боа и в ужасе прикрываясь руками.

Хаос накрыл «Моды» мгновенно. Покупательницы с визгом бросились врассыпную. Приказчики пригнули головы, спасаясь от стеклянного дождя.

В проем, где только что было стекло, ворвался холодный, сырой ветер с улицы, неся с собой шум Невского проспекта и запах конского навоза.

Амалия Готлибовна стояла посреди этого разгрома, и лицо ее стремительно меняло цвет: от мертвенно-бледного до багрового.

Шок сменился осознанием. Потом — ужасом. А затем — диким, неконтролируемым бешенством.

— Полиция!!! — взвизгнула она так, что заложило уши. — Готлиб!!! Нас убивают!!!

Из подсобки, спотыкаясь и роняя счеты, выбежал перепуганный муж, но было уже поздно. Ветер гулял по магазину, трепля кружева, а на полу среди осколков лежали два свинцовых шарика.

***

На другой стороне Невского, в тени глубокой подворотни, мы стояли вчетвером, с удовольствием прислушиваясь к звону стекла.

Упырь медленно опускал рогатку. Его глаза блестели. Он уже потянулся было в карман за третьей пулей, глядя на соседнее окно, поменьше.

— Хорош. — Я положил руку ему на плечо, останавливая. — Хватит с них. Уходим.

Упырь с сожалением вздохнул, пряча оружие за пояс.

— Жаль... — буркнул он. — Я б им там все покрошил. Стекло-то звонкое, хорошее.

Рядом, прислонившись к стене, стоял Спица. Он был бледен как мел. Его трясло — то ли от холода, то ли от пережитого. Он смотрел на суету, начавшуюся напротив: выбегающих людей, машущего руками мужика, осколки на тротуаре.

Но постепенно, по мере того как до него доходило произошедшее, страх в его глазах уступал место другому чувству. Глубокому, темному удовлетворению. Он видел, как мечется та, что оставила на нем отметину и выгнала его как собаку. Он видел, как разрушен ее идеальный, недоступный мирок.

На губах моего приютского приятеля появилась слабая, кривая улыбка.

— Так ей... — прошептал он одними губами. — Так ей, гадине.

И мне это нравилось больше всего: на моих глазах забитый, зашуганный подросток превращался в нечто иное. В существо с чувством собственного достоинства. С самолюбием. С гордостью.

Похоже, я в Спице не ошибся. Далеко пойдет.

Кот же вообще не скрывал эмоций. Он сиял, несмотря на разбитую губу и грязную одежду. Для него этот звон разбитого стекла был слаще музыки.

— Видал?! — Он толкнул меня локтем, забыв про субординацию. — Видал, как сыпанулось?! Вдребезги! Вот это я понимаю — разговор!

Я усмехнулся, глядя на дело рук наших.

— Стекло хрупкое, свинец тяжелый, а жадность наказуема, — констатировал я.

По улице уже бежал, дуя в свисток, растерянный городовой. Вокруг магазина начала собираться толпа зевак.

— Валим, — скомандовал я, надвигая козырек картуза на глаза. — Представление окончено. Антракт.

Мы развернулись и, не привлекая внимания, растворились в проходных дворах. Мы отошли на пару кварталов, нырнули в проходной двор и только там сбавили шаг. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода.

— Спица. — Я посмотрел на нашего проводника, который все еще тяжело дышал, но глаза у него горели нездоровым, лихорадочным блеском. — Ты говорил, у нее еще две лавки есть?

— Ага, — кивнул он. — На Садовой, где шляпки, и на Гороховой, маленькая.

— Отлично, — прищурился я. — Пока она здесь истерику катает и городового мучает, остальные точки работают. Никто там подвоха не ждет. А значит…

Жестко усмехнувшись, я обвел взглядом свою зондеркоманду.

— Значит, банкет продолжается. Прогуляйтесь-ка вы, братцы, по тем адресам.

— По всем? — спросил Упырь, позвякивая оставшимися свинцовыми шариками в кармане.

— По всем! Вынесите ей все стекло. Чтоб ни одной целой витрины не осталось. Пусть ветер гуляет. Пусть знает, что от нас не спрячешься. Кот, ты с ними. За старшего.

— Я? — удивился он.

— Ты. Головой отвечаешь. Твоя задача — смотреть по сторонам. Чтоб чисто было. Если шухер — свистишь и уводишь парней. Не дай бог попадетесь — голову оторву. Работать быстро: подошли, бахнули, ушли. Никаких разговоров, никаких геройств. Понял?

— Понял. — Кот расплылся в широкой, шкодливой улыбке. Он потер руки, сбивая засохшую грязь. — Ох, мы им устроим... Ох, я им сейчас насчитаю убытков... За штаны мои, за морду битую. Все припомню.

— Вот и припомни. Но аккуратно! Веди их, Спица. Ты маршрут знаешь.

— Проведу, — глухо сказал он. — Покажу.

Упырь молча достал рогатку, проверил жгут. Ему было все равно, кого наказывать, ему нравился сам процесс. Оружие работало исправно, рука была тверда — что еще нужно для счастья?

— Давайте. — Я махнул рукой. — Как закончите — сразу в сарай. Там отдыхайте, жрите, сушитесь. Вечером еще дело будет.

— Какое? — спросил Кот.

— Серьезное. Но это потом. Сейчас — бейте стекла.

Парни, как стая гончих, почуявших кровь, рванули в сторону Садовой. Кот на ходу что-то объяснял Упырю, активно жестикулируя, Спица семенил рядом, указывая путь.

Я проводил их взглядом. Война объявлена. И мы нанесли первый массированный удар.

Поправив картуз, я развернулся и пошел в сторону приюта. День только начинался.

Двигаясь по мокрой мостовой, засунув руки в карманы и опустив голову, чтобы ветер не хлестал в лицо.

Начало положено. Первый камень, в прямом и переносном смысле, брошен.

Рэкет — это не просто гоп-стоп в подворотне. Это прежде всего психология. Чтобы механизм работал как часы, коммерсы должны бояться. Не просто опасаться хулиганов, а жить в липком, постоянном страхе — за себя, за свое имущество. Они должны четко усвоить простую арифметику: отдать тридцатку «добрым людям» — это дешево. Это выгодная сделка. Это гарантия спокойного сна.

Амалия — отличный пробный камень. Упертая, жадная, гордая. Идеальный нулевой пациент. Если мы сломаем ее, слух пойдет. Сарафанное радио на Невском работает быстрее телеграфа.

«Надо будет ей еще пару раз стекла вынести, — прикинул я, перешагивая через лужу. — А может, и лавку выставить по-тихому. Унести товара на сотню–другую, а потом записку оставить: "А ведь мы предлагали охрану". Это будет доходчиво».

Но тут была и обратная сторона медали.

Невский проспект — это не Лиговка. Тут полиция не дремлет. Околоточные, городовые, сыскари... Если мы начнем терроризировать купцов в центре, мундиры землю рыть будут. Спать спокойно они нам не дадут. Это вызов системе, а система ударов не прощает.

Нас будут ловить. И я прекрасно понимал, где находится самое узкое место.

Передача денег.

Написать письмо — легко. Разбить окно — пара пустяков. А вот как забрать свои тридцать рублей и не попасть в засаду? Любой сыскарь первым делом скажет купцу: «Соглашайтесь, несите пакет, а мы там засаду устроим».

Как это осуществить? Через тайник? Следить могут сутками. Нужна схема. Надо подумать. Крепко подумать. Может, через третьих лиц? Или использовать втемную кого-то? Пока решения не было, и это меня тревожило.

Размышляя, я свернул в переулок, срезая путь к приюту, проскользнул через двор, кивнул знакомым пацанам, что кололи дрова, и первым делом спрятал свою добычу, чтобы не таскаться с ней по дортуарам и классам.

К учебному классу.

Ожидал услышать пулеметный стрекот машинок, но за дверью стояла тишина. Напряженная такая, звенящая.

Осторожно приоткрыл дверь.

Посреди комнаты, как перед алтарем, сидела Варя. Спина прямая, как палка, плечи напряжены. Она смотрела на зингер так, словно это была не швейная машинка, а тикающая бомба.

— Ну? — спросил я с порога. — Чего замерла? Отчего техника простаивает?

Варя вздрогнула всем телом, резко обернулась. На лбу бисеринки пота.

— Тьфу ты черт. Напугал! — вдруг шикнула она на меня, загораживая машинку руками, как орлица птенца. — Осторожно, не трогай! И не топай! Пол трясется!

— Ты чего, Варь? — Я даже опешил. — Это ж чугун, чего ему сделается?

— Чугун... — Она судорожно выдохнула, снова поворачиваясь к машинке. Руки у нее мелко дрожали. — Она сложная, Сень. Страшно мне. Там колесики, иголка скачет... Чуть не так нажмешь — и все. Сломается.

Она погладила лакированный бок зингера — бережно, едва касаясь подушечками пальцев.

— Я нитку вдевала полчаса. Руки не слушаются. Боюсь порвать.

Та-ак… Ну, все понятно. Раньше нам швейная машинка нафиг не нужна была, а теперь мы на нее дышать не смеем. Знакомая картина.

Понимающе хмыкнув, я затворил дверь и подошел к Варе. Она напряглась, готовая и меня отгонять.

— Тихо, тихо. — Я поднял руки, показывая, что не собираюсь ничего трогать. — Я только посмотреть. Варь, ты, это… Расслабься. Дыши. Вдох-выдох.

— Не могу, — прошептала она, кусая губу. — Сень, а вдруг я не смогу? Вдруг испорчу?

— Не испортишь. Железо терпеливое. А ты у нас мастерица. Просто начни. Хоть строчку одну. Медленно. Вчера же с мастером сделала. И сейчас сможешь.

Варя сглотнула, положила трясущиеся руки на ткань. Нога нащупала педаль.

— Господи, помоги... — прошептала она.

— Давай-давай! — подбодрил я. — А если даже и сломаешь — ничего страшного. Сызнова починим!

Бледная как полотно, девушка плавно нажала на широкую чугунную педаль. Машинка неохотно крякнула, колесо сделало оборот. Так-так-так...

Три стежка. Варя тут же убрала ногу, будто обожглась. Замерла, глядя на шов.

— Криво... — простонала она. — Нитку тянет...

— Нормально, — успокоил я. — Для первого раза — отлично. Главное — шьет. Ты, Варя, не торопись. Привыкни к ней. Почувствуй. И никого к аппарату не подпускай, пока сама не освоишься.

— Не подпущу, — твердо кивнула Варя. В глазах ее все еще плескался страх, но теперь там появилась и решимость. — Мое это. Сама разберусь.

Понаблюдав за работой еще немного и убедившись, что страх неудачи окончательно преодолен, я наконец оставил Варю наедине со стрекочущим монстром немецкой механики. Пусть приручает. Дело это небыстрое.

Спустившись вниз, я вышел на задний двор. Туда, где за зарослями крапивы и лопухов чернело сильно покосившееся здание старого каретного сарая.

Снаружи сарай выглядел удручающе: крыша просела, кирпичная кладка местами выкрошилась, одна створка ворот висела на одной петле, как подбитое крыло. Руины, одним словом.

Но стоило мне нырнуть внутрь, как картина изменилась.

В полумраке, разгоняемом лишь лучами света из дыр в крыше, пыхтел Васян. Он, скинув куртку, ворочал огромные, трухлявые балки, расчищая дальний угол.

— Ну как, строитель? — окликнул я его. — Не рухнет нам на голову это зодчество?

Васян выпрямился, утирая грязный лоб.

— Не должно, Сень. Стены тут — во! Метровые. На века строили.

Он гордо обвел хозяйство рукой.

— Гляди. Хлам я почти выгреб. Вон там, в углу, крыша целая, я еще листом железа старым подлатал, что в куче мусора нашел. Сухо будет. На пол соломы натаскал, целый тюк.

Я прошел в указанный угол. Действительно, там было расчищено место, пахло не сырой гнилью, а свежим сеном. Вдоль стены Васян приладил какую-то колоду вместо яслей.

— А ворота? — Я кивнул на вход. — Нормально закрываются?

— Я створку подтянул, клиньями подбил, — отчитался он. — Теперь закрывается плотно. Снаружи — развалюха развалюхой, никто и не подумает, что внутри живая душа есть. А внутри — хоромы. Коню понравится.

— Молодец. — Я похлопал его по мощному плечу. — Настоящий схрон получился. Ипатыч не ворчал?

— Ипатыч только рад, — хмыкнул Васян. — Говорит, давно надо было этот гадюшник разобрать. Он мне даже петель кованых дал, чтоб ворота не скрипели.

Остаток дня прошел в суете. Я болтал с мелюзгой, помогал на кухне таскать мешки — Даша в благодарность налила полную миску щей.

Но идиллию разрушил мелкий веснушчатый пацан по прозвищу Горох.

— Сень... — Пацан шмыгнул носом и оглянулся, словно боялся, что нас подслушают. — Тут это... Утром приходил один.

— Кто? — Я напрягся. Инстинкт вопил, что сейчас хорошего не скажут.

— Жига.

Я замер.

— И чего хотел?

— Да так... — Горох почесал нос. — Ходил тут, хорохорился. Перед девками хвост распушал. Весь такой чистенький, в новых штиблетах, картуз лаковый. Спрашивал про тебя. Узнал, что ты тут бываешь, что с директором вась-вась.

— И что? Испугался?

— Не, Сень... — Горох поежился. — Он как узнал, так заулыбался. Нехорошо так, знаешь... Зубы скалил, как волк. Сказал: «Ну-ну. Пусть жиреет кабанчик. Скоро свинорез придет». И ушел.

— Спасибо, Горох. — Я сунул мальчишке в руку копейку. — Ты молодец, что сказал. Смотри в оба.

Когда мы с Васяном вернулись в наш сарай, там царило оживление.

Кот сидел на ящике, болтая ногами, и, активно жестикулируя, что-то рассказывал. Спица слушал, кивая, с бледной, но довольной улыбкой. Упырь просто сидел в углу, играясь с рогаткой.

— О, начальство явилось! — Кот спрыгнул с ящика. — А мы тут победу празднуем.

— Рассказывай. — Я стряхнул капли дождя с картуза. — Как остальные точки?

— В лучшем виде, Сень! — Кот расплылся в улыбке, демонстрируя распухшую губу. — На Садовой — красота. Там витрина поменьше, чем на Невском, но тоже знатная. Упырь с первого раза снял. Прямо в центр. Звону было — на весь квартал! Приказчики выскочили, свистеть начали, а нас уже и след простыл.

— А на Гороховой? — спросил я, глядя на Спицу.

— И там, — подал голос Спица. — Там лавка маленькая, окна низкие. Мы оба вынесли. Подчистую. Теперь у фрау Амалии сквозняк по всем лавкам гуляет.

— Отлично. — Я потер руки. — Завтра весь город будет знать, что бывает с теми, кто жадничает и не отстегивает на охрану. Одна такая витрина рублей шестьсот стоит. А то и тысячу!

Парни довольно зашумели. Дерзкая, демонстративно совершенная месть оставляла пьянящее чувство. Сейчас им казалось, что нам все по плечу.

— Ладно, повеселились — и будя, — осадил их я. — Дело не ждет. Я вот что думаю: надо бы нам этой ночью за свинцом смотаться.

— Зачем? — удивился Кот. — Метранпаж же не берет больше наш свинец!

— Затем, дорогой, что на одной типографии «Слово» свет клином не сошелся. Не берут там — загоним в другую типографию. Опять же, есть давняя идея — блины печь.

— Ух ты! — изумился Сивый. — Дело-то непростое!

— Студент поможет. Я уже с ним говорил. Если дело пойдет — нам этот свинец по цене серебра пойдет. Понимаете?

Парни переглянулись. Идея наладить изготовление фальшивой монеты казалась им запредельно амбициозной.

— А что делать-то — «царей» или «ломыги?» — мрачно спросил Упырь.

— Да что ни делать — на все свинец нужен! — хмуро ответил я, не собираясь пока рассказывать, что ни рубли, ни полтинники нам делать явно не светит, и, даже если все получится, наш предел — это двугривенные. — А вскоре дело может так повернуться, что нам его и не взять будет. Погода, сами видите, курвится. Дожди зарядили, земля скоро в кисель превратится. А там и морозы. И все, не выкопаем тогда ничего просто. Так что, братва, надо сейчас сгонять. Отмучаемся — и к стороне.

— Все пойдем? — спросил Сивый, разминая могучие плечи.

— Все. Кроме мелюзги. Сегодня делаем большой заход. Может статься — последний в этом сезоне. Надо взять столько свинца, чтоб на всю зиму хватило.

Мои станишники, переглянувшись, начали собираться, а я продолжал объяснять:

— Берем ялик. Плывем все: я, Сивый, Васян, Кот и Упырь, Спица. Шмыга, ты с нами, будешь на шухере стоять, потому как местность знаешь. Мешки берите. Всю тару, что есть. Мешковину, тряпки — все сгодится.

— Куда столько? — удивился Кот.

— Обратно груз потащим на лодке. Там роем как кроты. Грузим свинец в ялик. Обратно на веслах идут Сивый с Васяном — они у нас ломовые, выгребут. И везут чисто свинец, под завязку. А мы с вами налегке, ну, может, по мешочку прихватим, если все в лодку не влезет — пешочком вернемся.

— Разумно, — кивнул Упырь.

— Собирайтесь. Выходим затемно.

Через час мы уже стояли на берегу. Нева была черной, злой и холодной. Ветер гнал мелкую рябь, которая шлепала о борта нашего утлого суденышка.

Загрузились. Ялик осел, но держался молодцом. Сивый и Васян сели на весла. Кот устроился на носу, мы с Упырем Спицей и Шмыгой втиснулись посередине.

— Навались! — скомандовал я.

Весла ухнули в воду. Лодка медленно, неохотно поползла против течения. Идти до Обводного канала было прилично, да еще и против течения местами. Парни пыхтели, налегая всем телом.

Я сидел, кутаясь в куртку, и смотрел на реку. Вдали, ближе к фарватеру, пыхтя трубой и разбрасывая искры, полз черный силуэт. Буксир. Он тянул за собой длинную кишку — караван груженых барж с дровами и лесом. Шли они медленно, но уверенно, рассекая волну.

И тут меня осенило.

— А ну, навались! — крикнул я гребцам. — Резче! Видите буксир?

— Видим! — прохрипел Васян. — И чего?

— Перехватим! На кой нам пупы рвать, если можно с комфортом доехать? Правь к последней барже!

Сивый и Васян налегли так, что ялик чуть не выпрыгнул из воды. Мы двинули наперерез каравану.

Буксир прошел мимо, обдав нас запахом угольного дыма. Первая баржа, вторая... Мы метили в хвост, к последней, самой низкой посудине, груженой досками.

— Давай, давай! Еще немного! — подгонял я.

Мы поравнялись с темным, мокрым бортом баржи. Кот, стоявший на носу, приготовился хватать свисавшую веревку.

Но тут на корме баржи возникла фигура. Здоровенный мужик. Видимо, сторож. В руках он сжимал длинный багор с железным наконечником.

— Куды?! — заорал он, перекрывая шум воды. — А ну пшли отседова! Утоплю, шпана!

Он замахнулся багром, целясь прямо в Кота. Удар такой оглоблей мог запросто проломить голову или борт нашего ялика.

Кот отшатнулся, чуть не свалившись в воду.

— Эй, дядя, не балуй! — крикнул Сивый, бросая весла.

— Пшли вон, говорю! — Мужик уже заносил багор для удара.

Действовать надо было быстро. Драться на воде с мужиком на возвышении — гиблое дело.

— Стоять! — гаркнул я, вскакивая на ноги и рискуя перевернуть лодку. — Дядя! Не шуми! Дело есть!

Сунув руку в карман, я нащупал холодный кругляш. Двугривенный. Двадцать копеек серебром. Деньги немалые за просто так. Но время и силы дороже.

— Лови! — крикнул я и, размахнувшись, швырнул монету на палубу баржи.

Серебро звякнуло о доски, подкатилось к сапогам мужика.

Тот замер. Багор завис в воздухе. Мужик наклонился, поднял монету, попробовал на зуб. Гнев на его лице сменился удивлением, а потом — понимающей ухмылкой.

— Ишь ты... — прогудел он, опуская багор. — Богатые нынче бродяги пошли.

— Цепляй, отец! — крикнул я.

— Цепляйтесь, чего уж, — махнул он рукой и даже помог Коту, кинув ему веревку. — Только тихо мне там. Не баловаться.

Веревка натянулась, дернулась, и наш ялик, подхваченный тяжелой баржей, заскользил по воде легко и быстро. Сивый и Васян с облегчением бросили весла, вытирая пот.

Мы неслись по темной Неве, рассекая волны без всяких усилий. Ветер бил в лицо, но это был приятный ветер.

Кот достал кисет, закурил, пряча огонек в ладонях.

— Вот это я понимаю! — хохотнул он, выпуская дым. — С ветерком! Как баре на пароходе.

— Вот и придумали мы, как по Неве плавать, — улыбнулся я, глядя на удаляющиеся огни набережной. — Красота!

— А мужик-то сговорчивый, — хмыкнул Упырь. — За двугривенный и маму родную прокатил бы.

— Главное — результат, — отрезал я. — Отдыхайте, братва. Скоро работа будет. Копать придется много.

Караван тянул нас в темноту, к Семеновскому плацу, к нашему свинцовому Клондайку.

Интерлюдия

Под Американским мостом было промозгло, темно и неуютно. Сверху, по железнодорожному полотну Николаевской дороги, то и дело с грохотом проносились составы, сотрясая деревянные фермы и осыпая сидящих внизу сажей и угольной пылью.

Кремень плотнее запахнул рваную куртку, пытаясь согреться. Зуб на зуб не попадал, но уходить он не собирался. Злость грела лучше печки.

Вокруг него, жалуясь на сырость, жались остатки его когда-то грозной шайки. Сейчас они напоминали мокрых крыс, загнанных в угол.

— Долго еще сидеть-то? — заныл Штырь из темноты. — Жопа отмерзла. Может, не придут они вовсе? Сидели бы под тем нашим мостом, там место пригретое или вон чердак какой теплый нашли.

— Заткнись, — прошипел Кремень, не поворачивая головы. — Придут. Они жадные. Им свинец нужен позарез. А кроме как на Семеновском, брать его негде.

Он сплюнул в черную воду. План был прост и надежен, как удар кастетом. Рыжий, самый глазастый из мелких, сейчас лежал в кустах крапивы на самом краю плаца, наблюдая за пустырем. А в теплом трактире на Расстанной, попивая водку и заедая солеными огурцами, сидели двое бойцов от Козыря: Рябой и Череп. Серьезные люди. Душегубы.

Кремень скрипнул зубами. Этот Пришлый... Сенька... Он отобрал у него все. Авторитет, территорию, людей. Унизил, растоптал. Но должок будет возвращен. С процентами.

Вдруг Кремень насторожился. Сквозь гул ветра и плеск волн о сваи моста пробился другой звук. Ритмичный. Глухой.

Плеск... Плеск...

— Тихо! — шикнул он на своих.

Все замерли. Из темноты, со стороны Невы, вынырнула тень. Длинная, низкая посудина. Это был не пароход и не баржа. Ялик. Тяжелогруженый, он шел низко над водой. Кто-то сильный мерно работал веслами, загоняя лодку в канал.

Кремень прищурился, вглядываясь в силуэты. В лодке сидело несколько человек. Один на корме, двое на веслах, еще кто-то на носу. Света было мало, лишь тусклый фонарь на набережной едва добивал до воды, но этого хватило.

Луч света скользнул по спине одного из гребцов.

— Сивый... — выдохнул Кремень, и сердце его радостно екнуло. — Он!

Ошибки быть не могло. Это банда Пришлого. Плывут копать. Сами лезут в капкан.

Кремень, дрожа от возбуждения, повернулся к Штырю.

— Видал? — жарко зашептал он, хватая пацана за воротник. — Приплыли голубчики!

— Видал, Кремень! — закивал тот.

— Значит так. Дуй на Расстанную. Одна нога здесь, другая там. Найди Рябого и Черепа. Скажи: клиент на месте. На плацу. Пусть выдвигаются.

— Понял!

— Бегом! — Кремень толкнул его в спину. — Если опоздаешь — шкуру спущу!

Штырь шмыгнул носом и, пригибаясь, растворился в темноте, побежав вверх по откосу.

Кремень снова повернулся к воде. Ялик уже прошел под мостом, уходя дальше, к месту высадки.

— Ну все, Сенька, — прошептал он, сжимая в кармане рукоять ножа. — Копай. Копай глубже. Может, могилу себе и выроешь.

Он махнул оставшимся:

— За мной. Будем ждать, пока козыревские не подойдут. Сегодня будет жарко.