Фармазон

Глава 1

Глава 1

Дверь в кабинет директора приюта распахнулась от грубого, нетерпеливого толчка. Никакого деликатного стука.

Внутрь тяжело ввалился грузный полицейский чин. Околоточный надзиратель был зол, продрог до самых костей, пока месил грязь, и настроен предельно решительно. С него на истертый паркет капала мутная вода.

Вопреки всем правилам приличия, он даже не подумал стянуть с мокрой головы фуражку. На потемневшую икону в красном углу тоже не взглянул — не до Господа Бога сейчас было, когда в голове алчным огнем горели мысли о бесхозных деньгах. Тяжело отдуваясь, околоточный по-хозяйски выдвинул стул для посетителей и с размаху ухнул на него, уставившись на хозяина кабинета тяжелым, сверлящим взглядом. Гнутые ножки стула жалобно скрипнули.

Владимир Феофилактович, до этого момента тихо корпевший над бумагами, вздрогнул и поднял голову.

При виде полицейского мундира внутри у директора все мгновенно оборвалось и заледенело. Внезапный визит разъяренного стража порядка мог привести к катастрофе.

Но многолетняя выучка и чиновничья гордость взяли свое. В долю секунды директор подавил панику, загнав ее на самое дно души.

Владимир Феофилактович медленно отложил перо, аккуратно промокнул чернила пресс-папье и выпрямился в кресле. На его лице застыла маска холодного, напряженного недоумения. Он строго сдвинул брови, смерив незваного гостя взглядом.

— Господин околоточный надзиратель? — сухо, с легким оттенком брезгливости произнес директор. — Чем обязан столь бесцеремонному вторжению? И, будьте любезны, снимите головной убор. Вы находитесь в благотворительном учреждении, а не в кабаке.

Никифор Антипыч от такой отповеди на мгновение опешил. Взгляд его тяжелых, заплывших жирком глаз скрестился с непреклонным взором директора. Скрипнув зубами, околоточный все же сорвал с головы мокрую фуражку и небрежно бросил ее прямо на край стола. По зеленому сукну тут же начало расползаться темное влажное пятно.

— Не учите меня манерам, господин директор. Я к вам не чаи гонять пришел и не с благотворительным визитом, — грубо, словно топором отрубил Антипыч, подаваясь всем своим грузным телом вперед. — У вас в приюте числится один оголец. Шкет лет двенадцати. — Легавый прищурился, впиваясь взглядом в лицо Владимира Феофилактовича. — Белобрысый такой, кудрявый, что твой херувим с храмовой росписи. Юркий. Мне точно известно, что этого кудрявого отрядили на Апраксин двор. Вроде как торговле обучаться, мальчиком на побегушках при барыгах.

Владимир Феофилактович похолодел. Сердце сделало болезненный кульбит и тяжело ухнуло куда-то к желудку. Описание было пугающе точным. Бяшка.

— Прозывают его тут у вас Бяшкой. Тьфу, прости Господи, кличка, как у дворовой собаки! — Антипыч брезгливо скривился и тяжело ударил пухлым кулаком по столу, заставив жалобно звякнуть бронзовую чернильницу. — Так вот, господин хороший. Не будем тянуть кота за хвост. Выдайте мне этого паршивца. Немедленно. Он мне нужен для дознания по одному крайне... серьезному делу. И если вы, господин директор, вздумаете его покрывать или юлить — пойдем в околоток! Где щенок?

Владимир Феофилактович почувствовал, как по спине под крахмальной сорочкой прокатилась ледяная капля пота. Дело пахло даже не керосином — оно явственно смердело порохом и каторгой. Если бы пришли за Арсением, он бы еще понял.

Ум бывшего чиновника работал лихорадочно.

Эти мальчишки, какими бы отчаянными они ни были, оставались его мальчишками, которых он учил и пытался привить совестливость, и у него, как он думал, получалось. Каким бы ни был Сеня, он последний кусок нес в приют. Теперь настала его очередь держать удар.

Владимир Феофилактович устало потер переносицу. Он сделал предельно честные глаза и бессильно развел руками.

— Бяшка... — с неподдельной горечью вздохнул директор. — Был такой, не спорю. Светленький, кучерявый. И на Апраксин двор я его, грешным делом, пристраивал. Думал, хоть к какому-то ремеслу приучу, к торговле, чтоб с голоду не помер. Только где ж его теперь сыщешь, господин надзиратель?

Антипыч нахмурился, его грузное тело напряглось.

— То есть как это — где сыщешь?

— Сбежал паршивец. — Владимир Феофилактович сокрушенно покачал головой. — Давно сбежал, и след простыл. А что вы хотите?

Директор повысил голос, вложив в него всю ту настоящую, выстраданную боль за свое учреждение, которую носил в себе каждый день.

— Приют-то наш на одном честном слове держится да на грошах редких благодетелей! Финансирования от казны нет. Детей кормить нечем, дрова купить не на что. Вот они и разбегаются, кто куда, словно мыши из-под веника. Побираться бегут, воровать... У меня по бумагам тут половина коек пустая стоит! Можете сами проверить, если не брезгуете. Вы думаете, я могу за каждым уследить?!

Ложь прозвучала пугающе убедительно, потому что частично состояла из чистой, беспросветной правды. И побеги воспитанников для таких заведений были суровой обыденностью.

Никифор Антипыч разочарованно засопел, буравя взглядом тщедушную фигуру директора. Околоточный нутром чуял, что где-то здесь кроется подвох, но придраться было решительно не к чему.

В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков на стене да шумом дождя за окном.

И вдруг эту звенящую тишину разорвал звук.

БУХ!

Сверху, прямо с дощатого потолка, раздался глухой, тяжелый стук, от которого с деревянных балок на зеленое сукно директорского стола посыпалась серая труха. Словно кто-то не удержал в руках и уронил пудовую гирю.

Или... тяжелый мешок.

Никифор Антипыч отреагировал с проворством, которого трудно было ожидать от его грузного, оплывшего тела. Стул жалобно скрипнул. Околоточный мгновенно подобрался, хищно задрав голову к потолку, а его пухлая ладонь привычным, отработанным движением легла на тяжелую кожаную кобуру.

— А это еще что за возня? — рявкнул он, и в его заплывших глазках блеснул опасный, охотничий огонек. — Кто там у тебя наверху прячется?

Владимир Феофилактович почувствовал, что ему стало дурно. В глазах на секунду потемнело.

— К-крысы-с, господин околоточный надзиратель! — Владимир Феофилактович судорожно сглотнул, изображая брезгливую дрожь, которая получилась на удивление натурально. — Спасу от них нет, одолели, проклятые! Здоровенные, с доброго котенка размером. У них там, под крышей, гнездовье...

Антипыч недоверчиво сощурился, не убирая руку с вороненого замка кобуры:

— Крысы? Чтоб такой грохот стоял?

— Истинно так-с! — истово закивал директор, умоляюще прижимая сухие ладошки к груди. — Давеча дворник туда кота пустил, крысолова знатного. Думали, хоть он их передушит. Так они его, ироды, загрызли насмерть! А вытащить тушку теперь некому, дворник-то у нас старый, больной, на лестницу не полезет. Смердит там теперь нещадно, падалью тянет...

Владимир Феофилактович сделал крошечную паузу и, словно собравшись с духом, указал дрожащим пальцем на потолок.

— Вы, если желаете, сами гляньте! Я сейчас ключи кликну принести. Только... — директор сокрушенно вздохнул и посмотрел на ноги полицейского. — Вы уж простите великодушно, но там грязища вековая. Вы свои сапоги казенные да шинель непременно в дерьме крысином извозите да блох нахватаете. Там же ступить некуда-с.

Никифор Антипыч машинально опустил взгляд на свои грязные сапоги, потом скосил глаза на добротную шинель. Воображение услужливо подкинуло ему яркую картину: темный, провонявший дохлятиной и мышиной мочой чердак, липкий помет, в который он вляпается по колено, и жирные, злобные крысы, шныряющие под ногами.

Он брезгливо, всем лицом сморщил нос. За долгую службу он такого добра навидался досыта, и лезть в эту клоаку и портить обмундирование ради призрачного шанса поймать мальчишку ему расхотелось совершенно.

Рука околоточного нехотя сползла с кобуры.

— Тьфу ты, мерзость какая, — разочарованно процедил Антипыч, брезгливо отряхивая рукав, словно на него уже прыгнула чердачная вошь.

Он нахлобучил на голову влажную фуражку и навис над директором, уперев кулаки в стол.

— Значит так, господин благодетель. Слушай меня внимательно. — Голос легавого понизился до зловещего, хриплого шепота. — Если этот кучерявый щенок здесь нарисуется... или хоть слух пройдет, что он объявился — немедленно слать за мной. В ту же секунду! Иначе я твой богоугодный приют по бревнам раскатаю, а тебя самого по миру пущу, в кандалах. Усек?

— К-как перед Богом, господин околоточный надзиратель! — Владимир Феофилактович истово, размашисто перекрестился на потемневшую икону Спасителя, клятвенно обещая исполнить приказ. — В ту же секунду весточку пришлю-с! И помыслить не посмею утаить!

Антипыч еще раз тяжело, с нескрываемым подозрением посмотрел на директора, затем резко развернулся и, печатая шаг, вышел из кабинета, с силой хлопнув дверью.

Тяжелая створка с натужным скрипом закрылась за спиной Никифора Антипыча, отсекая его от казенного, но все-таки тепла. Околоточный тяжело сбежал по истертым ступеням крыльца на раскисшую землю Чернышева переулка.

Жадность, липкая и сосущая, не желала разжимать когти. Директор крестился больно истово. А старые сыскари знают непреложный закон: где много божатся и клянутся, там знатно врут.

Околоточный поднял воротник теплого пальто, пряча толстую, багровую шею от пронизывающего ветра, и, тяжело ступая, нырнул в спасительный мрак соседней подворотни. Отсюда, из-за угла грязного, облупленного доходного дома вход в приют и часть двора просматривались как на ладони.

«Подождем, — злорадно подумал легавый, привалившись спиной к отсыревшей кирпичной кладке. — Посмотрим, какие такие мыши оттуда полезут, как только я уйду».

Прошел час. Проклятый петербургский осенний морок пробирал до самых костей. Влажная, промерзлая сырость просочилась сквозь толстое сукно пальто, забралась под форменный мундир, заставив околоточного мелко, противно дрожать. Ноги в щегольских, начищенных сапогах окончательно окоченели, так что отнялись пальцы.

Мимо арки по раскисшей улице то и дело сновал местный люд: чумазые, злые от холода мастеровые с фабрик, закутанные в серые платки бабы с тяжелыми плетеными корзинами, какие-то забулдыги, бредущие в поисках спасительного опохмела. И, конечно, беспризорники.

Антипыч хищно, до рези в глазах вглядывался в лицо каждого шмыгающего мимо подростка. Вон пробежал один — в рваной чуйке, на голове отцовская кепка набекрень. Не он? А вон второй, из-под козырька светлые кудри торчат! Легавый подался вперед, сжав пухлые кулаки в карманах, готовясь коршуном выскочить из засады и скрутить паршивца, как вдруг...

...вдруг замер, пораженный внезапным, оглушительным осознанием собственной непроходимой глупости.

«Кудрявый белобрысый шкет лет двенадцати».

И все! Это были все приметы! Он же в глаза никогда не видел этого паршивого Бяшку! Лица-то он не знал!

Никифор Антипыч обвел ошалелым, злым взглядом серую улицу. Матерь божья... Да тут, в центре Петербурга, таких грязных, кучерявых и светлоголовых оборванцев терлись многие сотни! Под слоем въевшейся уличной сажи, копоти и осенней грязи они все были на одно лицо — одинаково худые, одинаково шмыгающие красными носами и стреляющие глазами по сторонам. Пойди разбери, кто из них с Апрашки, кто из приюта, а кто просто из подворотни вылез! Это было все равно что ловить черную кошку в темной комнате, не зная даже, есть ли она там вообще.

Окоченев окончательно и почувствовав, как от лютой злости на самого себя и холода сводит челюсти, Никифор Антипыч грязно, витиевато выругался сквозь стиснутые зубы и в сердцах смачно сплюнул на мокрую брусчатку.

Сидеть тут дальше не было никакого смысла — только чахотку наживать на потеху местным упырям. Околоточный решительно отлип от стены, покинул стылую подворотню и быстрым шагом, яростно притопывая замерзшими ногами, направился в сторону ближайшего кабака.

Ему жизненно необходимо было залить этот позорный провал кружкой обжигающего чая, а лучше — хорошим штофом водки. Согреть окоченевшее нутро и в тепле хорошенько раскинуть мозгами, как зайти к этим малолетним душегубам с другой стороны. Не мытьем, так катаньем, но свои деньги он с них сдерет.

***

От Старки я двинулся прямиком на Разъезжую. Осенний день уже начал клониться к вечеру, сумерки сгущались, размывая контуры петербургских зданий. Нужный доходный дом я нашел без особого труда. Свернув в сырой, колодцеобразный двор, спустился по вытертым, щербатым каменным ступеням к тяжелой, обитой двери полуподвала.

Постучал. Сначала тихо, потом настойчивее.

За дверью послышались легкие шаги, звякнула щеколда, и створка робко приоткрылась.

Я ожидал увидеть опустившегося, опухшего от сивухи старика, но на меня из полумрака испуганно смотрели огромные темные глаза. Это была миловидная девушка лет семнадцати, настоящая брюнетка с тонкими, изящными чертами лица. Одета она была в простенькое, выцветшее, но безукоризненно чистое и опрятное платье.

— Что вам угодно, сударь? — тихо, словно боясь собственного голоса, спросила она, пугливо рассматривая мою потрепанную персону.

По едва уловимому грассированию и породистому профилю я мгновенно догадался — внучка. Видимо, французская кровь мастера дала о себе знать.

— Добрый вечер, барышня. — Я постарался улыбнуться как можно миролюбивее и снял кепку. — Мне бы хозяина вашего увидеть. Ивана Ермолаевича. У меня к нему деловое поручение от общего знакомого.

Девушка замешкалась, но все же сняла цепочку и впустила меня внутрь. Сама она тут же, словно пугливая мышка, юркнула за цветастую ситцевую занавеску, отделяющую жилую каморку от мастерской.

Я шагнул вперед и осмотрелся. В полуподвале стоял густой, специфический дух. Из глубины помещения, шаркая стоптанными шлепанцами, ко мне вышел сам Иван Ермолаевич Паланто.

Выглядел он колоритно. Невысокий, невероятно худой, в заляпанном пятнами кожаном фартуке поверх несвежей сорочки. Седые волосы стояли на голове всклокоченным венчиком, а на лбу был криво сдвинут черный ювелирный окуляр. Вылитый чокнутый профессор из старых фильмов, только с поправкой на XIX век и жесткий алкоголизм.

— Слушаю-с, молодой человек? — Он слегка покачнулся, ухватившись сухой рукой за край верстака. Глаза его были мутноваты, но смотрели цепко.

— Я от Старки, — не стал я разводить политесы и выдал пароль.

Лицо Паланто мгновенно оживилось, мутная пелена в глазах на секунду рассеялась.

— Ах, Осип! — всплеснул он руками, и в его речи зазвучали вычурные, книжные нотки. — Архинадежный человек-с! Экстраординарный мастер лудильного дела, хоть и сугубо утилитарного толка. Делал я ему некоторые заказы, да и сам иной раз скидываю простую пайку, когда руки... кхм... не в той кондиции. Ну-те-с, молодой человек, извольте артикулировать, чего желаете?

— Есть часы, Иван Ермолаевич. Массивная золотая крышка. А на внутренней стороне — глубокая дарственная гравировка. — Я обрисовал в воздухе круг. — Вензеля, имена. Мне нужно эту надпись свести. Бесследно. Сможете?

Паланто смешно пожевал губами и профессионально нахмурился.

— Категорически заявляю, мон шер ами, что абсолютно бесследно сие действо не пройдет, — выдал он свой вердикт, наставив на меня испачканный в полировочной пасте палец. — Гравировку-с я, разумеется, удалю. Вырежу шабером, отшлифую, заполирую бархоткой и пастой... Но металл уйдет! Понимаете-с? На крышке неминуемо образуется микроскопическая вогнутость. Линза-с, как мы это называем.

Он брезгливо поморщился.

— Профан, уличный скупщик, может, и не заметит. Но если вещь попадет в руки опытного ломбардщика или, не дай бог, оценщика — это будет моветон. Он пальцем проведет и сразу поймет, что клеймо или надпись варварски соскоблили. Цена упадет кратно-с.

Пока француз разглагольствовал, пересыпая речь сложными словечками, я перевел взгляд на его рабочий верстак. Там в специальных тисочках была зажата незаконченная работа — изящная золотая серьга. Паланто, продолжая говорить со мной, машинально, не глядя, взял какой-то тонкий инструмент и потрясающе ловким, легким движением подправил крошечный золотой крапан[1].

Его руки не дрожали. Алкоголик едва мог стоять на ногах, но, когда дело касалось металла, он превращался в бога.

И тут в моей голове громко щелкнула просто-таки гениальная мысль.

Я вспомнил, как на Сенной площади барыги поступают с крадеными пальто и шубами. Они их не просто чистят — они их перешивают, спарывают подкладку, меняют пуговицы и красят так, что старый хозяин пройдет мимо своей вещи и не узнает. В ювелирке, по сути, все то же самое. Так почему бы не изменить лежащие у нас драгоценности до неузнаваемости?

— Иван Ермолаич... — Я прервал его размышления, шагнув ближе к верстаку. — Оставим пока эти часы и линзы. Скажите вот что: у меня остались, скажем так, некоторые ценные вещи. Они мне не нравятся. Можно их, э-э-э, перелицевать?

Француз удивленно вскинул бровь.

— То есть как-с?

— А так. Сменить фасон. Где-то поменять камни — из одного изделия вынуть, в другое вставить. Где-то — переделать оправу на французский манер. Добавить или, наоборот, убрать какие-то детали. Ну, то есть переделать, обновить так, чтобы я сам в упор ее не узнал?

Паланто замер. В его мутных, пропитых глазах вдруг зажегся настоящий профессиональный азарт художника, которому предложили чистый холст.

— О, юноша... — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Да вы мыслите экстраординарно! Это же не просто ремонт, это филигранная задача! Создать новое из старого, вдохнуть иную жизнь в золото... Архисложно, но абсолютно реализуемо-с! Если камни хороши, а металл благороден — я сделаю вам такую красоту, что сам Карл Густавович обзавидуется!

Я понял, что Старка не обманул — этот пьянчуга был именно тем человеком, который поможет нам легализовать многие вещи.

— Договорились. — Я улыбнулся. — Скоро принесу первый материал на пробу.

— Буду ждать, мон шер ами. Непременно-с!

В приподнятом настроении я вышел из полуподвала на сырую улицу. Ветер все так же рвал полы куртки, но внутри меня горел ровный огонь уверенности. Бизнес-модель выстраивалась просто идеально. Оставалось только решить текущие проблемы.

От Разъезжей до нашего Чернышева переулка я долетел как на крыльях. Осенние сумерки уже плотно укутали Петербург, в мутных лужах дрожали желтые отражения редких газовых фонарей, а ледяной ветер с Невы норовил забраться за шиворот. Но я холода почти не замечал. Внутри меня горел ровный, согревающий огонь: план легализации через чокнутого ювелира-француза складывался просто идеально.

Не заходя на чердак, я толкнул тяжелую, обитую дверь приюта, надеясь на кухне перехватить чего горячего, шагнул в тускло освещенный коридор — и едва не сбил с ног человека, метнувшегося ко мне из полумрака.

— Арсений! Слава Создателю... — раздался сдавленный, прерывистый шепот.

Передо мной стоял Владимир Феофилактович.

Он был бледен как полотно, а руки, вцепившиеся в лацканы пиджака, мелко и противно дрожали.

Чуйка мгновенно взвыл об опасности.

— Что стряслось? — Я жестко перехватил его за запястья, заставляя смотреть мне в глаза. — Говорите четко и быстро.

— П-полиция была, — выдохнул директор, затравленно озираясь на пустой коридор, словно тени по углам могли греть уши. — Околоточный надзиратель... Никифор Антипыч его звать. Ворвался ко мне в кабинет, как к себе домой. Злой как черт.

— Что искал?

— Он искал шкета... белобрысого, кудрявого. Спрашивал, где Бяшка. Тьфу ты, прилипло же… Николая. Грозил приют по бревну раскатать, если не выдам его!

Сука.

Я мысленно грязно выругался.

— Вы ему что сказали? — Мой голос стал тихим и холодным.

— С-соврал. — Директор нервно поправил съехавшие очки. — Сказал, что сбежал он давно. А когда они на чердаке зашумели... сказал, что это крысы. Большие крысы. Он побрезговал лезть. Но он караулить будет, Сеня! Я по глазам видел — этот господин так просто не отстанет!

— Вы все сделали правильно, Владимир Феофилактович. Спасибо. — Я ободряюще, крепко сжал его плечо. — Считайте, что вы спасли всех нас. А теперь идите к себе. Ничего не было, вы ничего не знаете.

— А ты куда? — робко спросил он мне вслед.

— Крыс травить, — на ходу бросил я.

[1] Крапан — в ювелирном деле крепление для драгоценного камня.

Глава 2

Главы 2

Я выскочил из теплого коридора на промозглую, темную улицу. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо горсть мелкой мороси. Обогнув здание приюта, я юркнул к черному входу.

Взлетел по стертым деревянным ступеням на самый верх, перемахивая через две за раз, и едва не сорвал с петель хлипкую дверь. В лицо тут же привычно пахнуло спертым воздухом, сухим деревом и нагретой за день жестью крыши.

На чердаке царила полная идиллия. Главный подозреваемый аккуратно, высунув от усердия кончик языка, раскладывал мелкие монетки ровными столбиками на перевернутом ящике.

Услышав грохот, он вздрогнул и торопливо сгреб богатство в ладони, тараща на меня испуганные глаза. Остальные тоже мгновенно подобралась, бросив свои дела. Парни нутром почуяли мое настроение.

— На улицу ни ногой! — с порога жестко припечатал я, тяжело дыша после бега. — Затаиться всем. Легавые землю носом роют, ищут кудрявого блондина. Сюда заявились.

Бяшка побледнел.

— С-сеня, я ж... — пролепетал он, инстинктивно вжимая голову в худые плечи.

— Околоточный только что у Феофилактовича был, приметы твои выкатил. Ирод пузатый сейчас в засаде где-то под окнами сидит, поди, ждет, когда ты высунешься. Или кого другого в засаду поставит.

Парни напряженно наблюдали, как я лихорадочно соображал, меряя шагами чердак. Никаких камер, никаких фотографий в картотеке на каждого сопливого беспризорника.

Так. Будем рассуждать логически. Ищут светленького и кучерявого? Значит, если светленький и кучерявый исчезнет, а вместо него появится жгучий брюнет с прямыми патлами — пройдут мимо и даже не почешутся. Словесный портрет полетит к чертям собачьим!

— Так. — Я резко обернулся к Спице. — Мухой летишь на Апраксин двор! Или в любую лавку поблизости, пока торговцы ставни не закрыли. Покупаешь самую черную краску для волос. Басму какую-нибудь, или чем там бабы красятся! Чтоб дешево, сердито и намертво! Понял?

Тот, осознав всю серьезность момента, только молча кивнул, натянул свою безразмерную кепку по самые уши и бесшумной тенью скользнул за дверь, растворившись на темной лестнице.

Время потянулось как густая смола. Бяшка сидел на ящике ни жив ни мертв, то и дело нервно почесывая свою выдающуюся, смертельно опасную шевелюру. Я продолжал вышагивать по скрипучему полу.

Меньше чем через час дверь снова скрипнула, и внутрь ввалился запыхавшийся, раскрасневшийся от бега Спица. Он торжествующе сунул мне в руки два плотных бумажный кулька, свернутых фунтиками.

Я нетерпеливо развернул серую бумагу. Внутри одной оказался мелкий, подозрительно пахнущий сушеной травой и пылью зелено-серый порошок. В другом кульке — мелко покрошенные зеленоватые листочки.

— Это что за труха? — нахмурился я, недоверчиво принюхиваясь к содержимому. — Она же зеленая.

— Купец клялся и божился — лучшие персидские басма и хна! — преданно глядя мне в глаза, отрапортовал Спица, утирая грязный пот со лба рукавом. — Говорит, знатные барыни только ею и мажутся. Сказал, кипятком развести, намазать густо, подержать подольше — и будет черен как вороново крыло! Две части басмы. Одна — хны. Век, говорит, не отмоется!

— Отлично. — Я решительно засучил рукава куртки и выразительно посмотрел на сжавшегося Бяшку. — Костю позовите, поможет. Химик как-никак.

Минут через десять на чердак, зябко кутаясь в студенческую шинель, поднялся Константин.

— Арсений... что-то стряслось? — нервно спросил он, щурясь и переминаясь с ноги на ногу. — Я там, признаться, конспекты для малышей готовил... К чему такая срочность?

— У нас тут практическая химия. — Я сунул ему под нос развернутый бумажный кулек. — Спица купил краску для волос. Басму и вот еще, эту… как ее… Хну. А она зеленая и воняет прелым сеном. Как эту дрянь развести, чтобы наш Бяшка стал жгучим брюнетом?

Костя недоверчиво заглянул в кулек.

— Басма... — пробормотал он, с интересом разглядывая покупку. — Все совершенно по науке, Арсений! Можешь не сомневаться. Это измельченные листья индигоферы красильной. Размешиваем с хной, и он будет брюнетом. Несите полотенце и кипяток, живо! И холодную воду тоже!

Парни мигом подтащили закопченный чайник с жаровни. Костя высыпал зелено-серый порошок из обоих кульков в помятую жестяную миску, аккуратно плеснул туда кипятка, а затем добавил ледяной воды из ведра, стоящего поблизости. В нос тут же шибануло густым, тяжелым духом закисшей земли и какой-то болотной тины.

Костя вооружился щепкой и принялся быстро, со знанием дела вымешивать дымящуюся кашицу.

— Листья индигоферы, господа, содержат в себе особый гликозид — индикан! — вещал он, увлеченно глядя в миску, словно там рождался философский камень. — При окислении на воздухе и взаимодействии с горячей водой он проходит стадию гидролиза и непременно даст нам стойкий пигмент индиготин! Химия — царица наук!

— Не надо мне этого! — жалобно взвыл Бяшка, с ужасом глядя на зеленую жижу, которая по виду подозрительно напоминала свежую коровью лепешку.

Он попытался дать деру, резво спрыгнув с перевернутого ящика, но не тут-то было. Васян шагнул вперед и намертво пригвоздил трепыхающегося пацана к месту.

— Сиди ловно, Бяфка! — радостно зашмыгал носом Яська, приплясывая рядом. — Класота требует желтв!

— Сиди, кучерявый, — добродушно перевел Васян, вдавливая Бяшку в дерево. — Для твоей же пользы стараемся.

Мы с Костей, не теряя ни секунды, пока хваленый пигмент не остыл, принялись за работу. Прямо горстями начали наляпывать теплую вонючую грязь на светлые кудри, безжалостно втирая ее до самых корней. Бяшка жмурился, смешно морщил нос и отплевывался, когда зеленая жижа стекала ему на лоб, но терпел.

Когда последняя горсть персидского чуда была вмазана в шевелюру, я туго замотал Бяшке голову старой тряпкой, соорудив кривой тюрбан.

— Вот так. Для термоэффекта. Теперь сиди и грейся минут сорок.

Время тянулось мучительно долго. Бяшка начал отчаянно ерзать на своем ящике, жалобно поскуливая и то и дело пытаясь просунуть палец под туго завязанную холстину.

— Сеня, мочи нет! — заныл он, суча ногами по скрипучим доскам. — Чешется так, будто там муравейник развели! Аж до самых мозгов пропекает!

Я сверился с трофейной луковицей часов. Пора.

— Терпи, казак, атаманом будешь. Все, время вышло, — скомандовал я, пряча часы. — Васян, тащи таз и ковш. Смываем нашу алхимию.

Бяшку с готовностью, как барашка на заклание, наклонили над жестяным тазом. Васян щедро, не жалея воды из ведра, окатил его голову. В таз хлынули густые потоки мутной, буро-зеленой жижи, и на чердаке запахло так, словно мы мыли старого болотного водяного. Васян знай себе поливал, а Бяшка отфыркивался и плевался, пока вода, стекающая с его головы, не стала относительно прозрачной.

— Ну, хорош. — Я бросил Бяшке сухую тряпку. — Вытирай. Посмотрим, какой из тебя жгучий брюнет получился.

Бяшка интенсивно растер голову.

Взглянув на голову паренька, я просто охренел. В тусклом свете мне на секунду показалось даже, что у меня начались жесткие галлюцинации.

Над чердаком повисла мертвая тишина.

Первым отреагировал Васян. Он побледнел и начал истово, размашисто креститься, бормоча под нос:

— Свят-свят-свят, чур меня…

Спица и тихо сидевший в углу Кот переглянулись. Их лица исказила дикая судорога, и в следующую секунду оба рухнули на грязный пол, заходясь истерическим, до слез пробивающим ржачем, а следом к ним присоединились Упырь и Шмыга.

Тут я тоже не выдержал. Хрюкнул, согнулся пополам и начал смеяться так, что свело скулы.

На нас затравленно таращился Бяшка, чьи некогда белые кудри приобрели ядреный, токсичный, непередаваемо яркий болотно-зеленый цвет. Радикальный изумруд!

Костя ошарашенно захлопал ресницами. Он шагнул поближе, недоверчиво потрогал пальцем влажную зеленую кудряшку и в полной панике, растерянно забормотал:

— Но как же так? Реакция окисления... Гидролиз индоксила... Почему он зеленый, черт возьми?!

Я хлопнул себя ладонью по лицу, пытаясь унять рвущийся из груди хохот, и сквозь зубы выдал нашему сломленному жизнью и практикой студенту суровую правду:

— Потому, Костя, что мы в бабьих секретах не сечем! Басму эту с хной правильно мешать надо было! Да и еще, наверно, какие-то тонкости есть…

Смех смехом, однако ситуация вышла препаршивая. Нда. Вот уж не думал, что рассказ про Кису Воробьянинова и его знаменитую контрабандную краску имеет реальную основу… Воистину, двенадцать стульев на Лиговке!

По-хорошему, надо было проконсультироваться со знающим человеком. Будет всем нам наука, и мне в том числе — излишняя самоуверенность до добра не доводит.

Бяшка, почуяв неладное, вывернулся из-под руки Васяна и заглянул в тазик, уставившись на свое отражение, и его глаза стали размером с чайные блюдца.

— А-а-а-а! — картинно, на одной высокой ноте завыл он, с ужасом хватаясь за зеленые патлы. — Я ж теперь как кикимора болотная-а-а! Меня ж теперь даже дворовые собаки на Лиговке засмеют!

Тут из-за ящиков вынырнул мелкий Яська, сияя широкой, озорной улыбкой. Он пришел в полный восторг от новой масти товарища.

— Что, зеленая башка? — радостно зашмыгал он носом, тыча в Бяшку грязным пальцем. — На глядку плосишься? Может, тебя в кадушку посадить, будешь у нас вместо лепки ласти, а?

Я только нахмурился. С такой башкой Бяшка привлечет внимание не то что городового, на него вообще каждый дворник в Петербурге будет пальцем показывать.

— Химия — наука тонкая, да, Костя? — саркастично бросил я притихшему студенту, который все еще с глупым видом разглядывал свои перепачканные зеленью пальцы.

Делать было нечего. Красота требовала радикальных жертв.

— Спица, беги в приют тащи ножницы и мыло с ножом.

— Щас, — откликнулся он и тут же понесся к лестнице.

Бяшка же положил голову на колени и всхлипывал.

На чердаке повисло неуютное молчание.

Пятнадцать минут пролетело, и на чердак вернулся Спица, в руках его были ножницы, нож и обмылок.

— Васян. — Мой голос снова стал ледяным и командирским. — Держи нашу кикимору болотную. Снова. И крепко, чтоб не дергался.

Бяшка отчаянно взвизгнул, поняв, к чему идет дело, но Васян уже навалился на него всем своим весом, намертво зажав голову парня.

Я подошел вплотную. Холодно, без единой эмоции на лице я сначала ножницами, крупными кусками состриг всю эту токсичную зеленую поросль, щедро усеяв пол чердака изумрудными кудрями. Затем мазнул по его голове водой и мылом, делая пену, и в дело вступил нож.

Бяшка тихо скулил и жмурился, пока сталь с сухим, шуршащим звуком снимала остатки зеленого позора, оставляя за собой гладкую, бледную кожу.

Костя, все это время топтавшийся рядом, нервно подергивал плечом. Ему было откровенно стыдно за свое химическое фиаско, но мозг естествоиспытателя все равно пытался найти выход.

— Арсений, я... я могу попробовать нейтрализовать остатки пигмента слабым раствором уксусной кислоты! — виновато, но с надеждой предложил студент, глядя на падающие на пол зеленые пряди. — Теоретически, если провести депигментацию...

— Теоретически, Костя, ты нам сейчас своей идеей вообще без скальпа парня оставишь, — отрезал я, хладнокровно и ловко орудуя ножом над ухом вздрагивающего Бяшки. — Уксусом, додумался тоже. Хватит с нас на сегодня твоей высокой науки.

Костя тяжело вздохнул, поднял с пола одну зеленую завитушку, повертел ее в пальцах и расстроенно поник, бормоча что-то про неучтенные свойства индоксила.

Через пять минут все было кончено.

Итог превзошел все ожидания. Бяшка стал абсолютно, идеально лысым и блестящим. Перед нами был типичный ушастый лиговский оборванец с испуганными глазами.

Я обтер нож о тряпку и критически осмотрел результат.

— Вот теперь порядок, — резюмировал я. — Лысых оборванцев, которых вши заели, на Лиговке каждый второй. Затеряешься в толпе на раз–два. Никакой Антипыч тебя теперь в упор не узнает. Волосы не зубы, отрастут.

Тут Яська, не удержавшись, подошел к притихшему Бяшке и звонко шлепнул ладошкой по его сияющей лысине.

— Ой, какой гладенький! — восхищенно выдал мелкий, поглаживая голову товарища. — Сеня, а давай его тляпочкой натилать? Будет у нас вместо зелкала! Я в нем узе свое отлажение визу!

На чердаке снова грохнул смех, и даже убитый горем Бяшка, ощупывая свою голую макушку, наконец-то неуверенно хмыкнул.

Одной проблемой стало меньше.

Ночь, наполненная нервным смехом и запахом персидской басмы, растаяла, уступив место серому, промозглому петербургскому утру.

Едва проснувшись и поеживаясь от прохлады, мы потянулись в приют, на кухню. Своими собственными запасами провизии еще не обзавелась, поэтому столовались пока из общего котла, который сами же и спонсировали.

На кухне уже вовсю хлопотала Даша, гремя чугунками у растопленной печи. Пахло горячей кашей и свежим хлебом.

— Доброе утро, Сеня, — улыбнулась она, утирая лоб краем передника, и тут же осеклась, заметив выглядывающего из-за моей спины абсолютно лысого, сияющего гладкой макушкой Бяшку. Глаза девушки округлились, но вопросов она задавать благоразумно не стала.

Я подошел поближе и, достав из кармана несколько смятых ассигнаций, положил их на краешек чистого стола.

— Держи, Даш. Мяса возьми хорошего, крупы, молока мелким.

— Сеня, — всплеснула руками повариха. — У нас же еще с прошлого раза деньги остались. Пока хватит!

— Бери, пока дают, — отрезал я.

В этот момент со стороны парадного входа хлопнула дверь и раздался знакомый, густой баритон. Доктор Зембицкий.

Оставив Дашу с деньгами, я быстрым шагом направился в лазарет.

Зембицкий, уже скинувший пальто и закатавший рукава белоснежной рубашки, аккуратно снимал бинты с ноги Сивого. Сам здоровяк выглядел не в пример лучше прежнего.

Доктор, внимательно осмотрев заживающую рану, удовлетворенно кивнул самому себе.

— Ну-с, молодой человек, — произнес он, обращаясь к Сивому. — Поздравляю.

Потом отошел к умывальнику, пустил воду из медного краника и принялся тщательно намыливать руки.

— Мои услуги здесь больше не требуются, — сообщил он мне, вытирая ладони жестким вафельным полотенцем. — Гниение остановилось, ткани чистые. Организм молодой, сильный. Неделя, может, две — и все заживет как на собаке. Перевязки теперь сможет делать любой фельдшер или сиделка, сложного там ничего нет. Пока не вставать, поберечься, а через пару дней уже можно аккуратно ходить. Не бегать, не дергать рану, а аккуратно и медленно ходить.

— Спасибо, доктор, — искренне ответил я.

Сивый облегченно выдохнул и откинулся на подушки.

Зембицкий небрежно бросил полотенце на спинку стула. Его лицо вдруг потеряло благодушное врачебное выражение, став жестким и собранным. Он бросил на меня многозначительный, тяжелый взгляд и заметно понизил голос:

— Есть серьезный разговор касательно вашего... другого пациента. Я все выяснил по вашему вопросу, — глухо произнес он. — Свести арестанта в могилу по бумагам дело, в принципе, осуществимое.

Он повернул голову и впился в меня цепким взглядом.

— Но риск. Это будет стоить дорого. Очень дорого. Не меньше двухсот рублей.

Цифра повисла в стылом воздухе. Дорого, чудовищно дорого!

Но не дороже денег.

Молча, с ледяным спокойствием, я сунул руку во внутренний карман. Вытащив купюры, отсчитал пятьдесят рублей.

— Это за беспокойство и хлопоты. Остальное, как дело будет сделано, — ровно произнес я.

Я видел, как шаблон в голове Зембицкого затрещал по швам. Его пальцы машинально сжались на купюрах. Нечасто можно видеть, как оборванец так легко расстается с деньгами.

— В тифозном бараке у меня на примете есть один подходящий безнадежный бродяга, — заговорил Зембицкий, немного придя в себя. — Холерный. Недолго ему осталось, день–два от силы. И рожа у него тоже вся такая… оспенная, рябая. Да и комплекция схожая, исхудал сильно.

Доктор замолчал, а потом продолжил:

— Как только он отдаст богу душу, я перевешу скорбные листы на койках. Бродяга по бумагам станет Рябым. А вашего настоящего Рябого я накачаю лауданумом до полного беспамятства. Пульс упадет, дыхание станет незаметным. После этого его переведут в мертвецкую.

Звучало как идеальный план. Но в таких делах всегда есть «но».

— Но есть загвоздка. В мертвецкой моя власть заканчивается, и никто не сможет помочь. Вывезти живого человека с территории больницы через полицейский кордон я не смогу. Как вы будете вытаскивать его из мертвецкой — решайте сами. И имейте в виду — у вас есть три дня, не больше.

Доктор коротко кивнул мне на прощание, накинул пальто и, захватив саквояж, тяжело ступая, пошел прочь, оставив меня один на один с этой задачей.

Три дня. Полицейский кордон. Мертвецкая.

Глава 3

Глава 3

Задача казалась нерешаемой, но время пошло, и часики тикали.

Покосившись на Сивого он сидел и потирал ногу, вид уже имел здоровый и как мне показался он даже прибавил в весе.

— Поправляйся, брат, — негромко сказал я, подходя к койке. — Копи силы, как доктор велел. Нам твои пудовые кулаки еще ой как пригодятся.

Сивый искренне улыбнулся и благодарно кивнул.

В раздумьях я вышел в коридор.

Первое, что пришло мне в голову – уточнить у Пелагеи, говорила ли она с тем чиновником, что обещал помочь, и сколько он заломил за вызволение ейного хахаля.

У Вари к сожалению спрашивать бесполезно, они давно уж не общаются, а Пелагея и работу могла сменить

Обмозговав тему, я двинулся на кухню, где оставил пацанов. Парни сидели за длинным столом, уплетая горячее. Ложки так и мелькали. Выцепил взглядом Шмыгу - он как раз дожевывал краюху серого хлеба.

— Поди-ка сюда, на два слова, — позвал я.

Пацан тут же вскочил, проглатывая кусок на ходу, и подскочил ко мне.

— Бросай всё. Мухой лети на Гончарную, дом 12, полуподвал. Там должна быть Пелагея, чернявая такая, зуба нет. Глянь - там она или на работе. Если там - пусть меня дождется. Если ее нет - вызнай в соседних комнатах, где она работает нынче.

— Мигом обернусь! — шмыгнул носом пацан.

Пока он носился, я уселся рядом с парнями. Даша тут же поставила передо мой чашку с теплой кашей. В голове крутилась смета Зембицкого. Двести рублей — сумма не малая. Нужно было срочно сравнить ее с другими вариантами. Если тот самый чиновник тюремного ведомства, про которого говорила Пелагея, запросит меньше и даст твердые гарантии, то, возможно, выкупить Рябого через него выйдет куда дешевле и надежнее. Без всяких жмуриков и пряток в мертвецкой. Она говорил о ста рублях, и это было приемлемо.

Шмыга вернулся через час, тяжело дыша.

— Нету ее на фатере, Сень, — выдохнул он, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. — Меня дворник поймал, уши чуть не отодрал. Но я сказал, что до Пелагеи он и отпустил. Сказал, что еще затемно на поденщину ушла. На Фонтанку. Там портомойня плавучая стоит, вот она туда стирать подалась. Копейку сшибать.

— Понял. Молодец. Иди, доедай.

Ближе к полудню я уже спускался по гранитным ступеням набережной Фонтанки. Погода окончательно испортилась.

Плавучая прачечная представляла собой длинный дощатый плот с навесом, намертво пришвартованный к спуску. Это был настоящий адский конвейер. Густой, едкий пар от горячих чанов мешался с ледяным речным воздухом. В нос шибало запахом щелока, мокрой шерсти и речной тины.

Сквозь клубы пара я видел десятки женщин. Сгорбленные, закутанные в драные шали, они стояли на коленях прямо на мокрых досках плота, полоща тяжелое белье в ледяной, обжигающей воде Фонтанки. Звук непрерывного шлепанья мокрой ткани о деревянные вальки и тяжелое, хриплое дыхание сливались в единый, тягучий гул. Рядом громоздились огромные плетеные корзины, доверху набитые сырыми, неподъемными простынями.

Я пошел вдоль края плота, вглядываясь в измученные лица.

Пелагею я узнал не сразу. Она осунулась еще сильнее, кожа приобрела землистый оттенок. Смуглые, посиневшие от холода руки с вздувшимися венами яростно выкручивали какую-то тяжелую мужскую рубаху. Черные волосы выбились из-под платка и мокрыми прядями прилипли к лицу.

— Пелагея! — окликнул я, перекрывая шум ветра и плеск воды.

Она вздрогнула, выронила рубаху в корзину и обернулась. Когда она увидела меня, в ее тусклых, угольно-черных глазах мгновенно вспыхнул такой яркий, отчаянный огонек надежды, что мне на секунду стало не по себе. Она вытерла мокрые руки о передник и, тяжело ступая по скользким доскам, бросилась ко мне.

Мы отошли чуть в сторону от спуска, спрятавшись от ветра за гранитной тумбой. Пелагея дрожала — то ли от ледяной воды, то ли от нервного напряжения.

— Сенька... Родненький, — выдохнула она, заглядывая мне в глаза. В провале ее улыбки зияла знакомая щербина. — Пришел все-таки...

Я посмотрел на ее посиневшие губы и перешел сразу к сути.

— Ты ходила к чинуше, сколько это будет стоить? И как именно он поможет?

При упоминании чиновника лицо Пелагеи вдруг странно дрогнуло. Огонек надежды в глазах погас, сменившись тоскливой, затравленной безнадегой. Она опустила взгляд на свои красные, стертые до крови костяшки пальцев и как-то грустно, виновато кивнула.

— И узнавала... и даже задаток дала, — тихо, почти шепотом призналась она.

Услышав это, я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Задаток? Зачем? Пелагея, я же русским языком просил: просто узнать цену! Выяснить, как он все провернет! Какого черта ты полезла с деньгами?

Она вскинула голову. В ее глазах блеснули злые, отчаянные слезы.

— А что мне было делать, Сенька?! — с надрывом, защищаясь, бросила она. — От тебя вестей не было! День проходит, другой... Я ж извелась вся! Думала, забыл ты про нас или бросил! Пошла я на встречу с этим... тлей канцелярской. А он мне прямо в лоб: дело срочное, говорит, горит! Твой миленок вот-вот на этап пойдет.

Пелагея судорожно сглотнула, кутаясь в мокрую шаль.

— Сказал, надо пятьдесят рублей прямо сейчас. Срочно, то есть. И тогда он сегодня же устроит перевод Гришки из лазарета на кухню! Сказал, потом поздно будет. А с кухни, говорит, уже легко его выкупить вчистую. Я свои двадцать пять рублев отдала... И серьги... Серьги золотые, что ты подарил, тоже ему всучила. Он клялся, что вечером Гришка уже на кухне будет...

Она вдруг закрыла лицо руками и затряслась в беззвучном плаче.

— Только с тех пор о нем ни слуху, ни духу, Сенька! Вчера к управлению бегала, так меня городовые взашей прогнали. Видно, обманул он меня, Сеня. Обчистил до нитки, пользуясь горем бабьим...

Слушал я её сбивчивый, жалкий лепет, и внутри всё переворачивалось от холодной, циничной злости. Классика. Чистая, хрестоматийная классика развода.

Когда тебе говорят: Надо срочно, прямо сейчас, завтра будет уже поздно — это верный признак того, что тебя стригут, как овцу. Лоха нужно держать в панике, чтобы он не успел опомниться, включить голову или навести справки.

Да и если хоть на секунду пораскинуть мозгами: какая, к дьяволу, кухня?! Рябой с распоротым животом лежит в лазарете, он дышал то через раз, не то что картошку чистить или тяжелые котлы таскать! Но Пелагея мозги не включала. Она просто баба, обезумевшая от страха за своего мужика, готовая схватиться за любую, самую гнилую соломинку.

Досадливо поморщившись, я подавил в себе желание высказать ей всё, что думаю о её умственных способностях. Сейчас от этих нравоучений не было никакого толку.

— Тихо, — я жестко взял её за худые, трясущиеся плечи и слегка встряхнул. — Слёзы утри. С этой канцелярской гнидой мы потом разберемся. Я ему твои серьги поперек горла вставлю. А сейчас слушай меня и запоминай каждое слово.

Пелагея судорожно всхлипнула, но затихла, преданно глядя мне в глаза.

— Врач в больнице, тот самый, что Гришку с того света достал, дал нам три дня. Максимум. Потом Рябого выпишут по бумагам, переведут в пересыльную тюрьму, а оттуда — этап. И всё, поминай как звали. Значит, вытаскивать его будем сами, прямо из Александровской.

Она испуганно захлопала мокрыми ресницами:

— Сами? Да как же...

— Это уже моя забота, — отрезал я. — Твоя задача другая. Ты в своем прачечном деле всех знаешь. Слухи, подряды, кто кому стирает — всё на виду. Немедленно бросай свои корыта на Фонтанке и землю носом рой, но найди ту прачечную, у которой сейчас казенный подряд на стирку белья из Александровской больницы. Тифозного, холерного, окровавленного — любого.

Пелагея испуганно кивала, глядя на меня круглыми глазами.

— Как найдешь — лезешь туда. Хоть полы бесплатно мыть нанимайся, хоть хозяйке в ноги падай, хоть приплачивай. Мне плевать как, но ты должна стать там своей. А потом находишь тех, кто ездит на телеге за грязным бельем в больничный двор. И покупаешь с потрохами. Чтобы в нужный день возница или кто там ездит заболел, запил или ослеп, и поеду я.

Сунув руку за пазуху, я достал свой запас. Отсчитал две плотные, хрустящие бумажки по двадцать пять рублей и вложил в её мокрые, покрасневшие от ледяной воды руки.

— Вот тебе. Сделай всё, что нужно. Но через два или три дня мы с тобой должны въехать в ворота Александровской больницы за грязным бельем. Поняла?

Она посмотрела на деньги, потом на меня. Вся её былая жалкая покорность мгновенно исчезла. Пальцы с обломанными ногтями мертвой хваткой впились в купюры. Ради своего она сейчас была готова зубами глотки перегрызть.

— Поняла, Сенька, — голос её перестал дрожать, налившись глухой, отчаянной сталью. — Найду. Из-под земли достану.

— Как всё устроишь. — Беги в приют князя Шаховского, спросишь Ипатича, дворника. Ему на словах передашь, что всё готово и что бы он мне передал.

— Сделаю. Всё сделаю в лучшем виде, — Пелагея суетливо спрятала деньги на груди. Глаза её уже лихорадочно бегали, в уме она явно перебирала знакомых товарок и хозяек прачечных дворов.

Я кивнул и быстро зашагал прочь по гранитной набережной, оставляя позади клубы едкого пара и непрерывное шлепанье мокрого белья. Дело сдвинулось с мертвой точки. Теперь всё зависело от того, насколько крепко Пелагея вцепится в свой шанс.

От свинцовых вод Фонтанки до нашего Чернышева переулка я добрался быстрым шагом.

Найти прачечную и подменить возницу — это только половина дела. Главная проблема — транспорт. Заявимся в Александровскую больницу за тифозным бельем на нашей раздолбанной телеге будет не смешно. Транспорт должен выглядеть солидно, казенно и иметь закрытый кузов, чтобы надежно спрятать лишний груз.

Взлетев по черной лестнице на чердак, я с порога бросил:

— Васян! Шмыга! Бросайте всё, есть срочная работа.

Парни тут же оторвались от своих дел и подошли ближе.

— Значит так, орлы. Слушай мою команду! Берете телегу, дуете на Апраксин двор. Покупаете толстую, самую прочную парусину. Аршин тридцать, не меньше. Цвет — серый, грязно-зеленый или коричневый, чтобы в глаза не бросалась и немаркая была. Дальше: берете моток хорошей, суровой веревки, десятка два медных колец-люверсов, гвоздей разного калибра и два десятка крепких деревянных реек и досок.

Шмыга, загибая грязные пальцы, быстро закивал. Васян сосредоточенно нахмурил брови.

— И вот еще что, — добавил я. — Купите краски. Темно-коричневой или черной, и кисть. Наша телега сейчас выглядит как кусок дерьма, а должна — как серьезный больничный экипаж.

Васян виновато пожал плечами. Я строго посмотрел на обоих.

— На рынке до копейки не торговаться, но и деньгами не сорить. Купили, загрузили на горб или извозчика наняли, и бегом сюда. Всё усекли?

— Сделаем в лучшем виде, Сеня, — басом отозвался Васян.

— Одна нога здесь, другая там! — поддакнул Шмыга и первым юркнул вниз.

Пока парни бегали на рынок, я тоже не сидел сложа руки. Спустился на первый этаж, бесшумно скользнул в лазарет и позаимствовал из шкафа здоровенный кусок плотной медицинской клеенки.

Парни обернулись быстро, и вскоре в сарае, закипела работа

Васян, оставшись в одной рубахе, несмотря на осенний холод, с любовью и знанием дела колдовал над повозкой.

Телега на глазах преображалась. Здоровяк ловко, с натужным кряканьем гнул деревянные рейки в ровные дуги, а Шмыга фиксировал гвоздями и поперечинами.

Вскоре над плоским кузовом вырос прочный, надежный каркас. Телега постепенно приобретала очертания глухого, солидного фургона, какие обычно использовали для перевозки казенного имущества.

— На совесть сбито, — удовлетворенно кивнул я. — На петербургских кочках не развалится. Красьте борта, парни. Густо красьте, чтоб старое дерево не проглядывало и затрапезный вид ушел.

Пока Васян со Шмыгой, вооружившись кистями, щедро малевали борта, я развернул прямо на сене желтоватую медицинскую клеенку, взятую из лазарета.

План планом, но здравый смысл никто не отменял. Зембицкий накачает Рябого лауданумом. Мы загрузим его в телегу. Но фургон-то будет доверху набит не розами, а грязным, вонючим больничным бельем, снятым с тифозных и холерных больных! Если мы бросим мужика туда, он может подхватить заразу. Да и нам потом от телеги избавляться придется. Попытаться отмыть тем же керосином, но лучше будет сжечь.

Достав нож, начал уверенно кроить плотную ткань. Из этой клеенки мне предстояло соорудить спальный мешок. Эдакий чистый кокон. Рябого мы засунем в него с головой, оставив лишь небольшое отверстие для дыхания, и только потом завалим заразными, засранными простынями.

Вырезав ровный прямоугольник нужного размера, критически его осмотрел его. Забрав у парней тяжеленный, рулон суровой парусины, прихватил свою выкройку из клеенки и направился к Варе.

Толкнул дверь учебного класса плечом и с глухим стуком сбросил свою ношу на свободный закройный стол.

— Варя, отрывайся от ситцев. Есть срочный заказ, — с порога объявил я.

Она убрала ногу с педали, удивленно смахнула со лба непослушную светлую прядь и подошла к столу. Осторожно, кончиками пальцев потрогала грубую парусину и брезгливо поморщилась.

— Господи, Сеня, что это за дерюга? — она перевела взгляд на желтоватую клеенку. — И зачем столько?

— Из клеенки нужно сшить глухой мешок, швы двойные. А вот из этого, — я хлопнул ладонью по парусине, — мне нужен чехол на телегу. По моим меркам. Срочно, Варь. К обеду - край.

Оглянувшись, заметил на столе карандаш, и быстро набросал на клочке бумаги схему.

— Главное условие: сзади должны быть плотные запашные ворота. Внахлест, чтобы ни одна щель не светилась и внутрь нельзя было заглянуть. И по краям пришей петли для завязок, мы их через медные кольца пропустим и наглухо затянем.

Варя смотрела на чертеж, и ее глаза медленно расширялись. Она была девушкой неглупой, и такие специфические конструкции вызывали у нее вполне определенные мысли.

— Сеня... — ее голос дрогнул, она с тревогой заглянула мне в глаза. — Зачем вам глухой мешок на телегу? Вы что там прятать собрались?

Эх, Варя, Варя. Все бы тебе знать!

— Взяли подряд на перевозку мануфактуры, — даже глазом не моргнув, спокойно и убедительно соврал я. — Товар дорогой, тонкий. Осень на дворе, питерская слякоть — если дождь намочит или грязь из-под копыт полетит, век не расплатимся. Да и лихие люди на улицах не дремлют, сам знаешь. Чужой глаз нам ни к чему. Сделаешь, Варюша?

Она еще несколько секунд сверлила меня недоверчивым взглядом. Затем, тяжело вздохнув, Варя подошла к столу, достала толстую иглу, надела на палец медный наперсток и отмотала длинную суровую нитку. Машинка такую толстую, дубовую парусину не взяла бы, так что шить предстояло вручную.

— Сделаю, Сеня, — тихо ответила она. — Куда ж я денусь. Воспитанниц попрошу помочь. Успеем.

— Спасибо, — я с благодарностью сжал ее плечо и развернулся, чтобы уйти и не мешать.

— Постой, — вдруг окликнула Варя.

Она отложила иглу, подошла к старому шкафу в углу комнаты и распахнула дверцы.

— Раз уж зашел... Примерь.

В ее руках было добротное, тяжелое осеннее пальто из качественного темного сукна. Мое пальто! Я сбросил свою затертую куртку и просунул руки в рукава. Ткань легла по плечам идеально, словно влитая. Теплое, длинное, с хорошим воротником и глубокими карманами. Так же суконные брюки и жилетку.

Переодевшись, я подошел к небольшому зеркалу и невольно улыбнулся. Оттуда на меня смотрел не оборванец с Лиговки, а вполне приличный молодой человек. То ли приказчик из богатой лавки, то ли студент из зажиточных.

— Ребятам тоже почти всё дошила, — с легкой гордостью добавила Варя, наблюдая за моей реакцией. — Завтра-послезавтра смогут переодеться.

— Варюша, ты просто золото, — искренне сказал я, поправляя лацканы.

Я уже собирался поблагодарить ее еще раз и откланяться, но Варя вдруг нахмурилась. Лицо ее стало строгим. Она снова потянулась к полке шкафа и достала оттуда конструкцию из плотной, отлично выделанной коричневой кожи и ремешков.

— Вот. Ты это просил? — голос ее стал сухим и напряженным.

Она протянула мне настоящую, сшитую по всем правилам подмышечную кобуру.

Взяв ее в руки, провел пальцем по ровным, идеальным строчкам, проверил упругость кожи. Сделано на совесть.

— Да. То, что нужно. Спасибо огромное, Варь, — я кивнул, сразу же примеряя обновку, под новое пальто. Ремешки легли на плечи, плотно зафиксировав кожаный карман под левой рукой.

Варя отвернулась к столу, делая вид, что перебирает нитки.

Таскать револьвер в кармане — верный способ зацепиться мушкой за подкладку в самый критический момент или выронить его при беге. Кобура — это совсем другое дело. Удобно, незаметно, и вытащить можно засекунду.

— Считай, я твой должник, Варюша, — бросил я напоследок, плотнее запахивая новое пальто, под которым теперь скрывалась убойная сила. — Завтра заберу чехол.

Она лишь молча кивнула, уже вонзая толстую иглу в жесткую, неподатливую парусину.

***

На следуюдий день я поднял парней ни свет ни заря. Едва серый петербургский рассвет заглянул в окна приюта, все уже были на ногах. Первым делом я выцепил Спицу, Кота и Упыря. Троица после сытного завтрака выглядела бодрой и готовой к подвигам.

— Значит так, бойцы, — я оглядел их цепким взглядом. — Выдвигаетесь на разведку. Дуйте к лавке Амалии Готлибовны. Но близко не соваться! Смотреть в оба. Кто заходит, кто выходит, не трутся ли рядом городовые или особо глазастые. И главное — работает ли вообще немка после наших визитов.

Пацаны кивнули, и даже Кот ничего не стал бурчать.

А я направился к Варе, узнать как у нее дела. И как выяснилось, за ночь она с воспитанницами совершила настоящий трудовой подвиг. Когда я вошел, Варя, уставшая, с тенями под глазами, сидела на стуле. Рядом лежал здоровенный чехол на телегу и спальный мешок для Рябого.

— Готово, Сеня, — она слабо улыбнулась.

— Варюша, ты просто чудо, — искренне сказал я.

Она порозовела от похвалы и зевнула, потянувшись.

Отправив её отсыпаться, оставив чехол и мешок пока в учебном классе, а сам вернулся на чердак.

Там царило уныние. Бяшка, обритый наголо, сидел на ящике и тоскливо полировал ладонью свою сияющую макушку, напоминая грустный бильярдный шар. Ему явно не давала покоя утраченная шевелюра, а главное - он маялся от безделья.

— Харэ лысину полировать, дырку протрешь, — бодро скомандовал я, заходя внутрь. — Ну-ка, развесили уши! Пора пускать вашу энергию в мирное, коммерческое русло. Запускаем дело одно.

Бяшка удивленно вскинул брови:

— Чего запускаем?

— Гальванику, мать её. Дуй к Косте - пусть тебе объяснит, что это такое, и что для этого надо. У нас есть свинец, цинк. Разместиться можно в подвале вот там и начните готовится. Приберитесь, а потом скажите, что еще надо.

— Попробую, — без особого энтузиазма буркнул Бяшка и поперся в приют к Косте.

В общем - навел шухеру, а сам же улегся на матрас, начал обдумывать сложившуюся ситуацию, что можно сделать и что делать, собственно не стоит. Гальванику давно уже надо запустить, а то разговоров о ней с лета полным-полно, а дело не идет.

А вот Амалия и витрины… Тут дело тонкое. Но тоже нужное.

Скрипнула чердачная лестница. В приоткрытый люк потянуло сырым уличным воздухом, и внутрь один за другим просочились Спица, Кот и Упырь.

Вид у пацанов был продрогший и откровенно кислый. Они стянули мокрые кепки, отряхиваясь от петербургской мороси.

— Ну что там? — спросил я. — Как обстановка? Что немка? Закрылась от греха подальше?

Кот подошел поближе, шмыгнул носом и с досадой плюхнулся на доски.

— Не выгорело дело, Сеня, — грустно выдохнул он, разводя руками. — Зря мы надеялись.

— В смысле? — нахмурился я. — Работает?

— Еще как работает! — возмущенно встрял Спица.

Кот перехватил инициативу, торопливо докладывая детали:

— Она, Пришлый, времени зря не теряла. Плотников наняла и вставила новые витрины. И не просто стекло, а переплет частый забабахала! Ячейки совсем мелкие, рамы толстые, и стекло в них глухое, толстенное.

Упырь согласно закивал из-за его плеча:

— Ага. Мы прикинули - если из рогатки и высадишь одно мелкое окошко — так она его за пятак новое вставит, ей убытка на копейку.

Я задумчиво потер подбородок, переваривая информацию

— Понятно, — медленно кивнул я. — Значит, преподадим наглядный урок. Чтобы усвоили все! Сожжём ей лавку.

Парни озадаченно смолкли. Все понимали - чтобы сжечь лавку на Невском дотла, да так, чтобы не потушили, обычной спички не хватит.

Память тут же услужливо подкинула недавний инцидент на кладбище: разбитая выстрелом керосиновая лампа, мгновенно вспыхнувший огонь, который растекался лужей, и водой такое было не залить. Мне нужна была именно такая, липкая и яростная огненная лужа. Только в удобной таре.

Приняв решение, я вытащил из кармана несколько ассигнаций и всучил их Коту, растерянно хлопавшему глазами.

— Кот, слушай сюда. Дуй в аптекарский магазин и в москательную лавку. Мне нужен керосин и аптечный бензин. Надо много. Прямо очень много, бери в жестянках или бидонах. Если какой-нибудь приказчик начнет нос совать, зачем тебе столько делай жалобное лицо и говори, что для приюта. Мол, велели старую кожу, обувку и сбрую чистить. Понял?

Кот кивнул с непониманием и сжал деньги в кулаке.

— Упырь, Спица! — я перевел тяжелый взгляд на остальных. — На вас - стекло. Чешете по ближайшим кабакам, питейным заведениям и задним дворам. Мне нужна пустая тара. Только огромные бадьи и ведра не тащите. Ищите штоф, полуштоф, сороковку, ну или обычную винную бутылку. Главное условие — чтобы стекло удобно ложилось в ладонь.

Парни переглянулись. Похоже, они начинали догадываться, что за дьявольскую штуку я задумал собрать.

— И вот еще что, — бросил я им вдогонку. — По пути выцепите уличного лоточника. Скупите у него побольше дешевых фосфорных спичек. Самых вонючих. И обязательно с коробками берите, коробков двадцать-тридцать, чтоб с запасом. Всё бегом!

Парни горохом посыпались вниз по скрипучей чердачной лестнице, торопясь исполнить приказ, я же остался на чердаке один, слушая шум дождя по крыше и прокручивая в голове идеальные пропорции своей будущей зажигательной смеси.

Ждать пришлось недолго. Меньше чем через час снизу раздался тяжелый топот и приглушенное звяканье.

Первым на чердак ввалился запыхавшийся Кот, волоча в обеих руках тяжелые жестяные бидоны. От него за версту разило резким бензиновым духом. Следом, кряхтя под тяжестью холщового мешка, из которого доносился характерный стеклянный перезвон, поднялись Спица с Упырем. Тот гордо вытащил из кармана кулек, доверху набитый коробками дешевых фосфорных спичек.

— Добыли, Сеня, — выдохнул Кот, ставя бидоны на доски. — Как заказывал. Чуть пупок не надорвал, пока тащил. А уж воняет….

— Молодцы, — я одобрительно кивнул, оценив покупки. — А теперь берите всё это добро и тащите на задний двор приюта. К сараю.

Через пять минут мы обосновались в сарае. Морось прекратилась, но холодный ветер всё еще гулял по подворотням.

Поставил бидоны на перевернутую колоду, вытащил из мешка Спицы пустой зелено-мутный полуштоф из-под казенной водки и закатал рукава рубахи. Парни сгрудились вокруг, вытягивая шеи.

— Смотрите внимательно и запоминайте, — негромко произнес я, открывая жестянку с аптечным бензином. В нос тут же шибанул едкий, летучий запах. — Сейчас я вам покажу фокус, от которого у любого околоточного волосы на заднице поседеют.

С этими словами я аккуратно влил в стеклянное горлышко бензин, заполнив бутылку примерно на треть.

— Это бензин, — пояснил я, ловя завороженные взгляды пацанов. — Он нужен для вспышки.

Следом я открыл второй бидон и долил в полуштоф керосин.

— А это керосин. Он загорится не так быстро, зато горит долго и жарко. Смешиваем их - и выйдет очень опасная хрень. Загорится - просто так не потушишь.

Взяв подходящий чопик, я обернул его парой слоев ветоши и с силой, вкручивающим движением вогнал ее в горлышко, забив так плотно, чтобы жидкость не сочилась. Это было правило, написанное кровью многих поколений уличных бойцов: если прольешь горючее на руки перед броском, - сгоришь сам.

Затем оторвал от старой холщовой тряпки длинную узкую полосу. Щедро вымочил её в керосине и туго обмотал вокруг горлышка под самой пробкой. Вытащил из кулька Упыря десяток спичек, сложил их ровным пучком, головка к головке, приложил к пропитанной тряпке и намертво примотал суровой ниткой.

Получившийся снаряд выглядел неказисто, но я-то знал, какая разрушительная сила таится в этой конструкции.

Наконец, я поднял готовый коктейль за горлышко, демонстрируя его своей ударной группе.

— Дело опасное, но простое до безобразия, парни. Берешь бутылку в рабочую руку. В левой держишь спичечный коробок. Чиркаешь шершавой стороной прямо по этому пучку. Фосфор тут же вспыхивает, от него моментально загорается тряпка. И сразу, со всей дури, швыряешь этот гостинец.

Парни насупились. Обведя взглядом их притихшие лица, я продолжил:

— Как только стекло бьется, жижа разлетается в стороны и вспыхивает от горящей тряпки. Потушить эту дрянь водой — дохлый номер, она будет гореть прямо поверх лужи. Только песком засыпать, но пока барыги сообразят, что к чему, от их товара останутся только угли. Вопросы есть?

— Жуткая штука, Пришлый... — сглотнув, пробормотал Спица, не отрывая взгляда от бутылки. — А если она в руке рванет?

— Если клювом щелкать не будешь, не рванет, — жестко отрезал я.

— Сеня, — прищурился Кот. А если бутылка не разобьется? Просто звякнет, отскочит на тротуар и там сгорит. Внутрь-то огонь не попадет.

Вопрос был абсолютно резонный.

— Верно мыслишь. Поэтому работаем парами. Применим тактику двойного удара. Первый берет камень. Размахивается от плеча, и садит камнем прямо по центру витрины. Бьет стекло в крошку. И ровно в эту же секунду, след в след, не давая никому опомниться, второй швыряет горящую бутылку прямо в образовавшуюся дыру. Она, само собой, разобьется уже внутри помещения.

Парни сурово закивали, переваривая механику атаки. В их глазах загорелся хищный азарт.

— Раз всё готово, тянуть не будем, — жестко подытожил я. — Сегодня Амалии и пустим красного петуха. Атакуем только одну точку. Самую козырную, самую богатую её лавку на Невском. Нам нужен максимальный шок, чтобы дошло до всех, это не шутки.

Я обвел стаю тяжелым взглядом, убеждаясь, что каждый понимает меру риска.

— Отход — мгновенный. Никаких остановок поглазеть на пожар. Разбили, кинули — и сразу врассыпную. Уходим только через проходные дворы и подворотни.

Закончив инструктаж, мы вернулись на чердак. И переоделись в откровенное рванье. Пусть легавые потом сбиваются с ног, выискивая по притонам оборванцев.

Надвинув картузы по самые брови, мы приготовили темные платки — натянуть на лица прямо перед броском, чтобы не засветить физиономии.

Бережно спрятав бутылки с горючим под полами курток, мы гуськом спустились по черной лестнице.

Нас ждал Невский проспект и немка Амалия.

Глава 4

Глава 4

Мы шли в сторону Невского проспекта, а на Петербург уже начали опускаться густые, чернильные сумерки. Ветер заметно похолодел, пробирая сквозь вонючее рванье, в которое мы снова облачились ради маскировки. Под ногами чавкала грязная слякоть пополам с первым робким снегом вперемешку с пожухлой, ржавой листвой, которую дворники еще не успели смести с тротуаров. Поздняя осень брала свое, превращая город в промозглую, серую декорацию.

На перекрестках уже вовсю шипели рожки газовых фонарей. Мимо нас со звоном колокольчиков и тяжелым стуком копыт прогромыхала вечерняя конка, битком набитая уставшим за день людом. Из приоткрытых дверей многочисленных кабаков и трактиров вырывался желтый свет, густой запах жареного мяса и гул пьяных голосов.

Жизнь здесь била ключом. Навстречу нам попадались спешащие домой мастеровые с котомками, стайки смеющихся модисток, а иногда и господа в дорогих бобровых воротниках, брезгливо обходящие лужи.

Мы старались не отсвечивать, двигаясь тенями вдоль стен. Я шел налегке, чуть впереди, цепким взглядом сканируя улицу. Пацаны сутулились больше обычного. Васян, Кот, Упырь, Спица и Шмыга.

Я жестом велел им свернуть в узкий, темный проходной двор, уводящий в глубь квартала. Нам нужно было срезать путь и окончательно подготовиться, перед тем как вынырнуть на сверкающий огнями Невский проспект, к главной лавке Амалии.

В проходном дворе было тихо и сыро. Я остановился, дожидаясь, пока пацаны подтянутся, и рефлекторно провел рукой по груди. Под жилеткой, в новенькой кобуре, тяжело покоился револьвер. В правом кармане куртки лежал стилет.

— Сеня... — Голос Шмыги предательски дрогнул. — А может, ну его? Пожар — дело страшное...

— Спужался? — нахмурился Васян, нависая над ним.

— Да не, я че, я ниче... — Шмыга шмыгнул носом, озираясь. — Просто я помню, как на Песках бараки зимой горели. Ночью занялось. Люди голышом на мороз выскакивали, кто в чем спал. Бабы выли... И вот стоишь и думаешь: то ли в огне сгореть, то ли в сугробе голым насмерть замерзнуть. Страшно это, Сеня.

Упырь, хмуро поддакнул из темноты:

— Прав он. Бывало, целые улицы выгорали. Огонь — он дурной, никого не жалеет.

В подворотне повисла тяжелая пауза. Пацаны мялись.

— А как по-другому, Шмыга? — Я заговорил негромко, но так, чтобы каждое слово вбивалось как гвоздь. — Убивать ее пойти? Так мы не мясники и не душегубы. Она хоть и гнилая, а смерти не заслужила. А вот урока — еще как.

Я шагнул ближе, обводя их напряженные лица взглядом.

— Думаете, я хочу людей заживо сжечь? Нет. У Амалии лавка каменная. Склады с добром сверху да в подвале. Никто там не спит, люди не пострадают. Сгорит только ее товар и ее спесь.

Сделал паузу, позволяя словам осесть, а затем ударил по самому больному:

— Или вы думаете, она хоть раз кого-то пожалела? Спица! А ну, подними голову!

Пацан вздрогнул. В тусклом свете уличного фонаря жутко блеснул багровый, стянутый шрам на его щеке. След от раскаленного утюга. Щедрый подарок от немки. Спица рефлекторно потянулся рукой к изуродованному лицу, словно фантомная боль снова обожгла кожу.

— Она жалела, когда тебе в лицо раскаленным железом тыкала? — жестко, безжалостно спросил я. — Или когда выгнала, мол, пугаешь людей? Кота на мостовую вышвыривала со смехом! Нет. Для таких, как она, мы грязь под ногтями. Хуже животных!

Кот злобно скрипнул зубами, Спица исподлобья кивнул, опуская руку от обожженной щеки. Сомнения начали испаряться, сменяясь праведной, холодной яростью.

— Это акт устрашения, парни. Показательная порка, — добил я их сомнения главным аргументом. — Барыги должны увидеть: с нами шутки плохи. Пусть смотрят на угли и мотают на ус. До них должно дойти: легче заплатить нам малую долю и спать спокойно, чем потом пепел по ветру пускать. Фараоны им убытки не возместят, полиция товар из углей не достанет.

— И то верно, — басом выдохнул Васян. — Пусть знают наших.

— Вот именно, — я удовлетворенно кивнул. Боевой дух был восстановлен, лишний мандраж ушел. — А теперь, остудили головы. Переходим к делу.

Я посмотрел на Кота, в глазах которого снова заплясал привычный уличный азарт, и негромко спросил:

— Кот. Вот разбили мы витрину. Швырнули гостинец. Полыхнуло так, что на соседней улице светло стало. Твои действия?

Кот непонимающе моргнул, словно я спросил очевидную глупость.

— А че тут думать? Ноги в руки — и ходу! — Он лихо сплюнул в темноту. — Дадим деру дворами, хрен они нас догонят.

Я едва заметно покачал головой.

— Запомните первое правило. — Мой голос прозвучал тихо. — Бросить бутылку — это десятая часть дела. Любой дурак может кинуть и побежать. А вот как уйти так, чтобы потом спокойно спать, а не гнить на каторге. Это уже иное.

Шагнул ближе, нависая над парнями.

— Невский — это не Лиговка и не Пески. Тут легавых что блох. И одно дело стекла побить, а дать прикурить — совсем иное. Если рвануть вслепую, куда глаза глядят, вы через сто шагов сами прыгнете в объятия городовому. Плохо мы знаем эти места, чтобы легко уйти.

Я присел на корточки прямо в сырую грязь, достал из кармана стилет и острием быстро начертил на земле грубую схему. Парни тут же склонились надо мной, вглядываясь в линии.

— Никогда не суйтесь в дело, если точно не знаете, как будете выходить, — жестко чеканил я истину, которая спасает шкуры. — Мы не бежим толпой. Разбили, кинули. Отход строго в арку доходного дома, она должна быть сквозная.

Ткнул лезвием ножа в начерченный крест.

— У вас всегда, слышите, всегда должен быть запасной план. Если из арки навстречу вывернет патруль или ворота окажутся заперты — что делаем? Мечемся как крысы? Нет. Запасной маршрут должен быть.

Я поднялся, стряхнул грязь с лезвия и убрал нож в карман.

— Думать надо на три шага вперед, парни. Иначе сожрут. Усекли?

— Усекли, Пришлый... — серьезно, уже без всякой уличной лихости ответил Кот. Взгляд у пацанов стал совсем другим — собранным, колючим, по-взрослому цепким.

— Есть такая игра, братва. Шахматы называется, — негромко произнес я, глядя на их перепачканные, напряженные лица. — Игра королей и полководцев.

Пацаны недоуменно переглянулись, явно не понимая, к чему я клоню за пять минут до поджога.

— Так вот, она как раз и учит шевелить мозгами, — пояснил я. — Учит видеть всю доску целиком, беречь свои фигуры и всегда держать в уме запасной ход на случай, если все полетит к чертям. Обязательно выстрогаем доску, и я вас научу. Голова вам дана не только для того, чтобы картуз носить и есть в нее.

Я сделал небольшую паузу, давая им переварить сказанное, и добавил:

— Гладко было на земле ножом чертить. — И кивнул на затоптанную схему в грязи. — Но мы не ударим по лавке Амалии, пока своими собственными ногами не пройдем наш маршрут отхода.

Мы двинулись параллельно Невскому, крадучись по его мрачной, непарадной изнанке. Контраст поражал: в ста шагах от нас ревел, сверкал тысячами огней и звенел колокольчиками конок главный проспект империи, а здесь, в сырых проулках, царила глухая, первобытная тьма, разбавленная лишь редкими желтыми пятнами из чужих окон.

Шли тихо, методично прощупывая подворотни. Искали тот самый идеальный проход — такой, чтобы безопасно и быстро прошмыгнуть с ярко освещенного проспекта прямо в запутанный лабиринт петербургских трущоб, где нас сам черт не сыщет.

И я оказался прав. Первая же арка, на которую я рассчитывал, оказалась глухим тупиком-колодцем. Возле второй топтался здоровенный дворник в белом фартуке, лениво покуривая самокрутку.

Наконец, мы нашли то, что искали.

Широкая, темная арка старого доходного дома, зияющая черной пастью совсем недалеко от лавки Амалии Готлибовны. Мы нырнули в нее. Маршрут казался идеальным: ни одного фонаря, глубокая спасительная тень, узкий и извилистый проход, который ломал линию обзора. Если легавые сунутся следом, в этой кишке они нас даже с собаками не сразу увидят.

Мы быстро и бесшумно зашагали по скользкой брусчатке двора, предвкушая отличный отход, как вдруг Шмыга, семенивший впереди, резко затормозил и глухо выругался.

Прямо поперек прохода, намертво перегораживая нам путь, возвышался забор. Глухой, сколоченный из толстых, потемневших досок высотой метра в два с половиной. Без единой калитки или щели. Тупик.

Идеальный маршрут упирался в преграду.

— Приплыли, — тихо выдохнул Кот, с досадой пнув нижнюю доску. — И че теперь, Пришлый? Другую щель искать пойдем?

— Нет времени. Невский рядом, лучшего отхода мы не найдем, — процедил я, ощупывая стыки досок. — Значит, сделаем себе дверь сами.

Действовать нужно было быстро, пока нас не засекли. Я развернулся, раздавая команды короткими, рублеными фразами:

— Спица, Шмыга! Дуйте обратно к арке. На стреме глядеть в оба глаза. Секите прохожих и особенно дворников. Если кто сунется — свистите соловьем. Только тихо.

Пацаны беззвучными тенями метнулись к выходу из подворотни, растворившись в густой темноте.

— Васян, Кот, Упырь, — скомандовал я, указывая на самую крайнюю, чуть подгнившую снизу доску забора. — Нам нужно отжать хотя бы одну от поперечной балки. Сделаем лаз, и протиснемся.

Здоровяк Васян ухватился за края доски своими пудовыми ручищами, напрягся, глухо зарычав сквозь зубы, но ржавые кованые гвозди держали намертво. Дерево даже не скрипнуло.

— Тут фомка нужна, Сеня. Или гвоздодер, — пропыхтел Васян, вытирая пот со лба. — Голыми руками хрен оторвешь.

— Давай я попробую! — горячо шепнул Упырь и выхватил из кармана свой нож. Лезвие тускло блеснуло в полумраке.

Я перехватил его руку и критически оглядел оружие. Обычный дешевый уличный свинорез.

— Спрячь, — забраковал я. — Лезвие слишком тонкое и мягкое. Ты его об этот дуб в бараний рог свернешь при первом же нажиме, только зря инструмент испортишь.

Делать было нечего. Я сунул руку в правый карман и достал свой стилет.

— Отойдите. — Втиснулся между Васяном и Котом, нащупал узкую щель между неподатливой доской и поперечным брусом и с силой вогнал туда трехгранный клинок.

Он вошел плотно. Я обхватил рукоять обеими руками и начал медленно, с нарастающим усилием давить, используя лезвие как рычаг. Доска жалобно скрипнула. Ржавая шляпка гвоздя чуть подалась из древесины. Еще немного...

И тут раздался сухой, резкий щелчок.

И я едва не полетел носом в грязь. В кулаке осталась только рукоять с жалким, неровным огрызком металла.

Тихо, сквозь зубы, выматерился. Сталь просто не выдержала нагрузки.

Мой клинок был безнадежно испорчен.

— Твою мать... — прошептал Кот, глядя на обломок. — И че теперь?

— Толкаем, — глухо процедил я. Отступать было некуда.

Я снова втиснулся к забору, вогнал оставшийся в рукояти толстый, обломанный у самого основания кусок металла прямо в расширившуюся щель и навалился всем телом.

— Васян, помогай! Дави!

Здоровяк крякнул, вцепился в края доски и рванул на себя, пока я выкручивал свой импровизированный рычаг. Гвозди истошно, со скрежетом заскрипели, сдаваясь под нашим напором.

Хр-р-рясь! Нижний край доски с глухим треском оторвался от поперечной балки и отошел в сторону, образовав отличный широкий лаз. Взрослому придется встать на четвереньки, а мы проскользнем.

Я вытащил из щели изуродованную рукоять. Чинить тут было уже нечего. С глухим раздражением размахнувшись, я зашвырнул бесполезный обломок подальше в темноту проходного двора. Он глухо стукнулся о какую-то помойку и стих.

Жалко клинок.

— Зарубите себе на носу, — вдалбливал я в них главное правило криминального мира, выстраданное поколениями. — О таких вещах заботятся заранее! Поняли? Маршрут проходят своими ногами до начала дела, а не во время! Фомкой надо было отжать эту чертову доску еще вчера ночью! Или, на крайний случай, просто взять инструмент с собой!

Парни мрачно, исподлобья закивали, впитывая науку. Они понимали: если бы мы сейчас бежали от фараонов с пустыми руками и уперлись в этот забор — нас бы здесь тепленькими и взяли.

Я отвернулся, вглядываясь в черную дыру готового лаза, и крепко стиснул зубы. Отчитывал их, а самому от себя тошно было. Спешка. Чертова спешка. Расслабился. Нельзя так.

— Васян, держи доску, — скомандовал я, отгоняя лишние мысли. Урок уроком, но доверять слепой удаче я больше не собирался. Нужно было своими глазами увидеть, куда ведет эта кроличья нора.

Я пригнулся, придерживая тяжелую бутылку за пазухой, и протиснулся в образовавшуюся щель.

Оказавшись по ту сторону забора, я выпрямился и осмотрелся. Глаза уже привыкли к темноте. Мы не ошиблись. Забор отгораживал наш двор от классического петербургского изнаночного лабиринта. Передо мной раскинулся обширный, захламленный задний двор другого доходного дома. Бесконечные ряды дровяных сараев, воняющие помойные ямы — и ни одного газового рожка. Идеальное место, чтобы раствориться во мраке.

Быстро прошел десяток шагов вперед, петляя между поленницами, и удовлетворенно выдохнул. Впереди чернела еще одна арка, сквозь которую виднелась тихая, плохо освещенная улочка. Скорее всего, Стремянная или один из переулков за ней. Там нас уже никакая погоня не отыщет.

Вернувшись к забору, я пригнулся и нырнул обратно к своим. Васян отпустил отогнутую доску, и она со скрипом встала почти на место — в темноте со стороны и не скажешь, что здесь есть проход.

Путь отхода проверен ногами. Теперь можно идти на штурм.

— Порядок. Там выход на тихую улицу через сараи. То, что доктор прописал, — негромко доложил я парням. — Все, закончили перекур. Подбираем Спицу и Шмыгу. Достать платки. Выходим на Невский.

Мы подобрали Шмыгу со Спицей у выхода из подворотни. Пацаны от усердия и мандража уже натянули платки по самые глаза. Я жестом велел им спустить тряпки на шеи — рано, не хватало еще привлечь внимание прохожих раньше времени, выглядя как банда разбойников из грошового романа.

Замерли в густой, чернильной тени нашей спасительной арки, слившись со стеной. Впереди, всего в нескольких шагах, бушевал совершенно другой мир. Контраст ударил по глазам так, что на секунду пришлось зажмуриться. После темноты петербургских трущоб Невский проспект обрушился на нас ослепительным сиянием и нарядным грохотом. Здесь уже не коптили тусклые, желтушные газовые рожки — над широким проспектом сияли знаменитые электрические свечи Яблочкова, превращая сумерки в искусственный день.

Мимо, высекая искры копытами и надрывно звеня колокольчиками, тяжело прогромыхала вечерняя конка. По широким, чисто выметенным тротуарам неспешно и вальяжно фланировала публика. Сытая жизнь столицы империи била ключом. Богатые магазины и ссудные кассы еще работали, завлекая вечерних прохожих уютным, манящим светом огромных витрин. Я быстро выцепил взглядом нужную вывеску с витиеватыми золотыми буквами.

Лавка Амалии Готлибовны. Цель была прямо по курсу — сияла теми самыми толстенными, укрепленными стеклами в частых переплетах.

Я начал холодно прикидывать дистанцию для рывка, как вдруг мой взгляд споткнулся. Шагах в десяти от витрины Амалии, прямо в центре пятна ослепительного электрического света, на чугунной скамейке сидела грузная фигура в форменной шинели. На груди тускло поблескивала бляха, а на поясе висела тяжелая шашка. Дежурный городовой. Сидел основательно, закинув ногу на ногу.

За моей спиной судорожно втянул воздух Кот и раздраженно прошипел:

— Черт... Опять он здесь!

Я медленно, очень медленно повернул голову к пацанам. Внутри мгновенно вскипело бешенство.

— Опять? То есть ты его тут и раньше видел, когда лавку пасли, а мне ни слова не сказал?

Кот затравленно заморгал, отступая на шаг глубже в тень:

— Пришлый, да мы... да в прошлый раз он тоже тут был! Газетку читал. Мы думали, он просто из своей будки вылез воздухом подышать. Его будка вон там, у Фонтанки... — Кот махнул рукой в сторону Аничкова моста, до которого было метров сто. — Думали, посидит и уйдет обратно на пост.

— Понятно, — процедил я, снова глядя на городового. — Раньше он у будки ошивался, а теперь тут задницу примостил. Видать, Амалия, после того как окна ей вставили, не только на стекло потратилась, но и на личную охрану. Подмазала околоточного, чтобы этот боров именно здесь дежурил.

Ситуация из налетел-убежал на глазах превращалась в полноценную боевую операцию.

— Ну так че, Сеня? — шепнул Упырь. — Может, дождемся, пока он свалит?

— Не свалит, — отрезал я. — Ему за это заплачено. Если будем ждать, лавка закроется, ставни опустят, и тогда наши бутылки только дерево закоптят. Настало время для той самой игры королей, о которой я говорил. Будем работать на отвлечение. Кот, Шмыга.

Снова выглянул на Невский, прикидывая сектора.

— Нам нужно убрать этого индюка. Но так, чтобы он не свистеть начал, а за вами погнался. Уведете его в сторону Аничкова. Как только он за вами сорвется и скроется за толпой — у нас будет секунд тридцать, не больше. А вы уносите ноги.

— А чем мы его возьмем? — азартно осклабился Кот. — Рожу ему скорчить?

— Нет. Нужно что-то звонкое. Чтобы у него инстинкт сработал.

— Кот, Шмыга, сгружайте все железо и стекло. Живо.

Парни недоуменно переглянулись, но спорить не рискнули. Кот вытащил из-за пазухи две заветные бутылки, Шмыга выгреб из карманов увесистые голыши. Я забрал коктейли себе — в деле, где решают секунды, я доверял только своей руке. Остальной арсенал, включая камни, мы перераспределили между Васяном и Упырем.

— Идете по проспекту, в толпе, не привлекая внимания. Проходите шагов семьдесят, вон туда, к самому мосту. Нужно встать так, чтобы этот боров на скамейке вас видел, а будка у Фонтанки была у вас за спиной.

Я посмотрел Коту прямо в глаза, вбивая приказ:

— И там, посреди Невского, устраиваете самую грязную, громкую и подлую драку, на которую способны. Кот, ты Шмыгу за горло, он — в крик. Маты, визги, куча-мала. Валяйтесь в грязи, деритесь за кошелек, которого нет. Ваша цель — чтобы этот истукан под фонарем не просто свистеть начал, а сорвал задницу со скамейки и лично побежал разнимать шпанье, которое мешает приличной публике гулять.

Кот азартно хмыкнул.

— Сделаем, Пришлый. Он у меня за свистком не потянется — он у меня сапог потеряет, так лететь будет.

— Как только добежит до вас — врассыпную. Уводите его в переулки у Фонтанки. Мы работаем сразу, как только он освободит скамью.

Кот и Шмыга первыми вышли из тени арки, мгновенно ссутулившись и приняв вид обычных уличных бродяг. Я проводил их взглядом. План был наглый, на грани фола.

Мы замерли в тени арки, превратившись в слух. Васян тяжело дышал за моим плечом, я же не сводил глаз с тяжелого силуэта городового.

Шоу началось именно там, где я и рассчитывал — у самых коней Клодта. Кот и Шмыга отработали как по нотам. Внезапно над чинным гулом Невского взлетел истошный, визгливый крик Шмыги, а за ним последовал сочный, многоэтажный мат Кота.

Они сцепились прямо посреди тротуара, под ногами у изумленной публики. Это была классическая свалка: они катались по мостовой, поднимая тучи серой жижи, лупили друг друга по чем зря, выли и орали так, будто один резал другого.

Эффект был мгновенный. Пролетки, проезжавшие мимо, начали шарахаться в стороны, кучера яростно закричали, натягивая вожжи. Важные господа в цилиндрах брезгливо отступали к самым стенам зданий, кутаясь в шинели, а какая-то дама в пышной шляпке испуганно вскрикнула, прижимая руки к груди.

— Ну, давай же, боров... — прошептал Упырь, сжимая кулаки. — Дуй туда, мети сапогами!

Я не сводил глаз с нашей цели. Городовой медленно, нехотя повернул голову в сторону Аничкова моста. Посмотрел на копошащуюся в грязи пацанву, на возмущенную толпу... и просто остался сидеть.

Он даже задницу от скамейки не оторвал. Лишь лениво поправил ремень, зевнул во весь рот, прикрыв его рукой в белой перчатке, и снова уставился на витрину Амалии.

В этот момент я понял: план рухнул окончательно. Этот наемник в полицейской шинели четко знал, за что ему всучили конверт с ассигнациями. Он не охранял покой империи, он стерег лавку конкретной немецкой купчихи. И пока в саму витрину не летел булыжник, не собирался делать ни одного лишнего движения.

— Не пошел, — глухо выдохнул Васян, и в его голосе я услышал отчетливую тревогу.

А сам почувствовал, как на лбу выступила холодная испарина. Пацаны там, у моста, выкладываются на полную, рискуя реально огрести от прохожих или патруля из будки, а этот идол под фонарем даже не шелохнулся.

Ситуация накалялась.

— Сень, че делать? — Упырь потянулся за пазуху за камнем. — Может, я его просто по кумполу приголублю издали?

— Слишком далеко, промажешь, — отрезал я, лихорадочно соображая.

Я стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Все. Отбой, и уже набрал в грудь воздуха, чтобы издать короткий свист...

Но тут Кот выдал то, чего я от него никак не ожидал. Уличная школа — это вам не академические классы, там соображают на голых инстинктах.

Кот, краем глаза паля неподвижного легавого, мгновенно понял, что дешевый мордобой не работает. Он ужом вывернулся из-под Шмыги, с диким, отчаянным ревом метнулся к обочине, подхватив здоровенный, вывороченный из мостовой булыжник.

— Убью, гнида!

Размахнулся со всей дури, страшно кривя лицо, якобы метя в голову Шмыге. Но бросок ушел сильно в сторону.

Тяжелый камень с пугающей скоростью влетел прямо в огромную, сияющую теплым светом витрину магазина.

Грохот разорвал вечерний гул Невского проспекта. Витринное стекло крякнуло и обрушилось на тротуар сверкающим хрустальным водопадом. Этот страшный, сочный звон мгновенно перекрыл и стук копыт, и дребезжание конки. Дамы завизжали, прохожие шарахнулись в стороны.

Это меняло все. Абсолютно все. Одно дело — дерущаяся в грязи шпана, на которую можно закрыть глаза за бабки Амалии. И совсем другое наглое уничтожение имущества уважаемых купцов.

Городового словно пружиной подбросило. Он мгновенно вскочил со своей насиженной лавочки. Левой рукой судорожно прихватил ножны с тяжелой саблей, чтобы не путались в ногах, и рысцой рванул прямо сквозь толпу к месту погрома — наводить порядок и спасать остатки карьеры.

Время замедлилось, растянувшись в густую, липкую патоку.

Секунда... Вторая... Третья...

Я смотрел, как широкая спина в серой шинели быстро удаляется и сливается с толпой. Пятьдесят шагов.

Путь был свободен. Пятачок перед лавкой Амалии Готлибовны остался абсолютно беззащитным.

Хищно оскалившись, я распахнул куртку и вытащил за горлышко тяжелую стеклянную бутылку. Жидкость внутри глухо булькнула. Пальцы левой руки выудили из кармана спичечный коробок и нащупали шершавую грань.

Я повернул голову к Упырю и Васяну. Парни уже сжимали в руках свои увесистые булыжники, глядя на меня горящими, сумасшедшими глазами.

— Вперед! — бросил я коротко и зло.

Глава 5

Глава 5

Интерлюдия.

В лавке Амалии Готлибовны царил покой. Пока на улице прохожие зябко кутались в теплую одежду, а по слякоти с грохотом катились конки, здесь правили бал абсолютное тепло и подчеркнутая роскошь. Холодный электрический свет проникал сквозь витрины, мягко отражаясь в зеркалах и полированном дереве прилавков. В воздухе витали ноты французского парфюма вперемешку с естественным духом дорогой шерсти.

Сама Амалия Готлибовна, затянутая в строгий корсет, величественно возвышалась за главной кассой. Она с нескрываемым удовлетворением оглядывала новые стекла в частых переплетах. Так еще и околоточный блюдет покой. Защита обошлась в копеечку, но теперь ни одна уличная рвань не посмеет испортить ей торговлю.

— Карл! Вас махст ду?! — рявкнула хозяйка на молодого приказчика, заметив неровно сложенный шелк. — Ты кидать товар, как мужик дрова! Аккуратнее, дас ист тойер! Олух, шевелись!

Она хотела добавить еще пару едких фраз, но слова застряли в горле.

С улицы сквозь преграду пробился короткий гортанный окрик. К освещенной витрине метнулись смазанные тени — несколько фигур с замотанными лицами.

Амалия подалась вперед, неверяще щурясь.

В следующую секунду грянул взрыв. Тяжелый гранитный булыжник с пушечным треском прошил хваленую защиту насквозь. Осколки ливнем обрушились в торговый зал, кромсая наряженные манекены и разрывая ткани. Покупательница истошно завизжала, инстинктивно закрывая голову руками.

Но это оказалось лишь началом.

В зияющую брешь один за другим влетели два предмета с шипящими огненными хвостами. Стеклянные бутылки с глухим звоном разлетелись.

Ревущее облако вырвалось на свободу. Смертоносная смесь плеснула во все стороны жидким пламенем, мгновенно пожирая пространство. Огонь жадно лизнул стены, перекинулся на стойки с одеждой и пополз по лакированному полу.

— О майн Готт! — истошно, срывая голос, закричала Амалия. — Фойер! Фойер! Тюши его, идиотен! Водой, тряпками!

Иоганн и второй приказчик с воплями бросились к пламени. Они судорожно срывали с себя сюртуки, пытаясь сбить огонь, кто-то схватил веник и принялся колотить по лужам. Но это не помогло. Горючая жижа не поддавалась — удары лишь разбрызгивали пылающие капли по всему залу, и огонь разгорался только злее.

Вспыхнули тяжелые бархатные шторы, затрещали сухие доски прилавков. Огонь, подгоняемый сквозняком из разбитого окна, перекинулся на стойки с французскими кружевами, мгновенно превратив их в пылающие факелы.

А затем пламя добралось до центральной витрины. До тех самых новомодных целлулоидных воротничков и изящных черепаховых гребней.

Пропитанный камфорой материал не просто загорелся. Он жахнул. Целлулоид вспыхнул с яростным, пороховым шипением, выстреливая во все стороны снопами ослепительных, обжигающих искр. Из плавящейся белой массы мгновенно повалил густой, невероятно едкий серо-желтый дым, который в секунду выел остатки воздуха в помещении.

Дышать стало абсолютно нечем.

— Шелк! Спасайте шелк, идиотен! — надрываясь от кашля и глотая ядовитый дым, хрипела Амалия. Животная жадность напрочь отбила у нее инстинкт самосохранения. Купчиха вцепилась в плечо старшего приказчика, толкая его прямо к ревущему пламени. — Мой товар! Кружева несите!

Но покорный Иоганн впервые в жизни ослушался хозяйку. Ужас перед огнем оказался сильнее страха увольнения.

— Да пошел этот товар к черту! Ретен зи зих! Спасайтесь кто может! — дико заорал приказчик.

Грубо отшвырнув от себя вцепившуюся немку, он бросился прочь от огня. Любые попытки спасти имущество разом прекратились. Обезумев от животного ужаса и режущей боли в обожженных легких, люди ринулись к дверям, спотыкаясь, падая и расталкивая друг друга. Они с кашлем вывалились на холодную брусчатку Невского проспекта, жадно глотая осенний воздух.

Амалию Готлибовну вынесла наружу обезумевшая толпа.

А внутри уже бушевал настоящий, первобытный ад. Пламя вырывалось из разбитых окон, покрывая жирной копотью фасад здания. Вдали, прорезая нарастающий гул толпы и рев огня, истошно забили в набат колокола несущихся пожарных карет.

Дорогая галантерейная лавка, гордость немки, на глазах превращалась в гигантский, ревущий костер посреди главной улицы империи.

***

Стекло витрины брызнуло во все стороны.

И, не теряя ни мгновения, мы метнулись в спасительный мрак подворотни. Подошвы скользили по грязной брусчатке. Впереди, сливаясь с тенью арки, напряженно переступал с ноги на ногу Спица.

Перед тем как окончательно раствориться в темноте, я затормозил и обернулся. Дело сделано на совесть. Лавка Амалии пылала знатно, огонь быстро набирал силу. Пламя пожирало деревянные переплеты, выбрасывая в промозглое небо снопы искр.

Хлопнув по куртке, ладонь нащупала твердый стеклянный бок. Последняя бутылка уцелела. Снаряд остался про запас, на случай, если потребуется добавить жару.

Со стороны проспекта сквозь треск пожара прорвалась надрывная трель. Городовой увидел огонь и поднял тревогу.

— Давай мотать, — скомандовал я парням.

Троица сорвалась с места, углубляясь в лабиринт петербургских дворов-колодцев. Неслись по маршруту, разведанному еще час назад. Сердце колотилось в ребра, легкие жадно хватали холодный воздух. Ошибиться нельзя. Каждый поворот впечатан в память.

Впереди вырос забор. Спица нырнул в проем первым, ужом протиснувшись в щель. Следом скользнули Упырь и Васян. Последним пролез я, инстинктивно придерживая полы куртки ради сохранности стеклянной тары.

Стоило выпрямиться по ту сторону преграды, как внутреннее чутье резанула тревога. Нас ждал неприятный сюрприз.

Локация представляла собой двор, заставленный поленницами. Прямо возле покосившегося сарая замерла фигура в фартуке. Местный дворник. Кулак мужика сжимал метлу, а в зубах поблескивал медный свисток. Он явно вышел на улицу, пытаясь понять причину криков и багрового зарева над проспектом.

Повернув голову, страж порядка опешил. Уставился на вынырнувших прямо из-под забора пацанов. Секундное замешательство сменилось служебным рефлексом. Мужик набрал воздуха в грудь, и пространство разорвал истошный свист.

— Ходу! — рыкнул я.

Мы рванули вперед, проносясь мимо остолбеневшего дворника. Он даже не попытался перегородить дорогу, лишь отшатнулся к стене, продолжая надрывно дуть. Сигнал мгновенно стал маяком.

Не успели мы достигнуть следующей арки, как за спиной раздался треск. Выломанная доска забора с грохотом отлетела в сторону. Грузный топот сапог ударил по камням, неумолимо сокращая дистанцию.

Трель первого свистка вдруг подхватила вторая. Эхо отразило звук от глухих стен двора-колодца, превращая его в оглушительный визг.

— Что такое, Петрович?! — громыхнул из темноты бас.

— Вон, вон бегут, чертенята! — надрывался наш преследователь. — Держи их! Давай за ними!

Позади загрохотали еще одни сапоги. Дворники — народ крепкий. Эти мужики целыми днями машут лопатами и таскают дрова, дури в них на троих городовых хватит. Нагонят — не отмахаешься.

Впереди замаячил спасительный провал узкой подворотни. Она вела на следующую улицу, но преследователи висели на хвосте слишком плотно. Требовалось отрезать им путь.

На бегу моя правая рука скользнула за пазуху. Пальцы обхватили холодное стекло последней бутылки. Левая ладонь уже выудила из кармана коробок. Влетев под кирпичные своды арки, я ударил по тормозам. Ботинки проскрежетали по камням.

— Ходу! — рявкнул пацанам в спины.

Шершавая грань коробка с хрустом чиркнула прямо по привязанным серным головкам. Вспыхнул огонек. Пропитанная бензином тряпка занялась с тихим хлопком, отбрасывая на стены пляшущие блики.

Развернувшись к преследователям, я коротко размахнулся и швырнул пылающий гостинец на землю.

Раздался хруст, и подворотню затопил огненный вихрь. Смертоносная смесь бензина с керосином залила узкий проход ревущей стеной пламени.

Преследователи, летевшие следом на всех парах, едва не рухнули прямо в это пекло. Вопль ужаса мгновенно сменился отборным матом. Мужики шарахнулись прочь, налетая друг на друга.

— Вот черти, огонь пускают! Батюшки светы! Туши его, туши!!! — завопил первый дворник, отскакивая от полыхающей лужи.

Жар обдавал лица даже на расстоянии. Пламя яростно гудело, пожирая кислород и надежно запечатывая арку. Ни один человек в здравом уме не сунется сквозь такую завесу. Погоня окончательно захлебнулась.

Воспользовавшись заминкой, мы рванули дальше, растворяясь в лабиринте питерских трущоб. Оторвавшись от хвоста, благополучно добралась до приюта. Знакомый чердак встретил беглецов спасительной темнотой и ночной прохладой.

Сбросив напряжение, Спица и Упырь тяжело осели на доски. Однако отдыхать было рано. Коротким жестом подняв бойцов, пришлось подать пример. Мы спешно стащили с себя пропахшую дымом и керосином рванину, переодеваясь в чистые вещи.

Не прошло и десяти минут, как половицы у люка скрипнули. В полумраке нарисовались силуэты запыхавшихся Кота и Шмыги. Парни тоже сумели оторваться от полиции после своей уличной постановки.

Их буквально распирало от бурлящего в крови адреналина.

— Видали, как мы фараона крутанули?! — горячо зашептал Кот, активно жестикулируя. — Он за нами аж до самой Фонтанки гнал!

— А я как заору! — радостно подхватил Шмыга, перебивая товарища. — А тот прямо в слякоть...

Короткий взмах руки оборвал словесный поток.

— Так, рты закрыть и спать, — отрезал я, окинув команду холодным взглядом. — Завтра обсудим.

Парни разом осеклись, проглотили остатки хвастовства и послушно потянулись к своим лежанкам.

Уснули не сразу, ворочались, видно, парней распирало, но ничего.

Утро ворвалось на чердак приюта ледяным сквозняком, выдувая остатки тревожного сна. От сваленной в углу рабочей рванины до сих пор тянуло керосином и гарью. Вчерашний адреналин окончательно схлынул, оставив после себя лишь тупую ломоту в мышцах да зверский аппетит.

Мелюзга проснулась раньше. Яська, возбужденно скакал вокруг Спицы, размахивая руками.

— Ну, скажи, скажи! Сильно полыхнуло? — допытывался он, заглядывая товарищу в глаза. — Голодовые знатно обослались?

Спица снисходительно хмыкнул. Он гордо расправил плечи, а рука рефлекторно потянулась к стянутой шрамом щеке.

— До самого неба достало. Теперь эта жаба немецкая долго свои воротнички по пеплу собирать будет. Пусть знает, как утюгом людей жечь.

Из полумрака вынырнул Бяшка, сверкая идеальной лысиной.

— Вы там костры палили, а мы с Костей в подвале настоящую науку двигали! — звонко похвастался Бяшка. — Он там склянки расставил какие-то. Воняет кислятиной так, что глаза слезятся! Я ни черта не понял, но страсть как интересно! Говорит, скоро металл будем из воды добывать.

Разговоры разговорами, а пустые желудки требовали своего. Спустившись по скрипучей лестнице в проулок, мы шмыгнули в приют и прямиком на кухню. Там уже вовсю хлопотали Даша с девчонками, сдвигая чугунки по раскаленной плите.

Едва мы расселись за столом, как входная дверь натужно скрипнула. На пороге нарисовался Ипатыч. Он недовольно крякнул, отряхивая рукава тулупа от уличной сырости, и направился прямиком ко мне.

— Дело есть, — проворчал он, понизив голос. — Чуть свет сегодня в калитку баба одна стучалась. Перепуганная.

— Чернявая? Худая? — уточнил с ходу, отодвигая пустую кружку.

— Она самая. Спереди еще зуба не хватает, — кивнул Ипатыч, приглаживая бороду. — Велела тебе на словах передать. Говорит, сделала всё, как велено. Устроилась в прачечную артель купца Хрулева. Они как раз казенный подряд держат — Александровскую больницу обстирывают.

Внутри туго свернулась пружина предвкушения. Пелагея не подвела.

— Что еще сказала?

— Сказала, завтра поутру можно начинать. У нее всё схвачено.

Коротко кивнув, принимая доклад, я подвинул к себе дымящуюся миску с пшенкой. Пацаны вокруг уплетали завтрак, громко хлебая и тихо переговариваясь.

Механизм запущен. Логистика продумана до мелочей. Завтра нам предстоит вытащить ценного свидетеля прямо из-под носа у сыскной полиции.

Деревянные ложки дружно стучали по краям глиняных мисок. Даша ловко подливала горячий сбитень из пузатого чайника, успевая попутно смахивать крошки со стола. Парни уплетали пшенку так, словно ели в последний раз. Напряжение вчерашнего огненного рейда медленно отпускало стаю. Упырь машинально растирал плечо, Кот клевал носом прямо над кружкой.

— Сегодня всем отбой, — коротко скомандовал вожак. — Из приюта не высовываться. Лечите нервы, отсыпайтесь. Завтрашний день вытянет все жилы.

Пацаны ответили согласным мычанием. Повернувшись к Спице, я спросил:

— Где точно живет Зембицкий? Надо навестить доктора.

— На Моховой, в доходном доме купца Шварева, — тут же отозвался востроносый, проглотив кусок. — Парадное с атлантами, второй этаж. Там табличка медная висит, мимо не пройдешь.

Кивнув, я поднялся из-за стола. Короткий благодарный взгляд в сторону Даши — и путь лежал к выходу.

Шагнул в коридор первого этажа и едва не споткнулся. Дорогу преградила стайка мелюзги. Впереди переминался с ноги на ногу Прыщ, теребя край казенной курточки. За его спиной жались двое.

— Сеня... — заныл Прыщ, шмыгнув носом. — Забери нас обратно к себе. Мочи больше нет!

Остановившись, скрестил руки на груди.

— Чего стряслось? Обижает кто?

— Учеба эта клятая! — выпалил мальчишка, едва не плача. — Феофилактович нас этими буквами с цифрами совсем замучил. Палки заставляет писать, а они кривые выходят! Голова пухнет! Мы уж лучше будем на стреме стоять! Только не за парту!

Присев на корточки, заглянул в перепуганное лицо малолетнего бродяги.

— Значит, сдались? — ровно припечатал слова. — Вы зиму на Лиговке пережили. С собаками за корку хлеба дрались, от городовых уходили. А тут бумажных закорючек испугались?

Прыщ виновато опустил голову, пряча взгляд.

— Грамота — это ваше оружие. — Ладонь легла на худенькое плечо. — Умеешь читать и считать — значит, ни один барыга тебя не обвесит. Ни один приказчик не кинет. Выучитесь — станете людьми, а не грязью под сапогами. Усекли? А там если захотите, то и ко мне. Мне грамотные нужны.

Малец судорожно вздохнул, утирая нос рукавом, и нехотя кивнул.

— Вот и славно. Ступайте в класс, орлы.

Потрепав Прыща, выпрямился и зашагал на улицу.

Натянув кепку поглубже, двинулся в сторону Моховой улицы. Жизнь столицы бурлила, невзирая на промозглую погоду. Громыхали телеги, надрывались извозчики, спешили по делам закутанные в пальто прохожие.

На углу Садовой надрывал связки вихрастый мальчишка-газетчик, размахивая листами:

— «Петербургский листок»! Ужасное злодеяние! Кровавое убийство на Малой Итальянской!

Замедлив шаг, я прислушался.

— Дерзкий налет на оружейный магазин Фокина! — продолжал голосить паренек, перекрывая уличный гул. — Вынесен ломбард! Полиция сбилась с ног! Покупайте свежий номер!

Подойдя вплотную, бросил в подставленную ладонь гривенник. Ловко выхватил из стопки свежеотпечатанную газету. Внутри шевельнулся азарт. Читать о собственных подвигах в криминальной хронике — особое удовольствие, позволяющее точно оценить реакцию властей.

Однако время поджимало. Сунув свернутую газету в глубокий карман куртки, прибавил ходу. Изучить сводки можно и позже.

Дом купца Шварева встретил гулким эхом парадной лестницы. Мраморные ступени, чугунное литье перил и надменные фигуры атлантов у входа ясно давали понять уровень доходов местных жильцов. Поднявшись на второй этаж, остановился перед массивной дубовой дверью. Натертая до блеска медная табличка гласила: Доктор медицины И. К. Зембицкий.

Дернув за латунный рычажок звонка, услышал заливистую трель где-то в глубине квартиры. Ждать пришлось недолго.

Дверь распахнул сам хозяин. Доктор как раз собирался уходить: на его плечах уже сидело добротное пальто, а пальцы сжимали пузатый кожаный саквояж. Увидев меня, эскулап слегка нахмурился, однако быстро сменил выражение лица на дежурно-вежливое. Знакомый густой баритон зазвучал с ноткой нетерпения:

— Вы не вовремя. Ровно через четверть часа меня ждут пациенты.

— Займу лишь минуту, господин доктор, — ровным тоном ответил я, переступая порог и оттесняя хозяина внутрь прихожей.

Он недовольно поджал губы, но пропустил. Оказавшись в тепле чужой квартиры, я решил не тянуть время и сразу перешел к сути.

— Завтра рано утром можно все осуществить, я решил проблему. Ваша часть уговора в силе?

Зембицкий поставил саквояж на банкетку и принялся стягивать перчатки.

— Разумеется. С утра буду в арестантском отделении. А там, как я и говорил. Мертвецкая и ваша забота.

— Вот и ладненько.

Повисла пауза. Эскулап поправил белоснежный манжет, бросив многозначительный взгляд в мою сторону.

— Прекрасно. Однако вторая часть суммы...

Он замолчал, многозначительно постучав пальцем по краю тумбочки. Врач явно надеялся получить остаток до того, как ввяжется в опасную авантюру.

— Получите сполна, — осадил его. — Но только после дела.

Доктор вскинул брови, открывая рот для протеста, но возразить не успел.

— Утром мы вытаскиваем Рябого. Днем вы лично приходите в приют. Осматриваете спасенного, проверяете швы, назначаете лечение. И только когда убедитесь, что пациент стабилен, а ваша работа будет выполнена до конца, получаете остаток денег на руки.

Лицо Зембицкого пошло красными пятнами. Он стиснул челюсти, сдерживая рвущееся наружу возмущение.

— Наглеете.

— Берегусь, — припечатал в ответ. — Мне нужен живой человек, а не хладный труп с разорванным животом. Вы его вытащили с того света, вам и проверить. Договорились?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга в упор. Жадность к легким деньгам боролась в душе доктора с уязвленным самолюбием. В конце концов коммерческий интерес победил.

— Хорошо, — процедил Зембицкий, подхватывая свой саквояж. — Завтра после полудня буду в приюте. Меня ждут больные.

Кивнув, развернулся и вышел на лестничную клетку. За спиной щелкнул замок.

Спустившись на улицу, снова окунулся в промозглую слякоть. Дело сделано. Последний винтик в сложной машине нашего плана встал на свое место. Натянув кепку поглубже, я зашагал в сторону Чернышева переулка.

Добравшись до чердака, рухнул на жесткий тюфяк, едва стянув мокрую обувь.

Пальцами выудил из кармана куртки смятый выпуск «Петербургского листка». Бумага отсырела по краям и неприятно липла к рукам, оставляя на подушечках серые следы типографской краски. Развернув влажный лист на груди, впился взглядом в кричащий заголовок второй полосы. Глаза тут же споткнулись о густую вязь.

«Дерзновенное злодѣяніе на Малой Итальянской! Возвращеніе крамольниковъ?»

Репортер, буквально захлебывался смесью восторга и обывательского ужаса. Крупным шрифтом вещалось также и о налете, разграбленном ломбарде. Борзописец смаковал каждую деталь с упоением базарной торговки.

«...Въ ночь на вторникъ почтеннѣйшая публика была потрясена вопіющимъ актомъ насилія. Злоумышленники дѣйствовали съ пугающимъ хладнокровіемъ и адскимъ разсчетомъ. Учиненъ взломъ оружейнаго магазина господина Фокина и наводитъ на страшную мысль. Неужто призраки минувшихъ лѣтъ возвращаются, и дерзкіе бомбисты вновь вышли на улицы нашей славной столицы, дабы сѣять смуту? Полиція сбилась съ ногъ, пытаясь выйти на слѣдъ законспирированной шайки...»

Уголки губ сами поползли вверх, образуя кривую, злую усмешку.

Щелкоперы собственными руками выстроили идею. Теперь Охранное отделение встанет на уши. Жандармы с горящими глазами бросятся трясти студенческие кружки, и искать подпольные типографии. Начнутся неизбежные кабинетные войны между политическим сыском и обычными околоточными.

И пока господа в синих мундирах будут искать призраков ни одна легавая собака не опустит взгляд до уровня заплеванных лиговских подворотен. Им и в голову не придет, что за такой сложной операцией стоит стайка нищих беспризорников.

Скомкав газету, швырнул ее в сторону печки.

Остаток дня тянулся медленно. Чердак приюта гудел приглушенными голосами и скрипом рассохшихся половиц.

Тишину то и дело разрывал писклявый голос Яськи. Мелкий паршивец где-то раздобыл засаленную колоду карт и теперь с упоением вколачивал в Спицу азы шулерского ремесла. Выглядело это дико: карлик с остервенением тасовал грязные листы своими изувеченными култышками, ронял их на пол, матерился сквозь зубы, но упрямо продолжал.

— Сюды смотли, делевенщина! — сипел Яська, смешно надувая щеки и пытаясь загнать туза в бездонный рукав рубахи. — За луками секи, а то последнюю лубаху на Лиговке снимут!

Спица лишь потерянно чесал затылок, хлопая глазами в ответ на пассы. Глядя на эту возню, губы сами дрогнули в усмешке. Пусть дуреют и сбрасывают пар.

Ближе к вечеру вылеживать бока стало тошно. Пелагея через Ипатыча шепнула название прачечной, однако в нашем деле верить чужим словам не стоит. Любую информацию требовалось щупать собственными руками.

Спрыгнув с лежанки, накинул пальто и выскользнул на промозглую улицу. Петербург уже тонул в сизых сумерках. Под сапогами зачавкала слякоть. Ноги сами чеканили шаг по темным мостовым, уводя в сторону набережной Фонтанки, туда, где за заборами прятались мрачные корпуса Александровской больницы.

Артель купца Хрулева обнаружилась на задах квартала, втиснутая между глухими брандмауэрами. Приземистое кирпичное здание тяжело дышало каторжной работой. Из приоткрытых окон первого этажа клубами валил пар. Даже на другой стороне улицы горчило едким щелоком. У массивных деревянных ворот, переминаясь с ноги на ногу, курили возницы. Рядом дожидались своего часа конные подводы — те самые, на которых возят казенное белье.

Нырнув в спасительную тень подворотни, я замер. Взгляд методично сканировал пространство: ширину проезжей части, петли ворот, слепые зоны для охраны, ведущие в глубь квартала проулки.

Обратно в приют вернулся, когда город окончательно накрыла глухая тьма. На чердаке стоял стройный мальчишеский храп — стая спала, запасаясь энергией. Скинув намокшую обувь, нырнул под колючее одеяло. Сознание выключилось мгновенно, словно кто-то повернул рубильник, сталкивая меня в черную яму без сновидений.

Пробуждение ударило по натянутым нервам резким толчком. За мутным стеклом слухового окна только-только начала сереть морозная мгла.

Время вышло. Пора собираться.

Опустив руку под матрас, нащупал револьвер он лег в ладонь как влитой. Прокрутил барабан, и оружие отправилось в кобуру. Взамен сломанного у забора клинка я вытащил из общих запасов добротный нож. Лезвие бесшумно скользнуло за голенище сапога.

Разбудил Васяна и дождался, когда он соберется, после чего мы скользнули на улицу.

Под подошвами сапог с сухим хрустом лопался лед, сковавший дворовые лужи. Каждый выдох вырывался изо рта густым белесым облаком пара.

Шмыгнув в сарай, Васян быстро дал сена мерину и начал впрягать коня.

А уже через десять минут сидел на козлах. Он натянул картуз по самые брови, прячась от ледяного ветра, его огромные кулаки намертво вцепились в потертые вожжи. Желваки на скулах парня ходили ходуном. Он заметно нервничал.

Усевшись рядом с ним на козлах, я коротко кивнул:

— Трогай.

Мерин послушно налег на постромки. Колеса глухо застучали по промерзшей земле, выкатывая наш экипаж на улицу, а там и через ворота приюта выехали в город.

Петербург только начинал просыпаться. Город встречал нас редкими сонными дворниками, скребущими лед лопатами, да звенящей утренней тишиной подворотен. Газовые фонари уже погасли, уступив место серой морозной мгле. Мы двигались в сторону Фонтанки без лишней спешки, сливаясь с редкими утренними подводами ломовых извозчиков.

Свернув в нужный проулок, Васян натянул вожжи, осаживая лошадь в полусотне шагов от кирпичных корпусов артели купца Хрулева.

Возле глухих деревянных ворот прачечной маячила одинокая фигура. Пелагея куталась в худой шерстяной платок, мелко вздрагивая от пронизывающей стужи и дикого внутреннего мандража. Женщина безостановочно мерила шагами промерзшую брусчатку. Она ежесекундно вглядывалась в утренний туман, дожидаясь спасительной телеги,

Глава 6

Глава 6

Заметив нас, она торопливо шагнула наперерез. Губы ее упрямо сжались. Без лишних приветствий она сунула мне в руки стопку листов с синими казенными печатями и два свернутых брезентовых фартука. На морозе жесткая ткань стояла колом.

— Бумаги? — уточнил, пробегаясь взглядом по штампам Александровской больницы.

— Да. Только слушай сюда, — выдала Пелагея, выдыхая облачко пара. — Сперва надо на склад прачечной заехать, тут, за воротами. Загрузить тюки с чистым бельем. С пустым кузовом нас в больницу не пустят. Завернут.

Кивнув, натянул ледяной фартук поверх пальто. Васян молча последовал моему примеру, превращаясь в типичного сутулого возницу.

Он взял мерина под уздцы, увлекая повозку во двор. Широкие створки поддались с натужным скрежетом. Внутри нас встретил густой дух мыльного корня и разбухшего дерева. Из приоткрытых дверей сушилен валил пар, смешиваясь с морозной мглой. Возле складского пристроя высилась гора перевязанных холщовых тюков.

Работа закипела. Васян легко подхватывал пудовые свертки и швырял их в нутро фургона. В котором я принимал тяжелый груз и укладывал тюки. Пелагея же их подкатывала к Васе.

Спустя четверть часа кузов заполнился. Утерев пот со лба, Пелагея тяжело оперлась о борт повозки и начала рассказывать.

— Значит так. Въезжаем через главные ворота. Сдаем чистое белье сестрам милосердия. А вот потом сворачиваем на задний двор, к инфекционным баракам и мертвецкой. Там забираем грязное.

Внезапно она вскинула трясущиеся руки и мертвой хваткой вцепилась в рукав моего пальто. Угольно-черные глаза расширились, выдавая тщательно скрываемый бабий страх.

— Пришлый... — выдохнула она одними губами, заглядывая прямо в душу. — Только живым его верни, слышишь?

Накрыв ледяные пальцы ладонью, с силой сжал, заставляя ее отпустить сукно.

— Верну.

Обойдя телегу, я наглухо затянул узлы на заднем пологе.

— Лезь наверх, — скомандовал я женщине, кивнув на широкое сиденье спереди. — Будешь у всех на виду. Держи лицо и не вздумай паниковать на кордоне.

Кряхтя, она вскарабкалась на козлы и устроилась с самого края. Васян прыгнул следом, взяв вожжи в пудовые кулаки. Я уселся с другой стороны. Втроем на одной скамье оказалось тесновато, но так мы смотрелись как самая обычная бригада больничных ломовых.

— Трогай, Вася. В больничку.

Мерин послушно налег на постромки. Тяжелая повозка выкатилась на улицу.

Мерный перестук копыт гулко разносился по улицам. Здоровяк хмуро пялился вперед, намертво стиснув вожжи.

Вскоре из мутной пелены выплыли кирпичные пилоны и кованая ограда Александровской больницы.

Взгляд выхватил детали, и под ложечкой мгновенно похолодело. Вместо привычного сонного дежурного у ворот кипела суета. Проезд наглухо перекрыли серые полицейские шинели. Усиленный наряд городовых, а в тусклом свете уличного рожка хищно блеснули примкнутые к винтовкам штыки.

Газетчики со своей вчерашней истерикой про дерзких бомбистов удружили на славу. Охранное отделение подняло служивых по тревоге, взяв под контроль все крупные казенные учреждения столицы. Моя же собственная дымовая завеса обернулась против нас.

— Тпру-у, — сипло выдавил Васян, натягивая ремни.

Мерин всхрапнул, переступил копытами по брусчатке и замер в нескольких шагах от кованой решетки.

От шеренги вооруженных стражей отделилась рослая фигура. Усатый унтер с нашивками на рукаве шагнул наперерез подводе. Властно вскинул руку в толстой перчатке.

Пелагея судорожно втянула воздух, едва не подавившись вдохом.

Полицейский неспешно подошел вплотную к козлам. Цепким взглядом прошелся по выглядывающим из-под парусины тюкам с чистым бельем. Затем скользнул по Пелагее и впился прямо в наши с Васяном лица.

— Чего везем? — гаркнул он, кладя ладонь на рукоять шашки. Городовые за его спиной подобрались, перехватывая винтовки поудобнее.

Пелагея не стушевалась. Вытащив из-под шали стопку казенных бумаг, сунула их прямо под усы старшому.

— Белье чистое, господин хороший, — скрипучим, усталым голосом затянула она. — Из артели Хрулева. Вчерась стирали, сегодня сдаем. Замерзли как собаки, пустите Христа ради, пока мы тут в ледышки не превратились.

Унтер выхватил накладные, быстро пробежался глазами по синим печатям. Недоверчиво хмыкнув, он подошел к борту повозки и бесцеремонно ткнул кулаком в ближайший холщовый тюк. Убедившись, что там нет ничего подозрительного, страж порядка потерял к нам интерес.

— Проезжай! — Старшой брезгливо сунул бумаги обратно Пелагее и махнул рукой оцеплению. — Не задерживай!

Телега дернулась, въезжая на территорию больницы. Обода колес зашуршали по расчищенным от снега аллеям. Позади с лязгом сомкнулся полицейский кордон, отрезая нас от улицы.

Миновав первый поворот, мы направились к главному корпусу, где на широком крыльце уже суетились сестры милосердия в белых фартуках, принимая утренние поставки.

Скользя взглядом по серым фасадам, вдруг зацепился за знакомый силуэт. На крыльце главного корпуса переминался с ноги на ногу Зембицкий. Доктор зябко кутался в драповое пальто и нервно курил, то и дело стряхивая пепел дрожащими пальцами.

Наклонившись к самому уху Васяна, я едва слышно шепнул:

— Сдавайте чистое и сразу сворачивайте на задний двор, к инфекционным. Я сойду здесь. Не торопитесь. Постараюсь найти вас, когда будете забирать грязное белье.

Не дожидаясь ответа, мягко соскользнул с медленно ползущей телеги. Приземлившись на полусогнутые, тут же скрылся за высоким сугробом. И двинулся к нужному крыльцу.

Зембицкий вздрогнул, едва не выронив папиросу, когда я оказался рядом. Лицо эскулапа было пугающе бледным, с землистым оттенком, а взгляд затравленно бегал по сторонам.

— Наконец... — выдохнул он.

— Сделали? — жестко оборвал я, поднимаясь на ступени.

Врач нервно сглотнул, бросил окурок в снег и тщательно растер каблуком.

— Моя часть уговора почти выполнена, — зашипел он, понизив голос до прерывистого шепота. — Я влил в него конскую дозу лауданума. Растворил в воде и заставил выпить до дна, сославшись на боли в животе.

Зембицкий нервно поправил воротник пальто.

— Сейчас он в глубочайшей отключке. Дыхание настолько поверхностное, что зеркало не запотеет. Для любого он уже мертв. Скорбные листы я сделал.

Тут врач сунул мне увесистый кожаный саквояж.

— Пойдем.

Я мгновенно опустил плечи, ссутулив спину, и превратился в забитого, покорного мальчика при важном господине.

Зембицкий нервно дернул щекой и зашагал по расчищенной аллее. Семеня следом на почтительном расстоянии, я покорно тащил пузатый саквояж. Встречные сестры милосердия и больничные сторожа лишь торопливо кланялись доктору, в упор не замечая меня с поклажей.

Обогнув кирпичные фасады, мы свернули к мрачному строению на самом отшибе больничного двора. Стоило тяжелой двери скрипнуть, как в нос ударил резкий, вышибающий слезу дух формалина. Мертвецкая.

В тускло освещенной дежурке у чадящей печурки грелись трое. Желчный смотритель морга и два дюжих санитара с обветренными мордами.

Увидев доктора, троица нехотя поднялась с табуретов. Взгляд смотрителя скользнул по мне, но он тут же потерял интерес, зацепившись за фигуру врача.

— Значит так. — Голос Зембицкого зазвучал сухо и по-хозяйски жестко. — Быть наготове.

Он небрежно ткнул пальцем в мою сторону.

— Как только за вами прибежит мальчишка, берете носилки и немедленно идете за ним в арестантское отделение. Без лишних расспросов. Пациент тяжелый, холерный, возиться с ним некому. Заберете тело и доставите сюда. Все уяснили?

Смотритель хрипло кашлянул в кулак, пряча в бороде понимающую ухмылку человека, чей карман уже оттянут щедрой мздой. Санитары угрюмо закивали.

— Вот и славно, — процедил доктор.

Развернувшись на каблуках, он толкнул дверь. Я, выскользнув следом на морозный воздух, с облегчением выдохнул, прочищая легкие.

Покинув мертвецкую, мы зашагали к главному корпусу.

Тяжелые дубовые створки отсекли утренний мороз, швырнув нас прямо в густую, спертую духоту больнички. Коридоры встретили полумраком и какофонией чужих страданий. Со всех сторон неслись надрывный кашель, глухие стоны и шарканье подошв по истертому паркету. В ноздри ударил тошнотворный дух немытых тел, гноя и едкой карболки.

Доктор резко свернул в неприметный аппендикс коридора, толкнул обитую кожей дверь и, едва я шагнул внутрь, торопливо провернул ключ в замке.

Тесная препараторская дышала стылым холодом цинковых столов.

— Надевайте, — глухо бросил эскулап, кивнув на висящую на крючке санитарную робу.

Скинув пальто, я быстро натянул казенную хламиду. Жесткий, застиранный до серости холщовый балахон до одури вонял известью. Размер оказался богатырским — полы путались в ногах, а слишком длинные рукава пришлось спешно закатывать. Подхватив саквояж, я ссутулился, окончательно вживаясь в роль бессловесного прислужника.

Зембицкий нервно вытер испарину со лба белоснежным платком.

— Идем, — коротко рубанул в ответ.

Мы двинулись к больным. У тяжелой железной решетки, перегораживающей коридор, обнаружился пост. На шатком табурете, привалившись к облупленной штукатурке, клевал носом помятый городовой.

Услышав шаги, страж порядка встрепенулся, торопливо поправляя съехавшую фуражку.

— Жди здесь, — барственно рявкнул Зембицкий, оставляя меня у прутьев.

Покорно опустив голову, я уставился на грязные сапоги полицейского.

Доктор небрежно кивнул охраннику. Тот загремел связкой ключей, отпирая массивный замок, и пропустил врача в зловонное нутро коридора, а там и в палату.

Оставшись в коридоре, я принялся методично отсчитывать время. Секунды падали тяжело, неохотно. Раз. Два. Десять... Пятьдесят... Нервы натянулись в звенящую струну. Сто сорок. Сто восемьдесят.

Спустя ровно три долгих минуты створка скрипнула. Зембицкий вышел обратно в коридор. Лицо эскулапа превратилось в скорбную, постную маску. Вытащив из кармана платок, он с брезгливой миной тщательно обтер пальцы.

— Все, — тяжело вздохнул доктор, обращаясь к вытянувшемуся во фрунт городовому. — Отошел арестант. Перитонит а там и сердце не выдержало, батенька.

Служивый расплылся в искренней, неподдельной улыбке и размашисто перекрестился. Охранять полумертвого зэка в холерном бараке — сомнительная радость. Смерть арестанта избавляла его от лишней мороки и риска подхватить заразу.

Зембицкий достал из планшетки заранее заполненный скорбный лист и протянул стражу. Полицейский, даже не попытавшись заглянуть за решетку, с готовностью чиркнул по казенной бумаге, ставя кривую закорючку.

Формальности завершились.

Спрятав подписанный лист в кожаную планшетку, Зембицкий резко развернулся. Лицо доктора вновь приняло брезгливо-надменное выражение хозяина положения.

— Эй, малый! — рявкнул он, небрежно щелкнув пальцами прямо перед моим носом. — Чего застыл истуканом? Беги в анатомический театр, кликни санитаров с носилками.

Ссутулившись еще сильнее, я угодливо кивнул, отдав саквояж. Развернулся и быстро засеменил прочь от решетки.

Выбежав на улицу и не теряя ни секунды, пересек внутренний двор, направляясь к мертвецкой.

Толкнув дверь, шагнул в полумрак.

Подошел ближе к санитарам, остановился и ровно, без единой эмоции произнес:

— Я от доктора Зембицкого. В арестантское надо идти, тело выносить.

Мужики лениво переглянулись. Никаких лишних вопросов. Один из санитаров глухо кашлянул, сплюнул под ноги и тяжело поднялся с табурета. Подхватив стоящие у стены грубые деревянные носилки с провисшим дном, парочка загремела сапогами к выходу.

Обратный путь до палаты проделали молча. Городовой у решетки лишь брезгливо отмахнулся, пропуская дюжих санитаров внутрь.

Спустя пару минут мужики вывалились обратно в коридор. На провисших носилках покоилось тело Рябого, с головой накрытое суровой серой простыней.

— Пошли, — буркнул передний санитар, перехватывая отполированные деревянные ручки.

Дерево жалобно скрипнуло под тяжестью ноши. Мужики мерно зашагали по гулким коридорам к выходу.

Я засеменил следом в своем безразмерном холщовом балахоне, навстречу попадались заспанные сиделки, куда-то спешил усатый фельдшер с металлическим лотком. Каждое расхождение в узком проходе заставляло внутренности сжиматься в тугой комок. Только бы никто не зацепил носилки. Только бы не сдернул край серой ткани.

На крутых поворотах санитары грязно матерились сквозь зубы, задевая углы стен, но груз держали крепко.

Миновав двери, процессия снова оказалась на улице. Морозный пар вырывался изо ртов носильщиков при каждом тяжелом выдохе. Мы свернули на расчищенную аллею, направляясь обратно к анатомическому театру. Там, в ледяном полумраке, нас уже дожидался настоящий безымянный труп для финального акта.

Тяжелая створка мертвецкой лязгнула, намертво отсекая нас от больничной суеты. Короткий коридор и новая комната. Секционная встретила нас бледным кафелем стен и тусклым блеском столов.

Дюжие санитары с глухим стуком опустили носилки на свободный стол. Дерево скрипнуло. На соседнем столе уже покоилась замена — голый, истощенный до состояния обтянутого кожей скелета труп неизвестного бродяги. Рядом с мертвецом возвышался местный служитель морга, прозванный Дядькой. Облаченный в блестящий прорезиненный фартук, он меланхолично жевал табак, лениво наблюдая за нашей процессией.

Сгрузив Рябого, санитары торопливо вытерли ладони о штаны. Мужики явно намылились в коридор.

Зембицкий тем временем шагнул к мертвому бродяге. В пальцах эскулапа белела картонная бирка с надписью «Иван Безродный». Врач потянулся к посиневшей ноге покойника, намереваясь закрепить новую личность.

Внезапная, режущая мысль ударила по натянутым нервам.

— Стоять, — слово вырвалось хлестко, замораживая движения присутствующих.

Шагнув вплотную к цинковому столу, я ткнул пальцем во впалый, абсолютно целый живот бродяги.

— У Рябого распорот живот. Перитонит, — чеканя каждый слог, напомнил я доктору. — Если тюремный инспектор перед выдачей тела откинет простыню и увидит гладкую кожу. Где шов?

Зембицкий замер.

Дядька равнодушно сплюнул бурую табачную слюну в жестяное ведро.

— Делов-то. Сейчас скальпелем полосну, — прохрипел служитель, доставая из кармана фартука инструмент.

— Он мертв! — жестко оборвал я инициативу могильщика. — Края раны останутся белыми и сухими. Любой инспектор поймет, что брюхо вскрывали покойнику. Нужен шов с высохшей кровью.

В секционной повисла звенящая тишина. Зембицкий замер явно не зная, что делать дальше.

Действовать нужно было жестко. Я выхватил из кармана серебряный полтинник и с силой впечатал монету в стол прямо перед носом служителя морга. Резкий звон ударил по натянутым нервам.

— Вон в том ведре у тебя отходы от прошлого вскрытия. — Я впился немигающим взглядом в глаза Дядьки, окончательно сбросив маску забитого служки. Голос зазвучал хлестко, с металлом командира. — Берешь оттуда сукровицу и полусвернувшуюся кровь. Делаешь надрез, заливаешь все этим дерьмом и стягиваешь суровой ниткой. Грубо и грязно. Чтобы выглядело как лопнувший шов после перитонита. Давай шевелись!

Дядька медленно сгреб полтинник с цинка. Его прищур изменился — мужик вдруг осознал, что приказы здесь отдает не потный, трясущийся доктор Зембицкий, а этот малолетний хлыщ с ледяным взглядом и тяжелым кошельком.

Понимающе хмыкнув, служитель шагнул к ведру. Сгреб горсть темной массы, шлепнул ее на впалый живот бродяги и сноровисто полоснул скальпелем прямо сквозь нее. Мертвая плоть разошлась. Выхватив из кармана кривую анатомическую иглу, Дядька за минуту наложил грубый, стянутый шов — точно такой, как делают в спешке уставшие хирурги инфекционного барака. Сверху он щедро мазнул бурым йодом и шлепнул кусок серой марли.

Выглядело жутко, воспаленно и абсолютно достоверно.

Зембицкий шумно выдохнул, стряхивая с себя оцепенение, и на подгибающихся ногах направился к угловому рукомойнику. Медный кран глухо фыркнул, извергая струю ледяной воды.

Я развернулся к задней двери, ведущей к черному выходу, чтобы найти Васяна и показать, куда подогнать телегу. До финала оставался один шаг.

Но внезапно путь мне преградила широкая грудь в прорезиненном фартуке.

Дядька неторопливо вытирал окровавленный скальпель куском ветоши. Равнодушие исчезло без следа, уступив место цепкой, звериной алчности. Он все понял. Раз мальчишка так легко швыряет полтинники за один шов и командует, значит, дело пахнет огромными деньгами.

— Не спеши, — прохрипел он нагло, нависая надо мной всей своей массой. — Дохтур мне платил за тихую подмену. А тут, погляжу, дела государевы вертятся. Каторжный риск выходит...

Глава 7

Глава 7

Я замер. От такой наглости, граничащей с глупостью. Откуда только такие берутся? Когда он в себя успел так поверить

«Увидел деньги и решил, что поймал бога за бороду, — мелькнула мысль. — Начну сейчас бычить, угрожать эта гнида с перепугу сорвется в истерику и поднимет визг. Значит, надо показать, что он сильно ошибся» — промелькнуло в голове.

Медленно, не делая резких движений, Рука скользнула за пазуху и плавно выудила из кобуры тяжелый, револьвер.

Дядька испуганно дернулся. Кадык на его немытой шее судорожно подпрыгнул, а наглый прищур мгновенно сменился удивлением. Он сделал шаг назад, явно ожидая, что дуло упрется ему прямо в переносицу.

Но я даже не посмотрел в его сторону. Равнодушно отвернулся и шагнул к столу. Поднял револьвер и приставил прямо в висок бесчувственного Рябого. Большой палец с нажимом потянул курок на себя.

Сухой, тяжелый щелчок взводимого механизма хлестким эхом ударил по кафельным стенам секционной.

Зембицкий у рукомойника даже не вздрогнул. Доктор лишь скривил губы, неторопливо достал из кармана чистый платок и принялся тщательно протирать стекла своего пенсне. Взгляд выражал исключительно интерес к разворачивающемуся спектаклю — словно он наблюдал за занятным медицинским казусом.

— Знаешь... а ты ведь прав, — спокойно, лениво растягивая слова, произнес я в повисшую, звенящую тишину. Взгляд равнодушно скользил по бледному лицу спящего бандита.

— Каторжный риск. Слишком дорого он мне встает, этот кусок мяса.

Я чуть довернул оружие, устраивая мушку поудобнее на впалом виске, что бы в случае выстрела ни кто не мог его узнать.

— Не стоит он таких проблем. Возни с ним много, а толку чуть. Так что давай-ка, любезный, возвращай деньгу обратно, и разбегаемся. Вопрос я закрою прямо сейчас, одним нажатием. А ты уж сам потом объясняйся, откуда в твоем подвале вдруг взялся жмурик с простреленной башкой.

Лицо служителя стремительно теряло краски, сливаясь по цвету с его застиранным клеенчатым фартуком. Мысли в скудоумной башке наконец-то начали двигаться, но принять новую реальность мужик отказывался. Дядька завис, растерянно хлопая глазами. Земля, на которой он только что так уверенно стоял, предвкушая легкие деньги, с треском уходила из-под ног. Он ведь пытался втридорога продать выход, а покупатель вдруг взял и просто отказался от самого товара.

Он судорожно сглотнул, облизал обветренные губы и попытался неуклюже пойти в ответную атаку, переводя стрелки.

— Да ты... ты в уме ли?! — сипло каркнул он, инстинктивно делая полшага назад. Толстые, узловатые пальцы нервно затеребили грязную ветошь. — Шмальнешь ведь — грохот на весь двор пойдет! Охрана вмиг набежит! Караульные снаружи не глухие!

Я даже не шелохнулся. Лишь коротко, зло усмехнулся, не сводя с него тяжелого, немигающего взгляда. Холодный ствол Смит-Вессона продолжал намертво вдавливать бледную кожу.

— Где сядешь, там и слезешь, дядя, — ровно, почти ласково произнес я. — Подвал тут глубокий, своды толстые. Коли услышат так злопок, да и поймут не сразу. Меня здесь уже не будет.

Я сделал короткую паузу.

— А вот ввалится охрана, а тут ты. Один на один с казенным жмуриком со свежим свинцом в башке.

Стервятник побледнел. Взгляд его затравленно метнулся от взведенного курка моего револьвера к равнодушному Зембицкому. Крыть ему было нечем. Капкан захлопнулся.

Наглость слетела с Дядьки мгновенно, обнажив липкий, первобытный страх. Он попятился, выставляя перед собой грязные ладони в жалком, примирительном жесте.

— Да ты чего... — сипло проблеял он, пряча бегающий взгляд. — Я ж так... пошутил просто. С дуру ляпнул, ей-богу!

Я плавно отвел ствол от виска Рябого. Тяжелый револьвер описал короткую дугу в воздухе и уставился черным зрачком прямо в грудь трупореза.

— Пошутил? — я чуть склонил голову набок, слегка поигрывая оружием. — А я, дядя, юмора не понимаю. Совсем. Вот стою сейчас и думаю... А чего мне тебя просто не кончить? Деньгу заберу. А тебя с ним в одну телегу закину. Пропал Максим, ну и хрен с ним.

Дядьку затрясло. Не дожидаясь финала моих рассуждений, он метнулся к черному входу и обеими руками судорожно вцепился в ржавую рукоять засова.

В этот момент в игру вступил Зембицкий. Доктор окончательно переварил сцену. Он нетерпеливо поправил пенсне, брезгливо поморщился и вмешался — жестко, с фирменным медицинским цинизмом.

— Оставьте его, — бросил эскулап, стряхивая с рукава невидимую пылинку. — Я хирург, а не мясник с Сенного рынка. Мне только свежих брызг крови тут не хватало для полного счастья. Объясняйся потом еще.

Я уважительно кивнул, не опуская ствола. Доктор ударил точно в цель.

— Только из безмерного уважения к вам, Иван Казимирович, — ответил я, плавно снимая курок с боевого взвода. — Я сейчас выйду за телегой, а вы пока тут приглядите за процессом. А ежели он начнет чудить...

Я перевел ледяной взгляд на потного, часто дышащего Дядьку у двери.

— В каждой шутке, любезный, есть лишь доля шутки. Запомни это.

Зембицкий коротко, сухо хмыкнул. Он спокойно шагнул к своему пузатому саквояжу, щелкнул медным замком и запустил руку внутрь. Через секунду на свет появился короткоствольный револьвер Бульдог. Доктор, тоже на каторгу из-за чужой жадности отправляться категорически не планировал.

Хирург привычным, уверенным движением направил тупой Бульдога на сжавшегося трупореза. Глаза Ивана Казимировича за стеклом пенсне смотрели холодно и профессионально-оценивающе.

— Поверь, голубчик, — процедил Зембицкий ровным, зычным голосом. — Моя рука дрожит еще реже, чем у него. Открывайте засов.

Тяжелая железная створка со скрежетом поддалась. Вырвавшись на морозный воздух, я с жадностью втянул в себя. Быстро, в несколько злых движений стянул с плеч казенный балахон и швырнул воняющую хламиду рядом с входом. Оставшись в своем пальто, привычно застегнул пуговицы, пряча тяжелый револьвер обратно в кобуру.

Огляделся. Наша телега уже стояла у крыльца инфекционных бараков. Васян и Пелагея зря времени не теряли: чистый груз сдали, и теперь здоровяк с натугой закидывал в кузов тяжелые, мокрые тюки.

Тут же направился к ним с уверенным и не зависимым видом, подойдя вплотную к повозке. На голых досках, лежал свернутый рулоном плотный клеенчатый мешок.

— Доделывай Вася, — скомандовал я, обрывая погрузку. — Подгоняй задом прямо к крыльцу мертвецкой, — вон туда указал я на черный вход. Вплотную. Быстро.

Гигант без лишних слов бросил смердящий тюк в кузов, взлетел на козлы и натянул вожжи. Мерин всхрапнул и двинулся вперед. Через три минуты телега стояла у черного хода мертвецкой.

Я распахнул тяжелую дверь морга. Васян с глухим топотом ввалился следом, крепко сжимая под мышкой свернутый рулоном клеенчатый мешок.

В секционной ничего не изменилось. Статус-кво сохранялся идеальный: потный, серый от ужаса Дядька все так же затравленно вжимался в косяк, а посреди зала невозмутимым изваянием высился Зембицкий. Доктор, брезгливо кривя губы, уверенно держал на мушке скукожившегося трупореза, контролируя каждое его движение.

— Пакуем прямо здесь, — коротко скомандовал я здоровяку, кивнув на цинковый стол. — Нечего на улице светить, мало ли чьи глаза во дворе окажутся. Раскатывай.

Васян в одно движение развернул прямо поверх холодного металла, вплотную к бесчувственному Рябому. В четыре руки мы перевалили тяжелое тело на плотную, не пропускающую ни воду, ни воздух ткань и начали быстро пеленать арестанта, надежно изолируя его от внешнего мира и больничной заразы.

— Оставь щель, — бросил я, перехватив руку здоровяка, когда тот уже потянулся затягивать верхнюю горловину у самого лица. — Ему дышать надо. Иначе живым не довезем.

Васян послушно ослабил суровую нитку, оставив у побелевших губ Гришки зазор.

Убедившись, что кокон запечатан на совесть, мы подхватили потяжелевший клеенчатый куль с двух сторон. Глухо ступая сапогами по кафелю и стараясь не задеть углы, вынесли «куколку» из подвала прямо на морозное крыльцо и с натугой опустили на самое дно кузова.

Уложив запечатанную «куколку» на самое дно, Васян развернулся к куче инфекционного белья. Здоровяк подхватил самый зловонный, пропитанный сукровицей тюк и безжалостно швырнул его прямо поверх клеенки.

Густая, мутно-розовая капля сорвалась с грязной холстины и шлепнулась на чистую ткань всего в паре дюймов от оставленной для дыхания щели. Я инстинктивно подобрался, оценивая риски, но промолчал. Маскировка выходила идеальной — ни один нормальный человек в здравом уме не полезет ковыряться в тифозных простынях. За первым тюком в кузов полетел второй, затем третий, пока на дне фургона не выросла бесформенная, смердящая гора.

Я затянул задний полог телеги и обернулся к дверям морга.

На пороге, вцепившись побелевшими пальцами в косяк, стоял бледный, потный Дядька. Я достал из кармана обещанный серебряный полтинник и небрежно щелкнул по нему большим пальцем. Монета блеснула в воздухе и со звоном упала прямо к грязным сапогам трупореза.

— Заработал, — холодно припечатал я, глядя ему в глаза. — И помни: я не шучу.

Перед тем как уйти, я сделал шаг обратно в полумрак секционной, вплотную приблизившись к Зембицкому.

— Жду вас сегодня, Иван Казимирович, — едва слышно, одними губами процедил я, чтобы слова не улетели дальше ушей эскулапа. — Как договаривались. Остаток гонорара будет ждать на месте.

Доктор едва заметно кивнул, не сводя холодного взгляда с трупореза.

— Подержите эту подвальную крысу на прицеле еще минут пять, пока мы не пройдем кордон, — так же тихо, не разжимая зубов, добавил я. — Для страховки. А если потом, когда мы уедем, он вдруг осмелеет, побежит к начальству и начнет вопить... Пусть орет. Кому они поверят? Его пьяное слово против слова уважаемого хирурга. Спишете его бредни на белую горячку и тяжелый перепой.

Тонкие губы Зембицкого дрогнули в подобии улыбки.

— О моей репутации не беспокойтесь, молодой человек. Я умею ставить диагнозы, — сухо шепнул он. — Ступайте. И ради бога, не растрясите ему швы на ухабах. Я не для того копался в его гнилых кишках, чтобы вы угробили мою работу.

Коротко кивнув хирургу, я развернулся, вышел. Затолкал обратно Дядьку и задвинул за собой дверь морга. Легко запрыгнув на козлы, втиснулся между здоровяком и Пелагеей.

— Трогай к воротам, Вася. Пора убираться из этого прекрасного места.

Мы втроем тряслись на узких козлах. Было тесно, плечо к плечу, зато мы смотрелись как самая обычная артель, без лишних подозрений.

Краем глаза я видел, как напряжен Васян. Здоровяк изо всех сил пытался изображать тупого, расслабленного ломового извозчика, но его широкая спина задеревенела, став похожей на натянутую струну. Пелагея, сидевшая с другого края, вцепилась побелевшими пальцами в деревянное сиденье так, что костяшки едва не прорывали тонкую кожу. Она не дышала, уставившись прямо перед собой.

Моя правая рука спокойно покоилась под полами пальто. Палец привычно лежал на металлической скобе револьвра. Самый крайний аргумент. На тот паршивый случай, если наша изящная комбинация с треском полетит в ад.

Впереди, мрачными исполинами проступили массивные чугунные пилоны главных ворот. Рядом маячила полосатая будка. Финишная прямая.

— Тпру-у... — сипло выдавил Васян, натягивая потертые вожжи.

Мерин всхрапнул, переступил копытами, и повозка тяжело замерла у самого выезда. Сонный городовой, кутаясь в суконный башлык от сырого ветра, лениво зевнул. Он уже привычно потянулся к чугунному противовесу шлагбаума, чтобы выпустить п подводу, но тут система дала сбой.

Вместо утреннего унтера из дверей караулки вывалилась рослая фигура в безупречно пригнанной офицерской шинели. Помощник пристава. Судя по злому, помятому лицу и красным от недосыпа глазам, отчаянно искал, на ком бы сорвать накопившуюся желчь.

Офицер решительно шагнул наперерез нашей телеге, едва не попав под копыта мерину. Городовой у шлагбаума мгновенно проснулся и испуганно вытянулся во фрунт.

— Стоять! — властно рявкнул помощник пристава, вскидывая затянутую в черную кожу руку.

Его колючий, подозрительный взгляд хищно пробежался по съежившейся Пелагее, напряженному Васяну и остановился на мне.

— Что везем? Куда? А ну, показывай накладные!

Пелагея судорожно сглотнула. Трясущимися, непослушными руками она выудила из-под шали стопку казенных накладных.

Помощник пристава выдернул листы двумя пальцами, брезгливо кривя губы. Мельком пробежался по синим штампам, но его профессиональный, въедливый взгляд уже зацепился за нашу повозку. На ломовых телегах белье обычно возили открыто, кинув сверху сетку, а тут — глухой полог, стянутый наглухо.

— Прачечная? — с угрозой протянул офицер, комкая бумаги в кулаке. — А почему закрытая, а? Казенное имущество под шумок тырите, ворье?

Глава 8

Глава 8

Не дожидаясь ответа, он направился к заднему борту телеги, протягивая руку к завязкам, — явно вознамерился лично переворошить весь груз.

Я рыбкой скользнул с козел, мягко приземлившись на обледенелую брусчатку. В три широких, бесшумных шага оказался у заднего борта, опережая офицера на какую-то долю секунды.

Не давая благородию самому прикоснуться к веревкам, я перехватил край полога и с силой, наотмашь, распахнул брезентовую створку прямо ему в лицо.

Наружу вырвался сконцентрированный смрад. Плотная, невидимая стена зловония сбивала с ног. Жуткий, тошнотворный коктейль из запекшейся крови, сладковатого гноя, немытых тел и испражнений. Грязное больничное белье.

Офицера буквально отшвырнуло. Он судорожно закрыл лицо рукавом дорогой шинели, издав сдавленный, горловой звук — желудок легавого дрогнул, едва не вывернувшись наизнанку. На глазах у него мгновенно выступили слезы.

Я надвинул засаленный картуз на самые брови, опустил плечи, впуская в колени слабость. Взгляд сделался тупым и покорным.

— Осторожней, ваше благородие! — сипло, с надрывом рявкнул я. — Из бараков тряпье везем! Вши тифозные, холерная гниль — все там!

Я сделал шаг в сторону, театрально и гостеприимно указывая прямо на смердящую гору белья.

— Приказ — в кипятке вываривать немедля! — хрипел я, наступая на офицера. — Милости просим, ваше благородие! Будете досматривать?! Только рукавицы наденьте, а то зараза к чинам не присматривается!

Спесь слетела с лица офицера в ту же секунду. Служебное рвение мгновенно испарилось, уступив место первобытному, животному ужасу. Помощник пристава стремительно побледнел, сливаясь цветом со снегом. Судорожным, дерганым движением выхватил из кармана шинели белоснежный, щедро надушенный платок и намертво впечатал его в лицо, перекрывая нос и рот.

— Пошли вон! — глухо, срываясь на панический визг, просипел офицер сквозь батист. После чего стремительно попятился от нашей смердящей телеги, едва не спотыкаясь о собственные сапоги. — Пошли вон отсюда, чумные рожи! Открывай! Открывай ворота, живо, мать твою!

Оцепеневший городовой, которого тоже проняло до печенок, судорожно навалился на противовес. Полосатое бревно шлагбаума со скрипом взмыло вверх, освобождая проезд.

Не теряя ни секунды, я молниеносно запахнул полог, отсекая источник заразы и смрада. И в два прыжка взлетел обратно на козлы, втискиваясь на узкое сиденье между Васяном и Пелагеей.

— Но-о, милая! Пошла! — с надрывом, вкладывая в крик все накопившееся напряжение, выдохнул здоровяк. И с оттягом огрел мерина вожжами по крупу.

Лошадь всхрапнула и рванула с места. Повозка тяжело покатилась вперед, миновала чугунные пилоны ворот и вырвалась на свободу.

Больничный двор остался позади. Нас обдало стылым ветром, со всех сторон нахлынули звуки утренней столицы — крики разносчиков, далекий свисток городового, цокот копыт других экипажей. Шумный, живой Петербург принимал нас в свои объятия.

Я закрыл глаза и медленно выдохнул. Мы сделали это. Наш рискованный фокус удался.

Через час подвода тяжело вкатилась в широкую кирпичную арку прачечной Хрулева. Из приоткрытых окон сушилен валили клубы густого белого пара, смешиваясь с морозной утренней дымкой. Воздух был плотным, влажным и насквозь пропитанным едким духом дешевого щелока, мыльного корня и мокрого, разбухшего дерева.

Васян не стал тянуть резину, спрыгнул с козел и сноровисто, один за другим, скинул смердящие тюки на дощатый помост приемки. Вышедший на шум конторщик брезгливо сморщил нос, пересчитал места и не глядя шлепнул печать на протянутые Пелагеей бумаги. Все. Инфекционное белье официально доставлено по назначению.

Конторщик скрылся за дверью, спасаясь от мороза. В кузове телеги, под накинутой Вариной парусиной, остался лежать только плотный клеенчатый кокон.

И тут Пелагею прорвало.

Дождавшись, пока чужие глаза исчезнут, она метнулась к телеге и забралась в нее. Взгляд ее впился в узкую щель кокона, где виднелось бледное, заострившееся лицо Гришки.

Бабьи нервы, натянутые до предела все эти дни, со звоном лопнули. Ноги женщины подкосились. Она рухнула на колени. Слезы хлынули по ее впалым щекам безудержным потоком. Минут пять у нее была истерика — мы не мешали. Пусть поплачет. Наконец Пелагея вылезла из кузова и судорожно вцепилась побелевшими пальцами в полы моего пальто, пытаясь поймать руки и прижаться к ним губами.

— Век Бога за тебя молить буду, Пришлый! — надрывно заголосила она. — До самой смерти не забуду! Вези его ко мне Христа ради! Я сама его выхожу, травами отпою, на ноги поставлю, ни на шаг не отойду!

Она поплыла, перестала соображать.

Я резко, с силой выдернул руки из ее хватки и отступил на шаг.

— Ополоумела?

Пелагея осеклась, подавившись очередным всхлипом.

— Куда к тебе? В твой проходной двор? — Я безжалостно рубил фактами, забивая их в ее одурманенную радостью голову. — У тебя там клиенты могут шастать. А в соседних квартирах бабы-соседки в каждую щель носы суют. Хозяйка дома, опять же, Серж обязательно морду свою любопытную притащит. А дворник? Он порядок блюдет. Притащим мы сейчас его — к вечеру весь дом языками чесать будет! А завтра утром к тебе городовой с вопросами постучит: что за бродяга беспаспортный у тебя валяется? И все, финита.

Женщина замерла в снегу, затравленно моргая.

«Куда его теперь девать?» — мозг лихорадочно перебирал варианты. Идей было мало, и та единственная, что напрашивалась, мне категорически не нравилась. Тащить его в сиротский приют. Но бросить его на морозе мы не могли, а безопасных лежек у меня пока не было.

— На чердак в приют его повезем, — процедил я, скрипнув зубами от злости на самого себя. — Там пока спрячем, отогреем и присмотрим. Но это ненадолго. Пару дней, не больше.

Я наклонился к Пелагее, заглядывая прямо в ее заплаканные, расширенные глаза.

— А ты слушай внимательно. Ищешь новую квартиру. Тихую, отдельную, без лишних соседских глаз. Плевать, что дорого, деньги я дам. Как найдешь надежное место — придешь к приюту. Внутрь не суйся. Отыщешь Ипатыча и шепнешь ему адрес. Мы перевезем туда твоего Гришку. Усекла?

Пелагея судорожно сглотнула. Истерика ушла, на дне черных глаз снова появилась осмысленность и звериная готовность выгрызать жизнь для своего мужика. Девка молча кивнула, тяжело поднимаясь с колен и отряхивая грязный подол.

Бросив на телегу последний тоскливый взгляд, она развернулась и медленно зашагала в сторону сушилен, растворяясь в густом, едком мыльном паре прачечной.

Я завязал полог и запрыгнул на козлы рядом с хмурым Васяном.

— Давай, Вася. Домой.

Тяжелые колеса с хрустом перемалывали грязный петербургский снег. Повозка, мерно покачиваясь, катилась по запутанным переулкам прочь от прачечной Хрулева.

Я сидел на козлах вполоборота, намертво впившись взглядом в пустой, если не считать запечатанного кокона, кузов. В это темное время люди боялись злых духов, сглаза. Но я-то знал. Тифозная вошь или холерный вибрион, случайно зацепившийся за доски, — это смертный приговор, от которого не откупишься ни серебром, ни свинцом.

— Как приедем во двор, слушай мою команду, — негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось в мозг, отчеканил я, перекрывая стук копыт. — Берешься за телегу. Клеенку — в печь. Парусину, которой кузов накрывали, снять и туда же, в огонь. Да и телегу бы по-хорошему сжечь.

Васян, до этого угрюмо погонявший мерина, резко обернулся. Его широкое, обветренное лицо исказила гримаса искренней, почти физической боли. Мои слова прозвучали как лютая ересь.

— Сень, ты ошалел вконец?! — возмущенно прохрипел он, едва не выронив вожжи. — Какая печь?! Парусина таких денег стоит, мы ж за нее полновесным рублем платили! А телегу жечь, это… Это…

Хозяйственная жаба Васяна взбунтовалась. Он просто не понимал, с чем мы только что играли в рулетку.

Я молча подался вперед. Моя рука скользнула к его шее, жестко сгребла грубый воротник, с силой притягивая здоровяка. Наши лица оказались в считаных дюймах друг от друга.

— Вась, ты смерти не боишься? — произнес я тихо, почти шепотом, от которого здоровяк мгновенно осекся и побледнел. — Мы возили не просто вещички. Если от этого сляжет хоть один пацан в приюте, заставлю тебя копать могилы. Своими руками.

Я чуть ослабил хватку, но взгляд не отвел.

Васян подобрался, хозяйственность в нем не унималась. Я же чертыхнулся и понял: придется идти на компромисс или ломать его.

— Ладно, тогда так. Телегу зальешь крутым солевым раствором, выдраишь жесткой щеткой до заноз. Потом возьмешь чистой водки и протрешь все от борта до борта, каждую щель зальешь. И только после этого — мылом и кипятком. Понял? Ты сделаешь все в точности так, как я сказал. До последней капли водки. Или я сам сожгу твою драгоценную телегу дотла, прямо посреди приюта. Усек?

В глазах гиганта промелькнул суеверный ужас. Он, тяжело сглотнув вставший в горле ком, мрачно кивнул.

— Усек, Сень... Сделаю, как велишь. Не пали телегу.

Я медленно разжал пальцы, отпуская его воротник, и откинулся назад на сиденье.

— Парусину снимешь, найдешь корыто и вымочишь в соляном растворе, а потом на холодок, чтобы промерзла, дальше стирка с мылом — и сделаешь все сам! Гони, у нас еще пациент не оприходован.

Знакомый двор приюта встретил нас утренней тишиной. Васян, не сбавляя хода, виртуозно заложил вираж и загнал подводу прямо в ворота сарая. Я спрыгнул на землю и с глухим стуком прикрыл ворота.

— Вытаскивай, — бросил я, забираясь в кузов.

Мы в четыре руки ухватились за края клеенчатого кокона и без церемоний сбросили его прямо на земляной пол. Тело гулко ухнуло. Я присел на корточки, выхватил из-за голенища нож с и безжалостно полоснул по суровым ниткам. Толстая ткань разошлась с противным треском. В нос снова ударил спертый, застоявшийся больничный дух.

Гришка лежал перед нами в каких-то невообразимо грязных, серых лохмотьях.

Васян брезгливо сморщился, замешкавшись. Я, коротко матюгнувшись сквозь зубы, сам пустил лезвие в ход. Нож с хрустом распарывал заскорузлую от крови и пота казенную ткань. Хладнокровно срезая с арестанта все до последней нитки, я старался не касаться кожи. Смердящую клеенку и больничное тряпье мы тут же сгребли сапогами в кучу, в самый угол сарая — на немедленное сожжение в печи.

Теперь перед нами лежал абсолютно голый, бледный как полотно мужик с уродливым швом на животе.

— Тащи воду. Из бани, — жестко приказал я здоровяку.

Через пару минут здоровяк вернулся, тяжело дыша, и с лязгом поставил на доски полное ведро, в котором плавал лед.

Я перехватил дужку и, не тратя времени на сантименты, с размаху окатил Рябого прямо через мешковину.

Вода с плеском ударила по телу, смывая невидимую заразу и больничную грязь. Здоровый человек от такого ледяного шока взвыл бы дурным голосом и забился в конвульсиях, пытаясь вдохнуть. Гришка дернулся, даже показалось, что пытается подняться, но тут же рухнул в лужу. Конская доза лауданума — это не шутка. Пульс на шее бился тяжело, редко, но упрямо. Жив, бродяга.

— Обтирай насухо и пакуй, — кивнул я Васяну.

Мы быстро, в четыре руки, растерли его чистыми тряпками, а затем плотно, как куколку, закатали в огромный кусок сухой, чистой мешковины. Васян сноровисто перетянул сверток пеньковыми веревками крест-накрест. Теперь Рябой выглядел как обычный бесформенный тюк.

— Взяли.

Подхватив тяжелый куль с двух сторон, мы выскользнули из сарая. Вышли нагло через калитку, лишь Ипатыч, который попался нам по пути, недовольно помотал головой, а там и в проулок занесли.

Дальше начался сущий ад. Узкая, крутая черная лестница жалобно скрипела под нашими шагами, угрожая проломиться. Обмякший Рябой, казалось, весил тонну, оттягивая руки. Мы, волокли это мертвое тело наверх, сбивая костяшки о холодные кирпичные стены.

Наконец массивный чердачный люк поддался нажиму плеча.

Быстро и бесшумно мы протащили тяжелый тюк в самый дальний, глухой угол под скосом крыши, куда не добивал тусклый свет из крошечного слухового окна.

Васян с натужным хрипом разжал пальцы. Тюк тяжело плюхнулся на заранее брошенный прямо на доски старый, продавленный матрас. Размотали тюк и укрыли рябого, теплыми одеялами.

"Надо кого-то отправить, что бы смотрел за Рябым, не одного же его на чердаке оставлять" — промелькнула мысль.

— Ладно, пошли, — махнул я рукой.

Выбравшись с чердака в проулок, я отправил Васяна заниматься телегой, а сам скользнул под лестницу в тайник. Развязав узлы мешка, отсчитал пару купюр, спрятал во внутренний карман и направился в приют.

У поленницы мерно, с хрустом ухал колун. Ипатыч методично расправлялся с березовыми чурбаками. Я подошел по расчищенной дорожке, дождался, пока он опустит топор, и молча положил на колоду серебряный полтинник.

— Истопи баню, Ипатыч. Да так, чтоб черти в аду от зависти взвыли, — жестко, без предисловий проговорил я. — Пар до одури, дров не жалей. Помыться охота.

Он удивленно скосил глаза на монету, затем перевел тяжелый взгляд на мое лицо. Молча кивнул, сунул серебро за пазуху и размашистым шагом направился в сарай за берестой и сухой растопкой.

А я тем временем пошел в умывальню, где, скинув пальто и рубаху, тщательно вымылся холодной водой, после чего двинул на кухню. По пути мне попался Яська, и я его отправил на чердак присмотреть за спящим Рябым. Пусть вой подымет, если тот проснется и чудить начнет.

Я открыл дверь на кухню, и в лицо мгновенно ударило густое, осязаемое тепло.

Даша, хлопотавшая с девчонками у раскаленной плиты, тут же обернулась. Заметив меня, без лишних слов метнулась к полкам. Через минуту передо мной на стол легла деревянная ложка, а следом опустилась глубокая глиняная миска, от которой исходил густой мясной дух.

Я сел на лавку. Зачерпнул горячее варево и принялся есть. Медленно, методично, вдумчиво. С каждой ложкой, с каждым глотком обжигающего бульона скопившееся напряжение уходило, растворяясь в тепле. Бешеный ритм внутри замедлялся, уступая место спокойной, кристальной ясности. Можно было наконец-то выдохнуть.

Мозг неторопливо, словно косточки на счетах, подбивал итоги.

Козырь мертв. Гнилая опухоль Лиговки вырезана под корень. Общак надежно спрятан и теперь работает исключительно на нас. Торговцы с Невского, а главное наши адресаты наверняка напуганы до одури, и их надо брать в оборот. Завис вопрос с попечителями, но тут еще обождать надо. Также с ювелиром решить и Спиросом по московским контактам, куда можно сбыть добычу. С Костей еще гальваникой заняться, верное дело. Так еще и Варя с шитьем, магазин можно или лавку организовать. Да и крышу над головой не мешает сменить. И околоточный этот… пока затих, но наверняка выжидает. Дел невпроворот, не знаешь, за что хвататься. А там, наверху, на продавленном матрасе еще Рябой. И с ним что делать — тоже вопрос, просто отпустить или попытаться взять в оборот? Такой кадр пригодится.

Я откинулся на спинку лавки, отодвигая пустую миску. Посидел минут пять, наслаждаясь ощущением, что пока можно выдохнуть и сегодня уже никуда не бежать.

Выйдя во двор приюта, я поежился — после кухонного тепла петербургская сырость мгновенно забралась под сукно пальто. Из-за угла, брезгливо обходя замерзшие конские яблоки и грязные лужи, вынырнула знакомая фигура. Зембицкий. Он уже нацелился было к парадной двери приюта, но я шагнул ему наперерез.

— Сюда, Иван Казимирович, — негромко окликнул я, увлекая хирурга за собой в другую сторону, в неприметный проулок к черному ходу.

Доктор молча кивнул. Мы прошмыгнули к черной лестнице. Деревянные ступени жалобно и протяжно скрипели под тяжелыми шагами Зембицкого. Добравшись до самого верха, я толкнул скрипучую створку. Врач, вошедший следом за мной на чердак, удивленно вскинул брови. Вместо ожидаемой пыльной свалки его встретило жилое, почти уютное место.

Я указал на дальний угол, там на табурете обнаружился Яська.

— Сень... это, я смотлю! В оба смотлю! — зашептал он, преданно заглядывая мне в глаза, а сам в это время попытался незаметно спрятать за спину какой-то предмет.

— Что там у тебя? — спросил я, не ожидая от него ничего хорошего.

Яська замялся, а потом нехотя выставил вперед руку. В пальцах он сжимал старое потемневшее зеркальце.

— Да я... я пловелял, дышит ли, дядь. Ежели не запотеет — значит, помел. Вот я и прикладывал.

— Отойди, натуралист. — Я легонько отодвинул пацана в сторону. — Дай место доктору.

Зембицкий, даже не пытаясь снять пальто, опустился на одно колено. Щелкнул медный замок саквояжа, и в руках доктора блеснул стетоскоп. Приложив холодный металл к грудине Гришки, хирург замер, вслушиваясь в глухие удары сердца. Затем его пальцы быстро, жестко и уверенно пробежались по краям воспаленного шва, проверили пульс на шее и приподняли веко бесчувственного арестанта.

В этот момент Яська, не выдержав любопытства, подошел вплотную и, вытянув шею, заглянул через плечо доктора.

— А чего это он у него желтый такой, глаз-то? — звонко поинтересовался малец. — Может, он того... от тифа желтеет?

Зембицкий вздрогнул от неожиданности, его рука со стетоскопом дернулась. Он бросил на пацана такой взгляд, что Яська мигом отпрянул за мою спину.

— Еще держит настойка, — сухо констатировал хирург, игнорируя вопрос Яськи и выпрямляясь. — Пульс ровный. Воспаления нет, швы я тогда наложил на совесть.

Потом обернулся ко мне, вытирая руки платком.

— Как очнется, мясным бульоном отпаивайте. И уберите от него этого любознательного , пока он ему зеркалом нос не прищемил или опять частушки петь не начал.

Яська из-за моей спины обиженно засопел, но тут же отвлекся: Рябой на лежанке внезапно издал протяжный стон и дернул рукой, сбивая одеяло.

— О, гляди! — радостно выдохнул Яська, забыв про страх перед доктором. — Оживает покойничек-то! Пойти, что ль, ведло холодной воды плинести? Чтобы быстлее в ум вошел?

— Только попробуй, я тебя сам тогда в колодце искупаю, — пригрозил я разошедшемуся Яське.

— Да ну вас, и посутить незя уже, — насупился Яська.

Настало время платить.

Я засунул руку во внутренний карман и вытащил купюры. Подойдя к перевернутому ящику, заменявшему стол, принялся неторопливо отсчитывать купюры. Ритмичный хруст бумаги заполнил тишину. Пятьдесят. Сто. Сто пятьдесят.

Оговоренная сумма за операцию и подлог легла на шершавые доски. Глаза Зембицкого за стеклами пенсне мгновенно сфокусировались на добыче. Он уже потянул руку к деньгам, но я не убрал ладонь. Вытянув еще одну хрустящую бумажку с вензелями, молча положил ее поверх стопки.

Рука хирурга замерла.

— Это что? — Он подозрительно прищурился.

— Премия, — улыбнулся я, глядя ему в глаза.

В глазах доктора, обычно скучающих, вспыхнул живой уважительный огонек. Зембицкий изящным движением сгреб ассигнации. Деньги исчезли в недрах пальто.

— Был рад оказать услугу, — бархатно произнес он и чуть склонил голову, уже как равному партнеру. — А теперь позвольте откланяться.

Мы спустились по темной лестнице. Я проводил доктора до самого низа, небо окончательно посерело, обещая снег. Зембицкий принялся натягивать перчатки.

— Мерзкая погода, не находите? — поинтересовался он.

— Обычная, Иван Казимирович. Благодарю за визит.

Тишину разорвал дикий топот.

Из-за угла, отчаянно скользя подошвами по брусчатке, вылетел Спица. Пацан врезался плечом в стену, не замедлился и рванул ко мне. Лица на нем не было. Глаза безумные. Спица врезался в меня, вцепившись в лацканы пальто мертвой хваткой.

— Сеня! Сеня, беда! — истошно заорал он, глотая ледяной воздух. Я жестко встряхнул его за запястья.

— Что случилось?

— Там... во дворе! Комиссия! — Спица захлебывался. — А с ними генерал! Настоящий, в эполетах! Рожа красная, орет дурниной!

— Эх… — только и вырвался из меня тяжкий вздох.

— На Феофилактовича орет! — вопил пацан. — Грозится сегодня до заката все двери сургучом опечатать! А нас... на мороз выкинуть! Сеня, они нас закрывают!