Фарфор Её Величества

***

…Я уже не настолько слаб,

Чтоб не верить твоим рукам,

Но во мне слишком много зла,

Не прощаемого врагам…

К. Арбенин

…Ах, как хочется верить, смотря в синеву,

Мол, на свете ещё поживу...

А невидимый автор кончает главу,

И недолго нам быть на плаву...

А. Городницкий

Глава 1

Я стоял перед зеркалом нагишом.

Держался за края рамы. Смотрел на себя, будто что-то новое пытался увидеть в себе.

Каким-то образом протез стирает ощущение наготы. Как будто он сам своего рода одежда. Ты, Клай, одет в искусственную плоть. Потому что – ну ладно, ты же знаешь, что ты сам, ты настоящий – кости. Вот оно, твоё – белые косточки и душа. А всё остальное – ну, пусть будет одежда. Почему-то для разума всё остальное – не совсем ты.

Хотя искусственное тело, которое мне досталось, – последней модели, то, что Фогель называет «анатомически достоверным», – до странности похоже на настоящее человеческое. Впервые вижу его в зеркале вот так, целиком: почти как настоящее, только шарниры на местах суставов не получилось спрятать под искусственные мышцы. Говорят, теперь всех некромеханических бойцов доделывают до этой самой «анатомической достоверности». Чтобы чувствовали себя более цельно. Мужчинам – живым ли, мёртвым ли – так морально легче.

И всё равно не так уж просто.

Ладно. Может, я просто не привык ещё. Прошло почти полгода… всего полгода, то есть, как говорят наши союзники с Чёрного Юга, «одно мгновение на весах Вечности».

Полгода назад меня убили. И я, выходит, никак с этим до конца не смирюсь, хоть и делаю вид. И, судя по тому, как люди реагируют, хорошо делаю вид.

А не привык, наверное, потому, что всё время немного меняюсь. Забавно: закрываешь глаза – и не очень помнишь, как выглядишь. Не привык, точно.

Начало посмертия было очень паршивым. Но мы пытались сдержать наступление перелесцев у Солнечной Рощи, тогда смерть не была уважительной причиной для того, чтоб выбыть из строя. Убитые солдатики идут в рай, три раза «ха-ха»! Помню, с каким чувством смотрел на своё несчастное тело, пробитое пулемётной очередью. Даже мысли не было покинуть юдоль. Встань и иди, провались оно всё…

Барн тогда чистенько меня поднял. До сих пор удивляюсь, откуда у него силы взялись. Видимо, от этого чёрного ледяного ужаса перед наступающим адом… ага, встань и иди – в тот момент, кажется, любой из нас готов был пожертвовать чем угодно.

Эти рапорта, всю эту бюрократию, «просю оставить меня посмертно в строю ради Господа и короны», развели уже потом. Тогда-то, в самом начале бойни, некогда было разбираться – кто смог остаться, тот остался… ну, не так уж многие смогли, но это другое дело.

Адский огонь. Что там останется после огня, чтоб поднять.

Это я – счастливчик.

Но всё равно ярко помню, каково душе таскать на себе труп. Какой-то дурак-философ сказал, что любой человек по сути душонка, обременённая трупом – у меня эта идиотская реплика всё время крутилась в памяти, и просто лютейшая досада была, что её автор никогда и никак не увидит и не почует разницы. Не поймёт, какую глупость сморозил.

Внутри трупа ощущать себя очень мерзко. Даже если душа привязана пресловутыми двумя Узлами – чувствуешь не так уж и мало. Во всяком случае, запах собственного гнилого мяса – вполне, да и каково оно на ощупь – тоже.

Просто молишься, чтоб сработали твои наивные попытки всё это забальзамировать – чтобы не развалиться на ходу, пока не окажут помощь. Да, не больно. Два Узла болевую чувствительность очень сильно притупляют. Но всё в целом, особенно когда ткани начинают высыхать, когда сохнут слизистые оболочки, глаза, сухожилия, при любом движении всё в тебе скрипит, трещит, как куски гнилого каната – это не так уж легче, чем боль. Мы с Барном тогда сделали всё, что могли в полевых условиях, но всё равно – мне надо было в госпиталь.

Я понимал, что эта наша кустарщина долго не протянет. Ходячие трупы – штука ненадёжная… холод помог, и соль тоже, но я ведь иллюзий не питал.

Любой некромант знает, как это работает. Сколько времени проходит поднятый кадавр. И это сильно впечатляет, если применить к себе. В каком-то перелесском трактате мне встретилось слово «лич». Лич – поднятый некромант с уцелевшей душой. Адская тварь. Чернокнижие высшей марки. Интересно, могу ли я себя считать…

Полная глупость, конечно. Неважно.

А вообще – в забавное время живём. Во время прежних конфликтов помощи ждали только раненые, а теперь санитарам с мертвецами добавилось заботы. Но нам помогли, да… Смерть мы подвинули основательно, чего уж.

И кстати… Не так уж много на свете мужчин, которые точно знают, что прекраснейшая девушка на свете любит их за душу, исключительно за душу, точно и конкретно за душу. И я точно один из этих счастливцев: прекраснейшая девушка на свете видела меня без одежды, без кожи, без мяса и в виде груды рассыпанных костей. И более того – помогала мне отдирать остатки тела от этих самых костей. Некромантка – как сестра милосердия. Интересно: на свете есть хоть одна такая девушка, как Карла?

Карла, Карла. Леди-рыцарь. Прекрасная дама боевого кадавра, которым я себя порой чувствую. За какие заслуги мне так везёт – не представляю.

Она ведь помогала людям Фогеля делать этот протез – а ещё позже мы с ней целовались.

Она, выходит, целовала фарфоровую маску, которую сама переделывала из посмертной – только уже со мной внутри. Никогда у меня не было такой смазливой физиономии, как это фарфоровое чудо её работы. И сейчас, глядя в зеркало, я думаю о том, как же Карла должна была нежно ко мне относиться, чтобы сделать из моей довольно-таки неудобосмотрибельной рожи это произведение искусства. И вот каждый раз, глядя в зеркало, я смотрю на чудесный подарок своей леди.

Который мне, впрочем, до сих пор тяжеловато считать своим лицом. Кроме внезапной красы оно почти неподвижное. Хотя… ну что я придираюсь! Будто при жизни у меня была такая уж выразительная физия! Я вот могу открывать-закрывать рот, моргать, двигать глазами – что ж тебе ещё надо, хороняка? Играть в театре героя-любовника?

Для солдата – возможностей даже многовато. Подвешивать челюсть на незаметном шарнире, монтировать сложный механизм глаз… Не для дела, без всего этого кадавры отлично обходятся. Всё для того же: чтобы нам было легче чувствовать себя живыми.

Милосердие государыни, милосердие Карлы. Их благодарность нам, за которую я чувствую благодарность им.

Ладно. Очень красивая фарфоровая маска, разве что после Синелесского Рейда маленько треснутая в двух местах. В госпитале Фогеля трещины залили каким-то новомодным клеем и заполировали, но всё равно заметно. Морда в шрамах. Зато глаза – как настоящие, я их почти узнаю: говорят, глаза одухотворяет душа, даже не скажешь, что это стекляшки. Ну да, бесцветные такие ледышки, совершенно родной вид, будто прежний я смотрю из прорезей в фарфоре. А парик Карла с нежной любовью выбрала сама: выгоревшая солома, торчащая во все стороны. Так похоже на мою прижизненную шевелюру, что даже обидно. Но в целом неплохо смотрится. Фарфоровая кукла – или шикарный манекен в салоне модного мужского платья.

Из-за этих масок некромеханических бойцов в народе прозвали «фарфоровыми мальчиками», хотя фарфоровые у нас только мордовороты... прощения просим, наши прекрасные лица. У многих – просто дивные, как у статуй времён государя Риэля. Но скоро, наверное, фарфоровые маски морально устареют: теперь в моде новейший материал каучук. Гораздо, гораздо более приятная вещь, чем фарфор: прикасаешься почти как к живому. Он заменяет нам мускулы – было бы очень славно, если бы и лицо так же подавалось под пальцами. Тёплое – вообще восторг на ощупь. А под каучуковой плотью – металлические шарниры и наши собственные кости… Ладно, свои – у везунчиков. У невезучих часть костей чужие. У некоторых весь скелет чужой… как у мессира Валора, советника государыни, названого батюшки моей Карлы. Не так уж это приятно, я думаю… но уж старому призраку выбирать не пришлось, его собственные кости давным-давно сгнили где-то на дне морском.

У каждого из фарфоровых – своя печальная история.

Но как красиво газетёры обозвали эту штуковину, искусственное тело: некромеханический протез! И оно сразу в одном ряду с деревянными ногами и вставными челюстями – какие-то медицинские пустяки, упоминания не стоит, прогресс движется вперёд…

Особенно с тех пор, как этот подлый гад Кноль убил государыню.

Ладно. Никто никогда ничего подобного вслух не скажет. Государыня жива, просто у неё, как и у меня, некромеханический протез тела. Наша бесценная государыня – самая очаровательная на свете фарфоровая куколка. А подруга государыни, леди-рыцарь, звезда сердца моего, потомок проклятого короля Церла, один из сильнейших некромантов страны… неправильно! Одна из сильнейших некроманток страны… снова неправильно. Единственная в своём роде Карла из дома Полуночного Костра – вот это уже кое-что.

Потому что обычно у женщин Дар, если вдруг есть, еле-еле теплится. Как у моей бабки, старой ведьмы: смерти её всегда тянули, как муху, фантастическое у старухи было чутьё на покойников. Но этим всё и кончалось. И почти все одарённые тётки – такие.

Даже у государыни, светика нашего государыни, пра-пра-сколько-там-раз-внучки аж Дольфа-Некроманта – не Дар, а блик Дара.

Спрашивается, откуда же у леди-рыцаря? Дар как лесной пожар – и всё, что к нему прилагается. Внешность, притягивающая все взгляды, клеймо Тьмы – эффектное уродство, гнусный характер, острый холодный разум. Совершенство.

Не понимаю я, мессиры аристократы, почему придворные кавалерчики не кидаются к ней в ноги и не целуют её туфельки, когда она проходит мимо. Должны бы. Совершенство же!

Моя леди. Моя леди.

Худая и жёсткая. Ростом на полголовы ниже меня – не потому что она высокая, а потому что я недомерок. Семь пальцев на левой руке – восьмой она принесла в жертву, когда поднимала государыню. Нормальная годная жертва. Глаза оранжевые, как у крупного хищника. Явственные такие маленькие клычки. Подбородок острый, нос с горбинкой, вороные кудряшки торчат, как часовые пружины – и уложить ей модную причёску нельзя. И никакую нельзя.

Сердце моё держала в руках, буквально – правда, оно на тот момент давно уже не билось. Из моей черепушки вытряхивала мозг – с тех пор он там так и не завёлся. Душу мою держит в руках до сих пор. Никогда не выйдет замуж – потому что отдала своё счастливое замужество за некоторые некромантские возможности.

Ни за кого. Но и не за меня.

А, в дым, в прах, в кишки! Непросто поцеловать женщину, когда у тебя фарфоровые губы! Но Карла в курсе, принимает во внимание, знает, как исправить.

И вот бы нам капельку счастья.

Но все мы принадлежим Предопределённости. Поэтому я завтра уезжаю. Надолго. Может быть, навсегда. А она остаётся.

Потому что я солдат, а она – леди-рыцарь, подруга королевы.

И между нами пропасть размером с Благие Воды.

Я стоял и размышлял, разглядывая новейшего себя, шедевр некромеханики, когда в нашу комнатушку, офицерский приют при казармах Особого Её Величества Полка, называемого в обиходе «королевский фарфор», вломился Барн.

Мэтр Барн из дома Цветущих Яблонь, ефрейтор-некромант её величества, мой ординарец, природный деревенский охламон из местечка Полянки, кривой на левый глаз разгильдяй, редьку ему в зубы.

И с глубоким уважением, чётко по уставу выдал:

– К вашему благородию дама пришедши, а вы тут без порток себя в зеркало рассматриваете, как этот!

– Ты вот ещё во Дворце ляпни своё «пришедши», – сказал я. – Какая дама, ты бредишь.

– Леди Карла, – сказал этот гад злорадно. – По лестнице поднимаются.

Ах ты ж…

– Пошёл отсюда! – рявкнул я, ища глазами галифе. – Задержи её на минуту! Печеньем угости… не знаю… действуй!

Барн ухмыльнулся, как доброжелательный крокодил. Ну да, он был прав: кто ж задержит леди Карлу, нереально.

Она распахнула дверь и влетела, как смерч, а за ней с грохотом бронзовых когтей по полу влетела Тяпка, её драгоценная некромеханическая псинка и четвероногая фрейлина. Штаны я успел натянуть, а рубаху – нет.

Барн кинул пальцы к козырьку, радостно гаркнул: «Здравия желаем, прекрасная леди!» – и смылся. А я отдал церемониальный поклон, которому научился у мессира Валора – эпохи короля Эрвина:

– Рад и счастлив тебя видеть, леди-рыцарь, звезда сердца моего! Думал, ты придёшь завтра, на вокзал.

– Нет, – сказала Карла. – Там нам попрощаться не дадут. Я собираюсь остаться у тебя до утра… до конца Сумерек, в смысле. А на вокзал не пойду, нечего там делать… только души себе исцарапаем.

Я стоял и кивал. В полнейшем обалдении. А Тяпка залезла передней частью под мою койку и что-то там разнюхивала и фыркала.

– Тяпка, прекрати! – скомандовала Карла. – У тебя что, мыши? – спросила она меня строго и тем же тоном продолжила: – И отчего ты бегаешь нагишом? Проблемы? Что не так – нога? Дай посмотреть.

И нагнулась – поглядеть на мои босые ступни.

Правая нога у меня при жизни была изрядно короче левой, да ещё и срослись на ней второй и третий палец. Ходить было тяжело и больно, Карла знает: как-то раз, в жестокой переделке, она почти на себе меня тащила. Но после смерти пошло легче, как ни удивительно: мессир Фогель, наш общий второй отец, основатель некромеханики, восстанавливал и вытягивал мою увечную ходулю металлическими штифтами, и пальцы мне пилили, чтоб была правильная анатомическая форма. Смешно: при жизни еле ходил, посмертно – понял, что могу довольно быстро бегать. Во время Синелесского Рейда это мне пару раз спасло… э… жизнь.

Ну ладно, всё-таки жизнь. Своеобразную, но жизнь.

Но то было с двумя Узлами, привязывающими душу к протезу.

А Карла беспокоилась, как мне пришёлся третий Узел, который должен был вернуть мне почти нормальную чувствительность. Я слышал, и она, видимо, слышала: порой с третьим Узлом возвращались и кое-какие старые болячки.

Но не в моём случае.

У меня были кое-какие проблемки, но точно не с ногой.

– Нога в порядке, – сказал я. – Это так… профилактика.

– А вот тут? – спросила она и ткнула меня под рёбра, в то место, куда угодил осколок уже в Синелесском Рейде. – Ты у Фогеля был?

Осколок вытащили, но рубец остался заметный.

– Я был, – сказал я. – Не волнуйтесь за солдата, леди-рыцарь. Это я так… перестраховываюсь. Там ведь, в Перелесье, никому уже не скажешь, что тебе нужен фельдшер-механик. Ну вот…

Карла взяла меня за руки, ткнулась лицом в ладони. Давно замечал: ей нравятся некромеханические руки. Просто очень. У всех некромантов есть какие-то странные пунктики во вкусах – вот у Карлы этот. Руки.

Наверное, у меня тоже – руки. Её увечная рука, раздвоенная ладонь… Карла называет её «клешнёй»: рабочая рука некромантки, вся в ожогах и порезах, и один из двух мизинцев Карла отрубила по нижний сустав. Похоже, моя леди-рыцарь считает, что у неё удобное увечье: использует свою несчастную клешню для жертв в обрядах.

Сумасбродная Карла. Единственная в своём роде.

И отпускать меня не хочет. Хорошо, что не плачет. Совершенно не выношу, когда она плачет: это для неё состояние ненормальное. Карла умеет только злиться, командовать, язвить и ехидничать, когда она так себя ведёт – у меня хорошо на душе, ибо это обозначает полный порядок в мире и в наших с леди отношениях. А вот когда она плачет – это совсем худо. Каюк. Кранты. Выхода нет.

Она уже два раза плакала из-за того, что я уезжаю. Но – таки да, всё уже решено на высшем уровне, сделать ничего нельзя. Я уже получил весь необходимый инструктаж. Мне придётся. А Карле не поможет даже нежная дружба с государыней.

Потому что государыня – хрупкий фарфоровый и серебряный эльф, солнечный лучик, вестник Божий – тверда в решениях, как гранитный утёс. И если нужно стране…

Ладно. Это впрямь нужно стране. Даже я понимаю.

Но мне просто нужно было как-то немного разрядить обстановку, грозовое это напряжение перед слезами. И я ляпнул:

– Леди-рыцарь, а все же будут болтать, что вы приходили в офицерский приют одна, только с собачкой! Ужас, как подумаешь…

Карла фыркнула и махнула рукой:

– Да пусть они болтают, что хотят! Во-первых, плевать мне на их болтовню, а во-вторых, на руках меня таскать перед всем фарфоровым эскадроном и дипломатами – это было нормально, да? В часовне у Ависа со мной целоваться – это было нормально? А сегодня у тебя припадок нравственности случился?

– Виноват! – заорал я.

– Ханжа! – припечатала Карла.

– Виноват!

– Наподдам ведь сейчас!

– Виноват!

Готово: расхохоталась. И Тяпка радостно запрыгала вокруг.

И у нас случился фантастически прекрасный вечер. Вроде того на диво прекрасного утра в госпитале, когда Карлу с ног свалила смертельная усталость, моё некромеханическое тело дособирали без неё – и утром мы с Барном кормили её госпитальным завтраком.

Это было восхитительно. Одно из моих самых счастливых воспоминаний.

И вот эта грёза дивная повторялась почти буквально: я отправил Барна в трактир, он принёс жареных цыплят, заварник с травником и кусок пирога со сливами – и Карла с Барном уплетали этих цыплят, потом пили из каких-то случайных кружек травник и ели пирог, а я любовался происходящим.

Карла всегда любила мясо. Хищник, я ж говорю.

После тяжёлого обряда она всегда умирала с голоду и ей нужно было мясо, непременно мясо. Вульгарно и неженственно – и трогательно до изумления. Но и без всяких обрядов в обозримой перспективе она предпочитала кусок мяса любому пирожному – и почему-то это меня умиляло до предела.

Как и то, что фарфоровых бойцов она считала братьями по умолчанию – и Барна заодно считала братом по умолчанию. И её совершенно не смущало сидеть рядом с ним и есть одно и то же из солдатских судков. Дивная парочка: леди древней королевской крови – и деревенский оболтус, которого я никак не могу отучить говорить «пришедши», «ушедши», потому что он так привыкши в своей родной деревне.

Примета нового времени.

Сам-то я кто! Прекраснейший мессир капитан-некромант из Особого Её Величества Полка. С дарованным дворянством. Хромой Клай из дома Пёстрой Птахи, наследственный плебей, отца не помню, мать с отчимом владели пивнухой «У Пёстрой Пташки». Пиво забулдыгам подавал – и мать орала, когда проливал… а бывало, что проливал, хромал сильно.

Как я вообще мог оказаться в этом моменте, не постигаю. В чине капитана, кавалером ордена «Беззаветная отвага» со Звездой и мечом. Рядом с Карлой. В этом есть что-то от сказки, от очень наивной детской сказки, где какой-нибудь хромой бедолага пьёт травник с принцессой – а потом на ней женится. Кажется, когда сочинялись эти сказки, ситуация была нереальной в принципе.

А сейчас что-то вокруг, в обществе, в мире очень сильно меняется. И радикально.

Меня даже не особо удивило, когда Барн после нашего милого ужина начал проситься в увольнительную.

– Последний раз перед отъездом с друзьями посидеть, ваше благородие! – и единственным глазом так: о!

– И нажраться с ними какой-нибудь жуткой сивухи на прощанье, – хмыкнул я.

– Не цепляйся к человеку, – тут же вступилась Карла. – Дай попрощаться, что ты, в самом деле! – и тоже глазами так: о!

Как я ухитрился не заржать – один Бог знает. Какое у них сногсшибательное общее понимание вопроса – на диво просто! Очень смешно – и очень…

Может оказаться, что очень неловко. Вообще-то надо было не ржать, а перепугаться – при моём-то мало подходящем для личных свиданий новом воплощении. Но Карла сидит рядом со мной, а Тяпка, проверив всех здешних мышей, устроилась вздремнуть на вытертом до ниток основы придверном коврике. И что бы ни случилось дальше – ничего я не могу пугаться.

Даже того, что впервые мы с моей леди в такой удивительной ситуации, когда рядом вообще никого, и даже за тонкой стенкой, в каморке ординарца, тоже никого. И во всём мире – никого, кроме нас.

В моих обстоятельствах проще провалиться сквозь землю.

Но Карле-то – хоть бы хны.

– Знаешь, – сказала она совершенно будничным, деловым тоном, – у тебя из планшета листочек выпал, а Тяпка нашла. А я не знала, что это твой, и посмотрела. Ты стихи пишешь?

Второй раз убила – и в землю закопала.

– Это, наверное, не мой, – сказал я. Ужасно радовался, что не могу краснеть.

– Ну да, – фыркнула Карла. – Не знаю я твоего почерка!

– А! Это… это… это я списал у Илька, – соврал я уж совершенно безбожно. – Это он мастер сочинять стишки, песенки и любовные письма… всему эскадрону сочиняет…

– Понятно, – сказала Карла с совершенно нестерпимой миной. – Сделаю вид, что поверила. Тогда объясни, зачем ты его списал.

– Звезда души моей, – сказал я проникновенно, как смог, – отдай бумажку?

– С чего бы? – снова фыркнула Карла. – Она мне нужна. Я её отдала одному работяге из мастерских Фогеля.

– Зачем?! – поразился я.

– Чтобы он мне сделал гравировку в медальоне, – выдала Карла невозмутимо. – Непременно твоим почерком. Мне просто понравились стихи и всё. И я хочу их с собой носить. Между прочим, мог бы мне их показать, а не терять бумажки.

– Но, Карла… – я даже растерялся. – Ты ведь знаешь… ты меня подняла и вообще всё про меня знаешь… но как я тебе это вслух-то… у меня нет прав…

– Вот именно, – сказала Карла так, будто только и ждала, когда я рискну это выговорить. – Это и плохо, – продолжала она с совершенно какой-то непонятной интонацией. – Плохо, что у тебя прав нет. Надо, чтобы были. Мне тоже надо, чтобы были.

– Я же это… – начал я. Меня кинуло в жар, и я не очень понимал, что это за огонь – любовь, страсть, пламя Дара…

Но Карла возмущённо мотнула головой.

– Это! Будто я не знаю! Чего я о тебе не знаю, Клай? Чем ты меня собираешься удивить? Тем, что ты фарфоровый? Пфе, и дальше что?! Будто это кому-то из ваших мешало! Будто я не слышу, о чём треплются в городе – и о чём сами фарфоровые болтают! Такая, знаешь, невинная девица, да? Тёмная монахиня? Будто ваши тела – это не мой проект тоже! Их анатомическая достоверность, кстати, уж точно моё дополнение в проект!

В ней горел тот же огонь: она держала меня за руки – и её пальцы были горячи, а в глазах плыл багровый туман, как у некроманта в трансе. Я смотрел, как пылает её лицо, и думал: а ведь не факт, что такое когда-то было, не факт. Сложение сил, помимо прочего… какой-то странный, очень странный обряд…

Но не получилось додумать.

На Карле было тёмно-зелёное платьице по моде, заведённой в войну, коротенькое, выше лодыжек, со шнуровкой спереди, очень простое – и она начала его расшнуровывать, дрожащими пальцами, пожирая меня глазами. Все мои дурные предосторожности потеряли смысл – я стал ей помогать, и мои пальцы тоже дрожали.

Эти шнуровки придумал какой-то адский прихвостень. Они страшно осложняют жизнь. И пуговиц на платьях аристократок тоже многовато.

А Дар внутри меня горел, как в жерле вулкана.

– Мы друг друга не сожжём? – спросила Карла, чуть усмехнувшись.

– Не должны, – сказал я. – Не в том беда… Карла, у меня ведь опыта… не то чтобы много… и не то, чтобы очень…

– Ты ж не кавалергард! – прыснула Карла и сдёрнула рубашку.

Я могу поклясться: Дар сиял сквозь неё, как огонь горящей свечи сквозь воск. Она жгла меня, меня трясло от страсти, но я не мог даже поцеловать её, фарфоровый болван, и страшно боялся, что мы сейчас сгоряча всё испортим.

– Девицам бывает больно начинать, – сказал я.

Карла сунула мне под нос тысячу раз располосованную руку с отсечённым мизинцем:

– Ты что, болью хочешь меня напугать, что ли?

И я делал что мог – а мог её только обнимать, её, дивно живую, дивно уязвимую, руками из костей и металла, сделанными для оружия, для того, чтобы ломать арматуру и крушить кирпичную кладку – не для объятий, не для всех этих живых человеческих ласк – но именно это ей и нравилось – мои искусственные руки, металл и кости.

Карла обращалась с моим искусственным телом, как со своим собственным инструментом или оружием, нестерпимо, смешно и трогательно. Она меня чувствовала так, будто сама меня поднимала, – а в какой-то степени это так и было – поэтому не смущалась ни секунды. Она знала, что делать, – но и я знал, по крайней мере, чувствовал, что делать, – потому позволил ей всё, что в её голову придёт. Разве что ругал про себя последними словами свою красивую маску, тупую фарфоровую миску на месте когда-то живого лица, исключающую целый вагон милых нежностей, которых мне хотелось безумно, но которые стали навсегда технически невозможны.

Зато моё неуклюжее, хоть и сильное новое тело нравилось Карле, просто восхищало, до белокалильного жара, до совершенно безудержной страсти. И эта маска, и руки… и всё прочее, что было сделано у фарфоровых бойцов последнего поколения по исправленному Карлой проекту. И если мне казалось, что всё это фантастический сон, то Карла попросту дорвалась до прикосновений, до объятий, до близкого, близкого, предельно близкого… Разрешила себе.

Чокнутая девочка.

Не она боялась боли – я боялся, что она поранится об меня, боялся спешить. Но Карла спешила. Будто долго ждала – и теперь ей было мало. Её не смутила боль, но она вцепилась зубами в моё каучуковое плечо, чтобы не заорать от восторга, когда наш с ней общий жар рассыпался совершенно безумным оглушительным и ослепительным фейерверком.

И моя жалкая комната как-то странно осветилась. Точно не газовым рожком. И весело, этак приветственно, тявкнула собака.

Мы переглянулись – и разом повернулись к зеркалу. Зеркало сияло закатным заревом – и это зарево слегка приглушал тёмный силуэт, а Тяпка суетилась около рамы и виляла хвостом.

Карла сообразила быстрее, чем я.

– Вампир! – рявкнула она. – Что ты тут делаешь, убирайся сейчас же!

Я подумал, что прикрыться бы – но мы с Карлой лежали на моей койке поверх одеяла и покрывала, а одежда валялась где-то на полу.

– Простите, прекраснейшая леди, и вы, мессир Клай, – якобы любезно выдал старый упырюга Олгрен с той стороны зеркала, не входя в комнату. – Я просто за вас испугался.

Я встал, чтобы собрать наши тряпки. Карла закуталась в покрывало, как языческая богиня на древней фреске – закинув длинный конец на плечо.

– Чего это ты испугался? – рыкнула она. – Что ты торчишь между мирами, Олгрен? Войди или выйди!

Олгрен вошёл в комнату, прикрывая физиономию шляпой, своей адмиральской треуголкой.

– Мои посвящённые встали до заката, – сказал он, так и держа шляпу против лица, мол, не видит ровно ничего. – И я вместе с ними: мне на миг показалось, что эта вспышка Дара превратит меня в пепел. Я пошёл поискать её источник – и легко нашёл. Вы можете представить себе, как плавятся Зыбкие Дороги?

– Нет, – сказал я. – Вернее… Ну… по ту сторону всегда жуткий холод…

– Прямо напротив этого зеркала, – сказал Олгрен, показав рукой, небрежным жестом, – от странного тепла на них расцвело… всякое. Мне не очень приятно видеть эти цветочки – придётся принимать меры. Конечно, меня это встревожило. Я, признаться, ничего такого прежде не чувствовал – и не думал, что почувствую.

– Ты не поверишь: с людьми иногда это случается, – фыркнула Карла. – Ты просто забыл.

Олгрен чуть пожал плечами:

– Рванули в клочья страсть лич с некроманткой… А некромантка к тому же невинная девица… Нетривиальное событие, прекраснейшая леди Карла… особенно если принять во внимание, что вы оба нынче особенно сильны в Сумраке. Вы бы хоть предупредили своего старого друга, влюблённые голубки… чтобы я не думал, что в Столице прорвался ад, а вы двое, защищая город, стоите насмерть.

– Хорошо, – сурово сказала Карла и прыснула. – В следующий раз мы предупредим. Вампиров. Так и так, мессиры, у нас свидание, принимайте меры безопасности.

– Не беспокойтесь, Олгрен, – сказал я. – В следующий раз вы и так узнаете. Я ведь уезжаю… чтобы увидеть леди Карлу, мне в любом случае понадобится зеркало и ваша помощь.

– Теперь я, по крайней мере, отличу ваше милое воркование от портала, открывающегося в ад, – сказал Олгрен с насмешкой, но беззлобной. – Будьте счастливы, дети мои. Не могу не восхититься вашей изощрённой интуицией, прекрасная леди Карла. Вы счастливчик, Клай: не каждого женщина так одаривает перед опасной дорогой.

– Это да, – сказала Карла повеселевшим тоном. Видимо, простила старого вампира. – Мессир мне стихи написал. Я вам потом прочту.

Олгрен бросил в угол шляпу – видимо, сообразил, что мы не склонны так уж трястись за собственную репутацию в Сумерках.

– Я вижу, – сказал он, – вы не понимаете, чем только что тут занимались, птенчики… простите, леди. Любовь, любовь… занятную вы штуковину изобрели, леди Карла – некромеханику эту. Клай – лич, а чувствует себя живым мальчиком: хорошая конструкция, душе в ней слишком удобно, да ещё и эти Узлы Церла… Совсем как живой, да, Клай?

– Целоваться не получается, – сказал я и постучал себя пальцем по фарфоровой щеке. – И улыбаться трудно.

Карла подошла сзади и обняла меня, переплетя пальцы аккурат над тем местом, где когда-то билось сердце. Она была горячая от Дара и любви – я таял и растворялся, мне хотелось не рассуждать об удачной конструкции некромеханического протеза, а греться в её тепле.

– Дуралей ты, мессир Клай, – сказал Олгрен. – Потерял голову, думать не можешь, пьян своей любовью… Я бы оставил вас в покое, детки, но вам обоим важно знать, что вы учудили этой ночью.

– Карла привязала меня четвёртым Узлом, – брякнул я. – К себе.

Карла хихикнула мне в шею.

– Ты воображаешь, что шутишь? – хмыкнул Олгрен. – А ты отдаёшь себе отчёт в том, что на тебе её кровь? Дорого бы я дал, чтобы понять, кто взял её жертву… но я чую, какого рода силы и какого рода стихии вы сегодня пробудили.

Руки Карлы соскользнули с моего торса – и я это ощутил как горькую потерю.

– Постой, – сказала она, подходя к вампиру, приподняв покрывало, как шлейф. – Мы сделали что-то плохое? Что, Клаю может угрожать опасность, а? Из-за меня?

– А что, – ухмыльнулся Олгрен, – вы так это ощущали, дивная леди? Как порчу?

– Ни в коем случае! – возмущённо выпалила Карла.

– Так вот что, – сказал Олгрен с той же беззлобной, но явной насмешечкой. – Я с трудом могу представить себе, какими молитвами, артефактами или звёздами можно хоть отчасти заменить сумеречный щит такой мощи, как созданный из крови влюблённой некромантки. Впрочем, он никогда и не описывался как возможный метод реального воздействия, его упоминали исключительно теоретически – потому что слишком уж редок случай. Не погрешу против истины, предположив, что вообще уникален.

– То есть, – сказал я, улыбаясь в душе, хоть и не мог никак отразить это на фарфоровом лице, – я теперь Клай неустрашимый, непобедимый и неуязвимый?

Карла немедленно шлёпнула меня ладонью по затылку – и это закономерное действие ещё больше меня развеселило.

– Ты ещё раз дуралей, – хмыкнул Олгрен. – Её любовь хранит тебя, её любовь переломила твою судьбу в адском пекле у Солнечной Рощи, где ты должен был остаться… прахом. Ты ведь понимаешь? Твоё мужество – несомненно, твоя находчивость – да… но горстке пепла они не помогли бы. Ты вышел из страшной переделки – и попал во вторую: её любовь хранила тебя в Синелесском Рейде… ты ведь понимаешь, что уцелел чудом?

Я вспомнил Трикса и его парней, дикий кошмар той ночи на секретной базе – и кивнул. И Карла снова обняла меня и прижала, будто хотела удержать на этом свете. Не сомневаюсь, что она была совершенно согласна с вампиром.

– Ну вот, – сказал Олгрен удовлетворённо. – А теперь ты отправляешься в третью переделку, где будет во многих отношениях сложнее, чем в первых двух. В дважды и трижды проклятое место. Где придётся действовать на пределе сил не только человеческих, но и сил лича. И прекраснейшая леди обновила тебе защиту. Этой ночью у тебя появился шанс справиться и вернуться, Клай. Не хочу сказать, что гарантия… мы все принадлежим Предопределённости… но серьёзный шанс. До этого зарева, которое поднял ваш соединённый Дар, я был уверен, что этого шанса у тебя нет.

Я слушал с горько-сладким чувством любви, благодарности и тоски.

– Ну и какого лысого демона ты ему это сказал, вампир? – сердито выдала Карла. – Мог бы сказать мне, это я понимаю, но ему-то зачем?! Чтобы он вернее совался в самое пекло?! Теперь он воображает себя бессмертным, баранище…

Олгрен поклонился – а потом взял её увечную руку и поцеловал. Свой подарок сделал, поделился иномирной Силой.

– Не браните старого пирата, леди Карла, – сказал он почти нежно. – Пусть Клай знает. Когда ему станет совсем нестерпимо – пусть он знает, что у него есть три шага форы. Это не помешает. А я удаляюсь. Остаюсь искренне преданным вам, – и отвесил поклон. – Тебе же, Клай, желаю уцелеть и сделать всё, чего ждут от тебя. Мне представляется, ты сможешь.

И вошёл в зеркало, сомкнувшееся за ним, как вода.

Глава 2

Мы даже успели чуть-чуть подремать – и просыпаться было тяжело. Вдобавок наступало ненастное утро, серенький рассвет еле брезжил, капли дождя катились по стеклу, как слёзы. Холодное нынче лето…

Я слышал, как потихоньку вернулся Барн и как он возился в своей каморке. Надо думать, собирал какие-то мелочи, которые мы ещё не уложили. Тяпка попыталась забраться к нам на койку, сообразила, что ей не хватит места, и устроилась на туфельках Карлы.

Но перед этим Карлу разбудила. Потыкала своими жёсткими лапами.

– Светает, – сказала Карла и зевнула. – Мне надо собираться. Не хочется, как не хочется… но просто надо… кальмарьи потроха, как же не хочется!

– Так ведь ещё совсем темно, – сказал я. – Ты ведь не собираешься пешком бежать до Дворца?

– Я велела Норису прислать к офицерскому приюту мотор в шесть часов утра, – сказала Карла с досадой. – Надеюсь набраться мужества и уехать… чтобы не голосить на перроне, как несчастные горожанки тогда… зимой. Всё понимаю, но…

– Четвёртый Узел, – сказал я. – Теперь никакие расстояния не считаются. И ничто не считается. Между нами – мистическая связь. И если у меня вдруг получится сочинить для тебя стихи – я покажу их тебе сразу. Отправлю с дипкурьером.

– Трепач, – мрачно отрезала Карла, села и принялась потягиваться. И вдруг что-то вспомнила: – Ну-ка встань!

– Есть! – гаркнул я и вскочил, сделав по возможности вид лихой и придурковатый.

Карла, мигом собравшаяся, зажгла рожок и уставилась на мои бёдра.

– Мне ночью показалось, – сообщила она, – что ход тазового сустава у тебя как будто не такой свободный, как у живого. Повернись.

– Ай! – сказал я. – Щекотно же!

– Не дёргайся! – приказала Карла. – Я заметила ещё ночью, только ты меня отвлёк, и я забыла проверить. Вот сюда подвинь. А подальше можешь?

– Смилуйтесь, леди-рыцарь! – взмолился я. – Я при жизни и наполовину так не мог! У меня всегда были проблемы с ногами. Сейчас лучше, серьёзно. Фогель подпиливал суставы, чтобы убрать эту гадскую скованность…

– Ну ладно, – вздохнула Карла. – Поверю. Но всё равно спрошу у Фогеля, твои это особенности или у этой модели здесь ход коротковат… О!

– Ага, – сказал я. – Здесь всё идеально вообще. Вот не надо было хвататься!

Потом Карла сидела у меня на коленях, ко мне лицом, положив голову на плечо. Я её держал, как язычок пламени, Дар светил сквозь нас так, что, кажется, был виден простым глазом. Но, надеюсь, вампиры уже не дымились в своих гробах.

Это был уже не обряд. Любовь, просто любовь.

– Ума не приложу, как я буду без тебя, – сказала Карла. – Ослик фарфоровый.

Я тоже ума не приложу, подумал я и сказал:

– Мы не будем друг без друга. Больше уже никогда не будем. Даже если нам придётся расстаться, всё равно – четвёртый Узел, ты ж понимаешь.

Она погладила горячей живой ладонью мою маску:

– Нам правда пора.

– Точно, – сказал я. – Нам правда пора.

Я помог ей зашнуроваться. Она приколола мне аксельбант. Мы вдвоём смотрелись в то самое зеркало – и Тяпка крутилась рядом и подсовывала острую морду под руки, требуя ласки.

Барн сказал из-за двери:

– Так что… это… леди Карла, ваш-бродь, я войду?

– Валяй, – сказал я.

Барн вошёл и внёс ещё один заварник, в котором, судя по запаху, был сбитень с мёдом. В другой руке у него был бумажный фунтик с засахаренными пышечками.

– То есть, – смущаясь пояснил он, – для леди. На завтрак. Я понимаю, леди Карла, вы, небось, по утрам кавойе пьёте, да только наш трактирщик и слова такого не слыхал.

Карла мотнула головой и грустно улыбнулась:

– Я всё пью. Кавойе, травник, просто воду. Спасибо. Как твой глаз, Барн?

– Прощения просим, – ещё больше смутился Барн, – какой глаз, леди Карла? Простой или искусственный?

– Насчёт простого – это к медикам, – сказала Карла. – Как искусственный? Хочешь сбитня?

– Благодарствуйте, – ухмыльнулся Барн и взял кружку. – Искусственный-то? Да слабенько как-то видно. Тут, по всему, привидений ни единого нету. И тварей адских нету. Вот только… – и вдруг побагровел и замялся.

– Ты чего? – строго спросила Карла.

– Ну… – Барн почесал в затылке, блуждая взглядом по стене. – Как вчера-то тут у нас полыхнуло – это, прощенья просим, аж с Корабельной улицы было видно… Вы до сих пор того… прощения просим… светитесь оба.

Карла прыснула.

– Дар у Барна слабенький, – сказал я. – Еле-еле теплится, даже несмотря на такую серьёзную жертву. Видимо, мы с тобой и вправду недурную свечку зажгли вчера.

И тут Тяпка залаяла, поднимаясь на задние лапы: по тихой, ещё только просыпающейся улице подъезжал мотор.

Мне сразу стало холодно. До озноба.

Мы переглянулись – и Карла кивнула:

– Это за мной.

– Мы увидимся, – сказал я. – Может быть, даже скоро.

Карла остановилась у дверей, грызя костяшки пальцев на изуродованной руке. И вдруг мотнула головой:

– Берите ваши вещи! Барн, прихвати чемодан их благородия! Прокатимся на королевском моторе до вокзала!

Долгие проводы – лишние слёзы…

Мы вышли в холодное пасмурное утро. Водитель мотора подбежал к нам с зонтом, но Карла мотнула головой: «Не надо, спасибо», – пошла через улицу, подставляя дождю лицо. Я забрал у Барна второй чемодан – если бы не книги, наше барахлишко уместилось бы в солдатских ранцах. Водитель, молодой, в форме жандармского поручика, посмотрел на нас с любопытством и даже, пожалуй, восхищённо. Тяпка встряхнулась и весело запрыгнула в мотор, разлеглась на широком сиденье…

От Карлы шло нежное тепло, которое я чувствовал то ли Даром, то ли, каким-то чудом, своим механическим телом. Она держала меня за руку, перебирала мои пальцы – и глядела на мои пальцы, прятала глаза. Я снова начал бояться, что она заплачет.

Но Карла держалась.

– Носи маленькое зеркало всегда с собой, – говорила она, так и не глядя на меня. – И зеркальный эликсир. Мало ли что… Когда определишься с жильём – сразу поставь защиту, только внимательно, ничего не пропуская… не только на двери и окна, а на камины и вентиляцию тоже, всякое бывает… Проверь пол, проверь зеркала…

– Так точно! – пытался дурачиться я, но было слишком грустно.

– Барн! – Карла постучала его по плечу, чтобы он к нам повернулся. – Лучше тебе спать с мессиром Клаем в одной комнате, слышишь. Вы так вернее почувствуете, если что-то случится… и вообще, ты присматривай за мессиром, как на фронте. Ты ведь понимаешь, куда едете?

Барн вздохнул и шмыгнул носом.

– Вы, прекрасная леди, не опасайтесь, – сказал он так внушительно, как только умел. – Мы с мессиром…

Карла только махнула рукой.

На вокзале провожали дипломатов. Поезд сиял свежим лаком, вдоль вагонов выстроились столичные жандармы, изображая почётный караул, а в виде пряной приправы у перрона гарцевали на некромеханических лошадках-костяшках фарфоровые кавалеристы. Не из ребят Майра, – я их не узнавал – но такие же живописные. Очевидно, из летучей некрокавалерии генерала Эгли.

Моя костяшка сейчас стояла под тентом на прицепленной к поезду грузовой платформе, вместе с мотором и мотопедами перелесцев. Большое начальство решило, что она может мне понадобиться, и я тоже так думал. До лихости кавалеристов мне всегда было далеко, но и мне костяшка представлялась лучшим транспортом, какой только можно вообразить. Гениальное изобретение.

А в наш вагон грузили оборудование перелесской прессы. Сама пресса установила пару светописцев и пыталась сделать светокарточки исторического прощания. Под стеклянным куполом вокзала, не опасаясь намокнуть под дождём, мессир Вэгс, тот самый полномочный посол, который подписывал с нашей государыней мирный договор, весь в благородных сединах и несколько старомодном шике, сердечно прощался с нашим канцлером, мессиром Рашем.

Мессиру Рашу последний год тоже добавил благородных седин. И улыбался он сердечно, но рук перелесцу не жал. Если кто точно знал, во что нам встала эта война, так это Раш – и это знание ему любви к перелесцам точно не добавило.

Но скрывал он мастерски. Свита Вэгса лыбилась и делала брови домиком: похоже, не рассмотрели в любезностях мессира Раша никакой дурной изнанки.

А нас встретил мессир Норис, шеф жандармов. Если и удивился, увидев Карлу, то вида не подал, только щёлкнул каблуками.

– Доброе утро, леди Карла! Здравствуйте, мессир Клай. Как я понимаю, ваши чемоданы вы носильщикам не доверите? Ну и правильно. Но остальной багаж я приказал разместить в вашем купе.

– Остальной багаж? – удивился я. – Какой остальной? Книги, артефакты – тут всё, при нас с Барном…

Карла с досадой хлопнула себя по лбу:

– Вот же я бестолочь! Прости, Клай, совсем забыла – я ж для тебя велела упаковать тот ящик, для мелкой нежити, помнишь?

– А, да, – вспомнил я. – Хорошая штука, спасибо.

– С Индаром, – закончила она.

Барн за моим плечом подавился и закашлялся.

– Что?! – спросил я. – Вот только этого гадского духа мне не хватало для полного счастья…

Сказать, что я удивился – ровно ничего не сказать.

– Нет, ну а что?! – Карла нахмурилась. – Это же справочник! Он оттуда родом, вокруг него это всё крутилось… в большей части местных гадостей он сам участвовал. Я подумала, что это единственный способ для тебя добыть секретную информацию.

– Для начала он пленный, – сказал я. – Он наш враг, он всех нас ненавидит, на мирный договор ему наплевать. И если эту самую информацию из него не выбили мессир Валор и Преподобный Грейд…

Карла махнула рукой.

– Ну и что, подумаешь! Он и раньше был пленный, а ценную информацию я у него добывала. Он трепло, обожает хвастаться, ты его раскрутишь на любую тайну в пять минут. А Валор и Преподобный просто не знали, о чём спрашивать: такие вещи только на месте понимаешь. Случилось конкретное событие – возник конкретный вопрос. А так… у Валора их архив, проще архив почитать.

Ну… какой-то резон в этом просматривался.

– А ты его отвязала? – спросил я.

Карла хмыкнула.

– Отвязала от себя, привязала к тебе. Да всё равно ему деваться некуда. Тоже мне, голодный дух… его отпусти – куда он пойдёт? В ад? Брось, ему только в радость, что хоть какое-то посмертие, да ещё и трындеть можно.

– Ладно, – сказал я. – Я понял. Спасибо, леди-рыцарь, пригодится.

– Вас зовёт мессир Раш, – сказал Норис.

Мы подошли. Раш поцеловал Карле руку с такой миной, будто хотел поделиться Силой, как вампир. Пожал руки нам с Барном. Трогательно.

– Славно, что и вы пришли пожелать удачи мессиру Клаю, леди Карла, – сказал он. – И я желаю вам удачи от всего Малого Совета, Клай. Имейте в виду: сама государыня готова помогать вам всем, чем сможет. Обращайтесь за помощью, если вам что-то понадобится.

– Благодарю, мессир канцлер, – сказал я. – Не беспокойтесь, пожалуйста. Всё будет в порядке.

Газетёры щёлкнули и меня рядом с Рашем. Ну просто интересная светокарточка должна бы получиться. Экзотичная такая.

Вэгс смотрел на меня ровно так же, как и на том приёме, где утвердили моё назначение в Перелесье. Я ему не то чтобы не нравился, а просто не вписывался. Выглядел совершенно неправильно.

Вэгс, кажется, в принципе побаивался фарфоровых. Он даже государыне руку целовал, скорее, обозначая поцелуй, будто ему было не заставить себя коснуться её губами всерьёз. Разговаривать с ней или с Валором – это пожалуйста. Трогать – нет уж, как-то не хочется.

Государыня в разговоре намекнула, что Вэгс не слишком опытен в дипломатии. Опытных у них сейчас просто нет: опытные были королевские. Поэтому мне, видимо, придётся ещё и в дипломатию подыгрывать, кроме прочего.

У меня опыта ещё меньше, но авось Вэгс не заметит. Впрочем, он-то аристократ, хоть и не из прежней элиты… я-то как буду, вот вопрос…

– Доброе утро, мессир Клай, – сказал Вэгс так приветливо, что даже такому чурбану неотёсанному в этикете, как я, стало немедленно ясно: видал он меня в гробу под военный оркестр. – Рад, что нам предстоит работать вместе.

– Надеюсь, сработаемся, мессир, – сказал я.

Охрана Вэгса в зелёной перелесской форме с гвардейскими золотыми веточками в петлицах выглядела более дружелюбно. За долгую дорогу из Перелесья мы с ними, конечно, приятелями не стали, но они попривыкли.

А я иллюзий не питал. И их диктатору не присягал. И приехал на вокзал в серой форме Прибережья – с черепом, обвитым змеёй, на рукаве. Чужак, вчерашний враг.

А может, и не вчерашний.

Общее ощущение такое, будто из тёплого облака, сделанного Карлой, придётся нырнуть в ледяную воду. Прощальные церемонии заканчивались. Я прижал руку Карлы к фарфоровой физиономии, бормотал что-то о том, что это же не навсегда, что есть зеркала, что я позову её сразу, как мы устроимся на месте. И яростно не хотел уезжать.

Я был сыт по горло их лесами, туманом, адскими тварями и милыми людьми, каждый второй из которых – ведьмак. Мне было бы легче уехать, если бы нам с Карлой позволили хоть чуть-чуть, хоть неделю… три дня… да хоть ещё один день побыть рядом. Но вот как всегда: жизнь даёт каплю тёплого мёда – и всё, предовольно с тебя.

– Поезд отправляется! – гаркнул начальник станции.

Паровоз пронзительно свистнул. Карла обняла меня – и я, уже не знаю какой по счёту раз до острой боли жалея, что не могу её поцеловать, осторожно разжал её руки.

– Мы точно скоро увидимся, – сказала Карла тоном заклинания.

– Конечно, – сказал я.

Барн потянул меня за рукав. Я поднял чемодан – и мы вошли в вагон за перелесскими гвардейцами. Поезд дёрнулся и медленно двинулся вперёд.

– Ваше купе, мессир Клай, – сказал проводник, открывая дверь.

Я проскочил мимо него к вагонному окну – и ещё успел увидеть бледную Карлу, обхватившую себя руками, как в ознобе. Тяпка с лаем бежала по перрону вровень с нашим вагоном – и остановилась, когда перрон кончился.

Всё.

Подошёл Барн, подобрал чемодан, который я бросил в проходе. Хозяйственный такой.

– Брось, не печалься, ваше благородие. Любит же она.

– Да иди ты, – отмахнулся я.

– Чего «иди ты»! – обиделся Барн. – Меня бы так какая-нибудь девица любила – я б жил да радовался. А тут – леди Карла сама!

– А между нами – леса, леса… эти их кромешные леса, – сказал я с досадой. – И Норфин. И ад.

– Дыру-то вы заделали, ваш-бродь, – Барн осклабился. – Конец аду, значит.

– Только одну дыру, братец, – сказал я. – У границы. И мы не знаем, одна она была на всё Перелесье или есть ещё. Но даже если это была единственная дырка в Перелесье, то в Святой Земле всё равно есть ещё как минимум одна. А кроме того, то, что успело вылезти из этой дырки и разбежаться по лесам, никуда не делось же, правда?

– Это да, – вздохнул Барн. – Быстро-то как едем, ваш-бродь… А как думаешь, пожрать-то перелесцы дадут? Пышечки эти – так, дамское развлеченьице…

– Вот какие ж вы, живые, требовательные, капризные и неудобные для работы, – сказал я ему в тон. – То вам жрать, то вам пить, то погода сырая, то уши холодные… Не помрёшь с голодухи за полчаса, потерпи.

– Вот и брали бы фарфорового, – огрызнулся Барн.

– Где ж я такого фарфорового возьму! – сказал я сокрушённо.

Барн попытался скрыть смешок и хрюкнул.

– Вот да, – сказал я. – Приедем во дворец перелесских владык, а ты там будешь хрюкать… самое оно для нашей международной репутации…

Барн самодовольно ухмылялся, а я нёс ещё какую-то смешную чушь, думая об очень неприятных вещах.

О том, что этот увалень мне необходим. Да что там! Он моё второе «я»: мы вместе – один очень сильный некромант. Мой Дар – и его кровь. Если рядом со мной нет живого, который сам даст каплю крови в нужный момент – половина обрядов для меня закрыта.

Самое паршивое – что это именно те обряды, которые могут понадобиться в первую очередь. Защита. Разрушение проклятий. Устранение порчи. То, ради чего я и еду в Перелесье, чтоб оно провалилось в свой любимый ад. Всё это – кровь, кровь, кровь. Нельзя работать без жертвы. Научиться бы извлекать хоть капельку крови из каучука, металла и сухих костей!

Я бы гораздо легче резал себя, чем Барна. Я всю жизнь себя резал. Любой некромант живёт между порезами, это так естественно и привычно, что делается без раздумий и колебаний. В каждом из нас накрепко завинчено: у любого обряда есть цена, и, как правило, это кровь и боль.

И вот почему лич – это грязное чернокнижие. Я могу жертвовать только другими. И это такое паскудство, от этого так тянет и щемит душу, что боль воспринимается обычной физической болью.

На фронте это было немного легче морально. Даже когда Барн отдал глаз за то, чтобы меня поднять, это ж не ради моей драгоценной жизни делалось, это потому, что я – оружие, необходимое оружие. Все понимали: убили некроманта – добьют остатки нашего гарнизона. Барн отдал не за меня, а за братиков-солдатиков и Солнечную Рощу. И потом отдавал – за побережье, за государыню, за нашу победу.

А теперь за что ему придётся отдавать? За благополучие этого борова, перелесского диктатора? Нет, разумом я понимаю, что мы продолжаем наш бой, что это тоже ради нашего побережья… и всё равно на душе как-то смутно.

Лучше бы это была моя кровь. Но чего нет – того нет.

Вдобавок Барн – моё слабое место.

Он, конечно, прошёл со мной от городишка Солнечная Роща почти до самой Серой Змейки и многому научился. У него теперь стеклянный глаз и эта самая «фантомная слепота некромантов», как говорят учёные мужи: он видит духов и нежить легко и просто, не напрягаясь, даже днём, как некромант с сильным Даром. Но при этом он… да какой он вояка! Да ещё при чужом дворе, в окружении врагов, когда ад совсем рядом, прямо под боком… Барн для драк в потёмках не годится. Добродушный деревенский парень. Бесхитростный, беззащитный.

Ну вот, извольте, ему хочется кушать… А я думаю: отравить его – раз плюнуть. Порчу он, надеюсь, худо-бедно учует, а вот яд…

В дверь нашего купе постучались:

– Господ прибережцев приглашают на завтрак.

Барн этому приглашению обрадовался заметно больше, чем я. А я шёл за проводником и мрачно думал о Тяпке.

Вот бы мне такую собачку. Она бы чуяла яд не хуже, чем порчу.

Подарите личу некромеханического щенка, а? Я бы сам натаскивал… э, вру себе. Да что говорить, невозможно, всё это глупости. И опыта у меня нет, и со зверями я никогда не имел дела. Тем более с такими, как Тяпка или Ильков обожаемый жеребец Шкилет. Не факт, что удалось бы обучить мёртвого зверя, не факт.

У них души, они как люди. Их понимать надо, а я вот не уверен, что понимаю.

Проводник распахнул перед нами двери в вагон-ресторан – и тут, кажется, что-то понял и притормозил. А на нас дружно посмотрели те, кто там уже завтракал.

О нас вспомнили, когда сами уже уселись. Забавно.

Ну и куда же нам с Барном приземлиться? За стол с гвардейцами из охраны Вэгса? Или за стол газетёров? Или набраться наглости и пойти к самому Вэгсу и дипломатам?

Логично сесть туда, где для тебя накрыли.

Я окинул вагон взглядом – и мне захотелось то ли заржать, то ли прийти в ярость: на противоположном конце вагона, у дверей, на приставном столике, они сервировали завтрак для одного. Для моего Барна, который практически низший чин. С чего бы это господам офицерам из дипломатической охраны сидеть рядом с каким-то ефрейтором-рыбоедом!

А второе свободное место обнаружилось за столом Вэгса и его референтов. Без приборов, с салфеткой, свёрнутой колечком. Ну да, а вот я, важная особа, должен на завтраке посидеть с такими же важными особами из Перелесья. Развлекая их разговорами, очевидно: мне-то жрать не надо.

Такой, понимаете, удобный собеседник. Для их хорошего пищеварения. И чтобы поближе меня рассмотреть и получше познакомиться.

Хорошо же. Познакомимся.

– Пойдём, – сказал я Барну и подтолкнул его вперёд.

Он на меня оглянулся:

– Куда, ваш-бродь?

– А вон, – я показал подбородком. – Где прекраснейшие мессиры дипломаты и ваза с цветочками.

Он чуть подался назад, не ожидал. Я подтолкнул его снова:

– Иди-иди. Вперёд, солдат.

И мы с Барном прошли между столов, накрытых для гвардейцев, к особому месту для важных особ, в сияющем серебре и пышных розах. Дипломаты во главе с Вэгсом смотрели на нас во все глаза, а щелкопёры, сидевшие за отдельным столом, кажется, всей душой жалели, что у них нет с собой светописца. Барн нервничал, я это чувствовал: ему было дичайше неловко, хоть сквозь землю провались. Но я решил обязательно настоять на своём.

Чтобы у этих гадов даже мысли не возникало, что нас можно вот так раскидать по разным концам вагона. Что нас можно разделить. И что нами можно пренебрегать.

Они, кажется, не поняли, что мы здесь – Прибережье. Посланцы нашей государыни. И мы к ним не напрашивались, это им нужна помощь, а не наоборот.

С тем пусть и съедят.

Мы подошли к столу, Барн почти умоляюще оглянулся на меня – и я скомандовал, чётко:

– Садись, солдат. Приятного аппетита, мессиры.

Перелесцев это поразило как минимум не меньше, чем Барна. Референт по связям с Прибережьем, помоложе, этакий придворный франтик, аж привстал, смотрел на меня так, будто я плеснул ему кавойе в физиономию. Второй, референт по делам прессы, не успел проконтролировать морду лица и скривился. Вэгс сглотнул и поставил чашку на блюдце.

Барн сел на краешек стула. А я ему стул подвинул. И остался стоять сзади, облокотившись на спинку. Сделал только знак официанту, который, по-моему, обалдел, потому что все обалдели.

Он подошёл – все смотрели. Как на сцене, вот же умора.

– Братец, – сказал я, – вы забыли сюда приборы принести. И тарелку. Как же нам завтракать?

У барона Ланса такие штучки здорово получались. Я видел, как он разговаривает с перелесцами – и срисовывал безбожно. Позу сделал понебрежнее, задрал подбородок, а взгляд опустил… не уверен, что с моей фарфоровой физиономией это сработало, но интонация, кажется, получилась правильная.

– Сию минуточку, мессир! – выдал официант и ломанулся бегом.

За это время Вэгс успел опомниться и взять ситуацию под контроль.

– Мессир Клай, – сказал он, ухитрившись даже улыбнуться, – вам же будет неудобно…

– Ну что вы, мессир Вэгс! – сказал я самым радушным тоном, на какой в принципе способен. – Мне замечательно. Я ж не ем и не пью, так какая разница, сидеть мне или стоять. Это моему другу надо позавтракать… Вам его представляли, кстати, мессиры? Нет? Ну вот, Барн из дома Цветущих Яблонь, ефрейтор-некромант Особого Отряда Её Величества. Мой фронтовой друг, ассистент, сослуживец… сиди, Барн.

– Мы думали… – начал референт-франтик, кривя губы.

От «фронтового друга» его аж передёрнуло. Прямо так его это оскорбило, что я тихо взбесился. И от злости у меня напрочь вылетело из головы, как зовут этого типа. По имени всякую заваль называть – слишком много чести.

– Вы, мессир, неправильно думали, – сказал я ласково и положил ладонь Барну на плечо. – Мы едем охранять маршала Норфина, вашего маршала Норфина, а не в гости к трёпаной бабушке. Не забывайте.

В это время официант поставил перед Барном всё, что полагается. Притащил с собой заварник с травником и хотел налить ему в чашку – но я закрыл чашку ладонью.

– Спасибо. Дальше мы сами.

И кавойе ему налил. Из этой высокой посудины с сеточкой и с носиком для кавойе, которая у дипломатов на столе стояла. И сливок туда плеснул из их молочника. И сахара сыпанул из их сахарницы.

У них посреди стола стояла трёхэтажная такая ваза-этажерка, какие я видел во Дворце: на каждом этаже – свой сорт пирожков. И я сгрёб пяток пирожков из этой вазы и сложил Барну на тарелку. Он взглянул на меня детскими глазами, а я трепанул его по плечу:

– Ты ешь, а мы с мессирами побеседуем пока.

Барну, скорее всего, кусок в горло не шёл, но это меня не очень волновало. Я думал, что в крайнем случае заберу еду с собой, в наше купе. Я думал, что завтракать с дипломатами и едой, приготовленной для дипломатов – отличная идея: с этой едой, скорее всего, всё в полнейшем порядке.

И перелесцев лучше сразу приучить к тому, что нас надо внимательно слушать. Не возражая. Даже если мы уселись за стол для важных господ, а тем господам кажется, будто мы не имеем на это права.

Я посмотрел на Вэгса. Очень было удобно, потому что он сидел, а я стоял – просто не отделаться было от мысли, что очень удобно, случись сейчас драка. Но, конечно, никакой драки не вышло, Вэгс всё-таки был дипломат, хоть и не первого сорта.

– Простите, мессир Клай, – сказал он. – Мы не привыкли, оттого и случилось это… недоразумение. Впредь мы, конечно, учтём – и устроим вас с максимальным удобством…

– Мессир Вэгс, – сказал я, – мы же солдаты. Нам наплевать на удобства, нам нужна безопасность. Вы должны понять: вот мы с Барном сидим на разных концах вагона – и тут вдруг что-то случается. А мы всегда работаем в паре. И пока мы теряем время, добираясь друг до друга по перевёрнутым столам и трупам…

Вэгс поправил шейный платок, будто ему вдруг стало душно. Его референт-франтик поморщился: «Да не ври ты!» – зато второй, унылый, по делам прессы, по-моему, перетрусил, забегал глазами.

– Хорошо, – сказал Вэгс. – Я вас понял.

– Отлично, – сказал я. – Просто отлично. Да вы не беспокойтесь, мессиры. Мы себе еды добудем. И всех этих церемоний, торжественных завтраков и обедов – не надо, наверное. Превосходно Барн и в нашем купе поест. Наше дело – контролировать безопасность, давайте мы этим и займёмся, ладно?

– Конечно, мессир Клай, – сказал Вэгс. Кажется, его начало отпускать. – Вы объясняете очень доходчиво.

Меня избаловали, подумал я. Я привык общаться с аристократами, с такими аристократическими аристократами, что Вэгс им и в подмётки не годится. С прекрасным мессиром Валором, старым вельможей, который ещё короля Эрвина помнит. С бароном Лансом – а он женат на дочке канцлера. Да что там! С Карлой, с Карлой! Леди-рыцарь – вторая дама Прибережья…

И государыня, светик, ко мне обращалась «прекрасный мессир Клай».

Они меня дружно испортили. Я не боюсь аристократов, никаких. Свои аристократы мне друзья, а чужие аристократы мне – никто абсолютно. Мне плевать на их титулы, имена их домов и прочую шелуху.

Лет сто назад меня бы на костре спалили.

А лет десять назад, я думаю, я бы сгнил в тюрьме.

Новое время, однако. У нас на побережье – уже в полной мере. А в Перелесье – похоже, ещё не совсем… Ну, поглядим, как там у них на месте. Боюсь, что у аристократов не всё хорошо.

Здесь они ещё могут слегка пофорсить. А вот там…

Поглядим.

Барн запихал в пасть последний кусок пирожка – и опять на меня оглянулся.

– Запей, – сказал я. – И пойдём, – и обратился к дипломатам, большей частью к Вэгсу: – Мы пойдём к себе в купе, мессиры. Нам надо артефакты разобрать и проверить вагон. На всякий случай. Честь имею.

Барн хлебнул кавойе – чашечка как раз и вмещала приблизительно один его глоток.

– Идите, конечно, мессиры, – сказал Вэгс.

И я с удовольствием отметил, что мы – мессиры. То есть вопрос о том, стоит ли показывать нам, что с нами не пасли свиней в одном поле, видимо, снят с повестки дня.

Глава 3

Барн ввалился в наше купе и прислонился к стене. С видом краба, который чудом выскочил из крабоварки – и такой же красный.

– Фух ты ж, Господи, ну ты даёшь, ваше благородие!

– Так, – сказал я. – Ты чего так напрягся, солдат? Ну пожрали рядом с аристократами перелесскими – так им до леди Карлы, например, как до Чёрного Юга вплавь! Подумаешь, какая цаца.

– Зыркают-то, – ухмыльнулся Барн. – Будто я у ихних детей последний кусок изо рта вынул.

– Ничего, – сказал я. – Позыркают и перестанут. Пусть привыкают, им полезно. Пироги-то вкусные?

Барн хохотнул:

– Да не разобрал я, ваше благородие! Надо полагать, вкусные, а только мне не до того было.

– Это не годится, – сказал я строго. – Ты в следующий раз разбирай получше. А то будешь девкам хвастаться, как с важными господами кавойе хлебал – и не выйдет правдоподобно.

Барн поржал и успокоился. Я подумал, что дело у нас пойдёт, пожалуй. Лишь бы он притерпелся, перестал нервничать… когда люди так напрягаются, они следят за всякой ерундой – вроде того, чтоб не вылить кавойе на скатерть, – и могут пропустить удар.

Он должен привыкнуть. Ему должно стать до фонаря.

Тогда с ним можно будет поговорить всерьёз. Сейчас ещё не время: просто не воспримет.

– Ладно, солдат, – сказал я. – Надо кое-что распаковать.

Барн скептически качнул башкой:

– Вагон, что ль, проверить? Да брось, ваш-бродь, его небось и жандармы проверяли на всякое-якое, и мессир Валор – по нашей части. Он небось весь себе чистенький, как облупленное яичко

– Нет, – сказал я. – У нас тут третий пассажир, подарок леди Карлы. Я думаю, есть смысл его выпустить, пока он не ошалел с тоски и не решил, что попытается стать беспокойным духом при первой возможности.

Барн сморщился:

– А ну его…

– Нет, братец, – сказал я. – Он нам пригодится.

Мы осторожно достали зеркальный ящик с верхней полки – и я снял звёздочку-замок.

Индар встал в полный рост, помятый, будто полусонный, и посмотрел на меня единственным глазом: второй ему Ильк выколол штыком, когда убивал.

Состроил гримасу презрительную и надменную разом – дом Сирени, барон Краснопесчанский, граф Седоельский, аристократ крови… упырюга.

– А-а! Наше вам, мессир кадавр! Приятного путешествия! Надо же, на поезде… мягкий вагон, со всеми удобствами… на демона они сдались личу, эти удобства…

– Может, тебя обратно засунуть? – спросил я. – А то ты мне уже надоел, а дорога долгая…

Он закатил к потолку единственный глаз.

– Унижать пленных – это так похоже на рыбоедов с побережья…

– То есть засунуть?

– Ну… – процедил Индар. – Если у тебя в принципе отсутствует всякое представление о сострадании…

Барн за нами наблюдал, как за представлением в балагане – и вдруг у него резко изменилось выражение лица.

Мысль пришла! Мой ординарец – забавный парень: по нему всегда видно, когда его осеняет.

– Да брось, ваша светлость, – сказал он духу. – Чего себе душу-то трепать… – вытащил нож и подмигнул. – Выпьешь малость?

Индар растерялся. Его просто как громом ошарашило – даже выражение лица изменилось, брюзгливости как не бывало.

– Ты шутишь? – спросил он Барна.

Не поверил, да. Понимаю. Среднему человеку очень непросто даже рассказать кому-то об Индаре, ни разу не употребив слова «гнида». Думаю, и при жизни, в Перелесье, ему не наливали вот так – просто от широты души.

Но надо знать Барна.

– Чего бы мне так шутить с голодным-то, – хмыкнул Барн и надрезал запястье повыше. – Валяй, чтоб веселей глядеть, ваша светлость.

Не как для обряда – несколько капель. Но любому духу хватит.

И мы понаблюдали, как Индар отогрелся. Аж прикрыл последний глаз – растаял. И морда лица несколько разгладилась.

Приятнее не стала. Красавцем Индара категорически нельзя было назвать даже при жизни: он продался аду за молодость, но успел получить только задаток – и на упругом юном теле осталась голова дрянного старикашки. Но какое-никакое умиротворение на него всё-таки сошло.

– Любезно с твоей стороны, – сказал Индар Барну, когда проморгался. – Даже, я бы сказал, неожиданно.

– А чего ж! – ухмыльнулся Барн. – Всё одно нам вместе ехать, ваша светлость. Рычать, что ль, как псы, всю дорогу? Да и опять же, глядишь, пригодимся друг другу…

Индар взглянул на меня:

– Где вы, прибережцы, таких берёте, не пойму.

– Каких «таких»? – спросил я.

– Не знаю, – Индар тут же соорудил надменную мину. – Благих, блажных…

– Слышишь, братец, ты благой, – сказал я Барну, которому явственно хотелось поржать. А Индара спросил: – А что, в Перелесье принято непременно шпынять любого ближнего своего?

– А вот посмотришь, – тут же окрысился Индар. – Твои начальнички дали мне почитать наши свежие газеты… перед миссией, так сказать… нашли миссию! Кадавра послали защищать дурака-солдафона от таких сил, что вам и представить сложно! Знаю я этого Норфина! В Перелесском Генштабе, среди местного дерева – ещё поискать такую колоду!

– А кого ты ещё знаешь? – спросил я.

Индар не просто презрительно на меня посмотрел – он изошёл на презрение, он истёк презрением, он превратился в сплошное воплощение презрения и снисходительности.

– Силы небесные и подземные… хотел бы я знать, из какой помойки тебя вытащили. Хоть бы умыли слегка и читать, что ли, научили, прежде чем совать на потенциально придворную должность. Вообще не представляешь, куда едешь, да? Ни родословных, ни отношений между элитами… лучше бы они тебя оставили под тем забором, где ты до того валялся.

– Так ты же знаешь, – сказал я максимально дружелюбно. Видит Бог, это было непросто. – Ты и расскажешь.

Индар смерил меня взглядом:

– Нет уж, лич, я тебе не гувернёр. Карла – по крайней мере, хорошенькая девица, а о чём говорить с тобой – я даже представить себе не могу.

– Не гувернёр – так наймись, – сказал я. – Ладно, брось ломаться. Ты ж насквозь продажный, а я могу хорошо заплатить.

Сначала он ржал. Издевательски. Ржал, показывал на меня пальцем, вытирал слёзы:

– Ох, ты меня чуть второй раз не убил, кадавр! Он заплатит! Чем ты мне заплатишь, лич, нищий офицерик? Что у тебя есть? Холуйское жалованье? Или, думаешь, Норфин тебя озолотит? Уморил! Даже не надейся, он за гнутый медяк удавится… – и вдруг до него дошло, что он несёт. Опечалился, уродец: – Да даже если ты и слупишь с него, мне-то что? Я сам не беден, быть бы живу…

– Не купить царствие Небесное, – выдал я ему в тон, просто не удержался.

Он тут же рыкнул:

– Ещё б ты понимал, каково, когда ад за плечами, лич! Соглашаюсь бездна знает на что, потому что… э! Да тебе этого даже не представить!

– Дурак ты, Индар, – сказал я. Дружелюбно, как приятелю. – Ты так и не понял, что я тебе предлагаю? Вот вообще не понял? Да-а… даже непонятно, за что Хаэла тебя при дворе держала. Говорят, там тупых не особо ценят…

И до него дошло второй раз. Он аж с лица спал, его потрясло. Еле выговорил:

– Тело.

– Ага, – кивнул я спокойненько. – Тело. Брось, тебе не привыкать унижаться за серьёзный куш, а тут ведь… практически жизнь предлагаю. Я не демон, не Хаэла, не надую. Впрочем, я ж кадавр, если тебе так претит искусственная упаковка, то конечно…

Индар замотал головой.

– Послушай, – сказал он почти любезно, – я просто не примерял на себя… ну, не видел себя… но раз даже ваша королева… значит, это не должно быть совсем уж мучительно, а? Внутри искусственного?

– Живое тебе всё равно никто никогда не вернёт, – сказал я. – А у искусственного… ну, минусы-то есть, но вот я был хромой, ходил с трудом – заметно? Ощущаю многое, что ты почувствовать не можешь, дух. Есть-пить не могу, а спать – вполне…

– И бабы, – хихикнул Барн. – В смысле, девки, ваша светлость. Наша кавалерия беды не знает, девки на них просто гирляндами вешаются. Говорят, фарфоровые в смысле баб…

Я хотел его заткнуть, но Индар резко обернулся к нему, заглянул в лицо:

– Что ты говоришь! Не может быть!

Барн обиделся:

– Чего это не может, ваша светлость! Если это самое… научная машина то есть… Учёные люди делали, значит, как у живого. Детей не настрогаешь, а так…

Индар взглянул на меня:

– Он правду говорит?

Выбили меня из настроения оба.

– Правду, правду, – сказал я с досадой.

– Ты, ваша светлость, от них отвяжись, – сказал Барн. – Любовь у их благородия, а приходится вот ехать к Норфину вашему.

Мне стало смешно несмотря на тоску. А Индара, похоже, идея поразила в самое больное место.

– Но послушай, – сказал он мне, очень здорово сбавив темп, – ведь моё тело… от него не так уж много осталось. Его рвали адские гончие… Карла его сожгла, боюсь, что оно сгорело почти дотла. Припоминаю, как дважды раскололся череп… вряд ли оно годится.

– Это неважно, – сказал я. – У Фогеля на непредвиденный случай есть заготовки из старых костей тех, кто давным-давно покинул юдоль. Насколько я понимаю, ощущения отличаются, но не слишком. Мессир Валор…

– У него чужие? – тут же среагировал Индар.

Я кивнул.

– А лицо тебе сделают любое. Вообще любое. Какое захочешь – такое и будет. Правда, быть личем – не такая уж завидная участь…

Но Индар уже повёлся.

– Ты вправду можешь договориться? – сказал он, резко сменив тон.

– Главное – договориться с тобой, – хмыкнул я. – Если ты будешь кривляться и ломаться, то какая мне корысть вообще о тебе заботиться? Я не Карла, я не такой уж и добрый. Как союзник ты мне нужен, не скрою, но…

– Союзник… – Индар горестно вздохнул. – Да что там… кому и когда было дело до меня… Но ты ведь не обманешь? О нижние круги! Ведь никаких гарантий!

– Какие ж я тебе гарантии могу предоставить? Хочешь, передам с вампирами, чтобы Фогель приготовил тебе протез? И ты его получишь, как только мы закончим миссию?

– Это хорошая мысль, – сказал Индар, несколько приободрившись. – Даже очень хорошая.

– Если мы договорились, – сказал я, – то я сообщу в Прибережье сразу же, как мы приедем.

Я видел, как ему хочется поверить. У него забрезжила надежда отодвинуть от себя ад куда-то в отдалённую перспективу, выкрутиться сейчас, а потом ещё что-нибудь придумать. Индар отлично понимал, как он беззащитен, несчастный голодный дух: его плен был больше убежищем и спасением, чем настоящей тюрьмой. Слишком уж много шансов, что адские гончие разорвут его за долги перед Теми Силами, как только он лишится нашего покровительства.

Я предложил ему относительную свободу от страха.

Индара потряхивало от возбуждения. Я видел, как он пытается понять, в чём подвох – и не может. Его это мучило. Больше всего, я думаю, его мучила мысль, что он купится, начнёт работать на меня, а я в итоге избавлюсь от него или скормлю аду, когда в нём отпадёт нужда.

Не сомневаюсь, он сам так и сделал бы.

– Не дури, ваша светлость, решайся, – сказал Барн.

Барн нравился Индару больше. Индар уже успел почуять, – по крови, по его подарку почуять – насколько мой ординарец – чистая душенька. Будь дело в Барне – Индар бы ни секунды не усомнился: барашек травку ест для сытости волков. Тот случай, когда можно солгать, подставить, получить куш и смыться.

Но Индар, видимо, чуял, что со мной так не выйдет, поэтому нервничал и мялся.

– Ладно, – сказал я равнодушно. Даже не изображал равнодушие, просто впрямь было до фонаря. – Не хочешь – не надо. Было бы предложено. Справимся и сами, будешь тогда в ящике сидеть.

Но Индар не был таким уж несгибаемым бойцом – и червяк сомнений его уже точил вовсю.

– Нет! – он даже потянулся к моей руке, когда я хотел открыть ящик. – Послушай… как тебя… Клай? Клай, послушай, я ведь не отказываюсь. Просто ты не даёшь мне подумать…

– Мне некогда, – сказал я. – И скучно тебя уговаривать. Или да, или нет. Да – работаем, нет – сейчас запру тебя, а ключ выкину.

Индар выдохнул и выпрямился.

– Я решил, – сказал он. – Но имей в виду: я строгий гувернёр.

– Да плевал я на твою строгость, – сказал я. – Мне нужна информация, много информации. Ты сам говоришь, что я неграмотный плебей из помойки – я намерен учиться грамоте. Чем мы с тобой будем эффективнее, тем у тебя больше шансов.

– Хорошо, – Индар оглядел купе, прикидывая, как бы поэффектнее устроиться, и уселся на откидную койку, как на трон. – Раз уж так сложились обстоятельства, слушайте. Оба. Для начала: вы ведь не хуже меня понимаете, что дурак-солдафон – не жилец? Он случайно попал во дворец, он никому не нужен, у него нет защиты.

– Армия, – сказал я в пространство. – Жандармерия. И народ, который, как я понимаю, ему рад… потому что король и Хаэла наделали непростительных глупостей и гадостей. Ухитрились вызвать всеобщую ненависть.

– Ох, подумаешь! – Индар махнул рукой. – Пока Хаэла была в силе, а государь – на троне, никто и пикнуть не смел. И не посмел бы. Всё вы, это ваша вина, это вы, фарфоровые кадавры… неучтённый фактор… из-за вас всё пошло наперекосяк. Проклятое наследство Церла… И ведь ещё поворачивается же язык у рыбоедов называть перелесцев чернокнижниками! Да в Перелесье никогда не было настолько безумных на троне, как ваш Церл. Ясно, почему вы сами не слишком-то любите о нём вспоминать.

– Ты уходишь от темы, – сказал я скучным голосом.

– Нет. Мы приближаемся к сути, – Индар поднял палец. – Хаэла сумела добраться… неважно… она сумела. Но её убили, бедняжку, подло. Леди была так тяжко ранена, у неё совсем не осталось сил – и её просто добили как ненужного свидетеля… Просто как ненужного свидетеля…

– Кто? – спросил Барн.

– Откуда мне знать! – сказал Индар с досадой. – Кто-то из союзников. Думаю, она ушла в Святую Землю. Нельзя доверять святошам, нельзя… для них леди даже больше, чем свидетель. Ещё и улика… Неважно. В общем, на Хаэлу мы рассчитывать не можем. Она умерла злой смертью.

– Нам повезло, – не удержался я.

Индар зыркнул на меня зло:

– Хаэла стоила сотни таких, как ты! Она была гениальна, она сама прописывала уникальные формулы призывов, ад ходил за ней на поводке, как собачонка!

И ведь искренне думал, что ад может ходить за кем-то на поводке! Воспоминания Индара отогрели – и я подумал, что он, видимо, впрямь спал с Хаэлой. Уж не знаю, можно ли назвать такие отношения любовью…

Я не стал спорить.

– Ладно. Но на Хаэле не сошёлся свет клином.

– Не сошёлся, – согласился Индар неохотно. – Тем более что леди всё равно в любом случае не имела ни малейших прав на престол. И у неё было достаточно здравого смысла, чтобы не лезть туда вопреки даже простой житейской нормальности… это только полный идиот попытается вот так узурпировать власть без капли королевской крови… все знают, чего это может стоить стране…

– Ты тоже веришь в небесную защиту? – хмыкнул я. – А разве Рандольф её не потерял, когда связался с адом?

– Он не потерял, он поменял! – сказал Индар с досадой. – Он рассчитывал на защиту Тех… но если даже и потерял, так только он лично, не всё Перелесье вообще! Ему бы наследовал принц Лежар – и вернул бы, я думаю, благодать во время коронации… А теперь-то что… если и наследник тоже мёртв… Разумеется, нормальные перелесцы, которые серьёзно относятся к своей стране, будут искать способ вернуть защиту… хоть отчасти…

– Дом Дубравы? – о нём как-то раз говорил мессир Валор.

Индар отмахнулся:

– Нашему жеребцу троюродный баран! Эгмонд из дома Дубравы был женат на Тильде из дома Золотого Сокола, младшей дочери короля Хобера… не слишком хорошая рекомендация, потому что государь был припадочный и принцесса тоже не богатырского здоровья… И у них в роду периодически что-то такое проскакивает. В любом случае род баронов Дубравных в о-очень дальнем родстве с домом Золотого Сокола сейчас. И барон Гэлис заикается, да к тому же ещё и страдает мигренями. Хотя родня на него, конечно, поставит последний грош…

– А герцоги Солнечнолесские? – спросил я.

Я понятия о них не имел. Просто имена мелькали в разговорах и газетах.

– Интереснее, – сказал Индар. – Это, по крайней мере, дом Золотого Сокола. Солнечнолесье получил младший брат короля Элайна.

– Отца Рандольфа? – вспомнил я.

– Точно, – Индар криво усмехнулся. – Ты ещё не безнадёжен. С тех пор Хатрик Солнечнолесский мечтал о том, чтобы на дом Золотого Сокола напал мор… а Господь наш Вседержитель отзывчив на просьбы, но имеет мрачное чувство юмора. Хатрик с семейством сидит в фамильном гнезде, в столицу носа не кажет. Если мессир Гэлис на троне никому не нужен, то у мессира Хатрика сторонники есть… Вот спохватится Норфин – и хана Солнечнолесским. Претенденты, и небезнадёжные.

– Странно, что Норфин до сих пор не приказал их арестовать, – сказал я. – Заточить или убить.

– Потому что не высовываются, – с каким-то злым весельем сказал Индар. – Но, думаю, очередь до них ещё дойдёт, если не сбегут из страны. А вообще у них и у дома Дубравы есть один общий крупный недостаток: они простецы.

– И Рандольф был простец, – сказал я. – И Гелхард, и Людвиг Междугорский. Ну и что?

Индар закатил глаз горЕ:

– Прошу прощения, милейший, и где теперь Рандольф и Гелхард? А что до Людвига… он десять раз проклят, этот дом. Я не рискну поставить стёртую пуговицу против золотого, что в семейке Людвига нет никого, кто поддерживает его в Сумерках… тем более что Куколка – тоже не без Дара, кто бы что ни болтал. Надо быть совершенно ненормальным, чтобы тащить в свой дом девку из дома Ледяного Клинка. Надо видеть портреты их женщин: холодные, как ледышки… красивые, правда… но ведь смерть просто из глаз глядит. Утончённые, бессердечные, лицемерные…

– Легче на поворотах, – не выдержал я.

– А что, Куколка другая? – Индар изобразил невероятное удивление. – Слушай, лич, я ведь тоже понимаю в происходящем кое-что: этого идиота Норфина она окрутила и вокруг пальца обвела, он смотрит ей в рот и делает, что она скажет, а его советники знай поддакивают… Вэгс этот Куколки боится как огня, но возразить-то ей не может, пороху не хватает. Виллемина Междугорская, ласковая гибель – мягко стелет, да спать жёстко… и недолго.

– Наша государыня – из всех лучшая, – возразил Барн.

Ему, кажется, тоже нестерпимо было слушать.

– Вот же какие вы интересные оба, – хмыкнул Индар. – Моя леди представляется сплошным кошмаром, а вашу королеву вы, похоже, считаете светом небесным?

– Вот именно, – сказал я. – Оставь государыню и её дом в покое.

– Ну хорошо, – кажется, Индар даже честно попытался справиться с раздражением. – В общем, ты же видишь: в наше время государь просто должен носить клеймо – ну или каким-то образом держать одарённых в свите. Иначе его сожрут и манжеты сплюнут. А удержать некроманта в свите… Некромант должен быть очень заинтересован.

– А ведь у Норфина кто-то есть, – напомнил я.

Индар уставился удивлённо – и вспомнил, видимо:

– А, этот, что ли? Эта задница с ушами из дома Полыни? Который приставал к лакеям Хаэлы, лишь бы его на глаза пустили? Но на что он был моей леди – с Даром, который еле теплится? Хаэлу интересовали бойцы. Или уж таланты. Вот взять того подонка-заболотца… Ясное дело, отборная мразь, но он учёный, он талантлив… его, небось, Норфин не позвал, не рискнул

– Насколько я понимаю, он покинул Перелесье, – сказал я.

– Ну вот, – Индар пожал плечами. – Норфин своих либо поубивал, либо разогнал, берёт в свиту тебя… а ты ведь не его человек, ты человек Куколки, это видно без очков. Телохранитель, он же шпион, очень удобно… Рыбоедам понадобится, Виллемина, фарфоровая прелесть, тебе мигнёт – и ты свернёшь Норфину башку. Нет?

Как бы я ни относился к Индару, дураком он точно не был.

– Ты снова уходишь от темы, – сказал я.

– Хорошо, хорошо, – Индар уселся поудобнее. – Итак, мы ведь о простецах? Так вот, все эти претенденты сейчас будут искать лазейки – и я бы посмотрел на их методы… даже забавно… но дело не в этом. Потому что наши аристократишки, да ещё и простецы, далеко не на первых местах среди имеющих права на трон. Есть принц крови. Молод, красив, как вампир, любимец женщин, образован, повоевал… Идеальный кандидат, а?

Теперь уж я удивился.

– Это ты о ком?

Индар смотрел на меня, наслаждаясь превосходством.

– Не догадываешься, бедняжка? Вот совсем никаких проблесков? Солдатская косточка… по плацу ать-два – и это верх твоих способностей… Ну ладно. Мартин из дома Скорпены, а?

– Дом Скорпены… это ж островитяне! – тут уж я не просто удивился, а обалдел. – Это сын короля Жангора, что ли? А каким он-то здесь боком?

Индар победительно рассмеялся.

– Невежда, невежда! Даже газет не читаешь! Жангор женат на Аделле Перелесской, лич. На сестричке несчастной Леноры, на старшей сестрице Рандольфа! Рыбоеды, конечно, короновали девчонку, но для тех, кто ещё под штандартом Сердца Мира и Святой Розы, коронованные не вышивают, поэтому Аделла – без прав. А вот у её деточки – очевидные права на две короны.

– Экая печальная история, – сказал я. – Похоже, деточке Аделлы до перелесской короны будет не дотянуться. До Островов далеко, да всё морем, а у Перелесья выходов к морю нет.

Индар сморщился:

– Брось, варианты есть. Через Озёрные Королевства, через Северное Приморье… в худшем случае – через Святую Землю. Дипломатические дрязги, бывших союзничков будут накручивать, самому Норфину нервы трепать, устроят торговую войнушку, будут подлизываться к Куколке, чтобы получить её поддержку… ей-то, небось, пообещают что-нибудь о-очень привлекательное… В общем, ты приготовься, лич. Островитяне точно попробуют на тебя повлиять. Их дипломатическая миссия, мне думается, из Перелесья никуда не делась и не денется.

Мы проговорили долго. Индар слегка ломался, переходил на сплошной сарказм, воздевал руки, закатывал единственный глаз, хохотал, как трагический герой в дешёвом театре, – но рассказывал. И чем больше он рассказывал, чем больше увлекался – тем сильнее у меня было ощущение, что враждебный настрой он слегка подрастерял.

Либо Индара слишком прельщала перспектива снова получить тело, либо, что вернее, он просто чувствовал себя в своей тарелке, когда поливал дерьмом высший перелесский свет. Он просто расцветал от возможности как следует их всех обругать, его брань звучала почти художественно.

Я слушал и думал: интересно, насколько его характеристикам можно доверять? Он ведь ни об одной живой душе не сказал доброго слова, даже случайно… впрочем… Индар в высшей степени серьёзно относился к Хаэле. «Моя леди»… может, при её жизни он и боялся «своей леди» как огня, но сейчас в его тоне проскакивали нотки несколько даже сентиментальные.

И если своих прежних коллег – уже большей частью мёртвых – он сдавал не задумываясь, рассказывая, кому пришла в голову дикая мысль считать «сырьём» для оболочек демонов собственных перелесских тяжелораненых солдат или кто приказал буквально под нож пустить прифронтовые деревни, чтобы использовать на работах безотказных кадавров, которых не нужно кормить и устраивать им быт, то грязные тайны Хаэлы пока оставались её грязными тайнами.

Если верить Индару, высший свет Перелесья состоял из отборных сволочей. Либо более или менее приличные люди просто не попадали в Индарово поле зрения.

Барну от рассказов Индара становилось буквально тошно. Счастливый человек: жил в деревне, просто и небогато, зато в дружной семье, уютно и весело. Он сам мне порой рассказывал, как с братьями и другими деревенскими парнями ловили рыбу, как в урожайный год вместе с соседями собирали яблоки для эля, как длинными осенними вечерами с братьями и сестрой слушали деда, который рассказывал сказки… Война поломала им идиллию. Барн потерял родителей и деда, понятия не имел, где братья и живы ли они – и был без памяти рад, что мы ухитрились отправить его сестру с мужем и двумя малышами вглубь страны.

Жизнь его не научила опасаться людей.

И среди наших солдат Барн обжился как рыба в воде. Добрый и надёжный парень, все его любили – да я первый бы наподдал любому, кто стал бы его обижать. В итоге у него и щепотки подходящего опыта нет. И Индара он пожалел, крови ему дал, как живому пленному дал бы из фляжки отхлебнуть.

Не успел научиться ненавидеть. А может, это вообще не его… просто вот такой уж тип личности – не великого ума, но добрый и надёжный, да… И теперь слушает, как Индар кроет военных советников Хаэлы – и спал с лица.

А поезд между тем изрядно замедлил ход. Чугунка всё ещё была, видимо, загромождена и армейскими эшелонами, и санитарными составами, и поездами, которые везли в пострадавшие от войны провинции продовольствие, фураж и медикаменты. Унылый пейзаж за вагонным окном каким-то образом усугублял тоску.

И у Барна, который косился на еле ползущий мимо нас городишко, закапанный мелким дождём, выражение лица делалось как при зубной боли.

Я уже хотел остановить Индара, который был бодр, азартен и разошёлся не на шутку, но тут к нам в купе постучались сообщить, что уже обеденное время. Вэгс принял к сведению наше утреннее приключение: к нам в купе вкатили накрытый столик. А накрыли по высшему разряду, не как в трактире: фарфоровые тарелки, столовое серебро – пяток ножей и вилок, не сразу и догадаешься, чем есть.

– Что-то мне и есть-то не хочется, – хмуро сказал Барн, взглянув на всё это пижонство. – Как подумаешь, какая гнусь весь этот высший свет… и что благородные господа творят… Как ты только там жил, ваша светлость! Поесть и то не могут по-людски. На что мне три вилки, ваше благородие? В каждую руку по одной, а третью в зубы взять? Одна глупость…

Индар откровенно им любовался и веселился со страшной силой.

– Клай, ты впрямь собрался тащить это дитя дикой природы в Резиденцию Владык? О бездна! Барн, ты ж моя прелесть, непосредственный, как одуванчик, у меня слёзы на глаза наворачиваются! Мне стоило это всё вытерпеть, чтобы увидеть его в Золотой Столовой, клянусь Теми! И лица, лица уцелевших светских идиотов, которые тоже будут за этим наблюдать!

Барн взял с тарелки булочку и посмотрел на неё вопросительно. А меня сверлила мысль о яде – никак было не отделаться.

– Слушай, Индар, – не выдержал я. – Не отравили бы нашу прелесть при дворе. Ты ведь понимаешь, что тогда хана всем троим?

Индар снисходительно ухмыльнулся:

– Молодой ты ещё… ладно, слушай, пока я добрый. Ещё в глубокой древности предки, жившие при дворе, научились защищаться от ядов. Потому что аристократия с незапамятных времён травила друг дружку, как крыс, хех… Хорошо разбираешься в алхимии?

– С пятого на десятое, – сказал я.

– Неуч! – Индар махнул рукой. – Это тебе тоже надо знать! А, потом… Барн, возьми вилку. Любую, не важно – нужно только острие. В принципе годится любой заострённый металлический предмет: спица, игла… хоть зубочистка. Во времена Золотого Сокола, родоначальника, были золотые зубочистки – удобные вещицы. Не знаю, каково ковыряться ею в зубах, но проверять – хор-рошо… Теперь представь, что тарелка – это центр обычной розы в восемь лепестков. Рисуй зубцом – и всегда начинай с верхнего.

Я с удовольствием удостоверился, что простую розу Барн помнит не хуже, чем детскую охранную молитву.

– Так, – сказал Индар. – А теперь интересное: на угол каждого лепестка ставим алхимический значок «открыть». Ага, скобочку и двойной крест… стоп! Я же сказал: всегда с верхнего! Смотри: сверху вниз, слева направо – и крест-накрест, опять же слева направо… оп-с!

Мы с Барном, кажется, одинаково восхищённо пронаблюдали, как роза на миг вспыхнула – тусклые золотистые линии, еле заметные, но Даром отлично чувствовались.

– Ого! – поразился Барн. – Это яд, да?!

Индар скорчил самодовольную мину.

– Нет! Это у тебя какой-никакой паршивенький Дар есть, роза работает. А вот яда нет. Яд даёт зеленоватый оттенок. Чем зеленее, тем более мощная отрава. Запомнили? Простенько и миленько, годится против большинства ядов… ну… есть ещё Белый Олень, да… и Молоко Сов… и ещё пяток-другой экзотических штучек… но это вряд ли, это сложно… нет, есть, конечно, знатоки, которые даже Молоко Сов воспроизведут хорошо, но кормить им твоего Барна несерьёзно. И не по чину: слишком дорогие и редкие ингредиенты. Им королей травили.

– Но ведь и экзотические можно вычислить? – спросил я.

– Можно, – Индар даже ломаться перестал. Почему-то ему всё это нравилось. – Бери вилку, Барн. Давай ещё разок – розочку… Сверху! Так. А теперь… нет, скобки не надо. Знаешь, как алхимики обозначают «взгляд в бездну»?

Барн оглянулся на меня.

– Знак «око» и две стрелки, вверх и вниз, – сказал я.

– Хм-м… ещё что-то знаешь, – ухмыльнулся Индар. – Слушайте дальше…

Он нас по-настоящему учил, причём учил хорошо – со знанием дела и спокойно. Барн не слишком разбирался в оккультной геометрии, но я видел, что и он отлично понимает и запоминает. Мы испытали четыре разных способа проверить пищу на яд, чисто геометрических, – про один Индар, кривясь, сказал, что это «роза Дольфа», – и потом Барн трескал остывший обед ложкой, отодвинув всю кучу вилок.

А я смотрел на него – и у меня отлегало от сердца.

Я был не уверен, что Индар рассказывает всё, что знал. Но на первое время и это звучало отлично. Страх, что Барна отравят, уже не грыз меня, как бешеная крыса… по крайней мере, у нас теперь больше шансов.

Когда Барн поел, мы выставили столик в вагонный коридор – и заодно прогулялись по нему, чтобы всё же проверить вагон. Но ни у кого из нас нигде не дрогнуло: поезд был перелесский, ещё мирного времени, но проверяли его наши. Я буквально почувствовал ладонью на вагонной двери жар защитной розы мессира Валора – никто, кроме него, точно не изобразил бы такую древнюю красоту. И ведь не рисуя, одними касаниями, не видя, на память – сложный чертёж, ничего не перепутав…

Раз почувствуешь этот жар – уже не забудешь. Силён старый вельможа и столько знает, что у среднего смертного от половины древних тайн башка бы треснула.

Мессиры гвардейцы, суровая охрана дипломатов, жрали прибережский эль всем гуртом в одном купе, гоготали и травили похабные анекдоты. Дисциплина, поражающая воображение… их командир, дуся со сладкими глазками и напомаженными усами, терзал гитару – налимонился с подчинёнными и словил волну. Я вспомнил, как барон Ланс назвал перелесских гвардейцев заигравшимися мальчиками на лошадках – и подумал, что характеристика как влипла.

Их гвардейцы – что-то совершенно противоположное нашим военным. Вроде им же показывали, какая тварь может напасть… нет! Им трижды фиолетово. Они не поняли. Аристократы развлекаются.

Ладно, не наше дело.

Барн заглянул в уборную – а в уборной франтик-референт нюхал порошок чёрного лотоса. И немедленно сделал вид, что это у него так… средство от насморка, что ли. Или нюхательная соль от нервов. Да ладно, чего там, все свои, – а объясняет многое.

– Хоть бы дверь запирал, ваша светлость, – заметил Барн.

Референт смерил его негодующим взглядом с головы до ног, яростно зыркнул и на меня, проскочил в коридор, изо всех сил стараясь нас не коснуться – и прогарцевал фигурным кавалерийским аллюром в купе дипломатов.

– О! – хрюкнул Барн. – Шпингаляет, как барышня на выданье!

Опять развеселил Индара.

– Повезло тебе с ординарцем, – сказал он мне, оторжавшись. – В его обществе существование кажется менее отвратительным, чем обычно.

– Да так-то жизнь не такая уж и отвратительная, – заикнулся Барн.

Индар только хмыкнул.

Мы вышли в тамбур, и я открыл вагонную дверь. В тамбур ворвался густой запах зелени и дождя. Поезд шёл немного быстрее, но всё равно не быстрее дилижанса, и по сторонам чугунки уже стоял зелёными стенами лес. Мы подъезжали к Западным Чащам.

Индар приложил ладонь к горячему следу, оставленному Валором.

– Можно было и не ходить, – сказал он. – Чисто всё. Полувампир сам чистил. А среди этих… ни единой живой души хоть с тенью, хоть с искрой. Простецы. Не доверяет Норфин одарённым, не доверяет… нюхачам больше доверяет, чем одарённым. Смешно.

– Зато Вэгс, похоже, не слишком ценит нюхачей, – сказал я. – Я думаю, что и Норфин вряд ли, он просто не в курсе. Иначе с чего бы этому пижону прятаться в уборной? Пытается скрывать, пока может. Вся эта алхимическая дрянь… я слышал, что до ада она доводит вернее, чем спиртное.

– Ну да, Вэгс старой закалки, – сказал Индар. – И, кажется, верует всерьёз – ну так основания у него есть. Хочет думать, что сын на лоне Господнем, наивный…

– Его сын погиб в бою? – спросил я.

Индар поморщился:

– В бою… уже! Дипломатический корпус, штатский, весь в папашу. Такой же правильный был и тупой, без маневра, вместо мозгов – цемент. Карьеру не сделал, конечно, зато кому-то что-то неудачно сказал. Мне говорили, подцепил болотную лихорадку. Три дня – и с копыт… может, конечно, и лихорадка, только не заложусь. Откуда ему взять? Он ведь не выезжал из города. Прокляли, я думаю.

– Вэгс знает? – спросил я.

Индар пожал плечами:

– Может, догадывается. Ну не зря же сунулся в команду Норфина. Может, и мстить. Проклятия – дело такое… паршивая смерть, ты же знаешь. Даже простецы что-то чувствуют… Но вообще, я бы сказал, тот, кто проклял, ещё не так уж и жестоко обошёлся с этим домом. Невестку оставил Вэгсу, внуков…

Барн смотрел на него, приподняв брови, как печальный пёс.

– А что ж… могли и детей?

– В ближнем круге леди были любители, – сказал Индар с невесёлой усмешкой. – Проклясть под корень. В пепел. Я уж не говорю, как сама леди относилась… Как ты понимаешь, простецы кругом пониже не знали. Но догадывались. А незнание никого не избавило от ответственности.

– Как же они не разбежались все? – спросил Барн.

– Кто? – хмыкнул Индар.

– Ну эти… придворные? Ближний круг этот самый…

Индар как-то странно на него посмотрел. С некоторой даже жалостью, мне показалось.

– Куда ж им бежать, ягнёночек ты деревенский… В окружении леди все участники были со своим интересом… и любители азартных игр с высокими ставками… ты не поймёшь. Леди и сама была такая… специфически смотрела на жизнь.

– И ты? – спросил я.

– Я… – взгляд Индара затуманился, даже физиономия смягчилась. Но его не хватило надолго. – Что я? Какая разница! У каждого свой ад, этакий личный персональный ад – так уж устроена эта паршивая жизнь. Тебе повезло, лич, что ты при жизни не попался под руку… о, даже не леди, а так.. кому-то из круга. Я уж про твоего пажа не говорю. Такие при нашем дворе считались едой.

– Что? – удивился Барн.

– Жратвой! – рявкнул Индар. – Мясом! Всё. Вагон в порядке. Я иду в купе, а вы – как хотите.

И вышел сквозь стену, демонстративно.

– Он не смоется? – спросил Барн.

– По-моему, ему особенно некуда, – сказал я. – И Карла говорила, что он привязан ко мне… может, и так. Да и наплевать.

Мне не хотелось уходить. Я встал в открытых дверях, подставил лицо ветру и дождю и стал смотреть вперёд. Мелкие капли стекали по фарфору, как по живой коже, это было мучительно приятно – и я отчётливо, как на светокарточке, в сером утреннем свете, увидел Карлу, как она шла через улицу от офицерского приюта под таким же мелким дождём, а за ней семенила Тяпка.

Видение было настолько прекрасным, что мысли занесло в дивное будущее, где Норфина убили, мы приехали, а он уже мёртв, мы и Перелесье друг другу не нужны, мы возвращаемся домой, у нас впереди долгое, долгое тепло…

Из этой блажи меня выдернул звук открывающейся двери, ведущей в тамбур из вагона.

Глава 4

Он явно не ждал нас тут увидеть – его заметно тряхнуло. И на лице появилось и тут же исчезло болезненное разочарование.

– Ох, простите, – сказал он с досадой. – Я помешал, да?

Я вспомнил имя этого парня: Ликстон из дома… травы какой-то… Осоки? Папоротника? Чего-то такого, лесного. Один из перелесских газетёров, тот самый шустрый парень, который на базе в Синелесье ходил за Карлой по пятам, как пришитый, таская с собой светописец. Лохматый, пронырливая морда, цепкие глазки и одёжка с дурной претензией какой-то: жёлтый галстук в красную капочку и запонки из громадных поддельных бриллиантов.

И при нём – портфель. Здоровенный раздутый портфель. Тяжёлый.

– Не помешал, – сказал я. – Проходи.

Он поставил портфель на пол и тут же снова поднял. Тоскливо взглянул на открытую дверь вагона и пробормотал с ещё большей досадой:

– Да что уж… я, мессир, пойду, пожалуй…

– Постой, – сказал я. – Ты что, собрался сигануть из поезда на ходу? А зачем, прости мне моё любопытство?

Он дёрнулся ещё заметнее. По-настоящему боялся, видно без очков.

– С чего это вы взяли, мессир некромант?

– Ну, так-то люди редко таскают портфели по вагону туда-сюда, – сказал я. – Если только не собираются свалить с вещичками.

– Убиться не боишься? – спросил Барн. – Машина-то вроде медленно идёт, а всё ж таки… грохнешься – костей не соберёшь.

Ликстон вздохнул и снова поставил на пол портфель. Подошёл ближе к двери и стал смотреть на дождь и стену леса, медленно плывущую вдоль чугунки.

– Дома вернее грохнут, – сказал он тихо. – Надо было рвануть ещё в Столице… но… не знаю… не рискнул… полно начальства, аристократы, жандармы, хватились бы… а тут, быть может, и обошлось бы.

– И кому ж ты дорогу перешёл? – спросил я. – И что ты собираешься делать в этих лесах со своим портфелем? По лесам сейчас можно ходить строго с Даром или с оружием – у тебя есть хотя бы что-то одно?

– Дома ни Дар, ни оружие не помогут, – хмуро сказал Ликстон. – Мне один хмырь из гвардии уже намекнул, что найдётся кому щелкопёрам ноги повыдёргивать… да это ещё первая ласточка. Дома не намекать будут, а выдёргивать.

– За что?! – поразился Барн.

– А вот за то самое! – буркнул Ликстон.

– Так, – сказал я. – Ладно. Ты ведь понимаешь, что я тебе не враг? Скорее помогу, чем прикончу.

– Пожалуй, – Ликстон вздохнул. – Если честно, то вам, ры... прибережцам, я доверяю побольше, чем нашим. По многим причинам.

Ну-ну, подумал я. Ведь мы, рыбоеды, как правило, своих не режем. И сказал вслух:

– Пойдём в купе. К нам. А то сюда может свалиться кто угодно.

Ликстон вздохнул и снова поднял свой портфель. Там было ценное, в портфеле: он ведь бросил все свои вещички, забрал только самое главное. Светописец, я думаю, и карточки. И валики фонографа с записями. Щелкопёр есть щелкопёр.

Мы пошли в купе. Барн успел пару раз на меня отчаянно посмотреть, но я только показал ему жестом «молчи», как во время разведки в Солнечных Рощах. Не иначе как он пытался меня предупредить, что в купе свалил и Индар – и он услышит болтовню газетёра.

А я для того и тащил Ликстона в купе, чтоб Индар послушал.

В этом было странновато признаваться даже самому себе, но…

Каким-то образом за полдня разговоров мнение Индара о разных делах, происходящих в Перелесье, начало меня очень интересовать. Появилось чёткое впечатление, что он знает, о чём говорит.

В купе Индар сидел у окна – и встал, когда мы вошли. Ухмыльнулся и поднял уцелевшую бровь – то ли вопросительно, то ли насмешливо. А я, сколько смог, двинул ему глазами на Ликстона и подмигнул.

Он отвесил вдребезги иронический поклон, отошёл в сторонку и встал в углу, наблюдая. А на место, где он только что сидел, плюхнулся Ликстон, поставив свой портфель у ног.

– Покажешь? – спросил я. – Сокровища свои?

Ликстон открыл портфель – и я понял, что был прав: он вытащил светописец, снятый с треноги, новейшей модели, небольшой, а из-под него – толстую пачку отличных, профессионально сделанных и очень чётких светокарточек. Они сильно впечатляли: куча трупов и людей, и жрунов, и других одержимых тварей, обугленные руины портала в ад, обгорелые щупальца длиной в поваленную сторожевую вышку, агонизирующий маленький демон на секционном столе, вяленые человеческие головы – и королевский фарфор в ассортименте. Наши кавалеристы рядом со своими костяшками, ребята Трикса, ещё покрытые копотью, со сколами на лицах, внезапно – я сам рядом с бараком, где держали пленных… В самом низу оказалась роскошная карточка Карлы, ещё одетой в трофейную бархатную куртку с нелепыми рукавами, взъерошенной, со злым усталым лицом, царапиной на щеке и синячищами под глазами.

Мне было никак не положить эту карточку назад в пачку. Карла на ней была нестерпимо родной.

– Вам подарить? – спросил Ликстон. – У меня плёнка осталась, я, если что, ещё напечатаю.

– Подари, – сказал я. – Спасибо.

И подумал: ну да, очень неглупо. Знал бы он, как я ему благодарен за эту карточку.

– Леди получилась удачно, – заметил Индар, заглянувший мне через плечо. – Остальное зависит от подачи, а леди – очень удачно. Такой я её и помню: словно только что вылезла из дымохода.

Я украдкой показал ему кулак.

– Ваши всё это уже отправили в Перелесье, – сказал Ликстон. – Сразу, как мы приехали в вашу столицу, этот орёл – манеры аристократа, а форма жандармская – нам всё устроил. Мастерскую, где проявить, где напечатать. Стенографисток прислал, чтобы сделать стенограммы записей с валиков. Записки, рисунки – всё продублировали. Ужасно были вежливые. И этот мессир, аристократ-жандарм, сказал, что по телеграфу всё уйдёт в наши редакции. По особому телеграфу, секретному.

Ну да, подумал я. Наши особые секретики вам знать ни к чему.

– Это ведь хорошо, – сказал я вслух. – Ваши коллеги, наверное, от счастья швыряли в воздух шляпы и штиблеты, а?

– Швыряли, – сказал Ликстон мрачно. – Фитиль просто, бомба. Эгри получил телеграмму: там газеты из рук рвали, даже его паршивый «Утренний вестник». А уж «Соечку» нашу – «Перелесскую Сойку» – и подавно.

– Так вам же повезло, – сказал я. – Заработали.

– Ага, – сказал Ликстон. – Повезло. Теперь вся Столица уверена, что «Соечку» маршал купил. Что мы узурпаторская газетёнка. Как этот поганый «Утренний вестник», который всех лижет, кто платит – только хуже… мы раньше независимые были.

– А информация откуда? – спросил я.

– Так от Эгри же! Вернее, от его издателя. Он телеграфировал Эгри, что денег всем отстегнули, что теперь никто не сможет выпендриваться особой точкой зрения… А раз этот гад вслух об этом говорит – будьте спокойны, они повсюду растреплют. Какие мы лояльные. Что мы, как все эти прихвостни, маршалу служим.

– А что ж ты поехал с дипломатами, если тебя это так огорчает? – спросил я.

По-моему, Ликстона поразила сама постановка вопроса.

– Да всё увидеть своими глазами! Правду рассказать! И показать! А теперь получается, что это маршал нас нанял и расплатился, а мы будем врать в его честь. Что ни напиши теперь – всё будет выглядеть как брехня… Но в чём вся хохма-то, некромант! Гвардейцы-то наоборот считают, что я выпендриваюсь много. Совался повсюду. Что вернусь домой, начну болтать – они считают, что против армии, против маршала…

– По-видимому, работать с такими отбросами, как этот газетёр – особый талант Куколки, – заметил Индар. – У нас они вечно делают что-то не то, а уж если ими пытаются руководить армейские поленья…

– А почему бы тебе и не работать на маршала? – спросил я. – Ты же видел, куда всё шло при короле Рандольфе.

– Да можно подумать, что сейчас лучше! – выдал Ликстон злобно и тоскливо. – Дриз на нас сегодня с утра наорал за недостаточно восторженный образ мыслей, а раньше за ним не водилось. Вэгс смотрит, как на шпионов. А это мы ещё домой не доехали! Пошло оно всё оврагами! Я им не солдат.

– И ты решил уйти в леса? – спросил я.

– Почему… – Ликстон махнул рукой. – Просто – остался бы на побережье. Видал я всё это в гробу. Мне и газету жалко, и домой охота, и… да что говорить! Лучше всё бросить и здесь заново начать.

– Норфин преуспел, – ухмыльнулся Индар. – В Перелесье стало ещё гаже, чем было, а это, знаешь ли, Клай, уже немало.

– А здесь ты собираешься бросить работу в газете? – спросил я. – Рыбаком станешь? Или пойдёшь на завод?

Ликстон передёрнул плечами.

– Почему бы?

– А кто тебя возьмёт? – сказал я скучным голосом. – Ты ж перелесец. На войну, небось, работал. Работал? Карикатуры в вашей газете печатали? Статейки о коварном враге там…

Ликстон нахохлился и молчал.

– Ну вот, – сказал я. – И зачем ты нашим в газете нужен? Ты ж враг. Я больше скажу: они узнают, что ты свалил, чтобы не работать с людьми маршала, а государыня с вашим маршалом договор заключила. Значит, ты, получается, вдвойне враг. Ноги тебе, конечно, выдёргивать не будут, но работать ты пойдёшь куда-нибудь в тихое место… с твоим невосторженным образом мыслей.

Ликстону было очень плохо. Барн, кажется, ему сочувствовал – думаю, потому, что не очень понимал, в чём тут проблема. Индар наблюдал за происходящим и очень веселился.

– Что ж мне теперь – в петлю залезть?! – трагически спросил Ликстон.

У Барна отвисла челюсть.

– Тебе что, в ад не терпится? – спросил я. – Не всякий самоубийца идёт прямо туда, но тебе лично – гарантирую.

– Выхода нет! – изрёк Ликстон ещё более трагически.

– А у тебя стенограммы и статьи с собой? – спросил я. – Покажи.

Он не глядя протянул мне пачку листов, отстуканных на машинке:

– Копии. Ваши перепечатали.

– Отлично работают, – сказал я, заглядывая в текст.

«…обугленный череп поражающей воображение твари, – прочёл я. – Выпавшее из черепа глазное яблоко превосходило размерами большой арбуз. Демонолог, мессир Хельд из дома Вереска, пояснил, что огромные существа, собранные из частей тел крупных животных и людей, а после выращенные с помощью оккультных формул, охраняли портал, ведущий в ад… – я перелистнул несколько страниц. – …Все пленные, включая наших несчастных соотечественников, находились в самом жалком состоянии. Многие из них, молодые солдаты, казались древними стариками: небольшие адские существа забирали у них вместе с кровью и жизненную силу, которая, судя по всему, доставлялась потом высокопоставленным особам из королевского дома…»

– О, как драматично! – хмыкнул Индар. – Талант погибает. Ему бы книжки писать.

– Не так плохо написано, – сказал я. – Довольно точно. А ты считаешь, что нельзя продаваться только правительству или вообще?

– Вообще – мне же платили за репортажи, – сознался Ликстон, будто в тайном разврате.

– Тогда считай, что работаешь на меня, – сказал я. – На меня – можно?

Индар издевательски захохотал. Ликстон взглянул недоверчиво – и я поразился, как эта его недоверчивая мина напоминает мину Индара, когда я предлагал ему протез тела. Ликстон тоже прикидывал, в чём подвох.

– Что ты мнёшься-то? – спросил я. – Будешь писать правду, а я тебе помогу её донести… до широкой общественности. Так тебя устроит?

– Ты же на службе у маршала? – уточнил Ликстон, глядя на меня подозрительно.

– Я на службе у государыни Виллемины, – сказал я. – Так что с перелесской властью ты не будешь иметь никаких дел.

– А платить ты ему чем будешь? – хмыкнул Индар. – Эти независимые щелкопёры, знаешь, на святой редьке плоть не умерщвляют.

– Откуда я достану деньги – уже не важно, – сказал я в пространство. – Это уже мои личные заботы. Да и вообще, для начала надо сделать так, чтобы никто не свернул тебе шею. А там посмотрим. Можешь всем рассказать, что ты – мой человек. Если хочешь.

Ликстон горестно вздохнул.

– Ладно… Вам – это ещё куда ни шло… Вы сегодня за завтраком дипломатов так построили, что любо-дорого… может, всё и получится.

– А зачем нам сочинитель, ваше благородие? – внезапно спросил Барн. – Мы же с вами туда едем не газету печатать.

Индар взоржал снова.

– Ну, братец… нам-то, быть может, и ни к чему, – сказал я этаким задумчивым и самым благостным, какой смог выдумать, тоном, – но мы же не можем вот так бросить человека, который хочет говорить правду. Ты же сам понимаешь: у него, с его-то позицией, куда ни кинь – всё клин.

– Экие порядки в Перелесье! – сказал Барн с сердцем. – У нас-то не так!

Индар стонал и сползал по стенке, вытирая уцелевший глаз. Барн посмотрел на него с укоризной.

– Конечно, у нас не так! – истово подтвердил я, вспоминая, как наши щелкопёры дружно восхищались некропротезами и невиданным торжеством науки над мракобесием. – Поэтому мы и должны помочь мэтру газетёру. Мы ещё и нашим расскажем, что мэтр не работал на войну по приказу людей Рандольфа – газета-то независимая, собирали слухи, пытались докопаться до фактов…

Ликстон всё это слушал – и его бледная физиономия розовела от удовольствия.

– Господи, мессир капитан! – выдохнул он, когда я замолчал. – А ведь что говорили о фарфоровых – вы не поверите. Ад против ада, кадавры, машины, которыми управляют демоны… Такого было! И ведь в тылу наверняка ещё многие верят. Я сам поехал с дипломатами, чтобы посмотреть своими глазами, и ещё там понял: фарфоровые ребята – люди как люди. И вот сейчас наши живые мне готовы глотку перегрызть, а вы ко мне отнеслись по-человечески. Можно я об этом тоже статью сделаю? Вот про этот разговор, про свободу прессы…

– Конечно, – сказал я. – Дай только почитать, когда напишешь.

– Да нет вопросов! – просиял Ликстон. – Мы с вами хорошо сработаемся, я чувствую…

– Ты очень ценный, – сказал я. – Вот смотри, Барн: человек же в курсе всего, что в столице болтают. И слухов, и сплетен… вы же знаете, парни, что среди слухов может попасться важная информация, верно? Так можно и жизнь кому-нибудь спасти, и сделать ещё много хорошего…

Ликстона отпустило совсем. Он лыбился до ушей и кивал:

– «Соечка» все сплетни узнаёт первая… – и вдруг померк. – О… а как же я теперь…

– В газету вернёшься? – я хлопнул его по спине, как армейского приятеля. – Да так и вернёшься! Редакция же – самое место для сбора сплетен, а? И совершенно это всё не помешает тебе быть моим человеком. Будем держать связь. Если что – я тебе помогу продвинуть любую статью или что… в общем – даже в голову не бери. Связи в любом случае иметь полезно.

Ликстон снова заулыбался. Индар слушал весь этот трёп с миной дилетанта на модном концерте.

В дверь нашего купе постучались:

– Мессиры прибережцы, не знаете ли вы…

Барн открыл дверь, и проводник встретился с Ликстоном взглядами.

– О! Мэтр Ликстон, – сказал он, – вас хотел видеть прекрасный мессир Дриз. Прошу прощения, мессир капитан.

– Вы мне помешали, братец, – сказал я, снова пытаясь состроить такую же мину, как у барона Ланса.

– Мессир Дриз распорядился… – заикнулся проводник, смутившись.

Зараза, подумал я. Ну хорошо же.

– Ликстон, – сказал я. – Оставь мне статьи и вот эти карточки. Об остальном поговорим потом. Всё будет в порядке, иди.

Ликстон положил пачку печатных листов на столик, собрал остальное, поднял свой портфель и тихо спросил:

– Можно потом к вам зайти?

– Конечно, – сказал я. – Не нервничай. Мы же всё обсудили. Ты – наш человек.

Ликстон вздохнул и вышел, прикрыв дверь за собой.

– Что за хлыщ этот Дриз? – спросил я.

– Так этот же! – радостно сообщил Барн. – Этот, как его… по прессе.

– Референт по делам прессы, – поправил Индар. – Очередной идиот, бездна адова. А ты делаешь успехи, лич. Тебя учили приёмам вербовки?

– Кто кого вербовал? – ужасно удивился я. – Он сам напрыгнул. А что, его впрямь могут грохнуть?

– Щелкопёра-то? Да запросто, – Индар потянулся и зевнул. – Дорога, дождь… кажется, что клонит в сон, а спать не могу. Досадно. А что до писунов этих – Эмиш, который собирал информацию для моей леди, считал, что шлёпнуть одного-двух порой очень полезно. Чтобы не зарывались и признавали хозяина. А то – вон какое развелось… независимая газета, не изволите ли…

– Жалко же, – сказал Барн с тихой укоризной. – Люди грамотные и, по всему, хорошие. Вон Ликстон всем правду хочет написать. Должен же кто-нибудь говорить правду…

Индар изобразил на морде комическое умиление:

– Вот же ягнёночек! Барн, ты, братец, полегче, полегче на поворотах-то, а то тебя на лоно Господне живым заберут. Эти хорошие люди тебя за гнутый медяк продадут и к вечеру не вспомнят. Особая порода. Правду он хочет говорить… какую правду, хотел бы я знать, чью – и зачем.

– Конкретно Ликстон тут пишет полезное для нас, – сказал я. – Очень забавно… он ведь потому и психанул, что понял: все эти его красочные описания и светокарточки маршалу придутся очень кстати.

– Этот твой Ликстон совсем на голову нехорош, – сказал Индар. – Писака должен быть при хозяине. Как вымуштрованный пёс: чтоб нос у бедра. Тогда с ним всё будет в порядке, он сможет писать более или менее что захочет, лишь бы не мешало хозяину. И жрать ему будут давать со стола. Сахарные косточки. А этого полудурка на волю потянуло – вот и пошёл бы на перчатки, если бы ты не прицепил его на поводок. Я только одного не понимаю: что у щелкопёров за шило в неудобном месте. Сделал ровно то, что велено. Денег дали и ещё дадут. Но нет, надо проявить свою угнетённую амбицию…

– Ну вот, – сказал я. – Не нравится человеку Норфин. Бывает. Хочется служить нашей государыне – похвальное желание, что ж теперь.

И Барн осклабился согласно.

– Гадёныш, – сказал Индар благодушно. – Шкурка продажная, мелкая. Ещё хозяина решил себе выбрать. А ты спрашивал, за что его шлёпнуть. Вот за это самое: ненадёжный. Своего короля, которому присягал, давно уже продал, маршала только что вломил… думаешь, он будет так уж предан Куколке? Преданность – это вообще не про него.

– За этим я сам прослежу, – сказал я.

– Будто ты так уж ценишь преданность, ваша светлость, – обиженно сказал Барн. – Тебе-то что король, которому ты присягал…

Индар криво усмехнулся:

– Ну да. Король мне – ничто. Как и этот… диктатор… Но… неважно. Ты оставь рукопись на столе, лич. Хочу посмотреть, что они там накопали… может, нам впрямь пригодится.

Глава 5

Вечер случился тихий, спокойный и, пожалуй, приятный.

Нас оставили в покое… и я поймал себя на мысли, что не только Индар, но и я склонен говорить «мы» – то есть, похоже, у нас случилось подобие команды.

Как ни странно.

Индар будто расслабился, перестал дёргаться и даже язвил и огрызался поменьше, чем я успел привыкнуть. Когда Барну принесли ужин, мой ординарец сам, видимо, эксперимента и забавы ради, проверил еду четырьмя способами – и удостоился некоторой даже похвалы.

– Надо же, – сказал Индар. – А ты, братец, похоже, можешь даже запоминать простенькое. Кто бы мог подумать! Со стороны – обычная сельскохозяйственная скотинка, а вот поди ж ты…

– Фу-ты ну-ты, белая кость! – фыркнул Барн, и до меня вдруг дошло, что он передразнивает Индара, и очень забавно. – Тебя послушать, ваша светлость, так ты один можешь что-то помнить, а прочие – так себе, куры заполошные. А вот ты скажи: какой, значит, калибр у винтовки Диэрга?

Индар поразился:

– Да не хватало мне ещё запоминать эту ерунду…

– Ладно, хорошо, – ухмыльнулся Барн. – А у вашей винтовки? У рашеровской?

– Да какая разница! – хмыкнул Индар. – Всё это дурацкие игрушки простецов, я в них не разбираюсь.

– Дурацкие игрушечки? – Барн сморщил нос и прищурился от удовольствия. – Ну-ну, игрушечки! А только калибр-то одинаковый, восемь миллиметров! Мы же, бывало, рашеровскими патронами наши заряжали, трофейными, малость только патронник подпиливали. А если бы не знали бы? Ерунда?

– Ничего себе! – весело удивился Индар. – Кусается ещё!

– Так ведь правильно он тебя укусил, – сказал я. – По делу. Признай, что он прав. Молодец, солдат, так ему и надо, неучу!

– Вот когда ты меня на оккультной геометрии или на алхимии так подловишь, это будет на что-то похоже, – сказал Индар. – А так…

– Ну вот видишь, ваша светлость, одной алхимией войну-то вы и не выиграли, – немедленно парировал Барн.

– Твоё счастье, что я мёртв, – сказал Индар. – И уши тебе оборвать не могу.

– Не барское дело уши рвать, – возразил Барн. – Ты, ваша светлость, как учёный человек, словами мне скажи, где я не прав.

– Да ты его совсем распустил, лич, – возмутился Индар. – Голосок прорезался, смотри-ка…

– А! – рассмеялся я. – Не можешь справиться с солдатом, так жалуешься мне? Ну-ну. Ты его больше тыкай. Барн, хоть и деревенский парень, учится быстро. Скоро будет кусаться не хуже тебя – что ты тогда будешь делать?

– Главное – не учи его манерам, – сказал Индар. – Пусть умничает, так и быть, но что до прочего – я просто мечтаю увидеть, как он в Зале Совета в занавеску высморкается.

– Эти моды больно новые, до нашей деревни ещё не дошли, – немедленно отшил Барн. – Это ты, ваша светлость, сперва сам меня научи. Я-то при дворах не бывал, не умею.

Индар усмехнулся – и задумался. Мы с Барном стукнулись кулаками: знай наших.

Удивительно, как часто аристократы на это ведутся. Умница Барн кажется им дурачком только потому, что у него неправильная речь, и потому, что он ничего не смыслит в политических дрязгах. Сами они… Да если бы он кончил не только три класса народной школы при деревенском храме, ещё неизвестно, кто кого бы учил манерам!

Времена меняются. Горожанам учиться проще: всегда можно подольститься к букинисту или заплатить пятак за вход в городскую библиотеку. В деревне сложнее, да и времени у деревенских меньше: там всегда полно работы по хозяйству. Но прогресс наверняка дойдёт и до них… война показала, как могут быть полезны такие простые ребята.

Между тем за вагонными окнами начинало темнеть. Мы въезжали в ночь между чёрными в сумерках стенами леса, тусклая луна ныряла в облаках. Поезд ускорил ход – только колёса мерно погромыхивали на стыках рельс.

Я зажёг маленькую лампочку в рожке. Индар устроился в углу, замер, мрачно глядя в окно, в беспросветную темноту лесов. Барн, наоборот, развеселился, начал вспоминать всякие забавные глупости: «Славный огонёк-то какой… А помнишь, ваш-бродь, как на хуторе под Красной Гривой ты курицу положил прям обрядом? А потом её Огли и Дэнг на костерке жарили, в погребе – где дом-то до головешек сгорел…» Я слушал и кивал, мне было одновременно больно, печально и уютно. У меня не получалось вспоминать какой-то конкретный момент – и за этой несчастной одичавшей курицей совершенно безжалостная память, словно светокарточки, показывала мои попытки потом, уже в Солнечных Рощах, откопать в пепле кости Дэнга, а потом – как мы с Барном тащили раненого Огли с открытого места под стену, и Огли орал, что над нами жруны, мы все тут сдохнем, а я орал на Барна, чтобы он оставил нас и валил, а Барн орал на меня: «Не мешай, ваш-бродь, тащи давай!»…

А когда подлая память подсунула Карлу, как на светокарточке, стоящей сейчас на нашем столике, закопчённую, уставшую, с громадными, дикими, светящимися глазами, и Тяпку, которая лизала мои пальцы сухим замшевым языком…

Я понял, что больше не могу.

Я уже чуял запах ада и дыма, а возвращаться в Синелесье, хоть бы и в памяти, мне совершенно не хотелось. И я не мог сейчас думать о Карле, потому что от таких мыслей хотелось взвыть. Поэтому я встал и сказал, что проверю на всякий случай вагон.

Барн немедленно увязался за мной.

И вот в вагонном коридоре-то меня и накрыло.

В купе гвардейцев кто-то пел пьяным и довольно фальшивым голосом: «Кошечка мурлыкала с котиком под ручку на проспекте Ясеней в солнечный денёк», – и ему пытались подпевать, так же фальшиво и таким же пьяным козлетоном. Из другого доносился могучий храп. В купе газетёров кто-то громко рассказывал: «А у неё родинка в виде сердца – знаете где? Не перепутаешь! Каков был скандалище! Когда слушали дело о разводе – билеты продавали, по десятке за штуку!» В купе дипломатов еле слышно беседовали: я слышал шелест тихих голосов, но отдельные слова было не разобрать. Всё было мирно. Коридор освещали четыре рожка, их отражения качались в чёрных окнах – и я вдруг почувствовал дикий цепенящий ужас, ползущий из этой черноты.

Эти взгляды безглазых лиц.

Барн прижался ко мне плечом, шепнул: «Глядят, как в Медвежьем Овраге, да, ваш-бродь? Небось, в Перелесье въехали…» – и показал нож.

– Они не в вагоне, – сказал я. – Они снаружи, вокруг. Не торопись.

– А ну как проберутся? – спросил Барн, заглядывая мне в лицо. – Пугнём их, а, ваш-бродь?

– Побереги руки, братец, – сказал я, прислушиваясь. – Это отвратительно, это всегда отвратительно, но пока безопасно. Их держат печати Валора.

Барн выдохнул.

– А! Тогда конечно…

В купе, где только что пели, кто-то истерически рыдал и бубнил про «дерьмо, дерьмо поганое». Из купе газетёров выскочил Ликстон – чуть не сбил меня с ног.

– Уф! – выдохнул он. – Слава Богу, вы тут, мессир Клай.

– Ты что? – спросил я.

Ликстон смутился, отвёл взгляд – и я заметил, что его мелко потряхивает, как от холода.

– Не знаю, – сказал он в сторону. – Очень не по себе как-то… – но не выдержал и взглянул на меня. Лицо белое, зрачки – как блюдца. – Мессир Клай, а можно я у вас посижу? Дурь какая-то в голову лезет, не отделаться…

Но именно в эту минуту меня начало отпускать – Дар, вставший столбом огня, потихоньку спадался, превращаясь в тихое тепло. Более того: я почувствовал, как отпустило и Барна – он вздохнул и чуть отодвинулся.

– Что ты всполошился, успокойся, – сказал я Ликстону самым дружеским тоном. – Иди отдыхай. Попробуй уснуть. Мы просто, похоже, пересекли границу Перелесья… а тут, в лесах, ещё много всякой дряни. Но в вагон никто не пролезет, мы следим.

– А у меня что, Дар? – спросил Ликстон с надеждой. – Раз я почувствовал?

– Да нет, – сказал я. – Этих все чувствуют. Они как раз на простецов и натасканы. Но ничего дурного сделать не смогут. Видишь – напугали и сгинули, стоило только на них цыкнуть. Иди-иди, всё в порядке.

Ликстон уже сделал движение назад – но тут из купе дипломатов высунулся Дриз.

– О, вы здесь, мессир Клай…

– Так, – сказал я. – Успокойте всех, мессир. Мы в Перелесье, вы дома, все радуются. Оно, вот это, что вы почувствовали, сюда не с неба свалилось – это ваше же собственное, перелесское, тайное оружие. Что ж вы так переполошились-то все? Может, они и не тронут перелесцев, верно?

Барн за моим плечом хихикнул, но Дриз юмора ситуации не оценил. Зыркнул злобно и капризно – и на Барна, и на меня, и на Ликстона заодно – и спросил таким тоном, каким в номерах у коридорного справляются, нельзя ли получить комнату без клопов:

– И что же, вот это теперь всю ночь будет… дёргать?

– Как повезёт, – сказал я. – Почём я знаю. Вагон под контролем, сюда не доберутся, а вот вокруг колобродить могут, их там ничто не сдерживает. Попробуйте молиться, многим помогает.

– Вы шутите?! – взвился Дриз.

И тут вышел Вэгс.

Я уже ждал новой порции возмущения, негодования и претензий, но он вдруг сказал как-то даже сердечно:

– Мы все вам признательны, мессир Клай. Это ведь была атака?

– Ну что вы, – сказал я, – какая атака… так, полюбопытствовали, нельзя ли войти. И смылись.

– Они не понимают, что это перелесский поезд? – спросил Вэгс упавшим голосом.

– Откуда я знаю? – сказал я. – Думаете, я это с ними обсуждал? Но если хотите знать моё мнение, то им всё равно. Их никто не контролирует, их бросили, а жрать, как говорится, что-то надо. Они никому не присягали. Кто из живых подвернётся – тот и ужин.

– Так было и на фронте? – тихо спросил Вэгс.

– Нет, что вы. На фронте было совсем не так, да, Барн? – сказал я. – На фронте их посылали на цель. Они шли стаями, волна за волной, а за ними жруны обычно. Их было так много, что они массой проламывали защиту… в общем, не так. Неважно.

Дризу было очень неприятно это слушать и отчаянно хотелось свалить. Вэгс беспомощно взглянул на меня и чуть пожал плечами, руки развёл, будто хотел начать объяснять, как они не хотели – или что-нибудь настолько же безнадёжное и неуместное. Вовремя сообразил, что лучше не стоит, и сказал тем же сердечным тоном:

– Простите, мессир Клай. Спасибо вам, спасибо… скажите, мы можем попробовать заснуть? Или оно…

– Спите, – сказал я. – Не обещаю, что сон будет без кошмаров, но вашей жизни ничего не грозит.

Вэгс дёрнулся так, будто хотел протянуть мне руку, но вовремя передумал. Ну да, ну да – страшно же трогать мертвеца. Они все уверены, что у меня кости прямо под перчаткой… Такая нежная фиалка в виде грузного сорокалетнего мужика… мог бы и не суетиться.

Мне тоже не слишком радостно было бы жать его руку.

– Доброй ночи, мессиры, – сказал Вэгс. – Надеюсь, она будет мирной.

– Доброй, – сказал я. – Пойдём, братец.

Ликстон хотел было шагнуть за нами, но наткнулся на мой взгляд и остался. Сейчас я совершенно не хотел тащить его в наше купе – у меня было какое-то странное предчувствие.

Мы вернулись в купе – и на меня тут же напустился Индар:

– Где вы шляетесь?! У вас Дар отшибло? С Барна спроса мало, но ты-то – ты не чувствуешь? Это вестник, из третьего круга минимум, он несколько минут шёл с вагоном наравне, ты, неуч! Вообще не соображаешь, что происходит?!

Удивил меня.

– А что происходит-то? – спросил я как можно легкомысленнее. – Защита же держит, в чём беда?

Индар закатил единственный глаз и воздел руки.

– Как, скажи, можно быть настолько тупым? Я не понимаю. Мне даже на некоторое время показалось, что у тебя есть какой-то намёк на разум… нет, ошибся.

– Ты чего завёлся-то, ваша светлость? – довольно дружелюбно спросил Барн. – Оно ж даже не пыталось вломиться сюда, так чего ж…

Индар его взглядом убил и в землю закопал:

– А зачем ему сюда вламываться, ягнёночек? Баю-бай тебе на сон грядущий пожелать? Зачем?! Он приходил вас срисовать – он вас срисовал. Вы ему позволили. Два облома… сила есть – ума не надо…

Чем он яростнее выходил из себя, тем я чётче понимал: где-то я сильно прокололся – и даже не знаю где. И ещё одну вещь понимал отчётливо: от Индара зависит до странности много. У них, в Перелесье, совсем другие подходы к работе. У меня – да что там, у всех нас дома, на побережье, туда никогда не было допуска. Возможно, это какие-то древние ритуалы, местный аналог Узлов Церла или чего-то в таком роде.

И я не знаю, как с этим быть.

И поэтому я жестом остановил Барна, который уже приготовился душевно отругаться. Вот как раз сейчас и не нужно.

– Индар, – сказал я, снизив голос. – Я не понимаю, правда. Ага, тупой солдат. Я вообще думал, что это серые…

– Серые – это вы так простые проклятья зовёте? – спросил Индар презрительно, но несколько скинув обороты. – Да при чём тут… неужели ты не чувствуешь, что это демон? Небольшой, но демон?

– На гончих тоже не похоже, – сказал я. – Меня вообще раньше так не дёргало в ужас от демонов. Я думал, так бывает, когда серые почему-то не могут напасть. Ощущение пристального взгляда…

– Вот! – Индар ткнул меня в грудь длинным призрачным пальцем. – Взгляд! Зачем проклятью на тебя глядеть? Что оно не видело? Не его это дело, оно должно приблизиться и убить. Лучше бы сравнил с гончими: у этих существ сходная природа, только гончие обитают этажом выше. Этим созданиям не нужно тело. Они состоят из другой материи – и довольно легко бродят по нашей реальности. И пусть их бесплотность тебя не обманывает: нападут – мало не покажется… Их дело – выследить, часто – убить ужасом. Иногда – предупредить. Твари более опасные, чем гончие… и самое неприятное в том, что в нашем мире они всегда и исключительно по приглашению. Связаны с кем-то. Подчиняются кому-то, – и в несколько чётких движений показал геометрический щит. – Лучше прогнать сразу, вот так.

– И их непременно должен кто-то послать? – спросил Барн. – Хозяин?

Индар чуть усмехнулся:

– Проблеск разума, смотри-ка…. Да, ягнёночек, кто-то должен послать. Кто-то хорошо обученный и с сильным Даром, умеющий заставить слушаться демона на свободном выпасе… это тебе не то, что призвать в звезду, да ещё и с парой линий защиты. Тут нужно иметь некоторый характер…

– Ты вызывал? – спросил я.

– Я всех вызывал, – морда у Индара сейчас была словно у настороженной охотничьей собаки. Даже ноздри раздувались. – И тот, на той стороне… а против него вас выставили… похабный анекдотец! Картонные вояки, тринадцатый круг…

– Ты с нами, нам повезло, – сказал я.

Такие штуки его каждый раз так поражали – до смешного. И бесили: он немедленно взвился, как ужаленный:

– Я с вами? Да будь я проклят! Мне просто надо как-то коротать посмертие, и вы тут… дурное развлечение, хохма высших сил! Плевать я хотел и на вас, и на прочих смертных в целом… Стоп. Ты что собрался делать, лич?

– Защитки от взгляда извне нарисовать, – сказал я.

– Да бездна и все триста тридцать три ключа! – рявкнул Индар. – Зачем, во имя Тех?! Знаешь, как эту розу звала моя леди? «Он тебя видит, ты его – нет». В лучшем случае ты прикроешься от гончих… в самом лучшем, при большом везении… если попадутся не натасканные и сытые. Лучше забудь этот метод, вообще забудь: это хорошо для самоуспокоения, но в боевой обстановке смертельно! Смертельно, лич!

Я оценил. Кажется, и Барн оценил.

– Спасибо, Индар, – сказал я.

Он передёрнулся.

– Ну да, и Боженька меня храни… заткнись уже, слушай. Похоже на вампира, а?

Чутьё у Индара впрямь фантастическое, нюх, как у пса. Через миг я услышал стук в оконное стекло – и сообразил, что только один вампир на свете может использовать тёмное окно вагона в качестве зеркала.

Потому что он гений, и не писаны ему законы.

Я только раздёрнул, насколько возможно, шторки.

И Ричард вышел из отражения так легко, будто из проверенного рабочего зеркала.

Ричард никогда не целовал рук никому из некромантов – кроме Карлы. Не умел или не хотел, – или ему было неприятно – но древний ритуал он поломал в самой основе. Вот только обменивать Силу на Дар всё-таки тянуло и его, каким бы странным вампиром он ни был. Он честно пытался заменить поцелуи рукопожатиями, но даже при его светлой силе это срабатывало через раз. И Ричард, видимо, решил как-то разбираться с каждым случаем отдельно.

И в данном конкретном – радостно улыбаясь, сгрёб нас за шеи, как ни один вменяемый вампир в истории, насколько я понимаю, не делал никогда, и чмокнул меня в щёку, а Барна – в нос. Не знаю, что получил от этого обмена он сам, но я от фонтана его Силы едва устоял на ногах. Аж искры из глаз!

А Барн тёр кончик носа, глуповато ухмылялся – и выглядел пьяным в хламину.

– Ты что творишь-то, Ричард? – сказал я. – Как тебе в голову пришло? Крышу ведь срывает вместе со стропилами.

– Тебе же пригодится, Клай, – сказал Ричард. – Не сейчас, так потом. Тут чего-то опасно очень. Я ж, ты знаешь, демона видел сейчас. Как он, стервь, прилепился к крыше вагонной, а в окна заглядывал. А потом его, по-моему, свистнули домой – и я Солвера на всякий случай отправил за ним. Проследить осторожненько.

– Демон-вестник, да? – спросил я.

Ричард дёрнул плечом.

– Да ад их разберёт, вестник он там или кто. Я только так чувствую, что он по вашу душу, парни. И хозяин у него есть, у нас в Перелесье. И тварюга этот хозяин ещё та… Вот, выходит, и Рандольфа убили, и Хаэла померла… ну, я думаю, что померла… а кто-то помаленьку собирает силы. Для чего? И для кого? Что-то не верится, что для Норфина.

– Ну, в общем-то, я и не ждал, что все проблемы у нас будут только от бабок с тетрадками, – сказал я. – И государыня о чём-то таком точно догадывается… но ты ей всё же скажи. И Карле.

– Скажу, – Ричард улыбнулся снова.

Улыбочка у него из ряда вон: ещё при жизни ему сломали передний зуб, так что теперь, кроме всех прочих своих уникальных особенностей, он стал единственным в мире щербатым вампиром. Рядом с рысьими клыками щербинка смотрелась особенно здорово.

– Скажи ещё одну вещь, важную, – я показал на Индара, стоявшего в углу. Индар скрутился в узел, обхватил себя руками, и морда у него была более мрачная, чем обычно, если это возможно.

– Про него? – удивился Ричард.

– В Синелесье ведь ещё стоят наши? – спросил я. – Или на хуторах там, около Серой Змейки?

– На хуторах – точно нет, – сказал Ричард. – В Синелесье – да, там, наверное, гарнизон будет. Там теперь работает Райнор, привет тебе, кстати. А вдоль Серой Змейки сейчас никто не стоит, там до самых болот – сплошная погибель… Лес сильно выгорел, много тварей пропало, но кто-то, как я слышал, остался.

– Плохо.

– А что плохо? Что тебе там надо, в Синелесье? Забрать что-то? Артефакты?

В этом весь Ричард, подумал я. Кажется, только он и его обращённые предлагают помощь первыми.

– Это, наверное, прозвучит слегка безумно, – сказал я, – но мне нужен труп.

– Пхе! Хоть щас. Зачем так далеко тащиться?

– Ричард, – сказал я, – мне нужен конкретный труп. Индара. Поговори с Карлой или с Ильком, они точно знают, где он лежит.

– Потому что они и грохнули?

– Ну да. Ричард, вникни: мне нужны эти кости, вернее, мне нужно, чтобы ими занялся Фогель.

Ричард поразился. Взглянул на Индара. Индар, кажется, не ждал ровно ничего хорошего. Он хмуро смотрел в тёмное окно, будто разговаривали не о нём.

– Ему – тело? – сказал Ричард, качая головой. – Некромеханическое? А ты уверен, Клай?

– Он мне очень помогает, – сказал я. – Серьёзно. Я обещал.

Ричард вздохнул:

– Не знаю… Ты ведь в курсе: призрак безопасный, а если тело сделать, и Дар вернётся… ну, в смысле, возможности… а с Даром у этого гада всё хорошо было…

Индар отвернулся совсем. По-моему, отчаянно не хотел, чтобы мы видели его лицо.

– Вне тела он каждую минуту под угрозой, – сказал я. – Его выслеживают адские гончие. Я отвернусь – его сожрут… на хорошую работу в таком положении настроиться тяжело. Ему вообще не расслабиться. А без помощи Индара мы здешний хлев не разгребём, я это уже понял.

Ричард с минуту сосредоточенно размышлял – и вдруг его осенило:

– Ладно. Ладно, хорошо, Клай, мы найдём эту битую птицу, даже доставим Фогелю. И спрошу у мессира Валора, как можно замкнуть Дар в протезе. Серебро, там, заговорённое… или гравировки на костях…

И вот тут-то Индар не выдержал. Он резко обернулся, взглянул мне в лицо, протянул руку – и тут же отдёрнул, переплёл пальцы, будто пытался держать сам себя.

– Послушай, Клай, – сказал он хрипло, – я, конечно, не имею тут права голоса… но вот что… пожалуйста, не замыкайте Дар совсем. Ты мне не веришь, я понимаю… вы мне не верите… это ясно, всякому ясно… но зачем я вам без Дара? Тупой, слепой, глухой простец – зачем? Зачем я тебе такой? Я же не помогу, даже если захочу… Клай, вот что… пусть они закроют Дар на тебе. Пусть так. Видишь, я отдаю ключ. Любым способом, как они сами решат. Полувампир разбирается отлично, он найдёт способ. Ричард, скажи ему, скажи полувампиру – пусть закроет мой Дар на желании Клая. На его слове, жесте… хоть мысли. Но не режьте совсем, это сделает меня и для вас бесполезным.

Я слушал – и меня просто жгло каждое его слово. Я настолько хорошо понимал, что сам удивлялся этой глубине понимания. Дело, конечно, не в нашей выгоде, дело в том, что…

Я попытался представить себе, каково было бы существовать без Дара, без важного, если не самого важного куска себя – и мне стало холодно.

Мы с Ричардом переглянулись. Ричард чуть заметно пожал плечами.

И тут прорезался Барн:

– Ваше благородие, а их светлость дело говорит вообще-то. Вот да, пусть так, а? Пусть мессир Валор сделают так?

– Да, – сказал я. – Пусть так. Как ты думаешь, Ричард, это возможно ведь?

– Возможно, конечно, – сказал Ричард. – Но, знаешь, мессир Валор ещё любит говорить, что безопасных некромантов не бывает...

– Валор с заболотцем ведь общался, – вспомнил я. – На базе в Синелесье. С этим… ну, как звать твоего этого приятеля, Индар?

Хельд из дома Вереска его звали. Но определённо стоило сказать это «приятель» – потому что Индар сперва подавился, а потом то ли взоржал, то ли фыркнул.

И напряжение немного спало.

– Ну хорошо, – сказал Ричард. – Я понял, мы сделаем. Тебе работать, тебе виднее. Хотя, конечно, беспокойства-то это добавит…

– Я справлюсь, братишка, – сказал я. – Всё будет в порядке. Только попроси Фогеля, пусть мордой лица занимается Глена. Пусть на полную катушку занимается, не смущается сходством. В общем, как ей нравится, так пусть и лепит. И ещё… ты можешь сказать Карле…

Ричард покосился на светокарточку на столике – и ухмыльнулся, как хитрый кот:

– Обязательно скажу!

– Да я… Я не об этом. Скажи Карле, что я перейду через зеркало, как только представится возможность, хорошо?

Ричард покачал головой:

– Третий Узел, Клай. То есть ты, наверное, пройдёшь кое-как… но ты хоть представляешь, насколько будет холодно и больно?

– Карле не говори, – сказал я.

Я представлял. И мне было жестоко плевать.

– Интересно, – сказал Ричард, – все влюблённые – психи?

– Ты просто не успел, – сказал я. – Даже не знаю, везение это или неудача.

– Мне надо идти, – сказал Ричард. – Я всё запомнил.

– Обязательно расскажи потом, что вы узнали о хозяине демона, – сказал я. – Это может оказаться страшно важно. И удачи тебе.

– Приду сам или пришлю Солвера, – сказал Ричард. – Счастливо, братцы. Я открою окошечко?

Рама шла туго, но мы опустили её. В вагон ворвались мерный грохот колёс и сырой холодный ветер, пахнущий злыми лесами и дымом паровоза. Ричард встряхнулся, превращаясь в серебристую сову, – и вылетел в ночь.

Барн поспешно поднял раму, будто хотел отрезать от тёплой безопасности купе всё это, мокрое, дикое, этот крадущийся мрак за чёрными стенами деревьев.

– Барн, – окликнул Индар.

– Чего? – Барн обернулся, ухмыльнулся почти дружески.

– Я этого не забуду, ягнёночек, – сказал Индар. – Тебе тоже, Клай, но ему – особенно.

– Чего? – удивился Барн.

– Неважно, – глухо сказал Индар. – Неважно.

Глава 6

Мы с Барном спали по очереди, но мне показалось, что Индар охранял вагон даже серьёзнее, чем мы. Пару раз он выходил из купе – осматривался, я думаю. Уже под утро, когда мир вокруг начал белёсо сереть, Барн упоённо дрых, а я с изрядным трудом заставил себя проснуться и сидел у окна, глядя на мелькающую мокрую зелень, Индар пришёл и устроился напротив.

Посматривал на меня, будто хотел что-то сказать. Почему-то не решался.

– Тебя что-то тревожит? – спросил я.

– Всё так странно, – сказал Индар. – Я… пытаюсь представить себе… и не понимаю.

– Чего не понимаешь? – спросил я и зевнул.

Мне это тоже было странно. Внове. Третий Узел определённо сделал меня уязвимее, больше человеком, чем боевой машиной. Вернулась острота чувств – и эти физические штришки, чёрточки, о которых я почти забыл на войне. Зевота. Щекотка. Желание потянуться, когда долго пробыл в неподвижности. Сон. До сна я дорвался, как горький пьяница до бутылки, – вспомнил его как невероятное наслаждение, поэтому просыпаться до рассвета казалось жестокой несправедливостью.

Это уж не говоря о том полном телесном восторге, который случился у нас с Карлой. В моей довольно унылой жизни в обычном человеческом теле я не знал ничего даже близко похожего – да только ради этого стоило бы с нежностью относиться к моей новой физической оболочке. В некоторых отношениях она очень хороша, просто прекрасна.

Мелкие неудобства – сущие пустяки.

Потихоньку съезжая на границу сна, я вспомнил блаженное тепло нашей общей ночи, жар Дара и тела Карлы, её запах, похожий на запах тёмного мёда, – и снова зевнул.

– Зачем ты это делаешь, лич? – спросил Индар и окончательно меня разбудил.

– Что делаю? – спросил я.

– Делаешь вид, что живой, – сказал Индар. – Зеваешь, например. Я наблюдаю за тобой – и меня удивляют все эти мелкие движения, которых никогда не делают кадавры… и тебе, мне кажется, они тоже ни к чему. Ты трёшь висок. Ты зеваешь. Ты чешешь запястье. Зачем? Что ты пытаешься изобразить, зачем тратить на это столько сил?

– Я не кадавр, – сказал я. – Ты думаешь, я такой уж замечательный актёр? Сижу и думаю: сейчас надо зевнуть, чтоб дух обалдел. Как-то так, да?

Индар поморщился. Он начинал раздражаться, но, видимо, решил держать себя в руках.

– Клай, – сказал он почти спокойно, – принцип создания таких, как ты – это Узлы Церла, верно? Это ведь невозможно не слышать, вы все периодически об этом говорите. Но я знаю, что такое Узлы. Я видел. И если твоя душа укреплена в этом протезе Узлами…

Он качнул головой. Что-то его мучило, но не шло с языка.

– Узлами, – сказал я. – А откуда ты знаешь? Карла – прямой потомок Церла, у неё подлинник «Узлов душ», который Церл когда-то отдал своей фаворитке, это понятно. Но ведь говорят, что вместе с Церлом сожгли и его бумаги, а его имя было проклято, забыто и вымарано даже из дворцовых хроник. То, что дом Полуночного Костра уцелел – это слегка чудо, которое можно объяснить простой вещью: мэтресса Церла просто уехала из столицы, когда забеременела. И увезла с собой государевы бумаги, которые он ей оставил. С тех пор этот дом никогда не появлялся при дворе, жили в глухой провинции, бумаги валялись в домашнем архиве… пока их не нашли любопытная Карла и Валор, который представлял, что искать. Как считаешь, я излагаю правильно?

Индар хмыкнул:

– Знаток истории… теперь послушай, что я скажу. Мёртвая государыня была умопомрачительно любима, как сказал поэт, но родить по очевидным причинам не могла. Прекраснейший государь, оплачивая свою формулу, продал аду возможность иметь наследника по прямой, но, видно, до конца надеялся на бастарда… по слухам, у него было много детей, девочек, от разных женщин. Кто сказал, что формулу не могли списать, украсть… что он оставил бумаги только девке из дома Полуночного Костра? Я своими глазами видел «Узлы душ», переписанные самым тщательным образом и переплетённые в человечью кожу. Спросишь – где? У моей леди.

– Ты хочешь сказать, Хаэла переписывала сама?

Меня это здорово удивило.

Индар скривился:

– Рукопись эпохи Ричарда Золотого Сокола приблизительно. Может, чуть позже. То есть моложе подлинника, но… Предположу, что ворованная. Контрабанда. Знаешь, я думаю, все эти формулы, изобретённые гениями прошлого – Узлы Церла, формула Памяти Костей Дольфа, Призыв Ульриха, Золотая Роза Элейна – они все так или иначе разошлись по всему Великому Северу. Попали в разные руки, их переписывали, изменяли, совершенствовали… или портили… но, так или иначе, все примерно представляют себе… суть.

– Так если ты представляешь, что такое Узлы… – начал я.

Индар мотнул головой:

– Я представляю. Я видел, как это выглядит. И мне бы в голову не пришло… Ты видишь: я очень хочу… хоть какой-то телесности. Но я не понимаю. Я сравниваю тебя и ваш… фарфор… с тем, что видел раньше… и думаю, что, возможно, совершаю кошмарную ошибку… но Куколка… чем больше у меня данных, тем меньше я понимаю. Очевидно, это смешно, а я туп… но я вправду не понимаю.

Он действительно мучился. Кажется, ждал, что я начну издеваться и тыкать в него пальцем. Думаю, в другом положении Индар бы попытался самостоятельно найти годную информацию, – но теперь у него вообще не было возможностей. А спрашивать у меня – унизительно.

– Нам предстоит работать вместе, – сказал я. – И ты, наверное, хочешь знать, что тебя ожидает? Просто задавай вопросы – я отвечу.

– Первый Узел привязывает душу к трупу через некроманта, – медленно проговорил Индар. – И всё. Если вычертить только первый Узел, то душа будет привязана к трупу, как иные души оказываются привязаны к месту смерти, без возможности его покинуть. Власти над трупом у души не будет, она просто войдёт и останется внутри разваливающегося тела. Так?

– Вероятно, – сказал я. – Теоретически похоже, практически – мы не пробовали.

– Вы не пробовали, а другие пробовали, – сказал Индар. – Это так, можешь не сомневаться. Дальше. Второй Узел закрепляет первый и даёт душе власть двигать тело – ну, пока тело в принципе можно двигать. Пока не развалится. Кадавр, которого движет душа, а не память костей и не воля некроманта. Так?

Я растерялся.

– Не знаю, – сказал я. – Кадавр… ну… я поднимал трупы. Я ведь воевал, были моменты, когда… в общем, я поднимал. И не всегда была возможность двигать труп прямым воздействием. Формулу Дольфа я использовал, память тела… но кадавр – это всё равно просто машина. Всовываешь ты в него Дар, как руку в перчатку, или дёргаешь его за нитки телесной памяти – всё равно там пусто… А я… Индар, понимаешь, я очень чётко знал, что делаю.

– Что делаешь?

– Ну да. Когда диктовал Барну, что нужно, чтобы меня поднять.

Индар был потрясён до глубины души. Аж привстал:

– Он тебя поднял?! Ягнёнок?! Он?! Тебя?!

– Был тяжёлый бой, – сказал я нехотя. – Ещё самое начало заварухи, зима. Нас зажали на окраине маленького города, нас было мало, остатки отступающего полка и гражданские прибившиеся… а ваших – как следует, да и жруны… Я убитых поднимал, чтобы хоть немного ваших придержать, ну и попал под пулемёт. Глупо. А у Барна чуть-чуть Дара всё же – он меня услышал. Парни мой труп оттащили в какие-то руины – и Барн там провёл обряд. Я ему просто диктовал, слово за словом. У него не хватало сил, чтобы поджечь звезду, и он отдал глаз. Всё сработало.

– О бездна, – пробормотал Индар. – И как же…

– Я очень хорошо встал, – сказал я. – Ну, свежий, ещё тёплый практически, даже кровь не запеклась, ясно. И мы отбились. До следующей атаки надо было что-то придумать, чтобы я хоть немного продержался в трупе… Первыми разваливаются внутренности – и я их вытащил. Попросил парней, они обыскали брошенные дома вокруг, достали соль. Мы с Барном засунули в меня соли, сколько поместилось, и зашили разрез. Труп я подсушил, но всё равно… кадавры не коченеют, особенно если бодро двигаться, но гниют даже с солью. Мне очень повезло: подошли наши, меня забрали в столицу в санитарном поезде. Ну а дома… дома уже всё, мне помогли. Было очень неприятно, когда разбирали скелет… как в дурном сне, даже сравнить не с чем. Зато потом, в механическом теле – блаженство. Чисто, ароматно и двигаться легко. Фогель сам меня собирал, хромоту мне вылечил вот… а Карла лепила маску.

Индар слушал и качал головой.

– Вы чокнутые, – сказал он, будто имел в виду что-то совсем другое. – Совершенно ненормальные. Полное безумие.

– Просто не было выхода, – сказал я.

– Больно обдирать с костей плоть? – тихо спросил Индар.

– Нет, – сказал я. – Второй Узел – это когда ты тело движешь, хорошо, естественно, удобно движешь, но чувствуешь очень условно. Я в Синелесье поймал три осколка, так каждый раз – удар и тепло. И всё. Вот сюда угодил довольно большой – я еле удержался на ногах, потрогал – пальцам горячо, каучук немного оплавился. Неприятно, но не больно. В бою удобно. Я сам оставил только два… пока война не кончилась.

– Так у Церла и описано два, – сказал Индар. – Но твой приятель вампир упомянул третий…

– Третий – Узел Карлы, – сказал я. – Гениальная формула, которой не было у Церла. Третий Узел развязывает первый – и возвращает душе связь с миром, как при зачатии. Пуповина Господа. Связывает с искусственным телом, как с живым… с трупами мы не пробовали, но, думаю, не получится. Труп – разрушенное тело, а для такого обряда нужно целое.

– Тринадцатый круг… – пробормотал Индар. – Поэтому ты зевал. Поэтому ваши бойцы бегают к девкам. И ваша королева, значит… Карла… надо же… – и поднял на меня глаз: – Ты хочешь сказать, что это мне предлагаешь? Вот это?

– Да, – сказал я.

– Чем же я с тобой расплачусь… – потерянно сказал Индар. – Я даже не представляю, сколько это может стоить…

– Так нам будет намного удобнее работать, – сказал я. – Я бы уже давным-давно тебя отвязал и попросил смотаться в столицу, пока мы едем, глянуть, как дела в Резиденции Владык. Но ведь тебя сожрут по дороге. Так? По идее, призрак может отлично собирать информацию, но не ты.

– Да, – сознался Индар. – Думаю, они нападут, стоит мне выйти из вагона. Что уж… их только и держит эта цепь… Карлы, а потом твоя… а на живых этот вид гончих не нападает. Это падальщики, они уносят отошедшую душу… Да, получается, что искусственное тело даёт мне неопределённое время безопасности… Но я всё равно не понимаю, как с тобой расплатиться. Вы все, фарфор, принадлежите Куколке? С потрохами принадлежите, верно?

– Она такая же, как мы, – сказал я. – Прошла через то же самое. Её тоже убили. Она тоже знает, каково это… протез…

– Вы обходитесь дешевле живых, – сказал Индар. – И удобнее. У вас обоз, если что, впятеро меньше, вам ни провизии, ни воды не нужно. И обмундирование, я думаю, дольше носится: стирать реже, вы же не потеете. Мечта, не армия. За одно это вас можно обвешать орденами с головы до ног… Но есть вещь, которую я не понимаю.

– Одна? – удивился я.

– Да, – Индар не заметил никакого двойного дна, он был слишком занят своими мыслями. – Вы обходитесь дешевле живых на порядок, я думаю… но вы сами дорогие. Куколка вбухала в вас такие деньжищи, что сразу и не подсчитаешь… думаю, каждый стоит как мотор. Минимум – как мотопед, но, думаю, как мотор. Даже не считая материала, хотя каучук – штука не такая уж и дешёвая, плюс бронза что-то ещё, а фарфор такого качества – так и вовсе… Работа. Сборка. Человек сложно устроен… выходит, что у вас не только конечности, но и позвоночник на известных шарнирах. Качество, опять же. Индивидуальная подгонка. Ты говоришь, тебе хромоту поправили – ладно ещё, допустим, это всё нужно для дела. Но вот эти художества, руки, лица, глаза… усы, парики, вся эта ерунда… В бою она ни к чему вообще. Я помню, как вы выглядели в Синелесье: закопчённые морды, все эти усики-бородки-реснички пошли прахом. Выброшенные деньги. Сколько вас сделали… ну две, даже три тысячи… а если пять, бездна адова! И что Куколка могла бы сэкономить на жратве-питье, медикаментах, обмундировании – вбухала в ваши тела, смазливые морды и усики с ресничками…

– Мы же люди, – сказал я. – Жить легче, когда выглядишь человеком. И окружающим легче. И близким.

– Ну да, солдатским бабам, – Индар усмехнулся, пожалуй, брезгливо. – Понятно, что тело самой Куколки – произведение искусства. Понятно, что полувампир, старый вельможа… приближённая особа, Малый Совет… рискует почём зря, но это его личное дело. Даже ты – ладно, офицер, ордена… любимчик Карлы.

– Важная птица? – хмыкнул я.

– Другого не отправили бы защищать диктатора. Но в общем я говорю не о таких, как ты. Ведь нижние чины оформлены так же! Тот громила с чёлкой и смазливой рожей, что ткнул меня штыком… – Индар машинально поднёс руку к окровавленной дыре на месте глаза. – Он-то – за какие заслуги? Ведь видят-слышат не стеклянные глаза, не фарфоровые уши – душа. Всех этих декоративных штучек может вообще не быть. Залить фарфором череп, поверх – точка, точка, запятая…

– А ведь убили громилу-то в Западных Чащах, – сказал я. – Мог бы уйти к Господу, а вернулся. И снова пошёл на смерть. И тогда, на хуторах, когда они пошли с Карлой вдвоём, они ведь шли на смерть, ты сам понимаешь. Ты ведь при чуть другом раскладе убил бы обоих, верно?

– Карлу, – чуть ухмыльнулся Индар. – Моя леди озолотила бы, король бы прибавил – и от ада я бы немало получил, если бы удалось её… Здорово она туда шла. На ней болтался какой-то амулетик, который помешал рассмотреть её на расстоянии, но уж когда она подходила к дому – я её ощущал в полноте. Её трясло от ужаса. Но шла, на что-то надеялась… Я тогда думал: вот же дурное упрямство… а она, похоже, всерьёз рассчитывала на этого дылду…

От его слов запоздалый ужас накрыл и меня, но Индар не заметил и этого. Я начинал ценить свою неподвижную маску: она дивно скрывала чувства.

– Фарфорового я убивать не планировал, – продолжал Индар. – Леди хотела получить парочку, чтобы рассмотреть их поближе – и я надеялся, что сумею как-нибудь его остановить, обездвижить и запаковать ей в подарок. Тогда об Узлах никто не думал, мы считали, что вы используете что-то наподобие Железной Гвардии Дольфа – усовершенствованных кадавров. Как нас поражали все эти чёлочки и усики, нашивки на мундирах… Леди считала, что Куколка заигралась в солдатики… Кто-то из агентов пытался рассказать ей о госпитале для фарфора, но леди даже слушать не стала. Советники спорили, может ли кадавр при использовании формулы Дольфа быть настолько автономен и совершать такие сложные действия… Многие считали, что может. Легенды о Дольфе немного смазали точную картину.

– Значит, фарфоровых пленных у вас не было? – спросил я.

– Если и были, я о них ничего не знал, – сказал Индар. – Я видел только фрагменты тел. Один раз мы получили большой кусок – переднюю часть головы, плечо, руку, почти весь торс и ноги – и я оценил качество работы. Тогда впервые и подумал, что Куколка тратит громадные деньги на новых кадавров… и, признаться, решил, что это очень глупо. Впустую. А потом кто-то из особистов, что работали в войсках… или инструкторов, уже не помню… в общем, кто-то из тех, кто близко соприкасался, рассказал, как два фарфоровых диверсанта отбивались до последнего патрона, а потом взорвали себя гранатой.

Я бы сделал так же. Думаю, любой из парней Трикса – тоже. Попасть в лапы ада в искусственном теле было бы нестерпимо жутко.

– Тогда ты и подумал, что мы – живые души?

Индар взглянул на меня печально и устало.

– Наоборот. Эта история, кажется, весь ближний круг Хаэлы убедила в том, что вы кадавры. Что вам приказано самоуничтожаться, чтобы никто из наших не срисовал формулу, которая вас движет. Забавно, но даже мысль не промелькнула, что это был… жест.

– Не жест, – сказал я. – Просто… когда у тебя есть выбор между Богом и адом… выбора нет, в общем.

– Страх? – хмыкнул Индар.

– Ну и страх, – сказал я. – Смерти бывают разные, любой вампир тебе объяснит. Чистые и грязные. Если уж умирать – лучше чисто.

– Ну да… много тебе удовольствия доставила героическая смерть на поле боя…

– Похоже, больше, чем тебе – твоя, – сказал я.

– И вся эта кошмарная суета? – скептически вопросил Индар. – С кишками, костями, гнилыми сухожилиями, вонищей? Двигать собственный труп?

– Да его, ваша светлость, весь полк обожал! – вдруг прорезался Барн. Когда только ухитрился проснуться? – Ему и живому-то ходить было тяжело, так парни на руках его таскать были готовы! Он бы сказал – мы бы в огонь пошли! Да его мёртвого леди Карла в поезде ещё обнимала! Государыня подавала ручку, не брезговала!

– Ах ты ж… ты что, не спишь? – удивился я.

– Да что ж мне спать, когда вы, ваш-бродь, под ухом «бу-бу-бу», да и мессир барон тоже! – ухмыльнулся Барн, садясь на койке. – Мне только что сказать было неловко, разговор перебить, а так… Я, значит, тоже имею какую-никакую амбицию и всё-развсё, что вы говорили, я сам видел. И мне чудно, что их светлость не понимает. Почему, значит, государыня велела фарфор тот, для парней, рисовать самой красивой художественностью. И почему братишки себя гранатой порешили. И почему вы… Мне даже в толк не взять, как это не понимать.

Индар слушал его без обычной скептической гримасы, внимательно и печально.

– И ты, ягнёночек, со своей этой «амбицией» отдал глаз, чтобы поднять офицера? – спросил он. Кажется, даже еле заметно улыбнулся. – Редкие дела.

Барн только вздохнул.

– А как же! Если их благородие убили, а мы, значит, перед адом стоим, будто голенькие. Впереди такой кошмар – душу бы спасти… а ведь не всякий спасёт, жруны-то, оба-два, на разбитой ратуше сидели, ждали. Да кто угодно бы отдал хоть глаз, хоть что, только никто ж не знал, что делать. И я ж не знал, ваша светлость! Мне только горе было! Их благородие мне как брат, он меня, бывало, из самого пекла тащил, последний сухарь делили, одной шинелькой укрывались… И духов-то я до того никогда ни единого не видел… и знать не знал, как оно… А тут вижу, вроде как их благородие, убитый, словно бы из дыма, стоит передо мной, а земли сапогами не трогает.

Его добродушная физия осунулась, стала мрачной и суровой – и глаза повлажнели. Вот ещё.

– Прекращай поминки, – сказал я. – Сейчас уже не о чем горевать. Всё это дела прошлые. Все мы живы, всё в порядке.

Барн снова вздохнул:

– Так-то оно так… а вот как вспомню… как вы тогда явились духом, ваш-бродь – я ж сперва подумал, что мерещится мне с горя. Никто ж не видел, только я… А вот как вы заговорили, так я и пришёл в память, – и ухмыльнулся. – Ваш разговор-то с другим не спутаешь, а сам я так придумать не могу.

Индар слушал – и уже выглядел гораздо мрачнее Барна. Без всяких улыбок.

– Но глаз? – спросил он в паузу. – Как ты додумался отдать глаз?

Зато Барн повеселел.

– А мы уже и звезду нарисовали с их благородием, и всё – а не выходит. Мне парни и снег разгребли, чтоб ровнее, и получилось прям хорошо – а только светится сла-абенько… ну вот как те розочки от яда. Еле-еле. Вот их благородие и говорят: твоей крови аду мало, Барн, сил у тебя мало, пропали мы – и тут про глаз мне будто кто в ухо шепнул. Да мерзким таким голосом… шипом таким, как змеиным… как есть ад. Вот я и ткнул – даже и не больно, зато звезда-то как вспыхнет! Их благородие и встали, – закончил Барн торжественно. – А глаз мне потом мессир Фогель сделали стеклянный. И фантомная болезнь случилась: я теперь им духов вижу – вот везде насквозь. Вас, ваша светлость, прямо как на светокарточке вижу. И что рубашечка у вас была фасонная, скажем, а ни сюртука, ни платка, ни галстука. Во всех точностях вижу.

– Какая неприятность, – усмехнулся Индар. – Ваши друзья застали меня врасплох и убили, не предоставив возможности надеть сюртук и повязать галстук. Досадная несправедливость: даже если несчастное тело обряжают, чтобы положить в гроб, бедный дух бродит, как умер. Хорошо ещё, если на нём окажется хоть рубашка.

– А и ничего, – сказал Барн. – Будет протез – ещё оденешься, ваша светлость.

Индар пожал плечами и взглянул в окно.

Поезд тащился в густом предутреннем тумане. Мимо плыли тёмные тени деревьев и смутные силуэты домов – призрачная страна, не слишком похожая на Перелесье, каким я его знал. У будки путевого обходчика ещё тускло светил забытый фонарь.

– Скоро приедем, мессиры рыбоеды, – заметил Индар. – Проехали Ельники.

– Где? – Барн сунулся в окно.

– Ты ухитрился узнать в таком тумане? – удивился я.

– Храм Благого Ларгла При Дороге, – пожал плечами Индар. – Башенка – как навершие рыцарского шлема. Старинный храм, красивый… раньше стоял при большом проезжем тракте, а теперь – неподалёку от чугунки. Времена меняются.

– И славно! – обрадовался Барн. – Опостылел уже этот поезд.

Я кивнул, но мне было не радостно. Я чувствовал себя совершенно не готовым к этой миссии, будь она неладна. Имена придворных аристократов, прихвостней Хаэлы, шестёрок Норфина, претендентов на престол кружились в моей голове огненными колёсами – и я понимал совершенно отчётливо: я их всех перепутаю. Я выкину что-нибудь идиотское или неподобающее, я пропущу что-нибудь важное, я не гожусь для всей этой придворной суеты.

Лучше отправьте меня на зачистку территорий в Западных Чащах – тварей отстреливать. Или в приграничный гарнизон. Мы с Барном принесём там много пользы.

Во всяком случае, там не будет ощущения, что от нас зависит такая громадная и туманная штуковина, как международные отношения. Которые почему-то большей частью делаются такими типами, как Индар.

Я взглянул на Индара. Ожидал увидеть на его физии радость или хоть оживление: всё-таки он возвращается на родину, мог бы не увидеть перелесской столицы больше никогда. Но Индар мрачно смотрел в туман. Его не радовало возвращение – скорее, наоборот.

Зато Барн, похоже, думал так же, как и я.

– Домой скоро, ваша светлость? – спросил он. – Небось, соскучивши по вашей столице?

Индар невесело усмехнулся:

– Здравствуй, милый дом… Дома, впрочем, у меня, скорее всего, больше нет. Да и ждут меня здесь жарче, чем хорька в курятнике… а я местных кур даже душить не хочу. Опротивело.

Надо же, подумал я. Ему тут, похоже, ещё хуже, чем мне.

– Ничего, – сказал я вслух. – Мы выживем, парни.

Глава 7

В столицу Перелесья мы прибыли за полдень.

Тумана и дождя как не бывало – сияло солнце. Стоял сухой и золотой день середины лета, жаркий до духоты, какие только и бывают в Перелесье, где до моря далеко.

Нас встречали торжественно, но как-то до странности сурово. На пустынном вокзальном перроне гулко нажаривал военный оркестр. Не для нас – для Вэгса. Его и его референтов встречали какие-то чины в мундирах Перелесского Генштаба. Гвардейцы, протрезвевшие и сделавшие приличные лица, изображали почётный караул. Вокзальные носильщики вытаскивали пожитки газетёров и складывали их в кучу прямо на перроне, не обращая внимания на попытки щелкопёров как-то донести, что вещи ценные и хрупкие.

Когда я это увидел, мне стало слегка не по себе: я вспомнил костяшку на грузовой платформе и подумал, что прибью любого, кто попробует тащить её непочтительно. Очень хотелось её забрать, но надо было хоть как-то обозначить намёк на этикет – и мы с Барном стояли в сторонке, поставив рядом наши чемоданы и зеркальный ящик. Ждали, пока местное правительство закончит свои церемонии и вспомнит про нас. Но оно не вспоминало. Музыка смолкла, музыканты вытирали потные лица. В наступившей тишине толстяк в маршальских погонах, позолоченный, как подсвечник, загородив половину перрона необъятным задом, пытался выяснить у Вэгса, почему какие-то пункты договора были приняты лишь с отсрочкой на неопределённое время – прямо-таки допрашивал, почему Вэгс не оказал надлежащего давления.

Вэгс что-то мямлил. Давилка у него не отросла – оказывать давление на нашу государыню.

Я смотрел и злился.

Зато Индара всё происходящее внезапно привело в прекрасное расположение духа.

– Узнаю, узнаю! – выдал он почти весело. – Этот бардак без девиц – как раз то, что я ожидал увидеть. Вы только гляньте, как интересно: они вообще не понимают, что такое протокол. Нашли место для обсуждений, пеньки… кричите погромче, щелкопёрам не слышно!

Но тут Вэгсу и толстяку кто-то из свиты напомнил о нас. Только что пальцем не показали.

– Мессиры, – сказал Вэгс, – подойдите, пожалуйста, сюда.

Мы подошли – и штабные уставились на нас. На нашу серую форму. На черепа со змеями на рукавах – эмблему диверсантов-некромантов её величества. На золотую звезду «Беззаветной отваги» с бронзовой звёздочкой за Синелесский рейд у меня и освящённые некромантские звёзды с черепом «Сумерки ради Господа» у нас обоих.

На мою фарфоровую морду.

– Прекрасные мессиры, разрешите представить, – сказал Вэгс. – Мессир Клай из дома Пёстрой Птахи, капитан-некромант, его рекомендовала королева Виллемина лично… отмечала его особые заслуги перед прибережской короной, надёжность и верность. И… э… мэтр Барн… его ординарец.

– Мессир Барн из дома Цветущих Яблонь, – поправил я скучным голосом. – Ефрейтор-некромант её величества, с освящённой звездой, отмеченный лично государыней. Мой ассистент и друг.

А штабные на меня смотрели с видом «В дым, в прах, в кишки! Оно говорящее!»

Индар наблюдал поодаль, скрестив руки на груди, и явно наслаждался происходящим.

Неопределённого возраста типчик с рыжеватыми волосами, длинным острым носом и непонятными знаками отличия – штабной кто-то там – спросил у Вэгса предельно скептическим тоном:

– И вот… этот… э… гхм… офицер… и есть тот самый удивительный телохранитель, который сможет спасти мессира Норфина от всех мыслимых и немыслимых бед? Да?

Дать бы тебе в глаз, подумал я. Только то тебя и спасает, что ты в нехилых чинах, а я тут корчу дипломата.

– Государыня нас уверила, – с видом оскорблённой добродетели возразил Вэгс. – Этот юноша… у него богатый боевой опыт, мессир Дайр.

– Можно себе представить, – процедил Дайр. – Боевая машина… Неужели вы не могли настоять на том, что нужен именно живой боец… если он впрямь уж так нужен?

– Да… – хмыкнул толстяк и вытер потный лоб. – Натыкаться на такое в Резиденции Владык в сумерки – не для нежных дам.

– А дамам, прощения прошу, и нечего околачиваться в сумерки там, где мы патрулируем! – не выдержал Барн.

Индар, широко улыбаясь, обозначил аплодисменты.

– Да как ты… смирно! – заорал толстяк фальцетом.

– Вольно, солдат, – сказал я. – Мессир Вэгс, мы с Барном пойдём на грузовую платформу, лошадку заберём. А то там какие-то брезент с неё снимают… не поломали бы.

– Ты… вы… вы не смеете! – рявкнул толстяк.

Вэгс стоял рядом с беспомощным видом, опустив руки, глядел на штабных с выражением «мессиры, ну как же так?!» – но помалкивал.

– Мессир Вэгс, – сказал я, – вы бы поговорили с мессиром Норфином, что вот такое среди дипломатов смотрится очень плохо. Хорошо бы его не показывать серьёзным людям. Такому место в провинциальном гарнизоне.

– Они просто… не привыкли, мессир Клай, – жалобно сказал Вэгс, и я подумал, что боится он, наверное, этой банды в мундирах, а может, и Норфина заодно, хоть и болтали, что Вэгс из старых друзей Норфина.

– Пусть привыкают, – сказал я. – И учатся как-то следить за языком. Я слышал, у вас в Перелесье слишком разговорчивые иногда кончаются быстро и печально. А мы уходим забрать лошадь.

– Вы знаете, где Резиденция Владык, мессир Клай? – спросил Вэгс несколько даже заискивающе. – Вам приготовили место в моторе, но если вы предпочитаете верхом, то можете, наверное, следовать за кортежем…

– Мы последуем, – сказал я. – Спасибо. Пойдём, Барн.

– Я вас не отпускал! – снова прорезался толстяк.

– А я вас не спрашивал, – сказал я через плечо. – Отдыхайте.

Мы ушли – и я слышал, как вся эта штабная плесень напустилась на беднягу Вэгса. Даже жаль его стало: он, гражданский, был вряд ли в состоянии эффективно отбиться.

Но помогать ему я не стал: штабные возмущались, что Вэгс притащил в столицу «ещё одного кадавра Куколки», – а он оправдывался, не возражая ни против «Куколки», ни против «кадавра».

– Впечатляюще, – почти весело сказал Индар. – Нет, Клай, ты его не вытащишь. Он безнадёжен.

– Кто? – спросил Барн.

– Диктатор, – пояснил Индар благодушно. – Он не годится для политики, он не умеет вести политику. Труп. Мне очень жаль.

– Мы же его ещё не видели, – сказал я. – Откуда вывод?

– Ты видишь его группу? – Индар кивнул на штабных, которые доедали Вэгса. – Нет, прекраснейший мессир Вэгс – тоже чурбан. Но эти дворцовые вояки его превзошли. Поразительные существа. Леди ненавидела их страстно: просто крысы, прожирающие бюджеты, не имеют отношения ни к войне, ни к политике.

– Не иначе как мессир маршал оттого их и привечают, что леди ненавидела, – сказал Барн. – Вроде как назло.

– Молодец, ягнёночек, – ухмыльнулся Индар. – Смотри-ка, Клай, наша прелесть разбирается в политике лучше, чем эти идиоты в Совете.

– И очень нелюбезно прелестью обзываться, – заметил Барн, чем снова Индара рассмешил.

– Постой здесь с чемоданами, – сказал я и поднялся на грузовую платформу.

Перелесские грузчики уже успели снять с костяшки брезент и теперь не знали, как к ней подступиться. Не хотелось им лапать нашу лошадку.

– Так что, мессир… – начал перелесец, сообразил, что разговаривает со мной, чудищем фарфоровым, растерялся, смутился и забыл, о чём хотел сказать.

– Брысь от лошади, – сказал я. – Никаких «так что».

Костяшка у нас была роскошная: скелет крупной лошади, доделанный до боевой машины, самой последней модели – с броневыми листами, прикрывающими шею и рёбра, кости конечностей укреплены стальными стержнями, мощные фонари в глазницах и две турели с двух сторон корпуса, куда можно пулемёты подвесить. И седло двойное: Барн плоховато держится верхом, а вот так – отлично, так во время Синелесского рейда Ильк на втором седле своего знаменитого Шкилета Карлу провёз через полный кошмар.

Выкрашен наш верховой зверь был вороным колером, в синеву, с блеском. Очень красиво. Но, конечно, к такого рода красоте нужно некоторое время привыкать.

Когда я запрыгнул в седло и двинул лошадку, перелесцы шарахнулись, как от огня. А я их добил – послал костяшку через борт платформы, она махнула прекрасным прыжком, приземлилась эффектно и встала как вкопанная. Не то чтоб я был таким уж лихим наездником, но долгое приятельство с Майром и Ильком, которые действительно умели обращаться с костяшками, кое-чему меня научило.

Штабные уставились, как, наверное, лет пятьсот назад перелесцы глазели на Дольфа на его некромеханическом конике. А я пустил костяшку фигурным шагом – цирк так цирк, чего глазеть зря.

Устраивать такие фокусы с живой лошадью я бы и не попытался, не говоря о том, что не подпустила бы меня живая. Но уж гонять как угодно механического кадавра – со всем нашим удовольствием. Проще, чем заставить дохлую мышку маршировать с соломинкой.

И мы с костяшкой произвели впечатление.

У толстяка отвисла челюсть, а носатый Дайр явственно захотел куда-нибудь смыться. Парочка внушительных чинов с полковничьими золотыми веточками в петлицах дёрнулись назад так же, как и работяги-грузчики… вояки…

Пугать их сильнее я не стал. Остановил коника рядом с газетёрами, которые маялись около своего имущества, ожидая, когда выгрузят и их транспорт. И Ликстон не обманул ожиданий – он только что стремя мне не придержал, когда я спешивался.

Эти уже привыкли – и к фарфору, и к костяшкам.

Я с щелкопёрами сердечно поздоровался, пожал руку Ликстону, здорово воспрянувшему духом, и попросил:

– Братцы, подкиньте к Резиденции Владык часть нашего багажа? За мной не пропадёт. Тот самый ящик, а, Ликстон?

– С демоном?! – восхищённо и радостно удивился Ликстон, а прочие потянулись за светописцами.

– Что ты! – рассмеялся я. – Откуда же демон, да и зачем? Просто пустой ящик, на всякий случай взяли. Вдруг понадобится перевезти какую-нибудь нечисть, мало ли.

Прозаичность поручения слегка их разочаровала, но Ликстон всё равно с энтузиазмом согласился. И вышло исключительно забавно: с грузовой платформы сняли мотопеды газетёров, мы погрузили туда ящик, Ликстон убедил поставить и наши чемоданы – а штабное начальство даже не дёрнулось погрузиться в мотор и уехать.

Пронаблюдали за нами.

Красиво вышло.

Ровным счётом ни малейшего намёка на этикет, регламент, правила. Куда дели музыкантов и гвардейцев, измученных долгим стоянием в строю на жаре – не знаю. К моторам вся штабная шелупонь пошла гуртом, зыркая на нас и больше не переругиваясь. Впечатлились. Я подал руку Барну, чтобы он поднялся в седло, – и мы стали форменным украшением кортежа. Газетёры были готовы расцеловать копыта нашей лошадке: их, скорее всего, шуганули бы, а из-за нашего багажа сам Вэгс позволил им следовать к дворцу.

К мотопедам щелкопёров на выходе из вокзала присоединились конные и парочка мотожандармов с пулемётами. И только выехав в город, я понял, почему на вокзале было так пустынно, тихо, гулко и безлюдно.

Вокзал был оцеплен жандармами. А поезда на сегодня, по-видимому, отменили.

Вокзальная площадь, прожаренная солнцем, пыльная и пустая, показалась мне неестественной, как театральная декорация. Это ж вокзальная площадь! Тут же должны останавливаться извозчики, может, даже пара моторов могла бы стоять в ожидании поездов. Тётки с пирожками, мужики с вяленой рыбой и лимонной водой, девочки с цветочками, мальчишки-газетчики, пассажиры с чемоданами, корзинами, тюками, шляпными коробками, собаками и кошками, вечно уставшие дежурные жандармы… куда они все исчезли – у меня никаких идей не было.

Рёв мотопедов и рокот двигателей мотора, грохот копыт нашей костяшки и конных жандармов гулко отдавались в стенах домов. Как в пустой кастрюле.

– Или как в склепе, – заметил Индар. – Ах, где же наша весёлая столица…

Мы ехали по полупустому или полумёртвому городу.

Повсюду попадались только жандармы или военные патрули. Редкие прохожие при виде кортежа сломя голову кидались в подворотни и скверы, прочь с дороги. Из окон, прячась за занавесками, выглядывали бледные лица.

Наверное, город был по-настоящему красив, но я никак не мог этого разобрать. Мне было не по себе от этих пустых улиц, охраняемых солдатами. Полдень в солнечной пыли выглядел зловещим, как ненастная полночь.

В общем и целом поначалу настоящих ран мы не видели. Кое-где на место выбитых стёкол вставили листы фанеры, на белой стене старинного здания кто-то намалевал суриком, крупно и криво «СМЕРТЬ УПЫРЯМ!!!» Но всё это выглядело, скорее, царапинами… если бы не мёртвая тишина.

Впрочем, вскоре мы поняли, что царапинами не ограничилось.

Мы проехали мимо сожжённой кондитерской. Выгорел дотла не только маленький двухэтажный домик, но и столики под тентом в палисаднике. На обугленной стене ещё держалась витая чугунная вывеска «Кондитерская “Сахарная Сова”» – и забавная чугунная сова с раскинутыми крыльями. Тротуар перед кондитерской огородили верёвкой с жёлтыми флажками, флажки висели в безветрии. Всё в сумме выглядело дико.

– Что это за место? – спросил я у Индара.

– Модная кондитерская, и только, – сказал он мрачно. – Дамская. Со всей этой сумеречной символикой, которой болела богема заодно с малым светом… черепушки, покойнички, звёздочки, свечки…

По дороге к Резиденции Владык мы насмотрелись на следы пожаров. Примерно в таком же состоянии, как несчастная кондитерская: жгли дотла, с особой жестокостью. Не удивлюсь, если внутри зданий во время пожаров были живые люди. Мы проехали мимо сожжённого театра варьете, пары непонятно чем провинившихся аптек и «Салона Ясновидящей Эстефании» – о чём свидетельствовала закопчённая и покрытая вмятинами, от камней, наверное, вывеска. Несколько пожарищ остались от частных особняков. Обгорелые руины кто-то тщательно огородил верёвочками с флажками, мимо них кружили жандармские патрули.

Индар с кривой жёсткой ухмылкой комментировал:

– Дом Незабудок… Тэшлин. Интересно, успел смыться? Моя леди его ценила… О, здесь жила Санния… бедная Санния так легко заводила врагов… Было понятно, что доскачется. Хех, домик Нагберта! Хороший был домик, стоил целое состояние… интересно, сначала ограбили или сразу спалили? Однако было бы любопытно взглянуть на мой дом. Жаль, не по дороге… наверняка тоже спалили, можно даже не справляться у Ясновидящей Эстефании…

– Весело тут было, – вздохнул Барн. – Страшно подумать…

– А я думаю, тут было даже веселее, чем ты думаешь, – Индар показал на большое бурое пятно на стене. – Кровища ведь, а?

– Фу-у! – Барн передёрнулся так, что я почувствовал спиной. – Её что, кто-то жрёт?

Теперь его сумеречное зрение было лучше моего: я не видел жрущих в ярком солнечном свете, меня только замутило. Я даже успел подумать: как забавно! У меня больше нет желудка, казалось бы, тошнота мне не грозит – а поди ж ты! То ли душа реагирует привычными ощущениями, то ли это искусственное тело даёт знать, что что-то идёт не так.

Когда меня впервые затошнило на базе в Зелёных Холмах – я здорово удивился. Сейчас – так, только отмечаю. Возможно, когда-нибудь буду рассказывать учёным. В конце концов, таких экспериментов до нас ещё никто не ставил.

Видимо, это какая-то разновидность фантомной болезни некромантов.

Между тем кортеж выехал на площадь при Резиденции Владык.

Древний замок поражал воображение. Я не слишком-то хорошо знал его историю, но сразу понял, что он очень древний, изрядно старше Дворца наших государей. Его высокие зубчатые башни когда-то были сторожевыми, а мощные стены из тёмного камня, по-моему, выдержали бы не только ядро древней бомбарды, но и современный бетонобойный снаряд.

Наш Дворец строился для балов, приёмов и заморских гостей – его защищали морские форты. Резиденция Владык строилась для осад и войны – приёмы и балы у них шли, похоже, даже не вторым, а шестнадцатым номером.

Похоже, и сейчас его обитатели приготовились к осаде.

Площадь вокруг Резиденции выглядела как военный лагерь. Громадные чугунные ворота с барельефами, изображающими великую битву Света и Тьмы, были наглухо закрыты, и около них стояли два бронированных мотора с пулемётами. Вдоль стены древнего замка соорудили настоящую баррикаду из мешков с песком, с грамотно защищёнными огневыми точками. Узкие окна первого этажа закрыли коваными ставнями, а со второго, по-моему, можно было запросто вести пулемётный огонь.

Охраняли Резиденцию не жандармы, а армия.

Не декоративные штабные, вроде этих, в моторе нашего кортежа, а настоящие вояки. Фронтовики, предположу.

Суровые парни в потрёпанных зелёных мундирах остановили и проверили мотор. Я отметил, что с ними говорил таки Вэгс, а не штабная плесень – и они, похоже, прислушались. Щелкопёров тормознули и обшмонали, вытряхнули из грузовой тележки мотопеда наши пожитки, а их самих развернули: «приказ маршала».

– Я пришлю за тобой, Ликстон, – сказал я, чтобы он особо не огорчался и чтобы показать окружающим, что Ликстон мой человек.

Судя по физиям газетёров, это сработало, а уж сам Ликстон просиял и уверил, что будет ждать, как соловей – лета.

К нам подошёл седой парень со свежим рубцом на скуле, похожим на осколочное ранение. Он носил форму пехотного капитана и смотрелся вполне серьёзно.

– Славная лошадка, мессир Клай, – сказал он. – Добрый день. Впечатлены. Не ожидали. Следуйте за нами, вас ожидают.

– Добрый и вам, если хотите, – сказал я. – В этих чемоданах – ценные книги и артефакты, между прочим. А ящик – пленную нежить держать.

– Виноват, – сказал капитан. – Хесс, личное имущество гостей доставить в их апартаменты. Без досмотра, оно, видать, чернокнижное.

– Не чернокнижное, – сказал я. – Но да, непосвящённым соваться опасно.

– Я так и понял, – сказал капитан. – Проезжайте. Вас проводят.

И перед нами открыли эти самые чугунные створы, за которыми обнаружился внутренний двор Резиденции. Туда впустили нас, мотор с Вэгсом и бандой штабных – и всё, за нами заперли ворота.

Индар присвистнул:

– Ничего ж себе…

– Знают службу, – сказал я. – Я думал, будет хуже.

Внутренний двор, видимо, сильно переделывали ради красоты и удобства сугубо штатского свойства: посреди двора располагался большой фонтан с бассейном, в котором плавали рыбки, – но не бил. Вокруг фонтана росли розы, дворцовые стены обвивал плющ – но вся эта прелесть не могла скрыть крепостной планировки. Когда в мирное время гости съезжались на бал, кареты, очевидно, оставались за воротами – и по двору до входа во внутренние покои шли пешком. Мотор остановили у фонтана, штабные и Вэгс из него вышли и направились вперёд, а я повёл за ними костяшку. Я не хотел оставлять её рядом с мотором.

Парадный вход, – высоченные двери в чугунных цветах и листве, к которым вели три ступени, как к трону, – кажется, был наглухо заперт, и рядом с ним дежурили солдаты. Не дворцовые гвардейцы – армейцы. Кроме парадного, как я понял, тут было немало и других входов: в купах роз скрывались какие-то тоннели, арки… В общем, оборонять это место в случае чего было бы очень удобно. Если ты знаешь планировку, а прорвавшийся противник – нет.

Повсюду могут быть засады. Противнику не позавидуешь.

Навстречу нам вышел хмурый немолодой мужик, носивший дубовые веточки пехотного генерала перелесцев. Штабные взглянули на него с отвращением, он скользнул по ним взглядом, как по безопасным и неинтересным предметам, – и поздоровался с Вэгсом, как гражданский. Пожав руку.

Странные у них тут отношения, подумал я. Какая-то смесь бардака непонятно с чем.

– Вас ждёт маршал, мессир Вэгс, – сказал генерал и обратился ко мне: – Вы Клай из дома Пёстрой Птахи? Оставьте тут лошадь. Вас тоже ждёт маршал, мессир.

– Я-то Клай, – сказал я. – А вот с кем имею честь говорить?

Совсем они тут обалдели, думал я. Ну ладно, им наплевать на мой мундир, я для них не офицер, я кадавр и чужак. Так ведь и со своими же он здоровается как-то выборочно… армия, казалось бы… притон какой-то.

– Тарл из дома Лебеды, – сказал генерал. Не слишком приветливо: я ему отчаянно не нравился. – Лошадь, я говорю, дальше не пройдёт, хоть механическая, хоть какая.

Я спрыгнул с костяшки, Барн тоже спустился.

– Мне не хочется оставлять её без присмотра, – сказал я. – Это не простая лошадь.

– Это понятно, – сказал генерал. – Никто не прикоснётся.

– Надеюсь, – сказал я и выдернул Дар из лошадки. Показательно, чтобы вздрогнула и замерла.

Тарл пронаблюдал так, будто я поднимаю старый скелет прямо из-под здешних каменных плит двора.

– Ладно, – сказал он, даже не пытаясь скрыть предельное неодобрение. – Следуйте за мной.

– Потрясающе, да? – сказал Индар, кажется, удивлённый происходящим не меньше меня. – Полон замок всякого сброда… Ах, Барн, бедный ягнёночек, ты можешь совершенно спокойно сморкаться в занавески, плевать на пол и путаться в грамматических формах глаголов: похоже, с некоторых пор в Резиденции Владык Перелесья все так делают…

– Потом обсудим, – сказал я.

– Хорошо, – согласился Барн, очень кстати, потому что и Вэгс, и Тарл тут же на меня зыркнули.

– Несчастный перелесский двор, – вздохнул Индар. – И раньше был помойкой, но точно не до такой степени.

Тарл проводил нас под одну из боковых арок. Она вела в маленький круглый дворик, увитый плющом сплошь, к двери более скромной, чем парадная, – но и её охраняли солдаты.

Резиденция Владык, казавшаяся снаружи монолитной скалой, внутри состояла из флигельков, отдельных зданий, соединённых проходами, воздушными галереями и, наверняка, подземными ходами. Проявление национальной перелесской паранойи.

– Барышня, – тихонько сказал Барн.

Я посмотрел. Призрак, еле различимый в солнечном свете, печально сидел в сторонке на каменной скамье. Девушка выглядела лет на пятнадцать – очень хорошенькая, в старинном узком платье без корсажа, с поясом под самой грудью, и белом платочке под тонким золотым обручем на голове. Горло девушки перерезали до позвоночника, платье спереди было чёрным от крови.

Индар отдал глубокий поклон, мы с Барном отдали честь – грустная девушка рассеянно кивнула.

Часовой открыл перед нами дверь.

– Принцесса Зельда, – сказал Индар. – Наблюдатель. Уже триста лет бродит по Резиденции Владык, не уходит. Я как-то разговаривал с ней… говорит, что хочет посмотреть, чем кончится проклятый род. Честно говоря, я удивился, когда её увидел… наверное, ждёт, когда Солнечнолесских в этом дворе повесят.

Внутри этого флигеля Резиденции было сумеречно. Яркий свет летнего дня попадал сюда сквозь окна высокие и узкие, как бойницы, лежал на полу полосами, почти не рассеивая полумрак.

Совершенно мне не нравилось это угрюмое древнее место, все эти панели из тёмного резного дерева, своды, уходящие куда-то в темноту, портреты аристократов с бледными злыми лицами, смотрящие из потемневших рам, как из-за Межи… даже пахло здесь застоявшейся древностью, старым-старым домом, пересохшим деревом и перелесским ароматическим маслом из сосновой хвои.

Но мне померещились где-то вдалеке радостные вопли детей. Не одного ребёнка, а многих маленьких детей – и звяканье колокольчика. Звуки настолько нереальные в этом неуютном месте, что я даже решил, что слышу Даром, то, что происходило уже давным-давно и прошло… Но я заметил, что прислушивается и Барн, а Индар удивлённо хмыкнул:

– Я думал, после всех кошмарных событий в Резиденции нет ни единого человека в том возрасте, когда бегают и орут…

А Тарл быстро и равнодушно шёл вперёд, грохоча сапогами по наборным паркетам, и Вэгса эти звуки тоже не насторожили. Ну и ладно, я не стал привлекать внимания.

Мы миновали большой зал, сравнительно светлый из-за маленьких дополнительных окошек где-то вверху, и оказались в гостиной, убранной настолько неудобно, что меня восхитила верность перелесцев традициям. Норфин, откладывая пачку бумаг, поднялся с резного кресла, жёсткого и угловатого, как орудие пыток.

Здоровенный он был тип, настолько здоровенный, что почти квадратный. И морда почти квадратная и тяжёлая. И челюсть квадратная, и подбородок как кирпич. Нос большой, глазки маленькие, губы как трещина. Чёлку зачёсывает назад, виски вперёд – голова кажется совершенно кубической. Ильк бы непременно сморозил: тяжело такому служить: квадратные каски – только на заказ, за особую плату.

И кулаки тоже квадратные. И носит витой старинный перстень с тёмным камнем каким-то – небось, Рандольфа.

И неумело ухмыльнулся.

– Здравствуйте, мессир, – тихо сказал Вэгс.

– Здорово, старина, – сказал Норфин. – Привет, прибережцы. Ждал вас, Клай. Слава Вседержителю, вас прислали, а не вельможу какого… с вами мы проще договоримся, хоть вы и фарфоровый.

Мы с Барном его приветствовали как положено – и Норфин ответил кивком-поклоном, как маршал, принимающий парад.

– Мы на осадном положении, парни, – сказал он. – Не замок, а табор. Тут у нас – ну сравнительно безопасно, по крайней мере, от людей безопасно, так видите… До кого мои люди дотянулись – те здесь. И семьи моих товарищей здесь, и семьи кое-кого из аристократов здесь. Город-то нам зачищать пришлось… как чужой… там форменная война была.

– С кем? – спросил я.

– Стенка на стенку, – мрачно сказал Норфин. – Перегнули мы с прессой-то… простой народ решил, что аристократия всему виной и всё, что похоже на чернокнижие это самое… Нашлись такие, что подстрекали бить, громить всё, дома жечь… Командира пожарной команды мои люди под пистолетом заставили отправить пожарные расчёты туда, где горело. Я, говорит, королю присягал, а вы – так, хамьё, хоть все горите… Раненых привезли в госпиталь Святого Кайра – персонал разбежался, врачей нет, монахини только, что обет давали, а что они с ожогами-то сделают…

– Ничего себе, – вырвалось у меня.

– А один там целое отделение положил, – продолжал Норфин. – Руку себе разрезал, запел вроде молитвы наоборот – и все мёртвые повалились. Ещё повезло нам: жандарм ему голову прострелил из окна дома напротив… и вот такое везде. По всему городу такое. Я фронтовиков привёл, они вроде навели порядок… днём… а что по ночам… Ужас там по ночам. Я и здесь-то спать не могу. От людей – пулемёты, а нечисти наплевать, всюду шастает, в окна заглядывает. И ведь был у меня некромант, был – да тоже удрал, второй день не можем найти нигде. Не иначе как переметнулся, сволочь… Мы очень вас ждали. Без вас – кранты, если по-простому сказать. И из провинций такие телеграммы приходят, что и не читал бы. А заграница пришипилась и помалкивает. Дипломаты разбежались, как тараканы. Только златолесцы вроде остались, да и то носа не кажут, а озёрные с островитянами наперегонки драпанули, теперь в газетах гадости пишут про нас…

– Обстановка просто сказочная, – оценил Индар с некоторым даже удовлетворением.

– Мы уже приехали, мессир Норфин, – сказал я. – И у нас есть кое-какие возможности. И мы не сбежим. Может, нам удастся что-то сделать. Вместе.

– Хм, удрать было бы умно, – сказал Индар. – Здесь, похоже, уже нечего ловить. Одна беда – бежать особо некуда.

Глава 8

– Жаль, что товарищи ваши вас не дождались, – говорил Норфин несколько даже печально. – Надёжные парни. Они, по всему, в вашей науке не слишком продвинулись, но всё-таки вот зеркальный телеграф настроили. А главное – звёзды эти самые нарисовали в самых опасных местах. В первую ночь в замке очень было плохо… так и мерещилось, что прямо из стен полезут. А сейчас ещё ничего. Самую Резиденцию они, говорят, прикрыли, как сумели. Пока мы в городе разбирались, они тут пытались… Хуже всего, что ведь проклятия кто-то спустил, представляете? Ваши ребята тут закололи шесть штук. А я вот думаю: а вдруг у них ещё есть? Я городской склад опечатал, охрану приставил, но вы ж сами понимаете…

– Хорошо, что закололи, – сказал я. – И хорошо, что склад охраняют. Плохо, что не дождались. Я на них рассчитывал.

– Ну вот, мы сами думали, что они останутся, – сказал Норфин. – Но вот буквально вчера вечером с ними связались через зеркало. Они же у вас одарённые… ну вот, Валор им сказал, что в Синелесье рук не хватает. А передо мной извинился. Он же так красиво умеет извиняться… любезный такой… Мол, к вам едет Клай, он настоящий профессионал, а ребята на базе вот так нужны – завалы разбирать. Что ж мне делать… пришлось согласиться. С Валором поди поспорь – не таковский.

Барн вздохнул у меня за плечом.

– Пожалела Куколка людей для мессира маршала, – мрачно сказал Индар. – Пожалела.

– Некромантов всегда не хватает, – сказал я в пространство. – Даже таких условных и слабеньких, как Барн и те ребята. А у вас ещё и перебили одарённых, уцелевшие подались в бега… мы хлебнём.

– Уж понятно, что хлебнём, – сказал Норфин. – Видишь, Клай, я ничего не скрываю. Я тебе прямо и откровенно, как своему. Мы, конечно, воевали, но мы с тобой солдаты, дело подневольное. Я не то чтоб ненавидеть – я вашему побережью уже и на ноготь не враг. Ты же понимаешь?

– Я понимаю, – сказал я и не соврал. Я понимал, кому мы были враги и кому мы сейчас враги.

Норфин смотрел на меня, приподняв брови и холмики морщин на лбу. Не выглядел грозным диктатором – выглядел как очень замученный пёс очень крупной породы. Наверное, злобный, но смертельно усталый. Будто бился с десятком волков… да уж наверное бился.

– Вельможам привычно, – говорил он с тоской. – Их с детства учили. А я даже не понимаю, за что хвататься. Меня учили другому. Меня рвать учили. Рвать врагов короля… а видишь, как оно вышло…

– А Дайр и Гилор не годятся для дипломатической работы, мессир, – тихонечко заметил Вэгс. – Мессир Гилор с Клаем поссорился на вокзале…

– Ах, какой ты шустрый… они не годятся… А кто годится? Ты годишься? Разорвёшься? Они хоть верные…

И тут мне в голову пришла совершенно безумная идея.

– Мессир Норфин, – сказал я, – я найду человека, который годится. Перелесца, аристократа, с отличным образованием, опытного.

– Лич, ты окончательно чокнулся, – ласково сказал Индар. Он всегда соображал очень быстро.

Норфин взглянул уныло и скептически:

– Где ж ты возьмёшь? Мне не найти. Высшая знать частью разбежалась, частью побили их. Если кого поймать и силком притащить – много они наработают…

– Диктатор дело говорит, – ухмыльнулся Индар. – Тупой-тупой, но это и он понимает.

– А вот я найду, – сказал я. – И тащить его силком не надо. И я надеюсь, что вы будете с ним любезны, мессир, вежливы согласно титулу и опыту. Позвольте мне хотя бы попробовать?

– Что ж делать, – вздохнул Норфин. – Я уже на всё согласен.

– Отлично, – сказал я. – Тогда мы, с вашего позволения, мессир, пойдём и попробуем осмотреть Резиденцию. Найдём лазейки, которые нужно заделать, поставим защиту.

– Иди, конечно, – сказал Норфин. – Тебе провожатых дать? Резиденция – штука такая… тут с непривычки самое оно – заблудиться.

– Я сам разберусь, – сказал я. – Спасибо. Только скажите, куда вы нас поселили.

– Рядом с королевской спальней, – сказал Норфин уныло. – В апартаментах камергера.

– О! – ухмыльнулся Индар. – Камергера, значит, тоже – того? Ах, бедняжка Лэрик! Туда и дорога…

– Ладно, – сказал я. – Я понял. Разрешите идти?

– Иди, – сказал Норфин. – Иди-иди.

– Дам знать, когда закончим, – сказал я. – Честь имею.

Щёлкнул каблуками, то же самое догадался сделать и Барн. Мы вышли – и я чувствовал спиной взгляд Норфина. Гораздо, гораздо более дружелюбный, чем я ожидал.

Мы вышли в тот самый солнечный зал – и оттуда, через другую дверь, я попал в галерею с портретами и бронзовыми девами. Там я и остановился, чтобы устроить совет: моих людей аж подмывало поговорить.

– Надо было провожатого-то взять, ваш-бродь, – сказал Барн. – Заблудимся же!

– У нас есть, – сказал я.

– Лич, – сказал Индар нежно, – тебе что, по дороге сюда напекло голову? Ты что ж, решил, что я, внезапно, буду пахать на этого борова, узурпатора и плебея? Я? Ты ничего не перепутал, а, башка ты фарфоровая?

– Какой же ты, барон, стал вежливый, – сказал я ему в тон. – Я прямо наслаждаюсь твоей любезностью. Конечно, дохлый аристократишко, ты будешь пахать. На борова и на государыню. По крайней мере, пусть они все так думают. А на самом деле мне просто нужно как-то легализовать при этом дворе твои горелые кости и будущую фарфоровую морду – и я просто не знаю, как это сделать, чтобы твой будущий скелет тут же не разобрали по косточкам и винтикам.

– Я ж его враг номер один, – ухмыльнулся Индар. – Как ты, я хотел бы знать, меня легализуешь? Они ведь тут думают, что я убит с концами, а узнают, что ещё трепыхаюсь – впрямь разберут по косточкам. Диктатор меня ненавидит, аж кушать не может.

– И что тебя в этом радует? – спросил я. – Осознай: ты получишь тело сегодня-завтра – и что мы будем делать?

Индар понял – и сразу помрачнел. И Барн опечалился.

– А ведь и впрямь, – сказал Барн. – Пока он дух – его ж никому, кроме нас, не видно…

– Можно, конечно, всё оставить так, как есть, – сказал я. – Но ты же хочешь тело, Индар?

Индар переплёл пальцы и сжал зубы – будь живым человеком, скрипел бы зубами и кости сам себе переломал бы. Ему страшно хотелось, ему так хотелось, что он даже не мог сделать равнодушный вид, хоть и пытался. У него было хорошо с самообладанием, но тут вопрос стоял о жизни и смерти. Даже больше.

О душе.

– Надо думать, – сказал Индар через силу, – ты уже прикинул, что делать, мессир мудрец?

– Да, – сказал я. – Я ещё тогда прикинул, когда разговаривал с Ричардом. Ты ведь слушал?

Индар кивнул.

– Помнишь, я попросил, чтобы твою голову лепила Глена? Знаешь, кто такая Глена? Да я понимаю, что не представляешь. Так вот. Глена – очень хороший скульптор, но она вообще не умеет лепить похоже. У тебя будет средневековой красы лицо, Индар. Как у эльфа на миниатюре в древней рукописи. Но ни грана сходства – я тебе обещаю.

– Вот как?! – воскликнул Индар.

Он очень обрадовался. Настолько обрадовался, что расслабился. И Барн ухмыльнулся:

– Что верно, то верно. Мы уж прямо и знаем, когда видим: лепила Глена. Если вышел писаный красавец.

– Именно, – сказал я. – Поэтому имя Индара из дома Сирени мы пятнать служением диктатору не будем. Хорошая мысль?

– Бездна адова! – рассмеялся Индар. – В твою пустую голову иногда залетают порядочные мысли!.. но кто же я буду? Абы кто – не годится на роль старого аристократа. Тут, конечно, полно всяких выскочек и отщепенцев, но если ты из дома Лебеды какой-нибудь, как этот армейский дуболом, то вряд ли сможешь кого-то консультировать по дворцовому этикету.

– А вот это должен придумать ты сам, – сказал я. – И подумать хорошенько. И простор для воображения у тебя огромный. Вот смотри: Фогель не слышал твоего голоса, поэтому поставит тебе говорилку, но тембр может оказаться любым. Лишь бы не совсем козлетон – чтобы у народа уши не вяли… Глена слепит тебе очень красивое и никому не знакомое лицо. И всё это мы выдадим за издержки: мол, взяли типовую куклу, первую подвернувшуюся, чтобы вселить туда дух хорошего человека и нашего союзника. Некогда и некому было подгонять сходство… ну или труп просто не сохранился… сгорел, например…

– Сгорел… – Индар задумался. – Послушай… а вот есть у меня идея, – сообщил он задумчиво. – Был такой… Нэрш из дома Сосновой Горки, барон Залесский. Конечно, для меня не имя… но всё-таки. Сравнительно древний род. Приблизительно мой ровесник. К тому же его обожала вдовствующая королева, так что при дворе он постоянно ошивался, в её свите. Скорее всего, примелькался Норфину.

– А его родственники? – спросил я. – Жена, дети, братья с сёстрами? Родители, если живы?

– В том и прелесть, – ухмыльнулся Индар, – что вдовец, бездетный. Последний в роду. Подыскивал себе девицу из приличной семьи. И вздумал разговаривать на эту тему аж с домом Тумана, на дочь Нагберта глаз положил. По самой идее понятно, до какой степени был неумён, но ведь нам и не нужен его могучий разум, верно? Простец, конечно.

– Это дочка того Нагберта, у которого дорогой домик сгорел? – спросил Барн.

– Хорошая память, ягнёночек, – одобрительно сказал Индар. – Того самого. Вот Нагберт – воистину… предки получили титул аж от Сэлберта Золотого Сокола, сынка Ричарда и вашей Магдалы. Дар в роду приблизительно столько же. Богат.

– Слышу зависть в голосе, – сказал я.

– Нет, им я быть не могу, – с некоторым даже разочарованием сказал Индар. – Я даже не знаю, жив ли он. Но дело не в этом. Я говорил о Нэрше Залесском. Его, видишь ли, по дороге в имение атаковал летающий страж. По ошибке, надо думать, – ухмыльнулся он. – Так-то старшие стражи были как раз идеей Нагберта, такое забавное совпадение… В общем, Нэрш сгорел до угольков, даже от мотора практически ничего не осталось. Интересно, что случилось с барышней и жива ли она… впрочем, неважно. Пока Нэрш кажется мне самой толковой кандидатурой. Но я, конечно, подумаю ещё.

– Думай, – сказал я. – Только быстрее, времени у тебя не больше двух дней. А пока – покажи мне Резиденцию.

– Пойдёмте, – сказал Индар.

Почему-то этот разговор привёл его в превосходное расположение духа.

Он с удовольствием показывал нам Резиденцию. Вёл себя как проводник, который скучающим зевакам показывает достопримечательность, – просто резвился и развлекался, я удивился, когда увидел, что Индар так может.

– Чтобы немного сориентироваться на местности, прекраснейшие мессиры, – говорил он благодушно, – вам надобно понять, как устроена Резиденция Владык, любимый замок короля Ричарда. Когда-то это была настоящая крепость, город в городе. Тут проживал весь королевский двор, все самые ценные, которые должны быть всё время под рукой: королевские собутыльники, королевские девки, канцлер, маршал, егеря – плюс всякая мелочь. Поэтому жилых помещений здесь – как крысиных дыр, и всяких тайных лазов, отмычек, приспособлений для подслушивания и подглядывания – на каждом шагу. Тебе повезло, Клай: я здесь рос и знаю почти всё. Ненавижу это осиное гнездо, но ориентируюсь хорошо.

– Прямо рядом с королём жил в детстве? – заинтересовался Барн. – Ничего так устроился, ваша светлость.

Индар скривился.

– Я был товарищем по детским играм прекраснейшего государя Рандольфа, – сказал он, и его скулу дёрнула судорога. – Тебе бы не понравилось, ягнёночек.

– Кстати, о детях, – сказал я. – Начнём с них. Проводи меня туда, как следует закроем детей – а потом уже займёмся всеми прочими.

Индар не стал спорить.

– Смотрите-ка, – говорил он по дороге, – забрал баб с детьми в донжон. Мы с вами находимся в центральном флигеле, именно королевском – в бывшем донжоне. Он сильно перестроен, конечно, но суть… центр замка. Галереи его связывают со службами и с апартаментами аристократов ближнего круга, что расположены в кольцевом корпусе. В крепостной стене практически. Там несколько роскошных покоев… и те, что когда-то принадлежали отцу, а потом мне. А выше – жилые помещения для гвардейцев. Там, я думаю, сейчас расквартирована вся эта банда… Дом Лебеды, дом Череды, дом Осота, бездна адова… сорняки на нашей дворцовой клумбе.

Барну очень понравилось про сорняки на клумбе, а я подумал, что его собственное имя дома звучит здесь, в Перелесье, до смешного аристократично. То-то ж, стоит мне его представить, перелесцы начинают обращаться к нему «мессир» и резко меняют тональность.

У нас на побережье имя дома мало что говорит о статусе… если, конечно, ты точно не знаешь, что дом Штормового Ветра – мессир канцлер, а дом Лунных Бликов – один мой знакомец со времён пивнухи, студент-недоучка и карманный воришка.

А здесь цветы, деревья – чаще всего в имени древнего какого-нибудь дома… Наверное, тоже есть исключения, но пока мне в глаза не бросилось.

Между тем мы по галерее дошли до большого и довольно светлого круглого зала с высоким сводом. Зал был так же роскошно и странно обставлен, как кабинет Норфина, украшен резьбой, канделябрами и гобеленами с какими-то зелёными, синими и золотыми чудищами в дремучих лесах – только мебель здесь стояла нормальная, человеческая, на которой мягко сидеть, а пол сплошь застилали мохнатые шкуры.

На этих шкурах и играли дети. Совсем малыши, из тех, что лепечут уже много, но ещё не очень понятно, строили какую-то цветную груду из раскрашенных чурбачков, двое парнишек возраста гимназистов-приготовишек и девочка чуть постарше играли в фишки-шарики, мальчик-подросток читал книжку с приключениями в яркой хромолитографской обложке. А на большом мягком диване у стены сидели дамы, которые занимались рукоделием, присматривали за детьми и болтали.

Шаги их не испугали. Молодая леди в голубом платье выронила вязание и заорала, только когда увидела нас. Малышня тут же заорала тоже, хором, побросала игрушки и попряталась, как смогла. Мальчик с книжкой бросил книжку, приготовился драться, мальчик помладше швырнул в меня диванной подушкой. Леди постарше, в бархатном домашнем платье и капоре, завизжала так пронзительно, что я на миг оглох от звуковой волны, девочка завизжала с ней в унисон.

Лишь один парнишка взглянул на меня – и остался сидеть на полу, на изумление невозмутимо собирая раскатившиеся шарики в коробку.

– Ого, – пробормотал Индар у меня под ухом. – Та, что не вопит – Люнгера, дом Незабудок, была замужем за Тэшлином, разумная баба. Остальные – просто дурёхи. С Люнгерой поговори.

Я положил подушку на пуфик и поклонился:

– Леди Люнгера, вы человек опытный. Успокойте, пожалуйста, ваших подруг. Слово чести офицера, им ничего не угрожает.

Очень старался сильно не жать, но всё равно пришлось повысить голос. Иначе просто не расслышали бы в этом гаме. И Люнгера, красивая, жёсткая и бледная дама в зелёном с волосами того рыжего цвета, какой леди зовут каштановым, услышала и поняла.

– Лисса, Олия! – сказала она укоризненно. – Стыдно так себя вести, это ведь Резиденция Владык, а не базар… Рэй, пожалуйста, подними книгу и подойди к сестре. Дети, тихо!

Прирождённая классная дама: впрямь тут же стало тихо.

Девочка замолчала. Парнишка с шариками закончил собирать шарики, поставил коробку на игровое поле и встал. Швырнувший подушку несколько даже смутился. Малышка выглянула из-за шторы. Забияка выдохнул, опустил кулаки и подобрал свою книжку.

– Отлично, – сказал я. – Я вам очень признателен, леди Люнгера. Меня зовут Клай из дома Пёстрой Птахи. Мы с мессиром Барном пришли, чтобы проверить этот зал и жилые помещения, ваши и детей – на порчу и на тайные ходы, по которым может проникнуть нечисть.

Люнгера протянула мне холёную тонкую руку, как для поцелуя, но я бы не мог её поцеловать, даже если бы хотел – и пожал ей кончики пальцев.

– А я уж подумала, что мы были знакомы при вашей жизни, мессир Клай, – сказала Люнгера. – У нас есть родственники на побережье… если они пережили войну… Но дом Пёстрой Птахи… совсем нет.

– Нет, – сказал я. – Мне о вас рассказывали… ваши соотечественники.

– Мессир Норфин, очевидно? – Люнгера вздохнула. – Я ему признательна. То, что произошло, несомненно чудовищно, но в отношении женщин и детей маршал повёл себя достойно. Он ведь, полагаю, рассказал вам о доме Незабудок?

Я сделал неопределённый жест.

– Не смущайтесь, – сказала Люнгера. – Я понимаю, что вы не могли услышать ничего хорошего. Мужа пришли арестовать по приказу маршала – и у солдат, очевидно, был ещё приказ застрелить его при малейшей попытке сопротивляться. Они убили мужа и старшего сына… у Дэрека был Дар, он, несомненно, представлял серьёзную угрозу для… – её голос дрогнул, она вдохнула, зажмурилась, втянула внутрь души горе, раздражение, страх – и улыбнулась виновато. – Простите. Всё это было трудно пережить.

– Тэшлина шлёпнули… – задумчиво отметил Индар. – Большой талант. Даже жаль.

– А чем занимался мессир Тэшлин? – спросил я.

Люнгера чуть пожала плечами:

– Он не любил рассказывать.

– Проклятиями, – сказал Индар. – Простыми и материализацией проклятий. «Серые», поставленные на поток, это так… общепотребительская кооперация. Ты бы видел, что он делал в частном порядке…

Барн подавился и закашлялся – и я хлопнул его по спине.

– Понимаю, – сказал я. – Соболезную, леди. Мы все немало пережили. Давайте попробуем оставить ужасы в прошлом и по мере сил обезопасим наше настоящее.

– Вы аристократ, – одобрительно сказала Люнгера. – Кровь… среди офицеров в армии несчастного государя было слишком много плебеев, а сейчас и вовсе… Неважно. Я рада вас видеть, я рада вашему приезду. Я вижу, коллеги мужа ошиблись, считая таких, как вы, бездушными кадаврами.

Я щёлкнул каблуками.

– Честь имею, леди, – и обратился к двум другим, вцепившимся друг в друга и глядящим дико: – Простите, леди, я не хотел вас испугать. Мы просто торопились на помощь.

Леди Лисса, та, что в голубом, кудрявая блондинка с глупеньким хорошеньким личиком овечки, взглянула на меня, поджав губы. Барн поднял ей закатившийся клубок – и она начала нервно сматывать нитки. Олия, та, что постарше, брюзгливо сказала:

– Вам, милостивый государь, надлежало бы прислать вашего адъютанта. Чтобы он предупредил о вашем визите. Я была не готова видеть вставшего мертвеца в прибережской форме, милостивый государь! У меня до сих пор сердцебиение и одышка. К сожалению, за несчастных дам некому вступиться, когда всё рушится в бездну!

– Лисса – дом Рассветных Роз, – говорил в это время Индар. – Урождённая баронесса Приречная, по мужу – графиня Светлополянская. В родстве с домом Дубравы, аристократка алмазной огранки, считалась одной из первых красавиц двора Рандольфа, его официальная любовница, дура набитая. А Олия – прямо из дома Дубравы, забавно. Салонная стерва, замужем за Лораном Равнинным. Лоран без Дара, но чернокнижник с фантазией… видимо, шлёпнули просто на всякий случай. Или учудил что-нибудь…

– Вы ведь в безопасности, леди, – сказал я. – А будет ещё безопаснее. Леди Люнгера, вы опытны, скажите: вы не заметили ничего подозрительного?

– Вы о гончих? – спросила Люнгера, понижая голос. – Мне кажется, они бродят вокруг по ночам. Я скверно сплю – просыпаюсь и смотрю в окно… в темноту… и мне кажется… Я никого не вижу, но мне мерещится…

– Это нервы, дорогая, – авторитетно оборвала Олия. – Слабы все стали.

– Не обязательно, – сказал я. – Похоже на… одно явление… не очень хорошее. Мы примем меры. И вот что: нам понадобится убрать эти шкуры с пола.

Шкуры очень мешали: с мёртвых зверей же. С медведей, я думаю.

– Позовите прислугу! – скомандовала Олия.

– Дорогая, – сказала Люнгера, – здесь почти нет прислуги. Резиденция Владык пуста. Если уж обед нам приносят едва ли не из кордегардии – и несомненно старательный солдат напрасно пытается достоверно изобразить дворцового лакея, накрывая на стол, словно в трактире.

Тирада предназначалась не для Олии, а для нас. Люнгера элегантно пожаловалась на тяжёлую жизнь.

Олия с выражением крайней досады, потирая виски, изрекла тоном великомученицы:

– Дети, подите немедленно сюда! Эстера, возьми брата! Ангвар, помоги сестре! Вы что, не видите, что у вашей матери раскалывается голова?!

Парнишка и девочка, которые играли в фишки-шарики, потащили из-под дивана малыша, малыш завопил что есть мочи, брат с сестрой потащили сильнее, рассыпалось рукоделие, клубки раскатились снова, малыш заорал громче, Олия рявкнула: «Немедленно прекратите, вы меня убьёте!», брат с сестрой принялись орать друг на друга. Рэй подошёл к своей сестрёнке, отцепил её от шторы, отвёл к Люнгере и принялся собирать раскатившиеся клубки. Третий игрок, тот самый удивительно спокойный мальчик лет восьми-девяти, подошёл ко мне и спросил:

– А зачем убирать шкуры, мессир офицер?

– Чтобы посмотреть, не спрятано ли под ними что-то нехорошее, отважный юноша, – сказал я.

– Отойди сейчас же, Рэдерик! – выдохнула в ужасе Лисса.

– Это не опасно, мама, – сказал Рэдерик, но неохотно повиновался.

Потом мы с Барном убирали шкуры, обследовали пол и оконные переплёты, ставили защиту, а я – думал.

Я слишком многого не понимал – и слишком многое вызывало у меня тревогу. Например, молчание Индара. Он стоял в углу зала, обхватив себя руками, и мрачно наблюдал. Как-то слишком мрачно. Я прикрывал окно тем самым щитом, который Индар мне и показывал, и думал, кого высматривает демон-соглядатай. Люнгеру? Хочет её убить?

Я думал, что Индар не сказал, за кем Лисса была замужем, – а мне почему-то мерещилось, что это важно. Наверное, из-за Рэдерика: у меня на него всё время сворачивало взгляд, непонятно почему. Удивительно, какой он тёмный, думал я. Лисса – такая светлая, золотистая и розовая, а её сын – такой вороной брюнетик с громадными глазищами агатового цвета, с нежной и смуглой, медовой какой-то кожей. Что-то мне это напоминало. Эта вороная яркость. Эта кукольная медовая мордашка. Этот странный взгляд. «Это не опасно, мама».

Дети Олии орали друг на друга, а она рычала: «Тихо! Тихо!». Люнгера, обнимая Рэя и маленькую девочку, что-то читала им вполголоса. Лисса смотрела на сына испуганно и рассерженно – а Рэдерик наблюдал за нами.

А Индар наблюдал за ним.

Мы постарались, чтобы дети не смотрели, как Барн режет руку, – чтобы закрепить щиты, крови требовалось всего несколько капель. Но Рэдерик снова подошёл. Именно посмотреть.

– Это в звезду? – спросил он.

– Звёзды обычно открывают пути, – сказал я. – А закрывают за редким исключением щиты из роз или решёток.

– От демонов, да? – спросил Рэдерик.

С таким спокойным знанием дела, что я попытался ощутить блик его Дара. Не ощутил: парень был совершенно пустой. Я даже пожалел.

– От демонов, ваша светлость, – сказал Барн и улыбнулся до ушей.

– А тебе не больно разрезать? – спросил Рэдерик.

Без ответной улыбки и сострадания в голосе. С холодным любопытством.

– Заживает быстро, – пояснил Барн.

Лисса смотрела на нас и на сына с таким страхом, будто мы сейчас его съедим, но не подходила и не вмешивалась больше.

– А под шкурами ничего не было, да, мессир офицер? – спросил Рэдерик.

– Нет, всё хорошо, – сказал я. – Сейчас сможете играть дальше, а мы пойдём посмотреть на ваши апартаменты. Туда, где леди Люнгере тяжело заснуть.

– Это хорошо, – сказал Рэдерик. – Идите. Мне тоже там не нравится.

Спасибо, что разрешил, подумал я. Чудовищно странный ребёнок. Надо будет расспросить Индара о его папаше. Похоже, крошка Рэдерик – дитя того ещё дикого кошмара.

– В апартаменты ведёт эта дверь, да? – спросил я.

Не Рэдерика, а в пространство. Но он тут же ответил:

– Я могу вам показать.

– Спасибо, ваша светлость, – весело сказал Барн. – А маменька тебя отпустит?

– Конечно, – сказал Рэдерик. – Мама, я хочу показать мессирам большую столовую и наши спальни.

Не спросил разрешения, а поставил Лиссу в известность.

– Не уходи! – испуганно и жалобно сказала Лисса.

– Это не опасно, – холодно сказал Рэдерик. – Я убедился. Пойдёмте, мессиры.

Индар отлепился от стены, чтобы идти с нами. Я взглянул на него вопросительно.

– Потом, – сказал Индар. – Всё – потом.

И показал взглядом на Рэдерика, будто ребёнок мог услышать.

А Рэдерик прикрыл дверь за нами, когда мы вышли из зала.

– Смотрите, мессир офицер, – сказал он, проходя вперёд. – Вот гостиная, маршал сказал, что она будет общей для всех. Там дальше – столовая, библиотека, ничей кабинет и проход в спальни. Только три спальни, очень тесно, – всё это он выдал безразличной скороговоркой и вдруг спросил: – Мессир, а у Рэя из дома Незабудок есть Дар некроманта?

И остановился, глядя мне в лицо.

– Не знаю, – сказал я. – Скорее, нет. Или почти совсем нет. Конечно, Дар может внезапно проявиться, когда Рэй начнёт взрослеть, такое случается. Но сейчас я не чувствую.

Рэдерик вздохнул. Он владел собой почти как взрослый аристократ, но это моё сообщение его очень сильно разочаровало. Настолько, что прорвались эмоции.

– Вас это огорчает? – спросил я.

– Да, – сказал Рэдерик. – Потому что он мне солгал. Он сказал много… разного… и теперь я знаю, что всё это враньё. А я поверил.

Мы с Барном тщательно проверяли апартаменты, а Индар пристально наблюдал за Рэдериком. А Рэдерик наблюдал за нами. В его взгляде мне мерещилась совершенно не детская цепкость, которая вдобавок совершенно не подходила к лицу.

И мучило ощущение, что лицо это – сладенькое, как картинки на коробках с леденцами, детское личико с крупными вороными кудрями – я где-то уже видел. Но не получалось вспомнить где.

В апартаментах женщин никакого намёка на адские приманки мы не нашли. Если что-то и приходило – оно приходило извне. А на оконных переплётах и под постелями кто-то уже давно, минимум несколько месяцев назад, выжег очень сильным Даром красивые розы. Отличные щиты от потусторонних вторжений. В окна, быть может, кто-то и заглядывал, но мог лишь смотреть, не причиняя вреда.

Кто-то интересный тут жил, пока был жив король.

– Чистенько, – радостно сказал Барн. – Чистенько и всё сделано уже.

– Да уж, – подал голос Индар. – Даже удивительно.

И мне показалось, что Рэдерик как-то напрягся, будто пытался прислушаться. Может, и показалось, только Индар немедленно замолчал… а мне стало очень не по себе.

Если не Дар, то интуиция у этого парнишки была развита просто чудовищно.

– Ваш-бродь, – сказал Барн, – пойдём маршалову квартиру поглядим. Тут-то вот чистенько, а там-то мне будто и неуютно как-то было.

– Мне тоже, – сказал я. – Но, по-моему, это не из-за приманок. Хотя, конечно, надо посмотреть.

– А мне можно с вами, мессир офицер? – спросил Рэдерик.

– Наверное, не нужно, юноша, – сказал я. – Может быть опасно. Вдруг там впрямь есть приманки для адских тварей.

– Мне просто очень интересно, – сказал Рэдерик. – Я не боюсь. И если чего-то делать нельзя, скажите, я не буду.

– Тяжело предсказать, как артефакт себя поведёт, если найдём, – сказал я. – Поэтому я не могу дать вам инструкцию: делайте то, не делайте этого… Всё может случиться.

– Везде всё может случиться, – сказал Рэдерик. – А я обещаю, что не буду мешать и выполню любую вашу команду, мессир.

– Возьми его, – тихо сказал Индар.

– Ладно, хорошо, – сказал я. – Пойдёмте.