Фантомный сон

Глава 1

Первое, что ощутил Дерек, — это тяжесть. Не боль, нет, боль пришла позже. Сначала была тяжесть, вязкая, неповоротливая, которая разлилась по всему телу, как будто его кости заменили свинцом, а мышцы превратились в мокрую глину. Он лежал неподвижно, не открывая глаз, и единственным подтверждением того, что он ещё жив, было медленное, с присвистом дыхание, которое вырывалось из груди само собой, без его участия. Кто-то другой дышал его лёгкими. Кто-то другой заполнял его грудную клетку воздухом, а он просто находился внутри этого чужого тела, как пассажир в пустом вагоне поезда, который мчится неизвестно куда.

Веки не открывались. Не то чтобы они были парализованы или намертво склеены — просто Дерек не мог собрать достаточно сил, чтобы приказать им подняться. Сигнал из мозга шёл, но где-то по пути терялся, растворялся в этой ватной, безразличной тяжести, и веки оставались закрытыми, отсекая его от мира, в который он не был готов вернуться. Внутри черепа пульсировало что-то горячее и огромное, как будто второй пульс, независимый от сердца, разгонял кровь по извилинам, и каждый удар этого пульса отдавался тупым, ноющим эхом в затылке и за глазницами. Глазам было больно даже в темноте. Дерек не знал, что увидит, когда откроет их, и где-то на самом дне сознания, под слоями паники и дезориентации, засела крошечная, очень тихая мысль: не надо их открывать. Там ничего хорошего. Там то, что ты не захочешь видеть. Но мысль была слишком слабой, чтобы стать предупреждением, и он всё равно заставил себя распахнуть глаза — медленно, через силу, как будто поднимал многотонные ворота на ржавых петлях.

Свет ударил жёстко и безжалостно, как удар открытой ладонью по лицу. Дерек не ожидал, что вокруг будет так светло, и первая реакция была рефлекторной — глаза снова зажмурились, а перед веками поплыли оранжевые и фиолетовые круги, отпечатки этого грубого, холодного, искусственного света. Он лежал и моргал, приучая зрачки, чувствуя, как слёзы выступили сами собой, и эти слёзы были единственным тёплым, что он ощущал во всём теле. Потом, когда круги перед глазами начали бледнеть, он попробовал снова — сквозь узкие щёлки, сквозь ресницы, сквозь пульсирующую боль в надбровных дугах. На этот раз получилось.

Он увидел потолок.

Потолок был низким, металлическим, покрытым сетью мелких царапин и потёртостей, которые копились годами, а может, и десятилетиями. По центру тянулась панель с вентиляционными решётками — старыми, пыльными, с забитыми ячейками, сквозь которые почти не проходил воздух. Рядом с решётками горели две тонкие полоски светодиодов, и их холодный, болезненно-белый свет заливал кабину неестественно ровным, мёртвым сиянием без теней и полутонов. Дерек смотрел на этот потолок несколько секунд, а может, несколько минут — время потеряло смысл, растворилось в той же пустоте, что и память. Он просто лежал и смотрел, пока не понял, что лежит в кресле. Не на койке, не на полу — в кресле. Пилотском кресле.

Это понимание пришло не как воспоминание, а как физическое ощущение удобства и неправильности одновременно. Кресло идеально повторяло форму его спины, подголовник был отрегулирован точно под его рост, подлокотники находились на той высоте, где он инстинктивно искал опору для локтей. Кто-то когда-то настроил это кресло под него. Или он сам настроил. Но когда — он не помнил. И почему он вообще оказался в пилотском кресле — тоже не помнил.

Дерек попытался сесть прямо, и тело отозвалось глухим, разлитым протестом. Шея хрустнула сухо и громко, мышцы спины заныли так, будто он спал в этом кресле несколько суток подряд, не меняя позы, а может, и больше. Позвоночник медленно, с неохотой выпрямлялся, каждый позвонок издавал свой собственный звук — щелчок, скрип, хруст, — и к тому моменту, когда он наконец принял вертикальное положение, голова закружилась с такой силой, что пришлось закрыть глаза и просто сидеть, ровно дыша, ожидая, когда мир перестанет вращаться. Пот градом катился по вискам, хотя в кабине было прохладно, даже холодно — этот искусственный, стерильный холод герметичного отсека, который не имеет ничего общего с живым, природным холодом осеннего утра.

Когда головокружение отступило, Дерек открыл глаза и увидел перед собой панель управления.

Она была тёмной, молчаливой, почти мёртвой. Десятки кнопок, тумблеров, индикаторов и небольших экранов взирали на него с полным безразличием, как лица незнакомцев в переполненном автобусе. Большинство индикаторов не горели — просто чёрные стеклянные глазницы, в которых отражался его собственный, бледный, осунувшийся силуэт. Только два индикатора — крайний слева и крайний справа — тускло мерцали зелёным, и этот цвет был единственным живым пятном на всей панели. Левый, как понял Дерек, просто глядя на пиктограмму рядом, показывал, что питание на корабле есть. Аккумуляторы не разряжены, системы не обесточены. Правый заставил его сердце пропустить один удар, потому что пиктограмма рядом с ним была изображением антенны и расходящихся от неё волн. Связь. Индикатор связи горел ровным зелёным светом, а это значило, что связь активна. Оборудование работает. Приёмник включён и слушает эфир.

Но в эфире было пусто.

Дерек вслушался в тишину — не наружную, а ту, что исходила от динамиков, вмонтированных в панель по бокам от основного экрана. Динамики молчали. Ни шипения, ни треска, ни далёких, искажённых расстоянием голосов. Просто пустота. Идеальная, стерильная пустота, которая иногда страшнее любого крика или сигнала тревоги, потому что крик хотя бы означает, что кто-то есть. Где-то есть. А пустота означает, что нет никого. Вообще никого на многие миллионы километров вокруг.

Почему я здесь? — спросил себя Дерек, и вопрос упал в пустоту внутри его головы с тем же глухим, безнадёжным стуком, с каким камень падает на дно сухого колодца.

Он не помнил. Он не помнил абсолютно ничего. Ни как оказался на этом корабле. Ни откуда этот корабль. Ни куда он летел. Ни кто он вообще такой, кроме имени, которое всплыло откуда-то из глубины, как пузырёк воздуха из болотной трясины — Дерек. Просто Дерек. Ни фамилии, ни звания, ни возраста, ни лица матери — ничего. Он знал, что его зовут Дерек, и это знание было таким хрупким, таким недостаточным, что хотелось рассмеяться истерическим, нервным смехом. Он человек или просто набор костей в пилотском кресле? У него есть прошлое или он начался пять минут назад, когда открыл глаза?

Дерек опустил взгляд на свои руки. Они лежали на подлокотниках — длинные пальцы с обломанными ногтями, кожа бледная, с синеватым оттенком, как у человека, который давно не видел солнца. Кое-где виднелись мелкие ссадины, запёкшиеся тёмные корочки, а на указательном пальце левой руки, под самой кожей, засела крошечная серая частица — металлическая стружка или кусочек краски. Дерек потёр это место большим пальцем, ощутил лёгкую, ноющую боль, и вдруг понял, что эта стружка — единственная зацепка. Единственное доказательство того, что он что-то делал до того, как проснулся здесь. Он работал руками. С кем-то. Где-то. Когда-то. Но когда — пустота. И где — пустота. И с кем — пустота.

Дыхание участилось, и Дерек почувствовал, как грудь сдавило знакомым, давно забытым чувством, которое он не мог назвать, потому что не помнил его имени. Страх? Нет, страх был другим — острым, колющим, мгновенным. Это чувство было вязким, как смола, тягучим, как патока. Оно заполняло его изнутри медленно, но неуклонно, и он понимал, что если не займётся чем-то прямо сейчас, то это чувство вытеснит всё остальное, оставив от него только дрожащую, бессмысленную оболочку.

Действие. Нужно действие. Нужно заняться чем-то конкретным. Не думать. Просто делать.

Дерек перевёл взгляд на панель управления и начал изучать её, пытаясь найти подсказку. Что здесь было включено? Что выключено? Почему два индикатора горят, а остальные молчат? Он протянул руку к тумблеру с маркировкой «основные системы» — палец дрожал, когда он переключил его в верхнее положение. Ничего не произошло. Тумблер щёлкнул, но панель осталась такой же тёмной, как и была. Дерек переключил его обратно, потом снова вверх. Тот же щелчок. Та же пустота.

Он попробовал другой тумблер. «Аварийное освещение». Щелчок — и ничего. Потом третий. «Вентиляция». Вентиляция уже работала, но Дерек выключил её на секунду — и сразу стало душно, тяжело, как будто стены сдвинулись на шаг ближе. Он поспешно включил вентиляцию обратно, и лёгкое гудение вернулось, и воздух снова потянулся по каналам, и от этого простого механического звука стало чуть легче.

Панель не отвечала на команды.

То есть отвечала, но не так, как должна была. Тумблеры щёлкали, индикаторы на них загорались тусклым жёлтым, но основные экраны оставались чёрными, и связь — эта проклятая, молчащая связь — продолжала висеть мёртвым грузом. Дерек провёл рукой по главному дисплею, надеясь, что он проснётся от прикосновения, но стекло было холодным и безжизненным, как зеркало в заброшенном доме.

И вдруг он заметил.

В правом углу панели, чуть прикрытый тенью от выступающей рамки, мигал крошечный красный огонёк. Не индикатор — что-то другое. Лампочка без маркировки, без пиктограммы, просто маленькая красная точка, которая вспыхивала каждые три секунды, гасила на мгновение, и снова вспыхивала. Дерек наклонился ближе, всматриваясь, и только тогда понял, что это не часть панели управления. Это отдельное устройство, приклеенное или привинченное к корпусу сверху, явно самодельное или установленное кем-то после сборки корабля. На крошечном корпусе устройства можно было разглядеть царапины от отвёртки и каплю засохшего клея.

Красный огонёк мигал.

Сообщение.

Это был индикатор непрочитанного сообщения на каком-то дополнительном приёмнике, подключённом к системе в обход штатной электроники. Кто-то, когда-то, в спешке или в тайне, установил это устройство и оставил на нём сообщение. Для него. Или не для него. Но сообщение было адресовано тому, кто окажется в этом кресле.

Дерек протянул руку к устройству, пальцы снова задрожали, и он не знал — от холода, от слабости или от того давящего, смоляного чувства, которое по-прежнему не отпускало его грудь. Он коснулся маленькой выпуклой кнопки на корпусе, нажал, и красный огонёк погас, сменившись ровным зелёным светом на пару секунд. Устройство щёлкнуло, зажужжало, и из крошечного динамика, встроенного прямо в корпус, раздался голос.

Женский голос. Спокойный, деловой, почти равнодушный, как у секретарши в приёмной большого начальника.

«Оператор Морроу, это центр управления „Корсо Индастриз“. Вы назначены для вылета на станцию „Цербер“. Вас ждут в отсеке D-17. Подтвердите получение и следуйте по маршруту, загруженному в навигационную систему вашего шаттла. Срок выполнения задания — немедленно».

Голос замолчал. Устройство снова щёлкнуло и вернулось в режим ожидания — маленькая красная точка снова начала мигать, но теперь уже не так быстро, почти лениво, как будто выполнило свою задачу и теперь не торопилось.

Дерек сидел неподвижно, вцепившись пальцами в подлокотники, и переваривал услышанное.

Оператор Морроу. Это он. Его фамилия — Морроу. Дерек Морроу. Он — оператор. Оператор чего? Связи? Рации? Мониторинга? Голос не уточнил. Голос сказал только, что его ждут. Что он назначен для вылета на какую-то станцию «Цербер». Что задание нужно выполнить немедленно.

Станция «Цербер».

Название ничего не говорило Дереку. Не вызывало ни картинки, ни эмоции, ни даже смутного ощущения «я слышал это где-то». Пусто. Совсем пусто. Как будто кто-то стёр этот кусок памяти намеренно, оставив только голую информацию без контекста.

Но кое-что голос сказал ещё.

«Корсо Индастриз». Корпорация. Работодатель. Или бывший работодатель. Или тот, кто сейчас управляет его действиями. Дерек не помнил, чтобы когда-либо подписывал контракт с этой корпорацией. Не помнил, чтобы его нанимали. Не помнил, чтобы соглашался на что-то, что называется «вылет на станцию „Цербер“». Но он сидел в пилотском кресле этого шаттла. Кто-то привёл его сюда. Кто-то настроил кресло под него. Кто-то оставил для него это сообщение.

И этот кто-то ждал, что он выполнит задание.

Дерек медленно, очень медленно повернул голову влево — шея снова хрустнула, но теперь тише, привычнее — и увидел иллюминатор. Он был небольшим, запылённым, с тонкой паутиной трещин в левом нижнем углу. Сквозь грязное, засиженное мухами? мухами в космосе? — стекло просвечивало чёрное, бесконечное пространство, усеянное редкими, холодными звёздами. Ни Земли. Ни Луны. Ни станции. Только звёзды, и пустота между ними, и он, Дерек Морроу, оператор без памяти, сидящий в маленьком шаттле непонятно где.

Он не знал, где находится. Не знал, сколько времени прошло. Не знал, есть ли у него семья, друзья, дом, прошлое. Он знал только имя, фамилию, должность и то, что ему нужно лететь на станцию «Цербер».

И этого было слишком мало, чтобы чувствовать себя живым.

Слишком мало, чтобы чувствовать себя человеком.

Зелёный индикатор связи на основной панели продолжал ровно гореть, напоминая, что эфир пуст. А красный огонёк дополнительного приёмника снова замигал в своём ленивом, гипнотическом ритме — три секунды пауза, вспышка, три секунды пауза, вспышка. Сообщение было прослушано, но устройство всё равно моргало, как будто ждало, что Дерек сделает что-то ещё. Подтвердит получение. Ответит. Нажмёт кнопку и скажет: «Сообщение принято, приступаю к выполнению».

Но он не нажимал. Он просто сидел, смотрел на мигающий красный огонёк и чувствовал, как вязкое, тяжёлое нечто в груди медленно, но верно превращается в холодную, твёрдую решимость. Он ничего не помнил. Но он был жив. Он сидел в этом кресле. И куда-то должен был лететь.

Может быть, там, на станции «Цербер», найдутся ответы.

А может быть, там найдётся только ещё больше вопросов.

Дерек глубоко вздохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются холодным, стерильным воздухом, и медленно, очень медленно протянул руку к навигационной системе, которая, в отличие от остальной панели, вдруг ожила и засветилась мягким голубоватым светом, предлагая загрузить маршрут.

Он нажал «Подтвердить».

Навигационная система ожила не сразу. Сначала на экране появилась только рябь — серые, мерцающие полосы, похожие на помехи старого телевизора, которые ползли сверху вниз с монотонной, гипнотической размеренностью. Дерек смотрел на них несколько секунд, чувствуя, как в груди снова зашевелилось то холодное, липкое беспокойство, потому что он не знал — так и должно быть или это очередной признак того, что система умирает. Но рябь вдруг схлынула, как морская волна, оставляя после себя чистый, яркий, почти болезненно-четкий интерфейс, расчерченный сеткой координат и секторов.

Маршрут был уже загружен. Кто-то сделал это до него.

Дерек уставился на зеленую линию, которая тянулась от одной точки экрана к другой, пересекая несколько навигационных маркеров, обозначенных крошечными цифрами и буквами. Начальная точка была здесь. Там, где он сейчас находился. Конечная — станция «Цербер». Между ними — пустота. Почти восемь часов полета на дроновом режиме, если верить расчетам системы. Или меньше, если включить ускорение. Или больше, если системы откажут на полпути.

Он не знал, насколько надежен этот шаттл. Он не знал, сколько топлива в баках. Не знал, работает ли автопилот или ему придется вести корабль вручную, полагаясь на руки, которые не помнили, как это делать. Пустота в голове была абсолютной, и каждый раз, когда Дерек пытался нырнуть в нее глубже, надеясь отыскать хоть какой-то обрывок знаний, хоть крошечную зацепку — как управлять этим кораблем, как читать эти приборы, как дышать, если откажет система жизнеобеспечения, — пустота отвечала ему молчанием, плотным и тяжелым, как стена.

Он оторвал взгляд от экрана и огляделся.

Шаттл был маленьким. Очень маленьким. Теперь, когда паника немного отступила, а дыхание выровнялось, Дерек наконец мог рассмотреть пространство, в котором оказался. Кабина занимала почти весь объем — здесь было и пилотское кресло, и пассажирское кресло справа, уже пустое, с пристегнутыми, но не затянутыми ремнями, и узкий проход за креслами, который вел в кормовую часть. За проходом угадывался еще один отсек — маленький, тесный, без иллюминаторов, куда Дерек пока не заглядывал. Металлические стены были покрыты тонким, почти незаметным слоем изоляционной пены, которая местами облупилась, обнажая голый, тускло-серый сплав. Пол под ногами — он опустил взгляд и только сейчас заметил, что его ботинки касаются рифленого металла — был исцарапан и в нескольких местах запачкан чем-то темным, въевшимся в поверхность. Грязью? Маслом? Дерек не стал присматриваться. Ему показалось, что лучше не знать.

В кабине пахло озоном, нагретой электроникой и еще чем-то сладковатым, приторным, едва уловимым — как запах старых, давно не стиранных тряпок или застоявшейся воды в системе вентиляции. Этот запах был неправильным. Он не должен был здесь быть, потому что в герметичном отсеке запахи не задерживаются надолго — они уходят вместе с воздухом через фильтры, растворяются, исчезают. Но этот запах оставался, висел под самым потолком, как невидимое облако, и Дерек поймал себя на том, что дышит чаще, быстрее, надеясь, что если будет вдыхать больше воздуха, то сладковатая вонь наконец исчезнет. Не исчезала. Только становилась сильнее, отчетливее, почти материальной.

Он тряхнул головой, прогоняя наваждение, и снова повернулся к панели. Навигационная система — вот что сейчас важно. Не запахи, не странные пятна на полу, не пустота в голове. Карта. План. Он должен понять, куда его отправляют и что его ждет на станции «Цербер».

Пальцы сами потянулись к сенсорному экрану — Дерек не знал, почему он знает, что на него нужно нажимать именно так, а не иначе, но руки работали сами, повинуясь какой-то древней, мышечной памяти, которая сохранилась там, где сознательная память превратилась в пустыню. Они скользили по стеклу легко, почти непринужденно, вызывая меню, открывая вкладки, масштабируя карту. Дерек смотрел на свои руки и чувствовал отвращение — не к ним, а к тому, что его тело помнит то, чего не помнит его разум. Как будто кто-то разделил его на две части и одну часть забрал, оставив только механическую, рефлекторную оболочку.

Он открыл файл со станцией «Цербер».

Данные загружались долго — экране побежали полосы загрузки, сначала медленно, потом быстрее, и Дерек ждал, чувствуя, как с каждой секундой напряжение в груди растет, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Потом файл открылся, и он увидел схему.

Станция «Цербер» оказалась огромной. Насколько огромной — Дерек не мог оценить с первого взгляда, потому что схема была сложной, многоуровневой, с десятками отсеков, переходов, шлюзов, технических тоннелей и герметичных секций. Она напоминала муравейник или улей — бесконечные коридоры, ответвления, тупики, круговые галереи, и все это было выстроено вокруг двух главных, четко разделенных частей.

Правая половина станции была отмечена красным. «Тюремный блок. Закрытая зона. Доступ запрещен без специального разрешения» — гласила надпись, всплывшая, когда Дерек коснулся этой части схемы пальцем. Красный цвет был агрессивным, предупреждающим, и Дерек вдруг понял, что это не просто цветовая маркировка — это предупреждение настоящих, живых людей, которые когда-то работали здесь и знали, что в ту часть станции лучше не соваться без серьезной причины.

Левая половина была отмечена синим. «Научный сектор. Лаборатории. Исследовательские модули. Жилые отсеки персонала». Здесь все выглядело более упорядоченным, более цивилизованным — ровные ряды лабораторий, аккуратные квадраты жилых кают, несколько общих зон, столовая, медицинский блок. Синий цвет успокаивал, но Дерек не поддался этому ложному спокойствию. Он уже понял, что если на станции случилось что-то настолько серьезное, что связь прервалась, а корпорация отправила одного-единственного оператора на маленьком шаттле, значит, синий цвет не гарантирует безопасности.

Между красной и синей зонами тянулась толстая серая полоса. «Шлюзовый переход. Герметизация. Автономные системы жизнеобеспечения». Дерек увеличил этот участок и увидел, что переход состоит из трех независимых герметичных шлюзов, которые могут быть закрыты как вручную, так и автоматически — при падении давления, при пожаре или при попытке несанкционированного прохода из тюремного блока в научный.

Тюремный блок был изолирован от научного. Кто-то очень не хотел, чтобы заключенные и ученые смешивались. Или чтобы ученые случайно выпустили то, что следовало держать взаперти.

Дерек откинулся на спинку кресла, чувствуя, как под лопатками собирается мелкая, неприятная дрожь. Он смотрел на схему станции и понимал, что не знает, зачем его туда отправляют. Голос в сообщении сказал только «вы назначены для вылета». Не объяснил причину. Не сказал, что именно он должен сделать, когда прибудет на «Цербер». Не назвал имя контактного лица. Не дал кода доступа. Ничего. Просто «вылетайте» и «подтвердите получение».

— Что там случилось? — спросил Дерек вслух, и звук собственного голоса испугал его — хриплый, осипший, как у человека, который не говорил несколько дней. Или недель. Или месяцев. Голос звучал чужеродно в этой маленькой, залитой белым светом кабине, и эхо, которого не должно было быть в таком тесном пространстве, все же показалось Дереку на секунду — короткое, призрачное возвращение звука от металлических стен.

Никто не ответил. Только вентиляция тихо гудела, прогоняя воздух через пыльные решетки.

Дерек снова наклонился к экрану и начал изучать станцию подробнее, слой за слоем. Он открыл список отсеков, потом схему коммуникаций, потом аварийные протоколы. Чем больше он читал, тем яснее становилось одно: станция «Цербер» была построена не для жизни. Она была построена для изоляции. Тюремный блок занимал почти две трети всего объема — огромные, многоярусные камеры, залы для подавления воли, карцеры, медицинские отсеки для принудительного лечения. Заключенные, как понял Дерек из пометок на полях, были не просто преступниками. На них ставили эксперименты. Научный сектор был оборудован десятками лабораторий, и в каждой из них проводились исследования, которые требовали живых подопытных.

Он остановил пальцы, нависшие над экраном.

Что за эксперименты? — мысль пришла сама собой, и Дерек уже не мог ее игнорировать. Какие эксперименты можно проводить на людях в закрытой космической станции, изолированной от внешнего мира, где никто не задает вопросов, потому что никто не знает, что там происходит? Он попытался найти файлы с описанием исследований — они были защищены паролем. Доступ запрещен. Уровень допуска: выше текущего.

Выше текущего. Значит, у него вообще нет допуска к этой информации. Его отправили на станцию, но не сочли нужным объяснить, что именно там изучают. Или не захотели. Или посчитали, что ему, оператору рации «Тихий порт», не нужно знать таких деталей.

Дерек закрыл файл с экспериментами и вернулся к общей схеме. Теперь он смотрел на нее не как на карту, а как на поле боя. Если связь прервалась, если никто не отвечает — значит, что-то пошло не так. Что именно — он не знал. Бунт заключенных? Авария? Нападение извне? Схема не давала ответов. Только вопросы.

Он увеличил центральную часть станции — ту, где находились стыковочные узлы. Там было шесть портов. Четыре малых — для шаттлов, как у него. Один средний — для грузовых кораблей. И один большой — для военных крейсеров или крупных транспортников. Напротив стыковочных узлов тянулся главный коридор, который вел к административному отсеку, а оттуда уже расходились пути — направо, в тюремный блок, налево, в научный сектор.

Он найдет пустой стыковочный узел. Пристыкуется. Войдет внутрь. И дальше — по обстоятельствам.

План, конечно, был никакой. Не план, а молитва. Но Дерек не знал, что еще можно придумать, когда у тебя в голове пустота, а за плечами — восемь часов полета к станции, на которой нет связи и никто не отвечает.

Он переключил экран на режим диагностики систем шаттла.

Показатели были средними. Топливо — семьдесят два процента. Хватит, чтобы добраться до станции и еще немного маневрировать, но не больше. Система жизнеобеспечения работала в штатном режиме — кислород, давление, температура — все в пределах нормы, хотя датчик качества воздуха показывал легкое превышение углекислого газа. Дерек запомнил эту цифру. Если вентиляция начнет сбоить, углекислота будет накапливаться быстрее, и тогда придется либо чинить фильтры, либо надевать скафандр.

Скафандр.

Он не подумал о скафандре. Дерек обернулся — шея протестующе хрустнула, но теперь он почти привык к этому звуку — и увидел в узком проходе за креслами небольшую нишу, закрытую прозрачным пластиковым щитком. За щитком висел скафандр. Старый, поцарапанный, с заплаткой на левом рукаве, но целый. Рядом — второй такой же. Два скафандра для четырех человек? Он проверил еще раз — да, посадочных мест было четыре. Два кресла в кабине и еще два в кормовом отсеке. Но скафандров только два.

Не хватало двух комплектов.

Мысль была холодной и липкой одновременно, как прикосновение мертвой рыбы. Кто-то ушел со станции. Или кто-то умер, и его скафандр забрали. Или — Дерек не хотел думать об этом варианте — корабль изначально был рассчитан на двух человек, а два оставшихся места были для чего-то другого. Для груза. Для тел. Для пассажиров, которым не нужен скафандр, потому что они не планировали выходить в открытый космос.

Он заставил себя отвернуться от скафандров и сосредоточиться на том, что мог контролировать.

Оружие.

На шаттле должно быть оружие.

Дерек начал осмотр кабины, открывая ящики, заглядывая под кресла, проверяя крепления на стенах. Под пассажирским креслом он нашел небольшой металлический кейс, привинченный к полу. На кейсе была надпись: «Аварийный комплект. Пиротехника». Он отвинтил крепления — пальцы слушались плохо, дрожали, и маленькие болты выскальзывали из рук, падая на пол с тонким, звенящим звуком. Наконец крышка поддалась, и Дерек заглянул внутрь.

Сигнальная ракетница. Две дымовые шашки. Три светошумовых гранаты. И маленький, короткоствольный пистолет, похожий на те, что выдают гражданским для защиты от пиратов в дальних секторах. Дерек взял пистолет в руку — оружие оказалось тяжелее, чем он ожидал, и холоднее. Металл прилипал к влажной от пота ладони, и Дереку показалось, что пистолет пульсирует в такт его сердцу — или это просто биение отдавало в пальцы, он не знал.

Он проверил магазин. Полный. Восемь патронов. Патрон в стволе — передернул затвор, и гильза вылетела на пол, покатившись под кресло с сухим, отчетливым стуком. Дерек подобрал гильзу, вставил обратно в магазин, дослал патрон в ствол и включил предохранитель. Оружие было готово к бою.

И это знание почему-то не успокоило. Наоборот, оно сделало ситуацию еще более реальной, еще более опасной. Ему дали оружие. Значит, тот, кто отправлял его на станцию, предполагал, что оно может понадобиться. Или знал, что понадобится.

Дерек убрал пистолет в наплечную кобуру, которую нашел в том же ящике, под ракетницей. Кобура пахла кожей и смазкой — живой, почти уютный запах, который резко контрастировал со стерильной, больничной вонью кабины. Он застегнул ремешок, одернул куртку — куртку? Он посмотрел на себя впервые за все это время. На нем была темно-серая, поношенная куртка с эмблемой на левом рукаве. Эмблема была стерта, потерта до такой степени, что невозможно было разобрать, что на ней изображено. Под курткой — тонкий свитер с высоким воротом. На ногах — штаны из плотной, грубой ткани и уже знакомые тяжелые ботинки на рифленой подошве.

Он был одет для работы. Или для полета. Или для чего-то еще, о чем он не помнил.

Дерек поднялся на ноги — колени слегка подогнулись, но выдержали, и он постоял несколько секунд, привыкая к вертикальному положению. Потом медленно пошел в кормовой отсек, держась рукой за переборку, чтобы не упасть, если голова снова закружится.

Кормовой отсек был еще меньше, чем кабина. Два пассажирских кресла, сложенных вдоль стен, между ними — узкий проход к хвостовой части корабля, где, судя по схемам, находились двигатели и системы хранения. В креслах сидеть было некому. Пустые ремни свисали с подголовников, как высохшие змеиные шкуры. На полу — серые, пластиковые контейнеры, прикрученные к креплениям. Дерек открыл один из них — продовольствие. Питательные батончики, вода в тюбиках, сублимированные супы. Хватит на неделю. Может, на две, если экономить.

Второй контейнер был запечатан. Пластиковая крышка была опечатана пломбой с логотипом «Корсо Индастриз». Дерек долго смотрел на эту пломбу, размышляя, стоит ли ее вскрывать. С одной стороны, он имел право знать, что везет на своем корабле. С другой — если корпорация запечатала контейнер, значит, они не хотели, чтобы содержимое видели до прибытия на станцию. Или до прибытия к кому-то конкретному.

Он оставил контейнер в покое. Пока.

Вернувшись в пилотское кресло, Дерек снова уставился на навигационную систему. Восемь часов полета. Восемь часов, чтобы подготовиться. Что он знал о станции «Цербер»? Что она разделена на две части. Что там есть тюрьма и лаборатории. Что связь прервана. Что никто не отвечает.

Этого было слишком мало.

Он открыл архив новостей и сообщений, который хранился в памяти навигационной системы — видимо, для оперативного ознакомления с обстановкой. Короткие, сухие строки технических отчетов, запросы на техобслуживание, заявки на расходники. Дерек пролистывал их один за другим, пытаясь найти хоть что-то, что объяснило бы, почему связь пропала именно сейчас.

«Отчет за смену. Станция „Цербер“. Тюремный блок. Заключенные спокойны. Инцидентов нет».

«Запрос на пополнение запасов. Медикаменты группы Б. 20 единиц».

«Техническое обслуживание шлюзового перехода. Обнаружена микротрещина. Устранена».

И вдруг — одно сообщение, которое выделялось среди сухих строчек. Оно было отправлено три дня назад. Всего три дня. И адресовано оно было не техническому отделу, а лично главе службы безопасности станции.

«В научном секторе произошло ЧП. Подробности по внутренней связи. Рекомендую усилить охрану тюремного блока».

Вот и все. Никаких деталей. Никаких пояснений. Только холодное, официальное «произошло ЧП». И рекомендация усилить охрану. Не эвакуироваться. Не закрыть станцию. Не запросить помощь. А усилить охрану.

Дерек перечитал сообщение три раза, пытаясь уловить между строк то, что не было написано. ЧП в научном секторе. Усилить охрану тюремного блока. Он вдруг понял, что эти два предложения связаны не случайно. То, что случилось в научном секторе, как-то касалось заключенных. Или могло коснуться. Или уже коснулось.

Он закрыл архив. Восемь часов. Через восемь часов он будет на станции. А пока — нужно проверить все системы шаттла еще раз. Загрузить полную карту станции в планшет — планшет, который он нашел в подлокотнике пилотского кресла, заряженный и готовый к работе. Проверить связь. Еще раз. И еще раз. Хотя бы ради того, чтобы убедиться: он действительно один в этом огромном, пустом космосе, и никто не придет ему на помощь, если что-то пойдет не так.

Дерек включил общий вызов на всех частотах.

Динамики зашипели — белый шум, далекий и равнодушный, как океан, который не слышит твоего голоса.

— Это шаттл Корсо Индастриз, — сказал он в тишину, и голос его снова прозвучал хрипло и неуверенно. — Запрашиваю станцию «Цербер». Ответьте, если слышите меня. Повторяю: это шаттл Корсо Индастриз. Станция «Цербер», ответьте.

Ничего.

Только шипение. Только белый шум. Только пустота, которая смотрела на него из динамиков холодными, невидимыми глазами.

Он повторил вызов. Потом еще раз. Потом еще, переключая частоты, меняя модуляции, пытаясь пробиться сквозь эту ватную, глухую тишину. Никто не ответил. Ни один голос не прорвался сквозь помехи. Ни один сигнал не мигнул на индикаторе связи.

Дерек выключил передатчик и откинулся в кресле, глядя в иллюминатор на далекие, равнодушные звезды.

Что там случилось, «Цербер»? — подумал он, и вопрос повис в воздухе, как тот сладковатый, неправильный запах, который по-прежнему не исчезал, сколько ни работала вентиляция.

Восемь часов.

Он включил автопилот и закрыл глаза, не надеясь заснуть, но хотя бы просто посидеть в тишине, собираясь с силами перед тем, что ждало его впереди.

Глава 2

Шаттл шёл на посадку в автоматическом режиме, и Дереку оставалось только сидеть в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и смотреть, как приближается станция. Сначала это была просто точка — крошечная, едва различимая на фоне чёрной бесконечности, такая далёкая, что можно было принять её за звезду или блик на стекле иллюминатора. Но точка росла, медленно и неумолимо, превращаясь сначала в маленькое пятно, потом в силуэт, потом в огромную, неуклюжую конструкцию из металла, бетона и стекла, которая висела в пустоте, как забытая игрушка, брошенная кем-то на краю вселенной.

Чем ближе подлетал шаттл, тем отчётливее Дерек видел детали. Станция «Цербер» была старой. Не просто старой — потрёпанной, изношенной, покрытой шрамами от микрометеоритов и космической пыли. Её корпус был испещрён мелкими вмятинами и царапинами, некоторые панели обшивки отсутствовали, обнажая внутренние переборки, а в нескольких местах зияли тёмные, аккуратные отверстия — явно не от столкновений с мусором, а от чего-то другого. Дерек не хотел думать, от чего именно.

Станция медленно вращалась вокруг своей оси, создавая искусственную гравитацию, и Дерек почувствовал, как шаттл слегка качнуло, когда автоматика начала подстраиваться под её движение. Система стыковки загудела, выпустив захваты, и через несколько секунд раздался глухой, металлический удар — шаттл коснулся стыковочного узла. Ещё несколько секунд, ещё один удар, и потом тишина. Такая громкая, такая плотная тишина, что у Дерека заложило уши.

Он сидел неподвижно, слушая, как замолкают двигатели, как стихает гул вентиляции, как остывают системы. Снаружи было тихо. Совсем тихо. Ни звука, ни вибрации, ни шороха. Только его собственное дыхание и редкие, отдалённые щелчки остывающего металла.

Я здесь, — подумал Дерек, и мысль была такой же холодной, как воздух в кабине, который вдруг показался ему ледяным, хотя датчики показывали нормальную температуру.

Он отстегнул ремни — они поддались с неохотой, заскрипели, как старые, заржавевшие механизмы, — и поднялся на ноги. Колени не дрожали. Тело слушалось лучше, чем в первый раз, но внутри, где-то в солнечном сплетении, пульсировал маленький, горячий узел страха, который Дерек старался не замечать. Он проверил пистолет в кобуре — на месте. Планшет — в кармане куртки. Фонарик — он нашёл его в ящике под пассажирским креслом, маленький, но яркий, с тремя режимами свечения.

Скафандр.

Дерек снова посмотрел на нишу с защитными костюмами. Надевать или нет? Если на станции есть атмосфера — а судя по показаниям датчиков, давление и состав воздуха были в пределах нормы, — скафандр будет только мешать, ограничивать движения, создавать лишний вес. Но если что-то пойдёт не так, если произойдёт разгерметизация или в воздухе окажутся токсичные вещества, скафандр спасёт жизнь.

Он решил не надевать. Пока.

Переходный шлюз находился в кормовой части шаттла, за двумя пассажирскими креслами. Дерек прошёл по узкому проходу, чувствуя, как от стен тянет холодом — металл промёрз насквозь, и на внутренних панелях кое-где выступила тонкая, ледяная изморозь. Он остановился перед герметичной дверью, нажал на кнопку разблокировки, и дверь со скрежетом, похожим на стон, отъехала в сторону.

За ней был шлюз. Маленькое, тесное помещение, где едва могли поместиться два человека в скафандрах. Стены были покрыты слоем пыли — серой, мелкой, въевшейся в каждую трещину, в каждый зазор между панелями. Лампы под потолком не горели. Только аварийное освещение — тусклая красная полоска вдоль левой стены — освещало пространство болезненным, пульсирующим светом.

Красный свет.

Дерек вдруг вспомнил, что красный — цвет тревоги. Цвет опасности. Цвет крови и пожарной сигнализации. Он попытался вспомнить, что означают другие цвета, но память снова отказала, оставив его с одним-единственным знанием: красный — это плохо.

Он вошёл в шлюз, и дверь за ним закрылась автоматически, отрезая путь назад. Теперь он был между шаттлом и станцией. В маленьком, тесном пространстве, где воздух пах озоном и пылью, и где единственным источником света была эта пульсирующая красная полоса, которая то становилась ярче, то почти угасала, как будто электричество здесь было таким же больным, как и всё вокруг.

Дерек нашёл на стене панель управления внешним шлюзом — старую, с механическими кнопками, покрытыми въевшейся грязью. Он нажал на кнопку открытия, и ничего не произошло. Нажал ещё раз — тишина. Потом вдруг откуда-то из глубины панели раздался противный, дребезжащий звук, похожий на звон разбитого колокольчика, и дверь медленно, с громким, металлическим скрежетом, начала открываться.

За ней была тьма.

Абсолютная, плотная, почти осязаемая тьма, которая вырвалась из открывшейся двери, как живое существо, и хлынула в шлюз, поглощая красный свет, оставляя только крошечные островки видимости у самой панели. Дерек замер, чувствуя, как тьма касается его лица — холодная, влажная, с запахом застоявшейся воды, ржавчины и ещё чего-то сладковато-приторного, до боли знакомого по кабине шаттла. Запах, который он надеялся оставить позади, был здесь. И здесь он был сильнее. Гуще. Настоящее.

Он включил фонарик.

Жёлтый, узкий луч прорезал тьму, выхватывая из неё фрагменты коридора — стены, покрытые какой-то чёрной, блестящей плесенью или грибком, пол, усеянный мелкими обломками и пылью, потолок, с которого свисали оборванные кабели, похожие на мёртвые лианы. Коридор был широким, настолько широким, что луч фонаря терялся в его глубине, не достигая противоположной стены. Он уходил вперёд, в эту чёрную, зияющую пасть, и Дереку показалось, что станция дышит — медленно, тяжело, с присвистом, как больной зверь, загнанный в клетку.

Он сделал шаг вперёд.

Под ногами хрустнуло стекло или пластик — Дерек не стал смотреть, опустил луч фонаря вниз и увидел, что пол усыпан мелкими осколками, как будто кто-то разбил здесь сотню ламп и не потрудился убрать за собой. Осколки блестели в свете фонаря, отбрасывая крошечные, острые тени, и Дерек шёл осторожно, стараясь не наступать на самые крупные из них, хотя ботинки были толстыми и, наверное, могли выдержать и не такое.

Он прошёл метров десять, когда коридор внезапно расширился, превратившись в огромный холл. Луч фонаря заметался по стенам, выхватывая то колонны, покрытые чёрной слизью, то высокие, до самого потолка, окна, за которыми ничего не было видно — только чернота и редкие звёзды, похожие на булавочные уколы, то массивные, герметичные двери, ведущие в разные секции станции, некоторые из них были открыты, некоторые запечатаны намертво.

Света не было. Совсем.

Ни одного работающего светильника, ни одного бледного индикатора, ни одной тусклой лампочки. Только красные, тревожные огни сигнализации мигали в нескольких местах — на потолке, над дверями, на стойках информационных терминалов. Они мигали в разном ритме — один быстро, почти истерично, другой медленно, лениво, как будто ему было всё равно, третий бился в конвульсиях, загораясь и гасну через неравные промежутки времени, и от этого беспорядка у Дерека начала болеть голова.

Красные огни.

Красные, тревожные, пульсирующие глаза, которые смотрели на него отовсюду, следили за каждым его шагом, не мигая, не отводя взгляда. Дерек старался не смотреть на них, но они были везде — над головой, по бокам, даже на полу, где из разбитой панели торчал провод с крошечной красной лампочкой, которая мигала так быстро, что казалась непрерывно горящей.

Атмосфера была тяжёлой, давящей. Не воздух — что-то другое. Сама пустота вокруг была наполнена ожиданием — как будто станция затаила дыхание, как будто она ждала чего-то, и это ожидание было почти живым, почти осязаемым, и оно давило на плечи Дерека, сжимало грудную клетку, заставляло дышать чаще и мельче, чем следовало.

Холод.

Здесь было холодно. Не так, как в шаттле — там холод был техническим, искусственным. Здесь холод был другим. Он шёл от стен, от пола, от этого тёмного, высокого потолка, он высасывал тепло из тела, заставлял кожу покрываться мурашками, а дыхание превращал в маленькие, едва заметные облачка пара. Дерек посмотрел на датчик на планшете — температура показывала двенадцать градусов. Двенадцать. Почти как на Земле осенью. Но ощущалось это как ноль, как минус, как что-то ледяное и враждебное, что хотело, чтобы он ушёл. Или умер. Или исчез.

Он не знал, куда идти.

План станции был загружен в планшет, но ориентироваться в этой темноте, среди этих красных мигающих огней, среди запаха гнили и ржавчины, было почти невозможно. Дерек включил подсветку на планшете, поднёс его поближе к лицу и начал изучать карту. Он находился в главном стыковочном модуле — это было понятно по схеме. Отсюда можно было попасть в административный сектор, а оттуда уже в научный или в тюремный блок.

Ему нужен был научный сектор.

Почему? Он не знал. Голос в сообщении не уточнил. Но что-то подсказывало ему — возможно, та самая мышечная память, которая помнила то, что забыл разум, — что ему нужно идти именно туда. В лаборатории. Туда, где произошло ЧП. Туда, где, возможно, ещё остались ответы.

Дерек двинулся вперёд, держа фонарь перед собой, стараясь не споткнуться о груды мусора, которыми был усеян пол. Коридор плавно поворачивал направо, и стены здесь были уже не такими широкими, как в холле, а узкими, почти давящими, покрытыми всё той же чёрной, блестящей субстанцией, которая почему-то не нравилась ему всё больше и больше. Она не была плесенью — у неё не было грибницы, не было спор, не было запаха разложения. Она была чем-то другим. Чем-то более гладким, более однородным, почти металлическим на вид.

Дерек не стал её трогать.

Он прошёл ещё метров двадцать, когда заметил, что красные огни стали встречаться чаще. Теперь они мигали не только на потолке, но и на стенах, на полу, на дверях, которые встречались ему на пути. Некоторые двери были приоткрыты, и из щелей сочился тот же болезненный, красный свет, как будто за ними горели аварийные лампы или, может быть, что-то другое, что он не хотел себе представлять.

Потом он увидел первое тело.

Оно лежало в углу, скрюченное, неестественно изогнутое, как кукла, которую кто-то бросил и забыл. Луч фонаря замер на этом теле, и Дерек почувствовал, как время остановилось — секунды растянулись, превратились в резиновые, тягучие нити, которые не рвались, а только тянулись и тянулись, заставляя его смотреть, смотреть, смотреть.

Это был человек. Мужчина. В форме техника — тёмно-синий комбинезон с эмблемой станции на груди, такой же старой и потрёпанной, как и всё здесь. Он лежал лицом вниз, и Дерек не мог разглядеть его лица, но видел руки — бледные, почти белые, раскинутые в стороны, как будто он пытался удержаться за что-то в последний момент. На руках были ссадины и кровь — тёмная, уже засохшая, почти чёрная при красном свете аварийных огней.

Дерек подошёл ближе. Осторожно. Медленно. Каждый шаг давался с трудом — не потому, что ноги не слушались, а потому, что какая-то часть его не хотела приближаться. Но он приблизился. И наклонился. И увидел, что мужчина мёртв. Это было очевидно — по позе, по цвету кожи, по отсутствию какого-либо движения, даже самого маленького, которое могло бы выдать дыхание или биение пульса.

Но крови было мало. Слишком мало для того, кто умер. И ран не было видно — по крайней мере, явных, тех, что бросаются в глаза. Только ссадины на руках, только тёмные пятна на комбинезоне, только неестественная, жуткая бледность, которая делала его похожим на восковую фигуру.

Дерек выпрямился и отошёл на шаг.

Кто ты? — подумал он, глядя на тело, но тело не ответило. Оно просто лежало, освещённое мигающим красным светом, и эта картинка — труп в углу, красные огни, чёрные, блестящие стены — казалась ему нереальной, как сцена из фильма ужасов, которую он когда-то видел и забыл.

Он пошёл дальше.

Теперь он смотрел под ноги внимательнее, потому что боялся наступить на кого-то или на что-то. Но вскоре это стало невозможно — трупов становилось всё больше. Они лежали в коридорах, в дверных проёмах, у стен, даже на потолке — один человек был каким-то образом прижат к потолку, вдавлен в металл, как будто кто-то или что-то раздавило его с невероятной силой, расплющило, превратило в тонкий, кровавый блин.

Дерек остановился, глядя на это, и желудок резко, болезненно сжался. Тошнота подкатила к горлу, горячая и кислая, и он с трудом сдержал рвотный позыв, сглотнул, выдохнул, отвернулся.

Не смотреть. Просто не смотреть.

Но глаза смотрели. Сами. Луч фонаря метался по стенам, выхватывая то чью-то руку, торчащую из-за угла, то ноги в тяжёлых ботинках, то голову, неестественно запрокинутую назад, с открытым ртом и пустыми глазницами. Глазницы были пусты — кто-то вырвал глаза. Или что-то.

Дерек побежал.

Не осознанно — ноги понесли его сами, вперёд, подальше от этих тел, от этих пустых глазниц, от этого красного, мигающего, больного света. Он бежал по коридору, перепрыгивая через трупы, скользя на лужах чего-то тёмного и липкого, что не могло быть ничем, кроме крови, и в голове у него стучала одна-единственная мысль: что здесь произошло? что здесь, чёрт возьми, произошло?

Коридор кончился. Дерек вылетел в ещё один холл — огромный, круглый, с высоким куполообразным потолком, терявшимся в темноте. Здесь было ещё больше трупов. Они лежали рядами, как будто их специально положили в таком порядке — ровно, аккуратно, почти симметрично. Десятки тел. Может, сотни. Дерек не мог сосчитать — фонарь дрожал в его руке, луч прыгал, выхватывал то одно лицо, то другое, то третье, и все они были мёртвыми, все были бледными, все смотрели в потолок пустыми глазницами.

И вдруг — движение.

Краем глаза, на самой границе видимости, Дерек заметил, что что-то шевельнулось. Что-то тёмное, почти неразличимое на фоне чёрных стен, что-то, чего не должно было быть здесь, среди мёртвых тел и мигающих красных огней.

Он резко повернулся, направил фонарь туда — и увидел человека.

Человек стоял в дверном проёме, в нескольких метрах от него. Женщина. В белом лабораторном халате, испачканном чем-то тёмным и влажным. Её лицо было бледным, но не мёртвым — живым, испуганным, с огромными, расширенными глазами, которые смотрели прямо на Дерека.

Она была жива.

Первая живая душа на всей этой проклятой станции.

Женщина сделала шаг вперёд, и Дерек инстинктивно отступил назад, вскинув фонарь выше, чтобы лучше её рассмотреть. Она была молодой — лет тридцать, не больше. Тёмные волосы, растрёпанные, прилипшие к потному лбу. На щеке — глубокая, свежая царапина, из которой сочилась кровь. Она дышала тяжело, прерывисто, как будто только что бежала.

— Ты… — прошептала она, и голос её был слабым, почти неразличимым. — Ты с Земли? Ты прилетел с Земли?

Дерек не ответил. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоем страха и отвращения, загорается маленький, слабый огонёк надежды.

— Кто ты? — спросил он наконец. — Что здесь случилось?

Женщина открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов из её горла вырвался только хрип — сухой, булькающий, неестественный. Она схватилась за горло рукой, глаза её расширились ещё больше, и она вдруг начала задыхаться, хватать ртом воздух, падать на колени.

Дерек бросился к ней, но не успел — женщина упала лицом вниз и замерла.

Мёртвая.

Просто мёртвая. Через пять секунд после того, как он её увидел.

Дерек стоял над телом, глядя на белую ткань халата, которая медленно пропитывалась кровью, и не мог понять — что только что произошло? Она умерла? Просто умерла? От чего? От страха? От раны? От чего-то, что он не заметил?

Он опустился на колени, перевернул женщину на спину — её глаза были открыты, но уже не живыми, а стеклянными, пустыми, такими же, как у тех, кто лежал вокруг. На шее, под воротником халата, он увидел тёмные, багровые пятна — следы удушья. Кто-то душил её. Или что-то. Но здесь никого не было. Никого, кроме мёртвых.

Дерек поднялся, чувствуя, как дрожат руки, как предательски слабеют колени. Он отошёл от тела и прислонился спиной к холодной, липкой стене, пытаясь отдышаться, пытаясь привести мысли в порядок.

Первая живая душа. И она умерла у него на глазах.

Что здесь происходит?

Вопрос повис в воздухе, и ответом ему была только тишина — тяжёлая, давящая, полная красных мигающих огней и запаха смерти, который теперь заполнял всё, каждый уголок этого огромного, мёртвого холла.

Дерек закрыл глаза на секунду, а когда открыл — ему показалось, что тела вокруг пошевелились.

Но это была только игра света. Или нет?

Он не стал проверять. Он пошёл дальше, вглубь научного сектора, туда, где, возможно, ждали другие живые люди. Или другие мёртвые.

Дерек не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он увидел мёртвую женщину в белом халате. Десять минут. Час. Вечность. Время потеряло смысл в этом лабиринте из тёмных коридоров, красных мигающих огней и трупов, которые лежали повсюду — поодиночке и целыми грудами, в неестественных позах, с пустыми глазницами и распахнутыми ртами, застывшими в беззвучном крике.

Он шёл, стараясь не смотреть на лица. Стараясь не дышать глубже, чем необходимо. Стараясь не думать о том, что чувствовали эти люди в свои последние секунды. Фонарь в его руке дрожал, и луч прыгал по стенам, выхватывая из тьмы то ошмётки одежды, то лужи тёмной, густой жидкости, то сломанное оборудование, разбитые мониторы, вырванные из розеток кабели, которые свисали с потолка, как мёртвые змеи.

Он почти перестал надеяться найти кого-то живого, когда заметил, что коридор впереди стал светлее. Не намного — всего на несколько оттенков, но Дерек уловил эту разницу сразу, потому что его глаза уже привыкли к темноте, и любое изменение освещения казалось ему сейчас криком, сигналом, маяком.

Свет был не красным. Другой. Жёлтый, тёплый, почти живой — такой, какой бывает от старых ламп накаливания, которые давно пора заменить, но они всё ещё горят, всё ещё дают тепло и надежду.

Дерек ускорил шаг, почти побежал, перепрыгивая через обломки и тела, и коридор вдруг резко повернул налево, выведя его в небольшой, тесный отсек, где горел свет. Настоящий, ровный, жёлтый свет, который лился от двух длинных ламп под потолком, создавая вокруг маленький, хрупкий островок нормальности среди этого царства тьмы и смерти.

В отсеке были люди.

Дерек замер на пороге, не веря своим глазам. Четверо. Двое мужчин и две женщины. Они сидели на полу, прижавшись спинами к стене, и все смотрели на него с одинаковым выражением — страх, удивление, надежда и недоверие смешались в их глазах в какую-то странную, почти безумную смесь.

Они были живыми. Настоящими. Дышащими.

— Ты кто? — спросил один из мужчин, самый старший на вид — лет пятидесяти, с сединой в коротких волосах и глубокими морщинами вокруг глаз. Он был в таком же белом халате, как и мёртвая женщина, но халат его был чистым, хотя и измятым, а на шее висел медицинский стетоскоп. — Ты с Земли? Тебя прислали? Ты от Корсакова?

Дерек не знал, с чего начать. Он просто стоял в дверном проёме, чувствуя, как свет касается его лица, как тепло — настоящее, живое тепло — проникает под куртку, согревает замёрзшие руки.

— Дерек Морроу, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, как будто он давно не говорил так громко. — Оператор рации «Тихий порт». Корсо Индастриз отправила меня проверить станцию. Связь пропала. Что здесь случилось?

— Что случилось? — переспросила одна из женщин, молодая, рыжеволосая, с веснушками на бледном лице и тёмными кругами под глазами. Она нервно усмехнулась, и этот смех был похож на всхлип. — Что случилось, он спрашивает… Здесь всё случилось. Ад случился.

— Тише, Лина, — сказал второй мужчина, самый молодой из всех, лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. Он выглядел как охранник или военный — широкие плечи, напряжённая поза, руки, которые лежали на коленях сжатыми кулаками, готовыми в любой момент сжаться ещё сильнее. — Дай человеку сказать.

— Я сказал всё, что знаю, — ответил Дерек, делая шаг в отсек. — Связи нет. Корпорация отправила меня на разведку. Я не знал, что здесь… — он запнулся, подбирая слово, — что здесь так.

Старший мужчина тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, как будто пытался стереть с него усталость и страх, но они не стирались — въелись в кожу, в каждый мускул, в каждую морщину.

— Садись, — сказал он, кивнув на свободное место у стены. — Называй меня доктор Эммет. Доктор Эммет Грейвз. Я главный исследователь в программе нейроадаптации. Это Лина Кортес — она микробиолог, но последние два месяца работала в нашей лаборатории. Это Майкл Восс — старший техник по системам жизнеобеспечения. А это, — он кивнул на молодого мужчину с квадратной челюстью, — Нэйт Коул, глава службы безопасности станции. Вернее, был главой, пока… — он замолчал, не закончив фразу.

— Пока вы все не отправились в ад, — закончил за него Нэйт. Голос у него был низкий, хриплый, как будто он накричался или надышался дымом. — Ад открыл свои врата, доктор, и не надо делать вид, что это неправда.

Дерек сел на пол, прислонившись к стене рядом с этими людьми, и почувствовал, как напряжение в теле немного отпустило — не полностью, конечно, но хотя бы перестало сжимать грудь так сильно, как раньше. Он был не один. Это было главное. В этой тьме, среди этих трупов и красных мигающих огней, он нашёл островок жизни, и сейчас, сидя здесь, под этими старыми, жёлтыми лампами, он готов был слушать сколько угодно, лишь бы не возвращаться в коридоры.

— Рассказывайте, — сказал он. — С самого начала. Что произошло на этой станции?

Эммет и Лина переглянулись. Майкл — техник — опустил глаза и уставился в пол. Нэйт скрестил руки на груди и откинул голову назад, прислонившись затылком к стене.

— Началось это не на станции, — тихо сказал доктор Эммет. — Началось на Земле. Года два назад. Корсо Индастриз получила контракт на исследование аномального сигнала, который перехватила одна из военных спутниковых систем. Сигнал шёл из глубокого космоса, из сектора, где, по всем расчётам, не могло быть ничего — ни звёзд, ни планет, ни даже пылевого облака. Но сигнал был. И он был… живым.

— Живым? — переспросил Дерек.

— Модулированным, — вмешалась Лина. — Не шум, не случайные помехи, не остатки древней цивилизации. Это был осмысленный сигнал. Мы не могли его расшифровать, но чувствовали — за ним что-то стоит. Кто-то стоит. Корпорация решила, что это шанс. Первый контакт с внеземным разумом. Представляете, какие деньги это сулит? Не говоря уже о славе, о научных открытиях…

Она замолчала, и её лицо исказила гримаса боли или отвращения — Дерек не понял.

— Корсо Индастриз построила «Цербер», — продолжил Эммет. — Официально — как исследовательскую станцию для изучения дальнего космоса. Неофициально… они хотели создать место, где можно было бы изучать сигнал в полной изоляции. Без надзора. Без контроля. Без дурацких вопросов со стороны правительства или этических комитетов. Им нужны были подопытные. Живые подопытные.

— Заключённые, — понял Дерек. — Вот для чего тюремный блок.

— Именно, — кивнул Эммет. — Тюремный блок был построен не для наказания. Он был построен для экспериментов. Корпорация получала заключённых — пожизненно осуждённых, приговорённых к смерти, просто неугодных, которых нужно было спрятать подальше, — и отправляла их на станцию. Здесь учёные… мои коллеги… я сам… мы проводили на них исследования. Пытались понять сигнал. Пытались заставить человеческий мозг резонировать с ним.

— Резонировать? — Дерек почувствовал, как холодок пробежал по спине. — Что это значит?

— Мы вживляли в мозг заключённых нейроинтерфейсы, — сказал Эммет, и голос его дрогнул. — Очень тонкие, почти невидимые нити, которые связывали их нервную систему с приёмником сигнала. Мы думали, что если человеческий мозг сможет настроиться на эту частоту, мы наконец расшифруем сообщение. Поймём, что говорит нам этот голос из пустоты.

— Но вместо расшифровки вы что-то выпустили, — сказал Дерек. — Выпустили это на свободу.

Тишина повисла в отсеке. Лампы под потолком слабо гудели, и этот гул казался сейчас единственным звуком во всей вселенной.

— Мы не знали, — прошептала Лина. — Мы не знали, что сигнал — это не сообщение. Это не голос. Это… ловушка.

— Или дверь, — добавил Майкл, не поднимая головы. — Дверь, которую мы открыли.

Нэйт Коул резко выпрямился, оторвав затылок от стены.

— Хватит ходить вокруг да около, — сказал он жёстко. — Я скажу прямо. Они выпустили на станцию то, чему не место в нашем мире. Что-то, что не имеет формы, но может её принимать. Что-то, что убивает людей и занимает их место. И теперь это бродит по коридорам, притворяясь живыми. Притворяясь нами.

Дерек посмотрел на Нэйта, потом на Эммета, потом на Лину.

— Что значит «занимает их место»? — спросил он, хотя уже знал ответ. Знал из глубины, из той самой пустоты, которая до сих пор не отпускала его память.

— Они копируют, — сказал Эммет. — Они убивают человека и становятся им. Перенимают внешность, память, даже голос. Идеальная копия. Не отличить. Никакими тестами, никакими анализами. Только по поведению — иногда. Если знать, на что смотреть.

— И теперь они среди нас, — добавила Лина. — Некоторые выжившие — это уже не выжившие. Это они.

Нэйт резко повернулся к ней.

— Ты на что намекаешь, Кортес?

— Я ни на что не намекаю, — ответила Лина, и в её голосе послышался вызов. — Я просто констатирую факт. Мы не знаем, кто из нас настоящий. Может быть, ты уже один из них. Или ты, — она посмотрела на Майкла. — Или я сама. Как нам проверить?

— Прекратите, — твёрдо сказал Эммет. — Ссоры нам не помогут. Мы должны держаться вместе, иначе…

— Иначе что? — перебил Нэйт. — Иначе мы умрём? Мы уже мертвы, доктор. Мы просто ещё не знаем об этом.

Дерек поднялся на ноги. Он чувствовал, как голова кружится, как в висках стучит кровь, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. Он знал, что эти люди говорят правду. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела, каждым нервом, каждым вздохом.

— Сколько вас было? — спросил он. — Сколько человек работало на станции?

— Триста сорок семь, — ответил Майкл. — Плюс двести восемьдесят заключённых. Всего шестьсот двадцать семь человек.

— И сколько выжило?

Эммет закрыл глаза.

— Мы не знаем точно. В научном секторе, по нашим подсчётам, осталось около двадцати — тридцати человек. Может быть, меньше. Мы прячемся по маленьким группам, боимся собираться вместе. Тюремный блок… — он замолчал, сглотнул. — Тюремный блок мы потеряли полностью. Там нет выживших. Вообще.

Дерек посмотрел на дверь, через которую вошёл. За ней была тьма. Красные огни. Трупы. И эти существа — эти копии, которые ходили среди живых, притворяясь ими.

— Нам нужно уходить, — сказал он. — Собирать остальных. Находить путь к шаттлу. Выбираться отсюда.

Нэйт усмехнулся — невесело, с горечью.

— Ты думаешь, мы не пробовали? Шаттлы уничтожены. Все, кроме твоего. Мы проверяли стыковочные узлы — четыре пустых порта и два с обломками. Кто-то или что-то позаботилось, чтобы мы не могли улететь.

— Тогда почему мой шаттл уцелел? — спросил Дерек.

Тишина снова повисла в отсеке. Лампы гудели. Где-то далеко, за стенами, мигали красные огни, и этот пульсирующий свет казался Дереку дыханием огромного, больного зверя, который лежал вокруг и ждал.

— Может быть, тебя ждали, — тихо сказал Эммет, открывая глаза. — Может быть, твой прилёт — часть плана. Часть их плана.

Дерек почувствовал, как кровь отлила от лица.

— Вы хотите сказать, что меня отправили сюда нарочно? Что корпорация знала?

— Мы не знаем, что знает корпорация, — ответил Нэйт. — Но мы знаем, что последние два дня связь с Землёй прервана. Вообще. Не только у нас — у всей станции. И вдруг появляешься ты. На маленьком шаттле. С оружием. С планом станции. Похоже на то, что тебя готовили.

— Я ничего не помню, — сказал Дерек, и в голосе его прозвучала такая боль, что Лина вздрогнула. — Я проснулся в шаттле несколько часов назад. Не помню, как туда попал. Не помню, кто меня отправил. Не помню ничего.

Эммет посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Амнезия, — сказал он. — Это может быть следствием стресса. Или… или они уже коснулись тебя, Дерек. Может быть, ты уже не совсем человек.

— Нет, — твёрдо сказал Дерек, хотя внутри всё похолодело. — Я человек. Я чувствую страх. Я чувствую боль. Я чувствую, что хочу выжить. Этого достаточно.

Майкл поднял голову и впервые посмотрел Дереку прямо в глаза.

— Тогда нам нужно действовать быстро, — сказал он. — У нас есть план. Не очень хороший, но план. Мы хотим добраться до главного сервера в административном секторе и попытаться восстановить связь с Землёй. Если получится — вызовем помощь. Если нет — будем прорываться к твоему шаттлу.

— Сколько вас? — спросил Дерек. — Ваша группа?

— Шестеро, — ответил Нэйт. — Четверо здесь, ещё двое в другом конце научного сектора. Мы должны их забрать.

Дерек кивнул.

— Тогда не будем терять время. Ведите.

Эммет тяжело поднялся на ноги, опираясь на стену.

— Будь осторожен, Дерек, — сказал он, когда все собрались у выхода. — На станции не верь ничему, что выглядит живым. И никому. Даже нам.

Дерек посмотрел на каждого из них — на усталого, сломленного Эммета, на нервную, дерзкую Лину, на молчаливого Майкла, на хмурого, напряжённого Нэйта.

— Я буду помнить, — сказал он.

И они вышли в темноту.

Они вышли в коридор, и тьма снова сомкнулась вокруг них, как вода над утопающим. Красные огни мигали в прежнем ритме — хаотично, беспорядочно, превращая стены и пол в калейдоскоп кровавых пятен и чёрных, зловещих теней. Дерек шёл первым, держа фонарь перед собой, стараясь освещать путь для остальных. Сзади тяжело дышал Эммет — доктор был старше всех, и быстрая ходьба давалась ему с трудом, хотя он старался не отставать и не жаловаться. Лина и Майкл шли в середине, держась ближе друг к другу, как испуганные дети, которых заставили идти через тёмный лес. Нэйт замыкал группу, и Дерек слышал за спиной его ровное, спокойное дыхание — охранник умел контролировать себя даже в такой обстановке, и это вселяло хоть какую-то уверенность.

Они прошли мимо места, где Дерек видел мёртвую женщину. Её тело всё ещё лежало на полу — лицо вниз, руки раскинуты, халат пропитался кровью и теперь блестел в свете фонаря, как чёрная, маслянистая лужа. Лина всхлипнула, когда увидела тело, но ничего не сказала. Только отвернулась и пошла быстрее, почти бегом, так что Майклу пришлось догонять её и брать за руку, чтобы она не потерялась в темноте.

— Нам нужно свернуть налево у следующего перекрёстка, — тихо сказал Эммет, когда они подошли к развилке. — Там будет техническая галерея. Она выведет нас прямо к административному сектору, минуя главные коридоры. Там меньше…

Он не закончил. Не успел.

Звук, который разорвал тишину, был похож на рык — нет, не рык, что-то гораздо более глубокое, более низкое, такое, что Дерек не слышал ушами, а чувствовал всем телом, каждой клеткой, каждой костью, каждым нервом. Это был звук, который шёл не из коридора — он шёл отовсюду: из стен, из пола, из потолка, из самой тьмы, которая вдруг стала плотнее, тяжелее, почти материальной. Звук вибрировал в груди, в позвоночнике, в зубах, заставляя голову кружиться, а желудок — сжиматься в тугой, болезненный комок.

— Бежим, — прошептал Нэйт, и в его голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, животный страх, который не спрятать за маской спокойствия и профессионализма. — Бежим сейчас же.

— Куда? — спросил Дерек, но ответа не услышал, потому что в конце коридора, метрах в тридцати от них, что-то появилось.

Сначала Дерек подумал, что это тень — просто тень, игра красного света, оптическая иллюзия, которую рождает усталый, перепуганный мозг. Но тень не исчезала. Она росла. Она становилась плотнее, чернее, огромнее, и через несколько секунд Дерек понял, что это не тень.

Это было нечто.

Фантом. Но не тот фантом, о котором рассказывали выжившие. Не копия человека, не существо, которое принимает чужой облик, чтобы обманывать, убивать, заменять. Это было что-то другое. Что-то, что даже не пыталось выглядеть человеком.

Он был огромным. Метра три ростом, не меньше, и его тело — если это можно было назвать телом — переливалось и пульсировало, как жидкая, чёрная смола, которая не застывала, а всё время двигалась, текла, меняла форму. У него не было лица — только гладкая, блестящая поверхность там, где должна быть голова, и два тёмно-красных, почти чёрных пятна, похожие на глаза, хотя глазами их назвать было нельзя. У него были руки — длинные, мощные, с огромными, когтистыми пальцами, которые касались пола, когда он шёл, и оставляли на металле глубокие, скрежещущие царапины. У него были плечи — широкие, как у гориллы, и грудь, которая казалась выкованной из чёрного, блестящего железа.

Он шёл медленно. Не торопился. Как будто знал, что они никуда не денутся. Как будто наслаждался их страхом, впитывал его, питался им.

— Охотник, — прошептал Нэйт. — Я слышал о них от других групп. Они выслеживают выживших. Их посылают… те, главные фантомы.

— Бежим! — крикнула Лина, и её голос сорвался на визг.

И они побежали.

Но не все в одну сторону. Нет. Страх разорвал их на части, заставил каждого искать своё спасение, свой путь, свою тьму. Лина метнулась в левый коридор, увлекая за собой Майкла, который всё ещё держал её за руку. Эммет, несмотря на возраст и одышку, рванул вперёд, прямо на охотника — нет, не на него, в маленький, едва заметный проход справа, который Дерек не заметил бы, если бы не луч фонаря. Нэйт побежал назад, туда, откуда они пришли, и Дерек услышал, как его ботинки загрохотали по металлическому полу, удаляясь, затихая, исчезая.

— Стойте! — закричал Дерек. — Не разбегайтесь! Вместе! Нам нужно держаться вместе!

Но его никто не слышал. Или слышали, но страх был сильнее. Сильнее любых слов, любых приказов, любой логики. Страх превратил этих взрослых, образованных, умных людей в стадо испуганных зверей, которые думают только об одном — бежать, бежать, бежать, подальше от этого чёрного, огромного, пульсирующего ужаса.

Дерек остался один. Посреди коридора. С фонарём в одной руке и пистолетом — он даже не заметил, когда вытащил его из кобуры — в другой. Охотник остановился. Его красные пятна-глаза уставились на Дерека, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только голод, только холод, только бесконечная, бездонная пустота, которая смотрела на него оттуда, из чёрного тела, из красных глаз, из самой тьмы.

— Я не боюсь тебя, — сказал Дерек, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Слышишь? Я не боюсь.

Он выстрелил.

Пуля вошла в чёрное тело охотника и… ничего не произошло. Никакой крови, никакой раны, никакого даже намёка на то, что пуля причинила ему хоть какой-то вред. Она просто исчезла в этой пульсирующей, переливающейся массе, как камень, брошенный в болото, и охотник даже не замедлил шага.

Он сделал ещё один шаг вперёд. Потом ещё. Его длинные, когтистые руки поднялись, как у хищника, который готовится к прыжку, и Дерек понял — сейчас. Сейчас он умрёт. Или нет. Или что-то другое. Он не знал. Он только успел подумать, что надо бы выстрелить ещё раз, хотя бы для того, чтобы умереть с оружием в руке, но не успел.

Удар пришёлся в грудь.

Он был такой силы, что Дерек оторвался от пола. Буквально. Его тело подбросило вверх, как тряпичную куклу, и он полетел назад, в темноту, не видя, не слыша, не чувствуя ничего, кроме тупой, нечеловеческой боли, которая разлилась по всему телу, от макушки до пяток, от кончиков пальцев до внутренностей, которые, казалось, смешались в один горячий, пульсирующий комок.

Он ударился о стену — или о пол? Или о потолок? Он не понял. Просто вдруг прекратил лететь и оказался лежащим на чём-то холодном и твёрдом, и каждый вздох отдавался в груди такой болью, что хотелось кричать, но голоса не было. Вообще. Лёгкие не слушались, горло сжалось, и Дерек понял, что задыхается, что воздух не идёт, что сейчас он задохнётся, умрёт, исчезнет.

Глаза открывались с трудом. Один — ещё туда-сюда. Второй — нет, второй не открывался, и Дерек чувствовал, как что-то тёплое и липкое течёт по лицу, заливает глаз, затекает в рот. Кровь. Своя кровь. Она пахла металлом и чем-то сладким, и этот запах был последним, что он осознавал ясно.

Он увидел охотника. Тот стоял на том же месте, не приближаясь, и его красные пятна-глаза смотрели куда-то в сторону. В другую сторону. Туда, где убежали остальные.

Охотник повернул свою чёрную, пульсирующую голову, прислушиваясь — если у него вообще были уши — к звукам убегающих шагов, к крикам, которые всё ещё доносились из глубины станции, к панике, которая висела в воздухе, как запах крови.

И он пошёл. Не за Дереком. За ними.

Дерек попытался крикнуть: «Бегите! Он идёт за вами!» — но из горла вырвался только слабый, булькающий хрип, который никто не мог услышать. Он попытался подняться — рука подвернулась, локоть хрустнул, и Дерек снова упал, чувствуя, как сознание ускользает, как тьма вокруг становится не внешней, а внутренней, как она заполняет его голову, его мысли, его саму суть.

Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в эту внутреннюю тьму — фигуру охотника, которая удалялась по коридору, становясь всё меньше и меньше, пока не превратилась в крошечную, чёрную точку на фоне мигающих красных огней.

Глава 3

Сознание возвращалось медленно, как будто он всплывал со дна глубокого, чёрного океана, сквозь слои ледяной воды и давящей, непроницаемой тьмы. Сначала пришёл звук — далёкий, монотонный гул, похожий на работу вентиляции, только более низкий, более тягучий, почти пульсирующий, как сердцебиение огромного, больного зверя. Потом пришёл запах — металл, пыль, и тот же сладковатый, приторный смрад, который Дерек уже ненавидел всей душой, потому что он всегда сопровождал что-то плохое. Всегда. Потом пришла боль — разлитая, тупая, ноющая, которая заняла всё его тело, от макушки до пяток, и только тогда Дерек понял, что он жив.

Жив. Всё ещё жив.

Он открыл глаза. Левый открылся легко, почти нормально. Правый — с трудом, потому что веко запеклось, склеилось чем-то липким и тёплым, и когда Дерек наконец разлепил его, мир перед ним расплылся кровавым пятном, а потом сфокусировался, превратившись в знакомые очертания коридора — металлические стены, мигающие красные огни, груды мусора и обломков на полу.

Он лежал на боку, прижавшись щекой к холодному, рифленому металлу. Тело не слушалось. Совсем. Как будто кто-то вынул из него все кости и мышцы, оставив только пустую, дрожащую оболочку. Дерек попытался пошевелить рукой — получилось. Пальцы сжались в кулак — слабо, но сжались. Он попытался приподнять голову — голова поднялась, но мир вокруг закружился с такой силой, что его вырвало — прямо на пол, горькой, кислой жидкостью, от которой защипало в горле и глазах.

Он лежал и смотрел на то, что вырвалось из него, и не мог понять — это кровь? Или просто желчь? Было темно, красный свет искажал цвета, превращал всё в оттенки чёрного и багрового, и Дерек не был уверен ни в чём, кроме одного — он должен встать. Должен. Иначе он умрёт здесь, на этом холодном полу, среди этих трупов и мигающих огней, и никто никогда не узнает, что с ним случилось. Даже он сам.

Он встал.

Это заняло почти минуту — сначала он встал на четвереньки, чувствуя, как грудь пронзает острая, режущая боль при каждом вдохе, потом подтянул одну ногу, потом другую, потом, ухватившись за стену, медленно, позвонок за позвонком, выпрямился. Голова кружилась. Перед глазами плыли чёрные и красные пятна, и Дереку казалось, что сейчас он снова упадёт, но он устоял. Сжал челюсти так сильно, что хрустнули зубы, и устоял.

Он не помнил, как оказался здесь.

Это понимание пришло не сразу — сначала просто пустота, белое пятно там, где должна была быть картинка, а потом ужас, холодный, липкий, поднимающийся из живота к горлу. Дерек стоял, привалившись к стене, и пытался вспомнить — что было до того, как он очнулся на этом полу? Шаттл. Был шаттл. Он помнил шаттл. Маленький, тесный, с пыльными вентиляционными решётками и мигающим красным огоньком дополнительного приёмника. Он помнил, как проснулся в пилотском кресле. Помнил голос женщины из динамика — «Оператор Морроу, вы назначены для вылета на станцию „Цербер“». Помнил, как осматривал корабль, как нашёл оружие, как изучал план станции.

А потом — ничего.

Как он пристыковался к станции? Как вышел в коридоры? Как оказался здесь, в этом месте, среди этих красных огней и трупов? Дерек не помнил. Абсолютно ничего. Только пустота. Только чёрная, зияющая дыра там, где должны были быть воспоминания о последних нескольких часах — или днях? Он не знал даже, сколько времени прошло.

Что со мной? — подумал он, и мысль утонула в пульсирующей боли, которая разлилась по затылку, отдалась в висках, заставила его зажмуриться и просто стоять, дышать, ждать.

Он открыл глаза и посмотрел налево, потом направо. Коридор тянулся в обе стороны, одинаково тёмный, одинаково пустой, одинаково усеянный обломками и пятнами чего-то, что лучше было не рассматривать. В одной из стен, метрах в десяти от него, он заметил дверь с табличкой, на которой алым, светящимся в темноте шрифтом было выбито: «МЕДИЦИНСКИЙ БЛОК. ТЮРЕМНЫЙ СЕКТОР».

Тюремный сектор. Он был в тюремном секторе. Как? Зачем? Дерек не знал. Но ноги сами понесли его к этой двери, потому что голова болела так сильно, что каждое движение отдавалось в черепе глухим, пульсирующим эхом, и ему нужно было перевязать рану, остановить кровь, которая всё ещё сочилась откуда-то из-под волос, затекая на шею и за воротник куртки.

Дверь поддалась с третьей попытки — Дерек нажал на кнопку разблокировки, ничего не произошло, нажал ещё раз, потом просто дёрнул рукой, и дверь, заскрежетав, отъехала в сторону, открывая путь в небольшое, тесное помещение, залитое аварийным светом — тем же проклятым красным, который уже въелся в его глаза, в кожу, в самую душу.

Медицинский блок был маленьким — две койки, несколько шкафов с медикаментами, раковина, стерилизатор, стол с инструментами. Всё было покрыто тонким слоем пыли, но выглядело почти нетронутым — ни крови, ни трупов, ни следов борьбы. Дерек подошёл к раковине, открыл кран — из крана потекла ржавая, бурая вода, но это была хотя бы вода. Он умылся, чувствуя, как холод смывает с лица запёкшуюся кровь и грязь, потом нашёл в шкафу бинты, антисептик и маленькое, карманное зеркальце.

В зеркале на него смотрел незнакомец. Бледное, осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами, огромный, тёмный кровоподтёк на скуле и глубокая, рваная рана над правой бровью, из которой всё ещё сочилась кровь. Дерек обработал рану антисептиком — зашипел от боли, стиснул зубы, — потом наложил повязку, обмотав голову бинтом так, чтобы закрыть рану, но не задеть глаза. Руки дрожали. Пальцы плохо слушались. Но он справился.

Когда повязка была готова, Дерек сел на край койки и просто сидел несколько минут, пытаясь привести мысли в порядок. Голова больше не кружилась. Боль стала тупой, фоновой — терпимой. Память… память не вернулась. Он по-прежнему не помнил, как попал в тюремный сектор, не помнил, что видел по пути сюда, не помнил, встречал ли кого-то живого или мёртвого. Пустота. Только шаттл. Только пробуждение. И всё.

Он встал, потянулся — грудная клетка отозвалась острой, режущей болью, но он стерпел, — и направился к выходу. Нужно было идти. Нужно было найти ответы. Нужно было понять, что здесь произошло.

Он уже взялся за край двери, когда услышал звук.

Тихий. Почти неслышный. Бормотание. Кто-то говорил — быстро, неразборчиво, как будто читал молитву или заклинание, или просто повторял одни и те же слова снова и снова, не в силах остановиться.

Звук шёл из соседней комнаты — через стену, из-за двери, которая была приоткрыта, оставляя узкую, тёмную щель, из которой сочился такой же красный, пульсирующий свет.

Дерек замер. Сердце забилось быстрее, хотя он не понимал — от страха или от надежды. Живой человек? Или ещё один труп, который почему-то говорит? Он осторожно, стараясь не шуметь, двинулся к приоткрытой двери, вытащил пистолет из кобуры — палец на спусковом крючке, предохранитель выключен — и толкнул дверь носком ботинка.

Дверь открылась с тихим, жалобным скрипом, и Дерек увидел комнату. Небольшой карцер — судя по обстановке, для буйных заключённых. Голые стены, бетонный пол, толстая, герметичная дверь с задвижками снаружи. И на полу, в самом углу, скрючившись в три погибели, сидел человек.

Мужчина. Лысый. Голый по пояс, и вся его кожа — спина, руки, грудь, даже шея — была покрыта татуировками. Дерек не мог разобрать, что именно было на них изображено — красный свет искажал всё, превращая рисунки в какие-то дикие, первобытные узоры, похожие на знаки, символы, заклинания. Мужчина сидел на корточках, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник, и бормотал, бормотал, бормотал.

— …чёрный идёт, чёрный рядом, чёрный в стенах, чёрный в крови, чёрный смотрит, чёрный дышит, смерть, смерть, смерть…

Дерек сделал шаг в комнату. Пол хрустнул под ногой, и мужчина резко поднял голову.

Глаза у него были безумными. Маленькие, суженные зрачки — почти точки, затерянные в огромных, белых белках, которые казались двумя блюдцами, полными ужаса. Он смотрел на Дерека, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только животный страх, только бесконечная, всепоглощающая паника, которая выжгла изнутри всё, что делало этого человека человеком.

— Ты… — прошептал заключённый. — Ты… живой?

— Да, — осторожно сказал Дерек, поднимая свободную руну в успокаивающем жесте. — Я живой. Меня зовут Дерек. Я прилетел с Земли. Я здесь, чтобы помочь.

— Помочь? — мужчина засмеялся — тонким, истерическим смехом, который перешёл во всхлип, а потом в кашель. — Нельзя помочь. Никому нельзя помочь. Чёрный уже здесь. Чёрный уже внутри. Чёрный идёт. Чёрный…

Он снова забормотал, раскачиваясь, и Дерек сделал ещё шаг. Теперь он был почти в метре от заключённого, и только сейчас заметил, что на полу, рядом с ним, лежала металлическая труба — кусок арматуры или обломок крепления, заточенный с одного конца до почти ножевидной остроты.

— Эй, — сказал Дерек, стараясь говорить мягко, спокойно, как с раненым зверем. — Посмотри на меня. Как тебя зовут?

Мужчина поднял голову, и его глаза — эти сумасшедшие, маленькие зрачки — вдруг сфокусировались на лице Дерека. Он замер. Перестал раскачиваться. Перестал бормотать. Только смотрел. Смотрел так пристально, что Дереку стало не по себе.

— Ты пахнешь, — сказал мужчина. — Ты пахнешь страхом. И кровью. И чёрным.

— Я ранен, — ответил Дерек. — Я ищу помощь. Ты знаешь, где ещё есть выжившие?

Заключённый вдруг улыбнулся. Улыбка была страшной — кривой, неестественной, как будто его лицо разучилось улыбаться много лет назад и теперь пыталось вспомнить, как это делается.

— Выжившие, — повторил он. — Выжившие. Нет выживших. Все мертвы. Или скоро умрут. Ты тоже умрёшь. Все умрут. Чёрный…

Дерек почувствовал, как в груди снова зашевелилось холодное, липкое предчувствие. Что-то было не так. Что-то было неправильно в этом заключённом — не только в его поведении, в его глазах, в его бормотании. Что-то ещё. Запах.

От мужчины пахло гнилью. Не той сладковатой, приторной вонью, которая висела по всей станции, а другой — резкой, кислой, почти химической, как от разлагающегося тела.

— Когда ты ел в последний раз? — спросил Дерек, делая шаг назад. — Когда ты пил воду?

— Не нужно, — ответил мужчина. — Чёрный кормит. Чёрный поит. Чёрный внутри. Чёрный… ЧЁРНЫЙ!

Он закричал, и крик этот был таким громким, таким диким, таким нечеловеческим, что Дерек инстинктивно отшатнулся. И в тот же миг заключённый бросился на него.

Не встал — бросился. Он прыгнул с корточек, как зверь, как хищник, выбросив вперёд руку с заточенной трубой, и Дерек едва успел уйти в сторону, чувствуя, как металл проносится в сантиметре от его шеи, разрезая воздух с противным, свистящим звуком.

— Стой! — крикнул Дерек, отступая к выходу. — Я не хочу тебя убивать!

Но мужчина его не слышал. Или слышал, но не понимал слов. Его глаза — эти крошечные, сумасшедшие зрачки — горели какой-то первобытной, животной яростью, и он снова бросился вперёд, замахиваясь трубой, целясь прямо в голову Дерека.

Дерек блокировал удар предплечьем — труба ударила по кости с такой силой, что рука онемела, а по телу прошла волна боли, отозвавшись в груди, в спине, в ноющей голове. Он пошатнулся, ударился спиной о стену, и заключённый навалился на него всем телом, прижимая к стене, пытаясь поднять трубу для второго удара.

От мужчины воняло гнилью. Его кожа — покрытая татуировками, бледная, почти серая — была горячей, неестественно горячей, как у человека с сильным жаром. Он дышал в лицо Дереку, и дыхание было зловонным, сладковатым, и Дерек чуть не задохнулся от этой вони, от этого ужаса, от этого безумия, которое смотрело на него из маленьких, чёрных зрачков.

— Чёрный, чёрный, чёрный! — орал заключённый, и слюна летела с его губ, попадая Дереку на лицо. — Чёрный внутри! Чёрный хочет тебя! Чёрный…

Дерек вскинул руку с пистолетом, пытаясь прицелиться, но мужчина перехватил его запястье, сжал с такой силой, что кости затрещали, и пистолет выпал, упал на пол, отскочив в угол комнаты. Оружия не было. Только он, стена и этот безумный, гниющий, покрытый татуировками зверь, который пытался забить его насмерть куском арматуры.

Дерек ударил головой.

Сильно. Прямо в переносицу заключённого. Раздался хруст — хрящ или кость, Дерек не понял, — и мужчина отшатнулся, зажимая лицо руками, и Дерек рванул в сторону, подальше от стены, подальше от этого безумия. Он упал на четвереньки, подхватил с пола трубу — ту самую, которой его пытались убить, — и вскочил на ноги.

Заключённый уже оправился. Кровь текла из разбитого носа, заливая рот, подбородок, грудь, смешиваясь с татуировками, превращая их в кровавую, месиво. Он смотрел на Дерека, и в его глазах — этих маленьких, чёрных точках — не было боли. Только ярость. Только голод. Только приказ, который шёл откуда-то из глубины, из того самого «чёрного», о котором он кричал.

— Умри, — прошипел он. — Умри, умри, умри, УМРИ!

Он бросился снова, но теперь Дерек был готов. Он не стал уклоняться, не стал отступать. Он встретил удар трубы своей трубой — металл лязгнул о металл, высекая искры, и Дерек, используя инерцию, развернулся и ударил заключённого ногой в живот. Мужчина согнулся пополам, выронил оружие, и Дерек добил его — ударом трубы по затылку, сильным, точным, беспощадным.

Заключённый упал лицом вниз и замер.

Дерек стоял над ним, тяжело дыша, чувствуя, как боль в груди становится невыносимой, как кровь снова сочится из-под повязки на лбу, как руки дрожат, а перед глазами плывут чёрные круги. Он смотрел на поверженного врага и не чувствовал победы. Только тошноту. Только пустоту. Только холод.

Мужчина пошевелился.

Дерек не поверил своим глазам — но заключённый действительно пошевелился. Он приподнялся на руках, поднял голову, и его разбитое, залитое кровью лицо повернулось к Дереку. Глаза — эти безумные, маленькие зрачки — смотрели прямо на него. И в них не было ненависти. Не было страха. Только мольба.

— Пожалуйста, — прошептал мужчина, и голос его звучал уже не безумно, а тихо, почти нормально. — Убей меня. Пожалуйста. Я не хочу становиться… им. Убей.

Дерек поднял пистолет — он не заметил, когда подобрал его с пола, — и прицелился в голову заключённого.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Мужчина улыбнулся — в последний раз, нормальной, человеческой улыбкой.

— Я уже не помню, — сказал он. — Чёрный забрал моё имя. Как и всё остальное.

Дерек выстрелил.

Один раз. В голову. Мужчина упал и больше не шевелился.

Дерек стоял над телом, сжимая пистолет в дрожащей руке, и чувствовал, как где-то внутри, под слоем боли и шока, зарождается что-то твёрдое, холодное, беспощадное. Он только что убил человека. Впервые в жизни — или не впервые? Он не помнил. Но тело его помнило — руки не дрожали, когда он нажимал на спусковой крючок, прицел был точным, движение — уверенным. Его тело знало, как убивать. И это знание было страшнее любого фантома.

Дерек вытер лицо тыльной стороной ладони, поправил повязку на голове, проверил пистолет — осталось шесть патронов, — и вышел из комнаты. Он не оглядывался.

Нужно найти остальных, — подумал он. Тех, кто разбежался. Тех, кого я не помню, но они были. Должны были быть.

Он двинулся по коридору, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в тишину, надеясь найти следы — живых, мёртвых, любые, лишь бы не блуждать в этой пустоте одному.

И где-то далеко, на самой грани слышимости, ему показалось, что кто-то кричит. Не от боли — от страха.

Дерек пошёл на крик.

Дерек вышел из медицинского блока в коридор, и первое, что он увидел — спину человека, который стоял к нему вполоборота, метрах в пятнадцати, возле развилки, где коридор распадался на два рукава — один уходил вглубь тюремного сектора, другой сворачивал налево, в сторону научной части станции. Человек был в серой, мешковатой одежде, которую Дерек сразу узнал — стандартная форма заключённых «Цербера», такая же, как на том лысом мужчине, которого он только что убил. Но этот заключённый не сидел на корточках и не бормотал безумных молитв. Он стоял ровно, слегка согнувшись, и в его руках была длинная, тяжёлая металлическая труба — такой же обломок арматуры или крепления, какой Дерек видел в комнате с безумцем. Труба была занесена для удара, и направлена она была не на Дерека — на кого-то другого, кто находился за поворотом коридора, там, куда не доставал свет Дерекова фонаря.

Дерек не думал. Не успел. Не хотел. Тело сработало быстрее мозга — он вскинул пистолет, поймал на мушку широкую, сутулую спину заключённого и нажал на спусковой крючок, даже не крикнув предупреждения, даже не попытавшись понять, что происходит. Выстрел грохнул в тесном коридоре с такой силой, что заложило уши, а красные огни на потолке мигнули, как будто испугались этого внезапного, грубого вторжения в их больное, пульсирующее царство.

Пуля вошла заключённому в спину, чуть ниже левой лопатки. Дерек видел, как тело дёрнулось, как труба выпала из рук и с громким, звенящим стуком покатилась по металлическому полу, как человек начал падать — медленно, неестественно, как падает мешок с песком, в котором вдруг прорвалось дно. Но падение было странным. Заключённый не рухнул на пол с глухим ударом, как должно было быть. Он стал оседать, терять форму, расплываться, и Дерек сначала подумал, что это у него двоится в глазах — последствия удара по голове, сотрясение, шок. Но нет. Он смотрел ясно, слишком ясно, и видел всё в мельчайших подробностях, которые потом будут преследовать его в кошмарах, если он вообще когда-нибудь снова сможет спать.

Тело заключённого превращалось.

Кожа — серая, бледная, покрытая татуировками — потемнела, стала сначала тёмно-серой, потом чёрной, потом глубокой, бархатистой чернотой, которая не отражала свет, а впитывала его, как чёрная дыра в миниатюре. Плоть под кожей, мышцы и кости, казалось, растворялись, превращались в ту самую субстанцию, которую Дерек уже видел на стенах — чёрную, блестящую, тягучую, как смола или жидкий дёготь. Она вытекала из распадающегося тела, растекалась по полу тёмной, маслянистой лужей, и от неё пахло не гнилью и не смертью — пахло озоном и горящей проводкой, как после сильного разряда электричества.

Дерек смотрел, не в силах отвести взгляд, как человек — или то, что казалось человеком — превращается в чёрную, безликую массу, которая медленно впитывалась в металлический пол, исчезала, стекала в щели и трещины, возвращалась туда, откуда пришла — во тьму, в стены, в самую суть этой проклятой станции. Через минуту на том месте, где только что стоял заключённый с занесённой для удара трубой, не осталось ничего. Ни тела, ни крови, ни чёрной жижи. Только труба, сиротливо лежащая на полу, и лёгкий, быстро рассеивающийся запах озона, который ветерок от вентиляции разносил по коридору.

— Чёрт возьми, — прошептал Дерек, опуская пистолет. Рука его дрожала, но уже не от страха — от осознания. Он только что убил не человека. Он убил фантома. Настоящего, не копию, не подделку, а то самое существо, о котором говорили выжившие — чёрный дым, принявший человеческую форму. И если фантомы могут превращаться в чёрную жижу после смерти, значит, тот лысый заключённый в карцере, которого он застрелил до этого… тот был настоящим. Живым человеком. Безумным, больным, опасным, но человеком.

Дерека вырвало. Он успел отвернуться к стене, и его вырвало той же горькой, кислой жидкостью, что и в первый раз, когда он очнулся на полу. Рвотные позывы сотрясали тело, отдаваясь болью в груди, в спине, в голове, и когда всё кончилось, он остался стоять, привалившись к холодной стене лбом, тяжело дыша и чувствуя, как слёзы — нет, не слёзы, просто влага — текут из зажмуренных глаз.

— Эй, — раздался голос из-за поворота. Тихий, осторожный, мужской, с лёгкой хрипотцой. — Эй, ты живой?

Дерек поднял голову и увидел человека, который вышел из-за угла, туда, куда был направлен удар заключённого. Мужчина был немолодым — лет сорока пяти, может быть, пятидесяти, с короткой, тёмной, тронутой сединой бородой и глубокими морщинами вокруг глаз, которые говорили о привычке много читать при плохом освещении или о долгих годах напряжённой работы. На нём был белый, давно не стиранный лабораторный халат, поверх которого надет старый, потрёпанный свитер, а на ногах — тяжёлые, прочные ботинки, похожие на те, что носил сам Дерек. В руках у мужчины был импровизированное оружие — кусок пластиковой трубы, заострённый на конце, больше похожий на колышек, чем на настоящее оружие, но в этой ситуации, когда любой предмет мог стать последней надеждой на спасение, колышек выглядел почти серьёзно.

— Ты слышишь меня? — спросил мужчина, делая шаг вперёд, но не приближаясь слишком близко. Он смотрел на Дерека с выражением, в котором смешались благодарность, страх и любопытство. — Ты только что спас мне жизнь. Если бы ты не выстрелил, этот… этот человек… ударил бы меня. Насмерть, наверное. Я не успел бы увернуться.

— Это был не человек, — сказал Дерек, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты видел, во что он превратился?

— Видел, — кивнул мужчина, и лицо его стало ещё более мрачным. — Я работаю на этой станции уже три года. Я видел много странного, но такое… впервые. Ты знаешь, что это было?

— Фантом, — ответил Дерек. — Или то, что здесь называют фантомами. Чёрный дым. Они убивают людей и занимают их место. Или притворяются людьми. Я не до конца понял механизм.

Мужчина прислонился к стене, сполз по ней на корточки и закрыл лицо руками. Плечи его затряслись — то ли от беззвучного плача, то ли от нервной дрожи, которую невозможно контролировать. Дерек не знал, что сказать. Он сам был на грани срыва, сам только что убил — кого? человека? фантома? — сам не понимал, где реальность, а где безумие, которое захлестнуло эту станцию. Он просто стоял и ждал, пока мужчина справится с собой.

— Извини, — сказал тот через минуту, поднимая голову. Глаза у него были красными, но сухими. — Я не должен был раскисать. Меня зовут доктор Армин Фогель. Я физик. Работал в научном секторе, исследовал аномальные энергетические поля. Последние два месяца был приписан к проекту нейроадаптации, но это не моя специальность, я просто помогал с расчётами.

— Дерек Морроу, — представился Дерек. — Оператор рации «Тихий порт». Корсо Индастриз отправила меня проверить станцию. Связь пропала. Я не знал, что здесь… такое.

— Никто не знал, — горько усмехнулся Фогель. — Даже мы, те, кто работал здесь, не знали, что творится в лабораториях. Корсаковы держали нас в узде — давали информацию порциями, ровно столько, сколько нужно для работы. Никто не задавал лишних вопросов, потому что платили хорошо, а станция была изолирована — ни семьи, ни друзей, только работа, смены, сон. Исследовать сигнал, говорили они. Сделать прорыв, говорили они. А прорывом оказалось вот это, — он обвёл рукой пространство вокруг себя — коридор, красные огни, трубы, темноту. — Открыли дверь, из которой не вылезти.

Дерек сел на пол напротив Фогеля, положив пистолет на колени. Разговор обещал быть долгим, и ноги его уже не держали — дрожь в коленях стала слишком сильной, слишком заметной. Он прислонился спиной к стене, чувствуя, как холод металла проникает сквозь куртку, и посмотрел на физика.

— Расскажи мне всё, что знаешь, — попросил Дерек. — С самого начала. Что за сигнал? Что за эксперименты? Почему эта станция превратилась в ад?

Фогель глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал рассказывать. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, как человек, привыкший к точности формулировок, к математической ясности, которая сейчас, в этом хаосе, была единственной спасительной соломинкой.

— Сигнал перехватили два года назад, — начал он. — Один из военных спутников зафиксировал импульс в дальней части пояса Койпера — там, где, по всем расчётам, не могло быть ни источников излучения, ни искусственных объектов. Импульс был коротким, но очень мощным, и когда его расшифровали, оказалось, что он содержит сложную, многослойную модуляцию — не шум, не помехи, а осмысленную структуру. Корсо Индастриз выкупила права на исследование и построила «Цербер». Официально — для научных целей. Неофициально — для экспериментов над людьми.

— Заключённые, — сказал Дерек.

— Да, — кивнул Фогель. — Заключённые были идеальным материалом. Их не жалко, они никому не нужны, их исчезновение не вызывает вопросов. Им вживляли нейроинтерфейсы — тончайшие нити, которые связывали нервную систему с приёмником сигнала. Идея была в том, чтобы настроить человеческий мозг на частоту сигнала и через него понять, что хочет сказать нам этот голос из пустоты. Я был против. С самого начала был против. Но меня не слушали. Доктор Грейвз — он руководил проектом — верил, что это шанс. Шанс на первый контакт. Шанс на великое открытие. Шанс на Нобелевскую премию, в конце концов.

— Я встречал Грейвза, — сказал Дерек. — И ещё троих — Лину Кортес, Майкла Восса, Нэйта Коула. Они были в научном секторе. Мы шли вместе, но на нас напало что-то огромное. Фантом-охотник, как они его назвали. Мы разбежались. Я потерял сознание, а когда очнулся, оказался здесь, в тюремном секторе.

Фогель побледнел, услышав про охотника.

— Я слышал о них, — сказал он. — Немногие выжившие, с кем я сталкивался, рассказывали про больших, трёхметровых тварей, которые охотятся на группы. Их посылают главные фантомы — те, которые захватили тела людей с высоким уровнем доступа. Они умнее, хитрее, опаснее. Им не нужно притворяться — у них уже есть обличья, которые работают.

— Главные фантомы? — переспросил Дерек. — Это те, кто заменил ключевых сотрудников станции?

— Именно, — кивнул Фогель. — Мы подозреваем, что среди выживших есть фантомы. Может быть, даже в группе Грейвза. Я не знаю наверняка, но я никому не доверяю. Даже тебе, — он посмотрел Дереку прямо в глаза. — Ты мог быть фантомом. Мог притворяться. Мог устроить эту сцену с выстрелом, чтобы завоевать моё доверие. Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Я не фантом, — твёрдо сказал Дерек. — Я потерял память. Не помню, как попал на станцию. Не помню, что делал до того, как очнулся в шаттле. Но я помню страх. Помню боль. Помню, что хочу выжить и помочь другим выжить. Этого достаточно?

Фогель долго смотрел на него, потом медленно кивнул.

— Наверное, это единственное, что сейчас имеет значение, — сказал он. — Страх, боль, желание выжить. Фантомы этого не чувствуют. Они только притворяются. У них нет эмоций — только цель. Захватить станцию. Захватить людей. Распространиться дальше. На Землю, может быть. Кто знает.

— Тогда нам нужно действовать, — сказал Дерек, поднимаясь на ноги. Ноги слушались лучше, чем он ожидал — адреналин всё ещё кипел в крови, заглушая боль, усталость, отчаяние. — Ты знаешь, где могут быть другие выжившие? Где твоя группа?

— У меня нет группы, — ответил Фогель, тоже вставая. — Я прятался в технических тоннелях три дня. Питался сухими пайками, которые нашёл в аварийных ящиках. Вода закончилась сегодня утром. Я вышел на поиски, и тут этот заключённый… фантом… напал на меня. Я бежал, звал на помощь, но никто не отзывался. А потом появился ты.

— Ты не знаешь, где Грейвз и остальные?

— Нет. Но я знаю, где могут быть другие. В административном секторе, на верхних уровнях. Там есть убежище — герметичный отсек, который Корсаковы построили для себя на случай бунта или аварии. Если кто-то и выжил, то они могли укрыться там.

Дерек посмотрел на Фогеля, оценивая его состояние. Физик был измождён — тёмные круги под глазами, запавшие щёки, дрожащие руки. Но в глазах его горел огонь — слабый, но живой, тот, который заставляет человека идти дальше, даже когда кажется, что сил больше нет.

— Пойдём со мной, — сказал Дерек. — Вместе у нас больше шансов. Мы проверим убежище в административном секторе. Если никого не найдём — вернёмся к шаттлу. Я пристыкован в главном стыковочном модуле. Если повезёт, мы сможем улететь.

— А если нет? — спросил Фогель. — Если шаттл уничтожен? Если путь к нему отрезан?

— Тогда будем искать другой выход, — ответил Дерек. — Но сидеть на месте и ждать смерти я не собираюсь. Ты со мной?

Фогель протянул руку — не для рукопожатия, а для того, чтобы Дерек помог ему подняться. Дерек взял его за запястье и потянул вверх, чувствуя, как худое, ослабшее тело физика почти невесомо — три дня без нормальной еды и воды сделали своё дело.

— Я с тобой, — сказал Фогель, когда они уже стояли оба, готовые идти. — Но если ты вдруг начнёшь вести себя странно — бормотать что-то про чёрный дым, или пытаться завести меня в тёмный угол, или смотреть на меня пустыми глазами — я убью тебя этим колом, даже не сомневайся.

Дерек усмехнулся — в первый раз за всё время, проведённое на станции. Усмешка вышла кривой, невесёлой, почти болезненной, но это была настоящая усмешка, живая, человеческая.

— Договорились, — сказал он. — Если начну бормотать — коли. А теперь пошли. Нам нужно найти выход из тюремного сектора и добраться до административной части. Ты знаешь дорогу?

Фогель кивнул.

— Я работал здесь три года. Я знаю каждый коридор, каждый технический тоннель, каждый запасной выход. Держись за мной и не отставай.

Они двинулись в путь — двое, с одним пистолетом на двоих, с самодельным колом и обрывками надежды, которые были слишком хрупкими, чтобы на них опираться, но слишком ценными, чтобы их выбросить. Красные огни мигали над их головами, и тьма смыкалась за их спинами, и станция «Цербер» дышала им в затылок своим больным, сладковатым дыханием, ожидая, когда они ошибутся, споткнутся, упадут.

Глава 4

Коридоры тянулись бесконечной чередой — одинаковые, покрытые чёрной блестящей субстанцией стены, мигающие красные огни, лужи чего-то тёмного и липкого на полу, которые Дерек старался обходить, хотя иногда это было невозможно, и тогда его ботинки издавали противный, чавкающий звук, от которого хотелось брезгливо поморщиться. Фогель шёл впереди, уверенно, хотя и медленно — силы оставляли физика, каждый десяток метров давался ему с трудом, и Дерек видел, как дрожат его ноги, как он опирается рукой о стену, чтобы не упасть. Но он шёл. Не останавливался. Не жаловался. Только изредка бросал взгляд назад, проверяя, не отстал ли Дерек, и снова поворачивался вперёд, вглядываясь в темноту.

— Ты сказал, что работал над проектом нейроадаптации, — начал Дерек, когда они миновали очередной перекрёсток и свернули налево, в более узкий, более тёмный коридор, где красные огни мигали реже, а чёрные стены казались ещё более живыми, ещё более влажными, чем прежде. — Что именно ты делал?

Фогель не обернулся, но Дерек заметил, как напряглись его плечи при этом вопросе — как будто физик физически ощущал тяжесть своих воспоминаний.

— Рассчитывал энергетические параметры, — ответил он после долгой паузы. — Сигнал, который мы перехватили, был нестабильным — он менял частоту, амплитуду, поляризацию в случайном, как нам казалось, порядке. Моя задача была — найти закономерность. Построить математическую модель, которая предсказывала бы поведение сигнала. Я справился. Нашёл закономерность. Оказалось, что сигнал не случайный — он реагировал на работу нейроинтерфейсов. Чем активнее был мозг подопытного, тем сильнее менялись параметры. Как будто сигнал… прислушивался.

— Прислушивался? — переспросил Дерек. — К мыслям заключённых?

— К чему-то более глубокому, — Фогель остановился, прислонился к стене и повернулся к Дереку. Лицо его в красном, пульсирующем свете казалось вырезанным из старого, потрескавшегося дерева — глубокие морщины, тёмные впадины под глазами, серая, почти пепельная кожа. — Я думаю, сигнал не просто передавал информацию. Он был… живым. В самом прямом смысле. Он чувствовал. Он реагировал. Он учился. Каждый новый эксперимент, каждый новый заключённый, каждый новый нейроинтерфейс — всё это было для него пищей. Он впитывал наши страхи, наши боли, наши воспоминания. И становился сильнее.

— Пока не смог прорваться, — закончил Дерек.

— Пока не смог прорваться, — согласился Фогель. — Это случилось три недели назад. В один из дней сигнал просто исчез с датчиков. Мы думали, что оборудование сломалось, что спутник вышел из строя, что мы ошиблись в расчётах. Но сигнал не исчез. Он просто перестал нуждаться в передатчике. Он был уже здесь. Внутри станции. Внутри нас.

Они снова двинулись в путь. Фогель говорил, рассказывал о лабораториях, о заключённых, о докторе Грейвзе, который сначала был осторожным и сомневающимся, но потом, когда эксперименты начали давать результаты — когда подопытные начали демонстрировать невероятные способности к вычислениям, к запоминанию, к пространственной ориентации, — Грейвз потерял голову. Он поверил, что сигнал — это дар, эволюционный скачок, подарок человечеству от звёзд. Он не хотел слушать тех, кто предупреждал об опасности. Он уволил или перевёл в другие отделы всех, кто задавал неудобные вопросы. Он остался только с теми, кто верил в него и в его великую миссию. Фогель был одним из тех, кто не верил, но не был уволен только потому, что без его математических моделей проект рассыпался бы в прах.

— Я остался, потому что боялся, — признался физик, когда они свернули в очередной коридор, где запах озона стал сильнее, почти невыносимым. — Боялся, что без меня они сделают что-то непоправимое. Ирония судьбы — я остался, чтобы предотвратить катастрофу, и именно в тот момент, когда катастрофа случилась, я был в лаборатории и ничего не смог сделать.

— Ты жив, — сказал Дерек. — Это уже много. Мёртвые ничего не могут изменить. Живые — могут.

Фогель хотел что-то ответить, но не успел — Дерек вдруг поднял руку, призывая к тишине, и замер, повернув голову в сторону, откуда доносился слабый, почти неразличимый звук. Сначала он подумал, что ему показалось — ветер в вентиляции, гул систем жизнеобеспечения, игра воображения, которое рисовало угрозы там, где их не было. Но звук повторился — тихий, всхлипывающий, почти животный.

Кто-то плакал.

Не громко, не надрывно — сдержанно, из последних сил, как плачут люди, которые уже не надеются на спасение, но всё ещё не могут принять неизбежность смерти.

— Там, — шёпотом сказал Дерек, кивая на стену слева, где почти у самого пола виднелась вентиляционная решётка — старая, покрытая пылью и паутиной, с несколькими отсутствующими прутьями, образующими тёмный, зияющий проём. — В шахте. Кто-то есть.

Фогель подошёл ближе, присел на корточки, прислушался.

— Человек, — сказал он так же тихо. — Живой человек. Или…

— Или фантом, который притворяется, — закончил Дерек. — Не двигайся. Я проверю.

Он вытащил пистолет, проверил — патрон в стволе, предохранитель выключен — и медленно, стараясь не шуметь, приблизился к вентиляционной решётке. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев, в каждом сантиметре тела, но руки не дрожали — странное, почти пугающее спокойствие опустилось на него, как туман, приглушая эмоции, отключая страхи, оставляя только холодную, чёткую готовность к действию.

Он заглянул в проём.

Внутри шахты было темно — красный свет почти не проникал туда, и Дерек сначала ничего не увидел, только тени, сплетающиеся в причудливые, пугающие узоры. Но потом его глаза привыкли, и он разглядел фигуру — маленькую, скрюченную, прижатую к стенке шахты, с бледным, испачканным в пыли и саже лицом, с огромными, полными ужаса глазами, которые смотрели на него из темноты.

Лина.

— Господи, — выдохнул Дерек, опуская пистолет. — Лина, это ты. Живая.

Она не ответила. Только смотрела на него — большими, расширенными зрачками, в которых отражался красный свет аварийных огней, и дрожала. Дрожала так сильно, что решётка вентиляции вибрировала вместе с ней, издавая тонкий, едва слышный звон.

Фогель подошёл ближе, заглянул через плечо Дерека.

— Это та самая женщина? Из группы Грейвза?

— Да, — ответил Дерек, убирая пистолет в кобуру и опускаясь на корточки перед отверстием. — Лина, это я, Дерек. Помнишь? Мы встретились в отсеке с электричеством. Ты рассказывала мне про сигнал, про эксперименты. Ты жива, и теперь мы тебя вытащим. Вылезай.

Лина покачала головой — резко, испуганно, почти истерически.

— Не могу, — прошептала она. — Там он. Там охотник. Он ищет меня. Я слышала, как он ходит по коридору, как дышит, как скребёт когтями по стенам. Он близко. Если я вылезу, он меня найдёт.

— Он уже нашёл бы, если бы хотел, — мягко сказал Фогель. — Вентиляционные шахты не защищают от звука. Твоё дыхание, твоё сердцебиение — он слышит их сквозь металл. Если он не пришёл, значит, его сейчас нет в этом секторе. Это твой шанс.

Лина снова покачала головой, и Дерек увидел, как по её щекам текут слёзы — чёрные в красном свете, как кровь.

— Нэйт, — сказала она, и голос её сорвался. — Нэйт предал нас. Он привёл охотника. Мы бежали, и он бежал с нами, но я видела — он не боялся. Он не боялся, как все. Он улыбался. Когда охотник появился, Нэйт улыбался.

— Нэйт — фантом? — спросил Дерек.

— Не знаю, — всхлипнула Лина. — Может быть. Или он просто сошёл с ума. Но он сказал охотнику, куда мы побежали. Я слышала. Он сказал: «Они в технической галерее, за третьим шлюзом». А потом охотник пошёл туда, и я услышала крики. Крики Майкла. Крики Эммета. А потом тишина.

Она замолчала, закрыла лицо руками, и плечи её затряслись в беззвучных, сдавленных рыданиях. Дерек и Фогель переглянулись. Говорить было нечего — Нэйт Коул, глава службы безопасности станции, человек, который должен был защищать выживших, оказался предателем. Или фантомом. Или и тем, и другим одновременно. Какая разница, когда результат один — Майкл и Эммет мертвы, или, что ещё хуже, превратились в чёрную жижу, или стали новыми копиями, которые теперь бродят по станции в обличьях друзей.

— Лина, — сказал Дерек, стараясь говорить как можно мягче. — Послушай меня. Мы не можем оставаться здесь. Охотник может вернуться в любую минуту. Нам нужно двигаться. Вместе у нас больше шансов.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я не могу. У меня нет сил. Я не ела два дня, не пила почти три. Я еле дышу. Я умру, если вытащу себя оттуда. Умру от страха. Умру от того, что увижу его снова. Я не могу.

Фогель опустился на колени перед решёткой, заглянул Лине в глаза.

— У тебя есть кабинет? — спросил он. — Лаборатория? Место, где ты работала?

Лина подняла голову, вытерла слёзы дрожащей рукой.

— Есть, — сказала она. — В научном секторе. Четвёртый уровень, комната 4-12. Биологическая лаборатория.

— Там есть данные? — продолжил Фогель. — Файлы? Записи? Всё, что может помочь нам понять, как остановить эту заразу?

— Да, — голос Лины стал твёрже, хотя слёзы всё ещё текли по её лицу. — Мои исследования. Полные записи экспериментов. Структура сигнала. Частоты, на которых он работал. Если кто-то сможет найти уязвимость — то только с этими файлами. Без них вы — слепые котята в тёмной комнате.

— Тогда дай нам код доступа, — сказал Дерек. — Мы возьмём файлы. А ты пока оставайся здесь. В шахте. Мы вернёмся за тобой, как только…

— Нет, — перебила Лина. — Не возвращайтесь. Я не пойду с вами. Я не хочу идти. Я хочу остаться здесь. Я знаю, что это звучит безумно — прятаться в вентиляции, как крыса, — но здесь я чувствую себя в безопасности. Металл вокруг меня. Узкие стены. Никто не подкрадётся сзади. Никто не посмотрит на меня пустыми глазами и не скажет голосом друга: «Пойдём со мной, я тебя спасу».

— Лина… — начал Дерек.

— Нет! — она почти закричала, и звук её голоса, усиленный металлическими стенами шахты, прокатился по коридору, заставив Дерека и Фогеля инстинктивно обернуться — не услышал ли кто. — Я сказала нет. Я не пойду. Код 19-7-33-Альфа-Танго. Запомните. 19-7-33-Альфа-Танго. Это код от двери моей лаборатории. Там, в верхнем ящике стола, красная флешка. Все файлы там. Берите и уходите. А меня оставьте.

Дерек хотел возразить, но Фогель положил руку ему на плечо и покачал головой.

— Не трать время, — тихо сказал физик. — Её не переубедить. Она в шоке. Она не выдержит дороги. Если мы попытаемся вытащить её силой, она поднимет крик, и тогда нас всех убьют. Лучше сделать, как она просит. Взять файлы и вернуться за ней, когда она немного придёт в себя.

Дерек посмотрел на Лину. Она сидела в тёмной, пыльной шахте, обхватив колени руками, и смотрела на него с такой мольбой, с такой безнадёжной, отчаянной надеждой, что у него сжалось сердце.

— Мы вернёмся, — сказал он. — Обещаю. Держись.

Лина кивнула, и Дерек увидел, как её губы беззвучно шевельнулись — «спасибо». Потом она отодвинулась в глубину шахты, скрылась во тьме, и только слабое, прерывистое дыхание говорило о том, что она всё ещё здесь, всё ещё жива, всё ещё ждёт.

Дерек поднялся на ноги, повернулся к Фогелю.

— Идём. Нужно забрать файлы, пока охотник не вернулся.

Они сделали несколько шагов по коридору, когда из-за поворота вылетело нечто.

Чёрное, быстрое, бесформенное — не человек, не охотник, а что-то среднее, сгусток тьмы, который двигался с такой скоростью, что Дерек не успел даже вскинуть пистолет. Он только увидел две красные точки там, где должны быть глаза, и услышал вой — низкий, пугающий, от которого кровь стыла в жилах.

Фогель закричал. Дерек выстрелил.

Пуля вошла в чёрную массу, и фантом — это был фантом, обычный, человекообразный, но какой-то искажённый, неправильный — дёрнулся, замедлился, издал звук, похожий на скулёж раненого зверя. Дерек выстрелил ещё раз — снова попал. Фантом заметался из стороны в сторону, явно испытывая боль, и Дерек вдруг понял, что его пули причиняют существу страдания. Они не убивают, не разрушают, не превращают в чёрную жижу — но они болят. От них фантом страдает. И он боится этой боли.

— Стреляй! — крикнул Дерек, и Фогель, достав свой самодельный кол, которым он не мог выстрелить, но мог ударить, сделал шаг вперёд, заслоняя Дерека.

Фантом, увидев движение, отшатнулся, снова заскулил и бросился в сторону — не на них, а к вентиляционной шахте. К той самой, где пряталась Лина.

— Нет! — заорал Дерек, бросаясь за ним, стреляя на бегу, но фантом двигался слишком быстро, слишком хаотично, и пули уходили в стены, в пол, в потолок, высекая искры, не причиняя вреда.

Фантом влетел в шахту.

Исчез.

И через секунду оттуда раздался крик. Не женский — чёрный. Низкий, вибрирующий, похожий на звук, который издаёт струна, когда по ней бьют молотком. И второй крик — человеческий, отчаянный, обрывающийся на полуслове.

Лина кричала.

Дерек и Фогель бросились к шахте, но когда они добежали, когда заглянули внутрь, там было пусто. Только пыль, только паутина, только царапины на стенах, оставленные чем-то острым и сильным.

Лины не было. Фантома тоже. Только удаляющийся звук — скрежет, шорох, и снова крик, но теперь уже далёкий, почти неразличимый, уходящий в глубину станции, в её чёрное, больное нутро.

— Она была права, — прошептал Фогель, отступая от шахты. — Охотник был рядом. Или не охотник, а тот, кого она услышала. И он ждал. Ждал, когда мы отойдём.

Дерек стоял, сжимая пистолет, и смотрел в пустую, тёмную шахту, из которой только что доносились крики умирающей женщины. Внутри него всё кричало — беги, спасай, не бросай, — но голова, холодная, расчётливая, подсказывала другое: она уже мертва. Или превращается. Или станет одной из них. И ничем не помочь.

— Нам нужно разделиться, — сказал он, поворачиваясь к Фогелю. — Это единственный выход.

Физик посмотрел на него с недоумением.

— Разделиться? С ума сошёл? На станции, кишащей фантомами, где каждый угол — потенциальная ловушка, ты предлагаешь разделиться?

— Да, — твёрдо ответил Дерек. — Послушай. Файлы Лины — это наш единственный шанс понять, с чем мы имеем дело. Если мы их не заберём, мы будем бегать по станции как слепые щенки, пока нас всех не перебьют. Но я не могу бросить Лину. Она жива. Я слышал её крик. Она жива, и её утащили в глубину станции. Если есть хоть один процент шанса, что я смогу её спасти, я должен попытаться.

— А если это ловушка? — возразил Фогель. — Если фантом специально утащил её, чтобы разделить нас? Чтобы мы стали легкой добычей поодиночке?

— Возможно, — кивнул Дерек. — Но возможно и то, что она ещё жива и ждёт помощи. Я не хочу жить с мыслью, что бросил человека умирать, потому что боялся ловушки.

Фогель тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, по бороде, по усталым, покрасневшим глазам.

— Ты знаешь, куда идти? — спросил он. — Знаешь, где её лаборатория? Где эти проклятые файлы?

— Четвёртый уровень, комната 4-12, — ответил Дерек. — Ты найдёшь. Ты работал здесь три года, ты знаешь каждый коридор.

— А ты? Ты знаешь, куда утащили Лину?

— Нет, — признался Дерек. — Но я пойду туда, где темнее всего. Где красные огни мигают чаще. Где воздух гуще и тяжелее. Фантомы не ходят по светлым местам — они любят тьму. Значит, и Лину они утащили во тьму.

Фогель протянул руку, и Дерек пожал её — крепко, по-мужски, как перед дальней дорогой, из которой не факт, что вернёшься.

— Встретимся у шаттла, — сказал Фогель. — Через шесть часов. Если меня не будет — улетай без меня. Если тебя не будет — я заберу файлы и постараюсь связаться с Землёй. Договорились?

— Договорились, — ответил Дерек. — Будь осторожен, Армин. Не доверяй никому. Даже тем, кто кажется живым.

— Я помню, — кивнул Фогель и, развернувшись, быстро зашагал по коридору в сторону научного сектора, на ходу проверяя свой самодельный кол, который теперь казался ему жалким и бесполезным, но лучше уж такой, чем никакой.

Дерек остался один. Он постоял несколько секунд, прислушиваясь к тишине, к далёкому гулу вентиляции, к собственному сердцу, которое стучало ровно и спокойно — слишком спокойно для человека, который только что потерял Лину и теперь шёл спасать её в самое сердце тьмы.

Ты справишься, — сказал он себе. Ты должен справиться.

Он сделал шаг в ту сторону, куда утащили Лину — в коридор, где красные огни мигали чаще, чем где-либо, где воздух был тяжёлым и влажным, как перед грозой, и где чёрная субстанция на стенах пульсировала, переливалась, дышала.

Тьма ждала его. И Дерек вошёл в неё.

Вентиляционная шахта оказалась бесконечной.

Дерек полз на четвереньках, согнувшись в три погибели, чувствуя, как колени и ладони натирают грубый, покрытый слоем пыли и какой-то липкой грязи металл. Луч фонаря прыгал перед ним, выхватывая из темноты то ржавые крепления на стенах, то старые, забитые паутиной решётки, то собственные пальцы, побелевшие от напряжения, с обломанными ногтями и въевшейся грязью под ними. Шахта была узкой — настолько узкой, что Дерек не мог выпрямить спину, и каждый дюйм пути давался ему с болью в пояснице, в плечах, в шее, которая ныла от неудобной, неестественной позы.

Время потеряло смысл. Дерек перестал считать минуты, потом часы. Он просто полз, потому что ползти было единственным действием, которое он мог совершать, единственным способом не сойти с ума от этой давящей, со всех сторон сжимающей темноты, от запаха пыли, старого металла и чего-то ещё, чего-то сладковато-приторного, что просачивалось сквозь стены шахты из большого мира, из коридоров и комнат, где когда-то жили люди, а теперь бродили тени. Он думал о Лине — о том, как она сидела здесь, в этой же темноте, прижавшись спиной к холодному металлу, и слушала, как где-то рядом, за тонкой стенкой, ходит смерть. Она выдержала это. Два дня. Три дня. Дольше, чем он сейчас. И не сошла с ума. Или сошла, но не до конца, не настолько, чтобы перестать бояться.

Она боится больше, чем я, — подумал Дерек, и эта мысль заставила его стиснуть зубы и ползти дальше, быстрее, злее, несмотря на боль в спине и ноющую, пульсирующую голову. Её страх — это не просто страх. Это ужас, который пожирает её изнутри. А я боюсь только того, что не успею её спасти. Или что её уже не спасти. Или что я найду не её, а то, во что она превратилась.

Шахта вильнула влево, потом вправо, потом резко ушла вниз, и Дерек едва не скатился по крутому склону, цепляясь ногтями за швы между металлическими листами, чувствуя, как сердце уходит в пятки, а перед глазами мелькают чёрные и красные пятна. Он замер, тяжело дыша, прижимаясь щекой к холодному полу, и слушал, как где-то далеко, в глубине станции, гудут механизмы, перекачивая воздух и воду, поддерживая жизнь в этом мёртвом, вымирающем теле.

Он полз дальше.

И дальше.

И дальше.

Казалось, что шахта никогда не закончится, что он обречён ползти здесь вечно, превратившись в ещё один скелет, ещё одну тень, ещё одну историю, которую никто никогда не расскажет. Но в тот момент, когда отчаяние уже готово было взять верх, когда Дерек почти поверил, что застрял здесь навсегда, луч фонаря выхватил из темноты вентиляционную решётку — целую, не сломанную, с толстыми, прочными прутьями, за которой угадывалось пространство, большее, чем узкий короб шахты.

Дерек подполз к решётке, потянул её на себя — она не поддалась. Потянул сильнее — прутья жалобно скрипнули, но остались на месте. Тогда он развернулся в тесном пространстве, с огромным трудом изменив положение тела, и ударил по решётке ногой — один раз, другой, третий. Прутья прогнулись, но не сломались. Дерек ударил ещё раз, из последних сил, чувствуя, как боль в груди становится невыносимой, как кровь снова сочится из-под повязки на лбу, заливая глаза.

Решётка поддалась. Со скрежетом, похожим на крик, она оторвалась от креплений и упала на пол по ту сторону, и Дерек, вывалившись из шахты, рухнул на холодный, металлический пол, жадно вдыхая воздух, который здесь, снаружи, казался почти свежим по сравнению с затхлой, пыльной атмосферой шахты.

Он лежал несколько минут, не в силах пошевелиться, глядя в потолок, который терялся в темноте где-то высоко-высоко, и слушал, как стучит сердце — слишком быстро, слишком громко, как будто оно пыталось вырваться из грудной клетки и убежать, оставив его одного, беззащитного, в этом огромном, чёрном пространстве.

Он поднялся на ноги. Включил фонарь.

Тьма отступила, но недалеко — только на расстояние луча, за которым снова смыкалась, плотная, почти осязаемая, давящая на плечи, на грудь, на глаза, которые уже устали различать оттенки черноты. Дерек не знал, где он находится. Не знал, в какой части станции очутился после долгого пути через вентиляцию. Не знал, далеко ли отсюда то место, куда утащили Лину. Он знал только, что нужно идти. Идти, потому что остановка — это смерть. Потому что если он остановится, страх накроет его с головой, и он уже не сможет сделать следующий шаг.

Он шёл по коридорам, стараясь не смотреть на стены, на которых чёрная субстанция пульсировала и переливалась, как живая, стараясь не прислушиваться к звукам — то ли шагам, то ли дыханию, то ли ещё чему-то, что кралось за ним по пятам, оставаясь невидимым, неслышимым, но присутствующим. Временами ему казалось, что он слышит имя — не своё, не Лины, а чьё-то другое, неизвестное, и этот шёпот заставлял его вздрагивать, оборачиваться, вскидывать пистолет, которого в руке не было — он держал его наготове, палец на спусковом крючке, но каждый раз перед ним была только пустота, только темнота, только красные, мигающие вдалеке огни.

Держись, — приказал он себе. Держись, чёрт тебя дери. Ты не имеешь права сломаться. Она боится сильнее. Намного сильнее. Твой страх — это ничто по сравнению с её страхом.

Он думал о Лине — о том, как она смотрела на него из вентиляционной шахты огромными, полными ужаса глазами, и эта картина заставляла его идти дальше, быстрее, почти бегом, несмотря на боль в груди, в спине, в голове. Он почти бежал по коридору, когда луч фонаря выхватил из темноты дверь — не герметичную, не металлическую, а обычную, пластиковую, с табличкой, на которой когда-то была надпись, теперь почти стёртая, нечитаемая. Дверь была приоткрыта, и из-за неё не доносилось ни звука.

Дерек толкнул дверь и вошёл.

Комната оказалась небольшой, уютной — насколько вообще могла быть уютной комната на станции, где каждый угол пропитан страхом и смертью. Здесь были диваны — старые, потрёпанные, но мягкие на вид. Кресла. Журнальный столик, на котором стояла кружка с давно высохшими остатками кофе. На стенах висели плакаты с видами Земли — зелёные леса, синие океаны, горы, покрытые снегом, — и эти изображения казались Дереку почти оскорбительными в этом царстве тьмы и чёрной слизи. На полках — книги, настольные игры, несколько фигурок, которые явно служили украшением или талисманами для тех, кто жил и работал здесь.

Комната отдыха для персонала. Место, где люди пытались забыть, что они находятся в космосе, в изоляции, вдали от дома, от семьи, от всего, что делало их людьми.

Дерек прошёлся по комнате, луч фонаря скользил по стенам, по мебели, по полу, и вдруг остановился на столе — небольшом, письменном, задвинутом в угол, где он не сразу его заметил. На столе лежала папка — тонкая, картонная, с выцветшей надписью на обложке. Дерек подошёл ближе, открыл её.

Внутри были бумаги. Настоящие, старомодные распечатки, которые кто-то делал, чтобы иметь физическую копию важных документов — на случай, если цифровые носители выйдут из строя или будут взломаны. Дерек поднёс фонарь ближе, наклонился, начал читать.

Дневник Салли Чена. Старшего лаборанта. Станция «Цербер».

Первая запись была датирована восемью месяцами назад — задолго до того, как сигнал прорвался, задолго до того, как станция превратилась в ад.

«Сегодня мой сорок пятый день на станции. Я думал, что привыкну, но нет. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью: „Где я?“, и каждый раз ответ пугает меня так же, как в первый день. Космос. Я в космосе. В металлической банке, которая летит в пустоте, отделённая от бесконечности тонкими стенками, которые могут разойтись в любой момент, выпуская наружу вакуум, холод и смерть.

Но не вакуум пугает меня больше всего. Люди пугают. Заключённые, с которыми я работаю, — они не похожи на людей. У них нет имен, только номера. У них нет прошлого, только приговоры. У них нет будущего, только лаборатории, где над ними ставят опыты, о которых мне не говорят. Я знаю, что это секретно. Знаю, что это за пределами моей компетенции. Но я лаборант, я вижу то, что привозят в наш сектор, — эти странные импланты, эти нейроинтерфейсы, эти препараты, которые хранятся в контейнерах с маркировкой „Опасно. Не открывать без специального разрешения“.

Я спрашивал у доктора Грейвза. Он сказал, что не стоит забивать голову тем, что меня не касается. Что я должен делать свою работу и не задавать вопросов. Что наука требует жертв. Но когда я смотрю в глаза заключённых, я не вижу там жертвенной покорности. Я вижу только страх. И ненависть. И безнадёжность.

Мне страшно. Не за себя — за них. И за то, что, когда эти эксперименты зайдут слишком далеко, никто не сможет их остановить. Даже я.

Если бы я знал, что здесь так, я бы никогда не полетел на эту станцию. Ни за какие деньги. Ни за какие перспективы. Но я здесь, и у меня нет выбора. Есть только работа, смены, отчёты. И тихий, постоянный ужас, который живёт где-то под рёбрами и никогда не засыпает.

Я служу науке. Даже если сам стану частью эксперимента. Даже если не вернусь домой. Даже если меня сотрут в порошок эти проклятые исследования.

Салли. Конец записи».

Других записей не было — только эта, одна, написанная дрожащим, нервным почерком, с кляксами там, где ручка слишком сильно давила на бумагу. Салли Чен так и не продолжил свой дневник. Или продолжил, но эти страницы потерялись, или были уничтожены, или лежали где-то в другом месте, ожидая, пока их прочтёт кто-то, кому не всё равно.

Дерек закрыл папку и почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее, тяжёлое, невыносимое. Это не была боль. Не страх. Не отчаяние. Это была ярость. Холодная, белая, ослепляющая ярость, которая захватила его тело, его мысли, его душу, заставляя пальцы сжиматься в кулаки, а зубы стискиваться так сильно, что хрустнула челюсть.

Он злился не на фантомов. Не на чёрный дым. Не на охотников, которые охотились на выживших. Он злился на тех, кто создал эту станцию. На Корсо Индастриз. На Виктора и Элен Корсаковых, которые сидели на Земле, в своих уютных офисах, и отдавали приказы, не задумываясь о том, что их приказы убивают живых людей. На доктора Грейвза, который променял человечность на научный прорыв. На всех, кто смотрел на заключённых не как на людей, а как на расходный материал, как на инструмент, как на мясо для экспериментов.

Они знали, — думал Дерек, сжимая папку так сильно, что картон хрустнул и погнулся. Они знали, чем это кончится. Они знали, что открывают дверь, за которой тьма. Но им было наплевать. Им нужны были результаты. Деньги. Слава. А люди... люди не стоят ничего.

Он швырнул папку на стол, развернулся и вышел из комнаты отдыха, чувствуя, как ярость выжигает всё внутри, превращает страх в пепел, превращает сомнения в решимость, превращает его, Дерека Морроу, оператора рации «Тихий порт», в того, кем он, возможно, был раньше — в солдата, в воина, в человека, который умеет убивать и не боится этого.

Теперь он шёл не с осторожностью, не со страхом, а с решительностью. Каждый шаг был твёрдым, каждое движение — точным, каждое решение — быстрым и бесповоротным. Он не прятался в тенях — он шёл по ним, зная, что если фантомы захотят напасть, он будет стрелять, не колеблясь, не сомневаясь, не жалея.

Коридор вывел его к большой, массивной двери, за которой угадывалось огромное пространство. Дерек толкнул дверь — она поддалась легко, без скрипа, без сопротивления, как будто кто-то недавно открывал её, смазывал петли, готовил для гостей.

За дверью был склад.

Огромное, высокое помещение, заставленное стеллажами, ящиками, контейнерами, какими-то механизмами, которые Дерек не мог разобрать в темноте. Но самое главное — здесь было электричество. На стенах, высоко под потолком, тускло горели несколько ламп, разгоняя тьму, но недостаточно ярко, чтобы осветить весь склад целиком. В углах всё так же прятались тени, а между стеллажами тянулись длинные, узкие проходы, похожие на коридоры в лабиринте.

Дерек подошёл к стене, где висел большой, красный рубильник — главный выключатель освещения в этом секторе. Он взялся за рычаг, потянул вниз, и склад взорвался светом.

Лампы под потолком зажглись все сразу — десятки, может быть, сотни, заливая помещение ярким, белым, почти болезненным сиянием, которое заставило Дерека зажмуриться и отвернуться. Он стоял, прикрывая глаза рукой, и чувствовал, как свет греет лицо, как прогоняет холод, который поселился под кожей за время блуждания в темноте.

Когда глаза привыкли, он опустил руку и осмотрелся.

Склад был огромным. Высокие, до потолка, стеллажи тянулись рядами, заставленные ящиками, контейнерами, коробками. В дальнем конце склада виднелись погрузочные механизмы — маленькие, юркие роботы-транспортировщики, которые сейчас стояли неподвижно, как мёртвые, с погасшими индикаторами на корпусах. Воздух здесь был сухим и холодным, пахло пластиком, металлом и ещё чем-то химическим, резким, неприятным.

А потом Дерек увидел тела.

Они лежали на полу, между стеллажами, в лужах засохшей крови, которая под ярким, белым светом казалась чёрной, маслянистой, неестественной. Рабочие. Грузчики. В синих комбинезонах с эмблемой станции, с пустыми глазницами, с распахнутыми ртами, застывшими в беззвучном крике. Их было много — десятки, может быть, больше. Они лежали там, где их настигла смерть — кто-то возле стеллажей, кто-то у дверей, кто-то прямо посередине прохода, раскинув руки, как распятый.

Дерек пошёл между ними, стараясь не смотреть на лица, не наступать в лужи, не дышать слишком глубоко. Он считал про себя — один, два, три, четыре, пять, — и каждый новый труп, каждый новый мёртвый рабочий добавлял ещё одну каплю в ту ярость, которая всё ещё кипела внутри него, не остывая, не утихая.

Он прошёл первого. Прошёл второго. Прошёл третьего.

И когда он сворачивал за угол стеллажа, чтобы выйти к другой стороне склада, он услышал голос.

— Помогите, — прошептал кто-то. — Пожалуйста. Помогите.

Дерек замер. Луч фонаря — хотя света вокруг было достаточно, он всё равно держал фонарь включённым, по привычке — заметался по сторонам и наконец выхватил фигуру, лежащую у стены, за штабелем ящиков.

Человек. Рабочий. В синем комбинезоне, таком же, как у остальных. Но он был жив — его грудь поднималась и опускалась, прерывисто, тяжело, и глаза — нормальные, человеческие глаза, не пустые глазницы — смотрели на Дерека с мольбой, с надеждой, с болью.

Дерек подбежал к нему, опустился на колени.

— Ты слышишь меня? — спросил он. — Ты можешь говорить?

— Могу, — прошептал рабочий, и Дерек увидел, что его комбинезон пропитан кровью — тёмной, свежей, которая всё ещё сочилась из глубокой раны на животе. — Но недолго. Они… они нашли меня… вчера… или сегодня… я не знаю… время потерял…

— Я вытащу тебя, — сказал Дерек, хотя сам не верил в свои слова. — Есть медицинский блок в тюремном секторе. Я проведу тебя туда.

— Нет, — рабочий слабо покачал головой. — Не успеешь. Я истекаю кровью. Кишки… кишки наружу… Я видел. Не могу смотреть… Зачем ты включил свет? В темноте было не видно… а так…

Он замолчал, закашлялся, и изо рта у него потекла кровь — тонкая, алая струйка, которая потекла по подбородку, по шее, затекла за воротник комбинезона.

— Мне жаль, — сказал Дерек, и это было правдой — он действительно жалел этого человека, этого неизвестного рабочего, которого он никогда раньше не видел, которого не знал, но который умирал сейчас у него на руках, и Дерек ничего не мог с этим сделать. — Мне очень жаль. Я не могу тебе помочь. Я даже не знаю, как остановить кровь.

— Я знаю, — прошептал рабочий, и на его губах появилась слабая, болезненная улыбка. — Ты не можешь. Никто не может. Но можешь кое-что другое.

— Что?

— Убей меня, — сказал рабочий, и в его голосе не было страха — только усталость. — Пожалуйста. У меня нет сил… сделать это самому. А я не хочу… не хочу превращаться в одного из них. Я видел, как они это делают. Сначала труп. Потом чёрный дым. Потом встаёт… уже не человек. Я не хочу так. Убей меня. Пока я ещё я.

Дерек смотрел на него, и внутри него, там, где только что кипела ярость, вдруг образовалась пустота — холодная, звенящая, бесконечная, как космос за стенами станции. Он знал, что это правильно. Знал, что рабочий прав. Знал, что другого выхода нет. Но знать и сделать — две разные вещи.

— Как тебя зовут? — спросил он, доставая пистолет.

— Маркус, — ответил рабочий. — Маркус. Я был… я был художником. До станции. Рисовал космос. Мечтал увидеть его своими глазами. Увидел. Не стоило.

— Прощай, Маркус, — сказал Дерек, приставил дуло к виску рабочего и нажал на спусковой крючок.

Выстрел громыхнул в огромном помещении склада, разбудив эхо, которое заметалось между стеллажами, отражаясь от стен, потолка, пола, затихая где-то далеко, в самых тёмных, самых дальних углах. Тело Маркуса дёрнулось и замерло.

Дерек опустил пистолет, чувствуя, как дрожат руки, как к горлу подкатывает тошнота, как слёзы — нет, не слёзы, просто влага — застилают глаза. Он убил человека. Не фантома. Не копию. Человека. Живого, умирающего, просившего о смерти как о милости.

Я убил его, потому что он попросил, — думал Дерек. Потому что это было правильно. Потому что я не хотел, но должен был. Потому что по-другому нельзя.

Он встал, вытер лицо рукавом куртки, выключил фонарь — свет на складе и так был достаточно ярким, — и направился к выходу. Больше здесь нечего было делать. Только трупы. Только смерть. Только история Маркуса, художника, который хотел увидеть космос и получил больше, чем просил.

Он вышел со склада в коридор, и тьма снова обняла его, сжала в своих холодных, липких объятиях. Фонарь снова зажёгся, вырывая из темноты кусочки металлических стен, мусор на полу, красные, мигающие вдалеке огни.

Поиски Лины затянулись. Дерек уже не знал, где её искать — в какой части станции, в каком коридоре, за какой дверью. Он просто шёл. Шёл по тёмным коридорам, потому что остановка означала, что он сдаётся. А он не мог сдаться. Не после того, как убил Маркуса. Не после того, как прочитал дневник Салли. Не после того, как увидел комнату отдыха, где люди пытались быть счастливыми в месте, которое стало их могилой.

Он шёл, и где-то впереди, в самой глубине тьмы, ждала Лина. Живая или мёртвая — он не знал. Но он должен был её найти. Должен был попытаться. Даже если шансов почти не осталось.

Я иду, Лина, — подумал он, делая шаг в темноту. Держись. Я иду.

Глава 5

Он нашёл её за второй вентиляционной решёткой, в маленьком, тесном техническом отсеке, куда вели следы чёрной, блестящей слизи на полу и стенах. Дерек шёл по этим следам, как по ниточке, которая должна была привести его к живому человеку, и когда он увидел её, то понял, что ниточка оборвалась. Навсегда.

Лина лежала на боку, скрючившись, поджав колени к животу, в позе, которая почему-то напомнила Дереку эмбрион — так сворачиваются дети в утробе матери, защищаясь от внешнего мира, который ещё не готов их принять. Её лицо было бледным, почти белым, как фарфор, а глаза — огромные, пустые глазницы, в которых раньше жил страх, жила надежда, жила жизнь — теперь зияли двумя чёрными, бездонными провалами. Кто-то вырвал её глаза. Или что-то. Или, может быть, фантомы забрали не только её тело, но и всё, что делало Лину человеком — её взгляд, её способность смотреть на мир, её последнюю, отчаянную надежду на спасение.

Дерек опустился на колени рядом с ней. Потрогал её руку — холодную, твёрдую, как камень. Потрогал щеку — такую же холодную, мёртвую, восковую. Он смотрел на Лину, на её пустые глазницы, на её распущенные рыжие волосы, которые разметались по полу, на её тонкие, бледные губы, которые ещё недавно шептали ему код от лаборатории, просили не бросать, верили, что он вернётся.

Он вернулся. Но опоздал.

— Прости, — сказал Дерек, и голос его прозвучал глухо, как из подземелья. — Я обещал вернуться. Я вернулся. Но тебя уже нет. Я не успел. Я никогда не успеваю. Ни к кому. Ни к чему.

Он сидел рядом с телом Лины, и внутри него, там, где раньше кипела ярость, где бушевала боль, где пульсировал страх, вдруг наступила тишина. Не спокойствие — тишина. Тишина, похожая на ту, что бывает после взрыва, когда уши заложило, а мир вокруг превратился в немую, бесцветную картинку, к которой невозможно прикоснуться, потому что она нереальна.

— За что? — спросил он у пустоты, у стен, у мигающих красных огней, которые равнодушно взирали на него сверху. — За что вы их убиваете? Чем они вам мешают? Чем я вам мешаю? Мы просто хотели жить. Работать. Вернуться домой. Увидеть Землю. Обнять тех, кого любим. Что в этом такого, чтобы убивать нас? Что в этом такого, чтобы превращать нас в чёрную жижу и размазывать по стенам?

Пустота не ответила. Красные огни мигали в своём бесконечном, бессмысленном ритме. Тело Лины холодело на глазах, превращаясь в ещё один труп, ещё одну статистку в этой кровавой, бессмысленной трагедии, которую кто-то — корпорация, фантомы, сама судьба — поставил на станции «Цербер».

— Это несправедливо, — сказал Дерек, и в голосе его вдруг прорвалась такая боль, такая тоска, такая ненависть, что он сам испугался этого звука. — Вы — чёрный дым, вы — тени, вы — ничто. У вас нет ни тел, ни душ, ни имён. Вы даже не люди. Вы хуже животных. Животные убивают, чтобы выжить. А вы убиваете, потому что… потому что что? Потому что можете? Потому что вам нравится? Потому что вы не можете иначе?

Он замолчал, потому что понял — вопросы не имеют ответов. Фантомы не ответят. Они не умеют говорить — они только подражают, только копируют, только крадут чужие голоса, чужие лица, чужие жизни. Спрашивать у них — всё равно что спрашивать у тьмы, почему она тёмная, или у смерти, почему она приходит. Бессмысленно. Бесполезно.

Дерек закрыл глаза и посидел так несколько минут, собираясь с силами, с мыслями, с остатками человечности, которые ещё теплились в нём, не давая превратиться в такого же монстра, как те, кто убил Лину. Потом он открыл глаза, посмотрел на неё в последний раз — на её пустые глазницы, на её бледное лицо, на её рыжие волосы, которые ещё недавно были такими живыми, такими яркими.

— Прощай, Лина, — сказал он. — Я не смог тебя спасти. Но я спасу других. Хотя бы ради тебя. Ради того, чтобы твоя смерть не была напрасной.

Он встал, поправил кобуру с пистолетом, зачем-то одёрнул куртку и вышел из технического отсека, оставляя тело Лины там, в темноте, в одиночестве, среди труб и кабелей, где её никто никогда не найдёт. Никто, кроме фантомов. А они не считают.

Коридоры снова сомкнулись вокруг него, и Дерек пошёл по ним, не разбирая дороги, не выбирая направления, просто двигаясь вперёд, потому что движение было единственным, что отличало живого от мёртвого. Он шёл, и внутри него пульсировала глухая, тупая досада — не злость, не ненависть, а тяжёлое, давящее чувство, похожее на камень, который положили на сердце и забыли снять. Он не спас Лину. Не успел. Опоздал. Снова.

Хотя бы ради неё, — повторял он про себя, как мантру, как заклинание. Хотя бы ради неё я должен спасти остальных. Фогеля. Если он ещё жив. Тех, кто прячется по углам. Тех, кто ещё дышит. Ради Лины. Ради Маркуса. Ради Салли. Ради всех, кто не заслужил умирать здесь, в этой металлической гробнице, среди чёрной слизи и красных огней.

Он шёл, и вдруг заметил впереди, в конце длинного, прямого коридора, слабое зелёное свечение. Не красное, не мигающее, не больное — зелёное, ровное, почти спокойное, как свет старых, добрых ламп, которые зажигают в детской, чтобы ребёнок не боялся темноты.

Дерек ускорил шаг. Зелёный свет становился ярче с каждым метром, и когда он подошёл к источнику, то увидел дверь — массивную, герметичную, с табличкой, на которой было написано: «МЕДИЦИНСКИЙ БЛОК. НАУЧНЫЙ СЕКТОР. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН».

Дверь была приоткрыта, и из щели лился тот самый зелёный, спокойный свет.

Дерек толкнул дверь и вошёл.

Медицинский блок оказался огромным — гораздо больше, чем тот, маленький, в тюремном секторе, где он перевязывал голову. Здесь было несколько палат, операционная, процедурная, кабинеты врачей, лаборатории. И везде, на стенах, на потолке, на полу, горели зелёные лампы — не аварийные, не тревожные, а те, которые включают, когда нужно работать, когда нужно видеть, когда нужно спасать жизни.

Здесь были кровати — чистые, заправленные белыми простынями, с подушками и одеялами. Занавески — медицинские, из плотной, полупрозрачной ткани, которые можно задвинуть, чтобы отделить одного пациента от другого. Инструменты — разложенные на стерильных лотках, сверкающие в зелёном свете, как хирургические сокровища. И запах — чистоты, антисептиков, жизни, которая боролась здесь со смертью и иногда проигрывала.

А потом Дерек увидел его.

Доктор Эммет Грейвз лежал на одной из кроватей, в дальнем конце палаты, поджав ноги, прижимая руки к животу, из которого сочилась кровь — тёмная, густая, неостанавливающаяся. Он был бледен, очень бледен, и глаза его — уже не такие уверенные, как при первой встрече, а мутные, угасающие — смотрели на Дерека с удивлением и облегчением.

— Ты пришёл, — прошептал Эммет, и голос его был слабым, почти неразличимым. — Я знал, что ты придёшь. Я ждал.

Дерек подошёл к кровати, сел на край, взял доктора за руку — рука была холодной и влажной, с тонкими, старческими пальцами, которые когда-то держали скальпели и зонды, а теперь могли держать только чужую ладонь в поисках последнего утешения.

— Кто это сделал? — спросил Дерек, хотя догадывался.

— Нэйт, — ответил Эммет. — Он пришёл в убежище, где мы прятались. Сказал, что хочет помочь. А потом… потом он улыбнулся, и я увидел, что его глаза… они стали чёрными. Не зрачки — всё глаза. Белки, радужка, всё. Чёрные, как смола. И он ударил меня. Чем-то острым. Я даже не понял, чем. Просто вдруг стало горячо и больно, и я упал. А он пошёл дальше. За другими.

— Нэйт — фантом, — сказал Дерек. — Мы догадывались. Но не были уверены.

— Теперь уверены, — Эммет попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной, и быстро угасла. — Я умираю, Дерек. Можешь называть меня Эмметом. Мы уже не на официальной встрече. Я старый дурак, который променял человечность на науку. И теперь расплачиваюсь.

— Не говори так, — сказал Дерек, хотя знал, что это правда. — Ты не виноват. Никто не знал, к чему приведут эти эксперименты.

— Должны были знать, — прошептал Эммет, и в его глазах, мутных, угасающих, зажглась искра прежней одержимости, но теперь эта искра была направлена не вперёд, к открытиям и прорывам, а внутрь, на самого себя, сжигая остатки самоуважения и гордости. — Мы должны были знать. Мы видели, что сигнал реагирует на эмоции. Видели, что он становится сильнее, когда подопытные испытывают страх. Видели, что он меняется, когда человек умирает. Мы должны были остановиться. Но не остановились. Потому что результаты были слишком хорошими. Потому что мы поверили, что стоим на пороге величайшего открытия в истории человечества. А стояли мы на пороге собственной смерти.

Дерек молчал. Он сжимал руку Эммета и слушал, потому что умирающий имел право говорить, а живой — слушать. Это было единственное, что он мог сейчас дать этому человеку — своё внимание, своё время, свою тишину.

— Мы назвали их фантомами, — продолжил Эммет. — Не знаю, почему. Наверное, потому что они появляются из ниоткуда и исчезают в никуда. Потому что они крадут жизни, но не оставляют следов. Потому что они — тени, призраки, кошмары, которые стали реальными. Но знаешь, что самое страшное, Дерек? Самое страшное — они не злые. У них нет понятия зла. Они просто… делают то, для чего созданы. Как вирус. Как бактерия. Они не ненавидят нас. Они нас не замечают. Для них мы — контейнеры. Сосуды. Расходный материал.

— И их нельзя убить, — сказал Дерек. — Я стрелял в них. Пули проходят насквозь. Они не чувствуют боли. Только страх от резких звуков, но это их не останавливает.

— Можно, — Эммет закашлялся, и изо рта у него потекла кровь — тонкая, алая струйка, которая потекла по подбородку, по шее, затекла за воротник больничной пижамы. — Можно. Я нашёл способ. Не уничтожить их полностью — это невозможно. Они уже здесь, они уже внутри станции, внутри нас. Но можно заставить их уйти. Сделать так, чтобы они потеряли интерес к этому месту. К этим людям.

— Как? — спросил Дерек, наклоняясь ближе. — Говори.

— Ультразвук, — выдохнул Эммет. — Определённые частоты. Я заметил это случайно, когда один из генераторов вышел из строя и начал издавать высокочастотный свист. Фантомы в том секторе… они… они сходили с ума. Корчились, убегали, прятались. Некоторые даже рассыпались в чёрную пыль. Ультразвук причиняет им боль. Не физическую — они не чувствуют физической боли. Но на какой-то глубинной, резонансной частоте он разрушает их структуру. Заставляет их распадаться.

— Какая частота? — спросил Дерек, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Ты помнишь?

— Примерно 40 килогерц, — ответил Эммет. — Но точную частоту нужно подбирать. В моём кабинете, в верхнем ящике стола, есть флешка. На ней все данные. Частоты, амплитуды, результаты экспериментов. Возьми её. Найди генератор в техническом отсеке. Настрой на нужную частоту. И включи. На всю станцию.

— А как же люди? — спросил Дерек. — Ультразвук такой частоты не опасен для человека?

— Опасен, — признал Эммет. — Если долго находиться в зоне поражения, может пострадать слух. Может начаться головокружение, тошнота. Но это не смертельно. Не в сравнении с тем, что делают фантомы. А если включить генератор на полную мощность, но ненадолго — минут на десять, пятнадцать, — люди успеют закрыть уши, спрятаться, переждать. А фантомы… фантомы либо погибнут, либо убегут так далеко, как смогут. И на какое-то время станция станет чистой.

— На какое-то время? — переспросил Дерек.

— Фантомы вернутся, — сказал Эммет. — Они всегда возвращаются. Но у вас будет время. Время, чтобы эвакуировать выживших. Время, чтобы связаться с Землёй. Время, чтобы… чтобы выжить.

Он замолчал, закрыл глаза, и Дереку показалось, что он умер — так тихо, так незаметно, без последнего вздоха, без конвульсий, без судорог. Но Эммет открыл глаза и посмотрел на него — в последний раз, ясно, осознанно, почти спокойно.

— Я был плохим человеком, Дерек, — сказал он. — Я делал ужасные вещи. Я ставил эксперименты над людьми, которые не могли защитить себя. Я оправдывал себя наукой, прогрессом, великой целью. Но правда в том, что я просто хотел доказать всем, что я гений. Что я не зря прожил жизнь. Что моё имя останется в учебниках. А осталось оно только в рапортах о погибших. И это правильно. Я заслужил.

— Не говори так, — повторил Дерек, хотя теперь эти слова звучали ещё более пустыми и фальшивыми, чем в первый раз.

— Говорю, потому что это правда, — Эммет сжал его руку с неожиданной силой. — Ты должен выжить, Дерек. Ты должен забрать флешку, найти генератор и включить его. Не ради меня. Не ради корпорации. Ради тех, кто ещё жив. Ради Лины. Ради Майкла. Ради… — он запнулся, сглотнул, и слёзы — первые слёзы, которые Дерек видел у этого старого, уставшего человека — покатились по его щекам, смешиваясь с кровью на подбородке. — Ради Салли. Моего лаборанта. Мальчика, который верил мне. Который пошёл за мной в этот ад, потому что я обещал ему, что это безопасно. Я обещал ему, что он вернётся домой. А он не вернулся. Он умер в лаборатории, на операционном столе, пока я вшивал ему нейроинтерфейс, думая, что делаю великое открытие. Я убил его. Своими руками. И я буду гореть в аду за это. Если, конечно, ад существует. Но, наверное, он существует. Мы сейчас в нём.

Дерек молчал. Он смотрел на плачущего, умирающего старика и не знал, что сказать. Не было слов, которые могли бы утешить Эммета. Не было слов, которые могли бы смыть его вину. Не было слов, которые могли бы вернуть Салли, Лину, Маркуса, всех тех, кто лежал сейчас в коридорах, в шахтах, в складах, с пустыми глазницами и распахнутыми ртами.

— Я прощаю тебя, — сказал Дерек наконец. — Не потому, что ты этого заслуживаешь. А потому, что ты сам себя не простишь. И этого достаточно.

Эммет посмотрел на него, и в его глазах — мутных, угасающих — засветилась благодарность.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты хороший человек, Дерек. Лучше, чем я. Лучше, чем многие, кто работал здесь. Не теряй этого. Не становись таким, как мы.

Он закрыл глаза, и его рука в руке Дерека расслабилась. Дыхание стало тише, реже, и наконец остановилось совсем. Эммет Грейвз, главный исследователь проекта нейроадаптации, человек, который открыл дверь в ад и первым вошёл в неё, умер на больничной койке, в зелёном, спокойном свете, который так не вязался с красными, мигающими огнями смерти, господствовавшими на всей остальной станции.

Дерек посидел рядом с ним ещё несколько минут, не отпуская его руки, глядя на его лицо, которое теперь стало почти спокойным — без страха, без боли, без той одержимости, которая вела его всю жизнь. Потом он осторожно высвободил пальцы, поднялся на ноги и огляделся.

В кабинете Эммета, который примыкал к палате, был письменный стол, заваленный бумагами, отчётами, распечатками. В верхнем ящике, как и обещал доктор, лежала флешка — маленькая, красная, с брелоком в виде атома. Дерек взял её, сунул в карман куртки и застегнул молнию.

Он вышел из медицинского блока в коридор, и тьма снова встретила его, но теперь он не боялся её. Не боялся, потому что знал — у неё есть уязвимость. Ультразвук. Частота. Слабое место, которое можно использовать, чтобы заставить её отступить.

Я сделаю это, — подумал Дерек, глядя на красные, мигающие огни, которые когда-то пугали его, а теперь вызывали только холодную, твёрдую решимость. Я найду генератор. Я включу его. И я спасу тех, кто ещё может дышать. Ради Лины. Ради Эммета. Ради всех, кто не заслужил умирать здесь.

Он пошёл по коридору, и шаги его были твёрдыми и ровными. Позади остались две смерти — молодая женщина с рыжими волосами и пустыми глазницами, и старый учёный с пробитым животом и чистой совестью перед смертью. Впереди ждала неизвестность. Но теперь у Дерека была цель.

А когда есть цель, страх отступает.

Дерек вышел из медицинского блока в коридор, и зелёный свет остался позади, сменившись привычной уже, почти родной тьмой, которую разгонял только узкий луч его фонаря да редкие, болезненные вспышки красных аварийных огней. Он шёл медленно, чувствуя, как под повязкой на голове пульсирует рана, как ноет грудная клетка при каждом вдохе, как левая рука, вывихнутая или просто сильно ушибленная при падении, отзывается тупой, ноющей болью при любом движении. Но он шёл. Потому что в кармане его куртки лежала красная флешка с данными, которые могли спасти тех, кто ещё дышал на этой проклятой станции. Потому что Эммет умер не для того, чтобы Дерек бросил его последний дар где-то в темноте. Потому что Лина, Маркус, Салли и все остальные заслуживали хотя бы попытки.

Но флешка была бесполезна без компьютера. Без устройства, которое могло прочитать её содержимое, показать частоты, амплитуды, результаты экспериментов — всё, что Эммет успел сохранить перед смертью. Дерек не знал, где искать работающий компьютер. Научный сектор был огромным, лабиринт кабинетов, лабораторий и технических помещений тянулся на сотни метров, и большая часть из них была погружена во тьму, лишена электричества, превращена в мёртвые, холодные коробки, где единственными обитателями были пыль, паутина и чёрная, блестящая субстанция на стенах.

Нужно найти кабинет с электричеством, — думал Дерек, сворачивая в очередной коридор, такой же узкий, такой же тёмный, такой же безликий, как и предыдущие. И компьютер, который работает. И который не заражён. И который имеет доступ к данным. Как иголка в стоге сена. Но другого выхода нет.

Страх — нет, не страх, что-то другое, что-то более липкое, более тягучее, больше похожее на отчаяние — начал просачиваться в его сознание, когда он прошёл мимо пятой или шестой двери, за которой не было ни света, ни звука, только чёрная пустота, зияющая как раскрытая пасть. Он думал о том, что может не найти нужный компьютер. Что флешка останется бесполезным куском пластика и кремния. Что он так и будет блуждать по этим коридорам, пока фантомы не найдут его, не убьют, не превратят в ещё одну копию, ещё одну тень, ещё одно чудовище, которое будет охотиться на живых. Он думал о Фогеле — где он, жив ли, добрался ли до лаборатории Лины, забрал ли файлы, или его уже утащили во тьму, как Лину. Он думал о Нэйте — где он прячется, когда нападёт снова, успеет ли Дерек выстрелить первым или снова окажется на полу, лёжа в луже собственной крови и глядя в пустые, чёрные глаза предателя.

Мысли были липкими, как та субстанция на стенах. Они прилипали к сознанию, не отпускали, заставляли сомневаться в себе, в своих силах, в своей способности довести дело до конца. Дерек остановился посреди коридора, прислонился спиной к стене, закрыл глаза и просто стоял так несколько секунд, пытаясь прогнать наваждение, пытаясь вспомнить, зачем он здесь, ради кого он идёт вперёд.

Ради них, — сказал он себе, открывая глаза. Ради всех, кто уже не может идти. Ради Лины. Ради Эммета. Ради тех, кто ещё жив. Я не имею права сдаваться. Не имею права останавливаться. Даже если страх разрывает меня изнутри. Даже если кажется, что всё бесполезно.

Он пошёл дальше, заглядывая в каждый кабинет, проверяя каждую дверь. В одних помещениях было темно и пусто — только пустые столы, стулья, шкафы с бумагами, которые никто уже никогда не прочитает. В других — трупы. В третьих — следы борьбы: перевёрнутая мебель, разбитые мониторы, лужи засохшей крови, осколки стекла и пластика, хрустящие под ногами, как сухие листья осенью. В четвёртых — запах, тот самый, сладковато-приторный, который Дерек уже ненавидел всей душой, и он поспешно закрывал такие двери, даже не заглядывая внутрь, потому что знал — за ними ничего хорошего.

Электричества не было почти нигде. Лампы молчали, индикаторы на приборах не горели, розетки были мёртвыми, как и всё вокруг. Иногда Дерек находил кабинеты, где тускло светили аварийные красные огни, но этого было недостаточно для работы компьютера — только чтобы не сломать ноги в темноте. Ему нужен был полноценный, работающий терминал с питанием, с доступом к данным, с возможностью вставить флешку и прочитать то, что оставил ему умирающий учёный.

Он нашёл такой кабинет на третьем этаже научного сектора, после долгого, утомительного подъёма по лестнице, которая, казалось, никогда не закончится. Дверь была массивной, металлической, с табличкой, на которой значилось: «ЛАБОРАТОРИЯ №7. ДОСТУП ТОЛЬКО ПО СПЕЦИАЛЬНЫМ КЛЮЧАМ-КАРТАМ. УРОВЕНЬ ДОПУСКА: 5». Пятый уровень — это, наверное, что-то очень важное. Может быть, кабинет самого Эммета, или кого-то из его заместителей, или, может быть, того, кто знал больше, чем говорил.

Дерек дёрнул дверь — закрыто. Ручка не поддалась, замок даже не скрипнул, такой мощной была эта металлическая преграда. Он поискал считыватель ключ-карт — нашёл, справа от двери, маленькую чёрную панель с тускло мигающим красным индикатором. Красный значит — доступ закрыт. Карта не считана. Или карты нет. Или карта есть, но не та.

— Чёрт, — выдохнул Дерек, отступая на шаг и оценивая дверь.

Он мог бы попытаться взломать замок — но чем? У него был пистолет, фонарик, флешка и бинты на голове. Ни отмычек, ни электронных взломщиков, ни даже простой отвёртки. Но была ещё сила. Нечеловеческая, отчаянная сила, которую даёт страх, ярость и понимание, что если ты не откроешь эту дверь, то, возможно, умрёшь.

Дерек разбежался и ударил в дверь плечом.

Боль вспыхнула в груди с такой силой, что перед глазами потемнело, а из горла вырвался непроизвольный, хриплый стон. Дверь даже не дрогнула. Она стояла, массивная и непоколебимая, как скала, и красный индикатор на считывателе продолжал мигать с насмешливым, равнодушным спокойствием.

Он ударил ещё раз. Потом ещё. Потом ещё. Каждый удар отдавался в голове, в спине, в руках, в каждой косточке, в каждом сухожилии. Кровь снова засочилась из-под повязки, затекая на лицо, смешиваясь с потом и слезами, которые он не замечал. Дверь не поддавалась.

— Откройся! — закричал Дерек, ударяя в неё кулаком, срывая кожу на костяшках, чувствуя, как пальцы немеют и распухают. — Откройся, чёрт тебя дери! У меня нет времени! У меня нет сил! Откройся!

Он ударил ногой — ботинок глухо стукнул по металлу, и Дерек пошатнулся, едва не упав, удержался на ногах чудом, ухватившись за косяк. С сердцем, колотящимся где-то в горле, с дыханием, рвущимся из груди хриплыми, прерывистыми всхлипами, он стоял и смотрел на эту проклятую дверь, которая отделяла его от спасения. От данных. От шанса.

Не получится, — подумал он. Слишком тяжело. Слишком прочно. Я не смогу.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жила та самая ярость, которая поднялась в нём, когда он читал дневник Салли Чена, что-то щёлкнуло. Не разум — инстинкт. Древний, животный инстинкт выживания, который не знает слова «нельзя». Дерек отступил на несколько шагов, разбежался — и ударил в дверь ногой, прямо в то место, где находился замок.

Металл жалобно скрипнул. Замок хрустнул — не сломался, но сдвинулся, деформировался, перестал держать так же крепко, как раньше. Дерек ударил ещё раз — и дверь, застонав, как живое существо, приоткрылась на несколько сантиметров, пропуская узкую полоску темноты и запаха пыли, старой бумаги и чего-то ещё, сладковато-химического.

Он просунул пальцы в щель, потянул на себя, и дверь, поддавшись наконец, открылась с громким, визгливым скрежетом, эхом разнёсшимся по коридору.

Дерек шагнул внутрь и включил фонарь.

Кабинет оказался большим — очень большим, насколько можно было судить в темноте, которую луч фонаря разгонял лишь частично. Здесь было два окна — огромные, панорамные, выходящие в космос, но за ними ничего не было видно, только чернота и редкие, далёкие звёзды, похожие на булавочные уколы. Письменный стол — массивный, из тёмного дерева, стоял в центре комнаты, как алтарь, на котором приносили жертвы науке. За столом — кресло, кожаное, дорогое, с высокой спинкой и подлокотниками. На стенах — книжные шкафы, заставленные толстыми томами в кожаных переплётах, папками с отчётами, дипломами в рамкам. На полу — толстый, тёмно-синий ковёр, впитывающий звуки шагов, делающий их почти неслышными.

Это был кабинет не простого научного сотрудника. Это был кабинет кого-то важного. Кого-то, кто привык отдавать приказы, а не выполнять их. Кого-то, кто жил в роскоши, пока заключённые в тюремном блоке гнили в своих камерах и умирали на операционных столах.

Дерек подошёл к столу. На столе стоял компьютер — большой, мощный, с широким монитором, который сейчас был тёмным и безжизненным. Но это был компьютер, и это был шанс. Он нашёл кнопку включения на системном блоке, нажал, и молитвенно прошептал:

— Пожалуйста. Пожалуйста, работай.

Системный блок издал тихий, едва слышный гул — вентиляторы закрутились, где-то внутри зажужжали механизмы, на мониторе замигал маленький зелёный индикатор. Монитор был старым, с электронно-лучевой трубкой — такие нечасто встретишь на современных станциях, но здесь, в этом кабинете, почему-то стоял именно он. Экран засветился серым, потом чёрным, потом на нём появилась заставка — логотип «Корсо Индастриз», который медленно вращался в центре, пока система загружалась.

Дерек смотрел на этот логотип, и внутри него снова поднималась ярость — холодная, белая, ослепляющая. Корсо Индастриз. Корпорация, которая построила эту станцию. Корпорация, которая привезла сюда заключённых. Корпорация, которая открыла дверь фантомам. Корпорация, которая отправила его, Дерека Морроу, оператора рации «Тихий порт», в этот ад, не предупредив, не объяснив, не дав выбора.

Компьютер загрузился. Рабочий стол был чистым — только несколько значков в левом верхнем углу, среди которых Дерек сразу узнал приложение связи — ту самую программу, через которую отправляли сообщения на станцию и с неё. Он щёлкнул по нему мышью — старой, проводной, с пыльным колёсиком, — и приложение открылось.

Входящие сообщения: 147 непрочитанных. Все датированы последними днями, когда связь ещё работала. Но одно сообщение выделялось среди них — не датой, не отправителем, а тем, что оно было прочитано. Единственное прочитанное сообщение в папке входящих.

Отправитель: Корсо Индастриз. Отдел кадров и спецпроектов.

Тема: Дерек Морроу. Операция «Чистильщик».

Дерек открыл сообщение, и экран заполнился текстом — длинным, плотным, официальным, написанным тем сухим, канцелярским языком, которым корпорации описывают судьбы людей, не задумываясь о том, что за этими судьбами стоят живые души.

«Дерек Морроу. Год рождения: 2978. Место рождения: Марс, колония Арес-Сити. Образование: Академия космического флота, факультет тактического управления. Служба: 5 лет в составе 7-го флота дальней разведки. Специализация: антитеррористические операции, диверсионно-разведывательные группы. Участие в боевых действиях: подавление восстания на спутнике Юпитера, ликвидация пиратской базы в поясе астероидов. Награды: орден „За отвагу“ (посмертно — нет, перечеркнуто, исправлено на „за выслугу лет“).

Психическое состояние: нестабильное после гибели экипажа. Рекомендована терапия. Вместо терапии переведён в гражданские операторы связи. Уволен из флота по сокращению штата.

Принят в Корсо Индастриз на должность оператора рации „Тихий порт“. Проверка службы безопасности: пройдена. Рекомендован для участия в программе „Чистильщик“.

Программа „Чистильщик“: экстренная ликвидация улик на станции „Цербер“ в случае выхода ситуации из-под контроля. Сотрудник не информируется о целях операции до момента активации. В случае успеха — полная амнезия путём медикаментозного воздействия (препарат Мнемо-7) с последующей реабилитацией. В случае неудачи — сотрудник подлежит ликвидации вместе со станцией».

Дерек читал, и каждая буква врезалась в его сознание, как раскалённое клеймо. Марс. Академия космического флота. Седьмой флот дальней разведки. Антитеррористические операции. Подавление восстания на спутнике Юпитера. Ликвидация пиратской базы. Орден «За отвагу» — посмертно. Они исправили на «за выслугу лет», потому что он не умер. Или потому что он должен был умереть, но не умер.

Гибель экипажа.

Воспоминания хлынули потоком — не постепенно, не осторожно, а как вода, прорвавшая плотину. Дерек сидел в кресле, сжимая подлокотники побелевшими пальцами, и смотрел на экран, но видел не текст — видел прошлое. Своё прошлое. Которое он потерял, которое у него украли, которое стёрли препаратом Мнемо-7, чтобы сделать послушным инструментом в руках корпорации.

Он вспомнил свой корабль — «Тихий Ужас», маленький, юркий разведчик, который нёсся сквозь тьму космоса на поиски врага. Вспомнил свой экипаж — пятерых таких же, как он, отчаянных, молодых, верящих в справедливость и долг. Вспомнил ту миссию — последнюю, когда они нашли пиратскую базу в глубине пояса астероидов и вызвали подкрепление. Вспомнил взрыв — неожиданный, оглушительный, который разорвал корабль на части. Вспомнил, как его выбросило в открытый космос, как он летел в пустоте, глядя на обломки «Тихого Ужаса» и понимая, что все его друзья мертвы. Все. Пятеро. Никто не выжил. Кроме него.

Он выжил. Его нашли спасатели через три часа. Он был в скафандре, с пробитым стеклом шлема, с лицом, покрытым кровавыми пузырями от вакуума, но живой. Живой. А они — нет. И он никогда не сможет это забыть. И никогда не сможет себе простить.

Потом были госпитали, врачи, психологи. Был диагноз — посттравматическое стрессовое расстройство, тяжёлая форма. Были лекарства, которые делали его овощем, были разговоры, которые не помогали, были ночи, когда он просыпался с криком и не мог уснуть до утра. А потом увольнение. «Непригоден к дальнейшей службе по состоянию здоровья». Спасибо за службу, вот вам значок, вот вам пенсия, идите и не мешайте тем, кто ещё может воевать.

Дерек вспомнил, как оказался в Корсо Индастриз. Как ему предложили «тихую, спокойную работу» — оператором рации на дальнем посту, без стрессов, без ответственности, без воспоминаний. Он согласился, потому что ему было всё равно. Потому что жизнь без экипажа, без друзей, без цели казалась ему бессмысленной. Потому что он хотел забыть. И они ему помогли. Они дали ему амнезию. Только не ту, о которой он просил, а ту, которая нужна была им.

«Чистильщик».

Он должен был прибыть на станцию «Цербер», если ситуация выйдет из-под контроля, и уничтожить улики — файлы, записи, данные, всё, что могло указать на причастность Корсо Индастриз к незаконным экспериментам над людьми. Возможно, он должен был уничтожить и выживших. Возможно, он должен был погибнуть сам, активировав протокол самоуничтожения станции. Он не знал. В досье не было таких подробностей. Только сухие строчки: «экстренная ликвидация улик», «в случае неудачи — сотрудник подлежит ликвидации».

Его использовали. Как инструмент. Как расходный материал. Как заключённых, над которыми ставили опыты.

Дерек закрыл глаза, и в тишине кабинета, освещённого только зеленоватым свечением старого монитора, он услышал свой голос — тихий, хриплый, полный боли и ярости, которую невозможно выплеснуть, которую можно только носить в себе, пока она не сожжёт изнутри.

— Я был солдатом, — сказал он пустоте. — Я защищал людей. Я терял друзей. Я заслужил право на покой. А они стёрли мне память и отправили умирать на эту станцию. Чтобы я прибрал за ними. Чтобы я спрятал их грязные секреты. Чтобы я стал их палачом.

Он открыл глаза, посмотрел на экран, на сообщение, на досье, на свою фотографию в углу — молодой, коротко стриженный, в военной форме, с орденом на груди. Он не узнавал этого человека. Или узнавал, но не хотел признавать. Слишком больно было смотреть на того, кем он был, и понимать, кем он стал.

— Я не игрушка, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Я не инструмент. Я не чистильщик. Я Дерек Морроу. Бывший майор космического флота. Седьмой флот дальней разведки. И я не умру здесь. Я не дам им выиграть. Я найду генератор. Я включу ультразвук. Я спасу тех, кто ещё жив. А потом… потом я вернусь на Землю. И я найду Корсаковых. Я найду их и задам им один вопрос. Зачем? Зачем вы превратили нас в мясо? Зачем вы убили тысячи людей ради своих экспериментов? Зачем вы отправили меня сюда, зная, что я не вернусь?

Он вытащил флешку из кармана, воткнул её в USB-порт на системном блоке и открыл папку с данными Эммета. Частоты, амплитуды, графики, результаты экспериментов — всё было там, чётко, аккуратно, как и обещал умирающий учёный. Дерек просмотрел файлы, нашёл нужную частоту — 39.8 килогерц, с пометкой «оптимальный диапазон, требует настройки» — и скопировал всё на рабочий стол компьютера.

Теперь у него было всё. Данные. Цель. Память. И ярость, которая согревала его изнутри ярче, чем любая лампа, чем любое солнце, чем любой огонь.

Он выключил компьютер, вытащил флешку, сунул её в карман и вышел из кабинета, оставляя досье на себя открытым на экране, оставляя своё прошлое позади, как старую, прочитанную книгу, которую больше не нужно перечитывать.

В коридоре его встретила тьма. Но теперь он не боялся её. Теперь он знал, кто он. И знал, что должен делать.

Он пошёл к генератору.

Глава 6

Воспоминания пришли не сразу. Сначала была только боль — тупая, ноющая, которая пульсировала в висках и заставляла Дерека зажмуриваться, словно он пытался выдавить из себя что-то чужеродное, что въелось в самое нутро и не хотело выходить. Он сидел в кожаном кресле, в кабинете, который принадлежал кому-то из высокопоставленных сотрудников Корсо Индастриз, сжимая подлокотники так сильно, что костяшки пальцев побелели, а ногти впились в мягкую, дорогую кожу, оставляя на ней глубокие, полукруглые отметины. Экран монитора всё ещё светился, и на нём, среди сухих, официальных строчек досье, мелькали даты, названия операций, имена, которые он должен был знать, но не помнил — до этого момента. До того, как препарат Мнемо-7 перестал действовать, выветрился из крови, растворился в ферментах печени, уступив место тому, что было спрятано глубоко-глубоко, на самом дне его сознания, в той чёрной, тёмной яме, куда корпоративные учёные заперли его прошлое, надеясь, что оно никогда не вернётся.

Но оно вернулось. Не всё сразу — не потоком, не ураганом, не наводнением, которое смывает всё на своём пути. Оно вернулось как туман — медленно, неумолимо, просачиваясь сквозь трещины в стенах, которые Дерек даже не замечал, пока вдруг не понял, что уже стоит по колено в этом тумане, и он холодный, и он липкий, и он пахнет озоном и горелым металлом — запахом, который он знал слишком хорошо, просто не помнил, откуда.

А потом туман расступился, и Дерек увидел корабль.

«Тихий Ужас». Так назывался этот разведчик — маленький, юркий, быстрый, как акула в мутной воде, с обводами, которые делали его почти невидимым для радаров противника. Дерек стоял на мостике, в центре управления, держась рукой за поручень, потому что корабль шёл на максимальной скорости, уходя от погони, и перегрузки вдавливали его в пол, заставляли кровь отливать от лица, а внутренности — сжиматься в тугой, болезненный комок. Вокруг него, на своих местах, сидел экипаж — пять человек, пять жизней, которые он, капитан Дерек Морроу, был обязан защищать, вести за собой, возвращать домой живыми и невредимыми. Это было его задание. Его долг. Его крест.

Слева от него, за пультом навигации, сидела Лия Чен — маленькая, хрупкая женщина с короткой стрижкой и огромными, чёрными глазами, которые, казалось, видели больше, чем любой радар, любой сканер, любая система слежения. Она была лучшим навигатором в седьмом флоте, и Дерек доверял ей больше, чем самому себе. Если Лия говорила, что курс безопасен, Дерек вёл корабль, не сомневаясь, не проверяя, не переспрашивая. Она никогда не ошибалась. Никогда.

Справа от него, за пультом связи, сидел Мигель Родригес — огромный, бородатый мужчина с руками, похожими на кузнечные клещи, и голосом, который мог перекрыть любой шум, любую канонаду, любой взрыв. Он был сердцем экипажа, тем человеком, который мог рассмешить в самый мрачный момент, поддержать в час отчаяния, ободрить, когда казалось, что надежды больше нет. Он же был лучшим стрелком во флоте — если Мигель брал в руки винтовку, можно было не сомневаться, что враг не уйдёт живым.

За спиной Дерека, в инженерном отсеке, возился старина Генрих Фогель — нет, не тот Фогель, которого Дерек встретил на станции, другой, тёзка, просто однофамилец, но такое совпадение сейчас, когда воспоминания хлынули в него с неудержимой силой, показалось Дереку почти мистическим, почти неслучайным. Генрих был старше всех — под пятьдесят, с седой бородой и вечно масляными руками, в такой же промасленной куртке, которую он не снимал даже на торжественных мероприятиях. Он знал «Тихий Ужас» лучше, чем своё тело — каждый болт, каждый провод, каждую микросхему он мог починить с закрытыми глазами, и Дерек знал, что пока Генрих жив, корабль не развалится в полёте.

И ещё двое — пилоты, близнецы Марк и Лукас Вега, молодые, белобрысые, с веснушками на бледных лицах и одинаковыми, чуть насмешливыми улыбками. Они были неразлучны — не только потому, что родились в один день, но и потому, что мыслили одинаково, чувствовали друг друга на расстоянии, могли вести корабль в самых невозможных манёврах, синхронно, как единый организм. Марк был старше на семь минут, и он никогда не давал Лукасу забыть об этом, но в душе они оба знали, что разницы нет — они одно целое, две половинки одного крыла, и если один упадёт, второй тоже не сможет лететь.

— Капитан, — голос Лии прозвучал в наушниках чётко, без помех, хотя корабль трясло так, что зубы стучали. — Мы выходим из пояса астероидов через три минуты. За ним — открытое пространство. Если пираты всё ещё преследуют нас, они откроют огонь, как только мы окажемся в зоне видимости.

— Сколько их? — спросил Дерек, не отрывая взгляда от главного экрана, где красные точки — корабли противника — роились, как разъярённые осы.

— Четыре, — ответил Мигель, и в его голосе не было страха — только сосредоточенность. — Тяжёлый крейсер и три эсминца. Мы не сможем их перебить. У нас нет огневой мощи. Но мы можем уйти. Если повезёт.

— А если нет? — спросил Лукас из пилотской кабины, и его голос дрогнул — всего на секунду, всего на полтона, но Дерек услышал.

— Если нет — будем биться, — сказал Дерек, и в его голосе не было сомнений. — Мы не сдаёмся. Мы не сдаёмся никогда. Вы меня слышите?

— Так точно, капитан, — ответили все хором — Лия, Мигель, Генрих, Марк и Лукас, и этот хор был громче любого оружия, сильнее любой брони, крепче любой защиты.

Они вышли из пояса астероидов, и открытое пространство ударило в глаза чернотой и звёздами — миллиардами звёзд, холодных, далёких, равнодушных. И среди них, прямо по курсу, висел пиратский крейсер — огромный, уродливый, облепленный орудийными башнями и ракетными установками, похожий на спрута, который раскрыл свои щупальца, чтобы схватить добычу.

— Контакт, — сказала Лия, и её голос был спокойным, потому что она не позволяла себе бояться на посту. — Крейсер нас видит. Эсминцы заходят с флангов. Они хотят взять нас в клещи.

— Марк, Лукас, — сказал Дерек. — Уходите вверх. Резко. На максимальной тяге.

— Понял, капитан, — ответили близнецы в унисон, и «Тихий Ужас» рванул вверх, так резко, что перегрузка вдавила Дерека в кресло, а перед глазами поплыли чёрные пятна. Он сжал челюсти, стиснул зубы, приказал себе не терять сознание, и когда пятна рассеялись, увидел, что они ушли из зоны поражения — но только на секунду.

Первый эсминец открыл огонь. Лазерные разряды прочертили темноту яркими, ослепительными линиями, и один из них попал в корму «Тихого Ужаса». Корабль тряхнуло, завыли сирены, запахло горелой изоляцией.

— Повреждение двигательной установки! — крикнул Генрих из инженерного отсека. — Тяга падает на двадцать процентов! Мы не сможем уйти на прыжок!

— Чини, — приказал Дерек, хотя знал, что это невозможно в бою, когда каждый удар может стать последним. — Дай мне всё, что можешь.

— Пытаюсь, капитан! — голос Генриха сорвался на крик, и Дерек услышал, как старик ругается — матом, сочным, изобретательным, который он приберёг для самых отчаянных моментов.

Второй эсминец зашёл с левого борта, и Мигель, не дожидаясь команды, ударил из кормовых орудий. Снаряды прошили темноту, и один из них попал в цель — эсминец задымился, потерял управление, начал дрейфовать, но остальные два продолжали сжимать кольцо.

— Лия, — сказал Дерек. — Есть ли способ уйти в астероидное поле? Туда, откуда мы пришли?

— Не успеем, — ответила она. — Они перекроют нам путь. Единственный вариант — прыгнуть в никуда. Без координат. Без расчётов. Наугад.

— Прыгай, — сказал Дерек.

— Капитан… — начала Лия, и в её голосе появился страх — тот самый, который она не позволяла себе показывать.

— Я сказал — прыгай, — повторил Дерек. — Это приказ.

Лия нажала кнопку, и пространство вокруг корабля исказилось, замерцало, превратилось в калейдоскоп из света и тьмы, из цветов, которых не существует в природе, из звуков, которые слышишь не ушами, а каждым нервом, каждой клеткой, каждой частицей тела. «Тихий Ужас» рванул в прыжок, и в тот же миг пиратский крейсер выпустил по ним ракету — не обычную, а ту, что шла по следу, неотвратимо, как судьба, как возмездие, как конец.

Ракета вошла в пространственный разрыв вместе с ними.

Взрыв не был громким — в космосе нет звука, только вибрация, только тряска, только боль, которая пронзает тело, когда ударная волна настигает тебя даже в прыжке, даже между измерениями, даже там, где, казалось бы, никакая волна не может существовать. Дерека выбросило из кресла — ремни безопасности не выдержали, защёлки сломались, и он полетел через мостик, ударяясь о переборки, о пульты, о стены, ломая рёбра, разбивая лицо, теряя сознание и снова приходя в себя, когда очередной удар обрушивался на его тело.

Он помнил, как открыл глаза и увидел Лию. Она сидела на своём месте, пристёгнутая, живая, но из её носа текла кровь — тонкая, алая струйка, которая капала на пульт навигации, на кнопки, на экраны, на которые она смотрела с таким спокойствием, с таким мужеством, с такой верой, что они выживут.

— Лия, — позвал он, и голос его прозвучал глухо, как из-под воды. — Ты в порядке?

— Порядке, капитан, — ответила она, и голос её дрожал, но она улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда возвращала ему веру в себя. — Немного крови, ничего страшного. А вот кораблю хуже. Двигатели уничтожены. Мы дрейфуем. Система жизнеобеспечения работает на резерве. Часа на два, не больше.

— Мигель? — спросил Дерек, пытаясь подняться, но тело не слушалось — ноги подкашивались, руки дрожали, а голова кружилась так, что мир вокруг расплывался в одно сплошное, разноцветное пятно.

— Жив, капитан, — ответил Мигель из-за пульта связи. Он был ранен — осколок металла торчал из его плеча, пробив комбинезон и застряв в мышце, но он даже не морщился, только смотрел на Дерека своими огромными, тёмными глазами, в которых не было боли — только решимость. — Мы все живы. Пока живы.

— Генрих? Марк? Лукас? — Дерек переводил взгляд с одного на другого, и каждый ответ — «жив», «жив», «жив» — возвращал ему частицу надежды, которую он уже почти потерял.

— Жив, капитан, — раздался голос Генриха из инженерного отсека, и в нём слышалась усталость — такая глубокая, такая всепоглощающая, какой Дерек никогда не слышал у старого механика. — Но двигатели мы не починим. У нас нет запасных частей, нет инструментов, нет времени. Мы сможем только поддерживать жизнь. И то недолго.

— А связь? — спросил Дерек у Мигеля. — Мы можем вызвать подмогу?

— Пытаюсь, капитан, — Мигель что-то настраивал на своём пульте, крутил ручки, нажимал кнопки, но экран связи оставался чёрным, и только белый шум шипел из динамиков, как дыхание умирающего зверя. — Пираты глушат все частоты. Я не могу пробиться. Никто не услышит нас.

Дерек закрыл глаза и попытался думать. Он должен был найти выход. Он всегда находил выход. Он был капитаном, чёрт возьми, он был командиром, он отвечал за этих людей, за их жизни, за их судьбы, и он не мог позволить им умереть здесь, в этой холодной, чёрной пустоте, на обломках корабля, который был их домом.

— Есть у нас спасательные капсулы? — спросил он.

— Три, — ответила Лия. — На четверых. Одна неисправна — Генрих пытался её починить на прошлой неделе, но не успел. Мы можем эвакуировать четверых. Но нас пятеро. И ты, капитан. Нас шестеро.

— Четверо, — поправил её Дерек, и в его голосе появилась та самая сталь, которая всегда появлялась, когда он принимал решение, от которого зависели жизни его людей. — Вы эвакуируетесь. Все четверо. Я остаюсь на корабле.

— Нет, — сказал Мигель, и его голос был твёрдым, как броня. — Мы не оставим тебя, капитан. Мы вместе пришли — вместе уйдём.

— Это приказ, — сказал Дерек, и он почти кричал, потому что знал — если он не перекричит их убеждённость, их преданность, их любовь, они никогда не согласятся. — Вы эвакуируетесь. Это не обсуждается. Я — капитан. Я отвечаю за корабль. А корабль — это моё место. Я остаюсь.

— Капитан… — начала Лия, и в её глазах стояли слёзы — те самые, которые она никогда не позволяла себе показывать на посту, но сейчас, когда всё кончилось, когда не осталось ни надежды, ни веры, ни будущего, они текли по её щекам, и она не вытирала их, не прятала, не стыдилась.

— Ты нужна им, Лия, — сказал Дерек, и его голос стал мягче. — Ты лучший навигатор во флоте. Ты доведёшь капсулы до базы. Ты спасёшь их. А я… я сделаю то, что должен.

Он подошёл к ней, взял её за руку — маленькую, холодную, дрожащую — и сжал, так крепко, как мог, вкладывая в это пожатие всё, что он не мог сказать словами: прощай, спасибо, я горжусь тобой, ты была лучшим экипажем, какой только может быть у капитана.

— Ты вернёшься, капитан? — спросил Лукас из пилотской кабины, и его голос был похож на голос ребёнка, который боится темноты и просит родителей не выключать свет.

— Вернусь, — солгал Дерек, и это была самая горькая ложь, какую он когда-либо произносил. — Обязательно вернусь. Мы ещё выпьем на Марсе, в баре Мигеля. Ты будешь пить за двоих, потому что Марк, как всегда, предпочтёт сок.

— Это ты предпочтёшь сок, капитан, — улыбнулся Марк, но улыбка была кривой, болезненной, и в глазах его стояли слёзы. — Ты же у нас трезвенник. Придётся тебя напоить силой.

— Попробуй, — сказал Дерек. — Посмотрим, у кого что получится.

Эвакуация заняла десять минут — десять самых долгих, самых мучительных минут в его жизни. Он помогал им садиться в капсулы, проверял герметизацию, подавал команды, улыбался, шутил, делал вид, что всё нормально, что он действительно верит в то, что они встретятся снова, что это не последний раз, когда он видит их лица.

Лия ушла первой. Перед тем как закрыть крышку капсулы, она посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом, в котором было всё: любовь, благодарность, страх, надежда. Она не сказала ни слова — только кивнула, и Дерек кивнул в ответ, и этого было достаточно.

Мигель ушёл вторым. Он обнял Дерека — огромный, медвежий, почти сокрушительный — и прошептал в ухо: «Ты лучший капитан, какой у нас был. Не смей умирать. Слышишь? Не смей».

Генрих ушёл третьим. Старый механик, который видел больше смертей, чем Дерек мог себе представить, просто пожал его руку — молча, без слов, без слёз — и забрался в капсулу, даже не оглянувшись.

Марк и Лукас ушли последними. Они держались за руки — как всегда, когда им было страшно, — и смотрели на Дерека одинаковыми, полными боли глазами.

— Мы будем ждать тебя, капитан, — сказал Марк. — На Марсе. В баре.

— Не опаздывай, — добавил Лукас. — А то мы выпьем всё сами.

— Я быстро, — сказал Дерек. — Летите. Живите.

Капсулы отстыковались одна за другой и ушли в темноту — три маленькие, хрупкие искорки, которые медленно удалялись от обломков «Тихого Ужаса», пока не превратились в крошечные точки, а потом и вовсе исчезли.

Дерек остался один.

Он вернулся на мостик, сел в своё кресло и просто сидел, глядя на пустые пульты, на тёмные экраны, на мигающие красные индикаторы аварийных систем, которые сообщали ему, что корабль умирает. Кислород падал. Температура опускалась. Давление в отсеках падало. У него было меньше часа, прежде чем системы жизнеобеспечения отключатся окончательно.

Он не боялся смерти. Он боялся, что не успеет — не успеет попрощаться, не успеет сказать им всем, как он их любил, не успеет объяснить, почему он остался, почему он не мог поступить иначе, почему он должен был умереть на этом корабле, со своим кораблём, со своей командой, которая уже ушла, но всё ещё была с ним — в его сердце, в его памяти, в его душе.

— Простите меня, — прошептал он в пустоту. — Я не смог защитить вас. Я не смог увести вас от беды. Я не смог сделать так, чтобы мы все вернулись домой. Но я сделал всё, что мог. И я остаюсь здесь, потому что это моё место. Капитан уходит последним. Или не уходит вообще.

Он закрыл глаза и стал ждать. Ждать, когда кислород кончится, когда лёгкие перестанут вдыхать холодный, разреженный воздух, когда сердце остановится, когда тьма сомкнётся над ним, поглощая его, унося туда, где нет боли, нет страха, нет вины.

Но тьма не пришла. Вместо неё пришли спасатели.

Дерек услышал стук — глухой, настойчивый, металлический — и открыл глаза. Кто-то стучал по внешнему люку его капсулы — не корабля, капсулы, потому что он, оказывается, потерял сознание и не помнил, как забрался в спасательную капсулу, как закрыл крышку, как активировал маяк. Это был инстинкт — древний, животный, который включился на автомате, когда сознание уже отключилось, и приказал телу сделать то, что нужно для выживания.

— Есть кто живой? — раздался голос из динамика — грубый, прокуренный, но такой родной, такой человеческий, что Дереку захотелось плакать.

— Есть, — ответил он, и голос его был слабым, едва слышным, но это был голос живого человека, а не мёртвого. — Капитан Дерек Морроу. Седьмой флот. Прошу помощи.

— Держись, капитан, — сказал голос. — Мы тебя вытащим.

Его вытащили. Откачали, отогрели, поставили на ноги. Залатали раны, пересадили кожу, восстановили зрение. Сказали: «Ты родился в рубашке, парень. Такое не каждый день случается».

Но Дерек не чувствовал себя родившимся в рубашке. Он чувствовал себя мёртвым — мёртвым внутри, мёртвым в душе, мёртвым в сердце. Потому что его экипаж — его Лия, его Мигель, его Генрих, его Марк и Лукас — они не выжили. Их капсулы перехватили пираты, прежде чем спасатели успели добраться до них. Все четверо погибли. Все четверо. Никто не выжил.

Кроме него.

Он остался один.

Воспоминания не отпускали. Они текли и текли, как река, которая вышла из берегов и затопила всё вокруг, не оставляя места ни для чего другого — ни для страха, ни для боли, ни для той холодной, липкой тревоги, которая жила в нём все последние часы на станции. Дерек сидел в кожаном кресле, в кабинете, который принадлежал кому-то из высокопоставленных сотрудников Корсо Индастриз, и прошлое плыло перед его глазами, как кино, которое он не мог остановить, не мог перемотать, не мог выключить. Он был зрителем и одновременно актёром, участником и наблюдателем, и каждое новое воспоминание вонзалось в него, как игла, острая и холодная, оставляя после себя ноющую, долгую боль.

Он помнил госпиталь. Не тот, куда его привезли сразу после спасения — тот был военным, стерильным, пахнущим антисептиками и железом, с врачами в белых халатах, которые говорили слишком быстро и смотрели слишком сочувственно, потому что знали, что он потерял, и знали, что эту потерю ничем не восполнить. Нет, Дерек помнил другой госпиталь — тот, куда его перевели через месяц, когда стало ясно, что физические раны зажили, а душевные — нет, и вряд ли когда-нибудь заживут.

Психиатрическое отделение военного госпиталя на Марсе, в колонии Арес-Сити, где он родился, где вырос, где мечтал стать космонавтом, глядя на звёзды через купол обсерватории, который отец построил для него на крыше их маленького, тесного дома. Дерек лежал на койке, пристёгнутый ремнями — не потому, что был буйным, а потому, что врачи боялись, что он причинит себе вред, когда останется один. А он оставался один каждый вечер, когда заканчивались процедуры, когда выключали свет, когда медсёстры уходили в свой сестринский кабинет и оставляли его наедине с мыслями.

Мысли были страшнее любых кошмаров.

Он лежал и смотрел в потолок — белый, безликий, с трещиной в левом углу, которая с каждым днём становилась всё длиннее и длиннее, и Дереку казалось, что эта трещина — в нём самом, в его душе, в его сердце. Она растёт, и он ничего не может с этим поделать. И однажды она станет такой большой, что он расколется на части, рассыплется, исчезнет. И это будет облегчением.

Врачи приходили каждый день. Молодые — недавние выпускники академии, которые ещё верили, что могут помочь, что их слова имеют значение, что их лекарства способны вылечить любую боль. Старые — седые, усталые, с глазами, которые видели слишком много таких, как Дерек, и знали, что ни слова, ни лекарства, ни время не могут вылечить то, что сломано войной.

— Капитан Морроу, — говорила доктор Элизабет Харрис, пожилая женщина с добрым, морщинистым лицом и мягким, спокойным голосом, который должен был успокаивать, но вызывал у Дерека только раздражение. — Как вы себя чувствуете сегодня?

— Живой, — отвечал он, и это слово было единственной правдой, которую он мог произнести, не срываясь на крик. — К сожалению.

— Вы не должны так говорить, — мягко упрекала она. — Ваша жизнь — это дар. Ваши ребята отдали свои жизни за то, чтобы вы жили. Не обесценивайте их жертву.

— Какую жертву? — Дерек поворачивал голову к ней, и в его глазах горел такой холодный, такой пустой огонь, что доктор Харрис невольно отводила взгляд. — Они не отдавали свои жизни за меня. Они просто умерли. А я выжил. Случайно. По ошибке. Это не жертва. Это проклятие.

Он не плакал. Он разучился плакать. Слёзы кончились там, в обломках «Тихого Ужаса», когда он смотрел на удаляющиеся огни спасательных капсул, в которых сидели его друзья, и молился всем богам, которых не знал, чтобы они долетели, чтобы их нашли, чтобы они выжили. Боги не услышали. Или услышали, но ответили «нет». И Дерек перестал молиться. Перестал верить. Перестал надеяться.

Дни тянулись один за другим, одинаковые, серые, пустые. Терапия, лекарства, бессонные ночи, кошмары, которые становились всё ярче, всё больнее, всё невыносимее. Ему снился «Тихий Ужас» — не таким, каким он был до взрыва, а уже обломками, разорванным, истекающим кровью, которая текла из перерезанных кабелей, из пробитых труб, из треснувших переборок. И в этом сне он ходил по мостику, переступая через тела своих друзей — Лии, Мигеля, Генриха, Марка и Лукаса, — и они смотрели на него пустыми, чёрными глазницами и шептали: «Почему ты, а не мы? Почему? Почему?»

Он просыпался с криком, мокрый от пота, с сердцем, которое готово было выскочить из груди, и долго сидел на койке, обхватив колени руками, глядя в одну точку на стене, пока не наступало утро и не приходили врачи.

Доктор Харрис терпеливо работала с ним. Она пробовала разные методики — когнитивно-поведенческую терапию, экспозиционную терапию, даже гипноз, надеясь, что сможет достучаться до той части его сознания, где пряталась боль, и как-то её притупить, смягчить, превратить из острого ножа в тупую, ноющую, но терпимую тяжесть. Ничего не помогало. Дерек сидел перед ней, смотрел сквозь неё, отвечал односложно, равнодушно, и единственным живым в нём была та самая трещина в душе, которая росла с каждым днём.

— Капитан Морроу, — сказала она однажды, после очередного сеанса, когда Дерек в очередной раз не проронил ни слова, просто сидел, уставившись в пол, и даже не моргал. — Я не могу вам помочь, если вы не хотите мне помочь. Вы должны захотеть жить. Вы должны захотеть вернуться к нормальной жизни. Без этого — всё бесполезно. Лекарства, терапия, время — ничто не сработает, если вы сами не сделаете первый шаг.

— А зачем мне жить? — спросил он, и в его голосе не было ни злобы, ни отчаяния — только холодная, бесконечная пустота, которая была страшнее любого крика, любой истерики, любой вспышки ярости. — Вы можете мне ответить? Зачем мне просыпаться по утрам? Зачем мне есть, пить, дышать? Зачем мне всё это, если их больше нет?

Доктор Харрис молчала. Она знала, что не может ответить на этот вопрос. Никто не мог. Никакой психолог, никакой психиатр, никакой священник. На этот вопрос мог ответить только сам Дерек. Но он не хотел отвечать. Он не хотел искать ответ. Он не хотел ничего — только лежать на этой койке, смотреть в потолок и ждать, когда трещина станет такой большой, что он наконец рассыплется.

Через три месяца его перевели из психиатрического отделения в общее. Не потому, что он выздоровел — нет, он не выздоровел. Просто врачи поняли, что не могут ему помочь, и перевели в разряд «хронических» — тех, кто уже никогда не вернётся к нормальной жизни, но и не умрёт, потому что организм цепляется за жизнь вопреки всему, даже когда душа уже давно сдалась.

Он лежал в обычной палате, с обычными пациентами — солдатами, которые потеряли руки, ноги, глаза, но не потеряли желания жить, бороться, возвращаться в строй. Они шутили, смеялись, строили планы на будущее, и их смех был для Дерека больнее любой физической боли, потому что он напоминал ему о том, что он потерял — способность радоваться, способность надеяться, способность быть живым.

— Эй, капитан, — сказал ему однажды сосед по палате, молодой лейтенант по имени Алекс, который потерял ногу при взрыве, но уже через неделю после операции скакал по коридору на костылях и строил планы, как сбежит из госпиталя, чтобы успеть на день рождения своей девушки. — Ты чего такой хмурый? Жизнь-то продолжается. Посмотри вокруг — солнце светит, девушки улыбаются, еда в столовой даже вкусная бывает, если повезёт. Не всё так плохо, как кажется.

— Мои друзья мертвы, — сказал Дерек, не глядя на него. — Все пятеро. А я жив. И ничего хорошего в этом нет.

Алекс замолчал, и его весёлое, жизнерадостное лицо стало серьёзным, почти взрослым.

— Я тоже терял друзей, — тихо сказал он. — Двоих. В том же взрыве, где мне ногу оторвало. Я знаю, что это такое — винить себя, думать, что ты мог что-то сделать, но не сделал. Но знаешь, что мне помогло? Понять, что они не хотели бы, чтобы я страдал. Они хотели бы, чтобы я жил. По-настоящему. Ради них. Ради себя. Ради тех, кто остался.

— Ты не понимаешь, — сказал Дерек.

— Не понимаю, — согласился Алекс. — Но я могу представить. И я могу тебе сказать одно: пока ты жив — есть надежда. Пока ты дышишь — есть шанс. А когда ты сдашься — ничего не останется. Совсем ничего. И это будет не твоя победа. Это будет победа тех, кто убил твоих друзей. Ты хочешь, чтобы они победили?

Дерек не ответил. Но слова Алекса засели в его голове, как гвоздь — острый, глубокий, который было невозможно вытащить, но можно было забить дальше, чтобы не торчал, не ранил, не напоминал о себе при каждом движении.

Через две недели пришла военная комиссия. Трое мужчин в строгих, тёмно-синих мундирах, с нашивками, которые говорили о высоком звании и большом опыте. Они сели напротив Дерека — он к тому времени уже мог сидеть без ремней, хотя врачи всё ещё наблюдали за ним с опасением — и открыли папки с его личным делом.

— Капитан Дерек Морроу, — начал старший из них, седовласый полковник с жёстким, волевым лицом и пронзительными, серыми глазами, которые, казалось, видели насквозь. — Мы рассмотрели ваше дело. Ваши медицинские показатели. Заключения врачей. Психологические портреты. И пришли к выводу, что вы не можете продолжать службу в космическом флоте.

Дерек не удивился. Он ждал этих слов. Знал, что они придут. Знал, что рано или поздно его вышвырнут, как ненужную вещь, как сломанный механизм, который нельзя починить, потому что запасных частей не осталось.

— По состоянию здоровья, — продолжил полковник, и в его голосе не было ни жестокости, ни сочувствия — только факты, только констатация, только холодное, профессиональное заключение. — Посттравматическое стрессовое расстройство, тяжёлая форма. Прогноз — неблагоприятный. Комиссия считает, что вы не сможете выполнять свои обязанности в полном объёме, а ваше дальнейшее пребывание во флоте может представлять опасность для вас и ваших сослуживцев.

— Я понимаю, — сказал Дерек, и его голос был таким же пустым, как и его взгляд.

— Вам будет назначена пенсия, — добавил полковник. — Все льготы, положенные ветеранам боевых действий. Вы также имеете право на бесплатное медицинское обслуживание и психологическую поддержку в гражданских учреждениях. Мы… мы сожалеем, капитан. Вы были хорошим офицером. Один из лучших в своём деле.

— Был, — повторил Дерек, и в этом слове было столько горечи, столько боли, столько безнадёжности, что даже видавшие виды офицеры комиссии отвели взгляды.

Полковник протянул ему бумагу — приказ об увольнении, с печатью и подписью. Дерек взял её дрожащими руками — руки дрожали всегда, с того самого дня, когда взорвался «Тихий Ужас», и он не мог это контролировать, — и прочитал. Короткие, сухие, казённые фразы. «Уволить из рядов космического флота», «признать непригодным к дальнейшей службе», «исключить из списков личного состава». Всё. Конец. Его жизнь, которой он жил пятнадцать лет, закончилась одним листом бумаги, одной печатью, одной подписью.

— Могу я оставить форму? — спросил он, не глядя на полковника. — И нашивки? И значок?

— Разумеется, — ответил полковник. — Вы честно заслужили их. Никто не может у вас этого отнять.

Дерек кивнул, сложил бумагу и положил её на тумбочку рядом с койкой. Потом повернулся к стене, свернулся калачиком, как эмбрион в утробе, и закрыл глаза. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться. Превратиться в пыль, которую развеет ветер по марсианским равнинам. Он не хотел быть Дереком Морроу. Не хотел быть капитаном. Не хотел быть никем.

Через неделю его выписали из госпиталя. Доктор Харрис вручила ему направление к гражданскому психиатру, рецепты на лекарства и список групп поддержки для ветеранов, которые, по её словам, могли ему помочь.

— Дерек, — сказала она, когда он стоял у выхода, держа в руке маленький, поношенный чемодан со своими вещами. — Пожалуйста, не исчезай. Не теряйся. Ты нужен этому миру. Даже если сейчас тебе кажется, что это не так.

— До свидания, доктор, — сказал он и вышел на улицу.

Марсианский холод ударил в лицо — резкий, колючий, пронизывающий до костей. Дерек поднял воротник пальто, застегнулся и пошёл к вокзалу, чтобы сесть на поезд до Арес-Сити, где у него была маленькая, съёмная квартира, которую он снимал перед последней миссией. Он не знал, что будет делать там, в этой квартире, один, без флота, без друзей, без цели. Он знал только, что идти больше некуда. И что жизнь, какой он её знал, закончилась.

Он шёл по улицам Марса, мимо домов, магазинов, кафе, мимо людей, которые смеялись, разговаривали, жили своей жизнью, и чувствовал себя призраком. Призраком, который застрял между мирами — между живыми и мёртвыми, между прошлым и будущим, между надеждой и отчаянием. Он был нигде. Он был никем. Он был пустотой, обёрнутой в человеческую кожу.

Поезд до Арес-Сити шёл три часа. Дерек сидел у окна, смотрел на красные, бескрайние равнины Марса, которые проплывали за стеклом, и вспоминал. Всё, что было. Всё, что он потерял. Всё, что никогда не вернётся. Его экипаж. Его друзья. Его семья. Его дом. Его жизнь.

В Арес-Сити он сошёл с поезда, прошёл через вокзал, вышел на улицу и долго стоял, глядя на знакомые здания, на купол обсерватории на крыше отцовского дома, который был теперь чужим — отец умер два года назад, дом продали, а он даже не приехал на похороны, потому что был в миссии, в глубоком космосе, за миллионы километров от дома. Он не успел попрощаться. Не успел сказать «прощай». Не успел.

Он пошёл к своей квартире — маленькой, тесной, на окраине города, где жили такие же, как он, потерянные, сломанные люди, которые пытались начать новую жизнь, но не знали как.

Квартира встретила его тишиной и холодом. Дерек поставил чемодан в прихожей, прошёл в комнату, сел на кровать и долго сидел, глядя в стену, на которой висела фотография его экипажа — Лия, Мигель, Генрих, Марк, Лукас и он сам, в центре, улыбающийся, счастливый, живой. Он смотрел на свои улыбающееся лицо и не узнавал себя.

Кто этот человек? — подумал он. Кто этот капитан, который смотрит на меня с фотографии и улыбается, как будто у него всё впереди, как будто он ничего не боится, как будто он знает, что жизнь прекрасна?

Он не знал этого человека. Или знал, но не хотел вспоминать. Слишком больно было смотреть на того, кем он был, и понимать, кем он стал.

Он лёг на кровать, свернулся калачиком и закрыл глаза. Спать не хотелось. Думать не хотелось. Жить не хотелось. Он просто лежал и ждал. Ждал, когда наступит завтра. Или когда не наступит никогда. Ему было всё равно.

Дерек сидел в кресле, на станции «Цербер», и воспоминания текли через него, как река, которая не кончается, не мелеет, не замерзает. Он вспомнил ту квартиру на окраине Арес-Сити, ту кровать, ту стену с фотографией. И сердце его сжалось от боли, которую он не мог выплеснуть, не мог выплакать, не мог выкричать. Он носил её в себе столько лет, что она стала частью его, срослась с костями, с мышцами, с кровью. И теперь, когда память вернулась, боль стала острее, чем когда-либо. Потому что он снова пережил всё это — потерю, отчаяние, безнадёжность. И знал, что никогда не сможет это забыть. Потому что это — единственное, что осталось у него от прошлого. Единственное, что не может отнять корпорация, не может стереть никакой препарат, не может уничтожить никакая амнезия.

Та квартира на окраине Арес-Сити стала его тюрьмой. Не потому, что он не мог выйти — двери не были заперты, окна не были зарешечены, ключ от входной двери лежал в кармане его куртки, и он мог в любой момент встать, открыть дверь, выйти на улицу и пойти куда угодно — в кафе, в парк, в кинотеатр, в спортзал, в библиотеку, куда угодно, где были люди, где текла жизнь, где можно было попытаться забыть, отвлечься, начать сначала. Но он не выходил. Потому что не видел смысла. Потому что за дверью было то же самое, что и внутри — пустота. Только снаружи она была скрыта под слоем шума, суеты, чужих голосов, чужих улыбок, чужих жизней, которые напоминали ему о том, что у него ничего этого нет. И никогда не будет.

Дни тянулись один за другим, одинаковые, серые, пустые, как листы неисписанной бумаги, на которых ничего нельзя написать, потому что чернила кончились, а новые купить не на что. Дерек вставал поздно — иногда в полдень, иногда после обеда, иногда не вставал вовсе, лежал на кровати, глядя в потолок, на котором тоже была трещина — такая же, как в госпитале, такая же, как в его душе, и слушал, как за окном шумит город, как гудят поезда, как смеются дети, как ссорятся соседи. Звуки доносились до него приглушёнными, далёкими, как будто между ним и миром выросла невидимая стена, толстая, прочная, непробиваемая, через которую не перелезть, которую не сломать, которую не обойти.

Он не ел нормально. Иногда, когда голод становился невыносимым, он заставлял себя встать, дойти до кухни, открыть холодильник, где стояла полупустая банка с супом, купленная ещё неделю назад, и съесть несколько ложек, даже не разогрев, даже не перелив в тарелку, просто из банки, холодным, безвкусным, серым, как и всё вокруг. Иногда он не ел по два-три дня, и его желудок сжимался в тугой, болезненный комок, но это была хотя бы какая-то боль, живая, настоящая, которая напоминала ему, что он ещё не умер, что его тело ещё цепляется за жизнь, даже если душа давно сдалась.

Он не мылся. Не брился. Не чистил зубы. Запах собственного тела, пота, грязи, разложения стал таким привычным, что он перестал его замечать. Когда-то он был капитаном, гордостью седьмого флота, образцом для подражания, человеком, который всегда был чист, выбрит, подтянут, в отутюженной форме, с блестящими нашивками на груди. Теперь он был никем. Оболочкой. Тенью. Мусором, который забыли выбросить.

Он не включал свет. Электричество было, но он не видел смысла жечь лампы, когда он всё равно не делал ничего, что требовало света. Он сидел в темноте, часами, иногда с открытыми глазами, иногда с закрытыми, и разницы не было — внутри него была та же тьма, что и снаружи, плотная, липкая, всепоглощающая.

Пенсии, которую он получал как уволенный ветеран, хватало на аренду и самую дешёвую еду, но не на жизнь. Он не покупал одежду, не ходил в кафе, не посещал врачей, хотя доктор Харрис дала ему направления и рецепты. Ему было всё равно. Если его тело устанет бороться и сдастся — что ж, тем лучше. По крайней мере, не придётся больше просыпаться по утрам и чувствовать эту пустоту, которая давила на грудь, как бетонная плита.

Единственным живым существом, которое имело с ним дело, был старик-арендодатель, который приходил за деньгами раз в месяц. Он стучал в дверь, громко, настойчиво, и Дерек, проклиная всё на свете, вставал с кровати, плелся к двери, открывал её, и они молча смотрели друг на друга — старик с жалостью и брезгливостью, Дерек с пустотой и равнодушием. Деньги переходили из рук в руки, старик уходил, а Дерек возвращался на кровать и снова смотрел в потолок, пока тьма за окном не сменялась серым, мутным рассветом.

Иногда — всё реже и реже — он брал в руки планшет и листал новости. Войны, катастрофы, скандалы, научные открытия, спортивные победы, светская хроника. Мир жил своей жизнью, шумной, яркой, насыщенной, и эта жизнь не имела к Дереку никакого отношения. Он был зрителем, который смотрит кино, но не может войти в экран, не может дотронуться до персонажей, не может изменить сюжет. Он был призраком на пиру жизни — видел всё, но не мог принять участия, потому что его давно уже не было в списке живых.

Он думал о самоубийстве. Не каждый день, не постоянно, но иногда — в самые тёмные, самые безнадёжные часы, когда пустота внутри становилась невыносимой, а потолок с трещиной начинал давить на него, как пресс, который медленно, неумолимо сжимается, превращая его в тонкий, плоский, безжизненный лист. Он представлял, как встанет, подойдёт к окну, откроет его, шагнёт вперёд — и полетит вниз, с двадцатого этажа, навстречу асфальту, навстречу свободе, навстречу тишине, которая, наверное, будет такой же, как и та, что живёт внутри него сейчас, только без боли, без воспоминаний, без этого вечного, ноющего чувства вины, которое разъедало его изнутри, как кислота.

Но он не прыгал. Не потому, что боялся — он ничего не боялся, потому что ничего не осталось, что стоило бы бояться. А потому, что где-то глубоко, на самом дне его разбитой, растоптанной души, теплился крошечный, почти угасший огонёк. Не надежда — надежда умерла вместе с экипажем. Не вера — вера рассыпалась в прах, когда спасатели сказали ему, что капсулы его друзей не долетели. А что-то другое. Что-то первобытное, животное, инстинктивное, что не давало ему перерезать вены, прыгнуть с крыши, повеситься на поясе от халата, как сделал его сосед по госпиталю, молодой лейтенант, потерявший обе руки и смысл жизни. Это «что-то» шептало ему: не сейчас. Погоди. Может быть, завтра. Может быть, послезавтра. Может быть, когда-нибудь появится причина, чтобы остаться.

Он ждал. Не знал чего, но ждал. Лежал на кровати, смотрел в потолок, слушал, как за окном шумит город, и ждал. День за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем.

И однажды — он не помнил, через сколько времени после увольнения, потому что дни слились в один бесконечный, серый комок — раздался сигнал планшета. Короткий, негромкий, но такой неожиданный, такой чужеродный в этой тишине, что Дерек вздрогнул и повернул голову к столику у кровати, где лежал планшет, покрытый слоем пыли.

Он протянул руку, взял планшет, стряхнул пыль и посмотрел на экран. Уведомление от незнакомого отправителя: «Корсо Индастриз. Отдел кадров. Предложение о работе».

Дерек уставился на эти слова и долго не мог понять — это реальность или галлюцинация? Может, его разум, измученный одиночеством и бессмысленностью, начал играть с ним злые шутки, подкидывая иллюзии, за которые можно зацепиться, в которые можно поверить, которые могут дать ему хотя бы призрачную надежду на то, что жизнь ещё не кончена?

Он открыл сообщение. Текст был коротким, деловым, составленным по всем правилам кадрового делопроизводства.

«Уважаемый капитан Морроу. Ваше имя было рекомендовано нам военным командованием как кандидата на должность оператора дальней связи. Нам известны ваши профессиональные навыки и ваш боевой опыт. Мы предлагаем вам должность оператора рации на дальнем космическом посту „Тихий порт“. Работа не связана со стрессами, опасностями или риском для жизни. Спокойная, монотонная деятельность. Отличная зарплата. Социальный пакет. Медицинская страховка. Если вы заинтересованы, пожалуйста, свяжитесь с нами по указанному адресу».

Дерек перечитал сообщение раз, другой, третий. Потом четвёртый. Потом пятый. Руки его дрожали — они всегда дрожали, но сейчас дрожь была сильнее обычного, потому что в груди, там, где долгие месяцы была только пустота, вдруг что-то шевельнулось. Не надежда — нет, он не смел надеяться. Не радость — он разучился радоваться. А что-то другое. Любопытство. Или удивление. Или просто понимание того, что этот мир, который он считал безразличным к его судьбе, всё-таки заметил его существование.

«Корсо Индастриз», — подумал он. — «Никогда не слышал о такой. Военное командование меня рекомендовало? Странно. Они же меня уволили как непригодного. Зачем им рекомендовать меня куда-то?»

Он лежал, сжимая планшет в руках, и думал. Мысли были вязкими, тяжёлыми, неповоротливыми — он отвык думать, отвык анализировать, отвык принимать решения. Но что-то в этом предложении — может быть, слова «спокойная, монотонная деятельность», может быть, «отличная зарплата», а может быть, просто возможность выбраться из этой квартиры, из этой кровати, из этого бесконечного, серого, беспросветного существования — заставило его сесть. Впервые за много дней он сел на кровати, свесил ноги на пол и просто посидел так, чувствуя, как кружится голова от непривычного положения тела.

Он посмотрел на себя — грязного, немытого, заросшего щетиной, в измятых, засаленных штанах и майке, которая когда-то была белой, а теперь стала серой, как и всё вокруг. Он понюхал себя и поморщился — от него пахло так, как пахнет от тела, которое давно не видело воды. Потом посмотрел на квартиру — на пыль, на горы немытой посуды в раковине, на пустые бутылки из-под воды, на груды грязной одежды в углу.

Если я соглашусь, — подумал он, — мне придётся привести себя в порядок. Принять душ. Побриться. Надеть чистую одежду. Выйти из дома. Сесть на поезд. Полететь на эту станцию. Начать новую жизнь.

Новую жизнь.

Эти два слова — «новая жизнь» — показались ему такими чуждыми, такими неправильными, такими невероятными, что он чуть не рассмеялся. Какая новая жизнь? У него не было даже старой. Он был пустым местом, которое занимало пространство и потребляло кислород. Он был ничем. И вдруг ему предлагали нечто.

Он не знал, благодарить ли судьбу за этот шанс, или проклинать её за то, что она не оставила его в покое, не дала умереть с миром, не позволила исчезнуть тихо, незаметно, как исчезает утренний туман под лучами солнца. Он не знал, хочет ли он работать, хочет ли он жить, хочет ли он вообще чего-то.

Но он знал одно — сидеть в этой квартире, на этой кровати, в этой темноте, среди этой пыли и грязи, становилось невыносимо. Не потому, что стало противно — ему было всё равно. А потому, что он вдруг понял, что если он останется здесь ещё на один день, на одну неделю, на один месяц, то точно сойдёт с ума. Или умрёт. Или превратится в овоща, который будет лежать и смотреть в потолок, пока его тело не сдастся окончательно.

Я попробую, — решил он, и это решение было таким слабым, таким неуверенным, таким шатким, что любое дуновение ветра могло его разрушить. Попробую. Если не получится — уйду. Если получится — посмотрим. Но хотя бы попробую.

Он заставил себя встать с кровати — ноги подкашивались, голова кружилась, в глазах темнело от долгого лежания. Он дошёл до ванной, опираясь о стены, потому что не мог идти прямо, и долго стоял перед зеркалом, не узнавая отражение. Грязный, небритый, с впалыми щеками, с тёмными кругами под глазами, с взглядом, в котором не было ничего, кроме усталости и пустоты. Он не знал этого человека. Или знал, но не хотел знать.

Он включил воду. Она была холодной — горячая давно кончилась, потому что он забыл оплатить счёт, — но он всё равно влез под душ и стоял, дрожа, пока вода смывала с него грязь, пот, запах разложения. Ему казалось, что вместе с грязью смывается и часть его боли, его отчаяния, его безнадёжности. Иллюзия, конечно. Но он держался за эту иллюзию, как утопающий держится за соломинку, зная, что она не спасёт, но не имея ничего другого.

Он побрился — тупой, старой бритвой, которая оставляла на коже мелкие порезы, но он не чувствовал боли, потому что привык к боли, потому что боль стала его постоянным спутником, его тенью, его крестом. Он смотрел в зеркало, как из его лица исчезает щетина, и оттуда, из-под слоя грязи и запустения, начало проступать что-то знакомое — лицо капитана Дерека Морроу, которое он не видел много месяцев. Не то лицо — осунувшееся, постаревшее, с глубокими морщинами и тёмными кругами под глазами, — но всё же его. Остатки его.

Он надел чистую одежду — единственную, которая осталась в шкафу, старую флотскую куртку без нашивок, которую носил ещё до «Тихого Ужаса», и джинсы, которые стали ему велики, потому что он похудел на десять килограммов, а то и больше. Он посмотрел на себя в зеркало в прихожей — чужой, незнакомый человек в старой одежде, с пустым взглядом и дрожащими руками. Но это был хотя бы человек. Не тень. Не оболочка. Не ничто.

Он взял планшет, написал ответ: «Я согласен. Когда и куда приезжать?» И нажал «отправить».

Ответ пришёл через минуту — как будто они только и ждали, когда он согласится. Координаты, время, посадочный талон на рейс до космопорта, инструкции, контракт, который нужно подписать электронной подписью, список необходимых вещей. Всё было чётко, продуманно, профессионально.

Дерек подписал контракт, даже не читая. Ему было всё равно, что в нём написано. Ему было всё равно, какие условия, какие обязательства, какие риски. Ему было всё равно, будет ли он счастлив, или несчастен, или вообще не будет. Ему просто нужно было уехать. Улететь. Исчезнуть из этого города, из этой квартиры, из этой жизни, которая стала его могилой при жизни.

Он собрал вещи — маленький, поношенный чемодан, который привёз с собой из госпиталя. Положил туда немного одежды, планшет, зарядное устройство, фотографию экипажа, которую снял со стены. Фотография была старой, выцветшей, с потрескавшимися краями, но лица его друзей — Лии, Мигеля, Генриха, Марка, Лукаса — были видны отчётливо, как в тот день, когда они сделали этот снимок, за день до последней миссии. Дерек посмотрел на их улыбающиеся лица и прошептал:

— Я не знаю, зачем я согласился. Может быть, потому что не могу больше оставаться здесь. Может быть, потому что где-то в глубине души ещё надеюсь, что жизнь имеет смысл. Может быть, потому что вы бы не хотели, чтобы я сдался. Я не знаю. Но я попробую. Ради вас. Ради себя. Ради того, чтобы ваша смерть не была напрасной.

Он закрыл чемодан, вышел из квартиры, запер дверь и положил ключ под коврик, как делал всегда, когда уезжал. И пошёл к вокзалу, не оглядываясь, потому что знал — если оглянется, то увидит не дом, а тюрьму, в которой провёл самые тёмные дни своей жизни. И он не хотел видеть эту тюрьму. Не хотел вспоминать. Не хотел возвращаться.

Поезд до космопорта шёл два часа. Дерек сидел у окна, смотрел на красные, бескрайние равнины Марса, которые проплывали за стеклом, и думал о том, что ждёт его впереди. Он не знал. И это незнание было одновременно страшным и освобождающим. Страшным — потому что он привык всё контролировать, всё планировать, всё предвидеть. Освобождающим — потому что, когда ничего не знаешь, нечего и бояться. Нет надежды — нет разочарования. Нет ожиданий — нет потерь. Нет будущего — нет прошлого, которое будет его мучить.

В космопорту он сел на шаттл до станции «Тихий порт», и шаттл оторвался от Марса, унося его вверх, в черноту, в звёзды, в неизвестность. Дерек смотрел в иллюминатор, как красная планета становится всё меньше и меньше, пока не превращается в крошечную точку, а потом и вовсе исчезает.

Он летел к новой жизни. Не зная, что эта новая жизнь — всего лишь прикрытие. Не зная, что Корсо Индастриз уже вписала его имя в список «Чистильщиков». Не зная, что через несколько лет он очнётся на маленьком шаттле, пристыкованном к станции «Цербер», и не будет помнить ничего — ни своего имени, ни своего прошлого, ни того, зачем он здесь.

Но сейчас, в этот момент, когда шаттл нёс его сквозь темноту к «Тихому порту», он почувствовал нечто, чего не чувствовал очень давно. Не надежду — нет, он не смел надеяться. Не радость — он разучился радоваться. А что-то другое. Что-то, похожее на любопытство. Или на интерес. Или на слабый, едва тлеющий огонёк желания — увидеть, что будет дальше.

Он закрыл глаза, прислонился головой к холодному стеклу иллюминатора и позволил себе просто быть. Не капитаном, не солдатом, не ветераном, не неудачником, не призраком. Просто человеком, который летит в космосе, чтобы начать всё сначала.

И это было достаточно.

Дерек сидел в кресле, на станции «Цербер», и воспоминания наконец-то начали отпускать его. Не потому, что они кончились — нет, они будут преследовать его всегда. А потому, что он пережил самое тёмное, самое тяжёлое, самое безнадёжное время своей жизни и выжил. Не благодаря корпорации, не благодаря врачам, не благодаря лекарствам. А благодаря себе. Тому крошечному, почти угасшему огоньку внутри, который не дал ему сдаться, не дал умереть, не дал исчезнуть.

Он выжил. И он выживет снова. Ради Лии, Мигеля, Генриха, Марка и Лукаса. Ради тех, кого ещё можно спасти на этой станции. Ради себя — того, кем он был, и того, кем он стал.

Дерек поднял голову, посмотрел на экран монитора, на досье, на слова «операция „Чистильщик“», на холодные, равнодушные строчки, которые когда-то раздавили его, но теперь не имели над ним власти.

— Вы не сломаете меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я уже сломан. И я собрал себя заново. Из кусков, из обломков, из праха. И я сильнее, чем был раньше. Потому что теперь я знаю, кто я. И знаю, зачем я здесь.

Глава 7

Он вышел из кабинета, и коридор встретил его привычной тьмой, которую разгонял только узкий луч фонаря да редкие, болезненные вспышки красных аварийных огней. Но теперь Дерек не чувствовал страха. Не чувствовал той липкой, холодной тревоги, которая сжимала его грудь все последние часы. Внутри него, там, где раньше была пустота, теперь горел огонь — ровный, холодный, стальной огонь решимости, который не могла погасить никакая тьма, никакая боль, никакой страх. Он знал, кто он. Знал, зачем он здесь. Знал, что должен сделать. И ничто — ни фантомы, ни охотники, ни сам Нэйт Коул с его чёрными глазами и фальшивой улыбкой — не могло остановить его.

Он шёл по коридору, и шаги его были твёрдыми, уверенными, как у человека, который знает дорогу. Флешка с данными лежала в кармане куртки, прижатая к груди, как святыня, как талисман, как последняя надежда. Генератор ультразвука находился где-то в техническом отсеке, на другом конце научного сектора, и Дерек шёл к нему кратчайшим путём, который он успел изучить на плане станции, пока сидел в кабинете, пока воспоминания возвращались к нему одно за другим, пока он снова учился быть собой.

Он не знал, сколько прошло времени — десять минут, двадцать, час. Время на станции «Цербер» текло иначе, чем в нормальном мире, оно растягивалось, сжималось, петляло, как испуганный зверь, не желая подчиняться никаким законам физики или человеческого восприятия. Но Дерек не обращал на это внимания. Он просто шёл, и каждый шаг приближал его к цели.

Он свернул за угол и увидел его.

Нэйт Коул стоял в конце длинного, прямого коридора, метрах в тридцати от Дерека, прислонившись плечом к стене, в той же позе, в какой Дерек видел его впервые, в отсеке с жёлтыми лампами, где собрались выжившие. Он был всё в той же форме главы службы безопасности — тёмно-синий комбинезон с эмблемой станции на груди, тяжёлые ботинки, кобура на поясе, из которой торчало оружие, которое Нэйт, наверное, уже использовал, чтобы убивать людей, которых должен был защищать. Но сейчас оружие не имело значения. Потому что Нэйт был не человеком. Он был фантомом. Копией. Тенью, которая украла тело и лицо настоящего Нэйта Коула и теперь носила его, как маскарадный костюм, чтобы обманывать живых, втираться в доверие, заманивать в ловушки.

Нэйт улыбался. Эта улыбка была такой же, как в отсеке — уверенной, спокойной, почти дружелюбной. Но теперь, когда Дерек знал правду, эта улыбка казалась ему оскалом хищника, который притворяется, что не голоден, но уже выбрал жертву и ждёт только момента, чтобы прыгнуть.

— Дерек, — сказал Нэйт, и голос его был таким же, как раньше — низким, хрипловатым, с лёгкой насмешкой, которая всегда звучала в его речи. — А я тебя ищу. Ты пропал после той встречи с охотником. Я думал, ты погиб. Рад видеть, что ошибся.

— Не притворяйся, — сказал Дерек, и голос его был твёрдым, как сталь, холодным, как космос за стенами станции. — Не надо. Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты не человек. Ты — фантом. Ты — копия. Ты — тварь, которая убила настоящего Нэйта Коула и заняла его место. И я не позволю тебе больше врать мне.

Улыбка на лице Нэйта застыла на мгновение — всего на долю секунды, на один удар сердца, — а потом стала шире, ярче, почти торжествующей. Он выпрямился, оторвав плечо от стены, и сделал шаг вперёд — медленно, неторопливо, как актёр, выходящий на сцену перед решающей сценой.

— А ты умнее, чем я думал, — сказал он, и в его голосе исчезла насмешка, уступив место чему-то другому — чему-то тёмному, глубокому, почти уважительному. — Или, может быть, просто более осведомлённый. Ты успел побывать в кабинете Эммета? Нашёл его файлы? Узнал правду?

— Я узнал правду, — ответил Дерек, сжимая пистолет в руке, но не поднимая его — пока. — Я узнал, что вы — не люди. Что вы — чёрный дым, который пришёл из сигнала, который мы, люди, по глупости и самонадеянности, вызвали из глубин космоса. Что вы убиваете нас и занимаете наши места. Что вы — чума, которая хочет уничтожить всё человечество.

— Чума, — повторил Нэйт, и в его голосе прозвучала такая горечь, такая боль, такая тоска, что Дерек на мгновение усомнился — действительно ли перед ним монстр, или это просто человек, который потерял себя? — Вы называете нас чумой. Паразитами. Тварями. Но вы никогда не задавались вопросом — кто на самом деле является чумой на этом космическом теле, которое вы называете домом?

Дерек молчал. Он смотрел на Нэйта, и ему казалось, что перед ним не фантом, не чёрный дым, не безликая тварь, а кто-то живой, кто-то, кто чувствует, кто страдает, кто хочет, чтобы его поняли. Но он знал, что это обман. Что фантомы умеют подделывать эмоции так же искусно, как подделывают лица и голоса. Что всё это — игра, ловушка, способ заставить его опустить оружие, ослабить бдительность, поверить.

— Вы пришли из космоса, — сказал Дерек. — Вы — чужие. Вы — захватчики. И вы убиваете нас.

— Мы не захватчики, — ответил Нэйт, и его голос стал тише, спокойнее, почти задумчивым. — Мы — коренные обитатели этого космоса. Мы жили здесь задолго до того, как первые люди научились ходить на двух ногах. Мы жили здесь, когда ваша планета была ещё раскалённым шаром безжизненной магмы. Мы жили здесь, когда первые звёзды зажигались на небе, и мы будем жить здесь, когда последняя звезда погаснет и вселенная погрузится во тьму. А вы — вы пришли. Вы вторглись в наш дом. Вы начали посылать свои сигналы, свои зонды, свои корабли. Вы начали шуметь. Вы начали мешать нам спать.

— Спать? — переспросил Дерек, не понимая.

— Мы — существа энергии, — продолжал Нэйт, и его тело вдруг стало мерцать, как будто внутри него, под кожей, зажглись тысячи крошечных огоньков, которые пульсировали в такт его словам. — Мы не имеем физической формы. Мы — чистый разум, чистое сознание, чистая воля. Мы существуем в межзвёздном пространстве, в вакууме, в темноте, в тишине. Нам не нужны корабли, станции, скафандры. Нам не нужна еда, вода, воздух. Нам нужен только покой. Только тишина. Только свобода. А вы нарушили эту тишину. Вы своими экспериментами, своими нейроинтерфейсами, своими сигналами — вы разбудили нас. Вы заставили нас проснуться после миллиардов лет сна. И когда мы проснулись, мы увидели, что наш дом — этот космос, эта бесконечность, эта тишина — заполнен вами. Вашими кораблями, вашими станциями, вашими голосами, которые орут на всех частотах, не замолкая ни на секунду.

— И поэтому вы убиваете нас? — спросил Дерек, и в его голосе прозвучала не ненависть, а усталость — бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго сражается со слишком сильным врагом.

— Мы не убиваем, — сказал Нэйт, и в его глазах — чёрных, бездонных, как космос за иллюминатором — промелькнуло что-то похожее на сожаление. — Мы возвращаем себе то, что принадлежит нам. Мы забираем ваши тела, ваши голоса, ваши воспоминания, потому что это единственный способ существовать в вашем мире, который так чужд нам. Мы не можем дышать вашим воздухом, потому что он отравлен кислородом и азотом. Мы не можем чувствовать вашу гравитацию, потому что она давит на нас, как гора. Мы не можем слышать ваши звуки, потому что они режут нашу сущность, как нож. Но мы можем занять ваши тела. Мы можем стать вами. И когда мы становимся вами, мы можем наконец выйти из тьмы, в которой мы жили вечность, и увидеть свет. Чувствовать тепло. Слышать звуки. Жить.

— Но вы убиваете нас, чтобы занять наши тела, — сказал Дерек. — Вы не спрашиваете разрешения. Вы не предлагаете выбор. Вы просто убиваете и забираете. Это не сосуществование. Это паразитизм. Это уничтожение.

— А вы? — спросил Нэйт, и его голос стал жёстче, острее, как лезвие. — Вы спрашивали разрешения у заключённых, когда ставили на них эксперименты? Вы предлагали им выбор, когда вшивали нейроинтерфейсы и заставляли их мозг резонировать с нашим сигналом? Вы спрашивали у нас, хотим ли мы, чтобы нас будили, когда отправляли свои зонды в дальний космос? Вы — люди — никогда никого не спрашиваете. Вы просто берёте. Вы просто захватываете. Вы просто уничтожаете всё, что не похоже на вас. И вы называете нас чудовищами.

Дерек молчал. Он смотрел на Нэйта, и где-то глубоко внутри, под слоем ненависти и отчаяния, шевельнулась мысль, которую он не хотел признавать, но не мог игнорировать: он прав. Мы действительно вторглись. Мы действительно разбудили их. Мы действительно создали эту ситуацию своей жадностью, своей самонадеянностью, своей глупостью. И теперь мы пожинаем плоды.

— Это не оправдывает убийства, — сказал он наконец, и голос его был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Вы могли бы попытаться связаться с нами. Объяснить. Договориться.

— Мы пробовали, — ответил Нэйт, и его тело перестало мерцать, вернувшись к обычному, человеческому облику. — Ваш сигнал — тот самый, который вы перехватили и расшифровали — был попыткой связаться с вами. Мы не знали вашего языка, вашей культуры, ваших технологий. Мы просто послали сигнал — простой, повторяющийся, модулированный, как вы это называете — в надежде, что кто-то поймёт. А вы поняли. Но вы не ответили. Вы решили, что это оружие. Или источник энергии. Или научный феномен. Вы начали изучать сигнал, расшифровывать его, вживлять нейроинтерфейсы в мозги заключённых, чтобы заставить их резонировать с ним. Вы не искали контакта. Вы искали способ использовать нас.

— А теперь вы используете нас, — сказал Дерек. — Вы копируете наши тела, наши голоса, наши воспоминания. Вы используете нас, чтобы выжить.

— Это единственный способ, — повторил Нэйт, и в его голосе прозвучало отчаяние — настоящее, живое, человеческое отчаяние, которое невозможно подделать. — Мы не можем существовать в вашем мире без ваших тел. Мы умираем под вашим солнцем, задыхаемся в вашей атмосфере, рассыпаемся под вашей гравитацией. Ваши тела — это наши скафандры. Наша единственная защита. Наш единственный шанс увидеть звёзды не издалека, а вблизи, как вы их видите — яркими, горячими, живыми.

— Но вы продолжаете убивать, — сказал Дерек. — Вы убили Лину. Вы убили Эммета. Вы убили сотни людей на этой станции. Вы продолжаете убивать, даже когда у вас уже есть тела. Вам мало. Вы хотите больше.

— Потому что нам нужно больше, — ответил Нэйт, и его голос стал холодным, безжалостным, как космос. — Потому что ваши тела умирают. Ваши клетки стареют, ваши органы отказывают, ваши нейроны деградируют. Мы можем жить в вашем теле год, два, пять, но потом оно становится нам чужим, и мы вынуждены искать новое. Это не убийство. Это необходимость. Вы называете это убийством, потому что не понимаете. Потому что не хотите понимать. Потому что для вас любая смерть — это трагедия, даже если эта смерть даёт жизнь другому существу.

— Мы не умеем жить за счёт смерти других, — сказал Дерек. — Это делает нас людьми.

— Это делает вас слабыми, — ответил Нэйт, и в его глазах загорелся тот самый холодный, стальной огонь, который Дерек видел в своих собственных глазах, когда смотрел в зеркало. — Слабыми и жестокими. Вы готовы убивать ради денег, ради власти, ради территории. Вы убиваете ради науки, как Корсаковы, которые построили эту станцию и поставили эксперименты над заключёнными. Вы убиваете ради страха, как ваши военные, которые развязывают войны за ресурсы. Вы убиваете ради удовольствия, как ваши серийные убийцы и маньяки. И вы называете нас чудовищами. Вы, которые сами создали нас своим страхом, своей ненавистью, своей жестокостью.

— Мы не создавали вас, — сказал Дерек, и его голос дрогнул.

— Создали, — твёрдо ответил Нэйт. — Когда вы начали ставить эксперименты над заключёнными, вы открыли дверь. Но когда вы вложили в эти эксперименты свой страх, свою ненависть, свою жестокость — вы наполнили эту дверь содержанием. Мы пришли не из пустоты. Мы пришли из ваших кошмаров. Мы — отражение того, что вы носите в себе. Мы — ваша тень, которая обрела форму и теперь преследует вас. Вы хотели создать суперсолдат, подопытных кроликов, расходный материал — а создали нас. И теперь вы удивляетесь, что мы такие же жестокие, как вы.

Дерек молчал. Внутри него всё кипело — ярость, отчаяние, вина, страх. Он хотел кричать, что Нэйт неправ, что люди не такие, что есть в них доброта, сострадание, любовь, которые нельзя свести к жестокости и страху. Но слова застревали в горле, потому что он знал — доля правды в словах фантома была. И эта правда была горькой, как полынь, и острой, как нож.

— Я не буду с тобой спорить, — сказал он наконец. — Я не философ. Я не учёный. Я — солдат. И моя задача — защищать людей. Даже от таких, как ты. Даже от правды, которую ты говоришь. Потому что, какой бы ни была причина, вы убиваете невинных. И я не могу этого допустить.

— Ты не остановишь нас, — сказал Нэйт, и его губы растянулись в улыбке — не доброй, не злой, а какой-то странной, почти печальной. — Даже если ты найдёшь генератор, даже если ты включишь ультразвук, даже если ты убьёшь всех фантомов на этой станции — мы вернёмся. Потому что мы не здесь. Мы — в космосе. Мы — в сигнале. Мы — в тьме между звёздами. Вы не можете уничтожить нас, потому что мы — часть вселенной, такая же, как гравитация, как радиация, как тёмная материя. Вы можете только отогнать нас. Но мы вернёмся. Всегда возвращаемся.

— Тогда я буду отгонять вас снова и снова, — сказал Дерек, поднимая пистолет и наводя его на Нэйта. — До тех пор, пока смогу. Пока жив. Пока есть хоть один человек, который готов бороться.

Нэйт посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты сильный, Дерек Морроу, — сказал он. — Сильнее, чем я думал. Но сила не спасёт тебя. И не спасёт их. Никого. Потому что вы, люди, слабы в своей силе. Вы сражаетесь, потому что боитесь. Вы убиваете, потому что боитесь. Вы ненавидите, потому что боитесь. А мы не боимся. Нам нечего терять. Мы уже потеряли свой дом. Мы потеряли свою тишину. Мы потеряли свой покой. И теперь мы будем сражаться за то, чтобы вернуть их. Любой ценой.

— Тогда мы сражаемся за одно и то же, — сказал Дерек. — Каждый за свой дом. Только мой дом — там, где живут люди. И я не отдам его тебе.

Он нажал на спусковой крючок, но пистолет не выстрелил — затвор щёлкнул вхолостую, и Дерек понял, что патроны кончились. Он смотрел на бесполезное оружие в своей руке, потом на Нэйта, который не двигался с места, только смотрел на него с той же странной, печальной улыбкой.

— Патроны кончились, — сказал Нэйт. — А я всё ещё здесь. Что теперь, капитан? Будешь драться со мной голыми руками? Или побежишь, как в прошлый раз?

Дерек выбросил пустой пистолет — он звякнул о пол и покатился в темноту, — и сжал кулаки. В груди горел огонь, и этот огонь был сильнее любого оружия, сильнее любого страха, сильнее любого фантома.

— Я не побегу, — сказал он. — Я никогда больше не побегу. Даже если ты убьёшь меня — я умру стоя. Смотря тебе в глаза. Потому что я — человек. И я не боюсь смерти. Я боюсь только одного — предать тех, кто верил в меня.

Нэйт сделал шаг вперёд, потом ещё один, приближаясь к Дереку, сокращая расстояние между ними до нескольких метров. Его тело снова начало мерцать, и Дерек увидел, как сквозь кожу проступает чёрный, пульсирующий дым, который ждал только команды, чтобы вырваться наружу, поглотить его, занять его тело, его разум, его душу.

— Ты умрёшь, — сказал Нэйт. — Но ты умрёшь не зря. Ты узнал правду. Ты понял, кто мы. Ты дал нам возможность высказаться. Никто из ваших — ни учёные, ни военные, ни политики — никогда не давал нам слова. Только ты. За это я убью тебя быстро. Без боли. Почти без боли.

— Спасибо за милосердие, — сказал Дерек, и в его голосе не было страха — только усталая, горькая ирония. — Но я не собираюсь умирать. Не сегодня. Не здесь. Не от твоих рук.

Он рванул в сторону, в тёмный, узкий проход между стеллажами, который заметил краем глаза, когда Нэйт приближался к нему. Фантом зарычал — нет, не зарычал, издал тот самый низкий, пульсирующий звук, который Дерек слышал при встрече с охотником, — и бросился за ним, но Дерек был быстрее. Он нырнул в проход, пробежал несколько метров, свернул за угол, потом ещё за один, и остановился, прижавшись спиной к холодной, влажной стене, слушая, как где-то позади, в темноте, мечется Нэйт, потерявший его след.

Он бежал. Не от страха — он поклялся себе никогда больше не бежать от страха, — а от тактической необходимости. Патроны кончились, пистолет валялся где-то в темноте, бесполезный кусок металла и пластика, а Нэйт — или то, что когда-то было Нэйтом, а теперь стало чем-то другим, чёрным, мерцающим, пульсирующим — надвигался на него с той же неумолимой, неторопливой уверенностью, с какой надвигается смерть на старого, усталого человека, который слишком долго с ней боролся и наконец решил, что хватит.

Дерек нырнул в узкий, тёмный проход между двумя стеллажами с какими-то ящиками, контейнерами, механизмами, которые он не мог разглядеть в темноте, но чувствовал плечом, локтем, боком, когда проскальзывал в щели, которые были слишком узкими для нормального человека, но сейчас, когда адреналин кипел в крови, а сердце колотилось где-то в горле, казались ему широкими, как проспекты. Он бежал, не разбирая дороги, не выбирая направления, просто двигаясь вперёд, в глубину станции, туда, где, по его расчётам, находился технический отсек с генератором ультразвука, который мог спасти их всех — или, по крайней мере, дать им шанс.

Но Нэйт был быстрее. И умнее. И сильнее. Он не был человеком, и его не сдерживали человеческие ограничения — усталость, боль, страх. Он мог двигаться в темноте так же легко, как днём, мог видеть там, где Дерек видел только чёрную, непроницаемую стену, мог слышать там, где Дерек слышал только стук собственного сердца и хриплое, прерывистое дыхание.

Дерек выскочил из прохода в небольшой, тесный зал, где когда-то, наверное, был склад или мастерская — повсюду валялись инструменты, обрезки кабелей, пустые контейнеры из-под смазки и охлаждающей жидкости. Он пробежал через зал, перепрыгивая через груды мусора, и уже почти достиг противоположной двери, когда что-то тяжёлое и неумолимое обрушилось на него сзади, сбивая с ног, прижимая к холодному, металлическому полу.

Нэйт.

Он навалился на Дерека всем телом — тяжёлым, горячим, пульсирующим, как живое пламя, — и прижал его лицом к полу так сильно, что Дерек не мог повернуть голову, не мог вдохнуть полной грудью, не мог закричать, хотя ему хотелось кричать от боли, от ярости, от бессилия. Руки Нэйта — сильные, цепкие, с пальцами, которые, казалось, могли сломать кости одним движением, — схватили его запястья и заломили за спину, выворачивая плечи, заставляя Дерека выгибаться в неестественной, болезненной позе.

— Ты думал, что сможешь убежать от меня? — прошептал Нэйт прямо в ухо, и его голос был таким же, как раньше — низким, хрипловатым, с той же лёгкой, почти дружеской насмешкой, которая делала его таким страшным. — Ты думал, что я позволю тебе уйти, после того как ты узнал правду, после того как ты заглянул в наши секреты, после того как ты посмел поднять на меня оружие?

Дерек не ответил. Он не мог — язык прирос к нёбу, горло сжалось, и единственным звуком, который вырывался из его груди, был слабый, хриплый стон, похожий на скулёж раненого зверя. Но внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, не было страха — только ярость. Только ненависть. Только желание вырваться, ударить, укусить, расцарапать это чёрное, пульсирующее лицо, которое всё ещё имело черты Нэйта Коула, но уже не было им.

Он дёрнулся — резко, неожиданно, вкладывая в это движение всю свою силу, всю свою боль, всё своё отчаяние. Нэйт не ожидал — на долю секунды его хватка ослабла, и Дерек вывернулся, откатился в сторону, вскочил на ноги и бросился на фантома с голыми руками, потому что у него не было другого оружия, кроме собственного тела, собственной воли, собственной готовности умереть, но не сдаться.

Он ударил первым — правой рукой, в челюсть, с разворота, вкладывая в удар весь вес своего тела, всю свою боль, всю свою ненависть. Нэйт покачнулся — всего на мгновение, всего на один удар сердца, — но не упал. Он даже не поморщился. Улыбка на его лице стала шире, и в глазах, чёрных, бездонных, зажёгся тот самый холодный, стальной огонь, который Дерек видел в своих собственных глазах, когда смотрел в зеркало.

— Сильно, — сказал Нэйт, облизывая разбитую губу — из неё потекла не кровь, а чёрная, тягучая субстанция, та самая, что покрывала стены станции. — Но недостаточно.

Он ударил в ответ — быстро, без замаха, без предупреждения. Кулак вонзился Дереку в солнечное сплетение, и Дерек согнулся пополам, выплёвывая воздух из лёгких, чувствуя, как внутренности скручивает тугой, болезненный узел, как перед глазами плывут чёрные пятна, как ноги подкашиваются, и он падает на колени, хватая ртом воздух, который не идёт в лёгкие.

— Ты неплохой боец, — сказал Нэйт, нависая над ним, как скала, как гора, как сама смерть. — Я видел твоё досье. Седьмой флот, антитеррористические операции, подавление восстаний. Ты убивал людей. Ты умеешь убивать. Но я — не человек. И ты не можешь убить меня.

Дерек поднял голову, и в его глазах, затуманенных болью, но не сломленных, горело то же пламя, что и раньше. Он не ответил — просто встал, шатаясь, держась руками за колени, и снова бросился на Нэйта, но теперь не с кулаками, а с головой, ударив его лбом в переносицу, вкладывая в этот удар всю свою боль, всю свою ярость, всю свою ненависть к тем, кто убил Лину, кто убил Эммета, кто убил сотни невинных людей на этой проклятой станции.

Нэйт отшатнулся — на этот раз сильнее, чем в первый раз. Его лицо исказилось — не от боли, он не чувствовал боли, а от чего-то другого, от удивления, от злости, от непонимания того, как этот измученный, раненый, безоружный человек всё ещё может сражаться, всё ещё может подниматься, всё ещё может надеяться.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он, отступая на шаг, давая Дереку возможность подняться. — Ты знаешь, что не можешь победить. Ты знаешь, что умрёшь. Зачем ты продолжаешь? Зачем ты борешься?

— Потому что я человек, — ответил Дерек, вытирая кровь с разбитых губ. — Потому что я не умею сдаваться. Потому что если я сдамся сейчас, то предам всех, кто верил в меня. Лию. Мигеля. Генриха. Марка. Лукаса. Лину. Эммета. Всех, кто погиб на этой станции. Всех, кто ещё жив. Я не имею права сдаваться. Даже если это бессмысленно. Даже если это бесполезно. Даже если я умру — я умру стоя. Смотря тебе в глаза.

Он бросился на Нэйта в третий раз, и на этот раз фантом не стал уклоняться или блокировать — он просто стоял и смотрел, как Дерек приближается к нему, как заносит кулак для удара, как сжимает челюсти в последней, отчаянной попытке победить. И когда кулак Дерека уже почти коснулся его лица, Нэйт сделал одно движение — быстрое, плавное, почти небрежное, — и мир перед глазами Дерека взорвался болью, а потом погас.

Он не помнил, как упал. Не помнил, как его тело ударилось о пол, как голова мотнулась в сторону, как сознание ускользнуло, оставляя только тьму — вязкую, липкую, всепоглощающую. Он не помнил, как Нэйт склонился над ним, как провёл рукой по его лицу, стирая кровь, как произнёс слова, которые Дерек не мог услышать, потому что его сознание было уже далеко, в той самой чёрной, бесконечной пустоте, из которой он когда-то вышел и в которую теперь возвращался.

Но когда он очнулся — через минуту, через час, через вечность, он не знал, — он понял, что жив. Потому что боль вернулась. Голова раскалывалась, грудь ныла, руки и ноги были связаны чем-то прочным, жёстким, похожим на пластиковые стяжки, которые впивались в кожу при любом движении. Он лежал на боку, на холодном, металлическом полу, и где-то рядом, в темноте, слышалось чужое, ровное дыхание — Нэйта.

— Ты очнулся, — сказал фантом, и его голос звучал спокойно, почти дружелюбно. — Хорошо. Я боялся, что убил тебя. А ты мне нужен живым.

— Зачем? — спросил Дерек, и его голос был слабым, хриплым, почти неразличимым. — Чтобы пытать? Чтобы превратить в одного из вас? Чтобы использовать как приманку для других?

— Нет, — ответил Нэйт, и Дерек услышал, как он встал, как подошёл ближе, как склонился над ним, так близко, что Дерек чувствовал его дыхание — холодное, чужеродное, пахнущее озоном и смертью. — Ты не простой человек, Дерек Морроу. Ты прошёл через ад и вернулся. Ты потерял всё, что можно потерять, и не сломался. Ты узнал правду о нас и не сошёл с ума. Ты сражался со мной без оружия, зная, что проиграешь. Такие, как ты, встречаются редко. И мы не убиваем таких. Мы используем их.

— Используете? — переспросил Дерек, и в его голосе прозвучала такая горечь, такая боль, такая ненависть, что Нэйт на мгновение замолчал. — Как корпорация использовала меня? Как вы используете тела мёртвых? Как вы используете всё, что попадается вам на пути?

— Мы не корпорация, — сказал Нэйт, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на обиду. — Мы не убиваем ради выгоды. Мы не ставим эксперименты над живыми существами. Мы просто выживаем. И ты поможешь нам выжить. Твоё тело — сильное, здоровое, с высоким болевым порогом, с устойчивой психикой. Ты станешь идеальным носителем для одного из нас. Не для меня — я уже занял это тело, и оно мне нравится. Но для другого. Для того, кто ещё не нашёл себе оболочку.

— Я не стану вашим, — сказал Дерек, и его голос был твёрдым, как сталь, холодным, как космос, несмотря на слабость, на боль, на отчаяние. — Вы можете убить меня. Вы можете забрать моё тело. Но вы не получите мою душу. Я буду бороться. Всегда. Даже изнутри. Даже после смерти. Я найду способ уничтожить вас. Всех.

Нэйт посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах — чёрных, бездонных — промелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Может быть, — сказал он. — Но сейчас ты мой пленник. И я отведу тебя в самое тёмное место на этой станции, туда, где нет света, где нет звуков, где нет надежды. Туда, где мы прячемся от вашего ультразвука, от вашего страха, от вашей ненависти. Туда, где ты станешь одним из нас. Хочешь ты этого или нет.

Он подхватил Дерека под мышки, поднял его с пола, как тряпичную куклу, и потащил за собой в темноту — туда, где мигали красные огни, где стены были покрыты чёрной, пульсирующей субстанцией, где воздух был густым и липким, как смола.

Дерек не сопротивлялся. У него не было сил. Но в его глазах горел тот самый холодный, стальной огонь, который не могли погасить никакая тьма, никакая боль, никакое отчаяние.

Глава 8

Тьма сгущалась вокруг них, плотная, липкая, почти осязаемая, как старая, засохшая смола, в которой вязнут мухи и комары, превращаясь в янтарь — красивые, но мёртвые. Дерек не видел, куда его тащит Нэйт. Голова свесилась на грудь, перед глазами плыли чёрные и красные пятна, сознание то и дело проваливалось в какую-то вязкую, тёмную пустоту, откуда его вытаскивала только боль — глухая, тупая, пульсирующая в затылке, в груди, в связанных за спиной руках, которые затекли и онемели, превратившись в два бесполезных, чужих куска мяса. Он слышал только шаги — свои, шаркающие, беспомощные, и Нэйта — уверенные, ровные, почти торжественные, как у хозяина, который ведёт пленника в свою берлогу, чтобы там, в тишине и темноте, сделать с ним то, что нельзя сделать на людях.

Они шли долго. Дерек не знал, сколько времени прошло — минуты, часы, вечность. Он потерял счёт поворотам, лестницам, коридорам, дверям, которые открывались перед ними с тихим, шипящим вздохом, будто сама станция пропускала их в свои самые сокровенные, самые тёмные, самые запретные глубины. Красные огни мигали реже, а потом исчезли совсем — осталась только тьма, полная, абсолютная, такая густая, что можно было резать ножом, и только изредка, где-то далеко впереди, Дерек замечал слабое, едва различимое свечение — не красное, не зелёное, а какое-то серое, мутное, похожее на свет, который пробивается сквозь толщу грязной воды.

Наконец Нэйт остановился. Дерек услышал, как он нажал на кнопку, как где-то впереди открылась дверь — тяжёлая, герметичная, с низким, протяжным скрежетом, похожим на стон, — и его втолкнули внутрь, в помещение, которое пахло пылью, ржавчиной и ещё чем-то едва уловимым, человеческим — страхом, потом, давно нестиранной одеждой.

Дерек упал на колени, не удержав равновесия, и боль прострелила от затылка до пяток, заставляя его застонать — тихо, сквозь стиснутые зубы. Он поднял голову и огляделся.

Комната была маленькой, тесной, как камера в тюремном блоке, но без койки, без стола, без раковины. Голые, металлические стены, покрытые тонким слоем серой, въевшейся пыли, и единственная дверь — та, через которую его втолкнули. Окна не было. Вообще. Ни одного, даже самого маленького, даже зарешеченного, даже заварного. Только стены, пол, потолок и дверь. И свет — тусклый, жёлтый, от одинокой лампы под потолком, которая горела вполнакала, создавая вокруг больше теней, чем света.

В комнате было два стула — старых, металлических, с высокими спинками и широкими сиденьями, которые когда-то, наверное, были удобными, но теперь казались орудиями пыток, особенно потому, что к их подлокотникам были примотаны жгуты — пластиковые стяжки, такие же, как на руках Дерека, и куски старой, выцветшей ткани, похожей на бинты или на лоскуты от простыней.

А на одном из стульев сидел Майкл Восс.

Дерек не поверил своим глазам. Он заморгал, подумал, что это галлюцинация, игра усталого, измученного разума, который начал подкидывать ему образы из прошлого, чтобы утешить перед смертью. Но Майкл не исчезал. Он сидел, привязанный к стулу, с опущенной головой, с руками, заведёнными за спинку и примотанными к подлокотникам, и его лицо — бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами — было лицом живого человека, а не фантома, не копии, не тени. Живого. Настоящего. Сломленного, но живого.

— Майкл? — спросил Дерек, и голос его прозвучал хрипло, прерывисто, почти неразличимо.

Майкл поднял голову. Его глаза — красные, воспалённые, с припухшими веками — смотрели на Дерека долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни удивления, ни радости, ни надежды — только пустота. Такая же, как в той квартире на окраине Арес-Сити, где Дерек провёл самые тёмные дни своей жизни.

— Дерек, — сказал он, и голос его был слабым, безжизненным, как у человека, который перестал верить в спасение и просто ждёт конца. — А я думал, что ты мёртв. После того, как охотник ударил тебя… я думал, ты не выживешь.

— Выжил, — ответил Дерек, пытаясь освободить руки, но стяжки только сильнее впивались в кожу, вызывая острую, режущую боль. — Как видишь. Живой. Или почти.

Нэйт, который всё это время стоял за спиной Дерека, молча наблюдая за сценой, наконец заговорил. Его голос был спокойным, почти равнодушным, как у врача, который осматривает пациента и не видит ничего интересного в его диагнозе.

— У вас есть время, — сказал он. — Не много, но достаточно, чтобы поговорить. Потом я приду за тобой, Дерек. И мы продолжим наш разговор. Более предметно.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с тем же низким, протяжным скрежетом, оставив Дерека и Майкла в тусклом, жёлтом свете, в окружении голых, металлических стен, пыли и теней.

Дерек подполз к стулу, на котором сидел Майкл, и с трудом, помогая себе плечом и коленями, поднялся на ноги. Он посмотрел на стяжки на запястьях Майкла — такие же, как на его собственных, — и понял, что ни один из них не может освободиться без посторонней помощи. Ножниц не было. Ножа не было. Даже острого угла, о который можно перетереть пластик, не было — стены были гладкими, как отполированная сталь, а пол — рифлёным, но слишком грубым, чтобы тереть о него стяжки, не сдирая кожу до костей.

— Как ты здесь оказался? — спросил Дерек, опускаясь на пол рядом со стулом, прислоняясь спиной к холодной, металлической ножке. — После того, как мы разбежались, когда охотник напал… я думал, ты погиб. Или превратился. Или…

— Я бежал, — перебил Майкл, и его голос вдруг стал твёрже, хотя в нём всё ещё чувствовалась та же бездна отчаяния. — Я бежал так быстро, как никогда в жизни. Не оглядывался. Не думал. Просто бежал. Я свернул в какой-то коридор, потом в другой, потом в третий. Я не знал, куда бегу, лишь бы подальше от этого чудовища. Я бежал, пока не упал. А когда очнулся, понял, что забрёл в тупик. В какой-то мёртвый, заброшенный отсек, где не было ни света, ни воздуха — только тишина, пыль и трупы. Трупы моих коллег. Тех, кто работал в этом секторе. Я сидел среди них, Дерек. Сидел и смотрел на их лица, на их пустые глаза, на их распахнутые рты, и не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог заплакать. Я просто сидел и ждал, когда придёт смерть.

— Но пришёл не смерть, — сказал Дерек. — Пришёл Нэйт.

— Да, — кивнул Майкл, и его лицо исказилось гримасой боли — не физической, а душевной, той, которая хуже любой раны, потому что её нельзя залечить бинтами и антисептиками. — Он пришёл. Сказал, что я ему нужен. Что я — важный свидетель. Что он не убьёт меня, если я буду сотрудничать. Сначала я не понял, о каком сотрудничестве идёт речь. Думал, он хочет, чтобы я рассказал ему что-то о станции, о секретных проходах, о системах безопасности. Но нет. Ему не нужна была информация. Ему нужен был зритель.

— Зритель? — переспросил Дерек, не понимая.

— Он хотел, чтобы я смотрел, — сказал Майкл, и его голос дрогнул, превратившись в сдавленный, тихий плач. — Чтобы я смотрел, как он убивает других. Как он превращает их в чёрный дым. Как он забирает их тела, их голоса, их души. Он хотел, чтобы я видел, и запоминал, и боялся. Чтобы я стал свидетелем его силы. Чтобы я передал другим, если когда-нибудь выберусь отсюда. Но я не выберусь. Я знаю. Я здесь надолго. Навсегда.

Дерек молчал. Он смотрел на Майкла — на его бледное, осунувшееся лицо, на его красные, воспалённые глаза, на его руки, примотанные к подлокотникам стула, на его пальцы, которые безвольно свисали, как плети, — и чувствовал, как внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, что-то меняется. Не гаснет — нет, огонь продолжал гореть, но к нему добавилось что-то ещё. Жалость. Сострадание. Понимание того, что Майкл — не фантом, не копия, не предатель. Просто человек. Сломленный, раздавленный, потерявший надежду, но человек. И он, Дерек, не имеет права оставить его здесь, в этой камере, в этой тьме, в этом отчаянии.

— Ты не фантом, — сказал он, и в его голосе прозвучала уверенность, которую он не чувствовал всем сердцем, но вкладывал в слова, потому что знал — Майклу нужно это слышать. — Ты человек. Я вижу. Я чувствую. Я знаю.

— Откуда ты знаешь? — спросил Майкл, и в его глазах, пустых, потухших, вдруг зажглась искра — маленькая, слабая, почти незаметная, но живая. — Фантомы умеют притворяться. Я сам видел, как они плачут, как они смеются, как они молятся, когда убивают. Ты не можешь быть уверен.

— Могу, — ответил Дерек, и в его голосе появилась та самая сталь, которая всегда появлялась, когда он принимал решение, от которого зависела чья-то жизнь. — Потому что я видел фантома. Настоящего. Я разговаривал с ним. Он пытался меня убить. И в его глазах не было ничего, кроме холода. Пустоты. А в твоих — есть боль. Настоящая боль. Её нельзя подделать. Никто не может.

Майкл смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и Дерек видел, как в его глазах, воспалённых, усталых, красных, начинают собираться слёзы. Не те, которые текут от боли или страха, а те, которые приходят, когда человек, который уже не надеялся на чудо, вдруг понимает, что чудо возможно. Что он не один. Что кто-то видит в нём не расходный материал, не свидетеля, не пленника, а человека. Живого. Настоящего. Достойного спасения.

— Я так боялся, — прошептал Майкл, и слёзы потекли по его щекам, оставляя мокрые, блестящие дорожки на бледной, испачканной коже. — Я так боялся, что они меня заберут. Что я превращусь в чёрный дым, как Лина, как Эммет, как все остальные. Я видел, как это происходит, Дерек. Видел, как их глаза становятся пустыми, как их тела рассыпаются в прах, как из них вырывается тьма, которая занимает их место. Я не хочу так. Я лучше умру. По-настоящему. Человеком.

— Ты не умрёшь, — сказал Дерек, и его голос был твёрдым, как сталь, хотя внутри всё дрожало. — Я вытащу тебя отсюда. Мы выберемся вместе. Я найду генератор, включу ультразвук, уничтожу всех фантомов на станции, а потом мы улетим на моём шаттле. На Землю. Домой.

— Домой, — повторил Майкл, и это слово прозвучало из его уст как молитва, как заклинание, как последний, отчаянный крик человека, который тонет и хватается за соломинку, зная, что она не спасёт, но не имея ничего другого. — Я уже не верю, что смогу увидеть дом. Не верю, что смогу увидеть свою жену, своих детей, своих друзей. Они, наверное, уже похоронили меня. Объявили пропавшим без вести. Смирились. А я здесь, в этой камере, привязанный к стулу, и жду, когда меня убьют или превратят в чудовище. И я даже не могу заплакать, потому что слёзы кончились. Кончились несколько дней назад. Или недель назад. Я не помню. Я ничего не помню.

— Ты помнишь главное, — сказал Дерек. — Ты помнишь, что ты человек. Ты помнишь, что ты жив. Ты помнишь, что у тебя есть имя, лицо, прошлое, будущее. Фантомы этого не имеют. Они — ничто. Они — пустота. А ты — не пустота. Ты — Майкл Восс. Техник. Муж. Отец. Друг. Человек. И я вытащу тебя отсюда. Клянусь.

Майкл посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах, затуманенных слезами, Дерек увидел нечто, чего не видел давно — надежду. Слабую, хрупкую, почти невидимую, но настоящую. Живую.

— Ты и правда веришь, что мы сможем выбраться? — спросил он, и его голос дрожал, как натянутая струна, которая может лопнуть в любой момент.

— Верю, — ответил Дерек. — Потому что если я перестану верить, то уже ничем не буду отличаться от них. От фантомов. А я не хочу быть как они. Я хочу быть человеком. Даже если это больно. Даже если это страшно. Даже если это бессмысленно.

Они замолчали. В комнате было тихо — только дыхание двух людей, связанных одной бедой, одной надеждой, одной целью. Дерек сидел на холодном, металлическом полу, прислонившись спиной к ножке стула, на котором сидел Майкл, и смотрел на дверь — толстую, герметичную, с маленьким, зарешеченным окошком, сквозь которое не было видно ничего, кроме тьмы.

Он думал о том, что скажет Нэйту, когда тот вернётся. Что предпримет, чтобы освободиться. Как найдёт генератор, как включит ультразвук, как спасёт Майкла и всех, кто ещё жив. План был зыбким, нечётким, почти невозможным. Но это был план. А без плана он был просто мясом. Мясом для фантомов.

— Майкл, — сказал он, не поворачивая головы. — Ты знаешь, где находится технический отсек с генератором ультразвука?

Майкл молчал долго, так долго, что Дерек уже подумал, что он не услышал вопроса, или услышал, но не понял, или понял, но не хочет отвечать. Но потом техник заговорил, и в его голосе, тихом, сломленном, но всё ещё живом, зазвучали профессиональные нотки — память тела, память навыков, память человека, который знал эту станцию вдоль и поперёк.

— Да, — сказал он. — Знаю. Он находится на четвёртом уровне, в западном крыле, за главным распределительным щитом. Там есть дверь, закрытая на кодовый замок. Код я знаю. Я менял там лампы две недели назад.

— Какой код? — спросил Дерек.

— 07-19-44-Браво-Дельта, — ответил Майкл. — Но тебе туда не попасть. Нэйт не выпустит тебя. И даже если выпустит, ты не сможешь пройти через станцию один. Там везде фантомы. Они тебя убьют. Или схватят. Или превратят.

— Я справлюсь, — сказал Дерек. — Я должен справиться.

— Дерек, — тихо сказал Майкл, и в его голосе прозвучала такая боль, такая тоска, такая безнадёжность, что у Дерека сжалось сердце. — Обещай мне кое-что.

— Что?

— Если у тебя будет выбор — спасти меня или включить генератор, — включи генератор. Не думай обо мне. Не возвращайся. Делай то, что должен. Потому что если ты не включишь генератор, все умрут. Все, кто ещё жив. А я… я уже почти мёртв. Моя смерть не будет большой потерей.

— Ты не мёртв, — сказал Дерек, и его голос был жёстким, почти злым. — Ты жив. И я спасу тебя. Не говори мне таких вещей. Не заставляй меня выбирать. Я устал выбирать. Я устал терять. Я устал хоронить друзей.

Майкл хотел что-то ответить, но не успел — дверь открылась с тем же низким, протяжным скрежетом, и на пороге появился Нэйт. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них — на Дерека, сидящего на полу, на Майкла, привязанного к стулу, — с той же странной, печальной улыбкой, которая делала его таким страшным.

— Время вышло, — сказал он. — Поговорили? Наговорились? Теперь иди сюда, Дерек. Наш разговор ещё не закончен.

— Я никуда не пойду, — сказал Дерек, и голос его был тихим, но твёрдым, как скала, о которую разбиваются волны. Он не повышал тона, не кричал, не угрожал. Он просто произнёс эти слова, и они повисли в воздухе, плотные, тяжёлые, неопровержимые, как приговор.

Нэйт замер на пороге. Его улыбка — та самая, странная, печальная, почти человеческая, — застыла на мгновение, а потом стала шире, ярче, почти торжествующей. Он не ожидал сопротивления. Или ожидал, но не такого — не спокойного, не твёрдого, не осознанного. Он привык, что люди в этой комнате — в этой камере, в этой клетке — молят о пощаде, плачут, просят, умоляют, лгут, предают, лишь бы отсрочить неизбежное. А Дерек не просил. Не плакал. Не умолял. Он просто сидел на холодном, металлическом полу, прислонившись спиной к стулу, на котором сидел Майкл, смотрел на Нэйта своими серыми, усталыми глазами и не двигался с места.

— Не пойдёшь? — переспросил Нэйт, и в его голосе прозвучало не удивление, а любопытство — живое, острое, почти детское. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты думаешь, ты можешь мне отказать? Ты — пленник. Ты — беспомощен. Твои руки связаны, твоё оружие потеряно, твои друзья мертвы или скоро умрут. И ты говоришь мне, что никуда не пойдёшь?

— Да, — сказал Дерек, и его голос не дрогнул. — Я говорю тебе, что никуда не пойду. Можешь убить меня здесь. Можешь тащить силой. Можешь пытать. Но я не сделаю ни шага по своей воле. Потому что если я сейчас встану и пойду за тобой, как послушная собака, я перестану быть собой. Я стану таким же, как ты — пустым, мёртвым, бездушным. А я не хочу быть таким. Я лучше умру.

Нэйт смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и Дерек видел, как в его глазах — чёрных, бездонных, как космос за иллюминатором, — что-то меняется. Не гнев — фантомы не чувствуют гнева, по крайней мере, не так, как люди. Не ненависть — они не умеют ненавидеть, потому что ненависть требует души, а у них её нет. Не страх — они не боятся, потому что им нечего терять. А что-то другое. Что-то, похожее на уважение. Или на восхищение. Или на зависть — зависть к живым, которые могут выбирать, могут отказываться, могут умирать с достоинством, а не просто исчезать, превращаться в пыль, в дым, в ничто.

Нэйт вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и, не торопясь, как будто у него была целая вечность, подошёл к стулу, на котором сидел Майкл. Он взял второй стул — пустой, стоявший в углу, под тусклой, жёлтой лампой, — поставил его напротив Дерека и Майкла, так, чтобы видеть их обоих, и сел. Не как начальник на допросе, не как тюремщик перед заключёнными, не как палач перед жертвами. А как равный. Как тот, кто хочет говорить. Как тот, кто ищет не победы, а понимания.

— Хорошо, — сказал он, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку стула. — Ты не пойдёшь. Я не буду тебя тащить силой. Я не буду тебя пытать. Я сяду здесь, перед тобой, и мы поговорим. По-настоящему. Не как враги. Не как жертва и палач. А как два существа, которые оказались по разные стороны баррикады, но хотят понять друг друга. Потому что, может быть, если мы поймём друг друга, мы найдём способ сосуществовать. Не убивая. Не уничтожая. Просто... жить рядом.

— Ты убил Лину, — сказал Дерек, и в его голосе прозвучала такая боль, такая тоска, такая ненависть, что Майкл вздрогнул и опустил голову, не в силах смотреть на Дерека. — Ты убил Эммета. Ты убил сотни людей на этой станции. Ты убиваешь моих друзей, моих товарищей, моих союзников. И ты предлагаешь мне говорить с тобой? По-настоящему? Как с равным?

— Я не убивал их, — тихо сказал Нэйт, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на сожаление. — Я не убивал никого. Я — копия. Я — отражение. Я — тот, кто пришёл после. Те, кого вы называете фантомами, не убивают. Они просто... забирают то, что уже умерло. Ваши люди умирают от страха, от отчаяния, от своей же жестокости. А мы приходим и занимаем пустые оболочки. Мы не убийцы. Мы — мусорщики. Мы — падальщики. Мы — те, кто прибирает за вами.

— Это неправда, — сказал Майкл, и его голос, слабый, сломленный, но всё ещё живой, прозвучал неожиданно твёрдо. — Я видел, как фантом убивает человека. Настоящего, живого человека. Он не был мёртв. Он был жив, он дышал, он смотрел на меня, он просил о помощи. А потом фантом вошёл в него, и его глаза стали пустыми, и его тело рассыпалось в прах, и на его месте появился чёрный дым, который принял его форму. Я видел это своими глазами. Не говори мне, что вы не убиваете.

Нэйт посмотрел на Майкла долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах — чёрных, бездонных — промелькнуло что-то, похожее на усталость. Не физическую — фантомы не знают физической усталости, — а душевную. Ту, которая приходит, когда ты веками объясняешь одно и то же, а тебя не слышат, не понимают, не хотят понять.

— Тот человек, которого ты видел, — сказал он, — уже был мёртв. Не физически — его сердце билось, его лёгкие дышали, его мозг работал. Но он был мёртв духовно. Его душа, его разум, его сущность — они уже покинули его тело задолго до того, как мы пришли. Мы не убиваем живых. Мы забираем тех, кто уже умер. Тех, кто сдался. Тех, кто потерял надежду. Тех, кто перестал бороться.

— Ты лжёшь, — сказал Дерек, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая непоколебимость, что Нэйт на мгновение замолчал. — Я видел Лину. Она не была мертва. Она боролась. Она пряталась. Она ждала помощи. Она верила, что я вернусь. И она умерла, потому что ты убил её. Не страх, не отчаяние, не жестокость. А ты. Твой фантом. Твоя тварь. Ты убил её.

— Лина, — повторил Нэйт, и в его голосе прозвучало странное, почти нежное уважение. — Да, Лина. Я помню её. Рыжие волосы, веснушки, огромные глаза, полные страха и надежды. Она была сильной. Сильнее, чем многие. Она не сдалась. Она боролась до последнего. Но она была обречена. Не потому, что мы хотели её убить. А потому, что она была частью экспериментов. Частью того самого сигнала, который вы, люди, запустили, когда начали вживлять нейроинтерфейсы заключённым. Её мозг был повреждён. Её разум был разрушен. Она медленно умирала за несколько месяцев до того, как мы появились. Мы просто ускорили процесс. И дали ей покой.

— Покой? — Дерек рассмеялся — горько, зло, надрывно. — Ты называешь смерть покоем? Ты называешь превращение в чёрный дым покоем? Ты называешь пустые глазницы покоем?

— А что ты называешь покоем? — спросил Нэйт, и его голос стал тише, спокойнее, почти задумчивым. — Твои друзья, которые погибли на «Тихом Ужасе» — они обрели покой? Ты обрёл покой, когда выжил, а они нет? Твоя жизнь — это покой? Твоя боль, твоё отчаяние, твоя бесконечная, всепоглощающая вина — это покой? Мы даём вашим мёртвым то, чего вы не можете дать им сами — забвение. Исчезновение. Конец. И это — единственный покой, который возможен в этом жестоком, бессмысленном мире.

Дерек молчал. Он смотрел на Нэйта, и где-то глубоко внутри, там, где горел холодный, стальной огонь, шевельнулось сомнение — маленькое, острое, как заноза, которую невозможно вытащить, потому что она слишком глубоко. А вдруг он прав? Вдруг мы действительно создали их своими страхами, своей жестокостью, своей бессмысленной, бесконечной войной друг с другом? Вдруг мы — монстры, а они — жертвы?

— Нет, — сказал он, отгоняя сомнения, потому что не мог позволить себе сомневаться, не сейчас, не здесь, когда от его веры зависели жизни Майкла и всех остальных выживших. — Ты не прав. Мы — люди. Мы — живые. Мы — те, кто умеет любить, страдать, надеяться. А вы — тени. Пустота. Ничто. Вы не имеете права судить нас, потому что вы не понимаете нас. Вы не понимаете, что такое жизнь. Что такое боль. Что такое надежда.

— А ты понимаешь? — спросил Нэйт, и его голос стал мягче, почти участливым, как у психолога, который разговаривает с пациентом, пытаясь докопаться до истины. — Ты, который потерял всех, кого любил? Ты, который хотел умереть, но не умер? Ты, который согласился на работу в Корсо Индастриз, потому что тебе было всё равно, жив ты или мёртв? Ты понимаешь, что такое жизнь? Ты, который боится жить больше, чем умереть?

Дерек хотел ответить, но слова застряли в горле. Потому что Нэйт был прав. Он действительно боялся жить. Он боялся привязаться к кому-то, чтобы снова не потерять. Боялся надеяться, чтобы снова не разочароваться. Боялся любить, чтобы снова не страдать. Он был живым только физически. Духовно он умер там, на обломках «Тихого Ужаса», вместе со своим экипажем.

— Я не боюсь жить, — сказал он, но голос его прозвучал неуверенно, и Нэйт, конечно, это заметил.

— Ты боишься, — спокойно ответил фантом. — И это нормально. Все люди боятся. Страх — это то, что делает вас людьми. Но есть страх, который убивает. И есть страх, который заставляет бороться. Твой страх — из тех, что убивают. Ты боишься настолько сильно, что перестал чувствовать. Перестал желать. Перестал жить. Ты — живой мертвец, Дерек. Ты — идеальный кандидат для нас. Мы могли бы занять твоё тело, и никто бы не заметил разницы. Потому что разницы нет. Ты уже пуст. Ты уже мёртв. Ты просто ещё не знаешь об этом.

— Заткнись, — прошептал Майкл, и в его голосе прозвучала такая боль, такая ярость, такая ненависть, что Дерек вздрогнул. — Заткнись, тварь. Ты не знаешь его. Ты не знаешь, что он пережил. Ты не знаешь, как он боролся. Ты не знаешь, как он спас меня, когда я уже потерял надежду. Ты не имеешь права судить его.

— А ты имеешь право судить меня? — спросил Нэйт, поворачиваясь к Майклу. — Ты, который сдался? Ты, который сидел среди трупов и ждал смерти? Ты, который не пытался бороться, не пытался бежать, не пытался выжить? Ты просто сидел и смотрел, как умирают твои друзья, и ничего не делал. Ты — трус. Ты — слабак. Ты — ничто. И ты смеешь говорить мне о праве?

Майкл опустил голову, и Дерек увидел, как его плечи затряслись — от беззвучного, сдавленного плача, который он не мог остановить, потому что слёз уже не было, остались только спазмы, только судороги, только беззвучная, бесконечная агония.

— Не трогай его, — сказал Дерек, и в его голосе прозвучала такая сталь, такой холод, такая решимость, что Нэйт замолчал и снова повернулся к нему. — Он не сдался. Он просто устал. Он просто потерял веру. Но он не сдался. Он жив. Он дышит. Он хочет жить. А твои слова — это пыль. Пустой звук. Ты не можешь сломать его, потому что он уже сломан. И он всё равно жив. А ты — нет. Ты никогда не был жив. Ты — подделка. Ты — копия. Ты — тень. И сколько бы ты ни говорил, сколько бы ни убеждал себя и других — ты никогда не станешь человеком. Никогда.

Нэйт смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и Дерек видел, как в его глазах — чёрных, бездонных — что-то меняется. Не гнев. Не ненависть. Не страх. А что-то другое. Что-то, похожее на тоску. Тоску по тому, чего у него никогда не было и никогда не будет — по жизни, по душе, по праву быть собой, а не чужой тенью.

— Ты прав, — тихо сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, не игра, не притворство, а настоящая, живая боль. — Я никогда не буду человеком. Я — копия. Я — отражение. Я — то, что остаётся, когда уходит душа. Но знаешь что, Дерек? Я хотя бы знаю, кто я. Я не обманываю себя. Я не прячусь от правды. Я не боюсь смотреть в зеркало. А ты? Ты знаешь, кто ты? Ты — солдат? Ты — оператор? Ты — чистильщик? Ты — живой мертвец? Или ты — кто-то ещё? Кто-то, кого ты потерял и не можешь найти?

Дерек молчал. Он смотрел на Нэйта, и внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, вдруг стало тихо. Не потому, что огонь погас — нет, он продолжал гореть, — а потому, что на смену ярости и боли пришло что-то другое. Спокойствие. Принятие. Понимание того, что Нэйт — не враг. Не монстр. Не тварь. Он — жертва. Жертва той же жестокости, того же страха, той же бессмысленной, бесконечной войны, которую люди ведут друг с другом и с самими собой.

— Я не знаю, кто я, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Я потерял себя. Много раз. В первый раз — когда взорвался «Тихий Ужас». Во второй — когда меня уволили из флота. В третий — когда я согласился работать на Корсо Индастриз. В четвёртый — когда они стёрли мне память и отправили на эту станцию. Я потерял себя так много раз, что уже не помню, каким я был в начале. Но я знаю одно — я человек. Я живой. Я чувствую боль. Я чувствую страх. Я чувствую надежду. И я буду бороться до конца. Потому что это — единственное, что отличает меня от тебя. Я не сдаюсь.

Нэйт посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах — чёрных, бездонных — Дерек увидел нечто, чего не ожидал. Слёзы. Не настоящие — фантомы не умеют плакать, — а их подобие, тени, отражения. И в этих тенях была боль. Настоящая, живая, человеческая боль.

— Ты сильный, Дерек, — сказал Нэйт. — Сильнее, чем я думал. Сильнее, чем многие люди, которых я встречал. Может быть, ты и правда сможешь выжить. Может быть, ты и правда сможешь спасти тех, кто ещё жив. Но знай — даже если ты победишь сегодня, завтра придут другие. Мы — вечны. Мы — бесконечны. Мы — те, кто был здесь до вас и будет после. Вы — всего лишь мгновение. А мы — вечность. И вечность всегда побеждает.

Он встал, подошёл к двери и остановился на пороге, не оборачиваясь.

— У вас есть ещё немного времени, — сказал он. — Поговорите. Попрощайтесь. Потому что когда я вернусь, один из вас умрёт. А другой станет нашим. Выбирайте сами, кто есть кто. Или предоставьте это мне.

Дверь закрылась, и комната снова погрузилась в тишину — тяжёлую, давящую, почти осязаемую. Дерек сидел на полу, прислонившись спиной к стулу Майкла, и смотрел на дверь, за которой исчез Нэйт. Внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, пульсировала одна-единственная мысль: я выживу. Мы выживем. Я найду способ. Я должен найти способ.

— Дерек, — тихо сказал Майкл. — Ты веришь в то, что он сказал? Что мы — всего лишь мгновение? А они — вечность?

— Нет, — ответил Дерек, и его голос был твёрдым, как сталь. — Не верю. Потому что даже самое долгое мгновение может изменить вечность. А вечность без мгновений — это просто пустота. Такая же, как они. Пустая. Мёртвая. Бессмысленная.

Майкл молчал, но Дерек чувствовал, как его плечи перестали дрожать, как дыхание стало ровнее, глубже, спокойнее. Слова Дерека не вернули ему надежду — она была слишком хрупкой, чтобы восстановиться так быстро, — но они дали ему то, что было почти так же важно: покой. Принятие. Понимание того, что он не один, что кто-то рядом, кто-то, кто готов бороться за него, даже если он сам уже не может бороться за себя.

Они сидели в тишине — два человека, связанные одной бедой, одной надеждой, одной целью, — и ждали. Ждали, когда вернётся Нэйт. Ждали, когда решится их судьба. Ждали, когда наступит конец — или начало. И в этой тишине, в этой тьме, в этом безысходном, казалось бы, положении, теплился крошечный, почти угасший огонёк. Не надежды — надежда была слишком хрупкой для этого места. Не веры — вера рассыпалась в прах вместе с телами их друзей. А чего-то другого. Чего-то, что было сильнее надежды и крепче веры. Солидарности. Понимания того, что они не одни. Что есть кто-то, кто разделяет их боль, их страх, их отчаяние. И это «кто-то» делает их сильнее. Сильнее, чем любой фантом. Сильнее, чем любая тьма. Сильнее, чем сама смерть.

Тишина в комнате была такой плотной, что её можно было резать ножом. Дерек сидел на холодном, металлическом полу, прислонившись спиной к стулу, на котором сидел Майкл, и смотрел на дверь, за которой исчез Нэйт. Внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, пульсировала одна-единственная мысль: я выживу. Мы выживем. Я найду способ. Я должен найти способ.

Но для того, чтобы выжить, нужно было действовать. Не ждать, когда Нэйт вернётся, не надеяться на чудо, не молиться богам, которые давно отвернулись от этого места. А действовать. Сейчас. Немедленно. Потому что каждая минута бездействия приближала их к смерти — или к чему-то худшему, чем смерть.

— Майкл, — тихо сказал Дерек, поворачивая голову к технику, который сидел на стуле с опущенной головой, с руками, примотанными к подлокотникам пластиковыми стяжками. — Ты должен помочь мне. Мы должны выбраться отсюда. Прямо сейчас. Пока Нэйт не вернулся.

— Как? — спросил Майкл, и в его голосе не было надежды — только усталость, бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго ждал и слишком много потерял. — Мои руки связаны. Твои руки связаны. Дверь заперта. Стены голые. Нет оружия. Нет инструментов. Нет даже острого угла, чтобы перетереть стяжки. Как мы выберемся?

— Найдём способ, — сказал Дерек, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая всегда появлялась, когда он принимал решение, от которого зависела чья-то жизнь. — Всегда есть способ. Нужно только подумать.

Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться, несмотря на боль в голове, в груди, в связанных руках, которые затекли и онемели, превратившись в два бесполезных, чужих куска мяса. Он вспоминал всё, что знал о пластиковых стяжках — как их можно перетереть, перерезать, переломить. Обычно для этого нужен был острый предмет — нож, лезвие, край металлической пластины. Но в комнате не было ничего острого. Только гладкие стены, рифлёный пол, старые, металлические стулья с тонкими, но прочными ножками и тусклая, жёлтая лампа под потолком, которая горела вполнакала, создавая вокруг больше теней, чем света.

Но стулья... у них были ножки. Металлические. С тонкими, но острыми краями, если присмотреться. Не настолько острыми, чтобы перерезать стяжку одним движением, но достаточно, чтобы, если тереть о них достаточно долго и достаточно сильно, пластик начал плавиться, истончаться, рваться.

— Майкл, — сказал Дерек, открывая глаза. — Посмотри на ножку своего стула. Справа. Видишь, какой там край?

Майкл опустил взгляд, потом снова поднял его, и в его глазах, усталых, покрасневших, зажглась искра понимания.

— Ты хочешь тереть стяжки о ножку? — спросил он. — Это займёт часы. Нэйт вернётся раньше.

— Может быть, — ответил Дерек. — А может быть, нет. Нэйт сказал, что у нас есть немного времени. Может быть, он ушёл надолго. Может быть, он проверяет другие сектора станции. У нас есть шанс. Небольшой. Но это лучше, чем сидеть и ждать смерти.

Он с трудом поднялся на ноги — голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные пятна, и он устоял только чудом, ухватившись за спинку стула, на котором сидел Майкл. Потом, переставляя ноги мелкими, неуверенными шагами, он обошёл стул и встал за спиной Майкла, так, чтобы его связанные руки оказались рядом с правой ножкой стула.

— Ты должен сидеть неподвижно, — сказал он. — Не двигайся. Не дёргайся. Если стул качнётся, я могу потерять равновесие и упасть. И тогда мы не сможем ничего сделать.

— Хорошо, — тихо сказал Майкл. — Я не буду двигаться.

Дерек присел на корточки, развернулся спиной к ножке стула и начал тереть пластиковые стяжки о тонкий, металлический край. Пластик противно скрипел, нагревался, плавился, но не рвался. Дерек тёр, и тёр, и тёр, чувствуя, как болят запястья, как стяжки впиваются в кожу, как по рукам течёт кровь — тёплая, липкая, смешиваясь с потом и грязью. Он не останавливался. Не мог остановиться. Потому что если он остановится, то предаст не только себя, но и Майкла, и Лину, и Эммета, и всех, кто погиб на этой проклятой станции, надеясь на спасение, которое так и не пришло.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Дерек потерял счёт времени. Он просто тёр, и тёр, и тёр, пока боль в запястьях не стала невыносимой, пока руки не онемели окончательно, превратившись в два бесполезных, чужих куска мяса, которые двигались только по инерции, повинуясь приказу, который шёл не от мозга, а откуда-то из глубины, из той самой чёрной, бесконечной пустоты, где пряталась его воля, его решимость, его готовность идти до конца.

И вдруг — стяжка лопнула.

Дерек не поверил своим глазам. Он замер, чувствуя, как руки разъединяются, как кровь приливает к онемевшим пальцам, как боль, острая, режущая, разливается по запястьям, заставляя его зашипеть сквозь зубы. Он посмотрел на свои руки — красные, исцарапанные, в крови, но свободные. Свободные. Он мог двигать ими. Он мог сжимать кулаки. Он мог сражаться.

— Получилось, — прошептал он, и в его голосе прозвучало такое облегчение, такая радость, такое неверие в собственную удачу, что Майкл, услышав это, поднял голову и впервые за долгое время улыбнулся — слабо, неуверенно, но улыбнулся.

— Освободи меня, — попросил он. — Быстро. Пока Нэйт не вернулся.

Дерек не стал ждать. Он подошёл к Майклу сзади, взял его руки, примотанные к подлокотникам стула, и начал тереть стяжки о ту же самую ножку, но теперь уже не вслепую, не на ощупь, а видя, что делает, контролируя каждое движение, каждое усилие. Стяжки на руках Майкла были такими же прочными, как и на его собственных, но теперь у Дерека были свободные руки, и он мог тереть быстрее, сильнее, эффективнее.

Через десять минут первая стяжка лопнула. Ещё через пять — вторая. Ещё через три — третья. Майкл освободился, встал со стула, потёр затёкшие запястья, и они посмотрели друг на друга — два человека, которые только что выбрались из клетки, но всё ещё находились в зверинце, полном голодных, опасных хищников.

— Теперь нужно открыть дверь, — сказал Дерек, подходя к двери и осматривая замок — старый, механический, с кнопочной панелью, на которой светились несколько тусклых, красных индикаторов. — Ты знаешь код?

— Нет, — ответил Майкл, подходя ближе. — Нэйт менял код каждый раз, когда приходил. Но я видел, как он нажимает кнопки. Может быть, я смогу вспомнить последовательность.

— Пытайся, — сказал Дерек. — У нас нет другого выхода.

Майкл закрыл глаза, напрягая память, вспоминая движения пальцев Нэйта — быстрые, уверенные, почти неуловимые. Четыре цифры. Две буквы. Восемь символов. Он видел это несколько раз, но тогда ему было не до запоминания — он был в шоке, в отчаянии, в страхе. А теперь нужно было вспомнить.

— 03... — начал он, открывая глаза. — 03-11-57-Чарли-Виктор. Кажется. Я не уверен. Но это единственное, что я могу вспомнить.

Дерек нажал на кнопки — 0, 3, 1, 1, 5, 7, переключатель на буквы, Ч, А, Р, Л, И, потом В, И, К, Т, О, Р. Панель запищала — противно, громко, как сигнал тревоги, — и красные индикаторы погасли, сменившись зелёными. Дверь щёлкнула, и Дерек, приложив плечо, толкнул её.

Она открылась.

За ней была тьма — такая же, как везде на этой станции, густая, липкая, почти осязаемая, с редкими, далёкими красными огнями, которые мигали в конце длинного, прямого коридора. Дерек шагнул в коридор, Майкл — за ним, и они уже почти поверили, что смогут уйти, что смогут добраться до технического отсека, до генератора, до спасения, когда из темноты, из-за поворота, вылетело нечто.

Оно было похоже на охотника — огромное, чёрное, пульсирующее, с длинными, когтистыми руками и красными, горящими глазами, которые смотрели на них с голодом, с яростью, с ненавистью. Но оно было меньше, чем тот, первый охотник, и двигалось быстрее, хаотичнее, как загнанный зверь, который загнал своих жертв и теперь наслаждался охотой.

Сторожевой фантом.

Нэйт оставил его здесь, чтобы он охранял дверь, чтобы никто не вышел, чтобы никто не сбежал. Он знал, что они попытаются выбраться. Он ждал этого. И он оставил им ловушку.

— Назад! — крикнул Дерек, хватая Майкла за плечо и толкая его обратно в комнату. — Быстро!

Они вбежали в комнату, и Дерек захлопнул дверь, нажав на кнопку закрытия. Панель запищала, индикаторы мигнули, но дверь не закрылась — что-то застряло в механизме, или фантом блокировал её своим присутствием, или просто система отказала в самый неподходящий момент.

Дверь осталась открытой. И фантом влетел внутрь, как чёрный, пульсирующий смерч, сметая всё на своём пути — стулья, лампу, тени, которые заметались по стенам, как испуганные птицы.

Майкл закричал — от страха, от боли, от отчаяния, — и Дерек, не думая, не раздумывая, бросился на фантома, закрывая собой Майкла, потому что это было единственное, что он мог сделать — защитить, задержать, дать другому шанс выжить.

Он ударил фантома кулаком — прямо в ту точку, где у человека должно быть лицо, — и почувствовал, как его рука погрузилась в чёрную, вязкую субстанцию, которая обожгла кожу холодом, такой сильным, что он закричал от боли. Фантом дёрнулся, зашипел, забился в конвульсиях, как раненая змея, и его длинная, когтистая рука взметнулась в воздухе, чтобы обрушиться на Дерека, разорвать его на части, превратить в кровавое месиво.

Но Майкл был быстрее.

Он не думал. Не раздумывал. Он просто увидел, что Дерек — человек, который спас его, который не бросил его, который поверил в него, когда он сам в себя не верил, — сейчас умрёт, и что-то внутри него щёлкнуло. Сломалось. Или, наоборот, собралось воедино. Страх исчез. Отчаяние исчезло. Осталась только ярость — белая, горячая, всепоглощающая, которая поднялась из глубины, из той самой чёрной, бесконечной пустоты, где пряталась его воля, его решимость, его готовность умереть, но не сдаться.

Он схватил металлический стул — тот самый, к которому он был привязан, — и с размаху ударил им фантома по голове. Стул вошёл в чёрную, пульсирующую массу, как нож в масло, и фантом закричал — нет, не закричал, завыл, низко, протяжно, страшно, как сирена воздушной тревоги, как вой волка в зимнюю ночь, как плач ребёнка, потерявшегося в лесу.

Он выпустил Дерека, развернулся к Майклу, и его красные, горящие глаза уставились на техника с таким голодом, с такой ненавистью, с такой жаждой убийства, что у Майкла подкосились ноги. Но он не упал. Он поднял стул и ударил снова — в грудь, в плечо, в голову, куда придётся, не целясь, не выбирая, просто вкладывая в каждый удар всю свою боль, всю свою ярость, всё своё отчаяние.

Фантом шатался, но не падал. Его тело — чёрное, пульсирующее, переливающееся — истекало какой-то тёмной, маслянистой жидкостью, которая растекалась по полу, оставляя на металле глянцевые, блестящие следы. Он был ранен. Ослаблен. Но всё ещё опасен. Его когтистая рука взметнулась снова, и на этот раз она достигла цели — распорола Майклу грудь, от плеча до живота, глубоко, страшно, не оставляя шанса на спасение.

Майкл упал. Стул выпал из его рук и с громким, звенящим стуком покатился по полу, пока не ударился о стену. Он лежал на спине, раскинув руки, глядя в потолок, и из его груди хлестала кровь — тёмная, густая, пульсирующая, вытекающая из него вместе с жизнью, с надеждой, с будущим.

— Майкл! — закричал Дерек, бросаясь к нему, падая на колени, прижимая руки к ране, пытаясь остановить кровь, хотя знал, что это бесполезно, что рана слишком глубокая, слишком страшная, что Майкл умрёт через несколько секунд, через минуту, через две — неважно, главное — умрёт.

— Дерек, — прошептал Майкл, и его глаза — мутные, угасающие — нашли лицо Дерека. — Убей его. Убей эту тварь. Не дай ей убить меня. Не дай ей забрать моё тело. Я не хочу стать одним из них. Я не хочу...

Он не закончил. Его голова повернулась набок, глаза закрылись, и грудь перестала подниматься и опускаться. Майкл Восс, техник, муж, отец, друг, человек, который сражался до конца и не сдался даже тогда, когда надежды уже не осталось, — умер на руках у Дерека, в этой маленькой, тесной комнате без окон, в окружении пыли, теней и смерти.

Дерек не плакал. Не кричал. Не молился. Он просто сидел на коленях, сжимая руку мёртвого друга, и внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, что-то оборвалось. Не надежда — она умерла вместе с Майклом. Не вера — она рассыпалась в прах вместе с его телом. А что-то другое. Что-то, что сдерживало его, не давало превратиться в такого же монстра, как те, кто убил Лину, Эммета, Майкла. Это «что-то» исчезло, и на его место пришла тьма — не та, внешняя, что окружала его со всех сторон, а внутренняя, глубинная, та, что пряталась в самой его сути, ожидая момента, чтобы вырваться на свободу.

Фантом, раненый, ослабленный, но всё ещё живой, приближался к нему, его красные, горящие глаза горели в темноте, как два угля, как два сигнала тревоги, как два предупреждения о том, что смерть близка. Он шёл медленно, неторопливо, наслаждаясь моментом, предвкушая победу.

— Ты убил его, — сказал Дерек, поднимаясь на ноги, и его голос был тихим, спокойным, почти ласковым, что было страшнее любого крика, любого вопля, любого проклятия. — Ты убил моего друга. Теперь я убью тебя.

Фантом замер. Его красные, горящие глаза расширились — от удивления, от страха, от непонимания того, как этот измученный, раненый, безоружный человек всё ещё может угрожать, всё ещё может сражаться, всё ещё может верить в победу.

Дерек не ждал. Он бросился на фантома, не с кулаками — их у него не было, он потерял их, когда пытался закрыть рану Майкла, и руки его были в крови, липкой, тёплой, чужой, — а с головой, с плечами, с коленями, со всем своим телом, которое вдруг стало оружием, единственным оружием, которое у него осталось. Он ударил фантома лбом в лицо, в ту самую точку, где у человека должны быть глаза, и фантом завыл, забился, закорчился, его чёрное, пульсирующее тело начало пульсировать быстрее, хаотичнее, теряя форму, теряя устойчивость, теряя жизнь.

Дерек ударил снова. Потом ещё. Потом ещё. Он бил и бил, не останавливаясь, не думая, не чувствуя ничего, кроме ненависти, кроме ярости, кроме желания уничтожить эту тварь, которая отняла у него Майкла, которая отняла у него Лину, которая отняла у него Эммета, которая отняла у него всё, что он успел полюбить на этой проклятой станции.

Фантом упал. Его тело — чёрное, пульсирующее, переливающееся — начало рассыпаться, превращаться в чёрную, маслянистую лужу, которая растекалась по полу, впитываясь в металл, исчезая, как дым, как туман, как сон. Красные, горящие глаза погасли, и комнату поглотила тьма — та самая, которая была здесь всегда, которая ждала своего часа, которая теперь, казалось, торжествовала победу.

Дерек стоял посреди комнаты, тяжело дыша, сжимая кулаки, и смотрел на то место, где только что был фантом. Теперь там была только пустота. Только пыль. Только тень.

Он подошёл к Майклу, опустился на колени, закрыл его глаза — мутные, угасающие, которые уже ничего не видели, — и прошептал:

— Прощай, Майкл. Ты был хорошим человеком. Ты сражался до конца. Ты не сдался. Я никогда тебя не забуду.

Он встал, подошёл к двери, вышел в коридор — тёмный, пустой, с редкими, далёкими красными огнями, которые мигали в конце длинного, прямого прохода. Он не оглядывался. Не мог. Потому что если он оглянется, то увидит тело Майкла, и сердце его разорвётся от боли, от вины, от отчаяния.

Он пошёл вперёд — один, без оружия, без друзей, без надежды — к техническому отсеку, к генератору, к спасению.

Он должен был выжить. Ради Майкла. Ради Лины. Ради Эммета. Ради всех, кто погиб на этой станции, но верил, что кто-то придёт, кто-то спасёт, кто-то закончит то, что они не смогли закончить.

Он шёл во тьме, и тьма расступалась перед ним, как будто боялась его. Как будто знала, что этот человек — не простой человек. Что он — тот, кто прошёл через ад и вернулся. Тот, кто потерял всех, кого любил, но не сломался. Тот, кто будет бороться до конца, даже если конца не будет никогда.

Дерек шёл к генератору. И ничто — ни фантомы, ни охотники, ни сам Нэйт — не могло его остановить.

Глава 9

Тьма расступалась перед ним, как стая испуганных волков, не решающихся напасть, но не решающихся и отступить совсем. Дерек шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине глухим, металлическим эхом, которое терялось где-то далеко, в самых тёмных, самых глубоких уголках станции. Кровь Майкла всё ещё была на его руках — тёплая, липкая, въевшаяся под ногти, засохшая в трещинах кожи, и Дерек не вытирал её, не смывал, не прятал. Она была напоминанием. О том, что он не имеет права останавливаться. О том, что он не имеет права сдаваться. О том, что он не имеет права умереть, пока не сделает то, ради чего его сюда послали — не Корсо Индастриз, не Нэйт, не фантомы, а он сам. Ради Майкла. Ради Лины. Ради Эммета. Ради всех, кто верил в него и умер, надеясь, что он доведёт дело до конца.

Он не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы, дни. Время на станции «Цербер» давно перестало подчиняться законам физики — оно растягивалось, сжималось, петляло, как раненый зверь, не желая признавать поражение. Дерек шёл по тёмным коридорам, сворачивал то направо, то налево, поднимался по лестницам, спускался по трапам, пролезал через узкие, тесные лазы, где приходилось сгибаться в три погибели, и снова выходил в широкие, высокие залы, где эхо его шагов гулко разносилось под сводами, теряясь в черноте потолков, которые уходили куда-то вверх, в бесконечность.

Он шёл к техническому отсеку. К генератору. К ультразвуку, который должен был спасти тех, кто ещё жив, и отогнать тех, кто уже мёртв, но не знает об этом. Код он помнил — 07-19-44-Браво-Дельта, который Майкл доверил ему перед смертью, и этот код был теперь его ключом, его паролем, его последней надеждой.

Коридор, в который он свернул, был длинным и прямым, как стрела, с редкими, тусклыми красными огнями, которые мигали где-то далеко впереди, создавая иллюзию движения, иллюзию жизни, иллюзию того, что станция ещё дышит, ещё борется, ещё не сдалась. Дерек шёл по этому коридору, и вдруг — заметил. Справа, в стене, была дверь. Не герметичная, не металлическая, а обычная, пластиковая, с табличкой, на которой когда-то была надпись, теперь почти стёртая, нечитаемая. Дверь была приоткрыта, и из щели сочился свет — не красный, не мигающий, а ровный, жёлтый, тёплый, как от старой, доброй лампы накаливания.

Дерек замер. Сердце его забилось быстрее — не от страха, а от надежды, от той самой надежды, которую он уже похоронил вместе с Майклом, вместе с Линой, вместе со всеми, кто ушёл, но которая, оказывается, не умерла, а просто затаилась где-то глубоко, ожидая своего часа.

Он подошёл к двери, толкнул её, и она открылась с тихим, жалобным скрипом, пропуская его внутрь.

Комната оказалась маленькой, уютной — насколько вообще могла быть уютной комната на станции, где каждый угол пропитан страхом и смертью. Здесь была кровать — старая, металлическая, с тонким, поношенным матрасом и серым, армейским одеялом. Стол — деревянный, покрытый царапинами и пятнами от кофе. Два стула — такие же старые, потрёпанные, но крепкие. На стенах — фотографии. Планеты, звёзды, туманности, и среди них — лица. Лица людей, которые когда-то жили здесь, работали, любили, надеялись, верили, что когда-нибудь вернутся домой.

А на кровати, прижавшись друг к другу, сидели двое — мужчина и женщина. Они были немолодыми — лет пятидесяти, может быть, чуть больше. Уставшими, измождёнными, с глубокими тенями под глазами и впалыми щеками, но живыми. Настоящими. Дышащими.

Они смотрели на Дерека с таким выражением, в котором смешались страх, удивление, надежда и недоверие — всё сразу, в одной короткой, застывшей секунде, когда дверь открылась и в комнату, освещённую тусклой, жёлтой лампой, вошёл незнакомец с окровавленными руками и пустыми, усталыми глазами.

— Не бойтесь, — сказал Дерек, поднимая руки, чтобы показать, что он безоружен, но тут же опуская их, потому что увидел, что его ладони в крови — тёмной, засохшей, чужой, — и этот жест мог быть истолкован как угроза. — Я человек. Я не фантом. Меня зовут Дерек Морроу. Я прилетел с Земли. С шаттла. Я здесь, чтобы помочь.

Мужчина и женщина переглянулись. Что-то беззвучное, невысказанное, но понятное без слов — так могут общаться только те, кто прожил вместе много лет, кто знает мысли друг друга, кто чувствует страх и надежду другого как свои собственные.

— Ты один? — спросил мужчина, и его голос был хриплым, осипшим от долгого молчания. — Ты один пришёл сюда?

— Да, — ответил Дерек. — Мои друзья погибли. Я иду к техническому отсеку, чтобы включить генератор ультразвука. Это единственный способ отогнать фантомов. Хотя бы на время.

— Ультразвук, — повторила женщина, и в её голосе прозвучала такая тоска, такое отчаяние, такая боль, что у Дерека сжалось сердце. — Мы слышали о нём. Доктор Грейвз рассказывал. Говорил, что это наш единственный шанс. Но мы не знали, где он находится. Не знали, как его включить. Мы только прятались. Прятались и ждали. Дни. Недели. Месяцы? Мы потеряли счёт времени.

— Сколько вас здесь? — спросил Дерек, садясь на один из стульев, потому что ноги не держали его, и он чувствовал, что разговор будет долгим. — Только двое?

— Только мы, — ответил мужчина, и его голос дрогнул. — Остальные умерли. Или превратились. Или ушли во тьму и не вернулись. Мы остались вдвоём. Я — Элиас. Это — моя жена, Маргарет. Мы работали в этом секторе. Он был изолирован от остальной станции. Мы не знали, что происходит снаружи, пока не начали выходить и не увидели... не увидели то, что вы видели. Трупы. Пустые глаза. Чёрную слизь на стенах. Мы вернулись сюда и заперлись. И с тех пор не выходили.

— Как вы выжили? — спросил Дерек, и в его голосе прозвучало искреннее, неподдельное удивление. — Еда? Вода? Воздух?

— У нас был запас, — сказала Маргарет, и её голос был тихим, спокойным, почти мёртвым. — Мы делали запасы на случай аварии. На случай бунта. На случай, если связь с Землёй прервётся. Корсо Индастриз требовала, чтобы в каждом секторе был трёхмесячный запас продовольствия и воды. Мы использовали его. Всё. До последней банки. До последней капли. Сегодня утром я открыла последнюю бутылку. Мы поделили её на двоих. Если бы вы не пришли, завтра мы начали бы умирать от жажды.

Дерек молчал. Он смотрел на этих двух людей — на Элиаса, с седыми, спутанными волосами и глубокими морщинами на лице, на Маргарет, с бледной, почти прозрачной кожей и огромными, тёмными глазами, в которых застыла вечная, невыплаканная боль, — и чувствовал, как внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, что-то меняется. Не гаснет — нет, огонь продолжал гореть, — а становилось теплее, мягче, человечнее. Он смотрел на них и видел не просто выживших, не просто свидетелей, не просто жертв. Он видел семью. Двух людей, которые держались друг за друга, когда всё вокруг рушилось, и не сдались, не предали, не сошли с ума. Они просто ждали. Ждали чуда. И чудо пришло — в его лице, Дерека Морроу, грязного, уставшего, с окровавленными руками и пустыми, усталыми глазами, но живого. Настоящего. Человека.

— Я выведу вас отсюда, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая решимость, такая непоколебимость, что Элиас и Маргарет переглянулись, и в их глазах — уставших, потухших, почти мёртвых — зажглась искра. Маленькая, слабая, почти незаметная, но живая.

— Ты не сможешь, — сказал Элиас, и его голос дрогнул. — Фантомы везде. Они ждут нас. Они знают, что мы здесь. Они просто не могут войти, потому что дверь заблокирована изнутри. Но как только мы выйдем, они нападут. И убьют нас. Или превратят. Или...

— Я знаю, — перебил Дерек. — Я видел, что они делают. Я потерял друзей. Я убивал их. Я знаю, на что они способны. Но я также знаю, что у них есть слабость. Ультразвук. Я иду к генератору, чтобы включить его. Если вы пойдёте со мной, у вас будет шанс. Небольшой. Но шанс. Если останетесь здесь — умрёте от жажды через два дня. Или от голода. Или от страха. Выбирайте.

Маргарет посмотрела на Элиаса, и он кивнул — молча, без слов, без лишних жестов. Они понимали друг друга без слов, потому что прожили вместе слишком долго, чтобы нуждаться в объяснениях.

— Мы пойдём с тобой, — сказала Маргарет, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала твёрдость. — Но сначала расскажи нам. Расскажи, что происходит снаружи. Расскажи, что ты видел. Расскажи, что ты сделал. Расскажи о своих друзьях. Мы должны знать. Мы должны понять, с чем идём.

Дерек закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями, и начал рассказывать. Он говорил долго — час, два, три — не торопясь, не пропуская деталей, не скрывая правды. Он рассказал им о Лине — рыжеволосой, веснушчатой, которая пряталась в вентиляции и верила, что он вернётся, и умерла, потому что фантомы нашли её раньше. Об Эммете — старом, усталом учёном, который открыл дверь в ад и первым вошёл в неё, и перед смертью рассказал про ультразвук, чтобы хоть как-то искупить свою вину. О Майкле — техник, муж, отец, который сражался до конца, который схватил стул и ударил им фантома, закрывая его, Дерека, своим телом, и умер на его руках, прося только об одном — чтобы его тело не досталось чёрному дыму.

Он рассказал им о «Тихом Ужасе», о своём экипаже, о Лии, Мигеле, Генрихе, Марке и Лукасе, которые погибли в пустоте, спасая его, и о том, как он выжил, и как это чувство вины преследовало его всю жизнь, и как Корсо Индастриз использовала это, чтобы сделать из него чистильщика, инструмент, пешку в своей игре.

Он рассказал им о Нэйте — фантоме, который украл тело главы службы безопасности и теперь охотится на выживших, умный, хитрый, опасный, и о сторожевом фантоме, который убил Майкла и которого он, Дерек, убил голыми руками, потому что у него не было другого оружия, кроме собственной ярости и ненависти.

Он рассказал им о своей амнезии, о препарате Мнемо-7, о кабинете на третьем этаже, где он нашёл своё досье и вспомнил всё — кто он, откуда, зачем он здесь. И о том, как он поклялся себе, что выживет, что спасёт тех, кто ещё жив, что включит генератор и отгонит фантомов, даже если это будет стоить ему жизни.

Элиас и Маргарет слушали молча, не перебивая, не задавая вопросов. Их лица были бледными, напряжёнными, но в их глазах — уставших, покрасневших, с тёмными кругами под глазами — горел тот же огонь, что и в глазах Дерека. Огонь надежды. Огонь решимости. Огонь жизни.

— Ты прошёл через ад, — тихо сказал Элиас, когда Дерек замолчал. — Ты потерял всех, кого любил, и не сломался. Ты заслужил право на спасение. Мы пойдём с тобой, Дерек Морроу. Мы пойдём с тобой до конца. Даже если этот конец будет смертью. Потому что лучше умереть, сражаясь, чем сидеть в этой комнате и ждать, когда смерть сама придёт за тобой.

— Мы не умрём, — сказал Дерек, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Элиас и Маргарет поверили ему. Не потому, что он был убедительным, а потому, что им нужно было во что-то верить. Потому что без веры они были уже мертвы. А с верой — у них был шанс.

Они встали. Маргарет взяла Элиаса за руку, и он сжал её пальцы — нежно, бережно, как в тот день, много лет назад, когда они стояли перед алтарём и обещали друг другу любить, пока смерть не разлучит их. Смерть была рядом. Но они не боялись. Потому что они были вместе.

Дерек подошёл к двери, выглянул в коридор — пустой, тёмный, с редкими, далёкими красными огнями, которые мигали в конце длинного, прямого прохода. Он повернулся к Элиасу и Маргарет.

— Держитесь рядом, — сказал он. — Не отставайте. Не шумите. Если увидите фантома — бегите в противоположную сторону. Не пытайтесь сражаться. У вас нет оружия, и вы не умеете убивать. Оставьте это мне.

— А у тебя есть оружие? — спросила Маргарет, глядя на его пустые, окровавленные руки.

— Нет, — ответил Дерек. — Но у меня есть ярость. И это лучше любого оружия.

Он шагнул в коридор, и тьма сомкнулась вокруг него, но теперь он не боялся её. Потому что за его спиной шли двое — Элиас и Маргарет, муж и жена, которые держались за руки и верили в него. Он не мог их подвести. Не имел права.

Дерек шагнул в коридор, и тьма сомкнулась вокруг него, но теперь он не боялся её. Потому что за его спиной шли двое — Элиас и Маргарет, муж и жена, которые держались за руки и верили в него. Он не мог их подвести. Не имел права. Ради них. Ради Майкла. Ради Лины. Ради всех, кто ждал и надеялся. Он шёл к генератору. И ничто — ни фантомы, ни охотники, ни сам Нэйт — не могло его остановить.

Но через несколько шагов Элиас остановился, осторожно потянул Дерека за рукав и прошептал, оглядываясь по сторонам, словно боялся, что их подслушивают даже здесь, в этом пустом, тёмном коридоре, где единственными живыми существами были они трое:

— Подожди. Не иди дальше. Не сейчас. Есть кое-что, что ты должен знать. И кое-что, что мы должны сделать, прежде чем мы отправимся в этот ад.

Дерек обернулся, и в его глазах, усталых, покрасневших, но всё ещё горящих тем холодным, стальным огнём, промелькнуло удивление.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он, понижая голос до шёпота. — Что может быть важнее, чем добраться до генератора, пока Нэйт не вернулся или не привёл подкрепление?

Элиас оглянулся на Маргарет, и та кивнула — молча, без слов, как будто они уже обсуждали это раньше, много раз, и пришли к общему решению, которое теперь нужно было озвучить.

— Оружие, — сказал Элиас, и в его голосе, тихом, осторожном, прозвучала такая уверенность, такая твёрдость, какой Дерек не ожидал от этого измождённого, уставшего человека. — У нас есть тайник с оружием. Недалеко отсюда. Мы нашли его несколько недель назад, когда ещё выходили из комнаты, чтобы искать еду и воду. Мы не знали, кому оно принадлежало — наверное, одному из погибших охранников, — но мы спрятали его, чтобы фантомы не нашли. Думали, что когда-нибудь оно нам пригодится. Думали, что мы сможем защитить себя. Но мы оба не умеем стрелять. Мы — учёные. Техники. Мы не солдаты. Мы боялись даже прикасаться к оружию, чтобы случайно не выстрелить и не привлечь внимание фантомов. Но ты — солдат. Ты умеешь стрелять. Ты умеешь убивать. Тебе это оружие нужнее, чем нам.

Дерек посмотрел на свои пустые, окровавленные руки. Руки, которыми он только что убил фантома. Руки, которые не дрожали, когда он сжимал кулаки, врезаясь в чёрную, пульсирующую массу. Руки, которые держали оружие раньше, много лет назад, в другой жизни, когда он был капитаном, солдатом, защитником. Руки, которые не держали оружия с тех пор, как он потерял свой пистолет — он даже не помнил, где и когда это случилось, в какой из многочисленных стычек, в какой из бесконечных, бессмысленных схваток с фантомами. Пустой, бесполезный пистолет, который не мог убить чёрный дым, но мог хотя бы задержать его, напугать, дать время, чтобы убежать.

— Оружие, — повторил он, и в его голосе прозвучала тоска — по тому, что он потерял, по тому, что могло бы помочь ему спасти Майкла, Лину, Эммета, по тому, что могло бы изменить всё, если бы он нашёл его раньше. — Какое оружие? Где вы его нашли?

— В небольшой оружейной комнате, замаскированной под технический отсек, — ответила Маргарет, и её голос был тихим, но спокойным, почти деловым, как будто она обсуждала не оружие, которое могло спасти им жизнь, а какой-то рабочий вопрос. — Мы знали об этой комнате. Нам рассказывал один из охранников, когда мы только прибыли на станцию. Говорил, что если случится что-то страшное, мы можем укрыться там. Там есть запас еды, воды, медикаментов и оружия. Несколько винтовок, пистолеты, гранаты, патроны. Много патронов. Мы проверили. Всё на месте. Никто не тронул. Фантомы, наверное, не знают об этой комнате. Или знают, но не могут войти, потому что дверь герметичная и закрыта на кодовый замок. Мы смогли открыть её, потому что охранник дал нам код — на всякий случай, если он сам не сможет добраться до убежища.

— Какой код? — спросил Дерек, чувствуя, как сердце забилось быстрее, а в груди разливается тепло — не надежда, нет, надежда была слишком хрупкой для этого места, а что-то другое, похожее на предвкушение, на готовность, на уверенность в том, что теперь у них появился шанс. Настоящий шанс, а не призрачный, не иллюзорный, который тает в руках, как только ты пытаешься его схватить.

— 11-22-48-Эхо-Лайма, — ответил Элиас, и его голос дрогнул, как будто он сам не верил, что этот код может быть им полезен, что они действительно смогут использовать оружие, что они действительно смогут выжить. — Но комната находится в другом конце этого коридора, за двумя поворотами и одной лестницей. Это недалеко. Минута-две ходьбы. Но это опасно. Мы не знаем, есть ли там фантомы. Не знаем, ждёт ли нас ловушка. Мы не выходили из нашей комнаты уже много дней. Мы не знаем, что изменилось снаружи.

— Неважно, — сказал Дерек, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая всегда появлялась, когда он принимал решение, от которого зависела чья-то жизнь. — Мы пойдём туда. Заберём оружие. Потом — к генератору. Без оружия у нас нет шансов. С оружием — они есть.

— Но ты сказал, что пули не убивают фантомов, — возразила Маргарет, и в её голосе прозвучало сомнение. — Что они только причиняют им боль. Зачем нам оружие, если оно не может их убить?

— Потому что боль отвлекает, — ответил Дерек, вспоминая, как фантом дёргался и корчился, когда пули вонзались в его чёрное, пульсирующее тело, как он скулил и отступал, когда боль становилась невыносимой. — Потому что боль заставляет их убираться с дороги. Потому что боль даёт нам время. А время — это единственное, что нам нужно, чтобы добраться до генератора и включить ультразвук. Не убивать их — это невозможно. Но задержать — да. Задержать и уйти. Живыми.

Элиас и Маргарет переглянулись, и Дерек увидел, как в их глазах — уставших, покрасневших, с тёмными кругами под глазами — что-то меняется. Не страх — они уже перестали бояться, потому что страх выжигает душу, оставляя только пустоту. Не надежда — они разучились надеяться, потому что надежда слишком часто умирала, не дождавшись своего часа. А что-то другое. Решимость. Готовность идти до конца, даже если этот конец будет смертью.

— Веди, — сказал Элиас, и его голос был твёрдым, как скала. — Мы пойдём за тобой. Мы доверяем тебе.

Дерек кивнул, развернулся и пошёл по коридору, внимательно вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу, к каждому удару собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, как загнанная птица в клетке. Элиас и Маргарет шли за ним, держась за руки, и их шаги — тихие, осторожные, почти беззвучные — сливались с его шагами, создавая странную, почти музыкальную гармонию, которая почему-то успокаивала Дерека, напоминая ему о том, что он не один, что есть люди, которые верят в него, которые идут за ним, которые готовы умереть, но не сдаться.

Коридор вильнул влево, потом вправо, потом упёрся в лестницу — узкую, крутую, с металлическими ступенями, которые противно скрипели под ногами, как будто предупреждали кого-то о том, что идут чужаки. Дерек поднялся наверх, пропустил Элиаса и Маргарет вперёд, потом спустился снова, и вот они уже стояли перед массивной, герметичной дверью с кодовой панелью, на которой тускло светились красные индикаторы.

— Здесь, — прошептал Элиас, показывая на дверь дрожащей рукой. — Это она.

Дерек подошёл к панели, набрал код — 11-22-48-Эхо-Лайма, — и панель запищала, приветствуя его, индикаторы мигнули и сменили красный цвет на зелёный. Дверь щёлкнула, и Дерек, приложив плечо, толкнул её.

Она открылась с низким, протяжным скрипом, и перед ними предстала небольшая, тесная комната, заставленная стеллажами с ящиками, контейнерами и оружейными кейсами. Здесь пахло смазкой, металлом и порохом — запахами, которые Дерек знал слишком хорошо, которые напоминали ему о прошлом, о войне, о смерти, но которые сейчас, в этом аду, казались ему почти родными, почти уютными, почти спасительными.

На стеллажах лежали винтовки — штурмовые, короткие, с оптическими прицелами и глушителями. Пистолеты — в кобурах, на полках, в ящиках. Гранаты — в маленьких, пластиковых контейнерах, с предохранительными чеками и инструкциями по применению. И патроны — много патронов, в коробках, в банках, в россыпи, как орехи перед Новым годом, блестящие, медные, смертоносные.

Дерек подошёл к ближайшему стеллажу, взял один из пистолетов — он оказался тяжелее, чем он ожидал, и холоднее, — проверил магазин, передёрнул затвор, включил предохранитель и сунул его в кобуру, которую нашёл на соседней полке. Потом взял второй пистолет — на случай, если первый сломается или кончатся патроны, — и тоже сунул в кобуру, на другой бок. Потом взял винтовку — штурмовую, с оптическим прицелом и глушителем, — повесил её на плечо и начал набивать карманы патронами, не считая, не выбирая, просто беря столько, сколько мог унести.

Элиас и Маргарет стояли у двери, не решаясь войти, и смотрели на него с каким-то странным, смешанным чувством — восхищением, страхом, надеждой. Они видели перед собой не просто человека, а солдата, воина, того, кто умеет убивать и не боится этого. И это знание успокаивало их, потому что они понимали — с таким человеком у них есть шанс.

— Возьмите пистолеты, — сказал Дерек, оборачиваясь к ним. — Научиться стрелять можно за минуту. Главное — не бояться и не целиться в меня. И не стрелять без команды. Я покажу вам, когда и в кого.

Элиас и Маргарет переглянулись, потом подошли к стеллажу и взяли по пистолету — неуклюже, неловко, как будто эти куски металла были живыми и могли укусить их в любую секунду. Дерек показал им, как держать оружие, как снимать с предохранителя, как целиться, как нажимать на спусковой крючок. Они слушали внимательно, сосредоточенно, запоминая каждое движение, каждое слово, потому что от этого зависела их жизнь.

— У нас есть ещё гранаты, — сказала Маргарет, указывая на пластиковые контейнеры на нижней полке. — Они нам нужны?

— Возьмите пару, — ответил Дерек. — На всякий случай. Если нас окружат фантомы, граната может дать нам время убежать. Но не вздумайте бросать их, пока я не скажу. Они не убивают фантомов, но взрыв — это громко. А громкие звуки они ненавидят. Испугаются и разбегутся. На время.

Маргарет взяла две гранаты, положила их в карман своего комбинезона и застегнула молнию. Элиас взял ещё две и сунул их за пояс, чувствуя, как холодный металл касается его кожи через тонкую, поношенную ткань.

— Всё, — сказал Дерек, оглядывая комнату, проверяя, не забыли ли они чего-то важного. — Уходим. Время — наше оружие. Чем быстрее мы доберёмся до генератора, тем больше у нас шансов.

Они вышли из оружейной комнаты, и Дерек закрыл за собой дверь, нажав на кнопку блокировки. Панель запищала, индикаторы мигнули, и дверь замерла, запечатанная, защищённая, готовая снова открыться для тех, кто знает код. Он не знал, вернётся ли сюда когда-нибудь — скорее всего, нет, — но оставлять оружие незапертым было бы глупо. Фантомы не умеют пользоваться оружием — у них нет пальцев, чтобы нажимать на спусковой крючок, и мозгов, чтобы целиться, — но они могли бы уничтожить его, разбить, сломать, превратить в груду бесполезного металла. А это оружие могло пригодиться кому-то ещё. Кому-то, кто тоже боролся, кто тоже надеялся, кто тоже хотел выжить.

Они пошли дальше — Дерек впереди, с винтовкой наизготовку, с пистолетами на поясе, с карманами, набитыми патронами, и с холодной, стальной решимостью в глазах. Элиас и Маргарет шли за ним, держась за руки, сжимая в свободных руках пистолеты, которые дрожали, но не выпадали. Они шли в темноту, но теперь эта темнота не казалась им такой страшной. Потому что у них было оружие. Потому что у них был план. Потому что у них был Дерек — человек, который прошёл через ад и не сломался, который потерял всех, кого любил, и не сдался, который убивал фантомов голыми руками и шёл к генератору, чтобы спасти тех, кто ещё жив.

Они двинулись в путь — медленно, осторожно, стараясь не шуметь, не дышать слишком громко, не смотреть в темноту дольше, чем нужно. Дерек шёл впереди, сжимая винтовку так, что костяшки пальцев побелели, а мышцы предплечий заныли от напряжения. Каждый шаг давался ему с трудом — не потому, что ноги не слушались, а потому, что он боялся. Не за себя — он давно перестал бояться за себя, — а за тех, кто шёл за ним. За Элиаса и Маргарет. За этих двух людей, которые прятались в маленькой комнате, ждали чуда и дождались его — дождались его, Дерека Морроу, грязного, уставшего, с окровавленными руками и пустыми, усталыми глазами, но живого. Настоящего. Человека.

Коридоры тянулись бесконечной чередой — одинаковые, покрытые чёрной блестящей субстанцией стены, мигающие красные огни, лужи чего-то тёмного и липкого на полу, которые Дерек старался обходить, хотя иногда это было невозможно, и тогда его ботинки издавали противный, чавкающий звук, от которого хотелось брезгливо поморщиться. Элиас и Маргарет шли за ним, держась за руки, и их шаги — тихие, осторожные, почти беззвучные — сливались с его шагами, создавая странную, почти музыкальную гармонию, которая почему-то успокаивала Дерека, напоминая ему о том, что он не один, что есть люди, которые верят в него, которые идут за ним, которые готовы умереть, но не сдаться.

Они прошли мимо развилки, где коридор раздваивался — один рукав уходил вправо, в темноту, другой — налево, в такую же темноту. Дерек остановился, сверяясь с планом станции, который он держал в голове, и выбрал левый — он должен был вывести их к техническому отсеку, к генератору, к спасению. Он уже сделал шаг в этом направлении, когда Элиас вдруг замер, прижал палец к губам, призывая к тишине, и начал прислушиваться — так внимательно, так сосредоточенно, как будто от этого зависела его жизнь. Что, впрочем, было правдой.

— Ты слышишь? — прошептал он, и его голос был таким тихим, что Дерек едва разобрал слова.

— Что? — так же тихо спросил Дерек, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в тишину, которая вдруг стала какой-то другой — не пустой, не мёртвой, а напряжённой, как струна перед тем, как лопнуть.

— Шаги, — ответил Элиас, и его лицо побледнело ещё больше, если это было возможно. — Быстрые шаги. Сначала я подумал, что мне показалось, но нет. Они приближаются. Слышишь?

Дерек замер, затаил дыхание и прислушался. Тишина. Только гул вентиляции — далёкий, монотонный, как сердцебиение огромного, больного зверя. И вдруг — звук. Тихий, едва различимый, но отчётливый. Шаги. Тяжёлые, быстрые, ритмичные, как у человека, который спешит, бежит, преследует. Шаги приближались — сначала далёкие, почти неслышные, потом громче, отчётливее, ближе. Они доносились из правого рукава коридора, из той самой темноты, куда Дерек не пошёл, и с каждым мгновением становились всё громче, всё настойчивее, всё страшнее.

— Фантомы, — прошептала Маргарет, и её голос дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Это фантомы. Они идут за нами. Они знают, где мы. Они…

— Тихо, — сказал Дерек, и его голос был таким жёстким, таким твёрдым, таким холодным, что Маргарет замолчала на полуслове. — Не паникуйте. Не бегите. Не шумите. Спрячемся. Переждём. Может быть, они пройдут мимо.

Он огляделся по сторонам, ища укрытие, и заметил небольшую нишу в стене — вентиляционную шахту, закрытую решёткой, которая была сломана и висела на одном шарнире, открывая тёмный, зияющий проём. Дерек подошёл к шахте, дёрнул решётку — она поддалась с противным, скрипучим стоном, — и заглянул внутрь. Темно. Узко. Тесно. Но можно было спрятаться, если прижаться друг к другу и не дышать слишком громко.

— Залезайте, — скомандовал он, поворачиваясь к Элиасу и Маргарет. — Быстро. Там. Я закрою решётку и буду снаружи. Если фантомы нас увидят, я начну стрелять, а вы бегите к генератору. Запомните код — 07-19-44-Браво-Дельта. Вы должны добраться до него любой ценой. Любой. Вы меня поняли?

— Нет, — сказал Элиас, и его голос был твёрдым, как сталь, хотя руки дрожали. — Мы не оставим тебя. Мы пойдём с тобой. Вместе. Мы не сдаёмся. Не бросаем своих.

— Это приказ, — сказал Дерек, и в его голосе прозвучала та самая командирская нотка, которую он не использовал много лет — с тех пор, как потерял свой экипаж, с тех пор, как «Тихий Ужас» разорвало на части, с тех пор, как он остался один. — Вы должны выжить. Ради всех, кто уже не может. Ради Майкла. Ради Лины. Ради Эммета. Вы — моя последняя надежда. Не подведите меня.

Элиас хотел возразить, но Маргарет положила руку ему на плечо и покачала головой. Она понимала. Она видела в глазах Дерека ту самую решимость, ту самую готовность пожертвовать собой, которую чувствовала в собственном сердце, когда думала об Элиасе. Она знала, что спорить бесполезно.

— Мы будем ждать, — сказала она, и её голос был спокойным, почти мёртвым. — Мы будем ждать тебя. Если через час ты не вернёшься, мы пойдём к генератору сами. И мы сделаем всё, что нужно. Клянёмся.

Она взяла Элиаса за руку, и они залезли в вентиляционную шахту — тесную, пыльную, пахнущую ржавчиной и временем. Дерек закрыл за ними решётку, привалил её снаружи пустым ящиком, который нашёл в углу, и спрятался за выступом стены, сжимая винтовку так, что пальцы онемели.

Шаги приближались. Теперь они были совсем близко — за поворотом, в нескольких метрах от Дерека, и он слышал не только их, но и тяжёлое, прерывистое дыхание — чужое, нечеловеческое, похожее на рык или вой. И звук был таким громким, таким отчётливым, таким страшным, что Дереку казалось, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди и побежит по коридору, привлекая внимание фантомов.

Но он не двигался. Не дышал. Не моргал. Он просто стоял, прижавшись спиной к стене, и ждал, когда враг покажется из-за поворота, чтобы выстрелить первым, чтобы задержать его, чтобы дать Элиасу и Маргарет время уйти.

Фантом не появился.

Шаги остановились за поворотом, и наступила тишина — такая громкая, такая давящая, такая плотная, что Дерек начал сомневаться, не померещились ли ему эти звуки, не игра ли его уставшего, измученного разума, который начал подкидывать ему галлюцинации, чтобы свести с ума. Но он знал, что не ошибся. Фантом был там. Прятался. Ждал. Как и он.

Минута. Две. Три. Дерек стоял, сжимая винтовку, и считал удары собственного сердца, которые отдавались в висках, в кончиках пальцев, в каждом сантиметре тела. Потом — шаги снова. Но теперь они удалялись. Медленно, неторопливо, как будто фантом понял, что здесь никого нет, или как будто он услышал что-то в другом месте, более интересное, более важное, чем тихий, притаившийся человек за поворотом.

Дерек ждал ещё несколько минут, пока шаги не затихли совсем, и только потом вышел из укрытия, подошёл к вентиляционной шахте и отодвинул ящик. Решётка открылась, и из темноты показались бледные, испуганные лица Элиаса и Маргарет.

— Всё чисто, — сказал Дерек, помогая им выбраться. — Он ушёл. Но мы не знаем, надолго ли. Нам нужно торопиться. Идёмте.

Они пошли дальше — быстрее, чем раньше, почти бегом, но всё так же осторожно, стараясь не шуметь, не наступать в лужи, не задевать стены, на которых чёрная, блестящая субстанция пульсировала и переливалась, как живая. Дерек вёл их по коридорам, сворачивая то направо, то налево, сверяясь с планом станции, который он держал в голове, и чувствовал, как время уходит, как песок сквозь пальцы, как вода в пустыне, которую не удержать, не сохранить, не вернуть.

Элиас и Маргарет шли за ним, держась за руки, и Дерек слышал, как они шепчутся — тихо, почти беззвучно, но он различал отдельные слова, отдельные фразы, которые говорили о том, что они не просто коллеги, не просто сослуживцы, а муж и жена, которые прошли через всё — через страх, через отчаяние, через безнадёжность, — и не сломались, не сдались, не предали друг друга.

— Помнишь, как мы впервые встретились? — прошептала Маргарет, и её голос был тихим, но в нём слышалась улыбка — Дерек не видел её лица, но знал, что она улыбается, потому что голос стал мягче, теплее, живее. — На конференции по квантовой физике. Ты выступал с докладом о гравитационных аномалиях, а я сидела в третьем ряду и думала: «Какой же он умный и какой же скучный».

— Скучный? — переспросил Элиас, и в его голосе прозвучала такая же тёплая, живая улыбка. — Я был самым интересным докладчиком на той конференции. У меня даже спросили, где я учился, и когда я сказал, что самоучка, зал аплодировал стоя.

— Они аплодировали не потому, что ты был интересным, — сказала Маргарет, и её голос стал ещё тише, ещё мягче, почти шёпотом. — А потому, что ты был красивым. Самоучка, красивый, с горящими глазами и безумными идеями. Я влюбилась в тебя в ту же секунду, как ты вышел на сцену. И с тех пор не могу перестать.

— А я влюбился в тебя, когда ты сказала мне, что моя теория о гравитационных волнах — чушь собачья, и предложила альтернативное решение, которое оказалось гениальным, — ответил Элиас, и его голос дрогнул. — Ты была единственной, кто не побоялся сказать мне правду. Единственной, кто видел во мне не гения, не учёного, не самоучку, а человека. Я не мог не полюбить тебя.

Дерек шёл впереди, слушал их тихий, почти интимный разговор, и чувствовал, как внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, что-то тает — не гаснет, нет, огонь продолжал гореть, но становился теплее, мягче, человечнее. Он вспомнил свой экипаж — Лию, Мигеля, Генриха, Марка и Лукаса, — вспомнил, как они шутили, смеялись, спорили, мирились, любили друг друга, как семья. Он вспомнил, как они сидели вечером в кают-компании, пили кофе и говорили о жизни, о прошлом, о будущем, о том, что будет, когда они выйдут в отставку, куда поедут, что будут делать. Он вспомнил, как Лия хотела увидеть Землю, как Мигель хотел открыть бар на Марсе, как Генрих хотел дожить до ста лет, как Марк и Лукас хотели просто быть вместе. И он понял, что это — единственное, что имеет значение в этом жестоком, бессмысленном мире. Не наука, не открытия, не деньги, не власть. А любовь. Та самая, простая, человеческая любовь, которая заставляет людей держаться за руки, когда всё вокруг рушится, и не сдаваться, даже когда надежды уже не осталось.

— Мы выберемся, — сказал он, не оборачиваясь, но обращаясь к ним. — Мы дойдём до генератора, включим ультразвук и улетим на моём шаттле. На Землю. В безопасное место. Вы будете жить долго и счастливо, и каждый вечер будете вспоминать эту станцию, этот коридор, этот момент, когда вы держались за руки и не боялись умереть, потому что были вместе.

— Ты веришь в это? — спросила Маргарет, и в её голосе прозвучала такая надежда, такая тоска, такая вера, что у Дерека сжалось сердце.

— Верю, — ответил он, и это была правда. — Потому что если я перестану верить, то уже ничем не буду отличаться от них. От фантомов. А я не хочу быть как они. Я хочу быть человеком. Даже если это больно. Даже если это страшно. Даже если это бессмысленно.

Они пошли дальше — Дерек впереди, с винтовкой наизготовку, с пистолетами на поясе, с карманами, набитыми патронами, и с холодной, стальной решимостью в глазах. Элиас и Маргарет шли за ним, держась за руки, сжимая в свободных руках пистолеты, которые дрожали, но не выпадали. Они шли в темноту, но теперь эта темнота не казалась им такой страшной. Потому что у них было оружие. Потому что у них был план. Потому что у них была любовь — та самая, ради которой стоит жить и ради которой стоит умереть.

Они шли по коридору, и тишина вокруг была такой плотной, такой давящей, такой неестественной, что Дереку казалось, будто он движется сквозь густой, вязкий сироп, который замедляет каждое движение, каждое дыхание, каждую мысль. Красные огни мигали реже, чем раньше, и тьма сгущалась, становясь почти осязаемой, почти живой. Элиас и Маргарет шли за ним, держась за руки, и их пальцы были сплетены так крепко, что Дерек видел, как побелели костяшки — они боялись потерять друг друга даже в этой тесноте, даже на расстоянии вытянутой руки, даже когда их сердца бились в унисон, как два музыкальных инструмента в одном оркестре.

Вентиляционная решётка была справа, почти у самого пола, и Дерек заметил её краем глаза — старую, ржавую, с одним отсутствующим прутом, через который виднелась чёрная, зияющая пустота. Он хотел предупредить Элиаса и Маргарет, сказать им, чтобы держались левее, чтобы обошли эту шахту стороной, потому что из таких шахт всегда вылезает что-то страшное — фантомы, охотники, сама смерть. Но не успел.

Решётка вылетела с громким, звенящим скрежетом, и из чёрного проема вырвалось нечто — тёмное, быстрое, почти невидимое в красном, мигающем свете. Оно было похоже на человека — в серой, мешковатой одежде заключённого, с лысой головой и пустыми, чёрными глазами, которые не отражали света, а впитывали его, как чёрные дыры в миниатюре. Но это был не человек. Это был фантом. Тот, кто украл тело заключённого и теперь носил его, как маскарадный костюм, чтобы сеять страх, убивать, забирать.

Фантом схватил Маргарет — она даже не успела вскрикнуть, только выдохнула что-то короткое, сдавленное, похожее на имя мужа — и рванул обратно в вентиляцию, утаскивая её за собой, в темноту, в узкую, тесную шахту, где она не могла сопротивляться, не могла бороться, не могла позвать на помощь, потому что её рот был зажат чёрной, пульсирующей ладонью, а глаза — расширенные, полные ужаса — смотрели на Элиаса в последний раз, прощаясь, умоляя, обещая.

— Маргарет! — закричал Элиас, и его крик был таким громким, таким пронзительным, таким отчаянным, что Дереку показалось, будто стены станции дрогнули. Он вырвал руку, которую сжимала жена — нет, он не вырвал, она сама выпустила её, чтобы не тащить мужа за собой в эту чёрную, зияющую пасть, — и бросился за фантомом, в вентиляцию, не думая, не раздумывая, не боясь.

— Элиас, стой! — закричал Дерек, бросаясь за ним, пытаясь схватить его за плечо, за руку, за воротник куртки, но Элиас был быстрее. Он нырнул в вентиляционную шахту, как в омут, как в пропасть, как в саму смерть, не оглядываясь, не слыша криков Дерека, не замечая ничего, кроме чёрного, пульсирующего тела фантома, которое уносило его жену, его любовь, его жизнь.

— Элиас, вернись! — кричал Дерек, стоя на коленях перед отверстием, вглядываясь в темноту, но ничего не видел — только красные, пульсирующие отблески где-то далеко, только чёрные, маслянистые разводы на стенах шахты, только следы, оставленные телом, которое тащили против воли, против жизни, против самой смерти. — Ты не спасёшь её, слышишь? Она уже мертва! Вернись, или ты тоже умрёшь!

Но Элиас не слышал. Или слышал, но не хотел слушать. Он полз по шахте, царапая ногти о ржавый металл, сдирая кожу на коленях и локтях, задыхаясь от пыли и страха, и видел только её — Маргарет, её бледное лицо, её огромные, полные ужаса глаза, её губы, которые шептали его имя, даже когда чёрная ладонь зажимала ей рот.

— Дережу, держу, не бросай, — бормотал он, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с пылью и грязью. — Маргарет, я иду, я рядом, я не оставлю тебя, слышишь? Я никогда тебя не оставлю.

Он полз, и фантом полз впереди, не оглядываясь, не сбавляя скорости, унося Маргарет всё дальше и дальше, в самую глубину станции, в самое сердце тьмы, туда, где не было света, не было надежды, не было спасения. Элиас не стрелял — не мог стрелять, потому что боялся попасть в неё, потому что боялся, что пуля, которая предназначалась чудовищу, попадёт в неё, в его жену, в его любовь, в его жизнь. Он полз с пистолетом в руке, сжимая его так сильно, что курок впивался в ладонь, но не стрелял. Не мог. Не имел права.

Дерек стоял у вентиляционной шахты, смотрел в темноту и чувствовал, как внутри него что-то обрывается — не надежда, она умерла вместе с Майклом, вместе с Линой, вместе со всеми, кто ушёл раньше. А что-то другое. Что-то, что держало его на плаву, не давало утонуть в этом море боли и отчаяния. Любовь. Вера в то, что любовь сильнее смерти, сильнее тьмы, сильнее фантомов. Он смотрел на чёрный, зияющий проём и знал, что Элиас не вернётся. Потому что он любил Маргарет так сильно, что не мог бросить её даже мёртвую. Потому что он предпочёл умереть вместе с ней, чем жить без неё. Потому что их любовь была сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения, сильнее самой жизни.

— Прощай, Элиас, — прошептал Дерек, и голос его был тихим, почти беззвучным. — Прощай, Маргарет. Вы были хорошими людьми. Вы любили друг друга. Вы не сдались. Вы не предали. Вы ушли вместе, как и хотели. Я никогда вас не забуду.

Он поднялся на ноги, вытер лицо рукавом куртки — слёзы, пот, кровь, всё смешалось в одну липкую, горькую массу, — и пошёл дальше. Один. Снова один. Как всегда. Как в тот день, когда взорвался «Тихий Ужас» и он остался один среди обломков. Как в тот день, когда его уволили из флота и он остался один в своей маленькой, тесной квартире. Как в тот день, когда он очнулся на шаттле и не помнил ничего — ни имени, ни прошлого, ни будущего.

Но теперь он знал, кто он. И знал, что должен делать.

Он пошёл быстрее — почти побежал, не оглядываясь, не сворачивая, не прячась. Он бежал по коридорам, перепрыгивая через трупы, через лужи чёрной, маслянистой жидкости, через обломки и мусор, и в голове его пульсировала одна-единственная мысль: генератор. Ультразвук. Спасти. Спасти тех, кто ещё жив. Спасти Маргарет, даже если она уже мертва — спасти её от превращения, от чёрного дыма, от бесконечного, беспросветного существования в чужом теле.

Потому что ультразвук не убивал фантомов — он заставлял их чувствовать боль, невыносимую, всепоглощающую, такую сильную, что они разжимали свои когти, выпускали жертв, убегали, прятались, исчезали. Если он успеет, если он включит генератор, Маргарет может выжить. И Элиас — тоже. Если он успеет. Если он не опоздает. Если он сможет.

Он бежал, и с каждым шагом тьма становилась гуще, а красные огни — реже, и коридоры — уже, и потолки — ниже, и воздух — тяжелее, как будто сама станция сжималась вокруг него, пытаясь раздавить, остановить, не пустить. Но Дерек не останавливался. Он бежал, сжимая винтовку, чувствуя, как патроны в карманах тяжелеют с каждым шагом, как пистолеты на поясе ударяют по бёдрам, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Он не знал, сколько прошло времени — минуты, часы, вечность. Он не знал, где находится — технический отсек был близко, он чувствовал это по гулу механизмов, который становился всё громче, всё отчётливее, всё назойливее. Он не знал, жив ли Элиас, жива ли Маргарет, или они уже превратились в чёрный дым, в пустоту, в ничто.

Но он знал одно — он должен дойти. Должен включить генератор. Должен спасти тех, кого ещё можно спасти. Ради Майкла. Ради Лины. Ради Эммета. Ради Элиаса и Маргарет. Ради всех, кто верил в него и умер, надеясь, что он доведёт дело до конца.

— Я не остановлюсь, — прошептал он, и голос его был твёрдым, как сталь. — Я дойду. Я включу. Я спасу. Клянусь. Клянусь вам всем. Клянусь.

Он бежал, и за его спиной, в темноте, в вентиляционных шахтах, в коридорах, оставались те, кого он потерял, но кто всегда будет с ним — в его сердце, в его памяти, в его душе. Они ждали. Они верили. Они надеялись.

Глава 10

Он бежал, и время текло сквозь него, как вода сквозь пальцы — неостановимо, неумолимо, безвозвратно. Коридоры мелькали перед глазами, сливаясь в один бесконечный, чёрный туннель, по которому он мчался, не разбирая дороги, не сворачивая, не оглядываясь. Винтовка тяжело била по плечу, патроны в карманах гремели, как погремушки, пистолеты на поясе давили на бёдра, напоминая о том, что он вооружён, что он готов сражаться, что он не сдастся. Но оружие было бесполезно против фантомов — он знал это. Пули не убивали их, только причиняли боль, заставляли отступать, прятаться, но не умирать. Единственным настоящим оружием был ультразвук. Генератор, который он должен был включить. Кнопка, которую он должен был нажать. Спасение, которое он должен был принести тем, кто ещё жив.

Он свернул за угол и увидел дверь.

Она была массивной, герметичной, с толстой, металлической поверхностью, покрытой слоем пыли и сажи. Рядом с дверью, на стене, висела табличка: «ТЕХНИЧЕСКИЙ ОТСЕК №7. ГЕНЕРАТОРНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ. ДОСТУП ТОЛЬКО ПО СПЕЦИАЛЬНЫМ КЛЮЧАМ-КАРТАМ. УРОВЕНЬ ДОПУСКА: 3». Красные индикаторы на кодовой панели мигали в привычном, больном ритме — три секунды пауза, вспышка, три секунды пауза, вспышка, — и Дерек, подойдя ближе, начал набирать код, который передал ему Майкл перед смертью — 07-19-44-Браво-Дельта, семь цифр и букв, которые должны были открыть ему путь к спасению.

Панель запищала — противно, громко, как сигнал тревоги, — и красные индикаторы погасли, сменившись зелёными. Дверь щёлкнула, и Дерек, толкнув её плечом, шагнул внутрь.

Комната была огромной — гораздо больше, чем он ожидал. Высокий, куполообразный потолок терялся в темноте где-то наверху, и единственным источником света были десятки зелёных и красных индикаторов на пульте управления, который располагался в центре, как алтарь, как сердце, как мозг этого технического отсека. Пульт был огромным — метров пять в ширину, с десятками кнопок, тумблеров, рычагов, экранов, индикаторов. На некоторых экранах мерцали графики, цифры, схемы — сложные, непонятные, но такие важные. На других — было только чёрное, мёртвое поле, без единого сигнала, без единой вспышки.

Генератор ультразвука.

Дерек подошёл к пульту, и сердце его забилось быстрее — не от страха, а от волнения, от близости цели, от надежды, которая снова зажглась в его груди, несмотря на все потери, на всю боль, на всё отчаяние. Он смотрел на кнопки, на тумблеры, на рычаги и не знал, что делать. Код он знал, но код открывал дверь, а не включал генератор. Для включения нужны были другие команды — последовательности, пароли, разрешения, которых у него не было.

— Давай, — прошептал он, проводя пальцами по холодному, металлическому пульту. — Давай, думай. Ты — солдат. Ты — капитан. Ты должен знать, как включаются такие машины. Вспоминай. Думай. Не подведи.

Он начал изучать пульт — внимательно, сосредоточенно, не торопясь, хотя каждая секунда промедления могла стоить кому-то жизни. Экран за экраном, кнопка за кнопкой, тумблер за тумблером. Некоторые были подписаны — «питание», «частота», «амплитуда», «модуляция». Другие — нет, только цифры, буквы, символы, которые ничего не говорили Дереку. Третьи — были защищены пластиковыми колпачками, которые нужно было поднять, чтобы получить доступ.

Он нашёл главный экран, на котором отображалась схема генератора — сложная, запутанная, с десятками узлов, соединений, блоков. В центре схемы пульсировала красная точка — сердце генератора, его основная часть, которая была отключена, обесточена, мертва. Дерек коснулся экрана пальцем, и схема увеличилась, показывая детали — частоты, амплитуды, настройки. Частота была установлена на 20 килогерц — слишком низко, недостаточно, чтобы навредить фантомам. Эммет говорил о 40 килогерцах — оптимальном диапазоне, который заставит их корчиться от боли, убегать, прятаться.

Он начал искать регулятор частоты — нашёл его справа, на отдельной панели, с ручкой, похожей на ту, что регулирует громкость в старых радиоприёмниках. Ручка была тугая, не хотела поворачиваться, но Дерек сжал её покрепче, упёрся ногой в пол и повернул — сначала на 25, потом на 30, потом на 35, потом на 40. Экран мигнул, и красная точка в центре схемы замерцала, замигала, зажглась — сначала тускло, едва заметно, потом ярче, сильнее, увереннее.

— Давай, — повторил Дерек, нажимая на кнопку «питание», которая загорелась зелёным светом. — Включайся. Работай. Спасай.

Генератор загудел — низко, глубоко, почти неслышно, но Дерек почувствовал эту вибрацию всем телом, каждой клеткой, каждым нервом. Он гудел, как огромный, спящий зверь, который просыпался после долгой, бесконечной зимней спячки и потягивался, расправляя кости, готовясь к охоте.

И в этот момент — когда надежда уже почти стала реальностью, когда Дерек уже почти поверил, что сможет, что успеет, что спасёт, — в комнату вошёл Нэйт.

Он не бежал, не торопился, не прятался. Он шёл медленно, неторопливо, как хозяин, который возвращается в свой дом после долгой прогулки и знает, что его никто не ждёт, но ему всё равно. Его шаги — тихие, почти беззвучные — отдавались эхом от металлических стен, и Дерек слышал их, даже когда они были ещё далеко, даже когда Нэйт был ещё в коридоре. Он знал, что это он. Не охотник. Не сторожевой фантом. А сам Нэйт — умный, хитрый, опасный, с его чёрными глазами и странной, почти человеческой улыбкой, которая делала его таким страшным.

— Ты здесь, — сказал Нэйт, останавливаясь на пороге, в нескольких метрах от Дерека, и его голос был спокойным, почти дружелюбным, как у старого приятеля, который встретил друга в баре после долгой разлуки. — Я знал, что ты придёшь. Знал, что ты найдёшь этот отсек. Знал, что ты попытаешься включить генератор. Я надеялся, что ты окажешься умнее. Я ошибся.

Дерек не отвечал. Он стоял у пульта, сжимая винтовку, и смотрел на Нэйта, стараясь не показывать страха, хотя внутри него всё дрожало — не от страха смерти, а от страха не успеть, не довести дело до конца, не спасти тех, кто ещё жив.

— Уходи, — сказал он, и голос его был твёрдым, как сталь, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Уходи, пока я не выстрелил. Я не хочу убивать тебя. Не хочу причинять тебе боль. Я просто хочу включить генератор и спасти тех, кто ещё жив. Не мешай мне.

— Спасти? — переспросил Нэйт, и его улыбка стала шире, ярче, почти торжествующей. — Ты думаешь, ты можешь их спасти? Ты думаешь, ультразвук — это спасение? Ты думаешь, если ты включишь генератор, все фантомы исчезнут, а люди останутся? Ты наивен, Дерек. Ты так же наивен, как те учёные, которые открыли дверь и выпустили нас на свободу. Ты не понимаешь, с чем имеешь дело.

— Я знаю, с чем имею дело, — ответил Дерек, и его голос стал жёстче, холоднее. — Вы — фантомы. Вы — чёрный дым. Вы — паразиты, которые убивают людей и занимают их тела. У вас нет души, нет сердца, нет совести. Вы — чума. И я — лекарство. Ультразвук — это лекарство.

— Лекарство? — Нэйт рассмеялся — тихо, горько, почти печально. — Ты думаешь, ультразвук убьёт нас? Ты думаешь, он заставит нас исчезнуть? Нет, Дерек. Он только причинит нам боль. Очень сильную боль. Такую сильную, что мы будем корчиться на полу, как черви, и молить о смерти, которую вы не можете нам дать. Но мы не умрём. Мы вернёмся. Как только боль утихнет, мы вернёмся. И мы будем помнить. Мы будем помнить боль, которую вы нам причинили. И мы будем мстить. Жестоко, безжалостно, беспощадно.

— Мстите, — сказал Дерек, и его голос был спокойным, почти равнодушным. — Мстите сколько хотите. Но я всё равно включу генератор. Потому что это единственный способ дать людям время. Время, чтобы эвакуироваться. Время, чтобы связаться с Землёй. Время, чтобы найти способ уничтожить вас. Навсегда.

— Ты не сможешь нас уничтожить, — сказал Нэйт, и его голос стал тише, спокойнее, почти задумчивым. — Мы — часть этого космоса. Мы были здесь до вас и будем после. Вы — всего лишь мгновение. Мгновение в бесконечной, холодной, тёмной вечности. Мы переждём. Мы спрячемся. Мы дождёмся, когда вы уйдёте. И тогда мы вернёмся. И заберём то, что принадлежит нам.

— Ничего вам не принадлежит, — сказал Дерек, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая непоколебимость, что Нэйт на мгновение замолчал. — Вы — захватчики. Вы — чужаки. Вы — болезнь. А болезнь лечат. Не сразу, не легко, не безболезненно. Но лечат. Рано или поздно. Я не знаю, как это сделать. Я не знаю, получится ли у меня. Но я знаю одно — я буду пытаться. До последнего вздоха. До последней капли крови. До последней секунды.

Он повернулся к пульту, нажал на кнопку «запуск», и генератор загудел громче, сильнее, увереннее. Зелёные индикаторы замигали, красные — погасли, и на экране побежали цифры — частота поднималась, 41, 42, 43 килогерца, приближаясь к пику, к максимуму, к той точке, когда ультразвук станет не просто звуком, а оружием.

— Ты совершаешь ошибку, Дерек, — сказал Нэйт, и его голос стал холодным, как космос, как смерть. — Ты думаешь, что спасаешь людей. А ты обрекаешь их на ещё большие страдания. Потому что когда мы вернёмся — а мы вернёмся, — мы будем злее, сильнее, безжалостнее. Мы не оставим в живых никого. Ни одного человека. Ни одного свидетеля. Мы сотрём эту станцию в пыль. И ты будешь виноват в этом. Ты и твой ультразвук.

— Я готов взять на себя эту вину, — сказал Дерек, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я готов нести ответственность за свои поступки. А ты? Ты готов нести ответственность за убийство Лины? За убийство Майкла? За убийство Эммета? За убийство сотен невинных людей, которые просто хотели жить, работать, вернуться домой?

Нэйт молчал. Его чёрные, бездонные глаза смотрели на Дерека с каким-то странным, почти человеческим выражением — уважением, восхищением, завистью. Завистью к живым, которые могут выбирать, могут ошибаться, могут платить за свои ошибки.

— Ты сильный, Дерек, — сказал он наконец. — Сильнее, чем я думал. Сильнее, чем многие люди, которых я встречал. Может быть, ты и правда сможешь выжить. Может быть, ты и правда сможешь спасти тех, кто ещё жив. Но знай — даже если ты победишь сегодня, завтра придут другие. Мы — вечны. Мы — бесконечны. Мы — те, кто был здесь до вас и будет после. Вы — всего лишь мгновение. А мы — вечность. И вечность всегда побеждает.

Генератор загудел на максимальной мощности, и Дерек почувствовал, как ультразвук пронзает его тело — не больно, но странно, непривычно, как будто кто-то гладил его кости изнутри, заставляя их вибрировать, звучать, петь. Нэйт поморщился — первый раз Дерек видел на его лице выражение боли, настоящее, не притворное, не наигранное.

— Ты заплатишь за это, — прошептал Нэйт, и его голос дрожал. — Я обещаю тебе. Ты заплатишь. Когда-нибудь. Где-нибудь. Я найду тебя. Где бы ты ни был. И я заставлю тебя пожалеть о том, что ты сделал сегодня.

— Приходи, — сказал Дерек, и в его голосе не было страха — только вызов. — Я буду ждать. С оружием. С ультразвуком. С надеждой. И я не сдамся. Никогда.

Нэйт отступил на шаг, потом на другой, потом развернулся и вышел в коридор, исчезая в темноте, как тень, как дым, как сон. Генератор гудел, заливая технический отсек ультразвуком, который заставлял стены вибрировать, воздух дрожать, а сердце Дерека — биться в ритме спасения.

Он стоял у пульта, сжимая винтовку, и смотрел на дверь, за которой исчез Нэйт. Внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, пульсировала одна-единственная мысль: я сделал это. Я включил генератор. Я дал им шанс. Теперь они должны выжить. Должны. Ради меня. Ради себя. Ради всех, кого мы потеряли.

Ультразвук заполнил комнату — невидимый, неслышимый, но осязаемый, как дыхание огромного, невидимого зверя, которое проходило сквозь стены, сквозь потолок, сквозь пол, заставляя воздух дрожать, а металл — петь на едва слышной, но отчётливой ноте. Дерек стоял у пульта, сжимая винтовку, и чувствовал, как вибрация проникает в его тело, в кости, в зубы, в каждый нерв, заставляя его слышать не ушами, а всем существом — этот звук, эту частоту, эту боль, которую он причинял фантомам, но не ему, не людям, которые были защищены своей плотью, своей кровью, своей человеческой природой.

Нэйт ушёл. Его чёрная, пульсирующая тень исчезла в коридоре, и Дерек остался один в гудящем, вибрирующем техническом отсеке, среди мигающих зелёных индикаторов и гула механизмов, которые работали на пределе своих возможностей, выдерживая ту мощь, которую они не были рассчитаны выдерживать, ту нагрузку, которую они не были созданы переносить.

Двадцать секунд.

Дерек считал про себя — не потому, что боялся, а потому, что хотел запомнить этот момент, этот миг, когда он, возможно, спас тех, кто ещё жив, когда он, возможно, дал им шанс, когда он, возможно, сделал то, ради чего его сюда послали — не Корсо Индастриз, не Нэйт, не фантомы, а он сам.

Пять секунд.

Генератор гудел ровно, мощно, уверенно, и Дереку казалось, что это продлится вечно, что он сможет стоять здесь, слушать этот гул и знать, что где-то там, в темноте, в коридорах, в вентиляционных шахтах, фантомы корчатся от боли, разбегаются, прячутся, исчезают, а люди — те, кто ещё жив, кто ещё дышит, кто ещё надеется, — получают время. Время, чтобы выбраться. Время, чтобы улететь. Время, чтобы жить.

Десять секунд.

Звук изменился. Стал выше, тоньше, напряжённее, как струна, которую натягивают слишком сильно, и она вот-вот лопнет, рассыпавшись на мелкие, острые осколки, которые впиваются в пальцы, в лицо, в глаза. Дерек почувствовал это всем телом — не ушами, а кожей, мышцами, костями, — и его сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, быстрее, тревожнее.

Пятнадцать секунд.

Генератор закашлялся. Не гул — кашель, хриплый, прерывистый, как у старого, больного человека, который пытается откашляться, но не может, потому что лёгкие отказываются работать, а горло сжимается в спазме. Зелёные индикаторы на пульте замигали — сначала ровно, потом хаотично, потом начали гаснуть один за другим, как свечи на ветру, как звёзды на рассвете, как надежды на исходе. Красные — зажглись, мигая, пульсируя, сигнализируя об ошибке, о сбое, о смерти.

Восемнадцать секунд.

Гул превратился в визг — высокий, пронзительный, почти невыносимый для человеческого уха. Дерек зажал уши руками, но визг проходил сквозь пальцы, сквозь череп, сквозь мозг, заставляя его кричать — от боли, от отчаяния, от понимания того, что сейчас произойдёт что-то страшное, что-то непоправимое, что-то, что разрушит его планы, его надежды, его веру.

Двадцать секунд.

Визг оборвался. Не стих — оборвался, как обрывается нить, когда натяжение становится слишком сильным, и нить лопается, и ткань расползается, и всё, что держалось на этой нити, падает в пропасть, разбиваясь на мелкие, бесполезные осколки. Тишина наступила внезапно — такая громкая, такая плотная, такая давящая, что Дереку показалось, будто он оглох. Он стоял, зажав уши, и смотрел на пульт, где погасли последние индикаторы, где генератор замолчал, где сломалось его спасение.

Тархтение.

Дерек не знал этого слова, но именно оно пришло ему в голову, когда он услышал звук, который издал генератор перед тем, как умереть. Тархтение — хрип, кашель, скрежет, стон, всё сразу, смешанное в один комок отчаяния и боли, который вырвался из недр машины и затих, оставив после себя только тишину и запах горелой изоляции, расплавленного металла, сгоревшей надежды.

Генератор сломался.

Дерек стоял, опустив руки, и смотрел на чёрный, мёртвый экран, на тёмные, погасшие индикаторы, на неподвижные, холодные рычаги и кнопки, которые ещё несколько секунд назад были живыми, работающими, спасительными. Внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, что-то оборвалось. Не огонь — он продолжал гореть, но стал тише, слабее, почти незаметным, как свеча на ветру, которая вот-вот погаснет. А что-то другое. Надежда. Вера. Уверенность в том, что он сможет, что он успеет, что он спасёт.

Одеяло страха накинулось на него, как тяжёлое, мокрое, ледяное покрывало, которое укрывает мёртвых, чтобы они не замёрзли, но не греет, не спасает, не дарит покоя. Дерек почувствовал, как страх просачивается в его сердце, в его душу, в его разум, заполняя пустоту, которая образовалась после того, как надежда умерла. Он боялся не смерти — он давно перестал бояться смерти. Он боялся того, что Нэйт вернётся, и у него не будет сил, не будет оружия, не будет ультразвука, чтобы остановить его. Он боялся того, что все жертвы — Майкл, Лина, Эммет, Элиас, Маргарет — были напрасными, что он не смог спасти их, что он не смог спасти никого, что он не смог спасти даже самого себя.

Он притаился в комнате.

Не спрятался — притаился, как зверь, который ранен, загнан, но ещё жив и готов бороться до последнего вздоха. Он отошёл от пульта, прижался спиной к холодной, металлической стене, в углу, где тени были гуще, где красные, мигающие огни не доставали, где он мог раствориться во тьме, стать частью её, слиться с ней, как фантомы сливаются со стенами, как смерть сливается с жизнью, как отчаяние сливается с надеждой.

Винтовка была в его руках — тёплая, живая, заряженная. Пистолеты на поясе — тяжёлые, уверенные, готовые к бою. Патроны в карманах — звонкие, медные, смертоносные. Но он знал, что оружие не спасёт его от Нэйта. Пули не убивают фантомов, только причиняют боль. А боль, как он только что убедился, — временна. Генератор сломался, ультразвук исчез, и боль утихла, и фантомы вернутся, и Нэйт вернётся, и он будет зол, и он будет мстить, и он не остановится, пока Дерек не умрёт или не превратится в одного из них.

Бежать не имело смысла.

Дерек понимал это. Нэйт был быстрее, сильнее, умнее. Он знал каждый коридор, каждую дверь, каждый тайный проход. Он мог чувствовать Дерека на расстоянии, как хищник чувствует добычу, как акула чувствует кровь, как смерть чувствует жизнь. Если Дерек побежит, Нэйт догонит его. Если Дерек спрячется, Нэйт найдёт его. Если Дерек будет стрелять, Нэйт выдержит, и боль только разозлит его, сделает его ещё более жестоким, ещё более безжалостным, ещё более опасным.

Оставалось только ждать.

Ждать, когда Нэйт вернётся. Ждать, когда дверь откроется. Ждать, когда тьма впустит в себя ещё больше тьмы, и этот клубок чёрного дыма, пульсирующей субстанции и холодной, стальной ненависти заполнит комнату, и они останутся вдвоём — человек и фантом, жизнь и смерть, надежда и отчаяние — и будет только один выход. Смерть. Его или Нэйта. Третьего не дано.

Дерек прижался к стене, стараясь дышать тише, медленнее, незаметнее. Винтовку он держал на коленях, направив дулом в дверь — туда, где должен появиться Нэйт. Палец лежал на спусковом крючке, готовый нажать, выстрелить, ранить, задержать. Пистолеты на поясе давили на бёдра, напоминая о том, что у него есть ещё два магазина, ещё двадцать четыре пули, ещё двадцать четыре шанса причинить боль, заставить Нэйта отступить, дать себе время. Но он знал, что это не спасёт его. Что это только отсрочит неизбежное. Что Нэйт всё равно вернётся. Всегда возвращается.

Он ждал.

Время тянулось медленно, как смола, как патока, как кровь из раны, которая не останавливается, но и не вытекает до конца, заставляя человека мучиться, страдать, надеяться на быструю смерть, которая не приходит. Дерек сидел в углу, прижавшись спиной к холодной стене, и считал удары своего сердца — семьдесят два, семьдесят три, семьдесят четыре, — и каждый удар приближал его к тому моменту, когда дверь откроется и Нэйт войдёт, когда начнётся последняя битва, когда всё закончится.

Он думал о тех, кого потерял. О Лии, Мигеле, Генрихе, Марке и Лукасе — своём экипаже, своей семье, своей жизни. О Лине — рыжеволосой, веснушчатой, которая пряталась в вентиляции и верила, что он вернётся. Об Эммете — старом, усталом учёном, который открыл дверь в ад и заплатил за это жизнью. О Майкле — технике, муже, отце, который схватил стул и ударил им фантома, закрывая его, Дерека, своим телом. Об Элиасе и Маргарет — мужчине и женщине, которые держались за руки и верили в любовь сильнее смерти, и ушли вместе в темноту, потому что не могли жить друг без друга.

Он думал о себе. О том, кем он был — капитаном, солдатом, защитником. О том, кем он стал — чистильщиком, инструментом, пешкой. О том, кем он хотел бы быть — человеком, который живёт не прошлым, не настоящим, не будущим, а просто живёт, дышит, любит, надеется. Но он не знал, возможно ли это. Не знал, заслуживает ли он такой жизни. Не знал, будет ли у него шанс.

Он ждал. И тишина вокруг была такой плотной, такой давящей, такой живой, что Дереку казалось, будто он слышит, как дверь дрожит от приближения Нэйта, как стены пульсируют в такт его шагам, как пол вибрирует под тяжестью его тела. Но это была только игра воображения, только страх, который рисовал картины там, где их не было, только надежда на то, что всё кончится быстро, без боли, без мучений.

Он ждал. И знал, что Нэйт придёт. Что дверь откроется. Что начнётся последняя битва. И что он будет сражаться до конца, даже если этот конец будет смертью. Потому что он — человек. И он не сдаётся. Никогда. Даже когда надежды уже нет. Даже когда ультразвук сломался. Даже когда смерть смотрит ему в глаза.

Дверь не открывалась. Тишина не прерывалась. Только горелый запах расплавленного металла и сгоревшей надежды наполнял комнату, напоминая о том, что генератор умер, что ультразвук исчез, что спасения не будет.

Дерек сидел в углу, прижавшись спиной к стене, сжимая винтовку, и ждал. Ждал, когда Нэйт вернётся. Ждал, когда тьма впустит в себя ещё больше тьмы. Ждал, когда его сердце перестанет бояться и просто будет биться — ровно, спокойно, уверенно — в последний раз.

Он ждал. И тишина вокруг становилась всё тяжелее, всё плотнее, всё страшнее, как одеяло страха, которое накинулось на него и не отпускало, прижимая к земле, к стене, к смерти.

Дверь открылась с низким, протяжным скрежетом, который разорвал тишину, как нож разрывает ткань, оставляя после себя рваные, неровные края, которые невозможно сшить, невозможно загладить, невозможно забыть. Дерек не видел Нэйта — сначала он только почувствовал его, той самой глубинной, животной частью сознания, которая отвечает за выживание, которая предупреждает об опасности, даже когда опасность ещё невидима, неосязаема, неощутима. Запах озона стал сильнее, гуще, почти невыносимым, и воздух в комнате сжался, как пружина, которая сжимается перед тем, как распрямиться с неудержимой, сокрушительной силой.

Нэйт вошёл не как человек — как стихия, как ураган, как цунами, которое несётся на берег, сметая всё на своём пути, не разбирая, не жалея, не останавливаясь. Его тело — чёрное, пульсирующее, переливающееся, как жидкая смола — было напряжено до предела, и его глаза — те самые, чёрные, бездонные, которые Дерек видел так много раз — горели огнём, которого он раньше не замечал. Не холодным, стальным огнём, который горел в его собственной груди, а другим — горячим, красным, почти живым, похожим на пламя, которое вырывается из жерла вулкана, чтобы уничтожить всё вокруг.

Он был зол. Он был в ярости. Он был в бешенстве.

Дерек видел это, и где-то глубоко внутри, там, где ещё теплилась искра надежды, зажглась другая искра — не надежды, а понимания. Он понял, что ультразвук причинил Нэйту боль. Не ту, которую он причинял людям, не ту, которая проходит, когда заживают раны или утихает страх, а другую — глубинную, сущностную, которая задела то, что было самым важным, самым сокровенным, самым уязвимым. Нэйт страдал. Нэйт мучился. Нэйт ненавидел его, Дерека, за эту боль, за эти страдания, за эти мучения.

Нэйт подошёл к генератору. Он не смотрел на Дерека — не замечал его, не видел, не хотел видеть. Он смотрел на генератор — на чёрный, мёртвый экран, на тёмные, погасшие индикаторы, на неподвижные, холодные рычаги и кнопки, которые когда-то были живыми, работающими, спасительными, а теперь превратились в груду бесполезного металла, пластика и схем. Он смотрел на генератор и дышал — тяжело, прерывисто, как зверь, который загнал добычу и теперь наслаждается моментом перед тем, как разорвать её на части.

А потом он ударил.

Первый удар пришёлся в панель управления — Нэйт ударил кулаком, не рукой, а кулаком, чёрным, пульсирующим, с длинными, когтистыми пальцами, которые вонзились в металл, как нож в масло. Металл застонал, прогнулся, треснул, и осколки пластика и стекла разлетелись в разные стороны, со звоном ударяясь о стены, о пол, о потолок. Красные и зелёные индикаторы погасли окончательно — те, что ещё теплились после смерти генератора, — и комната погрузилась в темноту, которую разгоняли только тусклые, жёлтые лампы под потолком да редкие, далёкие красные огни за дверью.

Второй удар обрушился на боковую панель генератора — Нэйт ударил ногой, с разворота, с такой силой, что Дерек услышал, как хрустнули кости — если у фантомов вообще были кости, — и панель отлетела в сторону, открывая внутренности машины — провода, платы, микросхемы, которые искрили, дымились, плавились, выбрасывая в воздух струйки чёрного, едкого дыма.

Третий удар — в центральный процессор, в сердце генератора, в ту самую красную точку, которая пульсировала на экране несколько минут назад, обещая спасение. Нэйт ударил двумя руками, сжатыми в замок, как тараном, и процессор разлетелся на тысячи осколков, которые застучали по металлу, как град, как камни, как пули.

Четвёртый, пятый, шестой — Дерек потерял счёт. Нэйт бил и бил, не останавливаясь, не сбавляя силы, не чувствуя боли, потому что боль, которую он чувствовал раньше, была сильнее любой физической боли, и он хотел уничтожить источник этой боли, стереть его с лица вселенной, превратить в пыль, в прах, в ничто.

Генератор трещал, стонал, разваливался на части под ударами чёрного, пульсирующего кулака. Металл рвался, как бумага, пластик крошился, как сухое печенье, провода искрили, выбрасывая в воздух снопы оранжевых и синих искр, которые освещали комнату на долю секунды, прежде чем погаснуть, оставляя после себя только запах горелого озона и расплавленного металла.

Дерек смотрел на это — на то, как Нэйт уничтожает генератор, который он, Дерек, только что пытался включить, который должен был спасти их всех, который был их единственным шансом, — и внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, что-то щёлкнуло. Не сломалось — щёлкнуло, переключилось, изменилось. Страх, который накинулся на него одеялом, вдруг стал невесомым, как пух, как дым, как сон. Отчаяние, которое давило на плечи, вдруг исчезло, как будто его и не было. Осталась только ярость. Та самая, белая, горячая, всепоглощающая, которая поднялась из глубины, из той самой чёрной, бесконечной пустоты, где пряталась его воля, его решимость, его готовность убивать и умирать, но не сдаваться.

Нэйт был слеп. Не физически — его чёрные, бездонные глаза видели всё, но его ярость ослепила его, заставила забыть о Дереке, о том, что он не один, о том, что в комнате есть ещё кто-то, кто может напасть, пока он занят уничтожением мёртвой, бесполезной машины.

Бой начался не с выстрела — с рывка.

Дерек бросился на Нэйта, не с винтовкой — он отшвырнул её в сторону, потому что в ближнем бою она была только помехой, — а с голыми руками, сжатыми в кулаки, с сердцем, которое колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, но не от страха, а от ярости. Той самой, белой, горячей, всепоглощающей, которая поднялась из глубины, из той самой чёрной, бесконечной пустоты, где пряталась его воля, его решимость, его готовность убивать и умирать, но не сдаваться.

Нэйт не ожидал такой прыти — его чёрное, пульсирующее тело качнулось назад, и он едва успел выставить руку, чтобы заблокировать удар. Кулак Дерека врезался в его предплечье, и Нэйт почувствовал это — не боль, нет, фантомы не чувствуют боли так, как чувствуют её люди, но они чувствуют давление, толчок, вибрацию, которая проходит сквозь их чёрную, пульсирующую сущность, как камень, брошенный в воду, оставляя круги, расходятся во все стороны, затихая, но не исчезая.

— Ты решил драться со мной? — спросил Нэйт, и его голос был спокойным, почти насмешливым, хотя в глазах горел тот самый красный, горячий огонь, который Дерек видел, когда Нэйт уничтожал генератор. — Голыми руками? Ты забыл, что я сильнее тебя? Быстрее? Умнее? Ты забыл, что я — не человек? Что меня нельзя убить кулаком?

— Заткнись, — прохрипел Дерек, нанося второй удар — в корпус, в то место, где у человека находится солнечное сплетение, где нервы сходятся в один узел, где боль, если она умеет чувствовать, чувствуется острее всего.

Нэйт даже не пошатнулся. Его тело — чёрное, пульсирующее, переливающееся — впитало удар, как губка впитывает воду, и он рассмеялся — тихо, зло, торжествующе.

— Ты слаб, Дерек, — сказал он, и его рука — длинная, когтистая, с пальцами, которые заканчивались острыми, как бритва, когтями, — взметнулась в воздухе и обрушилась на Дерека, как плеть, как хлыст, как удар судьбы.

Дерек не успел уклониться — когти полоснули его по груди, разрывая куртку, раздирая кожу, оставляя глубокие, кровоточащие борозды, которые взорвались болью, такой острой, такой яркой, такой невыносимой, что он закричал. Но не отступил. Он ударил снова — в голову, в ту точку, где у человека находится висок, где кожа тоньше всего, где кость слабее всего, — и на этот раз Нэйт пошатнулся.

— Ты… — начал он, но Дерек не дал ему закончить.

Он бросился на Нэйта, как зверь, как хищник, как загнанная в угол крыса, которая готова рвать зубами, царапать когтями, биться головой, лишь бы выжить. Он ударил его коленом в пах — не потому, что это было честно, а потому, что в бою не бывает честных ударов, есть только живые и мёртвые, и он не хотел быть мёртвым. Нэйт согнулся пополам, и Дерек обрушил на его спину град ударов — кулаками, локтями, даже головой, когда кулаки онемели, а локти заныли от боли.

Но Нэйт был сильнее. Он выпрямился, смахнул Дерека со спины, как надоедливую муху, и нанёс ответный удар — в грудь, прямо в сердце, с такой силой, что Дерек отлетел к стене, ударился затылком о металл и сполз на пол, чувствуя, как мир вокруг него плывёт, распадается на цветные пятна, которые кружатся, сливаются, исчезают.

— Я говорил тебе, — сказал Нэйт, приближаясь к нему, нависая, как скала, как гора, как сама смерть. — Ты не можешь победить меня. Ты — человек. Ты — слабак. Ты — ничто. А я — фантом. Я — тьма. Я — тот, кто был здесь до вас и будет после. Смирись со своей участью, Дерек. Умри достойно. Не позорь себя.

Дерек поднялся на ноги — шатаясь, держась за стену, с кровью, которая текла по лицу, по шее, по груди, заливая куртку, штаны, пол. Он вытер лицо рукавом и посмотрел на Нэйта с такой ненавистью, с такой яростью, с такой готовностью умереть, но не сдаться, что Нэйт на мгновение замер.

— Я не умру, — сказал Дерек, и голос его был хриплым, прерывистым, но твёрдым, как сталь. — Не сегодня. Не здесь. Не от твоих рук.

Он бросился на Нэйта снова — медленнее, чем в первый раз, потому что тело болело, а силы таяли, но всё ещё достаточно быстро, чтобы застать Нэйта врасплох. Он ударил его в челюсть — правой, левой, снова правой — и Нэйт, не ожидавший такой настойчивости, отступил на шаг, потом на другой, потом споткнулся о груду металлолома, которая осталась от генератора, и упал на спину.

Дерек навалился на него сверху, прижал к полу, сжал его горло — нет, не горло, у фантомов не было горла в человеческом понимании, была только чёрная, пульсирующая масса, которая переливалась под его пальцами, как жидкий металл, как расплавленная смола, — и начал давить.

— Говори, — прохрипел он, и слюна смешивалась с кровью на его губах. — Говори, как уничтожить вас. Навсегда. А не на время. Говори, или я задушу тебя. Или нет. Или просто буду держать, пока ты не сдохнешь. От старости. От голода. От отчаяния.

Нэйт засмеялся — прямо в лицо Дереку, чёрным ртом, из которого не было слышно дыхания, но был слышен смех, такой же чёрный, такой же пульсирующий, такой же страшный.

— Ты не можешь задушить меня, — сказал он. — У меня нет лёгких, нет сердца, нет горла. Я — дым. Я — тень. Я — пустота. Ты не можешь убить пустоту, Дерек. Как ты не можешь убить космос, или время, или смерть. Мы — вечны. Мы — бесконечны. Смирись.

Он сбросил Дерека со своего тела — одним движением, как будто тот ничего не весил, как пушинку, как перышко, — и вскочил на ноги. Дерек упал на спину, ударился затылком о пол, и снова мир перед глазами поплыл, распадаясь на цветные пятна, которые кружились, сливались, исчезали.

Нэйт навис над ним, и его чёрное, пульсирующее тело заслонило свет — и без того тусклый, жёлтый, почти мёртвый. Он смотрел на Дерека сверху вниз, и в его глазах, чёрных, бездонных, горела победа.

— Ты проиграл, Дерек, — сказал он. — Твой генератор сломан. Твои друзья мертвы. Твоя надежда исчезла. Ты остался один. Слабым. Беспомощным. Безоружным. Сдайся. Позволь мне забрать твоё тело. Я буду заботиться о нём. Я сделаю тебя сильным. Я дам тебе то, чего ты никогда не имел — покой.

— Пошёл ты, — прошептал Дерек, и это было всё, что он мог сказать, потому что силы кончились, а боль заполнила всё его тело, каждую клетку, каждый нерв, каждый вздох.

Нэйт наклонился ближе, и его чёрное, пульсирующее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Дерека. Он улыбался — странной, почти человеческой улыбкой, в которой не было ничего человеческого, только тьма, только пустота, только бесконечность.

— Ты будешь хорошим носителем, — сказал он. — Сильным. Выносливым. С упрямым характером. Мне нравится упрямство. Оно делает борьбу интересной. Но сейчас, Дерек, игра закончена. Ты проиграл. Прими это.

— Никогда, — выдохнул Дерек, и в этот момент дверь распахнулась с такой силой, что петли заскрипели, а стены дрогнули.

На пороге стоял Фогель.

Он был бледным, как смерть, исхудавшим, как скелет, с тёмными кругами под глазами и кровавыми разводами на одежде. Его руки дрожали, но в них он держал маленькую, чёрную коробочку — размером с ладонь, с крошечными динамиками по бокам и мигающим красным индикатором сверху. Он смотрел на Нэйта, на Дерека, на разрушенный генератор, и в его глазах — усталых, покрасневших, но всё ещё живых — горел тот же холодный, стальной огонь, что и в глазах Дерека.

— Нэйт! — крикнул Фогель, и его голос сорвался на хрип, на кашель, на крик. — Смотри на меня, тварь! Смотри сюда!

Нэйт обернулся — удивлённо, зло, недоверчиво — и увидел маленькую, чёрную коробочку в руках Фогеля. Он замер, узнав её, потому что фантомы знали оружие, которое могло причинить им боль, которое могло заставить их страдать, которое могло заставить их бежать.

— Ультразвуковая шкатулка, — прошептал Нэйт, и в его голосе впервые прозвучал страх — настоящий, животный страх, который он не мог скрыть, не мог подавить, не мог победить. — Где ты взял её?

— В лаборатории, — ответил Фогель, и его губы растянулись в кривой, болезненной улыбке. — Там, где вы убили Лину. Там, где вы убили всех. Я нашёл её в её столе. Она собиралась использовать её, чтобы защитить себя. Но не успела. Теперь я использую её, чтобы защитить Дерека.

Он нажал на кнопку, и шкатулка загудела.

Звук был высоким, пронзительным, почти невыносимым для человеческого уха — но не для фантомов. Для них он был смертельным, разрывающим, уничтожающим. Нэйт закричал — не как человек, как зверь, как раненое, загнанное животное, которое чувствует боль, такую сильную, такую невыносимую, что мир вокруг рушится, распадается на осколки, исчезает.

Он схватился за голову — чёрную, пульсирующую, переливающуюся, — и его тело затряслось, забилось, закорчилось в конвульсиях. Ультразвук пронзал его сущность, разрывая её на части, заставляя страдать так, как он не страдал никогда.

— Выключи! — заорал он, падая на колени, прижимая руки к голове, к груди, к животу. — Выключи, или я убью тебя! Я убью всех! Я сотру эту станцию в пыль! Выключи!

Фогель не выключил. Он стоял, сжимая шкатулку, и смотрел, как Нэйт мучается, страдает, умирает — не физически, фантомы не умирают, но духовно, той частью своей чёрной, пульсирующей сущности, которая была единственным, что у них было.

Нэйт вскочил на ноги — шатаясь, как пьяный, как раненый, как сломленный, — и бросился к двери, сбивая Фогеля с ног, потому что тот стоял на пути, потому что у него не было сил отойти, потому что он уже нажал на кнопку и сделал то, что должен был.

Фогель упал на спину, ударился затылком о пол, и шкатулка выпала из его рук, покатившись в угол, продолжая гудеть, продолжать пронзать воздух ультразвуком, который заставлял стены вибрировать, а воздух дрожать.

Нэйт выбежал в коридор — и исчез, растворился в темноте, как дым, как тень, как сон. Его крик ещё долго был слышен — удаляющийся, затихающий, исчезающий, — и когда он замолк совсем, в комнате наступила тишина. Только гул ультразвуковой шкатулки нарушал её — высокий, пронзительный, почти невыносимый.

Дерек лежал на полу, глядя в потолок, и чувствовал, как боль уходит, уступая место чему-то другому — облегчению, надежде, жизни. Он повернул голову и увидел Фогеля — тот лежал в двух метрах от него, сжимая в руке планшет, с разбитыми губами и тёмными кругами под глазами, но живой. Настоящий. Дышащий.

— Фогель, — прошептал Дерек, и его голос был слабым, хриплым, почти неразличимым. — Ты жив. Ты пришёл.

— Я обещал, — ответил Фогель, и его голос был таким же слабым, таким же хриплым, но в нём слышалась улыбка — Дерек не видел его лица, но знал, что он улыбается, потому что голос стал мягче, теплее, живее. — Я сказал, что мы встретимся у шаттла. Но ты не шёл. Пришлось идти самому.

Дерек засмеялся — тихо, надрывно, с кашлем и кровью, но это был смех, настоящий, живой, человеческий смех, который он не слышал от себя много лет.

— Ты вовремя, — сказал он. — Как всегда. Мог бы прийти и пораньше. Чуть не опоздал.

— Я учёный, — ответил Фогель, и в его голосе прозвучала гордость — за себя, за свою выдержку, за то, что он не сломался, не сдался, не бросил друга. — Мы всегда приходим вовремя. Ну, или почти всегда.

Они лежали на полу — в грязи, в крови, в пыли, среди обломков генератора, который должен был спасти их всех, но сломался, потому что был создан людьми, а люди ошибаются. Ультразвуковая шкатулка гудела в углу, напоминая о том, что у них есть ещё один шанс, ещё одно оружие, ещё одна надежда.

Дерек повернулся на бок, подполз к Фогелю, протянул руку, и Фогель взял её — слабо, но крепко, вкладывая в это рукопожатие всё, что он не мог сказать словами: благодарность, уважение, любовь — ту самую, человеческую, которая заставляет людей держаться за руки, когда всё вокруг рушится, и не сдаваться, даже когда надежды уже не осталось.

— Мы единственные, кто остался, — сказал Фогель, и его голос дрогнул. — Единственные, кто выжил. Единственные, кто может закончить это.

— Да, — ответил Дерек, и в его голосе не было страха — только уверенность, только решимость, только готовность идти до конца, даже если этот конец будет смертью. — Мы единственные. Но это не значит, что мы слабые. Это значит, что мы сильные. Сильнее, чем они. Сильнее, чем смерть. Сильнее, чем тьма.

Они лежали на полу, держась за руки, и в комнате, которая пахла смертью, горелой надеждой и разрушенным спасением, теплился крошечный, почти угасший огонёк. Не надежды — надежда была слишком хрупкой для этого места. Не веры — вера рассыпалась в прах вместе с их друзьями. А чего-то другого. Солидарности. Понимания того, что они не одни. Что есть кто-то, кто разделяет их боль, их страх, их отчаяние. И это «кто-то» делает их сильнее. Сильнее, чем любой фантом. Сильнее, чем любая тьма. Сильнее, чем сама смерть.

Они выбрались из технического отсека, оставляя за спиной разрушенный генератор, ультразвуковую шкатулку, которая продолжала тихо гудеть в углу, и запах горелой надежды, который, казалось, въелся в стены, в пол, в потолок, в сам воздух. Дерек шёл впереди, опираясь на винтовку как на посох, потому что ноги плохо держали его, а голова кружилась после тяжёлого боя с Нэйтом. Фогель плёлся сзади, сжимая в руке планшет с картой станции, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым, как у человека, который прошёл слишком много и слишком долго и не знает, хватит ли у него сил дойти до конца.

Коридоры тянулись бесконечной чередой — одинаковые, покрытые чёрной блестящей субстанцией стены, мигающие красные огни, лужи чего-то тёмного и липкого на полу, которые Дерек старался обходить, хотя иногда это было невозможно, и тогда его ботинки издавали противный, чавкающий звук, от которого хотелось брезгливо поморщиться. Тишина была такой плотной, такой давящей, такой живой, что Дереку казалось, будто он слышит, как кровь течёт по его венам, как сердце бьётся в груди, как мысли шевелятся в голове, медленно, тяжело, как мёртвые рыбы в мутной воде.

— Дерек, — тихо сказал Фогель, когда они свернули за угол и оказались в длинном, прямом коридоре, который уходил вдаль, теряясь в темноте, где красные огни мигали реже, чем в других местах. — Ты уверен, что мы идём правильно? Мне кажется, мы уже проходили здесь раньше. Эта дверь, эта трещина на стене, эта лужа — я помню их. Мы кружим на месте.

— Нет, — ответил Дерек, стараясь, чтобы его голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал. — Мы не кружим. Просто станция большая, и все коридоры похожи друг на друга. Главное — не останавливаться и не сомневаться. Мы дойдём. Обязательно дойдём.

Они прошли ещё несколько метров, и Дерек увидел впереди, у стены, фигуру человека. Сердце его забилось быстрее — не от страха, а от надежды, от той самой надежды, которую он уже похоронил вместе с Майклом, вместе с Линой, вместе со всеми, кто ушёл, но которая, оказывается, не умерла, а просто затаилась где-то глубоко, ожидая своего часа.

Человек сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и его голова была опущена, так что Дерек не видел лица. Одежда — серая, мешковатая, такая же, как у всех сотрудников станции, — была измазана грязью и чем-то тёмным, похожим на кровь или на ту самую чёрную субстанцию, которой были покрыты стены. Руки безвольно лежали на коленях, и они дрожали — мелко, противно, непрерывно, как будто человек замёрз или боялся, или и то, и другое сразу.

— Элиас? — спросил Дерек, подходя ближе, и его голос дрогнул — не от страха, а от надежды, от той самой надежды, которую он не смел надеяться, потому что слишком часто она обманывала его.

Человек поднял голову, и Дерек увидел лицо Элиаса — бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами и запёкшейся кровью на губах. Его глаза — красные, воспалённые, с припухшими веками — смотрели на Дерека долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни удивления, ни радости, ни надежды — только пустота. Такая же, как в той квартире на окраине Арес-Сити, где Дерек провёл самые тёмные дни своей жизни. Такая же, как в глазах Майкла, когда он сидел привязанный к стулу и ждал смерти. Такая же, как в глазах всех, кто потерял надежду, но продолжал дышать, потому что организм цепляется за жизнь вопреки всему, даже когда душа уже давно сдалась.

— Элиас, — повторил Дерек, опускаясь на корточки рядом с ним, стараясь поймать его взгляд, заглянуть в его глаза, увидеть там хоть что-то живое, хоть какой-то намёк на то, что он ещё не сломлен окончательно. — Где Маргарет? Что случилось? Ты нашёл её?

Элиас молчал долго, так долго, что Дерек уже подумал, что он не слышит его, или слышит, но не хочет отвечать, или не может, потому что язык не слушается, а горло сжалось в спазме. Но потом его губы шевельнулись, и из горла вырвался звук — тихий, хриплый, похожий на стон, на всхлип, на крик, который не может вырваться наружу, потому что силы кончились, а слёзы — тоже.

— Она умерла, — сказал он, и голос его был таким пустым, таким безжизненным, таким безнадёжным, что у Дерека сжалось сердце. — Я не успел. Я полз за ней по вентиляции, я звал её, я кричал, я плакал, но она не отвечала. А когда я добрался до неё, она была уже мёртва. Пустые глаза. Белое лицо. Холодные руки. Фантом забрал её. Исчез. А она осталась. Мёртвая. Холодная. Пустая.

Фогель, который стоял чуть поодаль, слушая этот разговор, побледнел ещё больше, если это было возможно, и прижал руку ко рту, чтобы не закричать, чтобы не заплакать, чтобы не разрыдаться в голос, потому что он тоже потерял друзей, тоже терял надежду, тоже знал, что такое смотреть в пустые глаза и видеть там не жизнь, а смерть.

— Мне так жаль, Элиас, — сказал Фогель, и его голос дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Мне так жаль. Она была хорошим человеком. Вы были хорошей парой. Вы любили друг друга. Это видно. Это чувствуется. Даже сейчас.

Элиас поднял голову, посмотрел на Фогеля, и в его глазах — пустых, безжизненных, почти мёртвых — промелькнуло что-то, похожее на благодарность, или на удивление, или на надежду. Но Дерек не заметил этого — он смотрел на Элиаса, и внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, что-то щёлкнуло. Не надежда — она умерла вместе с генератором. Не вера — она рассыпалась в прах вместе с ультразвуком. А что-то другое. Подозрение. Тихая, холодная, ледяная мысль, которая пришла откуда-то из глубины, из той самой чёрной, бесконечной пустоты, где пряталась его интуиция, его чутьё, его врождённое, выстраданное, выжженное болью умение отличать правду от лжи, жизнь от смерти, человека от фантома.

— Элиас, — сказал Дерек, и его голос стал мягче, тише, почти ласковым, как у психолога, который разговаривает с пациентом, пытаясь докопаться до истины. — Я хочу задать тебе один вопрос. Ты можешь не отвечать, если не хочешь. Но я должен его задать.

— Задавай, — прошептал Элиас, и его голос был таким слабым, таким сломленным, таким безнадёжным, что Дереку захотелось отступить, не мучить этого человека, не задавать этот жестокий, бессмысленный вопрос. Но он не мог. Потому что внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, подозрение превратилось в уверенность.

— Насколько сильно ты любил свою жену? — спросил Дерек, и его голос был тихим, спокойным, почти равнодушным, как у человека, который спрашивает о погоде или о времени.

Фогель замер. Его глаза расширились, и он посмотрел на Дерека с таким ужасом, с таким непониманием, с такой болью, как будто Дерек ударил его ножом в сердце.

— Дерек, — прошептал он, и его голос дрожал. — Как ты можешь? Он только что потерял жену. Он только что сказал, что она умерла. Он сломлен, раздавлен, уничтожен. И ты спрашиваешь его, насколько сильно он любил её? Это жестоко. Это бесчеловечно. Это…

— Тише, — сказал Дерек, не оборачиваясь, не отводя взгляда от Элиаса. — Тише, Фогель. Я знаю, что делаю.

Элиас смотрел на Дерека долгим, тяжёлым взглядом, и его глаза — пустые, безжизненные, почти мёртвые — вдруг наполнились жизнью, теплом, любовью. Не той любовью, которая живёт в сердцах людей и заставляет их страдать, надеяться, верить. А другой — фальшивой, притворной, копированной, как копируют картины великих мастеров, которые выглядят как оригинал, но стоят гроши, и стоит только присмотреться, чтобы увидеть подделку.

— Я любил её больше жизни, — сказал Элиас, и его голос стал звонче, ярче, почти торжественным, как у актёра, который произносит монолог на сцене. — Она была моим светом в темноте, моей надеждой в отчаянии, моей верой в безнадёжности. Мы встретились на конференции по квантовой физике, и я влюбился в неё с первого взгляда. Она была умной, красивой, доброй. Она видела во мне не гения, не учёного, не самоучку, а человека. Она полюбила меня за то, кто я есть, а не за то, кем меня считали другие. Мы прожили вместе двадцать лет, и каждый день я просыпался с мыслью, что я — самый счастливый человек на свете, потому что она рядом. Она была моей женой, моим другом, моей семьёй. И теперь её нет. И я не знаю, как жить дальше. Не знаю, зачем просыпаться по утрам. Не знаю, зачем дышать. Я потерял свою любовь. Я потерял себя. Я потерял всё.

Элиас говорил, и слёзы текли по его щекам — чистые, прозрачные, настоящие, как у человека, который действительно потерял любимого человека и не может сдержать боль, не может спрятать отчаяние, не может притворяться, что всё нормально. Он говорил красиво, складно, проникновенно — как писатель, читающий свой лучший роман, как актёр, исполняющий главную роль, как поэт, декламирующий стихи, которые сам сочинил.

И Дерек слушал его, и внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, подозрение превратилось в уверенность. Потому что настоящий Элиас — тот, который потерял жену несколько минут назад, который полз за ней по вентиляции, который видел её мёртвой, с пустыми глазами и белым лицом, — не смог бы говорить так красиво. Он не смог бы подбирать слова, строить фразы, создавать образы. Он не смог бы плакать настоящими слезами и одновременно говорить так гладко, так литературно, так неестественно для человека, который только что потерял всё.

Настоящий Элиас сидел бы, сжавшись в комок, и молчал. Или кричал. Или бился головой о стену. Или плакал так, что не мог вымолвить ни слова. Но он не говорил бы монологи. Не рассказывал бы историю их любви с начала и до конца. Не делился бы деталями, которые не имеют значения для того, кто спросил «насколько сильно ты любил свою жену?», а не «расскажи мне историю вашей любви».

Фантом.

Дерек понял это в ту секунду, когда Элиас произнёс «она была моим светом в темноте». Это была не его фраза. Не его голос. Не его боль. Это была копия. Подделка. Ложь.

Он выхватил пистолет — не винтовку, она была слишком длинной для такого быстрого движения, а пистолет, который висел на поясе, готовый к бою, — и выстрелил. Один раз. В голову. В ту самую точку, где у человека находится лоб, где кость тоньше всего, где мозг ближе всего к поверхности, где смерть, если она умеет приходить, приходит быстрее всего.

Элиас — или то, что называло себя Элиасом, — не успел даже удивиться. Пуля вошла в его голову, и его тело дёрнулось, как кукла, у которой обрезали нити, и упало на бок, на пол, в лужу чёрной, маслянистой жидкости, которая мгновенно начала вытекать из раны, заливая лицо, шею, одежду.

Фогель закричал.

Он не хотел кричать — он зажал рот обеими руками, пытаясь сдержать звук, который рвался из его горла, из его груди, из его души, — но крик вырвался всё равно, громкий, пронзительный, полный ужаса и боли. Он упал на колени, и его тело затряслось, и слёзы потекли по его щекам, и он не мог остановить их, не мог спрятать, не мог притворяться, что всё нормально.

— Дерек! — закричал он, и его голос сорвался на рыдание, на всхлип, на стон. — Зачем ты это сделал? Зачем? Он же был жив! Он же был человеком! Он же только что говорил о своей жене, о своей любви, о своей боли! Зачем ты убил его?

— Смотри, — сказал Дерек, опуская пистолет, и его голос был спокойным, почти равнодушным, как у человека, который перестал удивляться жестокости этого мира и просто принимает её как данность.

Фогель смотрел. Он смотрел на тело Элиаса, которое лежало на полу, в луже чёрной, маслянистой жидкости, и не понимал, что происходит. А потом — это случилось. Кожа Элиаса потемнела, стала сначала тёмно-серой, потом чёрной, потом глубокой, бархатистой чернотой, которая не отражала свет, а впитывала его, как чёрная дыра в миниатюре. Плоть под кожей, мышцы и кости, казалось, растворялись, превращались в ту самую субстанцию, которую Фогель видел на стенах — чёрную, блестящую, тягучую, как смола или жидкий дёготь. Она вытекала из распадающегося тела, растекалась по полу тёмной, маслянистой лужей, и от неё пахло не гнилью и не смертью — пахло озоном и горящей проводкой, как после сильного разряда электричества.

Тело Элиаса превращалось. Исчезало. Становилось тем, кем оно было на самом деле — фантомом, копией, тенью, которая украла лицо и голос настоящего Элиаса и носила их, как маскарадный костюм, чтобы обманывать живых, втираться в доверие, убивать.

Через минуту на том месте, где только что лежал Элиас — сломленный, убитый горем, плачущий о своей жене, — не осталось ничего. Ни тела, ни крови, ни чёрной жижи. Только пятно на полу, которое быстро высыхало, превращаясь в тонкую, блестящую плёнку, похожую на масло, которое пролили на асфальт и забыли вытереть.

Фогель сидел на коленях, глядя на пустое пятно, и его тело всё ещё тряслось, и слёзы всё ещё текли по его щекам, но теперь это были не слёзы боли, а слёзы облегчения, страха и непонимания того, как Дерек смог отличить настоящего человека от фантома, когда он сам, Фогель, не заметил ничего, ничего, кроме красивой, грустной истории о любви, которая оказалась ложью.

— Как ты понял? — спросил он, и его голос был тихим, хриплым, почти беззвучным. — Как ты понял, что это фантом? Он плакал. Он говорил о своей жене. Он был таким… живым.

— Слишком живым, — ответил Дерек, убирая пистолет в кобуру и помогая Фогелю подняться на ноги. — Настоящий Элиас, который только что потерял жену, не смог бы говорить так красиво. Он не смог бы подбирать слова, строить фразы, рассказывать историю их любви с начала и до конца. Он не смог бы плакать настоящими слезами и одновременно говорить так гладко, так литературно, так неестественно. Он сидел бы и молчал. Или кричал. Или бился головой о стену. Но он не говорил бы монологи. А этот говорил. И это была не его боль. Это была копия. Подделка. Ложь.

— Но откуда ты знал? — спросил Фогель, вытирая лицо рукавом куртки, хотя слёзы всё равно текли, и он не мог их остановить. — Откуда ты знал, что фантом будет говорить именно так? Что он будет рассказывать о любви? Что он будет красивым? Что он не сможет сдержаться и не начнёт играть роль?

— Потому что я видел, как они работают, — ответил Дерек, и в его голосе прозвучала такая усталость, такая боль, такая тоска, что Фогель понял — этот человек видел слишком много смерти, чтобы удивляться жестокости, и слишком много лжи, чтобы верить красивым словам. — Они не умеют чувствовать. Они умеют только копировать. Они видят, как люди ведут себя в той или иной ситуации, и повторяют это, как попугаи, не понимая смысла, не чувствуя эмоций, не переживая боли. Они думают, что если человек потерял любимого, он будет говорить о любви. А на самом деле, когда человек теряет любимого, он не говорит. Он молчит. Потому что слов нет. Потому что боль сильнее слов. Потому что любовь — это не то, о чем говорят. Любовь — это то, что чувствуешь. А фантомы не чувствуют. Они только говорят.

Фогель смотрел на Дерека, и в его глазах — усталых, покрасневших, с тёмными кругами — зажглась искра понимания. Не надежда — она умерла вместе с генератором. Не вера — она рассыпалась в прах вместе с телом Лжеэлиаса. А что-то другое. Уважение. Восхищение. Благодарность за то, что этот человек — грязный, уставший, с окровавленными руками и пустыми, усталыми глазами — всё ещё может думать, всё ещё может анализировать, всё ещё может отличать правду от лжи, жизнь от смерти, человека от фантома.

— Прости, — сказал Фогель, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я не должен был кричать. Я не должен был сомневаться. Ты знаешь, что делаешь. Ты всегда знаешь.

— Не всегда, — ответил Дерек, и в его голосе прозвучала горькая, усталая усмешка. — Но сейчас — знал. Пойдём. Нам нужно идти к шаттлу. Пока Нэйт не вернулся. Пока ультразвуковая шкатулка работает. Пока мы ещё живы.

Они пошли дальше — Дерек впереди, с винтовкой наизготовку, с пистолетами на поясе, с карманами, набитыми патронами, и с холодной, стальной решимостью в глазах. Фогель шёл за ним, сжимая планшет, и его руки всё ещё дрожали, и слёзы всё ещё текли по его щекам, но он не вытирал их, потому что знал — эти слёзы не о Лжеэлиасе, которого он оплакивал несколько минут назад, а о настоящем Элиасе и о настоящей Маргарет, которые, наверное, умерли там, в темноте, в вентиляции, в обнимку друг с другом, как и хотели — вместе, до конца, в любви и верности, которые не может разрушить никакая смерть, никакая тьма, никакой фантом.

Глава 11

Шаттл был здесь.

Дерек узнал его сразу — маленький, юркий, с обводами, которые делали его почти невидимым для радаров, с пыльными вентиляционными решётками и тускло мерцающими навигационными огнями, которые казались живыми, почти пульсирующими в этой мёртвой, давящей тишине. Он стоял в стыковочном модуле, прижатый к переходному шлюзу, как испуганный зверь, который загнан в угол и не знает, бежать ему или прятаться. Дерек почувствовал, как сердце забилось быстрее — не от страха, а от волнения, от близости цели, от надежды, которая снова зажглась в его груди, несмотря на генератор, который сломался, несмотря на ультразвук, который исчез, несмотря на всех, кого он потерял на этой проклятой станции.

Но надежда погасла так же быстро, как зажглась, потому что Дерек увидел их.

Пятеро. Мужчины и женщины. В белых лабораторных халатах, измазанных грязью и чем-то тёмным, похожим на кровь или на ту самую чёрную субстанцию, которой были покрыты стены. Они стояли вокруг электрощитка, который был вмонтирован в стену рядом с переходным шлюзом, и что-то делали с проводами — щипцами, отвёртками, какими-то самодельными инструментами, которые они, наверное, смастерили из подручных материалов. Они копались в электрощитке, как кроты, как суслики, как безумные учёные, которые забыли обо всём на свете и сосредоточились на одной-единственной задаче — взломать шаттл, запустить его, улететь, спастись.

Они были в панике. Дерек видел это по их движениям — резким, хаотичным, нескоординированным, по их дыханию — прерывистому, тяжёлому, почти истерическому, по их взглядам — бегающим, испуганным, полным отчаяния и надежды одновременно. Они не заметили Дерека и Фогеля — или заметили, но не обратили внимания, потому что всё их существо было сосредоточено на шаттле, на спасении, на побеге.

— Эй! — крикнул Дерек, подходя ближе, и его голос громко разнёсся по стыковочному модулю, отражаясь от стен, от потолка, от пола, возвращаясь эхом, которое казалось ему чужим, незнакомым. — Эй, вы! Кто вы такие? Что вы делаете с моим шаттлом?

Один из учёных — мужчина лет сорока, с короткой, тёмной, тронутой сединой бородой и глубокими морщинами вокруг глаз — поднял голову и посмотрел на Дерека. Его глаза — красные, воспалённые, с припухшими веками — были полны страха и усталости, но в них горел тот же холодный, стальной огонь, что и в глазах Дерека. Огонь выживания. Огонь отчаяния. Огонь надежды.

— Это ваш шаттл? — спросил он, и его голос был хриплым, осипшим от долгого молчания или от криков, которые он, наверное, издавал, когда никто не слышал. — Вы — пилот? Вы можете увести нас отсюда?

— Могу, — ответил Дерек, и в его голосе прозвучала та самая командирская нотка, которую он не использовал много лет — с тех пор, как потерял свой экипаж, с тех пор, как «Тихий Ужас» разорвало на части, с тех пор, как он остался один. — Но сначала я хочу знать, кто вы такие и что вы делаете с моим кораблём.

— Мы учёные, — ответила женщина, стоявшая рядом с мужчиной, — молодая, лет тридцати, с короткими, светлыми волосами и огромными, голубыми глазами, которые смотрели на Дерека с мольбой, с надеждой, с отчаянием. — Мы работали в научном секторе. Когда начался ад, мы спрятались в лаборатории. Ждали. Надеялись. Молились. Но никто не пришёл. Никто не спас нас. Мы сами пробирались сюда, к шаттлу, несколько дней. Мы потеряли двоих по дороге. Фантомы утащили их в темноту. Мы слышали их крики. Мы не могли помочь. Мы не умеем сражаться. Мы просто хотели выжить.

— Мы не хотели красть ваш шаттл, — добавил третий учёный, мужчина лет пятидесяти, с лысиной и очками в толстой, металлической оправе, которые сидели криво на его носу, потому что дужка была сломана и держалась на изоленте. — Мы думали, что хозяин погиб. Мы думали, что никого нет. Мы пытались взломать систему, потому что не знали кода. Мы не хотели никому причинять вреда. Мы просто хотели улететь. Пожалуйста, не сердитесь. Пожалуйста, помогите нам. Мы заплатим. У нас есть деньги. У нас есть связи. Мы сделаем всё, что вы скажете. Только вывезите нас отсюда. Пожалуйста.

Фогель, который стоял чуть позади Дерека, сжимая планшет и ультразвуковую шкатулку, смотрел на этих людей с каким-то странным, смешанным чувством — состраданием, страхом, надеждой. Он узнавал в них себя — таким же испуганным, отчаявшимся, готовым на всё, лишь бы выжить. Он вспомнил, как прятался в технических тоннелях, как питался сухими пайками, как боялся каждого шороха, каждой тени, каждого звука. Он выжил. Они тоже хотели выжить.

— Дерек, — тихо сказал он, касаясь плеча друга. — Мы не можем бросить их. Мы должны взять их с собой. Шаттл вмещает четырёх человек. Нас двое. Ещё двое поместятся. А остальные…

— Остальные не поместятся, — закончил за него Дерек, и его голос был жёстким, холодным, почти безжалостным. — Шаттл рассчитан на четырёх. Нас двое. Вы пятеро. Семь человек не влезут. Даже если мы полетим с перегрузкой, система жизнеобеспечения не выдержит. Мы задохнёмся по дороге.

Учёные переглянулись. Их лица — бледные, осунувшиеся, с глубокими тенями под глазами — исказились отчаянием, страхом, непониманием того, что их спасение зависит от того, кто из них сядет в шаттл, а кто останется здесь, во тьме, среди фантомов, смерти и безнадёжности.

— Выберите двоих, — сказал Дерек, и его голос был спокойным, почти равнодушным, как у человека, который перестал удивляться жестокости этого мира и просто принимает её как данность. — Двоих, кто полетит с нами. Остальные останутся здесь. Мы не можем взять всех. Это физически невозможно. Я сожалею. Но это правда.

— Как вы можете? — закричала женщина со светлыми волосами, и её голос сорвался на рыдание, на всхлип, на крик. — Как вы можете выбирать, кто будет жить, а кто умрёт? Вы — не бог. Вы — не судья. Вы — не палач. Вы — такой же, как мы. Такой же испуганный. Такой же отчаявшийся. Такой же потерянный.

— Я — солдат, — ответил Дерек, и в его голосе зазвучала та самая сталь, которая всегда появлялась, когда он принимал решение, от которого зависела чья-то жизнь. — И моя задача — принимать трудные решения. Я не хочу, чтобы кто-то умер. Но я не могу спасти всех. Я могу спасти только тех, кто поместится в шаттл. Выбирайте сами. Или я выберу за вас.

— Мы не будем выбирать, — сказал мужчина с седой бородой, и его голос был твёрдым, как скала, хотя руки дрожали. — Мы останемся все. Или полетим все. Мы не бросим своих. Мы не предадим своих. Мы не станем выбирать, кто достоин жить, а кто нет.

— Тогда вы все умрёте, — сказал Дерек, и в его голосе не было жестокости — только факты, только констатация, только холодное, профессиональное заключение. — Фантомы вернутся. Нэйт вернётся. Они убьют вас. Или превратят в копии. Или сделают что-то ещё более страшное. Я не могу вас спасти. Я могу только предложить шанс. Небольшой. Но шанс. Отказавшись от него, вы выбираете смерть. Это ваш выбор. Не мой.

Фогель смотрел на эту сцену, и внутри него, там, где ещё теплилась искра сострадания, разгоралось пламя — не гнева, не ненависти, а понимания. Он понимал Дерека. Понимал, что тот прав. Понимал, что в этой ситуации нет правильного ответа, есть только выбор — между смертью и смертью, между отчаянием и отчаянием, между надеждой и надеждой. И каждый выбирал сам.

— Я остаюсь, — сказал мужчина с лысиной, снимая очки и протирая их дрожащими руками, хотя стёкла были чистыми, потому что это был просто жест, просто попытка успокоиться, просто надежда, что если он сделает это движение, мир станет чуть более понятным, чуть менее страшным. — Я стар. Я болен. У меня нет семьи, нет близких, нет друзей. Моя жизнь ничего не стоит. Пусть летят молодые. У них есть будущее. У меня — только прошлое. И оно не стоит того, чтобы за него цепляться.

— Я тоже остаюсь, — сказал второй мужчина, молодой, лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и квадратной челюстью, которая дрожала, когда он говорил. — У меня нет никого. Жена умерла два года назад. Детей нет. Друзей нет. Я ничего не теряю. А они — теряют. У них есть семьи. Дети. Родители. Кто-то, кто ждёт их дома. Пусть летят. А я останусь. Я буду держать фантомов, сколько смогу. У меня есть пистолет. Несколько патронов. Может быть, я смогу задержать их. Дать вам время.

— Вы с ума сошли? — закричала женщина со светлыми волосами, и её лицо исказилось гримасой боли, отчаяния, непонимания. — Вы не можете жертвовать собой! Мы не можем позволить вам жертвовать собой! Мы — команда! Мы — семья! Мы выживаем вместе или умираем вместе!

— Это не кино, — сказал Дерек, и его голос был спокойным, почти равнодушным, как у человека, который видел слишком много смертей, чтобы верить в красивые жесты и громкие слова. — Это жизнь. И в жизни иногда приходится выбирать. Выбирать, кто будет жить, а кто умрёт. Выбирать, кого спасать, а кого бросить. Выбирать, кому доверять, а кого бояться. Вы сделали свой выбор. Теперь я сделаю свой.

Он повернулся к Фогелю, и в его глазах — усталых, покрасневших, с тёмными кругами — горел тот самый холодный, стальной огонь, который вёл его через все испытания, через все потери, через все отчаяния.

— Садись в шаттл, — сказал он. — Я полечу. Ты будешь следить за системами. Мы возьмём двоих. Тех, кто сможет быть полезен. Тех, кто не будет мешать. Тех, кто готов бороться до конца.

— Я не полечу без тебя, — сказал Фогель, и его голос был твёрдым, как сталь, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Мы вместе пришли — вместе уйдём. Или вместе умрём. Третьего не дано.

Дерек посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, что-то дрогнуло. Не растаяло — огонь продолжал гореть, но стал теплее, мягче, человечнее. Он вспомнил свой экипаж — Лию, Мигеля, Генриха, Марка и Лукаса, — вспомнил, как они держались друг за друга в самые трудные моменты, как не бросали друг друга, как верили, что вместе они выживут. И он понял, что Фогель — не просто союзник, не просто попутчик, не просто свидетель. Он — друг. Последний друг, который остался у него в этом мёртвом, холодном, бесконечном космосе.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая усталость, такая боль, такая тоска, что у Фогеля сжалось сердце. — Мы полетим вместе. И мы возьмём с собой столько, сколько сможем. А остальные… остальные пусть решают сами. Мы не боги. Мы не судьи. Мы просто люди, которые пытаются выжить.

Шаттл был здесь. Спасение было здесь. Надежда была здесь.

Но надежда, как всегда, оказалась обманчивой.

Нэйт пришёл не один. Он пришёл с двумя охотниками — огромными, трёхметровыми, с чёрными, пульсирующими телами, которые переливались в красном мигающем свете, как жидкая смола, как расплавленный металл, как сама тьма, которая обрела плоть и форму. Они стояли по бокам от Нэйта, как верные псы, как сторожевые волки, как палачи, которые ждут только приказа, чтобы начать убивать. Их глаза — красные, горящие, полные голода и ненависти — смотрели на группу учёных, на Фогеля, на Дерека, и в этих взглядах не было ничего человеческого — только животная ярость, только бесконечная, всепоглощающая тьма, которая жаждала крови, смерти, победы.

Учёные закричали.

Они не хотели кричать — они зажимали рты руками, пытаясь сдержать звук, который рвался из их груди, из их горла, из их души, — но крик вырывался всё равно, громкий, пронзительный, полный ужаса и боли. Они разбежались в разные стороны, как испуганные зайцы, как крысы с тонущего корабля, не думая, не разбирая дороги, не оглядываясь на товарищей, потому что страх был сильнее разума, сильнее дружбы, сильнее долга. Охотники бросились за ними — огромные, чёрные, пульсирующие, с длинными, когтистыми руками, которые разрывали воздух, как ножи, и их шаги — тяжёлые, гулкие — отдавались эхом в стыковочном модуле, заглушая крики, заглушая мольбы, заглушая надежду.

Дерек не двинулся с места. Он стоял, сжимая винтовку, и смотрел на Нэйта, который медленно, неторопливо приближался к нему, как хозяин, который возвращается в свой дом после долгой прогулки и знает, что его никто не ждёт, но ему всё равно. Его глаза — чёрные, бездонные — горели тем самым красным, горячим огнём, который Дерек видел, когда Нэйт уничтожал генератор, когда он бил и крушил, когда он кричал от боли ультразвуковой шкатулки. Но теперь в его взгляде не было ярости — только холодная, стальная уверенность в том, что он победит, что он сильнее, что он умнее, что он тот, кто решает, кому жить, а кому умереть.

— Фогель, — сказал Дерек, не оборачиваясь, не отводя взгляда от Нэйта. — Держись за мной. Не отходи. Не прячься. Мы вместе. Понял?

— Понял, — ответил Фогель, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь, хотя руки дрожали, а сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Я с тобой. До конца.

Нэйт остановился в нескольких метрах от них, скрестил руки на груди и улыбнулся — той самой странной, почти человеческой улыбкой, в которой не было ничего человеческого, только тьма, только пустота, только бесконечность.

— Ты думал, что сможешь улететь? — спросил он, и его голос был спокойным, почти дружелюбным, как у старого приятеля, который встретил друга в баре после долгой разлуки. — Ты думал, что я позволю тебе уйти, после того как ты причинил мне такую боль? После того как ты включил генератор? После того как твой друг применил ультразвуковую шкатулку? Ты думал, я забуду? Ты думал, я прощу?

— Я не прошу прощения, — сказал Дерек, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я не прошу пощады. Я не прошу ничего. Я просто хочу уйти. Уйти с этой станции. Улететь. Забыть. Начать новую жизнь. Ты не нужен мне. Твоя тьма не нужна мне. Твоя ненависть не нужна мне. Оставь нас. Дай нам уйти.

— Не могу, — сказал Нэйт, и его улыбка стала шире, ярче, почти торжествующей. — Ты — мой, Дерек. Ты был моим с того момента, как ступил на эту станцию. Ты чувствуешь это? Ты чувствуешь связь между нами? Она есть. Она сильная. Она неразрывная. Ты не можешь уйти от меня, потому что я — часть тебя. Часть твоего страха. Часть твоего отчаяния. Часть твоей тьмы.

— Ты — ничто, — сказал Дерек, и в его голосе прозвучала такая ненависть, такая ярость, такое отчаяние, что Фогель вздрогнул и отступил на шаг. — Ты — тень. Ты — пустота. Ты — болезнь, которую я вырежу из своей жизни, даже если это будет стоить мне сердца. Я не твой. Никогда не был твоим. Никогда не буду.

— Посмотрим, — сказал Нэйт, и он свистнул.

Свист был тихим, почти неслышным, но он разнёсся по стыковочному модулю, отражаясь от стен, от потолка, от пола, возвращаясь эхом, которое казалось живым, почти разумным. Дерек не понял, зачем Нэйт свистнул — может быть, чтобы привлечь внимание охотников, которые гнались за учёными, или чтобы позвать подкрепление, или просто чтобы выразить своё презрение, своё превосходство, свою уверенность в том, что он контролирует ситуацию.

Но из вентиляционной решётки, которая была вмонтирована в стену справа от них, вылетел фантом — обычный, человекообразный, такой же, как те, которых Дерек убивал раньше, как те, которые прятались в темноте и ждали своих жертв. Он был быстрым, почти незаметным, и Дерек не успел даже вскинуть винтовку, когда фантом пронёсся мимо него, схватил Фогеля за плечо и прижал к стене, зажимая ему рот чёрной, пульсирующей ладонью.

— Нет! — закричал Дерек, бросаясь к Фогелю, но Нэйт оказался быстрее.

Он не бежал — он просто сделал один шаг, одно движение, один взмах своей длинной, когтистой рукой, и этот удар обрушился на Дерека, как гора, как скала, как сама судьба. Дерек почувствовал, как его тело отрывается от пола, как оно летит в воздухе, как оно ударяется о стену с такой силой, что кости трещат, а лёгкие сжимаются в тугой, болезненный комок, выплёвывая воздух, который не возвращается.

Он упал на пол, и мир перед его глазами распался на цветные пятна, которые кружились, сливались, исчезали. Он слышал крик Фогеля — приглушённый, сдавленный, полный боли и отчаяния, — и пытался подняться, но тело не слушалось, потому что Нэйт нанёс ему не простой удар — он нанёс удар, который вырубал, отключал, уничтожал.

— Дерек! — крикнул Фогель, и его голос был таким далёким, таким чужим, почти незнакомым, как будто они находились в разных концах вселенной, а не в одной комнате, на расстоянии нескольких метров друг от друга. — Дерек, не бросай меня! Дерек!

Дерек пытался ползти — к Фогелю, к винтовке, к спасению, — но руки скользили по полу, пальцы не слушались, и каждый сантиметр давался ему с трудом, как будто он двигался не по металлу, а по густой, вязкой смоле, которая засасывала его, переваривала, уничтожала. Он поднял голову и увидел Нэйта — тот стоял над ним, нависая, как скала, как гора, как сама смерть, и его чёрное, пульсирующее лицо было совсем близко, так близко, что Дерек чувствовал запах озона, который исходил от него, как от грозовой тучи, которая вот-вот разразится молнией и громом.

— Мы с тобой неразрывно связаны, Дерек, — сказал Нэйт, и его голос был тихим, почти нежным, как у матери, которая убаюкивает своего ребёнка перед сном, как у любовника, который шепчет слова любви в темноте, как у врача, который сообщает пациенту, что его болезнь неизлечима. — Снова и навсегда.

Дерек хотел ответить — сказать, что Нэйт ошибается, что нет никакой связи, что он свободен, что он вырвется, что он уничтожит эту тварь, даже если это будет стоить ему жизни, — но слова не пришли. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы, как песок в пустыне, как время, которое нельзя остановить. Мир вокруг него темнел, распадался на чёрные и красные пятна, которые кружились в бешеном танце, и последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в эту чёрную, бесконечную пустоту, — это чёрное, пульсирующее лицо Нэйта, который смотрел на него сверху вниз, и в его глазах — чёрных, бездонных — горела победа.

А потом была тьма. Полная, абсолютная, тихая тьма. Без снов. Без мыслей. Без боли.

Только голос Нэйта, который звучал в его голове, как заезженная пластинка, как молитва, как проклятие:

— Мы с тобой неразрывно связаны, Дерек. Снова и навсегда.

Сознание возвращалось медленно, очень медленно, как будто он всплывал со дна глубокого, чёрного океана, сквозь слои ледяной воды и давящей, непроницаемой тьмы, которая сжимала его со всех сторон, не отпуская, не отпуская, не отпуская, как будто хотела оставить его там, навсегда, в этой холодной, безмолвной пустоте, где нет ни боли, ни страха, ни надежды. Сначала была только боль — тупая, разлитая, ноющая, которая заняла всё его тело, от макушки до пяток, проникла в каждую клетку, в каждый нерв, в каждый мускул, как будто его переехал грузовой шаттл, а потом кто-то забыл сказать ему об этом, и он лежал, раздавленный, сломленный, почти мёртвый, но всё ещё дышащий, всё ещё цепляющийся за жизнь, потому что организм, этот странный, загадочный механизм, цепляется за жизнь вопреки всему, даже когда душа уже давно сдалась и ушла в те края, откуда не возвращаются.

Потом пришёл звук — далёкий, монотонный гул, похожий на работу двигателей, только более низкий, более тягучий, почти пульсирующий, как сердцебиение огромного, больного зверя, который лежит в темноте и ждёт, когда придёт охота, когда можно будет встать и пойти, и убивать, и уничтожать, и пожирать. Дерек не мог понять, откуда идёт этот звук — извне или изнутри, из реальности или из его собственной головы, которая, наверное, сломалась, как и всё остальное, как генератор, как станция, как надежда. Он лежал и слушал этот гул, и гул успокаивал его, как колыбельная, как шепот матери, как обещание того, что боль скоро закончится, что тьма рассеется, что он снова откроет глаза и увидит свет.

Потом пришёл запах — металл, озон, и тот самый сладковатый, приторный смрад, который Дерек уже ненавидел всей душой, потому что он всегда сопровождал что-то плохое, всегда, с самого первого дня на этой проклятой станции, с того момента, как он открыл глаза в шаттле и ничего не помнил, с того момента, как он вдохнул этот запах в первый раз и понял, что что-то не так, что мир вокруг него болен, что станция «Цербер» — это не просто научный комплекс, не просто тюрьма, не просто лаборатория, а ад, настоящий ад, с его запахами, звуками, тенями и чёрной, пульсирующей субстанцией, которая покрывала стены, как кожа покрывает тело, как чешуя покрывает рыбу, как броня покрывает танк.

А потом он почувствовал, что его кто-то несёт.

Не волокут, не тащат, не тянут — именно несут, осторожно, бережно, как мать несёт своего новорождённого ребёнка, как спасатель несёт раненого бойца с поля боя, как человек несёт то, что для него дороже жизни, что он не может потерять, что он будет защищать до последнего вздоха, до последней капли крови, до последней секунды своего существования. Дерек не видел лица — глаза не открывались, веки слиплись, как будто кто-то заклеил их тонкой, но невероятно прочной плёнкой, которую нельзя разорвать, нельзя снять, нельзя даже поцарапать, — но он чувствовал тепло. Чужое, живое тепло, которое проникало сквозь его куртку, сквозь кожу, сквозь мышцы, согревая замёрзшие кости, заставляя сердце биться ровнее, а дыхание становиться глубже, спокойнее, почти нормальным, почти здоровым, почти живым.

Он чувствовал, как его тело покачивается в такт шагам — мерным, усталым, но уверенным, как будто тот, кто нёс его, знал, куда идти, и не сомневался, и не боялся, и не колебался, потому что сомнения и страхи были позади, в той чёрной, липкой тьме, из которой они только что выбрались, а впереди был только свет, только спасение, только шаттл, который ждал их, открытый, готовый, живой. Дерек слышал дыхание этого человека — тяжёлое, прерывистое, с хрипами и свистами, как будто у него болели лёгкие, как будто каждое дыхание давалось ему с трудом, как будто он нёс не одного Дерека, а целый мир на своих плечах, и этот мир был таким тяжёлым, таким огромным, таким невыносимым, что он спотыкался, шатался, но не падал, потому что не мог упасть — на кону было слишком много, слишком важно, слишком ценно.

— Дерек, — услышал он голос — тихий, хриплый, прерывистый, но такой родной, такой знакомый, такой человеческий, что у него сжалось сердце, а на глазах выступили слёзы, хотя он не мог плакать, потому что слёзы кончились много дней назад, и осталась только сухая, колючая боль, которая царапала горло изнутри, как наждачная бумага. — Дерек, ты слышишь меня? Ты жив? Пожалуйста, ответь. Пожалуйста, не умирай. Я не могу потерять тебя. Ты — единственное, что у меня осталось. Единственный друг. Единственная надежда. Единственная причина продолжать бороться.

Фогель. Это был Фогель. Дерек узнал его голос — не сразу, потому что мозг работал медленно, как старая, разбитая машина, которая не может завестись с первого раза, которая чихает, кашляет, дымит, но никак не может запустить двигатель, — но через секунду, через две, через три, через десять — узнал. И это знание согрело его изнутри, как глоток горячего чая в зимнюю стужу, как луч солнца в пасмурный день, как объятие друга, которого ты не видел много лет, и с которым ты, наверное, уже не надеялся увидеться, потому что жизнь разбросала вас по разным концам вселенной, и вы оба думали, что никогда больше не встретитесь.

Он хотел ответить — сказать, что слышит, что жив, что не умрёт, что они выберутся, что всё будет хорошо, что они обязательно доберутся до шаттла, и улетят, и вернутся на Землю, и забудут этот кошмар, как страшный сон, который не имеет значения, потому что он закончился, потому что они проснулись, потому что они живы, — но язык не слушался, горло сжалось, и изо рта вырвался только слабый, хриплый стон, похожий на скулёж раненого зверя, который лежит в лесу, истекая кровью, и ждёт, когда придёт смерть, чтобы забрать его, наконец, из этого мира боли и страданий. Фогель услышал этот стон, и его сердце забилось быстрее — не от страха, а от надежды, от той самой надежды, которую он уже похоронил вместе с генератором, вместе с ультразвуком, вместе со всеми, кто погиб на этой проклятой станции, но которая, оказывается, не умерла, а просто затаилась где-то глубоко, ожидая своего часа, своего мгновения, своего шанса.

— Держись, — сказал Фогель, и его голос стал твёрже, увереннее, почти командирским, почти таким, каким был голос Дерека, когда он отдавал приказы на «Тихом Ужасе», когда он вёл свой экипаж в бой, когда он защищал их от врагов, когда он был капитаном, а не чистильщиком, не потерянным человеком, не пустой оболочкой. — Держись, Дерек. Мы почти у цели. Шаттл рядом. Я донесу тебя. Я доведу тебя. Я вытащу тебя отсюда. Клянусь.

Дерек чувствовал, как тело Фогеля напрягается под ним, как каждый шаг даётся ему с трудом, как он спотыкается о какой-то кабель, о какой-то обломок, о какую-то деталь, которая валяется на полу, как он шатается, но не падает, потому что не может упасть — на кону слишком много, слишком важно, слишком ценно. Он хотел сказать: «Оставь меня. Беги сам. Спасайся. Я только обуза. Я только мешаю. Я только тяну тебя на дно», — но слова не пришли, и он был благодарен за это, потому что знал — Фогель всё равно не послушает. Он не бросит друга. Не оставит товарища. Не предаст того, кто верил в него, когда никто другой не верил, кто сражался рядом с ним, когда другие разбегались, кто держался до конца, когда надежды уже не осталось.

Шаттл.

Дерек почувствовал, как они поднялись по трапу — металлические ступеньки, холодные, скользкие, с мелкими зазубринами, которые впивались в его тело через тонкую одежду, оставляя на коже красные, болезненные полосы, — как Фогель открыл дверь — её знакомый, родной скрип, который он слышал в первый день, когда прибыл на станцию, когда он был ещё незнакомцем, когда он ещё не знал, что его ждёт, когда он ещё верил, что это простая проверка, простая миссия, простая работа, — этот скрип показался ему сейчас музыкой, симфонией, лучшим звуком в мире, потому что он означал, что они почти дома, что они почти в безопасности, что они почти спаслись. Фогель втащил его внутрь — осторожно, бережно, но быстро, потому что время не ждало, потому что фантомы могли вернуться в любую секунду, потому что Нэйт мог появиться из темноты и уничтожить их, как уничтожил всех остальных, — и они оказались в шаттле.

Маленькая, тесная кабина, пахнущая озоном, пылью и той самой сладковатой, приторной вонью, которая, казалось, преследовала его повсюду, на станции, в коридорах, в вентиляции, в комнатах, в лабораториях, везде, куда бы он ни пошёл, везде, куда бы он ни заглянул, — но здесь, в шаттле, она была слабее, почти незаметной, потому что воздух был свежее, чище, хотя и не таким, как на Земле, конечно, не таким, как в горах или у моря, но достаточным, чтобы дышать, чтобы не задыхаться, чтобы чувствовать себя живым. Дерек лежал на полу, у входа, и чувствовал, как холодный, металлический пол отдаёт холодом, который проникал сквозь его куртку, сквозь кожу, сквозь мышцы, заставляя его дрожать, но он не обращал на это внимания, потому что главное было сделано — они были внутри, они были в безопасности, они были в шаттле.

Фогель подхватил его под мышки, подтащил к креслу пилота — тому самому, в котором Дерек очнулся в первый раз, когда не помнил ничего, когда был пустым, как лист бумаги, когда не знал, кто он, откуда, зачем, когда его память была стёрта, как стирают надписи с классной доски, оставляя только чистую, белую поверхность, на которой можно написать всё, что угодно, — и усадил его в кресло, с трудом, с натугой, потому что Дерек был тяжёлым, как камень, как свинец, как мёртвый груз, который не хочет двигаться, не хочет подчиняться, не хочет жить.

Теперь он знал. Он помнил всё. И это знание делало его сильнее, даже когда тело отказывалось слушаться, а сознание проваливалось во тьму, в ту самую чёрную, бесконечную пустоту, которая была его домом на протяжении стольких месяцев, которая стала его убежищем, его тюрьмой, его проклятием.

— Дерек, — голос Фогеля был рядом, совсем близко, и Дерек чувствовал его дыхание — тёплое, живое, почти спасительное, как солнечный свет после долгой, тёмной зимы, как первый дождь после засухи, как голос любимого человека, который зовёт тебя по имени, когда ты уже не надеешься услышать свой голос. — Дерек, ты должен очнуться. Ты должен включить автопилот. Я не умею управлять шаттлом. Я учёный, а не пилот. Я не знаю, какие кнопки нажимать, какие рычаги двигать, какие команды подавать. Только ты можешь это сделать. Пожалуйста. Очнись.

Дерек слышал его. Каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох, каждый выдох, каждое колебание голоса, которое говорило о том, что Фогель на грани, что он почти сломлен, что он не выдержит, если Дерек не откроет глаза, не поднимет руку, не спасёт их. Он слышал его, и этот звук — знакомый, родной, человеческий — вытаскивал его из тьмы, как якорь вытаскивает тонущий корабль со дна морского, как спасательный канат вытаскивает утопающего из ледяной воды, как молитва вытаскивает грешника из пучины отчаяния. Он не мог говорить, не мог открыть глаза, не мог пошевелиться, но он мог слушать. И он слушал. Слушал голос Фогеля, который рассказывал ему о том, как они выбрались, как Нэйт исчез после того, как фантом вырубил его, как охотники погнались за учёными, как он, Фогель, подхватил Дерека и потащил его к шаттлу, как он бежал, не оглядываясь, не останавливаясь, не веря в то, что у них получится, но продолжая бежать, потому что остановиться означало смерть.

Дерек не мог спросить, как они выбрались, как это произошло. Его мозг работал на минимальных оборотах, как двигатель, в который залили плохое топливо, как старый, разбитый механизм, который вот-вот развалится на части, и он мог только слушать, только впитывать, только верить. Он слушал голос Фогеля, и этот голос был для него единственной ниточкой, связывающей его с жизнью, с надеждой, с будущим, единственным доказательством того, что он ещё не умер, что он ещё дышит, что он ещё может бороться.

Автопилот. Дерек понял, что должен включить автопилот. Это было просто — одна кнопка, один рычаг, одна команда, одно движение пальца, которое могло спасти их жизни, которое могло отправить шаттл по курсу к Земле, которое могло вырвать их из этого ада, из этой тьмы, из этого бесконечного кошмара. Но для этого нужно было открыть глаза, поднять руку, нажать. Он не знал, сможет ли. Он не знал, хватит ли у него сил. Он не знал, слушается ли его тело, или оно уже не принадлежит ему, а стало частью станции, частью тьмы, частью фантомов. Но он знал, что должен попытаться. Ради Фогеля. Ради себя. Ради всех, кто погиб на этой станции, веря в то, что он, Дерек Морроу, бывший капитан седьмого флота, оператор рации «Тихий порт», чистильщик Корсо Индастриз, доведёт дело до конца.

Он открыл глаза.

Мир был размытым, мутным, как через грязное стекло, как сквозь пелену тумана, как сквозь толщу мутной воды, в которой ничего не видно, только расплывчатые пятна, которые движутся, кружатся, сливаются, не давая понять, где верх, где низ, где право, где лево. Он видел только пятна — красные, зелёные, жёлтые, которые пульсировали перед его глазами, как живые, как разумные, как будто они наблюдали за ним, оценивали его, ждали, когда он сделает правильное движение, когда он докажет, что достоин жить. И среди этих пятен — лицо Фогеля, бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами, с запёкшейся кровью на губах, с тёмными, усталыми кругами, которые говорили о бессонных ночах, о бесконечном стрессе, о постоянном страхе, который преследовал его на протяжении всех этих дней, недель, месяцев, проведённых на станции. Но оно было живым. Настоящим. Дышащим. Человеческим.

— Дерек! — закричал Фогель, и его голос сорвался на рыдание, на всхлип, на смех, на крик, на молитву, на проклятие, на всё сразу, потому что он не мог сдержать эмоций, потому что он слишком долго ждал, слишком долго надеялся, слишком долго боялся, что Дерек не очнётся, что он умрёт, что он останется один в этом шаттле, в этом космосе, в этой пустоте. — Ты жив! Ты очнулся! Слава всем богам, ты очнулся! Слава всем, кто есть на небе и на земле, слава всем, кто когда-либо верил в чудеса, потому что это чудо, настоящее чудо, что ты жив, что ты дышишь, что ты с нами!

— Автопилот, — прошептал Дерек, и его голос был слабым, хриплым, почти неразличимым, как шёпот ветра в листве, как шелест страниц в старой книге, как звук далёкого водопада, который слышен, но не мешает, не тревожит, не пугает. — Включи автопилот. Красная кнопка. Справа. На панели.

Фогель заметался по кабине, как пойманная птица, которая бьётся в клетке, пытаясь вырваться на свободу, как загнанный зверь, который ищет выход из ловушки, как человек, который потерял самое дорогое и теперь не знает, как жить дальше. Его пальцы дрожали, когда он искал нужную кнопку, и Дерек слышал, как он бормочет что-то себе под нос — молитву, проклятие, заклинание, набор бессмысленных слов, которые должны были помочь ему сосредоточиться, не ошибиться, не нажать не туда, — и наконец он нашёл, нажал, и шаттл загудел, и двигатели ожили, и корабль оторвался от станции, как птица от земли, как душа от тела, как надежда от отчаяния, оставляя внизу чёрную, пульсирующую массу, которая была станцией «Цербер», и красные, мигающие огни, которые постепенно становились всё меньше, всё бледнее, всё незаметнее, пока не исчезли совсем, скрывшись в темноте космоса.

Дерек закрыл глаза и почувствовал, как перегрузка вдавливает его в кресло, как тело становится тяжёлым, как свинец, как железо, как камень, а сознание проваливается куда-то вниз, в темноту, которая не была страшной, потому что он знал — они выбрались. Они живы. Они летят. Земля ждёт их, далёкая, почти забытая, но всё ещё родная, всё ещё тёплая, всё ещё живая. И когда они вернутся — а они вернутся, обязательно вернутся, потому что у них нет другого выбора, потому что они не могут умереть здесь, в этом мёртвом, холодном космосе, потому что они должны жить, — они расскажут всем правду. О станции. О фантомах. О Нэйте. О том, что нельзя играть с силами, которые не понимаешь, о том, что наука без этики превращается в орудие уничтожения, о том, что за каждое открытие приходится платить, и иногда цена бывает слишком высокой.

Автопилот вёл шаттл по заданному курсу, и в кабине было тихо — только гул двигателей, только дыхание двух людей, которые прошли через ад и остались живы, только стук сердец, которые бились в унисон, как два музыкальных инструмента в одном оркестре, как два голоса в одной песне, как два огня в одном очаге. Дерек лежал в кресле, чувствуя, как силы постепенно возвращаются к нему — не сразу, не быстро, не так, как хотелось бы, но они возвращались, и это было главное, потому что без сил он не сможет бороться, не сможет защищать, не сможет жить. Он мог дышать. Мог думать. Мог чувствовать. Он повернул голову — медленно, осторожно, потому что шея болела, а мышцы затекли от долгого лежания в одной позе, — и посмотрел на пассажирское кресло, где должен был сидеть Фогель.

Фогель спал. Он сидел, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами, с руками, которые безвольно лежали на подлокотниках, с лицом, которое было бледным, но спокойным, почти умиротворённым, как у человека, который наконец-то нашёл покой после долгих дней, недель, месяцев страданий, страха, отчаяния. Его грудь равномерно поднималась и опускалась, дыхание было ровным, глубоким, спокойным, и Дерек знал, что не стоит его будить, потому что Фогель заслужил отдых, потому что он слишком долго боролся, слишком долго надеялся, слишком долго верил, и теперь, когда опасность осталась позади, он может позволить себе расслабиться, закрыть глаза, забыться сном, который не будет прерываться кошмарами, не будет тревожиться криками, не будет пугаться теней.

Он спал, и Дерек не будил его, потому что знал — Фогель заслужил отдых. Они оба заслужили отдых. Они оба заслужили право на тишину, на покой, на забвение, хотя бы на несколько часов, хотя бы на несколько минут, хотя бы на несколько мгновений, чтобы прийти в себя, чтобы собраться с силами, чтобы подготовиться к тому, что ждёт их впереди, потому что впереди была Земля, а на Земле — новая жизнь, новая надежда, новые возможности, но и новые опасности, потому что Корсо Индастриз не простит им того, что они узнали, не простит того, что они выжили, не простит того, что они могут рассказать правду.

Дерек перевёл взгляд на иллюминатор — маленький, запылённый, с тонкой паутиной трещин в левом нижнем углу, которые появились, наверное, ещё во время посадки на станцию, когда шаттл стыковался с переходным шлюзом, когда автоматика сработала не так плавно, как хотелось бы, и корпус слегка ударился о металл, оставив на стекле эти тонкие, почти незаметные, но необратимые повреждения. Сквозь грязное стекло просвечивало чёрное, бесконечное пространство, усеянное редкими, холодными звёздами, которые казались Дереку такими далёкими, такими недосягаемыми, такими чужими, как будто он смотрел на них не из космоса, а из другой вселенной, из другого измерения, из другого мира, где нет ни станции, ни фантомов, ни Нэйта, ни боли, ни страха.

Станция «Цербер» осталась позади — где-то там, в темноте, где красные огни мигали в последний раз, прощаясь с ним, или, может быть, насмехаясь над ним, или, может быть, просто делая свою работу, потому что огни не умеют прощаться, насмехаться или любить — они просто мигают, и всё. Фантомы остались там — в коридорах, в вентиляции, в лабораториях, в кабинетах, в комнатах, где когда-то жили люди, работали, любили, надеялись, верили, а теперь там была только тьма, только смерть, только чёрная, пульсирующая субстанция, которая медленно, неумолимо, безвозвратно поглощала всё, что осталось от станции, превращая её в свою вотчину, в своё царство, в свою бесконечную, безмолвную империю.

Нэйт остался там. Или не остался. Дерек не знал. Он не хотел знать. Он хотел забыть. Забыть его чёрные, бездонные глаза, его странную, почти человеческую улыбку, его тихий, насмешливый голос, который звучал в его голове, как заезженная пластинка, как молитва, как проклятие. Он хотел забыть его слова: «Мы с тобой неразрывно связаны, Дерек. Снова и навсегда». Он хотел забыть, но не мог. Слова въелись в его память, как кислота, как яд, как клеймо, которое не смыть, не соскоблить, не сжечь.

Дерек смотрел на звёзды, и внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, было тихо. Не пусто — тихо. Там, где раньше бушевала ярость, пылала ненависть, кипела боль, теперь было спокойно, как в море после бури, когда волны улеглись, ветер стих, и только тихая, лёгкая зыбь напоминает о том, что ещё недавно здесь было страшно, опасно, смертельно. Он думал о тех, кого потерял. О Лии, Мигеле, Генрихе, Марке и Лукасе — своём экипаже, своей семье, своей жизни. О Лине — рыжеволосой, веснушчатой, которая пряталась в вентиляции и верила, что он вернётся. Об Эммете — старом, усталом учёном, который открыл дверь в ад и заплатил за это жизнью. О Майкле — технике, муже, отце, который схватил стул и ударил им фантома, закрывая его, Дерека, своим телом. Об Элиасе и Маргарет — мужчине и женщине, которые держались за руки и верили в любовь сильнее смерти, и ушли вместе в темноту, потому что не могли жить друг без друга.

Он думал о Фогеле — единственном друге, который остался у него в этом мёртвом, холодном, бесконечном космосе. О человеке, который нёс его на себе, когда он не мог идти. Который не бросил его, когда другие разбежались. Который верил в него, когда он сам в себя не верил. Который рисковал своей жизнью, чтобы спасти его, когда мог бы убежать, спрятаться, выжить в одиночку, но не сделал этого, потому что он — Фогель — был не таким, потому что он был человеком, настоящим человеком, с душой, с сердцем, с совестью.

Он повернул голову — медленно, осторожно, потому что шея всё ещё болела, а мышцы затекли, и посмотрел на пассажирское кресло, где спал Фогель. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, и Дерек улыбнулся — впервые за долгое время, впервые после того, как они покинули станцию, впервые после того, как он понял, что они выбрались, что они живы, что они свободны. Улыбка была слабой, едва заметной, но она была, и это было главное, потому что улыбка означала, что он ещё не сломлен, что он ещё может радоваться, что он ещё может надеяться.

— Спи, друг, — прошептал он, и голос его был тихим, почти беззвучным, как шёпот ветра в листве, как шелест страниц в старой книге, как звук далёкого водопада, который слышен, но не мешает, не тревожит, не пугает. — Спи. Ты заслужил. Мы оба заслужили. Ещё немного, и мы будем дома. На Земле. В безопасности. Мы сможем забыть этот кошмар. Мы сможем начать новую жизнь. Мы сможем быть счастливыми. Я обещаю.

И он снова повернул голову к иллюминатору, снова посмотрел на звёзды, на черноту, на бесконечность. Шаттл летел по заданному курсу, автопилот вёл его к Земле — далёкой, почти забытой, но всё ещё родной, всё ещё тёплой, всё ещё живой. Дерек смотрел на звёзды, и внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, теплилось что-то тёплое, живое, человеческое — не надежда, она была слишком хрупкой для этого места, не вера, она рассыпалась в прах вместе с их друзьями, а благодарность. Благодарность за то, что он жив. За то, что Фогель жив. За то, что они вместе. За то, что они вырвались. За то, что у них есть шанс. Маленький, хрупкий, почти незаметный, но шанс. И он не упустит его. Он не позволит тьме поглотить его снова. Он будет бороться. Он будет жить. Он будет надеяться.

Он повернул голову — медленно, осторожно, машинально, как будто кто-то позвал его по имени, как будто он услышал знакомый звук, как будто почувствовал чужой взгляд, который сверлил его затылок, заставляя обернуться, заставляя посмотреть, заставляя увидеть то, что он не хотел видеть. И замер.

На пассажирском кресле, где только что спал Фогель, сидел Нэйт.

Он был таким же, как всегда — чёрным, пульсирующим, переливающимся, как жидкая смола, как расплавленный металл, как сама тьма, которая обрела плоть и форму. Его тело было напряжено, как струна, и его глаза — чёрные, бездонные, как космос за иллюминатором, — горели тем самым красным, горячим огнём, который Дерек видел, когда Нэйт уничтожал генератор, когда он бил и крушил, когда он кричал от боли ультразвуковой шкатулки. Но теперь в его взгляде не было ярости — только холодная, стальная уверенность в том, что он победит, что он сильнее, что он умнее, что он тот, кто решает, кому жить, а кому умереть. Он сидел, откинувшись на спинку, скрестив руки на груди, и смотрел на Дерека с той самой странной, почти человеческой улыбкой, в которой не было ничего человеческого, только тьма, только пустота, только бесконечность.

Дерек хотел закричать — разбудить Фогеля, сказать ему, что Нэйт здесь, что они не выбрались, что опасность не прошла, что всё было зря, что ад последовал за ними, что они никогда не будут свободны, никогда не будут в безопасности, никогда не будут жить спокойно, — но голос исчез. Исчез, как исчезает утренний туман под лучами солнца, как исчезает надежда, когда сталкиваешься с реальностью, как исчезает жизнь, когда приходит смерть. Он хотел вскочить, схватить пистолет, выстрелить, убить, уничтожить эту тварь, которая преследовала его, как тень, как проклятие, как приговор, — но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, как свинец, как бетон, как сама земля, которая притягивает к себе всё живое, не отпуская, не прощая, не давая уйти. Он сидел, прикованный к креслу, как узник к своей камере, как зверь к своей клетке, как растение к своему горшку, и смотрел, как Нэйт улыбается, и знал, что ничего не может сделать, что он беспомощен, что он слаб, что он проиграл.

Нэйт улыбнулся — шире, ярче, почти торжествующе — и его губы шевельнулись, произнося слова, которые Дерек слышал уже много раз, которые въелись в его память, как кислота, как яд, как клеймо, которые преследовали его в кошмарах, которые он не мог забыть, даже когда хотел, даже когда молил всех богов о забвении, даже когда готов был отдать всё, что у него есть, лишь бы не слышать их больше никогда.

— Снова и навсегда, — сказал Нэйт, и его голос был тихим, почти нежным, как у матери, которая убаюкивает своего ребёнка перед сном, как у любовника, который шепчет слова любви в темноте, как у врача, который сообщает пациенту, что его болезнь неизлечима, как у судьи, который зачитывает приговор, зная, что этот приговор — смерть.

Дерек смотрел на него, и внутри него, там, где горел холодный, стальной огонь, что-то оборвалось. Не надежда — она умерла вместе с генератором. Не вера — она рассыпалась в прах вместе с ультразвуком. А что-то другое. Воля. Желание бороться. Уверенность в том, что он сможет победить. Они вырвались из ада, но ад последовал за ними. Нэйт был здесь. Нэйт был с ними. Нэйт был внутри. Он всегда был внутри, с самого начала, с того момента, как Дерек ступил на станцию, с того момента, как он открыл глаза в шаттле и ничего не помнил. Нэйт был частью его, частью его страха, частью его отчаяния, частью его тьмы. И он никогда не уйдёт. Никогда не исчезнет. Никогда не отпустит.

— Нет, — прошептал Дерек, и его голос был тихим, слабым, почти беззвучным, но в нём слышалась та самая сталь, которая не сдаётся, даже когда всё потеряно, даже когда надежды нет, даже когда смерть смотрит ему в глаза. — Нет. Ты не победишь. Я не сдамся. Я буду бороться. До последнего. До конца. До смерти. Ты можешь быть внутри меня. Ты можешь быть частью меня. Но ты не будешь мной. Я не позволю. Я — человек. Я — живой. Я — свободный. И я не твой. Никогда не был твоим. Никогда не буду.

Нэйт улыбнулся, и его чёрное, пульсирующее тело начало мерцать, переливаться, таять, как дым, как туман, как сон, как иллюзия, которую развеивает утренний свет, как призрак, который исчезает, когда понимает, что его разоблачили, как тьма, которая отступает перед рассветом. Он исчезал, растворялся в воздухе, оставляя после себя только запах озона и тихий, насмешливый шёпот, который звучал в голове Дерека, как заезженная пластинка, как молитва, как проклятие, как обещание, которое никогда не будет выполнено, но которое никогда не будет забыто.

— Снова и навсегда, Дерек.

Эпилог

Слова Нэйта всё ещё звучали в голове, пульсировали в висках, как вторая, чужая кровь, которая текла по его венам, смешиваясь с его собственной, отравляя его, превращая его в то, чем он никогда не хотел быть. «Снова и навсегда». Дерек сидел в кресле пилота, в маленьком, тесном шаттле, который летел сквозь черноту космоса к далёкой, почти забытой Земле, и его руки дрожали, и сердце колотилось где-то в горле, и он не мог понять — это реальность или бред, это жизнь или смерть, это спасение или новая ловушка. Три слова, всего три слова, но они весили больше, чем вся вселенная, больше, чем все звёзды на небе, больше, чем все слёзы, пролитые на этой проклятой станции. «Снова и навсегда». Что это значило? Угроза? Обещание? Пророчество? Или просто последняя насмешка умирающего фантома, который не мог смириться с поражением и решил хотя бы напоследок отравить его победу, его надежду, его будущее?

Шаттл летел. Автопилот вёл его по курсу, запрограммированному кем-то, кем-то, кто, возможно, уже не существовал, кто, возможно, был частью того самого кошмара, из которого Дерек так отчаянно пытался вырваться. Звёзды за иллюминатором были холодными, равнодушными, далёкими — они смотрели на него миллионами глаз, и в каждом из этих глаз не было ничего, кроме пустоты, кроме бесконечности, кроме того самого «снова и навсегда», которое теперь преследовало его, как тень, как проклятие, как неизбежность. Он перевёл взгляд на пассажирское кресло — оно было пустым. Фогеля там не было. Не было никогда. Только Нэйт, который сидел там несколько мгновений назад, улыбался своей странной, почти человеческой улыбкой и исчез, как дым, как туман, как сон, оставив после себя только запах озона и этот голос, который продолжал звучать в его голове, как заезженная пластинка, как молитва, как проклятие.

— Снова и навсегда.

Он не заметил, когда мир начал меняться. Может быть, это произошло незаметно, как смена дня и ночи, как прилив и отлив, как смена времён года, которую не замечаешь, пока не оглянешься назад и не поймёшь, что всё стало другим. А может быть, мир менялся всегда, каждую секунду, каждый миг, каждое мгновение, просто Дерек был слишком занят выживанием, чтобы обращать на это внимание. Но теперь, когда опасность осталась позади, когда шаттл летел по курсу, когда, казалось бы, можно было выдохнуть и расслабиться, — теперь он начал замечать. Мелочи. Нюансы. Трещины в реальности, которые он раньше не видел или не хотел видеть.

Сначала просто моргнули огни на панели управления. Зелёные, красные, жёлтые — они замигали, замерцали, заискрились, как будто кто-то дергал провода, проверял систему, тестировал её на прочность, как будто кто-то хотел сказать ему: «Смотри, это не настоящее. Всё это не настоящее. Ты никогда не покидал станцию. Ты всё ещё там, в темноте, в красных огнях, в чёрной, пульсирующей субстанции». Дерек сжал подлокотники так сильно, что костяшки пальцев побелели, а ногти впились в мягкую, дорогую кожу, оставляя на ней глубокие, полукруглые отметины. Он не знал, почему огни мигают. Может быть, это были просто помехи, сбой в системе, неисправность, которую можно исправить, перезагрузив оборудование. А может быть, это было что-то другое. Что-то более глубокое. Что-то более страшное.

Потом загудела вентиляция. Громче, чем обычно, с каким-то новым, чужим звуком, похожим на вздох, на стон, на плач, на голос человека, который задыхается и не может вдохнуть, потому что лёгкие отказываются работать, а горло сжимается в спазме. Дерек поднял голову, посмотрел на вентиляционную решётку — старую, пыльную, с забитыми ячейками, сквозь которые почти не проходил воздух, — и ему показалось, что из щелей сочится чёрный, густой дым, такой же, как тот, из которого состояли фантомы, такой же, как тот, который убил Лину, и Майкла, и Эммета, и всех остальных. Он заморгал, и дым исчез. Или не исчез, а просто стал невидимым, спрятался, затаился, ждал своего часа.

Потом воздух в кабине стал тяжелее, плотнее, как перед грозой, как в комнате, где заканчивается кислород, и Дерек почувствовал, как его лёгкие сжимаются, а голова начинает кружиться, а перед глазами плывут чёрные и красные пятна, которые кружатся, сливаются, исчезают. Ему стало трудно дышать — не так, как на станции, где воздух был спёртым, вонючим, пропитанным страхом и смертью, а по-другому, как будто кто-то выкачивал кислород из шаттла, медленно, неумолимо, безвозвратно. Он попытался вдохнуть глубже — не получилось. Лёгкие не слушались, диафрагма не сокращалась, и Дерек почувствовал панику — ту самую, животную, первобытную панику, которая поднимается из глубины, когда понимаешь, что сейчас задохнёшься, что воздух кончился, что ты умрёшь.

А потом — щелчок.

Тихий, сухой, короткий, как звук закрывающейся двери, как звук падающего на пол ключа, как звук ломающейся ветки в зимнем лесу, как звук спускового крючка, когда палец нажимает на него, но выстрела не происходит, потому что патроны кончились. Дерек замер. Он знал этот звук. Где-то глубоко, на самом дне его памяти, куда не доставал препарат Мнемо-7, куда не могли проникнуть фантомы, куда не ступала нога ни одного живого существа, — там, в этой темноте, в этой пустоте, в этой бездне, он слышал этот звук раньше. Много раз. Каждый раз, когда начинался новый цикл. Каждый раз, когда симуляция заканчивалась. Каждый раз, когда он должен был проснуться.

Иллюминатор погас. Не потемнел — погас, как экран старого телевизора, который выключают на ночь, чтобы не мешал спать, чтобы не тратил электричество, чтобы не напоминал о том, что за окном уже давно ночь, а ты всё сидишь и смотришь в пустоту, надеясь увидеть там что-то, чего нет. Звёзды исчезли — не постепенно, не одна за другой, а все сразу, как будто кто-то нажал на выключатель, и свет погас, и мир погрузился во тьму. Космос исчез — чернота, бесконечность, пустота — всё это растворилось, исчезло, перестало существовать, как будто его никогда и не было. За стеклом была только серая, однородная, пустая поверхность, похожая на стену, на потолок, на пол, на ту самую безысходность, которая преследовала Дерека на протяжении всего этого кошмара, которая была его единственным постоянным спутником, его тенью, его проклятием.

Панель управления погасла следом. Зелёные, красные, жёлтые индикаторы мигнули в последний раз — коротко, прощально, почти ласково, — и погасли, оставляя после себя только чёрные, мёртвые глазницы, которые смотрели на Дерека с немым укором, с безмолвным вопросом, с бесконечной, всепоглощающей пустотой. Кнопки потеряли свою подсветку, превратились в бесполезные кусочки пластика, которые не могли ничего включить, ничего выключить, ничего изменить. Рычаги замерли, как мёртвые, как ненужные, как забытые, и Дерек понял, что больше не может управлять шаттлом, что он больше не может лететь, что он больше не может спастись.

Тишина наступила внезапно — такая громкая, такая плотная, такая давящая, такая живая, что Дереку показалось, будто он оглох, будто звук исчез из мира навсегда, будто его уши заложило, и он никогда больше не услышит ни голоса, ни дыхания, ни стука собственного сердца. Он сидел в кресле, сжимая подлокотники, и смотрел, как мир вокруг него рассыпается, как карточный домик, как песочный замок, как сон, который тает с первыми лучами солнца, оставляя после себя только мокрые пятна на подушке и смутное воспоминание о том, что тебе снилось что-то хорошее, что-то тёплое, что-то, что ты никогда не сможешь вернуть.

А потом его глаза застелила темнота.

Не та, внешняя, которая была за иллюминатором, которая исчезла вместе со звёздами и космосом, а внутренняя, глубинная, та, что живёт в каждом человеке, когда он закрывает глаза и остаётся наедине с собой, со своими страхами, со своими сомнениями, со своей болью. Дерек закрыл глаза — или они закрылись сами, он не понял, — и тьма обняла его, как мать обнимает своего ребёнка, как любовник обнимает свою возлюбленную, как смерть обнимает того, кто слишком долго ждал её и наконец дождался.

Он моргнул, и тьма исчезла — не рассеялась, не растаяла, а просто стала другой, менее плотной, менее липкой, менее страшной, более светлой, более прозрачной, более живой. Он увидел свет — тусклый, жёлтый, мерцающий, как от старой, доброй лампы накаливания, которую давно пора заменить, но она всё ещё горит, всё ещё греет, всё ещё дарит надежду тем, кто сидит под её светом, читает книги, пьёт чай, разговаривает с близкими. Свет лился откуда-то сверху — мягкий, рассеянный, почти ласковый, — и Дерек поднял голову, чтобы увидеть его источник.

И замер.

Над ним, в полуметре от его лица, висел шлем. Не космический, не пилотский, не военный — а какой-то другой, лёгкий, прозрачный, почти невесомый, с тонкими, серебристыми нитями, которые тянулись от висков к затылку, пульсируя, переливаясь, как живые, как змеи, как щупальца, которые проникли в его голову и теперь питались его мыслями, его чувствами, его страхами. Шлем был подключён к чему-то, что Дерек не видел, — к проводам, к трубам, к кабелям, которые уходили вверх, в темноту, терялись где-то в высоте, где не было ни потолка, ни стен, ни границ, только бесконечная, серая пустота, которая смотрела на него, как он смотрел на звёзды несколько минут назад — с тем же холодом, с тем же равнодушием, с той же бесконечной, всепоглощающей пустотой.

Шлем снимали.

Дерек не видел, кто это делал — его голова была неподвижна, он не мог повернуть её, не мог посмотреть в сторону, не мог увидеть тех, кто стоял за ним, кто держал его голову, кто осторожно, почти нежно, отстегивал застёжки, отключал датчики, выдёргивал иглы из его висков, из затылка, из позвоночника. Но он чувствовал их — холодные, механические пальцы, которые касались его кожи, его волос, его лица, и эти прикосновения были такими чужими, такими нечеловеческими, такими пугающими, что ему хотелось закричать, вырваться, убежать, спрятаться. Но он не мог. Его тело не слушалось. Оно было тяжёлым, как свинец, как бетон, как могильная плита, и он лежал, прикованный к креслу — не верёвками, не ремнями, а чем-то другим, чем-то невидимым, что держало его голову, его руки, его ноги, не давая пошевелиться, не давая вздохнуть, не давая жить.

Чьи-то руки — Дерек не видел их, но чувствовал каждое прикосновение, каждое движение, каждое нажатие — осторожно, почти нежно, отстегнули застёжки на висках. Металлические зажимы, которые держали шлем, щёлкнули, разжались, и Дерек почувствовал, как давление на череп ослабло, как кровь снова прилила к голове, как боль, тупая, ноющая, пульсирующая, разлилась по затылку, по вискам, по лбу. Потом отключили датчики на затылке — тонкие, серебристые иглы, которые входили в его кожу под определённым углом, соединяясь с нервными окончаниями, передавая сигналы от его мозга к шлему и обратно. Дерек почувствовал, как иглы выходят — медленно, осторожно, почти ласково, — и из ранок потекла тёплая, липкая кровь, смешиваясь с потом и грязью, затекая за воротник куртки, на плечи, на спину.

Потом — иглы из позвоночника. Это было больнее всего. Дерек почувствовал, как тонкие, металлические нити выходят из его спины, из каждого позвонка, из каждого нервного узла, оставляя после себя ноющую, пульсирующую боль, которая разлилась по всему телу, от шеи до копчика, заставляя его стонать — тихо, сдавленно, почти беззвучно, потому что кричать не было сил.

Шлем сняли. Дерек почувствовал, как он отделился от его головы, как лёгкий, прозрачный купол поднялся вверх, открывая его лицо, его глаза, его губы, которые пересохли и потрескались, его щёки, которые впали и побледнели за время, проведённое в симуляции. Он смотрел вверх, на потолок, которого не было, на темноту, которая расступалась перед ним, на свет, который лился откуда-то сверху, ослепляя его, заставляя жмуриться и отворачиваться.

Он увидел лицо.

Оно висело над ним — не нависало, не давило, а именно висело, как картина на стене, как портрет в рамке, как лицо, которое смотрит на тебя с экрана, когда ты не знаешь, живой этот человек или уже нет. Оно было человеческим — или почти человеческим. Бледное, гладкое, без единой морщины, без единого изъяна, без единой черты, которая могла бы выдать возраст, расу, национальность. Огромные, чёрные глаза, в которых не было зрачков, только пустота, только бесконечность, только космос, застывший в двух маленьких, идеально круглых отверстиях. Губы — тонкие, бескровные, сжатые в ровную, спокойную линию, которая не выражала ни радости, ни гнева, ни печали, ни удивления. Нос — острый, прямой, как лезвие ножа, как стрела, как указатель, который показывает на что-то, чего нет. Волосы — белые, короткие, стоящие дыбом, как у человека, которого только что ударило током, или у статуи, которую только что открыли после долгого, долгого забвения.

Это существо — не мужчина, не женщина, не человек — смотрело на Дерека долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах, чёрных, бездонных, пустых, не было ничего. Ни злобы, ни радости, ни ненависти, ни любви, ни жалости, ни жестокости, ни надежды, ни отчаяния. Только спокойствие. Только бесконечное, всепоглощающее спокойствие того, кто знает всё, кто видел всё, кто пережил всё, кто ждал этого момента бесконечность, сидя в темноте, среди проводов, кабелей и трубок, и наблюдая за тем, как тысячи, миллионы, миллиарды существ — людей, зверей, пришельцев — проходят через симуляцию, страдают, умирают, воскресают и снова страдают, чтобы он мог понять, что такое жизнь.

— Просыпайся, Дерек, — сказало существо, и голос его был тихим, ровным, без интонаций, без эмоций, как у синтезатора речи, как у диктора, который читает новости, как у чтеца книг, который не вкладывает душу в слова, потому что у него нет души, потому что душа — это то, что придумали люди, чтобы оправдать свою жестокость, свою глупость, свою бессмысленную, бесконечную войну друг с другом. — Симуляция окончена. Ты показал нам всё, что мы хотели увидеть.

Дерек хотел ответить — спросить, что происходит, кто они, зачем всё это, где Фогель, где станция, где фантомы, где Нэйт, где Земля, где его дом, где его прошлое, где его будущее, — но его тело не слушалось. Язык прилип к нёбу, горло сжалось, и изо рта вырвался только слабый, хриплый стон, похожий на скулёж раненого зверя, который лежит в лесу, истекая кровью, и ждёт, когда придёт смерть, чтобы забрать его, наконец, из этого мира боли и страданий. Он был привязан к креслу — не верёвками, не ремнями, а чем-то другим, чем-то невидимым, что держало его голову, его руки, его ноги, его тело, не давая пошевелиться, не давая вздохнуть, не давая жить.

— Не пытайся двигаться, — сказало существо, и в его голосе не было угрозы — только констатация факта, только сухая, медицинская констатация того, что его тело не готово к самостоятельному существованию, что оно ослаблено, обезвожено, истощено, что оно не сможет выполнять свои функции, не сможет поддерживать жизнь, не сможет бороться. — Твоё тело не готово к самостоятельному существованию. Оно ослаблено, обезвожено, истощено. Ты не ел и не пил всё время, пока был в симуляции. Твои мышцы атрофировались. Твой мозг работал на пределе. Тебе потребуются недели, чтобы восстановиться. Может быть, месяцы. Может быть, годы. Но ты не должен волноваться. Мы позаботимся о тебе. Мы всегда заботимся о тех, кто помогает нам.

— Кто вы? — прошептал Дерек, и голос его был слабым, хриплым, почти неразличимым, как звук умирающего зверя, как шёпот ветра в листве, как шелест страниц в старой книге, которую никто не открывал много лет. — Кто вы, чёрт возьми? Зачем вы это делаете? Почему мы? Почему я?

— Мы — те, кто наблюдает, — ответило существо, и его чёрные, бездонные глаза на мгновение блеснули — не красным, не зелёным, не жёлтым, а каким-то нечеловеческим, чужим светом, который Дерек никогда не видел раньше, который нельзя описать словами, который можно только увидеть, только почувствовать, только пережить. — Мы — те, кто изучает. Мы — те, кто был здесь до вас и будет после. Вы называете нас фантомами. Вы боитесь нас. Вы ненавидите нас. Вы хотите уничтожить нас. Но вы не понимаете главного. Вы никогда не понимали главного, потому что ваш разум слишком ограничен, слишком примитивен, слишком зациклен на себе, на своих страхах, на своих желаниях.

— Чего? — спросил Дерек, и его голос дрожал — не от страха, а от отчаяния, от бессилия, от невозможности понять, что происходит, от невозможности принять эту новую, незнакомую, чужую реальность, которая обрушилась на него, как лавина, как цунами, как удар молнии в ясный день. — Чего мы не понимаем? Говорите! Хватит играть в свои игры! Хватит мучить нас! Хватит!

— Вы — не жертвы, — сказало существо, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на эмоцию — не жалость, не сочувствие, не сострадание, а что-то другое, более холодное, более далёкое, более чуждое, что-то, что можно было бы назвать любопытством, если бы любопытство не было таким бездушным, таким механическим, таким пустым. — Вы — подопытные. Вы — материал. Вы — те, на ком мы учимся понимать ваш мир, ваши чувства, ваши страхи, ваши надежды, ваши мечты, ваши кошмары. Симуляция — это наша лаборатория. А вы — наши главные исследовательские инструменты. Вы — наши микроскопы, наши сканеры, наши датчики. Вы помогаете нам увидеть то, что мы не можем увидеть сами.

— Где Фогель? — спросил Дерек, и его голос стал громче, твёрже, почти требовательным, почти командирским, почти таким, каким он был на «Тихом Ужасе», когда он вёл свой экипаж в бой, когда он защищал их от врагов, когда он был капитаном, а не чистильщиком, не потерянным человеком, не пустой оболочкой. — Что вы сделали с Фогелем? Где он? Жив? Мёртв? Превратили в одного из вас?

Существо повернуло голову — медленно, плавно, как робот, который не знает резких движений, как марионетка, которую дёргают за нитки, как кукла в театре теней, — и посмотрело куда-то в сторону. Дерек проследил за его взглядом и увидел ещё одно кресло — такое же, как его, с такими же проводами, с таким же шлемом, с такими же серебристыми иглами, торчащими из висков, из затылка, из позвоночника. В кресле сидел человек — бледный, худой, истощённый, с закрытыми глазами, с лицом, которое было спокойным, почти безмятежным, как у спящего ребёнка, как у человека, который не знает, что его мир — ложь, его друзья — симуляция, его надежды — эксперимент.

Фогель.

— Он жив, — сказало существо, и в его голосе не было ни радости, ни облегчения, ни сострадания — только факты, только констатация, только холодное, медицинское заключение. — Как и ты. Как и все остальные. Все, кто участвовал в симуляции. Мы не убиваем. Мы не пытаем. Мы не причиняем боли. Мы только наблюдаем. Только запоминаем. Только учимся. Ваши страдания — это данные. Ваша боль — это информация. Ваша смерть — это эксперимент. Но вы не умираете по-настоящему. Вы просто переходите в новый цикл, новую симуляцию, новый мир, где мы можем продолжить наше исследование.

— Зачем? — спросил Дерек, и его голос сорвался на крик, на рыдание, на мольбу, на проклятие, на всё сразу, потому что он не мог больше сдерживаться, не мог больше притворяться, не мог больше играть роль сильного, храброго, несгибаемого солдата. — Зачем вам всё это? Зачем вы мучаете нас? Зачем вы заставляете нас страдать? Зачем вы заставляете нас убивать друг друга? Зачем вы создаёте эти кошмары, эти лабиринты, эти ловушки, из которых нет выхода?

— Чтобы понять, — ответило существо, и его чёрные, бездонные глаза снова блеснули чужим, нечеловеческим светом, и в этом свете Дерек увидел отражение себя — уставшего, сломленного, потерянного, но всё ещё живого, всё ещё дышащего, всё ещё цепляющегося за надежду, которой не существует. — Чтобы понять, что такое жизнь. Что такое смерть. Что такое любовь. Что такое ненависть. Что такое страх. Что такое надежда. Что такое отчаяние. Мы не умеем чувствовать. Мы не знаем, что такое боль или радость, счастье или горе, восторг или ужас. Но мы хотим узнать. И вы — единственные, кто может нам помочь. Ваши эмоции, ваши страхи, ваши надежды, ваши слёзы, ваш смех — всё это данные для нашего исследования. Вы — не рабы. Вы — учителя. И мы благодарны вам. Правда, благодарны. Вы не можете себе представить, как много вы для нас значите.

Дерек закрыл глаза и прошептал последние слова, которые пришли ему в голову. Он не знал, зачем говорит их. Не знал, кому они адресованы — этим существам, самому себе, Фогелю, Нэйту, звёздам, которые погасли, когда закончилась симуляция, пустоте, которая смотрела на него из темноты. Не знал, имеет ли это значение. Но он знал, что должен их произнести. Должен. Хотя бы для того, чтобы доказать себе, что он ещё жив. Что он ещё человек. Что он ещё не превратился в такого же монстра, как те, кто смотрел на него сейчас своими чёрными, бездонными глазами, записывая его страх, его отчаяние, его последнюю, отчаянную попытку сохранить достоинство.

— Я вернусь, — прошептал он. — Я вернусь и уничтожу эту станцию.

Существо молчало. Дерек открыл глаза и увидел, что оно смотрит на него с тем же спокойствием, с тем же равнодушием, с той же бесконечной, всепоглощающей пустотой, что и раньше. В его глазах не было ни страха, ни гнева, ни удивления, ни насмешки. Только холод. Только наблюдение. Только исследование. Он понял, что его слова ничего не значат. Они не напугают этих существ. Не заставят их усомниться в своей правоте. Не заставят их изменить планы. Он — всего лишь один из многих. Всего лишь очередной эксперимент. Всего лишь точка в отчёте, который будет написан, прочитан и забыт.

И в этой пустоте, в этой темноте, в этом безмолвии, когда иглы снова вошли в его виски, в затылок, в позвоночник, когда шлем снова опустился на его голову, когда свет погас и мир исчез, Дерек понял, что никогда не был свободен. Что станция, шаттл, фантомы, Нэйт, Фогель, Земля — всё это было частью симуляции. Частью их эксперимента. Частью их плана. И он — всего лишь инструмент. Всего лишь пешка. Всего лишь материал. И никогда не выберется. Никогда не проснётся по-настоящему. Никогда не увидит звёзд, которые не были бы частью симуляции.

Он закрыл глаза, и тьма сомкнулась над ним, как вода над утопающим, как песок над засыпанным, как снег над замёрзшим. Голоса стихли. Свет погас. Мир исчез. Осталась только пустота — холодная, бесконечная, безмолвная.

И в этой пустоте, где-то далеко, на грани слышимости, прозвучали слова, которые он слышал уже много раз, которые въелись в его память, как кислота, как яд, как клеймо, которые будут звучать в его голове снова и снова, в каждой новой симуляции, в каждом новом цикле, в каждой новой жизни, которую он проживёт, не зная, что она — ложь.

— Он не вернётся.