Фантомное благополучие

Пролог.

Хлоя оглянулась по сторонам. В переулке было темно и неуютно; кто блин назначает встречу в таких местах, если не насильники? И зачем она вообще сюда пошла, спрашивается? Ещё и Сабринчика с охраной отшила: сама дойду, не маленькая уже, семнадцать лет!..

Теперь-то она себя сильно корила за такую самоуверенность. Ей бы развернуться назад, выйти из этого неприглядного переулка, зайти в кафешку и запить свою дурость парой чашечек чая, — Дюпэн-Чэн, сучка, пристрастила к этому напитку; точнее, во всём виновата её мать! От чая худеют, видите ли! — и успокоиться последующим шопингом.

Но она, как последняя идиотка, продолжала стоять в переулке, ожидая неизвестно кого. Хлоя сжимала в руках своё единственное оружие, сумочку от Prada, и молилась, чтобы не пришлось пускать её в ход. Она за эту сумочку отвалила просто неприличное количество денег, чтобы бить ею чьи-то рожи; узнав эту сумму, потенциальные недоброжелатели должны немедленно совершить сеппуку. Или харакири. Или что там ещё; Хлоя путалась в терминах, а запомнила их только из-за того, насколько красиво они звучали изо рта Кагами.

Только вслушайтесь: ха-ра-ки-и-ири. Сеп-пу-у-уку. Практически Pra-a-ada или Chane-e-el!

— Я думал, ты не придёшь, девушка.

Хлоя взвизгнула и сразу же повернулась к источнику голоса, выставляя перед собой своё грозное бежевое орудие. Звякнула цепочка на сумке. Ну и ладно, ну и пусть! Испоганит она сумочку о чужой череп, зато останется в живых! К тому же, все эти бренды — фуфера собачья, и настоящие уникальные шмотки делаются на заказ. Она лучше Дюпэн-Чэн заплатит за суперскую сумочку в два, нет, в три раза больше!

За Хлоей стоял мужчина. Китаец. Очень низкий, едва ли выше полторашки, и в совершенно безвкусной одежонке. Ну кто носит красные рубашки-гавайки в таком городе, как Париж? Нелепо, совершенно нелепо!

А уж про «немецкую» привычку натягивать сандалии на белые носки Хлоя вообще молчала. Не была бы она столь напугана, обязательно прошлась бы по чувству стиля этого мужичонки.

— Кто вы? Что вам надо от меня? И откуда вы знаете Поллен?!

Китаец хмыкнул и одним пальцем, — брезгливо?! Да ты хоть знаешь, сколько она стоит, насекомоядное?! — отодвинул от своего лица сумочку. Хлоя зашипела практически по-кошачьи и прижала своё сокровище к груди. Ну его! Ещё подхватит от этих китаёз не только любовь к их отвратительному чаю, — «Разгоняет метаболизм, убирает отёки, придаёт бодрости! Попробуй, милая!» — но и к чему-то пострашнее.

К цзяоцзы, например.

Она вообще не должна знать, что такое цзяоцзы! Даже если у них минимальная калорийность! Чёрт бы побрал эту Сабину!!!

— Спокойнее, девушка. Всё хорошо. Как я и упоминал в письме, у вас будет возможность вернуть себе Талисман Поллен. Вы, кажется, здесь ради этого?

Хлоя поджала губы и ещё сильнее сжала сумочку. Поллен… да. Она действительно пришла сюда из-за этого.

Для того, чтобы вернуть маленькую волшебную пчёлку, которую отобрали у неё совершенно незаслуженно. Нет, конечно, Хлоя признавала, что она была той ещё сучкой, но бог ты мой, будто она одна такая! Сезар вообще сучка в два раза тяжелее — и ничего, бегает в своих лисьих шмотках, будто так и надо! Вы её задницу видели вообще?!

Хлоя бы хотела иметь самомнение размером с эту задницу, вот что.

— Цена.

— Прямо так? — благодушно усмехнулся Китаец. — Сразу к делу?

Хлоя откинула волосы за спину и раздражённо посмотрела на мужчину.

— У меня как будто проблем нет, чтобы ещё что-то на себя навешивать, — выплюнула она сквозь зубы. — Называй цену и молись своим узкоглазым богам, чтобы она меня устроила.

— А если нет?

— То я позвоню дяде Роджеру, и тебя разберут на рёбрышки для китайского ресторана.

Мужчина засмеялся. Затем он достал из кармана своих отвратительных широких коротких шортёнок шкатулку, и у Хлои мгновенно пересохло во рту. О, она знала эту шкатулку; этот деревянный шестиугольник мелькал в её снах, в кошмарах, являлся в мечтах. Он был тем, о чём Хлоя грезила последние три года — с тех самых пор, когда сучка Дюпэн-Чэн…

...то есть, сучка-Ледибаг...

Старик протянул Хлое коробочку, и Буржуа, не думая, выхватила её из старческих пальцев. Внутри был всё тот же золотой гребень с пчелой. И, надев его, Хлоя едва не расплакалась: в ярких искрах перед ней возникла Поллен, маленькая волшебная пчёлка.

— Моя Королева! — ахнула малышка, прижав лапки к крошечному рту. — Как я рада вас видеть! Ну, ну, не плачьте, макияж потечёт…

— Он водостойкий! — рявкнула Хлоя, не справившись с эмоциями; Поллен сразу же закивала, не смея спорить, соглашаясь с тем, что нет никаких чёрных разводов у Хлои на щеках, и пчёлке это только кажется.

Китаец откашлялся.

— Говоря о цене, — сказал он голосом змия-искусителя, — то она небольшая. И касается нашего общего знакомого… Кота Нуара.

Хлоя сжала губы. Кот Нуар…

— У меня есть дела помимо этого кошака, — сказала она, осторожно поглаживая Поллен по голове. — К тому же, его давно никто не видел. Уж несколько месяцев точно.

— Ты видела его вчера, — покачал головой старик.

— О, бог мой, китайка, я вчера не могла его видеть, потому что целый день была в больнице с другом! А там не так-то много людей! Там… та-ак…

Мужчина кивнул.

— Начинаешь понимать, верно?

Хлоя прищурилась. Посадила Поллен себе на плечо и воинственно упёрла руки в бока.

— Выкладывай всё, что знаешь, — приказала она, недовольно смотря на мужчину.

— А если нет, то что? — продолжал веселиться этот человек с отсутствующим вкусом. — Сдашь меня на рёбрышки?

Она фыркнула.

— Мечтай больше. Не расскажешь всё, что знаешь — я прикажу Поллен сделать из тебя маньтоу.

…она правда не должна была знать, что это такое. Даже если калорийность у этой булки меньше двухсот.

Книга 1: Мимикрия. Глава 1. Кот, который больше не гуляет.

«Мир прекрасен, удивителен, замечателен. Здесь невероятные закаты — я их просто обожаю. Красные, карминовые, рыжие, золотые или розовые. Они разные и различаются изо дня в день. И даже похожие красные закаты могут быть разными из-за того, один ты их встречаешь или нет. Если рядом с ней, то все закаты буду

В мире много вещей, которых я не сделал и уже никогда не сдеее»

Руку увело в сторону, и кривые разномастные буквы оказались пересечены неровной чертой.

Адриан поморщился и откинул ручку. Несколько раз сжал и разжал пальцы; их неприятно покалывало, как это было обычно в последнее время. Ладонь, непривычная к постоянной нагрузке, то и дело подводила. Сведённые в судороге пальцы стали нормой; подёргивание суставов уже не вызывало почти никакой реакции.

Адриана только раздражало, что он даже сам себе массаж ладони сделать не мог.

Скомкав лист перед собой, Агрест встал, — с небольшим неудобством из-за потерянной координации, — и тихо прошёл к окну. Закаты, о которых Адриан только что писал, его на самом деле мало волновали. Но он не знал, что ещё можно написать, чтобы…

Он потёр лоб и устало посмотрел на улицу. Темнота стояла кромешная — по ночам на территории особняка Агрестов не горели даже маленькие газонные фонарики. Раньше, — после смерти матери, но до другого инцидента, — они загорались в траве, как притаившиеся на ночлег феи. Маленький Адриан любил залезать на подоконник с ногами и, впечатав нос в стекло, рассматривать происходящее снаружи. Да и когда он стал постарше, то тоже не отказывал себе в таком удовольствии.

Воображение долгое время было его лучшим другом.

После инцидента папарацци стало настолько много, что феи-фонарики больше не зажигали: акулы пера с фотоаппаратами наперевес дежурили у границ частной территории, учуяв кровь сенсации. Габриэль, недолго думая, приказал отключить любое ночное освещение, кроме жизненно необходимого.

— Не включай свет у себя в комнате, пожалуйста, — непривычно мягко попросил он у Адриана, смотря куда угодно, но не на собственного сына. — Или закрывай жалюзи, если тебе будет нужно…

Адриан ему тогда ничего не ответил, привычно проглотив своё «пошёл к чёрту». Смолчал, как всегда; честно говоря, на это молчание энергии тратилось больше, чем если бы Адриан всё-таки хотя бы плюнул Габриэлю в лицо или сказал что-то неприятное, ранящее. Но сил у Агреста-младшего было ровно столько, чтобы не сбиваться с дыхания и продолжать наполнять свою грудь кислородом — не больше.

Он Габриэля не послушался, кстати. Включал свет, когда ему было надо, и не опускал жалюзи. Так что папарацци, эти счастливые голодные твари с блестящими глазами, словно у монстров в фильмах ужасов, сыто скалили улыбки и сверкали вспышками издалека. И фотографий Адриана в газетах и в интернете на следующий день было предостаточно; он только надеялся, что из-за обилия собственных изображений он сделает Габриэлю достаточно больно, чтобы тот наложил на себя руки.

…или хотя бы почувствовал себя огромным куском дерьма — больше двух метров точно. Потому что именно им Габриэль и был последние годы.

Хотя нет, не дерьмом. Габриэль был гнилью — испортившимся клубнем картофеля, который давно превратился в мерзкую склизкую дрянь, источающую отвратительную резкую вонь. Такую, чтобы её чувствовали все вокруг. В окрестностях Парижа точно.

Такую, от мыслей про которую Адриана начинало потряхивать, словно во время одного из затяжных боёв с акумой. И глаза слезились от этой вони. Именно от неё, да.

Гнилостный сладковатый душок преследовал Адриана всюду, куда бы он ни пошёл в собственном доме. Особенно сильно юноша чувствовал эту вонь рядом с материнскими портретами. Кто знает, возможно, это было из-за того, что именно около улыбающегося лица Эмили Агрест Габриэль проводил больше всего времени.

«Наверное, на улице холодно, — Адриан прикусил губу, чувствуя крошечный укол любопытства; как давно в нём не было этого чувства? — Может, проверить?..»

Он обернулся и посмотрел в сторону кровати. Маленькое чёрное пятнышко на белом постельном белье было хорошо видно; лунного света, правда, не хватало, чтобы разглядеть в этом чёрном комочке лапки или хотя бы большие мягкие уши. Но Адриан знал, что они там есть: и лапки, и уши, и длинный хвост, и очень гадкий характер, который Адриан просто обожал.

Скомканный лист с эссе про закаты Адриан бросил прямо на подоконнике. К кровати он подобрался, как кот на охоте — Плагг даже не заметил манёвра, продолжая беззаботно видеть свои сырные сны.

Только вот сил и любопытства Адриана хватило только для того, чтобы подкрасться к кровати. Дальше он, стоя возле собственной постели словно одержимый из «Паранормального явления», просто смотрел на спящего Плагга какое-то время. Котёнок от этого внимания вынырнул из глубокого сна, но никак не мог распрощаться с лёгкой кошачьей дрёмой.. Ворочался с боку на бок, перебирал лапками и ворчал скрипучим высоким голосом:

— Нет, голубушка моя, это мой сыр… сама ешь эту гадость! Нет, ты не заставишь меня есть этот отвратительный ненастоящий сыр, ты, самка человека! Я…

Адриан сел на кровать и потянулся к Плаггу. Чертыхнулся, когда тело повело в сторону, и пересел так, чтобы оказаться к котёнку левой стороной. Ткнул в мягкое пузо кончиком пальца, вырывая квами из его страшного кошмара с ненастоящим сыром и принуждениями.

— Пацан! — Плагг распахнул глаза; неоновый зелёный выделялся в темноте, как две лампочки. — Ты чего не спишь, спрашивается?!

— Ну почему ты не можешь быть ти-и-ише, — прохныкали со стороны подушек.

Котёнок потёр глаза лапкой и пренебрежительно фыркнул.

— Ой, да заткнись ты, неженка, не с тобой разговариваю! Так что, пацан, чего удумал? Гулять идём? Или, может, есть? Есть! А потом гулять! А как тебе план, ммм?

Адриан улыбнулся, не чувствуя однако никакого желания держать улыбку. Поняв это, он расслабил мимические мышцы, позволяя уголкам губ опустить, а лицу расслабиться.

Да, так было точно лучше. Никаких больше улыбочек; хватит. Адриан нахлебался всего этого притворства столько, что тошнило от них не меньше, чем от вони гнилой картошки.

— Я больше не гуляю, ты же знаешь, — он осторожно подцепил котёнка ладонью и перенёс сонно зевающего Плагга к себе на колени. — Нууру, иди сюда.

— Ой, да ну его нахрен, — недовольно проворчал Плагг, запуская крошечные коготочки в руку Адриана; котёнок больше жамкнул своего человека, чем что-либо другое. — Ноет постоянно, нудит, спит по ночам. Зачем он нам вообще нужен, пацан? Давай выкинем его, а?

— Не надо меня выкидывать! — возмутилось со стороны подушки. — Я полезный!

— Ага-ага. Как говорила Дейззи, «всё полезно, что в рот полезно». Хочешь, я тебя съем?

Из-за подушки появилась голова — большая, лавандовая, с двумя очень возмущёнными светлыми глазами.

— Себя съешь! А мной подавишься!

Адриан фыркнул, и оба квами посмотрели на него.

— Я почему-то думал, что у вас лучше отношения, — сказал юноша, погладив Плагга по лобастой голове.

Квами отозвался мурчанием. Нууру вылетел из-за подушки и приблизился к ним двоим. Держась ближе к Адриану, он то и дело бросал в сторону щурящегося Плагга осторожные опасливые взгляды.

Плагг широко улыбнулся, показав слишком широкий для своей головы рот, полный острых мелких клыков.

— Нормальные у нас отношения, — протянул он. — Как у кота и мотылька. Ам — и нету последнего, да, Нууру?

Квами мотылька шмыгнул… да, носа у него не было — так что просто шмыгнул. Потом сел Адриану на плечо и недовольно посмотрел на Плагга с безопасного расстояния.

— Между прочим, в Австралии живёт мотылёк Эндоксила Синериус. Огромное насекомое! Его за один укус точно не съешь!

— Ты не эпоксила…

— Эндоксила!

— …а всего лишь малюсенькая личинка Бражника, — не обратил внимания на поправку Плагг. — И я тебя не съел только потому, что Адриана это расстроит. Ясно тебе?

— Сколько раз тебе говорить, ты, шерстяной комочек, что я не виноват, что…

Адриан тихо рассмеялся, и Нууру сразу же замолчал, радостно уставившись на него. К несчастью, приступ веселья был как всегда коротким, и смех долго не продлился.

— Успокойтесь уже оба, — вздохнул юноша, погладив на этот раз Нууру у себя на плече, а не недовольно пыхтящего Плагга на коленях. — Всё нормально.

— Ага, — кивнул Плагг, вытягиваясь совсем как настоящий кот. — Нормально. Только я этому пупсику потом крылышки-то пообкусываю, ты не переживай. И в тапки ему нассу.

— Я не ношу тапок! У меня их вообще нет!

— Чё, правда? Адриан, напомни мне пнуть твоего отца, чтобы он сшил этому болезному тапочки для всех его лапок.

— Тапочки, мне?.. не стоит! Это так мило, Плагг!

— Конечно, мило! Куда мне тебе ссать-то тогда, если у тебя тапочек нет?!

— Плагг!

Адриан усмехнулся и посмотрел в сторону окон. В комнате было темно — луна скрылась за облаками, лишая территорию Агрестов своего скудного света.

Темно и пусто. В приступе злости Адриан много мебели поломал. И игровые автоматы разнёс — всё равно ведь ему на них уже не поиграть. Так сказать, по биологическим причинам.

Ремонт бы тут сделать, на самом деле. Но Адриану всё ещё семнадцать — пока ещё семнадцать, восемнадцать будет совсем скоро, хотя даже это его не спасёт; по законам Франции, даже в восемнадцать Адриан всё ещё будет считаться «ребёнком», пока не закончит обучение в старшей школе.

Так вот, Адриану всё ещё было семнадцать, и решать, делать ли ремонт в его комнате, он самостоятельно не мог. То есть мог — но это нужно было напрягать Натали, у Габриэля просить, опять перекладывать решения на чужие плечи и вечно чего-то ждать. А ему так не хотелось — достаточно Адриан за свою жизнь ждал, пока на него обратят внимание, если честно.

Вот и получалось, что ремонт откладывался. Ненадолго, до совершеннолетия Адриана, когда его деньги станут исключительно его и больше ничьими. И когда он сможет сам решать, что делать со своей жизнью. Продолжать её вообще или нет.

Не просто же так он там поэму о закатах начал, верно?

В целом, Адриан не был уверен в собственном будущем, — если оно всё-таки наступит, — и в том, что он бы хотел продолжать жить здесь, среди вони гниющего картофеля и улыбок давно мёртвой женщины. Адриан любил свою мать, но, признаться, травма потери уже отболела.

У него теперь были новые поводы, чтобы...

Возможно, — нет, точно, — он не любил свою мать так, как любил ей Габриэль. Но это и нормально. Габриэль вон тоже не любит Ледибаг так, как любил её Адриан.

— И слава богу, — недовольно пробормотал он поморщившись.

— Пацан, ты о чём?

— Мысли идиотские в голову лезут.

— А-а-а… так надо прогуляться, чтобы они у тебя из ушей повыпадали. Ну, что? Идём на улицу?

Агрест тоскливо посмотрел на квами. Плагг ответил спокойным ясным зелёным взглядом. Нууру затихарился, прижавшись хрупким сахарным тельцем к шее юноши; мотылёк по сравнению с котёнком был невесомым, практически неощутимым, очень слабым. Готовым распасться от неосторожного вздоха.

Было жестоко даже смотреть в его сторону с недовольством; думая же о том, как Габриэль буквально насиловал этого маленького квами, Адриан ощущал огромную всепоглощающую волну злости.

Иногда, понимая, что он начинает утопать в жалости к себе или в серости своей апатии, Адриан специально думал о нелёгкой судьбе Нууру. И о том, что Габриэль позволял себе делать с мотыльком до того, как Талисман попал в руки Агреста-младшего. Злость, рождающаяся под рёбрами, точным пинком выводила Адриана из забытья и уныния — до следующего раза погружения в депрессию.

Если бы он смог найти из неё выход насовсем… потому что эта отвратительная гниль возвращалась к нему под рёбра из раза в раз. Постоянно! Каждый грёбаный раз после того, как Адриан начинал думать: может, всё не так уж и плохо в мире, да?

Каждый. Грёбаный. Раз.

— Не хочу я гулять, — пробормотал Агрест, когда взлетевший Плагг боднул его лбом в щёку. — И вообще, спать пора.

— Да ты просто отговорку нашёл, — уже привычно проворчал котёнок; впрочем, больше ничего едко-недовольного он добавлять не стал. — Ладно, спать так спать. Погоди, я взобью тебе подушечку.

Он отлетел от лица Адриана и уселся на подушку, принявшись её «взбивать» — на самом деле просто жмякать, как довольный жизнью кот. Агрест усмехнулся: наверняка к тому моменту, как он вернётся из туалета, Плагг этими жмяканиями сам себя усыпит. И будет лежать, развалившись по всей подушке. А ещё, может быть, храпеть или мурлыкать — настолько тихонечко, что слух обычного человека этого и не разберёт.

Адриан обычным не был — давно на самом деле не был. Лет с четырнадцати. Получается, уже три года как. И если раньше у него был один только Плагг на попечении, — вы попробуйте прокормить этого проглота! — то теперь к нему присоединился Нууру с его странной диетой.

Хорошо ещё, что мотылёк ел очень редко. Иначе пошли бы проблемы… наверное. С другой стороны, Адриан был готов заплакать от любой мелочи из-за своего нестабильного состояния и изменений в жизни. Даже никаких слезливых фильмов не требуется, чтобы глаза начало печь. Просто подумать о чём-то печальном.

О своей судьбе, например.

Или о сбывшейся мечте.

Про мечту — это Адриан не просто так вспомнил. Он вышел из ванной комнаты, — обычный поход в туалет из-за травмы теперь каждый раз воспринимался как небольшой подвиг, — и увидел эту самую «мечту», сидящую на его кровати.

Раньше Адриан бы, наверное, принялся лепетать что-то умильное, влюблённое, ласковое или счастливое. Но теперь у него оставалось сил только на усталое:

— Доброй ночи, Ледибаг.

И всё. Только глазам стало жарко, будто их опалила краснота её костюма. Или то тепло, что Ледибаг источая всей собой.

Она улыбнулась, и сердце Адриана привычно сделало кульбит внутри грудной клетки. Тепло распространилось по телу Агреста от волос до кончиков пальцев рук.

Двух рук!

Не веря собственным ощущениям, Адриан схватил левой рукой запястье правой. То есть, не схватил, а попытался: там, где Агрест ощущал свою конечность, была только пустота. Ничего. С тех самых пор, как Адриан узнал, кто скрывается за маской Бражника.

Ледибаг вскочила с кровати и в одно мгновение оказалась рядом с Агрестом. На секунду он ощутил укол вины: вот ему точно не хотелось заставлять её нервничать лишний раз или испытывать какие-то неудобства. С уходом Бражника проблемы террора Парижа волшебством никуда не делись, так что на плечах Ледибаг всё ещё оставалась забота о родном городе. И добавлять к этому грузу ещё и переживания за него, калеку… он точно не хотел.

Ледибаг осторожно коснулась плеча Адриана. Не получив никакой реакции, она более смело положила руку и притянула юношу к себе в объятии. От героини пахло озоном, зимней свежестью, мятной зубной пастой — всем тем, с чем у Адриана ассоциировалась чистота.

— Хочешь, пойдём прогуляемся? — мягко спросила девушка.

— Нет. Плагг уже уснул.

Она отстранилась, расстроенно поджав губы и приподняв брови; Адриан не смотрел на её лицо, чтобы не чувствовать вины за очередную волну чужого упавшего настроения. Он не хотел доставлять ей неудобство. Не хотел!..

Обрывая его мысли, Ледибаг ласково погладила Адриана по голове. Как маленького ребёнка, честное слово. Но это было так приятно, что Агрест подставился под её ладонь, жмурясь и выдавливая из себя короткое благодарное мурлыканье.

— Пойдём в кровать, — тихо сказала Ледибаг, потянув Адриана за собой. — Время позднее, а ты совсем не спишь.

— Ты тоже.

Она усмехнулась. На секунду Адриану показалось, что этот тихий нежный смешок заполнил собой всю комнату, вытеснив всё плохое, что только оставалось в пустом помещении.

Даже жить захотелось. Пока она была рядом…

— Я в костюме, — пропела Ледибаг, утягивая Адриана на кровать и сразу же заворачивая юношу в тёплое как её объятия одеяло. — Сам знаешь, что в нём не устаёшь.

— Иначе как бы мы… то есть, как бы вы сражались.

— Никаких «вы»! — наставительно произнесла героиня; её лица Адриан не видел, однако был уверен, что она выбранным словом недовольна. — Вот придёшь немного в себя, и снова начнём нашу геройскую деятельность, правильно?

— Я не думаю…

— Плаггу наверняка скучно сидеть дома совсем без выгула, — перебила она его. — Вот раньше вы столько по крышам бегали, гуляли, спали под звёздами, помнишь? Наверняка он скучает по свежему воздуху.

— Я проветриваю комнату.

— И по свободе вне стен, — она снова погладила Адриана по волосам. — Ты, конечно, не торопись, выходи к нам на крыши, когда тебе будет удобно. Только имей в виду, что у тебя выбора-то особо и нет. В итоге я тебя и силой вытащу... или, что лучше, попрошу Карапаса. Он-то точно посильнее меня будет.

Адриан промолчал. Хотелось отвернуться от Ледибаг, которая продолжала фантазировать о возможном будущем: что Кот Нуар, её дорогой напарник, вернётся на крыши и к патрулированию города; что они снова станут непобедимой двойкой; что он будет помогать ей наставлять героев-новичков, потому что «спасу с ними нет, честное слово, ну неужели мы были такими же?!»

Она говорила много, частила, перепрыгивала с темы на тему, однако ни разу не подняла тона. И в итоге Адриан, убаюканный этой мерной рекой чужой речи, наконец заснул.

Ему снилась погоня, страх, отвращение осознания и после него — боль, насколько сильная, что он сразу же проснулся. Резко сев на кровати, Адриан схватился за руку… за то, что осталось от его правой руки…

За культю.

Он сжал этот ненавистный обрубок и передёрнулся от злости. Затем зажмурился, чувствуя подкатывающую истерику; тотчас к его лицу подлетел Нууру, не дающий ни единой слезинке упасть мимо его рта.

Потому что питался Нууру слезами своего владельца. Странный, стрёмный квами — может, не просто так Плагг его недолюбливал.

— Ну-ну-ну, — приговаривал Нууру, порхая рядом с лицом Адриана и обдувая кожу юноши ветерком из-за своих перемещений. — Всё пройдёт. Всё будет хорошо. Правильно?

Адриан мог только сцепить зубы. Он не считал, что «всё пройдёт» — это правильные слова в этой ситуации. Рука что, отрастёт, что ли?

С другой стороны, откуда квами знать о глубине человеческих переживаний. Плагг-то еле-еле начал понимать, как надо реагировать и вести себя рядом с Адрианом — а они вместе были целых три года! Успели притереться друг к другу. Нууру же из-за рабства у Габриэля словно растерял все коммуникативные навыки; но ведь были же у мотылька другие носители! Почему он тогда такой…

— Уйди, — попросил Агрест, отворачиваясь от маленьких лапок мотылька. — Пожалуйста.

— Хорошо. Прошу прощения.

Ледибаг рядом естественно не было; она всегда уходила под утро, а за окном вовсю светлело небо. Адриан только надеялся, что его бывшая напарница не нашла под подушкой брошь Нууру. Была у Ледибаг склонность лезть, куда не надо. Это любопытство, из-за которого ей вполне было бы неплохо стать Кошкой, а не Жучком.

Брошь была на месте и вроде бы даже никто её не двигал. Адриан потёр лицо и спустил ноги с кровати; Плагг всхрапнул, перевернувшись на другой бок и свалившись с пышной подушки прямо на пол.

Как у него это вышло — большая загадка.

— Уже встаём?! — котёнок взлетел, ошалело моргая и вертя головой по сторонам. — Ай, блин, мотыльковая рожа, свали с глаз моих! Ты не Тикки, чтобы я тобой по утрам любовался!

Нууру закатил глаза, однако спорить не стал. Он подлетел к подушке, под которой хранился его Талисман, и забрался между ней и изголовьем кровати. У мотылька, как заметил Адриан, была склонность к тому, чтобы прятаться.

— А, Адриан. У-у-у-утро, — Плагг смачно зевнул, и Агрест по инерции повторил за котёнком. — Ну что, будешь делать свои грязные человечьи штуки?

— Они «чистые» человечьи штуки, Плагг, — Адриан с усмешкой ткнул квами в мягкое пузико. — Тебе бы было тоже неплохо помыться.

— Я кот! А коты не переносят воду!

— Тогда вылизывайся, как кот.

— Ага, щаз. Вот ещё. Ты меня за кого вообще держишь?! Я тебе квами, а не кот вообще-то, прояви уважение!

— Тогда как насчёт ванны, уважаемый квами-не-кот?

— Ты что, не слышишь меня, что ли?! Говорю же тебе: я кот, пацан! Ну включай ты уже мозги-то, а?

Адриан рассмеялся от такого выворачивания. Когда дело доходило до мытья, то Плагг начинал вести себя, точно уж на раскалённой сковородке. Словно вода была его личным непримиримым врагом! Вот то ли дело Нууру: он настолько любил купаться, — с пеной, пузырьками, маслами и блестящими штучками! — что Адриан даже купил ему маленькую розовую ванночку.

Ну хоть других он мог порадовать, если с собой не получалось, правильно?

— Или ты ждёшь этого? — Плагг прищурился. — Своего клона, что ли?

Адриан согласно кивнул. Однако ответить ничего не успел: двери в его комнату резко раскрылись, и вошёл тот самый «этот».

— Агрест, подъём! — громко произнёс Феликс, быстро осматривая комнату кузена. — О, ты уже встал. Отлично. Вперёд в ванную, у меня ещё много дел!

Правда, в одном Плагг был не прав: на Адриана Феликс теперь был совершенно не похож. Глаза посерели, волосы потеряли несколько оттенков цвета, плечи раздались вширь, да и в общем кузен заметно вырос. С тех пор как Амок Феликса был соединён с его телом, Грэм дэ Ванили словно начал идти по собственной линии жизни.

С Адрианом их теперь связывало только условное родство. И, — неожиданно, — травма Агреста. Вместе с хорошим отношением Феликса.

Откуда только оно взялось — непонятно.

— Давай-давай, — поторапливал кузена Феликс, шлёпая Адриана полотенцем то по спине, то по заднице. — У нас по расписанию завтрак с твоим папашей, а потом мне надо отвести Дуусу на очередное лечение.

— Добрый день! — пискнул квами, сидевший под пиджаком Феликса.

— Добрый, Дуусу, — вежливо отозвался Адриан. — Пошёл к чёрту, Феликс. Можешь вместе с Габриэлем.

— Я только от него, — фыркнул Феликс, не особо нежно вытряхивая Адриана из пижамной футболки, при этом умудряясь не задевать обрубок руки. — От чёрта, в смысле. Натали сущий дьявол, так и знай. А как она составляет расписание! Пресвятой Франциск, я практически влюблён в эту женщину, твоему отцу некогда даже моргнуть лишний раз в этом графике! Давай-давай, штаны долой и в душ!

Адриан вздохнул, зная, что спорить с Феликсом бесполезно. Пока он возился с пижамными штанами, кузен успел скинуть свои вещи и первым зайти в душевую кабинку. Поначалу-то Феликс ещё пытался помогать Адриану с мытьём, оставаясь при этом одетым, но после нескольких загаженных пеной костюмов, — в которых он почему-то ходил даже дома, — плюнул на это и просто тупо забирался в душ вместе с кузеном. Хорошо ещё, что кабинка у Адриана была просторной…

Хотя это всё равно не избавляло его от нервозности и смущения. Только вот все возмущения и попытки отнекиваться от навязанной Феликсом помощи, — о которой Адриан даже не просил! — разбивались всего об одну фразу:

— Не нравится что-то — давай наймём симпатичную медсестричку. Будет тебе массаж делать.

Медсестричку Адриан не хотел, — он вообще не хотел ни с кем сталкиваться лишний раз, — так что приходилось терпеть заботу. От человека, про которого Адриан бы, если говорить откровенно, подумал бы в последнюю очередь.

Феликс помог ему вымыть голову и, — боже мой, как же Адриану было стыдно от этого, — всё тело, после чего ещё и полотенцем Агреста обтёр. Как маленького ребёнка. Адриан в очередной раз тонул в ненависти к себе: никчёмный калека, который даже с собственной гигиеной справиться не может!..

Ясное дело, что это не навсегда. И к этому он привыкнет. Научится жить, нормально мыть голову, нормально функционировать. Но когда это ещё будет-то… два месяца прошло, а Адриан даже не мог с собственной координацией разобраться!

Да и эти фантомные боли, когда он начинал чувствовать потерянную руку… выводили из себя.

Возможно, если бы Адриан был в более… как там говорят, ресурсном состоянии? Короче говоря, если бы он был более «в себе», то и к нормальной жизни вернулся бы быстрее. Но тут его словно переключило, и Агрест никак не мог собраться из той мерзкой никчёмной лужи, в которую он превратился после потери руки.

И после того как он узнал, кто всё это время скрывался под маской Бражника…

— Ты идёшь сегодня в коллеж? — спросил Феликс, швыряя в Адриана футболку.

Попал прямо в голову. Агрест прикрыл глаза, наслаждаясь мгновением одиночества: под тёмной тканью он словно на секундочку смог спрятаться от целого мира.

— Нет, — ответил он то же, что говорил и Ледибаг.

— Пора уже выходить на улицу, — цыкнул на это Феликс. — Иди хоть прогуляйся, что ли. После больницы вообще из дома не выходишь.

Адриан стянул с головы футболку и устало посмотрел на кузена. Феликс больше не был похож на него внешне — и это было хорошо, на самом деле. Адриан не знал, смог бы он находиться рядом с Грэм дэ Ванили, оставайся тот его полной копией… за исключением двух рук, а не одной.

Это привычно вызвало волну раздражения, ни на кого, если честно, не направленного. Может, если бы Адриан встретил Бога, то тогда бы оно выплеснулось болезненным вопросом: ну почему он? Почему всегда страдает он? Мало, что ли, Адриан уже перенёс?!

То, что Плагг подарил ему чёрную кошачью шкуру, ещё ничего не значит! И ему должно везти так же, как и всем остальным людям. В Австралии такие коты вообще символ удачи!

— Что вы все ко мне пристали, в самом деле, — выдохнул он, сжимая футболку в кулаке. — Не хочу я на улицу. Я больше не гуляю.

2. Божья коровка, которой не хватило удачи.

— Ты просто не понимаешь! Там нужно было сделать строчку, но моя машинка вместо этого вдруг зажевала ткань, и вся работа оказалась безвозвратно испорчена! Когда я распрямила-а-а-а-а!!!

— Ты жива там или мне уже заказывать ритуальные?

Маринетт застонала, болезненно зажмурившись. Хлоя, даже не подумавшая помочь ей встать, хотя бы остановилась рядом — и на том спасибо. Без помощи Буржуа Маринетт вряд ли бы нашла нужный кабинет, а идти до него было ещё половину этажа как минимум.

Кто вообще дёрнул Маринетт за язык, когда она соглашалась помочь учителю!

Дюпэн-Чен села на полу и потёрла лоб — приложилась она им знатно, наверняка будет шишка. В такие моменты она была просто счастлива, что у неё когда-то появилась Тикки: без квами Удачи, кажется, жизнь Маринетт превратилась бы в сущий ад.

Хотя бы те же самые шишки могли оставаться с ней намного дальше. Славься, восстановление Ледибаг и ускоренная регенерация!

Буржуа захлопнула мобильник, — несмотря на всю свою «модность», Хлоя ходила со старенькой раскладушкой, украшенной полуистёртыми розовыми стразами, — и недовольно посмотрела на задумавшуюся одноклассницу.

— Ты вставать вообще собираешься?

— Наверное, да…

— «Наверное»? Дюпэн-Чен, если ты сейчас же не поднимешься, то я начну брать с тебя деньги за своё потраченное время, ясно?

— Нет у меня денег, — проворчала Маринетт, тем не менее поднимаясь; охнув, девушка потёрла лодыжку. — Что ты там брать собралась.

Хлоя презрительно скривила губы.

— Нищенка. Всё на свои тряпки тратишь, не иначе.

— На тряпки, фурнитуры, иглы, стразы, пайетки…

— Ой, избавь меня от подробностей!

Маринетт пожала плечами и проверила почтальонку. Внутри сумочки спала Тикки, так что придавить квами даже по нелепой случайности девушке совсем не хотелось.

К счастью, при падении Маринетт рефлекторно защитила сумочку и задвинула её за спину. Так что пострадала разве что гордость «сильной, независимой и ловкой» Ледибаг-в-гражданском.

И бумаги, которые учитель просил Маринетт донести до завуча в целости и сохранности.

Вздохнув, Маринетт опустилась на корточки и принялась собирать разлетевшиеся документы. Хлоя отошла к окну и снова достала мобильник, сразу же принявшись что-то быстро печатать. И как Буржуа не мешаются её ногти?

Не то чтобы у Хлои была какая-то ужасная длина… просто Маринетт с её всегда ультра-мини маникюром не понимала даже немного отросших ногтей. Неудобно же! По крайней мере, ей неудобно: при шитье и кройке мешается всё, да и костюм Ледибаг натягивался на такие коготки на самых кончиках пальцев.

Ощущения от этого были отвратительные.

— Там ещё пара листов залетела под дверь, — небрежно бросила Буржуа.

Немного помолчав, пока Маринетт обрабатывала полученную информацию и смотрела на дверь как на заклятого врага, она добавила:

— Так что с твоей юбкой по итогу? Ты её спасла или как?

Маринетт подошла к двери и пару раз дёрнула ручку на себя. Конечно же, было закрыто. Кто бы сомневался.

— Спасла, — пробормотала она, устало прикладываясь лбом к лакированному ДСП. — Но всё равно вышло не то, что я изначально задумывала.

Хлоя посмотрела на Маринетт из-за телефона; Дюпэн-Чен видела это в отражении стеклянной вставки двери.

— Руки у тебя кривые, вот и всё. Хотя растут из правильного места, раз ты любую хрень можешь переделать во что-то нормальное.

— Я…

— Волшебница-Маринетт, — фыркнула Буржуа, подходя к двери и толкая ту от себя; дверь сразу же открылась, заставив Дюпэн-Чен покраснеть. — Чудесная, но недалёкая. Давай, забирай листы и пошли уже. У меня есть дела поинтереснее, чем шататься с тобой по школе.

— Спасибо.

К счастью, в классе не было никого, кроме заспиртованных уродцев — здесь, кажется, преподавали биологию. Маринетт мышкой прошмыгнула внутрь, схватила нужные листы и так же быстро выскользнула обратно в коридор.

Споткнулась о порожек и рухнула прямо в руки Хлои, явно недовольной таким раскладом.

— Когда ты уже прекратишь в ногах путаться, мартышка, — прошипела Буржуа, отталкивая от себя Маринетт. — Ну вот, рубашку мне помяла!

— Это лён, он в любом случае мнётся.

— Ой, не умничай мне тут. Иначе будешь сама свой кабинет искать.

Маринетт пожевала губу, но возмущение всё-таки решила проглотить. Хлоя была права: без помощи Буржуа Маринетт бы кружила по школе намного дольше. Март на дворе, а она всё ещё не привыкла к этим заколдованным коридорам!

Девушка разобрала бумаги и сложила их в более или менее ровную стопку. Хлоя снова уткнулась в телефон, хмуря тонкие светлые брови — явно происходило что-то…

— Адриан не отвечал? — осторожно спросила Маринетт.

У Хлои дёрнулась щека. Голубые глаза мазнули рассеянным взглядом по лицу Маринетт, словно её и не видя. Затем Буржуа решительно захлопнула мобильник и убрала в карман.

— Сходи к нему, раз так интересно, что у него происходит, — сказала блондинка довольно резко. — Я тебе не почтовый голубь, чтобы новости передавать.

— Я думала…

— У тебя это не получается. За мной, маньтоу!

Маринетт поморщилась, но спорить не стала. Знала же, что упоминание Адриана ничем хорошим не обернётся, но любопытство сдержать не смогла.

Хлоя в последний раз видела Агреста… два месяца назад, получается. Как раз перед первой выпиской Адриана из больницы. Вот туда-то Буржуа могла заходить как и когда ей захочется, лишь бы деньги были, которые блондинка, не скупясь, распихивала по врачебным карманам. А вот дома у Агреста такой фокус не проходил: и Габриэль, и Натали ограничивали посещения Адриана… с полного одобрения последнего.

Агрест после… инцидента… стал настоящим отшельником, получается. Не выходил из дома, не снимался, не отвечал на сообщения и звонки. Даже в мессенджерах не сидел. Единственное, где он время от времени всё-таки появлялся — это Ледиблог.

Маринетт, как настоящий сталкер, отлично знала его ник. Спасибо за это Алье. Кто бы ещё спас Дюпэн-Чен, если не лучшая подруга, давша администраторский доступ на сайт. Потом Алья ещё и помогла с отслеживанием статуса посетителя с забавным именем «МистерЛапка».

Но даже на Ледиблог Адриан заходил так редко, что в это практически не верилось. Раньше, до инцидента, он проверял новые материалы про супергероев каждый вечер. Теперь же — хорошо, если раз в пару дней. Минимальная активность, никаких комментариев, никакой переписки. Ничего.

Ти-ши-на.

Если бы Маринетт была чуть менее наглой, то так и не узнала бы, что происходит с человеком, которого она любит. Но в ней всё-таки иногда просыпалась чрезмерная уверенность в собственной правоте, — мать называла это «носорожьей грацией», — благодаря которой некоторые проблемы… решались.

В этот раз её грация носорога, к примеру, помогла узнать, что с Адрианом. То есть, не так. Не совсем так.

В этот раз капелька наглости позволяла Маринетт раз за разом проводить синхронизацию с Тикки, становиться всесильной Ледибаг и приходить к Адриану домой через окно. Пускай Агрест отказывался от встречи с друзьями, пускай Габриэль не пускал никого из одноклассников сына даже на порог, а Натали не давала поговорить с Адрианом по телефону… но Кот Нуар никогда не отказывал Ледибаг.

Тем более в такой малости как совместное времяпровождение.

И плевать, что Адриан был без костюма — разве синхронизация с квами делала его Котом Нуаром на самом деле? Нет, Маринетт была уверена, что её улыбчивый глупенький напарник — не производное от чёрного доспеха и неуместных шуток, а часть самого Адриана. Закопанная очень глубоко, так, чтобы Габриэль о ней никогда и ни за что не узнал.

Раскрытие личностей было односторонним, к большому сожалению Маринетт. И не при самых лучших обстоятельствах… Маринетт бы предпочла, чтобы они с Котом сняли маски одновременно — она ведь обещала, что они так сделают сразу после победы над Бражником. А теперь…

Теперь же получалось, что Бражника уже вроде бы и нет, — тот пропал, так что полной уверенность в этом у Маринетт не было, — а Кот Нуар не хочет знать, кто всё это время был его драгоценной напарницей. Сначала этот котяра требовал раскрыться друг перед другом, потом… потом он умолял Маринетт не делать этого — со слезами, истеричными всхлипами, с паникой в нездорово блестящих глазах и испариной на бледном лице.

Это было в больнице. У него тогда и кровотечение снова открылось. Швы разошлись, кажется… Маринетт до сих пор помнила свой ужас при виде того как бинты быстро становятся ярко-алыми; даже в момент, когда она нашла раненного Нуара, она не испытывала подобного ужаса.

Почему только… Маринетт всё списывала на шок: впервые увидев Нуара без руки, — боже мой, сколько же тогда было крови, вспоминать страшно, — она не думала ни о том, что же произошло, ни о том, кто виноват. Она вообще ни о чём не думала, кроме как о больнице и врачах.

Тогда, подхватив Нуара на руки, Ледибаг бежала со всех ног до ближайшего медпункта. И даже не заметила поначалу, что синхронизация с Агреста спала…

Да ей плевать тогда было на это. Даже если бы под маской внезапно оказался Джаггед Стоун, Маринетт молилась об одном: лишь бы врачи сделали… хоть что-то.

Самым ужасным было возвращаться на место за… за рукой. Искать её, стараясь при этом не думать, что именно Маринетт ищет. Что эта… рука… больше не на месте, а очень даже отдельно.

Спустя полгода после этого инцидента Маринетт всё ещё видела кошмары и чувствовала тошноту при мыслях о… о руке. Которую она тогда, кстати говоря, так и не нашла.

Зато крови было…

— Если шлёпнешься в обморок от недоедания, я тебя тащить не буду.

— Это не от недоедания.

— Да мне вообще плевать.

Хлоя пихнула Маринетт плечом — совсем не нежно, но от Буржуа нежности никто и не ожидал. Несмотря на немного, — самую малость! — смягчившийся характер и вроде бы проснувшуюся совесть, Хлоя всё ещё оставалась знатной стервой. Даже с Сабриной рассорилась — да так, что рыжая вообще перевелась из старшей школы и вроде бы уехала в Америку.

Маринетт не знала точной судьбы Ренкомпри. Они никогда особо близко не общались, так что за ворохом собственных проблем и беспокойств Дюпэн-Чен совсем не думала о бывшей однокласснице. Да и раньше, если так прикинуть, Сабрина волновала Маринетт исключительно в связке с Хлоей.

Теперь же жизнь повернулась так, что именно Буржуа по какой-то извращённой причине Маринетт могла назвать своей подругой.

Нет-нет, Алья всё ещё была её бэсти, и это, кажется, не изменится вообще никогда. Однако почему-то вышло, что именно сволочная Хлоя оказывалась рядом с Маринетт чаще, чем Дюпэн-Чен бы того хотела. Рождество прошлое они вот вместе провели, с семьёй Маринетт. Сабина учила Хлою есть палочками и объясняла что-то насчёт китайских чаёв...

Потом Буржуа прислала подарки на Китайский Новый Год. Потом на день рождения Сабины, после — отдарилась Томасу и купила какую-то навороченную штуковину для пекарни. Вот после последней Сабина взяла Маринетт за ухо и потребовала приводить Хлою к ним почаще — хотя бы для того, чтобы мадам Чен могла ругаться на неё за неразумные траты.

Маринетт было несложно это сделать, если честно. Да и Хлою как-то стало жалко. Может, Маринетт выросла, а может ещё что, но внезапно она увидела полное одиночество когда-то бесящей её блондинки.

У Хлои никого не было — буквально никого. Адриан лежал в больнице. Мать бросила и уехала в Америку. Отец больше занимался политикой, бизнесом и своими делами, чем ребёнком. Сабрина последовала за мадам Буржуа, улетев в страну свободы. Жан, бывший дворецкий Хлои, прервал рабочий контракт и вернулся в Бельгию, на свою историческую родину.

И даже плюшевый медведь, за которого Хлоя цеплялась, — и о котором Маринетт узнала совершенно случайно, будучи Ледибаг, — пропал куда-то.

Одинокую стерву-Буржуа было попросту по-человечески жалко. До того памятного Рождества Маринетт наблюдала за бывшей врагиней: Хлоя словно поблёкла, выцвела. Даже ругалась она без прошлого огонька, по привычке.

Если бы не прошлые косяки Хлои на ниве супергеройства, Маринетт бы отдала ей квами. Может не Поллен, а кого-то другого… но доверие к Буржуа давно было разрушено, так что коробочку Хлоя не получила.

Зато Маринетт пригласила её на Рождество в семейном кругу, и это, кажется, было весьма неплохим решением. По крайней мере, теперь у Маринетт был ещё один человек, которого она могла бы назвать другом.

— Давай, маньтоу, хватит перебирать своими димсамами так, словно ты вообще ходить не умеешь!

…странная это была дружба, если честно. С привкусом садомазохизма.

Они сдали бумаги, — Хлоя скривилась в ответ на замечание завуча о неподобающем внешнем виде; чем-то женщине не понравилась льняная рубашка с вышитыми васильками, а может дело было в светло-голубых скинни-джинсах, — и пошли обратно в класс. Сегодня была их очередь дежурить.

Это значило, что сегодня была очередь Маринетт мыть полы в классе, тогда как Хлоя наверняка опять усядется на парте и будет листать новостную ленту. Подобное неразделение труда, — который, вообще-то, был общим и должен был сплачивать «недругов»! — уже даже раздражения не вызывало. Маринетт просто смирилась с тем, что Буржуа без особой на то нужды и пальцем лишний раз не шевельнёт.

Поначалу Маринетт с ней ругалась. Но потом поняла, что стену самолюбия Хлои не подвинуть даже бульдозером, а ругань забирала драгоценное время, которое можно было провести за швейной машинкой. Так что Маринетт просто смирилась с тем, что быстрее всё сделать самой, чем пытаться растолкать блондинку.

Всё равно Хлоя даже не знала, с какой стороны к половой тряпке подойти. Чего Маринетт вообще от неё хотела?

— Ненавижу это всё, — Буржуа закатила глаза, лишь завидев ведро с той самой тряпкой.

— Будто это ты моешь тут всё.

— Да я не про это, — блондинка махнула рукой и походкой от бедра прошествовала к парте у окна; как Маринетт и предполагала, Хлоя не собиралась ей помогать, а расселась на столе, задумчиво смотря на улицу. — Почему мы вообще должны этой дрянью заниматься. Мой отец такие бабки сюда отстёгивает, и в итоге что? Я должна портить маникюр?

Маринетт пожала плечами и натянула резиновые перчатки.

— Насколько я поняла, такой труд должен приучать детей к соблюдению порядка. Мало хочется мусорить, когда ты сам потом и убираешься. Японская система, Кагами рассказывала, что у себя на родине они так же убираются.

— Фу.

— Скажи ещё спасибо, что нас туалеты мыть не заставляют.

Буржуа заметно позеленела. Больше спеси в ней было только разве что брезгливости; Маринетт всё равно похихикала про себя от воображаемой картинки, где Хлоя визжит около унитаза, который ей надо почистить.

Дружба дружбой, а стервозность никто не отменял. И это Маринетт сейчас не про Хлою, если что.

— У Агреста всё более или менее, — сказала Хлоя спустя минут двадцать, когда Маринетт почти домыла полы.

— Что?

— Ты спрашивала, что с ним. Нормально. Насколько это возможно в его ситуации. Или твои мозги пошли на хоунаоКитайское блюдо из мозга живой обезьяны.?

— Туда обезьяньи идут, — растерянно пробормотала Маринетт. — И откуда ты вообще про хоунао знаешь?

— Мадам Сабина рассказала. Так что, будешь про Адриана слушать?

Маринетт сразу же закивала. В целом, про Агреста она знала больше всех; возможно, даже больше, чем его врачи, потому что Плагг рассказывал Ледибаг даже мельчайшие подробности самочувствия «своего котёнка». Но выслушать мнение со стороны…

— А кто тебе про Адриана рассказал?

— Натали, — Хлоя достала мобильник. — Прислала какие-то бумажки, но я в них ничерта не понимаю. Потом поговорю со своим врачом, может, он что объяснит. В остальном — у Агреста депрессия, и выходить из неё он, похоже, не собирается.

— М-м-м…

— Жрёт плохо, спит и того хуже. На улицу так и не выходил, хотя у него должна быть физиотерапия в летгем саду… тц, уродец, я ему уши выкручу, когда увижу. Если Габриэль не пустит меня в дом в течение месяца, то клянусь, я им визгом стёкла выбью.

— Он поставит новые.

— Приглашу в Париж Одри, — оскалилась Хлоя. — Скажу… скажу, что мэтр Агрест шьёт платье для…

— Для Марии, — подсказала Маринетт; заметив непонимающий взгляд Хлои, она вздохнула. — Это молодая светская львица, вроде бы с русскими корнями. Метит на место твоей матери в Париже.

Хлоя пожевала губу. Потом чертыхнулась, когда поняла, что съела блеск, и достала крошечный флакончик. Поправляя макияж, она бормотала:

— Для Марии так для Марии, они все на одно лицо. И у них всё равно отстойные шмотки, у меня намного лучше.

Маринетт усмехнулась, но поспешила отвернуться, чтобы Хлоя эту усмешку не заметила. «У неё лучше», да?.. учитывая, что та же рубашка на Буржуа была сделана самой Маринетт, это был настоящий неприкрытый комплимент.

— Ты мети-мети, — огрызнулась Хлоя, поняв, кого она похвалила. — Твои руки…

— Делают красивые ве-ещи! — довольно протянула Маринетт.

На это возразить Буржуа было нечего, так что девушка поспешила перевести тему:

— Так тебе интересно про Агреста или нет?!

Маринетт вздохнула. Конечно, ей было интересно — даже если она всё знала. Слушать про то, как идут у Адриана дела, или говорить об Адриане... ей, казалось, никогда это не надоест.

Казалось бы, почти три года прошло, а чувства Маринетт даже не думали угасать. Мать с отцом, в один голос твердившие о детско-подростковой влюблённости, посматривали с подозрением: пускай фотографий Адриана в комнате их дочери стало меньше, они были более… душевными.

Не вырезки из журналов, а дружеские фотки. Где Маринетт и Адриан обнимались, наряжались в карнавальные костюмы, танцевали, где Адриан мерил сделанные ею вещи… Маринетт обожала фотографию, где Агрест с непередаваемым выражением лица стоит, одетый в длинное розовое платье: ей тогда нужно было срочно подшить подол, а манекен как раз сломал Кот Нуар накануне…

Получается, что тот самый Кот Нуар и отрабатывал потом свой косяк, пускай и в гражданском облике. Вот она, мировая справедливость!

— Помой доску, — сказала Маринетт, отжимая тряпку.

— Я не…

— Я не спрашиваю.

Буржуа запыхтела, как недовольный хомяк, но слезла с парты. Маринетт же подхватила ведро с грязной водой и пошла к ближайшему туалету.

Вообще-то, Маринетт не должна была вставать в пару с Хлоей. В начале года составляли списки совместного дежурства, — они сохранялись на целый год, — и Маринетт выпало дежурить с Адрианом. Но у мира были свои планы на будущее… никто ведь не знал, что произойдёт потом. Травма пришлась под самый конец августа.

О том, что сын Габриэля Агреста лишился руки, трубили все модные журналы. Точной причины никто не знал, так что вопросы росли и множились, а истерия не утихала до сих пор — спустя больше чем полгода после инцидента. Агрест-старший отговаривался плохим самочувствием сына, а также обещал провести конференцию, едва Адриану станет лучше.

Выгадывал себе время, получается.

Маринетт понятия не имела, что Адриан сказал отцу. Как объяснил свою травму? Стал ли объяснять вообще хоть что-то? Будь Маринетт на месте Габриэля, она бы просто с ума сошла: её ребёнок больше не будет… обычным. Теперь ему всегда будет нужно больше, чем другим.

Да чёрт с ними, с повышенными потребностями — Европа в целом и Франция в частности была оборудована по последнему слову социальных веяний, так что никаких проблем с обычной жизнью возникнуть не должно. Но вот период адаптации… привыкания к новой жизни... к новым условиям!.. вот что сложно.

Как назло, Адриан никого к себе не подпускал. Вообще никого — ни Кагами, ни Маринетт, ни Хлою, ни даже Нино, с которым Агрест был закадычными друзьями. Как Ледибаг Маринетт проводила с ним столько времени, сколько могла, — боже, он же был её напарником, конечно она будет это делать! — однако… однако она не могла быть рядом постоянно.

У неё была своя жизнь — и знал бы кто, как Маринетт ненавидела себя за каждую секунду, которую она не могла уделить напарнику, когда он нуждался в ней. В это тяжёлое время!

Всё, что ей удалось сделать — перетащить в Париж Феликса. Потому что наглости, снобизма, дуболомности и агрессии Грэм де Ванили было достаточно, чтобы напрочь игнорировать плохое настроение Адриана, его депрессию и проснувшуюся социопатию.

К тому же, Грэм де Ванили был должен Ледибаг — очень должен. Маринетт всё ещё не могла ему простить украденные Талисманы, из-за которых когда-то чуть было не растеряла веру в себя, в мир и в собственную удачу. Пускай отрабатывает!

Стоит отметить, что в свою удачу Маринетт верилось слабо. Слишком уж… много событий в её жизни происходило абсолютно неудачно. Как будто фортуна, растраченная на бои с акумами, заимствовалась из повседневности.

Словно в подтверждение этих мыслей, полное ведро воды выскользнуло у Маринетт из рук. Хорошо ещё, что случилось это на обратном пути и грязи не было. Но всё равно неприятно.

Лужа посреди коридора была огромной, как бескрайнее море.

На шум из класса выглянула Хлоя. Оглядев место происшествия и грустно смотрящую на лужу Маринетт, Буржуа закатила глаза.

— Нашла себе призвание по сердцу?

— Что?..

— Говорю, ты что, с дуба рухнула ещё и коридор убирать? Боже, — блондинка осторожно сжала переносицу, стараясь не задеть макияж. — Ты серьёзно, маньтоу?

— Хватит меня уже булкой называть.

— Хорошо, димсам.

— Хлоя!

Маринетт разве что ногой не топнула от негодования. И так проблема, а Буржуа ещё и издевается!

— Так, короче, — Хлоя забрала сумочку из класса и вытащила из той кошелёк. — Сейчас я найду тут какую купюру помельче и уборщика. Задолбалась я ждать, пока ты все углы вылижешь. Словно твои руки для этого сделаны, я не могу просто! Лучше бы за это время ты мне пояс наконец доделала для вечернего платья.

Маринетт поджала губы. Она была воспитана ответственной, когда дело касалось общественной работы, так что перекладывание собственных обязанностей на кого-то другого ей не нравилось.

Только вот Хлоя ей выбора не давала.

— Это неправильно, — попытала счастья Маринетт. — Так нельзя…

Естественно, ей опять не повезло. Да и не стала её Буржуа слушать:

— Мне всё льзя, димсам. Особенно когда в кошельке есть кэш. А торчать тут ещё дальше мы с тобой не можем.

— Почему это?

Блондинка самодовольно ухмыльнулась.

— Я продавила Натали, так что нас с тобой пустят к Адрикинсу. Моего обаяния хватило на целых пятнадцать минут допуска!

…хотя, возможно, Маринетт зря наговаривала на свою удачу.

Потому что сейчас ей невероятно повезло!

3. Ассоциации и флэшбеки.

Особняк Агрестов всегда вызывал у Маринетт двоякое ощущение.

Прежде всего он, конечно, ей очень нравился. Это чувство было вполне естественным, потому что особняк выглядел великолепно: выверенные до последней, даже самой мелкой, детали; украшения и лепнина; идеально подобранные цвета; точность и плавность форм. А какие там были колонны!

Комнаты, правда, большеваты; однако особняку, как считала Маринетт, это было вполне простительно.

Глядя на это шикарное здание, у Маринетт возникало примерно то же чувство, о котором говорила Элизабетт Бэннет: влюбиться во владельца такого особняка было можно, лишь увидев сам дом.

Говоря о «владельце», Маринетт имела в виду Адриана — конечно же. Месье Габриэль был великолепным модельером. Однако как человек он вышел… не очень, мягко говоря. Плохой характер, грубость в каждом слове, да и он был старым — целых сорок семь лет, подумать только.

У особняка рядом был замечательный сад, над которым трудилась ещё мадам Эмили, пока она была жива; об этом Маринетт узнала не от Адриана, как можно было бы подумать, а от вездесущей Хлои. Оказалось, что в детстве настырная блондинка частенько «зависала» с Адрианом и его родителями.

— Тогда дядя Гейб не таким был, — морщила чуть вздёрнутый носик блондинка, предаваясь воспоминаниям; лимузин Буржуа вёз девочек «в гости», и Адриан понятия не имел, что к нему едут подруги. — Смерть Эмми его знатно подкосила.

— «Эмми»?

Хлоя рассмеялась.

— Конечно «Эмми»! Потому что Эмили ненавидела, когда о ней говорят как о «тётушке» или тем более как о «тёте Эмили». Говорила, что «тётя Эмили» — это её тётя, в честь которой её и назвали… а сама она хотела вечно быть молодой. Всякие «тёти», как она считала, её ужасно старили.

После этих слов Хлоя помрачнела. Достав из сумочки зеркальце, Буржуа принялась поправлять чёлку, которую она подстригла совсем недавно, вдохновившись каким-то то ли фильмом, то ли сериалом.

Ей в любом случае шло. Говоря откровенно, Маринетт даже представить себе не могла, что бы могло испортить внешность Буржуа, если забыть о скотинящемся выражении её лица время от времени. Казалось, что Хлоя и в рубище будет выглядеть так, будто должна вот-вот выйти на красную дорожку или на модельный подиум.

Вот ещё вопрос: почему это, интересно, Хлоя не стала моделью? Маринетт точно знала, что в первом ящике прикроватной тумбочки у Буржуа лежит несколько визиток от менеджеров именитых компаний. Хлоя, как бы, сама ей об этом рассказала: очень уж ей нравился тот факт, что кому-то её внешность понравилась настолько.

Может, Буржуа насмотрелась на будни Адриана и решила, что моделинг — это не её? В любом случае, Маринетт иногда возносила хвалы всем существующим богам, духам и квами, что Хлоя так и не стала моделью. А то пришлось бы с ней работать; зная же характер Буржуа, а также собственный крошечный запас собственного терпения, Маринетт пречувствовала склоки и скандалы на пустом месте.

Из-за того, что пуговицы на пальто, к примеру, не того оттенка. «Не того» в понимании Хлои, конечно же! И плевать Буржуа, что это не она тут модельер: меняй пуговицы, маньтоу, и точка!

— Иногда дрожь берёт от того, как сбываются желания, — Хлоя захлопнула зеркальце и поёжилась. — Вот хотела Эмми быть «вечно молодой» — и пожалуйста. Мир, так сказать, устроил.

— Не думаю, что это как-то связано, — заметила Маринетт.

У неё при слове «желание» возникала только одна ассоциация: желание, загаданное квами. Даже когда Сабина как-то в шутку спросила, не желает ли Маринетт на завтрак блинчики, девушка невольно напряглась.

Вот как может одна несчастная ассоциация испортить отношения с целым словом. Ужас, если так подумать.

— Может связано, а может и нет, — пожала плечами Хлоя. — Мне плевать. Грустно, что всё это произошло. Эмми мне нравилась намного больше, чем Одри.

Маринетт вздохнула. Да, уже не «мама», а злое и слегка брезгливое «Одри». Хлое потребовалась целая куча времени, чтобы смириться с тем, что ребёнком она была нежеланным. По прикидкам Дюпэн-Чен, стадией принятия там и не пахло: внутри Хлои буйным цветом вились чёрные розы чистейшей детской злобы.

Оттуда и издевательства, и подговоры для Маринетт «сделать что-то шикарное и отдать какой-нибудь светской львице». Хлоя знала свою мать, пожалуй, даже лучше, чем знал её Андрэ: за время своей большой любви к Одри Хлоя успела накопать удивительно много информации о женщине с двойным гражданством.

О женщине, которая любила только себя, но никак не свою дочь.

Маринетт предполагала у Одри какое-то психическое расстройство или болезнь мозга: в отличие от Хлои, Дюпэн-Чен знала, что женщина не только имя собственной дочери запомнить не может. Думать о деменции или альцгеймере, учитывая возраст Одри, было очень странно; однако по всем косвенным признакам у блондинки было что-то похожее.

Это не было делом Маринетт, если честно; ей бы своей семье больше внимания уделять. Но одно время она по-настоящему серьёзно задумалась над тем, чтобы помочь Хлое и как-то подлечить голову её матери: не зря же в руках Маринетт был Талисман Удачи, правильно?

От этой идеи её отговорила Тикки. Всего одной фразой:

— Здоровая голова не заставит её полюбить своего ребёнка.

Потом, чуть подумав, Тикки добавила:

— Да и чем ты сама за это заплатишь? Лучше уж пускай твоя мама окружит своей заботой Хлою. Ты же сама говорила, что мадам Сабины слишком много…

Вот это было правдой. Сабина словно пыталась добрать последние крохи детства Маринетт и хотела проводить с ней всё своё свободное время. А Маринетт, насколько бы свою мать ни любила, всё же хотела больше пространства и, собственно, СВОБОДНОГО времени.

Нашла коса на камень, короче говоря. Хорошо ещё, что отец поумерил свою любвеобильность и очень нежно относился к подростковости Маринетт: не дёргал лишний раз, не продавливал и не навязывался. Даже «кексиком» какое-то время не называл, приняв, что Маринетт это смущало сверх меры.

Она потом, кстати говоря, попросила его снова звать её «кексиком». Как-то оказалось, что без этого шутливого домашнего прозвища жизнь стала чуточку тоскливее.

— Какой была Эмили? — спросила Маринетт, отворачиваясь к окну.

Хлоя промычала что-то неразборчивое. Чтобы сформулировать свои мысли, ей потребовалось добрых пять минут; за это время лимузин, как большая гусеница, выполз наконец из пробки загруженного Парижа и выбрался на более свободное шоссе пригорода.

Адриан жил так далеко, что иногда шутил про вертолётные площадки и собственный реактивный ранец. Добираться до Парижа из дома ему было неудобно, да и времени сжирало столько, что только плакать хотелось. Маринетт знала, что домашнюю работу Агрест делал во время поездок, чтобы дома или в коллеже было больше времени для друзей или общения.

Или для геройства.

И ведь казалось бы, не такое уж значительное расстояние было между особняком Агрестов и городом! Ледибаг его могла преодолеть минут за семь, Нуар и того быстрее — ну так он всегда был более шустрым, чем она. Однако пробки… вот где настоящая беда.

— Ты бы ей понравилась, — сказала в итоге Хлоя. — Даже как невестка.

Маринетт возмущённо зашипела и прижала ладони к моментально нагревшимся от смущения щекам. Буржуа с саркастичным смешком кинула в азиатку бутылку с ледяной водой.

Маринетт поймала ту не глядя.

— Да я не об этом! — залепетала она, прикладывая бутылку к горячему лбу. — Вообще не об этом! При чём тут «невестка»?! Я вообще говорила о другом! О том, какая она! А не какая я!

— Ты у нас чуде-е-есная, — протянула Хлоя; сердце Маринетт привычно сделало кульбит и рухнуло в низ живота, а пальцы на ногах поджались от страха разоблачения. — А я просто люблю над тобой издеваться. У тебя лицо может поменять цвет пять раз за минуту. На, съешь гранатовый батончик, а то что-то бледненькая.

Маринетт выхватила злосчастный батончик из пальцев криво ухмыляющейся Хлои. Жуя, она посматривала на блондинку, но та, кажется, совершенно потеряла к Дюпэн-Чен всякий интерес.

Хлоя не могла знать о гражданской личности Ледибаг. Просто не могла. И Маринетт не могла ей рассказать… Хотя бы потому, что отношение к Ледибаг у Буржуа оставалось сдержанно-негативным: больше Хлоя не писала гадости о героине Парижа на форумах, но и ничего хорошего про Ледибаг практически не говорила.

Не могла простить произошедшего несколько лет назад. Потерянные силы, унижение перед матерью, пока Хлоя ещё пыталась той понравиться… Маринетт каждый раз, думая об этих событиях, чувствовала нечто вроде изжоги вины: сейчас, спустя время, она и сама понимала… как некрасиво она поступила.

И возраст не мог быть оправданием. Даже её личная неприязнь к Хлое не могла им быть, потому что Хлоя была обычной девочкой с проблемами в семье и неправильно расставленными приоритетами; Маринетт же была Ледибаг, героиней города, практически селебрити. На неё смотрели, за ней повторяли, она вечно была на острие чужого внимания и взглядов.

Она… облажалась тогда, правильно Нуар говорил. Они оба облажались: Ледибаг из-за своего поспешного решения и из-за того, что вообще потеряла Талисман Поллен во время боевых действий; Нуар из-за того, что не вмешался, когда дело запахло палёной шерстью, и не защитил Хлою хотя бы от общзественного хейта.

А его было много… потому что неприязнь Ледибаг — это неприязнь города. Если бы Буржуа была чуть менее самовлюблённой, то события могли обернуться намного более плачевно.

Если так подумать, то сколько они с Котом пережили… в начале их геройского «путешествия» их даже нельзя было назвать равноправными партнёрами, напарниками. Кот прогинал гибкую спину, когда она давила авторитетом; Кот принимал её решения и приказы, будто не напарником был, а всего лишь помощником, которого можно заменить. Кот терпел, улыбался, давил свою агрессию сильнее, чем Ледибаг давила на него.

И очень злился на себя. А потом всё это естественно привело к срыву… хорошо ещё, что никаких проблем с Бражником в тот момент не было. Момент затишья сыграл им на руку: Маринетт до сих пор чувствовала себя невообразимой идиоткой, когда вспоминала свою ругань с Нуаром.

Целую неделю Кот не улыбался. Не шутил. Не каламбурил. Просто делал всё, что Ледибаг ему говорила, а потом и сам сказал: так больше продолжаться не может. Дескать, Ледибаг стоит «выбраться из роли королевы мира». Вспомнить, что она, как бы, не одна… или она одна и останется.

— И делай столько миньонов, сколько тебе заблагорассудится, — щурил тогда неоново-зелёные глаза Кот. — Хоть всю шкатулку с Талисманами раздай. Меня рядом уже не будет.

Это было ещё до того, как Феликс, — гадский Грэм дэ Ванили, — выкрал все Талисманы из йо-йо. До того, как Ледибаг получила чувствительный щелчок по носу от мира и собственной неудачи.

— Если потребуется, то раздам!

— О-о-о… неужели. Хоть посмотрю, как они выглядят.

— Что?..

— Ты мне на шкатулку и эти Талисманы даже взглянуть не даёшь. Это твоё хвалёное «напарничество»? Повторяется ситуация с гадским Мастером, тебе так не кажется, Ледибаг?

Да уж, во многом она была не права… чисто подростковый максимализм, и вспоминать о собственных решениях и словах было неприятно. Однако Сабина говорила, что такова жизнь:

— Каждое десятилетие, оглядываясь назад, ты будешь думать: «Ну что за дурочкой я была?!»

— Каждое?!

— Ага. И знаешь, где начинается взрослость? Когда эта мысль будет в твоей голове звучать с любовью.

— Потрясающе, мам. Древняя китайская мудрость?

— Скорее жизненная. Не благодари!

Любви к собственному прошлому у Маринетт пока не наблюдалось, да и жизнь продолжала подкидывать новые проблемы. Тут уж не до рефлексии по прошедшему. Справиться бы с тем, что есть сейчас.

Хлоя нажала какую-то незаметную кнопочку и вдрызг разругалась с водителем; меланхоличный мужчина, имени которого Маринетт не запомнила, спокойно выслушал поток чужого недовольства и отрапортовал, что скоро машина уже прибудет к месту назначения.

— Может, зря ты так? — пробормотала Маринетт, удивлённая экспрессией Буржуа. — Неприятно же, он…

— Ой, — блондинка сдула чёлку и тут же принялась аккуратно её приглаживать. — За каждый мой скандал у него идёт плюс к премии, так что забей.

— Ну, всё равно же неприятно… если бы акумы были, то вообще стало бы ещё и опасно.

Хлоя хмыкнула и взглядом указала на гранатовый батончик, который Маринетт всё ещё держала в руках. Дюпэн-Чен опять покраснела: ну как можно о еде-то забыть?!

Хотя порой на патрулированиях она тоже забывалась… бывало, что ни она, ни Кот не ели ничего целые сутки: у обоих ведь была не только геройская, но и гражданская жизнь, где тоже копились разные проблемы.

— Акум уже полгода нет, — практически пропела Хлоя, вытягивая длинные стройные ноги. — Даже скучно стало, если честно.

Маринетт вспомнила все ночные дежурства, проблемы со сном и с домашними работами, с личной жизнью. Обиды Альи, что они проводили вместе мало времени и беспокойство родителей: упавшая успеваемость дочки-отличницы говорила сама за себя.

Маринетт вспомнила это всё и поморщилась:

— Нет уж. Никакого «скучно». Бражник пропал — туда ему и дорога.

Хлоя хмыкнула. Взгляд у блондинки был внимательным и холодным, как у следователя с большим опытом:

— «Пропал», а? Не «затаился» и не «затих», как раньше? Почему именно пропал, хоунао?

— У меня не обезьяньи мозги, сколько тебе говорить, — огрызнулась Маринетт, снова ощущая холодок близкого раскрытия своего геройского «я». — Просто я надеюсь, что он пропал окончательно, ясно?

— Ага. Ясно. Как скажешь.

Ну не могла же она сказать Хлое, что уверена в пропаже Бражника из-за слов Нуара? Адриан, когда она только принесла его в больницу, — и попутно буквально умыла руки в его крови, — прежде чем Ледибаг отдала его врачам, вдруг напрягся.

Он пришёл в себя всего на пару секунд. Обхватил Ледибаг за шею оставшейся рукой и приподнялся так, что их лица оказались очень близко друг к другу. Не поцелуй, совсем нет. Но выглядело со стороны это именно так: благодарный за своё спасение Агрест сделал то, о чём мечтала добрая половина Парижа.

— Я всё сделал, — прошептал тогда Адриан; это был даже не шёпот, а шевеление губ, которое Ледибаг едва разобрала. — Его больше нет, миледи. Его больше никогда не будет. Ты свободна!..

Ей даже гадать не пришлось, о ком он тогда говорил. Особенно учитывая, что про Бражника с того дня ни слуху ни духу. Даже его Талисман так и не нашёлся; Адриан, сколько бы она ни пыталась поговорить с ним об этом, не мог вспомнить, что же случилось с брошью бедного Нууру.

В любом случае, Маринетт бы предпочла, чтобы всё произошло по-другому.

Если бы она могла… если бы только Талисман Змеи был способен по-настоящему оборачивать время вспять… она бы обязательно заняла место своего напарника. Своего дорогого котёнка…

Даже если бы это стоило ей рук, ног, жизни или чего-либо ещё; Маринетт была готова лишиться чего угодно, только не памяти. Всё ещё свежо было воспоминание о том, каким потерянным выглядел Мастер Фу, утративший своё «я» после отказа от шкатулки.

И о том, какие страдания старый китаец перенёс, когда возвращал свою память. Нет-нет, Маринетт точно не хотела бы переживать нечто подобное. Даже ради «всеобщего блага» или чего-то столь же значимого!

Ну, может… разве что ради счастья Адриана… и его физического здоровья.

И целостности. Да, ради этого можно было бы…

Жаль, что Сасс не был всесилен, а Маринетт оказалась слишком большой трусихой, чтобы пожелать.

— Тебе ещё батончик подкинуть?

— Обойдусь. Они ужасно сладкие.

— Тут ещё есть бутерброды, можешь взять. О, морковные палочки! Это я тебе не отдам.

— Да пожалуйста. Я от моркови быстро желтею.

Хлоя поперхнулась смешком.

— Прости, маньтоу, тебе для желтизны даже моркови не надо. Просто косметику сотри, и всё.

Маринетт закатила глаза. Наверное, пару лет назад она бы от такого комментария пришла в ярость: Сабина действительно передала со своими генами и знаменитую азиатскую «желтизну». Не очень сильную, конечно, однако без отбеливающих кремов Маринетт сама себе в зеркале не нравилась.

Сейчас же эти слова ничего в ней не задели. Ну, жёлтая — и что?

— С печенью у меня всё в порядке, а до Симпсонов всё равно далеко, — фыркнула Маринетт, забирая из маленького холодильника бутерброды. — Зато ноги прямые от рождения.

Тут уж пришла очередь Хлои морщиться. У неё-то ноги изначально были кривоваты; не до полноценного «колеса», как у матёрых ковбоев, но и не нынешние модельные палочки.

Буржуа, чтобы исправить этот «недостаток», проводила над собой настоящие экзекуции. Связывала как-то по-хитрому ноги с палкой, чтобы те были прямее… и, к удивлению Маринетт, эти инквизиторские пытки сработали!

— Ау.

Хотя Дюпэн-Чен всё равно думала, что больше с выпрямлением ног Хлое помог отказ от конного спорта.

— Вот тебе и «ау». Следи за словами.

— Сама следи.

Они синхронно скривились, после чего рассмеялись. Маринетт ощутила секундный укол совести: каждый раз, когда ей было хорошо с Хлоей, Дюпэн-Чен вспоминала про Алью. Казалось, что, веселясь с кем-то другим, она предаёт свою бэсти.

Это, конечно же, было совершенно не так. И Алья тоже говорила, что Маринетт придумывает всякую фигню: Сезер, с её занятостью, блогами, фотографией и собственными выставками обладала таким мизерным количеством времени, что иногда плакать хотелось. А ведь было ещё и геройство, которое Маринетт повесила на подругу щедрой рукой…

— Веселись с кем хочешь, золотце, у нас с тобой свободные отношения. Но только попробуй занять наше совместное воскресенье! — Алья делала большие и страшные глаза каждый раз, когда говорила это. — И я тебя съем!

— Да её только на суповой набор можно пустить, — так же каждый раз отзывалась Хлоя, если слышала это предостережение. — Ни сисек, ни письки.

— Ну, если бы у Нашей Маринетт была писька, то это был бы уже Марин, — задумчиво тянула Алья. — И встречалась бы я уже совсем не с Нино.

— Ой, да кто бы тебе дал. Марин бы посмотрел на меня, а не на тебя!

— Почему это?

— Ты себя в зеркало видела? Шоколадный снеговик!

— Тогда уж шоколадная баба! А ты треска сушёная, ясно тебе?!

— Чего-о-о-о?!

После этого они с Хлоей обычно смачно ругались. Маринетт в эти моменты затыкала уши чем-нибудь, — она носила с собой отличные беруши для таких случаев, потому что наушники часто разряжались, когда были ей нужны как воздух, — и уходила в скетчинг. В её голове было очень много идей для одежды, а время, как и у Альи, оказалось не резиновым. Нельзя было упускать ни секунды, когда Маринетт могла порисовать! Тем более что она всегда нервничала, если ругались люди, которые были ей хоть немного дороги.

А эти двое… дружба с ними делала Маринетт лучше с каждым днём, честное слово. Да и поддержки от них было столько, что она в последние полгода по ночам плакала в подушку. И всё из-за мыслей, что она, наконец, не одна в этом мире со своими проблемами!

Конечно, у неё был Кот. Адриан. Котодриан. И она любила его. А он, — она была уверена, что это чувство всё ещё есть в его сердце, что бы Адриан ни говорил, — любил её.

Но дружба и любовь — это совсем разные вещи. Поддержка там тоже разная. И, учитывая травму Адриана… Маринетт просто была очень благодарна миру, что у неё есть Алья…

— Маньтоу, твой мозг точно отключился. Хотя о чём это я. Кажется, у тебя его и нет.

Хлоя подняла с коврика лимузина упавший из бутерброда маринованный огурец. Зелёный слайс блондинка держала кончиками ногтей, брезгливо при этом кривясь.

Словно не огурец держала, а волосы из слива! Хотя Маринетт сомневалась, что Хлоя хоть раз в своей жизни сама чистила себе слив: не для того она маникюр делала, как говорится.

Короче говоря, у Маринетт была Алья и эта сучка — и Дюпэн-Чен была благодарна миру за них двоих, да. Для полного удовлетворения нужно было только открыться Хлое как Ледибаг, но с этим возникли вполне понятные проблемы.

Маринет боялась принимать ответственность за прошлые косяки, если быть уж совсем честной. А ещё была возможность, что Хлоя, с её дерьмовым характером, просто пошлёт Маринетт-Ледибаг к чёрту — и на этом дружба кончится.

Не была Дюпэн-Чен готова к такому развитию событий.

— Подъезжаем, — раздался из динамиков голос водителя; было в его звучании что-то вселенски уставшее. — Мадмуазель, у вас пять минут.

— С-с-скотина! — зашипела в ответ на это Буржуа, нервно хватая сумочку и начиная доставать оттуда косметику. — Тысячу раз говорила, что на поправку макияжа мне надо минимум десять!

Маринетт вздохнула и отвернулась. Хлоя и макияж, да… Буржуа настолько была недовольна умениями парижских мейкаперов, что психанула и выучилась красить себя сама. Маринетт этому была очень рада: ворчание Хлои о «криворуких мейк-обезьянах» действовало ей на нервы.

Теперь, даже если стрелки получались недостаточно ровными, ругаться Хлоя могла только на себя. А Буржуа себя любила больше всех на свете, так что при любой кривизне стрелок она автоматически считала свой мейк идеальным.

Ведь его делали её золотые ручки!

Машина проехала через пост охраны, потом преодолела огромные кованые ворота. Маринетт открыла окно и высунулась из него, как любопытная собачонка; последнее — ворчливый комментарий Буржуа, конечно же.

Особняк Агрестов всегда вызывал у неё два чувства.

Первое — восхищение планировкой, дизайном, точностью и уместностью деталей.

Второе — невообразимая тоска по семейному счастью, которое могло бы быть у Адриана.

Маринетт искренне соболезновала Габриэлю; одной мысли о том, что она могла потерять Адриана, было достаточно, чтобы практически лишиться чувств. Думать о смерти своего возлюбленного напарника она не могла и не хотела; месье Агрест подобную смерть пережил.

Эмили, судя по рассказам Хлои, была замечательным человеком. Не без своих недостатков, конечно — ну да без них людей не бывает. Мать Адриана была милой и обаятельной, нравилась многим, любила многих… свою семью особенно.

Наверное, Габриэль потерял кусочек души, когда его возлюбленная умерла. Однако Маринетт всё равно не могла простить мужчине полное пренебрежение сыном. А также то, что особняк Агрестов, который она застала, был больше похож на музей, посвящённый почившей хозяйке дома.

Маринетт не знала, каково было Адриану ходить мимо портретов умершей матери. Ужасно, наверное… представляя себе это, — а также пытаясь поставить себя на место Адриана, — Маринетт чувствовала лишь невообразимую тоску. И, совсем капельку — отвращение к Габриэлю.

Ведь, погрузившись в собственное горе, он совсем забыл, что не только он потерял свою супругу. Адриан тоже потерял мать. В совсем нежном возрасте…

Водитель Хлои открыл для них двери лимузина. Сначала для Маринетт, давая Буржуа несколько лишних секунд, чтобы довести свой макияж до совершенства. Затем — для Хлои, получив в ответ несколько раздражённых, но лишённых настоящей злобы фразочек.

Маринетт внимательно следила за выражением мужского лица, однако не заметила ни единого признака недовольства. Слова Хлои для мужчины были что чириканье птички, не больше.

Мужчина посмотрел на Маринетт и чуть приподнял брови в немом вопросе. Дюпэн-Чен нервно улыбнулась и отвела взгляд. Да уж… супергеройство совсем не спасало её от чувства социальной неловкости.

Она перевела взгляд на особняк Агрестов. По рассказам Адриана Маринетт уже знала, что месье Габриэль убрал все портреты Эмили из общих помещений; хотя Маринетт и приходила к своему напарнику по ночам, она ни разу не выходила из его комнаты, боясь встретиться с Натали или месье Агрестом.

Но всё равно, несмотря на эти изменения, — весьма не маленькие, как для человека, что всё ещё не пережил своего горя, — над домом Агрестов словно зависла тень давно погибшей женщины.

Или, возможно, Маринетт обладала просто слишком развитым воображением.

4. 110%

Алоха! В процессе написания 5й главы я поняла, что, возможно, предыдущие будут немного исправлены (и эта тоже). Но в основном это касается первой главы. Если я что-то поменяю, то обязательно напишу в превью. Приятного чтения!

***

Входить в особняк не хотелось категорически.

Маринетт затормозила прямо перед ступенями, словно кто-то дёрнул её сзади. Кулаки сжались сами собой, как перед битвой; было ощущение, что вот-вот откуда-то из-за куста или прямиком из особняка выскочит акума.

Придётся перевоплощаться, — прямо перед прислугой Агрестов, на глазах у Хлои, под прицелами направленного внимания камер, — и рушить своё инкогнито. Потом нужно будет драться. В одиночку это сложно; времени на то, чтобы позвать кого-то из других героев, не будет совершенно.

Всё произойдёт катастрофически плохо, и только благодаря удаче Маринетт сможет хоть как-то…

Интернет считал, что у неё ПТСР. Маринетт не могла с этим не согласиться: регулярные встречи с акумами, бои, хождение по лезвию ножа не могли не сказаться на психике. Хорошо ещё, что влияние было не таким уж катастрофическим.

Ну что там у Маринетт вышло-то? Повышенная подозрительность к тёмным переулкам? Привычка успокаивать людей вокруг, чтобы не допустить очередной акуманизации? Или ожидание нападения даже в мирное время?

Маринетт считала: если она не бросается на людей, не кричит о падающем небе и не бегает кругами по городу в поисках потенциальной угрозы, то всё нормально. Как правило, её ПТСР никак себя даже не проявляло; а если и проявляло, то настолько незначительно и редко, что это даже упоминания не стоило.

Вот Адриан… да. Там геройство кончилось совсем не весело. Если голову можно вылечить, то рука…

— Ну, чего замерла? — ворчливо спросила Хлоя, стоявшая возле входной двери. — Давай, шевели лапшичками. У нас не так много времени, чтобы вправить Агресту мозги.

— Ты про Адриана или про его отца?

— Шутница, а? — Хлоя кисло взглянула на девушку. — Дядя Габи, как говорила Одри, из той породы кобелей, которые не меняются со временем. Если уж Эмми ничего не смогла с ним сделать, то и у нас никакого «вправления» не получится.

— Довольно логичное заявление, — хмыкнула Маринетт.

Дверь открылась. На порог вышла Натали — как всегда идеально выглядящая, в шикарном брючном костюме таусинного цвета. Маринетт сразу же задалась вопросом, что это была за ткань; затем, будто смутившись собственного дизайнерского любопытства, девушка ощутила, как запекло щёки.

Натали обвела прохладным взглядом её и Хлою. Коротко поприветствовав гостей, женщина отошла в сторону, пуская девушек в дом.

— Адрикинс у себя? — первым делом спросила Хлоя, заходя внутрь.

Убранство холла не менялось с годами: те же минималистичные украшения, узорная плитка на полу, светло-серые стены. Стало меньше растений, которые раньше Маринетт очень нравилось; из-за этого холл смотрелся так, будто тут только-только прошлась шайка воришек.

И Габриэль действительно убрал портреты Эмили. Почти все; остались только те картины, где она не была изображена в одиночестве.

Стены выглядели пустыми; пропажа картин сказалась на холле ещё более угнетающе, чем убранные горшки с цветами. У Маринетт складывалось впечатление, что она пришла к риелтору на просмотр дома, а не к лучшему в мире напарнику с самыми добрыми пожеланиями. Помещение совсем не выглядело жилым.

Натали закашлялась. Выглядела мадам Санкёр идеально, но нездорой: супергеройское зрение позволяло разглядеть синяки под глазами, спрятанные за консилером; ухудшевшееся состояние кожи; что костюм, когда-то сидевший на женской фигуре идеально, недавно перешивали; то, насколько тяжело Натали было стоять в общем.

Однако при этом Натали продолжала держать спину идеально-ровной и словно игнорировала своё же состояние здоровья.

— Адриан сейчас освободится, — сказала женщина, поправляя очки. — Могу вам пока предложить выпить сок, кофе или вино.

— Нам нужен только чай! — закатила глаза Хлоя. — Зелёный! Он сожжёт лишний жир на боках, Натали, так и знай!

Санкёр кивнула, словно Хлоя только что открыла ей одну из страшнейших тайн мира.

— Даже не сомневалась. Идём.

Когда они вошли в столовую, там уже сновала прислуга. Две симпатичных девушки в очень консервативной форме горничных сервировали стол; Маринетт на автомате подметила, что накрывают на пятерых.

Даже если вдруг произойдёт волшебство, и к вытребованному Хлоей чаепитию присоединится месье Агрест-старший с Адрианом, то кто будет пятым? Натали никогда ничего не ела и не пила с гостями или с домочадцами, так что это точно не она.

Может…

— Кто пятый? — капризно протянула Хлоя, кидая свою сумочку на стол рядом с полюбившимся блондинке местом. — Натали, ты наконец к нам присоединишься?

— Боюсь, что для этого у меня слишком много работы.

— Тогда кого ждём?

Санкёр стрельнула взглядом в сторону входа в столовую; Маринетт подумала, что это был бы идеальный момент для фильма, чтобы кто-то вошёл в помещение.

Этого не произошло, так что девушка просто села за стол рядом с Хлоей. В Буржуа не было ни капли неловкости: в отличие от Дюпэн-Чен, которая не знала, куда девать собственные руки, — Мринетт её конечности внезапно начали казаться слишком длинными, тонкими, неудобными и вообще, — Хлоя осмотрела принесённые к столу сладости и начала требовать всё то же самое, но без сахара.

— Натали, ну я же на ди-е-те! — по слогам протянула Хлоя, словно обращаясь не к взрослой женщине, а к маленькому ребёнку. — Какие тарталетки? У них жирнющий крем! Дюпэн-Чен, а ну фу, не бери эту калорийную бомбу!

— Я не против крема, — буркнула Маринетт; тарталетки оказались выше всяких похвал, такие бы продавать в пекарне. — А ты давись своими сахарозаменителями сколько хочешь. Спасибо, мадам Санкёр.

— Пожалуйста. Прошу меня простить, я действительно вынуждена отлучиться по работе. Хлоя, твои десерты скоро принесут.

Буржуа милостиво фыркнула, словно соглашаясь подождать, пока её хотелки удовлетворят. Маринетт закатила глаза. Честное слово, иногда поведение Буржуа было хуже, чем у Манон!

— Чем тебе эти-то тарталетки не понравились? — спросила Маринетт, благодарно кивая девушке, что принесла несколько чайников с чаем. — Да, спасибо. Нормальные десерты.

Хлоя достала мобильник и уткнулась в него, быстро что-то печатая. Иногда Маринетт задавалась вопросом: с кем же блондинка постоянно переписывается, если Адриан на сообщения не отвечает, а Сабрина разорвала все связи с бывшей подругой? Других близких знакомцев, насколько Дюпэн-Чен знала, у Буржуа не было.

Ну не на сайтах знакомств же она зависала, правильно?

Внутренняя приобретённая геройская паранойя требовала влезть в чужой телефон и высмотреть, что там да как. Маринетт останавливала этот недостойный порыв всеми силами: она гордилась тем, что прошлая клептомания и враньё остались… остались в прошлом, да. Никаких больше ворованных телефонов и испорченных из-за этого отношений!

И наказаний от матери с отцом. Потому что… Маринетт любила своих родителей истово, всем своим сердцем; расстраивать их ей никогда не хотелось. А с супергеройством всё равно получалось, что она это делала.

Сложно не расстраиваться любящим матери с отцом, если их дочь врёт, сбегает с уроков и пропадает неизвестно где, знаете ли. Это ладно, сейчас Маринетт было семнадцать, да и отлучки из-за геройского альтер-эго почти прекратились.

А раньше, в четырнадцать? Сабина чуть с ума не сошла, — это по её же словам, — от того, что Маринетт «творила». Магия не давала понять женщине, что пропадает её любимая дочурка точно во время появления акум. Однако магия не была панацеей, так что Сабина всё-таки обращала внимание на то, что Маринетт постоянно подвергала себя опасности.

Банальная ситуация, повторившаяся незнамо сколько раз: в городе объявляется тревога из-за нападения акум, а Маринетт… оказывается точнёхонько в эпицентре действий. Да, её находили уже после того, как Ледибаг и Кот Нуар сделали всю работу. Но это не отменяло того, что Маринетт была ровно там, где акума бушевала каких-то пять минут назад!..

Несколько раз доходило до того, что домой Маринетт приезжала на полицейской машине. Ничего такого, просто подростков и детей, которых Чудесное Исцеление не вернуло в «точку-до-акумы», стражи порядка самостоятельно доставляли по нужному адресу.

Магия была не всесильна, к сожалению. Иногда акумы наносили такой урон городу и его жителям, что Чудесное Исцеление латало только самое важное: разрушенную инфраструктуру, проломленные здания, раны разной степени тяжести. На «доставку» горожан по домам энергии зачастую не хватало; особенно часто это стало происходить с последними акумами, когда Бражник словно с ума сошёл.

Как же Маринетт была рада, что с мотыльком покончено!.. да, всё ещё было неизвестно, где Талисман Нууру, однако это была меньшая из зол, по мнению девушки. Найти квами можно было благодаря совместной работе Кота Нуара, Ледибаг и паре зелий, — Тикки говорила, что они с Плаггом и допингами способны сделать что-то вроде «карты» для Талисманов и найти всех потеряшек, — и дело, собственно говоря, оставалось за малым…

Вывести Кота Нуара на крыши города, что так его любил.

К сожалению, Адриан ушёл в отказ — и Маринетт не могла винить парня в этом. Ей супергеройство далось легче, проблемы головы — это мелочь, на самом деле. А вот потеря руки…

— Ты жрёшь уже седьмую тарталетку.

— Не «жрёшь», а «ешь», Хлоя.

— Нет, Дюпэн-Чен, ты их именно жрёшь. Как у тебя они вообще помещаются в рот целиком?

Маринетт покачала головой и с укором посмотрела на блондинку. Хлоя мешала чай тоненькой ложечкой; на блюдце рядом лежал пакетик из-под сахарозаменителя. Сластить зелёный чай? Что за извращение, в самом деле.

Сладкий вкус Буржуа любила всем сердцем, однако ох уж эти калории…

Хорошо ещё, что Маринетт могла не считать никакую калорийность, а просто есть то, что дают. Всё же, супергеройство — отличная штука, когда дело касается бытовых вопросов. В магазин бегать в виде Ледибаг очень быстро и удобно, к примеру… особенно если чего-нибудь вредного захочется поздней ночью, а единственный круглосуточный маркет находится в нескольких кварталах от тебя.

— У меня просто большой рот, — сказала Маринетт, вытирая губы салфеткой; ах, что это был за крем, боги и квами! Вот бы утянуть одну тарталетку для Тикки! — А ты слишком много завидуешь.

— Ой да больно надо, — Хлоя откинула волосы за плечи. — Но вот то, что мы тут с тобой сидим уже десять минут, мне решительно не нравится. Если Адриан решит нас с тобой прокатить со встречей, то я ему ухо отгрызу, честное слово.

— Почему именно ухо-то?..

Хлоя поморщилась.

— Мадам Сабина давала мне попробовать, как их там… чжу эр, кажется.

— Приготовленные свиные уши? Не знала, что ты такое ешь.

— Я тоже не знала, пока не съела. Говорю тебе, я где-то согрешила в прошлой жизни. Почему мне нравится такая дрянь? Почему твоя мать так шикарно готовит эти отвратительные субпродукты?..

— Очень риторический вопрос.

— А, — Хлоя махнула рукой и пригубила чай из тонкостенной чашечки, — забей. Ещё немного, и мои глаза разъедутся шире, чем у тебя. Буду как стопроцентная китаянка, ага.

— Разъедутся из-за того, что ты тоже ешь тарталетки?

Заговорившись, Буржуа взяла десерт не с тарелки, где были низкокалорийные блюда, а с той, которую наполовину опустошила Маринетт. И, не заметив подвоха, Хлоя успела умять две жирные тарталетки, за которые так ругала Дюпэн-Чен.

— О, не-е-ет, — уныло протянула Хлоя, прежде чем снова откусить от калорийного десерта, — что же делать, боже мой, я просто не знаю. Наверное, придётся съесть всё, что тут есть.

— А как же бока?

— Отстань, Дюпэн-Чен, я в печали. Адриан не хочет меня видеть! Иначе почему бы он до сих пор сидел в своей комнате, а?!

«Потому, что у него депрессия, — не стала произносить очевидного вслух Маринетт, — и он вообще практически из комнаты не выходит».

Ждать пришлось ещё столько же, прежде чем дверь в столовую открылась.

— Адриан? — поначалу обрадовалась Хлоя, вскакивая с места; поняв, что она обозналась, Буржуа досадливо поморщилась и уселась обратно. — А, это ты.

— Что, не рада меня видеть, крошка?

— Вали обратно в свою Англию, ушлёпок, — не стала нежничать Хлоя. — И где Адрикинс?

Феликс ухмыльнулся и сел на места точно напротив девушек. Деловито налив себе чаю, Грэм де Ванили нехорошо прищурился, разглядывая Маринетт и Хлою, словно те были как минимум преступницами, покушающимися на собственность парня.

— Я вместо него, — ответил блондин. — Я же даже лучше Адриана, крошка. Посмотри: я же теперь целых сто десять процентов от вашей ненаглядной модельки.

Маринетт потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чём это Феликс говорит. Какие ещё сто десять…

— Ну ты и муда-ак, — быстрее отреагировала Хлоя. — Какие, мать твою, сто десять процентов?!

— Тогда уж просто сто процентов, — растерянно пробормотала Маринетт; когда на неё посмотрели и Хлоя, и Феликс, она кашлянула. — Адриан ведь не целый… теперь… боже мой, Феликс, это действительно просто ужасно!

Грэм де Ванили расхохотался, запрокинув голову и чуть было не свалившись со стула. На то чтобы успокоиться, Феликсу потребовалась почти минута; всё это время Маринетт буквально сгорала от стыда за то, что невольно поддержала чёрный юмор этого… англичанина.

— Я всегда знал, что в тебе есть перчинка, — Феликс подарил Маринетт улыбку; вышла она, правда, кривоватой. — Не зря же к тебе лез раньше, а?

— Эй, а я почему об этом ничего не знаю?!

Маринетт поджала губы и недовольно посмотрела на Феликса. Тот продолжал ухмыляться, явно наслаждаясь ситуацией; говорил Феликс, ясное дело, о том моменте, когда он строил из себя Адриана и приставал к Ледибаг… со всякими предложениями.

Ей совершенно не понравилось, что Грэм де Ванили поднял эту тему. Феликс знал, кто скрывается под маской Ледибаг, — так уж вышло, — и частенько пытался шантажировать девушку тем, что раскроет личность героини обществу.

Повезло, что Феликс блефовал. Может, если бы Маринетт была в более плохих отношениях с Адрианом, то Грэм де Ванили исполнил бы свои угрозы… однако вышло как вышло, и в молчании Феликса Маринетт не сомневалась: он настолько любил кузена, что никогда бы не причинил ему вреда. Ни прямого, ни косвенного.

Когда Феликс узнал, кто скрывался под маской Кота Нуара, то сразу же прекратил всю свою «Злодейскую» деятельность. Даже пришёл к Ледибаг с повинной и признался, что Талисман Павлина теперь у него. Это было… чуть раньше, чем произошёл инцидент с Адрианом, получается.

Конечно, Феликс не собирался отдавать Дуусу; более того, он перестраховался и сделал много разного, чтобы обезопасить себя от кражи Талисмана или потери памяти. Всё, что интересовало Грэм де Ванили — это можно ли вылечить квами. И если да, то как это сделать.

Маринетт свела Феликса с Мастером Фу и больше старалась не сталкиваться с кузеном Адриана. Так и не трогала Грэм де Ванили, пока не произошёл инцидент и она не поняла, что её собственных сил для поддержки напарника просто… не хватает.

Во время восстановления после потери руки Адриан отказывался принимать всякую помощь; помощь Ледибаг особенно. Поначалу он даже в комнату её не пускал, и Маринетт приходилось подолгу сидеть на внешнем подоконнике, разглядывая пышную зелень агрестовых деревьев. Ярко-красный костюм Ледибаг на фоне светлого дома было трудно не заметить, а папарацци дежурили возле территории Агрестов чуть ли не круглосуточно… в общем, надолго Адриана не хватило, и он утянул напарницу внутрь.

Да, иногда и манипуляция — это хорошо. Или же Маринетт продавила Адриана чисто упрямством?

В любом случае, сразу после возвращения домой Агрест закрылся ото всех. Он буквально отказывался что-либо делать: есть, пить, даже мыться. Таскать его на себе и заставлять делать что-либо силой?.. ну, Маринетт бы могла; на самом деле, в какой-то момент она практически чуть было не сделала это, несмотря на все возможные последствия.

В интернете предупреждали, что они могут быть вполне серьёзными. Вплоть до разрыва отношений, потому что пострадавший человек начнёт ассоциироваться своего помощника с травмой, беззащитностью и болью; как только стадии принятия пройдут одна за другой, пострадавший может захотеть просто избавиться от своего же «спасателя».

Маринетт была готова на это пойти. Честно говоря, она вообще была готова на что угодно; непонимание происходящего и банальный страх за Кота Нуара хлестали её по нервам и мешали нормально думать.

Маринетт была готова таскать Адриана в душ, кормить парня с ложки, если потребуется — делать ему массаж или подтирать как ребёнка. Что угодно! Лишь бы Агрест был в порядке… настолько, насколько это вообще было возможно в его ситуации. Но ей повезло, что у неё была Тикки, которая предложила разделить тяготы помощи с другими людьми.

С Феликсом, который крупно задолжал Ледибаг, к примеру. И который любил Адриана, так что...

Девушка закрыла глаза и осторожно помассировала веки самыми кончиками пальцев. Длинно выдохнув, Маринетт устало посмотрела на Феликса: тот с удовольствием сидел, скрестив руки на груди и с пренеприятнейшей ухмылкой выслушивая, как Хлоя поливает его помоями.

Кажется, Буржуа ему нравилась. Но это было не дело Маринетт, так что она даже не думала смотреть в эту сторону. Всё, хватит с неё темы отношений, что своих, что чужих.

Хватит.

— Когда мы сможем пойти к Адриану? — спросила Маринетт, выловив паузу в монологе Хлои; Буржуа поперхнулась очередным удачным перлом, доказывающим, что рождался Феликс в этом бренном мире совершенно зря.

— Тридцать первого никогдабря, крошка. Агрест у нас сегодня неприёмный.

Хлоя окончательно вскипела. Будь она чайником, — миленьким таким маленьким чайничком из глины, маскирующейся под драгоценный фарфор, — то крышечку бы у Буржуа точно сорвало.

— Если потребуется, я пойду к нему и без его разрешения! — блондинка хлопнула ладонями по столу. — Я ехала сюда хрен знает сколько, и явно не для того, чтобы попить чай!

— Ну, ты чаем точно не ограничилась… как будешь калории сбрасывать? Или ты решила взять пример с нынешних алкогольвиц? Говорят, целлюлит на заднице у них теперь в моде…

Буржуа натурально зарычала. Маринетт же поставила чашечку на стол и встала сама; Феликс поднялся вместе с ней, подстёгиваемый скорее джентльменским воспитанием, чем реальным желанием показаться вежливым.

— В общем, ясно, — спокойно сказала Маринетт, аккуратно поправляя почтальонку. — Адриану плохо?

Феликс кивнул. Когда он не кривлялся, в него можно было даже влюбиться… если он не будет открывать рта, конечно.

— Да, — кивнул он. — Так что вы можете выметаться на двоих.

Хлоя буквально задохнулась.

— Ах ты!..

— Ясно, спасибо.

Не слушая очередной поток возмущений, Маринетт спокойно обошла стол и направилась к выходу из столовой. Феликсу она верила: если тот говорил, что Агрест… как бы это помягче… не в ресурсе, то это действительно было так.

В конце концов, именно Грэм де Ванили больше других настаивал на том, что Адриану просто необходимо общение. Хоть с фикусом каким-нибудь; но лучше, всё-таки, с одноклассниками.

В холле неожиданно для себя Маринетт столкнулась с Габриэлем. От былого величия модельера в её глазах не осталось и следа: теперь Дюпэн-Чен видела просто человека, у которого в семье случилась большая беда.

Из-за неё в том числе. Если бы она разобралась с Бражником раньше...

Нет, не время.

— Мадемуазель Дюпэн-Чен, — протянул Габриэль вместо приветствия, — уже уходите?

Выглядел мужчина неважно. Домашний мягкий костюм был мятым, да и сидел больше не по фигуре: как и Натали, Габриэль потерял вес. На подбородке была хорошо различимая щетина, а волосы выглядели так, словно мужчина их едва причесал пальцами.

Глаза за большими очками с толстыми стёклами казались беззащитными. А ещё они были красными… но, возможно, это только от недосыпа; Маринетт, как ни напрягала своё воображение, а всё равно не могла представить Габриэля Агреста плачущим.

Вот доводить других людей до слёз — это всегда пожалуйста. Но плакать самому?.. нет, это вряд ли.

Адриан говорил, что даже на похоронах мадам Эмили он не проронил ни слезинки. Сами похороны напарник Маринетт едва запомнил, однако совершенно сухие глаза отца въелись в полотно его памяти намертво; Адриан помнил, как он удивился подобному спокойствию и просто не понял его своим детским сознанием.

— Добрый день, месье Агрест. Феликс сказал, что Адриану нездоровится… так что мы с Хлоей решили, что посещение можно и перенести.

Со стороны столовой раздался странный звук, словно мебель врезалась в стену. Маринетт мимолётно помолилась всем квами в Шкатулке, чтобы Хлоя оставила в живых Феликса. Он был полезным малым, даже если он не нравился Дюпэн-Чен.

— Нездоровится, да?.. — Агрест потёр подбородок; наткнулся пальцами на щетину; скривился. — Его… рука… в порядке, насколько это возможно. Заживление уже полностью завершено, что удивляет его врачей, и… рука… даже готова к присоединению протеза. Адриана иногда беспокоят фантомные боли, однако они непродолжительны. Не вижу никакой причины, чтобы ему было… плохо.

Габриэль замолчал, словно поняв, как звучат его слова со стороны. Сдвинув очки на лоб, мужчина устало потёр лицо.

— Да, точно. Психология. Всё время забываю про неё. С другой стороны, возможно, Адриану будет лучше, если он встретится с друзьями. Я бы не пустил к нему месье Ляифа или мисс Буржуа…

Из столовой донеслась отборная ругань. На этот раз ругался Феликс; ни Маринетт, ни Габриэль так и не смогли разобрать ни единого слова кроме «женщина!», сказанного до того экспрессивно, что никаких сомнений не оставалось: из всей фразы только оно и было социально-приемлемым.

Габриэль близоруко прищурился.

— Да, точно не мисс Буржуа, — невнятно произнёс он. — Однако вы достаточно близки к моему сыну, чтобы от вашего присутствия ему стало лучше… я думаю. Если вы по-тихому пройдёте к нему, то Адриан наверняка только будет рад. Но… без мадемуазель Буржуа.

— Думаю, Хлоя сейчас занята, — вздохнула Маринетт.

О, да. Она точно была занята. Феликсом.

Интересно, это тот момент, когда страстные отношения в итоге переходят в свадьбу, или же Дюпэн-Чен ожидать в итоге чего-то вроде поножовщины?

В холл вышла Натали. Заметив Габриэля, женщина скривилась. Широким шагом подойдя к Агресту, она совсем не нежно припечатала объёмную папку с документацией прямо к груди мужчины. Да так сильно, что Габриэль покачнулся.

— Финансовые отчёты компании за полтора года, — похоронным тоном произнесла Натали, — как вы и просили, месье.

Затем она взглянула на Маринетт, и всякое раздражение моментально исчезло из её голубых глаз.

— Мадемуазель Дюпэн-Чен нужно дойти до Адриана, — Габриэль перехватил папку с отчётами и болезненно потёр грудь. — Проводи её, пожалуйста.

Маринетт растерянно смотрела то на Натали, то на Габриэля. Что было не так с этими двумя? Что с их отношениями? Где прежняя деловая этика Санкёр? Где элегантность Габриэля?

У Маринетт, признаться, было ощущение, что она попала в какую-то параллельную вселенную. Только вот Банникс не спешила появляться из какой-нибудь червоточины, чтобы вернуть девушку в её изначальный мир, где всё было розово, волшебно и чудесно.

— Естественно, — ядовито пробормотала Натали, — именно я провожу мадемуазель к Адриану. Конечно, кто ещё. Идём.

Маринетт, слишком растерянная непривычным поведением женщины, оставалось только поспешить за секретаршей. Что-либо возражать Дюпэн-Чен попросту побоялась: не хотелось бы ей ощутить на собственной шкурке силу раздражения мамам Санкёр.

5. Неприятность.

— Будьте осторожны со словами, — сказала Натали, остановившись перед дверью Адриана. — Не стоит…

Она оборвала саму себя, тяжело вздохнув и сняв очки. Протерев линзы, Натали надела аксессуар обратно и устало посмотрела на Маринетт.

Невольно девушка задалась вопросом: стала бы Натали говорить подобное, если бы знала, что Адриан может слышать каждое её слово? Люди в общем позволяли себе больше вольностей с обсуждением кого-либо когда знали, что объект обсуждения их услышать не может.

Только вот Адриан не был обычным среднестатистическим парнем. Долгая синхронизация с Плаггом улучшили его чувства во много раз по сравнению с человеческими. Маринетт не удивилась бы, если Адриан вдруг смог бы услышать голос Хлои ещё на подъезде блондинки к особняки.

Этакий Буржуа-детектор. Буржуа-локаторы. Кошачьи. Только слышат они не одну Хлою, а всё вокруг.

— Всё будет хорошо, — улыбнулась Дюпэн-Чен, чтобы хоть как-то приободрить Натали. — Это же просто дружеский визит, здесь негде осторожничать.

— Ну, если вы так уверены в этом…

Естественно, Маринетт не была в этом уверена. В интернете писали, что для человека в уязвимом состоянии даже прежние шутки могут показаться оскорбительными. Но Маринетт верила в свою удачу, умение подбирать слова, а ещё — в самого Адриана.

У неё, признаться, складывалось неприятное впечатление, будто все вокруг делают из её всесильного напарника какого-то… инвалида. Только не физического, а морального, и в этом была проблема: Маринетт прекрасно знала, насколько сильным может быть её Кот. Ему просто требовалось немного времени, чтобы принять ситуацию и…

Она решила войти, пока не накрутила саму себя. Ещё додумается до чего-то, чего нет на самом деле… а потом будет из-за этого страдать.

В комнате оказалось темно и прохладно. Но при этом совсем не складывалось впечатления склепа, как это бывало по ночам; просто комната. Просто зашторенные окна. Просто…

Маринетт закрыла дверь за собой, отрезая этот уголок мягкого спокойствия от остального дома, и привалилась спиной к дереву. Адриана было не видно, но, зная любовь Агреста к собственной кровати, — о, Маринетт не могла бы его винить в этой искренней привязанности! — вполне могло быть, что парень просто зарылся в подушки.

— Адриан? — осторожно позвала девушка. — Привет. Можно войти?

Супергеройское зрение выхватило быстрое движение чёрного сгустка: Плагг играл по правилам и не показывался на глаза «гостям», даже если этим «гостем» была Ледибаг.

Адриан ведь не знал, что его напарница была ещё и его одноклассницей… значит и Плагг должен поддерживать легенду, будто Маринетт вообще не в курсе ни про магию, ни про квами у Агреста, ни про причину потери руки.

Хотя с последним никакой тайны и не надо было «изображать». Маринетт и так не знала, что там случилось.

— Заходи, — услышала она со стороны кровати. — Извини, я сейчас встану.

— Я могу подождать за дверью.

— Нет… нет, не надо. Я одет, — он фыркнул, что звучало очень обнадёживающе, на самом деле, — просто откладывал подъём до последнего, а теперь получилось, что дооткладывался.

Она всё равно помедлила секунд двадцать, давая Адриану время привести себя в порядок. Ну и ещё делая вид, что её глазам нужно привыкнуть к полутьме.

— Привет, Маринетт. Отлично выглядишь.

Адриан выглядел куда лучше себя-ночного, что было странно: спал он очень плохо и мало, всё время ворочаясь во время коротких провалов в больше похожий на обмороки сон. Но, видимо, для супергеройского мозга даже такой некачественной «отключки» оказалось достаточно, чтобы перезагрузиться.

Жаль только, что ментальные «вирусы» не удалялись в комплекте.

— Ты тоже, — улыбнулась Маринетт, ничуть не лукавя; ночью она не шибко рассматривала напарника, потому что и сама устала ужасно, но теперь могла увидеть, что Агрест… был поживее, что ли?

Он ещё раз фыркнул; культя правой руки дёрнулась, и Маринетт поняла, что Адриан хотел растрепать волосы, как он обычно делал.

Настроение Агреста рухнуло вниз, словно вагонетка на американских горках. Маринетт, поняв, что дальше может произойти что угодно, быстро затараторила о первом, что пришло ей в голову:

— Хлоя с Феликсом, кажется, собираются устраивать в столовой бои без правил. Знаешь, если бы Алья и Нино были здесь, можно было бы устроить схватку два на два. Причём обязательно надо эти парочки перемешать, чтобы было честно — ну ты помнишь, у Альи с Нино, кажется, есть ментальная связь, они будто мысли друг друга читают. Как думаешь, как лучше было бы их распределить: девочки против мальчиков или Феликса поставить с Альей, а Нино — с Хлоей?

Адриан, открывший было рот чтобы что-то сказать, поражённо застыл. Кажется, у него от бурного потока девичьей болтовни даже глаза слегка остекленели…

— Мы бы могли быть рефери, — продолжала нести чушь Маринетт, заведя руки за спину и уже на самом деле воображая, как они бы на шестерых разнесли столовую Агрестов; шутка ли, столько супергероев в закрытом пространстве! — Я бы сразу отправила Буржуа на скамейку запасных за грязную игру. Ты её ногти видел? Наверное, нет. Но там такие когти, что с ними можно на охоту ходить, честное слово, даром, что жёлтые!

Адриан рассмеялся, и Маринетт выдохнула.

Победа!

— А кто бы был вместо Хлои? — спросил он с улыбкой. — Ты?

Маринетт так резко мотнула головой, что кончики хвостиков хлестнули по щекам.

— Ни-за-что! — произнесла она, тоном выделяя каждый из слогов. — Феликс тоже играет нечестно, ты знаешь? Он вообще по натуре тот ещё обманщик. Кстати, ты знал, что однажды он признался мне в любви, переодевшись в твои вещи?

Адриан снова открыл рот — и опять сказать Агресту было нечего. Маринетт, улучив момент, тихонько перевела дух.

Дважды победа!

— Я… серьёзно? — на этот раз Агрест растрепал волосы левой рукой, удивлённо при этом смотря на Маринетт. — И как?

— Я ему вмазала.

Воспоминания о том, как пружинисто её кулак столкнулся со щекой Грэм де Ванили, всегда вызывали у Маринетт улыбку. Возможно, не так уж хорошо было радоваться подобному… мама точно не воспитывала Маринетт подобным образом.

Это было воспитание Тома, она могла бы поклясться. Вроде бы, когда Маринетт было лет шесть, отец пошёл с ней на детскую площадку… только Маринетт в тот раз не качалась на качелях или каруселях; вместо этого она в полном восторге слушала отца, который рассказывал ей простейшие правила самообороны.

Он даже, помнится, пообещал, что за каждого «отшитого грубияна» будет выдавать Маринетт по пятьсот евро на личные расходы…

— Что-то интересное вспомнила? — не сдержал кошачьего любопытства Адриан.

— О, — Маринетт прикрыла вот рукой, со смешком посмотрев на Агреста. — Кажется, мой отец мне должен деньги. Много денег!

— За какие заслуги?

Рассказывать о том, как Маринетт исполнила мечту Тома, она не боялась: Феликс подкатывал к девушке не один раз и не только когда она была в красно-крапчатом костюме. На самом деле, если так подумать, то Грэм де Ванили в одно время как с цепи сорвался, всячески отираясь рядом с Маринетт…

К счастью, это был короткий период, после которого Феликс, так ничего и не добившись, вернулся в свою страну чёрного чая с молоком и двумя кусочками сахара. И больше никаких поползновений в сторону Маринетт он не делал — спасибо ему за это большое.

Они с Адрианом расположились на диване, и Маринетт, активно жестикулируя, — слава квами, что рядом было нечему падать! — принялась с упоением жаловаться.

Первоначальное опасение, что Агрест выгонит её из комнаты, что она скажет что-то не то, что всё пойдёт плохо — рассеялись. Пускай Адриан не хохотал, как это он бы реагировал раньше, но всё равно улыбался. И видеть изгиб его губ было настолько волшебно, — даже в этой полутьме, — что Маринетт в один миг засмотрелась, полностью теряя нить повествования.

— А дальше? — с этой чертовски-потрясающе-великолепной улыбкой спросил Адриан.

Что там было дальше, на чём Маринетт остановилась — она понятия не имела. Чужая улыбка словно забила ватой её голову, и думать о чём-то кроме казалось огромной ошибкой.

Непростительной!

— А-э-э, — протянула Дюпэн-Чен, поняв, что ответ всё-таки необходим, — а о чём я?

И Адриан рассмеялся — наконец. Хотя Маринетт ничего для этого и не делала.

— Ты вообще не меняешься, — сказал он, покачав головой и вставая с дивана.

Маринетт как заворожённая смотрела на Агреста. Он вырос. Вытянулся. Руки стали больше. Черты лица потеряли детскую округлость. И даже взгляд изменился; в нём было маловато озорства и тех искорок, которые она не единожды замечала у Кота Нуара, но Маринетт не волновалась: всё непременно вернётся в будущем.

Адриан протянул руку, и Маринетт непонимающе уставилась на неё. Затем вложила свою микро-ладошку в его огромную, и Агрест легко поднял девушку с дивана.

Это всколыхнуло целое цунами воспоминаний. В основном, приятных: как Адриан помогал ей встать в коллеже, когда Маринетт неуклюже заваливалась, завитав в собственных мечтах о счастливой жизни; как Нуар помогал ей встать с крыши, когда приходило время расходиться, потому что ночь коротка в хорошей компании; как однажды Адриана и Маринетт поставили в двойку на физкультуре, и отлетевший мяч сбил Маринетт с ног, а Агрест потом поднимал полуобморочную из-за близости любимого мальчика напарницу.

Напарницу…

Как Кот хватался за её руку, чтобы не улететь в ядовитую пасть акумы; как он перехватывал ладонь Ледибаг, прежде чем закинуть напарницу в сторону противника; как Ледибаг пыталась найти взглядом хоть какое-то убежище в полуразрушенном городе и сжимала пальцы Адриана, не зная тогда, что он Кот; как земля тряслась под ногами и стоял такой грохот, что собственных мыслей слышно не было; как…

— Маринетт, всё в порядке?

— А? А, да. Пошли к Хлое? Посмотришь на её ногти.

Адриан прищурился — неловкой попытке отговориться он явно не поверил. Маринетт была уверена, что он увидел и то, как она побледнела, и то, как несколько раз дёрнулись уголки её губ. Да и в руку Агреста она вцепилась так, словно должна была спасать своего напарника от акумы прямо сейчас. Немедленно. В эту же секунду!

— Там есть на что посмотреть?

— Не особенно, — призналась Маринетт с максимальной откровенностью, на которую только была способна; она пыталась компенсировать собственную ложь излишней открытостью, пожалуй, но это тоже выходило отвратительно. — Когти как когти. Но я хочу тебя увидеть при нормальном свете, а кошачьих глаз у меня нет.

Агрест поднял брови, и Маринетт прикусила язык. Ну, молодец. Умница просто, слов нет!

Серьёзно?!

— Может, действительно стоит хотя бы поздороваться с Хлоей, — пробормотал Адриан, посмотрев в сторону двери. — Но она такая громкая…

— Можно предложить Феликсу залепить ей рот скотчем, — сразу же предложила Маринетт, чувствуя, что Адриан начинает отходить от решения выйти из комнаты. — Тишина на пятнадцать минут гарантирована!

— … только если на пятнадцать минут.

Маринетт не знала, в чём причина подобного затворничества: Адриан не давал никаких намёков, что могли бы облегчить её догадки, а сама она даже предположить ничего не могла. Точнее говоря, могла… но её вариантов было так много, — а некоторые из них были настолько неправдоподобны и гротескны, — что Дюпэн-Чен предпочитала не гадать.

В любом случае ей казалось, что вытащить Адриана из комнаты — отличная идея. Лучше было бы только вытащить его из дома, пропитанного духом давно умершей женщины… вполне возможно, что Агрест не хотел встречаться с прошлой потерей, переживая нынешнюю?

— Я бы тебя пригласила куда-нибудь, — пробормотала Маринетт, когда Адриан открыл перед ней дверь. — В музей может. Или в парк. Да хоть в лес какой в пригороде. Но ты же откажешься, да?

— Не в этот раз, — кивнул Агрест. — И вряд ли в ближайшее время.

Он вышел из комнаты и замер, словно не зная, куда идти дальше. Маринетт, недолго думая, взяла Адриана за руку и переплела их пальцы; на мгновение блондин напрягся из-за этого прикосновения, — не слишком ли интимным оно вышло? — но потом сведённые судорогой плечи, напротив, расслабились.

Длинно выдохнув, Адриан кивнул сам себе и пошёл в сторону столовой. Маринетт и сама слышала, что Феликс с Хлоей до сих пор не унялись, пускай и снизили децибелы. Уже не орали друг на друга, а всего лишь лениво перебрасывались всякими издевательствами, пытаясь задеть другого посильнее.

Но они оба столько всякого-разного про себя за жизнь услышали, что эти потуги выглядели попросту смешно. Ну кто в здравом уме обидится на «медузу в жёлтом парике» или «чаехлёба»?

— Детский сад какой-то, — пробормотала Маринетт, несколько ошарашенная выбором обзывательств. — Они серьёзно вообще?

— Ты их слышишь? — удивился Адриан.

Маринетт подняла голову, запоздало понимая, что человек с обычным слухом вряд ли разобрал бы отдельные слова или фразы. Да, Дюпэн-Чен с Агрестом подошли достаточно близко к столовой, но чётко услышать, что в ней говорится, обыватель бы не смог.

— Я слышу, что они ругаются, — закатила глаза Маринетт, невольно напрягаясь. — Этого достаточно.

И чего она боится, собственно? Конечно, Маринетт уважала желание напарника оставить её личность нераскрытой, но… честно говоря, раскройся она перед ним, было бы намного легче. Проще!

Кто бы мог подумать, что именно она будет настаивать на том, чтобы снять свою маску? Всегда всё было наоборот, а теперь мир словно спятил, раз Ледибаг пытается уговорить напарника узнать, кто она.

Насмешка судьбы. Тупая настолько, что Маринетт скорее злилась, чем расстраивалась или недоумевала.

Перед лестницей в холл, — его надо было преодолеть, чтобы дойти до столовой, — Адриан вдруг затормозил. Маринетт ощутила, что его пальцы задрожали — практически незаметно, на самом деле. Судя по всему, Адриан эту дрожь пытался сдержать.

— Маринет, — он сглотнул; кадык подпрыгнул, ухнул вниз и вернулся, — посмотришь, там впереди нет Габриэля?

— Да, конечно.

Отпускать руку Адриана не хотелось совершенно, но Маринетт вдруг поняла: если впереди Агрест-старший, то чёрта с два напарник сделает ещё хоть один шаг. Отношения между этими двумя всегда были не самыми хорошими, — это если очень мягко выразиться, — однако после потери руки Адриан и вовсе начал отрицать родство с мэтром парижской моды.

Маринетт ни разу за прошедшие месяцы не слышала, чтобы Адриан назвал Габриэля «отец». О проявлении какой-то тактильности и вовсе речи не шло. Вроде бы Агрест-старший пытался как-то коснуться сына, но Адриан отшатывался от его рук, словно Габриэль был чумным.

Конечно, Маринетт всегда хотела, чтобы Адриан понял, насколько его отец был… не-образцовым. Что Габриэль, возможно, не заслуживал прежней привязанности своего ребёнка; не после всех ограничений, жёсткости и просто жестоких слов. Однако она всё равно не могла отвязаться от мысли, что всё как-то не вовремя.

Возможно, если бы Адриан мог положиться на своего отца в нынешней ситуации, то всё проходило бы… проще. Всё же, родительская фигура наверняка добавляла устойчивости для мира каждого человека — так в интернете писали, и не в одной статье, между прочим!..

Сабина на причитания дочери говорила, что у судьбы на всё есть свой будильник: если произошло — значит, сейчас самое подходящее для этого время. Но Маринетт всё равно продолжала думать, что обычный будильник можно и перенести, а вот судьбоносные решения мир как-то обычно не откладывал.

Габриэля не было ни на лестнице, ни в холле, ни дальше; прислушавшись, Маринетт уловила его тяжёлую поступь в глубине дома. Даже не в кабинете…

Таблоиды панически верещали, что парижской моде пришёл конец: за прошедшие полгода Габриэль не выпустил ни одной коллекции. Вернее, одна-то была… незавершённая. Вместо двадцати пяти образов — двадцать один; на ней же Габриэль, бледный до синевы и с чернющими синяками под глазами сообщил во всеуслышание, что приостанавливает всякую творческую деятельность. Как и его сын.

Что тогда было… вроде бы это называют «эффект разорвавшейся бомбы». Даже несколько проведённых конференций не сделали ситуацию яснее; жадные до новостей журналисты осаждали особняк Агрестов денно и нощно, и, насколько Маринетт знала, продолжали делать это даже сейчас, когда всё более или менее улеглось.

Ничего этих падальщиков не берёт. Ни предупреждения от полиции, ни тумаки от супергероев. Причём Маринетт не одна отвешивала подзатыльники и гоняла от забора Агрестов желтушников: этим, кажется, занимались все, у кого был Талисман. Даже Мастер Фу пару раз пускал иллюзии с Триккс, чтобы отпугнуть журналистов… ну, пока не передал Талисман Лисы в постоянное пользование Алье.

— Всё чисто, — отрапортовала она, вернувшись к Адриану; Агрест, к счастью, не ушёл обратно в комнату, чего Маринетт подспудно боялась. — Идём?

— М-м-м… кажется, они идут на повышение.

Действительно, Хлоя и Феликс, видимо, отдохнули: вялые переругивания стали набирать обороты, тон повышался, обзывательства, хоть и не приобретали никакого смысла или лоска, выстреливали чаще. Идти к ним, пока они практикуются в остроумии?

— Кажется, визит к Хлое отменяется, — поморщилась Маринетт; ну вот не могла, что ли, Буржуа приехать отдельно, чтобы поругаться с парнем, который ей очевидно нравился? — Ну что, чем займёмся?

— Хочешь, покажу тебе мастерскую отца?

Маринетт недоумённо моргнула; смысл сказанного не сразу до неё дошёл.

— Ты предлагаешь…

— Посмотришь, как там что стоит, — пожал плечами Адриан, словно не он предлагал вероломно вломиться в святая святых главного модельера Франции. — Правда, там всё сейчас тканью закрыто... Но всё равно, может, что-то интересное для себя узнаешь.

— Это как-то неправильно…

Адриан усмехнулся. Довольно неприятно, стоит сказать: с таким выражением лица он был больше похож на Феликса, чем на самого себя.

На того самого Феликса, которому Маринетт с удовольствием вмазала. Адриану это выражение, к сожалению, шло чертовски: с его ангельской внешностью получался этакий шарм обаятельного злодея, на который Маринетт сразу же купилась.

Ох, дома Тикки точно её по голове не погладит… Маринетт ведь обещала, что всё её «криминальное прошлое» со взломом замков, воровством телефонов и прочим больше не вернётся! А тут оказывается, что одного хитрого зелёного взгляда достаточно, чтобы она буквально растаяла и разрешила Адриану делать всё, что только ему заблагорассудится.

Они прошмыгнули на другой лестничный пролёт и, не останавливаясь, прошли прямо в коридор, в котором Маринетт раньше была всего один раз. И то в виде Ледибаг… кажется, тогда появилась акума, и нужно было проверить, в безопасности ли месье Агрест… сколько воды утекло с тех пор, подумать только! И сколько акум прошло, раз Маринетт даже не могла в точности вспомнить прошлое своё посещение мастерской Габриэля.

Она никак не могла привыкнуть, что акум больше не будет. В Нуаре Маринетт не сомневалась: раз напарник сказал, что с Бражником покончено, то сомневаться в этом не требовалось. «Всё» значит действительно всё.

Конец путешествия. Можно выходить из одного поезда и пересаживаться на следующий; в конце концов, как говорил Мастер Фу и как твердили квами, они были воплощены в этот мир не для сражений друг с другом. А для другого…

Для чего именно «другого», Маринетт всё ещё не знала. Но по просьбе Мастера натаскивала Алью с Нино, — Рену Руж и Карапаса, — и иногда давала супергеройские советы Павлину, который изредка встречался ей на парижских крышах.

Было у Маринетт ощущение надвигающейся грозы, если честно. Очень неприятное чувство, она бы с удовольствием от него избавилась. Но не знала как; единственное, что она могла сделать дабы унять эту гадость у себя в груди — это пытаться вытащить Нуара из его эмоционального упадка и вернуть напарника.

Подсказывало ей что-то, — может, та самая пресловутая супергеройская интуиция, — что в ближайшее время помощь Кота Маринетт ой как понадобится…

— Заходи.

Она просочилась сквозь крошечную щель открывшейся двери и огляделась. Кабинет выглядел… запущенным? Да, пожалуй, именно это слово подходило больше всего.

Никакого духа творчества. Никакого полёта фантазии. Только множество предметов мебели, накрытых белой тканью со слоем пыли на ней. Здесь, кажется, давненько никого не было: мебель стояла словно привидения, давно забывшие, зачем они когда-то жили.

Будет ли Габриэль творить вновь?

Маринетт задавалась этим вопросом наравне с журналистами, разве что в личную жизнь мэтра специально не лезла. Да и Адриан её как-то волновал больше его не самого приятного отца… однако Дюпэн-Чен не могла отрицать, что ей как дизайнеру было бы крайне печально прощаться с модными веяниями от Агреста-старшего.

В конце концов, она на нём буквально «выросла». И, стыдно признаться, даже начинала свои дизайнерские потуги с копирования прекрасных нарядов, вышедших из-под руки Агреста-старшего.

— Я постою снаружи, — шепнул Адриан, претворяя дверь. — Смотри, что надо.

— Эм-м-м…

— Да ладно, — в щёлку заглянул хитрый и почти как обычно искрящийся насмешкой зелёный глаз. — Когда ещё у тебя будет такое приключение, а?

Она кивнула, но, если честно, больше для того, чтобы сохранить это озорство. Дверь закрылась, и Маринетт оглянулась по сторонам, думая, что бы она могла тут… узнать. Почерпнуть?

Чем вдохновляться-то?

Быстро обойдя комнату по периметру, Маринетт не нашла ничего интересного кроме одного-единственного манекена. Тот был высоким, с женскими формами, — они едва угадывались под белой тканью, такой же пыльной, как и всё вокруг, — и стоял со слегка разведёнными руками. Как какой-то арт-объект… потому и привлёк внимание Маринетт.

Она подошла к манекену и, привстав на цыпочки, попыталась заглянуть туда, где примерно должно быть лицо. Ткань совсем не просвечивала, так что были видны разве что покатый лоб и форму носа, бугорком поднимающий накидку. И всё… остальное — работа воображения.

Можно ли было использовать то ощущение, что возникало под нижними рёбрами, когда Маринетт глядела на этот манекен, для создания какого-то образа?

Поймав нужное настроение, Дюпэн-Чен кивнула себе и поспешила на выход. Всё-таки нехорошо было, как она сюда вломилась… совсем чужая территория, а она с таким уже завязала.

— Ну как? — с усмешкой спросил Адриан, когда она выскочила в коридор. — Что-то интересное увидела? Ты наверняка и ткань-то не поднимала…

— Это было бы слишком заметно, — улыбнулась Маринетт. — Пыль бы слетела, понимаешь. К тому же, мне для вдохновения хватило и манекена, который там стоял.

Адриан моментально переменился в лице. Отпихнув Маринетт в сторону, он ворвался в кабинет так, будто там решалась судьба мира. На ногах Дюпэн-Чен устояла исключительно из-за улучшенного супергеройского чувства равновесия.

— Ты чего?! — пискнула она, не зная, чего в ней больше: удивления или мгновенно вспыхнувшего раздражения.

Агрест обернулся, и слова залепили Маринетт губы медовой каплей. Адриан был бледен и напряжён до предела: каждая мышца в его теле была готова принимать удары противника или же напротив нападать.

Взгляд у Адриана был внимательным и цепким, словно Агрест пытался найти что-то в комнате… и не находил.

— Маринетт, — тихо, едва шевеля губами сказал он. — Отец всегда работал только с живыми моделями. В его кабинете нет манекенов. И никогда не было.