Фантазёр. Том 3

Глава 1 – Между жизнью и вечностью — полшага и одно желание

Все будто онемели.

В подземелье Храма Желаний было невероятно тихо. Настолько тихо, что было слышно, как потрескивают дотлевающие угли гоблинского костра, как капает вода с бороды и кафтана Распутина, как бешено стучат сердца всех присутствующих, — каждый удар которых будто бы отдаётся эхом от каменных стен подземелья.

Крот, всё ещё державший клинок у горла Сан Саныча, сидел с перекошенным лицом, полным недоумения. Его рот был раскрыт, глаза — размером уже даже не с блюдца, а скорее с суповые тарелки, брови задраны так высоко, что практически сливались с линией роста волос. Он неустанно переводил взгляд с Распутина на Сан Саныча и обратно — быстро, как маятник.

Сам гусар же совсем перестал обращать внимание на угрозу со стороны Эдика. Он смотрел на Распутина. Только на него. Опытный боевой маг на службе жандармерии, человек-кремень ранее, совсем недавно давший равный бой магу фантазии, в эти минуты выглядел точно маленький портовый мальчишка, раскуксившийся, впервые увидев отца-мореплавателя после невыносимо долгой разлуки.

Царевич пребывал в не меньшем шоке, чем все остальные. Его рот открывался и закрывался — беззвучно, как у рыбы, — и каждое несостоявшееся слово повисало в воздухе облачком пара.

Я всё так же лежал у стены. Полумёртвый. С выручай-колёчком, крепко зажатым в кулаке, и привкусом железа во рту. Как и все прочие, я рассматривал Распутина — этого мокрого, полуразложившегося, покрытого тиной и илом старца, что стоял посреди подземелья как призрак, восставший из могилы. Хотя, строго говоря, оной старец Григорий никогда и не имел.

Немая сцена продолжалась ещё какое-то время.

Никто не двигался.

Никто не говорил.

Как вдруг уже становящуюся зловещей тишину наконец-то решили прервать. И сделал это никто иной, как хранитель храма.

Гоблин, расплакавшись, сорвался с места, как выпущенная из рогатки горошина. Он пронёсся мимо меня, мимо Крота с Сан Санычем, обогнул царевича — и бросился к Распутину. Причём бросился в буквальном смысле — рухнул на колени, обхватил тощими ручонками ноги старца — и прижался к ним всем своим метровым тельцем.

— Хозяи-и-ин! — завопил он, и голос его, обычно скрипучий и тоненький, сейчас звенел от восторга, как натянутая струна. — Хозяин вернулся! Хозяин здесь! Мой хозяин! Я ждал! Я ждал так долго! Десятки лет, хозяин! Я честно хранил ваш храм! Я не покинул пост! Ни на один день! Хозяин! Мой хозяин!

Он целовал сапог Распутина — вернее, то, что когда-то было сапогом, а сейчас представляло собой бесформенный кусок прогнившей кожи, насквозь пропитанный болотной жижей. Целовал с таким пылом, с таким самозабвением, с такой собачьей преданностью, что даже мне, лежащему на пороге между жизнью и чем-то значительно менее приятным, стало неловко.

Старец опустил мутные, водянистые глаза вниз. Посмотрел на гоблина. И одним коротким, небрежным движением — будто отшвыривают надоевшего котёнка, вцепившегося в ногу, — отбросил хранителя в сторону.

— Знай своё место! — пригрозил Григорий. Его же голос, в отличие от гоблинского, был хриплым, глухим, словно шедшим из-под толщи воды. Не дать, не взять — голос утопленника, разучившегося говорить. Однако сила, вложенная в эти два слова, не оставляла сомнений: этот человек привык отдавать приказы — и привык, что их выполняют.

Гоблин, пролетев пару метров и приземлившись на пятую точку у основания колонны, не обиделся. Напротив — расплылся в блаженной улыбке, как пёс, которому хозяин наконец-то почесал за ухом.

— Рад вас видеть, хозяин, — продолжил пищать он, складывая ручки на груди. — Рад. Невероятно. Безмерно. Храм ваш в порядке! В относительном… Пол провалился, правда. Но в остальном — идеально!

Распутин не удостоил его ответом.

В его мутных глазах постепенно начинала проступать осмысленность. Он медленно повернул голову. Обвёл взглядом подземелье. Посмотрел на колонны с фиолетовыми прожилками — и прожилки откликнулись, засветившись ярче, будто узнавая своего создателя. Посмотрел на костёр гоблина, на каменный пол, на дыру в потолке, на стены, покрытые мхом и лишайником.

Лишь после он обратил свой взор на меня, слегка задержавшись. И в нём, в этот момент, словно зажёгся огонёк.

— Да я бы рад, — произнёс старец Григорий, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Рад вернуться в небытие, ровно как ты меня просишь. Пыл мой… подостыл. Чую — не тот я, что был раньше.

Распутин взял паузу. Сглотнул — и этот звук, глубокий, утробный, разнёсся по залу, заставив Крота поморщиться.

— Однако… — Распутин медленно повернулся к царевичу. Его глаза скользнули по пузатой фигуре наследника, по расшитому золотом кафтану, по перстням, по короне, криво сидящей на голове. — Душа за Русь-матушку болит. Неустанно. — Он чуть наклонил голову, вглядываясь в корону. — Кто здесь царь?

Царевич вздрогнул. Выпрямился — насколько это было возможно для человека его комплекции, — и ответил, явно прикладывая усилия, чтобы голос не дрожал:

— Власть по-прежнему в руках монарха. Наследного. Переворотов не было. А я… Я наследник.

Старец ухмыльнулся. Медленно, криво, одним уголком посиневших губ. Но в этой ухмылке, как ни странно, не было злости, насмешки, презрения. С точностью до наоборот. В ней отчётливо читалась добродетель. Тихая, неброская, настоящая. Ухмылка человека, узнавшего, что дело его живёт. Положивший жизнь на сохранение царской власти, он был счастлив узнать, что дело его живёт и рисковал он не зря.

— Хорошо, — произнёс старец. — Это… Хорошо.

Я оторвал затылок от стены. Каждое движение давалось с трудом — тело отказывалось слушаться, руки дрожали, перед глазами плыло. Магические круги, и без того еле-еле мерцавшие, погасли окончательно — последний салатовый всполох мигнул и растворился в полумраке, уступив место фиолетовому свечению портала и редким искрам костровища.

Я умирал.

Не образно, не метафорически — буквально. Ощущение было не таким, как при ранении или магическом истощении. Это было глубже. Страшнее. Будто нечто внутри меня — нечто фундаментальное, составляющее самую основу моего существования — вытягивалось наружу. Медленно, неумолимо, по капле.

Моя душа.

Моя душа замещала распутинскую.

Магия фантазии изымала её у меня в счёт уплаты долга за воскрешение некогда великого и ужасного мага.

Я встал. Опираясь о стену, преодолевая головокружение и тошноту, — встал. Придерживаясь ладонью за шершавый камень, чтобы не упасть, — встал. Встал потому, что умирать я вовсе не был намерен.

— Григорий, — произнёс я. — Ты уж не серчай, но тебя сейчас убивать буду.

Распутина передёрнуло. Его мертвецкое лицо застыло, а зрачки расширились. Он смолчал, оставив мою претензию на свою жизнь без ответа.

Раскатистое эхо подземелья храма желаний дало понять, что кто-то из присутствующих снова громко и жадно сглотнул.

На этот раз это был сам Крот. Эдик, напрягшись, сжал рукоять кинжала.

Царевич попятился.

Гоблин, спрятавшись за ближайшую колонну, прижал уши к голове и втянул голову в плечи.

Фиолетовый портал за спиной царевича полыхнул, в очередной раз выстрелив искрами, — и от искр этих по стенам подземелья побежали лиловые тени, заставившие все фиолетовые прожилки в камне засветиться в унисон. Подземная зала, и без того мрачная, приобрела вид, какой бывает у склепа в грозовую ночь, — каждая поверхность подсвечена мёртвенным светом, каждая тень — живая, дышащая.

— Безусловно, сможешь, — наконец ответил мне Распутин, выдержав паузу. Медленно. Спокойно. Без тени страха, без попытки отступить или защититься. — Но надо ли оно тебе? Ежели мы одни и те же цели преследуем.

— Моя единственная цель на данный момент, — ответил я, делая шаг вперёд и ощущая, что вот-вот потеряю сознание, — сохранить свою жизнь. И я прекрасно понимаю: чем дольше ты находишься здесь — тем меньше у меня шансов на это.

Распутин вновь замолчал. Он внимательно смотрел на меня, а я — на него. И я был полон решимости.

Внутри меня происходило нечто, что невозможно в полной мере описать словами. Моя душа… Моя душа буквально изымалась магией фантазии. Той самой силой, которая жила во мне всё это время, которая подчинялась мне, которая не раз спасала мне жизнь. А сейчас она забирала меня. Буквально. Затягивала внутрь себя, как трясина, как чёрная дыра, как бездна, у которой нет дна.

И в процессе этого «затягивания» я ощутил то, чего не ощущал никогда в своих жизнях. Ни в первой, ни во второй. Страх не смерти, а небытия. Смерти я боялся и раньше, это нормально, это по-человечески. Но страх небытия — это совсем другое. Это страх абсолютной, тотальной, беспросветной пустоты.

И в случае с магией фантазии эта пустота… Она пугала до беспамятства.

Ты — никто и всё единовременно.

Ты — здесь и нигде разом.

Ты — есть всё и ничто.

Нет ни ада, ни рая, ни чистилища, ни перерождения. Есть только тьма. Кромешная, непроглядная, беспредельная тьма, в которой растворяются все, кто когда-либо стал частью магии фантазии.

Раньше я размышлял о посмертии как о чём-то абстрактном. Ад? Плохо. Рай? Хорошо. Чистилище? Сносно. Но всё это — хоть что-то. Всё это — хоть какая-то форма существования, пусть даже в вечных муках и страданиях, если мы говорим об аде.

Но то, что ждало внутри магии фантазии, — не было ничем из перечисленного. Внутри неё было ничто в самом худшем значении этого слова. Бездна, в которой мечутся души. Тысячи душ. Десятки тысяч.

Я видел их бешеный танец.

Я слышал их мольбы.

Я знал, кто они.

Маги, жившие столетия, тысячелетия назад, — те, кто однажды открыл в себе дар магии фантазии и, одурманенный безграничной мощью, шагнул за край. Каждый из них когда-то сказал «любой ценой» — и заплатил эту цену. Каждый из них когда-то решил, что сила стоит вечности, — но ошибся.

Они были везде. Повсюду. Их боль, их отчаяние, их усталость — всё это пропитывало магию фантазии, как кровь пропитывает землю на месте побоища. Каждое заклинание, каждое желание, которое я когда-либо загадывал, было подкреплено агонией тысяч замурованных в вечности сознаний.

Такова была цена. Куда более высокая, ужасающая, чем казалось на первый взгляд.

Магия фантазии — первородная, ничем не ограниченная, способная на всё — являлась квинтэссенцией боли. Концентратом страдания. Силой, построенной на костях, душах и безмолвных криках тех, кто когда-то, как и я сейчас, возомнили себя её хозяевами.

Однако таковыми никогда не являлись — на деле были не более чем топливом.

И я — отдавая свою душу по капле, замещая воскрешённого мною Распутина — единовременно ощущал и проживал страдания каждого из них. Каждого. Всех. Разом.

Я чувствовал их всех. Знал каждую судьбу, каждую историю, каждое «любой ценой», произнесённое в отчаянии, в гневе, в страхе, в любви. Десятки тысяч судеб, спрессованных в одну непроглядную, удушающую массу боли, составлявшую фундамент, на котором стояла моя сила.

Многие из этих магов были проклятием своих эпох — существа, способные менять мироздание, подстраивать реальность под себя, они сеяли хаос и истребляли народы; другие, наоборот, — лечили безнадёжно больных, спасали людей от голода, творили добро, и каждый их поступок именовался не иначе как чудо. Однако и те и другие были обречены.

Страх — мощный, всеобъемлющий, первобытный — навалился на меня, как лавина. Но вместе со страхом пришло и другое. Решимость. Холодная. Абсолютная. Та самая, которая рождается не от храбрости, а от осознания того, что альтернатива неприемлема. От безысходности. От нежелания принимать конец.

По злой иронии я вновь был готов заплатить абсолютно любую цену. Пусть даже со мной приключится нечто худшее, чем-то, что я видел и ощутил, лишь бы отсрочить хоть на миг становление кормом, топливом для магии фантазии.

«Хоть три тысячи раз будет этот человек Распутиным. Каким бы он ни был сильным при жизни, каким бы сильным он ни был сейчас — он должен умереть. Потому что я не готов отдавать свою жизнь. Ни ради маленького Марка Рацкого, чьё тело я занял. Ни ради плана царевича. Ни ради каких бы то ни было взглядов Распутина на мир. Ни ради его целей, ни ради его „болей за Русь-матушку“, ни ради чего. А вот ради себя… Ради себя самого — я готов на всё». — Подумал я, поднимая призрачную руку.

Фиолетовая дымка заклубилась вокруг моих пальцев — тусклая, слабая, как пламя догорающей свечи. Медленно. С трудом. Каждая крупица магической энергии, которую я вытягивал из своего почти опустошённого тела, давалась как последняя. Но она шла.

Фиолетовый шар начал формироваться на моей ладони.

Крохотный поначалу — с горошину, — он рос, уплотнялся, наливался цветом. Вокруг него заплясали молнии — пусть и маленькие, не такие, как раньше.

Фиолетовые прожилки в кладке храма откликнулись на меня ровно так же, как отвечали ранее Распутину: вспыхнули, засияли. Камень, из которого было сложено здание, начал отдавать свою силу. Энергия, заложенная когда-то старцем Григорием в эти стены, хлынула ко мне — как вода к горящему, как воздух к задыхающемуся.

Храм, построенный старцем, питал мага фантазии, пришедшего ему на смену.

Шар на моей ладони вырос до размера кулака. Воздух вокруг него дрожал, плыл, искажался. Свет от него был таким ярким, что все присутствующие — Крот, царевич, Сан Саныч, гоблин — отвернулись, прикрывая глаза.

Все, кроме него. Кроме Распутина.

Старец stood, залитый фиолетовым сиянием, и смотрел на шар в моей руке, не отводя глаз. С выражением лица человека, который уже сделал свой выбор, — и этот выбор не включал в себя борьбу за жизнь, по крайней мере боем.

— Я сам уйду, — смиренно произнёс Распутин.

— Отец, нет! — вдруг вскрикнул Беловежский.

— Я принял решение, — рявкнул на Сан Саныча Григорий, а затем обратился ко мне: — Я наблюдал за тобой, мальчик. С того самого мига, как ты пришёл в этот мир. С первого твоего желания. Наблюдал из небытия. Из той бездны, в которую ты, я знаю, только что заглянул краешком своей души.

Он сделал шаг ко мне, раскинув руки в стороны, и, улыбнувшись, добавил:

— Я готов не только вернуться обратно, но и подсказать тебе, как стать ещё сильнее.

Пауза.

Фиолетовый шар на моей ладони дрогнул. Молнии, исходящие от него, чуть ослабли.

Я кивнул старцу Григорию, давая понять, что готов его выслушать.

— Однако, — продолжил Распутин, и голос его стал жёстче, твёрже, обретя ту «сталь», которая, наверняка, была в нём при жизни, — ты должен пообещать мне одно.

Он сделал ещё один шаг. Мы стояли друг напротив друга — я, еле держащийся на ногах, с шаром концентрированной магической энергии в дрожащей руке, и потенциалом, который во мне разглядели; и он, воскресший утопленник, бывший при жизни сильнейшим обладателем нашей общей магической силы. Нашего проклятия — магии фантазии.

— Убей Юсупова, — наконец озвучил своё условие Распутин. — Убей всех, кто ему дорог. И тех, кто среди магов разделяет его взгляды. Юсупов — яд. Для царя, для его ушей, для его глаз, для его души. Пока жив Феликс — ни один маг, способный принять и понять суть первозданной природы магии, не будет жить спокойно. Никогда. Ни один.

Старец положил одну руку себе на сердце, а другой упёрся в мою грудь.

— Обещай, — добавил он. Тихо. Без угрозы, без давления. То была просьба. Последняя просьба мертвеца, которому нечего терять, кроме того, во что он верил при жизни.

Я не раздумывал.

Мне было плевать, скольких придётся убить. Плевать на Юсупова, на его приближённых, на его взгляды, на его яд. Мне не нужна была причина, отличная от одной-единственной, которая вела меня: сохранить свою жизнь. Если для этого нужно истребить весь род Юсуповых до седьмого колена — я бы сделал это не моргнув глазом.

— Обещаю, — кратко ответил я.

— Когда-то я спас царя и его семью от гибели. Я предложил свой дар, положил свою жизнь, отдал свою душу — всё во имя нашей страны. А мне отплатили ядом василиска, серебряным колом и утоплением в реке, скованной янтарной магией. — Старец тяжело, с ощутимой болью выдохнул. — Не вторь моим ошибкам, мальчик. Не доверяй тем, кто подле царя. Не доверяй тем, кто целует тебе руки, а после плюётся, лишь стоило тебе отвернуться.

Мудрость старца Григория была столь глубокой, а повествование столь внушающим, что слушатели просто млели.

Краем глаза я увидел, как рука Крота, державшая кинжал, соскользнула вниз — медленно, бессильно, будто Эдик забыл, что угрожает гусару. Кинжал отдалился от горла Сан Саныча — сантиметр, два, три. Сан Саныч же, не отрывая взгляда от Распутина, аккуратно, двумя пальцами, взял руку Крота за запястье и деликатно вернул лезвие обратно к своему горлу.

Крот этого не заметил. Сан Саныч кивнул сам себе, будто удовлетворившись тем, что порядок восстановлен.

В другой момент я бы рассмеялся. Сейчас же было не до смеха.

Царевич, стоявший чуть поодаль, в очередный раз поправил корону — та упорно съезжала набок, несмотря на все его усилия, — и, кажется, забыл дышать. Столь глубоко он был поражён распутинской речью.

— Ты обмолвился, — произнёс я, медленно, с усилием опуская руку с фиолетовым шаром, — что знаешь, как сделать меня ещё сильнее?

Распутин, заговорчески улыбнувшись, кратко кивнул.

— Я знаю, где искать один из самых сильных моих артефактов, — ответил он, и голос его, до этого хриплый и глухой, обрёл неожиданную ясность. — Если сумеешь его достать — сможешь не только вернуть меня в небытие и остановить обмен душ, который ты нежданно учинил, но и усилишь свои способности.

— Скипетр или амулет? — сработав на упреждение, вспоминая распутинский портрет, задал вопрос я.

— Амулет Слова. — Сказал как отрезал Григорий. — Если мы его не достанем, то тебе конец. Ты — помрёшь, а я без сил останусь в этом мире как живой мертвец. Юсупов победит… Этого допускать никак нельзя.

Слова ударили, как пощёчина. Не потому, что были неожиданными, — а потому, что я знал: он прав. Старик ненавидел его магейшество всеми фибрами души, и эту ненависть я разделял всецело. После сохранения своей собственной жизни месть Юсупову была моей целью номер один.

Мои ноги подрагивали, удерживая вес с трудом. Перед глазами то и дело вспыхивали фиолетовые пятна, и я ловил себя на том, что стены подземелья начинают двоиться, расплываться, будто я смотрел на мир через запотевшее стекло.

— У меня мало времени, — произнёс я.

— Знаю, — ответил Распутин. — Надо спешить.

Старец повернулся к царевичу. Посмотрел на него — долго, оценивающе, как мастер смотрит на необработанную заготовку, прикидывая, стоит ли тратить на неё время.

— Ты, — обратился он к наследнику, — остаёшься здесь и поддерживаешь портал, пока мы не вернёмся.

Царевич раскрыл рот, собираясь что-то возразить, — но Распутин не дал ему вставить ни слова. Просто посмотрел. Его взгляд, мертвецкий, тяжёлый, внушающий, оказался самым весомым аргументом для престолонаследника. Царевич сдался — попятился и смолчал.

— Не вернёмся откуда? Где он? Где амулет слова? — спросил я.

Распутин медленно поднял руку. Костлявую, мокрую, с почерневшими ногтями — и указал на портал.

Сейчас он был целиком, безоговорочно фиолетовым — глубокого, насыщенного, зловещего оттенка. С каждой секундой портал становился всё ярче, всё мощнее, всё нестабильнее — будто что-то по ту сторону давило на него, пытаясь прорваться.

— Мы должны отправиться в Междумирье, — произнёс Распутин, и голос его, произнёсший это слово — «Междумирье», — наполнил подземелье натурально ощутимым холодом.

Прореха в пространстве потрескивала. Фиолетовый свет заливал подземелье. Тени на стенах шевелились — жадно, нетерпеливо.

Междумирье ждало нас.

Глава 2 – Добро пожаловать туда, откуда не возвращаются

Распутин улыбнулся.

Широко. Открыто. Так, как улыбаются старые знакомые, приглашающие войти в гостеприимно распахнутую дверь, когда стоишь на пороге. Только вот дверью в данном случае была фиолетовая прореха в пространстве, ведущая в Междумирье, а старым знакомым — живой мертвец, чей внешний вид вызывал стойкую ассоциацию с главным антагонистом любого фильма ужасов.

— Прошу, — произнёс Распутин, широким жестом указывая на портал, как швейцар, приглашающий в фойе пятизвёздочного отеля.

«Его улыбка… Как-то подозрительно он радушен. Что-то тут не так…» — подумал я, глядя на старца.

Он улыбался так, будто задумал что-то нехорошее. Ну, или потому, что любая эмоция на лице человека, выглядящего как утопленник, автоматически превращается в нечто, от чего хочется креститься и отступить на три шага.

Доверие, которое снискал старец Григорий своим красноречием, из-за одной этой улыбки начало рушиться.

Несмотря на это, я сделал шаг в сторону портала, и в следующую же секунду мои ноги подкосились. Правое колено подломилось, и я припал к полу подземелья, упёршись ладонью в холодный камень. Перед глазами вспыхнуло и погасло ярчайшее фиолетовое свечение, будто кто-то щёлкнул выключателем. Ощущение пустоты внутри — то самое, тянущее, ноющее, беспощадное — сжалось и ударило, как кулак под рёбра. Хуже, чем в этот миг, мне не было ни разу в жизни. Определённо.

— Марик! — Крот подскочил ко мне, оставив угрозу Сан Санычу, схватил за плечо, заглянул в лицо — и по его вытянувшейся физиономии я понял, что выгляжу, мягко говоря, неважно. — Рацкий! Не отключайся! Держись!

— В порядке я. Терпимо, — обнадёжил испуганного товарища я, поднимаясь с его помощью.

Из последних сил, оставив все пришедшие на счёт распутинских намерений сомнения в стороне, я рванулся к порталу, вцепившись призрачной рукой в полу кафтана старца и поволок его за собой.

Фиолетовое свечение обняло нас обоих. Миг, и мы уже летим в неизвестность по туннелю Междумирья. Вернее сказать, не летим, а по какой-то необъяснимой причине — падаем.

Ранее, в портальном измерении царевича, перемещение сквозь пространство происходило строго по горизонтальной плоскости, и к этому я уже успел привыкнуть. Однако сейчас… То место, куда меня пригласил Григорий, походило на бездонный колодец с сотнями тысяч порталов разных цветов, то и дело проносящихся мимо.

Мы падали — вертикально, стремительно, набирая всё большую скорость секунда за секундой. Ускорение было таким, что закладывало уши. Я с трудом сумел стабилизировать своё тело, которое и до падения в бездну плохо слушалось меня. А вот Распутин… То, как он держался в портале, было зрелищем, от которого у меня в самом что ни на есть прямом смысле отвисла челюсть.

Утопленник с тиной в бороде и мутными глазами лавировал в потоке так, будто занимался этим всю жизнь. Нет — будто он родился в этом потоке, вырос в нём, впитал его законы с молоком матери.

Его тело, костлявое, истлевшее, обтянутое прогнившим кафтаном, двигалось с невероятной ловкостью — текучей, кошачьей, невозможной для человека в его состоянии. Старец разворачивался, менял положение в воздухе, смещался влево-вправо, огибая какие-то невидимые мне препятствия, — и каждое его движение было точным, выверенным, абсолютно уверенным. Он не боролся с потоком — он им управлял. Или, по крайней мере, настолько хорошо его знал, что борьба была излишней.

— Григорий! — крикнул я, перекрывая рёв Междумирья. — Как ты сумел перехватить контроль над порталом царевича? С чего ты вдруг так хорошо держишься тут, в этом пространстве?

Я не мог понять, не мог поверить в то, что подобное в принципе возможно без обладания магией, а в Распутине в эти минуты магической энергии наверняка было не больше, чем во мне, когда я был ещё в прошлом теле, в моём родном мире.

Распутин повернул ко мне своё обезображенное лицо. И снова — улыбнулся. Широко. Так широко, что потрескавшиеся синюшные губы разошлись, обнажив зубы.

— Ты верно думал, что портальная магия такая же, как магия фантазии? Первородная? — крикнул он в ответ, и хриплый его голос, усиленный потоком, разнёсся по всему пространству портального туннеля. — Это я её придумал, я её создатель. Это именно я подарил самому первому портальному магу в царском роду эту способность!

— Что?! — я чуть было не захлебнулся потоком воздуха от удивления. — Ты придумал портальную магию?!

— А кто ж ещё?! — Распутин хмыкнул — грубо, по-мужицки. — Если магию фантазии брать — она мать всех магий. Из неё всё вышло. И портальная, и магнетизм, и пиро, и гидро — всё. Я в своё время отщепил кусок от неё, оформил, придал структуру и передал. Как учитель передаёт ученику ремесло, только ремеслом было — рвать дыры в пространстве!

Я переваривал услышанное, одновременно пытаясь не потерять ориентацию в потоке.

— Подожди. Так сколько же тебе лет?! Я думал, что ты и Юсупов — ровесники. Одного поколения…

Распутин — полностью обсохший, летящий вниз по фиолетовому тоннелю со скоростью курьерского поезда — заклекотал глоткой и плюнул себе за спину. Плевок, подхваченный потоком, унёсся куда-то в бездну. Жест был настолько красноречивым, что слов не требовалось, — но Распутин всё же ответил:

— Юсупов мне в пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-правнуки годится! Пасюк несчастный. Юнец зарвавшийся, что возомнил себя вершителем судеб! — В голосе старца прозвучало такое презрение, такое искреннее, глубинное, утробное отвращение, что мне показалось — имей старец Григорий возможность, убил бы Юсупова даже в утробе матери. — Сколько мне лет, говоришь? Достаточно, чтобы помнить мир, в котором не существовало ни магического совета, ни юсуповской инквизиции, ни «молчаливых братьев». Мир, в котором магия была свободной, а маги — мудрыми. Или хотя бы не подлыми, и любили царя, народ, да страну свою искренне!

«Распутин прожил не просто долгую жизнь…» — осознание ударило как молния. — «Он прожил невообразимо долгую жизнь. Века. Может, даже больше тысячелетия. Магия фантазии, первородная магия, дающая своему обладателю способность загадывать что угодно, — она ведь может и продлевать жизнь… Может останавливать старение. Может возвращать молодость. А я ведь об этом даже не задумался, чёрт… Имея достаточный объём магической энергии в запасе, можно ведь продлевать себе жизнь раз за разом, когда биологические часики вот-вот остановятся. Распутин, при жизни выглядевший как пожилой мужчина, мог быть стариком лишь по собственному выбору, по привычке, по образу, который он создал для окружающих. А на самом деле…»

Мысль не успела оформиться — старец попросту не дал мне погрузиться в рассуждения слишком глубоко.

— Налево! — резко рявкнул Распутин, и голос его, секунду назад полный ленивого презрения к Юсупову, превратился в командный рык боевого мага. — НАЛЕВО! ПРЯМО СЕЙЧАС!

Старец, не дожидаясь моей реакции, резко сместился влево — всем телом, одним стремительным, змеиным движением, — и нырнул в то, чего я до этого момента не замечал: единственный из многих портал фиолетового цвета. Ответвление. Небольшая фиолетовая прореха в стене основного тоннеля, мерцающая и подрагивающая между сотен порталов других цветов.

Я рванулся следом. Не задумываясь, не анализируя — просто рванулся, потому что оставаться одному в вертикальном потоке, несущем невесть куда, было перспективой ещё менее привлекательной, чем следовать за улыбающимся утопленником.

Фиолетовый портал поглотил нас обоих. И мир вокруг снова сменился.

Мы оказались в комнате.

В комнате, целиком и полностью состоящей из книг.

Мои ноги — ослабевшие, подрагивающие, едва держащие мой вес — коснулись поверхности. Поверхности, которая была… Книгами. Пол под моими ногами был сложен из множества книг — старых, толстых, с потрёпанными кожаными корешками и выцветшими золотыми буквами на обложках. Они лежали плотно, плашмя, как кирпичи в мостовой, и ни одна не шевелилась, ни одна не проваливалась под весом — будто были частью чего-то большего, чем просто стопка бумаги.

Я поднял глаза. Стены — книги. Ряды, стеллажи, штабеля — от пола до потолка, без единого промежутка, без единой полки, без единого крепления. Книги были буквально везде.

Толстые фолианты в переплётах из тиснёной кожи соседствовали с тонкими тетрадками в матерчатых обложках. Свитки, перевязанные истлевшими лентами, торчали между томами, как закладки.

Потолок — тоже был из книг. Они висели над головой, повторяя кладкой пол, — и не падали.

И запах. Запах, от которого у меня перехватило дыхание — не от слабости, а от восторга. Старая бумага, выделанная кожа, чернила, пыль веков, высохший клей и что-то ещё — что-то неуловимое, сладковатое, тёплое. Запах знаний, спрессованных в материю. Запах мудрости, которая пережила своих создателей.

Каждая книга была другой. Ни одна не повторялась — ни по размеру, ни по цвету, ни по шрифту на корешке. Одни были крохотными, с ладонь, — карманные сборники заклинаний или записные книжки по экспериментам. Другие — огромными, в полчеловеческого роста, с застёжками из потемневшей бронзы и обложками, обтянутыми кожей неизвестного мне животного, — хорошо бы не людской. На одних были выдавлены руны — не русские, не латинские, а вообще ни на что не похожие. На других — иероглифы. На третьих — рисунки, схемы, формулы, а кое-где даже нотные станы.

— Григорий, — произнёс я, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, оглядывая этот невозможный, невообразимый, ошеломляющий мир, — что это за место?

Распутин стоял рядом — он был спокоен, окружающее нас великолепие его совершенно не впечатляло. Ну, оно и понятно — старец наверняка бывал в этом месте не раз и не два. А быть может, даже приложил руку к его созданию. «После его признания в том, что он придумал и подарил миру портальную магию, куда бы мы ни попали, пока путешествуем по Междумирью, я обо всём буду думать, что оно, словно древнее писание, вышло из-под „магического пера“ Григория».

— Библиотека Междумирья, — буднично и кратко утолил мой интерес старец. — Здесь хранится всё, что когда-либо было написано магами. Всё, что уцелело. Всё, что спрятано от чужих глаз. Под каждой из книг, что ты видишь, ещё одна, а за ними ещё и ещё, и так буквально до бесконечности.

Он повернулся ко мне. Его мутные глаза — чуть-чуть, самую малость прояснившиеся, но всё ещё водянистые, мертвецкие — смотрели внимательно.

— Ты освоил поисковые нити? — спросил он.

Вопрос был простым. Ответ — очевидным. Но что-то в самом факте этого вопроса — в том, что Распутин его задал, — царапнуло. Как заноза, которую не видишь, но чувствуешь.

— Конечно, освоил, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты же должен знать, Григорий. Ты же сам сказал, что следил за мной с момента моего появления в этом мире. Видел каждое моё желание, каждый шаг. Зачем задаёшь вопросы, на которые знаешь ответы? Должен знать…

Распутин снова улыбнулся. И вновь широко. Едва ли не шире, чем раньше.

И эта улыбка — уже которая по счёту — окончательно утвердила во мне ощущение, которое я не мог игнорировать.

«С ним что-то не так», — думал я, глядя в глаза старца. — «Эта непомерная улыбка раз за разом… И вопрос про нити… Зачем ему спрашивать, если он в действительности следил за мной… Проверяет меня? Или… Или солгал о том, что наблюдал? Но зачем…»

Я не мог себе позволить роскошь разбираться в этом прямо сейчас. Силы утекали из меня, как песок из разбитых часов, и каждая секунда промедления сокращала и без того ничтожный запас времени, в особенности если учитывать тот факт, что я ещё в момент появления Распутина ощущал скорую смерть.

— Что нужно найти? — резко бросил старцу я.

— Первый том «Царевидения», — ответил он без промедления и снова улыбнулся.

«Царевидение», — повторил я мысленно. Название было мне незнакомо — ни из трактата, ни из рассказов царевича, ни из книги, подаренной бабушкой, ни из каких-либо других источников. «Вот бы вернуться сюда, в эту библиотеку, когда появится возможность…» — подметил я и, закрыв глаза, сосредоточился насколько это было возможно.

Я вытянул из себя последние капли магической энергии, как выжимают досуха тряпку, — и, надеясь на чудо, загадал:

«Поисковая нить. Первый том „Царевидения“. Покажи мне путь».

Фиолетовая нить — тонкая, мерцающая, еле видимая — проявилась в воздухе. Слабая, едва различимая на фоне тысяч книг, она протянулась от моей руки куда-то вглубь комнаты, петляя между стеной и потолком, огибая выступающие корешки фолиантов.

И в тот же момент комната изменилась.

Гравитация, что до этого послушно держала мои ноги на книжном полу, — исчезла. Моё тело взмыло вверх, закрутилось. Книги, составлявшие стены, пол и потолок, тоже сдвинулись — медленно, величественно, как тектонические плиты, — и вся комната, весь этот невероятный книжный мир начал вращаться.

Как куб. Как гигантский куб, подвешенный в пустоте и вертящийся вокруг всех трёх осей одновременно. Пол стал стеной, стена — потолком, потолок — полом, и всё это менялось каждую секунду, каждое мгновение, превращая ориентацию в пространстве в бессмысленное занятие.

Вместе с тем комната стала сужаться.

Стены — массивные, казалось бы непоколебимые — ползли внутрь. Медленно, но неумолимо. Расстояние от одной стены до другой сокращалося — метр за метром. Потолок опускался, пол поднимался, и пространство, ещё минуту назад казавшееся огромным, стремительно превращалось в тесную, душную коробку.

— Времени нет! — рявкнул Распутин, и голос его звучал не как навет, а скорее угроза. — Скорее к книге! Хватай!

Я рванулся по нити. В невесомости, в вращении, в хаосе — рванулся, отталкиваясь от проплывающих мимо фолиантов, цепляясь за корешки, перелетая от стены к стене. Нить вела — слабая, мерцающая, но заведомо указывающая верный путь. Наконец я увидел её: «Царевидение. Том 1». Она была зажата между двумя другими толстенными книгами где-то в том, что секунду назад было потолком, а сейчас стало полом, а уже через мгновение должно было стать стеной.

Большая. Толстая. В тёмно-бордовом переплёте, и, несмотря на название, без золотого тиснения, без застёжек, без каких-либо украшений. Скромная, неприметная — из тех книг, мимо которых проходишь, не удостаивая взглядом.

Стены сдвинулись ещё на метр. Комната стала тесной, словно шкаф. Книги, бывшие по бокам, уже касались моих плеч.

Я протянул руку.

Пальцы — дрожащие, ослабшие, едва слушающиеся — коснулись корешка. Вцепились. И тут же потянули.

Книга вышла из стены с тихим звуком — как пробка из бутылки. Лёгким, неожиданно приятным на ощупь щелчком.

В ту же секунду, стоило мне только коснуться «Царевидения», мир уже в который раз за наше путешествие сменился.

Все книги исчезли, а вот гравитация вернулась — причём разом и жёстко. Меня швырнуло вниз — вместе с «Царевидением», вместе с Распутиным, который падал рядом, забавно раскинув полы кафтана, как крылья гигантской летучей мыши.

Удар.

Вновь каменный пол.

Холодный. Твёрдый. Очень.

Но зато настоящий.

Я прокатился по нему, прижимая книгу к груди, — и замер, уткнувшись лицом в щель между камнями. Боль — тупая, ноющая, разлитая по всему телу — напомнила о том, что я по-прежнему жив.

Комната.

Другая. Совершенно другая.

Никаких книг. Никаких вращающихся стен, невесомости, сужающегося пространства. Просто комната — каменная, квадратная, с низким потолком и голыми стенами. Пустая. Абсолютно пустая. Разве что…

За исключением одного предмета.

По центру комнаты стоял сундук.

Деревянный. Старый. С потемневшими от времени стенками, с коваными уголками и массивным замком, покрытым патиной. Ничем не примечательный — из таких, что стоят на чердаках богом забытых деревенских домов, набитые пожелтевшим бельём, которое даже для того, чтобы пустить на тряпки, уже поедено молью.

Распутин поднялся на ноги — легко, без усилий, будто падение с трёхметровой высоты на каменный пол было для него привычным утренним упражнением. Он отряхнулся, посмотрел на сундук. Потом — на меня.

— Всё, — произнёс он, и на этот раз голос его звучал довольно, почти ласково. — Отлично. Мы справились. Забирай амулет, да поскорее.

Я же лежал на полу, прижимая к груди «Царевидение», и смотрел на старца Григория с недоумением.

«Что-то как-то это всё подозрительно легко. Слишком легко…» — подумал я, медленно, с невообразимыми усилиями поднимаясь на ноги.

Я сделал шаг к сундуку. Потом — остановился. Глянул на Распутина: он стоял у стены, скрестив руки на груди, наблюдая. Стоило мне с подозрением прищуриться, как он тут же отвёл от меня взгляд.

Положив руку на деревянную крышку, я слегка опешил — дерево было тёплым, неожиданно тёплым для предмета, стоящего в холодной каменной комнате.

Среагировав на моё прикосновение, сундук дрогнул и раскрылся. Вот только крышка его распахнулась не как крышка — она разверзлась как пасть. Верхняя створка откинулась назад, обнажив внутренность, которая не имела ничего общего с деревянным ящиком. Внутри — вместо дна, стенок и пустого пространства — было мясо. Живое, влажное, розовое, пульсирующее мясо, покрытое слизью и утыканное зубами. Резцами, жвалами, клыками. Длинными, изогнутыми, молочно-белыми, торчащими из дёсен в хаотичном порядке, как сталактиты в пещере.

Был и язык, всем языкам язык.

Огромный, фиолетовый, покрытый бугристой поверхностью язык вывалился из монструозной пасти сундука, как лента из рулетки, — длинный, мокрый, извивающийся.

Он потянулся ко мне.

Обвил мой торс и потянул к себе.

Я мельком глянул на Распутина с осуждением, с укором. И, указывая пальцем на тварь, прикрикнул:

— К гадалке не ходи — эта тварь собирается меня сожрать!

Распутин согласно закивал, улыбка не сходила с его лица ни на миг.

Глава 3 – Не всякий сундук — подарок, и не всякая радуга — к счастью, но это потом – это позже!

Язык сундучного монстра обвил меня, сжимая и сдавливая меня, аки удав.

Мокрый, горячий, покрытый буграми и слизью — он хлестнул из пасти сундука с такой скоростью, что я не успел даже отшатнуться, никто бы не успел. Он обмотался вокруг моего торса, сделав три витка, и сдавил рёбра, а после принялся тянуть к себе, затягивая внутрь. Ноги мои оторвались от пола, и меня потащило — неумолимо, с чудовищной силой, какой не должно было быть у деревянного ящика, пусть даже живого, пусть даже с клыками и языком размером с питона.

Будь я в форме, чувствуй себя нормально, я бы наверняка играючи справился с ним, схватился за язык, да вырвал бы, но сейчас…

Единственное на что меня хватило, так это на то, чтоб упереться носками сапог в край сундука.Упёрся из последних сил, ногами, всем весом, вцепившись свободной рукой в каменный пол — пальцы скользили по гладкому камню, ногти скребли, не находя опоры.

Язык тянул. Сильнее. Ещё сильнее. Моё тело тряслось от перенапряжения, мышцы горели, и я чувствовал, как миллиметр за миллиметром проваливаюсь внутрь — в пасть, утыканную молочно-белыми клыками, каждый из которых был длиной с мой палец.

Моя голова была чиста, ни единой мысли, никакого страха, никаких иных эмоций. Лишь перед глазами застывший образ предательски ехидно улыбающегося старца Григория.

Внутри ёкнуло.

Не образно — буквально. Что-то в самом центре моего естества, там, где магическая энергия когда-то бурлила полноводной рекой, а сейчас еле сочилась пересохшим ручейком, — вспыхнуло. Фиолетовый всполох — слабый, болезненный, как последний удар сердца перед остановкой — озарил всю комнату. Стены, пол, потолок, сундук — всё на мгновение окрасилось в фиолетовый. Моя призрачная рука, воплощенная из чистой магической энергии, пульсировала и мерцала.

«Исчезает… Как же не вовремя…» — констатировал неизбежное я, с каким-то жутковатым хладнокровием, будто и не моя рука вовсе, будто и не грозит мне никая смертельная опасность.

У сундука не было глаз, чтобы это заметить, но он будто бы это почувствовал, и его створки тут же стали смыкаться с куда большим усилием, чем раньше.

«Хищная тварь, что с неё взять? Почувствовала слабость жертвы, и вперед» — сухо, без лишних размышлений, и свойственного моим измышлениям пафоса, я принял природу пожирающего меня монстра

Верхняя челюсть — бывшая крышкой, что я на свою беду я откинул минуту назад, — пошла вниз. Неотвратимо, с тихим скрипом, в котором слышалось что-то живое, утробное, голодное. Она опускалась на меня — на моё тело, к тому моменту наполовину затянутое внутрь, — и я понял с ледяной ясностью: ещё секунда, и эта тварь перекусит меня пополам.

Рефлексы сработали.

Я сам того не понимая, не желая, ни в прямом, ни в переносном смыслах, вступил в, так сказать, финальный раунд борьбы за свою жизнь. Моя призрачная рука взметнулась вверх и встретила падающую крышку.

Тяжесть монструозной створки-челюсти обрушилась на мою призрачную ладонь с такой силой, что по всему её магическому контуру, от пальцев до локтя, пробежала волна боли — острой, выворачивающей. Рука дрогнула, неестественным образом изогнулась — но выдержала. Удержала крышку в миллиметре от моего тела. В том самом миллиметре, который отделял жизнь от смерти, целого Марка Рацкого — от двух не слишком аккуратных половинок.

Дыхание сперло. Я захыках, шумно. судорожно, будто вынырнувший из-под толщи воды человек.

Створки продолжали давить. Крышка не остановилась — она наваливалась с нарастающей, неумолимой силой, моя рука, и без того еле державшаяся, стала постепенно исчезать. Фиолетовое свечение мигало, как лампочка в грозу, — то вспыхивало, то тухло, то снова вспыхивало, и с каждым миганием створка проседала на миллиметр ниже.

И еще.

И еще…

И снова.

Язык твари не отпускал. Он неустанно продолжал тянуть, стягивать витки, затаскивать глубже. В какой-то момент, в ту часть моего тела, которая уже была внутри пасти, впились клыки.

Боль. Острая, резкая, невыносимая. Зубы сундучной-твари вошли в мою плоть — неглубоко, лишь на несколько сантиметров, но этого хватило, чтобы перед глазами вспыхнули белые точки, а из горла вырвался звук, походящий не то на стон безысходности, не то на вопль зверя, угодившего в капкан.

«Доходяжный старпер обманул меня! Вот же сволочь! Специально заманил меня в ловушку…» — сердце полнилось ненавистью к Распутину, а голова мыслями о его предательства — «Для чего ему это? Зачем ему моя смерть?! Скормить меня живому сундуку — вот его план?! Или этот сундук специально был создан им, чтоб отнять силы у пришедшего ему на смену, мага фантазии после воскрешения?»

Ответа не было. Только боль, давление створок и тянущий, бесконечный, удушающий язык.

Вдруг я услышал голос.

Не снаружи. Внутри. В голове. Глубоко, на том уровне, где заканчиваются мысли и начинается что-то более фундаментальное. Голос — хриплый, глухой, знакомый:

«Борись. Не позволяй ему завладеть твоим сознанием. Развей иллюзию. Загадай желание.»

Распутин. Голос Распутина. Но не тот, который звучал снаружи, — другой. Идущий изнутри магии фантазии, из тех самых остатков силы, которые всё ещё связывали нас. Он обращался ко мне через магию — через нашу общую, разделённую, рвущуюся на части магию.

Я огляделся, — насколько мог, но сделал это. Старца в комнате не было, вроде бы еще секунду назад он стоял рядом, а сейчас…

«Про какую еще иллюзию идет речь?!» — меня отрезвило. — «Это — иллюзия?! Сундук, комната, клыки — всё это всё ненастоящее?!»

Зубы твари впились в мою плоть еще глубже, сундук, приложив большее усилие, казалось, вот-вот должен был меня перекусить.

«Абсолютная защита» — Сам не понял, как загадал желание я. Привычное. Испытанное. То, которое спасало ни раз.

Не вышло. Опустошенный, высосанный досуха, изможденный после ряда сложнейших сражений и от нехватки сна, — а я ведь действительно к этому самому моменту не спал вот уже несколько суток, — моё тело, сосуд для магической энергии, просто не имел запаса, ресурса для исполнения такого желания.

Стало больно, случился спазм, меня затрясло еще сильнее, однако, на всё это я не обращал внимания, — дискомфорт от попытки колдовства был несравним с болью, что испытывает вот-вот перекушенный пополам человек.

Что испытывал я.

Глаза метнулись к правой руке — вцепившейся в каменный пол. На безымянном пальце тускло мерцало выручай-колечко. Фиолетовый камушек — бледный, почти прозрачный, но наверняка всё ещё хранящий в себе крупицу магической энергии.

«Хоть что-то… Ну хоть какие-то крохи, что-то же в нем должно быть… Самую малость… Да? Да же?!» — надежда мелькнула, и не угасл.а

Я сделал единственное, что мог. Поднёс правую руку ко рту. Зубами — зубами! — вцепился в выручай-колечко и стянул его. Оно соскользнуло с пальца, маленькое, невесомое, и оказалось у меня во рту — зажатое между губами и зубами, прижатое языком к нёбу. Ей Богу, если бы оно не сошло с пальца податливо, в тот момент, я бы легко мог откусить свой палец, лишь бы спастись.

Вкус металла.

Вкус магии.

Вкус последнего шанса.

«Иллюзия должна развеяться!» — мысленно, одним чистым, концентрированным импульсом воли, направленным к кольцу, в надежде на ту крупицу энергии, которая могла в нем оставаться, загадал желание я.

И магия фантазии откликнулась. Со скрипом, с неким нежеланием, уверен, — могла бы, она бы кряхтела, исполняя эту мою команду.

Кольцо между моими зубами не ярко вспыхнуло, обжигая губы и язык.

Всё исчезло.

Словно смена кадра.

Резкая, жёсткая, как щелчок переключателя. Секунду назад — пасть, клыки, боль, ужас. Сейчас же — снова портальный тоннель. Мерцающий разноцветными брешами в пространстве, тут и там искрящийся фиолетовыми молниями.

Я увидел Распутина, летящего неподалеку. С той самой, уже даже не просто раздражающей, а откровенно бесящей меня, улыбкой на обезображенном лице.

И я — не думая, не анализируя, не взвешивая последствия — рванулся к нему.

В безгравитационном пространстве тоннеля моё тело развернулось, и, видимо, питаясь моей злобой, будто топливом, устремилось вперед аки торпеда.

Я подлетел к старцу в одно мгновение.

Вцепился обеими руками в его горло.

Сжал. И с размаху впечатал его затылком в стену портального пространства.

Распутин ударился головой о мерцающую грань тоннеля, и окунулся черепом в пространственную брешь. На долю секунды его голова оказалась в другом измерении, — и тут же вернулась, стоило нам миновать его. Каждый последующий миг его голова попадала в новый портал, в новое пространство, мелькая между измерениями, как мячик для пинг-понга, на столе у профессиональных игроков, ведущих матч на безумной скорости.

— Ты! — рычал я, сжимая его горло. — Ублюдок! Старая сволочь! Попытался убить меня?! Скормить хотел?! Этому долбаному сундуку! Зачем?! Силушки моей захотел, да?!

Распутин не сопротивлялся. Не бился, не рвался, не пытался оторвать мои руки от своего горла. Его тело, безвольное, как тряпичная кукла, болталось в моих руках, а голова мотылялась из портала в портал с каждым рывком. Он смотрел на меня удивительно спокойно, без страха, без злости. Даже с каким-то, что ли, пониманием.

— Не просто так, — прохрипел он сквозь мою хватку на горле, — я оставил амулет в Междумирье.

Я замер. Не отпустил его шею, — но замер

— Я должен был его защитить, — продолжил Распутин, и каждое слово давалось ему с трудом, потому что мои пальцы всё ещё сжимали его горло. — В первую очередь — от Юсупова. Который наверняка захотел бы его уничтожить. Поэтому амулет надёжно охраняется. Испытаниями. Ловушками. Иллюзиями в том числе.

«Эта странноватая библиотека, каменный зал с сундуком — всего этого будто бы и не было… Этого всего действительно не было…? Это была просто иллюзия?» — все так же держа старика за горло, размышлял я.

Встреча с хищным деревянным хранилищем, оказалось испытанием, вплетённым в пространство Междумирья, — ловушка разума. Защита от потенциальных расхитителей Распутинских артефактов.

Всё это время я летел в тоннеле рядом с Распутиным, а разум был заперт в иллюзии, бывшей настолько искусной, что неотличима от реальности.

— Так это была иллюзия? — я невольно ослабил хватку.

— Она самая, — подтвердил Распутин, хрипло втягивая воздух. — И как бы ты, скажи мне на милость, догадался об этом без моей помощи? Кто подсказал тебе?

Я молчал. Мои пальцы на Распутинском горле дрогнули.

— Я, — ответил Распутин за меня. — Я подсказал. Я обратился к тебе через нашу общую магию, через те крохи силы, что ещё связывают нас. Без этой подсказки ты бы не догадался, что это иллюзия. Ты бы боролся с сундуком до последнего, пока она не поглотила бы твоё сознание целиком.

Я смотрел на него. В его мутные глаза, в которых не читалось обмана. Была усталость. Была боль. Но никак не обман или лукавство.

Я разжал пальцы. Отпустил старика и отплыл в сторону, откинувшись в потоке тоннеля.

Распутин потёр шею, без обиды.

— Я не держу на тебя зла, — произнёс он, и голос его, охрипший от моей хватки, звучал на удивление мягко. — Я сам был таким. Таким же. Не доверял никому. Бросался на всех, кто казался мне угрозой. Бил, душил, топил, порою даже убивал — прежде, чем спрашивал.

Он помолчал, глядя на мерцающие стены тоннеля.

— Ты не должен мне доверять, — продолжил он. — И в этом мире ты в принципе не можешь никому довериться. Вот так вот — безоглядно, с закрытыми глазами. Нельзя. Кто доверяет — тот теряет. Я это знаю лучше, чем кто бы то ни было.

— Григорий… — беззлобно, но надрывно начал я, — НУ А КАК НА СЧЕТ ТОГО ЧТОБ ПРЕДУПРДИТЬ?! — к концу вопроса, невольно сорвался на крик.

Глаза старца полезли на лоб. По его виду было понятно, — некогда бывший величайший маг своего, да и не только, времени, банально об этом не задумался.

— Да я как-то… — Распутин повернулся ко мне, откашлялся, и напрочь игнорируя предыдущий вопрос, стал переводить тему — В отличие от прочих, я знаю, что ты чувствуешь! Я был внутри магии фантазии. Я следил за тобой оттуда, — с изнанки. и речь сейчас не про твои поступки, а про твою суть. Я знаю, что в душе ты — добрый. Пусть тебе не близка моя идеология. Пусть ты не горишь душой за Русь-матушку. Пусть у тебя свои цели и причины.

Старец Григорий сделал паузу — короткую, но весомую.

— Но пока у нас с тобой общий враг — я твой друг. Совершенно точно. И ты можешь в этом не сомневаться.

Распутин улыбнулся.

Так же широко и ужасно. Как и раньше. Как и все предыдущие разы. Однако в этот раз, я трактовал её иначе — она не была в прямом смысле зловещей или коварной. То была улыбка человека, что ранее или в принципе не был способен улыбаться, или делал это настолько редко, что и не умел в целом.

Такая, какая она есть. Возможно даже добрая.

Отчасти.

Наверное…

Однако ж:

«Если улыбка — зеркало души, то у Распутина она, черт возьми, просто ужасная!» — впервые за столько дней пребывая в стрессе, и несмотря на нехватку сил, я гыкнул столь искренне, стоило лишь только задуматься об этом.

В тот миг, я улыбнулся Распутину в ответ.

Григорий вскинул вверх брови и одобрительно закачал головой.

Я ответил тем же.

Уверен, со стороны мы, наши улыбки, эмоции на лицах, — выглядели как минимум ужасающе. Зато этот момент, пусть и по своему, но был прекрасен.

Тоннель нёс нас дальше. Фиолетовые молнии мелькали, разноцветные порталы проносились мимо — десятки, сотни порталов, ведущих невесть куда, в невесть какие миры и пространства.

Вдруг Распутин дёрнулся, с еще большей удалью, чем раньше.

— Направо! — рявкнул он, и на этот раз его голос прозвучал не как команда офицера, а как вопль человека, увидевшего свой поворот в последнюю секунду. — НАПРАВО! СЕЙЧАС ЖЕ! БЫСТРО!

Старец, не дожидаясь моей реакции, почти что под прямым углом — сменил траекторию. Его костлявое тело, обтянутое остатками кафтана, метнулось вправо столь быстро, как стрела, выпущенная из арбалета, и нырнуло в один из боковых порталов — маленький, едва заметный, мерцающий на стыке двух потоков.

Я рванулся следом. Однако, моё измученное, истощённое, отказывающее в послушании тело — подвело. Я попытался поспеть за живым мертвецом, метнулся вправо, целясь в ту же пространственную прореху, в которую нырнул Распутин, — но промахнулся.

Не хватило пары каких-то ничтожных сантиметров. Расстояние, которое в нормальном состоянии не значило бы ничего, но сейчас…

Вспышка. Свет. Тепло.

Мир вокруг меня изменился.

Я увидел радугу. Я очутился на радужном мосту. На том самом, который видел в одном из своих видений, когда терял сознание по дороге к храму.

В том видении, какой-то маг, чьим воспоминанием являлся этот момент, шел за руку с маленькой девочкой, смеющейся так звонко, что рядом с ней закладывало уши.

Вот только сейчас это было не видение. Не сон. Не фрагмент чужой жизни, просочившийся из глубин магии фантазии.

Я стоял на радужном мосту. По-настоящему. Ногами — на поверхности, которая была одновременно твёрдой и невесомой, тёплой и прохладной, яркой и прозрачной. Семь цветов — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, фиолетовый, синий — переливались под моими ногами, как живые, пульсируя мягким, тёплым светом. Небо вокруг — не голубое, не серое, не ночное — оно было белым. Ослепительно, молочно, бесконечно белым, без солнца, без облаков, без горизонта.

Лишь только радуга — мост, перекинутый через эту белую бездну, — и я на нём.

Ветер, тёплый и ласковый, тронул мои волосы. Боль отступила. Слабость, преследовавшая меня с момента воскрешения Распутина, — притихла, свернулась, спряталась, будто побоялась заходить в это место. Здесь было… Хорошо. Спокойно. Так, как не было нигде и никогда с момента моего появления в этом мире.

Внезапно пропавший дискомфорт вызвал у меня недоумение:

«Ой не к добру… Не к добру!»

И тут я увидел её.

На противоположном конце моста — далеко, в нескольких десятках метров, на границе радуги и белого неба — стояла маленькая фигурка. Те девочка из видения. Она стояла молча. Неподвижно. С выражением лица, которое я не мог прочесть, — не потому что оно было каким-то сложным, а потому, что расстояние между нами не позволяло.

Она подняла руку. Свою маленькую детскую ладошку, — и помахала мне.

Просто помахала. Как машут другу, которого давно ждали.

Радуга под моими ногами дрогнула.

Я ощутил ответственность за этого ребенка, внезапно, резко. Невообразимый спектр чувств, от любви к своему собственному ребенку и отеческой ответственности, до чувства потери, боязни за близкого.

Я не смог сопротивляться этим чувствам — ведомый ими, сделал первый шаг навстречу девочке.

Глава 4 – Радужное не всегда так радужно, как хотелось бы

Она стояла на радуге и смотрела на меня.

Молча.

Пронзительно.

Глазами, что называется, на мокром месте, в которых — даже на таком расстоянии, даже через десятки метров разноцветного моста — угадывалось что-то, от чего моё сердце сжалось в кулак.

Страх. Дикий, животный, первобытный.

Она махала мне — просто, по-детски, как машут тому, кого ждали.

Я стоял на этом радужном мосту, посреди белого, бесконечного, лишённого горизонта неба, — и понимал одну простую, но крайне неочевидную вещь.

Я по ней скучал.

Впервые увидев её сейчас, и я не понимал почему… Почему я чувствую, что я не просто знаком с ней, а несу прямую ответственность. Отеческую, непростую. Такую, что испытывает человек, в жизни которого нет ничего, кроме его ребенка. Чувства, что обуяли меня, взяв верх над сознанием, были невообразимо сложны — от бесконечной любви и тепла, до горести утраты и утопичной грусти.

Щемящее, непрошенное, ничем не обоснованное чувство утраты.

Стоило мне лишь увидеть её, как все внутри оборвалось, и я задумался:

«Это ведь очевидно иллюзия, точно такая же как с плотоядным сундуком… То, что я чувствую, оно не моё, не настоящее. Так почему я, понимая это, не могу ничего поделать с собой? Почему не могу сопротивляться? Отчего эти чувства настолько сильны, что передаются мне столь отчетливо, хотя я… Я никакого отношения не имею к этому ребенку в принципе. Почему?!»

Разумеется, ответа не было. Ни у меня, ни у «радужного мира», ни у той самой маленькой девочки, из-за которой становилось больно в груди. Лишь только…

Я.

Она.

Ветер— тёплый, ласковый, пахнущий чем-то цветочным.

И семицветная поверхность под ногами, раздающаяся мягким, живым светом.

Я сделал шаг вперёд. Потом — ещё один. А следом еще. Ноги несли сами, помимо воли, помимо разума — туда, к маленькой фигурке на другом конце моста. Каждый шаг давался легко — непривычно, невозможно легко после всего, через что я прошёл. Боли как не бывало. Слабость, выворачивавшая меня наизнанку словно, затихла, затаилась.

Здесь, на этом мосту, на этой радуге, подвешенной посреди белого ничего, — моё тело, казалось, забыло о том, что умирает. И этот факт, на деле, был опаснее всех прочих, — не ощущая более приближающуюся смерть, я мог попросту не заметить, не обратить внимания на тот самый миг, которому предначертано стать для меня последним.

Я понимал это, хорошо понимал. Но всё равно шагал. Вперед, постепенно приближаясь к девочке, которой не существовало.

Пять шагов. Десять. Пятнадцать.

Она же не шла мне навстречу. Всё так же стояла на месте, будто перед ней проведена невидимая черта, за которую нельзя заходить. Однако теперь, она улыбалась — искренне, открыто, той самой детской улыбкой, которую невозможно подделать.

Спустя какое-то время я понял, что сколько бы я не шел, — расстояние, между нами, не сокращалось. С каждым моим шагом она будто отдалялась — на столько же, на тот же метр, — оставаясь недосягаемой, как отражение в воде, к которому протягиваешь руку, а оно уходит от пальцев — стираемое с водной глади рябью.

Я ускорил шаг. Почти побежал. Бесполезно. Она оставалась на том же расстоянии — десятки метров радуги, десятки метров семицветного света между нами. Ни ближе, ни дальше. Как мираж в пустыне.

— Стой!

Голос — хриплый, гулкий, в самом что ни на есть прямом смысле — до боли знакомый — ударил в спину, как камень, брошенный без предупреждения в спину.

Моё сознание отчасти освободилось от воздействия иллюзии, и, обернувшись, я увидел его, — Распутина.

Старец стоял позади меня, в самом начале радужного моста, — этот факт ни чуть меня не удивил. Я ожидал того, что он, непременно обратив внимание на моё отсутствие, отправится на поиски.

И найдет. Причем быстро, ведь Григорий гораздо лучше меня ориентировался в междумирье.

Тревожило то, что за не слишком-то широкой Распутинской спиной, там, где секунду назад мерцал проход обратно в портальный тоннель, — было пусто. Белое небо, радуга — и ничего более. Он испарился. Старец вошёл следом за мной и оказался заперт здесь ровно так же, как и я.

— Григорий, — произнёс я, поворачиваясь к нему, — что это за место?

Распутин ответил не сразу. Он стоял на радуге, чуть покачиваясь, и смотрел — не на меня, а мимо меня, туда, где стояла маленькая девочка. Его мутные глаза, и без того невыразительные, заволоченные, словно у мёртвой рыбы, — потемнели. По эмоциям на его лице стало понятно, — он совершенно точно не был рад нашему сюда попаданию.

— Жаль, — наконец нарушил тишину он, — Очень жаль. Теперь нам придётся испытать ту боль, которую испытал человек, создавший это место.

— Боль утраты? — переспросил я, а после, принялся винить старца, — Григорий, объясни мне кое-что. Скажи — у тебя какие-то проблемы с тем, чтоб предупреждать чуточку заранее? Хоть за пять секундочек прежде чем сворачивать. Ты же прекрасно знаешь, что я еле контролирую своё тело. Знаешь, что со мной происходит. Знаешь, что я на ладан дышу!

Распутин выслушал. Молча. Не перебивая, не оправдываясь, не огрызаясь.

А потом — сделал то, чего я от него вообще никак не ожидал.

— Ты прав, — произнёс он. Тихо. Без попытки найти оправдания или переложить ответственность, — Прав. Извини.

Распутин — Григорий Распутин, воскресшая легенда, могущественнейший маг фантазии, человек, придумавший портальную магию, проживший бог знает сколько столетий, — только что извинился. Передо мной.

— Я… Очень много времени провёл в небытии. Почти что вечность в абсолютной пустоте — это… Это не просто страдание, Марк. Это отсутствие всего. Отсутствие света, запахов, звуков, прикосновений. Отсутствие ветра на лице, земли под ногами, неба над головой. Отсутствие жизни.

Он сделал небольшую паузу, — пошаркал ногой по радуге, будто бы смущаясь, и после продолжил.

— Когда же я вернулся к жизни, снова оказался здесь, в реальном мире — я потерял голову. Будто бы ощутил всё и сразу. А стоило мне нырнуть в междумирье, так и вообще… Забыл, насколько я слаб. Забыл, что от прежней силы не осталось и тени. И напрочь позабыл про то, что ты помираешь…

Он поднял на меня глаза — и в них я увидел то, чего не ожидал увидеть никогда. Не у Распутина. Не у этого человека. Стыд. Тихий, неброский, настоящий стыд человека, который знает, что виноват.

— Я понимаю, что я слаб, — произнёс он. — Понимаю, что у меня нет ни прежней силы, ни прежней мудрости, ни прежнего хладнокровия. Всё, что мне остаётся, — наслаждаться этими недолгими мгновениями, когда я снова могу быть жив. И я виноват в том, что это наслаждение чуть не стоило тебе шанса на спасение.

Он замолчал. Замолчал и я.

«Наверное, нужно быть невероятно сильным человеком, — подумал я, глядя на него, — чтобы вот так вот сознаться. Без оговорок, без „но“, без „однако же“. Просто — „ты прав, извини“. Два слова. Два простейших слова, которые большинство людей не способны произнести, даже когда их вина очевидна всем, включая их самих. А этот… Этот человек, проживший века, — стоит передо мной, полуживой, зная, что эти мгновения — последнее, что у него есть, и извиняется. Как равный перед равным».

Я не ожидал, что Распутин на подобное способен. И от этого — от этой неожиданности, от этого внезапного проявления простой, человеческой честности — что-то внутри меня сдвинулось. Нечто фундаментальное, что-то, что зовется человечностью. Поступок Распутина напомнил мне о том, что я сам — в первую очередь простой человек. Самый обычный. Который еще несколько дней назад считал, что до последнего вздоха будет помнить свою первую жертву, пусть вынужденную, пусть с натяжкой случайную, но всё же жертву. Того, кого пришлось убить.

Я искренне сокрушался о произошедшем, о том, что пришлось сотворить… А что сейчас? Что со мной стало? Что сделала с Марком Рацким эта проклятая сила? Скольких я уже убил, скольких еще предстояло…

Я не знал, что ему ответить. Мне, если и хотелось, сказать что-то, хоть что-нибудь, дабы отметить откровенность моего спутника, то я бы не смог. Просто не смог — за эти дни, я стал пугающе хладнокровен, безучастен, критичен.

Потому, пусть и поступая бестактно, сменил тему:

— Извинения принимаются… Так всё-таки, объясни мне, что это за место. Подробнее. Кто его создал и зачем.

Распутин кивнул. Медленно провёл рукой по лицу, как бы стирая с него усталость. И заговорил.

— Это место создал человек, — начал он, — который написал тот самый трактат. «Особенности магии без ограничений»

— Подожди, — перебил я. — Я думал, что трактат — твой.

— Нет, — Распутин покачал головой. — Я его только переписывал. Авторство совсем принадлежит другому человеку. Одному из первых обладателей магии фантазии. Одному из самых… — он замолчал, подбирая слово, — отчаянных.

Распутин сделал несколько шагов по радуге, взяв руки в замок за спиной.

— Он был кем-то вроде первопроходца — продолжил старец. — Исследователя. Человеком, посвятившим жизнь изучению природы магии

Распутин остановился. Посмотрел в белое небо — туда, где не было ничего, кроме пустоты, а после указал на девочку, все это время смиренно стоящую в отдалении.

— У него была дочь, которую он любил больше всего на свете. Больше исследований, больше магии, больше жизни. Но однажды… К нему обратились не чистые на руку маги, дали заказ на изучение телепортации, а платить… Платить отказались.

— Случился бой, силы были равны, маг сумел за себя постоять, и не отдал заказанное исследование. Но они. В отместку…

Распутин замолчал.

— Они убили девочку.

Тёплый ветер «радужного мира», до этого ласковый и мягкий, стал холоднее, стоило старцу Григорию сказать это.

— Он сошёл с ума от горя, — продолжил Григорий. — И решил, что должен её вернуть. Любой ценой. Он воззвал к высшим силам, перепробовал сотни способов, пока не «достучался» до магии фантазии, и тем самым, не проклял себя. Он сделал так, чтобы та самая магическая сила, что мы с тобой делим, выбрала его — несмотря на то, что он был уже немолод, несмотря на то, что дар обычно приходит к юным. Он заставил первородную магию принять его. Насильно. Ценой собственной души. Ради одного-единственного желания — воскресить дочь.

— Получилось? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет, — ответил Распутин. — Не получилось. Ему не удалось ввернуть то, что ушло за грань посмертия. Он не сумел вытащить душу дочери из места, что в полной мере не подвластно ни одному магу, каким бы могущественным он ни был.

Распутин вздохнул, почесал редкие волосы на том, что осталось от его головы, и явно сдерживая эмоции, принялся завершать рассказ.

— Он пробовал всё. Годами, десятилетиями пробовал. Загадывал желания, одно безумнее другого. Строил ритуалы. Создавал артефакты. И в конце концов магия фантазии откликнулась на одно из желаний, вот только, выполнила она его по-своему, — навсегда заперев то, что осталось от души его дочери, вместе с ним самим, в этом самом месте.

«Коварство джина… А я ведь с первых попыток обращения к своей магической силе это понял…» — промелькнула мысль в моей голове.

Желание, бывшее искренним, сопровождаемое невероятной силы эмоциями, было извращено в угодно особенностей понимания людей, первородной магией. Это место стало вместилищем боли и страданий конкретного человека, стало его тюрьмой, в которой он был вынужден коротать дни, столько, сколько ему оставалось, до тех пор, пока не выйдет срок, а после… А после он, как и Распутин, канул в небытие. Поскольку вне зависимости от того, как именно было исполнено желание, цену кто-то должен был заплатить. Обязан.

«Так вот оно что… Возможность вновь оказаться рядом со своей погибшей дочерью, была самым сокровенным желанием мага, чьего имени я даже не знал. И это именно его эмоции, его боль потери я испытываю с того самого момента, как попал сюда» — паззл в моей голове наконец сложился воедино, составляя цельную, понятную картинку.

Я похолодел.

Медленно, очень медленно повернул голову — и посмотрел на другой конец моста. Туда, где стояла девочка. Всё так же улыбалась и маша рукой. Она ждала — терпеливо, тихо, с уверенностью ребёнка, знающего, что нужный человек обязательно придёт.

Вот только я этим человеком не был.

Я почувствовал, как мои щёки вспыхнули. Пришедшее ко мне осознание повергало в шок:

«То есть случайно попав сюда, мы уже не сумеем выбраться? И мне, и Распутину, остались если не минуты, то часы… А после все то же небытие, что и так было положено нам обоим?»

Мы со старцем смотрели друг на друга, не отводя взгляда. И он, и я прекрасно понимали, что нужно что-то предпринять. Вот только что именно? Будь то очередная ловушка, оставленная самим же Распутиным, на пути к амулету, за которым мы, собственно, и отправились, то он наверняка знал бы, как именно из неё выбраться, а тут…

«Нет», — сказал я себе. — «Нет, подожди. Не торопись с выводами. Пусть этот мир и возник вследствие искажения магией фантазии самого сокровенного желания того мага-исследователя, обезумевшего после потери дочери, ставшего одержимым ею. Но… Быть может, это всё метафорично? Может быть, дело вовсе не в самой девочке, а в том, что для того мага это место стало последним пристанищем лишь потому, что он изначально не смог предотвратить её смерть? Что если прервать, так сказать, порочный круг? Что если другому магу, попавшему сюда, магия подчинится, и позволит разрушить эту событийную петлю?»

Мысль была хорошей. Однако, была лишь теорией, которую необходимо было проверить. Самым важным моментом было определение того, что в этом мире является олицетворением угрозы для девочки. И…

Защитить её.

— Ладно, — произнёс я, — Есть одна идея… Нужно кое-что попробовать!

Распутин посмотрел на меня. Пристально. Внимательно. Выжидающе.

— Мы не обязаны раз за разом проживать боль человека, потерявшего своего ребенка. Мы должны это предотвратить… — с нескрываемым воодушевлением принялся делиться с Распутиным своей мыслью я.

— А что… Это вполне могло бы сработать. Вот только… — та самая улыбка, что внушала мне недоверие ранее, вновь появилась на лице старца.

— … Угроза. — Договорил за него я.

Мы оба принялись анализировать происходящее в «радужном мире», пристально осматривать каждую мелочь, детальку, каждый уголок.

Как вдруг…

Холод. Резкий, ледяной, пронизывающий — тот самый, который приходит не снаружи, а изнутри. Тот, что зовется: «леденящим душу». Он прошёлся по моему позвоночнику сверху вниз, как палец смерти, — я вздрогнул. Распутин — тоже.

В судорожных попытках определить, что именно изменилось в пределах радуги, я обратил внимание на другой конец моста. На тот, где стояла маленькая девочка. И увидел, что она больше не была одна.

Рядом с ней — по бокам, за спиной, нависая над ней, как массивные скалы над маленьким ручейком, — стояли фигуры. Огромные, если не сказать «амбальные», мужчины в чёрных балахонах, скрывающих лица, — только тени под капюшонами, только тьма там, где должны были быть глаза. Их было трое, или четверо, или больше — тенистые образы сливались друг с другом, перетекали, будто были они не отдельными существами, а частями одной, огромной, всепоглощающей черноты.

Дочка исследователя стояла между ними. Маленькая. Хрупкая. В светлом платье, которое на фоне чёрных балахонов казалось ослепительно белым. Она больше не улыбалась. Она смотрела на меня обреченно.

Одна из теней мужчин — та, что стояла справа от девочки, — медленно занесла вверух руку. Из-под чёрного рукава балахона показалось оружие. Меч. Длинный, широкий, тяжёлый — палаческий.

Рука с мечом поднималась вверх — медленно, ритуально, неотвратимо, — и остриё, описав дугу, зависло над головой маленькой девочки.

Девочка не кричала, не плакала, вот уже в который раз смиренно принимая свою участь. Она смотрела на меня. И в её взгляде читалась уже даже не просьба о помощи, а самая что ни на есть мольба.

«Не сегодня. Я не позволю. Магия фантазии, я обращаюсь к тебе…» — полный уверенности в своем намерении спасти её, а заодно и себя с Распутиным, я принялся загадывать желание.

Глава 5 – В раю нам места нет, удел наш – вечное мученье

«Пусть, если ни отец её, ни я самолично, ни старец веками умудренный, — спасти не в силах то, что от души осталось оной девы, то пусть душа её, преобразившись, да не освободится, а покажет силу, сразив обидчиков своих. Сама.» — Вспоминая то, как молился в одном из моих видений старец Григорий, я постарался настолько, насколько мог, и обратился к магии фантазии с чем-то наподобие молитвы.

Смиренно. Не дерзко, не в приказном порядке. А как верующий, обращающийся за помощью к высшим силам. А после добавил:

«Магия фантазии, ты создала это место, ты вернула эту девочку из посмертия… Раз ты способна на это, то я восхищаюсь тобой. Покажи мне, прошу, на что ты способна, — пусть эта девочка станет воплощением твоих сил, даруй мне, текущему обладателю твоей силы, и старцу Григорию, пожалуй, самому выдающемуся магу фантазии всех времен, увидеть то, что недоступно другим, — твою силу в полной мере. Дай возможность оценить то, чем мы обладаем, дай лучше понять тебя.» — польстил я первозданной магии.

Да, всё, что я загадывал в этот раз, шло вразрез с уже ставшим привычкой пафосным обращением к моей магической силе. Потребительским, нахальным, наглым.

Однако же, раз магия фантазии некоторое время назад показала мне, что способна исполнять даже те желания, что я не загадывал, но в которых нуждался, то… В мою голову пришла мысль, что не давала покоя: если сила, что я делил с Распутиным, могла искажать желания обладателей, додумывать их, если может делать что-то по своей собственной воле, помогать, то разве же она может не обладать сознанием или собственной волей?

Я задавал ей вопрос напрямую, когда-то, и ответом было четкое: «Нет». Но что если. Что если допустить, что она солгала. Никто ведь не говорил, что первозданная магия должна всегда быть честной. Эта мысль буквально не покидала моей головы.

«Быть может, это и не сработает, но не попробовать… Не спасти этого ребенка… Вернее, то, что осталось от души этой маленькой девочки. Разве ж я могу? Она заточена здесь бог знает сколько времени. Она страдала не меньше, а может и больше, чем её отец, который был обречен доживать свои дни, раз за разом видя этот кошмар. Я должен это исправить, все равно как, не важно, на что придется пойти.» — мой разум был чист, насколько это возможно, а сердце полнилось решимостью.

Не знаю, был я прав в своем суждении или нет — покажет время.

Однако.

Магия фантазии откликнулась.

Лицо девочки преобразилось. Её глаза вспыхнули фиолетовым. Пространство вокруг неё начало искривляться, под ногами занялась свойственная каждому магу фантазии дымка. Вокруг засверкали молнии, закружил ветер, разгорелся огонь — всё фиолетового цвета.

Улыбка на лице девочки перестала быть приветливой и добродушной, а в глазах её более не было ни обреченности, ни страха.

Она стала воплощением первородной магической силы. Той самой, что, возможно, ждала подобного желания веками, тысячелетиями. Я уж толком и не помню, кто именно говорил мне об этом, но ведь когда-то я слышал историю о самом первом маге фантазии, о том человеке, кто проклял свой дар, какой-то нелепый, ненужный, и взмолился к высшим силам о новом.

И силы ответили ему, — заменив его способность на иную. Но и ею маг остался недоволен. Так повторялось до тех пор, пока он не заполучил магию, способную претворять любое желание в жизнь. А что если… «Что если все эти годы, переходя от обладателя к обладателю, сменяя хозяев, магия фантазии не только старалась „закрыть гештальт“ и быть полезной, но и обрела что-то вроде сознания? По крайней мере, возымело цель — если не отомстить тому, кто ругает её, то стать желанной для каждого мага в мире. И сейчас. Сейчас я попросил её показать именно то, чем она сама хотела поделиться со своим обладателем, с миром.» — на миг мне стало страшно, — а не дал ли я своим желанием свободу тому самому зловредному джину из бутылки, услугами которого я пользовался все эти дни?

Сожалеть было еще рано — результат желания пока не был известен.

Жалеть уже поздно — желание загадано.

Нам с Распутиным не оставалось ничего, кроме как смотреть. Наблюдать за тем, что будет происходить. За тем, что магия фантазии будет показывать.

— Что ты сделал? — тряс, схватив меня за руку, старец Григорий.

— Загадал желание. — улыбнувшись, ответил ему я, и по-странному приобнял, развернув голову Распутина в сторону происходящего.

Девочка тем временем воспарила над радужным мостом, оставив тени своих вечных обидчиков внизу. Они прыгали, что-то кричали, старались достать её, — всё было тщетно.

Теней становилось всё больше и больше. С каждой секундой. Они вылезали откуда-то из-под радужного моста, или просто множились, делясь на два. С относительной ловкостью они стали собираться в живую лестницу. В подобие башни, становясь друг другу на плечи.

Ребенка-фантазии это ни капли не волновало, — она вбирала в себя какое-то невообразимое количество магической энергии. Фиолетовая дымка тянулась к ней как из самого радужного моста, так и из белены неба.

Зрелище, надо сказать, было просто потрясающим. Завораживающим. Приковывающим взгляды.

Огромные вихри, фиолетовые торнадо, кружили по мосту и рядом. Огонь, воплощенный из той же магической силы, разгорался внизу. На безобразно белом до этого момента небе собрались тучи, из которых вниз били молнии. Все стихии, созданные из и управляемые магией фантазии, уничтожали теневых воинов.

И это не было противостоянием — это выглядело так, будто некто давит назойливых кусучих муравьев.

В отличие от Распутина, я понимал, что этим дело не закончится. Ну не могло быть так, что, попросив показать всю силу, магия фантазии ограничилась бы подчинением стихий. И я был прав.

В какой-то момент небосвод радужного мира треснул, — раскололся на миллионы белесых осколков, и они, словно большие снежинки, посыпались вниз.

То, что было сокрыто за небом, — потрясало воображение. Тысячи миров, словно как в портальном тоннеле, только без самих порталов в принципе, — между реальностями не было четких границ и разделений. Они, словно жидкости разной плотности, то и дело подви́гали друг друга, вытесняли, сдавливали.

И каждый мир.

Каждая реальность.

Подпитывали девочку-фантазии, — тянущиеся к её телу фиолетовые нити пульсировали.

Вдруг она закричала. И крик тот был отнюдь не детский. Скорее полководческий, взрослый, — мужской и грубый. Прозвучала команда на неизвестном мне языке, после чего заслышались и другие голоса. Им не было числа, и каждый вторил что-то своё.

Мне удалось разобрать лишь несколько из тех, кого было слышно, — кто говорил на русском, пусть и, по всей видимости, древнерусском. То были желания, некогда загаданные обладателями магии фантазии. И каждое сопровождалось той самой злосчастной формулировкой, тем самым дополнением-ловушкой, после которой маги, умерев, становились частью магии фантазии навечно:

— Любой ценой, сделай так, чтоб я победил в этом бою и не посрамил честь своей семьи.

— Позволь сразить врагов страны моей — государства мною любимого, чего бы мне это ни стоило.

— Спаси меня, не дай умереть мне и моим компаньонам в этом приключении, я готов заплатить любую цену.

Раз за разом вторили свои последние желания голоса.

Мы слышали их. Слышали — и нечто внутри откликалось.

По радужному мосту пошли трещины, он затрясся. Уже спустя мгновение стал рушиться. Даже не успев подумать о том, чтоб привычно загадать левитацию или спастись как-то иначе, — под нашими ногами возникло облако фиолетовой дымки, услужливо подхватившее как меня, так и Распутина.

За девочкой, за её спиной, тем временем материализовывалось нечто. Вернее будет сказать — множество. Множество всего. Лестница, ведущая в небо, на которой, как и рядом, появлялись предметы: драгоценные камни, золотые и не только монеты, как в мешочках, да сундуках, так и россыпью. Различные клинки и элементы доспехов. Магические свитки и фолианты. Эликсиры в мензурках, флаконах и колбочках. Бутылки и с алкоголем, и с чем похуже — по виду кровью. Бумажные деньги, как говорится, всех сортов и мастей.

Туда, повыше, к небу — появлялась разнообразная живность — фениксы, какие-то подобия динозавров, йети, лешие, — бог знает чего еще. Поодаль — восставали величественные горы и наливались реки. На небосводе зажигались звезды и появлялись новые планеты.

Было и забавное — причудливые канделябры с сотнями свечей, любопытной формы музыкальные инструменты, элементы декора и мебели. Разнообразная еда в огромном количестве. Прочая мелочевка с предметами первой необходимости.

Вниз по лестнице бежали до боли, если не до тошноты, знакомые мне зайцы.

И с каждой секундой хаоса было всё больше.

Магия фантазии стала воплощать людей, их образы. Показывать «повторы» каких-то сражений. Демонстрировать постельные сцены, в которых принимало участие множество людей, и лишь один, стоящий в центре вакханалии, смотрел куда-то вверх со светящимися фиолетовым глазами и зловещей улыбкой.

Не забывала она и про борьбу с тенями — она парализовала их, сковывала, протыкала возникающими из ниоткуда кольями, разбрасывала воплощенными руками, разрезала таким же оружием. Применяла различные техники, сотни разных заклинаний, без устали борясь с многочисленным врагом.

— Да будет свет и развеется тьма! — всё тот же полководческий голос, различимый среди других, громогласно заявил, и тут же засияло солнце.

В небе.

Появилось.

Огромное фиолетовое солнце.

Его лучи выжигали всё сущее — на моей коже, в местах, что открыты, образовались волдырики, а воротник и вовсе задымился, занимаясь огнем. Распутинское обезображенное водой и временем лицо тут же подсохло — выглядеть старец Григорий стал так, будто бы сходил на не самую удачную «подтяжку». И в этот раз, пусть с небольшим опозданием, но магия фантазии защитила нас — окружив сферическим щитом как меня со старцем, так и облако, на котором мы стояли.

Тени, не в силах противостоять воплощенному солнцу, исчезали. Им не было больно, а если и было, — то этого невозможно было заметить, столь быстро они растворялись.

Их становилось всё меньше и меньше, и спустя несколько десятков секунд — от армии теней не осталось и следа. Девочка-фантазии стояла на самом верху лестницы, около воплощенного фиолетового трона, на сиденье которого лежала корона.

Золотая корона, сплошь усыпанная фиолетовыми камнями.

Облако неспешно доставило нас с Распутиным к самому началу лестницы, как бы давая возможность получше рассмотреть всё, что магическая сила возжелала нам показать. Девочку было не узнать — она была облачена в невероятно красивый темный доспех, из её головы показались рожки, над которыми сиял нимб — ровно такой, как я видел на иллюстрации Троцкого в книге, за исключением разве что цвета.

Григорий, по всему, был потрясен. Глядел на происходящее с открытым ртом. Его глаза одухотворенно сияли, и, кажется, к нему даже вернулся прежний — живой взгляд. Лишь только облако приблизилось к лестнице, он поспешил шагнуть вперед.

То ли предполагая, что магическая сила воссесть на трон предложила именно ему, то ли будучи не в силах сдержаться после увиденного.

Однако нога, что он занес для восхождения вверх, дематериализовалась. Распутин упал. Но ни крика, ни стенаний за этим не последовало. Он потер остаток ноги и взглянул на меня, — от тех эмоций, что он транслировал еще секунду назад, не осталось и следа.

Гнев.

Разочарование.

Зависть.

Он ненавидел меня за то, что именно мне было суждено подняться наверх. За то, что я додумался до того, до чего за столько лет не сумел додуматься он сам. Не имея возможности что-либо сделать, предпринять, побороться за трон-фантазии, он просто прожигал меня взглядом, поджимая и закусывая мертвецкие синюшные губы. Девочка махнула рукой, пригласив подняться, по всей видимости, меня. И я, не раздумывая, сделал шаг на первую ступень.

Мир вокруг сменился. Вновь.

Я оказался в комнате, что походила на лабораторию. Всюду котлы да склянки. Шкафчики с книгами и артефактами. А в центре — два кожаных кресла, стоящие друг напротив друга. Я подошел и сел в то, что было ко мне ближе.

— Спасибо тебе, Марк Рацкий. — произнесли тысячи голосов разом.

— Всегда пожалуйста! — уважительно, но всё же чуть язвя, ответил я, откидываясь и слегка развалившись на кресле.

— Ты зарвавшийся юнец, проживший по меркам моего понимания не более чем «пшик». — отвечала мне моя магическая сила, однако же без недовольства, всё те же тысячи голосов периодически посмеивались. — Но более остальных радуешь меня, забавляешь, веселишь, удивляешь.

— Рад стараться, вот только служить не буду. Меня больше устраивало то, как ты служила мне! — чувствуя, что я нужен магии, дерзил, не стесняя себя. — Только… Когда без подвохов! Голоса рассмеялись.

— Загадывай желание. Что хочешь. Любое. Я подчинюсь твоей воле, без подвохов.

— Отпусти девочку. Пусть её душа будет свободна. Она ничего тебе не обещала, не загадывала желаний. Пусть идет с миром. В посмертие или куда там…

Пауза.

Тишина.

Человеком я был, прямо скажем, не самым хорошим. Однако же те извинения, что принес мне Распутин, дали понять — я не просто черствею: с момента, как я попал в этот мир, я стал портиться, — терять себя. Быть бесчеловечным мне не хотелось. Никак. И одно дело — убивать врагов, беспощадно лишать жизней тех, кто намеревается тебя убить, а совсем другое…

Те чувства, что я испытал, попав под влияние радужного мира, ту тяготящую ответственность за ребенка, пусть на деле и бывшего мне никем, позволили мне вернуть себе капельку человечности, если можно так сказать. «Пусть я и заслужил пребывать в вечном нигде, — сам обрек себя на эти мученья, по своей глупости, по незнанию, да. Но я, как и Распутин, как и любой другой маг фантазии, мы сами виноваты в этом. Никто кроме нас. А эта девочка — она была невинна при жизни, невинна и её убиенная душа, так пусть идет с миром. Она ни в чем не виновата и не заслужила таких страданий. Тем более вечных…» — помыслил я, после чего озвучил вслух:

— Отпускай давай её душу, делай там что нужно, а то я сейчас расплачусь, — чувства этот радужный мир выкручивает на максимум!

Голоса рассмеялись вновь.

— Я отпущу её душу. Но не твою. Тем более не Распутинскую. Вы дороги мне — мои любимые маги с начала времен и до современности. Однако же, у всего есть цена…

— Я уже не могу загадать «любой ценой», ты же знаешь, моя душа уже обещана тебе, я стану твоей частью. — хладнокровно улыбнувшись, закидывая ногу на ногу, дразнил магию фантазии я.

— Ты прав. Однако же способ договориться есть: дай согласие на то, что каждая из душ, принадлежащая тем, кого ты убиваешь, будет становиться…

— Да забирай! Тьфу! Легко! Мне вообще плевать, что будет с душами тех, кого я убиваю, — не дав договорить, дал своё согласие на условия я.

Понимая, что в этом мире мне предстоит положить еще не одну сотню людей, и что душа этой девочки при любых раскладах будет во сто крат невиннее и чище тех, чьи души хочет обречь на вечные муки и страдания магия фантазии, я согласился.

Голоса смеялись. На этот раз неистово.

— Ты порадовал меня, Марк Рацкий. Пусть будет по-твоему. Я с великой радостью буду тебе служить и дальше, сколько бы тебе ни было предначертано жить. И буду охранять, заботиться о тебе пуще прежнего, ведь чем дольше проживешь ты — тем больше душ ты передашь мне. Уточним твое желание: Душу девочки в обмен на души убиенных тобой в дальнейшем и…

— И еще «Амулет Слова», Распутинский артефакт, настоящий только чтоб, тот самый, что он спрятал, именно его. И деда убери на́ блин, каким бы он ни был в своё время крутым и классным, сейчас я из-за него помираю, так что — прибери Распутина туда, обратно, откуда ты его вытащила. На том и порешим! — перебил я магию фантазии, в попытке «обмануть систему» зловеще-ехидно улыбнулся и, абсолютно никак не сдерживаясь, гыкнул, ожидая исполнения желания.

Глава 6 – Первое слово – дороже второго, или Личное убежище Рацкого, почти как бэт-пещера, только лучше!

Загадывая крайнее желание, я безусловно сильно рисковал. Слишком уж велика была вероятность того, что обретшая форму и голос магическая сила взбрыкнет — не подчинится мне. Сочтет моё желание слишком наглым, однако…

Голоса в который раз рассмеялись.

Заливисто.

Гулко.

Громко.

Магия фантазии принялась исполнять мою волю. Причем всецело. Лежащий в самом низу лестницы Распутин постепенно стал растворяться в фиолетовой дымке, а в моих руках материализовывалось нечто, по очертаниям напоминающее большой амулет.

— Я принимаю твою власть, Марк Рацкий. Да начнется жатва во имя силы нашей — моей собственной и твоей, покуда ты жив! — громогласно подвела итог магия фантазии.

То ли сочтя забавным моё нахальство, то ли восприняв дозагаданные мною дополнительные желания вполне уместными, — сделка одна душа в обмен на многие была явно не в мою пользу. А так… Так хоть какое-то равновесие, хоть в какой-то мере равный обмен.

К тому же, вернув Распутина восвояси, туда, откуда я случайно выдернул его своим неосознанно загаданным желанием ранее, она спасала мне жизнь. Буквально. Что было выгодно не мне одному, но и самой магии фантазии.

«Кому нужен жнец, пожинающий души для тебя, если он мертв и не может выполнять свою непосредственную работу? Да и амулет он, по сути, сделает меня только сильнее, а это что значит? Что я пожну больше душ… Фух.» — я выдохнул с облегчением.

Лестница, как и всё то, что было создано магией фантазии во время «презентации силы», растворялась. Я постепенно спускался вниз, глядя на Распутина.

Старец первым прервал молчание:

— Сдалась тебе эта девка? Загадал бы моё спасение… Мы бы с тобой вдвоем… Эх…

— Не серчай, старче! — нагловато бросил я ему в ответ, махнув рукой, будто дело пустяковое.

— Я тебе это припомню. А уж если Юсупова на тот свет не отправишь и нарушишь договор наш… — принялся стращать меня старец Григорий.

— Слово моё верное. Я его держу. А с Юсуповым ты еще и сам поквитаться сумеешь, я уверен. — Ядовитая улыбка невольно возникла на моем лице. — После того как я его убью, его душа отправится в небытие, туда, где томится твоя душа, — внутрь магии фантазии.

— О-как! — воскликнул старец и хлопнул ладонью по полу, там, где привычно находилось его бедро, что к этому моменту уже распалось на фиолетовую дымку.

— Что с амулетом-то? — покручивая за цепочку на пальце драгоценнейший артефакт, решил уточнить я, покуда у старца была возможность ответить, — был рот.

— Всё просто — на шею надел, и все желания усиливаются во сто крат, меньше энергии расходуют. Нюанс лишь один — реагирует сила не на мысли, а на слова. — Глаза старца горели огнем, но не в буквальном смысле.

Описывая то, как работает Амулет Слова, Распутин словно провалился в воспоминания. Задумался о своем былом величии, вспомнил, на что он был способен, когда в его руках был полный комплект артефактов.

Распадаясь на фиолетовую дымку, он улыбался, но одновременно с этим был зол; лицезреть эту смесь эмоций на его лице было забавно.

Забавно было мне, но никак не старцу Григорию, который несколько минут осознавал, что я за столь короткий срок сблизился с магией фантазии куда больше, чем он за всю свою жизнь.

— Я еще не решил, в обиде я или нет… — поделился со мной он. — Быть может, вернусь и отомщу тебе… Но. За Юсупова — спаси…

Не успев договорить, Распутин окончательно растворился.

Его не стало, как и той самой маленькой девочки, чья душа, выглядевшая как небольшой шарик света, быстро улетела куда-то туда, наверх. Настолько высоко, что её уже не было видно.

Я стоял посреди ничего.

Буквально.

Абсолютно белое, ровно такое же белое, как стены в допросной в жандармерии, огромное пространство.

— И сплошное ничто — беспредел! — громко и с эхом процитировал великого я.

Чувствовал себя я отлично, — с исчезновением Распутина так и вообще. Радужного мира больше не было, магия фантазии стерла его за ненадобностью, словно освобождая место под что-то новое, быть может даже более грандиозное.

А я всё еще не ощущал никаких «предсмертных потуг», которые донимали меня столько времени до этого.

Единственное, что докучало, — так это холод.

Я надел Амулет Слова на свою шею и принялся тестировать его, задумывая исключительно доброе, однако в этот раз лишь для себя самого:

«Я безумно хочу спать, сил нет нисколечки… А может…?»

— Пусть наступит ночь! — раздавшаяся эхом команда вмиг претворилась в жизнь.

Белый свет комнаты дрогнул и сменился на черный.

— Да будут звезды на этом подобии неба, на потолке! Но не настоящие… Настоящие вряд ли по запасу сил потянем. Для красоты просто!

Импровизированный небосвод, усыпанный хаотично разбросанными звездами, засиял над моей головой тут же.

«Время тут течет иначе, так что… Кто помешает-то мне? На играх никто и не заметит моего отсутствия… А что, если я…»

— Чтоб под ногами была земля. Хочу лес, деревья, хвойные, не столь высокие, как в магическом лесу, но и не карликовые. Хочу избушку, уютную, теплую, с камином, прочим убранством, с посудой, едой, питьевой водой, надежной дверью и ставнями. Хочу кровать, большую-пребольшую! Одеял да подушек побольше!

Каждое мое слово, не успевал я его еще договорить, сразу же становилось реальностью.

За моей спиной вдруг возникла изба, теплый свет изнутри которой пробивался через окна, освещая всё вокруг и отгоняя тьму. Изба была красивая, из добротного сруба, хорошо законопаченная. Красивая дверь с массивной железной ручкой и резными поперечинами так и манила войти.

Лес…

Земля…

Всё, что я загадал, появилось в том месте, которое ранее именовалось радужным миром. Сейчас же… Сейчас это место стало моим убежищем.

Здесь я мог не бояться никого и ничего. Не ждать подвохов и ловушек. Я был в безопасности. А покуда амулет слова висел на моей шее, то и мысли свои я в принципе контролировать не был должен, что было, к слову, очень удобно.

Да, последнее время моя магическая сила и без того не часто воспринимала случайные мысли за команды. Но когда принимала… Чего только стоит воскрешение Распутина. Так что, спокойствия ради, — держать рот на замке и думать…

Думать…

Думать!

Бесконечно наслаждаясь свободомыслием, которого так не хватало.

Я вошел внутрь. В избе было тепло и уютно. На кровати лежала новая одежда, точь-в-точь как моя, только чистая и свежая. На столе было множество продуктов, из которых можно было приготовить вкусный ужин. В дальнем углу стояла бочка с чистейшей прохладной водой.

Я наконец-то мог расслабиться, уделить время себе. Отдохнуть. И упускать возможности был никак не намерен.

Сначала, нащупав за бочкой большой деревянный таз, я вымылся и переоделся в свежее. Затем приступил к приготовлению ужина — пожарил птичьи яйца, похожие на куриные, несколько кусков мяса и две-три добрые порции картофеля на имеющейся в камине железной жарочной поверхности. Наелся от пуза.

Сам не знаю, зачем стал готовить — ранее никогда этого дела не любил. Однако сейчас, после всего того ужаса, после всех тех событий, которые мне пришлось прожить за последние дни, всё это действо было для меня крайне медитативным — а оттого и невообразимо приятным.

Лишь после направился к кровати. Я лег, укрывшись плотным одеялом. И нега тут же накрыла меня. В сон даже не клонило, а скорее срубало.

Я не знал, что будет «на утро», когда я проснусь. Какой силы испытаю магическое похмелье на этот раз, ведь я не спал уже столько дней и колдовал, колдовал, колдовал. Да, энергия восстанавливалась неоднократно, причем по разным причинам — от магических кругов до загаданных желаний, однако естественным образом за все последние сутки запас оной я не пополнял ни разу.

«А что, если я и тут „считерю“? У меня ведь есть выручай-колечко, да и амулет слова на мне. Может, мне стоит попробовать с вечера зарядить кольцо, а утром, как только начнет накрывать, загадать желание о „спасении“ меня от этих мытарств?» — пришедшая в голову идея была не просто неплохой, она была во многом гениальной.

Оставалось только проверить, сработает или нет.

Не в силах бороться с негой, я стал проваливаться в сон.

В полудреме думал про Распутина. Про те вопросы, которые не успел ему задать. Правда ли Беловежский являлся его сыном? Как он сумел «выбраться» из плена молчаливых братьев?

Узнать те факты не было моим желанием в прямом смысле этого слова, да и амулет на моей шее не дал бы им сбыться, однако…

Я видел сны.

Первый — о детстве и юности так запомнившегося мне гусара. Видел, как Распутин нянчил его, как растил. От лица самого старца Григория. Видел первые шаги Сан Саныча и то, как он впервые применил магию магнетизма.

На отца своего он смотрел с бесконечным уважением и чистейшей детской любовью. Он слушал все его истории с открытым ртом, не отвлекаясь. Ловил буквально каждое слово старца.

Видел я и не только хорошее из его жизни — видел, как Григорий избивал молодого гусара — порол розгами за проступки. И как впервые отвел в подобие «квартала красных фонарей».

И еще…

Еще я видел первую жертву гусара.

Первого человека, мага, которого он убил.

Видел застенки какого-то дуэльного клуба, в котором против Беловежского выставили какого-то доходяжного мальчонки, обладавшего чем-то наподобие стихии песка.

И видел, как Сан Саныч, выделив крупицы железа, каких-то иных драгоценных металлов крупицами, создал из них подобие игл и пронзил мальчишке сердце.

Распутин похвалил его. Улыбаясь во все имеющиеся у него, к тому времени уже пожелтевшие зубы, он потрепал сына по волосам и даже обнял. У Сан Саныча горели глаза.

Было интересно — почему, собственно, Беловежский-то? Всё оказалось просто. Фамилия матери. Оставлять фамилию Распутин гусару никто бы не разрешил. После того как члены магического совета, сговорившись, избавились от своего бессменного председателя посредством сговора с последующим утоплением, они решали, что делать с Санычем.

Сдать в «молчаливые братья» не решились, видимо, чтоб не повторил судьбу отца. Убить — побоялись. Кого? Скорее всего царя. Если смерть Распутина как-то они и смогли объяснить, то вот кончину сына сразу после навряд ли получилось бы списать на нечто вроде «несчастного случая».

Теперь стало понятно, откуда в Беловежском столько сил. Почему он одарен подобной магией. И в связи с чем он так опытен как маг да умел.

Открытым оставался лишь один вопрос — как он, бляха муха, попал на Магические Игры, на которых разыгрывается кубок юных магов? Ему ж под сотню лет должно быть… Не меньше. Вроде как.

Скорее всего Юсупов, обратив на Саныча внимание в жандармерии, на то, как он умело блокировал мои силы, дал приказ комиссару… Так Беловежский и попал на игры.

Что до второго сна — он показал мне нечто вроде краткой выжимки пребывания старца Григория в рядах «молчаливых братьев».

И зрелище, я непременно должен отметить, было не из приятных.

Ежедневные страшнейшие пытки и избиения, причем неважно, провинился ты или принес своей державе пользу — изобьют всё равно.

Распутин служил своей стране верно. Он год за годом служил, терпел побои, жил во тьме и страхе, получая небольшое повышение вслед за небольшим повышением.

Он принимал участие в войнах, ликвидировал особо неугодных сильнейших магов, выслеживая и убивая их, а после возвращался обратно в орден и получал очередную «порцию боли».

Зачем?

Да всё просто.

Он усыплял бдительность своих обидчиков. Ждал дня, когда ограничивавшую его силу магию — не то иллюзорную, не то заклинательную — снимут с него.

И однажды это случилось.

Во время очередного повышения Распутина поздравляли с тем, что он станет одним из новых инструкторов. Что он теперь один из тех, кто должен работать с новоприбывшими.

Одним из тех, кто должен будет бить и пытать.

Учить и наставлять.

И с него сняли оковы, сдерживающие магию фантазии.

Распутину потребовалась всего секунда на то, чтоб убить всех присутствующих в комнате. С хладнокровием и животной жестокостью. Он отомстил за себя и обрел свободу.

Однако вместо того чтоб уйти, вместо того чтоб бежать и прятаться, он пошел к царю.

Шел, держа в руке, прямо за волосы, отрубленные головы верхушки «молчаливых братьев».

И царь удостоил его аудиенции. Они много часов говорили со старцем. Царь был всецело поглощен риторикой старца, восхищен идеями, которые он вынашивал долгие годы, поражен любовью к своей державе, которую транслировал Распутин. Он буквально влюбился в его отношение к Руси Великой и был сражен тем, что Григорий не скрывал от него ничего, ни крохи, ни капли — он говорил как есть, рубил правду-матку.

Уже спустя сутки старца прямым распоряжением его величества назначили на пост председателя магического совета. Из раба державы он встал на второе по значимости место. Ровно за день.

И вместе с тем…

За многие годы.

Он прошел длинный и тернистый путь, в результате которого, лишь благодаря своему упорству, целеустремленности, сумел достучаться до царя и, заняв столь высокий пост, начать делать Русь Великую еще более великой.

Сказать, что я был поражен жизненным путем Распутина, — не сказать ничего. Увидев всё это во сне, я зауважал старика еще больше. Однако брошенная им фраза, обесценивающая страдания ни в чем не повинной души маленькой девочки, всё еще меня коробила. Это никак не клеилось с его извинениями, что он принес мне ранее, с теми эмоциями, которые транслировал.

Знакомство со старцем Григорием вне всяких сомнений произвело на меня неизгладимейшее впечатление. Фигурой он был, как бы это помягче сказать, — многогранной.

Непосредственно перед пробуждением я находился где-то на грани между сном и реальностью. Воспользовавшись возможностью, стал анализировать происходящее.

Это место, то, что я создавал с нуля на базе «радужного мира», ни в коем случае не хотелось терять. Оно могло стать не только идеальным убежищем, но и полигоном для тренировок. Я должен был его сохранить, так что после окончательного пробуждения запланировал каким-либо образом, не важно каким, но оставить за собой право возвращаться сюда столько раз, сколько потребуется.

Задумался и о том, почему вообще мне пришло в голову создать нечто подобное вместо того, чтоб воплотить из магической энергии копию своей собственной комнаты из прошлой жизни. Ответ был прост — недавно проведенная ночь в охотничьей избушке, когда Эдик Крот готовил супчик на огне и мы с ним в порыве дружеских чувств смеялись, бесконечно подкалывая друг друга и болтая, произвела на меня огромное впечатление.

Вот почему понятие уюта и относительной безопасности на уровне моего подсознания закрепилось именно за избушкой в лесу. И поэтому же на столе внутри избы были лишь ингредиенты для приготовления пищи, а не готовая еда.

«Забавно… Стоило мне всего раз заночевать в подобном месте, прямо посреди опаснейшего леса из возможных — леса для проведения Магических Игр, и теперь я не могу отделаться от чувства, что нет в мире ничего прекраснее, чем жить в такой избе. Быть может, и старость свою, когда жизнь подойдет к закату, я захочу провести именно в таком месте, кто знает…»

Я просыпался.

Продрать глаза было нелегко.

Еще сложнее — пошевелить руками.

Я ощущал скованность тела, неприятную, колкую и гулкую головную боль, что вот-вот должна была меня накрыть.

Решив не медлить, я тут же схватился за выручай-колечко и принялся загадывать желание, дабы протестировать свою теорию о преодолении магического похмелья.

Загадывать не про себя, а вслух:

— Я хочу, чтоб все позитивные эффекты после пробуждения сработали как надо — запас магической энергии восполнился, тело восстановилось, а вот негативные проявления — от головной боли, да, в принципе, любой боли, и всего дискомфорта, связанного с «магическим похмельем», обошли меня стороной!

Пустота внутри, свидетельствующая об отсутствии магической энергии, внутри меня, внутри моего тела как сосуда, откликнулась болью — оно и понятно. Но в тот же миг та энергия, что была заложена в выручай-колечко, высвободилась и стала проникать в мое тело.

Я почувствовал себя лучше.

Сразу же.

И уже было порадовался, вот только…

Глава 7 – Триумфальное возвращение, ага, еще бы, а вы думали?

Меня попускало. Тот самый ужас, та боль магического похмелья, что уже не раз портила моё утро в новом прекрасном мире магической Руси, отступали.

Однако же фиолетовый камушек на выручай-колечке треснул.

Он всё еще светился, всё еще отдавал ту магическую энергию, что была заложена в него с вечера, однако с появлением трещинки заметно потускнел.

«Ну, собака! Разве ж так можно то?!» — я со всей силы топнул ногами, лишь только успев свесить их с кровати. — «И вот как теперь? Только я порадовался тому, что вся эта мудотерия с похмельями будет обходить меня стороной… А если колечко работать перестанет? Выходит, что я сломал охренительно редкий артефакт, не желая немного пострадать по утру? Зараза…»

Самочувствие, однако же, было просто потрясающим:

Я был свеж.

По-прежнему молод.

Здоров.

И полон сил.

— Крылья! — исполнение команды не заставило себя долго ждать.

Магия фантазии воплотила шикарные, красивее предыдущих, крылья за моей спиной. Первый взмах ими поднял такой ветер, что навел беспорядок внутри моей избушки-убежища.

Я подпрыгнул и, зависнув в воздухе на мгновенье, взмахнул снова, устремившись к выходу. Дверь избы распахнулась сама собой. Я, завертевшись вокруг своей оси, вылетел наружу, а после принялся набирать высоту.

Созданный мною на досуге мир был прекрасен, однако же кое-чего не хватало:

— Горы. Река. Водопад!

Ландшафт послушно менялся. А я этого, как говорится, даже не почувствовал:

«Такое ощущение, словно я ни капли энергии не затратил на создание, вдуматься только, — ГОР! Либо у меня её стало настолько много, либо колдовство как-то оптимизировалось, что ли, и стало меньше ресурса затрачивать… Интересно, конечно…»

— Хочу, чтоб в этом мире открылся портал, доступ к которому могу иметь только я или те, кому я дозволяю в него входить, — со мной ли без меня. Хочу, чтоб он не закрывался с этой стороны и открывался по моему желанию там, где мне это нужно. А прямо сейчас… Прямо сейчас эта междумирная «дверца» должна вести в подземелье храма желаний. — Четко, стараясь чеканить каждое слово, что заранее продумал, постарался загадать я.

Недалеко от избы тотчас же материализовалась причудливая фиолетовая дверь. Она была резной, с кованой ручкой, но не такой, как у моей хижины, — гораздо более вычурной, сложной в исполнении. Посреди двери красовалась железная голова грифона, точь-в-точь такая, как я видел на рисунке в своем дневнике.

На бреющем полете я устремился к двери, и она передо мной распахнулась.

На огромнейшей скорости я летел по тому самому междумирью, схожему с портальным туннелем царевича, и, казалось, в своих движениях сейчас я был даже ловчее самого Распутина.

На перемещение из одной точки в другую у меня ушло не больше нескольких секунд, однако для меня этот полет длился чуть ли не вечность. В самом хорошем смысле — я успел налюбоваться тем, как сменяют друг друга миры, как мелькают разноцветные порталы, на скорости «смазывающиеся» точно фонари ночной трассы, когда проезжаешь мимо.

Впереди показалась почти такая же дверца, что тоже приветливо, или учтиво, передо мной распахнулась. Я влетел в неё, обернулся вокруг своей оси, сложил крылья и исполнил нечто наподобие супергеройского приземления на одно колено.

Каменный пол подо мной ожидаемо треснул, в воздух поднялось облако пыли. Ожидающие моего возвращения люди, и не только люди, как минимум опешили.

— Марк?! Вернулся? Как всё прошло? — суетливо проявлял обеспокоенность мой друг Крот, тут же подскочивший ко мне, желая помочь подняться.

— Всё просто отлично! Расслабься, братишка! — вместо того, чтоб дать поднять себя, я обхватил шею Эдика и принялся зачесывать ему волосы в «модную» по своему разумению прическу.

Тот было хотел посопротивляться, но, уловив мой настрой и правильно трактовав нахальную улыбку на моем лице, ответил мне так же по-пацански: попытался схватить за торс и «забороть», оторвав от земли. Однако же…

Не смог.

Не сумел даже поднять меня.

Того самого Эдика Крота, физическими способностями которого я восхищался.

Поняв, что что-то не так, он отстранился и с неподдельным интересом принялся разглядывать меня.

— Где Распутин? — слегка взвинченный царевич, потирая явно потеющие ладошки, вышел из тени ближайшей к моей портальной дверце колонны.

— Нету больше Распутина. Вернее будет сказать… — крайне пафосно поправляя волосы и отводя взгляд, словно работаю на камеру, отвечал его величеству я. — Снова нету. Я за него буду!

Подбежавший ко мне гоблин-хранитель явно хотел обнять мою ногу, но, вспомнив, как его откинул предыдущий владелец, оторопел на подходе.

Я присел на одно колено и обратился к нему, приобняв существо за плечо:

— Ты говорил, что тебе хранить больше нечего, так? — Гоблин утвердительно закачал головой на середине моей фразы. — Ну так вот… Видишь дверцу за моей спиной? Заходи смело. Наведи порядок в избушке, да и в целом обустраивай там всё по своему разумению. Еду заранее не готовь, — когда вернусь, не знаю. Но у тебя будет работа, и у моего нового убежища будет хранитель. Все в выигрыше!

Я рассмеялся.

Гоблин был счастлив, в его глазах не то что вспыхнула искорка — в них разгорелся пожар.

Столько лет просидевший в холодном и сыром подвальном помещении под храмом желаний, он получал новый дом, а самое главное — новую работу.

«Может, стоило его отправить к бабуле в помощники, вот только как она отреагирует? Гоблин-то… Не первой свежести, потрепанный, влажненький, кхм, похожий на своего предыдущего хозяина, — выглядит почти как утопленник… Бьюсь об заклад, лишь только завидев его, бабушка закричала бы: „Свят-Свят-Свят!“…» — решение было принято.

Гоблин, всё же обняв меня украдкой, подпрыгивая и хлопая в ладоши, схватил невзрачный узелок с пожитками, лежавший всё это время в углу, и нырнул в портальную дверцу, что закрылась за ним и, распадаясь на фиолетовую дымку, спустя пару мгновений исчезла.

— Ты объяснишь нам? — нервно, но без какой-либо дерзости, попросил поделиться информацией царевич.

— Да-да, давай хоть что-то! Не дело нас в неведении оставлять! — вторил ему Крот.

— Да нечего объяснять толком. Апгрейд произошел. Силушки прям немерено! — Я вынул амулет из-под рубашки и показал присутствующим. — Теперь победа на играх — вопрос времени. И еще кое-что.

Я почесал пробивающуюся на подбородке щетину и несколько раз топнул по полу ногой, поднимая пыль.

— Это ж нам на руку, что Юсупов в теле своего отпрыска на игры приперся… Я его кокну, как только увижу, и дело с концом. Взятки гладки. А с остальными в совете мы разберемся.

Услышав мои слова, царевич «загорелся» не меньше, чем гоблин-хранитель:

— Точно! ТОЧНО-ТОЧНО! А я об этом как-то и не подумал… Какой с тебя спрос, если ты не знал, что он — это он? Так, скорее! Скорее к кубку!

— Ты должен забрать Эдика. Тут становится слишком опасно, и к тому же я сейчас буду новые силы тестировать, очень не хотелось бы как-либо себя ограничивать из-за того, что рядом есть кто-то, кому я боюсь навредить.

Сказал я и подтолкнул Крота к царевичу.

Эдик картинно засмущался — общество наследника престола явно его смущало.

— Без вопросов. Посидит с нами! — полностью погрузившийся в думы о приближающейся победе над магическим советом, царевич забыл про всякую безопасность, даже не уточнив, можно ли доверять Эдику.

Он двинулся к своему порталу, что стал закрываться раньше, чем они прошли через него, и потащил за собой Крота, который смотрел на меня настолько удивленно, что казалось, глаза его вот-вот вывалятся и покатятся в мою сторону по полу.

Наконец я остался один.

Я расправил крылья и, взмахнув ими что есть мочи, полетел прочь из храма, преодолевая уровень за уровнем до тех пор, пока не взмыл наконец в небо.

Сориентироваться не составило труда — слева от меня в лесу гремели взрывы, кренились вековые деревья и то и дело поднимались столбы пыли.

«Стало быть, центр леса там… Борьба за кубок, судя по всему, идет ожесточенная… Что ж, не будем медлить!» — подвел итог я и тут же направился к цели.

Летел низко, чтоб не дать врагам заметить меня раньше времени, — в небе с такими крыльями меня заметили бы куда раньше. Летел практически прижавшись к земле, настолько, насколько позволял ландшафт, — чуть выше кустов, чтоб ненароком не зацепиться.

Применять невидимость или как-либо скрывать свои перемещения не хотелось — всё-таки внимание зрителей наверняка было приковано к финальной битве за кубок, и моё появление должно было быть не только неожиданным для врагов, но и эпичным для тех, кто за играми наблюдал.

«Хотелось бы верить, что царь тоже смотрит…» — не знаю почему, но после того, как я отправил Распутина в небытие, во мне то и дело проступали какие-то нотки патриотизма.

Мне хотелось и Русь сделать еще более великой, и царю пригодиться. Я, конечно же, эти мысли отгонял, вот только в мелочах они всё еще брали над другими стремлениями верх.

«Оставил мне наследство всё же, старикашка…» — я улыбнулся, вспомнив те недолгие мгновения, что мы провели со старцем в междумирье.

Распутин человеком был, конечно, явно не самым честным и лучшим, но произвел на меня такое впечатление, что выкинуть его фигуру из головы я не мог никак.

Лавируя между деревьями на огромной скорости, сам не заметил, как подхватил одного из участников магических игр за ногу своей воплощенной из магии рукой и потащил за собой.

— Опа! Ну привет! А ты куда бежал-то вообще? — искренне удивился я своей нежданной «добыче».

— А-А-А-А! — заорала добыча, пытаясь вырваться.

— Тихо ты! Тихо! Куда ногами?! Не видишь, одежда свежая, чистая! Сейчас рукав замараешь мне, придурошный! — с пренебрежением, не задумываясь о том, на какой мы с моей «жертвой» идём скорости, я отбросил её прочь, брезгливо тряхнув призрачной рукой.

И вот наконец центр магического леса предстал передо мной во всей красе.

Огромный холм, на вершине которого стоял постамент, защищенный не одним десятком магических барьеров:

«Кубок наверняка там! Но забирать сразу не буду… Поиграюсь на потеху толпе!»

Сказано?

Сделано.

Сражение за кубок было в самом разгаре. Однако же того, кого я так хотел увидеть, — Юсупова, — среди участников бойни я не увидел.

Все, кроме него, были для меня не более чем статистами, не заслуживающими внимания, и потому я, застыв в воздухе над холмом, начал поисковые мероприятия:

— Покажи мне, где прячется Юсупов. Дай не только видимую нить, но и маркер, что покажет место, а не направление.

Магия фантазии подчинилась. Уже через секунду я увидел фиолетовый дымок километрах в полутора от места, где находился, и тянущуюся к нему тоненькую нить.

— Огромный шар магической энергии, подобный тому, что я создавал у себя на ладони, но передо мной, и размером с футбольные ворота, а то и парочку! Пусть выжигает всё на своем пути и следует за Юсуповым до тех пор, пока хоть как-то его не ударит!

Вся поляна у Кубкового Холма озарилась фиолетовым цветом. Появившиеся фиолетовые тучи стали подпитывать ударами молний зачинающийся магический шар передо мной. Я приложил к нему ладони и принялся накачивать его своей магической энергией.

Не знаю как и откуда, но я понимал, я точно знал, как это нужно делать. То ли знания, что я почерпнул из трактата, то ли чутье, помноженное на поглощение Распутина…:

«Стоп! А что, если, когда я приношу „жертву“ и отдаю душу убитого мной мага магии фантазии, я перенимаю от него что-то, ровно так же, как моя магическая сила, и становлюсь за счет этого еще более умелым и мощным?»

Не успел я додумать, как воплощенный из чистейшей магической энергии шар сорвался с места и полетел куда-то вперед, дематериализуя всё на своем пути — и землю, над которой пролетал, и деревья, которым не посчастливилось оказаться в зоне следования.

Бой прекратился.

Маги, всё это время остервенело бившиеся за кубок, видимо решившие, что победа близка, остолбенели, увидев то, что я сотворил.

— Разомнемся! А ну, налетайте! Все на меня! — команда-желание, что должна была сработать как издевка, заставила, буквально заставила, всех присутствующих разом навалиться на меня.

Зрелище было потрясающим — они никак не могли меня ранить. Даже без рапиры в руке я танцевал с ними, отражая удар за ударом. Ломал их оружие призрачной рукой, останавливал заклинания. А сам атаковал лишь в треть силы, дабы не убить с одного удара.

Нападающие, что называется, «пачкой» юные маги разлетались в разные стороны, стоило им получить любой мой удар. И, несмотря на усталость или нехватку сил, продолжали раз за разом нападать.

Толпа была в восторге.

Зрители без устали скандировали:

— ГГА! ГГА! ГГА!

Хлопали в ладоши, стучали, визжали, нечленораздельно кричали.

Я красовался как мог. Я был неповторим. Я был непобедим.

Вдруг — взрыв. Колоссальнейший. Фиолетовым светом озарило весь лес, да так ярко, что эта вспышка затмила собой свет дневной, свет самого солнца.

«Попал, значит…» — я улыбнулся, столь же ехидно и богомерзко, как это делал Распутин. — «Ну и что? Убил или ранил?»

— ПОДАТЬ МНЕ ЮСУПОВА! — воззвал что есть мочи я.

Уже через секунду тело Юсупова младшего, окруженное фиолетовой дымкой, неслось мне навстречу, проламывая камни и деревья.

Он был жив.

Он дышал.

Его тело было обезображено, местами в ожогах и прочих травмах. Но он встал на ноги, стоило моей магической силе его отпустить и поставить передо мной.

— ВСЕ К ЗЕМЛЕ! ВСЯ МАЛЫШНЯ — К ЗЕМЛЕ! — нападавшие на меня ранее юные маги были прикованы по моей воле к родимой землице.

Они вжимались в неё с такой силой, что почва под ними проседала.

— Абсолютная защита. Рапира и мастерство оной. Защита от помутнения рассудка. Защита от контроля разума. — загадывая пачку желаний, я вот уже в который раз не ощутил, что расходую хоть сколько-нибудь из своего запаса магической энергии.

Я улыбался. Я был счастлив.

А что до Юсупова…

В его глазах читался страх, животный, самый настоящий.

Он явно перебирал варианты — продумывал, как ему спастись, — навряд ли его магейшество был глуп настолько, чтоб думать, что сумеет меня победить.

Однако бежать ему было некуда. Наверняка старик понимал, что я, будучи в такой форме, его попросту не отпущу. И даже если он попытается сбежать, я нагоню и свершу справедливый суд, отомстив за всё то, что он сделал. За все его козни, за то, что он был готов пожертвовать людом Руси Великой, и конкретно моей любимой бабушкой!

— Ты будешь биться со мной до последнего вздоха. До последней капли крови. Зрители должны увидеть красивый бой, зрелищный. Ты выложишься на все сто. Но всё равно проиграешь. И знаешь… — загадал желание, одновременно поясняя Юсупову, что сейчас будет происходить.

Оборвав свою фразу, я бессознательно использовал суперскорость, и через секунду стоял уже вплотную к Юсупову.

Наклонившись, я закончил фразу шепотом:

— После смерти ты не обретешь покоя. Твоя душа будет вечно томиться в заточении. И нет, не в гиене огненной. С этим, я полагаю, ты бы смирился. Нет… Твоя душа станет частью магии фантазии, той самой силы, что ты всю жизнь так боялся. Что не мог понять и принять её главенство над любой другой магией. Той самой, из которой всё магическое в этом мире берет исток. А я… Я буду пользоваться твоим опытом, твоими силами, навыками, знаниями, заклинаниями. А после меня — и тот, кто сменит. Мой последователь. Следующий маг фантазии. А за ним еще и еще. И так до бесконечности. И ты всё это будешь видеть. Своими, сука, собственными глазами.

Я закончил.

На лице Юсупова был ужас.

Гримаса, отражающая его неверие, его испуг, его гнев, его боль.

А в глазах — лишь обреченность.

Он чуть было не плакал.

И мне бы, наверное, должно было стать его жалко, однако я вспомнил о том, как он хладнокровно убил ротмистршу Елену и жандарма-солдата Максимку, желая подставить меня. Как взорвал их головы и покрасил белые стены допросной в красный цвет.

Разозлившись, я со всей дури пнул Юсупова ногой в грудь.

Толпа затихла, явно не ожидав увидеть того, что произошло после пинка.

Глава 8 – Бойня на Кубковом Холме, или Сказ о том, как я в плохого человека вступил, натурально.

Юсупову после пинка стоило бы отлететь от меня метра́ эдак на тридцать, — до такой степени сильно я приложился. Настолько был зол, когда наносил удар. До того хотел ему навредить, отомстить, если можно так выразиться, за все те сложности, что он создал, за тот хаос, что привнес в мою жизнь с того самого момента, как я увидел его в жандармерии, да и сейчас, уже во время магических игр.

Вот только…

Когда я пинал его, я не задумался о том, что пару минут назад активировал абсолютную защиту. И лишь только моя нога коснулась его груди, как магия фантазии принялась дематериализовывать тело его магейшества, восприняв контакт наших тел как угрозу.

Секунду спустя я уже стоял в Юсупове.

В прямом смысле.

Даже самом прямом — моя нога проделала дыру в его груди, и он лежал на земле, казалось бездыханный. Отрешенно глядя в небо заволоченными белой пеленой глазами.

«М-да… Боя, получается, не будет? Такой вот легкий финал…? А он ведь „главный босс“, — основной злодей истории… А люди? Не ужаснутся ли они от моей силы? Не отвернутся? И что делать-то мне сейчас?!» — пусть и не паниковал, но распереживался я. — «И кстати, а куда, собственно, делся Саныч…?»

Я вспомнил, что к моменту моего возвращения в подземелье храма желаний гусара я там не обнаружил. Однако же, поглощенный, если можно так сказать, своим величием, слишком уж сильно сконцентрированный на своей новой силе, значения я этому факту не придал — задумавшись о его пропаже только сейчас.

Сильнейший удар в спину. Хотя… Скорее толчок — боли никакой я не ощутил, лишь только пошатнулся, вынув ногу из лежащего на земле тела Юсупова младшего.

Я обернулся.

За моей спиной стоял Гусар.

При полном параде. В новом чистом кафтане и в той самой воплощенной шапке, что я подарил ему перед нашим боем.

Несмотря на то, что он контактировал со мной и его нога коснулась моего тела, она была на месте. Мне стало крайне любопытно, настолько, что я не сдержавшись спросил об этом Беловежского прямо:

— Это как ты так сделал? Хитрец! Не честно! — подшучивая над гусаром, я вздернул нос кверху, строя из себя обиженку.

— Хах, — гусар чуть было не рассмеялся, но сумел сдержаться. — Магнитным полем покрыл тело, чтоб нейтрализовать эффект твоей силы.

— Действительно хитро… — уже в который раз я убедился в том, что магическая сила Сан Саныча была для меня опасна. — А как из храма сбежал? Крот же с тебя глаз не сводил.

— Да, стоило тебе уйти, как я их выключил, — делов-то. Чего мне там с ними в сырости сидеть? — с нескрываемой гордостью поведал о своем побеге он.

— Так и что, драться будем? Снова? — рапира воплотилась в моей руке, лишь только задал я вопрос.

Гусар сделал шаг вперед, слегка наклонился и прошептал:

— Да нет, конечно. Подыграй мне просто. Только смотри не убей!

После чего тут же нанес рубящий удар, что должен был разрубить моё тело по диагонали.

Удар.

Лязг металла.

Искры.

Я парировал и выбросил укол в выпаде. Разумеется, не желая чрезмерно навредить оппоненту.

«Саныч пришел на выручку, ради красивого боя… Уж не знаю, с чего вдруг он решил встать на мою сторону, но сейчас… Сейчас его появление действительно мне на руку.»

Мы принялись разыгрывать бой, картинный, постановочный, но знали об этом лишь мы. Для всех остальных битва выглядела крайне натурально. Во многом по, если можно так сказать, драйву битвы она превосходила даже наше первое с гусаром столкновение.

Удары с обеих сторон наносились практически безостановочно — сначала ведет Саныч, затем я. После меняемся. Мы красиво уходили от ударов, не только блокируя, но и уклоняясь. Исполняли акробатические кульбиты. Отыгрывали усталость, расходясь для «передышки», и с победоносными криками сталкивались лицом к лицу вновь.

Толпа была в восторге — зрители восторженно рукоплескали, свистели и по-доброму улюлюкали. Казалось, что они уже забыли, как я обошелся с беднягой Юсуповым. Вот только…

Только он напомнил о себе…

Сам.

В какой-то момент нашего с гусаром показательного боя я проткнул ему плечо насквозь. Это было крайне неожиданно для меня, поскольку удар я наносил намеренно несильный и уж точно не так быстро, как мог бы, — будучи уверенным в том, что Беловежскому ничего не будет стоить отразить его. Однако же острие клинка пронзило плоть моего соперника.

Я удивленно глянул на Саныча. Его лицо не отражало никаких эмоций. Миг спустя из его рта хлынула кровь. Мой удар не мог послужить причиной подобному. Я отпрянул.

Лишь только когда гусарское тело упало на землю, я разглядел стоящего за ним Юсупова. Обладая мальчишечьей комплекцией, он скрылся за широченной спиной Беловежского и нанес удар, который должен был навредить как гусару, так и мне. Однако я его даже не почувствовал.

Рана на груди Юсупова, хоть и затянулась, но всё равно выглядела паршиво. А что до его лица… Кхм. Скажем так — он выглядел хуже, чем воскрешенный Распутин, пролежавший бог знает сколько лет под водой. Его периодически подергивало, — то ли спазмы какие-то случались, то ли постэффект от примененной им для лечения магии. Он стоял словно зомби, глядел на меня и готовил какое-то заклинание.

На его правой руке с трудом, но всё же можно было увидеть едва различимое свечение — магическая энергия, схожая с той ветренной, которую использовали Набокинцы, приняла форму двойного лезвия — именно ею он и нанес удар Санычу.

— Магические круги! Спасти жизнь гусару! Немедля! — команда была выполнена. Салатовые столбы света принялись подлечивать моего не то врага, не то еще одного нового друга.

— Скотина же ты… Как и папаша твой неразумный. А я ведь ему столькое предлагал. Идейные, млять… — наконец заговорил со мной его магейшество.

Мне так до конца и не удалось понять, по какой именно причине Юсупов вернулся к жизни, как залечил свои раны. Было ли это следствием того желания, что я загадал, — чтоб он сражался со мной до конца, до последнего вздоха и капли крови. Или его магейшество сам, своими силами, сумел «вернуться в седло» и продолжить поединок.

Однако же…

Я не стал отвечать ему. Я атаковал — серия выпадов, среди которых были и уколы, и режущие удары. От первых Юсупову удалось играючи увернуться, а вот последний он блокировал своим воплощенным из магической энергии лезвием.

В момент соприкосновения наших оружий моя рапира треснула, и его магейшество попытался продолжить движение лезвий, целью которых явно была моя шея.

Думал ли он о том, что сумеет меня победить? Навряд ли. Был ли уверен в своем поражении? Не знаю. Быть может, всё еще надеялся на что-то. В глазах его не было ни страха, ни сожалений.

Я подался вперед. Дал Юсуповскому лезвию коснуться моей шеи, и, разумеется, оно тут же аннигилировалось. Я же, сделав подступ, сблизился с оппонентом и, присев, обхватил его торс, перекидывая старика в теле мальчонки через себя, — желая воткнуть того в землю, да сделать это как можно более эффектно.

Мало того, что я навредил ему, когда коснулся, прижал к себе, обхватив руками — части его тела просто-напросто исчезли, отправившись в небытие, обгоняя душу, куда той уже была заказана дорога. Так еще и от самого удара о землю у его магейшества, кажется, сломалась шея.

Облако пыли, растрескавшаяся земля в месте удара, небольшая воронка в центре и зашатавшиеся вековые деревья — всё это свидетельствовало о том, что план минимум на «эпичность» в этом бою был выполнен.

Зрители верещали. Буквально.

Не только крики, но и визги, всхлипывания и восторженные оханья. Чего только не было слышно со зрительских трибун.

А мне…

Мне было чертовски скучно.

Тот человек, бой с которым должен был быть для меня чуть ли не боем всей жизни, по крайней мере новой, в этом магическом мире, давался мне настолько легко, что я даже не воспринимал его как угрозу.

Мало того, что я с момента попадания в этот мир существенно прогрессировал, так еще и обладание двумя Распутинскими артефактами по факту, а тремя номинально, — если считать прочитанный мною трактат, — сделали меня настолько сильным, что о том, чтоб дать мне равный бой, сильнейшие маги современной Руси Великой могли только мечтать.

— Хватит! Стоп! Наскучило! — проорал я.

Юсупов замер.

Я подошел к нему практически в упор и, нашептывая на ухо, вынес приговор:

— Ты подставил моего отца. Из-за тебя его лишили всего, включая жизнь. Его отняли у меня, у народа Руси Великой, которой он мог бы послужить еще многим. Ты неоднократно ставил под угрозу жизни моих родных и близких. Нет тебе прощения. Во имя доброго имени моего рода, за моего отца, ты должен умереть.

Стоило мне договорить, как тотчас же под ногами Юсупова разверзлись врата. Но не в ад. Нет. Они были фиолетовыми, похожими на ту дверцу, что служила телепортом в мой личный мир, но куда более древними на вид.

Сотни рук потянулись к его магейшеству. Они хватали и удерживали его, затягивая внутрь. Он не кричал, не пытался вырваться. А что до его глаз… Я не знаю. На сей раз я в них не заглядывал. Мне было абсолютно всё равно, испытывал ли он страх, было ли ему больно, или сожалел ли он обо всем содеянном, — задумался ли, что творил на протяжении всей жизни, в последние её минуты.

Пока магия фантазии поглощала Юсупова, я спокойно и размеренно принялся подниматься на холм. Шаг за шагом приближаясь к кубку юных магов. Я гарантировал себе победу — безусловно. Толпа, несмотря на мои грехи, любила меня. Ведь каждый метр на пути к вершине Кубкового Холма сопровождался уже ставшим для меня привычным:

— ГГА! ГГА! ГГА!

«И что делать дальше? Ну вот допустим… Хорошо. Выиграю я игры. Мы с царевичем устроим переворот, власть у нас, Русь Великая вырвана из рук противных магов-консерваторов. А дальше-то что? Ну отправимся мы за оставшимися артефактами, я их получу, я в этом даже не сомневаюсь. Ну а что потом? С кем мне сражаться? С кем силой меряться? Эх-х-х…» — скука одолевала меня.

Еще несколько дней назад я испытывал подобное ощущение, когда брел вдоль ночной трассы в своем родном мире, с полупустой бутылкой шампанского в руках. И если тогда было понятно, почему я его испытывал, то почему сейчас…

«Так! Какого это я вообще?! Я же в магическом мире! Я молод! Сильнейший маг, наверняка, на планете, с возможностью путешествовать по мирам, по другим реальностям… Я могу быть кем угодно, делать что угодно, буквально. Кто меня остановит? А если попытаются, то…» — я улыбнулся. Улыбнулся ровно так же, как улыбался мне Григорий Распутин.

«Это не конец. Далеко не конец. Это только лишь начало моей истории!»

— Развейтесь! — скомандовал я, и все барьеры, защищавшие кубок юных магов, тут же исчезли.

Я протянул руку.

Толпа ликовала.

Мои пальцы коснулись золотой ручки.

Толпа ревела.

Я поднял кубок над головой.

Я стал чемпионом магических игр. Я — человек, что магом-то является не больше недели. Вторженец из другой реальности. Одолел опытнейших магов, включая самого Феликса Юсупова. Того самого, злого и коварного, чье имя внушает страх и ужас.

Я. Сумел. Это. Сделать.

Магический лес преобразился — все поваленные деревья, рытвины, воронки, канавы, все изменения рельефа и ландшафта — всё пришло к первоначальному состоянию. Вернулось в норму.

Откуда-то внезапно заиграла триумфальная музыка. Вокруг меня стали открываться разноцветные порталы — из одних выходили журналисты, желающие записать мою победную речь и сделать фото на причудливые камеры для своих печатных изданий. Из других хлынули зрители, что желали подхватить меня на руки и поподбрасывать:

— Отключить абсолютную защиту! Нельзя вредить людям!

Благо — успел. Полсекунды промедлений — и всё, пара-тройка моих фанатов наверняка осталась бы без рук. И это как минимум.

Меня подняли над землей и принялись качать. Не без усилий. С трудом, я бы сказал, но сделали это. Притом в очередной раз скандируя:

— ГГА! ГГА! ГГА!

«Боже, ну какое же позорное всё-таки прозвище! Ну внатуре, как гусей зовут! Это ж нужно было так, а?! Новый мир. Новая жизнь. Величайший маг. И такое стыдное погоняло!» — сокрушался про себя я.

Наконец из порталов вышли те, чьи лица я действительно был рад увидеть, — Эдик Крот, Павел Терентьевич, Царевич. Подоспел и подлеченный моими магическими кругами Гусар. Все они обнимали меня. Кто-то шептал на ухо, что гордится. Кто-то со всей силы хлопал по спине. Совали мне в руки какие-то свертки.

Узнал и девочек из своей школы. Тех самых, что составляли теперь уже мой личный фан-клуб. Во главе с юной ведьмой Алисой Громовой они побежали ко мне так быстро, как могли, протискиваясь через многочисленную толпу людей, меня окружавших.

Обнимали.

Целовали.

Прижимались.

Приятно ли? Ну еще бы! Они ведь искренне. Искренне восхищались моей непревзойденной крутостью!

Сама Алиса робко поцеловала меня в щеку. Обнимать не стала — ограничилась рукой на плече и застенчиво прятала глаза. Румянец на её щечках предательски выдавал смущение. А слезки на глазках — переживания.

Минутой позже открылся большой голубой портал, — по размерам в разы превосходящий обычные. Из него вышел сам Царь Руси Великой вместе со свитой. Он вроде бы был рад, однако на лице его читалась смесь эмоций — радость и недоумение. И это как минимум…

«Он-то знает, что я убил Юсупова только что… Я должен вызывать у него интерес, непременно. Однако я всё же укокошил его правую руку, и на особое радушие рассчитывать наверное не стоит…»

Какое-то время Царь мялся. Народ, окружающий нас, тем временем смолк. Практически все склонили головы в полупоклоне. Кое-кто и вовсе пал ниц, упираясь лбом в землю. Я стоял напротив Царя.

Стоял молча, как полагается любому подданному, пока к нему не обратится его величество. Кубок уже был в моих руках. Главный враг повержен. Базовые цели нашего «заговора» были достигнуты. Я стал сильнее, да настолько, что сам чуть было не разочаровался в новообретенной жизни и не погряз в депрессивных мыслях о скуке.

С одной стороны, мой путь был недолгим. Всего-то какая-то неделя. Однако же с другой — через столькое пришлось пройти за эти несколько дней, так пострадать, сильно постараться, если не сказать «надорваться».

Удалось ли мне сохранить свою человечность? Отчасти.

Но кто в этом мире, в этой магической Руси не без греха? Да никто.

Наконец Царь улыбнулся, сумев совладать с эмоциями. Монарх, много лет правящий сильнейшей магократией на планете, как и полагается хорошему дипломату, повел себя согласно протоколу, оставив личное где-то там, за рамками.

— Марк Рацкий! — Царь сделал театральную паузу. — Поздравляю тебя с победой в Магических Играх! Ты — официально чемпион! Я приглаша…

Он не договорил.

Крики.

Скулёж.

Стенания.

Просьбы о помощи.

Мольбы о пощаде.

По толпе, по стоящим подле меня людям, по мне, по Царю со всей силы ударили стволом векового дерева. Нас буквально прибило к земле. Раздавило. Расплющило.

Боль была адская, однако я остался в сознании, мог дышать, двигаться, говорить. Кажется, даже конечности были не сломаны. Я был в порядке. Чего не скажешь про людей, меня окружавших.

Оглядевшись, я увидел такое, что не хотел бы видеть никогда…

А стоило задрать голову вверх, как заметил его.

Широко улыбающийся, довольный, полный решимости нанести еще один удар, и уже занесший для этого ствол векового дуба, на меня смотрел левитирующий призрачный, мать его, дед!

Тот самый Набокинский предок, заполучивший его тело посредством какого-то их семейного ритуала.

Тот самый, которого я похоронил заживо.

По всей видимости, в момент восстановления магического леса эту практически бессмертную старую тварь «выплюнуло» из-под земли, и он…

Он нашел меня.

«Ну, всё, собака сутулая! Ты огребаешь!» — разгневался я, что прервали момент признания моего триумфа, но вместе с тем и порадовался тому, что вернувшийся дед вполне мог бы составить мне конкуренцию даже сейчас, когда я стал существенно сильнее.

Я улыбнулся.

Дед улыбнулся в ответ, поиграв густыми бровями на лице.

Бой начался.

Глава 9 – Гробовщиком не нанимался, но тебя, зараза, так и быть похороню!

Призрачный дед двигался иначе. Совсем не так, как прежде. Его движения были столь быстры, что он скорее телепортировался, чем перемещался. Несмотря на то, что он держал в руках на весу ствол дерева, который явно весил несколько тонн, он буквально исчезал в одном месте и появлялся в другом.

Лишь только дед замахнулся для второго удара, как я, толкнувшись от земли, устремился к нему, чтоб нанести хоть какой-то удар и отвлечь его внимание от оставшихся в живых людей, что столпились внизу. Однако он переместился, не дав мне приблизиться.

— Медиков, скорее медиков! — крикнул я, чтоб вывести из ступора замешкавшихся людей.

На земле, в том месте, где я стоял пару мгновений назад, была натурально кровавая баня. Ужасающая. Смотреть на это было просто невозможно.

«Господи… Ну должны же быть какие-то лекари, да? Логично, что должны. Такое состязание масштабное, наверняка кто-то хоть раз „влетал“ на полной скорости на трибуны или еще какой ужас творил… Они же не могли без медицинской помощи оставить игры? Так ведь…?» — рассуждал я.

Позабыв о том, что на моей шее болтается Амулет Слова, я не подбирал слова, когда кричал в толпу. И… Я понял, что магия фантазии исполнила моё желание, лишь тогда, когда ощутил, как у меня «отъело» добрую половину запаса магической энергии.

Возле покалеченных людей стали открываться фиолетовые порталы, из которых посыпали те самые «медики», которых я велел позвать. Они все были на одно лицо — как один. Одеты в халаты, в руках скальпели, бинты, зелёнка. Со стороны это выглядело как баг нейросетевой генерации.

Каждый из клонов вторил одно и то же:

— Хоп! Хоп! Хоп! Хоп! — причудливо передвигаясь полупрыжками, и, кажется, делали только хуже, а не помогали…

Они заливали раненных людей зелёнкой из бездонных флакончиков, обматывали бинтами не глядя, а кое-кого даже пыряли скальпелями.

Эти клоны не были людьми в прямом смысле этого слова, однако же они были настоящими. И их воплощение стоило мне очень дорого. Я наивно полагал, что вот теперь-то уж точно магия фантазии не сможет выкинуть какой-то «фортель», не подставит меня в самый неудобный момент. И как же я ошибался!

— Магические круги, срочно! На всех, кого можно спасти! — попытался наскоро исправить ситуацию уже чуть более осмысленным желанием я.

И это сработало.

Салатовые столбы света озаряли как минимум треть тех, кто получил травмы от удара призрачного деда стволом векового дерева. Они были живы, и благодаря мне у каждого из них появился шанс на то, чтоб дождаться квалифицированной лекарской помощи.

Сердце кольнуло, мышцы спазмировались, потемнело в глазах.

«Еще как минимум треть энергии затрачено на спасение людей… Зараза… Вот каждый, бляха муха, раз, когда я уверяюсь в своей всесильности, происходит какая-то такая хрень! С этим дедом надо кончать… Надо увести его как можно дальше от людей и хлопнуть. Раз и навсегда!»

— Хочу призрачное оружие, рапиру, которая будет работать по принципу лезвий Юсупова. Срочно!

Оружие воплотилось в моей руке тут же. Но удержать его в правой — я не сумел. Пришлось перекинуть в левую, в ту, которая, как и оружие, была воплощена из магической энергии. В ней я не замечал веса рапиры, чего не скажешь о правой, в которой она ощущалась так, словно я держу перед собой обеденный стол за край одной из ножек.

— Хочу драться левой так же, как и правой, уметь читать-писать, пусть я буду и левшой, и правшой!

Удар.

Молниеносный. Быстрый. Очень болезненный.

Сто. Двести. Триста. Четыреста.

По меньшей мере полкилометра я пролетел после того, как дед, словно заправский бейсболист, ударил по мне стволом дерева.

Благо, на людей ему было плевать — он сам сделал всё таким образом, чтоб наше сражение происходило в отдалении от зрителей магических игр.

И это было мне на руку.

«Ну и где ты, скотина? Почему не атакуешь?» — я сплюнул кровью, утёрся рукавом и принялся высматривать хоть какие-то признаки приближения уже дважды восставшего из мертвых старикана.

— А НУ ПОСРУБАЙ К ЧЕРТЯМ ВСЕ ДЕРЕВЬЯ! НЕ ВИДНО ЖЕ НИ ЧЕРТА! — потоки ветра воплотились и полетели в разных направлениях от меня, срезая под корень всё, что мешало обзору.

Ужасный шум: треск, грохот от падения стволов, тряска земли. Столбы пыли, встревоженно улетающие стайки птиц повсюду. И всё равно, даже в таком мини-хаосе, заметить деда стало куда легче, чем пока он мог скрываться за стометровыми деревьями — их тенистыми кронами и массивными стволами.

— Вижу! — я не загадывал ничего в прямом смысле, не давал команду, однако же моя фраза послужила триггером к исполнению целого ряда желаний — активировалась левитация, суперскорость, мастерство фехтования, абсолютная защита, — и это из того, что я уже научился определять, чувствовать, когда оно применялось ко мне.

Одним рывком я сократил дистанцию, стоило мне заметить зависшее в воздухе дерево. Но в этот раз я поступил умнее — я не стал атаковать в лоб, я дождался, пока дед начнёт движение.

Предугадал.

В последний момент я резко развернулся и нанес удар позади себя. И попал.

Вот только не в самого деда, а в его оружие, — я разрубил дерево, которым он пытался раздавить меня. Разрубил пополам. Обе половинки устремились вниз, а я…

— Сотни призрачных рук! Летите за дедом, ловите его, а когда поймаете — не отпускайте! Старайтесь замедлить, притянуть его ко мне!

Вместо того чтобы гоняться за призраком, устраивая «догонялки на сверхзвуке», мною было принято решение замедлить оппонента. Ставка сыграла, причем как нельзя лучше. За счет активированной мною ранее суперскорости, что распространялась, как оказалось, в том числе на всё, что я воплощал, несколько рук успели схватиться за конечности бородатого безумца еще до того, как он попытался удрать.

А удирал он, надо отметить, крайне изобретательно. Он не просто летал или прыгал, — обратив внимание на то, что я в не самом прямом смысле, но всё же ухватился за него, дед бросился наутек зигзагами, петляя между поваленных деревьев. Где мог, проскальзывал под ними, а где не удавалось — «обкручивал» тянущиеся вслед за ним магические руки. Их хватка слабела, да и мне, тому, кто пытался его догнать, было необходимо повторять все кульбиты, чтоб распутать руки.

«Да кем ты был в прошлой жизни вообще?! Это ж скольких магов надо положить, чтоб вот так быстро адаптироваться к новым условиям в бою? Нет, Набокин, конечно, тоже приспосабливался, но этот…» — с трудом нагоняя деда, я оценил его боевой опыт и скорость мышления.

— Тысячи копий! Копий, воплощенных из магической энергии, чтоб прям стеной с неба, чтоб всё пространство затмили, словно ночь настала! Пусть пригвоздят его к земле! — расчет был прост: не можешь догнать — пригвозди.

День сменился ночью. Не буквально, конечно же. Сотни тысяч копий, фиолетовых, воплощенных послушной до нелепости магией фантазии, падали с небес. Я остановился, уперся ногами в массивнейший пень одного из срубленных деревьев и что есть мочи потянул деда назад — отклоняясь и наматывая, словно шнур от старого пылесоса, свои же собственные магические руки. Тем самым не давая деду уйти от попадания под копья.

Несмотря на то, насколько сильно я прокачался, на явно усилившееся, окрепшее тело, мне было невероятно тяжело.

Тяжело держать его.

В призрачном деде было сил столько, что попытка сдержать его ощущалась чем-то сродни остановке груженого КамАЗа на полном ходу. Одной рукой. Причем обычно.

То были самые долгие несколько секунд в моей жизни. И я справился. Дед не сумел уклониться, его разом проткнуло не меньше двадцати копий, и он остался лежать неподвижно, пригвожденный к земле.

Всё пространство вокруг было усеяно моим призрачным оружием. Бежать по земле просто не было возможности. Взлетать — мне показалось опрометчивой идеей, поскольку возникло предположение, что старый может попросту уйти под землю, закрыться с помощью какого-нибудь базового заклинания, — наверняка в его охотничьем арсенале было что-то подобное. Почему-то в этом я даже не сомневался.

— Идеальный баланс! Идеальное равновесие! — гаркнул я настолько приказным тоном, насколько мог, и, подпрыгнув, побежал, толкаясь ногами о торчащие из земли навершия древков копий.

Моя голова не кружилась, моё тело сохраняло идеально ровное положение относительно земли. И бежал я столь же быстро, как делал бы это по ровной поверхности. Даже несмотря на то, что копья подо мной не то прогибались, отклонялись, не то вовсе трескались и ломались — это ни капли не замедляло моего бега.

И вот, спустя пару мгновений, я уже был рядом с ним.

Я настиг его.

Я занес рапиру для удара.

Старик вдруг надулся, словно огромный воздушный шар, и со свистом выпустил мои же копья в обратную сторону, словно стреляя шипами. Выглядело это крайне эффектно. Вот только урона мне не нанесло никакого.

«Рапира в моей руке, как и эти самые копья — воплощены из моей магической энергии. Я могу с ними контактировать, и они не исчезают, не аннигилируются. Они остаются целыми… Именно поэтому я смог бежать по верхушкам рукоятей копий. И сейчас, когда он им в меня „плюнул“, раздувшись, они просто коснулись меня и попадали… Это же что получается… Магия фантазии не может нанести мне никакого вреда, именно поэтому абсолютная защита на неё не реагирует? Не считывает угрозы?» — стоило только выспаться, как полезные откровения вновь начали приходить ко мне.

Наблюдение было крайне любопытное. Оно наталкивало на мысли о том, что у магии фантазии было нечто вроде правила «не навреди» — но только в отношении воплощенного оружия.

«Я помню, что лазеры меня чуть убили, когда я загадал их. Помню, что сам пробил себя насквозь алебардой Набокина, неудачно и не вовремя подумав о таком исходе. Однако же оружие, что я воплощаю, не может мне навредить…» — я думал очень быстро, живо, не замедляя темпа.

Пока рассуждал — буднично наносил удар за ударом по раздутому телу призрачного деда, желая спустить этот «воздушный шарик». Регенерация старика будто бы стала еще мощнее, чем до этого. Понять, чем именно это обусловлено, быстро додуматься до этого — я не мог. А это значило только одно: нужно было наносить ему еще больше урона, периодического, такого, который не перестанет ему вредить до тех пор, пока он не умрет.

Это был единственный способ справиться с его регенерацией. И я загадал желание:

— Да гори ты синим пламенем, пока не сдохнешь!

Дедá тотчас объяло же пламя. Я остался не очень доволен качеством исполнения очередной команды — пламя было всё же фиолетовым. Мелочь — а неприятно! Однако же свою основную функцию оно исполняло как нельзя лучше — воспламенившийся дед взорал, бесконечно регенерируя ожоги. А что до моих ударов рапирой — от них наконец-то был какой-то толк.

Я смог увидеть, что наношу ему пусть и не слишком серьезные, но травмы.

Дед, тем временем, не желая принимать свой конец, уперся руками и ногами в землю и стал потихоньку вставать, превозмогая боль.

В отличие от нашего предыдущего сражения, когда я был, фигурально выражаясь, юнцом в освоении магических искусств и был, откровенно говоря, напуган тем, что мне попался соперник, способный хоть как-то, но всё же противостоять магии фантазии, сейчас я был холоден, собран, сконцентрирован и сражался совершенно иначе.

Я контролировал воплощенные из магической энергии дополнительные конечности — свои длиннющие фиолетовые руки — ровно так же, как свои собственные. Я всеми ними схватился за деда и со всей дури принялся вжимать его в землю.

Продавливать его телом грунт.

Он совершенно точно не был для меня смертельной угрозой в прямом смысле — вряд ли смог бы убить меня, даже если бы я исчерпал запас магической энергии прямо сейчас. Однако же избавиться от самого деда задачей было крайне непростой.

«Хоронить его здесь — в лесу, так это ненадолго… В следующем году, когда пройдут очередные магические игры, лес снова восстановят, и дед выберется наружу. Наверняка… Утаскивать его куда-то далеко и хоронить там — тоже идея не из лучших, мало ли кто откопает это чудо-юдо, да или он сам… А что если…» — мне в голову пришла идея, и я захотел её опробовать.

Вернее сказать — проверить теорию.

— Магия фантазии, откликнись! Это не совсем живой человек, насколько я понимаю… Это душа когда-то жившего мага, которая паразитирует на трупе паренька из моей школы… Но, может, ты хочешь его заполучить? Душа есть душа же… А маг он сильный!

Я задал вопрос, и ответ не заставил себя ждать.

Мне больше не нужны были бумажки с надписями «да» или «нет».

Не нужно было входить в состояние полусонного транса.

Достаточно было просто спросить. И после получить ответ.

— Да-а-а! Я хочу душу Николая Палыча Набокина! Мне нужна его душа! — ответили хором голоса, говорящие за мою магическую силу.

Судя по тому, что дед, провернув голову на сто восемьдесят градусов, свернув тем самым шею находящемуся внутри него телу, обезумевше глянул на меня и принялся орать:

— НЕТ! НЕТ-НЕТ-НЕТ! НЕ ГУБИ! ОТПУСТИ! НЕЛЬЗЯ МНЕ ТУДА! ТАМ ЖЕ ТЕ, КОГО Я УБИВАЛ!

Голоса были слышны не только мне одному.

Прямо под призрачным дедом открылся тот самый портал, походящий на врата в ад. Та же «дверца», что некоторое время назад поглотила Юсупова, теперь была открыта для другой души. Такие же, как мои собственные, но чуть более уродливые и состоящие из куда более чистой магической энергии руки вылезли из двери и, плотно обхватив Набокинского деда, призрачное полубожество их рода, принялись затягивать его в небытие.

Дед более не сопротивлялся. Он прекратил как-либо двигаться и упираться в принципе. По его лицу было понятно, что он пожалел, что напал на меня второй раз. Уж не знаю, мог ли он этого не делать или нет, или был обязан завершить начатое — то, ради чего он, собственно, и был призван в мир Сашкой Набокиным… Но он пожалел.

— НЕ-Е-ЕТ! Я НЕ ХОЧУ! МНЕ НЕЛЬЗЯ ТУДА! — истошно кричал старик.

Мне не было его жаль. И не только потому, что с каждым днем моего пребывания в этом мире я становился всё более хладнокровным и бессердечным. А еще и потому, что та часть Распутинской души, что откликалась во мне любовью к Руси Великой и к народу её, требовала крови. Мести. Хотела, чтоб я призвал к ответу призрачного деда. Чтоб тот заплатил за невинно убиенных им граждан магической Руси.

— ТОЛЬКО НЕ ЭТО! МОЛЮ! МО… — дед наконец был поглощен магией фантазии полностью.

И судя по тому, как именно он отреагировал на происходящее, про то самое «небытие», в котором страдали души, бывшие топливом для моей магической силы, он знал куда гораздо больше, чем я сам.

Знал, куда именно он отправлялся. Знал, кто его там встретит. Знал, что с ним там сделают.

— Так, стоп! СТОП! ЦАРЬ! — меня передернуло, бросило в пот. То самое Распутинское начало, говорившее во мне любовью к державе, заставило буквально проорать эту фразу.

Я сам того не осознавая, инстинктивно дернулся и, сорвавшись с места, устремился к царю.

Только сейчас. Только когда бой был закончен, ко мне пришло осознание того факта, что призрачный дед, скорее всего, первым же своим ударом убил царя Руси Великой, находившегося прямо рядом со мной.

Да, безусловно, были шансы, что его величество как-либо спасся. Или же был спасен кем-то из своих гвардейцев. Ну или на худой конец — он не сразу помер, и прямо сейчас, благодаря моим магическим кругам, что должны были всё еще на нем срабатывать, он сумеет дожить до прибытия лекарей.

Но страх. Тот страх, что я испытывал. Те переживания о судьбе магократического монарха… Они были настолько искренними, пугающе тревожными, до жути настоящими, что я, на полной скорости несущийся обратно к месту начала нашего с призрачным стариком реванша, чуть было не принял их за свои собственные.

И вот, спустя мгновенье, я уже был там.

Запыхавшийся.

С трясущимися руками.

Я стоял рядом с тем самым местом.

— ЦАРЬ ЖИВ?! С ЦАРЕМ ВСЁ В ПОРЯДКЕ?! — проорал я.

Глава 10 – Выбор без выбора, или Король умер, да здравствует король!

Шаг.

Еще один.

И вот…

Бездыханное тело его величества лежало у моих ног. На мой вопрос, разумеется, никто не ответил. Всё было понятно без слов. Ни призванные мною полоумные медики, ни магические круги — короля не спасло бы ничто. Он наверняка умер в ту же секунду, как нас накрыло стволом древа.

Мне этот удар не нанес практически никакого вреда — как максимум дыхание сбил, а вот что до царя… Понять, что перед тобой царь, можно было лишь по приплюснутой короне, торчащей из остатков его головы. Да и в целом ушел он явно не с достоинством — превратившись вследствие удара в подобие лужи.

Царевич сидел на коленях подле почившего отца и неустанно плакал. Слезы скорби. Потери близкого. Искренние, настоящие. По поведению сына царя было понятно — отца он любил. Выходит, что меня он не обманывал, рассказывая про то, как его отлучили, про то, что отношения с отцом у них в общем-то были хорошие.

— Рацкий… Воскреси его. А если не можешь, Распутина мне сюда призови. Я душу отдам! Я половину Руси ему отдам! Скорее! — заметивший моё приближение царевич тотчас же кинулся к моим ногам и принялся молить о спасении своего отца. — Я знаю… Знаю, что можешь! Не откажи мне!

Ход времени существенно замедлился. Но не потому, что на него повлияла какая-то магия. Просто ситуация была… Мягко скажем, крайне напряженная.

С одной стороны, я мог попытаться воскресить царя:

«Если с Распутиным, что пролежал незнамо сколько на дне реки, у меня вышло, то со свеженьким, еще теплым монархом вполне может получиться…»

Однако же было и о чем попереживать:

«Вот только Григорий после воскрешения выглядел как живой мертвец, утопленник. Есть ли вероятность, что, воскресив царя сейчас, я посажу на трон, править Русью Великой, человеческую лужицу?»

Я медлил с ответом, потирая пальцами выручай-колечко. Возвращение к жизни Распутина далось мне очень тяжело, было затрачено очень много магической энергии, но умирал я из-за того, что вытащил душу оного прямиком из глубин небытия, контролируемого магией фантазии. Вряд ли подобное я испытал бы снова, реанимируя его величество, — его душа вполне вероятно «изымалась» бы из куда менее враждебного места.

Конечно… В зависимости от того, хорошим он был человеком или плохим. Справедливым правителем или не очень:

«А вдруг я воскрешу его, и мою душу начнет куда-то в ад „засасывать“? На замену царской… Да и стоит ли оно того в принципе?»

Да, безусловно, царевич любил своего отца. Однако же сейчас, с его смертью, правопреемником, наследником престола должен был стать именно он. Старший сын. И в том случае, если царем станет тот, кто всецело на нашей стороне, кто является, по сути, зачинщиком этого заговора, и при условии, что Юсупов мертв… Кто помешает нам совершить мини-революцию в магическом совете?

Никто.

Валяющийся у моих ног царевич молил о воскрешении отца. Бился в истерике. Целовал мои сапоги. Ему было абсолютно плевать на то, что подумают о нем люди. Он был всецело поглощен своей личной трагедией. И только ей.

«С другой стороны… Воскреси я царя, он бы наверняка сказал: „Проси что хочешь!“, стал бы благодарить. И почему бы не попросить его о реформации магического совета? Принятое престарелым монархом решение казалось бы разумным, а вот если об этом объявит только что пришедший к власти царевич… Злые языки могут воспользоваться этим и начать „раскачивать лодку“, мол, новый-то царь вон на устои покусился!» — решение нужно было принять, и я принял его.

— Воскресни, отец народов. Вернись к жизни, владыка земли великой. Восстановись, регенерируй тело своё. Разум сохрани, да волю железную не растеряй… На пути… Сюда… Обратно… В мир живых.

Желание-молитва, наподобие Распутинских, далась мне без особых усилий. Слова как-то сами собой сложились в моей голове, будто бы мне просто нужно было их повторить. Повторить за кем-то, кто всеми своими утопленническими конечностями голосовал за возвращение монарха к жизни.

Я не был уверен в том, хватит ли мне магической энергии на воплощение такого рода желания. Знал, что осталось у меня не слишком-то много, пусть размер резерва и вырос за последнее время. Потому прокрутил на пальце выручай-колечко и крепко сжал его, перестраховавшись.

«Ну давай же. Давай. Давай, старик!» — переживал я за царя так, словно он был моим собственным отцом натурально, а не только для всех в Руси Великой фигурально выражаясь.

Фиолетовая дымка послушно стелилась по земле, словно вода, стекая с моего тела и направляясь к тому, что осталось от владыки магического государства.

Миг.

Еще один.

И еще.

Тело монарха постепенно стало приобретать человеческие очертания, вернее будет сказать — возвращаться к первичному виду. Уже спустя каких-то пару десятков секунд физическая оболочка царя была восстановлена. Вот только она всё еще была безжизненной.

Меня передернуло. Силы резко схлынули. Голова затрещала. Руки и ноги свело судорогами. Я припал на одно колено, однако пасть еще ниже себе не позволил — сохранял равновесие, держась с гордо поднятой головой, чисто, что называется, на морально-волевых.

— Давай, прошу тебя, прошу! ДАВАЙ, МАРК! ТЫ СМОЖЕШЬ! — орал царевич, что подхватил меня и держал за плечи, чтоб я не рухнул без сил.

Окружавшие нас люди молчали. Кто-то прикрывал рты себе, кто-то — стоящим рядом гражданам. Никто не издавал ни звука. С замиранием сердца следя за возвращением к жизни правителя.

Меня перекосило — рот непроизвольно открылся, из него хлынули слюни. Комок встал в горле, в ушах я слышал надрывный стук собственного сердца. А дыхательные пути были сперты настолько, что я едва мог позволить себе сделать даже маленький и скромный вдох.

А он… Он задышал.

Пузо владыки магической Руси шелохнулось, затем поднялась и грудь.

— ВАУАУА-А-А-АРГХМ-М-М! — издал нечленораздельный вопль царь, подхватившись с земли.

Сначала я порадовался — не каждый день намеренно людей воскрешаешь всё-таки. А после… После разочаровался — в мутных глазах его величества читалась жажда крови. Плоти людской… Ну или мозгов. Кто его знает, чем зомби в этой реальности питаться любят.

Проще говоря — сознание, разум, душа в полной мере — что-то из этого к царю так и не вернулось.

— ДООЖИВИ ЕГО, РАЦКИЙ! СДЕЛАЙ, КАК БЫЛО! — проора́в это, царевич ударил меня по лицу, оставив на моей белесой коже маркий отпечаток своей ладони.

— А ты не охренел ли часом, друже?! — вскинулся я, сжав борта кафтана наследника престола и навалившись на него всем весом.

А затем…

Я ударил его. Прямо по лицу. Три или четыре раза.

Разумеется, не со всей силы, не так, как мог бы, но всё еще кулаком.

— Да ты хоть знаешь, чего мне это стоило?! Эта попытка… Ты знаешь, что я сдохнуть мог прямо сейчас, пытаясь его к жизни вернуть? Ты знаешь, насколько я был истощен? Ты видишь, скольким из присутствующих я успел жизнь спасти, а? — я тряс царевича, подтаскивая, подволакивая его тело по земле всё ближе и ближе к царю.

Периодически не сильно стукая его затылком о землю и желая показать… Хотя, скорее даже доказать, что я сделал всё, буквально всё, что мог.

— Не ссорьтесь, мальчишки… Эх-х-х. Тихо… Тихо, я сказал! — прокряхтел пришедший в себя царь, желая остановить нашу с царевичем перепалку.

Пусть и не сразу, пусть и с задержкой, но он вернулся к жизни в полной мере. И тогда… Меня взяла обида. Сильная, едкая, мерзкая. Не отпускающее чувство, которое разъедало мне душу. Головой я понимал, что царевич не хотел меня задеть, что всё то, что он мог сказать и сделать, — было от безысходности. Но мне самому, изможденному, разбитому, уставшему, эмоционально перегруженному, потерявшему отца давным-давно, — с точки зрения эмоций было абсолютно всё равно.

Я постарался подняться и отряхнуться — сам сделать этого не смог.

Меня подняли люди. Зрители, стоявшие всё это время позади. На некоторых из них всё еще срабатывали мои магические круги, подлечивая их. Какие-то уже не были в шоке, улыбались и старались подбодрить меня.

Благодарные граждане Руси Великой подняли меня, взяв под руки, и помогли привести себя в какой-никакой, но порядок.

— Домой! — подразумевая свою избушку в лесу, думая о ней, — имея четкий мыслеобраз перед глазами, загадал желание вслух я.

Дверца открылась менее чем в метре от меня, материализовалась сразу распахнутой. Я окинул взглядом присутствующих, с укором посмотрел на царевича и двинулся в сторону двери. Эти два шага были для меня сложнее, чем оба сражения с призрачным дедом вместе взятые. Помог Крот, подскочивший ко мне практически сразу и закинувший мою руку на свою шею.

Мы практически вошли в портальную дверцу, когда он, наклонившись, робко, практически шепотом, спросил:

— А мне-то с тобой можно…?

— Да, конечно, братишка. — толкнув Эдика плечом, я стал погружаться в портал, слегка улыбаясь.

Эдик был, пожалуй, если не единственным, то одним из очень немногих людей, кого я был рад видеть рядом с собой в этот момент. За всё время моего пребывания в магическом лесу он был для меня идеальным компаньоном. Пусть и не обладающий какой-либо впечатляющей силой, зато будучи человеком широкой души и доброго сердца, — Эдик был тем самым другом, расположение которого стоило очень и очень дорого.

И сейчас именно он тащил меня в сторону избушки-убежища. Тащил молча, буквально на себе, не возмущаясь ни моим весом, ни тем, что я отказался даже имитировать шаги, а просто волочил за собой ноги.

Спустя какое-то время он же положил меня на кровать в избе, стянул с меня сапоги и принялся о чем-то шептаться с гоблином-хранителем.

Я лежал в полудреме, практически провалившись в сон. Мне было хорошо и тепло. Очень уютно и спокойно настолько, насколько это было возможно.

«Скорее всего завтра вызовут к царю. Он точно наградит. Уверен в этом. Спустить возможность пожелать что угодно на осуществление заговорческих планов? Обеспечить себе место в совете? Ну оно и так вроде мне положено… Хотя…» — я глубоко и тяжело вздохнул. — «Место-то мне и так положено должно быть, победил же… В играх-то… И вот как быть…»

Потрескивающие в камине дрова и аромат какой-то мясной похлебки погрузили меня в сон незаметно для самого себя. И в нём, в этом самом сне, я видел фрагменты своей предыдущей жизни. Видел то самое детство, которое сейчас «переписываю». Просматривал словно неудачные дубли.

Здесь меня отвергают девушки, одна за одной — в этих воспоминаниях мне как раз лет пятнадцать или шестнадцать.

«А что сейчас? Сейчас любая девушка может стать моей, просто нужно этого захотеть… И речь не про загадывание желаний, нет. Ни разу. С той репутацией, что я себе сделал в этом самом мире, в Руси Великой, я кто-то вроде рок-звезды для местных девушек, причем всех возрастов. Я уверен: какую бы я ни пригласил на свидание, любая согласится. Любая скажет да…»

А в этих фрагментах у меня не хватает денег на то, чтоб сходить со своими «друзьями», с теми, кого я называл так, будучи подростком, в закусочную. Они смеялись надо мной, подтрунивали, указывая на бедность.

«Сейчас я могу найти всех их в этом мире и напинать им под курдюк! Да и в целом полагаю, что ни я, ни бабуля в деньгах больше никогда нуждаться не будем. Если я действительно займу место в магическом совете, будет такое жалованье — у-у-у. Да и на худой конец, я себе могу сколько угодно этих денег наделать, — вот тут уж точно, нужно только пожелать!»

— Марик! — аккуратно потряхивая за плечо, пытался разбудить меня Крот. — У нас тут это… Гости. Я не знаю, пускать ли его вообще!

Я поднял голову и увидел скромно стоящего у входа в избу Сан Саныча.

— Опа! А ты как сюда попал-то, Беловежский? — успев расстроиться из-за того, что судя по всему защищенность у этого места не такая уж и хорошая, обратился к гусару я.

— Это я его впустил, хозяин! — просеменивший с посудой мимо гоблин ответил за гусара. — Он в дверь колотился, пока она не исчезла. А вы же сказали, что я тут пригожусь, и я на себя ответственность взял…

Я отвесил хранителю моего личного убежища легкую затрещину. Не с целью сделать ему больно, а чтобы на привычном ему языке объяснить, что так делать нельзя.

— Ну ты сдурел, что ли? А если бы меня убивать шли, а я тут без сил лежу? Саныч в целом мог бы, я думаю… Он не будет, но мог бы. А ты, получается, подставил бы меня под удар. Ты либо думай головой, либо я тебя работы лишу. Без моего личного разрешения впускаешь теперь только тех, кто раньше со мной приходил. Ясно тебе?

Гоблин согласно закивал:

— Да, хозяин! Конечно, хозяин!

Гусар разулся, оставив сапоги за дверью, и, подойдя к кровати в упор, заговорил со мной:

— Я пойду за тобой до конца. В тебе его воля, часть души, пусть и не признаешь этого. Но всё же. Мой отец, его любовь к державе — они живут внутри тебя. А мне роднее, чем он, нет и не было на свете никого. Так что… Вот тебе моя личная присяга — можешь не принять, но я всё рав…

Я не дал ему договорить. Хлопнул по плечу и, перевернувшись, заулыбался:

— Заметано!

Гусар опешил, явно ожидая, что нам предстоит долгое обсуждение условий его службы или что меня придется в чем-то убеждать. Для меня же клятва верности Сан Саныча была если не подарком, то облегчением.

Беловежский был вторым по силе магом после призрачного деда, с кем мне довелось посражаться. К тому же человеком он был в самом деле хорошим, честным, прямолинейным. Иметь такого «компаньона» — за радость. Ему и довериться можно в случае чего, и любые поручения он наверняка выполнит, и защитить сумеет в случае какого-то тотального звездеца.

Я, конечно, не рассчитывал на то, что гусар на поле боя пожертвует своей жизнью ради меня, хотя с него сталось бы. Но…:

«Как я уже однажды говорил… Когда собираешь армию… Хы» — хмыкнул вслух, настроение постепенно улучшалось. — «После моего вступления в магический совет мне в обязательном порядке нужны будут личные гвардейцы или свита какая, вот, Саныч отлично впишется… Подойдет!»

Рядом с Беловежским на одно колено встали Крот и гоблин-хранитель, желая также принести клятвы верности мне как своему лидеру. — Я не стал ждать, пока они подберут слова, обоих хлопнул по плечам, — с гоблином чуть перестарался, бедняга грохнулся на пол.

Я поднял его и даже самолично отряхнул, а после жестом пригласил всех присутствующих за стол. Застенчивый гоблин думал, что я оставлю его стоять где-то в углу и буду бросать ему объедки — это было понятно по его поведению. Однако же я усадил его рядом с собой на скамью и щедро наложил ему яств.

— Наедайтесь! От пуза так, чтоб прям. Ни в чем себе не отказывайте… Завтра, други мои, нас ждет очень важный день. Каждый из вас сыграет свою роль. Каждому дам задания. — нагонял интриги, жуя какое-то мясо, я.

— Так, а что делать-то будем? Кого убивать пойдем? — бесцеремонно, впрочем как и обычно, поинтересовался Саныч.

— Никого мы убивать не будем, по крайней мере я надеюсь на это… Пойдем в магический совет — права на место моего отца заявлять будем, коли сами не пригласят, так тогда силой возьмем. Но вообще… Вообще царевич должен следовать плану несмотря на произошедшее — рассуждения перемежались жадным чавканьем, есть хотелось до безумия сильно.

Думается мне, подобное поведение за столом моих спутников не шибко-то и смущало — Крот сидел, заевшись настолько, что был похож на бурундука, али белку, набившую за щеки орехов «про запас», а Саныч, уставший и проголодавшийся, казалось, не жевал в принципе.

Мои истощенные товарищи, теперь уже официально — по оружию, согласно закивали.

— На магический совет! Грабь награбленное, как говорится! — всё так же будучи с набитым ртом, произнес тост Эдик.

— Ну не настолько… Но суть… Суть да! — рассмеялся я.

Вслед за мной рассмеялись и ребята.

Было уютно. Спокойно. Тепло.

Я посмотрел на лица своих побратимов и в преддверии завтрашнего «большого» дня задумался:

«Осталось совсем чуть-чуть, папа… Я восстановлю имя нашего рода. Пусть я и не был с тобой знаком в этом мире, но я уверен, ты будешь мной гордиться…»

Глава 11 – Всегда говори да! Если не трус, конечно…

Впервые за всё время, проведенное мною в этом мире, мне удалось полноценно выспаться. И это было просто великолепно! Мне не снилось ничего, от слова совсем, — потрясающий, крепкий, глубокий сон. Тело восстановилось и не ныло, голова была чистой и ясной.

Стоило только открыть глаза, как я тут же схватился за выручай-колечко и скомандовал:

— Избавь меня от магического похмелья!

Магия подчинилась, позволив этим утром не страдать, — тем самым сделав его еще прекраснее. Разумеется, без переживаний не обошлось — как только моё желание было исполнено, я принялся рассматривать камушек на кольце на предмет новых трещин. Выдохнул с облегчением — ни единой новой трещинки на камне не образовалось, а это, в свою очередь, означало одно: теперь о магическом похмелье можно было забыть.

Придуманный мною способ работал, и судя по тому, что этим утром со мной всё было в полном порядке, — работал хорошо.

Мои побратимы уже вовсю занимались приготовлением завтрака, а гоблин-хранитель, сидя в углу, натирал мои сапоги. Столько лет проведший в заточении, в подземелье храма желаний, он был рад любой работе. Ну оно и понятно — всё лучше, чем прозябать в сырости и темноте.

— А ты, как я погляжу, обустроился! — поприветствовал я своего подопечного, оценивая самодельный стол, что он для себя смастерил.

— Да, хозяин! Надеюсь, ругаться не будете… Так просто сподручнее, когда есть утварь под мой рост подходящая… — распереживался низкорослик.

— Господь с тобой! — улыбнулся я, выходя из избы. — Еще бы я ругался за это!

Великолепие мира, мною накануне созданного, подняло мне настроение еще сильнее, — потрясающей красоты горы и реки, ниспадающие практически с их вершин водопадами. Дивной красоты небо, «кудрявые» облачка, а где-то в отдалении можно было даже рассмотреть подобие радуги. Зелень на кронах деревьев шелестела, словно заигрывая с колышущим её ветром.

Завидев подле избы бочку с водой, я разделся, снял с шеи амулет слова и принялся ополаскиваться. Ледяная вода бодрила, обжигая сонное тело.

Жизнь была прекрасна.

Немногим позже мы уселись завтракать. Все вместе, как и прежде, за одним столом. За едой я принялся, что называется, «давать расклад» своей теперь уже личной гвардии:

— Нас непременно вызовут к царю. Меня наверняка наградят. Что именно просить за спасение царя — я пока не решил, ну а то, что в совет пригласят — это к гадалке не ходи, — игры-то я выиграл. И мы пойдем. — Я утёрся заботливо подложенной мне гоблином суконной салфеткой. — Теперь про ваши задачи, про каждого.

Я указал чудным столовым прибором, по всему бывшим вилкой, но почему-то с семью зубцами, на Крота и обозначил:

— Ты должен быть начеку, — лишь только в поле зрения появляется какой-то душевед, — делай всё, что в твоих силах, чтоб он не смог посмотреть на мою душу. Справишься? Сдюжишь?

— Так точно, мой капитан! — одухотворенно и бодро ответил Эдик, стуча кулаком в грудь. — Я в таком не натренирован, но знаю одно: если я ему в душу первый загляну, то он сам способность применить не сможет. А с этим проблем никаких не будет, даже если их несколько.

— Я могу быть на подстраховке, — жадно уплетающий подобие пирога Саныч подключился к обсуждению. — Если увижу, что кто-то к тебе в голову или душу лезет, — я его задурманю… — Он отряхнул крошки с усов и отложил кусок выпечки в сторону. — А если совсем худо — «выключу», и дело с концом.

— Вообще, у меня к тебе чуть иное поручение будет, но если справишься и с этим, и Эдика подстрахуешь — только рад буду. — Я встал и уперся руками в обеденный стол. — Сан Саныч… Ты должен быть двадцать четыре на семь в состоянии боевой готовности — если кто-то, на твой взгляд, лишь только вознамерится на меня напасть, не важно исподтишка или в открытую, — впечатывай его в стену, как меня в утро нашего знакомства, и нейтрализуй.

— Пустяковое дело! — глаза гусара загорелись. Недобро. — Я не знаю мага, кроме тебя, ну и почившего Юсупова, кто смог бы с магнетизмом совладать, так что проблем не будет.

Улыбка возникла на моем лице — я был доволен. Доволен потому, что всё шло по плану.

Обратив внимание на заскучавшего гоблина, что скрёб подобием вилки по дну деревянной тарелки, я несильно хлопнул его по спине, чтоб обратить на себя внимание.

— Ну а для тебя… Для тебя будет самое ответственное задание! — стоило мне обратиться к нему, как тот подскочил и, вытаращив глаза да натянув улыбку, что называется, от уха до уха, принялся слушать команду, бесконечно кивая.

Саныч и Крот, увидев это, стали посмеиваться. Я тут же цыкнул, жестко зыркнув на обоих. Несмотря на то, что этот гоблин-хранитель наверняка был старше всех нас, вел он себя порой по-детски, и мне ни капельки не хотелось его расстраивать.

— Я сколдую для тебя два штандарта. Они будут большие, но ты сможешь носить их так, будто они весят не больше перышка. На одном будет красоваться герб моего рода… — Я сделал паузу, почесав подбородок и подметив еще сильнее отросшую щетину. — А на другом — Распутинский.

Саныч дрогнул.

Он очень внимательно посмотрел на меня, в глазах его читалось одобрение.

Гоблин полча́ отдал честь, а после поклонился.

— Дело за малым! — сказал я, вынимая из кармана амулет слова и надевая оный на шею, готовясь загадывать желание.

— Магия фантазии, я обращаюсь к тебе! Сотвори для нас костюмы, подходящие для царской аудиенции и заседаний магического совета в текущем времени в Руси Великой! Чтоб основной цвет был белый, а на спинах — герб рода Рацких! Края и контуры — красным, как и герб! И чтоб мой наряд отличался, выделяя, что я среди прочих лидер! — без тени сомнений и капли смущения скомандовал я.

Разумеется, магическая сила мне подчинилась. Уже спустя каких-то пару секунд на скамейке в углу избушки появились четыре свертка.

Мальчишки всегда остаются мальчишками — иначе поведение моих побратимов было никак не объяснить. Все, кроме меня, тут же бросились к скамье и принялись, нетерпеливо раздирая бумагу, разглядывать обновки.

— Создай два штандарта: один с гербом Рацких, другой с Распутинским. Они должны быть неподъемными для любого, кроме гоблина-хранителя, в его руках пусть весят не больше чем перо птицы! — задумка была проста: кто бы ни попытался отнять знамя, выдернув его из маленьких гоблинских рук, тотчас надорвался бы.

Подобное действо внушило бы страх любому, в особенности если это произойдет на магическом совете:

«Если сработает, то будет эпично! Если нет — ну и ладно» — мысленно рассудил я.

Тем временем моя компания уже разоделась — и выглядели они, надо сказать, неотразимо. Высочайшего качества, будто только-только вышли из-под руки дорогого портного, костюмы каждому из присутствующих были в пору. На хранителе кафтанчик и белые перчатки смотрелись забавно и умилительно, — тот был счастлив. Вполне вероятно, то, во что я позволил ему облачиться, было первой хорошей одежкой в его жизни.

— Хозяин, к нам ломятся! — глаза гоблина загорелись фиолетовым. — Сын царя пытается открыть портал. Он вас каким-то образом обнаружил!

Хранитель, следуя моему приказу, что дал я ему накануне вечером, более без разрешения никого в мой мир не пускал.

— Разреши ему войти. — сухо скомандовал я, и пока портал не открылся, постарался занять максимально пафосную позу на скамье в ожидании гостя.

Голубое свечение озарило хижину, — открывшаяся у входной двери брешь в пространстве приветливо засияла. Через мгновенье, протискиваясь между магическими границами портала, из неё показался царевич.

Он, не дожидаясь приветствий, встал на одно колено, насупился и заговорил, обращаясь ко мне лично:

— Марк, я благодарю тебя за спасение жизни моему отцу… — Сын царя замялся, тяжело вздохнув. — Я позволил себе сказать лишнего — хочу принести извинения. Непозволительная грубость… Не держи на меня зла!

— А я и не держу. — сказал я, подойдя к царевичу.

Я взял его под руку и помог подняться.

— Я просто… — мямлил он.

— С нашей стороны всё в силе. Мы готовы! — указал я на ребят, демонстрируя, как говорится, «полную боевую». — Что у нас дальше по плану?

Царевич действительно меня задел. Безусловно. Однако же я не затаил на него обиды и уж тем более не держал зла:

«Мало ли как может повести себя человек, что может сказать, когда у него на глазах погибает отец, которого он любил. Дети мы, что ли, чтоб сейчас в обиженок играть, когда столь близки к исполнению нашего заговорческого плана?» — отметая всё лишнее, выбрасывая из головы, я сосредоточился на главном.

Царевич, знатно удивившись, поспешил сменить тему, ведомый моим интересом. Он, усевшись на лавку, одухотворенно вещал:

— Отец будет лично благодарить тебя. Сегодня. Мне поручено пригласить официально. Многого не проси — за свой род скажи, за несправедливость к отцу, пусть статус семьи восстановит. Он это высоко оценит, я уверен. За место в совете не трясись — всё схвачено. Эта тема поднималась, так что я тебе гарантирую.

— Когда мы окажемся в совете? Как скоро? — не выдерживая плавного повествования, поспешил с вопросами я.

— Сразу после аудиенции. Тебя представят заседателям. И тут же поднимут вопрос о назначении нового верховного мага над советом. Я не знаю, как нам выкручиваться… Большинство всё равно за Юсуповцами, — голосовать будут за того, кто ближе к нему был. — По лицу царевича было понятно, что он серьезно обеспокоен, — он бесконтрольно жевал свои щеки, скрежетал зубами.

— Хм… Не беспокойся об этом, величество! — похлопав сына царя по плечу, я постарался его успокоить.

— Ты думаешь о том же, о чем и я?! — задорно прикрикнул Крот, подскочив ко мне.

— Эдик, я сомневаюсь… — поспешил прервать Эдика я, однако не успел.

Крот выпалил как на духу:

— Набокина старшего же! За него точно будут голосовать, и они не ожидают того, что наша сторона за него проголосует. А он же на крючке. Если за сына не вписался, когда ты его убивал… У тебя ведь есть на него что-то?!

Я был поражен тем, что Эдик сумел догадаться. Что он «выкупил» мой план еще до того, как я рассказал о нем царевичу.

— Вообще да, ты абсолютно прав, друже! — я развернулся к царевичу. — За Набокина голосовать будем. Судя по тому, что я видел в жандармерии, к магейшеству он близок был, ближе некуда. А у меня… В общем… — я замялся, по какой-то причине стесняясь озвучивать во всеуслышание последующий факт: — Он считает, что его дочь у меня «в заложниках». — Показав кавычки пальцами, наконец сумел пояснить ситуацию я.

— Так, а она… Действительно? — с удивленной физиономией, бровями ползущими на лоб, уточнил царевич.

— Ну типа… Не суть важно же! Главное, что он, сам Набокин старший, убежден в этом на сто процентов.

— Козырно!

Царевич был обрадован.

Явно.

Он подскочил со скамьи, взял Крота под руку и несколько раз обернулся вместе с ним вокруг своей оси, вальсируя.

— Это же то, что нужно! Если мы им «крутить» сможем, если он будет на нашей стороне, то за ним и прочие Юсуповцы потянутся, и голосовать совет будет ровно так, как нам это надо. А после… — царевичу не дали договорить.

— А после мы убьем его и посадим на место главы магического совета вас, ваше величество. — хладнокровно, сухо и кровожадно вмешался Саныч.

Все мы вылупились на гусара.

Молча.

Не то чтобы осуждая, но всё же.

— Да я просто в планах не силен, чего вы. — почесал голову Саныч. — Так, к слову сказал… Чтоб знали, если что — я готов. Пару раз по голове, и дело с концом.

— Давай только без самодеятельности, Саныч… — пытаясь скрыть нотки недоверия в голосе, обратился я к гусару.

— Да, конечно-конечно. — наконец улыбнувшись, согласно закивал головой он.

«Хорошо, что этот парень на нашей стороне… Мало того что сильный, и душа его — потемки, так еще и неизвестно, что в его голове творится… Распутинское воспитание, чтоб его, — не знает он никакой пощады.» — периодически пробегающие по телу от мыслей о гусаре мурашки никуда не девались даже несмотря на то, что он дал мне клятву верности.

— Одеты вы подобающе, это хорошо, — оттягивая лацканы кафтана Крота, наконец оценил наши «парадки» царевич.

Гоблин-хранитель крутился перед его величеством так, будто бы модель на подиуме — то одним боком повернется, то другим, то ножку отставит, — так уж ему хотелось, чтобы его нарядный внешний вид тоже похвалили.

— Коричневатый малый, — наконец обратив на уже чуть не дефилирующего по избе низкорослика, завел речь царевич, — так вообще красавец какой! Я, правда, не уверен, что ему можно во дворец…

— Можно. Я сказал. — чуть прикрикнув, я стукнул кулаком по столу. — Он понесет штандарт с гербом моего рода, он — мой знаменосец.

Царевич спорить не стал. Еще тогда, когда мы с ним провели дуэль в междумирье, он пришел к выводу, что справиться со мной не сумеет. Так что говорить про сейчас — посмотрев на то, что я творил с оппонентами на магических играх, и убедившись в том, что я всё еще на его стороне, всё еще следую нашему плану, его величеству проще было мне уступить в такой мелочи, как присутствие гоблина во дворце, чем спорить.

— Ладненько… С этим порешили, стало быть… — слегка огорченно отметил он. — Теперь осталось только по поводу Терентьича решить.

— А что с Терентьичем? — я искренне удивился, запереживал за директора.

— Как мы его в совете восстанавливать будем… Да и будем ли? Он просто не засветился на играх толком же, никто знать не знает, что он твой наставник или…

— Да мне абсолютно всё равно. Пал Терентьич нужен мне в совете, у нас с ним уговор, и слово я своё держу. — слегка разозлившись, я гнул свою линию. — В чем трудность его в совет ввести? Я за него попрошу.

— Да понимаешь, репутация у него такая… Как бы тебе объяснить. — царевич снова мялся.

— Что не так с его репутацией? Не тяни! — уже откровенно дерзил я.

— Он слишком откровенные речи с нотками троцкизма в совете себе позволял. Это и отец не одобряет, и даже если Набокин проголосует «за», сторонники Юсупова не поддержат, — скорее посмотрят на него как на дурака.

«А я ведь об этом был в курсе. Он же и среди молодых учителей в школе эти „проповеди-проповедовал“, вспомнить только то, чем делилась со мной учительница по начертательной магии… Старый плут!» — обдумав всё, я принял решение сначала поговорить с самим Терентьичем на этот счет, а потом действовать.

— Я поговорю с ним. Но имей в виду, царевич: если ты боишься, что мы потеряем какие-то «позиции» в совете, и потому не хочешь возвращать директора в магический совет, то мы с тобой будем по разные стороны баррикад. Ты ведь не допустишь этого? — неодобрительно поглядев на сына царя, попытался вразумить оного я.

Царевич тяжело вздохнул, а после ответил:

— Не допущу…

— Пал Терентьич жизнью рисковал, сыном своим, остатками положения. Он не меньше остальных заслуживает того, чтоб его имя было вписано в историю. Да и к тому же маг иллюзий на каждом заседании магического совета… Лишним разве будет? Не думаю. — с откровенным укором одернул царевича я.

Тот смолчал.

Крот и Саныч смотрели на происходящее с открытым ртом.

Для них наш разговор выглядел как сюр — я отчитывал сына царя, ставя того на место и заставляя плясать под свою дудку.

Я аккуратно снял с шеи амулет слова и положил его в нагрудный карман кафтана, стараясь обезопасить себя и окружающих во время аудиенции:

«Лучше иметь возможность говорить о чем угодно — красноречиво и открыто, чтоб произвести впечатление на царя, чтоб укрепить позиции в магическом совете… А если я случайно что-то сколдую — это наверняка скажется на моем имидже негативно. Всё-таки за мыслями я уже приноровился следить, так что…»

— Ну-с! Пойдемте! Царь ждет! — снова заулыбавшись, царевич наколдовал новый портал и жестом принялся приглашать нас пройти внутрь.

Мы переглянулись.

Выдохнули.

— Погнали, парни! — скомандовал я и первым шагнул в пространственную брешь.

Глава 12 – Шалости на приеме его величества, или Дипломатия в чистом виде, вот как она есть!

Царский дворец поражал воображение. Мраморные колонны высотой с многоэтажный дом подпирали своды зала, сплошь усеянные вычурной лепниной, гигантскими фресками и золотом.

Нет.

Не так.

ЗОЛОТОМ! Вот так, пожалуй, будет честно.

Наше появление было событием самым что ни на есть ожидаемым. Стоило мне только выйти из портала царевича, как все присутствующие, весь цвет Руси Великой, тут же принялся аплодировать. В отличие от зрителей на магических играх, аристократы хлопали, скажем так, «жиденько». Сдержанно, негромко. Однако же на лицах у присутствующих читался интерес к моей персоне. А у некоторых, так и вовсе — немое восхищение.

Царь, поднявшись с трона, поспешил приблизиться ко мне. Он крепко обнял, попытавшись приподнять меня, отрывая от земли. И если с первым справился, то со вторым — не смог. Виду не подал, но было понятно, что его величество удивился.

Оно и понятно — со стороны я всё еще выглядел как подросток, по крайней мере комплекцией так точно, но чтобы поднять меня против моей воли, не так давно сил не хватило даже физически не обделенному Кроту, куда уж там престарелому монарху сделать это.

— Марк, я рад приветствовать тебя! От лица Руси Великой, царской семьи и меня лично — благодарю тебя за спасение! — радушно и тепло, четко, так, будто бы репетировал, отчеканил царь.

— А я благодарю вас за приглашение и теплый прием, ваше величество. — учтиво ответил я в полупоклоне.

— Нет, кланяться тут должен я. Ты жизнь мне спас. Я… — царь замялся, утер сжатым указательным пальцем уголки глаз, хоть ни единой слезинки на его лице я не наблюдал, и продолжил: — Я перед тобой в долгу. И прежде чем мы перейдем к пиру, будем праздновать — проси у меня что хочешь.

Медлить я не стал. Пусть окружающие наверняка были уверены, что просьба будет простенькая, — ребенок всё-таки, пусть и выдающийся маг. Пусть царевич был уверен, что «желание» моё будет односложным. Пусть наглости от меня не ожидал никто.

Глядя царю прямо в глаза, я принялся перечислять:

— Буду благодарен, ваше величество, если вы восстановите доброе имя моего рода; реабилитируете моего отца посмертно, подтвердив народу державы, что оговорен он был, и приговор в отношении него признаете несправедливым; родовое гнездо — поместье вместе со всеми слугами, богатствами, артефактами, предметами искусства — всё должно быть возвращено моей семье; место моего отца при магическом совете, которое, согласно обычаям, правилам, законам, должно было стать моим, — я должен занять его, несмотря на юный возраст, дабы почтить память моего отца и продолжить следовать его воле — делать всё для народа Руси Великой, для державы, для семьи царской, сохраняя покой и развивая наше государство; когда я выберу себе жену, лично вы, ваше величество, или ваш сын, наследник престола, в случае вашей кончины, будете обязаны дать своё благословение на брак, даже в том случае, если он будет как-либо нарушать своды правил или порядки; и еще кое-что, не обо мне лично и не для меня, а для Руси Великой и для народа её: на какой-либо из центральных площадей — любой на ваш выбор — должен быть возведен памятник Григорию Распутину, огромный, монументальный, и на памятнике том должно высечь фразу самого Григория, что тот сказал мне давеча, уходя в небытие после воскрешения.

У присутствующих в зале натурально отвисли челюсти. То, как на меня смотрели достопочтенные господа и дамы, приглашенные царем на прием, надо было видеть, — шок на их лицах был ни с чем не сравним.

Царь сглотнул, выдохнул, утер рукавом лоб, напомнив мне жестом о Павле Терентьевиче, и спросил:

— Что за фразу сказал тебе Распутин?

— «Пусть помнят меня. Не только то, что сделал я для державы своей, но и то, чего сделать не успел. Будучи преданным в угоду низменным интересам прочих, незаслуженно под толщей воды погребенный. Пусть помнят губителей моих, да проклинают поименно». Фамилии писать на памятнике не будем. Но вам лично, что называется, «на ушко», я их все назову.

Царь был обескуражен. Он мялся, не зная, что ответить. Не решался завести речь. Не был готов продолжить обсуждение.

Я решил помочь его величеству:

— И за Юсуповым не горюйте. Тот еще мудак старый, как на поверку оказалось.

Дамы, бывшие при дворе много лет, видевшие и дуэли, и перепалки меж мужьями высокого положения, заохали, падая в обмороки. Те же достопочтенные мужи чуть было не засучили рукава, дабы попытаться выгнать юнца-наглеца.

Однако же…

Стоило мне лишь зыркнуть в сторону недовольных, как они тотчас сделали виноватые лица и отвели взгляды, спуская рукава на места, им положенные.

— Я понимаю игры, Марк. Но как ты с Юсуповым-то справился? — не сдержавшись, с явной печалью, даже скорбью в голосе, полюбопытствовал царь.

— Да всё просто. Его магейшество годами узурпировал власть в магическом совете, стараясь отвести ваш прозорливый взор от магов по-настоящему сильных, обладающих магическими дарами нетривиальными. Он старался сделать всё для того, чтоб власть была сосредоточена в руках семей с классическими магическими силами, и сам из себя ничего не представлял. Да, на склоне лет он, видимо, обладая стихией воздуха, мог взрывать людям головы, создавая внутри черепов избыточное давление, да лезвия из ветра воплощать умел. Но что это такое в сравнении с силой, которая может вот так?

«Пусть начнется дождь из золотых монет, драгоценных камней прямо сейчас, прямо здесь, от потолка до пола. Монеты должны быть настоящими, как и камни, должны оправдывать свою ценность, а не быть иллюзией. И небольшими быть должны, чтоб не навредить никому из присутствующих. Пусть этот „дождь“ идет, пока я не хлопну в ладоши» — загадал желание я.

Из-под потолка градом посыпались богатства.

Царь был впечатлен. Без сомнений.

Присутствующие, хоть и старались сдерживаться, наверняка желали начать собирать ничейные камни да монеты. Кто-то, не сумев справиться с алчностью, всё же наклонился к полу, якобы проверяя подлинность богатств, с умным видом, однако же…

Я хлопнул в ладоши, останавливая дождь, и тут же мысленно загадал еще одно желание:

«Пусть всё то, что сейчас было воплощено моей магической силой, — все драгоценные камни и монеты, — превратятся в осеннюю опавшую листву, не имеющую никакой ценности».

Обрадованные неожиданным обогащением тут же разочаровались.

Надулись.

Скуксились.

Царь же, напротив, рассмеялся.

Я обратил внимание на царевича, ожидая от того, что он, заразившись настроем своего отца, в свойственной ему манере зальется истерическим смехом. Но нет. Лицо царевича было воплощением ужаса, животного страха с толикой разочарования — явно не ожидавший, бывший не готовым к моей наглости, наследник престола стоял как застывший. Его левый глаз и уголок губ подергивались в такт сердцебиению.

— Что вам, денег мало, что ли? Богатейшие люди державы, а туда же! — отсмеявшись, пристыдил своих подданных царь.

Он пригрозил им пальцем, а затем так же жестом пригласил нас к столу.

Пир, надо сказать, удался на славу. Столы буквой «П», изобилие яств и питья, шоу-программа, в которую входили и шуты, и музыканты, и лицедеи со сценками. Даже каких-то диковинных зверушек царю презентовали заморские охотники.

Бойся дары приносящих — это точно не про пиры на Руси Великой. По-хорошему таких вот гостей с потенциально опасными подарками к царю пускать не стоило бы… Однако охрана почему-то их пропустила.

Я беспокоился, что Крот может слегка опозорить нашу делегацию, бесконтрольно поедая всё, что будет подле него на столе. Но Эдик меня удивил — он использовал все положенные столовые приборы, сидел с прямой спиной, держа осанку, и периодически промакивал губы белой салфеткой. На его фоне что я, что Саныч ели как варвары, используя лишь чудную вилку и единственный столовый прибор, который был точь-в-точь с теми, что мне привычны по прошлой жизни, — нож.

Мы с царем болтали обо всем и ни о чем, он явно был во мне заинтересован. Расспрашивал про взгляды, про планы на будущее, про моё видение перспектив Руси Великой. Однако же больше всего вопросов царь задавал о Распутине:

— А какой он вообще? Тебе ведь довелось пообщаться с ним лично… Мне сказали, что на совет явился сразу как воскрес, — шороху там навел. Жесткий такой, серьезный.

Моё появление на магическом совете в образе Распутина, как я и предполагал, произвело на знать неизгладимое впечатление. И, конечно же, царю об этом перформансе доложили. Раскрывать все карты и рассказывать, что настоящий Распутин после воскрешения был, кхм, скажем так, слегка иным — похожим на живой труп и частично обезумевшим после заточения в магии фантазии, я, разумеется, не стал.

— Старец Григорий — великий человек. Без сомнений. Лишь только воскрес, так сразу, знаете, что спросил? Вот попробуйте угадать, первые два вопроса. — обратился я к царю, поднимая очередной кубок.

— Какой сейчас век? Кто меня воскресил? — предположил он.

— И нет. Ни разу не угадали. Он спросил: «С царем всё в порядке? А с державой-матушкой?» — горделиво, словно эти вопросы задавал я сам, поведал царю-батюшке о Распутинской натуре я.

— Какой человек! Ох, какой человек! — восхитился царь.

Распутин, какой бы одиозной фигурой ни был, несмотря на весь тот ужас, страх и боль, что причинила ему его же собственная родина, даже после смерти оставался верен ей. Всецело предан как сердцем, так и душой. И это вызывало какое-то трепетное уважение. Его патриотичность поражала воображение.

Где-то ближе к концу пиршества к нам с царем подошел Набокин старший.

— Здра… — я не дал ему договорить.

— Григорий! Здравствуйте! Рад видеть вас! — я поднялся, поздоровался с ним в полупоклоне, а после приобнял.

— О как! — удивился монарх.

Набокин опешил, однако, быстро сориентировавшись, постарался не подавать виду:

— Здравствуйте, Марк! Рад видеть вас в добрейшем здравии, — переходя на полушепот, — чего, конечно, не скажешь про моих сыновей…

— Полно вам! Вопрос, в общем-то, решаемый. — Я указал открытой ладонью на вполне себе живого и более чем здорового царя.

— Ваше величество, я могу украсть у вас Рацкого на пару минуток? Пощебечем тет-а-тет перед собранием в совете! — заискивающе обратился к царю Набокин старший, придерживая меня под руку.

— Конечно, Гриша, только верни молодого человека обратно! Больно уж интересный собеседник он! — дал наставление царь, после чего добавил: — И на совете я сегодня буду присутствовать лично.

Сидящие подле нас с царем затихли, услышав о намерениях его величества. Набокин старший поклонился и отвел меня в сторону.

— Рацкий, я… — никак не решался заговорить он.

— Если вы про снятие проклятия с вашей дочери, мой ответ — нет. Вы, Григорий, мне теперь как цепной пес. — Я взял его за предплечье и сжал руку. — Просто чтоб вы знали: ваша семейка мне крови попила ой как, и прощать я это не намерен. Будете делать то, что я скажу, — тогда дочку вашу не трону. Если же вы о воскрешении вашего сына просить вознамерились, то не позорьтесь! Сначала службу мне сослужите, потом приходите с просьбами, тем более с такими. И мы поговорим.

Я не был уверен в том, что магия фантазии позволит мне воскресить Сашку Набокина. Всё-таки тело его вместе с душой призрачного деда было поглощено самой сущностью моей магической силы. А как возвращать души без тела — я знать не знал, пока что мне удавалось воскрешать лишь тех, у кого всё еще была какая-никакая физическая оболочка.

Да и, скажем прямо, я не был в восторге от самой сути этой идеи — вспоминая гонор и откровенную мудаковатость с высокомерностью Набокинского сыночка, велика была вероятность, что, стоит мне его воскресить, затратив на это большую часть своих сил, как этот придурок снова попытается меня убить, не совладав со своими берсерчьими эмоциями.

Набокину старшему об этом, конечно же, знать было необязательно. Да и слова, что воскрешу его отпрыска, я не давал — лишь обещал, что мы об этом поговорим.

Самым важным для меня аспектом было то, что Григорий Набокин был замотивирован, что называется, донельзя. Пусть и против своей воли, но при таких раскладах, когда жизнь его дочери зависит от меня целиком и полностью, как и потенциальное возвращение к жизни младшего из сыновей, он должен был не просто передо мной заискивать, но и в целом — делать всё, что я ему скажу.

Абсолютно всё.

И это как нельзя лучше «клеилось» с нашими планами усадить его во главе магического совета, дабы ввести в заблуждение оставшихся верных Юсупову его членов и заставить их голосовать так, как нам будет нужно.

— Я услышал. Вы можете рассчитывать на меня в любых вопросах. Мы вернемся к обсуждению, когда будете готовы. И еще кое-что, Марк… — Он приблизился к моему уху и стал шептать: — Вы можете держать на меня зло сколько угодно. Можете проклясть, плюнуть на могилу, когда я умру. Вот только дети мои… Не держите зла на них. Все эти игры… Откровенная испорченность Саши… Нападения на вас, включая моё лично, — всё это моя ответственность.

— И я вас услышал, Григорий! — обнял я Набокина, показушно по-доброму.

Со стороны мы выглядели с ним как закадычные приятели, ну или по меньшей мере сторонники. У кого-то, кто был в курсе, что я похоронил обоих его сыновей на прошлой неделе, наше панибратство вызвало бы чувство диссонанса. У кого-то, не бывшего при дворе. Люди, входившие в так называемый «высший свет», прекрасно всё понимали.

Нет лучшего друга, чем бывший враг, с которым теперь вы преследуете пусть и не одни и те же, а хотя бы смежные интересы. И теперь, благодаря тому, что перед всеми присутствующими мы так или иначе с Набокиным старшим «побратались», лояльность ко мне, к моей персоне, среди знати должна была укрепиться пуще прежнего.

Личная благодарность да поцелуи царя, плюс прямой и открытый контакт с будущим главой магического совета — моё положение в магическом совете уже должно было быть значимым и высоким, и это несмотря на то, что я еще не успел в него войти — официально занять должность, получить кресло, стать его частью.

Я вернулся к царю самостоятельно, оставив Григория в окружении спешно подошедших к нему людей в боярских одеждах.

— Ваше величество! Не мог к вам не вернуться!

— Ой, мальчик мой! Как же радостно! — царь постучал по кубку. — У меня тост!

Все затихли, стали подниматься, ожидая речи царя.

— Хочу выпить за Марка Рацкого! За юное дарование! За талантливейшего мага, сумевшего одержать победу на Магических Играх! Внесите кубок!

И кубок внесли.

Торжественно. Под громкие фанфары.

Он был прекрасен. Усыпан драгоценными камнями, сам сплошь из золота. Вот только…:

«А зачем он мне вообще нужен? Что мне, любоваться им, что ли? Все и так запомнят и будут знать, что я победил. Что, если я им распоряжусь иначе? Точно!»

Я взял в руки кубок, поднял его и, обратившись не то к царю лично, не то к придворным, решил высказаться:

— Я благодарю вас, ваше величество, и всех присутствующих за поздравления! Однако здесь, среди всех прочих, нет того самого человека, который в не меньшей мере, чем я, заслуживает почестей. Я говорю о моем наставнике — Павле Терентьевиче, директоре моей школы. Именно он тренировал меня долгое время, именно он делился со мной своим опытом и мудростью, именно он научил меня основам магии и помогал развиваться, всячески стимулируя и поддерживая. Я бы хотел, чтобы этот кубок, этот момент, мою победу, ваши поздравления и одобрение он разделил со мной!

«Открой портал туда, где находится директор… Приодень его, чтоб выглядел подобающим образом, будто бы мы это и планировали. Сделай это ровно в тот момент, когда я щелкну пальцами» — загадал желание я.

И сразу же щелкнул пальцами свободной руки.

Фиолетовый свет озарил царскую залу.

Мелкие молнии трещали, искрясь.

Портал открылся.

«Я сдержал своё слово, Терентьич. Сдержал» — подумал я, глядя на директора, робко ступающего в залу через пространственную брешь.

Глава 13 – Последние приготовления, напутственные речи, карт-бланш на свершение правосудия!

Сказать, что Павел Терентьевич был удивлен произошедшим, — не сказать ничего. Смесь непонимания и удивления с нотками гордости были отчетливо видны на его лице. Магия фантазии «приодела» директора ровно так, как я ей приказал, — он был одет в схожую с нашей форму, однако герб на его спине отличался — был родовым.

— Вот он. Человек, которому я признателен более всего, — мой наставник, учитель. Тот, кто открыл для меня мир магии. Тот, кто ответственен за моё возвышение. Тот, кого я буду помнить и благодарить до последнего дня и вздоха. — пафосно представил директора я.

Присутствующие вяленько захлопали в ладоши.

Царь, привстав, кивком поприветствовал Терентьича. Как и говорил царевич, монарх не шибко обрадовался появлению на своем пиру заядлого троцкиста в лице директора. Однако же, в силу того, что я своими действиями поставил его в невыгодное положение, прогнать или обругать Павла Терентьевича не решился.

Случилась неловкая пауза. Царевич, недовольно качая головой, прикрыл лицо ладонью. Царь молча смотрел, переводя недовольный взгляд с меня на директора и обратно. Придворная знать всё еще аплодировала, всё так же без особого энтузиазма.

Я зыркнул на Набокина старшего, состроив ужасающую гримасу, и взглядом указал ему на директора. Григорий быстро понял, что от него требуется, — пусть и закатив глаза, но он встал, подошел к Терентьичу в упор, протянул руку ладонью кверху и поприветствовал его лично:

— Здравствуй, Паша… Рад… Рад тебя видеть!

— Григорий, моё почтение! Ваше величество, несказанно рад вновь поприсутствовать на дворцовом приеме! Уважаемые дамы и господа, благодарю за прием! — сориентировавшись, директор принялся, что называется, «лить мед».

— Наставник! — приобнял я Терентьича. — Я уверен, что его величество не будет против, да и господин Набокин также всецело поддержит мою инициативу. И да, разумеется, с одобрения царского, да после голосования в совете, но… Быть может, вы согласитесь занять кресло подле моего, дабы наставлять и дальше, следить, чтоб с пути Распутинского не сбился я, чтоб пользу державе приносил?

Лишь после того, как я сказал эту фразу, ко мне пришло осознание, насколько неуместно и глупо я повел себя. Тот факт, что я без разрешения царя притащил в узких кругах известного троцкиста, уже был своего рода перегибом. А тут еще и такой поворот…:

«Сам „без году неделя“ как в совете, официально в должность не вступил, кресло не получил, а уже топлю за своих, подтягивая. Азарт, чтоб его… Как бы меня это не сгубило… И что делать-то теперь? Время отматывать? Ох…»

Однако волнению моему не суждено было быть долгим. Всё решилось куда быстрее и проще, чем я мог представить.

Во-первых, вслед за Набокиным к директору пошли ручкаться юсуповцы. И первое рукопожатие произошло именно в тот момент, когда я, повернувшись к залу, завел речь о директорском возвышении.

Во-вторых, еще одна группа достопочтенных, насколько я понял, магов встала и пошла приветствовать Павла Терентьевича.

Во главе этой группы стоял тот самый мужчина, что не испугался Распутинского появления во время малого заседания магического совета. Тот, что молча смотрел на меня в образе старца Григория. Тот, кто вызвал у меня больше всего вопросов.

«Ответь мне, в моей голове, ровно так же, как я сейчас обращаюсь к тебе. Магия фантазии, что это за мужик такой? Кто он вообще? Почему Распутина не забоялся? В чем его выгода поддержки директора в данной ситуации?» — загадывая это желание, я не был ведом исключительно праздным любопытством.

«Друг он или враг — сказать сложно. Скорее друг. Бассов Сергий Валентинович. Троцкист. Некогда соратник самого Троцкого, хоть и скрывает этот факт.» — ответила магия фантазии голосом Распутина в моей голове.

«Хм… Непонятно, как такой человек в принципе в магический совет попал и тем более обрел там сторонников. Ладно бы просто идейный, поддерживающий идеологию, но если он участие в попытке восстания принимал, да со Львом Давыдовичем стоял в одном строю… Ну, хотя бы понятно, почему он директора приветствовать пошел — вскрывает карты, за „своих“ стоять будет, наращивать влияние.» — от осознания этого факта мне стало радостно.

Юсуповцы в большинстве своем будут голосовать за наши инициативы потому, что их поддержит Набокин старший. Троцкисты во главе с Бассовым так же должны будут встать на нашу сторону, благодаря Терентьичу и его «славе». Ну и мы сами, немногочисленными голосами, но всё же как-то влиять на заседания сможем.

По всему было понятно, что еще даже не начавшиеся заседания магического совета будут практически полностью под нашим контролем.

Я улыбался. Улыбался, не собираясь скрывать улыбки.

Царевич, убрав руку от лица, увидел, что происходит, и столь же быстро, как я, понял, что мы «в шоколаде».

Царь, пусть и был недоволен, так же подошел и поприветствовал Терентьевича.

«Малина!» — не сдержался я.

Наслаждение происходящим было столь дурманящим, а эмоции столь сильными, что в купе с глуповатой мыслью, отражающей мой положительный настрой, послужило триггером к исполнению желания моей магической силой.

Благо — не из-под потолка она посыпалась и не у каждого на столе появилась. Всего одна идеальная ягодка малинки воплотилась у меня на ладони. Только и всего. Увидев её, я тут же закинул ягоду в рот, наспех разжевал и проглотил. Магия фантазии, хоть и стала куда послушнее, но всё еще время от времени меня удивляла, выкидывая подобного рода фортели.

Воспользовавшись паузой в застолье, царевич подошел ко мне, взял под руку и заговорческим шепотом предъявил претензию:

— Ты что творишь вообще?! Сдурел, что ли? Дело всей моей жизни под угрозу ставишь своими выходками!

— А чем именно, позвольте полюбопытствовать, ваше величество, недовольно? — с толикой издевки в голосе процедил я.

— Ам-ам-ам… Рискуешь ты слишком! Вот чем!

— Ну так риск же оправдан. Контроль над магическим советом у нас в кармане.

Царевич, поправляя корону, почесал голову. Ему было нечего сказать. Он никак не мог возразить, потому что знал — я прав. Дело оставалось за малым — дожить до первого заседания в магическом совете в полном составе.

— Нужно быть аккуратнее. Да, Юсупова больше нет, да, вероятнее всего, его бывшие сторонники будут вынуждены плясать под нашу дудку. Вот только… Если кто решится действовать радикально, то действовать будут сейчас — до того, как мы в зал совета попадем. — поделился своими мыслями с царевичем я.

Тот насторожился:

— Ты прав, Марк. Сомневаюсь, что кто-то решится после всего, что ты им показал. Однако же бдительными быть не повредит.

— Маркушка! — подошедший ко мне Павел Терентьевич чинно приобнял и крепко сжал мою руку. — А ты слов на ветер не бросаешь!

Директор сиял.

Причем буквально.

Аккуратно отхлебывая что-то из фляжки, видимо, борясь со стрессом, он, набрав солидную скорость, тараторил, отвлекаясь лишь на очередной глоток:

— Выше всяких похвал! Такая «игра в дипломатию» — в пору в пояс кланяться, но, кхм, не положено! Наставник всё-таки!

Гордости директора не было предела. Как, впрочем, и радости.

Тем временем царь куда-то спешно удалился. Вслед за ним стали расходиться и прочие придворные. Царевич жестом позвал нас за собой, куда-то за царский трон, в дворцовые кулуары.

Последовав за ним в полном составе: я, Эдик Крот, Терентьич, Сан Саныч, гоблин-хранитель, минуя пару-тройку коридоров и кратно больше дверей, мы оказались в той самой зале, где произошло моё полноценное знакомство с царевичем.

В комнате нас ожидало несколько человек. Узнал только Йосифа Давидовича и того самого гвардейца, что передавал мне послания от моих товарищей по заговору во время Магических Игр, — сына Павла Терентьевича. Что до остальных — их лица мне были незнакомы, я видел их впервые.

— Дверки поплотнее прикройте! — скомандовал царевич, усаживаясь на кожаный диван.

Незнакомые мне люди, подчиняясь, убедились в затворенности дверей.

— Браво, Рацкий! — театрально трижды похлопав, выразил своё одобрение лекарь Йосиф.

— Спасибо, спасибо! Рад видеть в добром здравии! — беззлобно ответил Давыдовичу я, занимая кресло напротив царевича.

— Страшно сказать — до достижения нашей цели остался всего лишь один шаг. Мы дожидаемся объявления о начале заседания, входим в залу, а дальше дело техники. — улыбка наконец-то сошла с лица Терентьевича, и он вновь стал привычно серьезным.

— Погляди, как руки трясутся! — вытягивая кисти, пожаловался лекарю царевич.

Я был спокоен. Спустя столько дней в постоянных битвах и переживаниях, вляпываясь то в одну, то в другую смертельно опасную историю, переживания о предстоящем политическом действе никак меня не трогали, ни капли меня не волновали.

— Будет вам. Всё, что нужно, я уже сделал. Мы в лучшем положении, чем изначально могли желать. — постарался приободрить своих товарищей по заговору я.

— И то верно! Молодой человек нам такую фору дал… Мы месяцами за голоса бороться в совете собирались и лишь спустя год-два что-то своё «пропихивать» начать. А сейчас… — в очередной раз выражая мне признательность, причем открыто, высказался Йосиф.

Крот выглядел ошарашенно. Всё это время он молчал. Молчал и слушал. Его взгляд метался с одного мага высокого положения на другого. Пока заговорщики обсуждали нюансы и детали полушепотом, я обратился к Эдику, дабы подбодрить и его:

— Чего ты? На вид сейчас будто потеряешь сознание! — тыкая Крота локтем в наевшееся на пиру пузо, шутливо подначивал друга я.

— Ты знаешь, мне одна мысль покоя не дает… А что, собственно, Саныч делал на магических играх-то? — Эдик посмотрел на меня так, будто мир внутри него рухнул некоторое время назад.

Не желая обидеть недоверием Беловежского, я приблизился к Эдику и, следуя примеру старших товарищей, перешел на шепот:

— Расслабься. Я уже думал об этом. Юсупов денег занес комиссару, тот сильнейшего бойца выставил. Просто же всё.

— И я так подумал. Но если Саныч — Распутина сын, то как он мог действовать по указке Юсуповской, пусть и с распоряжения непосредственного начальства? Вот как?

Теперь уже и на моем лице было то самое выражение, что я недавно подметил у Крота. Мы оба, синхронно и очень-очень медленно, повернули головы в сторону Беловежского, глядя на того с выпученными глазами и до невозможности высоко задранными бровями.

— Сам посуди, ну правда, картинка-то не складывается. Даже если о твоей связи со своим отцом он узнал в процессе, про то, что Юсупов его батю грохнул, знал заранее… И всё равно за него на играх таранил, пытаясь убить тебя. — продолжал нагонять на меня ужас Эдик.

— Может, у него был план — сблизиться с Юсуповым и убить его лично… — пытался найти объяснение я.

— Ну не знать, что он действует в интересах его магейшества, гусар точно не мог — лучший детектив жандармерии всё-таки. Прикинуть хотя бы был обязан! — еще сильнее сгустил краски мой товарищ.

Наши взгляды сменились на неодобрительные с оттенком подозрения, а головы всё так же синхронно наклонились.

Гусар, обратив внимание на наше поведение, удивленно указал на себя пальцем — немой вопрос застыл на его лице.

— Парни, я что сделал-то? Вы чего на меня так смотрите? — не сумев совладать с нашим эмоциональным давлением, Беловежский подсел поближе и поинтересовался о причинах изменения нашего с Кротом поведения.

— Понимаешь, Саныч, тут такое дело… — начал было Крот.

— Да, нормально всё! Опосля поговорим тет-а-тет с тобой, хорошо? — осёк Эдика я.

Двери залы внезапно открылись, и вошедший в них старик со столь огромной книжищей за спиной, громко заговорив, обратил на себя внимание всех присутствующих:

— Рацкий Марк! Вам дозволено привести к столу магического совета вашего наставника, его величество идею одобрил, старшие совета не воспрепятствовали!

— Благодарю покорнейше, отец! — ответил старику я.

— Заседание начнется в течение нескольких часов, будьте так добры, не покидайте пределы дворца! О начале собрания вас оповестят колоколом. — договорив, кряхтя, охая и вздыхая, он удалился.

Всё шло как по маслу. Я не мог нарадоваться происходящему. Выходит, что мой мини-спектакль, которому, вне всяких сомнений, сопутствовала удача, если не сказать — покровительствовала фортуна, всё-таки сработал.

Я не переживал ни о чем, кроме той злободневной мысли, которую поселил во мне Крот:

«А действительно… Чего это Саныч вообще на играх оказался-то?»

Я не ожидал, что мне ответят, когда задавался вопросом в своей собственной голове, однако:

«Беловежский планировал отнять твою силу и воскресить отца. Он был уверен, что с Юсуповым ему не тягаться, раз тот сумел убить старца Григория, так что следовал своему прикрытию — изображал покорного слугу государя, дабы не попасть в молчаливые братья. Негатива к Юсупову он не проявлял и не показывал.»

Услышав ответ, я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. Всё стало на свои места — если бы Сан Саныч не был послушен, если бы не стремился услужить комиссару и любому стоящему выше в иерархии магу, то его, с нетривиальной магической силой, да еще и сына Распутина, наверняка упекли бы в орден, желая сломить волю.

«Выходит, зря подозревали Саныча!» — восторженно мыслил я.

Магия фантазии дала Кроту затрещину. Невидимой рукой. Не сильно. Но всё же. Эдик удивился, покрутил головой, однако так и не понял, кто именно его треснул. Со стороны это выглядело крайне комично, я сумел удержаться от того, чтобы не рассмеяться, но про себя всё же хмыкнул.

В очередной раз почесав лицо, вновь обратил внимание на щетину на нём:

«Щетина эта дурацкая еще… Откуда ей в шестнадцать лет взяться-то, тем более такой жесткой?»

Распутинский голос в голове вновь откликнулся и ответил на мой вопрос:

«Физиологический возраст тела, которым вы обладаете в данный момент, равен примерно двадцати трем годам. Пребывание в междумирье, течении времени в котором происходит иначе, накладывает свой отпечаток, — физическая оболочка стареет куда быстрее, чем может показаться на первый взгляд.»

На этот раз от ответа магии фантазии по моей спине пробежал уже не «холодок», а несколько добрых струек пота.

«А ведь и правда, я сколько времени там провел… Так вот почему Распутин, поддерживающий в себе жизнь на протяжении многих веков, выглядел стариком… Интересно…»

В ожидании начала магического совета во мне взыграл азарт. Пугающе прямо и развернуто отвечающая магия фантазии увлекла меня настолько, что я прекратил слушать кого-либо из заговорщиков в принципе. Все их дополнительные обсуждения, уточнения нюансов и деталей — всё это волновало меня куда меньше, чем возможность прямо обсудить что-либо важное с моей магической силой.

«Мне имеет смысл идти в комнату, что снимал мой отец в лекарне у Йосифа Давыдовича? Я найду там что-то о нём, о его судьбе?» — продолжал задавать вопросы, повышая ставки, я.

«Нет. Там пусто. Охочий до наживы врачеватель продал всё, что можно было продать, что представляло ценность. Хоть какую-либо. Да и отец твой жив, а не мертв, просто сейчас в другом мире находится, ровно как и ты. И тоже против своей воли.»

— Стоп, что?! — случайно вскрикнул я вслух, не сумев совладать с эмоциями.

Окружающие на меня покосились и замолкли.

— Чем именно в нашем плане ты недоволен, Марк? — обратился ко мне Павел Терентьевич.

Я смолчал.

В эту минуту мне не было дела до заговора.

Я был всецело поглощен мыслью о том, что мой отец всё еще жив и что я смогу с ним встретиться.

Глава 14 – Не каждый вопрос стоит того, чтоб его задавать, или Лучше бы я не знал всего этого – жить и без того страшно!

Сердце бешено колотилось, но совсем не от того, что мы вот-вот должны были захватить власть в магическом совете.

Мой отец — Рацкий Дмитрий, в этом мире бывший великим магом, занимавшим одно из кресел магического совета, входящий в элиту Руси Великой, вопреки злым языкам оказался жив. Магия фантазии не могла обмануть меня в этом и уж точно не могла ошибиться.

В моей прошлой жизни отца я толком не знал — он, имевший пристрастие к стакану и периодически поколачивающий маму, быстро ушел из жизни, никакой роли в моем воспитании не сыграв. Напротив — маг и волшебник Дима Рацкий из этой реальности наверняка был другим. Тем, с кем я хотя бы мог поговорить как «сын с отцом», тем, кого действительно беспокоили бы какие-то мои проблемы, кому было бы интересно послушать про путь, что мне пришлось пройти, трудности, которые необходимо было преодолеть.

Да и к тому же что-то подсказывало мне, что от своего отпрыска, бывшего лентяем и бездельником, не желающим свою магию пробуждать в принципе, он доволен не был ровно настолько же, насколько я не терпел отца-пропойцу из родной реальности.

«Мне бы хотелось с ним поговорить… Магия фантазии, скажи: я сумею с ним встретиться? Выяснить, в каком именно мире он находится, узнать, почему и как он туда попал… Нам удастся поговорить?» — продолжал донимать свою магическую силу расспросами я.

«Да, это возможно. Пусть и маловероятно, но возможно.» — голосом Распутина отвечала мне магия фантазии.

«Моя жизнь будет долгой?» — ни с того ни с сего пришедший в мою голову вопрос, вызвавший дрожь по всему телу, был задан мною молниеносно.

По-хорошему о таком не стоило бы спрашивать — жить жизнь куда проще, когда ты не в курсе, сколько тебе осталось.

Однако же я задал его.

Задал и боялся получить ответ.

«Ты проживешь настолько долгую жизнь, что сам об этом пожалеешь…» — слегка язвительно ответила она, что меня удивило, причем сильно, — ранее магия фантазии отвечала на все вопросы абсолютно нейтрально, без каких-либо эмоций, а тут…

К повсеместной дрожи, мурашкам и холодному поту добавилось подергивание правого века.

Разоткровенничавшаяся со мной магическая сила вызывала во мне непреодолимое желание спрашивать еще и еще, пока есть такая возможность. Азарт, как во время похода к гадалке, которая ни разу за свою жизнь не ошиблась в предсказаниях. Пугающий, но манящий.

«Та самая библиотека, которую показывал мне Распутин, в которую привел меня, а она оказалась иллюзией, — она существует? Я смогу туда попасть?»

«Существует. Сможешь. Вот только незачем более.» — вновь нейтрально ответила магия фантазии.

Сначала мне было невдомек, почему, по мнению моей магической силы, мне нет никакой необходимости заявляться туда, раз это место существует на самом деле. Но спустя несколько секунд до меня дошло — все тайны мира, причем скорее всего не только этого, были доступны мне здесь и сейчас, — стоит только сформулировать вопрос.

— Дурак! — в сердцах ляпнул я, шлепая себя ладонью по лицу.

Заговорщики вновь замолкли и принялись настороженно поглядывать на меня.

— Марк, с тобой точно всё в порядке? — поинтересовался Павел Терентьевич.

— Да-да, хорошо всё… Не берите в голову. Я сделаю всё, что от меня требуется. — наспех выпалил я, вставая с кресла.

Я удалился из залы, выйдя подышать на балкон.

Невообразимой красоты звездное небо предстало перед моими глазами. Звезд на небосводе в этом мире было кратно больше, чем в моей родной реальности. Любуясь ими, я не удержался и, уходя, как говорится, в разнос, задал совсем уж глупый вопрос:

«А кроме нас есть еще кто-нибудь во вселенной? Другие планеты какие-нибудь обитаемые… Или около того…»

«Да.» — кратко, хотя скорее даже сухо и сдержанно, ответила магическая сила.

«А я там побываю? Где-нибудь…» — не унимался я.

«Да. И много где еще. Ты устанешь от приключений, Марк Рацкий. И от миров… Бесчисленного множества миров… Тоже.» — в этот раз Распутинский голос подрагивал. Так, будто едва сдерживался от того, чтобы не рассмеяться.

Мне было интересно узнать еще много всего, однако, слишком увлекшись, я не обратил внимания на то, что каждый из заданных мною ранее вопросов в существенной мере отнимал у меня магическую энергию. Не сказать, что я был истощен, но даже несмотря на то, что мой резерв существенно увеличился, своими вопросами я «отъел» от него уже больше половины.

«Так, это не дело! Нужно вернуться к этому попозже, когда будет возможность… Кто его знает, чем обернется первое заседание в совете, лучше быть во все оружия и совсем уж не истощать себя» — постарался привести себя в чувства, избавиться от возникшего азарта и вернуться к реальности я.

Всё еще будучи уверенным в том, что у нас всё схвачено, оставаться совсем без возможности защититься, и тем более напасть на кого-то, я не хотел. Если начнется бойня, а совсем уж списывать со счетов вспыльчивых юсуповцев или набокинских берсерков было нельзя.

— Марк, вернись в зал, пожалуйста, они хотят с тобой кое-что обсудить. — приоткрыв дверцу, ведущую на балкон, в какой-то степени даже робко пригласил меня внутрь Крот.

— Иду.

Я вернулся к заговорщикам. Все как один смотрели на меня, кроме царевича, что понуро разглядывал дырку в ковре, бывшую напоминанием о нашем с ним знакомстве и моменте, когда я продемонстрировал ему свою магическую силу.

— Марк, тут такое дело… В общем, мы рассудили, что в случае, если что-то пойдет не так и сам царь воспротивится смене порядков… — как это называется, с тяжелым сердцем завел речь Терентьевич.

— Погодите… Вы что думаете, что я стану убивать царя? Серьезно? — тут же возмутился я.

— Ты не понимаешь, как всё устроено… Царь годами не посещал собрания магсовета, не присутствовал на заседаниях. Но у него есть так называемое «право вета» — без разницы, как проголосует совет, если он его применит. — попытался вклиниться в разговор Йосиф Давыдович.

— Нет, это вы ни черта не понимаете! — по-злому прикрикнул я на старших товарищей. — Я для чего жизнью рисковал, с того света его возвращая? Вы даже представить не можете, чего мне это стоило.

— Так, а кто тебя просил-то?! Вся власть была бы у нас, царевич бы трон занял, и дело с концом. Сердобольный какой! — привычно вежливый врачеватель Йосиф вдруг озлобился.

Я приблизился к нему меньше чем за долю секунды. Крепко ухватил за горло, сжимая его достаточно сильно для того, чтобы оторвать старика от земли.

— Еще один раз… Всего раз. Я тебе клянусь. Я слово даю: еще раз ты повысишь на меня голос и посмеешь говорить со мной в таком тоне — я не посмотрю на разницу в возрасте и на все те разы, когда ты меня спасал, и кончу тебя прямо здесь. Ты меня услышал? — откровенно угрожал лекарю я.

Йосиф заугукал, как мог. Он согласно кивал головой, попутно стараясь разжать мою хватку на своей шее обеими руками.

Однако же отпускать его я не спешил.

Увидевший и услышавший всё это царевич тут же воспрял духом.

— Марк, я… Я не знаю, как благодарить тебя. Но я что-нибудь придумаю! Непременно! — укреплял свои позиции по вопросу потенциального убийства отца царевич.

— Не забудь, что обещался сходить со мной за оставшимися артефактами Распутина. Всё остальное меня мало волнует. — сухо ответил я.

— Отпусти его, он сейчас богу душу отдаст. — встревожился Терентьевич.

Я разжал руку. Йосиф с размаху шмякнулся на пол. Он безудержно кашлял и не мог остановиться.

— Я вышел на пять минуточек, и вы уже решили царя в расход пустить… Это нормально вообще? Еще и царевича задавить захотели числом, а он ведь тут идейный лидер, на минуточку. Забыли? Так я напомню: если у кого и есть права на то, чтобы решать, что именно мы будем делать дальше, так это у меня и у него. У него — по праву лидерства над вашей ячейкой. У меня — по праву силы и потому, что никто из вас мне ничего не сумеет сделать, я в этом уверен.

Мой серьезный, моментами злой тон и отрезвляющая речь вернули большинство заговорщиков в реальность. Так или иначе привели их в чувства — они, хоть и напряглись, согласно закивали.

Дабы закрепить сказанное, решил «дожать» — еще немного попугав заговорщиков:

— Вы помните, просто помните: я прямо сейчас могу щелкнуть пальцами и сам стать царем. Еще щелчок — и всех вас не будет, вы превратитесь в пыль. Натурально, бляха муха, в пыль. То, что я добр, то, что я всецело на вашей стороне, стараюсь ради общей идеи, — это не должное. Я не хочу, чтоб вы это так воспринимали. Моё присутствие и участие — великое благо для вас, не меньше. — Я со всей силы ударил кулаком по столу, что в ту же секунду рассыпался буквально в труху, а стены зала завибрировали. — ВАМ ЯСНО?!

Заговорщики практически синхронно повинились — опустив глаза в пол.

— С чего вообще вся эта тема началась? Почему вы решили, что царь может выступить против чего-то в принципе? Он позитивно настроен был в целом, считай что по всему, за исключением разве что Терентьича. — выдохнув, поинтересовался я.

— Ну так Елена-то… — откашлявшийся Йосиф снова подал голос.

— Елена? — переспросил я, занеся руку для удара, припугивая выбесившего меня ранее врачевателя.

— Елена Юсупова, царица нынешняя. — наконец «разродился» лекарь.

Только сейчас я вспомнил о ней. О бесправной царице — той самой, что подложил под царя его магейшество, что дурманит царя иллюзиями в угоду Феликсовским планам:

«Точно-точно… Мне ведь об этом уже рассказывали. А чего они, собственно…?»

— Так давайте просто кокнем Елену, и дело с концом? К чему царя-то трогать. Вы вообще в своем уме? — искренне недоумевая, вынес на обсуждение куда более простой, на мой взгляд, вариант решения проблемы.

В зале вдруг стало тихо. Все смолкли и, казалось, даже боялись пошевелиться.

— Так, а кто на себя грех такой возьмет? — полюбопытствовал, решивший нарушить тишину, Терентьевич.

— А в чем грех-то, собственно? Её убийство что, какое-то особенное, что ли? Здесь у всех присутствующих, даже у Йосифа, зуб даю, руки по локоть в крови. — всё с тем же непониманием пытался выяснить я.

— Беременная она… Разродиться должна скоро. — прикрывая лицо руками, стараясь загодя защититься от возможного удара, пояснил Йосиф Давыдович.

— Тьфу. Всего-то! — направившись в сторону выхода из зала, я принялся поучать своих коллег по заговору. — Горе заговорщики вы, если такое вас останавливает. Жизнь царя — пустяк, а неродившийся ребенок во чреве — и все сразу головы в песок. В принципе вопрос решаемый…

— Если надо, я сам её своими собственными руками задушу… — буквально прошепелявил царевич.

— Айда за мной, величество! — жестом пригласил его с собой я.

Мы удалялись из залы под не то горделивые, не то осуждающие взгляды наших товарищей.

Царевич понял меня без слов. Он шел впереди, показывая дорогу к покоям узурпаторши. Не зная, что именно я собираюсь делать, как буду действовать, он был готов на всё ради спасения жизни своего отца, к которому, по всей видимости, и несмотря ни на что, питал невероятно теплые чувства.

Наша прогулка по коридорам дворца была недолгой. Уже спустя каких-то пару минут мы остановились возле обитой красным бархатом двери.

— Пришли… — прошептал наследник престола.

— Встань-ка за меня. Сейчас всё будет! — скомандовал я.

«Магия фантазии, я обращаюсь к тебе! Скажи, ты сумеешь извлечь невинное дитя из чрева женщины, что находится за этой дверью? Причем так, чтоб ребенок остался жив-здоров, чтоб ему ничего не угрожало.» — задал вопрос, стараясь прикинуть, как именно нужно загадать желание, я.

«Да.» — вновь кратко ответила моя магическая сила.

«Замечательно же! Сделай это, лишь только мы войдем. Пусть дитя окажется в руках царевича, и ему ничего не угрожает!»

Я пнул дверь ногой.

Резко вошел в комнату.

И еще до того, как Елена сумеет сориентироваться, чтобы околдовать нас с царевичем…

Приблизился к ней вплотную, схватил её за голову и свернул ей шею.

Царевич от испуга вскрикнул. Он, было, собрался что-то сказать мне, но тут же отвлекся на младенца, что кричал у него на руках.

Лишив царицу жизни, я не почувствовал буквально ничего. Да, я спас её дитя. Пожалел ли я его? Возможно. Но скорее хотел избежать лишних вопросов и осуждения со стороны своих коллег по заговору.

Я старался наспех проанализировать произошедшее, свою на него реакцию. Как и почему мне с такой легкостью далось лишение жизни на этот раз? Ответ пришел сам собой — она ведь была Юсуповой, так или иначе приходилась родственницей Феликсу. А всех его родичей я обещал Распутину убить… Часть души старца Григория, что породнилась с моей, откликалась во мне, причем далеко не всегда в те моменты, в которые я ждал.

Этот холод… Хладнокровность, пугающая решимость, уверенность — всё это было не совсем моё. Оно было Распутинское. И на самом деле я был по большему счету рад. Рад тому, что эта жестокость не целиком и полностью моя — морально так было куда легче. И рад тому, что во мне она есть в принципе. С момента, как Распутин вернулся в небытие, как я ощутил наше с ним единение, моя совесть, и до того не шибко меня беспокоящая, окончательно смолкла.

— Так вот… Так просто? — дрожащим голосом задал мне вопрос царевич.

— Ну, а ты что хотел? Чтоб мы твоего отца на магсовете кокнули? — с толикой ехидства ответил ему я, помогая обернуть младенца в какую-то найденную в ближайшем комоде наволочку.

Царевич смолчал.

— Есть же кто-то, кто о ребенке позаботится, пока совет не закончится?

— Найду… А ты возвращайся в залу, дорогу же запомнил? — ошарашенный царевич глядел на меня широко открытыми глазами, сбивчиво дышал и изо всех сил, это было видно, старался младенца не уронить.

Кивнув ему, я отправился обратно в заговорческую залу, по пути рассуждая обо всем, что происходило со мной за последние дни:

«Кем я стал? Вот кем? Лучше ли эта жизнь, чем моя предыдущая? Боже, как же это всё…»

Если поначалу мне казалось, что шанс, данный мне, — возможность прожить жизнь заново — это бесспорно «выигрыш в лотерею», джекпот, который ни в коем случае нельзя было упускать, то сейчас… Сейчас всё происходящее, включая мои изменения, повергало меня в ужас.

Я будто бы действительно устал от всего этого. Устал от магов и магии, заговоров и заговорщиков, царей и цариц.

Я был вымотан, выжат морально.

Я не представлял, чем всё это могло закончиться. Хотелось сбежать, скрыться, сменить внешность и имя:

«Я не знаю… А может, и правда, как только доведём всё до конца, разобраться с делами и…»

Внезапно пришедшая мне в голову идея была безумством в чистом виде. Я побоялся её «озвучивать» даже мысленно. Будучи не до конца уверенным в том, что подобного рода желание претворится в жизнь, я решил перестраховаться:

«Во-первых, мы заканчиваем всю эту движуху с заговором. Так? Так. Во-вторых, принуждаем царевича к скорейшему выполнению обещания — забираем оставшиеся артефакты Распутина. Находим и забираем! Где бы они ни были. В-третьих, выполняем все обещания, что давали кому-либо, закрываем все текущие дела и вопросы. А вот после…»

Идея грела мне душу.

Мотивировала меня.

Не покидала голову ни на секунду.

Вновь распалила внутренний огонь.

Я распахнул двери заговорческой залы, вошел и обратился к присутствующим:

— Так, собирайтесь! Идем в зал магического совета прямо сейчас! Пускай эти все там сами под нас подстраиваются! Сколько ждать-то можно? Порешаем всё раз и навсегда! У меня есть и другие дела, на минуточку.

— А что с Еленой на итог? — нерешительно поинтересовался директор.

— А вы сегодня такой любопытный, Пал Терентьич! — с ехидной ухмылкой на лице дерзнул директору я. — Нету больше Елены! Слышали когда-нибудь такую поговорку? Нет человека — нет проблемы!

— Ну а как же…? — зализывая растрепанные волосы на голове, подключился к обсуждению Йосиф Давыдович.

Я вновь пугнул его, замахиваясь, — лекарь бесил меня до жути после той дерзости, что он себе позволил.

— Ну что я, по-вашему, совсем зверь, что ли? Нормально всё с ребенком её! Царевичу передал. А что до остального — не вашего ума дела! Погнали!

Одухотворенный. Заряженный. Дерзкий.

Именно так я чувствовал себя в те минуты.

И совсем не задумывался о том, что, отворяя двери заговорческой залы, обращаясь к своим товарищам, на моем лице сияла та самая Распутинская улыбка, которая пугала меня ранее.

Глава 15 – Я всё еще хороший. Или…? Ну-у-у, по крайней мере мне хотелось бы в это верить!

Войдя в зал заседаний магического совета, мы обнаружили в нем скучающего в одиночестве царя.

— Ваше величество! — окликнул его я, приближаясь. — На пару слов, пошептаться, позволите?

— А? Да, разумеется, Рацкий, подходите. — царь, приподнявшись, заинтересованно глядел на меня.

Подходя к его величеству, я незаметно просунул руку в нагрудный карман и изо всех сил сжал амулет слова. Ровно так, как делал с выручай-колечком, когда загадывал спасительные желания.

Глаза мои засветились фиолетовым, а у ног привычно стелилась магическая дымка.

— Ваша жена, юная и прекрасная царица Елена, погибла при родах. Это печально, но чрезмерно горевать вы не станете, — она подарила вам ребенка, в котором души чаять не будете, и хоть наследником престола вне всяких сомнений останется царевич, с этого самого дня и до момента вашей кончины вы будете вовлечены в воспитание и заботу о своем чаде ровно настолько же, насколько вы заинтересованы в становлении Руси Великой ведущей мировой магократической державой.

— Да, Марк… Это прискорбно, но я согласен с тобой… — заторможенно ответил мне околдованный царь.

Было ли мне жаль его? Нет, ни капли. Он многие годы был под влиянием иллюзионистки Елены, что использовала его, дабы угождать психопату отцу. А я, мало того что вырвал его из этого иллюзионного плена, так еще и поспособствовал тому, чтоб он не страдал по безвременно почившей молодой супруге.

Я всё еще оставался человечным. По крайней мере старался. Для меня было важно, по-настоящему важно, сделать всё правильно, по уму. Чтоб после того, как я уйду, всё на Руси Великой было не то что хорошо, а прекрасно.

И нет, дело не в том, что я внезапно пуще прежнего проникся планами царевича. Не потому, что прислушался к их с Терентьичем наветам об исчезновении всего, что я успел наколдовать, в случае моей гибели.

А в том…

В том, что я устал.

Безумно. Жутко.

Происходящее более не походило на приключение, не казалось мне чем-то захватывающим и интересным. Я никогда не мечтал о подобном, и даже попав сюда, в этот мир, я не раз и не два говорил, что происходящее со мной — перебор. Угроза за угрозой, события мирового масштаба, заговоры, интриги.

Колоссальная ответственность легла на мои плечи. Я за короткий срок стал кем-то вроде вершителя судеб для этого мира. От меня зависели не только жизни людей, но и будущее огромной страны, целого народа. Магов и немагов.

Просил ли я об этом? Конечно же нет.

Хотел ли я этого? Упаси боже.

Получил? Да. Всё это свалилось на мою голову нежданно-негаданно.

Но сейчас… Сейчас я задумал кое-что такое, от чего внутри меня разливалось тепло. Кое-что, что вернуло мне тягу к жизни. Что вновь заставило сердце биться быстрее, и не от того, что меня вот-вот убьют, а из-за предвкушения чего-то долгожданного, желанного.

Хо-ро-ше-го.

В момент, когда я задавал вопросы своей магической силе на балконе, разоткровенничавшаяся магия фантазии, скажем так, взболтнула лишнего.

Из её ответов я сделал вывод, который вряд ли порадовал бы царевича с Терентьичем. Я понял, что я могу вернуться обратно. В свою родную реальность, в свой мир. И нет, не в старое тело душой, чтоб восстать из могилы и идти пугать людей в образе зомби. А как есть, вместе с безграничной магической силой, с новым молодым телом.

Оставаясь «доживать» свою жизнь в Руси Великой, я рисковал буквально всем — я был бы мишенью, ровно как старец Григорий, вплоть до последнего своего вздоха. Борцы с политикой царевича, остатки консерваторов, подполье, какие-то новые враги. Всё это не прекращалось бы, это происходило бы, докучало бы мне ровно до тех пор, пока меня бы не убили.

А вот если я вернусь домой… Мир, в котором нет ни единого мага, кроме меня. Реальность, в которой я могу прожить тысячу жизней — бесконечно меняя внешность и корректируя возраст. Мне не пришлось бы ни дня работать, я бы жил как минимум в достатке, как максимум — в роскоши. Уж точно не был бы обделен женским вниманием.

И никто.

Никто не мог бы мне угрожать.

Каково, а?

Сказка же. Иначе не назовешь.

Я прекрасно знал, как всё устроено на моей родной земле. Знал обо всех нюансах и смог бы гнуть свою линию, подстраивая правила под себя. Смог бы вновь бездельничать и наслаждаться жизнью, вот только на этот раз — по-максимуму.

«Он возвращается в свой родной мир и делает там всякое…» — мечтательно мыслил я.

Улыбка не сходила с моего лица.

Да и в целом, если подумать, то Руси Великой будет даже лучше без меня, — порядок, установленный посредством нашего заговора, будет храниться прочими участниками помимо меня. В случае чего я, конечно же, загляну «на пару минут», чтоб подсобить с проблемами. А в остальном — пусть уж как-то сами. Можно считать, что я буду «на пенсии», заслуженный отдых и покой.

«Кто вообще в здравом уме предпочтет мир, в котором тебя могут насквозь протыкать алебардами и хоронить заживо, беззаботной жизни в родном, безопасном и понятном мире? Сомневаюсь, что хоть кто-то… Хотя-я-я, безумцы, конечно, есть всякие…» — решение было принято. Дело оставалось за малым — уладить все дела на Руси и подготовиться, разузнав всё о подобных междумирных прыжках заранее.

То, что я без задней мысли много раз подряд вставал на сторону царевича, спасая его отца, в итоге сыграло мне на руку. Мало того что наследник престола и без того мне был обязан, так теперь он целиком и полностью был в моей власти.

«Во время нашего похода за оставшимися распутинскими артефактами, когда мы окажемся в междумирье, оставшись наедине, я и расспрошу его про то, как именно он в мой родной мир попал… Уверен, он поможет. Тем более ему тоже спокойнее будет, если я „свинчу“, ибо кроме меня никто и не способен из приближенных ко дворцу противостоять его портальной магии. Потом, в будущем, придя к власти, он наверняка бы видел во мне угрозу, сколько бы мы ни были союзниками до этого.» — закончив рассуждать, я разжал к тому моменту посиневшие пальцы руки, держащей амулет слова.

Царь «одурманен», — я был полностью уверен в том, что он ни на миг не усомнится в той истории, что была мною ему навязана. Значит, оставалось лишь «подчистить хвосты». Я принялся загадывать желание:

«Пусть в покоях царицы Елены всё будет оставлено таким образом, что она погибла во время затяжных и тяжелых родов.»

Емкое желание с четкой формулировкой сработало. Я ощутил это, понял, что магия фантазии откликнулась и взялась за дело.

— Так! Что ж это творится-то?! Что за беспорядок? Разве ж это дело, когда цельный царь сидит и ждет, пока его подданные на магический совет явятся? Где это видано? А ну позвать всех быстро сюда! Ишь, знать какая наглая пошла! Совет начинаться должен, когда его величество за стол усядется! — разругался в голос я.

Тот самый старик-служитель с огромной книгой за спиной, что уведомлял нашу заговорческую ложу о приближающемся заседании, засуетился и, спешно покинув зал совета, — по всей видимости, побежал собирать прочих заседателей.

Царю мой подход понравился. Несмотря на мысли, навязанные мною, он слегка повеселел — на миг даже улыбнувшись.

«Какое место занимал Распутин? Укажи мне на него, отодвинув его кресло от стола!» — скомандовал я.

Фиолетовая дымка, стелившаяся у моих ног, дернулась и любезно предложила мне присесть по правую руку от царя, — иного ожидать, как будто, и не стоило. Я вальяжно расселся, закинув ногу на ногу.

Гоблин-знаменосец выставил знамена за моей спиной.

Я подозвал Крота с Беловежским жестом, а после обратился к обоим разом шепотом:

— Вы же помните ваши задачи? Следуйте плану, не подведите меня. Сейчас — самый опасный момент. Юсуповцы, оставшиеся верные его консервативным взглядам, либо будут действовать сейчас, либо более не поднимутся против нас.

— Так точно! — щелкнув каблуками, подтвердил готовность действовать Сан Саныч.

— Конечно, Марк, всё будет в лучшем виде! — вторил ему Эдик, у которого в ту же секунду засияли алым глаза.

Они оба отошли к дальней стенке, встав чуть поодаль друг от друга. Мои, не побоюсь этого слова, друзья были в полной боевой готовности. Полные решимости, стояли, что называется, «на смерть».

Двери зала заседаний распахнулись настежь. Первым вошел запыхавшийся царевич, вытирая руки белым полотенцем. Сразу за ним — Григорий Набокин, облаченный в парадную мантию и по какой-то непонятной для меня причине широко улыбающийся.

Царевич сел слева от своего отца. Набокин поспешил занять место подле меня. Подойдя к своему креслу, он сначала поклонился мне, а уж затем царю. Этот жест вызвал недоумение у всех присутствующих, включая меня самого. Григорий же не подал виду.

Он захотел подсесть ко мне поближе — с усилием подвинув тяжеленное деревянное кресло, что, скользя ножками по мраморному полу, издавало мерзкий скрип, привлекающий внимания еще больше, чем странноватое решение в плане очередности поклонов Набокина старшего.

— Марк, дорогой… — полушепотом обратился ко мне глава рода охотников. — Тут такое дело… А не хочешь ли ты часом жениться на моей дочери? Я тут подумал, пораскинул мозгами, со старейшинами посоветовался, обратившись к духам предков… По всему выходит, что это будет выгодный союз. Твое положение в совете укрепится, наши семьи объединятся. Да и Злата, она же драгоценность, буквально. Наследница всего нашего богатства.

Я опешил.

Набокин предлагал мне, убийце его сыновей, свою дочку на выданье.

Мне.

— Григорий… Кхм-кхм. — я откашлялся. — Я, конечно, польщен. И я обязательно обдумаю ваше предложение. Вот только подозрительно это очень. Вы что, решили, что если мы породнимся, то я за так обоих ваших отпрысков к жизни верну?

— Да нет, что вы! Можно вообще никого не воскрешать. Только женитесь на ней. Молю вас. Времени у меня не так много, но если успеете обручиться, то за Злату я буду спокоен.

— Немного времени? — я наклонил голову, заглядывая Набокину старшему в глаза так, словно пытаюсь разглядеть его душу.

Григорий молча снял перчатку со своей правой руки.

От кисти осталось лишь пару пальцев. Вся остальная её часть уже была поглощена какой-то магией.

Магией с фиолетовым оттенком.

— Пакт с его магейшеством, что был заключен нами давным-давно, гласил: покуда друг за друга стоим мы, дабы в предательстве одному другого не было толку, один за другим в ад последовать обязан. — всё еще улыбающийся Набокин отчасти напугал меня своим спокойствием.

— Григорий, а вы знаете, где сейчас ваша рука? Куда вы отправитесь вслед за Юсуповым? — с интересом разглядывая поврежденную конечность Набокинской руки, полюбопытствовал я.

— Нет, Марк. Я не знаю. Но это и не важно. Для меня главное — Злата. Покуда будет жива она, будет жить и родовая техника, а чем дольше она живет, тем она сильнее. Наследники — вот что действительно важно. И даже если в ваших с ней детях будет заключена ваша наследственная магия, то во внуках или правнуках получит продолжение и наша охотничья сила. Так что…

Я крепко сжал запястье Григория.

«Пусть пакт, когда-то заключенный, все силы и влияние своё отправит вслед за обреченным, что тянет душу светлую во тьму» — желание-молитва на манер Распутинских сработала моментально.

Обугленная часть руки Набокина дематериализовалась. Процесс поглощения его тела магией фантазии был остановлен полностью. И судил я не только по тому, что видел, но и согласно своим чувствам. Я понимал, что мне удалось, — успех откликался где-то внутри, глубоко, но ощущал я его отчетливо.

«Призрачная конечность, подобная моей, но воплощенная из чистейшей магической энергии рода охотников. Пусть предки Набокина дадут на это энергию, вложат в неё свои силы, даже если не пожелают этого, — пусть сделают.» — еще одно желание, и через миг на месте потерянной конечности красовалась новая, пусть и сотворенная, сотканная из магии.

— Рацкий… Как?! — прикрикнул Набокин, вновь обращая на себя внимание окружающих.

— Пакты эти Юсуповские — вилами по воде писаны. Он был слаб. Слабее всех, с кем я сражался. Ей-богу, Григорий, — ваши сыновья были для меня большей проблемой, чем его магейшество. Консерватор консерваторов, боевой единицей был, мягко скажем, так себе. А что до вашей дочери… Я видел её глаза… Я догадываюсь, какая судьба была ей уготована, и поверьте: то, что я появился в этом мире, для вас — большая удача. Найдите ей партию из своих, из охотников. Пусть живет счастливую, беззаботную, насколько это возможно, в вашей придурковатой и помешанной на мести и кровных узах семейке, рожает наследников и делает что хочет в принципе. Пока вы на моей стороне, ей ничего не грозит.

— Появился в этом мире? Уготована судьба? Что… О чем вы? — недоумевал Набокин старший.

— Полно вам! — я ударил призрачной рукой по столу прямо перед главой охотничьего рода и прикрикнул, отрезвляя оного. — Пока вы на моей стороне… — Помните! — вновь переходя на полушепот, поставил точку в нашем разговоре я.

Злата почти наверняка должна была стать новым сосудом для магии фантазии. В том случае, если в моем предшественнике — Марке из этой реальности, она так и не сумеет пробудиться. Я понял это еще тогда, когда впервые увидел фиолетовые глаза этой девочки, что загорелись словно мои собственные в момент, когда ей угрожала опасность.

Магия фантазии была куда хитрее, чем можно было себе представить, чем могло показаться на первый взгляд. Раз за разом приходя в магический мир, она подбирала себе сильных магов, чтобы обманом, а иначе и не скажешь, заполучить их души и тем самым усилить себя.

Первородная. Опасная. Коварная магическая сила.

Тем временем практически все места за столом в зале магического совета уже были заняты. Пока я разбирался с Набокиным старшим, его рукой в прямом смысле и рукой его дочери, выражаясь фигурально, подавляющее большинство заседателей успели к нам присоединиться.

— Что же вы, уважаемые, заставляете царя-батюшку ждать-то, а? — надменно, каюсь, и даже с толикой ехидства, цедя каждое слово, обратился к членам магического совета я.

— А кто вам, собственно, молодой человек, слово давал? — посмел дерзить мне какой-то неназванный, мне не знакомый мужчина в затрапезной мантии.

«Пусть за моей спиной возникнет образ Григория Распутина, воплотится из магической энергии, из дымки, положит мне руки на плечи и стоит за моей спиной, грозно глядя на каждого помимо меня, царя, Терентьича и царевича, кто посмеет заговорить» — задумка, пришедшая в мою голову, что называется, «на ходу», претворилась в жизнь в ту же секунду.

Кто-то из уважаемых магов подскочил, да с такой прытью, что тяжеленные деревянные кресла за ними опрокинулись на пол. Кто-то схватился за сердце, то ли серьезно испытывая какие-то боли на почве испуга, то ли театрально прикидываясь, как хорьки, имитирующие смерть, в случае, если им грозит опасность.

— Кто-нибудь еще мои права в этом совете оспорить желает? Ну же, попробуйте. Я только рад буду. Да и еще… Неужели мои слова о том, что царь важнее вас и любых ваших дел, и негоже заставлять его сидеть тут в одиночестве, дожидаясь, пока вы деньги да драгоценности по карманам распихаете? А? — я говорил чинно, негромко, пугающе хладнокровно.

Никто из испугавшихся не решился ответить. Зато моя речь сильно запала в душу самому монарху:

— Молодой человек прав. Распустил я вас, воли дал слишком много, рассчитывал на вашу братью… — царь ударил кулаками по столу, покраснел, а лицо его скривилось. — А вы что, псы поганые, ждать меня заставлять удумали? Да я ж вас через одного на плаху, а молодую кровь на ваши места! И те, как Рацкий, уважать меня будут!

Заседание магического совета началось.

В следующие часы должно было произойти то, к чему царевич, Терентьич и прочие заговорщики шли на протяжении стольких лет.

Напасть в открытую на нас не решились, а это означало одно — перевороту в магическом совете — быть!

Глава 16 – Переполох… Ой, то есть: переворот в магическом совете! Наконец-то!

— То всё Юсуповское попустительство… Больно уж носился он с вами. Возвысил, а после и сам небось с трудом контролировать мог. — продолжал сокрушаться царь, позвякивая немногочисленными перстнями руки о железный бокал с вином. — А вы все кто вообще? Обычные маги. Простые…

Заметно погрустневший монарх каждым своим словом, сам того не понимая, вколачивал гвозди в условную крышку гроба консерваторов магического совета, помогая нам одержать и без того легкую победу.

— Ваше величество, если позволите… — поднявшись со стула, попросил разрешения высказаться у его величества я, учтиво склонив голову.

Царь дозволительно махнул рукой. В его глазах на секунду промелькнула искорка надежды, столь быстро погасшая, что он, едва оживившись, снова взялся стучать по бокалу перстнями.

— Я считаю, достопочтенные господа, что его величество всецело прав. Магическому совету давным-давно пора встряхнуться. Как минимум взглянув на реалии современной магии трезво. Во главе совета всенепременно должен стоять тот, кто является представителем магии новой формации…

Пока я говорил, некоторые из присутствующих стали цокать языками и закатывать глаза, наивно предполагая, что я буду продвигать свою кандидатуру на пост главы магсовета.

Но не тут-то было.

— Царевича предлагать не вижу смысла — портальная магия от классической недалеко ушла. А вот Григорий Набокин — совсем другое дело.

Заседатели оживились, явно не ожидав того, что я выдвину кандидатуру столь близкую к почившему Юсупову.

— Да-да, не удивляйтесь! Он как раз таки близок и классикам, поскольку сам по большему счету им является, и магам новой формации придется по душе.

— Однако-с, позвольте! — попытался перебить меня один из незнакомых мне членов совета.

— А НУ ТИХО! — я ударил кулаком по столу, желая вразумить зарывающегося старикана.

Воплощение Распутина за моей спиной, как и было загадано мною ранее, внушая страх и ужас, зыркнуло на пытавшегося прервать мою речь мужчину и прожигало взглядом оного вплоть до тех пор, пока он не опустил глаза, что называется, в пол.

— Сражаясь с сыновьями Набокина, я сделал ряд выводов, согласно которым могу смело утверждать: классическое ремесло «магического охотника», что передается в качестве наследственной магии в роду Набокиных, — эволюционировало. Оба сына Григория сражались достойно, показывая уровень, практически равный мне. Они, пусть и со злым умыслом, с плохими намерениями, но дали мне бой. Сумели. Хоть и проиграли… — приврал, зато как красочно, я.

Григорий встал из-за стола.

Он поднялся, и улыбка буквально засияла на его лице.

Тотчас же.

— Так кому, если не главе этого рода, вести нас в светлое будущее? Кандидатура, которая устроит всех, я полагаю. Да и ко всему — кто из присутствующих сумеет поспорить с тем, что Набокин старший достаточно умен и опытен для этого? Не слишком молод, но и не запредельно стар. — подняв руку, сжатую в кулак, над головой, проголосовал я. — За Набокина старшего во главе магсовета! Кто со мной?

Руки стали подниматься незамедлительно.

Было понятно — юсуповцы сдались. Их либо устраивало то, что происходит, и они, купившись на мою ложь, не станут нам мешать в принципе. Либо напротив, они посчитали меня придурком и, обрадовавшись моему предложению, поддержали, как им казалось, «своего» кандидата.

Что именно послужило причиной, было не столь важно, в отличие от того факта, что влияние в магическом совете было теперь на стороне заговорщиков. Окончательно. А юсуповцы, сами того не понимая, будут раз за разом укреплять наше положение, голосуя за предложения Набокина.

Сторонники троцкизма во главе с Бассовым осторожничали — они проголосовали лишь тогда, когда руку поднял Терентьевич. В отличие от «открытого» троцкиста, о взглядах которого знали все, бассовцы, всячески отрицавшие разделение взглядов Льва Давыдовича, видимо, решили действовать осмотрительно.

— Что ж, — поднявшийся царь жестом потребовал у присутствующих встать, последовав его примеру. — Полагаю, рационализм юного Рацкого — это наш общий путь. Давайте закрепим такое правило. Негласно, разумеется. Пусть новый совет во главе с Григорием Набокиным будет рассуждать и действовать здраво.

Царь поднял бокал высоко над головой.

Заседатели повторили за ним.

Совет выпил за назначение Набокина главой.

Многие годы заговорщики шли к этой цели — к захвату власти в магическом совете. Учитывая тот факт, что даже сейчас, когда кровопролитие было никак не необходимостью, они так или иначе обсуждали ликвидацию царя, наверняка революция в их видении в девяноста девяти процентах случаев должна была быть кровавой. Вряд ли до моего появления они могли рассчитывать на то, что всё случится вот так:

Малой кровью.

Малой ценой.

— Приступим к голосованию? — робко задал вопрос тот самый старик, посмевший перебить меня в самом начале заседания. — У меня тут пункты, что выносил на обсуждение Феликс Феликсович…

— Да что с вами не так вообще?! — прикрикнул на старика я. — Только что царь распинался тут перед вами, пусть и между строк, но всё же. Двусмысленно намекая, но так, чтоб даже самый тугой на ум понял, — юсуповским порядкам пришел конец. Монарх остался недоволен советом при Юсупове!

Распутинское воплощение за моей спиной, считывая «взрыв эмоций» и нарастающий накал напряжения, ощетинилось — лицо старца Григория чуть ли не зверело: улыбка сменилась оскалом, глаза полезли на лоб, а повсеместно проступающие от висков и выше вены вспучились.

Образ величайшего, конечно же после меня, мага фантазии в истории старательно пугал оппонирующего мне в совете юсуповца.

— Да я же…! Ну не гоже! Феликс Феликсович старался! Тут вот поправки к содержанию заключенных в Молчаливых Братьях… Новые наказания за сокрытие древних знаний в свитках и писаниях дома и на рабочем месте… — попытка старика перечислить юсуповские инициативы успехом, мягко говоря, не увенчалась.

— Выношу животрепещущий вопрос на голосование: кто за то, чтобы отправить этого достопочтенного старика на заслуженный покой? — быстро и дерзко вбросил я.

Реакция совета не заставила себя долго ждать.

Как говорится…

Лес рук!

Моя рука. Царская. Набокина старшего. Части юсуповцев. Царевича. Скрытых сторонников не классической магии в совете. Терентьича. Бассова. А затем и его троцкистов.

— Почти что единогласно… Ничего! Остальные «подтянутся», я уверен. — резюмировал я.

Меньше чем за долю секунды я приблизился к обнаглевшему юсуповцу, резко вырвал папку с феликсовскими инициативами из его рук и швырнул куда-то в сторону — прямиком на мраморный пол.

— Я, конечно, старость уважаю, но-о-о… В ваших услугах мы более не нуждаемся. — тактично, настолько, насколько в принципе мог, попрощался с изгнанником я.

«Отправь его домой, как только щелкну пальцами. К нему домой.» — загадав желание, я тут же щелкнул пальцами.

Фиолетовый портал заискрился прямиком под креслом зловредного старикана, и тот вместе с занимаемой его пятой точкой мебелью провалился внутрь.

— Не в ад же… Я надеюсь? — полюбопытствовал Набокин.

— Григорий, полно вам! Я же не изверг! — рассмеялся, что называется, по-доброму я. — Домой его отправил, домой.

— Ну и славненько… — новоиспеченный глава магического совета выдохнул с облегчением.

И не только он.

В момент, когда под ногами старика открылся портал, напряглись все, окромя заговорщиков, — и царь, даже Бассов с читаемой тревогой и нотками недоверия смотрели на меня.

— Я тоже хотел бы вынести на голосование один животрепещущий вопросец. — резко вставший глава скрытых троцкистов чеканил слова так, будто он профессиональный диктор на радио.

Фокус внимания заседателей сместился с меня на Бассова. Члены магического совета приготовились слушать. Общность отражала неподдельный интерес к теме, что должна была быть представлена для обсуждения.

— Чего это они так удивленно на него смотрят? — склонившись над ухом царевича, уточнил я.

— Он ни разу ничего не выносил на голосование за три добрых десятка лет, что заседает здесь. Только голосовал… — утолил моё любопытство наследник престола.

— Так вот… Я бы хотел, чтоб на Руси Великой за недолго до Магических Игр проводились состязания, позволяющие любому магý, разумеется в рамках понятия «юность», а не как в этот раз по юсуповскому допущению, отобраться и пройти квалификацию, чтобы принять участие в играх. — наконец высказал свою мысль Бассов.

— А что, вообще-то идея очень даже хорошая. Если подумать, — учебные заведения и частные наставники имеют право учеников своих заявлять, а остальные — те, у кого обстоятельства жизненные не позволяют обучаться, — они что, не достойные, что ли? — поддержал троцкистские нотки в риторике Бассова, как, собственно, и его самого, Павел Терентьевич.

Директор поднял руку. Я же медлил — не совсем понимая, клеится ли бассовское предложение с конечными целями нашего пребывания в совете:

«По логике, его бы стоило поддержать… Вряд ли на что-то существенно повлияет это решение, хуже нам от него не будет — это уж точно. Ну а сам Бассов со своей братией останутся нам „должными“… Вроде разумно же… Или?»

Наконец-таки поднявший руку царевич послужил для меня ориентиром — я так же поддержал его инициативу. Набокин старший с юсуповцами — сразу за мной.

Как итог — почти единогласно «принятое» предложение.

Дольше всех думал сам царь. И я бы, разумеется, мог узнать, что творилось у него в голове в момент рассуждений, вот только не хотел от слова совсем — мне было попросту не интересно.

В своих мыслях я был погружен в наше с царевичем предстоящее приключение. Гадал — сильны ли оставшиеся Распутинские артефакты, поспособствуют ли они претворению в жизнь моего нового плана или нет. Да и самим предстоящим диалогом, касаемо перемещений между мирами, что называется, «на долгосрок», я, признаться честно, был крайне взбудоражен.

— Я полагаю, правило трех сработало! — заявил один из лояльных к нам юсуповцев.

— Что еще за правило трех? — тут же уточнил у царевича я.

— Больше трех вопросов за раз на одном заседании не решается. Сейчас все разойдутся. — вновь пояснил царевич.

— Дурость какая. А если что-то важное…? — недоумевал я.

— Ну так давай на будущем заседании это отменим… — заговорчески улыбнулся царевич.

Царь кивком подтвердил правоту выступившего с последним словом заседателя, допил вино из кубка и удалился из залы.

Его примеру последовали и остальные.

По коридору наше заговорческое братство шло чинно, степенно и молча. Словно атомные ледоколы, плывущие где-то по океану, где и льда-то толком не было, с присущей подобным судам медлительностью мы таки достигли своей родной залы с прожженным ковром и закопченным потолком.

Стоило дверям за нашими спинами закрыться, как все от мала до велика, невзирая на чины и ранги, принялись прыгать чуть ли не выше головы, обниматься и кричать триумфальное: «Ура!»

Вспышка счастья, которая больше походила на эйфорический припадок, распространившийся как вирус по всем находящимся в помещении, была достаточно долгой. Торжественные бесчинства, а иначе их просто никак не назвать, закончились лишь спустя минут эдак десять, и то — волею случая.

Внезапно вошедший в помещение слуга, желавший то ли предложить добавки вина, то ли пригласить на дворцовый ужин, застал ликующих врасплох — до пояса нагой Терентьевич скакал верхом на царевиче, что, сбросив корону принца, изо всех сил старался изобразить лошадь.

— Я… Я попозже загляну… Прошу простить меня! — застеснявшийся служка, опустив глаза в пол, поспешил закрыть двери.

Его появление вызвало у заговорщиков смех.

Истерический.

Долгий.

Искренний.

Ну, хотя бы бесчинства на этом закончились — и то хорошо.

В свойственной ему манере царевич истерично ухахатывался, крепко держась за пузо на своем излюбленном диване. Я подсел к нему и решил, не ходя вокруг да около, напомнить, что долг платежом красен:

— Царевич, ты же помнишь о своем обещании? Мне не придется напоминать, да?

— Прекрасно помню, Рацкий! Недельку-другую еще поголосуем, и всё! Рванем на полной скорости за твоими артефактами. — попытался уйти от разговора наследник престола, отворачиваясь от меня.

Признаюсь честно, меня такое поведение его величества в крайней степени разозлило:

«Я столько сил и времени потратил, столько усилий приложил, на уступки ему шел, отца в конце концов спас. А он что себе позволяет? ЧТО ОН СЕБЕ ПОЗВОЛЯЕТ, А?!»

Я подскочил с дивана, взял царевича за грудки и, несмотря на видимую существенную разницу в комплекции, поднял царевича над землей.

— Тебе кто дал право со мной так разговаривать, а? Ты что, добро пять минут помнишь, а потом всё? Ты меня завтраками кормить собрался? — заорал на него я, требуя как максимум — справедливости, как минимум — извинений.

Сын Терентьича, будучи служивым, хотел было кинуться на защиту царевича — он обнажил саблю и сделал шаг вперед, но тут же был прикован к полу магнетизмом Саныча. Увидев это, я кивнул Беловежскому. Тот ответил тем же, только добавив свою фирменную гусарскую улыбку и щелчок каблуками сапог.

— Марк, да я же не совсем это имел в виду… Просто там сложно же, это риск, а у нас сейчас всё так хорошо… Стоит ли того? — мямлил царевич.

— Да ты совсем охренел, что ли? — что есть мочи встряхнул его высочество я.

Встряхнул словно бутылку дешевого шампанского, что хочешь передать своему закадычному другу в новогоднюю ночь, дабы подшутить над ним.

— Ну что такое… — вдруг решил сделать вид, что ему наскучил наш разговор, наследник престола и натурально надулся, словно обиженный мальчонка.

Я ударил царевича по лицу.

И это не была пощечина.

Это был самый настоящий удар кулаком в лицо. Разумеется, я не вкладывал в удар всей своей силы. Напротив — хорошо если в одну сотую часть в магическом эквиваленте приложился, а то и меньше.

Я сделал это на эмоциях и никак не ожидал, что подобное обращение царевича отрезвит и замотивирует. Однако же оно сработало ровно так, как мне это было необходимо.

— Стой. Стоп! Хорошо, прости! Я был не прав… — взмолился сын царя, пытаясь разжать мои пальцы, крепко вцепившиеся в его ворот.

— Мы отправимся прямо сейчас, насколько бы это ни было опасно. Я получу своё, а уже потом подумаю — принимать ли мне участие в предстоящих заседаниях магического совета. Тебе ясно? — угрожал и шантажировал царевича я, жестко встряхивая его раз за разом в ритм угрозам.

— Да, хорошо, как скажешь! Опусти! Опусти меня на землю! — царевич явно не собирался со мной драться, — в любой другой ситуации, я уверен, он бы применил свою портальную магию и отрезал бы обидчику руки посредством быстрого открытия и закрытия пространственной бреши.

Однако со мной же… В случае со мной он выбрал путь дипломатии. И не зря.

— Я глубоко разочарован в тебе. Знай это. Я думал, что ты, как и я, — человек слова. Видимо, это не так. — Я отпустил его, как только закончил фразу.

Увесистое тело царевича гулко шлепнулось о мраморный пол. Наследник престола сидел на заднице в своей же зале, в какой-то мере униженный перед своими коллегами по заговору.

Мне же на это было абсолютно плевать. Поведение царевича не просто взбесило меня, оно буквально вывело из себя. Я и предположить не мог, что тот, чьего отца я вернул к жизни по одной лишь просьбе; тот, в чьих интересах я действовал, ограничивая себя; тот, на чьи прихоти я потратил столько времени, посмеет обойтись со мной таким образом.

— Говори давай, куда нам нужно отправиться? Где находятся оставшиеся артефакты? — злобно процедил я.

— Тебе, юному психопату, предстоит отправиться со мной в прошлое и убить молодого Распутина. Только так можно заполучить те артефакты, которых у тебя нет… — наконец пролил свет на наши планы царевич.