Фантазёр. Том 2

Глава 1 – Он или спит, или умер – в любом случае ему с нами не по пути

Я бы мог убить их всех, лишь загадав желание, раздавить как назойливых букашек. Всех и каждого из Набокинского рода, кто угрожал мне, моей семье в лице бабули и моим друзьям — в числе коих бесстрашный душевед Эдик Крот, стоящий со мной против целого клана охотников рука об руку.

Мог бы. Но. Я был практически уверен в том, что его магейшество — граф Юсупов — намеренно дал вольную Набокинскому семейству, выдав им негласную лицензию на моё убийство.

«Ну, а что? Удобно ведь. Даже очень. У них и повод есть — личный конфликт. Я, так или иначе, не важно при каких именно обстоятельствах, но убил старшего сына рода — попортив, тем самым, им кровь. Если они убьют меня, их, конечно, пожурят, кого-то, быть может, даже накажут показательно, но магический совет останется в выигрыше — будучи мёртвым, принять участие в магических играх я совершенно точно не смогу. А если я их всех убью, ну что ж, видимо, Юсупов готов к такому раскладу, и Набокиных не шибко бережёт. Это дало бы ему весомый, а главное громогласный, повод попытаться упечь меня в „молчаливых братьев“, и даже если бы у него не получилось сделать это сразу — скрываться от закона и одновременно побеждать в состязании юных магов было бы как минимум проблематично, а как максимум невозможно».

Набокины, тем временем, уже вооружились и стояли, что называется, наготове. Копья, луки, кинжалы, мечи. В первой шеренге воины, во второй — копейщики. Чуть поодаль лучники и, наконец, маги. Последние, наверняка, молиться сразу начнут, взывать к силам рода, или чем они там ещё грешат да промышляют.

Набокин старший, взяв с пояса горн, подал сигнал — и Набокинцы бросились в бой.

«Бабушку с Кротом в защитную сферу и поднять над землёй». — Представив себе непробиваемый ничем мыльный пузырь, отдал приказ магии фантазии я. Желание тут же воплотилось — дорогих мне людей я уже защитил. «Сомневаюсь, что среди рода охотников найдётся хоть один, способный разрушить подобную защиту».

— Потанцуем, охотничьи дети?! — выходя из себя, не на шутку разозлившись, проорал я.

«Дай мне рапиру, самую лучшую, что только знал свет, крепкую, искусно выполненную, дорогую». — В моей руке тут же воплотилось оружие.

«Я должен уметь сражаться как лучшие фехтовальщики в истории человечества — один против десятков людей, контратакуя, не давая себя ранить, но и не убивая других, лишь лишая возможности продолжать бой». — Моё тело само собой пустилось в виртуозный пляс.

Я отражал удар за ударом, повергая противников в шок. Моя рапира мастерски отражала стрелы, даже те, что были выпущены мне в спину. Играючи обходила удары копьём и блокировала с упором в гарду мечи моих оппонентов. Я резал их нещадно, но при этом никого не убил — лишь только отнимал пальцы да повреждал сухожилия, причём как на руках, так и на ногах.

Разумеется, их семейные маги тут же принялись лечить раненых, однако:

«Призови ту самую женщину-молельницу Набокинского рода, которой молился их старший сын во время нашего боя. Она должна встать на мою сторону, запрещая магам колдовать какое-либо лечение в принципе, не важно магическими кругами или заклятьями». — Решив сломить боевой дух воинственному семейству в самом начале боя, загадал желание я.

Магия фантазии не откликнулась — но не потому, что желание было плохо сформулировано, нет. Я ощутил, что ей будто бы не хватило запаса магической энергии, вот только чувство это было куда менее мерзким, чем во все предыдущие разы.

«Хм. А может, вопрос в цене? Это всё-таки их родовая молельница, а я её призываю. Что ж. Ладно!» — находясь в боевом вихре, аки самурайский мастер на склоне лет или основатель искусства фехтования рапирой, я успевал думать, ни на секунду не прерывая свой «танец».

«Магические круги: не больше десятка в минуту!» — уже ставшее практически базовым желание воплотилось в тот же миг. Салатовый свет принялся то и дело озарять меня.

Я повторил желание о призыве на свою сторону молельницы, однако в качестве дополнительного условия добавил то, что подсмотрел в воспоминаниях Распутина: «Пусть платой будут три пальца на свободной руке».

Было больно, но в этот раз желание исполнилось, а благодаря непрекращающимся срабатываниям магических кругов отданные в виде платы магии фантазии пальцы стали тут же отрастать.

Молельница за моей спиной повергла солдат Набокиных в шок. Некоторые отступили сразу, а ещё часть просто поубавили свой пыл, сражаясь далее вполсилы — периодически зыркая то на главу семьи, то на молельницу за моей спиной.

Маги более не могли использовать лечение, ровно как я и загадывал. Потому раненые мною в ближнем бою воины оставались лежать на земле, не имея возможности быстро вернуться в бой.

Я игрался с целым кланом элитных охотников будто с детьми, не применяя даже одной десятой от собственной силы. Даже свою абсолютную защиту на себя не накладывал.

Особо верные семье Набокинцы от безысходности стали входить в режим берсерка, однако столкновения с Сашкой, младшим сыном их семьи, мне хватило для того, чтоб разобраться с тем, как именно себя вести, когда маг-охотник впадает в ярость.

«Крылья». — сопровождаемое мыслеобразом на основе воспоминаний желание тут же воплотило за моей спиной крылья, и я взмыл в небо.

«Воплощай копья в моей свободной руке, подобные тем, что в меня бросал Набокин старший, каждый раз, как я поднимаю руку вверх». — Копьё за копьём я бросал в обезумевших Набокинцев, но не для того, чтоб убить, а лишь пригвождая к земле — выводя их из боя.

«Магический круг по одному на каждого, кого я пробил копьём. Никто из них не должен умереть». — Магия фантазии подчинялась мне так, словно я владею ей не пятые сутки, а уже лет эдак десять. Я не допускал лишних мыслей, был собран, уверен в себе, быстро ориентировался по ситуации, и она срабатывала филигранно — выступая мне идеальным оружием, верным спутником и надёжной защитой одновременно.

Нужно было предпринимать что-то кардинальное — сражаться с ними бесконечно я не собирался, а если бой не закончить, то продлиться он может очень и очень долго. «Выносливости этим, кхм, охотникам, мать их, не занимать!» — помня, насколько долго пришлось выбивать дурь из Набокинских детей, я крепко задумался о возможности завершения боя.

«Бежать — не вариант. Охотники же, выследят, найдут, всё начнётся с самого начала. Вредить им тоже не хочу, чуть перейду черту — дам повод Юсупову объявить меня монстром. Что тогда?»

Охотники, владеющие навыком воплощения копий из магической энергии, уже бросались в меня оными в ответ на мои «обстрелы с воздуха», однако уворачиваться от них не было для меня проблемой. Мои крылья были манёврены и быстры, а желание, что я загадывал для умелого обращения с оружием, помогало уворачиваться и правильно располагать корпус даже в воздухе.

Вдруг, в один из очередных пролётов, что называется, на бреющем над землёй, я заметил её. Девушку, что стояла среди магов в самой дальней шеренге. Её глаза светились фиолетовым, ровно такой же цвет, как и дымка магии фантазии.

«Хочу быть настолько быстрым, чтоб мои рывки, не важно на земле или в воздухе, были молниеносны — чтобы за мной никто из охотников не мог уследить, а все, подле кого я двигаюсь, тут же сбивались с ног». — Загадал и сразу же применил.

В два рывка, не приземляясь на земь, я приблизился к той самой девушке и, выбив у неё из рук оружие — магический жезл, схватил её за шею, а после взмыл рывком вверх.

Набокин старший тут же протрубил отступление. Вся семья, каждый из воинов, все как один — сложили оружие. Младшие по рангу встали на колени, старшие сложили руки на груди.

Отец семейства обратился ко мне лично:

— Молю, отпусти дочь! Она заступница нашего рода, в ней потомственная магия, не губи! — тон его кардинально отличался от того, которым ранее он позволял себе говорить не то что со мной, а обо мне в моём же присутствии.

Он буквально взмолился, уповая на мою благосклонность.

— Родичи твои дураки какие, я не могу. Если ты для них такая ценность — чего ж они тебя с собой на битвы-то таскают, тем более такие неоднозначные, как со мной? — подмигивая девчушке, посмеялся над её роднёй я.

Она смотрела мне прямо в глаза и, кажется, синела. Обеими ручками девушка указывала на своё горло и пыталась еле слышно что-то мне сказать.

Лишь только спустя несколько секунд я понял, что душу её. Разжав руку на её шее, я отправил её в свободное падение, но, не дав пролететь и метра, тут же схватил за ворот.

— Задумался. Увлёкся… Бывает! — повинился перед девушкой я.

— Спасибо, что не убил! Придурок! — сопровождая своё негодование пощёчиной, нагрубила мне чуть не загубленная мною наследница Набокинского рода.

На самом деле, ей очень повезло, что я не применял своей абсолютной защиты в этом бою — если бы я загадал это желание, после этой пощёчины девчушка осталась бы без руки. И притом по вине исключительно собственной.

Я коснулся пальцем лба девчушки и загадал очередное желание:

«Пусть на её лбу останется отметина, безболезненная, не шрам, не рана, а знак, такой же, как на магическом кругу, который я использую, только фиолетовый».

Магия фантазии откликнулась незамедлительно. Я снизился и, показав дочь отцу, принялся, что называется, «пояснять за ситуацию»:

— Значит так, охотники. Я проклял ваше дитя, над которым вы так трясётесь. Любая попытка со стороны навредить мне или моим близким, любое нападание — я щёлкну пальцами, и ваша… — я потряс девушку за шиворот. — Как тебя там?

— Злата… — с читаемым страхом в глазах ответила девушка.

— И ваша Злата умрёт. Набокин старший… Не помню твоего имени. Тебе всё ясно?

Лоб главы семейства охотников покрылся венами, лицо и шея багровели. Он скрежетал зубами, потел и так без остановки. Злоба переполняла его, но тем не менее — он одобрительно кивнул и подошёл под меня, протянув руки.

Я тут же отпустил девушку с высоты, а отец ловко поймал её внизу. Битва была закончена. Я вышел победителем из боя, который по мнению Юсупова наверняка был идеально спланированной ловушкой, а я же даже не отнёсся к нему серьёзно.

Я спустился на земь, освободил из защитного пузыря Крота и бабушку и, как по-настоящему крутой парень, не оборачиваясь, пошёл прочь от семейки охотников. Однако же, согласно правилу «о защите нужно думать всегда», вообразил невидимый щит за нашими спинами, что называется, — от греха, чисто на всякий случай.

Бабушка, по виду которой было понятно, что в который раз за эти дни она переволновалась, — была напугана, искренне переживала за меня, крепко вцепилась в мою руку и шла, прижимаясь что было сил в её возрастном теле.

Крот же, явно находясь под впечатлением от увиденного, пересказывал мне, как выглядел мой бой со стороны, и всячески подбадривал, говоря о том, что с такой силищей, как у меня, магические игры дадутся мне не сложнее, чем утренняя пробежка.

Эпитетами, надо сказать, Эдик сыпал, не стесняясь в выражениях — был столь сильно впечатлён, что даже присутствие в нашей компании взрослого человека в лице моей бабули его не смущало.

Мы довели бабушку до квартиры. Дабы быть уверенным в том, что с ней всё будет хорошо, я несколько раз применил на ней магический круг и собрался на выход.

— Марк, пообещай мне. Скажи, что вернёшься домой после игр. Дай слово. — Будучи абсолютно серьёзной, обратилась ко мне бабушка, держа за рукав пиджака.

— Конечно вернусь, бабуль. Даю тебе слово. — Целуя бабушку в лоб, оставил так необходимое ей обещание я.

Выйдя на улицу, Крот тут же поймал карету. Ехали молча — даже несмотря на то, что Эдик явно хотел со мной поболтать. Я любовался наступающим летом, что постепенно приходило на смену излишне задержавшейся весне.

Кругом было столь зелено, будто бы кто-то, словно я сам, применял мои магические круги раз за разом без остановки. Тёплое солнышко и игривый ветерок, колышущий потрясающие своим размахом, и оттого величественные кроны деревьев. Девушки повыходили на улицу в платьях и юбках. Заработали повсеместно натыканные по территории города фонтанчики.

Меня разморило — всё-таки больше суток без сна, да ещё и в таком темпе жизни, сказались, и два боя: дуэль с царевичем и недо-схватка с Набокинской семейкой. Уперевшись головой в створку двери повозки, я уснул.

— Он или спит, или умер. Оставь его. Нам в любом случае с ним не попути. — сказал солдат, склонившись надо мной.

— Ну он же дышит вроде, ты посмотри, грудь вздымается. — Указывая пальцем, аргументировал другой.

— Да, но глаза-то стеклянные, ты поглянь. — сказал первый, тыкая пальцем мне прямо в глаз.

«Это что, воспоминания Распутина снова, что ли? Фрагмент после того самого боя? Солдаты, что не осознают его ценности? Почему не спасают Григория?» — моему возмущению не было предела, но поделать с происходящем я, к сожалению, ничего не мог.

«Спаси меня. Спаси любой ценой. Сохрани мне жизнь». — ранее бывший хладнокровным, а сейчас буквально трепещущий голос Распутина раздался громким эхом в моей голове.

Солдаты, стоявшие подле него, упали замертво, зелёная магическая энергия, по всей видимости, бывшая людской жизненной силой, стала покидать их тела и плавно, словно туман, приближаться к обессиленному старцу.

Спустя каких-то пару десятков секунд Распутин поднялся на ноги. Отряхнулся, расшаркался и плюнул сначала на труп первого из солдат, а после и на второго.

«Вот он. Вот тот самый момент, когда Распутин попал в ту самую ловушку, о которой рассказал мне царевич. Именно в этот день он обронил нечаянное: „Любой ценой“, и вот почему его душа после смерти, спустя много лет, оказалась заточена внутри магии фантазии». — В этот раз я разобрался в происходящем во сне на удивление быстро.

Ну ещё бы, ведь зная контекст и все действующие лица, много ума, чтоб сложить два плюс два, не надо. Однако мне было не совсем понятно то, зачем именно магия фантазии показывает мне эти сны. Подобраны ли они ею специально или это происходит согласно воле случая. «Но я ведь задавал своей магии вопрос о том, обладает ли она собственным сознанием, и ответила она отрицательно. Для того, чтоб намеренно подкидывать какие-то сны, она должна как минимум мыслить…»

Старец Григорий шёл несколько ночей и дней без отдыха, и я шёл вместе с ним. Этот сон стал для меня отдушиной — я смог вдоволь надуматься обо всём, о чём не мог себе позволить размышлять во время бодрствования. На мои «запросы» во сне магия фантазии никак не реагировала, и меня сей факт никак не мог не радовать.

Резкий удар лбом о дверцу кареты резко вырвал меня из сна.

Я услышал безудержное ржание коней, говор как минимум нескольких десятков людей, а затем дверь кареты передо мной открылась, и моему взору предстал огромный лес с вековыми деревьями, стволы которых уходили на много метров вверх. Они были столь высоки, что с виду могло показаться, будто бы они подпирают небосвод.

Множество людей бросилось ко мне, желая задать вопросы — то ли журналисты, то ли болельщики — кто их разберёт. Они крутили у моего лица какими-то странными сферками, похожими на мыльницу или шарик для домашнего хомячка, чтоб тот мог беспрепятственно перемещаться между комнат по квартире. «Ах вот как выглядят фотоаппараты в этом мире! Я уже видел причудливые фотографии, отличающиеся от „наших“, а вот, значит, на что их делают!»

Лишь только стоило мне соступить с порожка кареты на землю, я тут же рухнул без сил. Меня зазнобило, всё тело взяла ломота, голова разрывалась от боли, а мышцы, отказываясь подчиняться, сводили судороги. Я бегло перебирал варианты, что же могло произойти: проклятье ли, атака вражеского мага, затаившегося в тени величественных деревьев, очередная «подножка» со стороны Юсупова.

Однако на деле всё было куда прозаичнее — магическое похмелье, про которое я не вспоминал до этого самого момента, пока не задремал в карете на несколько часов.

И вот я, великий маг, надежда и будущее Руси Великой, лежу подле кареты у ног людей, пришедших посмотреть на меня.

«Не гоже, ой не гоже! Стыд-то какой! Вот уж точно не так я себе представлял первое появление „героя городской арены“ перед толпой фанатов, да обожателей!» — нужно было срочно что-то предпринять, и…:

«Отставить панику! Точно! Придумал! Безумие конечно, но…»

Глава 2 – Выручай-колечко

«Как же я мог так сглупить? Всё держал под контролем на протяжении стольких дней и напрочь забыл про магическое похмелье. Нужно было хоть сколько-нибудь поспать, хотя бы немножко, чтоб переболеть дома или вообще заранее поехать к Йосифу Давыдовичу, чтоб он меня подлечил». — Сокрушался, корчась от боли в дорожной пыли, я.

Мне ни в коем случае нельзя было позволять людям видеть себя таким, представать в подобном свете — это как минимум недостойно. Вот только что я мог, если это уже произошло? Магическое похмелье обусловлено прежде всего тотальным дефицитом энергии, а это значит, что загадать желание у меня не выйдет. Даже банальный магический круг применить, скорее всего, не получится.

Приступообразная головная боль сводила меня с ума — каждый её «всполох» окрашивал всё вокруг в фиолетовый, а ощущения были такими, словно граф Юсупов снова пытается взорвать мою голову изнутри.

«Это, конечно, безумие, но… Кольцо Распутина. Когда оно попало ко мне в руки, моя магическая энергия воплотилась в подобие дымчатого покрова и потянулась к колечку, она будто бы наполняла его. А что, если…?» — шальная мысль, пришедшая ко мне в голову, вполне могла спасти ситуацию. И я решился кое-что попробовать.

Крепко обхватив кольцо на своей руке пальцами, я принялся загадывать желание:

«Хочу, чтоб время отмоталось назад, в момент, когда мы с Эдиком едем сюда в карете, ещё до того, как я усну».

Миг. И я в темноте. В той самой непроглядной тьме, походящей на бездну, где я уже успел побывать во время своей дуэли с Набокиным. Ещё миг. И вот я сижу в карете напротив Крота. Здоров и полон сил.

— Так вот оно что… Я, конечно, предполагал, что суть артефактов Распутина будет заключаться в том, чтоб нивелировать все минусы магии фантазии. Но и подумать не мог, что они будут настолько читерными! — вдруг прокричал я, глядя Эдику прямо в глаза.

Крот от произошедшего опешил:

— Марик, ты чего? Совсем кукушка протекла? Ты чего на меня орёшь-то? — замахнулся, чтоб влепить мне отрезвляющую пощёчину, Эдик. — То сидишь со стеклянными глазами, то вскидываешься резко так!

— А, я что, вслух это сказал? — не позволяя Кроту ударить себя, ответил ему вопросом на вопрос я.

И тут же всецело погрузился в думы:

«Так и назову его… Выручай-колечко! Это просто потрясный артефакт! Не зря. Никак не зря я с царевича именно артефакты старца Григория в качестве награды стребовал!» — моему восторгу не было предела. Кольцо, данное мне в качестве аванса за помощь в свержении власти магического совета царевичем, обладало крайне полезным эффектом.

В «выручай-колечко» можно было заранее поместить какое-то количество магической энергии, которого, судя по поблекшему камушку, должно хватить на исполнение одного желания. В критической ситуации это кольцо могло спасти не только репутацию, но и жизнь своему обладателю.

Когда оно «заправлено» магической энергией, то камень яркий, блескучий, переливающийся. Сейчас же, после того как я израсходовал энергию, заложенную в него, камень изменился — стал тусклым, пусть и оставаясь по цвету фиолетовым, он выглядел так, будто на нём слой пыли.

«Значит, моя догадка о том, что артефакты Распутина будут в той или иной мере „перекрывать“ слабые места магии фантазии, делая мага, обладающего как самой силой, так и заточенными под неё предметами, невероятными возможностями, верна». — Сказать, что я был рад, — не сказать ровным счётом ничего.

Предвкушение дня, когда я заполучу все артефакты старца Григория, было очень и очень сладким. Мои глаза блестели лукавством, а улыбка… Улыбка была такова, что при виде оной мой спутник Крот, даже будучи мне близким другом, не на шутку испугался.

— Марк, что с тобой? Твоя улыбка… Ты на маньяка похож! — щёлкая пальцами перед моим лицом, побеспокоился Эдик.

— Нормально всё! Лучше чем когда-либо! — успокоил я своего товарища и принялся выглядывать в окошко кареты — мы подъезжали к месту проведения соревнований.

На этот раз всё прошло без эксцессов: я спокойно вышел из кареты, жал руки и улыбался толпе. Часть из вот уже во второй раз подбежавших ко мне людей действительно были кем-то вроде репортёров. Поочерёдно обращаясь, обозначая, какое печатное издание представляют, они задавали вопросы:

— Марк, скажите, как вам удалось остановить врага Руси Великой Максима Набокина на городской арене?

— Откуда у вас в столь юном возрасте такая мощная магия? В каком возрасте вы пробудились?

— Вы не боитесь, что тот парень, которого вы оставили в живых, под влиянием вражьей агентуры захочет отомстить вам?

— Рацкий, скажите, как вы оцениваете свои шансы на победу в «Магических играх»?

«Я популярен. По-настоящему. Не в рамках своего класса или школы. Я известная личность, как минимум, в городском масштабе! Один из репортёров сказал, что он представляет газету „Русь Великая Сегодня“ — а она наверняка распространяется огромным тиражом на всё государство…» — я был горд собой до одури.

Царевич безусловно был прав, когда говорил, что титул «героя городской арены» прикуёт к моей персоне взгляды множества людей. Но я и представить не мог, что это внимание будет настолько приятным.

Разумеется, Юсупов при таком-то раскладе в открытую выступить против меня не решится. А его жалкие попытки помешать мне — подстава с Набокиными, перенос магических игр более чем на неделю — максимум доставят небольшие неудобства, но никак не помешают моим планам.

Я долго думал о том, как именно ответить на вопросы окруживших меня репортёров. «С одной стороны, ничего плохого произойти не может — если отвечать односложно, то я наверняка не ляпну ничего лишнего. С другой же, напротив, случайно сказанная глупость может слишком дорогого стоить — помешать планам как минимум, а как максимум — раскрыть народу государства, что я вторженец».

Рисковать было безрассудно, а кого-то из моих старших товарищей по заговору, способных разъяснить мне нашу официальную позицию относительно произошедшего на арене и планов на магические игры, рядом не было. Решил ответить кратко и, что называется, «со вкусом»:

— Уважаемые, я обязательно отвечу на все ваши вопросы, но уже после победы в состязании!

Толпа ликовала — моя фраза, обращённая к репортёрам, моментально заложила основу моего имиджа. Первый кирпичик в образ «плохого парня», который привык делать, а не говорить.

Охрана, предоставляемая организаторами мероприятия, — два амбала сильно за два метра ростом и явно больше ста пятидесяти килограмм в каждом, — подоспела вовремя. Серьёзной наружности мужчины растолкали репортёров и сопроводили меня в мой личный шатёр.

— Участник под номером тринадцать! — обратился ко мне один из бодигардов.

«Ой, как символично-то!» — вспоминая номер своего дома, подумал я.

— Вы будете приглашены для выступления перед публикой через десять минут, готовьтесь! — мужчина указал на сундук, стоящий подле кровати, расположенной в центре шатра.

И лишь только он покинул пределы моих импровизированных покоев, я сразу устремился к сундучку, ведомый одной из самых низменных черт человеческой натуры — корыстью:

«До жути интересно, что ж мне там такого организаторы приготовили! Халявные подгоны — есть халявные подгоны, как говорится!» — непроизвольно гыкнул, но не с шутки, которую попытался пошутить для самого себя в своей голове я, а с того, насколько глупо она прозвучала.

Открыв сундук, я, признаться честно, порядком разочаровался. Ожидая увидеть там как минимум комплект брони, по качеству не хуже той, в которую облачался перед нашей с ним дуэлью Сашка Набокин, однако внутри была лишь форма нашей школы, но пошитая далеко не на классический манер. Пиджак и брюки были выполнены таким образом, чтоб не стеснять движения мага — облачившись в неё, я попрыгал, поприседал и сделал несколько отжиманий.

«Не скажу, что классические брюки и пиджак прямо-таки сильно сковывали мои движения, но раз уж нам предстоит бегать по лесу, то эта форма, я полагаю, — как раз то, что надо».

Стоящие за пределами шатра солдаты в один голос поприветствовали некоего: «Ваше исключительнейшее превосходительство, примите почтение!» и синхронно стукнули каблуками сапог. Парой десятков секунд позже в шатёр вошёл царевич. И был он не один.

Его величество явился с целой свитой служек, что вносили в шатёр сундочок за сундучком. А следом за ними вошли лекари, разумеется во главе с Йосифом Давыдовичем, что немедля обратился ко мне:

— Спал? — задал мне вопрос старик. — Вижу по лицу, что не спал. Кладите на постель, срочно!

Сопровождающие послушно подчинились команде врача и, подняв меня над землёй, тут же уложили на постель.

— Будет немного больно, терпи. Сейчас отрезвим тебя, приведём в чувства, чтоб ещё денёк просуществовать мог без проблем с запасом магической энергии. — Вынимая из саквояжа инструменты, объяснял происходящее лекарь Йосиф.

— То, что больно будет, — это вы меня не пугайте, делайте своё дело. Меня другое смущает. — Я потянул за рукав кафтана царевича и обратился к нему: — Ваше высочество.

Царевич спешно нагнулся над кроватью, приблизившись ко мне.

— Я знать не знаю правил. Мне никто не объяснил, я нигде об этом не читал. Что делать-то? — стараясь скрыть нервозность, посетовал на положение дел царевичу я.

— Это меньшее из зол! По ходу разберёшься, ничего сложного. Сам никого убить не пытайся, если на тебя напали — защищайся. Основная цель — в захвате кубка, кубок в центре леса. Только помни — толпа не любит быстрой игры. Не беги в центр, если сразу кубок возьмёшь, то тебя возненавидят. — Царевич уместил многочасовую лекцию, которая явно была мне нужна, в несколько предложений.

Несмотря на то, что наследник престола Руси Великой глядел на меня с улыбкой, по его дёргающемуся правому веку и подрагивающей на той же стороне лица щеке я понял, что царевич нервничает ещё сильнее, чем я.

В палатку вошёл Павел Терентьевич и тут же взял всё под свой контроль:

— Готовьте лёгкую броню: наколенники, наручи, наплечник. Ремни кожаные, металл — мифрил, всё остальное слишком тяжёлое.

— Так я могу желание загадать и тяжёлую броню как лёгкую носить, я уже делал нечто подобное. — Раньше времени возгордившись, сумничал я.

Однако директор был куда предусмотрительнее, чем могло показаться на первый взгляд:

— Можешь, вот только надень мы на тебя тяжёлые латы или рыцарский доспех, как только у тебя магическая энергия закончится — ты будешь заперт в этой консервной банке, пока тебя из неё не вынут. Лучше надевать всё лёгкое, чтоб ты мог своими силами управиться; так и перемещаться будет сподручнее — бежать можно своим ходом, не тратя слишком много ресурсов на мелочи.

Говорить о своих магических кругах, разъясняя механику получения мною, по сути, бесконечного запаса магической энергии, я не стал. Решил дослушать директора молча — информация была сейчас буквально на вес золота.

— Царевич прав, сразу кубок забирать нельзя, так что не вздумай просто пожелать его или, добравшись до центра первым, схватить. Твоя задача — впечатлить толпу, понравиться людям, обратить на себя внимание царя. — Павел Терентьевич заметно нервничал, бесконечно теребя пуговицы на своей жилетке.

Лекарь тем временем сделал мне несколько инъекций голубой жидкости внутривенно. Сонливость как рукой сняло — хотелось пошутить про то, что энергетики в этом мире куда забористее, — сдержался. Даже не гыкнул.

— Что укололи? — обратился к лекарю я, указывая на шприцы, лежащие на блюдце.

— Инъекции чистой магической энергии, каждая стоит как дом Павла Терентьевича. — Йосиф почесал голову. — Говоря откровенно, впервые в жизни это делал, хорошо бы, чтоб без побочных эффектов.

«Зашибись они, конечно, молодцы. Может, ещё какие лекарственные препараты на мне протестируем, за десять минут до старта?!» — развозмущался про себя я.

— А зачем тогда кололи? — ошарашенно одёрнув лекаря, я попытался встать с постели.

Однако служки тотчас же уложили меня обратно. Йосиф не закончил — лекарь приклеил к моей груди пару магических кристаллов, подобных тем, что были в лампах у меня дома, но иных по цвету. А после принялся просвечивать руки какой-то магической приблудой, представляющей из себя нечто среднее между «местным» фотоаппаратом и волшебной палочкой.

— Мне такое тысячу раз кололи. — Указывая на себя пальцем, успокоил меня царевич.

— Слушай, Марк, откровенно говоря, ты можешь добраться до центра сразу же, не забегая в храмы и на руины, что будут по пути. Просто стой у подножия горы и не давай другим подняться. Такой стратегии придерживаются дуэлянты, которые не боятся вступать в бой с противниками один на один. — Продолжал инструктаж директор, тем временем уже оторвавший от жилетки несколько пуговиц.

— Да, я поддерживаю. Паша прав. Там к тебе точно будут прикованы взгляды. И пусть обычно так ведут себя, кхм, не слишком приличные люди — подобная тактика дурным тоном считается. Но нас это мало волнует. В данной ситуации запомниться — самое главное. — Оживился его величество.

— Так. Давайте подытожим. Мне нужно сделать всё красиво, а не быстро. Максимально эффектно, но не обязательно предельно эффективно. — Мне хотелось задать сотни две, а то и три вопросов, но собрать мысли в кучу не представлялось возможным — в данную минуту я нервничал куда больше, чем даже в самом начале боя с царевичем.

— Всё так. — Терентьич оторвал последнюю пуговку от жилетки и, положив её в кармашек к остальным, помог мне подняться с кровати.

— Надевайте на него броню! — громогласно скомандовал его величество.

Несмотря на статус, он наряду со служками принялся застёгивать на мне один из наручей.

— Послушай, ничего сложного быть не должно — я дрался с тобой, знаю, на что ты способен. Эти игры для твоего уровня силы — детский сад. Но я не сомневаюсь в том, что Юсупов обязательно что-то предпримет, чтоб вывести тебя из игры, чтоб ты по каким-то — царевич показал кавычки пальцами — естественным причинам выбыл из игры.

— Я будет внимателен и осмотрителен. Хорошо. — На этот раз уже я успокоил его величество. — Вы мне вот что скажите: я убивать-то их могу?

Служки напуганно переглянулись — мой вопрос будто поверг их в шок.

— Кого их? Соперников, что ли? Да можешь — можешь, только маньяком, говорю же, не прослыви. Нападут на тебя — защищайся, сам за людьми не охоться. Публика этого не любит. Она поддерживает тех, кто бьётся за честь и славу, а не нападает исподтишка и выслеживает. — Так и не сумев застегнуть ремешок наруча, раздражённо проговорил царевич.

Дав ближайшему к нему служке подзатыльник, его величество пальцем указал на незастёгнутый ремешок. Мальчонка с худенькими пальцами справился с застёжкой меньше чем за десять секунд. Улыбаясь и, видимо, ожидая похвалы, он повернулся к царевичу, показывая свою работу. За что незамедлительно получил ещё один подзатыльник.

В палатку заглянул, судя по одежке, распорядитель игр. Он выглядел как аренный глашатай, и вряд ли ему по статусу было приглашать участника лично, но, учитывая присутствие в моём шатре царевича, тот заискивающе заглянул в палатку.

— Участник за номером тринадцать! Прошу на сцену! — слегка дрожащим голосом пригласил меня глашатай.

Вновь возникшие из ниоткуда бодигарды провели меня до сцены, прикрывая от глаз толпы переносным балдахином. Я поднялся на сцену и обомлел — зрителей было тысяч тридцать. Рок-фестивали под открытым небом на берегу моря в моём мире собирали народу гораздо меньше, чем пришло желающих поглазеть на магические игры в этом.

Лекарство, что вколол мне лекарь Йосиф, подействовало. Я полнился силами, как магическими, так и физическими. Пульс участился, но дыхание оставалось стабильным. Я был уверен в себе и не испытывал страха как такового. Меня не страшили ни мои соперники, ни предстоящие поединки с ними. Но вот толпа…

В прошлой жизни у меня была боязнь сцены, и она наверняка проявилась бы и в этой, если бы публика не начала в один голос скандировать: «ГГА! ГГА! ГГА!»

Сначала мне показалось, что они надо мной смеются, но потом я понял: «ГГА — это же Герой Городской Арены. Буквально».

Публика обожала меня. Игры ещё не начались, а я уже был их фаворитом — это читалось по поведению народа. Выбежавший на сцену служка протянул мне нечто наподобие рупора, дабы я мог обратиться к зрителям со вступительным словом.

Собираясь с мыслями, я решил мельком оглядеться — оценить вышедших на сцену до меня двенадцать участников.

Глянул и ахнул!

Среди моих оппонентов я увидел несколько знакомых, некоторых даже слишком, мне лиц: Сашка Набокин — шрамов на его лице стало кратно больше, по всей видимости, как раз после нашей с ним дуэли. Он прожигал меня взглядом — смотрел словно бык на тряпку тореадора. Беловежский Сан Саныч — улыбающийся мне, по какой-то ему одной известной причине, с теплом и искренностью. Гусар, поймав на себе мой взгляд, указал на шапку пальцем и, подмигивая, кивнул. И…

Готовящийся к выходу на сцену сразу после меня участник за номером четырнадцать — Денис. Муж медсестрички Ирины…

Если Набокина я ожидал увидеть в числе участников и был к этому готов, появление Сан Саныча, с которым мне и без того хотелось схлестнуться, вызвало у меня радость. То наличие Дениса на соревнованиях для юных волшебников сбивало с толку.

А судя по тому, как он был экипирован, — подготовился муженёк Ирины на все сто.

Я увлечённо разглядывал обмундирование и слегка поменявшийся внешний вид своего «соседа» по любовному треугольнику, как вдруг он выбежал на сцену раньше положенного, и…

Глава 3 – Ведьмачий голем выходит на охоту

— Участник под номером тринадцать, герой городской арены, представитель школы за номером… — начал было надрывать глотку, представляя меня, распорядитель.

Однако внезапно выскочивший на сцену Денис прервал его.

Подскочив ко мне, он вырвал рупор из моих рук, причём так резко и так нагло, что я натурально опешил. Нет, правда. Это даже не метафора. Он именно вырвал его, прикладывая такую силу, будто готов оторвать его вместе с моими руками, лишь бы только забрать.

Я машинально дёрнулся следом, уже собираясь рявкнуть что-нибудь крайне недипломатичное, но, увидев Дениса вблизи, обомлел.

— Я буду участвовать в Играх! — гаркнул Денис в рупор так, будто пытался перекричать не многотысячную толпу галдящих зрителей, а саму судьбу. — И представлять буду «Школу Ведьм»!

Народ сначала притих. А потом, как это обычно и бывает с толпой, не вполне понимающей, что именно происходит, — заржали. Громко. Смачно. Не сдерживаясь. Кто-то Дениса освистывал, кто-то попытался бросить в него бутылку. Но в большинстве своём люди неостановимо смеялись.

И, признаться честно, я бы, наверное, тоже заржал, если бы не одно «но».

Это и вправду был Денис.

Вот только выглядел он теперь так, будто прежнего Дениса кто-то взял, засунул в алхимический пресс, выжал из него лишний жир, сопли, да нюни и большую часть человеческого достоинства, если у него оное в принципе имелось. А затем накачал оставшуюся в сухом остатке оболочку эликсирами, злостью и какой-то очень нездоровой решимостью.

Муж Ирины помолодел.

Причём не в переносном смысле, не в духе «посвежел после отпуска», а по-настоящему. Лет эдак на пятнадцать точно. Лицо осунулось, черты заострились, пропала та самая рыхлость, которую я прежде в нём видел всякий раз, когда он маячил рядом с Ирой. Живот исчез. Плечи стали шире. Руки — суше и крепче. Даже двигался он теперь иначе — не как замученный жизнью мужик, которому всё время что-то мешает, а как человек, живущий на стимуляторах, обиде и одном-единственном, но очень сильном желании хоть кому-нибудь, хоть что-нибудь доказать.

Поперёк груди у него шёл патронтаж, забитый склянками.

На поясе болтались мешочки, пузырьки, связки сушёных трав, миниатюрные флаконы, какие-то костяные футляры, иглы, ложечки, крючки — в общем, выглядел он так, словно кто-то решил скрестить Рэмбо с лавкой ведьмы-алхимички и посмотреть, что из этого получится.

«Выглядит как ходячая катастрофа мира магии», — не сдержавшись, всё же присоединился к надрывающей животы толпе и гыкнул.

Сложно сказать, когда Денис выглядел более комично — сейчас или до своего перевоплощения. В его движениях не было ни капли прежней суетливой неуверенности. Он не волновался. Он горел.

— Ну и чё вы всё ржёте, а?! — рявкнул Денис, поворачиваясь к трибунам всем корпусом. — Думаете, если я не из вашего благородного гадючника, так права не имею? Имею! Ещё как имею!

«О-о-о. А ведьмы, похоже, не просто его омолодили. Они ему ещё и страх стать посмешищем ампутировали. Или это он сам так „отжёг“…» — пытался анализировать то, что анализировать было совершенно точно не нужно я. — «Или, быть может, он действительно верит во всё то, что говорит?»

Последняя мысль меня слегка пугала. Денис намедни решился на попытку удушения меня подушкой во сне, и это притом, что он был в тот момент самым обычным человеком. Кто его знает, на что он будет способен теперь, после такого курса «ведьмачьей прокачки».

Толпа, что характерно, ржать стала потише. Несмотря на стадный инстинкт, явно ведомый которым люди безостановочно смеялись над Денисом, нюх на безумие у публики всегда хороший, какой бы эта публика ни была. А Денис сейчас именно им и пах — безумием. Настоянным на ведьмачьей «аптеке», припарках, заговорах, злости и унижении.

Муж Ирины внезапно ударил себя кулаком в грудь, так что склянки на нём жалобно задребезжали. И взревел:

— Я нашёл ту самую ведьму! — заорал он. — Ту самую бабку, что продала мне зелье, что перестало работать! Я пытал её до тех пор, пока она не согласилась привести меня к тем, кто это зелье ей сбыл на реализацию. А после убил её на глазах у верховной ведьмы из ихней, ведьмьей школы! И тогда она разглядела во мне то, чего не видели другие!

На последних словах он уже будто бы не публике это орал, а небу. Или богам. Или, что вероятнее, всем тем, кто когда-либо смотрел на него как на ничтожество.

«Все его метаморфозы — это следствие потери Ирины… Он не смог справиться с тем, что купленное им, что называется, „на все деньги“, приворотное зелье перестало действовать, когда я воздействовал на разум Иры магией фантазии. Нашёл ту самую ведьму, что продала ему зелье, и расправился с ней. И, судя по его словам, сделал он это с особой жестокостью, да ещё и перед зрителями». — Сказать, что я был в шоке, — не сказать ничего. — «Вот только зачем он в толпу про зелье орал? Из них же никто и знать не знает истории его жизни и о беде с некачественным приворотным зельем, что не сумело справиться с моей магией… Безумец, что с него взять!» — не выдержав, гыкнул ещё раз, причём в этот раз куда громче, чем в предыдущий.

Заметивший мой смешок Денис злобно зыркнул на меня и отчего-то оскалился. Меж его губ показался змеиный язык… «Боже упаси! Что ж они с ним сотворили в этой ведьмачьей школе-то?!» — чуть было не перекрестившись, отшагнул в сторону от Дениса я.

— Всё было не зря! — продолжал тем временем муж Ирины, тряся рупором, как дубинкой. — Она разглядела во мне потенциал, верховная ведьма поняла, кто я такой! Поняла, что я для них идеальный… — Денис оскалился пуще прежнего, и помимо змеиного языка показался до кучи его собственный. — …идеальный ведьмачий голем!

Зрители массово принялись не то шептать, не то роптать. Среди еле слышных голосов я сумел разобрать пару фраз от людей, проходящих с большими красными блокнотами по рядам подле сцены:

— Делайте ставки на рыжего психопата! Один к пятнадцати на победу!

— Предлагаем поставить на победу безумца со склянками! Лучший коэффициент только у нас!

Судя по тому, что народ к этим «ставочникам» потянулся, в Дениса всё же кто-то, да, поверил. И либо это были люди, уповающие на удачу, ведомые желанием сорвать куш, сделав ставку с огромным коэффициентом, либо кто-то действительно счёл безумца сильным бойцом, у которого есть шансы.

Я прищурился и улыбнулся — впервые с момента, как я увидел Дениса, я не испытывал к нему отвращения. Несмотря на все, как говорится, «но» и «если», человеком он был очень смелым, я бы даже сказал отважным. И всё равно, что если бы он был знатного рода-происхождения, то девизом его дома определённо была бы фраза: «Слабоумие и отвага». Он, как и я в прошлой жизни, был, по сути, на дне. Единственным «светочем» его жизни выступала Ирина, которую я волей-неволей у него отобрал. Отнял. И он решился на шаг, на который прошлому мне смелости бы не хватило — позволил накачать себя зельями, да обвешать куриными, да заячьими лапками.

«Голем, значит. Не ученик. Не союзник. Не даже какой-нибудь ведьмак. А именно голем. По крайней мере, он себя так назвал. То есть удобная, выносливая, в случае, наверняка, заменяемая болванка, в которую можно лить любую дрянь и смотреть, не сдохнет ли». — Мысль была одновременно мерзкая и логичная. Ведьмам было крайне выгодно использовать Дениса в своих интересах — протестировать всякое как минимум, а как максимум — использовать его в качестве ходячей рекламы для своих зелий и заговоров.

Я невольно покосился на ведьмовскую ложу. Там, в отличие от зрителей, стоящих у сцены, никто не смеялся. Ни одна из ведьм даже не улыбалась. Они смотрели исключительно на Дениса. Смотрели холодно и внимательно — то ли оценивали его, то ли беспокоились — не двинет ли он кони от интоксикации, даже не успев войти в лес для проведения Магических Игр.

Смотрели так, как мясник смотрит на особенно удачный нож. Или алхимик — на редкий сосуд, который вдруг пережил все стадии эксперимента и не лопнул.

От увиденного меня передёрнуло: «Нет, я уже понял, что в этом мире люди — расходный материал, когда речь заходит о войне, например. Но чтоб настолько потребительски смотреть на человека… Да что там смотреть! Воспользоваться его слабостью, безвыходным положением в своих собственных интересах…»

— Я всегда был магом! — тем временем не прекращал надрываться Денис. — Всегда! Просто никто этого не видел! Меня ничего не берёт, представляете?! Ни яды! Ни зелья! Ни токсины! Ни одна ведьмовская отрава! Я могу пить то, от чего кони дохнут, и хоть бы хны! ХОТЬ БЫ ХНЫ! — он шумно вдохнул, будто сам кайфовал от собственных слов. — А теперь я сам стану «отравой» для каждого, кто встанет у меня на пути!

Картинка вырисовывалась.

Если он не врёт — а в таком состоянии люди обычно не врут, а, наоборот, не следя за языком, ляпают слишком много правды, — то всё это время Денис действительно был магом. Только сила у него была не лобовая, не красивая, не аристократичная и не такая, которой хвастаются на балах. Он был далеко не магом классической формации, а одним из таких, как я или царевич, — обладателем нетривиальной магии.

Его магическая сила заключалась в своеобразном иммунитете. В том, что его буквально ничего не брало: яды, токсины, ведьмовские смеси и прочая алхимическая дрянь. Всё это было ему, что называется, по боку. Он был способен сдюжить эксперименты, во время которых любой нормальный человек сдох бы синим, пуская слюни в корчах.

«Разумеется, во время всех „экзаменов“, на которых выявляют наличие магических сил, подобную способность никто из экзаменаторов в Денисе высмотреть никак не смог бы. Да и, судя по тому, что жизнь свою он жил как обычный человек, никто действительно не сумел определить в нём наличие магии. Никто, кроме верховной ведьмы, с которой он встретился волей судьбы». — От размышлений пошёл холодок по спине.

Для ведьм он уже не человек, а действительно не более чем голем. Находка. Мечта. Ходячая лабораторная крыса, которая ещё и сама пришла в руки.

«Любопытно, что Алиса Громова, являясь ведьмой, разительно отличалась от своих „собратьев“ или лучше сказать „сосестер“…» — вспомнив о юной ведьмочке и её красоте, я ещё раз пробежался глазами по ведьмовской ложе. — «Бр-р-р, да они все на одно лицо будто бы. И ни капельки в них нет красивого. Отчего бы им не наколдовать себе внешность приличную, наверняка могут же, если Дениса омолодили так легко… Если только… Точно. Побочные эффекты же. Ну разумеется».

— Посмотрим, кто теперь будет смеяться! — рявкнул Денис в завершение своей пламенной речи и сунул рупор в руки стоящего рядом служки так резко, что бедолагу аж шатнуло. От «тычка» в живот железным оралом молодого парнишку чуть было не вывернуло прямо на сцену.

Денис развернулся — и столкнулся взглядом со мной. Зацепившись за его взгляд, я подметил ещё одну немаловажную деталь. Ранее в его глазах вечно сидела какая-то бытовая мерзкая смесь: обида, ревность, трусость, жалость к себе, желание обвинить в своих бедах кого угодно, кроме самого себя.

Сейчас же этого почти не было. Сейчас в его глазах была злость. Всепоглощающая злоба.

— Посмотрим ещё, так называемый «герой арены», кому Иришка достанется! — бросил он мне вполголоса, проходя мимо.

— Посмотрим-посмотрим! — ответил ему вслед я так же тихо.

И, проговорив это, к собственному удивлению, понял, что ни капли не лукавлю. Я был уверен в том, что Денис будет искать в магическом лесу именно меня, что со мной он попытается схлестнуться всенепременно. Его целью, вопреки всему сказанному со сцены, вопреки тому, что он мог наговорить ведьмам, был именно я.

«Он наверняка попытается убить меня. Что ж…» — задумываясь о битве с Денисом, я по какой-то причине испытывал ровно тот же «трепет битвы», что и тогда, когда представлял, как мы схлестнёмся с Сан Санычем.

Потому что да. Потягаться с ведьмачьим големом было бы интересно. Кто знает, какими силами его наделили ведьмы. Кто знает, чем он сможет меня удивить. Да и к тому же в лице Дениса я смогу потягаться с целым ведьмачьим ложем, что его накачивало и опаивало.

Лишь только когда Дениса наконец отвели в сторону, а служка снова поднёс мне рупор, я вспомнил, что вообще-то это должен был быть мой торжественный выход. Моя речь. Моё приветствие. Крепко задумался:

«Ну супер. Просто супер. Хотел красиво и с пафосом или, наоборот, кратко и „по злому“, как у кареты с репортёрами… А что теперь-то делать? Хотя… если честно, может, так даже лучше. Теперь после этого цирка мне будет проще выступать. На таком фоне любая внятная речь уже почти победа. Любое „не безумие“ — гарантия успеха, оваций и любви зрителей».

Я взял рупор. Вновь окинул взглядом сцену и других участников.

Служка, будто бы опасаясь того, что я его укушу, вытянул ко мне рупор на трясущихся руках, после чего спешно отскочил в сторону. Как будто после Дениса он опасался всех и каждого из участников. «Травма небось теперь у пацанёнка будет, причём такая, какой врагу не пожелаешь». — Сегодня я был в ударе — отпускал остроту за остротой в своей голове. И вот уже в третий раз я посмеялся над своими мыслями.

Я решил выдержать паузу, пока толпа стихала, а желающие заканчивали делать ставки у сцены.

Представилась возможность ещё раз окинуть взглядом тех, с кем мне предстояло в ближайшем будущем делить магический лес, проливая бок о бок кровь, пот и, возможно, даже слёзы.

На сцене уже стояло двенадцать участников, вышедших до меня.

И, надо сказать, выглядели они не как сборище школьников, а как итог многолетнего, целенаправленного, очень дорогого и очень амбициозного разведения магической элиты Великой Руси. Прямо породистые щенки апокалипсиса, никак не иначе.

Кто-то был облачён в мундиры, подшитые серебром, кто-то — в парадные кафтанчики родовых цветов, кто-то — в лёгкие доспехи с такого рода изяществом, что было даже обидно: у меня в прошлой жизни самый приличный костюм, что служил с выпускного до свадьбы брата и так далее по списку, сидел хуже, чем на этих, по сути, детях боевая броня. На одном парне, стоявшем ближе к краю сцены, висела тонкая цепь из матовых синих кристаллов, и каждый раз, когда он дышал, один из них коротко вспыхивал. У другой участницы — девчонки с северным, почти снежным лицом — по подолу шли морозные узоры, как будто ткань сама по себе мерзла от близости хозяйки.

«М-да. Публика тут, конечно, серьёзная. Не „районные смотрины юных талантов“, а натуральная ярмарка семейных инвестиций. В каждого, поди, с детства вбухивали деньги, зелья, наставников и родительские ожидания в промышленных объёмах». — Я не был напуган, прекрасно понимал, осознавал, знал — я куда сильнее всех иных участников.

Вот только даже несмотря на то, что волею и за деньги царевича меня приодели, и даже неплохой бронёй снабдили, в душе я всё ещё оставался парнем, который совсем недавно в своём родном мире шёл ночью по трассе в потасканной майке, домашних тапках и с бутылкой шампанского в руке, а теперь — герой арены, любимец публики, протеже царевича, надежда директора и, чего уж там, потенциальная головная боль для половины магического совета.

От этой мысли меня едва не пробило на нервный смешок.

Толпа между тем ревела так, что, казалось, многовековые деревья на фоне начинают подрагивать:

— ГГА! ГГА! ГГА!

«Герой Городской Арены — боги, хоть бы эта аббревиатура за мной как прозвище не закрепилась…» — Я, конечно, мог, использовав магию фантазии, стереть всем присутствующим память и заставить их обращаться ко мне иначе, но делать этого не стал. Помня слова директора о том, что по-хорошему стоит экономить энергию даже на передвижении по лесу, и не зная, чего именно ждать от своих соперников, решил сэкономить силы. — «Всё-таки раньше времени раскрываться и показывать свою читерную способность с бесконечным срабатыванием магических кругов мне не хочется, так что…»

Рупор в руке ощущался неожиданно тяжёлым. Не физически, нет. Скорее как предмет, с которым в комплекте идёт ответственность, а я ответственность, как повелось ещё с прошлой жизни, предпочитал брать исключительно тогда, когда она сама уже на меня сваливалась и вариантов не оставалось.

Главная проблема заключалась даже не в том, что нужно было что-то сказать. Сказать-то я мог. И даже хорошо. Проблема заключалась в другом: я, как последний гений, так и не удосужился нормально уточнить ни у Павла Терентьевича, ни у царевича, что мне дозволено нести со сцены, а что нет.

Мне чётко объяснили, что нужно понравиться людям, произвести впечатление, не хватать кубок сразу и в целом вести себя так, чтобы толпа охала и ахала. Но всё то было про поведение в бою.

А вот про содержание речи, про допустимые формулировки, про ответы на вопросы репортёров, про то, где заканчивается полезный пафос и начинается политическое самоубийство, — об этом как-то никто отдельно не сказал.

Я вдохнул полной грудью.

Поднёс рупор к своему рту.

Публика затихла так резко, будто я рок-звезда современности, собравшая стотысячный стадион фанатов, и сейчас вот-вот должна была заиграть музыка.

Ну всё.

Пора.

— Люди Руси Великой! — гаркнул я в рупор так, что даже у самого в ухе неприятно звякнуло. — Я обращаюсь к вам всем, к каждому лично!

Глава 4 – Затянувшееся представление

После моего громогласного выкрика толпа попритихла.

— Для меня великая честь стоять здесь сегодня! — продолжил я, ощущая, как внутри буквально разгорается пожар. Просыпается что-то уверенное, почти хищное. — И участвовать в Магических Играх не только ради себя, но и…

Я завис на долю секунды. Мне хотелось сказать что-то зажигательное, что непременно прикуёт ко мне взгляды всех и каждого, что заставит навострить ушки даже тех, кто был всецело увлечён ставками на Дениса. Однако вышло как раз наоборот:

— …ради величия и без того великой Руси Великой!

Поняв, какую чушь я только что ляпнул, у меня чуть было не потемнело в глазах, но не от магического похмелья, как это обычно бывает, а от стыда:

«Шикарно. Просто шикарно. „Величия великой ради великой“. Высший пилотаж. Риторика уровня: масло масляное, вода водяная, Русь русская».

Однако, к моему искреннему удивлению, публика на этот языковой выверт отреагировала так, будто я только что изрёк новую государственную истину. По трибунам прокатился одобрительный рёв. Заслышались свист и повсеместные выкрики:

— Во-о-от! Вот это наш герой!

— Ма-а-арк, мы болеем за тебя!

«А народ Руси Великой, как я понял, неприхотлив, когда речь заходит об ораторском мастерстве… Или это моя слава, идущая впереди меня, позволяет ошибаться подобным образом: „Пипл схавает“, как говорится». — Чуть было не рассмеялся я, ну а после…

Я почувствовал, что толпа была заведена практически до предела. Создавалось впечатление, что любой из кричащих пошёл бы за мной на смерть. «Распробовав» одобрение толпы, завёлся и я сам. С момента моего попадания в этот мир мне было необходимо прикладывать определённые усилия для того, чтоб не думать в принципе — сейчас же, по ощущениям, мозг отказывался признавать, что вообще знаком с таким понятием, как мыслительные процессы. Работал лишь только язык:

— И ещё я стою здесь ради восстановления доброго имени своего рода! — прокричал я, ощущая, как мой голос начинает звучать всё увереннее и жёстче. — Рода Рацких!

Трибуны вновь взревели. Я поймал этот рёв грудью, почти физически. Как волну. Как право. Как разрешение говорить дальше буквально что угодно. Опасное, надо сказать, ощущение. Очень опасное.

Меня понесло:

— Ради доброго имени моего отца! Ради его чести! — продолжал я. — Ради памяти о человеке, которого осудили несправедливо! Ради того, чтоб каждый здесь знал: не всякий приговор справедлив, не всякое обвинение истинно и не всякий позор заслужен!

Внутри что-то кольнуло. Дмитрий Рацкий, приходящийся мне отцом в моём родном мире, не был фигурой значимой от слова совсем. Проще было сказать, каким человеком он не был, чем перечислять, каким был, — ибо хорошим он не был совершенно точно.

Меня было не остановить:

— Я знаю, кто виновен в падении моего рода! — уже не просто кричал, а орал я. — Я знаю, кому это было выгодно, знаю, что за люди стояли за этим! И если для того, чтобы вернуть фамилии, наследованной мною от отца, честь мне придётся пройти через эти Магические Игры, через кровь, через боль, через каждого, кто встанет на моём пути, — значит, я пройду! Пусть по головам. Но ради своей цели я готов на всё!

Лишь только я сказал это, все стихли. Разом. Наступила тишина, та самая, которую зовут «звенящей». Многотысячная толпа смолкла — мне сразу же стало не по себе.

Пауза, которая длится меньше вдоха, но за это мгновение ты успеваешь осознать, что ты, как говорится, «приплыл». И сейчас тебя аккуратно снимут со сцены и объяснят, что некоторые вещи с рупором в руках в Руси Великой орать не стоит.

Не двигая головой, шевеля лишь только глазами, я лихорадочно зашарил по первому ряду в поисках своих покровителей — по их реакции, по эмоциям на лицах я сразу смог бы понять, насколько плохи наши дела. Не поставил ли я часом под угрозу наш план, и сориентироваться, чтоб понять, как действовать и что говорить дальше.

Сначала увидел царевича. Тот сидел, навалившись пузом на перила у сцены, и глядел на меня с таким довольным, почти счастливым видом, будто я сделал именно то, о чём он мечтал последние пару лет. Завидев, что я поймал его взгляд, царевич закивал, а его улыбка практически засияла.

Рядом с его высочеством стоял и Павел Терентьевич. После беглого осмотра состояния директора мне стало легче окончательно. Терентьич, аки старый лис, опасный интеллигент в жилете, смотрел на меня поверх очков, съехавших вниз по носу, и, ни капли не скрывая довольства, тыкал поднятым большим пальцем по направлению к сцене.

Я едва не выдохнул в рупор от облегчения.

«По всему выходит, что я то ли не ляпнул лишнего, то ли ляпнул, но именно то лишнее, которое как раз и нужно было ляпнуть!» — раз мои покровители, мягко говоря, остались довольны, значит, сказанное мною было в рамках плана или по крайней мере в пределах допустимого.

Уже в следующую секунду толпа взорвалась. Зрители орали и рукоплескали. Кто-то размахивал шапкой. Кто-то — платком. Кто-то — вообще, судя по силуэту, махал ребёнком, держа его за ногу. От последнего опешил — хотелось верить в то, что мне показалось.

Сразу с нескольких сторон скандировали:

— РАЦКИЙ! РАЦКИЙ! РАЦКИЙ!

А где-то правее гремело уже почти слаженным хором:

— ГГА! ГГА! ГГА!

Я медленно опустил рупор и почувствовал, как губы сами собой расползаются в ехидной ухмылке.

«Нет, ну это уже даже не смешно». — У меня сложилось такое чувство, что будь я чуть более взбалмошным и заяви со сцены нечто вроде: «Граждане, я пришёл на Игры, чтобы отрастить себе вторую голову, жениться на трёх ведьмах разом и приватизировать право на колдовство в Руси Великой», — они бы всё равно взревели от восторга. Причём, возможно, даже громче, чем орали сейчас.

Впервые в своей жизни я ощутил на себе славу. Ту самую, полноценную — не в рамках класса или школы, а настоящую. Момент, когда тебя по-настоящему любит толпа. Я ощущал себя чемпионом гладиаторской арены в Древнем Риме, тем, которому вот-вот подарят деревянный меч, а вместе с ним свободу, к которой я шёл годами, проливая кровь, пот и слёзы на потеху толпе.

Слава ощущалась живой силой. Ревущей массой людей, готовых простить тебе любую ахинею только потому, что им уже заранее нравится всё то, что ты скажешь.

Я отошёл чуть в сторону, уступая место следующему выступающему, и теперь уже с куда большим интересом принялся разглядывать тех, кто стоял рядом.

Первым бросился в глаза здоровенный паренёк в тёмно-зелёной форме с грубоватым носом и мощной шеей. Рожа у него была такая… Вот именно что «рожа», но никак не лицо. Будто бы её вырезали из добротно обработанного деревенского дуба. На поясе, которым была подвязана рубаха, висели два коротких тесака и несколько металлических цилиндров непонятного назначения.

«Судя по топорам — варяг-берсерк какой-то, не удивлюсь, что дальний родственник Сашке Набокину приходится». — Оценил парнишку я.

Чуть поодаль маячил длиннопалый худой парень со смуглым лицом и той самой породой глаз, которую можно описать одним словом: «одарённый». В рукавах у него белело что-то продолговатое:

«Это ж мел! Магический мел. А-а-а. Так значит, он „начертатель“ — маг со специализацией на начертательной магии».

Я уже собирался мысленно развесить ярлыки ещё на паре своих оппонентов, как вдруг со стороны служебного входа у сцены послышались разговоры. Двое распорядителей, до этого ходившие с выражением лиц «мы очень важные, нас трогать нельзя», внезапно начали открывать двери в магический лес по какой-то причине ещё задолго до того, как выступят все претенденты.

Неожиданно почувствовал на себе взгляд, который полнился злобой:

«Набокин, к гадалке не ходи». — Подумал я и оказался прав.

Сашка смотрел на меня не моргая.

«Хочу слышать его мысли в своей голове в течение пары минут». — Загадав желание, я приготовился слушать.

Магия фантазии исполнила загаданное быстро, вот только мысли у Набокина были какие-то… Не сказать что неполноценные. Скорее рваные:

«Нельзя сдохнуть раньше времени…»

«Запас истощился… Сильно… Слишком долго держал при себе воина…»

«Отец успел… Хорошо, что у них не было представителя… Мне дан ещё шанс…»

«Если выиграю… Нет… Когда! Заткну их всех…»

Пара минут прошла, и я погрузился в думы:

«Выходит, Набокина не спрятали и не списали, а даже наоборот. Подлечили — и его папаша, занимая высокое место в Магическом Совете, быстренько запихнул сына в другую школу или какой магический лицей, от которого на Игры, видимо, было некого отправить. В сложившихся обстоятельствах Сашка с громким родовым именем и славой сильного мага среди сверстников был для них подарком с небес. Как я для Терентьича, только версия „демо“». — С последней мысли, не сдержавшись, гыкнул.

Всё было предельно логично — его участие в играх в случае победы или хотя бы дохождения до финала могло бы спасти репутацию, обелить Сашу. Разумеется, его отец, что с детства готовил сына к тому, чтоб он занял какой-то серьёзный пост, сделал всё, чтоб его сын получил такую возможность.

Физически Саша выглядел полностью восстановленным, за исключением, разве что, шрамов. А вот что касается магии… Исходя из Набокинских мыслей, можно было сделать вывод, что запас его магической энергии сократился чуть ли не вдвое после нашей с ним стычки. И всё из-за того, что он слишком долго поддерживал активной эту их родовую фишку — «связь с предком».

Набокин более не был для меня соперником. После того, что я сотворил с царевичем на его же территории, я с уверенностью мог сказать, что Сашка не составит мне конкуренции, даже если призовёт с десяток своих воинственных предков разом.

Саша всё ещё смотрел на меня, до сих пор ни единого раза не моргнув, ни на секунду не оторвав от меня взгляда. В его глазах читалась злоба, неприязнь, но уже не было той самой решимости, как в утро нашего с ним знакомства.

Набокин казался мне серым, неинтересным. Персонажем куда любопытнее являлся для меня Сан Саныч. Я решил попробовать влезть и к нему в голову тоже.

Лишь только я перевел на него взгляд, Саныч тут же кивнул мне. Ответил ему тем же.

«Очень по-мужски получилось как-то…» — От гусара всё ещё брала оторопь. Он наверняка будет самым опасным из моих оппонентов на играх — ведь «красиво помахаться» с ним, по заветам царевича и Терентьича, попросту могло бы не получиться.

Мне либо нужно убивать его сразу, либо запрещать ему использовать магию магнетизма желанием — если Сан Саныч влезет в мою голову со своим разрушением магнитных полей до того, как я успею что-либо предпринять, — считай, пиши пропало.

«Хочу слышать мысли гусара в своей голове, не дольше чем Набокинские». — Загадал желание я. И, сосредоточившись, приготовился слушать.

Однако ничего не вышло.

Не в смысле «не получилось» или «желание не исполнилось», а в смысле — совсем ничего. Ощущение складывалось такое, будто головы у гусара не было вовсе. Будто вместо мозга там был отполированный кусок металла, по которому мои попытки только скользили, не находя ни щели, ни зацепки. В его голове царила тишина.

Я нахмурился.

Сан Саныч же, стоявший чуть поодаль, поднял руку. И двумя пальцами — очень лениво, очень спокойно — постучал себя по виску. А после едва заметно улыбнулся.

У меня по спине пробежал холодок.

«Ах ты ж… Так он не просто защитился. Он ещё и понял, что я пытался сделать. Что с этой магией магнетизма не так… Как она работает вообще? Как с помощью магнитных полей можно воспрепятствовать желанию, за исполнение которого отвечает магия фантазии?» — Я крепко задумался о природе и механизме работы силы гусара.

Сан Саныч, тем временем, чуть склонил голову набок, сопровождая сие действо надменной ухмылкой, и всем своим видом будто бы говоря: «Не вышло, да?»

«Стоп. А почему вообще гусара допустили к соревнованиям? Это ж сколько ему лет-то? Он ведь работает в жандармерии, да и на вид ему явно больше двадцати…» — Личность гусара вызывала у меня больше вопросов, чем его магия.

Пока я был «занят» Санычем, на сцену вышел тот, кто заставил публику замолчать ровно так же, как это было во время моей речи.

Парень был беловолосым. Не седым. Не выцветшим. Не блёклым. А именно беловолосым. Волосы были подстрижены под горшок, и, казалось бы, на этом моменте любой нормальный человек обязан потерять хотя бы половину своего очарования. Но нет. Ему эта стрижка в действительности шла, это было не просто возмутительно — это было несправедливо!

«Это что такое? Как он с такой стрижкой сам из себя красавчик?! Когда меня в прошлой жизни стригли, что называется, под горшок — всегда выходило ужасно!» — Моему возмущению не было предела.

Ко всему у парня были зелёные глаза, красиво контрастирующие с его бледной кожей и почти что фарфоровым точеным лицом.

И черты его лица… Он был красив просто до неприличия. До обидного. Настолько, что рядом с ним даже моя новая, подаренная судьбой милая мордашка вдруг показалась мне просто «удачной», а далеко не «выдающейся».

Этот парнишка по всему был, буквально, — «бабий магнит». К нему были прикованы взгляды всех девочек, девушек и женщин, что стояли в рядах зрителей перед сценой.

Одет он был богато. Не вычурно, нет — богато правильно. Светлая дорогая ткань, зелёные, как и его глаза, акценты, тёмный пояс из кожи причудливой выделки, идеально сидящий крой, перчатки, сапоги — всё чистое, всё безупречное, всё кричало о деньгах и положении, но без того самого флёра: «Посмотрите на меня, я сын богатого отца».

Глашатай объявил его слегка дрожащим голосом:

— Впервые в истории Магических Игр! Встречайте! Участник от Магического Совета! Практикант при Совете его величества! Максим Юсупов!

На последнем акценте во фразе распорядителя игр, на фамилии оного, толпа раздалась гулом. Но не восторгом, нет. Скорее гулом недовольства и напряжения. Лишь только женский пол сумел спустя несколько секунд задавить гул овациями — рукоплескали все, даже те девушки, что до этого восторгались мной и моей речью.

Я слегка прищурился.

«Юсупов, значит. Сын? Внук? Правнук? Да на самом деле без разницы. Я понимаю, что уже одна его фамилия значит в этом мире, в Руси Великой, больше, чем некоторые люди целиком». — Компания для игр собиралась знатная: как минимум трое, а то и четверо, если считать Сан Саныча, при первой же встрече со мной в лесу наверняка попытаются меня убить.

Юсупов младший, кем бы старшему он ни приходился, взял в руки рупор без всякой спешки, будто тот и так принадлежал ему по праву рождения.

И сказал всего одну фразу:

— Я здесь, чтобы победить.

И всё.

Ни лозунгов. Ни великих речей, подобных той, что пытался выдать со сцены я. Ни слов про судьбу или родину. Ни благодарности отцу. Никакого пафоса, сродни моему, и тирад про путь по головам. Он просто и коротко заявил, что пришёл за победой.

Публика вновь откликнулась неоднозначно — снова гул, и снова перебарывающий, перекрывающий его через какое-то время женский «восторг».

Разумеется, я тут же полез ему в голову. Не придумав ничего лучше или не в силах сдержать любопытства, я сделал это:

«Хочу слышать мысли беловолосого на протяжении минуты в своей голове!» — быстро и чётко сформулировал приказ для магии фантазии я.

И в то же мгновение пожалел о загаданном. Меня не просто оттолкнуло ментально, как в случае с пустотой в голове у Сан Саныча, меня чуть было физически не отбросило за пределы сцены.

Внутри головы Юсупова младшего была лишь всепоглощающая тьма и нескончаемый шёпот. Будто бы десятки, нет, даже сотни людей молили его о чём-то, обращались к нему одновременно.

Его «внутренний мир», если таким образом можно окрестить то, что я сумел «расслышать» в его голове, был чем-то живым — копошащимся, рваным, мерзким. Заглянув к нему в голову, я ощутил себя на дне трёхметровой ямы, кишащей змеями, тараканами, крысами и прочими гадами. Причём я будто бы лежал в самом её центре, не в силах шевельнуться.

На краткий миг мне почудилось, что я заглянул не в разум другого мага, а в прореху, ведущую прямиком в преисподнюю.

Меня вышибло обратно так резко, что я едва не дёрнул головой на людях:

«Мать перемать… Это что же у него в голове творится-то. А я ещё Сан Саныча считал странным…»

Перед глазами поплыло, но ненадолго. Когда же зрение вновь пришло в норму, Юсупов уже смотрел прямо на меня. Уголок его рта был чуть-чуть, едва заметно приподнят.

Не то усмешка. Не то просто вежливое осознание того, что я сунулся туда, куда соваться не стоило.

«Ага. Ещё один, кто сумел ощутить, что я пытаюсь влезть к нему в голову». — Посетовал я.

Представления дальнейших участников я слушал уже вполуха. Не потому, что было неинтересно, а потому что всецело погрузился в свои мысли. Я оценивал всех и каждого из хоть сколько-нибудь значимых соперников, расставляя приоритеты:

Денис — ходячая алхимическая катастрофа. Вчерашний неудачник, сегодняшний, по своему мнению, наверняка всесильный маг, чем-то похожий на меня, который совершенно точно пришёл на Магические Игры в первую очередь за моей головой.

Набокин — просевший по силам, но обезумевший от злобы и жаждущий мести, быть может, не столько кровной за брата, которого я убил парой дней ранее, сколько за подмоченную репутацию.

Сан Саныч — человек, от которого вообще не знаешь, чего ожидать: нападёт он или в который раз потребует вернуть ему долг за испорченную шапку. Кто его знает.

И, конечно же, Юсупов младший — беловласый кошмар с лицом святого. Тот, кто вызывал у меня больше всего вопросов, и тот, кого стоило опасаться больше всех прочих.

Что до остальных участников? До них мне не было никакого дела. Абсолютно. Я был уверен в своих силах и настроен показать «красивую игру», однако про вышеперечисленных магов «пометочки» в голове всё же сделал.

Глашатай, перекрикивая гул толпы, что кинулась делать ставки теперь уже разом и одновременно, объявил старт Магических Игр.

Участников стали уводить со сцены. Кого-то обнимали родные. Кому-то пихали в руки амулеты, да бумажки с заговорами и давали последние наставления. Кто-то шёл с гордо поднятой головой, кто-то — слишком уж демонстративно спокойный, а кто-то бледнел раньше времени.

Увидел парочку юных магов, которых стошнило от волнения чуть поодаль от сцены. Увидел юную девушку, что плакала, когда явно строгий отец, давая последние наставления, тряс перед её личиком бумажкой с какими-то тактиками.

Я без тени сомнений вошёл во врата, заранее заботливо открытые организаторами за сценой.

Зашёл с улыбкой, уверенностью в себе, в своей победе.

Магические Игры начались!

Глава 5 – Прямо пойдёшь – сам себе злобный буратино

Я не знал, найдутся ли среди участников откровенно слабоумные, что захотят устроить «месилово» прямо у входа в магический лес, или все как один решат поступить разумно и рассредоточиться.

Сражаться у ворот, лишь только их створки закроются, было бы не просто глупо, а по факту — бесполезно. Обозначенные директором и царевичем условия продуктивного участия в играх гласили:

Нужно понравиться толпе и впечатлить царя.

Необходимо двигаться к центру леса, но кубок сразу брать нельзя.

Занять выгодную позицию и «встречать» оппонентов боем, причём помня, что за поединком внимательно следят.

А кто будет наблюдать за боем, произошедшим прямо у ворот в магический лес? Да никто, наверняка. Зрителям нас ещё не видно, а царь со своей свитой вряд ли ждёт столь раннего «замеса». Он, быть может, вообще займёт место в своём ложе лишь спустя несколько часов.

Собственно, потому я и решил действовать, что называется, «по уму», обезопасив себя от вовлечения в бесполезную бойню:

«Хочу двигаться в два, даже в три раза быстрее, чем Набокин, во время нашей с ним дуэли».

Желание претворилось в жизнь быстрее, чем обычно:

«Воу… Это что за такие магические „стероиды“ мне вкачал Йосиф Давыдович… Надеюсь, меня, как спортсменов за мельдоний, не дисквалифицируют?» — очень хотелось гыкнуть, но было некогда — я сосредоточился и двинулся вперёд с невиданной скоростью.

Стоило мне только толкнуться ведущей ногой, как тело побежало чуть ли не само собой. Однако совсем не так, как в те moments, когда магия фантазии управляла мной, как марионеткой.

Я ощущал себя пилотом «Формулы-1», впервые севшим за руль высокоскоростного болида. Скорость была такая, что губы невольно раскрывались, а щёки раздувались — всему виной порывы ветра и сопротивление им моему лицу. Глаза слезились, взгляд был заволочен. Я бежал, стараясь ориентироваться по теням от многовековых деревьев — их я всё ещё мог различать.

Лавируя меж стволов и ловко перепрыгивая овражки, спустя каких-то пару минут мне удалось вырваться из, буквально, чащобы, где что не метр — то дерево, на первую пустующую полянку. Эдакий лужок.

Отдышался. Задумался:

«Терентьич, конечно, говорил, что магическую энергию нужно экономить, но он-то не в курсе, что я могу делать с магическими кругами всякое». — Моя магия фантазии помогала мне творить такое, что специалистам по начертательной и не снилось, получая и поддерживая практически бесконечный запас магической энергии.

И пусть определённые типы желаний всё ещё могли израсходовать даже такой большой объём, иссушая его практически полностью, в остальном — нехватка магической энергии была последним, о чём мне стоило бы волноваться.

«Нужно не спалить все заготовки раньше времени, оставить самые „козырные“ свои фишки на потом, чтоб наверняка впечатлить его великое величество. Или как вообще к самому царю обращаться положено, если сына я его великим величеством зову?»

Несмотря на то, что на старте участников расположили как машины на гонках — в порядке очереди друг за другом, но с одновременным стартом, со своей суперскоростью я обошёл всех тех, кто стартовал первее меня, практически моментально.

Было непонятно, по какому принципу одним участникам была положена фора, а другим — нет.

Вспомнив, что во время забега по лесу ощущал себя как раз водителем скоростной машины, и проведя аналогию со стартом соревнований, задумался:

«Такие себе гонки. Бесчестные с самого начала — и големов допускают, и великовозрастных жандармов к соревнованиям. И вместо машин, в большинстве своём, участники — подростки с магией, тараканами в головах, родовыми установками и желанием выпотрошить друг друга на потеху толпе».

На поляне было очень тихо. Я бы сказал, подозрительно тихо.

После сцены, после рёва, свиста, скандирования и гула тысяч зрителей — эта тишина ощущалась почти что интимно. Не звенящая, конечно — ветер шуршал листвой, где-то что-то стрекотало-щебетало, — но всё это было таким мягким, таким живым, что на секунду мне даже почудилось: меня не в смертельно опасный лес для Магических Игр выпустили, а на прогулку в какой-то сказочный заповедник.

Огляделся. Лес был красивым, прямо-таки слишком. До безумия красивый. Высоченные деревья, лишь корни которых достигали местами высоты трёхэтажного дома, поросшие таким количеством мха, которым можно пару тысяч избушек утеплить. Золотистый солнечный свет лишь изредка пробивался сквозь густые кроны деревьев — глядя в лес с полянки, создавалось впечатление, будто бы в чаще натурально ночь. А пахнущая, в силу отсутствия солнечного света, сырой землёй прохлада помогала ровнее держать дыхание и позволяла насладиться ароматом, что нравится многим, — пахло в чаще так, словно только-только прошёл дождь. Узкие витиеватые тропинки, которые были повсеместно протоптаны меж деревьев, придавали лесу некий сказочный шарм.

«Слишком уж живописно. Слишком тихо. Слишком спокойно. По всем „законам жанра“ скоро меня кто-то попытается убить». — Не сдерживаясь, выругался вслух, да так, что лес стал ещё тише. Впервые за несколько дней, что мне приходилось сдерживаться, я всласть, вдоволь выплеснул эмоции посредством нецензурной брани.

«Фух! Аж задышалось легче!» — подвёл итог я.

Тем временем, добравшись до центра полянки, я заприметил огромный камень-указатель. Натурально былинных размеров, с выдолбленными надписями. С интересом приблизился.

На камне было написано следующее:

Направо пойдёшь — в битву за ковёр-самолёт попадёшь.

Налево пойдёшь — стременного коня оседлаешь.

Я некоторое время молча пялился на камень. Лениво перевёл взгляд с одной надписи на другую. Потом снова.

— Да вы издеваетесь! Ну хоть бы что-то полезное! Ну хоть что-то! — пнув камень ногой, прикрикнул я.

Ковёр-самолёт мне был не нужен. Я и сам, благодаря воплощению крыльев, летать умел. Пусть не идеально и не без риска эффектно убиться о ближайшее стометровое дерево при случайно-неудачно загаданном желании, но умел.

Конь, соответственно, мне тоже, мягко говоря, необходим не был. Ну а если быть предельно откровенным:

«Никуда мне не упёрся этот жеребец, особенно стременной. Особенно в лесу с витиеватыми тропинками. Пусть другие скачут. Я и сам по лесу галопом могу, да ещё как, лавируя».

Я постоял, подумал и, не мудрствуя лукаво, пошёл прямо.

На секунду мне показалось, будто оставшийся за моей спиной камень выдал что-то вроде: «Э-э-э-э», — как-то возмущённо то ли треснул, то ли вздохнул. Будь он живым или хотя бы обладай сознанием — наверняка был бы в шоке от выбора, который я совершил.

Не то я уже просто понемногу ехал крышей на фоне всего происходящего: славы, политики, заговоров и магического мира в принципе, не то лес действительно был сказочным, а камень не то что говорящим, а как минимум мычащим.

Решил камню ответить:

— Да-да, дружище, — бросил я ему через плечо, — понимаю. Сам в шоке. Но у меня ещё с прошлой жизни сложные отношения с навязываемыми выборами.

Камень, соответственно, промолчал.

Стало чуточку обидно. Нет, не из-за его молчания, а из-за того, что я в принципе предпринял попытку поговорить с валуном.

Чтоб не оставаться, что называется, «в дураках», пусть и перед самим собой, решил оставить «сюрприз» всем тем участникам, что наткнутся на каменный указатель после меня, и загадал желание:

«Пусть камень взаправду станет говорящим, хотя бы на какое-то время, а то чё это он…»

И тут же стал от него удаляться. За моей спиной теперь уже по-настоящему заслышалось:

— О-о-о-ой, а чего это? Чего это я?! КАКОГО ЧЁРТА?!

Пройдя через всю полянку, вышел к тропе, которая оказалась ещё более узкой, чем все предыдущие. А что было ещё страннее — она была одна. Местами «теряющаяся» под корнями и кустами, будто сама природа была не очень рада тому, что кто-то настолько наглый решил её проигнорировать, предложенные камнем направления движения.

Шёл осторожно. И это было правильным решением.

Потому что ещё бы полшага — и арбалетный болт, вылетевший справа из-за дерева, вошёл бы мне аккурат в висок.

Мои рефлексы дёрнули тело в сторону раньше, чем я успел как следует осознать опасность. Свезло, что желание о скорости, которое я загадал ранее, всё ещё действовало — болт свистнул у самого уха, чуточку задевая край ушной раковины.

И почти одновременно с этим вероломным действом на тропу выскочили двое.

Один — тот самый парень с двумя топорами, которого я окрестил Набокинским родственником, разглядывая его внешний вид на сцене.

Второй — судя по количеству мешочков на его поясе и мелку в руках — специалист по начертательной магии.

«Абсолютная защита. Мастер фехтования. Воплощение идеальной рапиры в руках». — Не зная, чего ожидать от моих первых оппонентов, я загадал разом несколько желаний, сопровождая каждое чётким мыслеобразом.

Не единожды применяя их ранее, хорошо запомнив и, что самое главное, прочувствовав механизм их воплощения, я, в надежде на то, что увиденная мною во сне форма обращения с магией фантазии — приказы одним-двумя словами — сработает в этот раз несмотря на объём желаний.

И оказался прав. В моей правой руке воплотилась рапира, пожалуй, даже лучше, чем в прошлый раз. Тело покрылось тонким слоем фиолетовой дымки. А я сам, не предпринимая для этого никаких действий, встал в стойку для фехтования.

«Это. Просто. Очуменно!!!» — Улыбка на моём лице наверняка была куда более пугающей, чем обычно. То, что мне удалось загадать столь сложные желания практически во мановение ока, говорило о ещё большей моей прогрессии. Магия фантазии была ещё более податлива, чем ранее, — уже не просто служила, а прислуживала.

— А мы думали, никто прямо не пойдёт. — Дерзко бросил мне щегол с мелками.

— Ну конечно, — сказал я, не скрывая улыбки. — Конечно.

— Хотели выиграть время, — добавил начертатель, поднимая руку с мелком вверх, — чтоб доб…

— Добраться до центра первыми и нападать на всех, кто приходит после, — закончил за него я.

Они переглянулись.

«Ага. Всё как я и думал. Мало того, что они планировали придерживаться той же тактики, что мне предложили царевич с Терентьичем, так ещё и, по всей видимости, сговорились. Решили не тратить силы друг на друга, действовать вместе. Засесть у холма в центре леса и ждать идиотов, нападая вдвоём. Умно. Очень по-крысиному, но умно».

Берсерк выхватил топоры из-за пояса и скребанул лезвиями друг о дружку, да так, что высек искры.

— Зря ты пошёл за нами, «герой арены», — насмешливо бросил мне он, снова высекая топорами искры.

— Я? Я пошёл за вами? — я склонил голову и задрал одну из бровей вверх. — А мне казалось, что я иду впереди всех участников. Это как же вы меня обогнали-то, оказавшись впереди? Ну-ка?

Берсерк рванулся вперёд с предвосхищающим ожидания победным криком: «Мра-а-а».

Начертатель тут же упал на корточки и начал чертить круг прямо на земле.

Скорость берсерка не шла ни в какое сравнение с моей, так что я, играючи, ушёл из-под его удара, но вместо того, чтоб ранить первого оппонента, начертил на его спине рапирой заглавную букву «Р», а после срезал пояс со штанов. И всё это за долю секунды. Громогласный варяжский воитель даже опомниться не успел.

«Этих можно всерьёз не воспринимать в принципе, с ними я даже не покажу толком ничего». — Подумал я в момент, когда лицезрел, как с берсерка падают штаны вместе с исподним.

Парень едва успел опомниться, попытался поднять штаны с пола. Я тут же подоспел к нему, стукнул гардой рапиры по макушке, не сильно так, совсем слегка, и, когда тот поднял голову, сказал ему с насмешкой:

— Ку-ку! — улыбнулся, а после дал коленом в челюсть.

Слегка не рассчитал силы — берсерк впечатался в дерево за его спиной, проламывая вековой ствол телом, и погрузился в древо на метр или полтора.

Тем временем практически дочертивший магический круг маг-начертатель торопился колдовать.

Над его плечом с хлопком материализовались два огненных шара размером с яблоко. Мне стало смешно. Я рассмеялся во весь голос, не сумев сдержать эмоций. После того, что со мной делал Набокин — проламывая моим телом своды городской арены. После тех междумирных приключений, в которые я был втянут царевичем, силы этих двоих не то что не были для меня угрозой — они были в прямом смысле этого слова смешны.

Щегол почти замкнул круг. И я мог бы ничего не предпринимать — эти его недоогненные шары в принципе никак не навредили бы мне, даже не используй я свою «абсолютную защиту». Но…:

«Пусть земля под ним толкнётся». — Загадал желание я.

Земля толкнулась. Не сильно. Но достаточно, чтобы мел дёрнулся в руке, линия ушла криво, и вместо полноценного заклинания круг издал жалкий хлопок и плюнул искрой. Недофайерболлы над его плечом погасли.

Вовремя вспомнив слова учительницы по начертательной магии о том, что для корректного их использования в обязательном порядке нужно чётко нарисовать сам круг, я просто поиздевался над своим «оппонентом», понимая, что драться с ним не намерен в принципе.

— Серьёзно? — не удержался я. — Да ты даже чертить по-человечески не умеешь!

— Заткнись! — взвыл тот.

— Так вы обогнали меня посредством магического круга для телепортации, да? — высказал своё предположение я.

Щегол хмыкнул. И принялся чертить ещё один.

Наивный.

Кое-как оправившийся товарищ начертателя попытался напасть на меня сзади, однако он столь сильно хрипел, что я заметил его приближение сразу же. Я дал ему приблизиться, а затем, отступив, поставил подножку. Берсерк влетел в своего товарища, роняя того на земь. Будучи более крупным, чем его хрупкий товарищ, обессилевший после одного моего удара коленом воин буквально прижал к земле своего союзника.

— Ну вы хотя бы друг другу не мешайте убивать меня! А то как-то неловко уже выходит! — бросил я своим оппонентам.

Начертатель достал из кармана какой-то стеклянный шар и тут же ударил его о ближайший камень, до которого сумел дотянуться. Тот, разумеется, лопнул, выпустив густое зелёное облако.

— Яд? — уточнил я вслух.

— Нервно-паралитический газ! — с гордостью подтвердил он.

— О, ну надо же. А ничего, что он на тебя тоже подействует? — уже откровенно насмехаясь над юным магом, переспросил я.

«Пусть на меня не действуют яды, пусть будет невосприимчивость к этим нервно-паралитическим газам и всему, что подходит под определение отравляющих и ослабляющих веществ». — Загадал желание я.

И тут же, приблизившись к обездвиженному оппоненту, прямо у него на глазах вдохнул облачко зелёного дыма.

— Я неуязвим! — с должной интонацией выдал знаменитую фразу я. И вновь расхохотался.

«А ведь без магии фантазии, которая сама за меня рисует, сама доводит мыслеобраз до воплощения, сама, по сути, вывозит весь процесс начертания… Я бы сам не смог даже один магический круг начертить, тем более в бою. Да даже магическим мелком высшей пробы, наверняка же такие есть, что позволяют не наклоняясь к земле чертить прямо в воздухе». — Отдал своей магии должное, осознав, насколько это неблагодарный труд — начертательная магия.

Я решил закончить спектакль, хотя какой там, скорее сценку, красиво. И загадал финальное желание, что должно было вывести моих недооппонентов из игры:

«Пусть они останутся тут, закопанные по шею в землю, так, чтоб не смогли сами выбраться до окончания Магических Игр, а после, едва кубок окажется в руках победителя, переместятся по домам, что ли». — Мне было страшно представить, какие были ученики средней, что называется, руки в тех школах, от которых отправили принимать участие в состязании этих двоих — они-то ведь, по логике, должны быть самыми сильными.

Пока моя магия фантазии заботливо укладывала в специально подготовленные ямки-обездвиживания двух юных магов, меня передёрнуло — сработало чутьё.

Я обернулся и увидел метрах в десяти от себя выглядывающего из-за одного из деревьев парнишку. Его глаза светились красным…

Ровно так, как и у Эдика Крота, когда тот заглядывал мне в душу.

Если этих двоих «дарований» я мог, а главное, хотел пощадить, то этого парня, что только что увидел мою душу, по наветам царевича и Терентьича отпускать было никак нельзя…

Я осознал, что ради защиты собственных интересов мне придётся вновь пролить кровь.

Сегодня.

Сейчас.

Глава 6 – Рейдерский захват чужого тела душой наказуем. Часть 1.

Парнишка, зыркающий на меня из-за дерева блескучими не то алыми, не то красноватыми глазами, стоял слишком уж спокойно для человека, случайно забредшего на чужую разборку магов. Да и среди участников на сцене я его не видел.

Я замер. Он — тоже.

Лес, и без того тихий, будто бы окончательно решил, что в происходящее лучше не вмешиваться. Даже ветер, тот самый, что до этого лениво шевелил листву, как будто взял паузу. Пахло сырой корой, мхом и ещё чем-то мерзковатым — то ли болотом, то ли магической энергией, коей в лесу в данный момент расходовалось огромное количество.

Глаза у незнакомца засветились пуще прежнего.

Не зелёным, как у жандармского блокатора Максимки, и не чисто красным, как у Крота. Свет был другим. Ближе к багровому, с алым оттенком. Но сам характер этого света, неприятная «вязкость» взгляда этого парнишки и зуд за грудиной, который от него проявлялся, были мне уже до боли знакомы.

Ровно то же я ощущал от взгляда Эдика, когда он однажды заглянул мне в душу.

Меня передёрнуло:

«Душевед. Совершенно точно душевед». — Осознание пришло сразу.

И вместе с ним — понимание, что ситуация сложилась откровенно поганая.

Потому как если этот парень действительно уже успел увидеть мою душу, а не просто нащупал её краешком глаза, то всё. Конец прекрасной сказке про мой второй шанс, про жизнь в новом мире. Конец красивому образу юного дарования, покровительству царевича, надеждам Терентьича и вообще всему, чего я сумел нажить за эти дни с таким трудом.

Сначала меня раскроют, а потом, наверняка, вскроют. На радость Юсупову и прочим консерваторам из Магического Совета. Либо изгонят обратно в мой мир, либо отправят служить в орден «Молчаливых Братьев».

«И я, конечно, посопротивляюсь — если вдруг всё зайдёт слишком далеко, если меня раскроют, я буду готов биться хоть с целой армией магов. Что они вообще мне сделают, если я буду готов к битве заранее? Да ничего». — Уверенность, пришедшая ко мне во время осмысления сложившейся ситуации, натолкнула меня на определённые мысли.

Мысли о том, что раз уж я готов был бы всерьёз сражаться с армией магов и не щадить никого в случае, если меня раскроют, то и этого парнишку сейчас жалеть не должен. Обойтись, так сказать, «малой кровью», пойти на сделку с совестью.

Задумавшись о том, что мне предстояло сделать с этим парнем, я ожидал ощутить сомнения, услышать мерзковатый голосок моей совести, однако — она молчала. Видимо, как и я, понимая, что…

Стоит этому парнишке хоть кому-то рассказать о том, что он увидел, заглянув в мою душу, — непременно начнутся вопросы, на которые мне нельзя будет отвечать честно. Останется лгать, прикрываясь, пожалуй, в первую очередь царевичем.

Мы молча стояли друг напротив друга с парнишкой, что, не переставая разглядывать мою душу, уже успел выйти из-за дерева на тропинку и занять место прямо напротив меня.

И именно в этот момент непонятно откуда, будто бы откуда-то сверху и сбоку одновременно, заслышались смех и овации.

Не один голос. И далеко не одна пара рук. Их было даже не несколько, их было множество. Мужские. Женские. Молодые, старые. Смешки, свист, одобрительный гул и оглушительные аплодисменты.

Я пошарил глазами по всем сторонам, откуда доносились звуки, но, разумеется, ничего и никого не увидел. Ни единой души. Только деревья. Корни. Кусты. Густые кроны.

Но аплодисменты были. И смех был. А это значило, что за мной уже сейчас, в данный момент времени, наблюдают зрители.

Кто-то только что вполне искренне восхитился тем, как я закопал двух олухов по шею в землю, филигранно двигаясь и искусно фехтуя.

«А-а-а… Так вот оно что. За нами смотрят». — Догадался я.

По коже пробежал холодок.

Царевич с директором ведь предупреждали, что зрители будут неустанно следить, что посмотреть на мои бои непременно найдутся желающие. Но я не думал, что это начнётся столь скоро. И не до конца понимал, посредством какой магии происходит «трансляция» происходящего — как именно люди за нами смотрят.

За мной следили здесь и сейчас. И не из башни в центре леса на вершине холма, и не из какой-нибудь ложи или трибун, как на городской арене, а по-иному:

«Где-то в лесу наверняка стоят магические зеркала, окна, линзы или хрен знает что ещё, через которые толпа видит отрывки происходящего. Или весь лес сам по себе одно большое поле битвы, напичканное какими-нибудь „магическими камерами“ с зумом и прочими фокусами. Так, Марк, соберись! Какая разница, как это реализовано? Главное, что на мои действия есть одобрительная реакция, значит, нужно продолжать!»

Вот только… Если бы я прямо сейчас метнул свою рапиру в душеведа, не говоря при этом ни слова, толпа увидела бы во мне маньяка, а не «сильного и решительного героя». Царевич и Терентьич говорили мне, что «плохих парней» толпа не жалует, но зато с удовольствием смотрит на то, как хорошие парни плохих шинкуют.

Я коротко выдохнул через нос.

Душевед меж тем робко шагнул назад. А затем сделал ещё один шажок, и ещё. Глядя на него, стоящего прямо передо мной, я подметил одну немаловажную деталь: одет парнишка был почти так же, как Юсупов младший.

Не точь-в-точь, но слишком уж похоже, чтоб считать совпадением. Та же дорогая светлая ткань, те же зелёные акценты, те же идеально сидящие сапоги, даже стрижка была на манер «горшка» — аккуратная, выверенная, будто над его внешностью работал человек с хорошим вкусом и ненавистью к бедности.

Отличие было лишь в том, что в его одеждах читалось не кричащее богатство, а сдержанное. Ну и лицо. Лицо было другое. Попроще, пожестче — ну не был этот парнишка таким красавчиком, как Юсупов младший. Он был скорее неприятно ухоженным. Из тех людей, которые слишком тщательно подбирают выражение лица, чтоб казаться важнее, чем есть на самом деле.

— А-а-а. Так он ещё и не сам по себе. Юсуповская команда, получается. — Зачем-то произнёс вслух я.

Душевед склонил голову чуть набок и улыбнулся. Очень вежливо, но при этом мерзковато-надменно.

— Ну здравствуй, Рацкий, — сказал он спокойно, будто мы встретились не посреди магического леса на Играх, а столкнулись в буфете за пирожками. — Или к тебе лучше обращаться: «Не совсем Рацкий» или «Рацкий, да не тот»? — добавил он полушепотом, прикрыв ставшую ещё более надменной улыбку рукой.

«Какой же мерзкий у этого парня голос, бр-р-р, прям в дрожь бросает». — Меня настолько коробил его голос, что больший акцент стоял на нём, а не на том, что душевед только что подтвердил, что раскрыл меня, подписав тем самым себе самому смертный приговор.

Я тоже улыбнулся. Неискренне. Но широко.

— Ну это ты зря, ой как зря… — ядовито прошипел я.

Парнишка покосился мне за спину, туда, где торчали головы двух моих неудачливых оппонентов.

— Публике нравится, когда кто-то унижен, — сказал он. — Особенно если сначала этот кто-то выглядит опасным.

— Ты, выходит, знаток не только человеческих душ, но и умов? — спросил его я.

— Первое по роду службы приходится, а вторым так, из личного интереса увлекаюсь.

Мы стояли друг напротив друга, разделённые десятком шагов, и оба прекрасно понимали, что никакая это не мирная беседа. Это был тот самый момент перед боем, когда словами ещё можно было бы всё спасти… если бы хоть один из нас хотел это сделать.

Я — не хотел совершенно точно. Передо мной стояли две задачи: убить этого парня, чтоб закрыть ему рот на веки вечные, и сделать это необходимо было так, чтоб сыскать одобрение толпы.

Он — и по лицу видно было — тоже не был заинтересован в мирном разрешении конфликта. Скорее всего, парнишка уже сообразил, что втупую я его убить не смогу, раз уж он видел, как я «игрался» со своими предыдущими оппонентами на потеху толпе.

Это могло значить лишь одно — он будет выжидать удобный момент, чтоб попытаться сбежать. Будучи душеведом, шансов одолеть в бою боевого мага, да ещё и искусно обращающегося с рапирой, у него не было наверняка. Мы понимали это оба, так что…

Но нападать на него первым мне и правда было нельзя. И потому я сделал то, в чём за последние дни преуспел больше, чем за всю свою предыдущую жизнь в другом мире, — подумал. И загадал желание, сопровождая его точной формулировкой:

«Хочу, чтоб этот душевед, не в силах сдержать злость, сам напал на меня первым. Хочу, чтоб он был поглощён мыслью о том, что я представляю для него смертельную угрозу, от которой он не в силах сбежать, спрятаться или скрыться. И единственный его шанс — это попытаться убить меня. Пусть сражается во всех смыслах как в последний раз — с ненавистью». — А так же добавил к желанию условие: «Пусть душевед прибегнет к мощной, а самое главное зрелищной стихийной магии, даже в том случае, если он оной не обладает, а его запаса магической энергии не хватит. Но при этом чтоб со стороны всё выглядело естественно — будто он сам, по своей воле, действительно умеет всё это и действительно решился атаковать».

Желание было непростым.

Я почувствовал, как внутри что-то ощутимо сдвинулось, будто магия фантазии не просто услышала меня, а с интересом распробовала запрос на вкус.

Фиолетовая дымка едва заметно скользнула вдоль моих пальцев.

Душевед моргнул. Всего один раз. А потом его лицо исказилось.

Как если бы его кто-то прямо сейчас бесцеремонно ткнул раскалённой иглой куда-то под рёбра. Его глаза заволокла фиолетовая пелена.

— Ты… — выдохнул он, и весь его идеально собранный вид вдруг дал трещину. — Ты… что ты со мной…

Голос душеведа задрожал. Он схватился за висок. Сделал шаг вперёд, возвращаясь к изначальному месту, которое занимал перед отступлением. Потом ещё один шаг. И ещё.

А после вдруг рявкнул:

— Да сдохни ты уже!

В его ладони вспыхнул огромный огненный шар, раз в тридцать больше, чем удалось сколдовать специалисту по начертательной магии.

Увидев это, я едва не расхохотался.

Не потому, что это выглядело неопасно, а наоборот — потому что магия фантазии отработала настолько чисто и честно, следуя моему желанию, что сам душевед, похоже, ещё не до конца понял, как и с чего это он вдруг стал магом-стихийником.

Шар сорвался с его руки и полетел в меня, выжигая под собой землю, опаляя стволы вековых деревьев, сжигая траву и кусты на своём пути.

«Хочу, чтоб мои прежние усиления скорости всё ещё действовали, а если начали спадать — обновились мягко, без лишнего расхода, ровно настолько, чтобы я уклонялся от атак этого придурка играючи. Хочу, чтоб абсолютная защита всё ещё оставалась активной, но при этом срабатывала в последний момент». — Я решил задать ситуации, что называется, «нерва», и подготовился к бою, который обещал быть крайне зрелищным, с помощью выверенного, как мне казалось, желания.

Мир чуть дёрнулся. Не используя магические круги, я тратил довольно большое количество магической энергии, которая не восполнялась. Скорее всего, и магия моего оппонента так же колдовалась «за мой счёт». Однако, несмотря на расход, запаса всё ещё хватало. Это не могло не радовать — это значило, что мой лимит менялся с каждым разом, а магической энергии становилось всё больше и больше.

И я шагнул в сторону так легко, будто огненный шар летел не с боевой скоростью, а как мячик, брошенный ленивым ребёнком. Отклонившись, я выгнулся, словно акробат, и, толкнувшись ногами от земли, взмыл в воздух, впервые в своей жизни исполняя сальто.

Пламя прошло мимо. Врезалось в ствол дерева над головами моих предыдущих соперников, выжигая добрых две трети ствола оного.

В полёте я зацепился свободной рукой за одну из ветвей ближайшего дерева и закинул себя наверх одним движением.

Уже стоя на ветке сверху, я картинно вскинул брови и обратился к своему сопернику:

— Ого. Да ты, оказывается, талантливый.

Душевед уставился на собственную руку так, будто видел её впервые.

Потом — уже в панике — на вторую.

— Это не… — начал он. — Я не…

Но договорить парнишка не успел.

С земли вокруг дерева, на ветви которого я стоял, вдруг взвился ветер. Нет, не просто ветер — натуральный крутящийся столб воздуха, собирающий в себя пыль, листья, мелкие ветки и весь лесной мусор.

Моя магия фантазии воплотила руками душеведа настоящий, мать его, смерч! Не гигантский, конечно, но вполне себе достаточных размеров, чтоб переломать человеку кости, попади он в него.

«О-о-о. А вот это действительно эпично! По мне, куда более впечатляюще, чем огромный огненный шар». — Украдкой оценив «старания» своей магической силы, я картинно ухмыльнулся, вкладывая в эту улыбку всё своё актёрское мастерство.

Хотелось всем видом показать зрителям, что я и в грош не ставлю магию своего оппонента.

Я не стал уходить из-под магии сразу. Позволил воронке подойти ближе. Позволил ветру вцепиться в полы моей одежды, в волосы, в лицо. Позволил зрителям — кем бы они ни были и откуда бы ни смотрели — увидеть на секунду картинку: герой арены стоит перед торнадо и улыбается.

И лишь потом отпрыгнул. Высоко. Неприлично высоко.

Оттолкнулся от ствола ближайшего к моему дерева одной ногой, потом от того, что стояло чуть поодаль, другой, а после, будто всё это было заранее отрепетировано, скользнул по воздуху вбок и приземлился уже за пределами воронки.

«Хочу, чтоб мой навык обращения с рапирой и телом в бою стал ещё чище и точнее, чем раньше. Чтоб я не просто махал железкой, а двигался как человек, который родился с этим оружием в руках. И пусть так будет до конца этого поединка». — Обозначил дополнительное условие для нашего показательного поединка я.

Рапира в ладони будто бы стала легче. Нет, даже не легче, а… Будто бы роднее. Как если бы она не воплотилась по моему желанию, а всё это время была где-то поблизости и по запросу просто вернулась ко мне. Как любимая лошадь, как скакун, которого ты подзываешь свистом.

Я крутанул клинком, ловя баланс, — рапира засвистела в руках с невообразимой скоростью. Рукоятка моего оружия скользила меж пальцами. Даже я сам от этого движения чуть не охренел, что уж говорить о зрителях, которые смотрели на чудо обращения с холодным оружием со стороны.

«Ого… А магия фантазии-то и правда слушается всё лучше». — Приятно удивившись покладистости своей магической силы, я решился на ответный выпад.

Душевед тем временем пятился назад, озираясь по сторонам, словно хотел найти кого-то, кто объяснит ему, что происходит.

Но объяснять было некому. Следующее заклинание сорвалось с него само. Под моими ногами зачавкала земля. Трава потемнела. Почва осела. За долю секунды твёрдая лесная подстилка превратилась в вязкую жижу, в которой нога утонула бы по колено, а то и глубже.

Подо мной образовалось самое настоящее болото.

— Это не я! — чуть придя в себя, взвыл душевед. — Я этого не делаю! Слышите?! Я не…

Тут-то я и решил, что с болтовнёй пора заканчивать. Потому что одно дело — зрелищная стихийная магия. Другое — парнишка, который прямо в процессе боя в голос орёт на весь лес, что он ничего не контролирует. Такое поведение даже у обладающего не самым пытливым умом зрителя может вызвать массу вопросов. Очень нехороших вопросов. А мне эти вопросы были не нужны от слова совсем. В нашем с душеведом противостоянии я должен был быть положительным персонажем. И никак иначе.

«Пусть он прямо сейчас лишится возможности говорить. Пусть рот открывается, голосовые связки напрягаются, но ни звука наружу не выходит, пока я сам не захочу иначе».

Душевед дёрнулся. Схватившись за горло, он попытался что-то крикнуть, однако не смог. Из его рта вырвался только жалкий сип.

Улыбка на моём лице стала ещё шире, чем прежде:

— Тс-с-с, — приложив палец к губам, бросил я. — Не мешай мне нравиться публике.

Парнишка уставился на меня с таким ужасом, что, будь ситуация чуть менее смертельной, я бы, пожалуй, даже посочувствовал.

Но на самом деле на сочувствие не было времени. Потому что магия фантазии, продолжая превращать душеведа в мага-стихийника, выдала ещё один номер.

Сбоку, между двумя стволами, из ниоткуда с рёвом поднялась волна. Не океанская, конечно, но достаточно высокая, метра четыре, может пять. Достаточная, чтобы смыть человека с ног и влупить спиной в дерево.

Я мигом двинулся вперёд — не назад, а именно вперёд.

Поддерживаемое магией фантазии желание о суперскорости всё ещё работало безупречно — я ускорялся, а мир вокруг будто бы замедлялся. Каждый раз, набирая скорость, я ловил себя на нечаянной мысли, которой тут же с наслаждением упивался, — мне казалось, что я вижу буквально всё. Столь быстро глаза бегали по сторонам, считывая ситуацию.

Брызги воды от волны. Искры в тлеющей дыре от огненного шара в стволе дерева. Пальцы душеведа, то и дело дёргающиеся и дрожащие от паники. Листья, сорванные смерчем, что неспешно планировали к земле. Собственную руку с рапирой, рукоять которой я бесконтрольно перебирал пальцами, и солнечный зайчик, прыгающий с кончика клинка, озаряющий привычно тёмный лес, в котором солнечный свет был, как я уже подмечал ранее, гостем крайне редким.

Двинувшись вперёд, я врубился ногой в ствол дерева напротив, оттолкнулся и перелетел волну, почти что касаясь плечом её кромки, и, приземлившись на один из многочисленных корней, тут же пошёл дальше — ещё один толчок, ещё один ствол, ещё один прыжок.

Со стороны это, наверное, выглядело так, будто я не бегу, а играю с самим лесом в какую-то смертельно опасную детскую игру, наподобие салок, только если бы в неё играли профессиональные акробаты.

Происходящее и нравилось, и не нравилось мне одновременно. Не нравилось потому, что мне вот-вот предстояло убить ещё одного человека, уже второго по счёту за эти несколько дней. А нравилось потому, что-то, какие кульбиты я исполнял, как вёл себя, как держался, — всё это было по-настоящему красиво! С пафосом. С лоском, если угодно.

Душевед, не переставая беззвучно хрипеть, вскинул обе руки. Сразу три огненных шара появились вокруг него и сорвались ко мне веером. Они двигались иначе, не так, как предыдущий шар. Они будто бы были самонаводящимися, следовали за мной, подрагивая, и меняли курс, даже если я просто отклонялся плечом в сторону на пару сантиметров.

В этот раз я не стал просто уклоняться. Рапира сама нашла угол. Первый шар я встретил быстрым режущим движением. Пламя, вместо того чтобы обжечь, разошлось надвое, как разрезанная ткань, и обогнуло меня. Второй отвёл в сторону хлёстким ударом плоскостью клинка. Третий пропустил под локтем, одновременно уходя корпусом в бок. И уже после того, как он миновал моё тело, я хотел было эффектно разрезать его, догнав клинком, но вдруг случайно кое о чём подумал:

«А вдруг огненный шар взорвался бы, коснись я его рапирой? И что тогда?»

А вот что…

Идеально работавшая до этого момента магия фантазии и на сей раз послушалась своего хозяина в моём лице.

Прогремел чудовищный, несопоставимый с размерами огненного шара взрыв.

Глава 7 – Рейдерский захват чужого тела душой наказуем. Часть 2

Лишь только клинок моей рапиры догнал пролетевший мимо огненный шар, его лезвие коснулось магической оболочки файерболла — прогремел чудовищный взрыв.

Птицы, всё это время сидевшие на верхушках деревьев, с безумным щебетом, в одночасье вспорхнув, стали разлетаться кто куда. Земля задрожала, а несколько многовековых деревьев, повреждённых взрывной волной, принялись крениться, заваливаясь набок, словно огромные корабли, столкнувшиеся посреди океана.

Стоял такой треск, что сложно было услышать даже свои мысли. Разлетающиеся во все стороны огромные щепки могли ранить любого, кто находился на их пути, — столь величественны были те деревья.

Разумеется, взрыв не нанёс мне никакого урона — абсолютная защита, сколдованная мною ранее, поглотила как само пламя, так и взрывную волну от файерболла.

«Те двое! Точно!» — вспомнив о закопанных мною по шею в землю неудачниках, я тут же бросился на их защиту. Меньше чем за долю секунды приблизившись к ним, я встал в защитную стойку, направив клинок своей рапиры в сторону подлетающих щепок, и принялся рассекать их.

Благодаря суперскорости я всё ещё видел мир словно в замедленной съёмке, и потому сумел разрезать каждую из угрожавших мне или этим двум олухам щепку. К слову, «щепками» называть эти обломки древесины минимум метра по полтора в длину было очень забавно — непроизвольно ухмыльнулся, задумавшись об этом, а после:

«Боже! Так это ж насколько эпичный бой у меня вышел… Благодаря случайности, глупому желанию, что я загадал по недосмотру, наше с душеведом сражение вышло на какой-то новый уровень, куда более впечатляющий!» — Произошедшее не могло не радовать — впервые вышло так, что случайное желание сыграло мне на руку, а не против меня.

Я заметил, что одно из падающих деревьев направляется в нашу с доходягами сторону. Ну как заметил… Поглощённый мыслями о своей безмерной крутости, я обратил на этот момент внимание лишь тогда, когда об этом закричали горе-воители, причём практически в один голос:

— А-А-А-А! СТВОЛ ДЕРЕВА! ДЕРЕВО-О-О!

— ГЕРО-О-ОЙ! ДЕРЕВО-О-О!

«Дай мне сверхчеловеческую силу — крепчайшее тело и мускулы, способные без труда удержать на весу, а также взаимодействовать даже со столь огромным и тяжёлым деревом без вреда для здоровья. Поспособствуй тому, чтоб я мог не только поймать падающий ствол, но и после бросить его в своего оппонента». — Загадал первое желание я, а после дополнил его условием: «Ну, только если будешь мне мышцы наращивать, как в прошлый раз, ты сделай так, чтоб одежда на мне не порвалась». — Слишком уж мне понравился мой новый костюм, существенно отличающийся от классической формы моей школы.

Моё тело раздалось в размерах, руки и ноги стали огромными, словно у бодибилдера, однако ткань вместо того, чтоб порваться, стала эластичной и облегала моё тело, не вызывая при этом ни малейшего дискомфорта.

Те двое у моих ног орали, неистово вопили, плакали.

Я же, наоборот, находился в предвкушении, так как задуманное мною вот-вот должно было воплотиться. И, чёрт возьми, эпичность оного действа заставляла пробегать по моей спине мурашки.

Мне удалось поймать ствол многовекового дерева в паре метров от земли. Магия фантазии «подстраховалась» — дабы желание было исполнено в точности с моей формулировкой, она не позволила мне «ловить» дерево лишь своими силами и с помощью фиолетовой дымки, заранее воплощённой рядом со мной, подхватила ствол.

Я напрягся, оторвал ствол от места, где он был взят на излом, и тут же запустил его в душеведа. Весь целиком. Приложив всю силу, что у меня была. А сразу после, толкнувшись от земли, придал себе ускорение и, выставив клинок рапиры вперёд, направился вслед за брошенным мною деревом, по сути, скрываясь за ним.

На месте, откуда я начал своё движение, треснула земля — трещинки побежали по ней, создавая витиеватый рисунок, напоминающий круги на воде, расходящиеся от места, куда был брошен камень. С разницей лишь в том, что от воды, в отличие от места, с которого я стартовал, не поднимаются клубы пыли высотой в несколько метров.

«Пусть душевед, применив какую-то стихийную технику, избежит попадания в себя ствола дерева. Пусть это будет эпично. Пусть разрубит его ветром напополам!» — Загадал желание я, и оно тут же исполнилось.

Мой оппонент несколько раз взмахнул руками и выпустил навстречу летящему в него дереву лезвие из, судя по всему, ветра, что вошло в многовековой ствол словно нож в масло, разделяя его на две части.

Моё чутьё подсказало мне, что я в опасности, — в последнюю секунду перед тем, как я, следующий за стволом, должен был столкнуться с тем самым ветряным лезвием. Разумеется, оно бы не сумело мне навредить, однако куда эпичнее было бы увернуться, чем просто в очередной раз поглотить атаку своего противника. И я увернулся.

Изогнув своё тело под причудливым углом, я пролетел параллельно лезвию и, всё ещё находясь в воздухе, развернулся ещё раз. Да так, что на подлёте к душеведу оказался с ним лицом к лицу.

Он всё так же безмолвно кричал — не имея возможности издать хоть сколько-нибудь громкий звук в силу наложенных моей магией фантазии ограничений. Однако в глазах его не было страха. Была лишь ненависть.

Из-под земли рванули тонкие водяные хлысты, что попытались оплести мне ноги и замедлить движение. Коснувшись одного из них носком своего сапога, я взлетел почти вертикально вверх, а после, толкнувшись одной из ног от ближайшего дерева, ринулся вперёд с колющим ударом.

Секунда.

И моя рапира воткнулась в тело душеведа, пробивая его насквозь.

Никакой неоправданной жестокости. Никакого мяса. Никаких страданий.

Один прямой и точный укол.

Укол в самое сердце.

Пустое белое лицо парнишки застыло с распахнутым ртом. А красноватое свечение его глаз постепенно угасало.

Было ли мне его жаль? Да, безусловно. Даже очень. Этот парень стал второй моей «жертвой» за эти несколько дней. Однако, в отличие от убийства желавшего мне смерти старшего брата Набокина, с тем, что пришлось сделать сейчас, смириться было куда сложнее.

Я прекрасно понимал, что душевед не просто испортил бы все наши заговорческие планы, он бы стал причиной моей казни или заточения в камне души. Непременно. Работая на Юсуповский род, он бы отчитался своим хозяевам об увиденном, давая тем самым козырную карту в руки консерваторам из Магического Совета.

И да, я бы, безусловно, мог стереть ему память или заставить его молчать с помощью желания. Вот только уверенности в том, что у Юсупова нет какой-нибудь магии, обращающей действия моих желаний вспять, у меня не было. Ликвидация душеведа была шагом не просто оправданным, а действительно необходимым.

Но спокойнее на душе от этого не становилось.

Я вынул клинок рапиры из тела душеведа, аккуратно вытер его о собственные брюки — ни за что бы не стал стирать кровь поверженного мною соперника о его же одежды. Напротив, с побеждённым врагом хотелось обойтись достойно. Я осторожно положил его обмякшее тело на землю и закрыл ему рот и глаза.

В момент, когда я делал это, у меня самого проступили слёзы.

«Кем ты стал, Марк? Неужели для тебя убийство людей станет чем-то будничным и повседневным?» — наконец проснулась совесть.

«Ты или тебя!» — ответ ей всплыл где-то у меня на подсознании.

«Действительно… Чего это я? Заранее же всё порешили. Не время рефлексировать. Ещё столько боёв впереди, и что мне теперь, за каждого врага трястись и сердце рвать? Сдавая меня своему хозяину, он бы не думал о том, что со мной сделают, и вряд ли ему было бы дело до того, что меня казнят. Радовался бы успешно выполненному заданию, сделал бы всё, желая выслужиться перед Юсуповым. А я тут жалею его». — Наконец придя в себя после эмоционального потрясения, шока, и, надо сказать, довольно-таки быстро, во мне проснулся голос разума.

Я порадовался тому, что тех двоих неудачников, на которых я наткнулся первыми, мне удалось уберечь. Они оба были живы. Всё ещё закопаны в землю, но живы. Смотрели на меня с открытыми ртами и не издавали ни звука.

Радостно было и другое.

Рапира жила собственной прекрасной жизнью. Я даже толком не думал о движениях с ней в руках — только о результате. Клинок сам искал линии, углы, траектории. Рука самà доворачивала кисть. Ноги сами выбирали, куда лучше поставить стопу. И так на протяжении всего боя.

Да и на самом деле так можно было сказать о любом из претворённых в реальность за сегодня желаний:

«Магия фантазии работает всё лучше и лучше. Что бы я ни загадал — она откликается, причём стараясь доводить результат до идеала. И то ли я лучше стал формулировать, то ли она старательнее исполнять. Но это… Моя прогрессия, мои обновлённые боевые навыки, разученные магические приёмы. Всё это просто прекрасно!»

Я стоял над телом поверженного врага, тяжело дыша.

«Надо бы этих двоих выкопать и отпустить. После увиденного они наверняка не нападут на меня снова. А если на них какой „маньяк“ набредёт, наверняка убьёт обоих разом. Доходяги даже защитить себя не смогут ведь». — Решив пожалеть тех двоих, ибо жертв и так было достаточно, подумал я, и вскользь вброшенное желание принялось воплощаться.

Зрители, тем временем, ликовали. Толпа орала, свистела, рукоплескала. Я вновь услышал ненавистную аббревиатуру, что вторилась безликим голосом толпы:

— ГГА! ГГА! ГГА!

Они скандировали моё прозвище, они упивались моим успехом, казалось, даже больше меня самого.

Я стоял напротив двух неудачников, которых моя магия фантазии постепенно вынимала из-под земли. Стоял и думал о том, что эта жизнь не просто нравится мне куда больше, чем предыдущая. О том, что этот шанс, данный мне судьбой или царевичем, не важно, — это то, чем нельзя рисковать ни при каких раскладах.

Мои приключения, моя жизнь в этом мире должны продолжаться. Любой ценой. Каких бы моральных страданий мне это ни стоило. Через что не пришлось бы пройти.

«Нет уж. Я за своё зубами держаться буду. Крепко-накрепко». — Сказав это самому себе мысленно, я понял, что ощутимая дрожь в пальцах, что донимала меня с момента убийства душеведа, проходит.

Я сумел улыбнуться. Не ехидно, не едко, не ядовито. Простая искренняя улыбка.

Выдохнул с облегчением.

— Благодарю за ваше внимание и поддержку, господа и дамы! — развернувшись в сторону леса, ориентируясь на зону, со стороны которой исходило больше всего «зрительских шумов», я несколько раз поклонился, словно актёр на сцене театра.

Толпа взревела пуще прежнего.

Было приятно. Даже очень. И не только из-за обожания со стороны толпы. Меня брала гордость за то, что я сумел сориентироваться и действовал согласно намеченного плана.

Юный берсерк и специалист по начертательной магии, извлечённые моей магической силой из-под земли, стояли напротив, не смея шелохнуться.

В глазах первого читалось почитание. У второго же лишь только животный страх.

— Ну что? — спросил я, подходя к ним поближе. — Всё ещё хотите проследовать в центр леса и вдвоём отбиваться от приходящих туда участников?

Оба замотали головами, выражая отрицание.

Берсерк быстрее и резче. Начертатель — медленнее, будто боялся, что любая резкость спровоцирует меня на что-то нехорошее.

Я оглядел их с ног до головы. Подумал. И вдруг понял, что отпускать их просто на честном слове, даже несмотря на ими увиденное, будет неправильно. Нужно перестраховаться:

«Пусть их одежда исчезнет. Вся. Включая верхнюю одежду и нижнее бельё. Прямо сейчас». — В таком-то виде они гарантированно не то что на меня, а в принципе ни на кого не нападут.

Рубахи, штаны, ремни, плащи — всё, что ещё держало на них хоть какой-то вид боеспособности и достоинства, исчезло.

Берсерк, что до этого и так был без штанов, не особо придал значения произошедшему. Он взглянул на себя, потом на меня, потом снова на себя, а потом на своего боевого товарища. Взглянул и ахнул.

Начертатель, ударившись в краску, тихонько застонал.

Я обратил внимание на фигуру и формы юного мага, бегло осмотрев нагое тело глазами…

Специалист по начертательной магии оказался девушкой. Коротко стриженной? Да. С острыми, строгими чертами лица? Да. Однако под одеждой скрывалось далеко не атлетичное и спортивное тело молодого парня — а хрупкое и крайне женственное, по всему кажущееся невинным, именно что — женское тело.

Девушка поспешила прикрыть свои стыды, но, быстро осознав, что помимо меня и берсерка её неприкрытую наготу лицезрели так же и многочисленные зрители, наблюдавшие за нашим сражением до этого, чуть было не упала в обморок.

Последнее, на что магичке хватило ума, и к моему большому удивлению сил, так это на то, чтоб с корнями вырвать из земли приличных размеров куст и, держа его на весу перед собой, всё же прикрыться.

«Пусть исподнее воплотится на теле этой девушки». — Стыдливо загадал желание я. И не потому, что мне понравилось то, что я увидел, нет. Вовсе нет. За это мне никогда не было бы стыдно. А потому, что я хотел «припозорить» двух зарвавшихся начинающих магов, что решили, будто бы им хватит сил на сражение со мной. Но никак не демонстрировать тело девушки безликой толпе против её воли.

«Вот уже второй раз я на этом обжигаюсь… Право дело — в отличие от ситуации с учительницей в школе, то, что случилось сейчас, не имело ничего общего с возбуждением или вожделением — чистой воды случайность». — Сетуя на нелёгкую участь, на преследующее меня даже против моей воли обнажение окружающих, я неспешно подошёл к девушке.

Взял куст обеими руками и попытался его отодвинуть, хмыкая и указывая ей на то, что на её теле воплотилась хоть какая-то одежда.

Хлёсткий звук пощёчины заслышался в лесу. Очень громкий, с небольшим эхом. Начертательница ударила меня, и это несмотря на то, что несколькими минутами назад до одури меня боялась.

— Да не хотел я тебя позорить. Ну чесслово! — мне хотелось хоть как-то оправдать приключившуюся с ней неловкость.

— Придурок! — девушка вновь попыталась отвесить мне пощёчину, но не смогла.

Она подняла руку в воздух для удара и обомлела — её кисти не было на месте.

«ТОЧНО! Моя абсолютная защита сработала же. Не могла не сработать». — Быстро сориентировавшись в ситуации, принял решение действовать на упреждение ещё до того, как магичка разрыдается.

А ведь предпосылки к этому были — по её лицу было видно, что она молниеносно впадает в истерику и вот-вот начнёт плакать навзрыд.

Я обхватил её травмированную руку своими ладонями и принялся загадывать желание:

«Пусть эффект от срабатывания моей абсолютной защиты обратится. Пусть на месте травмы сейчас же воплотится новая рука, которая будет точно такой же во всех смыслах и планах, как и её собственная».

Не прошло и нескольких секунд, как я, на глазах начертательницы, разжал свои ладони и показал ей, что рука на месте.

Она облегчённо выдохнула, слегка улыбнулась и тут же хлопнулась в обморок.

— Так, слушай меня внимательно, — обращался к берсерку я. — Вон из леса. Вот прямо сейчас. Бери эту свою «другу» на руки и вытаскивай за пределы территории. Быстро и без фокусов. Ещё раз попадётесь мне на глаза или попытаетесь выкинуть что-нибудь — поплатитесь. Я гарантирую. Ты меня услышал?

Разумеется, я бы не стал убивать этих двоих, даже если бы встретил их вновь. Мне просто нужна была хоть какая-то гарантия, что берсерк поступит по чести, по совести. Что вынесет эту девчушку из леса и выйдет вместе с ней из Магических Игр, снимется с соревнований.

Берсерк же, к моему изумлению, вдруг посмотрел на меня так, будто сказанное мною было самой важной фразой в его жизни.

— Да, учитель! Конечно! — наскоро выпалил он.

Я натурально отшатнулся.

— Чего?! Какой ещё учитель?

Он сглотнул и повёл плечами. И, кажется, сам не очень-то понимал, зачем назвал меня так.

— Я… это… — промямлил он. — Ну… вы сильнее. И… это… показали…

— Не надо, — тут же оборвал его я, чувствуя, как меня отчего-то начинает накрывать совершенно дурацким смущением. — Не надо вот этого всего. Какой я тебе, к чёрту, учитель?

Но берсерка уже было не переубедить. Он смотрел на меня с каким-то совершенно идиотским, навязчивым уважением. Я бы даже сказал, уважением с толикой почитания и обожания.

И это, пожалуй, было даже хуже, чем страх. Потому что страха я от людей ждал. Был готов к нему. А вот подобного — совершенно точно нет.

— Короче, — буркнул я, отводя взгляд. — Вон отсюда. Живо. И радуйтесь, что я сегодня в хорошем расположении духа.

Берсерк взял девушку на руки — она всё была без сознания, дрожала и что-то там бормотала под свой курносый носик о чести своего рода.

Он несколько раз глянул то на меня, то на бездыханное тело душеведа. Хотел было сказать что-то ещё, да вот только не решился. Кивнул в духе: «вы можете на меня рассчитывать», и с ускорением двинулся в обратном направлении — в сторону выхода.

К моему великому удивлению, на случайное обнажение юной особы публика никак не отреагировала. Когда мне довелось раздеть учительницу в школьном классе ровно таким же, хотя, скорее, похожим желанием, то вся мужская часть класса принялась стучать кулаками по партам и улюлюкать. Сейчас же никакой реакции, даже малейшей, не было.

Это радовало — поскольку была вероятность, что «позора» начертательницы никто и не увидел вовсе. Вероятнее всего, после моей победы над душеведом «магическая камера» переключилась на какую-то другую битву.

Ну или по крайней мере мне бы хотелось в это верить.

Я уже собирался двинуться дальше, к центру, к кубку, к очередным неприятностям, как вдруг снова почувствовал это.

То самое жжение за грудиной, тот лёгкий, но очень узнаваемый зуд. Ощущение чужого, слишком пристального взгляда. Ощущение, которое ты испытываешь, когда кто-то заглядывает тебе в душу.

Я медленно повернул голову и увидел за деревом ещё одного человека. Силуэт, стоявший в тени, с алым свечением на глазах.

— Да мать вашу! Вы что, надо мной издеваетесь?! — полным злобы грозным голосом проорал я.

Я уже начал прикидывать, что делать. Получится ли провернуть ровно то же самое ещё раз, выгорит ли вторая «сценка» или что-то пойдёт не так.

Как вдруг из тени вышел он. Да, душевед. Но совсем не такой, какого я мог ожидать.

Этот точно был не из команды Юсупова.

Ко мне вышел он — Эдик Крот. С очень недавних пор мой закадычный друг и товарищ.

Он махнул мне рукой. И, сияя широченной счастливой улыбкой, словно увидел не развороченные магией стволы деревьев и труп в нескольких метрах от меня, а родную мать после долгой разлуки, рванул ко мне.

Что называется, с распростёртыми объятиями.

Предположений было много: клон ли это, иллюзия ли. Нашпигован ли он взрывчаткой, и, лишь только приблизится, не взорвётся ли? Или, быть может, приманка?

«Какого хрена он вообще тут делает, если не был заявлен как участник?!»

А Эдик тем временем уже бежал ко мне, радостно размахивая руками, и в следующее мгновение, судя по всему, собрался полезть обниматься.

Всё ближе и ближе. Шаг. Затем ещё один.

И вот его довольная физиономия уже меньше чем в метре от меня.

Глава 8 – Настоящий друг познается на гарпуне!

Из-за дерева вышел не клон, не иллюзия и не подосланный Юсуповым выродок-обращенец, принявший облик моего друга. Это действительно был Эдик Крот. Со своей широченной, почти дурацкой, но до боли узнаваемой улыбкой, с тем самым живым, дворовым выражением на лице, которое было неотъемлемой частью его образа.

Он махнул рукой, будто мы встретились не посреди леса, где проходят Магические Игры, а на перемене у школы, и тут же рванул ко мне с распростёртыми объятиями. Причём так искренне, так радостно, будто бы не сомневался ни секунды, что я ему обрадуюсь, а не попытаюсь проткнуть рапирой на месте из-за подозрения, что, приблизившись ко мне, он сдетонирует и взорвётся.

Я на всякий случай зажмурился, потому что в голову одновременно пришло сразу несколько крайне нехороших мыслей. Что если это всё же обман? Ловушка. Что если этот некто, неотличимый от Эдика, был нашпигован взрывчаткой, отравлен ядами, наполнен насекомыми или бес знает чем ещё? Что если он и не Крот, а кто-то, очень талантливо скопировавший его внешность? Или вовсе даже не кто-то, а «что-то» – воплощённый магией клон человека.

Однако не успела эта череда параноидальных догадок сложиться во что-то цельное, как я вспомнил самое главное — моя абсолютная защита всё ещё была активна. Я был, по сути, полностью неуязвим.

Всё, что коснётся меня, будет буквально стёрто из реальности, дематериализовано. И как бы мне ни старались навредить, у них это не получилось бы. За исключением разве что какой-либо развеивающей магии, что будет способна снимать эффекты, накладываемые моей магической силой.

Я не знал, владеет ли чем-то подобным сам Юсупов или кто-то из его приближённых. По логике, единожды поборовшись с почти что всесильным Распутиным, его магейшество должен был жизнь положить, в самом буквальном смысле, чтоб подготовиться к возможному появлению нового мага фантазии. Именно поэтому нужно было быть готовым ко всему, в том числе к какой-либо силе, что будет способна не просто противостоять мне, но и нейтрализовывать мои желания.

С другой же стороны, если Крот настоящий. И если он сейчас со всей своей дурной дружеской радостью врежется в меня на полном ходу, то закончится это не объятием, а дематериализацией Эдика, за которую я себя потом не попросту не прощу.

«Конечности людям я уже возвращал, а вот получилось бы вернуть в этот мир обратно цельного человека – это большой вопрос». – Принял решение не рисковать. Перестраховался.

— Не подходи! — заорал я так, что сам чуть не сорвал голос, и отпрыгнул назад, вскидывая свободную руку в предупреждающем жесте. — Эдик, стой! Ни шагу!

Он так резко затормозил, что едва не пропахал носом землю. Натурально накренившись вниз, он глянул на меня исподлобья с натуральной обидой, не понимая, что вообще произошло. Лишь только после его остановки я убрал рапиру чуть в сторону и скривился в неловкой ухмылке.

— Я, конечно, рад тебя видеть, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал хоть сколько-нибудь спокойно, — но сейчас мы бы, скорее всего, обнялись в последний раз.

— Чего? — недобро нахмурился Эдик. — Ты это о чём сейчас вообще?

— Защита у меня включена. Такая же, как во время боя с Набокинцами на озере. Если бы ты в меня сейчас влетел со всей своей братской любовью, то тебя дематериализует. Всего целиком. Разом. А мне потом как без друга жить?

Он моргнул. Потом ещё раз. А после расплылся в улыбке.

– Друга значит! Ну добро, добро! Спасибо за заботу! – радовался Эдик.

Чуть выдохнув, на всё той же братской волне, Крот хотел было ударить меня по плечу ладонью, как мы не раз делали с ним ранее. Но я одёрнулся и артистично погрозил ему пальцем, напоминая, что абсолютная защита всё ещё включена.

– А-а-а, да! Точно-точно! – наконец охладил свой пыл Эдик.

Его глаза всё ещё светились душеведческим алым, пусть и мягче, чем у того мерзкого парнишки из юсуповской шайки, которого я только что отправил на тот свет, но светились. Что так или иначе являлось тревожным звоночком, но не таким, от которого по спине ледяные иглы бегут, а тем, который вызывает вопросы.

Я прищурился.

— А зачем ты смотришь мне в душу? — спросил с подозрением я. – Ты точно настоящий? Не клон? Не нашпигованная взрывчаткой оболочка?

Крот аж воздухом поперхнулся.

— Ты совсем сдурел, что ли? — оскорбился он так искренне, что у меня едва не дрогнули губы. — Это реально я, Эдуард Лиманов – твой братишка!

— Вот ты сейчас не обижайся, — сказал я, поднимая ладонь примирительно. — Но день у меня такой, что если из-за дерева вышла бы моя собственная бабушка и предложила бы обняться, я сначала спросил бы, какого черта она делает в лесу на Магических Играх. Собственно, тот же вопрос у меня к тебе.

Эдик засопел, но злоба на лице его долго не задержалась. Он быстро придумал, как нам поступить в сложившейся ситуации.

— Ладно, — сказал он, щурясь. — Тогда задавай вопрос. Такой, ответ на который знаю только я.

Я выдержал паузу, а потом спросил, не удержавшись от ехидной улыбки:

— Где нас так и не дождались старшеклассницы?

Крот сначала нахмурился, а потом лицо его буквально расцвело. Он так громко фыркнул, что спугнул птицу, наблюдавшую за нашим диалогом с соседней ветки.

— На чердаке, где ж ещё! — выпалил он, тут же заводясь. — Ты мне всю малину тогда испортил со своими Марковскими делами! Мы ж с тобой договорились! Они нас ждали, я тебе клянусь! Рыжая особенно. Ну, та, с ногами от ушей. Ты бы видел, как она на меня смотрела!

Я не выдержал и расхохотался. Искренне так. Просто потому, что на секунду всё стало каким-то… Нормальным. Не было ни леса, ни трупа душеведа, – они как будто исчезли. Мне будто бы стало всё равно на заговоры, царевича и магический совет.

— Да что уж там… Охотно верю! Наверняка она тебя прям хочет, — подбодрил Эдика я, причём намеренно в понятной ему манере. – Но всё это не снимает моего вопроса про душеведство: ты зачем заглядываешь мне в душу?

– Дак а как я пойму, ты или не ты? Мне же нужно было убедиться, что ты именно тот Марк Рацкий, что мне нужен. А вдруг тут кто твоё место занял или клона состряпал… – объяснился со мной Эдик.

Мы смотрели друг другу прямо в глаза, не моргая, а после вновь рассмеялись.

«Ситуация – сюр. Мы оба с недоверием отнеслись друг к другу – ну оно и понятно, Магические Игры, это вам не в соседний двор погулять сходить!» – Аргументация Крота была принята мною – я наконец выдохнул.

— А я тебе честно скажу, — заговорщически понизил голос Эдик, — я вообще не особо в обиде, что мы не сходили к девкам в тот вечер. Даже наоборот. Теперь их уговаривать не надо. Они сами меня находят. Спрашивают, мол, Эдик, а когда мы всё-таки увидимся. Понял? Ну понял?

Он снова расплылся в довольной улыбке. Его глаза полнились лукавством больше, чем у царевича в момент, когда тот рассказывал мне про заговор и делился своими планами. В этот момент Крот был скорее кот. Чеширский кот.

— Ну оно так и должно быть! — сказал я, не скрывая бахвальства. — Героизм и все дела – штабелями теперь будут падать, как говорится. После Игр — сходим. Я тебе обещаю. Хоть на чердак, хоть в подвал, хоть на крышу, если того будет требовать ситуация!

— Вот это разговор! — обрадовался Крот столь сильно, что аж хлопнул себя по бёдрам что было мочи.

И только после этого до меня вдруг дошло, что всё это, конечно, очень хорошо, очень трогательно и очень по-дружески, но остаётся один крайне важный вопрос. Я поднял взгляд на Эдика и уже без смеха спросил:

— Ты что вообще тут делаешь? Как ты в лес попал? Ты же не заявлен как участник.

Эдик сначала дёрнул плечом, потом картинно сплюнул в сторону и ответил так, будто сам до сих пор до конца не разобрался в происходящем:

— Новое испытание в этом году. «Испытанием Дружбы» называется. По одному другу каждого участника в лес запускают. Типа проверка, какой ты человек и кто за тебя вообще готов жизнью рискнуть. По крайней мере, так нам объяснили. А если за какого-нибудь мага никто не согласится пойти, его сразу же дисквалифицируют. Мол, недостоин он, раз никого за собой не собрал, раз нет того, кто ценит дружбу с ним больше жизни.

«К гадалке не ходи, это новое испытание – очередная подстава от Юсупова. Уж не знаю, на что именно он рассчитывал, но в причастности его магейшества уверен на все сто процентов». – Задумавшись, я молча таращился на Эдика.

— Погоди… В смысле — по другу? То есть они реально запустили сюда людей, которые даже не участники? Просто так?

— Ну да, — буркнул Крот. — Хоть и называют это испытанием дружбы, но, как по мне, скорее всего подлянка. – Эдик скривил недовольную рожу, тяжело выдохнул и, будто бы засмущавшись, добавил: – Чтоб ты знал, кроме меня желающих за тебя сюда пойти не нашлось. Алиса Громова там порывалась, но её родители не пустили.

Стало тепло. До безобразия тепло.

Одна часть меня тут же расплылась в благодарности и почти умилении, а вторая, трезвая, взрослая, сразу поняла, насколько это вообще-то чудовищно. Крот, будучи бойцом где-то на уровне школьных потасовок, но никак не битв талантливых магов, вписался в эту авантюру, рискуя своей жизнью, исключительно ради меня. Чтобы его друга не сняли с соревнований. Он пошёл за мной. Не за славой. Не за наградой. Не потому что у него был хитрый план. А просто потому что он мой друг, и если уж надо идти в лес, где маги режут друг друга на потеху толпе, то он пойдёт.

— Ты совсем дурной, — сказал я тихо, но без злости. — Я, конечно, рад, что ты у меня есть, но это же…

— Только не начинай, — тут же насупился он, явно прочитав по лицу, куда я клоню. — Не надо этого твоего «я тебя защищу, я тебя спрячу, я тебя домой отправлю». Я, может, и не великий маг, но за себя постоять, хоть сколько-нибудь, да в состоянии. И не надо на меня смотреть как на брошенного котёнка в дождливый день – и у меня козыри в рукаве припрятаны, уж поверь мне.

Я ухмыльнулся. Даже сейчас, на фоне всего происходящего звездеца, а по-другому и не скажешь, Крот оставался собой. Обидчивым, но отходчивым. Искренне верным, до безумия упрямым и до смешного пацанским.

— Ладно, — поднял я руки. — Не котёнок… Щенок.

— Да пошёл ты! — беззлобно, с не исчезающей с лица улыбкой огрызнулся он.

Мы оба коротко хохотнули.

После чего взгляд Крота упал туда, где на земле лежал убитый мною душевед. Лицо Эдика не исказилось, не побледнело, не вытянулось в ужасе. Он хладнокровно оценил увиденное, перевёл взгляд обратно на меня и мотнул подбородком в сторону трупа.

— Это кого ты уже успел положить?

— Душевед, — ответил я, подойдя ближе и переходя на полушёпот. — Вышел на меня сразу после двух совсем зелёных. Из юсуповской команды, судя по шмоткам. Увидел лишнее, понял слишком много. Пришлось убрать. Иначе бы всё пошло под известных хвост.

Крот выслушал, не перебивая. Потом кивнул — по-пацански, коротко, будто я не в убийстве признался, а посетовал на то, что на рынке хлеб подорожал.

— Ясно, — сказал он. — Значит, первая нормальная победа уже есть. Очки имеются. – А после, перейдя на заговорческий шёпот, подобный моему собственному, добавил: – А тех двоих? Как ты говоришь: зелёных. Тоже кокнул?

И вот тут я окончательно понял, насколько мы всё-таки из разных миров. Для меня ещё оставался этот липкий осадок после убийства, этот мерзковатый вопрос в голове: «Кем ты становишься, Марк?» А для Крота всё было куда проще. Магические Игры — состязание, где юные маги не просто рискуют жизнями, но и, как оказалось, то и дело гибнут, – были нормой. Частью реальности, в которой он вырос.

Стало ли мне не по себе от хладнокровия Эдика? Немного. Но зато я перестал ждать от него ненужной сейчас слабости. Я понял, что он готов на всё. И, кажется, даже на нечто чуточку большее.

— Ладно, — сказал я, резко выдохнув. — Давай уже сюда!

«Отключи абсолютную защиту до моей следующей команды о её активации». – Загадал желание я, после чего расставил руки, приглашая друга обняться.

Крот уже было расплылся в улыбке и шагнул в мою сторону, поднимая руки.

А я в это время, сам не до конца осознавая, почему именно сейчас в голову лезут такие мысли, вдруг вспомнил ту девушку-начертательницу. Ту самую, которая по неосторожности лишилась кисти из-за сработки моей абсолютной защиты.

Да, после я восстановил целостность её руки желанием. Но если верить словам царевича и Терентьича, что в случае смерти хозяина магии фантазии всё, что он наколдовал своей силой напрямую, исчезнет сразу же, будто бы этого и не существовало вовсе, то…:

«То есть если меня сейчас убьют, у той бедолаги, по идее, рука должна будет исчезнуть. По аналогии с серёжками, что я воплотил для Йосифа Давыдовича. Была рука… Раз. И нет руки!» – От неловкости, не сдержавшись, гыкнул.

Не громко, но достаточно слышно для того, чтобы Крот подозрительно прищурился:

— Ты чего?

— Да так, — махнул я рукой. — Важные мысли о жизни и женских руках.

— Ох не о том ты думаешь! — принялся пошлить Крот. — Ох не о том!

— Да можешь не продолжать. Знаю я, о чём конкретно, по твоему разумению, думать нужно! – едко одёрнул своего приятеля я.

Фиолетовая дымка, образующая еле заметный покров на моём теле, тем временем полностью отступила.

— Всё, — сказал я, разведя руки для приветственных объятий. — Теперь точно можно.

Мы оба одновременно подались вперёд и наконец-таки обнялись.

И вот именно в этот миг, который, по идее, должен был быть дружески-тёплым, шестое чувство, то самое, уже не раз выручавшее меня, взвыло внутри так, будто кто-то полоснул меня ножом по оголённым нервам.

Опасность!

Но где? Сзади? Слева? Сверху? Отовсюду и сразу?!

СЗАДИ!

Я резко рванул Крота за плечо, разворачивая его так, чтобы удар пришёлся по мне.

И уже в следующую секунду нас обоих насквозь пробил гарпун.

Боль была такой, что мир не просто качнулся — он на мгновение словно перестал существовать. Никаких красивых сравнений, никаких «будто раскалённый прут», никаких «словно удар молнии». Нет. Это была просто чистая, тупая, всепоглощающая боль, от которой тело мгновенно перестаёт быть твоим, а разум делится на две части: одна бездумно орёт, вторая судорожно пытается понять, что вообще произошло.

Меня отбросило вперёд вместе с Кротом. Магический гарпун, воплощённый из магической силы и удерживаемый на такой же точно цепи, прошёл через нас обоих, как будто мы были не людьми, а набитыми тряпками куклами. Я почувствовал, как что-то рвётся внутри, как горячая кровь льётся по телу, как дыхание обрывается на полувдохе.

Крот издал хрип, больше похожий на влажный кашель, и начал оседать.

Обернувшись, я увидел Сашу Набокина.

Он стоял позади, на одной из ветвей ближайшего к нам дерева, крепко сжимая цепь своего магического гарпуна в руках. За его спиной столпились сразу три духа предков — не один, как раньше, а три. Три! Причём одновременно!

Каждый из них был уникален: один походил на бородатого воина в тяжёлом шлеме, второй — на худого хищного старика с кривой саблей, третий — на женщину в странном головном уборе с таким холодным лицом, что даже издали бросало в дрожь.

Все трое были полупрозрачными, как и тот, самый первый, которого Саша призывал во время нашей с ним дуэли на арене. Их энергия вцеплялась в Сашу, обматывала его, пронизывала и смешивалась с его собственной. Вокруг него полыхали не только его родные синие сполохи, но и другие оттенки — сизые, белёсые, почти угольные.

Он выглядел уже не как человек.

То был не Сашка Набокин.

То была чистейшая ненависть, занявшая тело школьника.

Плоть, набитая чужими душами, и поставленная на ноги.

— Эдик! — рявкнул я, хватая Крота за плечо. — Эдик, не отключайся. Оставайся в сознании. Старайся. Ты слышишь?!

Глаза Крота мутнели. Рот приоткрылся. Кровь из его торса буквально хлестала.

«Хочу, чтобы на мне и на Кроте прямо сейчас бесконечно, без остановки срабатывали магические круги». – Как смог, загадал желание я.

Салатовые столбы света вздымались столь высоко, что уходили куда-то за кроны многовековых деревьев. Лес, привычно бывший тёмным, явно «скучавший» по солнечному свету, озарялся кругами раз за разом.

Гарпун, однако, из тела сам не вышел.

Тогда, стиснув зубы так, что едва не скрипнули, я одной рукой ухватился за его основание, а второй упёрся Кроту в грудь и, навалившись всем телом, осторожно, по миллиметру, начал снимать бессознательное тело своего друга с навершия оружия.

Наконец Крот соскользнул с магического гарпуна и окончательно обмяк у меня в руках. Я уложил его на землю, аккуратно, как мог, и на секунду задержал ладонь на его груди, убеждаясь, что круги залечивают рану и он не отправится к праотцам в ближайшие минуты.

— Всё будет хорошо, — хрипло выдохнул я, обращаясь к Кроту, который совершенно точно меня не слышал. — С тобой всё будет хорошо. Я обо всём позабочусь.

Ведомый порывом дружеских чувств, я повернулся к Набокину, встав с Сашей лицом к лицу.

– На этот раз, слышь, охотник, – Я сплюнул кровь на земь, – никакой тебе, сука, пощады!

Глава 9 – Охотник здесь я

Набокин был в ярости. Нет, не так — он был самой яростью. Всё человеческое, что в нём раньше ещё можно было найти, сейчас сгорело. Истлело, канув в небытие. Осталась одна только больная, кипящая, распухшая от обиды и ненависти злоба. На меня. На мир. На судьбу. На собственную слабость.

Но в основном, конечно, на меня. Поскольку до моего появления в жизни этого охотника, как бы это смешно ни звучало, аристократа, всё складывалось как нельзя лучше.

Я смотрел на него, не отводя взгляда. Во мне не было сомнений, что преследовали меня раньше. Ладно ранить меня, ладно попытаться убить — я был не то что ровня Саше, я был на голову выше, да и к тому же, будем честны, позволял охотнику всё это. Давал возможность сражаться так, будто мы на равных, пусть оно и не было правдой.

Но тот факт, что он поднял руку на моего друга, что попытался убить его, явно подгадав момент для нападения таким образом, чтоб навредить не только мне, снял с меня все мыслимые и немыслимые моральные ограничения.

Моя совесть, которую я уже не единожды сравнивал со сверчком Джимини, после атаки гарпуном забилась в свою золочёную клетку где-то на задворках подсознания, самостоятельно захлопнув за собой дверцу.

— Я — охотник великого рода Набокиных, объявляю тебе… — принялся было орать Саша, но я тут же его перебил.

— Охотиться буду я. Ты неверно понимаешь сложившуюся ситуацию — хищник тут один, и ты, будучи раненой дичью, придя сюда, наступил в свою смерть. — То, с каким пафосом я подал фразу, воодушевило меня донельзя. Однако из-за финала фразы чуть было не рассмеялся в голос — отсылка к известному юмористическому выступлению из моей прошлой реальности, невольно сорвавшаяся с моих уст, никак не подходила к столь серьёзному моменту.

Из-за спины Набокина показался ещё один силуэт. Стоило ему сделать лишь небольшой шажок в сторону, я тотчас же узнал его: Набокин-старший. Вот уж кого я не ожидал здесь увидеть, так это его:

«Испытание дружбой… У Сашки друзей ещё меньше, чем у меня. За меня хотя бы Крот выступил, а за него некому было пойти, кроме родного отца».

Стало ли мне жаль его? Да ни капельки, ни чуточки. Напади они на меня сейчас вместе, я не моргнув и глазом убил бы обоих. Даже не задумываясь. И плевать на то, что Набокинский отец заседает в магическом совете — пока он в пределах леса, он для меня легитимная цель. И как бы там ни пытались извратить этот факт юсуповские подручные, в случае убийства мною этого старого мага меня оправдают.

Григорий Набокин выглядел куда хуже, чем при нашей прошлой, и тем более позапрошлой встрече. Не внешне даже — внутренне. Осунувшийся, напряжённый, с тем лицом, которое обычно бывает у человека, понимающего, что всё зашло слишком далеко, но уже поздно поворачивать вспять. Однако более всего меня поразило другое: уверенности, которой он буквально пышил ранее, в нём не было от слова совсем. Той прежней надменной, тяжёлой, аристократической уверенности, с которой он раньше смотрел на меня сверху вниз. От неё не осталось и следа.

Несмотря на то, что технически он стоял куда выше меня, рядом со своим сыном, на одной из ветвей дерева, почти что у самой кроны, смотрел на меня Набокин старший всё равно будто бы снизу вверх.

Он боялся. По-настоящему. Сильно.

И я увидел это сразу.

Моё «проклятье», что я наложил на наследницу их рода во время нашего боя на озере, не давало старику покоя.

Набокин-старший шагнул вперёд и поднял ладонь.

— Рацкий, — сказал он глухо. — Я… прошу извинить моего сына. Он не в себе. Не убивайте нашу наследницу. Прошу вас.

— А мы теперь с вами на «вы», да? Что-то я не припомню, чтоб раньше вы хотя бы раз уважительно ко мне обратились. — Сдерзил в ответ я.

— Я отправил сюда сына раньше, чем мы успели поговорить с вами. — Принялся объясняться Григорий, путаясь в словах и запинаясь.

— Под «поговорить» — показал я кавычки жестом, — вы имеете в виду нападение у озера в тридцатером?

— Да, я именно об этом. Я прошу вас не считать агрессию моего обезумевшего сына за нарушение пакта, что мы с вами заключили, и не лишать жизни единственную наследницу семьи.

Я уставился на него, не веря собственным ушам:

«Вот это да. „Печать смертоубийства“, которую я придумал на ходу и которая под собой даже банального проклятия не подразумевала, — была не более чем ложью, вдруг стала работать лучше любого настоящего заклинания. Занятно…»

Набокин старший действительно меня боялся. И теперь этот человек, который раньше вёл себя крайне надменно, откровенно по-хамски, стоит и униженно просит меня не отнимать жизнь его дочери.

Я выпрямился медленно, чувствуя, как лечащие круги практически полностью заживили мою повреждённую грудь — тело плотно прилегало к торчащему гарпуну, рана более не кровоточила.

«Что-то мне это напоминает…» — С алебардой в груди посражаться мне уже доводилось, а вот с гарпуном ещё нет. Оценив иронию судьбы и однотипность приёмов охотничьего рода, я приступил к переговорам.

— Если вы не вмешиваетесь в наш с Сашей бой, — сказал я, тщательно подбирая слова, — я не трогаю вашу наследницу и не считаю поведение вашего сына разрывом нашего пакта о ненападении. Но только если вы стоите в стороне и не лезете в наш бой.

Взяв небольшую паузу, я тяжело выдохнул, почесал голову и продолжил:

— Но боя не избежать. Ни при каких раскладах. Даже если вы сына своего сейчас образумите, он извинится и сниметесь с соревнований. Он попытался убить моего лучшего друга — я этого не прощу.

Набокин-старший дёрнулся. Было видно, как его буквально рвёт изнутри. Как одна часть его хочет вступиться за сына, а другая ратует за то, чтоб спасти жизнь наследницы.

Он мучился. И я прекрасно понимал почему. Вот только себя виноватым в его моральных стенаниях не считал ни на йоту. Они сами были виноваты во всём происходящем. Что сын, что отец. Будь на то моя воля, я бы до сих пор знать не знал, кто вообще такие эти Набокины:

«Их семейка мне как шла, так и ехала. Охотники эти свалились на мою голову и никак не хотят исчезнуть из моей жизни, всё докучают и докучают. Гады приставучие! От блох избавиться легче, бьюсь об заклад, чем от Набокиных этих».

После всего, что мне устроили Набокины, видеть страх на лице главы их рода было по меньшей мере упоительно. Разумеется, я не стал бы убивать их наследницу, она вот как раз ни в чём не была виновата. Однако Григорий об этом не знал. Наверняка Юсупов, что называется, «насыпал» ему фактов про меня, выставив сущим злом, чуть ли не дьяволом во плоти, от которого совершенно точно надо избавиться. А наше сражение на озере лишь укрепило мой образ злого и страшного мага, так что…

— Я… не вмешаюсь, — наконец выдавил из себя ответ Набокин старший.

Услышав слова своего отца, Саша встрепенулся.

Судя по его лицу, в нём что-то сломалось, причём окончательно и безвозвратно. То ли его личность «треснула», то ли психика накрылась к чертям, кто знает, но Сашка буквально взревел:

— Оте-е-ец?!

Набокин всхлипывал и булькал. Не то из-за слёз, не то из-за распирающего его гнева.

Григорий смолчал. Не ответил сыну. Даже не повернулся к нему. Он смотрел на меня, поджав губы. Старый маг прекрасно понимал, что произойдёт в ближайшие несколько минут, однако, будучи главой целого рода, сделал выбор в пользу семьи в целом, а не одного конкретного сына в частности.

Для Набокина молчание отца оказалось хуже, куда болезненнее, чем любой удар, что он когда-либо получал на протяжении всей своей жизни. Я буквально увидел, как новая волна ярости поднимается в нём из самых глубин.

Саша завыл — уже не голосом человека, а звериным рёвом, и рванул цепь, соединяющую его с воплощённым из магии гарпуном, на себя, пытаясь притянуть меня.

Духи за его спиной налились светом и вторили своим охотничьим молитвам. Синие жилы энергии вздулись, они, как и вены, проступили по всему телу юного охотника. Он скрипел зубами, изо всех сил тянул на себя цель.

Но у него не хватило сил.

Я стоял на месте как вкопанный. Был недвижим. И, казалось, что чем сильнее Набокин тянет, тем хуже у него получается.

Вот тут я уже не удержался от, что называется, кривой улыбки:

«Ну давай. Тяни, Саша, тяни. И посмотрим, кто кого». — В голове невольно всплыл мыслеобраз, составленный из детских воспоминаний, как я, будучи ещё ребёнком, принимал участие в физкультурных соревнованиях «А ну-ка, парни!» и перетягивал канат.

Я взял цепь свободной рукой, зажал покрепче и приготовился.

«Хочу, чтобы мастерство фехтования сейчас и до конца боя работало на пределе. Чтоб каждый мой удар был смертельно опасен, чтоб каждый удар в выпаде достигал своей цели. Хочу, чтобы даже будучи раненым, я двигался быстрее и ловчее, чем этот одержимый придурок с его духами». — Загадав желания, я дождался «сигнала» от магии фантазии — дрожи в теле и появления фиолетовой дымки вокруг, и…

Дёрнул цепь со всей силы, потянув в свою сторону. Резко, с разворотом корпуса, вкладывая в этот рывок всего себя.

Набокин полетел ко мне с такой скоростью, которую даже я не ожидал увидеть. В полёте он переломал собой множество веток на своём пути. И пусть это не наносило ему ощутимого урона, но зато выглядело крайне эпично. Я понял это по восторженным возгласам зрителей, что снова слышались отовсюду.

Он летел ко мне на цепи, словно рыба на крючке. Я шагнул навстречу, принял стойку для удара и поднял руку с рапирой. Время ощутимо замедлило свой ход. Но не из-за того, что я загадал желание. Нет. А скорее от эпичности происходящего.

Миг, и я уже видел лицо Набокина почти что в упор. Его всё ещё озлобленные, но вместе с тем напуганные глаза. Энергию предков, кипящую вокруг. Лютующих духов за его спиной.

Я ударил его рапирой на подлёте. Без каких-либо сомнений, без раздумий, без переживаний.

Ткнул клинком. Не в грудь, не в сердце, не в живот.

В шею.

Рапира прошла её насквозь. Чисто, ровно, до ужаса легко.

Позади Саши показалось окровавленное лезвие моего клинка. И если раньше время просто замедлило ход, то в эту секунду оно будто бы замерло.

«Как-то слишком быстро… Нет? Пусть и красиво, но всё ещё слишком легко. Разве так бывает?» — бился в сомнениях я. Чуть позже так же пришла мысль о том, что публика, возможно, будет мною недовольна — увидев наконец против меня визуально сильного соперника, они наверняка были в надежде на затяжной и красивый бой. — «Не разочаруются ли они во мне? Было бы ой как некстати… Столько стараний к бою с этим душеведом приложил, и тут такое».

Никогда бы так не подумал ранее, но — на моё счастье, Саша Набокин не умер. Надетый на лезвие моего клинка своей шеей, он улыбался.

Страх, читаемый до этого в его глазах, улетучился. Получив первое повреждение в битве, охотник начал входить в режим берсерка.

Он замахнулся. В его руке тут же воплотилось копьё. Удар.

«Абсолютная защита». — Немедля ни секунды среагировал я.

Гарпун, находившийся всё это время в моей груди, дематериализовался первым. Копьё, которое попытался воткнуть в меня Саша, даже не сумело коснуться моего тела — исчезло на подлёте. Он удивился, однако тут же воплотил второе и предпринял ещё одну попытку атаки.

Тщетную попытку. Его магические орудия никоим образом не могли навредить мне.

Теперь уже на моём лице возникла улыбка. Зловещая. Чертинка блеснула в моих глазах — и неспроста. Я задумал отплатить Набокину за попытку убийства моего друга по-особенному.

Я сделал шаг вперёд, приблизившись к Саше вплотную, и обнял его. Со всей силы прижимая к себе. Поначалу он опешил, но лишь на секунду, а после принялся пытаться выбраться из моих объятий. Истошно вопя от боли, он то и дело пытался схватить меня за плечи, отстраняясь от моего тела, чем наносил себе ещё больший урон.

Его торс и руки буквально исчезали, распадаясь на фиолетовые ошмётки и после истлевая, улетучивались дымкой, однако не столь быстро, как я того ожидал. Охотник сопротивлялся, покрывая меня отборными ругательствами, проклиная и брыкаясь.

— Всё вот-вот закончится. Не сопротивляйся. Не надо. Бессмысленно. — хладнокровно прошептал Набокину на ухо я.

Толпа ликовала. Люди улюлюкали, выкрикивали моё прозвище, хлопали в ладоши. Но более всего были слышны возгласы в духе: «Убей!».

Словно пламя в только что разожжённом костре на ветру, настроение единиц в толпе, кто с азартом требовал смерти Набокина, распаляясь, передалось массам. Теперь всего-то через каких-то пару мгновений толпа почти что одновременно принялась скандировать:

— Убей! Убей! Убей!

Совесть не беспокоила меня от слова совсем. Мне было спокойно. Я был уверен в том, что делаю, — отдавал себе отчёт. Полностью. Не разберись я с Набокиным сейчас, не разделайся с ним раз и навсегда, он будет приходить за мной раз за разом. Но это бы ладно. Быть может, это я бы и стерпел.

Но после того, что он сделал с Эдиком, после того, как попытался убить не только меня, но и его, я не мог быть уверен в том, что в будущем он не предпримет попыток навредить кому-то из моих друзей и близких просто потому, что со мной ничего сделать не может.

Я посмотрел на всё ещё остающегося без сознания Эдика, что лежал чуть поодаль. Крот тяжело дышал, но главное — дышал же. Рана на его груди под действием магических кругов полностью затянулась.

Посмотрел на отца Набокина, который с момента начала нашего с Сашей боя так и не сдвинулся с места — стоял всё на той же ветке, не шелохнувшись. Он всё так же смотрел на меня и только на меня.

Набокин, тем временем, уже практически не дёргался, на секунду мне даже показалось, что он принял неизбежное и просто тихонько уходил. Но нет.

Обратив внимание на его губы, я понял — он что-то бормотал. Молитва. Очередная. Охотник вовсе не собирался сдаваться. Взяв паузу, он сосредоточенно повторял одну и ту же фразу раз за разом:

— Прими мою душу в дар, о великий. Бог охотников, что властен над дичью всего мира от начала веков и по сей день. Накажи врага, чьим силам оказался не ровня. Забери моё тело, как сосуд используй его, даруя возможность мне стать проводником твоим в мир живых. Дай шанс ощутить твою силу, дай возможность быть в тени твоей славы. Молю тебя.

От тела Набокина практически не осталось следа в момент, когда его лицо сменилось. И нет, речь идёт не об эмоциях, которые на нём отражались. На его голове натурально возникло чужое лицо.

Я увидел перед собой не Сашку Набокина, а какого-то старика. Морщинистого, бородатого, сплошь седого. А в глазах у него — пустота.

Тело Набокина принялось восстанавливаться с пугающей скоростью. Причём напрочь игнорируя эффект аннигиляции, накладываемый из-за соприкосновения торса и конечностей с моей абсолютной защитой. Однако тело это было, ровно как и лицо, отнюдь не Набокинским — оно было исхудавшим, даже иссохшим, ровно таким же старческим.

— Фиолетовый цвет? Занятно. Маг фантазии значит. Давненько я вас не встречал. — Пробурчал хриплым голосом некто, занявший место Сашки.

Старик напрягся, сжал руку в кулак и, просунув её вниз, с расстояния не более чем в сантиметр нанёс мне удар в живот. Удар такой силы, что я не только разжал руки, оставив объятия, — я буквально отправился в полёт. Со скоростью в разы превосходящей ту, что я набирал согласно своему желанию.

Я не мог предположить, что этот некто будет способен на что-то подобное, не думал, что моя абсолютная защита может не сработать. Однако это произошло. Я пролетел около полукилометра, врезаясь поочерёдно в деревья, что падали, ломаясь будто тростинки, стоило мне их задеть.

«Это что ещё за дед такой?!» — подумал я, наконец приземлившись.

Мне было не столько больно, сколько обидно.

Нужно было продумать следующий шаг, что-то предпринять.

Но.

Не успел я выдохнуть, как некто уже оказался надо мной, занося ногу для удара мне прямо в лицо.

Глава 10 – Как говорил мой дед: «Я твой дед!»

Нога призрачного деда обрушилась вниз с такой силой, будто он собирался не просто раздавить мне голову, а вбить её в землю вместе со всем лесом вокруг, оставив лишь мокрое место и нечто, похожее на кратер после удара.

Я сумел уйти перекатом в самый последний момент. Без желаний, без какой-либо техники, на чистых инстинктах. Стоило мне лишь только завидеть ногу этого старика над своим лицом — я сразу же почувствовал смерть. Причём куда более отчётливо, чем в любую из наших предыдущих встреч с ней.

Там, где мгновение назад находился мой череп, земля взорвалась. Не образно — буквально. Почва сложилась внутрь, как если бы по ней ударили гигантским молотом. Образовалась воронка, края которой тут же пошли трещинами, расходящимися во все стороны. Камни, что мирно покоились под землёй, треснули, корни вековых деревьев вывернуло наружу, а в воздух поднялся густой столб пыли, пахнущий сыростью, гнилью и чем-то странно горячим — будто сама реальность на долю секунды перегрелась от силы удара.

Я перекатился ещё раз, поднялся одним рывком — навыки мастера фехтования, дарованные мне магией фантазии, давали невообразимую удаль: достаточно было упереться носком сапога в землю, как я тут же ловил баланс. Ну а дальше — дело нехитрое. Толчок — и я уже на ногах.

Я ощущал, как в груди неприятно холодеет. Осознание того, что чуть было не попрощался с жизнью на ровном месте, не давало мне покоя. Этот бой уже никак нельзя было назвать постановочным. Пока я дерусь со стариком — меня мало будет волновать мнение и реакция толпы. В битве с монстром нужно быть монстром самому, — иначе просто не победишь.

«Пусть его сердце остановится». — Загадал желание я, глядя прямо на призрачного деда, занявшего место Саши Набокина.

Он пошатнулся, словно потерявшись в пространстве на долю секунды, а после вновь выпрямился и хитро улыбнулся.

— Ну… — кряхтя, сказал он. — Внука, конечно, жалко. Но с другой стороны — я ж знать его не знал, мне-то какое дело?

Своим желанием я убил Сашку Набокина. Здесь и сейчас. По крайней мере, если верить словам этого призрачного деда.

«Пусть он исчезнет, пусть растворится, отправится в ад, я не знаю — пусть этот магический старик-берсерк сквозь землю провалится!» — в спешке пытался подобрать желание для скорейшего устранения угрозы в лице призванного для боя со мной варяга.

Призрачное тело натурально начало колбасить — состоящее из воплощённой магической энергии, оно будто бы было невосприимчиво к моей магии. Его конечности то появлялись, то исчезали. То рядом с ним открывался небольшой портал в преисподнюю, когтистые лапы, вылезающие из которого, пытались утащить деда куда-то в глубины ада — и всё безуспешно. То земля, разверзаясь под его ногами, пыталась «поглотить» моего оппонента — но всё тщетно.

Он стоял всё на том же месте. Молчал и улыбался, глядя мне прямо в глаза.

Призрачный дед был опасен не только своей силой или скоростью. В первую очередь угрозой для меня было то, что он ранее уже сражался с обладателями магии фантазии и, по всей видимости, знал, как противостоять моей силе:

«В момент, когда он завладел телом Сашки, он сходу узнал во мне мага фантазии и с ленивым интересом отметил, что давно не дрался с такими, как я. Давно. Он с самого первого удара каким-то образом игнорировал мою абсолютную защиту. А теперь ещё и прямые желания об его аннигиляции не сработали. Да что это вообще за дед такой?!»

Саша призвал его ценой своей жизни — разумеется, дед должен был быть сильным, но чтоб настолько…:

«Судя по молитве, которую Набокин читал перед тем, как окончательно потерять над собой контроль, он должен был принести самого себя в жертву в конце обряда призыва. Вот только Набокина я уже убил, и по идее это должно было нейтрализовать призыв — жертвы-то уже не будет. Так почему он всё ещё здесь и всё ещё сражается со мной?!»

Я не стал ждать, пока хоть сколько-нибудь разумная мысль появится в моей голове. По иронии судьбы, в бою с самым опасным для меня противником, какой только можно было представить, думать мне было некогда — нужно было действовать.

Я сорвался с места вперёд, стремительно сокращая дистанцию с призрачным дедом. Почти что скользя над землёй, ушёл в низкую позицию, закрутил корпус и ударил по своему уже не просто сопернику или оппоненту, а самому настоящему врагу, что называется, в подкате.

Удар снизу вверх, в который я вложился всем телом, пришёлся ему в ногу — лег под колено. Чисто. Ровно. С характерным, плотным ощущением, точно таким, как когда режешь мясо, и это несмотря на то, что его тело практически полностью состояло из магической энергии.

«Странно-то как… Режешь — словно живого, а магия не берёт почему-то. Тем более прямые желания о его смерти… Как они могли не сработать?!» — всё внутри меня негодовало, клокотало и, до кучи, трепетало.

Нога деда отделилась. Отлетела куда-то в сторону. Тело старика на мгновение повело. И я тут же пошёл вторым движением. Без паузы. Без раздумий. Поворот кисти, шаг вперёд — и клинок уже летит в шею.

Но он… Он вновь улыбнулся.

На месте отрезанной ноги тут же воплотилась новая. Не прошло и доли секунды, как она стала отрастать.

Лезвие моей рапиры тем временем практически достигло шеи призрачного деда. А он…

Со звериным оскалом попытался укусить мою рапиру. Зубы сомкнулись в щелчке в воздухе в считанных миллиметрах от клинка. Мне удалось резко увести руку назад, спасая своё оружие. В голове тут же всплыло воспоминание о нашей с Сашкой дуэли на арене — он уже проворачивал нечто подобное ранее, я уже видел, как таким вот укусом ломают клинки.

«Семейная традиция, что ли?!» — зло усмехнулся я про себя.

Мне ничего не оставалось, кроме как адаптироваться — если я не мог убить его прямым желанием, то мне необходимо было подобрать какой-то иной способ навредить ему.

«Хочу силу, способную противостоять его телу». — Наспех загадал желание я, не придумав ничего лучше.

Мои мышцы налились тяжестью. Связки стали упругими, как натянутые тросы. Тело полнилось жаром непонятного происхождения. Виски пульсировали, сердце бешено стучало.

Я шагнул вперёд, подпрыгнул и ударил свободной рукой. Крепко сжатым кулаком. Прямо деду по зубам. Сверху вниз, желая не то лишить его всех зубов разом, не то вбить докучавшего мне полупризрака в землю.

Удар получился такой силы, что звук от него разнёсся по лесу глухим треском, будто ломают сухую доску о колено. Голова старика дёрнулась, тело потеряло опору.

Почва под ногами старика не выдержала. Треснула и тут же осела. Он с размаху ушёл вниз, буквально вбиваясь в землю по пояс.

«Зубов я его не лишил… Выходит, всё-таки второе!» — этот удар, конечно, был таким себе достижением, однако даже ему я успел порадоваться.

«Зыбучие пески. Кругом, под ним, много метров!» — продолжал терроризировать не шибко качественными желаниями свою магию я.

Старик, не теряя улыбки, с предельно надменным выражением лица и нахальным взглядом сплюнул кровь и парочку зубов, которые мне всё же удалось повредить. А после выдохнул и принялся подниматься из ямы, в которую я его поместил, так, будто бы идёт по ступенькам. Он напрочь игнорировал эффект зыбучих песков, который я наколдовал. Да и явно не получил серьёзных повреждений от моего удара.

Он вгрызался пальцами рук в землю, поднимал себя, вытягивая тело, и шагал. Шаг за шагом. До тех пор, пока снова не смог встать в полный рост.

Двумя руками он методично, со знанием дела и крайне неприятным хрустом поставил перекошенную после моего удара челюсть на место.

Судя по улыбке — зубы, что он только что выплюнул, уже были на месте. Ровно как и отсечённая мною нога, они восстановились практически моментально.

«Регенерация значит. Плохо. Очень плохо». — Холодно отметил про себя я.

— Разве это удар? — глухо произнёс призрачный дед.

Я прищурился и отпрыгнул назад, не дожидаясь следующей атаки. Шестое чувство подсказывало мне, что от ответного удара оппонента нужно было уходить любой ценой.

«Если „в лоб“, в тупую его не взять… Если магию он по большому счёту игнорирует…» — подумал я, чувствуя, как внутри начинает проявляться неприятное напряжение. — «Нужно…»

И в этот момент я совершил ошибку:

«Хочу огненный шар, по силе равный солнцу». — Наивно предположив, что вопрос только лишь в силе той магии, которую я к нему применяю, мне нужно сколдовать что-то, что сумеет настолько быстро уничтожить моего оппонента, что никакая регенерация не поможет.

Магия фантазии откликнулась было на желание, но уже секунду спустя меня накрыло. Перед глазами то и дело вспыхивали знакомые фиолетовые пятна. Голова раздалась адской болью. А тело моё потяжелело. Я явно переборщил с желанием, загадав именно что «мощь солнца».

Огненный шар, тем не менее, начал формироваться. В воздухе передо мной сгустилась энергия, искажающая пространство. Воздух зашипел, как над раскалённой плитой. Шар источал нестерпимый жар, сухой, выжигающий. Листья на ближайших ветках начали сворачиваться, будто их поднесли к открытому пламени.

Однако…

Запаса магической энергии мне всё-таки не хватило — шар, так и не доформировавшись, дрогнул и сорвался.

В одночасье я ощутил столь сильную боль в голове, что едва не упал на колени. Было очень тяжело дышать. До ужаса. Больно двигаться. И именно в этот момент старик снова оказался рядом.

— Вот что такое удар! — взревел старик и, приблизившись ко мне столь быстро, будто бы он телепортировался, подпрыгнул и со всей дури ударил меня кулаком в лицо. Прямо в нос.

Удар был такой мощи, что я даже не почувствовал сам момент контакта кулака с моим лицом. Мир вокруг меня просто-напросто исчез — меня вбило в землю. Глубоко. По меньшей мере на несколько метров. Я лежал, не имея возможности пошевелиться, — плотные слои почвы, камней, корней, всё это сдавливало, сжимало меня.

Где-то наверху раздался глухой грохот, и я на секунду потерял ориентацию. Кромешная тьма, жуткое давление, земля буквально повсюду. Она набивалась в рот, лезла в глаза. Грудная клетка была сжата настолько, что я не имел возможности сделать полноценный вдох.

«Если бы не моя абсолютная защита… Да, чёрт этого деда подери!» — Этот удар, ровно так же, как и первый, мог бы отправить меня на тот свет.

Но я всё ещё оставался жив. А значит, надо было бороться. Бороться дальше, несмотря ни на что.

Я жмурился, защищая глаза от земли. И ощущал, как по телу расходятся волны боли, сглаживаемые магическими кругами. И тут в голове щёлкнуло:

«А что, если…»

Я вспомнил ногу деда, отсечённую мною, и тут же восстановленную.

«Если он игнорирует защиту не потому, что она не работает…» — медленно начал складывать я, — «…а потому, что он просто регенерирует быстрее, чем эффект успевает его „стереть“?»

Мысль была логичной, и из неё следовало:

«Значит, не нужно пытаться его пробить. Необходимо „перегрузить“ его регенерацию, заставить её работать медленнее».

Стиснув зубы, я принялся загадывать желания:

«Хочу, чтобы земля разверзлась». — Почва тут же начала расходиться с оглушающим треском.

Я почувствовал, как меня выталкивает вверх, и тут же добавил:

«Хочу вновь обладать левитацией и, летая, чувствовать себя уверенно. Быть манёвренным и ловким в воздухе ровно так же, как и на земле».

Тело стало лёгким. Практически невесомым. Тотчас же вырвавшись из-под земли, я завис в воздухе напротив своего врага. А подо мной, тем временем, расползался огромных размеров каньон.

Земля трещала, расходясь в стороны, словно её рвали изнутри. Вековые деревья, которые ещё секунду назад подпирали кронами небо, с грохотом валились вниз, исчезая в образующейся пропасти. Словно зубочистки, брошенные в мусорное ведро. Не менее впечатляющих размеров, чем деревья, камни срывались, сталкивались, крошились и летели в пропасть вместе с тоннами почвы, повсеместно осыпающейся сверху.

Украдкой, где-то вдали я заметил двух магов. Ещё секунду назад они сражались между собой, а теперь — падали в образовавшуюся по моему желанию пропасть.

Один попытался что-то наколдовать, вокруг него вспыхнули искры, но его тут же прибило одним из валунов. Второй дёрнулся, пытаясь хоть за что-то зацепиться, но и ему не удалось спастись. Они оба были поглощены моей бездной — стали невольными жертвами моей магии фантазии.

Я проводил их взглядом. Следил до тех пор, пока они не исчезли в темноте глубин ущелья. Причём я не испытывал каких-то особых угрызений совести — в конце концов:

«Им конец. Безусловно. Но так-то я не специально!» — спокойно, с налётом иронии отметил я, выдыхая. После чего, удивившись, подметил: «Этот мир делает меня хладнокровным и жестоким… Что ж, если это цена выживания в нём — то я готов „уплатить“».

Сил было мало. Круги поддерживали мой запас магической энергии, но даже несмотря на это, он оставался критически низким — чудовищных размеров каньон, созданный магией фантазии, не мог не потребовать для своего воплощения «самую малость», он чуть было не высосал из меня всю энергию досуха.

«У меня же есть кольцо…» — я коснулся его, покрутил на пальце. — «Выручай-колёчко!»

И принялся загадывать желание:

«Хочу огненный шар. Такой, чтобы идеально поместился в ущелье. И настолько мощный, насколько мне хватает сил. Пусть следует по ущелью с места своего воплощения и до самого конца».

В этот раз файерболл воплощался иначе. Он медленно сгущался, впитывая в себя магическую энергию постепенно. Языки пламени, скорее походящие на столбы, искры, дым, копоть — всё как полагается. Шар был огромных размеров, точь-в-точь подходящий под ширину ущелья. Пламя внутри него не просто горело — оно жило. Переливалось оттенками от ярко-жёлтого до почти что белого, искривляя воздух вокруг. Жар от шара не просто бил в лицо, он сушил горло, заставлял кожу неприятно стягиваться и коричневеть.

После своего воплощения он медленно двинулся вперёд, вдоль ущелья. Ровно как я и загадывал. Дед тут же попытался уйти из-под удара — висящий у самого края пропасти, держась за корни, он спешно выкарабкался и бросился наутёк.

Я усмехнулся:

«Ну нет. Хрена лысого ты у меня сбежишь».

Я рванул следом. «Связка» левитации и суперскорости работали настолько идеально, будто были созданы друг для друга. Я нагнал призрачного деда столь быстро, что он сам удивился, когда, обернувшись, увидел меня настигающим.

Я ударил его в спину, подбрасывая в воздухе, схватил, приложив все имеющиеся силы, и потащил в ущелье. Один за одним я наносил старику удары. Он не отставал. Мы били друг другу морды. Буквально. Месились, как чемпион и претендент в бойцовском клубе за пожизненный запас эля в таверне где-то на краю земли.

Дед держался за меня, словно за последний шанс — оно и было понятно. В отличие от меня, старик летать не умел. И если бы сорвался — наверняка так и остался бы в этом ущелье. Что, собственно, я и планировал.

Я старался как можно ближе поднести своего врага к огненному шару, перегружая его регенерацию по максимуму, а затем, когда он ослабнет, — стряхнуть его вниз и «закрыть» каньон. Навечно похоронив его под тоннами земли. И да, пусть технически, скорее всего, он остался бы жив, тем не менее, это можно было бы считать победой.

Удары сыпались один за другим. С одной лишь разницей — я бил двумя руками, а дед лишь одной — второй он держался за меня, чтоб не упасть. Глухие, тяжёлые. Раз за разом. Эхо ущелья вторило за ними.

Кулак в скулу. Ответ в корпус. Локтем в голову. Голова в голову. Каждый удар отдавался внутри, как колокол. Я чувствовал, что старик слабеет — с каждым ударом он терял силы, а я продолжал лупить его всё так же. А быть может, даже с большим остервенением.

Наконец мне удалось поднести его достаточно близко к огненному шару. Мне-то он никак не вредил — каждая попытка пламени обжечь мои ноги заканчивалась моментальным исчезновением того самого огненного языка, которому не посчастливилось до меня дотянуться. Чего не скажешь про старика — шар постепенно задавал ему «румяную корочку», сжигая конечности, опаляя тело — будто игнорируя, что оно было воплощено из магии.

«Один-один, старый ты ублюдок!» — порадовался про себя я и трижды сильно приложился головой к своему оппоненту.

Почувствовав, как разжимается рука, которой дед держался за меня, я тут же извернулся и, вложившись в удар всем телом, обеими ногами пнул старика в бездну. Тот полетел вниз — у него, как бы, выбора-то и не было.

«Пусть шар следует за ним до самого низа, выжигая его до последнего!» — загадал предпоследнее желание я, зависнув в воздухе и стараясь отдышаться.

Секунда.

Две.

Три.

Ничего.

Только огонь.

Только жар.

Только гул.

«Всё?» — подумал я, чувствуя, как внутри начинает расползаться облегчение.

Пламя разлилось по ущелью. Поднялось вверх, цепляя края флоры магического леса, что вспыхнула мгновенно — пламя занималось на траве, кустарники зашипели, деревья, казалось бы, непреступные, нерушимые, которым невозможно навредить, — стали подгорать у корней.

Запах горящего дерева, смолы и перегретой во всех смыслах магической энергии ударил в нос. Происходящее вокруг выглядело как локальный апокалипсис в магическом лесу.

«Пусть каньон схлопнется, навсегда похоронив этого призрака-деда-охотника, или кто он там вообще, бляха муха!» — финальный аккорд был совершён.

Я смотрел на ущелье крайне внимательно — мне было необходимо убедиться в том, что старый хрен не сумеет выбраться до тех пор, пока я похороню его под толщей земли.

А на случай, если ему вдруг удалось бы, у меня был заготовлен план «б», крутившийся образом-мыслеформой в моей голове. Он был предельно прост — движение в духе: «Это Спарта-а-а!», как только и если старик окажется у верхнего края каньона.

Я представил себе эту картину и невольно гыкнул.

Представил.

Себе.

Эту.

Картину.

«Да бляха ж ты муха!»

Глава 11 — Хоронить нужно уметь, а то некоторые штатские возвращаются!

Представил.

Себе.

Эту.

Картину.

«Да бляха ж ты муха!» — выругался я мысленно, ощущая, как моя магическая сила тут же откликается на злополучный мыслеобраз.

Ущелье, в которое я только что с таким трудом загнал призрачного деда, следуя плану, практически похоронив его под тоннами земли и пламени, «вспучилось». Почва дрогнула, и из ещё не до конца сомкнувшихся стен каньона, проламывая оплавленную, спёкшуюся корку земли, показалась фигура старика. Точнее — то, что от него осталось.

Иссохшее, покрытое ожогами тело, держащееся вместе разве что на молитвах и дурном нраве старика, было вытолкнуто наверх моей же собственной магической силой — по воле того самого мыслеобраза из фильма, который в моей прошлой жизни считался забавным, а в этой стал смертельно опасным. Мыслеобраз вернул угрозу, от которой я почти что сумел избавиться.

Призрачный дед стоял у самого края ущелья, слегка пошатываясь, и смотрел на меня. Обгоревший, с потрескавшейся коркой вместо кожи, где она у него была, и с едва тлеющими остатками магической энергии на воплощённых из оной конечностях, — он выглядел так, будто его дважды прогнали через плавильную печь и наскоро собрали обратно. Однако в его пустых, лишённых зрачков глазах по-прежнему читалось абсолютное, непоколебимое спокойствие.

Я корил себя за нечаянную мысль, зависнув в воздухе на расстоянии нескольких метров от своего, по сути, воскресшего оппонента. «Я практически от него избавился. Почти похоронил. Мог навсегда запечатать деда под землёй. Оставалось только улететь и забыть как страшный сон, но нет! Великий маг фантазии Марк Рацкий решил вспомнить кинематограф! С мемчиков погыкать!»

Дед лениво кашлянул. Из его рта вылетело облачко пепла.

— Занятный ты малый, — прохрипел он. — Я тебя недооценил.

Я стиснул зубы. Злоба, которую я испытывал к самому себе, была куда сильнее той, что я мог бы направить на старика. Впервые за всё время пребывания в этом мире я ненавидел свою привычку мыслить образами так сильно, что готов был разбить свою голову в кровь о ближайшее многовековое дерево.

Но долго себя жалеть — непозволительная роскошь, когда сражаешься с врагом, что в состоянии противостоять магии фантазии.

Призрачный дед, очевидно, был настолько ослаблен огненным шаром и погребением, что его тело восстанавливалось значительно медленнее, чем раньше. Его конечности, воплощённые из магической энергии, тлея, дрожали, а свечение на них мерцало, то гасло, то вспыхивало — словно фонарь, в котором вот-вот сядет батарейка.

«Он на пределе. Ещё чуть-чуть — и ему конец. Но „чуть-чуть“ у этого мерзавца может длиться вечность, если я позволю ему хоть на секунду передохнуть». — Быстро оценив обстановку, я принял единственно верное решение — продолжать наносить старику урон. Только так можно было не допустить восстановления регенеративной функции его призрачного тела.

Старик, конечно же, тоже всё понимал. Его глаза метнулись в сторону леса — туда, где ещё стояли деревья и была хотя бы какая-то возможность от меня скрыться.

Он рванул со всех ног. Что было сил.

И, надо сказать, для полусгоревшего мертвеца-призрака он двигался на удивление быстро. Ноги его не столько бежали, сколько мелькали, отталкиваясь от земли короткими рваными рывками. Он прыгал, перекатывался, хватался обгоревшими пальцами за корни вывороченных деревьев, подтягиваясь и швыряя своё тело вперёд.

«Куда ж ты, дедушка, собрался-то?» — ядовитая ухмылка невольно возникла на моём лице. Во мне с чего-то вдруг вспыхнул некий охотничий азарт.

Ранил — добей. Наверняка этому научил бы меня мой отец. Отец из этой реальности.

Я рванул следом за дедом, комбинируя левитацию и всё ещё активную суперскорость.

Не преминул возможности гыкнуть: «Следом за дедом. Хы. За дедом следом». — Проговорил несколько раз про себя я.

Догнал за считанные мгновения.

Призрачная рука — та самая, что я загадал некоторое время назад, желая иметь возможность хоть как-то деду навредить, воплощённая из фиолетовой магической энергии, — вытянулась вперёд, схватив старика за шкирку. Ощущение было странным: я чувствовал ткань, кожу, даже жар от его обгоревшего тела — призрачная конечность передавала осязание едва ли не лучше, чем настоящая.

Дед, бурча что-то нечленораздельное, захрипел, попытался вцепиться в мою руку — но пальцы соскользнули.

— Ты знать не знаешь, кто такой Ахиллес, наверняка, — обратился я к нему, ощуciendo, как моя ядовитая улыбка расползается всё шире и шире. — Герой легенд, который волочил тело поверженного Гектора вокруг стен Трои. У меня, конечно, колесницы нет, но я придумал кое-что получше!

Старик, конечно же, не понял отсылки. Он лишь вновь прохрипел что-то нечленораздельное, пытаясь вырваться. Судя по интонации — исключительно ругательства.

Подлетев, я набрал скорость, после чего опустил свою воплощённую руку вниз.

Тело призрачного деда ударилось о землю и пошло бороздить её, вспахивая лесную почву, точно плуг пашет поле. Его голова, первой принимавшая удар, пропарывала мох, грязь, корни, камни — за нами оставалась ровная, аккуратная борозда. Земля, перемешанная с пеплом, летела во все стороны. Брызги грязи, мелкие камни, обломки корней — всё это фонтаном разлеталось вокруг, словно за мной мчалась целая упряжь лошадей, тащащая борону по невспаханной целине.

Секунда, вторая, третья — я тащил его вперёд и вперёд, не давая ни шанса зацепиться, восстановиться, даже вдохнуть. Регенерация старика захлёбывалась, не успевая за тем объёмом повреждений, что наносила ему земля.

Краем глаза я заметил впереди полуразрушенные стены какого-то строения. Судя по каменной кладке, витражным оконным рамам, давно лишившимся стёкол, и остаткам колонн, обвитым плющом, — это был один из тех самых храмов, о которых упоминал Терентьич во время инструктажа.

«О! Подойдёт!» — мелькнуло в голове, и я, набрав максимальную скорость, резко взмыл вверх, снова поднимая старика над землёй.

Одно движение. Ровно одно.

Я крутанулся в воздухе, перехватил старика обеими руками — призрачной и настоящей — и, вложив в бросок весь свой вес, всю злобу, всё накопившееся раздражение от его живучести, метнул тело призрачного деда в стену храма.

Камень разлетелся. Не треснул, не раскололся — именно разлетелся. Стена, простоявшая, быть может, не одну сотню лет, сложилась внутрь, увлекая за собой часть перекрытия. Свод обрушился, погребая под собой то, что осталось от моего противника. Столб пыли, смешанный с каменной крошкой, поднялся в воздух, на несколько секунд заслонив обзор.

Я завис в воздухе, тяжело дыша. Магические круги исправно лечили меня, раз за разом озаряя тело салатовым светом, — без них я бы, наверное, давно свалился от перенапряжения. Благодаря подпитке магической энергией и повсеместному не прекращающемуся лечению я всё ещё мог сражаться.

Толпа где-то вдалеке вновь взревела.

«Минута передышки. Хотя бы минута… Ну что ж это такое». — Молил я сам себя об отдыхе, понимая, что старик под завалами ещё жив. Наверняка жив. Эта тварь просто не хотела умирать. «Если его огненный шар не „угрохал“, то от такого удара он наверняка не скопытится. Надо добивать. Но как?»

Однако отдыху не суждено было состояться.

Молния ударила в метре от меня, обдав жаром лицо и слегка опалив кончики волос. Характерный треск и запах озона наполнили воздух.

Я дёрнулся, инстинктивно уходя в сторону, и тут же развернулся в направлении атаки.

На ветке одного из уцелевших деревьев стоял Григорий Набокин. Глава Набокинского рода, с которым мы договорились о невмешательстве ранее.

Вот только это был уже не совсем он.

Я понял это сразу — по глазам. Радужка Набокина-старшего горела красным. Не алым, как у душеведов вроде Эдика, а именно красным — насыщенным, злым, нездоровым. Таким, какой я видел в этом мире лишь единожды — на иллюстрации с Троцким в книге, которую подарила мне бабушка.

И, судя по тому, что я о Льве Давыдовиче в этой книге прочёл, — так могли гореть глаза у человека, в чью голову забрался кто-то другой и теперь дёргает за ниточки, как кукловод.

«Нет. Он не стал бы нарушать наш пакт. Уж точно не после того, как его сын погиб. Он сделал выбор в пользу наследницы, и теперь, когда Сашки уже нет, вступаться за этого призванного деда явно не в его интересах. Он же не дурак и прекрасно понимает последствия». — Я быстро прокрутил ситуацию в голове. — «Значит, кто-то управляет им. Кто-то завладел его телом. Кто-то из участников, кто способен подчинять чужую волю посредством иллюзий…»

Вторая молния. На этот раз ближе. Я даже не шелохнулся — абсолютная защита дематериализовала разряд за долю секунды до контакта. Электрический заряд вспыхнул фиолетовым и исчез, оставив лишь лёгкое покалывание на коже.

Третья. Четвёртая. Набокин-старший, стоя на ветке, молча метал в меня молнию за молнией, одну за другой, не останавливаясь. Монотонно, механически, будто заведённая игрушка. Ни стратегии, ни финтов — просто бесконечный поток низкоранговой магии, что рассыпалась об мою защиту, как волны о скалу.

«Раздражает? Безусловно. Опасно? Нисколько. Но отвлекает — а значит, на руку тому, кто им управляет». — Пришёл к выводу я.

— Марик! — хриплый, но знакомый голос раздался откуда-то снизу.

Крот.

Эдик стоял у подножия дерева, на ветке которого восседал обезумевший Набокин-старший. Выглядел мой друг, мягко говоря, неважнецки: школьная форма изодрана в клочья, лицо и руки сплошь в царапинах от кустарников и обломков деревьев, левое колено содрано до мяса — видимо, не раз спотыкался и падал, пока бегал по лесу в поисках меня. Ранение, что нанёс ему Сашка Набокин, хоть и зажило благодаря магическим кругам, но силы у Эдика явно забрало немало — он тяжело дышал, упираясь руками в колени.

Однако глаза Крота горели. Тем самым алым свечением, что было присуще всем магам-душеведам.

— Это не он! — прохрипел Эдик, указывая на Григория. — Им управляют! Чую — иллюзионист, рядом где-то, и притом мощный!

— Найдёшь? — коротко бросил я сверху, решив довериться своему другу.

— Уже ищу! Он точно где-то рядом — радиус такой магии не может быть большим! Иначе у нас огромные проблемы! — Крот, несмотря на свои раны и усталость, рванул обратно в чащу, на ходу вертя головой по сторонам, вглядываясь в тени между деревьями.

Я проводил его взглядом и невольно улыбнулся. «Пусть и похож на побитого жизнью бродячего кота, но сердце у этого парня из стали. Настоящий друг, чтоб его…» — Чуть было не расплакался, но сдержался. Крот в очередной раз поражал меня своим видением дружбы — крепко задумался о том, чтоб чем-то отплатить ему, как только игры закончатся.

Очередная молния Набокина-старшего ударила в дерево рядом со мной, расщепив ствол пополам. Дерево, стоявшее веками, с утробным стоном начало заваливаться.

«Пора этот цирк заканчивать. Дед ещё жив, а этот метатель молний мне нервы клюёт». — Решив не тратить силы на Григория, который, по сути, был не более чем стреляющей молниями марионеткой, я развернулся обратно к руинам храма.

И вовремя.

Из-под завалов, разбрасывая камни, выбирался призрачный дед. Медленно, со скрипом, как зомби из дешёвого фильма ужасов, но — выбирался. Его тело регенерировало прямо на глазах: обгоревшая кожа затягивалась новой, ноги, бывшие секунду назад обрубками, обрастали плотью.

«Вот же старый чёрт! Ни в коем случае нельзя дать ему восстановиться!» — я рванул к старику, хватая его за тело призрачной рукой ещё до того, как он полностью выбрался из-под камней.

Тут же швырнул в ближайшее дерево. Оно переломилось. И сразу подхватил снова — метнул в следующее. Ствол лопнул, как спичка. Я не давал деду ни секунды, ни мгновения покоя — перехватывал, бил, бросал, волочил, и всё это на скорости, от которой в глазах рябило даже у меня самого.

А Набокин-старший всё это время, как надоедливый москит, преследовал меня, пуская молнию за молнией. Разряды бесполезно рассыпались об абсолютную защиту — от них не было никакого вреда, но сам факт того, что за мной по пятам шёл одержимый красноглазый маг и стрелял в спину, — раздражал до одури, просто неимоверно.

Старик, наконец уловив момент, когда я замешкался, уворачиваясь от очередного падающего ствола, и в очередной раз обернувшись, чтоб бросить раздражённый взгляд на Григория, извернулся и вцепился мне в горло.

Воплощённые из магии, но от того не менее жилистые пальцы сомкнулись на моей шее с такой силой, будто бы принадлежали не полуразрушенному призраку, а кузнецу со столетним стажем.

Я захрипел. Абсолютная защита дематериализовала лишь кончики его пальцев, но они тут же отрастали — регенерация работала не так быстро, как раньше, но достаточно, чтоб поддерживать хватку. Снова та же проклятая проблема: он восстанавливался быстрее, чем моя защита его стирала.

«Лазеры же!» — мыслеобраз сформировался мгновенно, рождённый паникой и злобой. Он был до боли знаком мне, причём и в прямом, и в переносном смыслах.

Глаза загорелись. Боль пронзила веки, виски, лоб — ощущение, знакомое мне ещё с самого первого дня в этом мире. Глаза горели изнутри, будто кто-то поднёс к зрачкам раскалённые угли. Если бы не магические круги, что безостановочно лечили меня, я бы не выдержал этой боли и пары секунд.

Но я терпел. Стиснув зубы, направив взгляд прямо в грудь призрачного старика, я не моргал.

Лазеры вонзились в его тело, прожигая дыру. Регенерация тут же попыталась затянуть рану, но я держал взгляд неотрывно — красные лучи из моих глаз не давали плоти восстановиться, выжигая ткани быстрее, чем те успевали нарасти.

Хватка на моём горле ослабла. Старик захрипел, попытался отстраниться — я не позволил. Призрачная рука держала его мёртвой хваткой, а я, не прерывая лазеров, потащил его к ущелью.

Каньон к этому моменту уже начал схлопываться, согласно моему желанию, — стены медленно, с утробным гулом, сходились. Времени было в обрез.

Я принялся пикировать, спускаясь ниже, затаскивая старика вглубь ущелья. Жар от всё ещё тлеющих стен бил в лицо, пепел и каменная крошка сыпались сверху, камни срывались с краёв и с грохотом летели вниз, разбиваясь о дно.

Метр за метром я опускал деда всё глубже и глубже, не прекращая сжигать его грудь лазерами. Несмотря на лечение, боль была нестерпимая, — но я не останавливался.

Наконец, добравшись до самого дна, я разжал призрачную руку.

Обгоревшее, иссохшее тело старика ударилось о дно каньона и замерло. Он смотрел на меня снизу вверх — впервые за весь наш бой я увидел в его пустых глазах нечто, напоминающее усталость.

— Тут тебе и место, — сказал я, глядя вниз. — Покойся с миром, дедуля, млять!

И начал спешно подниматься.

Стены каньона сходились. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Давление воздуха нарастало — уши заложило, дыхание перехватило. Я летел вверх, продолжая сжигать старика лазерами, не давая регенерации ни шанса, пока его тело не скрылось во тьме, погребённое под осыпающимися камнями.

И вот только тогда я позволил себе «отключить» лазеры:

«Стоп! Всё! Хватит! Отмена лазеров из глаз! Магия, отмена, слышишь!» — благо магия фантазии среагировала на запрос сразу же, — моя боль прекратилась, ушла в одночасье вместе с самими лазерами.

Стены сходились слишком быстро. Я находился примерно на середине, и расстояние между каменными «челюстями» каньона сокращалось с каждой секундой. Камни, падающие сверху, становились крупнее — один из валунов пролетел в метре от моей головы, обдав меня потоком воздуха.

«Быстрее! Нужно быстрее! Быстрее, я сказал!» — загадал желание я, вкладывая в него весь оставшийся запас магической энергии.

Ответом мне стала пустота.

Ничего. Тело не ускорилось. Левитация работала на последнем издыхании — я еле держался в воздухе. Запас магической энергии был настолько мал, что даже магические круги, срабатывая, лишь поддерживали меня на плаву, не в силах ничего больше.

«Нет-нет-нет! Только не сейчас! Ну что такое-то, а?!» — паника захлестнула меня целиком.

Стены сомкнулись ещё на метр. Потом ещё. Я видел полоску неба наверху — она становилась всё уже и уже, как закрывающийся глаз великана.

«Хочу, чтоб стены остановились!» — попытался загадать я, однако моя сила ответила мне лишь «спазмом» магического похмелья по телу.

Желание не было исполнено. Каньон продолжал схлопываться. Оставшегося запаса энергии никак не хватало для того, чтобы остановить миллионы тонн земли и камня, уже пришедшие в движение.

«Тогда просто вверх! Максимально быстро! На всём, что осталось!» — это было уже не желание. Это был крик. Приказ. Повеление.

Левитация рванула меня вверх — рывком, грубо, болезненно, заставив все суставы хрустнуть разом. Я лавировал между сыплющимися камнями, увёртываясь от валунов, ударяясь плечами о стены, что сходились буквально на глазах. Пространство сужалось до коридора, потом до щели, потом до — казалось — ничего.

Свет наверху превратился в тонкую полоску. Потом в нитку. Потом…

Я вылетел. В самый последний момент, протиснувшись в щель, которая была шире моего тела от силы на пару ладоней.

За моей спиной каньон окончательно сомкнулся — с таким грохотом, будто сама земля хлопнула в ладоши. Ударная волна от схлопывания подбросила меня ещё выше, закрутив в воздухе. Я не сопротивлялся — просто позволил телу лететь, куда несёт, и упал на поляну, проехавшись по траве спиной метров пять.

Несколько секунд я просто лежал. Смотрел в небо. Дышал.

Вокруг горел лес — языки пламени перекидывались с дерева на дерево, потрескивая и наполняя воздух запахом горящей смолы.

Всё вроде бы закончилось, вот только дурное ощущение бесконечной гонки меня никак не покидало.

Где-то далеко-далеко заслышались крики зрителей.

А потом — овации.

Рёв толпы, оглушительный, восторженный, захлестнул лес подобно штормовой волне. Они скандировали. Они орали. Они рукоплескали. Многотысячная публика, всё это время наблюдавшая за происходящим, чествовала мою победу.

— ГГА! ГГА! ГГА!

«Наконец-то…» — подумал я, ощущая, как облегчение разливается по всему телу тёплой волной. — «Эта угроза миновала. Призрак, дед, бог охотников — кем бы он там ни был — похоронен. Заживо. Под сотнями метров камня и выжженной земли. И оттуда он уже не выберется. Не сможет. Даже если его проклятая регенерация каким-то чудом восстановит тело — выкапываться ему до конца времён».

Я позволил себе улыбнуться. Искренне, широко, на этот раз без ехидства и едкости. Просто — улыбнулся. Даже тот факт, что вместе с дедом был похоронен и Сашка Набокин, призвавший на мою голову это исчадье ада в наш мир, никак не умалял моей улыбки.

Тяжёлые, сбивчивые шаги послышались со стороны чащи. Сквозь дым и языки пламени, раз за разом спотыкаясь о вывороченные корни, ко мне бежал Крот.

Выглядел он ещё хуже, чем в прошлый раз, — если такое вообще было возможно. К царапинам и ссадинам добавились новые, форма на нём висела лохмотьями, а на скуле наливался здоровенный синяк.

— Нашёл! — выплюнул Эдик, рухнув на колени рядом со мной, и, упираясь руками в землю, стал жадно хватать ртом воздух. — Нашёл его! Того, кто управляет Набокиным, — он вон там! — Крот вытянул руку, указывая направление — на запад, вглубь леса. — Метров четыреста, не больше! У поваленного дерева!

Я сел. Потом встал. Потом собрал всю оставшуюся волю в кулак и загадал:

«Суперскорость. Хоть на полминуты!»

Четыреста метров. Для суперскорости — мгновение. Но в этот раз я уже не был столь быстр, как раньше — на сближение с врагом ушло несколько секунд.

Деревья мелькали по бокам размытыми полосами, ветки хлестали меня по лицу. Навстречу летели искры от горящих крон, клочья пепла и дыма.

Наконец я увидел его.

У поваленного ствола одного из многих упавших в этот день деревьев, прислонившись к нему спиной со скрещёнными на груди руками, стоял Максим Юсупов. Беловолосый, с фарфоровым лицом, в безупречно чистой одежде — ни пятнышка, ни складочки, будто он не посреди горящего леса находился, а на приёме у царской четы.

В тот же миг, как я появился перед ним, Набокин-старший, всё ещё преследовавший меня по пятам, обмяк и рухнул на землю, как тряпичная кукла, у которой обрезали нитки. Красное свечение в его глазах потухло.

Юсупов-младший даже не вздрогнул. Он смотрел на меня с тем самым выражением, которое я запомнил ещё со сцены, — не усмешка и не улыбка, а нечто среднее. Вежливое, холодное, почти скучающее признание моего существования.

— Гриша, ты бесполезный, — произнёс Максим так, будто констатировал очевидный факт вроде «сегодня вторник». — Повеса. Ни отец, ни его вечно злой сынишка — ничего путного. Дурная кровь — вся ваша семейка!

«Да вы издеваетесь…» — от понимания, что сейчас придётся драться ещё и с этим парнем, у меня буквально сдавали нервы.

Юсупов чуть наклонил голову, как любопытная птица, разглядывающая насекомое.

За его спиной, без единого звука, без предупреждения, возникли контуры портала. Голубое свечение, знакомое мне до боли.

Голубое.

Точно такое же, как у царевича.

Я замер. Не от страха, не от усталости — от шока. Портал был идентичен. Цвет, форма, текстура мерцающего свечения, даже лёгкий гул, что исходил от него, — всё один в один, будто под копирку, как у всех тех порталов, что я видел в «междумирье царевича».

Максим шагнул назад, к порталу, и, уже почти скрывшись в его голубом свечении, бросил напоследок:

— Ну, до встречи, Рацкий.

Портал схлопнулся. Тихо, без грохота, без вспышки — просто исчез, будто его никогда и не было.

Я стоял не шелохнувшись. Смотрел на то место, где секунду назад мерцал голубой свет, и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное, тяжёлое, давящее.

«Голубой портал. Такой же, как у его высочества. Не просто похожий — идентичный. Один в один. Та же магия. Та же механика. Тот же цвет». — Мысль, которую я до этого момента даже не мог допустить, впервые проскользнула в голове. — «Откуда у внука Юсупова именно такая портальная магия, которую наследуют в царской семье? Разве что…»

Я тяжело сглотнул. Лишь одна мысль была у меня в голове в тот миг. Лишь одна:

«А не за две ли команды разом играет царевич, а?»

Толпа по-прежнему ревела где-то вдали, скандируя моё прозвище. Лес горел. Крот ковылял ко мне, придерживаясь за деревья. Набокин-старший лежал без сознания в траве.

А я стоял и не мог сдвинуться с места.

«Неужели… Царевич?»

Глава 12 – Сытый маг – добрый маг, голодный маг – мёртвый маг

Я стоял не шелохнувшись, глядя на то место, где только что мерцал голубой портал Юсупова-младшего. Крот ковылял ко мне из леса, еле волоча ноги. Набокин-старший валялся без сознания в траве. А в моей голове царил хаос.

«А не за две ли команды разом играет царевич?» — та самая мысль, ядовитая и настырная, вгрызалась в мозг, отказываясь уходить.

Я прикрыл глаза. Выдохнул. Попытался успокоиться.

«Стоп. А чего это я, собственно, гадаю? Зачем строить предположения, когда можно просто… спросить?» — осенило меня.

Подходящий метод был — однажды мне уже доводилось играть со своей магией в «детектива». Только на этот раз бумажек под рукой не было, стола тоже, и вообще, будем откровенны, — обстановка несколько отличалась от уютной домашней кухоньки. Горящий лес, повсеместно развороченный ландшафт, стон ветра в обрушенных кронах. Атмосфера, прямо скажем, не располагающая к спиритическим сеансам.

Но какая ещё может быть вокруг атмосфера, если Магические Игры в самом разгаре?

«Магия фантазии. Я обращаюсь к тебе. Если ты слышишь и понимаешь меня, на каждый из моих вопросов ты будешь отвечать, поднимая мою правую руку, если ответ — „да“, и левую — если „нет“. Ты меня поняла?» — загадал чётко сформулированное желание я.

Моя правая рука, объятая уже привычной фиолетовой дымкой, поднялась сама собой. Уверенно, без задержки. Невольно гыкнул: «В будущем великий маг Марк Рацкий буквально загуглил ответы прямо посреди горящего леса с помощью магии. Жаль, никто из этого мира не поймёт, насколько это смешно…» — мысленно пошутил исключительно для самого себя, после чего тут же приступил к делу.

«Портал, в который ушёл Юсупов-младший, был создан царевичем?»

Левая рука дёрнулась вверх, означая ответ «нет».

Внутри разлилось облегчение — тёплое, мгновенное, каким бывает первый глоток горячего чая зимой, когда ты промёрз до самых косточек. Царевич ни при чём. Не предал. Не играет на два фронта. Не продал нас Юсуповым.

«Ох, как же хорошо-то!» — поймал истерический смешок от облегчения я.

Сразу одёрнул себя. Расслабляться ещё рано. Если портал не от царевича, то откуда? Портальная магия — наследственная, царская. Если ею владеет ещё кто-то… Или, быть может, некто из царской семьи выступает за Юсуповых.

«Юсупову-младшему помогает кто-то из царской семьи?»

Правая рука поднялась. Да.

Хотел задать ещё один вопрос, но — не успел.

Тело повело. Фиолетовая дымка, мгновением ранее ещё обнимавшая мои руки, рассеялась. Ноги ослабли, в висках заныло, а во рту проявился мерзкий привкус железа, до боли знакомый каждому, кто хоть раз исчерпывал запас магической энергии до донышка. Звон в ушах пришёл следом — тоненький, будто надоедливый комар жужжит прямо у барабанной перепонки, только внутри.

Я припал на одно колено, упёршись кулаком в землю. Магические круги, до этого безостановочно подлечивавшие и подпитывавшие мою магическую силу, перестали срабатывать. Полностью. Такое произошло со мной впервые.

«Впервые… Впервые за все дни энергии не хватает даже на поддержание кругов. Это вообще как?!» — с нескрываемой тревогой отметил я. Круги перестали работать на Кроте ещё раньше — и я не загадывал такого, они сами отключились, видимо экономя остатки моих сил. Этому я значения не придал — вдруг он слишком от меня отдалился, вдруг сила решила, что ему ничто не угрожает. А теперь, когда они перестали срабатывать и на мне…

Отголоски магического похмелья волной прокатились по телу — лёгкая дрожь, ломота в суставах, ощущение, будто кости стали полыми, а кровь — ледяной. Не то чтобы я прямо корчился от боли, как после первого пробуждения, — до полноценного «похмелья» было далеко, я ведь не спал, — но намёки были более чем прозрачными. Организм недвусмысленно давал понять: «Колдовства с тебя хватит».

— Марк! — Крот подхромал ко мне и, не раздумывая, подставил плечо, закидывая мою руку себе на шею. — Давай-давай, опирайся. Сам еле стою, но тебя удержу!

И он не соврал — и про «еле стою», и про то, что удержит тоже. Эдика шатало не хуже моего: лицо сплошь в царапинах, форма — в лохмотьях, на скуле налившийся фиолетово-пунцовый синяк. Ранение, нанесённое нам обоим в одночасье Набокиным, он пусть и пережил, но далось Кроту это куда хуже, чем мне — каждый его шаг давался ему с видимым усилием.

Тем не менее этот побитый жизнью и лесом парень, царапанный кустами, уставший до полусмерти, — первым делом пришёл ко мне. Не сел отдышаться, не позволил себе упасть. Дотащился — и подставил плечо.

Дав мне информацию о том, где предположительно скрывается кукловод, управлявший Григорием Набокиным, он отправился за мной следом, с той скоростью, с которой мог, зная, что мне, возможно, предстоит ещё один бой.

— А с этим что? Бросим его тут? — задал вопрос Кроту я, кивая в сторону лежащего на земле главу Набокинского рода.

— Да пусть валяется! — с нескрываемым отвращением в голосе ответил мне Эдик. — Чо ему будет? Найдут, заберут, выходят. Он и не ранен даже.

— Не наша забота? — съехидничал я.

— Не наша забота! — утвердительно закивал мой друг, срываясь на хохот.

Мы рассмеялись в голос и медленно побрели вперёд. Куда — неизвестно. Подальше от горящих деревьев, подальше от обгоревших обломков, подальше от схлопнувшегося каньона, ставшего братской могилой для призрачного деда и Сашки Набокина.

Тем временем над лесом сгущались сумерки. Солнце, и без того едва пробивавшееся через кроны и стоявшую от гари дымку, теперь окончательно завалилось за горизонт, оставив после себя угасающий багрянец на облаках. Деревья, всё ещё горящие то тут, то там, подсвечивали лес снизу, отчего стволы отбрасывали длинные, причудливые тени — словно пальцы какого-то лесного великана, тянущиеся к нам по земле. Дым от повсеместных пожаров стелился низко, цеплялся за корни, и в нём, подсвеченном снизу оранжевым, то и дело мерещились силуэты. Будто мы шли не по лесу, а по декорациям к какой-нибудь страшной сказке, которую ни один нормальный родитель не станет читать ребёнку на ночь.

— Ты как вообще? — спросил Крот, придерживая меня крепче, когда моя нога в очередной раз зацепилась за торчащий корень.

— Бывало лучше, — честно ответил я.

— А бывало хуже? — уточнил Эдик с ехидцей.

— Да. Утром после пробуждения, — тут же вспомнив своё первое магическое похмелье, я не удержался от ухмылки. — Помнишь, как ты меня тащил до школы в тот день?

— Ещё бы! Ты ж еле переставлял ноги! А запах от тебя был, как от бочки с протухшим рассолом! — Крот, вспоминая, расплылся в улыбке, не преминув возможности подколоть друга в моём лице.

— Вот и сейчас примерно так же, только без запаха. Надеюсь, — добавил я, украдкой принюхиваясь к себе.

Эдик хохотнул. Потом посерьёзнел:

— Слушай. Ты справишься. Со всем. Я уверен. Ты Набокинского деда уложил! Я половины того, что ты сейчас творил, в жизни не видел. Ты точно выиграешь. Не ты, так кто вообще?

— Ты серьёзно сейчас? Подбадриваешь меня? — я покосился на него с недоверием.

— А чего тебя подбадривать — я правду говорю! — Крот даже слегка обиделся. — Ты ж не видишь себя со стороны. Ты не понимаешь, какой ты, когда сражаешься… Ты не человек — ты словно олицетворение магии.

«Олицетворение магии значит… Ничего себе, какие мы слова знаем, а, Эдик Лиманов!» — подумал я, но озвучивать подобный подкол не решился — несмотря на всю транслируемую Кротом брутальность, человеком он был ранимым, — на такое мог и обидеться.

Некоторое время мы шли молча, поддерживая друг друга. Лес постепенно менялся: горелые участки остались позади, деревья вокруг стояли нетронутые, живые, но от этого почему-то было не легче — в темноте они казались ещё мрачнее, чем горящие. Ветер нашёптывал что-то в кронах, а где-то далеко-далеко ухал филин. Или не филин — в магическом лесу могло ухать что угодно. Я не удивился бы, если бы те же филины в Руси Великой были размером с лося и питались исключительно детьми.

— Эдик, — обратился я к Кроту, и в голосе моём, неожиданно для самого себя, не было ни ехидства, ни бравады. — Ты настоящий друг. Я не знаю, что бы делал без тебя сегодня, и не только сегодня. Ты рисковал жизнью ради меня, и я это запомню. После Игр — отплачу тебе добром за добро. Обещаю.

Крот промолчал. Он поджал губы и отвёл взгляд — по всему было видно, что слова мои его тронули, но признаваться в этом он не планировал ни при каких обстоятельствах.

«Вот ведь… Ну умеет он дружить, ну вот умеет. По-настоящему, без задней мысли, без хитрости. Просто — друг, и всё тут. Оказывается, лучший друг моей жизни — школьный хулиган, донимавший меня всё детство, но только в версии „параллельного мира“. Кто бы мог подумать». — В очередной раз восхитился дружбой Эдика я. Ибо первую жизнь я прожил без единого друга, а во второй, буквально за считанные дни, обрёл такого, о каком можно только мечтать.

Крот наконец совладал с нахлынувшими эмоциями и мне ответил:

— Ну так-то, — прокашлявшись, заговорил он нарочито деловым тоном, — если ты реально хочешь отблагодарить…

— Ну? — насторожился я.

— Было бы, знаешь, совсем неплохо, если бы ты… Ну, — Эдик замялся, почесал затылок, а потом выпалил: — Заставил медсестру Ирину показать мне сиськи! Ну прям показать! Чтоб вот аж голые! Не как тогда в палате, а чтоб мне лично! И прям перед лицом! Вот это была бы награда так награда!

Я остановился. Посмотрел на Крота. Крот с абсолютно серьёзным выражением лица ждал моего ответа.

Я врезал ему по макушке. Несильно, чисто символически, для проформы, так сказать — как мы это с ним обычно и делали.

— А я-то думал, ты ради дружбы жизнью рискуешь! Ради меня, ради нашего братства, ради пацанских идеалов! А ты, оказывается, ради сисек за мной в магический лес полез?! — нарочито возмущённо выпалил я.

Эдик, потирая голову после моего удара, захохотал. Громко, заливисто, почти до слёз. Захохотал так, что согнулся пополам, едва не уронив при этом меня. Я не выдержал и рассмеялся следом — мы стояли посреди тёмного леса, две потрёпанные фигуры, еле держащиеся на ногах, и хохотали так, что в ближайших кустах что-то испуганно зашуршало и ретировалось прочь.

«Ревность. Я испытал ревность. Я её ревную. Серьёзно?» — с удивлением отметил я про себя, когда смех стих. Когда Крот заговорил об Ирине, внутри меня что-то кольнуло. Остро, коротко, но ощутимо. Я попытался списать это на усталость или на остатки адреналина, однако обманывать себя в данном случае было бессмысленно.

«Выходит, привязался к ней… Соскучился даже что ли? Ну… немножко». — Признался самому себе я, тут же усилием воли отодвигая эту мысль куда-то на задворки подсознания.

Крот заметил её первым — покосившуюся избу, притулившуюся к основанию невысокой скалы. Стены из потемневших от времени брёвен, просевшая крыша, заросшая мхом, маленькое окошко с мутным от грязи стеклом. Когда-то здесь наверняка останавливались охотники, приезжая на промысел в эти леса. Сейчас же избушка выглядела так, будто её последние обитатели покинули не год и не два назад, а добрый десяток лет, оставив после себя лишь запах сырости и покрытую пылью утварь.

Зато — стены. Крыша. И, что самое главное, судя по каменной трубе на крыше, — камин. Мы не раздумывая вошли.

Эдик усадил меня на единственную уцелевшую лавку, а сам тут же принялся хозяйничать. Достав откуда-то из внутреннего кармана жилетки, которая к этому моменту уже мало отличалась от тряпки, диковинное огниво — чёрное, с маленьким оранжевым магическим кристаллом внутри, — он разжёг камин. Без магии, своими руками, ловко и привычно, будто делал это каждый день, несмотря на своё аристократичное происхождение.

Дрова, сложенные у камина бог знает когда, каким-то чудом оказались сухими. Пламя занялось быстро, наполняя избушку мягким, тёплым светом, и, что самое главное, — теплом. Тени заплясали по стенам, и мрачная развалюха вдруг стала казаться чем-то почти уютным.

— Это что у тебя за огниво такое? — поинтересовался я, устраиваясь поудобнее.

— Батино, — ответил Крот, не оборачиваясь. — Кристалл внутри магический, огонь от него стабильнее, чем от обычной искры. Вещь!

— Мощная вещь, — согласился я, поймав себя на каком-то слишком уже «пацанском вайбе».

Казалось, что мои глаза загорелись, как у ребёнка, что увидел крутую игрушку: «Понятия не имею зачем, но мне, блин, очень нужно такое огниво!»

Судя по тому, что у отца Эдика было собственное огниво, которое «свистнул» мой друг, в семействе Лимановых было принято иногда поработать руками. Да и управлялся с убранством в избе мой товарищ крайне ловко, что никак не клеилось с обладанием личными слугами. «Занятно…» — подумалось мне.

Крот же, тем временем, вытащил из-за пазухи нечто, завёрнутое в тряпицу, и развернул свёрток на полу у камина. Кусок вяленого мяса, сухари, луковица и что-то, подозрительно напоминающее сушёный корень бурого цвета.

— О-о-о, еда-а-а?! У тебя с собой еда-а-а? — взбудоражился я.

Крот посмотрел на меня так, словно я сморозил величайшую глупость за всю историю обеих моих жизней:

— А ты что, думал, я без жрачки куда-то попрусь? — он искренне удивился. — Я ж есть всегда хочу!

Крот натаскал воды из колодца, спрятанного между укрывшим нас строением и скалой. Мы вдоволь напились, утоляя непомерную жажду.

И он принялся готовить нечто вроде похлёбки, используя небольшой котелок, найденный где-то в избушке. Налил в него колодезной воды, бросил мясо, сухари, луковицу, покрошил тот самый бурый корень, который, как выяснилось, был чем-то вроде местной приправы, — и поставил на огонь, подпёрши котелок камнями.

Через какое-то время по избе поплыл запах. Простой, грубоватый, далёкий от кулинарных шедевров, — но в тот момент, после всего пережитого, для меня это был, пожалуй, лучший аромат в мире.

Мы ели, сидя на полу у камина, черпая похлёбку деревянными ложками, найденными тут же, в пыльном ящике у стены. Тепло от огня разливалось по телу, расслабляя натруженные мышцы. Магическое похмелье, пусть и напоминало о себе ноющей тяжестью в висках, понемногу отступало.

— Так, а расскажи, — Крот, обжигаясь, шумно хлебнул из ложки и, жестикулируя свободной рукой, навалился вопросами: — Вот когда ты его за шкирку схватил и по земле поволок — это ж было КА-А-АК — бум! — он изобразил руками борозду. — А потом — ТЫДЫЩ! — хлопнул ладонями, показывая момент удара о стену храма. — Вот это вообще было! Аж мурашки!

— Ну, по факту, — усмехнулся я, — самый жёсткий момент ты не видел. Когда я его в ущелье тащил и лазерами жёг, чтоб не регенерировал. Глаза у меня горели так, будто мне раскалённые угли к зрачкам приложили, — но если бы я хоть на секунду остановился, эта тварь восстановилась бы и всё пошло бы по новой.

— Лазерами?! Из глаз?! — Крот чуть не опрокинул жестянку, подскочив от восторга. — Это ж про случай на экзамене не врали, получается?! — он сделал руками жест, изображающий лучи, бьющие из глаз, и сопроводил его соответствующим звуковым эффектом. — Вот это мощь!

— Мощь-то мощь, — поморщился я, — но этот дед, Эдик, был самым лютым противником за все мои дни в этом мире. Страшнее Набокина. Страшнее его брата. Я бы даже сказал, страшнее их всех вместе взятых.

Крот кивнул. По-пацански, коротко. Он не стал переспрашивать и уточнять — просто принял как факт, и, кажется, возгордился мной ещё больше.

Мы доели в уютном молчании. Камин потрескивал, отбрасывая на стены рыжие блики. За окном было тихо — ни криков зрителей, ни скандирования, ни рёва толпы. Только ветер и далёкий-далёкий стрекот.

— Десерт будешь? — вдруг оживился Крот, полезши в нагрудный карман жилетки.

Он вынул маленький свёрток из промасленной бумаги и, развернув его с видом человека, достающего фамильную драгоценность, продемонстрировал мне содержимое — горсть подсохших ягод вперемешку с какими-то ароматными листочками, щедро обсыпанных крупным сахаром.

— Клюква в сахаре! С душистыми травками! — Эдик с гордостью протянул мне горсть. — Ты попробуй — бомба! В чистом виде! Зуб даю!

Я взял несколько ягод, закинул в рот и…

— Пфф! — еле сдержался, чтоб не выплюнуть. — Эдик. Это… Это, конечно, интересно, но…

— Что «но»?! — оскорбился Крот, набив полный рот сладостями и жуя с выражением абсолютного блаженства на лице. — Это ж вкуснотища! Лучшая сладость на всём белом свете!

— Ну, — дипломатично начал я, — в моём понимании сладости… Они немного другие.

Я напрягся. Сконцентрировался. Проверяя, восстановилось ли хоть сколько-нибудь магической энергии.

«Хочу шоколадный батончик. Нуга, карамель, арахис, шоколадная глазурь. Густая, тягучая карамельная прослойка. Орешки хрустят. Фундук, не арахис. Шоколад — молочный, такой, чтоб прям таял на языке, с послевкусием какао». — Я вложил в мыслеобраз всё, что помнил из прошлой жизни. Каждую деталь, каждый оттенок вкуса, каждое ощущение, что сопровождало этот маленький кусочек рая в моём родном мире.

В моей руке тут же материализовался небольшой продолговатый батончик. Плотный, увесистый, идеально ровный. Он пах шоколадом так, что у меня самого рот наполнился слюной.

— Это что? — Крот уставился на батончик, как кот на рыбу.

Я разломил его пополам — по центру, аккуратно, так, чтоб карамельная нить протянулась между половинками, обнажая золотистую нугу и россыпь орешков, утопающих в густой сладости.

Протянул Кроту его половину:

— На, угощайся. Это называется… — я замялся. Язык дёрнулся было выдать привычное название из прошлой жизни, но вовремя осёкся: для Эдика это слово было бы бессмысленным набором звуков, а объяснять его происхождение — долго и бесполезно. — Это называется «батончик перекусный»!

Последнее слово вылетело прежде, чем я успел его обдумать, — и я тут же внутренне скривился:

«Перекусный. Серьёзно? Вот прям „перекусный“? Из всех слов? Мог бы назвать хоть „сладкая палка“ — и то бы вышло достойнее!» — Мне хотелось провалиться сквозь пол этой избушки от стыда.

Крот, впрочем, как говорится, даже ухом не повёл. Он с интересом взял свою половину, повертел в руках, обнюхал — и откусил.

— Мммммм! — его глаза распахнулись настолько широко, что я на секунду испугался, как бы они не вывалились. — Пе-ре-кус-ный! МА-А-АРИК! ЧТО ЭТО ВООБЩЕ ТАКОЕ?! — он откусил ещё, — нуга тянулась, карамель хрустела, орехи похрустывали. — Это… Это… Я не могу… Это… — Крот набил полный рот и замолк, жуя с выражением чистейшего, незамутнённого счастья на побитом и поцарапанном лице.

— Ну как? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Это лучшее, что я когда-либо ел в своей жизни! — наконец прожевав, с придыханием выпалил Крот. — Нет, ты не понимаешь. Я серьёзно. Вообще-вообще лучшее! Даже лучше сахарной клюквы!

— Это, можно сказать, гостинец с моей родины, — улыбнулся я, откусывая от своей половины. Вкус был именно таким, каким я его помнил. Точь-в-точь. Магия фантазии не подвела. — Там таких сладостей — на каждом углу. Разных видов, с разными начинками. Батончики, конфеты, пирожные…

— Вот сейчас бы гору таких вот «перекусных» и обнажённую красотку под боком! И всё! Жизнь удала-а-ась! — растекался в улыбке Крот, явно погружаясь в мечтания.

Я расхохотался. Искренне, от души. Крот, видимо заразившись моим смехом, присоединился. Мы хохотали так, что стены избушки, казалось, вибрировали, а пламя в камине задёргалось.

Когда смех стих, Крот, добирая последние крошки с ладони и облизывая пальцы, притих. Он уставился в огонь, и на его лице проступило выражение, которое я видел у Эдика крайне редко — задумчивость.

— Спасибо тебе, Марик. За всё. — Тихо, чуть хрипло, сказал он, не отрывая взгляда от камина. — Знаешь, до тебя у меня тоже друзей толком и не было. Ну, так, чтоб настоящих. Были шестёрки в школе, были слуги. Но чтоб кто-то вот так, по-честному… Чтоб ко мне относились нормально…

Я улыбнулся и похлопал Эдика по плечу.

Крот кивнул. Помолчал. А потом, видимо решив, что душещипательного для одного вечера хватит, встал, отряхнулся и деловито заявил:

— Ну всё, ложись давай. Я подежурю, подкину дров. Тебе выспаться надо, а то завтра будешь как варёный.

Я не стал спорить. Улёгся на подобие лежанки, сколоченной из досок и покрытой какой-то дерюгой, что была в избе, — жёстко, пыльно, но после всего пережитого за день это ощущалось как перина в пятизвёздочном отеле. Камин согревал, Крот тихо ворошил угли, за окном шумел ветер.

Я закрыл глаза, чувствуя, как наваливается тяжёлая, сладкая дремота.

И уже почти провалился в сон, когда…

Три удара в дверь. Громких, размеренных, тяжёлых.

Я мгновенно открыл глаза. Крот, сидевший у камина, подскочил как ужаленный.

И из-за двери послышался голос. Мужской, сладкий до приторности, обволакивающий — такой, от которого по коже ползут мурашки, и не от холода. Голос, в котором каждое слово было пропитано чем-то ядовитым, липким, как мёд, настоянный на отраве:

— Это-о-о я-я-я-я…

Пауза. Тишина. Только треск камина.

— Открыва-а-ай.

Ещё одна пауза. Ещё тише. Казалось, даже ветер за стенами замолк, прислушиваясь.

— Ну откро-о-ой. Я же знаю, что ты та-а-ам.

Мы с Кротом переглянулись. Одна мысль на двоих — никаких слов не нужно. Эдик молча схватил стол, подтащил его к двери и подпёр. Я, рывком поднявшись с лежанки, встал рядом, сжимая кулаки.

Мы замерли.

Голос был мне знаком. До жути знаком. Я слышал его раньше, совершенно точно, но…

«Кто? Где? Когда?» — память отказывалась выдавать ответ, сколько бы я ни напрягался. Имя обладателя голоса будто бы вертелось на кончике языка, щекотало подсознание, дразнило — но никак не дозволяло себя вспомнить.

Голос замолк.

Тишина за дверью стала густой, вязкой, давящей. Казалось, что тот, кто стоял по ту сторону, не просто ждал ответа — он наслаждался нашим страхом.

И вдруг лязг — удар металлического предмета о дверь со всей силы. А затем ещё и ещё. Некто принялся буквально прорубаться внутрь…

Глава 13 — Стероидный ведьмачок, или месть как она есть

Лязг. Ещё один. И ещё.

Металлический предмет обрушивался на дверь с такой яростью, будто по ту сторону стоял не человек вовсе, а какое-то осадное орудие. Щепки летели в разные стороны, кованые поперечины с наружной стороны двери давно проломились, поддавшись топору, — дверь трещала и проседала на петлях.

Мы с Кротом переглянулись. Эдик, подпёрший дверь столом, отступил на шаг, инстинктивно сжимая кулаки. Я же, несмотря на усталость и почти пустой запас магической энергии, сосредоточился:

«Пусть дверь станет металлической. Прочной, толстой, из закалённой стали».

Фиолетовая дымка пробежала по дереву — и створка тут же преобразилась. Дубовые доски, миг назад трещавшие и расщеплявшиеся от ударов, сменились тусклым блеском стальной плиты.

Следующий удар пришёлся уже о чистый металл.

Грохот. Вибрация. И из-за двери — глухой, полный искреннего возмущения вопль:

— Да что за!.. Какого!.. Только что деревянная же была!

Голос всё же был мне знаком. Причём до раздражения. Я слышал его раньше, и не единожды, но усталый мозг отказывался выдать его обладателя.

«Где-то я его уже слышал… И манера ломиться как будто мне знакома… Кто ж так упорно ко мне в двери прорубается-то, а?» — задумался я, перебирая в памяти все случаи вторжений в мою жизнь посредством топора. Задумался так крепко, как будто их было много.

Удары сместились правее — некто, видимо будучи крайне целеустремлённым и по-бараньи упорным, принялся рубить стену.

— Стена тоже, — бросил я зачем-то вслух и тут же загадал: «Пусть вся стена вокруг двери станет такой же, как и сама дверь, — металлической».

Фиолетовая дымка расползалась, распространяясь по брёвнам, превращая их в сталь. Через секунду топор загрохотал, ударяясь о металл снова, и из-за стены раздалось нечто, что я бы охарактеризовал как вопль души человека, потерявшего всякую надежду и последнее терпение:

— ДА ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ?! И ТУТ ТОЖЕ?! МЕТАЛЛ?! ОТКУДА ЗДЕСЬ МЕТАЛЛ, СРЕДИ ЛЕСА-ТО, ЁМАЁ?!

Крот, стоявший рядом с занесёнными кулаками, не выдержал и фыркнул. Я тоже чуть было не «гыкнул», но сдержался — ситуация всё же была напряжённой. Как минимум до тех пор, пока мы не выяснили, кто именно хочет до нас добраться. И как максимум — пока я не был уверен в достаточности своего запаса магических сил для нового полноценного противостояния.

И вот тут произошло то, чего ни я, ни Эдик Крот совершенно не ожидали. Да и никто в здравом уме, пожалуй, тоже не ожидал бы.

Земля под нашими ногами дрогнула. Стены заходили, что называется, ходуном. Потолок, и без того хлипкий, жалобно застонал. А в следующую секунду вся изба — целиком, со стенами, крышей и каменным камином — оторвалась от земли.

Нас подбросило. Не сильно, но достаточно, чтобы потерять равновесие — Крот, выругавшись, рухнул на четвереньки, я же, перекатившись через плечо, успел сгруппироваться. Изба, пролетев метров пять по воздуху, с оглушительным грохотом приземлилась где-то за нашими спинами, развалившись на части. Нас же вытряхнуло будто хомячков из клетки, схваченной озлобленным несмышлёным дитёнком.

Мы оказались под открытым ночным небом, на голой земле. Над ними — звёзды, вокруг — лес, а прямо перед ними…

Стоял Денис. Собственной, мать его, персоной! Всё в том же наряде а-ля «Ведьмачий котёл», но только с поправкой на то, что он всё же был, пусть и не самым хорошим и честным, но всё ещё человеком.

«А-а-а! Точно! Точно-точно!» — наконец осенило меня.

Стоило мне увидеть его на долю секунды — и память тут же подбросила картинку: дыра в двери лазарета, жалкий толстяк с пожарным топориком, заикающийся и картавящий ревнивец. Вот откуда мне была знакома эта манера — прорубаться сквозь преграды. И вот почему моё подсознание так «цеплялось» за его мерзковатый — до жути противный голосок.

Только вот человек, стоявший передо мной сейчас, имел с тем Денисом из лазарета столько же общего, сколько бродячая дворняга — с боевым волкодавом.

Муж Ирины стоял, широко расставив ноги, в позе, которую я бы описал как «готов либо атаковать, либо станцевать, либо и то и другое сразу». Его помолодевшее, заострившееся лицо было перекошено гримасой такой ненависти, что у меня на секунду даже ёкнуло внутри. На груди — всё тот же патронтаж, набитый не пробирками, как мне казалось поначалу, а свитками, склянками и флаконами разных цветов и размеров. На поясе — мешочки, пучки трав, костяные футляры, талисманы и обереги, что называется, всех мастей.

А в руках — топор. Но уже не пожарный, как в ту памятную встречу в лазарете. Палаческий. Тяжёлый, массивный, с широким полукруглым лезвием, по которому змеились вырезанные руны, едва заметно мерцающие тускло-красным. К рукояти были привязаны амулеты — мелкие косточки, камушки, монеты, пучки каких-то засушенных корней, — и при каждом движении Дениса они тихонько позвякивали.

«Он… Он что, серьёзно настолько силён? Он только что поднял целую избу и отбросил её как пустую коробку… Денис? ТОТ САМЫЙ Денис?!» — на долю секунды я опешил. По-настоящему. Не играя, не рисуясь — натурально опешил.

— Рацкий, — процедил Денис, глядя на меня с выражением, которое будто бы репетировал перед зеркалом не одну неделю. — А я нашёл тебя.

— Денис! Дружище! Да я вижу! И как же ты сумел только, а?! — нарочито радостным тоном, словно встретил старого приятеля на рынке, откровенно стебя, воскликнул я.

— Крысы привели, — ответил тот, ни на йоту не оценив моего юмора; на минуту мне даже показалось, что он воспринял мою иронию всерьёз. — Их не видно, но они повсюду в этом лесу. А я их… Приручил.

— Крыс? — продолжая задевать Дениса, переспросил я. — Приручил крыс. Ну конечно, а как же иначе. Что от тебя ещё можно было ожидать?

Не на шутку разозлившись, если не сказать рассвирепев, Денис выхватил из патронтажа свиток, одним движением сорвал перевязь и разорвал его надвое:

— Свиток крысиного короля! — проорал он с таким пафосом, будто собирался призвать не грызунов, а легион демонов.

И тут лес зашевелился, натуральнейшим образом оживая.

Сначала послышался шорох — тихий, будто шёпот. Потом он стал громче, перерос в шелест, шелест — в топот. Тысячи маленьких лапок, десятки тысяч, сотни — из каждого куста, из-под каждого корня, из каждой щели и норы, буквально отовсюду полезли крысы. Серой, живой, клокочущей массой они хлынули на поляну, заливая её, словно грязевой сель — берега пересохшей реки.

Земля под ногами перестала быть землёй — она стала живой, копошащейся, пищащей поверхностью. Крысы лезли на ноги, цеплялись за штанины, карабкались друг по другу, образуя волны, слои, целые холмы.

Крот, стоящий по колено в грызунах, от которых шёл тяжёлый мускусный запах, яростно отпихивал их ногами и руками, ругаясь так вдохновенно, как умеют только уличные парни, выросшие во дворах:

— Да твою ж!.. Да что за!.. Марик, ёмаё, сделай что-нибудь!!! — вопил Эдик, тряся ногой, на которой повисла особенно крупная крыса, видимо, признавшая в Кроте своего нового хозяина.

«Тонуть в крысах — нет уж, спасибо. Вот тонуть в кроликах — это хотя бы мягче, это совсе-е-ем другой разговор!» — мыслеобраз сформировался мгновенно, ярко, чётко: тысячи пушистых, белых, серых, рыжих кроликов, заполняющих пространство вокруг нас.

Магия фантазии откликнулась: из фиолетовой дымки, возникающей буквально из воздуха, повсеместно, один за другим, принялись воплощаться кролики. Десятки, сотни, тысячи — они материализовывались повсюду, заполняя каждый квадратный метр поляны и окрестного леса.

Зрелище, открывшееся перед нами, было… Как бы это сказать…

Эпичным.

Две волны живности — серая крысиная и пёстрая кроличья — столкнулись на поляне, как два штормовых фронта на стыке морей. Крысы, ведомые колдовством Дениса, шли вперёд неостановимой лавиной. Кролики же, воплощённые моей магией, надвигались им навстречу с не меньшей решимостью. Линия столкновения прочертилась поперёк поляны — клочья шерсти, визг, писк, и невообразимый хаос, в котором серое и пёстрое перемешивалось в единый бурлящий водоворот мелкой, но крайне решительной живности.

Кролики были крупнее, крысы — проворнее. Пушистые комки атаковали серых задними лапами, крысы ныряли под них, пытаясь укусить за брюхо. Это было без сомнения самое абсурдное зрелище, что мне доводилось наблюдать в обеих своих жизнях.

— МАРИК, КАКОГО?! — Крот, оказавшийся по пояс в кроликах, выглядел как человек, которого засунули в ванну с плюшевыми игрушками. — Ну хотя бы… Хотя бы не крысы! Ну и ладно…

Сначала было собравшись повозмущаться, Эдик наскоро взвесил «за» и «против» и решил не выступать против пушистых и мягких кролей.

— Вот именно! — крикнул я ему, стараясь удержать равновесие на волнующейся живой поверхности.

Денис тем временем сближался. Балансируя на спинах крыс, которые послушно подставляли ему свои тела, образуя подобие живого помоста, он шёл ко мне — раскачиваясь, словно матрос на палубе корабля в шторм.

Я двигался навстречу, точно так же балансируя, только на кроликах. Ощущение было сюрреалистичным: под ногами всё шевелилось, пищало, подпрыгивало, и, чтобы удержаться на месте, приходилось постоянно переступать, ловя равновесие.

«Абсолютная защита!» — загадал я, стараясь обезопасить себя до начала ближнего боя, потому как знать не знал, чего ждать от накачанного ведьмачьими «стероидами» оппонента. По телу побежала еле заметная фиолетовая дымка.

Денис, словно учуяв мою магию — а может, увидев фиолетовую дымку, начавшую обволакивать моё тело, — молниеносно выхватил свиток из патронтажа на груди.

— Свиток прерывания колдовства! — что есть мочи заорал он и в очередной раз разорвал бумагу надвое.

Дымка, едва начавшая формироваться вокруг меня, мгновенно рассеялась. Желание было деактивировано. Просто так. Одним старым свитком.

«Серьёзно? Вот серьёзно сейчас?!» — я не мог поверить в происходящее. — «Ладно бы призрачный дед — тот хотя бы был жёсткий настолько, что на него людям реально стоило молиться. Он опытный, сильный, жил хрен знает когда — вполне походил на того, кто моей магии может отпор дать. НО ЭТОТ-ТО КУДА?! Скоро такими темпами каждая дворняга на улице моей магии фантазии противостоять научится!»

— Не ожидал, да?! — оскалился Денис, и меж его губ мелькнул раздвоенный змеиный язык. — Ведьмы знают, как бороться с колдунами вроде тебя! Ведьмы всему меня научили!

После чего сразу же швырнул в меня склянку. Стеклянный пузырёк, вращаясь, полетел мне в лицо — я рефлекторно отклонился, но Крот, заметивший бросок ещё раньше, с разбегу сбил меня с ног. Мы оба рухнули в гущу кроликов, провалившись в пушистую массу по грудь.

Склянка разбилась о землю в нескольких метрах от места, где я стоял мгновением ранее, — Денис, явно не рассчитал силу метания, ожидая, что попадёт мне прямо в лицо с первой же попытки. Жидкость внутри зашипела, разъедая землю, траву и пару кроликов, которым не посчастливилось оказаться рядом. Кислота. Густая, дымящаяся, с тошнотворным запахом.

— Не благодари! — прохрипел Крот, навалившись на меня всем своим немаленьким весом.

— Ты мне, кажется, рёбра сломал! — прокряхтел я, выбираясь из-под Эдика и одновременно вытаскивая из-за воротника кролика, каким-то образом забравшегося мне за шиворот.

«Рапира. Мастерство фехтования!» — привычные, отточенные желания в кратких формулировках претворились в жизнь мгновенно. В правой руке материализовался знакомый клинок, а тело само собой встало в боевую стойку.

И тут я впервые за весь бой обратил внимание на свою левую руку.

Призрачная, воплощённая из фиолетовой магической энергии кисть двигалась синхронно с правой. Она сжималась в кулак, разжималась, перехватывала — я даже ощущал пальцами фактуру воздуха, температуру, давление. Она не просто была частью меня — она была мной.

«Эта рука… Я вообще не замечал, что она до сих пор воплощённая. Всё время, пока мы с Кротом шли по лесу, пока ели, пока разговаривали, — ни разу о ней не подумал, не обратил на неё внимания. Она ощущается как моя собственная. Будто всегда такой и была». — Осознание поразило меня настолько, что я на мгновение замер.

Но лишь на мгновение.

Денис налетел, замахиваясь палаческим топором. Я принял удар на рапиру — лезвия скрестились с лязгом, руны на топоре Дениса вспыхнули тускло-красным. Он давил всем весом, всей ведьмачьей силой, а я удерживал его, упираясь обеими руками — правой с рапирой, левой, призрачной, прямо в древко топора.

Я бессознательно применял двуручный стиль. Впервые. И работал он, надо сказать, идеально.

Призрачная рука хватала, блокировала, отталкивала — пока правая с рапирой наносила точные, выверенные уколы. Денис не успевал защищаться от обеих одновременно. Каждый раз, когда он блокировал рапиру топором, призрачная рука тут же наносила удар — в корпус, в челюсть, в плечо. А когда он пытался уклониться от призрачной руки — рапира тут же находила брешь в его защите. И колола. Колола. Колола. Пусть и не смертельно, но без устали и хоть какой-либо пощады.

Денис был быстр — ведьмачья прокачка давала о себе знать. Но я был быстрее. И с каждым ударом это становилось всё очевиднее.

— Тебе конец, Рацкий! — рявкнул Денис, отскакивая назад и швыряя в меня ещё одну склянку с кислотой.

Я уклонился легко, почти лениво. Стеклянный пузырёк пролетел мимо и разбился о ствол дерева, прожигая в нём дымящуюся дыру.

— Конец? — переспросил я, расплываясь в не менее ядовитой, чем кислота из склянок Дениса, улыбке. — Это ведь я должен тебе эти слова говорить, а не наоборот, Дёнечка.

Денис, не выдержав, отбросил топор и кинулся на меня врукопашную. Видимо, понял, что в фехтовании тягаться бессмысленно, и решил перевести бой в ту плоскость, где его ведьмачья сила могла бы дать хоть какое-то преимущество.

Первый его удар был сильным. По-настоящему сильным — кулак Дениса, покрытый какой-то зеленоватой дымкой, врезался мне в скулу с такой мощью, что голова мотнулась в сторону. Я отступил на полшага, облизнул губу — крови не было.

«А ведь больно-то не особо…» — подметил я с удивлением. — «Тело стало крепче. Само по себе, без желаний. Как будто все эти дни, все бои, все истощения и восстановления закалили его, будто сталь в горне. Моё тело прогрессирует параллельно с магией…» — Пришедшее осознание воодушевило меня в какой-то невероятной степени.

Я тут же ударил в ответ. Мой кулак вошёл Денису в солнечное сплетение, и того сложило пополам. Он захрипел, попятился, но, сумев выпрямиться, выхватил фляжку с пояса и присосался к ней, жадно глотая мутноватую жидкость. Ссадина на его лице, оставленная моим призрачным кулаком парой секунд ранее, затянулась прямо на глазах.

«Зелье регенерации… Значит, по-другому он лечиться и не может». — Быстро проанализировал я.

Мы принялись молотить друг друга. Без красоты, без техники, без изящества — что называется, — драка «на мужика». Как двое не поделивших что-то поздно вечером в баре, только вместо бара — магический лес и море живности под ногами, а вместо пьяного куража — ведьмачьи стероиды у одного и магия фантазии у другого.

Денис бил сильно — каждый его удар сопровождался зеленоватой вспышкой ведьмачьей энергии. Я бил сильнее — и каждый мой ответный посыл отбрасывал его на шаг, а то и на два, на три. Призрачная рука работала наравне с правой — хватала Дениса за руки, за одежду, за шею, пока я лупил его с другой стороны.

Я намеренно не применял свою рапиру — лишь только Денис пошёл в рукопашную, я тут же бросил её Кроту, отдав на сохранение. Судя по шуму, улюлюканью и гоготу на фоне — за нами следили зрители, потому-то я и не хотел бить безоружного холодным оружием, решил, что показать честный бой куда выгоднее.

Мы били друг другу морды, как мужицкие мужики, раскачиваясь на волнах кишащей под ногами остервенело дерущейся в межвидовой борьбе живности и то и дело переступая с ноги на ногу для сохранения равновесия.

Вдруг Денис распахнул рот — неестественно широко, будто его челюсть отстегнулась от черепа, — и выбросил вперёд свой змеиный язык. Длинный, раздвоенный, мерзко влажный, он метнулся ко мне, как хлыст, целясь в лицо.

Среагировав, я уклонился, и язык просвистел в сантиметре от моего носа, обдав лицо чем-то горячим и кислым.

— Это что ещё за мерзость?! — раздался за моей спиной голос Крота, наблюдавшего за боем с безопасного расстояния, если «безопасным» можно назвать положение по колено в крысах и кроликах.

— Подарок от ведьм! — огрызнулся Денис и хлестнул языком снова — на этот раз целясь ниже.

Я перехватил его язык призрачной рукой — Денис взвыл, дёрнулся, попытался втянуть обратно, но я держал крепко. Несколько секунд мы стояли так — он дёргался, я держал — а потом, дождавшись момента, я просто отпустил его, и Денис, потеряв равновесие от очередного рывка, отлетел назад, плюхнувшись спиной в месиво из крыс и кроликов.

Он тут же вскочил, достал ещё одну склянку, вновь швырнул — я уклонился. Ещё одну — снова мимо. Третью — та разбилась о камень, подняв облако ядовитого дыма.

«Невосприимчивость к ядам!» — загадал я, вспомнив, что уже применял нечто подобное ранее. Дым, потянувшийся ко мне, не причинил ни малейшего вреда — я дышал им, как чистейшим горным воздухом.

Денис, по всей видимости, действительно имевший иммунитет к любой ведьминской дряни, так же как и я, спокойно дышал отравленными парами, совершенно не придавая этому факту значения.

— Может, хватит кидаться всякой дрянью? — поинтересовался я, щёлкая костяшками пальцев.

— Заткнись! — прорычал взбешённый донельзя Денис.

«Пусть у него слетят штаны. Прямо сейчас. Ремень, застёжки — всё, что их там держит». — Не сдержавшись, загадал очередное желание я, чтобы как можно сильнее разозлить своего оппонента.

Упавшие на пол штаны, можно сказать, мой коронный приём. Мой фирменный знак. Моя, если угодно, визитная карточка — штаны с людей я снимал магией фантазии с самого первого дня в этом мире. Начиная с экзаменатора и директора.

Штаны Дениса, отягощённые навешанными на них мешочками и склянками, рухнули к его ногам крайне быстро, увлекая за собой добрую половину ведьмачьего арсенала.

Денис застыл. Посмотрел вниз. Потом на меня.

Я стоял с видом абсолютного невинного удивления — брови подняты, рот приоткрыт, рука приложена к щеке, на лице читалось: «Это не я, оно само!».

— Не… Ну ты видел это вообще?! — Крот, стоящий чуть поодаль, схватился за голову и уставился на Дениса взглядом, полным совершенно искреннего, в крайней степени возмущённого потрясения. — Его полюбому надо убивать, Марик! Такая валына! Нам, чисто по-мужски, такая конкуренция к чему вообще?! — Возмутился размерами достоинства Дениса мой товарищ. И возмутился — мягко сказано!

«Серьёзно? А зачем ему ЭТО-то колдовством увеличивали? Это что за ведьминский сюр?» — на долю секунды мой мозг отказался обрабатывать увиденное, но я тут же вернулся к делу.

Денис, побагровев, одной рукой прикрыл своё ведьмачьи модифицированное достоинство, а я, не давая ему опомниться, рванул вперёд и ударил кулаком прямо в кадык. Коротко, резко, точно.

Денис схватился за горло обеими руками. Его тело дрогнуло и рассыпалось. Буквально. Плоть, кости, одежда, всё, чем был Денис секунду назад, разлетелось на сотни крыс, которые тут же хлынули в разные стороны, растворяясь в живом ковре из грызунов.

— Бляха муха! — вырвалось у меня.

«Найти его! Определить, где он соберётся заново! Срочно!» — отдал я чёткий приказ своей магической силе, сопровождая его представлением, как фиолетовые нити расходятся от моего тела во все стороны, пронизывая крысиное море, и находят ту точку, где Денис формируется заново.

Нашёл. Практически сразу же. Метрах в тридцати, за поваленным деревом.

«Полёт! Воспари!» — ещё одно краткоформенное желание, и снова идеальное срабатывание.

Когда я подлетел к Денису, используя полученную левитацию, он уже стоял среди крыс в своём привычном обличии — но всё ещё без штанов.

— Я, конечно, слышал выражение «крысиная натура», — не удержавшись, бросил я, зависая над ним, — но чтобы так буквально…

— Да пошёл ты! — взревел Денис и потянулся за очередной склянкой.

Дальнейший бой походил на откровенное издевательство. Моё над Денисом издевательство. Я сражался даже не в полную силу, но даже так со стороны было понятно, что я превосхожу его по всему, что я маг уровнем как минимум на голову выше.

Он швырнул склянку с кислотой — я, виртуозно закрутив клинок, отбил её рапирой, и она полетела обратно ему в лицо, заставив теперь уже его уворачиваться. Он достал свиток — я быстро приблизился, призрачной рукой вырвал его, скомкал и бросил под ноги. Он попытался снова распасться на крыс — я загадал, чтобы все крысы в радиусе десяти метров от него отбежали, лишив его «материала» для трансформации, а сам Денис, потеряв «живую почву» под ногами, шлёпнулся на задницу. Он выплюнул змеиный язык, пытаясь зацепиться за меня, чтобы встать, — я поймал его призрачной рукой и дёрнул так, что Денис, проехав лицом по земле, словно призрачный дед какое-то время назад, пропахал в ней борозду метра в три длиной.

Денис, обезумев окончательно, принялся лихорадочно хвататься за всё, что ещё оставалось в его патронтаже. Рвал свитки один за другим, швырял склянки, глотал зелья — одно за одним, не разбирая. Глаза его горели нездоровым, лихорадочным блеском, на губах выступила пена, руки тряслись.

И вот, в момент, когда трясущейся рукой он выхватил очередную склянку, поднёс к губам и опрокинул, — я понял, что он допустил ошибку…

Склянка была не та…

В ней была…

Кислота. Та самая, которой он швырялся.

Денис проглотил содержимое, и я ожидал… Ну, чего-то ужасного. Что, несмотря на иммунитет к ядам, от кислоты-то он начнёт кричать, корчиться, как минимум схватится за горло.

Однако…

К моему удивлению.

Ничего подобного.

Денис стоял как ни в чём не бывало. Кислота прошла через его горло, как вода. Он посмотрел на пустой флакон в своей руке, потом на меня — и расхохотался. Громко, дико, запрокидывая голову назад, обнажая тот самый раздвоенный змеиный язык.

Мы с Кротом переглянулись. Лицо Эдика перекосило — он скривился с таким отвращением, будто увидел нечто, от чего не отмоешься до конца жизни.

— Он… Он кислоту выпил что ли?! И ему НОРМАЛЬНО?! — Крот, побледнев, отступил на шаг, явно прокручивая в голове воспоминания о том, что сделала с бедными кроликами некоторое время назад.

— Ведьмы, — сквозь зубы ответил я, чувствуя, как по спине бежит неприятный холодок. — Они из него чёрт знает что сделали.

Но Денис, несмотря на свою нечеловеческую живучесть, слабел. Зелья регенерации заканчивались, свитки, что он использовал для нападения и чтобы сдерживать мою магию, — тоже. Ведьмачья энергия, бурлившая в нём в начале боя, постепенно угасала, и с каждой минутой его движения становились медленнее, удары — ощутимо слабее, а дыхание — тяжелее.

Крот, наблюдавший за боем всё это время, с неожиданной удалью бросился вперёд и, подхватив с земли один из свитков, что Денис обронил во время своей лихорадочной возни, швырнул его ведьмачьему голему прямо в лицо.

Свиток, ударившись о Дениса, вспыхнул и сработал — на самом Денисе. Одно из наложенных на него ведьмачьих заклятий деактивировалось. Нечеловеческая сила, позволявшая ему поднимать избы и рубить топором с убийственной мощью, и выносливость, позволявшая ему столь долго сражаться, разом покинули его тело.

Денис споткнулся, рухнул на одно колено.

Попытался встать — но ноги его не слушались.

Я приземлился перед ним. Спокойно, без спешки.

Ведьмачий подопытный лежал у моих ног. Побитый, обессиленный, лишённый своего арсенала. И всё ещё без штанов. Его змеиный язык втянулся обратно. Глаза, до сих пор горящие злобой, смотрели на меня снизу вверх.

В моей руке была рапира. А острие клинка — в десяти сантиметрах от его горла.

Я стоял и думал.

«Он попытался задушить меня подушкой во сне. Он пришёл на эти Игры, чтобы убить меня. Не ради славы, не ради кубка, не ради чести рода — исключительно ради того, чтобы отнять мою жизнь. Если я его отпущу — он придёт снова. Он будет приходить снова и снова, пока один из нас не умрёт. Это ж ровно то же самое, что делал Сашка Набокин. И кто его знает, на что будет способен этот псих в следующий раз, чего он там ещё наглотается и к кому на поклон за силами пойдёт…» — мысли были холодными, рациональными, взрослыми.

Толпа зрителей где-то за пределами леса, наблюдавшая за нашим поединком, начала скандировать. Сначала тихо, потом громче, потом — оглушительно:

— Убей! Убей! Убей!

Как в Древнем Риме. Как на гладиаторской арене. Голоса, безликие, сливающиеся в единый рёв, жаждали крови.

Я поднял рапиру чуть выше, примеряясь. Клинок подрагивал — не от страха, а от нерешительности. Не рука дрожала — душа.

«Убить его — и проблема решена навсегда. Оставить жить — и жить с оглядкой, зная, что этот безумец никогда не остановится». — Весы в моей голове качались, никак не желая склониться в одну из сторон.

Краем глаза я заметил движение. За деревом, метрах в пятнадцати от нас, кто-то стоял. Силуэт, прижавшийся к стволу, прячущийся в тени.

«Хоть бы не очередной душевед…» — с некой тоской и раздражением подумал я и тут же вспомнил: Денис ведь тоже участник. А значит, «испытание дружбой» распространяется и на него. У него тоже есть кто-то, кто пошёл за ним в этот лес. Кто-то, кто сейчас стоит за деревом и смотрит, как я решаю — жить его другу или умереть.

— Убей! Убей! Убей! — скандировала толпа.

Я сжал рукоять рапиры крепче. Занёс клинок.

И в этот момент Денис заговорил. Не закричал, не завопил, не обрушился бранью, как раньше, — а просто заговорил. Тихо, без ярости, без заикания, без ведьмачьего безумия в голосе. Абсолютно спокойно. Так, как не говорил ни разу за всё время нашего знакомства.

— Ирина ждёт ребёнка. Моего ребёнка.

Моя рука остановилась.

Клинок рапиры застыл в воздухе.

Глава 14 – Не магические игры, а Санта-Барбара какая-то

После фразы, что выпалил, как на духу, Денис, в попытке спасти свою жизнь, в магическом лесу воцарилась звенящая тишина.

Толпа, ещё секунду назад скандировавшая: «Убей!» с таким остервенением, будто от моего удара клинком зависел урожай пшеницы во всей Великой Руси на ближайшие лет эдак десять, — замолкла. Разом. Целиком. Тысячи людских глоток, работавших в унисон, вдруг захлебнулись собственным рёвом и заткнулись.

В наступившей тишине стало слышно, как кто-то на трибунах охнул. А следом — ещё один. И ещё. Охи покатились по рядам волной, словно люди передавали друг другу невидимую горячую картофелину.

«Не магические игры, а Санта-Барбара какая-то…» — мелькнуло в голове.

Гыкнул. Не удержался, что уж тут.

Тут будто бы и не грешно вовсе!

Денис лежал у моих ног — побитый, обессиленный, лишённый ведьмачьего арсенала, всё ещё без штанов, — и смотрел на меня снизу вверх. Но не с ненавистью, не с привычной злобой. В его глазах стояли слёзы. Самые настоящие — крупные, как горох, катящиеся по грязным, исцарапанным щекам.

Я медленно опустил рапиру.

Не потому, что поверил. Не потому, что проникся. А потому, что мне нужна была секунда — одна паршивая секунда, — чтобы понять, блефует он или нет.

— Ты врёшь, — произнёс я, и голос мой прозвучал спокойнее, чем я сам ожидал. — Врёшь, чтобы спасти свою шкуру.

— Нет! — Денис дёрнулся, попытался приподняться на локте, но его тело не слушалось. — Клянусь! Чем хочешь, клянусь! Памятью матери! Ведьмачьим ковеном! Своим будущим ребёнком клянусь!

Я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Рапира лежала на моём колене намеренно — так, чтобы он её видел. Так, чтобы помнил, что от его горла её отделяет одно моё движение.

— Сейчас я прочту твои мысли, — сказал я тихо, но достаточно внятно, чтобы слова мои долетели до ушей зрителей, наблюдающих за нами из-за пределов леса. — И поверь мне, Денис: если я услышу в твоей голове, что это ложь… Вернее, как только услышу — тут же вспорю тебе горло. Без колебаний. Без раздумий.

Денис сглотнул. Кадык его дёрнулся. Губы задрожали — но не от страха. Точнее, не только от страха. А от, как оказалось, решимости!

— Читай! — выпалил он хрипло, и голос его сорвался. — Читай, мне нечего скрывать! А лучше… Лучше пусть Ира сама подтвердит! Пусть она сама скажет! Ира, скажи ему! Ира! Ира…?

Он не просил пощады. Не молил, чтобы я сохранил ему жизнь. Он изо всех сил звал Ирину.

Во всей этой сцене, пропитанной кровью, грязью и ведьмачьей вонью, Денис просил об одном — чтобы женщина, ради которой он превратил себя в ходячую алхимическую катастрофу, подтвердила его слова.

«Вот же ж зараза…» — подумал я, прищурившись.

Секунда. Другая. Третья.

Ирина, конечно же, не появлялась.

Я не совсем понимал, откуда именно должна была вдруг появиться моя рыжеволосая медсестричка в магическом лесу. Однако ждал. Сам до конца не понимая, чего именно.

За несколько мгновений, как я и ожидал, голоса Ирины не прозвучало.

Ситуация не то что накалялась, скорее, она была перманентно напряжённой:

Денис натурально выл, моля о том, чтобы Ирина вступилась.

Толпа молчала. Лес молчал.

Лишь только потрескивали обугленные стволы деревьев где-то вдали, да копошились под ногами остатки призванных нами во время боя животных.

И тут меня осенило.

«Стоп. Испытание дружбой. По условиям игр, за каждым участником в лес отправился один друг. Друг, который сопровождает, поддерживает и… Кто-то же там прячется. Силуэт. Тот самый силуэт за деревом, который я видел, когда решал — убивать Дениса или нет. Это был не просто друг Дениса. Это была…» — мысль обожгла как кипяток.

«Ирина? Неужели Ирина?!»

Я резко выпрямился и обернулся. Крот, стоявший чуть поодаль, поймал мой взгляд и вопросительно вздёрнул брови:

— Чего?

— Эдик, ты видел, что кто-то выглядывал из-за того дерева? Там ведь был силуэт — когда я готовился прикончить этого клоуна?

Крот почесал затылок.

— Не-а. Я как-то больше на тебя смотрел. И на его… Ну, на «достоинство»-то ведьмачье. Сложно было не смотреть, ты уж прости. До сих пор не могу поверить… Я настаиваю на лишении жизни этого увальня здесь и сейчас! Я требую! — чуть ли не бился в истерическом припадке Эдик.

«Ну Крот, ну спасибо за бдительность, что уж тут!» — мысленно отметил я, едва сдержав очередной смешок.

Ладно. Если Ирина здесь, в лесу, в качестве «друга» Дениса по условиям испытания, то мне не нужно гадать. Мне нужно лишь загадать желание.

Я сосредоточился, и фиолетовая дымка привычно окружила меня в ту же секунду.

«Если Ирина находится в этом лесу — пусть она выйдет ко мне. Прямо сейчас. Пусть её ноги сами приведут её сюда, к этой поляне, к месту, где я стою. Даже против её воли». — Загаданное мною желание сработало мгновенно.

Сначала я услышал шорох. Потом — хруст ветки. А затем из-за деревьев, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу, вышла рыжая медсестричка. Её ноги двигались сами, подчиняясь моей магии, но всё остальное — руки, голова, голос — отчаянно сопротивлялось.

— Нет-нет-нет! — Ирина замотала головой, пытаясь вцепиться руками в ближайший ствол, но ноги неумолимо тащили её вперёд. — Я не хочу выходить! Не хочу! Марк, прекрати! Прекрати, пожалуйста!

Однако я был непреклонен. Спустя меньше чем десять секунд Ирина предстала перед нашими взорами, а также перед ликом толпы — увидев мою медсестричку, многие на «трибунах» заулюлюкали, да засвистели.

Она стояла в десяти шагах от меня, от лежащего на земле Дениса, от ошарашенного Крота. Рыжие волосы растрёпаны, на лице — смесь страха, стыда и чего-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия. Но даже несмотря на всё это, она всё ещё была невообразимо красива.

— Ира, — я сделал шаг в её сторону, стараясь говорить спокойно, сдержанно, не поддаваясь эмоциям. — Что ты вообще здесь делаешь?

Она молчала. Смотрела в землю, теребя край рукава.

— Ирочка, молю! — Денис, до сих пор лежавший на земле, подал голос. — Скажи ему! Скажи, что это правда!

— Заткнись! — рыкнул на него Крот и, подойдя к неудавшемуся ведьмаку, походя пнул его ногой в бок. Не сильно, скорее для порядка. — Лежи давай, «папаша». — И, обернувшись ко мне, уже совсем другим tone добавил: — Марик, ну это вообще ни в какие ворота. Он такую девку обрюхатил! Он себя-то видел вообще? — Эдик небрежно ткнул пальцем в Дениса, после чего обратился к нему. — Нет, ну серьёзно, ты себя-то хоть раз в зеркале рассматривал? Прям вот внимательно?

— Эдик! — резко одёрнул я Крота.

— Ну а чё! Я ж правду говорю! — Крот развёл руками с таким видом, будто совершил подвиг, достойный медали. — Сто процентов надо его кончать! Я на полном серьёзе!

Я вновь обратился к Ирине, в надежде получить хоть сколько-нибудь вразумительный ответ:

— Ира. Пожалуйста. Скажи мне, что происходит.

Она подняла на меня глаза. Глаза красные — будто бы плакала до того, как я вынудил её выйти из-за дерева, или, наоборот, изо всех сил сдерживалась, чтобы не зарыдать.

— Я… — голос её дрожал. — Я подозреваю, что жду ребёнка. Разумеется, от него, — она кивнула в сторону Дениса, не глядя на неудавшегося не только ведьмака, но и мужа. — Но я не уверена. Не хотела говорить, пока не узнаю точно.

— Она точно беременна! — завыл Денис с земли. — Я знаю! Ведьмы мне сказа…

— Да заткнёшься ты уже или нет?! — Крот пнул его ещё раз, на этот раз ощутимо сильнее. Денис свернулся калачиком и захныкал.

Ирина сделала шаг ко мне. Потом ещё один. И ещё.

— Марк, — сказала она, и голос её вдруг стал другим. Не дрожащим, не испуганным — тихим, но твёрдым. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Ты имеешь право знать. Знать всё.

Она остановилась в метре от меня. Посмотрела мне прямо в глаза.

— Я… Кажется… — никак не могла собраться с духом медсестричка. — Кажется, я люблю тебя.

Три слова. Три простых, коротких, знакомых любому человеку слова, от которых у меня в голове случилось форменное короткое замыкание.

«Она… Что? Вот так? Прямо здесь? Посреди разгромленной поляны, в окружении мёртвых крыс и кролей, рядом с лежащим в грязи бывшим мужем, перед глазами тысяч зрителей? Нет, я, конечно, догадывался. Предполагал. Но чтобы вот прям сейчас?» — мысли метались в голове, как перепуганные воробьи.

Что я чувствовал к Ирине? Я и сам до конца не понимал. Думал ли я о ней? Думал, и притом не раз, чего уж тут лукавить. Представлял нас вместе? В определённых смыслах — да, разумеется. Когда она поцеловала меня в щёку в жандармерии, когда заботилась обо мне, когда ругала Дениса, защищая меня, — да, что-то шевелилось внутри. Что-то тёплое, непонятное, непривычное для тридцатилетнего девственника из другого мира.

Но ответить ей — здесь и сейчас, в таких обстоятельствах, тем более взаимностью, искренней взаимностью — я совершенно точно не мог.

— Ира, я… — начал было я и тут же понял, что слова, которые лезут наружу, прозвучат невероятно глупо.

— Не отвечай сейчас, — она, как будто поменявшись со мной местами, прочитала мои мысли. — Просто выслушай меня. До конца.

Я кивнул.

— Я пошла в лес как «друг» Дениса, — продолжила Ирина, и её голос снова задрожал, однако мастерица лекарского ремесла справилась с собой. — Не потому, что больше некому было… Брат бы его сводный пошёл — порывался. И не потому, что мне его жалко. А потому, что я знала: если Денис встретит тебя в этом лесу, он обязательно нападёт. Обязательно. Он ни за что на свете не прошёл бы мимо.

Она замолчала на секунду. Звучно сглотнула слюну, а после набрала воздуха.

— И ты бы его убил. Легально. В рамках закона. По правилам игр. Проблема была бы решена, — её голос стал совсем тихим. — Навсегда.

«Что?..» — не сразу дошло до меня.

«Она… Она специально пошла с ним, чтобы я его убил?!» — оторопь. Осознание. Безумие.

Я смотрел на Ирину и пытался совместить то, что слышал, с тем, что знал о ней. Рыжая медсестричка с огромными глазами, которая не могла заставить себя выгнать бывшего мужа, опоившего её приворотным зельем, из квартиры, потому что «ему больше некуда идти». Которая, по сути, терпела его присутствие в своей жизни, потому что у неё не хватало духу захлопнуть дверь перед его носом, несмотря на то, что он натурально сломал её жизнь.

И вот эта самая Ирина хладнокровно спланировала его смерть? Специально привела его, по сути, ко мне — к тому, кто, учитывая бэкграунд наших взаимоотношений, точно его не пожалеет.

«Не клеится. Ну вот ни капельки не клеится. Или…» — я прищурился, вглядываясь в её лицо. — «Или клеится, но совсем не так, как мне казалось. Может быть, под этой мягкой, нежной оболочкой прячется натурально стальной стержень, покрепче, чем я думал?»

— Ира… — начал я осторожно. — Ты же его из квартиры выгнать не могла. А тут…

— Могла! — она вдруг вскинулась, и в её глазах полыхнуло. — Всегда могла! Но не хотела скандала! Не хотела, чтобы он потом пришёл и устроил что-нибудь страшное! Ты не понимаешь, Марк, ты не знаешь, каким он бывает, когда его совсем прижмёт! — Обнажала истинную натуру Дениса его бывшая невольницей жена.

Ира всхлипнула, но продолжила:

— А потом он попытался задушить тебя подушкой же ещё. Во сне. Тебя, Марк! Мою истинную любовь! Когда ты лежал без сознания в моей, не в его, квартире, беззащитный, после всего, через что ты прошёл!

Ирина сжала кулаки до такой степени, что костяшки побелели, а пальцы принялись синеть.

— Я думала… Жалела его… А тогда окончательно в нём разочаровалась. Понимаешь? Окончательно.

«Вот, значит, как… Вот что стало для неё последней каплей». — Осознание пришло не рывком, а плавно, как кусочки мозаики, медленно вставшие на свои места.

— Я знала, что ты его убьёшь, — продолжила Ирина, глядя мне в глаза. — Рано или поздно. Денис бы не отступил. Он бы продолжал приходить, продолжал бы нападать, получив «силу ковена». И однажды, не выдержав, ты бы его убил. Раздавил как назойливого комара. Но там, за пределами игр, тебе пришлось бы нести за это ответственность. Жандармерия, дознание, суд, — она покачала головой. — А здесь, на играх…

— …Всё легально, — закончил за неё я.

Ирина закивала.

Денис, лежавший на земле, уже даже не пытался встать. Он просто лежал, свернувшись, и плакал. Тихо, по-детски, захлёбываясь слезами, размазывая грязь по лицу.

Толпа за пределами леса, до которой, судя по всему, долетало если не каждое слово, то общий смысл происходящего, гудела как потревоженный улей. Кто-то свистел, кто-то вопил — то ли в поддержку, то ли от нетерпения. Судя по восторженному гулу, подобного зрелища Магические Игры им ещё не дарили. Не только бои, но и, что называется, жесточайшая эмоциональная драма.

Я посмотрел на Дениса. На жалкого, сломленного, лежащего в грязи человека, превращённого наспех в ведьмачье оружие и выброшенного на поле боя как расходный материал.

— Убей его скорее! — надрывался Крот, отстаивая свою позицию до последнего. — Убей или давай я убью, я смогу! Я не пожалею! Слово даю! — Попытался вырвать у меня рапиру из рук Эдик.

Убить Дениса — навсегда заполучить Ирину, плюс подразнить толпу.

Несмотря на попытки друга-закадыки, моя рука всё ещё крепко сжимала рукоять рапиры. Клинок поблёскивал в пробивающемся сквозь кроны свете. Один удар — и всё кончено. Толпа одобрит. Правила позволяют. Ирина, судя по всему, именно этого и ждала.

Но я не мог.

Не из-за жалости. Не из-за моральных терзаний или какой-то там высшей этики. Нет. Просто…

«Слизняк. Он просто жалкий слизняк, которого даже убивать — и то как-то…» — я замялся, подбирая слово. — «Противно? Неловко? Унизительно для меня самого? Из всех людей, которых мне довелось лишить жизни на этих играх, каждый хотя бы представлял какую-то угрозу. Юсуповский душевед и тот „дрался как мог“. Призрачный дед был страшен по-настоящему. А этот…»

Я опустил рапиру.

«Не хочу марать клинок о слизня…»

Стоп.

«Слизняка?..»

Пауза.

«Слизняка!»

Гыкнул. Громко. Так громко, что Крот, Ирина и даже Денис уставились на меня с одинаковым выражением лица — «он что, свихнулся?».

А я уже загадывал желание. Чётко, ёмко, с абсолютно конкретным мыслеобразом в голове:

«Хочу, чтобы Денис прямо сейчас превратился в обычного садового слизня. Маленького, склизкого, безвредного. И чтобы он оказался в стеклянной банке с крышкой, в которой проделаны дырочки для воздуха. Прямо у меня в руках».

Фиолетовая дымка вспыхнула — ярко, красиво, как на показ.

Денис дёрнулся. Раскрыл рот, чтобы что-то сказать, — и не успел. Его тело стремительно уменьшилось, будто кто-то схлопнул его в точку. Одежда, ведьмачья сбруя, пустые склянки — всё опало на землю мятой кучей тряпья.

Над пустотой, оставшейся от Дениса, замер Эдик Крот, оказывается, успевший занести над головой неудавшегося ведьмака огромный булыжник.

В моей руке материализовалась стеклянная банка — самая обычная, какие бабушка использовала для закаток. В крышке — аккуратные дырочки. А на дне банки, оставляя за собой влажный след, полз маленький бурый слизень.

Я поднял банку на уровень глаз, рассматривая её содержимое.

Слизень пошевелил рожками.

— Ну вот, — произнёс я, обращаясь к нему. — Теперь ты выглядишь в полном соответствии со своей натурой. Хы.

Толпа взорвалась.

Нет, это был не просто смех. Это был тот самый хохот, от которого у людей слёзы текут, ноги подкашиваются, а соседи по трибуне хватаются друг за друга, чтобы не свалиться. Тысячи человек ржали так, что, казалось, деревья в лесу вздрагивают. Топали ногами, стучали руками по деревянным сиденьям, свистели.

И, разумеется, скандировали:

— ГГА! ГГА! ГГА!

«Ну, хоть бы один раз имя прокричали, а не аббревиатуру эту треклятую…» — посетовал было я, но мне, если начистоту, было приятно.

Крот подошёл, заглянул в банку и присвистнул:

— Ни фига себе. Ты чо, его реально в слизня превратил?

— А что, непохож? — хотел было возмутиться я.

— Не-е-е, — Эдик прищурился, разглядывая существо в банке. — Похож или не похож — это дело третье. Главное… Что члена у него теперь нет! Остальное меня мало беспокоит!

Я не успел ответить. Не сумел засмеяться.

Потому что в небе над лесом вдруг появилось нечто.

Тень. Огромная, стремительная, перекрывшая на мгновение свет рассветного солнца. Она пронеслась над кронами деревьев с такой скоростью, что порывом ветра с крон ближайших деревьев осыпалась всё ещё зелёная листва.

Я инстинктивно шагнул назад, прижав банку к себе и свободной рукой выхватив рапиру, ранее воткнутую в землю. Крот встал рядом, вновь сжав кулаки. Ирина охнула и попятилась.

— Это что за… — начал было Крот.

Из-за верхушек деревьев, стремительно снижаясь, вылетела летучая мышь. Нет, не так. Вылетело нечто, что при огромном желании можно было бы назвать летучей мышью, но только если ты до этого видел летучих мышей исключительно на картинках и не имел ни малейшего представления о том, каких размеров они бывают. Потому что эта тварь была размером с лошадь. С крупную, откормленную лошадь. Хорошего такого жеребца.

Чёрная, блестящая, с кожистыми крыльями, при каждом взмахе которых с деревьев осыпалось всё больше листвы, она приземлилась в пятнадцати метрах от нас, крепко вцепившись когтями в ствол одного из поваленных в суматохе боя деревьев.

«Это… Это ведь нарушение правил. Нет? Никто, кроме участников и их „друзей“, не имеет права входить в лес во время игр. Что бы это ни было — оно здесь быть не должно!» — убеждал себя я.

Мышь сложила крылья. Её тело затрещало — как кости, которые разминает старик поутру. Чёрная шерсть стала втягиваться внутрь, конечности удлинились, морда вытянулась и разгладилась, обретая человеческие черты.

Через несколько секунд на месте гигантской летучей мыши стояла женщина.

Невысокая. Жилистая. С лицом, которое нельзя было назвать ни красивым, ни уродливым — оно было… функциональным. Как нож, который заточен не ради красоты, а ради того, чтобы резать. Глаза — маленькие, чёрные, влажные, абсолютно без блеска. Волосы — коротко обрезаны, неровно, будто она сама себе стриглась в темноте.

Она огляделась — спокойно, без спешки, без страха — и направилась ко мне.

— Верховная ведьма ковена, — произнесла она, указывая на себя тощим указательным пальцем вместо приветствия. Голос сухой, деловитый, без единой лишней интонации. — Отдай мне слизня.

Без «здравствуйте». Без «будь так любезен». Без какого-либо пиетета перед, между прочим, явным фаворитом толпы, героем арены и на худой конец человеком с рапирой в руке. Рапирой, которую можно легко воткнуть в сердце. Просто: «Отдай мне слизня». Без уважения. Как будто пришла забрать одолженный котёл у соседки по болоту.

Я машинально опустил банку за спину.

— А мне с этого что будет? — ответил я в привычной, намертво въевшейся корыстной манере.

Ведьма не моргнула. Не улыбнулась. Не нахмурилась. Она просто шагнула ко мне — близко, даже слишком близко — и, наклонившись к моему уху, прикрыла рот ладонью.

Её дыхание было холодным и влажным. От неё пахло чем-то кислым — не гнилью, не травами, а чем-то неуловимо мерзким, от чего внутренности сжимались в комок.

— А я сохраню твой секрет, — прошептала она, и от её шёпота волоски на моей шее встали дыбом. — Вторженец.

Слово ударило как пощёчина.

Я отшатнулся. Посмотрел на неё — она стояла с прежним бесстрастным выражением лица, словно только что сообщила прогноз погоды. Чёрные глаза смотрели на меня — ждали.

«Откуда?! Откуда она знает?! Ведьмы? Их „ковен“? Через Дениса? Через зелья? Как?!» — мысли понеслись вскачь, но я тут же взял себя в руки. Здесь не время и не место паниковать. Здесь — глаза тысяч зрителей, уставившиеся на меня, Крот, Ирина и женщина, которая только что продемонстрировала, что знает обо мне то, чего не должен знать никто.

Я выдохнул. Прикинул расклад.

Убить её прямо здесь? Рискованно — и вызовет массу вопросов. Отказать? Тогда она может раскрыть мой секрет. Согласиться — значит отдать Дениса, но сохранить свою тайну. По крайней мере — на время. Ибо раз она не рассказала никому до этого — меня ещё не сняли с соревнований, — значит, и в случае, если я передам ей банку, будет молчать.

«Ковен. Ведьмы. Значит, секреты, что они вложили в Дениса, — это лишь предлог. На самом деле ей нужен рычаг давления на меня. Ну, или что-то из-под меня. Ладно…» — я мысленно сделал пометку — жирную, красную, со звёздочкой. — «Я в этот ковен ещё наведаюсь. Обязательно наведаюсь».

Но это потом.

А сейчас…

Я молча протянул ведьме банку со слизнем. Она приняла её обеими руками — бережно, будто внутри находился не превращённый мною в брюхоногого моллюска бывший муж Ирины, а какая-нибудь ценнейшая реликвия.

— Благодарю, — произнесла она всё тем же сухим тоном, без тени эмоций. Развернулась. Сделала шаг прочь. Потом обернулась и добавила: — Не переживай. Ведьмы умеют хранить чужие секреты. Надёжно. Но только когда им это выгодно.

«Ну разумеется. „Когда им это выгодно“. Вот именно за эту оговорочку ты и поплатишься, когда придёт время», — мысленно пообещал я, глядя, как её тело вновь затрещало, обрастая чёрной шерстью, как конечности укорачивались, а рот разрывался до ушей, обнажая ряды мелких, частых, неприятных зубов.

Гигантская летучая мышь взмыла в небо, унося с собой банку — и преобразившегося Дениса.

Крот, стоявший рядом всё это время с открытым ртом, наконец обрёл дар речи:

— Это сейчас вообще что такое было?

— Потом расскажу, потом всё объясню, — наскоро выпалил я.

— Ты слишком часто так говоришь! — принялся ворчать Эдик.

— Потому что всё время происходит какая-то дичь, — парировал я.

На этом Крот, повидавший со мной, как говорится, виды, спорить не стал.

Я повернулся к Ирине. Она стояла чуть поодаль, обхватив себя руками, и молча наблюдала за тем, как ведьма-мышь растворилась в небе. Её роскошные рыжие волосы трепал ветер.

— Ира, — сказал я.

Она повернулась ко мне.

— Сейчас мы узнаем, беременна ли ты. Прямо сейчас. Ты хочешь?

Её глаза распахнулись — широко, по-детски. Губы дрогнули. И через мгновение она бросилась мне на шею — порывисто, крепко, вжимаясь всем телом, как человек, который очень долго держался и наконец позволил себе не держаться.

— Да! — выдохнула она мне в плечо. — Да, хочу!

Я осторожно, но уверенно обнял её в ответ.

Крот деликатно отвернулся. Ну, или не деликатно — он просто отвлёкся на пролетевшего мимо жука, но результат был тот же.

Я прикрыл глаза. Сосредоточился. Фиолетовая дымка мягко обволокла нас обоих.

Мне предстояло сформулировать желание. Чётко, ёмко, однозначно, как учил опыт, — чтобы магия фантазии не истолковала мои слова превратно и не навредила ни Ирине, ни её потенциальному потомству в лице ведьмачьего отпрыска.

Я набрал воздуха, готовясь загадать…

И в этот момент, вместо привычной, уже ставшей рефлексом внутренней команды, в моей голове вдруг прозвучало совершенно иное:

«Окей, Гугл…»

Глава 15 – Автографы на Руси Великой – это вам не это самое!

Разумеется, ни о каком голосовом помощнике из моего родного мира в Руси Великой и речи быть не могло, как минимум потому, что в моём кармане не лежал привычный смартфон. Однако ассоциация, плотно засевшая в голове человека, привыкшего обращаться к поисковой строке практически по любому поводу, оказалась столь мощной, столь яркой и въевшейся в подсознание, что магия фантазии среагировала на моё «Окей, гугл» мгновенно.

Мы всё также стояли с Ирой обнявшись, фиолетовая дымка — знакомая, тёплая, послушная — объяла нас обоих, лишь только я задумался о том, чтобы снова обратиться к своей магической силе с вопросом. А после того, как она получила от меня нечаянную команду, моя правая рука тотчас же поднялась вверх, пальцы зашевелились сами собой, и ладонь, раскрывшись, замерла в воздухе, готовясь к ответу.

«Ничего себе… То есть магия фантазии отреагировала на „Окей, гугл“ как на триггер? Восприняла как команду? Серьёзно?!» — я чуть было не рассмеялся в голос. — «Получается, что достаточно только яркой психоэмоциональной привязки, устойчивой ассоциации, понятной мне самому, чтобы магия распознала команду. Любопытно. Очень любопытно. Ну да ладно, не время для научных изысканий — Ира ждёт ответа».

Ирина всё крепче и крепче прижималась ко мне, вцепившись в мою одежду. Я чувствовал, как бьётся её сердце — частое, испуганное, ожидающее.

«Магия фантазии, я обращаюсь к тебе с вопросом. Ирина, девушка, стоящая передо мной, беременна?» — предельно осторожно я сформулировал вопрос-желание. Чётко, без лишних оговорок, без размытых формулировок, без всего, что могло бы послужить триггером к неправильному срабатыванию магической силы.

Простой вопрос, предполагающий простой ответ.

Моя рука, объятая фиолетовой дымкой, медленно сжалась в кулак. Все пальцы, кроме большого, вжались в ладонь. Большой палец поднялся вверх.

Ответ был понятен — это значило «да».

Ирина, украдкой обернувшись, увидела жест и отстранилась от меня. Её губы задрожали — сначала едва заметно, потом сильнее. Глаза наполнились слезами, и она, уткнувшись лицом в ладони, разрыдалась.

Эдик, внезапно подскочив ко мне, схватил за плечо и зашептал на ухо с такой интенсивностью, будто от ответа на его вопрос зависела судьба всей Руси Великой:

— Узнай пол! Мальчик или девочка? Давай, быстрее!

— Эдик, серьёзно, это сейчас самое важное? — в недоумении попытался осадить его я.

— А что, не важно, что ли?! Очень важно! Крайне важно! По крайней мере для меня! — Крот не унимался, тряся меня за плечо с таким рвением, что, казалось, ещё немного, и голова моя, трясущаяся как у игрушки-болванчика на торпеде в траке у какого-нибудь дальнобойщика, оторвётся от туловища.

Вздохнув, я снова обратился к магии:

«Магия фантазии, ребёнок в утробе Ирины — мальчик или девочка?»

Рука не шевельнулась. Ни единого движения. Фиолетовая дымка, обвивавшая ладонь, чуть колыхнулась и замерла — магия не могла ответить на вопрос, выходящий за рамки «да» или «нет».

«Понятное дело — вопрос-то не односложный, она не знает, что показывать», — быстро сообразив, я переформулировал: «Если ребёнок — мальчик, покажи большой палец вверх. Если девочка — вниз».

Большой палец опустился вниз. Уверенно, без задержки.

«Значит, девочка…»

— Ну?! — Крот аж привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть жест из-за плеча.

— Девочка, — ответил я.

Эдик шумно, демонстративно, с присвистом выдохнул. Плечи его опустились, лицо расслабилось, и он, хлопнув себя ладонями по бёдрам, пробормотал:

— Ну и слава богу. Девочка. Девочка — это хорошо. Девочка — это не мальчик. Это я одобряю.

— Ты «одобряешь»? Эдик, тебя вроде бы вообще никто не спрашивал, — не удержался и сострил я.

— А я и без спросу скажу! Это ж, Марик, ты только подумай: если бы там пацан был — это ж просто катастрофа! Мало того что от этого слизняка, так ещё и… — Крот понизил голос до заговорщического шёпота. — Ты ж видел, чем его ведьмы «наградили». Представь, если бы это по наследству передалось. Нет, не просто представь — вообрази масштаб бедствия! Мир и без того несправедлив, а тут ещё и такие, — Эдик выразительно показал руками нечто весьма протяжённое, — подарочки от папаши!

«Ох, Крот…» — я закатил глаза, ощущая, как сгораю от испанского стыда за своего товарища.

И в этот момент случилось нечто, чего я не ожидал от слова совсем.

Мыслями я зацепился за Крота — просто задумался о том, о чём этот балбес вообще думает, зачем он сейчас всё это говорит, какой у него в голове, собственно, ход рассуждений. Задумался машинально, без намеренного загадывания желания, без хоть сколько-нибудь чёткого мыслеобраза, без осознанной команды. Задумался, где-то, что называется, на фоне.

А после… «услышал».

Не слова — скорее ощущения, эмоции, образы, переплетённые с обрывками фраз. Всё это хлынуло в мою голову единым потоком, и я сначала было не понял, откуда они взялись, однако спустя секунду осознал — я слышу мысли Эдика. Прямо сейчас. Без какого-либо желания. Причём не так, как это было обычно, когда я намеренно проникал в чью-либо голову, а иначе. Слышал их так, будто они мои собственные, как во сне, когда я проживал воспоминания Распутина.

А что до самих мыслей Эдика…:

«…нельзя таким, как этот Денис, давать размножаться, вот нельзя и всё тут! Дело ж не в том, что он мне лично не нравится — хотя и это тоже, кто ж спорит-то, — а в том, что человек он бесчестный, до мозга костей прогнивший, слизняк и по натуре своей, и по сущности, и теперь уже, что называется, по факту. Причём по причиндалу-то ладно, с этим ещё можно было бы смириться, но он же — обрюхатил девку, это ладно, женой его была же вроде. А после убить пытался того, кого она любит. Пусть ревность, пусть всё остальное, но он же её опоил, зельем этим, приворотным. Она от него ушла. Ну оставь ты в покое. Ну точно же не ради дитя он это всё провернул. Ну точно же! Ой! Так… Ирина ж беременная. Ну, по логике вещей, грудь у неё должна стать ещё больше, чем сейчас. А она и без того… Ух ты-ы-ы ж! Это если Марик прикажет ей показать мне груди… Ох-х-х! Нет, ну а что такого, мы же друзья, друзья делятся всем, это ж в порядке вещ…»

Затрещина прилетела раньше, чем Крот успел додумать. Его приоткрытый в процессе слюнопускания рот резко захлопнулся, чуть было не заставив беднягу откусить кусочек собственного языка.

Затрещина была смачная, увесистая, отвешенная мною от души.

— АЙ! — взвыл Эдик, схватившись за затылок. — Ты чего?!

— Я чего?! — я схватил Крота за грудки, притянул к себе так, что наши лбы практически соприкоснулись. — А ну-ка объясни мне, братец, какого лешего ты в своей голове там за груди Ирины рассуждения ведёшь?!

— А ты не читай чужие мысли! — огрызнулся Эдик, пытаясь вырваться. — Это моя голова! Моя! Частная собственность, между прочим! Неприкосновенность разума и всё дела!

— Частная собственность?! Неприкосновенность разума?! — я тряхнул его за грудки. — Тебе Ира что, выставочный экспонат на улице Красных фонарей?!

— На какой ещё улице?! Да я просто подумал! Подумать-то можно?! — Крот побагровел. — Ты сам виноват, нечего по чужим головам шариться! Да и груди у неё ну просто… А я молодой, растущий и требующий женского внимания организм, что я могу с собой поделать?!

— Разве ж по-братски на женщину товарища глаз класть?! Да ещё и на её груди! Так хоть бы по любви, влюбился и ладно — хоть понять можно! А тут… Эдик, ты просто животное! — продолжал «атаковать» Крота недовольствами и претензиями я.

Мы сцепились как два петуха — оба хватали друг друга за грудки, оба сыпали претензиями, оба напрочь позабыли о том, что мы далеко не одни. И что медсестричка всё это время наблюдает за нашей ссорой, находясь в непосредственной близости.

— Мальчики…

Голос Ирины прозвучал тихо — так тихо, что мы его не услышали.

— Мальчики?

И снова — никакой реакции. Мы продолжали тузить друг друга.

А Ирина сидела на земле — осевшая, обмякшая, с безучастным взглядом, устремлённым в никуда. Слёзы уже высохли, но на их место пришла абсолютная, всепоглощающая отрешённость. Её шикарные рыжие волосы свисали вдоль лица, руки безвольно лежали на коленях. Она выглядела как человек, которому сообщили разом всё — и хорошее, и плохое, и ужасное, — и чей разум, не справившись с объёмом полученной информации, просто отключился.

Нашу бурную пацанскую перепалку прервал звук, от которого мы оба замерли на месте, — топот тяжёлых сапог и звон металла.

Из-за деревьев, двигаясь чётким строевым шагом, вышли двое мужчин в форме, которую я видел впервые, но опознал мгновенно. Кольчуга поверх чёрного кафтана, на груди — золотой герб с буквами «РВ». На поясе — сабли в ножнах, инкрустированные камнями, на запястьях — браслеты, мерцающие магической энергией.

— Царская дружина! — наскоро, полушёпотом обозначил пришедших Эдик.

Крот, лишь только увидел дружинников, мгновенно преобразился. Ещё секунду назад хватавший меня за грудки и орущий про неприкосновенность разума, он вдруг выпрямился, опустил руки по швам, склонил голову и натурально застыл. Его тело напряглось до такой степени, что, казалось, тронь его — и зазвенит.

«Ого. Вот это реакция. Крот при виде дружинников ведёт себя так, будто перед ним не два солдата, а сам царь собственной персоной», — слегка не разобравшись в причинах поведения моего друга, отметил про себя я.

Один из дружинников — высокий, широкоплечий, с аккуратно подстриженной бородой и внимательными серыми глазами — обратился ко мне, чуть склонив голову:

— Уважаемый Марк Рацкий. Прежде всего, смеем вас заверить — с девушкой всё будет в полном порядке. Я предупреждаю об этом заранее, чтобы не снискать вашего гнева. Просто участник Магических Игр, в команде которого она выступала в качестве сопровождающей, утратил свою телесность, разумность и был вынесен за пределы купола третьим лицом. По правилам игр терять телесность и разумность не возбраняется, а вот покидать пределы купола во время проведения экзамена строго-настрого запрещено. Следовательно, девушку необходимо эвакуировать.

Говорил он ровно, без эмоций, с той особенной выправкой в голосе, которая бывает только у людей, привыкших докладывать начальству.

Я кивнул и подошёл к Ирине. Присел перед ней на корточки, взял за руки. Её пальцы были ледяными.

— Ира. Посмотри на меня.

Она подняла взгляд — пустой, стеклянный, отсутствующий. Моя рыжая медсестричка, ещё десять минут назад бросавшаяся мне на шею, сейчас выглядела как кукла с механизмом, у которой кончился завод.

— С тобой всё будет хорошо. Слышишь? Эти люди отвезут тебя в безопасное место. А мы с тобой обязательно обо всём поговорим. Обо всём, обещаю. Как только я здесь со всем разберусь, закончу с делами.

Ирина кивнула — медленно, механически, как будто кивок был единственным движением, на которое она ещё была способна.

Дружинники аккуратно подняли мою медсестричку с земли, придерживая под руки. Она не сопротивлялась, не говорила — просто шла, еле переставляя ноги.

— Проследите, чтобы с ней всё было хорошо! — крикнул я им вслед, чуть громче, чем следовало бы. — Если что — я с вас лично спрошу, имейте в виду! А вы, если за играми следили, видели, на что я способен. И мне глубоко наплевать будет на то, что вы царская стража!

Бородатый дружинник, не оборачиваясь, молча кивнул. Однако второй — чуть пониже ростом, коренастый, с лицом, покрытым россыпью мелких шрамов, — вдруг остановился. Обернулся. И, к моему удивлению, подошёл ко мне.

Сначала мне показалось, что он станет нарываться — что оскорбился моими словами, брошенными царской дружине вслед. Однако то, что я услышал, не оправдало этих ожиданий.

— Знаете, — начал он, и голос его вдруг потерял всю казённую выправку, став обычным, человеческим, почти что стеснительным, — я вообще-то ваш, что называется, большой поклонник. Мы всей семьёй за вами следим. У меня дочка — ярая ваша фанатка, самая большая. С ума по вам сходит, не ест, не спит, только и талдычит, что: «ГГА, ГГА, ГГА!»

«Вот блин…» — мелькнуло в моей голове. Я разочаровался. — «Вот и привязалось ко мне это дурацкое „ГГА“, теперь хрен отвяжешься от этого прозвища. Они ж его ещё вторят, будто гусей на подворье в деревне зовут!»

— Можно… Можно, пожалуйста, ваш автограф? — дружинник, к моему изумлению, протянул мне нож. Обычный охотничий нож с деревянной рукоятью. И указал на ближайшее дерево — вековой дуб с корой толщиной в кулак.

— Автограф на дереве? — переспросил я, всё ещё не до конца понимая происходящее.

— Если не затруднит! Вырежьте что-нибудь, пожалуйста. Дочка счастлива будет!

— А что написать-то?

— Напишите «ГГА»! — с таким воодушевлением выпалил дружинник, будто просил начертать на коре формулу бессмертия. Его лицо расплылось в предвкушающе довольной улыбке.

Несмотря на моё недовольство относительно дурацкого прозвища, отказать мужчине, честно служащему при царской особе и проявившем ко мне неожиданно тёплые чувства, совесть не позволила.

Я взял нож, подошёл к дубу и аккуратно вырезал на коре три буквы: «ГГА». Буквы получились корявыми — ну а что поделать, автографов на деревьях я никогда не оставлял, как и любых других автографов в принципе.

— Сейчас, — дружинник мягко забрал у меня нож и отстранил от дерева. — Отойдите на шажок. — Стеснительно попросил он, а после добавил: — Пожалуйста.

Не успел я сделать и полшага, как воздух вокруг дуба стал сгущаться. Дружинник вытянул руку — ладонь его окутало бледно-серое свечение, и с кончиков пальцев сорвались едва видимые потоки ветра. Нет, даже не потоки — лезвия. Ветряные лезвия, которые с хирургической точностью обрушились на ствол дуба и в одно мгновение, с оглушительным хрустом, вырезали из него цельное кольцо, вытолкнув куда-то вперёд — метровый кусок ствола с моим автографом внутри.

Дуб, лишённый средней части, покачнулся. Крона вздрогнула, листья посыпались хлопьями. Ствол завис на мгновение, удерживаемый в воздухе непонятно какой силой, — а потом с тяжёлым вздохом стал крениться набок.

Крот отскочил в сторону. Я застыл, вытаращившись. А дружинник, подхватив одной рукой здоровенное кольцо ствола — одной, мать его, рукой! — закинул его на плечо, как мешок с мукой.

«Вот тебе и „поклонник“…» — я был, мягко говоря, под впечатлением. По весу это «деревянное колечко» могло бы и под полтонны в теории, отчего действие дружинника производило неизгладимейшее впечатление.

И именно в этот момент, уже уходя, царский стражник обернулся в последний раз. Спрятавшись за массивным куском дуба так, чтобы его лицо было скрыто от возможных наблюдателей, он произнёс:

— Я внебрачный сын Павла Терентьевича. Вам послание от отца и его величества — царевича.

Мне потребовалось две секунды, чтобы переварить услышанное. Внебрачный сын Терентьича. В царской дружине. Прямо при царе.

— В полутора километрах отсюда, к юго-востоку, находится Храм Желаний, — продолжил он, не давая мне опомниться. — Это одна из тех точек, о которых вам говорил отец на инструктаже. Вам обязательно нужно туда добраться. От ваших покровителей там кое-что для вас оставлено.

«Храмы и руины, что будут по пути… Точно! Терентьич про них упоминал перед самым стартом!» — в голове всё мгновенно встало на свои места.

— Спасибо, — коротко, но искренне ответил я, стараясь не шевелить губами.

Дружинник, вновь широко улыбнувшись, кивнул, развернулся и зашагал прочь, унося на одном плече кусок векового дуба, а на другом — поддерживая по-прежнему безучастную Ирину.

Приближённые царя скрылись за деревьями. Лес поглотил звуки их шагов, и на поляне вновь воцарилась тишина.

Я обернулся к Кроту. Эдик стоял в той же позе — руки по швам, голова опущена, спина напряжена. Он даже, кажется, не дышал.

— Эдик. Они ушли. Отомри уже наконец.

Крот осторожно поднял голову, огляделся, убедился, что дружинников действительно нет, — и шумно выдохнул, осев плечами.

— Марик, — произнёс он севшим голосом, — ты хоть понимаешь, КТО это был?

— Царская дружина, ты ж сразу мне сказал. — Съязвил я.

— Вот именно! Царская! Дружина! — Крот ткнул пальцем в направлении, куда ушли мужчины. — Это личная охрана царя, Марик! Личная! Каждый из них — ходячее смертельное оружие! Они и без магии любого в капусту покрошат, а уж с магией…

«Неудивительно, что Крот так напрягся. Для человека, выросшего в этом мире, царская дружина — это не просто солдаты. Это нечто вроде секретной службы, только с магией и без каких-то ограничений», — проанализировал я поведение приятеля. — «И если один из этих ребят — сын Терентьича, значит, заговорщики подобрались к царю куда ближе, чем я думал. Очень близко. Вплотную. И это хорошо — значит, у нас всё должно получиться. При условии, что я продолжу делать всё правильно».

— Ладно, Эдик, хватит трястись. Нам пора лететь.

— Куда? И как лететь?! Пешком никак нельзя? — насторожился Крот.

— Увидишь, — ответил я с ухмылкой.

Я сосредоточился. Фиолетовая дымка обволокла моё тело — привычно, мягко, она уже была мне как вторая кожа.

«Хочу, чтобы за моей спиной выросли крылья. Огромные, фиолетовые, невероятно красивые. Такие, от которых у любого зрителя отвиснет челюсть. И пусть они позволяют мне летать с „пассажиром“ — быстро, уверенно, без ограничений».

Желание сработало безупречно. Спину обожгло — не болью, а теплом, — и за моими плечами развернулись два крыла. Фиолетовые, полупрозрачные, сотканные из чистейшей магической энергии, с восхитительно детализированными перьями, что мерцали в лучах пробивающегося сквозь кроны солнца.

Я схватил Крота за шкирку.

— Э! Э-Э-Э! Подожди! Ты чего! — Эдик задёргался.

Но было поздно. Одним мощным взмахом крыльев мы оторвались от земли и рванули вверх, пробив крону ближайшего дерева, осыпав землю дождём из листьев.

— Я сейчас спрыгну! Спрыгну, ты меня слышишь?! РАЦКИЙ, Я НЕ ШУЧУ! ОТПУСТИ МЕНЯ, ДАЙ МНЕ УМЕРЕТЬ! — вдруг завопил Крот.

Он пытался разжать мои руки, которыми я держал его.

Царапался.

Кусался.

Мы набирали высоту, а мой товарищ будто бы обезумел. Он был не просто сам не свой, он вопил так, будто его, практически взрослого парня, подменили сознанием на ребёнка:

— ПУСТИ, КОМУ СКАЗАЛ! ПУСТИ! А ТО Я ТЕБЯ УДУШУ!

Всё ещё будучи чуточку оскорблённым мыслями Крота о грудях женщины, прекрасной рыжей бестии, по моему скромному мнению принадлежащей мне и только мне, я решил припугнуть своего товарища — проучив его.

И в конце концов, ведомый, пусть и самую малость, но всё-таки злым умыслом, и поддавшись на уговоры Эдика…

Набрав высоту, я разжал руки.

Глава 16 – Безответственный за хранение

Отпущенный мною Крот, вопреки моим ожиданиям, не полетел камнем вниз — он уцепился за мои ноги, обхватив их обеими руками, и вновь принялся орать:

— РАЦКИЙ, ТЫ ДУРАК, ЧТО ЛИ?! А НУ СХВАТИЛ МЕНЯ И ДЕРЖИ! ДЕРЖИ КРЕПКО! НЕ ВЗДУМАЙ ОТПУСКАТЬ!

Намерение было простым: отпустить Эдика и, спустя несколько метров свободного падения, вновь подхватить. Однако реакция моего товарища меня поразила до глубины души.

Я искренне рассмеялся — негативные эмоции как рукой сняло. Более я не держал зла на своего друга за мысли о грудях Ирины, а злиться на него за что-то кроме — причин он не давал никогда вовсе. Поджав ноги, на которых болтался Крот, к корпусу, я снова крепко ухватился за плечи Эдика и продолжил набор высоты.

В мои планы входило подняться повыше, осмотреться — якобы ища путь к центру леса, чтобы ни один зритель не заподозрил, что мне кто-то подсказал направление. Решил подстраховаться, дабы не ставить под удар как сына Терентьича, явно рисковавшего если не всем, то многим, так и весь наш заговор в принципе.

С высоты лес выглядел бескрайним зелёным ковром, и только в одном месте, к юго-востоку, среди деревьев выделялось нечто — крыша, сложенная из тёмно-фиолетового камня, едва заметная за кронами.

«Храм Желаний», — определил я.

— МАРИК! МАРИК, ОПУСТИ! ВЫСОТА! ВЫСОТА-А-А! — орал внизу Крот, болтаясь в моей хватке, как котёнок, которого подняли за шкирку. Глаза его были зажмурены, ноги отчаянно перебирали воздух.

— Ты серьёзно?! То держи, то отпусти! Не угодишь тебе, Лиманов! — я заглянул ему в лицо. — Эдик, ты?! Который с кулаками на Набокинский род лез, не моргнув глазом?! На магических играх, где тебя в любой момент убить могут, ты не дрогнул?! А высоты — боишься?!

— ЭТО ДРУГОЕ! — завопил Крот, не открывая глаз. — СОВСЕМ ДРУГОЕ! ОДНО ДЕЛО — КОГДА ТЕБЯ УБИВАЮТ, И ДРУГОЕ — КОГДА ТЫ ПРОСТО ПАДАЕШЬ! ПРИ УБИЙСТВЕ ХОТЯ БЫ ЕСТЬ ТОТ, КТО ВИНОВАТ! А ТУТ МНЕ КОГО ВИНИТЬ ПРИКАЖЕШЬ, ПОКА ПАДАЮ?!

Несмотря на весь комизм ситуации, Эдик натурально побледнел, его губы синели, а по выражению лица было понятно — аристократа Лиманова вот-вот вывернет наружу. Крота трясло — причём не от холода или от ветра, а от самого что ни на есть натурального, неподдельного, первобытного страха высоты.

Я развернулся в сторону храма и, набрав скорость, понёсся к нему, рассекая воздух крыльями. Крот всю дорогу не открывал глаз и бормотал что-то про «родную землю-матушку» и «чтоб тебе, Рацкий, икалось до старости».

Приземлившись у храма, я наконец опустил Крота на землю. Эдик рухнул на четвереньки и прижался лицом к траве, покрывая почву поцелуями. Со стороны выглядело так, будто он ласкает любимую женщину, — с такой уж любовью он целовал дёрн, — любая увидевшая это девушка позавидовала бы. Наверняка позавидовала.

— Земля-я-я… — простонал он. — Любимая моя, дорогая! Землица-матушка! Родная, русская, великорусская!

— Вставай, страдалец. — Усмехнувшись, бросил я Кроту, попутно стараясь оглядеться.

Храм Желаний оказался строением куда более внушительным, чем я ожидал. Каменные стены, поросшие мхом и обвитые корнями деревьев, уходили ввысь метров эдак на десять. Арочный вход зиял чернотой. Но главное — камни, из которых был сложен храм, обладали едва уловимым фиолетовым оттенком. Не настолько ярким, чтобы бросаться в глаза, но достаточным, чтобы маг фантазии — такой как я — сразу сложил два и два.

«Этот храм строил кто-то из моих предшественников. Маг фантазии прошлых поколений. Однозначно», — вывод напрашивался сам собой. — «Это значит, что внутри может быть что-то, оставленное именно для обладателя такой силы, как у меня. И если царевич, согласно нашему договору, действительно припрятал там что-то подходящее по сути — вполне возможно, что это артефакт Распутина».

При мысли о Распутине мой взгляд непроизвольно упал на выручай-колёчко — подарок царевича, — сидящее на моём пальце. Я сосредоточился, прислушался к нему. Камень на кольце мягко засиял фиолетовым, и я ощутил — оно полностью заряжено магической энергией. «Отлично. Значит, у меня, в случае чего, есть право на ошибку», — мысленно отметил я и перевёл взгляд на своего друга-страдальца.

Эдик сидел на траве, обхватив колени руками, и, судя по цвету лица, всё ещё переживал последствия полёта.

«Пусть Эдик перестанет бояться высоты. Навсегда. Полностью. Хочу, чтобы страх исчез из его головы раз и навсегда, безвозвратно», — загадал я, сопроводив желание чётким мыслеобразом.

Я знал, что иду на риск. Что подобное желание с уточнением продолжительности «на всю жизнь» может моментально «высосать» из меня весь запас магической энергии разом. Однако, загадывая его, я хотел не только помочь своему другу, но и проверить свою теорию об увеличении объёма магической энергии человека.

Фиолетовая дымка, всполохом сорвавшаяся с кончиков пальцев моей воплощённой из магии руки, на мгновение коснулась Крота — он моргнул, встряхнул головой, как пёс после купания.

Я присел рядом с Кротом и принялся с интересом заглядывать ему в глаза, улыбаясь.

— Ну было страшно, и что? — неправильно трактовав причину моей улыбки, огрызнулся Эдик. — У каждого свои слабости.

— Было, — подчеркнул я. — Было, Эдик. Прошедшее время. Поднять тебя ещё раз?

— Чего? — Крот посмотрел на меня с подозрением.

Я подхватил его под мышки и рывком поднял на пару метров над землёй. Эдик дёрнулся — по привычке — но через секунду замер. Посмотрел вниз. Потом на меня. Потом снова вниз.

— Я… Не боюсь, — произнёс он с таким удивлением, будто обнаружил у себя третью руку.

Я опустил его обратно. Крот, твёрдо встав ногами на землю, расправил плечи, выпятил грудь и, вскинув обе руки к небу, провозгласил:

— Я-Я-Я НЕУЯЗВИ-И-ИМ!!!

Гыкнул в голос. Не сдержался — ну а кто бы на моём месте сумел? Крот стоял в героической позе посреди поляны перед древним храмом, с воздетыми к небу кулаками, и вещал о своей неуязвимости с таким пафосом, что позавидовал бы любой полководец.

— Давай полетаем! Давай, я прошу тебя, минуток десять… Нет! Пятнадцать! — принялся уговаривать меня, в корне изменивший своё отношение к полётам, Эдик.

— Нет уж! Фигушки! — закинув руку на шею Кроту, я прижал его голову к своей груди и принялся трепать ему волосы кулаком, шагая к дверям храма. — Сначала дело! Сначала в храм сходим, потом — может, покатаю!

Эдик старался выглядеть недовольным, намеренно «надел» маску ворчуна, но, судя по его улыбке, было понятно — Крот как минимум счастлив.

«И неуязви-и-им!» — пролетела мысль в моей голове. Гыкнул ещё раз, вспоминая, как Эдик возвещал миру о преодолении страха.

Впервые за всё время моего пребывания в этом мире загаданное мною желание с безграничным сроком действия не отправило меня в магический нокдаун — я крепко стоял на ногах и, притом, не наблюдал ни единого признака истощения. Мой запас магической энергии был если не полон, то точно не пуст.

Перекидываясь с Эдиком остротами и периодически пытаясь пнуть друг друга, не сильно, чисто по-пацански, мы вошли внутрь храма.

Внутри он оказался именно таким, каким я его себе представлял. Нет, даже не так. Он был таким, каким я — тридцатилетний любитель фильмов про Индиану Джонса и видеоигр с подземельями — его себе в тайне мечтал увидеть.

Длинный коридор, уходящий в темноту. Стены, покрытые витиеватыми узорами, еле различимыми в полумраке. Пол — каменные плиты, подозрительно ровные, подозрительно одинаковые, подозрительно готовые проваливаться под ногами.

— Ну, — сказал я, оглядываясь, — по-моему, это ловушка.

— По-моему, тоже, — согласился Крот, хоть никогда и не видел тех самых фильмов с Индианой Джонсом.

— Идём?

— А куда деваться.

Первая ловушка не заставила себя ждать. Стоило нам сделать двадцать шагов, как из стен с противным свистом вылетели стрелы — десятка два, не меньше, целящие на уровне груди.

Я рефлекторно пригнулся, утянув Крота за собой. Стрелы прошли над нашими головами и вонзились в противоположную стену.

— Классика! — не удержавшись, воскликнул я.

Крот явно не понял моего восторга — ибо нас чуть было не нашпиговало стрелами, однако смолчал.

Мы устремились вперёд.

Дальше — больше. Коридор расширился, и из-за поворота на нас покатился каменный шар. Здоровенный, метра два в диаметре, заполняющий собой весь проход.

— БЕЖИМ! — заорал Крот, и мы тут же рванули обратно.

Бежали до тех пор, пока не нашли боковую нишу, в которую ввалились оба, прижавшись друг к другу. Шар прогрохотал мимо, обдав нас пылью.

— Вот это, Эдик, что называется, испытание! — я отряхивался, ухмыляясь как ненормальный.

— Ты… Ты чё такой довольный-то?! — Крот выглядел ошалевшим.

— Потом объясню, — расплываясь в улыбке, привычно отмазался я.

Вновь поднявшись к тому самому повороту, из-за которого на нас выкатился валун, я невольно напрягся — был немалый риск того, что ситуация повторится и нам навстречу выкатится ещё одна каменюка, но нет.

Следующий зал встретил нас проваливающимися плитами. Стоило наступить не на ту — и пол под ногой уходил вниз, открывая колодец, из стенок которого с лязгом выдвигались вращающиеся лезвия.

— Марик, слушай, а давай ты просто вжух-вжух, и чтобы все ловушки отключились или мы где надо оказались? — предложил Крот, заглядывая в очередной открывшийся колодец с пилами.

— Не-а. Нет. Ни в коем случае! Не хочу, — ответил я, перепрыгивая провал за провалом. — Будем на физухе, как нормальные пацаны! Ты же нормальный пацан?! Айда за мной!

Я, что называется, надавил Эдику «на живое». И если не взял его на слабо в прямом смысле, то, вызывая в нём правильные, понятные его натуре чувства, мотивировал к действиям.

Мне не хотелось проходить эти испытания нечестно, прибегать к магии фантазии. И не потому, что я вдруг стал каким-то правильным. Нет.

Всё было куда проще — происходящее в стенах Храма Желаний доставляло мне невероятное удовольствие. Ибо каждая ловушка была словно отсылка в мои юность и детство.

С самых малых лет я был огромным фанатом фильмов, в которых по-настоящему крутые главные герои хитростью, умом, смекалкой и исключительно с помощью физической подготовки да сноровки преодолевают все подобные «внутрихрамовые» трудности.

И мы с Кротом справились. Справились своими силами, без единого загаданного желания, без магии, без читерства. Крот, при всей его массивности, оказался ловким как чёрт — цеплялся за выступы, подтягивался на одних руках, перекатывался и кувыркался, преодолевая препятствия. Я же, выполняя те же самые кульбиты, раз за разом подмечал, насколько моё тело стало быстрее, точнее, отзывчивее, чем было ещё недавно. Без какой-либо магии я двигался так, как не мог даже в лучшие годы своей прошлой жизни, когда был молодым и спортивным. И даже более того: в физическом смысле моё нынешнее тело стало раза в два сильнее и быстрее, чем было изначально, на момент моего в него «вторжения».

Во время движения по запутанным коридорам Храма Желаний мы с Эдиком не раз спасали друг друга — буквально. Крот вытащил меня из-под очередного набора стрел, схватив за шиворот в последнюю секунду. Я вытянул его из колодца, когда плита под ним провалилась и он повис, цепляясь за край одной рукой, а внизу с визгом вращались лезвия.

— Не вздумай отпускать! — орал Крот так, будто вновь стал бояться высоты.

— Да держу я, держу! — Не в силах сдерживать мальчишечью улыбку, отвечал ему я.

За всё прохождение была получена одна лишь единственная травма — стрела чиркнула Крота по плечу, порвав ткань и оставив царапину. Эдик зашипел, посмотрел на ранку и с гордостью заявил:

— Шрам останется… Девки будут в восторге!

— Конечно останется. Героический, — подыграл я.

— Надо будет майки без рукавов на лето покупать! Хы! — Остался доволен нашим приключением и наградой в виде шрама на плече Эдик.

Наконец коридоры закончились. Мы вышли в просторный зал — круглый, с высоченным куполообразным потолком, через трещины в котором пробивались лучи света. В центре зала на каменном постаменте стоял сундук — на вид тяжеленный, окованный бронзой, покрытый пылью и паутиной.

Мы довольно переглянулись в предвкушении «распила» сокровищ из сундука. И одновременно, без слов, протянули друг другу руки.

Ладони сошлись с таким хлопком, что, казалось, треснул сам воздух. Братский, мощный, от души.

Звук нашего рукопожатия прокатился по залу, отразился от стен, ударился в потолок — и вернулся обратно, усиленный эхом раз в десять.

Пол под ногами вздрогнул.

Потом вздрогнул снова — сильнее.

С потолка посыпались камни — сначала мелкие, потом крупнее. Одна из плит пола пошла трещинами, как лёд на реке.

— Ой-й-й, — протянул Крот.

— Вот да… — согласился я.

Уже через мгновенье пол под нашими ногами рухнул.

Мы полетели вниз — вместе с обломками камней, пылью и отчаянным воплем Эдика. Мелькали стены, выступы, какие-то корни, пробившиеся сквозь кладку, — и всё это неслось мимо с такой скоростью, будто мы угодили в кроличью нору из сказки про Алису и Зазеркалье. Меня крутило и вертело, я ударился плечом о какой-то выступ, перевернулся, зацепился за Крота, который зацепился за меня, — и вместе мы грохнулись о каменный пол в облаке пыли.

«Блин… А ведь именно в том сундуке наверху вполне могло быть что-то от царевича…» — первое, о чём я подумал, отплёвываясь от каменной крошки.

Когда же пыль осела, я наконец сумел полноценно открыть глаза.

Мы лежали на каменном полу подземного зала — гораздо более просторного, чем тот, из которого только что свалились. Потолок терялся в темноте. Вдоль стен тянулись колонны, увитые всё теми же фиолетовыми прожилками, что я заметил в кладке храма снаружи. Воздух был спёртым, но не затхлым — скорее древним, пропитанным чем-то… Будто бы магическим.

Крот закашлялся, встал, отряхнулся — и замер.

Я проследил за его взглядом.

В центре зала, на небольшом возвышении, сидело существо. Невысокое — метр с небольшим, — с зеленоватой, слегка бугристой кожей, длинными заострёнными ушами и непропорционально большими глазами, в которых мерцали золотистые искры. Существо, похожее на гоблина, сидело в позе для медитации — скрестив ноги, положив руки на колени ладонями вверх. Вокруг него мерцал полупрозрачный фиолетовый барьер.

«Ага. Фиолетовый барьер. Дело рук мага фантазии — определённо», — мгновенно заключил я.

Существо открыло один глаз. Потом второй. Посмотрело на нас с выражением, которое можно было бы описать как «смесь любопытства и глубочайшего раздражения».

— Посетители, — произнёс гоблин голосом, напоминающим скрип несмазанной двери. — Впервые за… — он глубоко задумался. — За очень, очень, очень долгий срок.

— А мы вот тут к вам… Даже не знаю как это… Вторглись? — сказал я, глядя на гору обломков позади себя.

— Храм Желаний, — продолжил гоблин, проигнорировав моё приветствие, — был прежде известен как Храм Мудрости. Я — его хранитель. Я проведу испытание: загадаю три загадки. Отгадаете все три — и я вручу вам мудрость всякого и никого, мудрость всех и ничью, мудрость того, кто знал всё, и вместе с тем не знал ничего.

— Витиеватенько… — не мудрствуя, отметил Крот.

— Благодарю, — кивнул гоблин без тени иронии.

Я переглянулся с Кротом. Выбора у нас, прямо скажем, не было. Путь наверх завалило обломками, а единственный выход из подземного зала, судя по всему, находился за спиной хранителя.

— Принимаем, — сказал я.

Гоблин распрямился, барьер вокруг него чуть расширился, и его голос зазвучал иначе — глубже, торжественнее, как у глашатая на площади:

— Загадка первая. Он не рождён, но пробуждён. Не выбран, но определён. Один — способен сдвинуть горы, другой — лишь множить разговоры. Что есть у каждого мага от рождения, но не каждый маг удостоен его пробуждения?

Крот не дал гоблину даже закрыть рот.

— Дар, — выпалил Эдик с такой небрежностью, будто отвечал на вопрос «сколько будет дважды два». — Магическая сила. Пробуждается до шестнадцати лет, иначе — навсегда остаёшься трудягой-работягой.

Гоблин моргнул. Открыл рот. И тут же закрыл его.

— Верно, — выдавил он после небольшой паузы, и в его голосе промелькнуло нечто, подозрительно похожее на раздражение.

Я покосился на Крота с нескрываемой гордостью:

«Ай да Эдик! Ай да сын аристократического рода!»

— Загадка вторая, — гоблин говорил чуть быстрее, будто пытался опередить ответ. — Молчит, но судит. Слеп, но видит. Не имеет тела, но имеет власть над каждым. Царь ему подвластен. Нищий — тоже. Один его зовёт надеждой, другой — прокля…

— Закон, — перебил Крот, даже не дослушав. — Царский закон Великой Руси. Един для всех, от трудяги до члена магического совета или самого царя-батюшки! — А после, со смущением добавил: — Ну, по крайней мере, на бумаге.

Гоблин уставился на Крота взглядом, полным тихого бешенства. Его длинные уши дёрнулись — раз, другой, — будто хранитель боролся с желанием швырнуть в Эдика чем-нибудь тяжёлым.

— И снова верно, — процедил он сквозь зубы, с трудом раскрывая рот.

— Ну чего ты злишься-то? — Крот в недоумении развёл руками, обращаясь к гоблину. — Загадки хорошие, просто я с детства в семье такие слушал.

— Загадка третья, — гоблин произнёс это так, будто выносил приговор. Барьер вокруг него потемнел, золотистые искры в глазах вспыхнули ярче. Он выпрямился, сложил руки перед собой, и голос его изменился — стал тихим, ритмичным, почти песенным:

— Он загадал — и мир склонился. Он пожелал — и мир сломился. Он всё обрёл, но всё отринул. Всем овладел, но после сгинул.

Тишина. Крот нахмурился, почесал затылок.

— Эм… — выдавил Эдик. — Это… Ну…

Он посмотрел на меня с читаемым выражением лица в духе «помогай, братишка».

А я стоял и чувствовал, как по спине бежит холодок.

Потому что я знал ответ. Знал не из книг этого мира, не из школьных уроков, не из рассказов Терентьича. Знал, потому что царевич, отвечая на мои вопросы после нашей дуэли, сам рассказал мне — о том, что ждёт мага фантазии после смерти. О том, что каждый обладатель этой силы, загадав желание «любой ценой», после смерти становится частью самой магии. Навечно. Без возможности избежать расплаты и обрести вечный покой.

— Маг фантазии, — произнёс я тихо, глядя гоблину в глаза. — Он обречён на вечные страдания после смерти. Загадавший желание «любой ценой» после смерти не обретает покоя. Он становится частью своей магии. Навсегда. Его сознание, его воспоминания, его боль — всё это остаётся. Растворяется в силе, которую он же и использовал. Он не умирает. Он просто… перестаёт быть собой, продолжая существовать. Ну и остальное в твоём стишке тоже под мага фантазии подходит, так что…

Гоблин замер.

Золотистые искры в его глазах погасли. Барьер вокруг него мигнул — и растаял, словно его никогда не было. Хранитель Храма Мудрости смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых впервые за весь наш разговор читалось нечто, отличное от раздражения.

Потрясение.

— Верно, — прошептал он. — Как ты…

Он не договорил. Между его ладонями, сложенными чашечкой, материализовался предмет — свиток, перевязанный тёмно-фиолетовой лентой. Старый, потрёпанный, с краями, потемневшими от времени.

Гоблин протянул его мне.

Я взял свиток в руки — и тут же ощутил знакомое покалывание. Магия фантазии, сидящая внутри меня, откликнулась на него, как на что-то своё, родное, давно потерянное и наконец вернувшееся.

«Особенности магии без ограничений», — прочитал я заголовок, и сердце моё пропустило удар. — «Тот самый трактат. Тот самый, про который рассказывал Павел Терентьевич. И мало того, что он здесь, у меня в руках, так он ещё и перекликается каким-то образом с моей магией фантазии… Вполне вероятно, что я смогу прочесть в нём что-то, что было недоступно для глаз директора…»

Я собрался развернуть свиток — и вдруг замер.

Не от предвкушения. Не от волнения. А от мысли, которая пришла ко мне внезапно и которая заставила мой лоб, да впрочем как и всё тело, покрыться ледяными градинами пота.

«Стоп. А ведь за последнее время… С момента всей этой истории с Денисом и Ириной, с тех пор как я превратил его в слизня, отдал банку ведьме, узнал о беременности… Далеко не каждая моя мысль, что я прокручивал в голове, сбывалась. Я думал о многом — и ничего из этого не воплотилось. Я свободно рассуждал, фантазировал, строил догадки, и магия фантазии молчала. Не реагировала. Не срабатывала. А недавно — я просто задумался о мыслях Крота и прочитал их, без загадывания, без мыслеобраза, без осознанного желания. Раньше такое было невозможно. Раньше каждая яркая мысль грозила обернуться непредсказуемым срабатыванием. А сейчас…»

Я пребывал в ступоре, не представляя, во что может вылиться происходящее:

«Магия фантазии отказывается меня слушаться? Если да, то это прескверно — посреди магических игр потерять свою силу — это прямой и бесповоротный путь в могилу. Или… Или я прогрессирую ещё быстрее, чем думал, и теперь моя магия более избирательна в исполнении желаний?»

Провалившись глубоко в тяжкие думы, я сам не заметил, как развернул переданный мне гоблином свиток.

И в ту же секунду фиолетовая дымка, прежде деликатно обвивавшая мои пальцы, вспыхнула — ярко, ослепительно, заполнив собой всю залу подземелья. Она хлынула по моим рукам, поднялась по плечам, окутала голову, грудь, всё тело целиком — и сковала. Не больно. Не страшно. Но — намертво.

Мои глаза раскрылись. Широко. Шире, чем когда-либо. Буквы на свитке горели фиолетовым, и я читал — нет, не читал — поглощал, впитывал, вбирал страницу за страницей с невообразимой скоростью. Текст вливался в мой разум, как вода в пересохшую землю.

— Марик?! — голос Крота донёсся откуда-то издалека. — Марик, ты чего?! Э! ЭЙ!

Я не мог ответить. Не мог пошевелиться. Не мог даже моргнуть.

— ТЫ! — Крот развернулся к гоблину, схватил его за шкирку — благо барьер уже исчез — и поднял над землёй, как котёнка. — Что ты с ним сделал?! Отвечай, или я тебя придушу собственными руками! Слышишь?! Вот этими вот руками!

Гоблин, болтаясь в хватке Крота, выглядел не менее испуганным, чем сам Эдик.

— Я?! Я ничего не делал! — завопил хранитель, отчаянно размахивая короткими ногами. — Вы первые за невесть сколько лет, кто сюда добрался! Первые, кто прошёл испытание! Я понятия не имею, что происходит!

— Тогда объясни, почему он стоит как статуя и светится! — Крот тряхнул гоблина с такой силой, что у того клацнули зубы.

— Я… Я видел подобное лишь однажды! — захлёбываясь словами, выпалил хранитель. — Давно! Очень давно! Когда этим трактатом пользовался тот, кто его здесь оставил!

— Кто?! — рыкнул Крот, приблизив лицо гоблина к своему. — Кто оставил трактат?!

Гоблин сглотнул. Его огромные глаза, и без того непропорционально большие, расширились до размера блюдец. И тихим, почти благоговейным голосом он произнёс:

— Григорий Распутин.