Фантазёр. Том 1

Глава 1 – О что за чудо этот новый дивный мир! Или постойте…

— А-А-А-А! — я очнулся и тут же машинально подорвался, отрывая тело от, как мне казалось, земли.

Глаза не открывались, но руки и ноги слушались. Целиком и полностью в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и гудящей, будто бы рядом с ней безостановочно звонил чугунный колокол, головой, я обнаружил себя не на разделительной полосе загородной трассы — а в кровати.

Последнее, что я помнил, — это как меня сбивает откуда ни возьмись появившаяся карета, запряжённая лошадьми. Такую и днём-то в наше время не встретишь, а уж тем более посреди четырёхполосной загородной трассы. Ночью. В дождь…

С помощью рук я попытался продрать глаза — удалось на удивление легко.

— Где я, чёрт возьми? Что происходит?! — бегло осмотрев пространство, в котором нахожусь, я узнал в нём квартирку, где мы жили с бабулей, когда я был подростком. Вот только убранство было чуть другим — мебель стояла не совсем так, как я помнил, а кое-какие вещи и вовсе выглядели незнакомо.

Сердце заколотилось ещё быстрее. «Сон, что ли?» — решив проверить пришедшую в голову теорию, со всей дури ущипнул себя за бедро, оставляя стремительно набирающий краску кровоподтёк: «Больно, блин! Точно не сплю… Тогда что это может быть? Кома? Чистилище?»

Поднявшись с кровати, я двинулся в сторону коридора — вспомнил, что там должно быть большое зеркало в рост. Ноги будто бы нехотя, но всё же подчинились, пол был холодный, привычно скрипучий. Всё было каким-то чётким, что ли… Правдивым, настоящим — и это пугало куда больше, чем если бы я парил в каком-нибудь бесплотном тумане.

Довольно быстро пришёл к мысли о том, что, скорее всего, это мой личный ад. И в нём меня будут мучить, пытать и истязать. Не знаю, как именно, но…

Наверняка я знал лишь одно — ничем хорошим происходящее закончиться не может.

— Маркуша! Завтракать! — с кухоньки послышался покровительственный, но тёплый голос бабули. Я не слышал его таким уже очень много лет, с тех самых пор, как мне стукнуло двадцать пять и она, из-за моей бесконечной лени и нежелания меняться, окончательно во мне разочаровалась.

А тут — тот самый голос: добрый, ласковый, от которого сразу хочется жить.

— Что за… — стоя напротив зеркала, я оторопел. Тело в отражении было не моё. Вернее, моё. Но…

В зеркале передо мной красовался поджарый юнец, а никак не тридцатилетний лысеющий толстяк, коим я являлся ещё… Когда, собственно? Сколько я провалялся без сознания, прежде чем очнуться в этом теле? Минуту? Час? Или целые сутки?

«Ладно. Так. Надо выдохнуть. Дыши, Марк, дыши…» — попытался мысленно успокоить себя я и вперился в отражение, разглядывая его, что называется, с пристрастием.

До жути голубые глаза — голубее лишь лагуны на Карибах или небо в день солнцестояния. Русые, как рожь, волосы — густые и плотные, а не та жалкая поросль, которую я по привычке зачёсывал набок, маскируя с годами разрастающуюся проплешину. Здоровый румянец на щеках, отсутствие мешков под глазами. Тело спортивное, как на всесоюзном параде физкультурников во времена Советского Союза. Нет, я помню, что, будучи подростком, был ого-го, но чтобы настолько — такого не было никогда.

Я ощущал себя бодрым, здоровым, полным сил — одним словом, молодым. Сто лет такого не чувствовал! Ведь когда тебе чуточку за тридцать — то одно воспалится, то другое заболит, то вообще что-то отвалится. А тут во мне было столько сил и энергии, что буквально вскипала кровь — неумолимая жажда активности, я был заведён до такой степени, что, казалось, стоит лишь захотеть, и тело будет способно сделать двойное сальто назад с места!

Аккуратно оттянул резинку исподнего, дабы оценить положение дел и на этом фронте. Ну а что? Для мужика это всегда важно — парни всегда остаются парнями, как говорится. Результатом спешного осмотра причиндалов остался полностью доволен — вроде бы и тут поприбавилось, не одним же мышцам становиться объёмнее и больше!

— Марк, не заставляй бабушку ждать! Бабушка уже старенькая! Иди скорее сюда! — выглянув с кухоньки в коридор чуть построже, но всё ещё с улыбкой, снова позвала меня бабуля.

С недоверием, осторожно проследовав на кухню, я обомлел. Тортик. Свечки. Какая-то книжка на столе, стянутая красным бантом. Бабушка была при параде: аккуратная причёска, нарядная кофта, довольная такая, улыбается во все тридцать два.

— Дорогой мой Маркуша! Поздравляю тебя с шестнадцатилетием! Знаю, что ты не особо-то любишь читать у меня, но всё же решила подарить книгу, может, всё же…

Я не дал бабушке договорить. Подскочил к ней, обнял что есть сил, но так, чтобы не навредить, и, сэмоциональничав, расплакался. Плевать, сон это или чистилище, в коме я или попал в свой персональный ад. На миг я ощутил самое настоящее, ни с чем несравнимое счастье.

— Марк, ну ты что! — бабушка рассмеялась. — Да ты чего, родной мой! Успокойся!

Она гладила меня по волосам, слегка приобнимая, и явно не понимала, по какой причине я так расчувствовался. Ещё бы она поняла. Я и сам толком не понимал. Просто бабуля… Искренняя, добрая, улыбающаяся. Не та во всех смыслах уставшая, ворчливая, разочарованная старушка, которую я видел в последние годы, а та самая — прямиком из моих детских воспоминаний.

— Сегодня у тебя ответственный и важный день — третья попытка пройти квалификационный экзамен в школе. Я не давлю, но ты уж постарайся, пожалуйста!

Бабуля отстранила меня и, жестом указывая на выглаженную школьную форму, висящую на тремпеле возле странноватой гладильной доски, велела идти одеваться. Я наспех задул свечки на торте, взял подаренную книжку и, не забыв про форму, вернулся в комнату.

В голове царил самый что ни на есть настоящий хаос — бесконечный поток мыслей, помноженный на неуёмное беспокойство:

«То ли я действительно умер, но попал не в ад, а в рай, то ли коматозные сны гораздо более детализированы, чем обычные, и всё, что происходит вокруг, — это просто своеобразные игры разума…»

— Так, стоп! Есть же дневник! Я же всё ещё вёл дневник в этом возрасте! — чуть ли не вскрикивая пришедшую в голову мысль, я кинулся к рабочему столу, спешно проверяя содержимое каждого из ящиков на предмет знакомой обложки.

— Бинго! — находка не заставила себя долго ждать. И я, усевшись на кровать, тут же принялся пролистывать казалось бы знакомые страницы.

Ведьмы. Тролли. Маги. Дуэли. Драконы. Феи. Сплошь одно колдовство да волшебство. «Что это вообще такое? Почему дневник насквозь пронизан какой-то чушью? Чуть ли не на каждой странице речь идёт о чём-то магическом, сказочном, мифологическом…» — понятнее не стало, наоборот — записи лишь только сильнее запутали меня.

Дневник, который помнил я, был про школу, девчонок, про драки и двойки, а тут — сплошь заклинания какие-то, рецепты зелий, да рисунки волшебных существ. Будто его совершенно другой Марк Рацкий вёл, причём живущий в мире, где магия — обыденность, а не сказки.

Оторвав глаза от дневника, решил повнимательнее осмотреть комнату. «Ковра этого не было, лампы не такие, книжек в шкафу должно быть на порядок больше. Да и вещи в целом какие-то странные. И флаг… Что это вообще за флаг такой с буквами „РВ“ и каким-то мечом висит над кроватью?» — я обращал внимание на каждую мелочь, старался анализировать окружение на предмет несоответствий с воспоминаниями.

— Ма-а-арк! Опаздываешь! — бабушка поторапливала.

Расстраивать её ну никак не хотелось, вне зависимости от того, сплю я, брежу или уже отошёл в мир иной. Потому я закинул дневник с подаренной книжкой в портфель, наспех натянул форму и, прихватив кусочек торта, устремился к выходу из квартиры.

— Удачи тебе, мой хороший! Верю в тебя! — прокричала напутствие вслед бабушка.

— Спасибо за поздравление и книгу, бабуль! — с трудом и жутким смущением выдавил из себя хоть что-то на прощание я.

Пока спускался по лестнице вниз, в голову закралась мысль, что стоит мне выйти из подъезда, я тотчас же очнусь на больничной койке в своём старом теле, а всё происходящее окажется не более чем сном.

Тем не менее, настороженно, толкнув ногой скрипучую железную дверь, я всё же решился выйти наружу, и уже в который раз за последние полчаса обомлел.

Мир за пределами квартиры был отнюдь не таким, каким я его помнил. То есть да, дома, деревья, дорожки — всё вроде бы по своим местам. Но вот что касается остального…

Прохожие, спешащие по делам, выглядели совсем не так, как в моём детстве. Одни одеты, как какие-то бояре времён древней Руси, другие — как крестьяне, да и моя школьная форма, стоило приглядеться к ней получше, походила скорее на гимназистскую, с флёром некоего гусарского стилька.

Никаких проводов, машин, привычного асфальта. Все фонари довольно низкие, немногочисленные, в них и лампочек-то нет — лишь какие-то странные кристаллы внутри.

Вместо асфальта всё вокруг: и тротуары, и дороги — вымощены брусчаткой. Дома, пусть и были той же высоты, отстроены из красно-белого кирпича, а некоторые — так и вовсе из дерева.

«Это что… Альтернативная реальность какая-то? Серьёзно? Не кома, не сон, не ад — а натуральное такое, если так вообще можно сказать, — классическое попадание в другой мир?» — мысль была настолько абсурдной, что от неё хотелось отмахнуться. Однако, в силу происходящего, она не покидала меня.

— Посторонись! Зашибу! — бойкий девичий крик, доносившийся откуда-то сверху, заставил не то отступить, не то пригнуться. «Что ж меня все норовят зашибить-то! Сначала карета, теперь вот это!» — обуяло меня негодование.

Инстинктивно задрав голову вверх, я увидел её.

Столь же голубоглазая и русоволосая, как и я сам, девчушка в похожей на мою, но чуть более вычурной школьной форме стояла на краю крыши дома. В руках её была метла, а за спиной развевались на ветру довольно длинные косы. Она была неописуемо красива — неотразимая и ни с чем не сравнимая красота юности. Очаровательная улыбка, игривый блеск в глазах — просто загляденье!

— Стой, дуреха, не надо! Не прыгай!!! — что есть мочи заорал я.

Но девчушку это не остановило. Не задержало на высоте ни на секунду. Она со свистом, будто камень, брошенный со скалы, сорвалась вниз, а спустя пару мгновений, схватившись за рукоятку метлы, как за спортивный турник, дважды провернулась на ней и, усевшись… Полетела!

В своих движениях она была элегантна, грациозна, легка — как олимпийская гимнастка, ей-богу!

Метла издала странноватые, ни на что не похожие звуки и с силой реактивного двигателя понесла девчушку вперёд, оставляя позади шлейф удивительно знакомого мне цветочного аромата и неспешно падающую на землю ленту банта, что развязалась во время акробатического трюка.

Ржание лошадей, стук подкованных копыт о брусчатку, до боли знакомый скрип и скрежет рессор.

— Твою-то мать! — я вжался в подъездную дверь, скакнув к ней словно гепард, в одно движение.

Напротив подъезда остановилась карета. Та самая, что сбила меня накануне. Легко можно было бы спутать с любой другой, вот только когда тебя на ней переезжают, и до этого момента карет вживую ты не видел — запоминаешь очень и очень хорошо. Каждую паршивую щепочку, каждую трещинку на бортах, каждый завиток кованого фонаря.

Шторка на окошке дилижанса слегка отодвинулась, чей-то силуэт на мгновение показался в нём, будто бы оценивая меня. Некто покачал головой из стороны в сторону — то ли с неодобрением, то ли с любопытством, — после чего карета двинулась и, спешно набирая скорость, удалилась.

«Не добил, что называется, и заехал довести начатое до конца, так почему не решился? Или что это вообще такое было… Что за визит „вежливости“?» — про себя съязвил я, хотя сердце всё ещё колотилось так, что рёбра вибрировали.

Карета, переехавшая меня намедни, совершенно точно не просто так заглянула под подъезд моего дома этим утром. И если кто и знал, что именно со мной происходит, так это пассажир того самого дилижанса, — в этом я был уверен.

— Ма-а-арк! Время! — протяжный крик бабушки, выглянувшей с балкона, привёл меня в чувства, и я, подобрав с земли ленту, что обронила юная ведьмочка, второпях двинулся в сторону школы.

Успокоиться не представлялось возможным. Происходящее совершенно точно не было сном в привычном понимании этого слова — слишком уж всё детализированно, слишком чётко.

У меня, конечно, богатое воображение, но придумать с нуля целый мир, в котором всё магическое и сказочное существует на самом деле, вряд ли смог бы даже мой, насквозь пропитанный фэнтези, мозг.

Не доходя пары десятков метров до школы, меня вновь окликнули — дерзкий мальчишеский голос обратился ко мне по фамилии.

— Рацкий, Рацкий! Рацкий — Гадский! — подошедший мальчишка, давя нахальную лыбу, коверкал мою фамилию, дразнясь.

«Ого… Со школьных лет такого обращения к себе не слышал. Стоп! Да кто он вообще такой, чтобы ко мне, да в таком тоне?!» — оценил издевку я, а после возмутился — всё-таки пацан этот ко взрослому мужчине обращается, пусть и в теле школьника. — «Что он о себе вообще возомнил?!»

— Да что ж это такое-то, а? Сколько можно?! — вслух и притом довольно громко принялся ругаться я.

Приглядевшись, в парнишке я узнал Крота — старшеклассника, задиру, которого я боялся по школе. Типичнейший хулиган — ходячий кошмар всех, кто помладше.

Когда я был ребёнком, он казался мне таким опасным — взрослым и большим. Сейчас же, несмотря на то, что физической формой он меня всё так же, как и в школьные годы, превосходил, технически мне всё ещё было тридцать, и на семнадцатилетнего Крота, фигурально выражаясь, я смотрел сверху вниз.

Он не просто не представлял какой-либо угрозы — мною Крот идентифицировался как безвредный, безобидный ребёнок, и по образу в моих глазах теперь уже походил скорее на пасюка, чем на гопника.

— Чё ж ты, Рацкий, не пришёл к дому культуры утром-то, а? Вчера божился, говорил: кровь из носу, а деньги принесёшь. Откупишься. — Крот беспардонно напирал, подходя в упор, буквально лез своим носом мне в лицо. Изо рта его пахло чем-то кислым — не то квасом, не то утренней злобой.

Одновременно с ним ко мне подошли ещё двое — гопницкая свита, ни дать ни взять, по одному такие не ходят. Они обступили меня, подойдя угрожающе близко, — отрезая возможные пути к отступлению.

Решив пресечь нападки, что называется, на корню, я тут же пошёл в словесную атаку:

— Вчера сказал одно, сегодня скажу другое. Хрен тебе, а не деньги.

Голос мой отражал спокойствие и хладнокровие.

Оппонент опешил.

«Ну что мне этот сопляк сделает? Ну подерёмся… Не убьёт же. С чего бы мне, взрослому мужику, его бояться?» — раззадоривал сам себя в голове я.

— Ты не охренел случаем, Марик?! — у Крота от моей дерзости глаза буквально полезли на лоб.

— А ты не думал, Эдичка, что за своим скотским поведением ты просто прячешь страх, что тебя самого, созвучно с твоим именем, дразнить начнут? — Мне захотелось надавить на агрессора, взять напором и хитростью — указав на явно уязвимое место в его психологической защите.

«А ведь правда — к Кроту в школьные годы никто по имени никогда и не обращался. Боялись. Наверняка он для того подобный имидж себе и создавал — ведь стоит кому-нибудь один разок в рифму подразнить, когда тебя зовут Эдик, и всё. С уверенностью в себе, как и с положением в школьной иерархии, можно попрощаться…» — крайне высоко оценил собственный словесный выпад я.

Эдуарда моё нахальство не на шутку разозлило — он тут же схватил меня за воротник и, приподняв, подтянул к себе.

Я же вместо того, чтобы попытаться вырваться, всем видом намеренно демонстрировал тотальное безразличие к происходящему.

Это как с бродячими псами на улице — не показываешь страха, и серьёзных последствий, нападения — никогда не случится. Погавкают, да разбегутся.

Моя реакция, — вернее, её отсутствие, — окончательно взбесила Крота. Не придумав ничего лучше, он влепил мне размашистую пощёчину. И это не было больно, ничуть. На скуле проступила небольшая ссадина, только и всего.

— Бьёшь как баба, давай ещё раз! — расплываясь в ехидной ухмылке, настолько нахально, насколько мог, процедил сквозь зубы я.

В глазах Эдика читалась растерянность, а что до подхалимов — его верной свиты, — реакция не заставила себя долго ждать. Они, похватавшись за животы, истерически смеялись.

Цель была достигнута, и какое же это наслаждение!

Мой школьный обидчик — главный юношеский страх — повергнут! «Ради такого момента определённо стоило попасть в это тело, проснуться в этом мире, чем бы он там для меня ни являлся — раем, адом или чистилищем!» — удовлетворённо подвёл итог я.

— Рацкий! Марк, негодник ты эдакий! А ну быстро внутрь! — Елена Владимировна! Мой завуч по внеклассной работе. Её голос я не спутаю ни с чьим другим, никогда в жизни.

Пышная, широкоплечая женщина в нелеповатом платье в зелёный горох, с небольшим придыхом, явно торопясь, подошла вплотную и, взяв меня за ухо, потащила за собой в школу:

— Ты в своём уме вообще? Заставлять членов комиссии ждать? Ты первый в списке, а это ведь третья твоя попытка! Если сейчас не получится — всё, считай, дальше дорога только одна, оно тебе надо?

Елена Владимировна отчитывала меня с той же строгостью, которую я помнил из детства. Хорошая женщина, хоть и казалась мне тогда стервой. Однако, оценивая все её действия, что называется, с высоты прожитых лет, я смело мог сказать — она всей душой радела за нас и наше будущее. А мы были дурачьём, которое этого не ценило.

Крот провожал меня взглядом, полным ярости. Глаза его наливались кровью — капилляры явно не выдерживали нанесённого мною репутационного ущерба.

— Конец тебе, Гадский! Хоронись! — брызгая слюной, с отчётливо слышимой в голосе злобой и тенью обиды, хрипло прокричал мне вослед Крот.

«Как же я хотел, как же мечтал, чтобы этому дурачку кирпич какой-нибудь на голову упал. Чтобы он просто прекратил в школу ходить да меня терроризировать. Ох как же я мечтал!» — Я отчётливо помнил каждую эмоцию, которую испытывал, фантазируя о злоключениях моего обидчика в школьные годы.

Всё то же испытал и сейчас, вспомнив о своём заветном желании, что так и не исполнилось, сколько бы я его ни загадывал.

Елена Владимировна, не отпуская уха, затащила меня в школу через главный вход. В последний момент, перед тем как громоздкая дверь захлопнулась, я отчётливо расслышал глухой звук удара и крики представителей гопницкой свиты:

— Крот? Крот! Ты чего?! Что с тобой?!

Мне было до жути интересно. Однако узнать, что именно произошло снаружи, возможности я не имел — завуч уже втащила меня в актовый зал, где я предстал перед членами комиссии.

В помещении было немноголюдно, свет приглушён, а над головами присутствующих красовалась растяжка с надписью: «Квалификационный экзамен — Предрасположенность к магии № 3».

«Предрасположенность к магии значит… Так, ладно. Допустим! Допустим, я действительно в каком-то другом мире, где магия — реальна. Допустим, дневник не врёт, девчушка на метле мне не привиделась, как и бояре на улицах. Просто допустим. А что мне делать-то? Как вести себя?» — спешно перебирал мысли в голове я.

— Ну-с, начнём? — одетый в костюм-тройку полноватый мужчина, которого, как и юную ведьмочку, в прошлой жизни я не знал, встал из-за стола и обратился к присутствующим.

— Рацкий! В центр зала немедля! И без того ждали вас сколько! — Павел Терентьевич, грозного вида мужчина, статный и внушительный, в моей молодости бывший директором школы, окликнул меня, не вставая.

Незнакомый мне полноватый мужчина вышел из-за стола и встал чуть поодаль, приглашая меня занять место напротив жестом руки. Я последовал его примеру, стараясь как можно внимательнее следить за всем происходящим.

Мой, по всей видимости, оппонент взмахнул рукой и сотворил какой-то странный не то барьер, не то щит в форме полусферы, что оградил нас от остальных присутствующих. Купол переливался едва заметным голубым свечением — даже воздух внутри него ощущался иначе, плотнее.

«Так вот она какая… Магия…» — увиденное мною поражало воображение.

— Приступим, молодой человек! Искренне надеюсь, что в этот раз у вас получится хоть что-то, ведь, сами знаете, после шестнадцати магия пробуждается крайне редко. А судя по вашему досье — либо сейчас, в последний вагон, так сказать, либо пополните гордые ряды трудяг-немагов! — мужчина заложил руки за спину и добавил: — Я вот помню себя в школьные годы! И думать даже не мог о том, что будет, если мои силы не пробудятся!

«Он хочет, чтобы я напал на него? Думай, Марк, думай! Соображай! Он явно ждёт, что я что-то сколдую, а что колдовать-то? Как колдовать? Что мне — рукой махнуть, чтобы с него штаны упали? Такой магии он ждёт от меня?! Вот это было бы фиаско, конеч…» — и не успел я закончить мысль, как ремень на брюках экзаменатора с хлёстким щелчком лопнул.

Его штаны приземлились на пол, обнажая исподнее в красное сердечко и носки на подтяжках, позоря тем самым бывалого мага перед всеми присутствующими.

Вместе с его штанами пал и ранее созданный им заградительный барьер.

— Так-с, шутник завёлся, да? — раздосадованный произошедшим мужчина заметно ударился в краску.

Он стал было поднимать голос, готовя поток нравоучений, однако его прервала вошедшая в актовый зал молодая учительница приятной наружности:

— Я прошу прощения, уважаемые, а можно дежурного лекаря с экзамена попросить на несколько минут? У нас там ЧП — старшекласснику голову проломили!

Стоящие за её спиной дружки Крота, завидев меня в центре зала, чуть ли не врываясь внутрь, поочерёдно стали бросаться обвинениями:

— Да Рацкий всё это! Рацкий! Он последний с Кротом разговаривал и потом — бам!

— И кровища хлещет!

— Он ему точно что-то сделал! Зуб даю!

«С чего вдруг они взяли, что я причастен к тому, что Кроту кто-то голову проломил? Я его и пальцем не тронул. ТАК. СТОП… Если штаны упали с экзаменатора после того, как я об этом подумал, то мысли о кирпиче и Кроте, что крутились у меня в голове… Нет-нет-нет. Да не может этого быть!» — осознание причастности пришло достаточно быстро.

По логике сна, если это был он, я непременно должен был проснуться. Вот прямо сейчас — кульминация же. Но насколько бы сильно я этого ни ждал, пробуждения всё никак не происходило.

Взгляды всех присутствующих были устремлены на меня.

В зале повисла зловещая тишина.

А время ощутимо замедлило свой ход.

Глава 2 – Фантазёр, бойся своих желаний!

Я старался сохранить лицо, выглядеть спокойно. В сложившихся обстоятельствах мне не оставалось ничего, кроме как ждать и действовать по ситуации.

«Сначала кирпич, потом штаны… Главное — ни о чём не думать. Вообще ни о чём. Марк, слышишь? Постарайся!» — давал себе установку я, хотя с тем же успехом мог попросить сердце не биться, — мыслей в голове становилось с каждой секундой всё больше.

Дежурный лекарь второпях покинул помещение, ведомый своим лекарским долгом. Экзаменатор поднял с пола брюки и, комично придерживая их рукой, обратился ко мне:

— Вот так вот вы, значит, Рацкий! Я ему про жизнь рассказываю, подбадриваю, удачи желаю, а он с меня штаны при всех снять решил — опозорить боевого мага! А я, между прочим, столько войн прошёл во имя Царя и Руси Великой нашей!

Подошедший к экзаменатору директор похлопал его по плечу и, с пониманием относясь к гиперэмоциональности оного, взял на себя обязательства дальнейшего проведения экзамена.

— Марк, ты ведь не то чтобы со злым умыслом, правда? Глупо пошутил, да? Я же знаю тебя столько лет… Подтверди уважаемому товарищу экзаменатору, что позорить его ты не хотел! — директор был спокоен. Обращаясь ко мне, он еле заметно подмигнул и ухмыльнулся.

— Павел Терентьевич, честное слово даю! Знать не знаю, как вообще так вышло! Перед боевым магом в отставке стыдно, неловкая ситуация, конечно! — не в силах совладать с эмоциями, но понимая, что ответить директору что-то всё же нужно, я хотел, не особо оправдываясь, подвести к извинениям…

Однако фраза, слетевшая с языка, походила скорее на остроту, в особенности учитывая тот факт, что я еле сдерживал смех. «Ну а чего он ждал-то? Я даже не знаю, как именно сделал то, что сделал. Стою тут перед мужиком в трусах с сердечками и должен каяться с серьёзным лицом? Пусть спасибо скажут, что в голос не заржал!» — мысленно оправдался перед собой я.

Мысли в моей голове всё так же быстро сменяли друг друга.

«А если бы я сейчас подумал о том, что штаны должны ровно так же упасть с директора, они бы упали? Жуть как интересно!» — очередная промелькнувшая мысль оказалась для ситуации фатальной.

Ровно в ту же секунду брюки директора отправились на пол, а звонко лопнувший ремень отлетел куда-то в сторону. Сидящие в зале ученики, ранее старавшиеся вести себя сдержанно, начали натурально булькать и хрюкать, давясь хохотом. Кто-то на задних рядах и вовсе взвизгнул, зажимая рот ладошками.

«Нет-нет-нет! Марк, стой! Ни о чём не думай! Ни о чём! Мы же договаривались!» — мой задорный настрой стал сменяться паникой.

Однако вновь всплывшая где-то на подсознании теория о моём нахождении в коматозном сне неожиданно сняла с меня все моральные ограничители, — дальнейший поток мыслей было уже не остановить.

«А если пожелать, чтобы все бумажки со стола комиссии порвались на мелкие кусочки? Чтобы стали будто бы пропущенными через шредер?» — ну вот зачем, зачем я об этом подумал?!

Эффект не заставил себя долго ждать — бумажки тут же стали подлетать на несколько метров вверх и рваться, разлетаясь будто мелкий снег или конфетти из хлопушки.

Мне бы остановиться, отдышаться, но голова работала в режиме нон-стоп, выдавая мысль за мыслью, и каждая — хуже предыдущей.

«А если бы я захотел лазерами из глаз популять? Что, тоже сработало бы? Это ж как в осознанном сне, да? Ну точно сплю! Ну как ещё иначе объяснить происходящее?» — если мысль о директорских штанах была фатальной для ситуации на экзамене, то эта вполне могла бы стать фатальной для меня.

И вот почему.

Мысль о лазерах из глаз сработала как неосторожно брошенная в диалоге фраза. В диалоге, в котором нужно было следить за языком. Магическая сила, по всей видимости реагирующая на мои мысли и воплощающая их в реальность, не прощала ошибок, не терпела неточностей в формулировках и явно не собиралась за меня «додумывать» или как-либо ещё заботиться обо мне.

Такой сильной боли, как в тот миг, я не чувствовал ни разу за все тридцать лет жизни. Даже примерно сопоставимой. Веки почти что оплавились, а глаза начали будто бы сгорать изнутри.

Я практически полностью потерял возможность видеть — различал лишь какие-то мутные образы, словно через пелену, а голова разрывалась от пульсации.

Было настолько больно, что я бы предпочёл, чтобы меня вместо этого ещё пару-тройку раз переехала та самая карета с упряжью лошадей.

Я закричал что-то нечленораздельное и стал крутиться из стороны в сторону, желая унять боль. Предпринятая мною попытка нащупать собственные глаза руками, протереть их, по причине происхождения из них подобия лазеров, мягко говоря, успехом не увенчалась — фаланги моих пальцев одна за другой, отделяясь от кисти, посыпались на пол.

«А-а-а! Вот тебе и лазеры! Вот тебе и сон! Фантазёр хренов!» — осудил сам себя и свою неосмотрительность я. Эта мысль тут же, что называется, утонула в море боли.

Надо отдать должное директору и экзаменатору — пусть и без штанов, но они оба, не раздумывая, встали на защиту детей.

Дёргаясь в разные стороны, я то и дело ударялся о подобие стен с голубым свечением — по всей видимости, экзаменатор поднимал барьеры, наподобие того, что использовал ранее.

Раз за разом он старался зажать меня во всё более узкое пространство, таким образом ограждая присутствующих от опасности.

Голубые барьеры можно было заметить и у стен актового зала, которые я успел порядком повредить и которые, судя по всему, держались исключительно на честном слове и барьерной магии экзаменатора.

Директор же закрыл собой прочих экзаменуемых и принялся читать какие-то заклятия.

Он будто бы проник мне в голову и внушил нечто вроде… Спокойствия? Я погрузился в негу, стал проваливаться в сон. Образы в голове сменялись один за другим, — то какие-то зайцы, то антилопы, бегущие по полю, то корзинки с фруктами, то булочки из школьной столовой, что я так любил, будучи подростком.

Мысли мелькали столь быстро, что та, которой было вызвано происходящее, ушла куда-то на задний план и забылась.

Лазеры постепенно угасали, но вокруг вдруг начали откуда ни возьмись появляться животные, которых я видел в мыслеобразах. А из-под потолка посыпались булочки вперемешку с фруктами. Пол актового зала же повсеместно покрылся какой-то травой.

На экзамене творилось чёрт знает что.

Судя по крикам, доносящимся из коридора, персонал школы принялся проводить эвакуацию. Последнее, что я видел, перед тем как потерять сознание, — это расплывчатые образы ног бесштанной команды в лице директора и экзаменатора и какое-то невообразимо яркое зелёное свечение.

Я не задумывался, что это «конец жизни», не боялся, не испытывал каких-либо эмоций в принципе. Благодаря магии, которой одурманил меня директор, я оставался отстранённым, будто бы всё это происходило и не со мной вовсе.

Немногим позже, придя в сознание, я обнаружил себя на больничной койке в общей палате какого-то, судя по белым стенам и идентичному убранству, лечебного заведения. Пахло чем-то травянистым, горьковатым — ни дать ни взять бабушкин травяной отвар, — запах знакомый мне с детства, — только раз в десять ядрёнее.

Зрение вернулось в полной мере, да и моргать удалось полноценно, без боли.

Беглый осмотр рук подтвердил наличие на них функционирующих пальцев. Причём всех десяти разом. Было радостно. Я пошевелил каждым поочерёдно — слушаются, сгибаются, не отваливаются. Вздохнул с облегчением.

Всё было в порядке настолько, насколько вообще могло быть после случившегося на экзамене.

Единственное, что смущало, — слегка помутнённое сознание и неспособность собрать мысли в кучу, но, может, оно и было к лучшему.

— Ну что, Марик, начудил? — знакомый голос Крота нарушил тишину больничной палаты.

Кто бы мог подумать, что по иронии судьбы моим соседом по койке окажется тот, кому я, пусть и не намеренно, но пробил голову этим утром.

Сомнений в том, что Эдик пострадал именно от воображённого мною кирпича, после инцидента с падающими штанами и выжигающими всё вокруг лазерами, у меня не оставалось.

Крот лежал чуть поодаль, с перемотанной какими-то нелепенькими зелёными бинтами головой. Он улыбался во весь рот и ни капельки не пытался скрыть ехидства.

— Ну и чё молчишь? Не ссы — мстить за голову не буду! — Эдик, пусть и в свойственной ему гопницкой манере, по какой-то непонятной для меня причине попытался пойти на мировую.

То ли забоялся меня, то ли по законам джунглей решил признать равным. То ли — и это, пожалуй, вернее всего — просто зауважал того, кто не побоялся ему ответить.

По большому счёту мне было всё равно на его мотивы — ибо Крот сейчас был явно меньшей из моих проблем. Я очнулся в том же, новом для меня, теле уже во второй раз, в связи с чем моё восприятие реальности окончательно пошатнулось:

«Так. Это точно не сон. И едва ли это ад или рай — не думаю, что загробная жизнь выглядит таким образом. Единственное объяснение — параллельная реальность. Другой мир, в котором моя душа заняла это тело, вытеснив предыдущего хозяина. Бред, конечно, но иных вариантов у меня просто нет…»

Град ледяного пота по всему телу и жуткая дрожь свидетельствовали о приближении панической атаки.

— Ну так что, мир? — тем временем подошедший вплотную к моей кровати Крот протянул руку ладонью кверху. Он ехидно улыбался, однако какого-либо подвоха я не ощущал.

— Да мир-мир, я-то с тобой и не ссорился. — Вместо того чтобы пожать Эдику руку, я дал ему звучную пятюню, проскользив пальцами по ладони.

Всё же, не зная, чего ждать от этого индивида, сдавать свою руку в уязвимую позицию для захвата инстинктивно не стал.

— А ты ведь не он, да? — Крот сел на соседнюю кровать и, задав вопрос, бестактнейше уставился на меня, не моргая.

— Ты о чём вообще? — Внутри что-то неприятно ёкнуло.

— Не Марк ты. Ты — другой. Я знаю, что ты — не он. — Крот ещё более ехидно заулыбался. — Я ж маг-душевед. Досталась наследственная магия, передающаяся через поколение. Я о какой-нибудь крутой силе мечтал, а это… — явно недовольный своим даром, пояснял Эдик, скривившись, будто лимон надкусил.

— Не неси чушь! — меня передёрнуло.

Умозаключение Крота, бывшего, как оказалось, «душеведом», что бы это ни значило, подтверждало мою теорию о переселении души.

Глаза Крота сияли алым — само свечение было еле заметным, но изменение цвета радужки и дьявольские блики выдавали применение Эдиком какой-то магии.

— Я душу Марика видел тыщу раз — она была воплощена в виде ребёнка, малого, боязливого. Синяя аура у неё. Повёл ты себя утром иначе, и, когда Елена тебя в школу потащила, я снова взглянул — а душа-то красная, и воплощена в виде какого-то мужика доходяжного. — Ехидность в улыбке Крота сменилась надменностью; по всей видимости, он счёл отпущенную остроту чем-то вроде дружеского подкола, причём очень удачного.

Было обидно, подобные эпитеты в отношении себя в прошлом теле даже я сам себе не позволял. Но ответить на выпад Эдика не представилось возможности — дверь больничной палаты приоткрылась, в неё вошла молодая медсестра.

Стройная, привлекательная, на вид — не больше двадцати пяти. Может, и не королева красоты, но она была миловидна и женственна: курносый носик, россыпь веснушек на лице, пухлые губки и жгуче-рыжие волосы. Длиннее волос были разве что её ноги.

— Мальчики, я тут пилюли принесла. Кто из вас Рацкий? — пролепетала сестричка. С её лица не сходила чистейше-добрая улыбка. Вот что значит — человек на своём месте: работает с душой и явно не без удовольствия.

Я инстинктивно поднял руку и в моменте осознал, что оторвать взгляд от девушки не способен в принципе.

Заметив мой жест, она, всё так же очаровательно улыбаясь, обратилась ко мне:

— Повезло тебе очень, Рацкий! Если бы профессионального лекаря незадолго до инцидента на экзамене по другому поводу не вызвали в школу, страшно представить, что было бы… Силами нашей лекарни мы бы с такими травмами точно не совладали, только ему благодарен должен быть — он тебя спас.

Выходит, что если бы Кроту по голове не прилетело, моя история могла закончиться, так толком и не начавшись. Однако полноценно обдумать сказанное медсестрой я не мог, меня одолевали мысли иного характера:

«Какая же она… Какие ножки… Как бы я хотел увидеть, что у неё там, повыше, под халатиком…»

Невольное возбуждение охватило меня — жгучее и сильное.

Извращённый и, несмотря на отсутствие опыта с представительницами прекрасного пола в прошлой жизни, всё же искушённый ум взрослого парня, помноженный на бушующие в подростковом теле гормоны, — опаснейший коктейль, что дал о себе знать в ту же секунду, как в палату вошла столь привлекательная девушка.

Вдруг халатик медсестрички стал медленно задираться, послушно подчиняясь моему желанию, — с каждым шагом оголяя её бёдра всё сильнее и сильнее.

Рот Крота приоткрылся — ещё чуть-чуть, и из него бы наверняка закапала слюна. Как и я, он не был в силах отвести взгляда от рыжей бестии. Сама же красотка, казалось, и вовсе не замечала моей шалости — этот факт подстегнул мою фантазию и…

«Интересно, а веснушки у неё только на лице или по всему телу? Вот бы увидеть их, хотя бы краешком глаза…» — искренне пожелал я.

Пуговки на халате в тот же миг начали расстёгиваться одна за другой, представляя мальчишечьему охочему взгляду вожделенные сантиметры женского тела на обозрение.

Я за тридцать лет в своём прошлом теле так и не сумел увидеть чего-то подобного вживую, а сейчас… Смотрел как заворожённый.

«Ох, как же ты прекрасна!» — от мысленного комплимента медсестра краше не стала, и мне бы, пожалуй, стоило задуматься о том, на какие именно мысли откликается моя магическая сила, подойти к этому с умом, но…:

«А может, я и её саму могу о чём-то мысленно „попросить“?» — интерес к проверке границ новообретённых способностей заиграл новыми красками.

— Красоти-и-ища! — не в силах сдержать эмоций, на выдохе, протяжно оценил медсестричку Крот.

Улыбка не сходила с его лица, а глаза блестели лукавством.

Девушка улыбнулась Эдику в ответ, но ровно на мгновенье. Всё же обратив внимание на происходящее с её халатом, она тут же рефлекторно дёрнула руки вверх, стремясь запахнуть его. Поднос с пилюлями, выпущенный секунду назад, со звоном ударился об пол, нарушив тишину больничной палаты, а вместе с ней и томность момента.

«Не стесняйся. Не смущайся. Желай!» — бессознательно сформулированная мысль-команда сработала как триггер для моей магической силы. И…

Щёчки медсестры тотчас же взыграли отчётливым румянцем, а в глазах её читалась возникшая из ниоткуда истома.

«Стоп, я что, действительно вот так могу? Могу, по сути, управлять её желаниями?!» — проверка магической силы на ни в чём не повинной, кроме, пожалуй, что непомерной женственности и красоты медсестричке натолкнула меня на множество мыслей.

Одни были грязными и низменными — предельно простыми, а другие могли буквально свести с ума — ибо были они чуть ли не о перспективах захвата власти над всем миром. Правда, последние по какой-то причине отдавались странной болью и жжением в груди.

Ведомая навязчивым, скорее даже навязанным ей желанием, медсестра приближалась к нам, уже самостоятельно, саморучно расстёгивая халатик. Белоснежные кружева её белья предстали пред нашими с Кротом похотливыми взглядами. Казалось, что эта ситуация из разряда «пусть весь мир подождёт». Вот только…

— Это что здесь происходит?! Ира! А ну пошла отсюда! Быстро! Рацкий, ты проказничаешь? Прекращай! Лиманов, рот прикрой, казённую постель, того и гляди, слюной зальёшь! — вошедший в палату директор, завидев распахнутый перед нашими лицами халат медсестры со спины, тут же поставил всех на свои места угрожающе командным голосом.

Времени на то, чтобы обдумать следующий шаг, у меня не было — сработали инстинкты. Если тебя застали за чем-то недостойным, то улики непременно необходимо сокрыть:

«Стыд-то какой… Ей бы спрятаться куда-то!» — и стоило только промелькнуть данной мысли в голове, как дверца шкафа в углу помещения, находящаяся метрах в пяти от наших коек, распахнулась, а медсестричка Ира…

Её тело воспарило, и, словно куклу в верёвочном театре, неведомая сила потянула труженицу лекарского дела прямиком в шкаф. Уж не знаю, насколько сильно её припечатало, но звук был очень громким — вероятнее всего, от удара она потеряла сознание.

Дверь шкафа с не менее гулким звуком захлопнулась, оставив пленницу моих фантазий в кромешной темноте глубин больничной утвари.

— Павел Терентьевич… — уж было хотел начать объясняться с директором я, смекнув, что ответственность за происходящее нести всё же придётся, вот только Эдик перебил меня, не дав даже начать.

— Красава, Рацкий! Давай дружить! — в этот раз Крот руки подавать не стал, вместо этого сам схватил мою и затряс двумя руками, очень крепко сжимая.

— Эдик, поправился? Хорошо себя чувствуешь? — для проформы полюбопытствовал директор, понимая, что с плёвой травмой Крота проблем быть не должно, и, не дожидаясь ответа, уже не так участливо добавил: — Ну-ка выйди отсюда, оставь нас. Погуляй пойди, подыши свежим воздухом!

После чего мой нежданно обретённый новый друг, не скрывая восторга, бросил напоследок:

— Рацкий, ну просто… Ну я не могу! — и, подчинившись директору, вышел из палаты.

— Павел Терентьевич, а медсестра-то как же? Ей там может дышать нечем! В порядке ли она? — побеспокоился об Ирине я.

— Оставь, пустое это. В порядке всё с ней. Ты лучше скажи, экзамен помнишь? Помнишь, что было? — директор подсел ко мне на кровать и принялся донимать расспросами.

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Он не ругался, не кричал. В отличие от его обращения к Кроту, тон по отношению ко мне был отеческим, покровительственным, по какой-то непонятной мне причине — добрым.

— Помню. Готов понести наказание и принести извинения. Не зашиб никого, я надеюсь… — несмотря на то, что душой мне было тридцать, с гормонами юного тела было тяжело совладать, и я, почти что искренне, повинился.

Я отчётливо ощущал то самое чувство, что покинуло меня много-много лет назад, — совесть. Да-да, проснувшуюся, ноющую, мерзковатую совесть.

Проживая предыдущую жизнь, я достиг самого дна. Для обычного человека — пал практически ниже некуда. И, находясь на этом дне, испытывать угрызения совести или какой-либо стыд я давным-давно перестал. Сожаления? Да. Самокопания? Сколько угодно! Страдать и жалеть себя — мой привычный будний день, а по выходным — в два раза больше.

Но тут, в этом теле, я испытывал целый спектр эмоций, от которого давно отвык. Только возбуждению сильному порадовался — и на тебе, стыдиться теперь, что ли?!

— Никого ты не зашиб, расслабься и выдохни. То, что произошло на экзамене, — это удача, Рацкий. Самая настоящая, притом большая удача. Ты мне послан свыше, не иначе! — казалось, ещё немного, и директор натурально засветится, как мощнейший прожектор.

Он буквально сиял чуть ли не ярче полярной звезды в безлунную ночь. Мне было невдомёк, чему Терентьич так радуется, и я, поддавшись нахлынувшей буре эмоций, откровенно по-мальчишечьи вновь попытался оправдаться:

— Павел Терентьевич, да я же это всё не специально!

По какой-то причине, находясь рядом с директором, держать, что называется, марку и сохранять лицо не получалось. Велика вероятность, что из-за проникновения оного в мою голову во время экзамена моя натура раскрывалась перед ним, хотел я этого или нет.

— А вот это ты брось! Марк, мальчик мой, послушай. Сюда обязательно приедет дознаватель. Он будет задавать вопросы, допытываться — тебе ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, слышишь меня, услышь: это важно! Тебе нельзя говорить, что всё произошедшее вышло не специально. Соври. Нужно лгать, с деталями, в подробностях, и как можно больше! — тараторящий директор выдохнул последний оставшийся в лёгких воздух и, жадно набрав новую порцию, как заведённый продолжил тираду:

— Скажи им, что ты специально! Что ненавидишь школу, что одноклассники довели, травили! Что называли тебя «немагом», подтрунивали и задевали. Послушай, Рацкий, им нельзя знать, что ты свою силу не контролируешь и не понимаешь. Если сила мага настолько велика, что он не может управлять ею от слова совсем, то его арестовывают и запирают в спецучреждении, где занимаются контролем потенциально опасных магов. В лучшем случае, если магия хоть сколько-нибудь поддаётся, — попадаешь в «орден молчаливых братьев», на службу Царской Инквизиции. Язык отрежут, разум затуманят — и всё, прощайся со свободной жизнью. А в худшем, если сила до такой степени велика, что больше опасна для страны, чем в перспективе может быть полезна, — пустят в расход, и дело с концом.

Директор помрачнел. Стал заметно серьёзнее, протяжно выдохнул и принялся подводить итог:

— Так что, Марк, делай всё что угодно, но не давай им повода усомниться в том, что силу свою ты контролируешь. Ведь если ты можешь держать её в узде, насколько бы опасной она ни была, свободу твою никто не отнимет. Лишь будут всячески тянуть ко двору, чтобы использовать, — только и всего.

Павел Терентьевич достал из внутреннего кармана пиджака платок и вытер покрывшийся испариной лоб.

Услышанное от директора я мотал на ус как мог. Старался запомнить всё вплоть до мельчайших деталей: орден молчаливых братьев, Царская Инквизиция — жуть какая. Узнать бы обо всём этом побольше, да и о мире в целом — что тут вообще творится такое?! Сомнений в том, что директор на моей стороне, не было, хоть я и не до конца понимал, в чём именно его выгода. Да, я помнил его как доброго и справедливого мужчину, но я создал ему проблемы, так или иначе. А он вместо того, чтобы снять с себя ответственность и сдать меня с потрохами, — рискует собственной шкурой.

— Так, я понял, Павел Терентьевич, я вас услышал! — быстро смекнув, что директор по каким-то своим причинам, но всё же хочет меня отмазать, я решил дать согласие на аферу.

— Я знаю, что у тебя за сила, я сразу понял. Когда-то давно, в мою бытность студентом, я читал один запрещённый трактат на вольную тему: «Особенности магии без ограничений». — Директор, откашлявшись, осёкся. — Ты не говори никому, что я читал подобное. Не надо. Не поймут, осудят, снимут с должности, в Сибирь сошлют…

Я помнил старика из своей молодости именно таким, каким он представал передо мной сейчас. Павел Терентьевич всегда любил сострить, пошутить, никогда и никого не наказывал просто так и, пусть был строгим, но справедливым.

— Я помогу, я создам образ в твоей голове… — не имея возможности оставаться рядом с Терентьевичем сдержанным, я тут же перебил его:

— Так внушите мне, что я могу её контролировать — и дело с концом!

— Если бы всё было так просто, мальчик мой. Если бы. Умей я такое, я бы подле трона царского, где-то там, — директор показал пальцем наверх, — сидел бы.

— Но так, а я же… С медсестрой сейчас, вот буквально… — осознавая, что несколькими минутами ранее легко внушил медсестре возбуждение, решил уточнить у директора я.

Мне казалось, что я говорю уверенно и чётко. По факту же голос мой был робким, чуть не дрожащим. Сила директора была неоспорима — учитывая то, какое влияние он оказывал на меня сейчас и как быстро, умело придумал и провернул ухищрение с подменой образов в моей голове на экзамене.

И даже он не был способен внушать людям что-то такое, что они безропотно выполняли бы, считали чистой правдой. А у меня получилось. Причём не то чтобы намеренно — я был ведом возбуждением и желанием нащупать хоть какие-то границы своей магической силы.

Которой, к слову, уже успел и восхититься, и ужаснуться: жажда власти над людскими умами и упоение возможностью играть с реальностью, признаться честно, опьяняли. Но и страх — жуткий страх после произошедшего на экзамене — однозначно имел место быть.

— Вот именно, Марк, вот именно. А ты, судя по тому, что я видел, можешь и такое. И будешь способен на большее, если, конечно, научишься. Ты пойми: магов таких, как ты, свет видит крайне редко. Повезёт, если раз в тысячелетие родится кто-то с подобной силой. Магия ведь по сути своей что? Это ничто иное, как исполнение желаний. Кому-то дано желать что-то одно, кому-то — другое, в зависимости от изначальной предрасположенности. А тебе дадено желать всё что угодно. Таких людей называют «магами фантазии», однако официально даже определения такого нет — потому как редкость великая. А вот в том трактате, о котором я обмолвился, многое о природе магии расписывается и раскрывается на примере как раз таки магов, подобных тебе. Последним, по неофициальным источникам, обладателем подобной силы был Распутин. Он-то царя и спас в своё время, страну от раскола уберёг. Смекаешь, какой уровень? — улыбка не сходила с лица директора ни на миг.

«Распутин — маг фантазии. Спас царя. Уберёг страну… А я — штаны с людей снимаю и медсестёр в шкафы запихиваю. Вот это, конечно, достойная преемственность, ничего не скажешь…» — не сдержавшись, гыкнул про себя я.

Всё ещё было непонятно, в чём заключалась выгода для директора: заработать на мне он хотел или перед кем-то вышестоящим выслужиться. Но покуда он на моей стороне, отвергать наветы и помощь старика было как минимум глупо.

— Хорошо, Павел Терентьевич, я вас услышал. Можете на меня рассчитывать — навру с три короба, не в первый раз! — бойко бросил я, дабы разделить настрой собеседника.

Дверь распахнулась, в помещение вошла группа людей: несколько солдат в кожаных плащах в пол и возрастная женщина, одетая ещё более вычурно.

— Рацкий Марк Дмитриевич, собирайтесь, вы поедете с нами! — грозно и жёстко, чеканя языком каждое слово, бросила дама.

Директор было хотел не то возразить, не то представиться, но стоило ему, поднявшись с кровати и отряхнув лацканы пиджака, как он тут же слёг обратно, потеряв сознание. Эта дама прикоснулась к его плечу рукой и произнесла лишь одно слово: «Спать». Буднично. Спокойно. Без каких-либо видимых усилий.

— Жандармерия Руси Великой, корпус Магического Суда, ротмистр Елена Павловна. Рацкий, вы будете арестованы! — командный голос у этой дамы был поставлен как надо.

Думается мне, любой ребёнок, настоящий ребёнок, встал бы и спешно начал собирать вещи, подчинился. Однако отход директора ко сну будто развязал мне руки — реальность вновь стала чёткой, помутнение сознания прошло, я вновь получил полный контроль над собой и мог не опасаться мальчишечьих ноток в поведении. Но вместе с этим возросла и опасность очередного случайного применения мною магических сил.

Слава всем возможным богам, что в голове не возникло какой-нибудь опасной мысли: всё-таки директор просил совершенно о другом, и устраивать очередной переполох было бы, мягко скажем, некстати.

Голова была холодной, мыслил рационально. Стараясь держать лицо, выпрямился и, встав по струнке, как солдатик, бойко выпалил:

— Здравствуйте! Рацкий — это я. Вы по поводу инцидента на экзамене? Готов ответить на все вопросы, собираюсь сотрудничать со следствием. Назову все имена, сдам все явки, продиктую пароли!

Елена не оценила моей прыти, а дерзостью, по всей видимости, и вовсе была раздражена. Я же старался максимально соответствовать тому, о чём меня попросил директор.

Когда же ротмистр потянулась к моему лицу рукой, я сразу понял, что за этим последует. Усыпление. Такое же, какое она применила на директоре. В попытке защититься спешно прокрутил в голове нечто вроде: «Только не засыпай».

И то ли сила ротмистра Елены была куда мощнее моей неокрепшей магии, то ли желание, прокрученное в голове, было недостаточно чётким, и вернее было бы подумать: «Сопротивляйся чарам», — но так уж вышло, что в сон она меня всё-таки погрузила.

Правда, не настолько глубокий, как Павла Терентьевича. Мне всё же удавалось бороться с нахлынувшей негой и оставаться хоть сколько-нибудь, но в сознании.

«Значит, формулировка всё-таки имеет значение… Надо бы это запомнить…» — успел подумать я, прежде чем сознание окончательно заволокло пеленой Морфея.

Моё обмякшее тело взял подмышку один из солдат сопровождения, и вся группа, отправленная для моего задержания, поспешила покинуть школьный лазарет. Я ничего не мог поделать с происходящим — держаться и не засыпать с каждой секундой становилось всё сложнее. Меня практически усадили в зарешёченную кабинку чёрного дилижанса, и тут я увидел её…

Ту самую чёртову карету, по воле которой я оказался здесь! Всё с тем же знакомым ржанием упряжи лошадей и скрипом рессор она подъехала к крыльцу жандармов вплотную. Окошко распахнулось, а высунутая в него рука, сплошь усеянная перстнями да кольцами, спесиво помахала Елене, подзывая её.

«Ну и что дальше? Увезут куда-то в застенки жандармерии, пытать будут? Заставят работать во благо Руси Великой? Вряд ли казнят — не зашиб же никого…» — в безвыходной ситуации мне оставалось лишь размышлять.

Веки ощущались невыносимо тяжёлыми. Дремота, нахлынувшая после применения Еленой Павловной магии, брала верх.

Последнее, что помню, — как грозная ротмистр Елена вдруг засеменила к карете так, будто боялась заставлять ждать того, кто сидел внутри…

Глава 3 – Это мы еще посмотрим, кто кого допрашивать будет!

— Проснись! — явно недовольный женский голос отдал команду к пробуждению, и я тут же открыл глаза.

Первое, что я увидел, — было раздраженное лицо ротмистра Елены, сидящей напротив за столом в полностью белой комнате без окон. Слишком яркий свет, достаточно высокий потолок, чтобы каждое слово откликалось эхом, специально подобранный, как раздражитель, цвет стен — идеальная допросная, ни дать ни взять.

— Рацкий, сейчас мы будем говорить об инциденте на экзамене. В твоих интересах отвечать на все вопросы честно. — по какой-то причине в голосе Елены отчетливо прослеживалось недовольство, которого ранее не было.

— Да, ротмистр! Конечно, ротмистр! — мигом встрепенувшись, выпалил я.

Вести себя иначе просто не мог и не собирался. Чтоб легенда, предложенная директором, о том, что я наглец-гордец, желающий доказать обидчикам, что я сильнее, намеренно выставляя магические силы напоказ, выглядела правдоподобно, я обязан был сыграть заносчивого и несносного молодого мага. Иное поведение — от испуга до агрессии — могло бы вызвать у дознавательницы лишние вопросы, и она вполне могла бы что-то заподозрить.

— Не ёрничай мне тут, сопляк! — Елена со всей силы ударила обеими руками по столу и, привстав, нависла надо мной.

— Да ни капли, я бы не посмел! — сдерживая надменную улыбку, я продолжал гнуть линию, обозначенную ранее директором.

— Ты что думаешь, самый умный, да? Шутить тут будешь, кривляться, и все тебе с рук сойдет? — ротмистрша вскипала.

Быстро пораскинув мозгами, я пришел к выводу, что уже довел офицершу до нужной кондиции и дразнить её сильнее однозначно не стоит. Я виновато опустил голову и слегка прищурил глаза.

— То-то же! — купившись на уловку и подумав, что с меня удалось сбить спесь, подвела итог довольная собой ротмистрша.

В голове промелькнули расплывчатые образы кролика и булочки из школьной столовой: «Он здесь! Директор находится где-то рядом!»

Оставалось лишь дождаться его и верить, что у старика получится всё то, чего бы он там не задумывал.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что вообще натворил? Скольких людей покалечил?

— Отчет себе отдаю, вполне. Планировал, прокручивал произошедшее в голове не раз и не два. Вот только не покалечил никого, сказали мне уже, все целы, живёхоньки, да и вредить кому-то я не собирался в принципе. — Стараясь сохранять невозмутимый вид, по делу отвечал я.

— И зачем ты это все устроил? К чему такое шоу? Ты знаешь, сколько положений законов Руси Великой ты нарушил? Или ты сделал это случайно, сам того не осознавая, а? Не контролировал силу же! Да? Взятки гладки! Правильно? — Елена села, слегка откинувшись на спинку стула, и ритмично застучала ногтями по столу.

Я прекрасно понимал, что сейчас происходит именно то, о чем предупреждал меня директор: ротмистрша явно пытается подловить меня на неумении держать силу в узде. Создает условия, в которых ребенок должен наивно решить, что если признаться, что он не специально, ему все сойдет с рук.

«Вот же скотина какая! Реально упрятать меня хочет, да еще и как бесчестно провоцирует! Ну, не на того напала, щас я тебе все расскажу!» — сам для себя подвел итог и ринулся в словесный бой я.

— Как это не контролировал? Контролировал, отдавал себе отчет — говорю же! Вот именно, что это было шоу! Протест выражал, намеренно, осознанно. Стремился на место поставить — знал, что я сильный маг, ждал пробуждения. Дождался. А они не верили в меня, гнобили. Вот и показал всё, на что способен. Все целы остались, так что не думаю, что слишком уж серьезное что-то нарушил, госпожа ротмистр.

— А ты больно уверенный в себе для сопляка. Не тянешь на мальчонку по поведению. Как матерый уголовник защищаешься. Подозрительно это… С кем-то в сговоре? Учит тебя кто-то? Натаскивает? Обещался назвать имена, думал забуду? А я запомнила!

— Да полно вам, госпожа ротмистр. Шутил, дерзил — был не прав, признаю, могу принести извинения. Какие имена, о чем речь? Сам я, сам. Один.

— А школу, имущество, здание подпортил же, да еще как! А что на убийство чье-либо не покушался, доказать еще надо. А по неосторожности навредить мог кому! Это, между прочим, тоже!

— Но не навредил же. А что покушался на чью-либо жизнь, доказывать должны как раз таки вы, уж точно не я оправдывать себя по этому пункту должен. А школа, имущество… Я думаю вам стоит поговорить об этом с директором, а не со мной.

— Сопляк! Ты что вообще о себе возомнил?! — Елена, подскочив, вновь ударила руками по столу.

Оценивая поведение ротмистра с высоты прожитых тридцати лет, я, сам того не заметив, погрузился в глубокие размышления: «М-да… И вот такие женщины с детьми работают. С преступниками, но все же, с малолетними. И как она себя ведет вообще? Вряд ли же она с кем-то взрослым работала ранее, и тут её в школу разбираться с инцидентом на экзамене отправили. Точно по делам несовершеннолетних же. Однозначно. Она еще и внешностью такой обладает, совсем не располагающей, неподходящей для работы с детьми. Не то что рыжая бестия медсестричка! Ей бы я все рассказал, это точно. Стоп. Она же осталась в палате, в шкафу! А вдруг с ней что-то…»

— Молчишь. Стыдно стало голову офицеру жандармерии морочить? — вновь наслаждаясь мнимым превосходством, чеканя слова, вернула меня к реальности ротмистр.

Её голос не был столь же уверенным, как в момент, когда она вошла в больничную палату, что натолкнуло меня на определенные мысли: «Если по логике судить: желай она меня казнить, всерьез судить или просто запрятать куда, вряд ли бы она у меня о намерениях расспрашивала столь дотошно. Она чем-то явно недовольна… И раз уж она читаемо хочет меня на чем-то подловить, значит ждет, что я, будучи в её глазах ребенком, закопаю сам себя, ляпнув что-то не то. Нужно просто не дать ей ничего, никакой лишней информации, не проколоться — легче легкого.» — Я настолько глубоко погрузился в размышления, что фоном, поверх оных, бессознательно наложилась еще одна линия мыслей, предательская линия: «А вот она специально так застегнула воротник, чтоб прям на каждую пуговку? Он ведь её душит, не лучше ли было крайнюю пуговицу не застегивать, она же прямо впивается ей в шею! Расстегнулась бы.» — влияния директора было явно недостаточно, чтобы полностью лишить меня силы: он находился не настолько близко, потому последняя мысль сработала как команда и тут же воплотилась.

Пуговица на воротнике Елены Павловны магическим образом расстегнулась. Плавно так, аккуратно. Она обратила на это внимание сразу же — инстинктивно потянулась к воротнику руками и, поправив его, застегнула пуговицу. Однако никакого значения произошедшему не придала.

«Ну непорядок, не дело. Опять она себя душит! Как мазохистка какая-то. А если пуговица снова расстегнется, она сдастся? Интересно было бы проверить!» — я еле сдерживал улыбку, но ничего с собой поделать не мог. Даже несмотря на то, что более не воспринимал происходящее как сон, в том, что делал — видел не более чем шалость, пусть и стоило бы, наверное, быть посерьезнее.

И в этот раз уже намеренно вброшенная мною мысль тоже претворилась в жизнь — пуговица на воротнике ротмистра снова расстегнулась. Елена тем временем вещала без умолку: то о тяготах службы — что вот такие, как я, сопляки, значится, нервы ей треплют повсеместно; то о том, что жалеет она, что публичные порки розгами в прошлом десятилетии, объявленном «декадой детей», запретили; то давала бесплатные уроки истории, рассказывая об ответственном отношении к магической силе, и о том, что Русь Великая на магах сдержанных, рациональных и взвешенных держится. И что магия — основа всего, оплот Руси, твердыня Великой, сердце нашей родины. Последнее, кстати, послушать было крайне интересно: видимо, магия в этом мире — выступает аналогом технологий в том, откуда я родом. Так или иначе она применяется во всех сферах повсеместно, живет народ за счет неё, растет страна, развивается нация.

Я понимал, прекрасно понимал: офицерша по какой-то причине намеренно тянула время, и ей удавалось. Будучи в глазах окружающих ребенком, да еще и арестованным, я едва ли мог на это повлиять. Разве что: «А если бы я смог узнать, по какой причине она вдруг сменилась, стала не такой уверенной, недовольной? Понять, зачем именно она тянет время. Вот тогда бы я точно что-нибудь придумал. О! Хочу уметь слышать мысли других людей.»

Фатальная ошибка. Еще одна. Нестерпимая головная боль, кровь из ушей и носа, падение на пол, судороги и конвульсии. На секунду мне показалось, что я слышу каждого человека на планете прямо у себя в голове. Миллионы голосов, бубнящих на разных языках, смешивающиеся в гулкую кашу, мерзопакостнейшую какофонию звуков.

Благо эффект был такой же плавный, как и в момент расстегивания пуговицы на воротнике ротмистра. Из-за влияния на меня силы директора, голоса приходили в голову постепенно, если бы это случилось одномоментно, я почти наверняка уверен — она бы лопнула.

Будь Павел Терентьевич ко мне ближе — сила бы вряд ли сработала, будь он от меня подальше — скорее всего, я уже был бы мертв. Из положения нужно было как-то выходить, и первой же пришедшей мыслью, мне удалось купировать действие предыдущего желания: «Не хочу слышать ничего и никак в принципе!». А дальше — секундный тонкий писк и гробовая тишина.

«Вдох. Выдох. Глаза открыть, голову поднять. Дышать. Справились. Вроде бы справились. Нужно быть точнее, нужно формулировать четче. Всё получится! Хочу слышать как раньше, только то, что меня окружает, хочу нормальный, полноценный слух!» — и вновь сработало. Не как лечение, к сожалению: уши болели и все еще кровоточили, однако сам слух ко мне вернулся тут же.

Елена Павловна, офицер жандармерии, сидела рядом со мной на полу, пытаясь поймать пальцами мой язык, чтобы вытянуть его изо рта. Бросилась спасать несчастного ребенка от припадка — значит, не так уж с ней все и плохо, что-то человеческое все же имеется. «Радостно!» — подумал я и тут же заулыбался, насколько мог. Однако умом она явно не блистала, или опыта в таких ситуациях не имела: полезла в рот во время припадка без задней мысли — «А если бы я ей палец откусил?»

— Госпова офифер, в повядке всьо, ягык отпуфтите! — еле как справляясь с речью из-за назойливо копошащихся во рту пальцев ротмистра, попытался я охладить её пыл — остановить спасательную операцию, спровоцированную ни то долгом офицера перед гражданским обществом, ни то взыгравшим внезапно материнским инстинктом.

— Придурошный! Притворился, что ли? — пальцы Елены наконец-то покинули мою ротовую полость. Она встала, отряхнулась и с недовольным видом отстранилась.

— Из вас расследователь, я прошу прощения… Ну ладно припадок. Но как можно имитировать льющуюся из ушей кровь?! — не выдержав откровенной, неприкрытой глупости женщины, я решился на уязвление оной, пока та находилась в невыгодной позиции.

Подлость ли? Подлость. Ну а кому легко. В конец концов, как-то заканчивать это дознавательное мероприятие было необходимо. Павел Терентьевич как-то не особо спешил, значит, пора брать всё в свои руки. Так что действовал по ситуации.

— Ну, может, отголоски примененной тобой магии на экзамене догнали… Хотя вряд ли… Но в целом… Так! — сначала было принялась объяснять ситуацию Елена, но тут же оборвала себя и бросилась в омут негативных эмоций с головой:

— Да как ты смеешь! Наглец какой! Сейчас позову кого надо, и… И будет тебе! — некогда злая, сдержанная и серьезная офицерша начинала эмоционировать чисто по-женски.

«Моя провокация определенно удалась. Нужно дожимать! Но прежде… Сейчас мы посмотрим, Елена Павловна, кто кого допрашивать будет! Прямо, четко, ёмко. Фух! Хочу знать, что думает ротмистр Елена прямо сейчас, хочу слышать её мысли и только её, только когда она рядом со мной, и только в том случае, когда смотрю на её пуговицу на воротнике!» — гениальная идея, пришедшая в голову, была моментально реализована, так как, признаться честно, очень уж сильно хотелось её протестировать.

— Да, конечно, зовите-зовите! А я скажу, что вы меня избили! Что били нещадно, что хотели заставить признаться в том, чего не совершал! — я принялся размазывать успевшую натечь из носа и ушей кровь по всему лицу руками, одновременно с этим пытаясь выжать из себя хотя бы пару слезинок.

— Ишь пасюк какой! — возмущенно фыркнула ротмистр Елена.

Я же, тем временем, сосредоточенно смотрел на верхнюю пуговицу воротника офицерши. И…

«Какой мерзкий малец! Нахальный такой, наглый, ехидный. Ну гадина просто! Если бабка его за ним до ночи не доедет, не заберет, суну его в камеру с урками прикормленными, они за бутылку водки и пайку сверх нормы его быстро к правильным мыслям о признании вины подведут. Аукнется ему еще, что издевался надо мной!» — мысли Елены были хорошо слышны, как в наушниках с объемным звуком.

Я чуть ли не гыкнул и с трудом сдерживал улыбку: «У меня ПОЛУЧИЛОСЬ! Значит, логика силы в том, что нужно просто избегать абстрактных мыслей и как можно более четко формулировать желаемое. Притом абсолютно не важно, будь то мысль или образ: чем больше деталей, тем вероятнее положительный исход! Это то же самое, что с загадыванием желаний джину: если загадаешь „кучу денег“, на выходе вполне можешь получить кучу экскрементов случайного животного, да не абы каких, а особенных, в состав которых входит множество полупереваренных денежных купюр. Ну а если загадаешь конкретную сумму пачками из свежих, настоящих купюр, номера которых внесены в реестр определенной валюты, то и результат будет соответствующим. Только в случае с джиннами, сколько там желаний максимум? Три? А у меня их миллионы, буквально. Но и риски гораздо больше. А что триггером является тогда? Точно. Эмоции. Я полагаю, сила срабатывала каждый раз, когда я эмоционировал!»

Опьяненный успехом от исхода эксперимента по осознанному применению силы я уже ни в чем себе не мог отказать: «Гулять так гулять! Выведем Елену на чистую воду! Поддайся эмоциям, ротмистр Елена Павловна!»

— Так, мне все-таки покричать, что меня тут избивают? На помощь позвать? Пока разберутся — отстранят от службы вас, вместе посидим! — нескрываемо едко и ехидно, с расползающейся улыбкой на лице, сплошь измазанном кровью, бросил я.

— Угрожать мне вздумал? Серьезно?! — ротмистрша лютовала. — Ты вообще в своем уме?

«Я его просто ненавижу! Скольких выродков за свою службу повстречала, но этот. этот меня просто вымораживает! Душу из меня вынимает. Как же я хочу его посадить. Как же сильно! Чтоб посидел, чтоб поумнел, чтоб над поведением задумался! Ну какого ляда за него такие люди заступаются? Почему велели его отпустить? Ну почему?!» — уловка с накалом эмоций сработала на Елене как нельзя лучше. Наконец-то я услышал в её мыслях что-то действительно стоящее.

Та самая карета, что сбила меня. Некто из неё подзывал Елену непосредственно в момент моего ареста, а это значит, что он как раз и «заступился» — велел офицерше меня отпустить, и, судя по реакции, ослушаться полученного приказа она не могла.

«Значит, все же отпустят.» — Камень с плеч, ей-богу! Я выдохнул и расслабился. То ли от услышанного в мыслях Елены, то ли по причине приближения директора, усиление воздействия силы которого я отчетливо ощутил на себе.

Дверь в допросную открылась. Павел Терентьевич заглянул внутрь, робко обращаясь к ротмистрше:

— Здравствуйте, извините. А я вот за учеником своим, присмотреть, забрать…

Однако робость его продлилась недолго. В ту же секунду, как директор увидел меня, сидящего на полу с окровавленным лицом и заблаговременно выжатыми слезами, что во всю стекали по щекам, Павел Терентьевич сменился:

— Да вы в своем уме вообще? Вы как до такого додумались? Лупцевать мальца в застенках жандармерии? — директор, не на шутку разозлившись, в два шага занял позицию защитника, встав между мной и ротмистршей. — Да вы знаете, кем я был? Чем до директорства вообще занимался?! Думаете, управу не найду? Да я до таких людей дойду, если придется, вас всех тут поснимают, всех!

Павел Терентьевич размашисто жестикулировал, вплоть до того, что стал грозить офицерше кулаком, тряся рукой чуть ли ни у самого её носа.

— Да не била я его, не трогала! Рацкий, скажи ему! Уйми своего директора! — от серьезности ротмистрши не осталось и следа, она практически перешла на визг и, по всей видимости, сильно пожалела, что на выезд в школу этим утром отправили именно её.

Я предусмотрительно взял паузу и промолчал, больно уж было интересно узнать, что творится в голове у моей дознавательницы: «Да боги, ну боги! Ну что же это такое! Пусть старик уже забирает этого прощелыгу малолетнего и катится с ним куда подальше! Надоели мне они все! Боги… Только бы этот сопляк не ляпнул, что я действительно его била. Он же собирался, он же этим как раз и угрожал. Мне это сейчас вообще ни к чему».

Как я и думал, ротмистрша была в смятении. Покопавшись в её мыслях вновь, я окончательно убедился, что меня так и так отпустят. Это значило лишь одно: в том, чтобы оболгать Елену Павловну, выгоды в данный момент не было никакой.

— Павел Терентьевич! — скромно окликая директора, я потянул за полу его плаща. — Елена Павловна меня не трогала. Это «отдача» за использование сил в школе догнала таким образом. Офицер меня тут спасала, приступ пережить помогла!

— Если она тебя запугала, я это так не оставлю, Марк! Я здесь, тебе нечего бояться, говори правду! — директор то ли не поверил моим словам, то ли слишком серьезно отнесся к ситуации.

— Павел Терентьевич, ну серьезно говорю вам! — пришлось чуть отклониться в сторону, чтоб скрыться за директорской спиной, и как только я убедился, что Елена не видит моего лица, тут же принялся бешено подмигивать директору.

— Так, ну если никто не трогал тебя… — директор заметно засуетился, взял меня за грудки и, словно игрушку, поставил на ноги, продолжая говорить с ротмистром: — Если никто не трогал, то могу же забрать его да? У школы претензий к ученику нет, беру его на поруки и всякое такое!

«Да, уходите. Забирай этого припадошного, старик, забирай его. Твоя головная боль, твоя ответственность» — продолжая сконцентрировано смотреть на пуговицу воротника Елены, чтоб работало загаданное желание, я все так же имел доступ к её мыслям.

То ли случайно, то ли намеренно оставленная директором приоткрытой дверь дознавательной распахнулась настежь. В допросную вошел он. Высокий — за два метра ростом точно, статный — с закрученными гусарскими усами и в выглаженной форме, зрелый — морщин на лице было на порядок больше, чем у директора, мужчина.

«Чёрт, ну только не комиссар!» — мельком бросив взгляд на Елену, я тут же узнал, кто стоит перед нами.

— Лена, ну ёкарный бабай! Твою-то мать, а! Что, опять?! Ты пасюков колотишь, родители ихнии ходють потом жалуются! А я по шапке сверху получай?! — комиссар, войдя в дознавательную, подумал ровно то же, что и директор несколькими минутами ранее.

Только теперь уже мы втроем пытались доказать новоприбывшему, что ничего выходящего за рамки следственных мероприятий, в том числе рукоприкладства и выбивания показаний, в допросной не происходило.

Не желая проблем и лишних сложностей в своем отделении, комиссар выпроводил нас с директором буквально под руки, несколько раз переспросив о наличии претензий к управляемому им заведению, и, крепко приложившись, хлопнул за нашими спинами дверью, как только мы успели переступить порог жандармерии, наконец выходя наружу.

Думается мне, что Елена все-таки получила после нашего ухода. Вряд ли к ней были применены какие-либо жесткие дисциплинарные взыскания — по факту-то она не была ни в чем виновата, да и, по большему счету, мне было абсолютно все равно.

Следующие метров сто мы с Павлом Терентьевичем прошли молча. Участок жандармерии оставался где-то позади, закатное солнце радовало глаз, а легкий ветерок трепал мои густые и — директорские уже не очень — волосы.

Я утерся рукавом больничной пижамы, в которой меня, собственно, арестовали и доставили в отдел жандармерии, хоть насколько-то избавившись от крови на лице. Рядом с директором я ощущал себя гораздо спокойнее — влияние его магической силы внушало мнимое чувство безопасности, особенно когда он находился настолько близко. Однако…

Мыслеобраз мелькнул в голове ровно на секунду. Всего одна картинка, зато какая…

Глава 4 – Когда юная ведьма пролетает над тобой, волей не волей задираешь голову кверху

Невероятно громкий хлопок раздался за спиной, я зажмурился, впервые за долгое время по-настоящему испугавшись. На секунду показалось, что всё кончено. За такую выходку меня совершенно точно не то что в «молчаливые братья» определят, а наверняка пустят в расход сразу же.

Я обернулся, чтоб оценить масштаб трагедии, однако с жандармерией все было в полном порядке.

Храни Боже Павла Терентьевича! Если бы не шел этот седеющий мужчина в шикарном костюме со мной рука об руку, на этом бы моё приключение и закончилось. Влияние сил директора, когда он находится предельно близко, было настолько велико, что даже четкий мыслеобраз, всплывший в подсознании картинкой: как мы на пару с Терентьичем в солнцезащитных очках, с полными штанами пафоса, уходим прочь от жандармерии, аки «крутые парни», не оборачиваясь на взрыв, так и остался всего лишь мыслью!

А что до хлопка… Какой-то индюк-жандарм слишком старательно захлопнул дверь отбывающей повозки с задержанными, да настолько, что она чуть не отвалилась.

— Марк, просто хочу, чтобы ты знал: я не считаю, что ты мне обязан после всего того, что я для тебя сделал в отделении, — наконец-то прервал молчание директор — Но ты на свободе, и все, о чем прошу — это выслушать меня, старика.

Директор явно тянул одеяло на себя. Ну конечно — ему совершенно точно было что-то нужно. Покопавшись в голове ротмистра и сложив два плюс два, я уже точно знал, что причиной, по которой меня нагнали из жандармерии, был некто в повозке, велевший Елене меня отпустить. Однако расстраивать старика было бы не только некрасиво, но и глупо. По факту ведь он старался помочь: подсказал, как вести себя, приехал за мной, пусть ни с кем там так толком и не договорился, а просто действовал по обстоятельствам, но все же помог. Да и чем сильнее он расположен ко мне, и думает, что я к нему, тем лучше.

— Большое спасибо, Павел Терентьевич, вы меня очень выручили. Я осознаю это, прекрасно всё понимаю. Не томите, говорите, что хотели, конечно же я вас выслушаю! — с ребяческой улыбкой на усталом лице ответил я.

Директор поймал проезжающую мимо пустую карету и, сунув кучеру парочку мятых купюр, жестом велел мне забираться внутрь.

— До дома тебя подвезу, устал поди! — директор, явно собираясь с мыслями, медлил.

— Павел Терентьевич! — слегка прикрикнув, насколько позволял этикет в общении с людьми на порядок старше, я вернул директора в чувства — Ну же!

— Марк, как я уже говорил ранее… Твоё пробуждение — это чудо чудесное, буквально. Послушай. Ты наверняка знаешь, что из года в год между всеми учебными заведениями проходят состязания, так называемые «Магические Игры». Наша школа ни разу в них не то что не выигрывала — ученики даже на пьедестал не попадали. А у всех других школ в городе есть хотя бы по одному «Кубку Юных Магов» на полках с трофеями, у всех, кроме нашей… Я планировал в этом году отправить выступать от школы Сашку Набокина, но ты! Ты как участник куда перспективнее.

— Угу — решив раньше времени не давать однозначного ответа, тем самым позволяя директору как можно больше рассказать, слегка напрягшись, угукнул я.

— Да, я прекрасно понимаю, что времени у нас очень мало. До состязаний меньше месяца, но… Если мы начнем заниматься, если я тебя потренирую, выступлю в качестве наставника — я уверен, что ты даже с настолько непродолжительной подготовкой фору дашь любому в этом году! — у Павла Терентьевича буквально горели глаза. Было понятно — он искренне верил в то, что говорил.

— Неужели за честь школы так радеете, Павел Терентьевич? — не в качестве дерзости, а с неподдельным интересом, я задал прямой вопрос директору.

Несмотря на все то, что я о Терентьиче помнил из прошлой жизни, насколько он берег подопечных, к каждому их проступку относясь с пониманием и желая помочь, мне как-то не особо верилось, что ради одних лишь успехов школы на каких-то городских соревнованиях старик стал бы так рисковать, связываясь со мной.

Директор тяжело вздохнул, выдержал паузу — достав платок, и промокнув покрывшийся испариной ни с того, ни с сего лоб — принялся объясняться:

— Рацкий… Хочешь по-честному? Давай по-честному. Только тебе придется дать слово, что и ты будешь настолько же честен.

— Можете считать, что слово я дал, Павел Терентьевич! — сгорая от интереса и нетерпения, сравнимых с эмоциями от хорошего, забористого детектива, наскоро выпалил я.

— Мне лет-то уже… Сослали директором работать после пустяковой ошибки на службе, а я ведь на солидной должности сидел, и мне всё, знаешь, нравилось. Шансов вновь оказаться при дворе, ну или хотя бы около, у меня, по сути, ноль. Я уж было думал: всё, конец жизни, конец Терентьевичу. А тут появляешься ты. Да если я такую звездочку, с таким даром, как у тебя, ко двору приведу… Быть может, даже повыше посадят, чем был до этого.

Наконец таки стало понятно, в чем именно заключается личная выгода директора. Разумеется, ради такого стоило рисковать. Все, что он сделал и собирался делать, было объяснимо гусарским принципом: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское». Ставки были высоки, безусловно, но для директора игра определенно стоила свеч.

«А что насчет меня? Не думает же он, что я за просто так его карьеру восстанавливать брошусь, рискуя своей пятой точкой?» — я решил немедля выяснить, какова будет моя выгода, впишись я в эту сомнительную авантюру:

— Павел Терентьевич, это всё понятно, это всё здорово. А мне то с этого всего что? Вы меня выручили — я вам благодарен, но рисковать своей шкурой ради «кубка юных магов» или как он там называется, учитывая, что маги из других школ будут на порядок опытнее, подготовленнее меня… Вы не подумайте, что я трус, просто нерационально как-то звучит. Не успел пробудиться, сразу на место лучшего юного мага претендую.

— Рацкий, шутишь что ли? Смешно, смешно. — Директор за секунду испытал такое количество эмоций, что его лицо не справилось с тем, чтобы их отразить. В итоге выглядел он так, будто гримасничает, ну или приступ у него случился какой.

«Глупость я ляпнул, конечно.» — Нужно было подумать получше, прежде чем рот открывать. Вероятнее всего, «магические игры» в этом мире настолько на слуху, что любой голодранец в курсе, что получает их победитель в качестве награды. Не знаю, заподозрил ли что-то директор или просто подумал, что я с него лично «сверху» еще какую надбавку требую, но тем не менее Павел Терентьевич продолжил вещать:

— Любой маг мечтает победить в «магических играх». Победа место при дворе в будущем гарантирует, гранты на обучение в лучших вузах с магическим уклоном, стипендии опять же, а потом работа, зарплата огромная, рост в чине. Ну и в твоем случае, я полагаю, могут и род ваш в статусе восстановить — бумаги поправить, чтоб положение занимали как раньше, голос имели. После того как твоего отца… Ну сам знаешь. Вашу семью же предателями заклеймили, родового гнезда и накопленных денег лишили. Вернут всё, я уверен. Мало тебе в качестве награды?

Директор заметно погрустнел. «Стоп, что? Что там с нашим родом? Что сделал отец? Мой отец, кроме того, чтоб с друзьями сомнительными покутить, да на жену свою, мать мою, руку поднять, и не делал на моей памяти ничего. И так до дня, пока землю ногами топтать не перестал.» — Терентьич вывалил на меня столько информации разом, что голова натурально вспухала. Всё это стоило бы хорошенько обмозговать.

— Ну и само собой, я ведь научу тебя контролировать силу. А она, поверь мне, очень и очень велика, ты даже представить себе вряд ли сумеешь насколько. Сам факт, что ты будешь обучен и умел, — жизнь твою изменит донельзя. Ты задумайся, Марк, крепко задумайся, и заходи ко мне завтра после уроков, поговорим. — Директор, по отечески похлопал меня по плечу и, открывая дверь кабины, жестом указал, что мы приехали к моему дому.

Я выпрыгнул из кареты и, не успев сделать и шага, вновь услышал голос директора:

— Да, еще кое-что. В медпункт загляни по утру обязательно. Заранее поздравляю с магическим крещением. Как раз первое утро после пробуждения — оно незабываемое, поверь мне! — вечно добрый и улыбчивый Теретьич по какой-то необъяснимой причине вдруг заговорил чуть язвительно, а на лице его играла ехидная ухмылка.

Дверка кабины захлопнулась, кучер дал команду двойке лошадей и повозка бодро тронулась, оставляя меня наедине с мыслями: «Ну это просто о-хре-неть!» — я резко выдохнул и настолько, насколько смог, наполнил легкие прохладным ночным воздухом. «Сколько там? Двое суток назад я дышал точно таким же воздухом, практически в то же время, вот только тот не был таким сладким. Я бы даже сказал, опьяняюще сладким» — погружаясь в мысли всё глубже, я неспешно шел к подъезду дома номер тринадцать по улице Кленовой.

Сказать, что моя жизнь «круто изменилась», — не сказать ничего. Сомнений, что всё происходящее не сон, у меня не осталось — они развеялись. Практически с полной уверенностью я мог сказать, что попал в параллельный мир, заняв место другого Марка Рацкого, банально вытеснив его душу из тела. А «практически» — потому что небольшую вероятность я все-таки отводил на то, что меня просто сбила машина на трассе, и я попал в рай. Но именно о приключениях я так-то не особо в той жизни мечтал, чтобы на меня в раю всякие приключенческие трудности в таком невероятном объеме сыпались, да и происходящее не совсем подходило под моё представление рая. Так что…

В прошлой жизни я бы вряд ли решился дать согласие на предложение директора. Нет, я бы даже не задумался о том, чтобы вписаться в подобную авантюру. Но сейчас… Сейчас всё по-другому, сейчас это не кажется настолько плохой идеей. Раз уж мне предоставился такой шанс — возможность начать всё заново, — нужно узнать об этом мире как можно больше. А находясь рядом с Терентьичем, я совершенно точно не останусь без информации, да и плюсом — его покровительство даст мне фору для того, чтобы я успел разобраться, как тут всё устроено в целом, чтобы как минимум не спалиться, что тело не моё. Если есть в этом мире и другие душеведы, подобные Эдику Кроту, а они наверняка есть, то кто-то наверняка рано или поздно заметит, что тело Марка Рацкого управляется, скажем так, совсем не тем Марком Рацким.

Я и так чуть по глупости не спалился перед директором, когда, не подумав, задал вопрос о том, что в этом мире каждый знает чуть ли не с пеленок. И мне крупно повезло, что он либо счел меня чрезмерным наглецом, требующим сверх награды за помощь, либо просто закрыл на это глаза в угоду собственной выгоде. С другими всё может пойти по совершенно иному сценарию: если тут за неумение контролировать силы языки отрезают и в ордена на службе инквизиции ссылают, то что сделают с переселенцем из параллельной реальности — одному Богу известно.

Мои размышления о жизни были прерваны до боли знакомым ароматом — та ведьмочка снова была где-то рядом. Я почувствовал, буквально унюхал её. По какой причине я так четко помнил этот аромат и так резко на него реагировал было непонятно, единственное разумное предположение, пришедшее на ум — аромат этой юной ведьмы был чертовски важен для предыдущего владельца тела.

— Марк, ты не пришел на наше место, — очень скромно, в отличие от того утра, когда она сиганула с метлой с крыши, завела разговор ведьмочка.

— Прости, что? — я обернулся и, решив косить под дурачка, ибо девушка обращалась ко мне, явно давая понять, что мы достаточно близко знакомы, сделал удивленный вид — А должен был?

— Я всё понимаю, пробуждение, все дела, но у меня все-таки день рождения был. У нас же с тобой в один день — забыть ты не мог никак. Ждала тебя днем и вечером приходила — собиралась тебя первой поздравить… А тебя всё нет и нет.

Не имея понятия, в силу отсутствия воспоминаний предыдущего владельца тела, о чем ведет речь эта молодая особа, я решил отмолчаться и без задней мысли уставился на неё, в ожидании продолжения. Пока мы молча стояли друг напротив друга, у меня было достаточно времени, чтоб целиком осмотреть новую знакомую и вдоволь насладиться её красотой. И вот, что я скажу…

Вне всяких сомнений, красота юности — это нечто! Вблизи ведьмочка была еще краше, чем в то утро, когда я любовался ею, пока она стояла на краю крыши. Она смотрела на меня своими большущими голубыми глазами, то и дело моргая длинными пышными ресницами, и с усердием теребила косы, накручивая каждую поочередно на тоненький указательный пальчик девичьей ручки. Её волосы были мягкими и шелковистыми до такой степени, что для того, чтоб понять это, достаточно было единожды зацепиться за них взглядом.

Девушка явно была не на шутку раздосадована — её голубые глаза, вернее сказать, голубые озера, бывшие ей вместо глаз, были, что называется, на мокром месте. Еще немного — и ведьмочка ударилась бы в истерику.

— Рацкий, я не пойму тебя! — эмоционально и дерзковато, чуть взвизгнув, наскоро выпалила не выдержавшая моего молчания девушка.

«Такая красивая, конечно! Такой бы цветы подарить, какой-нибудь классический букетик красных роз…» — мыслеобраз в ту же секунду воплотился. Я стоял перед ведьмочкой с букетом, взявшимся не пойми откуда в руках.

— Ой, Марик… Ты шутил, да? Подколоть меня решил, поди, а я повелась! Это какая сила у тебя пробудилась, что и цветы можешь наколдовать?! — ведьмочка потянула ручки к букету, а на её лице в миг раззадорилась улыбка.

«Так, мозговой штурм, быстро-быстро! Я имени её даже не знаю, если я отдам букет, она решит, что мы „помирились“, и больше о нашей дружбе точно ничего не расскажет. Пока я веду себя относительно скотски, она хотя бы болтать будет без умолку. Может стоит сыграть на этом?» — не хотелось выставлять себя в плохом свете перед красоткой, идущей на сближение, но усталость и стресс давали о себе знать и, не придумав ничего лучше, я продолжил изображать плохого парня.

— Нет, это не тебе. Цветы для бабули, — я поднял букет над головой, давая понять, что говорю вполне серьезно.

Звонкий хлопок. На секунду показалось, что меня контузило. Ведьмочка, не ставшая терпеть такого отношения, тут же влепила смачную пощечину: «Да, силищи в ней хоть отбавляй — никогда по её внешнему виду не подумал бы, что она может настолько увесисто приложиться».

— Ну и дурак ты, Рацкий! То бегаешь за мной хвостиком… Столько лет! Я же привыкла! — неистово пуская слезы, словно напоказ, срывалась на истерику девушка — А то берешь и в день рождения меня сторонишься вот так! Мне теперь за тобой бегать что ли, а?!

Ведьмочка явно ждала какого-то ответа, хотела оценить мою реакцию, намеренно брав короткие, практически театральные, паузы между репликами. Забавно было наблюдать, как её истерика прерывалась, а взгляд менялся на иной, отражающий какую-то, что ли, любознательность. По всей видимости, с предыдущим Рацким она проделывала подобный трюк со слезами не раз и не два.

«Ну, сейчас-то точно не сработает, нашла дурачка. Видно же, неискренне плачет — спектакль разыгрывает» — дав оценку происходящему, я невольно ухмыльнулся.

— Ты это из-за того, что в школе с тобой не общаюсь, не обращаю внимания? Из-за этого, да?! — продолжая гнуть свою линию, сыпала догадками моя новая знакомая — Только и всего? За это будешь дуться теперь? Не молчи, Рацкий! Бегать мне за тобой теперь или что?!

— Хочешь — бегай. Мне то какое вообще дело? — ответил без промедлений, ибо понимал, что уже дважды повторив вопрос, ведьмочка явно не позволила бы оставить его без ответа.

Из её реплик мне удалось вычленить ряд фактов. Во-первых, она явно обижена, что я не пришел в назначенное время на какое-то наше место. Во-вторых, предыдущий владелец моего нынешнего тела явно был влюблен в неё, в силу чего и «бегал за ней как хвостик» много лет. В-третьих, взаимных чувств к моему предшественнику она явно не испытывала — стыдилась общения с ним, избегала его в школе. По всему выходит, что вела она себя прескверно и с юным Марком обходилась крайне некрасиво. «Обидно, блин, за малого…» — не столько из обиды на девушку, сколько по соображениям безопасности, чтобы не спалиться, что ничего не помню и я вообще не я, было принято решение, несмотря на всю красоту юности, отплатить ей той же монетой.

«За себя и за малого Марка!» — я чуть было не гыкнул, но сдержался.

Я молча развернулся и направился к подъезду, но уже не неспешно, как ранее, а чуть второпях — хотелось поскорее избавить себя от этого сюра, оградить от наигранной истерики юной ведьмы.

— Ну и дурак! — фыркнув, бросила мне вслед девушка, — А ты чего, кстати, в больничной пижаме-то? На экзамене что-то серьезное стряслось? Нам не говорят ничего…

Тон ведьмочки тут же сменился на спокойный, с нотками любопытства, — по всей видимости, ей плохо удавалось скрывать эмоции, когда была чем-то заинтересована.

— С этого вопроса стоило начинать! А ты даже не побеспокоилась. — Оглянувшись, слегка язвительно бросил я в ответ и постарался как можно скорее скрыться за дверью подъезда.

Поднимаясь по ступенькам, в окошки между этажами я видел, как моя новая знакомая утерла слезы рукавом и стала агрессивно выругиваться в никуда, грозя своим маленьким, и оттого очень комичным, кулачком тому месту, где минутой ранее стоял я.

«Ну и истеричка, надо же так. У этого тела внутри еще какой-то трепет по отношению к ней, а она ведь чистой воды манипуляторша!» — прямо посреди своих умозаключений, не сдержавшись, гыкнул вслух, найдя забавным тот факт, что, по сути, принес в новый мир не только свою душу, но и понятия, характеризующие людские взаимоотношения из иного мира и времени.

«Надо будет в дневнике про неё почитать, не может же быть такого, что предыдущий Марк ни разу о ней ни слова не написал. Кто эта ведьма вообще такая, чем дышит, с чего он вообще был в неё влюблен и бегал хвостиком с таким-то отношением с её стороны… М-да.» — мыслил медленно, сбивчиво. Усталость давала о себе знать.

Входная дверь в квартиру была открыта. Бабушка давным-давно спала. И либо в этом мире, как в советские времена, не принято закрывать входные двери, либо, несмотря на опасности, бабуля оставила дверь открытой в ожидании моего возвращения.

Заглянув на кухню, я увидел накрытый к моему возвращению праздничный стол. Небогатый, без лишнего шика, зато со множеством вкусностей.

Живот урчал столь громко, что в теории мог разбудить бабушку. Голод ощущался на порядок сильнее, чем в прежнем теле — то ли от того, что нынешнее вместилище моей души, по сути, было растущим организмом, то ли в силу энергозатратности магии. «Это ж если колдовство сжигает калории, то постоянно колдуя, я никогда не располнею?!» — улыбка расползлась по моему лицу. Спортзалы я ненавидел, так что…

Миг — и я уже за столом, сам того не осознавая, с каким-то остервенением обгладывал жареные куриные ножки и деревянной столовой ложкой жадно зачерпывал салатики.

«Грязными руками! Животное!» — не сдержавшись, покритиковал сам себя, но от продолжения трапезы не отказался.

Наевшись от пуза, я принялся бродить по квартире. Убранство, мебель, интерьер в целом — всё было до боли знакомым, но детали разнились. У бабули в комнате, насколько бы она меня не любила в прошлой жизни, никогда не было столько моих фотографий. Кстати о фотографиях: здесь они были какими-то не слишком яркими, будто тиснением выполненные, на бумаге по типу папиросной. И часы — громоздкие такие, на манер тех, что с кукушкой, но внутри вместо привычных механизмов какие-то кристаллы и магические связи между ними — я с интересом осмотрел те, что стояли напротив кровати. Освещение было реализовано посредством тех же магических кристаллов, только иного цвета, и представляло из себя, насколько я понял, нечто наподобие «вечных свечей».

Технологий и привычного мне прогресса в этом мире не наблюдалось от слова совсем — по всей видимости, человечество в этом мире пошло по другому пути развития, тесно связанному с магией. «Интересно, а как в этом мире реализовано отопление? А холодильники и печи по каким принципам и за счет чего работают?» — праздное любопытство, но пытливый ум подкидывал мысли об этом одну за одной — очень уж хотелось разобраться.

Аккуратно прокравшись, оставил букет, которым наградила меня новообретенная магическая сила, на прикроватной тумбочке в подарок бабушке. Было до безумия стыдно перед ней: она готовила праздничный ужин в честь дня рождения, и, по всей видимости, ей было абсолютно все равно, пройду я в итоге квалификационный экзамен или нет. Не бабушка — золото в чистом виде.

Хотел не то что искупаться, а хотя бы обмыться — не получилось. Разобраться с аналоговой сантехникой из этого мира — задача сложнее, чем освоить азы новообретенной магической силы. Вот это ирония. Вместо кранов — какие-то крутящиеся ракушки, вместо слива канализации под раковиной — поблескивающее сферообразное нечто. Пошарив глазами, наткнулся на ведро рядом с ванной, оно было наполовину полным. Наспех умылся, поелозил по телу водой как мог и поплелся в комнату.

Спать хотелось до одури. Казалось, только я коснусь головой подушки, меня тут же вырубит, но ложиться сразу не стал. В голове было множество мыслей, и за счет того, что я был уставшим, мыслительные процессы протекали заторможено, благодаря чему я мог спокойно копошиться в них, не беспокоясь о том, что подумаю что-то не то — я бы просто обрубил опасную мысль на корню, делов-то!

На письменном столе в своей комнате заметил послание, оставленное бабушкой: «Внучек, ложусь спать, не дождалась тебя, прости. Заходил твой директор, отдал сертификат, рассказал об успехе на экзамене — рада за тебя! Он обещался привезти тебя до полуночи, надеюсь, сдержит слово!». После прочтения стало до безумия грустно. Бабуля у меня действительно золото! Да и Терентьич не подкачал, заехал, оказывается… «Кстати, а что за сертификат?» — я поднял записку бабушки со стола, за ней, ожидаемо, скрывалась еще одна бумага.

«Квалификационный сертификат Рацкого Марка

Свидетельство о пробуждении за номером: 729861

Природа магической силы: не установлена

Потенциал магических сил: А — «запредельный»

«За подписью Терентьича… Любопытно. Они тут даже свидетельства о наличии магической силы получают. Запредельный уровень магических сил значит. Теперь-то понятно почему директор так вцепился в меня» — я устало выдохнул и, прихватив стоящий рядом со столом портфель, с которым утром уходил в школу, видимо, завезенный директором, поплелся к кровати.

Я вынул дневник из портфеля, решив следовать плану и поискать информацию об эмоционально атаковавшей меня юной особе. Лениво пролистывая записи своего предшественника, про ведьмочку нашел всего пару строк. Алиса Громова, значит. «Лучшая из всех возможных женщин» — неужели в детстве я тоже был таким придурком?» — нелепость формулировки заставила мою физиономию скривиться так, будто впервые в жизни раскусил конфету «Шипучка».

Более в дневнике ничего связанного с Алисой не было. Зато было очень много детальных зарисовок и описаний всякой магической живности. «Нужно обязательно повнимательнее изучить его на досуге» — подвел итог я и тут же отключился.

***

Я видел сон. В этот раз действительно сон. Пусть и до боли правдоподобный. А всё потому, что в нём повторялись события, произошедшие со мной накануне попадания в новый мир. Та самая ночь моего тридцатилетия, в которую меня сбила откуда ни возьмись появившаяся посреди трассы карета.

Наблюдал за собой со стороны. Будто смотрел кино, в котором главный герой — жалкий, лысеющий мужчина в потасканной оверсайз-майке, трико дедовского фасона с растянутыми коленями и домашних тапках на босу ногу — шёл по разделительной полосе загородной трассы, слегка пошатываясь. Недопитая бутылка шампанского в руке. Уродский колпак с надписью «Happy Birthday!». Дудка-язычок, сжимаемая посиневшими от холода губами.

Именинник, у которого не было ни единой причины праздновать.

Образование? С горем пополам доходил в шарагу. Карьера? Больше сотни увольнений — кое-где ни то что дня, даже часа не продержался. Семья? Какая семья… В ту ночь мне как раз исполнилось тридцать, а я всё ещё был девственником. Утешало лишь дурацкое поверье о том, что если к тридцатнику сексом заняться не удалось — непременно станешь магом.

Эх, а ведь очень хотелось бы… Я про магию, если что, раз уж с девушкой так ни разу и не вышло.

Все тридцать лет своей жизни я только и делал, что «фантазировал». Пересмотрел сотни аниме тайтлов, перечитал тысячи глав манги, провел неисчислимое количество часов в играх. Раз за разом нырял в чужие миры с головой, обещая себе начать новую жизнь с грядущего понедельника. А пока — играем, смотрим, читаем. Что угодно, лишь бы не жить реальную жизнь.

В ту ночь, я шел по трассе и, то ругал, то жалел себя.

Как вдруг.

Ржание коней. Стук подкованных копыт об асфальт. Скрип рессор.

Из тумана, прямо передо мной, вынырнула всамделишная карета. Ни о какой реакции не могло идти и речи — заметил в последнюю секунду, буквально перед лицом завидев морду ведущей упряжки лошади.

Миг — и я на холодном асфальте. Тяжесть, ломота, невозможность пошевелиться. Из головы бодро струилась кровь, дыхание было сбито. «Вот и всё? Вот так всё и закончится?» — когда умираешь, никакие фрагменты жизни перед глазами не проносятся. Враки всё это. Ничего, кроме сожаления, не испытываешь.

Машины проносились мимо, освещая лежащее на мокром асфальте тело фарами, обдавая брызгами из луж.

Веки тяжелели.

Становилось тепло, предательски тепло, как бывает, когда возвращаешься в постель после невыносимо долгого дня. Сладкая нега.

Я приготовился к смерти.

«Прощай, жестокий мир!» — раз уж ничего изменить всё равно не получится, последнюю фразу в своей жизни решил бросить пафосную. А почему бы и нет?

***

А после… После я проснулся уже в этом мире. Проснулся тогда — проснулся и сейчас. И оба раза, как после самого ужасного кошмара, с той лишь разницей, что сейчас я был уверен: фрагмент прошлой жизни мне приснился, а происходящее со мной после пробуждения вне всяких сомнений было реально.

Сердце колотилось бешено, разгоняя кровь по венам настолько резво, что казалось, будто всё тело пылает адским пламенем. Вдохнуть полной грудью не представлялось возможным — мышцы грудины и живота были скованы непонятным спазмом. Руки и ноги, словно завязанные в причудливый узел, нелепейшим образом были переплетены между собой. Я лежал в мокрой холодной кровати в подобии позы эмбриона, только с поправкой, что это эмбрион гибрида человека и саранчи, — казалось, локти и колени вот-вот вывернутся в обратную сторону. Открыть глаза, чтобы осмотреться, было невозможно — они банально слиплись. Горло, рот, нос — да все слизистые, какие можно вспомнить, были сухими. А каждый короткий вдох, что удавалось сделать через силу, ощущался так, будто я вдыхаю раскаленный воздух у самого жерла вулкана.

Каждые несколько секунд в голове раздавались гулкие звуки, похожие на удар увесистым тараном в огромные железные ворота. Голова, к слову, сама по себе ни чуточки не болела, но мыслительные процессы были еще более заторможены, чем вечером на фоне усталости.

«Я что, снова умираю? Или очнулся-таки, выйдя из комы, в больничной палате, в своем привычном теле, и ощущаю себя так из-за многочисленных переломов? А мне ведь только-только начало всё это нравиться! Что со мной, черт возьми, происходит?!» — последняя мысль, промелькнувшая в голове, мягко говоря, оптимизма не внушала.

И я то ли потерял сознание, то ли снова провалился в сон, то ли все-таки умер…

Глава 5 – Утро начинается не с кофе, а с конвульсий, черт бы их побрал!

То ли проснувшись, то ли очнувшись и с огромным трудом продрав глаза, я обнаружил себя всё в той же комнате, в которой засыпал. «Сейчас бы в ковер позалипать, пальцем по нему поводить, изучая узоры, и побежать на кухню, как только учую аромат свежей выпечки или каши» — немного погрезив, вспоминая раннее детство, с облегчением выдохнул: раз уж я всё еще здесь, то сомнений в моем «переезде» в параллельную реальность, в которой всё то, что в моем родном мире считалось чем-то на грани фантастики — выдумками да сказками, — а здесь в действительности существовало, не оставалось от слова совсем.

Этот мир — мой новый дом, а тело — второй шанс. Шанс прожить жизнь заново.

Всё произошедшее за последние несколько суток с трудом укладывалось в голове, но я был несказанно рад происходящему по множеству логичных и не очень причин. Однако радости не суждено было быть долгой…

Меня снова накрыло, как ночью, когда просыпался. Бросало то в жар, то в холод; мышцы то тут, то там непроизвольно сокращались; жутковатый озноб и невозможность полноценно дышать в совокупности с пересыханием всего, что только могло пересохнуть, — вот оно — утро, о котором я никогда не мечтал, но тем не менее получил.

«Теперь то понятно, чего Терентьич смотрел на меня с такой не свойственной ему едко-придурковатой ухмылкой» — до кучи вспомнив, что ротмистрша в жандармерии вскользь упоминала о некой отдаче после применения магии, и сложив два плюс два, я пришел к выводу, что происходящее со мной — нечто вроде «магического похмелья».

Директор прекрасно понимал, какое меня ждет утро, видимо, оценив, сколько я наколдовал в первый же после пробуждения день. «И это он еще не про все применения силы знал… Так, а почему не предупредил? Неужто старик просто из вредности, в отместку за наглый вопрос про дополнительную награду, решил так со мной поступить? Или же дело в том, что в этом мире о нюансе отдачи за применение магических сил, в виде подобных утренних отходняков, так же знают все от мала до велика?»

С трудом заставив конечности слушаться, я попытался встать с кровати. Попытка успехом не увенчалась. Тело с грохотом, будто мешок с костями, свалилось на пол.

Меня разобрало судорогами. Пришлось покорежиться, заливаясь градом ледяного пота, на полу минут эдак пять. Попустило. Пополз в сторону ванны.

«Бабуля. Бабулечка! Обожаю бабулю!» — моему счастью не было предела. Ванна была наполнена прохладной водой, в которой плавали еще не до конца растаявшие кубики льда. Видимо, уходя на работу и имея представление о потенциальных страданиях внука, бабушка обо мне позаботилась.

Вновь мысленно назвал себя животным, так как сушило до такой степени сильно, что я, едва сумев кое-как подтянуть тело с пола к бортику ванны, окунул голову в воду и начал жадно глотать, пытаясь напиться.

Приложив все оставшиеся силы, я, пусть и не с первой попытки, но смог перевалить своё тело в ванну. «Ка-а-айф!» — нет слов, одни лишь эмоции. Практически сразу после погружения в воду организм стал постепенно приходить в норму. Да, мышцы по-прежнему кое-где подергивались, но дышать стало заметно легче, да и контроль над конечностями, какой-никакой, но вернулся.

На смену всем отходящим на второй план злоключениям пришла невыносимо тяжелая головная боль. Стало подташнивать: несколько раз находился на грани того, чтобы попрощаться с остатками ужина, однако, сдержался.

«Терентьич сказал заглянуть в медпункт! Очевидно же — там непременно помогут!» — решение было принято молниеносно. Собираемся как можем, одеваемся во что сумеем, идем с той скоростью, с которой позволит магическое похмелье. Все инстинкты кричали: «Нет!». Тело молило остаться дома, но не в кровати, а где-нибудь на балконе, на холодном-холодном полу. Однако перспектива медленного отходняка не радовала, хотелось как можно скорее получить квалифицированную помощь.

Оказалось, что бабушка на прикроватной тумбе у моей кровати оставила графин с водой, стакан, какую-то пилюлю и подобие бутерброда с каким-то странно пахнущим сыром. «Вот что значит забота о внуке!» — улыбнулся в полный рот. Как же я по этому скучал! Графин был осушен меньше чем за минуту, пилюля разжевана, несмотря на мерзопакостный горький вкус, и проглочена. Бутерброда было мало — догнался остатками салатов из холодильника.

Холодильники в этом мире, кстати, на редкость интересный объект — некий портал в горную местность с отрицательной температурой и снегом. Чуть поодаль от наших продуктов, на схожих деревянных этажерках, виднелись продукты других людей. «Эвоно как, с ума сойти, додумались же!» — оценивая тонкости замещения привычных и более-менее понятных мне технологий на магические альтернативы, искренне удивился я. Кушал, прямо сидя на полу, у открытого холодильника, засунув пульсирующую голову внутрь настолько, насколько это было возможно.

В форму, которую нашел в шкафу, переодевался лежа на полу — стоя просто не получилось бы. Из учебников и тетрадей ничего на занятия с собой брать не стал. Кроме дневника, пролистываемого накануне, и той книги, что подарила бабушка и что еще со вчера осталась в портфеле, ничего с собой брать не стал. С задачей выйти из дома справился на пять с плюсом, ну, по крайней мере я так считаю.

С трудом преодолев все лестничные пролеты и наконец-таки выйдя на свежий воздух, я присел на лавочку, чтобы продышаться. «А почему накрыло меня так только сегодня? Я ведь спал до этого. А-а-а! Так то не сон был вовсе! В первый раз была потеря сознания, во второй — ротмистрша меня банально отключила посредством своей магии, а вот сегодня…» — моё утреннее состояние было вдоль и поперек проанализировано и объяснено, однако легче от этого ни капельки не становилось.

«Стоп, а почему бы мне просто не пожелать, чтобы я был полностью здоров и чувствовал себя отлично? Пусть болезненное состояние пройдет.» — Очередная фатальная ошибка. Эта мысль была как мираж в пустыне в знойный полдень — предательски манящей, но обманчивой.

Попытка воспользоваться новообретенной магической силой для, по сути, лечения не принесла облегчения, которого я так жаждал. Только лишь новую порцию боли и страданий — зато теперь я примерно представлял, как чувствует себя пустая бутылка из-под кетчупа, которую трясут над тарелкой, нервно стуча по донышку. Невозможно выжать из себя то, чего нет.

«По всей видимости, какой-то лимит магической энергии у магов в этом мире всё-таки имеется. И судя по тому, сколько всего я наколдовать успел — у меня он не маленький. Главное не переусердствовать и надеяться, что количество магической энергии будет расти. Притом не — важно с возрастом или с практикой» — я ехидно улыбнулся и вновь гыкнул, только в этот раз уже от удовольствия. Мне начинало безумно нравиться происходящее. Сам факт, что я обладаю подобной силой, и то, сколько потенциальных возможностей она открывает, одурманивал, а с ценой в виде мук и отходняков на следующий день со временем можно свыкнуться и смириться. Оно стоит того, определенно стоит.

Да, больно. Страшно местами. Непонятно. Опасно. Но это ведь соразмерная цена, сопоставимая плата за начало новой жизни. Разве не так? Боль от неудавшейся попытки поколдовать постепенно проходила, но лишь до тех пор, пока меня не хлопнули по спине:

— Рацкий! Братишка! Здорова! — бесцеремонный Крот, здороваясь, со всей дури приложился ладонью, подойдя сзади.

Его нагловатый, с налетом панибратства, тон… «Бр-р-р, что может быть хуже его появления? А я уж думал, утренние сюрпризы закончились» — я не был рад его видеть, а вот он меня…

— А с каких это пор, Эдик, я тебе братишкой стал? — вставая с лавки, настолько едко и остро, насколько мог, ответил я на дерзость Крота.

— А ты чего смурной-то? А-а-а! С почином поздравлять можно? Первое утро после пробуждения же! — Крот расплылся в ехидной улыбке и стал посмеиваться как гиена.

— Ну если понимаешь всё, тогда помоги! — прикрикнув на Эдика, я оперся на его предплечье.

Крот, видимо, находясь под впечатлением от произошедшего в больничной палате, относился ко мне, что называется, со всей душой. Он без спроса выхватил мой портфель, взяв его в одну руку вместе со своим, и, придерживая, помогал ковылять в сторону школы.

— Я вот помню своё первое утро после пробуждения как вчера! Вся семья собралась посмотреть, как я мучаюсь! — Крот насупил брови и сообразил на лице гримасу, стараясь с наиболее эмоциональным окрасом отразить степень своих страданий.

«Дааа, вот уж действительно умора! Глумились над страдальцем всей семьей. Ну и родственники, конечно, у Эдика… Хотя, если вспоминать ухмылку и некое злорадство Терентьича, можно сделать вывод, что они все тут повернутые какие-то, когда речь заходит про эту тему…» — пока Эдик рассказывал о горестях, через которые прошел, я, немного подумав, пришел к выводу, что мучаются от использования магии поголовно все. А момент, когда у ребенка случается первое «магическое похмелье», — нечто сродни вхождения во взрослую жизнь.

«День, когда мальчик становится мужем. Ну или типа того. А столь циничное отношение ко всем этим превозмоганиям и страданиям — оно оттого, что, иронизируя над этим, людям банально проще принимать происходящее как данность. Ну, если под таким углом смотреть, то вроде бы не так уж всё и плохо» — особенности мира, в который волею судьбы меня занесло, как пазл складывались в голове, постепенно формируя общую картину.

— А я и так крутился, и эдак. Ну больно ж, зараза! — Эдик все никак не унимался. Он, рьяно жестикулируя, старался добавить красок в рассказ.

— И что, у душеведов такие вот прям жесткие отходняки? Такая сильная отдача? — прищурив глаза, с читаемым недоверием в голосе я обратил пристальный взгляд на Крота и всерьез поинтересовался.

— Да, конечно! А ты че думал? Душеведство — это ж не просто так тебе. Мы же когда душу смотрим, мы её частичку воруем. И чем больше таких частичек насобираешь, тем жестче тебе отдает потом, потому что за каждую платить приходится! — явно не желая обесценивать магическую силу своего рода, Крот чуть ли не с пеной у рта стал скоропалительно сыпать аргументами.

Его доброжелательность и какое-то неподдельно дружелюбное поведение вызывали огромные вопросы. Люди, подобные Кроту, никогда и ни с кем не дружат просто так, в особенности, ставя человека с собой на равных. Всё происходящее было крайне подозрительным. Эдика я не боялся от слова совсем, так что решил спросить прямо:

— А ты чего вообще удумал, Эдик? С чего эта вся дружелюбность, услужливость какая-то.

— Да я ж тебе еще вчера сказал — по рукам ударили, друзья теперь! Классный ты, Марик, не то что тот, который до тебя был. Душевный! Эх, заживем мы теперь! — Крот мечтательно заулыбался, едва закончив последнюю фразу, а в глазах его блеснула чертинка лукавства.

— Душевный? Серьезно? Выкладывай давай, что хочешь от меня, чего ты там удумал, не томи! — я пренебрежительно фыркнул и, слегка наклонив голову, с укором стал смотреть Эдику прямо в глаза.

— Да тут это, такое дело… — Крот, приоткрыв портфель, вынул бутылку, судя по этикетке, «Гусарского шампанского», и потряс ею передо мной, демонстрируя — Вечерком, может это, ну как его… Сообразим? Я у отца из винного шкафчика стырил.

Улыбка на лице Крота была настолько натянута, что казалось, он вот-вот коснется уголками губ своих же ушей. У него явно был какой-то план и, вне всяких сомнений, Крот собирался его придерживаться:

— Я с утра сбегал к девкам с параллели, под их дом во двор. Ну ты знаешь: Светка там, Алина, Лиза. Бутылочкой засветил, всякие вкусняхи обязнулся подогнать, ну и короче… Согласились они. Будут ждать в десять на крыше в их дворе! Погнали, по-братски, а? Там нам никто не помешает!

Крот светился, словно новогодняя ель в центре города. Эмоции, что он транслировал, были схожи с теми, которые испытывает маленький мальчик, ожидающий в качестве подарка от родителей первую приставку или компьютер. Считав его настрой, я сразу понял, к чему он так старательно подводил разговор с момента нашей встречи и к чему готовился:

— Эдик, если ты думаешь, что я пойду с тобой и сделаю с этими писюхами то же самое, что с медсестрой в лазарете, то ты сильно ошибаешься. — Я гаркнул на Крота, сделав максимально серьезное лицо и насупив брови.

— Скажешь тоже! Какие ж они малолетки? Они тебя самого старше будут! Да и вообще, ну я же не говорю прям как с медсестрой! Ну там, знаешь, как пойдет! — буднично жесткий и брутальный Крот, по крайней мере каким он старался казаться, в эти минуты выглядел как кот из всем известного мультика: глаза были огромными, а мимикой он походил на ребенка, который куксится у кассы в продуктовом магазине из-за того, что родители не купили какую-то вредную фигню, которую ему очень хотелось. Он сложил свои огромные руки, словно для молитвы, и сосредоточенно посмотрел на меня.

Заискивающе-вопрошающим этого парня я не видел никогда. От образа гопника-хулигана не осталось и следа!

«Связываться с малолетками… Оххх, как-то… С другой стороны, мне ж самому по факту шестнадцать. Те пигалицы, по сути, старше меня — в этом Эдик прав. В прошлой жизни я на такие чердачные посиделки приглашен ни разу не был, в особенности, в юности — хрен меня куда звали, а тут… ” — я испытывал смешанные эмоции от осмысления подобных перспектив. И пусть тело кричало: „Да!“, я чувствовал это, но подсознание немного противилось.

«В конце концов, просто пойти посидеть и пообщаться никто не запретит. Вечер не обязательно должен становиться томным. Хотя-я-я… А если они такие же красивые, как Громова?» — я, не сдержавшись, гыкнул.

На лице возникала злодейская улыбка, а в глазах, наверняка, промелькнула чертинка лукавства. Я, сам того не заметив, стал, как картинный злодей, потирать свои ручонки.

Наш с Кротом мальчишечий треп был внезапно прерван подлетевшим на несвойственной обычному человеку скорости парнем. Ростом даже больше Крота, гораздо более мускулистый, сложенный на манер греко-римских атлетов. Его школьная форма отличалась от нашей с Кротом по цвету, была более дорого сделанной, а на пиджаке красовались какие-то не то медальки, не то ордена. Темноволосый, с густыми бровями, брутально жесткими чертами лица и шрамом, делящим физиономию по диагонали.

Парень сбивчиво дышал, вены на его лбу выступали, а левый глаз дергался, словно секундная стрелка часов. Он явно был чем-то недоволен. Даже не так — он был зол. Чертовски зол!

— Это ты что ли Рацкий?! — громко, чуть ли не истерично вскрикнув, парень тут же атаковал.

Не сказать, чтобы меня никогда не били до этого, — было дело. Парень, который не признает факта, что когда-либо получал по морде, — скорее всего никогда и не дрался вовсе. Но этот удар существенно отличался от всего, что мне когда-либо прилетало. Я, профессионально заблокировав его кулак своим подбородком, тут же бухнулся задницей на брусчатку.

Следом прилетел еще удар. Теперь уже ногой. Несмотря на «похмельное» состояние, на него я уже среагировал. Выставив блок рукой и тут же оттолкнувшись опорной ногой от земли, я не только сумел перенести попадание в полуприкрытый корпус, но и встал на ноги.

Очумевший от агрессии в мою сторону Крот вступился, решительно защищая не столько меня, сколько наши потенциальные планы на вечер, и тут же атаковал наглеца. Отточенная двоечка Эдика, которую я помню еще по прошлой жизни, достигла цели, пусть и не сразив оппонента, но оставив ему пару ссадин на лице.

— Марк, подключайся! Если на кулаках с ним, то я всецело за тебя, брат! — уверенность Крота подняла мой боевой настрой, но лишь до того момента, пока Эдик не продолжил — Но если этот придурошный колдовать начнет, я притворюсь мертвым! Это уж ты давай без обид!

«Из душеведа сопартиец для магической битвы, пожалуй, действительно так себе… Однако Крот сам по себе физически сильный парень. Ну да Бог с ним. Это кто вообще такой и что ему от меня надо? Неужто за обиженную Алису вступиться решил?» — думать было некогда. Нападавший сменил стойку и принялся меситься с Кротом в открытую.

Удар за ударом они лупили друг друга по морде, будто бы намеренно пренебрегая защитой. И, судя по тому, что Крот постепенно отступал, пятясь небольшими шажочками назад, незнакомец выигрывал.

Я никогда бы не повел себя так в прошлой жизни, но тут то ли гормоны юнецкого тела сыграли роль, то ли я сам до такой степени проникся поступком, который так или иначе, но для меня, совершил Эдик: «Ну не было у меня никогда друзей, которые дрались бы за меня, а этот полез. Вписался!» — не сдержав эмоций, я набросился на незнакомца, стараясь подгадать нужный момент для нанесения удара — пытался бить сразу за Кротом, чтоб нанести хоть какой-то урон оппоненту.

— Двое на одного? Как черти! — свирепо взорал незнакомец.

Его ноги и руки вдруг объяла какая-то субстанция, похожая на карикатурный огонь, но только синего цвета. «По всей видимости, так выглядит магическая энергия, обретшая форму» — едва эта мысль успела проскользнуть в голове, и я тут же отлетел на несколько метров назад, поймав животом ногу оппонента.

Крот, на секунду обернувшийся, чтобы убедиться, что я цел, совершил ошибку и оставил оппонента без внимания. Незнакомец тут же подметил это, присел и, оттолкнувшись от земли, будто бы выпрыгивая из приседа, зарядил Эдику мощнейший апперкот. Тело увесистого Крота оторвалось сантиметров на тридцать от земли, после чего он карикатурно завалился на спину.

— Теперь твоя очередь! — вытирая пот с лица рукавом дорогого пиджака, бросил незнакомец, обращая свой взгляд на меня.

«Придется колдовать, иначе я этого придурка не вывезу…» — не знаю, отошло ли моё тело, восстановилась ли хоть сколько-нибудь магическая энергия, но делать было нечего. На Эдика рассчитывать уже не стоило: получил он куда жестче, чем я. А это значит, что я остаюсь с незнакомцем один на один.

— Ну так чего ты медлишь? Нападай давай, придурошный! — улыбка не сходила с лица. И вовсе не потому, что я мазохист. Нет. Просто даже банальная школьная драка вызывала у меня больше эмоций, чем последние несколько лет жизни в прошлом теле.

Глава 6 – Бесчестный, подлый, злой – зато живой!

Сам от себя не ожидая такой прыти, я сократил дистанцию настолько быстро, насколько мог. В два прыжка, буквально, и это не считая, что я сам не понял, как и когда успел подняться с земли!

Тело пылало, но жар был совсем не таким, как утром: тот был в какой-то степени приятным. Я мог бы сравнить это ощущение только с открытием второго дыхания во время кросса: когда ты чувствуешь, как кровь разгоняется по телу, сердце работает как исправный насос, как мотор на максимальных оборотах, а мышцы, насыщаясь кислородом, становятся крепче…

Если брать все предыдущие моменты применения мною магической силы, я неоднократно подмечал, что эффект становился в разы мощнее, если я эмоционировал, а это значит…

«Испытывая любые сильные эмоции, магическая энергия, по аналогии с кровью, разгоняющейся по мышцам в моменты выброса адреналина, также расходится по всему телу, усиливая меня. Сдуреть можно, как круто это ощущается!» — думалось легко и быстро, мысли мелькали одна за одной, словно молнии.

Мой оппонент, окончательно озверев, решил добить лежащего на земле Крота. Он методично бил его ногой в живот, будто собирался размазать по брусчатке.

Эдика нужно было выручать, потому я предпринял попытку отвлечь внимание на себя. Я решительно пошёл на него старым добрым дедовским «лоб в лоб», нарочито наигранно напирая настолько, насколько вообще мог.

Однако я не учёл, что размах рук оппонента, превосходившего меня не только комплекцией, но и ростом, был существенно больше, чем мой. В итоге все выброшенные удары руками цели так и не достигли, а разъяренный парень, эмоциями и поведением походивший на варяжского берсерка, тут же выбросил прямой в челюсть. Такой же, от которого я шлёпнулся на задницу в самом начале нашей школьной схватки. Отличие было лишь в том, что в этот раз кулак был покрыт воплощённой магической энергией.

То ли рефлексы сработали идеально, то ли в силу того, что в моей голове промелькнула мысль: «Увернись! Увернись! Уверни-и-ись!», то ли благодаря одному и другому, но я ушёл из-под удара словно профессиональный боксёр, развернув тело вполоборота, при этом ничуть не теряя равновесия. Бьюсь об заклад, со стороны это выглядело крайне эпично! Напавший парень даже опомниться не успел, хотя в скорости на момент начала боя он явно меня превосходил. И когда я уже находился сбоку, он всё ещё смотрел прямо перед собой — явно ожидая, что я вот-вот рухну после его отточенного удара в подбородок.

Всё прошло бы идеально, если бы не одно «но». Совершая «боксёрские переступы», действовал я бессознательно, никак не контролируя движения. Более атлетичное и спортивное, чем моё собственное в том же возрасте, тело Марка Рацкого, в которое я переселился, легко выполнило команду, данную подсознательно, но, видимо, в силу отсутствия развёрнутой и точной формулировки, коей требовала моя магическая сила, — не щадило окружающих.

Я наступил ногой на пах лежащего у ног обидчика Крота. Наступил — это мягко сказано. Ради сохранения равновесия тело готово было хоть наизнанку вывернуться, и, ощутив под собой нечто мягкое и неустойчивое, прижало препятствие к земле настолько сильно, насколько это было возможно.

Эдик завизжал. Завизжал подобно хряку в последние минуты жизни, когда тот осознаёт, что ведут его на заклание, в угоду предстоящему деревенскому застолью.

Реакция не заставила себя долго ждать, и Эдик, не разобравшись с тем, кто именно причинил ему по-настоящему адскую, невыносимую для любого представителя мужского пола боль, обхватил руками ту ногу, которая была к нему ближе всего, — ногу напавшего на нас парня. И со всей силы, что было мочи, вгрызся в неё зубами. Словно дикий пёс, он вгрызался в плоть всё глубже и глубже. В тот момент могло показаться, что Крот был способен отгрызть нападавшему ногу.

Школьный берсерк, почувствовав внезапную жгучую боль, опустил взгляд на лежащего у его ног и творящего бесчинства, недостойные представителя знатного древнего рода душеведов, Эдика и по меньшей мере охренел от увиденного. Его нога от икры и ниже была целиком и полностью в крови, а штанина брюк прогрызена и держалась лишь на честном слове — буквально двух-трёх ниточках.

Воспользовавшись моментом, который был заботливо предоставлен моим соратником в данной драке, я из удобного положения решил нанести не менее подлый, чем укус Крота, удар, дабы окончательно повергнуть уже вопящего к тому моменту громилу.

Собравшись с силами и выдохнув, я не придумал ничего лучше, чем сознательно загадать кое-что простенькое. Во-первых, чтобы проверить, пополнился ли запас магической энергии, а во-вторых, чтобы раз и навсегда решить вопрос с напавшим на нас парнем, которого даже в паре с Кротом мы не никак не могли одолеть.

«Хочу нанести следующий удар с той же силой, с которой бьёт этот парень» — и всё сработало. Правую руку, которой я совершал замах, объяла энергия, подобная той воплощённой, что я наблюдал на руках нашего обидчика на протяжении практически всего текущего боя. Вот только цвет моей энергии отличался — он был фиолетовым, приятного такого тона, не кислотного и не едкого.

— И почему я никогда не любил фиолетовый? Классный же цвет! — понятия не имею зачем, скорее всего, не совладав с подростковыми бушующими гормонами, но очень громко выкрикнул я и нанёс размашистый удар!

Открытый, беззащитный, целиком и полностью отвлечённый на кусающего его ногу Крота, соперник вряд ли ожидал той подлости, на которую я решился, — удара кулаком прямо между ног. Да, со всей силы, что была у моего тела, с довеском в виде загаданного желания на усиление. Раздался звук, подобный тому, что слышит водитель машины, когда сбивает на трассе какое-нибудь животное, находясь при этом на приличной скорости.

Несмотря на размеры и вес оппонента, вследствие удара он отлетел на несколько метров назад, притом перекрутившись в воздухе как минимум один раз. Поверженный, униженный, оскорблённый. Он лежал в пыли, поднявшейся над дорогой, ведущей в школу, поочерёдно хватаясь то за свое отбитое достоинство, то за изрядно потрёпанную зубами моего диковатого друга ногу.

— МА-А-АРК! ТВОЮ-ТО, ЕМАЁ, ДУШУ МАТЬ! СОСТУПИ! СО-СТУ-ПИ! — верещащий, как девчонка, Крот, принялся колотить меня по ногам, чем и привёл в чувства.

Я очень быстро соступил места, пропорционально силе нажатия на которое мой товарищ так остервенело грыз нашего оппонента. И лишь после этого Эдик замолк.

Я был горд, я был доволен собой. Казалось, что, стоя над поверженным, пусть и не самым честным образом, врагом, который про магию знал всё от начала до конца с самого детства, в отличие от меня, что всего-то пару дней как начал во всех нюансах разбираться, — я нахожусь буквально на вершине мира.

— Ты что, придурок? Стерпеть не мог? А если Набокины объявят теперь тебя врагом своего рода? — подбежавшая к нам Алиса сразу же принялась меня отчитывать.

— Да я знать вообще не знаю, что за Набокины! Мне нет до этого дела! — стараясь отдышаться и привести себя в чувство после непомерного выброса адреналина в кровь, ляпнул, не подумав, я.

Помимо Алисы с намерением пресечь рукоприкладство к нам подбежало множество других девочек, завидевших драку. Ну как «к нам», это громко сказано — большая часть кинулась помогать Набокину, рядом с нами кружили только подружки самой Алисы и ещё пара девочек, чьих лиц я не то что не помнил, а даже не знал.

— Быстро в медпункт! А ну, девчат, давайте-ка, помогайте! — юная ведьмочка командовала подружками рьяно и умело.

Отдельно стоит отметить и тот факт, что она не просто помогала, она старалась делать это красиво. Каждое движение, с момента, как я обратил на неё внимание, с секунды, как она ко мне обратилась, были нарочито показушными. Убрать волосы за ушко, с той стороны, к которой обращено моё лицо? Как минимум два раза! Отряхнуть юбочку от поднявшейся пыли, как бы случайно её задирая, слегка заголяя бёдра? Каждый раз, когда мой взгляд был направлен вниз! Подхватить меня под руку, чтоб сопроводить в медпункт? Конечно же прижимаясь к моему плечу грудью! Алиса делала всё, лишь бы только обратить на себя моё внимание.

Не сказать, что от подобных жестов с её стороны мне было неприятно… «Если честно, приятно было. Даже очень! И насколько же Алиса была красивее всех своих сверстниц — с ума сойти можно. На фоне подавляющего большинства так вообще — королева красоты. То ли в силу юности, то ли потому, что на моё восприятие влияло влечение к ней нынешнего тела» — мысли сменялись, и я перешёл к анализу её поведения. Видимо, тот факт, что Марк, теперь уже в моём лице, перестал обращать на неё внимание, замотивировал Алису к действиям. И теперь уже она, привыкшая к бегающему за ней ранее Марку, всячески старалась обратить на себя мой взор.

***

Нахождение в школьном лазарете было куда гораздо более неприятным мероприятием, чем произошедшая накануне драка. Мы с Кротом, Алисой и её подружками сидели у одной стены, а Набокин и его личный девичий фан-клуб — напротив.

Здоровяк то и дело зыркал на меня полными злобы глазами и постоянно неразборчиво бурчал что-то про честь да подлость. Это бурчание подсказывало, что достоинство его было задето не только в прямом смысле.

Бубнил себе под нос и Эдик, сидевший по правую от меня руку. Он то сыпал проклятиями да оскорблениями, то просто дерзил и ругался в свойственной ему манере, но так или иначе всё это было обращено в мой адрес:

— Надо же было так! Другу своему закадычному, да на причинное место! Да ещё и не извинился ни разу! Потоптался, как конь! Как лось! Парнокопытное, блин, одним словом — животное!

— Эдик, да ну сколько можно-то? Ну извини, из-ви-ни! Не специально я, случайно вышло, — полушепотом, стараясь угомонить новообретённого товарища, я говорил то, что он хочет слышать.

— Рацкий, ты подлец бесчестный! Я вызываю тебя на дуэль! — вдруг громогласно заявил резко подскочивший с лавки Набокин.

Он был предельно серьёзен и буквально тыкал мне в лицо пальцем. Судя по повисшей в воздухе тишине и страху на лицах всех присутствующих в коридоре лазарета девушек, я понял, что дело пахнет жареным: «Скорее всего, дуэли в этом мире не только вопрос чести… Это наверняка что-то большее. Ну не дерутся же здесь школьники насмерть? Если так пеклись об инциденте на экзамене представители жандармерии, то наверняка убийства всё-таки наказуемы».

Времени на то, чтобы полноценно всё обдумать и взвесить риски, не было. Палец Набокина уже практически тыкался мне в нос, а напряжение с каждой секундой лишь возрастало.

Оценивая обстановку, осматривая присутствующих, случайно гыкнул с того, что одна из девочек набокинского фан-клуба чуть ли не картинно закатила глаза и приложила тыльную сторону руки ко лбу, театрально обыгрывая предобморочное состояние: «Плохая из тебя актриса, поехала бы поступать — не поступила бы, а дальше одна тебе дорога — всем известно какая».

— Ты ещё и смеёшься?! Наглость какая! Забылся? Со мной так непозволительно разговаривать! По статусу не дотягиваешь. — Набокин вновь свирепел, вскипал, входя в режим берсерка.

— Да как же ты заколебал уже! — я подскочил и, крепко приложившись, толкнул придурка в грудь.

Шагнув ему навстречу, я не преминул возможностью воспользоваться оторопью оппонента — тут же взял его за грудки. Да, пусть не поднял, так как он был массивнее, но ухватился за лацканы пиджака и крепко сжал их в руках.

— Да что ж ты такой занудный-то, а? Ты чего до меня докопался? О какой чести ты говоришь, если сам с утра напал исподтишка? — потрясывая Набокина, вернее сказать, только его пиджак — сам он стоял на месте как вкопанный, прокричал я.

— Я в лицо тебя ударил, какое еще «исподтишок»?! — Набокин принялся оправдываться, до конца не понимая, что в принципе происходит. Это было видно по его лицу — задравшиеся брови, широко открывшийся рот. Представитель, как я понял, местной аристократии был ошеломлён тем, что позволяет себе среднестатистический школьник в отношении к нему.

Вот только он не учёл того факта, что перед ним отнюдь не школьник, а взрослый мужик, который одну жизнь уже прожил. И вся эта бравада, Набокиным отыгрываемая, меня вообще никоим образом не волновала. Мне было начхать, от слова совсем. И на этого щенка, и на его знатное происхождение, и вообще на всё происходящее в рамках этой школьной истории. Меня лишь разбирала злоба, причём даже не столько от ситуации, в которую я попал, сколько от того, что все вокруг относились к происходящему максимально серьёзно, будто бы его вызов на дуэль — это какое-то событие века.

— «Исподтишок»? — ехидная гримаса, что возникла на моём лице, говорила сама за себя. — Ты вот серьёзно сейчас? Нормально на русском языке говорить научись, прежде чем на дуэли кого-то вызывать!

Я отпустил пиджак Набокина и нарочито небрежно отряхнул его. «Эпично! Ну прямо правда! Круче было бы, только если бы я ему волосы причесал и, как в забугорных фильмах, обратился к нему: „Сынок“» — прокрутив эту мысль в голове, снова непроизвольно гыкнул. Тело же среагировало моментально: рука самопроизвольно поднялась к его волосам и по-отечески так, покровительственно, буквально причесала волосы Набокина.

— Сынок! — так же непроизвольно, немного не своим голосом, во всеуслышание опозорила юного берсерка моя магическая сила.

Прокрученная в голове мысль, даже не будучи чётко сформулированной, воплотилась тут же, притом без каких-либо огрех и ошибок. И накалила ситуацию донельзя. В коридоре лазарета воцарился самый что ни на есть хаос — Набокина с ног до головы объяла магическая энергия свойственного ему цвета. Несмотря на то, что его воплощённая сила выглядела не то как огонь, не то как небольшие разряды молний, в помещении ощутимо похолодало, а от самого берсерка то и дело исходили ощутимые порывы ветра. Девчонки одна за одной принялись верещать и в панике похватались за задирающиеся подолы школьных юбок. Некоторые порывы были столь сильны, что рамки с плакатами о здоровье и предупреждении различных заболеваний стали падать на пол, а пустующие лавки с мерзким скрипом отъезжали по полу всё дальше и дальше по коридору.

«Моя воплощённая магическая сила должна выглядеть эффектнее. Она должна напугать Набокина, выставить его трусом. Хочу, чтоб меня объяла такая же сила, как у него, только больше, масштабнее, эффектнее!» — формулируя эту мысль, я, находясь в предвкушении, получал неописуемое удовольствие от всего происходящего. Загадывая желание по той же логике, что и днём, когда удалось скопировать и применить то, чем атаковал Набокин, я знал, что результат воплощения мыслей точно не разочарует: «И Боже, пусть это будет выглядеть эпично».

Меня окружила магическая энергия. Тут же. Целиком и полностью. Объяла с ног до головы. Разом. Она ощущалась тепло, как объятия матери, когда ты маленький ребёнок, радостно делающий первые самостоятельные шаги, и она, подхватывая на руки, кружит дитя, крепко-крепко прижимая к себе. Моя магическая энергия одновременно являлась и мечом и щитом, оружием и защитой.

На секунду показалось, что я схожу с ума. Состояние, сродни эйфории, сразило мозг — я был всесилен, неуязвим! Испытываемыеэмоции многократно усиливали магическую силу, вследствие чего энергии высвобождалось всё больше и больше. Фиолетовые сгустки, окружавшие меня, преображались, походя на раздающиеся искрами полуметровые языки пламени, а тело постепенно стало отрываться от земли.

Глава 7 – Когда и ангел и демон на твоих плечах твердят об одном и том же – крепко задумайся. Или лучше не думай, действуй!

Зайцы. Зайцы? Зайцы! Двери лазарета распахнулись, с раскатистым грохотом ударившись о стены. Стремительно вошедший в них директор применил свою магическую силу, однако в этот раз не только на меня, но и на Набокина. Оболочки, покрывающие наши тела, сотканные из высвобожденной магической энергии, бесследно рассеялись за считанные секунды. Мысли в голове моментально спутались, Набокин же несколько раз ударил себя основанием ладони по лбу — по всей видимости, ему директор транслировал нечто похуже безобидных полчищ зайцев, которые то и дело мелькали у меня в подсознании. «Ну или зайцев он не любит, от него что угодно можно ожидать! Бугай-переросток с эмоциональным развитием и навыками красноречия на уровне пятиклассника» — хотелось сыронизировать, что Набокин не преображается, хотя желание было загадано, да вспомнил, что сила не работает рядом с Терентьичем. Обидно.

«Вообще, то, чем директор обладает, как нельзя лучше подходит тому, кто отвечает за школьников с пробуждающимися повсеместно магическими силами. Это у меня вон в шестнадцать всё случилось, и, как говорил экзаменатор, — в последний вагон запрыгнуть сумел. А как быть с какими-нибудь магами огня, у которых сила пробудится лет в пять? Только ограничивать и контролировать… Чуть замешкаешься — и всё. Было у тебя, мужик, поместье? Теперь нет поместья» — пока я рассуждал в голове о силах Павла Терентьевича, он успел подойти и, приблизившись, тут же по-отечески отвесил обоим звонкие затрещины.

— Вы с ума посходили? Два самых ценных ученика школы. Поубивать друг друга собрались средь бела дня? — пуча глаза и маленько поплёвываясь, столь широко открывался рот, пока он орал, начал читать нотации директор.

— Павел Терентьевич! Тот факт, что Рацкого заявили на магические игры вместо меня, несправедлив! Он менее опытен, гораздо слабее, навыки у него, как я посмотрел, сомнительные! — Набокин начал было оправдывать свой поступок, выдавая банальное нетерпение и неумение мириться с моментами, когда что-то складывается не в его пользу, за весомую мотивацию к своему поведению, однако я тут же его оборвал:

— Стоп, что? Павел Терентьевич, я вам ещё даже согласия не дал, а вы меня уже заявили? Вы же сказали, что мы просто поговорим! — я старался говорить сдержанно, даже слегка вальяжно. Было важно показать окружающим, что Набокин просто дурак, который, не просто не разобравшись, полез на рожон, да ещё и отхватил.

Я никогда не был популярен в школьные годы, мой статус был где-то на уровне заучки, книжного червя и чуточку не дотягивал до гордого звания «ботаника с первой парты» — для этого недоставало очков и любви подавляющего большинства учителей. Но здесь же, в этом мире, в моей новой жизни, шанс поставить школьного задиру на место, опозорив при всех не только победой в драке, пусть и, правда, бесчестной, но и показав, что его поведение и реакция буквально детские… По какой-то необъяснимой причине это доставляло непередаваемое наслаждение. Я упивался и властью над ситуацией, и тем, что я целый день с самого утра, что называется, на коне. Я бы даже сказал «на коне и блистаю» — и снова гыкнул, не сдержавшись.

— Да ты бы согласился, я ж мальчишечью натуру хорошо знаю! Поторопился чуть, Рацкий, не серчай на старика и давай поговорим лично после уроков, как и договаривались.

Многие девочки из фан-клуба Набокина стали коситься на своего кумира и восхищённо поглядывать в мою сторону. Дружба с Терентьичем и в моём родном мире в школьные годы оценивалась сверстниками достаточно высоко, ибо был он «свой в доску» и «по-настоящему крутой директор», ну а в этом мире старый опытный волшебник, чья сила не только в слове, по всей видимости, пользовался авторитетом ещё большим. Сказанные Павлом Терентьевичем слова о нашем личном общении и оценка моих сил на одном уровне с Набокинскими явно накинули мне «социальных баллов» и повысили как репутацию, так и узнаваемость.

«Сначала класс. Потом школа. Потом… А потом весь мир!» — мысли о захвате власти над всем живым и сущим снова предательски просочились откуда-то с задворок подсознания на поверхность.

И мне, если честно, совсем не хотелось их прогонять. Сегодня я был молодцом. Прогресс в освоении магической силы был налицо. Да, пусть я и копировал, что подглядел у Набокина, зато как! Феерично же!

«Так, стоп! А ведь директор и правда упоминал фамилию этого бугая… „Вместо Сашки Набокина на магических играх за школу выступишь ты“ — именно так он и сказал мне тогда в карете. И этот двухметровый „умник“, увидев то ли приказ, то ли какую ещё бумажку, где его фамилию заменили моей, воспринял это как личное оскорбление и побежал вершить справедливый, по своему мнению, суд. Ну Терентьич удружил со своими разнарядками с утра пораньше, конечно!» — наконец-то пазл сложился, причина, по которой напал Набокин, определена. Интересно, чем закончится конфликт? Если поначалу я оценил его силы довольно высоко, то сейчас взыграло какое-то бойкое желание пободаться со здоровяком, продолжив тестировать свои способности.

Пока Терентьич отчитывал нас с моим действующим, и по всей видимости, будущим оппонентом, девчонки и Крот, какого-то ляда примазавшийся к их уборочной деятельности, будто бы он мимо проходил, наводили порядок в коридоре лазарета. И стоило ему только закончить речь, пригрозить пальцем и начать удаляться вдоль по коридору, Набокин тут же приблизился так близко, как позволяло ему аристократическое воспитание, шепнул мне на ухо до боли знакомую каждому подростку-мальчику фразу: «Рацкий, после школы тебе конец».

В юности бы уже мурашки по спине пробежали, да и в целом был бы я на панике вплоть до конца последнего урока, но сейчас… Сейчас всё было по-другому. С улыбкой от уха до уха я потирал ручонки, находясь в трепете и предвкушении нашей следующей встречи.

— Мальчики, давайте быстренько в кабинет заходите! Ты, кстати, первый, — из-за двери кабинета медицинского персонала выглянула та самая рыжая бестия, медсестричка, которую я чуть было не раздел догола на радость Кроту, а после впечатал в шкаф и закрыл там.

«Божечки-кошечки! А ведь про тебя-то я совсем забыл!» — до нашего выяснения отношений в лазаретном коридоре с Набокиным я мельком прокручивал в голове, как буду извиняться перед медсестрой, ибо за произошедшее с ней, скорее даже, за случившееся по моей инициативе и после неосторожности, действительно было стыдно. Но вот в пылу «предбитвы» совсем позабыл. А она вот она!

Вопреки всем ожиданиям и предположениям, она была кокетлива и игрива, а на лице её сияла развратная улыбка. Медсестричка взяла меня за галстук и потянула за собой внутрь, попутно закрывая за нами дверь. Краем глаза зацепился за выражение лица Алисы, что стояла с совком и веником чуть поодаль — на нём читался откровенный шок. Её растрёпанные порывами ветра волосы и частично расплетшиеся косы почти буквально встали дыбом, брови поднялись настолько высоко, насколько могли, — чуть ли не покидая пределы лба, а рот непроизвольно открылся до такой степени широко, что она походила на всем известный смайлик «удивления».

— Рацкий, а ты сердцеед! Я никогда до конца не верила в любовь с первого взгляда, но увидев тебя… — труженица лекарского дела, повсеместно трогая меня нежными девичьими руками, то запуская свои пальцы поглубже в мои волосы, то проводя по моему торсу, — я вспоминала те несколько минут, которые провела рядом с тобой, раз за разом, прокручивала каждую секунду в голове…

Медсестричка прильнула ко мне и крепко обняла. Я чувствовал, как её острые ноготочки бегают по моей спине вверх-вниз.

— Я уснуть не могла. Ты знаешь, я никогда и ни с кем… Я ни к одному мужчине такого влечения никогда не испытывала. А вот к тебе, Рацкий… Нет. Марк… Боже, какое красивое имя — Марк… — привставая на носочки, медсестричка переходила на шёпот, стараясь достать своими пухлыми алыми губками до моего уха.

«Что ж, это не какая-то там малолетняя школьница, этой девушке явно лет достаточно…» — моральный компас указывал следовать вперёд и только вперёд. Бьюсь об заклад, если бы в мире, в который я попал, людей сопровождали бы персональные ангел и демон, сидящие на плечах, то они оба сейчас кричали бы нечто вроде: «Марик, Марик! Давай, давай! Жги, братишка! Жги за себя, как говорится, и за того парня!»

Мои руки украдкой скользнули по талии… «Как же её звали-то? Ира же? Ирина… А что, у неё тоже имечко вполне себе красивое». — Дальше мысли сбились в кучу, соображать ясно в такой ситуации было просто невозможно. Да и влияние директора до конца ещё не «выветрилось»: несмотря на то, что он давным-давно покинул лазарет, в моей голове то и дело проскальзывали мыслеобразы с кроликами.

Я слегка отстранил от себя Ирину — мне до безумия сильно хотелось насладиться ею, получше рассмотреть её. «Расстегнитесь!» — глядя на пуговки на халатике медсестры, подумал я. И, о чудо, — одна за одной они начали плавно, неспешно расстёгиваться.

Ирина, в этот раз сразу обратив внимание на происходящее с её халатом, глубоко задышала. Количество застёгнутых пуговок нещадно сокращалось, и я вновь увидел царственно-бледную шелковистую кожу моей, теперь уже, обожательницы. Зрелище многократно усилило возбуждение — мои виски пульсировали, на ладонях еле ощутимо выступил пот.

В дверь постучали, дверную ручку подёргали — кто-то попытался открыть дверь. «Оставайся закрытой!» — приказ, адресованный двери вместе со взглядом, брошенным украдкой, тут же воплотился. Дверь не поддалась, а дверная ручка на противоходе поднялась кверху и застыла в положении «закрыто». Как бы её ни дёргали, с какой бы силой на неё ни нажимали снаружи — а они пытались, что было понятно по звукам, — она не опускалась.

«Я никогда вживую не видел женского прекрасного тела, тем более настолько близко. Тем более девушки, которая хочет меня. Хочет по-настоящему. Сильно. И именно меня!» — видимо, правду говорят: первая девушка, в чём бы она для парня первой ни была, не забывается никогда.

Веснушки, щедро рассыпанные матушкой-природой по белоснежному телу Иры, были словно звёздное небо в безлунную ночь. Прекрасны. Да и сама Ирина в те минуты была для меня чем-то сродни Афродиты для греков. Восьмым чудом света. Моной Лизой.

Ирина, подняв руки выше по спине, взялась за мою шею, сплетая свои тонкие женственные пальчики между собой. Она, привставая на носочки и словно подтягиваясь на моей шее, старалась поровнять импровизированное декольте, — распахнутые полы халатика, — с моим лицом.

Действуя бессознательно, но не будучи ведомым волей магической силы, а в силу чрезмерного возбуждения, я подхватил Ирину за бёдра и поднял, взяв на руки. После чего картинно развернулся вместе с ней и прижал медсестричку к стене.

В дверь колотили, стучали так, будто её сейчас вышибут. Я слышал, как по ручке и самой двери бьют чем-то железным. Звуки потрескивающей древесины стали угрожать нашей с Ириной неге. «Дверь должна быть крепкой!» — не сумев придумать ничего лучше, находясь в состоянии отстранённого сознания, скомандовал я как смог. Будучи уверенным в том, что команда сработает, пусть и не представлял, как именно. Судя по тому, что с петель она не слетела, а треск прекратился, моё желание было исполнено.

Ирина была столь прекрасна, что прикасаться к ней, даже украдкой, даже губами, ощущалось чем-то сродни осквернению святыни.

Она запускала пальцы в мои волосы, и раз за разом навязчиво тянулась за поцелуем.

В тот момент я ощущал эмоции, схожие, пожалуй, только лишь с тем, что испытывает человек, покоривший Эверест или вышедший в открытый космос.

Ира смотрела на меня глазами, полными обожания. Я на секунду задумался: а не действует ли на неё всё ещё моя магия? «Развейся!» — загадал в своей голове я, глядя прямо в глаза рыжей бестии.

Но ничего не изменилось.

Скорее всего, когда я загадал в прошлый раз, чтоб она «желала», она испытала настолько сильное возбуждение, что оно оставило отпечаток как на её подсознании, так и на её сердце, а быть может, даже душе. Было ли честно по отношению к девушке пользоваться этим фактом? Сейчас я её не околдовывал, ни к чему не принуждал. Фактически, если первопричиной возникновения её интереса ко мне и была моя магическая сила, то она ведь является моей частью.

Не сродни ли это навыку красноречия, что покоряет дамские сердца испокон веков? «Моралист хренов! Действуй давай!» — моё подсознание вклинилось в диалог с самим собой, забавно.

Ну а кто узнает? Кто меня осудит? Кто на моём месте поступил бы иначе?

Еще немного, и мы с Ириной зашли бы слишком далеко. Я в этом уверен.

Однако, разлетающиеся в стороны от двери щепки заставили нас прерваться — кто-то пытался прорубиться внутрь с помощью топора.

— Назойливые какие вторженцы у нас с тобой, да? — решив не прокручивать шутку в голове, а в этот раз озвучить, шепнул я своей медсестричке.

Ирина звонко расхохоталась, она была прекрасна всем: от ароматов, исходящих от её волос и тела, до звуков, ею издаваемых, как стонов, так и смеха, походившего на щебет певчих птичек поутру.

— Ты хочешь ощутить то же самое, что в прошлый раз? — не решившись идти на сделку с совестью и закрыв глаза на своё возбуждение, я обратился к своей почитательнице с прямым вопросом.

— Боже, да! Я хочу! Хочу, Марк, я очень этого хочу! — срывающимся полушепотом, она дала согласие.

Дверь таки проломили.

Я был слишком поглощён происходящим, слишком глубоко погрузился в Ирину, в наслаждение ею. «Жаль, только в переносном смысле…» — подвело итог моё подсознание.

Образовавшуюся вследствие многократных ударов топором дыру в двери старательно расширяли ударами ног. Кто-то очень сильно нуждался в медпомощи, ну или кому-то было невероятно интересно узнать, что же творится за закрытыми дверями лазарета.

На секунду мне показалось, что внутрь может ломиться Алиса — с неё бы сталось.

Или этот придурок Набокин, дождался, пока Терентьич отойдёт от лазарета как можно дальше, и решил, не дожидаясь конца уроков, взять реванш.

Ирина заметно поменялась в лице, я сразу понял — несмотря на всё её возбуждение, ей стало страшно, что нас застанут врасплох.

— Не бойся, никто ничего не узнает, — шепнул я на ушко медсестричке и аккуратно прикоснулся к её щёчке своими губами, оставляя поцелуй не страстный, как-то, что между нами происходило, а милый и лёгкий, почти что невесомый в моральном плане.

«От нашей страсти не должно остаться видимого следа» — стоило этой мысли лишь проскользнуть в моей голове, как нас с Ирой стало вертеть, аки на сцене театра: халатик запахнулся и застегнулся сам собой; мои волосы приобрели тот же вид, в котором они были до всех попыток Ирины их растрепать; румянец сошёл с лиц; а поза, в которой мы стояли, сменилась.

Словно игрушечных кукол, марионеток, моя магическая сила расставила по местам — меня усадила на кушетку, а Ирину поставила рядом, заставив взять в руки какие-то флакончики с непонятной мутноватой жижей и нечто похожее на волшебную палочку, навершие которой источало зеленоватый приятный свет.

Не выдержав напора, дверь сдалась.

В кабинет вошли, вернее будет сказать — протиснулись сквозь продолбленное отверстие, многократно оцарапавшись о торчащие обломки древесины, порвав одежду в разных местах и попутно поймав бесчисленное множество заноз.

Версию за версией я перебирал всех, кто мог бы так рьяно ломиться в дверь лекарского кабинета. Даже Крота подозревал — тот тоже мог бы, будучи свидетелем нашего с медсестрой «знакомства» и движимый завистью к потенциально происходящему за закрытыми дверьми. Однако…

— Я ожидал увидеть кого угодно, но…

Глава 8 – Люби меня. Люби!

В кабинет ворвался: «Это вообще кто, бляха муха, такой?!»

Невысокий, полноватый мужчина средних лет — на вскидку, где-то около сорока, — держащий в руках пожарный топор. С зияющими залысинами, уходящими куда-то к макушке, при довольно длинных оставшихся на его голове волосах, собранных в нелепый жиденький хвост. Единственное, что в нём было от мужчины в привычном понимании, — это лёгкая щетинка на лице и рвение, с которым он старался попасть в кабинет. В остальном, я бы сказал, что к нему определение «скуфеющий мужчинка» подходило даже больше, чем ко мне, пока я был в своём предыдущем теле.

Запыхавшийся, еле как стараясь отдышаться, с запотевшими очками и сплошь покрытым испариной лбом, он обратился к медсестре:

— Ира, ка-ка-какого… Ка-какого х… Х-х-хр-р-рена…

«О-о-о, так он ещё и заикается? И до кучи картавит?! Вот это комбо, конечно, собрал мужик… Не позавидуешь» — едкая острота промелькнула в моей голове. Всё-таки я не очень хороший человек — в пору бы пожалеть доходягу, подобием которого я совсем недавно был сам, но нет. Сейчас, будучи вновь молодым, потенциально сильным магом, которому, по сути, дан второй шанс, — я смотрел на него сверху вниз. И ничего. Ничего не мог с этим поделать.

— Т-т-т-ты… Ты что здесь де-де-делаешь? По-по-почему дверь закр-р-рыта была?! — картавый допрос продолжался — вопрошающе глядя на медсестру, настойчивый вторженец требовал ответов.

— Дёня, ты сдурел вообще? Ты зачем сюда припёрся? Ты что с дверью сотворил? Ты же видишь — я работаю! — Ира обратилась к нему по имени и, явно быстро сориентировавшись, начала отыгрывать заданную моей магической силой линию.

В момент, когда вторженец продирался через дыру в двери, мы с Ирой уже были в полной готовности к принятию «гостей» — со стороны всё выглядело ровно так, будто я обычный пациент, а она ответственный медицинский работник.

Надо сказать, что Ира в своём деле была хороша. Не глядя, она одну за другой убирала с моего лица и конечностей ссадины с помощью какой-то неведомой магической приблуды: та озаряла моё тело зелёным светом и, исцеляя травмы, предательски пощипывала.

«Зелёнка что ли? Забавно, конечно. В этом мире даже банальная зелёнка имеет магическую альтернативу. А я ещё на сложности со смесителем в ванной грешил!» — чем больше деталей я подмечал, тем очевиднее становилась разница между моим нынешним миром и тем, что приходился мне родным.

— Я те-тебе с-с-сколько раз сказал? Т-т-т-ты жена моя или кто? Я те-те-тебе муж или на-на-на-на-насрано?! — переходя на повышенные тона, мужчина явно собирался устроить скандал.

«Муж? Вот это её муж?! Да как, чёрт возьми, это подобие мужчины смогло вообще привлечь внимание такой красивой девушки, как Ира? Как он её заполучил? Как захомутал? Каким, бляха муха, образом? Вы что, издеваетесь вообще?!» — моему возмущению не было предела, я неосознанно встал с кушетки и двинулся в сторону этого самого Дениса.

— Дёня, ой да замолчи ты свой рот! Ну сколько можно уже! Ну кто у меня будет на работе-то тут? Учителя сплошь старпёры, детишки вон маленькие, о чём ты? — Ира, в отличие от своего мужа, сохраняла спокойствие. Она вдумчиво, даже слегка устало, местами так, будто бы уже заучила произносимые ею фразы, принялась успокаивать Дениса.

Обратив внимание на моё движение в сторону своего мужа и, видимо, решив, что сейчас я буду делать с ним всякие недостойные юного джентльмена вещи, причем далеко не такие приятные, как с ней, Ира попыталась остановить меня, придержав за рукав пиджака, — я одёрнул свою руку, ибо любопытству моему не было никакого предела.

Подойдя к Денису вплотную, я заглянул в его глаза и заговорил:

— Нет, я, конечно, видел не раз странные пары… Но просто, мужик, давай начистоту: вот как, каким образом тебе удалось…? Ну, то есть как это вообще возможно? Ты себя-то видел? А её? В чём тут подвох?

— Сопляк, какое дело тебе? Т-т-ты ч-ч-чего во-о-о-о-обще ле-ле-ле… — в надежде напугать меня, Денис стал заносить топор над головой.

«Пусть каждое сказанное мною слово Денис воспринимает как команду» — чётко сформулированная мысль должна была сработать как надо.

— Брось топор на пол немедленно! — приказным тоном, прикрикнув на Дениса, я решил протестировать, подействовало ли.

Руки ревнивца разжались, и, спустя секунду, топор с грохотом приземлился на пол медицинского кабинета.

— Отвечай на мой вопрос! — движимый нестерпимым любопытством, продолжал отдавать приказы я.

— Я околдовал её! Деньги копил, к бабке ходил, зе-зе-зелье купил, в ча-ча-ча-чай подлил! — Денис наскоро выпалил всё, что мне было нужно узнать, а после резко закрыл ладонями рот.

— Руки по швам! — глядя на доходягу с презрением, я отдал следующую команду не раздумывая.

— В коленно-локтевую! Быстро! — созревший у меня в голове план должен был быть приведён в исполнение без отлагательств — улыбка на моём лице вновь стала широко расходиться.

Я не собирался останавливаться.

Денис тут же ударился костьми об пол. Происходящим он явно был возмущен:

— Т-т-ты ч-ч-что де-де-де…

Мне не было интересно, что он хочет сказать, от слова совсем, я не слушал его. Подступающая эйфория туманила мой разум с каждым мгновением всё сильнее и сильнее. Девочки, заглядывающие из коридора в кабинет через дыру в двери, проделанную ревнивцем, смотрели на меня с восхищением — в их глазах я был кем-то вроде детектива, раскрывшего громкое дело, супергероя, несущего в мир добро и справедливость. Наверняка многие из них задавались тем же вопросом, который я осмелился озвучить, глядя в глаза Денису, когда видели их пару, причём неоднократно.

«И как же я не додумался сразу до этого? Действительно ведь, если в этом мире есть магия, то и привороты вполне имеют место быть. Ирина могла несколько лет прожить с этим хмырём, сама не понимая, что её приворожили» — мне стало искренне жаль Иру. Я не знал, каким она была человеком по жизни, но подобной участи не заслуживает ни одна девушка, да и мужчина, в принципе никто не заслуживает.

«То есть я ограничиваю тут себя, да? Стараюсь на школьниц не заглядываться, помня, что они ещё подростки, бляха муха. О том, действует ли всё ещё моя магия на Иру, целый монолог у себя в голове прокрутил. Прямо у неё о её желаниях спрашивал! И я, в перспективе могущественный маг, являюсь заложником собственных принципов и морали, а вот это чмо накопило золотых монеток и держало в рабстве у себя девушку невиданной красоты, по всей видимости, не один год?!» — Денис не понравился мне ещё в ту секунду, как я увидел его продирающимся через дыру в двери, но сейчас…

Сейчас я его ненавидел. И да, разумеется, я сам был во многом не лучше него, когда возбудил и заставил раздеваться Иру при нашей первой встрече, но себя, в отличие от него, я мог оправдать — я не сделал всех женщин мира своими наложницами, хотя наверняка мог бы.

В своей прошлой жизни я и взглянуть на девушку такого уровня, как Ира, себе позволить не мог, понимал, что не дотягиваю. А он… Без зазрения совести такое провернул. Кошмар какой!

— А сюда чего припёрся-то вообще? — с пренебрежением в голосе, всё так же смотря на Дениса сверху вниз, я продолжал задавать вопросы.

— Д-д-д-да в-в-в-во… — никак не мог разродиться допрашиваемый.

— Ты больше не заикаешься. — Решив протестировать, сработает ли такая команда, и не желая ждать ответов в час по чайной ложке, отдал следующую команду я.

— Перестало действовать зелье! Годами действовало, а тут раз — и перестало. Внимание не обращала на меня, сторонилась, в ванной закрывалась, то и дело стою под дверью, да вздохи с охами её слушаю. Жрать не готовит, в постель не приходит, спать со мной не спит. Я сначала к бабке-ведьмачьей, а её уже и след простыл — ни лавки, ни бабки. А потом понял: околдовали Ирочку мою, птичку мою, забрали! Отняли! Я сюда, тут заперто, я — за топором! — так быстро, как никогда ранее в жизни не говорил, Денис выпалил историю разом, а глаза его лезли на лоб с каждым выговоренным им без запинки словом.

«То есть тот факт, что я единожды применил на Ире свою магическую силу, разрушил эффект, под которым она находилась долгие годы, рассеяв чары и освободив её разум от пут, наложенных приворотным зельем. А это уже очень интересно. Выходит, что она, находясь под приворотом, не испытывала влечения к мужу по-настоящему, а когда я велел ей желать, она прочувствовала это слишком хорошо, впервые возжелала кого-то, кроме одурманившего её мужа, испытала страсть, которой не чувствовала ранее, и ей захотелось ещё…» — додумать думы мне не дали — Ира, подбежав к Денису, стала избивать его.

Била нещадно, руками и ногами — колотила что есть мочи, наносила мужу тяжкие, насколько позволяла её сила, телесные.

— Какой же ты придурок! Я же университет бросила, я же с родителями разругалась вдрабадан! Я же всех подружек, кто говорил мне не выходить за тебя замуж, от себя отвернула! Я же с родной тёткой своей подралась, когда она обещалась на нашу свадьбу прийти с ножом и убить тебя! Я пять лет с тобой прожила, пять лет своей жизни потратила! — находясь в откровенной истерике, Ира, продолжая колотить своего мужа, рассказала историю их семейной жизни от своего лица, периодически всхлипывая и перемежая повествование глубокими рваными вздохами, в попытках набрать хоть сколько-нибудь больше воздуха спёртым горлом.

Я взял Ирину за плечи и, оттянув от Дениса, кивнул уже практически полностью, до того ему было интересно, влезшему через дыру в двери в кабинет Кроту, чтоб он подошёл.

— Подержи её, будь другом, — обратился я к Эдику, кивая.

Тот послушно исполнил мою просьбу — он просунул руку через дыру в двери и, выломав дверную ручку, толкнул дверь ногой — та отворилась. Будучи раза в два, и это как минимум, больше, чем Ира, он аккуратно поднял её, держа под локти, и отнёс ещё дальше, не опуская.

Какой бы эта ситуация ни была прискорбной, признаться честно — я наслаждался ею. Я был сконцентрирован, собран. Каждое из желаний, что я загадал в своей голове, срабатывало просто идеально. Я начинал проникаться любовью к своей магической силе и постепенно учился ею пользоваться. Да и оценку прогрессу я давал крайне высокую, учитывая, что я не провёл в этом мире и недели, а уже соображаю, как и что работает, прямо скажем, не «неплохо», а вполне себе хорошо.

Да и опять же, статус, положение. Да, пусть в школе, всего-то, среди учениц и учеников. Но все присутствующие, в особенности женского пола, смотрели на меня с таким восхищением, будто бы я их кумир, на концерт к которому они пришли, еле накопив на билет, — откладывая деньги со школьных обедов на протяжении целого года.

«Его нужно как-то наказать. Имею ли я на это моральное право? Наверное, нет. Сделаю ли я это? Конечно же да!» — я гыкнул, даже не собирался сдерживаться. Улыбка была настолько широкой, что я уже практически чувствовал мочки собственных ушей уголками своих же губ.

— Ты будешь заикаться ещё сильнее, чем заикался до этого. Ты будешь картавить ещё хуже, чем изначально. Любая девушка, завидевшая тебя, будет испытывать отвращение и страх. И всё это будет с тобой до конца твоих дней, сколь бы долгой ни была твоя жизнь! — я желал выступить и судьёй, который вынесет приговор, соразмерный вине подсудимого, и палачом, который его исполнит. Я был собран, сконцентрирован, старался правильно сформулировать, однако, стоило мне команду закончить…

Жгучая боль, бравшая начало где-то за грудиной, стала разливаться по всему моему телу. Перед глазами то и дело сверкали какие-то фиолетовые не то полосы, не то молнии. Голова закружилась, сознание помутнилось. Я чуть было не упал, но, не желая терять лицо, изо всех сил напрягся и сумел устоять на ногах.

«Так, так, так! Больше мы подобного не делаем, не допускаем такой ошибки. Слишком сильно загнул с „до конца жизни“, скорее всего. Вероятно, на желания расходуется магическая энергия, и если небольшие даются мне крайне легко даже в большом количестве в течение дня, то, загадав что-то продолжительное или объёмное, я рискую столкнуться с её нехваткой» — я провёл в голове быстрый анализ произошедшего, сравнив те ощущения, которые испытал сейчас, с теми, что сопровождали моё пробуждение и докучали мне всё утро, во время преодоления, другого слова тут просто не подобрать, магического похмелья.

Судя по тому, что Денис сумел встать с четверенек и уже отряхивался, стоя напротив, то и дело боязливо позыркивая в мою сторону, — моё желание всё-таки начало исполняться, однако на его применение, как я предположил, проведя анализ, — просто не хватило энергии. Однако силу я всё-таки применил — и, видимо, исчерпал весь оставшийся объём энергии во время самой попытки воплотить желание в жизнь. Отсюда и боль, сродни магическому похмелью, и тот факт, что мои команды на Дениса тут же перестали действовать.

На мою великую удачу, то, что я сказал Денису в качестве команды, пусть и не так хорошо, как если бы оно действительно сработало, но наверняка подействует, изрядно подпортив ему жизнь. Осознавая и помня, что я заставил его делать против его воли, он наверняка не поймёт, исполнилась моя последняя команда или нет, но будет думать об этом раз за разом, загоняя себя, а его подсознание сделает всю остальную работу за меня. Заикаться он точно станет больше, да и сам к девушкам вряд ли когда-либо подойдёт, предполагая, что каждая будет испытывать к нему отвращение пуще прежнего с первой секунды, как он попадёт в её поле зрения.

Поняв, что я его более никак и ничем не удерживаю, Денис принялся расталкивать собравшихся у входа в кабинет ребят. Он хотел как можно скорее скрыться, сбежать, и я не планировал мешать ему.

Никто из присутствующих, кроме меня самого, не знал, даже не догадывался, что последняя моя команда не сработала. Я сумел сохранить лицо, несмотря на испытываемую мною боль, я был практически в экстазе ото всех тех эмоций, что испытывал в моменте.

Стараясь сохранять равновесие, я подошёл к Ире, которую всё ещё держал на весу Крот. Она до сих пор плакала, но это уже была не истерика — судя по её выражению лица, судя по тому, что она прекратила трястись и хаотично дёргаться, и как она дышала, — то были слезы горечи и бессилия.

Я чувствовал себя очень плохим человеком, но ничего поделать с собой не мог. Вспоминая одну небезызвестную цитату, которую я узнал из не шибко популярного «шедевра» кинематографа в своей прошлой жизни: «Проблемы нужно решать красиво, с пафосом!», я решил поставить точку в этом своём «выступлении на публику» и сделать собирался задуманное очень красиво.

Моя рука потянулась к лицу Ирины. Аккуратно, бережно и нежно, я убрал её красивые вьющиеся локоны, что растрепались во время истерики, за ушко — сначала с левой, затем с правой стороны. А после, тыльной стороной руки, не менее аккуратно, с заботой, стёр слезинки с краснючих щёчек медсестры.

— Ты свободна, птичка, — полушепотом подвёл итог я, глядя Ирине прямо в глаза. — Ты вольна любить, кого пожелаешь.

После чего поспешил покинуть помещение. Я шёл медленно, не оборачиваясь, и наверняка это выглядело так, как я и задумывал, — пафосно. Вот только большую скорость я попросту не мог развить — мне всё ещё было больно. Кое-кто из девочек, наблюдавших за происходящим, даже попытался похлопать, но овации, будем честны, вышли на редкость жиденькими. На мой скромный взгляд, я заслуживал куда большего.

С трудом преодолев пространство от кабинетной двери до выхода из лазарета, я завернул за угол и тут же рухнул на землю без сил. «Лучший день в моей жизни, вне всяких сомнений!» — сегодняшний день был в действительности насыщеннее и интереснее, чем вся моя прошлая жизнь, все её дни вместе взятые!

«Нужно полежать немного… Полежу и встану. О!» — мой взгляд неожиданно зацепился за огромный деревянный ящик с мусором, стоящий чуть поодаль за лазаретом. Подле него валялись форменные школьные брюки, в одном из карманов которых виднелась та самая лента, которую обронила Алиса, прыгая с крыши в моё первое утро в этом мире.

— О, так это ж мои! — неожиданно для самого себя проговорил свои мысли вслух я.

Как солдат на полосе препятствий, превозмогая боль, стойко принимая все тяготы и лишения магической энергии, я по-пластунски пополз в сторону контейнера. Признаться честно — знать не знаю, на кой-чёрт сдалась мне эта лента! К самой Алисе никаких чувств я не испытывал, но где-то глубоко в душе мне казалось, что эта лента будто бы является символом моего перерождения, моего второго шанса. Не забрать её я просто не мог.

Не знаю, сколько времени я полз к контейнеру, но мне казалось, будто прошла целая вечность. Я был рад, что никто за мной из лазарета не вышел — не стал свидетелем момента моего бессилия: «Наверняка они там Иру успокаивают и, быть может, обсуждают насколько я крутой!»

Я пыхтел, кряхтел и стонал, но сантиметр за сантиметром приближался к своей цели. И едва я коснулся заветной ленты кончиками пальцев, внезапно возникший за спиной голос напугал меня, не дав порадоваться очередному за сегодняшний день, пусть и небольшому, но всё же свершению:

— Марк, ты что здесь делаешь? Ты почему тут валяешься? В мусоре покопаться решил?!

Я быстро подцепил ленту и тут же спрятал её во внутренний карман пиджака. Всё, на что мне хватило сил после, — перевернуться на спину, чтоб понять, кто именно со мной разговаривает. Ведь по голосу я человека не узнал, понял только лишь то, что это какая-то девушка и что мне срочно нужно придумать что-то, чтоб не то что оправдаться, а хотя бы просто объяснить своё поведение.

Минуту назад сиявший в лучах славы Марк Рацкий, что победил Сашу Набокина в драке и постоял за честь прекрасной дамы в стенах лазарета, разоблачив и после наказав её обидчика, сейчас кряхтя валяется на земле у мусорника, к которому секунду назад тянул зачем-то руки.

«Стыдно-то как… Нужно выкручиваться, срочно!» — стыд был тем самым чувством, которое я потерял в прошлой жизни примерно в один временной промежуток с совестью, однако после переселения в моё новое тело вернулись ко мне не только она, но и он.

Не в силах противостоять захлёстывающим, из-за наплыва мальчишечьих гормонов, эмоциям, я покраснел — мне действительно было стыдно, но только лишь до того момента, пока, перевернувшись, не увидел её.

Глава 9 – Учиться, учиться, и быть популярным, и ещё раз учиться!

Окликнувший меня голос принадлежал Алисе. Пока я пытался перевернуться, она успела подойти ко мне практически вплотную. И, склонившись надо мной, молча ждала ответа.

«Большие голубые глаза — это, конечно, безусловно очень красиво. Но когда на тебя пялятся ими, максимально широко раскрыв и притом не моргая, бр-р-р, как же крипово-то!» — моё подсознание впервые выдало мысль о внешности юной ведьмочки не слишком-то комплиментарного характера. Неужели влечение предыдущего Рацкого начинает «выветриваться» из моего новообретённого тела?

— Что я тут делаю? Что ты тут делаешь?! — сохранить лицо в подобной ситуации у меня точно не получилось бы, и лучшего варианта, чем ответить вопросом на вопрос, я просто не нашел.

— Я мусор пришла выкинуть, мы же убирались. Марк, тебе плохо стало? Ты упал после применения силы? — сказала Алиса, присаживаясь на корточки рядом со мной.

В отличие от тех кульбитов, что она без зазрения совести и какого-либо стыда в принципе крутила на своей ведьмачьей метле у дома, в день когда я увидел её впервые, сейчас она была, что называется, «сама скромность». Присаживалась она, аккуратно подвернув подол юбки таким образом, чтоб даже при желании я не мог заглянуть под неё.

Алиса достала свой платок и, начертав указательным тоненьким пальчиком свободной руки какой-то символ над платком, смочила его водой. С нескрываемой заботой и чувственным трепетом она принялась вытирать моё лицо.

— Тебе нечего стыдиться. Сила, которую ты показал там, в лазарете… Не пойму, как ты внутри не свалился вообще. У меня в голове не укладывается, как ты можешь такое уметь, пробудившись несколько дней назад. У некоторых годы уходят на то, чтоб такой контроль магической силы натренировать. — Её голос был тихим, она практически шептала. Лепет Алисы меня успокаивал, а на её заботу где-то в глубине души что-то откликалось.

— Я и не стыжусь. Я просто не хотел, чтоб меня кто-либо видел в таком состоянии, а это разные вещи! — насупившись, словно пацанёнок, ответил ведьмочке я.

Мне было приятно её общество. Сейчас она была другая, вернее сказать, она не была манипулятивной стервой, коей показала себя в нашу вторую встречу у подъезда. Теперь я мог наслаждаться не только внешней её красотой, но и оценить красоту внутреннюю, красоту её души, которая отражалась в намерениях, действиях и искренних словах.

— Ой, брось, передо мной кичиться не надо. Я тебя и не в таких состояниях видела! — бойко бросила Алиса, с дьявольским прищуром посмотрев на меня.

«Это в каких таких состояниях она моего предшественника видела? Интересно. Если она слишком хорошо знает Марка, значит…» — тревожная мысль посетила мою голову. Всё-таки Алиса была для меня самой большой опасностью на данный момент. Тот факт, что она хорошо знала Марка Рацкого, что близко общалась с ним, мог поставить под угрозу моё пребывание в этом мире.

Если перед директором или бабушкой «спалиться» с чем-то было не так страшно — их я знал из жизни в прошлом мире и имел понимание, как вести себя с ними, а значит, ляпнув, — сумел бы выкрутиться. Что до Эдика… Крот, хоть и знает мой маленький секрет, но пока мы с ним «дружим», вряд ли кому-то о нём расскажет. А вот с Алисой всё было по-другому: её в моей прошлой жизни не было, и я даже примерного бэкграунда наших взаимоотношений не знал.

Тревога о том, что переселенцев в этом мире могут не жаловать, что захват чужого тела, пусть и непреднамеренный, может быть наказуем, меня не покидала.

С одной стороны, я не мог отрицать, что внимание Алисы меня радовало, с другой — идти на сближение с ней было рискованно. Пока она считает, что мы в ссоре, она то и дело рассказывает что-то, вбрасывает факты. Если же она решит, что конфликт исчерпал себя, она вряд ли продолжит радовать меня новой информацией о нашей с ней дружбе с налётом френдзоны. Да и наверняка будет ждать большего внимания к себе с моей стороны, а чем больше я стану проводить с ней времени, тем выше будет риск спалиться.

«Мда… Задачка! Алиса, конечно, девка красивая. И я уже практически не держу на неё обиды за то, насколько скотски она обходилась с моим предшественником — судя по её отношению ко мне сейчас, по поведению и поступкам, человек она всё-таки неплохой. Но и подпускать её к себе слишком близко на данный момент я не могу, а это значит…»

— Всё, хватит! — я оттолкнул руку Алисы от своего лица и тут же стал подниматься.

Было неприятно поступать с ней подобным образом, но по-другому я просто не мог. Она же, вопреки моим ожиданиям, на отторжение своих рук никак не отреагировала и даже помогла мне подняться.

— Подожди, Марк, не дело в таком виде в школу возвращаться! — рисуя очередную фигуру в воздухе своими миниатюрными пальчиками, притормозила меня Алиса.

Я ощутил странное тепло, источаемое моей одеждой, и с любопытством нагнулся, чтоб осмотреть себя. Пятна и грязь на моём пиджаке, брюках и даже рубашке постепенно исчезали.

«Она наколдовала нечто вроде отпаривателя… Серьёзно?» — нет, я много разных применений магии мог себе представить, но такое?

— И я, конечно, не Ирина Владимировна, но облегчить твои муки сумею. — Плотно прижав свою ладонь к моей груди, ведьмочка принялась бормотать какое-то заклинание.

Спустя миг зеленоватый свет стал расходиться от её ладошки по моему телу — моё состояние постепенно улучшалось. «Такая юная, а столько всего умеет уже. Считай: воду наколдовать, чтоб смочить платочек, она смогла; вещи мои вычистила каким-то образом; подлечила. И это ещё не считая того, что она на метле летает» — да, разумеется, до потенциала моей магической силы ей наверняка было далеко, вот только в сравнении с тем же Набокиным, который, как я понял, считается очень сильным, а на итог мог только воплощать магическую энергию в разных частях тела, Алиса владела спектром магии гораздо более обширным.

Завершив лечение, Алиса взяла меня за лацканы пиджака и, словно подтянувшись на них, приблизилась к моему лицу:

— Дурашка такой, — прошептала ведьмочка, игриво улыбнувшись. — Пойдём, мы и так пару уроков прогуляли.

Сопровождаемый Алисой Громовой, идущей со мной под ручку, я вошёл в школу через главный вход. Она была практически такой же, какой я помнил её из детства. Разве что за исключением повсеместно развешанных красных флагов с аббревиатурой «Руси Великой» и витринных шкафчиков с разнообразным магическим скарбом, разложенным по-музейному.

Столько восхищённых взглядов, обращённых на меня, как в этот день, я никогда на себе не испытывал. Не смущаться было очень и очень сложно — нахождение рядом с Алисой влияло на моё поведение так же, как и присутствие директора. Вот только в случае со вторым мне были понятны причины: применяемая им магия дурманила меня. А что до Алисы — наверняка влияла привязанность к оной предыдущего владельца тела, и пусть эффект не был столь же сильным, как от магии Терентьича, до конца контролировать свои эмоции я всё-таки не мог.

Слухи о моей драке с Набокиным и ситуации в лазарете распространялись с пугающей скоростью. Мне даже руку пожали несколько раз за то время, пока мы с Алисой шли по коридору до кабинета, в котором должен был быть следующий урок. Сумасшествие, да и только! Но мне нравилось. Очень.

«Совсем другой компот! Так должно было быть и в прошлой жизни! Вот! Вот то, чего я всегда хотел! Внимание, признание, восхищённые взгляды! Да, пусть пока это всего лишь школа, всего лишь школьники и школьницы. Но! Сегодня школа, а завтра… Завтра, быть может, целый мир!» — гордецов никто и никогда не любил, но я гордился собой молча. Гордеца во мне мог выдать разве что мой внешний вид — едкие нотки бахвальства на моём лице наверняка были заметны.

У самой двери кабинета нас перехватил Крот. Эдик улыбался во все имеющиеся у него зубы, тут же пожал мне руку, а после, приобняв, во всеуслышание заявил:

— Эт мой братишка, Рацкий Марик! Имейте в виду, братишка мой! Все услышали?

Его поступок вызвал у меня стойкий привкус испанского стыда — настолько это было глупо и постыдно, но окружающие по какой-то причине восприняли реплику Эдика с восхищением. Те, кто обернулся на крик, — улыбались, проходящие в момент краткого выступления Крота мимо нас — поочерёдно хлопали меня и его по плечам, стоящие поодаль — присвистывали или вкидывали несвязные выкрики в ответ.

«Всё-таки это дети, так или иначе, даже живущие в мире с магией и всем прочим, но дети. Потому и реакция такая. Тут умереть со стыда можно, а они радуются. Кошмарище!» — не дав до конца разобраться с собственными эмоциями, Крот принялся затягивать меня внутрь кабинета, слегка пренебрежительно помахав Алисе рукой, мол: «Уходи. Достаточно. Спасибо».

Крот практически вплотную прижался к моему уху своим ртом и настолько тихо, чтоб его наверняка никто не услышал, принялся набирать воздух в лёгкие. «Ну всё, сейчас что-то расскажет. Другой душевед спалил меня? Муж медсестрички написал заяву в жандармерию за унижение чести и достоинства? Набокин какие-то козни строит?» — у меня внутри всё заклокотало, да до такой степени, что чуть ли не скрутило живот. Ещё и жаром пышущий Крот, державший театральную паузу у моего уха, усиливал накал эмоций.

— Так, Марик, всё, за то что наступил на мои яйца в драке, больше не обижаюсь на тебя — «отбой обиды», как говорится! Так вообще говорится? — затараторил Крот. — Там в лазарете темненькая медсестричка есть, Анечка. Ну знаешь же, да? Которая прям кровь с молоком, сисястенькая такая. Так вот, она меня, прикинь, в кабинет заводит и говорит: «Что болит у тебя, показывай-рассказывай!» Ну а у меня что болит? Ну я ей и показал, и рассказал! Сначала ругалась, а потом как поняла, что не вру, она меня так жалела, так лечила! Ну правда, просто лечила, но я представлял, что не просто! Улыбалась ещё так. Ну ещё бы, мне-то там есть чем похвастать, смекаешь, а? Смекаешь, о чём я? Смекаешь, говорю?

Крот, бесконечно скалясь улыбкой, в какой-то степени уже даже не счастливой, а пугающе безобразной, толкал меня плечом и на каждое сказанное им: «Смекаешь» подмигивал.

Он подвёл меня прямо к, судя по всему, моей парте и обратил свой взгляд на сидящую рядом со мной пухленькую девочку-заучку. Внешне она соответствовала всем критериям, по которым в мою школьную бытность детей определяли в ботаники.

Только что бывший доброжелательным и в какой-то степени даже милым Крот моментально сменился — на его лице возникла до ужаса пугающая гримаса. Таким я как раз таки помнил Эдика из своего прошлого.

— А ну смоталась отсюда, крыса! — злобно прорычал на девочку Эдик, скинув её вещи со стола.

— Лиманов, ты сдурел? — обратился к Эдику по фамилии сидящий позади моей парты мальчик-ботаник.

«Надо же, не побоялся за девчушку заступиться. Открыто выступил против Крота. Явно эта девчушка-заучка ему нравится» — мельком оценил поступок всё ещё мальчика, но уже мужа я.

Крот было решил агрессировать на него, но я быстро пресёк данное действо:

— Эдик, мы не в одном классе учимся же. Иди к себе, потом поболтаем.

— А. Точняк-точняк. Увлёкся маленько, бывает, — с искренним сожалением в голосе ответил мне Крот — И ты, серая, слышь, не серчай. — Тут же сменив тон на серьёзный, отчасти злобный, бросил он моей соседке по парте, собирающей вещи с пола.

Эдик уставился на заступившегося за девушку парнишку, он даже не сверлил, а буквально прожигал того взглядом:

— А ты, щегол, молись! Ходи да оглядывайся теперь!

Крот спешно удалился из класса, оборачиваясь, он поглядывал на меня с заискивающе доброй улыбкой. «Вот же ж… Многогранная ты личность, Эдуард Лиманов. Как ловко маски меняет, остаётся только завидовать такому мастерству».

— С каких пор с гопниками дружишь? — с укором обратилась ко мне соседка по парте.

«Твоё-то дело какое вообще? Ты кто такая, чтоб меня осуждать?» — подумал я, но от резких высказываний воздержался.

— Ничего вам не будет, нормальный он. — Сам не понимая почему, но за сутки с небольшим я стал проникаться к Кроту какими-то, как он бы сам сказал, «братскими чувствами». Судя по драке утренней, дружить он умел ещё как, а что до того, какую маску носил в повседневности… Мне ли его осуждать с моим-то повсеместным притворством?

— Дубль два. С каких пор Крота считаешь нормальным? Ты на той неделе жаловался, что проходу тебе не даёт, что в класс то и дело заглядывает, зыркает на тебя по-злому, после школы караулит. Странные метаморфозы какие-то, Марк, очень странные. — Выразила свои подозрения моя соседка по парте, после чего надменно фыркнула и уткнулась носом в книгу.

На её лице отчётливо была видна смесь некоего недовольства с презрением: бровки домиком, носик сморщен и вздёрнут больше обычного, а глаза в едком прищуре.

«Какое мне дело до того, что думают эти члены клуба любителей школьной программы? Не стану я оправдываться перед ними. Но смена поведения и правда может показаться странной, так что что-то сказать всё же нужно»:

— Пробудился я, поговорил с ним по-взрослому, он поведение изменил, я — своё к нему отношение. Вопросы?

Мой ответ, быть может, девушку и не удовлетворил, но, судя по тому, что она, выдохнув, покачала головой и пожала плечами, а с её лица исчезли прежние эмоции, его ей было достаточно.

«Ну и славно, надеюсь, отстанет от меня. С этими ребятами я вряд ли близко дружил, скорее товариществовал, а этой связью я точно могу пренебречь. Лучше сведу взаимодействия с ними к минимуму, так мне будет спокойнее» — выбрав дальнейшую стратегию поведения с одноклассниками, я сразу же принялся обживаться за своей партой.

Выложил всё, что было у меня в портфеле, и, последовав примеру соседки, уткнулся в самописную литературу. Мне хотелось ещё раз проштудировать дневник своего предшественника на предмет упоминаний Алисы Громовой — вдруг чего упустил? Ну не мог же малой Марк, испытывая к ней такие сильные чувства, всего один раз за всё время упомянуть её?

К великому сожалению, в дневнике никаких новых упоминаний я не обнаружил, зато подметил склонность предыдущего Рацкого к анализу. Со слов бабули, книжек он читать не любил, однако с наблюдательностью и пытливостью ума у него, судя по всему, всё было в полном порядке.

На первых же страницах дневника обнаружилось детальнейшее описание птицы-феникса с очень красиво нарисованной к нему иллюстрацией.

Подпись внизу картинки гласила: «за авторством АМ». Кто такой АМ и что он или она из себя представляет, мне предстояло выяснить. Человек, что рисовал иллюстрации для личного дневника Марка, по всей видимости, мог быть предыдущему мне столь же близок, сколь и Алиса, а значит, мог представлять угрозу. Стать тем, кто меня, вторженца из иного мира, совершившего захват юнецкого тела, разоблачит, раскроет.

Феникс был описан действительно детально. В мельчайших деталях, я бы сказал. Длина когтей, крепость тела, возможный размах крыльев. Сильные и слабые стороны — табличкой. Способности и силы были выписаны отдельным параграфом.

«Фениксы в этом мире, конечно, впечатляют! Птица-феникс может годами пребывать в полёте, вообще не приземляясь; спят также в полёте, поднимаясь на недостижимую для других созданий высоту; охотятся, снижаясь и пикируя, прихватывая с собой в небо крупный рогатый скот и, изредка, непомерно больших людей. И огнём они дышат, и крыльями его вызывать при взмахах умеют. Диво-дивное! Это если фениксы в этом мире такие, то что там с драконами?» — нет, я, право дело, думал, что сильнее, чем смеситель, с которым я так и не разобрался, и холодильник, являющийся порталом на горную вершину с минусовой температурой и вечно идущим снегом, меня вряд ли что-то удивит… Но этот мир — он был гораздо более интересным и впечатляющим, и каждая новая деталь, мною о нём узнаваемая, поражала моё воображение столь сильно, что более не покидала моей головы в принципе, навсегда оставляя маркий отпечаток в памяти. Навсегда.

Этот мир был прочно переплетён со всем магическим и потусторонним. Нет, даже не так. Он был насквозь пронизан магией. В нем было всё: от русалок до фениксов. От приворотов до заклинаний и настоящей магии. Подняв голову, я внимательно рассмотрел своих одноклассников — как минимум двух со странностями удалось обнаружить. Девочка, которая в моей памяти носила имя Лиза и была довольно-таки женственной и утончённой, в этом мире представляла из себя подобие бодибилдерши под два метра ростом и комплекцией превосходила, пожалуй, даже Сашу Набокина. На её лбу красовалась пара небольших рожек. Рискнул предположить, что она — плод нечестивой любви минотавра и человека.

«Хотя, почему, собственно, нечестивой? Тут оно вполне может быть, что и нормально в принципе!» — если в дальнейшем с подобными гибридами сталкиваться буду часто, то смогу либо подтвердить свою теорию, либо опровергнуть.

Ещё один парнишка, о котором у меня в принципе не было никаких воспоминаний, был кем-то вроде ихтиандра. На его шее красовались красные жабры, а тело было покрыто едва заметными, в тон кожи, чешуйками.

«Да, от этого мира, пожалуй, можно всего что угодно ожидать!» — подвёл я итог беглого осмотра одноклассников.

Дневник был отложен в сторону. Его с интересом полистаю ещё, но позже. Я взял в руки книгу, подаренную бабушкой, развязал бант и ахнул! Надпись на обложке гласила:

«Подлинная и полная история становления Руси Великой и магов сей страны выдающихся, от начала лет и по день сей! Издание коллекционное, за номером: 1127 из 5000 копий».

«История этого мира в моих руках! Причём и в прямом, и в переносном смыслах. Мне же и то, и это интересно! Какой шикарный подарок сделала бабушка. Я сейчас буду все темы узнавать!» — бессознательно отыгрывая для самого себя в голове известнейший мем из моей родной реальности, детально копируя его эмоционал, я непроизвольно гыкнул и заулыбался.

«М-м-м, история! Обожаю!» — я хотел было всецело погрузиться в книгу, но, раскрыв её на первой попавшейся странице где-то ближе к середине, замер.

Я уставился на портрет Распутина и уже не мог отвести глаз. Его магическая сила выглядела точь-в-точь как моя.

Глава 10 – Русь Великая – колдуй быстрее, летай выше, бей сильнее!

Вспомнились слова директора: он ведь и правда упоминал в разговоре со мной, что, согласно запрещённому трактату, который Терентьич читал по молодости, предыдущим магом фантазии, известным свету, был как раз Распутин.

Я вцепился в книгу так, будто от следующей страницы зависело, сойду я с ума прямо сейчас или всё-таки нет. Хотелось немедленно узнать, какую роль старец Григорий сыграл в истории этого мира на самом деле, и выдрать из книги хоть какое-нибудь новое знание о собственной силе.

Но, чуть поостыв, я всё же решил не метаться по страницам, как припадочный. Если уж хотел разобраться по-настоящему, а не нахвататься обрывков, то начинать следовало с самого начала, разбираясь, что называется, по уму.

Книга, как назло, не спешила давать прямые ответы и будто нарочно повела меня по устройству этого мира — от основ к сути.

Зато, читая подаренную бабушкой книгу с самого её начала, я нашёл подтверждения множеству теорий, построенных мною за прошедшие несколько дней:

Во-первых, в этом мире всё то, что в моём родном считалось сказками и небылицами, в действительности существовало. Абсолютно всё, начиная с магии в неисчислимом множестве её проявлений, заканчивая волшебными существами всех мастей.

Люди не просто верили во всё магическое и потустороннее, они были убеждены в существовании всего этого, так как ежедневно сталкивались со всем тем, что в моём мире граничило бы с безумием.

У человечества не было нужды в развитии технологий, оно пошло по пути магии. Она была плотно вплетена абсолютно во все сферы, а многие из них так и вообще брали из магии своё начало.

С помощью магии не только калечили да убивали. Не только прогоняли хвори и избавляли людей от страданий. С её помощью меняли ландшафты, корректируя русла рек и выращивая леса на месте выжженных пустошей. С её помощью возводили здания, строили целые города. А после, благодаря всё той же магии, они снабжались водой, она же обогревала дома и помогала сохранять свежесть съестных запасов.

Практически все производства были завязаны на магии. Ремесленники в этом мире были сродни великим творцам, ибо единожды созданная чьими-то умелыми руками ложка миллионы раз копировалась с помощью магии и продавалась. Русь Великая импортировала за рубеж огромный перечень товаров, на создание которых не тратила, по сути, ничего, ну кроме разве что магической энергии людей, чьей работой было создание копий предметов.

Классические магические силы в духе пиромантии по какой-то непонятной мне причине ценились выше всего. Маги, имевшие предрасположенность к какой-то одной стихии, силе или родовой магии, передающейся по наследству, вроде бы как развивали свои способности гораздо быстрее, и прогрессия их практически не останавливалась. За счёт чего они достигали каких-то заоблачных высот в своём колдовском искусстве.

«На самом деле очень странно, как-то слишком консервативно всё получается. Обыкновенная магия почему-то считается элитной; те, чья магия может приносить пользу государству, но не бьётся с понятием „классической“, используются в определённых целях — взять тех же магов-строителей и „копировальщиков“. А про тех, кто имеет неординарные силы, вроде моих, в книге не сказано ни слова. То есть я легко могу представить себе какого-нибудь пироманта, который в детстве пускает фаерболлы, а к закату своих лет способен разрушать огненными ливнями целые города. Но вот настолько ли это мощнее, чем-то, что могу делать, например, я? А директор? Если Терентьич, предположим, маг иллюзий средней руки, считается ли он классическим магом, способным прогрессировать, или нет? А как быть с ведьмами по типу Алисы? Она вон сколько всего умеет, сегодня своими глазами видел. И что вообще на счёт меня самого? У меня совершенно точно не классическая вариация магической силы. Но при этом прогрессирую я быстро, и это не бахвальство, а объективная оценка происходящего. Что-то тут не сходится». — Прочитанное мною одновременно давало ответы и создавало новые вопросы, ответы на которые мне безумно сильно хотелось узнать.

Отвлекаться от чтения мне совсем не хотелось, но душераздирающие крики учителя о том, какие все в нашем классе недотепы и что худшего класса у него никогда не было, невольно выдернули меня из моего «исторического погружения».

Отчего-то стало так по-доброму тепло внутри. Вот уж действительно — вернулся в детство. Оказывается, не только время не властно над мнениями учителей об учениках, а даже в альтернативных реальностях, в иных мирах, всё тот же до боли знакомый расклад, даже фразы одни и те же.

Во-вторых, из книги я узнал, что государство под названием Русь Великая — самая большая страна на этой земле, и территория её охватывает добрую половину планеты. «Сильнейшая магократия мира» — так описывалась наша страна на страницах исторической книги.

Магократией, к слову, называли форму правления, при которой у власти стоят сильнейшие маги. А самый чистокровный магический род нарекается царствующим, титул царя передаётся внутри этого рода по наследству. А уже вокруг царского рода формируется «магический совет» — орган, призванный контролировать происходящее в стране, стоять на защите интересов государства и правящего рода, улучшать качество жизни в стране, быть одновременно властью и законодательной, и карательной.

Тем не менее царь на Руси Великой — фигура далеко не номинальная. Без его ведома и согласия магический совет ничего кардинально менять права не имел, ровно как и царь особо важные решения лишь по своему слову царскому принимать не мог — должно было выносить на обсуждение.

Ну и наконец, всё, что касается истории… История этого мира, разумеется, существенно отличалась от привычной мне истории моего собственного. Например: революции здесь не случалось. В принципе. Подавляющее большинство магов встали на сторону царя, укрепив позиции магического совета, большевикам не удалось раскачать лодку до необходимой степени, и ко власти они так и не пришли.

Героем тех событий считался Распутин. Он стоял во главе магического совета в период зачинавшейся революции, под его руководством подавлялись очаги «красных». Именно он встал на защиту царя, защитив как его самого, так и всю царскую семью, во время, как было сказано в книге, вероломной попытки ликвидации правящей династии, и собственными магическими силами отбил ряд атак «красных» на царский дворец, не оставив подосланным отрядам убийц ни единого шанса.

Именно в этом разделе и был изображён тот самый портрет Распутина, который я случайно выхватил взглядом, когда только раскрыл книгу.

Его магическая сила действительно обладала той же формой и цветом, что моя собственная, однако описание сил самого Распутина, которое следовало сразу за иллюстрацией и вплетено в рассказ о битве при царском дворце, по какой-то причине было «зацензурено». Нанесённые поверх чернил магические знаки плавали туда-сюда, создавая пелену, не дающую разобрать не то что ни слова, а даже символа за ней.

Оставшиеся же доступными для ознакомления фрагменты были с понятиями общей трактовки, в духе: «Он вызвал град камней; Он возвёл стены; Он прикрыл магическим щитом» и так далее.

«Вот же ж зараза! Ровно то, что мне было так интересно узнать, и не узнаешь вовсе!» — впервые оторвав глаза от страниц книги, я раздосадованно потянулся и решил оглядеться.

Насколько я понял из аббревиатуры каллиграфично выведенной мелом на доске, шёл урок под названием «ВРЯ» — очевидно, великий русский язык. Значит, перемену я попросту пропустил, слишком сильно погрузившись в чтение. Я помню ещё по прошлой жизни: иногда, когда я зачитывался, бабушка возвращала меня в реальность доброй затрещиной, прикрикивая, что по-иному меня никак оттуда не вытащить.

Преклонных лет дама, бывшая учительницей по ВРЯ, что-то усердно выписывала на доску. Было ли это интереснее, чем моя книга? Да ни разу. Оценив обстановку, я вновь вернулся к страницам столь сильно увлекшей меня литературы.

«А что, если я аккуратненько попробую подглядеть?» — сгорая от любопытства, я решил попробовать применить свою силу, но в этот раз очень и очень аккуратно. Я не был уверен в том, что моя магическая энергия восстановилась хоть сколько-нибудь после неосмотрительно загаданного желания в стенах лазарета, однако:

«Пусть станет видна хотя бы одна буква сокрытого в книге текста на странице, что у меня перед глазами!»

Не произошло ничего. Ничего, от слова совсем. Абсолютно. Я не ощутил боли, сопровождаемой уже знакомым мне дискомфортом, как при попытке сколдовать что-либо в отсутствие необходимого запаса магической энергии. Но и эффекта от загаданного мною желания при этом не последовало.

«Странно. Вроде бы я всё сделал правильно. Может, ещё попытку? Про глаза ничего задумывать не стану, однажды уже обжёгся… Ну его. Лучше остановиться и вернуться к этому после. Позже. Потом». — Решив не испытывать судьбу, я даже чуточку возгордился своей взвешенностью и хладнокровием. Интерес — интересом, но рисковать не стоит. Лучше потом где-нибудь ещё про силы Распутина узнаю, расспрошу у директора например.

В книге, естественно, был параграф и о тех, кто стоял во главе революционного движения. Их громко клеймили «предателями», ну оно и понятно — историю всегда пишут победители. Из знакомых мне фамилий была лишь одна — Троцкий. Ни упоминаний Сталина, ни упоминаний Ленина на страницах книги я не обнаружил. Сначала удивился, но потом понял почему.

«Всех собак на Льва Давыдовича повесили, ну вот просто всех собак!» — Троцкий был любим мною как фигура, как личность. Я много читал о нём в прошлой жизни, и даже то, что вышло в печать из-под его руки. Да, личностью он был одиозной, многие питали к нему ненависть, но зато какого масштаба он был фигурой! Какое влияние оказал на революционное движение! Мир изменить хотел, а тут…

На страницах книги Троцкий был представлен как «мощнейший маг иллюзий», что проникал в умы людей, против их воли втягивая в революционное движение, одурманивая и подменяя их идеалы своими собственными. Оттого народ, мол, и пошёл за ним. А не потому, что боролись революционеры за то, чтоб магия пользу приносила всему народу, в том числе и немагам — обычным людям.

Как оказалось «красные» выступали за то, чтоб магии обучали всех и каждого, помогали пробудиться тем, у кого не получилось самостоятельно. Они были ведомы мыслью о том, что магия присуща любому, дана от рождения, просто в разном объёме, и что человека, вне зависимости от возраста, можно научить её контролировать, нужно просто объяснить, как именно это делать.

«Теория, конечно, интересная. О! Иллюстрация! Здра-а-авствуйте, Лев Давыдович!» — перелистывая страницу, я наткнулся на изображение Троцкого, и как же он был хорош! Чертовски хорош!

Особенно впечатляюще выглядел нимб, поддерживаемый рогами из магической энергии. Мне сразу подумалось, что подобное — это отличительный знак того, что магическая сила индивида развита, если не до предела, то до невероятных высот.

«Очень хотелось бы верить в это! Ну или его просто нарисовали так, чтоб детки боялись… Такое тоже может быть. Но нет и ещё раз нет! Буду верить в первый вариант, мне он куда больше нравится!» — Троцким я был впечатлён, жаль только, что представлен он в таком свете, но с этим ничего не поделаешь.

В-третьих, из книги я узнал, что существуют «академические ордена», которые занимаются изучением природы магии в человеке. Стараются понять, как её можно усилить, выяснить, что можно контролировать, а что, наоборот, — нельзя. Формулировки были расплывчатыми, однако я вспомнил слова директора об «ордене молчаливых братьев», и пазл тут же сложился.

Прикрываясь красивой легендой, в подобных орденах просто содержат и используют магов, сила которых необходима или хотя бы может быть полезна государству, но сами маги добровольно ею делиться не хотят либо попросту не могут её контролировать.

«Удобно. Даже очень» — мне всё стало понятно. Вот с чего директор так трясся за меня, когда я угодил в жандармерию. Вот почему он придумал для меня легенду и настоял на том, чтоб я её всецело придерживался. Отступление от истории, допущенное мною по неосторожности, могло привести к тому, что я бы потерял свой второй шанс, но не потому, что меня бы раскрыли как вторженца из иного мира, а потому, что могли упечь в подобный орден и либо ставить на мне опыты, либо использовать в интересах магического совета. В любом случае жизнью свободной я бы точно не пожил. Ну а Терентьич в моём лице потерял бы свой «золотой билетик» и уже навряд ли вернул бы себе своё положение при дворе.

«Хорошо, что всё сложилось так, как сложилось!» — я облегчённо выдохнул, вспоминая, через какую котовасию пришлось пройти в первые сутки моего пребывания в этом мире.

«Но ротмистрша Елена, конечно, мразь ещё та. Она, зная о последствиях, намеренно подталкивала ребёнка в моём лице к тому, чтоб оболгать себя. Ей доплачивают за пойманных магов, что не умеют контролировать свою силу, что ли? Никогда не пойму и не приму подобного. Скотство и свинство!» — в очередной раз возмутился поведением офицерши я.

Благодаря главам книги, посвящённым «академическим орденам» и результатам проводимых ими исследований, я окончательно убедился в том, что моё представление о взаимосвязи эмоций и силы магии было верным. Магическая сила во время пользования ею вызывает реакции в мозгу мага, стимулирует его, в силу чего в кровь выбрасываются гормоны; в этом мире их забавно окрестили «откликами эмоций».

То самое состояние эйфории, которое я испытываю, когда колдую, — тому самое что ни на есть подтверждение. И обратная взаимосвязь, естественно, имела место быть: когда маг испытывает сильные эмоции, мозг стимулируется, «отклики эмоций» выбрасываются в кровь в ещё большем объёме, чем при простом сотворении магии, вследствие чего уровень магических сил кратно возрастает.

Также подтвердилась и теория о том, что тело мага в разы крепче, сильнее, здоровее, чем у обычного человека. Несмотря на то, что «ядром» магической силы в человеке считается мозг, всё тело является вместилищем магической энергии, подпитывающим оное, а следовательно — чем больше энергии в теле, тем оно прочнее и мощнее.

«Колдуем мы мозгом, значит, а энергия копится во всём теле повсеместно, ясненько!» — наличие магической энергии хоть в каком-то объёме, получается, гарантирует обладателю возможность переживать травмы, от которых обычный человек тут же умер. Чем больше магической энергии в теле, тем большее количество повреждений и тем более серьёзные травмы способен выдержать маг.

«Оболочка повреждается, но если за ней есть энергия, то ничего критичного не происходит. Да, она может выходить из тела постепенно, через образовавшуюся в оболочке прореху, но благодаря этому маги не истекают кровью так быстро, как немаги, а травмы, получаемые ими, не столь значительны.После утренней стычки с Набокиным, в сущности-то, я нормально себя чувствую: пара синяков да ссадин — делов-то. А ведь бил-то он забористо, от души. Если так подумать, то, возможно, даже сломанная конечность будет функционировать за счёт магической энергии». — Мысль, бесспорно, интересная, только вот проверять я её, конечно, не буду.

Ну и с «магическим похмельем» я тоже, так вышло, что угадал. При истощении запаса магической энергии привыкшее к наличию оной внутри тело начинает страдать. Чистой воды абстинентный синдром, только во сто крат сильнее. Плата за использование магической силы без должного самоконтроля и ограничений — жестоко, но справедливо. Отсюда и схожие по симптоматике и ощущениям приступы, когда пытаешься колдовать на исходе запаса энергии.

«Значит, если колдовать в меру, не доводя себя до истощения, то и последствия на следующий день будут менее жёсткими. Хм, это логично» — признаться честно, я был готов принять как данность и весь тот ужас, что происходил со мной после пробуждения, лишь бы продолжать колдовать и дальше, но если есть возможность существенно сократить каждодневные боль и страдания, то глупо этим не пользоваться. Нужно запомнить и постараться придерживаться в дальнейшем.

Единственное, о чём не было написано в книге, так это о потенциальном увеличении объёмов магической энергии. Нужно будет где-то ещё об этом узнать: «Тема важная, вопрос животрепещущий, мне в обязательном порядке необходимо это выяснить!»

Сколь бы ни была интересна книга и как бы ни хотелось продолжить её читать, предательски затекшая шея отвлекла меня и заставила оторвать глаза от увлекшего меня текста.

Снова другой урок. Теперь уже непонятно, какой именно: на доске какие-то магические круги, неизвестные мне символы и руны.

«Ого, а это что за красотка такая?!» — обратив взор на учительницу по непонятному предмету, я сразу понял, что вне всяких сомнений он станет моим любимым.

Высокая, фигуристая, жгучая брюнетка с выдающимися во всех требующих того местах формами. Строгие, но крайне женственные черты лица, изумрудные блескучие глазки, курносый, вздёрнутый носик, тонкие бровки и лисьи реснички. Волосы, собранные в пучок с помощью карандаша, и круглые очки с тонкой металлической оправой. Одетая в белую блузку на манер века этак семнадцатого, с пышными рукавами и тугими манжетами, обрамляющими её тоненькие запястья, юбку-футляр, плотно сидящую по фигуре, облегающую каждый изгиб её тела, тонкие каблучки на элегантных туфельках и то ли чулки, то ли колготки тёмного цвета — образ сногсшибательный.

«Само очарование, не дать не взять!» — моя кровь бесконтрольно бурлила, а мужское нутро буквально взревело при виде неё. «Что за мысли крысиные пошли, ой-ой, это надо прекращать!» — совсем недавно ругавший за приворот против воли мужа медсестрички, я тут же сам стал невольно задумываться о применении своей магической силы в угоду желанию, которое я испытал при виде учительницы.

Ведом был не только животными инстинктами, ну или это я себя так оправдываю… Хотелось проверить: если не жестить с командами, возникнет у этой девушки такое же подсознательное ко мне влечение по истечении эффекта, как у медсестрички до этого, или Ирина — это исключение, и её тяга ко мне лишь результат стечения обстоятельств, вызванный наложением моей магической силы на приворот.

«Возжелай! Не кого-то конкретного, а просто. Испытай жгучее желание, то самое…» — стараясь максимально чётко подбирать слова для желания, загадал я и принялся наблюдать.

Либо учительницу подобным было не смутить, либо моя сила, так же как во время попытки дешифровать текст, просто не сработала. На секунду стало страшно: «А вдруг я теперь магический импотент из-за того, что по делу и без дела колдовал в первые дни после пробуждения?!»

«Заведись. Возбудись наконец! Так, чтоб это было ощутимо, но не слишком уж заметно, чтоб не опозориться перед учениками…» — я добавил больше конкретики в формулировку, защищая при этом учительницу от потенциального позора, и вновь, не моргая, уставился на неё.

Спустя некоторое время она расстегнула до этого застёгнутую верхнюю пуговичку воротника блузки и стала махать на себя методичкой, бывшей у неё в руках. Румянец проступил на её щёчках, а губки будто бы слегка надулись, она явно быстрее задышала.

Сам того не осознавая, я встал, приковав к себе взгляды как одноклассников, так и самой молодой учительницы. Как назло, в тот же момент дверь кабинета открылась. Бесцеремонно, как и всегда на моей памяти, в кабинет вошла, если не сказать вторглась, та самая, тащившая меня за ухо намедни на экзамен, в день моего попадания в этот мир, завуч — Елена Владимировна Жеванко.

Я, то ли от затмевающего разум возбуждения, вызываемого молодой учительницей, то ли из-за испуга, вызванного завучем-вторженкой, потерял над собой контроль, и мысли в моей голове тут же «пустились в пляс»:

«Вот бы увидеть её обнажённой!» — слава всем известным мне богам, что помыслил я это, глядя на молодую учительницу, а не на Елену Владимировну…

Одежда девушки дематериализовалась менее чем за секунду. Абсолютно нагая, она сидела за учительским столом, молодая и прекрасная. На то, чтоб понять, что что-то не так, у неё ушло какое-то время — лишь обратив внимание на очумевшие взгляды моих одноклассников и услышав крик завуча: «Ра-а-ацки-и-ий!», она огляделась, обнаружила отсутствие на своём теле одежды и, завизжав, стала пытаться хоть сколько-нибудь прикрыть свою наготу.

«Чёрт, чёрт, че-е-ерт! Что же я наделал-то!» — осознание того, что я всё-таки опозорил молодую учительницу перед всем классом, пусть и сам того не желая, легло на мою душу тяжким грузом совестливой ответственности.

Мальчишки без зазрения совести разглядывают нагую красотку, улюлюкая и стуча по столам кулаками.

Девочки перешёптываются между собой, краснея.

Молодая учительница визжит и старается прикрыться какими-то тетрадями.

Елена Владимировна, убежденная в моей причастности к произошедшему, видимо, в силу того, что я был единственным из учеников, кто стоял, в момент когда она вошла, без остановки и очень громко выкрикивает раз за разом только лишь мою фамилию.

Я стою во всём этом хаосе, терзаемый совестью, сгорающий от стыда за недостойный поступок. Я не могу собраться с мыслями — они все мне мешают своими криками, визгами, улюлюканьем. Мешают сосредоточиться. Я не сумею исправить ситуацию, если они не дадут мне подумать:

«Боже, как же мне бы хотелось, чтоб время сейчас остановилось… Чтоб они замерли и замолчали. Чтоб дали мне подумать, чтоб у меня была возможность хоть как-нибудь всё исправить…»

Глава 11 – По соображениям остатков моей доставучей совести

Я, конечно, успел немало натворить за дни, прожитые в новом теле, за время пребывания в этом мире:

Пусть и бесчестно, но одолел молодого мага, который, в отличие от меня, с малых лет был обучен обращению с магической силой и, бьюсь об заклад, долгое время без устали тренировался;

Ощутил вкус власти, безнаказанно проникая в умы людей и склоняя их к поступкам в угоду своим, зачастую низменным, интересам;

Открыл в себе способности к воплощению предметов из собственной магической энергии, телекинезу, чтению мыслей, боевой магии и даже изменению самой реальности.

Но только сейчас, когда я сумел остановить время одним лишь желанием, я в полной мере осознал истинный масштаб собственной силы.

Да, магия фантазии безусловно чрезвычайно опасна:

Шутка ли — в день её пробуждения я едва не сравнял с землёй свою школу вместе со всеми учащимися;

Да и многим людям успело изрядно достаться от моих фантазий — от прилюдно слетевших штанов и исполнения прочих шуточных желаний до кирпичей на голову и насильственного заталкивания в шкаф с последующим запиранием.

Во многом мне и впрямь следовало бояться своих желаний — или, по меньшей мере, относиться к ним с должной опаской. Магия фантазии порой откликалась на случайные мыслеобразы и мимолётные желания, с пугающей готовностью воплощая их в реальность — зачастую самым буквальным, нелепым или опасным образом.

Но каков был её потенциал… Я постепенно учился обращаться со своей силой, быстро прогрессировал, начинал понемногу понимать её природу, а она, подобно спесивому жеребцу, брыкалась, норовила сбросить седока, но всё же мало-помалу поддавалась моей воле.

«Что будет дальше? Какова моя судьба? Единоличная власть над всем миром? Становление сильнейшим магом в истории? Пылкие сердца прекрасных дам? Обретение бессмертия? Накопление несметных богатств? Наконец-то счастливая жизнь? Или всё вместе и разом? Как бы там ни было, раз уж судьба даровала мне второй шанс — да ещё и в мире, полном магии, — я ни за что его не упущу». — Мысли в моей голове неслись с пугающей скоростью, эмоции захлёстывали. Я наслаждался моментом, упивался перспективами. Тщеславно? Быть может. Но когда ты ощущаешь в себе силу, сродни божественной, разве может быть по-другому?

Пребывая в эйфорическом припадке, я плохо отдавал себе отчёт о том, что я вообще творю. Аки малый ребёнок, я широко раскидывал руки, кружась в центре класса, заливисто смеялся, высоко подпрыгивал, пару раз даже пытался что-то станцевать.

Ни одна из мыслей, что посетили мою голову во время моего буйства в классе, не воплотилась — это могло значить только одно: на остановку времени я израсходовал весь оставшийся запас магической энергии. Я понимал, что прежде чем обернуть эффект и поставить течение времени на круги своя, нужно будет подождать. Да и торопиться, собственно, мне было некуда.

На протяжении последних пары дней я то и дело пытался сдерживаться и контролировать то, о чём именно я думаю, чтоб не попадать впросак снова и снова, но сейчас… Сейчас всё было по-другому. Я наконец смог дать волю своей фантазии и вдоволь понаслаждаться глупыми мечтами о жизни космопирата-десантника или становления всесильным драконом, чахнущим над горами злата.

Я не ощущал никакой отдачи от попыток «колдовать» в момент отсутствия магической энергии в теле, мысли более не воплощались — впервые с момента моего попадания в этот мир мне удалось насладиться состоянием, чем-то схожим со спокойствием. Хоть сколько-нибудь почувствовать себя в безопасности.

Вдоволь натанцевавшись, я без сил рухнул на пол. Усталость, словно сладкая нега, окутывала моё тело. Привычное, хорошо знакомое мне чувство — самая настоящая усталость, а не вот это «магическое бессилие», которое сравнимо по ощущениям с тем, что тебя сбил «Камаз».

Я облегчённо выдохнул, закинул ногу на ногу, руки скрестил на затылке и погрузился в мыслительный процесс: «Всё складывается как нельзя лучше, на самом-то деле. Да, не без шероховатостей, но всё же. Интересно, а вот тот мальчонка, малой Марк, тело которого теперь принадлежит мне, — он вместо меня отправился к праотцам или мы с ним именно поменялись? Если он сейчас в моём теле… Если он выживет после того инцидента, придя в себя в больнице, наверняка начнёт звать лекаря или ещё какой бред нести… Его же просто в психушку упекут, списав на травму мозга, и всё. Мда-а-а, такая вот обратная сторона медали».

Мне было жаль этого мальчишку, даже очень. Ведь то, о чём я думал, вполне себе подпадало под определение «в лучшем случае». Его душа действительно могла просто исчезнуть, я мог вытеснить её, изгнать в небытие.

Да вот только, несмотря на жалость, которую я испытывал, несмотря на мерзковато ноющий голосок совести где-то в глубине моей души, тот шанс, который мне выпал; молодое тело, которое я получил; место в этом мире — всё это я бы ни за что уже не отдал. Никому и никогда.

«Елена Владимировна ещё эта, блин, залетела в класс как к себе домой, сбила меня с толку. Молодую учительницу жалко очень. Я так-то вообще не собирался её раздевать, прилюдно так точно. Неловко, конечно, вышло» — если в случае с юным Марком я не мог ничего поделать, да и точно не стал бы жертвовать собой и класть на алтарь свой шанс на новую жизнь ради него, то, гонимый стыдом за произошедшее с молоденькой училкой, ситуацию решил попытаться хоть как-то исправить.

Поднявшись с пола, я отправился в сторону учительской. На одной из вешалок у входа в кабинет мною было обнаружено единственное молодёжное пальто из всех. Его можно было без натяжки назвать модным, в связи с чем я сделал вывод, что принадлежало оно как раз таки моей невольной жертве.

Прихватив пальто, я неспешно отправился обратно в класс. Пустые коридоры родной школы навевали воспоминания из прошлой жизни, почти все из которых откликались теплом внутри меня: «О, вот на этом самом окне мы с моим товарищем в одну крайне холодную зиму написали большими буквами: „Жеванко сладкая!“, желая не то комплиментировать, не то подразнить нашего любимого завуча. Забавно так было. Она, когда увидела, даже не орала, а просто улыбнулась… Так, стоп…»

Пока я стоял у окна и ностальгировал, моё внимание привлекла одна на первый взгляд необъяснимая вещь. Птицы, пролетавшие в момент остановки времени около школы, висели в воздухе неподвижно. Однако птицы чуть поодаль, навскидку в паре километров от учебного заведения, ЛЕТЕЛИ! Они находились в движении прямо сейчас, в данный момент времени.

«Поразительно! Даже тут подвох имеется! Что ж это за сила такая, вот с чем сравнить её эффект можно?!» — раздосадованный тем, что остановил время не во всём мире, а лишь в определённом, пусть и не маленьком, радиусе вокруг себя, я принялся возмущаться.

«Если у остановки времени есть радиус, то что происходит с теми, кто входит в него, при условии, что в момент воплощения желания они не попали под его эффект? Для них время так же остановится или они как бы будут вне условий?» — я тяжело вздохнул — «То есть даже это нужно уточнять… А если бы я пожелал остановить время во всём мире, то сила не сработала бы из-за нехватки магической энергии. Хм. Так и кукушка протечь может, со всеми этими тонкостями и нюансами!» — проводимые мною в уме изыскания напомнили мне об обещании директора взять надо мной шефство, потренировать меня. Помнится, Терентьич был абсолютно уверен в том, что мы мою силу обуздаем быстро. Что ж, проверим.

Магия фантазии — штука крайне капризная и непредсказуемая. Она то и дело норовила исполнить что-то, вот лишь бы что, однако, когда мне действительно была нужна её помощь, почти всегда откликалась нехотя.

«Не магия, а капризная пубертатная девка, ну ей-богу!» — сначала «ляпнул» в своей голове я, а уже после подумал: «Не обидится ли?»

Моя магическая сила могла даровать мне всё что угодно. Однако условия должны были быть озвучены чётко, необходимо прояснять каждый нюанс, раскрывать каждую детальку своего желания. Тяжеловато с непривычки, конечно… Но те перспективы, что я себе мысленно начертил, с начальной точкой здесь и сейчас, и финалом где-то там, в наконец-то счастливом будущем, перекрывали все сложности с лихвой.

Не зря я сравнивал свою силу с вредным джином, который в принципе готов выполнять твои желания, однако — шаг влево, шаг вправо, как говорится. Какие могут быть претензии к самой силе, если технически желание выполнено? Да и кому их предъявлять? Разве что только себе самому, ведь кроме меня, загадавшего желание, никто в исходе-то и не виноват. Джин, как и магическая сила в этом конкретном случае, — не более чем инструмент.

Нужно быть умнее, соображать быстрее, ориентироваться по ситуации. Чистая голова и правильные формулировки. Вот и весь секрет.

Ранее я задумался об обратной стороне моего в этом мире пребывания, о том, что случилось с малым Марком, но ведь обратная сторона есть не только у этого факта:

«Как-то мне не особо верится, что второй шанс и такая невероятная магическая сила достались мне просто за „красивые глазки“. Во-первых, потому что они у меня не настолько уж и красивые, а во-вторых, потому что в прошлой жизни я только и делал, что грешил. Праздностью и ленью как минимум».

В пустынном школьном коридоре я обнаружил старшеклассницу, стоящую у двери женского туалета с сигареткой в зубах. Еле вспомнил, как её звали, — вроде бы Ритой Скворцовой. Никогда она мне не нравилась — стерва была та ещё. Но в мою бытность школьником её считали чуть ли не роковой дамой, сердцеедкой, отвергающей ухажёра за ухажёром. Тогда она была кем-то вроде школьной звезды, знаменитости.

Уже потом, повзрослев, я узнал, что весь её напускной пафос, с которым она отшивала молодых парней, признающихся ей в чувствах, был связан с тем, что она на протяжении нескольких лет встречалась с каким-то студентиком — парнем, что называется, «постарше». Он вешал ей лапшу про вечную любовь на уши, а она наивно верила, строя планы на будущее и готовясь к свадьбе. Только вот идиллия быстро кончилась — как только она сама поступила в вуз и предложила своему суженому съехаться, тот практически сразу же бросил её, потому что нашёл себе девушку «помоложе». Какая же всё-таки злая ирония судьбы — отвергала ровесников ради парня постарше, а тот в свою очередь променял её на девушку помоложе.

Я стоял в коридоре, опершись спиной о стену, прямо рядом со Скворцовой, и крутил на пальце её длинную, чуть ли не до пола, шикарную косу, что была предметом гордости Риты на протяжении всех школьных лет на моей памяти.

«Точно! Карета же! Карета!» — меня внезапно осенило.

В самом наличии у меня непомерной магической силы, в моём пробуждении обязательно должен был быть какой-то подвох, в этом не было никаких сомнений. И единственной связующей ниточкой, единственной возможностью выяснить, почему я вдруг появился в этом мире, зачем меня наделили такой магической силой, для чего мне был дан второй шанс, — была та самая карета, что сопровождала меня на протяжении всего начала пути.

Именно она сбила меня в ту злополучную ночь, появившись откуда не возьмись посреди трассы в моём мире. Именно пассажир этой самой кареты велел ротмистрше нагнать меня из жандармерии.

«Чёрт, а чего это я… Почему я у ротмистрши просто прямо не спросил об этом? Мне ведь уже тогда было, пусть и бесцельно, но интересно узнать об этой карете» — сначала я было решил себя повинить за допущенную оплошность, однако, чуть поостудив свой пыл, вспомнил — находясь в жандармерии, я ещё не был до конца уверен в том, что всё происходящее со мной реально. Да и не было у меня необходимости напрямую что-то у этой неприятной женщины узнавать: в тот момент моя голова болела совсем по другому поводу.

«А вдруг ротмистрша, в отличие от рыжей медсестрички, данные мною команды не просто выполнила бы, а ещё и, запомнив, проанализировала? Да, с одной стороны, это ещё больше убедило бы её в моей способности свои силы контролировать, но с другой — имела место быть вероятность того, что, проворачивая нечто подобное с представителем жандармерии, я нарушу какой-то закон» — проведя беглый анализ, быстро пришёл к выводу, что в той конкретной ситуации винить себя мне было не за что. Так уж сложились обстоятельства — не удалось узнать, и не удалось — «чего бубнить-то», как говорится.

Мною было принято волевое решение — наведаюсь к ротмистрше на днях. Теперь уже, зная, как именно работает моя сила, я смогу задать ей все интересующие меня вопросы, заблаговременно продумав все нюансы своего желания — заставив силу сделать так, чтоб ротмистрша наверняка не запомнила того, что я у неё что-то спрашивал или вообще к ней подходил.

С моего лица не сходила довольная ухмылка. Я был горд собой, горд тем, что придумал. Кто бы ни стоял за моим попаданием в этот мир, для чего бы ему это ни было нужно — друг он мне или враг, а если второе, то тем более, — врага хорошо бы как минимум знать в лицо. И чем быстрее я узнаю о нём, о его намерениях, тем будет лучше.

Тревоги о том, что я призван «на убой» или чтоб силу у меня отобрать, были отметены сразу же. У малого Марка отнять магию фантазий, если в рамках этого мира подобное возможно в принципе, было бы куда гораздо проще, чем у меня, в особенности учитывая мою невероятно быструю прогрессию. Значит, велика вероятность, что этому «пассажиру кареты» что-то от меня нужно, именно от меня. Да и как минимум теперь у меня есть проверенный козырь в рукаве — в случае смертельной опасности я почти всегда смогу остановить время, ровно как сейчас, и сбежать, спасти свою жизнь. Главное — помнить о необходимости оставлять какую-то часть магической энергии неизрасходованной, чтоб возможность «тактически отступить», продуманным мною нехитрым образом, была доступна в нужный момент.

Погрузившись в рассуждения гораздо глубже, чем обычно, я не заметил, как на один поток мыслей наложился второй, и-и-и… «Интересно, а левитировать, вот как мимы ходят по воображаемым ступенькам, или как в этом дурацком трендовом танце, когда якобы по воздуху бегут, — насколько бы это эффектно выглядело со стороны, пожелай я такое?»

Придя в себя, я осознал, что иду по воздуху, поднимаясь всё выше и выше — ещё бы пара воображаемых ступенек, и я бы непременно упёрся головой в потолок. В ту же секунду, как я осознал происходящее, «ступеньки» под моими ногами рассеялись, и я, смачно приложившись пятой точкой о паркет школьного коридора, грохнулся с высоты вниз.

— О, наконец-то! — с нескрываемой радостью в голосе прикрикнул я.

Даже за падение с высоты было нисколечки не обидно — оно стало сигналом к тому, что запас магической энергии в какой-то мере восстановился.

«Интересен тот факт, что когда энергия у меня закончилась в лазарете, все эффекты, наложенные мною на мужа медсестры, тут же рассеялись. А остановка времени продолжила действовать, несмотря на то, что энергия была на нуле… Да и мысли мои не воплощались долгое время, и отдачи за каждую из них я не ощущал… А не аукнется ли мне это часом после разморозки?» — хорошая мысля, как говорится, приходит опосля.

Уже не такой радостный, как до этого, стараясь держать в узде подсознание и контролируя каждую мысль в своей голове, я торопился в свой класс, дабы как можно скорее развеять эффект своего предыдущего желания. И получить наказание за допущенное мною свободомыслие — ощутить отдачу за все неисполненные силой желания, что я успел загадать, пока находился под действием эффекта остановки времени.

Глава 12 – У всего есть цена! А со случайными жертвами считаться – себя не уважать

Вернувшись в класс, я аккуратно надел на учительницу пальто. Её молодое прекрасное тело вне всяких сомнений заслуживало какой-то награды — был бы я в жюри конкурс «красоты женских тел», наверняка отдал бы ей главный приз.

Вот только я старался лишний раз на него не смотреть.

И нет, не потому, что мне было как-то слишком уж неловко, наоборот — мне бы очень хотелось поглазеть, понаслаждаться моментом. В конце концов — какой парень не мечтал о том, чтоб уметь останавливать время?

Но после всех мыслей о высоком, после того, как я уже прочертил в голове дорожку к чему-то наподобие мирового господства, заниматься подобными вещами казалось совершенно неуместным. Может, после ситуации в лазарете, после того что было между мной и Ирой, я настолько усмирился? Раньше бы совершенно точно не упустил подобной возможности.

В качестве последнего штриха я аккуратно поправил волосы молодого мастера педагогического ремесла. В голове заиграли мыслеобразы из детства, как мы, будучи совсем ребятишками, играли в «замри-отомри»: «Отомри, красавица».

Не прошло и секунды, как эффект остановки времени, наложенный на учительницу, рассеялся.

— А-а-а-а! Как это?! Почему я?! — не понимая, что именно происходит, молодая училка хваталась то за одну часть своего тела, то за другую.

Осмотревшись и нащупав на себе надетое пальто, она немного успокоилась и принялась осматривать застывшую в классе публику:

— Что происходит, Рацкий? Что с ними?

— Ты такая красивая, никаких слов не хватит, чтоб описать твою красоту. — Сам не понял как, но эта фраза бесконтрольно сорвалась с моих уст.

Учительница ударилась в краску, видимо, решив, что я говорю о её наготе, свидетелями которой по нелепой случайности стал весь наш класс некоторое время назад.

— Я это так не оставлю, Рацкий! Я к директору пойду! Тебя исключат! Это такое неуважение с твоей стороны ко мне как к педагогу… — несмотря на всю напускную важность, молодая училка «дулась» чисто по-женски, явно гиперболизируя каждую эмоцию.

— Извини. Нет, серьёзно, правда. Прости меня. — сказал я уверенно, выдвигая стул из-за первой, ближайшей к учительскому столу, парты.

Поставив его напротив моей невольной жертвы, я уселся и, глядя прямо ей в глаза, продолжил приносить извинения:

— Это получилось не специально. Я хотел совсем другого, но когда вошла Елена Владимировна, отвлёкся и-и-и… А дальше ты знаешь. Я не хотел тебя позорить. Извини. Правда.

— Рацкий, с каких пор ты со мной на «ты» вообще? Кто тебе дозволил? Ведёшь себя нахально, нагло! Ты… Ты знаешь, кто ты после этого всего? Ты — мерзавец, Рацкий! — наскоро выпалила училка, не в силах сдержать своих эмоций, а после навзрыд расплакалась.

— Они ничего не вспомнят, если я захочу. Забудут навсегда. — Мне было жутко неловко перед учительницей за содеянное. Моего покаяния явно было мало, и пришедшее в голову решение показалось мне самым рациональным.

— Что? — в недоумении переспросила учительница.

— То. — Кратко ответил я, затем поднялся со стула и обратил свой взор на замерших одноклассников.

«Пусть никто из вас не вспомнит про позор этой, а как её вообще зовут-то?» — начал я было загадывать желание.

— А как зовут-то тебя? — без задней мысли прямо спросил свою невольную жертву я.

Она, кажется, опешила от такого вопроса, но с ответом поспешила:

— Анна Викторовна же… Рацкий, ты чего?

«Пусть никто из вас, моих одноклассников, не вспомнит позора этой прекрасной девушки, Анны Викторовны» — как только желание было загадано, из моего носа тут же хлынула кровь.

Меня шатало, бросало то в жар, то в холод, кончики пальцев немели. Казалось всё — край, доигрался Марк. Сознание мутнело, постепенно темнело в глазах. Помочь, кроме учительницы, мне было некому, и я, ровно как Крот на меня этим утром, с немой мольбой о помощи уставился на Анну Викторовну.

Она же, быстро сориентировавшись в ситуации, взяла в руки мелок и принялась что-то бормотать. Прямо подо мной, символ за символом, стал вырисовываться магический круг. Меня озарило салатовым светом, настолько ярким, будто я стоял на прожекторе и столб его света, которому должно было быть по силам достать до небес, проходил сквозь меня самого.

Легче стало сразу же — кровь из носа уже не текла, контроль над телом и ясность ума постепенно возвращались.

— А начертательная магия, должен я вам, Аннушка, сказать, — вещь! — чуть кряхтя, я дал оценку действиям своей спасительницы.

Молодая учительница улыбнулась, то ли начав испытывать подобие стокгольмского синдрома по отношению ко мне, то ли потому, что Марк Рацкий на её памяти впервые заинтересовался её предметом.

— Ты знаешь, Рацкий, это действительно очень полезно! Да, многие круги могут пригодиться молодому магу — и в бою, и в повседневной жизни. Главное — знать, как именно их рисовать, чтоб эффект был сильнее. Вот этот, что под твоими ногами, — моя личная разработка! Он восстанавливает часть энергии мага в процентном соотношении от общего объема и применяет сразу несколько базовых заклинаний лечения! — протараторила Анна; по тону и манере подачи было понятно — человек на своём месте. Любит своё дело, умеет о нём рассказать, действительно хочет чему-то детей научить.

— Забавно. Любопытно. — Хмыкнул я, уставившись на круг под своими ногами.

Символ, нарисованный магией Анны Викторовны, был точь-в-точь как эмблема какой-то из компьютерных игр моего детства. Я хорошо помнил её, провёл в ней не одну сотню часов, будучи ребёнком, только название вылетело из головы. Тогда ещё, в моей предыдущей жизни, мне даже сны снились про эту игру, настолько крепко засела она в моём подсознании.

— И что, чтоб применить его, нужно просто символ знать? — наслаждаясь неиссякаемым потоком салатового света, принялся уточнять я.

— Ну нет, конечно нет! — будто бы оскорбившись, Анна насупилась и, чуть ли не фыркая, бросила мне в ответ. — Нужно уметь рисовать с помощью магии, разумеется. Не каждому дано, но если учиться! Я вот считаю, что таким образом можно колдовать и немагов научить!

Заведя на эту тему речь, молодая учительница тут же осеклась.

— Попахивает троцкизмом, достопочтенная учительница! — язвительно отметил я, после чего невольно заулыбался.

Мне казалось, что улыбка на моём лице будет по-доброму подкалывающей, но, судя по реакции моего педагога, гримаса на мне была страшная — либо что-то угрожающее, либо уличающее. Анна испугалась. Она поняла, что сболтнула лишнего, поставила себя в очень невыгодное положение перед своим учеником.

Судя по тому, что я прочёл о Троцком и о движении «красных» в книге, подаренной моей бабушкой, вопрос становления Льва Давыдовича был для меня очевиден. Желая «раздать» магию всем и каждому, он снискал народную любовь, обрёл множество последователей. И даже сейчас, спустя года, его идеи откликались в умах и сердцах, по всей видимости, многих. Вот только говорить об этом было неприятно — опасное свободомыслие, способное привести к плачевным последствиям.

— Марк, я… Я не это имела в ви… — закатив глаза и схватившись за голову руками, спешно принялась оправдываться моя невольная жертва.

— Расслабься! Никому я ничего не скажу. — Теперь уже искренне улыбнувшись, успокоил учительницу я.

С недоверием, чуть косо на меня зыркая, Анна Викторовна всё же решила договорить:

— Я работу потерять не хочу. Я ляпнула на эмоциях, Марк, я прошу тебя, никому об этом не говори, особенно директору!

Я вытянул руку и жестом пригласил учительницу приблизиться к себе. Та послушно шагнула вперёд.

— Я же сказал уже — никому ничего не скажу. Выдыхай. — Настолько нежно и спокойно, насколько я вообще мог, я постарался остановить зачинавшуюся панику Анны.

Мне стоило бы поделиться с ней каким-то своим секретом, чтоб она была уверена во мне. «Про переселение моей души точно не надо, а вот, например, сказать, что силу свою не до конца контролирую, но…».

Во-первых, она, будучи явно неглупой девушкой, и сама до этого своим умом дойти наверняка могла бы. Во-вторых, к чему мне в принципе печься о спокойствии и душевном равновесии абсолютно чужого человека? Пусть уж лучше живёт «в напряге» она, чем беспокоиться буду я.

«Слово я ей дал, я его сдержу, а что до остального — не моя забота». — Мысленно подведя итог, я принялся за развеивание эффекта своего предыдущего желания:

«Отомрите! Пусть время идёт своим чередом с этого момента для всех и каждого, всего и вся» — я не был уверен в точности своей формулировки, потому, держа в голове то, как мне удалось разморозить Анну Викторовну, я наряду с прямым желанием крутил в голове мыслеобразы, как прикасаюсь к каждому, кого вижу в классе, школе, на улицах неподалёку, представил себе даже, как птичек потрогал с мыслью «отомри».

«Фух. П-перестраховался!» — я непроизвольно гыкнул.

Идея восстановить ход времени, пока на меня действует магический круг Анны Викторовны, была гениальной. Даже если бы энергии мне не хватило, ничего страшного бы не произошло. Но.

— Гадёныш эдакий! А ну к директору! Быстро! — схватившая меня за ухо завуч, подлетевшая аки гепард, стала маркером того, что магия развеялась.

«Чёрт, а чего я ей-то память не стёр?! Придурок! Когда про одноклассников загадывал желание, Елену Владимировну то не упомянул!» — насколько бы ни была гениальной моя идея, одно упущение я всё-таки допустил.

Завуч тащила меня по школьному коридору в сторону кабинета директора. Отчитывала, прикрикивала — была возмущена до предела. То, что я натворил, в её картине мира было сумасбродством, нахальством, непозволительным, недостойным поведением. Отчасти я был с ней согласен, и пусть содеянное мною было не шалостью, а случайностью, я всё равно был виноват.

— Дружище! Совсем забыл сказать! — увидевший меня у кабинета директора Крот подбежал и, несмотря на держащего меня за ухо завуча, стал лепетать о своём.

— Секундантом меня бери! Секундантом! — Эдик светился, будто для него это было нечто по-настоящему важное– Я всё оформлю в лучшем виде, слуг из родового гнезда призову! Ты всё увидишь!

Я кивнул, указывая головой на Елену Владимировну.

— Каким это ещё секундантом? Вы что затеяли там, мальчики?! — слова Крота привлекли внимание завуча сильнее, чем мне того бы хотелось — её пальцы на моём ухе сжались куда сильнее, чем прежде.

«Ну, ты тоже там это, не борзей что ли!» — мои в достаточной мере тёплые воспоминания из детства о Елене Владимировне безусловно были ценны, но не настолько, чтоб позволять ей выкручивать мне уши до такой степени. Знала бы она, что взрослого мужика, ставшего в этом мире, по сути, всесильным, вот так вот унизительно «крутит» в школьном коридоре, вряд ли бы стала вести себя подобным образом.

Пальцы завуча разжались. Спасибо, что не сломались или не стали кровоточить — с магии фантазии сталось бы. Тем более что мысль, промелькнувшая в моей голове, была сопровождена не только неточной формулировкой, но и неясной мыслеформой — я представлял своё синеющее ухо и жёсткий хват пальцев завуча на нём в момент, когда подумал об этом. Видимо, «спас» тот факт, что я находился достаточно близко к директорскому кабинету. Магия Терентьича, притуплявшая мои способности, сохранила пальцы Елены Владимировны в целостности.

— Я про клуб по фехтованию, Елена Владимировна! — выпалил Крот, моментально вставший по стойке смирно перед завучем. — Извините!

Эдик растворился в толпе школьников, снующих туда-сюда после звонка в коридоре, настолько быстро и умело, будто бы и не был махиной под два метра ростом вовсе.

«Чёрт! Ещё ж Набокин этот со своей дуэлью после уроков. Я про него чуть не забыл» — внезапно появившийся Эдик напомнил мне о «забитой стрелке».

Следующие минут двадцать я, сидя на удобном кожаном диванчике в кабинете Павла Терентьича, выслушивал обвинительное заключение завуча. Честно признаться, до её причитаний о моей успеваемости и развязности мне не было никакого дела. Пока она науськивала директора на моё наказание, я обдумывал произошедшее, стараясь разложить по полочкам всю ту информацию, что я выяснил эмпирическим путём:

«Наследил, конечно, жёстко: одежда сменилась на учительнице; одноклассники с амнезией краткосрочной памяти; завуча дурой выставил — никто, кроме неё самой, не подтвердит слов о моём проступке. В следующий раз нужно быть аккуратнее. А остановка времени — штука, безусловно, полезная. Сотню применений можно придумать для неё — и в жизни, и в бою…»

— Нет, Елена Владимировна, я вас полностью понимаю и всецело поддерживаю! Разумеется, это недопустимо, конечно, мы его накажем! А сейчас — идите, идите, Елена Владимировна, и будьте спокойны! Я с ним воспитательную беседу проведу! На поруки его возьму! Мне-то вы доверяете?! — Павел Терентьевич в свойственной ему дипломатической манере уговаривал завуча покинуть его кабинет.

Он то и дело под руку подводил её к двери, приоткрывая оную перед лицом завуча, как бы приглашая удалиться, но завуч не поддавалась. Она возвращалась в центр кабинета и продолжала вещать. Её недовольству не было предела — она доложила директору о явно намечающейся дуэли, и даже инцидент на экзамене припомнила, причём в красках. И останавливаться на этом точно не собиралась: раз за разом набирая побольше воздуха в лёгкие, завуч всё никак не унималась.

— Елена Владимировна, да покиньте вы уже мой кабинет! Ну что ж это такое-то! Уже чуть ли не «все деньги мира» вам пообещал, а вы всё никак не уйметесь! Я директор этого учебного заведения или кто вам вообще? Мы же не бабки тут околоподъездные, чтоб бесконечно одно и то же мусолить! — терпение директора лопнуло, и он, прикрикивая, уже с недобрым тоном наконец-то выдворил завуча.

Только тогда, когда директор повысил голос, Елена Владимировна замолкла. Лицо Терентьича, до этого момента бывшее умиротворённым, стало серьёзным, отчасти даже злым. На мгновенье мне показалось, что завучу директора удалось в действительности склонить к применению по отношению ко мне дисциплинарных взысканий. Но как только захлопнулась дверь…

Павел Терентьевич, словно мальчишка, желающий выудить у лучшего друга побольше подробностей о его первом разе с девушкой, подсел на диван, по-отечески приобнял меня и принялся расспрашивать:

— Что, прям раздел? Силой мысли? Ты хотел этого или вышло случайно? С неё одежда слетела или просто испарилась? Она при этом осталась цела? Давай всё выкладывай, в деталях и подробностях!

Терентьичу вряд ли был интересен факт обнажения учительницы по начертательной магии, он явно хотел узнать побольше о том, как именно я применил свою силу — сознательно или бессознательно она сработала.

Поначалу мне подумалось, что, скорее всего, директор считал, что после инцидента на экзамене я толком и не колдовал. Язвительное «как же он ошибался» тут же промелькнуло в моей голове, но, чуть глубже задумавшись, я понял, что с поспешно сделанным выводом ошибся я сам.

«Интересно, а почему он не запер меня в школе или не заставил везде таскаться за ним, чтоб я был ограничен в применении своей силы? Я же могу быть опасен не только для себя, но и для окружающих меня людей. С его стороны это не просто неосмотрительно — это глупо. Только если… Вот же ж старый чёрт!» — меня осенило.

Терентьич специально оставил меня без присмотра. Ему настолько важна перспектива возвращения своего положения, что он готов рискнуть не только своей или моей жизнью — он был готов поставить на кон гораздо больше. Зная, что, находясь при нём, я не смогу колдовать, а значит, не буду хоть сколько-нибудь прогрессировать, он намеренно дал мне свободу. Поселил в мою голову мысли о необычайной силе, ожидая, что я непременно захочу ею воспользоваться или же сделаю это ненамеренно.

Добрый и справедливый мужчина, которого по своей прошлой жизни я знал как «классного директора и порядочного мужика», в этом мире ради власти был готов пойти на любые мыслимые и немыслимые жертвы.

Павлу Терентьевичу было глубоко наплевать на то, что я могу ненароком убить кого-нибудь — будь то случайный прохожий или кто-то из моих близких или родных; устроить самый настоящий хаос где-нибудь в центре города или ещё что. Ему необходимо было дать мне прочувствовать силу, именно поэтому он так поступил, для этого дал мне вольную и не стал предпринимать никаких мер по усмирению моих сил.

«Тогда для чего он держит эффект своей магии на мне постоянно активным, если он работает только рядом с ним…? А-а-а-а…» — проводя спешный анализ ситуации, я натолкнулся на вопрос, что выбивался из общей логики моей теории, однако ответ на него нашёлся очень быстро.

Не развеивая эффект наложенной на моё подсознание магии, поддерживая его активным на постоянной основе, директор защищал себя самого. Защищал себя от меня.

«Старый алчный эгоист!» — меня обуяла злоба.

— А вы на всё готовы ради достижения своей цели, да, Пал Терентьич? — прожигая директора взглядом, практически буквально, ибо если бы не его магия, то, скорее всего, на эмоциях я бы действительно сделал в теле Терентьича дырку, процедил я.

Директор, улыбнувшись, закинул ногу на ногу, сложил пальцы в замок на колене и стал неспешно отвечать:

— Догадался значит. А ты куда умнее, чем я думал, Марк. Признаю, недооценил. Только осуждать меня не спеши.

— Я очень внимательно вас слушаю — с холодом и отстранённостью дал директору возможность высказаться я.

Глава 13 – С задней парты на песок арены, буквально!

— Понимаешь, Марк, у всего есть цена. Твоя сила велика, но если ты не будешь испытывать эмоции — сильные, яркие, такие как страх, злоба, возбуждение и им подобные, — то вряд ли сумеешь быстро научиться ею пользоваться. Я пошёл на риск, когда оставил тебя одного, это правда, но этот риск был оправдан. Сам же говорил, что времени на подготовку к магическим играм у нас с тобой мало. — Павел Терентьевич принялся со мной объясняться.

— Не нужно всё сводить ко мне. И не беспокойтесь так — я ещё не решил, как именно относиться к вашему поступку. — Стараясь не поддаваться берущим надо мной верх эмоциям, оборвал повествование директора я.

Мелькание мыслеобразов зайцев в моей голове участилось, картинок становилось всё больше и больше. Заячьи стада, табуны то и дело пробегали в моём подсознании туда-сюда, затмевая собой бессознательное — директор усиливал влияние своей магии, видимо опасаясь, что я могу попытаться ему навредить.

По большему счёту, мне должно было быть всё равно — директор явно на моей стороне: он в случае чего и прикрыть может, как показала ситуация с жандармами; с ним я могу достаточно свободно говорить, ведь даже если и спалюсь на чём-то, он почти наверняка закроет на это глаза, по крайней мере пока я ему нужен; и обещанные тренировки, опять же, зная о магии фантазии больше моего, чему-то директор да научит точно. А что до его морали, вправе ли я вообще его судить? У самого во многом рыльце в пушку. Всё-таки у него седина в бороду, опыт жизненный; может, в его системе ценностей случайные жертвы действительно допустимы, или на авось понадеялся — и по факту ведь нас пронесло, никакую необратимую дикость за время, пока его не было рядом, я всё-таки не сотворил.

— Вы честно сказали мне ещё тогда, когда мы ехали в карете, о своих намерениях. Что ж, услышал вас тогда, слышу и сейчас. — сухо и степенно, с лёгким укором во взгляде, будто бы отчитывая Терентьича, говорил я.

— Марк, это может быть выгодно не только мне, помнишь же… — не дав директору договорить, я вновь перебил его:

— Нет, дослушайте, Пал Терентьич. Я не стану вас судить, своего отношения к вам не поменяю. Мы пойдём по намеченному маршруту вместе, будем тренироваться, я хочу позадавать вам вопросы, обсудить многое. Но. Вы обронили фразу: «У всего есть цена». — Сделав многозначительную паузу, я артистично тяжело вздохнул, после чего продолжил. — Всё то, что вы прочили мне за победу в магических играх: восстановление статуса рода, стипендию, достойную жизнь — всё это я заработаю сам, своим трудом. Вашего участия здесь минимум — только подготовительный этап, только тренировки.

— Наглец какой! — директор, заметно расслабившись, расплылся в улыбке.

— Когда и как только мне будет что-нибудь от вас нужно, что угодно, вы сделаете это для меня, не задавая лишних вопросов. Мы восстановим ваше положение при дворе вместе. Вы же сказали, что «высоко сидели», да? Это может мне пригодиться.

Павел Терентьевич, не теряя зловещей улыбки, протянул мне руку. И я пожал её. Ибо кому-кому, а уж точно не мне судить его. Да и, остыв, я понял, что нуждаюсь в этом человеке ничуть не меньше, чем он во мне. Директор был единственным безопасным мостиком, связующим звеном между мной и обретением хоть сколько-нибудь устойчивого положения в этом, новом для меня, мире.

Количество зайцев в моей голове заметно поубавилось: «Популяция сократилась раза в три-четыре, так точно! Расслабился старик, получается». Директор действительно ослабил влияние своей магии, то ли желая показать, что мы с ним договорились, отразить своё доверие, то ли просто перенапрягся, устал — всё-таки мужчина в возрасте.

Павел Терентьевич достал из внутреннего кармана платок и промокнул им лоб, на котором ранее проступили увесистые капли пота.

— Знаешь, Марк. Сейчас ты, быть может, этого и не способен оценить, ты думаешь, что я движим сугубо своим интересом, и только им одним, но знай — даже в том случае, если бы ты намеренно, сознательно убил кого-то, то я бы всё равно прикрыл тебя. Думая обо мне, о моих мотивах, помни эти мои слова, бери их в расчёт. — С читаемой решимостью, полным уверенности голосом и убийственно серьёзным взглядом, высоко задрав правую бровь, высказался директор.

Я кивнул ему в ответ. Относящийся ко мне, как к ребёнку, Павел Терентьевич бил не в бровь, а в глаз. Для шестнадцатилетнего пацана подобного рода обещание гарантировано значило бы куда меньше, чем для взрослого мужчины. Я очень высоко его оценил, окончательно убедившись в том, что Терентьич мои условия «сделки» принял.

— Но перед учительницей нужно будет извиниться, да и классу как-то объяснить произошедшее… Тебе, наверное, снова придётся прикинуться плохим парнем, сделавшим всё это специально. Может, даже педсовет собрать нужно будет. Бабушку твою, право дело — милейшую женщину, дёргать неохота. — Перейдя на привычно спокойный покровительственный тон и наконец приняв расслабленную позу, принялся рассуждать директор.

— Всё уже решено. Перед учительницей извинился, она зла держать не будет точно, будет молчать — гарантирую. Одноклассники ничего не вспомнят, так что ни с кем объясняться не надо. Единственная заноза в, кхм, в общем только с Еленой Владимировной промашка вышла. Возьмёте на себя? — максимально серьёзно и, насколько это было возможно, сдержанно дал расклад по ситуации я.

— Как не вспомнят? Массовый гипноз? Стирание памяти? — в Терентьиче вновь распалился огонь любопытства; он, подскочив с дивана, приблизился ко мне и стал заговорческим шёпотом задавать вопросы один за другим.

— Стирание памяти, массовое. — Горделиво, с нескрываемой мальчишечьей улыбкой, бросил напоследок я, открывая дверь директорского кабинета.

Павел Терентьевич же рассмеялся, громко, прямо в голос. Он был почти настолько же счастлив, как я в момент осознания своих сил пару часов назад. Мне казалось, что как только я закрою за собой дверь, он либо примется кружиться в танце по своему кабинету, либо замкнёт дверь на ключ и крепко напьется. Ведь, судя по его реакции, у себя в голове он уже мысленно перебирал бумажки, да ставил штампики, сидя в своём высоком кабинете при дворе — намёк на мою прогрессию в овладении силой вселил в него стойкую уверенность в нашем успехе на магических играх.

Не успел я выйти из директорского кабинета, как меня подхватили под руки те самые сподвижники Крота, его свита, что встретилась на моём пути утром в день пробуждения.

— Марк, всё уже готово, нас ждут.

— Набокин целую арену снял, нужно торопиться!

Они по очереди вбрасывали какие-то подробности, буквально вынося меня из школы на руках.

«Видимо, дуэли здесь — штука действительно серьёзная, раз все так засуетились. Не ошибся ли я ненароком? Не зря ли Сашу этого так всё утро задирал?» — впервые сильно усомнившись в своих действиях, задумался о последствиях я.

Прямо у самого выхода из учебного заведения обратил внимание на Елену Владимировну, что-то крайне оживлённо обсуждающую с парой других учителей:

— Да лучше бы его в орден какой забрали, от греха!

— Действительно. Пусть пользу родине приносит, служит, там найдут применение.

— Вот-вот, я вам говорила ещё после экзамена: опасно это. О-пас-но.

— Алика Стрельцова помните? Золотой запас сейчас приумножает. А не забрали бы — каких дел бы натворил, кто его знает.

Всё трое синхронно зацокали и закивали.

«Мда-а-а, Елена Владимировна, я был лучшего о вас мнения…» — после услышанного мною тут же поменял своё отношение к Жеванко. В том мире — хорошая тётка была, здесь же — стерва, которую можно ставить в один ряд с ротмистршей к стенке.

Доля правды в её словах, конечно, была — я действительно мог быть опасен для окружающих, особенно в первые сутки своего пребывания в этом мире. Да и сейчас. Вот только желать кому-либо столь открыто и рьяно судьбы попадания в «молчаливых братьев» — это очень некрасиво. Да и что я такого сделал конкретно сегодня? Раздел учительницу? Неправильны, мерзкий поступок, согласен. Но неужели за это надо сразу язык резать и на вечное рабство обрекать? «Стерва. Мочи нет, как же злоба распирает!» — до одури разозлился я. Показушно «плюнул» в сторону учителей в момент, когда меня проносили мимо. Не жалею.

Неподалёку от школы нас уже ждал Крот, да не один, а с целой толпой сопровождающих: трое, судя по халатам и поясам со склянками, не то врачей, не то лекарей; два оруженосца с доверху набитыми оружием и доспехами сумками; какой-то мужчина, одетый в подобие фрака, напоминающий рефери; мальчишка со странным знаменем.

— Тут такое дело, — мямлил Крот. — Знать не знаю, какое у твоего рода там знамя, в глаза ни разу символики твоей семьи не видел. Мы просто моё знамя перевернём, будешь под бордовым полотном выступать — времени уже не хватит ехать к тебе и…

Крот был смущён до такой степени, что на его щеках проступил румянец. Ему действительно было неловко говорить об этом. «К знаменам они относятся, судя по всему, с почтением. Что ж, запомним».

— Эдик, не переживай, нормально всё, — сказал я, похлопав Крота по плечу.

Он тут же расцвёл и принялся рассаживать людей по каретам, коих, к слову, наготове стояло аж целых три.

— Кто все эти люди? — озадаченно спросил у Эдика я.

— А? А-а-а, ты про персонал. Я просто подумал: у твоего рода же слуг сейчас нет… — Крот, будто бы боясь меня обидеть, замешкался. — А Набокин, мать его, арендовал под вашу дуэль такую большую арену. В общем, в такое место было бы стыдно приезжать без сопровождения, вот я и вызвал слуг своего рода.

Я улыбнулся. «Этот парень явно умеет дружить. Если раньше мне думалось, что он на сто процентов ведом своим личным интересом, что хочет так или иначе использовать мою силу, невольным свидетелем которой стал в лазарете, в своих интересах, то сейчас… Сейчас я был уверен в том, что он совершает поступок за поступком бескорыстно». — Было тепло и приятно осознавать этот факт, ведь в прошлой жизни у меня не было ни единого друга, кто хотя бы вполовину был бы столь же участливым, как Крот.

В карете мы ехали молча. В отличие от ночной поездки с Павлом Терентьевичем, на этот раз я успел с неподдельным интересом порассматривать город.

Помимо того, на что я уже обратил внимание раньше — вымощенных брусчаткой дорог и зданий преимущественно из красного кирпича, — в глаза бросалось любопытное соседство самых разных архитектурных стилей. Казалось бы, Русь Великая — значит, всё вокруг должно быть исконно русским, скрепным, что ли. Но нет.

Здесь хватало построек в готическом стиле, не меньше было и классических деревянных домов — правда, исполненных на какой-то причудливый манер. А местами и вовсе встречались заигрывания с азиатским акцентом: одноэтажные домишки, будто сошедшие со страниц каталога недвижимости где-нибудь в пригороде Японии. Просто сумасшествие.

Не менее любопытно было и то, что родной для меня город, в прошлой реальности серый от копоти и заводского смога, здесь буквально утопал в зелени. Огромное количество деревьев и кустарников, вездесущий виноград, оплетающий всё и вся, цветочные клумбы, а кое-где даже мини-огороды — всё это по-настоящему поражало воображение.

Любуясь красотами родного города с флёром параллельной реальности, я успел перебрать множество теорий и пришёл к выводу, что вряд ли мне предстоит биться именно насмерть. До первой крови — быть может, но не более. «Кто в здравом рассудке, насколько ни был бы жестоким мир, позволит юнцам драться на дуэли насмерть? Это никому не выгодно — ни нации, ни обществу. Наверняка же есть какие-то ограничения». — Успокаивал сам себя я.

На случай, если сражаться придётся всё-таки до победного конца, был заранее определён тезис: «Ты или тебя».

«Если этот придурок попытается меня убить — я должен буду сделать это первым, не мешкая. Ни тени сомнений. Жизнь этого идиота совершенно точно не равна по цене моей собственной. Жалко ли мне будет юнца убивать? Быть может. Но с муками совести разберёмся потом. Главное — не упустить шанс на новую жизнь, в особенности по глупости, на школьной дуэли по нелепому поводу». — Карета остановилась, вернув меня из омута мыслей в реальность.

То, что обитатели этого мира называли «ареной», потрясло моё воображение. Гигантских размеров нечто! Какое-то подобие колизея, только в чуть более современном стиле, с нотками футбольного стадиона моего мира и времени — так бы я сказал. Целиком и полностью вся арена была покрыта лепниной, позолоченными вензелями, каждая арка была украшена небольшими статуями различных существ, а над пролётами красовались магические руны, оплетающие, словно вязь плюща, стены здания. От одного взгляда на это сооружение захватывало дух.

Внутреннее убранство арены было не менее внушающим, чем её внешний вид. Пол из дорогого мрамора, высокие потолки, белесые колонны, поддерживающие своды секций. Атласные штандарты, причудливые вазы и статуэтки, элементы мебели из морёной древесины — всё буквально кричало о дороговизне.

Выйдя во внутренний двор, я ахнул. Трибуны спокойно могли вместить тысяч эдак триста зрителей. «До такой степени величественное сооружение, что аж страшно!» — я был в крайней степени восхищён происходящим.

На песке арены уже стоял он. Набокин. Его окружало по меньшей мере человек пятьдесят: служки, лекари, оруженосцы — это из тех, кого я сумел определить, судя исключительно по одежде. На трибуне прямо за ними уже сидели девочки из его фан-клуба, вернее будет сказать — остатки Набокинского фан-клуба.

— Набокин злющий какой, ты поглянь. — Кивнув в сторону Саши, Крот обратил моё внимание на настроение соперника.

— Он же вроде из знатного рода. Чего тогда раньше нас на арену приехал? Мог бы заставить себя ждать — хороший был бы ход. — поинтересовался я у Эдика.

— Ты о чём вообще? Он вызов бросил — по его разумению, теперь за честь бьётся. Потому и не стал бы опаздывать, чтобы его трусом не сочли. Особенно после того, как ты его припозорил, да не раз, а целых два. Авторитет подорван. — на удивление чётко и даже рассудительно прояснил ситуацию мой сегодняшний секундант.

С той же стороны, с которой на арену вышли мы с ребятами, зрителей было на порядок больше. Приглядевшись, я узнал лица девушек, которых видел с утра в лазарете. Та часть фанаток Саши, что отвернулись от него после произошедшего утром. Там же сидела Алиса с подружками. И она. Моя рыжая бестия. Медсестричка Ирина, подарившая мне уверенность в себе, как в мужчине, накануне.

Зазвучал горн. Громко. Протяжно.

— Одевайся, пора уже. Скорее давай. На два гудка персонал покинет поле боя! — Крот заметно засуетился.

— Во что одеваться? — с недоумением кивнул в сторону сумок с бронёй я.

— Да-да, броню давай напяливай. Это всё из нашего хранилища, тут прямо чтоб уж очень ценного ничего нет, так что если помрёшь в ней, будет не так жалко. — Эдик состроил крайне мерзенькую гримасу и вопросительно посмотрел на меня.

— Да я так-то вообще подыхать не собирался! — бойко ответил я, жёстко толкнув наклонившегося Эдика в плечо.

— Я верю в твои силы! Но взял только то, за что меня потом домашние не заругают. — Эдик рассмеялся, толкнув меня в ответ.

«Надеюсь, про „помереть“ Эдик действительно шутил. События, как говорится, стремительно, мать их, развивались». — Лёгкий мандраж присутствовал, бесспорно. Меня немного потряхивало, ладошки вспотели, однако страха, как такового, я не испытывал. Вполне вероятно, из-за моего юного тела — в силу переизбытка гормонов у мальчишек притупляется инстинкт самосохранения. «Что ж, мне это только на руку!» — проникнувшись фактом отсутствия страха, я до такой степени наполнился решимостью, что аж непроизвольно гыкнул.

Тем временем оруженосцы надели на меня какой-то простенький нагрудник с наплечниками, натянули на руки перчатки, застегнули наручи с налокотниками, и поножи, а на голову попытались водрузить непомерно громоздкий шлем. Качество материалов моих доспехов оставляло желать лучшего, но все же: что-то — всегда лучше чем ничего.

— Не надо. Я в таком не сражался, будет только стеснять движения и обзору мешать. — отмахнулся я от явной обузы.

— Что по оружию? Рапиру возьмёшь? Ты же на фехтование ходил вроде бы. — Выбрасывая не подходящие клинки из сумки с оружием, продолжал задавать вопросы Эдик.

«Фехтование? Серьёзно, Марик? Ну хоть что-то малой делал правильно!» — удивился услышанному я. Неожиданный факт о прошлом юного Марка крайне меня порадовал — это значило, что моё тело, хотя бы на уровне рефлексов, имеет представление о боях с применением холодного оружия в этом мире.

Набокин был облачён в куда более дорогую и серьёзную броню, нежели чем я: плотная кольчуга, искусно выполненные наплечники, бронированные сапоги, нагрудник с какой-то символикой и золотыми вензелями, латные перчатки, комплектные, с наручами и налокотниками, удобный шлем на манер классическо-богатырских, что точно не помешал бы обзору.

С его комплекцией и в таком облачении Набокин действительно походил на богатыря; из образа выбивалось только лишь оружие. В его руках красовалась длиннющая алебарда, древко которой обвивал золотой дракон с блестящими зелёными камнями вместо глаз, а на навершии у лезвия была повязана золотая тесьма с кисточками.

«Это ж сколько у его семьи денег, что он может снять такую арену ради школьной драки? Заявившись с пятью десятками прислужников, да ещё и используя броню и оружие такого высокого качества». — Бабушка всегда говорила мне, что считать чужие деньги — плохо, но от финансового положения семьи Набокиных я пребывал в состоянии лёгкого шока.

Горн зазвучал вновь, ещё более протяжно. Теперь уже два раза.

Сопровождающие поспешили покинуть песок арены; рядом со мной остался лишь Крот. Эдик воткнул штандарт за моей спиной и принялся разминать мои плечи, давая наставления:

— Значит, смотри: он левша, будет сходу бить прямой в стойке под ведущую ногу. Стараться держать тебя на дистанции. А ты, наоборот, сближайся. Чем ближе ты к нему, тем ему сложнее сражаться — он громоздкий, а ты юркий. Плюс оружием ему в бою лицом к лицу особо не помахаешь из-за размеров алебарды. Понял? Держись молодцом!

Похлопал меня по плечам Эдик, заканчивая свою речь жиденьким напутствием, после чего так же удалился с песка арены.

Горн протрубил три протяжных гудка. Поле боя арены в ту же секунду обрамил защитный барьер полусферой. Почти прозрачный, но на вид даже крепче тех, что создавали директор с экзаменатором намедни в школе.

— Участники! Бой продлится только лишь до предсмертного состояния одного из соперников, в силу недостаточного возраста обоих участников для заключения клятвы «боя на крови»! — заголосил внезапно материализовавшийся на вершине полусферы некто, выполняющий, по всей видимости, функцию рефери.

«Ага. Ну, хотя бы не насмерть — уже что-то». — Мне удалось немного расслабиться.

— Полусмертью будет считаться сдача одного из участников с вытекающим признанием победы другого или вмешательство секунданта, в силу бессознательного состояния дуэлянта! Приготовьтесь! — подвизгивая к концу фразы, завершил подготовку к бою рефери.

Я обернулся после слова «секундант», устремив свой взгляд на Крота. Тот давил лыбу во все имеющиеся у него зубы и двумя руками показывал какой-то непонятный мне жест — оттопыривая мизинцы и большие пальцы.

«Вот же ж придурок». — Я было заулыбался, но…

— БО-О-ОЙ! — надрываясь, проорал рефери.

Ровно в ту же секунду я ощутил её. Смерть. То самое чувство, что испытал в момент, когда меня сбила карета. Я ощущал её всем своим естеством, каждой клеточкой тела, каждой фиброй души. Набокин явно собирался убить меня. Все мои инстинкты кричали: «Беги! Спасайся! Удирай!».

«Ты или тебя. Помнишь? Директор прикроет. Обещался же» — сопутствующий этой мысли образ в моей голове был ужасен:

Картинка, на которой шлем на голове Набокина сжимается, ломая его череп, тем самым спасая мою жизнь.

Скрежет металла, крики немногочисленных зрителей на трибунах, какой-то гулкий свист.

Мои виски пульсировали, сердце билось настолько быстро, насколько это вообще было возможно. Я бессознательно зажмурился, но, услышав металлический скрежет, тут же заставил себя взглянуть на произошедшее.

Открыв глаза, я увидел не смерть Набокина, а нечто куда более страшное.

Несмотря на то что моя магия сработала, Набокин остался жив.