Фамильяр и ночница

Глава 1

Дана еще раз провела тонкой кистью по дереву, и плавная линия увенчалась черной точкой, поблескивающей в свете керосиновой лампы словно ягода темной смородины на солнце. Это был лишь один из контуров, которым предстояло срастись в силуэт птицы, раскинувшей крылья. Оперение Дана уже задумала сделать красным и золотым, из завитков, которые то утолщались, то становились подобными волоску ее кисти. Когда она наносила алую краску, ей казалось, что инструмент подобен прихотливому лезвию, водящему по живой плоти и играющему с глубиной раны.

Так простая болванка в ее руках превращалась в идола, олицетворяющего Мать-Землю, — более мелкие фигурки, которые помещались одна в другую, означали преемственность поколений. На каждой изображалась какая-нибудь птица — сова, скворец, жаворонок, лебедь или синица. Это были любимые образы Даны, напоминающие о детстве, когда она просыпалась на заре и, закрыв глаза, слушала птичий свист высоко в небе.

В артели Дана была не одна, но в процессе рисования ее мысли уплывали куда-то далеко и она умудрялась пропускать мимо ушей все переговоры, сплетни и шутки меж другими девушками. Лишь две слыли молчуньями — сама Дана и худенькая бледная Алена, которая работала больше всех и никогда не оставалась на вечернее чаепитие, а сразу укрывалась в общей спальне.

Зато разговорчивостью отличалась Надежда Тихоновна, женщина, разменявшая восьмой десяток, но все еще улыбчивая и смешливая. В ее обязанности входила полировка болванок, смазывание всех трещинок и заусениц, а под конец — обработка льняным маслом, от которого идолы становились ярче и красиво блестели.

Вот и сейчас, отодвинув занавеску, за которой трудились молодые художницы, Надежда Тихоновна улыбнулась и прищурила выцветшие светлые глаза. По этому выражению всегда было сложно понять, с какими вестями она явилась.

— Дана, там Мелания с тобой о чем-то потолковать хочет, — сказала Надежда Тихоновна. — Ты смотри не скажи чего лишнего: какая-то она смурная, даром что у нас скоро праздник.

— Спасибо, — сдержанно промолвила Дана и, ополоснув как следует кисть в склянке с водой, с затаенной тревогой отправилась в комнату, где сидела Мелания.

— Садись, — сказала хозяйка, едва глянув в сторону художницы. Все ее внимание было занято поверхностью шкатулки, которую та покрывала серебром. Впрочем, Дана давно привыкла к столь лаконичному приему. Когда она только попала к Мелании в артель, будучи совсем юной девчонкой, та даже не сразу поинтересовалась ее именем. Только годы спустя Дана поняла, что это было частью проверки на талант и прочность.

Да и не было у молодой художницы никаких обид на эту нелюдимую, но справедливую женщину, побитую жизнью, худую, коротко стриженую и уже подслеповатую. Однако ее маленькие черные глаза умудрялись высмотреть и крохотный неверный завиток, и зачатки «ленцы-гнильцы» в человеке — эти два качества Мелания уверенно ставила рядом.

Но сейчас у Даны невольно похолодело внутри — она вспомнила, что уже несколько недель между ней и хозяйкой натягивалась какая-то тревожная нить. Да и заказы ей давали самые обычные, по сравнению с теми, в которых она прежде давала волю фантазии...

— Сколько лет тебе исполнилось месяц назад, Дана? — вдруг спросила Мелания.

— Двадцать четыре, — осторожно произнесла девушка.

— Стало быть, ты у нас уже девятый год, — нараспев сказала Мелания, нанося последние мазки. — Это важное число, знаменующее переход между состояниями, а порой и между мирами. Нет, об этом тебе, конечно, рано думать, ты еще молодая цветущая женщина, но пора уже что-то менять в жизни...

Дана лишь мысленно вздохнула: эти слова — «еще молодая», она в последнее время слышала слишком часто и навязчиво, да и сама прекрасно знала, что женщины в их поселке в ее годы обычно имеют детей. Правда, по большей части довольствуются одним на семью, и старейшин это уже всерьез беспокоит. Но у Даны и к такому не имелось никаких предпосылок, кроме назойливого внимания от парня, живущего по соседству. Ей же для перехода в новую ипостась хотелось совсем иного.

— Так вот, начнешь ты с Усвагорска, — продолжала Мелания. — Местных тревожит, что ночи этим летом необыкновенно темные и холодные, а люди все чаще страдают от сонного паралича. Часто они не могут толком опомниться, мучаются, пока их не поразит удар. Или остаются живы, но изводятся от кошмарных видений и тоски. От тебя, Дана, требуется отправиться в город и все разузнать об этом деле.

Только теперь Мелания отложила кисть и пристально взглянула на свою ученицу. Тревога на лице Даны сменилась недоумением, но она молчала, пока женщина не добавила:

— У тебя есть какие-то сомнения?

— Почему вы поручаете это мне? Я же не целительница, — ответила Дана.

— А кто говорит об исцелении? — усмехнулась Мелания. — Меня другое беспокоит, голубушка: откуда корни такой беды? Что если это не воля Мары, а дело рук таких же, как мы с тобой? Тебе следует узнать все о местных промыслах, о создателях украшений, амулетов и оберегов, о традициях дарения, — словом, все, что может навести на мысль о наведении порчи и морока. Я не уверена, но может быть и так, что у нас под носом зреет новый рынок, и его нельзя упускать из виду, иначе мы потеряем спрос.

— Но Усвагорск... — начала Дана, однако Мелания решительно прервала ее:

— Знаю, ты с недоверием относишься к этому городу, но он куда более приветлив, нежели кажется со стороны. А главное, он гораздо больше, чем деревни и поселки, в которых мы торгуем. И я хочу, чтобы именно ты начала за ним приглядывать.

Значит, хитрая Мелания вела речь о расширении рынка... Что же, этого давно стоило ожидать, она всегда алчно поглядывала в сторону Усвагорска, который и впрямь не прельщал Дану. Знакомые девчонки любили судачить о его широких улицах, нарядных домах и таинственных праздниках, мечтали там повеселиться, но она таких планов не лелеяла. Красивый, но сумрачный город стоял на месте разлома, на самой границе с Маа-Лумен — суровым северным краем, где жили люди, доселе казавшиеся Дане странными. Поэтому и в Усвагорске население было смешанным — среди румяных полнокровных славян с медовыми кудрями то и дело встречались белокурые северяне с ледяными глазами и неспешной речью, напоминающей заклинание. Споры за город до сих пор вспыхивали то тут, то там, но в основном жители ладили между собой и в мастерских, и на рынках, и даже в домашних стенах, захаживая в гости.

Однако сейчас Дану больше волновал не Усвагорск, а странные слова, с которых хозяйка начала разговор. И она не удержалась — задала вопрос, не дождавшись, пока Мелания даст ей на него добро:

— Выходит, вы не хотите сделать меня одной из ближайших учениц?

— Да, не скрою, последние дни я размышляла об этом, — кивнула Мелания, — и решила, что уже научила тебя чему могла, Дана. Вернее — всему, что ты способна впитать и принять телом и душой. Ты несомненно одаренная девушка, хорошая мастерица и ворожея, близкая к духам, пусть и низшего порядка. Но для нашего дела нужны и другие таланты.

— И какие же?

— Хватка покрепче и зубы поострее, — невозмутимо промолвила хозяйка. — И любовь к самой себе — да-да, это важнейшая наука для колдуньи, Дана. Без этого дальше заговоренных талисманов никогда не пойдешь.

— Наверное, вы правы, — неожиданно отозвалась Дана, почувствовав жжение в груди. — Если я до сих пор отказывалась от порчи и приворотов, это, по-видимому, действительно мой предел, и дальше в мои годы не прыгнуть...

— Ну-ну, Дана, не стоит обижаться: я продолжаю ценить тебя как художницу, которую принимает дерево и слушаются краски. Значит, ты ладишь с природой и не останешься без покровительства богов. Но на место ближайшей ученицы и преемницы я уже присмотрела Алену. А ты наверняка добросовестно исполнишь задачу, которую я тебе поручила, — имей в виду, сегодня она также очень важна. И насчет местных не переживай: мне обещали, что у тебя будет надежная подмога из тех, кто близок к Маа-Лумен.

Дана кивнула, тяжело сглотнув. Мысли об отъезде в Усвагорск в такой момент угнетали еще сильнее, но ей не хотелось дать слабину перед хозяйкой и она даже выдавила сдержанную улыбку. Мелания жестом показала, что не задерживает художницу далее, и девушка вышла. Уже созывали к обеду, и с артельной кухни приятно потягивало жареной картошкой, кислой капустой, грибами и горячим сбитнем. Но у Даны совсем не было аппетита, и пользуясь тем, что на нее никто не обращал внимания, девушка выскользнула за дверь артели и отправилась в свое любимое место.

Полоска залива, который девушка всегда называла морем, была совсем недалеко. Летом, в короткие знойные деньки, сюда подтягивались зажиточные горожане — погреться на солнце и пробежаться по воде, которая всегда оставалась прохладной и пахла тиной. Но Дане этот терпкий аромат нравился, как и скупое солнце, а цвет песка напоминал перламутровую золотую краску. В ветреные дни его становилось так много, что берег превращался в цепь холмов и пригорков, над которыми возвышались сосны. Вероятно, это природное чудо и дало поселку название «Дюны», хотя ручаться Дана не могла. Другим чудом были короткие летние ночи, которые роднили ее землю с соседним краем, — она давно к ним привыкла и все же больше любила осень и зиму.

Она всегда с особым удовольствием расписывала обереги для кроватей и детских колыбелей, а иногда и для простых спальных лавок, если заказчики были небогаты. Правда, Мелания таких не любила, но смотрела сквозь пальцы, считая, что на них хотя бы можно набивать руку. И всегда поручала эти заказы именно Дане — однажды та даже украсила заговоренными узорами деревянную лохань для вечернего омовения, которую взяла большая семья. Дети там часто хворали, и художница надеялась, что вода из зачарованного сосуда смоет с них все скверное.

А больше всего она любила изделия для новобрачных, которые родня прикрепляла к ложу с пожеланием сытой жизни и рождения здоровых детей. Правда, Дану при этом слегка щемила непонятная тоска, которая обычно дремала глубоко внутри. Она плохо помнила детские годы — мать была с ней холодна, ибо хватало забот с младшими, рожденными от второго супруга, а своего родного отца Дана и вовсе никогда не знала. Может быть, поэтому и не грезила о красивой любви, брачном обряде, семье и детях. Ей казалось, что мастерство под началом Мелании и чары на благо людей станут достойной заменой, но теперь ее, похоже, намеревались лишить и этого, оставить рядовой художницей и соискателем более обеспеченных и беспринципных покупателей. Ведь большие города всегда ими богаты!

Да еще какая-то подмога из Маа-Лумен... Только чужаков ей сейчас не хватало, когда на сердце нещадно ноет от обиды и неожиданно проснувшейся тоски!

Едва Дана подумала об этом, как ее плеча вдруг коснулась чья-то рука. Она с досадой оглянулась и увидела Руслана — того самого паренька, который в последний год стал за ней ухаживать. Правда, дальше скромных букетов из полевых цветов или корзинки ягод он пока не заходил, но Дана не сомневалась, что рано или поздно парень намекнет на серьезные намерения. Ей же совсем этого не хотелось: блуждающая улыбка Руслана и его взгляд, в котором странно уживались робость и настойчивость, ее лишь отталкивали, в то время как сам поклонник был убежден, что проявляет себя наилучшим образом.

— Здравствуй, Дана, — промолвил Руслан. — Что ты тут делаешь одна? У вас ведь в это время обедают...

— Здравствуй, Руслан. У меня сейчас нет желания, — двусмысленно ответила девушка. — Зато очень хотелось подышать воздухом на берегу, послушать тишину.

— У тебя, видимо, что-то случилось? Ты сегодня более понурая, чем обычно.

Решив не отпираться, тем более что слухи в Дюнах все равно распространялись очень быстро, Дана ответила:

— Мелания не захотела отвести мне роль преемницы. Она еще несколько лет назад объявила, что когда ей исполнится пятьдесят, она будет выбирать таковую из лучших художниц и ворожей. Многие были уверены, что выбор падет на меня, но она предпочла Алену. И теперь та рано или поздно возглавит артель, а мне придется служить под ее началом.

— И что в этом дурного? Такова жизнь, сегодня Мелания, завтра Алена, а послезавтра какая-нибудь Пелагея объявится, — тоже мне беда! Или тебе невтерпеж самой управлять?

— Да не в этом суть! — невольно вспылила Дана. — Я знаю, что если управление перейдет к Алене, артель будет заниматься грязными делами — привораживать, наводить хворь, тревогу и бессонницы, а то и порчу на выкидыши. А я этого не переношу! Пока такие заказы происходят два-три раза в год, потому что Мелании совестно перед Надеждой Тихоновной и еще несколькими старыми художницами: у них ведь тоже семьи, дети... А Алена? Одинокая, как и я, да только злая как черт, на дух не выносит молодых женщин и детвору! Могу вообразить, что она с артелью сделает, — славных разгонит, а наберет таких же...

— Ну и пусть, Дана! — миролюбиво улыбнулся Руслан. — Тебя же никто там не станет силком удерживать! Уходи и живи спокойной жизнью, вот и в душе все наладится.

— Ты о чем толкуешь, Руслан? Куда мне уходить? У меня с артелью вся жизнь связана!

— Да своей семьей жить надо, вот куда! Замуж выходить, детей нарожать и жить как добрая мирная баба. Много вам надо-то? А тебя вечно куда-то несет, в дебри, с этим вашим ведовством...

Дана отстранилась и пристально посмотрела в его рыжевато-зеленые глаза, которые Руслан слегка прищурил, будто для пущей выразительности. «Вот и дошло» — обреченно подумала девушка, не сомневаясь в подспудном значении этих слов.

— Ну, тебе, конечно, виднее, что нам, бабам, надо, — усмехнулась она. — А если серьезно, Руслан, то ведовство для меня такая же служба, как для других портняжное дело, или кузнечное, или муку перемалывать да хлеб печь. Или как для других баб — по твоему выражению, — детей растить и очаг домашний беречь. Это тоже служба, притом нелегкая, но мне другая милее.

— Скажешь тоже, служба! Вроде это как-то само собой подразумевается, — протянул Руслан. — Да и куда бабе без семьи-то? Вековухой жить? А с колдуньей, Дана, не всякий отважится связываться! Хорошо еще ты девка скромная. Так забудь про эту артель, пусть они там в своем гадюшном клубке уживаются!

— К чему ты клонишь-то, Руслан?

— А ты якобы такая непонятливая! — досадливо вздохнул парень. — Может, начнешь наконец ко мне присматриваться? Я уж и так, и этак, но ты вся была в этих ваших колдовских штучках! Вот и решил, что теперь-то утихомиришься!

— Это как понимать? — нахмурилась Дана. — Значит, ты все знал, потому и затеял этот разговор? Но Мелания же сказала мне меньше получаса назад!

— Ну, это она тебе сказала, а бабы-то у вас давно перешептывались, — неохотно признался Руслан, взлохматив волосы. — А моя мать с кем-то из них дружбу водит, вот ей и наболтали, что, мол, на днях Мелания тебе все скажет. Я не знал, что прям сегодня, просто пришел на тебя взглянуть, а они, оказывается, уже и решили.

— А твоя мать, поди, и рада?

— Чего ж ей не радоваться: дочек-то нет, а забот хоть отбавляй! То спину ломит, то понос, то золотуха...

— А еще вас, троих мужиков, накорми да обстирай! — съязвила Дана, зная, что и отец Руслана, и его младший брат отличались отменным аппетитом и не баловали мать семейства добрым словом. Повторить ее судьбу художнице совсем не улыбалось.

— Слушай, Дана, ну что ты все кругами ходишь? Скоро купальская ночь, ребята с девчонками начнут себе пару выбирать, чтобы к осени пожениться, и нам уж пора! А то на грядущий год тебе сколько стукнет? Я-то не пропаду, ты о себе подумай!

— А я рада, что ты не пропадешь, — решительно заявила Дана. — И ты верно заметил: о себе я подумаю сама, без вашей с матерью заботы. Пусть она так за меня не переживает, а то спина еще пуще разболится!

— А ты, ведьма, не смей на мою мать наговаривать! — взъярился Руслан. Его симпатичное, хоть и чужое, холодное для Даны лицо исказилось, губы дрогнули, но он отступил, а затем махнул рукой и быстро пошел восвояси.

Дана устало повела плечами и вновь устремила взгляд на залив. Вскоре предстояло возвращаться в артель, опять браться за кисть, а вдохновение совсем иссякло после сегодняшних событий. Чтобы отвлечься, она прислушалась к перестукиванию сосновых веток, скрежету невидимых беличьих когтей по коре, птичьим напевам. И вдруг голова слегка закружилась, в глазах потемнело, а песок под ногами показался еще более рыхлым и зыбким.

Девушка поспешно села наземь, не заботясь о платье, прикрыла глаза, стала глубоко дышать и мысленно считать до ста. Вскоре от сердца отлегло и она снова ощутила твердую почву, но внутри по-прежнему грызла тревога.

Это было далеко не первое помутнение на памяти Даны: собственно, из-за них ее когда-то и приняли в артель Мелании. Ту всегда интересовали девочки, склонные к страхам, обморокам, дурным снам, слезливости и прочим странностям, которые не находили понимания в семье. Дане не было еще и десяти лет, когда начались эти темные наплывы, пугавшие девочку до слез. Мать лишь вздыхала: «Как же быть-то, если недуг разгорится? Ни тебе помощницы, ни замуж выдать! В монастырь разве только, да будет ли с нее толк, когда она только малевать горазда?»

К рисованию же Дана тянулась еще раньше, едва пальцы научились ровно и крепко держать кусочек угля, подобранный у печи. Поначалу мать бранилась, потом успокоилась, а в местной школе девочку даже хвалили за то, как она владела грифелем и кисточкой. Но затем снова наступили тягостные дни, перетекающие в годы. О них у Даны почти не сохранилось воспоминаний, вплоть до того момента, когда Мелания пожелала забрать ее в свою артель. Лишь потом она узнала, что таких девочек наставница считала наиболее пригодными для ведовских навыков, да и художницы из них получались незаурядные.

Однако многие ученицы впоследствии перерастали свои недуги, превращаясь в цветущих девушек, а затем и женщин. После этого Мелания переводила их в разряд обычных мастериц росписи, а до чар допускала лишь тех, в ком еще видела какой-то надлом и сумрак.

И в последнее время помутнения у Даны случались все реже, да и отпускали ее куда легче, — в детстве она бы еще не менее получаса мучилась головной болью, тошнотой и лихорадкой. Вероятно, Мелания смекнула, что с хворью девушка может утратить часть колдовской силы, и перестала в нее верить...

Вдруг в глазах нестерпимо защипало, а в щеки ударила кровь. Дана стала ожесточенно растирать их, не боясь боли — лишь бы не расплакаться перед всей артелью или, чего доброго, перед Русланом. «Раз так, я отправлюсь в этот треклятый Усвагорск, а то и прямиком в Маа-Лумен, только бы не кланяться Алене и не идти на поводу у этого Руслана с его семейкой! Я еще покажу, на что способна».

Глава 2

После разговора с Меланией Дана промаялась всю ночь без сна — за годы, проведенные в артели, она привыкла к раскатистому дыханию иных соседок, а вот отмахнуться от грусти и тревоги оказалось не так просто. В доме были две спальни для работниц, обставленные скромно, но не без уюта. Почти каждая женщина старалась украсить свое место какой-нибудь нехитрой мелочью: ярким эстампом, кувшинчиком с сухими цветами, домотканой салфеткой. Если они выходили замуж и покидали артель — впрочем, случалось это нечасто, так как на учениц Мелании в Дюнах смотрели косо, — то обычно оставляли все на память подругам.

Рядом с постелью Даны хранился только оберег, который она когда-то сама вырезала и расписала, — бечевка, украшенная птичьими перышками, к которой была прикреплена птичья фигурка. Перед сном девушка нередко ее разглядывала, представляя раскинутые крылья на фоне огромной луны.

Но в этот вечер Дана только мимоходом глянула в мутноватое зеркало, забралась под одеяло и закрыла глаза, надеясь хоть ненадолго забыться. Увы, покой не наступил, и поутру она поднялась с больной головой и покрасневшими глазами. Позавтракав парой ломтиков хлеба с маслом и запив их горячим цикорием, девушка вернулась к работе, хоть и не чувствовала прежнего вдохновения. Как ни странно, мысль о предстоящем визите в Усвагорск теперь ее немного подбадривала: все остальное лишь вгоняло в тоску. Даже чистое синее небо и доносящиеся запахи залива не приносили прежнего умиротворения.

Другие художницы не обратили особого внимания на ее угнетение, так как всегда находили ее смурной и нелюдимой. Те же, кто знал истинную причину, тем более предпочитали помалкивать. Однако приближался Иванов день, и тут Дана не могла остаться в стороне. Мелания давно поучала ее, что в самый длинный день в году, на пике природного расцвета, им особенно важна поддержка высших сил. Вообще колдунья-наставница не любила о них распространяться, но культ почитания соблюдала жестко, в каждом празднике, заклинании и расписанном амулете.

Кроме того, праздник был важен для артели и по житейским причинам. В Дюнах гуляние начиналось еще днем, на главной площади. Посредине ставилось молодое деревце, украшенное цветами, лентами и ранними плодами, вокруг него горожане танцевали и пели, а затем могли отведать праздничных угощений в торговых палатках, от горячей ячменной каши до самого затейливого варенья. Также щедро разливался квас, узвар, душистые ягодные кисели, но многие были не прочь и отведать хмельной наливки.

А в других палатках продавались амулеты и идолы, созданные в артели Мелании. Люди охотно покупали медальоны с изображением папоротника, дубового листа, ежевики, солнечных лучей, — и вместе с изделием обретали каплю благословения от потусторонних сил, которое запечатывали колдуньи. По крайней мере, Дана старалась в это верить и искренне радовалась, когда какая-нибудь семья брала и ее творения.

Но не только артель Мелании имела прибыль от Иванова дня. Другие мастера и знахари торговали венками, целебными травами, красиво связанными веточками вербы. Все это использовалось для ритуалов и гадания, или предназначалось в подарок.

И накануне столь суматошного дня Дана легла с более легким сердцем, а поутру вдруг ощутила прилив пряного волнения. Не того, что накатило у залива, напомнив о детском недуге, а куда более приятного и обнадеживающего. Мелания всегда брала с собой на площадь лучших художниц и в этот раз тоже не забыла про Дану. Про себя девушка невольно обрадовалась, хоть и не надеялась, что хозяйка изменит решение. Сейчас ей просто захотелось глотнуть свежего воздуха и увидеть человеческие улыбки.

Перед походом Дана надела единственное нарядное платье, которое шло к ее большим серым глазам, — ярко-голубое, из набивной ткани, расшитой белыми ландышами по краю. А заодно надела украшение, которое хранила в память о доме: простенький кулон из потемневшего от времени серебра. Расчесав перед зеркалом длинные каштановые волосы, она осталась довольна и проследовала за другими выбранными колдуньями.

Недалеко от площади располагалась железнодорожная станция, поэтому ароматы выпечки и полевых цветов перемешивались с тяжелым запахом угля, а веселую плясовую музыку порой заглушал грохот колес. Однако жители Дюн успели привыкнуть к этой особенности и даже придавали ей какой-то волшебный флер.

Гуляние и торговля шли бойко, но ближе к вечеру Дана стала уставать и невзгоды вновь напомнили о себе. Она то и дело замечала, как Мелания о чем-то перешептывается с Аленой, а та лишь тихо улыбается в ответ. Если бы Алена сейчас язвила и посмеивалась над Даной, той, возможно, было бы легче, чем от этого спокойствия, которого так недоставало ей самой. Постепенно прелесть праздника тускнела, девушка все меньше всматривалась в лица покупателей и все короче становились ее пожелания. Вдобавок как раз в это время у торговых рядов появился Руслан со своей матерью. Дана постаралась затеряться среди других художниц, но тот заметил ее и скривился в какой-то неопределенной гримасе.

— Опять хмуришься, Дана? — мягко спросила Надежда Тихоновна. Она не считалась искусной колдуньей, но всегда сопровождала Меланию на праздниках из-за давней дружбы и доверия. У нее уже были взрослые дети и внуки, и она выглядела вполне довольной жизнью.

— Да ничего, Надежда Тихоновна, все в порядке, — вздохнула девушка, предчувствуя, что словоохотливая женщина так просто не отстанет.

— Меня-то можешь не обманывать, — промолвила Надежда Тихоновна, потрепав ее по плечу. — Ты сейчас не горячись, а подумай: вдруг это только во благо, что Мелания Аленку выбрала? У тебя теперь есть выбор своего пути, а стала бы ты приближенной колдуньей — она бы тебя вовек не отпустила. По мне, так Аленке эта судьба куда ближе.

— Руслан мне почти то же самое сказал, — усмехнулась Дана.

— А что, он славный парень, хоть и недалекий слегка! Да и ладно, жить-то с человеком, а не с умом. Ты бы не разбрасывалась, Дана, годы-то свое берут!

— Вы и вправду хотите, чтобы я ушла из артели? — спросила девушка, пристально взглянув на Надежду Тихоновну.

— Да что я, Даночка! Мне и самой пора на отдых, вот до осени еще поработаю — и все, а то тоска по семье уже берет, порой сил нет! А Мелания будет свои порядки держать, и никак против этого не попрешь. Только надорвешься! Зачем тебе это? Живи лучше как все да держись подальше от всякой смуты.

— И вы всегда так жили? — произнесла Дана, тут же пожалев о несдержанности. Но пожилая женщина лишь философски улыбнулась.

— Да по-разному, Дана, разве я не была такой же молодой, как ты? Наверное, тогда и у меня в голове что-то бродило, но столько воды утекло, что уже и не помню... Есть грезы, мечты, страсти, а есть жизнь и семья. Страсти всегда уходят, зато я знаю, что мне есть куда вернуться и спокойно доживать.

— Зачем же вы вообще стали служить у Мелании?

— Она мне когда-то очень помогла, по сути спасла от смерти моего старшего сына. Я и не знала, чем ее отблагодарить, и тут она позвала меня к себе. Тогда еще и артели-то никакой не было: так, покосившаяся избушка на курьих ножках, которую несколько крепких баб привело в порядок, — сказала Надежда Тихоновна с грустной улыбкой. — Тебе это трудно вообразить, Даночка, потому что ты мало на свете прожила. Так прислушайся и подумай о Руслане! Потом, может, благодарить меня будешь.

— Ну, до этого мне еще предстоит выполнить поручение Мелании, — напомнила Дана. — Она же не сейчас оставит все дела на Алену, и по-видимому, я ей пока нужна.

— Это верно: Мелания лишнего не велит, а нужного добьется. Если выполнишь все добросовестно, она тебе благоприятствует в будущем, вот увидишь! И дети твои, и внуки не станут горя знать.

Надежда Тихоновна еще раз коснулась плеча девушки сухой мозолистой рукой, на которой резко голубели вены. Дана не бралась судить, верит ли пожилая женщина во все свои вдохновенные речи: она многое знала о ее семье, даже видела собственными глазами мужа — Борислава Андреевича, который и в старости сохранил веселый характер и маслянистый блеск в карих глазах. И Дана подозревала, что много лет назад этот блеск попортил Надежде Тихоновне немало крови, да и с детьми-внуками все было не так уж гладко. Но должно быть, чудесное свойство людской памяти — гасить и затуманивать дурное, зато подчеркивать яркое и светлое, — оказалось в ней чрезвычайно сильным. И оно же так долго держало ее в артели, хотя Надежда Тихоновна лучше всех знала истинные дела Мелании...

Благостное настроение с утра совсем улетучилось, а вокруг тем временем уже смеркалось — на площади оставалось все меньше народа, одни спешили домой, а другие к заливу или озерам по ту сторону железной дороги. Воспользовавшись затишьем, Дана задумчиво прошлась вокруг купальского дерева, коснулась обтрепавшихся за день лент и пожухлых цветочных лепестков. Мало-помалу она добралась до конца площади, за которой начинался небольшой перелесок, и тут ее вновь что-то кольнуло, а тяжелая муть разлилась по голове и шее, слиплась комком в груди.

Вдруг чья-то рука коснулась сзади ее плеча и приглушенный бархатный голос промолвил:

— Не отпускает?

— Что? — тихо воскликнула Дана, оборачиваясь. Перед ней стоял совсем незнакомый молодой мужчина в темно-серой куртке, под которой виднелась тонкая белая сорочка. Черные шерстяные штаны были заправлены в высокие сапоги, а на груди поблескивал странный металлический амулет в виде круга, из которого торчали пучки щетины. Да и во всем его облике чувствовалось нечто странное, чужеродное, несмотря на спокойную приветливую улыбку.

— Да не бойтесь, — дружелюбно ответил мужчина. — Просто мне показалось, будто вас что-то гнетет, вот и решил справиться, в чем дело.

— Ну да, если подкрадываться сзади, это, конечно, добавит мне спокойствия, — усмехнулась Дана. — Вы всегда так знакомитесь с барышнями?

— Нет, только в купальские ночи и только с художницами-колдуньями. А вы привыкли к другому?

— Вам это в самом деле интересно? — вздохнула Дана. — Мне и впрямь слегка нездоровится, и вряд ли вы мне поможете, потому вам лучше пообщаться с кем-то повеселее и посговорчивее.

— Так я из-за этого и подошел, — невозмутимо ответил незнакомец. — А вам лучше присесть, и я все же попробую помочь.

Дана удивленно пожала плечами, но не стала спорить и направилась вслед за ним к ближайшей скамейке. Они присели рядом и теперь, в свете праздничного керосинового фонаря, девушка рассмотрела его получше. На вид он был ненамного старше ее, гладко выбритое лицо отличалось скульптурной правильностью черт, свежестью и какой-то холодностью. Мягкие белокурые волосы открывали высокий лоб и спадали на плечи, большие глаза завораживали синевой с необычным оттенком сирени. Ямочки на щеках и подбородке придавали бесстрастному лицу неуловимую мягкость и умиротворенность.

Заметив ее испытующий взгляд, парень снова улыбнулся:

— Вижу, вам уже чуть полегчало, раз вы так на меня смотрите. Осталось совсем немного, и будете здоровы и веселы.

Дана невольно ответила ему улыбкой, и он провел по ее лбу и щекам, осторожно коснулся ложбинки на шее, затем взял тонкие ладони девушки в свои крепкие широкие руки. Почему-то это не вызвало у нее негодования: его касания были столь деликатны, что Дана не могла и помыслить о посягательстве на ее стыдливость. Головокружение вскоре прошло, она задышала глубоко и ровно, а по телу разлилась приятная истома.

— Спасибо, — наконец сказала Дана. — Простите, что так неловко получилось...

— Да бросьте, я на всякое насмотрелся, — добродушно усмехнулся парень, — хотя бы на таких праздниках. Мне еще довелось застать время, когда люди сами плели жертвенные венки и искали заветный цветок, а теперь все это можно купить на ярмарке.

— Но вас же не смущает, что в церкви прихожане тоже покупают свечи, а не отливают их собственноручно? — заметила Дана. — Главное все-таки вера, хоть в Богородицу, хоть в Мать-Сыру Землю.

— Про церковь не берусь судить: мне там не место. А вот ваши гуляния меня забавляют, не стану лукавить.

— Почему «ваши»? Вы что, здесь чужой? — спросила Дана, подметив, что речь парня была гладкой и чистой, без намека на иноземный говор.

— Ну да, я из Маа-Лумен. Меня Рикхард зовут, но можно просто Рикко.

Дана отшатнулась, затем и вовсе соскочила со скамейки, заново всматриваясь в синеглазого пришельца. И как только она сразу не распознала эту северную печать, красивую, но такую тревожную, преисполненную осеннего упадка и зимнего безмолвия! А парень-то хитер, легко обвел ее вокруг пальца своей участливостью. В то же время вряд ли на него стоило сердиться, рассудила Дана и вновь осторожно села рядом. Рикхард тем временем и бровью не повел.

— А меня Дана, — наконец произнесла девушка.

— А я уже слышал, когда у вас брали обереги, — признался парень, — но все равно очень рад знакомству. Кстати, раз уж я касался вашей кожи, то предлагаю перейти на «ты».

Тут девушка вновь удивилась, но подумала, что столь мимолетное знакомство ни к чему ее не обяжет — все равно он уедет домой, ей скоро в Усвагорск, а дальше будет видно, — и кивнула:

— Ладно, давай на «ты». Прости, что я так дернулась, просто о вашем крае ходят всякие жуткие слухи. Да и вы здесь редко показываетесь...

— Слухи дело такое, — кивнул Рикхард, — думаешь, о ваших краях ничего не болтают? И не так уж редко: я знаю наших мужиков, которые сюда привозят масло, творог, тюлений жир, и спиртом не брезгуют, а назад везут деньги и сплетни. Да и сам я тут не впервые.

— А ты чем промышляешь, жиром или спиртом?

— Знаниями, — уклончиво сказал Рикхард. — И даю, и беру взамен. Я, можно сказать, фамильяр, спутник и советчик колдунов в важных делах... или переделках.

Дана уставилась на него, лихорадочно стараясь понять, что в этих словах было шуткой, а что стоило принять на веру. И вдруг догадка обожгла ее:

— Так это тебя прислали из Маа-Лумен мне в подмогу? И поэтому ты ко мне и подошел?

— Верно, это я и есть, — кивнул северянин. — Просто хотел сначала познакомиться, присмотреться, да и тебе стоило привыкнуть. Я вижу, тебе сейчас и так нелегко приходится, а тут бы я еще с наскока навязался.

— Ну знаешь... Рикко! — сказала Дана с досадой. — То-то я думала, что к старушке, которую подагра свела, ты бы так с помощью не льнул! Да и если б я была рябая и горбатая, черта с два захотел бы присматриваться...

— А не много ли ты порой думаешь, Дана? — безмятежно улыбнулся Рикхард. — Тебе же стало лучше, разве нет? Вот это и важно. Хотя в такие дела меня никто не просил вмешиваться!

Дана слегка остыла, сочтя его слова справедливыми, и после раздумья промолвила:

— Да, прости, я всегда такая вспыльчивая... Наша Надежда Тихоновна давно мне говорила, что это еще нагонит на меня беды.

— Вот бед нам не надо, — с неожиданной мягкостью отозвался Рикхард и притронулся к ее плечу. — Просто не суди преждевременно, Дана: в жизни многое обстоит не так, как видится издалека, в том числе и Усвагорск, и моя родина.

— Да кто б спорил! — улыбнулась Дана. Почему-то сейчас ее не тяготило то, что общество Рикхарда ей по сути навязали: он казался явно не худшим вариантом. Она даже подумала, что следует отблагодарить его за неожиданную заботу.

— Хочешь, я тебя чаем угощу, Рикко? У меня в самоваре еще остался, крепкий, малиновый! Или у вас кофе больше любят?

— С удовольствием попью твоего чая, — отозвался Рикхард и последовал за ней к палатке. — Это куда лучше, чем дуться и препираться. В конце концов, нам ведь предстоит скоротать вместе немало времени!

— Немало? — изумленно заморгала Дана. — С чего ты так решил? Разве в Усвагорске такое запутанное дело?

— Да кто же сейчас предскажет! Но у нас и дорога впереди: я сам вызвался тебя проводить — не дело, по-моему, для молодой девушки странствовать в одиночку. Ты когда-нибудь покидала свой край?

— Только ездила по другим поселкам с артелью, да еще была в паре городов поменьше Усвагорска. Но даже их не успела толком разглядеть: недосуг было оторваться от кистей и красок, — призналась Дана.

— Я сразу так и подумал, как тебя увидел, — прищурился Рикхард. Дана почувствовала, как кровь вдруг прилила к щекам, поспешно отвернулась и стала хлопотать с чаем. Она разлила дымящийся багряный напиток в стаканы с медными подстаканниками, положила на поднос пару пышных кренделей с сахарной пудрой, которые припасла в палатке для мастериц Надежда Тихоновна. Они снова устроились на скамейке, но теперь угощение разделяло их и Дана сочла, что так будет спокойнее.

— Кстати, ты что-то о гуляниях говорил: мол, они тебя забавляют, — напомнила девушка. — А у вас разве по-другому празднуют?

— Ну, в сущности так же, люди-то везде одни, а солнцестояние у северных народов всегда в почете. Эта ночь определяет, будет ли урожай обильным, осень — мягкой, зима — снежной и не слишком лютой. И другие заботы: чтоб дети росли здоровыми, молодые женились и плодились, а старики доживали свой век с покоем и достоинством. В эту ночь важно вести себя правильно, Дана, и заслужить благословение от высших сил. Не думаю, что для этого достаточно купить венок из неловких рук и от холодного сердца, — к тебе это, конечно, не относится, но вот некоторые твои подруги...

— У меня нет подруг, Рикко, нас просто жизнь свела, — возразила Дана. — И наговаривать на них я не желаю: сама же в этом соку варюсь, значит, ничем не лучше. Просто они мне чужие, да и вообще я по сути одна на свете.

— Это в любой момент может измениться, — улыбнулся парень. — У тебя есть душа, Дана, а значит, ты уже не одинока. Но если не боишься, я готов показать тебе кое-что — тогда у нас с тобой появится общий секрет.

— Какое-нибудь заклинание? Обряд? — оживилась Дана.

— Близко к этому, но куда интереснее! Я вижу, ты действительно много лет варилась в одном соку, а это не дело для одаренной колдуньи. Сейчас ты увидишь истинный почет солнцестояния, без которого, вероятно, ночи были бы куда темнее. А если люди не образумятся, то однажды тепло и вовсе может их оставить.

Дана смутилась — речи Рикхарда показались ей какими-то чересчур витиеватыми и мрачными, но еще больше подстегнули любопытство. Поэтому, допив чай, она осторожно взялась за его огрубелую ладонь и они пошли к железной дороге, над которой сгущались лиловые летние сумерки.

Глава 3

По ту сторону железнодорожных путей высилась насыпь, поросшая колосьями и борщевиком, тропинка за ней вела в лес. Из-за местной дождливой погоды земля то и дело размокала, и порой люди возводили нехитрые мостики из бревен, досок или хвороста. Но сейчас почва была сухой, и Рикхард уверенно вел девушку туда, где пахло озерной водой и доносились веселые голоса.

— Ты что, ведешь меня на купание? — сообразила Дана.

— Да, но только на другое, — таинственно улыбнулся северянин, — такое, где ты еще не была.

— И все же стоило предупредить, — нахмурилась девушка. — На меня в последнее время и так свалилось чересчур много сюрпризов.

— Думаю, этот окажется приятным, — ответил Рикхард, отодвигая низко стелющиеся ветки. Оказавшись на развилке, откуда один путь вел к знакомому озеру, а другой — к вросшим в землю старым избушкам, Дана не сразу заметила, что была еще и третья дорожка. Она начиналась в большом овраге и без конца петляла, теряясь меж валунов и зарослей папоротника. Девушка подумала, что без Рикхарда никогда бы ее не нашла, и тут же насторожилась: откуда чужой парень о ней знает?

Но она ничего не успела спросить, так как споткнулась о подвернувшийся камешек, и Рикхард ловко поддержал ее.

— Осторожнее, Дана, смотри под ноги, — мягко напомнил он. — Впрочем, мы уже почти на месте.

Дана с недоумением озиралась по сторонам, не видя ничего, кроме деревьев, кустов черники и муравьиных крепостей. Но тут Рикхард положил руку ей на плечо и устремил взгляд вперед. Она не успела возмутиться этим жестом: по телу начала растекаться живительная сила, которая одновременно будоражила и нежила. Близость почти незнакомого мужчины — Дана даже ощутила его приглушенное дыхание, — почти не смущала, казалась такой же привычной и умиротворяющей, как шелест листвы или шум залива.

Вдруг меж деревьев замерцали огоньки, переливающиеся холодным зеленоватым светом, словно кто-то вел здесь невидимую перекличку. В сонную тишину ворвались шорохи, скрипы и чей-то мелодичный смех, захлопали незримые птичьи крылья. Дана слышала то детский плач, то девичье воркование, то кряхтение стариков, а затем раздался топот копыт, перезвон колокольцев и удалые напевы под гармонь.

— Что это, Рикко? — прошептала она, испуганно сжав руку парня.

— Видимо, хозяева леса свадьбу празднуют, — улыбнулся он. — Они в это время любят пошуметь, как и вы! Не желаешь ли посмотреть поближе?

— Это как? Хочешь сказать, я смогу увидеть их собственными глазами?

— А разве силы природы ни разу тебе не показывались? — удивился Рикхард.

— Нет, Мелания говорила, что нам это ни к чему, — мол, духов все равно не перехитрить, так что лучше нам за своей вотчиной смотреть, а в их дела не соваться.

— Ну, что не перехитрить — тут твоя хозяйка права, а вот дружить с ними стоит, если не хочешь когда-нибудь получить ответку, — серьезно промолвил парень. — Никакое колдовство не проходит мимо властей мироздания, хотя многие люди все же пытаются их обмануть. Но это очень опасная игра, Дана. Не стоит отягощать свою старость грузом такой вины.

— О старости пока рано думать, — несмело улыбнулась Дана. — Но ты вправду покажешь мне их свадьбу? Не шутишь?

— Почему бы и нет, — уже веселее отозвался Рикхард и потрепал ее по плечу. — Ты же никому не расскажешь?

«Еще этого не хватало! Тогда в артели решат, что у меня снова начались помутнения, — усмехнулась про себя Дана, — и уже вовсе не станут церемониться». Рикхард, вероятно, понял ее без слов и показал вглубь леса:

— Смотри вот туда!

На глазах Даны муравейники, ягодные кусты и бледные лесные цветы исчезли, а травяной покров завибрировал, стал проваливаться и скрипеть под ногами, словно темно-изумрудный снег. Огоньки сияли все ярче и из них сплетались причудливые полупрозрачные силуэты — худые человеческие фигуры или скелеты, держащие в пальцах трепещущее пламя, птицы с женскими головами и широкими черными крыльями, клубки перьев или шерсти, на которых виднелись одни горящие глаза.

— Что это, Рикко? — прошептала Дана, чувствуя, как во рту мгновенно пересохло.

— Неупокоенные души. Многие из них принадлежат людям, которые проводили новые границы между нашими землями и не всегда измеряли по правилам. Вот теперь они обречены блуждать и мерить без конца, пока не исправят ошибку. Есть и девы, покинувшие мир до свадьбы, и нежеланные дети, и опостылевшие старики, — таких особенно жаль... Ты не бойся, сейчас они тебя не тронут. Им просто хочется немного погулять на празднике, вспомнить, как они были живыми.

— Ты так говоришь, будто знаешь их давным-давно, — заметила Дана, — и много раз бывал в этом лесу.

— Да все леса похожи, и в вашем краю, и у нас, на севере. Природа всегда принимает обратно своих неприкаянных детей, если от тех отреклись сородичи. Поэтому никогда не думай, что ты одна на свете и никому нет до тебя дела, Дана! Но только от людей зависит, каким будет последний приют для души, и увы, многие злоупотребляют этой ответственностью.

— Мне пару раз доводилось бывать на свадьбах, но таких гостей я еще не видала, — призналась Дана, чувствуя, что страх понемногу ее оставляет. Почему-то она все больше проникалась к Рикхарду доверием, какого не чувствовала ни к матери в детстве, ни к женщинам в артели. Тем временем силуэты стали оседать наземь и вновь превратились в огоньки, а вдали вновь послышался звон колокольчика и скрип полозьев.

— Вот и приближается свадебный поезд, — улыбнулся Рикхард. Из-за деревьев показались большие сани, в которые были запряжены три крепких вепря-секача с блестящей темной щетиной и золотыми лентами. Дана рассмотрела, что сани сложены из толстых кусков коры, поросших пышных мхом, а полозья обвивали шипящие гадюки.

Поежившись, девушка перевела взгляд на пассажиров. Во главе стояла очень высокая мужская фигура, угловатая, но по-своему изящная, как могучее дерево. Косматые волосы цвета осенней хвои и такая же борода почти закрывали лицо, тело облегал шерстяной армяк, расшитый странными узорами. Женщина рядом с великаном была в длинном развевающемся платье, ее темные всклокоченные кудри отливали зеленью, словно мох на земле, их украшал венок из листьев, шишек и сухих ягод. Ее лицо также было трудно рассмотреть, но Дане показалось, что глаза у нее очень светлые, почти белые и какие-то тусклые.

За новобрачными, как предположила Дана, расположилось еще несколько женщин — все с распущенными волосами и странным хмельным блеском в глазах. А дальше сгрудилось несколько детей в таких же грубых одеяниях, что и у старших, украшенных только сухими цветами и каплями янтаря.

— А кто едет позади?

— Побочные жены лешего, — пояснил Рикхард. — Порой женщины убегают в лес от глубокого отчаяния, страха перед жизнью среди людей, и тогда он принимает их к себе. Главной супругой все равно станет лешачиха, потому что она сможет ему родить, но и они в обиде не останутся. А дети тоже человеческие, заведенные в чащу родителями из-за голода или от жестокости. Так и живут при лешем, и потом прекрасно ладят с его наследниками.

— Они что, навечно остаются здесь? — ужаснулась Дана. — Но как же так, Рикко? Ведь это безвременье, лимб! Эти люди мыкаются ни живы ни мертвы — разве это лучше той жизни, от которой они бежали?

— Дана, безвременье в природе и лимб, как его понимает церковь, — совсем не одно и то же, в лесу действуют свои законы. Но поверь, он может быть куда дружелюбнее, чем тебе кажется. А теперь давай пожелаем хозяину леса семейного счастья и прогуляемся еще в одно место, которое тебе следует увидеть.

Рикхард протянул Дане руку и она, поколебавшись немного, опасливо глянув вслед саням лешего, снова последовала за ним. На сей раз они спускались по высокому пригорку, где почва также оказалась скользкой, и девушка осторожно переставляла свои сапожки. Рикхарду же, казалось, все было нипочем, и он по всякому грунту мог идти как по городской булыжной мостовой.

Наконец они очутились перед рядом деревьев, необычайно близко стоящих друг к другу. Низкие ветви, покрытые пышной листвой, заслоняли им путь подобно шелковой занавеси в шатре. Но Рикхард невозмутимо раздвинул их и поманил Дану за собой.

— Какой же Иванов день без купания? — сказал он, лукаво улыбаясь. — Посмотри же, как это делают хозяйки озер и рек!

Перед ними простирался кратер, похожий на большую трещину в земле и наполненный прозрачной водой, от которой шел белый пар. В ней плескались, резвились и неспешно плавали нагие женщины разного возраста — то совсем юные и хрупкие, а то покореженные возрастом, с пергаментными шеями и отвисшими грудями. Но это их совсем не смущало, они с упоением нежились в воде или на пологом берегу, улегшись на бок. Некоторые бродили по траве или плясали, следуя ритму неуловимой природной мелодии.

— У водяных духов сегодня тоже праздник, — сказал Рикхард, — но и про вас они не забывают: присматривают за порядком, когда вы купаетесь и пускаете венки! Если какой-нибудь хмельной молодчик вздумает девушку смутить, или завистливая подружка чужой венок потопит, — сразу на место поставят. Вода и лес не выносят мелкие дрязги, Дана.

— Знаешь, мне казалось, что без ссор и неурядиц даже звери и птицы не обходятся. Но наверное, ты прав, только люди с каким-то странным удовольствием портят жизнь себе и другим, хотя она такая короткая! Здесь это особенно ощущается.

— А мне странно, что ты всего этого не знала, хотя не один год обучалась и служила у колдуньи, — заметил Рикхард. — И тайны твоей родной земли тебе поведал чужак!

— Видимо, Мелания не думала, что все это мне пригодится, — сокрушенно отозвалась Дана. — Может, она уже давно считала меня безнадежной, годной только на то, чтобы завитки рисовать да позолоту накладывать...

— Да какое это имеет значение? Будто ваша Мелания кладезь мудрости! Колдовской дар прежде всего должен быть внутри, на него нельзя натаскать. Я лишь дал тебе понять, что потусторонний мир совсем не враждебен, а дальше сама распоряжайся этим знанием.

— Спасибо, — улыбнулась Дана и почувствовала, что щеки вновь запылали. Она посмотрела на воду, переливающуюся под перламутровым небом всеми цветами радуги. Когда-то девушка слышала, что в Маа-Лумен посреди лютой зимы небеса окрашиваются в такое многоцветье, и решила позже спросить об этом у Рикхарда.

— А не желаешь ли сама искупаться? — вдруг спросил парень и хитро прищурился. — Смею заверить, хозяйки тебя не тронут! Зато такой теплой и чистой воды ты не видела ни в одном из ваших озер.

— Что? — осеклась Дана. — Ты предлагаешь мне снять платье?

— А ты хочешь остаться в нем? Но его долго придется сушить, — бесстрастно ответил Рикхард. — И ведь другие девчонки из поселка спокойно так делают! Что же тебе мешает?

— Я как-то не привыкла обнажаться при чужих мужчинах, — нахмурилась Дана, заподозрив, что вся прогулка сводилась к простому соблазну.

— Да я могу и отвернуться, если уж тебе это так важно. Но позволь спросить, почему? У тебя что, есть шрамы или ожоги?

— Нет, — удивленно покачала головой девушка.

— Тогда почему ты боишься? Это же просто твое тело, такое как всегда! Или ты его не любишь?

— Что-то странное ты толкуешь, Рикко! Это мое тело, но оно не предназначено для твоих глаз, — отрезала Дана, про себя чувствуя колючую неловкость и странную обиду. — Меня-то оно вполне устраивает!

— Ты уверена?

— А к чему ты все это спрашиваешь? Мало ли чего тебе потом захочется! А у меня, между прочим, жених почти есть, — неожиданно соврала Дана. — Что бы он сказал, если бы я дошла до такого бесстыдства, показала другому парню то, чего он сам еще не видел?

— Почти жених, — усмехнулся Рикхард. — Забавно звучит, ну да ладно: вам виднее. Не сердись, Дана, я не имел в виду ничего дурного, и купанием всегда называю именно купание. Поверь, я бы выразился иначе, если бы захотел.

— У вас всегда с этим так просто?

— У нас? — почему-то повторил парень и ненадолго задумался. — Пожалуй, да, у нас проще. Вы немного отпускаете себя хоть в купальскую ночь, вспоминаете, что человек создан для жизни, а в будни все равно маетесь догмами — плотские радости порочны и грязны, но с подачи закона или церкви почему-то перестают быть таковыми. У нас подобное безумие никому бы в голову не пришло!

— Вы что, совокупляетесь все со всеми?

— Нет, просто у нас дозволяется жить так, как сам выбрал, если другим не вредишь. За насилие жестко карают, а вот вздумай кто-то осудить за наслаждения до свадьбы, его бы просто подняли на смех.

Разговор явно принимал тревожный оборот, но одновременно раззадоривал девушку и ей уже хотелось показать Рикхарду, что она ничего не боится. Да и водная гладь дразнила лунными искорками, пахла нежными летними травами, манила чистой синевой.

Вдруг повеяло холодом и вода потемнела — по крайней мере, так показалось девушке. Послышалось хлопанье птичьих крыльев, в озере отразился величественный белый силуэт совы, какую Дана никогда прежде не видела в родных лесах. Птица пронеслась над водоемом, так что по нему даже пошла рябь, и растаяла в воздухе, словно видение. Водяные хозяйки, как заметила Дана, сохраняли свою безмятежность, будто и не заметили пришелицу.

Но в следующее мгновение над водой показалась голова еще одной девы, которая, отряхнув длинные белокурые волосы, взглянула прямо на Дану. По крайней мере молодая колдунья была в этом уверена и не на шутку испугалась. В отличие от прочих духов, спокойных и непроницаемых, эта девушка смотрела внимательно, насмешливо и как-то злобно. Ее ярко-красный рот выделялся на бледном лице с большими светлыми глазами, и Дане казалось, что из него вот-вот вытечет кровавая струйка.

— Рикко, почему она на меня так смотрит? — шепнула Дана, невольно схватившись за его рукав.

— Видно, завидует твоей красоте, — шутливо ответил парень. — Что же, хозяйки природы те еще колючки, такова их натура! Не бойся, пока я рядом, никто из них тебя не тронет. А когда станешь старше и опытнее — сможешь и сама поставить их на место.

Дана отвернулась от водоема и сглотнула — страх понемногу уходил и дышать стало легче. Однако она подумала, что лишь зловещее видение удержало ее от того, чтобы начать расстегивать платье, и это снова бросило ее в краску.

— Спасибо за добрые напутствия, Рикко! — миролюбиво сказала она. — Ты дело говорил, но пока я действительно так не могу. Мне показалось, что разум слегка одурманен ароматами этой ночи и наутро я могу о чем-нибудь пожалеть. Ты понимаешь меня?

— Конечно, — улыбнулся Рикхард. — Меньше всего я хочу, чтобы тебе было горько, Дана. Все еще придет в свою пору и на ясную голову.

Он протянул ей руку и Дана несмело пожала ее, затем приободрилась и ответила ему улыбкой.

— Спасибо, что показал мне все эти чудеса, — сказала девушка, пока Рикхард вел ее обратно к железной дороге.

— О, это лишь крупица! Думаю, по пути в Усвагорск и на месте ты еще не раз удивишься.

— Может, ты и дело уже разгадал, и теперь меня дразнишь?

— Нет, оно оказалось весьма запутанным, — заверил Рикхард, — да и не занимаюсь я таким в одиночку, у меня свое призвание. Так что без твоего дарования не обойтись, Дана!

— Смеешься? Да Мелания сбагрила мне дело, которым не хочет заниматься никто другой! А мне сейчас выбирать не приходится, потому что я больше ничего не умею.

— Вот и посмотрим, — отозвался парень. — Похоже, ты не только о своей земле, но и о себе многого не знаешь! Завтра буду ждать тебя на станции. Надеюсь, твой жених верно все поймет?

— Что? То есть... а при чем тут жених?

— Как при чем? Разве он не придет тебя проводить до поезда?

— Наверное, да, хотя я не знаю... Ничего, он все поймет, — замялась Дана. К ее облегчению, они уже подходили к улице, где располагалась артель, и там Рикхард тепло попрощался с ней. Большинство художниц уже ложилось спать, и только несколько совсем юных девушек еще гуляли на побережье. Надежда Тихоновна настороженно поглядела на Дану, но не стала приставать с вопросами, и та без лишних слов умылась и отправилась в постель.

Но сон бежал от художницы, она металась и ворочалась пуще, чем в ночь после разговора с Меланией. Может, была виновата купальская маета, непостижимые тайны природы, страх перед будущим? Или все же этот загадочный Рикхард, присланный ей в подмогу, но какой-то неуловимый подобно воде или огню?

Да и она еще сглупила, наврала зачем-то про жениха и теперь думала об этом с досадой и тревогой. Ведь Рикхард справедливо все сказал: Дана стыдилась своего тела, созревшего, налитого молодой силой и красотой, но не знавшего ласки. Мать никогда и не думала наставлять ее как будущую женщину, а Мелания при вести о первой крови лишь мрачно покачала головой. «Как что почуешь — приходи ко мне, дам тебе снадобье, чтобы плоть утихомирить» — только и сказала колдунья.

Но Дане минуло пятнадцать, семнадцать, двадцать лет, а она так ничего и не чуяла. Ей не хотелось становиться женой и отдавать свое тело с позволения закона и веры, но также и не прельщали вольности, которыми упивалась молодежь на Иванов день. Она чувствовала себя хорошо и спокойно лишь наедине с собой, и мужчина казался источником мятежа и угрозы для этого уединенного мирка. Но больше всего она боялась, что собственное тело когда-нибудь забудет предостережения и пойдет на страшный дикий зов, а снадобья под рукой уже не окажется.

И только сейчас вместе со страхом ее подогревало странное чувство задора и приятной тревоги. В конце концов Рикхард за одну ночь поведал ей столько, сколько она не узнала за всю колдовскую жизнь, и после этого ей тоже очень хотелось чем-то его удивить. Пока Дана не представляла, как это можно сделать, и положилась на завтрашний день и дальнюю дорогу.

Глава 4

Наутро Мелания подтвердила, что посланника из Маа-Лумен в самом деле зовут Рикхард, и заверила, что достойно наградит Дану, если та узнает что-то ценное.

— Я бы, Дана, с радостью перебралась в город побольше, если бы года позволяли, — вздохнула колдунья. — В селе-то какая радость ворожить? У людей самих столько злобы да желчи внутри, что иной нечисти и не снилось! Сегодня на рассвете выхожу во двор и что вижу? Несколько кур зарезано, дорожки в крови, а головы их на забор насажены!

— Да вы что! — ахнула Дана. — Кто же такое сделал?

— Кто-кто, соседи наши, за которых у тебя душа болит! Они же нас ненавидят: мол, супротив бога идем. А что они сами об этом боге ведают? В чем их защита, кроме как в том, чтобы в себе подобных камни бросать? А услугами нашими не брезгуют, платят и за порчи, и за привороты, едва хвост прижмет! Вот и думай, Дана, стоят ли они твоего великодушия.

Весть о зарезанных курах, конечно, совсем не понравилась молодой художнице, и она впервые заподозрила, что Мелания желает отослать ее подальше от другого зла. Но девушка решила оставить эти домыслы при себе и, поблагодарив Меланию за напутствие, стала собираться в путь.

К станции Дана пришла одна, благо сама никогда не видела откровенной вражды от односельчан. Деревянное здание с красными буквами и резными окошками высилось около платформы. В воздухе висел уже привычный запах угля и пыли, перемешивающийся с ароматами выпечки, которую наперебой предлагали торговки «на дорожку». Чуть поодаль от них толпились мужички с телегами, рассчитывающие подвезти кого-нибудь до деревни за скромное вознаграждение. Сегодня еле уловимое гудение рельсов не наводило на нее страха: она была необычно воодушевлена, любовалась нежными полевыми цветами, растущими вдоль путей, и даже купила у одной из тетушек несколько пирожков — два с творогом, два с яблоком и душистой корицей. «Путь не такой уж близкий, заодно и Рикко угощу» — подумала Дана.

Тут появился и он, одетый в ту же куртку, и только рубашка под ней была попроще — серая, из грубого полотна. За плечами у него был увесистый черный ранец.

— Доброго тебе дня, Дана, — улыбнулся он и девушка подала ему руку. — Вижу, у тебя совсем мало вещей!

— Здравствуй, Рикко! У нас, художников и колдунов, инструменты всегда при себе, — шутливо пояснила Дана, — это наши руки да разум. Кисти с красками, если что, и в Усвагорске найдутся, а в остальном я неприхотлива: жизнь в артели научила.

— А откуда столь дивный запах?

— Это я купила нам угощение в дорогу, — вдруг смутилась девушка. — А что, не стоило?

— Что ты, спасибо! Уж прости, я сам не привык об этом заботиться, — ответил Рикхард и почему-то запнулся. Дана просияла и они присели на лавку, чтобы скоротать время до прибытия поезда. Вдруг художница заметила невдалеке Руслана и поморщилась: назойливый парень запросто мог осрамить ее перед новым знакомым и отравить всю предстоящую поездку.

Заметив ее, Руслан быстро приблизился и хмуро произнес:

— Кто это с тобой, Дана?

— Во-первых, здравствуй, Руслан, — сдержанно ответила девушка, — а во-вторых, это Рикхард, человек, которого прислали мне на помощь из Маа-Лумен. И в третьих, кто сболтнул тебе, в котором часу я уезжаю?

— Да какая разница! Я же как лучше хотел, проводить тебя собирался! А ты со мной недотрогу из себя строишь, а сама тут сидишь бок о бок с каким-то мужиком. И зачем тебе вообще нужна чья-то помощь?

— А ничего, что я еду в чужой город и занимаюсь подозрительным делом? — прищурилась Дана.

— А кто тебя на аркане тащил? Я же тебе говорил: не лезь на рожон, живи спокойно, как всякая разумная баба! Почему ты доброго слова не слушаешь?

— Это вы о себе, сударь? — насмешливо промолвил Рикхард. — И какое из сказанных вами слов было добрым?

— А вас-то кто спрашивает? — огрызнулся Руслан, скорее растерянно, чем грубо.

«Только бы Рикхард не выдал меня! — с отчаянием подумала Дана. — Если Руслан узнает, что я заикалась о каком-то женихе, то пиши пропало: его уже клещами не оторвешь». Но северянин, похоже, разгадал ее мысли и лишь бесстрастно сказал:

— Сударь, я вижу, что Дана не рада вашему обществу. А поскольку меня отправили сюда помогать ей, то я считаю себя ответственным. Давайте не будем привлекать лишнего внимания и разойдемся по-мирному.

Руслан стушевался, видимо решив, что на людной станционной площади затевать перепалку и впрямь неразумно. Проводив его взглядом, Дана вздохнула и Рикхард осторожно погладил ее опущенную руку.

— Спасибо, что заступился, — тихо сказала она.

— Да ладно, было бы кого бояться! Это же просто глупый мальчишка, испорченный родительским примером, но в душе он не злобный, — отозвался Рикхард. — И как я вижу, он вовсе не твой жених?

— Верно, Рикко, быстро ты его раскусил — вздохнула Дана, — да и меня тоже. Нет у меня никакого жениха...

— Зачем же ты пыталась меня обмануть?

— Ну, женщины всегда так говорят, если чуют опасность, — призналась Дана. — Прости, я вижу теперь, что ошиблась на твой счет, но как иначе, если мы гораздо слабее вас? Ведь если с женщиной случится беда, ее же потом и виноватой назначат!

— Значит, ты думала, что одинокую девушку я бы без сомнений взял силой?

— Да пусть бы и не силой, есть другие пути, о которых девушки потом очень жалеют. А когда предупредишь, будто у тебя за спиной торчит мужик, — это хоть какой-никакой да гарант...

— Заметь, ты сама сказала: «какой-никакой», — сказал Рикхард. — А кроме того, приятна ли тебе такая опора и защита, будто ты вещь, которую дозволяется трогать только хозяину?

— Наверное, нет, — отозвалась Дана, — но страшно мне порой в этом мире, Рикко. Если уж я даже соседнего города боюсь... Да что там соседний, я тебе еще про кур не рассказала! Представляешь, кто-то ночью зарезал несколько несушек у Мелании, залил все вокруг кровью да насадил головы на забор! Я как услышала, аж похолодело внутри! Вот и подумай, что страшнее: простые невежественные люди или потусторонний мир!

— Куры, говоришь? — нахмурился Рикхард. — Что же, Дана, это бывает, ведовство, увы, дело неблагодарное. И я таким вопросом уже давным-давно задаюсь. Но теперь же я рядом, и тебе нечего там бояться.

Он говорил так уверенно, что Дана невольно улыбнулась. Тут подошел пассажирский поезд, окрашенный в ярко-зеленый цвет, и они устроились в вагоне. В Усвагорск, по словам Рикхарда, предстояло прибыть ближе к вечеру.

— Надеюсь, ты за это время не успеешь заскучать, — шутливо сказал он. Дана лукаво прищурилась и достала из своего вещевого мешка кипу рисунков и эскизов, над которыми она корпела в свободное время. А лучшие из них воплощала в своих зачарованных изделиях. Здесь были диковинные птицы, рыбы, кувшинки, морские раковинки, листья и колоски, и все это искусно переплеталось в самых сложных узорах.

— Ты всегда сама придумывала, что нарисовать?

— Только когда меня возвели в мастера: ученицы рисуют то, что скажет Мелания. Но особенно я люблю птиц: по-моему, в этом образе умещается все мироздание. Вот, посмотри сюда!

На одном из листов был изображен большой идол, в котором угадывалась женская фигура с покатыми плечами и округлыми бедрами. Его выступающее чрево было украшено силуэтом птицы с пышным хвостом и раскинутыми разноцветными крыльями. За большим идолом следовали другие, все меньше и меньше. На одном изображалась птица с более тонким и скромным оперением, на следующем — птенец, одетый желтым пухом. Потом — только вылупившееся беспомощное существо, дальше яйцо, усеянное крапинками и на последнем, самом маленьком, — гнездо, только ожидающее нового жильца.

— Стало быть, один идол прячется в другом?

— Именно так! Это зарождение новой жизни, от ожидания и крохи до зрелого существа, — пояснила Дана. — Я всегда заклинаю их именем Матери-Сырой Земли, чтобы они приносили семьям мир, покой и здоровье. Наверное, пытаюсь так заглушить тоску...

Последние слова она выпалила неожиданно для себя самой и неловко замялась. Но Рикхард тепло улыбнулся и ответил:

— Я не вижу в них тоски, только добрые пожелания и твою внутреннюю силу. Просто прошлое все еще глубоко сидит в тебе занозой и ноет, потому что ты сама не даешь себе переболеть.

— Переболеть? То есть, забыть, что я не знала родительского тепла? — усмехнулась Дана. — Это не так уж просто, Рикко.

— Ты сирота?

— Наполовину, но на самом деле и живая мать была от меня далека — долг свой исполняла, но никогда не скрывала, кого из детей любит, а кого терпит. И с тех пор, как я попала к Мелании, ни разу меня не проведала и не послала ни одного письма...

Дана немного помолчала, затем спросила:

— Кстати, я ведь о тебе ничего не знаю! У тебя самого-то семья есть?

— У меня из близких только отец. Он живет в глубинке, а я скитаюсь то тут, то там, но временами возвращаюсь к нему, — ответил Рикхард. Дана не стала больше допытываться, боясь задеть больное место, и только кивнула. Перебрав все рисунки, они решили закусить пирожками, и им подали чаю в граненых стаканах с узорными подставками.

— Здесь он похож на ту настойку из трав или сушеной моркови с сахаром, которой мать поила меня в детстве, — поделилась Дана. — Настоящий чай у нас в семье был редкостью, хотя голодными ходить все же не приходилось. Тут я наговаривать не стану!

За доверительными разговорами дорога показалась быстрей и веселее, хотя им пришлось немного потесниться — на остановках входили новые пассажиры. С краю к ним подсел немолодой тучный мужчина, и Дана поневоле прижалась к Рикхарду вплотную. Тепло его тела смущало, она напряглась, но вместе с тем чувствовала приятное волнение, будто снова стояла на берегу колдовского озера и уже намеревалась нырнуть. Сам же он казался совершенно спокойным, каким она видела его все короткое время знакомства.

Наконец поезд достиг Усвагорской станции. Когда молодые люди вышли, уже смеркалось — видимо, Мелания сказала правду про темные и длинные ночи. Подкрадывающаяся тьма не была такой мягкой, бархатной и переливчатой, как в Дюнах, она угрожающе нависала над городом плотной пеленой, через которую не пробивалась ни одна звезда. Но Дана никогда не боялась ночей — напротив, это время больше других вызывало у нее доверие и спокойствие. Ведь именно ночью зарождается новая жизнь, во сне к человеку снисходит покой и исцеление от недугов, и даже самые легкие смерти происходят в это время. И не зря колдуны по ночам проводили ритуалы, отгоняющие неурожай и мор скота, а знахари при луне собирали самые сильные травы.

А сновидения? Это ли не чудо, сближающее с потусторонним миром самого простого человека, хоть малого, хоть старого? Через них можно узнать, о чем печалятся души умерших предков, чем разгневаны боги и что ждет потомков, а порой можно и договориться с высшими силами с помощью оберегов. А ночницы, которыми пугают маленьких детей, — быть может, вовсе и не чудовища, а одинокие горемычные существа, скиталицы, ищущие сострадания, а не гонения.

Но такими мыслями Дана не делилась ни с кем, полагая, что даже ведьмы и язычники ее не поймут, не говоря уж о тех, кто примкнул к христианской церкви. Для людей должны существовать свет и тьма, добро и зло, свое и чужое, иначе они заблудятся, словно слепые котята.

— Надеюсь, тебе здесь понравится, — прервал молчание Рикхард, и Дана осмотрелась. С одной стороны возвышалось строение вокзала, словно вырубленное из цельной серой скалы, с другой протекала шумная река Кульмайн, которую славянские жители именовали Студеновкой. На противоположном берегу можно было разглядеть какие-то древние крепости или храмы. Дороги были вымощены крепким булыжником, на котором Дана поначалу неловко спотыкалась и Рикхард своевременно протягивал ей руку.

— А куда идти теперь, Рикко? — робко спросила девушка.

— Здесь неподалеку есть гостиница: там уютно и хозяева толковые. Сегодня отдохнешь с дороги, а завтра уж займемся делами и заодно город посмотрим.

— Ты-то, наверное, и так его наизусть знаешь?

— Города нельзя исследовать раз и навсегда: они ведь постоянно живут и изменяются, если там есть люди. Кроме того, рядом с новоприбывшими всегда узнаешь что-то новое, потому что все они видят разный Усвагорск, — заметил Рикхард. — Но я непременно покажу тебе все свои потайные и любимые места.

Дорога до гостиницы оказалась недолгой, но у Даны уже разбегались глаза. Они миновали круглую башню с крошечными оконцами и флюгером на крыше, несколько домов с затейливыми вывесками и гербами, раскидистое дерево, на стволе которого было вырезано хитро ухмыляющееся человеческое лицо. Когда же Рикхард подвел ее к двухэтажному бледно-голубому зданию, она заметила две медвежьи фигурки на колоннах по обе стороны дверей.

— Так вот кто сторожит этот дом! — улыбнулась девушка. — Теперь я понимаю, почему ты решил остановиться именно здесь!

— И поэтому тоже, — многозначительно ответил Рикхард и позвонил в дверной колокольчик. Послышались шаги, и когда дверь распахнулась, перед ними предстала невысокая сутулая женщина в линялом чепце и теплой вязаной шали. В руке она держала свечу, и Дана лишь наполовину разглядела ее лицо — уже немолодое, осунувшееся, с безвольным подбородком и тонкими губами, растянутыми в робкой улыбке.

— Это ты, Рикко? Здравствуй, мы вас ждали, — промолвила женщина. — А вы, сударыня, должно быть, Дана? Доброго вечера вам!

— Здравствуйте, сударыня, — неловко отозвалась Дана, пытаясь сообразить, кто перед ней: хозяйка гостиницы или служанка. Она взглянула на Рикхарда, надеясь, что он разрешит сомнения, и тот сказал:

— И тебе доброго вечера, Ярослава! Как Вадим поживает, здоров ли?

— Он в гостиной, мы все уже приготовили к вашему прибытию. Все хорошо, разве что колени у него ломит, как под ненастье, — вздохнула Ярослава. — Но вот ты приехал, может, ему теперь и полегчает...

— Да, я же обещал привезти настой из кипрея и брусники. Ничего, Ярослава, через неделю он снова бегать будет!

Женщина вновь улыбнулась, уже гораздо живее и душевнее. По пути в гостиную Рикхард шепнул Дане, что гостиница принадлежит именно Ярославе и Вадиму, которых он давно знает, а также их взрослой дочери. Дана заодно полюбопытствовала:

— А ты, оказывается, еще и лекарь?

— Нет, земля и ее дары сами лечат, я только смешиваю травы, — улыбнулся Рикхард. — Ну и сдабриваю хорошим словом или мыслями: без этого толку не будет.

— А кто тебя научил в травах разбираться?

— Да никто особо и не учил, кроме отца: мы просто жили среди них, — туманно пояснил северянин, отчего любопытство Даны разгорелось еще больше.

Когда они помыли руки, Ярослава пригласила их к столу. Гостиная была освещена керосиновыми лампами, у камина в старом глубоком кресле сидел мужчина в сером кафтане, с редкими седеющими волосами, — по-видимому, хозяин Вадим. Его серые глаза смотрели доброжелательно, но иссеченный морщинами лоб и сжатые губы производили горестное впечатление. Почему-то Дана, глядя на него, подумала о своем неведомом отце.

Вадим поднялся, потирая колени, от души пожал руку Рикхарду, а затем и Дане. Потом все расселись за небольшим столом и девушка оглядела скромное убранство. Полированный буфет с посудой и небольшая горка, на которой стоял медный канделябр, старинные часы с боем, грубоватая серая скатерть, чем-то напоминающая шаль хозяйки.

Вошла еще одна немолодая женщина — по виду горничная, в темном платье с передником и с белой наколкой на голове. Она подала хозяевам и гостям ужин: горячий тыквенный суп и большое блюдо картошки с жареной капустой и грибами. Вадим сам налил Рикхарду и Дане квасу, а себе водки из маленького графина.

— Я уж с вашего позволения... — промолвил он, запнувшись. Его жена улыбнулась так же натянуто, как в дверях, и сказала:

— Ну что же, чем богаты, тем и рады, Рикко... У меня еще печенье есть, какое ты любишь, сама напекла.

— Спасибо, Ярослава, у вас славный дом, — отозвался Рикхард. — А где же Люба?

— Да у себя отсиживается, — вздохнула Ярослава, — понимаешь, время молодое, нелегкое... Помнишь, раньше-то она первая к гостям выбегала, радовалась?

— Не рви ты душу! — вдруг огрызнулся Вадим и налил еще водки. Жена хотела что-то ответить, но затихла на полуслове, а Дана вопросительно посмотрела на Рикхарда. Но тот лишь участливо кивнул хозяйке, и как раз в это время в гостиную вошла девушка — явно младше Даны, худенькая, с золотистой косой и какими-то пустыми, тоскливыми глазами. При виде Рикхарда и Даны она вяло поклонилась и поздоровалась — Дана нерешительно улыбнулась, а парень ответил:

— Добрый вечер, Люба! Как твое здоровье?

— Спасибо, я не жалуюсь, Рикхард, — ответила Люба красивым, но безжизненным голосом, затем подошла к матери и коротко шепнула ей что-то на ухо.

Ярослава быстро поднялась и они вдвоем отправились по скрипучей лестнице. Тем временем Вадим, решив все-таки отказаться от третьей рюмки, сказал:

— Что же, молодежь, пора показать вам комнаты. У нас тут скромно, дорогая Дана, но надеюсь, вы останетесь довольны.

Гостевая спальня оказалась небольшой и весьма аскетичной, но все же имела вполне сносный вид. Кровать, застеленная серым покрывалом, столик с зеркалом и лампой, пара венских стульев, шкаф для одежды, кувшин с водой и эмалированный таз, — обычное убранство мест, в которых не живут, а коротают время и пережидают острые моменты, счастливые или жуткие. А то и одновременно...

Услышав, что им предстоит спать порознь, Дана почувствовала облегчение, но вместе с тем и странную горечь. Привыкнув по заветам Мелании видеть в мужчинах опасность, да еще после случая на колдовском озере, она подспудно думала, что Рикхард может снова поставить ее в щекотливое положение, а вдали от дома женщины еще более уязвимы. Случись что, кто здесь за нее заступится, отстоит ее неприкосновенность или подтвердит, что она была невиновна?

Но теперь Дана почему-то споткнулась именно на последнем слове. А так ли уж она невиновна, если теперь, лежа в казенной кровати под тонким одеялом, думает о том, что от Рикхарда отделяет лишь стена? И тем не менее кажется, что он еще ближе, чем в поезде, когда они сидели бок о бок. Потому что она была уверена: он сейчас думает о том же самом. Не о тайнах этого странного дома, а то и всего Усвагорска, не о колдовстве и интригах, не о несчастной семье, а о тонком и гибком девичьем теле, стыдливо прячущемся за покровами и втайне жаждущем вторжения.

Невольно вздохнув, девушка тут же испуганно огляделась, словно в комнате был кто-то еще и мог прочитать ее постыдные мысли. Перед тем, как лечь, она закрыла дверь на засов, боясь не то других, не то себя, — а Рикхард только и сказал ей напоследок: «Ничего не бойся, Дана», со своей обычной невозмутимой улыбкой. Конечно, ему-то, мужчине, легко говорить, в то время как она сейчас загнана в угол, будто дичь на охоте...

От подушки пахло ромашками — так мирно и знакомо, как в детстве, ветерок дружелюбно играл с деревьями во дворе гостиницы. Вероятно, ночные духи сжалились над своей давней почитательницей и дали ей отдохнуть от изматывающих, сладких и больных мыслей, набраться сил к утру, которое несло новые опасения.

Глава 5

Открыв глаза, Дана сначала решила, что проспала весь день, — за окном царил ночной мрак и во всем доме было тихо. На самом деле, по-видимому, минуло лишь два-три часа после того, как она задремала. Но как ни странно, девушка чувствовала себя бодрой и окрепшей, как давно не бывало в родном поселке. Разве что в тот вечер, когда они гуляли с Рикхардом в потустороннем лесу. Тело окрепло, двигалось легко и плавно, будто она не проводила много часов за рисованием, глаза сквозь пелену ночи видели каждый листик на деревьях и каждую трещину на мостовой. И кажущаяся тишина на самом деле была соткана из множества ниточек и узоров, как огромная паутина, — птичьи напевы, скрип старой мебели, осыпающаяся облицовка дома, шорох веток по черепице, чьи-то жалобные восклицания во сне или сладостные вздохи в грезах. Порой вкрадывался и зловещий шепот бодрствующих, хотя слов Дана не могла разобрать, как ни силилась.

Ступая по деревянному полу босиком, в длинной ситцевой рубахе, Дана приблизилась к окну и распахнула раму. Вряд ли она могла объяснить кому-то, зачем это делает и куда стремится: все происходило по дикому первобытному наитию. Еще вчера спальня была на втором этаже, но девушка перелезла через подоконник и тут же встала на твердую почву — теплую, покрытую густой травой. И почему-то Дану не волновало, куда делась гостиница, мостовая, соседние дома. Ее путь пролегал через широкое поле к Студеновке, которая в эту ночь особенно волновалась, билась о прибрежные камни по пути к Северному морю.

Девушка медленно шла через заросли иван-чая — его лепестки под ночным небом походили на капельки крови, а над ними вились неведомые огненные мошки. Пахло сырым мхом, кислыми ягодами, ржавчиной и почему-то теплым парным молоком. Впрочем, вскоре Дана увидела несколько коров, пасущихся в поле, тучных, гладких, с лоснящейся кожей. Никто не присматривал за ними, кроме самой Матери-Сырой Земли, и она явно не скупилась на заботу о своих созданиях.

Молочный запах, к которому примешивались терпкие кровяные нотки, вскружил девушке голову и сознание стало затуманиваться, а тело становилось все легче. Вдруг ей показалось, что она стала совсем маленькой, невесомой, и смотрела на ночное поле с высоты, как если бы невиданная сила удерживала ее в воздухе. Осмотревшись, Дана поняла, что вместо рубашки ее тело облегает темная блестящая шерсть, а руки превратились в кожистые перепончатые крылья. Мир вокруг стремительно менял краски, а звуки становились все острее, но перемены не пугали молодую колдунью. Больше всего ее волновал запах, и сохранившийся рассудок стремительно отступал перед животным кровавым голодом.

Вспорхнув над встревожившимися коровами, крылатое существо приземлилось на хребет коровы и вцепилось острыми зубами в самый уязвимый участок. Горячее питье без лишних усилий потекло в голодное нутро, и вскоре существо почувствовало приятную тяжесть. Ночь пахла не только кровью, но и страхом — он сковывал заблудившихся в поле животных и людей, живущих где-то за лесом, для которых это было время зловещей грани.

Сытый зверь снова взмыл ввысь и увидел невдалеке еще одни раскинутые крылья, тоже черные и блестящие, но оперенные, с шумом рассекающие воздух. Это была птица, которая не могла соперничать с кровопийцей за еду, но все же несла в себе что-то тревожное. Ее глаза светились в темноте, из клюва слышался скрипучий крик, однако Дана не чувствовала страха перед этим созданием, как и перед своей новой формой. К тому же ворон — почему-то она поняла, что это именно он, — явно не собирался нападать, а даже отвернулся и медленно полетел, будто указывал ей путь.

Они пересекли лес и оказались над Студеновкой, которая успела затихнуть и казалась подернутой тонким льдом. Присмотревшись, Дана заметила, что под ним скрывается множество образов: мечущиеся тени, бестелесные светящиеся глаза, скелеты, существа, сшитые из разных животных и растений. То и дело вспыхивали огненные блики, лед трескался, но не пускал реку на свободу.

Затем наконец показался город, который теперь выглядел куда больше, чем днем. С высоты своего полета Дана видела извилистые дороги, вековые деревья, громады из камня, пещеры и гроты, от которых веяло бесконечной мерзлотой. Не верилось, что в этом городе когда-то могли быть празднества, ярмарки, театральные представления, игры детей на улицах, прогулки молодых под луной или стариковские сплетни.

Ворон летел все ниже и Дана следовала за ним, город приближался. Наконец они уже могли заглянуть в окна домов, похожих друг на друга как близнецы, словно вырубленных из одного куска гранита. Ни одной вывески, барельефа или скульптуры, как и прочих признаков человеческой жизни, вроде сушащегося белья, комнатных цветов или кошек, дремлющих на подоконнике.

Тем не менее за окнами было нечто живое, хотя бы на первый взгляд. Приглядевшись, Дана заметила, что внутри суетились и хлопотали люди — разводили огонь в камине, зажигали свечи, убирали в комнатах, стряпали еду, перелистывали страницы книг или водили пером по бумаге. Но колдунья быстро поняла, что все эти действия лишены порядка и цели: пламя быстро гасло, вещи впустую перекладывались с места на место, а чтение и письмо не затрагивало ум и душу.

Все окна освещались одним и тем же тусклым сероватым сиянием, и фигуры в нем походили на тени, нарисованные углем или разбавленной тушью. Когда одна из них подошла вплотную к стеклу, Дана вначале отпрянула, но затем поняла, что обитатель комнаты ее не видит — глаза были затянуты плотной беловатой пленкой, за которой с трудом угадывались очертания радужек. А рот застыл в такой же неживой улыбке, какие художницы в артели рисовали на лицах матрешек.

Вдруг Дану охватил липкий ужас, который безумно хотелось стряхнуть вместе с зачарованной звериной шкурой. Она обжигала, душила, прорастала сквозь нежную девичью кожу и пропитывала нутро дикими флюидами. Дана почувствовала, что человеческий рассудок вот-вот покинет ее навсегда, если она сама не вырвется из этого кошмара. Но она не знала ни молитв, ни сильных заклинаний, — только оберегающие заговоры, да и они сейчас ускользали из памяти. Лишь имя и лицо Рикхарда вдруг вспомнилось во всей живой яркости, и по телу разлилось тепло, которое она уже где-то ощущала.

На миг девушка погрузилась в тьму, а затем открыла глаза и увидела над собой потолок гостевой комнаты. Смятая постель была неприятно горячей от ее собственного тела, по лбу и вискам стекала испарина, сердце колотилось так, что Дана удивилась, как этого не слышат в соседних спальнях.

Но неожиданно через этот сумасшедший стук послышался чей-то плач — приглушенный, как сквозь подушку, но такой пронзительный, что у Даны все сжалось внутри. Она даже забыла на миг о кошмарном сновидении. Похоже, плакала Люба, укрывшись в своих тесных девичьих покоях, которые сейчас совсем не оправдывали это название. Она то всхлипывала по-детски, то почти выла, словно раненое животное, и не заботилась о том, услышит ли ее кто-нибудь. Что же это могло означать?

Дана села на постели и только теперь припомнила недавний сон до последней мелочи. Он был таким осязаемым, что она даже сбросила одеяло и осмотрела свои ноги. Но не нашла ни дорожной грязи, ни каких-либо иных следов того, что она отлучалась ночью. «Значит, это морок, навеянный этим проклятым городом, — с отчаянием подумала девушка. — А что если и меня настигнет сонный паралич? Что же делать, бежать отсюда? Нет, сначала я все-таки поговорю с Рикко: он наверняка сможет помочь. Да и отступать мне некуда...»

Наутро Дана умылась и спустилась в столовую пораньше, как ей советовал перед сном Рикхард. Конечно, она совсем не чувствовала себя отдохнувшей, но запах пищи и присутствие северянина немного ее подбодрили. В этот раз гостей поприветствовала только горничная и подала на завтрак горячую кашу, творог, кофе и узвар. Также на столе красовалась плетенка со свежим хлебом, который Дана тут же надломила.

— Приятного вам аппетита, — сказала горничная и тепло улыбнулась. После вчерашнего поведения хозяев это вызвало у Даны облегчение — может быть, она и вовсе ошиблась и ночной плач Любы был лишь продолжением ее кошмара?

— Спасибо, Вера, — ответил Рикхард, смазывая хлеб топленым маслом. Затем он сам налил кофе в изящные фарфоровые чашечки и разбавил молоком.

— В этой гостинице непременно есть угощение по вкусу и славянам, и северянам, — подмигнул он. — Да и вообще, Дана, хозяева не всегда были такими: я помню время, когда в их доме царили радость и веселье.

— Ты знал, что Люба ночью плакала? Я уж думала, что мне пригрезилось! Но теперь не могу теперь отступиться: так жаль этих людей и их дочку! — сказала Дана. — Не надо меня томить, Рикко, расскажи все, что знаешь, и тогда от меня будет толк.

— Храбрая ты девушка! Сама ведь провела тревожную ночь, а думаешь о других, не о себе. Я рад, что ты такая, но нужен еще опыт, и не только колдовской.

— Но хоть в чем-то Мелания говорила правду? Что там про темные ночи, про сонный паралич?

— Это все правда, — произнес Рикхард, — похоже, в Усвагорске кто-то стремится задобрить Мару, подкормить ее людскими страхами и хворями. Меланию это мало волнует, на выгодных условиях она с самим чертом готова договориться. Но она напрасно норовит лезть на это поприще: с такими богами не договариваются через деревянные поделки. Я ни в коей мере не умаляю твой труд, Дана, но от их жрецов требуется совсем иное.

— И кому же это понадобилось?

— У меня есть соображения на этот счет, но с такими людьми нельзя вступать в бой без подготовки. Нам с тобой нужны те, кто не побоится говорить. Вадим и Ярослава слишком напуганы, а значит, искать правду надо среди тех, кому нечего терять.

— Это кого же? Нищих?

— Одиноких, — пояснил Рикхард. — Но и таких бывает трудно разговорить: все-таки мы вернемся в свои края, а им тут жить дальше. Ты наверняка знаешь, что это такое!

— Конечно, у нас тоже на чужаков всегда косятся, — сказала Дана и сразу растерялась, — прости, я не тебя имела в виду...

— Да ладно, Дана, я все понимаю! И все мы друг другу чужаки, пока не всмотримся своими глазами и не задумаемся собственной головой, кто чего стоит. По крайней мере я в тебе уже не сомневаюсь.

— Я в тебе тоже, — заверила Дана, хотя в памяти сразу всплыло смятение прошлой ночи. Она невольно потерла горячие щеки.

— Мне кажется, тебе нужно пройтись, — заметил Рикхард. — Пойдем на воздух, я покажу тебе город, а потом ты мне все по порядку расскажешь.

— Да, много же с меня толку! — невольно рассмеялась девушка. — По-моему, Рикко, я все больше выгляжу обузой, которую надо сопровождать, выслушивать и утешать.

— Немного же ты о себе знаешь, — улыбнулся парень. — Имей в виду, Дана: прогулка по городу нужна нам не ради веселья, ты должна проникнуть в его нутро, изучить язык домов, водоемов, деревьев, прочувствовать ауру — не только его, но и собственную. Тогда и сны перестанут тебя пугать.

Переодевшись в удобное дорожное платье и заплетя волосы в косу, Дана еще раз сполоснула лицо ледяной водой и почувствовала себя бодрее. Хозяева так и не вышли из своих комнат — Рикхард посоветовал не беспокоить их и повел девушку на улицу, где ей быстро стало легче. Несмотря на лето, воздух был холодным, однако сейчас это помогло освежить голову. По дороге к набережной Дана поведала Рикхарду обо всем, что ей приснилось. Он ни разу не прервал ее, и когда девушка умолкла в нетерпеливом ожидании, еще некоторое время молчал. Затем осторожно погладил ее по плечу и промолвил:

— Все говорит о том, что Мелания не зря прислала именно тебя, Дана. Ты обладаешь необыкновенно чутким сердцем — или энергетическим полем, как я привык выражаться. Тревога, которой пропитан местный воздух, воплотилась в твоем сновидении, а слепцы в домах не кто иные, как люди, старающиеся закрыть на все глаза...

— Рикко, — задумчиво сказала Дана, — а почему Мелания выбрала тебя в сопровождающие? Откуда она вообще тебя знает?

— Ваши колдуны, знахари и жрецы нередко общаются с колдунами из Маа-Лумен, и твоя хозяйка тоже неплохо с ними знакома. Они рекомендовали меня, а Мелания им доверяла.

— Надо же! — удивилась Дана, глядя в сторону Студеновки, туда, где сквозь утренний туман проглядывал противоположный берег. За рекой с двумя суровыми именами пряталась земля, всегда наводившая на девушку чувство страха и тревоги, а теперь оказалось, что колдуны с разных берегов ладили и обменивались опытом.

А главное, рядом был Рикхард, и она видела в нем не пришельца из таинственных и опасных земель, а мудрого собеседника, участливого спутника и красивого мужчину. Дана очень старалась, чтобы он этого не заметил, — ведь вскоре их неизбежно ждало расставание, — но какая-то часть ее натуры, прежде неизведанная, тянулась к нему и жаждала откровения.

Однако парень держался спокойно и деликатно, да и свежий речной воздух немного успокоил Дану. Они прошлись по главным улицам, поглядели издалека на славянскую часовню и на северный приход, затем на пути им попалась книжная лавка.

— А можно посмотреть книги, Рикко? — робко спросила Дана.

— Конечно, — улыбнулся северянин, — здесь всегда найдется что-нибудь интересное. Ты любишь чтение?

— Да, но в Дюнах очень скромная библиотека, я там почти все успела перечитать. И Мелания почему-то всегда меня пилила за книги: мол, они только глаза портят, а мне их беречь надо.

— Ну, Мелании здесь нет, поэтому мы со спокойной совестью зайдем и посмотрим, — сказал Рикхард и взял Дану под руку — крыльцо в лавке было крутым и щербатым.

Внутри помещение освещалось газовыми лампами и немного походило на пещеру, а массивные дубовые шкафы и приземистые стеллажи — на сундуки с сокровищами. На стенах висели большие репродукции каких-то диковинных картин с затонувшими кораблями, темными опустелыми зданиями, огромными змеями, ухмыляющимися черепами, из которых росли цветы или выглядывали зажженные свечки. На некоторых попадались и люди, но чаще с тонкими силуэтами и безжизненными лицами, которые напомнили Дане ее сон.

— Что это за жуткие картины, Рикко? — изумленно спросила Дана. Несколько человек из покупателей обернулись и неодобрительно посмотрели на нее. Рикхард отвел ее в укромный уголок и объяснил:

— Сейчас такая мода в больших городах — нелюбовь к простому, понятному и близкому, а также тяга к унынию, хотя церковь всегда считала его грехом. Видишь ли, Дана, люди находятся на распутье между верой в высшие силы и верой в себя — той, которая благоволит науке, торговле, росту городов. Они оторвались от своих корней, но еще не окрепли в ипостаси хозяев и распорядителей мироздания: этакие подростки, которые не желают слушать старших, но в трудный момент все равно бегут к ним. Вот и искусство теперь такое, пропитанное этой подростковой зыбкостью, неприкаянностью, страхом перед миром и перед собственными слабостями.

— Это называется «декадентство», милый юноша, — строго произнес торговец, который прислушивался к их беседе. — Но в общем вы все прекрасно объяснили вашей спутнице. Имеете дело с искусством?

— О нет, сударь, хотя порой я искренне им любуюсь, — признался северянин. — Я приезжий из Маа-Лумен, а эта прекрасная местная барышня — настоящая художница, которая показывает мне интересные места.

Дана слегка удивилась, но после его короткого выразительного взгляда поняла, что стоит поддержать игру. Пожилой мужчина с бакенбардами и густыми седыми бровями, из-под которых смотрели пронзительные глаза, охотно пожал Рикхарду руку и улыбнулся девушке.

— Увы, сейчас все это пользуется куда большим спросом, чем книги, — вздохнул торговец, обводя магазин взглядом. — Люди охотно покупают открытки, календари и даже конфетные коробки с мрачными картинками, и надеются таким образом добавить в жизнь перца. А ведь все это неспроста, мы сами через них притягиваем тьму в свои дома. Вы не дадите соврать, барышня: все, что нарисовано людской рукой, несет определенный заряд, душевное послание. Верно?

— Да, сударь, вы правы, — робко улыбнулась Дана, подумав, как правдиво он все изложил, даже не зная о ее истинном ремесле. Тут ее внимание привлек плакат на стене, изображающий мужчину и женщину, — он стоял в горделивой уверенной позе, а она сидела на оттоманке, возле столика, украшенного вазочкой с букетом белых тюльпанов. Портрет был написан в неброских пастельных тонах. Мужчине на вид было под пятьдесят, но он отличался крепким и ладным сложением, а черный сюртук подчеркивал его выправку. На шее у него висела серебряная цепь с должностным знаком. Волосы тронула легкая седина, зато лихо подкрученные усы сохранили смоляной цвет и пышность. Темные изогнутые брови, прищуренные черные глаза и сжатые губы придавали ему какой-то зловещий вид.

Сидящая рядом женщина казалась моложе его лет на двадцать, но, как сразу подумала Дана, явно не приходилась ему дочерью. Ее золотистые волосы смело рассыпались по плечам, она была одета в темно-синее платье строгого покроя, с черной пелеринкой. В красивом бледном лице с высокими скулами Дане виделось что-то неуловимо знакомое, хотя в поселке она ее определенно никогда не встречала. Женщина сложила руки на коленях и безучастно смотрела вперед большими глазами песочного оттенка.

Рядом с этим плакатом красовался герб Усвагорска в виде короны и скалы, над которой парила чайка, раскинув крылья. Заметив пристальный взгляд девушки, торговец книгами пояснил:

— Это местный городской голова, Глеб Демьянович Бураков, с супругой Силви — она ваша землячка, сударь. Он взял ее в жены, чтобы пуще сплотить два народа, сделать город дружным и мирным.

— И как же, это ему удалось?

— Ну, об этом пока рано судить, — замялся пожилой мужчина, протирая испарину со лба, — но он мужик упорный, старательный, известный меценат и большой любитель всяких искусств. С его подачи в нашем краю состоялось немало передвижных выставок, и даже местное товарищество зародилось. А на День города он устраивает большое празднество для всех желающих. Кстати, он совсем скоро, и вам, пожалуй, стоит на это посмотреть, молодые люди!

— Местное товарищество? Это интересно, — задумчиво сказала Дана. — Я тоже состою в таком, хотя мы пока создаем лишь прикладные украшения.

— Тогда вы особенно должны прийти на праздник, сударыня! Быть может, именно здесь ваш дар расцветет всеми красками, — заверил торговец.

— Пусть небо услышит ваши слова, — улыбнулся Рикхард и осторожно коснулся руки Даны. — Ты хочешь еще что-нибудь посмотреть или отправимся дальше?

— Пожалуй, куплю хоть что-нибудь на память, — смущенно отозвалась девушка, — все-таки я не каждый день оказываюсь в другом городе!

— Тогда позволь мне самому сделать тебе подарок, чтобы ты могла вспомнить не только прогулку по Усвагорску, но и меня, — заявил северянин. Дана хотела отказаться, но не могла скрыть радость от его предложения, и он купил альбом для эскизов и набор мягких цветных карандашей в серебряной оправе.

Попрощавшись со словоохотливым лавочником, пара вышла на улицу, и та неожиданно встретила их дождем. Холодные капли забарабанили по булыжной мостовой и черепичным крышам, очень скоро стали превращаться в бурлящие потоки.

Едва успев юркнуть под ближайший навес и крепко прижимая к груди сверток с покупками, Дана воскликнула с улыбкой:

— Знаешь, Рикко, я дома всегда терпеть не могла дожди! А уж когда земля дрожит и грохочет, молнии сверкают... бррр! Но здесь дождь какой-то красивый и даже сладостный.

— Так и есть, Дана, — кивнул Рикхард, тряхнув влажными белокурыми прядями. — Но мне кажется, что дома ты просто всего боялась, а теперь стала раскрываться. Надеюсь, ты здесь увидишь еще много прекрасного, а тревожные дни рано или поздно закончатся.

Тем не менее из-за непогоды он не смог показать девушке все, что намеревался, и купив зонтик в ближайшей галантерейной лавке, отвел ее в гостиницу. Когда они обсохли, горничная угостила их горячими пухлыми оладьями со сметаной, которые после холодного дождя сразу насытили и придали сил.

— Слушай, у меня и вправду давно не было так легко на душе. Какой-то целебный дождь, — поделилась Дана. — Жаль только, что сегодня мы больше ничего не успеем узнать...

— Один вечер ничего не решит, а отдыхать тоже нужно. К тому же, я еще с поезда хотел тебя попросить что-нибудь нарисовать, — признался Рикхард. — Что же, воспользуешься моим подарком?

— Ах вот ты какой хитрец! — улыбнулась девушка. — Вообще-то о таком меня и не надо просить... А что бы ты хотел?

— На твое усмотрение, — заявил парень, — с такой фантазией, как у тебя, мне не тягаться!

— Знаешь, а меня сейчас как-то не тянет фантазировать и сочинять, — призналась Дана, — хочу тебя нарисовать, таким, какой ты есть. Ты ведь не будешь возражать?

— Я только рад, — заверил Рикхард. Обдумывая композицию, Дана невольно вспомнила плакат в книжной лавке и поежилась — ей совсем не хотелось, чтобы рисунок хоть чем-то напоминал портрет знатной четы. Поэтому она предложила Рикхарду встать у окна в гостиной, чтобы за ним был немного виден город. Он охотно согласился и за все время, пока она рисовала, не жаловался на усталость, словно и не ведал этого чувства.

— Вот, взгляни! — наконец воскликнула она. За окном уже зажигали фонари, и на рисунке вышло плавное перетекание туманного дня в сумерки.

Рикхард посмотрел и улыбнулся так, что у Даны совсем потеплело на душе, а недавний страшный сон казался чем-то далеким. Рисунок передавал все его черты, но северянин выглядел на нем мягче и даже моложе, без той неуловимой странности, которую Дана в нем смутно чувствовала.

— Нравится? — тихо спросила девушка.

— Просто замечательно, Дана, — отозвался Рикхард и чуть коснулся ее пальцев, державших бумагу. — Тебя не слишком смутило, что я немного приврал лавочнику?

— Нет, что ты, поступай как считаешь нужным. Я догадываюсь, что здесь не стоит кричать на всех углах, кто я и откуда, — отозвалась Дана, — хотя и не знаю причин...

— Спасибо тебе за доверие, и обещаю, что оно не останется без награды, а со временем ты все узнаешь, — заверил Рикхард. И девушке вдруг стало хорошо и легко от этого чувства свободы, без принятия решений и страха за них, как бывает только в детстве.

Глава 6

Глеб Демьянович Бураков сидел в своем кабинете, сложив руки поверх дубового стола, то и дело поглядывал на дверь. В этих покоях он все обустроил по своему вкусу — стены затянуты серебристыми обоями, похожими на парчу, узорный витраж в окне, на столе затейливый письменный прибор и канделябр с тремя свечами, в углу мерно постукивали массивные напольные часы, украшенные фигурками гаргулий. Когда он бросал на них взгляд, ему порой чудилось, что они ехидно подмигивают и скалят свои изящно вырезанные зубастые пасти.

На стенах висело несколько картин в таком же мрачном современном духе, но не было ни одной фотографии. Бураков не любил вспоминать о прошлом, хотя ему вроде и не стоило на него сетовать. Мысль, что много лет утеряно понапрасну, когда он не сознавал истинных возможностей и свобод, была горькой и обидной. А ничего по-настоящему дорогого и памятного в прошлом и не осталось. И глядя в мутноватое зеркало, городской голова с трудом воображал, кем был раньше, до рокового и благословенного знакомства.

Впрочем, сейчас Буракову было не до сантиментов. С минуты на минуту он ждал главного городского аптекаря, и наконец секретарь доложил о его визите.

Невысокий мужчина, лысоватый, в чистом и отглаженном, но будто запыленном сюртуке, вошел крадучись и по приглашению хозяина сел на самый край кресла. Усилием воли заставив себя взглянуть в пронзительные черные глаза Буракова.

— Ваше высокоблагородие, — заговорил он, получив молчаливое одобрение хозяина и нервно сглотнув, — большая партия настоек, которую вы приказали сделать, готова. Пока вопрос лишь в том, чтобы они вытеснили ландышевые капли, которые горожане покупают охотно...

— Это не вопрос, а ваша прямая обязанность, — отрезал городской голова. — Вы даже воздух в склянке сможете продать, если постараетесь, и я это прекрасно знаю.

Он откинулся на спинку кресла в обманчиво расслабленной позе и посмотрел в сторону, что еще больше встревожило аптекаря. И тем не менее тот решился задать вопрос:

— Ваше высокоблагородие, могу ли я быть уверен, что эти настойки не подействуют так же, как пробники? Все же большое количество пострадавших может привлечь ненужное внимание...

— О внимании я позабочусь сам, — заверил Бураков. — А в ваши душевные терзания, уж не обессудьте, не верю. Я сотрудничаю с вами много лет, задолго до выборов, и на барыши вам жаловаться не приходилось.

— Выборы обязывают, ваше высокоблагородие... — проговорил аптекарь, мучительно краснея.

— Мои обязательства вас не касаются, а вашу верность слову я слишком хорошо изучил. Если же вы не полагаетесь на мое слово, то поверьте, вам без нашего союза придется куда тяжелее, нежели мне. Кроме того...

Бураков взял со стола трубку, неторопливо закурил и произнес:

— Кроме того, я вскоре найду способ обходиться без вашей помощи. Вот о чем вам следует позаботиться, и тогда ваше милосердие пригодится и вы сможете помочь пострадавшим! Да только мне видится, что вы разучились это делать за много лет казнокрадства и подлогов...

Эти слова явно напугали аптекаря больше всего остального. Его щеки из красных стали багровыми, он прикусил губу и еле смог сдержать дрожь в руках.

— О ваше высоко...бл.. родие... — пролепетал он, — вы же не намерены предать огласке наши дела?

— А это от вас зависит, не станут ли они исключительно вашими делами, — усмехнулся городской голова. — И если в следующий раз я получу хорошие новости о продажах, вы будете достойно вознаграждены. Если же нет...

Он сделал выразительный жест, и аптекарь поспешно встал. Слуга, явившийся по звону настольного колокольчика, проводил его до дверей, и Бураков наконец с облегчением распахнул окно, насладился вечерней прохладой.

Затем он переоделся в атласный шлафрок и домашние туфли, ополоснул рот ароматной водой, чтобы перебить табачный дух, и направился к будуару супруги. В заветное укрытие — где дамам положено наводить красоту, — он, конечно, не входил, несмотря на жгучий интерес. Ему всегда казалось, что женская плоть неотразима сама по себе, без дорогих прикрас, которые навязывала мода. Но марку приходилось держать — впрочем, Силви с ее преимуществом ничто не могло испортить.

Поэтому хозяин вошел в небольшую комнатку, предназначенную для чтения, рукоделий, приема гостей и прочего дамского досуга. Правда, здесь не было книг, знакомств с кем-либо Силви не водила, компаньонок не признавала, и Бураков по большому счету не знал, чем она занимает себя до вечера.

Хотя одно увлечение он за ней все-таки замечал: Силви иногда плела странные украшения из нитей и бечевок, похожие на сеть паука. Она обмолвилась, что в каких-то далеких краях, где всегда тепло, подобные амулеты защищают от ночных кошмаров и хворей — якобы там их называют «ловцами сновидений». Но почему-то Глеб Демьянович, глядя на поделки супруги, видел липкую паучью западню, не сомневался, что соткавший ее охотник затаился рядом, и нужны ему вовсе не сновидения.

Однако сейчас Силви была в потайной комнатке и за дверью еще плескалась вода — по вечерам северянка любила понежиться в прохладной ванне. Супруг уселся в кресло и терпеливо ждал, зная наперед, что она бесшумно выскользнет из дверей, в кружевном черном халате строгого покроя, с чуть влажными волосами до талии. Тонкая, грациозная, почти невесомая, и в то же время напряженная как струна, всегда готовая к нападению. Ее золотистые, почти желтые глаза светились в темноте, и когда она открывала их на пике ночной супружеской страсти, Бураков невольно вздрагивал.

Так вышло и на сей раз: при появлении жены городской голова поднялся и изящным жестом поцеловал ее руку. Силви улыбнулась — как всегда, одними губами, взгляд оставался холодным, — и села в кресло напротив.

— Вижу, сегодня ты повеселела, Силви, — заметил Бураков. — Может быть, сомнения наконец тебя оставили?

— Вы имеете в виду свою мечту о наследнике? — спросила Силви. На «вы» она стала называть его с некоторых пор, и голова всей душой проклинал этот момент, но ничего не мог поделать. А женщина, почуяв, что больное место пустило кровь, улыбнулась куда живее и лучезарнее, ее ноздри дрогнули от запаха раненой души.

Она подошла к супругу и, склонившись, провела пальцем по его шее, там, где была самая тонкая кожа и самые уязвимые сосуды. Бураков напрягся, но сохранил хладнокровие и кивнул.

— Но ведь это не удалось, когда вы были моложе, — напевно промолвила Силви. — Вы верите, что сейчас шансов больше?

— Иногда знания важнее молодости, дорогая, — заверил Бураков и сдержанно улыбнулся. — И есть основания полагать, что я на верном пути. Моему преемнику перейдет богатство, власть и навыки, а помимо этого — безупречное здоровье и долголетие, о каком люди могут только мечтать. И разве ты низкого мнения о моей силе и мужественности?

— О нет, Глеб Демьянович! — ответила северянка и прижала палец к его подбородку. — Ваша сила от годов становится только крепче. Но ваше призвание требует больших затрат и времени — сможете ли вы уделять все это и наследнику?

— Это неотъемлемая часть моего призвания, Силви, равно как и служение твоей красоте и страсти, — ответил мужчина, вставая с кресла, и решительно, хоть и изящно стал раскрывать ее халат. Жена и бровью не повела, принимая этот первобытный ритуал с привычной улыбкой статуи. Его взору открылся легкий покров нижней сорочки, которая тоже казалась сплетенной из лесной паутины. И когда Бураков по-хозяйски провел по талии Силви, то мог поклясться, что на ладони остался клейкий след.

Тем временем по воде в тазу, стоящем в будуаре, пронеслась легкая рябь, за дверью послышался приглушенный басовитый смешок. Но Бураков уже ничего не слышал, погружаясь в золотистую смолу ее глаз подобно мотыльку.

Непогода задержалась в городе еще на два дня, лил дождь, а порой завывал ураганный ветер. Поэтому Дана коротала их под крышей, а Рикхард, чтобы не терять времени даром, обучал ее северным тайнам ведовства. Он даже показал ей старинные рукописи, которые хранились в его поклаже, и они подолгу сидели над ними в гостиной. Рикхард терпеливо рассказывал о значении каждой руны — о сотворении неба и земли, о подземном мире, куда спускаются души умерших, о тайнах леса, полей, трясины и рек, о духах, которые являются в облике златоглазых оленей и медведей, или в виде облака пара. Дана слушала, сложив руки на коленях, словно девочка, увлеченная жуткими сказками. Однако он настоятельно советовал ей отнестись к этим знаниям с осторожностью.

— Только заручившись поддержкой духов родной земли, человек может стать истинным проводником и колдуном, — серьезно промолвил Рикхард. — Их никогда не обвести вокруг пальца, и они не любят игр и жульничества. Мало изучить магические книги или даже родиться в семье колдунов: нужно открыть им свою душу, отнестись с уважением к тем стихиям, которые они хранят. А духам нижнего мира необходимо доказать, что тебе еще рано идти к ним, что ты готов совершить что-то толковое в земной жизни.

— Разве это возможно? — удивилась Дана. — Почему же они тогда забирают невинных детей, которые еще ничего не успели сделать, а зловредных и пустых стариков надолго оставляют бродить по земле, когда тем и жизнь не в радость?

— Дана, ты снова исходишь из того, что духи должны желать вам добра и действовать в ваших интересах, — улыбнулся Рикхард. — А их воля простирается куда дольше, и на крохотные лужайки, и на вековые леса. Каждый муравейник и каждая медвежья берлога, крохотный цветок клевера и огромный дряхлый дуб, — все имеет свой язык и тайны, и порой может поведать человеку о важном и сокровенном, если он не побоится открыть душу. Есть и силы, которые охраняют дом и семейный очаг, — поддерживают тепло в печи, когда за окном мороз, и навевают прохладу в летний зной, предупреждают по ночам о пожаре, прогоняют злоумышленников, дают добрые напутствия новорожденным и оплакивают ушедших хозяев. Но лишь немногим доводится понять их язык и заслужить доверие. А люди, увы, от рождения уверены, что стоят самого лучшего. С такими установками нельзя обрести настоящую колдовскую силу.

Заодно фамильяр немало поведал Дане о своей родине. До сих пор она знала что-либо о жизни в Маа-Лумен лишь по обрывкам чужих рассказов, слышала, что люди там обитают малыми селениями — одна большая семья ведет хозяйство обособленно, лишь по крайней нужде общаясь с соседями. Промышляют в основном скотоводством, продают мясо, молоко, сбивают масло и творог, ловят рыбу и тюленей. Почвы у них скудные, подзолистые, не избалованные солнцем, потому и растет там лишь картошка да лесные ягоды. Своим богам они тоже приносят в жертву молоко и мед, чтобы те не дали заблудиться в чаще, утонуть в холодном озере, угореть в бане или зачахнуть от тоски и недугов в собственном доме.

И сам северный народ в воображении Даны казался пропитанным запахами дикого леса, торфяных болот, дыма жертвенных костров, парного молока, соленого пота и крови. Она встречала их в Дюнах только мельком, издалека, когда они приезжали на рынок, и порой прислушивалась к их странному напевному языку.

Сейчас же Рикхард рассказал ей немало веселого, поделился народными прибаутками, забавными и поучительными сказками, даже спел пару старинных песен. К удовольствию Даны, даже Люба заинтересовалась их беседами и стала присоединяться. Она вызвалась аккомпанировать Рикхарду на фортепиано и за игрой совсем оживилась. Глаза девушки оставались грустными, но Дана почувствовала тепло ее души и решила, что на ней нет никаких злых чар.

К вечеру второго дня погода наконец разгулялась, тучи рассеялись и небо налилось полупрозрачным закатным румянцем. Рикхард позвал Дану прогуляться, и она сочла, что воздух после дождя стал заметно легче, словно аура города наконец очистилась. Они дошли до центральных улиц, попили кофе с булочками в кондитерской — Дане нравилась стряпня в гостинице, но в городских кафе виделось какое-то особое очарование. Напоследок Рикхард предложил ей заглянуть в самый большой городской парк.

— Здесь он похож на настоящий лес, но человеческий отпечаток уже очень силен, — вздохнул парень. — По крайней мере, такого веселья, как мы с тобой наблюдали в Дюнах, в нем не увидишь, лесная нечисть чувствует себя в нем гостями, а не хранителями. Вот за рекой, в безлюдном лесу, им пока еще живется привольно.

— Мне порой кажется, что весь этот город как потусторонний мир, а станция, на которой мы с тобой сошли, не более чем иллюзия, — заметила Дана и слегка поежилась.

— Вот как? Может, ты уже хочешь вернуться домой?

— Ну нет, Рикко, не обращай внимания! — улыбнулась девушка. — Мы доведем дело до конца, тем более что слова этого лавочника мне показались очень подозрительными. Я знаю, какая мягкая и податливая аура у произведений искусства, они впитывают колдовской посыл словно губка, а если посланник обладает сильным даром, то и распыляют его на других людей. Вдруг в этом и заключается тайна города?

— Вероятно, но мы должны спросить кого-то сведущего в колдовстве. Лавочник уже рассказал все что мог: по крайней мере я не почуял, будто он скрывает нечто важное, — сказал Рикхард.

— А что ты скажешь об этом городском голове и его жене? Мне они сразу не понравились — он мужлан с диким нравом, который ни под какими мундирами и звездами не спрячешь. А она и вовсе какая-то неживая, словно заводная кукла в человеческий рост! Хоть и красивая...

— Ну, это был только плакат, созданный художником, а правду о них мы узнаем только при встрече, лицом к лицу. Хотя ход твоих мыслей мне нравится, Дана!

— И кто же пустит на аудиенцию к голове простую сельскую девчонку, расписывающую деревянные поделки? — усмехнулась Дана.

— А для этого нам и нужно городское празднество, только нельзя зевать по сторонам, — другого шанса мы в ближайшее время не получим.

Парк был уже близок и действительно походил на лесную чащу — ни ограды, ни статуй, ни украшений, только огромные раскидистые деревья. Сухая дорожка между ними петляла подобно какому-то сказочному лабиринту. Повеяло холодом и Дана невольно отпрянула, но Рикхард уверенно протянул ей руку.

— Я этот парк знаю как себя самого, — заверил он. — Он не так уж безобиден, но и ты не простая девчонка, а колдунья с сильной волей. Кроме того, я все время буду рядом. Что скажешь, Дана?

— Идем, я готова, — произнесла девушка, и они взялись за руки.

Рикхард набросил свою куртку Дане на плечи — за деревьями оказалось еще холоднее, чем у реки. Туман давно развеялся, но небо оставалось блекло-серым, как в позднюю осень. До них то и дело доносились шорохи: то белка прыгала с ветки на ветку, то еж таился под деревом, то птицы порхали в поисках корма. Всем этим творениям природы не было никакого дела до колдовских тайн и человеческих рукотворных трагедий, их жизнь определялась самыми простыми законами и они не ведали сожалений. Дана вдруг подумала, какую цену приходится платить за мнимое главенство в мироздании, которое развеивается при малейшем несчастии и недуге, и ей стало страшно.

— Что ты пригорюнилась, Дана? — вдруг спросил Рикхард с необычной мягкостью, в которой девушке почудились вкрадчивые чувственные нотки.

— Я думаю о том, зачем мы живем, Рикко, — усмехнулась Дана. — Знаешь, в деревне, когда я еще девочкой была, приходилось видеть, как цыплята клюют корм, утята плавают в речке, петух каждое утро заводит свою песню, птенцы греются под боком у сонной кошки и порой таскают кашу из ее миски. Мать эту кошку любила, подкармливала с нашего стола, а та любила цыплят, не отгоняла, а порой даже вылизывала. Видно, любому живому существу ласка нужна не меньше пропитания...

— Пожалуй, так и есть, — задумчиво отозвался парень. — Но почему ты сейчас вспомнила именно об этом?

— Мне просто интересно, как живут эти существа, без мудрости, науки, труда и какой-то осознанной цели. Даже без семейных уз: птенец, вылупившись из яйца, примет за мать любую скотину, которую увидит первой, и никогда не задастся вопросом, где же настоящая. Они просто живут одним моментом: просыпаются, едят, спят, исследуют среду обитания. И когда засыпают, им в голову не придет, что день прошел зря. Когда я думаю об этом, мне кажется странным, что человек прошел столь трудный путь ради того, чтобы повесить на себя еще больше тягот.

— А тебе бы хотелось жить так же благополучно, как человек, и при этом беззаботно, как цыплята и утята? Не забудь, что жизнь у них коротка и завершается у вас на столе. Выбирать свой путь и его конец — это не обуза, Дана, это привилегия, а прошедших зря дней не бывает.

— Почему же мы порой так глупо распоряжаемся этим даром? — промолвила Дана, смутно почувствовав в словах северянина какую-то странность. Да еще некстати вспомнились зарезанные куры у Мелании, сразу омрачившие приятные думы о птенцах.

— Дана, не будь ты колдуньей, я бы посоветовал тебе меньше думать о мироздании, и больше — о солнце, цветах, вкусной пище, горячем чае. Может быть, немного обо мне, — лукаво улыбнулся Рикхард. — Но у тебя иной путь, и я над этим не властен, равно как и люди. Помни об этом и никому не давай за себя решать.

Глава 7

Дана следовала за Рикхардом, держась за его теплую руку, и невольно улыбалась, хотя совсем недавно ее одолевали мрачные мысли. У этого парня был удивительный дар гасить душевную боль, и теперь она понимала, почему его услуги так высоко ценились в непростых буднях колдунов.

— Надо же, Рикко, как странно, — промолвила она. — Я совсем недавно тебя знаю, но по-моему, никто еще не слышал меня так хорошо, как ты...

— У меня вообще чуткий слух, — заметил Рикхард. Но теперь его лицо стало более сосредоточенным и хмурым. Он настороженно смотрел вдаль, где терялась дорожка и зловеще шелестели листья, затем чуть сжал руку Даны и повел ее вперед.

— Куда мы идем, Рикко? — встревожилась девушка.

— Взгляни сюда, — произнес Рикхард вместо ответа и вывел ее на большую поляну, укрывшуюся за поворотом. Только теперь Дана увидела признаки того, что в этом парке вообще бывали люди. На поляне высилась вереница скульптур в человеческий рост, кажущихся вырубленными из какого-то грубого минерала. Одна изображала ползающего младенца, другая — юную обнаженную девушку с распущенными волосами, третья — рослого зрелого мужчину, четвертая — старуху, отчаянно воздевшую костлявые руки к небу. Были и другие, порой фигуры соединялись между собой в самых причудливых и диких сочетаниях, от плотской страсти до божественного экстаза или зверского убийства.

У Даны перехватило дух от этого скопища, казалось, будто силуэты вот-вот посмотрят в ее сторону и бросятся на ту, которая нарушила их покой. Они страшили ее куда больше, нежели хозяева леса в купальскую ночь, именно потому, что были неживыми и при этом в них сквозило отчаяние и злость. Расписные фигурки, выходящие из-под ее кисти, совсем не походили на каменных призраков, словно вышедших прямиком из Нави. И от суеверного ужаса она сильнее сжала руку Рикхарда.

— Подойдем ближе, Дана, — твердо произнес парень, и молодая колдунья невольно подчинилась. Ей хотелось убежать, но ноги резко ослабели, да и не хотелось оставаться одной, а Рикхард почему-то упорно вел их вперед. Наконец они миновали последние фигуры, которые уже ползли по земле, безвольно лежали или проваливались в зыбкую почву, как в болото.

За ними Дана увидела небольшой холм, обросший мхом, в который была врезана еще одна скульптура в виде огромной головы. Черты лица исказились из-за частично осыпавшегося минерала, но это лишь подчеркивало ярость, алчность, похоть в глазах и сжатых узких губах чудовища. Они были испачканы чем-то похожим на бурую ржавчину.

— Что это за место, Рикко? — прошептала Дана. — Святилище? Или здесь приносили человеческие жертвы? Но кто решился его увековечить?

— Их приносят и по сей день, Дана, нам с тобой еще предстоит это увидеть, — тихо ответил Рикхард, отводя ее в сторону. — Но сейчас их лучше не беспокоить лишний раз.

— Да что с ними произошло?!

— Я пока и сам не знаю до конца, я же не прорицатель. Мне только ясно, что лес поражен черным мороком, и это притягивает тьму в людские дома вместе с длинными ночами. А уж что из чего проистекло — мы с тобой узнаем вместе. Если, конечно, ты все еще готова.

— Ты же говорил, что хорошо знаешь парк! Значит, должен был видеть эти фигуры раньше и знать их историю. Не могли же их изваять совсем недавно!

— Дана, все немного не так, как тебе сейчас видится. Эти фигуры не из камня, они сотканы из людских страхов и боли, а я лишь смог обострить твое видение и поэтому они тебе открылись. Ты все поймешь, когда мы придем на городское гуляние.

— Но я не могу, Рикко, мне страшно...

— Как же не можешь? Не думай, что подобные видения открываются кому угодно! Прими, что твой дар простирается куда шире вашей артели, и сумей этим достойно распорядиться! Или ты предпочтешь вернуться в насиженное место, соврать что-нибудь Мелании, уйти из артели и жить тихо-мирно с деревенским мужичком?

Дана покачала головой. Слезы выступили на глазах, и как она ни старалась сдержаться, потекли по щекам, едкие словно страх, поселившийся внутри.

— Посмотри на меня, Дана, — решительно произнес Рикхард, — и ответь на вопрос, а не прячься за слезами.

— Нет, я не хочу так... — вздохнула девушка.

— Я понимаю, что тебя сызмальства учили, будто бабье колдовство — это только привороты-отвороты, любовные гадания и знахарство, а в большие дела вам нечего лезть. Но разве тебе самой такое не претит?

— А почему я должна тебе верить? — спросила Дана, вытерев слезы и пристально взглянув на северянина. — Я ведь до сих пор тебя толком и не знаю, мало ли что за небылицы ты мог мне рассказать! А на самом деле просто завез меня сюда на погибель, как жертвенную скотину! Разве не может так быть?

— Тогда возьми меня за руку и прислушайся. Аура сама подскажет, кто тебе друг, а кто враг, — заверил Рикхард и протянул ей ладонь.

Дана уже не первый раз касалась его кожи, но в этот раз почуяла нечто особенное. Вроде обычная мужская рука, с грубоватой кожей и крепкими пальцами, но от ее тепла по телу Даны разливалось невиданное умиротворение, будто вокруг царил солнечный день, а страшные лесные идолы ей почудились.

— А я теперь всегда сумею распознать ложь и правду по ауре?

— Увы, даже самые одаренные ведьмы иногда могут ошибиться — от рассеянности, усталости, а то и нежелания принять истину. К тому же, враг может быть слишком хитер и опытен для тебя. Многое зависит и от места, в котором вы находитесь: кто ближе к дому и родственной ауре — тот и сильнее. Если уж Мелания послала тебя на задание, она должна была посвятить тебя в такие тонкости.

— Она ведь полагала, что я буду иметь дело с такими же мелкими ворожеями, а не с силами природы или могущественными колдунами, — грустно улыбнулась Дана. — Если такие здесь, конечно, водятся.

— Запомни главное, Дана: лес тебе не враг, если ты сама ему не навредишь. Его духи умеют лгать, изворачиваться и притворяться, что есть то есть. Но тех, кто приходит с добрыми намерениями, кто не расхищает его дары без должного уважения, не губит красоту ради минутной прихоти, он никогда не трогает.

— А эти призраки?

— Они тоже для тебя не опасны. Теперь все, что им нужно — это покой, а вот горожанам еще можно помочь.

— И откуда только ты все знаешь?

— В природе столько тайн, что и я знаю не все, — заметил Рикхард и бережно коснулся ее плеча. — А в человеческой подлости и подавно. Но сейчас тебе нужно отдохнуть, Дана, к тому же мы провели здесь много времени.

— Разве? — удивилась Дана. — Впрочем, теперь я уже допускаю всякое, Рикко... И мне в самом деле хочется в какое-нибудь укромное и теплое место, где нет ни призраков, ни колдовства, ни морока.

— Такое в этом городе сейчас трудно найти, — признался Рикхард, — но я выведу тебя к дороге. А дальше мы сможем еще погулять или вернемся в гостиницу — как ты захочешь.

Дана только кивнула и снова последовала за ним, с изумлением наблюдая, как парк стремительно меняется. Вместо злого и прилипчивого холода веяло безмятежной летней свежестью, шелест листвы убаюкивал, почва под ногами была крепкой, а запахи травы и ягод напоминали о жизни. Девушка представила, как сок перезрелой темно-лиловой малины течет из-под тонкой кожицы, приманивая букашек и зверей, которые любят полакомиться сладким, как и человеческие дети. И невольно потянулась к ближайшему кустарнику.

— Любишь эти ягоды? — улыбнулся Рикхард.

— Очень, — призналась Дана. — Когда мы с матерью ходили за ними, она вечно бранилась, что я мало собираю в корзинку: из них же можно настряпать варенья для младших, наливки для отчима, да мало ли что еще... А мне почему-то так нравилось отыскать самую урожайную веточку и поскорее съесть несколько ягод! Я была словно охотница, настигнувшая добычу!

— Ах вот ты какая боевая девчонка! — рассмеялся Рикхард. — Стало быть, прежде отводила мне глаза, казалась тихой и скромной? Что же, отведай и местной малины, если не боишься ее хмеля.

Он сорвал несколько спелых ягод и протянул Дане. Поборов замешательство, она взяла их с его ладони и попробовала. Вкус был вроде бы таким же, как в Дюнах, где малинники попадались на каждом шагу, но чуть более крепким и острым, диковатым, как весь северный край. Он стремительно перебивал горечь от недавних видений, лес больше не казался враждебным и Дана быстро разохотилась. Она съела все, что предложил Рикхард, а затем сама принялась собирать малину.

— Позволь и мне угостить тебя, — сказала она и зарделась, когда он коснулся губами ее пальцев.

— Смотри, она действительно может вскружить голову, — задорно отозвался Рикхард. — Ты же колдунья, должна знать толк в приворотных зельях! Не так ли?

— А вот и нет, я никогда не хотела этому учиться, — покачала головой Дана, — хоть за такие дела и неплохо платят. На самом деле водка да медовуха порой дурят голову чище зачарованного зелья, да и жизнь могут сломать похлеще.

— Да я пошутил насчет приворотов, не обижайся! Водки тебе, конечно, предлагать не стану, да и сам ее не люблю. А вот малина из твоих рук поистине божественна — такое подношение придется по вкусу и хозяину наших лесов в Маа-Лумен! Я всего лишь его скромный слуга...

— Вот как? — смутилась Дана, все больше краснея. Рикхард оказался очень близко, она почувствовала теплое дыхание, аромат хвои и дегтя, и взглянула ему в лицо. Глаза северянина казались похожими на вечернее летнее небо, светлые волосы трепал легкий ветерок. Она не сдержалась и дотронулась до них — вначале осторожно, затем стала перебирать мягкие пряди между своими пальцами, играть с ними. Почему-то ей вспомнилось, как в ее детстве котенок гонял крохотной лапкой по избе материнский клубок ниток, и она невольно улыбнулась.

«Что ты творишь, безумная девка?» — вдруг послышался в уме чей-то голос, то ли собственный, то ли — матери или Мелании. Больше не было ни посторонних людей вокруг, ни стен в гостинице, и снадобье у наставницы Дана не могла попросить, дабы усмирить бесстыдно взволнованную плоть.

Но разве она хотела сейчас чьей-то подмоги? Разве ее волновало чужое мнение? Она касалась мужчины так, как это не пристало делать одинокой девице, да и законные супруги не всегда позволяли себе подобную смелость. Семья и церковь благословляла их брак не на дерзость и исполнение желаний, а на послушание и плодовитость. Но у потустороннего леса были свои законы и Дана безмолвно соглашалась их принять, даже если в обмен ей пришлось бы навсегда оставить здесь часть души.

— Хочешь меня поцеловать? — вдруг спросил Рикхард. Слова прозвучали просто и безмятежно, как почти все получалось у этого странного парня, и Дана не успела смутиться. Не успела и ответить: губы, хранящие сладкий малиновый вкус, встретились, без всякого участия рассудка и правил приличия.

И ее пальцы уже без стыда гладили его широкую ладонь, наверняка знакомую с тяжелым трудом на холодной земле. Дана лишь краем сознания вспомнила, как мало о нем знает, но это больше не пугало, как и призраки леса. Они были мертвы, а между ней и фамильяром жизнь искрилась и болезненно жгла, будто стремясь напоить силой проклятое место. Девушка прижалась к нему всем телом, доверчиво положила руки на плечи, а он уже властно обвил ее талию, обозначая сакральное право собственности. Однако многолетнее одиночество не могло мгновенно уйти из памяти, и Дана спохватилась:

— Рикко, но я же еще никогда... Нужна ли тебе такая любовница, которая больше никому не сгодилась? Ты ведь искушенный мужчина, я это вижу, и ты говорил, что у вас принято жить, как сам выбрал. А я никогда так не жила! Так что могу тебе дать?

— Сейчас мне нужна ты, какая есть, — мягко отозвался Рикхард, — и я умею не только брать, но и одаривать. Скоро ты это поймешь, Дана.

В это Дане прежде было труднее поверить, чем в то, что хранители леса и неупокоенные души могут показываться людям. Мужчина бывает любящим и щедрым, простую невзрачную девушку можно бескорыстно полюбить, — все это сказки для холеных городских барышень, знающих жизнь только по романам и картинам. Но она больше не верила никаким чтимым с детства заповедям, а Рикхарду — верила. И снова покорно подставила ему губы, почувствовала язык, что неожиданно показалось очень приятным. Погладив его по шее и плечам, осторожно проведя ладонью под рубашкой, она невольно покраснела от волнения и восторга перед собственной грешностью.

— О, да в этом омуте еще какие черти водятся! — лукаво улыбнулся Рикхард. — Уже сама готова меня укусить! Но если все-таки боишься, не смотри лишний раз, просто чувствуй. Все не так страшно, как видится поначалу, а лес уже засыпает и не станет вмешиваться.

Дана не пыталась противиться, понимая, что назад пути отрезаны, и лишь вздрагивала, когда его губы касались ее шеи, плеч и груди, впитывали их молодой вкус, запоминали мягкость кожи. Лес вдруг стал еще более огромным, и ей показалось, что она не смотрит в небо, а стремительно летит вниз, в пропасть. Вместо брачного ложа — его куртка поверх сухой земли, вместо покровов — только его горячее тело, опирающееся на стальные мышцы рук, его бледная кожа, которую Дана, уже не стыдясь, покрывала жадными поцелуями. Увлекшись, она не сразу поняла, откуда взялась резкая боль, почему стало так горячо, а в глазах Рикхарда мелькнула заботливая тревога.

— Не бойся, хорошая моя, так часто бывает, — сказал он, бережно погладив ее по щеке. — Но это благостная боль, без которой не испытать свободы и счастья. И не верь никому, кто вздумает тебя упрекнуть.

Дана подалась к нему и стала благодарно целовать его щеки и шею, затем осмелела и запустила пальцы в волосы. Тянула его к себе, испивала теплое дыхание, таяла от растекающейся по нутру лавы. Удовольствие пробивалось сквозь боль, как цветок через колючую сорную траву, и наконец захлестнуло с головой. На пару мгновений Дана совсем забылась, провалилась в густой мрак без видений и образов, и очнулась лишь когда Рикхард напоследок поцеловал ее в губы. Его волосы были мокры, кожа сияла от пота, на лице читалась усталость вкупе с безмерно искренним, первобытным удовлетворением. Дана потерлась о его щеку и блаженно подумала, что этот терпкий запах надолго останется на ней.

— Как же ты прекрасна, — промолвил он, поцеловав ее в плечо. — Ты всегда была такой, но теперь расцвела каждым лепестком.

— Спасибо, — ответила Дана, чувствуя, как ее одолевает смущение. Вдруг почувствовав сильный жар в животе, она вздрогнула от неожиданной и страшной мысли.

— Ох черт! А если я забеременею? Рикко, я же совсем к этому не готова, да и тебе вряд ли нужно...

— Поверь, ничего дурного не случится, — отозвался Рикхард, сел рядом с ней и снова начал целовать в щеки, мочки ушей и шею. Поначалу мужская беспечность задела Дану, она нахмурилась, но тут же растаяла от тепла его губ. Только сейчас она заметила, что Рикхард так и не снял свой странный амулет, и невольно присмотрелась к нему. По кругу он был испещрен крохотными знаками, но Дане они пока ни о чем не говорили.

— Отпусти меня наконец, — проворчала она с притворным недовольством, — иначе я так и не успокоюсь. Стыд-то какой: растеклась как свечка, посреди парка, похожего на дикую чащу, и с потрохами отдалась малознакомому парню!

— Верно, стыд, — подмигнул Рикхард, — я и вижу по твоей довольной улыбке! Думаю, у кошки в твоем детстве была такая же мордочка, когда она объедалась кашей.

— Вот же наглец! — заявила Дана и шутливо замахнулась на него. — Ладно, Рикко, я не истеричка, из-за клочка кожи и нескольких капель крови страдать не стану. Но все-таки мне хочется знать, почему ты это сделал? Потешить плоть уж наверное мог и в городе, там всегда водятся умелые и податливые девушки...

Рикхард успел накинуть куртку поверх рубахи и пригладить волосы. Он сел рядом с ней наземь, сорвал травинку и задумчиво произнес:

— Потому что ты мне нравишься, Дана. Ты мудрая, сердечная, нежная девушка, в которой дремлют бездонные запасы страсти, и не скрою, мне было приятно первому их распробовать. Но они ведь на этом не иссякли, и дальше мы оба сможем друг друга питать. Правда, я пока ничего не могу тебе обещать, потому что мы даже не знаем, наступит ли новый день или мир канет во тьму. Надеюсь, ты не обижаешься?

— Да что ты! Я тебе благодарна, — тихо сказала Дана и прижалась щекой к его плечу. Они еще посидели в тишине, которую нарушал лишь треск сучьев и птичьи переливы. Затем Рикхард поднялся и протянул ей руку.

— Знаешь, Дана, сейчас я хотел бы вернуться в гостиницу и продолжить начатое, а другие дела подождут до завтра. Ты не слишком ошеломлена моей дерзостью?

Дана вообразила, как разносятся слухи в таких городах, как Усвагорск, а тем более в поселках, и чем пахнет подобная слава. Но ей ли, одинокой, уже не юной колдунье с душевными недугами, этого бояться? Скромность для нее давно уже была не ценной добродетелью, а тягостной печатью неприкаянности и невидимости. А испытать сладость любви с красивым, умным, надежным мужчиной — за такое не презирают, а завидуют, даже если сами не желают в это верить. Поэтому она сдержанно улыбнулась и ответила:

— Пойдем, Рикко, только знай, что постель у меня односпальная...

— Это неважно: мы же сейчас не спать собираемся, — улыбнулся Рикхард и сжал ее прохладную ладонь.