Фамильяр для магистра, или Аудит магической академии

Глава 1. Неучтённый актив

В половине одиннадцатого вечера офис аудиторской компании «Ресурс-Консалт» пахнет остывшим кофе, тонером и чужими нервами.

Свои нервы я давно отучила пахнуть. Двенадцать лет в профессии — восемь в аудите, четыре до этого в бухгалтерии завода металлоконструкций — делают из человека существо практичное и малоэмоциональное. Если у клиента не сходится баланс, я не паникую. Я ищу, где именно не сходится. А потом нахожу, кто именно сделал так, чтобы не сходилось.

Сегодня не сходилось на семь миллионов триста сорок тысяч рублей.

— Ну где же ты, моя хорошая, — пробормотала я, листая оборотно-сальдовую ведомость по шестидесятому счёту. — Покажись тёте Вере.

Тётя Вера, к слову, была двадцати семи лет от роду, но после девяти вечера чувствовала себя на все пятьдесят. Спина ныла, глаза слезились от монитора, а в голове крутилась мысль о том, что Дебет опять не поужинал вовремя и сейчас мстит моим тапкам.

Дебет — это кот. Большой, рыжий, с порванным ухом и характером налогового инспектора. Подобрала я его три года назад у подъезда, мокрого и злого. Он с тех пор так и остался злым, только высох. Назвала в честь первого, что пришло в голову. Коллеги смеялись. Мама вздыхала: «Вера, у людей коты Барсики, а у тебя — проводка».

Монитор мигнул.

Я моргнула в ответ. Строчки в таблице на секунду поплыли, а потом снова встали на место. Переутомление. Я потёрла переносицу, сделала глоток холодного кофе, поморщилась и вернулась к цифрам.

Поставщик «Альфа-Строй». Предоплата в марте. Поставка в апреле. Ещё одна предоплата в мае. И ещё одна — в июне. А поставок больше нет. Зато есть подписанные акты сверки, в которых всё прекрасно, и есть подпись главного бухгалтера, которая в июне выглядит чуть увереннее, чем в марте.

— Ага, — сказала я вслух.

И в этот момент монитор погас.

Не выключился, как при скачке напряжения, а именно погас — словно экран втянул в себя весь свет. Следом погасла настольная лампа. Затем — светильники под потолком. Огромный офис на тридцать столов погрузился в темноту, и только за окном мерцал мокрый ночной Новосибирск.

— Прекрасно, — сказала я темноте. — Просто прекрасно. Файл я, разумеется, не сохраняла.

Темнота не ответила. Зато под моим креслом что-то тихо зазвенело.

Звук был странный. Так звенит хрусталь, если провести мокрым пальцем по ободку бокала, — тонко, протяжно, на одной ноте. Я опустила взгляд и увидела, что ковролин под колёсиками кресла светится. Тонкие голубые линии складывались в круг, внутри круга — ещё один, а между ними бежали знаки. Не буквы, не цифры. Что-то среднее, угловатое и, на первый взгляд, абсолютно бессмысленное.

Хотя нет. Не бессмысленное.

Я смотрела на эти знаки, и они — честное слово — складывались. Как столбик в ведомости. Вот это — приход. Это — расход. Это — остаток, который должен перейти в следующий период. И остаток не сходился. Где-то в этом светящемся круге была ошибка, грубая и глупая, как опечатка в номере счёта.

— Интересно, — сказала я. Очень спокойно. Профессионально. Так, как говорю клиентам, когда нахожу у них двойную бухгалтерию.

А потом пол исчез.

Падала я недолго, но очень основательно. Сначала было ощущение, будто меня протаскивают через узкую трубу, наполненную ледяной водой. Потом стало жарко. Потом в ушах зазвенело так, что я закричала, но собственного крика не услышала. А потом я ударилась спиной о что-то твёрдое, холодное и гладкое, и мир наконец перестал вертеться.

Я лежала на каменном полу.

Над головой — высокий сводчатый потолок, тёмный от копоти. По стенам — факелы. Нет, не факелы — шары света, висящие в воздухе без всякой опоры, тёплые и чуть желтоватые. Вокруг меня — тот самый круг, только теперь он был выложен на полу серебряной проволокой и медленно гас.

А рядом стоял мужчина.

Высокий. В длинном тёмно-сером одеянии, похожем то ли на мантию, то ли на очень дорогое пальто старинного кроя. Волосы чёрные, коротко остриженные, лицо резкое, будто вырезанное по линейке. Скулы, прямой нос, тонкие губы, сжатые в ниточку. Глаза — светлые, почти прозрачные, серо-голубые, как лёд на Оби в марте.

И эти глаза смотрели на меня с тем выражением, с каким я сама смотрю на ведомость, в которой не сходится семь миллионов.

— Это не саламандра, — сказал он.

Голос был низкий и очень ровный. Говорил он на непонятном языке, но я почему-то понимала каждое слово. Мозг просто переводил, не спрашивая разрешения, как навязчивое приложение в телефоне.

— Совершенно определённо не саламандра, — согласилась я с пола. — Вы кто?

Мужчина не ответил. Он присел на корточки, не касаясь меня, и внимательно оглядел — от растрёпанного пучка волос до офисных туфель на невысоком каблуке. Задержал взгляд на бейджике, приколотом к блузке. «Соколова В. А., старший аудитор». Нахмурился ещё сильнее.

— Вы говорите, — констатировал он.

— Говорю. А вы, похоже, нет. В смысле, не отвечаете на вопросы. Где я? Что случилось? Это какой-то розыгрыш? Если это корпоратив, то он в ноябре, а сейчас октябрь, и я не давала согласия на квест.

— Вы разумны, — продолжил он так, будто я не сказала ни слова. — Вы человек. Вы не местная. И вы стоите в контуре моего призыва.

— Лежу, — поправила я.

— Лежите, — согласился он и выпрямился. — Это хуже.

Я села. Голова кружилась, спина болела, во рту стоял привкус металла. Платье-футляр, купленное в прошлом году на распродаже, задралось почти до неприличия, и я торопливо одёрнула подол. Потом подумала и встала, держась за ближайшую колонну. Колонна оказалась настоящей, каменной, шершавой и очень холодной.

Это был не розыгрыш.

Я поняла это не умом, а чем-то глубже — тем, что всегда первым чувствует неладное в отчётности. Воздух пах иначе: воском, травами и чем-то острым, как после грозы. Свет не мерцал, как электрический. А у мужчины напротив над левым плечом висели… цифры.

Я моргнула.

Цифры не исчезли. Бледно-голубые, полупрозрачные, они плавали в воздухе рядом с его головой, как ценник в супермаркете. «4 812». Ниже, мельче: «−3 140». И ещё ниже, совсем тонко: «остаток 1 672».

— Что это у вас над плечом? — спросила я.

Мужчина медленно повернул голову, посмотрел себе за плечо. Потом снова на меня.

— Ничего.

— Там цифры.

Пауза.

— Какие цифры?

— Четыре тысячи восемьсот двенадцать. Минус три тысячи сто сорок. Остаток тысяча шестьсот семьдесят два. Если что, арифметика верная. Хотя, судя по виду, вы потратили многовато.

Он смотрел на меня так долго, что я начала сомневаться: может, я сказала что-то неприличное на местном языке? Потом он очень тихо произнёс:

— Четыре тысячи восемьсот двенадцать искр — мой полный резерв. Призыв обошёлся в три тысячи сто сорок. Это знаю только я.

— Ну, теперь знаю и я, — пожала я плечами. — Мне вообще-то нужно домой. У меня отчёт не сохранён и кот не кормлен. Вы можете отправить меня обратно? Тем же путём, только, пожалуйста, без падения на спину.

Он отвернулся и прошёлся вдоль погасшего круга. Наклонился, тронул пальцем серебряную проволоку. Выпрямился. Сложил руки за спиной. По тому, как напряглись его плечи под тканью, я поняла: ответ мне не понравится.

Я знаю эту позу. Так стоят финансовые директора, когда собираются сказать, что первичные документы «утрачены при переезде».

— Нет, — сказал он.

— Нет — в смысле «не сейчас»? Или нет — в смысле «никогда»?

— Нет — в смысле «до Солнцеворота».

— А Солнцеворот у вас когда?

— Через девяносто шесть дней.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Девяносто шесть дней, — повторила я. — Это квартал. Вы понимаете, что такое квартал? У меня годовой отчёт клиента горит. У меня ипотека. У меня кот, в конце концов! Кто его будет кормить девяносто шесть дней?!

— Я не знаю, что такое ипотека, — ответил он. — И мне жаль вашего кота.

Последние слова прозвучали так, будто ему действительно было жаль. Это почему-то разозлило ещё сильнее.

— Тогда сделайте что-нибудь! Вы же меня сюда… вытащили? Призвали? Вот и отзовите. Как платёжное поручение. Ошибочно направленное.

— Магия так не работает.

— А как она работает?

Он повернулся ко мне. Свет от висящих шаров лёг на его лицо, и я увидела, что он очень бледен. Под глазами залегли тени. Над плечом цифра «остаток 1 672» слабо мерцала, как батарейка на последнем делении.

— Каждый год в первый день осени студенты пятого курса и преподаватели Академии Тёрнхолл призывают фамильяров, — сказал он медленно, как лектор, объясняющий очевидное нерадивому первокурснику. — Существо, которое приходит в контур, связывается с призывателем. Связь держится до ближайшего Солнцеворота. В ночь Солнцеворота Колодец Академии наполняется до краёв, и тогда связь можно разорвать без вреда для обоих. Раньше — нельзя.

— А если попробовать раньше?

— Кто-то из нас умрёт. Возможно, оба.

— Ясно, — сказала я. — Ясно. Отлично. То есть у меня с вами… связь.

— У вас со мной связь, — подтвердил он без всякого выражения. — По законам королевства Эльвард и уставу Академии вы — мой фамильяр.

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. Где-то в глубине зала капала вода.

— Фамильяр, — повторила я. — Это как у ведьм? Чёрная кошка, сова, жаба?

— Как правило, огненная саламандра, ледяной хорёк или искряк. Иногда ворон.

— А вам досталась я.

— А мне досталась вы, — согласился он, и в голосе впервые прозвучало что-то живое. Усталость. Глухое, бесконечное раздражение человека, у которого весь день всё идёт не так. — Старший… — он покосился на бейджик, — аудитор. Что бы это ни значило.

— Это значит, — сказала я, подходя ближе и задирая голову, потому что он был выше меня на полторы головы, — что я двенадцать лет профессионально нахожу ошибки в чужой работе. И ваш круг, между прочим, был составлен с ошибкой. Я видела. Там, где остаток переходит в следующий… сектор, у вас знак не тот стоит. Поэтому вместо саламандры к вам и притащило бухгалтера.

Он замер. Медленно опустил взгляд на потухший круг. Потом снова на меня.

— Вы видели формулу контура, — сказал он.

— Я видела, что она не сходится.

— Её невозможно увидеть изнутри. Её невозможно прочитать без шести лет обучения. Её…

— А я видела, — упрямо повторила я. — И цифры над вами вижу. Тысяча шестьсот семьдесят два. Нет, уже тысяча шестьсот семьдесят. Вы что, тратите эти ваши искры прямо сейчас?

Он сжал губы. И я поняла: тратит. Чтобы стоять ровно, не шататься и не показывать мне, как ему плохо.

Мы помолчали.

— Как вас зовут? — спросила я наконец. Раз уж нам девяносто шесть дней друг друга терпеть, надо хотя бы знать, к кому обращаться с претензиями.

Он чуть склонил голову. Церемонно, будто мы стояли не в подвале, а на приёме.

— Рейнар Дарт. Магистр теоретической магии и призыва Королевской академии Тёрнхолл.

— Вера Соколова, — ответила я. — Старший аудитор. Можно просто Вера. Хотя, учитывая обстоятельства, «просто» вряд ли получится.

Магистр Дарт кивнул, будто поставил галочку в списке. Затем снял с себя длинное серое одеяние и, не говоря ни слова, накинул мне на плечи. Ткань была тяжёлая, тёплая и пахла чем-то горьким — полынью или дымом.

— Вы дрожите, — пояснил он, отступая. — В подземном зале холодно. Идёмте. Ректору придётся объяснить, почему в реестре фамильяров этого года появится запись «вид: человек».

— А вы объясните, — сказала я, закутываясь в чужую мантию, — что у вас в контуре не тот знак стоял.

Он остановился у двери. Обернулся.

— Если вы правы, — произнёс он негромко, — то этот знак ставил не я.

И вышел, оставив меня наедине с гаснущим кругом и мыслью, что, кажется, в этом мире у меня тоже не сходится баланс.

Глава 2. Договор, которого я не подписывала

Кабинет ректора Академии Тёрнхолл располагался на самом верху Восточной башни, и к нему вели сто сорок две ступени. Я сосчитала. Считать — это то, что я делаю, когда нервничаю. И когда не нервничаю тоже.

На сто двадцатой ступени магистр Дарт остановился и оперся рукой о стену. Всего на секунду. Если бы я не смотрела на цифры над его плечом — «1 641… 1 638…» — я бы, наверное, и не заметила.

— Вам плохо, — сказала я.

— Мне нормально.

— У вас остаток падает по три искры за ступеньку.

Он резко обернулся. В полутьме лестницы его светлые глаза блеснули, как у кота.

— Прекратите.

— Что прекратить?

— Смотреть.

— Я не могу не смотреть, — честно ответила я. — Это как попросить меня не замечать опечатку в договоре. Физически невозможно. Хотите, я пойду первой, и вы не будете чувствовать моего взгляда в спину?

Он ничего не ответил, развернулся и пошёл дальше. Но, клянусь, на следующих двадцати ступенях он тратил уже по две искры, а не по три. Гордость — тоже ресурс. Иногда очень эффективный.

Ректор Морвенна Хальд оказалась женщиной лет семидесяти, сухой и прямой, как жердь, с белоснежными волосами, уложенными в сложную косу короной. На ней было тёмно-синее платье с высоким воротником, а на носу — очки в тонкой золотой оправе. Над её плечом висела цифра «9 870», и я невольно присвистнула про себя. Вот это резерв. Вот это, я понимаю, уставной капитал.

Кабинет был полон книг, свитков и каких-то медных приборов, которые тихо тикали и поскрипывали. В углу, на жёрдочке, дремал огромный серый ворон. При нашем появлении он открыл один глаз, оглядел меня с ног до головы и сказал:

— Кар-р. Интер-ресно.

— Он говорит, — пробормотала я.

— Он стар и любопытен, — ответила ректор, не поднимая головы от бумаг. — Как и я. Садитесь, дитя. Рейнар, ты тоже сядь, пока не упал. От тебя пустотой фонит на весь этаж.

Магистр Дарт сел — не так, как садятся уставшие люди, а так, как садятся на допросе: на краешек стула, спина прямая, руки на коленях. Я опустилась в соседнее кресло, кутаясь в его мантию.

Ректор отложила перо, сняла очки и посмотрела на меня. Взгляд у неё был цепкий, как у опытной налоговой проверки. Я выдержала его, не моргнув. Налоговых проверок я видела много.

— Человек, — сказала ректор задумчиво. — Взрослая женщина. Из иного мира, судя по одежде и… — она кивнула на бейджик, — письменам. Рейнар, за сорок лет руководства этой академией я видела в контурах призыва многое. Огненного дракончика размером с собаку. Говорящую жабу. Однажды — призрак прабабушки призывателя, который потом три месяца критиковал его выбор невесты. Но человека — никогда.

— Я знаю, ректор.

— Объясни.

— Я не могу.

— Можешь, — вмешалась я. — Ну, то есть он может, но не хочет при мне. В его круге стоял неправильный знак. Вот здесь, — я подняла руку и нарисовала в воздухе угловатый символ, который запомнился мне ещё там, внизу. — Вместо вот такого, — я нарисовала другой, похожий, но с лишней чертой, — который был бы логичен для переноса остатка.

В кабинете стало очень тихо. Даже медные приборы, кажется, перестали тикать. Ворон открыл второй глаз.

Ректор медленно надела очки.

— Повторите, — попросила она.

Я повторила.

— Вы знаете руническую нотацию контуров?

— Нет. Я вообще не знаю, что это такое. Я просто видела, что там не сходится. Как в таблице. Знаете, когда смотришь на столбик, и сразу ясно: тут кто-то ошибся. Или специально ошибся.

Ректор перевела взгляд на магистра. Магистр смотрел в пол.

— Рейнар, — сказала она очень мягко, и от этой мягкости у меня по спине пробежал холодок. — Кто готовил контур?

— Я сам. Как всегда.

— Кто имел доступ к Нижнему залу после того, как ты его начертил?

Пауза.

— Хозяйственная часть, — сказал он наконец. — Перед каждым призывом они проверяют подачу эфира из Колодца. Это стандартная процедура.

— Проректор Вейс?

— Его люди. Сам проректор, полагаю, тоже заходил.

Ректор долго молчала. Потом побарабанила пальцами по столу и вздохнула.

— Это мы обсудим позже. Без свидетелей. — Она снова повернулась ко мне, и лицо её стало официальным, как бланк строгой отчётности. — Госпожа…

— Соколова. Вера Андреевна.

— Госпожа Соколова. Вы уже поняли, что вернуться домой до Солнцеворота невозможно?

— Мне сказали. Но я хотела бы услышать это от руководства. Знаете, у нас говорят: если исполнитель сказал «нельзя», надо спросить у его начальника.

Ворон издал звук, подозрительно похожий на смешок.

— Невозможно, — подтвердила ректор. — Связь призыва — одна из древнейших магических клятв. Её нельзя расторгнуть, не убив одного из связанных. В ночь Солнцеворота Колодец Академии переполняется, и избыток эфира позволяет открыть проход обратно. Если пожелаете, мы вернём вас туда, откуда вы пришли. А до тех пор…

— До тех пор я — фамильяр, — закончила я. — Мне уже объяснили. Скажите, а что фамильяр должен делать? Есть какая-то должностная инструкция?

Ректор моргнула. Кажется, этого вопроса ей за сорок лет руководства не задавали ни разу.

— Фамильяр, — медленно проговорила она, — сопровождает призывателя. Помогает ему в магической работе — делится силой, усиливает чары, иногда служит проводником. Живёт рядом. Подчиняется.

— Нет, — сказала я.

— Простите?

— Подчиняться я не буду. Сопровождать — пожалуйста. Помогать — если смогу и если мне объяснят как. Жить рядом — ну, раз деваться некуда. Но подчиняться — нет. Я не подписывала никакого договора. Я вообще-то сидела на работе и никого не трогала. Меня вытащили сюда без моего согласия. По нашим законам это называется похищением.

— По нашим — призывом, — сухо сказал магистр.

— По нашим, — повернулась я к нему, — вы бы уже давали объяснения в отделе полиции. Но я великодушна. Я готова сотрудничать. На взаимовыгодных условиях. И хочу, чтобы эти условия были записаны.

— Записаны, — повторила ректор.

— На бумаге. С подписями сторон. Срок действия — до Солнцеворота. Права и обязанности. Порядок разрешения споров. Что вы предоставляете мне — жильё, питание, одежду, доступ к информации. Что я предоставляю вам — сопровождение и помощь в пределах разумного. Что происходит, если одна из сторон нарушает условия. Знаете, такой нормальный договор.

Магистр Дарт смотрел на меня так, будто я предложила ему съесть собственную мантию. Ректор же — я готова была поклясться — изо всех сил старалась не улыбнуться. Уголки её тонких губ подрагивали.

— Ворон, — сказала она наконец. — Бумагу и чернила.

Ворон тяжело слетел с жёрдочки, прошёлся по столу, подцепил клювом стопку листов и подвинул их ко мне. Чернильница стояла рядом. Перо — настоящее, гусиное, — тоже.

— Пишите, — разрешила ректор. — А мы подпишем. Рейнар, не делай такое лицо. Девушка права. Ты вытащил её из дома без спроса. Самое меньшее, что ты можешь сделать, — это гарантировать ей приличные условия.

— Ректор, фамильяры не заключают договоров.

— Фамильяры не бывают аудиторами, — отрезала она. — Привыкай к новому.

Договор я писала минут сорок. Перо цеплялось, чернила капали, буквы выходили кривыми — но, к моему удивлению, выходили на местном языке. Я думала по-русски, а рука сама выводила угловатые знаки здешнего алфавита. Связь, как пояснила ректор, — она даёт фамильяру понимание языка призывателя. Удобная штука. У нас бы за такую в бюро переводов душу продали.

Получилось так:

«ДОГОВОР О ВРЕМЕННОМ СОТРУДНИЧЕСТВЕ

Магистр Рейнар Дарт, далее — Сторона Первая (Призыватель), и госпожа Вера Соколова, далее — Сторона Вторая (Фамильяр), заключили настоящий договор о нижеследующем.

1. Срок. С момента подписания до ночи Солнцеворота.

2. Сторона Первая обязуется: обеспечить Сторону Вторую отдельным жильём с запирающейся дверью; трёхразовым питанием; одеждой по погоде; доступом в библиотеку и к любой информации, касающейся способа возвращения домой. В ночь Солнцеворота — обеспечить возвращение Стороны Второй в её мир без вреда для здоровья.

3. Сторона Вторая обязуется: сопровождать Сторону Первую в рабочее время; оказывать помощь в магической работе, если таковая возможна и не угрожает её жизни и здоровью; не покидать территорию Академии без уведомления.

4. Сторона Вторая не обязана выполнять распоряжения Стороны Первой, противоречащие её убеждениям, здравому смыслу и настоящему договору.

5. Споры разрешаются ректором Академии.

6. Дополнительно. Сторона Первая обязуется приложить разумные усилия, чтобы выяснить, кто кормит кота Стороны Второй».

Последний пункт магистр Дарт прочёл дважды. Потом поднял на меня глаза.

— Как, по-вашему, я должен это выяснить?

— Разумными усилиями, — сказала я. — Там написано. Вы маг, вы что-нибудь придумаете.

— Я не могу заглянуть в другой мир.

— Пока не можете. А может, и сможете. У вас девяносто шесть дней.

Он долго смотрел на меня. Потом взял перо и, не сказав больше ни слова, поставил подпись — резкую, острую, с длинным росчерком. Я расписалась рядом. Ректор поставила третью подпись внизу, а потом капнула на лист расплавленным сургучом и прижала печать с изображением башни.

— Заверено, — сказала она. — Ворон, внеси в реестр. Фамильяр магистра Дарта. Вид: человек. Особые отметки: договор номер один.

— Кар-р, — ответил ворон и, клянусь, это прозвучало как «наконец-то хоть что-то интересное».

Мне выделили комнату рядом с апартаментами магистра Дарта. Маленькую — пять шагов в длину, четыре в ширину, — но с окном, кроватью, шкафом и, главное, с дверью, которая запиралась изнутри на тяжёлый железный засов. Я проверила засов трижды. Потом проверила, нет ли в стене второй двери. Потом — нет ли чего подозрительного под кроватью.

Под кроватью оказалась пыль и одинокий шерстяной носок.

— Комната принадлежала моему ассистенту, — пояснил магистр, стоя в дверях и не переступая порога. Видимо, тоже уважал пункт про «отдельное жильё». — Он закончил обучение весной. С тех пор я обходился без помощника.

— Почему?

— Потому что люди меня утомляют.

— Взаимно, — сказала я. — Но мы потерпим.

Он кивнул, будто это был исчерпывающий ответ. Помедлил. Потом сказал, глядя куда-то мимо меня:

— Одежду принесут утром. Завтрак — в восемь, в малой столовой. В девять у меня лекция у третьего курса. Фамильяр обязан присутствовать.

— Сказано же: сопровождать в рабочее время. Буду. — Я помолчала. — Магистр Дарт.

— Да.

— Этот знак в вашем круге. Его специально поставили?

Он ответил не сразу. Цифры над его плечом мерцали — «1 590», почти на сотню меньше, чем было в зале призыва. Ему действительно нужно было лечь.

— Не знаю, — сказал он. — Но если специально, то тот, кто это сделал, хотел, чтобы призыв сорвался. Чтобы контур выпил мой резерв и ничего не дал взамен. Такое случается. Редко. Призыватель после этого неделю не может встать с постели.

— А вместо этого вам досталась я.

— А вместо этого мне досталась вы, — повторил он, и на этот раз в его голосе не было раздражения. Было что-то другое. Задумчивость. — Спокойной ночи, госпожа Соколова.

Он закрыл дверь. Я задвинула засов, села на кровать и некоторое время просто смотрела в окно. За стеклом висели две луны — большая серебряная и маленькая, розоватая, похожая на недозрелое яблоко. Под ними чернел незнакомый лес, а над лесом, совсем далеко, мерцали огни незнакомого города.

— Девяносто шесть дней, — сказала я лунам. — Ничего. Годовой аудит длится дольше.

Я легла, не раздеваясь, укрылась чужой мантией и, к собственному удивлению, почти сразу уснула.

Последней мыслью было: «Дебет, прости. Я обязательно вернусь».

Глава 3. Опись имущества

Одежду принесла девушка лет девятнадцати — веснушчатая, курносая, с двумя рыжеватыми косичками и такой широкой улыбкой, что я на секунду подумала, не заболели ли у неё скулы.

— Доброе утро! — сказала она, едва я отодвинула засов. — Я Лисса! Лисса Брин, первый курс, факультет бытовой магии! Меня ректор прислала, потому что у меня рост примерно как у вас и потому что я всё равно живу в этом крыле! А вы правда человек? Правда из другого мира? А правда, что вы магистра Дарта отчитали при ректоре? Об этом вся академия с утра шепчется! Ой, простите, я, наверное, слишком много говорю. Мама всегда говорит, что я тарахчу, как мельница. Вот, держите!

Она сунула мне в руки ворох ткани. Над её левым плечом висели цифры: «620». А ниже, мелко, — «−62». И ещё ниже — «−38».

Я нахмурилась.

— Доброе утро, Лисса. Да, правда человек. Да, правда из другого мира. А насчёт «отчитала» — это преувеличение. Мы просто обсудили условия сотрудничества.

— Ого, — восхищённо выдохнула она. — Условия! С Ледяным Дартом!

— С кем?

— Ну… — Лисса покраснела до самых косичек. — Его так студенты называют. Ледяной. Потому что он никогда не улыбается, никогда не повышает голос и ставит «неудовлетворительно» так спокойно, будто сообщает прогноз погоды. Но вы не подумайте, он хороший! Строгий, но справедливый. Он мне на вступительных лишний балл накинул за правильно выведенную формулу, хотя мог и не накидывать.

Из-за её плеча высунулась мордочка — длинная, острая, с чёрными бусинками глаз и серебристой шёрсткой, по которой то и дело пробегали голубые искорки. Зверёк был похож на хорька, только мельче и пушистее. Он втянул носом воздух, чихнул, рассыпав облачко крошечных искр, и снова спрятался у Лиссы за воротником.

— Это Пуговка, — пояснила Лисса. — Мой искряк. Ну, не совсем мой — он фамильяр моей старшей кузины, она в прошлом году выпустилась, а он остался. Искряки не могут далеко от академии отходить, им Колодец нужен. Он ко мне привязался. Вы ему понравились. Он чихает на тех, кто нравится.

— Польщена, — сказала я и, помолчав, спросила: — Лисса, а что такое минус шестьдесят два?

Она удивлённо моргнула.

— Что?

— У тебя над плечом. Шестьсот двадцать, минус шестьдесят два, минус тридцать восемь.

Улыбка медленно сползла с её лица.

— Вы… видите эфир?

— Я вижу цифры. Если это эфир — то да, вижу.

Лисса огляделась по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто, шагнула в комнату и прикрыла за собой дверь.

— Шестьсот двадцать — это мой резерв, — шёпотом сказала она. — Маленький, я знаю. У меня семья простая, отец мельник, никаких магов в роду. Меня взяли на королевскую стипендию. Минус шестьдесят два — это десятина. Каждый студент отдаёт десятую часть резерва в Колодец. Это закон. Колодец питает всю академию — свет, тепло, защитные чары, фамильяров. Без десятины всё развалится.

— А минус тридцать восемь?

— Это… — она замялась. — Я не знаю. Правда не знаю. Я думала, это просто усталость. Я последний месяц всё время устаю. Засыпаю на лекциях. Голова кружится. Целительница сказала, что это от нагрузки на первом курсе, что так у всех бывает.

Я посмотрела на неё внимательнее. Под глазами у Лиссы и правда залегли голубоватые тени, которых не скрывала даже её улыбка. А в цифре «−38» было что-то неправильное. Она не была частью десятины. Она висела отдельно, как платёж без назначения.

Как предоплата поставщику, который ничего не поставил.

— У всех так? — спросила я.

— Не знаю. Наверное. Я не спрашивала. — Лисса передёрнула плечами, и Пуговка у неё за воротником тревожно пискнул. — Ой, вам же одеваться надо! А то опоздаете на завтрак, а магистр Дарт опозданий не прощает. Даже фамильярам, наверное.

Одежда оказалась удобной: тёмно-зелёное шерстяное платье до середины голени, плотные чулки, мягкие кожаные ботинки на шнуровке и короткий жакет с серебряными пуговицами. На левом рукаве жакета была нашита эмблема — башня в круге, а под ней тонкая серебряная полоска.

— Это знак фамильяра, — пояснила Лисса, помогая мне застегнуть пуговицы. — Чтобы все видели, чей вы. У Пуговки такая же полоска на ошейнике. Ну, раньше была. Он ошейник съел.

— Разумный зверь, — пробормотала я.

Малая столовая была уютной комнатой с низким сводчатым потолком и длинным дубовым столом. Магистр Дарт уже сидел во главе — в свежей тёмно-серой мантии, выбритый, причёсанный, с чашкой чего-то дымящегося в руке. Над плечом висело «2 104». За ночь он восстановился почти на пятьсот искр. Неплохая доходность.

Он поднял взгляд, когда я вошла. Оглядел — платье, жакет, нашивку. Задержался взглядом на нашивке на долю секунды дольше, чем на всём остальном. Кивнул.

— Доброе утро, госпожа Соколова.

— Доброе утро, магистр Дарт. Вы восстановились на четыреста девяносто две искры. Поздравляю.

Он поставил чашку на стол. Очень аккуратно. Как ставят чашку, когда хочется ею в кого-нибудь запустить.

— Я просил вас не смотреть.

— А я объяснила, что не могу. Зато могу не комментировать. Если хотите — не буду.

— Хочу.

— Хорошо. — Я села напротив и пододвинула к себе тарелку. Каша, хлеб, масло, кусок сыра, яблоко. Простая еда, но пахла она так, что у меня свело желудок. Я ведь со вчерашнего обеда ничего не ела. — Тогда вопрос без комментариев. Что такое тридцать восемь искр, которые списываются у студентов сверх десятины?

Магистр Дарт замер с ложкой у рта.

— Что?

— У Лиссы Брин. Первый курс, бытовая магия. Резерв шестьсот двадцать. Десятина — шестьдесят два, всё правильно. И ещё минус тридцать восемь. Отдельной строкой. Без назначения.

Он медленно опустил ложку.

— Вы это видели?

— Утром. Только что.

— Это невозможно. Десятина отбирается учётными амулетами раз в месяц, в первый день. Ровно десять процентов. Амулеты зачарованы лично ректором и проверены хозяйственной частью. Ошибки исключены.

— У меня в практике был завод, — сказала я, намазывая масло на хлеб, — где тоже считалось, что ошибки исключены. Кассовый аппарат был опломбирован, бухгалтер — с тридцатилетним стажем, директор — член городского совета. А потом оказалось, что пломбу перевешивали каждую пятницу. Знаете, сколько ушло за пять лет? Сорок два миллиона. Ошибки исключены, магистр, только в учебниках.

Он смотрел на меня поверх стола. Цифры над его плечом не менялись, но мне показалось, что он о чём-то очень напряжённо думает.

— Ешьте, — сказал он наконец. — Лекция через сорок минут.

Лекционная аудитория номер семь была амфитеатром на сто мест, и все сто были заняты. Третий курс. Студенты лет двадцати — юноши в серых мантиях, девушки в мантиях темно-синих, у кого-то на плече дремал ворон, у кого-то на коленях свернулся клубком ледяной хорёк, от которого шёл лёгкий пар. Когда мы с магистром вошли, гул голосов стих так резко, будто кто-то выключил звук.

Сто пар глаз уставились на меня. Над каждой головой — цифры. Сотня ценников. Сотня балансов. У меня на секунду закружилась голова.

— Садитесь, — сказал магистр, кивнув на высокий табурет у края кафедры. — Фамильяр находится рядом с призывателем.

Я села. Табурет был жёсткий и неудобный. Я подумала, что у их фамильяров, наверное, хвосты, и им всё равно.

— Тема сегодняшней лекции, — магистр повернулся к доске, — баланс эфира в трёхкомпонентном контуре. Записывайте.

Он взял мел и начал писать. Писал он быстро и аккуратно, знаки ложились ровными рядами — те же угловатые символы, что я видела в круге призыва. И, как и вчера, я понимала их. Не смысл, не теорию, а структуру. Здесь эфир поступает. Здесь — распределяется по трём узлам. Здесь — возвращается в контур. Приход, расход, остаток.

Минут через десять он остановился, подчеркнул итоговую строчку двумя линиями и повернулся к аудитории.

— Таким образом, при входящем потоке в триста искр контур стабилизируется на остатке…

— Сто двенадцать, — сказала я.

Он замер. Сто голов повернулись ко мне.

— Простите? — очень тихо спросил магистр.

— Не сто четырнадцать, как у вас на доске, а сто двенадцать. Во втором узле вы перенесли тридцать восемь, а там должно быть сорок. Видите, там, где переход между вторым и третьим? Вы забыли учесть потерю на… ну, на трении, или как это у вас называется. Две искры. Мелочь, но она тянется до итога.

В аудитории стояла такая тишина, что было слышно, как сопит ледяной хорёк в третьем ряду.

Магистр Дарт повернулся к доске. Долго смотрел на неё. Потом взял тряпку, стёр «114» и написал «112». Медленно положил мел.

— Фамильяр прав, — сказал он аудитории. — Потеря на рассеянии во втором переходе. Две искры. Запишите.

С задних рядов кто-то хихикнул. Потом ещё кто-то. А потом с третьего ряда поднялся высокий светловолосый юноша в серой мантии с серебряной вышивкой по вороту — дорогой, как я сразу определила намётанным глазом, раз в пять дороже, чем у остальных. Над его плечом висело «3 980». Богатенький мальчик. Во всех смыслах.

— Магистр Дарт, — протянул он с ленивой улыбкой. — Прошу прощения, но правильно ли я понимаю: теперь лекции нам будет читать ваш фамильяр? Может, нам и экзамен ей сдавать?

Смешки стали громче.

Магистр Дарт не шевельнулся. Только цифра над его плечом дёрнулась — «2 087», «2 081».

— Кассиан Лорн, — произнёс он ровно. — Сядьте.

— Я просто уточнил…

— Вы уточнили. Я услышал. Сядьте. И к следующей лекции подготовьте доклад о потерях на рассеянии в многокомпонентных контурах. Двадцать страниц. С примерами.

Юноша побледнел и сел. Смешки стихли. А я посмотрела на магистра и поймала себя на мысли, что, пожалуй, он мне начинает нравиться. Совсем чуть-чуть. Процентов на пять. В пределах допустимой погрешности.

После лекции, когда аудитория опустела, он долго собирал бумаги, не глядя на меня. Потом сказал, всё так же не поднимая головы:

— Вы могли сказать мне после лекции.

— Могла, — согласилась я. — Но тогда сто человек записали бы неправильный ответ. А потом кто-нибудь из них построил бы по нему контур, и тот развалился бы. Я двенадцать лет работаю с отчётностью, магистр. Ошибка, которую заметили, но промолчали, всегда обходится дороже, чем неловкость от того, что её заметили вслух.

Он наконец поднял на меня взгляд.

— Вы всегда такая?

— Какая?

— Неудобная.

— Всегда, — сказала я. — Меня поэтому и берут на сложные проверки. Удобных аудиторов полно. Они подписывают всё, что им дают.

Он долго молчал. А потом — я не поверила своим глазам — уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Тень улыбки. Намёк на неё.

— Тридцать восемь искр, — сказал он. — У Лиссы Брин. Вы уверены?

— Абсолютно.

— Тогда после обеда мы проверим ещё десяток студентов. Тихо. Без комментариев. — Он помедлил. — Если вы правы, госпожа Соколова, у академии большие проблемы.

— Если я права, — ответила я, — у кого-то в академии очень большие доходы.

Глава 4. Десятина

Мы проверили не десять студентов, а сорок три.

Магистр Дарт придумал простой способ: он садился в библиотеке, на галерее второго этажа, откуда был виден весь читальный зал, а я садилась рядом с блокнотом и пером. Студенты внизу листали книги, шептались, грызли перья и даже не подозревали, что их проверяют. Я называла цифры. Он записывал имена. Удобно, тихо и, как он выразился, «вполне в рамках пункта третьего вашего договора».

— Помощь в магической работе, — согласилась я. — Хотя мне кажется, это больше похоже на инвентаризацию.

— Что такое инвентаризация?

— Это когда пересчитывают всё, что есть, и сравнивают с тем, что должно быть. Обычно оказывается, что чего-то не хватает. А иногда — что лишнего много. Лишнего, между прочим, бояться надо больше. Недостачу можно списать на воришку-кладовщика. А излишки означают, что кто-то сознательно прячет.

Он ничего не ответил, но записал слово «инвентаризация» на полях. Я заметила.

К вечеру картина сложилась. Я разложила листы на столе в его кабинете — большом, холодном, заставленном книжными шкафами и заваленном свитками, — и мы долго молчали, глядя на них.

Лишний минус был у всех. У каждого из сорока трёх студентов, кроме одного. Но размер разный.

— Смотрите, — сказала я, водя пером по строчкам. — Вот студенты со стипендией. Лисса Брин, тридцать восемь сверх десятины. Тобин Карр, сорок один. Мира Осс, тридцать пять. Это примерно шесть процентов от резерва. А вот эти, — я ткнула в другую колонку, — из богатых семей, правильно я поняла по одежде? Минус восемь, минус шесть, минус одиннадцать. Меньше процента.

— У аристократов есть родовые обереги, — медленно проговорил магистр. — Они защищают резерв от любого внешнего воздействия. Не полностью, но существенно.

— А у бедных их нет.

— У бедных их нет.

— Значит, тот, кто это делает, — я постучала пером по столу, — забирает с каждого столько, сколько удаётся. С незащищённых больше, с защищённых меньше. Классическая схема. С тех, кто не может пожаловаться, всегда берут больше.

— А тот, у кого нет минуса?

— Кассиан Лорн, — сказала я. — Ваш любимый студент. Резерв три тысячи девятьсот восемьдесят. Десятина — триста девяносто восемь, ровно. И больше ничего.

Магистр Дарт откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Над плечом у него горело «2 340» — он восстанавливался, хоть и медленно.

— Лорны, — сказал он, не открывая глаз, — старый род. Очень богатый. Очень влиятельный. Отец Кассиана — королевский казначей.

— Казначей, — повторила я. — Интересно.

— Не делайте поспешных выводов.

— Я никогда не делаю поспешных выводов. Я делаю обоснованные. Просто быстро.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. Странно посмотрел. Как на сложную формулу, которую никак не получается свести.

— Сорок три студента, — сказал он. — В Академии их больше шестисот. Если с каждого в среднем уходит по двадцать искр в месяц…

— Двенадцать тысяч в месяц, — подсчитала я. — Сто сорок четыре тысячи в год, если учебный год у вас двенадцать месяцев. Сколько это в ваших деньгах?

— Эфир не продаётся.

— Магистр. Всё продаётся. Вопрос только в цене и в покупателе.

Он помолчал. Потом очень тихо сказал:

— Кристаллы, заряженные эфиром, запрещено вывозить за пределы королевства. Контрабандисты на северной границе платят за них золотом. Одна искра в кристалле — примерно серебряная монета.

— А серебряная монета — это много?

— Месячное жалованье помощника кухарки в академии — двенадцать серебряных.

Я быстро посчитала в уме. Потом ещё раз, чтобы убедиться. Потом посмотрела на магистра.

— Сто сорок четыре тысячи серебряных в год, — сказала я. — Двенадцать тысяч жалований кухарки. Магистр, это не воровство. Это бизнес.

Проректор по хозяйственной части Аурелиан Вейс поймал нас на выходе из кабинета.

Это был мужчина лет сорока пяти — высокий, статный, с тёмными волосами, слегка тронутыми сединой на висках, и приятным открытым лицом. Одет он был безупречно: тёмно-бордовый камзол, белоснежная рубашка, на пальце — перстень с крупным синим камнем. Улыбался он широко и тепло, так, как улыбаются люди, которые давно поняли, что улыбка — лучшая инвестиция.

Над его плечом горело «5 230».

И ниже, мелко: «+412».

Плюс. Не минус. Плюс четыреста двенадцать.

Я почувствовала, как у меня похолодели ладони.

— Рейнар! — проректор Вейс раскинул руки, как для объятий, но обнимать не стал, а лишь дружески хлопнул магистра по плечу. Тот едва заметно поморщился. — Друг мой, я весь день хотел зайти, да дела, дела! Как ты? Говорят, призыв прошёл… необычно.

— Необычно, — согласился магистр.

— А это, надо полагать, и есть та самая необычность? — Вейс повернулся ко мне, и его улыбка стала ещё теплее. — Госпожа… Соколова, кажется? Простите, что не представился раньше. Аурелиан Вейс, проректор по хозяйственной части. Всё, что касается быта, снабжения, ремонта и, — он подмигнул, — обустройства гостей академии, — это ко мне. Если вам что-нибудь нужно — одежда, мебель, книги, сладости, — только скажите.

— Благодарю, — ответила я ровно. — Пока всего хватает.

— Не стесняйтесь! Вы ведь оказались здесь не по своей воле. Ужасная история, ужасная. — Он покачал головой с искренним сочувствием. — Я, знаете ли, лично проверял подачу эфира в Нижний зал перед призывом. Всё было в полном порядке. Ума не приложу, как такое могло случиться.

— Я тоже, — сказала я. — Пока.

Он на мгновение задержал на мне взгляд. Всего на мгновение. А потом снова расцвёл улыбкой.

— Ах да, едва не забыл! — Он сунул руку во внутренний карман камзола и достал небольшой серебряный медальон на цепочке. Круглый, гладкий, с выгравированной башней в круге. — Учётный амулет. Положено каждому, кто живёт при академии, — студентам, преподавателям, слугам. Фамильярам, правда, обычно не выдают, но вы ведь особый случай. С ним вас будут пропускать в любое крыло, в библиотеку, в оранжерею. Очень удобно.

Он протянул медальон мне.

Я посмотрела на него. Обычный кусочек серебра. Только по самому краю, если присмотреться, тянулась тончайшая гравировка — ряд угловатых знаков, тех самых, которые я уже научилась читать.

И один из них был минусом.

Тем самым. С лишней чертой. Точь-в-точь как знак в контуре призыва.

— Как любезно, — сказала я, не протягивая руки. — Но, боюсь, мой договор с магистром Дартом не предусматривает ношения амулетов. Пункт четвёртый. Сторона Вторая не обязана выполнять действия, противоречащие её убеждениям. А я, знаете ли, убеждённая противница украшений. Аллергия на серебро.

Улыбка проректора не дрогнула. Но цифра над его плечом мигнула — «5 230», «5 228». Совсем чуть-чуть. Как будто он на миг напрягся.

— Понимаю, понимаю, — сказал он мягко и убрал медальон обратно в карман. — Аллергия — это серьёзно. Если передумаете — мой кабинет в Западном крыле, первый этаж. Рейнар, — он снова хлопнул магистра по плечу, — береги свою гостью. Она у тебя… особенная.

Он ушёл. Шаги его ещё долго раздавались в коридоре — неторопливые, уверенные, хозяйские.

Магистр Дарт молчал, глядя ему вслед. Потом негромко спросил:

— У вас нет аллергии на серебро.

— Нет.

— Почему вы отказались?

— Потому что на амулете был тот же знак, что и в вашем контуре. Тот самый, неправильный. — Я помолчала. — И потому что у него над плечом не минус, магистр. У него плюс. Четыреста двенадцать искр сверх собственного резерва. Ни у кого из шестисот студентов нет плюса. А у него есть.

Магистр Дарт медленно повернулся ко мне. Лицо его было совершенно неподвижным, но цифры над плечом вдруг рванулись вниз — «2 340», «2 290», «2 251», — как будто кто-то открыл кран.

— Магистр, — сказала я тревожно. — Вы тратите. Сильно. Что вы делаете?

— Ничего, — ответил он глухо. — Я просто очень злюсь.

Я впервые увидела, как злится Ледяной Дарт. Он не кричал. Не бил кулаком по стене. Он стоял неподвижно, и вокруг него медленно, почти незаметно, покрывался инеем каменный пол.

Лисса упала в обморок вечером, на лестнице в студенческое крыло.

Мы услышали крик — кто-то из студентов звал на помощь, — и магистр Дарт сорвался с места раньше, чем я успела понять, что происходит. Когда я добежала, он уже стоял на коленях на ступенях, держа Лиссу за плечи. Девушка была белой как полотно. Пуговка метался вокруг неё, отчаянно пища и рассыпая искры.

Над её плечом горело: «402».

Утром было шестьсот двадцать.

— Двести восемнадцать, — прошептала я. — Магистр, у неё за день ушло двести восемнадцать искр. Это треть резерва.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах был лёд, но не холодный. Обжигающий.

— Целительница, — коротко сказал он и легко поднял Лиссу на руки. — Идёмте.

Целительница академии, полная пожилая женщина по имени матушка Гренн, долго водила руками над Лиссой, хмурилась и цокала языком.

— Истощение, — вынесла она вердикт. — Обычное дело для первокурсников. Перенапряглась на практике. Неделя постельного режима, укрепляющий отвар, и будет как новенькая.

— У неё не было практики сегодня, — сказала я.

Матушка Гренн посмотрела на меня поверх очков.

— Деточка, ты фамильяр. Ты в целительстве что-нибудь понимаешь?

— В целительстве — нет. В арифметике — да. За один день у неё ушла треть резерва. Без практики, без нагрузки. Это не истощение. Это изъятие.

В лазарете стало тихо. Матушка Гренн перевела взгляд на магистра Дарта. Тот стоял у окна, сложив руки за спиной.

— Рейнар? — спросила она.

— Делайте, что считаете нужным, — сказал он ровно. — Отвар. Постельный режим. И, матушка, — он повернулся, — никаких амулетов на ней. Снимите учётный амулет и отдайте мне.

— Но это против правил! Без амулета её не пустят в…

— Под мою ответственность.

Целительница поджала губы, но спорить не стала. Расстегнула цепочку на шее у Лиссы — тот же серебряный медальон, что предлагал мне Вейс, — и протянула магистру. Он взял его двумя пальцами, как ядовитое насекомое, завернул в платок и сунул в карман.

Когда мы вышли из лазарета, в коридоре уже стемнело. Шары света под потолком горели вполсилы, и я впервые заметила, что во многих коридорах их было меньше, чем крюков для них.

— Им не хватает эфира, — сказал магистр, проследив за моим взглядом. — Уже третий год. Хозяйственная часть говорит, что Колодец мелеет. Естественное истощение. Мы экономим. Отключили отопление в Северном крыле. Закрыли бассейн. Урезали стипендии.

— А Колодец мелеет, потому что в него поступает меньше, чем записано, — сказала я. — Классика. Деньги собирают, но до кассы они не доходят.

Он остановился посреди коридора.

— Госпожа Соколова.

— Да?

— Как у вас в мире доказывают такие вещи?

— Документами, — ответила я не задумываясь. — Первичной документацией. Нужно поднять записи: сколько собрали, сколько поступило, сколько потратили. И сверить. Где-то обязательно будет разрыв. Он всегда есть. Его просто надо найти.

— В академии ведётся Эфирная книга, — медленно проговорил магистр. — Каждая искра, поступившая в Колодец, записывается туда. Каждая потраченная — тоже. Книгу ведёт хозяйственная часть. Хранится она в архиве. Доступ — только у ректора, проректора и архивариуса.

— Значит, нам нужна Эфирная книга.

— Ректор даст разрешение. Но Вейс узнает, что мы смотрели.

— Пусть узнает, — сказала я. — Знаете, что я вам скажу как аудитор? Когда человек ворует много лет и его ни разу не поймали, он становится беспечным. Он начинает думать, что умнее всех. Он ставит одинаковые знаки на контуре призыва и на амулетах. Он носит перстень, который стоит как годовое жалованье. И он улыбается слишком широко.

Магистр Дарт посмотрел на меня сверху вниз. Долго. Внимательно.

— Вы не боитесь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Боюсь, — честно призналась я. — Ужасно боюсь. Я в чужом мире, без документов, без денег и без кота. Но знаете, что я поняла за двенадцать лет? Страх — плохой бухгалтер. Он всегда завышает риски и занижает возможности. Поэтому я ему отчётность не доверяю.

Он ничего не ответил. Но когда мы пошли дальше по тёмному коридору, он шёл не на два шага впереди, как раньше, а рядом. И его рука — я заметила — на всякий случай была чуть отведена в сторону. Так, чтобы поймать меня, если я споткнусь в полутьме.

Я не споткнулась. Но заметила.

Глава 5. Первичная документация

Ректор дала разрешение на следующее утро. Без вопросов, без проволочек — просто вынула из ящика стола тяжёлый бронзовый ключ, положила его передо мной и сказала:

— Архив открыт с восьми утра до восьми вечера. Ночью — только с моего письменного разрешения. Вот оно. — Она пододвинула ко мне листок с размашистой подписью. — Архивариус Ольбер стар, глуховат и ворчлив, но честен. Ему можно доверять. Больше никому.

— Даже проректору?

Ректор посмотрела на меня поверх очков.

— Особенно проректору, — сказала она тихо. — Но вы этого не слышали.

Ворон на жёрдочке громко щёлкнул клювом. Мне показалось — одобрительно.

Архив Академии Тёрнхолл располагался в подвале Западного крыла — того самого, где был кабинет Вейса. Это мне сразу не понравилось. Но выбирать не приходилось.

Архивариус Ольбер оказался крошечным сухоньким старичком с белой бородой до пояса и такими толстыми линзами в очках, что глаза за ними казались огромными, как у совы. Он долго изучал разрешение ректора, поднося его то к одному глазу, то к другому, потом проворчал что-то неразборчивое и повёл нас вглубь, между бесконечными стеллажами, уставленными папками, свитками и толстыми книгами в кожаных переплётах.

— Эфирная книга, — пробормотал он, остановившись у дальней стены. — Сорок два тома. С основания нынешнего Колодца. Каждый том — пять лет. Последний не закончен. Его забирают в хозчасть каждый месяц, вносят записи и возвращают. Вам какой?

— Все, — сказала я.

Ольбер повернул ко мне огромные совиные глаза.

— Все сорок два?

— Ну, для начала последние пять. Потом посмотрим.

Он что-то проворчал себе в бороду — кажется, про молодёжь, которая думает, что у них впереди сто лет, — но послушно снял с полки пять толстенных томов и, кряхтя, перенёс их на широкий стол под единственным в архиве ярким светильником.

Магистр Дарт придвинул мне стул.

— Сколько времени вам понадобится?

— Не знаю, — ответила я, открывая первый том. Страницы были плотные, желтоватые, исписанные мелким аккуратным почерком. Столбцы, строки, итоги. Приход, расход, остаток. Сердце у меня ёкнуло от радости — так, как не ёкало, наверное, ни на одном свидании. — Знаете, магистр, это лучший подарок, который мне когда-либо делали.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Это бухгалтерская книга.

— Именно, — сказала я счастливо. — Идите. Читайте свои лекции. Я позову, когда найду.

— Я останусь.

— Зачем?

— Пункт третий. Фамильяр сопровождает призывателя. Но в договоре не сказано, что призыватель не может сопровождать фамильяра. — Он сел на соседний стул, достал из сумки стопку студенческих работ и перо. — Я буду проверять доклады. Вы — книгу. Не мешайте мне, я не буду мешать вам.

Я хотела возразить. Но посмотрела на него — прямая спина, сосредоточенное лицо, перо, бегущее по чужим строчкам, — и почему-то не стала.

Мы просидели в архиве до восьми вечера. Потом — с разрешения ректора — до полуночи. Потом до двух ночи.

Ольбер ушёл в десять, пожелав нам «не спалить его архив своими безумными идеями». Магистр Дарт куда-то исчез около одиннадцати и вернулся с подносом — чайник, две чашки, тарелка с бутербродами и маленькая вазочка с засахаренными орехами.

— Вы не ужинали, — сказал он, ставя поднос на край стола.

— Вы тоже.

— Я не обязан. Вы — обязаны. Пункт второй. Трёхразовое питание. Я его нарушаю, если вы не едите.

Я посмотрела на него. Он смотрел на стопку докладов. Уши у него, кажется, слегка покраснели. Хотя в свете одного-единственного светильника я могла и ошибиться.

— Спасибо, — сказала я и взяла бутерброд.

Мы ели молча. Чай был крепкий, с какими-то травами, горьковатый и очень вкусный. Орехи — сладкие, в хрустящей корочке. Я съела почти все, прежде чем поняла, что он к ним не притронулся.

— Вы не любите сладкое? — спросила я.

— Люблю, — сказал он. — Ешьте.

И я поняла, что он принёс их для меня. Специально. Узнал, наверное, у Лиссы, что я люблю, или просто догадался. Мне стало неловко и тепло одновременно. Я поскорее уткнулась обратно в книгу.

К двум часам ночи я нашла.

Это было не так сложно, как могло бы быть. Тот, кто вёл записи, был аккуратен и последователен — и именно поэтому его выдала аккуратность. В каждом месяце, в самом низу итоговой страницы, стояла одна и та же строчка. Мелким почерком, почти незаметно.

«Естественная убыль эфира при хранении».

Пять лет назад она составляла один процент от поступлений. Четыре года назад — полтора. Три года — два с половиной. Два — четыре. В прошлом году — шесть. А в этом году, в последние три месяца, — восемь с лишним.

— Магистр, — позвала я.

Он поднял голову от докладов мгновенно, будто ждал.

— Нашли?

— Посмотрите. — Я развернула к нему книгу и провела пальцем по строчкам. — Естественная убыль. У нас это называется усушка. Знаете, бывает на складах: хранили, скажем, зерно, а оно подсохло и стало весить меньше. Нормальное явление. Списывается в пределах норм. Но нормы — они на то и нормы, что постоянные. Они не растут каждый год в полтора раза.

Он наклонился над книгой. Его плечо оказалось совсем рядом с моим. От него пахло полынью, чернилами и почему-то зимой.

— Колодец не может терять эфир при хранении, — медленно произнёс он. — Это замкнутая система. Эфир в нём не испаряется, не портится. Он просто есть. Естественная убыль — это… — Он замолчал.

— Выдумка, — закончила я. — Строчка для списания. Под неё прячут то, что уходит налево. А теперь смотрите дальше. — Я перевернула несколько страниц. — Записи о поступлениях. Десятина со студентов, месяц за месяцем. Вот здесь пишут, сколько собрали учётные амулеты. Цифры красивые, круглые. Шестьсот студентов, средний резерв — тысяча двести, десятина — сто двадцать, итого семьдесят две тысячи искр в месяц. Всё правильно. Всё сходится.

— И?

— И они не учитывают лишний минус. Тот, который мы вчера видели у сорока трёх студентов. Этих искр в книге нет вообще. Их никто никогда не записывал. Они уходят мимо Колодца. Это не усушка — усушка и так идёт отдельной строкой. Это вторая схема, параллельная. Через амулеты.

Магистр выпрямился. Лицо у него было очень спокойным, но я уже научилась смотреть не на лицо, а на цифры. Они медленно ползли вниз.

— Две схемы, — сказал он.

— Две. Первая — старая, из книги. Списание на усушку того, что уже поступило в Колодец. Вторая — новая, через амулеты. Изъятие до того, как поступило. Первая растёт медленно, вторая — недавно, судя по тому, что студенты начали уставать только в последние месяцы. Кто-то стал жадным. Или кто-то очень торопится.

— Торопится куда?

— Не знаю. — Я потёрла глаза. — Пока не знаю. Может, есть какой-то срок. Покупатель ждёт партию. Долг надо вернуть. Сделка горит. Обычно, когда кто-то годами ворует по чуть-чуть, а потом вдруг начинает брать горстями, это значит, что у него появился дедлайн.

— Дедлайн, — повторил он незнакомое слово.

— Крайний срок.

Он кивнул. Потом встал, отошёл к соседнему стеллажу и долго стоял к нему лицом, будто изучал корешки. Я смотрела ему в спину. Цифры над плечом продолжали падать — «2 210», «2 190».

— Магистр, — тихо сказала я. — Вы опять тратите.

— Знаю.

— Почему?

Он долго не отвечал. Потом сказал, не оборачиваясь:

— У меня есть сестра. Элина. Младше меня на четыре года.

Я молчала.

— Мы из Рыбных Слобод. Это бедный район на юге столицы. Отец ловил рыбу. Мать шила. Когда у меня проявился дар, меня взяли в академию на королевскую стипендию. Я учился. Потом стал ассистентом. Потом магистром. А через четыре года дар проявился у Элины. Сильный дар. Сильнее моего. Я помог ей поступить.

— Тоже на стипендию.

— Тоже на стипендию. — Он помолчал. — На втором курсе она начала уставать. Засыпать на лекциях. Падать в обмороки. Целительница сказала — истощение, перенапряжение, обычное дело для способных студентов, которые слишком стараются. Неделя покоя, и всё пройдёт. Не прошло. Через полгода резерв Элины упал до нуля. Она больше не может даже зажечь свечу.

Я почувствовала, как у меня сдавило горло.

— Сколько лет назад? — спросила я тихо.

— Девять.

Я перевернула первый том — тот, что был пять лет назад, — и посмотрела на строчку «естественная убыль». Один процент. Потом попросила, не узнавая собственного голоса:

— Магистр, принесите мне ещё два тома. Тридцать шестой и тридцать седьмой.

Он принёс. Я открыла тот, что относился к году, когда Элина была на втором курсе. Нашла нужную строчку. Естественная убыль — ноль целых три десятых процента.

А сбоку на полях, совсем мелко, карандашом, стояла пометка. Почерк был другой — размашистый, уверенный, почти красивый.

«Тестовое списание. Проверить реакцию ревизии. А. В.».

Я молча развернула книгу к магистру и показала пальцем.

Он смотрел на эту пометку очень долго. Цифры над его плечом замерли. Не падали, не росли — просто замерли, будто он перестал дышать.

— Аурелиан Вейс, — сказал он наконец, очень тихо. — Девять лет назад он был ещё не проректором, а заместителем по снабжению. Его назначили в тот же год, когда Элина…

Он не договорил.

Я не знаю, почему я это сделала. Наверное, от усталости. Или от того, что было два часа ночи, а в архиве пахло пылью и старой бумагой, и рядом со мной стоял человек, который девять лет винил себя за то, в чём не был виноват. Я встала, подошла к нему и положила ладонь ему на руку. Совсем легко. Чуть выше запястья.

Он вздрогнул, но руку не убрал.

— Это не вы, — сказала я. — Слышите? Это не вы. Вы ничего не могли сделать. Никто не мог — потому что никто не смотрел. Никто никогда не проверяет строчку «естественная убыль». Её для того и придумали, чтобы не проверяли.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его светлые глаза в полутьме казались почти серебряными.

— А вы проверили, — сказал он.

— А я проверила. Это моя работа.

— Ваша работа в другом мире.

— Моя работа там, где не сходится баланс, — сказала я. — Сейчас он не сходится здесь.

Мы стояли очень близко. Слишком близко для фамильяра и призывателя, связанных договором номер один. Я чувствовала тепло его руки под ладонью и то, как бьётся пульс у него на запястье — часто, неровно. И вдруг поняла, что над его плечом цифры снова двинулись.

Вверх.

«2 191». «2 198». «2 210».

Он восстанавливался. Прямо сейчас. Пока я держала его за руку.

Я отдёрнула ладонь, как от горячего.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — быстро сказала я. — Ничего. Уже поздно. Нам нужно… нам нужно сделать копии этих страниц. Пометку на полях особенно. А потом — спать. Завтра продолжим.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул и отвернулся к книгам.

А я села обратно за стол, взяла перо и начала переписывать столбцы цифр, стараясь не думать о том, что только что увидела. О том, что, оказывается, фамильяр может не только забирать силу у призывателя.

Но и отдавать.

Глава 6. Сверка

Утром я проснулась от того, что кто-то стучал в мою дверь. Не громко, но очень настойчиво — тремя короткими ударами, с паузой, и снова тремя.

— Кто? — хрипло спросила я, не открывая глаз.

— Дарт, — ответили из-за двери. — Вы проспали завтрак. Это нарушение пункта второго. С моей стороны.

Я открыла глаза. В окно било яркое осеннее солнце. Обе луны давно ушли, небо было пронзительно-синим, а на подоконнике сидела крошечная серая птичка и с интересом заглядывала в комнату.

— Который час?

— Начало одиннадцатого.

— Господи, — сказала я, садясь в постели. — А лекция?

— Я её отменил.

Я замерла с одним ботинком в руке.

— Вы — отменили лекцию?

— Студенты третьего курса получили задание для самостоятельной работы. Кассиан Лорн, полагаю, особенно рад. — Пауза. — Я принёс завтрак. Оставлю у двери.

Шаги удалились. Я отодвинула засов и выглянула в коридор. У порога стоял поднос: каша, хлеб, сыр, яблоко и маленькая вазочка, полная засахаренных орехов.

Я долго смотрела на эту вазочку. Потом взяла поднос, закрыла дверь и съела всё до крошки. Включая орехи. Особенно орехи.

Кабинет магистра Дарта днём выглядел иначе, чем вечером, — светлее и чуть менее мрачно. На столе, расчищенном от свитков, лежал медальон Лиссы, развёрнутый из платка, а вокруг него — с полдюжины медных приборов, похожих на лупы, циркули и маленькие весы одновременно.

— Садитесь, — сказал магистр, не поднимая головы. — Посмотрите.

Я села и посмотрела. Сквозь самую большую из линз медальон казался огромным, и гравировка по краю была видна отчётливо. Знак за знаком, руна за руной. Теперь, когда я знала, что ищу, я читала их почти как текст.

— Вот, — сказала я, ткнув пальцем. — Вот эта часть собирает десятину. Десять процентов от резерва, раз в месяц, передать в Колодец. Всё как положено. А вот эта, — я передвинула палец, — дописана позже. Видите, гравировка тоньше? Другой инструмент. Это не «передать в Колодец». Это «передать в…» — Я нахмурилась. — Тут адрес какой-то. Набор знаков. Похоже на номер счёта.

— Это координаты, — сказал магистр. — Привязка к конкретному приёмнику. Эфир из амулета уходит не в Колодец, а в определённое место. В определённый кристалл или в хранилище.

— Можете вычислить, куда?

— Не по одному амулету. Нужно хотя бы три. Тогда можно провести линии и найти, где они пересекаются. Как… — он поискал слово, — как при поиске корабля по трём маякам.

— Триангуляция, — сказала я. — У нас тоже так делают. Значит, нужно ещё два амулета.

— Значит, нужно ещё два амулета, — согласился он. — И желательно так, чтобы владельцы не бежали жаловаться в хозяйственную часть.

Я задумалась. Потом спросила:

— А сколько сейчас в Колодце?

Он поднял голову.

— Что?

— Вы сказали: в ночь Солнцеворота Колодец переполняется, и избыток позволяет открыть проход обратно. Для меня. Сколько сейчас в Колодце? И сколько нужно, чтобы он переполнился?

Магистр Дарт медленно отложил линзу.

Он не ответил сразу. И по тому, как он не ответил, я всё поняла раньше, чем услышала.

— Сколько, магистр?

— Нормальный уровень Колодца к Солнцевороту — около двух миллионов искр, — сказал он ровно. — Порог переполнения — миллион девятьсот. По данным хозяйственной части, сейчас в нём миллион триста. За девяносто… за девяносто три оставшихся дня он должен набрать ещё шестьсот тысяч. По плану. Если десятина будет поступать в полном объёме и если не будет никакой естественной убыли.

Я быстро посчитала.

— Семьдесят две тысячи десятины в месяц. Три месяца — двести шестнадцать тысяч. Минус расходы академии на свет, тепло, защиту. Плюс… Магистр, Колодец не наберёт шестьсот тысяч. Даже по плану не наберёт. Даже если никто не будет воровать. А воруют.

— Я знаю.

— Вы знали?! — Я вскочила со стула. — Вы знали это с самого начала и не сказали мне?

— Я узнал вчера ночью, — сказал он, не повышая голоса. — Когда вы показали мне усушку. Я пересчитал. Вы ушли спать, а я пересчитывал до рассвета. Три раза.

Я медленно опустилась обратно на стул.

— И что получилось?

— Если хищения продолжатся в нынешнем темпе, к Солнцевороту в Колодце будет около миллиона двухсот искр. На семьсот тысяч меньше, чем нужно для переполнения. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Прохода не будет, госпожа Соколова. Ни в эту зиму. Ни, возможно, в следующую.

Я молчала.

В голове было удивительно пусто. Как бывает, когда находишь в отчётности дыру такого размера, что сначала даже не веришь. Пересчитываешь. Пересчитываешь снова. А она всё там.

— А связь? — спросила я наконец. — Связь призыва. Её ведь тоже можно разорвать только в Солнцеворот, при полном Колодце.

— Да.

— То есть если Колодец не переполнится…

— Связь продолжит действовать. До следующего Солнцеворота, когда Колодец всё-таки переполнится. Если переполнится.

— А если никогда?

Он помолчал.

— Тогда до конца жизни одного из нас.

Я сидела и смотрела на медальон Лиссы, на тонкие, едва заметные руны, дописанные чужой рукой. Где-то там, в Новосибирске, в моей однокомнатной квартире на Красном проспекте, сидел голодный рыжий кот и ждал, когда я вернусь. На работе лежал несохранённый отчёт. В банке — ипотека, которую через три месяца начнут считать просроченной. Мама, наверное, уже обзвонила всех моих знакомых и все больницы города.

А я сидела в чужом мире, связанная с чужим человеком, и кто-то другой, неизвестный мне, улыбчивый и обходительный, отрезал мне дорогу домой. Просто потому, что хотел заработать.

— Хорошо, — сказала я.

Магистр Дарт посмотрел на меня с удивлением.

— Хорошо?

— Хорошо, — повторила я, поднимаясь. — Значит, наша задача — не просто поймать вора. Наша задача — вернуть украденное. Всё. До искры. Найти, где он это хранит, и вернуть в Колодец до Солнцеворота. Тогда и Колодец переполнится, и студенты перестанут падать в обмороки, и я попаду домой к коту. Всё просто.

— Это не просто.

— Это никогда не просто, магистр, — сказала я. — Но знаете, что я поняла за двенадцать лет аудита? Украденное почти всегда где-то лежит. Люди редко тратят всё сразу. Им нужно копить, прятать, ждать покупателя. Значит, где-то есть склад. И мы его найдём.

Он долго смотрел на меня. А потом впервые за всё время нашего знакомства по-настоящему улыбнулся. Не тенью, не уголком рта — улыбнулся, коротко и как будто удивлённо, словно сам не ожидал. Лицо у него сразу стало моложе лет на пять.

— Вы невозможная женщина, госпожа Соколова, — сказал он.

— Вера, — поправила я. — Раз уж мы, возможно, связаны на всю жизнь, можете звать меня Верой.

Улыбка медленно погасла. Но в глазах что-то осталось. Тёплое.

— Вера, — повторил он осторожно, будто пробуя слово на вкус. — Тогда… Рейнар.

— Рейнар, — согласилась я. — Приятно познакомиться. Снова.

Второй амулет мы добыли в тот же вечер, и совершенно неожиданным образом.

Мы снова сидели в архиве — я с Эфирной книгой, Рейнар с докладами. Ольбер ушёл, светильник горел ровно, за стеллажами стояла тишина. И вдруг в этой тишине раздался шорох.

Я подняла голову. Рейнар уже стоял — бесшумно, мгновенно, с поднятой рукой, вокруг пальцев которой закручивался бледный морозный вихрь.

— Кто здесь? — спросил он негромко.

Шорох затих. Потом из-за дальнего стеллажа медленно вышел человек. Высокий, светловолосый, в серой мантии с серебряной вышивкой по вороту.

— Добрый вечер, магистр, — сказал Кассиан Лорн с той же ленивой улыбкой, что и на лекции. Только сейчас улыбка выглядела натянутой. — Не ожидал вас здесь встретить.

— Студентам вход в архив запрещён без письменного разрешения, — ровно сказал Рейнар, не опуская руки. — Покажите ваше.

— Его нет.

— Тогда объяснитесь.

Кассиан помолчал. Посмотрел на меня. Посмотрел на раскрытую Эфирную книгу на столе. И я увидела, как что-то в его лице изменилось — бравада слетела, будто её сдуло ветром.

— Вы ищете то же, что и я, — сказал он тихо. — Ведь так?

— А что ищете вы? — спросила я.

Он долго колебался. Потом сунул руку за ворот мантии и достал оттуда медальон. Такой же, как у Лиссы, — круглый, серебряный, с башней в круге. Только этот висел не на цепочке, а на кожаном шнурке, и был завёрнут в тонкую ткань с вышитым гербом.

— Это амулет моей кузины, — сказал Кассиан. — Тессы Лорн. Она училась здесь два года назад. Не было в нашей семье мага сильнее неё. А потом она начала уставать. Падать в обмороки. Целители сказали: истощение. Её отчислили со второго курса. Отец списал всё на слабое здоровье. Тесса до сих пор живёт в нашем загородном поместье. Её резерв — сорок искр. Было три тысячи.

Я посмотрела на Рейнара. Рейнар смотрел на Кассиана. Над головой магистра цифры замерли, как вчера ночью, когда он увидел пометку на полях.

— А почему ваш собственный амулет… — начала я.

— Я его не ношу, — сказал Кассиан. — После того, что случилось с Тессой, отец заказал мне копию. Без учётных рун, только с пропускными. А настоящий я отдаю раз в месяц в хозяйственную часть «на подзарядку». Сдаю десятину вручную, на кристалле. Отец сказал — так безопаснее. Он подозревал, что дело в амулетах, но не мог ничего доказать. Ректор, говорят, тоже подозревала, но хозчасть всегда находила объяснение. А мне… мне надоело ждать.

— Поэтому вы здесь, — сказал Рейнар.

— Поэтому я здесь. Каждую ночь последние две недели. Через окно в котельной. — Кассиан криво усмехнулся. — Я думал, что если найду Эфирную книгу, то разберусь. Но я ничего в ней не понимаю. Там тысячи цифр.

— Это поправимо, — сказала я.

Он посмотрел на меня. На этот раз без всякой насмешки.

— Госпожа Соколова. На лекции я… был груб. Прошу прощения.

— Принято, — кивнула я. — Можно взглянуть на амулет Тессы?

Он протянул мне медальон. Я поднесла его к свету. Те же руны. Тот же лишний знак, дописанный тонким инструментом. Те же координаты.

Нет. Не те же.

— Рейнар, — сказала я медленно. — Посмотри. Здесь координаты немного другие.

Он наклонился, всматриваясь.

— Двухлетней давности. Тогда приёмник был в другом месте. Его перенесли.

— А куда — мы узнаем по третьему амулету, — сказала я. — Тогда у нас будет старая точка, новая точка и направление, в котором он двигается.

Кассиан переводил взгляд с меня на Рейнара и обратно.

— Вы что, знаете, кто это делает? — спросил он.

Мы с Рейнаром переглянулись.

— Догадываемся, — сказала я. — Но догадки — это не доказательства. Нам нужен склад. И нам нужен ещё один амулет. Свежий. Действующий.

— У меня есть свой, — сказал Кассиан. — Настоящий. Который я сдаю на подзарядку. Он в моей комнате.

— Тогда принесите.

Кассиан кивнул и уже повернулся, чтобы идти, но у самого стеллажа остановился.

— Отец получил анонимное письмо, — сказал он, не оборачиваясь. — Месяц назад. Он казначей, через него идёт вся королевская переписка о контрабанде. Там было сказано, что на северной границе ждут большую партию эфирных кристаллов. Очень большую. Самую большую за десять лет. И что её доставят к Солнцевороту.

Он ушёл. Его шаги затихли в глубине архива.

Я посмотрела на Рейнара.

— Вот и дедлайн, — сказала я.

— Вот и дедлайн, — повторил он.

Мы помолчали. Где-то за стеллажами тикали старые часы.

— Вера, — сказал Рейнар вдруг.

— Да?

— Когда Кассиан вышел из-за стеллажа, я подумал, что это кто-то из людей Вейса. — Он смотрел не на меня, а на свои руки, на которых ещё таял иней. — И первое, о чём я подумал, — это не о книге. Не о доказательствах. А о том, что мне нужно встать между ним и тобой.

Я не знала, что на это ответить. Поэтому ответила честно:

— Спасибо.

— Это не обязательство по договору, — добавил он, по-прежнему глядя на руки.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому и спасибо.

Глава 7. Бал Первого Снега

Три точки на карте сошлись в одной.

Рейнар чертил линии всю ночь — на огромном листе плотной бумаги, расстеленном прямо на полу его кабинета, с медными циркулями, линейками и маленькими светящимися шариками, которые он подвешивал в воздухе над каждой расчётной точкой. Я сидела рядом, по-турецки, в тёплых шерстяных чулках, и сверяла его вычисления. Дважды нашла ошибку. Он дважды молча исправил. Один раз — без единого вздоха раздражения, что я сочла личным достижением.

Старая точка, по амулету Тессы, указывала на хозяйственный склад у Западной стены — тот самый, который сгорел полтора года назад. «Неисправность в отопительных контурах», — значилось в отчёте хозчасти. Я нашла этот отчёт в архиве.

Новая точка, по амулету Кассиана и Лиссы, указывала в самое сердце академии.

Под старую оранжерею.

— Её закрыли на ремонт три года назад, — сказал Рейнар, глядя на пересечение линий. — Хозяйственная часть сообщила, что купол дал трещину, стёкла могут обрушиться, вход опасен. С тех пор туда никто не ходит. Ключи только у Вейса.

— И ремонта, конечно, так и не было.

— Конечно.

— Классика, — вздохнула я. — Знаешь, сколько раз я видела склады, закрытые «на ремонт»? В одном таком нашли сорок тонн сахара, который числился испорченным и списанным. Там был такой хороший ремонт, что даже крысы туда не заходили, — их заранее потравили.

Рейнар выпрямился и потёр затёкшую шею.

— Через три дня Бал Первого Снега, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Традиционный бал. Каждый год, в день, когда выпадает первый снег. Вся академия собирается в Большом зале. Студенты, преподаватели, попечители из столицы. Фамильяры тоже. — Он помолчал. — Вейс отвечает за организацию. Вся хозяйственная часть будет занята. Все его люди будут в Большом зале.

— А оранжерея…

— А оранжерея будет пустой.

Мы переглянулись.

— Ты хочешь залезть туда во время бала, — сказала я.

— Я хочу посмотреть, — поправил он. — Ничего не трогать. Просто убедиться, что приёмник там. А потом пойти к ректору с доказательствами.

— Не получится, — сказала я.

— Почему?

— Потому что если Вейс отвечает за бал, он будет следить за всеми. Особенно за тобой. Ты — призыватель неправильного фамильяра, который полез в Эфирную книгу. Он наверняка уже знает, что мы были в архиве. Если ты исчезнешь посреди бала, он заметит.

Рейнар нахмурился.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Чтобы ты был на балу. И я. На виду. Танцевали, пили, улыбались. А в оранжерею пошли Кассиан и Лисса. Лиссу никто не подозревает — она первокурсница, к тому же только что из лазарета. Кассиана Вейс считает избалованным аристократом, которому всё равно. А Пуговка, — я усмехнулась, — может пролезть в любую щель.

— Это опасно.

— Им — меньше, чем нам. Мы под подозрением, они нет.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Ты не умеешь танцевать.

— С чего ты взял?

— Ты не знаешь наших танцев.

— Значит, научишь, — сказала я. — У тебя три дня.

Танцевать он учил меня в пустой аудитории номер семь, по вечерам, когда все студенты расходились по общежитиям.

Это было ужасно.

Во-первых, местные танцы оказались чем-то средним между вальсом и кадрилью: много сложных шагов, поворотов, смен партнёров и поклонов. Во-вторых, у меня всегда было плохо с координацией — в школе на физкультуре я падала даже с бревна, которое лежало на полу. В-третьих, Рейнар был удивительно хорошим учителем — терпеливым, точным и спокойным. И это раздражало больше всего.

— Левой. Нет, левой. Вера, это правая.

— Я знаю, где у меня правая!

— Тогда почему ты ей шагаешь?

— Потому что у вас этот танец задом наперёд! Нормальные люди начинают с правой!

— Нормальные люди, — сказал он, — не спорят с учителем танцев.

— Ты не учитель танцев. Ты магистр теоретической магии.

— Магистр теоретической магии, — сказал он, — обязан владеть всеми придворными танцами. Это входит в программу шестого курса. Я сдал на «отлично».

— Зануда, — пробормотала я.

— Аудитор, — парировал он.

И вдруг, без всякого предупреждения, положил руку мне на талию и повёл. По-настоящему повёл — так, что я даже не успела подумать, какой ногой шагать. Мы просто двинулись. Он вёл уверенно и мягко, его ладонь лежала у меня на спине, тёплая даже сквозь ткань платья, и я внезапно поняла, что шагаю правильно. Что ноги сами знают куда. Что мне не нужно считать — потому что считает он.

Мы сделали полный круг по аудитории. Потом ещё один. Он остановился у кафедры и не сразу отпустил мою руку.

— Вот, — сказал он негромко. — Получается.

— Получается, когда ведёшь ты, — сказала я.

— Так и должно быть. В танце.

— А не в танце?

Он посмотрел на меня сверху вниз. Близко. Очень близко. Его цифры над плечом — я заметила краем глаза — опять ползли вверх. «2 640». «2 652». Он восстанавливался быстрее, когда я была рядом. Намного быстрее. Я не сказала ему об этом. Не смогла.

— Не в танце, — сказал он медленно, — я бы не рискнул тебя вести. Ты бы не позволила.

— Не позволила бы, — согласилась я. И не отступила.

Он первым отпустил мою руку. Отошёл к окну. Сказал, глядя на темнеющее небо:

— Завтра продолжим.

Снег выпал в ночь перед балом — тихий, крупный, пушистый. Утром вся академия была белой: крыши, башни, шпили, деревья в парке. Студенты высыпали во двор и устроили войну снежками. Я смотрела на них из окна и вспоминала Новосибирск — там снег в это время уже лежит неделю, грязный и серый, и никто не радуется ему так, как радовались здесь.

Платье мне принесла ректор. Сама. Спустилась ради этого со своей башни, прошла через половину академии, постучала, вошла и положила на кровать свёрток в тонкой бумаге.

— Моё, — сказала она коротко. — Сорок лет назад. Надеюсь, подойдёт.

Платье было тёмно-синим, почти чёрным, из тяжёлого струящегося шёлка, с длинными рукавами и вырезом лодочкой. По подолу шла тонкая серебряная вышивка — снежинки, такие мелкие, что их видно было, только если присмотреться. Оно село так, будто его шили на меня.

— Ректор, — сказала я, глядя на своё отражение в маленьком зеркале. — Я не могу это взять. Это слишком…

— Можете, — отрезала она. — И возьмёте. Я старая женщина, госпожа Соколова. У меня нет дочери. А платье сорок лет пролежало в сундуке. Пусть хоть раз ещё потанцует.

Она уже повернулась к двери, но задержалась на пороге.

— Будьте осторожны сегодня, — сказала она тихо. — Я знаю, что вы с Рейнаром что-то затеяли. Я не спрашиваю что. Но Аурелиан Вейс не любит, когда трогают его вещи. А он считает, что вся эта академия — его вещь.

Большой зал сиял.

Под сводчатым потолком висели сотни светящихся шаров — больше, чем я видела за всё время в академии. Видимо, на бал эфира не жалели. Колонны были увиты еловыми ветвями с серебряными лентами, вдоль стен стояли столы с угощениями, на галерее играл оркестр — скрипки, флейты и что-то вроде арфы с двумя грифами. Студенты в праздничных мантиях, преподаватели в парадных одеждах, гости из столицы в мехах и бархате. Фамильяры — вороны на плечах, хорьки на руках, огненные саламандры, свернувшиеся у ног хозяев и мерцающие, как угольки.

И цифры. Сотни цифр над сотнями голов. Я заставила себя не смотреть на них. Иначе у меня бы закружилась голова.

Рейнар ждал меня у входа.

На нём была парадная мантия — чёрная, с серебряным шитьём по вороту и манжетам, — и я впервые увидела его без вечной складки между бровями. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на дверь. А когда я вошла, он…

Он ничего не сказал. Просто смотрел. Долго. Так долго, что я начала нервничать.

— Что? — спросила я. — Что-то не так? Подол помялся? Ректор сказала, что…

— Всё так, — сказал он. Голос у него был странный. Хрипловатый. — Ты… это платье Морвенны?

— Она мне его одолжила.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел его однажды на портрете. Она была в нём, когда танцевала с королём. — Он помолчал. — Тебе идёт больше.

Я почувствовала, что краснею. Это было глупо. Мне двадцать семь лет, я старший аудитор, я отчитывала финансовых директоров холдингов. Но я покраснела, как школьница.

— Спасибо, — сказала я. — Ты тоже… ничего.

Уголок его рта дрогнул.

— Ничего, — повторил он. — Высокая оценка от аудитора.

— Самая высокая, — подтвердила я. — Обычно я пишу «существенных нарушений не выявлено». Это максимум.

Он протянул руку. Я положила свою ладонь на его.

Мы вошли в зал.

Кассиан и Лисса исчезли через полчаса после начала. Я видела, как Лисса, бледная, но решительная, выскользнула через боковую дверь, а за ней — тенью — проскользнул Кассиан. Пуговка сидел у неё на плече и нервно чихал искрами.

— Ушли, — шепнула я Рейнару.

— Вижу, — так же тихо ответил он. — Танцуем.

И мы танцевали.

Я сбилась с шага только дважды. Он оба раза поймал меня так ловко, что никто, кажется, не заметил. В третий танец я уже не думала о шагах. Я думала о том, что его рука у меня на спине — тёплая. Что от него пахнет полынью и морозом. Что он смотрит на меня так, как смотрят не на фамильяра. И что я, кажется, смотрю на него точно так же.

Музыка стихла. Он отвёл меня к колонне, принёс бокал чего-то искрящегося и золотистого, и на мгновение отошёл — к нему подошёл кто-то из попечителей, седой господин в мехах.

И в это мгновение рядом со мной возник Аурелиан Вейс.

— Госпожа Соколова, — сказал он, улыбаясь своей тёплой, открытой улыбкой. — Вы ослепительны. Это ведь платье нашей дорогой Морвенны? Узнаю вышивку. Окажете мне честь?

Он протянул руку. Отказаться было нельзя — не при всех, не на балу, не так, чтобы это выглядело оскорблением. Я поставила бокал на поднос проходящего слуги и вложила свою ладонь в его.

Над его плечом горело «5 230». И ниже: «+1 840».

Тысяча восемьсот сорок. Неделю назад было четыреста двенадцать.

Он вывел меня в круг. Танцевал он хорошо — легко, элегантно, — но его рука лежала у меня на спине иначе, чем рука Рейнара. Тяжелее. Как будто держала, а не вела.

— Мне сказали, что вы много времени проводите в архиве, — сказал он непринуждённо, ведя меня в повороте. — Изучаете нашу скромную бухгалтерию.

— Профессиональная привычка, — ответила я. — В моём мире я аудитор. Это успокаивает.

— Как интересно. И что же вы нашли?

— Пока ничего особенного. Немного усушки.

Он рассмеялся — мягко, искренне.

— Усушка! Да, эфир, знаете ли, капризная субстанция. Иногда он просто… исчезает. Никто не знает куда.

— Кто-нибудь всегда знает куда, — сказала я.

Его улыбка не дрогнула. Но рука на моей спине стала чуть тяжелее.

— Госпожа Соколова, — сказал он тихо, наклоняясь к моему уху, так что со стороны это выглядело как обычная светская любезность. — Вы ведь хотите домой. К вашему коту. Я понимаю. Я бы тоже хотел. И я мог бы помочь.

— Как?

— У хозяйственной части есть… резервы. Не учтённые в Эфирной книге, — сказал он, и его голос стал ещё мягче, почти нежным. — На случай чрезвычайных ситуаций. Их хватило бы, чтобы открыть небольшой проход. Не дожидаясь Солнцеворота. Хоть завтра.

Я молчала. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно на галерее.

— А связь? — спросила я наконец.

— Связь — это проблема магистра Дарта, — сказал Вейс легко. — Не ваша. Возможно, ему будет неприятно. Возможно, он неделю пролежит в постели. Но вы будете дома, госпожа Соколова. С котом. С вашей… ипотекой, кажется? Всё, что нужно, — это перестать копаться в старых книгах. Ведь это не ваш мир. Не ваше дело.

Музыка закружила нас в последнем повороте. Он вёл меня безупречно.

— Вы ведь понимаете, — добавил он совсем тихо, — что старая академия полна опасностей. Тёмные коридоры. Скользкие лестницы. Ветхие перекрытия. С человеком, который не знает здешних мест, может случиться что угодно. Было бы очень жаль.

Музыка смолкла.

Он отпустил меня, поклонился с изысканной вежливостью и поцеловал воздух над моей рукой.

— Подумайте, — сказал он громко и весело, так, чтобы слышали окружающие. — Моё предложение насчёт новой мебели в силе! Доброго вечера, госпожа Соколова.

Он ушёл, растворившись в толпе.

Я стояла посреди зала и не могла сдвинуться с места. Ноги не слушались. Руки дрожали.

А потом рядом оказался Рейнар. Я не заметила, как он подошёл. Он просто вдруг оказался рядом, взял меня за локоть и очень мягко, но очень твёрдо увёл к колонне, подальше от людей.

— Что он сказал? — спросил он тихо.

Я посмотрела на него. В его глазах был лёд. Тот самый, обжигающий.

— У него есть неучтённые резервы, — сказала я. — Он сам признался. Тысяча восемьсот сорок искр сверх собственных — я видела. Он предложил отправить меня домой. Завтра. Если я перестану копаться в книгах.

Рейнар застыл.

— И?

— И намекнул, что в академии много тёмных коридоров. — Я сглотнула. — Рейнар, он мне угрожал. Улыбался — и угрожал.

Пол под его ногами медленно покрывался инеем. Бокал, который он всё ещё держал в руке, вдруг треснул — тонко, звонко — и золотистое вино застыло в нём ледяной глыбой.

— Он тебя не тронет, — сказал Рейнар очень тихо и очень ровно. — Слышишь, Вера? Он тебя пальцем не тронет.

— Рейнар, у тебя бокал замёрз.

Он посмотрел на бокал так, будто впервые его видел. Медленно поставил на ближайший подоконник. Иней на полу перестал расползаться.

— Пункт второй, — сказал он, не глядя на меня. — Сторона Первая обязуется обеспечить возвращение Стороны Второй домой без вреда для здоровья. Я это подписал. Я это выполню. Но не так. Не его руками.

— А если это единственный способ?

Он повернулся ко мне. И я впервые увидела в его лице что-то, похожее на страх.

— Ты бы согласилась? — спросил он тихо.

Я открыла рот, чтобы ответить. И поняла, что не знаю ответа.

Где-то за окнами Большого зала падал первый снег. А в боковую дверь, бледная, запыхавшаяся, с Пуговкой, вцепившимся в её косу, влетела Лисса. Нашла нас взглядом в толпе и стремительно пошла через зал, почти побежала.

— Мы нашли, — прошептала она, добравшись до нас. Глаза у неё были огромные. — Магистр, госпожа Вера, мы нашли. Там, под оранжереей. Вы должны это увидеть.

Глава 8. Конфликт интересов

Мы вышли из Большого зала по одному, с интервалом в несколько минут, как заговорщики в плохом шпионском фильме. Сначала Лисса — якобы ей стало дурно, и она идёт подышать. Потом я — якобы поправить причёску. Последним — Рейнар, который просто развернулся и ушёл, ничего никому не объясняя. От Ледяного Дарта, как я поняла, никто и не ждал объяснений.

Встретились мы в нише за статуей какого-то бородатого основателя академии, в полутёмном коридоре, ведущем к внутреннему двору.

— Рассказывай, — сказал Рейнар.

Лисса набрала воздуха.

— Мы залезли через подвальное окно котельной, как Кассиан делал, когда в архив ходил. Там проход в старые технические коридоры, они идут под всем Западным крылом. Пуговка вёл. Он чует эфир, как собака мясо. А под оранжереей… — она запнулась. — Там дверь. Огромная, железная, вся в рунах. И за ней — свет. Голубой. Он пробивался из-под двери и через замочную скважину. Пуговка прямо с ума сошёл — пищал, рвался внутрь. Я заглянула в скважину и…

— И? — нетерпеливо спросила я.

— Кристаллы, — прошептала Лисса. — Госпожа Вера, там кристаллы. Сотни. Может, тысячи. На полках, до самого потолка, как бутылки в винном погребе. И все светятся. А у стены — ящики, уже закрытые и заколоченные. На них написано: «Северный тракт. Срочно. До Солнцеворота».

Я закрыла глаза.

— Склад, — сказала я. — Готовая партия к отгрузке.

— Дверь открыть не смогли? — спросил Рейнар.

— Нет. Там замок на крови. Кассиан пробовал свою — не сработало. Он сказал, что такой замок открывает только тот, кто его ставил.

— Где Кассиан сейчас?

— Остался внизу. Сказал, будет наблюдать, вдруг кто-нибудь придёт. Велел мне бежать за вами.

Рейнар и я переглянулись.

— Ему нельзя там оставаться одному, — сказала я.

— Знаю, — ответил Рейнар. — Лисса, ты сможешь найти дорогу обратно?

— Смогу. Пуговка сможет.

— Хорошо. — Он помолчал, что-то быстро обдумывая. — Сейчас ты идёшь в Восточную башню, к ректору. Она на балу, но в полночь всегда уходит к себе — у неё режим. Расскажи ей всё. Всё, что видела. А я схожу за Кассианом и приведу его.

— А я? — спросила я.

— А ты идёшь к себе в комнату и запираешь дверь на засов.

— Нет.

— Вера…

— Нет, — повторила я. — Я иду с тобой.

— Вейс тебе угрожал.

— Вот именно. Поэтому в комнате одна я буду в большей опасности, чем рядом с тобой. Это элементарная логика. Где у вас тут самое безопасное место в академии? Рядом с самым сильным магом, который на моей стороне. А это ты.

Он смотрел на меня сверху вниз, и лицо у него было как тогда, в первый день, — каменное, нечитаемое. Но цифры над плечом метались, как стрелка сломанного компаса.

— Хорошо, — сказал он наконец сквозь зубы. — Но ты держишься за мной. Всё время. Ни шагу в сторону.

— Договорились.

Кассиана в подвале не оказалось.

Мы прошли по техническому коридору до самого конца — низкому, сырому, с капающей с потолка водой и трубами, по которым с тихим гулом текло тепло. Рейнар нёс на ладони маленький бледный огонёк, и в его свете я видела следы на пыльном полу. Мои, его. Лиссы — маленькие, лёгкие. Кассиана — длинные, в дорогих сапогах с узким носком.

И ещё одни. Широкие, тяжёлые. Двух человек как минимум.

Железная дверь была на месте. Голубой свет по-прежнему пробивался из-под неё, ровный, холодный, как свет полной луны. А перед дверью, на полу, лежал серебряный медальон на кожаном шнурке.

Амулет Кассиана. Тот, настоящий, который он хотел нам принести.

Рейнар поднял его, долго смотрел. Потом осторожно опустился на одно колено и провёл ладонью над пыльным полом. Там, где прошла его рука, на мгновение проступили бледные отпечатки — словно кто-то высветил их фонарём.

— Он не ушёл сам, — тихо сказал Рейнар. — Его увели. Двое. Он сопротивлялся. Здесь, — он показал на смазанный след у стены, — его прижали к стене. А здесь, — ещё одна точка, — он упал.

У меня пересохло во рту.

— Его?..

— Жив, — сказал Рейнар. — Я бы почувствовал остаточный разряд, если бы… Нет. Жив. Но они его забрали.

— Куда?

Он встал и посмотрел на железную дверь. Положил на неё ладонь, не касаясь рун. Иней пополз было по железу, но тут же отступил — руны вспыхнули тускло-красным и погасили его.

— Не туда, — сказал Рейнар. — Эту дверь не открывали. Куда-то ещё.

Ректора в Восточной башне не было.

Лисса ждала нас у подножия лестницы — бледная, растерянная, с Пуговкой, который забился ей под воротник и мелко дрожал.

— Её нет, — сказала Лисса, чуть не плача. — Ворон сказал, что её срочно вызвали в столицу. Королевский гонец приехал прямо во время бала. Что-то с попечительским советом. Она уехала полчаса назад. Вернётся только послезавтра.

— Кто её вызвал? — спросил Рейнар.

Лисса посмотрела на него и ответила тихо:

— Ворон сказал — гонец был с бумагой от проректора Вейса. Для подтверждения полномочий.

Рейнар закрыл глаза.

— Он убрал ректора, — сказала я. — На два дня. Пока он единственный руководитель в академии.

— Да.

— А Кассиан у него.

— Да.

— А партия должна уйти до Солнцеворота. Но раз мы её нашли, он может отправить её раньше. Хоть завтра.

Рейнар открыл глаза и посмотрел на Лиссу.

— Иди спать, — сказал он. — Запри дверь. Никому не открывай, кроме меня или госпожи Соколовой. Утром ничего не делай, ходи на лекции как обычно. Если кто-то спросит, где ты была во время бала, — тебе стало плохо и ты ушла к себе.

— А Кассиан?

— Кассиана мы найдём.

Лисса хотела что-то возразить, но посмотрела на его лицо и не стала. Кивнула и ушла. Пуговка, высунувшись из-под её воротника, проводил нас долгим взглядом чёрных глаз-бусинок.

До моей комнаты мы шли молча. Коридоры были пустыми и полутёмными — весь эфир академии в эту ночь ушёл на освещение Большого зала. Шары под потолком горели через один, и между ними лежали длинные чёрные тени. Где-то далеко ещё играл оркестр — глухо, словно из-под воды.

У двери моей комнаты Рейнар остановился.

— Вера, — сказал он, не глядя на меня. — Я хочу, чтобы ты приняла его предложение.

Я замерла с рукой на дверной ручке.

— Что?

— Предложение Вейса. Проход домой. Хоть завтра. Он сказал, что сможет. Значит, сможет — у него достаточно эфира.

— Ты с ума сошёл?

— Нет. — Он наконец посмотрел на меня. Лицо у него было очень спокойным, но голос — нет. — Я посчитал. Если мы ничего не найдём и не докажем, Колодец не переполнится к Солнцевороту. Ты останешься здесь. Может быть, на год. Может быть, навсегда. Если мы найдём и докажем — Вейс постарается нам помешать. Любыми способами. Он уже забрал Кассиана. Следующей можешь быть ты. Я не могу этого допустить.

— А если я уйду, — медленно сказала я, — что будет с тобой? Он ведь сказал: связь — это проблема магистра Дарта. Неделя в постели. Или…

Рейнар не ответил.

— Или? — повторила я.

— Не знаю, — сказал он ровно. — Разрыв связи без полного Колодца ещё никто не переживал без последствий. Может быть, неделя. Может быть, год. Может быть, я потеряю резерв, как Элина.

— Может быть, умрёшь.

Он промолчал.

Меня затрясло. Не от страха — от злости. Такой злости, какой я не чувствовала даже тогда, когда главный бухгалтер завода металлоконструкций швырнула мне в лицо папку с поддельными накладными.

— Ты, — сказала я тихо и раздельно, — правда думаешь, что я на это соглашусь?

— Я думаю, что ты хочешь домой.

— Хочу! — Голос у меня сорвался. — Хочу, да! К коту, к маме, к своей квартире, к своей дурацкой работе! Хочу так, что каждую ночь вижу это во сне! Но ты правда думаешь, что я куплю обратный билет у человека, который девять лет воровал у детей? У человека, который сломал жизнь твоей сестре? Который украл Кассиана? Что я скажу: «Спасибо, господин Вейс, я пойду, а вы тут продолжайте, только Рейнара, пожалуйста, не до смерти»?

— Вера…

— Нет! Ты послушай! Я двенадцать лет не подписываю то, что не сходится. Мне предлагали взятки. Мне угрожали. Однажды мне прокололи все четыре колеса. Я ни разу — ни разу! — не подписала фальшивое заключение. И ты думаешь, я начну здесь? С тобой?

Я замолчала, потому что кончился воздух.

Рейнар смотрел на меня. Его цифры над плечом стояли неподвижно. Он очень медленно поднял руку — словно хотел дотронуться до моего лица, — но остановился на полпути.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала, — сказал он тихо. — Это всё. Это единственное, чего я хочу.

— Это не тебе решать.

— Я знаю.

— Это пункт четвёртый, — сказала я, и голос у меня снова дрогнул, но уже по-другому. — Сторона Вторая не обязана выполнять распоряжения, противоречащие её убеждениям. Ты подписал.

Он опустил руку.

— Подписал, — сказал он. — Спокойной ночи, Вера.

Он развернулся и пошёл по коридору — к своим комнатам, всего через три двери от моей. Спина прямая, шаг ровный.

Я вошла к себе, хлопнула дверью и задвинула засов. Села на кровать в платье ректора. И заплакала — впервые с тех пор, как оказалась в этом мире. Злыми, горячими слезами. Не от страха. От того, что он готов был умереть, лишь бы я оказалась дома, а я не знала, что с этим делать.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, полчаса. Может быть, больше. Слёзы высохли, оркестр давно смолк, в коридоре стало совсем тихо. Я наконец решилась снять платье и поискала глазами, куда его повесить.

И в этот момент свет в моей комнате погас.

Не тот свет, что от шаров под потолком, — их у меня и не было, только свеча на столе. Свеча погасла сама. Без сквозняка. Просто фитиль вдруг почернел, и пламя втянулось в него, как вода в песок.

А потом из-под двери потекла тень.

Я видела её в слабом свете лун из окна. Она была чернее темноты — густая, плотная, как дёготь. Она просачивалась в щель под дверью, собиралась на полу лужей, а потом поднималась. Медленно. Вытягиваясь вверх. Принимая форму — смутную, неопределённую, но с чем-то вроде рук. Длинных, тонких, с пальцами, похожими на ветки.

Над ней не было цифр. Ни одной. Пустота.

Я закричала.

Тень двинулась ко мне — бесшумно, плавно, как дым. Я отступила к окну, споткнулась о кровать, упала на неё, вскочила, схватила со стола подсвечник — тяжёлый, бронзовый, — и швырнула. Подсвечник прошёл сквозь тень, не задев её, и с грохотом ударился о стену.

Тень была уже совсем близко. Холодом от неё тянуло, как из открытого морозильника. Я почувствовала, как её пальцы коснулись моего запястья, — и в ту же секунду из меня будто потянули что-то. Не кровь, не дыхание, — что-то другое. Тёплое. Живое. Моё.

Перед глазами поплыли цифры. Мои собственные. Я впервые увидела свои цифры. Они висели в воздухе прямо передо мной, и они падали.

«Ноль. Минус двадцать. Минус сорок».

Минус. У меня не было резерва. Тень забирала у меня то, чего у меня не было, — и это было страшнее всего.

А потом дверь вылетела.

Засов, тяжёлый, железный, переломился пополам, словно тростинка. Дверь сорвалась с петель и рухнула внутрь. В проёме стоял Рейнар — без мантии, в одной рубашке, с растрёпанными волосами, — и вокруг него бушевала метель.

Настоящая метель. В комнате. Снег, лёд, ветер.

Он не сказал ни слова. Просто вскинул руку, и метель ударила в тень. Тень завизжала — звук был тонкий, режущий, как скрип ножа по стеклу. Её пальцы разжались на моём запястье. Она отпрянула, начала расплываться, распадаться клочьями — но Рейнар шагнул вперёд и сжал кулак.

Тень застыла. Покрылась льдом. А потом с хрустальным звоном рассыпалась на тысячу осколков, которые растаяли раньше, чем коснулись пола.

Стало тихо.

Я сидела на полу у кровати, прижимая к груди запястье. На коже остался чёрный след — пять тонких полос, как от ожога. Холодных.

Рейнар упал рядом со мной на колени. Схватил за плечи. Его руки были ледяными — и тряслись.

— Ты цела? — Голос у него был хриплый, сорванный. — Вера. Вера, посмотри на меня. Ты цела?

— Цела, — сказала я. Зубы стучали. — Кажется. Рейнар, как ты…

— Я почувствовал, — сказал он. — Через связь. Твой страх. Как будто меня ножом ударили. Я… — Он замолчал. Посмотрел на моё запястье, на чёрные полосы. Лицо у него стало белым. — Это теневой конструкт. Он вытягивал из тебя жизнь. Не эфир. Жизнь. Ещё минута, и…

Он не договорил.

Я посмотрела на него. И увидела то, чего не видела в темноте, пока он сражался с тенью. Его правая рука — та, которой он сжал кулак, — была покрыта инеем до самого локтя. Не просто инеем. Пальцы почернели. Как от обморожения.

А цифры над его плечом горели красным: «312».

Триста двенадцать искр. Из двух с половиной тысяч.

— Рейнар, — прошептала я. — Ты выложился. Весь. Ты… у тебя рука…

— Пройдёт.

— Не пройдёт! Ты сам говорил, что разрыв резерва…

— Пройдёт, — повторил он, и голос у него сорвался. — Главное, что ты жива.

Я не думала. Я просто взяла его обмороженную руку в свои ладони. Обеими руками. Прижала к себе. Она была холодной, как камень зимой, и я почувствовала, как этот холод проникает в меня, до самых костей.

А потом что-то изменилось.

Я снова увидела свои цифры. Минус сорок. Минус тридцать. Минус двадцать. Они росли. Не из меня — сквозь меня. Будто я стала трубой, по которой что-то текло. Откуда? Не знаю. Из воздуха, из камня стен, из лунного света в окне, из самой академии, которая была пропитана эфиром насквозь, как губка водой. Всё это текло сквозь меня — и уходило в его руку.

Ноль. Плюс десять. Плюс двадцать.

А его цифры над плечом поползли вверх. «312». «340». «410». «580».

Чернота на его пальцах бледнела. Иней таял. Рука в моих ладонях становилась тёплой.

Он смотрел на меня с таким выражением, какого я ещё не видела ни у одного человека. Будто я сделала что-то невозможное. Будто я была чудом.

— Вера, — сказал он очень тихо. — Что ты делаешь?

— Не знаю, — честно ответила я. — Перевожу. Кажется. С одного счёта на другой.

«1 200». «1 450». «1 800».

Я отпустила его руку, только когда она стала совсем тёплой. Его цифры остановились на «2 105». Мои — снова на нуле. Я чувствовала себя так, будто пробежала марафон, но при этом странно… лёгкой.

Мы сидели на полу моей комнаты, среди обломков двери и тающего снега, и смотрели друг на друга. Его рубашка была мокрой от растаявшего льда. Моё платье — платье ректора, сорокалетний шёлк — было безнадёжно испорчено. Где-то в коридоре уже хлопали двери, раздавались встревоженные голоса — проснулись соседи.

— Фамильяры так не умеют, — сказал Рейнар. — Никто так не умеет. Фамильяр может отдать свою силу призывателю. Но у тебя нет силы. У тебя нет резерва. Ты не можешь отдать то, чего нет.

— Видимо, могу, — сказала я. — Если взять взаймы.

— У кого?

— У мира, — пожала я плечами. — У академии. Не знаю. Наверное, я и правда не фамильяр. Я… проводка. Знаешь, в бухгалтерии есть такое понятие. Запись, которая переводит сумму с одного счёта на другой. Я — проводка.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно, очень осторожно поднял руку — ту самую, исцелённую, — и коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Провёл по щеке, по скуле, убирая растрёпанную прядь.

— Ты плакала, — сказал он.

— До этого. Из-за тебя.

— Прости.

— Не прощу, — сказала я. — Пока ты не пообещаешь, что больше никогда не попросишь меня бросить тебя и уйти.

Его пальцы замерли у моего виска.

— Обещаю, — сказал он.

И наклонился ко мне.

Я закрыла глаза.

— Магистр Дарт! — раздался из коридора истошный голос. — Магистр Дарт, что у вас там происходит?! Мы слышали грохот! Позвать стражу?!

Рейнар замер в дюйме от моих губ. Я открыла глаза. Он смотрел на меня — близко, очень близко, — и в его светлых глазах было что-то среднее между отчаянием и смехом.

— Не нужно стражу! — крикнул он через плечо, не отводя от меня взгляда. — Всё в порядке. Учебная тревога.

— Учебная?! В два часа ночи?!

— Теоретическая магия, — отрезал Рейнар. — Расходитесь.

Голоса в коридоре недоверчиво побормотали и стихли. Рейнар медленно отстранился. Поднялся на ноги. Протянул мне руку.

— Здесь ты не останешься, — сказал он. — Двери нет. Засова нет. Ты переночуешь у меня в кабинете. Я лягу в кресле.

— А если он пришлёт ещё одну?

— Пусть присылает, — сказал Рейнар, и в его голосе снова зазвенел лёд. — Я жду.

Я вложила свою ладонь в его. Он помог мне встать.

И на этот раз, когда мы шли по коридору, он не отпускал мою руку до самой двери.

Глава 9. Скрытые резервы

Утром на общем собрании в Большом зале проректор Вейс объявил, что временно исполняет обязанности ректора.

Он стоял на возвышении, где ещё вчера играл оркестр, — в строгом тёмном камзоле, без перстня, с печальным и озабоченным лицом. Говорил негромко, но так, что слышно было в каждом углу.

— Друзья мои, — сказал он. — Ректор Хальд срочно отбыла в столицу по делам попечительского совета. В её отсутствие я позабочусь о том, чтобы жизнь академии шла своим чередом. — Он сделал паузу. — Также с прискорбием сообщаю, что студент третьего курса Кассиан Лорн вчера вечером покинул академию по семейным обстоятельствам. Его отец, королевский казначей, прислал за ним экипаж прямо во время бала. Надеюсь, всё разрешится благополучно и Кассиан скоро вернётся к нам.

Я сидела рядом с Рейнаром в преподавательском ряду. Он не шевелился. Только пальцы его левой руки, лежавшей на колене, медленно сжались в кулак.

— И последнее, — продолжил Вейс, скорбно покачав головой. — Этой ночью в жилом крыле преподавателей произошёл неприятный инцидент. Кто-то из студентов, видимо, перебрав праздничного вина, устроил глупую шутку с теневыми чарами. Была выбита дверь. К счастью, никто не пострадал. — Он посмотрел прямо на меня. Тепло, сочувственно. — Госпожа Соколова, приношу вам извинения от лица всей академии. Виновные будут найдены. А чтобы подобное не повторилось, с сегодняшнего дня я временно закрываю доступ в архив для всех, кроме сотрудников хозяйственной части. Эфирная книга будет возвращена в мой кабинет для… сохранности.

По залу пробежал шёпоток. Я почувствовала, как на меня смотрят сотни глаз.

Вейс улыбнулся мне с возвышения. Мягко. Почти ласково.

— Он нас обыграл, — сказала я, когда мы вернулись в кабинет Рейнара. — Ректора убрал. Кассиана объявил уехавшим. Нападение списал на студентов. Книгу забрал. Красиво. Профессионально. Я бы даже восхитилась, если бы не хотела его задушить.

— Не обыграл, — сказал Рейнар.

Он стоял у окна, глядя во двор, где слуги хозяйственной части грузили что-то на большие крытые сани. Ящики. Длинные, деревянные, заколоченные. Много ящиков.

— Они грузят, — тихо сказала я, подойдя к нему.

— Грузят, — подтвердил он. — Утром Лисса слышала, как конюх говорил с кузнецом. Сани уходят на Северный тракт на рассвете. Завтра. Не дожидаясь Солнцеворота.

— Значит, у нас одна ночь.

— Одна ночь. — Он повернулся ко мне. — И у нас нет ректора, нет книги, нет Кассиана и нет доступа в архив.

— Зато у нас есть копии, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Копии?

Я улыбнулась. Впервые за это утро.

— Рейнар, — сказала я. — Я аудитор. Двенадцать лет стажа. Ты правда думаешь, что я работала с первичной документацией и не сняла копии? Я каждую ночь переписывала ключевые страницы. Усушку за пять лет. Поступления. Пометку на полях — «Тестовое списание. Проверить реакцию ревизии. А. В.». Всё это у меня в комнате. Под матрасом.

Он смотрел на меня так, будто я только что достала из воздуха живого дракона.

— Под матрасом.

— Под матрасом. Классическое место. Никто не ищет документы под матрасом у бухгалтера, потому что все думают, что бухгалтеры прячут под матрасом деньги.

Рейнар медленно покачал головой. А потом рассмеялся — коротко, хрипло, словно разучился это делать и теперь вспоминал заново.

— Ты невероятная, — сказал он.

— Я предусмотрительная, — поправила я. — Это разные вещи. Но спасибо.

В дверь постучали. Тихо, трижды.

Рейнар мгновенно оказался у двери, и на кончиках его пальцев заклубился морозный вихрь. Он распахнул её.

На пороге стоял архивариус Ольбер. Маленький, сухонький, в старой выцветшей мантии, с огромными совиными глазами за толстыми линзами. Под мышкой он держал что-то, завёрнутое в старую мешковину.

— Не надо меня морозить, магистр, — проворчал он. — Я и так весь холодный. Старость. Впустите, пока никто не увидел.

Рейнар отступил. Ольбер проковылял в кабинет, подошёл к столу и положил на него свёрток.

— Эфирную книгу забрали утром, — сказал он. — Люди Вейса. Все сорок два тома. Унесли в его кабинет. Но… — он хитро прищурился, и глаза за линзами стали похожи на две луны, — сорок второй том я им не отдал. Отдал тридцать восьмой, с похожей обложкой. Они не заметили. Они ничего не замечают, эти мальчики из хозчасти. Думают, архивариус — это просто старик, который сидит в пыли.

Он развернул мешковину. Под ней лежал последний, незаконченный том Эфирной книги.

— Пятьдесят лет я в этом архиве, — сказал Ольбер, глядя на меня. — Пятьдесят лет каждую книгу через свои руки пропускаю. Я давно подозревал. Цифры, знаете ли, тоже имеют запах. Эти пахли гнилью. Но никто не слушал. Кто будет слушать старого глухого архивариуса? А вас, — он ткнул в меня сухим пальцем, — вас послушают. Вы громкая.

— Спасибо, — сказала я. И, не удержавшись, обняла его.

Он сначала замер, потом что-то смущённо проворчал себе в бороду и похлопал меня по спине.

— И ещё, — сказал он, высвобождаясь. — Вот что я хотел сказать, госпожа аудитор. У каждого хозяйственника всегда две книги. Одна — для ревизии. Другая — для себя. Настоящая. Где всё записано как есть. Такие люди, как Вейс, не могут иначе. Им нужно знать, сколько у них на самом деле. Они любят считать свои деньги. Ищите вторую книгу. Она будет там же, где склад.

Ворон ректора прилетел к нашему окну в полдень. Сел на подоконник, постучал клювом в стекло. Рейнар впустил его, и огромная серая птица тяжело спрыгнула на стол, оглядела нас с Ольбером своими умными чёрными глазами и сказала:

— Кар-р. Р-ректор-р. Письмо.

— Он отвезёт письмо ректору? — спросила я.

— Он может долететь до столицы за шесть часов, — сказал Рейнар, уже садясь за стол и придвигая к себе бумагу. — Ректор вернётся завтра к обеду. Если поторопится.

— А сани уходят на рассвете.

— Значит, до рассвета мы должны их задержать. — Он писал быстро, ровным, острым почерком. — Или найти доказательства, которые ректор сможет предъявить попечителям. Склад. Вторую книгу. Кассиана.

Ворон дождался, пока Рейнар свернёт письмо и привяжет к его лапе. Потом каркнул — громко, коротко, — оттолкнулся от стола и вылетел в окно, мощно взмахнув крыльями.

Мы смотрели, как он превращается в чёрную точку в зимнем небе.

— Значит, сегодня ночью, — сказала я.

— Сегодня ночью, — повторил Рейнар.

Мы пошли вчетвером: я, Рейнар, Лисса и Пуговка. Лиссу брать не хотели — но она встала в дверях, скрестила руки на груди и заявила, что без Пуговки мы не найдём дорогу в технических коридорах, а Пуговка без неё никуда не пойдёт. Пуговка в подтверждение чихнул искрами прямо Рейнару на ботинок.

Рейнар посмотрел на ботинок. Потом на Лиссу. Потом на меня.

— У неё твоё влияние, — сказал он.

— Это комплимент?

— Это констатация.

Через подвальное окно котельной мы пролезли в половине второго ночи. Технические коридоры были тёмными, сырыми и бесконечными. Пуговка бежал впереди, светясь в темноте, как маленький фонарик, и время от времени останавливался, нюхал воздух и сворачивал. Лисса шла за ним. Я — за Лиссой. Рейнар — последним, и я спиной чувствовала его присутствие. Как будто сзади горел камин.

Связь, подумала я. Это просто связь.

Хотя я уже и сама не очень в это верила.

Железная дверь встретила нас тем же голубым светом из-под порога. Руны на ней тускло мерцали красным. Рейнар остановился перед ней, снял перчатки и долго смотрел.

— Кровный замок, — сказал он. — Сломать можно. Но на это уйдёт половина моего резерва. И он почувствует. Он узнает в ту же секунду.

— А если не ломать? — спросила я.

— Его невозможно открыть иначе.

Я подошла ближе и вгляделась в руны. Да, это был замок. Очень сложный. Очень надёжный. Я читала его так же, как читала Эфирную книгу, — столбиком. Условие: кровь владельца. Если совпадает — открыть. Если не совпадает — сигнал владельцу и отказ. Всё замкнуто, всё продумано, ни одной лазейки.

А потом я посмотрела на петли.

Огромные, кованые, вмурованные прямо в каменную стену. На них не было ни одной руны. Ни одного знака. Просто железо.

— Рейнар, — сказала я. — Знаешь, сколько я видела сейфов, в которых был отличный замок? С кодом, с двумя ключами, с сигнализацией? Сотни. И знаешь, сколько из них вскрыли через замок? Почти ни одного. Их вскрывали через заднюю стенку. Потому что все защищают замок, и никто не думает про стенку.

Он проследил за моим взглядом. Посмотрел на петли.

А потом, очень медленно, улыбнулся.

— Холод, — сказал он, — делает железо хрупким.

Он приложил ладонь к верхней петле. Иней побежал по железу — не по двери, а только по петле, — густой, белый, плотный. Петля начала покрываться изморозью, потом льдом, потом стала белой, как сахар. Рейнар сжал кулак.

Петля лопнула с тихим, сухим треском — как ветка в морозном лесу.

Руны на двери даже не мигнули.

Вторая петля продержалась дольше. Но и она треснула. Рейнар упёрся плечом в дверь — Лисса подставила своё, я — своё, — и мы втроём медленно, по сантиметру, отодвинули тяжеленную железную створку в сторону. Она упала на каменный пол с таким грохотом, что у меня заложило уши.

Мы замерли, прислушиваясь.

Тишина.

Руны на упавшей двери продолжали мирно светиться красным. Замок был цел. Замок был абсолютно не нарушен. Его просто вынесли вместе с дверью.

— Я больше никогда, — сказала Лисса с благоговением, — никогда в жизни не буду спорить с бухгалтерами.

Склад был огромным.

Высокий подземный зал с колоннами, похожий на винный погреб, — только вместо бочек вдоль стен тянулись полки, а на полках лежали кристаллы. Сотни. Тысячи. Каждый размером с кулак, гранёный, прозрачный — и каждый светился изнутри мягким голубым светом. Свет был такой яркий, что резал глаза.

И над каждым кристаллом — я видела — висели цифры. Сто искр. Двести. Пятьсот. Я попыталась их сложить и сбилась на втором стеллаже. Голова закружилась.

— Сколько? — шёпотом спросил Рейнар.

— Много, — прошептала я в ответ. — Очень много. Я не могу посчитать. Сотни тысяч. Может, больше.

— Колодцу не хватает семисот тысяч.

— Здесь хватит, — сказала я. — С запасом.

Пуговка вдруг рванулся вперёд — мимо стеллажей, в глубину зала, — и отчаянно запищал. Лисса бросилась за ним. Через секунду раздался её вскрик:

— Кассиан!

Он лежал на каменном полу в маленькой нише в дальнем конце зала — связанный, с кляпом во рту, без мантии, в одной рубашке. Глаза закрыты. Лицо серое. Над головой у него горело «680». Из трёх тысяч девятисот восьмидесяти.

Лисса упала рядом с ним на колени и принялась развязывать верёвки. Пальцы у неё тряслись.

— Его выкачали, — сказал Рейнар, опускаясь рядом. Голос у него был очень спокойный. Слишком спокойный. — Не до конца. Оставили на потом.

— Можешь помочь ему? — спросила я.

— Могу дать немного. Но если я потрачу резерв сейчас…

— Я помогу, — сказала я и, не дожидаясь ответа, взяла Кассиана за руку.

Это было проще, чем в прошлый раз. Я уже знала, что делать. Знала это ощущение — когда становишься проводкой, трубой, через которую течёт чужое. Здесь эфира было столько, что он, казалось, звенел в воздухе. Я просто открылась ему и пропустила сквозь себя.

«680». «900». «1 300». «1 800».

Кассиан застонал и открыл глаза. Мутные, непонимающие. Потом он увидел Лиссу, склонившуюся над ним, — и что-то в его лице дрогнуло.

— Брин? — хрипло спросил он. — Ты что здесь делаешь? Тебе нельзя… это опасно.

— Сам ты опасно, — всхлипнула Лисса и, к полному его изумлению, обняла его за шею.

Я отпустила его руку. «2 100». Пока хватит.

Рейнар уже стоял у противоположной стены. Там был стол — широкий, дубовый, с аккуратно сложенными бумагами, чернильницей и пером. А на столе лежала книга. Толстая, в тёмно-бордовом кожаном переплёте, с золотым тиснением. Без названия.

Он открыл её. Я подошла и встала рядом.

Это была она. Вторая книга. Настоящая.

Аурелиан Вейс был аккуратным человеком. Аккуратным до одержимости. Каждая искра, украденная за девять лет, была записана. Даты. Объёмы. Номера амулетов, с которых снимали. Номера кристаллов, в которые закачивали. И продажи — каждая продажа, с датой, количеством и именем покупателя. Северные бароны. Купцы из соседнего королевства. Какой-то «господин К.» из столицы — с особой пометкой: «оптовый, постоянный».

Девять лет. Почти два миллиона искр.

Почти два миллиона серебряных.

— Он вёл учёт, — сказала я тихо. — Он вёл идеальный учёт. Как настоящий бухгалтер.

Рейнар молчал. Он медленно листал страницы — назад, назад, к самому началу. К году, когда всё началось.

И остановился.

На первой странице, сразу под датой, стояла короткая таблица. Список амулетов, с которых снимали «тестовое списание». Двенадцать номеров. Двенадцать имён.

Пятым в списке шло: «№ 117. Э. Дарт. Стипендиат. 2 курс. Резерв высокий. Защиты нет».

А в последней колонке, там, где у остальных одиннадцати стояло «закрыт», «выведен из оборота», «утилизирован», напротив её имени значилось:

«Активен».

Рейнар смотрел на это слово. Не двигался. Не дышал. Его цифры над плечом остановились.

— Она носит его, — сказал он наконец. Голос был чужой. — Медальон. Она носит его до сих пор. Как память об академии. Говорит, это единственное, что у неё осталось от того времени. Она носит его девять лет.

— И он всё ещё снимает, — прошептала я. — Рейнар, её резерв не исчез. Он не сгорел. Её просто доят. Девять лет. Каждый раз, когда хоть что-то восстанавливается, амулет забирает. Это… это как автоплатёж, который забыли отменить.

Он медленно закрыл книгу. Положил на неё ладонь. Ладонь дрожала.

— Как это остановить? — спросил он.

— Не знаю, — сказала я. — Но узнаю.

— Боюсь, — раздался у нас за спиной мягкий, тёплый, такой знакомый голос, — у вас не будет на это времени, госпожа Соколова.

Мы обернулись.

В проёме, где ещё недавно стояла железная дверь, стоял Аурелиан Вейс. В тёмном дорожном плаще, с перстнем на пальце, — синий камень горел, как маленькая звезда. За его спиной — двое крепких мужчин в форме хозяйственной части. А у его ног, медленно поднимаясь с каменного пола, клубились тени. Три. Четыре. Пять.

Над его плечом горело «5 230».

И ниже: «+3 600».

— Вы сломали мою дверь, — сказал проректор Вейс с искренним, почти детским огорчением. — Она стоила мне очень дорого.

Он улыбнулся.

Тени двинулись вперёд.

Глава 10. Сторно

Рейнар встал между мной и тенями раньше, чем я успела вдохнуть.

Он не сказал ни слова. Просто шагнул вперёд, развёл руки, и подземный зал наполнился метелью. Снег ударил в тени, как картечь. Две из них завизжали и рассыпались ледяной крошкой. Третья отпрянула. Четвёртая и пятая метнулись в обход — к Лиссе и Кассиану, всё ещё сидевшим в нише у стены.

Кассиан успел подняться. Шатаясь, загородил собой Лиссу и вскинул руку. С его пальцев сорвался сноп золотых искр — слабый, рваный, но тень, получив его в упор, дёрнулась и замедлилась. Пуговка с пронзительным визгом бросился ей наперерез и вцепился прямо в чёрную дымную лапу. Тень взвыла.

— Браво, — сказал Вейс, не двигаясь с места. — Браво, молодёжь. Как трогательно.

Двое его людей шагнули вперёд. Рейнар развернулся к ним — и в ту же секунду Вейс небрежно поднял руку с перстнем.

Синий камень вспыхнул.

Рейнар закричал.

Я никогда не слышала, чтобы он кричал. Даже когда тень прошлой ночью обморозила ему руку до черноты, он не издал ни звука. А сейчас он закричал — коротко, страшно, — и упал на одно колено, схватившись за грудь. Там, под рубашкой, на тонкой цепочке, висел его собственный учётный амулет. Обычный. Такой же, как у всех преподавателей.

Цифры над его плечом рухнули.

«2 105». «1 400». «800». «300».

— Вы же не думали, — мягко сказал Вейс, — что я выдавал амулеты студентам и не выдавал преподавателям? Все, Рейнар. Каждый человек в этой академии носит мою маленькую серебряную безделушку. И каждая из них связана вот с этим. — Он поднял руку, и перстень засиял ярче. — С главным ключом.

— Рейнар! — Я бросилась к нему, схватила за плечи. Он был ледяным, как мертвец. Над ним горело «120».

— Сорви… — прохрипел он, — сорви амулет…

Я рванула цепочку. Она не поддалась. Металл словно врос в кожу. Я рванула ещё раз, обдирая пальцы, — бесполезно.

— Не трудитесь, госпожа Соколова, — сказал Вейс. — Когда ключ активен, амулет снять нельзя. Это защита от воров. Иронично, правда?

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его люди остановились за его спиной, а тени — три оставшиеся — медленно сползлись к его ногам, как преданные собаки.

— Знаете, — сказал он задумчиво, — я ведь не хотел, чтобы так вышло. Я хотел тихо уйти. Через пару месяцев, после Солнцеворота. С последней партией. Северный барон обещал мне замок, титул и новое имя. Я бы просто исчез, и все решили бы, что старый добрый проректор Вейс уехал на покой. Колодец бы обмелел, академия пришла бы в упадок, её бы закрыли лет через пять. Никто бы не узнал. Никто никогда не проверяет строчку «естественная убыль». — Он посмотрел на меня почти с упрёком. — Никто, кроме вас.

— Вам не уйти, — сказала я. Голос у меня дрожал, но я не отпускала Рейнара. — Ректор уже знает. Ворон…

— Ворон долетит до столицы к утру, — согласился Вейс. — А ректор вернётся к полудню. А я уйду на рассвете. Вы же сами видели сани. — Он вздохнул. — Но теперь, к сожалению, я не могу оставить вам эту книгу. И этот склад. И, боюсь, вас самих. Поэтому придётся забрать всё сразу.

Он поднял руку с перстнем высоко над головой.

И сжал кулак.

Я увидела это раньше, чем почувствовала.

Сотни нитей. Тысячи. Тонких, голубых, светящихся. Они протянулись к перстню со всех сторон — сквозь стены, сквозь потолок, сквозь каменный пол. Из каждого уголка академии. Из каждой спальни, каждой аудитории, каждого коридора. Из каждого серебряного медальона на шее каждого студента, каждого преподавателя, каждого слуги.

И по этим нитям потёк эфир.

Над головой Кассиана цифры поползли вниз. Над Лиссой — тоже. Лисса вскрикнула и схватилась за горло. Кассиан покачнулся, упал на колени рядом с ней.

Где-то наверху, очень далеко, раздался звук — глухой, протяжный, как стон. Это гасли шары света. Один за другим, по всей академии. Я не видела этого, но чувствовала. Тепло уходило из стен. Защитные чары на окнах таяли. Сотни людей во сне вдруг становились слабее и слабее, не понимая, что происходит.

А цифры над Вейсом росли.

«+3 600». «+8 000». «+15 000». «+40 000».

Он смеялся. Тихо, почти беззвучно. Его глаза горели тем же голубым светом, что и кристаллы на полках.

— Всё! — сказал он. — Всё сразу! Зачем ждать? Зачем по капле? Шестьсот человек, госпожа Соколова! Шестьсот резервов! Этого хватит на десять замков! На двадцать!

Над Рейнаром горело «40».

«38».

«35».

Я держала его за плечи и чувствовала, как он уходит. Медленно, по искре. Его глаза были закрыты. Губы посинели. Иней на его ресницах больше не таял.

И я поняла, что ничего не могу сделать. Что я не маг. Что у меня нет резерва, нет силы, нет никаких чар. Что я просто аудитор из Новосибирска, которая случайно упала в чужой мир, — и сейчас этот мир заберёт у меня единственного человека, который…

Который.

Я не додумала эту мысль. Потому что взгляд упал на стол.

На книгу. Тёмно-бордовую, в кожаном переплёте, с золотым тиснением. Она лежала открытой — там, где её оставил Рейнар. И на её страницах, прямо сейчас, сами собой появлялись новые строчки.

Без пера. Без чернил. Просто проступали на бумаге — ровным, красивым, размашистым почерком.

«Сняли: Л. Брин, № 403 — 180 искр».

«Сняли: К. Лорн, № 211 — 900 искр».

«Сняли: Р. Дарт, № 009 — 85 искр».

Книга писала сама. Каждую искру. Каждое изъятие. В реальном времени.

— Она связана, — прошептала я. — Книга связана с ключом. Она сама записывает.

И тут меня накрыло — так, как накрывает всегда, когда в куче цифр вдруг находишь ту самую строчку. Ту, ради которой стоило копаться неделю. Холодной, кристально ясной уверенностью.

Если книга связана с ключом, то это не просто журнал. Это не отчёт. Это — регистр. Система учёта, которая управляет потоком. Каждая запись в ней — не описание того, что случилось. Это и есть то, что случилось.

А в любой системе учёта, если ты сделал ошибочную проводку, ты можешь её отменить.

Ты можешь сделать сторно.

Я отпустила Рейнара, бережно опустив его на пол, и бросилась к столу.

— Остановите её! — крикнул Вейс своим людям.

Один из них кинулся ко мне. Не добежал. Кассиан, стоя на коленях, вскинул руку — и последние золотые искры, что у него оставались, ударили громилу под ноги. Тот споткнулся, рухнул на каменный пол. Второй прыгнул через него — и прямо ему в лицо, с визгом и треском разрядов, влетел Пуговка.

Я схватила перо.

Оно лежало рядом с книгой — длинное, чёрное, с серебряным наконечником. Чернильница стояла тут же. Я обмакнула перо и замерла.

Чёрные чернила.

Нет. Не то. Сторно пишется красным. Всегда. Это правило старше меня, старше моего мира. Так учили в институте, так делала моя наставница, так делают все бухгалтеры от Калининграда до Владивостока. Исправление ошибочной записи — красным. Чтобы было видно.

Я посмотрела на свои пальцы. Они были ободраны в кровь — там, где я пыталась сорвать цепочку с шеи Рейнара.

Я сунула перо в рот, облизала чёрные чернила, сплюнула. Потом провела наконечником по ссадине на ладони.

Перо стало красным.

— Не смей! — Голос Вейса больше не был мягким. Он сорвался на визг. — Не смей прикасаться к моей книге!

Тени метнулись ко мне. Все три сразу.

Я не стала смотреть на них. Я наклонилась над книгой и написала поперёк последней страницы, поперёк всех этих аккуратных строчек, поперёк девяти лет чужого воровства — большими, корявыми, красными буквами:

«СТОРНО. ВСЕ ЗАПИСИ. ВЕРНУТЬ ВЛАДЕЛЬЦАМ».

Сначала ничего не произошло.

А потом книга вздрогнула.

Страницы взметнулись, словно от порыва ветра, — назад, назад, назад, к самому началу. Красные буквы, которые я написала, побежали по страницам, разрастаясь, расползаясь, как огонь по сухой траве. Каждая строчка, которой они касались, вспыхивала красным — и исчезала. «Сняли: Л. Брин» — вспышка — пусто. «Сняли: К. Лорн» — вспышка — пусто. «Тестовое списание» — вспышка — пусто.

И нити, тянувшиеся к перстню, дрогнули.

А потом потекли обратно.

Я почувствовала это всем телом. Как будто кто-то повернул вспять огромную реку. Тысячи нитей вдруг запульсировали, засветились ярче — и эфир, который только что тёк к Вейсу, хлынул в обратную сторону. Из перстня. Из кристаллов на полках. Из воздуха. Обратно — к тем, у кого его взяли.

Кристаллы на стеллажах начали гаснуть. Один за другим, ряд за рядом, как огни ночного города при отключении электричества. Голубой свет вытекал из них тонкими струйками и уходил вверх — сквозь каменный потолок, к студентам в спальнях, к преподавателям, к слугам.

А тот, что не мог найти хозяина, — тот, что принадлежал людям, давно покинувшим академию, людям, чьи медальоны были уничтожены, — тот уходил вниз. В пол. Глубоко, глубоко под фундамент академии.

Туда, где лежал Колодец.

Я держалась за край стола, потому что ноги больше не держали. Сквозь меня шёл поток. Не такой, как тогда, с Рейнаром, когда я лечила ему руку. Не такой, как с Кассианом. Это было как стоять под водопадом. Как будто я была единственной трубой, через которую одновременно текли все реки мира. Эфир проходил сквозь меня, обжигал, рвал изнутри, и я чувствовала, что вот-вот захлебнусь.

Мои собственные цифры, которые я теперь видела, плыли перед глазами. Ноль. Ноль. Ноль. Я была нулём. Транзитным счётом. Через меня шло всё — и ничего не задерживалось.

Но транзитный счёт не бесконечен. Где-то есть предел. И я чувствовала, что подхожу к нему. Что ещё немного — и меня просто размоет. Растворит в этом потоке, как сахар в кипятке.

«Мама», — подумала я. — «Дебет. Простите».

И тут кто-то взял меня за руку.

Тёплую. Живую. Крепкую.

Я повернула голову. Рядом со мной стоял Рейнар. Бледный, шатающийся, с инеем на ресницах — но стоял. Над его плечом горело «1 600» и продолжало расти, — эфир возвращался к нему, как ко всем остальным.

— Держись, — сказал он хрипло. — Держись за меня.

— Не могу, — прошептала я. — Слишком много. Меня смывает.

— Не смоет. — Он сжал мою ладонь сильнее. — Я твой призыватель. Связь работает в обе стороны. Если ты транзитный счёт — я буду твоим… как это у вас называется? Тем, что держит.

— Якорь, — сказала я, и почему-то засмеялась сквозь слёзы. — Это не бухгалтерия. Это морское.

— Пусть будет морское, — сказал он. И обнял меня.

Просто обнял. Прижал к себе. Обеими руками, крепко, так, что я почувствовала, как бьётся его сердце.

И поток во мне вдруг успокоился. Не остановился — эфир всё так же шёл сквозь меня, — но больше не рвал. Как будто у реки появились берега. Как будто вода, которая била во все стороны, вдруг нашла русло.

Я уткнулась лицом в его плечо и закрыла глаза.

Не знаю, сколько это длилось. Может быть, минуту. Может быть, час.

Когда я открыла глаза, в подземном зале было темно.

Все кристаллы на полках погасли. Все до единого — пустые, прозрачные, как обычное стекло. Под ногами, на каменном полу, мерцала тонкая сеть тающих голубых нитей. А посреди зала, на коленях, стоял Аурелиан Вейс.

Он больше не улыбался.

Он смотрел на свою руку. На перстень. Синий камень в нём треснул пополам и почернел. А над плечом у Вейса горело… «5 230».

И больше ничего. Ни плюса. Ни минуса. Просто его собственный резерв. Тот, с которым он когда-то пришёл в академию.

— Нет, — сказал он тихо. — Нет, нет, нет. Девять лет. Девять лет! Вы не понимаете. Это было моё. Я это заработал. Я это… собрал. Я считал каждую искру.

— Вы считали каждую искру, — сказала я. Голос у меня был сиплый, сорванный. — Это правда. Вы вели отличный учёт. Вот только вы забыли одно правило.

Он поднял на меня глаза — пустые, растерянные.

— Какое?

— Любую проводку можно отменить, — сказала я. — Если знаешь, где она записана.

Его люди уже не лежали на полу — они исчезли, сбежали, едва погасли кристаллы. Тени растворились без следа. Вейс остался совсем один посреди пустого склада, среди мёртвого стекла, на коленях перед раскрытой книгой, на последней странице которой всё ещё горели красные кривые буквы.

Сверху, где-то очень далеко, послышался шум. Голоса. Топот. Хлопанье крыльев.

И хриплое, торжествующее:

— Кар-р-р! Р-ректор-р! Здесь! Здесь!

Ворон влетел в проём первым. За ним — ректор Хальд, в дорожном плаще, с растрёпанной от ветра косой. За ней — дюжина королевских стражников в синих мундирах. А последним — высокий седой мужчина в меховой шубе, очень похожий на Кассиана, только старше лет на тридцать.

— Отец, — выдохнул Кассиан, который сидел на полу, привалившись к стене, с Лиссой, уснувшей у него на плече.

Ректор Хальд окинула взглядом подземный зал. Пустые кристаллы. Сломанную дверь. Вейса на коленях. Книгу с красными буквами. Кассиана с Лиссой. И нас с Рейнаром — всё ещё стоящих посреди зала, всё ещё обнявшись.

Она подняла бровь.

— Вижу, — сказала она сухо, — без меня тут было не скучно.

— Вы же должны были вернуться только к полудню, — пробормотала я.

— Ворон нашёл меня на полпути, — сказала ректор. — На постоялом дворе. Оказалось, никакого срочного вызова от попечительского совета не было. Бумага была поддельной. Я развернула карету в ту же минуту, а по дороге встретила лорда-казначея, который как раз ехал выяснять, куда пропал его сын. — Она перевела взгляд на Вейса. — Аурелиан. Что ж. Мне всегда казалось, что ты слишком хорошо улыбаешься.

Вейс ничего не ответил. Он смотрел в пол.

Двое стражников подняли его и надели ему на запястья тяжёлые чёрные браслеты, на которых тускло светились руны. Он не сопротивлялся. У самого выхода он вдруг обернулся и посмотрел на меня.

— Кто вы такая? — спросил он. — Почему вы видите?

Я подумала.

— Аудитор, — сказала я. — Просто аудитор. У нас в мире таких много.

Его увели.

Рейнар так и не разжал рук. Я тоже не стала отстраняться.

— Ты в порядке? — тихо спросил он мне в волосы.

— Не знаю, — честно сказала я. — Мне кажется, я сейчас упаду в обморок.

— Падай, — разрешил он. — Я поймаю.

И я упала. А он поймал.

Глава 11. Солнцеворот

Я проспала двое суток.

Это сообщила мне матушка Гренн, когда я наконец открыла глаза в лазарете, — сердито, с поджатыми губами, словно я проспала назло лично ей. Потом она пощупала мне лоб, заглянула в глаза, долго водила руками над моей головой, хмыкнула и вынесла вердикт:

— Истощение.

— Опять? — слабо спросила я.

— На этот раз настоящее, — отрезала она. — Деточка, через тебя прошло столько эфира, сколько не проходит через самого сильного мага за всю жизнь. Ты должна была сгореть, как свечка. Как ты не сгорела — ума не приложу.

— Меня держали, — сказала я.

Матушка Гренн посмотрела на меня поверх очков. Потом кивнула куда-то в сторону.

Я повернула голову. На стуле у моей кровати, неловко привалившись к стене, спал Рейнар. Небритый, растрёпанный, в мятой рубашке с закатанными рукавами. Одна его рука лежала на краю моей постели — совсем рядом с моей. Не касаясь. Почти.

— Двое суток сидит, — проворчала целительница, но голос её неожиданно смягчился. — Не ест, не спит толком. Говорит, связь не даёт уйти далеко. Врёт, конечно. Связь — на сто шагов, не меньше. А он не отходил дальше этого стула.

Она ушла, шурша юбками. А я ещё долго лежала и смотрела на Рейнара. Над его плечом горело «4 812». Полный резерв. Весь, до последней искры.

Я осторожно передвинула руку на одеяле. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы мои пальцы коснулись его пальцев.

Он проснулся мгновенно. Открыл глаза — светлые, серо-голубые, растерянные со сна, — посмотрел на наши руки. Потом на меня.

— Ты очнулась, — сказал он хрипло.

— Очнулась.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как после сдачи годового отчёта, — сказала я. — Ужасно. Но очень удовлетворённо.

Он ничего не ответил. Просто перевернул ладонь и переплёл свои пальцы с моими. Крепко. И так и остался сидеть, глядя на меня, как будто боялся, что если отвернётся — я исчезну.

Новости мне рассказывали по очереди все, кто заходил в лазарет. А заходили почти все.

Первой прибежала Лисса — с Пуговкой на плече, с охапкой сладостей из студенческой лавки и с такой сияющей улыбкой, что у меня заболели скулы за неё. Её резерв был «620» — весь, как положено, и даже чуть больше. Минус тридцать восемь исчез. Тени под глазами — тоже.

— Мне вернулось всё! — тараторила она, усаживаясь на краешек кровати. — Вообще всё! Даже то, что взяли ещё летом! А Тобину Карру тоже вернулось, и Мире Осс, и всем-всем! В ту ночь вся академия проснулась, госпожа Вера! Все вдруг почувствовали, как сила возвращается! Свет зажёгся во всех коридорах, даже в Северном крыле, где его три года не было! Студенты высыпали во двор в пижамах! Кто-то думал, что это конец света, кто-то — что чудо! А декан факультета огненной магии так обрадовался, что случайно поджёг собственную бороду!

— А Кассиан? — спросила я.

Лисса порозовела до корней волос. Пуговка у неё на плече чихнул.

— Кассиан в порядке, — сказала она, разглядывая свои руки. — Ему тоже всё вернулось. Отец забрал его на неделю домой, чтобы отдохнул. Но он… он писал. Мне. Два письма. — Пауза. — Три.

— Три письма за два дня, — заметила я. — Это много.

— Это ничего не значит! — горячо возразила Лисса. И покраснела ещё сильнее.

Рейнар, всё ещё сидевший на своём стуле, издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смех.

Потом пришла ректор. С вороном на плече и с толстой папкой бумаг под мышкой.

Она рассказала, что Аурелиан Вейс сидит в королевской тюрьме и даёт показания. Много показаний. Он, как выяснилось, был не только аккуратным бухгалтером, но и не очень храбрым человеком — и, оказавшись перед королевским дознавателем, назвал всех. Северного барона. Двух купцов из соседнего королевства. И «господина К.» — оптового и постоянного покупателя из столицы, который оказался — я едва не подавилась чаем — заместителем королевского казначея. Отец Кассиана лично подписал приказ о его аресте.

— Сани, которые хозяйственная часть грузила во дворе, — продолжила ректор, — задержали на выезде из академии. В ящиках были кристаллы — шестьдесят тысяч искр. Пустые. Всё вытекло в ту же ночь вместе с остальными. Возницы клянутся, что видели, как ящики светились, а потом из щелей полез голубой туман и ушёл в землю.

— В Колодец, — сказала я.

— В Колодец, — кивнула ректор.

Она открыла папку и протянула мне лист. На нём были цифры. Ровные, аккуратные, выведенные чьим-то каллиграфическим почерком.

«Уровень Колодца на утро после происшествия: 2 340 000 искр».

Я перечитала дважды.

— Два миллиона триста сорок тысяч, — сказала я медленно. — Порог переполнения — миллион девятьсот. Это… это больше, чем нужно. Намного больше.

— На четыреста сорок тысяч больше, — подтвердила ректор. — Впервые за сорок лет моего руководства. Всё, что Вейс украл у тех, кто давно покинул академию, всё, что нельзя было вернуть владельцам, — всё ушло туда. — Она помолчала. — До Солнцеворота восемьдесят четыре дня. Колодец переполнен уже сейчас. Проход для вас откроется, госпожа Соколова. Без всяких сомнений.

Я молчала. Смотрела на цифры.

Рейнар рядом со мной тоже молчал. Его пальцы, всё ещё переплетённые с моими, не дрогнули. Но я почувствовала — через связь, через кожу, через что-то, чему не было названия, — как у него внутри что-то сжалось. Тихо. Глухо. Как будто закрылась дверь.

— Это хорошая новость, — сказал он ровно.

— Да, — сказала я. — Хорошая.

Ректор посмотрела на нас. На наши руки. На наши лица. Очень долго посмотрела. Потом поправила очки и сказала совсем другим голосом — почти мягким:

— Есть ещё одна новость, Рейнар. Я хотела, чтобы ты узнал её от меня. — Она протянула ему ещё одно письмо — сложенное вчетверо, с простым сургучом без печати. — Это пришло сегодня утром. Из Рыбных Слобод.

Рейнар отпустил мою руку, чтобы взять письмо. Развернул. Прочитал.

А потом его лицо сделалось таким, каким я не видела его никогда. Ни разу за всё время. Оно словно раскололось — как лёд весной, когда под ним вдруг оказывается живая, тёмная, быстрая вода.

— Это от Элины, — сказал он. Голос у него дрожал. — Она пишет… она пишет, что в ту ночь медальон у неё на шее вдруг стал горячим. А потом треснул. Сам. И она… — Он замолчал. Сглотнул. — Она зажгла свечу. Первый раз за девять лет. Пальцем. Просто так.

Ректор кивнула.

— Её резерв никогда не исчезал, Рейнар. Его забирали. Каждую каплю, которая восстанавливалась. Девять лет. — Она посмотрела на меня. — А госпожа Соколова отменила это. Как она там выразилась? Автоплатёж.

Рейнар медленно поднял на меня глаза. И я поняла, что сейчас он заплачет. Ледяной Дарт. Магистр теоретической магии. Самый строгий преподаватель академии.

Он не заплакал. Он просто встал, наклонился ко мне и уткнулся лбом мне в плечо. Замер так. Я обняла его за шею и держала, а он дышал — тяжело, рвано, как после долгого бега.

Ректор Хальд тихо встала, забрала свою папку и вышла. Ворон, уходя, обернулся на пороге и сказал:

— Кар-р. Наконец-то.

Восемьдесят четыре дня прошли так быстро, как не проходит даже отпуск.

Я поправилась через неделю. Через две вернулась к работе — да, к работе. Ректор Хальд назначила меня временным ревизором академии «до момента отбытия». Мне выделили кабинет в Восточной башне, на два этажа ниже ректорского, с видом на парк, и выдали все сорок два тома Эфирной книги для полной проверки.

Я провела её. Всю. Нашла ещё три мелкие недостачи — в кухонных расходах, в закупках пергамента и в бюджете конюшни. Ни одна из них не была связана с Вейсом. Просто люди. Просто мелкое воровство. Повар, кладовщик и старший конюх по очереди краснели, бледнели и возвращали украденное. Ректор хотела их уволить. Я уговорила её ограничиться штрафом и испытательным сроком.

— Почему? — спросила она.

— Потому что они воровали по мелочи, когда все вокруг экономили, — сказала я. — Это плохо. Но это не Вейс. Им нужен не тюремщик, а нормальная система учёта, в которой воровать невозможно. Я её разработаю.

Разработала. Ректор подписала. Новые учётные амулеты — без всяких дополнительных рун, проверенные лично мной, — раздали всем студентам за неделю до Солнцеворота.

А по вечерам я приходила в кабинет Рейнара. Просто так. Он проверял доклады. Я читала книги о магии — теперь, когда я понимала руны, они оказались удивительно похожими на учебники по бухгалтерскому учёту. Он приносил чай. И засахаренные орехи. Мы почти не разговаривали.

Мы ни разу не заговорили о Солнцевороте.

Ни разу.

В ночь Солнцеворота шёл снег.

Нижний зал академии — тот самый, где я когда-то очнулась на холодном каменном полу, — был ярко освещён. На полу заново начерчен контур. Большой, сложный, двойной — я проверила каждый знак трижды, а потом ещё раз. Всё сходилось. Всё было правильно.

Из глубины под полом шёл ровный гул — это переполненный Колодец отдавал избыток. Воздух звенел от эфира. Он был таким густым, что я чувствовала его на коже, как тёплый летний дождь.

Пришли все. Ректор Хальд, с вороном на плече. Лисса — в праздничном платье, с Пуговкой, повязанным красной ленточкой. Кассиан — он вернулся из дома за неделю до Солнцеворота и с тех пор ни на шаг не отходил от Лиссы, хотя оба делали вид, что это совпадение. Архивариус Ольбер, ворчащий, что в его возрасте не положено стоять в подвалах среди ночи. Матушка Гренн с флакончиком нюхательной соли — «на всякий случай».

И Рейнар.

Он стоял у самого контура. В той же серой мантии, что и в первую ночь. Руки за спиной. Спина прямая. Лицо — каменное. Ледяной Дарт. Как будто последних трёх месяцев не было.

Над его плечом горело «4 812». Ровно. Неподвижно.

А я видела, как дрожат его сцепленные за спиной пальцы.

— Пора, — сказала ректор негромко. — Колодец на пике. У вас есть время до первого луча солнца. Потом проход закроется до следующего года.

Я кивнула. Подошла к контуру. Встала у самой границы — там, где мерцала серебряная линия.

Рейнар не двигался.

— Ну, — сказала я, повернувшись к нему. — Кажется, всё. Пункт второй выполнен. Сторона Первая обеспечивает возвращение Стороны Второй. Без вреда для здоровья.

— Без вреда, — повторил он.

— Ты ничего не хочешь сказать?

Он долго молчал. А потом очень тихо ответил:

— Хочу. Но не скажу.

— Почему?

— Потому что это пункт четвёртый, — сказал он. — Сторона Вторая не обязана выполнять распоряжения Стороны Первой, противоречащие её желаниям. И просьбы — тоже. Если я попрошу тебя остаться, ты почувствуешь себя обязанной. Ты всегда выполняешь обязательства. Я не хочу, чтобы ты осталась из-за обязательства.

Я смотрела на него. На прямую спину. На каменное лицо. На дрожащие пальцы.

— Рейнар, — сказала я. — Ты дурак.

Он моргнул.

— Что?

— Ты дурак, — повторила я. — Самый умный магистр в этой академии — и дурак. Ты думаешь, я ни разу за восемьдесят четыре дня не посчитала? Ты думаешь, я не взвесила все «за» и «против»? У меня там квартира. Работа. Мама. Ипотека. А здесь — кабинет в Восточной башне, должность ревизора, новая система учёта, которую надо внедрять ещё года два, Лисса, которая без меня завалит сессию, Ольбер, который без меня совсем зароется в своих книгах. И ты.

Он не шевелился.

— Я знаю, чего я хочу, — сказала я. — Давно знаю. С той ночи, когда ты выбил мою дверь. А может, и раньше — с орехов. Проблема в другом.

— В чём? — спросил он едва слышно.

— В коте, — сказала я. И почувствовала, что у меня дрожит голос. — Дебет там один. Три месяца. Соседка, наверное, кормит, у неё мой запасной ключ. Но он там один, Рейнар. Он не поймёт, куда я делась. Он думает, что я его бросила. Я не могу его бросить. Я его однажды уже подобрала, мокрого и злого. Я обещала.

Рейнар смотрел на меня. Долго. А потом — я не поверила своим глазам — его губы медленно дрогнули в улыбке.

— Пункт шестой, — сказал он.

— Что?

— Пункт шестой твоего договора, — сказал Рейнар и шагнул к контуру. — «Сторона Первая обязуется приложить разумные усилия, чтобы выяснить, кто кормит кота Стороны Второй». Я прикладывал. Восемьдесят четыре дня. Каждую ночь, после того как ты уходила к себе.

Он поднял руку. Над его ладонью развернулась светящаяся схема — сложная, многослойная, похожая на звёздную карту. В самом её центре мерцала крошечная точка.

— Ты помнишь, как попала сюда? — спросил он. — Контур зацепил тебя, потому что был искажён. Знак Вейса сместил точку выхода. Но след остался. Связь — это нить, Вера. Нить, протянутая между двумя мирами. Через тебя. Я три месяца шёл по ней. Назад. В твой мир. До той точки, откуда тебя забрали.

— И?

— И сегодня, когда Колодец полон, я могу открыть проход не для того, чтобы ты ушла, — сказал он. — А для того, чтобы кое-кто пришёл.

Он сжал ладонь в кулак.

Контур под нашими ногами вспыхнул так, что все зажмурились. Ослепительный голубой свет взметнулся столбом до самого потолка. Гул Колодца стал оглушительным. Воздух затрещал, как разрываемая ткань.

А потом в центре контура, прямо из воздуха, с глухим недовольным звуком на каменный пол шлёпнулось что-то большое, рыжее и очень пушистое.

Свет погас.

На серебряной линии контура сидел кот. Огромный, рыжий, с порванным ухом и выражением морды, как у налогового инспектора, обнаружившего, что декларацию сдали на день позже. Он огляделся. Посмотрел на ректора. На ворона. На Пуговку, который мгновенно спрятался Лиссе за спину. На Рейнара.

Потом на меня.

— Мр-ра, — сказал Дебет. Возмущённо. С претензией.

Я не помню, как оказалась на полу. Помню только, что сидела на холодном камне, прижимала к себе тяжёлого, тёплого, пахнущего домом кота и ревела так, как не ревела с детства. Дебет терпел. Он ненавидел, когда его тискали, — всегда ненавидел. Но сейчас терпел. Только недовольно бил хвостом и ворчал мне в ухо.

Он был сытый. Тяжёлый. Ухоженный. Соседка кормила.

Когда я наконец подняла голову, Рейнар стоял надо мной. Цифры над его плечом горели «1 120». Он потратил на это три с половиной тысячи искр. Почти всё, что у него было.

— Разумные усилия, — сказал он. — Как в договоре.

Я посадила Дебета на пол. Встала. Подошла к Рейнару вплотную. И долго смотрела на него снизу вверх.

— Это не разумные усилия, — сказала я. — Это совершенно неразумные усилия.

— Я перевыполнил обязательства?

— Ты перевыполнил обязательства, — подтвердила я. — Сильно. За такое у нас дают премию.

— Какую?

Я встала на цыпочки, взяла его лицо в ладони — холодное, небритое, растерянное — и поцеловала.

Он замер. На одну секунду. А потом его руки сомкнулись у меня за спиной, и он поцеловал меня в ответ — так, будто ждал этого все восемьдесят четыре дня. Все девяносто шесть. Всю жизнь.

Где-то вокруг аплодировала Лисса. Кашлял Ольбер. Каркал ворон. Ректор что-то сухо сказала про приличия, но в голосе у неё был смех. Дебет громко и неодобрительно чихнул.

А потом наверху, за толстыми каменными стенами академии, взошло солнце.

Первый луч Солнцеворота.

Я почувствовала, как между мной и Рейнаром что-то натянулось — тонкая, звенящая нить, которая держала нас девяносто шесть дней. Натянулась. Задрожала. И лопнула — мягко, беззвучно, как мыльный пузырь.

Связь призыва разорвалась. Я больше не была его фамильяром.

А мы так и стояли, обнявшись, посреди потухшего контура.

И я вдруг увидела, что между нами снова протягивается нить. Новая. Другая. Не голубая — золотистая. Тонкая, тёплая, светящаяся изнутри. Она тянулась от моего сердца к его. И над ней, совсем мелко, висели цифры, каких я никогда раньше не видела.

Никакого прихода. Никакого расхода. Никаких остатков.

Просто: «∞».

— Что это? — прошептала я.

Рейнар посмотрел туда же, куда смотрела я. Он не мог видеть цифры. Но нить, кажется, видел.

— Связь, — сказал он тихо. — Добровольная. Её нельзя призвать. Её нельзя разорвать на Солнцеворот. Она появляется сама. Очень редко.

— И когда она заканчивается?

Он улыбнулся. По-настоящему. Как тогда, в архиве, когда впервые назвал меня по имени.

— Никогда, — сказал он. — Это не договор, Вера. У этой связи нет срока действия.

— Мне нужно будет это записать, — сказала я.

— Обязательно, — согласился он. — В двух экземплярах. С подписями сторон.

И поцеловал меня снова.

Эпилог. Новый финансовый год

Через месяц после Солнцеворота я впервые в жизни села за парту в качестве студентки.

Ректор Хальд настояла. Сказала, что человек, способный провести через себя два миллиона искр и не сгореть, должен хотя бы знать, как это у него получается. И что академия впервые за триста лет открывает новую специальность — «счётная магия», — потому что прецедент, видите ли, требует учебного плана. Студентов на специальности было ровно одна. Я.

Преподавателей — тоже ровно один.

— Это конфликт интересов, — сказала я, когда увидела расписание.

— Это кадровый дефицит, — невозмутимо ответила ректор. — Других специалистов по теории контуров уровня магистра у меня нет. А магистр Дарт, к тому же, единственный, кто понимает, о чём вы говорите, когда произносите слова «сальдо» и «проводка».

— Он будет мне завышать оценки.

— Он будет вам занижать оценки, — поправила ректор, — чтобы никто не подумал, что он вам их завышает. Я его знаю. Готовьтесь страдать.

Она оказалась права.

Первая лекция прошла в маленькой аудитории номер двенадцать, где помещалось всего шесть парт. Я сидела за первой. Рейнар стоял у доски — в тёмно-серой мантии, с мелом в руке, с лицом, на котором не было ни единой эмоции.

— Тема сегодняшнего занятия, — сказал он ровно, — природа транзитных потоков эфира в теле немага. Записывайте.

Я записывала. Он писал на доске быстро, ровными рядами знаков. Минут через двадцать подчеркнул итоговую строку двумя линиями и повернулся.

— Таким образом, при входящем потоке…

— Ты ошибся, — сказала я.

Он замер с мелом в руке.

— Студентка Соколова.

— Магистр Дарт.

— Где?

— Третья строка снизу. Ты перенёс знак, но забыл про коэффициент рассеяния. Как в первый день. Помнишь? Две искры.

Он повернулся к доске. Долго смотрел. Потом медленно стёр одну цифру и написал другую.

— Студентка Соколова права, — сказал он пустой аудитории. — Запишите.

— Записала, — сказала я.

Он положил мел. Посмотрел на меня через всю аудиторию. И уголок его рта дрогнул.

— Ты это специально, — сказал он.

— Что именно?

— Ищешь ошибки в моих лекциях.

— Я ищу ошибки везде, — сказала я. — Профессиональная деформация. Но в твоих — особенно внимательно.

— Почему?

— Потому что мне нравится, как ты их исправляешь.

Он долго молчал. Потом подошёл к моей парте, наклонился и сказал очень тихо, так, чтобы не услышал никто, — хотя слышать было некому:

— За нарушение дисциплины на лекции, студентка Соколова, вы остаётесь после занятий.

— Насколько?

— На столько, сколько потребуется.

— Это злоупотребление служебным положением, магистр.

— Это кадровый дефицит, — сказал он. И поцеловал меня в висок.

Дебет освоился в академии за неделю.

Он объявил своей территорией кабинет Рейнара, мою комнату и кухню — в указанном порядке приоритета. Он гонял ледяных хорьков, презирал огненных саламандр и вёл холодную войну с вороном ректора, которая регулярно переходила в горячую. Пуговку он сначала пытался съесть, а потом вдруг взял под опеку: искряк спал у него на боку, и оба при этом выглядели невероятно довольными. Лисса говорила, что это любовь. Я говорила, что это расчёт: от Пуговки шло тепло.

Повара его обожали. Студенты подкармливали. Матушка Гренн утверждала, что от его мурлыканья быстрее затягиваются раны, — и, кажется, всерьёз.

А однажды утром я увидела над его рыжей головой цифры. Бледные, едва заметные. «47».

Сорок семь искр.

— Рейнар, — сказала я, — у моего кота появился резерв.

Рейнар поднял голову от бумаг. Посмотрел на Дебета, который в этот момент сидел на его столе, прямо на свежих студенческих докладах, и с наслаждением вылизывал заднюю лапу.

— Эфир Колодца, — сказал он задумчиво. — Он здесь с Солнцеворота, а Колодец переполнен. Животные быстро впитывают.

— То есть мой кот станет магическим?

— Возможно.

— И что он будет делать?

Рейнар посмотрел на Дебета. Дебет посмотрел на Рейнара. Долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом налогового инспектора.

— Полагаю, — сказал Рейнар, — то же, что и сейчас. Только убедительнее.

Письмо пришло в первый день весны.

Его принёс не ворон и не обычный гонец, а королевский курьер — в синем мундире с серебряными галунами, на белом коне, со свитой из двух стражников. Он въехал во двор академии ровно в полдень, спешился, поднялся по ста сорока двум ступеням в кабинет ректора и вручил ей запечатанный конверт.

Через десять минут ректор вызвала меня.

Я поднялась. Рейнар — следом, хотя его никто не звал. Это никого не удивило.

Ректор сидела за своим столом. Перед ней лежал раскрытый конверт. На столе — лист плотной кремовой бумаги с тиснёной короной наверху и красной восковой печатью внизу.

— Садитесь, госпожа Соколова, — сказала она. И, помолчав, добавила с непривычной торжественностью: — Это вам. От его величества.

Я взяла лист. Почерк был официальный, писарский, с завитушками.

«Госпоже Вере Соколовой, ревизору Королевской академии Тёрнхолл.

Его величество король Эльварда, будучи осведомлён о Ваших заслугах в раскрытии хищений эфира из Колодца академии, а также о том, что в результате дознания по делу А. Вейса выявлены связи с должностными лицами королевской казны, повелевает:

Пригласить Вас в столицу для проведения полной ревизии Королевского казначейства.

Срок начала — первое число месяца Цветения.

Его величество выражает надежду, что Вы найдёте возможность принять приглашение, и уведомляет, что в случае обнаружения нарушений Вам будут предоставлены все полномочия, необходимые для их устранения.

Также его величество просит передать, что в казначействе, по последним сведениям, не сходится баланс.

Примерно на одиннадцать миллионов золотых».

Я опустила лист.

В кабинете было очень тихо. Даже медные приборы на полках, кажется, перестали тикать.

— Одиннадцать миллионов, — сказала я медленно.

— Золотых, — уточнила ректор.

— Это много?

— Это годовой бюджет королевства, — сказал Рейнар у меня за спиной. Голос у него был очень ровный. Слишком ровный. — Примерно.

Я повернулась к нему. Он стоял, сложив руки за спиной. Спина прямая. Лицо каменное.

И пальцы, сцепленные за спиной, снова дрожали.

— Ты поедешь, — сказал он. Не вопрос.

— Поеду, — сказала я. — Одиннадцать миллионов, Рейнар. Я такую дыру в жизни не видела. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что там не один Вейс. Там их десяток. Сеть. Система. Схема на схеме. — Я почувствовала, как у меня загораются глаза. — Это мечта. Это лучший подарок на свете.

Ректор хмыкнула. Ворон на жёрдочке издал звук, подозрительно похожий на хохот.

Рейнар смотрел на меня. Долго. А потом медленно, очень медленно его губы дрогнули в улыбке.

— Тогда я тоже поеду, — сказал он.

— Тебе нельзя. У тебя лекции.

— У меня отпуск. Не брал девять лет. Ректор подпишет.

— Подпишу, — сказала ректор, не поднимая головы от бумаг. — Только при одном условии.

Мы оба повернулись к ней.

— Заберите кота, — сказала она. — Ворон не выдержит ещё одной весны.

— Кар-р, — подтвердил ворон. С большим чувством.

Вечером я сидела на подоконнике в кабинете Рейнара, укутавшись в его старую серую мантию, и смотрела на две луны над тёмным лесом. Большую серебряную и маленькую розоватую, похожую на недозрелое яблоко. Дебет спал у меня на коленях. Пуговка — у Дебета на боку.

Рейнар сидел за столом и писал письмо. Сестре. Элина отвечала ему каждую неделю — длинными, весёлыми письмами с рисунками на полях. Её резерв уже поднялся до двухсот искр. Она собиралась летом поступать в академию заново. На первый курс. В двадцать восемь лет.

— Как ты думаешь, — спросила я, не отрывая взгляда от лун, — мама меня простит?

Рейнар отложил перо.

— Простит, — сказал он. — Когда получит письмо.

— Какое письмо? Как я его отправлю? Проход закрыт до следующего Солнцеворота. И потом, через него проходят только живые существа.

— Не только, — сказал Рейнар. — Я считал. Если найти точку выхода — а она теперь известна, — и если Колодец будет полон, можно отправить небольшой предмет. Лист бумаги, например. На следующий Солнцеворот.

Я повернулась к нему.

— Ты считал?

— Я всегда считаю, — сказал он. — Ты меня этому научила.

Я слезла с подоконника, осторожно переложив Дебета на кресло — он недовольно буркнул и тут же снова уснул, — подошла к столу и села Рейнару на колени. Он обнял меня так естественно, будто делал это всю жизнь.

— А что я ей напишу? — спросила я. — «Мама, не волнуйся, я в другом мире, работаю ревизором в магической академии, встречаюсь с магистром, кот обрёл магию, а через месяц я еду ловить казнокрадов в королевской казне»?

— Звучит честно.

— Она решит, что я сошла с ума.

— Тогда напиши проще, — сказал Рейнар, коснувшись губами моего виска. — Напиши, что ты нашла место, где сходится баланс.

Я долго молчала. За окном падал последний зимний снег. Где-то внизу, в спальнях, Лисса наверняка писала очередное письмо Кассиану, которое «ничего не значило». Где-то наверху, в Восточной башне, ректор Хальд ворчала на ворона. Где-то под фундаментом, глубоко-глубоко, ровно гудел полный Колодец.

А передо мной, совсем близко, были светлые серо-голубые глаза, которые больше не казались ледяными.

— Знаешь, — сказала я, — это лучшее аудиторское заключение, какое я слышала.

— Существенных нарушений не выявлено? — спросил он.

— Не выявлено, — подтвердила я. И поцеловала его.

Дебет приоткрыл один глаз, неодобрительно посмотрел на нас и снова зажмурился.

Над нами, невидимая никому, кроме меня, горела тонкая золотая нить.

С цифрой «∞».

Конец первой книги.

Продолжение — в книге «Ревизор для короны».