Фальшивый итальянец

Глава 1

В октябре сорок третьего Минск пах не прошлым, а гарью, мокрой глиной и прокисшим эрзац-кофе, дым от которого тянулся из окон комендатуры. Город превратился в серый лабиринт из обгоревших печных труб, выбитых оконных рам и намокших под осенним дождём приказов Генерального комиссариата.

Когда волна репрессий прокатилась по нашей интеллигенции, отец успел сделать единственное верное движение на этой шахматной доске — он отослал меня в глухое село к деду Гедимину. Там, среди сосновых боров, запаха прелой хвои и дикого мёда, я рос между двух миров: мужским трудом, и богатой дедовской библиотекой.

Ум мой, жадный до гуманитарных наук, впитывал языки легко, будто они были лишь разными диалектами одного человеческого горя. Я свободно владел родным белорусским и русским, понимал украинский, на слух разбирал польский и другие славянские наречия, даже слегка ориентировался во французском. А итальянский… итальянский стал моей тайной страстью — языком Данте, оперы и светлого южного солнца, которое я никогда не видел.

Когда пришла война, у меня не было иллюзий. Хоть меня и учили, что коммунисты зло, я понимал, что нацисты это абсолютная колониальная чума, которая хотела стереть весь славянский род. Я пошёл воевать в красную армию.

Осенью 1943 года, вырвавшись из ада Восточного фронта, я пробрался в оккупированный Минск. Я искал лишь одного — увидеть старшую сестру, учительницу литературы, узнать, жива ли она. Но до её дома в Троицком предместье я не дошёл два квартала...

Свисток — резкий, металлический — разорвал туманную тишину. С двух сторон улицы выскочили крытые полицаи. Я попытался шагнуть в подворотню, но из тени вырос человек в кожаном плаще цвета мокрого асфальта. Гауптштурмфюрер СД Курт Дреслер. У него было бледное аристократическое лицо, аккуратные усы и серые глаза, вечно прищуренные, будто от слишком яркого света. В руке, обтянутой тонкой лайковой перчаткой, он держал длинную сигарету.

— Этот пойдёт в эшелон, — негромко произнёс Дреслер по-русски, без малейшего акцента. — Слишком умные глаза для этой улицы. В Рейхе нужны молодые мозги и крепкие руки.

Удар прикладом карабина Kar98k под дых сбил меня с ног. Я упал лицом в минскую грязь. Неприятные ощущения.

Очнулся я в поезде. Три дня нас везли на Запад. Глухой, воняющий прелой соломой и испражнениями товарный вагон. Тук-тук, тук-тук — стучали колёса на стыках.

Рядом со мной сидел парень из-под Борисова — Миколай. Совсем юнец с испуганными глазами, прижимавший к груди холщовую суму.

— Слышь, земляк… куда нас везут? — шептал он, дрожа от холода. — В лагерь смерти?..

— Вот сейчас и узнаем, куда нас отправят, — шепнул я ему в темноте, когда поезд с скрежетом тормозов встал на неизвестной станции. — И нет, я не… Не белорус. Так, по работе был в Союзе.

Миколай уставился на меня с непонимающим ужасом, но в этот момент задвижка вагона со скрежетом ушла в сторону.

Свет осеннего утра и рев овчарок ударили по глазам. Это был сортировочный лагерь на границе Генерал-губернаторства. За деревянными столами сидел Гауптштурмфюрер Вернер фон Буш — сутулый человек с хрящеватым носом и абсолютно стеклянными глазами бюрократа, выгоревшего дотла. Ефрейтор рядом с ним уже заносил трафарет с синей краской и буквами OST — клеймом советского раба, обречённого на смерть от истощения за три месяца.

— Name. Geburtsdatum. Herkunft, — выдохнул фон Буш, не поднимая головы.

Я сделал шаг вперёд. Мои сапоги чавкали по мокрым опилкам. В моей голове пронеслась безумная мысль, мол, может, притвориться националистом из Минска? Но я подавил её. Я же не коллаборационист! Нужно было действовать прямо сейчас.

— Benito. Milano. Italia, — чеканно произнёс я по-итальянски.

Ефрейтор с трафаретом замер. Фон Буш медленно поднял от гроссбуха свои водянистые глаза.

— Benito da Milano? — фон Буш перешёл на ломаную, даже забавную смесь немецкого и итальянского, разглядывая мою грязную куртку. — Как ты оказался в Минске во время облавы, макаронник?

— Oh, hai ragione! — я всплеснул руками с чистой южной экспрессией, свободно заливая ледяной перрон итальянской речью. — Я бы и сам не поверил! Но это чудовищное недоразумение. В 1939 году я приехал в Союз по торговому соглашению — следил за поставками нашего оборудования…

Фон Буш застыл. В немецкой бюрократии нет ничего страшнее ошибки в классификации. Назвать гражданина государства-союзника (пусть даже интернированного после свержения Муссолини) советским «остарбайтером» — значит совершить преступление против инструкции Берлина.

— Не ставить «OST», — отрезал фон Буш и повернулся к фельдфебелю. — В третий барак. К иностранцам.

Я едва сдержал улыбку. Спасти себя от неминуемой гибели, но при этом подставить на сложнейший отыгрыш итальянца... Одна ошибка, и немцы расстреляют меня. А сейчас... пошли в барак.

Глава 2

В деревянном бараке для иностранцев меня встретил Энрико. Это истощённый бухгалтер из Триеста, Италия, в рваном пиджаке.

— У тебя язык человека, который учил его по книгам, и глаза волка, — шепнул он, раскусив меня с первого взгляда. — Но мне плевать. Нас всё равно считают крысами...

Его слова прервал грохот засова. В барак вошёл обер-лейтенант Клаус Майер — офицер переводческой службы в золотых очках и с роскошной тростью. Трость, кажется, из слоновой кости. Он прожил в Милане четыре года и пришёл устроить мне экзамен по просьбе Фон Буша.

— Назовите мне главную соборную площадь Милана, знаменитую галерею напротив, и ворота, через которые въезжают со стороны Турина, — сказал Майер на тосканском диалекте.

Мой взгляд из-под светлой, выпачканной в саже и грязи чёлки на мгновение заставляет обер-лейтенанта сдвинуть золотую оправу очков на переносице.

Майер замирает, чуть подавшись вперёд. Набалдашник его трости со скрежестом упирается в гнилую доску пола. В бараке становится настолько тихо, что слышно, как на нарах у стены с затаенным дыханием наблюдает за этой сценой Энрико, а снаружи с крыши ритмично капают тяжелые капли: кап... кап... кап...

Я делаю относительно спокойный вдох. В моих жилах течёт кровь древнего края, пережившего и шведские нашествия, и царские виселицы. Я — гуманитарий, читавший классиков в оригинале и географию Северной Италии знающий не хуже немецкого профессора.

— Piazza del Duomo, ovviamente... Напротив — Галерея Виктора Эммануила II. А со стороны Турина въезжают через Порта Семпионе, где Наполеон желал видеть свою Арку Мира. Это вопрос для первого курса, не находите?

Последняя фраза ощутилась как укол прямо в академическое самолюбие Майера. Пассаж о Наполеоне и Арке Мира — тончайшая деталь, которую простые селяне никогда бы не упомянули.

За спиной Майера конвоир-эсэсовец недоуменно переглядывается со своим напарником: они не понимают ни слова по-итальянски, но видят, как меняется лицо их офицера.

— Porta Sempione... l'Arco della Pace... — шепотом повторяет Майер по-итальянски. Он возвращает очки на нос. — Ваш ответ безупречен, «Бенито». Вы назвали даже то, о чем забывают многие уроженцы самого Милана.

Он делает шаг ближе. Теперь нас разделяет меньше метра. От Майера пахнет дорогим пойлом, табаком и свежим крахмалом — запахами совсем другого, сытого мира.

— Но ваш язык... — Майер наклоняет голову, смотря на тебя с глубоким психологическим прищуром. — У вас великолепный, безукоризненный тосканский грамматический строй. Вы говорите языке Данте, Петрарки и профессором университета. В нем нет ни капли миланского диалекта, нет этой характерной ломбардской обрезки гласных на концах слов.

Он плавно поднимает свою трость и ощутимым касание набалдашника прикасается к моему подбородку, заставляя поднять голову выше.

— Обычный рабочий из Милана говорит иначе. Так говорят либо филологи, либо люди, учившие язык по академическим учебникам в закрытых кабинетах... либо дипломаты. Вы, случаем, не враг рейха? — усмехнулся Майер.

— Ты не простой остарбайтер, «Бенито». Если ты лжешь — я лично буду присутствовать при твоем расстреле у лагерной стены. Но если ты тот, за кого себя выдаешь, или нечто большее... ты можешь оказаться полезен. В любом случае... проверку ты прошёл. Я передам Фон Бушу.

Он разворачивается на каблуках и чеканным шагом выходит из барака. Тяжелая дверь за ним закрывается, засов щелкает.

Энрико на нарах медленно поднимается, вытирает пот со лба рукавом своего пиджака и смотрит на меня с нескрываемым восхищением.

— Madonna Santa... — шепчет Энрико по-итальянски, крестясь. — Ты либо безумец, либо святой, Бенито... Ты всадил этому немецкому профессору шпор прямо под ребра!

— Ну... с немцами только так, — буркнул я, не желая вступать в длинный диалог. Я не искал друзей и не собирался открывать никому свою душу. А зачем, если через пару дней всех в этом бараке распределят по разным лагерям?

Через двое суток нас привезли в пригород Ганновера, в рабочий лагерь «Лемфёрде».

Это был упорядоченный немецкий ад из тёмного кирпича. Меня распределили в сектор для иностранцев: двухъярусные нары, матрас с сухой соломой, деревянные сабо-кломпы и дневной паёк из кусочка ржаного хлеба и супа из брюквы.

Лагерь перегорожен двойной сеткой. За правой сеткой — ад: бараки «OST», где люди спят на голых досках по три человека на нарах и умирают от дизентерии. За левой сеткой — сектор для иностранцев (французов, бельгийцев, итальянцев).

Немецкого языка я не знаю. Для меня немецкие команды и ругань надсмотрщиков — лишь набор резких звуков.

На третий день моего пребывания в Ганновере на плацу перед бараком происходит построение новой рабочей смены.

Из штабного барака вышагивает человек, чья фигура сразу привлекает моё внимание.

Это Гауптштурмфюрер Гарольд фон Штейн.

Ему ровно сорок лет. Высокий, подтянутый, с аккуратной проседью на висках и выбритым подбородком. На нём строгий мундир административной службы СС.

На его лице застыла полуулыбка — вежливая, чуть печальная, как у школьного учителя, смотрящего на бестолковых учеников. Он никогда не орёт, не бьёт плёткой по сапогу и не проявляет внешнего гнева. И это... пугает.

Первый рабочий день. Шёл дождь. На удивление, никто из моих соседей ко мне с расспросами не лез. Мою группу из шести человек — четырёх итальянцев и двоих французов — привели на погрузочную рампу железнодорожного узла.

Задача проста и примитивна: переносить с открытых платформ тяжелые сосновые брусья и укладывать их в штабели возле складских помещений. Работа тяжёлая, мокрые брёвна въедаются в плечи.

Я тащу очередное брёвно вместе с низкорослым, усатым итальянцем из Неаполя, который беспрерывно тихими проклятиями поносит немецких псов.

В этот момент вдоль платформы под большим чёрным зонтом медленно прогуливается Гауптштурмфюрер фон Штейн. В левой руке он держит тонкую чашку из фарфора, из которой идёт парок. Его компаньон молодой парень с какой то папкой бумаг.

Он делает глоток из чашки, мягко улыбается и произносит своему напарнику по-немецки (чего я не понимаю, слышу лишь размеренный говор):

— Посмотрите, Курт. Этот парень тащит бревно с такой выправкой, будто держит знамя на коронации. Имя в карточке — «Бенито»? Простой рабочий из Милана?.. Какая ирония. В этой войне эпоха королей окончательно уступает место массе. Хах.

Фон Штейн переводит взгляд на меня. Он поднимает руку в лайковой перчатке и делает едва заметный жест, показывая мне как изменить хватку на бревне, чтобы не травмировать плечо:

— Удобнее... вот так, — произносит он по-итальянски, с лёгким, но весьма красивым немецким акцентом. На его лице снова появляется эта мягкая, вежливая улыбка. — Экономь силы, Бенито. Нам предстоит долгая зима.

Неаполитанец рядом со мной выдыхает, утирая пот со лба:

— Mamma mia... Этот офицер улыбается так, будто пришёл на прогулку в парк. От такого взгляда у меня мурашки по коже больше, чем от лая их собак...

Я остался стоять на платформе. Дождь усиливается. Тело начинает привыкать к физическому труду, а ум фиксирует каждую деталь: распорядок лагеря, привычки фон Штейна, поведение надсмотрщиков...