Фальшивые купюры

Фальшивые купюры

Александр ЗЕЛЕНСКИЙ

ФАЛЬШИВЫЕ КУПЮРЫ

Историко-приключенческий роман

Вместо вступления

В один из осенних буднично-промозглых дней, ближе к вечеру, в редакцию довольно популярного питерского журнала зашел некто в потертом сюртуке армейского образца времен первой четверти второй половины XIX столетия, и пугливо огляделся, словно оказался не в крохотной редакционной каморке, а, по крайней мере, в апартаментах околоточного надзирателя. Под мышкой у посетителя гнездился порядочных размеров сверток, упакованный, как ценное почтовое отправление.

- Чем могу служить? – спросил бородатый редактор, привычно заподозрив в вошедшем очередного графомана.

- Вот, извольте видеть сами, - нервно покашливая, произнес вошедший и плюхнул на редакторский стол тяжеленный сверток, сопроводив это действие словами: - Здесь все, что я сумел восстановить из литературного наследия моих уважаемых предков.

- Это роман? – спрятав руки за спину в пустой надежде, что посетитель ошибся дверью, обреченно вздохнул редактор.

- Что-то в этом роде. Это исторические записки моего отца, урожденного графа Шустово-Гороховского. Точнее то, что мне с огромным трудом удалось восстановить из них.

- Так вам, любезный, надо бы в «Исторический вестник». Там подобное печатают…

- Не могу-с, - отрицательно покачал головой представитель младшей ветви из древа старинного дворянского рода. – Никак не могу-с! В «Историческом вестнике», извольте видеть, гонорары копеечные, а я очень нуждаюсь в средствах. У вас же заплатят втрое больше. К тому же читатель у «Исторического вестника» - это всего лишь небольшая прослойка российской интеллигенции, а у вас, милостивый государь, все многочисленное российское купечество и мещанство. Народ, так сказать, в своем прямом и переносном значении этого слова.

- Ну, уж!.. – польщено хмыкнул редактор, теребя бороду и взвешивая в руках сверток. – И где вы все это нашли?

- На чердаке нашей древней родовой усадьбы, что в самой глуши Рязанской губернии. Это плоды трудов и вдохновений, как я уже упоминал, моего славного предка, честно служившего нашему царю и Отечеству. Да вы ознакомьтесь с содержанием! В рукописи все сказано самым доступным для простого русского обывателя языком. Мне пришлось много потрудиться, чтобы восстановить утраченные части текста, а кое-что и переписать языком, более понятным нашим современникам.

- Хорошо, - кивнул редактор. – Оставьте это у меня.

- Когда можно будет наведаться за гонораром?

- Ну-у… - протянул редактор, легко постукивая кончиком пера, стилизованного под «гусиное», по столу. – Зайдите через месяц. Думаю, за это время мы успеем все это разгрести… э-э… правильно оценить, и принять верное решение. Не смею вас больше задерживать! До новых встреч!..

…Уже в ближайшем номере этого журнала появился броский анонс на задней обложке, извещавший уважаемых читателей, что очень скоро они смогут с пользой для себя насладиться интереснейшей серией публикаций «с продолжением» под рубрикой «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Редакция при этом выражала надежду, что все прочитанное сумеет изменить общее читательское мировоззрение, мироощущение и миропонимание самым кардинальным образом.

Глава первая

…Этого человека, одетого в красную куртку и парусиновые штаны, на чьей стриженной наголо голове примостилась лихо сдвинутая набекрень зеленая шерстяная шапка, я заметил еще полчаса назад, когда моя карета, запряженная парой орловских норовистых рысаков, проезжала возле мрачных стен парижской тюрьмы Бисетр – места, куда, насколько я был осведомлен, доставляли осужденных за особо тяжкие преступления со всех концов Франции. Именно там собирали этапные команды для дальнейшего конвоирования их в «баньо». Что такое «баньо»? Об этом, государи мои, вам лучше ничего не знать – не ведать, поскольку во всей Франции, управляемой «императором всех французов», как назвал себя Наполеон Бонапарт в 1804 году, их насчитывалось всего три, и находились они в городах Бресте, Тулоне и Рошфоре. Мрачные, массивные, толстостенные тюрьмы эти заменили собой каторжные галеры, упраздненные в самом конце правления короля Людовика XIV-го. Тем, кто имел несчастье быть приговоренным к «баньо», наносили на куртки латинские буквы GAL (галеры), а на плечах выжигали клейма TF (каторжные работы). Так вот, у этого самого человека среднего роста с длинными руками, далеко выступавшими из коротких рукавов куртки, три первые буквы от слова «галеры» были видны даже без подзорной трубы…

Ему было около сорока лет. Лицо морщинистое, обветренное, скуластое, как у природных гасконцев, глаза выпуклые рачьи, с каким-то лихорадочным блеском и с жиденькой бородёнкой, в которой седые волосы мешались с черными. Всю эту «мужскую красоту» я смог разглядеть вблизи, когда незнакомец неожиданно догнал мой экипаж и, распахнув дверцу с левой стороны, без всякого приглашения плюхнулся рядом со мной на мягкие сидения.

- Где сражение, там и головы летят!.. – не сказал, а выдохнул он вместо приветствия.

«Почему эти головорезы-каторжники всегда выбирают именно мою карету? Других экипажей им мало?..» - подумалось мне в тот отчаянный, роковой момент, когда к моему горлу был приставлен заостренный железный штырь, которым незнакомец решил воспользоваться за неимением стилета или какого-нибудь иного, более пристойного, колюще-режущего холодного оружия.

- Молчать! – прохрипел этот неучтивый человек, когда я сделал попытку позвать на помощь своего слугу Степана, сидевшего на облучке и весело погонявшего лошадей в упряжке.

- Что вам надо? – испуганно вопросил я. Впрочем, нет! Я не испугался! Мне ли потомственному российскому дворянину, чьи предки честным служением Отечеству добились графского достоинства еще во времена знаменитой Полтавской баталии при правлении императора Петра Великого, бояться какого-то французского проходимца, каторжника, сбежавшего из-под конвоя?..

- Не волнуйтесь, ничего плохого с вами не произойдет, если вы, конечно, не будите делать глупостей и доставите меня в место, которое я вам укажу, - убрав от моего горла опасный штырь, произнес наглец несколько более спокойным тоном. Но тут что-то или кто-то привлек его внимание извне. Он вспыхнул, вскакивая и высовываясь в окно кареты, потом как-то сразу притих, скукожился, сделавшись меньше ростом. И, быстро опустившись на колени, юркнул под сидения, где Степан обычно хранил вещи первой необходимости, такие, как фляга с отменным эликсиром из провинции Коньяк, который после родной русской водки нравился мне все больше и больше, а также пара-тройка копченных свиных окороков на закуску.

- В чем дело? – снова спросил я, опасаясь за судьбу не столько съестного, сколько за сам эликсир, когда услышал перестук копыт, выстрелы и грозный окрик: «Стоять на месте!»

Выглянув из окна кареты, я увидел небольшой отряд конных жандармов, преследовавших мой экипаж на взмыленных конях.

- Степан, попридержи лошадей! – крикнул я слуге. – Видишь, за нами погоня!..

Однако через минуту выяснилось, что гонятся вовсе не за нами, а за несколькими оборванцами-каторжниками, собиравшимися, как видно, ограбить меня, обчистив до нитки. Чему же тут удивляться? Все большие дороги после Великой французской революции просто кишмя кишели всякого рода разбойниками и мерзавцами. И даже теперь, в 1810-ом году, когда безгранично властвовал узурпатор и диктатор Наполеон, его ставленникам все еще не удалось справиться с разгулом преступности.

«И в самом славном городе Париже разбойников хоть пруд пруди! И что это дернула меня нелёгкая оказаться в этаком вертепе беззакония и воровства? За каким дьяволом я здесь очутился?..» - подумал я и сам себе ответил: «Да, государи мои, охота пуще неволи. То, зачем охочусь я, право же, стоит любого риска…»

Жандармы, между тем, быстро нагнали, пытавшихся скрыться, каторжников и, связав по рукам и ногам, забросили их на спины коней прямо перед собой, и повезли обратно в тюрьму. На мою карету, украшенную вензелями и дворянским гербом, они даже не соизволили обратить внимания. Наверное, посчитали ниже собственного достоинства проверять экипаж какого-то никчемного аристократа, недобитого во времена Марата и Робеспьера. Напрасно они это сделали, напрасно! Могли бы схватить еще одного каторжника, который, судя по всему, и являлся зачинщиком побега нескольких приговоренных к «баньо»… Впрочем, тогда я даже подумать не мог, что весь этот «побег» - сплошной обман и фикция. Что все это – «большие полицейские игры», затеянные подручными Рене Савари, герцога Ровиго, могущественного министра французской полиции, совсем недавно сменившего на этом посту попавшего в опалу Жозефа Фуше, герцога Отранского! Жандармы в тот весенний день, когда солнце основательно подсушило земные хляби, сделали все от них зависящее, чтобы арестанта по имени Видок не поймать и чтобы он смог при моем невольном содействии стать свободным…

- Эй, мсье, где вы там прячетесь? Можете вылезать, опасность миновала, - сказал я, помогая беглецу выбраться из-под сиденья, при этом я почувствовал такое ароматное амбре, исходящее из уст этого вдвойне негодяя, что даже отпрянул в сторону. Он все же добрался до моих запасов эликсира и теперь, словно изголодавшийся пёс, догрызал второй свиной окорок…

Честно сказать, после всего этого мне очень захотелось поскорее избавиться от этого паразита, имя коего «ничтожество». Поэтому я, не возражая, подвез его до парижского округа Сен-Дени и высадил у частного дома, над дверями которого находилась вывеска, гласившая: «Готовое платье и галантерейные товары мадам Аннет». Там без всяких сожалений мы и распрощались друг с другом.

А теперь, милостивые государи, я должен поведать о себе и о том, «за каким дьяволом» оказался в самом «чреве Парижа», как называли кварталы Сен-Дени сами парижане.

Кто-то когда-то сказал, что мир тесен и здорово ошибся. Не мир тесен, а слой умных людей тонок. В этом мое твердое убеждение и поскольку по зодиаку я «Близнец», то меня в этом вопросе трудно «расколебать в непоколебимости», как любил говаривать мой отец, давно пропавший без вести.

Я, с вашего позволения, русский дворянин Александр Александров, урожденный Шустово-Гороховский, граф, любитель старины, собиратель, как и мои предки, наиценнейших свидетельств прошлого. В настоящее время занимаюсь поисками одного очень ценного раритета – некой золотой табакерки, украшенной драгоценными каменьями, от понюшек табаку из которой по неложному свидетельству выдающегося царедворца Людовика XIV графа Сен-Симона могла произойти погибель сначала дофины, потом дофина, а затем и самого короля Людовика… Любые деньги за табакерку!

И вот, в поисках столь ценной реликвии я уже несколько месяцев накручиваю на колёса моей кареты, хотите вёрсты, хотите лье опасных французских дорог, следуя указаниям первого тома печатных «Мемуаров» графа Сен-Симона, в которых подробно рассказано о житье-бытье в 1712 году самого Людовика XIV – короля Франции (1638 – 1715), его старшего сына – дофина – герцога Луи Бургундского (1682 – 1712), отца Людовика XV-го, а так же дофины – герцогини Бургундской (1685 – 1712). И все бы хорошо, если бы в моих руках оказался еще и второй том этих интереснейших мемуаров, в которых, как я подозреваю, есть указания на то, где и у кого может находиться эта уникальная табакерка в настоящее время. Но, увы и ах, второй том все еще не издан, а его несколько рукописных экземпляров затерялись где-то в частных библиотеках тех немногих аристократов, умудрившихся не свести «близкого знакомства» с якобинской гильотиной.

Была вторая половина дня, когда я, раздосадованный очередной бесплодной поездкой по предместьям Парижа, а кроме того встревоженный еще и этим дурацким происшествием у тюрьмы Бисетр, наконец, принял важное решение, что на сегодня приключений достаточно. И неплохо было бы закусить, чем Бог послал.

- Куда поедем обедать? – спросил я у Степана по-русски.

- В ресторацию, что на Хлебном рынке, - ответил он, усладив мой слух родной речью. - В прошлом разе, барин, мы там хорошо откушали. Я там, в первый раз в жизни малосольных форелей испробовал. Просто пальчики оближешь!

- Правда твоя, гони на Хлебный рынок, а то спать этой ночью придется ложиться на голодный желудок, поскольку проклятый каторжник уничтожил весь наш запас, припасенный на всякий пожарный случай. Да и неудобно снова объедать нашу квартирную хозяйку мадам Мишо. Мы с тобой на этой недели уже три раза у нее столовались, а ведь за провизию и приготовление пищи деньги с нас она не берет. Но я, как честный человек, все равно оплачу все ее расходы. Твоя правда…

- Э, барин! «Моя Правда…» Слышал я как-то разговор между двумя мужиками. Один спрашивает: «Где на земле Правда?» - «Окстись! Нет на земле Правды. Ее Господь на небо взял, да назад не пущает», - ответствовал другой. Так-то вот, барин! Вот погоди, месяц кончится, хозяйка все нам посчитает, все учтет. За мадам Мишо не заржавеет…

- Нечего наговаривать на честную вдову! Ишь ты, как разболтался! Знай себе, погоняй! – проворчал я, уподобляясь таким образом «ворчунам» - солдатам старой гвардии – личной охране Наполеона. Именно так, «ворчунами» он их и называл.

Пока мы добирались до ресторации, я, закрыв глаза, припоминал свою юность, проведенную в стенах Инженерного корпуса, вспоминал строгих преподавателей, верных друзей и, конечно, недругов. Самым большим врагом моим в те ученические годы был капрал Василий Костенецкий – человек просто легендарной силищи и небывалой мощи. Не раз и не два отведал я от него доброго «леща», как и мой одногодок кадет Лешка Аракчеев. Позднее, когда граф Аракчеев стал всесильным военным министром, то все припомнил Костенецкому, дослужившемуся уже до генеральского чина. «Я ведь не забыл, как вы, генерал, меня, сироту горькую, в Корпусе кулаками потчевали. И сейчас, бывало, нет-нет, да и всплакну, дни юности вспоминаючи, под вашим суровым капральством проведенные!» «Василий Великий» - так называли мы, кадеты, нашего капрала и не зря, как в воду глядели. Во время взятия Очакова Костенецкий отличился особо, когда был еще только штык-юнкером. Сиятельный князь Потемкин-Таврический тогда же приметил Василия, который по его же выражению, «янычар, будто снопы худые, через плечо швырял», и жаловал его званием подпоручика. Вновь судьба свела меня с Костенецким только в 1805 году, когда он уже был в звании полковника и командовал ротой в лейб-гвардии Конноартиллерийском полку, куда и я был определен перед самой Аустерлицкой битвой. Мне довелось тогда командовать одним из орудийных расчетов в звании поручика. Ох, и красив же я был тогда в гвардейском мундире! На мне были надеты красная куртка с бархатным погоном на левом плече, аксельбант в золоте, гусарские сапоги – с укороченными голенищами, лосины, медные шпоры, перчатки с крагами, шарф из черного шелка. А конь у меня какой был! Под малиновым вальтрапом в золотой бахроме!.. Эх! Вихрь! Такая у него кличка была. Убили его при Аустерлице… Участвовал я в том бою, когда бездарно погиб весь лейб-гвардии Кавалергардский полк… Как сейчас помню, все поле боя было усеяно телами кавалергардов в кипельно белых колетах… И нам тогда стало кисло, пришлось уносить ноги от наступавших мамлюков Наполеона, увозя тяжеленные орудия. Но без нашего полковника Костенецкого мы бы, конечно же, не спаслись. Хорошо помню его зычный бас, скомандовавший: «На пробой!» и закрутилась-завертелась огненная карусель в черном пороховом дыму. И только оказавшись возле Раусницкого ручья, мы вздохнули с облегчением: «Вырвались из кромешного ада!» Но тут я заметил, что не все орудия удалось вывести из окружения. Не хватало четырех упряжек с пушками. Все они остались у французских мамлюков.

- Да не бывать же тому, чтобы из наших же орудий по нам же картечью шпыняли! – узнав о потери, вскричал наш полковник. И вдвоем с фейерверкером Масловым, таким же богатырем, как и он сам, бросился назад. Мы, само собой, ринулись за ними. И отбили у мамлюков наши орудия! Ни одного трофея им не оставили! Так-то вот…

В том сражении, в самой его завершающей стадии, меня сильно контузило французской гранатой, разорвавшейся в непосредственной близости от нашего орудия… На том и завершилась моя военная карьера. Пришлось по состоянию здоровья подать в отставку. И со своим «врагом» Костенецким я больше так и не встречался. Да, побольше надо бы иметь таких «недругов», тогда и друзей заводить совсем не обязательно...

Находясь всего в одном квартале от Хлебного рынка, я увидел длинное приземистое одноэтажное строение серого цвета, над которым на вывеске прочитал зазывную надпись: «Сегодня вечером в кафешантане «У Шарлотки» состоится выступление очаровательной мадмуазель Кэтти, которую не знает только полный дурак…» Там было еще что-то сказано, но я дальше читать не стал, подумав: «Конечно, дураком быть никто не захочет. И потому полный сбор хозяину заведения обеспечен…» И тут в моей голове зазвучали строки из музыкального куплета, слышанные мною сначала в Марселе, а потом и в Рошфоре, где я побывал на выступлениях красавицы-француженки по имени Кэтти. «Балычок под коньячок, да бутерброд с икоркой – вкусный диалог рождается в сердце и печенке!» - промурлыкал я себе под нос приставучие строки, и тут до меня дошло, что именно здесь, «У Шарлотки» выступает теперь моя несравненная Кэтти, в которую я был по уши влюблен – платонически – уже дважды в этом году. Сначала в Марселе, а затем и в Рошфоре… Не грех будет влюбиться в эту красотку и в третий раз, ведь весна на дворе, а я такой весь из себя любвеобильный! «Обязательно сегодняшний вечер проведу «У Шарлотки» с любимой девушкой!» – решил я для себя.

В ресторации на Хлебном рынке меня сразу признали, как завсегдатая, и потому навстречу мне выкатился толстячок-круглячок мсье Крюшон – хозяин заведения. Позднее я узнал, что он владеет так же и кафешантаном «У Шарлотки», привлекшим мое внимание чуть раньше.

- Что изволит ваше сиятельство откушать? – осведомился толстячок с неизменно радушной улыбкой на сальной физиономии. И сам же ответил на свой вопрос, но уже по-русски: «Отдельный кабинет для меня! Обед на троих для одной графской персоны! И на славу угостить моего слугу!» Таким образом, добрый мсье повторил мои пожелания, высказываемые в прошлые посещения, вызубрив их на зубок.

- Шарман! – сказал я по-французски, следуя в отдельный кабинет. – Вы делаете успехи в изучении моего родного языка. Вот только произношение местами еще хромает. Надо больше работать над собой, мсье Крюшон.

- О чем разговор, милостивый граф? – продолжал заговаривать мне зубы владелец ресторации. – У нас сегодня день национальной кухни. Изволите, приобщиться?

- Хорошо, любезный, - согласился я. – И сделай для меня «балычок под коньячок, да бутерброд с икоркой…»

- Увы, господин граф! Могу угостить только «Мадам Клико»! Коньяк еще не созрел. Ему дозревать в моих дубовых бочках еще целых шесть месяцев, чтобы стать хотя бы трехлетней выдержки…

- Вы же, дорогой Крюшон, непременно выдадите его за пятилетний, - улыбнулся я.

- Как можно! Впрочем, как получится! Как Бог даст! – ответил хитрый ресторатор.

- Верно, о Боге забывать нельзя, - наставительно произнес я, поудобнее устраиваясь за столом. И когда, будто по мановению волшебной палочки, на столе образовалась куча всякой мясной и не только, снеди, я вдруг призадумался: «А ведь действительно Бога забывать нельзя, а я чуть было это не сделал… Сегодня ведь с самого утра была пятница, а как меня приучили еще в кадетские годы, проведенные в Инженерном корпусе, пятница – постный день и никаких гвоздей! Никаких тебе мясных блюд в память о крестных мучениях Господа нашего Иисуса Христа!»

Наверное, я плохой христианин, который только и делает, что впадает во всяческие грехи, ведомые и неведомые. Особенно же частые грехопадения бывают у меня от беса чревоугодия. И правда, я чертовски люблю покушать, но, как не странно, сие совершенно не влияет на мою поджарую фигуру, которую не назовешь худой, но и полной назвать ее, ни у кого язык не повернется. Куда только деваются все эти гусиные паштеты, запеченные окорока и осетровые балыки, употребляемые мной в безобразно огромных количествах? Наверное, не в коня корм! Очевидно, вся эта снедь – деньги на ветер. Хватит угождать своему ненасытному чреву! С сегодняшнего дня начну поститься. Прямо сейчас! Аскезу дайте мне, аскезу! – но руки мои тем временем сами собой тянулись к блюду с зажаренным поросенком, покрытым такой нежной и аппетитной коричневой корочкой, что никаких сил моих…

- Окстись! – громко крикнул я и, отдернув от блюда руки, перекрестился.

Находившийся неподалеку мсье Крюшон, услышал мой возглас и, истолковав его по-своему, заявился вместе с каким-то подозрительным типом с напомаженной репейным маслом головой и в куртке «а-ля свободный художник».

- Вам одному скучно, господин граф, - не спросил, а утвердительно промолвил Крюшон. – Вот мсье Лавалль поможет скрасить вам одинокое застолье, пригласив сюда своих красоток. Все они проверены много раз и талантливы, как нимфы. Скажу больше, они все актёрки из «Комеди-Франсез», где уже второй год им ничего не платят…

- Стоп! – хлопнул я ладонью по столу. – Никаких актёрок! Пусть господин Лавалль сам «скрасит мое одиночество»…

- А-а, вы предпочитает таким образом?.. – недоуменно протянул Крюшон. – Тогда, разумеется…

- Нет, я просто не расположен заниматься вашими актерками. Я не в настроении. Устал! Даже есть не хочу… Мсье Лавалль, я думаю, по достоинству оценит вашу национальную кухню и кулинарные способности ваших поваров.

Мсье Лавалль не заставил себя долго упрашивать. Через минуту он уже за обе щеки уминал все эти «жульены» и «фрикасе», при этом он успевал говорить с набитым ртом.

- Это чудесный жульен с грибами и… мня-мня… с лягушачьими лапками... в фондю!.. Это жаркое… мня-мня… с угрями и болотными гадюками… в фондю!.. Это фрикасе… мня-мня… с личинками мух це-це… в фондю!.. Это желе… как вкусно!.. с выжимкой из пиявок… без фондю! А это блюдо, напоминающее жареного поросенка, мня-мня… суть морская свинка, относящаяся к крысиному роду-племени… опять в фондю! Преле-естно!

Я слушал все это и с натугой пытался прожевать листик салата, который просто не лез в горло, всячески пытаясь выпрыгнуть наружу. Аппетит от этой «национальной кухни» у меня пропал надолго.

После сытного обеда, когда на блюдах даже объедков не осталось, мсье Лавалль благодарно икнул и отвалился от стола на спинку кресла.

- Вы меня облагодетельствовали, - с натугой произнес мой новый знакомец, не страдавший, как и я, ожирением. – Ничего не ел двое суток. Макового зернышка во рту не было. Очень нуждаюсь в денежных средствах и потому во всем себе отказываю, даже в еде. По той же причине подрабатываю у добряка Крюшона. Кстати, он муж моей старшей сестры. Но у этого «добряка» снега зимой не выпросишь. Скуп до безобразия. Надеюсь, он ничего не слышит. У этого скряги-скупердяя все учтено в хозяйстве до последнего су и даже до самого последнего сантима. За каждый перерасходованный франк он готов убить или удавиться, на свое усмотрение. А в остальном это добрый малый, очень любящий нас - многочисленных родственников своей жены…

- А вы-то сами, чем изволите промышлять, кроме сутенерства? - задал я прямой вопрос, несолоно хлебавши.

- Я, господин граф, весьма бедный художник, но при этом очень выдающийся гравёр. Да только кому сейчас нужны все мои таланты, когда вся Франция и весь мир вкупе сошли с ума. Везде ценится только оружие и хорошо вооруженные люди. Мушкеты им всем подавай вместе с пушками!.. А когда грохочут пушки, музы, как известно, помалкивают в тряпочку…

- Так вы гравёр? – переспросил я. – Чудесно! У меня будет для вас срочный заказ в этом роде. Я большой ценитель всяческих искусств и собираю достойные произведения живописи, графики, монументального и даже прикладного искусства, как и многое другое. Недавно даже раздобыл некий антик – кусок от статуи самого великого Фидия! Кажется, это был мизинец от мраморной нимфы... Но вас я попрошу произвести гравировку на меди с одной чудесной акварели, названной «Дом французского посольства на Дворцовой набережной в Петербурге». Она принадлежит кисти художника Патерсена. Он подарил мне ее, когда гостил в России. Я хочу, чтобы вы сделали еще и пять-шесть оттисков с этой гравюры. То есть размножили ее, чтобы я мог преподносить оттиски в дар достойным людям, представляющим французские власти.

- Без проблем, - кивнул гравер. – Где «исходник»?

- Исходник?.. Ах, исходник! Конечно, акварель находится в моей карете. Не соблаговолите ли, проследовать к ней? – вставая из-за стола, предложил я.

- Разумеется, с превеликим удовольствием!

Карету с упряжкой мы нашли во дворе ресторации, но моего слуги нигде не было видно. Я отправился на поиски и обнаружил в «задних комнатах» вместо трезвого Степана только его пьяное тело, которое и приказал снести и погрузить в карету. Самому же мне пришлось усесться на облучок и взять в руки вожжи, чтобы доставить гравера прямо к его месту жительства. Лавалль присоседился ко мне на облучке и показывал дорогу. Так мы без каких-либо приключений добрались до улицы Сен-Жак, которая находилась в отдаленной части Парижа, где в грязных меблированных комнатах ютился одинокий холостяк Лавалль.

- Хочу показать вам нечто прекрасное, - предупредил меня гравер, когда мы еще находились на Хлебном рынке. Собственно, желание познакомиться с этим «прекрасным» и подвигло меня на то, чтобы доставить гравера до его дома.

И я не прогадал! Гравер откуда-то из кладовки, где могла храниться только пыль веков, извлек четыре рулона. Развернув их, я остолбенел – это были картины. И какие картины!

- Керстиан де Кейнинк! Вам что-нибудь говорит это имя? – задал вопрос Лавалль.

- Разумеется!.. - Я только пожал плечами, стараясь припомнить, чем же знаменит обладатель этого звонкого имени, но так ничего и не вспомнил.

- Этим его работам более двухсот лет. И создал их этот нидерландский пейзажист, живший в конце шестнадцатого века. Здесь только четыре его шедевра, пока еще недооцененные нашими современниками. Но в недалеком будущем им цены не будет. Вот это «Пожар в Трое». Да-да, в той самой, мифической… из поэмы Гомера! Видите, как все тут полыхает адским пламенем? А это «Содом и Гоморра». Да-да, те самые, библейские. Сплошной блуд и грехопадение… Это «Пейзаж с Товием и ангелом». Какая игра красок! Посмотрите на ландшафт этого горного пейзажа и на две крохотные фигурки - человека и его Ангела-Хранителя, бредущих по опасной горной тропе в распадке… А это подлинный шедевр! Кисть мастера! «Фортуна»! Художник здесь избрал тему судьбы – одну из самых излюбленных тем искусства со времен античности. В нидерландской живописи, правда, эта тема встречается редко. Но каков сюжет! Какова композиция! Смотрите: на голове обнаженной Фортуны с завязанными глазами, крутящей колесо судьбы, изображен клок волос, который, согласно мифу, необходимо ухватить каждому, кто хочет подчинить себе мгновение. Но, заметьте, этот клок волос доступен только для сильных мира сего, которых художник изобразил слева от Фортуны – это папа, император, епископ. Слева же изображены калека, крестьянин, солдат и другие простолюдины. За ними пейзаж с грозовым небом, с бурей, потопляющей корабли на море, с войной и мором. А за левыми фигурами – сияющее солнце, ласковое море, столы, уставленные разнообразной снедью и выпивкой… Прямо, как сегодняшний обед у Крюшона!.. – произнеся этот монолог, Лавалль счастливо рыгнул и сглотнул набежавшую слюну.

Я внимал словам гравера так, будто слушал музыку в Опере. Опьяненный, одурманенный прекрасными образами самих картин, я принял для себя твердое решение, во что бы то ни стало завладеть этими «будущими шедеврами». Душа собирателя, в который раз подвигала меня на покупку. Я только поинтересовался:

- А каким образом эти старинные картины оказались у вас?

- Очень просто, - отвечал Лавалль. – Я приобрел их у несчастного калеки – ветерана наполеоновских битв, который за кусок хлеба и миску фондю отдал их мне почти задаром. Всего их было шесть…

- Шесть? Вы же мне показали только четыре…

- Все верно. Но две из них – авторскую копию «Пожара в Трое» и «Пейзаж с охотниками» я уступил владельцу Музея Куртре. Он обещал хорошо за них заплатить, но…

- Что «но»?

- Но потом сказал, что все деньги отдал посреднику. А посредник исчез в тумане… Кстати сказать, никакого посредника и не было. Мы общались с Куртре тет-а-тет. Хорошо еще, что остальные четыре картины я уберег от алчных глаз этого негодяя-обманщика…

- Каков мерзавец! – вспылил я.

- …А мне, милостивый граф, так нужны деньги! – продолжал канючить гравер. – Даже не мне, а моей бедной младшей сестре Надин, у которой очень болен единственный сын, мой племенник по имени Александр.

- Как это мило! Значит, ваш племянник – мой тёзка. Превосходно! Конечно, я не стану вас обманывать. Вы так растрогали меня своим рассказом! Я уже плачу… Даже утираю слезы платком! А потому заплачу сразу!

- Так вы их берете? – с надеждой заглянул в мои плачущие глаза гравер.

- Само собой. Вот только… - шмыгнул я носом. – Хотелось бы знать, как достались эти полотна тому калеке-ветерану. Все ли здесь спокойно и нет ли какого-нибудь криминала?

- Криминала нет, уверяю вас! Он взял их «на шпагу» где-то в Италии, когда был в военном походе. Там был большой пожар, горел богатый дом, и он мужественно рванулся в самое пекло, ну и случайно завладел этими картинами. Думаю, что в настоящее время бывшим хозяевам этих полотен уже не до них, если они еще на этом свете…

- Да-да, конечно… Покупаю! Сколько вы просите? Много? Нет, очень много я дать не могу. С собою у меня имеется… сто, двести, триста… одна тысяча франков. Этого хватит?

- Добавьте еще перстенек с черным бриллиантом с вашей милостивой ручки, господин граф, и мы будем в расчете. На эти деньги я смогу выполнить и ваш более ранний заказ на изготовление гравюрного клише, а также отпечатаю десяток гравюрных листов и даже закатаю их в рамочку под стекло.

- Договорились, - сказал я, подумав, что перстень со стразом – не такая уж большая потеря для меня. – Вот вам деньги, а вот перстень. Картины я забираю.

Завладев ворохом купюр, сложенных вдвое, гравер принялся мусолить их, пересчитывая.

- Этого должно хватить для малютки Александра, - сказал он. Когда же закончил свой счет, то произнес следующие слова: - А теперь дорогой граф, необходимо обмыть нашу сделку.

- Чем? У меня с собой ничего нет. Было, не скрою, но один разбойник из каторжных все выпил.

- У меня есть прекрасный коньяк, - заверил гравер, направляясь туда, откуда недавно извлекал картины. – Я позволил себе залезть в погреба мсье Крюшона и, откупорив одну из его бочек, отлил немного вот в этот бычий пузырь. Коньяк вполне настоялся, уверяю вас…

…Проснулся я в своей карете, когда на улице уже светало. Выглянув наружу, я увидел, что на облучке дремлет мой слуга, позволив лошадям неторопливо брести по лесистой дороге. Кругом царила тишь, гладь да Божья благодать.

- Где я? – вслух спросил я у самого себя. – Кажется, это пригородный лес… Как я здесь оказался? Где гравер? Где картины?

Встревожившись не на шутку, я быстро огляделся по сторонам и вздохнул с облегчением – рулоны картин лежали под моими ногами. Значит этой ночью меня никто так и не ограбил!..

- Эй, Степан! Какого черта? – крикнул я.

- Проснулись, барин? Это хорошо. Все в ажуре! Как вы и хотели! Вчерась, хорошо откушав у господина гравера, вы решили ехать домой, в Россию, поскольку очень соскучились по родным заснеженным рязанским просторам. Гравер вас пытался отговорить и даже оставлял у себя ночевать, но вы его не послушали. Подхватились, и бежать, а мне велели погонять. Я со сна да с устатку ничего не соображал и потому решил, что в Россию мы отправимся позже, а пока лучше проехаться по свежему воздуху. А где взять в этом чертовом свинарнике, называемом столицей Франции, свежий воздух? Только в пригородном лесу. Ну, вот и катаю вас всю ночь… до просветления!

- А как же Кэтти? – понуро спросил я, почувствовав некий любовный хмель. – Я же собирался побывать на ее концерте…

- Подальше вам, барин, надо держаться от здешних мамзелей… Против баб одно спасенье – держаться от них поодаль. Однажды я попытался открыть глаза батюшке вашему - на его полюбовницу – скверную бабу-скандалёзку, так чуть было сам в «жмурики» не сыграл. Бит был им нещадно. Даже вспоминать о том казусе теперь тошнотворно... А на концерте побываете еще. Эта мамзелька в той забегаловке, что зовется «У Шарлотки», и сегодня будет там выкаблучиваться.

- Ты почему знаешь? – подивился я, пытаясь стряхнуть с себя этот самый «любовный хмель», но тщетно.

- А это, барин, спасибо вашему батюшке, светлой памяти Александру Александровичу, который нас, свою дворню, французскому языку обучил. Зря он нас драл, что ли? На той забегаловке было написано: «Сегодня вечером в кафешантане «У Шарлотки» состоится выступление очаровательной мадмуазель Кэтти, которую не знают только полные дураки и невежи. А в следующий вечер у нас состоится последний концерт Кэтти в Париже. Не пропустите!»

- Все? Больше там ничего не было написано? – уточнил я.

- Больше ничего.

«Прекрасно, а я даже и не подозревал, что мой слуга понимает по-французски…»

И все же последнее слово я решил оставить за собой, сказав:

- Степан, а ты ведь вчера и сам здорово набрался в ресторации.

- Эх, барин! Была бы там добра закуска – солёны огурцы да квашена капустка, то чтоб мне было с того штофа французской сивухи? А то ведь нет, эти басурмане выпивку всякой «фиглей-миглей» норовят закусывать!..

«Не получилось! – подумалось мне без сожаления и без всякой злости. – Ох, уж мне эти бессодержательные афоризмы, изрекаемые время от времени моим Степаном, ярким представителем той самой непросвещенной черни, имя кому легион! Погоди ужо, вернемся в Россию, отправлю тебя, умника, на конюшню и прикажу выдрать, как сидорова козла, по первое число… Так делал мой батюшка!.. Последнее слово все равно останется за мной!»

***

Из мемуаров мсье Видока –

первого комиссара Французской уголовной полиции (Сюртэ)

«…Я покумекал, и пришел к выводу, что этот русский граф со своей дурацкой каретой оказался в нужное время в нужном месте. И все почему? Потому что мсье Анри – шеф Второго отдела парижской полицейской префектуры - снова облажался, забыв выслать за мной свой личный экипаж, как было договорено заранее. Но не стану забегать вперед, а погружусь в воспоминания о своем «счастливом детстве» и «безоблачной юности».

Родился я 24 июня 1775 года в семье пекаря в Аррасе, где, между прочим, появился на свет и «гражданин» Робеспьер, но это так, к слову.

До тринадцатилетнего возраста я игрался с другими дворовыми мальчишками в «сыщиков и воров», но потом отец запретил мне «бес толку гонять собак» и попытался приобщить меня к своему «пыльному ремеслу» и здорово просчитался. Я воспользовался тем, что изобрел некое средство, с помощью которого мог добывать из кассы отцовской лавки монеты разного достоинства. Сначала этим «средством» был обыкновенный прутик, обмазанный клеем, затем, по ходу моего взросления, появилась воровская отмычка. Последнюю меня надоумили изготовить новые дружки, с которыми я познакомился в местном борделе, куда частенько наведывался, чтобы оторваться и спустить отцовские су и сантимы.

Но папаша быстро смекнул, в чем дело, и схватил меня за задницу. Недолго думая, он отправил меня для исправления в местную тюрьму сроком на десять дней, где я смог набраться таких «премудростей», что сразу по выходу на свободу обчистил папашу на целых две тысячи франков. Это было ему в благодарность за все, что он для меня сделал.

Предвидя неминуемую расправу со стороны отца, я, собрав узелок, двинул из дому, но смог добраться только до Остенде, где какой-то мошенник обчистил меня до нитки. Вследствие чего, и пришлось мне повернуть назад и возвратиться к пыльной муке и проклятому кислому тесту. Но, глотнув воздуха свободы, остановиться я уже не мог. И вскоре сбежал снова, пустившись во все тяжкие. Кем только я не был! Бродячим кукольником, матросом, актёром и даже любовником-«альфонсом» знатной дамы. И это в четырнадцать лет! Тогда же я убил на дуэли первого человека – своего учителя фехтования. В пятнадцать лет, став солдатом, передрался со всеми, с кем мог, и, в конце концов, залепил пощечину капралу. Чтобы не было хуже, я сбежал из родного полка, чтобы сразу вступить в другой. Ровно таким же образом сменив еще добрый десяток частей и подразделений, я прошагал с ними пол-Европы, набравшись премудрости на всю оставшуюся жизнь.

Когда же во всей французской армии для меня больше не нашлось места, я, недолго думая, перебежал, в австрийскую армию и какое-то время доблестно сражался против своих же соплеменников. Но и у австрияков было несладко – капральская палка и шпицрутены имелись тогда и там. Пришлось мне снова перейти на сторону земляков, но из осторожности я сменил имя и национальность.

Во Франции к тому времени уже покончили с засильем аристократии и буйные ветры великой революции сметали все на своем пути. Я собирался примкнуть к санкюлотам, но не получилось. Меня приняли за дезертира и отправили в тюрьму, чтобы затем гильотинировать. Для революционных масс было любимым занятием с утра до вечера смотреть на то, как отрубленные головы «винных и невинных» катятся в корзины на эшафотах.

Чтобы не последовать за врагами, а затем и «детьми» революции, я близко познакомился с мадмуазель Шевалье, сестричкой одного очень влиятельного санкюлота. И когда она предложила мне на выбор два выхода – либо жениться на ней, либо пойти на эшафот – я выбрал первое, сказав «да» ее «матримониальным заскокам». И хотя у моей перезрелой красотки не было передних зубов, и она почем зря нюхала табак, мы все же тайно обвенчались прямо в тюремной камере, после чего я был препровожден из пригородной тюрьмы в парижскую мелочную лавчонку моей драгоценной супруги. Но мое терпение было не бесконечным. Иго Шевалье показалось мне столь тяжким, что я… с радостью снова надел мундир, который с таким удовольствием совсем было снял.

Как-то навестив свою жену, чтобы сказать ей последнее «прости-прощай», я обнаружил в нашей супружеской постели некого французского офицера, любившего мою супругу до изнеможения. Во мне взыграло ретивое, и я здорово его отдубасил. Это произошло в 1796 году, ровно через два года после падения якобинского режима. Офицер почему-то обиделся на меня и даже настолько разозлился, что привел в наш дом полицию. В результате чего я получил три месяца тюрьмы «за нарушение мира и спокойствия в жилище». Но моя женушка, раскаявшись, исхлопотала для меня мундир офицера городской стражи, с помощью которого я и вышел на свободу, где пробыл недолго.

Когда-нибудь потом я подробнее расскажу о том, что случилось со мной дальше. Если коротко, то следующие три года я только и делал, что попадал за решетку и совершал побеги. Более подробно теперь с этим можно ознакомиться в «Истории французских тюрем», в тех исследовательских томах подробно описано, как я «рвал когти», удрав из застенков в халате врача, в другой раз сиганул с высоченной башни в ледяные струи бурной реки, а однажды даже выкопал целый подземный ход под тюремными стенами без каких-то специальных инструментов. Сбежав, я несколько дней скрывался в платье монахини. Но все это было так, развлечением. Основное для меня началось в Лилльской тюрьме, куда я попал из-за очень неприятной истории, связанной с подлогом, за что и был приговорен к восьми годам «баньо». Меня заковали в цепи и, привязав к ногам тяжелое пушечное ядро («бийо» или биллиардный шар на сленге каторжников), собирались отправить по этапу в Брестское «баньо», но не тут-то было. Я сбежал прямо из Бисетр. Но погулял на свободе недолго. Меня все же упекли в Брест! Но я и оттуда умудрился сбежать! Даже стены баньо оказались недостаточно крепкими для моего твердого лба.

Потом я скитался по Бельгии, входил в связь с самыми отпетыми негодяями всей Европы, был пиратом, а в 1799 году снова угодил в баньо. На этот раз меня заковали в двойные цепи для исключения возможности побега и отправили в Тулон, где баньо размещалось на старом трухлявом корабле. Я сбежал и оттуда…

Возвращаться к возлюбленной жене я не стал, связавшись с девицей по имени Аннет. Вместе с ней в парижском округе Сен-Дени мы открыли торговлю готовым платьем и галантерейными товарами. Тогда я решил, что окончу жизнь в роли почтенного буржуа…

На этот раз меня отыскала не полиция, разыскали меня мои собственные дружки-приятели, с которыми я проворачивал дела на каторге. Они сказали: «Надо делиться!» Когда же я, заплатив отступные, попытался указать им на дверь, то они потребовали еще и укрыть беглых каторжников. Хорошенькая история! Беглый каторжник должен укрывать беглых каторжников!

Судьбе неугодно было мое честное житье-бытье, мне было ясно, что теперь у меня, беглого арестанта, один только выбор: быть выданным или самому стать доносчиком. Я недолго сомневался и в 1809 году явился с повинной к мсье Анри, шефу Второго отдела парижской полицейской префектуры, и предложил свое сотрудничество.

Мсье Анри вежливо выслушал мою длинную историю и отпустил меня с заверениями, что вскоре сообщит о своем решении.

И его «сообщение» не заставило себя долго ждать. Вскоре наш скромный домишко в округе Сен-Дени был окружен целой сворой полицейских. Меня схватили и прямиком поволокли в Бисетр, где охранники, припомнив все мои побеги, чуть было не отбили мне легкие и почки. Только тогда я вспомнил, что в среде каторжников мсье Анри называли «Злой ангел»…

И все же он не забыл о моем предложении, зная, что самым опытным сыщиком может стать только бывший преступник. Заявившись в стены Бисетра, мсье Анри заключил со мной сделку, по которой я должен был предоставить на службу полиции все свои связи в преступном мире, знание их обычаев и наклонностей, а также и сведения обо всех воровских притонах и убежищах. За это меня сначала избавляют от Бисетра и баньо, а при усердной работе в дальнейшем вообще выпустят на свободу. Короче говоря, прежде чем отпустить меня на волю, «Злой ангел» хотел удостовериться в моей преданности и расторопности. А это значило, что я должен был сначала отправить на гильотину определенное число своих бывших дружков. И начался мой «испытательный срок», который я провел в тюрьме Лафорс. Ко мне в камеру подсаживали «нераскаявшихся преступников», которых я должен был вывести на чистую воду. Мне открывались многие и сведения, полученные от них, я тут же передавал своему шефу мсье Анри. Как правило, после этого доверчивые преступники отправлялись на казнь, а их место в моей камере занимали следующие кандидаты на тот свет. Так продолжалось до того момента, пока «Злой ангел» не решил, что я созрел для того, чтобы выйти из камеры и самостоятельно работать на улицах Парижа. И началась эта работа с того, что мсье Анри имитировал организацию побега группы арестантов из Бисетра, в которой находился и я. Меня должен был подобрать экипаж моего шефа, но по неизвестной до сих пор мне причине у тюрьмы оказалась карета русского путешественника, которой я и воспользовался…»

***

Донос тайного агента «Юбера» графу Дюбуа – начальнику личной полиции Наполеона

«Ваше сиятельство! Довожу до вашего компетентного сведения, что мною ведется постоянное наблюдение за домом на улице Сен-Жак. Объектом моего наблюдения, напоминаю, является господин Лавалль – гравер, промышляющий также и сутенерством на территории Хлебного рынка. Удалось установить, что объект встречался у себя дома с неким русским путешественником, представившимся графом Александром Шустово-Гороховским. Этот граф приобрел у гравера некие старинные картины и сделал ему заказ на изготовление гравюрной основы с какой-то акварели. Об этом сообщила консьержка дома мадам Трешо, где проживает Лавалль, которая беззаветно любит Наполеона и готова и дальше подслушивать и подсматривать за жильцами безвозмездно. Она особо заметила, что встреча двух объектов имела характер преступного сговора. Скорее всего, по ее мнению, граф - русский шпион, который пытался завербовать гравера Лавалля.

Поздней ночью карета русского путешественника отбыла с улицы Сен-Жак в неизвестном направлении.

Предлагаю немедленно задержать моего объекта и приступить ко второй фазе нашей секретной операции».

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго

«…Vita somnium breve, или жизнь – краткий сон в переводе с мертвой латыни.

Если кто-то думает, что мой путь служения Франции был усыпан розами, тот глубоко ошибается. Да, мне пришлось взять на себя функции палача герцога Энгиенского, занимавшего нейтральную позицию между республиканцами и королевскими прихвостнями. Так уж получилось, что он оказался крайним. Гораздо с большим удовольствием я отправил бы на эшафот графа д'Артуа или герцога Беррийского, но пока руки коротки. Я всего лишь исполнитель великой воли моего Наполеона, которому служу верой и правдой. И, сказать откровенно, основная заслуга в организации поимки герцога Энгиенского все же принадлежит прежнему министру полиции Жозефу Фуше, герцогу Отранскому, который придумал, как выманить того из сопредельного Бадена. Именно он подготовил письмо герцогу Энгиенскому с сообщением о том, что его возлюбленная захвачена неизвестными людьми и увезена в городок Бельфор, на территории Франции, на самой границе с Баденом. Герцог, верный своему романтическому складу характера, бросился на помощь возлюбленной, и тут… Несносный Фуше, он самоустранился от дальнейших действий! Тогда за дело пришлось взяться мне. Я лично возглавил драгунский отряд и 15 марта 1804 года захватил молодого герцога в Бельфоре. А уже 21 марта того же года герцог был приговорен к смертной казни специальной комиссией, составленной из полковников парижского гарнизона, и расстрелян во рву Венсеннского замка. После этого хитрый Фуше отдал мне все лавры этого дела, что впоследствии мне сильно повредило в глазах общественного мнения. Это отношение я испытал лично, находясь в Петербурге, куда был послан Наполеоном сразу после его переговоров с Александром Первым в 1807 году на плоту посреди реки Неман и последующего заключения Тильзитского мира. Правда, сам русский император принял меня превосходно, но все остальные отнеслись ко мне очень дурно. Все сановники называли меня не иначе, как «палачом герцога Энгиенского» и не приглашали в свои дома. И все же я справился с поручениями моего любимого Наполеона! Я сумел войти в сношения с любовницей императора Александра мадам Марией Нарышкиной, которая родила императору дочь Софию, и через нее доводил предложения, выгодные французской стороне, до сведения самого императора.

Мадам Нарышкина часто спрашивала у меня:

- Мон шер Рене, а что это вы все еще не женаты?

На что я ей любезно отвечал словами древнегреческого мудреца Антисфена:

- «Я предпочел бы безумие наслаждению… Сходиться нужно с теми женщинами, которые сами будут вам за это благодарны. Вы спрашиваете, какую женщину лучше брать в жены? Красивая будет общим достоянием, некрасивая – вашим наказанием…» Поэтому я предпочитаю оставаться холостяком.

Я добился того, что Россия отвернулась от Англии и Австрии, больше доверяя Франции. Александр Первый воспользовался моим предложением «пронзить тучу мечом» и даже вступил в дружескую переписку с Наполеоном.

Но Фуше свое получил! Он был отстранен Наполеоном и отправлен послом в Рим, что для него можно считать почетной отставкой. Но перед тем как покинуть свой пост и передать мне все бразды правления, он уничтожил большинство документов, в которых находились списки агентов полиции и их личные дела. Мне пришлось потратить немало сил, чтобы восстановить эти важнейшие документы.

Приведу примеры того, как проходила эта работа. Швейцар по имени Пьер в очередной раз сообщал мне, что в здание ведомства на набережной Малаккэ прибыл некий господин, чтобы получить зарплату за минувший месяц. Он видел его и ранее. Значит, это был агент, который еще не знал об отставке Фуше. Я лично встречал его и в форме свободного обмена мнениями выяснял, кто он такой и в чем успел отличиться. После этого предлагал составить полный отчет на бумаге о том, чем он занимается в настоящий период, объясняя необходимостью ревизии и подготовкой к выплате более высоких гонораров. И это срабатывало.

Таким же образом в один из весенних дней в моем кабинете появился мсье Шульмейстер, с которым я еще не успел свести личного знакомства. Как потом выяснилось, это был тот самый Шульмейстер, правая рука Фуше, который сообщил, где находится герцог Энгиенский. На его счету было и множество других важных дел из тайного полицейского списка. Удивительно то, что Фуше не предупредил его о своем увольнении…

Шульмейстер, хорохорясь перед самим собой, поведал следующее:

- Мне удалось вскрыть опасную связь начальника Второго отдела полицейской префектуры мсье Анри с каторжником Видоком, на котором уже клейма ставить негде. У меня имеются неоспоримые улики, доказывающие, что этот полицейский чиновник лично организовал побег Видока из тюрьмы Бисетр и собирается поставить его во главе новой банды, которая станет работать на его личный карман и в его корыстных интересах.

Больше того, мсье Анри готовится к тому, чтобы предать интересы Франции, вступив в сговор с русским шпионом графом Шустово-Гороховским, который уже больше года путешествует по французским провинциям, пытаясь шантажом и подкупом создать свою агентурную сеть. У русского графа много наличных денег, которыми он бросается налево и направо, скупая всякие безделушки антикварного характера. Так может себя вести только самый подлый шпион. Кстати, знаете, с чего начал свою «негласную службу» на мсье Анри каторжник Видок с усердием достойным лучшего применения? Он приволок в префектуру человека, рассказавшего ему анекдот на Хлебном рынке.

- Что за анекдот? – поинтересовался я. – Можете говорить свободно…

- Сразу скажу, что анекдот не я придумал. «У Наполеона был любимый попугай в клетке, который ему надоел, и он приказал своему первому министру продать его на рынке. И вот подходит к продавцу первый покупатель, спрашивает: «А что ваш попугай умеет?» - «Дёрнешь за правую лапку – говорит «доброе утро», за левую – «добрый вечер». – «А если сразу за обе, то «Наполеон дурак?» - «Сам ты дурак, - вмешивается в разговор попугай. – Если я так скажу, меня же сразу гильотинируют!» Ха-ха! Простите… Но самое интересное, что тот, кого задержал Видок, был тайным сотрудником личной полиции самого Наполеона. Тут же вмешался граф Дюбуа – начальник личной полиции Наполеона и замял все дело, сказав, что задержанный работал на рынке под прикрытием, выявляя скрытых врагов Франции. После этого Видоку сказали, чтобы он ловил каторжников, а в дела большой политики нос не совал…

Необходимо срочно задержать этого русского графа и устроить ему очную ставку с каторжником Видоком и чиновником полиции мсье Анри. Они все сразу расколются в своих злоумышлениях против Франции и нашего дорогого Наполеона, стоит только на них немного нажать… - закончил опытный агент.

- Спешить не будем, - внимательно выслушав Шульмейстера, принял я решение. – Продолжайте наблюдать за всеми троими.

- Но я не могу разорваться. Мне уже много лет и я устал бегать за преступниками. Дайте мне в помощь еще человек двадцать. Этого, думаю, будет достаточно…

Я удивленно фыркнул и, изобразив на лице своем крайнее изумление, щелкнул пальцами.

- Обойдетесь своими силами, - сказал я, искусно придав металлический тембр своему голосу. Но потом призадумался, а стоит ли выжидать? Может быть, лучше взять и прихлопнуть всю эту троицу в один присест? Нет! Сделаем так: прихлопнем русского, а за остальными понаблюдаем… Плохо! Никуда не годится! Как же поступить? Необходимо выждать. Значит, я прав!

Отправив Шульмейстера к кассиру, я вызвал к себе префекта парижской полиции генерала Паскье и приказал ему в оба глаза следить за начальником Второго отдела мсье Анри. Об имевшихся подозрениях на его счет, я распространяться пока еще не счел нужным».

***

Сообщение лейб-гвардии полковнику Чернышеву от ротмистра Куропатова от 13 мая 1810 года

«Ваше высокопревосходительство!

Довожу до Вашего сведения, что свел знакомство с нашим земляком и единоверцем графом Александром Шустово-Гороховским. Он поселился в Париже в меблированных комнатах на улице Фоссэ Сен-Виктор, что на набережной Сены (возле Ботанического сада), став моим соседом. Напоминаю, что по-прежнему ючусь в грязных трехкомнатных апартаментах на первом этаже, тогда как приезжий граф занял весь второй этаж…

Прошу Вашего соизволения на улучшение моих жилищных условий, а также на более тесное знакомство с вышеназванным графом, поскольку оный граф заслуживает самого пристального внимания со стороны нашей. Он ведет довольно-таки разгульный образ жизни, не ночуя дома неделями. Разъезжает по самым опасным местам не только Парижа, а и всей Франции, сводит знакомства всякими подозрительными личностями, ведет двусмысленные разговоры, делая при этом странные намеки, что «готов скупить во Франции все, что плохо лежит и некому не нужно». Это, извольте видеть, его собственные словесные перлы, высказанные мне при «обмывании нашего знакомства за дружеским гусарским столом». А ведь, что у трезвого на языке, то у пьяного на уме… Или наоборот?..

Прошу Вас также срочно навести справки об имущественном состоянии и общественном положении моего нового знакомца непосредственно в России, применив все Ваши огромные связи и большие возможности при Дворе Его Императорского Величества.

Остаюсь преданным слугой, В.К. (оперативный псевдо Шершень)».

Глава вторая

Владелец кафешантана «У Шарлотки» мсье Крюшон, он же в целях экономии шеф-повар данного заведения, говорил, стоя к трюмо под потолок, и при этом экспрессивно размахивал руками, будто репетировал выступление перед публикой:

- Мадмуазель Кэтти! Вы меня огорчили! Скажу больше, вы огорчили всех моих зрителей! Они пришли ко мне полюбоваться не только вашими прелестными клювиком, горлышком и крылышками, а также голяшками, грудками и копчиком… Почему вы вышли на сцену так сильно задрапированные? Я бы даже сказал: «как селедка под шубой»? Да-да, я сказал бы так, если бы не уважал ваш искрометный талант! Это не годится! Нет, это просто никуда не годится!

- Но, господин Крюшон! Я была почти совсем раздета. На мне и было всего пара нижних юбок и легкая блуза без всякого намека на корсет… - оправдывалась симпатичная девушка, переодевавшаяся за ширмой.

- Нет-нет, это никуда не годится! Просто ни в какие ворота, как говорят в России. Вы же сегодня были у меня на первое блюдо. Я и назвал его в вашу честь «Юная мадмуазель в собственном соку», а вы так меня подвели, что я вынужден отказать вам в ангажементе на следующий месяц. Уж лучше я приглашу актрисулек из «Комеди-Франсез»! Они готовы обнажаться за два с половиной франка за выход…

- Да у вас и без того полным-полно всяких «грудок» и «копчиков» из кордебалета! – вспылила красотка. – Ими и потчуйте своих зрителей. Можете даже подавать их в абсолютно голом, не общипанном виде…

- Но-но, мадмуазель, вы нарушаете наш договор!..

На этом препирательства с неблагодарной артисткой хозяину кафешантана пришлось прервать, поскольку в дверь гримуборной постучали.

- Войдите! – голосом, сразу ставшим приветливым, разрешил мсье Крюшон. – Ах, это вы, милый граф! - всплеснул руками хозяин заведения, увидев на пороге одного из завсегдатаев своей ресторации на Хлебном рынке, с которым успел познакомиться еще неделю назад. Этот зритель держал в охапке целую корзину алых роз. – Дорогая мадмуазель Кэтти, хочу представить вам графа Шустофа-Городнищефа… Это такая честь!..

- Шустово-Гороховский! – представился вошедший, поклонившись с любопытством выглядывавшему из-за ширмы миловидному личику. – Имею честь быть знакомым с вашим несравненным творчеством еще с ваших выступлений в разных заведения Марселя и Рошфора. Я просто в восторге от ваших талантов!..

- Разумеется, господин граф, - решил откланяться мсье Крюшон, сообразив, что он здесь лишний. – Оставляю вас с нашей несравненной мадмуазель! До новых встреч!

Покинув гримуборную, хозяин заведения прикрыл дверь, и некоторое время подслушивал и подсматривал в замочную скважину до тех пор, пока его не спугнул кто-то из проходивших мимо уборщиков. Тогда он решил пойти на кухню и проверить, какие припасы заготовили работники для поваров на следующий день. Но не успел он составить в голове меню на завтра, как двери, ведущие в подсобные помещения, а затем и на хозяйственный двор, сорвало с петель, будто от порыва ураганного ветра. В дверном проеме возник силуэт невысокого человека болезненного вида, о чем говорили желтизна кожных покровов лица и некоторая скособоченность фигуры. Все это мсье Крюшон разглядел через минуту, когда человек подошел ближе. Самым же главным в облике вошедшего был генеральский мундир, и он чертовски походил на мундир самого Наполеона!..

- Вы меня узнали? – громовым басом вопросил пришедший.

- Еще бы, ваша светлость! Ой, извините мою неловкость!.. Ваше величество!

- Не стоит так официально. Я всего лишь один из скромных генералов Наполеона. Моя фамилия Юлен и я военный комендант Парижа, - пророкотал бас, очень уж не вязавшийся со всей плюгавой фигурой этого человека. Впрочем, мундир, украшенный всевозможными аксессуарами и знаками отличия, придавал ему истинную величавость.

- Мне и этого вполне достаточно, ваше высокопревосходительство! – прошептал потрясенный Крюшон, падая в обморок.

И это неудивительно, что фамилия генерала привела нашего достойного ресторатора в такое смятение, поскольку коменданта Парижа горожане боялись ничуть не меньше, чем самого «императора всех французов», диктатора с неограниченными полномочиями.

Два гренадера из охраны генерала быстренько привели мсье Крюшона в чувство своими грубыми солдатскими мерами и средствами, подняв его с пола и отвесив пару гулких пощёчин.

- Ну-ну, - успокоительно пробасил комендант, повторив: - Не надо так официально! – потом он перешел к делу, ради которого пришел. - В вашем злачном заведении обретается некая мадмуазель… - Генерал сверился с бумажкой, вынутой из-за обшлага левого рукава мундира, - …мадмуазель Кэтти. Об этом мне стало известно из надежных источников. Где она, эта чертовка?! – снова прорычал комендант. – Или вы мне ее выдадите сию же минуту, или у вас у самого начнутся крупные неприятности!

- О, так вы очередной поклонник нашей несравненной мадмуазель! Как я сразу не догадался, - с некоторым облегчением вздохнул мсье Крюшон, вырываясь из цепких рук гренадеров, все еще поддерживавших его под локотки. – Однако, господин генерал, должен заметить, что вы ошибаетесь, называя мое заведение «злачным местом». У нас, запишите у себя, ничего незаконного не происходит. Я лично слежу за репертуаром и некому не позволю выступать с разными антиправительственными шуточками. Знайте же, я люблю Наполеона! Бонапарт – мой кумир! Вива ля Франс!

- Все это просто замечательно, господин Крюшон, но где, черт возьми, мадмуазель?

- Она у себя в гримуборной. Я ее позову… - отвечал я, нимало не затрудняясь.

- Не стоит. Пускай мое появление будет для нее маленьким сюрпризом… Ведите меня к ней! Конвой, за мной!

У гримуборной мсье Крюшон опередил генерала и, забежав вперед, хотел постучать в закрытую дверь, украшенную вензелем из живых цветов, но Юлен не позволил ему этого сделать, перехватив руку.

- Стучать не надо! – резко отстранил его генерал и, пропустив вперед одного из конвоиров – дюжего красавца-гренадера с закрученными вверх усами, указал пальцем на дверь, которую тот, ничтоже сумняшеся, тут же вышиб одним ударом ноги.

- А вот и я, котёнок, - елейным тоном произнес генерал, добавив: - Это сюрприз!.. Где она, черт бы вас подрал?!

В гримуборной уже никого не было и только шторы на распахнутом окне, колыхались от порывов ветра.

- Сбежала, мерзавка! Она с детства знает мой голос!.. Но от меня не уйдешь! Конвой, за мной! В погоню! – прорычал комендант Парижа Юлен.

…Обо всем этом я узнал позднее от самого мсье Крюшона, рассказавшего мне о событиях того славного вечера во всех подробностях без прикрас. При этом на лице его выступило выражение ужаса, недоумения и оторопи, как будто у него выстрелили под самым ухом из пистолета. А затем настала ночь, прелестная ночь, о которой может начертать поэтические строки лишь Гомер или Овидий или кто-нибудь еще, ушибленный любовью… Но ведь мне простительны такие слова сейчас, когда я составляю эти свои мемуары на склоне дней. А тогда мне было всего ничего, что-то около сорока или чуть меньше… Совсем еще молодой кавалер, способный на многое!..

Так вот, продолжу свои записки с того, что я был на вершине счастья, когда увидел мадмуазель Кэтти в ее гримуборной. Она, (не сочтите за нескромность!) переодевалась за ширмой, больше напоминавшей красочный китайский веер. Оттуда я мог видеть самые разные части тела юной Кэтти, которые она, будто невзначай, выставляла напоказ из-за своего «веера»… Итак, я «Сорвал у сердца эполеты и сдался в плен, как год назад в малиновых кустах…» - это были слова из ее нового романса, услышанного мною этим незабываемым вечером. Я преподнес Кэтти цветы! Я уже не помню, куда подевался Крюшон, у которого даже не успел спросить: «Что он забыл в комнатке Кэтти? Какого черта?!» Я припал к ручке моей несравненной, выставленной для поцелуя, причем это было сделано так грациозно и с таким женским изяществом и достоинством, что я смог увидеть остренькую девичью грудку с длинным коричневым соском, как половинка мизинца нимфы - моего антика, сотворенного когда-то великим Фидием и купленным мною в Марселе у торговца антиквариатом за бешеные деньги.

Но она плакала… Нет, она рыдала!

- Что?.. Неужели я чем-то успел вас обидеть? Ведь мы рядом меньше минуты, которая в иное время могла бы показаться счастливой вечностью!..

- Вы, ваша сиятельство, поэт! – сказала Кэтти, накидывая темную мантию на свою прелестную головку. – В другое время, я бы заказала вам куплеты, которые бы стали в моем исполнении модными очень быстро!.. Но разве вы не слышите этот грубый трубный глас издалека, который разносится как иерихонская труба, разрушающая, но не созидающая?.. О! Он меня выследил! Я погибла!..

- Я вас спасу, только объяснитесь! – вскричал я, прикладывая руку к сердцу.

- Некогда! Откройте окно!.. Это ваша карета на заднем дворе? Тогда помогите мне вылезти в окно! Что же вы стоите? Помогайте! И побежа-али!..

- Кто он, ваш преследователь? Муж?.. – задохнувшись от непривычного усилия, спросил я.

- Нет! Как можно?.. Это мой… О, Господи! Он даже выставил своих солдат вокруг этого заведения!.. Впрочем, рядом с каретой никого нет… Скорее, пока еще не поздно!..

Я помог Кэтти выбраться наружу и сам сделал тоже. Мы, пригибаясь, как на «театре военных действий», пробрались к карете и юркнули внутрь. И только в тот момент, когда Степан подхлестнул лошадей, мы услышали громоподобный звериный рык преследователя:

- От меня не уйдешь!

- Скорее, Степан! – прокричал я. – Фортиссимо! Или нас прикончат!..

- Смотрите, за нами бегут гренадеры! – вскричала Кэтти, чуть ли не теряя сознания. – Он схватит меня!.. Он меня почти схватил…

- Не бойтесь! Они уже отстали! Куда им угнаться за парой моих чудесных рысаков, чью породу вывел сам граф Орлов-Чесменский! Финита ля-комедия! Мы спасены!

«Однако, какова моя красотка! За ней охотятся наполеоновские гренадеры! Почти так же, как за мной охотились при Аустерлице наполеоновские мамлюки!.. И где было труднее? Как знать, как знать?..» - подумалось мне. И я уже не только влюбился в Кэтти, но и зауважал ее, как однополчанина, с которым породнился в битве с нашим общим врагом…

Степан продолжал погонять лошадей, и они неслись так, будто им вожжа под хвосты угодила, а я все не мог успокоить Кэтти, доказывая ей, что мы спасены, и никто больше нас не преследует.

- Вы плохо знаете этого человека! Если он пожелает, то перевернет с ног на голову весь Париж! Да что там Париж? Всю Францию! – нервно кусая кончик надушенного батистового платка, говорила девушка. – Нет, я не могу просто так успокоиться!..

- Тогда прибегнем к другому средству, куда более действенному, - произнес я и заключил девушку в свои объятия. Кэтти была так удивлена этим моим порывом, что даже не успела уклониться. Наш поцелуй был долгим. Да, так долго я еще не с кем не целовался, хотя должен признаться, что в любовных играх не новичок.

- Что это вы делаете, сударь? – наконец, спросила девушка, когда дышать ей стало затруднительно. – Вы перешли всяческие дозволенные границы…

- Говоря это, вы уже не льете слезы, а счастливо улыбаетесь, - заметил я. – Значит, мое средство сработало!

- Но ведь я вас совсем не знаю!

- Так давайте познакомимся еще поближе, - сказал я, пытаясь избавиться от лишней одежды.

- Но-но!.. Не сейчас! Дождемся более подходящих условий!.. – прерывисто дыша, вскрикивала Кэтти, помогая мне раздеться. – Так как же вас звать?.. Ах, да! Ваше сиятельство Гороховский… А имя, сударь, ваше имя?..

- Александр! Для вас просто Сашенька…

- Ах, ах! А меня зовут Аполинэра, для вас просто Полина…

- Кэтти, Полина!.. Какая разница? Вы так прекрасны, мадмуазель, что назовитесь по любому, это уже не сможет ничего изменить…

- Но я еще никогда не знала мужчины! Так близко…

- Когда-нибудь это должно было произойти…

В общем, подобный любовный бред и полную чушь мы несли еще долго и не заметили, как Степан остановил карету у какого-то сарая в парижских предместьях, куда мы и перебрались, даже не смущаясь своей полной и катастрофической наготы. Впрочем, уже было достаточно темно и достаточно тепло, чтобы бегать, в чем мать родила сначала под луной и звездным небом, а потом и по сеновалу в сарае. По-настоящему очнулись мы от безумного разгула чувств и эмоций только тогда, когда никаких сил больше не осталось, ни-ка-ких! А тут еще бестактно прорезался голос Степана из-за стен сарая…

- Барин, вы там это самое, не замерзнете без ничего? Я вам одёжку оставлю, а сам пока съезжу до трактира, в горле пересохло так, что ажно жрать хочется!

- Делай, что хочешь! – простонал я. – Но чтобы утром был здесь, как штык!

- Ясный пень, - тяжело вздохнув, проворчал он. Наверное, бедняга, вспомнил свою ненаглядную Лукерью Митрофановну, которую давно уже не видел и здорово по ней скучал.

Я снова потянулся к Кэтти, но что-то меня остановило. «Почему она назвалась Полиной? – промелькнуло в голове, и идиотски-широкая улыбка сползла с моего лица. – Надо разобраться!»

- Вы назвались Полиной, милая? – задал я свой вопрос, отстраняясь от недавно еще девственного, как она уверяла, тела женщины. – Объяснитесь, прошу!

- Да, я не Кэтти. Вас это огорчает? «Мадмуазель Кэтти» я являюсь только на театральных подмостках. Это мой псевдоним, моя маска, под которой приходится скрываться от собственного… - она замолчала, потом решившись на откровенность, быстро произнесла: - … собственного отца! Не удивляйтесь, граф! Я дочь генерала Юлена, коменданта Парижа! Вам теперь очень страшно?

- Ничуть, - хмыкнул я.

- Вы такой бесстрашный! Я из-за своего отца не могла даже познакомиться не с одним достойным мужчиной! Все, кто только нравился мне, узнав, чья я дочь, тут же исчезали, скрывались, испарялись из моей жизни, как прошлогодний снег.

- Но почему? – не понимал я.

- По тому самому! Потому, что они все были чертовы трусы и боялись моего отца! Они боялись, что папа, воспользовавшись своими неограниченными возможностями, отправит их либо в армию, либо за решетку. Одно из двух! Какая уж тут любовь!.. И вот я сбежала из дома. Стала ездить по городам вместе с бродячими актёрами, выступать в разных местах… Отец долго меня искал, и вот, наконец, нашел. Кто-то ему выдал меня, рассказав, чем я занимаюсь. Нашлись такие недоброжелатели! Он пообещал, если поймает меня, пожизненно заточить в своем замке далеко на востоке Франции, который приобрел по случаю… А что вы, граф? Расскажите мне о себе. Я хочу знать о вас все, все! Где ваш дом? Где ваша жена, детки?..

- Я холост. Детки?.. Точно сказать не могу, не знаю… Я приехал сюда из России, из Рязанской губернии. Когда-нибудь я увезу вас к себе, в мою роскошную усадьбу в селе Притыкино! Мой трехэтажный дом с колоннами у парадного подъезда возведен на высоком берегу полноводной реки и из окон хорошо видны неоглядные речные просторы, лодки рыбаков, ставящих вентеря и сети, островки, покрытые лесом, а также заливные луга и пастбища с коровами, козами и овцами. По берегам бродят гуси, утки, во дворе – куры и индейки… И все такое прочее.

- Как это хорошо! Какая идиллия! Прямо пастораль. Я будто увидела все это наяву, как большую картину в багетной рамке на стене. Вы действительно поэт, Сашенька!..

И снова были минуты любви и снова долгие разговоры. Так до самого рассвета.

Конечно же, я рассказал любимой о своих изысканиях во Франции, поведал о большой коллекции, которая хранится у меня в усадьбе, о некоторых отдельных экспонатах, которым цены нет. И что все эти старинные сокровища собранны отцом, дедом и прадедом и только малая их часть раздобыта лично мною. Не забыл упомянуть и о старинной табакерке с бриллиантами, которую пытаюсь разыскать сейчас, о существовании коей проведал из «Мемуаров» Сен-Симона. Но у меня нет второго тома, признался я, а именно там должны быть сведения о тех людях, кто владеет ею в настоящее время.

- У нас в замке есть рукопись Сен-Симона, - вставила свое слово Полина, так, невзначай. – Она осталась от прежних владельцев аристократов, казненных еще при Дантоне. Кажется, это то, что вы ищите…

- Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Скажите, милая, что вы просто все выдумали…

Когда я проснулся, то рядом никого не было, кроме… Степана! Он храпел так, что ветхие стены сарая тряслись и вздрагивали. Разбудив его, я сразу спросил:

- Где Полина?

- Это та, которая Кэтти? – уточнил Степан, протирая глаза и позевывая.

- А что, здесь был кто-то еще? Она самая!

- Ушла, когда я приехал за вами ранним утром. Сказала, что вы очень устали и вас будить нельзя.

- Что, что еще она сказала? – простонал я.

- Больше ничего. Ах, да! Еще сказала, что, если будет надо, она сама вас найдет. Так мы уже едем или еще поспим?..

Это была катастрофа! Она сбежала, чуть ли не из-под венца! А ведь я уже совсем созрел для того, чтобы сделать официальное предложение руки и сердца моей ненаглядной.

В этот миг я впервые почувствовал себя несчастным из-за любви. Я чертовски страдал…

В расстроенных чувствах, но с каким-то внутренним удовлетворением от проведенной ночи, я отправился в свои меблированные комнаты на улице Фоссэ Сен-Виктор, которые снимал в Париже, чтобы узнать у хозяйки дома, не спрашивали ли меня и не приходили ли на мое имя какие-нибудь письма. Но оказавшись на знакомой улице через пару часов, я даже не успел сделать и двух шагов, после того как вылез из кареты. Кто-то сильно толкнул меня в спину, чуть не сбив с ног, а затем бросился бежать в сторону подворотен. Это был какой-то юркий парень, плохо одетый с вымазанной грязью физиономией. Но далеко убежать он не сумел. У самых подворотен его перехватил мужчина, одетый во все черное, как гробовщик, показавшийся мне знакомым. Взяв парня за шкирку, он его хорошенько встряхнул, что-то коротко сказал и кивнул в мою сторону. Парень испуганно ахнул, будто признал в своем поимщике некое чудовище, затрепетал всем телом и, повернувшись, поплелся ко мне.

- Мсье, вы потеряли свой кошелек, - сказал он, сделав большие глаза. – Возьмите, мне чужого не надо!

Протянув кошель, он нырнул под мою карету и был таков, а я с удивлением обнаружил, что у меня действительно только что пытались похитить деньги. Кошелек был срезан с моего пояса по-воровски грамотно, так, что я даже ничего не почувствовал. Оглянувшись, я снова увидел того, кто поймал вора. Он приподнял шляпу и, поклонившись, исчез с глаз, как привидение.

- Мистика! – произнес я вслух. – Кажется, это был тот самый каторжник, которого я вывез из тюрьмы Бисетр, только без бороды…

***

Из мемуаров мсье Видока –

первого комиссара Французской уголовной полиции (Сюртэ)

«...Сейчас, когда я отошел от дел мои бывшие начальники терпеть не могут, когда им напоминают обо мне – беглом каторжнике, ставшем самым первым шефом Сюрте – криминальной полиции Франции. Когда я только еще возглавил самую первую «бригаду безопасности», то буквально все мои новые сотрудники, которых я сам и набрал, носили на плече клеймо «V» (от французского voleur - вор), выжженное рукой палача. Тогда нашу бригаду чаще всего называли «бандой Видока». Но пусть это останется на совести злопыхателей…

Я покумекал, и пришел к выводу, что мы справлялись со своей работой неплохо, учитывая, что Париж в эпоху Наполеона, был самым настоящим «кладезем сокровищ» для преступников всех мастей и национальностей. Все они слетались в Париж, как мухи на мед. Здесь процветала контрабанда английскими товарами, контрабандисты, спекулянты и ростовщики плодились, как грибы после дождя, мародерствующие солдаты и разбойники с большой дороги осаждали улицы, в парижских предместьях гнездились воровские шайки и скупщики краденого. Но после того, как приступила к работе моя бригада, бандиты поутихли, видимо, решили вместе с армией Наполеона перекочевать в Россию…

Полицейскую префектуру Парижа тех дней просто трясло от негодования при одном только упоминании еще и другого имени – имени Вотрен. Это был человек, печатник по профессии, изготовлявший и пускавший в оборот фальшивые деньги, не гнушавшийся скупкой краденого. Причем с ворами он расплачивался фальшивыми купюрами, а реализовывал, приобретенное незаконным путем, за настоящие франки.

Надо сказать, что Второй отдел парижской полицейской префектуры, отвечавший за борьбу с преступностью, с ног сбился в поисках этого самого Вотрена. И все впустую. Вотрен водил полицию за нос на протяжении нескольких лет. Однажды им все же удалось в путанице переулков Сен-Дени обложить фальшивомонетчика со всем сторон, но он умудрился улизнуть от них и больше на его след уже никто из них напасть не смог. Но тут за дело взялся я, собственной персоной.

Дело было так. Как-то один из моих дружков-сотрудников притаранил пару любопытных писем, написанных рукой самого Жана Антуана Гро. Вы не знаете, кто такой Жан Антуан Гро? Поищите его имя во всяких там «энциклопедиях». Это был известный художник, рисовавший самого Наполеона. Так вот, Мартышка, как звали моего помощника, купил эти письма у Вотрена за недорого, всего за сто пятьдесят восемь бумажных франков, тридцать три су и пятнадцать сантимов. Видимо, эту цену Вотрен счел подходящей, не сообразив, сколько мог бы выручить настоящих денег, продай он эти письма самому Гро… Однако в тот момент меня больше интересовало, где скрывается сам Вотрен, ведь выследить и поймать его мне приказал мсье Анри – «Злой ангел». При этом он меня предупредил, что Вотрен еще тот мерзавец, по которому плачет эшафот. На это я ответил:

- Я его поймаю. Вотрен заслужил смерть. Все люди смертны.

Уже тогда у меня прорезалась склонность к философским обобщениям…

Какое-то время я крутился по разным злачным местам, стараясь выведать местонахождение Вотрена, и, в конце концов, установил, что в одном из домов на улице Монпарнас Вотрен держит свою «черную кассу». Я еще сомневался в этом «лежбище» Вотрена, но Мартышка, притаранивший письма, назвал тот же адрес, сказав:

- Вотрен очень скоро снова появится там, чтобы перепрятать денежки понадежнее.

Тогда я, отбросив сомнения, снял комнату на обратной стороне улицы, чьи окна выходили прямо на единственный вход в дом Вотрена. Я ждал четырнадцать дней и все понапрасну. Но тут мне стало известно, что Вотрена видели на соседней улице в компании пьяных гуляк. Сорвавшись с места, я быстро отыскал одного из дружков Вотрена, оказавшегося сапожником, и, пересчитав ему зубы, вынудил к признанию, что Вотрен сейчас обитает у него в доме номер четыре на рю де Мовэгарсон. Большего мне и не надо было. Я помчался по указанному адресу и прямо во дворе дома столкнулся с мужчиной, в котором интуитивно почувствовал Вотрена. Известное дело, рыбак рыбака видит издалека. К тому же у меня имелся его «словесный портрет»: впалые глаза, изможденное лицо с жиденькой пегой бороденкой и вся остальная фигура, напоминающая ходячий скелет. Описание совпадало один к одному.

Но этот господин оказался крепким орешком. Я еще рот не успел открыть, чтобы сказать о том, что он задержан, как тот врезал мне по физиономии и, отпихнув ногой в сторону, быстренько шмыгнул в двери ближайшего дома. Я припустил за ним и успел вцепиться в полы его сюртука. Затем вытащил Вотрена за волосы на улицу и хорошенько отдубасил, прежде чем связать его по рукам и ногам. Вскоре задержанный преступник уже находился под замком, к огромной радости мсье Анри…

Так началась моя карьера сыщика. Об этом вы можете теперь прочитать у многих больших писателей. Оноре Бальзак рассказывает о моей работе, скрыв мое подлинное имя под псевдонимом Вотрен. В романе Виктора Гюго я прохожу под именем Жана Вальжана. Может быть, эти мои воспоминания в дальнейшем вдохновят на творчество и кого-нибудь еще из тружеников-бумагомарателей… (Действительно, позже мемуары Видока дали пищу умам таких мэтров пера, как Александр Дюма, Эжен Сю, Эдгар Аллан По, Чарльз Диккенс – примечание редактора).

И все же я не хочу приукрашивать самого себя, каков есть, таков есть, принимайте меня любого. Письма художника Гро, оказавшиеся у меня, я Злому ангелу не отдал. Зачем? Он же запретил мне заниматься политикой… А эти письма… Я же сразу понял, стоило мне только ознакомиться с содержанием только одного из двух этих писем, что они могут весьма и весьма навредить их автору. Поймете это и вы, если найдете время прочитать их.

Вот строки из первого письма:

«…Живу под бременем отжившего прошлого. Вспоминаю и пишу тебе, друг мой!

В Кобленце в пору Великой Революции скопились самые знатные из французских эмигрантов. Мелкое дворянство обитало в дешевой Лозанне, более богатые роялисты уехали в Лондон. В Кобленце же ожидали скорых перемен те эмигранты, кто верил в возможность реставрации абсолютной монархии во Франции. Они надеялись, что им будут возвращены родовые поместья и что их обидчики, захватившие все их движимое и недвижимое имущество, будут наказаны самим беспощадным образом. Сидя в этой «ближней эмиграции», они только и делали, что составляли «списки на убой». Первым номером во всех этих списках шел, конечно, Лафайет, которого ненавидели гораздо больше, чем Марата. Последнего, как и Робеспьера, Дантона, хотя и боялись, но уважали за умение «непотребно ругаться с трибун». К тому же указанные революционеры были сторонниками твердой власти, без всякой там либеральной демагогии. В этих списках, указывалось так же и имя генерала Наполеона, поддержавшего революционеров, (здесь и далее подчеркнуто красными чернилами – примечание редактора). Спорили коблинцы и о том, кому командовать карательной экспедицией: принцу Конде или маршалу де Брой. При этом первого считали недостаточно твердым и жестоким, а у второго сын служил в революционной армии…

…Жили эмигранты впроголодь, поскольку, устраивая в Коблинце всевозможные празднества и балы, быстро профукали последний миллион из той ссуды, что прислала им в помощь Екатерина Вторая из далекой заснеженной России. Пришлось многим из аристократов «умертвить свою гордыню» и взяться за «простецкие дела». К примеру, всемогущая прежде герцогиня де Гиш поступила в сиделки в семью простых торговцев мясом; маркизу де Гильом кормил за свой счет ее престарелый лакей; граф де Майи стал наборщиком в типографии; виконт де Куанье открыл сапожную мастерскую. Все это был еще не самый «нижний круг ада», куда при жизни были ввергнуты сильные мира сего – многие великосветские дамы в прошлом теперь кормились, торгуя собственным телом…

…Весной 1792 года появились долгожданные вести из Европы, что к лету в Кобленце появится прусский король и его армия под командованием герцога Браушвейского, а также на подмогу из Московии вот-вот прибудет генерал Суворов, «тот самый, который кричит петухом». С ним должны прискакать мириады степных казаков. Этих не заразишь якобинской пропагандой!

Летом немецкие войска действительно вошли в Коблинц. Тогда же я присутствовал при разговоре двух человек, которые не были рады этому событию. Это были видный роялист и бывший депутат Казалес и писатель Ривароль. Аристократы, надо сказать, не признавали последнего за своего, хотя он и являлся единственным из всех французов, кто громил революцию на страницах газет еще до взятия Бастилии. Но снобизм мешал представителям подлинной аристократии принять в свои ряды человека, чей отец держал трактир где-то в Провансе, а сам он при этом титуловал себя «графом», давая всем понять, что глубоко презирает и якобинцев и роялистов.

- Как вы относитесь к немцам, которых вдруг возлюбили все наши аристократы? – спросил Ривароль.

- Мне трудно ответить на ваш вопрос. Конечно, и я люблю наших верных союзников-немцев. Но по совести не скрою от вас, что от всей души желаю этим доблестным воякам, от первого до последнего человека, потонуть в серебряных водах Рейна. Хорошо бы и мне отправиться туда вслед за ними. Горе тому, кто зовет в свою страну чужеземцев! Мы знаем, для чего их зовем. Но кто знает, для чего они к нам идут?

- Мсье де Казалес, - сказал Ривароль, - быть может, вы отчасти правы. Но разум слагается из истин, которые нужно высказывать, и из истин, о которых нужно молчать. Во всяком случае, вы правы на 24 часа раньше, чем следует. А это гораздо хуже, чем быть вовсе не правым.

- Граф, - ответил Казалес, с явной насмешкой произнося титул писателя, - говорят, что после смерти Вольтера вы самый умный человек во Франции. Так не можете ли вы сказать мне, чем все это кончится? Революцией?

- Революция? – переспросил Ривароль. – Я думаю, что с якобинцами справится только якобинец. Но этот якобинец будет, вероятно французский генерал. Революция всегда кончается саблей. Если король не найдет своей армии, армия найдет своего короля.

- Короля из якобинцев?

- Короля из отставных якобинцев. Что делать? Я сам чувствую отвращение к пожарным, которые выходят из поджигателей, но именно из поджигателей выходят самые лучшие пожарные.

- Так для чего же мы ведем во Францию сто тысяч немецких солдат?

- Для того, чтобы якобинский генерал мог себе составить громкое имя. Именно от этих немцев он и спасет наше дорогое отечество.

- А если мы победим? – раздражено спросил Казалес.

- Это тоже совсем неплохо. Подобный исход будет не самый худший. В этом случае мы просто переменим цвет якобинских знамен якобинской армии и с ее помощью выставим немцев за дверь.

- Переменить цвет чужих знамен не так легко!

- И не так уж трудно. Все дело в кучке вожаков. Когда Нептун хотел заговорить бурю, он обращался не к волнам, а к ветрам.

- Вы сможете заговорить якобинских болтунов?

- Одних заговорим, других повесим, а большинство подкупим. Слава Богу, много мерзавцев служит Великой французской революции. Таких, как скажем, генерал Наполеон… Даже покойный Мирабо ради денег был способен на что угодно… даже на хороший поступок.

- Мсье Ривароль, - сказал на это Казалес, - вас в литературе считают пессимистом. В политике вы, оказывается, крайний, хотя и своеобразный, оптимист. Для вас без разницы немцы ли победят якобинцев, якобинцы ли победят немцев – по-вашему, и то и другое будет превосходно…

- Получается нечто несуразное. Погибнет несколько миллионов людей. Если вы это называете оптимизмом… Но якобинцы, во всяком случае, сломят себе шею, чему я буду чрезвычайно рад, ибо уж очень плохо пишут по-французски эти болтливые господа. В общем, меня не пугают ни немецкие войска, ни тот полоумный генерал на «ов», которого, говорят, собирается прислать нам на помощь северная Семирамида, предлагающая, кстати, Европе принять православие для спасения от революционного духа… Впрочем, если вы знаете лучший способ выйти из нынешней ситуации, я немедленно к вам присоединюсь. А сейчас, прежде чем топиться в серебряных водах Рейна, лучше выпьем, мсье де Казалес, бутылку золотого рейнского вина…» (Письма художника Гро воссозданы по материалам книги Марка Алданова «Огонь и дым», изданной в Париже в 1922 году – примечание редактора).

Итак, я решил не отдавать мсье Анри этих писем. Гораздо выгоднее будет их продать тому сумасшедшему русскому графу, что вывез меня из тюрьмы Бисетр. К тому времени я уже знал, чем тот занимается во Франции и что разыскивает. За эти письма он, пожалуй, заплатит мне хорошие деньги. И эти средства помогут мне «свить уютное гнездышко», где можно было бы отсидеться после утомительной беготни по грязным парижским улицам...»

***

Из устных рассказов Карла Шульмейстера, записанных неизвестным посетителем табачной лавки

- …Немец немцу – рознь. Смею вас в этом уверить.

Ох, уж эта добродетель, самовлюбленная и сухая! Ох, уж эти немецкие бюргеры – фарисеи до мозга костей!..

Вечерами, когда покупателей табачных изделий становится меньше, я люблю выкурить пачку трубочного табаку и поведать завсегдатаям истории из своей жизни, богатой происшествиями и приключениями во времена Великой французской революции и чуть позднее. Да, я был тайным агентом сразу нескольких спецслужб! Не верите? Тем не менее, это было на самом деле. Я служил одновременно в двух полицейских ведомствах, конкурирующих между собой, у Жозефа Фуше и у графа Дюбуа – начальника личной полиции Наполеона. Гонорары мне выплачивали сразу в двух кассах… Снова не верите? Смеетесь? Я к этому привык… А вы не забыли того, как совсем недавно, в 1850 году, мою табачную лавку посетил принц Луи Наполеон, ставший впоследствии королем Наполеоном Третьим? Как он пожал мне руку и вручил ценный подарок? Видите эти напольные часы с богатой отделкой серебром и золотом? На них имеется гравировка со словами: «Легендарному Карлу от благодарной Франции». Да, теперь-то вы поверили моим рассказам! Даже нашелся такой человек, кто пожелал записать их для истории. Так давайте, пользуйтесь, записывайте, пока я еще жив!

Помню, как в один из весенних дней 1810 года я спас простого человека, занимавшегося ремеслом гравера в Париже. Если мне не изменяет память, а она мне никогда не изменяет, имя того человека было Лавалль и жил он в доме на улице Сен-Жак, рядом с протекавшей там мутной речушкой Бевр. Новый министр полиции герцог Ровиго, сменивший моего прежнего начальника герцога Отранского, приказал мне арестовать этого самого гравера и доставить его в полицейскую префектуру. Но я этого не сделал! Вы спросите, почему? Очень просто. Гравера бы посадили в тюрьму за то, что он подрабатывал еще и сутенером на Хлебном рынке. Этому достойному человеку невозможно было прокормить себя с помощью изначального ремесла. Но у меня был еще и другой приказ, исходивший от графа Дюбуа, который гласил: «Как можно быстрее найти хорошего гравера и склонить его к работе в интересах Франции». Лавалль, за которым следил мой помощник под псевдонимом Юбер, проявил себя вполне надежным подданным государства и потому мог стать тем, кто был необходим Франции. Но над ним начали сгущаться тучи и его должны были вот-вот арестовать люди герцога Ровиго. Тогда я поздно ночью подъехал к дому на улице Сен-Жак и, разбудив Лавалля, предупредил его о нависшей над ним опасности.

- Вам необходимо проехать со мной в тайное место, где вам все объяснят.

- Но кто вы такой? Почему я должен вам верить и куда-то бежать, сломя голову, в такую темень?! – вскричал гравер.

Тогда я достал из потайного кармашка верхней одежды белую костяную палочку – символ власти «полиции над полицией», как еще называли службу графа Дюбуа, и помахал ею перед носом опешившего гравера, сказав:

- Спокойно, я – тайная полиция императора! Вам нужно немедленно одеться и следовать за мной. У дверей дома нас ожидает экипаж…

Я доставил гравера на улицу Круа Де-Птишан, что возле дворца Эгалите и поднялся с ним на третий этаж большого дома, где временно находилось тогда штаб-квартира «полиции над полицией». Предупредив его, чтобы он ожидал вызова, я оставил его одного в проходной, плохо освещенной комнате.

Вскоре одна из дверей распахнулась и чей-то голос приказал:

- Войдите!

- В чем я провинился?.. Уверяю вас, я не виновен… Умоляю, отпустите меня! Я всего лишь бедный гравер… Да здравствует император Франции! –орал Лавалль так, как будто его резали по живому.

- Не надо так громко кричать, - было сказано ему в ответ из полумрака большого кабинета.

Приглядевшись, Лавалль только теперь разглядел фигуру человека в глубине кабинета, склонившегося у камина. Но вот вспыхнул в рожках осветительный газ и Лавалль увидел свои гравюры, лежавшие на столе.

- Хорошая работа! – сказал человек у камина. – Меня зовут Демаре и я комиссар тайного отдела. Впрочем, это неважно, ведь больше с вами мы встречаться не будем. Мне по душе ваше мастерство, ваш не очень общительный характер, даже ваш дом на отшибе. Вы достойны, быть поверенным великой тайны нашего императора.

Демаре поднял с полу кожаный саквояж и принялся выбрасывать из него на стол разлохмаченные пачки британских банкнот и связки ассигнаций российского государственного банка.

- Не смотрите на эту «бумагу», как на деньги, - произнес Демаре. – Попробуйте посмотреть на них глазами мастера гравировки. Сейчас для вас не главное то, какую ценность имеет каждая такая «бумажка». Посмотрите на все эти узоры, на сам рисунок. Если вы можете копировать на меди разные акварели и всякую графику, то сможете воспроизвести на меди и эти… картинки!

Лавалль, испуганный и потрясенный до глубины души, молча, дрожал у стола, не зная, что ответить. Его словно придавило к полу от невыносимого кошмара.

- Вы француз, не так ли? – снова спросил Демаре, прервав затянувшееся молчание. При этом он пристально оглядывал Лавалля, отметив, что у того выразительное лицо, которое то бледнело, то вспыхивало и чувства отражались на нем, как тучи над городом в озерной глади воды.

- Конечно!

- Вы верите в гений нашего императора?

- Само собой.

- В таком случае отнеситесь к этому делу как патриот. Вы, наверное, знаете, что в тысяча семьсот девяносто третьем году, когда Франция погибала, коварный Альбион, дабы усугубить наше бедственное положение, буквально завалил нас фальшивыми франками. Считайте себя мстителем за прошлое! И ничего не бойтесь. За вами стою я, за мною стоит министр полиции, за ним – сам император.

- Великий император! – вскричал гравер.

- Разумеется, - улыбнулся Демаре. – Никто вас не схватит за руку. Все мы будем оберегать ваше спокойствие. Так что? Я жду ответа…

Лавалль, подойдя поближе к лампе, стал внимательно разглядывать русскую ассигнацию.

- Цвет воспроизвести, думаю, будет не слишком сложно. Гравировка тут слабая, да и типографские знаки оттиснуты небрежно. Самое трудное будет скопировать русские подписи… Любопытно, чье это факсимиле?

- Министра финансов графа Гурьева сверху, а вот ниже… не знаю… надо полагать, кассира Петербургского банка.

- Я попытаюсь что-нибудь сделать, но… раньше я этим не занимался!

- Разумеется, иначе бы мы об этом знали, - снова усмехнулся Демаре. – Сейчас вас проводят в другое место, где вам будет хорошо.

- В тюрьму? – пискнул гравер.

- В типографию. Это мсье Шульмейстер, который вас сопроводит до туда… И ни о чем плохом не думайте. Оплата ваших трудов, очень нужных Франции, будет производиться в двойном размере. И не забудьте захватить с собой саквояж с «бумагой»!..

Когда Демаре говорил это, я уже стоял в дверях в ожидании исхода их беседы.

Снова усадив гравера в свой экипаж, я повез его на улицу Вожирар, что за Монпарнасом, у провиантских магазинов, в дом номер двадцать шесть. Именно там находился один из самых секретных объектов империи – типография Фена, названная по имени ее директора – родного брата личного секретаря Наполеона.

После условного стука, тяжелую металлическую дверь отворил верзила с лошадиной челюстью и, по-воровски оглядев улицу, сразу захлопнул дверь уже за нашей спиной.

В кабинете директора Фена я представил гравера и Фен тут же, захватив связку ключей, повел нас в помещения, находившиеся в подвале. Там мы увидели печатные станки, закованные в цепи, как заключенные. Рядом находилось и помещение для проживания рабочих-печатников, чьи узкие койки были привинчены к полу…

Фен произнес:

- За этих людей не волнуйтесь! Они зарабатывают здесь по девять франков в день на всем готовом. У каждого из них большая семья, поэтому все они делают все, что прикажут и тут же забывают о том, что сделали. Они выйдут отсюда обеспеченными людьми, когда Франция покарает Англию и накажет Россию. А граверная комната у нас справа, напротив «комнаты для грязи»…

- А комната «для грязи» зачем? – немного осмелев, задал вопрос Лавалль.

- Там «купают» в пыли новенькие купюры, чтобы они приобрели вид, имевших хождение по рукам, - пояснил директор типографии. – Все, идите в граверную комнату и приступайте к работе, там вы найдете достаточное количество медных досок и резцов, которые уже заточены и закалены…

И гравер Лавалль приступил к своей тайной работе, которая впоследствии чуть было не обрушила экономики, по крайней мере, двух крупнейших держав мира. В этом я вам могу поклясться…(В книге использованы некоторые фрагменты материалов из серии «Исторические миниатюры» Валентина Пикуля – примечание редактора).

***

Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень)

«…И пошла писать губерния!

У кого-то из больших писателей я вычитал фразу, поразившую меня точностью и созвучием с моими собственными мыслями: «Нет более свободного ума, чем ум, не обремененный никакими знаниями, ибо, когда ты не знаешь того, о чем говоришь, то тебе совершенно безразлично сказать то или другое».

Уже не первый год я нахожусь под обаянием личности моего начальника и старшего друга полковника Александра Чернышева. Это человек-феерия, способный очаровывать вокруг себя всех и каждого. Как очаровал он в 1801 году самого двадцатичетырехлетнего императора Александра Первого на балу, данном в честь коронации. А ведь моему другу было тогда всего шестнадцать лет, и он носил скромный чин вахмистра. Стоило молодому императору всего один вечер поболтать с Чернышевым на том балу, как чуть ли не на следующий день вахмистр Чернышев стал корнетом лейб-гвардии Кавалергардского полка. Потрясающий служебный взлет! И так было всегда. Уже через два года моего друга произвели в поручики. За героизм, проявленный в сражении под Аустерлицем, он получил первую награду – крест Святого Владимира 4-й степени с бантом, а за Фридландское – Георгиевский крест 4-й степени и золотую шпагу.

В феврале 1808 года Александр Первый направил Чернышева (уже полковника!) с личным письмом к Наполеону. И что же? Сам великий Наполеон проникся к нему уважением и стал выделять его из всех иностранцев, толпой сновавших у трона и буквально заглядывавших ему в рот. Почему? Очень просто, Чернышев в открытую выказал презрение всем этим прихлебателям у ног французского императора, не стесняясь поставить себя в неловкое положение. Доходило до смешного: Наполеон стал передавать послания императору России не через официального российского посланника во Франции убеленного сединами князя Куракина, а через молодого полковника Чернышева, который к тому времени даже не имел еще графского титула. Он получил его только в 1826 году за заслуги перед отечеством.

Забегая вперед, скажу, что в 1812 году Чернышев стал генерал-адъютантом, а в 1826 году – генералом от кавалерии. В 1832 году был назначен военным министром и прослужил России в этой должности целых двадцать лет…

И надо сказать прямо, я предвидел этот потрясающий карьерный взлет и старался всегда находиться вблизи своего товарища, надеясь, что и мне перепадет от милостей Фортуны, осыпавшей его дарами с ног до головы. Поэтому я не отказался сопровождать Чернышева в Париж в 1808-ом, верно служил ему, а также императору Александру и моему родному отечеству в 1809-ом и продолжал нести свою нелегкую службу даже в 1810-ом!

Тот последний из названных годов запомнился мне особенно тем, что я был произведен в чин ротмистра, проходив до этого в штабс-ротмистрах целую вечность – два с половиной года! Можно подумать, велико счастье, отнялась приставка «штабс», да и Бог с ней! Ан нет, милостивые государи! Сразу видно, что вы плохо усвоили Табель о рангах, введенный в России еще Петром Первым. Ведь что такое штабс-ротмистр, если посмотреть на этот воинский чин с точки зрения гражданского штафирки чиновника, это всего лишь титулярный советник, подпадающий под девятый класс Табели о рангах и, стало быть, обращаться к нему следует, как «ваше благородие». Ротмистр же, как и коллежский асессор уже относится к восьмому классу, и обращаться к такому «благородию» необходимо не иначе как «ваше высокоблагородие»… Улавливаете разницу?..

Я жил в Париже, как частное лицо, ютился в трех комнатах на улице Фоссэ Сен-Виктор, не доедал и не всегда имел достаточно средств на хорошее вино, при этом я, не смыкая глаз, вел круглосуточное наблюдение за моим соседом графом Шустово-Гороховским, которого считал очень хитрым пройдохой-шпионом, представлявшем неведомо какую державу. И все же я надеялся узнать это в ближайшем будущем, чтобы доказать своему шефу и другу, что и я не лыком шит и в поле не обсевок, что не зря ем хлеб далеко от Родины.

Но ничего предосудительного пока в поведении объекта моего особого внимания я не находил. Иногда он исчезал на неделю-другую из моего поля зрения, объясняя затем свои отлучки поисками каких-то мифических артефактов, но я, разумеется, не принимал на веру, ни одного его слова. Не раз, сидя за общим столом, я пытался проникнуть в его коварные замыслы, но хитрый дьявол только подливал мне шампанского или бургундского и нес всякую сущую околесицу о каких-то «исторических раритетах, золотых табакерках, картинах неизвестных художников, которые когда-нибудь станут известными» и все в том же роде. При этом у графа водились денежки, и этот факт навел меня на мысль, что его шпионские услуги востребованы, и кто-то их очень хорошо оплачивает. Вот и мне бы столько же платили! Тогда через небольшой промежуток времени я смог бы спокойно покинуть службу и купить себе имение на солнечном побережье Италии на старости лет…

Жизнь текла своей обычной колеей и так продолжалось до того самого момента, пока в нашем доме не появился странный господин в черной одежде, больше смахивающий на гробовых дел мастера, чем на кого-либо другого. Он уединился с графом Шустово-Гороховским на втором этаже и долго не выходил оттуда. Целых пять минут!..»

Глава третья

…Поднимаясь к себе на второй этаж, я думал о моей пропавшей возлюбленной Полине и на память мне невольно приходили не устаревающие строки из Овидия: «Страдания, неразлучные с любовью, бесчисленны, как раковины на морском берегу»…

На лестнице нос к носу я столкнулся с господином Куропатовым – малоприятным человеком, всевозможными средствами набивавшемся ко мне в приятели. Можно понять его при этом, ведь он, как и я, находился вдали от дома, представляя во Франции интересы какого-то крупного торгового дома в Москве. Мы раскланялись, и он попенял мне, что негоже, дескать, пропадать днями и ночами неизвестно где, не подавая о себе никаких вестей. В Париже нынче такой бедлам, что запросто можно лишиться не только кошелька, но и головы…

У самых же дверей моих личных комнат, стояла на страже мадам Мишо, пригласившая меня отобедать и заодно заплатить за квартиру за месяц вперед, как у нас было договорено заранее. А еще она передала мне конверт из серой бумаги, в котором я нашел рукописные копии двух писем и небольшую сопроводительную записку, в которой говорилось: «Эти копии писем, возможно, заинтересуют Вас настолько, что Вы пожелаете иметь у себя ни копии, а оригиналы». И никакой подписи!

Не раздеваясь, я уселся на оттоманку и углубился в чтение одного из писем. В нем шла речь о последних днях французской республики, возглавляемой якобинцами, об очередной казни миллионеров, называемых простолюдинами «откупщиками», сколотивших свои состояния на поставках кровавому режиму Робеспьера провианта и боеприпасов. Ничего интересного для себя в первых строках этого текста я не обнаружил. Читать дальше я стал только из-за того, что письма эти принадлежали перу французского художника, чье имя увидел в конце. Это был сам неподражаемый Жан Антуан Гро, барон Гро, красавец, любимец императора!

«…Откупщиков обвиняли в воровстве огромных денег из революционной казны, в сношениях с эмигрантами-аристократами и в прямых отравлениях населения различными ядами, добавленными в хлеб. Вместе с откупщиками-миллионерами, переодевшимися в нищенские рубища, чтобы благоприятно для себя воздействовать на судей, находился и человек в своей обычной одежде. Их судили и приговорили к гильотинированию. У ворот тюрьмы Консьержери толпился народ, чтобы последний раз посмотреть в их глаза и плюнуть им в лицо, прежде чем их посадят в повозку парижского палача и увезут к месту казни.

- Вон того борова на коротких ножках я знаю, - радостно проговорил кто-то из толпы зрителей. – Это откупщик-вивер Папильон д'Антерод, у которого конфискованы огромные богатства!

- А я знаю вон того, худого в щегольской одежде, - произнес другой. – Он живет на бульваре Мадлен, рядом с моей торговлей. Сказывали, что ученый человек, алхимик…

- Все алхимики – колдуны! – веско заметила старуха, стоявшая рядом. – Они вместе с откупщиками травят народ! Как его звать?

- Кажется, Лавуазье!..

- Значит, и гильотины ему будем мало!

А этот разговор я услышал на следующий день в доме, где делал наброски для портретов двух французских ученых и мыслителей Лагранжа и Лапласа. Вот о чем они говорили:

- Палачу было достаточно минуты, чтобы отрубить эту голову. Природе понадобятся столетия, чтобы создать другую такую же, - с дрожью в голосе произнес Лагранж.

- Да, судом невежд и разбойников на казнь отправлен великий Лавуазье!.. – с тяжким вздохом проговорил Лаплас.

- Я не хотел такой революции, которая посылает на эшафот гениальнейшего ученого в мире, - тихо сказал Лагранж. – Откупщик, так его назвали! Откуда этим невеждам знать, для чего были нужны деньги Лавуазье. Каких огромных сумм стоили ему бессмертные опыты, установившие закон сохранения вещества! На одни исследования по агрономической химии он потратил сто двадцать тысяч ливров! Вот на что уходили богатства этого «откупщика»…

- В приговоре сказано: «Откупщика, заговорщика, дворянина и врага народа…» - добавил Лаплас.

- «Враг народа!..» Идиоты! Лавуазье был одним из самых передовых людей века. Во время голода в Блуа он за свой счет кормил население всего города. А его проект по народному образованию! А книга по политической экономии, которую он так до конца и не успел написать… Никто не сделал для народа больше, чем Лавуазье!

- За это его и отблагодарили. Отблагодарил тот самый народ, названный вашим другом Жан-Жаком Руссо, которого тираны еще не успели засадить в дом сумасшедших, высшим судьей, единственным сувереном и источников всяческой мудрости… - грустно усмехнулся Лаплас.

Тот же Лаплас рассказал подробности процесса над Лавуазье, на котором он присутствовал.

- Лавуазье просил отсрочить казнь на четыре недели, чтобы закончить книгу мыслями чрезвычайной важности. Председатель суда отказал, заметив, что республики не нужно никаких ученых…

- Кто этот болван? – спросил Лагранж, пожимая плечами.

- Коффинал. При последнем тиране он был прокурором Шатлэ, - ответил Лаплас. – Если моему новому исследованию, которое я назвал «Система мира», суждено выдержать несколько изданий, то я намерен к каждому новому изданию давать новое предисловие, а в каждом новом предисловии посвящать книгу новым владыкам Франции. И прошлые, и настоящие, и будущие владыки ровным счетом ничего не поймут в моих идеях. Может быть, таким образом, я не попаду на эшафот. Ведь маленькое memento mori мне уже объявлено. - Говоря это, Лаплас вынул из кармана небольшую брошюру и помахал ей в воздухе, добавил: - Это памфлет Марата «Современные шарлатаны», в котором он, считающий себя гениальным физиком, опровергает научные теории «корифея шарлатанов» Лавуазье и требует для него виселицы.

- Возможно, эта книжонка стоила нашему другу жизни, - заметил Лагранж.

- Наверняка, - подтвердил Лаплас. – Но и мне следует быть очень осторожным, поскольку в этом памфлете в числе шарлатанов значусь и я. Вы же знаете, как я берегу свою репутацию доброго санкюлота. Надеюсь, мудрое правительство единой и нераздельной Франции назначит мне, за довершение дела Ньютона, десять тысяч ливров жалованья – ровно половину того, что получает парижский палач. И все же, Лагранж! – смеясь, вскричал Лаплас. – Какой непоправимый удар нанес науке кинжал Шарлотты Корде, поразивший «лучшего физика всех времен и народов» Марата!

В это время с улицы долетел шум большой толпы и музыка карманьолы. Те, кого я рисовал, подошли к окну и увидели, что мимо дома проходят сотни людей, неся впереди на окровавленных пиках чьи-то головы.

- Лагранж, вы знаете, кто возглавляет эту процессию? Вон тот с пышной седой шевелюрой… Это гражданин де Сад, бывший маркиз, теперь секретарь Секции Пик. Да, это тот самый, автор фривольных «Жюстины» и «Философии в будуаре». Его только что выпустили из Шарантона. Скорее всего, он скоро заменит Робеспьера. Тогда я посвящу ему свою книгу…

- И эта та революция, о которой мечтали лучшие люди! Вот то, к чему нас призывал Вольтер! Звери ходят свободно по улицам Парижа… Казнен Бальи, отравился Кондорсе, зарезался Шамфор!.. Цезарь, новый Цезарь, приди, спаси от гибели тысячелетнюю культуру Франции!.. – в изнеможении опускаясь в кресло, проговорил Лагранж.

- Вы читали диалог «Ужин в Бокэри?» - снова спросил Лаплас. – Что это такое и кто автор?

- Очередной якобинский памфлет и написал его какой-то молодой выскочка по имени Наполеон Буонапарте.

- Наполеон? Разве существует такое имя? Впрочем, припоминаю, я лет восемь тому назад экзаменовал на выпуске парижской военной школы мальчика, который назывался как-то в этом роде. Он хорошо отвечал и вдобавок был абсолютно убежден, что понимает математику гораздо лучше меня. Помнится, особенно тщательно он штудировал биографию римского Цезаря и обещал в будущем не повторять его ошибок… Интересный был мальчик, но, скорее всего, не слишком воинственного духа. Он собирался открыть мебельную лавку. Теперь сочиняет памфлеты? Что ж, удивляться нечему, ведь из королевских военных школ не выходили вояки…

- Вы ошибаетесь, - не согласился Лагранж. – Автор этой брошюры – офицер и недавно отличился при взятии Тулона. Он протеже Монжа. Кстати, Буонапарте написал еще диссертацию о вреде честолюбия, где имеется такая сентенция: «Брюзжать против революции легко, понять ее труднее, овладеть ею очень трудно. Революция – это навоз, на котором вырастает пышное растение».

- Понимать в революции нечего: не велика премудрость. А вот овладеть ею давно пора. Только каков будет интеграл от тридцати миллионов пигмеев? Что до пышного растения… Мы с вами не дети, Лагранж. Поверьте, ничего, решительно ничего не вырастает на это скверном навозе. Чем дальше от революции и от политики вообще, тем лучше…

Так говорил санкюлот Лаплас, будущий министр Консульства, граф Империи и маркиз Реставрации…».

Ознакомившись с письмами, я припомнил все, что знаю о художнике Гро, их авторе. Кажется, он является учеником Луи Давида – великого классициста. Несколько лет он прожил в Италии, где в 1801 году создал свое первое художественное полотно, которое его сразу прославило. Это был поясной портрет «Бонапарт на Аркольском мосту». Портрет увековечил тот момент, когда Наполеон после трех дней битвы при Арколе сам возглавил атаку своих войск. На этом портрете двадцатисемилетний генерал показан с заостренным лицом, со скульптурно тонкими чертами, весь в страстном прорыве к победе. При этом сильный ветер развивает его волосы и знамя, которое в его руках. Гро стал одним из тех, кто прославил своим произведением Наполеона - молодого храбреца, великодушного генерала, затем консула, затем императора.

В 1804 году Гро выставил в парижском Салоне новую картину, названную «Бонапарт посещает госпиталь зачумленных в Яффе 11 марта 1799 года», которая относится к сирийскому походу наполеоновской армии. На полотне изображен Бонапарт, не боящийся заразы. Он смело рукой без перчатки касается бубонной язвы больного… При этом, стоящий рядом офицер, брезгливо зажимает свой нос. Конечно же, такого эпизода в жизни быть не могло. Где бы теперь был Наполеон, заразившийся чумой?.. Но это работало все на туже идею прославления героя, на создание лидера нации.

У Жана Антуана было еще довольно много работ, но я смог припомнить только «Портрет юного князя Б.Н. Юсупова», заказанный самим князем в 1809 году для своей подмосковной усадьбы «Архангельское»... Вот эта работа и навела меня на мысль, что и я мог бы стать заказчиком у великого маэстро. Любые деньги за мою парадную «парсуну», как называли портреты еще совсем недавно, во времена моих деда и отца, положивших начало нашему великолепному собранию артефактов и произведений искусства… Хорошая мысль! А «ключом» к мастерской великого Гро станут подлинники этих писем, которые я верну ему безвозмездно. Решено! Но где они, эти подлинники?

Я встал, чтобы пойти к мадам Мишо и узнать больше о человеке, доставившим сюда копии заинтересовавших меня писем, но двери перед моим носом сами распахнулись, и на пороге возник тот самый человек в черном, вернувшем мне украденный кошель, а еще раньше воспользовавшийся моим экипажем, чтобы удрать из тюрьмы Бисетр.

- Вы прочитали копии писем? – сразу взял быка за рога каторжник. – Они вас интересуют? Могу их вам уступить. Они здесь, в моем кармане. Берете?

- Но… - облизнув сухие губы, ответил я. - С кем имею честь?..

- Вы знаете все, что вам надо знать. Эти письма вам пригодятся, ведь я знаю, чем вы занимаетесь. Я навел справки. Могу стать вашим постоянным поставщиком. Вас это устраивает? Говорите, у меня очень мало времени…

- Хорошо! – внутренне содрогаясь, принял я решение. – Я беру оригиналы писем. Сколько вы хотите за них?

- У самого Гро я попросил бы больше, - скривил неулыбчивое лицо каторжник. – А с вас возьму… ровно столько, сколько было в кошельке, украденном у вас возле вашего дома.

- Там было двести золотых луидоров, - небрежно ответил я и, не торгуясь, вручил кошель каторжнику.

Тот, взвесив его на руке, сказал:

- Мсье граф, вы ошиблись совсем немного! В этом кошеле двести пятьдесят луидоров, судя по весу… Но меня это устраивает! Кстати, запомните адрес мастерской художника: улица Сент-Оноре, дом, где в 1793-ем находился клуб якобинцев. До следующей встречи! Думаю, она состоится скорее, чем вы предполагаете…

Сказав это, каторжник вышел вон, а я остался стоять на месте с открытым ртом, держа в одной руке настоящие письма Гро, в другой – копии. При этом мне подумалось, а ведь этот каторжник действует на меня, как удав на кролика, я просто не в состоянии ни в чем ему отказать!

Вечером того же дня я, под видом заказчика, впервые переступил порог художественной мастерской художника Гро и был встречен довольно приветливо. Красавцу Жану Антуану в тот период было около сорока лет, и он находился в самом расцвете своих физических и творческих сил. Его тело было по-прежнему крепко и подвижно, несмотря на некоторую сутулость, будто он старался скрыть свой высокий рост. Однако на его лбу уже появились глубокие морщины, а глаза были подернуты какой-то желтизной. Чувствовалось, что червяк серьезного недуга уже начал свою разрушительную работу в этом здоровом еще теле.

Разговор с ним повел с того, что слышал о великолепном портрете моего земляка князя Юсупова, но, к сожалению, не имел случая восхититься им лично. Не смотря на это, очень хочу и сам позировать такому мастеру, как он.

- Могу показать вам этюды, наброски, сделанные мною к портрету князя Юсупова, - любезно ответил на это художник. – Пройдемте в мой каминный зал, там удобнее разговаривать, чем в мастерской. В моей мастерской настоящий творческий бедлам и бардак, но это святой бардак и туда я пускаю только модели, которые мне позируют. Вас я приглашу туда, когда мы договоримся о цене за ваш будущий портрет.

В каминном зале было тепло, а на столике стояла початая бутылка вина и лежали бумаги с какими-то записями. Видимо, мой приход оторвал Гро от какой-то литературной работы.

Пока я осматривал стены зала, на которых были развешаны картины старых мастеров, среди них я с душевным трепетом обнаружил несколько полотен Жана Кузена Старшего, в том числе и его знаменитую «Еву – первую Пандору», возлежащую на «одре любви» под сенью той самой яблони, с которой она угостила запретным плодом беднягу Адама, Гро побывал в своей «святая святых» и принес оттуда два этюда с изображениями князя Юсупова в разных позах.

- Любуйтесь, - сказал он, раскладывая этюды прямо на полу.

- Князь у вас изображен в одеждах татарского военачальника, - заметил я. – Это напоминает о казанских ханах, бывших его предками.

- Так и было задумано, - кивнул художник. – Вам нравится?

- Не то слово. Я просто в восторге!

- Что будете пить? – поинтересовался гостеприимный хозяин.

- Коньяк с вашего позволения, но чуть позже… Прежде чем поговорить о моем портрете, я хотел бы передать вам вот эти письма, оказавшиеся у меня совершенно случайно… - произнес я и подошел поближе к художнику.

Я достал письма, проданные мне каторжником, и вручил их автору, после чего уселся в кресло возле столика, наблюдая за мимикой лица художника, листавшего собственные эпистолярные перлы.

- Это… Это же! Откуда?.. Неважно!..

Эти полуслова, полу звуки, издаваемые Гро, невольно вырвались из его дрожащих уст. На лице его появился мгновенный испуг, лоб покрылся испариной. В следующий миг он, как сумасшедший бросился к камину и, согнувшись в три погибели, швырнул письма в огонь, замерев на месте, как истукан. Он стоял ко мне спиной и смотрел на огонь, не шевелясь. А я сидел и скучал, думая о том, какие мысли могут сейчас обуревать этого великого человека. Наконец, мне надоело это занятие и, дабы скоротать время, я бросил взгляд на записи, лежавшие на столике, сделанные рукой Жана Антуана. Они сразу захватили меня целиком и полностью, я даже забыл о правилах приличия, подвинув поближе горящую свечу.

«Вы спрашиваете меня, что я знаю о Наполеоне? Все, что необходимо мне для жизни, ведь он мой кумир. Он родился в 1769 году на острове Корсика в городке Аяччо и был вторым сыном небогатого дворянина адвоката Карло ди-Буонапарте и жены его Летиции, урожденной Рамолино. После домашнего обучения священной истории и грамоте, на шестом году жизни, Наполеон поступил в частную школу, в 1779 году на королевский счет — в военную школу в Бриенне. Из нее в 1784 году он был отправлен в Парижское военное училище, носившее название академии, и осенью 1785 года произведен в подпоручики в артиллерийском полку, квартировавшем в Валансе. Чрезвычайно стесненный в деньгах, Наполеон вел здесь чрезвычайно скромный и уединенный образ жизни, увлекаясь лишь литературой и изучением сочинений по военному делу. Находясь в 1788 году в Корсике, он разработал проекты укреплений для обороны местных фортов, составил доклад об организации корсиканского ополчения и записку о стратегическом значении Маделенских островов. Но все это он считал мелочью, делая ставку в тот период на литературные занятия, надеясь приобрести ими большую славу и большие деньги. Он с жадностью читал книги по истории, о Востоке, об Англии и Германии, интересовался размерами государственных доходов, организацией учреждений, философией законодательства и основательно усвоил сочинения Жан-Жака Руссо и модного тогда аббата Рейналя. Сам он написал историю Корсики, повести "Граф Эссекс", "Замаскированный пророк", "Беседа о любви", "Размышления об естественном состоянии человека" и вел дневник. Почти все это (кроме памфлета "Письмо к Буттафуако", представителю Корсики в Версале) осталось в рукописях. Все эти произведения полны ненавистью к Франции, как поработительнице Корсики, и пламенной любовью к родине и ее героям. В бумагах Hаполеона того времени сохранилось много заметок политического содержания, проникнутых революционным духом.

В 1786 году Наполеон был произведен в поручики, а в 1791 году — в штабс-капитаны, с переводом в 4-й артиллерийский полк. Находясь в 1792 году в Корсике, при сформировании там национальной гвардии, Наполеон зачислился в нее на должность адьютанта с чином капитана, a затем был выбран на должность младшего штаб-офицера с чином подполковника.

Отдавшись борьбе партий на Корсике, Наполеон окончательно разошелся с корсиканским патриотом Паоли, который не сочувствовал новой республиканской власти во Франции. Подозревая Паоли в желании искать поддержки y англичан, Наполеон сделал попытку завладеть цитаделью в Аяччо, но предприятие не удалось, и Наполеон уехал в Париж, где был свидетелем неистовств черни, ворвавшейся в королевский дворец.

Вернувшись опять в Корсику, Наполеон снова вступив в должность подполковника национальной гвардии, в 1793 году принял участие в неудачной экспедиции в Сардинию. Потом вместе с Саличетти, депутатом от Корсики в национальном собрании, Наполеон опять пытался захватить цитадель Аяччо, но снова неудачно, и тогда народное собрание в Аяччо объявило всю фамилию Буонапарте изменнической отечеству. Семья его спаслась бегством в Тулон, a сам Наполеон явился на службу в Ниццу, где его назначили на береговые батареи, не подвергнув взысканию за проступки (неявка в срок на службу, участие в корсиканских событиях), ибо нуждались в офицерах. Этим закончился период корсиканского патриотизма Наполеона. Ища выхода своему честолюбию, он задумывал перейти на службу Англии, Турции или России, но все его планы на этот счет потерпели неудачу. Назначенный командиром легкой батареи, Наполеон принял участие в подавлении восстания в Провансе, и в происшедшем бою с мятежниками огонь его батареи оказался решающим в достижении победы. Этот первый боевой опыт произвел на Наполеона глубокое впечатление. Пользуясь досугом, он написал политический памфлет "Бокерский ужин", заключавший апологию политики конвента и якобинцев, только что одержавших победу над жирондистами. В нем талантливо выражены политические взгляды и обнаружено замечательное понимание военного дела. Находившиеся при армии комиссары Конвента одобрили "Бокерский ужин" и напечатали его на казенный счет. Это закрепило связь Наполеона с якобинцами.

На военном совете он красноречиво изложил свой план овладения Тулоном, предлагая так расположить артиллерию, чтобы отрезать сообщение города с рейдом, где стоял английский флот. В результате Тулон был взят с небольшими потерями. Это была первая большая победа Наполеона. В следующем году, когда ему исполнилось 24 года, Бонапарт стал бригадным генералом и был назначен начальником артиллерии французской Альпийской армии.

5 октября 1795 года мой кумир «залпом картечи» подавил роялистский мятеж в Париже. Директория за это произвела его в дивизионные генералы и назначила начальником Парижского гарнизона.

Авторитет в военной среде Наполеон завоевал, будучи командующим французской Итальянской армии. За два года войны в Италии против австрийцев он одержал победы в сражениях при Лоди, Кастильоне, Арколи и Риволи.

Во время сражение при Лоди 10 мая 1796 года Наполеон во главе шести тысяч своих солдат лично атаковал Аркольский мост через реку Адда, который защищали десять тысяч австрийцев и сардинцев при поддержке двадцати орудий, стрелявших с ближних высот картечью. Он вел своих воинов в штыковую атаку и одержал полную победу. В том бою враги потеряли убитыми и ранеными три тысячи человек и все свои пушки, а победители – только четыреста человек.

Взятие Мантуи позволило Наполеону завершить завоевание Северной Италии и затем двинуть свои войска к австрийским границам. В Париж Наполеон вернулся на белом коне и был встречен, как победоносец.

После Египетской компании, которая в целом оказалась неудачной для французов, Наполеон неожиданно для многих оказался в Париже, переживавшим тогда острый политический кризис, и возглавил государственный переворот против Директории и 9 ноября 1799 года оказался на самой вершине власти в нашей стране. Тогда же Бонапарт становится Первым консулом Французской республики, а в 1802 – «пожизненным консулом». Самым мудрым его деянием в этот период стало то, что он переписал Французскую конституцию под себя, в пользу своей диктатуры. В результате 18 июня 1804 года он был провозглашен императором Франции Наполеоном».

Из записей Гро, неосторожно оставленных на столике, я понял, что художник очень дорожит хорошим о себе мнением «императора всех французов» и потому два его письма, ставшие теперь кучкой пепла, могли ему очень навредить, попади они в руки Наполеона. Но почему он все еще стоит, согнувшись у камина? Стоять так долго в неудобной позе, не шевелясь, даже если ты поглощен какими-то важными размышлениями, неестественно.

Я встал и подошел ближе к застывшему на месте художнику. Ему срочно требовался врач! Он на самом деле превратился в статую…

Что это может быть, размышлял я. Больше всего похоже на кататонию. Я читал об этом страшном недуге, иногда сопровождающем шизофрению. Это был тот самый случай! Да, гении часто подвержены этому страшному недугу ума. А может быть, и гениальными становятся именно благодаря этому заболеванию?

Я совсем уже собрался позвать на помощь, когда судорога пробежала по всему телу художника и он, охнув, встал прямо, разогнув спину.

- Вы кто?.. – спросил он, глядя на меня в упор своими черными глазами. – Что со мной?.. Ничего не говорите, я все вспомнил! Вы принесли мне письма, и я их сжёг. Хорошо! Признателен вам за них. Они могли попасть в плохие руки. Готов отплатить вам, чем пожелаете.

- Мне ничего не нужно от вас. Только мой портрет, - сказал я, улыбаясь самой добродушной улыбкой, на какую только был способен.

- Я буду рисовать вас. Но этого мало! Я только что закончил работать над авторской копией моей знаменитой картины «Наполеон Бонапарт на Аркольском мосту». Она ваша. Я дарю ее вам. И прошу никому не говорить о том, что вам стало известно о моем прошлом… Кстати, вы не будите возражать, если я представлю вас императору Наполеону?

Нет, я не возражал. Только спросил:

- Когда вы сможете это сделать?

- В ближайшие дни, - ответил Гро. – Оставьте мне свой адрес и никуда не выезжайте из Парижа.

…Приглашение от Наполеона я получил через день, когда прямо ко мне домой заявился офицер в звании полковника, громко известивший меня о том, что мне назначена аудиенция у императора. При этом мой сосед Куропатов, стоявший у дверей, чуть было не получил апоплексический удар. Такой неожиданностью для него это стало.

У входа в дом меня поджидала простенькая пролетка на два седока, управлял которой усатый величавый гренадер в капральской форме, у которого отсутствовала правая рука, но он, по-видимому, мог хорошо управляться с упряжкой с помощью одной левой.

Меня усадили в пролетку, и экипаж быстрее ветра помчался в сторону Лувра, причем редкие прохожие, чуть ли не выпрыгивали из-под копыт разгоряченных коней, на которых наш величавый возница даже не оборачивался, чтобы узнать, что с ними стало.

Так мы промчались через весь город и, не доезжая до Лувра, неожиданно свернули направо, устремившись в восточные пригороды. Меня это насторожило. Куда это они меня везут? Не в Лувр – это точно! И не в Версаль. Если бы они собирались доставить меня в Версаль, то экипаж должен был бы свернуть налево, а тут меня везли строго на восток, в сторону Нанси и немецкой границы. Просто чертовщина какая-то!..

Заметив, что я нетерпеливо елозю на обитом кожей сиденье и без конца озираюсь по сторонам, полковник, дремавший до этого, приоткрыл левый глаз и пробурчал:

- Не извольте беспокоиться, мсье граф! Скоро будем в прекрасном месте, на берегу реки Марны, где великолепный целебный воздух…

Что мне с того воздуха, если меня упекут в какую-нибудь очередную тюрьму, коих во Франции хоть пруд пруди как на востоке, так и на западе от Парижа, подумалось мне и тут, невзначай, припомнился мой петербургский знакомый князь Сергей Николаевич Долгорукий – комендант Петропавловской крепости или, как ее еще называли, «русской Бастилии». Этот самый князь был такой шутник, право слово, что просто мурашки пробегали по спине от его шуточек! Недаром же в нашем кругу его за глаза называли «Каламбур Николаевич». Он любил повторять, приглашая к себе на обеды, «чин у меня флигель-адъютантский, а паек у нас арестантский!». Очень веселый князь!.. Еще он любил вставить к месту и не к месту такие фразы и словеса, от которых уши вяли. При этом после всякого бранного слова он хватался за голову и говорил плачущим голосом: «Прошу простить старого вояку, не знающего простых слов!»…

«Значит, и меня в тюрьму? Но, почему?..» – подумалось мне.

Этим «почему» я мучился еще часа полтора, пока пролетка не остановилась у военного палаточного бивуака, разбитого на лесистом берегу спокойной реки Марны, несущей свои воды в сторону Парижа, чтобы подарить их Сене, еще до того, как самая известная французская река начнет собирать в свое русло парижские нечистоты.

- Ваше сиятельство! Его Величество ждет вас у того затона, скрытого от глаз зарослями камыша, - произнес невысокий человек в форме генерал-адъютанта.

Очень странное место для аудиенции, снова подумал я, припоминая, что прежние французские монархи обожали охоту, а новоявленный император, похоже, предпочитает рыбалку, чтобы хоть в чем-то от них отличаться.

В зарослях камыша на скорую руку была сооружена беседка и от нее на глубину вели деревянные мостки, на которых, свесив в закатанных до колен шальварах ноги в воду, восседал сам Наполеон в своей привычном головном уборе, знакомом каждому, кто хоть раз видел его портретное изображение. Под руками у него находились лески от двух донных удочек-закидушек, уходивших далеко в стороны.

- Дорогой граф, присаживайтесь рядом, - предложил Бонапарт, указывая на мостки возле себя. – Мне о вашем сиятельстве все уши барон Гро прожужжал… Вы любите ловить рыбку в мутной воде?

- Безусловно, сир! – ответил я, поклонившись, удобнее пристраиваясь рядом с «Его Величеством», который казался сейчас таким простым и доступным. – Только я уже забыл, когда рыбачил в последний раз.

- Вы ведь из России, не так ли? Там, говорят, водятся огромные щуки, величиной с нильских крокодилов. На этих зубастых «драконов» я насмотрелся во время Египетского похода. Мы даже пытались ловить их и жарить, но мясо мне не понравилось. Оно напоминает курятину, но отдает тиной… Сегодня я поймал двух лещей. Их уже жарит мой шеф-повар Бертрам. Он умеет их приготовить так, что совсем не чувствуется множество мелких костей, которыми они буквально нашпигованы… Лещами угостятся мои генералы на обед. Должен вам признаться, я не любитель рыбных блюд. Раньше я любил их, когда жил на Корсике, но терпеть не мог заниматься рыбалкой. Теперь же все наоборот. Я люблю порыбачить, но редко ем собственный улов… Вы знаете, дорогой граф, на зорьке, при утренней тишине, когда легкая рябь покрывает воду, так хорошо думается. Все мои гениальные стратегические планы родились на рыбалке. Но об этом я приказал своим придворным летописцам не упоминать. Зачем раскрывать сразу все мои тайны будущим поколениям? Что-то должно остаться глубоко сокрытым, даже невероятным. Но вы, граф, стали поверенным этой моей тайны и, стало быть, мы просто обязаны с вами подружиться. Вы, граф не догадываетесь, почему встреча на высшем уровне с императором Александром состоялась летом 1807 года именно на плоту посреди величавого седого Немана? Я там хорошо порыбачил. Поймал сома и осетра. Из второго было сделано чучело для моего кабинета, а первого зажарили. Блюдо из него пришлось по вкусу моему визави императору Александру. Теперь он часто вспоминает о том соме в своих письмах ко мне, наряду с Тильзитским миром, который мы тогда же подписали… Да, у нас завязалась бойкая дружеская переписка… Но это ничего не меняет!.. Кстати, граф, вы знакомы с полковником Чернышевым? Он тоже русский…

- Он имеет отношение к нашему послу во Франции князю Александру Куракину? – уточнил я.

- Значит, вы не знакомы, - не отвечая на мой вопрос, констатировал Наполеон. – Любопытно… Очень любопытно! Я слышал, вы занимаетесь собирательством и коллекционируете разные древности, это так?

- Да, сир! Я…

- Да, да! Я знаю! – перебил меня Бонапарт. - Сейчас вы ищите некую табакерку, времен Людовика Четырнадцатого… Хочу вас удивить. Вот она, та самая табакерка! – И французский император достал из кармана круглую золотую коробочку, усыпанную бриллиантами. Она очень удобна для хранения червячков для насадки. Но червячки кончились и рыбалку пора кончать. Уже полдень и клева больше не будет… Но погодите! У меня клюёт!..

В следующий момент император, ухватившись за леску, умело подсек и стал вываживать крупную рыбу, приговаривая:

-…Это трофейный экземпляр!.. Я прикажу сделать из него чучело и повесить в своем кабинете в ставке… А вы, граф, мне понадобитесь… Очень скоро… Через год или два!.. Как дергает эта рыбина!.. Так, готовьте подсачек!.. Мне понадобятся ваши советы, как урожденного русского!.. Мне… нужен… советник!.. Эй, Жако! Я же сказал, тащи подсачек!

Мостки зашатались от ног бегущего к нам уже знакомого мне генерал-адъютанта с большим сачком на палке.

- Скорее! Завожу в подсачек!..

Меня неучтиво отодвинули в сторону, и я увидел, как на поверхности воды вблизи мостков сверкнула золотой чешуей в лучах солнца спина большой рыбины, сопротивлявшейся из последних сил. Но император азартно продолжал выводить ее к самым своим ногам.

- Жако! Поднимай ее сюда!..

Однако в этот момент генерал-адъютант неловко повернулся, поскользнулся и плюхнулся в воду вместе с сачком и рыбиной.

- Увалень! Ничтожество! – заорал Наполеон, потрясая кулаками и бултыхая ногами. – Ничего доверить нельзя! Все проваливают эти недоумки в мундирах!

- Я ее держу!.. – тяжело дыша и отплевываясь от попавшей в рот и ноздри воды, прохрипел Жако, поднимая на вытянутых руках рыбу. Это сазан, сир! Вы поймали отличную рыбу!..

- Ладно! Тащите ее сюда! Так и быть, я беру свои слова обратно. Иногда, мои генералы бывают на высоте. Но очень редко, - добавил Наполеон, сматывая закидушки.

За походным столом, накрытым в большой палатке, мы обедали вдвоем с императором. Замечу, что целиком запеченного на углях сазана, пришлось съесть мне, и только хвост достался генерал-адъютанту. Видимо, вес сазана немного не дотянул до «трофейного» и потому на стене в ставке может оказаться чучело русской щуки, пошутил я тогда, даже не подозревая, насколько провидческими окажутся мои слова…

В самом конце обеда, когда подали десерт из сухофруктов, император произнес:

- Вы хороший рыбак, граф! Надеюсь, вы хорошо знаете географию своей страны? Думаю, мы подружимся… В знак моего к вам расположения, хочу вручить небольшой подарок. Это та самая табакерка, которую вы ищите! Нате, владейте! И помните, что о моих пристрастиях к рыбной ловли не должна знать больше ни одна живая душа!.. Хочу войти в историю, как военачальник, который не знал сантиментов! Хотя, не скрою, при Аустерлице, когда я увидел побитых русских кавалергардов, у меня даже слезы навернулись на глазах. И я сказал: «Вот достойная смерть для дворян!»

Мне оставалось только поблагодарить императора за бесценный дар и откланяться...

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго

«Aqua cavat lapidem non vi, sed saepe cadendo, или Капля долбит камень не силою, а частым падением, в переводе с мертвой латыни.

У постели больного императора (он как будто находился без сознания) произошел врачебный консилиум, в котором участвовало сразу четыре «светила» парижской медицины.

- Больной всенепременно исцелится, отлежавшись, - сказал первый врач. – Ему необходимо больше лежать!

- Отнюдь, - повел в сторону пальцем второй «светила», - ему необходимо больше сидеть! Сидя, лучше думается. Можно даже составлять проекты военных кампаний!

- Вы не правы, коллеги! - не согласился третий. – Больной должен не лежать, не седеть, а… Он должен стоять, коллеги! Пока он стоит стоймя, его организм лучше справляется с болезнью!

Четвертый высказал свое мнение, отличное от трех предыдущих ораторов:

- Все чушь и провокация! Ваши доводы, милейшие государи, это вчерашний день медицины. Больной должен быть максимально обескровлен! Именно так! Все хвори гнездятся в крови! Это вам любой подлекарь докажет, вышедший из моих учеников. А лежит пациент, сидит или стоит – это суть не важно! Пустить кровь императору, затем выпустить ее вместе с болезнью, а потом уже закупорить телесный сосуд до самопроизвольного выздоровления… Вот вам и рецепт!

- Ну, нет! Это слишком! – не выдержал Наполеон, приоткрывая один глаз. – Они угробят меня раньше любой болезни! Прямо как у Мольера в его неподражаемом «Мнимом больном»! Всех этих могильных червей долой из спальни! И срочно отыщите герцога Ровиго и пришлите ко мне! Мне стало гораздо лучше!..

Этот эпизод, больше похожий на анекдот, чем на быль, я привожу в своих записках не случайно. Ибо великий Наполеон не мог обойтись без моих ценных советов даже в дни собственной немощи. Но недомогания, подчеркиваю, с ним случались очень редко. Он всегда поражал нас, своих министров, постоянной готовностью вскочить на коня и нестись вперед с выхваченной из ножен саблей. Это был великий человек!

Однажды император призвал меня поздней ночью, подняв с постели. Хотя, буду честным, я никогда не ложился спать в пижаме, поскольку подобные вызовы были постоянны, и я дремал в мундире, лишь немного ослабив ворот. Вскочив на ноги, я приказал дать мне умыться и перекусить на скорую руку. Хотя второе обычно сделать я не успевал, поскольку на ходу выслушивал отчет своих секретарей о всякого рода чрезвычайных происшествиях в стране, и плохие новости скверно влияли на мой аппетит.

Мой император принял меня уже одетым, сказав, что собирается провести раннее утро вблизи городка Мо на реке Марна, добавив: «Вас, дорогой герцог, ведь не зря наши друзья турки прозвали «Сеид Мушара», что означает «Шейх шпионов». Поэтому у меня возник к вам вопрос… Наш общий знакомый барон Гро, отличный художник-баталист, порекомендовал мне некого русского путешественника по фамилии Шустово-Гороховский, он титулует себя графом и является выходцем из старинного дворянского рода. Что вы знаете об этом графе?

- Шпион, сир! Сто процентный шпион. Вот только не знаю, кому он служит. Виноват, сир! Исправлюсь! Узнаю и доложу.

- Значит, он не из числа людей полковника Чернышева, подосланного к нам императором Александром? – задумчиво уточнил Наполеон.

- Мои люди не сводят глаз с Чернышева, но он, как будто, не причем. Ведет по-гусарски разгульный образ жизни, волочится за нашими дамами и не сует нос в наши государственные секреты. К тому же он ведь однажды спас вашу драгоценную жизнь…

- Не верю я в невиновность этого молодого повесы полковника, хотя он и предоставил мне убедительные свидетельства о происках английских шпионов. Потому-то я и приблизил Чернышева к себе, чтобы он чаще находился у меня перед глазами. Ведь вы знаете, дорогой герцог, что я предпочитаю иметь врагов поблизости, чтобы было за ними легче наблюдать.

- Но это опасно! На вашу драгоценную жизнь, сир, уже не однократно покушались! – встревожено вскричал я. – Давайте все же выдворим полковника Чернышева за пределы Франции, как персону нон грата. И станет спокойней. Хотя бы на какое-то время…

- Не хочу портить отношения с русским императором, ведь Чернышев рекомендован мне лично им. Я хочу поиграть с ним, как кошка с мышкой. На днях в салоне австрийского посланника будет званый вечер, на котором будут присутствовать и мои сестры. Пригласите на него полковника Чернышева, а заодно и графа Шустово-Гороховского. Устроим им очную ставку.

- И все же у меня складывается такое впечатление, что Шустово-Гороховский шпионит в пользу англичан или немцев, - осторожно высказал я свое предположение.

- Пора уже определиться, дорогой мой. Если он служит англичанам – это одно, а если немцам – совсем другое. Но в любом случае Шустово-Гороховского надо сделать нашим другом. Подумайте, как это можно устроить и сразу доложите мне. А пока… Я желаю сам посмотреть на этого Шустово-Гороховского! Интересно, какое он сумеет произвести впечатление на мою персону…

- Сир, вы должны знать, что он выдает себя за собирателя древностей. В настоящий момент он разыскивает некую табакерку, из которой употребляли нюхательный табак в семействе короля Людовика Четырнадцатого. Он считает, что этот Людовик, как и его старший сын и жена старшего сына были отравлены понюшкой табаку…

- Какая захватывающая история, герцог! Почему мы так плохо знаем события, происходившие каких-то сто лет назад? К примеру, я гораздо лучше знаю, как строил свой день Юлий Цезарь, чем то, кого отравила Екатерина Медичи, и сколько протестантов было вырезано католиками во время Варфоломеевской ночи… Да, вы сказали, что он ищет табакерку? Прекрасно! Позволим ему ее найти! Это хорошая мысль, герцог. Я подарю ему эту самую табакерку…

- Где вы ее возьмете, сир? – пожал я плечами.

- И искать не стану. Я где-то слышал хорошую фразу: «Негоцианта посетила муза истории и показала ему кукиш!» Блестяще! Я подарю ему вот эту табакерку, в которой сейчас шевелятся червячки для рыбалки. Их насобирал в отхожем месте мой дорогой адъютант Жако.

- Как это мудро, сир! Какой витиеватый полет мысли! – сказал я, подумав, что признак подлинного величия императора - умение зажигать словом души своих солдат и вести их за собой к могиле.

- Да, думаю, русский граф тоже будет в восторге. И мы в дальнейшем сыграем на его чувстве благодарности. Продумайте и этот ход. Обсудите все с генералом Дюбуа, отвечающим за подготовку нашей акции. Мне кажется, русский граф может стать ловким распространителем нашей «бумаги». Вы понимаете, о чем я говорю! Он, как путешественник, разъезжает везде, где вздумается. При этом он будет давать взаймы, расплачиваться везде нашей «бумагой»… Вы улавливаете мою мысль? Все! Мне пора, а то солнце скоро взойдет, и я не успею поймать ни одного сопливого ерша! Dixi! Я все сказал! – перевел самого себя с мертвой латыни великий император.

Ad maximum, или до предела, если переводить с той же мертвой латыни, говорю я себе. И вспоминаю историю, о которой только что упоминалось в разговоре с моим императором.

На жизнь Наполеона покушений было предостаточно, но нам, его верным слугам, всегда удавалось их предотвращать. Расскажу только об одной такой попытке, которую пожелал осуществить английский шпион Джон Барнетт руками французского офицера по фамилии Фурес. Барнетт «открыл глаза» Фуресу на то, что его жена - мадам Фурес – имеет любовную связь с самим Наполеоном. Что было правдой. Мой император такой любвеобильный и непредсказуемый в амурных делах, прямо пострел! Офицер-рогоносец настолько озверел от этого известия, что стал искать способ нанести смертельный удар в спину «императора всех французов». Своей маниакальной идеей он даже поделился с собственной женой, а та все рассказала своему новому любовнику полковнику Чернышеву, поскольку сам Наполеон к тому времени к ней уже охладел. Чернышев во время визита в Лувр предупредил Наполеона о грозящей ему опасности. Фурес был арестован и, на всякий случай, казнен, хотя на следствии он всех уверял, будто передумал покушаться на «светоча нации». После этого случая полковник Чернышев стал «вхож в окружение императора», как говорили придворные болтуны. Наполеон поклялся в «вечной любви к России и в признательности к Чернышеву». Мадам Фурес же получила от императора царские подарки в виде большой суммы денег и столь же большого дома в центре Парижа, где она и создала свой салон, ставший со временем весьма популярным местом сборищ представителей творческой интеллигенции. Там же она принимала по ночам молодого русского повесу-полковника Чернышева.

А мой император остался верен себе. Сразу после этого инцидента он, призвав меня пред свои ясны очи, приказал установить слежку за русским полковником и начать подготовку к войне с Россией…».

***

Из устных рассказов Карла Шульмейстера, записанных неизвестным посетителем табачной лавки

- …Я раскурил свою трубку и теперь могу повести свой рассказ без остановки.

Знаете, как написал обо мне один мой старый знакомый, которого потом повесили? «Во французской истории не появлялся более смелый и отважный шпион, чем Шульмейстер. Как и сам Наполеон, он сочетал находчивость с наглостью – качества, присущие всем крупнейшим представителям секретных служб мира, - с такими специфическими качествами, как физическая выносливость, энергия, мужество и ум со склонностью к шутовству. Его можно со спокойной совестью назвать Наполеоном шпионажа». Как видите, это настолько точно подмечено, что я вызубрил эту цитату о себе наизусть…

Родился я в семье лютеранского пастора в 1770 году в припограничном с Германией Эльзасе. Обычно дети владеют каким-то одним языком, который стал для них родным. У меня «родных» было сразу три. На французском и немецком я изъяснялся с самого раннего детства, сколько себя помню, а годам к пяти стал говорить еще и по-венгерски. Венгерскому языку настойчиво обучала меня мать, считавшая себя наследницей старинного мадьярского рода. Позднее я подтвердил свое дворянское происхождение с помощью… фальшивых документов. Но это так, присказка.

В десять лет я научился стрелять, а с одиннадцати занялся контрабандой, которой, говоря между нами, занимаюсь по сию пору… И это присказка!

Взятие Бастилии в 1789 году стало тем поворотным толчком в моей биографии, заставившим меня ринуться в Париж, вслед за многочисленной ордой всяких авантюристов, мечтавших погреть руки на остатках «аристократических домовладений». Но в отличие от всех этих мерзавцев, главной мечтой которых было ограбить Лувр и Версаль, я хотел послужить родине и честно заработать свой первый миллион. И я стал платным осведомителем полиции, зарабатывая на этом честном и легальном предприятии не слишком большие деньги. Гораздо больше мне стали платить, когда судьба свела меня с Фуше, и тот предложил мне «испробовать свои силы на международной арене».

Свою карьеру «международного деятеля» я начал с поимки герцога Энгиенского. Что это вы недоверчиво хмыкаете? Именно я, ваш покорный слуга, похитил молодую женщину, за которой ухлёстывал герцог, и доставил ее по указанию Фуше в приграничный городок Бельфор. Через день герцог Энгиенский получил от возлюбленной письмецо, написанное мной, в котором она умоляла спасти ее. Влюбленный герцог на крыльях страсти помчался в Бельфор, где его и захватили люди герцога Ровиго, во всем соперничавшим с Фуше. Я лично присутствовал на казни молодого ловеласа герцога Энгиенского, чтобы потом доложить обо всем сразу троим своим начальникам – Фуше, герцогу Ровиго и графу Дюбуа, которого Наполеон впоследствии назначил начальником своей личной полиции. Так вот, герцога Энгиенского расстреляли ночью в Венсенском лесу. Расстрельная команда заставила беднягу держать в руках зажженный фонарь, чтобы было легче прицеливаться…

А возлюбленную герцога на следующий день после его казни выпустили на свободу. Она ни сном, ни духом не знала - не ведала, какую трагическую роль сыграла в жизни любовника.

Хотите верьте, хотите нет, а за эту операцию я получил сумму эквивалентную тридцати тысячам долларов. В наше время легче все переводить в доллары!

Через год мои начальники представили меня самому Наполеону! Опять смеетесь? Напрасно! Как сейчас помню слова, прозвучавшие из уст графа Дюбуа: «Вот, ваше величество, человек, состоящий сплошь из одних мозгов, без сердца». Наполеон только поощрительно потрепал меня по плечу – и все! А я-то надеялся, что кроме денег, мне еще перепадет и орден Почетного легиона…

К сожалению, Бонапарт мало ценил наш труд, предпочитая заслугам разведчиков заслуги обычных офицеров и генералов. Он часто повторял: «Шпион – это естественный предатель». Но что бы он делал без нас, разведчиков, во время военной кампании против Австрии и России в 1805 году? Именно я, выдавая себя за молодого дворянина из знатного венгерского рода, втерся в доверие к австрийскому генералу Маку, командовавшему австрийской армией, и настолько понравился ему, что он назначил меня… начальником австрийской военной разведки! Вам смешно? Вы мне опять не верите?.. Но это же было, черт возьми!

Великий Наполеон потому и велик, что правильно действовал, получая мои донесения из штаба вражеской армии…

Генерал Мак доверял мне больше, чем самому себе, принимая все мои оперативные сообщения о французской армии за истину в последней инстанции. Еще бы! Ведь мы с Наполеоном даже выпускали специальную газету в единственном экземпляре, только для генерала Мака, в которой всякая наша дезинформация публиковалась, как непреложный факт. Потому-то австрияки, строившие свои планы сражений на основании моей дезинформации, всегда терпели неудачи... Кончилось все тем, что я заманил армию Мака в ловушку и тот принужден был сдаться войскам Наполеона вместе со всеми своими тридцатью тремя тысячами солдат, шестьюдесятью пушками и сорока знаменами. Это событие произошло 20 октября 1805 года.

Меня «взяли в плен» вместе с генералом Маком, но мне удалось совершить «чудесный побег» и я «тайным образом» перешел линию фронта и снова оказался в расположении войск противника, где смог быстро завоевать утраченное положение. Я даже организовал несколько тайных военных совещаний, на которых поочередно председательствовали русский царь и австрийский император. В общем, я здорово всех их сбил с толку…

Вы снова хохочете?.. Смейтесь, смейтесь! Хорошо смеется тот, кто смеется последним…

Вы интересуетесь, чем тогда дело кончилось для меня? Заключением под стражу!.. А чего вы хотели? Австрийцы все же разнюхали о моем истинном вкладе в разгром их армии и бросили меня и всех моих помощников в тюрьму в Вене. Меня ждала неминуемая смерть, если бы доблестные войска Наполеона быстренько не захватили столицу Австрии, избавив меня от казни. Но самым неожиданным было для меня, что первым в мою камеру ворвался полковник Мишель Леру, собственной персоной. Француз французу – рознь! Он назвал себя моим освободителем, обнял и расцеловал. Этот был иудин поцелуй! Ведь именно он, этот чертов Леру, в свое время увел у меня невесту, красавицу Жану. Он похитил ее прямо из-под венца, оставив меня с большими ветвистыми рогами на лбу… Такое прощать нельзя! Тогда же я решил, что сумею отомстить негодяю. Отольются ему мои слезы. Ведь моя жизнь могла бы сложиться иначе. Я мог бы стать добропорядочным семьянином, простым владельцем табачного магазина, если бы у меня в 1789 году не увели невесту… И мне пришлось искать счастья на стороне!

Хотите свежий анекдот о благословенных временах императора Наполеона? Вот он.

«Однажды Наполеон спросил у отставного капрала:

- У тебя были плохие командиры?

- Командиры все были хорошие, - улыбнулся ветеран.

- А где же твои зубы, старик? - снова спросил Наполеон, заметив, что во рту ветерана нет ни одного зуба.

- Так отцы-командиры и повыбили, - добродушно ответствовал ветеран».

Не смешно? Говорите, что анекдот «с бородой»? Может быть, но мне искренне жаль всех французских ветеранов наполеоновских войн…

Я долго ждал и вот, как мне показалось, время расплаты приблизилось. Это случилось в 1810 году, когда я узнал, что Мишель Леру – полковник генерального штаба французской армии – в пух и прах проигрался в карты. Ему срочно нужны были деньги, чтобы вернуть долги, и я, «войдя в его положение», предложил ему войти в контакт с русскими агентами, у которых денег куры не клюют. Он был согласен на все! Тогда я свел его с одним человеком, жившем в доме на улице Фоссэ Сен-Виктор, с которым познакомился несколько раньше в одной тесной дружеской компании, где мне представили его, как «представителя московского торгового дома «Елисеевский». Тогда же я поручил одному из своих помощников – тайному агенту Юберу – не спускать с него глаз. И он разузнал о том, что этот самый «торговый представитель» с варварской фамилией Куропатов часто встречается с неким полковником Чернышевым, о котором у меня не было никаких сведений. Вот я и подумал, что Леру сможет прощупать и Куропатова и Чернышева на предмет их противоправной или даже антигосударственной деятельности. А я смогу воспользоваться собранными сведениями и предоставить их руководству, как свою наработку. А Леру… его я сдам, как Иуду-предателя, снюхавшегося с русскими агентами… Забегая вперед, скажу сразу, полковника Леру через два года с моей помощью вздернули на виселице… А еще через год…

Это как в той присказке: шел солдат своей дорогой, устал. Присел отдохнуть возле скотного двора, покурить. Покурил и дальше пошел, а скотный двор, вместе с амбарами и всем поместьем сгорели дотла. Так и со мной было. Только спалил мою вотчину и великолепный замок, куда были вложены все деньги, полученные мной за все время честной и непорочной службы на благо Франции, целый полк австрийской артиллерии… Смеетесь? Снова смеетесь? А у меня слёзы капают… Австриец австрийцу – рознь! Австрийские вояки не простили моих вместе с Наполеоном побед над их генералом Маком, устроив бомбардировку всей моей недвижимости по всем канонам артиллерийского обстрела. И остался я с тем, что имел при себе, то есть без всего. Стоял я тогда и широко раскрытыми глазами взирал на полный разор, причиненный моему хозяйству, машинально шевеля губами, без всякого признака самочувствия… Но все эти несчастья обрушились на мою бедную голову позднее, а до этого я успел сделать еще очень многое…

***

Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень)

«…Иногда я задумываюсь: есмь я или не есмь?.. Или кругом все только сплошная фантазия?

Вот и в тот день меня чуть удар не хватил, когда я услышал, что графа Шустово-Гороховского приглашает к себе самолично император Наполеон! Вот оно, подумал я тогда. Как раз то, чего я ждал все эти долгие дни, недели, месяцы, не доедая и не допивая. Значит, Шустово-Гороховский действующий агент самого Бонапарта. Да за такие сведения мой старший друг и начальник полковник Чернышев меня озолотит. И я тут же представил себе, как на полученный от Чернышева гонорар заказываю для себя в лучшем парижском ресторане блюдо, которое еще не пробовал. И это будет фуагра – утка в кисло-сладком соусе с кайенским перцем…

Но раньше, чем я встретился с Чернышевым, судьба свела меня с другим полковником – французским. Это был Мишель Леру. Я познакомился с ним на кладбище, во время похорон любимой служанки нашей домовладелицы мадам Мишо по имени Кристина.

- Часто бывает так, что мы привыкаем к какому-то человеку, видя его рядом, но однажды этот человек исчезает: был-был, да весь вышел, приобщившись к сонму бестелесных сущностей. И только теперь мы с опозданием понимаем, что этот человек был необыкновенным. И в обыденной жизни его нам будет очень не хватать! Таковой была незаменимая помощница мадам Мишо Кристина. Ты покинула нас, но память о тебе останется в сердцах всех, кому ты служила верой и правдой. Скажу больше, Кристина была не простой служанкой, она являлась еще и патриоткой Франции, но пусть эта часть ее жизни останется под покровом тайны, которую пока еще нельзя раскрывать…

- Кто это так хорошо выступает? – спросил я у одного знакомого - мсье Шульмейстера, бывшего на этих похоронах.

- Француз французу – рознь. Это полковник Леру, офицер, приближенный к самому императору, - ответил Карл Шульмейстер, не забыв употребить свои любимые словечки о «розни». – Разве вы с ним не знакомы? Пойдемте я вас представлю.

Шульмейстер познакомил нас там же, на кладбище, а затем наша встреча продолжилась в ресторане «Максим», где мадам Мишо устроила католические поминки по усопшей. Оказалось, что полковник Леру являлся дальним родственником покойной служанки, и это все расставило по своим местам. Узнав это, я даже умилился, подумав, каким хорошим человеком является этот французский офицер, достигший высот военной карьеры, но не забывший свою бедную родственницу. А еще я подумал, что полковник Леру может быть полезен в нашей общей работе с полковником Чернышевым.

В тот вечер мы уединились с Мишелем в отдельном номере ресторана, и он угостил меня блюдом, о котором я грезил ночами. Это было фуагра! При этом он заметил, что счет за отдельный столик в кабинете оплатил мсье Шульмейстер. Право же, я никогда ему этого не забуду!..

Мы говорили о разном, в том числе о трудном финансовом положении многих наполеоновских офицеров, которым платят сущий мизер за честную службу в мирное время. В конце застолья, я сделал полковнику предложение, от которых умные люди обычно не отказываются:

- Вы хотите иметь достойное вас финансовое обеспечение? Вы его получите в обмен на некоторые услуги, оказанные мне и моим друзьям.

- Это будет зависеть от денежных сумм, которые я смогу получить, - стал торговаться Мишель.

- Вам хватит, - заверил я его. – Но более точную сумму смогу назвать через некоторое время, посоветовавшись с друзьями…

Полковник Чернышев, узнавший от меня о проделанной работе, только покачал головой:

- Вы неисправимы, мой друг! Нельзя же так рисковать, делая столь опасные предложения человеку, которого вы совсем не знаете. Вдруг это ловушка? Но об этом мы еще поговорим в дальнейшем. Гораздо больше меня занимает ваше сообщение о связях графа Шустово-Гороховского. Шутка ли, он был на аудиенции у самого императора Франции! Мне кажется, что он занимает высокое положение среди шпионов Наполеона. Очень высокое! Необходимо сделать все, чтобы он стал работать и на нас. Надо сыграть на его чувстве патриотизма, припугнуть, наконец, тем, что он уже никогда-никогда не сможет вернуться к своим излюбленным сокровищам, сокрытым в его рязанских имениях… А еще лучше, воспользовавшись его страстью к древностям, подать ему эти самые древности на блюдечке. Возьмем, хотя бы, старинные рукописные книги, вывезенные из России княгиней Анной Ярославной, сделавшейся затем королевой Франции. О, эти средние века! Как тогда было просто вести тайные войны... Да, но вернемся к нашим баранам. На днях состоится вечер в доме у австрийского посланника. Там вы и познакомите нас с графом Шустово-Гороховским, а также и с полковником Леру. Вы, все трое, сможете получить письменные приглашения на этот вечер завтра утром. Но постарайтесь сделать так, чтобы эти уважаемые господа разминулись во времени. Понимаете? Не хочу, чтобы они знали о наших переговорах с каждым из них в отдельности. Возможно, они являются партнерами в шпионаже и вместе работают на Наполеона. А наша задача разобщить их и привлечь на нашу сторону с помощью денег и предметов старины каждого по отдельности…»

Фальшивые купюры - продолжение

Глава четвертая

…Сколь увлекательное это занятие – путешествовать по городам и весям в разных странах! Сие пристрастие передалось мне от моего отца графа Александра Шустово-Гороховского, который еще в славные времена правления Екатерины Великой объездил все Европу из конца в конец. Читаешь его заметки о том или ином населенном пункте, показавшемся на горизонте избранного им маршрута, и диву даешься, как же он много знал! Всего один пример. Как-то Бог занес его во французскую Нарбонну – главный город департамента Од, что в двенадцати верстах от Лионского залива. И тут же следует запись: город основан римлянами в 116 году до Рождества Христова и назывался тогда колония Narbo. Вскоре колония становится главным городом особой провинции (Gallia Narbonensis) и соперницей самого Марселя. В гавани Нарбонны имел постоянную стоянку римский флот, сам же город служил резиденцией проконсула. В 413 году Нарбонном вместе с Тулузою овладели вестготы, под предводительством короля Атаульфа. Во времена походов Аэция (435—439) город оказался осажденным воинством короля Теодориха, снявшим, однако, осаду по прибытии вспомогательного римского войска под руководством Литория. В 462 году город взят вестготами и сделан столицею вновь образованного королевства. В 551 году при Нарбонне был разбит Хильдебертом, королем парижским, король вестготов, павший сам в этой битве. В 719 году город отнят y вестготов испанскими маврами и сделан их предводителем Эль-Сарнахом, укрепленным лагерем и базой для военных операций. Сарацинами были восстановлены укрепления Нарбонны, разрушенные во время предыдущих войн. После битвы при Пуатье город безуспешно осаждался Карлом Мартеллом. В 759 году после 7-летней блокады, Нарбонном овладел Пипин Короткий. Начиная с Карла Великого Нарбонн имел собственных графов и виконтов. (Здесь приписка на полях, сделанная моей рукой: «И это правильное решение!»). Последний из графов, Вильгельм, пал в битве при Иври (1424 г.), a в 1447 году виконт-де-Нарбонн продал свой титул графу Гастону IV де-Фуа, впоследствии королю Наваррскому, в свою очередь обменявшему его в 1507 году на герцогство Немур, и Нарбонн был присоединен к французской короне. Затем Людовиком XII были разрушены древние стены вестготов и укрепления, построенные маврами, и возведены новые, как оплот против испанцев.

В этом городе я приобрел несколько старых древнеримских монет – сестерциев - и ржавый кинжал с обновленной рукояткой, украшенной полудрагоценными камнями. Продавец сказал, что кинжал принадлежал самому Людовику XII-тому».

Каково? Сколько пищи для размышлений умному человеку? И таких исторических справок в рукописях моего отца хоть отбавляй!.. Когда-нибудь, Бог даст, все они увидят свет под толстыми обложками, витиевато разукрашенными вензелями нашего дворянского герба.

Но я немного отвлекся от событий, взявших меня в оборот столь стремительно, что я мог лишь подчиниться им, следуя туда, куда несли мое тело – довольно-таки утлое суденышко - ветры судьбы.

Вспомнив, что давно ничего не слышал о двух людях, о которых забывать не следовало, я отправился наводить о них справки. Куда? Конечно же, на Хлебный рынок, ведь именно там я познакомился с Лаваллем, взявшимся выполнить мой заказ на гравировальные работы, но так и не представившим мне товар лицом. Но главное, я надеялся хоть что-то проведать о моей ненаглядной Полине, дочери коменданта Парижа генерала Юлена, ведь она выступала под псевдо «мадмуазель Кэтти» в заведении мсье Крюшона.

- Ничего не могу вам сказать на сей счет, - пожал плечами мсье Крюшон, которого я застал в ресторации за его привычным занятием, он обсчитывал очередного клиента. – Мадмуазель Кэтти даже за расчетом не соизволила явиться… Эта теперешняя молодежь желает иметь всего много и по возможности сразу. Но попомните мои слова: они еще об этом пожалеют. Что же касается мсье Лавалля, то он… тише! …похищен неизвестными из собственного дома!.. Я узнал об этом от его «пташек» из «Комеди-Франсез». Одни неприятности! Мне приходится теперь самому заниматься этими «курочками», ведь в наше время услуги знающего сутенера очень дороги!

Слушая ресторатора, я почему-то вспомнил анекдот, рассказанный недавно моим соседом по дому господином Куропатовым, из кожи вон лезшего, чтобы втереться ко мне в доверие.

«Встречаются два еврея. Один говорит:

- Ты знаешь, Мойша, таки, женился!

- По любви или из-за денег?

- Хорошую невесту взял из-за денег, а хорошие деньги – по любви».

Чувствую, не видать мне ни гравюр, ни гравёра и, что самое печальное, я никогда больше не смогу обнять мою милую певунью из кафешантана. Однако я не привык пасовать перед неизвестностью. Я сделаю все возможное, чтобы любыми путями отыскать их обоих.

Остаток этого дня я провел в беготне по окрестностям улицы Сен-Жак, где проживал исчезнувший гравер. Я переговорил, чуть ли, не со всеми жильцами этого дома, но наиболее ценные сведения получил от консьержки мадам Трешо. Сначала она наводила тень на плетень, пытаясь показать, что знает все, но мне ничего не скажет по причине своей честности и не подкупности, но потом сотня франков, перекочевавшие в ее карман из моего сразу изменило ее мировоззрение до наоборот.

- Мсье, только вам и больше никому во всем мире! Мсье Лавалль находится в руках шайки вымогателей. Узнав, что у него завелись большие деньги, они стали шантажировать его, а когда он выставил их за дверь, они просто-напросто стукнули его дубинкой по голове из-за угла, надели мешок и увезли… Это страшные люди, мсье!

- Я хотел бы с ними встретиться и поговорить, - сказал я, заметив, что мадам Трешо пытается подать какие-то странные знаки мужчине, заглянувшему в окно. – Думаю, они отпустят несчастного Лавалля за выкуп...

- Но это опасно! – вскричала мадам Трешо, срывая с руки дешевый браслет и швыряя его в окно.

- Я не боюсь! – гордо ответствовал я.

- Причем здесь вы, мсье? Я боюсь за себя… Эти люди, нет, звери, способны сделать с бедной женщиной самое страшное!.. То, о чем, каждой девочке, девушке, женщине снится долгими зимними ночами! Это так ужасно!.. – консьержка задохнулась от нахлынувших на нее чувств, и чтобы успокоиться она схватила себя за округлые грудные выпуклости.

- Хорошо, - сообразив, на что намекает «девочка, девушка, женщина», кивнул я. - Сколько вы хотите получить, чтобы не бояться?

- Думаю, еще две-три сотни франков и я буду спокойна, как Лувр, которому давно наплевать, кто им пользуется…

- Вы их получите, но только после того, как организуете мне встречу с неизвестными, - как можно жестче отрезал я.

- Ну, нет! Тогда сами их ищите. Вас могут убить сразу, не сходя с места, могут схватить и утопить в Сене, могут… ну и так дальше! А я, что же, буду ждать свои несчастные пятьсот франков? Мсье, вы принимаете меня за простушку…

- Уже пятьсот?

- Вы думаете, это будет маловато? Конечно, такой риск с моей стороны и все ради вас…

- Ладно, ладно, остановимся на пятистах франках и…

- И деньги вперед!

Получив от меня еще пять сотен, рачительная консьержка спрятала их в самом надежном месте своего дамского платья - за корсажем.

- С этим решено, - облизнула она пересохшие губы. – Приходите этой ночью на кладбище Пер-Лашез. Там самое удобное место для переговоров с бандитами.

- Кладбище? Может, где-то в ресторане? – попытался возражать я.

- В ресторан вы сводите меня, если останетесь живы, - на этот раз пойти на компромисс консьержка не пожелала ни за какие деньги…

Мадам Трешо еще примерно полчаса объясняла мне, как на кладбище найти нужную могилу, возле которой будет назначена встреча и замерла на полу слове - полу фразе, когда в подъезд дома ворвалась пятерка громил, одетых показно небрежно, как грузчики со скотобоен.

- Это они! – пискнула консьержка, прячась под стол, за которым сидела.

- Вы ищите мсье Лавалля? – поинтересовался один из «грузчиков», пока остальные окружали меня со всех сторон, чтобы отрезать пути возможного отступления.

- Хоть бы и так, - гордо подбоченившись, сказал я. – Если вы знаете, где он и проводите меня к нему, то не пожалеете…

- Мсье, жалеть, кого бы то ни было, не входит в наши служебные обязанности. Вам придется пройти с нами! И не делайте лишних движений!.. – сказал первый «грузчик», перехватывая мою правую руку, когда я хотел вынуть из кармана брегет на серебряной цепочки, стоявший мне целого состояния. Наверное, он подумал, что я собираюсь воспользоваться каким-нибудь спрятанным оружием.

Я щелкнул крышкой брегета и посмотрел на циферблат. Стрелки остановились на без четверти пять по полудню.

- Хорошая вещичка! – сказал второй «грузчик», алчно выхватывая часы из моих рук.

Я посмотрел на горевшие жадностью и злобой глаза первого «грузчика» и предложил:

- Каждый из вас получит точно такие же часы, если вы выпустите гравера Лавалля.

- Вы не за тех нас приняли, - пояснил первый, отбирая у второго мой брегет и опуская в свой карман. – Мы никого не отпускаем, мы - задерживаем… Впрочем, вам все объяснят позднее, а сейчас вы отправитесь с нами!

Благодаря своей неугомонной натуре я и прежде попадал в разные переделки, но всегда предпочитал выходить из них с честью мирным путем, ибо по своей природе я человек не воинственный, хотя и получил блестящее военное образование. Я метко стреляю, уверенно держусь в седле, отлично фехтую, могу побить любого драчуна и забияку в схватке один на один, поскольку владею целым арсеналом приемов некоторых видов тайной борьбы. И все же я никогда не обагрю свои руки чужой кровью, если меня к этому не вынудят, помня заповедь Господню: «Не убий!» Вот и в настоящий момент мне показалось, что в этой конфликтной ситуации нет необходимости уничтожать этих бедных милых парней, лишая их возможности немного на мне заработать. Гораздо лучше уступить их требованиям и сдаться на милость без боя.

В течение следующего часа меня вместе с моей каретой и слугой Степаном, как обычно бесстрастно восседавшим на облучке, заменяя кучера, доставили прямиком на набережную Малаккэ. Потом Степана отправили в общую камеру для простолюдинов, а меня водворили в камеру-одиночку со «всеми удобствами» в виде железных стула, стола и кровати, привинченных к полу. Там я и просидел целых полтора часа, ведя бой не на жизнь, а на смерть с местными кровопийцами клопами, достигавшими просто немыслимых размеров – с мои запонки на манжетах. А кроме этого я еще размышлял о превратностях судьбы и о том, что местные полицейские чиновники могли бы придумать и более простой вариант для моего ареста, чем устраивать на меня засады.

Наконец меня извлекли из подвальной камеры и препроводили на второй этаж в большой кабинет с камином, в котором, несмотря на жаркий душный вечер начала лета, ярко полыхал огонь.

- Я комиссар полиции Бежур, - представился хозяин кабинета, тщательно рассматривавший до моего прихода несколько денежных купюр при помощи увеличительного стекла.

- Узнаете? – спросил он после минутного молчания и помахал одной купюрой перед моим носом. – Это франки, которые вы дали мадам Трешо в доме на улице Сен-Жак. Вы, господин граф, поступили очень неосмотрительно…

- А, так вы уже знаете, кто я, - удовлетворенно покачал я головой.

- Разумеется, ведь это наша работа знать все обо всех. Но эти франки, граф! Ай-яй-яй!.. Они ведь фальшивые. Я даже могу назвать вам имя человека, у которого вы их регулярно получаете. Хотите? Это некий ирландец, подданный английской короны, по имени О'Брайен.

- Ошибаетесь, уважаемый мсье Бежур, - недоуменно пожал я плечами. – Эти франки настоящие и получаю я их ровно столько, сколько мне надо у своего личного банкира, принадлежащего к банкирскому дому «Дюран, Дюран и компания», пользуясь у них неограниченным кредитом.

- Вы в этом уверены?.. – скривился, как от приступа зубной боли, комиссар. – Это правда. Мы уже все проверили… Ваши франки – не подделка…

- Тогда, разрешите узнать, к чему весь этот маскарад с моим задержанием, эти переодевания тайных агентов в грузчиков и рубщиков мяса? И почему ваши люди отобрали у бедной мадам Трешо ее деньги, которые она заработала у меня самым честным образом?

- Хватит с нее и наших гонораров… - проговорил Бежур и тут же прикрыл рот рукой, будто не должен был этого говорить. – Все в порядке, господин граф. Вас и вашего слугу выпустят незамедлительно, как только… с вами побеседует один очень важный человек.

- И кто это? – поинтересовался я с явным скепсисом в голосе, подумав, что вряд ли во всей Франции найдется кто-то важнее императора, с которым я уже знаком.

- Это Рене Савари, герцог Ровиго – министр полиции Франции.

- Ну, конечно, как же я мог не догадаться! – хлопнул я себя по лбу, а затем поклонился, добавив: – Почту за честь!

- Пройдемте в его кабинет, - сказал Бежур, учтиво пропуская меня вперед. При этом мне подумалось, а ведь совсем не зря наполеоновских чиновников называют «полу аристократами», что-то от дворянского воспитания в них все же присутствует.

У дверей точно такого же кабинета, как у самого Бежура, комиссар попросил меня подождать, а сам вошел к министру на доклад. Через минуту я услышал оттуда громовой начальственный голос, распекавший подчиненного: «Вы превысили свои полномочия, Бежур! Зачем вы потревожили графа Шустово-Граховского?..

- Гороховского, - поправил чуть не плачущий голос комиссара полиции.

- Я и говорю: «Горовстовского!» Вы, Бежур, дождетесь того, что я отправлю вас бегать по улицам Парижа в качестве агента-топтуна. Вы у меня получите!.. Я же сказал, русского графа не трогать! Ни под каким видом! Еще один подобный просчет и вас даже на улицах Парижа больше никто никогда не увидит! Поедете в Рошфор младшим надзирателем в баньо! А сейчас живо доставить сюда тот «экспонат», что изъят у гравёра! Я сказал: живо!

Бежур выскочил из кабинета герцога, как ошпаренный.

- Прошу вас, - сказал он, немного заикаясь и пришепетывая, будто заполучил хорошую зуботычину. - И прошу извинить за то, что…

Не договорив, комиссар поклонился мне до пола и указал на открытую дверь кабинета министра.

Оказавшись там, я увидел, как навстречу мне идет герцог Ровиго, с распахнутыми для дружеского объятия руками, от которого я успешно уклонился.

- Почему же вы, дорогой граф, не известили меня о своем приходе заранее… - произнес он, стараясь быть как можно более искренним, но сразу понял, что переборщил. - Простите, заработался… Столько дел! Кругом враги и потому приходится находиться в постоянном напряжении. Я сплю, не раздеваясь, всего два-три часа в сутки… Можете себе это представить?

- Вы себя не бережете, ваша светлость! – сказал я. – В нашем с вами возрасте, а мы, кажется ровесники, полагается спать не менее восьми часов в сутки. Иначе, как говорит мой домашний врач в России, «каюк приключится».

- «Каюк»! Ха-ха! Как это мило… Я обязательно расскажу эту шутку самому императору. Вы же имели уже с ним встречу, не так ли? Не правда ли, какой мощный ум? Настоящий человечище! Я, как и все мы, перед ним преклоняюсь.

- И вы тоже рыбак? – спросил я, указывая на мумифицированную рыбу, висевшую над камином. Кажется, это был ёрш, но очень крупный.

Проследив за моим указательным пальцем, герцог Ровиго захихикал, сказав:

- Это государственная тайна. Не будем об этом говорить. Мой император, а это вы должны знать, - резко переходя на официальный тон, произнес министр полиции, - надеется на наше взаимовыгодное сотрудничество.

- В какой области? – не понял я.

- Ну, вы меня понимаете… Это такая деликатная область, что о ней вслух и говорить не стоит. Главное, что мы с вами все знаем и хорошо понимаем друг друга.

- Может быть, - не совсем уверенно ответил я.

- Конечно! Так и надо говорить! Вы действительно потрясающий специалист в ведении тайных войн. Франции нужны такие люди. И мы сможем достойно оценить ваши услуги в будущем. Вы станете кавалером ордена Почетного легиона Франции, вы получите бесперебойное финансирование всех ваших прожектов и безусловную поддержку наших имперских институтов власти. Грандиозно, не так ли? А вот и наш милый Бежур!.. Что же вы в дверях застыли, словно античная статуя, друг мой! Заходите! Граф на вас и на нас не в претензии. Не так ли, милый граф? Ведь мы с вами непременно подружимся… А Бежур принес вам на память один сувенир от нашего ведомства. Это гравировка на меди и десять оттисков с нее, которые мсье Лавалль подготовил для вас по нашей просьбе.

- Значит, гравёр все же у вас? – облегченно вздохнул я. – Выходит, с ним все в порядке. А я думал, что он угодил в сети, расставленные преступниками. Очень хорошо! Теперь бы мне отыскать еще и Полину…

- Что за Полина? – сделал «стойку» охотничьей собаки Рене Савари.

- Да так, - замялся я с ответом. – Это дела сердечные, которые полиции не подведомственны.

- Вот тут ошибаетесь! Нет таких дел, которые нам были бы не по зубам. Впрочем, если вы будете нуждаться в помощи, чтобы кого-то разыскать, то вам стоит только крикнуть «ноль-два!» и вся полиция Франции будет у ваших ног. Это наш ведомственный секретный пароль!..

***

Из мемуаров мсье Видока –

первого комиссара Французской уголовной полиции (Сюртэ)

«…Я где-то слышал или читал утверждение, что французская уголовная полиция родилась в 1812 году и «колыбель» ее находилась на Иль де ля Сите, в Париже. И что «акушерами» ее были мсье Анри и префект полиции Паскье, которые к тому времени уже удосужились внести мое имя в списки персонала парижской полиции, позволив мне даже обзавестись четырьмя помощниками. И что «новорожденного» окрестили многообещающим названием «бригада безопасности». Все верно или почти верно. За исключением одной неточности в летоисчислении. На парижскую полицию я начал работать в 1810 году, то есть на два года раньше, чем это указано в официальных «святцах» французской криминалистики...

К этому можно добавить еще и то, что мои помощники в списках личного состава полиции не числились и, больше того, нигде даже не упоминались из самых благих побуждений, ибо эти первые детективы французской уголовной полиции, все без исключения, были прежде громилами и ворами-карманниками. Так что ж с того? Я всегда придерживался правильного понимания в этом вопросе, прочувствовав на собственной шкуре, что у преступников нет более страшных и злейших врагов, чем сами бывшие арестанты, объединившиеся под полицейскими знаменами. Вор, купивший себе избавление такой ценой, не знает сострадания к бывшим коллегам.

Взять, к примеру, моего первого заместителя Коко Лакура, который после моего ухода из полиции некоторое время сам возглавлял бригаду безопасности. Это был добрый малый, пять раз осужденный к лишению свободы на срок от двух месяцев до четырех лет за воровство и дезертирство. В конце концов, его доставили в Бисетр, как неисправимого вора, решив законопатить его в баньо, но я забрал его оттуда к себе в бригаду безопасности.

Хорошо зная, что у вора самое больное место – их нежные пальчики, поскольку именно пальцы являются их основным «рабочим инструментом» в карманных кражах, я установил на службе обязательное ношение толстых перчаток, что делало практически невозможным их вторжение в чужие карманы. Таким образом, я «обезопасил» своих помощников от непроизвольного желания вспомнить то, чему учили их на воровских «малинах». Эти самые перчатки стали первым предметом униформы французской уголовной полиции и одновременно символом честной службы бывших карманников.

Тогда я часто спрашивал себя, а смогу ли я стать не добычей жизни, а ее хозяином? Это ведь так просто. Отринь все страсти, разорви все привязанности и будь свободным!

Всякое бывало у нас в бригаде… Иной раз приходилось кое-кого возвращать туда, откуда я их извлек, то есть за решетку, но это случалось редко. Зато успехи моей бригады были весьма значительными, и штат ее был увеличен до двенадцати сотрудников. Их имена не попали в платежные ведомости полиции, как и имена других моих помощников. Впрочем, это нас не огорчало. Мы не собирались жить на скудное жалование полицейского. Еще чего не хватало! Мы покрывали свои расходы из тех премий, которые поступали к нам от благодарных клиентов, которым было возвращено их украденное добро. И эти премиальные, составлявшие определенный обязательный процент от стоимости похищенного, мы присваивали на вполне законных основаниях. И суммы там были, уж поверьте мне, немалые.

Должен сказать и то, что несколько лет подряд я сам числился, как бы на нелегальном положении в полиции. «Страшное ведомство», носившее негласное название «полиции над полицией», неоднократно требовало от префектуры «арестовать беглого каторжника» Видока. И на это моим тогдашним начальникам приходилось отвечать, что никакого Видока они не знают и что его вообще в природе не существует. Видок – это миф. С этим двусмысленным положением было покончено только в 1828 году, когда меня официально помиловали…

Что же касается относительно «страшного ведомства», возглавляемого в 1810 году графом Дюбуа, то у меня с ним периодически возникали всякого рода «непонятки». О двух из них я собираюсь рассказать подробнее.

Первым столкновением с этой слишком засекреченной организацией стало случайное убийство одного из их секретных сотрудников одним из моих помощников по прозвищу Бес. Ему было поручено присматривать за русским путешественником графом Шустово-Гороховским, о котором я хотел знать все, учитывая, что меня связывали с ним теперь деловые отношения. Бес сообщил мне, что этот граф часто посещает банкирский дом «Дюран, Дюран и компания», где у него открыт счет. После очередного посещения этого банка, как докладывал потом Бес, русский граф направлялся в сторону русского посольства, когда за ним стал следить какой-то подозрительный тип. Соглядатай, опередив графа, спрятался за углом здания посольства, чтобы напасть на Шустово-Гороховского и завладеть его деньгами. Бес сумел предотвратить это нападение и ударом ножа обездвижил соглядатая. При этом он перестарался, убив того наповал. Так вот, потом оказалось, что убитый являлся секретным агентом «полиции над полицией», работавшего под псевдо Юбер и что он попросту «охранял графа и полученные им большие деньги от возможных посягательств неизвестных лиц». В тот раз дело удалось как-то замять. А вот второй случай так просто замять не удалось. Он чуть было не стал последним в моей начинающейся карьере начальника криминальной полиции…»

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго

«…Человек – существо самое жалкое, имеющее несколько часов отдыха, несколько минут удовлетворения и длинный ряд дней страдания в своей жизни», так писал Вольтер, которого все почитают за гения, кроме меня…

Русский граф Шустово-Гороховский был очень непрост. Мне пришлось провести целое служебное расследование, чтобы понять, откуда ветер дует. А «дул» он со стороны человека, хорошо мне известного, а именно барона Генриха Жомини, которого я не любил еще больше, чем самого Фуше. Этот швейцарский выскочка, мнивший себя гениальным военным мыслителем и великим писателем, не ниже Вольтера, на самом деле был скромным банковским клерком. Таковым и остался в моем понимании, несмотря на все его чины, звания и награды. Да, ему покровительствовали многие светочи действительности, такие, как генерал Ней, который сначала не мог нарадоваться на своего «умнейшего помощника», а потом воспылал к нему яростной неприязнью. Говорят, что кто-то в окружении Нея оклеветал «бедную овечку» Жомини. Но ведь эта овца была в волчьей шкуре!..

Начинал свою военную карьеру Жомини у Массены, который сделал его своим помощником во время швейцарских походов. Но уже в 1803 году Жомини покидает военную службу и поступает в одно коммерческое предприятие. Он и позднее занимался коммерцией, находясь уже в Париже. Именно он явился негласным основателем банкирского дома «Дюран, Дюран и компания» в Париже, вложив в него несметные капиталы так называемых «цюрихских гномов» - банкирской элиты Швейцарии.

Наполеон вернул его в строй, присвоив ему чин полковника во время Аустерлицкого сражения и назначил адъютантом к Нею. Тогда же, предвидя войну с Германией, Жомини составил "Рассуждения о вероятности войны с Германией", сразу обратившие на себя внимание Наполеона. В день сражения при Иене Жомини состоял в штабе Наполеона, но затем, вернувшись в штаб генерала Нея, совершил с ним поход в Польшу. Во время этого похода услуги, оказанные им Нею, были столь велики, что Ней сделал его своим начальником штаба и выхлопотал ему титул барона. В 1808 году Жомини совершил с Неем поход в Испанию. Влияние, которое Жомини приобрел на Нея, вызвало зависть y многих, и Нею было внушено, что Жомини распространяет слухи, будто он, Ней, всеми своими успехами обязан исключительно советам Жомини и что без него Нею не удалась бы ни одна операция. Признаюсь честно, эту интригу затеял я, поскольку Жомини никогда не симпатизировал.

По ходатайству Нея Жомини был уволен в отставку. На это сам Жомини гордо заявил словами Генриха Гейне: «Чем выше человек – тем легче попадают в него стрелы насмешки: в карликов попадать труднее». После тщетных просьб о реабилитации и возвращении его на службу, оскорбленный Жомини написал императору Александру I письмо с просьбой принять его на русскую службу. При этом Жомини вновь процитировал слова обожаемого им Гейне: «Каждый человек – это мир, который с ним рождается и с ним умирает; под каждой могильною плитою лежит всемирная история». Русский император ответил ему, что принимает его, конечно же, с удовольствием. Узнав об этой переписке, Наполеон просто рвал и метал, послав Жомини приказ немедленно явиться в Париж, где военный министр, по поручению Наполеона, передал Жомини, что император категорически запрещает ему переход в русские войска и предлагает ему на выбор: либо стать заключенным в Венсенской тюрьме, либо стать французским генералом. Этим оборотом дела Жомини был глубоко оскорблен, но от генеральского чина не отказался. По приказу все того же военного министра он вновь поступил на французскую службу, получил чин генерала и был назначен состоять в штабе генерала Бертье…

Однако я увлекся перечислением «заслуг» этого выскочки. Сейчас главным для меня было то, что граф Шустово-Гороховский получил рекомендательное письмо в банк «Дюран, Дюран и компания» за подписью Генриха Жомини… Значит, из этого банкирского дома шла ассигновка русского путешественника. Похоже, это был кончик некой «веревочки», ухватившись за который, я смогу распутать весь клубок тайн, окружавших русского путешественника…»

***

Из устных рассказов Карла Шульмейстера, записанных неизвестным посетителем табачной лавки

- …Француз французу – рознь.

Я уже в своих устных повествованиях не раз упоминал о том, что великий Наполеон был не во всем велик. Он не слишком-то жаловал нашего брата – разведчика. Помню слова Наполеона, переданные мне лично генералом Лассалем, пытавшемся убедить Наполеона пожаловать мне орден Почетного легиона. «Не под каким видом! Золото – единственная подходящая награда для шпиона!» - это был ответ «великого человека».

Тогда я стал вести себя иначе, пытаясь сделать себе военную карьеру. И воином я стал умелым и энергичным. В Германии до сих пор не забыли, как я во главе всего тринадцати гусар атаковал и взял на шпагу целый немецкий город Висмар. И в последующей битве при Ландсгуте, командуя отрядом гренадеров, успешно атаковал мост через Изар и не дал неприятелю поджечь его.

Потом в Страсбурге вспыхнуло восстание против французов местного населения. Мне удалось подавить мятеж в основе, и сделал я это с помощью всего одного меткого выстрела, которым уложил на повал главного зачинщика мятежа.

А потом было 27 сентября 1808 года – день, месяц, год, когда открылся Эрфуртский конгресс, на котором состоялась встреча Наполеона с Александром Первым в присутствии нескольких германских королей. Тогда же я был назначен руководителем французской секретной службы… Это кто там говорит: «Ври, ври, да меру знай…»? Если вы этому не верите, то не поверите и тому, что благодаря мне было предотвращено покушение на Наполеона. Но это было! Хотите - верьте, хотите – нет.

Его звали Ганс Иоганн Штрипке и был он худого и болезненного склада. Впрочем, описывать его все равно, что мочало жевать. С этим студентом я познакомился в пивной «Марта и ее сосиски». Он много пил и мало закусывал. Это показалось мне подозрительным… Я подсел к студенту и предложил ему выпить еще за мой счет, но только не пива, а шнапса. Он изъявил согласие. Дальше было все просто. Он признался, что собирается убить Наполеона, когда тот въедет в Эрфурт на белом коне. Для этой цели он даже приготовил двуствольный пистолет, который будет заряжен отравленными пулями.

На это я ответил тем, что предложил ему более мощное оружие, а именно небольшую мортиру, стреляющую как ядрами, так и картечью.

- Тут ты не промахнешься, - заверил я студента. – Пошли, покажу мортиру в действии.

Я привел Штрипке в расположение нашей воинской части, охранявшей Наполеона, и распорядился приготовить для Ганса Иоганна самую маленькую пушку. Мы зарядили ее ядром и… Я сказал студенту:

- Следи за полетом ядра!

Он, наклонившись к самому дулу и заглядывая в него, сам скомандовал: «Пли!» На этом, собственно, все и закончилось…

Но император Наполеон даже попытку этого покушения воспринял, как плохую шутку пьяного недоучки-недоумка, и очень пенял мне за то, что я «подвел беднягу Штрипке под расстрел». «Садись на жизненный пир, но не облокачивайся на него», сказал он мне при аудиенции цитатой из Пифагора, того самого, у которого «штаны на все стороны равны».

Гораздо больше Наполеона в Эрфурте занимали личности двух других людей. Это были великий поэт Гёте и русский император. К Гёте Наполеон испытывал чувство своего рода влюбленности, не побоюсь этого слова. Он даже ревновал поэта к другим друзьям, заставляя меня следить за каждым «поэтическим шагом» своего литературного гуру. С русским императором было все по-другому. Наполеона интересовало, с кем проводил ночи Александр и что при этом изволил говорить. Мне легко было ответить на все эти вопросы, поскольку русский император был страстным поклонником Мельпомены и ее служительниц, а у меня под рукой были почти все «лучшие актерские кадры» женского пола из «Комеди-Франсез». Они-то и стали постоянными партнершами Александра по ночным бдениям. Добавлю, что все эти актерки были моими платными агентами или агентессами, как вам больше нравится…

Интересовала императора всех французов и королева Луиза Амалия Прусская, к которой Наполеон неровно дышал. Но та слыла недотрогой и немецкой патриоткой, да и была ею на самом деле, требуя от своего мужа – короля Прусского – объявления Франции войны. В 1806 году она все же уговорила мужа на эту авантюру и получила по заслугам – ее любимая Пруссия была раздавлена французами в считанные дни.

Похоже, и император Александр восхищался этой женщиной и даже установил с ней тесные дружеские отношения. Этого Наполеон вынести не мог. Как это его, величайшего из великих, не удостоила своим вниманием какая-то затрапезная королева?! «Любовь не признает врача, кроме себя самой», - сказал он словами древнего Проперция и возмечтал рассорить Александра с Луизой, но как это сделать не придумал, хотя я ему и предлагал разные способы.

В 1809 году в ходе новой австрийской военной компании наполеоновские войска овладели Веной, где я и водворился, к полному своему удовольствию.

Но австриец австрийцу – рознь!

Меня назначили комиссаром полиции Вены и цензором ее «духовной жизни». Я был «главнонаблюдающим» за местной печатью, театрами и религиозными учреждениями. Тогда-то я и заставил австрийцев познакомиться с переводами сочинений Вольтера, Монтескье, Дидро, Гельвеция… Но для вас, деревенских олухов, все эти великие имена – пустой звук. Вы, дуралеи, мертвецы от рождения! А мертвое - оно мертвое и есть…

А вы знаете, что писал обо мне сам Кале де Гассикур – непревзойденный мастер пилюль и клистиров, ставший личным аптекарем Наполеона? Вот цитата из его собственноручной писанины: «Нынче утром я встретился с французским комиссаром полиции в Вене, человеком редкого бесстрашия, непоколебимого присутствия духа и поразительной проницательности. Мне любопытно было посмотреть на этого человека, о котором я слышал тысячи чудесных рассказов. Он один воздействует на жителей Вены столь же сильно, как иной армейский корпус. Его наружность соответствует его репутации. У него сверкающие глаза, пронзительный взор, суровая и решительная физиономия, жесты порывистые, голос сильный и звучный. Он среднего роста, но весьма плотного телосложения; у него полнокровный холерический темперамент. Он в совершенстве знает австрийские дела и мастерски набрасывает портреты важнейших деятелей Австрии. На лбу у него глубокие шрамы, доказывающие, что он не привык бежать в минуту опасности. К тому же он и благороден: он воспитывает двух усыновленных им сироток…»

Как вам такое? Из этого моего литературного портрета могу продемонстрировать только свои шрамы на лбу, они остались при мне навсегда. Что же касается сироток, то это правда. Я их воспитал… на свою голову! Оба «сиротки» отбывают сейчас пожизненное заключения и обвиняются в покушении на мою жизнь… Им, видишь ли, наследство подавай!.. Но это отдельная история – семейная - и вам она будет не интересна.

Продолжу свой рассказ. После Вены я стал генеральным комиссаром по снабжению императорских войск в походе. Но этот выгодный пост я оставил без всяких сожалений, когда мне предложили снова вернуться к разведывательной деятельности.

Мои доходы и старые накопления позволили мне обзавестись роскошным замком Мейно в Эльзасе и вторым большим поместьем близ Парижа. Сколько это стоило? Много… Очень много! Но все это кончилось в один день, когда мне исполнилось сорок лет. Брак Бонапарта с дочерью австрийского императора Марией Луизой нарушила все мои планы. Эта новая императрица меня физически не выносила, поминая при каждом удобном случае, какой большой разор я причинил ее любимому «фатерлянду». Пришлось мне «уйти в тень», памятуя о том, что Мария Луиза – особа очень мстительная - может избавиться от меня с помощью наёмного убийцы. Лучше бы тогда мне было сразу уйти в отставку, но я занимался делом, связанным со слежкой за русским графом Шустово-Гороховским и думал, что успею прибрать его капиталы к своим рукам. Эх, мне бы сразу задуматься, что госпожа Фортуна повернулась ко мне задом, как только я узнал о гибели своего агента Юбера, героически павшего на боевом посту…

***

Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень)

«…Везет же некоторым людям, все блага этого мира они получают при своем рождении. Тут тебе и титул и деньги и слава. И делать ничего не надо, только живи и радуйся. Другое дело мы – бедные дворяне, у которых ни кола, ни двора, добавлю еще «ни копья» за душой нет. Как быть нам, дворянам, без серьезной поддержки сильных мира сего? Хоть сразу ложись в гроб да помирай. Слава Богу, что я человек богобоязненный и на самосмертоубийство пойти никак не способен. Это же грех, господа! Как можно лишить себя жизни из-за какой-нибудь мелкой влюбленности или житейского неустройства. Ни под каким видом!

Моим искренним убеждением, вынесенным за годы прожитой жизни, является уверенность, что все не зря в этом не самом лучшем из миров и душа человеческая может быть спасена только Господом Богом. Сам человек по своей натуре слаб и склонен ко всякому разврату. Но стоит Господу поселиться в его сердце и все меняется. Человек начинает жить и радоваться жизни по-другому. Он помогает ближним, не собирает лишних земных богатств, которые все одно на небо с собой не утащишь, и всегда прибывает в радостном уповании, что никогда не умрет вместе со своей бренной телесной оболочкой, поскольку душа, когда она с Богом, бессмертна.

В связи с этим вспоминаю одну помещицу, которую знавал в Смоленской губернии, по имени и фамилии Антонина Брагина. Продав дом в Москве, она переселилась в провинциальную глушь и принялась за врачевание, хотя нужного образования не имела. Помогая страждущим крестьянам, она чувствовала себя исполняющей сразу все христианские заповеди одновременно. Но настал день, когда в ее дом вторгся муж, отставленный из армии по причинам старости и увечий. Он-то, склонный ко всяким гусарским непотребствам, отбил у супруги охоту жить по правде. Однако Бог не оставил отступницу, а направил ее помыслы на монастырское послушание, когда мужа ее, угоревшего от пьянства, снесли на кладбище. Раба Божия Антонина поняла, что в миру спастись невозможно. Куда удобнее и проще спасать душу за монастырскими стенами, о которые разбиваются волны мирской жизни, как о волнорез…

Вот и я, следуя этим путем, со временем, всенепременно спасусь. Вот только закончу все свои дела в Париже, а их набралось немало.

Я уже имел честь упомянуть в своих записях полковника Чернышева, к которому прилепился всей душой и телом. Он, на первый взгляд, вел в Париже жизнь светского кутилы и гуляки, но… Кто бы знал, что этот самый «гуляка», гуляет не сам по себе, а по заданию Его Императорского Величества Александра Благословенного. Чернышев являлся одним из первой семерки русских военных агентов, направленных военным министром Барклаем-де-Толли в столицы европейских государств в качестве сотрудников «Особенной канцелярии» - специального органа российской военной разведки. Чернышев должен был добывать стратегически важные секретные сведения, собирать данные о войсках противника на границах России, а также выявлять и нейтрализовать наполеоновскую агентуру. Именно для этих целей, начиная с 1810 года, Чернышев безотлучно прибывал при дворе Наполеона. А я действовал при полковнике, хочу думать, как его правая рука. Хотя сам Александр Иванович, когда гневался, называл меня «пятой ногой в колесе». Что он имел при этом в виду, я до сих пор понять не могу …

Родословная моего старшего друга и покровителя ведется с конца пятнадцатого столетия, когда в земли Московии въехал сын польского шляхтича Иван Михайлович Черницкий. При поступлении на службу к великому князю московскому Ивану Третьему он записался, как «Чернышев», с того все у них и пошло. Он стал думным дворянином. Продолжателем рода стал его племянник, Илья Владимирович, потомки которого служили стольниками, стряпчими и воеводами. Один из них Дмитрий Ильич Чернышев за мужественную службу супротив поляков в 1613 году жалован вотчинами многими. Петр Захарович, умерший в 1689 году, состоял в чине полковника рейтарских полков. В конце семнадцатого века стольниками служили Иван и Никита Григорьевичи, Алексей Петрович, Андрей Иванович и Иван Никитич. Но слава не им, а отцу нынешнего Чернышева – Ивану Львовичу, скончавшемуся в 1793 году, который имел чин генерал-поручика и был сенатором.

Какая родословная у моего друга! Все ему от рождения было дадено, а тут… куском хлеба, иной раз, попрекают!

Так вот, первые сведения от нас в ставку императора Александра Первого поступили в 1810 году. Получены они были Чернышевым во время личных встреч с Наполеоном. Французский император, как я уже имел честь сказать, проникся уважением к молодому русскому полковнику, даже не заподозрив его в шпионаже. Мы с Чернышевым этот факт посчитали важным обстоятельством для дальнейшей плодотворной работы под носом у наполеоновской контрразведки. Было решено «подставить недремлющему оку генерала Дюбуа, занимавшегося особо тайными делами при французском императоре, нашего соотечественника графа Шустово-Гороховского». Чтобы весь свой служебный пыл французы подрастратили, гоняясь за тенью своего собственного агента, которого мы собирались выдать и за своего агента также. Но граф Шустово-Гороховский был хитер и коварен, он, делая вид, что ничего не понимает, занимался своими «историческими разысканиями», водя всех нас за нос. Бывало, отыщет какой-нибудь обломок древней статуи и с криком: «Антик!», бежит ко мне, при этом напоминая курицу, снесшую яйцо. Он радостно говорит о своем новом приобретении, топает ногами, сучит руками, а я вместо всего этого слышу только одно кудахтанье и квохтанье…

И все же я решил эту проблему, затащив графа на вечер в дом австрийского посланника. Именно там, мы с Чернышевым должны были склонить его к сотрудничеству с нами. Туда же я пригласил и французского полковника Леру, с которым свел меня на кладбище миляга Шульмейстер.

Бал был в разгаре, Чернышев уединился с Шустово-Гороховским в «комнате с напитками» и без всякой преамбулы предложил ему «интересное дельце».

- Вы слышали о рунических книгах, принадлежавших королеве Франции Анне Ярославне? – прямо спросил он у графа. – Они, как вы знаете, принадлежали дочери киевского князя Ярослава Мудрого. Когда ее выдали замуж за французского короля, то она привезла эти книги вместе с собой в качестве приданного. Недаром же на русском «Евангелии», привезенном королевой, потом клялись во время коронации все французские монархи. Восемь столетий эти книги хранились в аббатстве Санлис, основанном королевой Анной. Но все изменила Великая французская революция. Старинные книги стали не нужны и их выбрасывали на помойку… Однако среди французских ниспровергателей затесался один человек из русского посольства. Это был коллежский асессор Петр Петрович Дубровский. Он, не щадя живота своего, старался угнаться за «революционными ветрами». Когда французы атаковали свою Бастилию и стали плясать на ее руинах, то он, ползая во рвах, собирал книги и документы, выброшенные за ненадобностью победителями. Кое-что он подобрал и на развалинах аббатства Санлис…

- И что же? – нетерпеливо спросил граф.

- Мы можем помочь вам связаться с Дубровским, который уже не служит у князя Куракина – нашего посла во Франции. У Дубровского имеется кое-что на продажу, поскольку ему нужны деньги для того, чтобы вывезти основную часть собранных здесь сокровищ в Петербург. Он готов за хорошие деньги уступить две-три великолепных средневековых миниатюры любому желающему…

- Я готов! Как все это можно устроить? – поинтересовался граф.

- Для этого вы должны чаще видеться с господином Куропатовым, вашим соседом по дому. Через него я буду извещать вас обо всех возможностях, которые только на этот счет мне представятся…

- Буду с нетерпением ждать, - поклонился граф. – За любые деньги!

Честно сказать, последняя фраза графа осталась для меня «террой инкогнитой». Кто кому должен был денег?..

А вот с полковником Леру сразу разобрались. Француз заломил такую сумму за свои будущие услуги, что меня, подслушивавшего под дверью, чуть кондратий не хватил. Но Чернышев был стойким оловянным солдатиком!

- За столь большие деньги надо поставлять хороший товар, - скептически заметил он. – Представьте товар лицом, тогда и будем торговаться.

- «Товар лицом»! - повторил Леру. – «Я человек и ничто человеческое мне не чуждо…» Не волнуйтесь! Это всего лишь цитата из древнего Теренция. Был такой забытый мыслитель… А что вы скажете, к примеру, о копии «Краткой ведомости», которая всего в одном экземпляре дважды в месяц составляется только для Наполеона? В ней сводка о численности и дислокации вооруженных сил Франции. Я возьму на себя труд снимать эту копию с особо секретного документа и передавать ее вам.

- Хотелось бы увидеть хотя бы первую копию… - продолжал упорствовать Чернышев, хотя чувствовалось, что он доволен исходом этой встречи, которую организовал я.

- Давайте договоримся о том, как я смогу передать вам этот документ… - задумчиво произнес Леру. – При русском посольстве служит один мой приятель. Это Вустингер. Он австриец, а при посольстве служит в должности швейцара. Я всегда смогу передавать документы через другого своего приятеля – Саже. Он бывает у меня по служебным делам и потому эту связь никто не заподозрит ни в чем предосудительном. Значит, он принимает от меня секретные документы и… несет их своему знакомому по фамилии Сальмон, который… О! Это настоящий богач! Но в настоящий момент тоже нуждается в деньгах… Он берет документы и… передает их своему другу Мозесу – официанту в ближайшем от места жительства Сальмона ресторане. А тот…

- Не слишком ли сложная схема наших отношений? – не выдержал Чернышев.

- Это только так кажется. Вы плохо знаете наших контрагентов из контрразведки. Они, уверяю вас, очень подготовленные люди и с большим опытом работы. Потому-то нам и необходима такая запутанная цепочка. Потому-то я и запрашиваю повышенный гонорар, чтобы всем хватило, - убедительно разложил все по полочкам Мишель. – Через Вустингера – швейцара - вы будете пересылать причитающиеся мне деньги. Они дойдут до меня по той же цепочке. При этом каждый будет «отщипывать» от гонорара свой «интерес»…

- Меня это устраивает, - после некоторых размышлений заявил Чернышев.

Больше я не смог ничего услышать из-за этого миляги Шульмейстера, который тоже оказался среди приглашённых на бал. Но вел он себя, как-то уж очень подозрительно и я стал следить за ним. Это продолжалось в течение часа, пока все присутствующие ожидали прибытие Наполеона, но император не прибыл, а потом… Шульмейстер, используя зажженную свечу, устроил поджог в доме австрийского посланника! И в чем только тот мог перед ним провиниться?..

Помещения дома вспыхнули довольно быстро, да их особенно никто и не пытался тушить. И как это было сделать, если гости, собравшиеся на увеселительную вечеринку, будто сума сошли, бегая и вопя от страха сгореть заживо. И тут мы с Чернышевым себя показали с лучшей стороны. Чернышев схватил в охапку Полину Боргезе, я же, следуя его примеру, Каролину Мюрат, а затем обеих, визжащих и отбивающихся веерами дам, мы вынесли во двор, разбив предварительно стекла на окнах. Эти дамы, как вы уже догадались, были сестрами императора Наполеона. Нам было за что рисковать!..

После этого пожара Чернышева прозвали «маленьким царем Парижа». Да, мы с моим другом, стали популярны. Нас теперь наперебой приглашали все, кому не лень, на разные увеселительные действа… И никто, кажется, даже не догадывался о нашей тайной деятельности на благо далекой Родины…»

Глава пятая

…Мужики в моей вотчине говаривали так о начале лета: «Ежели первые два дня месяца июня льет дождь, то весь месяц будет сухим. Ежели на четвертый день июня жаворонок вьет гнездо в ямке – все лето будет сухое, на бугорке – мокрое. Ну, а уж ежели кукушка закукует, то тут и к гадалке не ходи – хорошая погода обеспечена…» Так-то оно, может, и так, но в землях французских все до наоборот, наизнанку. Уж если здесь дождь зарядит в начале лета, то не утихнет до самой его макушки, а жаворонков и кукушек здесь не видно и не слышно. Степан говорит, что всех своих кукушек французы на провиант пустили, схарчили, стало быть, из-за дороговизны продовольствия…

В один из первых дней, когда небо над Парижем, до того затянутое хмурыми тучами, прояснилось, ко мне пристал мой сосед Куропатов с предложением побывать на вечере у австрийского посланника.

- Что это вы, ваше сиятельство, последние дни сиднем дома просиживаете? – начал он подъезжать ко мне с самого завтрака у мадам Мишо. – То вас с собаками не сыщешь, а то никуда носа не кажете… Не желаете ли малость проветриться, людей поглядеть да себя показать в самом наилучшем виде? Доложу вам, общество в том доме соберется завидное – вся французская элита. Даже сам император Наполеон обещали быть всенепременно… А уж дамы там будут просто загляденье, пальчики оближешь. Иногда ведь можно себе позволить с головой погрузиться в омут разврата!..

- Не люблю я эти дворянские собрания-посиделки, - отнекивался я. – Раза два бывал я на наших уездных сборищах, организуемых в доме предводителя и никакого в них интереса для себя не обнаружил. Скука смертная, хоть застрелись…

- Это вам не наша провинциальная глушь, а самая настоящая, что ни на есть, Европа. Можно сказать, центр мира образованности и престижа, - не отставал Куропатов. - К тому же дамы-с!.. Очень рекомендую!

И все равно я бы туда ни ногой, если бы в тот же день на мое имя не поступило сразу три официальных приглашения и все на форменных бланках австрийского посольства с факсимиле самого посланника на каждом.

Странное дело, подумал тогда я, не было ни гроша, да вдруг алтын. То никому я тут был не нужен, а после «аудиенции на рыбалке», данной мне Наполеоном, меня сразу приметили: то засаду на меня устроили вместе с облавой, то на бал приглашают… Просто фурор какой-то да и только. Но все это неспроста! Возможно, там будут сюрпризы…

Однако к вечеру я все же облачился в свой местами побитый молью фрак и отправился на «званый вечер с сюрпризами». Хотел захватить с собой и Куропатова, но он уже убыл. Видно, не терпелось ему «с головой погрузиться в омут разврата»…

Как только я вошел в большую актовую залу, где, как сельди в бочке, трепыхались люди самых высоких чинов и званий, с балкона заиграла музыка и начались танцы.

Мне танцевать было решительно не с кем, поскольку я тут не был представлен ни одной из дам. «Где ты, моя Полина?» - взгрустнул я про себя, но быстро утешился в «портерной комнате», где не было еще ни одной живой души.

Я испробовал все напитки, какие только там находились, включая вина шатолароз, рейнвейн и ликер «Бенедектин», производимый по рецептуре монахов-бенедиктинцев, у которых губа была не дурра. После всего этого я пришел к выводу, что самый лучший из опробованного – коньяк. Я разохотился «повторить», чтобы проверить, а не ошибся ли я в своих слишком скоропалительных выводах, как ко мне подскочил запыхавшийся Куропатов, сказавший:

- Негоже, ваше сиятельство, одному водку пьянствовать. Не хотите ли познакомиться с человеком, нашим соотечественником, который вас всенепременно перепьет?

- Это вряд ли, - гордо усмехнулся я. – Шустово-Гороховские, что б вы знали, отличаются стойкостью и крепостью… своих моральных устоев и общественных принципов! – Язык при этом у меня немного, совсем чуть-чуть, начал заплетаться.

- Ваше сиятельство, позвольте представить вам его высокопревосходительство полковника Чернышева Александра Ивановича. А это, ваше высокопревосходительство, его сиятельство граф Шустово-Гороховский Александр Александрович, собственной персоной. Прошу любить и жаловать, - сказал Куропатов и я оказался под прицелом колючих глаз высокого, стройного человека лет двадцати четырех в полковничьем мундире. Он пристально рассматривал меня, словно оценивал, как коня на ярмарке.

- Покину вас на мгновенье, - сказал Куропатов, выходя вон из «портерной».

- Много наслышан о вас от господина Куропатова, - произнес полковник, переставший, наконец, сверлить-буравить меня своими все примечающими зерцалами души. – Вы, как я понял, интересуетесь разными древностями?

- А то? Очень даже интересуюсь, - подтвердил я слова Чернышева.

- Тогда вас может заинтересовать коллекция раритетов, собранных коллежским асессором Петром Петровичем Дубровским, который недавно исхлопотал себе отставку из нашего посольства здесь, во Франции, и сейчас изыскивает способы перевести свои многочисленные приобретения в Петербург. Ему на это дело нужны средства и он готов поступиться кое-чем из своих сокровищ: несколькими старинными миниатюрами.

- Да, мне это очень даже интересно! – окончательно трезвея, вскричал я, но полковник снова наполнил мой бокал.

- Тогда постарайтесь не отлучаться в ближайшие дни, - попросил меня Чернышев. – Вам будет сообщено, когда и где вы сможете встретиться с Дубровским через Куропатова.

Этот разговор мне запомнился, а вот что происходило в дальнейшем, вспоминается с трудом. Я еще помню, поднялся дикий шум, как будто кого-то черти поджаривали на сковороде, запахло гарью и серой. А еще перед моим затуманенным взором то и дело возникало лицо с приметными шрамами на лбу, в котором я вдруг признал наемного убийцу, подосланного расправиться с человеком, одетым в форму штаб-офицера гусарского полка…

На следующий день я проснулся далеко за полдень с дикой головной болью. Мой слуга Степан уже дисциплинированно стоял в дверях в ожидании моих распоряжений. Я сказал ему, что он на сегодня может быть свободен.

- Невозможно, барин, - ответил на это мой вышколенный слуга. – Никак невозможно. Господин Куропатов просили передать, что вас дожидаются…

- Кто меня может ждать в такую рань? – не понял я.

- Скоро солнце на закат, а вам все рань… - проворчал Степан. – Извольте рассолу откушать, много легче станет.

Он поднес мне медный ритон, покрытый сценами битвы древних ахейцев с троянцами и патиной, взятый из моих недавних приобретений, сказав:

- Прежде из энтой ендовы, в виде рога единорога, патриции да патрицийки всякую мальвазею откушивали, а, таперича, вы, барин, из нее рассол употребите для общего оздоровления организму.

Я выпил, скривился, спросил:

- Где ты это раздобыл?

- А я тут у мадам Мишо подвальчик приспособил под соленья, квашенья да маринады всякие. Надоела еда французская, хоть ложись и помирай! Хочется чего-то своего, родного, домашнего. Вот я и солю, и квашу, и мариную. Бочка капусты, бочка малосольных огурчиков, ну и еще бочек десять всяческих разносолов. Хочу еше и добрый шмат сала засолить, пусть будет… Один местный барыга пробу снял, сказал, собирается все это продавать за большие деньги, как русские экзотические кушанья…

- Ох, не морочь голову! – прикрикнул я. – Скоро допьюсь до чертиков! Все! Пора завязывать! Больше ни под каким видом… Сала принеси!

- Так я же и говорю, что вас ожидают в питейном доме на углу улицы Тома дю Лувр. Какой-то коллежский асессор…

- Не Дубровский ли? – подскочил я на постели.

- Он самый.

- Во сколько встреча?

- Так два часа назад!..

- Подавай одеваться! – приказал я, швырнув драгоценный древнегреческий ритон в угол.

Когда я прибыл в питейное заведение, то застал там дым коромыслом.

- Что тут у вас творится? – поинтересовался я у хозяина.

- Какой-то русский мсье, ожидая гостя, заказал множество всяких напитков. А гость задерживается, вот русский мсье, чтобы не пропадать добру, угощает всех и каждого, - хитро прищурившись, ответил тот, добавив: - Утром пьяница клянется, а вечером напьется.

- За чей счет? – насторожился я.

- За счет гостя, разумеется…

- Узнаю широкую русскую натуру… - проворчал я.

- Ваше сиятельство! Я вас заждался!.. – крикнул седоголовый господин с рыжими бакенбардами, продираясь ко мне сквозь толпу местных ярыжек.

Наверное, полковник Чернышев описал ему мою наружность, подумал я, раз он меня сразу узнал, хотя раньше никогда не видел. Прямо какие-то тайные игры!

- Мне передали ваше благородное согласие на встречу со мной, - хмелея от собственных речей, продолжал седоголовый, подходя ко мне вплотную. – Разрешите представиться: коллежский асессор Дубровский Петр Петрович. Вы уж извините, что ввожу вас в разор, но… это дело каждого патриота России! Мне удалось собрать коллекцию, достаточную для организации целого музеума, который, с вашего позволения, я так и назову: «Музей Петра Дубровского». Ко мне тут разные люди подкатывали со всякими предложениями о продаже собрания. Но нет, шалишь, брат! В Англии мне за все оптом огромные деньги сулили, но я даже от переговоров с иностранцами отказался. Иное дело соотечественник! Вам я готов уступить три старинных миниатюрки…

- А что у вас еще имеется? – алчно вопросил я.

- Да так, кое-что… Рукописей всяких много на греческом, персидском, арабском, древнееврейском языках. Есть, к примеру, автограф историка восьмого века Павла Диакона, о знаменитом византийском кодексе – Евангелии восьмого века, золотые инициалы которого выписаны на пергаменте, окрашенном пурпуром и серебром. Вернетесь в Петербург, все увидите в моем музеуме. А миниатюры на продажу я с собой захватил… Вот они, любуйтесь!

Петр Петрович достал из кармана невзрачную тряпицу, в которой оказались завернутыми три небольшие картинки, некогда украшавшие богатый ларец. На них древний мастер изображал юных вакханок, придававшихся всем смертным грехам одновременно.

- Потрясающе… - произнес я и тут же постарался завернуть миниатюры в тряпку, как они и были. – Нельзя же вот так рисковать! – попенял я Дубровскому. - Тут же полно всяких грабителей!..

- Что делать? – вздохнул Петр Петрович. – Мне срочно нужно уехать, а денег нет. Сколько вы дадите за эти миниатюры?..

- Они бесценны! – признался я. – Но я дам вам десять тысяч франков. Этого хватит?

- Вполне, - обрадовался Дубровский. – Когда можно будет получить наличными?

- Сегодня, сейчас… Мы можем проехать к моему банкиру, - предложил я. – Вот только расплачусь за ваш заказ. На это у меня хватит наличных денег!

Дубровский был благодарен мне и на все согласен.

Расплатившись с хозяином питейного заведения, мы сели в карету и направились к банкирскому дому «Дюран, Дюран и компания». Но перед тем, как отъехать от здания на углу улицы Тома дю Лувр, я почувствовал, что кто-то просто сверлит меня взглядом со спины. Я огляделся, но никого подозрительного не обнаружил.

Вопрос о получении десяти тысяч франков в банке решился за полчаса. Потом Дубровский, передав мне миниатюры, отправился восвояси, наняв фиакр. А я, оставив свои новые приобретения на сохранение у хозяина банка, которому целиком и полностью доверял, вышел на улицу, радуясь тому, что и этот день прожит не напрасно.

Свернув за угол, я направился к своей карете, стоявшей на другой стороне улицы, и тут рядом с собой увидел мертвого человека, у которого горло было аккуратно перерезано острым лезвием от уха до уха. И я его узнал. С этим человеком я несколько раз сталкивался невзначай на улице у дома мадам Мишо. Но сейчас я мог разглядеть его лицо гораздо лучше, вблизи, и тут меня буквально осенило – это же один из наемных убийц, который вместе с человеком со шрамами на лбу охотился за человеком, переодетым в мундир гусарского офицера перед самым Аустерлицким сражением…

- Степан, - спросил я у слуги, дремавшего на облучке. – Ты что-то видел вокруг? Кроме сонных видений, разумеется…

- Да всякие тут людишки снуют по улице, при этом настороженно озираясь, будто идут на воровской промысел… На что тут смотреть, барин? Ходит тут всякий ушлый народец, того и гляди колеса с кареты сымут…

- Вон там, за тем углом здания видел кого-то? – настаивал я, указывая рукой на место, где остался лежать зарезанный.

- Сначала там один прошмыгнул, затем другой… Потом этот другой выскочил оттуда, да как припустит, как заяц от волка… Туда побёг, - махнул рукой в сторону набережной Степан и смачно зевнул.

- Поехали домой, - сказал я, садясь в карету. А память моя при этом рисовала картины не очень далекого прошлого…

…До Аустерлицкого сражения оставалось десять дней, когда наша батарея в составе лейб-гвардии Конноартиллерийского полка прибыла в местечко Штрихенштраус, встав там на временный постой для приведения в боевое состояние пушек и амуниции после длительного марш-броска по пересеченной местности.

Наведя образцовый порядок в своей батарее, я решил пропустить стаканчик-другой доброго щнапса в одной из придорожных таверн с изображением красного петуха на вывеске.

В тихом полумраке помещения таверны я разглядел всего четверых посетителей - все они были в форме Елисаветградского гусарского полка, обскакавшего нас еще на марше.

Подсев к одиноко сидевшему штаб-офицеру с левой рукой на перевези, я, в ожидании заказа, попытался поговорить с ним, чтобы убить время.

- С ранней юности своей всегда трепетно относился к гусарской форме, словно барышня кисейная, - начал я. – Мечтал, что и сам приобщусь к одному из гусарских полков, но Бог не дал. После окончания Инженерного корпуса был назначен в артиллерию.

- Не просто в артиллерию, а в лейб-гвардейский полк, - с заметным иностранным акцентом произнес штаб-офицер, кивая на мое роскошное обмундирование.

- И все равно я бы многое отдал, чтобы стать вашим товарищем по гусарству, - не отставал я от собеседника, поднимая стакан со шнапсом, поданым мне владельцем таверны, на уровень груди, чтобы выпить за гусаров вообще и за Елисаветградских удальцов в частности.

- Если бы вы, поручик, перешли в наш полк, то стали бы сразу штабс-ротмистром, не ниже, - заметил гусар. – Иначе никак нельзя, ведь вы - императорские гвардейцы, а каждый гвардеец на два чина выше любого одноименного офицера из рядовых линейных частей.

- Ваша правда! – вскричал я, вставая с места и поворачиваясь лицом к троим другим обер-офицерам, сидевшим за столиком поодаль: - Господа, прошу встать и выпить с нами за славных гусар и все российское воинство вкупе! Ура-а!

Вы, господа, умеете пить торжественно, но без фиглярства? Я не умею. Всегда хочется выдать этакий тост-экспромт, чтоб всем чертям тошно стало, чтоб все на тебя смотрели и кричали: «Браво!» Так вот и теперь я ожидал всего, чего угодно, но только не того, что произошло в следующий миг…

Мой искренний порыв с призывом к патриотизму не дождался должного ответа. Трое обер-офицеров поднялись с места и, не сказав ни слова, схватились за сабли и разом набросившись на своего однополчанина.

- Что это вы затеяли?! – поразился я, в оба глаза глядя на то, как мой собеседник умело отбивается одной рукой сразу от троих нападавших.

- Трое на одного! – снова вскричал я, подумав, что это всего лишь очередная лихая гусарская забава, чтобы поразмять кости и лишний раз потренироваться в фехтовании. – Я иду на помощь!..

Но «тренировкой» здесь и не пахло. Я заметил, что мой собеседник был уже дважды легко ранен и «однополчане» всерьез вознамерились добить его.

Атаковав одного из нападавших, я, не рассчитав с ударом, зарубил его с первой попытки, воспользовавшись тем, что он был слишком увлечен схваткой остальных. Еще один «гусар», у которого были шрамы на лбу, со звериным ревом ринулся на меня, размахивая тяжеленной кавалерийской саблей. Пришлось мне схватить левой рукой табуретку и использовать ее в качестве щита.

Штаб-офицер тем временем справился с оставшимся противником, оглушив его ударом эфеса сабли по голове. И теперь мы вдвоем стали наседать на человека со шрамами на лбу. Поняв, что проигрывает, шрамоносец, отшвырнув саблю в сторону, бросился бежать из таверны так, что только пятки сверкали. За ним последовал другой лжегусар, которого перед этим оглушил штаб-офицер.

- Было приятно свести с вами личное знакомство, поручик, - сказал гусар, убирая саблю в ножны. – Вы помогли мне, и я когда-нибудь отвечу вам тем же. Позвольте узнать ваше доблестное имя.

- Граф Шустово-Гороховский, - представился я, кивая головой и прищелкивая каблуками.

- Что?.. – у гусара от удивления округлились глаза. – Вы в родстве со старым графом Шустово-Гороховским? Вот так встреча! Позвольте и мне представиться. Барон Генрих Жомини – полковник французской армии, а этот мундир – так, одна бутафория.

- Но?.. – замер я с открытым ртом, однако быстро оклемался, совладав со своим удивлением. – Стало быть, вы, сударь, шпион? А те трое – настоящие гусары? Одного из них я, кажется, прибил до смерти…

- Не убивайтесь так, поручик! Все не так, как вы себе представляете, - усмехнулся барон Жомини. – Эти гусары – такие же гусары, как и я. Это наемные убийцы, подосланные по мою душу герцогом Ровиго, который не хочет, чтобы я оказался в штабе Наполеона.

- Я должен вас арестовать, - сказал я. – Вашу саблю, барон!

- Не спешите, поручик, подумайте здраво о том, почему я открылся вам здесь и сейчас. Вы не понимаете? Ваш отец был моим другом, когда совершал путешествие по Швейцарии в конце прошлого века. Он спас мне жизнь, как и вы сегодня, когда я был еще юношей. Потом вместе мы спасли от виселицы одного старого пиратского атамана, который в благодарность за наше доброе дело, нарисовал план сразу нескольких кладов, зарытых его дружками и грабителями древних могил… В общем, это длинная история… Но неужели вы ничего обо мне не слышали?..

- Что-то припоминаю, - смешался я. – Отец в своих записках не раз упоминал Жомини. Но я думал, что это имя некой прелестницы, к которой отец был неравнодушен…

- Да не прелестница я! – вскричал «гусар», теряя терпение. – Жомини – моя фамилия. Я – Генрих Жомини, барон с некоторых пор, к вашему сведению… Но поговорим более обстоятельно в другой раз, при других обстоятельствах. Убийцы могут вернуться с подкреплением в любой момент. Я должен немедленно убраться отсюда. А вас я попрошу, как только представиться возможность, побывать в любом отделении банкирского дома «Дюран, Дюран и компания». Лучше всего в парижском отделении. Там вы назовете мое имя и скажите, что вы – граф Шустово-Гороховский. Это имя внесено в золотой список самых таинственных и дорогих клиентов банка. Того, что вы там получите, вам хватит на всю жизнь и еще много останется…

- Что останется? Чего хватит?.. – не понял я.

- Ваш отец оставил вам колоссальное наследство. Оно дожидается вас уже многие годы! – прокричал барон на прощание и был таков.

- Как же так?.. – ничего не соображая, потряс я головой, чтобы как можно скорее привести мысли в порядок.

Откуда у меня наследство? Отец умер в далеких краях при странных обстоятельствах – это правда. Он действительно отправился на поиски какого-то клада, о котором прочитал в записках своего отца, а моего деда… Значит, он отыскал этот клад? Или нашел какой-то другой?.. Но мне об этом сообщить уже не успел… Вот так история! Она легла на мое сознание давящим грузом.

А тот убитый рядом с банком в Париже являлся одним из наемных убийц, нападавших на Жомини в той самой штрихенштраусской таверне, в этом уж я ошибаться не мог…

***

Из устных рассказов Карла Шульмейстера, записанных неизвестным посетителем табачной лавки

- …Тот ноябрьский день 1805 года я помню совершенно отчетливо. До начала Аустерлицкой битвы оставалось каких-то десять-двенадцать дней. Именно в тот день меня вызвали к генералу Дюбуа в ставке Наполеона.

Когда я вошел в палатку генерала, то застал его не одного. Рядом с ним на плетеном походном стуле сидел невысокий человек с гордым ястребиным профилем лица. Мне никто его, разумеется, не представил. Гораздо позже я узнал, что этим человеком был генерал Рене Савари, в скором будущем герцог Ровиго. Не обращая на меня никакого внимания, они говорили о своем.

- Напоминаю, что наш недруг послан генералом Неем к Наполеону с донесением из Тироля. Это донесение не должно дойти до Наполеона, ни под каким видом. Там могут быть опасные для нас сведения, - говорил Дюбуа.

- Сведения перехватить мало, - настаивал его собеседник. – Курьер может знать содержание послания, чтобы передать его устно, если пакет будет утерян. Значит?..

- Значит, курьера надо ликвидировать, а труп его предоставить Наполеону вместе с измененным донесением, - Дюбуа схватывал все на лету.

Повернувшись в мою сторону, генерал, в присущей ему манере, произнес:

- Мсье Шульмейстер вы уже здесь? Очень хорошо! Готовьтесь к выполнению одной важнейшей миссии. Вам предстоит перейти линию фронта, встретить в местечке Альтшуллер человека по фамилии Жомини и доставить его в расположение наших частей. Это официально. А неофициально… Запомните, Карл, то что вы сейчас услышите – это приватно, но для вас – обязательно к исполнению, если хотите заслужить наше расположение в дальнейшем.

- Слушаю внимательно, - поклонился я.

Дальше говорил незнакомый человек с орлиным профилем.

- Мсье Жомини не должен появиться в ставке Наполеона. Вы понимаете?

- Нет, - признался я. – С одной стороны, я его должен доставить сюда, а с другой - не должен. Прошу прояснить мою задачу.

- Вы доставите Наполеону труп Жомини. Чего уж тут непонятного? Но сначала вы доставите этот труп в эту самую палатку. Вместе с донесением, которое должно быть при нем.

- Теперь мне все ясно, - встав во фрунт, отчеканил я.

- С вами пойдут еще двое. Юбера вы знаете. Он вместе с вами работал в штабе генерала Мака. Второй – Джулиан. Он отличный стрелок. Итак, вы встретите Жомини в местечке Альтшуллер и проводите его… труп в ставку Наполеона, - повторил генерал Дюбуа.

Позже, узнав, кто был вторым в палатке Дюбуа, я очень удивлялся, что в первый и, наверное, в последний раз генерал Дюбуа играл вместе с Рене Сальвари в одну и ту же игру. Интересно, чем им мог так насолить этот бедняга Жомини?

А тогда я, хорошо зная свои возможности, не сомневался, что труп Жомини Наполеон обязательно получит.

Поначалу все складывалось, как нельзя лучше. Мы под видом крестьян-беженцев пересекли линию боевого охранения между двумя армиями, готовящимися вцепиться друг другу в глотку, и без особых приключений добрались до указанного генералом места. Да и сама встреча с Жомини, у которого левая рука оказалась на перевязи из-за ранения, прошла без эксцессов. А вот дальше…

Как сейчас помню тот день. Воздух был недвижен, но в нем что-то зачиналось, накипало, бродило, как в виноградном соке, обреченном стать вином, или уксусом – это уж как получится… Гроза медлила, будто собиралась с силами. А потом ка-ак…

- Предлагаю сразу расправиться с этим задохликом, - сказал Юбер, когда мы отошли в сторонку, оставив Жомини одного. – Я его за человека-то не считаю. Так, вошь ходячая. Он не кажется мне слишком опасным.

- И что мы будем делать потом? – спросил я, хмуря брови. – Нам придется тащить труп на себе. Ты его на себе потащишь?

- Он не очень тяжелый, - заметил Джулиан, - так себе, субтильное, эфемерное существо, но тащить его на себе… Нет уж, слуга покорный! Я в носильщики не нанимался.

- Тогда мы… - начал я, но голос нашей потенциальной жертвы вклинился в наш разговор.

- Предлагаю переодеться в форму одного из русских полков, - подходя к нам, произнес Жомини.

- Как это? – не понял я. – Где мы возьмем русскую форму?

- Здесь только что проследовал полк русских гусар. Я видел их своими глазами. В местечке задержалась одна транспортная фура из-за поломки. В этой фуре я видел гусарские мундиры.

- Отлично! Мы захватим эту фуру, и вопрос о переходе на сторону наших войск будет решен. Это будет легкая увеселительная прогулка, - пообещал я.

Фура стояла у нового чистенького свежевыкрашенного сарая на отшибе поселка. Возле нее копошилось двое ездовых в пыльных мундирах, пытаясь что-то исправить.

- Я возьму на себя усатого капрала, - сказал я. – А ты Юбер разберись со вторым воином, у которого красный нос, как у завзятого пьяницы. Пошли!

С врагами мы справились не сразу. Русские оказались крепкими мужиками и, прежде чем нам удалось их прикончить, хорошо нас отделали. У меня была разбита скула, а Юберу проткнули штыком левое плечо. Но все это было мелочью по сравнению с тем, что мы заполучили. Мы завладели новехоньким с иголочки гусарским обмундированием, в которое тут же и облачились.

- Ты знаешь, что это за полк? Как он называется? – спросил у меня Джулиан.

- Какая тебе разница? – вопросом на вопрос ответил я. – Ты все равно по-русски ни бельмеса не понимаешь и не сможешь ответить на вопросы русского патруля. Поэтому лучше ни с кем не вступать в разговоры. В крайнем случае, будем говорить по-немецки. Мы с Юбером этим языком владеем в совершенстве.

- Я смогу изъясняться по-русски, - снова встрял в разговор потенциальный покойник. – Нам нечего опасаться русских патрулей.

В местечко Штрихенштраус мы пришли к вечеру, голодные и злые, как тысяча чертей.

- Зайдем в таверну, - кивнул Юбер в сторону придорожного строения. – Может, чем-то нас там и попотчуют.

- Я съел бы целого кабана, зажаренного на вертеле. Лишь бы было побольше французской горчицы, - проглотил слюни Джулиан.

- Ваша французская горчица ничего из себя не представляет, - опять вступил в дискуссию Жомини. – Вот у русских горчица продирает до основания. Я пробовал ее, когда находился в Москве… Однако, я предлагаю, здесь не останавливаться. Время на исходе…

- Ничего, чтобы слегка перекусить, время найдется, - не согласился я, и мы отправились в таверну.

На наше счастье там никого не оказалось. Только позднее, когда соблазнительный запах жареного мяса уже витал в помещениях, появился какой-то русский артиллерист, усевшийся за столик Жомини, прежде отсевшего от нас, чтобы удобнее было наблюдать в окно за тем, что происходило на улице.

Русский обер-офицер о чем-то говорил с Жомини, а потом обратился к нам с какими-то словами. Тогда я и решил, что пора нам выполнить задание. Дав знак Юберу и Джулиану, что пора начинать, я схватился за саблю и бросился к столику Жомини. Но чертов русский вмешался в самый неподходящий момент. Он зарубил бедолагу Джулиана и отбил у меня Жомини, которого я уже почти поверг к своим стопам…

Мы отступили, но обязаны были вернуться, пополнив наши ряды «новобранцами». Да только где их взять в чужой стране? И все же я уговорил двух местных ублюдков, чтобы они помогли нам в нашем деле, за что посулил им хорошую плату. Мы вернулись в таверну, но Жомини и русского артиллериста уже и след простыл…

Со мной подобных историй происходило множество. Я могу рассказывать их до бесконечности.

- Расскажи о том, как ты поджог дом австрийского посланника в Париже, - попросил меня кто-то из слушателей.

- Для этого мне придется раскупорить еще одну пачку трубочного табаку, - сказал я. – Хорошо, слушайте…

Начну с того, что напомню, как я вместе с Наполеоном окружил и захватил в плен армию австрийского генерала Мака. Тогда мне большую помощь оказали мой секретарь Рипманн и два офицера австрийского штаба Вендт и Рульский. Оба этих штабиста были мною подкуплены. И все бы хорошо, если бы один из этих офицеров – Вендт – не стал требовать от меня еще денег. Ну, вы меня знаете, за мной не заржавеет! Я этого выжигу и шантажиста послал, куда подальше. Но он испортил мне всю обедню, когда я вернулся в Вену после сдачи армии генерала Мака французам. Именно он состряпал на меня и на Рипманна донос австрийскому королю о том, что мы – агенты Наполеона. Нас, само собой, арестовали, воспользовавшись тем, что мы оба оказались «небоеспособны», развлекаясь в кругу местных шаловливых девиц.

Когда несносный полковник Мишель Леру, о котором я уже говорил, выручил меня из венских застенков, где на меня уже надели облачение смертника, я первым делом, оказавшись на свободе, хотел рассчитаться с Вендтом, но он скрылся в неизвестном направлении. Этот чертов предатель и трус!

Каково же было мое изумление, когда я узнал, что этот Вендт стал австрийским посланником во Франции! Вы меня знаете, я какое-то время сдерживаюсь, а потом – умри все живое! Я начинаю крошить черепа… С того самого дня, как пронюхал то, где теперь находится Вендт, я делал все, чтобы рассчитаться с ним по-свойски.

И вот в один из летних вечеров, когда новоявленный австрийский посланник давал бал в своем посольстве, я проник в его «гадюшник», желая прикончить его где-нибудь с глазу на глаз, в темном уголке. Однако…

В доме собралось слишком много посторонних глаз. Я неприкаянно бродил по помещениям этого дома, встречая толпы дам, шумно, с преувеличенной живостью болтавших и смеявшихся над плоскими шутками кавалеров, часто невпопад и не по делу. Мужчины тоже были не лучше. Многие из них были «украшены» большими животами, как бабы на сносях. Все они скрывали свои лица за бородами и стеклами пенсне, походя на лупоглазых жаб, сглатывавших мух и комаров, уловленных их длинными языками.

Вся эта публика была вне себя от восторга, но мне было от этого нелегче. Я готов был рвать и метать. Масла в огонь подлило появление еще одного моего давнего недруга - полковника Мишеля Леру, которого я сам сюда и заманил… Можно было покончить со всеми сразу одним выстрелом, как я это сделал, когда в одиночку подавил восстание в Страсбурге. План созрел мгновенно. Сжечь весь этот гадюшник к чертовой матери! Свечи горели в большом количестве. Мне оставалось только с их помощью поджечь несколько тяжелых тканых портьер с изображениями диковинных растений и фруктов, висевших на окнах. Простое дело для человека, всегда мечтавшего стать владельцем табачной лавки…

Пожар отполыхал, от дома австрийского посланника остался только смрад и обгорелые руины, но сам проклятый Вендт отделался легким испугом и небольшим ожогом в районе собственной задницы… Но меня добило другое обстоятельство – на следующий день был убит мой ближайший помощник Юбер, его зарезали у дверей банкирского дома «Дюран, Дюран и компания». Для меня это стало сигналом свыше. Я слишком заигрался, пора было сматывать удочки, ведь следующий удар судьбы может прийтись уже по мне самому…

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго

«…Рассказывая о событиях, развернувшихся перед самым Аустерлицким сражением, нельзя не упомянуть, хотя бы ретроспективно, события предыдущего года, а именно 1804-го.

В марте того года был открыт заговор Жоржа Кадудаля, в котором были замешаны генералы Моро и Пишегрю. Кадудаль, пойманный в Париже, был расстрелян, Моро предоставлен случай бежать в Америку, a Пишегрю найден удавленным в тюрьме. Поскольку при всем этом выяснилось, что в заговоре участвовали и принцы королевского дома, то Наполеон решил "показать пример", приказав захватить молодого принца Энгиенского на германской территории, и расстрелял его по приговору военного суда. Об этом я уже говорил ранее.

В том же году сенат поднес Наполеону «на блюдечке» титул императора, а плебисцит утвердил это решение. 2 декабря 1804 года римский папа Пий VII в соборе Парижской Богоматери торжественно помазал на царство "народного избранника". В марте 1805 года Наполеон короновался папой и в Милане, после того как Итальянская республика признала его своим законным королем.

Но всех нас, сторонников Наполеона, беспокоило положение, сложившееся с Амьенским миром, оказавшемся непрочным. Из-за этого еще в 1803 году вновь началась война с Англией. Наполеон тогда же начал готовиться к высадке в Англии, но английские мудрецы подготовили новую коалицию, чтобы отвлечь от себя занесенный удар, и тогда начался новый 10-летнний период непрерывных войн на европейском континенте. Наполеон решил расправиться со странами, вошедшими во враждебную коалицию как можно скорее. В 1805 году он всей мощью французских вооруженных сил обрушился на Австрию…

Аустерлиц — местечко в Моравии, около которого 20 ноября произошло решающее сражение, завершившее русско-австро-французскую войну в нашу пользу. Но надо, хотя бы в общих чертах, напомнить, что происходило перед самым сражением.

В половине ноября произошел резкий перелом в ходе военных операций на главном театре военных действий. Русско-австрийская армия, под началом генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова, ускользнула из-под ударов Наполеона, и противники находились в выжидательном положении, группируя главную часть своих сил следующим образом: союзники y Ольмюца, a наши войска близ Брюнна.

Союзная армия бивакировала на сильной позиции y Ольшан, имея впереди авангарды: князя Багратиона y Просница и генерала Кинмайера y Тобичау. Союзники имели здесь до 86 тысяч солдат, из коих 15 тысяч было австрийцев. Половина русских войск только что прибыла из России. Вот-вот ожидалось прибытие еще 12 тысяч русских войск генерала Эссена, к тому же в половине декабря могла подойти соединенная 80-тысячная австрийская армия эрцгерцогов Карла и Иоанна, шедшая через Венгрию из Италии и Тироля. А еще сюда могла быть притянута и русская 45-тысячная армия генерала Беннигсена. Да и было весьма вероятно вступление в коалицию Пруссии. Появление прусских армий не только дало бы союзникам подавляющий перевес сил, но и поставило бы в опасное положение длинные сообщения французской армии. При таких условиях, несмотря на большую свежесть войск и численное превосходство сравнительно с силами Наполеона y Брюнна, для союзников было выгоднее выжидать. Отсрочка решительного боя тем более ухудшала положение Наполеона, что он в течение этого времени не мог получить значительных подкреплений, a продолжительное его отсутствие в Париже имело почти всегда своим следствием возникновение различных осложнений внутри Франции.

Невзирая на это, в главной квартире союзной армии было решено не выжидать, a действовать. Присутствие при армии императоров Александра I и Франца лишило Кутузова необходимой самостоятельности. Руководство операциями перешло из рук главнокомандующего к коллективному воздействию на штаб армии Императорской квартиры. Среди последней молодые влиятельные приближенные императора Александра в воинственном задоре самонадеянно требовали немедленного наступления; стремились к решительному сражению и австрийцы, видевшие в нем естественный конец неудачной войны, которою они уже сильно тяготились. Такое настроение, не разделяемое Кутузовым, нашло поддержку и в его штабе, в лице генерал-квартирмейстера австрийского генерала Вейротера, снискавшего доверие императора Александра. Несмотря на продолжительный, хотя и несчастливый боевой опыт, генерал этот так и остался лишь военным теоретиком, с изумительно странным отношением к значению условий боевой обстановки и с полным непониманием духа наполеоновских действий.

Но с австрийским генералом Вейротером у меня, да и у графа Дюбуа были достаточно хорошие и даже приятельские отношения, о которых каким-то образом проведал генерал Ней, находившийся в Тироле со своим корпусом. Он-то и послал Жомини с донесением о том, что в окружении французского императора находятся предатели, конкретно не указывая имен…

Наполеон желал решительного боя. Однако сила Ольшанской позиции и относительная слабость собственных сил обрекали Наполеона на оборону, a потому решение союзников покинуть Ольшанские биваки как нельзя более отвечало его интересам. Он укреплял свою оборону у Брюнна.

А я по приказу Наполеона должен был провести «хитрый реверанс» - отправиться в штаб императора Александра и лично передать ему письменное приветствие от Наполеона, при этом проведя разведку состояния русских войск. Но перед этим я встретился с Дюбуа и мы, обсудив создавшееся положение, пришли к выводу, что Жомини с донесением от Нея не должен оказаться в нашей ставке, поскольку это может нам принести большой вред. Тогда же решено было отправить тайную команду для перехвата нежелательного гонца на территории враждебных войск, которую возглавит наш опытнейший агент Шульмейстер.

В главном штабе русских войск я всячески демонстрировал неуверенность в победе французских войск, что убедило русских в том, что Наполеон всемерно будет оттягивать решительное боестолкновение, всеми путями уклоняясь от боя. И потому 15 ноября союзная армия снялась с Ольшанской позиции и пятью колоннами двинулась в направлении большой дороги из Ольмюца в Брюнн.

16 ноября авангард под началом князя Багратиона, усиленный до 56 эскадронов кавалерии и поддержанный частью пехоты, атаковал слабый французский отряд, силою в 8 эскадронов y местечка Вишау и выбил его оттуда. Такая удача еще более усилила уверенность союзников в целесообразности их намерений.

17 ноября союзники, вместо того, чтобы продолжать движение в прежнем направлении к Брюнну, сошли с большой Ольмюцкой дороги и уклонились к юго-востоку, причем движение их из фронтального обратилось во фланговое. Последнее совершалось весьма медленно (в три дня пройдено было только 26 лье) и в расстоянии от противника менее перехода. 19 ноября русско-австрийская армия, без всякой помехи с нашей стороны, заняла свое исходное перед сражением положение в окрестностях Аустерлица.

Узнав о переходе союзников в наступление, Наполеон стал деятельно готовиться к предстоящему сражению. Передовым войскам было приказано всюду отступать. Бернадоту и Даву послано приказание спешить на соединение с армией. Чтобы выиграть время для своевременного прибытия последних, Наполеон снова посылал к императору Александру меня, предлагая личную встречу и заключение 24-часового перемирия. Я вернулся с отказом, но это нам не повредило, поскольку медленностью марша союзников нам было подарено времени в три раза больше, чем предлагавшийся срок перемирия. Все складывалось удачно, вот только проклятый швейцарский выскочка Жомини с его донесением! Шульмейстер упустил его в местечке Штрихенштраус. Вот этого мы с Дюбуа никак не ожидали…

…Наполеон, получив донесение из рук Жомини, сразу вызвал нас с графом Дюбуа из полевого лагеря в самое лучшее здание селения, которое занимал под свой штаб.

- «Ошибаться свойственно каждому человеку, упорствовать в своей ошибке – одному глупцу», так писал Цицерон. Я же не хочу, не могу ошибиться!.. Только что получил донесение из Тироля от генерала Нея, - сообщил он нам голосом, не предвещающим ничего хорошего. – Кто-то в штабе сообщает все наши секреты врагу. Это можете быть даже вы, мои старые соратники! Попробуйте-ка убедить меня в обратном. Кто, по-вашему, предатель?

- Сир, донесение может быть дезинформацией противника, - мудро начал Дюбуа. – Но даже если оно соответствует реальному положению дел, то предателя надо искать не здесь, где собрались доблестные воины, чтобы пожертвовать жизнью ради Франции. Предательство кроется вдали от театра военных действий, предатель затаился в Париже.

- Говорите прямо, Дюбуа! На кого вы намекаете? – вскричал Наполеон.

- На того, сир, кто держит в руках все рычаги власти, когда вас нет в Париже. Тот, сир, кто практически правит страной. Тот, сир, кто обладает всей полнотой самых секретных сведений…

- Вот оно что! Это Фуше… Это Фуше, я вас спрашиваю?! – взъярился император. – Но где доказательства? Опорочить министра полиции норовит каждый…

- Мы найдем доказательства, сир, - вступил в разговор я. – Но на это, разумеется, потребуется время. Просто власть Фуше нужно несколько укоротить или ограничить…

- Вы думаете, этого будет достаточно? – хмуро спросил Наполеон.

- Пока да, а там видно будет, - сказал Дюбуа.

- Найдите предателя! – веско произнес император и сделал знак рукой, обозначавший, что мы можем быть свободны.

Выйдя из кабинета императора, Дюбуа перевел дыхание и вытер пот со лба батистовым надушенным платком. Он, этот Дюбуа, всегда был неженкой и сибаритом. Но сегодня он проявил себя, как настоящий боец. За что я ему был благодарен. Хотя при случае постараюсь смешать его с грязью…

И все же после этого донесения Нея Наполеон стал куда более подозрителен. Он даже сменил личное окружение, произведя Жомини в полковники, и назначив его адъютантом к тому же Нею. А чуть позднее перевел его на ту же должность уже при своем штабе…».

***

Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень)

«…Я всегда считал себя человеком особой породы, способным подмечать за ближним своим, даже за соседом, любой его промах, неудачу, да что там говорить, всю его подноготную! И это всегда помогало мне проникать в самые тайники человеческих душ, манипулировать их обладателями. Это большое искусство! К моему глубочайшему сожалению, сие не может быть отнесено к Марье Ефросиньевне, моей тёще.

Марья Ефросиньевна изъясняется только по-французски, на русский язык она переходит только тогда, когда речь заходит обо мне. «Этот сморчок недостоин, чтобы о нем глаголили на нежной французской картавости и очень хорошо, просто замечательно, что он ныне во французских землях обретается. Может, там эту каналью, моего зятя, кондрашка хватит!..» Такое она обо мне имела превратное и преотвратное представление. Об этом мне и женушка сообщала в письмах своих. Но именно она, теща моя, мать жены моей ненаглядной, виновата была в моем отъезде, нет, бегстве из родного дома на чужбину. Никаких сил больше не было слушать ее бредни за столом, в которых все сводилось к уничижению, и обесславливанию моего личного достоинства… Я даже убить ее собирался, но потом решил не брать грех на душу. Уж как-нибудь сама сживет себя со свету, благодаря языку своему поганому!..

Но дело не только в отношении ко мне Марьи Ефросиньевны, а и в ее происках супротив счастья моего семейного. Это она, подлая разлучница ввела в мой семейный дом своего дальнего родственника корнета Кукуева, красавца и записного бабника. И этот Кукуев смог увлечь мою бедную глупенькую Авдотью Тихоновну на самый гребень порока. Но сначала этот семейный ловелас сумел наладить со мной дружеские отношения. Он снабжал меня время от времени некоторыми суммами денег, которых мне всегда не хватало на карточные ставки.

Печально открыть однажды, что твой лучший друг, которому ты доверял, как даже себе не доверяешь, находится в прелюбодейной связи с твоей дражайшей половинкой, и к тому же распускает о тебе в обществе всяческие сплетни… Я собирался вызвать его на дуэль и пристрелить, как паршивую собаку, но, узнав, что он стреляет гораздо лучше меня, всаживая по три пули в центр карточного туза после трех выстрелов, я переменил свое намерение и… решил послужить царю и отечеству подальше от моей недостойной родни.

Корнет Кукуев, как сообщила мне Авдотья Тихоновна, в конце концов, и ее обманул, связавшись одновременно с двумя новыми полюбовницами - с супругой и со старшей дочерью уездного предводителя дворянства Семибратова. И моя жена повинилась передо мной и раскаялась пред Богом в супружеских изменах. Ну, я по доброте душевной и простил заблудшую овечку. Теперь она была моей тайной разведкой в собственном доме и постоянно извещала в своих письмах обо всем, что там происходило.

Так вот, о соседях… Точнее, об одном из них – графе Шустово-Гороховском, коего, как мне показалось, я уже «покрыл своим обаянием и вниманием» до такой степени, что он созрел, чтобы плясать под мою дудку. Или под дудку моего старшего товарища и начальника полковника Чернышева, что, в общем-то, одно и то же.

В один прекрасный вечер мы сидели с соседом за ужином, приготовленным новой кухаркой мадам Мишо – нашей домовладелицы – и вели важный разговор о нравах человеческих.

- Все измельчало и испоганилось в этом подлунном мире, - грустно говорил граф. – Даже земная любовь умирает, как затухает костер, если в огонь не подбрасывать сухих поленьев или хотя бы сучков от недостатка внимания со стороны твоего предмета обожания… Молодая женщина с карими глазами и волнующейся грудью!.. Ах!..

- Это вы про любовь платоническую или совсем даже наоборот? – уточнил я.

- Нет, это я так… Фигурально-эмпирически выражаясь, - обвел вокруг себя пространство руками Шустово-Гороховский, будто собирался обнять чей-то не слишком хрупкий стан. – Шик оказался пшиком! Нельзя ни к чему прилепляться в этом мире душой, кроме Бога и Его Царствия Небесного. Все земное пройдет, а на небесах вечность. Потому и говорю я всегда и повторяю: не сотвори себе кумира, не собирай благ земных, в том числе и денег, в кучу – все тлен и мираж, ибо ничего этого с собой на небо не унесешь…

- Правда, - загрустил и я, но тут же, собравшись с мыслями, подумал про своего соседа, что он производит у меня соблазн своим легким отношением к деньгам. – Вы, ваше сиятельство, кхе-кхе… Того-самого… Вы напоминаете мне одну знакомую, которая, желая утопиться от неразделенной любви, не смогла довести своего гиблого намерения до успешного состояния из-за вмешательства некоего спасителя. Тот вытащил даму из воды за волосы, а потом сделал ей «дыхание» изо рта в рот. Дама впоследствии на это очень обиделась и подала в суд иск на благодетеля, обвинив его в безобразных домогательствах с его стороны к ее персоне.

- И в чем же тут связь? – пожал плечами граф.

- Связь? Связи нет… Важно совсем иное! – постарался я сконцентрировать разлет мыслей в голове. – Как лучше и полнее послужить своему отечеству! Вот благая цель всякого русского патриота, даже находящегося за кордоном. Граф, вы готовы послужить России?

- Почему нет? – граф посмотрел на меня гораздо более осмысленно. – Что вы мне предлагаете?

- Предлагаю не я, а обстоятельства, сложившиеся вокруг ситуации…

- Не надо этой словесной эквилибристики и шелухи! – поморщился Шустово-Гороховский. – Говорите без прикрас.

- Хорошо, вы сами напросились! – грозно, даже грубо произнес я. – Россия в опасности. Франция готовится к войне с Россией и нам, которые живут теперь здесь, надо объединяться и помогать родному отечеству всем, чем возможно. Я просто передаю вам слова полковника Чернышева, ожидающего от вас сообразных действий. Мы с полковником предлагаем вам… Вы ведь служили в армии, не так ли?

- Да, я вышел в отставку в чине лейб-гвардии поручика по состоянию здоровья, - вздохнул граф, вспомнив былое армейское житие.

- Мы предлагаем вам возвращение на службу в чине штаб-ротмистра и денежное довольствие посмертно…

- И за что же мне такое счастье привалит? – надменно улыбаясь, хмыкнул граф. При этом лицо его приняло ехиднейшее выражение.

- Очень просто. Не отказывайтесь ни от каких предложений супротив матушки нашей России и батюшки императора, которые будут вам поступать от недругов.

- То есть, вы предлагаете мне стать шпионом, милостивый государь? – прямо поставил вопрос граф, обливая меня презрением из своих глаз, превратившихся в щелочки.

И я смешался от этого, а затем решил зайти с иной стороны.

- Помню одну купчиху из Замоскворечья, так она говаривала: «Знакома я с одной гиеной, которая днем в человечьем обличье гостей обихаживает, а ночью берется за перо и начинает – в гиенском образе – статейки пописывать…» Так вот, про гиену. Про нее пишут, я читал, что насколько она ехидна, настолько и труслива. Так эти слова можно отнести и к некоторым человекам…

- Вы о ком сейчас? – граф встряхнул головой, как конь, которого куснул слепень.

- О врагах! Все о них проклятых! У нашего отечества столько врагов, что надо как-то с ними справляться. Или не надо? – хитро прищурился я на графа.

- Надо! – отрубил-отрезал его сиятельство.

- А раз надо, то будем считать, что устный договор мы с вами уже имеем. Прошу только постоянно держать меня в курсе всех ваших дел, передвижений, намерений. Этого требует наше тайное дело.

На этом мы расстались. И я с облегчением вздохнул. Все же нелегкая это работа вербовать заведомо вражеского агента и заставить его помогать и твоей державе. На это способны немногие талантливые люди…»

***

Из мемуаров мсье Видока –

первого комиссара Французской уголовной полиции (Сюртэ)

«…Сюр ля па на хрен доннер ветер – не переводимая игра слов, в которых заключено сразу три разноязыковых оборота с местными идиоматическими отклонениями, так занудно объяснял мне потом один ученый-филолог эту фразу, которая прилепилась к моему языку еще в Тулонском баньо. Но во времена моего служения в полиции эта фраза стала для моих ребят из бригады безопасности настоящим паролем. По нему мои подчиненные узнавали друг друга и могли друг другу доверять.

Честно сказать, нам – первым криминалистам – было работать нелегко. У нас не было ни полицейских жетонов, ни специальных удостоверений. Нам приходилось воевать на два фронта: против преступников всех мастей и против своих же коллег из префектуры, которые только и желали, чтобы нас опорочить и присвоить наши заслуги себе. И, тем не менее, все эти чиновничьи крысы вместе взятые пасовали в работе перед нами. Всего за один год я со своими одиннадцатью подчиненными произвел 722 ареста и 39 обысков. Среди арестованных нами было 15 убийц, 6 вооруженных воров и разбойников, 107 взломщиков, карманников и прочих воров, 17 шантажистов, 38 укрывателей, 46 мошенников, 14 беглых заключенных и 43 рецидивиста.

Среди всех этих дел, хочется выделить особо дело похитителя бриллиантов Фоссара, который был приговорен к пожизненной каторге в баньо, но бежал оттуда и, укрывшись у своей любовницы, принялся за старое. Это был малый продувной, без чести и совести. От двух взятых с поличным громил мы узнали, что Фоссар скрывается где-то в Париже. Поначалу мне запретили заниматься этим делом из-за того, что я лично знал и Фоссара, и его любовницу. Однако мировому судье, которому поручили отыскать Фоссара, это дело оказалось не по зубам. А Фоссар грабил ювелирные лавки в Париже не останавливаясь, одну за другой. В результате на карту был поставлен престиж парижской полиции, и ее префекта. Только тогда мои начальники пустили в ход «секретное оружие номер один» - мою бригаду безопасности.

Мне довольно быстро удалось разузнать, что Фоссар скрывается где-то между улицами Комтесс д'Артуа и Пуассонье. Окна его квартиры завешены гардинами из желтого шелка с вышивкой. В том же доме живет горбатая портниха. Вот и все. Довольно скудные данные.

Я покумекал, и пришел к выводу, что горбатую портниху найти проще, чем желтые занавески, которые вполне могли быть заменены на другие. И искать горбунью лучше всего в тех местах, где обычно собираются женщины. А это лавки и базары.

В районе улицы Комтесс д'Артуа преимущественно селились буржуа, занимавшиеся каким-нибудь дозволенным промыслом. Потому появление там полицейского могло произвести не нужный фурор, что быстро стало бы известным Фоссару. Поэтому я принял облик солидного «клиента», «рогатого старичка», разыскивающего неверную супругу. Так я и таскался ежедневно по улицам с элегантной тростью с золотым набалдашников в руке и высматривал горбатую женщину и желтые занавески. И, наконец, мне подфартило. Я обнаружил перезрелую горбатую девицу, которая весьма оживленно беседовала с молочником.

Возблагодарив судьбу, я проследовал за кривобокой мадмуазелью сначала в лавочку к москательщику, затем к торговке потрохами и, в конце концов, оказался на улице Пти-Каро. Именно там жила горбунья. Зайдя к ней домой, я в самых душещипательных подробностях описал ей свои семейные несчастья, выдав любовницу Фоссара за свою непутевую жену, а самого Фоссара, за негодяя, которым она увлеклась. Мои словесные излияния так подействовали на старую деву, что она разревелась, как корова, а потом призналась:

- Да, эта парочка жила здесь еще недавно. Теперь же они съехали в неизвестном направлении.

Я, не теряя надежды, навестил владельца дома. У него была сизая, заспанная физиономия, как будто он только что очнулся после недельного запоя. Мой рассказ, однако, на него не произвел должного впечатления. Для него Фоссар оставался вполне почтенным квартиросъемщиком, вовремя оплачивавшим свои счета.

Тогда я отыскал извозчика, перевозившего Фоссара и его даму на новую квартиру. Тут мне точно повезло. За две серебряные пятифранковые монеты, причем, бумажные купюры он принять наотрез отказался, извозчик вспомнил новый адрес переехавших и доставил меня туда. Новое местожительство «короля бриллиантов» было ни в чем не примечательном доходном доме на углу улиц Дюпон и Сент-Онорэ. Надо сказать, и тут Фоссар себе не изменил. Этот район также считался весьма респектабельным.

Виноторговец, державший в этом доме свою лавочку, подтвердил, что видел описанную мной парочку, но сейчас обоих нет дома.

Дальше, казалось бы, все было просто – дождаться возвращения Фоссара и его арестовать. Но… Я-то хорошо знал нрав беглого каторжника, сам был таким. Он скорее поубивает всех парижских полицейских, чем решится на добровольную сдачу и последующую перспективу вновь угодить в баньо. Моим же парням жизнь была дорога… Поэтому я пустился на хитрость, рассказав владельцу дома, что Фоссар является крайне опасным разбойником и убийцей.

- Он задумал убить и ограбить ваше семейство для чего и поселился здесь, - накручивал я домовладельца. – Он уже убил и ограбил многих в Париже таким же образом. Теперь настал ваш черёд…

- Я все сделаю!.. – вскричал перепуганный домовладелец. – Я заплачу! Только избавьте меня и мою жену от этого монстра!

Для начала я потребовал у него отдельную комнату с окнами, выходившими на улицу, об остальном же решил поговорить позднее.

Ожидание на этот раз было недолгим. Через день, когда ночь уже вступила в свои права, я заметил человека, весело насвистывавшего и направлявшегося в сторону нужного нам дома. Мы дали ему войти в дом, подняться в свою квартиру, а затем, когда в его окнах погас свет, стали действовать.

Я подготовил десятилетнего сынишку хозяина дома к тому, чтобы он в одной ночной рубашонке постучался в квартиру Фоссара с просьбой выдать ему немного одеколона для тетушки, которой вдруг стало дурно. Любовница Фоссара на просьбу ребенка открыла дверь. Двое моих ребят сразу схватили женщину и заткнули ей носовым платком рот. А потом настал мой черед выйти на сцену. Весь в чёрном, как само исчадие ада, я проворно прошмыгнул к спальню к Фоссару. Мой визит для «короля бриллиантов» оказался настолько неожиданным, что он даже сопротивления оказать не смог. После этого, говорят, он стал даже заикаться...

При обыске квартиры в разных тайниках было обнаружено множество бриллиантов и других драгоценностей, а также золотые вещи и монеты. На очень крупную сумму.

Все это было конфисковано, тщательно описано и сдано в префектуру, как вещественные улики многих ограблений парижских ювелиров. И только одну вещицу из изъятых при обыске, я не стал включать в опись, оставив ее у себя. Это была старинная золотая табакерка, украшенная большим бриллиантом. Ее я собирался загнать при случае русскому собирателю старинного хлама. Не все же отдавать Злому ангелу!

Мсье Анри был очень доволен результатами нашей работы. Но вместо поздравлений, я услышал от него обычное брюзжанье:

- Вы должны работать еще лучше, чтобы искупить свою вину в прошлом и чтобы вам ее не поминали в будущем. Сейчас все силы вашей бригады, Видок, должны быть брошены на поимку фальшивомонетчиков, которые наводнили поддельными франками весь Париж. Вы должны уловить их до Нового года. Флаг вам в руки!..»

Глава шестая

…Его звали Рафаэль Гольдинринг и он представился мне, как нотариус, ведущий дело о наследстве графа Александра Шустово-Гороховского.

С этим человеком я познакомился в 1809 году, когда, прибыв в Париж, обратился в банкирский дом «Дюран, Дюран и компания», о котором мне сказал Жомини. Тот самый Жомини, французский офицер, переодетый в гусарский мундир Елисаветградского полка, и отпущенный мной при странных обстоятельствах нашей встречи перед самым Аустерлицем.

- Но ведь я и есть граф Александр Шустово-Гороховский. Почему же до сей поры я ничего не знаю - не ведаю о каком-либо наследстве? – спросил я.

- Видите ли, речь идет о не просто больших, а о колоссальных суммах вложений… Вот подлинник завещательного распоряжения, подписанный вашим сиятельством в 1775 году от Рождества Христова, - нотариус выложил передо мной какой-то документ на пожелтевшей от времени бумаге. – Это ваша подпись?

- Похожа на мою… Но в 1775 году, извините, мне было от роду пять лет… Да! Я все понял! Это подпись моего отца, пропавшего при странных обстоятельствах во время своего последнего путешествия в Европу.

- А подпись? Подпись-то ваша? – талдычил ушлый нотариус.

- Моя… Нет, это подпись моего отца! Говорю же вам, что у нас у всех графов Шустово-Гороховских, начиная с прадеда, деда и отца была одинаковая подпись. Это наша традиция, наш, если хотите, родовой знак.

- Какая варварская традиция у этих русских графов… - проворчал себе под нос Гольдинринг. – Хорошо, тогда ответьте на еще один, последний вопрос. Как называется место вашего родового имения?

- Ну, это просто. Село Притыкино Рязанской губернии в России.

- Совпадает… Но все это, согласитесь, как-то странно… - наморщил лоб нотариус, разглядывая меня как мировой судья подсудимого.

- Что ж тут странного? Ведь на моем визите к вам еще Генрих Жомини настаивал в 1805-ом…

- Жомини?.. Генрих Жомини! – повторил это имя нотариус, смакуя его как сладкий леденец. Потом он поднялся с места и встал по стойке смирно. - Что же вы сразу о нем не сказали?.. Все! Поздравляю вас, граф! Вы сможете получить ваше наследство после некоторых формальностей…

В этот момент моего триумфа в кабинет вбежал маленький вертлявый еврей с седыми пейсами до глаз.

- Это кто? – спросил он, ткнув в меня пальцем.

- Граф Шустово-Гороховский, - нотариус представил сначала меня, а потом вошедшего. – А это мсье Люциан Эренфельд – управляющий парижским отделением банкирского дома «Дюран, Дюран и компания».

- Мсье Эренфельд, рад знакомству, - встав с кресла, учтиво поклонился я.

- А уж я-то как рад! Вы и представить себе не можете… - бросился меня обнимать и целовать управляющий. На минуту он от меня отстранился и, повернув голову в сторону нотариуса, уточнил: - Рафик, а это, таки же, точно наследник?

- Да, Люцик, это, таки же, наследник! – подтвердил Гольдинринг и веско добавил: – Генрих Жомини его прислал…

- Отлично! – снова стал меня лобызать Эренфельд. – Такая большая, просто огромная честь! Даже не верится, что я, наконец, могу обнять единственного сына основателя и главного вкладчика нашего банка… Кстати, вы единственный сын? Да! Ты слышал, Рафик? Он единственный и неповторимый! Все! На сегодня работать прекращаем! Будем веселиться!

- Люцик, это очень правильное решение, - заулыбался нотариус. – Ваше сиятельство, не будет возражать, если мы немного выпьем в отдельном зале для торжественных церемоний?

- Не буду. Обожаю всяческие торжества! Это лучше, чем поминки… - не подумав, брякнул я.

Управляющий банком сделал какие-то распоряжения своим секретарям, стоявшим под дверями кабинета нотариуса, и повел меня в зал для торжеств. Шли мы, как я понял, окольным путем, через «трофейный зал», где стены были увешаны всевозможными чучелами самых экзотических животных, «музейный зал», где на стендах под стеклом хранились старинные фолианты, рукописные книги, глиняные таблички, папирусы и египетские мумии. В этом зале я задержался подольше. Потом был «ювелирный зал» с множеством всевозможных уникальных изделий из самых разных драгоценных камней и золота, потом «вернисажный зал», где находились картины великих мастеров. Потом, наконец-то, мы оказались в небольшом подвальчике всего на один стол, за которым уже сидел Гольдинринг и самостоятельно пытался распечатать большую бутыль, покрытую сухими тиной и водорослями.

- Я не могу доверить слугам эту работу, - объяснил он свой поступок. – Это вино найдено в трюме затонувшей средневековой каравеллы. Ему цены нет. Ваш батюшка, дорогой граф, поднял несколько бутылок этого вина со дна морского, вместе с пиратскими сокровищами… Настал тот долгожданный миг, когда мы сможем отведать этот божественный нектар, о котором мечтали долгие годы!

- Рафик, что вы там возитесь? – нетерпеливо вопросил Эренфельд. – Не так надо… Дайте сюда бутыль и учитесь!

Бутыль вместе с засушенными водорослями, свисавшими в разные стороны, как пейсы банкира, перекочевала в его руки. – Учитесь, пока я жив, как это делается! Вот так!..

Произнося последние слова, Эренфельд точным ударом ножа отсек горлышко бутылки вместе с пробкой. При этом ни капли вина не пролилось на пол.

- Ваши бокалы, господа!

Налив нам по чуть-чуть, а себе до краев хрустальной емкости, он провозгласил:

- За вашего отца, граф! И за наше общее дальнейшее процветание! За нас с вами и… хер с ними! Кажется, так принято тостировать в русской лейб-гвардии? – повернул ко мне голову управляющий банком. – Генрих Жомини говорил мне, что вы служили в одном из полков лейб-гвардии, не так ли?

- Все так, но только вместо «хер с ними» мы употребляем куда более звонкое выражение… - заметил я.

- Не важно! За процветание!

Они подождали, пока я попробую вино и только после того, как увидели, что я все еще жив, осушили свои бокалы.

В действительности же, я только пригубил вино, даже не распробовав его вкус. А вот мои уважаемые банкиры, выпив до дна, отравились на столько, что их буквально вывернуло наизнанку.

- Что это за гадость?.. – отплевываясь, прохрипел Эренфельд.

- Кажется, вино за столетия превратилось в уксус, - засовывая два пальца в рот, догадался Гольдинринг. – Какая неприятность! А нашему русскому красавцу хоть бы что…

- Да-а, русские пить умеют, - восхищенно протянул отдышавшийся и отплевавшийся управляющий банком. Видимо, он не заметил, как я выплеснул из своего бокала испорченный напиток под стол.

Как не странно, вино, превратившееся в уксус, все же ударило моим банкирам в головы. Они вызвали одного из секретарей со скрипочкой и заставили его играть что-то национальное. При этом они весело отплясывали, уморительно отбрасывая коленца передо мной.

- Пора перейти к официальной части, - кончая плясать, сказал Эренфельд. – Секретари, прошу внести документы для подписания!

- У нас все делается быстро, не так, как у других, - заметил нотариус. – Вы можете прямо сейчас подписать документы о вступлении в наследство.

Но что-то мне не понравилось в глазах нотариуса, когда он все это говорил. Глазки у него бегали, как у мелкого воришки.

Секретарь – высокий плечистый мужчина – передал мне ворох бумаг и принес чернильницу с пером.

- Значит, вы получаете все, кроме мелочи, а именно нашей арендной платы, денежных перемещений, авуаров и прочее… Это составит около пятидесяти процентов от общей суммы…

- Двадцать пять, - стал я торговаться, не поняв ни слова в их банковской галиматье.

- Не возможно! Да вам и пятидесяти процентов за глаза хватит. Зачем вам семьдесят пять? – бегал вокруг меня, размахивая тощими ручонками Люцик Эренфельд.

- Мне надо восемьдесят! – сказал я. – И это мое последнее слово!

- Но это же… Форменный грабеж! Вы нас по миру пустите! Вам шестьдесят, а нам сорок! – не сдавался банкир.

- Маловато будет, - отнекивался я. – Я возьму все и сразу!

Говоря так, я ни черта не понимал, о каких суммах, собственно, идет речь. Много? Это понятие относительное. Сколько «много»? И в какой валюте?

- Не будим спешить, - вдруг решил Эренфельд. – В русских сказках говорят: утренний чай мудрее вечернего кофе…

- Утро вечера мудреней, - поправил я Люциана, которого Рафик называл просто Люциком.

- Это мудрость целого народа, в котором лучшими людьми являются Иваны Царевичи и Иваны Дураки, которые всех победили… - внес свой посильный вклад в наш мифологический и этнологический разговор нотариус Рафаил Гольдинфинг. – Но вы правы: подождем до утра!

Для сна мне отвели отдельную комнатушку с кроватью под балдахином, приобретенную банкирским домом у каких-нибудь французских аристократов, носивших титул не ниже герцогского.

Возле постели находился резной столик, покрытый рисунками, иллюстрировавшими сочинение Данте Алигьери. Сам же столик буквально ломился от всяких напитков – от коньяка до шампанского.

«Почему бы не выпить на сон грядущий? – подумалось мне. – У англичан, как говорил мой покойный отец, крайняя рюмка горячительного напитка носит название «найт кэп» - ночной колпак. Вот я этот самый «колпак» и надену… Так, немного коньяку, чуть-чуть шампанского и все это загладить «бургундским»… Какая гадость, все это пойло! Надо бросать пить…» - подумал я, проваливаясь в сон.

Ночью мне приспичило. Поднявшись с постели, я поискал ночной горшок под кроватью и не нашел его.

«Однако! – подумалось мне. – Где наши русские старинные традиции? Отправляясь в гости к соседу, русский дворянин в прежние времена всегда брал с собой собственный умывальник и ночной горшок. Как это было предусмотрительно!»

Я вышел из комнаты, шлепая босыми ногами по лакированному паркету. Поискал хоть что-нибудь подходящее для горшка в коридоре, но, не найдя ничего стоящего, оказался у кабинета нотариуса, в котором меня принимал вчера Рафаэль Гольдинринг. Рядом с дверью стояла большая ваза, кажется, китайская. К ней я и приспособился. Облегчившись, я уже собирался идти досыпать, как вдруг до меня донеслись возбужденно-взбудораженные голоса из кабинета, которые явно принадлежали моим банкирам.

- Все меняется, - говорил нотариус. - Жомини снова при делах!

- Но его же должны были упечь в Венсенскую тюрьму за желание служить русскому императору… - произнес управляющий банком. – Я уже дал распоряжение перевести все банковские авуары из Цюриха в Париж…

- Это вы, дорогой мой, поспешили! Жомини теперь при штабе самого Наполеона. Он вас в порошок сотрет…

- Еще не поздно, сделать отступной. А что нам предпринять с русским клиентом? Ведь мы хотели его ободрать, как липку…

- Это вы, Люцик, хотели его ободрать, а я предлагал не торопиться. И оказался прав. Придется делиться… Русскому графу вы предоставите неограниченный кредит и любые обязательства с нашей стороны, какие он только пожелает. Иначе, дорогой мой, мы все пойдем клерками к мсье Жомини в его людоедских африканских представительствах… Люцик, как говорят у нас в Одессе, оно вам надо?

- Хорошо, я подумаю, что можно урвать… Хотя бы активы с острова Крит удержать за собой!..

Дав себе обещание, утром обязательно припомнить банкирам «активы с острова Крит», я вернулся в свою роскошную спальню и перед сном выпил еще стаканчик коньяка.

Проснувшись на следующее утро, я стал гораздо богаче, куда больше чем был до того. А об «активах острова Крит» я забыл начисто, вспомнив о них только через несколько лет, снова повстречавшись с Жомини…

Как-то одним из распрекрасных летних вечеров мы ужинали с моим соседом Куропатовым в столовой мадам Мишо, и у нас зашел разговор о жизни вообще и о служении отечеству своему в частности. Темы были отвлеченные и потому я, находясь в тоске и печали по пропавшей моей Полине, особо не вдумывался в то, что говорит мой собеседник. И вдруг до меня дошло, что мне предлагают снова вернуться в строй и послужить России-матушке вдали от ее рубежей. Сначала я не понял, в каком качестве я буду востребован. Куропатов пояснил, что мне будет присвоен новый воинский чин штабс-ротмистра и даже положено офицерское содержание. Итак, дожили! Меня, графа Шустово-Гороховского в шпионы вербуют!..

Сначала я возмутился, а потом рассудил здраво: «И что тут особенного? Французы в лице великого Наполеона, а потом и его сателлита герцога Ровиго, как я теперь понимаю, тоже пытались меня вербовать. И ничего, жив пока и, вроде бы, здоров… Но одно дело служить врагу нашему и совсем другое – служение своей Родине. Патриот я, в конце концов, или только «мещанин во дворянстве», который только и думает о накоплении своей мошны. Шалишь, брат! Послужу России и в шпионах. Главное, чтобы польза была от этого самого моего служения превеликая, а иначе, и мараться не стоит…».

И я дал свое устное согласие, помогать русским людям, ведущим тайную работу на благо нашей священной Российской империи, взяв на себя обязательство: докладывать о каждом своем шаге Куропатову.

А утром за мной пожаловал незнакомый человек, одетый по последней французской моде, то есть в военный камзол, лосины и высокие ботфорты.

- Моя фамилия Террасьон и я являюсь посланцем императора Наполеона, - тихо произнес он, предварительно прикрыв дверь моей комнаты. – Мне приказано сопроводить ваше сиятельство на улицу Вожирар, что за Монпарнасом…

- Зачем? – сделал я вид, что очень удивлен.

- В мои полномочия отвечать на этот вопрос не входит, - сказал Террасьон. – Вы все узнаете, когда мы прибудем на место.

- Ну, хорошо. Раз надо, значит, надо. Степан, подавай карету!

- Не надо кареты. Мы должны прибыть на место пешком, - произнес посланец Наполеона.

- Значит, дело тайное, - сообразил я. – И наша прогулка будет продолжительной. Позвольте сделать распоряжения по дому, и я отправлюсь с вами, куда скажите…

- Извольте, но поскорее. Вас ждут.

- Степан, - высовываясь из-за дверей в коридор, громко крикнул я по-русски, рассчитывая, что буду услышан так же и Куропатовым, - не надо подавать карету! Я отправляюсь в сторону Монпарнаса, на улицу Вожирар! Ты понял? На Во-жи-рар!

Понадобилось целых два часа, чтобы добраться до нужного нам адреса. При этом Террасьон всячески пытался выяснить, а не ведется ли за нами наблюдение. Но ничего подозрительного не обнаружил.

На улице Вожирар мы вошли в длинное серое здание с массивными железными дверями. А затем оказались в кабинете без окон, освещенном только светильным газом из горелок. За массивным дубовым двухтумбовым столом я увидел человека, который внешне напоминал Наполеона.

- Граф Дюбуа, - представился он. – Я – тайная полиция императора!

- Могу вас с этим только поздравить, - поклонился я. – Чему обязан этим срочным вызовом? Я даже позавтракать не успел…

- Прошу простить, граф! Но дело у нас такое, что не терпит отлагательств. Мне поручено самим Наполеоном заключить с вами письменное соглашение о сотрудничестве. Вы готовы его подписать?

- Меня интересуют кое-какие детали… - попытался я уклониться от прямого ответа.

- Спрашивайте.

- Мои конкретные обязанности… Что я должен буду делать, черт побери?!

- Вы будете вести все тот же образ жизни, путешествуя по городам и странам, соря деньгами, ссужая ими всех и каждого, кто будет в них нуждаться и… Вот этими самыми деньгами! – прервался Дюбуа, чтобы достать из ящиков своего стола ворохи бумажного хлама и разложить их передо мной. – Это фунты стерлингов, это немецкие талеры, а это русские ассигнации… Ими вас будут снабжать бесперебойно наши курьеры. Только не забывайте сообщать, где вы пожелаете с ними увидеться.

- Но мне понадобятся и настоящие деньги… - неуверенно заметил я.

- Вам они не понадобятся, - мягко отрезал Дюбуа. – Эти деньги и станут для вас «настоящими».

- Но… - хотел я поторговаться.

- Никаких «но» быть не может. Вы подписываетесь на серьезное дело, которое позже принесет вам честь и славу. И много-много уже настоящих денег. О таком предложении любой человек может только мечтать. Но об этом не должен знать никто! Кроме императора, меня и вас.

- А если я откажусь? – тихо спросил я.

- Поздно отказываться. Вы уже многое знаете и потому живым вас оставлять не представиться возможным. Вы просто отсюда не выйдите…

- Хорошо, я подпишу, - показал я, что совершаю над собой насилие. – Где ставить роспись? Здесь? Все!

Взяв бумагу и посыпав чернила песком, чтобы они скорее подсохли, Дюбуа произнес:

- Я рад, что вы избрали правильный путь. Думаю, мы с вами хорошо сработаемся.

После этого меня провели по цехам типографии, показав весь процесс изготовления фальшивых денег. В граверной мастерской я с удивлением увидел своего знакомца Лавалля, корпевшего над медной пластиной.

- Какая встреча! – вскричал я. – А я думал, что вы в лапах разбойников. Рад, что вы исполняете свой долг…

- И я не ожидал вас здесь увидеть, мсье граф. Ну, никак не ожидал… - издали помахал мне черной от типографской краски рукой гравер. – Значит, будем вкалывать вместе…

- Каждый на своем месте! – поправил гравера Дюбуа.

Мне отвели отдельный кабинет со смежной спальней. И сообщили, что до завтра меня больше никто не побеспокоит.

Я, от нечего делать, не раздеваясь, валялся на кровати и размышлял, не свалял ли я дурака, позволив себя втянуть в эти опасные игры. Наконец, я заснул, и сон мой был каким-то дурацким. Мне снилось, что я сам рисую для себя деньги, а потом, раскачиваясь под куполом цирка на канате, разбрасываю их зрителям. За это вместо благодарности они палят в меня из ружей и пистолетов…

Проснулся я весь в холодном поту от того, что услышал страшный грохот и множество голосов за стенами отведенной мне комнаты…

***

Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень)

«…Разумеется, я услышал слова графа Шустово-Гороховского, громко сказанные им ранним утром следующего дня. Надо сказать, что сон мой был всегда чутким и потому я сразу насторожился, когда услышал шаги нового посетителя, навестившего моего соседа по дому.

Вспомнив, что не далее, как вчера, я сам просил графа ставить меня в известность о всех его перемещениях и отлучках, тут же сделал пометку в своем блокноте для памяти: «улица Вожирар». Зачем это сделал, я и сам не мог понять. На всякий пожарный случай. И этот «пожарный случай» оправдался полностью уже на следующий день, когда я установил, что мой сосед отсутствует в занимаемых им комнатах. Больше того, кровать его была даже не примята и слуга его, этот олух царя небесного, Степан никаких известий от хозяина не имеет.

Подождав до полудня, я ничего нового о судьбе графа не выждал и, приведя себя в порядок, помчался к полковнику Чернышеву. Он принял меня без предварительного доклада, хотя все еще нежился в постели.

- Пропал, - сказал я, отдышавшись. – Шустово-Гороховский ушел вчера утром и не вернулся до сих пор…

- Куда ушел? Зачем ушел? И ты, мон шер, зачем пришел? – не понял меня со сна Александр свет Иванович.

- Говорю же, мой объект, который Шустово-Гороховский, был уведен неизвестным человеком и пропал с концами без вести… Но перед тем, как уйти, он громко так крикнул: «Я иду в дом на улицу Вожирар!..» Вы меня понимаете?

- А что у нас на улице Вожирар? Не там ли находится всем известный дом, где разбиваются мужские сердца? Он принадлежит мадам, прозванной любителями горяченького «доступ разрешен всякому и каждому»… - все еще пребывая в сонных кущах с райскими гуриями, улыбнулся Чернышев. Но тут до него дошел истинный смысл моих слов. - Постой-ка, друг ситный! Так ты, что ли, говоришь о нашем друге графе Гороховском?

- О нем, о Шустово! – подтвердил я, радуясь, что мой начальник целиком и полностью проснулся.

- Выходит, его арестовали? – вскочив с постели, полковник жестом показал камердинеру Петрушке, заглянувшему в открытую дверь из коридора, подавать одеваться.

- Думаю, что нет. Думаю, что его призвали на какую-то важную встречу, но встреча эта слишком опасна…

- Почему ты так думаешь? – подходя к письменному столу-конторке, где лежала открытая карта Парижа, спросил Чернышев.

- А зачем тогда ему орать во всю Ивановскую, что он отправляется на Вожирар, если бы он сам не опасался за собственную жизнь? – произнес я и ткнул пальцем в карту. – Вот здесь эта улица, как раз за Монпарнасом.

- Тут ведь чертова уйма разных домов… - взяв в руки перо и покусывая кончик изумительно белыми зубами, произнес полковник. – Его в любом из них могли заточить. И что же делать? Сделаем вот как!.. – моего начальника посетила здравая мысль, но сразу ушла, даже не оставив следа. – Нет, это не годится. А вдруг его держат под замком не в доме, а где-нибудь в подвале или, того хуже, в подземелье…

- Какое подземелье, ваше высокопревосходительство? – скептически пожал я плечами. – Париж - это вам не пещерный город…

- Не скажи, брат! Под Парижем такая клоака, что сами парижане о ней ничего не знают. Тут как-то намедни прямо в центре города булыжная мостовая просела, образовав некий проем. Туда с фонарями спустились рабочие, чтобы заделать проем и… Что же? До сих пор их найти не могут. А ты говоришь… Хорошо, я вижу, что у тебя уже есть свой план. Говори без утайки. Я позволяю.

- А что ежели мы исхитримся и стравим разные полицейские службы между собой, - предложил я. – Пускай они свой долг исполняют по правоохранению парижан, ищут нашего графа и одновременно грызутся между собой.

- Ну-ка, ну-ка, подробнее!.. – потер ладони в предвкушении забавной интриги мой начальник. – Говори, ротмистр, поощрю!

- Надо будет пойти на Хлебный рынок и всех там перебаламутить известиями о большом количестве фальшивых франков, появившихся в обороте, и что эти самые фальшивки производятся где-то на улице Вожирар…

- Точно! Местные филистеры, коих там пруд пруди, всеобязательно клюнут на это известие, и побегут брать ноту «до» начальству, - сияя от удовольствия, сказал полковник.

- В каком это смысле? – не понял я.

- Это каламбур такой появился. Не слышал разве? Брать ноту «до», значит, писать доносы… Ха-ха! Мелкая сошка, чиновники – мелочь пузатая, а голь на выдумку хитра! Исхитрились!.. Так, о чем бишь я? После вчерашнего застолья в салоне у мадам Фурес и бессонной ночи, я еще не в форме…

- Вы, ваше высокопревосходительство, о филистерах с Хлебного рынка, которые…

- Да, вспомнил! Любой начальник, чтоб ты знал, ротмистр, захочет раньше другого начальника свое рвение показать на пользу государству и отечеству. Так было всегда, как у нас, так и у них. Начальник, брат, это сила! Особенно если есть возможность другому начальнику одного с тобой чина-звания фитиля вставить. И пойдет писать губерния!

- Обязательно пойдет, ваше высокопревосходительство! Только вы уж обо мне не забудьте, когда время придет. Чинок там какой, орденок…

- Все будет, брат Куропатов, как только, так сразу… - поощрительно похлопал меня по плечу Чернышев. – А сейчас марш-марш на рынок! И чтоб… Да, вот тебе три рваные купюры по сто франков, которые вчера мне на сдачу камердинер Петрушка с того рынка приволок… Что-то они мне подозрительны чрезвычайно. Есть в них, понимаешь, некая крамола… На них будишь ссылаться. Понял меня?

Я все понял. Я вообще, человек понятливый и схватываю приказы начальства на лету. Прихватив у камердинера Чернышева три стофранковых купюры, я, не медля, отправился на Хлебный рынок и быстро их реализовал, закупив всего, что душе было угодно, собрав на сдачу купюры более мелкого достоинства.

Отправив продовольственный запас в свой дом к ужину, я вернулся к тем же торговцам и стал докучать им, подсовывая под нос эти самые мелкие купюры, полученные на сдачу.

- Это что такое? – орал я при этом во всю свою луженую глотку. – Это как можно понимать? Фальшивые деньги? Не позволю! Они мне тут фальшивыми деньгами сдачу сдают! Эти фальшивки печатают на улице Вожирар! Улица Вожирар, так их растак, и так их разэтак!.. Ратуйте люди французские!..

Покричав так до тех пор, пока в глотке не пересохло, я отправился домой, чтобы попировать на славу, а мелкие франки, смяв для большей убедительности, швырнул под ноги, показывая всем своим видом, что нам, бедным людям, такого криминального добра сроду не надобно, ни под каким видом. Пускай, подавятся, мироеды треклятые, кто их подымит…»

***

Из мемуаров мсье Видока –

первого комиссара Французской уголовной полиции (Сюртэ)

«…Покумекав, (до сих пор не могу отвязаться от этого словечка из лексикона каторжников из Тулонского баньо!), могу с уверенностью заявить, что Злой ангел не просчитался, приложив руку к созданию моей «бригады безопасности». Ее деятельность в скором времени распространилась не только на Париж, а и на всю страну. Мы делали гораздо больше, чем вся полиция Франции вместе взятая.

Вот только небольшая часть из громадного перечня фактов нашей успешной работы. Мы умудрились арестовать весьма высокопоставленную особу, назвавшуюся «шефом дворцовой полиции, графом Понтом де Сент-Элленом, любимцем Людовика Восемнадцатого». Этот «граф» на самом деле оказался главарем банды по имени Куаньяр, сбежавший из баньо. Наверное, после этого в народе появилось новое присловье «с понтом»…

А перед этим всю Францию потрясло известие о задержании нами мсье Увара – финансового воротилы и личного банкира Наполеона. Я лично схватил его за руку, когда он за спиной императора проворачивал свои грязные делишки с представителями английской тайной службы. Кстати, делал он это с ведома Фуше, который к тому времени снова был в фаворе у Наполеона.

А дело «Амьенских кочегаров»? Эта банда вымогала у своих жертв деньги, поджаривая им пятки. Я расколол их, представившись перепуганным лакеем одного из финансовых воротил. С этими «кочегарами» я разобрался в одиночку. Кроме них, были еще «банда собутыльников», грабивших подвыпивших людей в питейных заведениях Парижа, Марселя и Тулона, дело «Бешеного вепря», убивавшего малолетних детишек и сбывавших «убоину» городским мясникам под видом телятины и многие другие. Обо всем теперь и не вспомнить.

Чтобы наша работа стала еще более эффективной, я заставлял своих подчиненных регулярно посещать французские тюрьмы, особенно Бисетр, и заучивать особенности в облике, мимике, жестикуляции преступников. Я даже завел собственную картотеку, в которой регистрировал всех известных мне преступников.

Но мы занимались не только раскрытием совершенных преступлений, а и впервые для французской полиции стали вести профилактику преступлений. Я даже создал собственный «институт» агентов-провокаторов, которые внедрялись в разные банды и преступные круги и выдавали мне время, место и план готовящихся преступлений. Мне и моей бригаде оставалось только взять подельников с поличным. Или, если это было необходимо, «изъять умников из обращения» еще до совершения ими убийств и грабежей.

О нашей работе стали писать в газетенках. И это сослужило нам добрую службу, позволив даже обзавестись собственным «штабом» в доме номер шесть по улице Пти рю Сант-Анн, рядом с готической церковью Сен-Шапель. Некогда в подвале этого дома я хранил свою «черную кассу»…

Сюртэ – криминальную полицию Франции – официально признали в 1823 году, а годом позже состав моих подчиненных был увеличен до двадцати шести человек. Мы хорошо поработали. Но в 1827 году меня выставили из полиции за то, что чертов Мартышка похерил манто у жены тогдашнего префекта полиции Жискэ. А я ведь ручался за этого идиота…

Через год меня наконец официально помиловали, сняв все прежние судимости и я уселся сочинять свои мемуары, которые позже не раз переписывал и дополнял. Кстати сказать, последние варианты моих «записок», к которым относятся и эти самые, так и не были опубликованы…

Но уже в 1832 году меня снова призвали на службу в полицию, и я опять возглавил Сюртэ, сменив тогдашнего шефа Эбера.

5 июня 1832 года, во время похорон любимца простого народа генерала Ламарка, в Париже вспыхнуло восстание против «короля-буржуа» Луи Филиппа. Именно в тот год французские рабочие впервые стали возводить баррикады на городских улицах. Мятежники подняли красные знамена и двое суток храбро сражались с многократно превосходящими силами королевских войск.

Ранее в своих мемуарах я утверждал, что за все время существования «бригад безопасности» не выдал ни одного политического противника режима. Теперь я, покумекав, мог исправить ранее написанное, дополнив словами: «Я вместе со своей бригадой самым активным образом убивал и арестовывал восставших».

Недаром тот же самый префект Жискэ, у жены которого в свое время увели манто, позднее докладывал министру внутренних дел: «Среди чиновников моего ведомства, проявивших усердие, мужество и высокое чувство долга при подавлении восстания 5 и 6 июня 1832 года, я должен особо выделить господина Видока, шефа бригады Сюртэ».

Но моей энергии и желания служить хватило всего на полгода. Покумекав, я сообразил, что мое время служения Франции на исходе. И потому сам подал прошение об увольнении со службы в ноябре 1832 года.

После увольнения, я создал Бюро экономической информации, разместив его по адресу улица Клош-Пере, 12. Это было первое частное детективное агентство в мире. Впрочем, работая на частных клиентов, я иногда сотрудничал и с официальной полицией в качестве шпика.

Стоило мне только уйти из Сюртэ, как тут же были уволены все мои бывшие помощники. В декрет о реформирование полиции даже специально включили вторую статью, гласившую: «Ни один, имеющий судимость, не может быть допущен к службе в полиции». Так-то вот они отблагодарили меня за «долгую и непорочную службу».

Но все это было позднее, а сейчас я хочу рассказать об одной операции моей бригады, которая, чуть было, не стала последней в нашей биографии еще в 1810 году.

О появлении на Хлебном рынке большой партии фальшивых франков в мелких купюрах мне доложил Мартышка. Потом это же, но о хождении фальшивок в более крупных купюрах, сообщил Бес. Тут я и почувствовал запах жареного. Печатня, где фабриковались фальшивки, была где-то рядом. И Мартышка, и Бес в один голос подтвердили мое предчувствие, назвав улицу Вожирар.

- Там фальшивомонетчики свили свое гнездо, - заявили оба.

Покумекав, я тут же отправился к мсье Анри и доложил ему о возможном местонахождении печатни.

- Ты уверен в своих словах? – не поверил он. – Ведь это может стать апофеозом моей карьеры! И твоей, кстати, тоже… Будем брать! Только доложу об этом парижскому префекту полиции мсье Паскье.

- Пока вы будете докладывать, фальшивомонетчики могут дать деру, улизнуть, - предупредил я.

- Тут ты прав, - задумался Злой ангел. – Будем брать! А Паскье я извещу с помощью курьера. Всех на улицу Вожирар! Обследовать все дома! Но очень осторожно…

Я только и ждал этих самых слов! Вместе со всей своей бригадой я тут же отправился по указанному адресу и обшарил большинство домов по нечетной стороне улицы, при этом четную сторону взяли на себя сотрудники других служб Второго отдела полиции. Печатню обнаружили именно они, что, как оказалось в дальнейшем, сыграло мне на руку.

Общими усилиями полиция взяла длинный двухэтажный дом серого камня штурмом, ворвавшись в него сразу с двух сторон – с парадного входа и со стороны двора. Круша все на своем пути, представители закона стали избивать всех, кого только находили на месте преступления, одновременно ломая и разбивая оборудование.

Я же в этой грязной работе предпочел не участвовать, организовав наблюдение за теми, кто пытался ускользнуть от карающего меча правосудия. Мои помощники из бригады безопасности отловили троих полуживых рабочих, пытавшихся чуть ли не ползком улизнуть в подворотни зданий, окружавших печатню. Потом Бес обратил мое внимание на еще одного беглеца, в котором я, к своему удивлению, сразу признал русского графа – моего партнера по бизнесу.

- Этого я сам доставлю, куда надо, - сказал я Бесу. – А вы смотрите тут, чтобы ни одна муха не вырвалась из наших сетей!

Погрузив испуганного графа в полицейскую коляску, я сам взялся за вожжи и постарался поскорее отъехать подальше от опасного места. Оказавшись на приличном расстоянии от улицы Вожирар, я повернул голову к седоку и спросил:

- Какой дьявол занес вас в тот дом, где мы накрыли подпольную печатню?

- Сам не понимаю, - признался граф. – Случай правит в этом подлунном мире…

- Это точно, - усмехнулся я. – Случай – великий комбинатор и мастер удивлять. Вообще-то, мне наплевать на то, что вы там делали. Мы с вами партнеры по бизнесу, а, стало быть, должны помогать друг другу. В моих руках оказалась одна забавная вещичка, которую я хотел вам предложить… Может, она вас заинтересует.

- Что за вещь? – сразу приободрился коллекционер, услышав мое предложение на увлекательную для него тему.

- Это небольшая табакерка с бриллиантами, - пояснил я. – К ее производству явно приложил руку хороший ювелир из старых мастеров…

- Где она находится? – заинтересовался граф.

- В одном надежном месте.

Больше мы не произнесли ни слова до тех пор, пока я не привез коллекционера в свой подвал на Пти рю Сант-Анн, где держал некоторые из своих «вещдоков», заныканных мною у Злого ангела на черный день.

От табакерки русский граф пришел в восторг, как ребенок, увидевший новую игрушку в руках доброго папаши.

- Сколько вы хотите за это… изделие? – с трудом оторвавшись от разглядывания табакерки, спросил граф дрожащим голосом.

- Сколько не жалко, - брякнул я, понимая, что настоящую цену за эту вещь мне не даст никто.

- Она стоит дорого, - честно признался граф. – У меня с собой денег нет. Но если мы проедим с вами к моему банкиру, то…

- Думаю, что это не вариант. Вас уже наверняка объявили в розыск. Ваши приметы насмерть отпечатались в тупых головах многих филёров. Поэтому не будем рисковать. Отложим нашу сделку на какое-то время. А вам мой совет, который вам не будет стоить ровным счетом ничего, поскорее смывайтесь из Парижа, пока здесь все не утихнет. Готов в этом помочь. Довезу вас до парижских предместий, а там – действуйте, как знаете.

- А табакерка? – прижал к груди изделие старинных мастеров русский коллекционер.

- Она пока полежит здесь, - сказал я, отбирая табакерку из рук удрученного графа. – Так в какую сторону от Парижа вас доставить?..»

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго

«…Можно сказать, что я родился в трех сорочках и сразу под двумя счастливыми звездами. А как еще можно подумать, после случая с разгромом особо тайной типографии, что располагалась на улице Вожирар в Париже, ведь я все еще жив и занимаю все то же место?..

Но в тот момент, когда ко мне заявился префект парижской полиции Паскье с докладом о разгроме типографии, где печатались фальшивые банкноты, то я чуть сознания не потерял от страха, как за свою жизнь, так и за дальнейшую политическую карьеру. Ведь я один из немногих во Франции знал, какое значение предает работе этой типографии сам Наполеон, никогда не гнушавшийся любым, даже самым грязным делом, чтобы только насолить внешним врагам Франции.

- Вы рехнулись, Паскье?! Да за такое дело с нас головы слетят скорее, чем вы произнесете «амен!» в своем любимом соборе Парижской Богоматери! Надо немедленно отозвать всех ваших «ищеек» оттуда, если только уже не поздно…

- Не понимаю, что так расстроило вашу светлость… - развел руками Паскье. – Я-то хотел вас порадовать нашими общими успехами, а вы…

- Какие там успехи, господин висельник?! – снова вскричал я. – За такие успехи вас четвертовать надо или посадить на кол. Я не удивлюсь, если завтра же увижу вашу голову на кончике пики какого-нибудь доходяги -наполеоновского ветерана, который будет расхаживать с ней по улицам Парижа, понося ваше доброе имя последними словами… Да, что я с вами тут время теряю! Некогда объяснять! Срочно направляемся на улицу Вожирар!

Прибыв на место происшествия, я лично убедился, что еще не все потеряно. Разрушенную типографию можно было восстановить и пустить в работу в кратчайшие сроки.

Отдав распоряжение: навести полный порядок в здании, и вернуть в типографию всех задержанных, предварительно выплатив им крупные суммы за нанесенный физический и моральный ущерб, я помчался с докладом к императору. Несясь на тройке резвых скакунов, я на ходу пытался придумать, как выйти живым из императорского кабинета. В голову ничего не приходило, только представлялись картины многочисленных казней, виденных мной в разное время. Наконец, я воспользовался старым способом, помогавшим мне сосредоточиться в самые критические минуты жизни. Я вспомнил слова древнего Эпикура: «Смерть не имеет к нам никакого отношения. Пока мы живы – смерти нет. А когда мы умерли – нет нас». И стало сразу как-то легче. Я понял, что не все еще потеряно…

Наполеону уже доложили о «бесчинствах полиции на Вожирар», поэтому он встретил меня хмуро и изъяснялся со мной исключительно вежливо-сухим тоном, что мне, хорошо изучившего его настроения, говорило о буре, которая вот-вот должна была грянуть и разразиться в этих апартаментах.

- Вы помните наш разговор о предателях перед Аустерлицем? – начал Наполеон издалека. – Тогда вы вместе с генералом Дюбуа убедили меня, что предателем является Жозеф Фуше. Но теперь я вижу, кто настоящий предатель, затесавшийся в ряды моего честнейшего окружения. Измена укрывалась в ваших полицейских рядах, а иначе, как могло такое произойти, что ваши люди приступом взяли самый стратегически важный секретный объект моей империи? Это напоминает мне доброй памяти 1789 год, когда такие же недоумки штурмовали Бастилию и потом выкинули оттуда всю секретную документацию, хранившуюся там, якобы за ненадобностью… Сейчас за те документы я бы заплатил любые деньги! Что вы скажите в свое оправдание, герцог? И хорошенько подумайте перед ответом на этот вопрос, ибо от него зависит многое.

- Вашему величеству известно, что жизнь – игра, в которой одерживает победу умнейший из игроков, способный угадать карты партнера, не открывая своих собственных… - стал я собираться с мыслями.

- Многообещающее начало, - хмыкнул Наполеон, беря в одну руку чистый лист бумаги с императорским гербом, а в другую остро отточенное перо, собираясь, вероятно, написать указ о моем отстранении от должности министра полиции. – Дальше!

- …Мне пришлось пожертвовать помещением на Вожирар, чтобы направить врагов по ложному следу, - быстро фантазировал я, импровизируя напропалую, поскольку терять все равно было уже нечего. – Я сделал эту типографию своей разменной картой, чтобы раскрыть заговор врагов Франции. Типография на Вожирар – это наживка на крючке. И мне все удалось – враг заглотил приманку, и мне осталось только его подсечь и вытащить на белый свет из мутных вод тайной интриги, которая была затеяна врагами. Сир, говорю вам, что я заранее разработал этот план и подготовил перенос типографии в другое, еще более секретное место…

- И что же это за место? – сменил тон император, все еще доверявший мне ровно настолько, насколько доверял себе.

- Сир, вы помните мой новый строящийся замок в предместьях Парижа? – тяжело вздохнув, сказал я так, будто отрывал от сердца то, что было мне дороже жизни.

- Это тот, что ближе к Версалю? Как же, помню. Вы решили затмить им самые шикарные замки средневековья. Кажется, он уже построен. И что?

- Сир, я решил разместить оборудование типографии под сводами моего нового замка, - сказал я тихим голосом, подумав, что отдавать в казну нажитое непосильным трудом надо умело, с чувством, толком и расстановкой. Впрочем, как и продавать себя.

- Вы меня удивляете своим стратегическим мышлением. Да, теперь я вижу, что вы не враг, а совсем наоборот, патриот. Герцог, это делает вам честь. А что там за враги у нас, которые смогли узнать о нашем самом секретном и важном в стратегическом отношении объекте? – от избытка чувств, сломал перо в руке и взял другое Наполеон.

- Сир, вы помните дело полковника Фуреса, замышлявшего посягательство на вашу драгоценную для всей Франции вообще и каждого француза в отдельности жизнь?

- Еще бы! Ведь там было затронуто доброе имя моей… э-э… милой маленькой мадам Фурес, у которой такой прелестный голосок…

- Вот именно! Вы помните также и того монстра в английском облачении по имени Джон Барнетт… Так вот! Он и его подручные выследил и инспирировал организацию нападения на нашу типографию, подбросив нашим ребятам из бригады безопасности сведения о «фальшивых франках». Мсье Анри сразу доложил об этом мсье Паскье, а тот поставил в известность меня. И тогда я срочно решил сообщить об этом вам, но вы находились на берегу одного из прудов в Версале и любовались на то, как карпы берут корм прямо из ваших рук…

- Да, я ловил их на удочку… Поймал целый десяток, но об этом пусть история умолчит…

- Я не говорил про удочку, сир. Я говорил про кормление с рук… А беспокоить вас в момент «кормления с рук» я себе позволить не мог. Я ведь человек воспитанный. Я позволил идти всему своим чередом. Да, типографию разгромили, но я уже отдал приказ о ее восстановлении и переводе в мой замок. Думаю, на все это потребуется не слишком много времени и через несколько дней типография заработает лучше, чем работала прежде.

Сказав это, я перевел дыхание и с собачьей преданностью заглянул в глаза императора. Тот уже думал о чем-то другом, строя новые планы.

- А нет ли возможности запустить в оборот еще и американские доллары? – мечтательно спросил Наполеон.

- Давайте разберемся сначала с нашими ближайшими соседями, - сказал я.

- И все же подумайте об этом вместе с графом Дюбуа и подготовьте все расчеты. Когда я стану единовластным правителем всего Старого света и даже некоторой части Азии, то…потом, после всего… Чем черт не шутит, а?.. А не замахнуться ли нам на земли Нового света?

- И замахнемся, - сказал я, подумав, что и на этот раз пронесло. Поистине, я родился в трех сорочках и сразу под двумя счастливыми звездами…»

Фальшивые купюры - продолжение 2

Глава седьмая

…Разбудил меня невероятный шум и грохот. В гулких типографских коридорах топали башмаки множества людей. Крики, непотребная брань и смачные удары деревянного дубья по живой плоти наполнили все помещения здания и смешались в единый стон, вопиющий об отмщении к небесам.

Что же делать? Не пора ли отсюда уносить ноги, пока никто из нападавших не додумался распахнуть дверь и ворваться в мою комнату? Я быстро огляделся и увидел небольшое оконце, выходившее во двор типографии. Вылезти через него было мне вполне по плечу. Что я и воплотил в жизнь. Но мне не удалось слишком далеко отойти от захваченного неизвестными людьми здания, когда на мое плечо опустилась чья-то тяжелая длань.

- Я из бригады безопасности Второго отдела парижской полицейской префектуры, - сказал незнакомый мне человек с лицом висельника и тут же добавил: - Вы задержаны по обвинению в изготовлении фальшивых денег. Отвечать на это я не стал, посчитав подобное обвинение довольно глупым. Меня препроводили в полицейскую двуколку и, связав руки прочной веревкой, усадили на сиденье. На козлы взгромоздился другой полицейский, переодетый во все черное. Я далеко не сразу признал в нем того самого каторжника, удравшего с моей помощью из тюрьмы Бисетр.

- Что принесло вас в этот дом, где мы накрыли подпольную печатню? – спросил он, когда понял, что я его узнал.

- Сам не пойму, - ответил я, стараясь распутать узел на кистях рук с помощью зубов. – Случай правит в этом подлунном мире…- Факт, - нехорошо ухмыльнулся бывший каторжник, а теперь полицейский. – Случай – великий комбинатор. Вообще-то, мне глубоко наплевать на то, что вы там делали. Важно другое: мы с вами теперь партнеры по бизнесу, а, стало быть, должны помогать друг другу. В моих руках оказалась одна забавная вещичка, которую я хотел вам предложить… Может, она вас и заинтересует.

- Смотря, какая вещь, - сделал я вид, что меня его предложение интересует мало, но он рассудил иначе.

- Это небольшая табакерка с бриллиантами, - проговорил он. – К ее производству явно приложил руку хороший ювелир из старых мастеров…

- И где она находится? – поинтересовался я на всякий случай.

- Тут неподалеку, в одном надежном месте.

Больше не было произнесено ни единого слова до тех пор, пока этот новоявленный «партнер» не привез меня в свой подвал на улице Пти рю Сант-Анн и не освободил мои руки от сковывавших вериг.

Это была табакерка! Как только я ее увидел, у меня дыхание перехватило. «Не может быть, - думал я. – Она же в точности соответствует тому драгоценному изделию, которое я разыскивал по всей Франции. Но у меня уже имеется настоящая табакерка, подаренная мне Наполеоном. Значит, эта не та… Какая жалость! Но все равно я должен ее приобрести. Одна табакерка или несколько – это дела не меняет. Чем больше их у меня будет, тем лучше».

- Сколько вы хотите за этот… - «шедевр» хотел сказать я, но смог выговорить только: - …изделие?

- Сколько не жалко, - буркнул вчерашний каторжник.- Она стоит дорого, - честно признался я. – У меня с собой таких денег нет. Но если мы проедим с вами к моему банкиру, то…

- Нет. Поздно. Вас наверняка объявили в городской розыск. Ваши приметы уже прочно втемяшились в тупые головы многих полицейских ищеек. Не будем рисковать. Отложим нашу сделку до лучших времен. А вам надо поскорее убраться из Парижа. Могу в этом помочь. Довезу вас до парижских предместий…

- А табакерка? – спросил я, прижав к груди изделие старинных мастеров.

- Пусть она пока полежит здесь, - сказал «партнер», вырвав антикварное изделие прямо из моих рук…

Следующую ночь я провел в том самом сарае, где совсем недавно мы, объятые огнем страсти, кувыркались в неге счастья с любимой мадмуазель Полиной. Именно сюда привез меня бывший каторжник и, посоветовав убираться на все четыре стороны, вернулся обратно в Париж.

За всю эту дивную звездную ночь, я так и не сомкнул глаз, вспоминая наши с Полиной любовные игры, каждое ее слово, каждый вздох и вскрик. Только под самое утро, когда уже забрезжил рассвет, я забился с головой в сено и, вспомнив, что у меня с собой ни денег, ни документов, ни оружия, провалился в сон, так и не поняв, что я здесь делаю…

Проснулся я от топота и ругани! «Сколько можно? – подумалось мне со сна. – Я снова в типографии, и ее опять берут приступом татарские орды?!»

Но нет! В сарае творилось что-то несусветное. Трое молодых парней, вооружившись палками, мутузили друг друга почём зря. При этом они то и дело вскрикивали, вставали в фехтовальные позы и наносили удары своими дубинами точно так же, как если бы в руках у них были настоящие шпаги. Потом им надоело избивать друг друга, и они принялись измываться над бедной французской селянкой, готовившей до этого обед. Такого отношения к женщине я, как настоящий рыцарь, снести не мог. Явив себя из-под вороха сена, я громовым голосом провозгласил:

- Это недостойно настоящих мужчин, мсье! Так издеваться над бедной дамой?.. Я вас научу хорошим манерам!

После этой зажигательной тирады, я ринулся в битву, нанося удары руками и ногами направо и налево. Трое мерзавцев, почувствовав мой праведный гнев и неимоверную силу, тут же ретировались из сарая. А откуда-то с другой его стороны раздался шквал аплодисментов. Я в гневе повернулся, собираясь расправиться и еще с целым десятком врагов, но увидел старика с длинной трубкой в зубах, да еще несколько женщин разного возраста.

- Браво! Брависсимо! Это было неподражаемо! Скажите, мсье, а вы могли бы сыграть роль графа Альмавивы из «Женитьбы Фигаро» маэстро Жана Батиста Мольера? – вполне серьезно обращаясь ко мне, спросил старик, раскуривая свою трубку.

- Но я не актер, - признался я честно. – Хотя когда-то играл небольшие роли во французских водевилях, будучи на обучении в Инженерной академии… Мне давали непрезентабельные роли гризеток и субреток!

- Браво! – снова сказал старик. – Поздравляю, с этой минуты вы, мсье, приняты в труппу моего театра. Об оплате поговорим позднее…

«Почему бы и нет? – подумалось мне. – Без денег, документов и всего прочего я вряд ли смогу продержаться на плаву хоть сколько-нибудь долгий срок в этой чуждой для меня местности. А быть артистом бродячего театра – это как раз то, что мне сейчас необходимо».

- Я согласен, - попытался я сделать реверанс и, запутавшись с непривычки в собственных ногах, шлепнулся на земляной пол, вызвав веселье и смех у тех, кто должен теперь был стать моими друзьями по актерскому роду-племени. Жанна Фраске – так звали миловидную красотку с пухленькими щечками и ямочкой на подбородке. Это ее я пытался спасти, думая, что ей угрожает насилие.

- Мы всего лишь репетировали драму Шекспира «Гамлет», - пояснил папаша Бруно - это было имя владельца бедного бродячего театра. – И вы здорово наподдали самому Гамлету, когда он пытался своими средствами утешить безумную Офелию… Пошли все вон из сарая! Пришла пора завтракать…

- Неужели вы играете сэра Уильяма нашего Шекспира? – поразился я, присаживаясь у костра, горевшего за стенами сарая, на котором запекались свиные колбаски в количестве, которого хватило бы на весь личный состав моей артиллерийской батареи.

- Нет, эту великую драму мы играем в Германии и Австрии. Там ее принимают с большим почтением. Французская же публика драм и трагедий терпеть не может. Ей подавай что-нибудь простенькое, со вкусом… «Женитьбу Фигаро», к примеру. Или другие комедии великого Мольера. А драмы и трагедии французы предпочитают устраивать в жизни. У меня в труппе всего трое мужчин, не считая меня самого, остальные женщины. Поэтому многие мужские роли приходится исполнять нашим бесценным дамам. Но самой лучшей актеркой была у нас мадмуазель Кэтти. Эта такая талантливая девушка, что другой такой я не встречал… Она убежала из дома от отца-деспота и вместе с нами какое-то время выступала на провинциальных подмостках. Потом ее захватил, закружил, заморочил Париж. Она покинула нас и теперь выступает в разных там кафешантанах, увеселяя порочных до мозга костей городских пижонов и снобов. А жаль, ведь она поистине великая актриса.

«Уже ль та самая Полина?.. – сдерживая рвущееся к небу дыхание, подумал я. – Она! Ведь это ее слова: я выступала в бродячем театре! Все сходится! Я снова у врат блаженства… Но где они, те врата?»

- Все ты врешь, папаша Бруно! – неожиданно взъерепенилась, как злобная фурия, Жанна Фраске, сидевшая рядом со мной у костра. – Никакая мадмуазель Кэтти не актриса! Воображала и выскочка – вот кто она такая! И посмей только еще хоть раз в моем присутствии назвать эту дрянь, эту стерву, эту шлюху подзаборную - великой актрисой! Я уйду из театра, и ты сам, старый греховодник, будешь исполнять роль юной Сюзанны – невесты Фигаро.

- Это творческая зависть, без которого нет настоящего искусства, - шепнул мне на ухо папаша Бруно, сидевший рядом со мной с другой стороны.

Мы репетировали прямо в дороге! Я даже выучил наизусть всю роль графа Альмавивы, решив не ударить в грязь лицом перед зрителями, которые ожидали нас в только что построенном замке, принадлежавшем герцогу Ровиго.

- Там имеется хорошее большое помещение для театра, - пояснил папаша Бруно. – Мы уже играли там пару месяцев назад. Это были сцены из «Декамерона» Бокаччо. Я сам переложил на язык театра несколько итальянских новелл из этого чудесного романа и перевел их на французский язык. Инсценировка была принята на «ура!» Зрители просто визжали от восторга! Герцог Ровиго подарил нам новую лошадь - клячу, годную только на живодерню, и заставил пообещать, что мы сыграем у него «Женитьбу Фигаро» в день окончания всех строительных работ в замке. Этот день наступил! Завтра мы сыграем премьеру!

«Хорошенькое дело! А если этот герцог узнает в образе театрального графа Альмавивы настоящего графа Шустово-Гороховского? Он же расстреляет меня на месте!.. Надо будет очень хорошо замаскироваться…»

- У вас есть парики, бутафорские бороды и много-много пудры? – спросил я у Жанны, которая уже всячески строила мне глазки.

- Для такого здорового мужчины, как вы, я и сама могу стать париком и бородкой, - мило пошутила красотка. – Особенно после спектакля, когда эмоции еще перегорели не до конца. Жаль только, что вам не досталась роль Фигаро! Мы бы чудесно спелись прямо на глазах у восхищенного зала… Но все это еще не поздно исправить!..

«Нет, это слишком опасно, - снова подумалось мне. – Надо сказать папаше Бруно, чтобы на меня не рассчитывал…»

Так, этими самыми словами, я и сказал хозяину труппы.

- Вы просто волнуетесь… - стал успокаивать меня добрый старикан. – Так всегда бывает с начинающими актерами. Об этом даже в своих письмах вспоминает великий Мольер. В его театре был точно такой же случай. Один молодой актер так перетрусил перед премьерой, что решил дать тягу из города, но маэстро Мольер, зная психологию молодых людей, живущих театром, приказал хорошенько подпоить молодчика перед выходом на сцену и вытолкнуть его в решающий момент, когда откроется занавес…

- Письма Мольера? У вас имеются письма маэстро комедии? – не поверил я своим ушам. – Этого не может быть…

- Ну, почему же? У меня целая пачка его писем. Они нигде и никогда не публиковались, уверяю вас!

- Но это же… слишком хорошо, чтобы быть правдой! – вскричал я и кинулся пожимать руку старого театрального бродяги. – Покажите мне их! Ну, хотя бы уголок одного письма!..

- Как-нибудь потом, при случае… Сначала вы сыграете свою роль в нашем спектакле в замке герцога Ровиго!

А что было делать? Ради подлинных писем великого комедиографа я готов был на любое преступление, даже на то, чтобы, жертвуя жизнью, показаться пред герцогом Ровиго в графских обносках из небогатого реквизита бродячего театра. И я снова согласился на безумие…

И все же со спектаклем получилось не так, как я думал. Тут удивляться не приходится, ведь давно известен тот непреложный факт, что человек предполагает, а Господь Бог располагает. Так получилось и на этот раз. Сначала театральной труппе было отказано в зале, поскольку герцогский замок превратился из «воздушного», в «сухопутный боевой корабль», окруженный со всех сторон вооруженной до зубов охраной. Даже на его стенах виднелись жерла орудий, направленных на все четыре стороны света.

- Нам позволили сыграть «Женитьбу Фигаро», но не в удобном зале, а прямо под стенами крепости, на голом месте, под открытым небом. Очень жаль, но нам не привыкать!.. – так резюмировал этот отказ в помещении папаша Бруно. - А чем можно объяснить такую метаморфозу? – поинтересовался я.

- Герцог Ровиго, наверное, задумал перестройку своего каменного убежища в духе милитаристского угара. Готовится к войне…

- И с кем же?

- Со всем миром. С кем же еще? – прикурив набитую табаком трубку, задумчиво произнес владелец бродячей театральной труппы.

Мы сидели в шатре, похожем на цыганский, развернутый у крепостной стены рядом с въездными воротами, и вели неспешную беседу о разных мелочах, которым нет числа в театральном искусстве. Неожиданно папашу Бруно осенило.

- Сделаем все иначе! Графа Альмавиву я беру на себя. А вас попрошу сыграть роль Фигаро. Это будет правильной расстановкой труппы. Тогда успех будет нам обеспечен. Это не моя мысль. Мне ее подсказала наша несравненная Жанна Фраске. Вы видели, как она прекрасна, когда переодевается?.. Нет? Вы многое потеряли!

- Но я не могу играть Фигаро! – вскинулся я.

- Вот новый каприз! Это еще почему? – окутывая себя сизым табачным дымом, вопросил Бруно.

- Во-первых, я не знаю текста роли… - стал загибать я пальцы.

- Эка трудность! У нас есть для этого суфлёр.

- Во-вторых, Фигаро совсем не требуется грим. Как же я смогу выйти на сцену не загримированным? Это нонсенс! - Выйдите, как есть. И это все ваши проблемы? – усмехнулся Бруно. – Мне бы ваши заботы!..

И я стал Фигаро, и отказался от грима и прочих театральных ухищрений и условностей, разрешив только украсить себя пышными рыжими усами, которые щекотали мне в носу и потому я поминутно чихал вперемежку с произносимыми репликами по ходу пьесы. Результат зрителям понравился, и все бы прошло просто замечательно, если бы к концу спектакля я не разглядел в первых рядах зрителей, примостившихся на зеленой травке, герцога Ровиго. Он смотрел, не отрываясь, вперив в меня свой стальной взгляд, в котором сквозило непонимание. Увидев это, я прочел себе отходную. А потом я увидел ее, мою ненаглядную Полину-«Кэтти», разодетую в роскошное платье из шелков и бархата, сидящую рядом с Ровиго. Они о чем-то мило щебетали…

На общий поклон я не вышел, спрятавшись в шатре папаши Бруно, но и там меня настигла… любовь! Полина пришла ко мне с букетом полевых ромашек и незабудок и осыпала меня ими с ног до головы.

- Никогда бы не подумала, что вы так любите меня, граф, что даже отреклись от своего высокого положения, отказались от своих привычек и пристрастий и, подчиняясь одному только голосу влюбленного сердца, последовали за скромной актерской труппой, узнав, что когда-то я играла в ней…

- Кто это вам сказал подобную глупость? – удивился я, все еще не приходя в сознание.

- Наш с вами добрый ангел папаша Бруно. Какой же он молодец!.. А разве это не так?.. – насторожилась Полина

- Но вы, кажется, не одна? С вами его светлость герцог Ровиго?.. – попытался я исправить положение.

- Он просто составил мне компанию, узнав, что я собираюсь остаток лета провести в нашем замке, куда некогда меня собирался заточить мой отец – генерал… Я вам о нем рассказывала. Вы помните? И он добился своего, выдав меня замуж. Я уже не какая-то там мадмуазелька, совсем нет!.. Но, подождите! Кажется, я слышу голос герцога… У меня абсолютно музыкальный слух! Он идет сюда! Он узнал вас! Он хочет вас арестовать!.. Скорее! Нам надо бежать!.. Побежа-али!..

Говоря это, Полина выхватила из-за корсажа маленький кинжал с рукояткой, украшенной драгоценностями, и распорола ткань шатра сверху донизу. В образовавшуюся дыру мы ускользнули от вполне реальной опасности, которая грозила моей жизни. И я еще сильнее полюбил эту прекрасную молодую женщину, внушив себе, что она так расцвела не без моего участия. А когда мы во второй раз оказались в карете и нас опять преследовали французские солдаты, стреляя в воздух, а мы удирали без оглядки, наши губы снова слились в страстном поцелуе, а руки и ноги сплелись в единое целое…

- Но вы теперь с герцогом Ровиго! Вы стали герцогиней!.. – ревниво простонал я, когда страсти несколько улеглись, а преследователи отстали.

- Какая там герцогиня? Я же вам сказала, что он всего-навсего проводил меня до своих владений, а дальше я собиралась ехать в гордом одиночестве. А одиночество я не люблю… Я ведь не какая-нибудь томная мадам, помешанная на аристократических манерах, совсем нет. Я мадам Фурес – жена наполеоновского офицера. Впрочем, нет, мне правильнее будет назваться его вдовой. Недавно он был обвинен в государственной измене и казнен… Так что я теперь «безутешная вдова»…

- Так вы вдова? Мои соболезнования! Но как это правильно… - вздохнул я с явным облегчением, почувствовав, словно тяжеленный камень упал с моей души. – А куда мы направляемся?

- В мой замок… Я ведь не забываю о своих обещаниях. Помните, я говорила о втором томе «Мемуаров» Сен-Симона, хранящиеся в библиотеке замка? Я хочу их вам показать…

И я просто задохнулся от восторга, который вызывала у меня Полина, неизданные страницы Сен-Симона, которые я вот-вот стану перелистывать, и все-все на свете, забыв на минуту даже о письмах Мольера, о которых мне все уши прожужжал папаша Бруно!

И вот я на небесах, хотя пребываю в своем грешном теле на земле, но моя душа парит в вышних сферах, наслаждаясь каждым часом, каждым днем пребывания в чудесном замке Фрейно, расположившемся вблизи припограничного с Германией городка Саргемин. Мне все здесь по нраву и по вкусу, даже аллея с дорожками, посыпанными песком, и обсаженная по краям померанцевыми деревьями в кадках. Рядом со мной моя любимая Полина и она, сидя в будуаре в чем мать родила, невинно подает мне страничку за страничкой еще никогда не публиковавшийся второй том «Мемуаров» Сен-Симона.

«…1712 год. В пятницу 5 февраля герцог де Ноайль подарил дофине очень красивую табакерку, полную превосходного испанского табака; дофина угостилась и похвалила табак. Было это поздним утром. Войдя к себе в кабинет, куда никто, кроме нее, не входил, она положила табакерку на стол и оставила там. К вечеру у дофины начался озноб. Она легла в постель и не могла подняться даже для того, чтобы пойти в кабинет после ужина к королю. В субботу, 6-го, прострадав всю ночь от лихорадки, дофина тем не менее встала в обычное время и провела день по заведенному порядку; но вечером ее вновь залихорадило. В воскресенье 7-го в шесть вечера у дофины внезапно начались очень сильные боли чуть ниже виска, больное место было размером не больше монетки в шесть су, но боль была так мучительна, что дофина передала королю, пришедшему ее проведать, что просит его не входить. Невыносимая боль не прекращалась до понедельника; облегчение принес только табак, курительный и жевательный, к коему подмешан был опиум, да два кровопускания из руки. Едва боль немного успокоилась, как поднялась лихорадка сильнее прежнего. Дофина сказала, что не страдала так и при родах. Столь жестокая хворь вызвала среди дам пересуды о табакерке, которую поднес дофине герцог де Ноайль. В день, когда это произошло, в пятницу 5-го числа, дофина, ложась в постель, рассказала дамам о подношении, расхвалила и табак и табакерку, потом послала за нею герцогиню де Леви к себе в кабинет, сказав, что та найдет ее на столе. Герцогиня отправилась, но ничего не нашла; скажу сразу, что, как ее не разыскивали, никто более не видел этой табакерки с тех самых пор, как дофина оставила ее на столе у себя в кабинете. Когда обнаружилась эта пропажа, она показалась весьма странной; тщетность поисков, которые велись еще долго, в сочетании со столь загадочным несчастьем, приключившимся так скоро, породили самые зловещие подозрения…

…Табак дофина нюхала тайком от короля, хотя и без особой опаски, поскольку госпожа де Ментенон (королева) об этом знала; но дофине пришлось бы за это дорого поплатиться, если бы об этом проведал король, поскольку он сам иногда позволял себе нюхать табак, но когда это делали дамы, приходил в ярость, считая, что сие наносит вред их материнскому чреву; потому-то все и боялись разгласить странную пропажу табакерки…

…Дофина скончалась 11 февраля. Потом табакерку видели в руках ее безутешного супруга – дофина. И он нюхал из нее табак!.. Когда ему сказали, что от понюшки табака из этой табакерки умерла его жена, он только рассмеялся. Но позднее, когда занемог от неизвестных причин, пришел в ужас. Действительно, какой ужас – сознавать, сколь чудовищная причина повлекла за собой смерть жены и убивает его самого! И вместе с тем, какой урок нам явил Всевышний! Почему не дано нам до сих пор узнать все тайные, но столь возвышенные подробности этой смерти, кои только Господь может нам открыть и кои лишь Ему дано оценить в полной мере? Принц был подобен Иисусу Христу на кресте… И он умер!

…Уже больше года как здоровье короля Людовика Четырнадцатого становилось все хуже. Сначала это заметили слуги в королевских покоях, они наблюдали, как ухудшается его здоровье, но не один даже слова промолвить об этом не смел. Побочные дети короля, а вернее сказать, герцог Мэнский тоже заметил это и, поддерживаемый госпожой де Ментенон и ее канцлером – государственным секретарем, торопился устроить все свои дела. Фагон – первый лейб-медик, изрядно уже сдавший и телом и разумом, был единственным из внутренней службы, кто ничего не замечал… Именно он, как выяснилось позднее, отыскал табакерку герцога де Ноайля и передал ее королю, решив, что от нюхательного табака тому хуже не станет…

…Сам король думал, что эта его хворь приключилась от того, что ему перестали на обед подавать шампанское, которое он пил всю жизнь, а стали подавать за столом бургундское, наполовину разбавленное водой, настолько старое, что оно подрывало его здоровье. Он никогда не пил неразбавленного вина, а также ликеров, чая, кофе и шоколата (так в первоисточнике – примечание редактора). Уже давно, встав с постели, он вместо ломтика хлеба, вина и воды выпивал только две чашки настоя шалфея и вероники, а иногда между трапезами и обязательно перед отходом ко сну бокал воды с небольшой добавкой настоя на цветах апельсина, причем вода в любую погоду была со льда; даже в дни приема слабительного он пил ее перед трапезами, в промежутках между которыми ничего не ел, кроме нескольких коричных пастилок, а держал он их в кармане для фруктов вместе с большим количеством бисквитов для своих собак…

…Король умирал и понимал это. В среду 14 августа король в последний раз велел отнести себя к мессе, потом провел государственный совет, отобедал скоромным…

…15 августа прошло также…

…16 августа прошло также…

…22 августа королю стало еще хуже. Его смотрели четыре других врача, которые, как и четверо предыдущих, лишь восхитились глубокой ученостью лейб-медика Фагона и методом его лечения, а тот дал еще вечером королю хину с водой, на ночь назначив молоко ослицы.

…Ночь на пятницу 23 августа прошла, как и предыдущие, утро тоже.

…25 августа король причастился тела Христова и был помазан святым елеем…

…после длительной агонии король скончался в четверть девятого утра 1 сентября 1715 года, за три дня до своего семидесятишестилетия и на семьдесят втором году царствования».

- Как это печально! – вскричала Полина, кокетливо поглаживая меня своей обнаженной ножкой. – Король умер! Да здравствует король! Тот, который новый… Но ведь здесь не сказано о том, как выглядела эта проклятая табакерка! Почему?

- Где-то я видел упоминание у Сен-Симона… Минуту… Вот! «Табакерка была квадратной, а на ее верней крышке изображался всадник, поражавший копьем змия, вместо глаз у которого сияли бриллианты…» Кажется, я видел ее! – задохнулся я от волнения. - Она у того каторжника!.. Почему я не забрал ее у него?.. Но ведь Наполеон передал мне совсем другую табакерку… Она круглой формы… Не понимаю…

- Наполеон? – небрежно переспросила Полина. – Да, он такой. На то он и Наполеон, чтобы морочить всем людям, а женщинам особенно, головы…

- Значит, у тебе с ним что-то было? – спросил я, пристально глядя в глаза с поволокой, принадлежащие только моей любимой.

- Что ты?.. Как можно? – она даже испугалась этого моего прямого вопроса. – Кто я и кто Наполеон? Признайся, мон шер, ты просто хотел мне польстить…

Она смотрела на меня так невинно и преданно, что я сам себя отругал за несостоятельные подозрения. Да, да! Моя милая Полина была вне подозрений, она не стеснялась открывать передо мной свою душу, как не боялась раздеваться в присутствии домашней болонки по кличке Мими или сиамского кота по кличке Мефисто…

А на следующий день замок Фрейно посетили бродячие артисты под руководством папаши Бруно. Они завернули сюда по пути, следуя в германский Трир, где надеялись сыграть Шекспира.

Радости нашей не было границ.

Зеленые, как у кошки, глаза Жанны Фраске светились немым обожанием, когда она здоровалась со мной. Улучив минутку, она шепнула: «Нам надо поговорить!»

И мы поговорили. Один на один, когда Полина куда-то отлучилась. И слова Жанны произвели на меня ровно такое же впечатление, будто меня обухом ударило по голове.

- Она не любит вас! – Не сказала, а выдохнула Жанна. – Она обещала герцогу Ровиго, что продаст вас со всеми потрохами… Я это слышала собственными ушами! А до этого она крутила любовь с самим императором. Он несколько раз приезжал, когда мы гастролировали вблизи Парижа. Он и сообщил ее отцу – генералу Юлену то, где она скрывается. Из-за этого она и убежала из театра в Париж, надеясь, укрыться там и от отца и от любвеобильного Наполеона. Но именно я донесла на нее генералу Юлену и горжусь этим, как патриотка Франции! Генерал Юлен выдал Полину замуж за своего помощника полковника Фуреса. А тот, узнав от меня о ее связи с императором, решил отомстить и поплатился собственной головой. Но император добр к Полине. Чтобы бедной вдове жилось лучше, он подарил ей особняк в центре Парижа и много денег. И знаете, чем она ему отплатила? Неблагодарная тварь! Она связалась с русским полковником Чернышевым, который теперь часто навещает ее в парижском доме…

И тогда я понял, что все мои подозрения относительно моей милой Полины были небезосновательны.

- Ваша Полина – совсем не ваша. Она общая… стерва и проститутка, - такими словами завершила свои признания Жанна. – Скажите мне, что вы больше ее не любите?..

Я промолчал и только тяжело вздохнул.

А тут еще папаша Бруно, владевший этой маленькой бродячей труппой актеров, честно признался, что у него нет, и никогда не было никаких писем Мольера, и что он просто хотел удержать меня, как талантливого лицедея, в своей труппе. На следующее утро я собирался серьезно поговорить с Полиной, поставив все точки над «и», но она где-то задерживалась. Тогда я вышел во двор, чтобы проводить уезжавших артистов. Жанна, перед тем, как прыгнуть в повозку, подбежала ко мне, поцеловала в щеку и сказала:

- Полина отправилась за солдатами герцога Ровиго! Я узнала об этом от ее слуг в замке. Она уже вами натешилась вдоволь и теперь хочет сдать вас герцогу, как и намеривалась. Да вон и конвой за воротами, который направляется сюда… И тут я увидел знакомую карету Полины, в которой она доставила меня сюда, и десяток кавалеристов, неспешно ехавших по бокам. Они были уверены, что жертва никуда от них не денется…

Но они ошибались. В последнюю минуту я, подчиняясь интуиции, а не заранее разработанному плану, юркнул в самую крайнюю повозку, в которой актеры перевозили свой реквизит. Еще несколько минут, и я нацепил на себя какое-то старинное платье и покрыл голову чёрной мантией из муслина в крапинку… Подъехавшие кавалеристы, только отсалютовали мне обнаженными саблями. Видимо, они слишком любили женщин, не меньше, чем я…

*** Из устных рассказов Карла Шульмейстера, записанных неизвестным посетителем табачной лавки:

- …По приказу графа Дюбуа – начальника полиции над полицией – я продолжал заниматься делом Жомини, которое мне не удалось довести до победного конца еще перед Аустерлицким сражением. Как вы помните, этот еврейский барон Генрих Жомини с помощью неизвестного русского поручика-артиллериста оставил нас с носом. Но из рук Карла Шульмейстера еще никто живым не уходил…

Как уже говорилось, Жомини снова поступил на французскую службу, получил чин генерала и был назначен состоять в штабе генерала Бертье. Забегая вперед, скажу, что в 1812 году, когда великий Наполеон вторгся в пределы России, Жомини, чувствовавший живейшую признательность к Александру Первому, не счел для себя возможным поднять оружие против русских, о чем со свойственной ему прямотой и сообщил императору всех французов. Последний, высоко ценя административные способности Жомини, назначил его комендантом Вильны. Для управления занятою французскими войсками Литвою было учреждено временное правление под председательством генерала Гогендорпа. Вскоре между Гогендорпом и Жомини начались разногласия и даже раздоры, вследствие чего Жомини обратился к Наполеону с просьбой о другом назначении. Наполеон повелел Коленкуру, только что назначенному губернатором Смоленска, сдать эту должность Жомини. Здесь, как и в Вильне, Жомини было поручено организовать огромное депо запасов. В 1813 году, когда опасность начала угрожать самой Франции, Жомини опять стал в ряды войск. Он примирился с Неем и вновь занял пост его начальника штаба. Победой при Бауцене французская армия была обязана почти исключительно Жомини, который давал дельные советы Нею. На этот раз и сам Ней вынужден был признать исключительные заслуги Жомини и подал рапорт о награждении его чином дивизионного генерала. Однако Бертье не только отказал, но, придравшись к тому, что Жомини запоздал прислать сведения о состоянии полков, сделал ему письменный выговор. Эта придирка была явно несправедлива и груба, и Жомини понял, что ему не на что больше надеяться. Между тем, на его глазах из ничтожества вырастали генералы, маршалы, вице-короли, и, наконец, сам император, которого он живо помнил простым генералом… Простите, я сказал что-то не то и не так!.. Да здравствует великий Наполеон! Хотя его давно уже нет в живых…

Уже в те дни я начал задумываться, что Жомини мне не по зубам. Этот военный даже стал мне чем-то симпатичен. И все же я должен был выполнить приказ начальника.

После более-менее удачного поджога дома австрийского посланника, я принялся за дело Жомини с еще большим запалом, начертав для себя план: подобраться к нему через его агентов в Париже. А таковые здесь имелись. И первым среди них, по моим наблюдениям, стал русский граф с варварской фамилией Шустово-Гороховский. Надеясь, что слежка за ним приведет меня к нужному объекту, я старался не отставать от русского ни на шаг. Он - в тюрьму к герцогу Ровиго, я где-то рядом; он – в типографии на Вожирар, я тут как тут. Я видел своими собственным глазами, как русского графа отпустил из-под стражи этот дурак Видок, который как был каторжником, так им и умрет! А ведь я предупреждал министра полиции герцога Ровиго о махинациях его подчиненных, снюхавшихся с этим проклятым каторжником, но он мне не внял. Пусть пеняет теперь на себя.

Я проследил за тем, как Видок доставил графа Гороховского на какую-то помойку в предместьях Парижа и оставил его там в одиночестве. Подумав, что никуда он отсюда не денется, я пошел перекусить в местную забегаловку, а когда вернулся, то обнаружил пропажу моего объекта. Он скрылся где-то в провинциальных предместьях столицы, уехав вместе с бродячей актерской труппой. Я всегда говорил, что с этими бродягами, хоть они и артисты, надо покончить раз и навсегда! Но кто меня слушает в этой стране?..

Ну вот, вы снова смеетесь… А я глотаю слезы, чтобы они не выступили на глазах и не выдали моих истинных чувств перед вами - безмозглыми деревенщинами…

Тут-то мне и припомнилось, где и когда был убит мой старый боевой товарищ Юбер, которого я хорошо знал и ценил, хотя даже не знаю его подлинного имени… Чему тут удивляться? В нашей очень трудной и опасной работе мы должны знать только то, о чем соизволят сказать наши начальники. Но у меня, в отличии от других, начальников всегда было слишком много… Может, в этом моя беда?

Я вернулся в Париж и взялся за дело Жомини-Гороховского с другой стороны. Я повел наблюдение за банкирским домом «Дюран, Дюран и компания», в котором хранил свои капиталы русский граф. И мне почти удалось подобраться к заправилам этого банкирского дома, но…

Еврей еврею – рознь. Не верите? Слава богу, на этот раз вы со мной согласны.

Я смог выследить одного из агентов этого банкирского дома, приехавшего сюда прямиком из Лондона. Это был финансист по фамилии Увар. Как потом оказалось, это был доверенный человек самого Наполеона, финансирующий его военные акции, но он, как показало время, за спиной Наполеона прокручивал свои собственные грязные комбинации с англичанами. Что он делал в банкирском доме «Дюран, Дюран и компания»? А это я попытался выяснить, опрашивая управляющего банком мсье Люциана Эренфельда и нотариуса мсье Рафаэля Гольдинринга. Впрочем, эти банкиры стоят друг за друга стеной. Но мне удалось пробить брешь в этой стене. Когда я сказал, что являюсь пока еще законным представителем «полиции над полицией» и что у меня есть полномочия вести допросы с пристрастием вплоть до пыток раскаленным железом, загоняя иголки под ногти, банкиры сдали своего подельника со всеми потрохами. Просто он оказался их конкурентом по бизнесу…

Теперь у меня были на руках неоспоримые факты, и даже кое-какие секретные финансовые документы, полностью изобличавшие преступную деятельность финансиста Увара. С этими документами я и отправился на доклад к графу Дюбуа. Я ожидал похвал, чинов и наград, но получил выговор.

- Какого черта вы связались с финансистами? У нас без вас есть, кому заниматься чужими деньгами, - поморщившись, будто разжевал дольку лимона, сказал граф. - Бросьте все и займитесь настоящим делом. Вы должны будете разобраться с русским полковником Чернышевым. Эту фигуру пора устранить с политической арены. Вы меня поняли?

- Устранить? В каких пределах? – уточнил я.

- В максимальных, - коротко ответил Дюбуа, сделав рукой прощальный жест.

Русский русскому – рознь. Зная это, я хорошо подготовился к проведению акции устранения полковника Чернышева. Я организовал засаду возле салона мадам Фурес, где полковник был завсегдатаем. Со мной находился опытный дуэлянт и наемный убийца по прозвищу Уборщик. На счету Уборщика было не менее двадцати трупов, и потому в его квалификации я нисколько не сомневался.

Русский полковник вышел от своей пассии ранним утром, позевывая и кутаясь в плащ-накидку. Я сделал знак, что можно работать. Уборщик подкрался незаметно, норовя нанести свой коронный удар кинжалом в спину, но… день, что ли, выдался неудачный? Чернышев исхитрился выстрелить первым, выхватив заряженный пистолет из-под накидки. Пуля угодила бедняге Уборщику прямо в лоб.

Тогда я вынул свой пистолет и, взведя курок, прицелился в противника. Промахнуться я не мог, потому что объект находился слишком близко. Выстрел… Черт побери! Осечка! Я перезарядил пистолет и снова прицелился. Но русский полковник, заметивший меня, скрылся с глаз. Трус!..

Я еще дважды пытался осуществить покушения на Чернышева и оба раза мои старания ни к чему не привели. А потом было организовано покушение на мою собственную жизнь. Меня хотели зарезать в собственной постели, но это отдельная история, которую, может быть, я когда-нибудь вам и поведаю…

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго:

«…Пифагора однажды спросили:

- Когда надо влюбляться?

- Всякий раз, когда хочешь обессилить, - отвечал истинный мудрец».

Эти слова мне всегда приходили на ум, когда я встречал на своем пути женщин, мечтавших завоевать мое расположение. Но об этом чуть позднее…

С графом Дюбуа я провел переговоры сразу после ухода от Наполеона. Мы обменялись мнениями насчет возможностей Франции вести войну за океаном и пришли к обоюдному выводу, что туда нам соваться не следует. Ресурсы не позволяют. На одной только постройке необходимого количества боевых и транспортных судов можно в трубу вылететь.

- Нет-нет! Необходимо отговорить нашего сиятельного повелителя от столь безумной затеи, - произнес Дюбуа. – Лучше нам сосредоточить все усилия на подготовке к войнам на европейском театре военных действий. И прошу не забывать про Россию.

- Я про нее и не забываю, - ответил я. – Просто вот сплю и вижу ее бескрайние просторы и огромные богатства. Надо сделать все от нас с вами зависящее, чтобы и Наполеон перестал заглядываться на заокеанского «кузена» несносных британцев. Англия и Россия – вот наши первейшие стратегические противники, не смотря на всех их уверения в обратном. А что вы думаете, дорогой друг, о несносном Генрихе? По-моему он не стоит того, чтобы о нем столько говорить…

- О Жомини? Ну как же! Он остался жив, кода мы с вами желали обратного. Он доложил Наполеону о том, что мы не хотели, чтобы он докладывал. И самое главное: Жомини слишком опасен для нас в будущем, - покусывая губы от злости, произнес Дюбуа.

- Да чем же опасен нам душка Жомини, граф? Все плохое, что он мог нам сделать, он уже сделал… - пожал я плечами.

- Не совсем так. Вернее, совсем не так! У меня имеются сведения, что барон Жомини собирается атаковать наши «бастионы» с финансовой стороны.

- Не может быть! – поразился я, подскочив на месте. – Вы в этом убеждены?

- На все сто процентов. Он с помощью английских финансовых воротил задумал привести Францию к экономическому кризису, но это еще полбеды. Он собирается наложить лапу на наши с вами личные вклады в иностранных банках, коих немало. Проделать это он задумал с помощью финансиста Увара, близкого к Наполеону. И ладно бы он возжелал присвоить наши богатства, так нет. Этот «завзятый патриот» желает все наши авуары вернуть в казну Франции.

- Нет, только не это! – взревел я по-медвежьи, невольно выдав свое самое «больное место», а именно неимоверную любовь к деньгам, которые я с детства хранил во многих копилках и сундуках. Позже я стал вкладывать деньги в иностранные банки после одного несчастного случая, когда мой младший братец разбил одну из моих самых больших копилок в виде русского медведя, стоявшего на задних лапах.

- Мой агент донес мне о происках еврея Увара за спиной нашего великого Наполеона. Он вкупе с Жомини добивается от Наполеона, чтобы тот подписал некий указ о национализации всех вкладов в иностранных банках, внесенных со времен революции по сей день всеми лицами французской национальности, и о возвращении их в казну империи.

- Какой негодяй!.. – вырвалось у меня. – Необходимо пресечь это поползновение в корне.

- Поручите разработку Увара кому-то из ваших людей. Очень надо, чтобы эти сведения дошли до императора не из моего ведомства. Наполеон обо всем, что касается финансов, предпочитает получать сведения от независимых лиц… У меня имеются кое-какие секретные бумаги против Увара и я готов ими поделиться.

- Хорошо, я подключу своих людей к этому делу, даже не сомневайтесь, - обещал я. И мы распрощались. Заняться делом Увара я поручил недавно созданной бригаде безопасности при Втором отделе парижской полицейской префектуры, которую возглавлял некто Видок. Он мог вывести Увара, а с ним и Жомини на чистую воду.

Другой моей заботой тех дней было подготовкой к работе тайной типографии, которую я решил развернуть в своем собственном замке. Мне приходилось там дневать и ночевать, чтобы как можно скорее пустить типографию в строй и выдать первые тюки с печатной «бумагой», как называли мы в целях конспирации фальшивые английские купюры и российские ассигнации.

Тут-то и возникла на моем личном горизонте мадам Фурес, для начала попросившаяся ко мне в карету, когда я направлялся из Парижа в свой замок. При этом она сказала:

- Сейчас на дорогах Франции небезопасно и я бы просила вас доставить меня до моего замка, где собираюсь скоротать знойное лето, которое пережить в городе просто невозможно…

При этом она пожирала меня своими глазищами, будто собиралась приготовить себе на обед самые вкусные части моего тела.

Но меня не проведешь, я хорошо усвоил уроки многоопытного Франсуа де Ларошфуко, утверждавшего: «Легкое поведение – это наименьший недостаток женщин, известных своим легким поведением». А мадам Фурес была именно из таких женщин. Она флиртовала напропалую со всеми, кто носил мужские подтяжки и мог согреть ее с некоторых пор одинокую постель.

Я ее подвез до своего замка, как она и хотела. Потом она собиралась дождаться, когда починят ее собственную карету, сломавшуюся в пути, чтобы двинуться в дальнейший путь. При этом она все высматривала, выспрашивала, как заправская шпионка, возбудив во мне подозрения в возможной ошибке. Может быть, мы зря казнили ее мужа, благородного мсье Фуреса? Может быть, надо было казнить мадам Фурес?..

Она сидела рядом со мной на холмике, покрытом зеленой травкой, и смотрела убогое представление «Женитьбы Фигаро», которую сыграли перед нами бродячие актеры. Когда-то в прежние годы, когда у меня еще было время заниматься всякой ерундой, я позволил себе роскошь дать денег папаше Бруно, владевшему этой труппой. С тех пор этот чудак решил, что будет кормиться из моего кармана и дальше. Он часто навещал меня в летний период и играл задаром в актовом зале. Хотел он сделать это вновь. Но сейчас мой замок должен был превратиться в неприступную крепость, как я обещал Наполеону. И потому я не позволил этим актеришкам-попрошайкам даже шаг ступить во двор замка, ограничив их притязания до минимума.

- Вы обратили внимания на актера, исполняющего роль Фигаро? – спросила меня мадам Фурес. – Усы у него просто замечательные…

- Усы как усы, - пробурчал я, занятый своими неотложными мыслями о благе Франции. – Ничего особенного. - А куда подевался русский граф Шустово-Гороховский, который был принят Наполеоном и вызвал общий интерес в наших интеллигентских кругах?

- Он занимается важной работой на благо Франции, - ответил я, недовольно покосившись на мадам. – А что такое? Вы о нем что-то знаете?

- Нет, но хотела бы знать, где он может сейчас находиться… - ответила Полина Фурес.

«Хотел бы это знать и я, - подумалось мне. – У меня к нему имеется несколько вопросов… Пожалуй, я задам их этому Фигаро с усами. Может, он где-то встречал русского графа…»

После того как «упал занавес и отгремели жидкие аплодисменты», я направился в шатер, где ютились актеры, намериваясь выполнить свое намерение, но никакого Фигаро там не застал. Как поется в песенке «Фигаро там, Фигаро тут… Кому он нужен этот шут?»

Мадам Фурес к моему вящему удовлетворению тоже пропала, но вскоре объявилась вновь, сказав, что забыла у меня свою дамскую сумочку с деньгами, подаренную ей лично Наполеоном. Когда она снова собралась уезжать, я дал ей для сопровождения десяток своих кавалеристов, ведь не мог же я отпустить ее одну со столь уникальной сумочкой от Наполеона…»

*** Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень):

«…Из любви к парадоксам я обожаю свою страну, ведь Россия – это один сплошной парадокс. Чего нельзя сказать о французах вообще и о парижанах в частности. Я вычитал у кого-то из писателей-иностранцев, что парижане, все, как один, развратники и бахвалы, умеющие только пировать и устраивать революции. В этом есть горькая сермяжная истина. В связи с этим, мне сразу вспоминается некая гравюра, на которой изображался дьявол с Собора Парижской Богоматери, алчно взирающий на крыши Парижа, и под рисунком подпись: «Ненасытный Вампир – извечная Похоть – подстерегает свою добычу, паря над великим Городом».

Сильно, метко, прямо в глаз!

Ох, уж эта мне тлетворная Франция! Ох, уж эти мне вольтерьянствующие и якобинствующие французы! От них исходят дурные примеры, кои весьма заразительны и прилипчивы.

А ведь наши записные дворянчики во глубине России не надышатся на душек «хранцузов», детей своих «парле ву франсе» обучают раньше, чем своему родному, исконно-посконному русскому языку. И каков результат? Да ничего хорошего!..

К сожалению, сам я мало читаю, для этого просто не остается времени, зато много пишу, никак не меньше любого клерка-переписчика у какого-нибудь прокурора. Пишу я грамотно и здесь должен поклониться до земли тому, у кого обучался правописанию, Николаю Гавриловичу Курганову. Этот выдающийся русский ученый написал «Российскую универсальную грамматику, или Письмовник». В этом учебнике содержались не только правила правописания и красноречия, но и образцы литературных произведений разных жанров. Юные повесы моего поколения учились русскому языку у Курганова и это нельзя предать забвению!

Впрочем, хватит об отвлеченном. Пора сочинить очередное тайное послание моему старшему товарищу и начальнику полковнику Чернышеву…

…Признаться честно, меня поразил тот факт, что мой славный начальник связался с некой мадам Фурес, о которой во французской столице ходили самые противоречивые слухи. Якобы сия кокетка покорила своей красотой самого великого Наполеона!.. Я до поры до времени этому не верил, но когда узнал, что мадам Фурес, точнее уже вдова Фурес, заполучила в свою собственность целый особняк чуть ли не в центре Парижа, я просто склонил голову перед ее способностями и женскими чарами. С этих самых пор я чувствовал по отношению к этой светской львице род некоего недуга – влюбленность. Она мне даже по ночам снилась. А когда я проведал, что она является еще и любовницей Александра Ивановича, то просто забился в истерике. Как же я ему завидовал! За одну ночь с Фурес я готов был…ух!.. на многое! Я готов был ее съесть, при этом прекрасно понимая: «Съесть-то он съесть, да кто ж ему дасть! Дама с Самими на короткой ноге и близка к телу…»

Но на то я и ротмистр Куропатов, умеющий укрощать свои страсти! Правда, это не легкое дело… «Что может быть труднее, чем воевать с дьяволом похоти, вошедшим в тебя сызмальства? Ничего труднее нет! Потому отрекись от мира, даже не смотри в сторону всех этих распрекрасных ножек, ручек, личиков и всего остального, а только представляй их лежащими во гробе, снедаемые неусыпающим червем…» - так говаривал мой духовник батюшка Феофан из Свято-Даниловского монастыря в Москве. Спасибо ему за это!

Итак, мадам Фурес делила ложе любви с моим начальником и императором всех французов одновременно. Я задумался, как такое могло произойти. И потом понял, что не о какой настоящей любви тут и речи быть не может. Все сделано по согласию сторон, то есть Чернышев, совмещает любовные утехи со своей основной агентурной деятельностью. Мадам Фурес – это его осведомитель. Вывод сей вскоре подтвердил сам Чернышев.

Он прибежал в плащ-накидке на голое тело прямо ко мне на улицу Фоссэ Сен-Виктор, с известием, что на его жизнь было совершено покушение.

- Если вы не возражаете, я воспользуюсь некоторыми предметами вашего обмундирования, - сказал он, залезая в мой гардероб.

- Вас преследовали? – вспомнив, что я профессионал, спросил я. – Может быть, они проследили вас до этого дома, тогда нам обоим необходима отсюда, соблюдая строжайшее инкогнито, дать деру… то бишь съехать!

- В этом пока нет нужды, ротмистр, - успокоил меня полковник, надевавший мое партикулярное платье, которое смотрелось на нем, как седло на быке. – Одного из нападавших я пристрелил, а второй пытался пристрелить меня, но ему помешала осечка.

- Как это романтично… Простите, ваше высокоблагородие! Как это опасно и некстати!

- Вы правы, ротмистр. Такие эксцессы в нашей работе не нужны. Но они всегда вероятны и это не стоит забывать. Но меня больше волнуют сведения, полученные от мадам Фурес.

- А! Так вы провели ночь у нее?! – невольно вырвалось у меня.

- Это не важно, - не обратил на мои возбудившиеся эмоции ровно никакого внимания Чернышев. – Важно, что от нее я узнал о графе Шустово-Гороховском и о том, где он скрывается от полицейских ищеек. Мы хорошо поработали, ротмистр!

Наша акция, связанная с Хлебным рынком и фальшивыми банкнотами, сработала. Граф Шустово-Гороховский показал себя шпионом высочайшего класса. Надо во что бы то ни стало выйти на него и продолжить нашу работу. Подумайте над тем, как это можно сделать, а мне надо бежать. Срочные дела… За своим костюмом можете заехать к вечеру…

Но наше положение в Париже становилось все более критическим и потом «к вечеру» Чернышев сам ко мне заехал, напрочь позабыв о моем костюме…

- Мадам Фурес предупредила меня, что Наполеон распорядился о нашем с вами аресте. Этой женщине, ротмистр, мы обязаны многим. И я буду ходатайствовать о присвоении ей следующего офицерского чина…

- Чего это? – открыл я рот от удивления.

- Извини, оговорился… Буду ходатайствовать о… Черт его знает, но гранитный, нет, мраморный памятник на могилу она заслужила! Мадам Фурес пообещала вывезти меня, а заодно и вас, ротмистр, за пределы Парижа. А потом наши с вами пути ненадолго разойдутся. Я отправлюсь в Петербург на доклад к императору Александру, а вы, мой друг, будете искать графа Шустово-Гороховского в Германии. Он сейчас должен быть на пути через границу… Все остальные инструкции вы получите в свое время на новом месте…»

Глава восьмая

…Не помню, кто сказал, что разлука ослабляет легкое увлечение, но усиливает большую страсть, подобно тому, как ветер гасит свечу, но раздувает пожар. Кажется, эта бессмертная фраза принадлежала Франсуа де Ларошфуко. Что ж, весьма вероятно, что так оно и есть, только не в моем случае.

Не успел я распрощаться с моей несравненной Полиной, как уже заскучал по ней. Может быть, из-за этого я позволил несносной Жанне Фраске примоститься у себя под бочком, когда наша повозка с бродячими артистами в ночное время пересекала границу между двумя странами Францией и Германией. Жанна, вся такая нетерпеливая и страстная, сразу взяла «быка за рога», приступив к моему телу со всевозможными претензиями, но мне, право слово, дать ей было нечего и потому на все попытки сумасбродства красотки, я отвечал… Да не отвечал вовсе! Но ее моя полная и катастрофическая индеферентность заводила еще больше. В результате она настолько завелась сама, настолько измучила меня самого, что я напрочь позабыл о своей Полине. Обдумывая в дальнейшем, как такое могло произойти, я и сам удивлялся себе, предположив, что всему виной было женское платье, в котором я все еще обретался…

Заснул я от блаженства, какового давно не испытывал. И тут надо отдать должное Жанне, которая доставила мне большое наслаждение. А проснулся… в камере Саарбрюккенской тюрьмы, по другую сторону границы. Немецкие «зольдатен», охранявшие эту местность от контрабандистов, заподозрили меня в незаконном пересечении границы, поскольку у меня в отличии от всех других актеров был не в порядке «аусвайс», а точнее «аусвайс» совсем отсутствовал. Впрочем, немецкие «зольдатен» оказали мне вполне достойный и уважительный прием, разместив меня, как «фрау», в отдельной камере, с видом из-за решётки на небольшое чистенькое кладбище с красивыми старинными надгробиями, за что я им был особо благодарен, поскольку этот вид навевал душеспасительные мысли о бренности мира, в котором все мы ныне обретаемся, и из которого когда-нибудь переместимся в мир иной, мир вечной истины и бесконечной любви.

Не успел я привести собственную внешность в относительный порядок и потребовать мужскую одежду для себя, как в камеру, гремя ключами, зашел толстый надзиратель с перекошенным, как от зубной боли, лицом.

- Фрау пойдет со мной к начальнику! – заявил он и зачем-то похлопал себя по животу. Наверное, для устрашения.

- Но я не… - начал я по-немецки, которым владел довольно сносно. – Мне нужна нормальная одежда, в этой я не могу показаться на глаза герру начальнику.

- Сойдет и так! Это тебе не магазин изысканных дамских нарядов! – рявкнул в ответ на это надзиратель.

Начальник тюрьмы был одноглазым и потому разглядел мои «женские достоинства» сразу, сказав:

- Фрау прекрасна, слов нет, но все же мне надо знать, как вас зовут и почему вы рискнули перебраться через священную границу Германии с этой ничтожной блудницей Францией не соизволив выправить для себя нужные для этого ответственного шага документы?

- А что такое? С каких это пор путешественник не может доехать туда, куда ему хочется?.. – возроптал я. - Я вижу, мадам, что вы не в курсе последних постановлений Германской империи. Документ – важнее любого путешественника и даже такой прекрасной путешественницы, как вы. Так, что вы намерены сказать в свое оправдание? – нахмурился немецкий чин.

- Я промолчу… Впрочем, можете называть меня фрау Неизвестность, - скромно ответил я, напряженно размышляя о том, как раздобыть нормальный костюм, в котором можно будет находиться в общей камере с другими задержанными лицами мужского пола, через которых возможно было бы хоть как-то связаться с русским посланником в Берлине. Его помощь мне была необходима!

- Вы не до конца понимаете опасность ситуации, в которой находитесь, - продолжал запугивать меня начальник тюрьмы. – Если вы не предоставите о себе никаких сведений, то мне придется дать делу ход, вызвать следователя и подключить всю правоохранительную машину Германии, а это может надолго отсрочить ваше освобождение из-под стражи. Поэтому, милая фрау Неизвестность, будьте со мною… откровенны! Ведь и вы, наверное, знакомы с высказыванием этого чертового француза Ларошфуко: «Ум у большинства женщин служит не столько для укрепления их благоразумия, сколько для оправдания их безрассудств». Я не большой поклонник французской литературы, но… Давайте же вместе будем безрассудны!..

Сказав так, начальник тюрьмы подвинулся ко мне поближе и попытался запустить руку под мою юбку, но запутался там и чуть не упал.

- Что такое?! – вскричал он, поднимаясь на ноги и потирая ушибленное колено. – Оказывать сопротивление властям? Не позволю! Я немедленно поставлю об этом в известность герра бургомистра Саарбрюккена! Вы еще пожалеете!.. Ганс, уведи фрау туда, откуда привел! И не давай ей ни есть, ни пить впредь до моего особого распоряжения…

«Ну и нравы у них в немецких тюрьмах, - подумалось мне, когда я шел по длинному узкому коридору, направляясь в свою камеру. – Готовы уморить голодом заключенного без суда и следствия!»

Думая так, я невольно обратил внимание на двух надзирателей, подобострастно сопровождавших какого-то важного чиновника в офицерском мундире, осматривавшего тюремные помещения. «Наверное, это и есть бургомистр! – пронеслось у меня в голове. – Почему бы не обратиться к нему за помощью?»

- Герр бургомистр! – крикнул я, отпихнув толстого Ганса в сторону. – Герр бургомистр! Мне необходимо с вами поговорить! Дело очень важное!..

На мой призыв человек в военной форме обернулся, и я с удивлением узнал в нем… своего соседа по парижской квартире Куропатова!

- А вы как здесь, мсье Куропатов? – вытаращился я на соседа. – Уж не являетесь ли вы заодно и бургомистром славного немецкого Саарбрюккена?

- Мы с фрау не знакомы, - брезгливо поджав губы, произнес Куропатов и величаво проследовал в сторону кабинета начальника тюрьмы.

Меня же втолкнули в знакомую камеру, и я уже больше ровным счетом ничего не понимал, бездумно уставясь на могильные склепы за решеткой…

На этот раз мое одиночество оказалось недолгим. Дверь камеры приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее мог проникнуть один человек, и тут же захлопнулась. Возле меня оказался Куропатов с ворохом каких-то вещей в руках.

- Ваше сиятельство, переоденьтесь! Недостойно человеку графского достоинства щеголять перед представителями иной нации в шутовском женском облачении… - сказал он, передавая мне столь вожделенные предметы мужского гардероба.

- Но почему же вы сразу не пришли ко мне на помощь? – вопросил я, быстро переодеваясь.

- В целях конспирации, - ответствовал Куропатов. – Мы с вами находимся в опасной зоне, где полно французских шпионов. А вы, граф, слишком важны для своего отечества, чтобы безрассудно жертвовать вашей жизнью. Но вы пока еще не очень важны для своего отечества, а скорее даже наоборот!..

Ох, уж это манера изъясняться моего соседа! Своими высказываниями он мог запутать любого, давно запутавшись в них сам.

- Ничего не понимаю! – раздраженно пожал я плечами. – Что вообще происходит?

- Ваше сиятельство, официально заявляю, что вам необходимо вернуться в вашу парижскую квартиру под крылышко мадам Мишо. Этого требует обстановка!

- Какая еще обстановка? – не понял я.

- Оперативная, - спокойно пояснил Куропатов. – Мне и полковнику Чернышеву пришлось временно покинуть территорию Франции. Мы были преследуемы и гонимы. Здесь, на территории Германии, у нас много сторонников, потому нам оказывают здесь хороший приём. Воспользовавшись этим, я вынужден был переодеться в немецкий мундир и отправиться на ваши поиски. Мы с Чернышевым ищем вас уже несколько дней и вот, наконец, я нашел вас! Это успех! Но повторяю, вы должны быть на своем боевом посту в столице Франции. Кстати, вас разыскивали не только мы, а и вся наполеоновская разведка… Вы такой всем нужный! Это просто непостижимо… Как вам удается так хорошо работать? Хотя, конечно, понимаю, вы не станете делиться с собратом своими профессиональными тайнами… Так, когда мы сможем отправить вас, ваше сиятельство, обратно?

- Никогда! Ни под каким видом! – возмутился я. – Я так устал от всех этих перемещений и фриволите, так соскучился по дому, что… Я хочу домой!

- Вернуться домой! Плести французские кружева! Как это поэтично!.. – Куропатов силился и тужился сказать что-нибудь глубокомысленное и утонченное. - Все мы этого жаждем, как глоток свежего воздуха! Или не глоток? Целый жбан!.. Ну, ладно… О чем это я? Да! Чтобы вернуться домой, это право надо еще заслужить… Помнится, один из моих приятелей, некто Прокудин, рассказывал мне о новом русском праведнике, который уже заслужил быть приобщенным к лику святых, хотя все еще и пребывает в нашем мире. Так вот, преподобный Серафим Саровский принимает в своей пустоши, что в Тамбовской губернии, разных паломников, ищущих Бога. Однажды Прокудин привел к нему известного генерала, чей мундир был украшен множеством орденов. Как только вошли они в келию, преподобный, идя навстречу, поклонился генералу в ноги. Такое смирение поразило гордого генерала. Прокудин же, заметив, что ему не следует оставаться с ними в келии, вышел в сени, и украшенный орденами генерал, около получаса беседовал со старцем. Через несколько минут послышался из келии Серафима плач: то навзрыд, как малое дитя, плакал генерал. Через полчаса дверь отворилась, и старец Серафим вывел генерала под руки; тот продолжал плакать, закрыв лицо руками. Ордена и фуражка были забыты им в келии батюшки. Преподобный вынес их и надел ордена на фуражку. Впоследствии генерал этот говорил, что он бывал во всех Европах, знавал множество людей разного рода, но в первый раз в жизни увидел такое смирение, с каким встретил его Саровский затворник. И еще он никогда не знал о возможности такой прозорливости, с которой старец раскрыл пред ним всю его жизнь до самых тайных подробностей. Между прочим, ордена генерала во время беседы его с батюшкой Серафимом свалились сами собой, будто живые букашки, при этом старец заметил: «Это потому, что ты получил их незаслуженно». Ваше сиятельство, милость вернуться на родину надо еще заслужить!

- Вот к чему вы клоните! – сообразил я, посмотрев на ротмистра несколько сконфуженно. – Это невыразимо отрадно!.. Конечно, я человек грешный, но готов искупить свои грехи пролитием собственной крови! Только ведь у меня теперь нет ни средств, ни слуги, ни кареты… Что я в этом мире? Букашка ползучая, да и только…

- Все мы тлен и пепел, но не до такой же степени! – вскричал Куропатов и тут же зажал себе рот рукой. – Нельзя выдавать своих чувств-с! Враг не дремлет! Сейчас я вас изыму из этой мерзкой камеры и препровожу в место более симпатичное и близкое к расположению вашего духа. Я ухожу, но скоро вернусь. Наберитесь терпения, ваше сиятельство!

И действительно, меня вскоре освободили из застенков и даже принесли свои извинения в «беспонятии», как выразился сам одноглазый начальник тюрьмы.

Куропатов привез меня в небольшой уютный домик на окраине Саарбрюккена, утопавший в кустах роз и мимоз, и поселил там под присмотром фрау Марты, которая была вылитой мадам Мишо, только на немецкий манер. Из чего я сделал вывод, что все западноевропейские домовладелицы на конспиративных квартирах похожи друг на друга, как сестры-близнецы. В общем, я там неплохо устроился, вот только мне не хватало моего Степана, моей кареты с гербом нашего древнего рода и открытого счета в банке. Я по-прежнему был нищ и гол…

В первый же день моего пребывания в Германии мне нанес визит вежливости все тот же герр Куропатов.

- Надо подготовить плацдарм для дальнейшей работы за кордоном, - напустив на себя важность, сказал он. – Вы же, ваше сиятельство, не хуже меня знаете, что наша работа требует от человека аналитических способностей, психологической устойчивости, зрительной памяти и не в последнюю очередь - интеллигентности. Ведь разведчик по роду своей деятельности обязан добывать всяческие сведения во вред врагу и на пользу своим. В связи с этим, я подготовил ряд вопросников, на которые вы должны будете дать краткие ответы. У меня есть к вам всего пятьсот вопросов. Если этого покажется мало, то мной разработано еще пятнадцать страниц сплошного текста, в котором, допустим, следует подчеркнуть все буквы «н», которые там только встретятся… Таким образом, я смогу потом доложить о вашей лояльности и полной готовности к дальнейшей деятельности или о вашей профнепригодности. Но у нас на это абсолютно нет времени… Труба зовет! Враг уж на пороге! Хотя лично я в войну с Наполеоном не очень-то верю. С какого это кондачка Наполеон вдруг полезет в нашу Россию? Ему хватит других, более хороших дорог в Европе… Но все это так, преамбула к основной части нашей беседы. Главным же является написание вами письма графу Дюбуа в собственные руки, в котором вы сообщите о том, что «прибыли на место и начали плести свои сети в отношении распространения фальшивых денег» или что-то в этом роде. Вы меня понимаете?

- Конечно! Даже более чем! Должен вам сказать, господин Куропатов, что я даже знаю, где теперь располагается тайная типография Наполеона. Та, что на улице Вожирар, как вы знаете, разгромлена. Так вот, я только теперь понял, что герцог Ровиго перенес типографию на территорию собственного замка под Версалем. Недаром же этот замок теперь охраняется, как зеница ока, множеством императорских солдат…

- Что вы говорите? Это очень ценные сведения! Но гораздо важнее сейчас подать о себе весточку Дюбуа… Ваше сиятельство, напишите письмо, а я его отредактирую…

- Как нам передать это письмо? – спросил я, приготовляя письменные принадлежности.

- Об этом можете не беспокоиться! У меня налажена тайная почта с помощью специальных курьеров – наших агентов. Они быстры на ноги, как орловские рысаки, и успевают сбегать туда-сюда всего за пару-тройку дней, - ротмистр был счастлив щегольнуть своим влиянием и возможностями.

И я написал требуемое послание и передал его Куропатову. Что было с ним дальше, я некоторое время не знал. Пока же суть да дело, я знакомился с городом Саарбрюккеном и его жителями. Узнав от фрау Марты, где располагается художественный салон-магазин, я отправился туда незамедлительно.

Меня любезно принял пожилой господин, припадавшей на правую ногу. На окружающий мир он с презрением взирал через лорнет. Это был герр Краузе – хозяин салона.

Когда он узнал, что я большой ценитель прекрасного и собиратель картин старых мастеров, то тут же предложил мне приобрести этюды к картинам великого Шарля Лебрена. Он так и сказал:

- Великий Шарль! Это просто и гениально! Личный придворный живописец самого короля Людовика Четырнадцатого! Вы можете себе представить? Этим этюдам к монументальным полотнам, посвященным Александру Македонскому, цены нет. Но я уступлю вам их за…

- К сожалению, у меня сейчас некоторая заминка с финансированием, поэтому пока я могу приобретать вещи в кредит… - честно признался я.

- Просто и гениально!.. Тогда я просто прочту вам лекцию о великом Шарле и она ничего вам не будет стоить, - милостиво кивнул герр Краузе. – Итак, вы видите перед собой эскизы, этюды, наброски к картинам «Битва Александра с Пором» и «Въезд Александра в Вавилон». Они хранятся в Версале. Просто и гениально! А сам великий Шарль родился в 1619 году и умер в 1690-ом, но… дело его рук живет по сей день. Какая экспрессия! Какая энергия! В каждом мазке, в каждой грани света и тени. А какая цветовая палитра! Это что-то необыкновенное! Людовик Четырнадцатый очень ценил этого мастера. Называл его своим Рафаэлем и делал ему заказы на украшение своего дворца в Версале. А все началось с украшения великим Шарлем замка Во-ле-Виконт, принадлежавшего всесильному контролеру финансов Николо Фуке. Его замок стал одним из самых законченных и пленительных произведений французской классической архитектуры семнадцатого века. Но именно великий Шарль возглавил всю отделку как самого замка, так и всего окружающего парка. 17 августа 1661 года замок Во-ле-Виконт посетил сам король Людовик Четырнадцатый. Он осмотрел все вокруг внимательным взором и подсчитал в уме расходы контролера финансов на этот архитектурный шедевр. Со счета он сбился… И через три недели Фуке был обвинен в расхищении казны и арестован. А все его художники во главе с великим Шарлем Лебреном опале не подверглись, а совсем даже наоборот, были взяты на службу к королю. Просто и гениально! Король решил построить свой собственный дворец, куда круче своего контролера Фуке! Разместить его он решил в Версале. И это стало восхождением Лебрена на Олимп! Он возглавил Королевскую Академию живописи и был назначен управляющим всех художественных работ в строящемся дворце в Версале. Великий Шарль делал росписи в залах. Один Зеркальный зал чего стоит! Но даже всякая мелочь там создавалась по его эскизам. К примеру, он нарисовал триста тридцать три предмета для королевского стола. Это набор столовых приборов, состоящий сплошь из разных вилок, ложек, ножей, как того требовал этикет. И все это было воспроизведено мастерами литья из чистейшего золота! Кстати, о наборе… Он продается. Не хотите ли его купить?

- Триста тридцать три?.. – переспросил я, все еще находясь под воздействием эмоциональной тирады герра Краузе. – Сколько это может стоить?

- Просто и гениально! Очень дорого! Но, думаю, герр Шанц, вам его уступит подешевле…

- Кто такой герр Шанц? – снова задал я вопрос.

- Это владелец антикварной лавки, которая располагается здесь, неподалеку…

И я дал свое согласие, решив закупить и этюды, и столовые приборы – все сразу, а что уж крохоборничать… Оба достойных торговца согласились обождать пока я не смогу открыть свой личный счет в местном отделении банкирского дома и придержать свой роскошный товар для меня, за что я был им особенно признателен.

Дней через пять после моих неоплаченных покупок я получил весточку из Франции, подписанную графом Дюбуа. И принесла его мне… Кто бы вы думали? Жанна Фраске, собственной персоной! Она предупредила меня, что является теперь моим командиром, а называть ее следует не иначе как «Мерлезонская волчица». Затем она заставила меня трижды перечитать послание, а потом сжечь его прямо у нее на глазах. В письме было сказано, что сам Наполеон благодарит меня за службу и возвращает все, что временно находилось под арестом, а именно счет в банке, моего слугу Степана и мою карету. Кроме того, в тайнике, оборудованном в карете, должна была поступить первая партия «бумаги», которую я уже мог пустить в дело.

Итак, я снова был в игре. Теперь мне вновь можно было сорить деньгами направо и налево и не какими-то там фальшивками, а вполне настоящими, чем я и не преминул воспользоваться…

Не люблю подолгу не отдавать свои долги, потому первым, с кем я рассчитался за покупку, был владелец антикварной лавки герр Шанц. Ему я вручил ровно двадцать тысячефунтовых билетов, полученных от герцога Ровиго. Да, я позаимствовал их из той «бумаги», что прибыла прямиком из Парижа в моей собственной карете с неунывающим кучером Степаном на козлах. А все потому, что настоящим франкам, которыми меня снабжали теперь мои банкиры из «Дюран, Дюран и компания» в неограниченном количестве, достойный герр Шанц предпочел «более ходовые» фунты стерлинги. Что его, в конечном счете, и подвело под монастырь. Им вскоре заинтересовалась местная карательная юстиция, возбудив против него уголовное дело по факту попытки использования фальшивых английских денег и подделке антикварных раритетов.

Да, государи мои, меня снова пытались одурачить, как последнего неуча из церковно-приходской школы. Все триста тридцать три предмета столового набора оказались изготовленными совсем не из золота, а из какого-то неизвестного мне дешевого сплава, блестевшего даже ярче, чем настоящее золото. Это установил первый же знаток, к которому я обратился для проведения экспертизы. Он же убедил меня, что весь этот столовый набор – новодел и стариной здесь даже не пахнет. Но, как мы видим, обман не приносит удачи никому. Антиквар получил свою «бумагу» и теперь скрывается где-то в неизвестных следствию местах, а лавка его со всем товаром конфискована в доход местных чиновников.

Надо сказать, что на меня, как на распространителя фальшака, следствие так и не вышло, поскольку герр Шанц скрылся, не выдав моего участия в этой «афере века» - так назвал ее местный прокурор.

Зато владелец художественного салона, получив от меня настоящие франки, был вполне доволен, прислав мне прямо на дом упакованные картины художника Шарля Лебрена. При этом в сопроводительной записке он изъяснялся мне в «любви и вечной дружбе», предлагал для покупки еще целый список старинных картин на сумму порядка ста тысяч немецких талеров. А заодно он обещал познакомить меня с великим Гёте, с которым якобы пребывал в самых приятельских отношениях и был на короткой ноге. От этого, второго в списке, предложения я, конечно же, отказываться не стал.

Оказывается, Иоганн Вольфганг фон Гёте – великий немецкий поэт и естествоиспытатель – имел небольшую усадьбу в окрестностях славного города Саарбрюккен, где любил проводить летние месяцы. При этом он, рожденный под знаком Девы, всегда отмечал там свое день рождение в конце августа. Вот и 1810 год не стал для великого немца исключением из правил. На очередное его день рождение – шестьдесят первую годовщину - герр Краузе меня и затащил. Помнится, это было 28 августа.

Пока мы добирались до владений величайшего поэта современности, я старался припомнить, что знал о нем из книг. Он родился в 1749 году во Франкфурте-на-Майне. Во времена своего студенчества он, искупавшись в холодных водах Рейна, подхватил страшную простуду, что приковало его на многие дни к постели. А то, что он плохо питался, усугубило его состояние, вызвав кровохарканье. Надеж на выздоровление, как писал его личный врач Иоганн Фридрих Метц, не оставалось. Лежа в постели, Гёте стал задумываться, а что же его ждет там, за порогом смерти? Тогда-то он и сделал свои первые умозаключения, приведшие впоследствии к целой науке, или как он сам называл ее: «болезнь мистицизм» или просто «мистика», коей теперь страстно увлечены многие смертные, живущие пока еще в этом подлунном мире. Ему в те дни было так плохо, что он даже загорелся мыслью создать для себя и других людей «эликсир бессмертия». А для этого нужно было изучить множество всяких научных и ненаучных дисциплин, которые объединяла в себе алхимия. Тогда-то он и вступил на тропу, ведущую в страну Гермеса Трисмегиста, являвшегося покровителем магии и эзотерики.

Гений встретил нас в шикарном персидском халате, из-под которого виднелась белая сорочка с распахнутым воротом, и в мягких сапогах с красными галунами по бокам. Его одухотворенное небесным вдохновением чуть вытянутое от удивления перед загадками мира лицо, обрамленное густыми некогда черными, а теперь с проседью волосами, было пасмурно и печально, несмотря на столь знаменательный день в его жизни.

- Нет, нет, уважаемые господа, никаких торжеств сегодня не будет! Я все это безобразие отменил раз и навсегда, - щуря свои чуть на выкате глаза, замахал на нас руками Иоганн Вольфганг.- Шестидесятилетие – это последняя дата, которую я отметил, дальше не будит ничего. Только преданное служение искусству стихосложения.

Из дома выглянула писательница и ближайший друг Гёте Шарлотта фон Штейн, подтвердившая:

- Сегодня мы не принимаем! Всякое застольное чревоугодие не состоится…

- Это моя Шарлотка, - поэтически просто представил ее нам поэт. – Я всегда поражаюсь ее влиянию на меня. Это заставляет придти к выводу, что переселение душ – не миф. Когда-то в прошлых жизнях моя драгоценная подруга Шарлотка была моей верной супругой и матерью моих двадцати пяти детей… Вот это, уважаемые господа, и есть мистика, изучением которой я занимаюсь много лет и собираюсь посвятить этому остаток своей жизни.

- Уважаемый мэтр, я где-то читал ваше смелое утверждение, что «Бог есть дух и жизнь». Бог – это сила, которая одинаково «поглощает прекрасное и безобразное, добро и зло – все существует с равным правом». Поясните, почему же судьба иногда так жестока к человеку? – задал я давно мучавший меня вопрос.

- Господь знает, что бессмертной душе нет никакого вреда от злой судьбы! – отмахнувшись от моего вопроса, как от назойливой мухи, выдал гений.

- Как всегда, просто и гениально! – воскликнул герр Краузе.

- Говорят, что вы чуть не умерли в юности от страшной простуды, но смогли излечить себя сами при помощи некого чудодейственного «эликсира», изобретенного и составленного вами… Это соответствует действительности? – не отставал я.

- Ложные слухи! Как они меня преследуют!.. Да, я исцелился, но не от какого-то там «волшебного зелья», а от помощи Господа Бога. Небесный врач усилил огонь жизни в моем теле, и вновь я обрел мужество и радость. А занятия алхимией – это всего лишь начало большого пути в изучение тайн природы. Позднее я отказался от форм и методов этой лженауки, - воздев руки к небу, будто в молитве, ответил Гёте.

- Да, но ваш бессмертный «Фауст» доказывает совершенно обратное. Вы, ссылаясь на такие авторитеты, как Нострадамус и Сведенборг, говорите о неком алхимическом Гомункуле и дьяволе Мефистофиле, который явился к вам из потустороннего мира и «тайну бытия открыл»… - настаивал я.

- Ни на кого я в «Фаусте» не ссылаюсь. Нострадамус и Сведенборг – суть, всего лишь персонажи драмы человеческих исканий смысла жизни. Только и всего! – указывая пальцем вниз, ответил великий поэт, словно указывая на то, что ожидает всех смертных, бегающих, прыгающих или просто ползающих по земле.

- И снова – простота и гениальность! – вскричал герр Краузе.

- Перечтите «Оккультную философию» Агриппы и вы, наверное, поймете, что каждая отдельная личность причастна к божественному, - наставительно произнес Гёте.

- И, правда, вы всегда много говорите о Боге, но как же тогда понимать тот факт, что вы во время защиты своей диссертации на юридическом поприще, говорили что… цитирую: «Христос не был основоположником христианской религии, какие-то другие ученые создали ее под Его именем»? Но это же крамола! – позволив себе дерзость быть правдивым до конца, вскричал я.

- Для невежд – это так! Они-то, эти самые невежды, и отклонили присвоение мне ученой степени. Но я на них не в обиде… В последние годы я все чаще прихожу к мысли, что поведение человека лишь предпосылка для действия богов. Я ставлю свободную волю человека впереди, а уж на втором месте – божий промысел, - учительским тоном провещал Иоганн Вольфганг.

В тот замечательный день мы всласть наговорились с гением. Буря чувств и мыслей, вызванные им в моей голове, будут теперь постоянными спутниками всей моей жизни.

- Как же все это просто и гениально! – во время нашего расставания с гением опять вскричал герр Краузе, который, похоже, никаких других слов просто не знал.

На обратном пути я дал зарок обязательно написать о нашей встрече статью, вот только где ее напечатать? Этот вопрос я и задал своему спутнику.

- Очень просто и гениально, - снова заладил он свое. – Я познакомлю вас с редактором журнала «Развлекательное чтение», издаваемым в Берлине. Это герр Фридрих Иоганн Вайсман, он также любит проводить лето вдали от шумного Берлина. Неподалеку от нашего города Саарбрюккена находится его имение…

- Похоже, все сколько-нибудь талантливые люди предпочитают отдых в окрестностях вашего маленького, но славного городишки, - усмехнулся я.

- Так оно и есть. Это просто и гениально!.. – утвердительно кивнул мой гид по окрестностям Саарбрюккена.

***

Из мемуаров мсье Видока – первого комиссара Французской уголовной полиции (Сюртэ):

«…Дело финансового воротилы Увара началось с того, что меня вызвал к себе мсье Анри и приказал проследить за человеком, выдающим себя за «ветерана наполеоновских войн». Это был невзрачный малорослый субъект, ковылявший на деревянной ноге и носивший на руках черные кожаные перчатки. На протяжении целой недели он каждое утро приходил на Хлебный рынок и шлялся среди торговцев и покупателей, задавая всякие несуразные и каверзные вопросы. Я наблюдал за ним целых три дня, и когда мне это занятие стало порядком надоедать, заметил, как к этому человеку подошел богатый господин и, перемолвившись с ним парой-тройкой слов, повел его к своему экипажу, оказывая всевозможные знаки внимания. Я тут же последовал за ними, воспользовавшись коляской мсье Крюшона, державшего на рынке свой ресторан. Он давно уже сотрудничал с нашей бригадой безопасности и угождал всем, чем только мог, позволяя даже использовать свой личный экипаж тогда, когда нам это было нужно.

Изрядно попетляв по разным улицам и переулкам, экипаж наконец остановился у дома в самом конце улицы Веррери, не доезжая до моста Марии. Оба седока вошли в дом и пробыли в нем ровно два часа, после чего один из них, а именно «ветеран», вышел из дверей дома и, сев в тот же экипаж, принадлежавший неизвестному, покатил в сторону набережной Сен-Бернар. Но этого самого «ветерана» теперь я признал с большим трудом, поскольку он полностью изменил свою внешность, превратившись в молодого поджарого мужчину без какого-либо намека на инвалидность…

Сначала я хотел последовать за ним, но потом вернулся к дому, где остался хозяин экипажа. Но сколько я его не разыскивал, обшарив каждый подвал и чердак, я не нашел даже его следов.

Всякое бывает, размышлял я при этом. У каждого барона своя фантазия и каждый барон по-своему сума сходит, но здесь дело явно нечисто. И я призвал на помощь четверых помощников из своей бригады, поставив перед ними задачу: поднять здесь все вверх дном. Один из моих помощников по прозвищу Мартышка первым обнаружил труп неизвестного богача, засыпанный отбросами в помойной яме. Тот был убит ударом кинжала в сердце. Чуть позднее другой мой помощник по прозвищу Бес сообщил, что нашел тайную каморку, где находилось несколько комплектов обмундирования из разных полков французской армии, а также парики, фальшивые бороды и усы. Тут уж не надо было быть семи футов во лбу, чтобы догадаться о том, что мы вышли на осиное шпионское гнездо и имеем дело с очень опасным противником.

Установив постоянную слежку за домом на улице Веррери, я тут же отправился на доклад к мсье Анри, поставив его в известность о том, что «ветеран», за которым мне поручено следить, на самом деле никакой не «ветеран», а самый настоящий шпион. Вот только непонятно на разведку какой страны он работает.

- Необходимо его задержать, - приказал мсье Анри. – При этом задержать его надо так аккуратно, чтобы он даже и сам этого не понял…

- Есть! – ответил я, а про себя подумал: «Ты сам-то понял, что сказал?»

Лже-«ветеран» появился на улице Веррери через два дня. На этот раз он облачился в сутану священника. При нем находился еще один господин, разодетый, как финансовый воротила с драгоценными перстнями на пальцах обеих рук. Скорее всего, этот второй должен был стать очередной жертвой убийцы в сутане. Почему я подумал на этого второго, что он финансист, я теперь и сам не пойму. Наверное, сработало мое знание людей и интуиция, развившаяся со времени начала сотрудничества с полицией.

Не дожидаясь нового убийства, я подал знак своим помощникам, что пора приступать к задержанию обоих подозреваемых. Их окружили сразу со всех сторон и попытались схватить, но не тут-то было. «Падре» оказался, что называется, «крепким орешком», разбросав моих помощников в разные стороны. Тогда я сам бросился на него, но в самый последний момент грохнули выстрелы и на нас накинулись, как волки на баранов, сразу семеро, одетых в грязные лохмотья клошаров. Самое интересное, они появились словно бы неоткуда, как будто выросли из-под земли. Да так оно впоследствии и оказалось. Двое моих помощников были убиты сразу. Мне же с Мартышкой и Бесом повезло больше. Нам удалось скрыться, при этом мы прихватили с собой хороший приз и им стал «финансист». Что было совсем неплохим разменом в нашей опасной игре.

Наш пленник был так напуган, что никаких особых усилий вывести его на чистую воду, нам и тратить не пришлось. Он сам все рассказал. И говорил все время, без остановки, пока мы тащили его в префектуру.

- Меня одурачили! – доказывал он. – Этот несносный английский выродок! Его зовут Джон Барнетт и он обещал мне содействие в ряде финансовых сделок. Я Увар, черт бы вас подрал! Вы что, меня не узнали? Немедленно доложите обо всем Наполеону!

- Конечно, - отвечал я на это, – могу доложить о вас хоть самому Господу Богу!

- Вы не понимаете! – продолжал орать финансист. – Срывается важная государственная сделка!..

Когда мсье Анри увидел финансиста в своем кабинете, то сразу встал по стойке смирно, послав нас куда подальше.

- Видно, это на самом деле финансист Наполеона, - тяжело вздохнув, сказал на это Бес, когда мы снова оказались на улице...

Но и на этот раз все обошлось. Кто-то из высокопоставленных лиц, занимавших самые высокие посты при императоре, дал команду: списать все финансовые неудачи на Увара, сняв с самих себя все подозрения о взятках и коррупции. И следователи хорошо исполнили это распоряжение, собрав на Увара такой компромат, по которому он немедленно был отстранен от должности и отправлен на гильотину. И сделано это было в течение трех суток. На четвертый день нас троих пригласили в министерство полиции, и сам герцог Ровиго поздравил нас с «огромными успехами в деле борьбы с чиновничьей коррупцией и международными финансовыми аферами, а также в разоблачении ставленника английского шпиона Джона Барнетта по имени Увар». После этого в нашу честь был дан скромный банкет, и мы получили «по заслугам» по двести франков наличными каждый.

Хорошенько над всем этим покумекав, я сказал самому себе: «Вот так всегда! С этой полицейской работой никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь… Но как жить бедному полицейскому на двести франков, даже если они премиальные? Нет, мне жизненно необходимо снова наладить отношения с русским графом – моим партнером по нашему совестному антикварному бизнесу. А иначе тут ноги протянешь!..»

***

Из устных рассказов Карла Шульмейстера, записанных неизвестным посетителем табачной лавки.

- …Француз французу – рознь!

Вас когда-нибудь, слушатели мои, грабили на темной улице? Значит, все это каждый из вас испытал на собственной шкуре… Тем проще вам будет меня понять…

Это произошло тогда, когда я только-только становился на ноги в деле тайных сношений между разными противоборствующими группировками, стоявшими у кормила власти. Кажется, это было мое самое первое задание, полученное от тогдашнего министра полиции Фуше. Я должен был побывать в небольшом городишке Мерлезон и навестить там одну супружескую пару, в доме у них были спрятаны важные документы еще со времен аристократического владычества последнего французского короля, потерявшего голову на эшафоте.

Старички, убежденные аристократы, почему-то не пожелали расстаться с этими документами - ветхими свидетельствами прошлого – и потому мне пришлось применить силу. Документы я добыл, но ночью того же дня, когда я собирался покинуть Мерлезон, на меня напала шайка разбойников, возглавляемая женщиной…

- Документы на бочку или ты отправишься кормить рыб в Мерлезонское озеро! – прощебетал нежный девичий голосок, почему-то вызвавший у меня желание исполнить ее требование. Вы спросите: почему? Ответ прост и незамысловат: рядом с грабительницей, которая даже не соизволила спрятать свое прекрасное личико под воровской маской, стояли пятеро здоровенных жлобов с заряженными пистолями в руках. Их присутствие не побуждало заниматься флиртом с прелестницей на большой дороге…

И я вручил милой мадмуазель то, что она требовала, без лишних слов. Впрочем, я отдал ей другой сверток, в котором не было ценных бумаг…

Так состоялась наша первая встреча с будущей атаманшей парижских клошаров по прозвищу Мерлезонская волчица. Как потом оказалось, она была приемной дочерью той самой супружеской пары, которую я навестил накануне. Потом мы встречались с ней еще несколько раз при разных обстоятельствах, и всегда она поминала мне тот случай, когда я ее надул с документами, говоря при этом: «Надо было тогда содрать с тебя живого шкуру, а потом пристрелить, но я была неопытный невинной девушкой, руки которой еще не были обагрены дурной кровью врагов!»

Милая дурочка! Мы с ней хорошо повеселились впоследствии, и она даже смогла мне помочь в одном важном деле. Как я уже говорил раньше, конец 1810 года в Париже ознаменовался для меня целым рядом служебных неудач, из-за которых я вынужден был подать рапорт об отставке. В министерстве полиции, возглавляемом герцогом Ровиго, этот мой рапорт удовлетворили сразу, а вот в Тайной полиции, существовавший под управлением графа Дюбуа, отставки мне не дали, сказав:

- Надо завершить одно важное дело. А уж потом мы рассмотрим возможность отпустить вас на покой с хорошей пенсией за не менее хорошую службу.

И опять мне пришлось сидеть в засадах и выслеживать шпионов… Как же мне все это осточертело!

Дело, которое мне было поручено на сей раз, не стало для меня новым. Помнится, я рассказывал вам, что докладывал руководству о двойной игре, которую затеяли во Втором управлении парижской полицейской префектуры, возглавляемой мсье Анри. Они набрали в полицейские агенты нештатных сотрудников из бывших каторжников, надеясь погреть руки на их незаконной деятельности. Тогда на мою попытку исправить эту криминальную ситуацию никто не отреагировал, пустив дело на самотек. И вот теперь время пришло разобраться с бандой Видока по полному ранжиру.

Но следить за Видоком и его мерзавцами мне пришлось в одиночку, даже в Тайной полиции никто больше не давал мне людей для прикрытия. Вот тогда-то я и вспомнил о милой маленькой «волчице», которая к тому времени перебралась со своими провинциальными разбойниками в самый центр Парижа, в его неисследованные и неизученные до сих пор подземные катакомбы, образовавшиеся в незапамятные времена при строительстве города. Оттуда брали камень для городских построек, там же какое-то время хоронили умерших. А теперь там процветала своя жизнь, которой заправляла Мерлезонская волчица и ее «серые волки».

Жанна, кажется, таково было ее «девичье» имя, хотя я и не могу за это поручиться, встретила меня в своих трущобах, как королева. Мы на славу угостились, весело провели ночь, а потом она пообещала выделить нескольких «серых» для того, чтобы оказать мне посильную помощь. И я приступил к делу!

Видок и его мерзавцы окружили дом, находившийся на улице Веррери, а я с «серыми» окружил их самих. Так мы и ждали у моря погоды. Мои «серые» из клошар даже приуныли от безделья, но тут все и заварилось. Видок напал на двоих хорошо одетых мсье и попытался их ограбить, как он делал это обычно. Но один из пленников оказался Видоку не по зубам, расшвыряв его мерзавцев, как шкодливых котят, в разные стороны. По манере драться я сразу признал в этом «джентльмене» моего старого знакомца – английского шпиона Джона Барнетта, за которым охотился, когда занимался делом о покушении на жизнь императора неким французским офицером по фамилии Фурес. Фуреса тогда удалось призвать к ответу, и он был казнен, а вот «английский прощелыга», как называл его сам граф Дюбуа, сумел ускользнуть от наказания.

Настал момент и я спустил свору «серых» с привязи на мерзавцев Видока. Два трупа окочурились сразу, а сам Видок и его два дружка-мерзавца, прихватив с собой высокого мсье, полностью устранившегося от драки, скрылись в неизвестном направлении. «Английского прощелыгу», зарезавшего одного из «серых», взяли, что называется, с поличным. Так завершилось это трудное дело.

Правда, спасибо за это мне никто не сказал, приписав весь успех… Кому бы вы думали? Никогда не догадаетесь! Мерзавцу Видоку и его каторжникам! Такие царили времена, такие царствовали нравы…

А Джон Барнетт удрал из мест временного заключения, где его содержали для того, чтобы повесить. Зато вместо него казнили личного финансиста Наполеона мсье Увара, повесив на него всех собак. Этот Увар и оказался тем самым пленником, которого захватили мерзавцы Видока на улице Веррери…

Как я уже сказал: француз французу – рознь! Но русский русскому – рознь не меньшая.

Закончив свою службу Франции и ее императору, я без особого сожаления вышел в отставку со всех своих постов. Но я не забыл о русском графе, который помешал мне расправиться с Жомини перед Аустерлицем, встал на моем пути позднее, нарушил мои планы еще позднее и так или иначе оказался сопричастным к гибели Юбера, которому, если вы еще помните, перерезали глотку у банкирского дома в Париже… Я не забываю обид! Не верите? Смеетесь? Напрасно…

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго:

«…Человек неустанно создает в своем мозгу красочные картинки бытия, дорисовывает увиденное с помощью собственного воображения. В результате он не может правильно понять, осмыслить реалии жизни, видя их не такими, какие они есть на самом деле. Это все равно, что смотреть и не видеть, искать и не находить.

Такой вывод делаю я из моих взаимоотношений с финансистом Уваром, пользовавшимся доверием самого Наполеона. Он оказался слишком слаб для миссии, которая была возложена на него императором и самой судьбой. Но когда его поприжали, взяв с поличным, он слишком разговорился. Есть такие тайны, связанные с финансами, о которых лучше помалкивать…

О судьбе Увара и не только об этом шел у нас обмен мнениями с императором и графом Дюбуа.

Совещание проходило сначала в Зеркальном зале Версаля, а затем в потайной комнате для приватных бесед, находившейся в одном из многочисленных коридорных ответвлений дворца, откуда хорошо было слышно все, что происходило в Зеркальной зале, но из самой залы слышать нас никто не мог. Этого добились мастера, строившие дворец еще при Людовике Четырнадцатом.

В Зеркальном зале проходил смотр придворных собак. Это было любимым развлечением придворной камарильи, не считая парадов войск и разговоров о военных действиях. Наполеон сначала украсил своим присутствием это мероприятие, наградил собак своих сестер новыми ошейниками, а затем, сославшись на срочные государственные дела, удалился вместе с нами в кабинет для приватных бесед.

- Начнем с вас, герцог, - сказал он, приняв вместо лекарства, прописанного лекарями, бокал шампанского. – Что вы можете сообщить о наших успехах во внутренних делах империи?

- Тишина и покой, сир! – сказал я, как обычно. – Вот только этот дурак Увар…

- Это который? – нахмурил чело Наполеон.

- Тот самый, который финансист, и которому было поручено организовать снабжение «бумагой английской выделки» Лондон и окрестности, - закончил я начатую фразу.

- Да, да, припоминаю! И что же этот дурак?.. – выжидающе глядя на меня, уставился император.

- Он все испортил, проговорившись на следствии. Теперь об этой тайной акции знает довольно много людей… Об этом может стать известно и на Британских островах. Тогда вся затея обернется прахом… - пояснил я.

- Сие допустить невозможно! Истребите всех, кто знает! И в первую очередь самого болтуна, - распорядился Наполеон. – Вы не должны позволить ситуации выйти из-под контроля. Слышите меня? Ни под каким видом!

- Можно все свалить на интриги английской разведки, которая и в самом деле оказалась тут замешана, - поспешил я внести свое предложение.

- Джон Барнетт? Меня уже воротит от одного его имени… Он в наших руках? Мы можем его привлечь к ответу за все его злоумышления и гнусности против меня и Франции? – вскричал Наполеон.

- Уже нет, сир! Он смог вырваться из наших подвалов в министерстве полиции на Малаккэ… - повинился я.

- Черт бы подрал ваши подвалы! Немедленно проведите там капитальный ремонт и сделайте стены потолще! А с Уваром… С ним необходимо покончить. Думаю, нет необходимости все вам разжевывать, герцог! Будьте на высоте положения! А что у вас, граф? Все мелкие интрижки при моем дворе?.. – всем начинающим полнеть телом повернулся в сторону Дюбуа Наполеон.

- Нет, сир! – поклонился глава Тайной полиции императора. – На этот раз я могу доложить о кое-каких немалых успехах нашей зарубежной агентуры. Граф Шустово-Гороховский передал донесение о своем внедрении в жизнь сопредельной Германии и готовности распространять там «бумагу английской и русской выделки» в неограниченных количествах…

- Как интересно! Он уже приступил к работе? - осведомился император.

- Готов к ней приступить, как только мы снабдим его необходимым количеством «бумаги»… - заверил Дюбуа.

В этот момент последние слова графа заглушили лай и визг собак с «выставки».

Наполеон нервно дернул за шнур звонка и произнес в воронку рупора, вмонтированного в стену у своего кресла:

- Гоните всех собак в шею! Они мне надоели до чертиков!

Затем, повернувшись к собеседнику, разрешил:

- Продолжайте, граф!

За стенами секретной комнаты воцарилось полная кладбищенская тишина.

- Сир, я говорю, что Шустово-Гороховский просит срочно снабдить его нашей «бумагой» в неограниченном количестве, - сказал Дюбуа.

- Какой хороший «рыбак» этот русский шпион. Я не люблю шпионов, но он выделяется своей аристократической респектабельностью. Помогите ему «бумагой». Кстати, надо ему присвоить тайное псевдо, как это у вас принято. «Табакерка»… Это подойдет? Хорошо я придумал! Я делаю вашу работу за вас! Думаю, Табакерка пригодится нам в скором будущем, когда мы перешагнем водную преграду реки Неман, отделяющую нас от новых жизненных пространств на Востоке. Пусть эта наша великая миссия станет Пятым крестовым походом. Папа Римский меня на этот подвиг уже благословил!

- Сир, а не рановато ли? – подал я свой голос. – Папское благословение – это большие обязательства с нашей стороны. Возможно, надо было бы еще выждать. Время работает на нас!

- Если бы я всегда только и делал, что выжидал, то никогда бы не стал императором всех французов, - веско заметил Наполеон. – А что там с типографией? Вы запустили ее в работу?

- Она функционирует как нельзя лучше, - заверил я. – Тиражи «бумаги» сходят с конвейера безостановочно. К распространению «бумаги» мы подключаем все новые силы. Недавно к этому важному делу подключилась сама Мерлезонская волчица.

- Это та, что наводит страх по ночам на парижан? – заулыбался Наполеон. – Как же, наслышан. Вы сумели ее приобщить к тайной работе?

- Да, сир. Она имеет свои каналы сбыта «бумаги» в соседних странах, контрабандные каналы, - пояснил я.

- Хорошо! Пусть сбывает. А потом мы прихлопнем и ее, и все ее каналы одним ударом. С разбойниками надо держать ухо востро! – веско произнес император.

- Но это наши разбойники, сир, - заметил граф Дюбуа. – Пока они наши, мы можем смотреть на их делишки сквозь пальцы…

- Пусть работают на Францию за пределами Франции, - еше более решительно произнес император. – Да и парижанам станет спокойнее выходить из домов по ночам…»

***

Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень).

«…В Смоленской губернии знавал я прежде одного богатого помещика, известного в дворянских кругах под псевдо Путешественник, и это несмотря на то, что он сроду никуда не ездил, даже из дому не выходил без большой нужды. А надо заметить, что он имел завидное собрание всяческих графинов, штофоф и полуштофоф с разными водками. Все это великолепие для большего удобства потребления содержалось в нескольких десятках дорожных погребцов, на каждом из которых имелась своя особая надпись. К примеру, «Новгородская губерния», «Псковская», «Киевская», «Рязанская» и так далее. В погребце было столько штофов с водкой, сколько насчитывалось в губернии городов.

И вот этот вечный «странник» с утра пораньше по обыкновению своему «отправлялся» по губерниям и иногда успевал «посетить» две-три губернии в день…

Иногда он не вставал с постели сутками, начиная свой день со звонка к слуге. Когда тот входил, то Путешественник говорил:

- А! Мы прибыли на станцию Клепики! Пуншу!

В полдень опять просыпался и звонил:

- А! Мы прибыли на станцию Тамбов! Подавай обедать!

Вечером снова просыпался и звонил:

- Сколько мы проехали от Тамбова?

- Двести верст, - отвечал слуга.

- Хорошо едем! Подавай ужинать!

Путешественник ужинал и ложился спать до следующего утра.

Так и «ездил», пока не отправился в последний путь…

Иногда я очень завидовал смоленскому Путешественнику, а как же иначе? У него хватило ума не жениться при таком-то богатстве!.. Чего обо мне сказать никак нельзя.

Но другой титулованный русский путешественник по фамилии Шустово-Гороховский вызывал у меня еще большую зависть. Ну, как же! Не женат, богат, везде путешествует, смотрит, вглядываясь, подмечает, что почем, а потом поспешает с докладом обо всем увиденном и – сразу в кассу! Вот это жи-изнь, обзавидоваться можно!

Графа Шустово-Гороховского я по приказу Чернышева просто обыскался. Он исчез из города Парижа чуть раньше, чем дали оттуда тягу мы с полковником. Что касаемо нас, тут дело ясное – нас покусали за пятки наполеоновские ищейки. За графом, видимо, тоже охотились наши совместные враги. Видно, он чем-то и им не угодил… Но где он нашел укрытие, об этом мы могли только догадываться. Однако ясность внесла мадам Фурес, к которой мой начальник забежал попрощаться перед срочным отъездом. Она-то ему и призналась, что русский путешественник в настоящий момент следует из ее замка в сторону германской границы. Она же, наша благодетельница, предложила спасти и нас тем же макаром, то есть вывезя меня с Чернышевым в своем экипаже скрытно из города. Чернышев был ей за это признателен без меры, а обо мне уж и говорить нечего, ведь я, старый греховодник, просто втюрился в эту мадам, как последний глупый корнет, у которого за душой не кола, ни двора.

Не буду пересказывать всех перипетий нашего путешествия, а точнее сказать, бегства из Парижа, преступлю сразу к рассказу, как мы расстались с Чернышевым в германском городе Трире, откуда он отбыл в Россию, а я, выполняя его приказ, пустился на поиски его сиятельства Шустово-Гороховского. Для этой цели пришлось применить метод переодевания и смены имен. Я побывал в роли разных чиновников от «штацбургера» до «обершмургера», истоптал две пары сапог и изорвал парадный мундир полицейского инспектора тюрем. И все же в Трире я его не нашел. Тогда я переехал в Саарбрюккен и чуть ли не сразу отыскал нашу пропажу. Его сиятельство сокрыло себя под женским нарядом в местной тюрьме. Откуда лично мною «вашсяство» было извлечено и приобщено к дальнейшей работе. О чем я сразу доложил по инстанциям.

В более спокойной обстановке особняка нашей давней помощницы фрау Марты я приступил к объяснению сложившейся обстановки. Сначала я потребовал, чтобы граф вернулся в наш с ним общий дом, под крышу славной мадам Мишо, на что граф отказался наотрез под предлогом усталости от переездов и желания вернуться в Россию. Мой ответ на эти его сетование был однозначным: ни под каким видом! Я ему даже историю о праведном батюшке Серафиме Саровском из Тамбовской глуши поведал. И он сломался. Я добился своего! Вербовка, а вернее перевербовка агента, прошла на высшем уровне…

Позднее я еще несколько раз проверял морально-нравственное состояние моего объекта, ведя провокационные разговоры на темы семейной жизни.

- Почему это вы, ваше сиятельство, пребываете в неженатом состоянии? – как-то спросил я его.

На что получил ответ:

- Да все как-то, брат Куропатов, недосуг. То туда надо съездить, то обратно…

- Замечу вашему сиятельству, что это не есть хорошо, Вот возьмем, скажем, меня. Не скрою, я человек грешный и даже много, но семью свою соблюдаю, как положено у порядочных людей, включая жену, тещу, двух дурынд дочек и одного лапочку сыночка, включая полюбовницу. Дети, все трое, видать, не от меня на свет народились, поскольку пошли, как я уже сказал, не в меня, а в соседа… Но это другая сторона семейного быта, о которой лучше не распространяться в высшем обществе, а вспоминать наедине с собой на досуге… Так вот, позвольте задаться вопросом, а с чего это вы все еще холостяк?

- Я же ответил! Не хочу менять устоявшийся образ жизни, - осердился и даже осерчал граф.

Но я настаивал. И настоял.

- Так нельзя, ваше сяство, никак нельзя-с! Тревоги держать в себе, повторяю, нельзя! Их надобно выплескивать наружу.

- В этом, брат Куропатов, есть опасность, что я окочу тебя с головы до ног кипятком.

- Нет, ваше сяство, страдания очищают, но не всех, только хороших людей, к коим смею отнести и свою незначительную персону, плохих же людей страдания делают еще хуже. Они их ожесточают. А впрочем, вам виднее, вы, ваше сяство, человек свободный, человек мира, много видевший разных стран и общежитий… И я должен покаяться, сказав, что в младые годы ошибки совершал быстро и легко, вот и женился. А расплата приходит с годами, долгая и трудная расплата. Как это хорошо граф, что вы не женаты… Я вам где-то даже завидую!.. Однако, смею заметить, что бывает такая любовь, которая в высшем своем проявлении не оставляет места для ревности. Поэтому я люблю свою жену, скучаю по ней и даже получаю иногда от нее весточки с оказией. Но вот с выдрой и гиеной рода человеческого ее матерью, а моей тещей, меня ничто не примирит в этом мире, только ее безвременная кончина…

Смею думать, мои душеспасительные и жизнеутверждающие беседы были полезны неофиту в жизни, но доке в разведке Шустово-Гороховскому. Он прислушивался ко мне, но поступал по своему, а что вы хотите от чужого человеческого естества, когда у него есть все, а у меня за душой только чин ротмистра и тот с приставкой «в отставке» в целях конспирации.

Итак, я продолжал выполнять свою многотрудную работу за кордоном, не спуская глаз с моего объекта, видя и подмечая каждый его шаг и всякое его деяние, ровно так, как требовал от меня этого в своих письменных «указивках» из Петербурга полковник Чернышев…»

Глава девятая

…Герр Краузе оказался настолько любезен, что уже на следующий день представил меня редактору журнала «Развлекательное чтение» герру Вайсману, приехавшему в город Саарбрюккен из своей загородной вотчины по личным делам и не преминувшего навестить владельца художественного салона. Редактор оказался человеком крупных размеров с непропорционально маленькой головой. Выражение лица он имел доброе с вечной снисходительной улыбкой и потому ему сразу хотелось излить душу, высказаться о наболевшем, поделиться впечатлениями.

После обоюдных представлений господин редактор поинтересовался:

- Вы прежде имели отношение к печатным изданиям? Хотя бы какое-нибудь?

- Как вам сказать? И да, и нет, - уклончиво ответил я, не желая распространяться о том, что уже имел небольшой опыт неудачного сотрудничества с самым первым в России провинциальным журналом «Уединенный пошехонец», выходившим с середины 1786-го по середину 1787-го годов в Ярославле. Там мой первый же материал подвергли настоящей обструкции, сказав, что из меня никогда не выйдет стоящего журналиста.

- Ничего страшного, - успокоил меня Вайсман, одарив улыбкой праведника, затем констатировал: – Начинать никогда не поздно. Попробуйте написать что-нибудь этакое… Как известно, человечество коснеет в пороках и этим надо пользоваться!

- Да, я уже сделал первые наброски статьи о великом Гёте, с которым имел честь обменяться мыслями обо всем сущем во время нашей продолжительной беседы, - вставил я свое слово.

- А вот этого не надо, - остановил мой эмоционально-словесный всплеск-выплеск редактор. – О Гёте мы уже писали-переписали и написали снова в нашем текущем номере. Мы его поздравили с днем рождения. На всякий случай… И этого пока достаточно. И потом, знаете что, напишите лучше о деятелях культуры и искусства из других стран. Нашим читателям интересны иностранцы, способные развлечь и увлечь читателя. В этом плане есть какие-то ценные мысли?

- Сколько угодно! – вскричал я, радостно припомнив свои взаимоотношения с одним моим знакомым русским поэтом и беллетристом графом Хвостовым. – Имеется прекрасная кандидатура для искрометного портретного очерка. Это сенатор граф Дмитрий Иванович Хвостов. Он является членом Российской Академии и возглавляет общество «Бесед любителей российского слова», а кроме всех прочих достоинств, женат на племяннице полководца Суворова.

- Это тот, который кричит петухом? – уточнил Вайсман, в небольших глазах которого светилась явная благосклонность неосведомленности. И только теперь я понял, насколько мало знают о России и россиянах немцы.

- Он давно уже не кричит, - нахмурился я. – Вы пользуетесь непроверенными слухами… Это генералиссимус, который…

- Да, да! – снова остановил меня редактор, принужденно хихикая. – Напишите о вашем Хвостове. Почему бы и нет? Все-таки граф и сенатор, но напишите о нем как-то повеселее, чтобы читатель не заснул на первом же вашем абзаце…

И я, вернувшись из салона, сразу засел за письменный стол, делая черновые наброски будущей статьи. Я даже на время забыл о своей тайной службе, об обязательствах, взятых перед Россией и Францией одновременно. Впрочем, как мне тогда казалось, литературная работа шпионской не помеха.

И вот я припомнил все свои встречи с незабвенным Дмитрием Ивановичем, не раз досаждавшим мне своими «поэтическими бреднями», как я называл его вирши.

Как сейчас помню, уважаемый Дмитрий Иванович стал смешить российского читателя своими графоманскими сочинениями после тридцати пяти лет полного и умного молчания. Лет до тридцати пяти он слыл завидным женихом, благодаря богатствам, унаследованным от отца, и норовил присвататься ко всем знатным невестам, которые с непонятным отвращением постоянно отвергали его руку и сердце. Наконец пришлась по нем одна княжна Горчакова, которая едва ли не столько же славилась своей женской глупостью и ветреностью, как и ее дядя генералиссимус Суворов славился своими победами над врагами отечества. Этот семейный союз неожиданно приподнял Дмитрия Ивановича в его собственных глазах и в общественном мнении. Ему даже присвоили чин камер-юнкера пятого класса – звание, которое обычно давалось восемнадцатилетним недорослям. Злые языки при дворе даже попеняли императрице Екатерине Великой на сей счет. На что она ответила, разводя руками: «Что же делать, я ни в чем не могу отказать Суворову. Я бы могла сделать этого Хвостова даже своей фрейлиной, если бы мой лучший генералиссимус этого потребовал».

Сам Дмитрий Иванович постоянно повторял: «Суворов мне родня, и я стихи плету». Можно сказать, в этой одной-единственной строке была выражена его полная биография, все то, чем он мог бы гордиться и чего стыдиться должен… Книгопродавец Иван Васильевич Сленин исправно издавал сборники стихов Хвостова, черпая деньги для этого у самого поэта. Причем он имел с этим «жителем Парнаса и Олимпа одновременно» договор о том, что книгопродавец будет скупать в собственной лавке все экземпляры сборников, оказавшиеся не проданными. За этот «труд» ему полагался еще больший куш, чем затраты на издание. Сленин был не дурак и никогда не сжигал невостребованные читателями экземпляры, а по невысокой цене за пуд продавал их на оклейку стен обоями малярных дел мастерам.

Один мой приятель как-то спросил:

- А знаете ли вы эпиграмму графа Хвостова, которую он написал на баснописца Крылова?

- Нет, - ответил я.

- Ну, так я вам ее прочитаю. И не потому, что она блестяще написана, а просто чтобы вы имели представление о сатирическом таланте графа. Вот этот «шедевр»:

«Небритый и нечесаный,

Взвалившись на диван,

Как будто неотесанный

Какой-нибудь чурбан,

Лежит совсем разбросанный

Зоил Крылов Иван:

Объелся он иль пьян?»

Каково? А ведь Дмитрий Иванович еще смеет утверждать, что это написал не он, а кто-то из великих стихотворцев современности…

- И чем дело кончилось? – спросил я.

- Крылов тот час угадал стихокропателя, сказав: «В какую хочешь нарядись кожу, мой милый Хвостов, а ушка не спрячешь». И тут же отомстил ему так, как мог отомстить только умнейший баснописец. Он приехал домой к графу, чтобы «послушать его новые произведения» и отобедал с ним. При этом он ел за троих, а пил за пятерых. Когда же граф пригласил его в кабинет и стал читать свои творения, Крылов бухнулся на диван и заснул, проспав до вечера. Говорят, что после этого случая все, кого только Хвостов просил послушать его сочинения, требовали с него двести рублей ассигнациями задатку…

- Да, бедный граф пожинает плоды благих намерений, - заметил я.

Преданный страсти к славолюбию и известности, граф Хвостов, едучи в деревню Талызино Симбирской губернии, принадлежавшей ему, всегда одаривал станционных смотрителей своими поэтическими сборниками, требуя, чтобы те вынимали из книг его изображение и вешали на стенку под портретом царствующей особы.

Но несколько удачных строк графоман все же изрёк из себя. Вот они: «Потомства не страшись – его ты не увидишь!»; «Выкрадывать стихи – не важное искусство»; «Украдь Корнелев дух, а у Расина чувство!». Тогда же я сказал: «Это он так, нечаянно оговорился».

Местом своих частых прогулок в Петербурге граф избрал Летний сад. Там он подсаживался к отдыхающим на скамейках и читал свои «нетленки». Особенно часто он декламировал стихотворение, названное «Холера-Морбус», от которого слушатели бежали, как от чумы…

Сам Александр Васильевич Суворов в мае месяце 1800 года по своему возвращению из Италии, лежа на смертном одре в Коломне, давал последний завет родственнику:

- Любезный Митя, ты добрый и честный малый! Заклинаю тебя всем, что для тебя есть святого, брось твое виршеслогательство, пиши, если не можешь превозмочь этой глупой страстишки, стишонки для себя и для своих близких; а только отнюдь не печатайся. Помилуй Бог! Это к добру не поведет; ты сделаешься посмешищем всех порядочных людей. Граф со слезами умиления поцеловал руку умиравшего и вышел в коридор.

- Увы, - сказал он окружившим его домочадцам, отирая слезы, - хотя еще и говорит, но уже без сознания, бредит!

Мои заметки о «творчестве видного российского поэта Д.И. Хвостова», названные «Холера-Морбус» и прочее», увидели свет в журнале «Развлекательное чтение» через три месяца и были встречены читателями с восторгом. К тому времени я уже занимался разработкой новой темы, заинтересовавший как меня самого, так и издателя журнала. Но моя первая публикация в журнале имела большие двоякие последствия: во-первых, через полковника Чернышева и ротмистра Куропатова я получил письменную благодарность от самого графа Хвостова за то, что «прославил его на весь крещеный мир»; во-вторых, со мной пожелал познакомиться всемогущий министр короля Прусского Генрих Карл Штейн собственной персоной.

Надо сказать, что на знакомство с Генрихами мне вообще в те дни везло, как никогда в дальнейшем. Я с помощью все того же герра Краузе был представлен пастеру Генриху Шлиману. И наш визит к нему был связан с его находкой удивительных артефактов в далекой пустыне Гоби, где в качестве миссионера он сподобился побывать. А жил этот Генрих довольно далеко от города Саарбрюкенн и пока мы доехали до него у меня все печенки отбились и мозги повернулись набекрень.

Мы навестили его вместе с герром Краузе в один из дней начала осени. Он не скрыл от нас своей находки – большого черепа ископаемого гуманоида с рогами. При этом он рассказал о том, как сделал эту находку.

- Останки исполинского гуманоида я нашел совершенно случайно, когда прогуливался в опасной близости от большого оврага. Земля осыпалась, и я слетел вниз, на самое дно оврага. Когда я встал и отряхнулся, то порадовался тому, что отделался небольшими ссадинами и ушибами. Но еще больше порадовал меня огромный скелет неведомого существа с рогатым черепом, открывшимся в земле после оползня. Аборигены потом рассказывали, что в незапамятные времена в той местности обитал некий костлявый демон в тридцать футов высотой, наводивший страх на местное население…

- Почему же этот уникальный череп все еще у вас в доме? – поинтересовался я. – Неужели им не заинтересовался не один музей?

- Интересовались, - согласно кивнул падре. - Откуда они пронюхали об этой находке – бог весть. Но, увидев сам череп воочию, тут же обвиняли меня в подделке, аргументируя, что такого просто не может быть… Я уже стар бороться с учеными невеждами. Вся надежда на моего сыночка Генриха, которому я подарил на Рождество книгу с картинками, озаглавленную «Всемирная история для детей». Пусть хорошо учится!

- Вашего сына зовут, как и вас, Генрих? – уточнил я.

- Да, это наша семейная традиция называть мальчиков этим славным именем, - ответил Шлиман-отец.

«Прямо как в моей собственной семье! - подумал я. – У нас абсолютно одинаковые семейные традиции».

- Правда, сам малютка уже теперь показывает свой характер и просит называть его «на американский манер» Генри… - тяжело вздохнул отец Шлимана-младшего.

Забегая вперед, скажу, что сын этого католического священника и миссионера Генри Шлиман позднее станет известным археологом, раскопавшим золото древней Трои… (Более подробно об этом рассказано в книге Шустово-Гороховского (сына), названной «Вендетта по-русски» - примечание редактора).

Прусский министр Генрих Карл Штейн тайно посетил меня в домике фрау Марты в начале 1811 года, появившись там неслышно и внезапно под покровом не слишком студеной февральской ночи. Я, честно сказать, никак не ожидал подобного визита.

Этот ненавидимый собственным королем Фридрихом-Вильгельмом Третьим министр являлся, пожалуй, самым ярым противником императора Наполеона, который сумел, благодаря своей победе при Йене, фактически поработить всю Пруссию.

Бравый прусский генерал Блюхер, угодивший в плен к французам, тогда все еще хорохорился, выкрикивая:

- Французы для меня хуже пьяных лягушек. Не понимаю, как эти лягушки смогли повалить могучего прусского буйвола?..

А сам Наполеон – победитель пруссаков – самолично участвовал в грабеже императорского дворца в Сан-Суси. Он забрал оттуда кабинетные часы «старого Фрица», говоря при этом:

- Вы, пруссаки, уже достаточно налюбовались ими, теперь часы короля Фридриха Великого станут отсчитывать новое время – время моего величия…

Наполеон превратил побежденных в поставщиков денег и продовольствия для армии Франции, приговаривая:

- Кажется, я смог выжать из этих пруссаков целый миллиард!

И только министр Штейн поднял голос против поработителей бросив в народ лозунги:

- Смерть французам! Наполеона утопим в Рейне!

На это рассерженный император всех французов еще в декабре 1808 года издал указ: «Некий Штейн, занимающийся в Германии возмущением смут, объявляется врагом Франции… Все владения Штейна подлежат секвестру. А сам лично помянутый мною Штейн, где бы он ни был настигнут войсками нашими или наших союзников, подлежит заарестованию».

- Передайте в Берлин, - приказал император. – Французский посол в Пруссии Сен-Марсан не вручит верительных грамот королю Фридриху-Вильгельму Третьему, пока Штейн не будет изгнан из Пруссии, и дайте понять моему послу, что мне желательно заполучить Штейна живьем. Я его расстреляю…

Вот такой «опасный для Франции гость» посетил меня в Саарбрюкенне.

- Вы увлекательно пишите в журнале «Развлекательное чтение», готов признать это и поздравить вас, - взглянул на меня министр так, словно ударить захотел. - Однако сейчас не время предаваться веселым воспоминаниям о милых чудаковатых друзьях из прошлого, ибо настоящее трагично и катастрофично, - продолжал говорить Штейн, внешне напоминавший домашнего лекаря из моего имения в Рязанской губернии по фамилии Шторм. Как и у Шторма, у Штейна имелись глубокие лобные залысины, открывавшие взгляду собеседника мощный лоб мыслителя. Выдающийся нос и надбровные дуги с ветвистыми бровями, и маленький рот с узенькой ниточкой губ говорили о целеустремленности и неугомонном темпераменте этого человека. И еще было понятно, что он никогда не отступится от своих принципов.

- Надо писать о героях, не побоявшихся кинуть перчатку корсиканскому злодею, - говорил он. – Блюхер, Клаузевиц, Шарнгорст, Гнейзенау - вот кто должен стать вашими героями! И еще многие другие безвестные ныне борцы с узурпатором. Да, Германия ныне разобщена, и вечная вражда Австрии с Пруссией усиливает немецкую разобщенность. И ни один князь в Германии ныне не способен возглавить национально-освободительную борьбу против французского засилья, все они – эта мелюзга и сволочь – настойчиво неисправимы. Цепенеть в безразличии – вот их удел. Только простые немцы, поднявшие дубину народного гнева, смогут выбить французов из пределов нашей страны. А ведь Наполеон нацелен на господство во всем мире. Следующей его жертвой может стать ваша Россия. Но там он обломает себе ноги, в этом у меня нет сомнений.

- А как же быть с тем, что ваши великие немецкие умы, такие как Гегель и Гёте, уже преклонили выю перед новым заграничным тираном? – спросил я Штейна, вольность речей которого коробила меня. – Ваш великий философ Гегель уже нарёк Наполеона «мировым духом верхом на коне», а великий поэт Гёте, с которым я недавно имел честь собеседовать, с поклоном принял орден Почетного легиона от человека, который разорил его родной Веймар…

- Они поспешили, - нахмурился прусский министр. – Они, поверьте мне, еще раскаются в этом. Кто-то из римских императоров выразил желание умереть стоя. Но сейчас надо ориентироваться не на наших мэтров, а на героев сопротивления маленькой Испании, погибших в огне боев в Сарогоссе. Надо ориентироваться на великую Россию, которая без лишнего шума готовится к невиданным битвам с удачливым узурпатором… Я убежден, что с Наполеоном, порожденным из чрева революции, возможна борьба лишь революционными методами и средствами: алмаз режут только алмазом! Наполеон никогда не боялся свергать монархов, он привык побеждать их армии, но Испания уже доказала: народ способен его побеждать…

- Но почему вы скрываетесь и ведете себя, как человек, находящийся на нелегальном положении? – не отставал я, чувствуя в собеседнике некую подспудную силу.

- Вы же знаете, что Наполеон издал указ о моем «заарестовании». Его посол граф Сен-Марсан тайно уведомил меня, чтобы я немедленно скрылся. Мою сестру уже задержали, и выслали в Париж для допросов… Теперь я отбываю в Россию, чтобы там развернуть работу по дискредитации злобного корсиканца и всей его политики. И я буду ходатайствовать перед императором Александром, чтобы он помог создать антинаполеоновскую газету, которую, как я надеюсь, возглавите вы, граф. Можете даже уже начать эту свою работу и придумать удачный заголовок для этого издания.

- «Метаморфозы»! – воскликнул я. – Как у Апулея!

- Почему бы и нет, - согласился Штейн. – У Наполеона своя газета «Монитор», а у нас будет «Метаморфозы». Благословляю вас на подвиг, граф! Дерзайте!

Министр Штейн исчез из дома фрау Марты так же неслышно и внезапно, как и очутился в нем, будто был привидением, а не человеком во плоти.

А буквально на следующее утро я краешком глаза заметил свою французскую начальницу по прозвищу Мерлезонская волчица, наблюдавшую за нашим домом из окон кареты. Рядом с ней восседал некий мужчина, в котором я, хорошенько приглядевшись, узнал шпиона Шульмейстера, уже несколько раз попадавшегося мне на жизненном пути, начиная с Аустерлицкого сражения. Тогда этот негодяй охотился за бароном Жомини. Интересно, за кем он охотится теперь, когда объединился с Жанной Фраске? Уж не за опальным ли министром Штейном, за голову которого Наполеон посулил большие деньги?

Понадобилось два дня, чтобы разобраться в этом вопросе. Нет, эти двое выслеживали не Штейна, им был нужен я и те самые таинственные финансовые активы с острова Крит, о которых я впервые услышал от своих банкиров еще в 1809 году…

***

Из мемуаров мсье Видока – первого комиссара Французской уголовной полиции (Сюртэ).

«…Покумекав, я пришел к выводу, что поимка мною финансиста Увара и его полное разоблачение, как пособника англичан, открыла передо мной блестящие перспективы на будущее. Теперь-то уж мой Злой ангел - мсье Анри – не станет возражать, если я со своей бригадой займусь поиском и разоблачением других шпионов – это более выгодное дело, чем ловить всякую уголовную шваль. К тому же можно попасть на глаза графу Дюбуа, с которым, как мне казалось, легче работать, чем с герцогом Ровиго.

А еще мне не давал покоя этот чертов Шульмейстер, сумевший помешать мне в поимке англичанина Джона Барнетта, когда тот встречался с Уваром на конспиративной квартире. Конечно, я догадался, что без него тут не обошлось. И это его люди напали на нас на улице Веррери.

Шульмейстер засветился на встречи с одной красоткой, одетой по последней моде в ресторане папаши Крюшона, что на Хлебном рынке. Шикарная была мадам, ничего не скажешь. Тогда-то я и приставил к Шульмейстеру «глаза» и «быстрые ноги» - своих помощников с прозвищами Бес и Мартышка. Они-то и доложили мне через три дня о всех передвижениях моего недруга.

Покумекав над его маршрутами, я сообразил, что особенно много времени он проводил возле двух домов – русского посольства и частного многоквартирного дома на улице Фоссэ Сен-Виктор. Последний адрес меня удивил особо и даже насторожил. Еще бы! Ведь это было место проживания моего партнера по антикварному бизнесу графа Шустово-Гороховского, которого я сам давно и безрезультатно разыскивал. Туда-то я в первую очередь и направился. Я следил за Шульмейстером, а Шульмейстер наблюдал за домом. И вот в один прекрасный день мы оба сразу увидели, как от бывшего дома русского путешественника отъехала его собственная карета и направилась в сторону дороги, ведущей на восток от Парижа. Но самое интересное случилось на выезде из города, когда карета на минуту остановилась и в нее села та самая красотка из ресторана, приказав русскому кучеру погонять в сторону границы с Германией. Да, именно так она и крикнула кучеру: «Гони в сторону германской границы!»

А Шульмейстер исчез из города следом за каретой и своей мадам. Но прежде чем исчезнуть он навестил полковника Мишеля Леру – офицера главного штаба французской армии.

Этот Леру вел довольно уединенный образ жизни, если не считать, что все ночи напролет проводил за карточным столом в казино. Раз в месяц он встречался с приятелем по имени Саже и они напивались до бесчувствия. При этом полковник передавал Саже какие-то бумаги. На следующее утро, протрезвев, Саже отвозил бумаги некому Сальмону, державшему несколько магазинов в разных концах города. Сальмон встречался с Мозесом – официантом из ресторана на улице Тома дю Лувр. Мозес отвозил бумаги швейцару русского посольства по имени Вустингер… «Стоп! - сказал я себе, дойдя до этого пункта в своих расследованиях. – А Вустингер-то австриец и, значит, потенциальный враг Франции! Да тут ведь настоящее осиное гнездо шпионажа! И ко всему этому имеет самое прямое отношение несносный выскочка Шульмейстер. Все! Теперь уж ему не отвертеться, я его точно закопаю!»

Собранный материал я решил лично передать министру полиции, минуя мсье Анри и префекта Паскье. Герцог Ровиго оказался очень занятым человеком и смог принять меня только через две недели. При встречи я ему все и выложил, что сумел накопать.

Внимательно ознакомившись с материалами, он спросил:

- А почему вы не дали делу ход по обычным каналам? У вас ведь имеются свои начальники…

- Дело слишком серьезное, - ответил я. – И потом оно касается некоторых сотрудников нашего ведомства.

- Шульмейстер, - не спросил, а утвердительно промолвил герцог.

- Да, ваша светлость. Этот… сотрудник, с позволения сказать, «сотрудничает» и с ведомством графа Дюбуа и с русским посольством, и с английской разведкой… Слишком важная птица…

- Между прочим, еще раньше тоже самое говорил мне сам Шульмейстер, но только говорил он это же про вас и вашего шефа мсье Анри. Он обвинял вас во всех смертных грехах.

- Могу себе представить, - ухмыльнулся я.

- Ладно, мы проведем свою проверку и если ваши сведения подтвердятся, то… Ух! – стукнул кулаком по столу Ровиго. Это последнее слово, исторгнутое из уст министра или, как там оно по-научному, междометие, меня весьма обнадежило. И все же этот пройдоха Шульмейстер снова выкрутился! Мне стало известно, что его отправили в отставку, и он скрылся из Франции в неизвестном направлении. Но его сообщникам повезло меньше. Всех их успешно обезвредили, а потом расстреляли. Только Мишель Леру спасся от расстрела, он был повешен.

Мое решающее участие в этом деле сыграло свою роль: я вместе с бригадой был выведен из подчинения префектуры полиции и приближен к Тайной полиции императора. Мою бригаду сделали нештатной контрразведывательной организацией. Но это счастье длилось недолго. Этот чертов придурок Бес все испортил, выкрав у дочери графа Дюбуа браслет ценой в миллион франков…»

***

Из устных рассказов Карла Шульмейстера, записанных неизвестным посетителем табачной лавки.

- …Эй, Фриц! Принеси еще пару пачек трубочного табаку, а то мне уже нечего курить. Сегодня хорошая погода, господа, и потому мы можем посидеть во дворе. Там есть беседка, в которой я иногда устраиваю распродажу своего товара из табачной лавки по сниженным ценам.

Итак, я приближаюсь к конечной фазе в своих рассказах, и если кто-то из вас все еще думает, что они вымышлены, тот пусть забудет дорогу в мою лавку. Я утверждаю, что все, что тут вам наговорил, это самая что ни на есть подлинная быль и правдивее ее ничего не бывает на свете.

Мне вспоминается битва прусской армии князя Гогенлоэ с французами, состоявшаяся 14 октября 1806 года в герцогстве Саксен-Веймар, на левом берегу Заалы под Йеной. После поражения отряда принца Людвига 10 октября y Заальфельда союзные войска (прусские и саксонские) сосредоточились между Веймаром и Йеной. Французская армия, переменив фронт движения, наступала от линии Заальфельд - Гера 2 группами. Первая группа, состоявшая из корпусов генералов Сульта, Ланна, Нея и Ожеро, общей численностью около 95 тысяч солдат и 136 орудий, шла на Йену; вторая, в которую входила кавалерия Мюрата и корпуса Даву и Бернадотта, численностью около 65 тысяч солдат и 105 орудий, следовала на Наумбург.

У Гогенлоэ было около 40 тысяч человек. Кроме того, y Вебихтского леса стоял биваком корпус Рюхеля, насчитывавший около 15 тысяч солдат. Всего армия союзников под Йеной насчитывала 55 тысяч солдат при 175 opудиях. И тем не менее это сражение стало совершенно неожиданным для Гогенлоэ. Видно, умишко у него окончательно заложило. Он не имел ни правильной ориентировки, ни осведомленности о противнике. Ввиду этого сражение и представляло собой со стороны союзников ряд частных разрозненных боев, не связанных общей идеей. От начала и до конца сражения Гогенлоэ оставался неориентированным в силах и направлении движения французов и не только не успевал взять в руки управление боем, но даже не мог организовать нормальное отступление.

Между тем, относительно слабые в начале боя силы французов, направляемые твердой волей Наполеона, захватив почин и пользуясь превосходством тактической подготовки, наносили удар за ударом, искусно пользуясь и состоянием погоды, а стоял кромешный туман, и пересеченной местностью, столь неблагоприятно отражавшимися на действиях противника. Несмотря на то, что и Наполеону пришлось вводить войска в бой по частям ввиду постепенного сосредоточения их на поле сражения, они действовали в полном согласии между собой, выполняя план, указанный в диспозиции императора. Помимо всего этого, захваченные врасплох союзники не были проникнуты сознанием необходимости боя, почему ввиду полученного предписания главнокомандующего уклоняться от решительного столкновения ставили себе главной целью отбиться и уйти, a не разбить противника…

Я вижу, что среди вас, мои слушатели, мало людей со специальным военным образованием и потому вы вряд ли сможете понять все важные нюансы этого важного сражения, в результате которого армия Наполеона наголову разгромила объединенные силы союзников. Таким образом, немцы остались при пиковом интересе, то есть ни с чем, и вынуждены были преклонить голову под ярмо нового властелина, почувствовавшего привилегию безнаказанности. Немец немцу – рознь, как и австриец австрийцу. Но в отличие от австрийцев к немцам я не питаю особой антипатии. Немцы они немцы и есть.

А теперь я поясню, почему заговорил об этом давнем сражении, когда французы поставили гордых немцев на колени. Все дело в том, что, завершив свои дела в Париже, я перебрался в германские пределы, имея цель поживиться за счет очень богатого русского графа, не умевшего беречь свои огромные богатства. Он был просто предназначен судьбой для того, чтобы его кто-нибудь ограбил. И этим грабителем, в хорошем смысле слова, собирался стать я. Но граф Шустово-Гороховский обрел сильных покровителей и поэтому я решил ограбить его не совсем, а частично, присвоив, так называемый, «критский клад», о местонахождении которого я узнал из тех самых документов, которые некогда изъял у супружеской пары в Мерлезоне. И из-за которых чуть было насмерть не поссорился с приемной дочкой тех самых супругов – Мерлезонской волчицей.

Надо сказать, что пославшие меня в Мерлезон начальники, свои документы получили, но только не все. Несколько особо ценных бумаг, в которых было зашифровано местонахождение «критского клада», я присвоил. Конечно, знала о них и Волчица, иначе и быть не могло. Когда я подсунул ей бросовые бумаги, она озлобилась, оскалилась и выпустила когти, но потом я с ней все же нашел общий язык. Мы договорились, что вместе докопаемся до клада и поделим его пополам. Но… делиться с Волчицей я не собирался. Хотя бы потому, что теперь точно знал, кто сможет правильно расшифровать записи на старых бумагах. Это был все тот же русский граф Шустово-Гороховский. Ведь именно он, как я выяснил у его банкиров, был настоящим владельцем сокрытых сокровищ, о чем, кажется, и сам не подозревал…

Я оказался в городке Саарбрюкенн в начале 1811 года и сразу столкнулся с Жанной-Волчицей, которая вместе со своими «серыми волками» нарезала круги вокруг одного немецкого дома, где стоял на постое русский граф.

«Что ж, - подумал я, - эти ребята могут мне пригодиться в дальнейшем, когда я возьму Шустово-Гороховского за его самое уязвимое место. А пока надо вести тонкую игру с их предводительницей».

Пригласив Жанну в местный ресторан, я угостил ее жареными колбасками с тушеной капустой. Она все съела и потребовала добавки, признавшись, что совершенно оголодала.

- Мы с моими «серыми» друзьями совсем обезденежили в этой чертовой Германии, - сказала она. – Здесь нужны талеры и чем больше, тем лучше. А у нас их кот наплакал. Но, как я думаю, в ближайшие дни мы сможем поправить наше материальное положение.

- Каким же образом? – задал я нескромный вопрос.

- Как обычно. Ограбим одного богатого лавочника-антикварщика. Его фамилия Шанц и он скрывается от местной полиции, которая преследует его за подделку старинных раритетов.

- Как вы смогли о нем узнать? – осведомился я.

- Как обычно. Нам выдала его собственная жена, которую мы навестили одной темной ночью в ее собственном доме. Она, чтобы мы ее не пытали, сразу сказала, что ее драгоценный супруг сторожит свои богатства в одном заброшенном селении на берегу реки Саар. Завтра мы навестим его. А как только разбогатеем, то сразу займемся русским графом и его кладом.

- Так ты и об этом знаешь? – подивился я.

- И у меня есть хорошие информаторы в банкирском доме «Дюран, Дюран и компания». За взятку они готовы заложить даже родную мать, - усмехнулась в ответ Волчица.

- Значит, я недооценил твои возможности, - приклонил я голову перед атаманшей, думая о том, что она теперь сможет обойтись и без меня в деле добывания клада, что было очень нежелательно.

- Да, графом мы займемся послезавтра, а завтра я буду занята с герром Шанцем… - сказала Жанна.

Так закончился наш разговор с Мерлезонской волчицей и это был последний раз, когда мы с ней виделись. Дело в том, что на следующий день в город поступило известие о попытке ограбления герра Шанца в его загородных владениях, которое окончилось полным крахом. Кто-то заранее предупредил достойного лавочника о будущем нападении, наверное, это была его жена, и он успел хорошо к нему подготовиться, призвав на помощь местных жителей. Без стрельбы там не обошлось. После этого «боестолкновения» «серые волки» оказались перебиты, а саму Мерлезонскую волчицу схватили, допросили, изнасиловали, а потом повесили на первой попавшейся осине. Немцы на этот раз оказались незаконопослушными… Уверен, ничего важного выведать этим несдержанным деревенским остолопам у Волчицы не удалось.

Таким образом, у меня были развязаны руки для того, чтобы нагреть их на богатствах русского путешественника…

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго.

«…В последний раз на обеде у императора подавали блюдо, носившее название «De l'est urgeona la russe», что в переводе с французского означает «Стерлядь по-русски». Все присутствующие, а их было немного, поскольку обед был для избранных, поняли это правильно.

А когда Наполеон ударил по тарелке вилкой и глаза его грозно сверкнули, граф Дюбуа, сидевший рядом со мной, прошептал: «Tout comprendre, tout pardoner», что означало «Все понять, все простить» и пощипал свои усы, как бы придумывая, что сказать еще, но ничего большего сказать не посмел.

- Времена зрели и наконец созрели, - напыщенно произнес император. – Пора нам оставить ранее похвальное умственное парение и перейти к суровой военной риторике. Отныне во всей Франции объявляется военное положение. Под ружье всех, кого можно! Мы должны собрать в своих казармах не менее полумиллионную армию. Лучше больше, но лучше! И еще! Пора позаботиться о благопристойности. Министру иностранных дел я поручаю подумать о соблюдении дипломатических реверансов, а именно о casus belli – поводе к войне. Герцог Ровиго и граф Дюбуа вам в этом помогут. Может, что-то и придумаете совместными усилиями… А нет, так и не надо. Обойдемся без реверансов.

После обеда мы молча разошлись по своим кабинетам, думая о том, какая огромной важности ответственность ложилась на нас с этого дня. Мы оказались на полпути к началу войны с Россией. И в этом сомневаться больше никто не дерзал.

«Suum cuique», (каждому свое - лат.) – эту фразу я начертал крупными буквами на большом листе бумаги и приколол его кинжалом у себя на стене прямо над письменным столом.

Из краткой, но такой емкой и содержательной речи императора, я уяснил для себя главное – мне необходимо подготовить отчет о проделанной работе, связанной с печатанием и распространением «бумаги». Тут я мог показать себя с наилучшей стороны. В этом отчете я обязательно упомяну о «новых типографиях в Саксонии», которых там нет. Это ловушка для русских шпионов. Пусть ищут в королевствах Германии тайные типографии, а на самом деле вся «бумага» будет поступать из моего замка под Парижем. В Саксонии же просто был устроен очередной перевалочный пункт и сам саксонский монарх, сидевший в Дрездене, помогал распространять «бумагу» среди своих подданных и приезжих иностранцев. Потом надо будет вставить туда пункт о хорошей работе банкира Френкеля, обосновавшегося в Варшаве. Оттуда «бумага» уже поступает в Россию по созданным им потаенным каналам. Он должен будет «вбросить» в Российскую экономику не менее 25 миллионов рублей нашей выделки. И они уже ему переданы. Заслуживает самого доброго слова работа нашего русского агента, скрывающегося под псевдо Табакерка. Он также налаживает каналы распространения «бумаги». А кроме всего прочего во дворах моего собственного замка уже скопилось более сорока фур под завязку набитых бумажными изделиями нашей выделки. Все это окажется на территории России с началом военных действий. Да, я неплохо подготовился к войне с Россией!

Но еще меня очень беспокоила бурная деятельность прусского министра Штейна, сумевшего вызвать гнев даже у моего императора, обещавшего награду за его голову. Наши люди в Германии перехватили письмо Штейна, из которого Наполеон уяснил, что гражданские реформы Штейна, как и военные, скоро возродят Пруссию для борьбы с нами. По мнению Штейна, если Пруссию не смогла спасти королевская армия, теперь ее спасет народное ополчение – ландвер и ландштурм.

Жаль, что не удалось захватить этого выскочку в Берлине, сейчас он в бегах, где-то скрывается. Но где? Берега Швеции и Англии ему не доступны. Скорее всего, он в Вене, но и это вряд ли. Ведь австрийский император Франц предупредил Штейна письмом, что «если он желает иметь пребывание в моих владениях, то должен поселиться в Брюнне и вести себя там так скромно, как никогда, а иначе он будет тут же удален из страны». Может, он пребывает в силезском Троппау? Или в Праге? Ведь именно оттуда, как удалось выяснить, расходятся крамольные письма с призывами к восстанию против нас по всей Германии. И все они подписаны Штейном. А может он уже в России? И это не исключено. Вообще-то все эти немцы слишком уповают на помощь из России. Хотя Наполеон строго предупредил их, что если так и дальше будет продолжаться, то он «нашлет на Берлин сразу сто пятьдесят тысяч едоков с отменным аппетитом, которые будут жрать за счет пруссаков по рыночным ценам все самое жирное и самое вкусное. Вот тогда и посмотрим, что останется от берлинцев и от вашего, король, бюджета…». Да, все это нуждается в самой тщательной проверке. Но самое главное, что Пруссия для нас станет плацдармом для вывода наших армий к рубежам России.

Но каков мой император! Франция оказалась для него слишком тесной. Наполеон сам говорил: "Если я перестану воевать, я погиб". Какая-то неведомая сила устремляет его к достижению целей, постепенно разраставшихся. Он не может, да и не хочет остановиться. Даже Эрфуртское свидание в сентябре 1808 года с русским императором Александром показало Наполеона в ореоле его славы: его окружала свита венценосцев, так как всех своих братьев он сделал королями, a сестру — королевой; мелкие государи чуть ли не прислуживали ему за столом. Когда папа Римский начал препятствовать полному господству Наполеона над англиканской церковью, он в 1808 году занял войсками Рим, a через год объявил о прекращении светской власти папы и присоединил Церковную область к Франции. Война с Австрией в 1809 году опять была победоносной и запечатлена высоким военным искусством Наполеона. Хотя он и потерпел неудачу под Асперном, но выиграл решающую битву под Ваграмом.

Мечтая об упрочении династии, Наполеон развелся с Жозефиной и посватался к сестре императора Александра, к Великой Княжне Екатерине Павловне. Потерпев на этом «фронте» неудачу, Наполеон женился в 1810 году на дочери австрийского императора, 18-летней Марии-Луизе. Свадьба была отпразднована с невероятной пышностью, 5 королей несли шлейф новой французской императрицы. В следующем году у них родился сын, заранее названный "римским королем"…

Да, наша империя раздвинулась шире, чем когда-либо. В 1810 году была прирезана к Франции часть Испании на реке Эбро, a в этом году, в 1811-ом, — прибрежье Северного и Балтийского морей до самого Любека. В распоряжении Наполеона находятся теперь Италия, Иллирия, Ионические острова, Рейнский союз, Гельветическая республика, Бавария, Саксония, Вюртемберг, Дания и Норвегия. Пруссия и Австрия также повинуются ему. Денежных средств у нас в изобилии. Пользуясь всем этим, мы одержим еще многие победы, в том числе и над Россией. Почему бы и нет?.. А где сейчас пребывает наш незабвенный «друг» барон Генрих Жомини? Ах да, он вновь поступил на французскую службу, получил чин генерала и назначен состоять в штабе генерала Бертье. Чувствую, от него нас ожидают еще многие неприятности…»

***

Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень).

«…Итак, я продолжал нести свою тайную от всех родных и близких, и даже от самой Илоны Афродитовны – моей далекой и, надеюсь, верной любовницы – службу.

Граф Шустово-Гороховский удивлял меня все больше и больше. Его склонность к Адамову греху, а в широком смысле этого понятия – слабость к соблазну – чрезвычайно настораживала и беспокоила. А вдруг наш общий враг всего рода человеческого подставит на его жизненном пути предательскую шлюху с непомерными амбициями? Так ведь и финансового состояния можно лишиться, не говоря уже о здоровье…

Но таков уж, видно, характер был у его сиятельства, ни дня не мог прожить без какого-нибудь нового закидона, сменяя одну игру другой. Он, то мотался по пригородам немецкого города, где мы разбили свой временный бивуак, то что-то сочинял, то скупал всякий ненужный хлам у «старьевщиков» из местных сувенирных лавочек. В общем, вел себя непотребно и вызывающе, используя на полную катушку свой банковский счет, который ему вернули французы, снабдив, к тому же, еще и огромным количеством «фиговых денег», как я называл фальшивые фунты стерлингов. Он развлекался по мере сил и возможностей, даже пописывать стал в немецкие журналы… Как можно такое терпеть! Ведь не дело это для человека секретного и тайного, находящегося на государевой службе. Нет, не дело!

Конечно же, обо всех этих выкрутасах и выходках моего объекта я сразу сообщал в письмах полковнику Чернышеву в Петербург. На что он мне совершенно справедливо шифрованно отвечал: «Читаешь подобное, и оторопь берёт… Чем вы там, ротмистр, занимаетесь? Вместо того, чтобы самым тщательным образом исследовать каналы распространения наполеоновских фальшивых денег, выявлять вражеских агентов, вы только и делаете, что выслеживаете нашего достойного сотрудника, пусть даже он и двойной агент… Оставьте его в покое и лучше озаботьтесь подготовкой материала на наполеоновских маршалов, с которыми, весьма возможно, нашей армии еще предстоит схлестнуться на полях сражений. Учтите, эта задача наиглавнейшая, поскольку мне лично Его Величеством Императором Александром Первым поручено составить всестороннее досье на них…»

Вот эта работа была по мне! И я, не откладывая ее в долгий ящик, сразу приступил к делу, обложившись со всех сторон французскими справочными изданиями и газетой «Монитор». Я много прочитал, многое понял, но вот связно все это изложить на бумаге у меня получилось далеко не сразу. Представлю здесь только некоторый образец моих долгих ночных бдений-сидений под шелест немецкого ветра и барабанную дробь немецкого же дождя.

«МЮРАТ, Иоахим Наполеон — сподвижник Наполеона, маршал Франции, вице-король Неаполя и обеих Сицилий. Родился в 1771 году, - писал я. - Отец его - простой трактирщик в Кагоре - готовил сына к духовному званию, но последний, издеваясь над родным отцом, поступил рядовым в проходивший через Тулузу 12-й конно-егерский полк и был таков.

Первые же его шаги на военном поприще были неудачны: его вышвырнули из армии по причине разболтанности и грубиянства. Но потом снова приняли. И куда? Сразу в конституционную гвардию Людовика XVI! Здесь y него в течение одного месяца было 6 дуэлей, после чего его вышвырнули и из гвардии, переведя в 13-й конно-егерский полк, в котором он и удостоился чести стать офицером.

В 1795 году, командуя эскадроном, Мюрат отличился на глазах Бонапарта тем, что с двумястами всадниками доставил в Париж артиллерийские орудия, провезя их буквально по головам густой толпы бунтовщиков. За эту выходку будущий император французов сразу взял его к себе адъютантом.

С этого момента карьера Мюрата шла с головокружительной быстротой. В 1796 году он принял участие в 1-ой Итальянской кампании и за отличия при Монтенотте, Миллессимо, Дего и Мондови получил в командование бригаду. В 1798 году Бонапарт взял Мюрата с собой в Египет. Здесь при штурме Сен-Жак-д'Акра Мюрат соскочил со своего коня и в нарушение всяких уставов возглавил гренадерский батальон, поведя его на штурм. В сражении при Романне он, дважды раненный, ввязался в личную драку с Мустафа-пашою и взял последнего в плен. За это Наполеон назначил его дивизионным генералом. Вскоре после этого Мюрат, правильно сориентировавшись, женился на сестре Бонапарта, Каролине.

В 1803 году Мюрата по блату назначили генерал-губернатором Парижа, a в следующем году его облагодетельствовали чином маршала, чином генерал-адмирала, званием сенатора, наименованием принцем Императорского дома и большим крестом Почетного легиона. Как же у французов без последнего?

Кампания 1805 года принесла Мюрату новые успехи. Он разбил австрийцев при Вертингене, взяв в плен генерала Вернека, и захватил Вену; под Аустерлицем, удержав кавалерию князя Лихтенштейна, он помог отстоять позицию, a затем, бросившись к дороге на Вишау, захватил неприятельский обоз с большим количеством спиртных напитков... За этот «подвиг» Наполеон пожаловал Мюрата герцогством Юлих-Клеве-Берх, и, таким образом, тот стал владетельным князем. В кампанию 1806 года он оказал чудеса храбрости при Иене, при Эрфурте, Пренцлау и y Любека.

15 июля 1810 года Наполеон сделал Мюрата королем обеих Сицилий. Почувствовав некоторую самостоятельность, Мюрат стал тяготиться влиянием Наполеона, смотревшего на него, как на своего вассала. На этой почве между Мюратом и братом его жены начались разногласия. Однако, Наполеон, задумав поход против России, предложил Мюрату забыть «семейные обиды» и явиться в армию. Авантюрист в душе, Мюрат с радостью принял это предложение и был поставлен во главе 28-тысячного резервного кавалерийского корпуса, состоявшего из дивизий Нансути, Монбреня, Груши и Латур-Мобура… Вывод: надо опасаться этого авантюриста, который может в любой момент выкинуть что-нибудь этакое!»

Столь же критически-подробно я нарисовал словесные портреты Мишеля Нея, Луи Никола Даву, Евгения Богарнэ и еще четырнадцати маршалов Франции.

Все свои записи я с оказией переправил в Россию. Ответ от Чернышева не заставил себя ждать. Вот что я прочитал, когда расшифровал его текст:

«Ваши записки нашли искренних почитателей при Императорском дворце. Как только с ними все ознакомились, и на них благосклонно взглянул даже сам Император, ваши записки строго засекретили и разослали по назначению… …Вы в своих записках напоминаете войско, которое дерется не зная за кого и за что… Ваши судорожные потуги на оригинальность, обличают лишь сухость сердца и убожество мыли… Посредственность, неспособная ни на что путное и глубокое… В свои записки вы вложили слишком большое рвение… Entre nous soit dit - (между нами будь сказано, - франц.)»

Честно сказать, шифр, который использовался в ответе Чернышева на этот раз, был слишком труден для расшифровки и потому некоторые места сообщения остались для меня темными и непонятными. Но в целом письмо дышало оптимизмом и зарядом добрых пожеланий лично в мой адрес. Это осознать я смог.

Итак, я продолжал нести свою трудную службу и все больше склонялся к мысли, что место, где мы находились, становится все более и более опасным. Надо было расширять географию нашего пребывания в Германии, что я и предложил сделать графу Шустово-Гороховскому, предварительно заручившись положительным мнением на этот счет полковника Чернышева. Его сиятельство отреагировал на это предложение вполне адекватно, и мы сделали рекогносцировку, перенеся наш штаб в городок Майсен, что недалеко от Дрездена…»

Фальшивые купюры - окончание

Глава десятая

…К весне 1812 года мое местопребывание изменилось – мы, по требованию Куропатова, перебрались «поближе к центрам цивилизации», по выражению все того же моего слишком премудрого соседа, а именно в провинциальный и ничем не примечательный городок Майсен, что расположился недалеко от Дрездена.

Получив от французов свое привычное средство передвижения и своего философствующего слугу Степана на козлах, я воспрянул душой, наметив для себя маршруты новых путешествий по городам и весям Германии. Я, как и прежде, собирался искать и находить древние свидетельства эпох, чтобы пополнять домашний музеум в моей рязанской вотчине, а так же сбывать «бумагу» через некие секретные каналы, переданные мне моими французскими кураторами от шпионажа. Последние, я имею в виду «каналы», разумеется, были мною сразу сданы по назначению, то есть я поставил о них в известность Куропатова, а тот поспешил, присвоив себе приоритет, сообщить о них в Россию. Среди этих самых «каналов» значилось имя некоего прусского офицера по фамилии Клаузевиц, с которым я решил встретиться незамедлительно, чтобы снабдить его «бумагой» и разведать настроения, царившие в местных немецких офицерских кругах.

Заранее условленная встреча произошла у нас с бравым подполковником в питейном заведении Дрездена, называвшемся «Мой милый Августин». Но с самого начала все пошло, как-то не так.

- Вы, герр-мсье, француз? – с каким-то даже презрением, вопросил пруссак.

- Какое это имеет значение? Я прибыл сюда, чтобы воздать вам по заслугам, - ответил я, использовав кодовые слова, по которым мы должны были распознать друг друга и проникнуться обоюдным расположением.

- Нет! Вы – француз, разлагающе и беспардонно воздействующий на добрую немецкую душу! Вы – французы – плаваете в противоречиях, как щуки в озере… За это я вас убью. Прямо сейчас! Вставайте и деритесь!..

Говоря это, подполковник выхватил свою длинную саблю и встал в боевую позицию.

Кто-то в ресторане в этот напряженный момент играл на фортепиано итальянские арии с фиоритурами…

- За что меня убивать?.. – поднялся я с места, ровным счетом ничего не понимая. Меня никто не предупредил об изменениях, внесенных в пароль. – Я просто хочу передать вам привет от ваших хороших и добрых знакомых с той стороны, только и всего…

- Он еще издевается! Так вы, мсье заячий хвост, обыкновенный трус! Берите вашу саблю и деритесь, черт бы вас подрал, если вам ваша жизнь дорога!

- Но я, как назло, не захватил сегодня свою французскую саблю из дома, - попробовал я все свести к шутке, но пруссак шутить был не настроен.

- Хорошо, я убью вас позднее. Где и когда вам будет удобно? – уточнил он, помахивая отточенным лезвием холодного оружия перед моим носом.

Он высмеивал меня! Он издевался надо мной! На его лице я видел дьявольскую ухмылку и уверенность, что противник у него в руках.

- Здесь и сейчас! – вскричал я, вскакивая на ноги и швыряя в лицо наглецу кружевную салфетку со стола.

Пока пруссак путался в этой салфетке, я подскочил к нему и нанес потрясающий зубодробительный удар справа, вспомнив наставления Степана о тайнах кулачных боев, процветавших в наших рязанских краях еще пару сотен лет назад. От этого удара подполковник рухнул на пол, как подкошенный, а я, завладев его саблей, стал в позицию, ожидая, когда он очухается.

- Что это было? – первое, что спросил пруссак, когда вытаращил глаза, а потом разразился целым монологом: – Будто кобыла копытом лягнула… Не-ет, герр, вы не француз… Французы так драться не умеют, поэтому всегда уступают своим противникам в штыковом бое, празднуя труса… Не-ет, герр незнакомец, вы не француз, вы – русский и у вас настоящий талант прирожденного драчуна. Такой талант не должен оставаться под спудом и надо взять на себя заботу явить его миру… Почему вы, русские, все еще не деретесь с французами? А, понимаю! Вы выжидаете момент, чтобы нанести сокрушительный удар справа всему наполеоновскому влиянию в мире! Умно! Чертовски умно! Доннер веттер!

Так мы познакомились и в дальнейшем даже сблизились на почве увлечения собирательством средневекового холодного оружия.

Однажды я даже имел честь посетить его «штаб-квартиру», как он называл свои комнаты, где стоял на постое. Стены всех семи комнат были украшены саблями, кинжалами и алебардами самых разных эпох и размеров.

- А вот это самая дорогая вещь для меня, - похвастался Клаузевиц, демонстрируя нож с длинным узким лезвием и деревянной рукояткой самого непрезентабельного вида. – Это, так называемый «засапожный нож» или «милостивец», принадлежавший новгородскому ратнику времен князя Александра Невского. Мой предок – славный рыцарь Фриц фон Бауншвейгский – был в походе в середине тринадцатого столетия на Руси и лично схватился с этим ратником, которого звали Кузька Оглобля. Бой был страшный! Герра фон Бауншвейгского сбросили с коня, оглушили дубиной и сунули в прорезь щели вот этот самый «милостивец», чтобы он не мучился… Но добить не успели. Позже рыцарь оказался взятым в полон и был обменен на кого-то из русских знатных князей, захваченных орденцами в свою очередь. Но прежде он ближе познакомился с Кузькой Оглоблей, и выменял у него этот самый «засапожный нож» на свой рыцарский шлем, местами сильно помятый и покореженный…

- Замечательная история! Браво! – сказал я. – С вашего разрешения, уважаемый герр Клаузевиц, я помещу ее в журнале «Развлекательное чтение», автором которого являюсь.

- Послушайте, уж не граф ли вы Гороховский?! – вскричал Клаузевиц. – Тот самый, что написал о графомане Хвостове, о французском художнике Гро и еще кое-что презабавное…

- Он самый, - поклонился я.

- Мы знаем друг друга целую неделю, а выходит, что не знаем друг о друге почти ничего… Так вы действительно русский! А я вам до сих пор не верил… Но как же получилось, что вы спелись с французами? Этого я не могу понять!..

- Моя служба и заключается в том, чтобы быть не понятыми врагами, но к друзьям это отношения не имеет. Признаюсь, что я служу только России, а все остальное – это сейчас не имеет значение, - сказал я.

- Почему-то я верю вам, - произнес Клаузевиц, - и хочу предупредить, что моя часть черных прусских гусар, где я прохожу службу, выдвигается на берега реки Неман, чтобы в первые же летние месяцы совершить нападение на Россию…

- Всего одна часть?.. – открыл я рот от удивления.

- Черные гусары – отважны и чертовски задиристы. И они, к сожалению, входят теперь в шестьсотсорокатысячную армию Наполеона, собранную для внезапного удара на тех брегах. Мы должны будем подготовиться к быстрой переправе и дальнейшему блицкригу – победному маршу по русской земле, объятой пожарищами войны, - веско заметил подполковник.

О наших беседах с прусским подполковником Клаузевицем я рассказал Куропатову и тот о чем-то глубоко задумался. После чего выдал следующую тираду:

- Обстановка очень сложная! Я уже целый месяц лишен связи с Россией… Враждебное кольцо французских милитаристских устремлений сужается настолько, что может задушить всякое инакомыслие и борьбу в корне… У меня нет иной возможности, как довериться вашему пруссаку… Рискну! Он должен дезертировать из своей части! И это срочно!

- С какой это бухты-барахты? – недоуменно пожал я плечами.

- Он перейдет через границу и сдастся первому попавшемуся русскому отряду, чтобы сообщить о готовящемся нападении французских полчищ на нашу землю. Надо только узнать точную дату… Сможет это сделать ваш прусский подполковник? – выжидательно уставился на меня ротмистр.

- Этого я знать не могу, но очень на это надеюсь, - ответил я, уразумев, какую ответственную миссию мы возлагаем на моего нового приятеля.

И Клаузевиц, благородная прусская душа, не отказался от нашего с Куропатовым предложения, пообещав «сняться с постоя, перейти Рубикон и сжечь за собой все мосты». Больше я его не встречал…

Много позже мне стало известно, что подполковник Карл Клаузевиц действительно перешел через границу и сдал на российских форпостах свою шпагу, сказав:

- Если бы я остался верен присяге королю прусскому, то уже сейчас под знаменами Наполеона шагал бы в рядах его армии, нацеленной против вас! Но я сознательно изменил королю и присяге, чтобы заодно с вами сражаться против Наполеона...

Вот что писал позднее обо всем этом бывший министр прусского короля Штейн:

«Наполеон собрал против России несметные силы всего европейского континента, и он уже не скрывал, утверждая:

- Через год я стану властелином всего мира!

Французы терялись в хаосе вассальных саксонцев, баварцев, гессенцев, вестфальцев, ганноверцев и прочих немцев, входящих в состав его «Великой армии». Эта оголодавшая немецкая саранча, проходя через союзную Пруссию, устроила своим же союзникам такой погром, такой грабеж, какого пруссаки не изведали даже от французов после разгрома под Йеном. Немец грабил немца, немец бил морду немцу, немец позорил жену немца же! Немец был врагом немца… Ныне Пруссия напоминает мне некую старую фрау, которая выдала замуж свою дочь за собственного любовника-француза только для того, чтобы удержать его рядом с собой…» Недаром немецкий поэт-патриот Мориц Арнд с горечью вопрошал Германию:

Где родина немца? Кто знает, кто знает?

Кто в Пруссии или в Баварии кто проживает?

Над кем в Померании чайки рыдают?

Для кого же на Рейне виноград созревает?

Где родина немца? Никто не знает…»

До нас с Куропатовым дошли сведения, что главная штаб-квартира русской армии находилась теперь в литовском Вильно, а мы собственными глазами наблюдали перемещения французов и их армии по дорогам Европы, забитым до отказа обозами с военным снаряжением. И вся эта нечисть неуклонно и грозно сползалась к рубежам России.

Тот же министр Штейн также перебрался в Россию, использовав для этого окружной путь через Галицию. Во время этой поездки он не раз слышал разговоры, ведущиеся в тавернах и на постоялых дворах, что, мол, русские, конечно же, не устоят перед чертовой силой гигантской коалиции всех армий Европы, на что он безбоязненно ответствовал:

- Глупцы! Всем немцам и во всем времена предстоит свято помнить, что Германия еще никогда не спасала Россию, но Россия спасет Германию. Она спасет всю Европу!..

Однако Штейн был недоволен темпами, с которым русские подтягивали свои войска к границе. Против шестьсот сорока тысяч врагов русские смогли собрать только сто пятьдесят тысяч своих солдат.

Об этом и повел разговор министр Штейн с императором Александром Первым в Вильно, когда 12 июня 1812 года наконец добрался до туда.

- Рад видеть вас у себя, - вскинув лорнет к глазам, молвил русский император. – Помнится, в Тильзите я просил вашего короля, чтобы он уступил мне вас для службы в России, но тогда вы сами изволили отказаться…

- Да, ваше величество, - поклонился Штейн. – Я отказываюсь и сейчас, ибо посты в Русском государстве должны занимать только русские люди, а я прибыл как немец, чтобы с помощью могучей России бороться за свободу Германии.

- Я вправе обидеться на вашего короля, - заметил император. – За все доброе, что я для него сделал, он отплатил России союзом с Наполеоном, и теперь в армии маршала Макдональда, обязанной захватить Ригу, будет присутствовать и прусский корпус генерала Йорка… Что вы можете сказать о генерале Йорке?

- Только то, что он не пруссак. Он происходит из славянских племен кашубов. Как все кашубы, Йорк упрям и злопамятен. Это буйная голова! Он еще при Фридрихе Великом сидел в тюрьме за непослушание, потом бежал в Индию, участвовал в сражениях на Цейлоне и при Мадрасе… Полагаю, мне удастся оторвать корпус Йорка от армии французов. Уверен, что из многочисленной армии немцев, направленных их властелинами против России, немало честных людей… Прошу заранее озаботиться размещением пленных и перебежчиков, которые сразу побросают оружие, как только перейдут границу…

- Что еще вы предлагаете? – поинтересовался император.

- Россия должна иметь особый Немецкий комитет, работающий на благо свободы в Германии. Я желал бы также, чтобы в рядах вашей армии сражался Немецкий легион, который заодно с русскими начнет освобождение не только Пруссии, а и всей Германии… А еще я должен предупредить вас, что тех войск, что собрано сейчас под русскими знаменами на берегах Немана, недостаточно для отражения агрессии. Армия французов и их союзников, по крайней мере, на полмиллиона больше вашей…

Именно 12 июня 1812 года, когда происходила эта все еще достаточно спокойная и мирная беседа императора Александра с отставным прусским министром Штейном, наполеоновские войска уже переправлялись через Неман. А 13 июня передовой французский отряд занял город Ковно, куда ночью прибыл и сам Наполеон. Это была его первая ночь на русской земле, бессонная ночь, одна из многих впоследствии…

- Что вы знаете о Михаиле Ивановиче Голенищеве-Кутузове? – как-то спросил меня Куропатов.

- Только то, что знает о нем каждый русский человек, - ответил я. – Он родился в 1745-ом в достойной семье военного инженера, генерал-поручика. В 1761-ом получил первый чин инженер-прапорщика и был назначен в Астраханский пехотный полк. Затем он участвовал в нескольких русско-турецких войнах, отличился при взятии Очакова и Измаила, будучи под рукой таких славных полководцев, как Румянцев-Задунайский и Суворов-Рымникский. Я лично встречался с ним в ходе Аустерлицкой битвы. Он командовал объединенными силами нашей коалиции, но император Александр, прибывший на место сражения, взял всю полноту власти на себя. И… проиграл сражение! Но, заметьте, неудачу списал на своего генерала Кутузова…

- А вот этого вы мне не говорили, и я от вас ничего не слышал! – вскричал Куропатов. – Нашли моду, как что, так во всем виноват царь… Да за такое в Сибирь, на каторгу и этого мало!.. Вот разобьем французов, я вас на Съезжую отправлю…

- Нельзя, - отшутился я, - мое дворянское достоинство не позволяет быть поротым принародно… Так я продолжу о Кутузове? В 1811 фельдмаршал Кутузов наголову разгромил армию турецкого полководца Ахмет-паши, после чего султан Махмуд Второй вынужден был заключить мир с Россией на выгодных для нас условиях. А генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов за победное окончание войны с Оттоманской Портой получил графский титул, но так и не вернул расположения к себе нашего императора...

- Снова вы за свое! Не надо говорить о том, чего говорить не надо… - вновь высказал свое неудовольствие от моих слов Куропатов. – А сейчас доложу вам то, о чем вы знать не можете… Михаил Илларионович ныне избран начальником Санкт-Петербургского и Московского ополчений. Вся мыслящая Россия поднялась против узурпатора и корсиканского злодея Бонапарта!

На что я заметил:

- Попомните мое слово, милостивый государь! Михаил Илларионович еще покажет себя в деле и даст Наполеону под зад коленом!..

- Нашему теляти да волка съесть, - недоверчиво хмыкнул «секретный» ротмистр на это мое предсказание. – Пока у него против Наполеона руки коротки…

Должен признаться, что события начала военных действий французской армии против моей родной отчизны, несколько поубавили мой интерес к происходящему вокруг меня в провинциальном немецком Майсене. Я и думать забыл о всяких там шпионах Наполеона, в том числе и о негодее Шульмейстере, показавшемся в последний раз передо мной еще в Саарбрюккене. Исчезла и Жанна Фраске, назвавшаяся Мерлезонской волчицей. До меня доходили слухи, что она плохо кончила, пустившись в грабежи и разбои на немецкой территории, но нечего конкретного об ее кончине я тогда еще не знал.

Гораздо больше меня интересовало то, что происходило на полях сражений. Я, продолжая отыскивать всяческие древности, не переставал интересоваться всевозможными слухами и мнениями своих поставщиков о том, что происходило в России. Так, один собиратель древностей по фамилии Шнапсрутенберг, долгое время живший в России и имевший там поместье, поведал мне о «настроениях неумытой России перед началом войны с Францией».

- Нравственное могущество Наполеона, подавляющее все умы, было велико. В Европе, да и во всех других частях света, каждый знал его имя и бессознательно соединял с ним представление силы безо всяких границ. Образованным людям он представлялся гением, полубогом; простому русскому народу – антихристом. Это настроение умов в России поддерживало, казалось, само Небо. Никогда не были так злы неурожаи и повальные болезни, как перед наполеоновским нашествием; лесные пожары приняли необычайные размеры – Киев, Саратов, Астрахань, Брянск, Рига, Архангельск, Кронштадт сделались жертвами огня. На небе появилась комета. Глядя на хвостатую звезду, народ с ужасом восклицал: «Пометет беда землю русскую!..»

Другой же человек - богатый ювелир из Лейпцига, предложивший мне средневековые немецкие цехины, заодно рассказал о своем слуге, который был в Смоленске с ювелирными изделиями для продажи в первых числах августа и видел, как происходило Смоленское сражение.

- О, это было грандиозная бойня! - взахлеб разглагольствовал он. – Четвертого августа ровно в шесть часов утра Наполеон силами трех корпусов маршалов Нея, Мюрата и Даву предпринял атаку крепости, которая издревле считалась у русских главным прикрытием Москвы. Первая атака была отбита мужественными защитниками. Тогда на Смоленск обрушилась туча ядер и бомб из трехсот французских пушек. Одна бомба взорвалась прямо у возка моего слуги, испугав коней и рассыпав коробы с товаром. Но никто из жителей не помог собрать разбросанные драгоценности, все бежали на городские стены, чтобы драться с вражескими солдатами… Так продолжалось еще два дня, а потом русские воины покинули разрушенные крепостные стены и отступили, а французы заняли Смоленск и принялись за грабежи мирного населения. И первым, кого они ограбили, разумеется, был мой слуга… Товар весь пропал! Слуга остался жив только благодаря счастливой случайности…

- Да, ему очень повезло, - посочувствовал я собеседнику, но думал при этом, когда же наши доблестные защитники смогут остановить проклятого корсиканского злодея и всю его многочисленную свору.

Об этом я имел собеседование и с Куропатовым. Он тоже переживал, но по-своему.

- Куда запропастился Чернышев? Почему от него нет сведений? – нервничал, не слушая моих сетований, ротмистр.

- А не пора ли нам все бросить и отправиться в Россию, чтобы там вступить в единоборство с жестоким врагом? – спрашивал я.

- Еще чего! – отвечал Куропатов. – Нас расстреляют при первой возможности за то, что мы бросили свой пост, не выполнив приказ. И правильно сделают!.. Только как его выполнять, этот самый приказ, если все еще нет связи с нашим начальством…

Я приобрел еще две-три ненужные вещи и у меня опустились руки. И тут в нашем доме появился человек, назвавшийся герром Морицем Арндтом.

- Я от Штейна, - сказал он.

- Уж не тот ли вы герр Арнд, который славится среди немцев своим поэтическим даром? – вопросил я, замирая от неожиданности.

- Он самый. Я привез вам указание немедленно переехать в Дрезден и возглавить там издание газеты «Метаморфозы». Для этого уже все готово – и здание для редакции, и секретная типография в подвалах. Туда будут стекаться все сведения о ходе войны. Подобраны даже наборщики и печатники. Все они проверенные и надежные люди, могу за это поручиться, ведь я сам подбирал их.

У меня словно с души камень свалился! Я был готов к работе и тут же засел за первую передовицу – обращение к французскому народу. «Вы, в ком еще не атрофировалось чувство самосохранения, кто еще не окончательно отупел от вранья и лжи ваших предводителей, просто обязаны стать на сторону здравомыслия и порядочности, укротив своих бешеных зверей, ведущих вас на заклание…». И так далее, и тому подобное.

Кстати, о «зверях»… Я за два часа по дороге в Дрезден сочинил памфлет, названный «Их едят, а они квакают!..»

«Во французской столице появилась новая мода, - писал я, - мода на зверье в городских домах. Разные экзотические твари теперь беспрепятственно могут заползать, забегать, запрыгивать в дома правоверных католиков и протестантов, закусывая ими на обед. Среди этой гадкой живности преобладают лягушки, но не простые озерные и прудовые, каких любят смаковать во французских домах благородные мсье и мадам на завтрак, обед и ужин, а самые устрашающие, весом с новорожденного ребенка, прозываемые в научном мире Голиафы. Они сами закусывают французами и те, будто устрицы, закрываются в своих раковинах, дабы не попасть на зубок мерзких тварей. Но Голиафы, ведомые своими «великими и ужасными» предводителями, научились вскрывать раковины, даже не поранив лап. Они глотают французов почем зря, а те при этом только протестующи пищат, как те же устрицы…»

Все было настолько прозрачно и понятно, что я сразу по прибытию на место заслал свои статьи в набор и подписал их в печать. И первый номер «Метаморфоз» не заставил себя ждать, он увидел свет уже при следующем утреннем рассвете наступающего дня.

В том же номере мы поместили материал о бое русских и французов около деревни Валутина Гора.

«Заключительным аккордом Смоленского сражения стал бой при Валутиной Горе, - писал наш военный корреспондент из России. – Удаляясь от Смоленска, армия Барклая-де-Толли двумя колоннами стала отходить к деревне Соловьево, где русское командование намеривалось переправить свои части через Днепр. Поняв это, Наполеон срочно направил пехоту маршала Нея, подкрепленную корпусами Мюрата и Жюно, к деревне Лубино, где собирался отрезать русской армии выход на Московскую дорогу. Генерал-майор Тучков, предугадав замысел противника и оценив возможные катастрофические для нашей армии последствия, решил любой ценой помешать французам и закрепился со своим небольшим отрядом рядом с деревней Валутина Гора. Оборудовав удобные для обороны позиции на возвышенности, части Тучкова изготовились к бою.

Утром 7 августа части маршала Нея с ходу атаковали позиции отряда. Но русские воины с честью выдержали несколько атак французской пехоты. Тогда в бой устремилась конница Мюрата. Но и здесь успех был не на стороне французов. Вступившие в схватку гусары Изюмского и Мариупольского полков, разметали неприятельские эскадроны и на полном скаку врезались в пехоту маршала Нея. После этой атаки множество французских стрелков не смогли подняться с земли…

Более пяти часов отважные бойцы Тучкова сдерживали яростные атаки противника. Отряд Тучкова стоял насмерть. Еще немного и он бы просто перестал существовать, но тут на помощь тучковцам подоспели дивизия генерала Коновницына и кавалерийский корпус генерала Орлова-Денисова. И все атаки Мюрата и Жюно были уверенно отбиты метким огнем русской артиллерии.

Во время небольшого затишья русские стали собирать своих раненых на поле боя, когда Ней решил вновь попытаться прорваться в центре русских позиций. Отбив и это нападение неприятеля, Тучков сам устремился в контратаку во главе Екатеринославского полка. Под смелым генералом пала лошадь. Тогда генерал с обнаженной шпагой, став впереди своих гренадеров, повел их в штыки. Атака Нея закончилась полным крахом. Тучков был тяжело ранен и захвачен французами… Но главная цель боя была достигнута – две русских армии вовремя соединились. А французы, пытавшиеся сорвать маневр русских, отходивших на Дорогобуж, оказались отброшенными на исходные позиции. И это только начало. Завоеватели еще узнают, почём фунт лиха в российских землях…».

Только-только отправив первый номер газеты через границу, мы сразу засели за выпуск второго номера, в котором поместили рассказ французского солдата, участвовавшего в бое у деревни Шевардино и изувеченного там до неузнаваемости. Он своими глазами видел гибель целого батальона 61-го линейного полка французов и честно признался, что не хотел бы больше возвращаться в Россию. Да и сделать ему это было бы затруднительно, учитывая отсутствие уха, носа и правой ноги.

Третий номер должен был выйти под знаком Бородинского сражения, но его пришлось попридержать, поскольку в городе появились французские провокаторы, налево и направо подкупавшие честных немцев фальшивыми деньгами с одной лишь целью найти и уничтожить нашу типографию…

Тогда же на моем горизонте вновь возникли люди, с которыми я меньше всего хотел бы теперь видеться…

***

Из устных рассказов Карла Шульмейстера, записанных неизвестным посетителем табачной лавки

- …Как я уже говорил, в Париже мне больше делать было нечего, как и в Саарбрюкенне, куда я приехал вслед за русским графом Шустово-Гороховским. Граф, воспользовавшись тем, что я уделял слишком много внимания Мерлезонской волчице, от которой можно было ожидать любых неприятностей, сумел ускользнуть из сетей, сплетенных мной.

«А нужен ли мне этот граф, ведь я имею на руках такие козыри, с которыми можно играть самому без всяких партнеров?», - подумал я. И в который раз принялся изучать документы, полученные мною многие годы назад в Мерлезоне. Это было всего три листа плотной пожелтевшей бумаги, вырванной из какого-то путевого альбома, каковые любят таскать с собой во время зарубежных поездок художники, чтобы делать зарисовки увиденного для памяти. На первом листе были изображены три схемы неких местностей по одному крестику на каждой, обозначавшими, как видно, место каких-то раскопок или, как говорила покойная Волчица, «закопок». Может быть, она была и права, если эти крестики обозначали местоположение закопанных кладов. На втором листе было написано несколько фраз на неизвестном мне языке, из которых я разобрал только два слова «Критский клад», озаглавливающие этот текст. На третьем листе имелась колонка цифр, а внизу стояли две полустёршихся подписи, в которых с большой долей вероятности угадывались фамилии «Жомини» и «Шустово-Гороховский». Вот почему последняя двойная фамилия очень заинтересовала меня, когда я впервые познакомился с русским графом-путешественником. Тогда-то меня и посетила благодатная мысль: «А не этот ли самый граф и составил этот превосходно зашифрованный документ, подписав его собственной фамилией, а позже утратил его?» Так думал я до последнего момента, но теперь я очень усомнился в этом своем прежнем убеждении, ведь документу, судя по виду, было куда больше лет, чем самому русскому графу. К тому же, если бы этот самый граф сам спрятал свои сокровища, то знал бы, где они находятся без всякой подсказки. Нет, это сделал кто-то из родственников Шустово-Гороховского, возможно, его предок. Тоже самое относилось и к Жомини. По всей видимости, оба эти субъекта ничего не знали о документах, которые теперь находились в моих руках. Или знали, но не ведали, где они спрятаны, и теперь сами пытались их разыскать.

Как я уже рассказывал, у меня имелся план захвата русского графа при помощи «серых волков» Мерлезонской волчицы, но этот план оказался несостоятельным из-за гибели этих достойных французских головорезов и исчезновение самого графа. Однако для меня, человека мужественного и проницательного большого труда не составило выйти на след Шустово-Гороховского и проследить его перемещения по Германии. Я сумел отыскать его после двух месяцев тщательных поисков. Он находился сначала в селении Майсен, а позже перебрался в Дрезден. И я снова решил возродить свой старый план похищения графа. Да только теперь это дело стало особенно трудновыполнимо, поскольку графа все время охраняла чертова туча телохранителей. Чтобы справиться с ними, мне нужны были крепкие парни и дельные помощники, и я быстро отыскал их в одном из самых злачных заведений Дрездена – ресторане «Мой милый Августин».

Трое мужчин с лицами прирожденных убийц молча, седели за своим столиком, поджидая четвертого. Я попытался с ними заговорить на немецком языке, но сразу понял, что кроме двух фраз «шпрехен зи дейч» и «шнапс тринкен» они по-немецки не в зуб ногой. Тогда я сказал пару фраз по-итальянски, но и это не возымело эффекта – эти ретивые педанты явно не принимали меня всерьез. Тогда я выругался по-французски, и это возымело действие, троица тут же заулыбалась, предлагая мне выпить за Наполеона и его армию, рекрутироваться в которую они не пожелали и потому находились теперь в бегах. Все это они выдали мне за один присест, как своему соотечественнику.

- Не желаете ли хорошо заработать? – спросил я у них. И тут же получил радостное согласие.

- Но дело будет связано с похищением человека, - предупредил я.

- Это нас нисколько не пугает, - сильно картавя, ответил один из них. Видно было, что этот недостаток речи очень его смущает и потому, произнося сложные слова и фразы, он рисовал что-то в воздушном пространстве указательным пальцем. – За хорошие деньги мы можем не только похитить человека, но и вывернуть его наизнанку.

- Сразу видно, что вы достойные люди, - подлизался я к ним. – Но ваш четвертый товарищ, он поддержит вас?

- Само собой! Мы «четверка из парижского предместья Руль», нас в Париже каждая собака знает… А скоро нас узнают и в этом занюханном городишке Дрездене!..

- Обязательно узнают, - пообещал я им, договорившись о месте и времени нашей следующей встречи, добавив: – Местные собаки весьма злопамятны…

Во второй раз мы встретились в городских предместьях, на берегу реки Эльба. Но мои новые помощники явились не в полном составе.

- А где же ваш четвертый друг? – подозрительно оглядев троицу, сидевшую у костра, задал я свой вопрос.

- Он заболел, - признался картавый бандит. – У него схватило брюхо. Тут такая паршивая жратва, что хоть начинай сам готовить. Когда-то я работал поваром в ресторане у папаши Крюшона. Он любил, когда я готовил наши национальные блюда. А особенно обожал фондю… Как сейчас помню…

- Потом расскажешь, - остановил я его. – Значит, сделаем так: возьмем нужного нам человека прямо в его доме, пока он еще не очнулся от сна… Затем перевезем его в одно укромнее местечко… Это здесь недалеко, вверх по течению Эльбы имеется небольшое селение под названием Пирна. Там я приготовил один глухой подвал, который пригодится для пыток. Кричи не кричи, никто тебя не услышит…

- А почему бы нам не захватить этого человека прямо в городе? – спросил один из троицы. – Это куда удобнее и проще, чем лезть в чужой дом…

- У него большая охрана, - ответил я, понемногу начиная терять терпение.

- Нет, так не пойдет, - произнес картавый. – Мы привыкли к реальной работе… То есть мы должны сначала увидеть то место, куда притащим пленника, собственными глазами. Там могут оказаться лишние глаза и уши. Мало ли там всяких любопытных немецких придурков, которым делать нечего, только подглядывать за соседями…

- Ладно, ваша взяла! Я покажу вам этот подвал, так и быть! – махнул я рукой. – Время, как я полагаю, у нас предостаточно…

И я, не думая ни о чем плохом, отправился с этими тремя негодяями в Пирну и показал им брошенный полуразрушенный дом на самой окраине.

- Там находится этот подвал, - указал я на эти развалины пальцем. – Вы удовлетворены?

- Нет, нам необходимо самим осмотреть подвал, - настаивал картавый.

- Знал бы, что вы такие привередливые, не связывался бы с вами… - пробурчал я, направляясь в подвал.

- Местечко, что надо! – сообщил мне картавый, осмотревшись в подвальной полутьме, а затем достал огромный тесак, больше напоминавший мачете, и приставил мне его остро заточенное лезвие к горлу. – Можешь теперь выкладывать все, что задумал, подлый ублюдок! Мы сразу тебя раскусили. Ты хотел сделать грязную работу нашими руками, а потом, не заплатив нам, слинять с денежками за границу. Нам это знакомо. Сами такие.

- Неблагодарные твари! – вскричал я, почувствовав реальную опасность, исходящую от этих недостойных типов. – Я хочу вытащить вас из помойки, а вы…

Сказав это, я отступил на шаг и ударом ноги в грудь сбил с ног картавого. Но уже в следующий момент, готовые к отпору бандиты, стоявшие за моей спиной, нанесли мне ужасный удар чем-то тяжелым по голове, и я рухнул на пол, потеряв сознание.

Когда же очнулся, то увидел себя лежащим на столе, связанным по рукам и ногам, а мои «помощники», разведя огонь в железном чане, что-то там разогревали.

- Готово, - сказал картавый, поднимая на уровень глаз железный прут с раскаленным на огне концом. – Сейчас он у нас запоет отходную! Я стану пытать его так же, как делали это «амьенские кочегары»… Друзья, вы помните «амьенских кочегаров»?

- Еще бы! – в один голос ответили сразу оба его дружка. - Они поджаривали пятки своим жертвам, вынуждая их отдать все денежки, спрятанные на черный день…

- Не-ет, - заорал я. - Только не это!..

Вам никогда, слушатели мои, пятки не поджаривали? Это, поверьте мне, очень больно! Я и сейчас иногда не могу наступать на собственные пятки и хожу, как балерина, на цыпочках… Но эти сволочи не запугали меня и не сломили мой дух! Я решил отдать им все, что они только попросят… А потом, оставшись в живых, найти и предать их страшной и мучительной смерти. Всех троих и даже четвертого, у которого схватило живот. Но мне надо было еще выжить…

- Так ты выжил? – наивно спросил один из простаков-слушателей в табачной лавке. – Наверное, это было невозможно…

- Как видите, выжил! Иначе я с вами бы сейчас не разговаривал. Но для этого мне пришлось отдать чертовым сволочам и документы со схемами закопанных кладов и свои последние деньги… А потом они мне дали выпить какую-то гадость, от которой я так захмелел, что не мог протрезветь целую неделю. А когда протрезвел, то понял, что у меня начисто отшибло память. Это уже потом, гораздо позже, я смог припомнить всю эту историю с русским графом и всеми остальными, собрав разрозненные воспоминания по кусочкам, как некую документально-художественную литературную мозаику…

Вспомнил я и о том, что еще не все потеряно, и у меня имеется богатое недвижимое имущество, в виде роскошного замка Мейно в Эльзасе и второго большого поместья близ Парижа. Но когда я до них добрался, то свой замок увидел в руинах, а богатое поместье возле Парижа выжженным дотла. Австрийская артиллерия сделала свое черное дело… И тогда мне не осталось ничего другого, как открыть табачную лавочку и воцариться в ней до скончания века, о чем я мечтал всю свою жизнь.

***

Из мемуаров мсье Видока – первого комиссара Французской уголовной полиции (Сюртэ).

«…Я не являюсь знатоком художественной живописи и чужд всяким проявлением творческого занудства. К примеру, во французскую Оперу меня не заманишь даже за деньги. И все же иногда я посещаю выставки в художественных галереях Парижа, когда приходит охота посмотреть на то, о чем сплетничают в интеллигентных кругах. Так, я много слышал о новых работах художника Жана Гро, выставленных в Салоне, куда и отправился в свободный час, чтобы составить свое особое мнение о художественной манере придворного живописца Наполеона.

Бродя по залам музея, я останавливался то перед графикой Жана Калло, то перед скульптурами Жана Гужона, а особенно долго проторчал перед обнаженной Евой Жана Кузена Старшего, которая лишь слегка прикрытая прозрачной вуалью в нижней части живота являла моему алчному взору всю свою телесную наружность, без каких-то исключений… Эта Ева была куда лучше моей нынешней жены Анны-Марии, державшей бакалейную лавку у Турнелевского моста. Но в конце концов я добрался и до работы Жана Гро, из-за которой сюда и заявился. Парадный портрет полковника Фурнье-Сарловеза на фоне батальной сцены особого впечатления на меня не произвел. Подумалось, что Гро содрал большие деньги с этого полковника перед тем, как согласиться засесть за его портрет.

Отругав себя за то, что поддался соблазну посетить галерею, я уже собирался отправиться восвояси, как вдруг меня остановил голос с хрипотцой, раздавшийся за моей спиной. Обладатель этого голоса вел беседу с расфуфыренной мадам, что-то записывавшей в свой блокнот.

«Похоже, это сам Гро!» – подумал я, вспомнив про партнера по бизнесу графа Шустово-Гороховского, и о том, что художник может знать, где он сейчас находится.

Я подошел к Гро, когда дама, по-видимому, художественный критик, отошла в сторону.

- Недавно имел честь видеть в номере немецкого журнала хорошую статью о вас, - начал я без всяких околичностей. – Ее автор…

- Да, это Шустово-Гороховский из России, - любезно кивнул художник.

- Где он сейчас находится? Мне необходимо с ним встретиться по очень важному делу, - продолжал я.

- Он в Дрездене, - ответил Гро. – Именно оттуда я получил от него письмо.

- А адрес? Адрес вы не помните?

- К сожалению, нет. Все эти письма… Я раньше хранил их, но теперь… Я его сжёг!

«Ничего страшного, - обрадовано размышлял я. – Теперь я разыщу графа и без точного адреса. Опыта мне в этом деле не занимать…»

- Как вы находите мою работу? Что можете о ней сказать? – услышал я неожиданный для себя вопрос.

- Я не большой знаток живописи, - откашлявшись и сморкнувшись на пол, проговорил я. – Но здесь, маэстро, вы перещеголяли самого мастера Жерико, намалевавшего картину под названием «Офицер конных егерей императорской гвардии, идущий в атаку». Его картина висит в соседнем зале… На вашем портрете полковник выглядит, как живой. У него даже пот струится со лба и сопли под носом… Но объясните мне, дураку, почему ваш полковник изображен в очень чистом, как из прачечной, мундире? Вот тут вы явно просчитались! В бою мундир должен быть испачкан кровью и экскрементами многих врагов…

Говоря это, я не смотрел на художника, стоявшего передо мной, а когда взглянул на его лицо, поразился, как взбесили его мои слова. Его просто всего корёжило и передергивало.

- Жерико!.. В его работе все от начала до конца ложь! Там ни на йоту жизненной правды!.. – не сказал, а мучительно простонал Гро.

- Но у героев на его картине мундиры, по крайней мере, достаточно испачканы копотью от пороховой гари, - не сдавался я.

- Что?.. Да вы, мсье, просто неуч и бездарь! Вы не можете отличить правды искусства от правды жизни. Вам не место среди верхушки общества! Вон отсюда! Вон!..

Гро неожиданно замолчал и застыл, словно статуя, стоящая на страже собственного творение. Его как-то заклинило и переклинило. И я решил, что мне действительно пора отсюда убираться по добру по здорову. Не мое это дело выступать в роли художественного критика…

Чуть позже меня разобрало зло против этого «маэстры». Подумалось, а ведь я для него полное ничтожество, о которое преспокойно можно вытирать ноги. Плохо он меня знает, этот мазилка! Я теперь многое могу. Сам начальник тайной полиции Наполеона граф Дюбуа считается со мной. Ну, хорошо же, ты у меня еще попляшешь на виселице, чертов интеллигент!..

Покопавшись в своих старых бумагах, я без особого труда выудил оттуда копии писем Гро, оригиналы которых некогда продал русскому графу. В тот раз я предусмотрительно снял две копии с оригиналов. Одна копия осталась у Шустово-Гороховского, а вторую я оставил у себя.

- Дело пахнет государственным заговором против моего императора, - покумекав, сказал я себе вслух. – А ведь я теперь как раз занимаюсь всякими там государственными изменниками. Надо будет обвинить Гро в участии в заговоре финансиста Увара… Почему бы и нет?

Затем я быстро состряпал донос графу Дюбуа и, приложив к нему копии писем Гро, отправил его по назначению.

Гро арестовали на следующий день. Потом выпустили, не сумев доказать его участие в заговоре. Но художник уже настолько разочаровался в жизни и в людях, окружавших его, что покончил с собой, утопившись в Сене…

Обо всем этом я узнал несколько позднее, когда вернулся из поездки в Дрезден.

Признаться честно, мне даже стало нравиться работать на Дюбуа. Можно было ездить, куда угодно и делать, что захочешь. Не то, что в полицейской префектуре Хлебного рынка. Там особо не разгуляешься…

Итак, я навестил Дрезден вместе с тремя своими помощниками, прихватив кое-что из антиквариата на продажу, и там быстро отыскал следы пребывания моего партнера по бизнесу. Но прежде чем нанести ему визит, я решил немного передохнуть в местном ресторане, а то ведь мне пришлось преодолеть немалые концы от Парижа до Дрездена. Усталость брала свое…

В ресторане, носившем название «Мой милый Августин», мы заняли столик поближе к выходу, но к нам долго никто не подходил. Не дождавшись метрдотеля, я сам отправился делать заказ на весь столик, а когда возвращался назад, то увидел рядом с моими парнями знакомую физиономию Шульмейстера, которого меньше всего ожидал увидеть здесь. Он о чем-то сговаривался с моими помощниками…

«На ловца и зверь, - подумал я, припомнив, как он пытался устроить мне ловушку в деле финансиста Увара. – Тогда я потерял двух своих людей. Теперь я смогу посчитаться с этой мразью за все сразу!..».

Как только Шульмейстер выкатился из ресторана, я вызнал все, о чем он договаривался с моими людьми.

- Мы ему подыграем, - сказал я, сообразив, что он собирается похитить человека, который был нужен мне самому. – Но при этом надо сделать так, чтобы он не видел меня. Он слишком хорошо меня знает…

Так мы и сделали. При следующей встрече на берегу Эльбы мы захватили Шульмейстера и выколотили из него при помощи «особых методов Видока» документы и последние деньги, которые у него имелись.

А потом я встретился с русским графом, и мы совершили с ним обоюдный обмен. Я ему – документы Шульмейстера и несколько предметов старинной бижутерии, украшавшие головки прелестниц еще во времена разгула святой инквизиции, он мне – целый баул с денежными купюрами самого высокого достоинства, среди которых были франки, фунты, лиры и еще какие-то там грязные «русские ассигнации». И на каких помойках Европы он их только подбирает?..

Оставшись довольны друг другом, мы уже собирались расстаться до лучших будущих времен, как вдруг граф вспомнил:

- А где табакерка с бриллиантами, на которой всадник поражает копьем дракона?

Вот черт! Я же совсем забыл, что обещал эту чертову табакерку графу! Несколько ранее я подарил ее своей Анне-Марии в качестве свадебного подарка… Не забирать же ее у моей заядлой нюхательницы табака? К тому же она, кажется, уже снесла мой подарок в ломбард…

Пришлось честно признаться:

- Я ее продал другому коллекционеру.

- Жаль, я бы не пожалел за нее никаких денег, - тяжело вздохнув, заметил он.

Вернувшись во Францию, я снова отправился месить грязь на парижских мостовых. Меня вернули на прежнее место в распоряжение мсье Анри. Видно, в тайной полиции императора я пришелся не ко двору…»

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго

«…Каждый мой день с середины июня 1812 года начинался однообразно и скучно – с совещания с графом Дюбуа. Нам приходилось рассматривать самые разные вопросы жизни всей Франции и французской столицы в первую очередь. И это было необходимо, поскольку вся ответственность за внутренние дела нашей страны из-за отсутствия императора легла на наши плечи.

И каждое такое совещание начиналось с обсуждения вопроса: сколько еще подвод и фур с поддельными российскими ассигнациями отправлено в войска. Этой «бумагой» расплачивались наши фуражиры с местными поставщиками продовольствия и фуража. Спрос на наши изделия был колоссальным. Мы решили завалить ими всю бескрайнюю Россию.

- А нет ли смысла устроить в самой России несколько секретных типографий по выпуску «бумаги»? – спрашивал я у Дюбуа.

- Надо посоветоваться с императором, - отвечал он. – Ведь Наполеон может заставить кого-то из нас лично организовать эти самые типографии… Значит, придется кому-то из нас срочно выехать в Россию и заниматься этим самому. Вы готовы к такой «увеселительной прогулке»?

- Я?.. Нет! У меня и в Париже дел хоть отбавляй! – отвечал я.

- И я тоже боюсь ехать в эту чертову Россию, - честно признавался Дюбуа.

А еще мы обсуждали изменения, происходившие с нашим императором перед самым отбытием на войну, чего раньше, конечно же, позволить себе даже не смели.

- Вы заметили, граф, что в наружности императора произошла большая перемена? – спрашивал я у Дюбуа.

- Да, герцог, император сильно пополнел, движения его утратили былую живость. По временам y него обнаруживаются признаки повышенной чувствительности, которую можно объяснить как симптомы истеричности…

- А появившаяся у него привычка пить крепкий кофе, чтобы разгонять сон?.. Как это назвать? Видимо, это и вызвало нервные припадки. К тому же у него появились признаки каменной болезни, которая быстро развилась, - утверждал я.

- Вы правы! Но Наполеон по-прежнему проявляет необычную деятельность и физическую работоспособность… - говорил граф.

- И все же угадывается раздвоение личности Наполеона, как императора и как полководца. Вы заметили, что быть Государем для него первейшая необходимость, а уж на втором месте стоит быть полководцем?.. Это опасно! И может сыграть с императором, да и со всеми нами злую шутку!..

Возможно, именно из-за этого под Бородином Наполеон не пустил в дело главный резерв – свою гвардию - для довершения удара и полного разгрома русских войск, как сделал бы он сам, если бы оставался только полководцем.

Забегая вперед, скажу, что при отступлении из России он уже не садился верхом на коня. Иногда ездил в экипаже, a по большей части, одетый в длинную кунью шубу, с толстой березовой палкой в руках, молча брел пешком в рядах солдат с каким-то сверхъестественным спокойствием. Об этом мне рассказывал потом Коленкур – бывший посол Франции в России.

Тот же Коленкур, а за ним и новый посол в России граф Лористон, в один голос утверждали, что дух русской армии был очень высок. Недавние поражения у них вызывали жажду смыть пережитый позор. Во главе их войск стояли опытные и боевые генералы, но, к нашему счастью, зачастую интриговавшие друг против друга. Этому давало большой простор иностранное происхождение некоторых крупнейших генералов и присутствие при армии различных заграничных выходцев, стремившихся захватить власть в свои руки. И это было нам на руку.

И вот настало время решающих сражений. Наши славные войска настигли отступающие русские части под незначительной деревенькой Бородино. До Москвы было рукой подать, а там, как всем нам казалось, и войне конец!..

В дни перед Бородинским сражением граф Дюбуа мне снова напомнил о бароне Генрихе Жомини, за которым не переставал наблюдать все это время, подыскивая возможность избавиться от него раз и навсегда. Он, как и я, не мог забыть обид, причиненных нам этим «гениальными стратегом», как назвал его Наполеон, ознакомившись с книгами Жомини, "Traité des grandes opérations militaires, ou Histoire critique et militaire des guerres de Frederic II comparées à celles de la révolution" (Paris, 1805); "Histoire critique et militaire des guerres de la révolutione", где исследуются события во Франции, относящиеся к периоду с 1792 по 1803 годы.; "Vie politique et militaire de Napoléon, racontée par lui-même», здесь краткий очерк военных событий с 1792 по 1815 годы.; Tableau analytique des principales combinaisons de la guerre ou précis de l'art de la guerre". В этих сочинениях было собрано ряд мыслей Жомини о различных предметах, относящихся к военному искусству.

Когда в 1812 году Наполеон вторгся в пределы России, Жомини, чувствовавший живейшую признательность к Александру I, не счел для себя возможным поднять оружие против русских, о чем со свойственной ему прямотой и сообщил Наполеону. Последний, высоко ценя административные способности Жомини, назначил его комендантом Вильны. Для управления занятою нашими войсками Литвою было учреждено временное правление под председательством генерала Гогендорпа. Вскоре между Гогендорпом и Жомини начались раздоры, вследствие чего этот выскочка и склочник Жомини обратился к Наполеону с просьбой о другом назначении. Наполеон повелел Коленкуру, только что назначенному губернатором Смоленска, сдать эту должность Жомини. Здесь, как и в Вильне, Жомини было поручено организовать огромное депо запасов вооружений и продовольствия.

Позднее, в 1813 году, когда опасность начала угрожать самой Франции, Жомини опять стал в ряды войск. Он примирился с Неем и вновь занял пост его начальника штаба. Победой при Бауцене наша армия обязана почти исключительно Жомини, в этом надо отдать ему должное, ведь именно Жомини своими советами руководил Неем, из которого, как показало время, получился очень плохой военачальник. За что его и расстреляли в 1815 году.

Даже сам Ней признал исключительные заслуги Жомини в этом сражении и подал рапорт о награждении его чином дивизионного генерала. Однако Бертье не только отказал, но, придравшись к тому, что Жомини запоздал прислать сведения о состоянии полков, сделал ему письменный выговор. Эта придирка была явно несправедлива и груба, и Жомини понял, что ему не на что больше надеяться.

14 августа 1813 года, во время перемирия y Першевица, Жомини отправился в лагерь союзников, уже находившихся в окрестностях Праги, и предложил свою шпагу императору Александру I. Замечательно, что в это время прибыл в Прагу и предложил свои услуги русскому императору и другой французский генерал Моро…

По словам поэта Сен-Бева, Жомини не был предателем, он не раскрыл союзникам военных секретов, которые были ему хорошо известны. И сам Наполеон в бытность свою на острове Святой Елены сказал про Жомини: "Он не изменил своим знаменам, он имел данные жаловаться на большую к себе несправедливость, он был ослеплен честолюбием, и так как он не был французом, любовь к родине не могла его удержать".

Как же все они ошибались! Жомини был самым настоящим подлым предателем! Подлее не бывает… Он угрожал нашему с графом Дюбуа личному благополучию, значит, был больше, чем предатель. Он был наш личный враг!

Подтверждало это и то, что император Александр I принял Жомини чрезвычайно ласково: назначил его своим генерал-адъютантом и дал в командование дивизию. Сохраняя в тайне оперативный план французов, который ему был известен, Жомини своими советами удерживал союзников от слишком рискованных предприятий и приносил им такую же пользу, какую он приносил всем французским маршалам, при которых он раньше состоял. Тем не менее, чересчур осторожные советы начали казаться союзникам подозрительными, — и тогда Жомини покинул союзные войска и поселился в Веймаре. Когда же австрийские войска подошли к границам Швейцарии, Жомини явился к Александру I и своими горячими доводами спас свое отечество от иноплеменного нашествия. Не будучи сторонником нашествия союзников во Францию и, равным образом, не желая нового территориального уменьшения Франции, Жомини оставался вполне безучастным к походу в 1814 году и ограничивался лишь советами, когда к его опытности и знаниям прибегали…

Как жаль, что мы не уничтожили Жомини перед Аустерлицем! Была у нас и еще одна возможность это сделать, когда он негласно побывал в Дрездене осенью 1812 года…»

***

Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень).

«…Написать правильный донос – это целое искусство. Я учился ему по «Указам» Петра Великого от 1713-го года, ведь именно этот важнейший документ той давней эпохи по сей день регулирует определение порядка «сказывания слова и дела государева», то есть доносам власть предержащим о государственных преступлениях. Там прямо так и написано: «Во-первых, ежели кто за кем знает умышление на его, государево, здоровье и честь, во-вторых, о бунте и измене». Только по этим двум самым опасным пунктам дозволялось сказывать «слово и дело» караульному у дворца офицеру, который обязан был представить доносчика государю.

Таким вот «караульным офицером» представлялся мне ныне мой начальник и старший товарищ полковник Чернышев. А полный генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов представлялся мне в роли «излюбленного человека», то есть лица, избранного на какую-либо должность. Именно так в стародавние времена назывались те, кого выбирал на ту или иную должность сам народ, выкрикивая его имя на площади. Недаром же после сражения под Смоленском, император под давлением общественности назначил Кутузова главнокомандующим всей русской действующей армии, уступив настояниям членов Особого правительственного комитета, существовавшего тогда.

Мои «крайние» по тому периоду доносы в Петербург содержали в себе множество фактов разоблачений наполеоновских шпионов и их деятельности в Германии по созданию «каналов сбыта фальшивых денег». Я отыскал и выдал трех агентов в Сарбрюккене, пять агентов в Трире и пятнадцать агентов в Лейпциге. Но меньше их не становилось…

Тогда я ополчился против самих фальшивок, реквизируя их целыми возами и сжигая в укромных местах, но и этого было недостаточно. Дошло до того, что я стал изымать из обращения настоящие деньги и рвать их со страшной силой принародно. За что трижды был бит по мордасам местным населением, получил в глаз от французского мародера и пистолетную пулю в нижнюю часть тела от какого-то прощелыги в мундире прусского офицера.

Да, работа моя за кордоном была трудна и опасна, но я не жаловался, только ставил в известность о происходящем «караульного офицера при императорском дворце» полковника Чернышева.

Ни на день не переставал я также вести самое тщательное наблюдение за деятельностью «двойного агента» Шустово-Гороховского. Однажды, интересуясь происхождением его несметных капиталов, даже спросил:

- А не родственник ли вы, ваше сиятельство, знаменитому на Москве Шустову, тому самому, кто изобрел знаменитую теперь «Аглицкую водку»?

На что получил исчерпывающий ответ, что он даже не является его однофамильцем. Странно все это было, подозрительно и небезопасно!..

Как-то я подслушал беседу моего объекта со старьевщиком, пытавшимся всучить графу очередную «археологическую редкость».

- Почему ты просишь так дорого за эти старые поблекшие вещицы? – интересовался граф.

- Столько они стоят. Возьми я дешевле, покупателю померещится, что они ненастоящие. Поделка или подделка должны стоить дороже или, по крайней мере, не меньше подлинника… - отвечал старьевщик. Это походило на тайные переговоры агента с его курьером. А иначе как еще можно было объяснить то, какой ерундой занимался его сиятельство в дни, когда от каждого россиянина требовалась полная и безоговорочная отдача всех сил и средств на борьбу с врагами отечества. А он тратился на всякие ненужные безделушки… Хлам, одним словом, да и только!

Несколько воспрянул я духом, когда мой объект возглавил издание тайной газеты «Метаморфозы». Я даже написал об этом хвалебный гимн в виде очередного доноса Чернышеву и получил от него очередную «указивку»: поддерживать графа в этой работе до самозабвения. И я выполнил приказ, организовав достойную охрану тайной типографии и проверку всего личного состава типографских рабочих.

Пока меня все устраивало, и крамолы больше я нигде не находил. Но сам факт писания графом никчемных статеек меня немало коробил.

Литература… Писания там всякие! Это я понимаю, сам люблю готовое переписывать, да и почерк у меня на загляденье – каллиграфический!.. Но сочинять самому – увольте! Опасное это занятие. За это и в Сибирь могут упечь. Очень даже просто. Я вот написал о французских маршалах по требованию Чернышева, а теперь теряюсь в догадках: как мое слово отзовется? А не припомнят ли мне эти писания в будущем? А ну как припомнят? Скажут, и ты туда же, живописатель, сукин сын, а ну-ка марш-марш в Сибирь, в кандалах, по этапу! Там ты у нас попишешь…

Одним распрекрасным дождливым немецким утром я, собираясь на службу в типографию, заметил из окна знакомую фигуру парижского друга-приятеля Шульмейстера. Того самого, что познакомил меня с полковником Мишелем Леру и который поджог по пьяни дом австрийского посланника. Я уж хотел выбежать во двор и обнять его, но сей свой неумеренный порыв сдержал, вспомнив, кто я и при каких трудных обстоятельствах служу отечеству. «А если этот Шульмейстер появился здесь не напрасно? Если он вынюхивает для своих французских начальников местонахождение нашей секретной типографии?» - подумалось мне. И я, забыв обо все на свете, кинулся по свежему вражескому следу, как ищейка-волкодав.

Шульмейстер долго путал следы, шляясь по подворотням Дрездена, но потом зашел в ресторан «Мой милый Августин» и там имел сношение с тремя неизвестными, с которыми о чем-то условился.

Я не спал двое суток, чувствуя, что напал на большой заговор, от разоблачения которого будет зависеть мое дальнейшее успешное служение в этих немецких земельных пределах.

Шульмейстер переночевал в заброшенном доме на окраине городка Пирна, а затем вновь встретился с троицей на берегу Эльбы. Этих людей он сопроводил все в ту же Пирну, да так там и остался. Трое его гостей уже ушли, а я все выжидал, когда появится чертов пролаза Шульмейстер. Не дождавшись, темной ночью я сам решил посмотреть, что с ним сталось в заброшенном доме. Я крался, как лиса, скрадывающая след зайца на снегу, который зовется в моих родных краях «малик». Я уже близко подобрался к дому, как вдруг провалился в замаскированную выгребную яму, окунувшись в дерьмо по самую макушку…

Отплевываясь, и ругаясь на чем свет стоит, я кое-как выбрался из нечистот и сразу бросился к реке, чтобы помыться и освежиться. Но запах помойки преследовал меня потом еще довольно долго.

Решив, что Шульмейстер никуда не денется, я отправился домой, чтобы переменить платье и освежиться духами. Это мне вполне удалось. Но только было я собрался снова покинуть дом, как в передней постучали. Я первым открыл дверь. Передо мной на пороге стояли те самые трое бандитов, виденных мною рядом с Шульмейстером.

- Что угодно? – спросил я, стараясь не выдать себя ни голосом, ни вздохом, хотя сердце мое ухнуло в пятки.

- Нам бы поговорить с его светлостью графом Шустово-Гороховским, - картаво произнес один из опасных посетителей, нахально отстраняя меня с дороги.

- Его сиятельство не принимают! – вскричал я, хватая заряженный пистолет, спрятанный под кружевной салфеткой, накрывавшей стол для визиток. Но выстрелить в картавого, уже поднимавшегося по лестнице, я не успел. Пистолет выбили из моих рук и, умело скрутив, поволокли на чердак, где, заткнув рот, привязали к старому массивному полуразвалившемуся комоду. Из этой западни без посторонней помощи мне было уже никак не выбраться…

На чердаке я просидел почти весь день, и всю последующую ночь, временами издавая звуки, похожие на утробный волчий вой или завывание ветра в печной трубе. И только на рассвете очередного дня был услышан и освобожден графом Шустово-Гороховским.

- Кто?.. – отдышавшись, спросил я у него первым делом. – Кто были эти люди?

- Не волнуйтесь, - спокойно ответствовал граф. – Это мои партнеры по антикварному бизнесу, только и всего!..

А Шульмейстера в заброшенном доме в Пирне я уже не застал. Он, пока суть да дело, успел куда-то переместиться…»

Глава одиннадцатая

…Появление барона Жомини в Дрездене было воспринято мной, как большая неожиданность. Оказывается, он все это время следил за моими передвижениями сначала по Франции, а потом и по Германии, все подробности о них узнавая от моих банкиров Рафаэля Гольдинринга и Люциана Эренфельда, с которыми я находился в постоянном общении.

Встреча получилась теплой и дружеской.

- Пришло время вам узнать, мон шер, самую большую тайну вашего отца… - сказал он, когда мы прогуливались возле дома, в котором жили с Куропатовым. – Да и мою тоже.

- Уж не о Критском ли кладе вы собираетесь мне поведать? – спросил я.

- Так вы знаете о нем?.. – поразился барон.

- Только то, что он существует… - признался я. – И еще в мои руки попали старые бумаги, полученные одним человеком незаконным путем у некой супружеской четы аристократов в Мерлезоне. Он собирался с моей помощью расшифровать эти документы, поскольку увидел под ними и мою подпись. Но нет худа без добра и…

- Эти документы теперь при вас? – прервав меня, быстро осведомился Жомини. – Я хотел бы на них взглянуть.

- Они в доме. Минуту… - сказал я, оставляя не в меру взволнованного барона во дворе дома наедине с самим собой.

- Это те самые бумаги! – радостно воскликнул он, когда я вынес их. – Удивительно, что они оказались у вас… Судьба послала нам нечаянное счастье! Вот уж действительно, пути Господа неисповедимы! Эти документы составлены одним пиратом, а подписали их мы с вашим отцом. Должен сказать, что зарытые в землю сокровища принадлежали пиратам и грабителям древних могил. Собственно Критский клад – это только часть сокровищ. Еще два клада зарыты в двух других местах. Первый – на северо-западе Турции, на холме Гиссарлык, у входа в пролив Дарданеллы. Второй – в Микенах - одном из древнейших городов Греции. Но если с двумя этими кладами и их примерным содержимым у меня кое-какая ясность имеется, то с основным – кладом на Крите – сплошная мистика. Там, по уверениям пиратского атамана, «все непросто и ужасно»… Там все тесно связано и увязано с древнегреческим мифом об Ариадне…

- Ариадна… - припомнил я. – Это та, которая дочь критского царя Миноса и Пасифеи, причем Пасифея – внучка бога солнца Гелиоса. Именно Ариадна, влюбившись в авантюриста и проходимца Тесея, которого вместе со своими спутниками Минос заключил в лабиринт, где ими должен был полакомиться чудо-юдо заморское Минотавр, спасла эту гоп-компанию с помощью своей нити.

- Путеводной нити Ариадны… - проговорил с гораздо большим пиететом к предмету разговора барон, чем я, относившийся в те времена к мифологии, как к досужим выдумкам простонародья. – Вы неплохо знаете эту историю… Но, наверное, не слышали ее во втором варианте. А именно: Тесей, не желая вести Ариадну с собой в Афины, бросил ее спящую на острове Лемнос, где их корабль застигла буря…

- Я же говорю, что этот Тесей – тот еще прохвост! – вставил я свое слово.

- …Тогда бог Дионис, влюбленный в Ариадну, решил вступить с ней в брак. Своей невесте он сделал свадебный подарок в виде прекрасного драгоценного венца, подаренного ему горами и Афродитой. Этим самым венцом Дионис еще раньше обольстил Ариадну на Крите… Именно с помощью этого светящегося венца, работы Гефеста, а не путеводной нити, как утверждается в первом варианте, Тесей и его друзья спаслись из темного лабиринта. А кончилась эта история тем, что Дионис вознес этот венец вместе со своей возлюбленной на небо в виде созвездия. Но перед этим Ариадна подарила Тесею на прощание статую Афродиты, которую он посвятил Аполлону во время своего пребывания на Делосе. Сестра Ариадны – Федра стала потом супругой Тесея.

- Это у него совесть пробудилась, - опять вставил я свое слово в эту красивую сказку. – Но все же! Как бумаги оказались в Мерлезоне? – спросил я, еще плохо представляя, какие богатства хранят в себе эти клады.

- Они находились у вашего отца, когда мы с ним расстались в 1775 году. Он собирался через Францию и Германию добраться до России, где мы должны были встретиться через три года и собрать новую экспедицию для поездки на Средиземноморье, но, как видно, сделать этого не сумел… Что-то или кто-то помешал ему сделать это. Вероятно, он находился в Мерлезоне, когда его настигла смерть. Но я могу ошибаться, ведь все это только мои предположения… - задумчиво произнес барон.

- Все вами рассказанное, конечно, очень занимательно, но я не понимаю, как вы вдвоем смогли отобрать клады у пиратов? Судя по возрасту, вам не было еще и тринадцати лет, а моему отцу было за тридцать… Конечно, он был человеком воинственным и ввязывался в каждую драку, но… Как вы вдвоем смогли одолеть шайку морских разбойников? Это маловероятно! - недоверчиво покачал я головой. – Что-то тут не вяжется…

- Нам не пришлось ни с кем сражаться, - улыбнулся барон Жомини. – Мы, можно сказать, стали наследниками главаря пиратов по кличке Кровавая шея. Конечно, раскусить его, что он за птица, было трудно, потому что он никогда ни с кем не бывал откровенным. Но мы ведь спасли его от виселицы, сами того не желая… И он кое-что открыл нам… В общем, это, мон шер, длинная история. И когда-нибудь я вам ее расскажу во всех подробностях. А сейчас, простите великодушно, для этого просто нет времени. Я заехал к вам всего на час, чтобы затем продолжить свой путь в Смоленск, где в настоящее время пребываю в должности коменданта города. Война, знаете ли…

- И что же мы будем делать со всем этим? – указал я пальцем на схемы кладов. – Постойте!.. Вы говорите о главаре пиратов? Стало быть, у нас могут быть конкуренты. Возможно, до этих кладов уже кто-то докопался и без нас…

- Кровавую шею мы похоронили в море, как он и просил… Он умер от раны, полученной от кого-то из своих приспешников. А перед этим он начертил эти схемы и описал приметы кладов, использовав знакомый нам шифр. Он был убежден, что живых свидетелей сокрытия кладов не осталось. Кроме него, разумеется. Как только представится возможность, мы вместе отправимся туда, отыщем сокровища и поделим их поровну. Там хватит на нас обоих. Уж поверьте мне, в накладе никто из нас не останется.

- А почему, простите за вопрос, вы сами давно не отыскали эти клады и сами ими не воспользовались? – заглянув в глаза Генриха, прямо спросил я.

- Я пытался, но… Ничего не нашел! С тех пор минуло много лет и многое стерлось в памяти… Вот эти бумаги со схемами помогут отыскать спрятанное. Я в этом убежден!

И он отбыл в Смоленск, забрав с собой три старых страницы из альбома для рисования, предварительно позволив мне снять с них копии.

Эти тайные клады недолго занимали мой ум, ведь я нахожусь уже не в том романтическом возрасте, когда подобные истории могут занимать юношу целиком и полностью. У меня были другие заботы. И наиглавнейшей из них - издание газеты «Метаморфозы».

В те дни мы получили известие о потрясающем Бородинском сражении под Москвой, и я принялся готовить материал об этом для очередного номера газеты. Однако фактуры было маловато и дело застопорилось. Выручил всех нас ротмистр Куропатов, сумевший получить подробный отчет о сражении по тайным каналам.

Вот они эти документы, с риском для жизни, доставленные нам специальными курьерами прямо из ставки Кутузова.

«БОРОДИНО - село Московской губернии в 7 верстах от города Можайска. Здесь произошло 24-26 августа 1812 года значительнейшее генеральное сражение Отечественной войны.

После соединения 1-й и 2-й армий под Смоленском в рядах русских войск, где уже жило недовольство непрерывным отступлением, явилась наконец надежда на возможность боя с вторгнувшимся в родные пределы противником. Все, от солдата до генерала, жаждали решительного сражения. Пылким и нетерпеливым выразителем общего голоса являлся главнокомандующий 2-й армией, любимый сподвижник Суворова, князь Багратион. Холодный, методичный и благородный Барклай де Толли, главнокомандующий 1-й армией, он же общий главнокомандующий и военный министр, был сторонником осторожности и выжидания. В этом своем убеждении он оставался, однако, одиноким: даже его ближайшие сотрудники, как то: начальник штаба генерал Ермолов, были на стороне немедленного решения. Слово "измена" уже было произнесено рядом с именем Барклая и его ближайшего советника Вольфина (виртембергского офицера на русской службе), лично знавшего Наполеона и им загипнотизированного. В этом отношении армия была лишь выразительницею настроения всего народа. При таких условиях непопулярный вождь должен был натолкнуться на тяжелую нравственную обстановку, исключавшую возможность производительной работы: множество трений быстро создалось вокруг высшей в армии власти.

Князь Багратион, движимый лучшими побуждениями, не стеснялся открытым порицанием главнокомандующего на словах и даже в донесениях государю. Да и чины главного штаба давали поводы для неудовольствия. Генерал Беннигсен оставил главную штаб-квартиру и уехал в Петербург. 14 августа полковник Толь, исполнявший обязанности генерал-квартирмейстера армии, подал рапорт об отчислении от должности. «Краткая гнусность» и «случайные поганцы» - так охарактеризовал их Кутузов впоследствии.

Между тем, уступая общему желанию, главнокомандующий искал удобной позиции для боя. Одна за другой, по разным неудобствам, были брошены две позиции: y села Усвятье и y города Дорогобужа. Наконец 17 августа армии отступили к селу Царево-Займище, признанному Барклаем удобным для генерального сражения. К тому времени Барклай уже имел весть о своей замене, и, быть может, это обстоятельство сподвигнуло его на решимость. Как раз 17 августа он получил из Торжка письмо князя Кутузова от 15-го числа, извещавшее о скором его прибытии к армии, a вслед за тем около 3 часу дня прибыл в Царево-Займище и новый главнокомандующий.

Отличенный Румянцевым, один из любимых сподвижников Суворова, с продолжительным и выдающимся боевым опытом, князь Кутузов после Аустерлица потерял благоволение государя и, будучи уже 67-летним стариком, к началу Отечественной войны находился не y дел, командуя петербургским ополчением. Его назначение ответило всеобщим и явным желаниям. Народная молва уже давно твердила имя Кутузова, a в эту годину звук имени имел немалое значение. Когда же к нему присоединилась слава русских убеждений, русских достоинств и даже русских недостатков, образовалась уверенность, что армия получила наконец "своего" вождя. Ум светлый и проницательный, с "лукавкою" и юмором, характер ровный, постоянный, но манера уклончивая (в вещах незначительных), обращение добродушное, но "себе на уме", способности недюжинные, но и феноменальная леность - вот характерные особенности Кутузова.

Недоверчивый по характеру, Кутузов тем прочнее окружал себя "своими" людьми, не стесняясь их официальным положением. Уступая Барклаю в администраторском искусстве, Кутузов не мог бы сделаться организатором и инициатором, но, "не мешая ничему полезному", вознесенный на свой пост народною молвою, он, как никто другой, мог стать во главе того морального движения, воплощением которого была вверенная ему армия.

Будучи лукавым царедворцем, Кутузов не был им в критические для России моменты: тогда его голос звучал резко, невзирая на лица. Полный старческого скептицизма, Кутузов не был способен на пламенное обращение к воинству, но был одарен тою простою манерою, которая вернее доходит до сердца русского простолюдина.

- "Ну, как можно отступать с такими молодцами!" - раздумчиво сказал он, поздоровавшись с почетным караулом в Царево-Займище. И тотчас же пронеслось по армии: "Приехал Кутузов - бить французов". И действительно, новый главнокомандующий отдал ряд распоряжений по укреплению позиции y Царево-Займище. В этих работах прошло все 18 августа. Как вдруг на 19-е армия получила приказание об отступлении. В донесении государю Кутузов объяснял свое распоряжение необходимостью выждать прибытие укомплектований, двигавшихся к армии с графом Милорадовичем (14587 человек для пехоты и 1002 для конницы). Еще ранее, с пути, Кутузов двинул к армии 11 полков Московского ополчения (генерала Маркова — 7000 штыков) и Смоленское (генерала Лебедева - до 3 тысяч штыков).

Ввиду превосходства сил Наполеона прибытие каждой новой тысячи воинов было далеко не лишним. Поэтому указанной причины было совершенно достаточно для объяснения отступления. К тому же и позиция близ этого селения была не без недостатка: в тылу ее находилась обширная болотистая долина реки Сежа.

Рано утром 22 августа, опередив армию, Кутузов прибыл в Бородино и здесь окончательно решил дать бой. К вечеру этого же дня арьергард Коновницына (всего 25 батальонов и 96 эскадронов) после жаркого дела с авангардом Мюрата y Гриднева, в 15 верстах от Бородино, продолжал свое отступление и к ночи на 24 августа дошел до Колоцкого монастыря.

К этому времени главные силы Наполеона расположились между Гридневым и Гжатском. Эти разноплеменные войска были уже не в блестящем состоянии. Мародерство и дезертирство начали ослаблять их ряды и дисциплину. Бертье, Мюрат, Ней, Даву открыто порицали как саму идею вторжения в Россию, так и исполнение ее. Склоняясь на убеждения своих наиболее выдающихся сподвижников, Наполеон уже дал им обещание приостановить дальнейшее наступление, если утром 23 августа погода будет столь же ненастная и дождливая, как и раньше. Однако с утра заблистало солнце, и Наполеон приказал Мюрату и Даву выступить по направлению к Гридневу, a прочим войскам следовать за авангардом…»

Далее следовали подробнейшие выкладки названий частей, как русских, так и французских, и то, какое положение каждая из них занимала перед и в ходе сражения на каждый отдельный час. Передать все эти мельчайшие детали и подробности развернувшегося сражения, газета, конечно же, была не в состоянии. Поэтому я ограничился публикацией краткого обобщенного очерка, занявшего один газетный разворот.

«Неувядаемой славой покрыли себя в Бородинском сражении русские воины! Можно ли перечислить всех отличившихся на ратном поле? Это и храбрые защитники Багратионовых флешей и батареи Раевского, и отважные и умелые артиллеристы, и отчаянные и лихие кавалеристы, и казаки, и мужественные и стойкие армейские и гвардейские пехотинцы.

Да, страшно идти в штыковую атаку стенка на стенку, но сколько мужества нужно иметь, чтобы несколько часов простоять на совершенно открытом месте под ужасающим огнем вражеской артиллерии, расположенной буквально в шестистах шагах, и не дрогнуть, не смалодушничать, не отступить?! Вот так, как вкопанные, стояли на левом фланге русской армии лейб-гвардии Литовский и Измайловский полки. Каждый залп неприятельской артиллерии нещадно косил их стройные ряды, а когда затихала пушечная пальба, на гвардейцев лавиной неслись «железные люди» Наполеона, как называл французский император своих кирасир. Сверкая на солнце кирасами, наполеоновские панцирники налетали на гвардейские, ощетинившиеся штыками каре и откатывались назад, не в силах преодолеть мужество русской гвардии.

И вновь на литовцев и измайловцев обрушивался град ядер и картечи. Артиллерийский огонь был столь силен, что русские с нетерпением ждали очередной атаки кавалерии, чтобы хоть немного отдохнуть от адской бомбардировки. Отбивая очередную атаку тяжелой кавалерии противника, гвардейцы еще по ходу дела умудрялись захватывать пленных, которых ставили в середину каре. Более того, после третьей атаки Литовский полк сам рванулся в наступление, в котором имел успех.

Неоднократно и позже гвардейская пехота, испытывающая на себе в течение шести часов губительнейший огонь неприятеля, понесшая огромные потери, вновь и вновь бросалась в штыковую атаку на пехоту и кавалерию вшестеро превосходящего ее порой противника и обращала его в бегство! Это ли не истинные образцы доблести и славы!..

Маршалы Понятовский и Жюно, сражавшиеся вяло в течение целого дня, довольствовались тем, что заняли позицию на расстоянии пушечного выстрела от русских, причем Понятовский отвел главные свои силы за деревню Бородино.

Русская армия по всему фронту отошла под вечер на свою третью позицию впереди лесных зарослей, тянувшихся с севера на юг почти от села Горки к Утицкому лесу.

У французов оставалась нетронутой вся их гвардия — около 20 тысяч солдат. Маршал Ней убеждал Наполеона атаковать гвардейской конницей, чтобы довершить поражение. Но Наполеон не решился рискнуть своим последним резервом, сказавши: "Я не дам расстроить мою гвардию. В трех тысячах верстах от Франции не следует жертвовать последним резервом". Несомненно, этою находчивою фразою была прикрыта истина, заключавшаяся в том, что французская армия разбилась об оборону и морально была потрясена.

С нашей стороны ежеминутно ждали атаки французской гвардии и готовились к ней, особенно когда сделалось известным о решении Кутузова продолжать бой и на следующий день, 27-го августа. Однако потери обеих сторон не позволяли ни одной из них думать о новом бое, как ни жаждали его в русских рядах.

Потери русских: за все три дня — 58000 убитых, раненых и без вести пропавших, из них 22 генерала. Потери французов — не менее 50 тысяч, в том числе — 49 генералов.

Получив сведения о потерях, Кутузов отдал распоряжение об отступлении, несмотря на то, что и французы, еще не зная об этом решении русского главнокомандующего, покидали захваченные укрытия русских: батарею Раевского, флеши и даже редут y Шевардина.

Выходит, что Кутузов имел право считать, что французы не овладели "ни пядью" поля сражения. По-видимому, велико было расстройство французов.

В стратегическом отношении Наполеон преследовал цель разгрома нашей армии, и он ее не достиг. Кутузов преследовал цель морально-политическую, и он ее достиг. Неудивительно, что Наполеон про Бородино выразился таким образом: "Из всех моих сражений самое ужасное то, которое дал я под Москвою. Французы в нем показали себе достойными одержать победу, a русские стяжали право быть непобедимыми. Из пятидесяти сражений, мною данных, в битве под Москвою выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех"…»

Специальный выпуск нашей газеты, посвященный сражению под Бородино, был уже напечатан и ожидал отправки во Францию, когда на типографию был совершен налет неизвестными лицами, в котором, каюсь, я усматриваю только свою вину…

Дело обстояло следующим образом. В один прекрасный день на меня вышел некто Мазарини, чье имя сразу вызвало у меня настороженность. Наверняка, это был псевдоним. Но слишком большого значения этому тогда я не предал, подумав, что человек просто не хочет афишировать своего настоящего имени. Он предложил мне купить у него кифару - старинный музыкальный инструмент. «На нем играл еще сам римский император Веспасиан!» - уверял он меня при встрече.

Эта уникальная по сохранности вещь так меня поразила, что я забыл обо всем на свете и потому сначала не понял, что посетитель не продает этот раритет, а хочет его обменять на некоторые сведения, касающиеся… газеты «Метаморфозы»! Ему нужно было знать, кто выпускает эту антинаполеоновскую газету и где находится типография, в которой газета печатается. Ни больше, ни меньше!

Чуть позже, собравшись с мыслями, я понял, что передо мной самый подлый из всех шпионов, каких я только встречал в своей жизни. Я уже собирался высказать ему в лицо все, что о нем думаю, как вдруг меня посетила здравая мысль: а нет ли смысла поиграть с ним в его же игру… Я стал набивать себе цену, сказав, что знаю о газете куда больше, чем он предполагает, но за эти сведения одной кифарой он не расплатится.

- Придется вам подарить мне еще и арфу, на которой играла богиня Афродита, - сказал я. И доигрался!

Неожиданно меня окружили семеро мерзавцев, подручных Мазарини, и после недолгого моего сопротивления, скрутили меня и связали по рукам и ногам. Очнулся я в какой-то пещере, в которой чувствовали себя как дома только местные крысы.

В течение трех дней Мазарини трижды навещал меня в моем заключении, обещая, кроме кифары, «накрыть стол в ресторане с целым обозом рейнвейна», если я сообщу ему всю подноготную о «Метаморфозах». Но, несмотря на голод и жажду, я стойко выносил все трудности своего безвыходного положения.

Кончилось же все тем, что где-то неподалеку грохнули пистолетные выстрелы и предо мною, как «лист перед травою» встал «Сивка-бурка, вещая каурка» в лице Куропатова.

- Мы вас отбили у превосходящих сил противника, - улыбаясь, заявил он. – А перед этим мы отбились от превосходящих сил противника и в типографии, на которую была совершена попытка нападения… Пусть этот маленький и незначительный инцидент станет для вас уроком того, что во время войны нельзя размениваться на мелочи. На ваших мелких страстишках может всегда сыграть враг, чтобы принести огромный ущерб главному делу – обороне сверхсекретного объекта, каковой является тайная типография.

Куропатов ни о ком не хотел говорить ничего плохого, что нисколько не мешало ему злословить всласть в мой адрес. И каждый раз, понося меня последними словами, он добавлял присказку: «Чтобы начальству помыкать нами, разведчиками, было удобнее!..»

И, правда, это происшествие полностью отбило у меня желание заниматься своим любимым делом – поиском и собиранием древностей. До меня дошло, что во время войны надо заниматься только войной и больше ничем…»

***

Из личных записей министра полиции Франции Рене Савари, герцога Ровиго.

«…Наполеон шел по следам русской армии. Когда он въехал на Поклонную гору и увидел расстилающуюся у ног его древнюю столицу русского царства, то воскликнул: «Наконец, вот он - этот знаменитый город!.. Теперь война окончена». У Дорогомиловской заставы Наполеон сошел с коня и, в ожидании встречи, стал ходить взад и вперед. Уже не в первый раз приходилось ему въезжать победителем в чужие столичные города. Так он въехал в Вену, столицу Австрии, Берлин, столицу Пруссии, и другие. Там встречали его с торжеством, с мольбами о пощаде. Здесь же никто не выходил к нему навстречу. Он терял терпение, хмурился, глядел по сторонам, снимал и надевал перчатки, мял в руках носовой платок. Наконец, когда ему донесли, что Москва пуста, он не хотел верить и требовал депутации. Ему привели несколько иностранцев, которые подтвердили, что Москва оставлена жителями. Наполеон, не удостоив их не единым словом, въехал в Дорогомилово и расположился со своей свитой здесь, в одном из домов, на ночлег. На другой день, 3 сентября, он въехал в Кремль и поселился во дворце, в тех покоях, которые обращены к Москве-реке…

…Москва догорала. Во дворе Кремля оркестр исполнял «Марш консульской гвардии при Маренго». Наполеон – через узкое окошко кремлевских покоев – равнодушно наблюдал, как на Красной площади его солдаты сооружают для жилья шалаши, собирая их из старинных портретов, награбленных в особняках московской знати.

- Бертье, - позвал он, - я уже многое начинаю забывать… Кто сочинил этот марш во славу Маренго?

- Мсье Фюржо, сир.

- Да, я вспомнил!.. Это Фюржо! Чем занят Коленкур? Он обещал мне устроить хорошую рыбалку на Москве-реке… - при этих словах на лице Наполеона появилось что-то наподобие улыбки.

- Ему не до рыбалки, сир! Он пишет любовные письма мадам Канизи…

- Да, он слишком долго был нашим послом в России и успел проникнуться симпатией к русскому народу. Я правильно сделал, что сменил его на Александра Лористона, который испытывает в жизни только одну симпатию, ко мне лично. И это правильно, - улыбка еще не совсем сползла с его лица. - Ох, уж этот Коленкур! Мало того, что обманул меня с рыбалкой, он еще наврал с три короба и про здешний климат. На самом деле осень в Москве куда мягче и теплее, чем в моем Фонтенбло. Здесь нет винограда, зато капусты на подмосковных полях, хоть отбавляй. Солите ее в бочках!

После очередной бессонной ночи в России, Наполеон вызвал к себе в Кремль всех маршалов и генералов.

- Я, - напыщенно, в обычной своей манере произнес Наполеон, - сделал все, чтобы принудить азиатов к миру. Я унизился до того, что дважды посылал в Петербург вежливые письма, но ответа не получил… Моя честь не позволяет мне больше сносить подобные унижения. Пусть Кутузов сладко дремлет в Тарутине, а мы спалим остатки Москвы, после чего двинемся на… Петербург! Если мой друг Александр не пожелал заключить мир в покоях Кремля, я заставлю его расписаться в своем бессилии на берегах Невы. Но мои условия мира будут ужасны! Польскую корону я возложу на себя, а для князя Жозефа Понятовского создам Смоленское герцогство. Мы учредим на Висле конфедерацию, подобную Рейнской в Германии. Мы возродим Казанское ханство, а на Дону устроим казачье королевство. Мы раздробим Россию на прежние удельные княжества и погрузим ее обратно во тьму феодальной Московии, чтобы Европа впредь брезгливо смотрела в сторону востока…

- Уж лучше тогда свалить всю армию к югу России, где еще есть, чем поживиться солдатам и где нас никак не ждут. Я, сир, не любитель капусты, которую мы едим с русских огородов, меня от нее пучит… - ответил маршал Даву.

Маршал Ней добавил:

- Армия Кутузова усиливается с каждым днем. Иметь ее в тылу у себя – значит, ждать удара по затылку! Не пора ли уже подумать об отправке госпиталей в Смоленск?

- А чем занят Коленкур? – спросил Наполеон, повернувшись в сторону Бертье.

- Он закупил множество мехов и сейчас вся его канцелярия подбивает мехом свои мундиры, а также они шьют шапки из лисиц и рукавицы из волчьих шкур.

- Какое недомыслие!.. – негодующим голосом воскликнул император французов. – Коленкур что-то слишком рано стал мерзнуть…

Наполеон несколько раз посылал Лористона в ставку Кутузова с предложениями мирного окончания войны, но все его обращения были воплем вопиющего в пустыне…

…А между тем, в обозах нашей армии катилось более пятидесяти фур с «бумагой», изготовленной в тайной типографии, размещенной на территории моего замка. Еще весной 1812 года Наполеон своим личным указом через министра иностранных дел герцога Бассано поручил варшавскому банкиру еврею Френкелю 25 миллионов фальшивых рублей, чтобы тот «впускал их в свои пределы». Френкель действовал через своих единоверцев, проводя операцию через местечковые синагоги. С октября 1812 года такие ассигнации начали поступать в русские банки в огромных количествах.

Хорошо показал себя в этой работе и наш тайный агент «Табакерка», сумевший на территории Германии создать каналы сбыта нашей «бумаги».

Что касается территории России, то самыми лучшими распространителями «бумаги» стали московские раскольники, встретившие наши войска хлебом-солью. Я не знаю, чем объяснить их измену. Скорее всего, староверы, преследуемые царской властью, видели в императоре Франции защитника веротерпимости. Наполеон, благодарный раскольникам за «радушную встречу», даже посетил вместе с маршалом Мюратом их молельный дом. Когда в Москве царили грабежи и пожары, Наполеон приставил к раскольникам наших жандармов, дабы те их оберегали. Он пошел даже дальше, дав этим богомолам печатный станок и на Преображенском кладбище в Москве, средь древних славянских могил, раскольники стали печатать фальшивые русские ассигнации.

Больше того, Наполеон установил в самом центре Москвы, у Каменного моста, меняльные лавки, где сидели наши агенты. Нашу ничтожную «бумагу» они обменивали на золотые и серебряные монеты. За одну «синенькую» пятирублевку менялы просили один серебряный рубль. Даже жалованье нашим воинам Наполеон выплачивал нашей же «бумагой»…

Это стало нашим общим триумфом!

Да, мой император предавал этой работе большое значение. А чему тут удивляться? Он просто следовал примеру англичан, которые давным-давно «взяли на вооружение» производство фальшивых денег, чтобы обескровить экономику противных сторон.

Даже когда фортуна изменила нам и наши войска временно покидали российские территории, отступая по старой смоленской дороге, мы, как бы невзначай, оставляли среди брошенного имущества и чемоданы, полные нашей «денежкой». Не мудрено, что русский госбанк вскоре залихорадило от наших фальшивых ассигнаций…

К сожалению, русские очень быстро научились отличать поддельные «наполеонки», как они называли нашу «бумагу», от настоящих денег. Настоящие были подписаны от руки, а на фальшивках подписи были гравированы. И еще. Гравер Лавалль, работавший над печатными платами, допустил одну маленькую погрешность, всего один неверный штрих, пересекавший букву Х, и это также служило уликой для российских финансовых инспекторов.

Итоги нашей работы радовали, не смотря ни на что. Когда в 1814 году российская армия возвращалась из пределов Франции домой, в Россию, то был произведен бухгалтерский подсчет всех полковых касс. В артельных суммах армии тогда, как нам стало известно из секретных источников, насчитывалось полтора миллиона рублей и среди них триста тысяч оказались нашей «бумагой». Да и вообще, по самым скромным подсчетам, среди всей наличности, имевшей тогда хождение в России, пятая часть составляла нашу бумажную макулатуру. Каково? Браво-брависимо, герцог Ровиго! Да, это большой успех!

Я не понимаю, почему госбанк России в дальнейшем пошел на столь вопиющий беспрецедентный шаг, разрешив своим отделениям принимать фальшивые ассигнации у населения по номиналу настоящих…

…А теперь о самом неприятном для меня событии, которое нанесло моей карьере сокрушительный удар, от которого я все же как-то умудрился оправиться. «Заговор Мале» - так называли впоследствии этот незначительный инцидент, раздутый недоброжелателями «из мухи до слона».

В октябре 1812 года, когда Наполеон с нашими войсками отступал из Москвы «на заранее неподготовленные позиции», из психлечебницы сбежал генерал Мале… Кто он такой, этот Мале? Да никто, так сплошная фикция. В битвах он себя никак не проявил и Наполеон его несколько раз отстранял от должностей «за бестолковость». В 1808 году Мале был разоблачен как участник антигосударственного заговора и заключен в тюрьму Сен-Пелажи. Но и тут несносный Фуше, покровительствовавший Мале, сумел вытащить его из застенков и поместить в частную больницу некоего доктора Дюбюиссона. Это был наполовину санаторий, наполовину арестный дом. Заключенным в нем разрешалось «под честное слово» разгуливать на свободе, принимать посетителей. Там-то Мале и разработал план нового заговора. Воспользовавшись длительным отсутствием императора в далекой и дикой России, Мале предполагал объявить о внезапной смерти Наполеона и провозгласить «временное правительство». Он надеялся, что его поддержат офицеры войсковых частей, которыми собирался командовать лично.

В больнице содержались и еще два генерала – Лабори и Гидалем, но безумцу Мале хватило ума довериться только одному человеку – аббату Лафону, смельчаку и ярому роялисту.

23 октября 1812 года в восемь часов вечера случилось то, что должно было случиться. Сумасшедший Мале в полной генеральской форме вместе со своим другом аббатом Лафоном вышел «прогуляться», и это никого не удивило. А надо сказать, что в этот период императора представлял Жан-Жак Камбасере, герцог Пармский. Я же всего-навсего руководил одной лишь полицией. Своей задачей я считал – собирать мелкие сплетни и ловить карманников. О заговоре Мале мне было не известно. Ни префект парижской полиции Паскье, ни комендант Парижа генерал Юлен также не подозревали о происках безумца Мале. Да и гарнизон Парижа тогда состоял в основном из необученных рекрутов, готовившихся пополнить армейские ряды в России.

Появившись у ворот ближайшей казармы, Мале назвался генералом Ламотом, имя которого было популярно в Париже, и приказал начальнику караула проводить его к командиру. Предварительно Мале заготовил множество фальшивых бумаг: депешу, извещавшую о смерти Наполеона в России, резолюцию Сената о провозглашении временного правительства, приказ о подчинении Мале столичного гарнизона.

И эта воинская часть попалась на удочку заговорщика, полностью подчинившись его приказам. Они даже освободили из «санатория» генералов Лабори и Гидалема. Лабори затем по распоряжению Мале арестовал Паскье и даже набрался наглости, чтобы придти на улицу Малаккэ и арестовать меня в моем собственном кабинете в министерстве полиции… Это произошло в восемь часов утра 24 октября. Меня, Рене Савари, герцога Ровиго, отправили в тюрьму Ла-Форс…

Не хочется стать мишенью для бесконечных острот, но скажу, как на духу, в последствии некоторые негодяи стали называть меня «герцогом де Ла-Форс», намекая на непереводимый каламбур, имеющий двойной смысл: «герцог от насилия» и собственно «герцог из тюрьмы Ла-Форс».

А заговор Мале, тем временем, набирал обороты. Новоявленный «узурпатор» направился в комендатуру и попытался переманить на свою сторону генерала Юлена, но тот не поддался на его ухищрения и тогда Мале выстрелил в него из пистолета, раздробив челюсть. Услышав выстрел, в кабинет Юлена вбежал генерал-лейтенант Дорсе и несколько солдат во главе с караульным офицером. По приказу Дорсе они скрутили психопата Мале.

Заговор был раскрыт, предотвращен и меня выпустили из тюрьмы. А генерал Клод Франсуа де Мале постановлением военного суда был признан виновным и расстрелян вместе со своими двенадцатью наиболее отличившимися помощниками.

Известие, полученное Наполеоном, о заговоре в Париже, стало одной из причин того, почему он бросил отступающие из Москвы части и поспешил вернуться в Париж.

Несмотря на эту предотвращенную не мной «попытку переворота», я отделался всего-навсего выговором от Наполеона и остался на прежнем посту. Я же говорил, что родился под тремя счастливыми звездами и сразу в двух первородных рубашках!..

В какой-то исторической театральной постановке я услышал и запомнил монолог старого римского легионера, который звучал примерно так: «Я родился при первом цезаре и верой и правдой служил всем Клавдиям – от божественного Августа до ничтожного Тиберия, от безумца Калигулы до грязного сластолюбца Нерона. Теперь правят безродные Флавии в лице деревенского оболдуя Веспасиана… Что ж с того, я служу и ему…»

В 1814 году, когда Париж был занят войсками союзников, я все еще оставался начальником полиции. И только в 1815 году, во время Ста дней, когда Наполеон мне вновь предложил занять этот пост, я отказался, предвидя бесславное окончание его нового предприятия. И тогда Наполеон вернул на это место своего непотопляемого Фуше… Что ж, флаг ему в руки! Мастер-палач уже давно поджидает его на эшафоте. На том и закончим. Dixi! (Я сказал! – лат.)».

***

Из личных записок ротмистра в отставке Куропатова (оперативный псевдо Шершень).

«…Я ценю в человеке лишь одно качество – умение вывернуться из скверного положения, если оно действительно по-настоящему скверно. Правда, не всегда и не у всех это получается.

Будучи человеком решительным и скорым на принятие судьбоносных решений, я распорядился устроить «смотр своим частям» по полной программе. Главной целью учений я поставил задачу «координально проверить весь личный состав творческого коллектива редакции газеты «Метаморфозы» и рабочих типографии на предмет выявления скрытого противодействия и злоумышлений на предательство при максимальном приближение к боевой обстановке». Заодно мне желательно было проверить «на вшивость» нашу службу безопасности, созданную лично мною в свободное от службы время.

Учения проходили в течение трех дней, как в дневное, так и в ночное время суток. Начинались они с проверки главного редактора «Метаморфоз», к которому я давно и небезосновательно испытывал недоверие.

По утвержденному мною плану к графу Шустово-Гороховскому обратился мой первый заместитель, он же начальник службы безопасности штабс-капитан Рябчиков, недавно прибывший к нам под видом «купца первой гильдии» от полковника Чернышева. О самом Рябчикове я знал немногое, только то, что еще не будучи прапорщиком, он уже мечтал о генеральстве… Вся интрига проверки состояла в том, что граф был не знаком с Рябчиковым и не знал о его чине и должности при мне.

Так вот, Рябчиков, назвавшись псевдо Мазарини, под маской любителя древностей обратился к Шустово-Гороховскому с предложением преподнести ему древний музыкальный инструмент под названием кифара, которую по моим чертежам тайно изготовил один молодчик-мастак из типографских рабочих. Граф, как я и предполагал, сразу клюнул на эту подставу и хотел расплатиться за кифару денежными знаками. Но в том-то и была сокрыта моя гениальная уловка, что продавец не должен брать за «раритет» деньги, а захочет обменять его на ценные сведения о том, где находится редакция и типография. Но здесь произошел досадный конфуз у моего штабс-капитана Рябчикова, которому подозреваемый объект не пожелал раскрыть необходимые нам сведения, несмотря на то, что его запугивали, ему угрожали, и даже подвергли пыткой голодом и жаждой, поместив в дальних пещерах (на высоком берегу реки Эльбы).

Одновременно с этой учебной проверкой главного редактора осуществлялось и проведение «учебной тревоги» в типографии, на которую сотрудниками моей службы безопасности было имитировано враждебное нападение. Надо сказать, что они сами же его успешно и отбили. Но для этого, как я уже заметил, потребовалось трое суток. За это время штабс-капитан Рябчиков трижды навещал графа в пещерах, пытаясь получить от него нужные сведения, но безрезультатно. На четвертый день я успешно «спас» главного редактора газеты, «условно уничтожив похитителей». За что его сиятельство рассыпался в изъявлениях благодарности и обещал быть обязанным мне «по гроб жизни».

В общем, все обошлось без жертв и никто, кроме меня, от этих учений не пострадал. А все из-за чего? Из-за моей врожденной склонности к честности и порядку. Ведь сразу же после учений я подготовил подробнейший доклад о проделанной работе и отослал его полковнику Чернышеву. А через две недели получил от него приказ о… снятии меня с руководящей должности. С припиской: «Ваше место, ротмистр, в линейном полку. Там вы найдете своим «талантам» гораздо лучшее применение… Приказываю: сдать объект штабс-капитану Рябчикову и поспешно вернуться в Москву».

Подобное решение начальника стало для меня полной неожиданностью и даже катастрофой. Меня, в Москву? Вот так, без объяснения причин, лишить меня всего того, чему я верой и правдой служил эти трудные и кровавые годы, отрывая от себя самое дорогое, недоедая и недопивая…

Конечно, Чернышев мой благодетель, спору нет, но… пора его предать! Да, это тяжкий грех. Предательство карается Девятым кругом Дантова ада. Но что делать? Я не хочу в Москву! Вот не хочу и все! Что ты будешь делать? Я найду тихое спокойное местечко где-нибудь в солнечной Италии на берегу Средиземного моря. Открою там небольшой ресторанчик под чужим именем. И пропади оно все пропадом!.. (Далее на пятидесяти пяти страницах убористого текста следовали сетования и плач по неудавшейся жизни и карьере ротмистра в отставке Куропатова – примечание редактора)».

Глава двенадцатая

…Как-то очень уж буднично и незаметно совершились большие перемены в руководстве издательства и типографии, где выходила газета «Метаморфозы». Ротмистр Куропатов згинул, пропал, испарился, словно его никогда и не существовало, зато появился новый начальник – штабс-капитан Рябчиков, доказывая истинность поговорки: «Свято место пусто не бывает». Но, самое интересное, «новая метла» мало чем отличалась от старой. Рябчиков даже внешне походил на Куропатова, как две капли воды, вот только курил и ругался «по-черному» он много больше своего предшественника. И еще. Мне показалось, что он чем-то напоминает моего похитителя и мучителя, морившего меня голодом в пещере, которого самоотверженно пристрелил Куропатов, спасая меня от неминуемой гибели… Ну, сие, наверное, мне просто поблазнилось, ведь у того «Мазарини» была окладистая борода и густые волосы на голове, полностью отсутствовавшие на этих местах у Рябчикова…

Должен сообщить, что оный штабс-капитан Рябчиков с первых дней пребывания в должности стал набиваться ко мне в приятели, преданно заглядывая в глаза, как домашний пес, но при этом в его взгляде нет-нет, да и проскальзывало: «Знаю я, чье мясо съел!».

Впрочем, меня Рябчиков мало интересовал, ровно столько же, сколько интересовал меня до этого и Куропатов. Передо мной ныне стояли большие творческие проблемы, которые требовали безотлагательного решения. Даже мое любимое собирательство и коллекционирование древностей пришлось задвинуть в долгий ящик до лучших времен.

Разгром войск Наполеона, начатый во время Бородинской битвы, продолжился в ходе Тарутинского боя, сражений при Малоярославце, Вязьме, у Ляхова, под Красном, на Березине и многих других битв. И все эти проявления непобедимого русского духа, по мере возможности, мы старались отразить на страницах газеты «Метаморфозы».

Хочу привести здесь всего один материал, подготовленный сотрудниками редакции, посвященный последним дням существования «Великой армии» Наполеона.

«Остатки некогда «Великой армии» после Березинской катастрофы спешно отступали к городу Вильно. Кутузов, чтобы не допустить возможности пополнения расстроенных французских войск свежими силами, направил в Прибалтику, где находился корпус Макдональда, войска Витгенштейна, а в Польшу, где сосредоточились части корпуса Шварценберга и Ренье, - войска Чичагова.

Оценив всю сложность создавшейся ситуации, Наполеон собрал в Сморгони военный совет, на котором заявил своим маршалам, что едет в Париж формировать новую армию для продолжения войны с Россией. Засим, передав командование маршалу Мюрату, Наполеон 23 ноября тайно отбыл во Францию.

Тем временем ударили сильные морозы. Обессиленные дети «полуденных краев» гибли на привалах, да и просто на ходу. Весь путь от Березины до Вильно был покрыт окоченевшими трупами завоевателей России. «Перед Вильно, - вспоминал генерал Д. Хлаповский, - в течение одной ночи замерзла целая бригада неаполитанцев».

26 ноября французы, измученные голодом и холодом, не подчиняясь более приказам командиров, наконец, добрались до Вильно. Это была уже не армия, а многотысячная толпа мародеров, которые ворвавшись в город, разграбили все магазины и склады с продовольствием. Затем они захватили ряд зданий и, закрывшись в них, стали ожидать, когда, наконец, можно будет бежать или сдаться в плен. Мюрат безуспешно пытался организовать хоть какую-то оборону в Вильно, но 18 ноября русские части стали обходить город, грозя окружениям, и французы побежали.

Колонны противника, бегущего по Ковенской дороге, в пяти верстах от Вильно были встречены ураганным огнем батарей Донской и регулярной армейской артиллерии отряда Орлова-Денисова. Стремительной атакой в центр французов, казаки Иловайского рассекли густую вражескую колонну надвое. Разгром противника довершили удары с флангов гусар Ольвиопопольского и драгун Житомирского и Арзамасского полков.

Оказавшиеся на грани полного окружения и уничтожения последние бойцы «Великой армии», оставшиеся в живых после многочисленных боев и сражений 1812 года и не умершие от голода и холода в бескрайних русских просторах, стали стягиваться в Ковно. Но и там им уже не суждено было удержаться. Выбитые из Ковно русскими войсками, остатки корпусов Мюрата и Нея перешли Неман и сразу же разбежались по лесам. До Вильковишек добрались только двое – маршалы Жерар и Ней. «Я – арьергард великой армии, маршал Ней, - по-прежнему напыщенно и высокопарно заявил о себе знаменитый военачальник. – Я дал последние выстрелы на Ковенском мосту; я потопил в Немане последнее оружие и пришел сюда, пробираясь лесами…»

В общем и целом, в декабре 1812 года вся территория России была полностью очищена от наполеоновских полчищ. Выдержав последний бой с русскими у Ковно, Неман перешли всего лишь, как писал в своих воспоминаниях адъютант Наполеона Филипп де Сегюр, несколько тысяч «горемык, одетых в рубище, с опущенными головами, потухшими взорами, мертвенно-землистыми лицами и длинными, всклокоченными от мороза бородами… Это и была вся Великая армия!».

В конце 1812 года Кутузов доложил: «Война окончилась за полным истреблением неприятеля. Закончилась великая эпопея нашего народа. Русская армия, одержавшая победу над полумиллионной армией Наполеона, перешла Неман».

Начиная освободительный поход в Европу, русские воины несли в своих сердцах слова главнокомандующего, обращенные к ним: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи. Каждый из вас есть спаситель отечества. Россия приветствует вас сим именем… Пройдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его. Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдата»…

Публиковал я в последних номерах «Метаморфоз» и «Записки высокопоставленного неизвестного», присланные нам из Санкт-Петербурга. По всему было видно, что их автор – близок к Императору Александру Первому.

«Отпуская в 1812 году в действующую армию военного агента английского правительства генерала Вильсона, император Александр при прощании сказал ему:

- Прошу вас объявить всем от моего имени, что я не стану вести никаких переговоров с Наполеоном, пока хоть один вооруженный француз будет оставаться в России… Лучше отращу себе бороду по пояс и буду питаться картофелем в Сибири.

Известие о занятии французами Москвы было привезено в Петербург состоявшим при действующей армии полковником Мишо. Император Александр, услышав скорбную весть, сказал:

- Само Провидение требует от нас великих жертв, особенно от меня. Покоряюсь его воле. Но скажите, что говорили войска, оставляя без выстрела древнюю столицу? Не заметили ли вы упадка в их духе?

- Позволите ли мне, как солдату, говорить вашему величеству откровенно? – спросил Мишо.

- Я всегда требую откровенности, но теперь прошу вас: не скрывайте от меня ничего, скажите мне чистосердечно всю истину.

- Государь, признаюсь, я оставил всю армию – от Кутузова до последнего солдата – в неописуемом страхе…

- Что вы говорите! Неужели русские сокрушены несчастьем?

- Нет, государь, они только боятся, чтобы вы по доброте вашего сердца, не заключили мира; они горят желанием сразиться и доказать вам свою преданность.

- Вы облегчили мое сердце, - сказал государь, потрепав Мишо по плечу, - вы меня успокоили. Возвратитесь в армию, говорите моим верноподданным везде, где вы будете проезжать, что если у меня не останется ни одного солдата, я созову мое верное дворянство и добрых поселян, буду сам предводительствовать ими и подвину все средства моей империи. Россия представляет мне более способов, чем полагает неприятель. Но если судьбою и промыслом Божиим предназначено роду моему не царствовать более на престоле моих предков, то, истощив все усилия, я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подписать стыд моего отечества и добрых моих подданных, пожертвование коих умею ценить. Провидение испытывает нас, будем надеяться, что оно нас не оставит. Не забудьте, что я вам теперь говорю; может быть, настанет время, когда мы вспомним о том с удовольствием. Наполеон или я, я или он, - но вместе мы царствовать не можем. Я узнал его. Он более меня не обманет.

- Государь, - отвечал Мишо. – Ваше Величество подписываете в эту минуту славу вашего народа и спасение Европы.

- Да исполнится предсказание ваше, - сказал Александр, - подите теперь отдыхать и будьте готовы возвратиться в армию.

Император, разговаривая с Мишо, заметил, что он был расстроен и огорчен до глубины души. Александр, не могший равнодушно видеть ничьей скорби, принял горячее участие в положении офицера, страдавшего при исполнении долга службы, и, желая утешить его, написал фельдмаршалу Кутузову, чтобы он прислал Мишо с первым же радостным известием из армии.

Исполняя волю государя, Кутузов отправил Мишо с донесением о победе при Тарутине. На этот раз счастливый вестник, объяснив императору подробности боя, доложил ему о желании войск, чтобы он лично принял над ними начальство.

- Присутствие Вашего Величества сделает их непобедимыми, - прибавил Мишо.

- Все люди честолюбивы, - отвечал ему император, - признаюсь откровенно, что и я не менее других, и если бы теперь увлекся этим чувством, то сел бы с вами в коляску и отправился в армию. Принимая во внимание невыгодное положение, в которое вы вовлекли неприятеля, отличный дух армии, неисчерпаемые средства империи и направление, данное мною Дунайской армии, я несомненно уверен, что мы победим, и что нам после всего сделанного остается только, как вы говорите, пожинать лавры. Знаю, что если я буду при армии, то вся слава успеха отнесется ко мне и что я займу место в истории. Но когда подумаю, как мало я опытен в военном деле и что, невзирая на добрую волю мою, я могу сделать ошибку, от которой прольется драгоценная кровь детей моих, тогда, несмотря на все честолюбие, я охотно готов жертвовать личною славою для блага армии. Пусть пожинает лавры тот, кто более меня достоин их. Возвратитесь к фельдмаршалу, поздравьте его с победой и скажите ему, чтобы он выгнал неприятеля из России.

Посылая флигель-адъютанта Орлова для переговоров о сдаче Парижа в 1814 году, император Александр сказал ему:

- Волею или силою, на штыках или парадном шагом, на развалинах или в золоченых палатах, - надо, чтобы вся Европа ночевала сегодня в Париже.

Вступая в Париж, на радостные приветствия народа и крики: «Да здравствует император Александр!», государь отвечал:

- Да здравствует мир! Я вступаю не врагом вашим, а чтобы возвратить вам спокойствие и свободу торговли.

- Мы уже давно ждали прибытия Вашего Величества, - сказал один из французов.

- Я пришел бы ранее к вам, - возразил Александр, - но меня задержала храбрость ваших войск.

Когда по занятии союзными войсками Парижа, французский сенат объявил (21 марта 1814 года) императора Наполеона и всех лиц его семейства лишенными права на престол Франции, Наполеон, находившийся в Фонтенбло, прислал к императору Александру, с целью склонить его в свою пользу, бывшего французского посла в Петербурге, Коленкура. Государь принял благосклонно сановника, оставшегося преданным и в несчастии своему властителю, но остался непоколебим в намерении не мериться с Наполеоном.

- Я не питаю никакой ненависти к Наполеону, - сказал Александр, - он несчастлив и этого довольно, чтоб я позабыл зло, сделанное им России. Но Франция, Европа, имеет нужду в мире и не могут пользоваться им при Наполеоне. Пусть он требует, что пожелает собственно для себя. Если бы он согласился удалиться в мои владения, то нашел бы там щедрое, и, что еще лучше, радушное гостеприимство. Мы дали бы великий пример свету, - я – предложив, а Наполеон, - приняв это убежище. Но мы не можем с ним вести переговоров ни о чем, кроме его отречения от престола.

Проезжая мимо Вандомской колонны в Париже и взглянув на колоссальную статую Наполеона, воздвигнутую на ней, император Александр сказал:

- Если б я стоял так высоко, то боялся бы, чтоб у меня не закружилась голова.

В сражении при Монмартре особенно отличился находившийся в русской службе генерал граф Ланжерон. Через несколько дней после этого, на обеде, к которому был приглашен и Ланжерон, император Александр обратился к графу и сказал:

- Я недавно осматривал высоты Монмартра и нашел там запечатанный конверт на ваше имя.

Ланжерон отвечал, что ничего не терял.

- Однако, я, кажется, не ошибся, - возразил государь, и, вынув из кармана пакет, подал ему, прибавив: - Посмотрите.

Взяв пакет, Ланжерон с удивлением увидел, что он действительно адресован на его имя. Можно судить о его радости, когда, распечатав пакет, он нашел в нем знаки ордена святого Андрея Первозванного…».

Эти самые «Записки…» затем перепечатали многие европейские издания, в том числе и журнал «Развлекательное чтение».

…Чревоугодие для провинциала – занятие обязательное и является, чуть ли, не целым искусством. Для меня, к примеру, так и не ставшего за многие годы, проведенные в столицах нескольких иностранных государств, «столичной штучкой», хорошо и вкусно поесть – норма, обязательная для плодотворной жизни. Вот и в то утро я плотно позавтракал, съев консомэ с пашотом (крепкий мясной бульон с яйцом, сваренным в мешочек – примечание редактора). После чего, как всегда, отправился на службу в редакцию газеты «Метаморфозы», где и узнал от своих сотрудников радостное известие: «Шеф, а война-то кончилась!»

И действительно, в тот день русские войска вступили в Париж. Какое же ликование вызвало это известие в моей душе! Никакими словами сие не передать. А потому я воздержусь от хвалебных эпитетов, каждый из которых не отражает и четверти того благодатного чувства, наполнявшего меня в тот необыкновенный день.

- Готовьте выпуск праздничного номера, - распорядился я, подумав, что всего один только выпуск нашего издания, посвященный столь радостному событию, заменил бы всю многомесячную упорную работу нашего коллектива издательства и типографии. Всего один такой номер и – больше ничего не надо. Но позднее пришло понимание, что побед не бывает без каждодневного упорного труда, без борьбы с самим собой и с обстоятельствами, окружающего мира.

Да, подумалось мне тогда, скоро я смогу отправиться в родную сторонку, увидеть свое милое Притыкино, навестить знаемых в губернском центре, а потом побывать в Москве и Санкт-Петербурге. Как же долго мечтал я об этом, грезя ночами о далекой Родине, находясь в чужедальней стороне.

Мы еще не успели сдать в печать номер газеты, как я получил сразу два приказа из разных инстанций. Первый приказ был подписан герцогом Ровиго и он предписывал мне: «Заморозить тайную работу на благо Франции, продолжая распространение фальшивых денег». Второй приказ, поступивший так же из Парижа, подписал уже не полковник Чернышев, а генерал-адъютант Чернышев. В нем черным по белому значилось: «Разрешается выпуск последнего - праздничного номера газеты. После оного вам надлежит свернуть работу издательства и типографии и явиться в Париж для нового назначения».

Мне стало известно, что Чернышев являлся одним из организаторов и активным участником партизанского движения в тылах наполеоновской армии. На самом последнем этапе войны он с небольшим отрядом первым форсировал Эльбу, а затем захватил город Кассель, который обороняли Жером Бонапарт и генерал Аликс. В Париж он вернулся победителем. И… сразу нанес визит Полине! Моей Полине!..

Знаете, от кого получил я эти сведения? От штабс-капитана Рябчикова – нового начальника издательства и типографии. Он был хорошо осведомлен обо всех тайнах «мадридского двора» и потому не верить ему у меня не было оснований.

- Он въехал в Париж на взмыленном кауром жеребце по кличке «Разбойник», - рассказывал Рябчиков за ужином, наблюдая за мной из-под прикрытых ресниц. – Дом в центре Парижа, где хозяйкой была Полина Фурес, оказался окруженным огромной толпой мародеров и грабителей. Они уже ворвались в хоромы дамы и выносили оттуда драгоценности, одежду, мебель, в общем, все, что могли унести. Но кавалеристы генерала Чернышева так им врезали, что от мерзавцев только пух и перья полетели в разные стороны. Многое из похищенного удалось вернуть. Мадам Полина Фурес была так благодарна русскому генералу-удальцу, так признательна, что даже сделала заявление для парижских газет, признавшись: «Когда-то я помогла мсье Чернышеву, избавив его от верной смерти, теперь он отплатил мне той же монетой. Честь ему и хвала!»

«Неверная, - думал я, стараясь всячески скрыть выражение лица от проницательного взора собеседника. - Ты напомнила мне иудейку Юдифь из «Ветхого завета», отрубившую голову ассирийскому полководцу Олоферну его же собственном мечом… Нет, ты никогда по-настоящему меня не любила. В тебе была одна только похоть и желание покрасоваться в светском обществе. Боже мой, а я так любил тебя… Но теперь эти глупости в прошлом. Я сумею тебя позабыть…

Что такое женщина в общем понимании проблемы? И тут лучше уж обратиться к мертвым языкам, чтобы не все представительницы прекрасного пола разобрали то, о чем идет речь. «Mulier est malleus, per quem diabolus mollit et malleat universum mundum» (Женщина – это молот, которым дьявол размягчает и молотит весь мир – лат.) И это нужно правильно понимать…»

А вот чем все кончилось.

В марте 1814 года союзные войска вступили в Париж. Наполеон временно отрекся от престола и отправился в изгнание на остров Эльбу в Средиземном море. Во Франции была восстановлена монархия Бурбонов, но ненадолго.

Впрочем, мне и этого хватило, чтобы получить свою долю наград и почестей. Из рук Его Величества Александра Освободителя я получил Орден святого Александра Невского и был досрочно произведен в очередной воинский чин подполковника. После чего сразу же озаботился тем, чтобы выйти в отставку. Нет, вся это службишка не для меня. Все это «суета сует и всяческая суета» и только!

А ровно через год, в марте следующего года…

Это было, если память не подводит, в конце февраля – начале марта 1815 года, когда Наполеон покинул Эльбу, высадился с небольшим отрядом на юге Франции и без единого выстрела дошел до Парижа, изгнав, воцарившегося там ненадолго, Людовика XVIII-го.

…я получил известие о том, что мне необходимо пребыть в Париж для получения французского ордена Почетного легиона с ленточкой в петлице «за мужество, проявленное в боях с врагами Франции».

К тому времени я уже «почивал на лаврах» в своей любимой российской деревеньке Притыкино, наслаждаясь тишиной и покоем.

«А шли бы они все… лесом!» - подумал я и направил Наполеону вежливый отказ в письменной форме, где прямо заявлял: «Не могу принять Вашей награды, поскольку ничем ее не заслужил. Как честный россиянин, должен поставить Вас об этом в известность». «Сир» и «Ваше Величество» я сознательно опустил из текста, заранее зная, что за одно это могу быть подвержен экзекуции в форме расстрела или на худой конец повешения… Да только руки у них коротки, в моем Притыкино им до меня сроду не добраться, пускай и не мечтают об этом. Но «они» все же до меня добрались в 1816-ом…»

***

Сообщение генерал-адъютанту Чернышеву от штабс-капитана Рябчикова от 13 апреля 1814 года:

«Ваше высокопревосходительство!

Довожу до Вашего сведения, что его сиятельство граф подполковник Шустово-Гороховский поселился в Париже в меблированных комнатах на улице Фоссэ Сен-Виктор, что на набережной Сены (возле Ботанического сада), став моим соседом. Напоминаю, что по-прежнему нахожусь в грязных трехкомнатных апартаментах на первом этаже, тогда как граф-подполковник занял весь второй этаж…

Прошу Вашего всемилостивейшего соизволения на улучшение моих жилищных условий.

Извещаю Вас также и о том, что оный граф не заслужил Ордена святого Александра Невского, который является вторым по значимости после Ордена святого Андрея Первозванного в России и учрежден был самим императором Петром Великим. Максимум чего заслужил оный граф это быть представленным к Ордену святого Равноапостольного Владимира четвертой степени. Но и тот, после обычных чиновных проволочек можно было бы опустить за ненадобностью…

Прошу Вас также озадачиться моей судьбой, ведь я заслужил-выслужил более солидный чин, чем имею, и более высокую награду, которых у меня вовсе нет.

Остаюсь преданным слугой, В.Р. (оперативный псевдо Оса)».

Вместо эпилога

В начале сентября 1816 года в селе Притыкино Рязанской губернии тихо и незаметно, без всякой помпезности появилась все еще очень красивая француженка, совсем не говорившая по-русски. В скромной коляске, запряженной единственной кобылкой вороной масти, она привезла хозяину владений свой скромный дар – шестилетнего сыночка по имени Сашенька.

- Полина! – вскричал владелец богатой дворянской усадьбы, стоявшей на высоком берегу, граф Шустово-Гороховский, сбегая по ступенькам каменной лестницы. Он не сразу признал в приезжей свою давнюю французскую любовь. – Этого просто не может быть!..

- Да, это я, - скромно потупилась она и сделала книксен, как подобало благородной даме. – Милый граф, вы же знаете, какая у меня прекрасная память. Да-да, я хорошо запомнила ваш адрес в России. Это село Притыкино, а вокруг луга, леса и всякая живность – настоящая пастораль!.. Раньше я их видела во сне каждую одинокую ночь в своей вдовьей постели… Но их было так немного, этих ночей… Но все они мне запомнились. Примите ли вы меня в эту небесную благодать в качестве бедной пастушки? Я готова стать ею для вас!.. Хотя бы на время…

Они обнялись, поплакали. Затем вдова Полина Фурес представила графу Шустово-Гороховскому маленького Сашеньку. Он был одет в красивую курточку военного стиля «а-ля Наполеон», только-только входившего в моду, который, заложив правую ручонку за отворот курточки, совсем по-наполеоновски, с некоторым даже презрением, снизу вверх взирал на окружающих его дворовых людей, а также сверху вниз - на кур и уток, свободно разгуливавших у его ног.

- А это ваш сын, граф! – сказала дама и снова разрыдалась.

«Как же он похож на… маленького французского императора, - подумалось тогда Шустово-Гороховскому. – Просто копия. Да и от генерала Чернышева в нем усматриваются отдельные неброские черты… Вот только на меня он ну нисколечко не походит, ну вот ни капельки!.. И, тем не менее, несомненно, что это мой сын! Полина лгать не станет… И я воспитаю его, как должно, сделав из него настоящего любителя старины и великого путешественника. Он, именно он, мой Сашенька, станет наследником всех моих собраний, сохранит их и преумножит…».

Граф Шустово-Гороховский, не откладывая в долгий ящик, сразу же сыграл свадьбу с Полиной, и месяца не прошло с момента ее появления в Притыкино. А еще через год новоявленная графиня отправилась «за покупками» в Санкт-Петербург и больше не вернулась. Кукушка сделала свое дело…

Досужие языки потом поговаривали, что в Санкт-Петербурге у полного генерала от кавалерии Александра Ивановича Чернышева, которому прочили в скором времени пост военного министра, появилась новая любовница – некая красивая графиня-француженка, для которой он соблаговолил в тайне от своей горячо любимой венчанной жены закупить целый дом и устроить там великолепный салон, где любил бывать даже Александр Первый, вплоть до самого своего последнего и таинственного отъезда в Таганрог…

А маленький Сашенька, между тем, произрастал на деревенском воздухе и свежих продуктах не по дням, а по часам. В свои четырнадцать лет он уже мог совершенно свободно, играючи, приподнять жеребёнка над землей и даже схватиться один на один с самым бодливым бараном…

О бароне Генрихе Жомини граф Шустово-Гороховский никаких сведений не имел, кроме того, что тот в 1815 году в свите императора Александра въехал в Париж, участвовал во всех конгрессах того времени и, когда его прежнему боевому начальнику, маршалу Нею, угрожала смертная казнь, приложил все старания, чтобы его спасти, но тщетно…

И только в 1824 году барон Жомини навестил графа Шустово-Гороховского в его Притыкино. Оказывается, барон с 1822 года поселился в России, преподавал военные науки Великому Князю Николаю Павловичу. Кроме того, он, будучи меценатом, всемерно содействовал собранию картин великих мастеров кисти для императорского Эрмитажа в Санкт-Петербурге, начало которому положила еще императрица Екатерина Великая.

- Решил побывать у вас, мон шер, в связи с необходимостью приобрести у вас несколько работ для Эрмитажа, - сказал он после взаимных приветствий и радостных дружеских объятий.

- Для вас, дорогой барон, ничего не пожалею, хотя распродавать свое собрание картин до сих пор не собирался… - ответил граф.

- Мой визит к вам связан не только с этой настоятельной необходимостью, - тихо признался Жомини. – Я хотел бы, главным образом, договориться с вами о подготовке нашей с вами совместной экспедиции на Средиземноморье… «Критский клад», да и все остальные все еще прозябают в безвестности, зарытыми в землю. А не пора ли их оттуда извлечь?

Шустово-Гороховский на это выразил полное и категорическое согласие.

- Вот только немного разберусь с массой дел, которые навалились на меня ныне, и сразу туда отправимся, - заметил Жомини. – Ну, так что же, где вы прячете ваши художественные шедевры?

- Прошу в мою галерею, барон! – сразу расцвел в улыбке граф.

Они долго ходили по залам и комнатам, на стенах которых были развешаны художественные полотна самых разных мастеров из многих стран мира.

- Это Керстиан де Кейнинк! Картина носит название «Пожар в Трое», - говорил граф, чуть ли не слово в слово повторяя речи тех, у кого приобрел все эти шедевры, демонстрируя отличную память. - Да-да, в той самой, мифической… из поэмы Гомера! Видите, как все тут полыхает адским пламенем? А это другая картина того же мастера, названная «Содом и Гоморра». Да-да, те самые, библейские. Сплошной блуд и грехопадение… Далее следует полотно «Пейзаж с Товием и ангелом». Какая игра красок! Посмотрите на ландшафт этого горного пейзажа и на две крохотные фигурки - человека и его Ангела-Хранителя, бредущих по опасной горной тропе в распадке… А это подлинный шедевр! «Фортуна»! Художник здесь избрал тему судьбы – одну из самых излюбленных тем искусства со времен античности. Смотрите: на голове обнаженной Фортуны с завязанными глазами, крутящей колесо судьбы, изображен клок волос, который, согласно мифу, необходимо ухватить каждому, кто хочет подчинить себе мгновение. Но, заметьте, этот клок волос доступен только для сильных мира сего, которых художник изобразил слева от Фортуны – это римский папа, император, епископ. Слева же изображены калека, крестьянин, солдат и другие простолюдины. За ними пейзаж с грозовым небом, с бурей, потопляющей корабли на море, с войной и мором. А за левыми фигурами – сияющее солнце, ласковое море, столы, уставленные разнообразной снедью и выпивкой…

- Решено и подписано! Керстиан де Кейнинк придется ко двору Его Величества Александра Освободителя, в этом сомнений у меня нет. О цене договоримся позднее… - сказал барон.

- Обратите ваше внимание также на этот поясной портрет, названный «Бонапарт на Аркольском мосту». Портрет увековечил тот момент, когда Наполеон после трех дней битвы при Арколе сам возглавил атаку своих войск. На этом портрете двадцатисемилетний генерал показан с заостренным лицом, со скульптурно тонкими чертами, весь в страстном прорыве к победе. При этом сильный ветер развивает его волосы и знамя, которое в его руках. Вы узнали автора? – продолжал граф.

- Еще бы! Это, конечно же, Жан Антуан Гро! - воскликнул Жомини и тут же недоверчиво уточнил: - Это подлинник?..

- Авторская копия, - ответил Шустово-Гороховский. – Гро лично мне подарил ее при весьма щекотливых обстоятельствах… Но не будем углубляться в прошлое. Гро собирался рисовать и меня, но, то у него не было времени, то у меня… Так и осталось это наше обоюдное желание не реализованным. У Жана Антуана было еще довольно много работ, но я смог приобрести у него только эскизы и этюды к «Портрету юного князя Б.Н. Юсупова», заказанному самим князем в 1809 году для своей подмосковной усадьбы «Архангельское».

- Превосходно! Что б вы знали, мон шер, князь Юсупов самый наиглавнейший у нас меценат, возглавляющий наш коллектив меценатов. Уверяю вас, у него в «Архангельском» нет этих этюдов и он будет рад их приобрести… Составьте общий счет и дайте его мне с собой.

- Но это еще не все! Не хотите ли приобрести вкупе и этюды к картинам великого Шарля Лебрена?

- Как? У вас имеются и такие шедевры?.. – подивился барон.

- А то! – улыбнулся граф.

- Великий Шарль! Личный придворный живописец самого короля Людовика Четырнадцатого! Я вижу у вас эскизы, этюды, наброски к картинам «Битва Александра с Пором» и «Въезд Александра в Вавилон». Сами полотна хранятся в Версале. А вот этюдов к ним там нет… Что ж, пусть они станут достоянием Эрмитажа! Покупаю! Заверните все и сразу!.. Вы меня просто порадовали, граф! И не скромничайте с ценой…

- О какой цене можно говорить? – стал отнекиваться Шустово-Гороховский. – Для Эрмитажа я готов уступить все бесплатно. Примите шедевры в дар!..

- С какой это радости? – возмутился Жомини. – Подобное подношение может быть неправильно истолковано при императорском дворе… Про нас с вами могут бог знает что подумать! Нет-нет, ни под каким видом!.. Чем больше вы выставите счет, тем будет лучше. Скажу по секрету, на эту покупку уже ассигнованы деньги и гораздо большие, чем вы можете себя даже вообразить…

В общем, сделка состоялась при полном и взаимном удовольствии сторон.

Однако запланированная совместная экспедиция за кладами в Средиземноморье так и не была реализована. Она не состоялась по разным причинам…

В дальнейшем, как стало известно графу Шустово-Гороховскому, барон Жомини принял участие в войне 1828 года России с Турцией. А еще раньше, в 1820 году, по мысли Жомини, в Санкт-Петербурге была основана первая военная академия.

Достигнув престарелого возраста, барон вышел в отставку и удалился в Брюссель, но во время Восточной войны по просьбе императора Николая I вновь вернулся в Россию, принимал участие в военных совещаниях и только в 1855 году окончательно расстался с Россией. Прожив некоторое время в Бельгии, Жомини переехал в Пасси и там умер в 1869 году. На его похоронах присутствовал граф Александр Шустово-Гороховский (сын).

В своих последующих записках Шустово-Гороховский (сын) довольно точно обрисовывал нравственный облик Жомини, особо отметив его благородный характер и рыцарский дух, за что он пользовался уважением своих современников, среди которых имел много очень могущественных врагов. Он отличался широтой интересов и был свободен от всякой предвзятости. Co своим начальством и даже с Наполеоном Жомини всегда держался с достоинством; чуждый всякой лести и прислуживания, Жомини никогда не навязывал своих советов, но сознавал им цену.

«А еще барон Жомини являлся большим другом моего отца, к которому я всегда чувствовал бессознательную потребность быть поближе. Но это мне редко удавалось, поскольку отец чаще пропадал в поездках и путешествиях, нежели пребывал в обстановке семейного домашнего уюта», - так писал молодой граф, еще не зная, что он и сам станет, как нитка за иголкой, последователем всех увлечений и развлечений отца. Его ожидали захватывающие приключения на чужбине и блестящее будущее…

…До последнего смертного часа слуга Степан, сопровождавший графа во всех его странствиях, не переставал веселить своими «побасенками» крестьянский люд в Притыкино, рассказывая всем и каждому, как они с барином ездили на рыбалку с самим Наполеоном… При этом он громко распевал знаменитый куплет гусарского поэта Дениса Давыдова: «Жомини да Жомини, а об водке ни полслова!..»