Fallout:Маленький человек в большой пустоши

Глава 1 Дневник

Запись 1. Хаб. Вечер. Записываю, пока не забыл. За неделю набрал обрывков от пятерых: караванщик Дэн, старик-караванщик, торговка с рыбного тракта, молчаливый паренёк из Республиканского приёмного пункта и парень с рынка, который вечно всё перебирает. Складываю как могу — может, половина враньё. Но картина складывается. Хаб — это перекрёсток. Так и появилось название: отсюда расходятся торговые маршруты во все стороны. Люди уверены, что раньше тут стоял довоенный город, но я трижды спрашивал — никто не помнит, какой именно. Да и неважно. Важно то, что Хаб — это не просто точка на карте. Это место, где пустошь встречается с Республикой. Где заканчиваются одни правила и начинаются другие. Где можно выжить, если знаешь, кому и что предложить.Я вырос здесь. Помню Хаб, когда тут было три караванные стоянки, одна общая бочка с водой и рынок по пятницам. Помню, как старики спорили, стоит ли пускать южан на тракт — тогда они ещё называли их «южанами» и не доверяли им дальше вытянутой руки. А потом южане пришли сами. Не с оружием — с водой и патронами. И Хаб прогнулся. Не потому что хотел — потому что воды было меньше, чем гордости. Теперь Хаб — это узловая станция на границе двух миров. Здесь стоят склады, где мы копим хлам из руин. Здесь идут караваны, которые везут рыбу на север и воду на юг. Здесь по вечерам на площади горят фонари — не наши, республиканские, но свет падает и на нашу сторону. И здесь работает только одно правило: бартер. Про Республику говорят по-разному: Кто «Южная», кто просто «южане», но чаще — просто «Республика». Формально она зовёт себя Американской Республикой, но это для документов, У них своя валюта — бумажки с печатями. Внутри, говорят, ходит. А у нас её даже на растопку не берут: сегодня дала, а завтра их казна что-то перекроила — и всё, бумага. Поэтому здесь валюта не работает. Здесь работает бартер. Сегодня я сам менял, Вынес из старого склада у северной стены две платы и банку памяти — нашёл ещё в прошлом месяце, всё руки не доходили. На рынке у прилавка с железом сидел человек из каравана Республики, молодой, в чистой куртке. Он посмотрел на платы, повертел в руках, кивнул. Достал из-за спины канистру — герметичную, с крышкой на резьбе, — и налил мне воды. Чистой. Я стоял и смотрел, как она льётся, и думал: вот это и есть весь расклад. Они берут наш хлам и дают нам то, без чего мы умираем. И оба довольны. Что Республика берёт? Во-первых — железо.Не руду и не слитки, а именно хлам, который нам не нужен: платы, микросхемы, банки памяти, предохранители. То, что в пустошах валяется под ногами и стоит гроши. Разбираем руины, выкапываем из-под обвалов, вытаскиваем из старой техники — и тащим сюда,зачем они им? честно я не знаю,но за них платят, а я не спрашиваю зачем. Главное их товар — вода. Чистая, в бочках, в цистернах, в герметичных канистрах. Сначала я думал, что это шутка: вода как товар. Потом понял, что не шутка. У нас вода тоже есть — просто грязная, и за неё умирают. А у них она льётся так, что они ею расплачиваются. Второй их товар — оружие и патроны с Арсенала. Их военный узел, про него я подробнее не спрашивал, но говорят, там штампуют винтовки и пластины брони. Штука вот в чём: их оружие почти не отличается от довоенного. Тот же принцип, тот же калибр. Разница — приспособлены под тяжёлые условия: вместо пластика — бакелит и дерево. Дэн, который водил караваны на юг, говорил: «Их винтовку можно уронить в песок, в грязь, заморозить — а она стреляет». Сам не проверял, но видел у них стволы. Выглядит правдоподобно. И третья позиция — еда. Конкретно — рыба с рыбного посёлка. Это на северо-западе от Хаба, туда хожу сам, дорога знакомая, Посёлок живёт ловлей, сушит и солит, и Республика это берёт бочками. Поначалу я не понял, зачем им рыба, если у них плодородные земли и вода. Потом додумал: наверное, не всё там так гладко, как рассказывают. Может, земля истощилась, может, населения больше, чем еды. Не знаю. Но они платят за рыбу водой и патронами — значит, рыба им нужна. А они не дураки. Общий итог такой: мы им — хлам из руин и рыбу. Они нам — воду и стволы. Все довольны, никто не стреляет, Пока. Старик-караванщик сказал одну вещь, которую я записал отдельно, потому что она цепляет: «Южане строят стены и пьют чистую воду. А мы научились пить то, что есть». Не знаю, правда это или старческая горечь. Но записал. Завтра утром — тракт к рыбному посёлку. Надо самому посмотреть, сколько там вылавливают и сколько Республика забирает. Может, и о цене поговорить. Ложусь. Завтра длинная дорога.

Запись 2. Три дня спустя. Вечер. Сходил опять на рынок. От охранников республиканского каравана узнал кое-что интересное. Андерсон Это крупный город, выросший на старой военной базе. Бетон там и правда толстый — стены, бункеры, подземные коридоры. Но теперь в этих бункерах живут люди: семьи, старики, дети. В бывших казармах — комнаты, в складах — мастерские, в командном пункте — рынок по вторникам. Кто-то до сих пор зовёт его «базой», но большинство уже говорит просто «Андерсон». Это не крепость, которая кого-то прикрывает. Это дом, который оказался крепким. И в этом его сила: люди не бегут оттуда, потому что знают — если ударит буря или волна рейдеров, эти стены выдержат. И тут я наконец понял про воду. Мне рассказал тот молчаливый из приёмного пункта — первый раз за два часа раскрыл рот, и сразу на историю. Было это ещё до Республики. Тогда она называлась по-другому — «Союз уцелевших городов». В первые годы у них были инженеры и техники, которые не поленились. Взяли старые водоочистные станции и водохранилища, вычистили, перебрали, запустили. Кому-то это далось легко, кому-то нет — деталей он не рассказывал, я не стал давить. Но факт такой: теперь у них чистая питьевая вода льётся так, что они ею расплачиваются. И пока у них работают очистные, они сильнее. Если встанут — им придётся к нам. Вот и весь расклад. А ещё узнал про узлы. Это что-то вроде штаба и железнодорожного перекрёстка. Всего их четыре, и у каждого есть по три Города-фронтира в подчинении. Железный узел — северный. Он прикрывает самое ценное: Кингстон и Арсенал. И тут я наконец понял, почему про него говорят «Железный» не ради пафоса. Потому что через него идёт самый короткий путь до промышленного сектора. Если тут прорвут линию — через пару недель на фронтирах будут стрелять палками. Поэтому тут не ставят красивые парады, тут строят эшелонированную оборону: минные поля, скрытые пулемётные точки, запасные позиции, куда можно откатиться, если первую линию продавят. Никаких красивых слов — просто слои защиты, один за другим. И ещё — ближайший к Хабу фронтир у Железного узла называется Форт-Велингтон. Я сам видел на старой карте, которую мне показал один из охранников: маленькая точка, обведённая жирным, и подпись карандашом: «Велингтон». Говорят, там всегда холодно, ветер бьёт в стены так, что слышно даже в казармах. Но зато оттуда видно на десятки километров. И если по тракту идёт что-то крупное — в Велингтоне узнают первыми. Северо-западный узел держит северо-восточные границы. Три фронтира. Самый западный выходит на мёртвую пустошь — там даже кротокрысы редкость. «Там не воюют, там просто не живут», — сказал Старый каравншик,который много где был, и это самая точная фраза про тот кусок земли. Два других фронтира смотрят уже на более живые земли, но всё равно там малонаселённо. Людей не хватает, линию держат по минимуму: стены, вышки, минные поля. И главное — заранее размеченные коридоры отхода. Не потому что все трусы, а потому что там нечего защищать, кроме самих стен. Юго-западный узел — самый безжизненный и старый. Стоит уже шестнадцать лет. И не потому, что место удачное, а потому, что уходить некуда. Два фронтира отсюда выходят ровно в ту же пустошь, что и на северо-западе: радиация, мутанты, редкие банды, которые держатся только за счёт старых схронов. Третий фронтир смотрит на хоть какие-то плодородные земли, но он не для того, чтобы их осваивать. Он прикрывает южное направление от ударов по торговым и логистическим путям. Из газеты, которую я выменял, там была сухая строчка: «Юго-западный узел остаётся ключевым элементом обороны Южного сектора, несмотря на низкую плотность населения и ограниченную хозяйственную активность». На бумаге это бюрократия. А на деле — значит, что люди там держатся не ради земли, а ради того, чтобы кто-то другой мог жить спокойнее. Южный узел, он же Эдемский, стоит на плодородных землях. Сейчас это самое важное направление для Республики. Карты тут перерисовывают каждые два года — потому что местные группировки грызут друг друга за каждый кусок плодородной земли. Охранник с каравана усмехнулся: «Там каждый год карты переделывают. Сегодня один держит участок, завтра другой». И вот тут я понял: Южный узел — не про оборону от пустоши. Он про оборону от самих людей. От тех, кто хочет забрать себе кусок земли, где можно вырастить хоть что-то. Из той же газеты была ещё одна строчка, которая мне запомнилась: «В Южном секторе наблюдается высокая динамика контроля над ключевыми узлами транспортной сети, обусловленная активностью локальных фракций». То есть — война за землю, только на бумаге это звучит как отчёт. А ещё я наконец понял про фронтиры как систему. Это не отдельные крепости, которые стоят сами по себе. Это звенья. Если на юго-западном встанет эшелон, на Южном сразу почувствуют нехватку патронов. Если в Форте-Велингтон начнут экономить патроны, это заметят в Кингстоне. Всё связано рельсами и людьми. И самое главное: ни один город не живёт сам по себе. Где-то там считают и распределяют. Кингстон даёт металл. Арсенал — патроны и броню. Бостон — специалистов. Андерсон — просто дом, который оказался крепким. Фронтиры — стену. Мелкие посёлки — тыл. Если один узел проседает, тянут остальные. Так и держится Республика. Я попробовал нарисовать это на обороте какой-то накладной. Получилось криво, но я понял главное: ни один город не живёт сам по себе. И Хаб — тоже. Пока что он живёт сам. Но это пока. Завтра снова тракт к рыбному посёлку. Хочу дойти до окрестностей Форта-Велингтон и посмотреть, как там всё устроено, Может, перекинусь парой слов с дежурным. Завтра длинная дорога. Запись 3. Неделя спустя.

Сегодня на площади висел плакат. Не самодельный, не на обрывке стены — нормальный, типографский, с чёткой печатью и гербом Республики. На нём крупными буквами: «Хаб становится частью Республики. Новые возможности для каждого». И дальше список: бесплатное медобслуживание, жильё, вода, образование в Новом Бостоне — если есть талант и старание. Внизу мелким шрифтом: «Соблюдение законов и уставов Республики. Общественные работы — 12 часов в неделю». Буквы были ровные, как будто их выводила машина, а не человек. Я стоял и думал: кто-то сидел и выверял эти буквы. Значит, для них это важно. Значит, это не просто бумажка. Я не стал читать по слогам. Пошёл к рынку — там всегда знают, что на самом деле значит «новые возможности». На рынке гудели. И не как обычно, а по-другому — будто воздух стал тяжелее. Старики из Совета Хаба стояли у навеса, говорили ровно, спокойно. Один из них, которого все зовут просто Дед, сказал: «Это шанс. Мы получим защиту, припасы, инженеров. Нам починят насосную, поставят медпункт, дадут квоты на обучение. Всё, что нужно — соблюдать законы и отрабатывать двенадцать часов. Это не грабёж, это плата за стабильность». Молодёжь стояла в стороне. Кто-то сплюнул, кто-то буркнул: «Плата за стабильность — это когда у тебя забирают право решать, где ставить караул и кого пускать на тракт». Один парень, который раньше водил малые патрули, сказал громче остальных: «Они дадут нам воду и стены, а взамен заберут наш голос. И когда придёт приказ, мы будем кивать, потому что теперь мы „граждане“». Торговцы смотрели на всё это с прищуром. Для них главное — чтобы тракт не встал и караваны шли. «Если рельсы будут чинить, а патрули держать дорогу — мне всё равно, под чьим флагом стоять», — бросил один, завязывая узел на мешке. А вот те, кто живёт на окраинах, у старых складов и мастерских, вообще не верили в плакаты. «Бесплатное жильё? — хмыкнула женщина, которая держит кузницу у северной стены. — Сначала дадут, потом скажут: „Переезжай, тут нужен склад“. А где я буду ковать?» Я сам сидел на ящике у караванной стоянки и слушал. Думал: вода — это важно. Медпункт — ещё важнее. Но двенадцать часов в неделю на общественных работах — это не просто «помочь разгрузить вагон». Это значит, что у тебя есть график, который тебе спускают сверху. И если ты не вышел — будут вопросы. И ещё меня царапала эта фраза про «соблюдение законов и уставов». В Хабе свои законы — простые: не трогай чужое, не бросай в беде, плати по счетам. А у Республики — своды, уставы, инструкции. И я не знал, как эти два мира будут жить рядом. Старики говорят, что так будет надёжнее. Молодёжь ворчит: «Мы сами». Но когда на севере снова начинают свистеть ветра и по трактам идут не караваны, а патрули, даже самые упрямые начинают смотреть на юг — туда, где горит свет на станциях и где рельсы чистят даже тогда, когда не хватает еды. Я сам не знаю, что из этого выйдет. Но разговоры идут. И чем чаще их повторяют, тем реальнее они звучат. Завтра снова тракт к рыбному посёлку. Надо дойти до окрестностей Форта-Велингтон. Завтра длинная дорога.

Запись 4. Той же ночью. Пришёл Гари. Ночью, когда рынок уже закрылся. Стучал в дверь так, будто за ним гнались. Я давно его знал — из северных краёв. Он выглядел так, будто последние дни не спал: пыль въелась в складки одежды, глаза красные и уставшие, а в голосе — усталость человека, который уходил от погони. Сразу начал говорить, будто боялся, что не успеет: — С севера дурные вести. Местная банда, которая раньше держалась у старых шахт, теперь подмяла под себя все соседние группы. Сначала брали еду и патроны, потом — тракты, потом — сами стоянки. Теперь они ставят свои посты, собирают плату за проход и сжигают всё, что не могут унести. Я видел сожжённый караван — не случайный налёт, а именно зачистку: колёса сняли, груз сожгли, людей не тронули, но оставили знак — выжженный символ на бочке в виде крюка. — Кто они такие? — спросил я. Караванщик пожал плечами: — Не знаю. Говорят, у них есть система: иерархия, патрули, свои «суды». И они расширяются. Вчера они стояли в трёх днях пути от моего старого маршрута. Сегодня — уже в двух. Если так пойдёт дальше, через месяц они перекроют северный тракт. А если перекроют тракт — Хаб останется без северного подвоза. — А что делают власти? — спросил кто-то из торговцев, которые ещё не разошлись. — Власти? — Гари горько усмехнулся. — Там, откуда я пришёл, власти больше нет. Есть только эта банда. И они не спрашивают, кто тут главный. Они сами становятся главными. Он замолчал, посмотрел на плакат, который трепало ветром за окном, и добавил: — Вот и думай теперь: что лучше — жить под уставами Республики, но с защитой, или по своим правилам, но когда завтра к тебе придут те, кто не спрашивает. После его слов стало тише. Не потому что все согласились, а потому что услышали что-то настоящее. Не про «возможности», а про то, что надвигается с севера. Я записал всё это. Не для истории, а для себя — вдруг что-то случится. Завтра надо дойти до фронтира с Гари, рассказать, что он видел и слышал. Может, Республика сможет помочь . Запись 5. На следующее утро. Сегодня мы с Гари дошли до Форта-Велингтон. Дорога не длинная, но каждый километр будто тяжелее предыдущего. Чем ближе к фронтиру, тем чаще попадались следы: вытоптанная трава у обочины, где явно стояли патрули, обрывки верёвки, пустые гильзы — не старые, довоенные, а свежие, с клеймом Арсенала. И тишина. Не та, что бывает в пустоши, когда просто нет людей. А та, когда люди есть, но они прячутся. У самого периметра нас остановили. Не грубо, но твёрдо: два бойца с винтовками, каски, бронежилеты, на рукавах — нашивки узла. Один остался с оружием, второй ушёл за старшим. Через несколько минут из ворот вышел капрал — крепкий, спокойный, будто весь день только и ждал таких, как мы. Звали его Алекс. Гари заговорил первым — быстро, сбивчиво, но без воды. Про банду, про сожжённый караван, про крюк на бочке, про то, как они расширяются и через месяц перекроют северный тракт. Алекс слушал, не перебивая, только иногда кивал, будто ставил в уме галочки. Когда Гари закончил, капрал пару секунд помолчал, потом сказал ровно: — Я всё передам наверх. Это не тот случай, который можно списать на «рейдеров, которые просто прошлись и ушли». Потом он посмотрел на меня и добавил: — Если угроза такая серьёзная, есть вариант быстрее попасть под защиту. Вступить в армию Республики. Я даже не сразу понял, о чём он. — Мне не защита нужна, — сказал я. — Мне нужно, чтобы Хаб не остался один, когда эти с крюками придут. Алекс чуть наклонил голову, будто пытался меня разобрать: — Ты не понял. Служба — это не только про защиту. Это путь к гражданству. Он спросил, кто мои родители. Я сказал: мать — она лечит людей, как умеет, в нашем понимании это врач. Отец — старший охраны одного из караванов. Тогда Алекс заговорил уже не как дежурный, а как человек, который знает, как всё устроено: — Семье выделят жильё. Мать возьмут в медчасть Форта-Велингтон — там нужны руки, и её опыт пригодится. Отец может и дальше охранять караваны, только теперь по уставу и с поддержкой узла. А ты — служишь несколько лет, получаешь гражданство, и дальше уже сам выбираешь, где жить и что делать. Я только головой покачал: — А зачем мне это? У меня тут семья. Дом. Алекс на секунду замер, потом посмотрел на меня так, будто я сказал что-то невозможное: — Ты что, не знаешь, как стать гражданином Республики выходцам с пустошей? Я честно ответил: — Нет. И тогда он объяснил. Что не обязательно ждать, пока Республика придёт в твоё поселение и предложит стать её частью. Можно самому вступить в армию, отслужить несколько лет — и получить гражданство. Есть и другой вариант: если по здоровью не можешь служить — отправляют на гражданские работы во фронтир или в тыл. Это тоже путь, только другой. Я не стал сразу отказываться. Просто сказал: — Я подумаю. Мы с Гари развернулись и пошли обратно в Хаб. По дороге он всё поглядывал на меня, будто хотел что-то сказать, но не решался. А я молчал. Я заметил, что у него дрожат руки. Не спросил почему. В голове крутилось, как это всё прозвучит дома.

Запись 6. Вечер того же дня. Дома всё и началось. Слух дошёл быстрее меня — кто-то из каравана уже проболтался. Отец первым подал голос — резко, без предисловий: — Никуда ты не пойдёшь! Ты здесь нужен. Здесь твой караван, твоя охрана, твои люди. Пусть Республика сама разбирается со своими фронтирами. Мы тут как-то жили и дальше проживём. Он говорил так, будто сам в это верил. Но я видел, как у него дёргается уголок рта — он боялся. Боялся, что если я уйду, то Хаб станет чуть слабее, а банда с крюками — чуть сильнее. Мать сидела у стола, перебирала бинты — старые, штопаные, те, что она берегла на крайний случай. Она не спорила с отцом, но и не кивала. — Если там есть медчасть… — тихо сказала она. — Если там есть лекарства, оборудование, люди, у которых можно учиться… Я могла бы помогать по-настоящему, а не на ощупь. Она подняла глаза, будто извиняясь перед отцом: — Прости. Но я каждый раз, когда вижу ребёнка с лихорадкой и не могу ничего сделать, кроме как дать отвар и молиться, чувствую, что я не врач. Я просто женщина, которая пытается не дать людям умереть. Нат, моя девятилетняя сестра, сидела на краю кровати, слушала, не вмешиваясь. Но когда повисла тишина, она вдруг сказала: — Я хочу, чтобы нам не было страшно. Хочу, чтобы мама могла лечить, а папа не ходил в караваны, где в любой момент могут напасть. Хочу, чтобы у нас был дом, где не надо прятать еду и проверять, закрыта ли дверь. Отец дёрнулся, будто её слова ударили его по больному: — Дом у нас и так есть! Мы сами его держим! Нат не заплакала. Просто опустила голову и тихо сказала: — Но он всё равно кажется маленьким. И неуютным. В комнате стало тихо. Не той тяжёлой тишиной, как на рынке, а другой — когда все слышат друг друга, но никто не знает, что сказать. Я сел рядом с Нат, положил руку ей на плечо. Она прижалась ко мне, будто искала опору. И я ничего не сказал. Потому что не знал, что сказать.

Запись 7. Через два дня. Сегодня на железной дороге, ведущей в Хаб, начались ремонтные работы. Не просто подлатали пару шпал — работали всерьёз: тяжёлые инструменты, рельсы, новые стыки, люди в форме с нашивками узла. Я стоял у насыпи и смотрел, как рабочие меняют шпалы. Один из них, пожилой, с обветренным лицом, выпрямился, вытер лоб и сказал, будто отвечая на мой незаданный вопрос: — Начальство сказало — к зиме закончить. Так что работаем. Одновременно с этим пришёл крупный караван. Не с рыбой и не с мешками — с ящиками. Тяжёлое оружие, патроны, ящики с маркировкой Арсенала. Говорили, что это против тех, кого теперь все называли просто «крюки» — в честь их знака. Но не все в Хабе верили. Многие шептались, что история Гари — выдумка. — Он свой караван потерял, — говорили одни. — Пожалел денег на охрану, вот и поплатился. А теперь придумал эту банду, чтобы не выглядеть дураком. Другие кивали, будто это всё объясняло. И в их глазах было не столько недоверие, сколько облегчение: если это выдумка, значит, угрозы нет. Значит, можно дальше жить как жили. Кто-то на рынке, из молодых, нарисовал крюк на земле палкой и сплюнул. Никто не засмеялся. Но никто и не сказал ничего. А караваны шли. Один за другим. Ремонт продолжался. Рабочие ставили новые фонари вдоль рельсов — высокие, на бетонных столбах, с чистыми стёклами. Я смотрел на них и думал: это не наши фонари. Это их фонари. Но свет будет падать и на нашу сторону. И Хаб завис в этом подвешенном состоянии — между тем, что было, и тем, что надвигалось. Вечером я вернулся домой. Отец сидел на крыльце с винтовкой. Не чистил — просто держал. Я не стал спрашивать зачем, просто Прошёл мимо. Я снова сел записывать — не для истории, а чтобы самому не потерять, кто я и чего хочу. Чтобы когда придёт время выбирать, не забыть, ради кого я это делаю.

Глава 2 Тихий вечер в Хабе

Прошло полторы недели с тех пор, как Гари принёс вести с севера.

Осень в Хабе всегда пахла ржавчиной и мокрой пылью. Солнце ещё светило, но уже не грело — так, мазня по небу, от которой больше теней, чем тепла. С утра тянул ветер. Не сильный, но упрямый, он гнал по улицам сухие листья, принесённые откуда-то из мёртвых рощ, и швырял их в лица прохожим.

Марк лежал на своей койке в углу комнаты, которую делил с отцом, и слушал этот привычный шум. Скрип телег, ругань погонщиков и тяжелый, утробный рёв браминов — одноголовых, покрытых грязной шерстью тварей, от которых за версту несло кислым молоком и потом.

В голове всё ещё звучали слова Гари. Про крюки. Про сожжённые бочки.

Марк сел, потирая лицо ладонями. На столе стояла кружка с водой, оставленная матерью. Вода была мутная, отдавала металлом. Он выпил её залпом, не чувствуя вкуса, и потянулся за одеждой.

Рубаха была старой, застиранной, с чужого плеча. Когда-то она была цвета хаки, а теперь стала серой, как и всё вокруг. Он натянул её, застегнул ворот, сунул ноги в разношенные ботинки.

В соседней комнате уже возилась Нат. Марк вышел к ней. Сестра сидела за столом, поставив локти на столешницу, и ковыряла ложкой в миске с овсянкой. Овсянка была жидкой, серой, без соли и сахара — но другой не было.

Марк сел напротив, взял свою миску. Они ели молча. Нат иногда посматривала на него, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Марк делал вид, что не замечает. Он знал, что она спросит про мать. Или про отца. Или про крюков. И он не знал, что ей ответить.

Доев, Нат встала и подошла к вешалке, где висел старый отцовский брезентовый плащ. Она попыталась натянуть его на себя.— Нат, оставь, — сказал Марк, подходя и забирая плащ. — Он тяжёлый.— Я хотела помочь маме, — надула губы девочка. — В приёмном пункте.— Маме сейчас не до помощников, — сказал Марк. — И тебе туда не надо. Там караванщики с лихорадкой, как бы ты не подхватила.— Но я осторожно, — Нат посмотрела на него снизу вверх. — Я в платке буду.Марк хотел сказать, что платок от лихорадки не помогает. Но не сказал. Вместо этого он присел на корточки, поправил воротник её платья.— Сходи лучше к северной стене, — сказал он. — Там караван разгружают. Посмотришь, как брамины ревут.

Северная стена. Раньше это было просто место, где сваливали хлам из руин. Теперь — там кипела работа.

Марк вышел на улицу. Ветер тут же ударил в лицо, бросил под ноги горсть сухой листвы. Хаб дышал тяжело.

Укрепления здесь строили не по чертежам, а по нужде. По всему периметру, на равном расстоянии друг от друга, стояли старые деревянные вышки — высокие, скрипучие, с наспех сколоченными перилами. Республиканцев на них не было — только местные, из ополчения. Между вышками тянулся забор. Не бетонный, не кирпичный — собранный из того, что было под рукой. Основа — старые ржавые остовы машин, наваленные друг на друга, переплетённые колючей проволокой и залитые бетоном в тех местах, где он ещё оставался. В некоторых местах эту стену латали листами железа, в некоторых — просто досками. Она выглядела уродливо, но за ней можно было укрыться. И она держала пулю. Пока.

Марк прошёл мимо ворот, где теперь стоял не старик с дробовиком, а двое местных парней с винтовками. Они не смотрели на него. Они смотрели на тракт.

Он шёл к складам. И по дороге поймал себя на мысли, которая царапнула: с севера уже несколько дней не приходили караваны. Обычно оттуда шли телеги с браминами, везли старые платы, проволоку, иногда — механизмы из разрушенных шахт. А теперь — тишина. Даже слухов не было. Марк попытался вспомнить, когда это началось. Кажется, дня три назад. Или четыре. Никто не бил тревогу — мало ли, караван задержался, бывает. Но Гари говорил, что крюки перекрывают тракты. И вот теперь — тишина.

Он тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и свернул к складам.

Там было людно. Ночной караван с браминами как раз закончил разгрузку — животные стояли понуро, тяжело дыша, а погонщики снимали с них последние тюки. Но основное уже было внутри.

Марк остановился у открытых ворот склада, привалившись плечом к бетонной колонне, и заглянул внутрь. В полумраке, среди привычных ящиков с тушёнкой и мешков с солью, высились новые штабели.

Деревянные ящики с маркировкой Арсенала. Длинные, тяжёлые. Марк прищурился. В одном из них, где крышка была сдвинута, он увидел станковый пулемёт. Массивный, с толстым кожухом ствола, на треноге. Рядом стояли ещё несколько. Чуть дальше, накрытые брезентом, угадывались очертания чего-то большого — возможно, турелей. А в самом углу, у стены, стояли гудящие ящики с деталями генераторов.

И тут же, рядом с оружием, стояли картонные коробки с красным крестом. Медикаменты.

Марк смотрел на них дольше, чем на пулемёты. Он знал, что в приёмном пункте у матери нет ничего, кроме старых бинтов. Он знал, что она вчера весь вечер промывала раны одному парню и не могла дать ему даже нормального обезболивающего. А здесь стояли коробки с красным крестом.

— Не зависай, — сказал кто-то за спиной.

Марк обернулся. Это был республиканский сержант. Он стоял у входа, держа в руках планшет. Невысокий, сутуловатый. Без брони, без оружия — только фляга на ремне да кепка с потёртым козырьком. Форма на нём была цвета на несколько тонов белее хаки — выгоревшая на солнце и выстиранная до седины. Он смотрел на Марка без злобы, но и без интереса.

— Это всё для гарнизона, — сказал сержант, кивнув на склад. — Когда придут части. Оружие, медикаменты, генераторы. Пока хранится здесь.

— А когда придут части? — спросил Марк.

Сержант посмотрел на него. Долго.

— Когда будет приказ, — сказал он. — А пока — пусть лежит.

Марк кивнул и отошёл.

По дороге обратно он снова посмотрел на северный тракт. Пусто. Ни телег, ни браминов, ни пыли из-под колёс. Только ветер гонит сухие листья.

А у восточных ворот, наоборот, было оживление. Туда как раз заезжал караван с северо-запада. Телеги были тяжело гружены, брамины шли медленно, тяжело переставляя ноги. Марк знал этот маршрут. Там, на северо-западе, было поселение — несколько десятков домов, стоящих прямо на болоте. Они добывали торф. Резали его пластами, сушили на солнце, вязали в тюки и везли в Хаб и в Республику. Торф горел долго, давал много тепла, и его всегда брали.

Погонщик, пожилой мужик с обветренным лицом, спрыгнул с телеги и, увидев Марка, кивнул ему, как старому знакомому.— Здорово.— Здорово, — ответил Марк. — Как дорога?— Мокрая, — погонщик сплюнул под ноги. — Болото поднялось. Еле проехали. Зато товар хороший. Сухой.

Марк посмотрел на тюки с торфом. Они были аккуратные, плотные, перевязанные верёвкой. Республика брала их бочками. И платила — как всегда — водой и патронами.

Вечером он сидел на крыльце у мастерской, где ремонтировали старые машины, и думал.

Он снова думал про мать. Про то, как она возвращается вечером — уставшая, злая, с пустыми руками. И про то, что теперь на складе лежат медикаменты, которые ей нужны. И которые ей не дадут. Он подумал: а что, если завтра она не вернётся? Что, если её отправят к раненым на фронтир? Что, если она останется там? Он не знал, что хуже: когда она уходит и возвращается, или когда уходит и не возвращается.

Он снова думал про отца. Про то, как тот сжимает челюсти. Про то, как он молчит. Про то, что он боится не крюков, не Республики — он боится, что его сын уйдёт и не вернётся. И что тогда он останется один на один с этим домом, который уже не дом.

Он думал про Нат. Про то, как она натягивала отцовский плащ. Про то, как она верит, что платок спасёт её от лихорадки. Про то, что она ещё не знает, что в этом мире не спасают ни платки, ни стены, ни переговоры.

Он думал про крюки. Про то, как Гари говорил, что они идут с севера — неспешно, уверенно, без спешки. И про то, что с севера уже несколько дней не приходили караваны. Просто тишина.

И про то, что Хаб всё ещё не часть Республики. Ещё не под их защитой. Ещё не с их гарнизоном. Пока — только переговоры. Пока — только обещания.

Он не знал, сколько времени у них осталось. Он не знал, падёт ли Хаб. Но он знал, что этот вечер — тихий.

Ветер стих. Только где-то на северной стене скрипела старая вышка, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.

Марк встал с крыльца. Вечер ещё не перешёл в ночь, но небо уже наливалось тяжелой синевой, и воздух стал влажным, тяжелым. Пахло большой водой, но Марк не стал задумываться, будет ли дождь. Надо было заканчивать дела. Караван, который пришёл днём, ещё не был полностью разгружен. Погонщики устали, брамины — тоже, но работу надо было заканчивать до темноты. Марк знал это правило: ночью на тракте никто не работал. Ночью Хаб закрывался.

Он пошёл к складам. Там кипела работа. Ящики с водой, тяжелые, запечатанные, уже стояли в ряд вдоль стены, ожидая своей очереди. Патроны, брезентовые мешки с солью, коробки с медикаментами — всё это шло в Хаб. Всё это нужно было перенести, поднять, разложить по местам.

Марк подхватил первый ящик. Он был тяжелым, отёсанным, и от него пахло сыростью. Он понёс его к складу. Потом вернулся, взял второй. Потом третий.

Рядом с ним работали и другие. Местные парни, погонщики, кто-то из ополчения. Никто не разговаривал. Только тяжелое дыхание, скрип дерева, стук ботинок по бетону.

— Эй, Марк, — окликнул его один из погонщиков, пожилой мужик с обветренным лицом. — Ты бы передохнул.— До темноты надо закончить, — ответил Марк, ставя ящик на землю и вытирая пот со лба.— Успеем, — погонщик сплюнул под ноги. — Крюки-то, говорят, на севере. До нас не дойдут.

Марк ничего не ответил. Он снова поднял ящик и понёс его к складу.

И тут он увидел одного из республиканских солдат. Тот стоял у входа на склад, держа в руках винтовку. Он не помогал — просто наблюдал.

Марк видел такие доспехи раньше, но никогда не рассматривал вблизи. Тяжелая, упрощенная боевая броня — грубая, как будто её собирали в спешке. На ней не было наплечников, не было защиты бёдер и паха. Только толстый нагрудник, похожий на металлическую пластину, затянутую в брезент. На ногах — кожаные наколенники, протёртые и потрескавшиеся от постоянных приседаний. А поверх формы — разгрузка. Не республиканская, а совсем другая: старые, выгоревшие брезентовые ремни с множеством карманов, набитых магазинами, как у американских солдат из старых военных хроник.

Но взгляд Марка зацепился не за броню. За винтовку.

Он не знал, как она называется. В Хабе таких не было — ни на рынке, ни у караванщиков, ни у ополчения. Это было что-то другое. Корпус был не металлическим, а из какого-то плотного, тёмного материала, отдающего глубоким сливовым оттенком. Марк сначала не понял, что это, пока не вспомнил старый довоенный журнал, который он листал в детстве — там на цветной странице были фотографии мебели. Мать тогда сказала: «Это вишнёвое дерево». И этот цвет, тёмная вишня, теперь смотрел на него с корпуса винтовки. Только это было не дерево. Это был бакелит — тяжёлый, прочный, отполированный до блеска.

Приклад был стальным, рамочным — как скелет, сваренный из толстого прута. Марк видел такие на старых фотографиях оружия, которое привозили с юга. Но здесь приклад был неотъемлемой частью этой винтовки, а не приделанным куском железа. И магазин был прямой, длинный, вставленный снизу, а не изогнутый, как у привычных ему автоматов.

Солдат стоял неподвижно, сжимая винтовку. Его лицо было уставшим, серым от пыли. Он смотрел на тракт, туда, где садилось солнце.

Марк знал: такие винтовки не продают. Он никогда не видел их в ящиках, которые разгружали на складе. Он не видел их даже в руках караванщиков, которые иногда приносили республиканское оружие на рынок. Это было что-то своё. Арсенальное. Для тех, кто служит. Для тех, кто имеет право носить.

Он хотел было спросить, тяжело ли в такой броне, но передумал. Солдат не смотрел на него. Он смотрел вдаль.

Работа продолжалась. Солнце уже скрылось за горизонтом, и с севера снова потянуло холодом. Марк поднял последний ящик — тяжелый, с водой — и понес его к складу.

Поставив его в угол, Марк разогнул спину. В пояснице хрустнуло. Он вытер руки о штаны и вышел из склада.

Снаружи уже почти стемнело. Воздух стал совсем густым, липким. Тот самый запах большой воды усилился.

— Эй, Марк! — окликнули его сбоку.

Марк обернулся. У ворот стоял Тим — парень его возраста, из местного ополчения. Он держал в руках старую винтовку, которую, судя по всему, только что получил, и вертел её в руках, как незнакомый инструмент.

— Ты чего такой смурной? — спросил Тим, подходя ближе. — Тебя что, заставили всю смену ящики таскать?— А ты как думаешь? — Марк усмехнулся. — Кто-то же должен.— Ну да, — Тим кивнул, но было видно, что он не особо проникся. — Слышал, ты сегодня к сержанту ходил? Ну, к этому, который на складе сидит.— Ходил.— И что? Говорят, они нам такие винтовки привезли, которые пули сквозь стены пробивают?

Марк посмотрел на него. Тим был молодой, с наивными глазами. Он верил, что оружие делает человека сильным.

— Не знаю, — сказал Марк. — Не проверял.— А зря, — Тим похлопал свою винтовку по прикладу. — Я бы проверил. Вот бы такую, как у них. Она вон какая. — Он кивнул на винтовку, которую Марк разглядывал днём. — Я видел. Она не как наша. У неё даже цвет другой.— Цвет — это не главное, — Марк сунул руки в карманы. — Главное, чтобы стреляла.

Они пошли по улице в сторону жилых кварталов. Мимо них проходили люди — кто-то катил тележку, кто-то нес мешок. Хаб закрывался на ночь.

— А ты знаешь, что я слышал? — Тим понизил голос. — Что эти, с крюком... они не просто рейдеры. Они реально строятся в шеренги. Как солдаты.— И кто тебе это сказал?— Погонщик один. Он с севера пришёл. Говорит, видел, как они у шахт ходят. Строем. Как в довоенных фильмах.

Марк хмыкнул. В Хабе когда-то был рабочий проектор. Старый, довоенный, с плёнками, которые берегли как зеницу ока. По вечерам на стене ангара крутили кино — для тех, кто хотел отвлечься. Но несколько месяцев назад проектор «отдал богу душу» — сгорел мотор, и запчастей не было. Теперь плёнки лежали в сундуке у старика Дэна, и никто их не трогал.

— Как в довоенных фильмах, — повторил Марк. — Только в кино у плохих парней всегда проигрышный вариант. А в жизни — не факт.

Тим помолчал, переваривая.

— И что ты думаешь? — спросил он.— А что тут думать? — Тим пожал плечами. — Если они с севера придут, мы им покажем. У нас же теперь Республика.— Республика за стеной, — сказал Марк.— Ну и что? Они же нам оружие дают. И сержант их здесь. Значит, защитят.

Марк не стал с ним спорить. Он уже понял, что Тим не слышит его.

Они дошли до перекрестка, где их дороги расходились.

— Ладно, — Тим махнул рукой. — Я пошел. Мне еще на пост вставать. Ночная смена.— Удачи, — сказал Марк.— Ага. И ты не кисни. Всё будет нормально.

Тим ушел, насвистывая какую-то старую мелодию. Марк постоял на перекрестке, глядя ему вслед. Потом развернулся и пошел домой.

На улицах было тихо. Только ветер шуршал сухой листвой, и где-то на севере, за стеной, лаяла собака.

Дом встретил его запахом вареной крупы и мокрой шерсти. В прихожей было темно, только из кухни пробивалась полоска света.

Отец сидел за столом, разложив перед собой старую болтовку и тряпку, пропитанную маслом. Он чистил затвор. Медленно, методично, будто это помогало ему думать. Услышав шаги, он поднял голову.

— Разгрузился? — спросил он, не отрываясь от дела.

— Разгрузился, — Марк снял ботинки и повесил куртку на гвоздь у двери.

— Сколько ящиков?

— Не считал. Много.

Отец хмыкнул. Он всегда спрашивал точные цифры, будто от этого что-то зависело. Но Марк знал, что он просто не знает, о чем еще говорить.

— Мать вернулась? — спросил Марк, проходя на кухню.

— Нет еще. Задерживается. — Отец отложил тряпку. — Говорил с сержантом?

Марк остановился. Он не рассказывал отцу про разговор на складе, но в Хабе слухи разлетались быстро.

— Говорил.

— И что он сказал?

— Сказал, что оружие для гарнизона. Когда придут части, тогда и выставят.

Отец помолчал. Потом снова взялся за болтовку.

— Гарнизон, — пробурчал он. — Пока они соберутся, нас тут всех перережут.

— Может, и нет, — сказал Марк, хотя сам в это не верил.

— Может, и нет, — передразнил отец. — Ты в это веришь?

Марк не ответил. Он прошел на кухню, где Нат сидела за столом, подперев голову рукой. Перед ней стояла тарелка с остывшей кашей. Девочка ковыряла её ложкой, но не ела.

— Ты чего не ешь? — спросил Марк, садясь напротив.

— Не хочу, — Нат подняла на него глаза. — Мамы долго нет.

— Она скоро придет. У неё работы много.

— Она всегда долго, — Нат обиженно вздохнула и демонстративно отвернулась от тарелки. — А я не хочу, чтобы она долго. Я хочу, чтобы она пришла и посидела со мной.

Марк посмотрел на неё. В свои девять лет она уже понимала, что такое одиночество. Он взял ложку и зачерпнул кашу из её тарелки.

— Смотри, — сказал он, жуя. — Если ты не будешь есть, то не вырастешь. А если не вырастешь, то не сможешь помогать маме. И тогда она будет работать еще больше.

Нат задумалась. Логика была железной, хоть и детской.

— Ладно, — она взяла ложку и начала есть. Медленно, но с явным намерением.

Отец вошел на кухню, неся болтовку. Он поставил её в угол и сел на табурет.

— Завтра надо будет сходить на рынок, — сказал он. — За керосином. Лампа гаснет.

— Денег нет, — сказал Марк.

— Я не про деньги. Я про бартер. У нас есть немного соли. Может, выменяем.

— Соль сейчас дороже керосина, — Марк покачал головой. — Лучше уж старую банку патронов отдать. У нас их три.

Отец посмотрел на него. В его глазах было что-то похожее на уважение. Или на усталость.

— Три патрона, — сказал он. — Это на случай, если крюки придут?

— Три патрона — это на случай, если кто-то полезет в дом, — ответил Марк.

Они замолчали. В комнате было тихо, только Нат скребла ложкой по тарелке.

— Я думаю, Республика нас не защитит, — вдруг сказал отец.

Марк поднял на него глаза.

— Почему?

— Потому что мы для них — «выходцы с пустошей», — презрительно ответил отец. — Думаешь, они нам будут доверять? Мы для них — перекресток. Хаб между торговыми маршрутами. Место, где можно выгодно продать товар и уехать. Они дадут нам оружие, но не дадут людей. А без людей оружие — это просто железо.

Марк хотел сказать, что Алекс предлагал ему службу. Что он мог бы стать одним из них. Но не сказал. Не сейчас.

— Может, они пришлют людей, — сказал он. — Когда поймут, что крюки — это серьезно.

— Может, — согласился отец. — Только вот беда: они поймут это только после того, как мы все умрем.

Нат отложила ложку.

— Пап, — сказала она тихо. — Не говори так.

Отец вздрогнул. Он посмотрел на дочь, и его лицо смягчилось.

— Прости, малыш, — сказал он. — Я просто устал.

Он встал, подошел к ней и погладил по голове. Нат прижалась к его руке.

— Иди спать, — сказал он. — Я подожду маму.

Нат кивнула, слезла со стула и пошла в свою комнату. У двери она обернулась.

— Марк, — позвала она. — Ты придешь пожелать мне спокойной ночи?

Марк кивнул.

— Приду. Только посуду уберу.

Она улыбнулась и скрылась за дверью.

Отец снова сел. Он смотрел на болтовку, стоящую в углу.

— Я боюсь, — сказал он вдруг, тихо.

Марк замер.

— Чего?

— Не крюков, — отец поднял на него глаза. — Я боюсь, что ты уйдешь. Что ты пойдешь к ним. К Республике. И не вернешься.

Марк молчал. Он не знал, что сказать. Потому что в глубине души он знал, что отец прав.

— Я не уйду, — сказал он.

— Пока не уйдешь, — отец отвернулся. — Ладно. Иди. Я подожду мать.

Марк вышел из кухни. Он зашел к Нат, поправил одеяло, поцеловал её в лоб. Она уже спала, свернувшись калачиком, как котенок. Он постоял над ней минуту, потом вернулся в свою комнату.

Он лег на койку, но сон не шел. В голове крутились слова отца, слова Тима, слова сержанта. И еще этот запах большой воды, который не исчезал.

Он лежал и смотрел в потолок. Где-то на улице лаяла собака. Потом она замолчала.

Марк закрыл глаза. Дыхание постепенно выровнялось, мысли стали вязкими, как болотная тина. Он проваливался в сон медленно, будто тонул. Сознание уже отпускало его, оставляя только обрывки звуков: скрип старой койки под собственным весом, далёкий вой ветра в щелях, чьи-то шаги на улице.

Шаги.

Марк не сразу понял, что его насторожило. В полудрёме мозг ещё цеплялся за остатки реальности, но тело уже напряглось. Шаги были не те. Слишком много. Слишком тяжёлые. И они шли не по улице — они шли по двору.

Потом скрипнули петли. Ржавые, несмазанные. Так скрипели ворота северной стены, которые никто не удосужился починить. И в этот скрип вплелись голоса. Громкие. Уверенные. Кто-то отдавал команды — коротко, резко, не заботясь о том, что его могут услышать.

Марк всё ещё не открывал глаз. Он лежал, уставившись в темноту под веками, и пытался убедить себя, что это сон. Что это ополчение меняет смену. Что это караванщики, которые задержались в пути.

Но подсознание уже знало ответ. И оно кричало.

— ЭЙ! ВЫ КТО ТАКИЕ?!

Голос был мужской, в возрасте, с прокуренной хрипотцой. Он сорвался на крик, но в нём слышалась не злость, а страх. Человек, который стоял на посту, понимал, что происходит что-то не то, но ещё надеялся, что ошибается.

Ответа не последовало. Только тишина. А потом —

Выстрел.

Он был сухим и резким, как удар хлыста. И в этой тишине он прозвучал так громко, что Марк подскочил на койке, распахнув глаза.

Сердце колотилось где-то в горле. Он сбросил одеяло, босиком подбежал к окну и выглянул во двор.

В темноте было трудно что-то разобрать, но он увидел их. Трое. Они бежали не по главной улице, а через переулки, дворами, перепрыгивая через старые бочки и кучи мусора. Они не кричали. Они двигались молча, быстро, и в их движениях не было паники — только холодный расчет. Они знали, куда бегут.

Марк уже понял, что это опасно. Очень опасно. Тот выстрел был не случайностью, не пьяной ссорой. Это было начало.

Он отпрянул от окна и заметался по комнате. Рубаха, ботинки, сумка. Он не думал, он просто делал. Руки тряслись, пальцы не слушались. Он натянул рубаху, сунул ноги в ботинки, схватил со стола старую сумку.

В этот момент дверь в его комнату распахнулась. На пороге стоял отец. Он был уже одет — в куртку, с болтовкой в руках. Глаза у него были красные, но взгляд — трезвый и жесткий.

— Ты чего вскочил? — спросил он, хотя сам уже всё понял.

— Там стреляют, — сказал Марк, застегивая сумку. — Я видел троих. Они бегут через дворы.

Отец шагнул к окну, выглянул, потом резко задернул занавеску.

— Плохо, — сказал он. — Если они уже внутри...

Он не договорил. В коридоре послышались шаги. Быстрые, легкие.

В дверях появилась Нат. Она была в ночной рубашке, босиком, с растрепанными волосами. Глаза у нее были круглые от страха.

— Что случилось? — спросила она тонким голосом. — Почему папа с ружьем?

Марк перехватил ее взгляд. Она смотрела на болтовку в руках отца, и в ее глазах было непонимание.

— Нат, иди в свою комнату, — сказал отец, стараясь говорить спокойно. — И закрой дверь. Пока не позову.

— Но там стреляли, — она не двигалась с места. — Я слышала. Это крюки, да?

Марк подошел к ней и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Нат, послушай меня, — сказал он тихо. — Сейчас происходит что-то непонятное. Но мы с папой разберемся. Ты должна сидеть в своей комнате и не выходить. Хорошо?

Она посмотрела на него. В ее глазах блестели слезы, но она кивнула.

— А мама? — спросила она.

Марк замер. Он не знал, что ответить. Мать была в приемном пункте, на другом конце Хаба.

— Я схожу за ней, — сказал он, поднимаясь. — Как только разберусь, что тут происходит.

Отец посмотрел на него.

— Ты не пойдешь никуда, — сказал он твердо. — Сначала надо понять, что творится на улицах.

— Но она там одна, — Марк повысил голос.

— Она не одна, — ответил отец. — Там еще есть люди. А ты здесь нужен. Иди к Нат, сидите вместе.

Марк хотел возразить, но что-то в голосе отца заставило его остановиться. Это был не приказ. Это была просьба. Просьба человека, который боялся остаться один.

Отец кивнул, будто принял решение. Он подошел к Марку, положил руку ему на плечо.

— Сиди здесь, — сказал он тихо. — Я быстро. Только выгляну, что на улице. Может, это ополчение справится.

— А если нет? — спросил Марк.

— Тогда я вернусь, — отец посмотрел на него. — И мы что-нибудь придумаем.

Он вышел из комнаты. Марк слышал, как хлопнула входная дверь, и как заскрипели половицы под его тяжелыми шагами. Потом всё стихло.

Марк стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Нат сидела на его койке, поджав ноги, и смотрела на него. Она не плакала. Она просто ждала.

А потом на улице началась стрельба.

Сначала это были одиночные выстрелы — сухие, резкие, как тот первый. Потом к ним добавились еще, и еще. Это уже был не обмен любезностями, это была перестрелка. Где-то закричали. Где-то зазвенело стекло.

Марк бросился к окну, выглянул. Двор был пуст. Но за домами, там, где начиналась главная улица, метались тени. Он не мог разобрать, кто где. Только вспышки выстрелов, как светлячки в темноте.

Стрельба стала плотнее. Она уже не прекращалась.

Марк отпрянул от окна. Он не знал, что делать. Отец ушел. Мать в приемном пункте. Нат здесь, с ним.

Он подошел к старому шкафу в углу комнаты, отодвинул его. В стене была ниша, скрытая за доской. Он вытащил доску и достал тяжелый, холодный револьвер.

Револьвер был старым, но ухоженным. Марк смазывал его каждый месяц, проверял барабан, чистил ствол. Он достал его из ниши и взвесил в руке. Тяжелый. Тяжелее, чем ему помнилось. Или это руки стали слабыми?

Он открыл барабан, проверил патроны. Шесть штук. Он закрыл барабан, взвел курок, потом осторожно спустил.

— Марк, — тихо позвала Нат. — Что это?

— Это... — Марк посмотрел на револьвер, потом на нее. — Это на всякий случай.

— А папа?

— Папа скоро вернется, — сказал он, хотя сам в это не верил.

Он посмотрел на револьвер. Шесть патронов. Шесть шансов. Он думал, как их использовать. И не находил ответа.

Стрельба на улице стала еще громче. Теперь к ней добавился грохот — что-то тяжелое свалили, может, телегу, а может, и стену.

Марк стоял с револьвером в руке, и паника, которая только что поднималась в нем, схлынула, оставив после себя пустоту. Он не знал, что делать. Он не знал, куда бежать. Он не знал, кого защищать — Нат, мать, отца.

Он просто стоял и слушал.

Внезапно входная дверь с грохотом распахнулась. Марк вскинул револьвер, но это был отец. Он ввалился в прихожую, тяжело оседая на стену.

— Папа! — Нат соскочила с койки.

Отец попытался сделать шаг вперед, но его ноги подкосились. Он рухнул на колени прямо в коридоре. Марк бросился к нему, и только тогда увидел, что рубаха отца на животе потемнела от крови. Мокрой, блестящей, густой.

Отец хрипел. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только булькающий звук. Кровь пошла горлом, заливая воротник, стекая по подбородку.

— Пап, лежи, — Марк схватил его за плечи, пытаясь удержать. — Лежи, слышишь?

Отец смотрел на него, широко открыв глаза. В них не было боли. Там был страх. Он снова попытался вдохнуть, но захлебнулся кровью. Его тело выгнулось, потом обмякло. Рука, которой он держался за плечо Марка, разжалась.

Он умер. Тихо, быстро, в темноте коридора.

Нат стояла рядом, прижав ладони ко рту. Она не кричала. Она просто смотрела на отца, и в ее глазах было что-то, чего Марк раньше не видел.

— Нам надо идти, — сказал Марк. Голос у него сорвался. Он схватил Нат за руку. — Сейчас же.

Он не знал, что делать. Он просто знал, что если они останутся здесь, то умрут так же. Он потащил Нат за собой, переступая через тело отца.

Они выбежали через черный ход. Улица была в дыму, в криках, в огне. Марк не думал, куда бежать. Он просто бежал. Дворы, переулки, какие-то ящики, заборы. Нат спотыкалась, но он тащил ее за собой.

В голове стучала одна мысль: Это не по-настоящему. Это сон. Я сейчас проснусь. Он даже ущипнул себя за руку, сильно, до боли. Но не проснулся. Запах крови, который остался на его руках, был слишком реальным. Он чувствовал его даже сквозь дым и гарь. Он чувствовал, как липнет к пальцам рубаха, как что-то теплое и мокрое остается на ладонях. Кровь отца.

Он думал об отце. О том, как тот чистил болтовку. Как ворчал про керосин. Как сказал: «Я боюсь, что ты уйдешь». И вот теперь он лежит в коридоре, захлебнувшись собственной кровью. Марк не успел ничего сказать. Не успел даже попрощаться.

Он бежал и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Что-то, что держало его на месте. Может быть, детство. Может быть, вера в то, что взрослые всегда знают, что делать. Может быть, вера в то, что если он будет хорошим сыном, хорошим братом, хорошим караванщиком, то всё как-нибудь образуется.

Образуется, — думал он, задыхаясь. Сейчас я проснусь. Мать будет дома. Отец будет чистить свою болтовку. Нат будет ворчать, что каша остыла. Всё будет как всегда.

Но он не просыпался. А реальность становилась всё хуже.

Они добежали до приемного пункта. Остановились за углом, прижавшись к стене. Марк поднял голову, чтобы заглянуть в окно.

Внутри горел свет. У стены стояли трое. Их мать. Двое крюков — в темных куртках, с винтовками. Один из них держал ее за руку, другой что-то говорил.

Марк не слышал слов, но видел, как мать рвется, как она пытается вырваться. Она ударила одного из них. Тот отшатнулся, но второй схватил ее за волосы и дернул.

А потом Марк услышал. Сквозь звон в ушах, сквозь грохот стрельбы, до него донеслись обрывки фраз. Грубый голос, с усмешкой:

— ...не дергайся, баба. Будешь жить. У нас на таких спрос...

Второй голос, с хрипотцой, перебил его:

— ...если не сдохнешь по дороге. Ладно, тащи ее.

Марк замер. Он не сразу понял, о чем они. А когда понял — внутри него что-то оборвалось окончательно.

— Нет, — прошептал он.

Он поднял револьвер. Его руки тряслись. Он смотрел в спину одного из крюков, и палец уже лежал на спусковом крючке. Он хотел выстрелить. Хотел, чтобы этот голос замолчал. Хотел, чтобы они отпустили ее.

Но в этот момент что-то ударило в стену прямо над его головой.

Кирпич разлетелся вдребезги. Осколки полетели во все стороны, ударили по лицу, по рукам. Марк отшатнулся, прикрывая Нат. Пуля ушла куда-то в темноту, оставив после себя свист и запах пыли.

А потом свист повторился. И еще один. И еще. Пули летели мимо, но их было так много, что Марк понял: если он останется здесь, то следующий выстрел будет не в стену.

Он обернулся. Со стороны главной улицы бежали люди. Много людей. Он не знал, кто это. Может, ополчение, а может, крюки.

Он посмотрел на окно, потом на Нат. Револьвер в его руке был тяжелым и бесполезным.

— Бежим, — сказал он.

Они бежали, не разбирая дороги. Марк толкал Нат вперед, закрывая ее спиной от летящих пуль. Они нырнули в узкий переулок между двумя кирпичными складами — здесь было темно, и воняло гнилой водой.

Марк прижал Нат к стене, сам привалился рядом, пытаясь отдышаться. Легкие горели, в горле стоял привкус крови. Он сжимал револьвер так, что побелели костяшки.

Слева, на главной улице, гремела стрельба. Крики, топот, звон разбитого стекла. Марк выглянул из-за угла, пытаясь понять, что там происходит.

И в этот момент справа, из глубины переулка, послышались шаги.

Марк резко обернулся, вскидывая револьвер. Нат вжалась в стену.

Из темноты вышли трое. Шаги были тяжелые, уверенные. Марк уже приготовился стрелять, но тут узнал тощую фигуру впереди.

Тим.

За ним шли трое республиканцев. Они не бежали, а шли быстрым шагом, оглядываясь по сторонам.

У Тима в руках была та же винтовка, что и днем. А вот у республиканцев Марк увидел оружие, от которого у него похолодело внутри.

У одного из них была странная винтовка. Марк даже сначала не понял, что это. Ствольная коробка была стальным квадратом, грубым, будто вырубленным из куска металла. К ней приделали ствол, сошки, деревянный приклад, пистолетную рукоять и магазин — неестественно длинный и изогнутый. Он никогда такой не видел.

У двух других были те самые винтовки, которые Марк разглядывал вчера вечером. Темно-вишневый бакелит, прямой магазин, стальной приклад. Арсенальные. Те, которые не продавали.

— Живые? — выдохнул Тим, подбегая.

Марк кивнул. Говорить он не мог.

Тим посмотрел на его револьвер, потом на Нат, которая тряслась у стены.

— Где отец? — спросил Тим.

Марк молчал. Он не мог произнести это вслух. Нат всхлипнула, и Тим всё понял. Его лицо побледнело.

Один из республиканцев — тот, что был со странной винтовкой, — шагнул вперед.

— Нам нужно уходить, — сказал он. — Радист передал в Велингтон. Но там сами не знают, что делать. Приказ — держаться.

Он говорил спокойно, но в его голосе слышалась горечь. Марк посмотрел на него. У него было усталое, серое лицо и глаза человека, который видел такое не в первый раз.

Внезапно солдат со странной винтовкой — тот самый пулеметчик — обернулся. Он выглянул из-за угла переулка, приложил приклад к плечу и открыл огонь.

Грохот был оглушительным.

Эта винтовка была очень громкой. Не только выстрел — тяжелый, утробный, отдающийся в груди, — но и лязг затвора. Металлический, резкий, он бил по ушам, как удар молота по наковальне. А то, что они сидели в узком переулке, между двумя кирпичными стенами, не облегчало страдание их ушам. Звук отражался от стен, дробился, возвращался эхом, и казалось, что стреляют со всех сторон сразу.

Пулеметчик выпустил длинную очередь — семь или девять выстрелов, — и на секунду стих. Потом снова начал стрелять. На сей раз короткими, по пять-шесть выстрелов.

Марк прижал Нат к себе, закрывая ее голову руками. Она зажмурилась и вцепилась в его куртку.

И тут в этом хаосе звуков Марк уловил что-то другое. Свист. Быстрый, резкий, как щелчок хлыста. Он даже не успел моргнуть, не успел ничего сделать — просто услышал, как воздух разрывается где-то совсем рядом, — и тут же...

БАБАХ.

Рядом с пулеметчиком взорвалась граната. Марк не сразу понял, откуда она прилетела. Потом сообразил: это был выстрел из гранатомета со стороны улицы. Граната ударила в стену здания, за которой они прятались, и взорвалась, осыпав переулок кирпичной крошкой и пылью.

— У них гранатомет! — крикнул второй республиканец, прижимаясь к стене. — Однозарядный, сороковой!

Пулеметчика отбросило назад, он упал на спину, но тут же начал подниматься. Осколки его не задели — просто контузило. Он мотал головой, пытаясь прийти в себя, и хрипло кашлял.

— Уходим! — крикнул второй республиканец, хватая его за руку и помогая подняться.

Он схватил Тима за плечо и толкнул вглубь переулка.

— Бегом!

Марк поднял Нат на руки. Она была легкой, как пушинка, но от страха казалась тяжелее камня. Он побежал за солдатами, стараясь не отставать, стараясь не думать о том, что осталось позади.

Они бежали по переулку, не разбирая дороги. Впереди показался широкий перекресток — открытое место, которое нужно было пересечь. Солдаты остановились, оценивая обстановку. Слева, со стороны главной улицы, гремела стрельба.

Один из республиканцев — тот, что был с AR-18, — занял позицию у угла. Он прижался к стене, выставил винтовку и начал стрелять короткими очередями в сторону главной улицы, прикрывая перебежку.

— Давай! Быстро! — крикнул он. — Все через перекресток!

Марк, прижимая Нат к груди, рванул вперед. За ним — еще двое местных, какая-то женщина с ребенком. Они бежали, пригибаясь, петляя между старыми бочками и кучами мусора.

Тим остался сзади. Он стоял рядом с солдатом, сжимая свою болтовку. Он не стрелял — просто стоял и смотрел, как остальные перебегают. На его лице был страх, но он не бежал.

— Тим! — крикнул Марк, оборачиваясь. — Беги!

Тим посмотрел на него. И в этот момент солдат, прикрывавший перебежку, на секунду обернулся — то ли проверяя, все ли перебежали, то ли просто услышав крик Марка. Это было ошибкой. Крюки со стороны главной улицы заметили движение и открыли шквальный огонь.

Солдат вжался в стену, придавленный очередью. Пули били по кирпичу, не давая ему поднять голову.

— Тим! — снова крикнул Марк.

Тим побежал. Он рванул через перекресток, пригибаясь, сжимая болтовку. Он почти добежал до укрытия. Оставалось несколько шагов.

И тут что-то ударило его в бок. Тим споткнулся, выронил болтовку. Он сделал еще шаг, будто пытался удержаться на ногах, но ноги подкосились. Он упал на середину перекрестка, лицом вниз.

Он не кричал. Он скрипел. Из его горла вырывался странный, скрежещущий звук, будто он пытался вдохнуть, но не мог. Его пальцы скребли по асфальту, оставляя темные следы.

Через пару секунд его настигли еще несколько пуль. Его тело дернулось, выгнулось, и замерло.

Солдат у стены выругался. Он снова высунулся из-за угла и открыл огонь, уже не экономя патроны. Очередь была длинной, злой.

— Уходим! — крикнул второй республиканец, хватая Марка за руку. — Он мертв! Уходим!

Марк смотрел на Тима. На его спину, на раскинутые руки, на болтовку, которая лежала рядом. Он не мог пошевелиться.

Нат всхлипнула у него на руках.

И это вернуло его к реальности. Он отвернулся и побежал.

Они добежали до склада. Ворота были распахнуты, внутри горел тусклый свет. У входа стоял тот самый сержант. Теперь на нем была броня — та самая упрощенная, без наплечников, — но каски не было. В руках он держал длинную винтовку, которую Марк про себя назвал «самозарядкой»: деревянный приклад, длинный ствол, магазин на двадцать патронов. Рядом с ним стоял радист с тяжелой рацией на спине, прижимая к уху наушники.

Марк опустил Нат на землю. Она тут же вцепилась в его ногу, будто боялась, что он исчезнет.

— Все сюда! — крикнул сержант, махнув рукой. — Быстро!

Внутри склада было сумбурно. Ящики с оружием и медикаментами стояли штабелями, но теперь они были не сокровищем, а обузой. Вокруг них сновали люди. Республиканские солдаты, местные ополченцы, гражданские.

Капрал — тот, что бежал с Марком от переулка, — оглядел склад и выругался.

— Шесть, — сказал он. — Нас шестеро.

— А где остальные? — спросил кто-то из гражданских.

— Кто-то погиб, — ответил капрал. — Кто-то ведет бой в другой части Хаба.

Сержант кивнул, подтверждая.

— Радист связался с Велингтоном. Приказ — отходить.

Он посмотрел на Марка, потом на Нат.

— К южным воротам. Там караван. Но нам нужно время, чтобы до него дойти.

Сержант обвел взглядом солдат. Их было шестеро. Усталых, перепачканных, с пустыми глазами.

— Кто-то должен остаться и прикрыть отход, — сказал он. — Добровольно.

На секунду повисла тишина. Потом вперед шагнули трое.

Первый — пулеметчик. Он уже немного пришел в себя, но все еще мотал головой. Его странная винтовка была в руках, и он держал ее уверенно.

— Я, — сказал он. — Все равно контужен. Далеко не уйду. А здесь хоть польза будет.

Второй — солдат с перевязанной рукой. Кровь проступала сквозь грязную тряпку, но он держал винтовку здоровой рукой и смотрел прямо.

— Я останусь, — сказал он. — С одной рукой я вам там не помогу. А тут пригожусь.

Третий — незнакомый Марку республиканец. Молодой, с бледным лицом и плотно сжатыми губами. Он просто кивнул, ничего не сказав.

Сержант посмотрел на них.

— Хорошо. — Он повернулся к остальным. — Берем два ручных пулемета. И патроны. Несколько коробов — .308 и 5,56.

Он махнул рукой в сторону выхода со склада. Там уже толпились люди. Марк насчитал семерых.

Пожилая торговка с рыбного тракта — она сидела на мешке с солью, прижимая к груди какую-то сумку. Рядом с ней — двое мастеровых, братья, которые всегда чинили телеги на рынке. Подросток лет четырнадцати с испуганными глазами. И семья — мужчина с окровавленным рукавом, женщина и ребенок лет пяти, который плакал, уткнувшись в материнскую юбку.

— Они идут с нами, — сказал сержант. — Мы не можем их оставить.

Он посмотрел на пулеметчика.

— Держитесь сколько сможете. Потом отходите. Это приказ.

Пулеметчик усмехнулся.

— Я всегда возвращаюсь, сержант. Ты же знаешь.

Сержант кивнул. Он не улыбнулся. Он просто повернулся и пошел к выходу.

— Уходим! — крикнул он. — Быстро! К южным воротам!

Марк взял Нат на руки. Она была тяжелой. Или это усталость давила на плечи.

Он шагнул в темноту вслед за сержантом, оставляя позади склад, оружие и тех, кто остался прикрывать их отход.

Они бежали по узкой улице, которая вела к южным воротам. Сзади, со стороны склада, уже слышались крики и топот — крюки шли за ними.

Сержант бежал впереди, то и дело оглядываясь. Рядом с ним капрал тащил на плече тяжелый ящик с патронами. За ними — четверо республиканских солдат, усталых, перепачканных, но держащих строй. Гражданские спотыкались, но не отставали. Марк нес Нат, которая уже не плакала, а просто крепко держалась за его шею.

— Они близко! — крикнул кто-то из солдат.

Сержант резко остановился. Он посмотрел на пулеметчика, на раненого и на молчаливого парня.

— Здесь, — сказал он. — Прикройте нас. Улица узкая, они не пройдут. Мы успеем до ворот.

Пулеметчик кивнул. Он уже нашел себе позицию — за перевернутой телегой, которая лежала поперек улицы. Раненый встал у стены, держа винтовку здоровой рукой. Молчаливый парень присел за ящиком, передернув затвор.

— Идите, — сказал пулеметчик. — Мы их задержим.

Сержант задержался на секунду. Он посмотрел на пулеметчика.

— Спасибо, — сказал он.

Пулеметчик усмехнулся. Это была та самая усмешка, которую Марк видел на складе. Он уже знал, что не вернется.

— Иди, сержант. Не заставляй меня повторять.

Марк оглянулся. Он увидел, как пулеметчик сунул руку за пазуху, под броню, и что-то там поправил. Марк не придал этому значения. В тот момент ему было не до этого.

Сержант отвернулся и побежал. За ним — капрал, четверо солдат, гражданские, Марк с Нат.

Марк оглянулся. Он увидел, как из темноты переулка показались первые фигуры. Крюки. Они шли уверенно, не прячась.

И тут пулеметчик открыл огонь.

Его винтовка снова загремела, но теперь это был не тот грохот, что в переулке. Теперь это был рев. Он стрелял длинными очередями, не жалея патронов. Трассеры летели вдоль улицы, заставляя крюков прижиматься к земле.

Раненый выстрелил из винтовки, потом еще раз. Молчаливый парень тоже открыл огонь.

Крюки залегли, но их было много. Они начали отвечать. Пули застучали по перевернутой телеге, по стенам, по ящикам.

Пулеметчик не прекращал стрелять. Он отстегнул от винтовки пустой магазин — тот самый, неестественно длинный и изогнутый, — и вставил новый. Быстро, привычно. И снова открыл огонь. Он не давал им поднять голову.

Марк видел, как один из крюков попытался перебежать улицу. Пулеметчик поймал его в прицел и срезал очередью. Тот упал и больше не двигался.

Но их было слишком много.

Сначала замолчал раненый. Его винтовка выпала из руки, и он осел у стены. Потом упал молчаливый парень — пуля попала ему в голову, и он рухнул навзничь, не издав ни звука.

Пулеметчик остался один.

Он продолжал стрелять. Он уже не успевал менять магазины — патроны кончались. Он просто жал на спуск, выпуская последние очереди. Он что-то кричал, но Марк не слышал что. Слова тонули в грохоте.

А потом его винтовка замолчала.

Марк увидел, как пулеметчик схватился за грудь и повалился набок. Из-под его тела начала растекаться темная лужа.

Улица на секунду затихла. А потом крюки снова поднялись и пошли вперед.

Марк отвернулся. Он больше не мог смотреть.

— Бежим! — крикнул сержант. — Ворота близко!

Они добежали до южных ворот. Створки были приоткрыты, за ними — темнота и пыль тракта. Сержант первым проскочил в щель, за ним капрал, солдаты, гражданские. Марк, прижимая Нат, шагнул следом.

И в этот момент за спиной, в глубине Хаба, прогремел взрыв.

Не выстрел. Не очередь. Именно взрыв — глухой, тяжелый, будто кто-то уронил кусок скалы. Земля дрогнула. Марк обернулся.

Над улицей, где остался пулеметчик, поднимался столб пыли и дыма.

И тут Марк понял. Вспомнил, как пулеметчик сунул руку за пазуху, под броню. Как что-то поправил. Граната. Он засунул гранату под броню. Чтобы когда его убьют, крюки подошли ближе и...

— Он забрал их с собой, — прошептал Марк.

Никто ему не ответил. Сержант стоял, глядя на дым. Его лицо было каменным. Потом он отвернулся.

— Уходим, — сказал он. — У нас мало времени.

Дальше Марк запомнил всё обрывками. Как сквозь мутное стекло.

Он помнил, как они шли по тракту в темноте. Ноги вязли в грязи, которая после вечернего «запаха большой воды» превратилась в липкое месиво. Кто-то споткнулся и упал, и его поднимали молча, без слов. Нат спала у него на руках, уткнувшись лицом в его шею. Он помнил, как её дыхание было горячим и влажным, и как он боялся, что она заболела.

Он помнил, как сержант шёл впереди, то и дело сверяясь с компасом. У него был старый, потёртый компас на цепочке. Он смотрел на него, потом на небо, потом снова на компас. И шёл дальше.

Он помнил, как капрал тащил ящик с патронами. Ящик был тяжелым, и капрал постоянно перекладывал его с плеча на плечо. Он не жаловался. Он просто шёл.

Он помнил, как один из гражданских — тот мужчина с окровавленным рукавом — начал отставать. Он хромал. Женщина с ребенком поддерживала его. Сержант заметил это и приказал остановиться. Он подошел к мужчине и молча забрал у него сумку. Мужчина хотел что-то сказать, но сержант не слушал. Он просто пошел дальше.

Он помнил, как торговка с рыбного тракта вдруг начала плакать. Тихо, беззвучно, слезы текли по её морщинистому лицу, и она их не вытирала. Никто не подошел к ней. Все просто шли.

Он помнил, как вдалеке, за спиной, над Хабом поднималось зарево. Оно было красным, неровным, как будто там что-то горело. Может, склад. Может, дома. Он не знал. Он не хотел знать.

Он помнил, как на рассвете они вышли к развилке. Сержант остановился, посмотрел на карту, потом на дорогу.

— Налево, — сказал он. — Форт-Велингтон в двух часах пути.

Никто не ответил. Они просто повернули налево.

Он помнил, как Нат проснулась и спросила:

— Мы уже пришли?

— Почти, — соврал он.

Он помнил, как тракт стал шире, и на обочинах начали попадаться следы — вытоптанная трава, гильзы, обрывки бинтов. Кто-то уже прошел здесь до них. Или это были они сами. Он не помнил.

Он помнил, как впереди показались стены Форта. Серые, высокие, с колючей проволокой наверху. Над воротами горел прожектор. Он бил в глаза, и Марк зажмурился.

Свет был таким ярким, что на секунду ему показалось, будто он умер и попал в рай. После черноты Хаба, после дыма и крови, этот белый, чистый луч казался чем-то нереальным. Он даже прикрыл глаза рукой, чтобы не ослепнуть.

С вышек закричали. Голоса были резкими, командными:

— Стой! Кто такие?!

— Свои! — крикнул в ответ сержант. — Республика! Гарнизон Хаба!

— Сколько вас?

— Шестеро солдат! Гражданские! Женщины, дети!

Наверху на секунду замолчали. Потом прожектор чуть сдвинулся, освещая их лица. Марк услышал, как лязгнул затвор.

— Оружие на землю! — крикнули с вышки. — Медленно!

Сержант поднял руку, показывая своим, чтобы не дергались.

— Выполняем.

Они положили винтовки на землю. Марк увидел, как двое солдат с Велингтона вышли из ворот — в полной броне, с касками, с винтовками наизготовку. Они быстро подошли к отряду.

Один из них, тот, что был постарше, кивнул сержанту.

— Сержант, — сказал он. — Мы вас ждали. Радист передал.

Сержант кивнул.

— У нас раненые. И гражданские. Нужна вода и медикаменты.

— Сейчас, — сказал солдат. — Сначала оружие.

Он махнул рукой, и двое других бойцов подошли к капралу. Тот неохотно отдал им два ручных пулемета. Потом — короба с патронами. Тяжелые, металлические, они глухо стукнули о землю.

— Это все, — сказал капрал.

— Хорошо, — сказал солдат. — Проходите.

Ворота открылись шире, и их впустили внутрь.

Двор Форта был огромным. Бетонные стены, высокие, толстые, уходили вверх, к самому небу. Вдоль них стояли машины, ящики, какие-то механизмы. Горели фонари. Настоящие, электрические, не керосиновые. Их свет был ровным и белым, и Марк снова зажмурился.

Их провели в сторону, к длинному ангару, где уже суетились люди в белых халатах с красными крестами на рукавах. Медики. Они подбежали к гражданским, начали осматривать, что-то спрашивать, кому-то давать воду. Женщина с ребенком села на землю и заплакала. Мужчина с окровавленным рукавом тяжело опустился рядом.

Нат все еще держалась за шею Марка. Он попытался её опустить, но она не отпускала.

— Нат, — сказал он тихо. — Мы в безопасности. Слышишь? В безопасности.

Она подняла на него глаза. В них не было слез. Только усталость.

— А мама? — спросила она.

Марк не ответил. Он просто держал её.

За их спинами с грохотом закрылись ворота. Тяжелые, металлические, они лязгнули, как крышка гроба. И этот звук почему-то показался Марку самым громким за всю ночь.

Он обернулся. Ворота были закрыты. За ними остались тракт, темнота, Хаб. Всё, что было раньше.

Он посмотрел на Нат, на медиков, на солдат, на свет. И одними губами прошептал:

— Неужто это всё кончилось?

Никто его не услышал. И это было хорошо.