Фактор беспокойства

Глава 0 Пролог

Людям надо верить во что-то хорошее

и тогда оно обязательно случится.

(М. Лапин)

На календаре двадцать седьмое мая, воскресенье, раннее дождливое утро. Несмотря на то, что форточка распахнута настежь и дождь с небольшими перерывами льёт уже второй день, в номере отеля всё равно душно. Кондиционера нет, а вентилятор под потолком лишь лениво перемешивает влажный тёплый воздух и толку от него никакого. Температура «за бортом» плюс двадцать три градуса по Цельсию и это в конце мая! Что тут будет твориться летом, даже не представляю.

Завтра у меня на Родине праздник — День Пограничника. Но где остались границы «той моей Родины» не имею ни малейшего представления. Погибнув «у себя» очнулся уже «здесь», как не без оснований полагаю, не только в прошлом, но вообще в другой реальности. Отличий от известной мне истории немного, однако они есть и продолжают накапливаться, в том числе благодаря моему неосторожному вмешательству. Эти изменения пока небольшие и как они отзовутся в будущем мне предугадать сложно.

Если создание ансамбля «Поющая Одесса» вряд ли сможет хоть как-то кардинально повлиять на ход «мировой истории», а мой мюзикл благодаря его популярности, разве что лишь слегка подтолкнёт развитие этого музыкального жанра, то случившаяся на год раньше срока «ночь длинных ножей», упрочившая положение лидера германских нацистов Адольфа Гитлера, по большому счёту тоже на моей совести. А это уже серьёзное изменение истории, влекущее за собой непредсказуемые последствия.

В своём прошлом, в рамках старшей школьной программы и в процессе университетского обучения мне, конечно, приходилось сталкиваться с понятием «Роль личности в истории». В студенческие годы в универе даже зачёт сдавал по этой теме. Впрочем, «сдавал» — это громко сказано, отвечал так, чтоб лишь бы только этот самый «зачёт» получить. По большому счёту, кому это было интересно в моём времени? Да никому, даже моим преподам. Но основные понятия, как ни странно, в моей памяти отложились.

Сторонники марксистской философии убеждены, что роль личности в истории — ничтожна. Законы развития общества неумолимы и предопределены. А сама Личность может лишь только замедлить или ускорить это развитие. Марксисты считают, что основной движущей силой общества служит примат правящего класса, выдвигающего из своих рядов Лидера, способного беспристрастно оценить сложившуюся обстановку и повести общество (пролетариат, в марксистской транскрипции) за собой. Естественно, к новым свершениям и завоеваниям на благо пролетарского общества.

Оппоненты, в лице последователей Ницше, Карлейля и Шопенгауэра утверждают, что Личность сама по себе и без оглядки на окружающую действительность способна повести за собой всё общество, опираясь только на свою прозорливость и гениальность, используя «энтропию толпы» по своему усмотрению. Несмотря на кажущееся различие в подходах, обе теории опираются на один общий постулат — невозможность предугадать или предсказать даже ближайшие события ожидающее это общество, тем более адекватно оценить более отдалённые перспективы его развития.

Это — не мой вариант. Я знаю, что ожидает и этот мир, и это общество в ближайшем его будущем. Но как-то использовать это знание или повлиять на текущую ситуацию — не в моих силах. Стать «провидцем»? В лучшем случае сойду за местного «городского сумасшедшего», в худшем — «прикопают по-тихому», чтоб не высовывался и не баламутил народ. Если не воспримут всерьёз и не «законопатят» туда, откуда выхода нет. И не важно, казематы это, или «золотая клетка». Ни то, ни другое меня не прельщает. А все мои нынешние попытки хоть как-то повлиять или слегка подтолкнуть историю в «нужном направлении» выходят как-то «кривенько».

Подозреваю, что тут действуют иные законы, мне неизвестные. Вообще, глядя на сегодняшнюю мешанину философских течений и «гениальных» идей отдельных «философов», всё больше убеждаюсь в правоте опального во времена моей «прошлой молодости» поэта Игоря Губермана: — «Возглавляя партии и классы, лидеры вовек не брали в толк, что идея, брошенная в массы — это девка, брошенная в полк.» © По сути, так оно и есть.

Интерпретации этих идей «вброшенных» в общество, в настоящий момент носят самый причудливый и непредсказуемый характер, но все они направлены на один конечный результат, до боли мне знакомый по «прошлому» — на создание межгосударственных коалиций и альянсов, направленных друг против друга. А в Европе, в своём подавляющем большинстве — нацеленные против России, в нынешнем прочтении — против СССР.

Нацизм и шовинизм в Германии, Франции и Польше, фашизм в Италии, Греции, Испании и его зачатки в странах латинской Америки. Англо-саксонский расизм «бремени белого человека» в Великобритании и его разновидность в виде расовой сегрегации в США. Эти идеи получили мощный толчок к своему бурному развитию именно как противовес против марксистской философии и в ответ на экспансию коммунистической идеологии в современное общество. Вызывающую обоснованную обеспокоенность и раздражение у правящих элит запада, вне зависимости от их общественного строя, будь то монархия или республиканский парламентаризм.

***

Всё чаще задумываюсь над тем, что «не хватил ли я лишку» при обустройстве «своей базы» в этом времени? Первоначально, едва освоившись в этом мире, поняв куда меня «занесло» и что ожидает впереди, слегка «приуныл и взгрустнул». Но только лишь в самом начале. А затем, осознав свою «фору во времени» целенаправленно начал готовиться к будущему. Конечно, лучший результат я мог бы показать в экономике, но не здесь и не сейчас.

Даже в поздне-советское время, когда вовсю гремел лозунг — «Молодым везде у нас дорога», это было всего лишь красивой строчкой из песни. Не, на самом-то деле дороги действительно были «открыты везде», только вот «наставниками и поводырями» на этих дорогах были отнюдь не «молодые и дерзкие», а «старые и проверенные кадры» из тех, что «вспашут мелко, но борозды не испортят». Новое и в моё время с трудом прокладывало себе дорогу «по обочинам» официального направления. Всё это испытал на своём собственном опыте, так что нечего было даже и думать, чтоб хоть как-то сейчас связываться с экономикой.

Да и не факт, что смог бы поступить на экономический факультет самого заштатного института. Это музыка позволяет себе такую щедрость и роскошь, как признание таланта даже в юном возрасте. В другие высшие учебные заведения вряд ли и документы приняли бы. А буде такое всё же вдруг бы со мной случилось, то и смотрели бы на меня как на «диковинную зверушку», и жёстко бы «дрессировали» при малейшей попытке свернуть с проторённой, «идеологически выверенной» дороги. Оно мне надо?

Так что Одесская Консерватория воистину оказалась «палочкой-выручалочкой», позволившей мне закрепиться в этом времени и обрести хоть какую-то свободу действия. Но тут свою роль сыграло и «золотое попадание» в тело аборигена, обладающего хорошими музыкальными способностями, и моя приёмная Мама, окружившая меня заботой, любовью, и ставшая моим крепким и надёжным «тылом». Не будь её, и кто ведает, что бы сейчас со мной было?

Везение? Провидение? Не знаю. На эту тему я давно уже не размышляю, просто не вижу в этом смысла. Вселенная бесконечна, возможно я не единственный и далеко не первый, кому в силу каких-то неведомых мне обстоятельств выпал шанс на новую жизнь. И свой шанс я постараюсь использовать на благо своей Родины, а не бездумно профукать и разменять на комфорт и уют, как это случилось в моей прежней жизни. Пусть это звучит излишне пафосно, но я — патриот, что в прошлой жизни, что в этой. Тем более, что для моего «донора», а, следовательно, и для меня, Советский Союз действительно является Родиной.

***

Одно беспокоит. Как-то незаметно для меня самого, «промежуточная цель», а именно, получение личной и финансовой независимости, неожиданно стала выходить на первое место. То, что планировал, у меня получилось. И стажировка во Франции прошла, и даже заветные корочки пилота получил, но «довесок» ко всем этим «плюшкам» в виде моего признания как «состоявшегося» композитора, получившего известность на Западе, меня по-настоящему тревожит.

Не в том плане, что это как-то негативно для меня «аукнется» на Родине, этого как раз и не опасаюсь. Если бы моей целью было получение именно такого признания как музыканта, то подобная популярность несомненно пошла бы мне только на пользу. Но в том-то и дело, что мне эта известность и даром не нужна. В Одессе я «прятался в тени» Фляйшмана, а затем удачно «перевёл стрелки» на Табачникова. Это о них, как о руководителях «Поющей Одессы» пишет местная и республиканская пресса, обо мне практически уже не упоминают. Но меня это не расстраивает, этого и добивался. Я не собираюсь связывать свою будущую жизнь с музыкой, в моих ближайших планах — небо.

До недавнего времени вполне обоснованно рассчитывал после завершения контракта с Шубертом вернуться в Одессу, «по-тихому» доиграть в ансамбле до тридцать шестого года и достигнув призывного возраста поступить в Одесскую военную школу лётчиков. Имея свидетельство пилота и приличные навыки пилотирования уже на четырёх типах самолётов считаю, что мне не составит особого труда освоить и новый для меня самолёт И-16, выйти «в передовики обучения» среди курсантов и по окончании училища получить право выбора места назначения для прохождения дальнейшей службы.

Этот выбор давно уже сделан. Мой «родной» тридцать третий авиаполк будет сформирован в конце мая тридцать восьмого года в Могилёве. Историю полка знаю, как «отче наш». Чем же ещё было заниматься писарю в «свободное от службы время», как не изучать документы или рассматривать стенд «славного боевого пути» родного полка, тем более, что сам этот стенд и мастерил? Вот и рассчитывал к началу ВОВ занять место если не командира эскадрильи, то командира звена или, в крайнем случае, старшего лётчика. И все предпосылки к этому у меня есть.

По сравнению с курсантами, в лучшем случае имеющими за три года обучения в училище индивидуальный налёт всего в двадцать пять — тридцать часов, у меня только на «Девуатине» уже «налётано» более сорока. А на сегодняшний день — это лучший истребитель Франции и обучал меня не кто-будь, а сам Поль Рене, лучший ас Антанты. Да и само обучение обычно велось в режиме «учебного боя». Иногда Поля подменял его ведомый Анри Розэ, двадцатипятилетний лейтенант, страстно влюблённый в небо, азартный, как и все французы, но существенно уступающий Рене в мастерстве.

И тогда становилось совершенно непонятно, кто кого из нас «учит пулемёту», но интереса к учёбе это не умоляло. Не всё же мне было получать «плюхи» от опытного пилота, иногда и самому приятно примерить на себя роль «эксперта». Разве что с земли все наши огрехи видны слишком уж хорошо и краснеть от едких замечаний Рене нам с Анри приходилось гораздо чаще, чем слышать похвалу в свой адрес. Не думаю, что в советских лётных училищах курсанты получают к себе такое же пристальное внимание и индивидуальный подход, не говоря уж о лётной подготовке.

У меня большая практика полётов на моей «кошечке», итальянском разведчике-истребителе Фиат CR.20В, «почтово-пассажирском» бомбардировщике Бреге-19 и «гоночном» истребителе NiD-42S. Всё это позволяет надеяться, что в среде курсантов школы я не буду выглядеть неумехой и «серой мышью», и советский самолёт освою в самые кратчайшие сроки. По воспоминаниям лётчиков-ветеранов из моего времени, И-16 отличался «норовом» и требовал строгости в управлении, но какой самолёт в это время отличается «покладистым характером»? Уж никак не «Ньюпор-Деляж» на котором свалился в свой первый штопор, да и «Девуатин» также не прощает небрежности.

Так что мой выбор очевиден, только лётное военное училище. Ну — да, вполне возможно, что это вызовет недовольство у мамы и недоумение у моего ближайшего окружения, но учитывая тягу современной советской молодёжи к авиации, такое моё решение выглядит вполне обоснованным и логичным для молодого парня, и особых вопросов вызвать не должно. А маму я успокою и уговорю, она меня любит и всегда во всём поддерживает, хоть и ворчит иногда. Так на то она и Мама.

Но моя попытка задержаться во Франции под благовидным предлогом, неожиданно обернулась против меня. Совсем не ожидал той реакции на мюзикл, что получил в итоге. Рассчитывал просто «потянуть время» и задержаться в Париже ещё на год после завершения стажировки, чтоб успеть пройти обучение в Мурмелонской школе гражданских пилотов и вернуться в Одессу «дипломированным» лётчиком. Но «переусердствовал» с постановкой спектакля, а в результате...

Пилотом стал, и не только гражданским, но и военным. А ещё получил звание «Почётного Профессора Парижской Консерватории» и, если на последнее по большому счёту можно внимания не обращать, то на шумиху вокруг мюзикла глаза уже не закроешь. Дискуссия в прессе, и не только во французской, привлекла к моей скромной персоне совсем нескромное, а главное, совсем мне ненужное внимание.

И что мне с этим делать, понятия не имею. Но опасаюсь, что теперь могу попасть в «прокрустово ложе» и стать заложником складывающегося обо мне мнения, как об удачливом и талантливом композиторе. А это уже ставит под удар мои планы по обучению в Одесской лётной школе. И получение профессии советского военного пилота теперь под очень большим сомнением.

Если мои нынешние полёты ещё можно списать на эксцентричность «молодого дарования», то боюсь, что обучение в военном училище может вызвать непонимание и недовольство у «власть имущих». А то, что внимание элиты и не только советской, к себе уже привлёк, это «и к бабке не ходи». В Германии неожиданную популярность получил «Советский марш», правда переименованный в «Имперский» и теперь прославляющий уже Третий Рейх, что вызвало у меня нервный смешок, когда впервые об этом услышал.

Жёсткая полемика, развернувшаяся на страницах германских газет о мюзикле «Нотр Дам де Пари» между молодым, но прытким Гербертом фон Караяном, главным дирижёром симфонического оркестра из оперного театра города Аахен и Рихардом Штраусом, выдающимся немецким дирижёром и композитором, а «по совместительству» ещё и президентом Имперской музыкальной палаты, несомненно привлекла к себе внимание «всей музыкальной общественности» не только в Германии.

Герберт фон Караян на голубом глазу утверждает, что мюзикл «Нотр Дам», ни что иное, как «перепевка Вагнеровских мотивов из „Кольца Нибелунгов“ на французский лад». Штраус, в целом не отрицая «влияния» Вагнера на моё творчество, всё же не соглашается с оппонентом и утверждает, что при всей мнимой схожести «торжественно-романтичных сюжетов», «Нотр Дам» вполне себе самостоятельное произведение. Хотя да, некоторые мотивы из «Тристана и Изольды» в нём прослеживаются, но Рихард Вагнер сам «творил» свои первые опусы под впечатлением от романтических французских опер, от того и есть некоторая общность в наших сочинениях.

Где они оба в мюзикле «услышали Вагнера», для меня так и осталось загадкой, но вот за неосторожное и необдуманное упоминание о влиянии на творчество Рихарда Вагнера французских «опереток», его тёзка Рихард Штраус подвергся жёсткому остракизму со стороны приверженцев «национальной идеи». И чем для него всё это закончится, ещё на воде вилами писано. А споры вокруг нелепой на мой взгляд идее «о Вагнеровском наследии» привели к неожиданному результату. Имперское министерство народного просвещения и пропаганды Германии обратилось в СНК СССР с просьбой о разрешении на постановку мюзикла в Берлине.

Но неожиданно было «отфутболено» в наркомпрос Украины, так как союзного комиссариата просвещения не существует даже на бумаге. Я, по факту, являюсь «украинским подданным», хоть и гражданином СССР. Вот уж, наверное, поскрёб себе затылок озадаченный «товарищ Геббельс», решая эту занимательную головоломку. Тем не менее, такое разрешение было получено и, насколько мне известно, репетиции уже идут "полным ходом", а сама премьера «германской версии» спектакля запланирована на конец июня.

Вот только ушлые немцы выторговали себе право на написание собственного либретто. «И ежу понятно», что такое разрешение они благосклонно получили «лёгким росчерком пера». Многое бы я отдал за то, чтоб побывать на премьере этого мюзикла в Берлинской Опере. Даже не представляю, что там могут понаписать Гебельсовские «придворные либреттисты», но полагаю, что не одна только Франция вздрогнет...

Ну и «вишенка на торте» — зимние гастроли в Москве, а затем в Ленинграде Парижского Симфонического Оркестра. Официально Монтё привёз свой оркестр в столицу СССР для исполнения симфоний Прокофьева в рамках «укрепления Советско-Французских отношений». Сергей Сергеевич сам сопровождал музыкантов, что придало гастролям дополнительный вес, хотя и Монтё фигура тоже довольно «тяжеловесная». Аншлаг гастролям был обеспечен, но в «загашнике» у именитого дирижёра и моя «Карибская симфония», и моё письмо к Столярову с просьбой по возможности помочь в постановке мюзикла в Советском Союзе.

Моё либретто к мюзиклу на русском языке у Григория Арнольдовича есть, как и партитура. Вторая партитура имеется у Монтё и разночтений в музыке у этих партитур нет. Работой оркестра я полностью удовлетворён. Это слова переводить надо, а музыка — интернациональна и в переводе не нуждается. В том, что Столяров согласится помочь у меня и тени сомнения не возникло, как и в том, что такое разрешение от НКП РСФСР Монтё тоже получит. Немцам разрешение дали, даже не поставив меня в известность и не спросив моего мнения. Кому оно интересно? Мюзикл — собственность Советского Союза, автор ещё и благодарить должен за то, что его исполняют.

Так что в начале июля в стенах Большого театра состоится премьерный показ «Нотр Дам». Но сцена Большого уже знакома с этим произведением. Восемьдесят семь лет назад Александр Сергеевич Даргомыжский поставил на ней свою оперу «Эсмеральда», а в тысяча восемьсот пятидесятом Жуль Перро перенёс балет «Эсмеральда» на театральные подмостки Большого театра в Москве с театральных подмостков Большого (Каменного) театра в Санкт-Петербурге. Публика с восторгом приняла балетную постановку и вот уже долгие годы «Эсмеральда» не воспринимается иначе, как только балетный спектакль.

В конце прошлого столетия Мариус Петипа, главный балетмейстер Петербургской императорской труппы, когда-то сам впервые исполнивший в этом балете роль Феба, возобновил постановку «Эсмеральды» на сцене московского Большого театра специально для звезды русского балета Матильды Кшесинской и вновь грандиозный успех. И вот теперь на сцене Большого ожидается постановка «мюзикла». В современном восприятии даже не полноценной оперы, а всего лишь романтической оперетты. Как эту постановку воспримет публика? Точнее та её часть, что сидит «в кремлёвской ложе». Даже размышлять на эту тему себе запрещаю. Я ж думал об оперной сцене театра Станиславского и Немировича-Данченко, а вышло вон оно как. И «отыграть назад» уже не получится.

Вот чешу теперь затылок, как уложить в это «прокрустово ложе» и самолёты и музыку, и что-то ничего у меня не получается. А «резать по живому» совсем не хочется, ни то, ни другое. По-хорошему, мне бы сейчас надо срочно в Союз возвращаться, чтоб на месте хоть как-то разрулить ситуацию и спустить её на тормозах, но по рукам и ногам связан этим чёртовым контрактом с Шубертом. Кто ж знал, что командировка в Штаты мне не понадобится? В прошлой своей жизни в США не был ни разу, да и в этой они мне нафиг бы не сдались. А подишь ты, угораздило же вляпаться!

Всё-таки надо тщательнее продумывать последствия своих поступков. Написал бы Фугу, как того и советовал мой профессор Дюка и внимания к себе не привлёк бы. Так нет, тщеславие взыграло, захотелось удивить своих профессоров. Вот и удивил... на свою голову. Промолчал бы, что к мюзиклу есть либретто на русском языке, глядишь и Монтё в Союз не поехал бы. Не подписал бы контракт с Шубертом, так сейчас загорал бы на пляже Отрады... Эх! Да чего уж теперь-то «бы-кать»? «Если бы у бабушки были бы кокушки, она была бы дедушкой.» ©

***

Премьера мюзикла у нас запланирована на субботу четырнадцатого июля. Вот как-то нечаянно угадал с этой датой даже не представляя, как мне повезло в том, что заложил такой «ефрейторский зазор» между защитой диссертации, своим приездом в Штаты и началом репетиций. Планировал просто пару недель отдохнуть перед началом репетиций и совершить несколько ознакомительных экскурсий по городу и окрестностям. Да и «колёса» следовало прикупить, на это тоже время потребуется.

Так что, когда Шуберт в середине мая решил «переиграть договор» и начал настаивать на переносе даты премьеры на четвёртое июля, мол, государственный праздник, «День независимости» и всё такое... я категорически отказался. Ну просто не успеваю к этой дате. Хотите четвёртого? Нет проблем, я не возражаю. Но тогда и репетиции без меня начинайте и мюзикл ставьте тоже без меня, а я приеду к премьере... если успею. Шуберт на это не решился и дату премьеры оставил без изменений. И правильно, Штаты — это не Союз, нефиг с него дурной пример брать и премьеры спектаклей к датам приурочивать, это моветон.

А что мне оставалось делать? Мне ещё Катерину с Люсей от Нью-Йорка до канадского Саскатуна надо сопроводить, а это больше двух тысяч миль в одну только сторону и совсем не по автобану. На значительной части пути придётся ехать вообще по грунтовке, если не по бездорожью. Отправить в такой дальний путь молодую женщину с маленьким ребёнком на руках и в одиночку? И в своём-то времени на такое вряд ли бы решился, разве что самолётом, а сейчас это вообще нереально. Прямого железнодорожного сообщения пока что нет и что тут делать? Автостопом на дилижансах? Ну я ж не совсем уж клинический идиот.

Защита моей диссертации в Консерватории состоялась в понедельник четырнадцатого мая и ради меня никто бы её перенести не согласился. Мне и так назначили самый ранний срок, за что отдельное спасибо преподавателям и моему профессору. Так что поздним утром девятнадцатого мая мы уже отчалили из Гавра. Незадолго до отъезда посетили канадскую дипломатическую миссию и оформили визы для Катерины и Люси. Гражданство Канады они оформят уже в Реджайне, это довольно длительная процедура, но как нас уверили в миссии, с получением гражданства проблем не возникнет. Мне гражданство не нужно, так что и двухнедельной визы хватит. Надеюсь, что к началу репетиций вернуться в Нью-Йорк успею.

Увидев на каком автомобиле «будущая гражданка Канады» приехала в дипломатическую миссию и выяснив из разговора, что она вполне платёжеспособна и в прошлом сама являлась «хозяйкой ранчо» в далёкой и загадочной Украине, клерки были «сама любезность» и визы оформили практически мгновенно. Это к обычным эмигрантам «отношение плёвое», а к состоятельным — «с улыбкой у рта». Тут Маяковский абсолютно прав, такое отношение было и «в моё» время. Кое-что в обоих мирах и с годами не меняется.

По прибытию в Нью-Йорк рассчитывал прикупить «колёса» и сразу же отправиться в Канаду, благо дорожными картами разжились в дипломатической миссии, нам даже помогли составить наиболее оптимальный маршрут. А необходимым «сельхоз инвентарём» мы планировали разжиться уже на месте. В миссии нас заверили, что с этим никаких затруднений не возникнет. Вот с рабочими руками там просто беда. Места довольно малонаселённые, за исключением самих городов.

Но Катя получила рекомендательное письмо в мэрию Реджайны, административной столицы провинции Саскачеван, и совет там же нанять сезонных рабочих. Нам всё равно по пути и заезжать в город придётся по-любому, чтоб оформить необходимые документы и подать прошение на получении гражданства. Кстати, мне подтвердили, что в провинции действительно проживает очень много переселенцев с Украины и юга России, и они продолжают прибывать, так что в одиночестве Катерина не останется. Но всё получилось даже лучше, чем запланировали изначально.

***

Мы стоим на палубе лайнера и любуемся морским закатом. Похолодало, и Катерина накидывает на плечи Люси свою шаль. Поднимаю «сестрёнку» на руки и обняв меня за шею обеими ручками она благодарно ко мне прижимается. Так теплее, да и заходящее солнце «с высоты» видно намного лучше, чем с палубы. С другого бока Люсю «греет мама», осторожно придерживая руками за ножки. Эта паникёрша на палубе не отпускает от себя ребёнка ни на шаг, впрочем, лично я такую опеку только одобряю.

Яркий, ослепительно-белый диск в небольшом жёлто-оранжевом ореоле, неспешно опускается к тёмно-голубой воде прямо по курсу лайнера. На небе ни облачка, воздух чист и прозрачен. Если бы не боковая качка палубы лайнера и большая пологая волна поперёк его хода, было бы полное ощущение, что мы находимся в какой-нибудь картинной галерее и любуемся на морской пейзаж гениального художника-мариниста.

Но вот солнечный диск осторожно касается своим краем вершины очередной набегающей волны, словно пробуя океанскую воду на вкус и, начинает плавно опускаться в ложбину между волнами. Горизонт тут же окрашивается в светло-оранжевый цвет, а вода между гребнями волн вспыхивает, словно туда плеснули жидкого золота, но уже следующая волна надёжно скрывает от нашего взгляда заходящее светило. И только оранжевое свечение над океаном по-прежнему указывает где находится скрытое от наших глаз солнце. Раздаётся печальный вздох моей сестрёнки.

И тут, словно устыдившись этого детского разочарования, светло-оранжевый цвет начинает стремительно темнеть, в нём появляются зелёные оттенки и вдруг, как всполох, над волнами разливается яркое бирюзовое свечение. Ушедшая волна открывает нам феерическое зрелище. Солнце уже до половины скрылось под водой, но его цвет... Такого яркого, насыщенного цвета мне видеть ещё не доводилось. Солнце действительно «горит», но не белым, жёлтым или красным, как мы обычно привыкли его видеть, а ярким, пронзительно-изумрудным цветом. Небо над ним просто сияет и окрашено в светло-бирюзовые тона с преобладанием изумрудного оттенка, а от самого солнечного полукруга прямо к нашему лайнеру пролегла такая же изумрудная «дорожка».

Раздаётся восхищённый писк, детские ручки крепко стискивают мою шею и, слышу, как гулко и сильно колотится сердце в груди девочки. Да что там говорить, сам испытываю не меньший восторг. Слышать о таком атмосферном явлении мне приходилось, физику этого процесса понимаю достаточно хорошо, но от этого оно не перестаёт быть чем-то менее фантастическим и нереальным. И мы замираем, очарованные этой красотой. Пока следующая волна не скрывает от нас и это сказочное зрелище, и не смывает бирюзу с горизонта.

— Миша! Солнышко как волшебный фонарик! Мы же сейчас видели настоящий зелёный луч? Нам теперь будет счастье? — Люся требовательно смотрит в мои глаза.

— Конечно, сестрёнка! Это был самый настоящий «Зелёный луч» и теперь в твоей жизни всё будет хорошо. И счастье, и удача, и вообще всё-всё у тебя будет просто отлично! — я и сам верю в то, что говорю. Это же поверье откуда-то пришло? А то, что у него есть научное объяснение, так одно другом не мешает. Людям надо верить во что-то хорошее и тогда оно обязательно случится.

— Я чуть не описалась... — Люся смущённо прикрывает глаза и утыкается губами мне в ухо, но с рук спускаться не собирается. Она любит «обнимашки с братом» и никогда не упускает удобного случая. Девочке восемь лет и сейчас она уже выглядит на свои небольшие года. А то, что поначалу посчитал её совсем «мелкой», так и сам прошёл тот же путь, что и Люся. Нищета и недоедание не способствуют набору физических кондиций, хотя такие дети взрослеют гораздо быстрее своих более благополучных сверстников.

Но никому не пожелаю такой судьбы и такого быстрого взросления. Слава Богу, всё худшее у Люси позади, и она обрела свою Маму. И слава Богу, что на Руси не перевелись и никогда не переведутся такие женщины, как Катерина и моя Мама. И не важно, что моя Мама — еврейка, а Катерина — казачка, и что обе они когда-то родились на земле России, по воле правителей в одночасье ставшей Украиной. Женщины — существа интернациональные, как и музыка. Не все их понимают, не всем из них достаётся любовь, но сами они всегда готовы открыть своё сердце для ребёнка, если он нуждается в защите и заботе. И национальность этого ребёнка их интересует в последнюю очередь.

Вдоволь налюбовавшись звёздами в ночном небе осторожно опускаю Люсю на палубу и, мы совсем было собираемся вернуться в каюту. Но тут Катерина замирает и настораживается, а затем глядя на меня с каким-то недоверчивым изумлением неуверенно спрашивает:

— Миша! Ты слышишь? Кажись, кто-то из наших поёт?

Прислушиваюсь. Действительно, сквозь плеск волн и работу судовых двигателей до меня доносится одинокий мужской голос. Кто-то поёт на палубе третьего класса и песня мне знакома. Изначально в ней пелось о Буге, но казакам как-то ближе Дон, и они быстро переделали слова песни. В ней печаль и страдание молодого казака, которому некуда возвращаться из похода, так как любимая больше не ждёт его, отдав своё сердце другому.

К одинокому мужскому голосу присоединяются другие голоса, в том числе и женские. И вот уже небольшой хор с тоской и печалью слаженно выводит слова песни, словно с кем-то прощаясь и жалуясь на свою долю. Катерина замирает и замечаю, что её губы шевелятся, беззвучно вторя словам песни. Так мы и стоим некоторое время, а над волнами Атлантики разносится песнь-прощание. С Доном, с родной стороной, с прежней, пусть и не лёгкой, но налаженной жизнью, к которой больше возврата нет.

Не для меня придёт весна

Не для меня Дон разольётся...

https://rutube.ru/video/4ead73f68f0ce2e63ed563bc3df02ecc/?r=plwd

***

Утром вызываю старшего стюарда «люксовой» палубы и озадачиваю его поручением. А после обеда в сопровождении дежурного стюарда, оставив Люсю на попечении Маркуса, мы с Катериной спускаемся на палубу третьего класса. Катерина оказалась права, там действительно «наши». Девять мужчин, шесть женщин и пятеро детей в возрасте от шести до тринадцати лет. Казаки — переселенцы. Так же, как и Катерина следуют транзитом в Канаду, это я уже выяснил у старшего стюарда.

Пока Катерина общается с женщинами я веду переговоры со «старшим». Он действительно самый старший среди вынужденных эмигрантов. Бывшему вахмистру около пятидесяти лет, остальным казакам нет и сорока. Степенный и какой-то даже «основательный на вид» дядька, поначалу принимает меня настороженно. Но разговорившись и выяснив мои «хотелки» он немного оттаивает, а затем и Катя к разговору подключается. Как и предполагал, казаки едут не на обум, а предварительно выяснив где им лучше остановиться и «осесть на землю». Канада для них показалась более привлекательной, чем Польша или Румыния.

Батрачить на панов у них нет никакого желания, но получить в своё пользование землю в Европе нереально. В Советский Союз к большевикам возвращаться нет никакого резона, кроме ГПУ у ближайшей стенки их там никто не ждёт. Вот и подались казачки за море-океан, в надежде на лучшую долю да в расчёте только на свои работящие руки. Шесть пар семейных и трое холостяков, но судя по их заинтересованным взглядам, Катерине не долго придётся вдовствовать и холостяков вскоре станет меньше.

А что? Всё правильно, это жизнь. Казаки все как на подбор, крепкие да жилистые и по возрасту Кате в мужья годятся. Это война да кочевая жизнь не давала семьёй обзавестись, вот как хутор обустроят да жизнь наладят, так и сватов кто-нибудь зашлёт. Катя тоже казачка видная, а то что ребёнок у неё, так мужняя жена была и дитё не нагуляно, а от помершей подруги осталось. Что тоже только в её пользу говорит, как о сердобольной и отзывчивой женщине. Но не коротать же ей век в одиночестве?

В общем, проговорили до вечера и во всём сговорились. Дальше Катерина с Люсей поедут в сопровождении казаков одним табором. С такой охраной отпускаю «своих девушек» без опаски. Так что на следующий день в порту Нью-Йорка мы и расстались. На прощание Люся всплакнула и потребовала, чтоб «братик» обязательно приехал в гости навестить свою сестрёнку, как только они обживутся на новом месте. Грех детям врать и обещать несбыточного не стал, но Катю попросил написать письмо на моё имя в адрес консульства, как только появится такая возможность, чтоб я знал где и как они в Канаде обустроились.

Уже перед самым расставанием, Катерина, смущаясь протягивает мне свой крестик:

— Михаил Григорьевич, не побрезгуйте, возьмите на память обо мне и Люсе. Вы столько для нас сделали, что мне вовек с Вами не расплатится. Вон, я же вижу, Вы и свой богатый крест продали, и часы золотые, и даже запонки с перстнем. А мой крестик хоть и медный, но в святой воде освящён и намолен... Возьмите в память? Негоже Вам без креста, я же знаю, что хоть в церковь Вы не ходите, но в душе в Бога веруете!

Эх! Прямо в краску вогнала. Она ж искренне считает, что я действительно всё что мог на них потратил. Наивная и чистая душа! Ну как тут откажешь?

Глава 1. Аргентина

Нормальные герои всегда идут в обход!

(песенка «нормальных» героев)

Вчера в порту Нью-Йорка расстался не только с Катериной и Люсей, но и с Маркусом Майером. Мой агент отправился в «Плазу» где для него забронирован номер, а мне путь лежит немного дальше, меня уже ждут в консульстве. Маркус любезно согласился на время «приютить» у себя в номере два мои чемодана и баул с пожитками. На этот раз я подготовился к «морскому круизу» намного обстоятельнее чем два года назад, да и вещами как-то незаметно «оброс» за время гастролей. Жалко выкидывать свои «почти что новые» сценические костюмы, но и продать их за разумную цену тоже оказалось нереально. Да и зачем? Они мне и в Нью-Йорке пригодятся, таким вот неожиданно «рачительным и бережливым» хозяином оказался, что аж самого оторопь берёт.

В бауле лежит мой «костюм лётчика», как только немного освоюсь в городе и мюзикл войдёт в «рабочую колею», свободное время у меня появится. Надеюсь, что и с полётами всё наладится. Французское лётное свидетельство у меня с собой, а получить штатовскую лицензию пилота для меня большого труда не составит. Куда и к кому мне обращаться выяснил ещё во Франции, частных аэродромов и «школ лётчиков» в округе полно, так что через пару месяцев рассчитываю вновь подняться в небо.

С собой в консульство захватил лишь небольшой саквояж со сменой нательного белья и документы. Для меня в «Плазе» тоже забронирован номер, но только с субботы двадцать третьего июня. И уже с понедельника начнутся репетиции с Нью-Йоркским филармоническим оркестром и театральной труппой Шуберта. Но до этого времени у меня вновь неожиданно образовались «каникулы» продолжительностью почти в месяц. Хотя подозреваю, что Шуберт станет на меня давить, чтоб репетиции начались раньше и понимаю, что мне придётся с ним «согласиться». Но сколько-то времени у меня в запасе есть, так что и «колёса» прикупить успею, и на аэродром сгоняю, разузнаю что там и к чему.

Само здание консульства расположено почти в центре Нью-Йорка, на девяносто первой западной улице, буквально в двух шагах от пятой авеню и выглядит намного скромнее, чем комплекс строений полпредства СССР во Франции. Четырёхэтажное здание из белого гранита, никакого помпезного «Почётного двора», а всего лишь массивная дубовая дверь под высоким полукруглым защитным козырьком и с электрическим звонком у входа. Над дверью бронзовая табличка с барельефом в виде серпа и молота и чуть ниже в полукруге надпись: «Союз Советских Социалистических Республик». Простенько и со вкусом. Но долго рассматривать «пейзаж» мне не позволяет усиливающийся дождь, да и в консульстве меня уже ожидает мой старый и добрый знакомый, Довгалевский Валериан Савельевич.

***

— Мишка! Ну ты и заматерел! Сколько же мы с тобой не виделись? Чуть больше года? Если мне память не изменяет, тебе ж недавно только шестнадцать исполнилось? А выглядишь на все восемнадцать, если не старше! Не мальчик уже, да... совсем не мальчик! Но каков красавчик! Наверное, уже и с барышнями лямуры вовсю крутишь? — Валериан Савельевич наконец-то выпускает меня из своих объятий и чуть отстраняется, удерживая за плечо и продолжая разглядывать с каким-то мне непонятным и почти детским радостным изумлением.

Но вот меня вид моего визави не радует. Куда подевался тот жизнерадостный и всегда франтовато одетый, «в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил»? Вижу перед собой предельно уставшего, с глубокими морщинами у запавших глаз и обвисшей дряблой кожей лица, пожилого человека, давно махнувшего рукой на свой внешний вид. А ведь ему и пятидесяти нет. Что ж его так подкосило? Хотя, понятно «что». Во Франции был «первым парнем на деревне», но вдруг внезапная болезнь, тяжёлая операция, длительная реабилитация и вот он уже в США. Но в каком статусе?

Помимо посольства СССР в Вашингтоне, с полномочным послом и штатом дипломатических работников рангом помельче, в США есть ещё два советских Генеральных Консульства. Одно в Сан-Франциско и второе здесь, в Нью-Йорке. И роль третьего вице-консула в одном из консульств, это «не та вершина», к которой стоило стремиться в гонке по карьерной лестнице. Видимо мой растерянный и огорчённый вид слишком хорошо заметен и Довгалевский усмехнувшись спрашивает:

— Что, Миша? По-твоему, я тоже неважно выгляжу? — на секунду замешкиваюсь, но отвечаю честно.

— Да, Валериан Савельевич. Моя мама сказала бы, что Ваш вид — это не фонтан! Но Вы рано руки опустили, да и зря. У Вас такой большой опыт работы, что другим и не снился. Вы ещё вернёте и свой авторитет, и положение достойное Вас. Не отчаивайтесь! — говорю совершенно искренне, стараясь как можно деликатнее подбодрить моего старшего товарища, но натыкаюсь на его недоумённый взгляд и замолкаю.

— Миша? Ты что, считаешь, что я переживаю по поводу своего нынешнего положения? — Довгалевский неожиданно смешливо фыркает и начинает улыбаться. — Нет! Я благодарен моим товарищам, что хоть такую-то работу они мне предоставили. Ну какой из меня сейчас полпред? Еле выкарабкался с того света и почти на год выпал из рабочего процесса. Мне, по правде говоря, сейчас и обычным-то секретарём работать было бы сложно, не то что консулом, но товарищи уговорили. Тоже на мой опыт ссылаются...

— Тут другое, Миша. — Валериан Савельевич замолкает, его лицо мрачнеет и спустя долгую минуту молчания он нехотя произносит:

— Всё равно узнаешь. Меня Анечка оставила, просто отказалась со мной поехать в Нью-Йорк. — упс! Вот оно что... Я-то думал — карьера, а здесь дела семейные. Ну, тут уж дружок, ты сам накосячил! Практически в открытую сожительствовал со своей секретаршей. И вряд ли это прошло мимо глаз твоей супруги, если даже я, не слишком частый гость во французском полпредстве и то был наслышан о твоих амурных похождениях. Никто тебя в «медовую ловушку» силком не заталкивал, сам залез. И видимо глубоко там увяз, раз всё так закончилось.

Незадолго до моего прибытия в Париж, вначале дочь, а затем и жена полпреда выехали в Союз, не вынеся ехидных взглядов и перешёптываний за своими спинами. А уже при мне, «чаровница и обольстительница» Наталья, секретарша Довгалевского и соперница его законной супруги, оставшись «одна на хозяйстве» быстро вошла во вкус и вскоре прочно приобрела в посольстве статус «серого кардинала» и «ночной кукушки».

После своего приезда первое время даже принимал её за жену полпреда, но меня быстро просветили «ху из ху». Посольство — ещё тот гадюшник, настоящее ядовитое змеиное кубло, где ничего ни от кого скрыть и утаить невозможно. Оттого и старался держаться от него на расстоянии, посещая только по необходимости и посвящая в свои дела только Довгалевского и Розенберга. Да и то не полностью... от греха подальше.

Что тут можно посоветовать? Сам-то никогда не мог построить нормальных отношений со своими женщинами, что в прошлой жизни, что в этой. Что-то всё и всегда идёт у меня наперекосяк и советчик из меня «ещё тот». Но Довгалевский и не ждёт от меня советов. Он как-то непринуждённо встряхивает плечами, расправляет грудь и словно сбрасывает с себя десяток лет и давящий груз забот. Вновь вижу перед собой собранного и целеустремлённого мужчину с насмешливым выражением лица и цепким взглядом умных карих глаз. Радушно указав на стол с неизменными сушками на блюдце и стаканами крепко заваренного чая, ещё исходящего парком, предвкушающе потирает руки и предлагает:

— Ну что? Попьём чайку с сушками, как в старые добрые времена? Свежий заварил, лишь только охрана сообщила что ты прибыл в Консульство. Присаживайся к столу Миша и рассказывай, как ты жил и чем занимался всё это время. Но только во всех подробностях, без утайки и чтоб со смаком, как ты это умеешь. Устал я, Миша. Хочу хоть чуточку отдохнуть и расслабиться. Я же имею право, хоть с тобой немного развеяться и отвлечься от рутины? — смеюсь и отрицательно мотаю головой:

— Нее-е! Это Вы сначала введите меня в курс здешних дел. А то опасаюсь, если начну о себе байки травить, так мы тут и до утра засидимся!

Проговорили мы конечно не до утра, но разговор вышел долгим. Нам никто не мешал, Генеральный и трое других вице-консулов отсутствовали по своим делам, а нам они и не нужны были. Вначале мы вспоминали наши первые встречи и свои впечатления от них. Затем в подробностях рассказал о постановке в Париже своего мюзикла, попутно «настучал на немцев», нагло умыкнувших мой «Советский Марш» и беспардонно переписавших к нему текст.

Заодно пожаловался на наркомпрос Украины, даже не известивший меня о том, что мой мюзикл будет поставлен в Германии. Со смехом и едкими комментариями поведал о полемике «за вагнеровское наследие», непринуждённо похвастался своими «лётными корочками» и с восторгом красочно описал своё обучении воздушному пилотажу под присмотром Поля Рене.

Дважды нам приносили бутерброды и один раз полноценный обед, а сколько мы выпили чаю даже не могу предположить, такое впечатление, что налился им «по самую макушку». Валериан Савельевич ввёл меня в курс местных событий, немного рассказал о своей операции, лечении и последующей реабилитации, но больше всего о своей работе и предстоящей премьере мюзикла. С удивлением узнаю, что именно ему поручено «курировать» этот проект и на спектакль возлагают большие надежды «там», Довгалевский многозначительно указывает пальцем в потолок.

— Александр Антонович лично распорядился оказать тебе всю необходимую помощь и содействие. Возможно Трояновскому удастся пригласить на твою премьеру Президента Соединённых Штатов, так что мы надеемся, что нас ты не подведёшь. Нам необходимо именно сейчас максимально укрепить наше единство взглядов с американцами в деле создания общего фронта борьбы против итальянского фашизма и германского нацизма в Европе, и мы возлагаем большие надежды на твою оперу, вызвавшую такой большой политический резонанс в Старом Свете.

Хм... По поводу «укрепления единства взглядов» капиталистов и большевиков у меня есть большие сомнения и несколько язвительных замечаний уже готовы сорваться с языка. Как и по поводу расовой сегрегации в США, официальной политике проводимой администрацией Рузвельта. По моему мнению, это тоже разновидность нацизма во всей его неприглядной красе. Но благоразумно свои мысли не озвучиваю. Не ко времени они сейчас, да и толку-то от них? В конце нашего затянувшегося разговора интересуюсь адресом ближайшей гостиницы, где можно провести сегодняшнюю ночь.

— Миша? Насколько мне известно, у тебя в «Плазе» есть забронированный номер! — Валериан Савельевич несколько удивлён моим вопросом и мне приходится объяснять ему свою ситуацию. Заодно прошу пока не ставить Шуберта в известность о моём прибытии и нечаянном отпуске.

— Маркус Майер в курсе моих «каникул» и также обещал пока не посвящать в подробности о моём местонахождении нашего антрепренёра. Вот закончу свои дела и объявлюсь, иначе Джейкоб с меня живого не слезет и всю плешь мне проест своими стенаниями. — Довгалевский откровенно ржёт над моей озабоченностью и замечает, что мне «до плеши, как до Пекина на корячках». После чего на минуту задумывается, диктует адрес и объясняет, как туда добраться. Это совсем рядом, не более десяти минут пешего хода. Сердечно благодарю, на этом мы прощаемся и расстаёмся.

***

Вприпрыжку добегаю по указанному адресу и с облегчением вваливаюсь в холл «Отеля». Дождь разошёлся не на шутку, приобретением зонта заранее не озаботился и оттого основательно вымок пока добрался до вожделенного места отдыха. У стойки администратора меня встречает весь какой-то помятый портье и буркнув, что «люксов» у их отродясь не водилось, вручает ключ от одноместного номера на втором этаже. Немного удивляет дешевизна, всего доллар за ночь. И только войдя в него понимаю, что это обычная ночлежка, а таки немножечко не совсем «Отель», о чём горделиво возвещала вывеска у входа. Ну Довгалевский, вот уж «удружил»!

Комнатка размерами три на три метра. Кушетка с матрасом, даже не кровать, обычная вешалка на массивной чугунной стойке с тремя «рогами» на которых висят деревянные плечики, небольшой обшарпанный столик у крохотного окна и облезлый деревянный стул. Под потолком вентилятор, настенное бра с тусклой лампочкой и даже без абажура. Из «удобств» — туалет, совмещённый с душевой кабинкой в конце коридора. Один на весь этаж и без горячей воды, о чём меня любезно предупредил портье. Окно выходит на глухую кирпичную стену соседнего дома. И только густые сумерки за окном, мощные мутные потоки воды с крыши, и монотонная барабанная дробь ливня по подоконнику, отбивают у меня всяческое желание немедленно покинуть этот «островок обетованный» и ринуться на поиски чего-нибудь более «цивилизованного».

Окончательно меня добивает кастелянша, она же горничная, принёсшая стопку постельного белья и полотенце. Расстилая простыни, слава богу сухие и чистые, пожилая ирландка, невысокого роста и тощая как вяленая таранька, на плохом английском проводит со мной небольшой «ликбез». Сурово предупредив, что «если мистер вздумает давить клопов на простынях, то с него возьмут штраф за дополнительную стирку, так как эти пятна трудно отстирываются».

В туалет надо сходить заранее, чтоб не стоять перед сном в очереди и обязательно запастись «бумажными бигуди», так как в туалете они быстро заканчиваются. После чего ненадолго впадаю в состояние лёгкого ошеломления, судорожно соображая для чего мне в туалете могут понадобиться эти «женское штучки». Видя мой ступор и поняв, что перед ней очередной «тупой иностранец», горничная снисходит до объяснения и облегчённо вздыхаю. Оказывается, это местный жаргонизм и речь идёт всего лишь о туалетной бумаге.

Чай и кофе в отеле не подают, своего буфета нет и если я такой любитель плотно покушать, то должен был сам заранее озаботится пропитанием и мне лучше было бы сходить в кафе на углу улицы, но оно уже закрыто ввиду позднего времени. И продукты лучше подвешивать на вешалке. Как и свою одежду, и особенно мой новенький, вкусно пахнущий кожаный саквояж, так как «эти серые исчадия ада», так и норовят пробраться в номера и что-нибудь сожрать у постояльцев.

Слава пресвятой и непорочной Деве Марии, на самих постояльцев они пока не покушаются, но вот если их разозлить, то укусить могут. На мой робкий вопрос, могу ли я в случае чего от них отстреливаться, горничная оценив покоцанный вид моего «дерринджера», насмешливо фыркает и заявляет, что могу стрелять хоть из пушки, но мне бы она посоветовала обзавестись кольтом сорок пятого калибра. Так как шесть тяжёлых пуль из «Миротворца» всяко лучше, чем пара картечин «из этой женской пукалки». Не знаю, шутила она или нет насчёт пушки, но вот её познания в стрелковом оружии меня впечатлили.

Ночь прошла в... В общем, прошла и слава богу. Крысы так и не появились, хотя их писк, возню и «топот копыт» в коридоре слышал неоднократно, прямо дикие мустанги какие-то, а не мелкие грызуны. «Дерринджер» так и пролежал без пользы на стуле возле топчана. Но вот клопы! Да уж... Такого кошмара в своей жизни припомнить не могу и сравнить не с чем. Жирные, наглые, бессердечные. Выспаться мне так и не удалось, скорее кемарил урывками по полчаса, а затем вновь начинал «беспощадную битву не на жизнь, а насмерть».

В Одессе у нас «такого добра» отродясь не водилось, моя мама очень чистоплотная и щепетильная женщина насчёт «вопроса санитарии» и в нашей квартире клопов вообще не видел. Да и в Париже благодаря стараниям Катерины с таким количеством кровососов тоже не сталкивался. Но тут... однако надо тщательно выбирать место для своего проживания, учту это на будущее, мне и одной ночи хватило, чтоб «проникнуться и осознать».

Лишь только немного рассвело, пересел за стол возле окна и принялся за чтение «прессы». Вчера за десять центов «взял напрокат» пачку газет недельной давности у портье. С наказом вернуть утром всё назад и не вздумать использовать газеты для подтирки, так как все листы посчитаны. Да уж... Сервис! Пытался почитать вчера вечером, но в тусклом свете от настенного бра разобрать засаленные и затёртые до дыр газеты было довольно сложно. Вот кто мне мешал или не давал разжиться свежими газетами в консульстве? Вечно у меня всё через «Ж».

От чтения меня отвлекает настойчивый стук в дверь. Неужто восемь часов уже натикало? Вчера наказал портье, чтоб он разбудил меня именно в это время. Ага, проспать боялся. А сам сегодня встал часа в четыре утра, точнее сказать не могу, часов-то нет! Вот, ещё и хорошие часы купить надо. Мои-то в Цюрихе остались, а во Франции как-то замотался и совсем это из вида выпустил. Да и не были нужны они мне, а теперь вот вновь понадобились. Поднимаюсь и открываю дверь. Точно, ночной портье, но вид у него какой-то удивлённый.

— Мистер Лапин, Вас к телефону! — вот теперь уже и я удивлён. Это кому ж я понадобился с утра пораньше? О том, что мог остановиться в этом «клоповнике» знает только Довгалевский и больше никто. Встревоженный неожиданным ранним звонком быстро спускаюсь к стойке администратора и беру со столешницы трубку.

— Алло? Лапин у телефона. Кто спрашивает? — слышу облегчённый вздох и голос Довгалевского. — Миша? Это ты?

— Хм... а что, так много Лапиных сейчас проживает по этому адресу? — но похоже, что Валериан Савельевич и сам уже сообразил, что сморозил глупость.

— Это хорошо, что ты тут остановился! Не придётся тебя разыскивать. Миша, тебе необходимо срочно прибыть в Консульство! — у меня неожиданно похолодело в груди и кольнуло сердце.

— Валериан Савельевич, в чём дело? Что-то случилось с моей мамой? Что с ней? Говорите! — внезапно пересыхает горло, сердце замирает и пропускает очередной удар. Мамочка! Только держись. Сегодня же вылетаю первым рейсом и хрен с ней, с этой неустойкой по контракту! Чёрт! Сейчас же нет никаких трансатлантических пассажирских авиарейсов. А пароходом? Бли-и-ин! Это же очень долго! Что делать? Лихорадочно прикидываю свои возможности и понимаю, что времени у меня совсем нет.

Купить подходящий самолёт не проблема, деньги есть. Артур Антонович выкупил у меня «Тигру» и деньги уже на счету в «Бэнк оф Америка», там же мой гонорар за французский мюзикл и допечатку грампластинок в берлинском отделении «Парлофона». Банковская чековая книжка у меня с собой и лежит в саквояже. Если что, недостающее возьму взаймы у Майера. Установить дополнительные подвесные топливные баки тоже не вопрос, они уже выпускаются и в продаже есть. Подогнать их под конкретный самолёт труда не составит.

Затем рывок через Атлантику из Нью-Йорка в Париж, оттуда после дозаправки напрямую в Одессу. Теоретически такое возможно, тем более сейчас. В Париже отосплюсь, часов шесть сна мне вполне будет достаточно. Плевать на границы, в Париже сразу не арестуют. Сяду в Ле Бурже, Анатра поможет заправится, отказать не должен. А в Одессе пусть арестовывают, главное Маму увидеть. Перехватчиков в воздухе не опасаюсь, в этом времени их пока нет, так что прорвусь! Но время... Если всё удачно сложится, всё равно уйдёт минимум шесть-семь дней. Лишь бы мама меня дождалась!

— Да не молчите Вы! Что с моей мамой? — мой голос срывается и начинает сипеть.

— Миша!? Причём тут твоя мама? Это по делу. Ты нам нужен! — б...!!! Похоже, что я выматерился вслух и на том конце провода повисло обескураженное молчание. Откашливаюсь и сделав пару глубоких вздохов начинаю говорить:

— Прошу прощения за мой срыв, но Вы меня напугали! Ни свет, ни заря, звоните в гостиницу и срочно требуете явится в Консульство. Вот спросонок и подумал невесть что. Ещё раз прошу меня извинить! Так чем вызвана такая срочность? Я ещё даже не умывался и не завтракал, да и дождь на улице, мокнуть зря не хочется. Сколько времени у меня есть?

— Нисколько, Миша. Позавтракаешь в Консульстве, нам необходимо срочно обсудить один вопрос, но это не телефонный разговор. Так что поторопись. Не сахарный — не растаешь. Заодно по дороге дождиком умоешься и мозг проветришь. Босота малолетняя!

Если правильно понимаю, то последняя фраза — это реакция на мой мат. Ой, как же неудобно-то вышло! Похоже Довгалевский всерьёз на меня обиделся. Придётся ещё раз извиняться и каяться. Через десять минут взъерошенный и промокший подхожу к дверям консульства, где меня встречают негр-привратник и Валериан Савельевич собственной персоной.

***

Завтракаем в небольшой кухне-столовой на третьем этаже консульства, вдвоём. Точнее, это я плотно завтракаю, а Довгалевский так к сосискам и не притронулся, мне отдал. Я не стал отказываться, организм у меня растущий, мне полезно. Он и омлет не попробовал, только вилкой расковырял да по тарелке размазал. Чем зря продукт переводить, лучше бы тоже мне отдал. Но вот кофе уже вторую чашку допивает и на часы поглядывает. Но меня не торопит, видимо ждёт кого-то другого. Наконец сытно икаю и отваливаюсь от стола. Накормили меня как на убой. Теперь бы ещё вздремнуть минут шестьсот на оба глаза, а то они уже сами начинают закрываться. Валериан Савельевич недовольно морщится и пеняет мне:

— Миша, вот ты вроде бы в приличной семье воспитывался, и в твоём нынешнем окружении тоже сплошь одна богема и воспитанные люди, но ты ведёшь себя за столом как босяк! Что у тебя за манеры? А как ты разговариваешь со старшими? Это твоя мама научила тебя тем нехорошим словам, что я от тебя сегодня услышал? — краснею и смущённо оправдываюсь, что не выспался. Вот спросонок и почудилось, что с моей мамой что-то случилось. Я и разволновался.

Довгалевский немного смягчается. Для евреев Мама — это святое и, как неуклюжее оправдание своей невоспитанности, иногда принимается. Тут в столовую заглядывает молодой человек и кивает моему визави. Валериан Савельевич тут же поднимается со стула и командует:

— Пошли, Миша. Нас уже ждут. Документы не забудь! — да как их тут забудешь? Подхватываю свой саквояж и следую за Довгалевским вниз по ступенькам.

Мы входим в кабинет Генерального Консула где уже находятся двое сотрудников консульства и первая промелькнувшая у меня мысль: — «Да что ж это такое-то? Вокруг меня опять все „наши“! Это что, какой-то злой Рок меня преследует или просто насмешка судьбы?» Старшему, судя по его цветущему виду нет и сорока лет, но в тёмных, густых и волнистых волосах уже видны седые прядки. Характерный нос и большие карие глаза за стёклами модных очков явно указывают на его семитское происхождение, а элегантный светло серый костюм-тройка, идеально сидящий на высокой чуть сутулой фигуре говорит о его неплохом чувстве стиля. Явно это не простой дядечка.

Второй сотрудник выглядит намного проще. Я уже видел его в столовой, это он приглашал нас в кабинет Генерального. Довольно молод, лет двадцати пяти, не старше. Но одет так, словно только что вышел из магазина советского ширпотреба. Простенький тёмно-коричневый костюм-двойка, белая рубашка и какой-то совсем уж неподходящий под костюм, ярко синий галстук. Сразу видно, что птица невысокого полёта, но тоже «наш», этого не скроешь.

Слишком узнаваемая внешность. Такие же волнистые коротко стриженые волосы, но с ранними залысинами ото лба и густые чёрные брови над круглыми печальными глазами. Нас знакомят. Старший, как и предполагал, оказывается Генеральным консулом, а вот младший — всего лишь секретарь консульства. Толоконский Леонид Михайлович на правах хозяина приглашает всех нас к массивному письменному столу.

— Михаил Григорьевич, Ваш паспорт, пожалуйста! — недоумевая передаю консулу свою «краснокожую паспортину» и на некоторое время в кабинете воцаряется тишина. Толоконский неторопливо перелистывает и разглядывает мой паспорт одновременно о чём-то напряжённо раздумывая. Наконец он прерывает свои размышления, но паспорт пока не возвращает.

— Я не имею права Вам приказывать, но рассчитываю, что как сознательный гражданин и патриот нашей Советской Родины Вы не откажете нам в добровольном содействии в одном небольшом деле. Так уж вышло, что нам необходимо срочно передать крайне важную информацию нашим товарищам и кроме Вас подходящей кандидатуры у нас не оказалось.

— Это выйдет для Вас совершенно необременительно, всего лишь... ещё одно небольшое путешествие на комфортабельном лайнере. Билеты в каюту второго класса до Буэнос-Айрес для Вас приобретут за счёт консульства. «Императрица Британии» отходит от причала в два часа пополудни, — быстрый взгляд на циферблат стильного наручного хронометра, — через шесть с половиной часов.

— Куда? — оторопело таращусь на консула. — Буэнос-Айрес? Но это же Аргентина! Да туда добираться минимум месяц надо, а у меня гастроли начинаются через три недели!

— Ничего страшного, успеете. И начало гастролей не через три недели, а ещё почти полтора месяц впереди. В крайнем случае сдвинем начало гастролей на пару недель, это мы берём на себя. Да и плавание до столицы Аргентины займёт всего двенадцать суток. Передадите пакеты и можете сразу же возвращаться назад, Вас никто там задерживать не собирается.

— Пакеты?

— Да, у тебя будут два небольших пакета. Лайнер в пути сделает несколько остановок для пополнения запасов. В Рио-де-Жанейро сойдёшь на берег «размять ноги», встретишься с нашим связным, передашь ему первый пакет и получишь от него «квитанцию» о передаче, после чего вернёшься на корабль. В Буэнос-Айрес тебя также встретят в порту. Информация в пакетах секретная и она ни в коем случае не должна попасть в чужие руки. В случае непредвиденной ситуации ты должен уничтожить пакеты любым доступным способом, это понятно?

Да чего уж тут не понять-то? Возмущённо смотрю на Довгалевского. Ну, Валериан Савельевич, ну удружил! Сначала с клопами, теперь с контрабандой... чего ещё осталось ждать-то от такого «друга»? Как есть, «в чистую слил». Опять мой отпуск накрылся «медным тазом». Это уже традиция какая-то нездоровая образовалась. Мой «куратор» смущённо отводит от меня свой взгляд. «Знает кошка, чьё сало съела!» © Вздыхаю и спрашиваю:

— На чём назад возвращаться стану? Этим же кораблём, или есть другие варианты?

— Нет, этот лайнер из Буэнос-Айрес отправится в круиз через Атлантику в Индийский океан вдоль восточного побережья Африки. Пройдёт Суэцкий канал, затем Гибралтар и далее в Гамбург вдоль берегов Европы. Жируют капиталисты и с того жира бесятся. Не знают уж, как и потешить себя! А ты вернёшься в Нью-Йорк на любом попутном судне, которое тебе подвернётся. Только не шикуй там! Командировочные тебе сейчас выдадут, и никто в дороге тебе в рот заглядывать не станет, но вот чаевые и первый класс оплачивать не будем, заруби это себе на носу! Отчитаешься после командировки. — хм... и где-то я уже это слышал?

А как у консула по ходу разговора тон изменился-то? Начал на «Вы», но поняв, что отказываться не стану (а куда мне деваться-то?), так и «тыкать» начал. И во что же это меня втравить хотят? Ясно же, что это не «дипломатическая почта», для этого есть свои доверенные курьеры. Только там всё документируется. А тут явно «левую посылку» хотят через меня пропихнуть и не засветить перед НКИДом.

Если «спалюсь» на передаче «посылки», так вряд ли хоть кто-то и пальцем пошевелит. Мол, Лапин? Не, и знать не знаем такого! Хотя может, зря себя накручиваю? Возможно и правда безвыходная ситуация, раз решились на такой экспромт? Наверняка это с подачи Довгалевского, он же считает, что я «сотрудник» и значит человек «проверенный». Вот и доигрался Миша... Блин!

— Леонид Михайлович, мне понадобятся визы. Не только в Бразилию и Аргентину, но и во все прибрежные страны вдоль западного и восточного побережья южной Америки, да и северной тоже, вплоть до США. — и предупреждая возможные вопросы и возражения, поясняю: — скорее всего возвращаться придётся на каботажных судах, и кто знает через какие порты и каким путём. Возможно, что через Чили и западное побережье окажется быстрее, чем огибать эту «жопу мира» по восточному берегу.

— Как ты сказал? «Жопу мира»? — Толоконский замирает и прикрывает глаза, видимо пытаясь представить карту южной Америки и затем начинает хихикать. Ему вторит Довгалевский и наконец они оба откровенно ржут. — Мишка, стервец, а ведь точно подметил! — консул снимает трубку телефона и набирает номер: — Гусев? Пётр Давыдович, зайди ко мне, это срочно. Да, по нашему вопросу.

— У нас очень мало времени. Курьера нашли, человек надёжный и проверенный. Нужны твои инструкции. — затем кладёт трубку и насмешливо смотрит на меня: — Михаил, какие визы? Куда? В «Жопу мира»? Заграничный паспорт покажешь и этого будет достаточно, он у тебя не просрочен. Только в руки его не давай... а то подотрутся! — и снова ржут как кони. «Безвиз»? А что, разве так было? Нихренасе! Я и не знал.

Пипец! Товарищ «Гусев» оказался «из той же стаи пернатых», что и вся троица до него. Это что, поветрие такое? Интересно, а где тут другие нации в дипломаты принимают? Или это тяжкий удел только «богоизбранных»? Но специалистом Пётр Давыдович оказался отменным. За пятнадцать минут «явки-пароли-отзывы» вдолбил в мою голову так лихо, что растолкай меня посреди ночи и оттарабаню заученный текст даже не открывая глаз и не просыпаясь.

Остальное время я только изредка киваю «инструктору», мучительно борясь с сонливостью. Явно товарищ не только на НКИД работает, наверняка и в ИНО ОГПУ «подрабатывает», но это меня и успокаивает. Не станут так инструктировать «одноразовый передатчик», чтоб потом «слить и забыть». Два часа плотного инструктажа прошли не зря, но чуть было не уснул позорно.

А затем уже Толоконский пододвигает ко мне стопку фотографий и «на всякий случай» начинает знакомить с «фигурантами», плывущими на лайнере и представляющими интерес для «советских дипломатов», к которым в пути следования мне рекомендовано «ненавязчиво подобрать ключики и случайно познакомится». Ага, как же!

Интересно, каким это образом «скромный советский музыкант», которого неизвестно каким ветром занесло на этот фешенебельный и быстроходный лайнер сумеет втереться в доверие к этим прожжённым интриганам. Да меня даже на палубу первого класса не пустят, не говоря уж о более близком «случайном знакомстве» в ресторане, куда мне тем более нет хода.

И тут я выпадаю в осадок и вообще из «ознакомительного процесса». Нахрен мне все эти «финансовые тузы и промышленные короли», если на лайнере плывёт сама Марлен Дитрих! Держу в руках фото и пытаюсь вспомнить всё, что мне о ней известно «из моего прошлого». В общем-то, не так уж и много. О том, что у Вертинского и Дитрих был страстный роман мне известно хорошо. Александр Николаевич даже посвятил ей одну из своих песен.

О том, что Вертинский в середине января этого года отбыл из Германии на гастроли в Америку мне тоже известно из парижских белоэмигрантских газет. Но вот успели они уже встретиться или нет? В этом я не уверен. Возможно в этой реальности они вообще пройдут мимо друг друга? Хотя сомневаюсь, что такой «ювелир» упустит свой шанс и не попытается «огранить очередной алмаз».

— Миша, ты чего задумался? — Довгалевский забирает из моих рук фото и восхищённо восклицает: — О! Какая красотка! Но эта кинодива «не твоего поля ягодка», она и на пушечный выстрел тебя к себе не подпустит! Хотя да, такую куколку любой мужчина хочет... да не всякий получит. Так что забудь про неё. — Довгалевский с видимым удовольствием разглядывает фотографию Марлен. Вот же стручок старый, ничему его жизнь не учит! Хотя какой он старый? В самом соку, только запустил себя.

— Леонид Михайлович, — поднимаю на Толоконского задумчивый взгляд. — А Вы гляньте в списки пассажиров, там случайно Александр Николаевич Вертинский не отмечен?

— Кто? Вертинский? А при чём тут этот певец? — Толоконский удивлён моим вопросом, но быстро просматривает список пассажиров палубы первого класса, так как отдельной палубы «люкс» на лайнере нет, и вдруг изумлённо присвистывает:

— Есть! И его каюта рядом с каютой Дитрих! — консул в недоумении смотрит то на меня, то на свой список пассажиров.

— Рупь за сто, что у них смежная ванная комната, чтоб не бегать голышом по коридору! — облегчённо выдыхаю и ухмыляясь поясняю свою мысль: — Я в такой каюте на «Иль де Франс» плыл. У меня с Маркусом тоже были каюты с общей ванной. Это специальные каюты для семейных пассажиров, или для любовников не афиширующих своих связей.

Поняв, что пояснение вышло какое-то двусмысленное, торопливо поправляюсь: — Я в том смысле, что мы с Маркусом просто близкие друзья! — багровею от сдавленных мужских смешков. — В общем, Вы меня поняли! — в ответ слышу громовой хохот из четырёх мужских глоток. Гады! Решительно отодвигаю в сторону «колоду карт с краплёными тузами и королями»:

— Значит так, товарищи. Мою легенду необходимо немного изменить. Больше нет никакого скромного музыканта, которого неизвестно с какого перепуга понесло в непонятное путешествие в дальние ебе... дали. Есть молодой и амбициозный композитор, совершающий рекламное турне в обществе роковой и сексуальной красотки с целью популяризации своего нашумевшего в Европе мюзикла. Я с трудом уговорил Генерального Консула на это незапланированное путешествие и неохотно, но такое разрешение получил. Эта легенда устроит всех, в том числе и моего антрепренёра, даже если немного задержусь в пути.

— В том случае, если мне удастся близко познакомится и завязать дружеские отношения с Марлен, то как её познакомить с нужными Вам людьми я придумаю. А уж подбор «кандидатов на знакомство» полностью ложится на Вас. Считаю, что одна Дитрих стоит всей этой «колоды». — пренебрежительно киваю на стопку фотографий. — Вокруг Марлен вьётся туча всякой мошкары из подобных «тузов и королей». Бери сачок и только успевай отлавливать! Возражения по существу имеются? — ответом служит ошеломлённое молчание.

— Раз у Вас нет принципиальных возражений, то пока готовьте свои «пакеты», а я немедленно отправляюсь в «Плазу». Вся моя «парадная» одежда находится у театрального агента и мне необходимо тщательно подобрать свой гардероб в поездку. Всё-таки придётся очаровывать не абы кого, а саму Марлен, «которую хочет любой мужчина». — ехидно подмигиваю Валериану Савельевичу и забираю свой паспорт у Толоконского. — До скорой встречи, товарищи!

***

После ухода Лапина в кабинете на пару минут повисает тишина, затем Довгалевский по-стариковски кряхтя поднимается со стула и разминая шею подходит к окну. Проводив взглядом садящегося в такси Михаила, поворачивается к Толоконскому:

— Я же говорил, этот парень нам подойдёт. Знаю его ещё по Франции. Очень толковый молодой человек. Цепкий ум, быстрое принятие правильных решений. Он нам здорово помог во время Берлинского кризиса. Мы вовремя успели предупредить немецких товарищей о готовящейся провокации. Это многим помогло сохранить жизни.

— А при чём тут Вертинский?

— Так они друзья. Миша даже несколько песен для него написал.

— Вы заметили? Лапин ни словом не обмолвился о деньгах, даже аванс не взял. Он что, настолько обеспечен материально, или просто беспечен? — риторический вопрос Гусева обращён ко всем присутствующим, но вновь отзывается Довгалевский.

— У Миши свои источники финансирования. Он и сам неплохо зарабатывает, да и в друзьях у него ходят «денежные мешки». Насколько мне известно, один из них швейцарский финансист и биржевый брокер, второй — владелец престижных отелей в Швейцарии и Германии. За мюзикл во Франции меценаты подарили Лапину новенький «Бентли». Так что для него не проблема приобрести билет на лайнер за свой счёт. Вы же сами слышали на каком корабле и в какой каюте он прибыл из Европы.

— «Бентли»? Валериан Савельевич, а Вы уверены, что Лапин сам по себе и ни на кого не работает? — под требовательным взглядом Генерального консула Довгалевский вытирает внезапно вспотевший лоб носовым платком. — Я уже ни в чём не уверен. При первой нашей встрече у меня возникло предположение, что Лапин как-то связан с ОГПУ. Во всяком случае при нашем знакомстве он передал привет от моего бывшего приятеля, знакомого ещё по Киевскому ЧК. Но сам Лапин свою причастность к этой организации всячески отрицал, как мне показалось, даже как-то подчёркнуто нарочито.

— Мне об этом ничего не известно, меня бы поставили в известность, если бы Лапин имел с нами хоть какую-то связь. Не думаю, что товарищи из ИНО ОГПУ стали бы скрывать от меня эту информацию без веских на то оснований! — Гусев вынимает носовой платок и тоже начинает тщательно обтирать вдруг покрасневшее лицо. — Может он работает на ГРУ? — и три пары глаз вопрошающе упираются уже в Толоконского. Но тот отрицательно качает головой.

— По нашей линии ко мне никаких указаний тоже не поступало, да и молод он, чтоб иметь к нашей организации хоть какое-то отношение.

— А может это Коминтерн? — в воздухе повисает напряжённое молчание.

— Михаил Абрамович, у вас есть основания для такого предположения? — Генеральный консул уставился на своего секретаря, как удав на кролика. Тот судорожно вдохнул воздух и поперхнулся. Откашлявшись и продышавшись торопливо продолжает:

— Вы сами сказали, что товарищ Лапин слишком молод, чтоб быть сотрудником ГРУ, да и для других наших... он тоже слишком молод. Но когда я учился в... — под грозным взглядом своего начальника секретарь спотыкается, но собирается с мыслями и заканчивает свою мысль: — В общем, когда я учился, у нас ходили слухи что «коминтерновские» своих агентов готовят чуть ли не с пелёнок. И что эти агенты в основном являются их детьми, но зачастую даже не подозревают об этом. Второе вряд ли, скорее всего это лишь байки. Но вот первое? Вот я и подумал, а вдруг товарищ Лапин и есть их агент? — в кабинете вновь повисает тишина, на этот раз задумчивая.

Минут через пять Толоконский прикрывает лицо ладонями и начинает тихо смеяться:

— Вот суки! Они же сработали нас «в тёмную», как слепых щенков вокруг пальца обвели! Валериан Савельевич, а тебе не показалось странным, что твой юный друг Лапин, вместо того чтоб отправиться с причала прямо в комфортабельную гостиницу, как это сделал бы любой другой нормальный человек на его месте, битых пять часов просидел у тебя в кабинете? Травя байки и ностальгируя по старым добрым временам? Да он же на себе твоё внимание фокусировал! Что б ты сразу же о нём вспомнил, как только в этом появится потребность. И в гостиницу свою не поехал, чтоб избежать ненужных встреч, а предпочёл отсидеться в третьеразрядной ночлежке, которую ты же ему и рекомендовал, и где его легко было разыскать.

— А ты, Пётр Давыдович? Разве не обратил внимание на то, что твой инструктаж пропал впустую? Я и то заметил, что Лапин слушал тебя в пол-уха. Хотя и делал внимательный вид. Он уже всё знал заранее! А убедившись, что «инструкции правильные», чуть ли не заснул нагло и беспардонно. А как лихо он провернул операцию по смене нашей легенды? Вот ты знал, что Вертинский и Дитрих любовники? Нет? И я нет. А он знал! Но откуда, если мы здесь уже год, а он только вчера вечером приехал? Нее-е! Эту операцию разрабатывали тщательно и загодя. Ничего не скажешь, молодцы!

— Но как всё спланировано? Комар носа не подточит! И я тоже хорош. Купился! Кровь из носа, но срочно нужно доставить депеши, а с кем? Курьеров нет ни одного, все в разгоне. Хоть самому садись и поезжай. И тут как чёртик из табакерки нарисовался этот Миша. Наивный белокурый мальчик с растерянным взглядом синих глаз. Но как мастерски он разыграл возмущение и негодование? Артист! А эти пакеты предназначены не кому-нибудь, они оба для коминтерновских связных в латинской Америке. Я ещё удивился, а почему именно через нас? Что-то особо не поверил в провал сразу всей связной коминтерновской ячейки.

— Да и в такое «удачное» появление «проверенного» человека теперь тоже не верю. Нее-е, это опять коминтерновские в свои игры играют. С-суки! Что-то они затевают в латинской Америке! А подходов к ним нет. Вот наверняка агенты коминтерна есть во всех наших структурах, вон, уже и до культуры добрались! А вот наших агентов у них нет и не пробьёшься туда. Как орден иезуитов у католиков. Закрытая каста со своим уставом и командованием. А вот кому они служат, это ещё большой вопрос!

— В общем так, товарищи. Пока что — это всё наши ничем не подтверждённые домыслы. Но будем иметь в виду, что скорее всего Лапин работает на Коминтерн. Возможно, это нам ещё пригодится в будущем. С какой целью Коминтерн решил провернуть свою операцию через нас, гадать не станем, но подозреваю, что с этим «музыкантом» мы ещё огребём хлопот. Вы только посмотрите, как ловко его нам подсунули? Мы даже не поняли этого! Со стороны посмотреть, так вообще всё выглядит чистой случайностью.

— Но наверняка он не просто так нацелился на южную Америку, что-то ему там нужно. Вот и посмотрим, что у Коминтерна на уме. Тем более, что всё должно произойти быстро. Времени до начала гастролей у Лапина совсем немного и вряд ли их срыв входит в его планы. Слишком уж велики ставки. Всё должно решится в ближайшие недели... Всё товарищи, теперь расходимся по своим рабочим местам. Работы у нас невпроворот и без этих «иезуитов».

Довгалевский вошёл в свой кабинет, прикрыл дверь и подошёл к окну. Опять дождь! И на душе также пасмурно. Прижавшись лбом к оконному стеклу немного постоял в раздумье и вздохнул: — Эх, Миша-Мишка! И в какую же авантюру ты ввязался? Зачем тебе это Коминтерн? Или у тебя выхода не было? Там такие волки сидят, что ты им только на один зуб! Лучше б музыкой занимался...

***

Покинув Консульство ловлю такси и уже через десять минут вбегаю в фойе отеля «Плаза». От консульства до гостиницы не более получаса ходьбы пешком. Но под проливным дождём, без плаща и зонтика? Увольте! У стойки на ресепшен сообщаю портье что моя фамилия Лапин и прошу предупредить мистера Маркуса Майера из шестьсот семнадцатого номера, что я сейчас к нему поднимусь.

Пока портье звонит в номер, быстро просматриваю стопку лежащих на стойке администратора газет, и в «Нью-Йорк таймс» за вчерашнее число нахожу большую заметку с фотографией Марлен Дитрих, сообщающую что голливудская кинозвезда отправляется в Большой Круиз на «Императрице Британии». Взглядом вопросительно указываю портье на газету и получив разрешающий кивок забираю газету с собой, прохожу через холл и темнокожий лифтёр поднимает меня на шестой этаж. А в номере отеля кроме Маркуса неожиданно встречаю Джейкоба Шуберта. Отлично!

— Господа, у меня слишком мало времени, так как заскочил в отель только за своим костюмом и смокингом. Но очень рад, что встретил Вас обоих, особенно Вас, мистер Шуберт! Вы представляете? Вчера просидел в Консульстве до самого вечера, но так и не дождался своего Генерального консула, а сегодня с утра убил почти три часа чтоб донести до него простую мысль известную любому человеку, связанному с шоу-бизнесом.

— Рекламы никогда не бывает много! Мы-то с вами люди творческие и понимаем это хорошо, но вот наших дипломатов еле уговорил, чтоб они отпустили меня в небольшое рекламное турне. Маркус, пожалуйста достаньте мои чемоданы, мне необходимо взять несколько вещей в дорогу. Кстати, Вы позволите воспользоваться Вашей ванной комнатой? А то промок под дождём до нитки, да и в консульстве упрел, пока этих тугодумов убеждал!

Джейкоб Шуберт, ошеломлённый моим напором и экспрессией переводит ничего не понимающий взгляд с меня на Майера и вновь на меня. И пока Маркус ходит за моими чемоданами пытается прояснить ситуацию:

— Мистер Лапин, о каком рекламном турне Вы говорите? Мы что, уже начинаем нашу рекламную компанию? Но мы ещё даже не репетировали мюзикл!

— Успокойтесь Джейкоб, это не рекламная компания мюзикла. — протягиваю антрепренёру газету, сложенную так чтоб было видно лицо Марлен. — Такой шанс никак нельзя упускать! И нам в будущем Марлен очень поможет. Я лишь слегка подыграю кинозвезде и заодно засвечусь перед публикой в её обществе. Но когда начнётся наша рекламная компания все сразу вспомнят о ком идёт речь. Вот кто я сейчас в Нью-Йорке? Малоизвестный композитор что-то сочинивший и сыгравший в Европе. Обо мне мало кто знает как о музыканте, ещё меньше — как о дирижёре. Надо заинтриговать публику, что я и собираюсь сделать!

— Но это же Большой Круиз! — в голосе Шуберта слышится паника. — Вы что, решили отказаться от контракта?

— Джейкоб? Вот откуда у Вас такие коварные идеи? Вы что, хотите оставить меня без гонорара? Даже не мечтайте! Я намерен полностью закрыть наш контракт и получить свой гонорар до последнего цента. Посмотрите на списки пассажиров лайнера, там сплошные Морганы, Фрики, Карнеги и прочие «нефтяные короли и финансовые тузы» современной Америки. И это только сливки с северной её части, а ещё и южная присоединится. С помощью этой публики я намерен заработать для нас просто неприличные деньги! — да уж..., Остап Бендер сейчас бы просто прослезился от умиления!

— Но как? — в голосе моего импресарио ещё звучит сомнение, но уже слышна и заинтересованность. — Ходят слухи что у Дитрих появился новый любовник. Вы что, собираетесь перейти ему дорогу? И чем же нам могут помочь все эти уважаемые и богатые, но увы, отъезжающие джентльмены? Не думаете же Вы, что их удастся уговорить остаться ради Вашей премьеры?

В это время Маркус вносит мои чемоданы. Перебираю и сортирую свои вещи аккуратно укладывая в саквояж смокинг, пару сорочек, футболок, шорты и прочую мелочь. Кроме документов и неизменного кейса с дерринджером больше ничего не входит. А... и так сойдёт! Чемодан решаю не брать, с саквояжем сподручнее, да и назад ещё хрен знает, как и на чём буду возвращаться. Укладывая вещи одновременно продолжаю свой разговор с Шубертом:

— Джейкоб, Вы недооцениваете возможности современного радио и телеграфа! Все эти господа очень влиятельные и богатые, но совершенно занятые люди, и даже на отдыхе без постоянной связи они свой бизнес уже не представляют. А пара-тройка доброжелательных рекомендаций или просто одобрительных высказываний в мой адрес из их уст стоят гораздо больше, чем обычная шумная рекламная компания в прессе.

— И что за пошлые у Вас намёки? Я никому не собираюсь перебегать дорогу. Конечно, Марлен — красотка, с этим никто спорить не станет, но мне-то лишь шестнадцать лет! Дело в том, что её любовник — мой большой друг и кое чем мне обязан. — хм, а что-то моё сердце даже и не дрогнуло. — Думаю, он не откажет мне в любезности и познакомит меня со своей подружкой.

— На борту лайнера полно журналистов и репортёров, надеюсь вы увидите в газетах несколько снимков Марлен в моём обществе, а большего нам и не надо. До Буэнос-Айрес меньше двух недель пути, постараюсь за это время её очаровать и тут же вернусь обратно. — ухожу в ванную комнату оставив Шуберта в компании Майера. Им есть что обсудить.

Через полчаса выхожу из ванной комнаты и привожу себя в порядок у зеркала. Костюмчик «от Кравица» на мне сидит как влитой. Я его берегу и за всё время проживания в Париже одевал не более десятка раз. Но сейчас ему предстоит пройти нелёгкое испытание. Смокинг, это для статусных мероприятий, а другой одежды с собой не беру. Разве что на обратном пути что-нибудь прикуплю более подходящее для путешествия. Но до этого ещё далеко.

Поправив бабочку машинально проверяю манжеты сорочки и карманчик жилетки. Упс! А запонок и часов-то и нет. Это как-то не по статусу. Хм... Растерянно оглядываюсь на своих «компаньонов». Майер усмехаясь снимает с руки и протягивает мне свой наручный хронометр. — Дарю! — нихренасе, вот это подарок! Новенькие швейцарские часы в корпусе из жёлтого золота, коллекция выпущена только два месяца назад, а уж какие дорогущие, не каждому моднику по карману!

Шуберт немного медлит, но решительно снимает свои запонки и тоже протягивает мне. — Мистер Лапин, это от чистого сердца! Тоже примите в подарок, а то сорочка без запонок — это моветон. Вам они как раз в тон костюма и к цвету глаз подходят. — запонки с синенькими камушками. Что за камень не имею понятия, но явно не бижутерия, Джейкоб к своим аксессуарам относится трепетно. Растерянно благодарю своих компаньонов, и они довольно посмеиваются.

— Михаил, я заказал Вам билет на лайнер. Свободной каюты рядом с Дитрих не оказалось, но одноместная каюта по этому борту всё-таки нашлась. Правда она без рояля, но Вам же не сочинять музыку? — успокаиваю Шуберта, что согласился бы и на чулан. Мы умиротворённо выдыхаем. Всё, подготовка к путешествию закончена!

Чем-то она напомнила мне далёкие студенческие годы. Когда мы вот также «всем миром» собирали своих друзей на свиданья с девушками. Кто-то давал «напрокат» джинсы, кто-то свои туфли, кто-то делился модной водолазкой или футболкой. Хорошее было время. Эх! Куда ж оно сгинуло? Даю последние наставления:

— Джейкоб, через пару недель начинайте репетиции. Я Вам полностью доверяю в подборе артистов. Вы не меньше меня заинтересованы в успехе. Рекомендую на первом этапе в качестве консультанта привлечь к репетициям французского актёра Жана Саблона. Он здесь, в Нью-Йорке, узнайте адрес на радиостанции. Если верить парижским газетам, он часто выступает у них со своими песнями. Господин Майер хорошо с ним знаком ещё по Парижу.

— Это опытный актёр и на первых порах именно он помогал мне с мюзиклом. Жаль, что его английский недостаточно хорош, нам бы не пришлось искать актёра на роль Гренгуара. Сошлитесь на меня, мы с ним друзья и вряд ли он Вам откажет. Деньги никогда лишними не бывают, особенно для артиста. Постараюсь вернуться как можно раньше. В любом случае к премьере рассчитываю быть в Нью-Йорке. У нас впереди ещё полтора месяца, так что надеюсь Вас не подвести, это не в моих интересах.

С досадой понимаю, что в отведённый мне до первой репетиции срок в четыре недели могу не уложиться. Это «туда» я отправляюсь на быстроходном лайнере, а вот на чём буду возвращаться, это ещё большой вопрос. Чёртовы «дипломаты»! Ясно же, что используют меня, как первого попавшегося под руку «мальчика на побегушках». Нее-е! Надо срочно зарабатывать авторитет и повышать статус. А то так и буду всё время «бегать на посылках», оно мне надо?

Из «Плазы» заезжаю обратно в посольство и забираю подготовленные «документы». Фигня какая-то. Два не слишком «пухлых» заклеенных пакета в упаковочной бумаге размерами с обычный почтовый конверт. В уголке от руки карандашом надписаны цифры «один» и «два». Не спутаешь. Больше никаких надписей нет. И это вся «секретная информация» из-за которой мои гастроли поставлены под угрозу срыва? Их что, обычной почтой нельзя было отправить? Перестраховщики! Оба конверта легко помещаются во внутреннем кармане пиджака. Ну что? Поехали!

***

Первым делом захожу в кассы, выкупаю заказанный билет и выхожу на причал. А тут довольно оживлённо. Дождь временно сдал свои позиции и на пирсе много праздно шатающейся публики, глазеющей на подъезжающие автомобили. А тут есть на что посмотреть! Отъезжающие в круиз пассажиры не скупятся на то, чтоб пустить «пыль в глаза» своими «парадными выездами». Чего тут только нет, настоящая «ярмарка тщеславия».

В основном последние модели, «Кадиллаки» и «Паккарды», но замечаю даже супердорогую «Серебряную стрелу» с фигуркой серебряного лучника на капоте. Горделиво про себя усмехаюсь. Ну, мой-то «Бентли» подороже стоил! Но и десять тысяч долларов за такую машину, это фантастическая цена для сегодняшних США. Немного не доходя до трапа останавливаюсь и с интересом смотрю на суету вокруг лайнера.

Толпа репортёров носится по пирсу за каждой подъезжающей машиной, как стадо быков-бизонов за самками во время гона, того и гляди затопчут. Я им не интересен. Одет как преуспевающий гангстер или отпрыск богатого семейства, но в лицо меня никто не знает, потому и не подходят. На всякий случай пара репортёров делает несколько снимков моей довольно импозантной фигуры на фоне лайнера и уносятся к очередной подъехавшей машине. Ничего, скоро и за мной бегать начнёте! Я вам это гарантирую.

Довольно ухмыляясь направляюсь к корабельному трапу и едва успеваю отскочить от бампера очередного «кадиллака». Твою ж мать! Глаза-то разуй, раззява! Куда ж ты прёшься прямо на трап? Чуть меня не сбил! Собираюсь высказать водителю этого авто, а заодно и его хозяину «пару ласковых слов» и даже делаю пару шагов в направлении машины, но тут открывается задняя дверь салона и на гранитное покрытие причала царственно опускается женская ножка в изящной туфельке. Все мои слова куда-то улетучиваются, а слюнные железы переходят в авральный режим слюноотделения. О-о-о! Это не просто ножка, это ножка Богини!

Бежевая зауженная юбка явно короче неписанного «пуританского стандарта» в одну ладонь над коленом. Или ниже колена? Что-то мысли у меня как-то путаются от открывающихся видов. Смелый и шокирующий боковой разрез юбки разве что лишь чуть-чуть прикрывающей подвязку чулка, заставляет сердце пропустить один удар и замереть. — Марлен! — дикий вопль разносится над причалом и в нашу сторону уже несётся стадо репортёров, хищно раздувая ноздри и взрывая гранит причала своими копытами.

Матерь Божья! Да они же сейчас снесут меня, разнесут машину и затопчут саму Богиню! На автомате делаю два быстрых прыжка к «кадиллаку», бросаю саквояж себе под ноги и упираюсь правой рукой в стойку автомобиля, а левой крепко вцепляюсь в открытую настежь дверь, подставляя толпе свою спину. Главное выдержать первый напор толпы... Но проходит какое-то время и ничего не происходит. Смотрю в смеющиеся глаза Марлен и осознаю, как глупо выгляжу в этой позе. Смущённо бормочу:

— Извините, мне показалось, что нас сейчас затопчут!

— Я тоже испугалась, когда увидела эту неуправляемую орду варваров! Но раз уж опасность миновала, может Вы позволите мне выйти?

— Да-да. Конечно! Протягиваю девушке руку и помогаю покинуть салон машины. — тут открывается передняя дверь и слышу раздражённый, чуть картавящий и слегка грассирующий голос:

— Дарлинг! Мы же договаривались что я буду выходить первым, открывать тебе дверь авто и оберегать от толпы! Твоя беспечность когда-нибудь окончится больничной койкой и костылями!

— Алекс, милый! Обещаю тебе, что больше так поступать не стану. Меня действительно чуть не затоптали, но этот славный молодой человек меня спас!

Из машины выбирается подтянутый моложавый мужчина в возрасте «слегка за сорок» и мы замираем, уставившись друг на друга. Чёрт... Я же совсем забыл о нём!

— Мишель? — в голосе Вертинского слышится неподдельное удивление. — Вот так встреча! Ты как тут оказался?

Прислушиваюсь к своему внутреннему «Я» и ничего не ощущаю. Никакой злобы или неприятия во мне нет. Наоборот, какая-то непонятная мне радость от встречи с земляком. А ведь чуть менее года назад, был готов его растерзать. Неужто ревность прошла? Да и ревновал ли? Возможно просто разозлился, что выбрали не меня? Так мы и не соперничали. Да ну их нафиг, эти самокопания, как-то не моё это всё. В прошлой жизни не страдал этим и в этой не собираюсь!

— Мишель! Ты что, не узнаёшь меня? — в голосе Вертинского слышатся капризные нотки обиды и возмущения. И я «оттаиваю».

— Александр Николаевич? Боже правый, вот это встреча! А мне говорили, что Вы в Берлин на гастроли уехали? Вы-то какими судьбами здесь? — но Вертинский ответить не успевает.

— Алекс! Вы знакомы? Представь мне этого юношу! — ха! А девушка никак включила «снежную королеву»? Ещё бы, вокруг толпа репортёров и журналистов, а мы такие невоспитанные и толстокожие чурбаны стоим и болтаем о чём-то своём несущественном, когда рядом находится сама Богиня и Королева! Мы оба одновременно виновато опускаем головы.

— О, Марлен, прошу простить мою невоспитанность, я немного растерялся от этой неожиданной встречи. Мы не виделись больше года! Позволь представить тебе моего друга, Михаила Лапина. Правда, когда мы виделись в последний раз в Париже, он был более известен как Мишель Лапин. В то время он учился в Парижской консерватории и подрабатывал в кабаре в качестве конферансье.

— Помнишь ту нашумевшую полемику в газетах о Вагнеровском наследнике? Это писали о Михаиле! — вот гад! Ни слова не соврал и вроде бы даже похвалил, но о мюзикле ни слова не сказал. Так... всего лишь конферансье в каком-то кабаре. А вокруг репортёры и только тихое сопение, и шелест страниц блокнотов выдаёт их присутствие. Ну, спасибо... «друг»!

— Марлен? Вы позволите мне так к Вам обращаться? — и получив благосклонное разрешение лёгким взмахом ресниц, продолжаю: — Благодарю! Мы действительно не виделись с господином Вертинским около года, с того времени многое изменилось, так что немного уточню. Я не учился в Консерватории, но проходил стажировку, повышал квалификацию и готовился к защите учёного звания. Одновременно готовил к постановке мюзикл «Нотр-Дам де Пари». Защита прошла успешно и теперь я доцент и Профессор Парижской Консерватории, а мюзикл имел грандиозный успех во Франции.

— Опера настолько понравилась Рихарду Штраусу, что он включил её в репертуар Берлинского театра Оперы и насколько мне известно, Клеменс Краус уже приступил к репетициям оркестра. Я же буду ставить и дирижировать мюзикл на сцене театра Шуберта на Бродвее. Сейчас идут подготовительные работы к спектаклю и в скором времени Нью-Йорк познакомится с моим произведением. Надеюсь изысканная публика не будет разочарована. — то, что мои слова не пропали втуне, подтверждают широко раскрытые в заинтересованном изумлении большие серые глаза и дружный скрип репортёрских карандашей.

А что? И ни капли не соврал! В частной беседе имею полное право именовать себя «Профессором», это в официальных документах надо прописывать что профессор — «почётный», но это же «мелочь»? А что уж там напишут репортёры, мне вообще пофиг. Они всегда всё перевирают и все к этому привыкли. Но вот «фотосессия» должна получиться великолепной, пока не было дождя плёнок и пластинок фоторепортёры нащёлкали немало. Но кажется наше время уже истекло и первые тяжёлые капли приближающегося дождя на это недвусмысленно намекают.

***

Для чего строятся пассажирские корабли? Странный вопрос, конечно же для перевозок пассажиров! Будь то черноморские круизные «Крымчаки» или океанские лайнеры наподобие «Иль де Франс» и «Pułaski», разница лишь в уровне обслуживания клиентов. Но «Императрица Британии» построена чтоб на ней жить! На лайнере по неведомой мне прихоти судовладельца нет номеров, маркированных как «Люкс». Но каюты первого и второго класса по уровню своего комфорта мало чем уступают апартаментам самого роскошного современного корабля. Даже каюты, предназначенные для не особо богатых туристов оборудованы радиоточками и ванными комнатами. А третьего класса на лайнере попросту не существует «как класса». Ещё в прошлом году его «отменили», переоборудовав нерентабельные и дешёвые каюты под «туристические» в преддверии кругосветных круизов, набирающих популярность у зажиточной публики.

На каждой палубе расположены шикарные рестораны и множество баров. В общем пользовании пассажиров находится большая библиотека, плавательный бассейн, современный гимнастический зал, вместительный бальный зал на триста персон, небольшие кинотеатры есть на каждой, даже туристической палубе, солнечные палубы для прогулок на свежем воздухе и для любителей прилечь в шезлонг или даже просто на полотенце на палубе и позагорать на солнышке. Для любителей перекинуться в картишки, посидеть за шахматной доской или погонять шары в биллиард оборудованы специальные салоны.

Можно даже сыграть в теннис или крокет на специально оборудованном корте, благо ширина палубы позволяет это сделать. В общем, «Императрица» — это для тех, кто хочет хорошо отдохнуть, а не просто из пункта «А» переместится в пункт «Б», хотя и тут лайнер вне конкуренции. Скорость в двадцать пять с половиной узлов (почти пятьдесят километров в час) на сегодняшний день делает его самым быстроходным кораблём между Европой и Канадой. Мощная радиорубка позволяет пассажирам постоянно находится на связи и быть в курсе всех последних мировых событий, для чего даже издаётся своя ежедневная «Корабельная газета» с местными объявлениями и мировыми новостями.

«Императрица Британии» была построена в расчёте на быструю и массовую перевозку иммигрантов из Европы в Канаду, но мировой кризис внёс свои коррективы и поток иммигрантов иссяк как раз к началу эксплуатации корабля. Но «Канадская тихоокеанская пароходная компания» изначально заказывала лайнер «двойного назначения», так как планировала использовать судно для кругосветных круизов и в зимний период, когда река Святого Лаврентия замерзала и становилась непригодной для судоходства. Прошедшие три навигации в тридцать первом — тридцать третьем годах показали малую рентабельность на летних перевозках иммигрантов, но вот кругосветные круизы вызывали у обеспеченной публики повышенный интерес, несмотря на высокую стоимость билетов.

Даже самый дешёвый билет «на кругосветку» стоит более двух тысяч долларов, а самый дорогой — свыше шестнадцати, но спрос есть. В этом году компания решила добавить ещё один маршрут, летний «Большой круиз», и похоже не просчиталась. Во всяком случае и в Нью-Йорке, и в Гаване, и в Каракасе при посадке на лайнер царило радостное оживление и предвкушение веселья. Но вот я уже как-то подустал от этого нескончаемого «праздника жизни». Ну не привык к такому длительному и пустому времяпровождению. Поначалу — да, было интересно, но только первые четыре дня, а затем видимо уже «наелся» и пресытился.

***

Так уж повелось, что с самого первого ужина на лайнере я сидел за одним столиком вместе с Дитрих и Вертинским. Где-то в ресторане было и «моё» место за отведённым мне столиком, но я его даже не видел. Сначала меня пригласил «поговорить за ужином» Александр Николаевич, а затем и Марлен предложила, чтоб я столовался вместе с ними. Собеседниками они оба оказались прекрасными, ну и я в грязь лицом не ударил. Интересы у нас общие, так что разговоры в основном шли о музыке, музыкантах и актёрах.

Марлен развлекает нас интересными историями и байками из артистической жизни Голливуда произошедшими с ней и её партнёрами во время съёмок в фильмах, Вертинский завораживает своими увлекательными и невероятными приключениями, которых у него хватает. Я в основном рассказываю о своём детстве в Одессе и как так умудрился «докатится» до такой жизни, что из обычного беспризорника превратился в «широко известного в узких кругах» музыканта. И мне хорошо видно, что моим собеседникам действительно интересно слушать мои немудрёные истории.

Александра Николаевича в основном интересуют реалии советской жизни, похоже он всерьёз намеривается вернуться в Союз, но пока окончательного решения не принял, видимо что-то его всё же тревожит. А вот Марлен при более близком знакомстве оказалась довольно обаятельной и жизнерадостной хохотушкой, если, конечно, не включала свою «снежную королеву». Но это оказалось всего лишь маской для игры на публику. Ко мне она относится как к младшему брату, что и пришлось принять с внутренним вздохом и сожалением. Как мужчина я её совершенно не интересую, молод ещё. Для плотских утех у неё есть Вертинский.

Завтракаем и ужинаем мы вместе, но вот на обед Марлен обычно приглашают за большой «Капитанский стол» где столуются старшие офицеры корабля и другие приглашённые гости из тех самых «королей и тузов» с которыми мне «рекомендовано познакомиться». Отказать капитану нет никакой возможности, оказывается это большая честь для пассажиров, своеобразный «рейтинг и статус». И многие из удостоенных подобной чести, отобедать за одним столом с Капитаном, гордятся такими «посиделками». Нас с Вертинским туда не приглашают и Александра Николаевича это напрягает и раздражает, а меня его необоснованная ревность к Марлен веселит и развлекает, что так же не придаёт ему спокойствия.

— Миша! Ты просто не понимаешь, что переживает мужчина, когда женщину от него уводят, наплевав на его чувства!

— Александр Николаевич, да бросьте Вы так переживать по пустякам, это право же смешно! Никто Марлен от Вас не уводит и не уведёт пока Вы сами не решите расстаться. Она — Звезда, вот и притягивает к себе мужское внимание. Но не вздумайте упрекать Марлен в этом внимании, вот этого она Вам точно не простит. Лучше напишите и подарите ей песню. Расскажите, как Вы её любите и как Вам без неё грустно и одиноко. «Женщина любит ушами» — уж Вам то это должно быть хорошо известно!

После обеда обычно один час отдыхаем в своих каютах, а затем дружной компанией идём купаться в бассейн или загорать до ужина на солнечной палубе. После ужина наступает время танцев. Мы перемещаемся в большой бальный салон и часов до десяти вечера чинно «тусуемся» среди респектабельной публики. В исполнении небольшого камерного оркестра звучат вальсы, танго, полонезы, а ближе к полуночи приходит время пасодоблей и фокстротов.

Вот тут-то «почтенная публика» основательно разогревшись на «медляке» и «отрывается» под занавес танцевальной программы «для тех кому за сорок». И куда только деваются вся их солидная невозмутимость и чопорная сдержанность. Последние полчаса танцев, это как последние минуты в жизни, и каждая танцевальная пара выкладывается на полную катушку, до изнеможения. Это потрясающее зрелище и настоящая феерия страсти. Больше такого нигде не увидишь.

Затем «почтенная публика» кряхтя и охая расползается остыть и отдохнуть от танцев «в салоны по интересам». И кто-то до утра будет «расписывать пульку», кто-то собирать «каре», а кто-то «гонять шары на интерес» в биллиарде. В танцевальном зале остаётся и «правит бал» только молодёжь, те, кому танцы и живое общение дороже и значимее чем все эти разговоры о политике, доходах и видах на урожай или инфляцию. До самого утра звучит заводная музыка; чарльстон, квикстеп, линди-хоп и набирающий популярность в старом и новом свете свинг. И как только музыканты выдерживают подобный музыкальный марафон? Но музыка будет играть до тех пор, пока на танцполе остаётся хоть одна пара танцоров. Всё для публики — это непреложный закон шоу-бизнеса.

В музыкальном перерыве знакомлюсь с дирижёром оркестра, им оказывается «канадский француз» Вильфрид Пеллетье. Ему тридцать восемь лет, и он мечтает в этом году в Монреале основать свой симфонический оркестр. Как обычно всё упирается в деньги, вот он и заключил выгодный контракт с пароходной компанией на «Большой круиз». После посещения Гамбурга лайнер вернётся в Монреаль, а Вильфрид получив деньги по контракту сможет наконец-то осуществить свою мечту. В общем-то, здравое решение. И костяк будущего симфонического оркестра постоянно в деле, и голова не болит, чем кормить музыкантов. По договору с компанией «стол для оркестра» за счёт нанимателя. Без изысков, но сытно. Да уж, нелёгкий хлеб у нынешних «забугорных лабухов», да и в Союзе, если бы не «левые» концерты нам бы тоже пришлось жить впроголодь.

Вот кто сказал, что наши предки не умели хорошо и со вкусом отдыхать и классно танцевать? С моей сегодняшней точки зрения, это мы в «энергичных» танцах моей молодости скорее кривлялись как клоуны, а вот сейчас это настоящее искусство. Будь то танцы в сельском клубе, на городских танцевальных площадках в парках или на танцполе фешенебельного лайнера. До глубокой ночи в барах и ресторанах звучит музыка, а отдыхающая публика сбивает каблуки под зажигательные ритмы и чарующие мелодии. В свою каюту возвращаюсь только под утро, чтоб успеть хоть немного отдохнуть перед наступающим новым днём, а после завтрака вообще нагло дрыхну до самого обеда. У меня растущий организм, а человек растёт только когда спит. Так мне Семён Маркович говорил, и я ему верю!

***

Отплыв из Каракаса наш лайнер направляется в сторону Джорджтауна с кратким заходом в Порт-оф-Спейн. После очередного «обеда вдвоём», мы с Вертинским как обычно поджидаем Марлен, чтоб вместе отправиться для послеобеденного отдыха по своим каютам, но неожиданно наши планы меняются.

— Мишель, оказывается ты и твоя оперетта довольно популярны в Старом Свете? Сегодня за столом зашёл разговор о твоём мюзикле, а к своему стыду я мало что о нём знаю. Может пройдём в мою каюту, и ты наиграешь нам с Алексом несколько мелодий, чтоб я имела о нём небольшое представление и мне в следующий раз не пришлось бы краснеть как гимназистке, не выучившей урок? — хм. Разве можно отказать даме в её просьбе?

А этот «тихушник» оказывается уже слышал мои пластинки с записями песен ещё в Берлине, но раньше об этом помалкивал и даже намёков не подавал. Ну и жучара, этот господин Вертинский! Мог бы и обмолвиться добрым словечком, всё-таки считается моим «другом», неужто к Марлен ревнует? Хотя вряд ли, слишком уж у нас разные «весовые категории», скорее всего не счёл нужным ставить об этом в известность Марлен и привлекать к моей персоне излишнее внимание, а, следовательно, умалять в её глазах свою значимость. Интриган, блин!

Песни из мюзикла Марлен понравились, особенно «Эсмеральда». Ещё бы! В основу песни был положен перевод русского текста Юлия Кима. Мне он показался более лиричным и проникновенным, чем слегка грубоватый и на мой взгляд немного пошлый французский оригинал. По просьбе актрисы сыграл и напел несколько арий из мюзикла, после чего она немного подумав категорически требует от меня текст песни «Эсмеральда» и заполучив его тут же «распределяет роли». Даже не сомневался в том, что себе она возьмёт арию Клода. Феб «достаётся» Вертинскому, а Квазимодо мне. Увидев столь бурную и экспрессивную реакцию своей подруги на песню, Александр Николаевич неожиданно для меня начинает волноваться.

— Дарлинг! Ты же не собираешься исполнять ЭТО со сцены? Успокой меня и скажи, что это просто твой небольшой каприз и всё ограничится только стенами этой каюты? — получив в ответ лишь лукавую улыбку, Вертинский приходит в неописуемый ужас.

— Марлен! Тебе мало того, что тебя арестовала полиция, когда ты впервые решила продефилировать по улицам Парижа в брюках? А вспомни, как тебя отказывались заселять в гостиницы Лондона после выхода на экраны синема фильмов «Голубой ангел» и «Марокко»? Мол, гостиницы для респектабельных постояльцев, а не для развратниц, целующихся с женщинами!

— Я вообще не представляю, как нынешняя аристократия станет относится к тебе после твоей «Распутной императрицы». Фильм только вышел на экраны, но уже приобрел скандальную репутацию, а ты теперь хочешь исполнить арию священника, влюблённого в блудницу? Да ты своей необдуманной выходкой шокируешь всё светское общество, восстановишь против себя всех клириков во всех частях света и уверяю тебя, ЭТО закончится отлучением тебя от Церкви и Анафемой! Что ты делаешь? Опомнись!

Но Дитрих, что называется уже «закусила удила», и все стенания влюблённого поклонника остаются без внимания. А мне вдруг неожиданно самому становится жутко интересно, что же всё-таки может получится из такого трио? Отношение ко мне Церкви волнует меня как-то слабо и по большому счёту вообще мне по барабану.

Вертинский в роли Феба на мой взгляд безусловно хорош. Его французский язык безупречен, а лёгкая картавость и грассирование в голосе тут как раз «в тему». Сам для себя все арии этого трио исполнял не единожды, но со сцены и для публики ни разу. Хотя, чего греха таить? Конечно хотелось бы попробовать и если бы не дирижирование оркестром, то, наверное, с удовольствием в мюзикле исполнил бы как раз роль Квазимодо. Но не судьба... была. Может пора исправить эту несправедливость?

Ну и Марлен в образе священника, это вообще нечто неожиданное, интригующее и выходящие за все рамки. Жёсткое женское контральто, да ещё специально исполненное в самом нижнем диапазоне, это чертовски трудно. Конечно, человек с опытом и музыкальным слухом без труда определит самое глубокое контральто и не спутает его с мужским голосом. Но если слушатель не имеет такого опыта и слуха, не видит исполнителя, но знает, что исполнителем должен быть мужчина? Это должно быть потрясающе интересным экспериментом!

Дружными усилиями нашего «спевшегося дуэта» мне с Марлен удаётся сломить сопротивление Александра Николаевича в отчаянной борьбе за женскую нравственность. Всё-таки он больше переживает за свою подругу, чем за себя. А для Марлен это отличная возможность ещё раз эпатировать и разыграть публику. Она совершенно не задумывается о последствиях такого поступка для своей репутации. Для неё это невинная шалость, впрочем, на фоне «былых заслуг» это и выглядит «невинной забавой» взбалмошной актрисы.

Да и лишняя реклама в СМИ для неё не помешает. А то, что подобная выходка не останется без внимания газетчиков, мы все прекрасно понимаем. Ну, мне-то сам бог велел «засветиться» как можно ярче и грех упускать такую возможность. Да и нагоняя ни от кого не жду, всё в рамках «рекламного тура» и Шуберт останется доволен. А посольские? Да бог с ними, им-то вообще какое дело до интриг в шоу-бизнесе?

Осталось согласовать выступление нашего трио с Капитаном лайнера, но переговоры с Рональдом Стюардом брала на себя Марлен и учитывая сложившиеся дружеские отношения между нашей красоткой и пятидесятилетним «морским волком» отказа не ожидалось, да его и не последовало. Переговоры с небольшим оркестром, играющим в бальном зале достались мне и тоже больших затруднений не вызвали.

Исполнить аккомпанемент только для одной песни состоящей всего из четырёх куплетов? Легко! Тем более, что «премия» от щедрого мецената в полсотни баксов за пять минут выступления уже перекочевала в карман Вильфрида. Как и ноты к четырнадцати инструментам оркестра и дирижёрская партитура. Тут я был неумолим, никакой импровизации, играем строго по нотам! И репетиции проведу сам. Не хватало ещё чтоб музыканты облажались на такой простенькой мелодии.

Первая репетиция состоялась сразу же, а чего время тянуть-то? Его совсем мало осталось. Что могу сказать? Пелльете может гордиться, у него в оркестре настоящие профессионалы! С третьего прогона мелодия «Эсмеральды» зазвучала так, как того мне и требовалось. В четвёртый раз руководил музыкантами уже сам дирижёр, а я «отдувался» за всё трио.

Договорились, что завтра проведём генеральную репетицию с вокалистами перед началом танцев, а песню исполним в самом начале вечера. Если не облажаются, обещал премировать ещё одним полтинником. Не бог весть какая для меня сумма, но для них лишней не будет, тем более, что это «ещё одна песенка в музыкальную копилку» оркестра и если найдут вокалистов, то моё разрешение на исполнение у них есть. Так что, дерзайте, ребята!

Затем весь вечер репетировали исполнение арий уже в каюте Марлен. Даже на танцы не пошли, для нас нашлось занятие поинтересней, да и мне отдохнуть от танцев требовалось. Это «сладкая парочка» после двенадцати чинно отбывала «в номера», а я-то «отплясывал» почти до утра. Откуда только и силы брались? Зато не надо с утра бежать в гимнастический зал. После ночных «тренировок» никакие дополнительные занятия уже не требуются, успеть бы восстановить свои силы до вечера.

На следующий день перед окончанием обеда капитан сделал для посетителей ресторана небольшое объявление о том, что перед началом сегодняшнего вечера танцев публику ждёт интересный сюрприз в бальном зале и затем предоставил слово Марлен.

— Дамы и господа! Многие из Вас, наверное, слышали о новом мюзикле «Нотр-Дам де Пари» нашумевшем в прошлом сезоне в Париже. О нём писали практически все газеты Европы и Америки. Позвольте Вам представить композитора этой оперетты, молодого музыканта Мишеля Лапина! — пришлось вставать из-за стола и смущённо раскланиваться с заинтригованной публикой.

— Через полтора месяца этот мюзикл увидят в Берлине, Москве и Нью-Йорке. Тех, кого интересует стоит ли смотреть этот спектакль, приглашаем сегодня вечером к восьми часам в бальный зал. Перед началом танцев Маэстро Лапин со своими друзьями исполнит для Вас песню о греховной любви из своего мюзикла. Только одну, но уверяю что Вы не пожалеете. Во всяком случае, я там точно буду присутствовать!

Вот так, под вежливые аплодисменты и заинтересованные взгляды закончился наш обед. А в шесть часов вечера мы уже в бальном зале и, предварительно вежливо удалив из зала всех посторонних, начинаем репетицию с корабельным оркестром. Музыканты, увидев для кого они будут аккомпанировать, пришли в возбуждённое состояние и пришлось потратить немало времени, чтоб их успокоить и начать репетицию.

Но оно и понятно. Одно дело играть «по заявке» никому не известного мецената, что, в общем-то, для них дело обыденное. И совсем другое, когда неожиданно приходится аккомпанировать мировой звезде, голливудской киноактрисе ставшей секс символом не только в Америке, но и в Европе. Не каждому музыканту за всю его карьеру выпадает такой шанс, так что оркестранты стараются на совесть.

В полвосьмого вечера открываю двери и приглашаю изнывающих от любопытства пассажиров проходить в зал. Интрига была сохранена, инкогнито Марлен так никто и не успел раскрыть. Она стоит спиной к входящей публике на небольшом возвышении, обозначающем сцену оркестра. Накидка, достающая своими полами до сцены и напоминающая монашескую рясу с глубоким капюшоном, полностью скрывает её лицо. Свет в зале слегка приглушен и только небольшой пятачок сцены ярко освещён. В зале набралось чуть более двух сотен человек, откликнувшихся на приглашение Марлен. Капитан с группой своих офицеров тоже стоит недалеко от сцены.

Вообще-то, присутствие членов команды и обслуживающего персонала лайнера (за исключением необходимого минимума) в помещениях для публики не приветствуется, но сегодня по распоряжению капитана сделано исключение. Уж больно всех заинтриговало приглашение Марлен, а вот её саму что-то и не видно. В зале раздаются приглушённые шепотки и разговоры. Публика озадаченно вертит головами в поисках виновницы интриги, но тут раздаются первые звуки музыки и шепотки смолкают.

Для сохранения интриги до самого последнего момента, я поменял очерёдность куплетов и вслед за арией Квазимодо вступает Феб. Публика безмолвствует, наслаждаясь пением и решая для себя чем наградить вокалистов, овациями или освистыванием. Но вот приходит время Клода Фролло... Марлен поворачивается к публике лицом, но оно скрыто под капюшоном.

Раздаётся хриплый срывающийся голос, и публика приглушённо ахает, а затем начинает перешёптываться, но тут же смолкает, вслушиваясь в пение. А оно завораживает и пробирает до мурашек на коже, до замирания дыхания и перебоя в сердцебиении, от той непередаваемой тоски и ярости звучащей в мольбе отвергнутого священника к своей греховной страсти.

Последний куплет поём под всё нарастающий глухой ропот. И когда на последних словах Марлен делает шаг вперёд и сбросив свою «рясу» нам на руки встряхивает головой, от чего по её плечам живописным водопадом рассыпаются белокурые локоны в зале на несколько секунд воцаряется оглушительная тишина. Ошеломлённая публика замирает, а затем словно сходит с ума. Все эти благовоспитанные и вполне пристойные респектабельные граждане словно сбрасывают с себя скорлупу цивилизации и сквозь неё прорывается что-то дикое и первозданное, как сам изначальный Хаос.

Женщины яростно визжат в истерике и стучат по полу каблуками туфель, мужчины орут в исступлении и хохочут как сумасшедшие. Даже седовласый «морской волк» не нашёл ничего лучшего для снятия восторженного напряжения, как засунуть два пальца в рот и издать залихватский пиратский посвист. Музыканты и те вносят свои ноты в эту какофонию, а уж они-то кажется были в курсе того, кто скрывается под рясой! Спустя минуту или две публика всё-таки приходит в себя и тут раздаются сначала редкие и робкие аплодисменты, затем перерастающие в овации, а публика начинает скандирование.

— Марлен! Марлен! — восторженный вопль несётся над палубой лайнера и его не может заглушить ни гул работающих двигателей, ни шум волны за кормой.

А я смотрю на восторженную публику, с грустью вспоминаю своё «прошлое» и лучшую, по моему мнению, «Эсмеральду» в исполнении Петкуна, Голубева и Макарского. Господи, да было ли это на самом деле, или просто привиделось мне в горячечном бреду?

Свет, озарил мою больную душу.

Нет, твой покой я страстью не нарушу.

https://vk.com/video161612863_165287772

***

Да уж! Вчерашний вечер мне запомнится надолго. Если бы не находчивость Вильфрида Пеллетье, то ещё неизвестно чем бы закончилась встреча Марлен с толпой разгорячённых поклонников её таланта. Откуда только и набежали! Набились в зал как кильки в банку и продолжали прибывать и толкаться, вплотную обступив сцену. Качнись они в нашу сторону и, наверное, трагедии было бы не избежать. Но вовремя очнулся Рональд Стюард, всё-таки капитанами лайнеров назначают людей ответственных.

По его приказу члены команды перекрыли доступ пассажиров в бальный зал, а затем начали выпроваживать «лишнюю» публику из зала, несмотря на всё её возмущение и сопротивление. И не сплоховал дирижёр, всё-таки, как успокоить возбуждённую публику у нас вбито на подкорке, хотя специально этому в консерваториях не обучают, но кое-что из собственной практики наставники своим студентам иногда рассказывают.

Я только и услышал за спиной яростный шёпот Вильфрида: — Бисируем! — и тут же вновь полились звуки музыки. Толпа притихла и когда зазвучали слова первого куплета публика уже очнулась, потихоньку начав отступать от сцены, которую всего минуту назад грозила захлестнуть волной всё сметающей стихии. В зале воцарилась тишина и только у входа чуть слышно перепирались недовольные пассажиры, выдворяемые из зала. Но вскоре и этого ропота не стало слышно. Теперь уже и я, и Вертинский получили заслуженную долю внимания и аплодисментов после завершения своих арий. Но вот куплет в исполнении Марлен публика слушала, вообще затаив дыхание и замерев в экстазе.

И действительно, было отчего. Казалась певица вложила в песню всю свою душу. Теперь её не сковывает накидка, нет нужды имитировать мужской голос, да и жесты с мимикой оказались доступны, и Дитрих воспользовалась этими инструментами во всю мощь своего таланта. Её голос и лицо были настолько выразительны, что никто ни на мгновение не усомнился в искренности её чувств.

И это поражает слушателей более всего. Кто поёт? Священник, признающий свою греховную страсть и невозможность с ней совладать, или всё-таки женщина, одержимая столь же греховной и запретной любовью к другой женщине? Это ломает сложившиеся в обществе стереотипы и образы. Бьёт по традициям и таранит устои морали. Разрушает привычный мир в глазах общества.

Одно меня успокаивает, до следующей «сексуальной революции» в Европе остаётся ещё полвека, а первую такую «революцию», кстати, начавшуюся одновременно с Октябрьской и в России, сейчас успешно додавливает товарищ Сталин. По-тихому отменяя первые ленинские одиозные декреты, по сути узаконившие однополую любовь; «Об отмене брака», «О гражданском браке», «Об отмене наказания за гомосексуализм». Заодно устраняя идеологов «свободных отношений», но это уже получается как-то «попутно» с устранением сталинской оппозиции. Слишком уж много «любителей клубнички» оказалось среди товарищей, «которые нам теперь не товарищи». ©

Естественно, ни на какие танцы после столь фееричного выступления мы не остались, до своих-то кают добрались с большим трудом. Всем вдруг захотелось взглянуть, потрогать, а то и похлопать по плечу возмутителей спокойствия и приложиться губами к ручке очаровательного «священника». Какие уж тут танцы? Сорвали бы «мероприятие», а оно нам надо? Нет уж, всё завтра, все разговоры и всё общение. Сегодня мы отдыхаем. Через полчаса по предварительному уговору собираемся в каюте Марлен, и Вертинский открывает шампанское:

— Дарлинг! За твой очередной оглушительный успех! Признаю, я вчера был неправ и сегодня ты была просто неподражаема. Если на тебя ополчится весь Свет, знай, я всё равно буду с тобой. Даже если Папа Римский отлучит тебя от Церкви, я всё равно буду рядом. Виват! За Королеву!

Отсалютовав нам бокалом Александр Николаевич залпом выпивает шампанское. Эх, вот как-то по-гусарски лихо это у него получается. Красиво и элегантно, хотя залпом обычно пьют только водку. Слегка пригубив свой бокал ставлю его на столик. Мои друзья знают, что я не любитель подобных напитков и не обижаются. Тост поддержал и достаточно. Марлен тоже отпивает только пару глотков и отставляет бокал в сторону. Зябко передёрнув плечами и обхватив их руками жалобно переспрашивает своего любовника:

— Алекс, а ты и правда не испугаешься, если завтра толпа решит меня линчевать? Мне стало как-то страшно после сегодняшнего выступления. Я думала, что публика меня растерзает! — Вертинский склоняется к Марлен и начинает что-то нежно ворковать в маленькое и аккуратное ушко, от чего щёки девушки начинают пунцоветь. Понятно. Сейчас начнёт «утешать», а моё время видимо вышло. Поднимаюсь, раскланиваюсь, желаю спокойной ночи и ухожу. А чего звали-то? Зачем я приходил?

***

На следующее утро мы «проснулись знаменитыми», хотя куда уж, казалось бы, больше? «Корабельная газета» освещая вчерашний вечер и наше выступление не поскупилась на превосходные эпитеты мне и Вертинскому, но «гвоздём номера» несомненно стала Марлен. Рассказывая о триумфе нашего трио, корреспондент газеты так описывал кульминацию нашего выступления:

«Услышав сильный шум и дикие крики, несущиеся из бального зала, пассажиры на палубах второго и туристического класса в панике выбегали из своих кают, полагая что произошло нечто ужасное и лайнер потерпел катастрофу. Команде с трудом удалось успокоить и убедить взволнованных пассажиров, что это всего лишь реакция публики на выступление несравненной Марлен Дитрих.»

А в обед вся наша троица была приглашена за «капитанский стол». Вертинский сияет как начищенный самовар, Марлен едва успевает отвечать на комплименты, да и мне, чего уж там скрывать, было довольно приятно, хотя за свою «прошлую жизнь» приходилось обедать и в более «изысканном обществе». Так что особого восторга я не испытывал, тем более что меня тревожит предстоящая встреча со связным.

В четыре часа пополудни лайнер пришвартуется к причальной стенке и мне предстоит ступить на землю, где по утверждению одной экстравагантной английской особы — «липовой» тётушки Чарлза, «в лесах много-много диких обезьян». А со слов другого, но уже «турецко-подданного» персонажа, «В Рио-де-Жанейро полтора миллиона человек и все поголовно в белых штанах!» ©

Нет, обезьян я так и не увидел, как и белых штанов, но вот «много-много» людей в форме цвета хаки по дороге в кафе, где должно было состояться моё рандеву со связным, мне действительно встретилось. Вот интересно, а если бы лайнер попал в шторм и пришёл позже назначенного срока, состоялась бы эта встреча или нет? И где? Инструкций на этот счёт у меня не было. Видимо в этом времени корабли ходят строго по расписанию, как и поезда по железной дороге.

Без десяти минут в шесть часов вечера вхожу в припортовую кофейню и заказываю чашечку кофе. А ровно в шесть вновь звякает дверной колокольчик и в кофейню входит «мой» связной. Опознаться оказалось несложно, мы единственные посетители этого небольшого заведения и у связника лёгкая тросточка с набалдашником в виде львиной головы, летняя шляпа-канотье и светло серый костюм в полоску. На стол рядом с моей газетой «Нью-Йорк таймс» за двадцать седьмое мая легла сегодняшняя «Jornal do Brasil» (Бразильский Журнал) и посетитель тоже заказывает чашечку кофе.

— Добрый день, синьор.

— Добрый! — киваю в ответ на приветствие незнакомца.

— Мистер, я полагаю Вы с «Императрицы Британии»?

— Да, это так.

— И какая нынче погода в Нью-Йорке?

— Переменчивая. В основном пасмурная, но ожидаем солнечную.

— Мы тоже ожидаем перемен!

Вот какой идиот придумал такой пароль? На моём месте мог оказаться любой другой пассажир с «Императрицы» и чтоб тогда произошло? Фиг знает. Моё описание вряд ли есть у связника, просто кто б успел его так оперативно передать? Это для меня тросточка, шляпа с серой лентой и костюм в полоску служат дополнительными маркерами, чтоб не ошибиться. А для него? Впрочем, «почтальоном» был я и это видимо важнее.

Пакет лежит в газете, допив свой кофе посетитель встаёт и «по ошибке» берёт со стола мою газету. Всё. Встреча окончена. Но тот немного поколебавшись вдруг вновь обращается ко мне:

— Мистер Лапин, так это правда, что Марлен Дитрих будет выступать в Вашем мюзикле? — и увидев мой ошарашенный взгляд усмехается:

— Об этом сегодня пишут во всех утренних выпусках бразильских газет, да видимо и в других странах сегодняшние газеты выйдут с этим сенсационным заголовком. — и кивнув на свою «забытую» на столе газету, советует: — Почитайте, там всё написано о вашем вчерашнем концерте на лайнере. В том числе и о Вашей встрече с Дитрих на пристани Нью-Йорка.

— Фотографии отличного качества и на них хорошо виден Ваш обоюдный интерес от этого свидания. Журналисты уже раскопали, что Вы с Вертинским друзья и даже написали для него несколько песен. Теперь они гадают для чего он устроил Вашу встречу с Марлен. Но должен предупредить, Бразилия — это католическая страна и многим моим верующим согражданам очень не понравилось её вчерашнее выступление.

— Религиозных фанатиков у нас хватает, я просто поражаюсь смелости Марлен и Вашей безрассудности, взять и прийти сегодня на встречу лично. А если по газетной фотографии Вас опознает кто-нибудь из недоброжелателей? Я бы не советовал Вам так рисковать. Сегодня до пристани Вас негласно проводят наши товарищи, так что ничего не опасайтесь, но впредь будьте осторожней!

— Впрочем, кого я предупреждаю? У нас в Коминтерне трусов нет! Передайте товарищам, что Латинская Америка кипит как паровой котёл и в любой момент готова взорваться! Да и Вы своим вчерашним выступлением подкинули дровишек в топку этого котла. Скажите, а Марлен тоже наша сторонница? — но видимо поняв, что ответа от меня не получит, смущённо бормочет: — Извините! — и выходит из кофейни.

Коминтерн? Это куда меня нафиг занесло и что за подстава? По-моему, это единственная организация рядом с которой меньше всего хотел бы сейчас засветиться. Сколько ему осталось жить-то? Лет восемь? А «превентивная зачистка» начнётся года через два-три, если уже не началась. Нее-е! Этот самолёт не взлетит! Надо с него валить пока не поздно. Нихрена себе — «сходил за хлебушком»! Окунувшись в реалии современной эпохи, мне понемногу становится понятно, почему о многих сегодняшних активных «деятелях» я мало что помню или совсем не знаю.

Вот также в своё время они умудрились «прислониться» к Троцкому или Коминтерну, а потом уже их самих «прислонили»... к стеночке. Да уж... засада! Но делать нечего, порученное задание всё равно надо выполнять, иначе только хуже получится. А потом уж и линять! Но Марлен надо обязательно предупредить, чтоб вела себя осторожней, не дай бог с ней что-нибудь случится, вовек себе не прощу!

Полистал оставленную газету и на второй странице наткнулся на однодолларовую купюру США, на которой кто-то подрисовал Джорджу Вашингтону «бровки домиком». Тьфу ты чёрт! С этим «коминтерном» совсем всё из головы вылетело. Это же «квитанция», которую должен сдать в посольство, подтверждающая мою встречу и передачу «посылки». Совсем мне голову заморочили!

Газета на португальском языке, которого я практически не понимаю, хотя он немного и схож с испанским. Чуть было не оставил газету на столе, вот хохма была бы. Интересно, без «квитанции» мне бы поверили, что встреча прошла и передача состоялась? Ладно, «пора до дома, до хаты», хватит штаны просиживать. Рассчитываюсь за кофе и покидаю заведение. На улице незаметно оглядываюсь в поисках «сопровождения», но никого не замечаю. Да уж... хреновый из меня «шпион».

До лайнера добираюсь без происшествий, хотя количество патрулей в районе порта значительно возросло, что видно даже невооружённым глазом. Уже на корабле узнаю, что в столице вспыхнули беспорядки. Забастовки рабочих перерастают в стычки с полицией, а в некоторых сельских общинах вообще уже дошло до вооружённых выступлений. «Камнем преткновения» стала конституция, которую обещает президент Жетулиу Варгас и голосование по которой должно пройти через полтора месяца.

Оппозиция обвиняет действующего Президента в популизме, заигрывании с беднотой и проталкивании фашистских идей. Вот нифига не помню, чем тут всё закончилось в моей реальности. Но в сегодняшней, действительно «котёл кипит» и может рвануть в любой момент. Надо всё-таки попросить кого-нибудь перевести мне сегодняшнюю прессу. Что-то по дороге не встретил ни одного газетного ларька с газетами на английском или испанском языках. Только португальский, словно в стране и нет других национальностей.

А на лайнере узнаю от Вертинского ещё одну новость, к которой поначалу не знаю, как и относиться. По просьбе пассажиров озвученной капитаном, Марлен согласилась «дать ещё один концерт», поставив меня и Александра Николаевича перед фактом. Через два дня опять будем петь «Эсмеральду», но теперь уже перед микрофонами, чтоб трансляция шла на все радиоточки лайнера, а радиорубка готовится транслировать песню в эфир, о чём уже сделано официальное сообщение.

Ну ладно, Марлен, она всё-таки девушка и к тому же блондинка, а вот о чём думает Рональд Стюард? Впрочем, а что ему думать-то? Это хорошая реклама для его пароходной компании. Просто выгодный бизнес и ничего личного. Заварит кашу на всю Латинскую Америку и смоется в Европу. Ему пофиг, а вот мне ещё назад надо как-то выбираться. Как пить дать, опознают меня где-нибудь по дороге и прикопают в джунглях, а свалят всё на диких обезьян... Вот влип-то!

Уже от самой Марлен узнаю причину, по которой «концерт» задерживается на два дня. Казалось бы, раз уж решила петь, то чего тянуть-то? Но нет! Марлен решительно настроена спеть ещё одну песню из мюзикла и требует от меня другие тексты, чтоб выбрать по своему вкусу. Но фиг там! Я упёрся как баран рогом и кроме «Аве Мария» она так ничего от меня и не получила.

Не подействовала ни «снежная королева», ни девичьи слёзы, ни уговоры. Ну, ничего... поупрямилась, понегодовала, но смирилась. Текст-то реально неплох и вообще без разницы каким голосом его петь. Эту песню может исполнять не только Эсмеральда, он подходит для любой девушки. Так что на следующий день после обеда приступили к репетициям.

Вертинскому достаётся ария Феба «Разрываюсь». Поначалу немного сомневался, сможет ли Александр Николаевич спеть такую «динамичную» песню. Ранее в его репертуаре были только «более спокойные и лиричные мотивы», но справился и не оплошал. И не подвели музыканты, всё-таки приятно иметь дело с настоящими профессионалами своего дела.

А для себя выбрал «Соборы кафедральные». Да, я не Саблон и такого мощного рефрена как у него выдать не смогу, но мой юношеский баритон значительно окреп и «пустить петуха» уже не опасаюсь. Да и «выступать по-взрослому» когда-нибудь всё равно начинать надо, а на «любительской сцене» это не так страшно. Чего уж там...

Концерт состоялся, и мы вновь получили свою долю аплодисментов и оваций. Я доволен даже более чем полностью. «Скрытая реклама» моего мюзикла прошла на редкость удачно, всё что обещал Шуберту выполнил на сто процентов, а «Молитва Эсмеральды», как обозвали газетчики вторую песню Дитрих, немного притушила тот негатив, что Марлен вызвала исполнением «аморальной песни».

Ну и Александр Николаевич своим «Разрываюсь» снял некую «вуаль таинственности» со своих отношений с девушкой. После столь страстного исполнения песни, обращённой к Марлен, никто из публики уже не сомневается в их романе. Что также на грани приличия, всё-таки они оба люди «семейные», но такая связь в современном обществе «со скрипом» принимается, это ж не лесбийские отношения, в которых не без оснований подозревают Дитрих.

Уже перед самой высадкой в Буэнос-Айрес узнаю шокирующую новость. В Бразилии военный переворот. К власти пришла военная хунта во главе с полковником Луисом Карлосом Престесом, легендарным предводителем «непобедимой колонны» во время первого мятежа «тенентистов». «Лейтенантов», но на самом деле молодых, демократически настроенных младших армейских офицеров, выступивших против законного правительства.

В поддержку полковника Престеса высказались и оказывают щедрую финансовую помощь «кофейные бароны» из Сан-Паулу, центрального региона в Бразилии, в то время как непримиримыми противниками нового диктатора выступили «сахарные магнаты» из «северного» Ресифи, расколов таким образом страну на два враждующих лагеря. Журналисты уже окрестили этот конфликт «Войной Сахара и Кофе», по аналоги с «Войной Севера и Юга» в США.

Во время переворота законный президент страны Жетулиу Варгас был «нечаянно убит» и что ожидает страну в будущем предсказать сложно. Я тихо офигеваю. История пошла совсем по другому сценарию, чем в «моём прошлом». Не так уж и много помню об истории Бразилии, но вот об «Эре Варгаса» мне читать доводилось. Как и о том, что Престес как раз в тридцатые годы «прошёл стажировку» в Советском Союзе и после своего возвращения на родину вступил в Бразильскую компартию.

Вряд ли он вступит в этот раз, иначе «финансирование» тут же прикроют. Но сам факт «смычки» олигархов и социалистов обескураживает. Впрочем, в России социалисты, в том числе и большевики, тоже не только с «эксов» жили. Богатые землевладельцы, торговцы сахаром и зерном, а также крупные промышленники, владельцы фабрик и мануфактур, на прожитие «борцам за свободу» деньжат не скупясь подкидывали. Кому интересно чем всё это закончилось, пусть съездит в Советский Союз и посмотрит.

Интересно, чему всё-таки «учился» Престес в Союзе? И насколько он близок со Сталиным и его идеями? Сам-то Луис Карлос из семьи потомственного военного и в своё время получил блестящее военно-инженерное образование, что и продемонстрировал во время своего знаменитого мятежного похода на столицу. Два года выматывая нервы и душу правительственным войскам, пока его с грехом пополам не «выдворили» за границы Бразилии.

Впрочем, той лютой и беспощадной ненависти к правящему режиму, а тем более к своей Родине и её народу, что была у Ленина, Троцкого и прочих «непримиримых» большевиков, за исключением разве что «инородца» Сталина, у Луиса Карлоса Престеса никогда не было. Возможно и до гражданской войны «брат на брата» у него не дойдёт. Время покажет.

***

В Буэнос-Айрес лайнер прибывает ранним утром, но стоянка будет долгой. Пока загрузятся провиантом и водой, пока выгрузят доставленный груз, вновь примут на борт «груз попутный» и разместят пассажиров, времени уйдёт немало. Не спеша собираюсь, приняв напоследок горячую ванну и впервые в жизни побрившись, на что мне тактично намекнул Александр Николаевич. Да уж... Вот и повзрослел незаметно! Благо в корабельном магазинчике оказались безопасные бритвы «Жилет». Понятия не имею, как бы я брился опасной бритвой, наверное, зарезался бы нафиг!

А так, почти знакомый мне по временам моей «прошлой молодости» бритвенный станок. Прикупил и небольшой несессер, специально приспособленный для бритвенных принадлежностей, благо в саквояже место для него нашлось. Всё, осталось позавтракать и простится с Вертинским и Дитрих. Как-то грустно расставаться, но что поделать? Тут наши пути расходятся, бог даст, ещё встретимся!

По трапу спускаюсь, надвинув шляпу на глаза и затесавшись в небольшую толпу пассажиров, решивших «размять ноги». Напоследок был расцелован заплаканной Марлен, да и Александр Николаевич как-то уж подозрительно отводит взгляд и шмыгает носом. Даже не ожидал от него такой сентиментальности, впрочем, у меня самого «глазки на мокром месте». Чего уж там... Сдружились!

Прощались в каюте, а затем «сладкая парочка» вышла на внешнюю прогулочную палубу привлекая к себе внимание гуляющих по причалу зевак и отвлекая от корабельного трапа, по которому незаметно и прошмыгнул на берег. Первым делом направляюсь в припортовые кассы узнать насчёт кораблей отбывающих в нужном мне направлении. И первый облом!

Направление на север вдоль восточного побережья Южной Америки мимо Бразилии полностью перекрыто. Конфликтующие стороны спешно формируют «военно-морские силы» и все мало-мальски пригодные для плавания судёнышки «временно конфискуются» в пользу той или другой стороны, а если кораблик принадлежат иностранному государству, то вежливо, но непреклонно «интернируется», в общем-то, хрен редьки не слаще. В здравом уме ни один капитан свою «шаланду» в этот район не направит. Сплюнув с досады отправляюсь на «рандеву» со своим связным, обещания надо выполнять, как бы это и не было нежелательно.

На улице опять полно патрулей, но ведут себя сдержанно. Ко мне вообще не цепляются, я их не интересую. Опознание и обмен «депеши на квитанцию» в кафе проходит по прежнему сценарию. Никаких вопросов от связника не получаю и уже готов с облегчением перевести дух, кажется в этот раз меня не узнали, как слышу от встающего связника незатейливый мотивчик: — «Настало время, пробил час!» — и получаю напоследок доброжелательную улыбку, от которой сердце ухает куда-то вниз. Блин, рано обрадовался... Надо срочно валить из этой страны! И валить скорее всего придётся по воздуху, иных вариантов просто не вижу.

Глава 2. Парагвай

Так громче музыка играй победу!

Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит!

За Парагвай, за Родину, за веру

Мы грянем громкое Ура! Ура! Ура!

(Песня русских офицеров парагвайской армии)

Такси до аэродрома нашлось быстро, но это была последняя моя радость. Самолётов нет. Точнее, нет пассажирских, все разлетелись кто куда. А те что остались ни на что не годны. А всё слухи виноваты. Кто-то пустил утку, что все пригодные аэропланы будут конфискованы правительством и переброшены на границу с Бразилией.

Мол, та под шумок хочет отжать у Аргентины спорные острова в устье Куараи, в месте её впадения в реку Уругвай. И что? Кто-то из-за этого начнёт войну? Из-за жалкого клочка земли, по большому счёту никому не нужного? Так Уругвай тоже на эти острова претендует, что ж теперь, развязать всеобщую континентальную войну? Идиоты!

Но стать пассажиром мне видимо не судьба. Что ж, попробую купить самолёт, где-то и у кого-то он наверняка припрятан, вот только как перелететь через Анды? Вот об этом не имею ни малейшего представления, но другого выхода всё равно не вижу. Не пешком же мне топать по джунглям? Я не Пржевальский и тем более не его лошадь, чтоб отважиться на такой отчаянный шаг. Да и не успею за месяц, тут минимум лет шесть-восемь до Нью-Йорка пешкодралом добираться придётся, за это время мне такую неустойку выкатят, что легче самому обезьянам добровольно отдаться. Пусть уж лучше сразу сожрут, чтоб зря долго не мучиться.

Но все мои попытки приобрести самолёт ни к чему не приводят. Не действует даже моё «эксклюзивное предложение» приобрести авиатехнику по двойной цене. То ли не понимают меня, то ли и правда её нет. Обошёл почти все ангары аэродрома и всё бесполезно. Только язык смозолил в безуспешных попытках объясниться с потенциальными продавцами. Не, так-то самолёты были, но что это за хлам и убожество? Даже на «Фарман M.F.11» времён начала Великой войны наткнулся, но место ему в музее, а не в небе.

Понятия не имею, каким ветром его сюда занесло, да и не подходит он мне. Скорость около сотни километров в час, дальность максимального перелёта не более четырёх сотен километров по прямой. А главное — потолок полёта не выше четырёх километров. На таком «ероплане» Анды не перелетишь. Засада! Но мои безуспешные попытки не проходят незамеченными. Ко мне подходит невысокий, сухощавый и подтянутый господин, и на хорошем французском, но явно неродном языке, интересуется:

— Мсье желает приобрести самолёт? Мсье пилот?

— Да, мсье — пилот, и да, мсье желает самолёт приобрести. У Вас есть что предложить? — с интересом смотрю на этого господина. Ему «слегка за сорок», явно из военных, хоть и одет в гражданский костюм. Но в нём чувствуется и строевая выправка, и какой-то армейский лоск. Отставник?

— О, мсье! У меня есть самолёт, но позвольте полюбопытствовать, у Вас есть лицензия и Вы можете её предъявить? Каким типом аэроплана Вам доводилось управлять?

Что за дурацкие вопросы? Разговор у нас идёт на французском, так как предыдущий мой «потенциальный продавец» хорошо понимал только этот язык, но «Фарман» я брать не стал и этот «непонятно кто» видимо принял меня за француза. Но к чему ему моя лицензия? Мне нужен самолёт, а не комиссия по лицензионному праву.

— Мсье, к чему Вам моя лицензия? Да, она у меня есть, но я хочу приобрести самолёт в личную собственность, Вы это понимаете? Если понимаете, то где и когда я могу увидеть и осмотреть Ваш аппарат? Кстати, что за тип самолёта Вы предлагаете и в какую сумму его оцениваете? — я уже устал от предыдущих разговоров и меня понемногу начинает напрягать это пустопорожнее времяпровождение. Незаметно перевожу дух и успокаиваю своё раздражение. Самолёт мне нужен... как воздух. Так что... терпи, Миша!

— Мсье, могу предложить Вам почти новый легкомоторный Parks P-2A. Двадцать девятого года выпуска, модернизированный. На самолёте стоит новый пятицилиндровый двигатель Wright J-6-5 на 165 лошадиных сил, установлены два дополнительных подвесных топливных бака по пятьдесят литров каждый, но при необходимости их легко можно демонтировать. Крейсерская скорость около двухсот километров в час, дальность полёта восемьсот километров, но с дополнительными баками я легко перелетал и на тысячу. — ого! Это то что мне надо!

— А потолок высоты? — с замиранием сердца жду ответа.

— Не более шести тысяч, но начиная с пяти Вам потребуется кислородная маска, иначе рискуете потерять сознание от недостатка кислорода.

Это я и без «советчика» знаю, но меня интересует именно потолок полёта. Теперь вот усиленно пытаюсь вспомнить высоту Анд. Смогу или нет «перепрыгнуть» через Кордильеры на этом самолётике? Наверняка там не везде высота запредельная, должны быть и перевалы. Кто б ещё мне их показал? Что интересно, об этом аппарате я ничего не читал, видимо авиакомпания небольшая и в обзоры авиатехники не попала, или я просто пропустил по невнимательности. Сейчас таких фирм и фирмочек, пруд — пруди. Все энтузиасты, кому не лень и у кого есть средства, свои самолёты строят и разрабатывают повсеместно. Надо взглянуть на это чудо авиатехники, а затем уж и принимать решение о его покупке.

— Хорошо, давайте взглянем на Ваш самолёт. Где он находится?

— В Асунсьоне, в ангаре аэродрома.

— Где? Асунсьон? Но если мне не изменяет память, это же Парагвай? — в полном расстройстве чувств отворачиваюсь от своего визави, сплёвываю на землю и разочаровано произношу по-русски:

— Что ж ты мне голову-то морочишь? Один хрен, что Асунсьон, что Нью-Йорк. Ты бы мне ещё Пекин предложил!

Похоже я застрял тут надолго, надо бы поисками гостиницы озаботиться и узнать дорогу через перевалы. Наверняка какие-нибудь «козьи тропы» существуют, придётся искать проводника и добираться в Чили верхами или пешим ходом. Оставаться в Аргентине на ПМЖ у меня нет никакого желания. Однако! Мой «Большой Круиз» подложил мне «Большую Свинью». Вот же встрял... Ну, спасибо тебе, товарищ Довгалевский!

— Вы русский? — оборачиваюсь и вижу изумление на лице моего собеседника.

— Русский, но мне от этого не легче. Похоже я надолго застрял в этой «жопе мира» и меня совсем это не радует.

— Русский! Боже мой, какая неожиданная встреча. Но как же приятно встретить соотечественника на самом краю земли! Позвольте представиться: — Поручик в отставке, Порфёненко Владимир Николаевич. В недавнем прошлом пилот гидроплана второй авиагруппы корпусного авиаотряда Балтийской воздушной дивизии. Ныне — старший лётчик первого звена второй истребительной эскадрильи «Лос Индос» парагвайских воздушных сил!

«Отставной поручик» протягивает мне руку и остаётся только с чувством пожать её и представиться в ответ: — Михаил Григорьевич Лапин. Музыкант. — вот так, по-простому и «без церемоний» безо всяких там «профессоров и композиторов». И пожимаю лётчику руку с большим удовольствием. Всё-таки пилоты, тем более лётчики морской авиации первой мировой войны, это настоящие герои. Они заслуживают уважения!

— Эту встречу обязательно надо отметить! Михаил Григорьевич, давайте пройдём в мой ангар, а то торчим тут у всех на виду и только лишнее внимание к своим персонам привлекаем.

Вот, сразу видно характерную черту русского человека! Где б он не находился, в какую б дыру судьба его не засунула, но только дай ему повод, и он сразу же начнёт «отмечать», и вовсе не важно «что», главное, чтоб повод появился! Просто натура такая... «хлебосольная». Но уйти с солнцепёка, это правильное решение. Температура воздуха где-то в районе восемнадцати градусов, но безоблачно и в моей «троечке» довольно жарко. Да и фетровая шляпа голову от солнца не только прикрывает, но и сама греет неслабо. А ноги уже гудят и отдыха просят.

Вслед за поручиком вхожу в ангар и с интересом осматриваюсь. Ангар довольно большой, свободно два самолёта поместятся и ещё место останется, но сейчас он совершенно пуст, даже мусора нет. В одном углу небольшой самодельный столик с лавочкой, в другом ящик с чистой ветошью, там же стоят совершенно пустые стеллажи да характерные пятна на полу видны. Видимо тут стояли фляги с маслом и бензином, и как не осторожничай, но всё равно что-нибудь да прольёшь.

— Прошу к столу! — Владимир Николаевич приглашает с импровизированному «дастархану» и непроизвольно сглатываю слюну. Это что? Сало? Неверяще беру кусочек и с наслаждением принюхиваюсь к запаху настоящего солёного сала, приправленного чесночком и посыпанного свежим укропчиком. Очищенная и порезанная на дольки головка лука, пара сваренных вкрутую куриных яиц и настоящий домашний ржаной хлеб! Божественно! Как же давно я всего этого не пробовал, просто нечаянно какой-то праздник желудка случился.

— Ещё бы тарелку борща с пампушками, ложку сметаны сверху и можно считать, что жизнь удалась! — желудок предательски урчит, соглашаясь с моими словами.

— Будет и борщ, но попозже, когда в Борисов приедем. Моя Галю хозяюшка на все руки! — в голосе Порфёненко проскальзывает нежность и только тут замечаю, что всё это богатство разложено на вышитом рушнике, постеленном на столик. «Борисов», «Галю», вышитый петухами рушник... Куда я попал? Такое впечатление, что я снова в своей родной Одессе оказался. В нашем дворе тоже украинская семья проживала, так Осип Петрович свою жену также ласково называл, а все полотенца в доме и занавески на окнах их квартиры были вышиты такими же петухами.

Владимир Николаевич уже достал из шкафчика стола пару стопок и бутылку с прозрачным содержимым, как догадываюсь, с местным самогоном, так как никаких этикеток на бутылке не вижу. Немного смущаясь жестом показываю, чтоб мне наливал только «на донышке». От чего-то у меня никак «не складываются отношения» со спиртным.

Почему-то пьянею очень быстро, утром голова не болит, но «вчерашнее» помнится как-то смутно. У меня «ранний алкоголизм», как со смехом объясняла такое состояние моя подружка Мишель. Смех-смехом, но стараюсь не злоупотреблять, отговариваясь «спортивным режимом». Ну его нафиг, такие «диагнозы». Выпили за знакомство и Порфёненко обтерев руки рушником просит показать мою лицензию пилота.

— Михаил Григорьевич, у меня для Вас есть предложение, но только если ваша лицензия меня устроит. Если Вы действительно пилот и Ваша лицензия это подтвердит, то могу предложить Вам место пилота на время перегона двух самолётов в Асунсьон. А там у меня личный самолёт, о котором Вам и говорил. Если мы сойдёмся в цене, то я его Вам продам. Самолёт хороший, но мне больше не пригодится. Война с Боливией подходит к концу и мой командир, Георгий Иванович Ширкин твёрдо пообещал мне похлопотать перед Сергеем Францевичем Эрном о моём зачислении в постоянный штат эскадрильи по окончании войны.

— Господин капитан в хороших отношениях с господином полковником и считает, что отказа мне не будет. У меня большой опыт полётов и два подтверждённых лично сбитых; «Альбатрос» и «Фокер» на германском фронте и один «Викерс» сбитый уже на этой войне, правда сбитый в группе. Так что пока я не «ас», но твёрдо намереваюсь им стать с помощью нового самолёта, за которым и прибыл в Аргентину.

От моей лицензии Порфёненко приходит в полный восторг и тут же сходу предлагает поступить добровольцем в парагвайские ВВС. Удостоверения «инструктора» и «военного пилота» вызывают у него искреннее восхищение, и он начинает настойчиво меня уговаривать «соблазняя плюшками»:

— Михаил Григорьевич, зарплата пилотов-добровольцев выплачивается в твёрдой валюте. Месячный оклад в размере пятисот долларов, за вылет на разведку или сопровождение бомбардировщиков выплачивается премия в размере двадцати долларов, если приходится вступать в бой, то выплаты дополнительно увеличиваются на пятьдесят долларов. За каждый лично сбитый самолёт противника — премия в размере месячного оклада.

— По окончании боевых действий правительство Парагвая обещает каждому добровольцу земельный надел, а гражданство страны с полным уравниванием в правах с местным населением выдаётся сразу после зачисления в армию и принятия присяги. У нас уже почти сотня офицеров из бывших наших соотечественников и почти две тысячи рядовых солдат и казаков, Вы не пожалеете. Мы построим здесь новую Россию!

Да, мне понятна его тоска по родине и желание вновь её обрести. Но мне новая родина не нужна, у меня она уже есть и твёрдо намерен туда вернуться, только бы из этой дыры выбраться. Но кажется «свет в конце тоннеля» уже забрезжил, осталось только добраться до обещанного самолёта. Разговор тихонько сворачиваю в нужное мне русло и предлагаю отправится в этот самый «Борисов», куда и перегнал свои самолёты отставной поручик, опасаясь их конфискации местными властями.

Наивный. Если бы такое решение правительство Аргентины приняло, то самолёты уже носили бы опознавательные знаки ВВС Аргентины и права Парагвая на эти самолёты их бы не остановили. Парагвай Аргентине ни разу не соперник. В недавнем прошлом он уже умылся кровушкой, лишившись и части территорий, и потеряв немало своих мужчин в конфликте против тройственного союза Аргентины, Бразилии и Уругвая. «Маленький, но гордый» Парагвай стал ещё меньше, но гордости и задиристости не утратил, о чём свидетельствует текущая война против «большой и наглой» Боливии.

***

Берём «четырёхногое » такси и едем в «Борисов», который оказался пригородом Буэнос-Айрес и назывался «Berisso». Действительно, созвучные названия. Дорога занимает больше часа и в пути Владимир Николаевич успевает рассказать мне и свою занимательную историю приключений, и по какой надобности он оказался в Аргентине. Сам Порфёненко выходец из мещан Херсонской губернии. В четырнадцатом году оканчивает физико-математический факультет Императорского Новороссийского Университета в Одессе, но с началом войны уходит добровольцем на фронт.

Воюет вольноопределяющимся, рядовым пулемётного расчёта пулемётного взвода на западном фронте, в марте пятнадцатого года был ранен. За тот бой и проявленную храбрость получает свой первый Георгиевский крест и лычки младшего унтер-офицера. Лечение проходит в полевом госпитале, расположенном рядом с аэродромом, где и «заразился» авиацией. После излечения написал рапорт и был зачислен в Гатчинскую военную авиационную школу, по окончании которой был направлен на юго-западный фронт в девятнадцатый корпусной авиаотряд.

При возвращении из своего первого разведывательного полёта был атакован двумя «Альбатросами», которые он «позорно прошляпил». Но не струсил и вступил с ними в схватку, имея на вооружении лишь один «Льюис» против двух пулемётов у врага. В результате боя один «Альбатрос» был сбит и упал на нашей территории, а второй «ушёл с дымами». Бой Ньюпорта-одиночки против двух германских самолётов происходил на глазах у многочисленных наблюдателей с обеих сторон фронта и вызвал большой подъём воодушевления у русских солдат.

Сведения, доставленные отважным лётчиком, также оказались ценными. Как итог — очередное повышение в звании до старшего унтер-офицера и второй Георгиевский крест, о чём Владимир Николаевич поведал с гордостью и смущением, всё-таки он «ушами-то прохлопал», хоть и не оплошал в итоге. Но командование оценило смелость героя и вскоре направило бывшего выпускника университета на четырёх месячные краткосрочные курсы во фронтовую школу прапорщиков. При выпуске воспользовался привилегией годичного срока службы и имея за плечами техническое университетское образование аттестовался на офицерский чин получив звание подпоручика.

Далее служба продолжалась в том же девятнадцатом авиаотряде, но уже в должности старшего лётчика звена. Теперь добавились обязанности командира и вновь отличился, но уже при отражении вражеского налёта бомбардировщиков на наши позиции. Будучи ранен, из боя не вышел и в составе звена продолжал атаковать численно превосходящего противника пока тот не отказался от своих намерений и не убрался восвояси. Сел на поле сразу за нашими траншеями и потерял сознание от потери крови. Опять длительное лечение в госпитале и награда орденом Святого Станислава третьей степени с мечами.

Последнюю свою награду, «клюкву» на наградной кортик за сбитый в бою «Фокер» и опять в дуэли «один против двух» получил уже в январе семнадцатого года, после чего был досрочно произведён в поручики и откомандирован в Ревель для освоения полётов на гидроплане, где был включён во вторую авиагруппу четырнадцатого корпусного авиаотряда Балтийской воздушной дивизии.

Но надолго там не задержался, так как вновь был командирован, на этот раз во Францию для освоения новых типов самолётов-истребителей. Генеральный штаб планировал создать несколько авиаэскадрилий из русских пилотов на французских самолётах для поддержки Русского Экспедиционного Корпуса во Франции. Но вмешалась и спутала все карты революция в России. Корпус был расформирован.

До конца войны служил добровольцем во французских ВВС, но как заметил сам Порфёненко, «служба была кислой», только редкие вылеты на патрулирование и дежурство по аэродрому. Французское командование не очень-то доверяло русским добровольцам, опасаясь пагубного влияния «революционных настроений» на умы французских военных. По окончании войны помыкавшись в поисках работы и не найдя для себя места во Франции, купил билет на пароход и отплыл в Квебек.

Первое время работал в порту грузчиком, но затем осмотревшись и освоившись переехал в Монреаль и записался в труппу «Воздушного Цирка». Вначале прыгал с парашютом, но затем перешёл пилотом в пилотажную группу. До начала Великой Депрессии воздушный цирк процветал, но затем всё рухнуло, и труппа распалась. Накопленные сбережения начали таять и тут случайно на глаза попалось объявление о продаже самолёта-биплана.

Прежний владелец, лётчик-любитель погиб при неудачной посадке. Ось шасси при приземлении на опушку рощи ударилась об неприметный пень и лопнула. Авария пустяковая, самолёт не сильно-то и пострадал, но вот пилот по какой-то причине оказался не пристёгнут, от удара вылетел из кабины и расшибся о землю насмерть. Самолёт почти новый и при первой покупке стоил шесть тысяч долларов, но вдова соглашается сделать «скидку на ремонт», и Parks P-2A обходится новому владельцу всего в пять с половиной.

Владимир разыскивает своего соотечественника, хорошего знакомого и друга. Бывшего парашютиста из «воздушного цирка» Сашу Александрова и тот соглашается «попрыгать», но только до Остина, где находятся штаб-квартиры многих нефтяных компаний, которым он хочет предложить свои услуги. Так как по образованию он инженер-химик и имел ещё довоенный опыт бурения нефтяных скважин где-то в Сибири. Вот они и «попрыгали на «Кузнечике» из Канады в США.

— Почему «Кузнечик»? — мой новый знакомый смущённо улыбается. — Так у нас на Херсонщине знаешь какие кузнечики бывают? Во! — и я вижу оттопыренный большой палец. — Не кузнечики, а настоящие кони! И окрашены интересно. Надкрылки красно-бордовые, спинка красно-оранжевая, а брюшко светло-оранжевое. Совсем как у моего самолёта, да ты сам увидишь!

В Остине соотечественники расстались, а перед Владимиром в полный рост встала дилемма: Продать самолёт и искать работу, или попробовать выступать в одиночку и катать пассажиров на ярмарках. Но тут опять всё решил случай. Так и не приняв конкретного решения отставной поручик направился в Мексику, где заменил двигатель самолёта на новый, подвернувшийся «по случаю» и провёл самолёту полный технический осмотр и регламентное обслуживание.

Вот там, в Мехико, он и прочитал воззвание Беляева Ивана Тимофеевича, бывшего генерала русской императорской армии. Обращённое к русским соотечественникам-иммигрантам с просьбой о помощи Парагваю в борьбе против Боливии, на стороне которой выступили «старые знакомые» по недавней войне в Европе — «германские недобитки». Прочитал и долго раздумывать не стал. Установил два дополнительных топливных бака и привычно «попрыгал» по западному побережью в сторону Чили.

Так и «допрыгал» до чилийской Каламы, а оттуда уже махнул через Анды в аргентинский Сан-Педро, откуда до Асунсьона было «рукой подать». На всё про всё ушло три месяца, но и Владимир не просто так время проводил. Надо было и дорогу узнать перед очередным прыжком и денег на бензин заработать. Не во всех городках находились желающие покататься за пять долларов.

Иногда профессию грузчика и разнорабочего приходилось вспоминать. Но как только накапливалась необходимая сумма, «Кузнечик» вновь отправлялся в полёт. И в итоге наконец-то благополучно долетел до Асунсьона. Лётные документы были в порядке, да и «кроки» с маршрутом из Канады в Парагвай вызывали уважение. Так что зачислили в ВВС без проблем, вот и воюет уже два года.

Только какая это война для настоящего боевого лётчика? У Парагвая самолётов-то раз-два и обчёлся. В Боливии такая же картина, хотя там самолётов побольше, всё-таки страна побогаче нищего Парагвая. Но войну проиграет всё равно. Там во главе армии стоит германский генералитет, а в Парагвае — российский. А русский прусака бил завсегда!

Вот из-за неразберихи с самолётами Порфёнов и прибыл в Буэнос-Айрес. Правительство Парагвая решило закупить в Италии пятнадцать истребителей, но денег как обычно и бывает хватило только на семь. А когда ящики с грузом прибыли в Асунсьон и самолёты начали собирать, оказалось, что их вообще всего пять. А где ещё два, полностью оплаченные?

Стали разбираться. Фирма «Фиат» утверждает, что груз полностью укомплектован, отправлен и высылает подтверждающие документы. Ищите у себя! А где? Вот и отправили Владимира Николаевича на поиски. И нашёл! Там же, куда была доставлена первая партия самолётов, в грузовом порту Буэнос-Айреса, только в другом ангаре.

Предыдущие горе-получатели груза самолётов в глаза не видели, да и с грамотностью у них просто беда, вот и не сверили накладные. Метисы! Что с них возьмёшь? Так и потеряли больше года на поиски. А Порфёненко уложился в два месяца вместе со сборкой самолётов. Профи! Да ещё и женщину себе нашёл... Профи вдвойне!

***

Так за разговорами и до «Борисова» доехали. А там я вышел из пролётки, ахнул и рот разинул. Это Аргентина? Ущипните меня кто-нибудь, да покрепче! Белёные известью хаты-мазанки, резные и расписанные цветами наличники. Занавесочки на окнах кружевные и цветами да петухами вышитые. Плетни! А на кольях горшки и крынки нанизаны, то ли сохнут, то ли для красоты висят. По улицам куры вперемежку с гусями и индейками бродят, в хлеву свиньи хрюкают, на выгоне коровы пасутся, вот только козы подкачали.

Какие-то они «не украинские», раньше никогда не встречал такую «лохмато-волосатую» породу, но наглостью моим «одесским» не уступят, так и норовят в огород и палисадник пробраться и что-нибудь там сожрать. И цветы кругом, и в палисадниках, и в огородах. А что? Подсолнух тоже цветок! Короче, у меня чуть полный разрыв шаблона не случился.

— Что, Михаил Григорьевич? Тоже обомлел? Вот и я также стоял, когда два месяца назад сюда попал. А уж когда свою Галю впервые увидел, то понял, что совсем пропал. Словно опять на свою родную Херсонщину вернулся. Первые поселенцы в Борисов прибыли ещё до революции. В основном с Волыни и Галиции. После революции и гражданской войны с юга России тоже много переселенцев перебралось сюда. Моя Галя вместе с родителями в двадцать первом году добралась.

Ей всего восемнадцать было, а уже вдова. Вот и куковала в одиночестве. А за кого здесь пойдёшь? Индейцы даже крещёные, все страшны как черти, к тому же всё равно дикари, хоть и пообтесались немного. Наших парней мало, им на белый свет посмотреть хочется, и сельская жизнь их не привлекает, а те что остаются — просто нарасхват. Вот и выкобениваются, перебирают да ищут невест что побогаче, но тут девчата у нас все хорошие. Просто как на подбор, кровь с молоком и всё что надо при них. Да сам сегодня увидишь!

Хм, мне становится немного смешно, и я ухмыляюсь. Поручик-то не оставляет надежд «заякорить» меня на этой земле. Как бы и «медовую ловушку» мне сегодня не подсунул. Хотя, нет. На такое он не способен, судя по тому, что от него услышал он слишком честен и благороден, и наивен. Несмотря на все его годы. Но вот как-то надо разузнать, не сохранились ли у него те «кроки», о которых он упомянул? Очень меня заинтересовал его «прыжок» через Анды. Если это смог сделать Порфёненко, то по его следам и подавно смогу повторить. Тут из хаты во двор выбегает молодая женщина и глядя на нас встревоженно замирает, а Владимир Николаевич просто расцветает.

— Галя! А у нас сегодня гость. Смотри какого молоденького хлопчика я привёз! Предупредишь Панаса Сидоровича чтоб баньку протопил? — и виновато вздохнув добавляет: — Улетаю завтра, надо бы соседей позвать вечером. Посидеть душевно, песен попеть. Кто знает, когда свидимся? — и уже обнимая женщину за вздрагивающие плечи успокаивающе шепчет: — Не плачь кохана, я обязательно вернусь, только жди меня!

Оставив свои вещи в хате идём на выгон где стоит общинный амбар, ставший временным ангаром для самолётов. Да уж! Фиат CR.20bis на первый взгляд выглядит как родной брат моей «кошечки», но отличия есть. Одноместный, крепление колёс на раздельных стойках с жидкостно-газовыми амортизаторами, а не посредством центральной оси как у моей «тигры».

Места крепления турелей для двух пулемётов «Викерс» перед кабиной пилота пока свободны и скрыты кожухом фюзеляжа. Но это понятно, никто в здравом уме не разрешит перегон чужого вооружённого «транзитника». Внутри кабины пилота по бокам фюзеляжа у приборной панели замечаю какие-то непонятные мне скобы. На мой вопросительный взгляд Порфёненко поясняет:

— Это рычаги перезарядки пулемётов. Сейчас они застопорены, но, когда будут установлены пулемёты стопоры сниму. Если во время стрельбы патрон заклинит в стволе, достаточно дёрнуть за рычаг и заклинивший патрон выпадет. Поможешь мне пулемёты установить и пристрелять на стрельбище? А я тебе за это пострелять дам! — вот же хитрован! Да кто ж от такого предложения откажется? Только не я!

Оптический авиационный прицел я уже видел на Девуатине, здесь стоит похожий. На первый взгляд опасная штука и как-то боязно в него заглядывать, если самолёт «тормознёт», то и глазом можно насадиться как на копьё. Хорошо, что в воздухе тормозить не об что. Но прицел, по моему мнению, никудышный. Нихрена в него не видно и как через него прицеливаться в бою понятия не имею.

Мой друг Поль Рене тоже разделяет подобное мнение и говорит, что целиться надо «по курсу», но для этого пулемёты должны быть хорошо отцентрованы и пристреляны, а пилот должен знать «своё место» и не ерзать в кресле. В общем-то, здравое суждение. Тем более, что сам Рене предпочитал стрелять с расстояния в сорок-пятьдесят метров и тут трудно промахнуться даже без прицела.

Из незнакомого только гашетки на ручке управления. У меня на «тигре» они вообще отсутствовали. Порфёненко поясняет, что это новая модификация, на прежних типах самолётов стрельба велась «по старинке», посредством спусковой скобы на пистолетной рукоятке пулемёта. Зажимай ручку управления самолётом левой рукой или коленями, если стоят два пулемёта и стреляй. В общем, как хочешь, так и выкручивайся, какая уж тут точность стрельбы? С разрешения «нанимателя» откинул предохранительную скобу с «баранки» на ручке управления и примерился.

Хм, удобно. Каждая ладонь держится за свою половинку «кренделя», а большие пальцы ложатся на гашетки электроспуска. Правый палец — правый пулемёт, левый — соответственно левый пулемёт. Жмёшь на обе, стреляешь «с двух рук» как ковбой. Предохранительная скоба откидывается движением больших пальцев вверх с небольшим усилием, а затем уже сама фиксируется пружинкой в открытом состоянии. Закрывается указательными пальцами движением «вверх и на себя». Очень функционально. Визуальный осмотр «Фиатов» показал, что они в полном порядке и к вылету готовы. Что ж, значит завтра вновь в небо!

***

В бане парюсь вместе с «дядькой Опанасом», он сам предложил так к нему обращаться. Да уж, совсем я отвык от бани. Когда в последний-то раз парился? Да ещё в прошлой жизни! В этой только ванна и душ. Эх! Какое же это наслаждение! А вот семья Панаса оказывается тоже с Херсонщины и, по его словам, он успел хлебнуть горя «в смутное время».

И то, что сейчас на его родине «красные» он тоже знает, как и то что я с Одессы. Так-то в последнее время и не скрываю ни от кого, откуда я родом. Надоело мне от всех таиться, да и стоит ли? Вот и Панас разглядывает меня исподтишка, словно надеясь найти у меня дьявольский хвост или рога. Пусть смотрит, мне не жалко. Может что и найдёт, или поймёт.

— А ты крестик-то в рот зачем спрятал? Али потерять боишься? Чудно мне, сам говоришь, что советский, а крест носишь. Неужто большевики крещёными бывают?

— Ничего я не боюсь, только ты дядька Опанас так наподдавал жару, что об медь обжечься опасаюсь. И насчёт крещёных большевиков ничего тебе сказать не могу, я не большевик, и в пионерах-комсомольцах тоже не состоял. Но, наверное, в детстве и они крещёными были, а то что крест ношу, так советская власть религию не одобряет, но терпит. И носить нательный крестик или нет, это от самого человека зависит.

— Ну-ну. Сладко ты поёшь хлопец, я бы вот посмотрел, как ты заголосишь, когда в свою Одессу с крестиком-то вернёшься!

— А что мне не петь-то, я ж музыкант. — стараюсь перевести неприятный для меня разговор в шутку. В чём-то Панас прав, мои близкие друзья и знакомые видели у меня крестик. Наверное, и Довгалевский с Розенбергом об этом знали, но помалкивали. Сам к кресту отношусь спокойно и религиозным адептом никогда не был, хоть и крестился в зрелом возрасте.

Но тогда «мода» на это пошла, вот и не захотел выделяться, конформист хренов. А вот сейчас уже и не знаю, как быть. Крестик-то мне как память достался и снимать его как-то совсем не хочется. Своего рода талисман и оберег, хотя это совсем не христианские ценности, а скорее языческие. Ладно, «я подумаю об этом завтра». ©

— Тю-у-у! Музыкант, а ты на жизнь-то чем зарабатываешь? Какое у тебя в руках ремесло?

— Песни сочиняю и пою. Музыку тоже сочиняю и играю. Мне нравится, людям тоже. — пожимаю плечами. — С чего ещё может жить музыкант?

— Не, ты не понял! Я тоже люблю песни петь, хоть и нравится это не всем. Я спрашиваю, чем на своё прожитие зарабатываешь?

— Так музыкой и зарабатываю! Чего тут непонятного?

— Тю-у-у! Да ты совсем негодящий оказывается! А я-то своё время тут на тебя зазря трачу! Соседи вот интересовались и тебя поспрашивать велели, разузнать что ты за человек. А что теперь им скажу? Мол, лицом пригож, телом чист, а всё мущинское в исправности и другим на зависть? Так это в мужчине не главное. Не кормилец ты! Не отдадут мои знакомцы за тебя своих дочек! — мой собеседник явно разочарован и мне становится интересно.

— Дядька Опанас, а что по-твоему в мужчине главное?

— Как что? Руки! И то дело, что честным трудом дозволяет семью в достатке и порядке содержать. Вот зятя моего возьми. Орёл! Как только дочку мою приметил, так сразу и свататься пришёл. И не остановило его что не девица она, и перестарок. Сразу увидел, что Галя баба годная и работящая, да и сам работящий. Охфицер! Лётчик!

— За месяц зарабатывает больше, чем я на своей скотобойне за полгода. За таким мужем моя дочка как за каменной стеной будет. А ты? Много ты на ярмарках своими песнями заработаешь? Да видел я этих музыкантов... Пьянь да голь перекатная, ни кола, ни двора! — Панас в сердцах сплёвывает, мы ополаскиваемся и в молчании одеваемся.

Вечером во дворе расставляются столы и лавки, выставляется угощение и подходят принаряженные гости. Тоже несут у кого что есть, чтоб не с пустыми руками и разинутым ртом на чужой каравай, а со своей снедью. И дочек приводят, действительно — «кровь с молоком». Все как на подбор, одна другой краше и «всё при них». Видимо перспектива выдать родимую кровиночку замуж «за своего», хоть и «голодранца», всё-таки выглядит предпочтительней, чем замужество с «нехристем-дикарём».

Ловлю на себе и бесцеремонно-оценивающие взгляды родителей и заинтересованные девичьи. И мне становится немного неуютно. Я не племенной жеребец чтоб так откровенно меня разглядывать, да и без толку эти «смотрины», завтра поутру мы улетаем. Поручик торопится воротиться в часть, да и мне уже не терпится поскорее «вернуться домой».

«Проводины» в полном разгаре, Галя уже успела и порыдать всласть, и поголосить, и успокоиться, чтоб не портить гостям праздника своими слезами. Гости изрядно выпили под напутственные речи и пожелания «не посрамить славы русского оружия» и «всыпать германцу перца под хвост». О самих боливийцах упоминают вскользь как о дикарях, не заслуживающих внимания.

Дикари он и есть дикари, что боливийские, что парагвайские, что свои «местные» аргентинские. Нехристи, что о них попусту болтать? Пришло время песен и плясок. А то что это за праздник, если нет танцев и глотку всласть нельзя подрать? Душа требует... расступись народ честной! Ко мне пробирается подвыпивший Панас и подвинув кого-то из гостей садится рядом на лавку.

— Микола, так Володимир кажет, ты тоже пилот? А чего молчал? Зять говорит, завтра на фронт самолёты начнёте перегонять. Ты тоже в военные лётчики поступишь? Це — дило! Давай за это выпьем! — и Панас пытается налить в мою стопку самогон, но я прикрываю её рукой.

— Не, дядька Опанас, я не пью, завтра в полёт и не хочу по пьяни разбиться. И Владимиру Николаевичу тоже больше не наливайте, а то ему отказать Вам будет неудобно, но это может привести к трагедии. Вы же не хотите, чтоб из-за Вашего гостеприимства Галя опять осталась вдовой?

— Тьфу-ты! Сплюнь дурень! Как и подумать о том мог? — Панас сердито смотрит на меня, затем переводит взгляд в сторону дочери. Грозно хмурит брови и взглядом показывает ей на полную стопку возле мужниной руки. Та понятливо кивает и словно по мановению волшебной палочки стопка тут же сменяется на стакан с компотом. Никто и заметить ничего не успел. Однако, какая у Панаса понятливая и проворная дочь!

— Но хоть споёшь? Али музыканту за песню грошики потребны? — Панас явно меня подначивает.

— Обязательно спою. Пусть народ напляшется вволю, а как устанет да передыха запросит, так и спою! — это уже отговариваюсь от немедленного исполнения вокала «по просьбам публики». Мне самому интересно послушать, что сейчас «поют в глубинке». Панас возвращается на своё место, а я просто сижу и наслаждаюсь атмосферой праздника, поднимая стакан с компотом, когда следует очередной тост.

Поют в основном украинские песни, некоторые слышу впервые, а судя по малознакомым, но характерным словам, это скорее всего песни Волыни, Галиции или Закарпатья. Слышны и казачьи песни на русском языке. Это видимо уже привезли с собой эмигранты из последней волны переселенцев с южных регионов России и Украины.

Практически все песни в хоровом исполнении и аккомпанирует «хору» местный любительский «ансамбль народной музыки». Пусть не профессионально и не совсем слаженно, но от души и с удовольствием. В одном из перерывов на «перевести дух» подхожу к музыкантам и прошу разрешения сыграть на аккордеоне. Мне не отказывают и присаживаюсь на лавку у стола. Пробегаю по клавишам, и убедившись в исправности инструмента исполняю просьбу дядьки Опанаса:

Ніч яка, Господи! Місячна, зоряна: ясно, хоч голки збирай...

Вийди, коханая, працею зморена, хоч на хвилиночку в гай!

За столами смолкает шум и говор, а музыканты поспешно разбирают свои отложенные в сторону инструменты и подключаются к исполнению, так и не успев толком закусить.

Сядем укупі ми тут під калиною — i над панами я пан...

Глянь, моя рибонько, — срібною хвилею стелеться полем туман.

Я пою в полный голос и у меня легко и покойно на душе. Словно я у себя на Родине и вокруг меня мои старые друзья и знакомые. Аккордеонист, лишённый инструмента, поспешно записывает слова песни в пухлую тетрадку, а его сотоварищи как могут мне подыгрывают, но полностью признавая моё право на соло и лишь чуть слышно аккомпанируя аккордеону. Интересно, неужели эту старинную песню, написанную Михаилом Старицким здесь ещё никто не слышал?

А как запомнят мелодию? Что-то сомневаюсь в том, что здесь у кого-то есть музыкальное образование и знание нотной грамоты. Но эти мысли лишь небольшой фон и не мешают мне полностью отдаваться пению и игре. Я играю и вспоминаю замечательного советского киноактёра и режиссёра Леонида Фёдоровича Быкова, которому сейчас ещё нет и шести лет. Но который вырастет и снимет культовый советский фильм о лётчиках на войне, песня из которого обретёт своё второе дыхание. Будем Жить! И мы обязательно будем жить и петь замечательные песни. В том числе и из этого кинофильма.

https://vk.com/video157209558_168602674

***

«Проводы» закончились далеко за полночь, но я ушёл раньше. Мой «сольник» растянулся почти на час, да потом ещё тексты песен правил. Хорошо, что «нотных грамотеев» среди музыкантов не нашлось, а то бы и до утра провозился, но «лабухи» божились, что все песни переняли на слух. Дай-то бог, мне не жалко, пусть поют. Но затем перед моими глазами как-то подозрительно часто замелькала «кровь с молоком», а меня начали усиленно зазывать в гости, обещая отдельную горенку с пуховой перинкой и намекая что у «Опанаса в хате тесно».

Ага, вот так вот ляжешь на перинку с подушкой в обнимку, а проснёшься с дивчиной под боком. И пожалуйте бриться! В смысле жениться. Нет уж! В тесноте да не в обиде. Отговорился ранним вылетом и ушёл спать, да и поручик с молодой женой вскоре явились «прощаться». Но этого уже не слышал, устал как собака и сладко дрых без задних ног, даже не помню, что и снилось, но вот перед самым пробуждением привиделась чем-то встревоженная Сонечка. Даже удивился при пробуждении, давно она ко мне в сновидениях не приходила, уж и забывать начал.

Утро ясное, на небе ни облачка и видимость «миллион на миллион». У земли слабый ветерок, но без порывов. Владимир Николаевич прощается с семьёй, садится в свой «Фиат» и уходит на взлёт. Я пока остаюсь на земле. По договорённости с Порфёненко дождусь окончания его «пилотажа» и только после этого взлечу. На мне второй комплект лётной формы, что запасливый пилот приобрёл для себя, но для меня не пожалел. Комплекция у нас одинаковая и галифе с гимнастёркой подошли мне «как родные», только реглан на размер больше, но это не существенно.

И ботинки с крагами тоже оказались впору. Раньше думал, что они только с обмотками носятся, оказалось есть вариант с носками и крагами. Мой саквояж и «костюмчик от Кравица» аккуратно упакованный в тючок вполне себе спокойно поместились в рундук за спинкой кресла пилота. Чаша кресла уже выполнена в классической форме, но вместо парашюта в чаше опять лежит кожаная подушка, набитая овечьей шерстью. Понятно, «Парашют в комплектацию самолёта не входит». © Ну да ладно, мне ж не воевать на нём, а только до аэродрома долететь. Надеюсь, что долечу без лётных происшествий.

Бравый поручик действительно оказался отличным лётчиком-пилотажником, так он в «воздушном цирке» без малого десять лет выступал. Наловчился. Но вот о чём его голова садовая думает, это уже мне непонятно. Так и выкидыша у молодой жены дождаться недолго, а то что «у Гали задержки и все сроки прошли», мне «будущий папаша» уже успел похвастаться пока мы к взлёту готовились.

Подхожу к женщине, беру её за руку и начинаю комментировать фигуры самолёта, попутно громко нахваливая пилота (и проклиная про себя эту бестолочь), и объясняя для чего в воздухе нужна та или иная фигура, и какую роль она играет в бою. В общем убедил взволнованную молодку, что ни один враг к такому мастеру-виртуозу и близко не подберётся, и она может быть за мужа совершенно спокойна. Вроде бы успокоил.

Но вот самолёт встаёт на круг ожидания и приходит моё время. Прощаюсь с дядькой Опанасом и тот горестно вздыхает:

— Эх, Михась! Жаль у меня ещё одной дочки нету. Я б за тебя отдал её не задумываясь! Но ты, если что, нас не забывай и приезжай. За тебя любая наша краля с удовольствием пойдёт. И песни ты ладно складываешь, и поёшь душевно и дело у тебя стоящее! Глянь, все девчата только на тебя и смотрят!

Это действительно так. На селе и в маленьких городках вообще все рано встают, а тут такое событие! Посмотреть на «еропланы» сбежалась вся округа, но мне уже пора. Сажусь в кресло, пристёгиваюсь и зажимаю тормоза. По моей команде из-под колёс убирают тормозные башмаки и подаю команду «от винта». Хоть и нет здесь авиамеханика и пуск от сжатого воздуха, но регламент есть регламент, мало ли какой недоумок под винт сунется. Винт начинает раскручиваться, включаю магнето, открываю подачу топлива и одновременно закрываю подачу сжатого воздуха.

Двигатель чихает, взрыкивает и начинает работать в штатном режиме. Отпускаю тормоза и самолёт слегка раскачиваясь начинает выкатываться на выгон. У этой модели вместо костыля установлен дутик и качусь по земле без привычной мне тряски. Добавляю оборотов и зажимаю тормоза прогревая двигатель. Но вот пришло время взлетать. Делаю небольшой круг над полем, приветливо покачиваю зрителям крыльями и набираю высоту.

Опасаясь за «казённое имущество» Владимир Николаевич строго-настрого запретил мне «крутить фигуры», но попробуй тут удержись после его выступления и тех ожидающих взглядов от местных красоток что меня провожали. Пилот я или пивень из курятника, что только кукарекает громко, но на плетень и тот с трудом взлетает? Оглядываюсь в поисках своего «ведущего» и заметив его кручу рукой над головой, подавая сигнал, что иду вверх.

«Горка» и сразу «хаммерхед», вновь «горка», «мёртвая петля», «иммельман», «бочка», «бочка размазанная», вновь «горка» и «сплит». «Крен» и с крутого «виража» сбросив скорость выхожу и занимаю своё место рядом с Порфёненко. Всё, можно лететь! «Командир» грозит мне кулаком, но потом не выдерживает и хохочет, показывая большой палец. Он меня прекрасно понимает и не осуждает, а грозит для порядка.

«Строем фронта», то бишь «крыло к крылу» идём вдоль реки Парана до Росарио, там первая посадка. Могли бы и с одной дозаправкой перелететь до Асунсьона, но Порфёненко не хочет рисковать. Всё-таки двигатели ещё «не обкатанные», да и крепление расчалок надо проверить. Мало ли, может от тряски ослабли? Но всё в порядке и дозаправившись берём курс на Ресистенсию, это уже близко к максимальной «паспортной» дальности в восемьсот километров.

В Ресистенсии вновь заправляемся и оформляем на таможне «перевозку транзитного груза» через границу с Парагваем. Документы в порядке, все подписи и печати на своих местах, таможенный сбор уплачен. А в ящиках на пароходе и по реке, или «своим ходом» по воздуху, чиновника не интересует совершенно, это не его проблемы.

Вновь разбег, короткий полёт и через два часа садимся на взлётное поле вблизи столицы Парагвая. Моё путешествие окончено. Сейчас оформим купчую на биплан, переоформим документы на «Кузнечика» и завтра с утра слетаем в парагвайский Форт Филадельфия на расположенную там «авиабазу». Установим и пристреляем пулемёты, переночуем и утром вернёмся в Асунсьон. «Кузнечик» уступит место в ангаре моему истребителю, и мы разлетимся с Владимиром Николаевичем в разные стороны. Он на фронт, я в Чили.

Вечером в гостинице тщательно изучаю топографическую карту с нанесёнными от руки ориентирами перелёта (те самые «кроки») и старательно запоминаю все наставления Порфёненко о предстоящем маршруте. От него же узнаю, что Анды вообще-то уже «покорены», это сделал француз Жан Мермоз проложив «воздушный мост» из Аргентинского Буэнос-Айрес в Чилийский Сантьяго.

Но этих карт у меня нет и вряд ли где их добуду, так что пояснения своего «штурмана» слушаю внимательно. Первоначально у меня была идея «перепрыгнуть» Анды, продать самолёт, сесть на корабль до Панамы и уже оттуда пароходом добираться до Нью-Йорка. Однако теперь у меня есть самодельная, но очень подробная карта до самой столицы Канады.

Но мне хватит проработанного маршрута и до Индианаполиса. А уж оттуда до Нью-Йорка как-нибудь и без карты долечу. С подвесными баками как раз один перелёт на максимальную дальность. В крайнем случае сяду по пути и дозаправлюсь. И по просьбе Порфёненко задержусь на сутки в Остине. Попытаюсь что-нибудь разузнать о судьбе его товарища. И в случае успешных поисков передам последнему привет и небольшое «вспомоществование» от старого товарища.

— Понимаешь, Михаил Григорьевич, беспокоюсь я за него. Из Мехико в Остин ему звонил, но со мной в Парагвай Саша лететь отказался, мол какой из него вояка с калечной рукой? У него левая кисть в сшибке с красными была срублена, протез носит. Если не приглядываться к перчатке, то и не заметно. Прыгать с парашютом это ему не мешало, на афишах о нём так и писали: «Однорукий Казак» и публика специально приходила посмотреть на его прыжки. Охоча она до таких опасных представлений.

— Но вот какой из него инженер я не знаю и смог ли он устроиться на работу в какую-нибудь нефтяную компанию тоже не имею сведений. Только слышал от него самого, что ещё из Монреаля он писал в Россию какому-то из своих знакомых в больших чинах и вхожего в правительство Советов, что готов вернуться, но требует гарантий безопасного проживания в обмен на важные сведения.

— Да только кто ж ему такие гарантии предоставит, если прапорщик после себя в Сибири кровавую метку оставил. Если встретишь его, убеди в Борисов приехать? Там его обязательно встретят и без присмотра не оставят, я своим на всякий случай такой наказ дал. Обещаешь? — ну как тут отказать?

***

Ранним утром вылетаем на «авиабазу» и через два с половиной часа неспешного полёта уже заходим на посадку, тут по прямой чуть меньше пяти сотен километров. А вот с установкой пулемётов и их пристрелкой пришлось повозиться. Целая эпопея вышла, так и мы не мастера-оружейники. Думал будем пристреливать пулемёты в полёте и по конусу, но оказалось, что всё происходит на земле.

Откатили вручную самолёты на край поля к стрельбищу. Выставили истребитель поручика на специальную дощатую площадку, выровняли в горизонтали и вертикали, замерили расстояние от «пола» до ствола пулемёта и два помощника из аэродромной обслуги убежали с этой меркой на другой конец стрельбища, специально обвалованного высоким насыпным холмом. Выставили окрашенные в чёрный цвет щиты-пулеулавливатели на нужную высоту и спрятались в блиндаж с полевым телефоном, чтоб корректировать стрельбу.

А затем забиваешь в пулемётную ленту пять патронов и даёшь короткую очередь. Получаешь от «корректировщиков» указания по телефону, регулируешь крепление турели в зависимости от того куда пули попали и снова стреляешь. А добившись попадания в цель, контришь регулировочные болты крепления намертво.

Так же пристреляли второй пулемёт, а затем и мой «Фиат». Напоследок «синхронная» стрельба, но без работающего двигателя. Заряжаешь по десять патронов в обе ленты и лупишь с двух стволов. Промахнуться трудно, щиты размером три на три метра и расстояние до них всего двести метров. Но разброс такой, что мама не горюй!

Однако Порфёненко доволен, из двадцати патронов с двух пулемётов все пули в щите, а то что между пулевыми отверстиями расстояние в три-четыре метра, так и самолёт — мишень большая, авось куда-нибудь и попадёшь! То, что при стрельбе самолёт трясётся как лихорадочный, а в полёте ещё вибрация от двигателя добавится и раскачивание от потока воздуха начнётся, его совершенно не волнует. Это обычные «издержки» и обращать на это внимание не стоит.

Пристреляв пулемёты оставляем их оружейникам для чистки и перезарядки, а сами направляемся в казармы отдыхать. Так-то и пристрелку должны проводить оружейники, но Владимир Николаевич «личное оружие» предпочитает пристреливать сам. В общем-то логично, если есть время и желание. Я иду в небольшую комнату отдыха в казарме изучать «кроки», а поручик отправляется «радировать» и докладывать вышестоящему начальству о прибывших «на авиабазу» самолётах и готовности приступить к своим обязанностям, как только сопроводит меня в Асунсьон.

Ночь проходит тихо и безмятежно, но вот спокойно позавтракать нам не дают. Только мы принялись за кофе, как прибежал посыльный и сообщил, что «господина primero Teniente» срочно требуют «к радио» из штаба полка. Провожаю уходящего «поручика» удивлённым взглядом. Что ж он поскромничал и не сказал, что теперь ходит в офицерском чине «старшего лейтенанта»?

Но тут же переключаюсь на более насущную проблему. Этот срочный вызов может означать только одно, Порфёненко отзывают в часть и наш полёт в Асунсьон отменяется. В одиночку мне никто не позволит лететь на боевом самолёте, тем более в направлении столицы государства. Чёрт! Надо бы не забыть забрать из самолёта свои вещи, а то поручик, вернее «старлей», улетит и меня тут же пинком под зад выпнут с территории военной базы. И вот как мне теперь в Асунсьон возвращаться?

Это по воздуху меньше трёх часов неспешного полёта. По земле, да ещё не зная дорог, хрен знает сколько времени придётся добираться. Ещё вопрос, смогу ли тут нанять машину. Форт совсем маленький, а поселение русских меннонитов, основанное рядом с фортом совсем недавно беженцами раскольниками-протестантами из СССР, с воздуха совсем крошечным выглядит. И кроме флегматичных лошадок, пасущихся на выгоне, другого «автотранспорта» что-то не видно. Вот за что мне это всё, «как бедному Иванушке, кому всюду одни камушки»? Блин! Порфёненко возвращается через двадцать минут и уже по его виду понимаю, что оказался прав в своих предположениях.

— Михаил Григорьевич, тут такое дело. Расскажу вкратце, большого секрета в этом уже нет. В конце мая наши войска потерпели значительный урон от боливийцев под Балливианом и в последнее время готовили ответную контратаку. Для этого началась скрытная переброска войск и артиллерии на наш плацдарм в Каньяда Бланка. Но сегодня утром в районе плацдарма были обнаружены два вражеских самолёта-разведчика.

— Наши самолёты их отогнали, но есть вероятность, что переброску войск заметили. На нашем аэродроме всего три самолёта-истребителя и два лёгких бомбардировщика. По распоряжению его превосходительства генерал-лейтенанта Николая Францевича Эрна мне приказано немедленно вылетать в расположение дивизии на полевой аэродром.

— Что касается Вас, то приказано извиниться за неудобство и предложить добираться в Асунсьон своими силами, так как в Форте никаких машин в наличии нет. По прибытии в Столицу Вам необходимо обратиться в военную администрацию для получения полагающейся компенсации за наём транспортного средства и денежной выплаты за перегон истребителя на военно-воздушную базу в форт Филадельфия. Необходимые распоряжения уже отданы.

— Но Николай Францевич предлагает Вам завершить перегон самолёта на полевой аэродром в район Каньяда Бланка, тут всего двести километров по прямой. И в свою очередь гарантирует не только щедрое вознаграждение за перегон самолёта, но и автомобиль для возвращения в Асунсьон. — Порфёненко виновато разводит руками, понимая в какое трудное положение он меня поставил, хоть и не по своей воле. Но мой ответ приводит его в изумление и восторг:

— Господин старший лейтенант, принимайте на себя командование и обязанности ведущего. Лётчик Лапин к вылету готов! Только на всякий случай сообщите опознавательные знаки Вашего полка, чтоб пилоты не попали под мой «дружественный огонь».

— Михаил Григорьевич! Я в Вас не сомневался! — в порыве чувств Владимир Николаевич с жаром пожимает мне руку и сообщает: — Тогда не станем терять времени, самолёты к вылету готовы! А эмблема полка — Индеец с луком на фюзеляже. Не ошибётесь!

Ну, да. Он-то во мне не сомневается, а вот я? Но моё решение принято тоже не спонтанно. Во-первых, если боливийские разведчики засекли переброску войск, то пока они об этом сообщат своему командованию, пока будет принято решение на бомбардировку, пока соберут ударную группу и разработают план операции времени пройдёт немало. Так что ранее завтрашнего утра налёта можно не ожидать.

А до полевого аэродрома, куда следует перегнать самолёты, меньше двухсот километров. Это менее часа полёта. Так что, «раньше сядешь, раньше выйдешь». © И во-вторых, автомобиль, обещанный командованием, это очень «сладкая морковка». Пусть выделят и не лимузин из генеральского гаража, а самую затрапезную колымагу, но «лучше плохо ехать, чем хорошо идти» ©, эту солдатскую мудрость я усвоил ещё на своей срочной службе.

Да и случайной встречи с воздушными разведчиками противника не опасаюсь. Наши «Фиаты» на сегодняшний день на этом театре военных действий вполне себе годная «вундервафля» и способны на равных побороться с боливийскими истребителями, а для устаревших бомбардировщиков вообще являются приговором. Новых самолётов у Боливии нет и не ожидаются, а старые английские «Викерс143» уступают нашим «Фиатам CR.20bis» в скорости и маневренности.

Других истребителей, тем более вражеских бомбардировщиков, вообще не опасаюсь. Старьё времён окончания первой мировой войны, давно просящееся на свалку. Разве что американские закупки? Но это маловероятно, по нынешним законам они под эмбарго попадают, так что лечу со спокойным сердцем. Лёгкая прогулка «до гаража», чего уж там? Сяду, сдам самолёт и отчалю в Асунсьон. Что-то задержался я тут, домой хочу!

***

По времени уже должны подлетать и стрелка-указатель недвусмысленно на это намекает, сообщая что бензина в баках осталось меньше четверти. Топлива на «авиабазе» не оказалось совсем и летим на остатках того горючего, что заправили в Асунсьоне. Как-то неуютно себя чувствую, не дай бог тут пойти на вынужденную посадку, такого и врагу не пожелаешь. Местность абсолютно безлюдная. Сверху не видно не то чтобы поселений, а вообще никаких строений или других следов цивилизации. Сплошные непроходимые джунгли на всём пути от Буэнос-Айрес до Асунсьона, при перелёте в форт Филадельфия сменились обширными пустошами саванны с чахлой кустарниковой растительностью и редкими рощицами. Под крыльями самолёта просматривалась только унылая холмистая равнина с песчаными пустынными вершинами да редкими болотистыми солончаками между холмов. Местность крайне засушливая и крупных рек здесь нет, а редкие родниковые ручьи, дающие жизнь небольшим рощицам, оканчивают свой путь в немногочисленных солончаковых озёрцах и болотцах. Пустыня и болото — самый отвратительный и мерзкий ландшафт, непригодный для нормального человеческого проживания. Здесь в изобилии водятся только всякие ползающие гады да летающие кровососы, вот для них тут рай.

Но сейчас под крылом моего самолёта вновь мелькают самые настоящие джунгли. Мы летим вдоль начала северо-восточного склона водостока реки Пилькомайо, служащей естественной границей между Парагваем и Аргентиной. Сверху не видно ни одного строения или человеческого поселения и как вчера рассказывал мой новый товарищ, здесь обитают совершенно дикие и кровожадные племена индейцев. В том числе индейцев-каннибалов. Которых опасаются даже «цивилизованные» индейцы-гуарани, составляющие значительную часть парагвайской армии. Но вот внизу пошли проплешины в сплошном зелёном ковре джунглей и вновь начинается савана Гранд-Чако, поросшая редкими деревьями и кустарниками. Замечаю поднятую вверх руку ведущего, этот сигнал предназначается мне и означает «Внимание». Прилетели! Но где же аэродром? Вглядываюсь в скудный ландшафт, но кроме стаи воронья впереди по курсу ничего не вижу. А Порфёненко «дав газу до отказу» правит прямо на эту «стаю». Мать моя женщина... Да это же самолёты! Там что, идёт бой? Хм, какой-то он «неправильный» и к тому же идёт «в одни ворота». Две группы боливийских бомбардировщиков методично бомбят позиции парагвайцев.

Летают «строем фронта», как на параде. Та группа что к нам ближе, разбившись на пять звеньев по три самолёта в шеренгу и встав в круг против часовой стрелки что-то бомбит на земле. Ей помогают три истребителя прикрытия, ставшие штурмовиками и азартно поливающие землю из пулемётов. С холодком в груди опознаю в них американские «Хоук-3» фирмы «Кертис». Млять! Эти истребители-штурмовики мало чем уступают французским «Девуатинам». Откуда они тут? В дальней от нас группе противника истребителей нет и бомбардировщиков поменьше, всего только двенадцать. Нихрена себе «всего»! Да тут, если судить по вчерашним рассказам моего товарища, собралась почти вся боливийская авиация. Тридцать самолётов! А нас только двое... Что-то это мне напоминает: — «Расклад не наш, но мы будем играть!»© А куда деваться-то? Бежать некуда.

Ударная группа бомбардировщиков противника напоминает сборную солянку. Тут и знакомые мне устаревшие французские Бреге-19 и почти новые американские «Кертис-Рай С14R», лёгкие бомбардировщики, получившие в Боливии обозначение «Боливиан Оспрей». Лёгкие-то они лёгкие, но очень уж «кусачие», по два пулемёта имеют. У пилота закреплён неподвижно, а вот у стрелка-бомбардира стоит на турели. Это что-то я погорячился насчёт «лёгкой прогулки до гаража»! Солнце у нас за спиной и враг нашего приближения не замечает, да и опасности не ждёт. Промелькнувший под крылом полевой аэродром с воронками от разрывов авиабомб и догорающими на земле остовами четырёх самолётов наглядно показывает, что парагвайских пилотов застали «со спущенными штанами». Ротозеи! А разобравшись с парагвайской авиацией противник теперь методично «разбирает» укрепления на земле, оставшиеся без авиаподдержки. Но какой же всё-таки анахронизм, это современное «боевое построение». Самолёты летят почти впритык, крыло к крылу. По центру ведущий и два ведомых по бокам. Совсем низко не опускаются, могут и пулю схлопотать, так что летают на восьмистах метрах, но вот нахрен так близко друг к другу прижиматься? Между законцовками крыльев не более десяти-пятнадцати метров. Красиво, не спорю, но для парадов, а не для боя! Что наглядно и доказывает мой ведущий.

Скорость при пикировании с полутора километров набрана приличная и мой командир заходит на ударную позицию почти поперёк курса намеченной цели. Стрельбу начинает сразу с двух пулемётов, и первая очередь практически целиком уходит по правому ведомому, но что-то достаётся и ведущему. Ведомый тут же валится на левое крыло и оставляя широкий шлейф дыма устремляется к земле. А вот ведущий звена, заметив атаку «Фиата» резко отворачивает влево и ожидаемо сталкивается со своим левым ведомым. Два самолёта обломав стойки крыльев и сцепившись расчалками начинают кувыркаться к земле и вдруг вспыхнув огненным шаром взрываются в воздухе. Страшная смерть! С парашютом так никто и не выпрыгнул. По моему настоянию мы летели не «строем фронта», как это сейчас принято в авиации, а более мне привычной «охотничьей парой». То есть Порфёненко впереди, а я на расстоянии полста метров позади него и на тридцать выше. Мне так проще контролировать курс, да и в бою это построение проверено временем. Так что атакую вторую тройку противника.

Меня уже заметили, но поздно. Бомбардир поспешно сбрасывает за борт очередную бомбу и хватается за пулемёт, глаза за стёклами бликующих на солнце очков не разглядеть, но широко разинутый в крике рот с пятидесяти метров виден хорошо. Как и то, что короткая очередь обрывает и его крик, и жизнь его пилота, прервав полёт самолёта. Вторая очередь достаётся уже ведущему звена, а вот левый ведомый почти уходит из-под обстрела резко дав газ и круто задирая нос самолёта. Был бы двигатель «Оспрея» помощнее, может быть и ушёл бы, но так обязательно заглохнет и свалится. Короткая очередь задевает только стрелка и мой «Фиат» проскакивает мимо. Доворачивать по курсу для более точной стрельбы крайне опасно, можно и столкнуться, при расхождении между нами остаётся не более двадцати метров. На прощание салютую обернувшемуся пилоту рукой, показывая жест «пистолет» и как бы намекая, что сейчас встретимся вновь. Но ухожу на «горку» и осматриваюсь.

А мой-то командир разбушевался не на шутку и «вошёл во вкус», пытаясь «расковырять» уже следующее звено, впрочем, «звеньев» как таковых уже нет. Внизу настоящая «собачья свалка» и «не наши собаки» поджав хвост пытаются смыться с этой «негостеприимной помойки». Но в пылу атаки Порфёненко не замечает, что к нему снизу приближаются сразу все три боливийских истребителя, ну, так на этот случай у него ведомый есть! Даю газ до упора и разогнавшись с «горки» догоняю ближайший «Хаук». Опять короткая очередь в упор и очередной ротозей спешит на встречу с землёй. Два его товарища резко раздумывают атаковать моего ведущего и уходят на разворот оставив ему на съедение свои бомбардировщики. Ну, господа... это не спортивно! Да и не уйти вам от меня. Я выше, скорость больше, а вы пока ещё развернётесь? Пилот второго истребителя видимо это хорошо понимает или оказывается более опытным и хладнокровным. Он разворачивается ко мне и идёт в лобовую атаку. Стрелять начинаем одновременно метров с трёхсот, но видимо ему пристрелку «ключница делала». Встречная скорость у нас запредельная и моя очередь с двух пулемётов разбирает двигатель «Хаука» и его крылья на запчасти, а самого отправляет в последнее печальное путешествие «в края вечной охоты».

Шумно выдыхаю воздух. Чёрт, даже не заметил, когда дыхание затаил. Нафиг мне такие «эксперименты»? Случайная пуля... и «пишите письма». Иду на «горку» и осматриваюсь. Дальняя группа самолётов в полном составе улепётывает домой. От нашей «группы товарищей с полосатыми хвостами» осталось только шесть самолётов, и они на полном ходу тоже чешут домой, но как-то медленно и лениво, видимо мой командир их подгоняет недостаточно усердно. Спешу ему на помощь и пристраиваюсь рядом. Поливаю улетающую группу с двух пулемётов, но вдруг правый замолкает, дёргаю рычаг перезарядки и никакого эффекта. Блин! Патроны кончились. Оглядываюсь на Порфёненко и вижу, что он тоже не стреляет. Увидев мой взгляд, командир одобрительно улыбается и показывает, что пора поворачивать назад. Действительно пора, бензина осталось на донышке, а ещё надо найти куда садится.

Из шести «беглецов» ушли только двое. Ещё четверых мы всё-таки ссадили. Два «Бреге-19» загорелись почти сразу, ещё из одного «Оспрея» пилот и стрелок выпрыгнули, покинув не горящий, но видимо повреждённый самолёт и последний «Оспрей» тоже дымил, но летел довольно долго. Из него выпрыгнул только один пилот. Видимо стрелок был убит или ранен, отчего пилот и тянул до последнего, надеясь оторваться от нас и посадить подбитую машину. Садимся на небольшую площадку рядом с разбитым аэродромом и первым делом осматриваю «Фиат». Плоскости и капот без повреждений, но вот в киль руля направления «прилетело» прилично, а я даже ничего и не почувствовал. Интересно, это когда, неужели во время «лобовой»? В груди похолодело и сердце ёкнуло, пройди пуля на тридцать сантиметров ниже, и она досталась бы уже мне. Да... Лобовые атаки надо исключать из перечня боевого применения, слишком опасно. Но ко мне уже спешит мой «командир» и вскоре попадаю в его крепкие объятья.

— Мишка! Ты видел? Я сбил семь самолётов! Семь! Я теперь АС! — из бывшего поручика так и брызжет восторг и эйфория. Да уж... сбылась «хрустальная мечта детства»©. Нашёл же чему радоваться. Вот тому что в бою жив остался, этому и я рад, вот этому стоит радоваться. А звания, статусы? Это всё проходящее, но Владимира Николаевича поздравляю от души. Он это заслужил, отчаянный человек! Пусть порадуется. Мой командир вдруг отстраняется от меня и вытягивается в струнку. Оборачиваюсь и тоже непроизвольно принимаю строевую стойку. К нам подходит небольшая группа офицеров, одетая в полевую форму Парагвая.

***

Возглавляет группу штабистов офицер в чине генерал-лейтенанта. В свите генерала один подполковник, два майора и два капитана. По виду, все типичные «русаки» или «бледнолицые европейцы», ни одного военного с примесью креольской или индейской крови на первый взгляд не заметил. Порфёненко делает два строевых шага на встречу начальству и начинает доклад:

— Ваше превосходительство! Получив по радио Ваш приказ, немедленно в составе звена вылетел на полевой аэродром. При подлёте обнаружил большую группу вражеских самолётов и принял решение вступить в бой. В результате боестолкновения противник понёс значительные потери, был рассеян и обращён в бегство. В бою лично сбил семь вражеских самолётов и четыре аппарата были уничтожены в составе группы.

— Уйти удалось только истребителю «Хаук» и лёгкому бомбардировщику «Боливиан Оспрей». — и немного смутившись добавляет: — У меня и моего ведомого закончились патроны, иначе бы их тоже ожидала незавидная участь! — и не удержавшись расплывается в улыбке: — Николай Францевич, я выполнил лётную квоту по сбитым самолётам и стал асом!

— Голубчик, поздравляю Вас капитаном. Приказ подпишу тотчас!

Генерал обнимает уже бывшего старлея и расцеловывает его в обе щёки. Хех! Однако не Брежнев первым начал целоваться, зря на него наговаривают. Усмехаюсь и оглядываюсь. И что-то мне становится как-то не по себе от пристального взгляда майора, обтирающего большим клетчатым платком бритую на лысо голову. И что он так на меня уставился, словно я ему червонец задолжал и отдавать не собираюсь?

— Господин капитан. О вашем подвиге и об этом бое мною будет составлена подробная реляция и написано представление на Ваше награждение. Вы достойны самой высокой награды, об этом похлопочу лично. Но кто Ваш боевой товарищ? Где Вы нашли такого лихого пилота? Он француз, англичанин или быть может прибыл к нам из САСШ? — и уже оборачиваясь ко мне, приказывает: — Представьте Вашего ведомого!

Но я сам сделав те же два строевых шага в направлении генерала, лихо вскидываю руку к шлемофону и рапортую:

— Ваше превосходительство, разрешите рекомендоваться: — Лапин Михаил Григорьевич! Лётчик-любитель по призванию и музыкант по профессии. По просьбе Владимира Николаевича помогал в перегоне самолётов из Аргентины в Парагвай. Прикрывая господина капитана как его ведомый, счёл необходимым вступить в бой с противником. В бою сбил два бомбардировщика и два истребителя лично, и четыре бомбардировщика в составе группы! — а что? Мастерски рапортовать и я умею, научился ещё на срочной службе и как говорится — «мастерство не пропьёшь».

— Русский? Музыкант? Боже правый! Да если бы у меня все музыканты были такими лихими, так мы бы этих германцев ещё в Великой войне по кустам разогнали! Кстати, Вы сбили три бомбардировщика, тот что от Вас поначалу увернулся, тоже упал. Я видел только один купол парашюта, видимо Вы поразили стрелка и самолёт тоже повредили. — генерал благожелательно улыбается и тут же предлагает подполковнику:

— Сергей Францевич, об этой победе русских пилотов должны узнать в войсках. Во Франции наши сторонники также должны об этом услышать. Возможно это подтолкнёт наших соотечественников к более решительному переселению на новую Родину! Потрудитесь сообщить об этом подвиге во все газеты!

Подполковник согласно кивает, а вот мне вдруг что-то поплохело. Это куда я сейчас опять вляпался? Мне что, мало Коминтерна? Не хватало ещё засветиться рядом с белогвардейцами, хоть и бывшими! Наверняка все они члены РОВСа. И куда потом тикать буду? Чёрт! Как из всего этого выпутываться стану? Генерал отдаёт распоряжение своему капитану из свиты:

— Андрей Фёдорович, распорядитесь чтоб героям выдали чистое исподнее и по одному ведру воды для помывки. А то они упрели как наши вьючные мулы. Пусть приведут себя в надлежащий порядок и отдохнут. Так же потрудитесь узнать, и доложите мне точные цифры потерь от этого налёта. — вздохнув добавляет:

— Мы просчитались, утром была не разведка, а рекогносцировка. Видимо враг узнал о нашей передислокации заранее и успел подготовиться, а сегодня утром лишь уточнил расположение наших войск и артиллерии. Германская разведка тоже не лаптем щи хлебает, что она и продемонстрировала в очередной раз. Если бы не своевременное появление наших героев, последствия налёта были бы для нас более серьёзными, если не откровенно катастрофическими.

Генерал уходит в штабную палатку, а мы с Порфёненко раздевшись по пояс с удовольствием плещемся, смывая с себя «трудовой пот» и переодевшись в чистое присаживаемся обсохнуть на лавочку вблизи «походной канцелярии» в ожидании обеда, которым нас также пообещали вскорости накормить. От безмятежного отдыха нас отвлекает грузовичок, остановившийся возле штабной палатки. Из кузова на землю солдаты сталкивают троих пленных в форме боливийской армии, и мы подходим поближе, чтоб взглянуть на наших недавних противников. Из палатки выходит генерал и его свита.

— Но почему их только трое? Я сам лично насчитал не менее десяти куполов! Их что, не нашли? Упустили? Как такое могло произойти? — в голосе генерала слышно недоумение вперемежку с неудовольствием.

— Никак нет Ваше превосходительство! Нашли всех, но живыми в плен удалось взять только этих троих. Остальным не повезло, их поймали наши Гуарани и в отместку за своих погибших соплеменников умучили до смерти. Дикари! Что с них взять? — артиллерист в звании старшего лейтенанта видимо и занимавшийся поисками парашютистов виновато разводит руками.

— Иван Константинович! Потрудитесь впредь отзываться о наших... соратниках, в более приемлемом тоне. Всё-таки они наши союзники! — сделав внушение подчинённому генерал подходит ближе и с интересом разглядывает пленников.

А что их разглядывать? Морды разукрашены ссадинами и синяками, взгляды как у побитых собак и устремлены в землю. Двое стоят только в бриджах, босиком и в нательных рубахах, видимо всю остальную амуницию уже «экспроприировали победители». И только у третьего форма в наличии, но сильно помята и изгваздана, как и лицо, на котором живого места не осталось. Даже реглан не смогли отобрать у этого наглеца.

Ишь ты! Стоит как фон-барон. Руки по швам, но смотрит куда-то за горизонт и челюсть свою нахально вперёд выпятил, мол ему всё нипочём и плевать он на нас хотел... Ну, гад! Не выдержав, подскакиваю к наглецу и отвешиваю смачный подзатыльник, от чего тот покачнувшись непроизвольно делает шаг вперёд.

— Господин Лапин! Что Вы себе позволяете? Это военнопленный и он требует соответствующего обращения. Немедленно от него отойдите! — грозный генеральский рык звучит несколько растерянно, Николай Францевич видимо не ожидал от меня подобной выходки. Но мой ответ приводит генерала Эрна в ещё большее замешательство.

— Имею полное право, это мой пленник! — значит мне не показалось. И правильно поступил, что не стал добивать «подранка» хотя и мог, но «отвлёкся» на истребителей. Хватаю пилота за отвороты реглана и трясу как тряпочную куклу.

— Альберт! Скотина! Ты что тут делаешь? Я же тебя предупреждал, чтоб ты не вставал у меня на пути! А если бы я тебя убил? Сволочь ты! Гад! — бросаю трясти «куклу» и даже зачем-то поправляю помятые отвороты реглана. — Но как же так? Тебя здесь быть не должно, это не твоя война!

Мой друг разлепляет опухшие губы и пытается улыбнуться:

— Мишель, я тоже рад тебя видеть и благодарен за то, что не стал меня добивать. Как глупо всё получилось! Если бы знал, что ты воюешь на стороне парагвайцев, я бы никогда не завербовался в военно-воздушный флот Боливии. — Альберт отводит взгляд и шмыгает разбитым носом.

— Господин Лапин! Потрудитесь объяснить, что здесь происходит? Вы знакомы с пленником? — генерал Эрн явно заинтересован, подходит ближе и нас обступает небольшая толпа офицеров штаба. Поворачиваюсь лицом к генералу и докладываю:

— Так точно, Ваше превосходительство. Я знаком с этим молодым человеком. Более того, это я научил его летать!

— Видимо плохо научили или Ваш ученик оказался нерадивым слушателем, раз был сбит? — в голосе генерала слышна лёгкая насмешка.

— Никак нет! Учил хорошо и ученик попался прилежный. Только учил его профессии гражданского пилота и как он вместо почтово-пассажирской компании оказался в компании военных лётчиков не имею ни малейшего представления. Но готов это исправить. Прошу передать моего пленника мне на поруки и уже завтра вывезу его из страны и лично доставлю домой. Обещаю, что больше Вы его не увидите и не услышите о нём!

К уху генерала наклоняется капитан, доставивший пленников, и что-то тихо говорит, одновременно показывая какие-то документы.

— Вот как? Мексиканец? — генерал кивает головой и хмурит брови.

— Господин Лапин, прошение не может быть удовлетворено.Ваш пленник не является боливийским подданным, он — мексиканец! А по законам военного времени это означает что он — незаконный комбатант. Участь наёмников, попавших в плен во все времена была одинаковой! — мой собеседник делает жест будто накидывает удавку на шею и резко её вздёргивает. Жест более чем красноречивый и непроизвольно вздрагиваю, а мой друг, поняв всё без перевода опять устремляет свой взгляд вдаль за горизонт, челюсть вновь идёт вперёд, а ещё и ножку небрежно назад отставил. Пижон! Но пижон гордый.

— Николай Францевич, дозвольте с Вами переговорить тет-а-тет? Всего несколько минут? — смотрю на готового уйти генерала и непроизвольно выдыхаю, когда тот вновь оборачивается ко мне.

— Сударь! У меня нет секретов от моих боевых товарищей. Если хотите что-то сказать, то говорите при всех! — ну, при всех так при всех. Мне же легче. То, что хочу сообщить должно заинтересовать и «свиту».

— Ваше превосходительство, дело в том, что мой пленник не мексиканец, он австриец. Барон Альберт фон Виндишгрец, потомок древнего дворянского рода.

— И что это меняет? Вешают не только баронов, случается и королям головы рубят! — генерал усмехается, но как-то невесело.

— Это меняет всё! Пьер Жюль Кот, министр авиации Франции приходится Альберту родным дядей. Уверен, Вы и сами отлично понимаете, что после убийства Президента Франции мсье Поля Думера русским эмигрантом Горгуловым, положение наших соотечественников во Франции стало довольно шатким. Как Вы думаете, сообщение о том, что родной племянник члена французского правительства был казнён по приказу русских офицеров... укрепит это положение?

— Я так не считаю. А мсье Пьер Кот об этом узнает обязательно! Так разве жизнь молодого оболтуса стоит тех неприятностей, что может принести его смерть? Но вот известие о его помиловании, несомненно скажется на благожелательном отношении к нашим соотечественникам во Франции.

Мы говорим на русском языке. Альберт кроме нескольких фривольных поговорок и «крепких» выражений, не так уж и давно впервые услышанных от меня, по-русски вообще ничего не понимает и только хлопает глазками. Николай Францевич на минуту задумывается и нехотя роняет: — Идите пока в канцелярскую палатку. Оба. Своё решение я сообщу Вам позже. — утаскиваю ничего не понимающего Альберта в палатку и усаживаю на лавку. Приношу ведро с остатками воды, присаживаюсь рядом и носовым платком начинаю легонько обтирать ссадины на лице и разбитую бровь товарища, предварительно «выпоив» ему два стакана воды.

Да, с водой тут проблемы, кому вообще нафиг сдалась эта пустынная саванна? То, что нефть тут сейчас не обнаружат, я знаю. Но где и когда её найдут точно не помню. Никогда специально этим вопросом не интересовался. Через полчаса полог откидывается и в палатку входит тот самый «бритый» майор. Увидев, чем я занимаюсь, он молча открывает шкафчик достаёт бутылку и две салфетки. Взглянув на Альберта и чему-то усмехнувшись произносит на хорошем немецком языке:

— Михаил Григорьевич, раны лучше прижечь этим пойлом. На вкус отвратно, но как обеззараживающее средство нет ничего лучше местного самогона. Проверено на себе. Местность тут поганая и болезнетворная, вот и спасаемся с помощью подручных средств. Я пришёл сообщить, что Николай Францевич внял Вашему предложению и отпускает Вашего пленника с Вами. Даже расписку об отказе от военных действий брать с него не станет. Войне так и так вскоре конец, а потеряв сегодня добрую треть своих самолётов боливийская авиация становится нам не опасной. Только из Асунсьона советую убраться как можно скорее.

— Дело в том, что мне поручено сопроводить тело нашего погибшего боевого товарища на родовое кладбище Штрёснеров в пригороде столицы. Старик Гуго будет потрясён гибелью своего сына и, если он узнает, что один из виновников его горя находится рядом, его ничто не остановит. Так что улетайте сразу. Нам выделено два авто. В одном поедем мы с вами и двое сопровождающих, на другом повезут тело старшего лейтенанта.

— Этот молодой герой заслужил право быть похороненным в родной земле. Представляете? Альфред установил «Льюис» на штабель из зарядных ящиков и вёл прицельную стрельбу по атакующим самолётам! Безрассудная храбрость. Один шальной осколок в висок и герой сражения при Бокероне погибает в самом расцвете своих сил, мальчику не исполнилось и двадцати двух лет. Какое горе для его семьи!

Намочив салфетку самогоном начинаю прижигать ранки на лице Альберта, тот шипит, но терпит, понимая необходимость подобной экзекуции.

— Михаил Григорьевич, капитан Порфёненко дал Вам самую высокую оценку как боевому лётчику. Скажите, а Вы не хотели бы сменить профессию музыканта на профессию военного пилота? — здрасьте! Опять за рыбу деньги?

— Нет господин майор, простите, не знаю вашего имени и отчества. Меня вполне устраивает моя мирная профессия.

— Извините, не представился. Одинцов Сергей Юрьевич, начальник штаба второго артиллерийского полка. Ну, я так и предполагал, что Вы откажетесь, но попытаться-то предложить стоило? Кстати, мне Ваш мюзикл понравился, я был на его премьере и сидел во втором ряду партера неподалёку от Вашего дирижёрского пульта. — майор вновь ничуть не стесняясь всматривается в моё лицо и в задумчивости качает головой.

— Просто поразительно! Вы удивительно похожи и напоминаете мне одного человека. Моего хорошего знакомого и друга, но возможно, что это просто совпадение. Владимир Николаевич утверждает, что Вы его земляк и родом из Одессы. Куда и стремитесь вскоре вернуться. Это так? И не переживайте. Мы знаем, что Одесса находится в советской России, но ещё Александр Васильевич Колчак метко заметил: — «Не трогайте артистов, кучеров и проституток, они служат при любой власти». Тем более, что Вы нас очень выручили. Так что к Вам у нас никаких претензий нет! — ну спасибо тебе, успокоил! Иронизирую про себя, хотя — да. Действительно как-то легче стало дышать.

— Не совсем так, Сергей Юрьевич. Я не знаю где я родился. Своего отца не помню, а скорее всего и не видел никогда. Моя родная матушка умерла много лет назад. Бродяжничал, беспризорничал, умирал с голода. Как попал в Одессу уже не помню, видимо моя память повредилась от перенесённых страданий. Меня подобрала и буквально вырвала из рук смерти одна сердобольная женщина, заменив мне родную мать. Выходила, дала образование и помогла стать тем, кем я сейчас стал. Я обязан ей всем, что у меня есть, вот к ней и хочу вернуться.

— Похвально, что Вы так тепло и по-доброму отзываетесь о своей приёмной матери и стремитесь вернуться к ней домой, но скажите, а свою родную матушку Вы помните?

— Смутно.

— А как её звали не припоминаете? Случайно не Вера Андреевна? — непроизвольно вздрагиваю, замираю и видимо слишком сильно нажимаю на ссадину, от чего Альберт не просто шипит, а чуть ли не повизгивает. Откуда этот майор может знать о моей матери? Она умерла в другом времени и даже в другой реальности!

— Я так и предполагал. Ваша матушка — Вера Андреевна Воронцова!

— Меншикова! — поправляю машинально, ещё не придя в себя от первого потрясения.

— Да-да. Девичья фамилия Вашей матушки — Меншикова, это я знаю. Воронцова она по покойному мужу. — сижу в полном обалдении и ничего не понимаю. Заметив моё состояние Одинцов поясняет:

— Кажется я был знаком и с Вашей матушкой, и с Вашим отцом. Его звали Григорий Михайлович Лапин, не так ли? — вновь вздрагиваю. Но чёрт побери, откуда он может это знать?

— Я впервые заметил Вас ещё в кабаре «Жернис» куда приходил послушать Люсеньку Лопато. Это ведь Вы писали для неё романсы?

— Не все. Она исполняла не только мои песни, но и других русских композиторов тоже.

— Но «открыли» для публики её Вы! Это было известно всему Парижу, не скромничайте. Уже в те редкие свои посещения я обратил на Вас своё внимание, но Вы были слишком юны, и я решил, что мне просто показалось. Но на премьере Вы были сосредоточены и уже напомнили мне своего отца в юности. Я хотел с Вами переговорить, но не сложилось. И вот я увидел Вас сегодня и все мои сомнения рассеялись.

— Вы определённо сын моего товарища! Мы с Григорием Михайловичем были дружны, учились в Михайловском училище почти одновременно, но я был на курс старше. Вместе заканчивали академию генерального штаба и даже распределились в один артиллерийский полк. И в молодости ухаживали за одной и той же барышней, но Ваш отец оказался удачливее меня в амурных делах и под венец она пошла с ним.

— Ваша матушка не говорила Вам, что у Вашего отца были законная супруга и сын от этого брака? Я не знаю их судьбы, но если они живы, то где-то в России у вас есть единокровный старший брат. Как и Вас его зовут Михаилом. Это вообще ваша фамильная традиция называть старшего сына в честь деда. Михаил родился в десятом году и сейчас ему двадцать четыре года. Надеюсь он жив и здоров.

— В четырнадцатом году в самом начале боевых действий был тяжело ранен князь Воронцов, муж Вашей матушки. Вера Андреевна всегда отличалась решительным характером и получив известие о ранении супруга выехала в действующую армию, чтоб ухаживать за раненым, но к её приезду князь скончался и был похоронен на русском кладбище в Бухаресте. А Вера Андреевна осталась при полковом госпитале сестрой милосердия.

— Она приходилась двоюродной сестрой законной жене Вашего батюшки и была очень на неё похожа лицом. К тому же умна, красива и младше на восемь лет. Неудивительно, что между Вашим отцом и Вашей матушкой возникли чувства. Офицеры полка не одобряли эту связь, но считали себя не в праве вмешиваться в их отношения. Знаете, на войне не зря год засчитывается за три. От понимания фатальности бытия чувства обостряются, от жизни стараются взять всё что можно, а почти два года вместе, это уже не просто интрижка.

— Но, когда связь скрывать стало невозможно, Вера Андреевна уехала в своё имение под Николаевым. Где и должна была в начале зимы шестнадцатого года разрешиться от бремени. А через два месяца после её отъезда, Ваш батюшка, капитан Григорий Михайлович Лапин погиб. И тоже был похоронен на русском воинском кладбище в Бухаресте, недалеко от могилы князя Воронцова. Такая вот гримаса истории. — майор достаёт стакан и налив до половины молча опрокидывает в себя.

— Кстати, Михаил Григорьевич, а Вы не замечали, что очень схожи лицом и телосложением со своим пленником? Ваш батюшка, барон фон Лапин тоже был из обрусевших немцев. Его предок прибыл на службу в Россию ещё при императрице Анне Иоанновне. Так что вполне возможно, что вы дальние родственники. — майор усмехается.

— Ладно, не стану мешать. Сейчас Вам принесут обед, а через час будьте готовы выдвигаться. Погоды нынче стоят жаркие, так что поедем без долгих остановок. Бог даст, к завтрашнему утру будем уже в Асунсьоне. И бога ради, сразу же улетайте, это в Ваших интересах. — майор Одинцов направляется к выходу, но я его останавливаю.

— Сергей Юрьевич! Генерал Эрн распорядился пропечатать в газетах сообщение о сегодняшнем бое, но Вы же знаете кто я и куда собираюсь вернуться? Для меня даже наш с Вами разговор может закончится очень большими неприятностями. А уж сообщение о том, с кем бок о бок я сражался, поставит жирный крест на моём возвращении на Родину.

— Прошу Вас, не упоминайте обо мне в этом сообщении? Я без сожаления отдаю все свои победы господину Порфёненко или любому другому лётчику по Вашему усмотрению. — а что мне ещё остаётся делать? Такая «слава», как сражение «плечом к плечу с белогвардейцами» для меня самый настоящий приговор. Надеюсь, что господин Одинцов это понимает и желание подвести меня «под монастырь» в его планы не входит.

— Так стоит ли возвращаться, Михаил Григорьевич? Не обязательно становится военным пилотом, можете и дальше заниматься музыкой, благо это у Вас получается хорошо. Но в свободной Европе или Америке. Зачем Вам эта большевистская Россия?

— Это моя Родина и там моя приёмная Мама! — замираю в ожидании ответа, а майор задумывается.

— Хорошо, я что-нибудь постараюсь придумать. Но вряд ли кто из наших пилотов согласится приписать себе чужие победы. Завидую Вашей приёмной матушке, что Вы так к ней стремитесь, несмотря на все опасности. Я тоже хотел бы встретится со своей семьёй, но даже не знаю живы ли они.

Майор выходит, а нам приносят два котелка с какой-то похлёбкой и по пресной лепёшке вместо хлеба. Но даже не замечаю вкуса варева машинально отправляя ложку в рот. Мне не даёт покоя информация, полученная от майора Одинцова. Пытаюсь упорядочить те обрывки мыслей, что мельтешат в моей голове и привести их в удобоваримую систему. Альберт помалкивает, хлюпает ложкой и ко мне с расспросами не суётся, видя мою задумчивость и нежелание о чём-либо говорить.

Это что же получается? Если принять на веру слова Сергея Юрьевича, то мой предок, а в этом я уже не сомневаюсь, имел на стороне ещё одного сына от сестреницы своей жены? Ну блин, однако прадед был ещё тот «ходок»! Его единственный сын от законного брака и мой родной дед как раз в это самое время уже закончил артиллерийское училище, женат на моей бабке, имеет одну совместно нажитую дочь и двух падчериц-близняшек, а вскоре должен родится мой отец. Эту историю хоть и не в подробностях, помню со слов моей бабки и отца.

А вот вторая «история» выглядит не менее занимательной чем первая. Получается, что «внебрачный сын», то есть я, появился тоже от союза Лапиных и Меншиковых? Но позвольте! Я-то в своей реальности тоже от брака Лапина и Меншиковой родился! Выходит, моё сознание переместилось не просто «абы куда», а в тело моего «кровного» деда? Да и обе мои матери в обоих мирах тоже родственницы? Вот это настоящий оксюморон получается! Однако... провидению пришлось сильно подсуетится, чтоб подыскать такой подходящий «вариант переноса».

И не проверишь сейчас, а что же случилось в моей «родной» реальности. Вдруг там мой «кровный дед» тоже выжил? И что-то многовато Меншиковых вокруг Лапиных, хотя... это вполне объяснимо. Дворяне своих родственников не хуже евреев помнят и чтут. И браки между дальними родственниками у них не редкость. Возможно и моя родная мама была моей бабкой своему сыну «сосватана».

Хм, что-то я на удивление слишком спокоен и даже способен рационально рассуждать. Ещё хорошо помню тот свой первый шок, что испытал от осознания своего попадания в прошлое, не меньшие потрясение испытал поняв, что это прошлое совсем из другой реальности. И вот новое знание что вообще нет никакой случайности, а есть лишь закономерность, законов которой мне пока не понять.

Заглядываю в опустевший котелок и вижу на дне пару разварившихся бобов. Тьфу, гадость! Терпеть не могу варёные бобы. Брезгливо отодвигаю пустой котелок в сторону и беру кружку с чуть остывшим кофе. Вот это совсем другое дело! Перед самым отъездом в палатку заглядывает попрощаться новоиспечённый капитан со своим «настоящим» ведомым.

Впрочем, улыбчивый и немного стеснительный лейтенант Норман Дрисколл оказавшийся американцем, в палатке на долго не задержался, познакомившись со мной и поздравив с «блестящей победой» он убегает принимать мой новенький «Фиат» вместо своего, разбитого утром при посадке. Красуясь новенькими погонами Владимир Николаевич рассказывает последние новости.

При налёте погибло и было ранено более шестидесяти рядовых. В основном индейцев Гуарани, но два русских офицера тоже были ранены и один погиб. Разбито шесть горных орудий, четыре миномёта и уничтожен почти весь обоз с припасами. Если бы не наша помощь, то потери были бы значимее, но мы подоспели вовремя. О нашем бое уже составлена реляция и даже статья в газеты написана. Ухмыляясь Порфёненко вкратце пересказывает статью и облегчённо выдыхаю. Моя фамилия не упоминается.

— Ну ладно, меня-то с самого начала прозвали «циркачом», но вот когда ты «французом» успел стать-то? — Порфёненко заразительно смеётся и подмигивает мне. — Разделали супостата под орех, аж сам зачитался! Михаил Григорьевич, даже не верится, что это о нас написали, словно о былинных героях. — и состроив скорбное выражение лица притворно вздыхает: — Жаль «француз» в бою получил ранение и направлен в отпуск до полного выздоровления. Не смогут его найти писаки, даже если захотят. Место его излечения никому не ведомо, может он уже и во Францию для поправки здоровья вернулся!

Наличных у меня с собой непозволительно мало, а вот комплект лётной формы для перелёта мне нужен позарез. Предлагаю Владимиру Николаевичу выписать чек в обмен на тот комплект что на мне, но Порфёненко возмущён до глубины души:

— Да как Вы можете мне такое предлагать? Вы мне жизнь спасли! Господа офицеры наблюдали бой с земли и рассказали, как Вы на три истребителя в одиночку отважно бросились. А я их даже не видел. Опять прошляпил... Не обижайте меня Михаил Григорьевич, денег с Вас не возьму, а обмундирование примите в дар! — пришлось и форму в дар принять и стопку за боевое братство выпить.

До Асунсьона продрых на заднем сидении авто, привалившись к спящему Альберту. Тут свою коварную роль сыграли и вторая стопка, выпитая «за мир во всём мире» и третья «на посошок». Только пару раз выходил «оправиться» и опять в салон нырял в объятия морфея. Впрочем, Альберт от меня в поднятии стопок не отставал и даже пытался перепить капитана, да куда там немцу супротив русского?

***

Раннее утро, но уже достаточно светло, когда мы въезжаем на территорию военного аэродрома, где в ангаре скучает мой «Кузнечик». Сергей Юрьевич оперативно решает все формальности и мне дают добро на взлёт. В военную администрацию обращаться даже не думаю, нафиг мне деньги за перегон и сбитые самолёты? Надо ноги уносить, пока не стало слишком поздно.

И так потратили непозволительно много времени пока осматривали самолёт, заправляли дополнительные баки и опробовали работу двигателя на холостом ходу. Вроде бы всё в порядке и можно взлетать. В «Кузнечике» передняя кабина рассчитано на двух пассажиров и у запасливого капитана нашлось всё, что пригодится в дальнем перелёте, а продуктами разживёмся по дороге.

— Мишель, а ты уверен, что эти парашюты раскроются? Что-то их вид мне доверия не внушает. — Альберт с сомнением смотрит на два потёртых контейнера с укладкой обнаруженные в кабине и ранее презентованные мне, тогда ещё поручиком. Ну, так они и послужили достаточно долго.

— Альберт, не боись! Если парашюты не раскроются, то мы вернёмся, набьём капитану морду и заставим обменять на годные.

— А! Это хорошо! — успокоенный «парашютист» начинает надевать «сбрую» парашюта и вдруг замирает.

— То есть как не раскроются? А как же мы тогда их поменяем? Мы же разобьёмся! — глаза моего друга раскрываются в изумлении, даже заплывший левый глаз принимает свою изначальную форму.

— Ну, значит не обменяем. Ты давай поторапливайся, а то вовсе без парашюта полетишь!

— Как без парашюта? Это невозможно! — хм, а парень-то повзрослел и поумнел. Помню, как впервые еле заставил его надеть на себя этот «девайс».

— Да шучу я!

— Мишель, у тебя дурацкие шутки!

Что есть, то есть. Но меня напрягает предстоящий перелёт, вот и нервничаю, хотя вида стараюсь не подавать. Это Альберт спокоен и уверен во мне, а я вот что-то мандражирую. Всё-таки впервые полечу «по пачке Беломора» на незнакомом аппарате и сразу практически на максимальную дальность. Случись авария или просто неполадки с двигателем и о нас можно будет забыть совсем и навсегда. Шансы на выживание в саване или джунглях у нас с Альбертом нулевые. «Маугли» из нас никакие. Но вот короткий разбег и мы в воздухе. Набираю два километра и лечу почти строго на запад.

Альберт любуется красотами, а вот я напряжён и сосредоточен. Промежуточных ориентиров на «кроках», по моему мнению, всё-таки маловато. Но вот под крылом показалась река. Это может быть только Бермехо. Больше половины пути пройдено и судя по ориентирам лечу пока правильно. Добираю курс чуть на север, следующий ориентир довольно крупные реки Гранде или Лавайен.

Мимо них не промахнёшься и топлива чтоб найти Сан-Педро достаточно. Через пять часов после взлёта облегчённо выдыхаю и захожу на посадку. Всё-таки пришлось немного покружить в поисках этого богом забытого городка. Хорошо, что почти сразу наткнулся на торную гужевую тропу, что вывела на грунтовую дорогу и в итоге привела к первой промежуточной цели.

А нас уже встречают! Трое вооружённых ружьями всадников неспешно направляются к «Кузнечику» и останавливаются в десяти метрах от нас. Судя по жетону у одного из них, это всё-таки не бандиты, как мне показалось поначалу, а представители закона. Но как выяснилось чуть позже, местным «шерифом» оказался только один.

Остальные двое не были даже его помощниками и просто ехали по своим делам на ферму, но увидев самолёт решили разглядеть его повнимательнее, такие «залётные птички» здесь редкость. А оружие здесь есть у всех и носят его повсеместно и свободно. Суровый край, тут без огнестрела не выжить. Или ягуар сожрёт, или «дикий» индеец убьёт и ограбит. А вот обычных бандитов тут нет, просто не выживают.

Переговоры с «шерифом» взял на себя, и мы с ним прекрасно пообщались. Оказывается, он хорошо помнит этот самолёт. Ещё бы, других здесь больше и не приземлялось. Чтоб избежать ненужных вопросов показываю представителю закона купчую на самолёт и поясняю, что прежний владелец теперь служит в авиации Парагвая.

Побитое лицо моего товарища объясняю неудачным прыжком с парашютом, чем вызываю восхищённое цоканье языком у собеседника поражённого смелостью сеньоров, что не только летают на этих опасных штуках, но оказывается ещё и прыгают с них. Не знаю, что он о нас подумал, но смотрел при этом как на двух идиотов совершенно больных на голову.

Повезло с заправкой топливом. Оказывается, от Сан-Педро до Каламы уже давно проложена грунтовая дорога и по ней даже ездят автомобили. Ну так и Порфёненко говорил, что лететь надо вдоль дороги, а точнее, прямо над ней. Высота близка к предельной и достигает почти пяти тысяч километров. Как он тут летал без кислородной маски ума не приложу.

Но у нас масок тоже нет, а значит скоро всё узнаю на собственной шкуре. Сделав «заявку на припасы» остались ждать «продавцов». Через полтора часа к нам подтянулся «караван» из трёх осликов гружёных флягами с бензином и «промтоварами». По две тридцатилитровые фляги на каждом «ушастом грузовике» не считая остального груза, а им пофиг. Это даже не ослы, это какие-то муравьи-мутанты!

Чеки «Бэнк оф Америка» идут на ура, «твёрдая валюта» — это даже в горах понимают. Помимо бензина закупились продуктами и тёплой одеждой. Это сейчас днём в Сан-Педро плюс двенадцать, а на высоте в пять тысяч метров надо сразу минусовать ещё тридцать градусов, да учитывать, что вокруг будут горы со снежными шапками. Так что минус двадцать-двадцать пять как пить дать будет. На прощание выпиваем по кружке горячего кофе и укутываю Альберта укрывая сверху ещё и брезентом, пусть сидит словно барсук в норке.

Сам тоже экипируюсь как на северный полюс, мне от встречного потока воздуха никуда не деться и помёрзнуть придётся. Это по прямой до Каламы меньше пятисот километров, а «по кривой» вдоль дороги могут и все семьсот набежать. Опять прыжок почти на полную дальность. Какой-то сплошной экстрим, но хоть заблудиться не боюсь. Пойду как раз над самим «ориентиром». Взлёт!

Почти от самого Сан-Педро круто иду вверх, и как они тут на машинах ездят, если даже самолёту взлететь трудно? Чутко прислушиваюсь к двигателю, вроде бы тянет натужно, но надёжно. Альтиметр показывает, если не врёт, что уже четыре тысячи шестьсот метров и подъём продолжается. Стрелка замирает только на пяти тысячах и иду на высоте не более ста метров над дорогой.

По самой кромочке проскользнул. Удушья и головокружения нет, но если начнутся, то и чихнуть не успею. Справа гора, слева вроде бы долина, но проверять не хочу, если заплутаю в этих отрогах, никто и никогда нас уже не найдёт. Места совершенно пустые и дикие. Под крыльями только сплошные скальные лабиринты. Но вот дорога плавно пошла вниз и начинаю осторожное снижение. Замёрз как собака!

Через пять часов после взлёта захожу на посадку. О! Да тут даже аэродром есть и на нём вижу одинокий «Бреге-19». Слава богу, с эмблемой какой-то почтовой авиакомпании. Здравствуй Цивилизация! Вылезаем из самолёта и начинаем разминаться. Я весь в куржаке и синий как советская курица из моего прошлого. К нам подходит пилот «почтовика» и интересуется откуда мы прибыли, а узнав, только качает головой и смеётся. — Сумасшедшие!

Пытаюсь у него узнать, где тут гостиница с горячей ванной, или на худой конец ближайшее озеро и снова слышу смех. — Сеньоры! Последний дождь здесь случился четыреста лет назад, так что все озёра если и были когда-то, давно пересохли, - но адрес гостиницы сообщает. Арендуем на сутки ангар для самолёта и отправляемся на отдых. Всё, у нас законный выходной.

Отмокнув и отогревшись в ванной сидим на веранде «греемся» в лучах вечернего солнца и попиваем кофе. А тут не жарко! Ещё нет и шести вечера, а температура уже всего пять градусов тепла. Ну и нафиг нам такие «солнечные ванны»? Альберт, пошли в номер, пора составлять маршрут «прыжка» на завтра! В номере проштудировали «кроки» и наметили оптимальный вариант.

Предпочтение отдаём дальним перелётам. Семьсот-восемьсот километров за один прыжок в самый раз будет. Четыре-пять часов полёта выдержать «сложно, но можно», затем часовой отдых и снова прыжок. Дня через два-три и Альберт подключится. Так-то он уже рвётся «за руль», но пусть немного окрепнет, отделали его хорошо и как только не убили? И уже перед самым сном, лёжа в кровати мой товарищ сумел меня вновь ошарашить:

— Мишель, я вот всё думаю, тот молодой офицер, что погиб под нашими бомбами, он ведь тоже немец? И я немец. Как же так получилось, что два немца друг против друга встали? Отчего это произошло?

— Альберт, тот генерал, что тебя из плена отпустил, тоже из немцев, как и ваш бывший командующий Ганс Кунд начавший эту войну. Но Вы немцы-агрессоры, а эти немцы за свою Родину воюют. Это мы с тобой на чужой войне случайно оказались, я-то уж точно. А Альфред Штрёсснер защищал свою землю, за неё и погиб. Но это война понятная и ничего необычного в ней нет. Так часто в истории случалось, но вот когда брат на брата идёт... вот это непонятно и страшно!

— Опять ты неправильно немецкие имена выговариваешь и фразы строишь! — Альберт зевает: — Наши фамилии произносятся не так как пишутся, сколько тебе об этом говорить? Молодого офицера звали не Альфред Штрёсснер, а Альфредо Стресснер! — Альберт отворачивается к стенке и через несколько мгновений уже тихонечко посапывает.

Лежу и пялюсь в потолок. Нет, к этому изменению истории я точно не имею никакого отношения! Ну не может же такого быть, что б та не прицельно сброшенная бомба с первого бомбардировщика угодила рядом с Альфредо? Или может? Но история вновь изменилась, не знаю только в какую сторону, но в этом мире уже не будет диктатора Альфредо Стресснера.

Впитавшего в себя лютую ненависть к Советскому Союзу от своих наставников, белогвардейских офицеров. Вместо него у Парагвая теперь будет другой лидер и возможно установление дипломатических отношений тоже состоится раньше, а не как в моём времени, уже после крушения СССР и смерти самого Стресснера. Кто знает?

***

На следующее утро наш «Кузнечик», взлетев с горного плато где расположен Калама приземлился уже на берегу Тихого океана на аэродроме Токопилья и дальше деловито поскакал вдоль побережья. В принципе, «кроки» уже не нужны. Полёт проходит над береговой линией служащей отличным ориентиром, но всё-таки стараюсь придерживаться того маршрута, что обозначен на кроках. Во всяком случае «на ночёвку» останавливаемся «в проверенных» местах, где точно есть и кров для ночлега и топливо для заправки «Кузнечика».

Но вот после ночёвки в прибрежном Чала курс прокладываю не напрямую в Лиму, как это отмечено в «кроках», а немного севернее, через город Наска. Ну не могу я просто так взять и пролететь мимо этого загадочного места, тем более что отклонение от маршрута не более пятидесяти километров по прямой и рассчитываю, что весь «крюк» с учётом поисков составит не более ста-ста пятидесяти километров.

Вечером, после посадки «прошвырнулся» по торговым лавкам и базарчику этого богом забытого «городка», что в моей реальности и на «выселки» не смог бы претендовать. Искал фотоаппарат или на худой конец бинокль, но так ничего и не нашёл. Захолустье, блин! Зато до колик рассмешил Альберта своими рассказами о легендах, якобы услышанных от местных индейцев.

— Мишель! Ну ты и фантазёр! Какие нафиг «летающие предки»? Да эти дикари могли «летать» только в одном случае, если их столкнуть со скалы! Какие ещё «ориентиры»? — ну-ну, завтра посмотрим!

Взлетаем с первыми лучами солнца и идём над «Панамериканским шоссе» сейчас более всего похожим на обычную грунтовку. Знаю, что эта дорога как раз и пересекает то самое плато где расположены знаменитые гелиоглифы Наска. Ещё при подлёте к городку замечаю первые «линии Наска». Это не «рисунки», но с высоты трёхсот метров тоже выглядят впечатляюще. Как пересекающиеся или параллельные абсолютно ровные линии.

А вот в двадцати километрах севернее посёлка начинается то самое зрелище, что однажды увидел в своём далёком прошлом, когда ещё и интернета не было, но зато были такие телепередачи как «Очевидное — невероятное» и «Клуб кинопутешественников». Это зрелище действительно завораживает. Опускаюсь до десяти метров, и «картинка» исчезает, кроме каких-то бороздок на земле ничего не видно, но стоит подняться на сто пятьдесят метров и на земле видны фантастические рисунки, в которых легко опознать и «ящерицу», и «паука», и «обезьяну».

Стучу по спинке кресла Альберта привлекая его внимание, а то парень как перегнулся через борт, так и не отрывает взора от земли. Мой друг оборачивается и при взгляде на его лицо меня разбирает смех. Глаза моего товарища словно два окуляра морского бинокля, если и мои такие же, то зря вчера беспокоился о покупке оптики, мы и так увидим всё! Поднимаюсь до трёхсот метров и становится понятно, что всё плато сплошь «разрисовано», но с высоты в километр рисунки уже плохо различимы. Кто и зачем их создал? Для какой цели? На этот вопрос наука не смогла однозначно ответить и в моё время. При подлёте к Лиме натыкаемся ещё на одно плато, так же испещрённое рисунками и линиями, в этот раз спирали, зигзаги, квадраты.

Наверное впервые с момента нашего знакомства Альберт заснул не сразу, а провздыхав и проворочавшись полночи. Видимо мои размышления о сгинувших цивилизациях, не оставивших после себя никаких следов, и его разволновали не на шутку. Пусть помучается, глядишь и выкинет из головы всякую ерунду, а займётся интересным делом. Может ещё знаменитым исследователем станет, без самолёта и делать нечего при обследовании этих гелиоглифов. Вот этим пусть и занимается.

А утром вновь в полёт. Сначала вдоль побережья южной части Тихого океана, а затем и северной. Через сутки ко мне присоединился мой друг и мы стали совершать по три перелёта в день, а если прыжки выходили короткими, то и по четыре перелёта случалось. Летали в основном над побережьем, любуясь шикарными пляжами и красотами предгорий. Пользуясь благоприятной погодой взлетали с первыми лучами солнца, а на ночлег иногда садились в его заходящих лучах.

Единственно что меня беспокоило, это состояние двигателя. Похоже, что свой ресурс он уже исчерпал. Иногда подозрительно покашливал или натужно хрипел, но тянул. Лезть в двигатель с осмотром и регулировками не рискнул. «Не тронь технику — не подведёт!» Лозунг из моего прошлого сейчас был как нельзя актуален, да и чем бы я смог ему помочь, не имея ни запчастей, ни ремонтной базы.

Это с топливом проблем не было, «универсальная отмычка» в виде чеков «Бэнк оф Америка» открывала любые закрома самого прижимистого владельца бензозаправочной колонки. А вот с запчастями «всё сложно», надеюсь только на дядю Альберта, у которого не только «почтово-багажная служба», но и своя лётная школа с небольшим аэродромом.

Порфёненко долетел из Мехико до Асунсьона за три месяца, нам с Альбертом на обратный путь потребовалось всего пять дней. Даже самому не верится, что смогли так быстро одолеть столь протяжённый и сложный маршрут. Так нам и с цирковыми номерами выступать нужды нет и зарабатывать «на бензин» не приходится. Как бы то ни было, но в понедельник восемнадцатого июня наш «Кузнечик», пилотируемый Альбертом, взлетев с аэродрома Кордовы через полтора часа заходит на посадку на частый аэродром его дяди в пригороде Мехико.

Перед этим опять был мой «затяжной прыжок» на максимальную дальность в восемьсот километров из Кесальтенанго в Кордову. Всё-таки отличный самолёт, этот «Кузнечик». Стоит относительно дёшево, для взлёта требуется полоса всего в сто метров, а если взлетать против ветра, то и вполовину хватит, для посадки и того меньше. Даже небольшой ровной полянки в тридцать-сорок метров достаточно, лишь бы перед посадкой кусты не помешали.

В управлении прост, в полёте устойчив, в обслуживании неприхотлив. Топливо кушает любое, лишь бы горело, да и масло при низких температурах не замерзает, если двигатель разогрет и работает. Убедился при перелёте через Анды. И почему этот самолёт не получил распространения? Непонятно! Выползаем из самолёта и осматриваем трудягу, а к нам уже направляется небольшая группа людей.

— Дядя идёт! Ой, что сейчас будет...

— Что будет, что будет... Ничего не будет! Самое страшное уже позади. Альберт, ты Дома, а это главное!

Глава 3. Мексика

Я честный человек и скажу откровенно,

Мне нравится только всё самое лучшее.

И у меня нет недостатка ни в женщинах,

Ни в деньгах, ни в любви.

(песня мариачи из К/Ф «Отчаянный»)

Стою и мрачно любуюсь на раскапотированный «Кузнечик». Отпрыгался бродяга. О том, что маслопроводы окончательно пришли в негодность, а масло в моторе сочится уже из-под всех прокладок, стало понятно перед сегодняшним утренним вылетом. Но ветровой щиток передней кабины начало сильно забрызгивать маслом из двигателя ещё два дня назад, так что расход пополняли «с горочкой» после каждого прыжка, но сегодня «на дядин» аэродром после совсем непродолжительного перелёта сели уже с сухим масляным бачком. Как в полёте двигатель не заклинило, ума не приложу. Но ремонту он не подлежит, это не лечится.

Рядом со мной стоит дядя Альберта и если бы не знал, что предпоследний император Австро-Венгрии Франц Иосиф I почил в бозе почти двадцать лет назад, то решил бы, что это он и есть. Сходство с портретами императора что я ранее видел просто поразительное. Впрочем, если верить моему другу, то ветвь Виндишгрецов как-то связана с монархической ветвью родственными узами. Дворяне, блин! Все они в Европе давно уже перее... роднились.

Карл Альфред фон Виндишгрец осматривает двигатель и озабоченно «пфыкает», это его любимое междометие. Так же грозно он пфыкал при встрече с племянником и растрогано пыхтел благодаря меня за его «спасение». О том, что это я сбил Альберта он ещё не знает, мне даже интересно, как он запфыкает, когда поймёт по чьей милости «блудный сын» его брата попал в плен к «кровожадным краснокожим дикарям».

А то, что мой бестолковый друг без спроса сам тайком «сбежал на войну», только что с удивлением узнаю от этого бодрого пожилого «кабальеро». Банальная история, в которой как всегда замешена женщина и чувства. Ещё в Париже я был в курсе того, что Альберт вскоре должен уехать в Мексику, но и понятия не имел, что там его уже ждёт наречённая. Дикость какая-то, двадцатый век на дворе, но дворянские браки до сих пор заключаются по сговору между родителями или родственниками. А жених с невестой порой друг друга не знают и не видят до самой свадьбы.

Оказывается, дядя Карл не только основал авиакомпанию и открыл школу пилотов, но и своему племяннику подобрал «подходящую партию» из благородного семейства. Дальнюю родственницу из первых австрийских дворян-переселенцев ещё во времена императора Мексики Максимилиана I. И вот, уже то ли на втором, то ли на третьем свидании между взбалмошной аристократкой и «отважным пилотом» произошла размолвка по известному сценарию — «Я думала Вы Ас, а Вы У-Двас!». © После чего Альберт и рванул в Боливию доказывать своей невесте что он не какой-то там «почтальон», а самый настоящий «боевой лётчик».

Альберт уже переговорил со своей возлюбленной по телефону и уехал в дядин дом, чтоб подготовиться к встрече с невестой и её подружкой, на которой я тоже буду присутствовать. А нафига? Чтоб смог подтвердить, как он «отважно падал», будучи сбит? Так я этого не видел. Ладно, что-нибудь придумаю, до вечера время ещё есть. Сейчас надо решать, что делать с самолётом. Двигатель однозначно придётся менять, он изношен до предела. Если бы не моё обещание данное Владимиру Николаевичу побывать в Остине и попытаться разыскать его товарища, то самолёт вообще продал бы на запчасти, а сам отплыл в Нью-Йорк пароходом.

Конечно, можно продать самолёт, купить автомобиль и продолжить путь на нём. Но время! Его катастрофически мало, у меня остаётся ровно неделя до начала репетиций, а по суше от Мехико до Нью-Йорка больше четырёх тысяч километров, замучаюсь пыль глотать. Так что выбор однозначно в пользу самолёта, без вариантов. Вопрос только в том, во сколько это мне обойдётся. «Дядя Карл» честно озвучил мне расценки на замену двигателя на его «ремонтной базе», и на других ближайших «точках авиасервиса». Чем-то этот диалог напомнил мне родную Одессу.

— Куда Вы так спешите?

— Хочу сделать променад на Дерибасовской улице.

— Не ходите на Дерибасовскую, Вас там разденут.

— Тогда пойду на Мясоедовскую.

— Там тоже разденут.

— Таки шо мне теперь делать?

— Здесь раздевайтесь!

Похоже, что «раздеваться» действительно придётся. Жаба душит не по-детски, но пять тысяч долларов за новенький двигатель отдать вынужден. Инфляция, чтоб её... Но замену двигателя обещают произвести в течение суток и вообще осмотреть-подтянуть-заменить всё что можно и нужно. Моё присутствие при этом не обязательно, авиамеханики в компании опытные и квалифицированные, так что завтра вечером смогу самолёт принять и опробовать. Эх! Надо было всё-таки в Асунсьоне забрать положенные мне выплаты. Выписываю чек, беру такси и еду к Альберту.

***

Горячая ванна примиряет меня с потерей баксов. Приводим с другом себя в порядок и в ближайшей цирюльне наконец-то подравниваю свои отросшие лохмы. Не люблю длинных причёсок, да и с точки зрения «вопроса санитарии» короткая стрижка предпочтительнее, тем более в таком жарком климате. Для июня в Мехико погода стоит просто аномально жаркая, плюс двадцать восемь градусов по Цельсию и на небе ни облачка.

Вот уже три недели как всю Мексику накрыло мощным антициклоном. Нет ни дождей, ни ураганов, а мы-то с Альбертом радовались, что погода стоит хорошая. Это оказывается нам просто чертовски крупно повезло! Теперь вот старожилы ожидают, что погода вскоре «непременно отыграется» и азартно гадают, чем всё это закончится, предрекая вселенский апокалипсис. Да уж... из Мексики надо сваливать, и как можно скорее.

К моему удивлению «встреча любящих сердец» будет происходить не в доме «дамы сердца», а в небольшом ресторанчике. Мы, как завзятые галантные кабальеро, купив цветы заезжаем за нашими дамами в двухэтажный коттедж родителей невесты. Был бы прилегающий участок земли побольше и дом назвали бы уже «фазенда». Но земля в столице стоит дорого, а семья «подходящей партии» хоть и обладает титулом и родовитостью, но в финансовом плане знавала и более лучшие времена.

— Понимаешь Мишель, родители моей невесты в отъезде и в доме коме Луизы и её подружки Консуэлиты сейчас нет никого из старших родственников. Прислуга на период отъезда получила выходной и для порядочной девушки просто неприлично принимать молодых мужчин у себя в доме при таких обстоятельствах. Но ресторанчик очень хороший, как раз в твоём вкусе. Его владельцем является сам Энрико Гомес и у него играет неплохой оркестрик. Я там бывал два раза с Луизой, и мы даже танцевали, мне понравилось! — хм. Не самая лучшая рекомендация для заведения от любителя военных маршей. Но может это ему танцевать понравилось, а не сам оркестр?

Как бы то ни было вскоре подъезжаем к коттеджу и нас уже встречают. Меня представляют сеньоритам, мы обмениваемся любезными комплементами и вручаем букеты цветов, после чего помогаем нашим спутницам сесть в коляску и направляемся в «гнездо порока и разврата».

Невеста у Альберта довольно симпатичная и немного напоминает мне Любу Полищук в роли танцовщицы из «двенадцати стульев», что танцевала «страстное танго» с Андреем Мироновым. Но сходство скорее даже не в лице или изящной фигурке, а именно из-за своего наряда. Девушка явно настроилась хорошо провести вечер и от души потанцевать.

Подруга невесты в своём вечернем туалете выглядит более скромно, но в остальном... Я даже замираю на миг, прежде чем подарить цветы. Так, наверное, выглядела Элизабет Тейлор в своей юности. Яркая брюнетка с густой «гривой» иссиня-чёрных волос, большие тёмно-карие глаза в обрамлении пышных ресниц, высокие тонко очерченные брови, прямой аккуратный носик и полные чувственные губы, подчёркнутые ярко-алой помадой. Высокая крупная грудь и тонкая талия... И эта красотка будет моей спутницей на целый вечер? Альберт! Я твой должник.

Ресторанчик, а скорее даже просто большой бар, действительно выглядит «чинно и благородно» и публика в нём собралась приличная. Первое смущение от встречи уже прошло и девушки наперебой расспрашивают Альберта о его «поездке на войну». Я аж сам заслушался рассказами о его приключениях.

Если бы не знал, что мой друг был сбит во время своего третьего вылета, то решил бы, что он родился на войне и всю свою жизнь прожил не покидая кабины грозной боевой машины. Но в своих рассказах Альберт ничего не выдумывает, просто ссылается на своих «боевых товарищей» и описывает их «подвиги», но при этом так мастерски и красочно, что создаётся полное впечатление что он сам в этом участвовал. «Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники.» ©

Разговор между Луизой и Альбертом идёт на немецком языке, но вот подружка «Лизаветы» этот язык понимает не очень хорошо и больше помалкивает, пытаясь понять о чём идёт речь. Неожиданно для себя самого начинаю вполголоса переводить с немецкого на испанский, чем удивляю не только милых сеньорит, но и себя.

Вижу широко раскрытые в изумлении глаза своих собеседниц, да и сам, наверное, выгляжу не менее ошарашенным. Как-то раньше синхронным переводом не увлекался. Лишь Альберт благодушно улыбается, он-то уже привык к тому, что во время перелёта всё общение с «местными» я вёл на испанском языке.

— Сеньор Лапин, Вы говорите по-испански? — в глазах очаровательной невесты моего товарища застыло восхищение. — А вот мой Альбертик никак не может научиться!

Конечно, а когда бы он успел, если живёт здесь всего четвёртый месяц? Это я лет двадцать практиковался в этом языке, предпочитая отпуск в Испании всем другим видам отдыха. Последние годы вообще по два-три месяца проводил в этой стране, правда предпочитая «Страну Басков». Эх! Какие там пляжи! А женщины? Смогу ли когда-нибудь побывать там ещё раз? Увы, в этой жизни вряд ли.

Но зачем мне в Испанию? Вон какая креолочка рядом сидит! Это Остап Бендер ошибочку допустил в своей серенаде для мадам Грицацуевой, когда спел о креолке со «стройною фигуркой цвета шоколада». Это мулатки «цвета шоколада», а креолы — потомки первых переселенцев из Европы, имеют вполне себе светлый цвет кожи, разве что слегка смуглые от обилия солнца.

Особенно потомки испанцев и португальцев, так они и на своей «исторической родине» такие же, «подкопчённые». Консуэлита к примеру, имеет совсем лёгкий бронзовый оттенок кожи, что очень ей идёт. Дал же Бог, а точнее родители, имечко, которое не сразу и выговоришь после второго бокала шампанского!

Дальнейшее общение пошло сразу на двух языках, а затем мы с девушкой вообще выпали из общего разговора, когда узнал, что этой весной она окончила третий курс музыкальной консерватории в Мехико, да Альберт просветил наших дам, что я вообще-то «выдающийся композитор и профессор».

Что-то он слишком уж разухарился и павлиний хвост перед Луизой распушил, а та от него ни на минуту глаз не отводит. Но тут-то всё понятно — «лямур» обоюдный, хоть и редко, но бывает. Откровенно рад за своего товарища. Но вот бутылку сухого вина он заказал зря, мы ещё шампанское не всё выпили. Или выпили? А когда успели? Закуски-то совсем нетронутые стоят!

Предложение от наших дам пойти потанцевать пришлось как нельзя кстати. И музыка походящая — танго! Это когда-то давно, ещё до приезда в Париж, я танцевать практически не умел. Но Мишель научила, так и окружение в кабаре было такое, что хочешь-не хочешь, а научишься.

В пути на лайнере тоже хорошую практику современных танцев прошёл. Да и партнёрша у меня сегодня такая, что другим на зависть. Гибкая, страстная, раскрепощённая. А как у неё таинственно мерцают глаза в ресторанном полумраке и какие они большие, манящие, так бы и утонул в этом омуте...

Возвращаемся к столу, отпиваем немного вина, слегка закусываем и вновь идём танцевать. Время ещё «детское», нет и восьми часов вечера, завтра нам никуда торопиться не надо, а душа требует продолжения банкета. Нам всем хорошо, весело смеёмся и шутим друг над другом, а в перерывах между танцами пропускаем по глотку вина и болтаем обо всём подряд.

Мы молоды, здоровы, рядом с нами прекрасные девушки. Что ещё надо для хорошего отдыха? Меня немного смущает только то, что моя спутница обращается ко мне совсем уж исключительно уважительно — Кабальеро. Нежно беру её ладонь в свои и прошу:

— Консуэлита, мы же с тобой ровесники. К чему такие церемонии? Я для тебя только Мишель, или Мигель, если перевести моё имя на испанский. Прошу тебя, больше не смущай меня и зови просто по имени!

Неожиданно девушка краснеет и осторожно высвобождает свою руку.

— Это несколько для меня неожиданно! — она поднимается и вместе со своей подругой уходит в дамскую комнату «попудрить носики».

— Мишель! Ну ты и нахал! — мой друг восхищённо ухмыляется и затем поясняет: — Я тоже предложил Луизе обращаться ко мне по имени при первой нашей встрече. И получил пощёчину! В Мексике благородная девушка может обращаться к мужчине по имени только в том случае, если он её родственник или близкий друг. Оч-чень близкий! Ты меня понимаешь?

— А Консуэлита из очень благородной семьи, хотя видимо и недостаточно воспитана. Тебе пощёчина от неё не досталась! — и мой приятель весело скалится. — Но запомни! Она помолвлена и через месяц у неё свадьба. «Таже не фстумайт фпивайт ф неё свой клин!» — последнюю фразу Альберт произносит по-русски и сурово грозит пальцем перед моим носом.

— Альберт, неуч! Нужно говорить: «Не вздумай подбивать к ней клинья!», но твоя фраза мне понравилась, особенно вторая часть предложения! — и мы оба хохочем.

Вскоре наши спутницы возвращаются и по тем взглядам что бросает на меня Консуэлита понимаю, что на этот раз милостиво прощён. Видимо Луиза просветила свою подругу о нашей с Альбертом безграмотности «в вопросах мексиканского этикета» и праздник продолжается.

С удивлением замечаю, что наша вроде бы на три четверти опустевшая бутылка вина вновь полна. Альберт! Вот гад, он что, нас споить хочет? Не, я больше пить не стану! Ну разве что ещё полбокальчика перед танцем. Как можно отказаться и не станцевать это кубинское болеро имея такую прекрасную партнёршу?

Дальше уже всё как-то расплывчато. Вот мы сидим за столиком и оркестрик играет что-то местное колоритное. Альберт подначивает меня, что вот такую музыку я точно не сыграю. Кто? Я? Да я Вам сейчас такое сбацаю, что рты пораскрываете от удивления! А что? Я могу! Помню правда всего одну песню, но знаю её очень хорошо и гитарой владею тоже прилично.

Для своих испанских подружек играл её неоднократно. Им нравилось. Мастерство не пропьёшь! Иду к музыкантам и прошу у них гитару, чтоб исполнить песню для своих друзей. Не отказывают, а затем... Вот фильм «Отчаянный» они не видели, это точно! Но Антонио Бандерас стал бы кумиром этого ресторанчика.

Ай-я-я-яй,

Ай, моя любовь,

Ай-яй, брюнетка

В сердце моём!

https://vk.com/video-32738251_456239684

Мне подпевает весь ресторанчик, но пою и смотрю только на Консуэлиту, а она смотрит только на меня. Затем мы вновь много танцуем и немного выпиваем. По просьбе посетителей ресторанчика вновь пою песенку мариачи и мне даже подыгрывает оркестр. К нам подсаживается какой-то представительный синьор и начинает просить у меня слова песни.

Записать слова песни? Да легко! Но только завтра, сегодня я что-то устал и просто отдыхаю. И за что это он так радостно меня благодарит, а друзья смотрят с таким восторгом и обожанием, словно я Дед Мороз и только что подарки им принёс? Но пора закругляться и сначала проводим наших девушек.

Заказываем такси. Бричку, или как тут называется эта четырёхместная конная повозка с кучером на облучке, и едем к дому Луизы. Там помогаем девушке занести в дом увесистую корзину с продуктами, что запасливая «хозяюшка» прикупила в ресторане. А что? Всё правильно!

Родителей дома нет, прислуга вообще неизвестно где шастает, а кушать-то хочется. Не самой же к плите становиться? С благодарностью принимаем предложение выпить по чашечке кофе. А пока кофе готовится мы с Консуэлитой идём к фортепиано, и она играет мне свою музыку. Что-то знакомое... Чёрт!

— Так тебя зовут Консуэло Веласкес? — я немного в шоке от своей запоздалой догадки

— Да. Вы что забыли? — девушка удивлённо вскидывает брови.

— Консуэлита, не обращай на него внимания, у него это бывает! — мой друг весело скалит зубы. — Чуть выпил и сразу всё забыл!

— Ничего я не забыл! Просто фамилию не знал.

— Ага, сначала не знал, а потом забыл. — Альберт продолжает зубоскалить, но я уже не обращаю на него внимания.

— Пой! — сам сажусь за инструмент.

— Что петь?

— То, что сейчас играла! Бэсаме мучо.

— Но... я стесняюсь!

— Глупости! Пой, а то поцелую, чтоб больше не стеснялась!

Начинаю играть и Консуэло поёт, вначале неуверенно, но затем распевается. Мне становится понятно, что она уже давно написала эту песню и для себя исполняла не раз. К тому же она профессиональная пианистка, во всяком случае учится на пианистку и голос тоже хорош. Бархатный, чуть с хрипотцой, словно девушка только что проснулась.

Ну интриганка! А в моём-то времени гадали и спорили, когда же эта песня была написана. Очень уж Консуэло мастерски напустила тумана и мистификаций вокруг неё. Заканчиваем исполнение и не удержавшись целую девушку в щёку. И тут же в ответ получаю хлёсткую пощёчину!

— Вау! — Альберт восхищённо аплодирует и хохочет во всё голо, Луиза хихикает, прикрывая рот ладошкой, а вот Консуэло просто пышет гневом. Примиряюще поднимаю руки и со смехом сообщаю:

— Друзья, оплеуха мною заработана за дело и получена по заслугам. Но хочу, чтоб Вы хорошенько запомнили этот вечер. Сегодня мы услышали то, что вскоре станет самым популярным хитом и принесёт этой милой девушке мировую славу. И горжусь тем, что я с ней знаком! Уверяю, Вы тоже будете этим гордиться. Так давайте выпьем за будущий грандиозный успех этого шедевра!

Да уж... Видимо я погорячился с тостом. Альберт, словно только и дожидался моих слов, тут же как фокусник вынимает из корзинки початую бутылку текилы и требует от Луизы принести бокалы. А откуда у нас текила? И почему бутылка уже на треть пуста? В ней же не меньше литра!

Мы что, пили текилу? Но когда? Что-то совсем всё смутно вокруг. Вроде бы соображаю хорошо, а вот происходящее как в тумане. Меня заводят в спальную комнату и подводят к широкой кровати, просто сексодром какой-то! Словно сквозь ватное одеяло слышу негромкий, возмущённый голос Луизы.

— Альберт! Ну куда вы сейчас поедете в таком виде? Твоему другу вообще пить нельзя. Ты что не знал, что он пьянеет так быстро? Так зачем наливал? Переночуете сегодня в комнате Консуэлиты. А мы с ней ляжем у меня. Помоги ему раздеться и уложи. Если ночью вам вдруг приспичит по нужде или твоему другу станет плохо, то вон та дверь из спальни ведёт в душевую комнату, там же и ватерклозет.

Раздеваюсь сам, аккуратно вешая рубашку и пиджак на спинку стула. Альберт пытается перевесить мою одежду в платяной шкаф, но я с пьяной настойчивостью категорически возражаю, и вся моя одежда вновь оказывается на стуле, а сам я в кровати. Альберт задувает свечу и возвращается в гостиную где наши дамы накрывают небольшую «поляну», чтоб отпраздновать «мировой хит». И куда в них всё это вмещается? Успеваю лишь удивится и тут же отключаюсь.

***

Окончательно просыпаюсь от того, что Альберт пинает меня пяткой, причём уже во второй раз. Проснулся-то после первого пинка, но глаз открывать не хотелось. Снилось такое, что этот сон смотрел бы и смотрел! Жаркие объятия, горячие поцелуи, губы шепчущие: — «целуй меня, целуй меня крепче».

Сладострастные стоны и девичий стан, такой гибкий и послушный моим рукам. Эх! Какой сон мне испортили! А этот «кукушонок» ещё и спихнуть меня с кровати пытается своим задом. Жарко! Весь в липком поту, словно всю ночь вагоны разгружал. Да и Альбертова «пятая точки» тоже просто пышет жаром. Уж не заболел ли он случаем?

Вновь пинок и открываю глаза. В комнате стоит густой полумрак, но за большими окнами спальни уже виден серый сумрак раннего утра. Разбудил, гад! От очередного «дружеского» пинка начинаю помаленьку свирепеть: — Альберт, скотина! Ещё раз пнёшься и сам с кровати улетишь! — но мой грозный шёпот на друга не действует.

Он что-то невнятно бормочет сквозь сон и вновь пихает своей «кормой» мою бедную поясницу пытаясь столкнуть меня с кровати. Ну гад, сейчас ты у меня получишь! Закидываю руку за спину чтоб нащупать, примериться и как следует шлёпнуть по заднице «кукушонка» и... замираю в шоке.

Наше с ним телосложение практически одинаковое и мы оба имеем спортивные атлетические фигуры. Моя «филейная часть» упругая и подтянутая, у Альберта должна быть такая же, но тут под моей ладонью что-то большое, округлое и, хм, мягкое. Обвожу спальню взглядом. Да нет, я всё там же, куда меня вчера и «положили».

Вот и стул с моей одеждой рядом с кроватью стоит. Только почему на него сверху накинуто женское платье? Причём вместе с женскими чулками, панталончиками и бюстгальтером, да ещё и мои боксеры сверху? Ох, ёпрст! Опускаю ладонь на пах и понимаю, что сегодня ночью я «разгружал вагоны» не в одиночку.

Осторожно переворачиваюсь на другой бок, вижу на подушке «вороную гриву» и облегчённо перевожу дух. Если бы это оказалась Луиза, то Альберт меня бы убил, даже не сомневаюсь в этом. Но это всего лишь её подружка и судя по отсутствию на смятой простыне следов консуммации, девственности её лишал не я.

Слабое утешение, но хоть что-то хорошее в этой ситуации есть и звуки торжественного марша Мендельсона, зазвучавшие было в моей голове нехотя смолкают. Как я помню девушке скоро замуж и «разбивать сердце» её избраннику в мои планы не входит. А что до «рогов», так они вроде бы растут только у мужей, иначе не всякий «новобрачный» смог бы протиснуться в двери ЗАГСа.

Любуюсь на «спящую красавицу» и тихонько вздыхаю. Она действительно восхитительна и по-настоящему прекрасна. «Хороша Маша, да не наша!» © Но даже и не думаю воспользоваться моментом и вновь «приласкаться» к спящей девушке. То, что между нами произошло, это скорее всего мимолётное наваждение, вызванное алкоголем.

Вчерашняя оплеуха наглядно показала, что она всё-таки «строгих правил». Хотя как оказалось некоторых «минутных слабостей» не лишена. Да и «разгруженные вагоны» отрицательно сказываются на желании «продолжить банкет», видимо «вагонов» ночью оказалось многовато.

Тихонько сползаю с кровати и прихватив свою одежду иду в ванную комнату. В полутьме ополаскиваюсь, смывая с тела липкий пот, на ощупь привожу себя в порядок и выхожу в гостиную. Беру с каминной полки спички зажигаю свечу и качаю в изумлении головой. Ого! А это они вчера неплохо так повеселились тут. На столе в беспорядке стоят закуски из ресторана, а под столом пустая бутылка текилы и ещё одна на четверть опустошённая бутыль с домашним вином.

Ну, тогда мне всё понятно. «Молодые» на радостях от долгожданной встречи и не подумавши о последствиях намешали вчера всякого-разного, вот девушка «в лёгком подпитии» и пошла по привычке «почивать» в свою спаленку. А там... а фиг знает, что ей там привиделось. Сам не то что бы начала, но вообще много чего не помню. А вот это уже печально... и тревожно. «Надо меньше пить!» ©

Наливаю в бокал лимонад с удовольствием отпиваю половину и оставив бокал на столе разглядываю себя в настенном зеркале. От похмелья не страдаю и вообще чувствую себя как огурчик. Так оно и понятно, вчера расслабился, сбросил с себя груз напряжения, накопившийся за время перелёта, да и вообще «разгрузился». Что доброму молодцу не в укор, а только на пользу.

Подхожу к фортепиано ставлю на него подсвечник и в тусклом свете огонька с интересом рассматриваю несколько листов со знакомыми, но «пьяными каракулями». Это что? Вчера пытался «улучшить» музыку и слова «Бесаме мучо»? Бред! Тщательно рву листы на мелкие кусочки. Есть только один авторский текст и нехрен лезть со своими правками в чужой шедевр.

Слышу лёгкий скрип двери и шлёпанье босых ног по паркету. Однако не только меня с утра мучает жажда? Да уж... девушка явно ещё не проснулась! Консуэло жадными глотками пьёт лимонад из того же бокала что и я, вот только одеться забыла. С удовольствием любуюсь обнажённым телом. А что мне ещё остаётся делать? Чихать, кашлять или мерзко хихикать?

Так перепугаю юную барышню до полусмерти, пусть уж лучше так, в полудрёме-полусне напьётся и уйдёт досыпать. Но моим планам не суждено сбыться. Лимонад девушка допивает и даже делает пару шагов в сторону спальни, но затем замирает и вдруг бросается туда с диким визгом. Чёрт! Она заметила в зеркале моё отражение.

Ох! И что сейчас будет? В спальне слышится лихорадочное чирканье спички о коробок и гневное неразборчивое бормотание сеньориты, внезапно смолкшее при появлении огонька. Видимо в свете зажжённой свечи она увидела и кровать с двумя продавленными подушками, измятые простыни, да и всё остальное... тоже увидела и вспомнила.

А у неё железная выдержка! Слышу шум воды в душевой комнате и через полчаса из спальной комнаты выходит полностью одетая и причёсанная надменная сеньорита, но с лицом мертвенно-бледным от волнения.

— Кабальеро Лапин! Надеюсь Вы не возомнили о себе бог весть что? Это просто досадное недоразумение!

— Сеньорита, Вы это о чём?

— О сегодняшней ночи!

— А что произошло ночью? Вам что-то приснилось, то что Вас встревожило? Что ж Вы меня не разбудили? Я спал вон на той кушетке. — показываю на небольшой диванчик в гостиной — Надо было просто позвать на помощь, я бы развеял Ваши страхи. Признаюсь, мне тоже плохо спалось. Ночи стоят жаркие, душные, вот и снится всякое разное... непристойное. Даже себе признаться стыдно что! Но это всего лишь сон, и он скоро забудется. Так что успокойтесь и доверьтесь мне, всё будет хорошо!

Девушка не мигая смотрит на меня широко раскрытыми глазами и постепенно её лицо бледное поначалу, начинает оживать и по нему разливается лёгкий румянец смущения. Она всё прекрасно поняла. Ничего ей не приснилось, да и следы бурной ночи никуда не делись. Но я буду молчать, и её репутация не пострадает. Кроме нас двоих никто не знает, что произошло сегодняшней ночью в этой спальне и никогда не узнает. Уж от меня-то точно!

— Спасибо... Мишель! — Консуэло облегчённо вздыхает и начинает улыбаться. Вот так-то лучше!

— Но где же тогда Альберт? — в глазах девушки мерцают лукавые смешинки.

— А вот сейчас и узнаем! — подмигиваю Консуэло и сажусь за фортепиано.

Громкие звуки торжественного марша Мендельсона разносятся по двум этажам коттеджа и спустя «каких-то» двадцать минут в гостиную спускаются смущённые Луиза и мой друг. «Спалились», голубки! Нам ничего объяснять не надо, да и зачем? Судя по их сияющим лицам у них всё в полном порядке и наше мнение им по барабану. Незаметно показываю товарищу большой палец и подмигиваю. Альберт расплывается в улыбке, словно кот по ошибке запертый на ночь в погребе наедине с крынкой сливок. Ночь удалась!

Девушки начинают хлопотать у стола, и мы с Альбертом пытаемся им помочь по мере наших сил. Но нас прогоняют и целую «вечность» в четверть часа мы предаёмся ничегонеделанию сидя на том самом диванчике, где я «провёл ночь». Альберт мне не верит, но я «возмущённо» ему доказываю, что не смог бы спокойно спать в кровати зная, что «бедная сеньорита» вынуждена будет ютиться на этой узкой кушетке. Похоже, что и Луиза тоже не очень-то верит своей подружке, так как кидает задумчивые взгляды то на диван, то на меня, то снова на подругу. Но нас-то «свадебным маршем» не будили, так что эта тема скоро себя исчерпывает.

Мы завтракаем, болтаем о пустяках и просто праздно проводим время. Утро уже в полном разгаре и начинаю тонко намекать Альберту, что «нам пора». Проводить время в компании девушек конечно приятно, но меня беспокоит мой «Кузнечик». Надо проконтролировать установку двигателя.

Чтоб потом в полёте не вылезли какие-нибудь сюрпризы, «доверяй, но проверяй» это не я придумал. Альберт упрямится и твердит, что времени у нас ещё много и в такую рань ехать не стоит. Я его понимаю, но он-то остаётся в Мехико и ещё успеет намиловаться со своей подружкой, а мне предстоит неблизкий путь и надо к нему хорошенько подготовиться.

— Мишель, ну куда ты так спешишь? Встреча назначена на двенадцать часов, а сейчас всего девять! — Альберт сидит на диванчике и придерживает Луизу за ладонь, словно боится её потерять. Ага, наивный. Это ты теперь от неё никуда не денешься!

— Какая ещё встреча? Я тебе про «Кузнечик» говорю. Надо работу проконтролировать, мне же завтра улетать. — уже начинаю немного сердится на непонятливость друга.

— Какой ещё «Кузнечик»? — хором восклицают девушки.

— Мой самолёт! Ему сегодня должны поменять двигатель и мне желательно этот процесс проконтролировать! Впрочем, Альберт, если хочешь то оставайся. Я один на аэродром поеду, ты там в общем-то не нужен. Вечером встретимся в доме твоего дяди.

— А как же кабальеро Гомес? Он же тебя ждёт к двенадцати часам! — у девушек в изумлении синхронно приоткрываются рты.

— Какой ещё Кабальеро? Не знаю никакого Гомеса! — уже начинаю потихоньку закипать.

— Мишель! Ты что, опять всё забыл? Но как такое может быть возможно? Ведь ты же вчера был совершенно трезвый! Разве что чуть подшофе, совсем самую малость. Если бы не твоя глупая улыбка на всю физиономию, так и не заметно было бы вовсе. — вся троица смотрит на меня с недоверчивым изумлением, а вот мне что-то совсем хреново становится. Блин! Всё. Окончательно завязываю со спиртным, пока не сотворил по пьяни какой-нибудь непоправимой глупости!

Оказывается, к нам вчера вечером подсел кабальеро Энрико Гомес, хозяин того самого ресторанчика и по совместительству владелец студии грамзаписи. Это он презентовал нам «бутылочку» лучшей текилы из своих погребов. Вот после «стаканчика за знакомство» этого убойного местного самогона из кактусов, превосходящего по крепости нашу русскую водку, я и согласился записать у него сегодня свою песню. Интересно, я там по пьяни свою душу дьяволу заложить не пообещался? Но делать нечего, выглядеть «пустобрёхом» в глазах моих друзей у меня желания нет.

А нашим девушкам очень уж хочется посмотреть, как будет происходит запись песни «в настоящей студии». Не станешь же отказывать сеньоритам в таком пустяке? И к двенадцати часам всей дружной компанией мы подъезжаем к зданию звукозаписи. Энрико Гомес встречает нас у входа и энергично жестикулируя ведёт внутрь, попутно рассказывая о своём увлечении музыкой, об истории создания своей звукозаписывающей компании и грандиозных планах на завоевание «мирового господства» в области звукозаписывающей индустрии. Хех! А я-то думал, что Остапы Бендеры только на моей родине водятся.

***

Ничего так, вполне современная студия, не хуже, чем у «Парлофона». Мне будут аккомпанировать музыканты того самого оркестра из ресторана и прекрасно понимаю зачем оркестр там, где вполне можно обойтись всего тремя гитарами. Реклама! Красивые буковки на этикетке граммофонной пластинки: «Оркестр под управлением Энрико Гомеса», будут смотреться очень респектабельно.

Так что пришлось слегка притормозить и потратить некоторое время на написание нот для музыкального оркестрового сопровождения. А вот предложение спеть ещё одну песню для второй стороны миньона поначалу меня озадачило. Но ненадолго.

— Сеньор Гомес, у меня для Вас есть такая песня, но она не моя. Впрочем, вот её автор и исполнитель. Если сумеете уговорить сеньориту, то «мировое господство» Вам обеспечено! — с усмешкой смотрю на своих опешивших спутников, да и сам «мировой завоеватель» выглядит несколько обескураженно.

— Сеньор Лапин, Вы уверены в том, что песня никому неизвестной исполнительницы может стать популярной? — вот нахал! Он ещё смеет сомневаться в моих словах? Это записи его оркестра никому пока неизвестны, во всяком случае раньше нигде не слышал ни о самом Гомесе, ни об его оркестре.

— А вот сейчас мы это и проверим! Консуэлита, давай исполним твою композицию вначале под гитару, а потом кабальеро Гомес решит, станет он записывать твою песню или нет. — беру девушку за руку, почти насильно затаскиваю в комнату звукозаписи и закрываю дверь, отрезая путь к отступлению.

— Но кабальеро Профессор, я не готова! — беру девушку за руку и заглядываю в глаза:

— Консуэло, просто вспомни свой ночной сон и то, что завтра я улетаю и мы больше никогда не увидимся и не встретимся. Спой свою песню для меня, своего друга, а не для профессора и кабальеро. Мне это очень важно и нужно! — беру со стойки гитару, включаю микрофон и играю вступление.

Синьор Гомес восхищён исполнением, а от самой песни просто в восторге и предлагает записать сразу два варианта, под аккомпанемент гитары и в сопровождении оркестра. Я не возражаю, пусть из двух записей выберет лучшую. Опять садимся писать ноты для музыкантов, но теперь мне помогает Консуэло, и мы справляемся быстро. А затем несколько репетиций и наконец сама запись. Пара фотоснимков «на память»... Нифигасе! Уже шесть часов вечера, вот время-то летит!

При подписании контракта на запись песен Сеньор Гомес поначалу хотел ограничиться гонораром в два цента с пластинки, мотивируя это «неизвестностью» исполнителей, но в итоге сошлись на четырёх. Это я настоял на оплате «в твёрдой валюте» и напомнил дельцу, что «Парлофон» тоже поначалу хотел «поиметь» неизвестного музыканта, но затем контракт пришлось пересматривать и в итоге компания заплатила гораздо больше, чем предполагалось поначалу, а выпуск «Альбомов» давно перевалил за стотысячную отметку.

Результатами переговоров остался доволен, чего не скажешь о Гомесе, но вот от одной возбуждённой особы удостоился даже страстного поцелуя в щёку «в знак благодарности», что вызвало у Луизы уже снисходительно-понимающую улыбку. «Спалилась» Консуэло и сама того не заметила. Теперь подруга с неё с живой не слезет, пока подробностей нашей встречи не вызнает. Надеюсь у них у обеих хватит ума помалкивать о вчерашнем вечере. Компромат-то обоюдный.

Прощаемся возле студии, Альберт проводит девушек домой, а мне пора спешить на аэродром. Завтра улетаю, а ещё и самолёт не осмотрел. Расставание опять выходит грустное, но ничего не поделаешь, наше случайное знакомство и мимолётное увлечение останется в прошлом, приятным воспоминанием о времени, проведённом вместе. «Первым делом, первым делом — самолёты, ну а девушки? А девушки — потом!» © И вообще девушки не для такой «перелётной птицы» как я, да и «гнезда свить» в ближайшее время мне не светит. И когда это время придёт понятия не имею.

***

Вечером перед тем как лечь спать мы С Альбертом долго беседуем. Пытаюсь достучаться до разума этого упрямца и убедить его, что служба в почтовой авиакомпании престижна, уважаема и приносит стабильный высокий доход. Жена пилота будет спокойна за своего мужа, а будущие дети станут по праву гордиться своим отцом. Но всё уговоры бесполезны, «как об стенку горохом» — это об Альберте. Не, так-то мы и раньше разговаривали с ним на эту тему ещё во время нашего перелёта, но тоже безрезультатно.

В полёте не сильно-то поболтаешь, внутренней связи на «Кузнечике» нет, как и радио вообще. Но после «прыжков» время перед сном для разговоров есть, вот и болтали обо всём, что могло быть нам интересно. От обсуждения мировой политики до тенденций в авиастроительстве и конечно же о девушках. Вот только сегодня при обсуждении с Альбертом его дальнейших планов «на жизнь», результата добился совершенно противоположного тому, к которому всё это время стремился.

— Знаешь Мишель, скорее всего ты прав и штурвал бомбардировщика не для меня. — не успеваю перевести дух и обрадоваться от наметившегося прогресса, как Альберт продолжает:

— Я тебя отлично понял и полностью с тобой согласен. Мне самому не понравилось быть мишенью и ничего героического в бомбометании больше не вижу. Я стану истребителем! Как ты, мой друг. Думаю, меня примут в военную авиашколу пилотов в Мехико. Опыт полётов у меня есть, даже боевые вылеты имеются, а переучиться с одного типа самолёта на другой вполне возможно. Вон, ты же летаешь на всём что имеет крылья, и я также хочу! — здрасьте. Приехали!

— Альберт! Я снова тебя собью и на это раз так легко тебе не отделаться. Везёт только один раз, как ты этого не понимаешь? Я же тебя ещё в Париже предупреждал, что б ты даже не вздумал вставать у меня на пути!

— Но Мишель! Я же думал, что ты шутишь. Откуда я мог предполагать, что ты тоже окажешься в Гран-Чако? Где моя Мексика и где твоя Россия? Если бы я это знал, то записался бы в армию Парагвая!

— То есть ты хочешь сказать, что тебе вообще пофиг за кого воевать, лишь бы убивать? Альберт, ты в кого такой кровожадный уродился? — мой друг обиженно сопит, не зная, что мне на это ответить.

— Дружище, это вообще была не твоя война! Ну хорошо, вот допустим ты закончишь школу военных пилотов, станешь отличным лётчиком-истребителем, а дальше-то что? Мексика ведёт миролюбивую политику нейтралитета и в ближайшем будущем ни с кем воевать не собирается. Да, ей нужны армия, флот и авиация. Но для защиты своих границ, а в мирное время ни наград, ни чинов, ни подвигов не предполагается. И что ты станешь делать в этом сонном царстве?

Вот что-то я совершенно не уверен, что ты усидишь на попе ровно, тем более что в Европе вскоре намечается грандиозный кипишь. Ты уже решил, кого полетишь убивать и чьих детей станешь делать сиротами? — меня просто распирает от злости. Ясно же на чьей стороне он в итоге окажется. От этого становится тоскливо, но моим «пророчествам» он просто не поверит.

— Мишель, я тоже газеты читаю! И знаю о чём ты сейчас говоришь. Да, в Европе опять неспокойно и эти сволочи вновь точат зубы на мою Родину. У Франции на сегодняшний день самая сильная армия на континенте, у Англии — флот. Эти продажные итальянские проститутки тоже мечтают всадить нож под ребро и отхватить ещё один кусочек от моей многострадальной Австрии. Даже какая-то вшивая Польша, о которой всего каких-то полтора десятка лет назад никто и слыхом не слыхивал, скалит зубы и облизывается на земли моей бывшей империи! — Альберт просто кипит от возмущения.

— Они просто ещё не решили, с кого первого начинать и опасаются, что если нападут на Германию или Австрию, то твоя Россия может прийти к ним на помощь. Вот, наверное, с России они и начнут, это уже ни для кого не секрет. Мой дядя говорит, что разделавшись с Россией, Англия и Франция смогут диктовать свои условия всему миру, а Германию и Австрию просто разберут по кусочкам как парочку хорошо пропечённых поросят.

— Но мы к этому тоже готовимся и просто так не сдадимся! Ты думаешь у дяди только «почтари» учатся? Как бы не так! — но видимо поняв, что сболтнул лишнее Альберт тут же затыкается и конфузливо улыбается. Упс! Неожиданная информация. Делаю вид, что ничего насчёт «почтарей» не понял.

— Альберт, а с чего ты решил, что на Советский Союз нападут именно страны бывшей Антанты? А вдруг это будут твои любимые Австрия и Германия?

— Мишель, это абсолютно невозможно! Даже если на минуту представить, что Гитлер сошёл с ума и напал на Советский Союз, то ему в спину тут же ударят ваши бывшие союзники. Англии и Франции совершенно не нужна сильная Германия, да и нет у неё сейчас сил, чтоб на кого-то нападать. Но вот на неё напасть могут, как и на твою Россию. Но если так произойдёт, то я к тебе обязательно приду на помощь, и мы вместе будем бить в воздухе лягушатников и лимонников. Возьмёшь меня к себе? Что-то ни капельки не сомневаюсь, что у тебя в руках окажется не дирижёрская палочка, а ручка управления самолётом. Я прав?

— Ну, в том, что будет у меня в руках ты совершенно прав. А вот в остальном? «Знаешь, что? Я тебе одну умную вещь скажу, но только ты не обижайся» © Не надо верить всему, что пишут в газетах, надо чуточку и самому головой думать. Ты в Боливии хоть одного французского или английского офицера видел? Нет? И я в Парагвае тоже их не видел.

— Весь генералитет и всё командование с обоих сторон находятся в руках только немцев и русских. Так кто по-твоему сейчас к войне готовится, и станут ли эти генералы воевать на одной стороне? Надеюсь это тебе понятно? А ведь там, где мы с тобой недавно были, уже идёт маленькая репетиция новой большой войны. — моей цитаты Альберт не понял, но слушает внимательно.

— Теперь жди такой же «репетиции» в Европе, но масштабы будут намного серьёзнее. Может вообще никто не заметит того момента, когда «Репетиция» перерастёт в «Премьеру». Но мир содрогнётся, причём весь. Все страны и континенты окажутся втянуты в эту войну. В том случае, если это произойдёт надеюсь ты вспомнишь, когда я об этом заговорил и как оказался прав в своих предположениях. Война неизбежна, в этом с твоим дядей совершенно согласен. Но не согласен в его оценке текущей расстановки сил. Просто представь:

— Аншлюс. И Австрия с Германией становятся единым рейхом. Следом подписывается мирный договор с СССР, небольшая победоносная война «новых союзников», раздел Польши между СССР и Германией и оба государства становятся соседями с общей границей. Вырывая зубы «польской гиене» Германия обеспечивает себе безопасный тыл, зная, что русские от своих договоров не отказываются. Такого прецедента ещё не было за всю историю моего государства и надеюсь не будет.

— После этого Франция и вся остальные государства Европы как спелые яблоки упадут к ногам Гитлера за пару месяцев, максимум за полгода. Самая крупная армия на континенте на самом деле ни на что не годна, при бездарном командовании, живущем в своём прошлом в эйфории от былых побед. А заполучив всю промышленность Европы и нарастив мышцы, как ты думаешь, куда двинет свою армаду Адольф Гитлер? — с горечью смотрю на своего друга, ошеломлённого подобным сценарием.

— Мишель, мой Бог! Откуда у тебя такие мысли? Ты забываешь, что кроме Франции есть ещё сильная армия Италии. Их подлый удар в спину моей страны решил исход Великой Войны.

— А что Италия? Она уже заигрывает с Германией и ляжет под неё, как только получит обещание вознаграждения. Заметь, даже не само вознаграждение, а лишь его обещание. Ты сам назвал Италию проституткой и предательницей. А предав однажды, это легко сделать и во второй раз!

— Австрия ни за что не простит Италии подлого удара в спину! Австрийцы хорошо помнят, кто убивал их отцов и сыновей. Я никогда не забуду где погиб мой отец! Пусть это была война, но это сделали итальянские лётчики и ты хочешь сказать, что мы станем с ними союзниками? Мишель, ты сошёл с ума, это совершенно невозможно! — что-то мой друг разгорячился. Видимо воспоминание о гибели отца очень сильно его возбудило.

— Ладно, Альберт. Давай всё-таки ложиться спать, но прошу тебя хорошенько запомнить сегодняшний разговор и если в будущем ты когда-нибудь услышишь слова «Восточный фронт», то беги от него как от Чумы. Кроме смерти там тебя не будет ждать ничего, даже если меня к этому времени уже не будет! Но если мы там всё же встретимся, я тебя вновь собью, как бы мне этого не было жаль. Ты меня хорошо понял? Россию никто и никогда не завоёвывал, это просто невозможно в силу её огромной территории и неисчерпаемого людского резерва. Победа всегда оставалась за нами и так будет впредь и всегда. — Альберт смотрит на меня очень серьёзно и кивает.

— Мишель, я всё понял, ты сейчас не шутишь. Я запомню твоё предупреждение, но хочу сказать, что сам сбивать тебя не стану никогда. Ты дважды спас мою жизнь и клянусь честью, я тебе обязан! — на этом мы заканчиваем наш разговор и через пять минут Альберт уже тихо посапывает. Мне даже завидно становится.

***

Вновь прыжок на дальность. От Мехико до Рейносы по прямой чуть более семисот километров, но в полёте умаялся до дрожи в коленках. Однако едва успев заправиться вновь поднимаюсь в воздух. Погода испортилась окончательно. Из Мехико вылетал при облачном небе и лёгких порывах воздуха, а садился в Рейносе уже при начавшемся дожде. Те ураганы что где-то заблудились, наконец-то добрались до Мексики и малейшее промедление может меня «приземлить» на неделю, если не на две.

Так что если и «куковать», то лучше всего это делать где-нибудь «поближе к дому» в США. В воздухе ощутимая болтанка, вверху облака под ними проливной дождь и вообще впервые в жизни лечу в таких жутких условиях. Передняя кабина «Кузнечика» закрыта брезентом, а вот у меня под ногами уже хлюпает, хорошо ещё что дырок в фюзеляже хватает и «утонуть в пилотской кабине» мне не грозит, хотя промок уже до нитки и основательно продрог.

На посадку в Остине захожу при сильном боковом ветре, да ещё и с порывами. Благо что посадочная полоса большая и укатанная, а мой самолётик лёгкий и послушный. Взлётка раскиснуть не успела, а посадка хоть и вышла сложной, но не скапотировал и это уже удача. Отличный самолёт, надёжный! Аэродромные служащие костеря меня на все лады помогают закатить самолёт в ангар, так как оставлять его на открытой стоянке было бы безумием. Во время урагана его там хрен чем заякоришь и удержишь. Так что минимум на двое суток теперь к земле привязан. С Мексиканского залива наконец-то пришёл «долгожданный» ураган и основной удар обрушился на Мексику. Но отголоски этого стихийного бедствия зацепили и Техас.

— Мистер! Вы сумасшедший? Все полёты запрещены ещё сутки назад! Хотите лишиться своей лицензии? — диспечер аэродрома до глубины души возмущён моей «безответственностью» и просто пылает праведным гневом.

— Я вылетал из Мехико, там такого запрета нет.

— Мехико? Боже правый! Там сейчас творится сущий ад. Но это же больше девятисот миль! Почти полторы тысячи километров, и вы пролетели их на этом самолётике? Ни за что бы не поверил, если бы не видел это собственными глазами!

— Я делал промежуточную посадку на дозаправку на поле аэродрома Рейносы, ураган уже и туда добрался, но я успел взлететь.

— Вы везучий сукин сын! Час назад пришло сообщение, что на Рейносу обрушились сразу два торнадо. Там сейчас, наверное, одни обломки. Впрочем, такого мощного урагана и наши старожилы не припоминают. Если торнадо придёт к нам, от нас тоже только щепки останутся. Кто поумнее, тот ещё неделю назад покинул Остин на автомобилях и уехал в Оклахому или Арканзас. Сейчас куда-то бежать уже поздно. Нам остаётся только молиться. В неудачное время Вы к нам прилетели.

Передаю дежурному диспетчеру аэропорта что меня встречал, полсотни баксов для поощрения его служащих помогавших мне «припарковаться». Без их помощи и подсказок я бы никогда в ангар не попал. Они очень мне помогли и отблагодарить их за помощь посчитал необходимым. А затем вызываю такси и направляюсь в гостиницу. Всё, нафиг. Мыться, бриться, ужинать и спать. И пофиг на ураган, сон для меня сейчас важнее какой-то непогоды.

Всю ночь за окном завывало, трещало, ревело и гремело. Но я этого не слышал, точнее не обращал на это своего внимания. Утро встретило меня проливным дождём и сильным, но ровным ветром. После завтрака покупаю в гостиничном киоске кипу газет и на целый день выпадаю из реальности, читая последние новости и сплетни. Выхожу только пообедать в гостиничном ресторанчике и вновь возвращаюсь в номер. Давно я не читал такой занимательной «беллетристики» в газетных сообщениях. Было тут и чему удивляться и то, о чём стоило серьёзно подумать.

В Бразилии разразилась самая настоящая война, но не гражданская, а скорее «клановая». Под знамёна Карлоса Престеса встал юг и центральная часть Бразилии, за исключением портового города Виктория, именно там сейчас идут самые ожесточённые бои. Обладание крупным морским портом и контроль морских перевозок, основная цель наступления армии Престеса. Столица по-прежнему в Рио-де-Жанейро, там «мозг», но вот «кошелёк» находятся в Сан-Паулу. И теперь уже понятно, чем Карлос смог обеспечить себе поддержку от «кофейных баронов».

По официальной версии он оказывается ездил в СССР, чтоб договориться о возобновлении поставок кофе в бывшую российскую империю, до революции закупавшую кофейные зёрна в основном именно в Бразилии. После начала великой депрессии «кофейный бизнес» в этой стране пришёл в упадок, а сами бизнесмены вплотную приблизились к черте, за которой маячили только крах и разорение.

Обещание «открыть» старый рынок сбыта способный поглощать бразильский кофе в неограниченном количестве помогло бизнесменам закрыть глаза на «диктаторский режим в советах». А первые декреты «своего» диктатора о «послаблении» и льготах по налогам привлекли к нему практически всех кофейных олигархов.

Ну, так-то да. Сейчас в Советском Союзе кофе очень мало, и он считается «буржуйским» напитком. А с чего бы не считаться? Его практически не ввозят. Конечно, в Торгсине кофе есть, но исключительно за золото. Не знаю как в других городах, но в Одессе необжаренные кофейные зёрна можно купить только на рынке. Естественно контрабанда и по двадцать пять рублей за килограмм.

Какой же работяга сможет себе позволить его купить, при средней зарплате в сто рублей? Вот и пьют повсеместно в основном «желудёвый кофе», изредка добавляя туда щепотку настоящего «для аромата», чтоб побаловать себя. Это моя мама пристрастилась, так она может себе это позволить. Другим оно просто не по карману.

Неужели в СССР в скором времени наступит «кофейное изобилие», и как следствие, кофе перестанет быть «напитком буржуев», а его покупка станет доступна всем? Интересно, что Престес пообещал Сталину? Просто так этот «хитрый горец» вряд ли пошёл бы на такую сделку.

В своё время Советский Союз практически спас Кубу попавшую в экономическую блокаду, начав закупать у неё в промышленных объёмах тростниковый сахар и в чуть меньших ром и табак. Эти продукты большим спросом в Союзе не пользовались. Цвет у сахара серый и запах «не тот», табак слишком уж крепкий, особенно непривычные для советских граждан сигары и дорогие к тому же, как и кубинский ром.

Но последний, как ни странно, поначалу пользовался у населения даже ажиотажным спросом. Превосходя водку по крепости в полтора раза, по «престижности» в застольях ничем не уступая коньяку, а по цене выигрывая у последнего с разгромным счётом, ром быстро снискал «уважение» у простого народа и стал довольно популярным напитком.

Пока чиновники не спохватились и не взвинтили на него цену. Так что склады и подсобки магазинов оказались завалены мешками и коробками с этими «непопулярными» продуктами. А зря, во всяком случае тростниковый сахар на порядок полезнее и «экологичней» свекловичного. Но там было политическое решение. А здесь? Или Бразилию вскоре тоже ожидает вакханалия сродни той, что сейчас творится в соседней стране?

А в Аргентине самая настоящая социалистическая революция и возглавляет её Хуан Доминго Перон. Я дважды перечитал это сообщение, первоначально подумав, что неправильно что-то понял. Но нет, всё правильно. Во главе «революционного комитета» стоит именно он. Бывший майор(!) Аргентинских вооружённых сил. Я в шоке. Хотя бы от того, что обычно диктаторами становятся как минимум полковники. Имеющие вес и репутацию в армии. Но мало кому известный майор?

Этот политический деятель мне знаком. Приходилось много читать и слышать о «перонизме» и о том, что в Аргентине Хуан Доминго был очень популярен в среде простого народа. Но для его популярности много труда приложила его вторая жена Эва, сама сделавшая немало доброго для своих соотечественников и получившая от них ласковое прозвище «Эвита», а от правительства официальный титул «Духовного лидера нации».

В моё время Хуан Перон являлся сторонником идей Муссолини, ему была близка фашистская идеология Бенитто, и он не скрывал своих предпочтений. Но это было в моей истории и гораздо позже. Сегодня майору Перону тридцать девять лет, «будущий диктатор» ещё не женат на «Эвите», с Муссолини познакомиться лично не успел и его идеями ещё глубоко не проникся.

Но видимо пример бывшего «тенентиста» Престеса подтолкнул его на этот радикальный шаг. У него нет такой поддержки в финансовых кругах и в армии, что есть у Престеса, но есть поддержка от левых и леворадикальных партий и главное от рабочего класса Аргентины. Его лозунги и обещание построить общество социальной справедливости находят горячий отклик в среде городских обывателей и простого люда с рабочих окраин.

Перона поддерживают гаучо, сельская беднота и основная масса коренных жителей Аргентины — индейцы гуарани, тупи и мапуче. Доподлинно знаю, что в моей реальности он действительно многое сделал для процветания Аргентины и её народа. История вновь со скрежетом перевела стрелки на новый путь развития, но это в латинской Америке, а вот как всё это отзовётся на Европейской политике пока даже предположить сложно.

Война Парагвая и Боливии «за Чакскую нефть» выходит на «финишную прямую». Боливия уже собирается обратиться в Лигу Наций с просьбой о помощи в разрешении конфликта. Тем более, что нефть в Чако пока так и не нашли и перспективы таких поисков «совершенно туманны».

Как курьёз воспринимается сообщение о том, что Уругвай под шумок попытался нагло «приватизировать» спорные острова в устье реки Куараи. Но получил таких основательных «люлей» от своих прежних соратников по «тройственному союзу», что теперь сидит тихо «как мышь под веником», зализывает раны и усиленно оправдывается, словно мелкий гопник пойманный за руку во время «гоп-стопа». Мол, вы нас не так поняли, мы просто мимо проходили...

Но до тех пор, пока новости о Бразилии и Аргентине не заполонили газетные колонки главной сенсацией было скандальное выступление Марлен Дитрих на лайнере. И чего только не насочиняли журналисты падкие до таких «жаренных новостей». Меня просто дикий смех разбирал, когда читал «подробности» о «тайном свадебном путешествии» Дитрих и Вертинского.

Или «совершенно достоверные» сведения том, что актриса едет в Берлин чтоб принять участие в моём мюзикле, для чего мы с ней встречались, опять же «тайно» на «Императрице Британии» и даже репетировали, что косвенно подтверждает наше совместное выступление. Несколько заметок было посвящено моему «таинственному исчезновению» с борта лайнера, «обнаруженному» дотошными журналистами на пути к берегам Африки.

Заявлению капитана, что я сошёл на берег в порту Буэнос-Айреса мало кто поверил, но гаданию о моей дальнейшей судьбе помешали «горячие новости» из Бразилии и Аргентины. И слава богу, а то понапридумывали бы чёрте знает что, если бы вообще не докопались до реального положения дел. Оно мне надо? Хватает и того, что трансляцию нашего «концерта» по радио с борта лайнера некоторые ретивые журналисты преподнесли как «соломинку, переломившую хребет верблюду».

Мол, в Буэнос-Айресе все выступления начались после того, как на улицы города вышли суфражистки, возбуждённые этой трансляцией в эфире. С требованием немедленного предоставления избирательного права для всех женщин Аргентины, а феминистки на своих демонстрациях в Рио-де-Жанейро потребовали полного уравнивания в правах с мужчинами. Стычки с полицией и противниками этого движения и привели к массовым беспорядкам, с которых всё и началось. Да уж... «Заварила Маша кашу» ©, две страны теперь расхлёбывают это «варево» полными горстями. Ох уж мне эти «блондинки»... В общем, есть над чем поразмышлять.

На следующий день дождь прекратился, но мои хождения по «офисам» нефтяных компаний никакого результата не дали. Следы Александрова за прошедшие два года совершенно «стёрлись». Никто ничего определённого мне сказать не смог, на работу нигде «однорукого» сотрудника не принимали, да и не могли принять. Вряд ли у него сохранились какие-либо дипломы или документы, подтверждающие его квалификацию, да и не действительны они в США. Так что утром при небольшом попутном ветре взлетаю с аэродрома Остина и беру курс на Арканзас, благо разжился у диспетчера подробной картой за «символическую сумму» всего в пять долларов.

Полёты на дальность меня больше не напрягают и не пугают, уже привык к ним за последнее время, да и в Остине хорошо отдохнуть за два дня успел. С Альбертом мы иногда и по четыре вылета за световой день совершали, правда при этом чередовались, но иногда пролетали даже больше двух тысяч километров. Так что двух часов на отдых в Арканзасе мне хватило с лихвой.

Заправляюсь «под пробку» и вновь иду на взлёт, через шесть часов захожу на посадку на аэродром Индианаполиса. Чёртов боковой ветер чуть не сожрал в полёте все мои запасы бензина, постоянно приходилось корректировать курс. Всё, «кроки» закончились и дальше начинается «Терра ингогнита», но за те же пять долларов, перешедших в руки диспетчера, покров таинственности с неё снимается.

Осталось «два прыжка до дома». Рисковать и лететь на предельную дальность перед самым возвращением мне не хочется. Всё-таки такие непрерывные перелёты сильно выматывают физически, а вот промежуточная посадка в Питтсбурге лежит как раз на пути моего следования. Утром двадцать четвёртого июня мой «Кузнечик» вновь уверенно идёт на взлёт, и если всё пройдёт удачно, то вечером сяду уже на поле аэродрома «Рузвельт Филд».

Именно с этого легендарного поля мой друг и наставник Рене Поль Фонк в сентябре двадцать шестого года попытался совершить рекордный перелёт во Францию через всю Атлантику, но потерпел ужасную катастрофу при взлёте в результате которой он сам выжил, но два его товарища погибли.

Спустя восемь месяцев после той трагедии с этого же поля взлетел самолёт «Дух Сент-Луиса» и пролетев почти шесть тысяч километров через тридцать четыре часа приземлился в Ле Бурже. Став в истории воздухоплавания первым самолётом, преодолевшим Атлантику без промежуточных посадок и навсегда обессмертив имя своего пилота Чарлза Линдберга, объявленного национальным героем Америки.

Хех! А на своём-то «Кузнечике» я пролетел уже поболее, но увы, никаких рекордов не совершил. Во-первых, летел с посадками, во-вторых «по чужим следам» и, хотя оба прыжка «Кузнечика» через Анды можно смело записывать в рекордные, только вот об этих «рекордах» лучше никому постороннему ничего лишнего не рассказывать. Целее буду.

В Питтсбурге солнечно, безветренно и жарко! Словно вновь лечу через Эквадор и сел на дозаправку в Гуаякиле. Пока заправлялся весь упрел, температура в тени плюс тридцать три градуса по Цельсию! Небольшой перекус с дремотой и через два часа вновь выхожу «на старт». На высоте в один километр становится прохладнее и лёгкий ветерок остужает моё разгорячённое тело. Видимость отличная, на небе ни облачка и так же безоблачно у меня на душе.

Я успел! Завтра в театре Шуберта официально начинаются репетиции мюзикла и меня ждут уже привычные мне нервотрёпка и дурдом, да и с Консульством ещё предстоят «разборки». Надо отдать «квитанции» и попытаться узнать на кой ляд они всё-таки отправили меня в эту «сомнительную командировку». Но это всё завтра. А сегодня у меня просто прекрасное настроение.

Я лечу и вспоминаю свой «Большой круиз», плавно перетёкший в «воздушные приключения» и «гонку на время» при возвращении. И конечно же, вспоминаю прекрасную сеньориту с труднопроизносимым именем. При воспоминании о нашей встрече с Консуэлитой на моём лице непроизвольно расцветает улыбка. Ветер играет и поёт в расчалках самолёта, а вслед за ним беззвучно поют мои губы:

Целуй меня, целуй меня крепче,

Ты знаешь, что это последняя ночь,

Так целуй меня, целуй меня крепче,

Как же разлуку теперь нам с тобой превозмочь?

https://youtu.be/wG4-RLG4SpY

***

На аэродром приземлился в семь часов вечера, ещё час ушёл на оформление аренды крохотного ангара, куда мой самолётик еле втиснулся, но мне и не нужно большое помещение. Лишь бы самолёт вошёл в «охраняемое помещение». Аренду оформил пока на месяц, что делать с самолётом решу позже. По идее он мне больше не нужен, если и летать, то для тренировок надо искать более современный и скоростной самолёт, «Кузнечик» для этих целей не подходит, но сейчас мне как-то не до этого. Заказываю такси и через полчаса вхожу в холл отеля «Плаза».

Мой номер уже ждёт меня и заселяюсь на тот же шестой этаж, что и Маркус Мейер, мой продюсер и театральный агент «в одном флаконе». Звоню ему из своего номера сообщаю что приехал и, если он не занят, через полчаса жду у себя. Набираю городской номер Нью-Йоркского Генерального консульства СССР и прошу телефонистку на коммутаторе сообщить товарищу Довгалевскому, что товарищ Лапин из командировки вернулся и завтра обязательно в консульство заедет. А пока суть да дело отправляюсь в ванную комнату. Нет ничего лучше для уставшего тела после двенадцати часов полётов, чем расслабляющая горячая ванна. Чуть не уснул прямо в ванной, так вымотался при сегодняшнем перелёте.

Через полчаса ко мне заходит Маркус, и мы сердечно здороваемся, Мейер от избытка чувств даже приобнимает меня. Вот тебе и «холодный, сдержанный швейцарец», даже не ожидал от него такой сердечности. Предлагаю сходить в ресторан и отметить моё прибытие, тем более, что очень хочется чего-нибудь горячего и сытного.

Проголодался в дороге основательно и «готов съесть быка», но это конечно утрирую. Однако мои гастрономические планы нарушает телефонный звонок и, кто б сомневался, «товарищ Довгалевский» категорическим тоном приказывает немедленно прибыть в консульство.

Вот зачем я туда позвонил? Сообщить в консульство о своём прибытии мог бы и завтра, но «расслабился и потерял бдительность». С пути звонить даже не подумал, хотя мог. Но это была моя маленькая «месть кураторам», чтоб понервничали и попаниковали, хотя последнее вряд ли. Хрен бы они обо мне побеспокоились. «С глаз долой — из сердца вон» ©

Пытаюсь отговорится от визита в консульство поздним временем суток, своей усталостью и голодом, но всё бесполезно. Мол, меня уже все ждут, а перекусить могу и в консульском буфете. А вот нафиг мне ваши сосиски с омлетом? Но делать нечего, придётся ехать. Они от меня не отстанут и Мейер лишь сочувственно мне улыбается. Он-то меня понимает.

***

В этот раз вместо омлета меня угощают картофельной пюрешкой, а вместо сосисок прилагаются котлеты. Съедаю целых три, запивая вкусным компотом. Вот за компот отдельное спасибо, как-то уже соскучился по нему, а то всё кофе да кофе. Со мной рядом сидит Валериан Савельевич и демонстративно поглядывает на часы. Ничего, дольше ждали. И караулить меня не надо, куда ж я денусь с этой «подводной лодки»? «Попала нога в колесо — пищи, но беги» ©

Входим в кабинет Толоконского, и я тихо охреневаю. В консульстве четыре консула(!), включая Генерального и все они собрались в этом кабинете, в том числе и секретарь консульства. Нее-е, я совсем не антисемит, но вот пять евреев на одного русака? Это явный перебор! Мне даже не смешно, но неужели во всём Советском Союзе не нашлось ни одного грамотного и образованного, но «не нашего»? Впрочем, свои мысли оставляю при себе. Не хватало мне ещё обвинений в антисемитизме, а то что обвинения будут, вижу по хмурым лицам «принимающей стороны».

Для начала вполне дружелюбно просят просто рассказать о том, как прошла моя поездка, но судя по тому, что секретарь Консульства присаживается рядом со мной, достаёт карандаши и открывает свой толстенный «гроссбух» понимаю, что сейчас меня начнут тщательно «конспектировать».

Да пофиг. Моя «легенда» давно «отрепетирована» и скрывать мне нечего, за исключением двух «маленьких нюансов», о которых этим волчарам знать совсем не обязательно. Поудобнее устраиваюсь на стуле и даже прикрываю глаза. А затем начинаю «читать лекцию», как в старые добрые времена.

Два часа занимательного повествования о своих приключениях пролетели как-то слишком быстро. Думал, что меня хватит на дольше, но даже ни разу не прервали и ни о чём не переспросили. Неужто отбрехался? Наивный! Не только секретарь «конспектировал», остальные «студенты» тоже пометки для себя делали.

Поняв, что «фонтан красноречия иссяк и заткнулся», приступили к «перекрёстному допросу». Во всяком случае последующий наш разговор мне именно допрос и напоминает. Вопросы какие-то странные и не по существу, но вот о паролях-связных-явках не было сказано ни слова. Моих «следователей» интересует совсем другое.

— Где Вы познакомились с Марлен Дитрих?

— В порту Нью-Йорка.

— И ранее не встречались?

— Нет.

— Откуда Вы знаете Вертинского?

— Познакомились в Париже в позапрошлом году.

— От кого поступила идея трансляции концерта по радио?

— От капитана лайнера Рональда Стюарда.

— Вы обсуждали с ним эту идею?

— Нет. Он сам это предложил Марлен Дитрих и она дала своё согласие.

— Это правда, что актриса едет в Берлин чтоб принять участие в Вашей оперетте?

— Нет, это досужая выдумка журналистов. На самом деле Марлен едет чтоб повидаться с матерью и уговорить её переехать в США.

— Ей не нравится Берлин?

— Она недолюбливает нацистов. Йозеф Геббельс предложил Дитрих двести тысяч марок за съёмки в фильме, снятом на германской киностудии, сценарий которого выберет сама Марлен. Насколько мне известно, она хочет отклонить это предложение.

— Если СССР пригласит Дитрих приехать на гастроли и сняться в советском кинофильме, она согласится?

— Приехать на гастроли? Скорее всего — да. Но от съёмок в фильме откажется. Она плохо владеет русским языком, да и зачем? У нас есть «своя Марлен», практически полная копия Дитрих. Вот отправить Любовь Орлову на стажировку в Голливуд, это была бы хорошая идея.

— Это правда, что Вертинский и Дитрих тайно поженились?

— Нет. Это опять выдумки журналистов. Вертинский уже женат, а Дитрих замужем. Свечку над ними не держал, но любовные отношения у них есть однозначно. Однако Александр Николаевич намерен вернуться в СССР, так что эта связь между ними вечно продолжаться не может. Они оба великие артисты и просто не смогут находится рядом слишком долго. Им обоим нужно «свободное пространство».

— Где Вы познакомились с Альфредом Густавом фон Виндишгрецем?

— В Париже, он был моим учеником в школе пилотов Артура Анатры.

— Что он делал в Аргентине?

— Путешествовал. Как и я. И тоже застрял из-за морской блокады объявленной Бразилией.

— Кто предложил возвращаться назад на самолёте?

— Это моё предложение. У меня уже был на примете подходящий самолёт, не хватало только второго пилота.

— И вы предложили эту авантюру совсем неопытному лётчику?

— Почему неопытному? Я сам учил его и был в нём уверен. К тому же на самых сложных участках самолёт пилотировал я.

— Для чего Вы задержались на сутки в Мехико?

— Необходимо было поменять износившийся двигатель.

— Почему за всё время Вы ни разу не удосужились позвонить в консульство и сообщить своё место нахождения?

— А как Вы это себе представляете? Я звоню в Советское Генеральное Консульство и на выходе с телеграфа меня уже принимают «под белы рученьки» местные жандармы? Потом конечно извинятся и отпустят, но кто может гарантировать отсутствие возможных провокаций?

— К тому же, эти задержки в пути мне совсем ни к чему. А отсутствие национальных лётных сертификатов могло бы привести к аресту самолёта и тогда застрял бы надолго. Это срыв контракта, чего я допустить не мог. От того постоянно находился в полёте, отдыхая только ночью. — и всё в этом же духе ещё на два часа.

— Это всё, что Вы можете нам рассказать?

— В общем-то да. Разве что есть ещё несколько замечаний. Если Вам это интересно, то могу озвучить.

— Говорите. Мы Вас слушаем.

— Это касается Бразилии. Кроме кофе страна экспортирует тростниковый сахар и «сахарные магнаты» в таком же бедственном положении, как и «кофейные бароны». Если Советский Союз дополнительно к кофе предложит Луису Карлосу Престесу закупку тростникового сахара, то конфликт быстро погаснет. В обмен на эти закупки Советский Союз может предложить Бразилии помощь в разведке и добыче нефти на правах концессии.

— Признаки нефтяных месторождений уже обнаружены, но всерьёз разведкой и добычей пока никто не занимается. В Бразилии нет серьёзных нефтедобывающих компаний. Для СССР было бы неплохо «застолбить» за собой такой выгодой бизнес и опередить американских «дочек» бывшей «Стандарт Ойл» ведущих активную работу в Венесуэле, но пока не обращающих должного внимания на Бразилию.

— Импортный тростниковый сахар сегодня обойдётся в розничной продаже у нас в полтора-два раза дешевле, чем выработанный из сахарной свёклы из-за различий в технологии его производства.

— Можно было бы часть свекловичного сахара изъять из внутреннего потребления в Советском Союзе и направить его излишки на экспорт в Европу, а вместо него на внутренний рынок пустить в продажу более дешёвый и полезный тростниковый. Но это конечно решать не мне. Я просто высказываю свои соображения.

— Второе предложение касается Аргентины. Это даже не предложение, а скорее мой взгляд на проблему. Дело в том, что Хуан Доминго Перон, новый диктатор Аргентины по своим убеждениям социалист, но в его окружении много итальянцев и судя по тем его высказываниям что прочёл в газетах, у него явный крен в сторону фашизма. Пока ещё очень осторожный и неуверенный.

— Полагаю, что рядом с ним должны находится наши люди, что смогут осторожно и ненавязчиво направить помыслы диктатора-социалиста «на путь истинный». Надо учитывать, что Перон пользуется очень большой популярностью и поддержкой именно в среде рабочих. Полагаю, что Советскому Союзу найдётся что предложить лидеру трудового народа Аргентины.

— И ещё один момент, Хуан Доминго Перон явный антисемит, это тоже стоит учитывать при подборе кандидатур «советников». Он социалист, но троцкистов на дух не переносит именно из-за их лидера и его явного пренебрежения к ценности простой человеческой жизни.

— Перон с большим интересом следит за действиями русских офицеров-эмигрантов возглавляющих Парагвайскую армию в Чакском конфликте и полагаю, что он не откажется от помощи именно русского военного специалиста или советника.

— А вот кто это будет, советский военный специалист, или один из сегодняшних белогвардейских руководителей парагвайской армии, во многом будет зависеть от позиции Советского Союза.

— Но это решать тоже не мне. — с удовольствием любуюсь на скривившееся лицо Толоконского, услышавшего о «белоэмигрантах» и антисемитизме аргентинского лидера. «Не всё коту масленица!» ©

— В Мехико, во время замены двигателя в ремонтной мастерской авиашколы заметил, что все пилоты авиашколы говорят на немецком языке. Это бы не вызвало моего удивления, если бы не одно «но». У всех инструкторов авиашколы явная армейская выправка и курсанты школы живут в казарме возле лётного поля, а не квартируют на съёмном жилье в городе.

— К тому же у них армейский распорядок дня, что очень странно для обычных пилотов гражданских самолётов. Считаю, что это тайная школа подготовки немецких военных лётчиков.

— И последнее. При возвращении я придерживался ориентира на Панамериканскую дорогу. В районе городка Наска мною на горном плато были обнаружены загадочные фигуры и знаки, видимые только с воздуха. Специально сделал несколько кругов со снижением и убедился, что с земли они неразличимы.

— Такие же фигуры обнаружены при подлёте к столице Перу. Считаю, что этот феномен заслуживает самого тщательного изучения, так как он в корне противоречит тем сведениям, что мы имеем об индейцах. Возможно, что их предки обладали навыками воздухоплавания. Здесь нужна серьёзная научная экспедиция. Вот теперь у меня всё! Если что и забыл, то это уже несущественные детали.

Ох! Что тут опять началось... Вновь полетели «уточняющие» вопросы, и пришлось отвечать по второму, а то и по третьему кругу. Не знаю, чего они от меня хотели добиться, но утомили своей подозрительностью до крайности. Чуть не взбеленился как медведь, которым собралась пообедать волчья стая. Хрен вам всем, подавитесь!

Но упрёки в мой адрес звучали серьёзные и будь развитие сложившейся ситуации немного иной, наверняка обвинили бы во всех смертных грехах и отправили домой. А там... там многое зависело бы от ситуации. Но и того, что мне «предъявили», при желании может хватить на очень серьёзную статью из УК СССР. Я видите ли, чуть не сорвал им «тщательно спланированную операцию».

Вызвав преждевременное неподготовленное выступление «народных масс» своим непродуманным и главное ни с кем несогласованным выступлением по радио, чем едва не нанёс «непоправимый вред всему мировому рабочему движению». Да грош цена всей этой вашей «тщательно разработанной операции» если одна непредсказуемая блондинка всего одной песней похерила все ваши планы и сделала больше, чем вся ваша команда «напланировала» за год!

Ну да, я и сейчас не понимаю, какой вред мог бы нанести «мировому рабочему движению» своей «необдуманной выходкой». Кстати, а правда, какой? Вот что-то не припоминаю в своём прошлом подобных событий. Значит все «планы» так и остались только на бумаге? Етить колотить, и вы мне ещё указывать будете?

Смотрю на часы и непроизвольно зеваю. Пять часов утра! Уже больше суток на ногах, а сегодня мне ещё предстоит первая встреча с оркестром и труппой. Но даже рад, что всё получилось именно так. Если бы пришёл в консульство с утра, как и планировал, то проторчал бы здесь до самого вечера и сорвал бы первую репетицию с оркестром.

Но видимо мои «дознаватели» тоже утомились и наконец-то с миром отпускают меня восвояси. Передаю Толоконскому «квитанции» о которых все как-то благополучно забыли и убываю в гостиницу. Всё! Теперь надо отдохнуть и поспать хотя бы часов шесть. Надеюсь Маркус Мейер объяснит Шуберту мою ситуацию и тот не станет ломиться ко мне в номер и «домогаться моего тела» с самого ранья, а даст время отдохнуть хотя бы до полудня.

***

— Умаялся, Михаил Абрамович? — в голосе Толоконского слышится и усмешка, и сочувствие. — Как отдохнёте, перепишите всё набело и один экземпляр передадите мне. Ещё один зашифруете и пусть пока хранится в сейфе шифровального отдела. Эту информацию требуется тщательно проанализировать и вместе с нашими предложениями срочно передать в Советский Союз с первой же курьерской отправкой дипломатической почты. Вы свободны! — дождавшись выхода из кабинета своего помощника оглядывает своих вице-консулов:

— Товарищи, я понимаю, что все Вы устали, но часть информации, полученной от Михаила Лапина нуждается в немедленном обсуждении, слишком уж она неоднозначная. Товарищ Меламед, что Вы можете нам сказать о товарище Лапине? По Вашему мнению, насколько можно доверять рассказу этого человека и заслуживают ли его предложения того, чтоб рассмотреть их более внимательно?

— Вы впервые встречаетесь с этим человеком и всем нам интересно услышать Ваше непредвзятое мнение, так сказать первые впечатления. Тем более, что по роду своей деятельности Вы, Григорий Моисеевич занимаетесь у нас именно тем, что «отделяете зёрна от плевел», Вам и карты в руки.

Толоконский откинулся на стуле, прикрыл веки и страдальчески вздохнул. Опять выспаться не получится! Но неожиданно полученная информация о немецкой школе в Мехико требовала немедленного доклада «наверх». Сообщения о единичных случаях обучения немецких пилотов в авиашколах США поступают регулярно, но особого интереса не вызывают.

Там действительно идёт обучение профессии гражданских пилотов, но вот такое сообщение о «тайной школе» поступило впервые и требует осмысления. Одна ли такая школа существует на территории Мексики? То, что в Боливии такое обучение тоже ведётся ГРУ в курсе. Но где ещё?

— Леонид Михайлович, Вас интересует моё первое впечатление? Извольте. Михаил Лапин не тот человек, за которого себя выдаёт! Валериан Савельевич, да не подпрыгивайте Вы так! Я совсем не имею ввиду, шо Вашего подопечного кто-то подменил в дороге, тут другое. Он слишком хорошо ориентируется в вопросах, что лежат вне его компетенции.

— Судите сами. Кто он есть? Молодой, талантливый музыкант и все его интересы должны лежать в сфере музыки. Да. Он выучился летать и сделал это, не посоветовавшись со старшими товарищами. Но это как раз понятно и объяснимо. Юность границ дозволенного не осознаёт, тем более, что в Советском Союзе это сейчас повальное увлечение у молодёжи.

— Но! Насколько мне известно из его досье он кроме консерватории нигде никогда и ни чему более не обучался. Тогда откуда у него такие идеи по Бразилии? Он ведь не просто сообщил, что там нашли нефть, о чём и так все, кому надо давно знают, но предложил создать совместные концессии по её добыче.

— Он что, плохо понимает, что такое рентабельность производства? А вот это вряд ли. Значит он уверен, что нефти много и её добыча будет прибыльной. Но откуда у него такие сведения? Нефтяные компании, созданные после распада «Стандарт Ойл» действительно вцепилась в Венесуэлу и имеет там хороший гешефт, отдавать им ещё и Бразилию будет крайне недальновидно.

— Предложение по закупке тростникового сахара в обмен на стабильность в стране и привязку её в экономическом плане к Советскому Союзу очень даже интересно и в экономическом аспекте, и в политическом. Думаю, что на это нам стоит обратить своё внимание и незамедлительно проинформировать руководство.

— Вы знаете что в начале двадцатых годов я занимал пост заведующего консульским отделением экономико-правового отдела НКИД РСФСР-СССР. И как экономист могу сказать, что предложение Лапина «нефть в обмен на сахар» на первый взгляд выглядит вполне заманчиво и перспективно.

Думаю, что и расчёты это подтвердят, но ни один даже сведущий в этом вопросе бухгалтер не додумался бы до самого этого предложения. Это не тот уровень компетенции в понимании вопроса. Я вот не догадался, хотя сейчас выгоды этого предложения вижу отчётливо. И экономические и политические.

— Ещё более интересны выводы этого музыканта по Аргентине. Это вот что мы от него только что услышали? Наивные рассуждения шестнадцатилетнего шлемазла, или сухую выжимку из доклада аналитического отдела? Это как-то не вяжется с образом «Юноша бледный со взором горящим...». И откуда у него такие познания в теориях и тенденциях развития современных социалистических идей? Газет начитался?

— Что-то мне это сильно сомнительно. Насчёт антисемитизма Перона товарищ Лапин абсолютно прав, из Аргентины уже пришли сообщения о первых еврейских погромах. И об окружении диктатора Михаил тоже знает гораздо больше, чем об этом пишут в газетах, как и об интересе Перона к Чакскому конфликту. И нам совсем не нужны белогвардейские отребья в его советниках. Тут Лапин совершенно прав, эту ситуацию также следует незамедлительно донести до нашего руководства! Но откуда Лапин всё это узнал? Мне вот это тоже чуточку интересно.

— И последнее. Когда Михаил так увлекательно повествовал нам о своём путешествии, я обратил внимание на то, что он ни разу не ошибся при выборе маршрута перелёта. Он словно знал, что в конечной точке его ждёт и аэродром, и гостиница и заправка топливом.

— Скажите, это так возможно? Лететь на обум, без карты и всегда попадать «в яблочко»? Не смешите меня. Уверен, что у него таки была карта и заранее проработанный маршрут, и он отлично знал, что делает.

— Но вот кто для него этот маршрут разработал? С этим ещё предстоит разобраться. И откуда он знает испанский язык? Возможно, что португальский тоже. Вряд ли на аэродромах его встречали персональные переводчики. Хотя и этого я уже не исключаю. Чем дольше я думаю о Лапине, тем больше у меня возникает к нему вопросов.

— Кстати, мы никогда даже в теории не рассматривали план эвакуации в случае непредвиденных обстоятельств по воздуху. Но как оказалось, это довольно эффективный способ и его надо включить в перечень эвакуационных мероприятий. У меня всё. - Григорий Моисеевич откинулся на спинку стула и перевёл дух, оглядев присутствующих насмешливым взглядом умудрённого опытом человека.

— Я так и знал, что с этим «музыкантом» не всё чисто и мы ещё огребём с ним хлопот! А что Вы скажете по поводу «летающих предков» нынешних дикарей? И какие будут Ваши выводы и предложения, товарищ Меламед? — Толоконский хмуро взглянул на Довгалевского, словно это он был виноват во всех грядущих неприятностях.

— Да какие ещё к чертям собачьим «летающие предки»? Рабочие что строили эту дорогу просто побаловались в расчёте на таких вот наивных простачков, как наш Михаил. Не хватало нам ещё опозорится на весь мир с такой дутой сенсацией. Сообщить конечно всё равно придётся, но вот афишировать эту новость не стоит.

— Также не стоит пока делать никаких поспешных выводов по Лапину, так что от предложений тоже воздержусь. Нужно только более пристально присмотреться к окружению Лапина, чтоб понять, кто его станет опекать. Ну не верю я в то, что этого юношу надолго оставят без пригляда, а действовать самостоятельно? Не... Слишком молод! Вот понаблюдаем, а потом уж и решим, что с ним делать. Пока трогать его нецелесообразно, он нам ещё нужен тут, в США, по крайней мере в ближайшие полгода точно.

На этом собственно всё «обсуждение» и закончилось.

Глава 4. США

Творить можно только в России,

Продавать надо в Америке,

А отдыхать в Европе. (Немирович-Данченко)

В прошлом году, когда только начал готовиться к постановке мюзикла в Париже, как-то не задумывался над тем, с какими трудностями мне придётся столкнуться по ходу этого «увлекательного процесса». Сейчас-то понимаю, как мне тогда повезло. Это зря я считал, что весь мир вертится только вокруг меня, ему до моей особы и дела не было. По наивности воображал, что «спасаю» Монтё с его оркестром от «финансового омута», а в ответ получил знатный «щелчок по носу» гастролями этого самого «утопающего» оркестра в Королевском театре бельгийского Льежа. Не так уж они и были финансово во мне заинтересованы.

Думал, что Парижская Консерватория с радостью ухватится за возможность постановки моего спектакля, а она тут же дружно разъехалась на каникулы. Таких «гениев» как я на своём веку это музыкальное учреждение повидало не один десяток и чем-то особенным удивить или заинтересовать своих преподавателей просто не сумел. И если бы не помощь Ильи Ароновича Лопато, то вообще не знаю, как бы смог осуществить финансирование спектакля. Маркус Майер с Джейкобом Вонтобелем также вовремя затеяли продажу своего гостиничного бизнеса в Швейцарии и Германии, иначе бы и о рекламной компании мюзикла тоже можно было бы забыть.

Но теперь-то я «калач тёртый» и всё понимаю. Ну, по крайней мере так думаю. И вижу, как мне опять крупно повезло, в этот раз с моим антрепренёром. Яков Шуберт, покрутившись в Париже, посетив мой спектакль и переговорив с Пьером Монтё пришёл к выводу что «от добра — добра не ищут». В марте получил от него письмо, в котором он сообщил что ведёт переговоры с главным дирижёром Нью-Йоркского филармонического оркестра Артуро Тосканини об ангажементе его музыкантов на время моих гастролей. Джейкоб решил, что сыгранный оркестр профессиональных музыкантов намного выгоднее, чем сессионный состав, собранный «с бора по сосёнке», пусть это и выйдет несколько дороже.

Вся трудность заключалась в том, чтоб суметь убедить Маэстро взяться за моё произведение. Но мой импресарио был полон надежд и почти уверен в успехе идущих переговоров. А я начал наводить справки о Маэстро, что оказалось совсем несложно. Артуро Тосканини в современном мире, и не только музыкальном, фигура широко известная, популярная и находится в зените своей творческой славы. Внук владельца портняжной мастерской, сын известного итальянского социалиста и борца за свободу Клаудио Тосканини, патриота и революционера сражавшегося в рядах Гарибальди, сам является убеждённым социалистом и личностью неординарной. Одно время был дружен с Бенитто Муссолини, поддерживал его и даже голосовал за фашистскую партию в ноябре девятнадцатого года на выборах в парламент.

Будучи либеральным социалистом по убеждениям, тем не менее поначалу разделял идеи фашистов и сочувствуя им принял пост министра культуры в правительстве самопровозглашённой и никем непризнанной городе-республике Фиуме, образованной в результате вооружённого мятежа другого сторонника Муссолини и одного из первых идеологов профашистского движения в Италии команданте графа Габриеле де Аннунцио. О том, насколько наивны и романтичны были первые правители «Независимой Республики» красноречиво свидетельствует тот факт, что конституция самопровозглашённого государства была написана в стихах, а фундаментом политического строя объявлялось обязательное музыкальное и художественное образование, что и было закреплено в основном законе этого города-республики. Регентом Фиуме стал драматург, министром культуры — композитор, министром иностранных дел — поэт, военным министром — художник и только премьер-министр был «из политиков», но тоже не чуждый «чувству прекрасного». Общество возвышенных романтиков-идеалистов, а не когорта прожжённых управленцев-прагматиков.

«Страна гармонии, красоты и поэзии» просуществовала недолго, всего шестнадцать месяцев. Несмотря на то, что по простоте душевной республика сама мечтала добровольно войти в состав Италии, её туда не брали по политическим соображениям, так как — «она была уже другому отдана» и по Рапалльскому послевоенному мирному договору должна была войти в состав Хорватии. Против чего выступало подавляющее большинство жителей города, населённого в основном итальянцами. Более того, под давлением Верховного совета Антанты, Италия объявила сухопутную и морскую блокаду этого города-порта, на что возмущённая Фиуме тут же гордо ответила Италии объявлением войны. И вот, вместо того чтоб сладостно воссоединиться «с рыцарем на белом коне», о чём грезила в своих мечтаниях наивная «юная итальянка», её «употребили» даже не на романтичном сеновале, а на грязной соломенной подстилке в хлеву.

Пушечные выстрелы крейсеров Итальянской эскадры разнесли вдребезги не только шикарный губернаторский дворец дуче Аннунцио, но и пошатнули его веру «в светлые идеалы фашизма». Город-государство на берегу Адриатики пришлось сдать. Но долгую «память» о себе правитель-романтик оставил не только в экзотической древнеиндийской свастике, украшавшей флаги на стенах его дворца или в первых эпатажных фестивальных факельных шествиях восторженных жителей по улицам ночного города. Но и в красивых форменных чёрных рубашках своих солдат и в древнеримском приветствии «от сердца к солнцу», позднее взятое на вооружение немецкими нацистами и превращённое ими в «Зиг Хайль». Ирония судьбы, республику, ставшую первым «натурным экспериментом» по внедрению фашистской эстетики «в массы», первой примерившей на себя будущие символы фашистской атрибутики «похоронили» именно сами будущие фашисты.

Артуро Тосканини разочаровался и в фашистской идеологии и в самом Бенитто Муссолини, называя последнего не иначе как «подлецом» и «надутым индюком». В ответ естественно получил «отлучение» от Миланской «Ла Скалы» и был сослан в Парму «давиться пармезаном». А чтоб не сбежал из Италии у него отобрали паспорт и запретили зарубежные гастроли. И только под давлением «общественности» стран-участниц Антанты к нему не были применены репрессивные действия за публичную нелицеприятную критику в адрес самого дуче Муссолини и за «наглый отказ» от исполнения фашистских гимнов во время проведения фестивалей этой партии, ограничившись тем, что «задиристому старикашке» по-простому накостыляли по шее и настучали по мордасам «из хулиганских побуждений». Но сам музыкант наконец-то получил паспорт и смог покинуть негостеприимную родину переехав в США.

***

Вряд ли мне удалось бы уговорить Маэстро на исполнение моего произведения. Но к трудным переговорам подключилось «еврейское лобби». Как-то не удосужился поинтересоваться, был ли Шуберт знаком с зятем Тосканини ранее, или познакомился с ним «в интересах дела» уже позднее, но факт остаётся фактом. Значительную роль в том, что именитый дирижёр согласился «посмотреть партитуру», а затем дал согласие на начало репетиций своего оркестра, полностью принадлежит мужу его дочери Ванды, Владимиру Самуиловичу Горовицу. Выдающийся пианист-виртуоз современности, после Рахманинова, пожалуй, самый высокооплачиваемый исполнитель в США, любимец публики и просто молодой красавец-мужчина, Владимир Самойлович принял близко к сердцу эмоциональный рассказ Якова Шуберта, «о скромном, но талантливом мальчике из интеллигентной еврейской семьи из Одессы». Тем более, что Владимир Самойлович только недавно сам был лишён советского гражданства, все его близкие родственники оставалась в Советском Союзе, куда ему теперь путь был заказан и он очень переживает по этому поводу опасаясь неприятностей для своей семьи. На моих концертах в Париже Горовиц не присутствовал, но «рекламные пластинки» презентованные ему Яковом Шубертом прослушал и мюзикл ему понравился. Так что первая моя встреча с Артуро Тосканини состоялась практически в «семейном кругу».

***

Мы сидим в уютной гостиной большого дома Тосканини и с интересом приглядываемся друг к другу. Это наша первая «творческая встреча» и меня немного потряхивает от волнения. Кроме нас с Джейкобом Шубертом за большим столом сервированным чайными чашками присутствует сам хозяин дома и его зять, встретивший нас у входа. Маэстро нездоровится. Три месяца назад ему исполнилось шестьдесят семь лет и в его возрасте любая болячка чревата осложнениями, тем более, в этом времени. К счастью у маэстро нет ничего серьёзного, просто лёгкая простуда, но по требованию близких родственников и лечащего врача, Артуро Тосканини вынужден находится дома «на карантине». Этим обстоятельством он очень огорчён, расстроен и имеет печальный вид. Выражением своего лица чем-то неуловимо напоминая мне ослика Иа из старого советского мультфильма. Так и чудится, что вот сейчас маэстро горько вздохнёт и начнёт философствовать «о странностях жизни». Я почти угадываю, вот только маэстро начинает рассуждать о творчестве великих композиторов и современных «интерпретаторах» их искусства.

— Эти неучи, что по недоразумению называют себя дирижёрами, в последнее время слишком уж вольготно себя чувствуют! Они считают, что вправе исполнять музыку так как это им заблагорассудится, а не так как записано в партитуре. Увы, но это пагубное поветрие началось не сегодня, первые язвы этого недуга проявились ещё почти полвека назад. — Тосканини берёт в руки чашку с горячим чаем и осторожно отпивает маленький глоточек.

— Помню свои первые гастроли в Рио-де-Жанейро в восемьдесят шестом году. Боже! Какое это было благословлённое время! Мне только что исполнилось девятнадцать лет, я был молод, красив и полон сил. — маэстро на мгновение мечтательно прикрывает глаза и продолжает:

— Четыре недели безмятежного плавания на корабле превратили гастрольную поездку нашей оперной труппы в сборище озабоченных кроликов. Мы сношались ночи напролёт и с утра до вечера, превратив корабль в плавучий бордель. В конце концов все выдохлись и устали, а так как заниматься более было нечем, я предложил начать репетиции. И наш антрепренёр синьор Росси тут же назначил меня коррепетитором труппы вдобавок к моим обязанностям хормейстера и концертмейстера виолончелистов. — синьор Тосканини вздыхает, явно ностальгируя по ушедшему времени и обводит всех нас недоумевающим взором:

— Хм, о чём это я? Ах да... Дирижёрство! Нам представили местную знаменитость, синьора Леопольда Америко Мигеса. Так впервые в своей жизни я столкнулся с воинствующей бездарностью и вопиющим произволом в трактовке оперных партий. — после секундной паузы Тосканини продолжает:

— Вы знаете, я очень люблю «Аиду», помню оперу наизусть, до последней чёрточки и точки в партитуре и трепетно отношусь к творчеству великого Джузеппе Верди. — Маэстро грустно вздыхает и от чего-то подозрительно косится в мою сторону.

— Для меня он всегда будет стоять на первом месте среди всех композиторов, живших ранее и живущих поныне. С таким наглым пренебрежением партитурой великого композитора я ещё никогда не сталкивался! — Тосканини гневно раздувает ноздри и почему-то вновь грозно смотрит на меня.

— Представляете? Этот неуч потребовал играть «Аиду» так, как это видится ему. — маэстро скорчил рожу и гнусаво спародировал дирижёра: — Нет, нет, нет! Хотя здесь и написано «пьяно» на самом деле Верди подразумевал «форте». — Каков наглец! Сам ещё не написал ничего достойного и палочку едва в руках держать научился, а уже смеет трактовать, о чём размышляет композитор при написании своего шедевра! Труппа была просто возмущена таким неслыханным произволом дирижёра и в день премьеры разразился грандиозный скандал. — маэстро сардонически хмыкнул.

— Леопольдо Мигес решительно отказался дирижировать оперу и укатил с любовницей на курорт, бросив нашу труппу на растерзание разъярённой публики. Первая скрипка нашего оркестра, а затем и капельмейстер хора оказались недостаточно хороши, чтоб встать за дирижёрский пульт, публика их не приняла и освистала. Опера находилась на грани провала и тогда вся наша труппа единогласно проголосовала за меня. Так в девятнадцать лет я впервые взял дирижёрскую палочку и с тех пор не выпускаю её из рук. — маэстро перевёл дух, сделал пару глотков из чашки с чаем, чтоб смочить пересохшее горло и вновь уставился на меня.

— После Верди вторым по величине среди композиторов я полагаю Рихарда Вагнера. Именно после прочтения вагнеровского «Лоэнгрина» я понял, что никогда не смогу написать хоть что-нибудь, что может встать вровень с этим произведением. После осознания этого прискорбного факта я сосредоточился только на дирижировании, оставив все попытки сочинительства другим композиторам. Это было трудное решение, но другого выхода я не видел. — маэстро насупился и вдруг осуждающе ткнул пальцем в мою сторону.

— Мистер Лапин, на каком основании Вы решили, что можете считать себя продолжателем творчества великого музыканта? В Вашем произведении я не увидел ничего вагнеровского! — от неожиданности и абсурдности обвинения я поперхнулся чаем, что только что отпил по примеру хозяина дома. Пока сипел и откашливался на мою защиту бросился мой наниматель, Джейкоб Шуберт.

— Синьор Тосканини?! Но мистер Лапин никогда и никому не говорил, а тем более не утверждал, что он является наследником Рихарда Вагнера! Вся эта газетная шумиха началась с подачи Герберта фон Караяна и Рихарда Штрауса, это к ним следует обращаться по поводу разъяснений, а не к бедному мальчику, никак не заслуживающему таких обвинений!

— Ха! К этому выскочке из Аахена? Да фон Караян ноту «си» от ноты «ля» не в состоянии отличить! У него только нацистские гимны хорошо получаются. Нашли мне тут авторитета! А так как мистер Лапин молчит, когда о его произведении несут явную чушь, значит он эти взгляды разделяет. Автор не должен отмалчиваться, если он жив и не согласен. В противном случае эту ересь он молча признаёт. Это так, мистер Лапин? — вот зараза! В чём-то Тосканини прав, но кто я такой, чтоб спорить с Караяном и Штраусом?

— Синьор Тосканини, Вы совершенно правы. Но прошу меня понять, я не считаю себя вправе вступать в полемику с такими величинами в музыкальном мире. Я к этому не готов в силу своей незначительности. Кто они и, кто я? Они — состоявшиеся авторитеты в мире музыки, я — всего лишь начинающий музыкант. Было бы верхом нахальства с моей стороны указывать заслуженным мэтрам на их заблуждение.

— Чушь! Признайтесь, что Вы просто испугались! Когда я проходил прослушивание на соискание должности капельмейстера виолончелистов в «Ла Скала», то не побоялся во всеуслышание послать к чёрту всю эту камарилью, определяющую политику театра, но непонимающую в музыке Вагнера ровным счётом ни-че-го! Мне было всего восемнадцать лет, но я не испугался скандала и высказал всё, что думал об этих тупых кретинах! Да, в тот раз меня прогнали со скандалом, но через двенадцать лет я вернулся в «Ла Скала» триумфатором и принял должность главного дирижёра. Но если бы я тогда смолчал, то не стал бы тем Тосканини, которого сегодня знают все, а о моих прежних оппонентах уже никто и не вспоминает. Запомни, мой юный друг! Честный человек никогда не должен и не станет покорно мириться с несправедливостью и отмалчиваться в тот момент, когда от него требуется громко обличать глупость и гнусность. Иначе ты сам невольно становишься молчаливым пособником этой лжи!

Ну, да. Так-то всё правильно сказано, но для того чтоб говорить только правду и обличать ложь нужно самому иметь хоть какой-то авторитет и немалое личное мужество. И голову на плечах... которую легко потерять. Уже перед самым прощанием Маэстро дал мне последнее напутствие перед встречей с его оркестрантами:

— Мишель, учитывай одну особенность. Оркестр — это как породистый конь, знающий себе цену. Если он сразу почувствует в тебе уверенного наездника, то подчинится беспрекословно. Но не потерпит жёсткого и дурного к себе обращения, в подобном случае обязательно лягнёт или укусит. Но и ослаблять поводья тоже не стоит. Иначе он взбрыкнёт и выкинет всадника из седла. Дирижёрство — очень тонкое искусство, это не только музыка, но и люди тоже. Всегда помни об этом!

***

Знакомство с оркестром состоялось в помещении Нью-Йоркской филармонии. Репетиции пока идут здесь, но уже завтра музыканты «переезжают» в здание театра Шуберта. Пора сводить вместе оркестр и труппу, пусть привыкают и притираются друг к другу. С удивлением обнаруживаю, что абсолютно весь состав музыкантов представлен только мужчинами. Это что-то новенькое в моей практике, неужели Маэстро такой ярый женоненавистник? Вроде бы в нашем разговоре на это ничто не указывало, скорее наоборот.

Но как бы то ни было репетиция начинается без раскачки и трений. Все мои предварительные указания оркестранты выполняют безукоризненно и никаких нареканий по исполнению музыки у меня не возникает. Более того, появляется стойкое ощущение, что это я с ними репетировал две прошедшие недели. Настолько точно звучат все нюансы и музыкальные пассажи. Это настолько меня поражает и трогает, что по окончании репетиции я выражаю оркестру свою искреннюю признательность и благодарю аплодисментами. Расстаёмся мы вполне довольные друг другом.

А вот знакомство с труппой началось не так радужно. Партии Гренгуара вновь будет петь Жан Саблон и мне понравилось, как он исполнил это на прослушивании. Полгода гастролей в США не прошли для него даром, Жан проделал большую работу над своим голосом, привлекая для постановки «правильного английского» и фониатра и логопеда. Добившись идеального звучания при исполнении не только французских песен, но и английских. Так что выбор моим антрепренёром «главного трубадура» я одобрил. Как и выбор сценографа, которым вновь оказался Жак Дюпон, с удовольствием принявший предложение Джейкоба Шуберта «прокатиться» в Америку.

На роль Феба был приглашён молодой американский оперный певец Кёртис Браунелл, просто покоривший меня своим чистым тенором. Это только со стороны кажется, что любой певец, обладающий хорошим голосом может спеть и оперную партию, и выступить на эстраде. На самом деле это не так. В основном вокалисты и музыканты (в том числе и дирижёры) имеют стойкую предрасположенность только к одной манере исполнения. Среди певцов «в моём прошлом», пожалуй, выделил бы только Муслима Магомаева, что по праву мог считаться «универсалом» и кому подвластны были обе сцены, эстрадная и оперная. В этом времени к таким виртуозам можно не задумываясь отнести Фёдора Ивановича Шаляпина, блестяще исполняющего не только оперные партии, но и «народные» песни, в том числе собственноручно написанную компиляцию из народных песен «Вдоль по Питерской», ставшую его «визитной карточкой».

Мне повезло ещё и в том, что сам Артуро Тосканини относится как раз к тем дирижёрам-универсалам, что с лёгкостью могут дирижировать как симфонический концерт, так и оперу и, как теперь выяснилось, мюзикл тоже. Пусть газеты по-прежнему пишут, что «Нотр Дам» — это опера, правда в последнее время всё чаще склоняясь к мысли что всё-таки оперетта, но на самом деле это не так. В Опере главенствует в первую очередь музыка. Драматургия и хореография стоят на втором плане. Арии певцов лишь красиво оттеняют и дополняют музыкальные вариации. Действия актёров на сцене в основном статичны и заключены в принятии правильных и красивых поз. Убери из «Аиды» музыку и всё действие рассыплется на множество мелких разнородных кусочков, мало связанных друг с другом.

В Оперетте немного иначе. К исполнению арий по-прежнему предъявляются требования высокого оперного искусства, но уже не требующего такого филигранного владения вокалом как в опере. Помимо владения голосом от вокалистов теперь ждут навыков незаурядного актёрского мастерства, так как хореография и драматургия начинают занимать равное с музыкой место. Появляется «сюжетная линия» на которую как жемчужины на нить начинают нанизываться ранее разрозненные музыкальные фрагменты. Но в сценах ещё хватает и самостоятельных музыкальных «вставок» в виде танцев или арий, никак сюжетно не связанных с главным действием. Убери из оперетты музыку, и получишь спектакль. Да, довольно тусклый, маловыразительный и непривлекательный, но уже цельный. С сюжетом и героями действия которых понятны и без музыкального сопровождения.

Совсем другое дело — Мюзикл. Сам жанр зародился именно здесь, в США, и совсем недавно, как дальнейшее развитие музыкального спектакля. А так как это в первую очередь всё-таки спектакль, то и драматургия с хореографией выходят на первое место. Но именно синтез с музыкой, органично вплетённой в сюжет и ставшей неотделимой от действия на сцене принесло этому жанру такую популярность в моём мире и сейчас завоёвывает сердца публики в этом. Только такое вот пение Эсмеральды, что сейчас слышу со сцены, вряд ли сможет кого-то «завоевать».

Прослушивая пение солистки одновременно иронично посматриваю на Шуберта, сидящего рядом со мной в партере и усиленно делающего вид, что он ничего вокруг не замечает и всё его внимание полностью поглощено только певицей. Ну да, сам-то по себе голосок довольно-таки неплох, конечно ничего сверх выдающегося на фоне того что я уже сегодня успел услышать, но «для сельской местности» сойдёт. Очень мелодичный, высокий, чистый, немного «детский», но если чуть-чуть понизить его тональность, то вполне подходящий. Вот только слишком уж смущают меня его интонации. Этакая смесь «клезмерских мотивов с джазовым уклоном», что для самой исполнительницы видимо вполне естественно, так как она явно является соплеменницей Джейкоба и, по-видимому, страстной поклонницей джаза.

Певица выглядит совсем юной, вряд ли старше героини своей роли, скорее даже младше, но это несущественно. Немного грима, парик или более «пышная» причёска, слегка визуально увеличить грудь и бёдра с помощью специальных накладок, а это вполне по силам современным театральным гримёрам, и на выходе получим вполне себе сексапильную девушку, способную вскружить голову и юному Квазимодо, и зрелому Гренгуару, не говоря уж о «более возрастных» Фебе и Фролло. Да и публика даже в первых рядах вряд ли сможет различить эти театральные ухищрения.

Но вот сам голос? Точнее манера исполнения? Если бы мне захотелось послушать джаз, я бы лучше сходил на выступление трио сестёр Босвэлл. Благо в Остине успел ознакомится с репертуаром этой группы. С утра до вечера в музыкальных паузах из радиоприёмника в основном только их композиции и звучали. Но в моём мюзикле «свинговый акцент» явно лишний и с этим придётся что-то делать. Отлично понимаю, что в США джаз сегодня очень популярен, но у меня всё-таки мюзикл и музыка в нём отнюдь не джазовая.

— Джейкоб, а зачем Вам эта девочка? Вот только не говорите мне, что она восходящая звезда оперного искусства, я в это не поверю. — мой антрепренёр смущённо кряхтит и отводит взгляд от актрисы.

— И вообще мистер Шуберт мне кажется, что я слишком Вам доверился. Что за труппу Вы тут собрали? В роли Квазимодо — Леонардо Варенов, Нью-Йоркский еврей, но баритон хорош, тут я с Вами не спорю. Фролло... опять же великолепный баритон, но из Игнаца Гринберга такой же Игорь Горин, как из меня балерина. У Кёртиса мама вроде бы датчанка, но вот уже её папа насколько мне известно из сефардов и тоже песни на идиш поёт. В роли Клопена вообще русский еврей Сидор Беларский, хотя при рождении мальчика назвали Изей. Но да ладно, единственный бас и хоть есть с кем на родном языке поговорить. Ваша Эсмеральда, тут и к бабке не ходи, сразу видно и по фактуре, и по голосу, тоже имеет еврейские корни. А юная Флёр де Лис хоть и обладает великолепным сопрано, но... — договорить не успеваю.

— Астрид Варнай — венгерка! Наверное... — и Джейкоб как-то неуверенно отводит от меня взгляд. — Просто выглядит так... немного похоже, но перекрасим в блондинку и всё сходство пропадёт. А в чём собственно говоря дело? Вы что-то имеете против евреев? — хм, а что это Джейкоб вдруг так возбудился и набычился? Он даже не дослушал меня!

— Джейкоб — Джейкоб. — осуждающе качаю головой. — Где Ваша выдержка? Вы даже не выслушали меня до конца! Я могу продолжать? — так и не получив ответа, которого в общем-то и не жду, заканчиваю свою мысль:

— Вы хоть представляете, какие нас ждут заголовки в газетах? «Нью-Йоркский Кагал Шуберта!», «Клезмеры захватили Бродвей!»... и это только первое и самое невинное что сразу приходит мне на ум. А учитывая, что композитор сам имеет еврейские корни, у главного дирижёра спектакля дочь замужем за евреем, не говоря уж о том, что владелец театра своего еврейского происхождения никогда не скрывал, нас впереди ждут трудные времена и оголтелая антисемитская травля от наших оппонентов.

— За спектакль я спокоен. Труппа подобралась отличная, оркестр вообще выше всяческих похвал и лицом в грязь не ударит. Но вот что нам противопоставить критикам, а точнее критиканам? Вот о чём Вам теперь стоит хорошенько подумать. Не сомневаюсь, что большинство разгромных статей будут заказными и они наверняка уже пишутся. Хватит ли у Вас денег чтоб купить всех редакторов газет? Что-то я немножко сомневаюсь в этом. Так что поднимайте все свои связи и знакомства, вскоре они нам точно понадобятся!

— Хм! Что-то я не подумал об этом. — мой антрепренёр озадачено чешет затылок и задумывается.

— Мишель, я использовал все свои возможности и подобрал самый лучший актёрский состав труппы из того что сегодня нам может предложить актёрская гильдия. Кто ж виноват в том, что все они оказались евреями? Кстати, эта «девочка» как Вы выразились, несмотря на свой юный возраст уже довольно популярная певица, во всяком случае в Нью-Йорке. Не стану скрывать, попробовать Клару в мюзикле мне предложил мой хороший знакомый Наум Стучков. Он ведёт на Нью-Йоркском радио музыкальную программу для еврейских детей и сёстры Бейгельман частые гости в его студии. Он прочит дуэту большое будущее и настоятельно посоветовал прослушать старшую сестру. Мне она понравилась, да и в образ вписывается довольно гармонично. Но принимать окончательное решение конечно же Вам! Если Вы считаете, что певицу необходимо заменить, то сегодня же объявим дополнительный конкурс и проведём кастинг, желающих участвовать в мюзикле у меня предостаточно.

Сёстры Бейгельман? Что-то царапнуло мою память и теперь уже я задумываюсь. Ха! Да это же «Сёстры Бэрри»! Не знаю кто и как, но благодаря моему другу из прошлого я о них знаю. У Бориса дома даже пластинки с записями дуэта были. Мне очень нравились их песни, а «Чирибим-чирибом», «Папиросен» и «Тум балалайка» мы с Борей сами распевали во всех застольях, где нам только приходилось бывать. И наш «дуэт» тоже неизменно пользовался успехом у невольных слушателей. «Значит хорошие сапоги. Надо брать!» ©

— Не надо кастинга. Раз уж Вам она понравилось, то берём девушку «во взрослую жизнь», пусть привыкает. Но Вы говорите о сёстрах, а что-то я не вижу вторую девочку?

— Так она и не задействована в спектакле, Мине всего одиннадцать лет. Какой от неё прок в представлении? — Джейкоб насмешливо фыркает.

— И что? Сами говорите, что она уже выступает на радио, значит и голос у неё есть. Введите её в труппу в качестве статистки, хотя бы в подтанцовку у Клопена во «Дворе Чудес». Пусть изображает в массовке девочку-гимнастку и подпевает хору. Иначе дуэт за полгода распадётся и произойдёт это по вашей вине. Да и лишний приработок семье не помешает. Кстати, как-нибудь на днях познакомьте меня с Вашим другом Стучковым. Думается мне есть что ему предложить.

Тем временем певица закончила своё выступление и замерла у рояля аккомпаниатора в ожидании моего решения. Видно что волнуется, но старается вида не подавать. Кремень! Вместе с Джейкобом поднимаемся из партера на сцену и подходим к претендентке на роль в спектакле. Внимательно оглядываю девушку и невольно вздыхаю. Совсем ведь подросток, вблизи этого не скроешь никакими ухищрениями. Ох, и рано же ты девонька решила вступить во взрослую жизнь, понимаешь ли, что ожидает тебя впереди? Приняв мой сожалеющий вздох за отказ, Клара вздрагивает и печально понурив голову опускает плечи. Того и гляди сейчас ещё и расплачется. Кладу руку на плечо и дружелюбно потрепав его, буквально одной фразой возвращаю девушку к жизни:

— Ты принята! — от радостного визга закладывает уши. Ну точно, дитё!

— Но будут одно условие!

Даже не выслушав, что это будет за условие Клара так усиленно кивает что всерьёз опасаюсь у неё за сотрясение мозга. Девичья головка того и гляди оторвётся от тонкой шейки и улетит в оркестровую яму. Приходится всё брать в свои руки в прямом смысле этого слова. Обхватываю голову девчонки руками и успокаивающе произношу:

— Всё-всё. Успокойся! — а затем оборачиваюсь к труппе, что в полном составе за исключением подтанцовки присутствует на прослушивании.

— Дамы и господа! Поздравляю Вас с завершением кастинга и началом репетиций нашего Мюзикла. Надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество! На этом разрешите мой поздравительный спич закончить. Всем спасибо, все свободны! Если кто-то ещё не знает где расположен театральный буфет, мистер Шуберт сейчас Вас туда проводит. Надо отпраздновать зачатие нашего общего ребёнка и надеюсь, что его рождение мы тоже отпразднуем в этом же составе. — труппа радостно оживляется. Ещё бы! Это сладкое слово — Халява!

— Мсье Саблон и мсье Дюпон! Вас попрошу на минуту задержаться и подойти ко мне. Эй! Ты тоже стой! Куда собралась? Рано тебе ещё спиртные напитки пробовать! — еле успеваю удержать за плечо Клару, рванувшуюся вслед за уходящими в буфет актёрами. Конечно, девчонка и не собирается «злоупотреблять», но вот плотно покушать явно бы не отказалась.

— Жан, дружище! Злые языки утверждают, что ты тоже заразился джазом? Но в твоём вокале я этого слава богу не услышал. Поможешь нашей восходящей звёздочке избавиться от «свингового акцента»? Если надо, то привлеки своих знакомых логопеда и фониатра, расходы я оплачу. Надеюсь тебя это не затруднит?

Жан шутливо вскидывает ладонь к виску: — Будет сделано, мой генерал! — и плотоядно ухмыляясь многообещающе помигивает девушке: — Не бойся Красавица, это будет не больно! — от его ухмылки Клара шарахается сначала ко мне, но тут же передумывает и прячется за широкую спину Джейкоба, вцепившись в его руку.

— Не-не! Не прячься. Иди-ка сюда! — и пальцем указываю на сцену рядом с собой.

— Мсье Жак, вот скажи мне честно, как на духу. Тебе нравится такая вот Эсмеральда? Я почему спрашиваю у тебя? Ты ведь не актёр и врать не обучен, это мсье Саблон мне соврёт и глазом не моргнёт, так ему за это деньги платят. А мне интересно именно непредвзятое мнение молодого человека. Вспомни Париж и крошку Жюли, вот она действительно была просто великолепна, не правда ли?

— Мсье Лапин! Это не честно... Между нами ничего не было. Да мы с Жюли и поцеловались-то всего два раза! — Дюпон сконфуженно отводит от меня взгляд.

— Ага, и от греха подальше ты сразу же свалил в Америку? — не удержавшись продолжаю троллить нашего художника.

— Между нами ничего не было! Я слишком молод и мне ещё рано жениться! — уходит в «глухую несознанку» наш юный «ловелас».

— О, как! Так у Вас уже дело к свадьбе шло? Ну ты и ходок! — в деланном изумлении развожу руками.

Мы с Саблоном весело скалимся, вспоминая «роман» своего сценографа с нашей «Примой». А вот Дюпон что-то загрустил. Жюли действительно была писаной красавицей, но слишком уж напористой. Вот и спугнула своего робкого воздыхателя, помешанного на холстах и красках. А может и правда ничего серьёзного у них не было. Свечку я не держал, так что утверждать, что они занимались чем-то предосудительным в его каморке, не берусь, да и какое мне до этого дело?

— Так ответь мне Жак, смог бы ты влюбиться в нашу нынешнюю Эсмеральду?

— Но мсье Мишель! Это просто неприлично задавать такие вопросы в присутствии девушки!

— Ага! С тобой всё понятно. А вот теперь лирику убираем в сторону и принимай от меня уже техническое задание. К Премьере девушка должна выглядеть так, чтоб не только ты сам её захотел, или Гренгуар с Фебом наперегонки с Квазимодо и Фролло. Но чтоб и публика в первых рядах весь пол слюнями от вожделения закапала. Справишься? Обещаю хорошо премировать из личных средств. — последняя фраза предназначается уже для ушей Шуберта, чтоб не проедал мне плешь «непредвиденными расходами».

Дюпон прищурившись вновь оглядывает Клару, но уже с профессиональным интересом. Даже обходит вокруг неё рассматривая смущённую девушку в деталях со всех сторон и что-то бормоча себе под нос. И вдруг без всякого предупреждения и стеснения накрывает её груди своими ладонями и ощупывает. Мы все замираем в шоке, включая девушку, а вот охальник озабоченно чешет затылок и выдаёт:

— Ну, красивую задницу я ей сделаю, бёдра тоже сексуально увеличу, это затруднений не вызовет. Но вот её груди упругие и горячие, значит они будут расти и наливаться дальше. За полгода придётся сделать пару накладок по размеру, иначе вся работа насмарку пойдёт. А без накладок, только за счёт фасона платья и кроя бюстгальтера ничего хорошего не получится. Либо «ушки спаниеля», либо «увядшие груши», но это сильно на любителя, и я бы не рекомендовал.

Мы отмираем и Джейкоб успевает перехватить взвившуюся девушку.

— Клара! Успокойся, никто тебя не лапал, тебе показалось! В конце концов на тебе же надето платье! Это просто рабочий момент, привыкай к этому! Но и Вы мистер Дюпон в следующий раз тоже предупреждайте заранее, если захотите вновь провести свои «замеры»!

— Я его всё равно убью! — голос девушки дрожит от возмущения. Иронично хмыкаю и поясняю свой «хмык»:

— Это тебе повезло, что ты будешь выступать в мюзикле и у тебя не так уж и много динамичных танцев. А вот мне в своё время довелось поработать в кабаре и помимо конферанса я ещё занимался постановкой танцев кордебалета. Там на репетициях все девушки вообще в одних трусиках выступали. Занятия были ежедневными и выматывающими, никто из кордебалета не стал бы свою одежду портить вонючим потом. Так никаких денег на наряды не напасёшься. Вот и представь себе. Двенадцать танцовщиц, четыре танцора и все только в трусиках, один я как дурак в трико. Мне бы тоже раздеться, но вот как-то неудобно перед девушками было. И нечего тут ржать! Когда каждый день по три часа видишь перед своими глазами мельтешащие голые женские прелести, то поневоле начинаешь их ненавидеть. Близость с актрисами была категорически запрещена, а так и до импотенции недалеко. Тем более что все танцовщицы у нас были одна другой краше. Не веришь? Зря! Спроси у Жана и Жака, они в это кабаре приходили ещё до моего с ними знакомства. Так что соврать не дадут. Вот и приходилось мне всё это тоже воспринимать как «рабочий момент» и поверь, для молодого парня это гораздо тяжелее, чем один раз позволить снять мерку со своей груди.

— Ладно Джейкоб, отпусти девушку, она больше буянить не станет. Пусть бежит в буфет и как следует подкрепится. А завтра, так и быть, пусть на репетицию приводит свою младшую сестру. Посмотрим, что мы сможем ей предложить. Не стоит разлучать сестёр, пусть уж они всегда будут вместе!

— Мистер Шуберт! Так Вы берёте в спектакль и мою сестру Мину? Но Вы же отказывались! — Клара растерянно смотрит на своего «Босса», но тот «переводит стрелки» на меня.

— Он берёт! — и Джейкоб недипломатично тычет пальцем в мою сторону.

— Спасибо Вам, мистер Лапин! — девушка неожиданно всхлипывает и убегает, забыв про анонсированное убийство нашего сценографа.

***

На том и закончился мой самый первый день гастролей в Нью-Йорке. Да, лишь первый, а сколько всего уже произошло, даже голова кругом идёт. На следующий день начались совместные репетиции оркестра и труппы, и я полностью выпал из реальности. Благо через три дня ко мне на помощь пришёл маэстро Тосканини. Артуро оказался не только прекрасным дирижёром, но и отличным театральным режиссёром, азартно наблюдавшим за репетицией тоже из оркестровой ямы. Ух! Как он гонял артистов по сцене, раз за разом останавливая репетицию и заставляя актёров вновь повторять «запоротые» сцены. Константин Сергеевич Станиславский удавился бы от зависти со своим «Не верю!» глядя на то, как взбешённый Артуро рассвирепевшим медведем вылетает «из засады» и галопом несётся к «виновнику торжества». И пусть бы он при этом просто нецензурно выражался, в конце концов к этому можно привыкнуть. Так нет же! Обязательно по дороге что-нибудь «приватизировал» у музыкантов и прихватывал с собой в виде «оружия возмездия».

Чаще всего этим «оружием» оказывался скрипичный смычок или флейта пикколо, хотя конечно же всё равно «птичку жалко», но что если он прихватит с собой гобой или фагот? Эти музыкальные инструменты серьёзные, крепкие и довольно увесистые, тут недалеко и до членовредительства. Но обычно всё заканчивалось швырянием невинного инструмента об пол, с последующим его яростным затаптыванием, а виновник «инцидента» получал порцию нецензурной брани на всех языках мира и маэстро знал толк в ругани и бранных выражениях! Но как ни странно, такой метод «режиссуры» оказался довольно действенным. К концу второй недели уже никто из вокалистов и помыслить себе не мог, чтоб «проспать» свой выход или ошибиться в исполнении арии. Массовка вообще играла так, словно она и правда жила той жизнью, что написана в сценарии. Никакой фальши или наигранности. Тот путь, что во Франции занял у меня полтора месяца, наша бродвейская труппа прошла за три недели. Вот что с артистами крест животворящий Артуро Тосканини делает!

***

Завтра четырнадцатое июля, суббота и день нашей Премьеры. Но как ни удивительно, никакого мандража у меня и в помине нет. Музыканты волнуются, артисты на взводе, Шуберт весь как на иголках, даже Артуро Тосканини непривычно молчалив и скуп на жесты, а вот я спокоен как удав и мне всё пофиг. Перегорел. Но не от волнения за спектакль, а от осознания того факта что на моей карьере лётчика можно ставить жирный крест. Две предыдущие недели ознаменовались сразу двумя премьерами, в Берлине и в Москве. И если Берлинская постановка наделала много шума и вызвала волну обсуждений в газетах, то Московская прошла довольно спокойно и незаметно, но её последствия для меня оказались более значимыми. Вот после этих премьер на меня и накатила волна депрессии. Полная апатия и равнодушие к своей дальнейшей судьбе. Не о том я мечтал...

Всё-таки, наверное, это предопределено свыше и мифические Норны давно лелеяли свои коварные планы в отношении Германии, заранее сплетая свои нити в узелок на день тридцатого июня тридцать четвёртого года. В моём времени в этот день началась операция «Колибри» упрочившая положение Адольфа Гитлера. В этом времени «Ночь длинных ножей» произошла гораздо раньше, но премьера моего мюзикла под управлением Клеменса Крауса, главного дирижёра и по совместительству директора Берлинской государственной оперы, последствия для Германии вызвала не менее значимые.

Начавшиеся репетиции совершенно вытеснили из моей головы все мысли о предстоящих премьерах мюзикла и для меня «гром грянул» совершенно неожиданно. Премьера спектакля в Берлинской Опере анонсировалась на семнадцать часов субботы, но вначале оркестром уже традиционно был исполнен нацистский гимн. А затем «Вождь немецкого народа» прямо из ложи произнёс импровизированный «короткий спич», но видимо «в процессе» немного увлёкся перед микрофонами и эмоциональное выступление непревзойденного оратора растянулось почти на полтора часа, после чего Премьера и началась.

Разница во времени между Нью-Йорком и Берлином составляет шесть часов, от того вечерние газеты лишь вскользь и без подробностей упомянули о прошедшей в столице Германии премьере моего спектакля. А вот утром уже «бабахнуло». Видимо всю ночь корреспонденты не покладая карандашей из рук лихорадочно строчили и правили статьи, а затем пересылали их в редакции своих газет. Речь фюрера тоже упомянули, но как-то без особых подробностей, видимо приберегая детали для последующих сообщений, но вот по самому мюзиклу прошлись с огоньком и от души. Кто-то с юмором, кто-то со стёбом. Где-то звучали откровенные пасквили, где-то восторженные панегирики, всё в зависимости от направленности и ориентации редакции издания. Но равнодушных не осталось, высказались все, даже далёкие от мира музыки и вообще от культуры. Вой поднялся знатный, хорошо хоть что лично меня он никаком боком ни касался.

Я ухмылялся, а порой откровенно ржал, читая газетные статьи с комментариями. С жутким нетерпением ожидая прибытия партитуры и сценария с либретто. Пусть меня и уверяли, что ни одна нота не была изменена или добавлена, но мне самому было дико интересно посмотреть на то, как с этим справились немецкие либреттисты камрада Геббельса. Всё-таки полностью переписать текст уже положенный на музыку, тем более совершенно отличный от оригинала, это труд тяжкий. К тому же фонетика русского языка и немецкого существенно отличаются, но как я уже понял, мой авторский текст вообще выбросили на помойку, туда же отправился и сценарий. Германский «Нотр Дам» — это абсолютно другое, новое и самостоятельное произведение, от оригинала осталась только музыка. И ещё не увидев нового сценария, но по текстам статей понимаю, что не только он изменён, но и сам роман Виктора Гюго «творчески переработан».

Партитура и тексты прибыли через неделю с первым пароходом из Гамбурга. Воскресенье у всех нас общий выходной день от репетиций, но мы с утра собрались в кабинете Джейкоба Шуберта в его театре в ожидании курьерской почты из Европы. Всю неделю наше консульство меня не тревожило, да мне и некогда было на них отвлекаться. Шли усиленные репетиции и по настоянию Тосканини они продолжались по семь-восемь часов в день. Вот, вроде бы с его же слов, он — либеральный социалист, а столкнёшься с ним нос к носу и понимаешь — диктатор чистой воды и пробу на нём ставить негде.

В прошедшую субботу состоялась очередная Премьера, на этот раз уже в Москве. И вновь сенсационные новости. С лёгкой руки журналистов все заговорили о «мировой премьере» мюзикла и интерес к нему теперь чуть ли не ажиотажный. Нее-е, ну так-то основным поставщиком «горячих новостей» по-прежнему выступает Латинская Америка. «Репортажи с передовой» занимают все центральные полосы газет. Но надо же иногда и «разнообразить блюдо»? Так что скандалы вокруг берлинского «Нотр-Дам», это как «острый пикантный соус», московская постановка на его фоне лишь «лёгкая приправа» и все теперь ждут Нью-Йоркского «десерта».

Мы с Тосканини первым делом читаем партитуру. Шуберт, Майер и «примкнувший к ним» Горовиц просматривают тексты песен. Со стороны троицы раздаются довольно-таки «непарламентские» комментарии и громкий хохот Маркуса, вперемежку с совсем уж нецензурными словосочетаниями на идиш. Некоторые даже не совсем понимаю и мысленно делаю себе пометочку, потом отдельно поинтересоваться у Владимира Самойловича на этот счёт.

Партитура в порядке, переглядываемся с Артуро, и он пожимает плечами: — Без изменений! — после чего присоединяется к троице комментаторов, тем более что Шуберт уже достал коньяк и наливает всем желающим. Так... Джейкоба на завтра уже можно из «списка посетителей» вычёркивать. Иначе он своим храпом мне всю репетицию сорвёт, а то что сегодня к вечеру он «нарежется до изумления» понятно по его целеустремлённому взгляду на бутылку.

Беру в руки сценарий, начинаю читать и понимаю, что журналисты не то что бы что-нибудь наврали в своих публикациях, так ещё и половины этого «шедевра» не озвучили. А я-то гадал, с какого это перепуга Франция по дипломатическим каналам вдруг выразила «Решительный протест» Германии. Папа Римский чуть ли не энциклику выпустил, но всё-таки ограничился только страстной воскресной проповедью, призывающей всех христиан к покаянию в грехах и к прекращению насилия. Отметился даже Бенитто Муссолини, что у меня вызвало почти что когнитивный диссонанс. В своём выступлении с трибуны перед сторонниками фашистской партии он прямо сказал:

— Гордиться славными делами своих предков имеют право только те народы, что этих предков имеют. «Тридцать веков истории позволяют нам с величайшей жалостью смотреть на некоторые доктрины, проповедуемые за Альпами потомками тех, кто был неграмотен, когда в Риме были Цезарь, Вергилий и Август.» © Гитлер — это современный Атилла, вождь варваров. «Германия являясь страной варваров по-прежнему остаётся извечным врагом Рима.» © — что это? Было ли такое в моей истории? Вот дьявол, совсем не помню.

Хм, оказывается я оказался прав в своём прогнозе, что «не одна только Франция вздрогнет», но так и есть с чего. Изменений в «немецком сценарии» по сравнению с оригинальным текстом романа немного, но они довольно существенны. В финале мюзикла выясняется, что Гудула (в сценарии — Герда Шехтель), мать Эсмеральды, на самом деле принадлежит к древнему германскому роду и после подлого убийства своего мужа французскими разбойниками, не имея средств вернуться на родину, вынуждена остаться во Франции чтоб в одиночестве выносить и родить дочь.

Во время воскресной мессы Фролло, прямо в кафедральном соборе дочурку Герды выкрали из детской корзиночки и подменили на своего уродца «подлые цыгане». К мольбам безутешной матери о помощи в розыске своей малютки молодой Архидиакон остаётся глух и выгоняет несчастную женщину из храма. От горя и потрясения сломленная женщина вмиг седеет и превращается в старуху, а вскоре вообще исчезает с людских глаз. Поселившись в келье при храме и став «сестрой Гудулой», она не оставляет надежд отыскать свою дочь, но бродя по подвалам Собора однажды натыкается на следы мерзкого ритуала и понимает, что Архидиакон на самом деле является чернокнижником и слугой врага рода человеческого. Гудула бежит из Собора и поселяется в лесной хижине, где многие годы обращает свои молитвы к душам предков, призывая их кары на голову пособника сатаны и мерзких цыган, которых она ненавидит всей душой.

Капитан Феб де Шатопер оказывается не просто падок на деньги и чрезмерно похотлив, он ещё и гнусный содомит. Сожительствует с Жеаном — младшим братом Архидиакона Фролло и ровесником Квазимодо. А звонарь в свою очередь помогает Архидиакону не только поддерживать порядок на колокольне, но оказывает всяческую помощь в проведении запретных ритуалов, надеясь с их помощью избавиться от своего увечья.

Надменная и чванливая Флёр де Лис на пару со своей коварной мамашей, обнаружив что перспективный жених и потенциальный муж «неровно дышит» к девушке-цыганке, пытаются извести красавицу Эсмеральду с помощью подкупа вездесущих евреев, в надежде на быстрое устранение конкурентки. Именно «продажные иудеи» за тридцать серебряных монет, полученных от Флёр де Лис, выдают местонахождение Эсмеральды стражникам после её побега из Собора во время бунта маргиналов «Двора чудес».

Клопен Труйльфу не только предводитель «подлых цыган», промышляющих воровством и обманом, он к тому же злобный и жестокий предводитель всего Парижского дна. В его ведении проститутки, азартные игры, вертепы содомитов и притоны воров и наркоманов. Ни слова о том, что вообще-то в оригинале романа этот человек по-своему любил и опекал Эсмеральду с самого детства.

И только Гренгуар, бродячий менестрель и «чистокровный ариец» противостоит всей этой мерзкой своре и по мере сил оберегает свою возлюбленную от козней врагов, но от стрелы Феба в финальной сцене, трагически оборвавшей жизнь Эсмеральды, защитить бессилен. Виктор Гюго, наверное, не один раз перевернулся в своём гробу в «Пантеоне великих людей» от такой трактовки своего романа.

Но тексты песен действительно хороши. Не стану кривить душой, либреттисты постарались на совесть и создали великолепный романтичный и цельный мир. Все прозвучавшие в мюзикле арии — это небольшие новеллы в романтическом ключе, изобличающие продажность и подлость всего французского общества, от высшего света до самых маргинальных низов. Досталось и клирикам в лице Архидиакона, спутавшегося с потусторонними силами, но так-то и Гюго намекал, что Фролло не только алхимией интересуется, но и шашни с дьяволом водит.

Немецкий мюзикл направлен не только против французского общества или клира, он обличает всех цыган как ядовитый рассадник всевозможных гнусных извращений и яростно призывает выжигать эту мерзость «калёным железом». Отсылка к «тридцати серебряникам» полученных от Флёр де Лис вновь выставляет иудеев в роли «христопродавцев», на этот раз «продавших» чистую и непорочную Эсмеральду. От того-то и возбудился Папа Римский, опасаясь не столько новых, но в общем-то давно привычных погромов евреев и гонений на цыган в Германии, сколько той взаимной ненависти и крови, что могут залить не только Германию, но и всю Европу, в случае новой «Варфоломеевской ночи», к чему открытым текстом призывает спектакль.

Финальная песня Гренгуара ранее бывшая «Соборами кафедральными», а теперь начинающаяся словами «Пусть дрожат одряхлевшие кости Европы» прямо призывает к отмщению за погубленную невинность и унижение, недвусмысленно напоминая публике об унижении самой Германии после Великой Войны. Особенно многообещающе звучат заключительные слова этого сурового и мрачного гимна: «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра будет принадлежать весь Мир!» © Да и «спич» Фюрера с призывом «сплотить ряды и отомстить гонителям» был услышан не только в Германии.

Теперь мне понятно, чего это Бенитто Муссолини на попе ровно не усидел и тоже вдруг на трибуну полез. Подобные слова «от соседей за Альпами» ему как кость в горле и совсем не тонкий намёк на будущие «толстые обстоятельства». Даже не верится, что строчки этого гимна принадлежат молодому немецкому поэту Гансу Бауманну, что всего на два года старше меня. Вот он действительно талант. Так «зажечь сердца глаголом», что того и гляди вся округа заполыхает. Это дорогого стоит!

На этом фоне сообщения о московской премьере выглядят буднично, за исключением того, что на спектакле в Большом театре присутствовали не только дипломаты и представители французской делегации, но и члены советского правительства и вся партийная верхушка во главе с товарищем Сталиным. Спектакль заслужил не только «бурные продолжительные аплодисменты» от руководства партии и правительства, но также не менее бурные овации и крики «Браво!». Речей естественно никаких не было, Иосиф Виссарионович не любитель публичных выступлений, если это конечно не съезд партии.

Посчитав что «меня пронесло» облегчённо выдохнул, но как оказалось слишком рано обрадовался. Вечером, сразу после генеральной репетиции меня срочно вызвали в консульство и Толоконский торжественно сообщил что «наверху есть мнение», что меня надо принимать в союз композиторов СССР и, если завтра Нью-Йоркская премьера пройдёт «без сучка и задоринки», в чём лично сам Леонид Михайлович совершенно не сомневается, вопрос можно будет считать решённым. Останется устранить только некоторые «досадные формальности», вызванные моим некстати случившимся «профессорством» в Парижской Консерватории. В свете текущих событий отказываться от звания не стоит по вполне понятным соображениям, но вот отучиться год-два в аспирантуре Московской или Ленинградской консерватории мне придётся. Звание Профессора мне конечно не присвоят, но на кандидата наук или доктора искусствоведения вполне могу в будущем рассчитывать. К тому же буквально через пару месяцев в Москве состоится первый съезд писателей СССР, подготовка к которому уже идёт полным ходом. Так что и в этой организации мне место найдётся, учитывая те сборники стихов, что у меня уже есть и те, что несомненно появятся в скором будущем. Мой убитый вид Генеральный консул списал на ошеломление от радостного известия. С чувством пожал мне руку и отправил отдыхать в гостиницу, с тем чтоб я набирался сил к предстоящей премьере.

А я шёл в гостиницу и тоскливо размышлял... Застрелиться что ли? Ведь теперь вся моя жизнь наперёд учтена, расписана и места самолётам в ней нет. Отныне никто мне не позволить летать, тем более учиться на военного лётчика. Миша-Мишка! Что ж ты наделал балбес? Вроде бы взрослый человек, а просчитать наперёд всего один-единственный год и тот не сумел. Экономист долбанный... блин! Ну да ничего. Хрен вы меня в клетку запрёте! Уж год-то как-нибудь в «консерве» отучусь, мне для защиты и года вполне хватит. За это время столько шедевров «насочиняю», что никому и в страшном сне не могло бы присниться, а затем «остепенюсь», вернусь в Одессу и никто мне в этом возразить не посмеет. Это мой родной город, имею полное право вернуться «на историческую родину».

«Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря» © Стану «лучшим другом наших сталинских соколов» и столько отличных песен про них «напишу», что они сами станут меня уговаривать «покататься» на самолёте. И-16 по-тихому как-нибудь уж освою. Пилоты ребята отзывчивые, лазейку найдут и помогут, а там Война. Она всё спишет. От души запулил ботинком по подвернувшемуся под ногу камешку и немного «спустив пар» этой мальчишеской выходкой, сплюнув вслед улетевшему вдаль «снаряду» и насвистывая весёлый мотивчик вхожу в фойе гостиницы. Завтра Премьера. Надо и правда отдохнуть.

***

От моего вчерашнего подавленного настроения сегодня с утра не осталось и следа. Только злость на тех, кто возомнил себя вправе считать себя «вершителями судеб» и яростное нежелание мириться с уготовленным мне предназначением, так как это себе представляют мои «кураторы». «Клетка» говорите? Это мы ещё посмотрим! Премьера прошла просто замечательно и закончилась вполне предсказуемым успехом. На бисирование вызывали и Саблона с «Соборами» и «мужское трио» с «Эсмеральдой», да и Клара на бис так проникновенно исполнила свою арию «Аве Мария», что вновь вызвала слёзы умиления и восхищения на глазах благодарных слушателей.

На премьере присутствовал Президент США Франклин Делано Рузвельт. Не думаю, что советскому послу Александру Антоновичу Трояновскому пришлось долго уговаривать Президента посетить премьеру мюзикла. Рузвельт уроженец Нью-Йорка и очень любит свой город. Именно отсюда началась его политическая карьера. Именно здесь он впервые баллотировался в сенаторы законодательного собрания штата, и поддержка земляков помогла ему одержать убедительную победу. К тому же обычное человеческое любопытство тоже сыграло свою роль. Интересно же и самому посмотреть спектакль, о котором столько судачит пресса и на чьей премьере не гнушаются побывать «сильные мира сего».

На премьере Рузвельт сидел в ложе рядом с мэром Нью-Йорка и перед началом спектакля о чём-то дружески с ним беседовал, во всяком случае улыбки на их лицах наигранными не выглядели. В моём времени это вряд ли было бы возможным, так как Президент представляет демократов, а Мэр — республиканцев. Помня ту свару и ожесточённую предвыборную борьбу на грани фола в моём мире накануне президентских выборов в США, даже не могу себе представить, чтоб Трамп и Байден могли бы вот так о чём-то спокойно беседовать и дружески улыбаться друг другу. Жаль, что из-за своего «провала в прошлое», так и не узнал кто из них победил в президентской гонке. А впрочем... нифига не жаль, мне здесь намного интереснее.

О Фьоре́лло Ге́нри Ла Гуа́рдия знаю только то немногое, что есть в официальном доступе и то что о нём мне рассказал Шуберт. Оказывается, этот «живчик» Ла Гуардия нифига не итальянец, его мама самая настоящая итальянская еврейка, а уж как евреи чтят своё родство и по чьей линии ведут родословную, наверное, хорошо известно всем. Но меня больше всего поразило то, что этот человек, сегодня более всего похожий на чересчур упитанного гнома, в молодости был отчаянным лётчиком и участвовал в Великой Войне, к окончанию которой дослужился до звания майора и даже командовал полком бомбардировщиков. Наш человек!

Генри лично знаком с Муссолини и его соратником графом Аннунцио, тем самым о котором Владимир Маяковский в своё время написал: — «Фазан красив, ума ни унции. Фиуме спьяну взял Д’Аннунцио». Кстати, в консульстве США в этой самой «республике гармонии» Фиуме, Ла Гуардия тоже пришлось поработать. Но сегодня он Мэр Нью-Йорка и делает для жителей своего города немало хорошего и полезного, за что ему от горожан почёт и уважение. Несмотря на то что он республиканец, всемерно поддерживает политику демократа Рузвельта и его «Нового курса».

А вот о Рузвельте я знаю гораздо больше и без всяких оговорок уважаю его за твёрдость характера и те решения что он уже принял и что ещё примет. Это Франклин Рузвельт буквально «за уши» вытянул США из «Великой Депрессии», провёл страну через период разрухи, коллапса экономики и военное лихолетье второй мировой войны, не побоявшись принять ряд чрезвычайных и непопулярных законов (тот же «Закон о золотой конфискации»). Это он принял «диктаторское решение» об усилении влияния правительства на бизнес, по сути введя «госрегулирование» в целом ряде промышленных отраслей и сельском хозяйстве, что ранее было бы просто немыслимо в демократической стране. И несмотря на всё яростное сопротивление оппозиции, четыре раза подряд был избран Президентом США! Рекорд, так никем и непобитый в будущем.

И если бы не его скоропостижная смерть, то кто знает, возможно и атомных бомбардировок японских городов не произошло бы. Рузвельт не был кровожадным маньяком и к человеческим жизням относил с уважением. Ревностный католик и примерный семьянин, сам отец шестерых детей, вряд ли отдал бы приказ об атомной бомбардировке мирных городов практически поверженного противника. Да, ему нужна была «атомная дубинка», но для устрашения Сталина, а не для того, чтоб ради самоутверждения превратить в радиоактивный пепел ни в чём неповинных обывателей, в том числе стариков, женщин и детей. Это претило его религиозным убеждениям. К сожалению, «История не терпит сослагательного наклонения». © Или «терпит»?

***

«Послепремьерная вечеринка» удалась на славу. Всех музыкантов и «подтанцовку» вкупе с хором «сплавили праздновать» в буфет. А на сцене установили столы и устроили праздничный фуршет «только для избранных». Как во времена поздне-российских «корпоративов», когда «офисный планктон» веселился в общем зале, а «элита менеджмента» праздновала отдельно в «банкетном». Ну так и не поместились бы все вместе, хоть в буфете, хоть на сцене, какие уж тут обиды? Тем более что «приглашённых» тоже куда-то надо было усаживать.

Франклин Рузвельт долго не задержался, поздравил всех с премьерой, «толкнул» небольшую приветственную речь, выпил бокал шампанского, после чего сослался на дела и его увезли. Вместе с ним уехал и посол Трояновский, заодно прихватив с собой Генеральных консулов Толоконского и Галковича. Вот, ещё с одним советским дипломатом познакомился. И даже не удивился, когда узнал, что генеральным консулом в Сан-Франциско служит тоже «один из наших». И чего их так в политику манит? Им тут что, мёдом намазано? О Моисее Григорьевиче тоже ничего припомнить не смог. Видимо и он тридцать восьмой год не пережил. Да уж, лучше бы «немножечко шил» где-нибудь в Бердичеве, чем вот так... «высоко взлететь и сгореть в верхних слоях... атмосферы».

Нам «на растерзание» оставили Мэра и тот чувствует себя вполне «в своей тарелке», во всяком случае через полчаса «тесного и плодотворного» общения за столами вся речь в основном идёт на идиш, а «Цветочек», именно так с итальянского языка переводится имя Фьорелло, «шпрехает» на матушкином языке абсолютно без запинок. Да и вообще практически для всех хозяев и гостей застолья этот язык родной. Да уж... в чём-то я оказался прав, действительно «Кагал», разве что раввина не хватает.

Небольшой «русскоговорящий островок» только за «диссидентским столиком» в центре сцены. Во главе застолья восседает Сергей Васильевич Рахманинов со своей супругой Натальей Александровной, в девичестве носившую фамилию Сатина и, кстати, приходящейся двоюродной сестрой своему мужу. Рядом с ним по левую руку сидят Фёдор Иванович Шаляпин и Михаил Ауэр. Миша молод, ему ещё нет и тридцати лет, но он уже популярный «русский» актёр Бродвея и Голливуда, пользующийся большим успехом не только «у русскоязычных» театральных поклонников Мельпомены, но и у многих американских любителей вестернов и «гангстерских синема» голливудского производства. Где он с большим успехом играет «русских». В основном это роли злодеев и проходимцев, но он ничуть не комплексует по этому поводу. «Деньги не пахнут» ©

С правой стороны от жены мэтра расположились «русская звезда Голливуда» Ольга Бакланова и тоже голливудский режиссёр, но «армянин грузинского разлива» Рубен Мамулян. Вообще-то место за столиком напротив Сергея Васильевича «зарезервировано» за мной, но сейчас там сидят Артуро Тосканини и его жена Карла, а я как «блуждающий форвард» брожу между гостей с бокалом газированного лимонада имитирующего шампанское, иначе давно уж спился бы от радушного и назойливого внимания гостей. Вообще-то друзей у меня в штатах нет, да и знакомых «раз-два и обчёлся», но очень уж мне хотелось пригласить на свою премьеру Рахманинова. Зная о его крайне отрицательном отношение к «советским» даже не пытался сделать это самостоятельно. Обратился к Владимиру Самойловичу, а уж Горовиц «вышел с предложением» на Фёдора Ивановича. Шаляпин давний друг Рахманинова ещё с юношеских лет и смог уговорить приятеля посетить премьеру и «оказать честь» юному композитору. Позже Владимир Самойлович в приватном разговоре поведал мне какие аргументы Фёдор Иванович приводил Мэтру и чем смог его убедить, но вот Шуберт, еле скрывая своё возмущение и негодование наябедничал, что «этот проходимец» стребовал с него «за услугу» десять контрамарок, причём на самые лучшие места. Ну, так это же Шаляпин! Он своего никогда не упустит, это с него «лишнего билетика» ждать не приходится: — Нету-с!

Отдельно за сдвинутыми столиками расположился советский «дипломатический корпус» в полтора десятка человек «посольских и консульских». Вообще-то их специально никто не приглашал, но не гнать же взашей? Как-то «не комильфо» получится. Пришли поздравить соотечественника с успехом вместе со своим начальством, а оно спешно ретировалось, когда на столах ещё столько вкусного остаётся, вот и «подзадержались» ребята. Но не бросать же всё это «надкусанное и отпитое» богатство? На Довгалевского без улыбки смотреть невозможно. У него такой ошалевший вид, словно это управдом Бунша за столом сидит, а не вице-консул «курирующий проект». Того и гляди схватит кого-нибудь из сотрапезников за руку и завопит: — «Минуточку! За чей счёт этот банкет? Кто оплачивать будет?» © Хотя, судя по его кислому виду он уже догадывается, что этот «праздник желудка» Шуберт спишет на «представительские расходы» и вычтет из будущей прибыли. Вообще-то «Праздничный банкет» должен состояться в ресторане «Рашен арт», здесь предполагался лишь небольшой фуршет, но Шуберт «не поскупился» и вместо запланированных тридцати минут мы «задержались» почти на час. Но Джейкоб уже вежливо торопит гостей рассаживаться в заказанные такси и отправляться к месту проведения «основного мероприятия».

— Нас ждут. Господа, закуски стынут! — а всё Шаляпин виноват. Шикнул на артистов, и те как «простые рабочие сцены» быстренько притащили стулья «для дам и уважаемых джентльменов». Вот не любит Фёдор Иванович «вкушать пищу» на бегу: — Это что ещё за новомодный «шведский стол»? А выпить-закусить, поговорить? Мы, здесь, чай все русские люди собрались, степенные и основательные, а не торопыги какие-то!

Мдя... и где он тут «всех русских» увидел-то? Но я этим незапланированным антрактом тоже воспользовался. Удалось познакомиться и немного пообщаться с Сергеем Васильевичем. В таком месте второпях о многом не поговоришь, и я получаю приглашение встретиться у него дома. Без пристальных и осуждающих взглядов советских дипломатов. А то, что знатную «выволочку от кураторов» за список приглашённых гостей обязательно получу, это мне уже и так понятно. Мало того, что известного своими антисоветским взглядами и ядовитыми высказываниями Рахманинова пригласил, так ещё и этого наглеца Шаляпина!

Фёдора Ивановича лишили звания «Народного артиста» советской России не так уж и давно. Обвинив в явном нежелании вернуться к этому самому «советскому народу», за «шашни с белыми эмигрантами» и денежной помощью «на нужды антисоветских кругов». Глас «вопиющего в пустыне» поэта Владимира Маяковского был услышан:

— С барина

с белого

сорвите, наркомпросцы,

народного артиста

красный венок!

Впрочем, оскорблённый Шаляпин в долгу не остался. Мало того, что запретил себя хоронить на родине пока там существует советская власть, заявив буквально следующее: — «Не поеду к большевикам ни живым, ни мёртвым»©, так ещё и компенсацию в суде против нарушения своих авторских прав на автобиографию выиграл. Правда заявленные два миллиона франков «за моральный вред» он так и не поучил, но десять тысяч франков в счёт «компенсации убытков» у советского государства всё-таки отсудил. В пересчёте на советские рублики нет и восьми сотен. Мелочь конечно, но всё равно приятно!

А ещё «беглец» Горовиц с женой на банкете присутствовать будут. Но тут уж ничего не попишешь, всё-таки зять самого Тосканини. Но Ольга Владимировна Бакланова, как я только что узнал, тоже «невозвращенка» и, на минуточку, «Заслуженная артистка Республики»! И Рубен Мамулян тоже «злостный эмигрант», как и Миша Ауэр. Да уж... «подфартило» мне со знакомствами. Но я нисколько не огорчён, наоборот, очень даже доволен и рад этим знакомствам. А что касается «косых взглядов» от наших дипломатов, так у меня есть «предписание» заводить знакомства в среде белой эмиграции. И пусть Перцов уже ни при власти, но «отмены задания» я так и не получил, так что всё в «рамках дозволенного».

И вообще на сегодняшней «встрече с поклонниками» познакомился с такими людьми, что ранее и в самых радужных снах мне не приснилось бы. «Голливудский десант» полностью заслуга Шаляпина. Фёдор Иванович лелеет мечту заделаться «под старость лет» голливудским киноактёром. В кино он уже снимался, талант у него есть, а то что его года не совсем уж юношеские, так «любви все возрасты покорны», тем более, если это любовь к киноискусству. Во всяком случае Джека Леонардо Уорнера тоже пригласил именно он, так что не зря Шуберт ему контрамарки давал.

В последние годы кинокомпания братьев Уорнеров специализировалась как раз на производстве музыкальных фильмов «по мотивам» мюзиклов. Но в последнее время зритель «этого уже наелся», да и начали досаждать проблемы с исками о нарушении «авторского права» и цензурой. Вот братья «на семейном совете» и решили «переквалифицироваться» на создание «исторических» кинокартин. Здесь Джек находится в общем-то с единственной целью, чтоб познакомиться с Артуро Тосканини и попытаться получить от него разрешение на экранизацию его «биографии». Такая бурная жизнь несомненно вызовет интерес у зрителей, но Мэтр пока не готов дать положительного ответа. Он «очень занят» и в ближайшие полгода ему точно будет не до мемуаров.

Но Джек Уорнер не расстроен, решительного отказа он не получил, а временная задержка не тот повод чтоб опускать руки. Наша с ним беседа не продлилась и пятнадцати минут, но Джек явно заинтересовался моей идеей о создании «весёлой рождественской комедии для всей семьи». Он обсудит моё предложение с братьями и, если они дадут согласие, тотчас пришлёт своего сценариста, чтоб тот «воплотил мою идею» в киносценарий. Времени у меня не так уж и много, всего полгода, но если Уорнеры решат, что дело того стоит, то что рассказать их сценаристу я уже знаю. Возможно «Один дома» выйдет на полвека раньше. А что? Фильм-то действительно был весёлый и добрый, во всяком случае мне эта простенькая рождественская сказка понравилась и это будет не плагиат. Ни музыку, ни сценарий к нему я писать не собираюсь. Лишь идея.., а они так и витают в воздухе, что только и успевай подбирать. Надеюсь сценаристы у братьев Уорнеров толковые. Во всяком случае их кинокомпания процветает и ещё долго будет задавать «высокую планку» в американской киноиндустрии.

Ольгу Бакланову, Рубена Мамуляна и Мишу Ауэра также пригласил Фёдор Иванович. Шаляпин поклонник Ольги Владимировны и от него узнаю, что засуженная артистка Республики в Советском Союзе блистала не только на театральной сцене, но и снималась в главных ролях в советском кино. Эмиграция мгновенно вычеркнула её имя из списков «выдающихся артистов советской эстрады и кино», но она и в Голливуде не бедствует. Главных ролей не играет, но как актриса «второго плана» вполне себе востребована и успехом у зрителей пользуется. И Рубен Мамулян, не смотря на то что ему нет и сорока лет уже вполне успешный и востребованный режиссёр в Голливуде. С изумлением узнаю, что это именно он в прошлом году снял Марлен Дитрих в главной роли нашумевшего кинофильма «Песнь песней», что сегодня смотрят вся Америка и Европа. Мало того, он уже закончил сьёмки фильма «Королева Кристина» с Гретой Гарбо в главной роли. Да он гений, раз у него снимаются такие актрисы! А Миша Ауэр просто душа компании, самый молодой за нашим столиком, это конечно если меня не считать. Ему нет и тридцати лет и в кино он снимается уже шесть лет, а свою театральную карьеру начал в возрасте двадцати одного года. Как он сам смеясь признаётся:

— Главные роли у меня ещё впереди. Но и сегодняшние мне нравятся, особенно после выхода последних вестернов с моим участием. Мне в барах теперь всегда наливают «от заведения», только просят в потолок больше не стрелять! — и хохочет, шутник, блин!

А вот Сол Юрок пришёл уже по приглашению Довгалевского и, как я понял из их разговора, именно он занимается в США гастролями советских артистов и музыкантов. Судя по тем взглядам, какими при встрече обменялись Юрок и Шуберт, «товарищи евреи» были «немножко знакомы», но особой дружбы видимо не водили. И как мне позже рассказывал Джейкоб, мистер Соломон Израилевич Гурков вначале изрядно скептически отнёсся к самой идее пригласить никому не известного дирижёра в Нью-Йорк. И слава богу, что Шуберт не внял совету своего знакомого. Что ж, «и на старуху бывает поруха» ©. Но наш «фуршет» уже окончен и, мы наконец-то собираемся «отчалить» в «Рашен арт».

Я доволен. Мне удалось договориться о приватной встрече с Рахманиновым, Джек Уорнер высказал неподдельный интерес к «моей» идее фильма. А ещё удалось накоротке переговорить с Ла Гуардия, вызвать у него удивлённое восхищение моими «воздушными приключениями» при перелёте из Буэнос-Айрес в Нью-Йорк, знакомствами с европейскими авиаконструкторами Розателли и Девуатином, и заинтересовать своими «новыми» песнями на идиш. Этого весельчака, по-моему, последнее заинтересовало даже больше, чем всё остальное вместе взятое. Он пообещал обязательно свериться со своим расписанием и выбрав свободное время пригласить меня к себе в гости, чтоб познакомить со своей мамой. Мама «цветочка» любит хорошие еврейские песни, а все хорошие евреи любят своих мам. Я свою маму тоже люблю и очень по ней скучаю, хоть и не еврей.

***

«Рашен арт» по нынешним Нью-Йоркским меркам считается очень большим рестораном. У него два зала общей площадью почти в пятьсот квадратных метров. В «главном зале» оформленном в стиле «русского терема» с концертной сценой для выступления артистов и довольно большим танцполом, помимо столиков в зале вдоль стен расположились двадцать два вместительных «алькова» в виде полуоткрытых лож для публики.

В «час пик» это заведение с лёгкостью может вместить в себя до четырёхсот посетителей. Основное отличие этого ресторана от других подобных ему мест, это наличие обширной и тщательно подобранной музыкальной программы, начинающейся в шесть часов вечера и длящейся до трёх часов ночи. Чем-то он мне напоминает парижский «Жернис», даже взгрустнул немного. Вообще-то, посещать ресторан по началу не собирался, устал, да и на фуршете успел плотно перекусить. Так что хотелось просто немного отдохнуть после концерта, но Шуберт настоял. Всё-таки это моя премьера и мой праздник, пришлось уступить настойчивым уговорам своего антрепренёра и, положа руку на сердце, об этом не пожалел.

Джейкоб пообещал «незабываемый вечер» на котором будет петь «сама Ольга Вадина», на сегодняшний день одна из наиболее популярных и востребованных исполнительниц русского и цыганского романса в среде русскоязычной публики Нью-Йорка. Мы прибыли как раз к окончанию выступления шумного «цыганского отделения» в котором актриса и должна была исполнять свои романсы, но Ольга с цыганами не выступала. По предварительной договорённости с Джейкобом Шубертом она специально поджидала нашего прибытия и была несколько «нервирована» нашим опозданием, о чём и не преминула при встрече возмущённо сообщить Джейкобу, вызвав у того виноватую и смущённую улыбку. Но «из принципа» выступать не отказалась, смилостивилась и привередничать не стала.

Через десять минут мы уже наслаждались восхитительным вокалом и, я был просто в восторге от мастерства певицы. Глубокое грудное контральто, по тембру чем-то напоминающее пение Марлен Дитрих, но чуть менее хриплое и без той «жёсткости» в голосе что присущ немецкой актрисе. Скорее даже, очень низкое «бархатное звучание» что придаёт русским и цыганским романсам в её исполнении особую прелесть и колорит. Да, Яков Шуберт оказался прав, ради того чтоб услышать эту певицу стоило ехать «на край света». О самой актрисе, как ни напрягаю свою память так ничего припомнить и не смог. Да и в том же Советском Союзе мало что об актёрах и певицах помню или знаю. Дальше Одессы никуда не выезжал, вот все мои знакомства с «творческой интеллигенцией» и ограничивались только «местным» кругом общения. Блин! Да я в Париже кроме «Жернис», Консерватории и Театра Елисейских полей тоже нигде не был. Даже в кино ни разу не сходил. Нее-е! Надо этот «недостаток» срочно исправлять, а то приеду домой, а мне и рассказать-то нечего будет. Мама меня точно застыдит!

Закончив первую часть своего выступления и уступив место на сцене конферансье, актриса спускается с артистического подиума и направляется в наш «кабинет». Почтительно раскланивается с четой Тосканини и Горовиц, по-дружески здоровается и даже слегка обнимается с семейной парой Рахманиновых, Шуберту шутливо грозит пальчиком: — Яша, а с тобой я позже поговорю!

Но вот Довгалевский меня удивляет. Зная его неприязнь к эмигрантам, а Ольга явно принадлежит к их кругу, он тем не менее просто рассыпается в комплиментах певице и даже галантно целует ей ручку! Вот же, блин, перец старый, увидел молодую... кхм... «кобылку», и сразу «стойку сделал». Впрочем, а кто бы тут устоял перед такой красоткой? Вероятно в древней Греции скульпторы именно с таких натурщиц и ваяли статуи богинь и нимф. Широкие бёдра, узкая талия, крупная высокая грудь, «афинский профиль» и смуглая кожа в сочетании со светло-русыми роскошными локонами золотистого оттенка кого хочешь сведут с ума.

— Миша, уступи даме место? — и пока я немного «затормозив» от лицезрения в своей вблизи такой неземной красоты медленно начинаю подниматься, со стула шустро вскакивает Михаил Ауэр.

— Сочту за честь, Ольга Владимировна! Присаживайтесь пожалуйста. — и расторопно отодвинув стул помогает Вадиной присесть рядом со мной.

— Я, пожалуй, пойду в соседний кабинет к друзьям!

Ауэр раскланивается со всеми присутствующими и уходит в соседнюю ложу, где расположился «голливудский десант» актёров и режиссёров. А «примкнувший к ним» Фёдор Иванович, плотно «обложил флажками» Джека Уорнера и «проедает ему плешь» на предмет своего участия в съёмках какого-нибудь «синема». Там же находится и мой театральный агент Маркус Майер, но «с прицелом» на инвестирование своих средств в производство кинокартин братьев Уорнеров. Всё-таки идея «заработать на Голливуде», стала его навязчивой «идеей Фикс». По-моему, это уже не лечится... что ж, флаг ему в руки.

— А ты Миша присядь. Именно с тобой я хотела бы переговорить. Не удивляйся, что вот так напрямую к тебе обращаюсь, но я навела справки и решила, что ты мне подходишь и сможешь помочь!

Нихренасе заявочки! А Вы, собственно говоря, кто будете, дамочка? Я немного в шоке от того, что кто-то совершенно мне не знакомый, для себя уже «решил», что я «ему подойду». В конце концов это не Одесса и я уже не тот «мальчик» что сломя голову мчался по первому зову. Но, пожалуй, сначала выслушаю певицу, а потом уж подумаю... помогать или посылать.

— Михаил, многие меня считают «экстравагантной особой» и думают, что могла бы вести обеспеченную жизнь и без своих выступлений, но без этого я просто не смогу жить! Я не мыслю себя вне сцены, и вся моя предыдущая жизнь так или иначе всегда была с ней связана. В Советском Союзе у меня была не только «своя» публика, но и знакомства в среде музыкантов и композиторов. Со многими я была очень дружна или приятельствовала. В Нью-Йорке всё иначе. Друзей почти нет, а новые приятели в основном появляются только в надежде на дальнейшее знакомство с моим мужем. Это утомляет и угнетает. Но хуже всего то, что мой репертуар состоит в основном из старых песен. Новых хороших романсов появляется очень мало. На Родине меня выручали друзья, но кто мне поможет здесь? Я слышала, что в Советском Союзе ты очень популярный композитор и для своего оркестра написал много хороших песен. Выручи? Напиши для меня несколько романсов? Мой муж очень богат, мы их у тебя купим. Ну пожалуйста!

Вот жешь блин! Такого я точно никак не ожидал. Певица смотрит на меня почти умоляюще, а я не знаю, что ей ответить. Да — Голос! Да — Соотечественница. Но... Во-первых, эмигрантка из СССР, а во-вторых я связан обязательством с «Поющей Одессой». ВУОАП появится только в тридцать восьмом году, но постановление ВЦИК и СНК СССР «Об основах авторского права» вышло ещё в двадцать восьмом году. И среди многих «вкусных плюшек» для авторов в виде установления твёрдого тарифа на гонорары, авторских отчислений за исполнение или публикации произведений, там затесался «ма-аленький такой» нюанс, почти что «крошечный». Всё что создаётся в Советском Союзе и советскими авторами за рубежами Родины принадлежит только Советскому Союзу. Не могу я просто так «взять и подарить» свою песню кому-либо, тем более за рубежом. И тем паче эмигранту, вернее, эмигрантке. Однако дилемма!

— Ольга Владимировна! Я понимаю Ваше затруднение и поверьте, искренне ему сочувствую. Но. Я связан обязательством со своим оркестром, все песни что я пишу принадлежат им. Кроме того, Вы же сами сказали, что выступали в Советском Союзе, значит должны знать, какие обязательства накладываются на авторов текстов и музыки советскими законами. Я не против того чтоб написать для Вас несколько хороших романсов, но для этого нужно разрешение от моих кураторов. Сможете их уговорить? — и незаметно киваю в сторону Довгалевского.

А Валериан Савельевич безуспешно пытается «погреть уши» прислушиваясь к нашему разговору, но мы с Ольгой как-то непроизвольно перешли уже почти на шёпот, да и на сцене «громко музыка играет». Так что «греть уши» в таком балагане бесполезно, тем более что и за столом не менее шумные разговоры, а на нас с Ольгой кроме Довгалевского никто и внимания не обращает. Подумаешь, склонили головы и сидят шепчутся? Что в этом такого при таком-то шуме?

— Довгалевского? Да мой муж сможет «уговорить» хоть Трояновского! — хм... очень интересно, а кто у нас муж?

— Тогда будем считать вопрос решёным! — и мы отчего-то оба облегчённо вздыхаем.

— Миша, а ты раньше сам-то петь не пробовал? — видимо Ольга Владимировна для поддержания разговора решает поинтересоваться моим прошлым.

— Хм, отчего же? И пробовал, и пел. Я ж в Консерватории вокалу у Юлии Александровны Рейдер учился, да и в своём ансамбле «Поющая Одесса» иногда тоже солировал.

— Так ты из Одессы? Ой! А я была в Одессе в начале лета двадцать шестого года. Там такая грустная история с нами приключилась! Представляешь? Мы прибыли теплоходом из Ялты на гастроли и у нас во время выгрузки украли два чемодана с реквизитом. Хватились уже в гостинице и никто даже не понял, как это произошло. Это была просто катастрофа! В одном из чемоданов находились мои сценические платья и я была просто в истерике. Я же не могу позволить себе выйти на сцену в повседневной одежде? Мои выступления были под угрозой отмены!

— Хорошо что добрые люди подсказали к кому обратиться за помощью. Меня выручила местная модистка, всего за сутки сшив мне два сценических платья и блузку с юбкой. Ох, и дорого же она тогда с нас взяла! Но платья этого стоили. Миша, веришь? Я их берегла как самую драгоценную свою вещь! Одно из них принесло мне удачу. Будущий муж увидев меня на концерте в этом шикарном наряде, влюбился без памяти и вскоре сделал мне предложение, а я дала ему своё согласие. Дай бог здоровья той доброй еврейской женщине, что так удачно мне повстречалась в жизни!

Услышав про двадцать шестой год немного напрягся, но поняв, что эта история произошла ещё до моего появления расслабился и даже пару раз хихикнул услышав, как у приезжих олухов местная босота попятила чемоданы. Одесса она такая, ротозеев любит и завсегда им рада. А затем начав улыбаться под конец рассказа не удержался и расхохотался уже в полный голос, невольно привлекая к себе внимание всего нашего «кабинета». У меня даже и тени сомнения не возникло, о какой «доброй женщине» идёт речь.

— Миша! И что смешного я тебе рассказала? Знаешь как обидно мне тогда было? Ты даже не представляешь!

— Зато представляю где ты шила платья. Это же было на Молдаванке? — Ольга немного задумывается и отрицательно мотая головой отвечает:

— Нет, по-моему эта улица называлась по-другому.

— Ну, улица-то называлась Болгарской, но в Одессе это район Молдаванки. А ты «шилась» на втором этаже в двухкомнатной квартире куда поднималась по шикарной чугунной лестнице с литыми балясинами перил. И женщину эту звали Эсфирь Самуиловна. Так?

— Да! Миша? Так ты с ней знаком?

— Оля, ты не поверишь, но это моя Мама!

— Этого не может быть! Я целый день провела у неё в квартире, пока она снимала с меня мерки и кроила ткани на мои платья. Мы разговорились, и она поведала мне что её муж и сын погибли во время гражданской войны. Твоя шутка совсем не смешная и совершенно неуместная, так нельзя!

— Да какие уж тут шутки? Валериан Савельевич, хоть Вы подтвердите, что это правда.

— Да Олечка, Миша не шутит, Есфирь Самуиловна действительно его приёмная мама.

— Вообще-то она моя двоюродная бабушка, но мои родители погибли и она меня усыновила. Если бы ты приехала в Одессу в конце августа, то может быть мы бы с тобой встретились ещё тогда. Вот так-то!

— Невероятно! Но ты же совершенно не похож на еврея. Разве так может быть?

— Оля, вот мой дед был самый настоящий еврей, но он женился на русской женщине. И мой папа тоже женился на русской. То, что внук совсем не похож на своего деда-еврея, это полностью заслуга моих бабушки и мамы. Значит русская кровь победила иудейскую, а может и в роду деда такой крови хватало, да кто ж в этом сам-то признается? Природа человека ещё до конца не изучена. Но лично я от этого не страдаю, Мама меня любит, родственники приняли, так чего мне переживать-то? Я полностью доволен!

— Надо тебя обязательно с моим мужем познакомить! Ты такой интересный рассказчик... Но я пошла готовиться, вскоре второе отделение моего выступления.

— Ольга, а кто твой муж?

— Разве ты не знаешь? Я думала тебе уже сказали. Его зовут Арманд. Арманд Хаммер, он бизнесмен и, кстати, хороший друг Советского Союза! Всё. Я побежала... — и Ольга Владимировна Вадина, жена «хорошего друга» Советского Союза цокая каблучками торопливо прошла на сцену, а я остался сидеть. С трудом удерживая челюсть на месте, чтоб она не брякнулась на пол. Арманда Хаммера в моё время в Советском Союзе «знала каждая собака», если она оканчивала экономический факультет любого вуза страны. Личный друг Ленина, большой друг и агент Сталина, Хрущёва, Брежнева и всех последующих руководителей вплоть до Горбачёва. Ни капли не сомневаюсь, что если бы не его смерть в самом конце девяностого года, то Ельцин тоже органично вписался бы в эту «коллекцию». Да уж... Этот еврей смог заставить удивиться и заплакать от зависти не одного своего соплеменника. Такой фантастической карьеры не сделал никто из них, разве что за исключением Майера Амшеля, основателя династии Ротшильдов.

К рукам этого предприимчивого дельца прилипло столько денег из Советского Союза, что удивляюсь, как он к концу жизни мог и поднимать их... при такой-то тяжести «прилипшего». Что интересно, после его смерти все эти богатства таинственно исчезли в неизвестном направлении, а самого Арманда объявили банкротом. Те «жалкие крохи» в несколько десятков миллионов долларов что достались его наследникам, привели к их жестоким распрям, а вот «основной пул» так и растаял без следа. Но, «Если что-то где-то убыло, то обязательно где-нибудь прибудет»©. Всё верно. Вопрос, где «прибудет»? «Золото партии» говорите? Уже смешно... А вы попытайтесь вызвать на спиритическом сеансе дух Арманда Хаммера. Если, конечно, не опасаетесь рассмешить Духа. Так прятать «концы в воду» пожалуй и в моём времени никто не умеет. Так и «учителя» были под стать «ученику». Ленин, Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Дзержинский, Берзин, Сталин...

Где и когда всплывут эти вдруг «испарившиеся» сотни миллионов долларов, а возможно и миллиардов, узнают только наши далёкие потомки. Тут Игра идёт в такую «долгую», что ни один финансист не отважиться сделать свои ставки. Жутко интересный и очень опасный персонаж, но главное — «непотопляемый», к такому можно и «прислониться» без всякой опаски. Несмотря на все впоследствии выдвинутые против него в США обвинения в финансовых махинациях, связях с ГПУ, советской военной разведкой и тем же Коминтерном... даже всесильному Гуверу не удалось засадить этого прохиндея Арманда за решётку, а ведь очень хотелось! И компромат долго собирался, и показания свидетелей в «папочку подшивались»... да хрен там, всё вдруг рассыпалось.

Решено, «Предлагаю дружить семьями»© и романсы для Ольги Владимировны я обязательно напишу. Мне не так уж нужно участие в каких-то махинациях этого ушлого еврея (да боже упаси от таких «панам»!), но вот его связи «с власть имущими» для дела точно не помешают. Это «выход» на самый верх. Надо ли мне это сейчас? Хм, сложно сказать. Сомневаюсь, но как «запасной вариант» и самое главное, как надёжное «прикрытие», дружба с Армандом бесполезной точно не станет. В себя прихожу от чувствительного тычка Шуберта:

— Миша, спишь что ли? Иди на сцену, Ольга зовёт! — недоумённо оглядываюсь и замечаю умоляющий взгляд Довгалевского: — Мишенька, только не жестокий романс, иначе не отмоемся! — выхожу из «кабинета» и замечаю на себе заинтересованные взгляды всех присутствующих в ресторане, а в спину слышу напутствие Шуберта: — Миша, реклама лишней не бывает. Не подведи!

А вот зал встречает меня чуть слышным приглушённым ропотом и хохотками: — Говорят он тоже еврей, сейчас опять «семь сорок» услышим, или другие еврейские напевы!

Хм, а Вам-то чем евреи не угодили? Вполне годные песни пишут, такие и русскому написать не грех! А уж исполнить здесь и сейчас сам бог велел. Берёг для дома, для Одессы, но видно такая уж у песни судьба... «эмигрантская». И словно в пику злопыхателям вспоминаю, что слова этого русского романса написаны поэтессой Инной Гофф, еврейкой из Харькова, а музыкальную композицию для советского кинобоевика «Неуловимые мстители» сочинил Ян Френкель, тоже еврей, но из Киева. От этого воспоминания моё лицо расплывается в насмешливой ухмылке. Вот сейчас и услышите самые настоящие «еврейские напевы», но разве романс от этого стал менее «русским»?

В фильме песню поёт белогвардейский офицер, адъютант полковника Кудасова. Но в исполнении Владимира Ивашова проникновенное звучание романса принесло ему народную любовь и признание во всём Советском Союзе, несмотря на весь его «белогвардейский антураж». Песня-то о России, о Родине. Прошу у Ольгиного аккомпаниатора гитару, ободряюще подмигиваю певице: — Оля, можешь эту песню сразу забрать в свой репертуар. Надеюсь она тебе понравится. — пробегаюсь пальцами по струнам... и под сводами «Рашен арт» звучат первые слова и аккорды русского романса:

Поле, русское поле

Светит луна или падает снег...

https://rutube.ru/video/3163aac9364eb48f26ad8e5b02380872/?r=plwd

***

— Валериан Савельевич, право слово, вот от Вас я никак не ожидал такой политической близорукости! Вы что, совсем не контролируете ситуацию и не можете повлиять на своего подопечного? Как Вы вообще позволили допустить это антисоветское сборище на встрече поклонников творчества Михаила Лапина? Что, кроме этих Шаляпиных, Рахманиновых и другой антисоветской шушеры рангом помельче рядом не оказалось никого действительно достойного, кто мог бы поздравить советского композитора с успехом? Александр Антонович крайне недоволен Вашей недальновидностью!

Леонид Михайлович мрачно уставился на растерянного Довгалевского. Вот так же вчера вечером был растерян и подавлен сам Толоконский, получая разнос от товарища Трояновского. Много чего довольно нелицеприятного в свой адрес пришлось выслушать Генеральному консулу от Советского посла. Хотя во время самой встречи на фуршете Александр Антонович и бровью не повёл, чтоб хоть как-то выразить своё крайнее недовольство столь сомнительным составом «поклонников». Наоборот, всем дружелюбно кивал и со всеми вежливо раскланивался, а Олечку Бакланову даже нежно взял под локоток и отведя в сторонку что-то улыбчиво прошептал на ушко, от чего бывшая советская «заслуженная» артистка зарделась как девица и смущённо захлопала глазками. Вот только самому Толоконскому, не переставая улыбаться, советский посол жёстко буркнул: — Передай Довгалевскому, чтоб немедленно прекращал этот балаган! — после чего и сам покинул театр, воспользовавшись отъездом Франклина Рузвельта, и Генеральных консулов с собой забрал, чтоб не давать прессе повода позже написать, что советские дипломаты по-дружески общались с белоэмигрантами.

— Леонид Михайлович, да я сам в полной растерянности! Миша и словом не обмолвился о том, кого он хочет пригласить на встречу. Ну, Шаляпин мог и сам напроситься, а то и вовсе без спроса заявиться, Вы же знаете беспринципность этого человека. Ему чужды все эти светские условности, а с нами в последнее время он вообще не считается. К тому же на встрече присутствовал Джек Уорнер и как я понял, Шаляпин имеет до него какой-то свой интерес. Там вообще было много голливудских знаменитостей, и Михаил с ними о чём-то беседовал, а с Джеком Уорнером даже о чём-то советовался и, по-моему, заинтересовал его. Во всяком случае в «Рашен арт» они полчаса обсуждали какую-то его идею, и кажется остались довольны, во всяком случае этот армянский режиссёр Мамулян потом долго отдельно общался с Уорнером, но разговор шёл в соседнем кабинете и подробностей я не знаю. Но Шаляпин, похоже, остался чем-то очень доволен, да и остальные актёры выглядели так, словно новогодний подарок получили. - Валериан Савельевич перевёл дух и продолжил:

— А вот Рахманинов и меня изрядно изумил. Вы же знаете его патологическую ненависть и неприязнь ко всему советскому. Однако он не только пришёл на спектакль советского композитора, но остался с Натальей Александровной на фуршет и банкет в честь его премьеры. И как я понял, даже пригласил Михаила к себе домой в гости. Что для меня вообще удивительно. Неужели столь ярый неприятель Советского Союза действительно так восхищён музыкой нашего юного друга, что готов поступиться своими принципами? Видимо музыка Михаила способна покорить сердце даже столь чёрствого человека. К тому же Михаил Лапин уже не тот скромный мальчик, с которым мне довелось познакомился в Париже. Он уже немножко вырос и сильно повзрослел. Как-то я задумался о том, что же всё-таки привлекает его внимание и поразился. У него совершенно нет тех интересов что присущих юношам его возраста. Возможно это отпечаток тех тяжких испытаний, что пришлись на период его детства, но сейчас это уже полностью сформировавшаяся взрослая личность и управлять юношей как прежде уже не получится. Он сам принимает решения и поступает так, как считает нужным и правильным с его точки зрения. Боюсь, что как-то повлиять на него уже не получится. - Довгалевский виновато развёл руками.

— На банкете в «Рашен арт» Михаил близко сошёлся с Ольгой Вадиной. Они о чём-то долго и мило беседовали, причём это Ольга сама целенаправленно пришла именно к нему. Если бы я не был твёрдо уверен в обратном, то решил бы что они уже были знакомы ранее. Во всяком случае беседа была вполне дружеской и Миша даже расхохотался при её окончании. Но вот меня для чего-то попросил подтвердить Ольге Владимировне, что он действительно приёмный сын своей матери. Вчера от него самого услышал, что он собирается написать для певицы несколько романсов. Когда я тактично намекнул, что Миша вообще-то не имеет на это право и ему ещё предстоят объяснения на Родине по поводу песен для Лещенко и Вертинского, только беспечно отмахнулся. Мол, об этом пусть болит голова у Арманда Хаммера.

— Что?! Он знаком с Хаммером? — Толоконский замер в ошеломлении.

— Пока что — нет, но таки думаю, что вскоре — да! Ольга Владимировна пригласила его в гости и в самое ближайшее время он туда отправится. А что Вы все так на меня смотрите? Как я могу запретить ему встречу и знакомство с этим господином? Кстати, у Михаила вскоре также предстоит встреча с Ла Гуардия. Я слышал вот этими собственными ушами, — Довгалевский нервно потянул себя за мочку уха, — что мэр Нью-Йорка хочет пригласить его к себе домой на обед, чтоб наш Миша спел несколько песен для его мамы.

— Да он что? Совсем больной на всю голову? Да кто ж ему позволит подобные встречи? А вдруг он захочет остаться в САСШ? Вы только подумайте, какое у него сейчас окружение? Это же всё сплошь эмигранты и ненавистники нашей Советской Родины! Да с нас ТАК за него спросят... Нее-е! Лапина надо срочно возвращать в Советский Союз, пока он окончательно не спелся с этой белоэмигрантской нечистью и не получил заманчивого предложения от наших врагов! Немедленно возвращать! Непременно! Пока ещё не стало слишком поздно. От этого музыканта одни только неприятности и беспокойство! — Пётр Давыдович от волнения даже вскочил со стула подкрепляя свой эмоциональный спич яростной жестикуляцией.

— Гусев! Немедленно сядь и выпей воды. Не ты один такой нервный. Тут у нас всех скоро беременные головы сделаются. Лучше ответь, что у нас есть на Ольгу Вадину? — потерев виски Генеральный консул решил сам последовать своему предложению и налил в стакан воды из графина.

— Так нет ничего! То, что на неё есть, всё осталось в Советском Союзе, а нам поступило указание только наблюдать и в случае необходимости оказать помощь, но не афишируя её. Арманд Хаммер, сами понимаете, вообще вне сферы нашей компетенции. Полный запрет на интерес к его персоне и даже близко появляться запрещено.

— Так она ваша сотрудница? — в голосе Леонида Михайловича прорезался нешуточный интерес.

— Не могу сказать. Не потому что не могу, а потому что и правда сам не знаю. Ходили разные слухи, точнее даже не слухи, а так... хм, намёки, но сами понимаете, что всё это... на воде вилами писано. — Гусев неопределённо покрутил в воздухе ладонью.

— Конечно, такого фигуранта «без опеки» наши товарищи из ИНО ОГПУ оставить не могли, и Олечка как-то подозрительно быстро развелась со своим первым мужем и тут же выскочила за Арманда. Не думаю, что это ей бы позволили, если бы на это не было соответствующего решения. Но я никаких выводов по этому поводу делать не стану. Это не в моей компетенции. — Пётр Давыдович всё-таки отпил воды и немного успокоившись сел на место.

Толоконский недоумённо взглянул на стакан с водой в своей руке и отставил его в сторону:

— Валериан Савельевич, а что Вы думаете по поводу того, что Михаил Лапин решил остаться в эмиграции и сейчас ведёт переговоры с белоэмигрантскими кругами?

— Это абсолютно исключено. Я знаю Мишу лишь на протяжении последних двух лет, но твёрдо уверен в том, что он очень привязан к своей маме. Дважды в месяц пересылает ей свои письма и поддерживает материально. Кроме того, ведёт переписку со старым одесским приятелем Менделем и регулярно высылает ему тексты своих новых песен. Хочу отметить, отличных советских песен. Правда в последнее время это всё больше лирика, но так оно и понятно, Миша очень скучает по Родине. Последний его романс слышал вчера. Признаюсь, даже немного прослезился, очень уж душевно он его спел Да и публика в зале новую песню встретила восторженно. Я считаю, что все эти встречи с белоэмигрантской богемой, просто его старая юношеская «идея фикс», о которой он мне говорил ещё в Париже. Миша считает, что все эти музыканты, актёры, поэты и писатели с которыми он встречается, не враги нашей родины, а просто «заблудившиеся». Вот он и мечтает их всех «образумить» и вернуть на Родину. Это просто юношеский максимализм и переоценка своих сил. Он пока не понимает, что многие из этих «заблудившихся» давно уже отрезали себе путь назад. Других мыслей на этот счёт у меня нет. Но Михаилу Лапину лично я доверяю, он наш человек!

— А что это Вы, товарищ Меламед, так загадочно улыбаетесь? Может поделитесь своими мыслями на счёт предмета нашего обсуждения? — Леонид Михайлович немного раздражённо посмотрел на своего четвёртого вице-консула.

— Отчего же не поделиться? — Григорий Моисеевич насмешливо хмыкнул и взглянул в сторону Гусева.

— Так говорите, надо «срочно возвращать Лапина на Родину»? А спектакль дирижировать Вы станете? А неустойку за срыв гастролей из чьего кармана платить будем? Нее-е! Слишком уж Вы Пётр Давыдович импульсивны и, простите на резком слове, близоруки. А того что лежит прямо перед Вашим носом так и не увидели! Помните, совсем недавно в этом самом кабинете мы размышляли, кто же всё-таки опекает Лапина? Надеюсь теперь-то вопросов по этому поводу ни у кого не остаётся? «Порученец» выполнил свою работу и вот теперь вызван «для отчёта». А то что Арманд Хаммер — птица такого полёта, что ни наши структуры, ни КОМИНТЕРН его просто не контролируют, должно быть хорошо понятно нам всем. Он «летает» среди таких вершин... В общем-то, мне сейчас уже совершенно понятно, кто же теперь «опекает» Лапина. У меня картинка полностью сложилась, признаю, довольно шикарная придумка. Десяток романсов, которые надо не только написать, но и отрепетировать, а это не одно и не два посещения квартиры Хаммеров. Причём совершенно легальных и не привлекающих ничьего внимания со стороны. А то, что Хаммер получит разрешение для жены на эти песни, я даже не сомневаюсь! Весьма элегантное решение. Считаю, что на этом рассмотрение данного вопроса можно заканчивать.

После высказывания товарища Меламеда ни у кого из присутствующих больше не возникло никакого желания «продолжить прения». Да и что тут обсуждать? То, что Хаммер личный агент Сталина ни у кого из присутствующих сомнения не вызывало. Это не афишировалось, но все приближённые «к верхам» об этом догадывались. И то, что Лапин «вызван для отчёта», теперь тоже стало понятно всем. Однако, «высоко летает» это юноша, как бы голова у него не закружилась от таких перспектив. Но это уже сугубо только его проблемы.

— Хм. Действительно товарищи, на этом пожалуй, и закончим наше совещание. Валериан Савельевич, всё-таки попытайтесь ненавязчиво контролировать своего подопечного, чтоб он глупостей каких-нибудь не сотворил. Сами понимаете, головы полетят у всех, но персонально у Вас в первую очередь.

— И Вы, Пётр Давыдович, тоже будьте более осмотрительны в своих высказываниях и предположениях. Не хватало нам ещё внеплановой проверки. Сами понимаете, время сейчас такое, что долго разбираться не станут. Разнесут всю нашу «посудную лавку» к чёртовой матери на мелкие осколочки. Всё товарищи, расходимся по своим местам и приступаем к работе.