Фаберже-9. Поднебесная

Глава 1

— Не здесь, — мягко возразил незнакомец, скосив глаза на ряд кресел, где какая-то дама с двумя детьми уже начала проявлять к нашему разговору нездоровое любопытство. — Пройдёмте в конец салона, там сейчас пусто.

Мы прошли мимо задёрнутых занавесок бизнес-класса к небольшому пятачку у служебного отсека, где действительно никого не было — стюардессы, судя по звукам из-за перегородки, как раз готовили обед и были заняты сверх меры.

— Прежде всего, — сказал я, останавливаясь, — позвольте узнать, кто вы такой, прежде чем мы продолжим этот разговор.

— Разумеется. — Он протянул мне визитную карточку — плотную, без лишних украшений. На ней были только имя, телефон и адрес, продублированные на китайском языке. — Андрей Игоревич Никольский. Можете считать меня попутчиком в вашей поездке в Поднебесную — в самом широком смысле этого слова.

— Дмитрий Сергеевич поручил вам следить за мной? — спросил я напрямую.

Никольский едва заметно улыбнулся — судя по всему, отсутствие у меня наивности его порадовало.

— Не совсем, Александр Васильевич. Он просил передать, что помнит о вашей взаимной договорённости, и хотел бы, чтобы наше сотрудничество протекало в самом мирном ключе.

— Не удивлён его вниманию, — сказал я честно.

Мы с отцом едем в Поднебесную по личному приглашению государя Сына Неба. Будем вращаться при закрытом дворе, обрастать знакомствами, видеть то, что видят немногие иностранцы. Было бы странно, если бы Особая канцелярия не проявила к этому интерес.

— Приятно иметь дело с человеком, который понимает логику вещей без долгих объяснений, — заметил Никольский. — Это существенно облегчает мою работу.

— В чём же именно заключается ваша просьба? — уточнил я, хотя уже начал догадываться.

— Просьба простая. — Он говорил тихо, ровно, без нажима, будто мы обсуждали не государственные дела, а вид из иллюминатора. — Если вам покажется, что кто-то пытается на вас надавить, воспользоваться вашим положением или, например, завербовать — свяжитесь со мной по указанным контактам. То же самое, если вы узнаете что-то важное, что, по вашему разумению, может касаться безопасности России или наших соотечественников в Поднебесной. Больше от вас ничего не требуется.

Я усмехнулся про себя. Вот оно, значит, как — не разведчик, а просто внимательный гражданин с хорошими связями при чужом дворе.

— Хочу сразу расставить точки над «i», — сказал я твёрдо. — Я еду в Китай заниматься своим ремеслом. Делать артефакты для государя, поддерживать репутацию Дома и своей страны искусством. В большую политику я лезть не намерен, шпионом становиться — тоже. Если вам нужен именно такой человек — боюсь, вы обратились не по адресу.

К моему удивлению, Никольский не стал возражать, а, напротив, кивнул с улыбкой.

— Александр Васильевич, поверьте, делать из вас разведчика — последнее, чего хотела бы Особая канцелярия. Это не только неэтично по отношению к человеку вашего таланта, но и попросту неэффективно — вы слишком заметная фигура. Нам нужны от вас глаза и уши обычного разумного человека, оказавшегося в интересном месте, не более того. А вот забота о соотечественниках, оказавшихся вдали от дома, — это уже прямая обязанность моего ведомства, и тут я обязан быть в курсе, кто, где и с кем взаимодействует.

— Тогда мы поняли друг друга, — сказал я.

— Полагаю, что так, — согласился Никольский. — Мы наверняка ещё увидимся, Александр Васильевич, — я тоже буду находиться в Пекине, хотя и не при дворе, разумеется. Устрою так, чтобы у нас была возможность общаться в случае надобности. А пока — счастливого пути и удачи с вашими артефактами. Уверен, у вас всё получится.

Он коротко кивнул и, не дожидаясь ответа, направился в соседний отсек. Я же, немало озадаченный этим знакомством, рассеянно побрёл к своему месту.

Отец удивлённо приподнял бровь, когда я вернулся.

— Очередь?

— Да, пришлось постоять, — коротко пояснил я, усаживаясь рядом.

Врать отцу мне было откровенно неловко, но обсуждать содержание разговора с новым знакомым прямо здесь, в переполненном самолёте, я не собирался.

Как раз в этот момент по проходу двинулась вереница бортпроводниц Императорских авиалиний Поднебесной — и я невольно на секунду отвлёкся от мыслей о Никольском, чтобы полюбоваться происходящим.

Форма у девушек была безупречна до последней складки — тёмно-синие кители с золотой окантовкой, причёски — волосок к волоску, а движения настолько выверены, что казались частью какого-то сложного, отрепетированного танца, а не рутинной работы по разноске обедов.

— Господа желают обед с курицей или свининой? — спросила одна из них по-русски с едва заметным, но приятным акцентом, остановившись у наших кресел с идеально ровной улыбкой, которая, подозреваю, не сходила с её лица даже во время турбулентности.

— Курицу, будьте добры, — сказал отец.

— А мне свинину, — отозвался я. — Благодарю.

Девушка кивнула, что-то отметила на планшете и с той же безупречной грацией двинулась дальше по проходу, оставив после себя едва заметный аромат цветочного мыла.

Вторая бортпроводница как раз раздавала контейнеры с горячим, и я с удивлением отметил объём порции — кормили здесь, кажется, на убой. Аромат от мяса шёл божественный.

— Знаешь, — заметил отец, разворачивая салфетку, — если и дальше так пойдёт, я боюсь, домашняя кухня Марьи Ивановны покажется нам после этой поездки грубоватой.

— Не покажется, — уверенно возразил я. — Марья Ивановна вложит в нас столько тепла и ворчания за первую же неделю по возвращении, что мы забудем про всякий китайский лоск в первые же сутки.

Отец усмехнулся и принялся за еду, а я, глядя в иллюминатор на бескрайнюю пелену облаков под крылом, подумал, что успел вляпаться в очередную интригу, даже не покидая самолёта.

***

Пекинский международный аэропорт встретил нас гулом и суетой — обычной для крупного узла картиной, которая, впрочем, почти нас не коснулась.

За иллюминатором тянулись бесконечные ряды самолётов самых разных авиакомпаний мира, а вдалеке, за пеленой лёгкой утренней дымки, угадывались силуэты небоскрёбов — первое напоминание о том, что мы прилетели не в захолустный уездный городок, а в столицу империи, чьё влияние в последние десятилетия росло с пугающей стремительностью.

Ещё до того, как двери самолёта успели открыться, экипаж получил подтверждение особого статуса пассажиров — я заметил, как старший стюард что-то коротко, но с явным почтением сообщил командиру по внутренней связи, и после этого весь салон, казалось, задышал чуть иначе, будто и остальные пассажиры прониклись важностью момента, хотя касался он только нас с отцом и Сюя.

У трапа, вместо привычной суеты обычных сотрудников аэропорта, нас ждала целая делегация. Сюй поклонился принимающей стороне, и после обмена приветствиями, обернулся к нам.

— Позвольте представить, — начал Сюй, указав на солидного мужчину, — Ли Вэньчжун, заместитель начальника Протокольного управления Императорского двора.

Невысокий, суховатый мужчина лет пятидесяти в безупречном тёмном костюме коротко, но с достоинством поклонился.

— Чжан Хао, представитель Министерства иностранных дел, — продолжил Сюй, — и Ван Дэмин, переводчик, который будет сопровождать вас на всём протяжении визита.

Молодой переводчик кивнул нам обоим и тут же перевёл сказанное на китайский для остальных членов делегации.

Тут же присутствовал и офицер гвардии — капитан Чэнь Лэй, застывший чуть позади остальных в парадной форме, украшенной таким количеством золотого шитья, что при ярком солнце на неё было больно смотреть, и несколько сотрудников дворцовой администрации, чьи имена я не успел запомнить с первого раза.

Ли Вэньчжун выступил вперёд и произнёс речь — размеренно, торжественно, с паузами, которые Ван Дэмин заполнял переводом.

— От имени Его Императорского Величества приветствуем вас в столице Поднебесной, — перевёл переводчик, стараясь передать не только смысл, но и интонацию оригинала. — Для нас большая честь принять мастеров, приглашённых лично Государем. Ваш визит — знак особого расположения Сына Неба к Дому Фаберже и к дружественной Российской империи.

Я поклонился в ответ — ровно настолько, насколько требовал протокол, ни на градус больше и меньше, если верить бесчисленным урокам Сюя.

— Мы глубоко признательны за оказанную честь, — ответил я, и Ван Дэмин тут же перевёл мои слова обратно.

Наш багаж, к моему удивлению, тут же перешёл в чужие заботливые руки — сотрудники дворцовой администрации подхватили чемоданы с такой слаженностью, будто отрабатывали этот манёвр не первый год, и я понял, что впредь мне не придётся волноваться ни о единой организационной мелочи на протяжении всей поездки.

Паспортные формальности заняли от силы несколько минут — нас провели в отдельный дипломатический павильон, где документы уже были подготовлены заранее. Чиновник за стойкой лишь сверил фотографии с нашими лицами и с поклоном протянул каждому из нас небольшую карточку — плотную, с золотым тиснением и иероглифами по краю.

— Императорский гостевой пропуск, — пояснил Ван Дэмин. — Он служит одновременно удостоверением личности внутри дворца, пропуском на всей территории резиденции и дипломатическим документом на время вашего пребывания. Прошу носить его при себе постоянно.

Я принял карточку обеими руками и убрал во внутренний карман, отметив про себя, что за один день успел обзавестись сразу двумя визитками от людей с весьма серьёзными полномочиями. Занятная коллекция для одного дорожного дня.

У выхода из аэропорта нас ожидал кортеж, при виде которого я невольно замедлил шаг.

Впереди — два мотоциклиста дорожной полиции в белоснежных шлемах, синхронно оседлавшие свои машины, будто позировали для рекламного плаката. Следом — автомобиль Императорской гвардии, тёмный, массивный, с затемнёнными стёклами. Дальше — длинный представительский лимузин, предназначенный, судя по всему, именно для нас с отцом и Сюя. За ним — машина сопровождающих, и замыкала колонну ещё один автомобиль охраны.

На капоте нашего лимузина трепетал штандарт с императорской символикой — знак, как объяснил Сюй, севший рядом с нами в машину, что внутри находятся лица под личным покровительством государя.

— Такое не выдают кому попало, — заметил Сюй, устраиваясь на мягком кожаном сиденье. — Считайте это своего рода дипломатическим щитом на время пребывания в столице.

— Приятно, когда о тебе заботятся на таком уровне, — заметил отец, разглядывая проносящиеся за окном пейзажи.

Кортеж двигался по частично освобождённому маршруту — разумеется, не так, во время государственного визита главы соседней державы, но всё же ощутимо быстрее и свободнее, чем передвигалось бы обычное такси.

По обеим сторонам дороги мелькали стеклянные фасады современных небоскрёбов, рекламные экраны размером с добрый особняк и бесконечные потоки машин, послушно расступавшиеся перед нашим эскортом.

— Пекин, — начал рассказывать Сюй, — город контрастов даже больше, чем Петербург, Александр Васильевич. Здесь новейшие технологии соседствуют с традициями, которым уже несколько тысяч лет. Чем ближе к историческому центру, тем это заметнее.

И действительно — по мере продвижения кортежа современные небоскрёбы постепенно начали уступать место более старым, приземистым кварталам, а затем на горизонте показались массивные красные стены, за которыми угадывалось нечто куда более древнее и внушительное, чем любой стеклянный небоскрёб.

Стены тянулись вдоль дороги на удивление долго — глухие, почти без окон, выкрашенные в особый тёмно-красный цвет, какой я прежде видел только на старых китайских гравюрах в отцовской библиотеке, да ещё, пожалуй, в оттенке некоторых благородных гранатов высшей категории чистоты.

По верхнему краю стен шла узкая полоса жёлтой черепицы, а через равные промежутки вздымались угловые башни — многоярусные, с загнутыми кверху краями крыш, похожими на застывшие в воздухе волны.

— Стены Императорского города, — почти благоговейно произнёс Сюй. — Скоро вы увидите то, что видели за последние века лишь считаные иностранцы.

Автомобили остановились не у самого дворца, а на некотором отдалении от главных ворот.

— Последний участок принято проходить пешком, — пояснил Сюй, выбираясь из машины следом за нами. — Это знак уважения к резиденции и традициям. Даже сам государь, возвращаясь во дворец, часть пути обычно преодолевает пешком, если позволяют обстоятельства.

Мы двинулись вперёд по широкой каменной дороге, ведущей к воротам, которые я узнал сразу, хотя видел их прежде лишь на фотографиях в учебниках по истории архитектуры, — Врата Небесного Спокойствия, массивные, торжественные, увенчанные традиционной изогнутой крышей, покрытой золотистой черепицей, которая на солнце горела так, будто её только вчера отполировали.

Само сооружение возвышалось на высоком каменном основании, облицованном белым мрамором, — стена под ним была прорезана пятью арочными проходами разной высоты, самый широкий и высокий из которых, как я успел заметить, предназначался, судя по всему, исключительно для персоны государя.

Перед воротами через неширокий ров, больше похожий на декоративный канал, чем на настоящее оборонительное сооружение, было переброшено пять белокаменных мостов с резными балюстрадами — Сюй позже объяснил мне, что и мосты эти распределены по рангам не менее строго, чем сами арки.

По обе стороны от центрального прохода на невысоких постаментах восседали два каменных льва — один с лапой на шаре, символизирующий власть над миром, другой с лапой на детёныше, символ заботы о потомстве. Тела зверей за века отполировались до блеска в тех местах, где их касались бесчисленные ладони, и лишь морды сохранили первоначальную шероховатость.

У ворот нас ожидала новая делегация — ещё более представительная, чем в аэропорту.

— Хэ Чжэньго, Великий церемониймейстер Императорского двора, — представил переводчик пожилого мужчину в роскошном облачении традиционного покроя. — Лю Аньго, начальник дворцовой администрации. Ду Фучунь, старший евнух. Это историческая придворная должность, сейчас она — церемониальный титул без первоначального значения, отвечающий за внутренний быт резиденции. И капитан Чжао Юньфэй, командующий гвардией внутренних покоев.

Каждый по очереди коротко поклонился, и мы с отцом ответили тем же — с той же выверенной точностью, что требовал этикет.

Обычные туристические ворота, через которые ежедневно проходили толпы зевак с фотоаппаратами, оказались наглухо закрыты. Вместо этого нас повели к боковому проходу — менее заметному, но, судя по реакции сопровождающих, куда более значимому.

Высокие красные створки медленно распахнулись — и едва мы переступили порог, городской шум остался позади, отрезанный толстыми стенами так резко, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем.

Внутри царила тишина — но не пустая, а наполненная звуками совсем иного рода: тихим перезвоном колокольчиков где-то на крышах, шелестом кипарисов, растущих вдоль дорожек, мерными шагами стражи, застывшей на своих постах.

Первый двор, открывшийся моему взгляду, оказался огромным — куда больше, чем я мог себе представить по фотографиям, — вымощенным светлым камнем, истёртым до блеска бесчисленными шагами за минувшие века. Вдоль дорожки тянулись невысокие бронзовые курильницы в форме журавлей и черепах, из которых лениво поднимались тонкие струйки благовоний, а по краям двора в строгом геометрическом порядке росли кипарисы, подстриженные с математической точностью.

Вдалеке, за следующей линией ворот, угадывались очертания многоярусной крыши, устремлённой к небу изогнутыми, будто крылья диковинной птицы, углами, и покрытой всё той же золотой черепицей.

По углам крыши восседали ряды маленьких фигурок — драконы, фениксы, львы, — выстроенные в затейливую процессию, смысл которой был мне пока не до конца ясен, но красота бросалась в глаза даже неподготовленному взгляду.

Отдельно от главного здания, чуть в стороне, стояли более скромные постройки с красными колоннами и резными деревянными панелями — вероятно, административные помещения или залы для менее значительных церемоний, — но даже они выглядели величественно.

Гвардейцы, выстроившиеся вдоль нашего пути, не сделали ни единого движения при нашем появлении. Это была не военная церемония, а нечто иное — молчаливое, уважительное приветствие гостей, которых сам государь счёл достойными приглашения.

Перед первым внутренним двором Хэ Чжэньго остановился, и вся процессия послушно замерла следом.

— С этого момента, — произнёс он размеренно, и Ван Дэмин, следовавший за нами всё это время, тут же перевёл его слова, — вы входите в пределы Императорского дома. Его Величество принимает вас как мастеров своего двора.

По его знаку вперёд выступили несколько сотрудников дворцовой администрации с небольшими лакированными подносами.

На первом лежали три нефритовые печати — по одной на каждого из нас, — с искусно вырезанными именами, выполненными, судя по всему, специально для этого случая. На втором — сложенные шёлковые пояса густого императорского жёлтого оттенка, того самого цвета, о недопустимости произвольного использования которого меня столько раз предупреждал Сюй. А на третьем — три небольших золотых знака, каждый в форме стилизованного дракона, обвивающего иероглиф.

— Временный знак Императорского мастера, — тихо пояснил мне Сюй, пока Лю Аньго торжественно вручал каждому его комплект. — Он действует на срок вашего пребывания при дворе и открывает доступ туда, куда обычным гостям хода нет.

Я принял свою печать, пояс и знак с той же сдержанной серьёзностью, с какой принимал бы важнейший заказ у требовательного клиента, хотя внутри у меня всё ликовало от осознания масштаба происходящего.

Нефрит на ощупь был прохладным и удивительно гладким — камень, обработанный руками мастера, которому наверняка пришлось трудиться не одну неделю, чтобы вырезать линии моего имени с такой точностью.

Отец рядом со мной разглядывал свою печать с не меньшим интересом, хотя внешне сохранял привычное спокойствие. Впрочем, его всё же выдавала едва заметная морщинка у переносицы — верный признак того, что даже видавший виды Грандмастер девятого ранга не остался равнодушен к подобному приёму.

Год назад я вернулся из Швейцарии никем — молодым Грандмастером с сомнительной репутацией и домом, увязшим в долгах. А сегодня стоял в самом сердце Запретного города, держа в руках нефритовую печать со своим именем, вырезанную по личному распоряжению императора Поднебесной.

Что ж, начало нового испытания вышло весьма многообещающим. Осталось выяснить, куда оно нас с отцом заведёт дальше.

Глава 2

За воротами, где мы получили свои печати и пояса, процессия не остановилась — Великий церемониймейстер Хэ Чжэньго коротким жестом велел двигаться дальше, и вся делегация послушно тронулась следом за ним по вымощенной светлым камнем дороге, уводящей вглубь резиденции.

Второй двор, через который мы прошли, оказался устроен строже первого — здесь было куда меньше зелени и больше открытого пространства, словно архитекторы нарочно выстраивали путь так, чтобы каждый следующий шаг заставлял гостя острее почувствовать масштаб происходящего.

По обе стороны от дороги тянулись длинные крытые галереи с красными колоннами, соединявшие между собой более скромные постройки, а над головой то и дело проплывали резные карнизы, украшенные затейливой росписью — облака, драконы, какие-то геометрические узоры, смысл которых я пока не мог разгадать, но чья симметрия отзывалась во мне почти профессиональным восхищением.

— Мы минуем несколько внутренних дворов, — тихо пояснил Сюй, поравнявшись со мной. — Каждый предназначен для своей цели — приёмы, ожидание аудиенции, хранение регалий. Обычному посетителю потребовались бы отдельные разрешения на проход в каждый из них.

Мы прошли ещё через один двор, затем другой — и вот впереди показались новые ворота, ещё более внушительные, чем те, через которые мы вошли. Массивные, на высоком постаменте, с широкой лестницей, ведущей наверх, и рядами бронзовых треножников по обеим сторонам, начищенных до зеркального блеска.

— Ворота Высшей Гармонии, — произнёс Хэ Чжэньго, и переводчик Ван Дэмин, не отстававший от нас ни на шаг, тут же перевёл его слова. — За ними находится главная площадь дворца.

Мы поднялись по широким каменным ступеням и оказались на открытом пространстве, при виде которого я невольно замедлил шаг.

Площадь была огромной — куда больше любого плаца, какой мне доводилось видеть, — вымощенной ровными рядами светлого камня, а в дальнем её конце на высоком многоярусном стилобате возвышался главный тронный зал. Это было гигантское здание с крышей в несколько ярусов, каждый из которых венчали изогнутые скаты, покрытые жёлто-золотой краской, что я уже видел на воротах. Но здесь она горела ещё ярче, ещё торжественнее, словно вобрала в себя весь свет пекинского полуденного солнца.

— Главный тронный зал, сердце Запретного города, — сказал Сюй почти шёпотом, хотя вокруг никого, кто мог бы нас подслушать, не было. — Здесь принимают государственные делегации, проводят важнейшие церемонии. Обратите внимание, Александр Васильевич, — мы обходим его стороной.

И действительно — вместо того чтобы двинуться прямо через площадь к главному залу, процессия свернула направо, огибая его по краю, и величественное здание осталось у нас по правую руку, постепенно удаляясь.

— Это знак большого доверия, — тихо добавил Сюй. — Далеко не каждого иностранного гостя проводят так глубоко в резиденцию, минуя церемониальную часть. Обычно посетителей принимают в более доступных павильонах у самого входа. То, что вас с Василием Фридриховичем ведут во внутреннюю часть Запретного города, говорит о многом.

Я обменялся коротким взглядом с отцом. Судя по его лицу, он думал о том же, о чём и я: масштаб оказанной нам чести становился всё очевиднее с каждым новым поворотом дороги, и это одновременно грело душу и заставляло держаться настороже.

Такое доверие редко выдаётся просто так, без каких-либо ожиданий взамен.

За площадью процессия свернула на узкую боковую аллею, куда менее парадную, чем всё, что мы видели до сих пор, — здесь стены были ниже, дорожки уже, а зелени, напротив, стало заметно больше. Плющ карабкался по каменным оградам, старые сосны отбрасывали густую тень, и общая атмосфера места разом стала камернее, уютнее, будто мы, наконец, покинули пределы государственного протокола и вступили в территорию частной жизни.

— Здесь располагается жилой двор мастеров, — объявил Хэ Чжэньго через переводчика и остановился перед скромными, но изящными воротами с резными деревянными панелями.

За воротами открылся небольшой традиционный сыхэюань — четырёхугольный двор, окружённый постройками со всех сторон. Именно таким я и представлял себе классическое китайское жилище по книгам и рассказам Сюя.

В центре двора росло старое абрикосовое дерево, чья крона отбрасывала пятнистую тень на выложенные камнем дорожки, а по углам стояли декоративные вазоны с карликовыми соснами, подстриженными с той же математической точностью, что и кипарисы в главных дворах.

Где-то в глубине сада журчала вода — судя по всему, скрытый от глаз ручеёк или маленький фонтан, а воздух был напоён лёгким ароматом хризантем, высаженных вдоль южной стены.

— Главный жилой корпус, — Сюй указал на самое просторное из строений, с широкой верандой и раздвижными деревянными панелями вместо привычных мне дверей. — Здесь располагаются ваши с Василием Фридриховичем покои. Слева — чайный павильон, справа — библиотека. За жилым корпусом находится внутренний сад, а дальше, в глубине двора, — рабочая часть: кузница, мастерские, лаборатория и хранилище камней.

Я огляделся, пытаясь охватить взглядом всё сразу. Снаружи усадьба выглядела так, будто её не касались века, — тёмное дерево, потемневшая от времени черепица, каменные плиты, истёртые ногами многих поколений…

Но стоило нам подняться на веранду главного корпуса и заглянуть внутрь через приоткрытую панель, как иллюзия старины моментально развеялась.

— Прошу, — сказал Хэ Чжэньго через переводчика, приглашая нас войти.

Внутри комнаты оказались обставлены с продуманным сочетанием традиций и удобства, какого я никак не ожидал увидеть за такими скромными снаружи стенами. Пол был выстлан тёплым деревом с подогревом — я почувствовал это сразу, едва ступив на порог. В углу комнаты скромно располагалась панель климат-контроля, замаскированная под резной деревянный шкафчик. На низком столике лежал планшет с современным интерфейсом — судя по всему, для связи с персоналом или доступа к дворцовой сети.

— Высокоскоростной интернет проведён во всё здание, — пояснил переводчик. — Ванные комнаты оборудованы по последнему слову техники, несмотря на исторический облик усадьбы снаружи. Также в здании установлены скрытые лифты для персонала — на случай необходимости быстро доставить что-либо на верхние этажи библиотеки, минуя основные лестницы.

Отец, разглядывавший резные балки потолка, довольно кивнул.

— Впечатляюще, — заметил он. — В Поднебесной как нигде в мире умеют совмещать несовместимое.

— Такова природа Поднебесной, Василий Фридрихович, — с лёгкой улыбкой отозвался Сюй. — Внешность традиции, суть современности. Или наоборот, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть…

***

Персонал, закреплённый за нашей усадьбой, представили нам сразу же, едва мы обосновались в главном корпусе.

— Позвольте представить вам ваших помощников. Господин Чэнь Бовэнь, старший управляющий ваших апартаментов, — Сюй указал на солидного мужчину средних лет с идеально прямой спиной, который с почтением нам поклонился. — Отвечает за все бытовые вопросы вашего пребывания. К нему можно обращаться по любому поводу — от смены постельного белья до организации внешних визитов.

Следом представили двух камердинеров — Ли Мина и Чжоу Хуа, молодых и подтянутых мужчин, чья единственная задача, как объяснил Сюй, заключалась в заботе о нашем гардеробе и порядке в комнатах.

Двух горничных, Сяо Мэй и Юй Лань, представили с той же лаконичностью — обе женщины застенчиво поклонились и тут же скрылись где-то в глубине двора, явно смущённые непривычным вниманием иностранных гостей.

— Ваш личный повар — мастер Пэн Жунхуа, — продолжал Сюй. — Готовит как традиционную китайскую кухню, так и европейские блюда. Ваши пищевые предпочтения были уточнены заранее через посольство, поэтому не удивляйтесь, если сегодня вечером на столе окажется нечто удивительно похожее на домашний борщ.

— Вот это забота, — не удержался я. — Хотя, признаться, мы будем рады познакомиться с гастрономическими традициями Поднебесной.

Сюй перевёл повару мой ответ, и тот поклонился.

— А это госпожа Тан Ваньцин, чайный мастер, — Сюй указал на невысокую пожилую женщину в скромном, но безупречно опрятном платье. — Каждое утро она будет проводить для вас чайную церемонию. Это не просто ритуал, а способ настроиться на день — рекомендую не пропускать.

Секретарём при нашей резиденции оказался молодой человек по имени Чжао Синь — деловитый, с папкой-планшеткой под мышкой, он немедленно принялся излагать расписание на ближайшие дни на вполне сносном русском языке.

Круглосуточную заботу о нашем здоровье поручили медицинскому офицеру, доктору У Цзяньго. Сдержанный мужчина в белоснежном халате с достоинством нам поклонился.

— Рад знакомству, господин Чжао. Надеюсь, мы будем беспокоить вас как можно реже, — заметил я, пожимая ему руку.

Сюй перевёл мои слова, и доктор ответил ему что-то по-китайски.

— Господин Чжао искренне надеется на то же, — перевёл Сюй. — Однако готов оказать любую помощь в любое время.

— И, разумеется, охрана, — добавил Сюй, обводя взглядом двор, где я, признаться, не заметил ни единого человека в форме. — Она почти незаметна, но территория охраняется постоянно. Уверяю вас, безопаснее места во всём Пекине не найти.

После знакомства с персоналом нас повели в глубину двора, где располагалась рабочая часть усадьбы.

Мастерская превзошла все мои ожидания. Просторное, светлое помещение с огромными окнами, пропускающими естественный свет с северной стороны — идеальный вариант для работы с камнями, — было оборудовано по последнему слову техники. Современные ювелирные микроскопы стояли рядом с традиционными китайскими инструментами, чьё назначение мне ещё предстояло изучить, аппарат лазерной сварки соседствовал с привезёнными заранее из Петербурга инструментами, любовно упакованными и, судя по всему, доставленными без единой царапины.

— Отдельный сейфовый зал, — Хэ Чжэньго указал на массивную бронированную дверь в дальнем углу мастерской, А Сюй переводил его слова. — Каждый драгоценный камень, который вам потребуется для работы, будет выдаваться исключительно по специальному акту, с соблюдением всех формальностей учёта. При этом прошу вас не сомневаться, — в сам творческий процесс никто вмешиваться не станет. Ваше искусство остаётся полностью в вашей власти.

Я обвёл взглядом мастерскую, чувствуя, как внутри разгорается знакомый азарт — тот самый, что всегда охватывал меня перед новым большим проектом.

— Здесь можно отлично поработать, — сказал я искренне.

— Мы рады это слышать, — с достоинством ответил Хэ Чжэньго через Сюя. — Сын Неба возлагает большие надежды на ваше мастерство и приказал оказывать вам всевозможное содействие.

Я ещё раз окинул взглядом мастерскую, в которой мы с отцом должны были проводить больше всего времени. Она не просто ничем не уступала нашему рабочему месту в Петербурге, но в чём-то даже превосходила его. Некоторое оборудование здесь было поновее.

Осталось главное — понять, чего именно от нас хотел император, и сможем ли мы это воплотить.

— Что касается вашего статуса при дворе, — сказал секретарь Чжао Синь, когда экскурсия по усадьбе подошла к концу и мы устроились в чайном павильоне для короткого отдыха, — формально вы не становитесь придворными чиновниками. Однако вам присваивается почётный титул Императорских приглашённых мастеров.

— Что этот титул даёт на практике? — уточнил отец, с явным интересом разглядывая архитектуру павильона.

— Немало, — секретарь сверился со своими записями. — Свободное перемещение по всем разрешённым территориям дворца без дополнительных пропусков, право присутствовать на некоторых церемониях, доступ в дворцовую библиотеку, право посещать императорские сады в отведённые часы, а также возможность принимать высокопоставленных чиновников в собственной резиденции, если у вас возникнет такая необходимость.

Мы с Сюем переглянулись, и наш сопровождающий с почтением кивнул.

— Впечатляющий список привилегий, — заметил я.

— Соответствующий оказанной вам чести, — коротко подтвердил Чжао Синь и снова заглянул в блокнот. — Теперь о вашем расписании. Вы успеете отдохнуть с дороги и пообедать. А уже завтра состоится ваша первая аудиенция у Его Императорского Величества.

— Так быстро? — не удержался отец. — Мне думалось, что ждать придётся гораздо дольше.

— Государь выразил особое желание встретиться с вами лично как можно скорее, — пояснил секретарь. — Не беспокойтесь, это будет не государственная церемония в парадном зале, а неформальная встреча. Государь примет вас как покровитель искусств, а не как правитель, принимающий послов. Однако и здесь есть свой строгий регламент. Вы пройдёте через внутренний сад к одному из жилых павильонов. После обмена приветствиями последует чайная церемония, на которой, полагаю, будут обсуждаться не столько технические детали заказа, сколько история ремесла и философия красоты.

— Значит, экзамен на знание хороших манер начинается уже завтра, — сказал я, взглянув на отца.

Василий Фридрихович в ответ лишь молча поправил манжету — жест, за которым, как я знал, скрывалось куда больше внутреннего напряжения, чем он позволял себе показать.

— Первая аудиенция — очень важное событие, господа. Ибо с этого момента, — добавил Чжао Синь, — вы будете считаться не просто иностранными гостями, а людьми, временно вошедшими в круг Императорского дома.

***

Обед подали в главном корпусе. На низком лакированном столе, застеленном белоснежной скатертью, появилась целая вереница блюд, каждое из которых мастер Пэн, судя по всему, явно продумал дипломатической точностью.

Здесь были и лёгкие закуски, вдохновлённые русской кухней, — что-то отдалённо напоминающее селёдку под шубой, хотя вместо привычной свёклы в ней угадывался местный корнеплод схожего оттенка. Был и суп, действительно похожий на борщ, но с тонким привкусом имбиря, который сразу выдавал его истинное происхождение.

А рядом с этими узнаваемыми блюдами стояли и совершенно незнакомые нам яства — утка, приготовленная так, что кожа хрустела при малейшем прикосновении палочек, паровые пельмени с начинкой, происхождение которой я так и не рискнул уточнять, и десерт из чего-то воздушного и сладкого, отдалённо напоминающего безе, но с явным цветочным послевкусием.

— Мастер Пэн хотел отдать дань уважения к вашей культуре, — пояснил Сюй, накладывая себе порцию утки, — но при этом напомнить, где именно вы находитесь. Тонкий баланс, на мой взгляд, ему удался.

— Удался в высшей степени, — согласился я, пробуя странноватый, но неожиданно приятный суп. — Хотя моя домоправительница, полагаю, оспорила бы название этого блюда как борща с пеной у рта.

Сюй усмехнулся — впервые за весь день позволив себе жест, не входивший в строгие рамки протокола.

— Знаете, — сказал он, откладывая палочки, — я впервые оказался здесь, в Запретном городе, много лет назад, когда сдавал императорский экзамен после выпуска из академии. Тогда это было особой привилегией — простому студенту редко доведётся пройти через эти ворота хотя бы раз в жизни. А сегодня я вернулся уже как мастер, сопровождающий других мастеров. Для меня большая честь снова осквернять своими подошвами эти священные камни.

— Осквернять? — переспросил отец с лёгким удивлением.

— Так у нас принято говорить о простых смертных, ступающих туда, куда веками входили лишь избранные, — пояснил Сюй с едва заметной самоиронией. — Скромность формулировки, а не буквальный смысл, Василий Фридрихович. Впрочем, для подданных Сына Неба, это место и правда священно.

Некоторое время мы ели молча, и я всё больше убеждался, что с поваром нам повезло. Зря Марья Ивановна так волновалась — ни намёка на червяков и тараканов в блюдах я не обнаружил.

— Расскажите, Александр Васильевич, — обратился ко мне Сюй, откладывая свою чашку с чаем, — каким вы нашли Запретный город? Первое впечатление часто самое честное.

Я задумался на секунду, подбирая слова.

— Словно я попал в другой мир, — сказал я честно. — Не в смысле красоты — красоту я оценить успел, и она поразительна. А в смысле самой логики устройства вещей. У нас в Петербурге власть и величие выражаются через открытость — широкие проспекты, огромные площади, всё на виду. Здесь же величие прячется за стенами, раскрывается постепенно, шаг за шагом, ворота за воротами, словно само пространство обучает тебя терпению и почтению, прежде чем позволит увидеть суть. Это совершенно другая философия власти, и, признаюсь, я только сейчас начинаю понимать, насколько большая работа мне предстоит, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к пониманию китайской души, не то что заслужить её доверие.

Сюй медленно кивнул, и на его лице отразилось нечто похожее на одобрение.

— Верно подмечено, Александр Васильевич. Наши традиции и менталитет действительно сильно отличаются от европейских и русских. Но люди, — он сделал паузу, — люди везде одинаковы в своих желаниях и стремлениях. Власть, признание, страх потерять достигнутое, зависть к чужому успеху — эти чувства не знают государственных границ.

Он произнёс это спокойно, почти буднично, разливая по чашкам новую порцию чая, — но что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

Слова прозвучали не просто как отвлечённое философское наблюдение, а как нечто более личное, произнесённое с осторожностью человека, который знает больше, чем готов сказать напрямую.

Я промолчал, попивая чай и обдумывая услышанное. Кажется, жизнь при чужом императорском дворе обещала быть ничуть не спокойнее той, что я оставил дома.

Глава 3

За нами пришёл сам Хэ Чжэньго — не секретарь, не камердинер, а лично Великий церемониймейстер Императорского двора, что само по себе, как я успел усвоить за минувшие сутки, служило отдельным признаком важности предстоящей встречи.

— Государь ожидает вас в Павильоне Взращивания Сердца, — сообщил он через Сюя, пока мы шли по узкой, обсаженной старыми соснами дорожке, уводящей от нашего мастерского квартала в сторону императорских внутренних покоев. — Его Величество уже знаком с вами лично — вы встречались в России во время государственного визита. Поэтому сегодняшняя встреча не является церемонией знакомства. Это рабочая аудиенция. Тем не менее дворцовый этикет остаётся неизменным вне зависимости от степени личного расположения государя.

Я мысленно отметил эту тонкость — приятная новость, в сущности. Не нужно было волноваться о первом впечатлении — оно уже сложилось прежде, на нашей родной земле, где протокол был не в пример проще. Но, судя по тону церемониймейстера, облегчения от этого мне ждать не следовало.

Охрана, следовавшая за нами до этого момента на почтительном расстоянии, у поворота к внутренним покоям осталась позади, и теперь мы с отцом двигались в сопровождении лишь двух человек: Хэ Чжэньго и господина Сюя.

— Внутрь этой части комплекса допускаются исключительно лица, включённые в список, утверждённый лично государем, — пояснил Сюй, заметив, как я оглянулся, на оставшихся гвардейцев. — Список этот весьма короток.

Перед невысоким, но изящным павильоном с приподнятой крышей и решётчатыми окнами нас ожидала небольшая приёмная, где новый человек — представившийся как Сун Юаньцин, Главный камергер внутреннего двора, — коротко, но обстоятельно оглядел нас с отцом.

Он обошёл нас по кругу с видом портного, снимающего мерку для костюма.

— Моя задача иная — убедиться в соответствии дворцовому регламенту, — перевёл Сюй его речь. — Прошу передать сопровождающим все электронные устройства, любое личное оружие, и артефакты, если таковые имеются.

У меня с собой не было ничего подобного — я предусмотрительно оставил телефон в резиденции ещё утром, наученный вчерашними инструкциями Чжао Синя, — но отец, порывшийся в кармане пиджака, всё же извлёк оттуда маленький перочинный нож, с которым, как выяснилось, не расставался годами по давней ювелирной привычке. Нож без единого возражения перекочевал в руки Сун Юаньцина. Артефакты мы тоже заблаговременно оставили в сейфе.

— Благодарю, — сказал камергер и, убедившись в нашей полной безобидности для государя. — Когда откроются двери, вы проследуете за мной. Останавливайтесь только после моего поклона.

Двери распахнулись без единого скрипа, и мы вошли внутрь тем самым порядком, который нам заранее обозначили: первым — Сун Юаньцин, следом отец, затем я, и уже за нами — Хэ Чжэньго вместе с Сюем.

Павильон изнутри оказался куда скромнее, чем я успел себе вообразить после вчерашней прогулки по главным дворам дворца.

Никакого золота в избытке, никаких тронных возвышений — это была просторная, но уютная комната с невысоким потолком, деревянными балками тёмного, почти чёрного оттенка и мягким естественным светом, льющимся через решётчатые окна.

У дальней стены стоял массивный письменный стол, вырезанный из редчайшего цзытана — древесины, чья плотность и благородная тёмная патина не спутались бы ни с чем другим даже в полутьме. Вдоль стен тянулись полки со старинными фолиантами, а на низком столике у окна лежало несколько развёрнутых свитков с каллиграфией. На отдельной подставке, чуть в стороне от основного стола, я заметил простую тушечницу и несколько кистей разной толщины — предметы обихода, а не музейные экспонаты, судя по потёртым деревянным рукоятям.

Это был кабинет человека, привыкшего трудиться каждый день, а не демонстрировать роскошь редким посетителям.

Сам государь стоял у письменного стола, разглядывая небольшой нефритовый сосуд, который держал в руках так бережно, как я держал бы редкий драгоценный камень. Он не восседал на возвышении, не ждал нас в позе, требующей подобострастия, — и эта деталь, я понимал, была продумана столь же тщательно, как и всё остальное в этом дворце: простая рабочая поза хозяина означала и рабочий характер предстоящего разговора.

Когда мы приблизились на расстояние примерно в пять шагов, Сун Юаньцин остановился и склонился в глубоком поклоне. Мы с отцом синхронно последовали его примеру — не земным коутоу, которого, как заранее предупредил Сюй, от иностранных гостей монархия давно не требовала, а глубоким, уважительным наклоном, отработанным нами обоими до автоматизма за недели репетиций перед отъездом.

Государь ответил лёгким кивком головы.

Этот жест, простой на первый взгляд, читался безошибочно — мы уже знакомы, церемония приветствия здесь скорее дань традиции, чем необходимость.

— Рад снова видеть вас, — произнёс он, и голос его, звучный, ровный, тут же перевёл Сюй, стоявший чуть позади нас. — Добро пожаловать в Пекин, почтенные мастера.

Напряжение, копившееся во мне всё утро, наконец схлынуло — не полностью, но настолько, что дышать стало заметно легче.

— Прошу, — сказал государь, указывая на низкий стол с расставленными вокруг него подушками для сидения.

Рассадка тоже подчинялась строгому порядку: сам государь занял место во главе, отец — как старший мастер — расположился справа от него, я — слева. Чуть дальше устроились Сюй, ещё один незнакомый мне прежде человек, представленный как Мэн Чжисян, Великий хранитель сокровищницы, главный секретарь двора по имени Хуан Босюань и, разумеется, Хэ Чжэньго. Больше в комнате не осталось никого.

В первые десять минут не было сказано ни слова о делах — императорский чайный мастер, беззвучно появившийся из бокового прохода, разлил чай с той же выверенной грацией, какую я уже наблюдал у госпожи Тан в нашей резиденции.

Мы пили молча, следуя древней традиции, требующей сперва отдать должное самому ритуалу, а уже затем переходить к сути. Когда первая чашка была выпита, слуги так же бесшумно покинули павильон, и тяжёлые двери за ними закрылись с глухим, почти торжественным стуком.

Теперь в комнате остались только шестеро.

— Когда мы встретились в России, — заговорил государь, обращаясь сразу к нам обоим, а не к кому-то одному, — вы показали мне предметы, которые были прекрасны сами по себе. Изящная работа, безупречные камни, тонкая огранка. Всё это меня, разумеется, впечатлило.

Он сделал паузу, во время которой Сюй аккуратно, без единой запинки, переводил каждое слово.

— Но заинтересовало меня другое.

Государь протянул руку к небольшому лакированному ящичку, стоявшему на краю его рабочего стола, и достал оттуда предмет, при виде которого у меня перехватило дыхание.

Пасхальное яйцо — подлинное, старинное, начала прошлого века, судя по стилистике исполнения. Я узнал руку мгновенно. Тонкая эмалевая гильошировка, характерный подбор камней, авангардная для своего времени композиция — почерк Агафона Фаберже, моего младшего сына, чья страсть к цветным самоцветам и нетрадиционным решениям когда-то ставила в тупик даже меня.

Государь бережно раскрыл яйцо, и внутри, на скрытом механизме, развернул крошечные золотые крылья миниатюрный петушок — размером не больше ногтя, но исполненный с такой тонкостью, что каждое пёрышко ловило лившийся из окна свет. Птица медленно повернула головку, будто оглядываясь по сторонам, а затем, повинуясь дальнейшему ходу пружины, начала складывать крылья обратно.

— Механизм всё ещё работает, — заметил государь с явным удовольствием, наблюдая, как крошечная птица медленно складывает крылья. — Спустя больше, чем век…

Он закрыл яйцо и аккуратно вернул его в ящичек.

— Ваш Дом никогда не создавал просто драгоценности, — сказал он тихо. — Он создавал тайны.

Повисла короткая пауза. Сюй воспользовался ею и сделал глоток чая, чтобы промочить горло.

— Поэтому, — продолжил государь, — я не хочу заказывать у вас просто украшения. Я хочу доверить вам создать историю.

По его знаку Мэн Чжисян поднялся и коротко хлопнул в ладоши. Дверь в боковой стене приоткрылась, и двое слуг внесли в комнату пять продолговатых лакированных футляров, разместив их на низком столике перед государем с почти что хирургической аккуратностью.

— Китай живёт благодаря пяти вечным началам, — произнёс государь, обводя взглядом футляры перед собой. — Они не существуют отдельно друг от друга. Каждое рождает следующее. Каждое ограничивает другое. Пока сохраняется равновесие между ними — существует Поднебесная.

Он сам открыл первый футляр.

Внутри на тёмном бархате лежал крупный необработанный алмаз глубокого тёмно-жёлтого оттенка и удивительной чистоты — я невольно прикинул его вес на глаз и присвистнул бы, не будь мы сейчас в кабинете самого императора.

— Стихия воздуха, — произнёс Сюй вслед за государем, когда тот коснулся камня кончиками пальцев. — Его золотистое сияние напоминает солнечный свет, пронизывающий небо.

Второй футляр открылся, явив сапфир невероятной чистоты и глубокого синего оттенка, словно в камне застыла сама морская пучина.

— Вода.

В третьем лежал изумруд насыщенного травянистого зелёного цвета — по одному только виду камня я мог сказать, что подобная чистота встречается едва ли раз в поколение.

— Земля.

В чертвёртом футляре оказался рубин цвета легендарной «голубиной крови», о которой ювелиры обычно говорят с придыханием, а видят её живьём считаные разы за карьеру.

— Огонь.

Последний футляр оказался длиннее остальных, и вместо камня в нём лежал скромный, ничем не примечательный на первый взгляд фрагмент старой древесины — с сохранившимися следами коры, неровный и тёмный.

— Дерево хуанхуали, — пояснил государь через Сюя, бережно поднимая фрагмент двумя руками. — Многие за пределами Китая говорят лишь о четырёх стихиях. Но дерево — это жизнь, рост и обновление. Без него остальные силы становятся бесплодными.

Сюй, стоявший чуть позади нас, тихо наклонился и добавил вполголоса, специально для нас с отцом:

— Это хуанхуали, знаменитый хайнаньский жёлтый сандал. Одна из самых ценных пород древесины в традиционной культуре, наравне с цзытаном, из которого сделан рабочий стол государя. Из хуанхуали изготавливали мебель для императорских дворцов эпох Мин и ранней Цин, ритуальные предметы, вещи для членов императорской семьи. Это дерево ценят не только за редкость, но и за тёплый золотисто-медовый цвет, тонкий аромат, удивительную стабильность и выразительный природный рисунок волокон. При этом необработанный фрагмент выглядит настолько скромно, что непосвящённый человек примет его за обычную деревяшку. Лишь истинный мастер сразу распознает в нём один из редчайших материалов на земле…

Государь терпеливо дождался окончания речи Сюя.

— Это дерево росло почти семь столетий, — сказал он, и наш сопровождающий продолжил переводить. — Его срубили не ради моего заказа, нет. Оно погибло во время великой бури в императорском заповеднике на острове Хайнань. С тех пор фрагмент хранился в сокровищнице Дома как дар Неба.

Он сделал паузу, аккуратно возвращая фрагмент дерева на бархат футляра.

— Для нас дерево — не просто источник тепла. Это начало роста, памяти и продолжения жизни.

Мэн Чжисян тем временем развернул на столе шёлковый свиток, на котором были изображены пять кругов, соединённых тонкими линиями в замкнутую систему.

— Я прошу вас исполнить одно условие, которое нельзя нарушить, — произнёс государь, беря в руки тонкую кисть. — Ни один из этих материалов не должен принадлежать только одному из трёх произведений.

Он провёл кистью три линии через рисунок, разделяя каждый круг натрое.

— Каждый камень и этот кусок дерева должны быть разделены на три части. Каждый из трёх артефактов должен содержать частицу каждого первозданного материала.

Он посмотрел сначала на отца, затем на меня.

— Когда мои потомки через многие поколения разделят эти реликвии, они должны знать: невозможно обладать одной из них, не разделяя происхождения с двумя другими.

Государь чуть улыбнулся, впервые за всю аудиенцию позволив себе жест, не входящий в строгие рамки протокола.

— Изумруд один. Рубин один. Сапфир один. Алмаз один. Дерево одно. Но после того, как вы разделите их, каждая часть сохранит память о целом. Так устроена семья.

Я почувствовал, как внутри у меня одновременно поднимается азарт и что-то очень похожее на священный трепет — редкое сочетание, которое прежде мне доводилось испытывать разве что перед чёрным алмазом Дяди Кости, только теперь масштаб задачи вырос на порядок.

— Три регалии Императорского дома, — продолжил государь. — Для меня самого как императора, для императрицы и для наследного принца. Идеи для каждого артефакта должны предложить вы. Единственное условие — в каждом из трёх изделий должны присутствовать материалы из всех пяти шкатулок, и в каждом должны собраться все пять стихий разом.

Мэн Чжисян осторожно добавил, слегка склонив голову:

— Согласно распоряжению Его Величества, разделение материалов будет выполнено только в вашем личном присутствии. Ни один придворный мастер не имеет права коснуться их инструментом.

Государь кивнул.

— Первый удар по каждому камню нанесёте вы сами, — сказал он. — С этого мгновения они перестанут быть сокровищами природы и станут частью истории нашего Дома.

Я обменялся коротким взглядом с отцом — и по его лицу понял, что мы подумали об одном и том же.

Отец, не дожидаясь моего слова, чуть подался вперёд и заговорил, выбирая формулировки:

— Ваше Величество, — начал он, и Сюй тут же взялся переводить, — как мастер, я бы пока не рекомендовал приступать к разделению драгоценных материалов. Прежде необходимо ясное понимание концепции всех трёх артефактов. Позвольте нам сперва предложить варианты, изобразить их на эскизах и представить на ваше рассмотрение. И лишь получив высочайшее дозволение, мы приступим к работе с камнями и деревом.

Государь выслушал перевод внимательно, не перебивая, а затем кивнул с явным одобрением.

— Разумная предосторожность, — согласился он. — Сперва эскизы, затем дозволение, и лишь после этого — инструмент. Я ожидал именно такого ответа от мастеров вашего уровня. Но я хотел, чтобы вы увидели материалы сразу — своими глазами, не по описанию.

Я смотрел на разложенные передо мной пять сокровищ — и, ещё не коснувшись ни одного из них, уже чувствовал ту особую, знакомую тяжесть в воздухе, какая исходит только от камней, обладающих настоящей, неподдельной силой.

Каждый из пяти предметов на этом столе стоил больше, чем весь наш годовой оборот в Петербурге, вместе взятый, — и это не считая их магической природы, о которой я пока мог только догадываться.

Аудиенция подошла к концу вскоре после того, как условия были обозначены. Государь поднялся первым, дав понять, что разговор на сегодня завершён, и мы с отцом, соблюдая весь положенный этикет, покинули павильон в том же порядке, в каком входили, — только теперь в обратной последовательности.

Мы молчали на протяжении всей дороги через внутренние дворы. Даже Хэ Чжэньго, обычно словоохотливый в своей размеренной, придворной манере, на этот раз не проронил ни звука.

Лишь когда за нами закрылись ворота нашего сыхэюаня и мы оказались в относительном уединении внутреннего двора, отец, наконец, выдохнул и провёл рукой по лицу.

— Ну, Саша, — сказал он тихо, — вот тебе и китайская командировка.

— Ага, легче некуда, — отозвался я, всё ещё пытаясь уложить в голове масштаб задачи. — Три императорские регалии-артефакта. Пять стихий в каждой. Материалы, которые нельзя разделить, не разделив вместе с ними судьбу целой династии. Помнится, чёрный алмаз Дяди Кости казался мне непосильной задачей. Теперь я вспоминаю о нём почти с ностальгией.

Сюй, шедший чуть позади, догнал нас у входа в мастерскую и остановился, ожидая, пока мы закончим обмениваться первыми впечатлениями.

— Господин Сюй, — сказал я, поворачиваясь к нему, — кажется, мне понадобится очень много ваших консультаций в ближайшие дни. Причём не по этикету, а по вещам куда более глубоким — по символике, по философии, по тому, как вообще подступиться к задаче такого масштаба, не оскорбив традиции неловким европейским решением.

Сюй едва заметно улыбнулся — улыбкой, за которой, как я уже успел выучить, скрывалось искреннее удовольствие человека, чьи знания, наконец, оказались по-настоящему востребованы.

— Я в вашем полном распоряжении, Александр Васильевич, — сказал он. — Полагаю, начинать нужно немедленно. У нас с вами впереди немало бессонных ночей, и, боюсь, на этот раз причиной будет не строптивый камень, а куда более тонкая материя. Смысл, который должен нести каждый элемент…

Глава 4

К полудню следующего дня мастерская выглядела так, словно в ней одновременно пытались работать три разных ювелирных дома.

На одном столе лежали мои эскизы. На втором Василий разложил расчёты механизмов и длинную ленту с выписанными размерами. Третий полностью занял господин Сюй — перед ним громоздились книги, свитки, фотографии музейных предметов и несколько справочников на китайском языке.

Даже странно, что для понимания пяти простых начал потребовалось столько бумаги.

— Начнём ещё раз, — сказал я, пододвигая к себе чистый лист. — Дерево порождает огонь. Огонь порождает землю. Земля порождает металл. Металл порождает воду. Вода питает дерево.

— Верно, — кивнул Сюй.

— Значит, последовательность понятна.

— Последовательность — да.

Я поднял на него глаза.

— Но?

— Но вы произнесли это так, будто заучили порядок сборки механизма.

— А разве мы не механизм собираемся делать?

Сюй терпеливо сложил руки перед собой.

— Механизм. Но его будут рассматривать не как учебное пособие по У-син. Государь поручил вам создать три вещи для своей семьи. В них должно быть не только правильное движение элементов, но и правильное отношение людей к этому движению.

Вот за что я всегда ценил хороших специалистов: они умели дать понять, что ты ничего не понял, не произнеся этого вслух.

Отец хмыкнул, не отрываясь от расчётов.

— Саша, господин Сюй пытается сказать, что ты опять торопишься.

— Я не тороплюсь. Я работаю в условиях ограниченного времени.

— Это и называется «торопишься».

Я проигнорировал выпад и вернулся к листу.

Император дал нам несколько дней на подготовку концепций. Точной даты следующей аудиенции пока не назначили, но Хэ Чжэньго предупредил, что государь не любит долго ждать. Оставалось понять, чего именно от нас ожидали.

С материалами тоже всё было не так просто. В европейской артефакторике жёлтый алмаз относился к воздуху. Сапфир — к воде, изумруд — к земле, рубин — к огню. Дерево хуанхуали представляло собственную стихию.

Пять материалов. Пять сил.

Но китайская система не знала воздуха как самостоятельного элемента. Зато в ней присутствовал металл, для которого государь не предоставил отдельного камня. Нам пришлось балансировать на стыке двух систем при создании всех трёх артефактов.

— Предположим, корпус из белого золота и платины станет металлом, — сказал я. — Тогда жёлтый алмаз можно использовать не как отдельную сферу, а как источник света. Или как часть центральной фигуры.

— Можно, — согласился отец. — Но государь потребовал разделить каждый материал между тремя изделиями. Значит, алмаз должен играть роль в каждом.

— Он и будет играть. Магическую, а не символическую.

Сюй покачал головой.

— Для вас это разные вещи?

— Разумеется.

— Для государя — не уверен.

Я отложил карандаш.

— Господин Сюй, если мы станем искать отдельный смысл для каждой технической детали, то закончим примерно через три года. А у нас есть всего несколько месяцев на три сложнейших артефакта.

— Поэтому я и советую сперва понять общий смысл, — невозмутимо отозвался наш проводник. — Тогда отдельные решения займут меньше времени.

Логика в его словах была. Именно это и раздражало.

Я поднялся и подошёл к большому мольберту, куда прикрепил три чистых листа. Над первым написал: «Император». Над вторым: «Императрица». Над третьим: «Наследник».

— Хорошо. Начнём не с элементов. Начнём с людей. Что должен выражать предмет для государя?

Сюй не ответил сразу.

— Это зависит от того, каким человеком вы его увидели.

— Собранным. Внимательным. Очень уверенным.

— Ещё?

Я вспомнил, как император держал старинное яйцо работы Агафона. Не как коллекционер, оценивающий ценную диковинку, а как человек, знающий личную историю вещи.

— Он ценит преемственность, — сказал я. — Любит механизмы и скрытые смыслы. И, быть может, сюрпризы.

— Уже гораздо лучше, — улыбнулся Сюй.

Я быстро набросал круговое основание.

— Настольный предмет. Не печать власти, чтобы не вмешиваться в государственную символику. Скорее, философская композиция. Пять элементов движутся по заданному циклу. В центре — дракон.

— Почему дракон?

— Потому что это символ императора.

— Это ответ иностранца, — вздохнул Сюй.

Я посмотрел на него в упор.

— А каким должен быть ответ китайца?

Сюй усмехнулся.

— Смотря какой дракон, Александр Васильевич. Дракон дождя, дракон реки, небесный дракон, дракон императорского достоинства — это не одна и та же фигура. Кроме того, значение имеет его поза, направление движения, количество когтей и предмет, который он держит. Вы же помните наши прошлые уроки?

Я вздохнул и стёр первую фигуру.

— Хорошо. Императорский дракон с пятью когтями в центре композиции.

— И что он делает? — не унимался Сюй.

— Управляет элементами.

Сюй чуть заметно поморщился. Я сделал вид, что этого не заметил.

В конце концов, заказ поручили ювелирам, а не профессору-востоковеду. Моя задача заключалась в том, чтобы выслушать специалиста, а затем создать вещь, которую до нас при императорском дворе никто не видел.

Да, поначалу мне показалось, что драконов и без того во дворце многовато. Но подданные Сына Неба и он сам настолько их любили, что, казалось, были готовы окружать себя ими ещё больше и больше…

— Дракон будет приводить сферы в движение, — продолжил я, раскрывая свой замысел. — Под его лапой расположим активирующий камень с управляющим контуром. При повороте основания он запустит механизм, и элементы начнут проходить перед драконом в порядке порождения.

Отец оторвался от расчётов и подошёл к мольберту.

— Если делать пять сфер высотой хотя бы по три сантиметра, основание получится слишком широким.

— Не обязательно располагать их на одной орбите.

— Две орбиты усложнят передачу.

— Зато дадут объём, — возразил я.

Василий взял второй карандаш и рядом с моим рисунком быстро набросал схему в разрезе.

— Можно сделать подвижный барабан внутри хрустального корпуса. Сферы будут подниматься по скрытым направляющим и последовательно появляться перед драконом…

Я присмотрелся. Решение было хорошим.

— Высота около тридцати сантиметров, — сказал я. — Основа из цельного хрусталя, внутри платиновый каркас. При повороте нижнего кольца барабан начинает движение. Снаружи механики не будет видно.

— Если мы найдём хрусталь нужной чистоты, — заметил отец.

— Найдём. Это же императорская сокровищница, а не лавка на Апрашке.

— Даже в императорской сокровищнице кристаллы не вырастают до нужных размеров по твоему заказу, — покачал головой отец.

Сюй подошёл к эскизу.

— Вы уже решили, что государь должен управлять миром с помощью самоцвета?

— Пока это техническая схема.

— Именно поэтому я спрашиваю сейчас.

Я положил карандаш на край мольберта.

— Господин Сюй, мы покажем государю три концепции, а не готовые изделия. Если образ покажется ему неверным, он, полагаю, скажет. Ведь для этого и существует этап согласования.

Переводчик несколько секунд рассматривал дракона.

— Разумеется, Александр Васильевич, — ответил он наконец. — Государь скажет.

Почему-то это прозвучало не как согласие. А я в упор не мог понять, что же именно не нравилось нашему сопровождающему.

***

Через несколько дней мастерская преобразилась. Мы с отцом заняли два верстака и перешли от разговоров к работе. Пусть речь пока шла только о концепциях, показывать императору одни лишь рисунки было бы несерьёзно.

Для Печати я взял латунь, стекло и несколько дешёвых камней из предоставленных нам учебных запасов. Рубин заменил гранатом, сапфир — окрашенным кварцем, изумруд — зелёным турмалином. Вместо драгоценного жёлтого алмаза я использовал обычный цитрин.

Хуанхуали мы трогать не стали — даже небольшие обрезки этой древесины стоили дорого. В макете его изображал кусочек груши, который принёс один из слуг.

— Передача заедает, — проворчал Василий.

Он медленно поворачивал нижнее кольцо наспех выточенного механизма. Внутренний барабан поднял красную сферу, опустил её и начал выводить зелёную. На середине движения направляющая дрогнула.

Зелёный камень замер, не дойдя до нужной точки.

— Вижу.

Я поддел боковую крышку тонким инструментом и открыл технический люк.

— Вторая каретка тяжелее.

— На четыре десятых грамма.

— Для такого плеча достаточно.

Я заменил противовес. Отец снова повернул основание. На этот раз сферы прошли полный круг без остановки.

Выглядело эффектно. Особенно когда дракон поворачивал голову вслед за движением сфер.

— А это обязательно? — спросил отец.

— Что именно?

— Чтобы он следил за каждым элементом.

— Мне показалось, так композиция выглядит более живой, — пожал плечами я.

— Она ведь и без того движется…

Я посмотрел на макет.

Маленький латунный дракон сидел в центре хрустального цилиндра. Когда перед ним появлялась очередная сфера, скрытая тяга поворачивала голову фигуры. Самоцвет под правой лапой вспыхивал соответствующим цветом, а лапа едва заметно опускалась, словно приказывала механизму продолжать.

— Он управляет циклом, — сказал я. — Должно быть видно, что движение не случайно.

Отец пожал плечами.

— Технически всё понятно.

— Вот именно.

— Но я не сказал, что это хорошо.

Я отложил инструмент.

— И ты туда же?

— Нет. Просто тебе уже дважды задали один вопрос. Сюй спросил, что делает дракон. Теперь спросил я.

— И я дважды ответил. Управляет движением стихий.

— Тогда будем надеяться, что государю понравится твой ответ.

Василий вернулся к своему столу, где собирал механизм будущего Сада Феникса.

С этим изделием всё складывалось проще. Во всяком случае, пока.

Белый овальный ларец раскрывался на две половины. Из внутренней платформы поднимались четыре сектора миниатюрного сада, каждый соответствовал времени года. Над ними расправлял крылья механический феникс.

Мы ещё не решили, каким образом распределить материалы, но общая конструкция выглядела убедительно.

Я подошёл к его макету и осторожно нажал на скрытую защёлку. Ларец раскрылся. Четыре сектора поднялись, а бронзовая птица развернула крылья.

— Феникс для императрицы, дракон для императора, — сказал я. — Здесь сложно ошибиться.

Читавший у окна Сюй поднял голову.

— Феникс действительно связан с императрицей. Но это не означает, что любое его изображение будет правильным.

— Он раскрывает крылья над садом. Что здесь может быть неправильного? — удивился я.

— Например, то, почему сад существует только под ним.

— Внутри ларца недостаточно места, чтобы расположить его сбоку.

Отец рассмеялся, но Сюй даже не улыбнулся.

— Я говорю о смысле, Александр Васильевич.

— А я — пока о макете.

— В этом и заключается наше разногласие, — вздохнул китаец.

Я прикрыл ларец.

Третий предмет давался тяжелее всего. Украшение для наследника не должно было выглядеть уменьшенной копией взрослых регалий. Молодому человеку предстояло занять престол, и вещь обязана была говорить о будущем, а не только о его происхождении.

Я предложил подвеску, которая при раскрытии превращалась в армиллярную сферу. Пять частиц первозданных материалов двигались по отдельным орбитам, ни разу не сталкиваясь. Один раз за полный цикл они выстраивались на одной оси.

— Красиво, — признал отец, рассматривая чертёж. — Но пока это игрушка для астронома.

— Философская игрушка.

— Ну, это сразу всё меняет, — не удержался он.

— Наследник должен видеть, что разные силы способны двигаться рядом, не уничтожая друг друга.

Сюй отложил книгу.

— А почему они не сталкиваются?

— Потому что их движение рассчитано, господин Сюй.

— Значит, гармонию для него заранее создал мастер.

Я раздражённо постучал карандашом по столу.

— Если мы сделаем так, чтобы сферы сталкивались, подвеска развалится.

— Я не предлагаю разрушать механизм, Александр Васильевич. Я спрашиваю, чему он должен научить владельца.

— Тому, что каждая сила занимает своё место в мире.

— Очень удобная мысль для придворных, которые хотят навсегда закрепить за каждым человеком его место, — усмехнулся Сюй.

— Вы полагаете, наследнику не понравится такая идея? — спросил отец.

— Я не знаком с его императорским высочеством настолько близко, чтобы отвечать за него. Но при дворе нет символов, существующих вне политики. Особенно если символ предназначен для будущего государя.

Я посмотрел на три макета.

Дракон управлял стихиями. Феникс возвышался над четырьмя сезонами. Орбиты наследника двигались по маршруту, который мы определили за него.

Всё выглядело логично и безупречно для глаза русского мастера. И всё же в словах Сюя сквозила неприятная общая закономерность.

— Что предлагаете? — спросил я.

— Пока ничего. Вы просили помочь понять китайские смыслы. Я указываю места, где ваши решения могут быть истолкованы иначе, чем вы ожидаете.

***

К императору нас вызвали следующим утром.

Хэ Чжэньго появился в резиденции сразу после завтрака и сообщил, что Его Императорское Величество готов принять нас через два часа. Макеты следовало доставить в Павильон Небесной Ясности.

Название звучало обнадёживающе. Ясность нам сейчас не помешала бы.

Макеты упаковали в три обитых шёлком ящика. Слуги понесли их с такой осторожностью, словно внутри уже находились настоящие реликвии, а не латунь, стекло и куски грушевой древесины.

В павильоне нас ждали те же люди, что присутствовали на первой закрытой аудиенции: император, Мэн Чжисян, Хуан Босюань и несколько молчаливых придворных. На этот раз к ним присоединилась женщина лет пятидесяти в тёмном платье европейского кроя, но с традиционной китайской вышивкой по вороту.

Сюй тихо сообщил, что это была госпожа Вэнь Жулань — хранительница личной коллекции императорской семьи.

После обязательного чая государь позволил приступить, и я начал с Печати.

Слуги сняли крышку первого ящика и установили макет на низкий стол. На фоне резного дерева латунь выглядела простовато, но механизм работал, а воображение у присутствующих имелось.

— Ваше Императорское Величество, — начал я, — этот предмет не является государственной печатью и не воспроизводит ни одну из действующих регалий. Это личная настольная композиция, посвящённая равновесию пяти начал.

Император коротко кивнул, и я повернул нижнее кольцо.

Внутренний барабан пришёл в движение. Перед драконом поднялась деревянная сфера. Самоцвет под лапой фигуры вспыхнул зелёным. Дракон повернул голову, лапа опустилась — и сфера ушла вниз, уступая место красной.

Огонь сменился землёй. Затем появился металл. После него — вода.

Золотистый цитрин освещал цикл изнутри, изображая силу жёлтого алмаза.

Механизм отработал чисто.

Император внимательно наблюдал за поведением артефакта. Хранительница коллекции едва заметно подалась вперёд, разглядывая скрытые направляющие. Хуан Босюань что-то записал на узкой полоске бумаги.

Ни одной явной отрицательной реакции.

Я закончил объяснение:

— Дракон представляет государя. Под его наблюдением элементы проходят правильный цикл, каждый рождает следующий и занимает предназначенное место. Самоцвет в его лапе служит управляющим центром. В окончательном изделии основание будет выполнено из горного хрусталя, несущая конструкция — из платины и белого золота. Механизм останется полностью скрытым.

Сюй перевёл мои слова, и неожиданно в павильоне стало очень тихо.

Император не смотрел ни на меня, ни на переводчика. Его внимание оставалось приковано к дракону.

— Запустите ещё раз, — сказал он.

Я повернул кольцо, и сферы снова начали движение.

Государь проследил за всем циклом, потом велел запустить снова и неожиданно остановил механизм на середине.

Перед драконом находилась красная сфера. Лапа фигуры замерла над управляющим самоцветом, а голова была повёрнута к огню.

Император поднялся и подошёл к столу. Он не касался макета, но несколько секунд рассматривал его сверху, потом сбоку.

— Кто заставляет сферы двигаться? — спросил государь.

— Дракон, Ваше Величество, — ответил я. — Его самоцвет связан с управляющим контуром.

— И если дракон отпустит камень, движение остановится?

— Да. В готовом артефакте можно предусмотреть инерционный цикл, но основной принцип именно таков.

Император перевёл взгляд на меня.

— Значит, ваш дракон должен непрерывно следить за каждой силой. Указывать ей место. Приказывать появиться и исчезнуть.

Формально он всё понял правильно. Но почему-то это меня не обрадовало.

— Насколько мне известно, государь отвечает за равновесие Поднебесной, — сказал я осторожно.

Сюй перевёл мои слова. Император снова посмотрел на макет.

— Скажите, мастер Фаберже, почему ваш дракон так боится, что мир остановится без его усилия?

Вопрос прозвучал спокойно, но легче от этого не стало. Я открыл рот и не нашёл ответа, который не повторял бы уже сказанное.

Государь не торопил. Василий стоял рядом, сохраняя невозмутимое лицо. Сюй смотрел на макет. Даже придворные не позволили себе обменяться взглядами.

— Я полагал, — произнёс я наконец, — что движение элементов должно выражать ответственность государя за порядок.

— Ответственность, — согласился император. — Но сейчас вы показали мне страх утратить управление.

Он вернулся на своё место.

— Идея красивая, господин Фаберже. Но, боюсь, этот замысел мне не подходит.

Я поклонился.

— Благодарю за прямоту, Ваше Величество. Мы подготовим другой вариант.

Император едва заметно кивнул.

— Покажите остальные.

Сад Феникса вызвал у него больше интереса. Государыня на презентации не присутствовала, поэтому окончательного решения государь принимать не стал. Он долго рассматривал механизм раскрытия, задал несколько вопросов о белой эмали и попросил оставить место для деталей, связанных с личным садом императрицы.

Однако замечание всё же последовало.

— Феникс прекрасен, — сказал император. — Но пока сад под ним существует только затем, чтобы подчеркнуть его красоту.

Третий макет — подвеску наследника — государь изучал дольше всего. Механизм ему понравился.

— Кто настраивает движение? — спросил он.

— Мастер при сборке.

— А владелец?

— Заводит механизм.

Император закрыл подвеску и положил её на шёлк.

— Значит, гармонию для моего сына заранее создал другой человек. Ему остаётся только привести её в движение.

В этот раз я уже не пытался спорить.

— Мы переработаем концепцию, Ваше Величество.

— Переработайте, — согласился государь. — Ваши произведения прекрасны, и я вижу, что вы со всем старанием подходите к тому, чтобы порадовать меня. И я пригласил вас именно потому, что вы умеете создавать невозможное. Понимаю, что Поднебесная для вас — мир чуждый. Однако надеюсь, что вы сможете приблизиться к пониманию концепции власти в Запретном городе.

Ничего оскорбительного он не сказал, и всё же я бы предпочёл получить удар под дых стихией земли.

Аудиенция завершилась. Император не назначил нового срока, но распорядился предоставить нам доступ к Императорским мастерским и коллекциям, которые сочтёт нужными госпожа Вэнь.

До резиденции мы дошли молча.

Хэ Чжэньго проводил нас до внутренних ворот и оставил без привычных напутствий. Слуги унесли ящики в мастерскую. Сюй хотел последовать за ними, но я остановил его.

— Господин Сюй, останьтесь.

Мы расположились в небольшом кабинете, где обсуждали первые эскизы. На столе ещё лежали книги и свитки. Драконы, фениксы, схемы пяти превращений… Всё то, что я якобы изучил.

Отец налил нам троим чаю. Себе добавил что-то из маленькой фляжки, которую предусмотрительно привёз из Петербурга.

— Мне тоже, — попросил я.

— Тебе — чай.

— Почему?

— Потому что кто-то должен думать над новыми концепциями.

— А ты?

— А я буду думать над тем, как их воплотить в жизнь, когда ты, наконец, перестанешь мерить китайских императоров по русским лекалам.

Сюй опустил глаза в чашку, плечи у него подозрительно дрогнули.

— Смейтесь, — разрешил я. — Имеете полное право.

— Я не смеюсь, Александр Васильевич.

— Ну конечно.

Злость постепенно уходила. Оставалось раздражение на самого себя — куда менее приятное, зато гораздо более полезное.

Сюй оказался прав — я слишком поторопился. Взял знакомые символы, разложил по удобным ячейкам и заставил работать по правилам, которые понимал. Дракон стал управляющим контуром. Феникс — центральной фигурой. Наследник — пользователем готовой системы.

Три технически разумных решения. Во многом я опирался на опыт работы для императорского конкурса.

Но чего я не учёл, так это того, что на конкурсе мы делали дар от российской стороны, и некоторые смысловые погрешности могли списать на культурные различия. Тогда это был просто красивый подарок. Но сейчас мы должны были создать артефакты, полностью соответствующие местной философии.

— Хорошо, — сказал я. — Объясните, где именно я ошибся.

Сюй опустился за стол.

— Если бы я мог дать вам три правильных формулы, государю не понадобились бы Фаберже. Он заказал бы вещи у придворных мастеров.

Примерно то же самое я вчера подумал сам. Теперь мысль почему-то не казалась такой убедительной.

— Тогда объясните хотя бы первую ошибку.

— Вы поставили дракона в центр, но не сделали его центром. Он у вас самый занятый слуга в композиции. Следит за каждой сферой, поворачивает голову, нажимает на самоцвет. Стоит ему остановиться — и мир замирает.

— Так работает механизм.

— Именно. Вы подчинили смысл устройству, хотя должны были сделать наоборот.

Отец отпил из чашки.

— Значит, дракон не должен двигаться.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

Сюй улыбнулся.

— Я подумал, что иногда неподвижность требует большей силы, чем движение.

Я встал и прошёлся по кабинету.

Неподвижный дракон. Тогда кто приводит в действие элементы? Сам механизм, разумеется. Но зритель не должен видеть в нём слугу государя. Мир движется по собственному закону, а дракон сохраняет равновесие…

Уже лучше.

Однако это всё ещё была только техническая перестановка.

— Почему император не сказал прямо, чего хочет? — спросил я.

— Возможно, потому что он хочет увидеть, способны ли вы это понять.

В дверь тихо постучали. На пороге появился Ван Дэмин с длинным кремовым конвертом на подносе.

— Прошу прощения, господа. Для вас пришло послание из Протокольного управления.

Я вскрыл конверт. Внутри лежало официальное разрешение на посещение Императорских мастерских и короткая записка от Хэ Чжэньго. Нас ожидали завтра в девять утра.

Внизу было приписано ещё одно имя — Лян Цзянь, глава Императорских ювелирных мастерских. Сюй прочитал и заметно посерьёзнел.

— Вы его знаете? — спросил я.

— Лично — нет. Но о нём знает каждый, кто хотя бы немного интересуется современным китайским искусством. Великий мастер. Очень традиционный. И очень влиятельный.

— И очень рад приезду иностранных конкурентов? — предположил отец.

Сюй посмотрел на него и тяжело вздохнул.

— Боюсь, Василий Фридрихович, слово «рад» здесь будет не самым точным переводом.

Я снова взглянул на приглашение.

Итак, сегодня император показал мне, что я ни черта не понимаю в китайской культуре. Завтра лучший мастер Поднебесной должен был объяснить, что я не понимаю ещё и собственного ремесла.

Поездка становилась всё интереснее.

Глава 5

К Главной императорской мастерской нас привезли без четверти девять, и ровно через пятнадцать минут ворота открылись.

За ними оказался не дворец ремесла, который я успел себе вообразить, а длинный комплекс простеньких невысоких зданий с черепичными крышами. Между корпусами тянулись крытые галереи, во дворах стояли чаны с водой, каменные столы и жаровни.

У входа нас ждали двенадцать человек. Впереди стоял сухой пожилой китаец в тёмно-синем халате без единого украшения. Волосы его были собраны на затылке, руки спрятаны в широких рукавах, а выражение лица нельзя было назвать дружелюбным.

— Старший мастер Лян Цзянь, — представил его Сюй.

Лян поклонился ровно настолько, насколько требовал наш статус. Мы ответили тем же.

— Императорская мастерская приветствует мастеров из дома Фаберже, — перевёл Сюй. — Старший мастер Лян надеется, что знакомство окажется полезным.

— Мы тоже на это надеемся, — ответил отец. — И уверены, что нам есть чему научиться у коллег из Поднебесной.

Лян выслушал перевод и повёл нас вдоль строя.

Мастеров он представлял по старшинству. Резчик по камню господин У, эмальер госпожа Чэнь, литейщик господин Бао, мастер лаковых работ господин Фань. Каждый делал шаг вперёд, кланялся и возвращался на место.

Последним вперёд вышел мужчина лет сорока с мягкими чертами и внимательными глазами.

— Цяо Жэнь, заместитель старшего мастера, — сказал Сюй.

Цяо поклонился.

— Для нас большая честь увидеть работу прославленного русского дома, — произнёс он через переводчика. — Я изучал фотографии ваших императорских яиц. Особенно изделие с поездом. Уместить такой механизм в столь малом объёме — прекрасная дерзость.

Это была первая фраза за утро, в которой я услышал что-то, похожее на искренний комплимент.

— Фотографии плохо передают устройство, — сказал я. — Если позволят обстоятельства, я покажу вам наши расчёты.

— А я с радостью покажу то, чего не бывает на фотографиях китайских изделий.

Лян слегка повернул голову к заместителю. Всего на полпальца, но Цяо сразу замолчал.

— Старший мастер предлагает начать осмотр, — сообщил Сюй.

Нас провели через четыре корпуса. В первом резали камень. Работали в основном вручную, однако рядом с привычными станками я увидел установки с артефактными приводами: тонкие иглы ходили по заданной линии без малейшего бокового биения. Во втором корпусе делали перегородчатую эмаль. Медные ленты изгибали щипцами и ставили на основу так плотно, что между соседними ячейками не прошёл бы волос.

Я задержался возле блюда с незавершённым рисунком облаков.

— Перегородки припаяны до нанесения первого слоя? — спросил я.

Госпожа Чэнь ответила. Сюй перевёл:

— Не припаяны. Посажены на состав из серебряной пыли и растительного клея. При первом обжиге клей уходит, серебро соединяется с основой.

— Тогда их должно вести, — предположил я.

— Если мастер торопится.

Госпожа Чэнь сказала это без улыбки. Отец кашлянул в кулак.

— Здесь тебе понравится, Саша, — заметил он по-русски. — Люди приветливые.

— Зато говорят по существу.

Лян уже шёл дальше, не проверяя, следуем ли мы за ним.

В третьем корпусе работали с нефритом. В четвёртом собирали механизмы — и там я окончательно забыл о прежнем раздражении.

На длинном столе лежала разобранная музыкальная шкатулка: бронзовый цилиндр был не крупнее моего пальца, а гребёнка имела четыре десятка язычков. Рядом мастер в круглых очках подгонял крошечный кулачок из закалённой стали.

Я попросил разрешения взять деталь. Мастер посмотрел на Ляна. Тот выдержал паузу и кивнул.

Кулачок оказался выведен почти идеально. Рабочая поверхность была отполирована, отверстие посажено без люфта. Я покрутил деталь между пальцами и вернул.

— Прекрасная работа.

— Старший мастер спрашивает, ожидали ли вы увидеть худшую, — перевёл Сюй.

— Нет. Поэтому и сказал, что работа прекрасная.

Лян ответил прежде, чем Сюй закончил перевод.

— Он говорит, хорошая работа не нуждается в том, чтобы приезжий человек подтвердил её качество.

— Тогда зачем же он показывает нам мастерскую? — парировал я.

Сюй посмотрел на меня с выражением человека, которому внезапно предложили пройти по минному полю первым.

Цяо негромко рассмеялся и что-то сказал. Напряжение слегка ослабло, но я оставался начеку.

— Господин Цяо говорит, что старший мастер показывает не качество, а возможности, — перевёл Сюй. — Чтобы мы не потратили два дня, изобретая то, что здесь делают двести лет.

— Что ж, разумно, — признал я.

Лян не улыбнулся, но двинулся дальше уже немного медленнее.

В конце механического корпуса находилась отдельная комната. На столе лежали наши вчерашние эскизы. Лян остановился возле первого листа — с Печатью Срединного Пути. На рисунке дракон держал управляющую жемчужину, а пять сфер двигались вокруг него по восходящей спирали.

Старший мастер задал длинный вопрос. Сюй начал переводить:

— Почему дракон…

Лян поднял ладонь и прервал его. Потом указал сперва на меня, затем на эскиз и произнёс несколько коротких фраз.

— Он хочет, чтобы вы объяснили сами, — сказал Сюй. — Как мастер.

Я подошёл к эскизу.

— Дракон обозначает государя. Он находится в центре и сохраняет неподвижность. Мир пяти начал движется вокруг него. Не потому, что государь насильно приводит его в движение, а потому, что его присутствие удерживает равновесие.

Сюй перевёл дословно. Лян спросил ещё.

— Почему сферы поднимаются? — передал Сюй.

— Чтобы движение было видно через хрустальный корпус.

— Он спрашивает не о механике. Что означает подъём?

Я посмотрел на собственный рисунок. Вчера подъём означал, что так красивее. После аудиенции я убрал поворот головы дракона, изменил направление орбит и заставил центральную фигуру бездействовать. Получилось лучше. Но спираль я сохранил, потому что она давала объём.

Теперь выяснялось, что и объём тоже обязан был иметь обоснование.

— Переход от одного состояния к следующему, — сказал я.

Лян выслушал и указал на участок, где вода поднималась к дереву.

— Почему вода выше дерева, если она его питает?

— Потому что иначе она не сможет перейти на следующую направляющую.

Сюй перевёл. Уголок рта Цяо дрогнул. Отец внимательно разглядывал выражения лиц китайских мастеров.

Лян сложил руки в рукавах и впервые посмотрел на меня не как на помеху, а как на нетипичную задачу. И вместо нового вопроса он велел принести что-то из хранилища.

Двое помощников внесли плоский футляр из тёмного дерева и поставили его на стол. Старший мастер сам отодвинул засовы. Под крышкой находился настольный механизм размером с небольшую супницу: бронзовое основание, круглая площадка из потемневшего серебра, две резные ширмы и пять человеческих фигурок.

Вещь была старинной. Серебро истёрлось там, где его множество раз касались пальцы, фигурки покрылись патиной, а одна ширма была восстановлена более новым куском древесины.

— Позвольте взглянуть? — спросил я.

Лян кивнул.

Я наклонился над основанием. Заводное отверстие скрывалось под бронзовой накладкой, а ключ лежал в отдельном гнезде футляра. По форме ключа и сопротивлению пружины я определил, что механизм имел двойной барабан. Один приводил в движение площадку, второй управлял фигурами через систему кулачков.

— Начало восемнадцатого века? — спросил отец.

Лян ответил.

— На двадцать лет старше, — перевёл Сюй.

— Ремонтировали как минимум трижды, — сказал я. — Последний раз меняли правую передачу и одну ось.

На этот раз во взгляде Ляна появилось что-то похожее на одобрение. Перемена длилась недолго, но я успел заметить.

Старший мастер завёл механизм и нажал крошечную кнопку.

Сначала разошлись ширмы. Две фигурки в богатых одеждах медленно приблизились к середине площадки. Одна несла дощечку, другая — чашу. За ними двинулись ещё две. Первая фигура поклонилась, вторая осталась стоять. Потом они поменялись предметами. Человек с чашей отступил на три шага, человек с дощечкой повернулся вправо. Пятая фигурка, изображавшая старика, подняла обе руки.

Где-то внутри звякнул колокольчик. Через мгновение все фигурки вернулись на исходные места, и ширмы закрылись.

Я подождал продолжения. Его не последовало.

— И всё? — спросил я.

Сюй перевёл не сразу. Видимо, пытался подобрать китайский вариант, в котором вопрос не звучал бы грубо.

Лян снова запустил механизм.

Я следил за движением внимательнее. Правая фигура делала семь шагов, левая — пять. Поклон начинался только после поворота дощечки. Чаша при обмене не просто переходила из рук в руки, а её трижды разворачивали вокруг оси. Старик поднимал сначала левую руку, затем правую.

Технически всё было сделано блестяще. Кулачки задавали сложную последовательность, фигурки не дёргались, шаги получались плавными. Даже после нескольких ремонтов синхронизация оставалась точной.

Но происходящее по-прежнему не имело для меня смысла.

— Механизм воспроизводит церемонию? — предположил я.

— Да, — ответил Лян через Сюя.

Старший мастер указал на две центральные фигурки.

— Одна изображает главу старшей ветви рода Чжао, вторая — главу младшей. Двести с лишним лет назад они спорили из-за наследства, земель и права хранить родовые таблички. Дело дошло до вооружённой стычки, в которой погибли трое слуг и один племянник. Потом вмешалась мать обоих глав семей.

— Старик? — уточнил я.

Господин Сюй кашлянул.

— Это женщина преклонного возраста.

Я снова посмотрел на фигурку с бородой. Мастер выбрал весьма суровый способ передать материнство…

Цяо тихо сказал что-то госпоже Чэнь. Та закрыла рот рукавом, но глаза у неё смеялись. Даже Лян на мгновение прикрыл веки.

— Мать заставила сыновей пройти обряд примирения, — продолжал Сюй. — Старшая ветвь возвращала младшей чашу предка, а младшая передавала старшей право хранить таблички. Семь шагов означали семь поколений общего рода. Пять шагов — пять обязанностей младшего перед старшим. Тройной поворот чаши призывал прошлое, настоящее и будущее стать свидетелями договора.

— А колокольчик? — спросил отец.

— Его звук объявляет, что сказанное услышано Небом.

Я снова завёл механизм. Теперь движения изменились. Нет, детали двигались точно так же, но это были уже не два причудливо одетых болванчика, которые обменивались посудой. Два человека, похоронив родственника, пытались остановиться раньше, чем род окончательно погубит сам себя. Помня историю человечества, я подумал, что устройство воспроизводило одно из самых редких явлений на земле — здравый смысл.

— Вещь заказала та самая мать? — спросил я.

— Нет, её внук. Через сорок лет после примирения, когда спор едва не начался снова. Он поставил механизм в родовом зале и велел запускать перед каждым семейным советом.

— Надеюсь, это помогло?

— Род существует до сих пор, — улыбнулся Сюй.

Весомый довод.

Я осмотрел основание. В нём не было ни дорогих камней, ни золота, ни сильного артефактного контура. Бронза, серебро, дерево и превосходная механика. Но для потомка Чжао она не имела цены.

— Я понял устройство после первого запуска, — сказал я. — Но не понял, зачем оно существует.

Лян посмотрел прямо на меня.

— Вы сначала увидели механизм, — перевёл Сюй. — И за ним не увидели символа.

Я ещё раз запустил механизм. Семь шагов. Пять шагов. Чаша. Табличка. Поклон.

— Верно, — признал я. — Эту вещь я прочитать не смог. Мне не хватает знаний об истории и культуре вашей прекрасной страны. И я благодарен почтенным мастерам за урок.

Лян медленно кивнул, когда Сюй перевёл мои слова. И мне показалось, что именно этот мой ответ хоть немного растопил лёд.

После этого разговор перешёл в профессиональное русло.

На большой стол принесли пять листов плотной бумаги. На каждом тушью были нанесены контуры одного из императорских материалов и тонкие цветные линии внутри.

— Карты напряжений, — сразу понял отец.

Сюй перевёл ответ Ляна:

— Карты структуры и движения силы в материалах для ваших артефактах. Материалы исследовали мастера дворцовой сокровищницы.

Жёлтый алмаз был изображён в трёх проекциях. Рубин, сапфир и изумруд — в двух. Для куска хуанхуали сделали продольный и поперечный срезы. Красные линии обозначали естественные напряжения, синие — энергетические каналы, чёрные — старые повреждения.

Алмаз выглядел хуже остальных. Внешне он оставался безупречным, но внутри сходились две тонкие зоны напряжения. Между ними проходил канал силы, слишком прямой для природного.

— Его раньше использовали в артефакте, — сказал я.

Лян коротко кивнул.

— Возможно.

— Не возможно, а точно, — покачал головой я. — Природный поток огибал бы включение естественным образом. А здесь его явно направляли.

Старший мастер указал на едва заметный разрыв линии.

— Контур мёртв, — перевёл Сюй. — След очень старый.

Возможно, но мне что-то в нём всё равно не нравилось. Пока я не мог сформулировать это словами, но интуиция отчего-то требовала быть с этим алмазом осторожным.

Цяо подошёл ближе.

— В сокровищнице проверяли активность трижды, — сказал он. — Ни один способ не обнаружил отклика.

— Ни один способ, известный проверявшим, — поправил я.

— Разумеется. Именно поэтому государь, полагаю, и пригласил вас. Вы — носители другой традиции и школы, это может быть полезно.

Цяо произнёс это доброжелательно, без насмешки. С ним было удобно разговаривать: он не превращал каждую фразу в поединок за честь китайской школы артефакторики.

Лян разложил поверх карт три полосы прозрачной промасленной бумаги. На них были отмечены предполагаемые линии разделения. Каждый материал предстояло разрезать на три части — для Печати, Сада и Звезды Наследника.

— Здесь нельзя, — сказал отец, указав на рубин. — Трещина уйдёт к краю.

— Поэтому первая линия смещена, — ответил через Сюя резчик У.

Следующие полчаса мы спорили о направлении резки, толщине диска и допустимой потере материала. Мир снова стал понятным.

Хуанхуали следовало делить вдоль волокон тонкой пилой с встречным ходом. Изумруд требовал предварительной фиксации в восковой капсуле. Сапфир можно было резать обычным способом, но охлаждение должно было идти не водой, а специальным маслом: вода нарушала старый защитный слой.

На жёлтом алмазе разговор остановился.

Лян снял прозрачные полосы и положил ладонь рядом с рисунком.

— Старший мастер считает приказ о разделении материалов чрезвычайно рискованным, — перевёл Сюй. — Он просил дозволения сначала исследовать их вне футляров. Ему отказали.

— Нам тоже отказали, — сказал я. — Государь ясно объяснил порядок: эскизы, разрешение, разделение.

— Старший мастер говорит не только об алмазе. Все пять предметов могли долго храниться вместе. Между ними могла образоваться связь.

Я удивлённо взглянул на мастеров. Да, порой самоцветы, которые находятся слишком долго в одном артефакте, могут, так сказать, настроиться на силу потоков энергии друг друга. Но чаще всего эта связь разрывается с разрушением артефакта, и камни снова становятся сами по себе.

Кроме того, подобное явление наблюдалось крайне редко.

— Вы полагаете, что они решили подружиться? — с сомнением спросил я.

Сюй перевёл. Лян даже не моргнул.

— Не подружиться. Настроиться друг на друга.

— Тогда связь должны показать карты потоков.

— Но карты составляли по отдельности…

Я выпрямился.

Наконец, причина нелюбви старшего мастера стала очевидна. Он хотел сам получить материалы, сам исследовать их, сам решить, можно ли исполнять приказ. Старший мастер надеялся перестраховаться.

Но вместо этого во дворец привезли двух русских, которые могли стать слонами в посудной лавке…

Ладно, я бы на его месте тоже не был бы особо доволен. Но одно дело — недовольство, а другое — попытка остановить работу, прикрывшись опасностью, которую невозможно проверить.

— То есть вы предлагаете отказаться от разделения, — заключил я.

Лян ответил длинно, не повышая голоса.

— Он предлагает изменить порядок, — перевёл Сюй. — Сначала перенести все пять материалов в защищённый зал. Исследовать совместно. Затем отделить от каждого малую пробу и проверить реакцию остальных. Только после этого намечать основные линии.

— Сколько это займёт времени?

— Не меньше трёх недель.

— Но у нас всего несколько месяцев на три изделия.

Понятно, что китайцам было некуда торопиться. Но и я не собирался задерживаться в Поднебесной на годы.

Цяо мягко вмешался:

— Старший мастер всегда выбирает самый осторожный путь. Благодаря этому мастерская не потеряла ни одного материала за четырнадцать лет. Опасность существует, однако, я уверен, она невелика…

Лян повернулся к нему.

Они обменялись несколькими фразами. Цяо говорил уважительно, но уверенно. Старший мастер отвечал резко.

— Господин Цяо считает, что можно провести совместную проверку непосредственно перед разделением, — переводил Сюй. — Если отклика не будет, тогда приступить. Старший мастер считает такую проверку слишком короткой.

Я снова посмотрел на карту алмаза. Предложение Ляна уже не казалось мне обычной попыткой отстранить иностранцев. Две зоны напряжения можно было обойти. Старый канал — проверить. Но если пять материалов действительно успели образовать общий контур сами по себе, первый разрез мог изменить состояние остальных.

— Совместная проверка нужна, — сказал я. — Но не три недели. Несколько часов в защищённом зале, с регистрацией потоков до и после снятия футляров. Если обнаружим связь, разделение остановим. Если же нет, путь для работы будет свободен.

Лян изучал меня несколько секунд, потом коротко кивнул. Цяо улыбнулся.

— Разумный компромисс. Я подготовлю приборы и людей.

— Подготовите сейчас, — сказал Лян.

Сюй перевёл, и Цяо впервые за утро растерялся.

— Почему сейчас? — спросил я.

Лян достал из рукава сложенную бумагу с красной печатью и положил поверх карты жёлтого алмаза.

— Приказ доставили во время осмотра, — сказал Сюй, прочитав первые строки. — Церемония разделения переносится на сегодняшний вечер.

***

Обратно нас провожали Цяо и двое подмастерьев.

Лян остался в механическом корпусе готовить защищённый зал и писать возражение начальнику дворцовых работ. Последнее вряд ли что-то меняло, но я уважал привычку мастера оставлять на бумаге точную фамилию человека, который решил рискнуть чужими руками.

— Почему государь изменил порядок? — спросил я, когда мы вышли в крытую галерею.

Сюй передал вопрос Цяо.

— Заместитель старшего мастера не знает, — перевёл он. — Вероятно, император желает ускорить работу. После вчерашней аудиенции он мог решить, что сами материалы помогут вам найти верный образ.

— Или кто-то убедил его, что мы теряем время.

Цяо развёл руками.

— Приказы из внутренних покоев редко объясняют мастерам…

У выхода из следующего двора нас нагнала тележка с ящиками. Её толкали трое молодых работников. Галерея была узкой, мы прижались к стене. Первый подмастерье прошёл, второй придержал покосившийся ящик, третий зацепился рукавом за выступ и налетел прямо на меня.

Я поймал его за плечо, не дав упасть.

— Осторожнее.

Парень что-то быстро пробормотал, поклонился и отступил. Лицо его оставалось опущенным. Цяо резко окликнул подмастерьев. Те ускорились и скрылись за поворотом.

— Он просит простить неловкость, — сказал Сюй.

— Это я понял уже без перевода, — невозмутимо ответил я.

Но главное — у меня в левой ладони у меня лежал сложенный вчетверо кусок бумаги, который сунул один из подмастерьев. Я я сжал пальцы и опустил руку в карман.

— Вы не ушиблись? — спросил Цяо.

— Всё в порядке, благодарю.

Мы продолжили путь. Бумага шуршала в кармане при каждом шаге. Желание достать её было сильным, но галерея просматривалась из трёх окон, за нами шли люди Цяо, впереди ждали дворцовые носильщики. Пришлось терпеть до самой резиденции.

Как только дверь кабинета закрылась за Василием и Сюем, я достал бумагу.

— Мне кое-что передали. Господин Сюй, полагаю, для перевода понадобится ваша помощь.

Сюй подошёл к столу. Я развернул записку и прижал углы двумя пресс-папье. На сероватой бумаге стояли две вертикальные строки иероглифов, написанные быстро, но, как мне показалось, разборчиво.

Обычное спокойствие Сюя как рукой стёрли.

— Что там? — спросил отец.

— «Не бейте по жёлтому алмазу», — перевёл он. — «Вашей рукой убьют наследника».