Фаберже-8. Слово чести

Глава 1

Денис ответил через четыре минуты:

«Приезжай! Сейчас!»

Я улыбнулся, посмотрел на телефон и убрал его в карман. Денис, видимо, не спал — а если и спал, то с трубкой под подушкой. Иначе мгновенный ответ в полпятого утра объяснить было трудно.

Да и мне самому уже не было никакого смысла идти спать. Так что я налил себе остывшего кофе из заботливо оставленного Марьей Ивановной кофейника, выпил его залпом и переоделся в свежую рубашку. Футляр с кольцом дожидался своего часа на столе.

Что ж, придётся и Штилю насладиться утренним Петербургом.

До Итальянской мы доехали быстро. Главной сложностью оказалось незаметно выскользнуть из дома, не перебудив всё семейство. С чем мы, впрочем, успешно справились.

Петербург в этот час был ровно такой, какой я люблю: пустой, прохладный, ясный, без туристов и вечной столичной суеты. Сонный швейцар у парадной любезно распахнул двери, наградив нас со Штилем укоризненным взглядом. Наверняка подумал, что мы — загулявшая парочка, которой не хватило ночи на веселье.

Денис открыл почти сразу же, и по нему было видно, что если он даже и спал, то после нашей переписки проснулся окончательно. На кухне пахло свежесваренным кофе, и я заметил одну кружку в мойке. Значит, и правда решил начать день пораньше.

— Саша. — Он отступил, пропуская меня. — Ну?

— Хотя бы кофе свари, изверг! — почти взвыл я. — У меня уже недосыпа набралось на добрые пару недель.

— Извини, — отозвался товарищ и тут же принялся шуршать над кофеваркой.

Я поставил футляр на стол и сонно привалился к стене. А вот сейчас глаза начали закрываться. Вовремя, чёрт возьми.

Денис отнёс одну чашку Штилю, а затем сел напротив и поставил передо мной внушительных размеров кружку.

— Спасибо, друг.

Он подался вперёд и положил руки на стол. На меня он не смотрел — Денис смотрел на футляр.

— Открывай, — севшим голосом сказал он.

Я медленно откинул крышку и развернул футляр к заказчику.

В кухонном свете кольцо смотрелось иначе, чем под лампами моего кабинета. Не хуже — иначе. Эту красоту было невозможно испортить даже дурным освещением.

Денис не сказал ни слова.

Минуту, может, полторы он просто смотрел. Потом протянул руку, но остановился, так и не дотронувшись до кольца, и вопросительно взглянул на меня.

— Бери, — сказал я. — Твоё ведь.

Он осторожно взял кольцо двумя пальцами, поднял к свету, повернул, любуясь игрой граней. Камень отбросил на стол мягкий голубоватый блик.

— Господи, Саша. — Голос у Дениса был хриплый. — Я… я даже не знаю, как…

— А ничего и не нужно говорить, — отозвался я.

Денис аккуратно положил кольцо обратно в футляр и вспомнил о кофе. Сделав щедрый глоток, он снова уставился на кольцо.

— А размер? Точно правильный?

— Шестнадцать с половиной. Я знаю Ленин размер, расслабься.

— А контуры? Давить на неё не будут?

— Я делал настройку под Лену. Поверь, найти её волос в ванне не было проблемой.

— А будет сочетаться с обручальным? — Денис палил вопросами, как из автомата. До чего же было забавно видеть его таким взволнованным.

— Под обручальное оставлено место с внутренней стороны, посадка специально чуть завышена. Лена сможет носить оба с комфортом.

Денис покивал. Минуту молчал, переваривая, потом поднял на меня глаза.

— И… Когда теперь всё делать?..

— Это уже к тебе вопрос. — Я откинулся на спинку стула. — Отцы договорились, свою часть работы я выполнил. Теперь дело за тобой, дружище.

Он начал перебирать варианты. Сначала собирался устроить торжественное приглашение в ресторан «Англетер» — я сразу отмахнулся, слишком пафосно, слишком людно, слишком публично. Потом Денис подумал про Эрмитаж в выходной — я снова покачал головой, слишком парадно, да и туристов толпы. Дальше пошёл бал у Шуваловой, который должен был состояться через две недели, — и я тоже его отверг. На балу будет полгорода, а Лена наверняка захочет получить предложение в более интимной обстановке.

— А что тогда? — Денис беспомощно посмотрел на меня.

— Левашово, — улыбнулся я.

— Что?

— Наша дача в Левашово. Можно всё устроить послезавтра, в воскресенье. Устроим семейный обед на свежем воздухе. Закрытая территория, никого лишнего, природа, тишина. И, что важнее всего, — это место, где Лена была счастлива всё своё детство. Если ты собираешься делать ей предложение, делай его там, где она привыкла быть счастливой.

Денис долго смотрел на меня.

— Саша, ты гений.

— Я просто хорошо знаю свою сестру, — отозвался я. — Родителей я предупрежу. Лену оставим в неведении — пусть это будет обычный воскресный обед, как мы их раньше устраивали. Ты приедешь «случайно». Дальше — твоя забота, как увести её в сад и сделать всё красиво.

Денис кивнул. По нему было видно, что он уже начал прокручивать сцену в голове.

— Я не подведу.

— Знаю. — Я поднялся. — Кольцо забираешь сейчас?

— Лучше пусть побудет у тебя до воскресенья. — Денис посмотрел на футляр. — У меня дома и сейф попроще, и нервы похуже. Привезёшь сам, в Левашово, передашь мне — и всё.

— Договорились. — Я закрыл футляр. — Тогда отдыхай, сиятельство. Готовься. Дальше — твой выход.

Он улыбнулся — впервые за всё утро. И в этой улыбке было что-то совсем мальчишеское.

***

Воскресное утро наша семья встречала в Левашово.

Я проснулся около семи и какое-то время лежал, прислушиваясь к звукам вокруг. На Большой Морской в это время уже стучали по тротуару каблуки и проезжали машины. Здесь же, в Левашово, слышно было только, как шелестит ветер в кронах старых лип, да где-то на кухне еле слышно позвякивала посуда — Марья Ивановна уже встала и начала своё священнодействие.

Над прудом стелился молочный туман — низкий, плотный, будто пар над молоком. Ветер принёс в форточку запах сырой травы и почему-то яблок, хотя яблони у нас стояли в дальнем углу сада и ещё не поспели.

А я взглянул на стену дома, который за последний год пережил слишком многое, а сейчас, наконец-то, снова стал нашим семейным гнездом.

И со вчерашнего дня он больше не принадлежал нам.

Эту мысль я обдумывал без сожалений. Я и правда строил дачу Левашово как место, где будут расти наши дети. Ну и пусть, что у них будет другая фамилия. Кровь всё равно наша.

Я спустился на первый этаж. Марья Ивановна, услышав шаги, выскочила из кухни мне навстречу.

— Александр Васильевич, голубчик мой! Ой, дайте я хоть на вас посмотрю. Ну как, ну как, всё ли по плану?

— Всё по плану, — тихо отозвался я. — Только умоляю вас — держите лицо.

— Какое лицо? — Она принялась озираться по сторонам в поисках зеркала. — А что у меня с ним?

— Выражение, Марья Ивановна. Мимика. Более сдержанное. А то Лена раскусит всех нас за минуту.

Марья Ивановна сделала героическое усилие. Брови опустились на положенное место, морщинки разгладились, и даже взгляд немного посуровел.

— Так лучше?

— Сойдёт, — улыбнулся я. — Что у нас будет на торжественный обед?

— Картошечка, гусь запечённый, солянка, жюльен грибной и колбасы домашние. Ну и овощи свежие в количестве, грешно их не пользовать, раз они тут растут на грядках… — Она перешла на свистящий шёпот. — Пирог ещё сделаю, с творогом и малиной, как Леночка любит…

Я мысленно улыбнулся. Марья Ивановна была в своей среде и явно получала истинное удовольствие от своего вклада в предстоящий праздник.

Стол накрыли в час. Я лично проследил, чтобы не было никаких излишеств. Белая льняная скатерть, простой фарфор без позолоты — будничный, тот, что Лена помнила с детства. Садовые цветы в вазе…

Никаких намёков на праздник. Просто обычный воскресный обед в кругу семьи.

Лена спустилась без четверти двенадцать. В светлом летнем платье с тонкими лямками, в котором, как я знал, она обычно ходила только здесь, в Левашово, — в Петербурге считала его слишком открытым. Туфли сестрица оставила в холле и спустилась к столу босиком. Волосы она заплела в простую косу через плечо. Лицо — без косметики, чуть заспанное.

И до чего же она была хороша в этот летний день.

Она села на своё привычное место у окна, потянулась так, что хрустнули плечи, и зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Господи, как же приятно тут летом, — произнесла она негромко. — Воздух такой чистый… Я вот думаю — почему мы так редко сюда ездим?

— Сейчас будем чаще, — отозвался отец. — Вот закончим с «Сингулярностью» — и станет побольше свободного времени.

— Ну конечно! Как только вы закончите все дела, будет Китай.

— Зато ты сможешь сама сюда ездить в любое время, — вмешался я.

Марья Ивановна, разливавшая солянку, отвернулась к окну и подозрительно долго возилась с поварёшкой. Я увидел, как у неё дрогнули плечи. Слава богу, Лена всего этого не заметила.

Денис приехал ровно в час.

Я услышал, как у ворот зашуршал колёсами по гравию его «Руссо-Балт». Охрану я предупредил, и астреевцы быстро впустили гостя. Скрипнули петли. Денис вошёл в сад.

Я наблюдал за ним из окна столовой и должен был отдать должное — друг держался безупречно. Шёл почти что вразвалочку, рубашка была расстёгнута на пару верхних пуговиц, в руке вечная чёрная папка с какими-то бумагами. Идеальная легенда: случайный гость, который заскочил к нам мимоходом.

— Денис? — Лена удивлённо подняла брови, когда он вошёл. — Какими судьбами?

— Был здесь неподалёку, на севере, — он наклонился, целуя ей руку. — Подумал — заскочу-ка вас повидать.

— Очень кстати. — Лена просияла. — Отобедайте с нами. Марья Ивановна сегодня превзошла саму себя.

— Ну, если приглашают…

— Приглашают, приглашают, — пробурчала Марья Ивановна, ставя на стол ещё один прибор. — Куда ж его, бедного, без обеда отправлять? У него же дома, поди, опять холодильник пустой стоит. Я этих холостяков знаю.

— Пустой, — честно признался Денис. — Половина лимона и кусок сыра с плесенью.

— Вот видите!

Денис устроился напротив Лены и взялся за солянку даже с излишней сосредоточенностью.

Лидия Павловна вела ровный, тёплый разговор про погоду и про соседей по дачному посёлку — у кого что выросло в саду, кто перестроил веранду, кто завёл собаку. Василий рассказывал о новостях из Военного министерства. Я — об одном из заказов в мастерской, тоже не вдаваясь в детали. Денис включался в разговор там, где было уместно, и молчал там, где было нужно.

Лена пока что ни о чём не подозревала. И, что мне особенно нравилось, никто из «заговорщиков» себя не выдал. Марья Ивановна носила тарелки молча, лишь однажды задержалась за стулом Лены на секунду дольше обычного — будто хотела погладить её по голове, как маленькую, — но вовремя опомнилась и ушла на кухню.

Когда подали кофе, Лидия Павловна предложила перейти на веранду:

— День такой хороший, грех в духоте сидеть.

Денис допил кофе в один глоток, поставил чашку и посмотрел на Лену.

— Леночка, — сказал он самым будничным тоном, на какой только способен, — а не хочешь немного прогуляться? Тут такой день, действительно грех в доме сидеть.

— Хочу, — сразу согласилась Лена. — Пойдём, я тебе пруд покажу. Там, между прочим, ещё стрекозы должны быть. Огромные. Я их в детстве часами ловила, потом отпускала. Только обувь надену…

Пока сестра обувалась, я незаметно сунул Денису в карман футляр с кольцом. Ушаков с благодарностью кивнул мне и, взяв Лену под руку, помог ей спуститься с крыльца.

Мы с родителями остались на веранде — отсюда как раз открывался вид на пруд.

— Будете подсматривать? — тихо спросил я.

— Будем наблюдать, — поправил Василий. — С почтительного расстояния. Это разные вещи.

— Сашенька, — прошептала мать, прижимая ладонь к груди, — у меня сердце сейчас выскочит…

Высокая трава у дальнего края сада уже отцветала, в ней поблёскивали стрекозы — голубые и рыжие, ленивые от жары. Две фигуры медленно шли по аллее к пруду. Лена впереди, в светлом платье, держала Дениса под руку.

На самой кромке воды, у старой ивы, под которой Лена и Александр когда-то считали, играя в прятки, они остановились.

Лена обернулась к Денису и что-то ему сказала — я угадал по жесту, она показала рукой куда-то в густые ветви. Видимо, вспомнила детские игры. Денис улыбнулся.

Денис что-то говорил. Долго, не спеша. Иногда останавливался, как будто подбирая слова. Один раз провёл рукой по затылку — жест, который у него появлялся только в моменты сильного волнения. Лена слушала, чуть склонив голову набок, как делала всегда, когда сосредоточенно вслушивалась.

И тогда Денис сделал шаг назад, опустился на одно колено и достал из кармана футляр…

Я не видел, как блеснул камень — слишком далеко. Но я видел, как Лена замерла, а потом спустя несколько секунд прикрыла рот ладонью.

— Боже мой, — выдохнула Лидия Павловна за моим плечом.

Лена постояла так секунду, две, три…

И начала кивать.

Денис аккуратно поднялся с колена и осторожно взял её руку. Сначала просто подержал в своей — медленно, давая ей выдохнуть. Потом снял кольцо с подушечки футляра и надел Лене на палец.

Лена опустила голову, посмотрела на руку. Что-то увидела в кольце — может, синюю искру под ярким солнцем, — и вдруг бросилась к Денису, обняла, спрятав лицо у него на плече.

Денис стоял молча, обнимая её. На фоне старой ивы, у тёмной воды, под синим августовским небом.

А мы, трое наблюдателей на веранде, в этот момент просто молча смотрели, не желая потревожить счастье дорогих нам людей.

— Идём вниз, — наконец, тихо сказал я. — Сейчас они опомнятся и побегут к дому. Не нужно, чтобы Лена застала нас у окна.

— Идём, Лидочка, — кивнул Василий и аккуратно взял жену под руку.

Лидия Павловна вытирала глаза кружевным платком. Мы перешли в гостиную, расселись по местам и сделали вид, что ни о чём не подозреваем.

Глава 2

Они влетели в дом через десять минут.

Денис держал Лену за руку, и лицо у директора Департамента сейчас было счастливым. Чистая, ни с чем не смешанная радость, прорвавшаяся через всю его привычную служебную сдержанность. Он, видимо, тоже ещё не до конца осознавал, что произошло. Просто шёл рядом со своей невестой и держал её за руку.

А на безымянном пальце у Лены сверкало кольцо.

Лидия Павловна первой вышла из гостиной — не утерпела.

— Леночка…

— Мама! — Сестра бросилась ей на шею, едва не сбив её с ног. — Мама, мы… мы… Денис мне предложение сделал! Мама, он… он мне…

— Знаю, родная. — Лидия Павловна обняла её, прижала к себе и закрыла глаза. — Знаю.

Лена отстранилась. Несколько секунд она непонимающе смотрела на мать. Я видел, как в её голове концы медленно сходятся с концами.

— Знаешь? — переспросила она шёпотом.

— Все знаем, — тихо сказал Василий, выходя из гостиной. — Поздравляем, дочка.

Он повернулся к Денису и протянул ему руку. Денис пожал её — и Василий, не отпуская, второй рукой обнял его за плечо.

— Добро пожаловать в семью, Денис.

— Спасибо, Василий Фридрихович. — Голос у Дениса дрогнул. — Я… я сделаю всё, чтобы вы не пожалели о своём благословении.

— Знаю, Денис. — Отец чуть отстранился и посмотрел ему в глаза. — И потому мы вверяем наше главное сокровище тебе.

Денис всё ещё был похож на мальчишку, которого впервые в жизни посадили за стол со взрослыми. И, кажется, готов был расчувствоваться — но всё же сдержался.

Лена быстро вытерла слёзы тыльной стороной ладони, обвела всех глазами и вдруг нахмурилась.

— Так. Стоп.

Все замерли.

— Стоп, — повторила она, постепенно багровея. — Вы все знали?

— Все, — признался я, выходя из глубины комнаты, где скромно стоял у каминной полки. — Включая Марью Ивановну.

— Все?! — Лена топнула босой ногой. — И Марья Ивановна?! И ты, негодяй, тоже знал?!

Я усмехнулся.

— Я-то — раньше всех, — отозвался я спокойно. — Поздравляю, сестрица.

Я ожидал гневной отповеди. Лена в гневе была страшна — наши поставщики не дадут соврать. Но сейчас она шагнула ко мне и неожиданно обняла так крепко, что у меня едва не хрустнули рёбра.

Лена в детстве была сильной девочкой, и эта сила, как выяснилось, никуда не делась с возрастом.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она мне в плечо. — И безумно люблю. И придушу тебя когда-нибудь. И тебя, и Дениса, и…

Она отступила, рассмеялась сквозь слёзы, потом снова посмотрела на свою правую руку — будто проверяя, не приснилось ли ей. Голубой бриллиант полыхнул той самой небесной синевой, ради которой я гонялся за ним до Антверпена и торговался с Кранцем в Вене.

И в этот момент Лена замерла и внимательно посмотрела на меня.

— Подожди-ка, Саша…

— Что?

— Это же… Это же твоя работа, не так ли?

Я молча кивнул.

Лидия Павловна перевела взгляд с дочери на меня, потом обратно. Василий незаметно кивнул, как бы подтверждая её догадку.

— А откуда камень? — Лена сглотнула. — Такой… такой не купишь на Невском, Саша. Бриллианты подобных ярких цветов — большая редкость, и в Петербурге таких тоже нет, я точно знаю. Значит, ты…

Денис, до того молча стоявший рядом, осторожно вступил.

— Привёз его из Антверпена. Точнее, из Вены, — сказал он негромко. — Саша нашёл там этот голубой бриллиант.

Лена смотрела на меня молча. Из глаз у неё снова потекли слёзы — теперь тихие, не от потрясения, а от того тонкого чувства, какое бывает у человека, когда он вдруг понимает, что его любят гораздо сильнее, чем он догадывался.

— А кольцо? — выдохнула она. — Когда ты успел его сделать?

— Ночами работал. Все эти недели.

Лена ничего не сказала. Просто прижала руку с кольцом к губам и закрыла глаза.

Денис подошёл к ней и осторожно обнял за плечи. Она прислонилась к нему лбом и стояла так несколько секунд. Никто из нас не нарушал паузы.

Но отец всё же сделал шаг вперёд.

— Лена, — сказал он. — Раз уж сегодня день правды, есть ещё кое-что.

Он подошёл к высокому окну, открытому в сад, отвёл в сторону белую льняную занавеску и обвёл рукой ту самую картину — длинную аллею, старую иву, пруд, тёмный лес за полем.

— Левашово, — торжественно произнёс Василий, — отныне твоё.

Лена медленно повернула к нему голову.

— В смысле?

— Это наше с Сашей решение, — продолжил отец. — Дача — твоё приданое, чтобы у вас с Денисом был свой дом и место, где будут расти ваши дети. Мы с Сашей уже оформили документы.

Лена медленно опустилась на стул, потому что ноги, кажется, окончательно перестали её слушаться. Кольцо сверкнуло на пальце — она держала левую руку у груди, видимо неосознанно, словно боясь потерять.

— Папа… — Голос её сорвался. — Папа, как же… Папа, нет. Это же фамильное. Это же…

— Это — твоё, — повторил Василий. И, как умеет только он, опустился перед ней на корточки, взял её руки в свои. — Так и никак иначе. Мы с Сашей всё обдумали. Это наше с ним общее решение.

Лена повернулась ко мне.

— А ты как же?

— А я живу на Большой Морской, — сказал я. — В пяти минутах от мастерской. Дача мне, в общем-то, и не нужна. А вот вам с Денисом — самое то. Особенно когда появятся дети.

Она отчаянно замотала головой.

— Нет! Я не заслужила…

— Ещё как заслужила, — сказал Василий очень тихо. — За все эти годы, что тащила на себе наше дело. За всё, что ты сделала для Дома и для нас. Не спорь, дочка.

Она медленно опустила руки и молча кивнула, потому что слов у неё больше не осталось.

И в этот самый момент в гостиной появилась Марья Ивановна.

Появилась, надо признать, эффектно. На вытянутых руках она торжественно несла серебряный поднос. А на подносе стояли пять бокалов и бутылка игристого, перевязанная атласной лентой.

— Господа! — Марья Ивановна храбро вошла, но голос у неё дрожал. — Позвольте поздравить! Леночка моя, золотая моя…

Она поставила поднос на стол и тут же, забыв про игристое, кинулась обнимать Лену. Прижала её к себе как маленькую — так, как, видимо, когда-то прижимала, когда той было пять и она прибегала с разбитой коленкой.

— Ну Леночка, ну родная моя, ох, столько приятных хлопот теперь будет…

— Марья Ивановна, — Лена засмеялась сквозь слёзы, — вы меня задушите!

— И задушу! От счастья!

Василий тем временем открыл бутылку — пробка на этот раз хлопнула негромко. Игристое лёгкой пенкой потекло по краям первого бокала.

Шестой бокал, обнаружившийся на нижней полке буфета, оказался кстати.

— Марья Ивановна, разделите с нами момент, — сказал Василий, подавая домоправительнице наполненный фужер.

Мы встали полукругом у стола.

— За Лену и Дениса, — сказал отец просто. — За новую семью!

— За новую семью, — повторили мы хором.

Лена пила игристое, не отрывая взгляда от Дениса. Денис — от Лены. Лидия Павловна — от обоих. Марья Ивановна одной рукой держала бокал, другой украдкой вытирала краем фартука проступившие слёзы.

Лена посмотрела на меня поверх своего бокала. И в её глазах было нечто, чего я не видел уже давно.

Покой.

Не радость — радость у моей сестры всегда была шумной, бурной. Не возбуждение от помолвки. Просто внутренний покой человека, который наконец-то перестал тащить на себе всё и понял, что теперь будет, кому подставить плечо.

На безымянном пальце моей сестры мерцал голубым огоньком бриллиант.

Я снова поднял свой бокал, отпил, поставил. И улыбнулся сестре.

У нас всё получилось.

***

Первое же утро после официального объявления о помолвке выдалось шумным.

К завтраку в малую гостиную я спустился без четверти восемь, и уже с лестницы услышал, как лакей в холле препирается с очередным курьером. Курьер был не первый — за время моего короткого утреннего туалета их пришло, по моим прикидкам, уже трое.

— Александр Васильевич, — пожаловался лакей, заметив меня. — Я уже не успеваю карточки сортировать! Извольте сами посмотреть, может, что важное…

На круглом столике в холле красовалась корзина цветов и плоская стопка визитных карточек. Я прикинул на глаз — карточек было штук сорок. Букетов, впрочем, тоже было несколько. Розы, лилии, орхидеи в горшках, отдельно стояла какая-то непонятная композиция из белых пионов с золотой лентой — кажется, от Голицыных, судя по гербу на приложенной карточке.

— Все цветы — в воду, — вздохнул я. — Карточки — на поднос. К вечеру разберём.

— Слушаюсь.

Я вошёл в гостиную, где уже собрались все домашние.

Отец сидел во главе стола с чашкой кофе и читал свежий номер «Петербургских ведомостей». Лидия Павловна намазывала на всех бутерброды. Лена устроилась на своём обычном месте у окна — и впервые на моей памяти не знала, куда деть руки. Правую, с кольцом, она то клала на колени, то поднимала к скатерти, то прятала за чашкой. Пока не могла привыкнуть к приятной тяжести.

— Доброе утро, — сказал я, садясь напротив сестры.

— Доброе, — отозвалась Лена сдавленно. — Саша, у меня к тебе серьёзный вопрос.

— Какой?

— Это нормально, что я сегодня боюсь спуститься даже в магазин за хлебом? Мне кажется, я выйду на улицу — и все на меня будут смотреть.

— Все и так будут смотреть, — подтвердил я честно. — Потому что ты у нас красавица, каких поискать.

— Спасибо за поддержку, негодяй.

Василий, не отрываясь от чтения, лишь хмыкнул.

— А что в газетах? — поинтересовался я.

— Сейчас. — Отец нашёл нужную страницу. — Светская хроника, послушайте.

Он расправил лист и начал читать вслух:

— «Граф Андрей Петрович Ушаков имеет честь объявить о помолвке своего младшего сына, директора Департамента магических артефактов, статского советника Дениса Андреевича Ушакова, с дочерью Грандмастера девятого ранга, кавалера ордена Святой Анны первой степени Василия Фридриховича Фаберже — Еленой Васильевной Фаберже. Помолвка молодых состоялась в кругу семьи. Граф Ушаков и его супруга благословили молодых и испрашивают благословения Всевышнего на сей союз».

Отец опустил газету.

— Коротко, — заметил он.

— Безупречно, — поправил я. — Папа, ты прочитал не текст, ты прочитал заявление. Уж кто-кто, а отец Дениса точно знает, каким оно должно быть. И каждое слово там на своём месте. Дай-ка «Столичные ведомости», — попросил я.

Отец протянул мне вторую газету.

Здесь, в разделе светской хроники, заметка была развёрнута на половину полосы. Заголовок: «Неожиданный союз: Дом Фаберже и графы Ушаковы». Текст был длинный, с водой — журналисту явно платили за количество написанных знаков, с лёгким намёком на сенсацию, но в рамках приличий. Я пробежал глазами, выделил ключевое и зачитал:

— «Союз старинного дворянского рода Ушаковых, ведущего свою историю с шестнадцатого века, и недавно возведённого в дворянство, но прославленного на весь мир Дома Фаберже, — есть, по мнению многих наблюдателей, знак нового времени. Это союз титула и таланта, родословной и ремесла…» — Я поднял глаза. — Слышно, как анонимный автор любуется собственной фразой.

— «Союз титула и таланта», — повторил Василий с усмешкой. — Газетчик уверен, что родил формулу века.

— Дальше есть про тебя, — улыбнулся я. — Слушай. «Особо отмечается фигура отца невесты — Грандмастера Василия Фридриховича Фаберже, кавалера ордена Святой Анны первой степени, чьи работы недавно были высоко оценены самим императором Поднебесной во время государственного визита. По сведениям наших источников, Дом Фаберже приглашён лично Сыном Неба прибыть к его двору осенью…»

Я отложил газету и взялся за следующую — какую-то жёлтенькую, которую лакей принёс просто «для полноты картины». Здесь заметка называлась «Новая звезда петербургского света: кто такая Елена Фаберже?».

Лена, увидев заголовок, тихо застонала.

— О господи…

Я зачитал первую фразу:

— «Будущая графиня Ушакова — молодая красавица, известная в кругах деловой элиты столицы…»

Лена закрыла лицо ладонями.

— Стоп. Дальше не надо. Я не хочу это слушать.

— Очень зря. — Я перевернул страницу. — «Голубоглазая шатенка с грациозной осанкой и редким для девицы её круга умением вести дела…»

— Саша!

— «По сообщениям нашего корреспондента, помолвочное кольцо, преподнесённое жениху…»

— Я тебя сейчас вилкой проткну!

— «…представляет собой уникальной работы изделие с центральным голубым бриллиантом в два с половиной карата…»

— Совсем немного преувеличили, — вставил Василий с серьёзным видом.

Тут уже не выдержала Лидия Павловна и заливисто рассмеялась. Лена сквозь ладони тоже фыркнула. Я закрыл газету.

— Тебя называют «новой звездой петербургского света». Это, в общем, объективная оценка. Готовься ко всеобщему вниманию. Даже в продуктовом магазине.

— Я не звезда, — пробурчала Лена в скатерть. — Я управляющая с кольцом.

— Всё равно привыкай.

В этот момент в холле снова раздался настойчивый звонок. Через минуту в гостиную заглянул лакей.

— Лидия Павловна, прошу прощения… Графиня Шувалова на проводе. Говорит — срочно. Её сиятельство утверждает, что если её немедленно не соединят, она приедет сюда лично…

Мы удивлённо переглянулись, и Лидия Павловна поднялась с лёгкой обречённостью.

— Иду, иду. Куда же я денусь…

Она вышла в коридор.

Лена окончательно расслабилась и потянулась за ватрушкой. А я подумал, что сестрица, кажется, начала справляться с неожиданно свалившимся на неё вниманием.

***

Через три дня я заехал во дворец Ушаковых.

Денис принимал меня в своём кабинете на втором этаже. В отцовском доме мой товарищ бывал только наездами — настоящая жизнь у него протекала на Итальянской. Но сейчас, в дни подготовки к торжеству, ему приходилось жить на два дома.

— Саша! — он встал из-за стола мне навстречу. — Заходи. У меня тут такой кавардак, что хоть караул кричи.

На столе действительно был кавардак. Списки гостей, образцы скатертей, наброски меню, какие-то квитанции от поставщиков, стопка ответных карточек с поздравлениями. Кажется, Ушаковы решили пригласить на приём по случаю помолвки Дениса половину Петербурга…

— Граф решил не поручать организацию специально обученным людям? — спросил я, осторожно усаживаясь в кресло, чтобы не разворошить очередную бумагу.

— Хуже, — мрачно отозвался Денис. — Он решил, что этот специально обученный человек — я. Я-то, в общем, не жалуюсь, но… Ладно, не будем о грустном. У меня к тебе пара вопросов по подаркам и по списку гостей.

— Слушаю.

— Подарок от вашей стороны для молодой пары традиционно представляется на вечере. Уже что-то задумали?

Я кивнул. Об этом мы с отцом побеседовали ещё накануне — и, в общем, идея у нас была готова.

— Пара артефактных канделябров. Парные, симметричные, узнаваемая работа Дома Фаберже, но без вычурности. Я хочу, чтобы они стояли в столовой у вас дома и работали каждый ужин, а не лежали в витрине как реликвия.

Денис подумал.

— Хорошая мысль, и символично…

— Сделаем за неделю. Я уже посадил Воронина за серебро, мастера готовят камни для инкрустации. Контур сделаю сам.

— Тогда вычёркиваю из списка проблем. — Он действительно зачеркнул что-то в блокноте. — Теперь второй вопрос, Саша. Список гостей…

Он подвинул ко мне плотную папку. Я открыл её, и из неё выпал стандартный канцелярский лист с двумя колонками фамилий.

Список был внушительный. Я бегло прикинул — человек двести, может, чуть больше. Великий князь Михаил Александрович с супругой. Министр двора граф Баранов с супругой. Командующий гвардейским корпусом с супругой. Председатель Сената. Министр внутренних дел. Из иностранных — посол Германии, посол Франции, представитель миссии Поднебесной в Петербурге (отдельно отметил себе — это Денис аккуратно подал жест к нашей будущей поездке). Графиня Шувалова, разумеется, — куда же без неё. Княжеские фамилии — Голицыны, Долгорукие, Гагарины, Барятинские. Из военных — несколько генералов, старых товарищей графа-старшего. Из артефакторов — Осипов и Ковалёв, оба от Гильдии.

Из Особой канцелярии — Крылов. Я улыбнулся, увидев его фамилию. Дмитрий Сергеевич, старый товарищ графа, конечно же, был в списке. Без него уже и праздник не праздник.

Я листал, скользя глазами по строчкам, — и вдруг зацепился.

Граф Михаил Александрович Самойлов с супругой графиней Натальей Алексеевной и дочерью Аллой.

Я задержал взгляд на этой строке секунды на три — не больше. Ровно столько, чтобы не выдать себя. Затем перевернул страницу и продолжил читать.

— Самойловы? — спросил я как можно нейтральнее.

Денис отозвался, не отрываясь от своего блокнота:

— Отец сам настоял. После всей этой истории с китайцами и Поднебесной он считает, что вашему Дому стоит быть как можно заметнее перед старыми фамилиями. Самойловы — одна из таких фамилий. Граф Самойлов знаком с моим отцом по охотничьему клубу, отношения нормальные.

— Понял, — кивнул я. — Тогда логично их пригласить.

Денис всё-таки оторвался от блокнота и коротко взглянул на меня. Я выдержал взгляд ровно. Денис, кажется, был в курсе моих сложностей с Самойловыми — я ему как-то рассказывал в общих чертах. Но настаивать он не стал.

— Дальше, — он перевернул страницу, — у меня вопрос по рассадке. Великий князь будет на почётном месте. Государь, увы, не приедет, у него в эти дни выезд в Гатчину, но прислал тёплую телеграмму с поздравлением. Министр двора разместится справа от великого князя…

Мы провозились с рассадкой ещё минут сорок. Я в этом разбирался хуже Дениса — у нас в Доме до сих пор обходились без таких сложностей, — но Денис, выросший в графской семье, знал придворный этикет до мелочей. Я только подсказывал по нашим гостям.

Когда мы закончили, Денис откинулся в кресле, потянулся и вздохнул.

— Знаешь, Саша, у меня уже голова кругом. Скорее бы это всё закончилось. Хочу просто жить с Леной, без этих торжеств…

— Это мы ещё свадьбу готовить не начали, — усмехнулся я.

— Прямо сейчас даже думать об этом не могу…

Я поднялся.

— И не нужно. Всему своё время. А я тогда поеду, нужно проконтролировать работу в мастерской.

— Спасибо, Саша, — устало улыбнулся Денис. — Не оставил меня наедине с этим светским кошмаром.

Я кивнул и вышел.

Глава 3

Через несколько дней после моего визита к Денису дом окончательно вошёл в новый ритм.

Лена понемногу привыкала к новой тяжести на руке, Лидия Павловна перестала хитро поглядывать на дочь. А Марья Ивановна, вероятно, решила, что чем невеста полнее, тем лучше, и пыталась откормить отбивающуюся от дополнительных порций оладий сестрицу.

Словом, страсти понемногу улеглись, а я, наконец, мог вернуться к работе.

В мастерской я провёл всё утро. Воронин, узнав о заказе на канделябры ещё в субботу, успел отлить две черновые серебряные основы — массивные, на шесть свечей каждая, с широким круглым подом и витым стволом. Сейчас он, склонившись над верстаком, аккуратно снимал литейные заусенцы напильником и тихо ругался, видимо, на самого себя.

— Заметку себе сделаю, — пробормотал он, увидев меня. — В следующий раз форму немного по-другому посажу. Тут вот по нижнему краю у меня неровно вышло. Терпимо, но я заметил.

— Никто не заметит, — отозвался я. — Да и вы сейчас всё исправите.

— Я заметил, этого достаточно, — буркнул Воронин.

Не только мы с отцом слыли перфекционистами…

— Понимаю.

Холмский в дальнем углу колдовал над контуром стабилизации света — я решил дать ему попробовать себя в нестандартном проекте. Хочешь вырасти — учись думать, и у Холмского появилась новая возможность проявить себя.

На рабочем столе у Николая стояла пробная свеча в маленьком держателе, а под ней — образцы самоцветов низшего порядка. Николай по очереди подносил палец к разным точкам и негромко цокал языком, проверяя отклик. Свеча горела ровным, спокойным золотистым огоньком, без характерного мерцания живого пламени.

— Кажется, у тебя получается, — отметил я.

— Получается, но с низшими самоцветами эффект не особо заметен. А со средними я не имею права работать… — Холмский взглянул на меня. — Александр Васильевич, я ещё хочу прибавить второй слой, на уровне самого подсвечника. Так контур пойдёт сквозь свечу и стабилизирует не только пламя, но и сам процесс горения. Свеча будет сгорать ровно, без потёков, чуть дольше. Это для столовой важно — чтобы за длинный ужин не пришлось менять свечи.

— Хорошая идея, Николай, — улыбнулся я. — Попробуй.

Затем я подошёл к Воронину и взял в руки одну из черновых основ. Тяжёлая, добротная, серебро высокой пробы. Я задумчиво покрутил её под лампой.

— У меня идея.

— Слушаю, Александр Васильевич.

— Канделябры по плану парные. Симметричные. Так?

— Так.

— А давай сделаем их парой, а не близнецами.

Воронин остановил напильник и посмотрел на меня.

— Поясните.

— Это ведь подарок для двоих, — сказал я. — Денис и Лена — люди разные. Сделаем так: один канделябр — со строгой гравировкой, чёткие линии, минимум камней. Второй — с гравировкой более живой, цветочной, и пару скромных топазов в основании. Издалека они будут выглядеть почти одинаковыми, но вблизи сразу станет ясно, что один «он», а другой «она».

Воронин несколько секунд смотрел на меня. Потом медленно положил напильник на верстак.

— Мне идея нравится. Только давайте обсудим, где какой сделаем.

Я взял со стола маркер, чтобы накидать поправки прямо на доске. В этот момент дверь мастерской приоткрылась, и заглянула Лена.

Сестра была в деловом сером костюме — собиралась куда-то, скорее всего, к поставщикам. На безымянном пальце мерцал бриллиант. Лена за прошедшие дни уже пообвыклась с ним — больше не прятала руку, но и не выставляла напоказ.

— Саша, у меня к тебе одна бумажка. Накладная по дополнительному серебру для канделябров, нужна твоя подпись.

— Давай.

Я взял лист, бегло пробежал глазами, поставил подпись и вернул.

Воронин, до того сосредоточенно изучавший верстак, поднял голову и сделал героическое усилие, пытаясь не пялиться на кольцо. Получалось у него средне. Я заметил, как он украдкой взглянул на руку Лены и тут же отвёл глаза.

— Елена Васильевна, — произнёс он наконец не выдержав. — Поздравляю вас, от души.

Лена слегка покраснела.

— Спасибо, Сергей Петрович.

— И с кольцом красивым. И с женихом серьёзным.

Лена окончательно зарделась, помахала нам бумажкой и быстро вышла. Воронин некоторое время молча работал напильником.

— Хороший человек её жених, — пробормотал он минуты через две. — И сам не дурак, и семья влиятельная.

— Это правда, — отозвался я.

— Будем надеяться, ваша сестра нашла своё счастье, — заключил Воронин, потом поднял на меня глаза. — Дайте Бог теперь и вам его обрести, Александр Васильевич.

Я не нашёлся что ответить, и просто кивнул.

***

Ближе к вечеру я набрал номер Дяди Кости. Тот снял трубку на третьем гудке.

— Александр Васильевич, — раздался знакомый бархатный голос. — Надеюсь, вы с хорошими новостями?

— Константин Филиппович, добрый день. Не уделите ли мне час этим вечером? Есть о чём поговорить по нашему общему делу.

— Смогу сегодня в восемь. «Ротонда», как обычно.

— Договорились.

Через пару часов я оказался в фойе отеля. «Англетер» встретил меня хорошо знакомым полумраком, тяжёлыми бархатными портьерами, запахом старого дерева и дорогой кожи. Швейцар кивнул мне, как старому гостю. Консьерж проводил в «Ротонду», не задавая вопросов.

Дядя Костя поднялся мне навстречу.

— Александр Васильевич! Слышал новости. Поздравляю вашу семью! Я-то думал, что вы совсем позабыли о моём заказе.

— Ну как можно такое забыть, Константин Филиппович, — ответил я, подав руку авторитету и устроившись в кресле напротив него. — Однако события на нас сыпались плотно. Сначала китайцы, потом помолвка сестры — у меня в графике в иные недели даже сон не помещался.

— Слыхал, слыхал… — Дядя Костя широко улыбнулся. — От души рад за вашу сестру. Ушаковы — род серьёзный.

Он плеснул в два стакана коньяк и подал один мне.

— Итак, Александр Васильевич, чем порадуете?

— По «Сингулярности» материалы почти собраны. Чёрные мелкие бриллианты — есть, я купил их в Антверпене. Мелкие цветные есть у нас в хранилище. С металлами тоже всё в порядке. Пока проблема с центральным камнем. Пока что я не нашёл подходящего по своим каналам. Я уже начал думать, что придётся лететь в Бомбей…

— Не придётся, — спокойно отозвался Дядя Костя.

Он открыл ящик стола, достал небольшой футляр в коричневой коже и положил на стол передо мной.

— Откройте.

Я взял футляр — стандартная антверпенская упаковка с фирменной восковой печатью одного из частных торговцев, чьё имя мне, как ни странно, было неизвестно.

— Печать разрушаем? — спросил я, глядя на Дядю Костю.

— Конечно!

Я сломал печать, откинул крышку и уставился на содержимое футляра.

На белоснежном бархате лежал чёрный бриллиант редкой красоты.

Размер — около карата с небольшим, может, карат и десять сотых. Огранка — фантазийная, неклассическая, в виде объёмного восьмигранника. И цвет превосходный — без серости и коричневых оттенков. Глубокий и густой чёрный, в котором свет просто пропадает.

Я надел перчатки, достал лупу и начал изучать камень внимательнее.

Чистота — характерная для чёрных бриллиантов: множественные включения, образующие тот самый «угольный» эффект. Огранка ровная, без сколов. Сертификат с печатью одного из крупных африканских добывающих домов — я его узнал.

И, главное, магическая активность.

Я провёл пальцем над камнем, не касаясь. Сила отозвалась сразу, упругим эхом. Это была настоящая, рабочая активность чёрного алмаза — редкая, очень редкая. Чёрные бриллианты вообще редко бывают магически активными, и я искал такой камень два месяца через все мыслимые каналы.

— Константин Филиппович, — медленно произнёс я, поднимая на него глаза. — Где же вы нашли такую прелесть?

— Я же обещал поискать сам, — отозвался авторитет, чуть улыбаясь. — И поискал. Нашлась эта прелесть в Бомбее. Три недели мои люди вели переписку с владельцем и, наконец, сторговались. Приехал три дня назад. Хотел вам показать на днях, да вы первый позвонили.

— Это именно то, что нужно, — сказал я честно. — Лучший центральный камень для «Сингулярности», какой я мог себе представить. Спасибо.

— К чему благодарности? Это же мой заказ, — подмигнул Дядя Костя. — Так что в моих интересах найти лучшее из лучшего. Считайте это моим вкладом в красоту.

— Принимается, — отозвался я. — Тогда камень я забираю в работу.

— Забирайте, конечно. И, Александр Васильевич, — он чуть прищурился, — я рассчитываю увидеть готовое яйцо до вашего отъезда в Китай.

— Разумеется, — кивнул я. — К отъезду в Поднебесную я хочу закрыть «Сингулярность» полностью.

В машину я сел с непривычно лёгким ощущением между лопаток. Самый больной вопрос по «Сингулярности» был закрыт. Теперь у нас был весь материал, нужный для этого проекта. Дальше — только руки мастеров и время.

Но и того и другого у меня было мало.

***

А на следующий день к нам зашёл господин Сюй.

Я пригласил его ещё накануне, после возвращения из «Англетера». Решил не откладывать — два месяца до отъезда казались большим сроком, но я по опыту знал, что любой запас времени сжимается со страшной скоростью, когда нужно сделать сразу много важных дел.

Сюй пришёл точно ко времени с небольшой кожаной папкой под мышкой.

Лидия Павловна вышла к нему в холл первой.

— Господин Сюй! Очень рада вас видеть.

— Лидия Павловна. — Сюй коротко поклонился. — Польщён приглашением.

— Прошу в малую гостиную. Чай мы приготовили в саксонском.

Я успел заметить, как у Сюя на долю секунды дрогнула бровь. Саксонский сервиз мы доставали редко и только для особых гостей — мать таким образом проявляла подлинное уважение, не размениваясь на слова.

Мать провела его в гостиную. На круглом столе уже стоял саксонский сервиз — белый фарфор с тончайшей золотой нитью по краю, такой, какой подавали ещё бабушке Александра. Чай был зелёный, китайский, из тех запасов, что Сюй некоторое время назад подарил нам в знак расположения.

Лена, проходившая через гостиную с папкой бумаг, заглянула.

— Добрый вечер, господин Сюй.

— Добрый вечер, Елена Васильевна. — Сюй поднялся, склонил голову. — Позвольте поздравить вас с помолвкой.

— Спасибо, — улыбнулась сестра.

Сестра постояла ещё секунду, улыбнулась и ушла к себе.

А мы взялись за дело.

Сюй раскрыл свою кожаную папку и достал стопку аккуратно отпечатанных листов.

— Александр Васильевич, я подготовил для нашей с вами работы что-то вроде программы. Если вы и Василий Фридрихович не возражаете, я предложу её сейчас, а вы поправите, что сочтёте нужным.

— Излагайте.

— Первое и самое главное. Поднебесная — не страна, где можно работать по европейским правилам. Там работает один принцип, и этот принцип — символика. У вас в каждой работе будет несколько смыслов одновременно: материал, цвет, форма, число элементов, направление узора. Если хотя бы один из этих смыслов противоречит другому, опытный придворный это увидит и сочтёт за невежество. Поэтому первое, что нам нужно, — это разобрать каноны.

Я кивнул и взял карандаш.

— Цвета, — продолжал Сюй. — Главные имперские цвета — жёлтый и красный. Жёлтый — только для императорской семьи, использовать в изделиях его нужно крайне осторожно и только с дозволения правителя. Красный — праздничный. Белый — траурный, ни в коем случае не для радостных подарков. Чёрный — нейтральный, иногда строгий. Синий и зелёный — благоприятные.

Я делал пометки в блокноте.

— Числа тоже очень важны. Восьмёрка — счастливое число, означает богатство и процветание, её любят. Шестёрка — благоприятная. Девятка — императорское число, ассоциируется с самим Сыном Неба, ею злоупотреблять нельзя. Четвёрка — крайне несчастливая, потому что иероглиф «четыре» звучит почти как иероглиф «смерть». Никогда не делайте четыре элемента в композиции. Никогда.

Я подчеркнул в блокноте «4 — НЕТ» дважды.

— Материалы — тоже особая история. Нефрит — священный камень, и любая работа с нефритом будет высоко оценена, но требует огромной точности. Я бы посоветовал вашему Дому привезти с собой несколько нефритовых заготовок и обработать их уже на месте, под конкретного заказчика. Жемчуг — тоже крайне почитаем, особенно любят крупный пресноводный. Янтарь ассоциируется с долголетием. Кораллы — особенно красный коралл — также крайне любимы при дворе.

— Янтарь у нас в этой роли уже сработал, — заметил я.

— И сработал блестяще. — Сюй слегка улыбнулся. — И, кстати, по моим сведениям, вдовствующая императрица была очень тронута подарком. Она хранит чароитовое яйцо в личных покоях.

Я улыбнулся.

— Непременно передам эту новость отцу и мастерам. Для них это высшая похвала.

— Но вернёмся к лекции. Символика имеет высочайшее значение. Я начну с самых очевидных моментов. — Сюй перевернул лист. — Дракон связан с императором. Феникс — с императрицей. Журавль — долголетие. Карп — упорство и удачу. Лотос — чистоту. Пион — благополучие. Слива — стойкость. Учитель и ученик — преемственность. Это всё канонические образы. Любой из них вы можете использовать смело, никого не оскорбив.

Я записал всё. Заметил, что блокнот мой за двадцать минут превратился в довольно подробный конспект — а ведь Сюй только начал.

— Александр Васильевич, — он сделал паузу, — это лишь вершина айсберга. Я предлагаю заниматься два раза в неделю по два часа. К отъезду вы будете знать столько, сколько нужно, чтобы не совершить грубых ошибок и проявить почтение, которое непременно оценят. Свободно говорить по-китайски вы не научитесь — для этого нужно лет десять. Но базовые формулы вежливости, приветствия, тосты, благодарственные слова — да. Этого, в сочетании с моим присутствием как переводчика, будет более чем достаточно.

— Согласен.

— Дополнительно я подготовлю для вас обзор по нынешней дворцовой моде. Кто сейчас в фаворе, кто в тени, какие вкусы у наследника, какие — у императрицы и у вдовствующей императрицы. Это информация, которой не найти в книгах, но у меня есть связь с несколькими придворными.

— Это бесценно, — заметил я. — И очень нам поможет.

— Тогда предлагаю понедельник и четверг, шесть пополудни.

Я сверился с расписанием в телефоне и кивнул.

— Понедельник и четверг подходят.

***

Я поднялся к себе в кабинет уже после ужина.

На столе ждал конверт. Лакей принёс его ещё днём, но я забегался и не успел распечатать. Плотная кремовая бумага, дорогое тиснение, идеальный отпечаток герба на сургуче…

Я взял со стола нож для бумаги и аккуратно вскрыл конверт.

«Граф и графиня Ушаковы имеют честь пригласить Александра Васильевича Фаберже на вечер по случаю помолвки их сына, директора Департамента магических артефактов Дениса Андреевича Ушакова, с дочерью Грандмастера Василия Фридриховича Фаберже — Еленой Васильевной Фаберже.

Приём состоится двадцать восьмого августа в семь часов пополудни во дворце графов Ушаковых на Фурштатской улице. Просим подтвердить присутствие до пятнадцатого числа…»

Я взглянул на подпись старшего Ушакова и улыбнулся. Да уж, отец Дениса соблюдал все правила даже в мелочах.

Я положил приглашение на стол. Постоял несколько секунд, потом наклонился и открыл нижний ящик.

Под папкой текущих заказов лежал мой альбом для эскизов в кожаном переплёте. Я достал его, открыл на последней заполненной странице. Эскиз броши в форме листа гинкго смотрел на меня — изящный, неторопливый азиатский силуэт, в углу был мой карандашный набросок зелёного турмалина у основания.

Я взял карандаш и подправил ещё одну линию у черенка — она там сходилась немного резковато. Но я придумал, как сделать её более плавной.

Потом ещё подумал и приписал в углу маленькую пометку: «Турмалин, лучше с золотистым оттенком. Может быть, с тонкими прожилками».

И прикинул сроки. Канделябры сейчас были в приоритете параллельно с «Сингулярностью». Плюс подготовка к Поднебесной с Сюем. Приём двадцать восьмого числа, а ещё начало подготовке к самой свадьбе, пусть она и состоится лишь следующей весной. Если работать по ночам, как привык, — можно успеть сделать брошь до двадцать восьмого…

Я провёл карандашом ещё пару штрихов, но вдруг остановился.

Нет.

Всё же не нужно. Не сейчас.

Этот вечер будет праздником Лены и Дениса. Я не хотел оттянуть даже малейшей доли внимания на себя. Пусть они насладятся счастьем и любовью.

Так что в тот вечер я выйду к Самойловым без подарков и без жестов. Да, я хотел сделать особенное украшение в подарок Алле, но не желал, чтобы её родители расценили это как попытку их подкупить.

Я выйду туда как наследник Дома Фаберже. Как Грандмастер восьмого ранга. Мастер, чьё имя за этот год прозвучало уже при двух императорских дворах. И мне не нужно пытаться привлечь их внимание. Самойловы должны сами взглянуть на мою семью иначе.

Если всех наших достижений Самойловым покажется мало — тут уже никакая брошь не поможет.

Так что брошь будет потом. Когда станет понятно, нужна ли она вообще.

Глава 4

Связанный с помолвкой ажиотаж начал понемногу утихать.

Газетчики выдохлись, корзины с цветами в холле и открытки сменились стопками деловой почты. А я наконец-то смог вернуться в мастерскую, где меня ждали вещи куда более приятные, понятные и привычные.

К концу недели подарочные канделябры были почти готовы.

Воронин довёл обе основы до того состояния, когда придраться уже не к чему, — но, разумеется, всё равно придирался. Я застал его склонившимся над «женским» канделябром, тем, что с живой цветочной гравировкой и парой скромных топазов у основания. Мастер водил по серебру кусочком замши, ловил блик под лампой, хмурился и снова водил.

— Что не так? — спросил я.

— Всё так, — проворчал он. — Просто полирую, нужно на полировке проверить все изъяны.

Я покачал головой.

— Сергей Петрович, вы это серебро полируете уже в третий раз. Оно скоро само начнёт вырабатывать электроэнергию.

— Ну и пусть, — буркнул Воронин. — Это подарок для Елены Васильевны! А он должен быть совершенным, под стать вашей сестрице! Лучше я уж лишний день потрачу на проверку, чем случайно что-нибудь упущу…

Спорить с ним смысла не имело. Будучи и сам перфекционистом, я его прекрасно понимал. Впрочем, у нас это качество выходило за рамки семейного. Профессия требовала особого внимания даже к мельчайшим деталям. Но Воронин был первым даже среди перфекционистов.

А в дальнем углу колдовал — во всех смыслах — Коля Холмский.

Я подошёл тихо, чтобы не сбить подмастерье. Николай сидел над «мужским» канделябром и потихоньку заканчивал второй слой контура., который сам придумал на прошлой неделе. На экспериментальном образце получилось пустить стабилизацию не только по пламени, но и по самому телу подсвечника, чтобы свеча горела ровно, без потёков, и тянула чуть дольше.

Сейчас на держателе горела пробная свеча. Огонёк горел неподвижно, словно нарисованный, — ни мерцания, ни дрожи. Под ним на серебре едва заметно светилась артефактная вязь.

— Держит? — спросил я.

— Ещё как… — Холмский не отрывал взгляда от пламени, словно боялся, что стоит моргнуть, и всё развалится. — Вторые сутки горит на одном фитиле. Александр Васильевич, я тут самоцветы поменял — взял не горный хрусталь, а пару халцедонов помельче. С халцедоном воздух идёт чище. Огонёк сразу встал.

Я посмотрел на ровное пламя, на спокойную золотистую вязь, на сосредоточенное лицо вчерашнего выпускника академии — и поймал себя на том, что горжусь этим пареньком.

— Молодец, Николай, — сказал я просто. — Это первая твоя работа как артефактора после получения ранга. И она очень хорошая.

Холмский покраснел, смущённо улыбнулся и уткнулся обратно в подсвечник. Похвалу он принимал скромно, словно всё никак до конца не мог поверить в собственные силы.

Дверь скрипнула. В проёме показался силуэт Лены.

— Саша, пришёл счёт по платине. Посмотри, всё ли по расчётам верно. Сразу тогда отправлю в банк.

Я пробежал глазами по строчкам, кивнул и вернул бумагу сестре.

— Да, всё вено. Мы как раз небольшой запас взяли под эксперименты с «Сингулярностью».

— Ага, спасибо. — Она задержалась на пороге, окинула взглядом мастерскую — канделябры, верстаки, разложенный инструмент — и вдруг улыбнулась. — Красиво у вас тут…

— Это пока я не начал ломать голову над одной штукой, — отозвался я. — Через час тут будет полный бардак.

Лена фыркнула и ушла. А я спустился выпить кофе и собраться с мыслями.

Потому что с канделябрами всё было ясно. А вот с «Сингулярностью» — ещё нет.

Материалы я, наконец, собрал все до единого. Мелкие чёрные бриллианты лежали в хранилище россыпью, как горсть угольной крошки. Цветные самоцветы среднего порядка из нашей коллекции. Серебро, золото, платина. И главное — центральный камень. Активный чёрный бриллиант от Дяди Кости фантазийной огранки, глубокий и густой, как безлунная ночь.

Всё это было. Дело оставалось за малым: заставить всё это работать не на бумаге, а в реальности.

Лезть сразу в предварительный макет яйца я не собирался и решил сперва опробовать идеи на контрольной пластине. Обычная проба контура на серебряной плашке: центральное гнездо под чёрный камень, кольцо мелких чёрных вокруг, несколько закрученных нитей из прозрачных бриллиантов как имитация хвостов галактики… Словом, маленький прототип.

Замысел был красив. Я придумал его ещё месяц назад и до сих пор им любовался.

Нити стихии воздуха шли по каналам не наружу, а внутрь — спиралью, к одной точке. К центральному камню. Там, в этой точке, они должны были сойтись, сжаться, слиться в одно — и вспыхнуть единым импульсом, который подхватит кольцо мелких чёрных бриллиантов и раскинет по всему яйцу. Точка бесконечной плотности, в которой потоки силы преображаются и становятся едиными.

Сингулярность.

Дверь кабинета приоткрылась — на этот раз без стука. Марья Ивановна внесла поднос с кофейником и тарелкой, от которой шёл пар.

— Александр Васильевич, голубчик, вы с утра опять так ничего и не поели, — объявила она тоном, не предполагающим возражений. — Съешьте весь пирог! С творогом испекла, как вы любите.

— Спасибо, Марья Ивановна, — рассеянно кивнул я. — Чуть позже съем.

— «Позже» у вас как наступит после полуночи, знаю я вас… — Она всё же опустила поднос на свободный край стола, подальше от камней, и недовольно оглядела разложенный инструмент. — Сидит, понимаешь, голодный, над своими каменюками.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Это не просто каменюки, душа моя. Каждый из них — орудие, которое можно обратить как на созидание, так и на разрушение.

— Тем более нечего над ними голодному горбатиться, — отрезала Марья Ивановна и удалилась, оставив за собой запах ванилина и свежей выпечки.

Есть я, разумеется, не стал. Перед тонкой вязью руки должны быть пустыми и спокойными, а сытый человек добреет и теряет хватку. Кофе себе, впрочем, я налил.

Я нанёс вязь резцом — тонко, на пределе, два часа почти не дыша. Посадил по гнёздам дорожки галактик, выложил кольцо мелких чёрных. Центральное гнездо пока оставил пустым. А затем откинулся на табурете, размял пальцы и посмотрел на свою работу.

На чернёном серебре лежал крошечный кусочек космоса. Оставалось вдохнуть в него жизнь.

Я сел поудобнее, выровнял дыхание и взял пинцетом центральный камень.

Чёрный бриллиант лёг в гнездо мягко, как влитой. Я чуть подогнул крапаны и проверил посадку. Сидит, не качается. Хорошо.

Контур замкнулся.

Я положил ладонь над пластиной, не касаясь, и потянулся к камням силой. ПРозрачные алмазы вспыхнули, озарив поверхность стола радужными бликами.

Вязь загорелась. И на одну секунду это было прекрасно.

Линии силы потекли по спирали к центру, вязь светилась серебром, кольцо мелких чёрных бриллиантов дрогнуло, готовясь подхватить вспышку. Но…

В центре, там, где все линии должны были слиться в единый поток силы, который чёрные алмазы распределят по поверхности яйца, не произошло ровным счётом ничего.

Чёрный камень молчал. И пил.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Сила уходила в центр — и не возвращалась. Не было ни вспышки, ни импульса, ни отдачи. Стихии текли в чёрную точку и пропадали, как вода уходит в сухой песок.

— Это что ещё за чертовщина? — пробормотал я и поднёс ладонь к конфигурации.

Нет, это не был мёртвый камень. Я повидал их достаточно, чтобы определить безошибочно. И будь это проклятый самоцвет, его я бы определил ещё в кабинете Дяди Кости.

И всё же чёрный каратник ужасно не хотел дружить с собратьями. Он поглощал потоки стихии ветра, которые я пропустил по линиям камней на платиновых нитях и… Просто накапливал эту силу в себе.

Я добавил мощности во все четыре канала разом.

Камень почти мгновенно впитал импульс. И словно попросил ещё.

Он не вспыхнул, не отдал, не сделал хоть что-нибудь полезное — он просто жадно принимал энергию. Сила полилась в него рекой, и река эта исчезала без следа. А потом я ощутил, как тяга пошла обратно — по каналам, мимо стихийных камней, ко мне. Аккуратно, почти ласково. Чёрная точка распробовала источник побольше и потянулась к нему.

К моему резерву.

Вот это уже было лишним.

Я разорвал контур.

Резко, грубо — просто отдёрнул руку и захлопнул каналы. В мастерской резко стало тихо, только где-то капал кран да Воронин у своего верстака замер с замшей в руке.

— Александр Васильевич? — осторожно подал голос Холмский. Он привстал, вытягивая шею. — Что-то не так с контуром?

— С контуром всё так, — отозвался я, не отрывая взгляда от плашки с самоцветами. — Контур безупречный. Проблема в том, что в центре у меня не камень, а дыра. Мы хотели сымитировать Чёрную дыру — мы получили её в реальности…

Взъерошенная голова Холмского показалась справа. Парень во все глаза таращился на камни.

— Который из них? Большой?

— Ага, — отозвался я. — Поглощает импульсы, которые идут от других самоцветов.

Глаза ученика в ужасе расширились.

— Так это же признак…

— Нет, это не мёртвый камень. Те — агрессивные. Этот реагирует только при непосредственном взаимодействии силой. Ты можешь сколько угодно держать его в руке — и он будет паинькой. Но стоит начать вливать в него энергию…

Холмский озадаченно почесал затылок.

— Впервые такое вижу…

— Признаюсь, я тоже.

Я выдохнул, дал себе минуту, затем взял другой алмаз покрупнее, заменил им пару прозрачных камней и переложил его чуть ближе к центру, чтобы сократить путь — и пустил всё заново. Мягче, осторожнее.

Камень сожрал и это. Впитал в себя, ну разве что не облизнулся.

Я погасил контур и долго сидел, глядя на крошечный чёрный камень, который только что съел немало энергии воздушной стихии и не подавился.

Холмский подобрался ближе. Стоял, переминаясь, — видно было, что вопросы распирали его так, что пар почти что шёл из ушей.

— Александр Васильевич, а почему он вообще берёт-то? — выпалил он наконец. — Ладно бы пустой, немагический. Или проклятый. Но проклятый сжигает силу, а этот… Как аккумулятор работает, получается? Сам по себе, без металлов?

— Подозреваю, что да, — согласился я. — И мне предстоит понять, что теперь делать с этой диковинкой.

Николай покивал, явно неудовлетворённый, и отошёл, бормоча что-то себе под нос. Голова у парня работала в нужную сторону. Жаль, что у меня самого пока было немного идей.

Подошёл Воронин. Постоял рядом, посмотрел на пластину, на меня, снова на пластину.

— Красивая вязь, — сказал он наконец. — Жалко…

— Спасибо, Сергей Петрович. Утешили.

— Я серьёзно. — Он почесал небритую щёку. — Я такого камня и не видел никогда, чтоб активный да чёрный. Может, его не в центр надо?

— Он задуман как центральный элемент композиции, — ответил я. — Так что-либо я как-нибудь его приручу, либо мне придётся объяснять Константину Филипповичу, почему его уникальный бриллиант останется лежать без дела.

Воронин покачал головой и вышел на перекур. А я завернул заготовку в бархат и аккуратно переместил в футляр.

Один Грандмастер хорошо, а два — лучше.

***

Василий Фридрихович сидел у себя с газетой и чашкой остывшего чая. На звук моих шагов он поднял глаза, посмотрел на футляр у меня в руках, потом на моё лицо — и аккуратно отложил газету.

— Не идёт, — угадал он, едва на меня взглянув.

— Не идёт. — Я развернул бархат и положил пластину на стол перед ним. — Контур чистый. Камни сели как надо. Вязь без разрывов. Активирую — и всё уходит в центральный камень и не возвращается. Он не фокусирует силу. Он её впитывает и не отдаёт.

Василий озадаченно на меня взглянул.

— Точно не мёртвый?

— Я бы почувствовал. Даже слабый. Здесь что-то другое.

Отец надел перчатки, взял лупу и склонился над пластиной. Долго рассматривал гнездо, крапаны, ход вязи. Потом, не касаясь камня, повёл над ним ладонью — медленно, как над горячей плитой.

Я видел, как у него едва заметно дрогнули брови. Тот же отклик, что почувствовал и я в мастерской. Упругий, голодный.

— Активируй, — сказал он. — На малой. Я посмотрю изнутри.

Я пустил силу — самую малость, тонкой струйкой. Отец закрыл глаза, вслушиваясь в контур своим чутьём. Несколько секунд он молчал, потом велел:

— Гаси.

Я погасил. Отец снял перчатки, откинулся в кресле и потёр переносицу.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? — спросил он.

— В том, что я взялся ставить чёрную дыру в центр ювелирного изделия?

— В том, что ты считал его обычным камнем. — Василий постучал пальцем по краю пластины. — Я только читал о таких камнях, и это большая редкость. Подобные встречаются только в Бразилии, в остальных местах чёрные алмазы обычные. Он сам по себе является резервуаром силы. Без специальной проверки, которая чаще всего и не нужна, этого не заметить. Я с таким сталкиваюсь впервые…

Я тяжело вздохнул.

— То есть он в принципе не подходит под нашу задачу.

— По такой артефактной схеме — нет. — Василий помолчал. — Ты выстроил воронку, которая льёт воду в бездонный колодец, и ждёшь, когда колодец перельётся. Он не перельётся, Саша. Он просто выпьет колодец. А потом примется за того, кто носит воду.

Я вспомнил ту аккуратную, ласковую тягу, что потянулась ко мне по каналам. И поёжился.

— Это я заметил. А если поставить буфер? — спросил я, цепляясь за первое, что пришло в голову. — Камень-посредник между стихиями и центром. Дросселировать подачу. Пусть пьёт ровно столько, сколько ему отмерено, и ни каплей больше.

Отец качнул головой.

— Замедлишь утечку — и только. Буфер сдержит поток, но не изменит природу камня. Перельётся он от этого? Нет. Вспыхнет? Нет. Ты получишь контур, который не пьёт взахлёб, а сосёт по глоточку, ровно и бесконечно. Не голодный зверь, а тихий покойник. — Он усмехнулся невесело. — Поздравляю, ты придумал, как сделать мёртвое изделие более экономным способом.

Я закрыл глаза. Логика была железная и оттого особенно противная.

Какое-то время мы оба молчали. За окном по Большой Морской прошуршала машина, где-то внизу Марья Ивановна гремела посудой — мирные, бытовые звуки, до тошноты не вязавшиеся с тем, что у меня на столе лежал сорванный заказ.

— Заменить камень нельзя, — сказал я наконец. Не спросил — сам себе подтвердил приговор. — Если поставить в центр обычный чёрный бриллиант, пассивный, всё заработает. Но Дядя Костя будет недоволен. Он дорого заплатил за этот чёрный камень и хочет видеть в яйце именно его.

— Именно, — кивнул отец. — Та самая вещь, которая сделает изделие по-настоящему уникальным, и есть та, что его ломает.

— Прекрасно. — Я устало потёр глаза. — А ещё канделябры через неделю. Приём двадцать восьмого. Сюй два раза в неделю с китайскими тонкостями. И Дядя Костя, который желает получить готовое яйцо до моего отъезда в Поднебесную. То есть, считай, через два месяца.

Я взял пластину со стола и повертел её под лампой.

— Так, может, его и правда нельзя ставить в центр, — сказал я тихо. — Может, активный чёрный алмаз в принципе нельзя сделать сердцем контура. И за два месяца я от него ничего не добьюсь.

Отец посмотрел на меня. Без жалости — её в нашем деле не водится, — но внимательно.

— Может, и нельзя, — согласился он. — А может, мы просто не с той стороны на него смотрим.

Он встал, прошёлся до окна, постоял, глядя на улицу.

— Иди спать, Саша, — сказал он, не оборачиваясь. — Утро вечера мудренее. Сейчас ты ненавидишь этот камень, а ненависть — плохой советчик в ювелирном деле.

Я кивнул, завернул пластину обратно в бархат и пошёл к себе.

Спать я, разумеется, не лёг.

Я сидел в кабинете, гонял в голове схему так и эдак, и одна мысль не давала покоя — не та, что мучила весь вечер, а другая, неудобная, заноза. Я всё пытался придумать, как заставить камень наполниться.

А что, если задача в принципе не в том, чтобы он наполнился?

Глава 5

Следующие несколько дней я провёл в войне с чёрным бриллиантом — и проиграл ему вчистую.

Я перебрал всё, что мог придумать. Менял геометрию вязи, разносил стихийные нити, ставил буфер из лунного камня, дробил подачу на короткие импульсы. Камень принимал любую конфигурацию с одинаковым невозмутимым аппетитом. Пил всё, что давали, и просил добавки. Один раз я даже попробовал зайти с обратной стороны — пустить силу не в него, а мимо, в обход, в надежде, что он позавидует и сам потянется на свет.

Не вышло. Негодяй словно дожидался, пока я отвлекусь, и тихо потянул из общего потока.

К концу третьего дня я смотрел на этот каратник с уважением соперника на ринге. Так смотрят на противника, который раз за разом кладёт тебя на лопатки и при этом даже не вспотел.

А вскоре думать о чёрной дыре стало некогда. Потому что наступило двадцать восьмое августа — день торжественного приёма во дворце Ушаковых.

Дом гудел с самого утра, как растревоженный улей. Где-то наверху Лена в третий раз меняла причёску, горничная носилась между этажами с утюгом наперевес, а Лидия Павловна пыталась придать этому хаосу хоть какой-то порядок.

Я застёгивал запонки, когда в кабинет заглянул отец.

Василий уже был во фраке. На груди сверкали драгоценными переливами знак Грандмастера девятого ранга и орден Святой Анны первой степени. Выглядел он отлично — благородная седина на висках, идеально прямая спина и уверенное спокойствие в глазах.

— Готов, Саша? — спросил он.

— Почти. — Я расправил отвороты и надел свой знак Грандмастера восьмого ранга. — Канделябры внизу?

— Холмский всё упаковал. В двух футлярах, с лентой. — Отец оглядел меня с ног до головы и едва заметно кивнул. — Хорошо выглядишь. Хотя ещё немного — и придётся ушивать тебе одежду.

Я лишь усмехнулся. Да, в последние дни снова забывал поесть. Дурная привычка — забывать об обеде, увлёкшись работой.

Отец помог мне собраться, и мы спустились в холл дожидаться наших дам. Лидия Павловна спустилась первой — в новом элегантном серебристо-бежевом платье и манто. Из драгоценностей она выбрала комплект с природными цирконами бледно-жёлтого цвета. Это была работа моего сына Агафона в период его увлечения цветными камнями. Как артефакт этот комплект работал средне, но привлекал внимание изящностью линий.

Лена спустилась последней — и весь дом на секунду притих.

На ней было голубое шёлковое платье точь-в-точь под цвет бриллианта, что сверкал у неё на пальце. Родители разрешили ей надеть фамильный гарнитур из платины с бриллиантами. Серьги, колье и изящный браслет дополняли простой крой платья и превращали образ Лены в сказочный.

— Ну как? — спросила она, останавливаясь на нижней ступени.

— Словно дочь речного царя, — улыбнулась Лидия Павловна. — Денису все обзавидуются!

— Саша, — Лена поймала меня за рукав и понизила голос, чтобы не слышали родители. — А если я что-нибудь не то скажу? Там же будет великий князь, послы…

— Скажешь «спасибо» и улыбнёшься, — ответил я. — Это всё, что от тебя сегодня требуется. Остальное — забота хозяев. Ты сегодня не управляющая, ты невеста. Редкий случай, когда можно вообще ничего не решать. Просто стой, улыбайся и говори всем любезности.

— Звучит ужасно, — призналась Лена.

— Один вечер можно потерпеть, — отозвался я. — Впрочем, на всякий случай советую привыкнуть.

Она фыркнула, но уже спокойнее. Страх лучше всего лечится делом, а если дела под рукой нет, сойдёт и сухая шутка.

— По машинам, — скомандовал отец. — Нам пора!

И мы поехали на Фурштатскую.

***

Дворец Ушаковых стоял на улице под номером пятьдесят восемь и даже одним своим фасадом вызывал у прохожих уважение и желание сфотографироваться на его фоне.

А любоваться и правда было чем. Немецкий классицизм, ренессанс и капля барочной пышности — архитекторы собрали, казалось бы, несочетаемые стили в удивительно гармоничную композицию здания. А главной доминантой был широкий балкон, который держали на плечах каменные атланты.

Внутреннее же убранство было ещё внушительнее. Беломраморная лестница уходила вверх, к парадным гостиным. Сквозь два угловых перехода особняк просматривался едва ли не насквозь, и в этой простреливаемой анфиладе чувствовалась старинная дворцовая логика. Наборный паркет, лепнина, зеркала — всё было старинным, из позапрошлого и начала прошлого века. В простенках отбрасывали разноцветные блики старинные витражи.

Мы приехали раньше прочих гостей. По нынешним меркам мы были уже почти роднёй, а родне полагается являться загодя и участвовать в хлопотах, а не вплывать уже к накрытым столам.

Граф Андрей Петрович Ушаков встретил нас в верхней гостиной.

Высокий, сухой и прямой, как корабельная мачта. Лицо его сиятельства, как обычно, не выражало ни единой эмоции. По нему вообще было трудно понять, доволен его сиятельство или собирается спустить тебя с лестницы.

Граф пожал руку отцу, кивнул мне, склонился к руке Лидии Павловны — всё выверено, всё строго по этикету — и всё равно чуть холоднее, чем мне хотелось бы. Впрочем, Андрей Петрович слыл одновременно сухарём, скрягой и солдафоном по всему Петербургу, и было бы странно ожидать от него иного приветствия.

Зато супруга с лихвой компенсировала «эмоциональный диапазон зубочистки» — как в своё время метко выразилась Шувалова — его сиятельства.

Татьяна Львовна, мать Дениса, выпорхнула из глубины гостиной, всплеснула руками и устремилась к Лене так, словно не видела её десять лет.

— Леночка! Деточка моя! Ну дайте же я на вас посмотрю! — Она схватила сестру за руки, отступила на шаг, оглядела платье, ахнула, прижала ладонь к груди. — Ох, какая же красавица! Андрей Петрович, ты только посмотри, какова невеста! Какой профиль — хоть на камею! А стан! Я сейчас расплачусь, честное слово…

— Прошу, Татьяна Львовна, — мягко улыбнулась Лидия Павловна. — Вечер только начинается. У нас с вами ещё будет много моментов, чтобы расчувствоваться.

Сказано это было спокойно, без нажима — но графиня тут же послушно закивала и слёзы приберегла. В этом и была вся мать: ни одного резкого слова, а порядок наводила за полминуты.

Контраст, конечно, вышел показательный. С одной стороны — графская чета: лёд и пламя, муж-сухарь и жена, готовая разрыдаться от любого повода. С другой — мои родители: тихая сила и непробиваемое спокойствие. Рядом эти две пары смотрелись весьма интересно.

Но всё это было неважно. Потому что главными героями в этой комнате были только двое.

Денис стоял у окна во фраке, при всех регалиях, и не сводил глаз с Лены. А Лена, едва высвободившись из объятий будущей свекрови, нашла его взглядом и просияла. Они даже не разговаривали — просто смотрели друг на друга через всю гостиную, и от этого взгляда в комнате потеплело, словно кто-то незаметно разжёг камин.

Я отвёл глаза, стараясь не смущать молодых.

Денис, впрочем, поймал мой взгляд и подошёл сам — под предлогом поздороваться, а на деле, кажется, просто чтобы постоять рядом с кем-то, кто не будет от него ничего требовать ближайшие полчаса.

— Саша. — Он пожал мне руку. Ладонь была холодная. — Слушай, это нормально, что я волнуюсь сильнее, чем перед коллегией министерства?

— Абсолютно, — заверил я. — На коллегии тебя в худшем случае снимут с должности. А тут судьба решается…

— Спасибо, утешил. — Денис нервно усмехнулся, покосился на отца и понизил голос. — Твой-то батюшка спокоен. А мой будто полковник на императорском смотре…

— А это и будет своего рода смотр, — пожал плечами я. — Но он гордится, я уверен. Просто не умеет этого показывать.

Денис подумал, кивнул и немного расслабился. Впрочем, расслабляться всем присутствующим довелось недолго.

— Итак, господа, давайте сверим часы.

Граф Ушаков перешёл к делу с той же сухой деловитостью, с какой, надо полагать, командовал когда-то полком. Регламент был расписан по минутам.

— Гости съезжаются к семи. Великого князя встречаем у лестницы лично — я, графиня, и родители невесты. Официальная часть пройдёт в Танцевальном зале, в половине восьмого. Сперва моё приветственное слово, далее благословение родителей, затем вручение подарков. После — тосты гостей.

— Что делать мне? — деловито уточнила Лена.

— Вы с Денисом стоите в центре и принимаете поздравления, — отрезал граф. — Ваша единственная задача на сегодня — быть счастливой и красивой. С первым, я вижу, вы справляетесь. Со вторым, полагаю, проблем тоже не возникнет.

От графа это прозвучало почти как шутка. Татьяна Львовна даже позволила себе рассмеяться, но под строгим взглядом супруга притихла.

— В каком порядке будет вручение подарков? — спросил я.

— Сперва наш дар, как хозяев дома, — ответил граф. — Затем ваш, как родителей невесты. Потом — общие поздравления гостей.

К семи часам начали прибывать первые гости.

Я стоял рядом с отцом — чуть позади, как и положено брату невесты, — и смотрел, как по беломраморной лестнице поднимается весь цвет Петербурга.

Первыми прибыл сенатор Нечаев, следом за ним — граф Толстой с супругой, а за ними — Шувалова. Мы тепло приветствовали каждого гостя.

Наконец, прибыл великий князь Михаил Александрович — и все в зале выпрямились, приосанились. Почтил нас и министр двора Баранов. Были здесь и послы: британский, — чопорный до зубовного скрежета, и французский, наоборот, рассыпавшийся в любезностях всем встреченным дамам. Голова кружилась от мундиров, орденов, ароматов дорогого парфюма и блеска драгоценностей.

А затем я увидел их.

Граф Михаил Александрович Самойлов поднимался по лестнице неспешно, под руку с супругой. Графиня Наталья Алексеевна — безупречная, с идеально отточенной светской улыбкой. А чуть позади, на полшага, шла Алла.

С Самойловыми у меня была своя история — длинная, с шероховатостями и пока без развязки. Когда-то они смотрели на наш Дом сверху вниз, но с тех пор многое изменилось. Однако графиня Наталья Алексеевна была не из тех, кто меняет мнение. В этом плане они были уж очень похожи с отцом Дениса.

Что ж, раз у нас получилось заставить старшего Ушакова переменить мнение, быть может, получится и с Самойловыми?

Официальная часть началась ровно в половине восьмого.

К этому моменту в Танцевальном зале под хрустальными люстрами собрались все гости, и граф Ушаков взял слово. Говорил он коротко и сухо — быть может, чуть суше, чем следовало на подобном вечере. Он рассказал о старинном роде Ушаковых, о Доме Фаберже, чьё имя сегодня знают во всём цивилизованном мире. Сказал, что рад союзу.

Но кто по-настоящему радовался — так это его супруга. Радость и эмоциональность Татьяны Львовны в очередной раз скомпенсировала сухость его сиятельства. Мать Дениса то и дело промакивала слёзы батистовым платочком.

Потом министр двора граф Баранов выступил вперёд и развернул лист с двуглавым орлом.

— Поздравительное письмо от Его Императорского Величества, — провозгласил он, и зал стих.

Государь не приехал — был в Гатчине, — но прислал тёплые слова поздравления молодым и пожелание долгого и счастливого союза. Коротко, не без канцеляризма, но сам факт такого письма дорогого стоил. Я заметил, как у отца чуть распрямились плечи. Незримая поддержка государя и признание им наших заслуг — это было то, ради чего мы пахали последний год. И с этим все были вынуждены считаться.

Дальше последовало благословение родителей, а за ним — вручение подарков.

Первыми свой дар преподнесли Ушаковы. Графиня Татьяна Львовна, уже не сдерживая слёз, поднесла Лене плоский футляр старого тёмного бархата.

— Это принадлежало моей бабушке по матери, — проговорила она дрожащим голосом. — Старинный жемчуг, подаренный моей бабушке, когда та была фрейлиной императрицы. В нашем роду его всегда передавали женщинам… Теперь это твоё, Леночка.

В футляре лежали аккуратные бусы из крупного пресноводного жемчуга. Всего одна нить, застёжка из золота, но эта красота была вне времени. Не самоцветы, не блеск камней — другое. Тихое благородство старого рода. Лена ахнула и порывисто обняла графиню, и тут уже не выдержали ни та, ни другая.

— Спасибо! — выдохнула сестра, но её благодарность утонула в аплодисментах.

Затем настала наша очередь.

Отец кивнул мне, и я подал знак лакею. Канделябры внесли на двух подушках и поставили на стол перед молодыми.

— Дом Фаберже желает счастливой паре иметь дом, в котором всегда будет тепло и светло, — сказал Василий просто. — Это парные канделябры. Мы надеемся, что они украсят и сделают теплее ваши трапезы.

По залу прошёл одобрительный гул. Канделябры рассматривали, узнавали руку Дома, кивали. Великий князь Михаил Александрович подошёл ближе, оценил серебро, хмыкнул и поднял бокал.

— За мастеров, которые делают прекрасные вещи для жизни, а не только для музея, — произнёс он. — И за то, чтобы этот свет горел в новой семье долго. Горько кричать ещё рано, но — за жениха и невесту!

— За жениха и невесту! — отозвался зал.

Хрусталь звенел, французское игристое лилось рекой, Денис держал Лену за руку, и оба светились от счастья.

Великий князь между тем не спешил отходить. Он ещё раз оглядел канделябры, потом повернулся к отцу.

— Я слышал, Василий Фридрихович, вас ждут осенью в Поднебесной, — произнёс он негромко. — Я рад, что наш Двор одержал эту дипломатическую победу, и желаю вам успеха и вдохновения.

— Постараемся не посрамить имя, ваше высочество, — спокойно ответил отец.

— Не сомневаюсь, — кивнул великий князь и отошёл.

Я заметил, как переглянулись пара старых князей, а граф Баранов едва заметно улыбнулся отцу. А я, отступив на полшага в тень, в очередной раз заметил Самойловых.

Граф поднял бокал вместе со всеми. Графиня Наталья Алексеевна пригубила игристое и поверх бокала медленно обвела взглядом зал — нас, отца, орден на его груди, канделябры, Лену в ослепительном наряде. Оценивала, взвешивала и явно считала в уме, чего стоит этот новоиспечённый союз титула и таланта.

А Алла смотрела на меня.

Наши взгляды встретились. Всего на мгновение она мне улыбнулась и тут же опустила взгляд, потому что её мать была рядом.

Я поднял бокал и сделал глоток за молодых. И, пожалуй, ещё за кое-что, о чём вслух говорить было пока рано.

Тем временем официальная часть закончилась, и вечер мягко перетёк в фуршет.

Лакеи разносили игристое и закуски, гости разбрелись по анфиладе, разбились на группки, и над залами поплыл ровный гул светской беседы под аккомпанемент струнного квартета.

Меня перехватывали на каждом шагу. Кто-то поздравлял с помолвкой сестры. Кто-то будто между делом заговаривал о Поднебесной, прощупывая, правда ли Дом Фаберже пригласили к самому Сыну Неба.

Старый князь Голицын долго тряс мне руку и допытывался, не возьмёмся ли мы починить его фамильный перстень, в котором «камень потускнел, и душа из него ушла». Я вежливо обещал взглянуть. Души мы, конечно, не возвращали, но наверняка вещицу можно было отреставрировать.

Теперь имя нашего Дома звучало теперь иначе, чем год назад. Тогда нас в лучшем случае терпели. Сейчас — искали знакомства. Приятная перемена, чего греха таить.

Я двигался по залу, держа в руке бокал, и краем глаза следил за одной фигурой у дальних окон. Алла стояла возле матери, как привязанная, и слушала рассказы княгини Воронцовой. Графиня не отпускала дочь от себя ни на шаг, словно боялась, что та немедленно сбежит, стоит ослабить хватку.

Граф Самойлов, впрочем, прошёл мимо меня сам — близко, почти вплотную. Кивнул, сделал несколько комплиментов, задержал на мне взгляд на полсекунды дольше, чем требует простая вежливость, — и проследовал дальше, к группе министра двора.

Графиня тем временем что-то негромко сказала дочери. Алла кивнула, бросила на меня один короткий взгляд — и отвернулась.

Что-то назревало. Я пока не знал, что именно, но чутьё тихо подсказывало: скучать сегодня не придётся.

Я как раз раздумывал, не сбежать ли мне на балкон к атлантам — единственным во дворце, кому сегодня было хуже, чем мне, — когда рядом возник лакей.

— Александр Васильевич? — произнёс он негромко и поклонился. — Прошу прощения. С вами желали бы переговорить их сиятельства граф и графиня Самойловы.

Я поставил бокал на ближайший столик.

Ну вот. Началось.