Фаберже-6. Вызов триумфатору

Глава 1

Председатель комиссии развернул лист и поднял глаза на зал.

Двести человек не дышали. Я — тоже. Хотя полтора века учат контролировать дыхание, сердцебиение и выражение лица при любых обстоятельствах, этот момент был сильнее любой выучки. Сердце колотилось так, что знак седьмого ранга на лацкане, кажется, вибрировал.

— Комиссия рассмотрела все шесть работ, — произнёс председатель. Голос был ровным, официальным, размеренным — голос человека, привыкшего объявлять решения, от которых зависят судьбы. — И приняла единогласное решение.

Значит, без споров, без разногласий. Это само по себе было знаком — на конкурсах такого уровня единодушие случается редко. Либо одна работа настолько превосходила остальные, что спорить не о чем, либо…

Впрочем, я додумывать не стал. Потому что председатель продолжил.

— Прежде всего, комиссия отмечает исключительный уровень всех представленных работ. Каждая из шести является шедевром ювелирного и артефактного мастерства, достойным высочайшего признания. Работы, не занявшие призовых мест, будут преподнесены в дар членам свиты Его Величества императора Поднебесной и представителям китайской дипломатической делегации.

Милюков кивнул — сдержанно, с достоинством. Бертельс — тоже, хотя его кивок больше напоминал движение человека, проглотившего кость. Дервиз сидел неподвижно — невозмутимый, как часовой механизм собственного изготовления.

— Третье место, — председатель сделал паузу, достаточную для того, чтобы у всех присутствующих участился пульс, — присуждается работе «Меч Сына Неба». Автор — Грандмастер восьмого ранга Юрий Михайлович Бельский.

Аплодисменты. Бельский поднялся — по-военному, с прямой спиной и коротким поклоном. На его лице читалось сдержанное удовлетворение: третье место для мастера, чья специализация — оружие и доспехи, а не китайская культура, — результат более чем достойный.

— Второе место, — председатель перевёл взгляд, — присуждается работе «Небесный павильон». Автор — Грандмастер девятого ранга Григорий Константинович Осипов.

Осипов медленно поднялся и с достоинством поклонился. На его лице не было ни тени разочарования, ни грамма обиды. Для человека, который полвека назад уже был Грандмастером, второе место было не поражением, а — ещё одним достижением в коллекции, которая давно не помещалась на стену.

И если фаворит многих занял второе место, то первое…

Мир сузился до одной точки. До одного мгновения. До одного слова, которое ещё не было произнесено.

Председатель поднял лист чуть выше. Зал замер, как замирает маятник в верхней точке, прежде чем качнуться обратно.

— Первое место и главный приз Императорского конкурса ювелиров-артефакторов присуждается работе «Жемчужина мудрости».

Мне показалось, что на несколько мгновений я оглох. Кровь так стучала в ушах, что я едва слышал председателя.

— Автор — Грандмастер девятого ранга Василий Фридрихович Фаберже, — продолжил он.

Секунда тишины… И зал — взорвался.

Аплодисменты обрушились, как лавина — с грохотом, с силой, с почти стихийным неистовством. Кто-то крикнул «браво» — и крик подхватили, повторили, умножили.

Великий князь Алексей Николаевич снова поднялся, чествуя победителя. Его супруга — следом. За ними — первый ряд, второй, третий…

Стоячая овация. В Георгиевском зале Зимнего дворца. Всё же времена изменились. В прошлой моей жизни это было трудно даже представить.

Я молча стоял рядом с отцом, пока он наслаждался заслуженным признанием.

Я просуществовал полтора века, и за это время испытал многое: радость и горе, триумф и поражение, любовь и потерю. Но сейчас я испытывал нечто новое. Не радость, а нечто глубже, шире. Ощущение, что все линии — все нити, которые я тянул, сплетал, связывал — наконец сошлись в одну точку. И эта точка — здесь. Сейчас. В этом зале, в этих аплодисментах, в этом моменте.

Василий Фридрихович Фаберже стоял прямо, руки вдоль тела, лицо — неподвижное, как маска. Но маска не держалась. Подбородок чуть дрогнул, а глаза заблестели — но не от слёз, а от света, который шёл изнутри. Того самого света, который горел в яйце при активации. Свет мастера, который создал лучшее в своей жизни — и услышал подтверждение от мира.

Лена… Моя несгибаемая, железная, деловая сестра — плакала. Открыто, не стесняясь, прижав папку с документами к груди. Слёзы катились по щекам, и она не вытирала их. Первый раз в жизни я видел Лену плачущей на людях. Папка с документами — сметы, сертификаты, контракты — была мокрой от слёз. Но Лена не замечала. Или не хотела замечать.

Председатель продолжил — когда аплодисменты стихли настолько, чтобы его было слышно.

— Победители будут награждены денежной премией в размере от двадцати до пятидесяти тысяч рублей, а также орденами. Ордена будет избраны лично его императорским величеством и вручены на отдельной церемонии. И главное: занявшим призовые места присваивается статус Поставщиков Императорского Двора.

Поставщик Императорского Двора.

Герб на вывеске, орёл на документах, приоритет при дворцовых заказах. Мы вернули себе то, что уже когда-то нам принадлежало.

***

Фуршет развернулся в Белом зале — шампанское, канапе, позолоченные стены и хрустальные люстры. Зимний дворец умел принимать гостей: даже лёгкий перекус здесь выглядел как коронация.

Мы с отцом и Леной стояли в центре зала и принимали поздравления. Чиновники, дипломаты, военные, дамы. Каждый считал своим долгом подойти, пожать руку, сказать несколько приятных слов.

Отец принимал их с достоинством — спокойно, без показной радости, без чрезмерных поклонов. Грандмастер, получивший заслуженное.

Я фильтровал поток: кого подпустить ближе, кого вежливо перенаправить к Лене. Сестра уже высушила слёзы — мгновенно, как хороший боевой маг восстанавливает щит после удара, — и снова перешла в рабочий режим. Раздавала визитки, записывала контакты, назначала встречи.

Конкуренты подходили по одному. Каждый — со своим весом, со своей интонацией.

Первым к нам приблизился легендарный Осипов.

Старик появился из толпы, как будто материализовался из воздуха. Подошёл к отцу, взял его руку двумя ладонями — жест уважительный, почти отеческий.

— Такому мастеру не стыдно проиграть, Василий Фридрихович, — произнёс он. — Ваше яйцо — вещь, которая переживёт всех нас. Наших детей и внуков тоже. Для меня большая честь быть вашим современником.

Отец ответил — и в его голосе была та же весомость:

— Ваш павильон, Григорий Константинович, заслуживал первого места не меньше. Признаюсь, мне было страшновато выступать после вас.

Осипов улыбнулся — мягко, по-стариковски.

— Как бы то ни было, я не в обиде. У меня было много призов и побед. Но пора и честь знать. Дорогу молодым!

Они обменялись рукопожатиями — два мастера, два девятиранговика, два человека, которые понимали друг друга лучше, чем кто-либо в этом зале. Потом Осипов кивнул и отошёл — растворился в толпе, как и появился.

Бельский подошёл с бокалом шампанского — как всегда, до зубного скрежета прямой и открытый.

— Поздравляю, Василий Фридрихович! Заслуженно, чёрт возьми. Когда ваше яйцо засветилось и явило свою истинную мощь, я понял — нам всем конец.

Он рассмеялся — громко, не стесняясь. Потом повернулся ко мне и пожал руку.

— А ваш отец — зверь, Александр Васильевич. Девятый ранг в пятьдесят два и первое место на конкурсе в один год. Это войдёт в историю.

Дервиз принял поражение так, как принимают погоду: без восторга, но и без обиды. Порядок есть порядок, и если Фаберже победили, то потому, что были лучше. Немецкая рациональность не позволяла обижаться на факты.

И, наконец, заявился Бертельс.

Я заметил его издалека. Николай Евгеньевич шёл через толпу с настолько благообразным выражением лица, что хотелось врезать.

Он протянул руку Василию.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. Впечатляющая работа.

Ни капли яда, ни тени злости. Видимо, Ковалёв как следует его прижал.

Сам глава Гильдии подошёл последним — ждал, пока схлынет первая волна. Он отвёл меня в сторону, подальше от чужих ушей.

— Горжусь вами, господа, — сказал он просто. — Вся Гильдия гордится.

Потом наклонился к моему уху и добавил — тихо, только для меня:

— Вы были правы, что пришли ко мне тогда. Помните наш разговор?

— Помню, Иван Петрович. Репутация Гильдии — общее дело.

— Я принял меры.

— Я заметил. Благодарю.

Ковалёв кивнул и отошёл.

Лю Вэньцзе подошёл к нам с переводчиком — хотя понимал по-русски значительно лучше, чем показывал. Вероятно, сказалась дипломатическая привычка. Переводчик — это дополнительная секунда на обдумывание ответа.

— Император Поднебесной будет рад получить столь прекрасный дар, — передал переводчик. — Дом Фаберже оказывает честь обеим империям.

Китаец поклонился — неглубоко, но с уважением. Для человека с лицом нефритовой маски — это было равнозначно бурным рукоплесканиям.

***

Дома. Наконец-то мы были дома.

После Зимнего дворца, после Белого зала, после сотни рукопожатий и нескончаемого потока лиц, имён и комплиментов — тишина квартиры на Большой Морской была как бальзам на душу.

Марья Ивановна накрыла стол. Просто, без изысков: холодные закуски, чай, пирожки с капустой и мясом, нарезка сыров и ветчины из ближайшей лавки. После дворцовых канапе из лосося и паштета из фуа-гра домашние пирожки были именно тем, что нужно.

Семья собралась за столом. Сегодня мы никого не приглашали — все у смертельно устали. Хотя в ближайшем будущем придётся закатить праздник, иначе нас не поймут.

Но потом. Всё — потом. Сейчас мы ели из последних сил, чтобы после рухнуть спать.

— Я до сих пор не верю, — тихо произнесла мать. — Стою перед зеркалом — и не верю. Поставщики Императорского Двора… Снова!

— Убедишься, когда повесим герб на вывеску, — улыбнулся отец и взял пирожок. Руки, которые утром дрожали от волнения, теперь были спокойны.

Лена рассказывала о контактах с фуршета. Семь потенциальных заказчиков, три назначенные встречи, представитель торгового дома из Шанхая, который хотел обсудить возможности сотрудничества.

— Азиатский рынок — вещь в себе. Не всякому европейцу он открывается, — говорила она, загибая пальцы. — Это не просто заказы — это стратегическое направление на годы вперёд…

— Елена Васильевна, — мягко прервал отец. — Давай хотя бы сегодня без стратегических направлений? Дай отцу и брату просто поужинать…

Лена замолчала. Потом улыбнулась — виновато, по-детски, что было для неё в высшей степени нехарактерно.

— Прости, папа. Привычка.

— Привычка, которая нас кормит, — заметил я. — Но папа прав. Сегодня отдыхаем.

Мы ели пирожки и пили чай. Разговор тёк легко — о мелочах, о пустяках, о вещах, которые не имели отношения к конкурсу. Мать вспоминала, как Лена в детстве пыталась покрасить фортепиано. Отец рассказывал, как на своём первом экзамене в Гильдии от волнения перепутал корнеровую закрепку с крапановой и чуть не провалился. Лена — о том, как в университете на первом курсе сдала экзамен по бухгалтерии со шпаргалкой.

Потом разговор зашёл об ордене.

— Как вы думаете, какой дадут? — спросила Лена. Сестра не могла не спросить — деловая жилка требовала конкретики.

— Станислава, наверное, — сказал отец. Голос был нарочито равнодушным — слишком нарочито, чтобы обмануть кого-либо из присутствующих. — Самый распространённый для гражданских.

— Станислав — почётно, — согласилась мать. — Но…

— Но не даёт дворянства, — закончила Лена. То, что все думали, но никто не хотел произносить вслух. Суеверие мастеров: не говори о хорошем, пока не случилось.

— Анна второй степени — вполне возможно, — продолжила Лена, нарушая суеверие с непринуждённостью человека, который верит в таблицы, а не в приметы. — Даёт личное дворянство. Но не потомственное.

— А Владимир четвёртой? — тихо спросила мать.

Все молча переглянулись.

Орден святого Владимира четвёртой степени давал потомственное дворянство. Обычно вручался за многолетнюю государственную службу, не за единичный конкурс. Маловероятно. Но — возможно, если государь захочет.

Отец молчал. Пил чай, смотрел в чашку. Не участвовал в обсуждении — и я знал почему. Надеяться — страшно. Надеяться на то, что изменит всё, — ещё страшнее. Лучше молчать и ждать.

Я тоже молчал. Потому что если дадут Владимира — путь к Алле откроется. Лена с Денисом наконец-то перестанут таиться. А вся семья выйдет на новый уровень, и перед нами откроются небывалые перспективы.

А если не дадут…

Я отпил чай и отогнал мысль. Не сегодня. Сегодня — победа. Остальное — завтра.

— О чём задумался, Саша? — спросил отец, поймав мой взгляд.

— О будущем, — ответил я.

И это была чистая правда.

Семья вскоре разошлась. Отец заснул в кресле — не дойдя до спальни, прямо в костюме, со знаком девятого ранга на лацкане. Мать укрыла его пледом и не стала будить — мудрая женщина, которая знала: после такого дня человеку нужно спать там, где его настигнет сон.

Лена ушла к себе, а я вышел на балкон.

Начинались знаменитые Белые ночи. Петербург утопал в сумерках, несмотря на позднее время. Небо было серебряное, перламутровое, как жемчужина Февзи-бея. Прошёл лёгкий дождь, и асфальт блестел, отражая огни фонарей.

Я стоял на балконе и позволял себе редкость: просто быть. Не думать, не планировать, не просчитывать ходы на пять шагов вперёд. Просто — стоять, дышать, смотреть. Петербургский воздух пах дождём тополиными почками. Запах молодости и свободы.

Неожиданно телефон завибрировал в кармане. Я удивлённо вскинул брови и достал его из кармана.

На экране высветился неизвестный номер, но с международным кодом Китая.

— Слушаю.

— Господин Фаберже? — голос говорил по-русски, но с заметным акцентом. Мягким, певучим, с той характерной мелодикой, которая выдавала носителя китайского языка. — Александр Васильевич?

— Да, слушаю вас.

— Прошу прощения за столь поздний звонок. Моё имя — Лю Вэньцзе. Я имел честь быть в составе экспертной группы, присутствовавшей на сегодняшнем конкурсе.

Интересный поворот.

— Господин Лю, — ответил я. — Благодарю за звонок. Польщён вашим вниманием.

— Я хотел лично поздравить вас и вашего уважаемого отца с заслуженной победой, — голос Лю был тёплым, учтивым, с особой вежливостью. — «Жемчужина мудрости» — выдающаяся работа. Позвольте мне быть откровенным: за последние двадцать лет я видел многие произведения ювелирного искусства — в Пекине, в Шанхае, в Токио, в Париже. Но ничего, что было бы равным вашему артефакту.

— Вы очень добры, господин Лю.

— Я точен, — мягко поправил он. — Вы не просто создали артефакт — вы рассказали историю на языке, который поймёт каждый образованный человек в Поднебесной. Техника на высочайшем уровне, а артефактная составляющая… Могу с уверенностью сказать: мой повелитель будет глубоко тронут.

— Для нашей семьи это огромная честь, — ответил я. — Мы стремились создать нечто, достойное великой империи.

— И вам это удалось. Александр Васильевич, боюсь, я позвонил не только для того, чтобы выразить своё восхищение. я хотел бы просить вас о встрече. Приватной, если вы сочтёте это возможным.

Всё интереснее и интереснее…

— Разумеется, господин Лю.

— Видите ли, у меня есть нечто, что, полагаю, заинтересует Дом Фаберже. И, возможно, мы с вами сможем быть полезны друг другу. Я не стану утомлять вас подробностями по телефону — это разговор для личной встречи. Скажу лишь, что речь идёт о возможности, которая открывается нечасто. И которая, на мой взгляд, идеально совпадает с… направлением, в котором движется ваша семья.

Ох уж эта дипломатическая витиеватость. Искусство наговорить с три короба, ничего толком не рассказав.

— Когда и где вам будет удобно встретиться? — спросил я.

Глава 2

Ресторан «Нефритовый журавль» прятался на Литейном в глубине двора, за аркой, которую можно было пройти десять раз и не заметить. Никакой вывески на русском — только красный бумажный фонарь у входа и три иероглифа на медной табличке.

Место для знающих. В Петербурге было немало китайцев, но держались они особняком и предпочитали заведения подобного плана — случайно не найдёшь, столик не закажешь, и даже меню на русском там, как правило, не подавали.

Штиль припарковался у арки и окинул двор профессиональным взглядом: два выхода, окна первого этажа зарешёчены, один чёрный ход через кухню. Я видел, как он мысленно составил план эвакуации — за три секунды, не выходя из машины.

— Подожду у входа внутри, — сказал он.

— Ага, как обычно.

Внутри же «Нефритовый журавль» оказался совершенно другим миром.

Красные лакированные колонны, ширмы с пейзажами — горы, водопады, журавли в тумане. Фонари из тонкой рисовой бумаги давали мягкий, рассеянный свет, от которого всё вокруг казалось нарисованным цветной тушью. Мне в нос сразу же ударила неповторимая смесь запахов имбиря, соевого соуса, жасминового чая и других, неизвестных, пряностей.

Из колонок лилась негромкая музыка — пипа, китайская лютня. Мелодия тягучая, задумчивая, как река, которая не торопится к морю, потому что знает: море никуда не денется.

Штиль остался у входа. Администратор — китаец в европейском костюме, но с манерами императорского камергера — поклонился и провёл меня через основной зал в глубину ресторана.

— Прошу за мной, почтенный гость, — проговорил он с сильным акцентом. — Вас уже ждут.

Мы миновали коридор с ширмами и оказались в другом помещении. Здесь зал был разделён на кабинки. Каждая — со своей дверью, латунным номером и, судя по всему, хорошей звукоизоляцией.

Администратор отворил тяжёлую резную дверь под номером «6» и с поклоном пригласил меня войти.

— Благодарю, — отозвался я и вошёл.

Когда дверь за мной закрылась, звуки ресторана мгновенно исчезли. Звукоизоляция и правда была на уровне.

Лю Вэньцзе ждал за столом. Он поднялся при моём появлении и даже позволил себе лёгкую улыбку.

Сегодня китаец выглядел иначе, чем на конкурсе: не наблюдатель, а хозяин, принимающий гостя. Тёмный костюм европейского кроя, но запонки — нефритовые, с тончайшей резьбой, которую я оценил профессиональным взглядом. Ручная работа, старая, дорогая. Этот человек знал цену хорошим вещам.

— Александр Васильевич, — он протянул руку. — Рад, что вы приняли моё приглашение. Прошу, располагайтесь.

Стол был уже накрыт — не для еды, а для чая. Особый глиняный чайник, пиалы без ручек, поднос из бамбука. Чайная церемония — или, по крайней мере, её сокращённая петербургская версия.

Лю разливал чай лично. Я оценил этот жест уважения и восхитился его точными и экономными движениями. Сорт чая, кажется, оказался улуном — тёмный, ароматный, с послевкусием, которое менялось с каждым глотком: сначала цветочное, потом медовое, потом — что-то дымное. Дорогой чай. Очень дорогой.

— Прекрасный чай, — заметил я. — Кажется, улун?

— Мне приятна ваша осведомлённость, господин Фаберже. Да, это улун из моих личных запасов, — Лю чуть улыбнулся. — Привожу из Фуцзяни. Там есть один мастер, который сушит листья на горном ветру. Только на восточном склоне, только в апреле, вот уже восемнадцать поколений.

За что я уважал Поднебесную, так это за семейную приверженность делу и трепетное отношение к традициям. У нас, Фаберже было всего пять поколений, и мы считались одной из старейших ювелирных династий в империи. А здесь — восемнадцать…

Восточное гостеприимство — дело неспешное и обстоятельное. Что у Османов, что у китайцев. Разговор начался с обмена комплиментами.

Лю говорил о конкурсе, о красотах Петербурга, о том, как его поразила Нева в белую ночь.

— Для меня большая честь быть консультантом Двора на этом конкурсе, — проговорил он, налив нам ещё чая. — Отчасти моя семья тоже имеет отношение к камнерезному искусству. Мой отец на досуге занимался резьбой по нефриту. Когда после отставки он вернулся в провинцию Хэнань, то уделял этому много времени. Так и умер за работой — буквально: заснул с резцом в руке и не проснулся.

Я покачал головой.

— Соболезную.

— О, не стоит. Это лучшая смерть для мастера, — заметил Лю без тени грусти. — Думаю, он был доволен уйти именно так. К тому же он успел доделать работу, над которой трудился полтора года…

А ведь Лю был во многом прав.

Подали блюда. Утку, нарезанную тонкими ломтиками с хрустящей кожицей, которые заворачивались в рисовые блинчики с зелёным луком и соусом. Маленькие прозрачные дим-самы с начинкой, которая просвечивала через тесто. Креветки в кисло-сладком соусе — яркие, пряные, с ароматом, от которого сводило скулы.

Лю рассказывал о каждом блюде — историю, традицию, символику.

— Утка в нашей стране считается символом верности верности. Дим-сам дословно переводится как «прикосновение к сердцу». А креветки символизируют счастье и изобилие…

Я слушал, ел и ждал. Преамбула рано или поздно закончится, а пока я наслаждался экзотической кухней. Признаюсь, я не был поклонником китайской стряпни, но своё очарование в ней было. И всё же привычный борщ, щи и пирожки Марьи Ивановны были мне гораздо ближе.

Наконец, Лю поставил пиалу на стол и промокнул губы салфеткой.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Я хочу сделать заказ у Дома Фаберже. Но это будет особый заказ. Тайный, если позволите.

Обычного заказа я от него и не ожидал. Реши Лю Веньцзель заказать какую-нибудь безделушку, он бы обратился к соотечественникам.

— Слушаю вас, господин Лю.

Он сложил руки на столе — жест, который я видел у дипломатов: открытые ладони, пальцы переплетены.

— Я служу моему повелителю, императору Поднебесной, в качестве советника по вопросам работы с Российской империей. Как вы понимаете, по долгу службы я имею дело с множеством документов, среди которых есть особенно важные. Их содержание не имеет значения для нашего разговора. Значение имеет одно: они не должны попасть в чужие руки. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Я молча кивнул.

— Шпионы — повсюду, Александр Васильевич. В Петербурге, в Пекине, в Лондоне, в Париже. Каждая великая империя следит за другой. Это — правила игры, и я их принимаю. Но мои документы должны быть за пределами этой игры.

Голос Лю был ровным, но в нём зазвучала нота, которой не было раньше. Не страх — нет. Лю не производил впечатления человека, который чего-то боится. Скорее — осознание. Трезвое, холодное осознание человека, который знает, что живёт рядом с пропастью, и привык к этому.

— Мне нужен особый ящик для хранения этих документов, — продолжил он. — Артефактный ящик. Но не просто защищённый, Александр Васильевич. Он должен стать… оружием. Крайней мерой на случай, если все другие меры не сработают.

— Что именно вы имеете в виду? — спросил я.

— Этот ящик будет храниться в защищённом сейфе. Но сейфы вскрывают, замки подбирают, охрану подкупают. Я хочу, чтобы тот, кто всё же преодолеет все барьеры и доберётся до ящика, — пожалел о своём решении и не добился успеха.

Он поднял руку, взглянул на висевшую под потолком камеру и сделал едва заметный жест.

Через минуту дверь тихо открылась, и в нашу кабинку вошёл слуга с кейсом. Небольшой металлический ящик сантиметров сорок в длину, двадцать в ширину. Но тяжёлый — слуга нёс его двумя руками. Кодовые замки, магическая изоляция — я чувствовал её даже с расстояния в два метра: плотная, многослойная, как стены Ранговой комиссии. Серьёзная вещь. Из тех, в которых перевозят не документы, а опасные материалы.

Лю набрал код. Восемь цифр — я не смотрел, но слышал щелчки. Замки разошлись, крышка поднялась.

Внутри в углублении из серого поролона, стоял прозрачный герметичный контейнер. Артефактное стекло с изоляционным покрытием. Стенки толстые — сантиметра полтора.

Через прозрачные стенки тускло поблёскивал камень.

Но я почувствовал его раньше, чем увидел.

Ледяная волна прошла через тело — от кончиков пальцев до затылка. Не боль, не жар — холод. Пустой, сосущий, голодный холод, как будто кто-то открыл дверь в комнату, где никогда не было тепла.

Моя рука дёрнулась от стола — рефлекс оказался быстрее мысли, быстрее воли. Тело отшатнулось, прежде чем мозг успел дать команду. Два метра расстояния, артефактное стекло, изоляция — а меня всё равно проняло.

Потому что я знал этот камень. Не этот конкретно — но этот вид. Эту породу. Эту силу.

Мёртвый камень.

Тёмный, почти чёрный сапфир. Без особого блеска, без игры, без переливов. Обычный сапфир — холодный синий, цвет зимнего моря, цвет глубины. Но он был похож на бездну Тартара. Как дыра в ткани реальности, в которую утекает свет, тепло, жизнь. Он не отражал лучи — он их поглощал. Он не мерцал — он зиял.

И от него шла волна. Даже через изоляцию контейнера, даже через два метра воздуха — лёгкая, на грани восприятия, но безошибочно узнаваемая. Холод. Пустота. Ненасытный голод. Камень, который не подпитывает стихии, а вытягивает жизненную силу при контакте.

В голове мгновенно вспыхнул образ. Лидия Павловна, её серое лицо, дрожащие руки, погасшие глаза. Месяцы неумолимого угасания из-за пробоины в энергетическом поле… Мы едва успели её спасти.

И вот — тот же камень. Другой экземпляр, но та же природа. Та же сила. Та же смерть.

— Вижу, что вы знакомы с подобными вещами, — тихо произнёс Лю, видя, как изменилось моё лицо.

— К сожалению, знаком, — ответил я.

— Мёртвый сапфир, — продолжил Лю спокойно, словно говорил о погоде. — Редчайший экземпляр. Добыт в горах Юньнани, в заброшенном руднике, где в древности добывали камни для императорских усыпальниц. Увы, на его счету уже появилось несколько жертв прежде, чем он попал ко мне. С тех пор он хранится в этом контейнере и ждёт мастера, способного с ним работать.

Лю достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Развернул — аккуратно, двумя руками. Положил передо мной.

— Я попытался изобразить то, что мне нужно. Прошу, Александр Васильевич, ознакомьтесь.

На листе дорогой бумаги тушью была нарисована схема. С иероглифами пояснений на полях, которые я понимал интуитивно. Чистая, точная работа — Лю рисовал не хуже, чем говорил.

Я взял схему и начал читать.

Итак, он и правда хотел засунуть мёртвый камень в ящик. Сам ящик должен быть размером двадцать пять на тридцать пять сантиметров — чтобы помещался стандартный лист бумаги. И высотой примерно пятнадцать.

Корпус — серебро 925-й пробы и рядом знак вопроса. Металл защиты, логичный выбор. Но я бы добавил дерево — некоторые породы древесины имеют хорошую изоляционную составляющую. И вот уже дерево можно усилить серебром. А для артефактных контуров можно проложить нити из других металлов. На дереве такая инкрустация будет смотреться изящно и прямо послужит функуиональности.

Внутри Лю хотел видеть две камеры. Основная, большая — для документов, с бархатной обивкой и уплотнителем. И ещё одна, малая, скрытая — для камня, в изолированном гнезде под двойным дном.

— Вы изучали артефакторику, господин Лю? — спросил я, всё глубже вникая в схему.

— На досуге, — отозвался китаец, подливая чай. — Увы, я лишён магического дара. Но мне всегда интересно изучать, как работают вещи и системы.

Видимо, свободного времени у господина Лю было немало, потому как схема казалась мне вполне рабочей. Тот, кто рисовал её, явно знал толк в построении базовых артефактных контуров.

Система триггеров предполагала три слоя. Первый — хитрый замок с магическим контуром. Каждое вскрытие ящика было сигналом для следующего контура. Второй контур — биометрический, настроенный на энергетическую сигнатуру Лю. Сила мёртвого камня должна была активироваться только в случае, если сигнатура открывшего не совпадала с сигнатурой владельца ящика.

Собственно, третий контур и активировал мёртвый камень: при несанкционированном вскрытии изоляция снимается, и камень выбрасывает волну силы в радиусе двух метров.

Я читал схему и с каждой строчкой понимал всё яснее: это — работа только для Грандмастера девятого ранга.

Для любого ранга ниже контакт с таким камнем был смертельно опасен — мёртвая энергия выжигала стихийный резерв, как кислота выжигает металл. Нужен был абсолютный контроль над всеми четырьмя стихиями, чтобы выстроить изоляционный контур вокруг камня и не допустить утечки во время работы. Одна ошибка — и мастер получит удар мёртвой энергией, от которого можно не оправиться.

— Вы хотите, чтобы этим занялся мой отец, — произнёс я. Не вопрос — утверждение.

— Василий Фридрихович — единственный мастер, которому я доверил бы эту работу, — ответил Лю. — Человек, создавший «Жемчужину мудрости», способен на всё. И — что не менее важно — я верю в его честь. Этот ящик будет содержать секреты, стоящие больше, чем жизни. Мне нужен мастер, который не продаст и не предаст.

— Даже если отец согласится, эта работа очень рискованная и отнимет много ресурсов. Мёртвый камень несёт смертельную опасность даже для девятиранговика, — напомнил я.

Лю кивнул.

— Разумеется, я это понимаю. Деньги не имеют значения. Назовите сумму — я приму. Это не вопрос торга, Александр Васильевич. Это вопрос доверия. А доверие не покупается.

Я отложил схему, откинулся на спинку стула и долго думал. Лю не торопил. Сидел неподвижно с пиалой в руках и ждал. Китайское терпение — оружие, которое не уступает мёртвому камню в эффективности.

С одной стороны, проект уникальный и захватывающий. Работа с мёртвым камнем — высший пилотаж артефакторного мастерства. Грандмастер девятого ранга — это территория на которую заходят десятки. Но работу с мёртвыми камнями осилят лишь единицы.

Это тяжелейшее испытание, но успешное выполнение такого заказа докажет — такому мастеру подвластно всё.

Но предложить отцу работать с мёртвым камнем после того, как он едва не потерял любимую женщину по вине такого же самоцвета… Всё равно что предложить человеку, чей дом сожгли, спалить свой новый дом.

Василий помнил серый цвет лица жены. Он сам сидел у её кровати ночами. Он прекрасно знал, что такое мёртвый камень, не из учебника — из личного кошмара.

— Есть ещё одна деталь, — добавил Лю, и его голос стал глубже, как будто слова наполнились дополнительным содержанием, как камни наполняются стихийной энергией. — Если Дом Фаберже согласится, я открою для вас двери, которые закрыты для всех иностранных мастеров.

Я поднял взгляд.

— Китайская аристократия — невероятно закрытый мир, Александр Васильевич. Туда не входят через рекламу, через торговые дома, через посольства. Туда входят через личные рекомендации и поручительство.

Мне было хорошо известно, с каким подозрением подданные Сына Неба относились к иноземцам.

— Являясь частью китайской аристократии, я обладаю знакомствами в высших кругах Поднебесной. И с удовольствием порекомендую вас. Заказы из Поднебесной обеспечат вашу мастерскую работой на годы. Может быть — на десятилетия…

Азиатский рынок. Тот самый, о котором Лена говорила за ужином, загибая пальцы. Стратегическое направление. Дверь, которую невозможно открыть снаружи. И Лю предлагал ключ.

Но ключ был сделан из мёртвого камня.

А мне предстояло решить, возьмём мы его или нет.

Глава 3

Я откинулся на спинку дивана и посмотрел на китайского чиновника.

— Господин Лю, я дам ответ в ближайшие дни. Мне нужно обсудить детали с отцом.

Лю кивнул — неторопливо, с той мягкой учтивостью, за которой пряталась сталь.

— Разумеется, Александр Васильевич. Но позвольте заметить: мне хотелось бы получить ответ в пределах двух недель. Обстоятельства… не позволяют затягивать.

Он не уточнил, какие именно обстоятельства, да это и не требовалось. Визит императора Поднебесной уже вовсю готовился. Документы, которые нужно защитить, наверняка касались протокола, дипломатических договорённостей, может быть — чего-то более деликатного. Лю торопился. Не показывал этого, но явно торопился. Я читал это в его глазах, как ювелир читает включения в камне: не на поверхности, а в глубине.

Итак, я выторговал нам две недели, чтобы принять решение, от которого зависело… многое. Это больше, чем просто заказ. Больше, чем деньги. Азиатский рынок на десятилетия. Репутация, которую невозможно купить.

Мы допили чай — финальную пиалу, ритуал завершения. Лю разлил последние капли с тем же безупречным жестом, что и первые: точно, экономно, красиво. Хозяин наливает в последний раз — гость допивает — все встают. Ритуалу тысячи лет, и за эти тысячи лет он не испортился. В отличие от большинства вещей.

— Благодарю за ужин и за доверие, господин Лю.

— Благодарю за то, что выслушали. И за честность — в наше время она ценнее самого редкого нефрита.

Мы обменялись поклонами. Лю проводил меня до двери кабинета.

На улице было свежо. Трамваи звенели на Литейном, голуби клевали что-то у скамейки, припозднившаяся старушка с авоськой переходила дорогу с решительностью танковой колонны.

Мальчишка-газетчик орал на весь проспект:

— Победа Фаберже! Императорский конкурс! Читайте «Вечерний Петербург»!

Я мысленно отметил, что лучшей рекламы не придумаешь, даже если заплатить. Нормальная жизнь. Нормальный мир. Мир, в котором многие и не знали о существовании проклятых камней, вытягивающих жизненную силу.

Штиль сел за руль. Молчаливый, невозмутимый, с газетой под мышкой — видимо, купил у того самого мальчишки. Но когда я подошёл, газета исчезла, а на её месте появился тот самый взгляд — короткий, цепкий, сканирующий.

Штиль не мог знать деталей моего разговора, но чувствовал состояние, как барометр чувствует давление. По моему лицу, по походке, по тому, как я сел в машину — резче, чем обычно, — он считал всё, что нужно: что-то произошло, что-то тяжёлое, что-то, о чём наниматель пока не хочет говорить.

— Домой, — сказал я.

Машина тронулась. Литейный — Невский — Большая Морская. Привычный маршрут, привычные повороты, привычные светофоры. Но привычное не успокаивало. Я смотрел в окно и видел не Петербург, а образы — один за другим, как кадры киноплёнки.

Мать. Серое лицо. Дрожащие руки. Потухшие глаза.

Чёрный сапфир в прозрачном контейнере. Дыра в реальности.

Схема Лю — тушь, иероглифы, три контура защиты.

Отец. Его руки — руки Грандмастера, которые за считаные недели назад создали шедевр. Те самые руки, которым теперь предлагалось взять в работу камень, едва не убивший его жену.

Как начать этот разговор? С чего?

Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Мне нужно было переночевать с этим. Утро вечера мудренее. Даже если это утро не принесёт мудрости, оно хотя бы даст свежую голову. А свежая голова стоила дороже любого мёртвого сапфира.

***

Мастерская на Большой Морской больше не напоминала военный штаб. Теперь это было нормальное рабочее помещение.

Воронин уже разжёг тигель — пришло золото для очередной партии браслетов. Егоров перебирал камни для индивидуального заказа, сверяясь со спецификацией. Лидия Павловна сидела за своим столом с эскизами — вернулась к работе в полную силу, и кулон с изумрудом на её груди мягко мерцал зелёным светом.

Традиционное совещание проходило здесь же. Собралась вся команда: отец, мать, Лена, я. Из мастеров — Воронин и Егоров, начальники главных производственных цехов.

Лена председательствовала — с блокнотом, ноутбуком и выражением лица полководца, планирующего весеннюю кампанию. Конкурсный аврал закончился, но сестра не умела отдыхать. Она умела только переключаться между режимами: «авральный» и «стратегический». Сегодня был стратегический.

— Господа, ситуация следующая, — начала она, раскрыв ноутбук. — Победа на конкурсе увеличила поток заявок на сорок процентов за три дня. Это хорошая новость. Плохая — мы всё ещё не готовы к такому росту. Если не перестроимся в ближайшие две недели, потеряем клиентов. А терять клиентов после такой победы — преступление.

— Согласен, — кивнул отец. — Что предлагаешь?

— Перенастроить распределение ресурсов, пока мы налаживаем расширение. Модульные браслеты — наш основной хлеб. Спрос растёт по всем трём порядкам самоцветов, но неравномерно. Низший порядок увеличился на тридцать процентов: люди услышали о Фаберже и хотят приобщиться, пусть и на начальном уровне. Средний — на пятьдесят: купечество и среднее дворянство, для которых модульный браслет стал модным аксессуаром. А вот спрос на высший порядок неожиданно подскочил на все сто. После нашей победы на конкурсе аристократия решила, что носить Фаберже — снова признак хорошего тона.

Мы с отцом переглянулись и позволили себе усмешку. Такова уж любовь народа. Сегодня тебя обожают, завтра презирают, послезавтра снова любят. Смысла винить их нет. Но нужно пользоваться моментом.

Кузнецовы были готовы увеличить объём на двадцать процентов, Зотов — на тридцать. Нужно нарастить собственное производство без потери качества — а качество было нашей главной валютой. Имя Фаберже стояло на каждом изделии, как клеймо, и это клеймо означало: безупречно. Снизить планку — значит потерять то, ради чего работали пять поколений.

— Есть несколько новых индивидуальных заказов, — взяла слово Лидия Павловна. — Графиня Шувалова заказала ещё один комплект для какой-то девицы. Жена промышленника Абрикосова хочет парюру с аквамаринами. Цитирую: «Как у княгини Долгорукой, только лучше».

— И неожиданный запрос от Военного ведомства, — добавила сестра. — Защитные артефакты для офицерского состава, экспериментальная серия из пятидесяти штук, стандартизированные, с возможностью индивидуальной настройки.

После победы на конкурсе Фаберже стали модными даже у военных. Видимо, Рогозин — тот самый штабс-капитан с экзамена на седьмой ранг — рассказал кому-то из командования. Или кто-то из генералов увидел наше яйцо в Георгиевском зале и решил, что люди, делающие такие артефакты, справятся и с военным заказом. Логично.

— Военное ведомство — это серьёзно, — заметил отец, постукивая пальцем по столу. — Пятьдесят артефактов — это не просто экспериментальный заказ. Это потенциальный долгосрочный контракт. Берём.

Совещание заняло ещё час. Эффективный, конкретный, без лирики. Лена умела вести собрания, как Воронин умел паять: быстро, точно, без лишних движений.

Когда все разошлись — мастера к верстакам, мать к эскизам, Лена к телефону — мы с Василием остались одни.

— Отец, мне нужно рассказать тебе кое-что, — сказал я, садясь напротив. — И не уверен, что тебе это понравится.

Василий поднял голову от чертежей и по моему лицу понял — всё серьёзно. Он отложил бумаги и выпрямился в кресле.

— В чём дело, Саша?

Я рассказал о встрече с Лю Вэньцзенем и его предложении выполнить тайный заказ.

— Мёртвый камень? — переспросил Василий. — Ты не шутишь?

— Увы, нет. Лю настаивает на его использовании в артефакте.

Отец замер. Не вздрогнул, не отшатнулся — замер. Лицо его изменилось. Не гнев — боль. Старая, привычная, как перелом, который не болит в обычные дни, но напоминает о себе каждый раз, когда меняется погода.

Его руки, лежавшие на столе, чуть сжались. Костяшки побелели — на секунду, не дольше.

— Нет, — сказал он.

Я не стал спорить. Полтора века учат: первое «нет» — не всегда окончательное. Это рефлекс. Рука, отдёрнутая от горячего. Нога, шагнувшая назад от обрыва. Реакция тела, которое помнит боль и не хочет её повторять.

Но за рефлексом приходит мысль. А за мыслью — расчёт. И если дать человеку время, эмоции уступят рассудку. У людей, привыкших думать, — почти всегда.

А мой отец был человеком думающим. Иногда даже слишком много.

Я налил себе остывшего чаю и выглянул в окно. На Большой Морской шла обычная жизнь: таксист спорил с другим автомобилистом, дама в шляпке несла пуделя на руках — видимо, пёс отказывался идти по лужам, дворник мёл тротуар с философской неторопливостью.

Тишина в кабинете длилась несколько минут. Наконец, отец подошёл ко мне, и я увидел его глаза. В его глазах всё так же застыла боль, но рядом с ней появилось что-то ещё. Нечто, что я не раз видел у него за верстаком, когда он брался за особенно сложную работу.

Интерес. Профессиональный, непрошеный, неудобный — но неотвратимый. Как зуд, который невозможно не почесать.

— Мёртвый сапфир? — спросил он. И в самом вопросе уже был ответ: мастер начал думать. Не отец — мастер.

— Да. Тёмный, почти чёрный. Из провинции Юньнань.

— Размер?

Я описал — то, что разглядел через стекло контейнера. Крупный, примерно три на два сантиметра, овальный кабошон. Отец слушал — и с каждой секундой я видел в его глазах всё усиливавшуюся борьбу. Не между «да» и «нет» — между мастером и мужем, артефактором и отцом.

Мастер видел вызов. Работа с мёртвым камнем — вершина мастерства. Обуздать его, заставить служить, вплести в контур, подчинить — это было бы доказательством абсолютного превосходства.

Но Василий помнил, что сделал камень с его любимой женщиной, те бессонные ночи у её кровати, страх потерять её навсегда.

Я произнёс это осторожно, выверяя каждое слово:

— Обуздать мёртвый камень — это отчасти отомстить за то, что такой камень сделал с мамой. Взять то, что разрушает, и заставить служить. Превратить проклятие в инструмент. Научиться обращаться с ними так, чтобы больше ни один подобный самоцвет не смог нам навредить.

Василий вздрогнул. Кажется, я попал в цель. В ту самую мысль, которая — я это видел — уже прорастала в его голове. Месть камню. Подчинение. Победа мастера над стихией, которая чуть не победила его.

— Деньги? — спросил он хрипло.

— Не ограничены. Кроме этого, личные рекомендации от Лю для китайской аристократии. Тот самый азиатский рынок, о котором Лена так мечтает.

Отец молча смотрел на свои руки.

— Я лишь недавно взял девятый ранг, Саша, — наконец произнёс он. — У меня нет должной практики на этом уровне. Экзамен — это одно, даже конкурсное яйцо гораздо проще. Реальная работа с мёртвым камнем — совсем другое. Как сдать на права и гонять по горному серпантину — не одно и то же.

— Согласен.

— Мне нужна подстраховка, — продолжил Василий. — Кто-то рядом, кто удержит контур, если я ошибусь. Кто подхватит, если камень ударит.

Я кивнул. Именно к этому я и вёл.

— Кто-то из мастерской? — продолжил отец, и сам ответил: — Нет. Воронин и Егоров — максимум восьмой ранг. Для мёртвого камня этого недостаточно. Привлечь специалистов из Гильдии тоже не получится. Если господин Лю настаивает на сохранении тайны…

— Остаюсь только я, — произнёс я спокойно.

Василий покачал головой.

— Ты — седьмой ранг, Саша. Для ассистирования при работе с мёртвым камнем нужен минимум восьмой. Среднее владение четырьмя стихиями, включая воду. Без этого ты не сможешь удержать изоляционный контур, если камень ударит. А он ударит. Мёртвые камни всегда проверяют мастера на прочность. Это их природа.

— Я знаю.

— Раз знаешь, что тогда предлагаешь?

— Я могу сдать на восьмой ранг.

Отец пристально уставился на меня. Я видел, как его лицо прошло через несколько стадий — от удивления к недоверию, от недоверия к страху, от страха к тому контролируемому ужасу, который бывает у родителей, когда их ребёнок предлагает что-то безумно опасное, и они понимают, что отговорить не смогут.

— Ты с ума сошёл, — тихо сказал он. — Саша, ты лишь недавно взял седьмой. Между экзаменами на ранг должно пройти минимум полгода. И это не бюрократия, Саша. Не прихоть чиновников, не перестраховка трусов. Это физиология. Тело должно привыкнуть к нагрузке нового уровня. Стихийный резерв должен расти не скачком, а постепенно, как мышцы растут от тренировок. Связи между энергетическими каналами должны окрепнуть. Нервная система должна адаптироваться к новому объёму стихийной энергии.

Он прошёлся по кабинету — привычка, которая появлялась у него в моменты сильного волнения.

— Ты слишком быстро поднимаешься, Саша. За год — с четвёртого ранга до седьмого! Это… ненормально. Я горжусь тобой — ты знаешь. Но я боюсь за тебя. Боюсь, что ты выгоришь. Стихийное выгорание — не шутка. Я видел людей, которые поднимались слишком быстро: потеря контроля, срывы, в худших случаях — полная утрата магических способностей. Навсегда…

Отец был прав. Да, восьмой ранг — не шутка. Это среднее владение всеми четырьмя стихиями: земля, вода, огонь, воздух. Не абсолютный контроль — но способность управлять всеми четырьмя одновременно на уровне, позволяющем строить четырёхслойные конструкции и удерживать их под давлением.

Три стихии у меня были — и на уровне, значительно превышающем седьмой ранг. Земля — мой фундамент, сильнейшая стихия, на ней я стоял, как дом на скале. Огонь — вторая по силе, отточенная до бритвенной остроты. Воздух — подтянулся за последние месяцы, спиральный метод стал второй натурой.

Но четвёртая — вода — в этом теле была неосвоенной территорией. В прошлой жизни я владел водой на девятом ранге — чувствовал каждую каплю, каждый поток, каждую волну. Но прошлая жизнь — прошлая, и тело у меня новое. Знания остались в голове — но руки пока не были к ним готовы.

Мышечная память стихий — это не только голова. Это нервы, сосуды, энергетические каналы. Они должны привыкнуть к новому объёму, адаптироваться, окрепнуть.

— Месяц тренировок, — сказал я. — С Барсуковым. Фёдор Владимирович подготовил тебя к девятому рангу за полгода. У меня три стихии из четырёх — на уровне восьмого ранга. Нужно подтянуть только воду. Месяц — реально, если тренироваться каждый день по два-три часа.

Отец остановился у окна и повернулся ко мне.

— Допустим. Допустим, ты будешь готов через месяц. Физически, магически — допустим. Но по закону, Саша, — по закону — ты не имеешь права подаваться на следующий ранг раньше, чем через полгода после предыдущего. Ты сдал на седьмой в апреле. Восьмой — не раньше октября. Это правило Ранговой комиссии…

Он посмотрел на меня с выражением человека, который выложил козырного туза и ждёт, что оппонент признает поражение.

— И Лю хочет ответ через две недели, — добавил он. — Ты не успеешь взять ранг, чтобы мне помочь.

Да, звучало, как тупик.

Закон есть закон. Полгода между экзаменами — правило, введённое полвека назад после серии трагических случаев: трое молодых магов, поднимавшихся по рангам слишком быстро, получили стихийное выгорание. Один потерял способности навсегда. Другой — провёл год в лечебнице. Третий… о третьем предпочитали не вспоминать.

После этого Ранговая комиссия ввела обязательный интервал: полгода между экзаменами на любой ранг, начиная с пятого. Ниже пятого — можно хоть каждый месяц (низкие ранги не создают критической нагрузки на организм). Выше — только через шесть месяцев. Правило разумное, правильное, спасшее, вероятно, сотни карьер и десятки жизней.

Но в нашем случае — катастрофически неудобное.

Лю до октября ждать не будет. Визит императора состоится через несколько недель.

Тупик?

— Или всё-таки есть лазейка, — сказал я с той интонацией, которую отец уже научился распознавать: идея пришла, и она — дерзкая.

Василий посмотрел на меня. Настороженно, как смотрят на человека, который улыбается перед тем, как предложить что-то безумное.

— Какая лазейка, Саша?

Я улыбнулся.

— Расскажу завтра. Сначала мне нужно кое с кем связаться.

Глава 4

Утром за кофе я разложил перед отцом свои карты.

— Параграф сорок семь устава Ранговой комиссии, — сказал я, поставив перед ним кружку с кофе. — Примечание третье.

Василий посмотрел на меня с выражением человека, которому в семь утра предлагают решить задачу по высшей математике.

— И что там, в этом примечании?

— Цитирую: «Досрочная сдача экзамена допускается в исключительных случаях с личного разрешения члена Императорской фамилии, курирующего деятельность Ранговой комиссии». Конец цитаты.

Отец замер с чашкой на полпути ко рту.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно. Параграф введён в тысяча восемьсот восьмидесятом году, во время Туркестанской кампании, когда армии срочно потребовались боевые маги высших рангов. Но формулировка — универсальная. «Исключительные случаи» — без уточнения, какие именно. Военные, гражданские, дипломатические — не конкретизировано. Решение о том, является ли случай «исключительным», принимает курирующий член императорской фамилии.

— И кто у нас курирует Ранговую комиссию? — спросил отец, хотя, судя по его лицу, уже знал ответ.

— Великий князь Алексей Николаевич.

Племянник императора. Тот самый, кто трижды вставал во время нашей презентации и намекнул на орден. Тот, кто первым из императорской семьи встал на нашу сторону после скандала с артефактами для свиты государя. Тот, кто сделал несколько заказов и жаловал нам статус поставщиков своего двора.

Василий поставил фарфоровую чашку на блюдце. Медленно, аккуратно, как ставят хрупкий артефакт на бархатную подставку.

— Ты хочешь обратиться к великому князю? Напрямую?

— Через канцелярию, разумеется. Запрошу аудиенцию у его помощника — официально, по форме, с указанием причины. Никаких обходных манёвров, никаких звонков через знакомых. Прямая просьба — прямой ответ.

— Саша, это… дерзко.

— Дерзко — это попытаться сдать экзамен без подготовки. Попросить разрешения у человека, уполномоченного его давать, — это не дерзость. Это процедура. Записанная в уставе чёрным по белому, параграф сорок семь, примечание три.

Отец молча пил кофе и думал. Потом наконец-то кивнул. Одним движением, как ставят печать на документ.

— Звони.

И я, разумеется, позвонил.

Канцелярия великого князя ответила после второго гудка — деловым, вежливым голосом секретаря, который привык отсеивать девяносто процентов звонков за первые тридцать секунд.

— Канцелярия его Императорского Высочества Алексея Николаевича. Слушаю вас.

— Добрый день. Александр Васильевич Фаберже, Дом Фаберже. Прошу назначить аудиенцию с представителем Его Императорского Высочества по вопросу, касающемуся магической аттестации.

Повисла короткая пауза. Секретарь, конечно же, опознал фамилию. После конкурса «Фаберже» перестала быть просто фамилией — она стала новостным поводом.

— Господин Фаберже, я уточню, что можно сделать. Мы перезвоним вам в ближайшее время.

Я положил трубку и остался у телефона. Минута прошла. Потом две, три… Я сидел в кабинете, смотрел на первые наброски парюры для Абрикосовой и заставлял себя не барабанить пальцами по столу.

Лена заглянула:

— Ты чем-то озабочен, братец?

— Жду звонка.

Глаза сестры загорелись любопытством.

— От кого?

— Расскажу, когда перезвонят.

Лена фыркнула, пожала плечами и ушла — она знала, что выпытывать было бесполезно.

Четыре минуты. Пять.

Наконец, тишину кабинета пронзила трель телефона. Я тут же поднял трубку.

— Господин Фаберже? — Я узнал голос того же секретаря. — Его Императорское Высочество готов лично принять вас завтра в одиннадцать часов в своём дворце на Английской набережной. Просим прибыть заблаговременно, дабы пройти процедуру проверки.

— Благодарю, непременно буду, — отозвался я, положил трубку и выдохнул.

Личная аудиенция у великого князя. Не через секретаря, не через помощника, как это принято у столь высоких лиц.

Великий князь решил принять победителя конкурса сам. Либо это был знак расположения, либо — знак того, что вопрос магической аттестации великий князь считал слишком важным, чтобы делегировать.

В любом случае — дверь открылась. Оставалось войти и не споткнуться о порог.

***

Дворец великого князя отличался от Зимнего примерно так же, как деловой костюм отличается от парадного мундира: та же элегантность, но без излишеств. Жёлтые стены с белыми колоннами, строгие линии, ухоженный сад за оградой и исключительные меры безопасности.

Здесь почти не проводили пышных мероприятий, здесь жили и работали.

После проверки документа и автомобиля Штиль высадил меня у парадного входа и занял привычную позицию у машины.

Ещё два поста охраны, сканирование всеми возможными рамками и устройствами — и, наконец, я оказался в просторном холле.

— Александр Васильевич! Счастлив видеть вас снова!

По лестнице энергично спускался уже знакомый мне адъютант.

— Павел Константинович, благодарю за приём.

— Прошу за мной, — адъютант указал на лестницу. — Его императорское высочество скоро освободится.

Мы поднялись на второй этаж по роскошной мраморной лестнице и прошли через целую анфиладу роскошных комнат.

Дворец великого князя мне нравился: высокие потолки с лепниной, паркет из нескольких пород дерева, портреты предков на стенах — но без того подавляющего великолепия, которым славился Зимний. Здесь чувствовалась жизнь. На консоли в коридоре стояла ваза с живыми цветами — не дворцовая композиция, а домашний букет, собранный женской рукой. На подоконнике второго этажа лежала забытая кем-то детская книжка. Из-за приоткрытой двери доносился запах свежесваренного кофе, а в противоположном крыле гавкнула собака.

Дом. Не музей — дом. Но дом, в котором жили люди с фамилией, от которой у половины Европы дрожали колени.

Павел Константинович остановился перед массивной белой дверью, жестом попросил меня подождать, а сам, постучав, скользнул внутрь. Через несколько секунд он вернулся.

— Прошу, Александр Васильевич. Его императорское высочество готов вас принять.

Кабинет великого князя оказался просторным помещением, окна выходили на набережную. Книжные шкафы возвышались до самого потолка, и книги здесь не были декорацией. Многие корешки выглядели потрёпанными.

На стенах висели подробные карты, массивный письменный стол из красного дерева был завален бумагами, что выдавало не небрежность, а увлечённость работой. На столе я заметил фотографию в серебряной рамке — супруга, двое детей и три собаки.

Великий князь Алексей Николаевич поднялся из-за стола. Лицо — открытое, без надменности. Он был из тех Романовых, которые воспринимали своё положение как долг, а не как привилегию. Некоторые подданные даже сетовали, что не тот человек родился цесаревичем, намекая на любовь народа именно к племяннику государя.

Я поклонился.

— Александр Васильевич, — великий князь шагнул мне навстречу и протянул руку. Рукопожатие получилось крепким, деловым, без лишней церемонности. — Рад вас видеть. Присаживайтесь.

Жест в сторону кресла у стола. Адъютант принёс кофе — чёрный, крепкий, в маленьких фарфоровых чашках с императорским гербом. Великий князь пил кофе, как военный: быстро, без дегустации — только для бодрости.

— Ваше драконье яйцо произвело на меня неизгладимое впечатление, Александр Васильевич, — начал он. — Я рад, что комиссия приняла единогласное решение в вашу пользу. Скажу честно: когда ваш отец активировал артефакт и зал залило светом, я забыл о протоколе и встал. Моя жена до сих пор мне это припоминает.

Я позволил себе улыбку.

— Благодарю, Ваше императорское высочество. Для нашей семьи это высочайшая похвала.

— Но вы пришли не за похвалой, — великий князь поставил чашку и прямо взглянул на меня. Комплименты закончились, переходим к делу.

— Вы правы, Ваше императорское высочество. Я прошу вашего разрешения сдать экзамен на восьмой магический ранг досрочно, вне установленного шестимесячного интервала. Основание — параграф сорок семь устава Ранговой комиссии, примечание третье.

Великий князь приподнял бровь. Не удивление — скорее уважение к тому, кто знает устав лучше, чем большинство чиновников Ранговой комиссии.

— Вы хорошо знаете устав, молодой человек.

— Я стараюсь знать правила, прежде чем просить об исключениях, Ваше императорское высочество.

— Разумный подход. — Он допил кофе и откинулся в кресле. — Расскажите, почему я должен нарушить правила ради вас?

Я рассказал. Не всё — конфиденциальность заказа Лю была священна. Но достаточно, чтобы дать великому князю общую картину.

— Дом Фаберже получил предложение о сложном проекте, который требует участия мастера восьмого ранга. Мой отец ведёт проект, и мне необходимо ассистировать ему. Но для безопасной работы с материалами, задействованными в проекте, нужен минимум восьмой ранг. Заказчик настаивает на том, чтобы заказом занимались только Фаберже, что исключает возможность привлечь наших мастеров.

Великий князь не спросил, какой проект. Не спросил, какие материалы. Дипломатический такт — или военная интуиция, подсказывающая, что некоторые вопросы лучше не задавать, если не хочешь нести ответственность за ответы.

— Александр Васильевич, вы понимаете, почему существует правило шести месяцев? — спросил он вместо этого.

— Да, Ваше императорское высочество. Риск стихийного выгорания. Правило было введено для защиты магов от последствий чрезмерно быстрого подъёма по рангам.

— Вы даже историю знаете, — заметил великий князь. Не вопрос — констатация. — Значит, понимаете риски.

— Разумеется, понимаю. Полностью. И всё же прошу пойти мне навстречу.

Великий князь встал и подошёл к окну. За стеклом на солнце сверкали воды Большой Невы, а на противоположном берегу высилась громада Академии художеств. Солнечный день, обычный Петербург.

— Вам всего двадцать три года, Александр Васильевич. Седьмой ранг — это уже исключительно высоко для вашего возраста. Восьмой — уровень, которого большинство обладающих таким потенциалом магов достигают к сорока-пятидесяти годам. А многие — не достигают вообще.

Он повернулся ко мне.

— Я видел много молодых людей, которые торопились. Одарённых, блестящих, полных энергии. Они поднимались быстро — слишком быстро. И некоторые из них… сгорели. Не метафорически, Александр Васильевич. Буквально. Стихийное выгорание — это не усталость. Это разрушение энергетических каналов. Необратимое, болезненное. Я не хочу, чтобы это случилось с вами.

Голос его был не угрожающим — заботливым. И от этого было труднее спорить. Угрозе можно противопоставить решимость. Заботе — только честность.

— Ваше императорское высочество, — я выбирал слова, как камни для закрепки: каждый должен лечь на своё место. — Я не тороплюсь ради честолюбия. Я тороплюсь ради дела. Мои три стихии — земля, огонь, воздух — уже значительно превышают уровень седьмого ранга. Мне необходимо подтянуть четвёртую — воду. Для этого я планирую тренироваться с Фёдором Владимировичем Барсуковым.

— Барсуков? — великий князь чуть оживился. Видимо, знал его — бывшие военные знали друг друга, особенно девятиранговики. — Серьёзный наставник. Насколько мне известно, он подготовил вашего отца к экзамену на девятый ранг.

— Именно так. За полгода. Для меня же задача проще: подтянуть одну стихию до среднего уровня, а не четыре. Месяц тренировок — и я буду готов.

Великий князь вернулся к столу. Сел, сложил руки, посмотрел на меня — долго, оценивающе. Не как начальник — как офицер, решающий, можно ли отправить солдата на опасное задание.

— Александр Васильевич, я — приверженец закона. Правила существуют не для того, чтобы их обходить. Они существуют для того, чтобы защищать людей. Даже от их собственных амбиций.

Тишина легла между нами, как свинцовая пластина. Я ждал — и не торопил. Одно из важнейших правил переговоров: когда собеседник думает — не мешай ему думать.

— Но я также понимаю, — продолжил великий князь, — что исключительные обстоятельства требуют исключительных решений. Ваша семья только что доказала, на что способна. И если вам нужен восьмой ранг для продолжения работы…

Он выдвинул ящик стола и достал лист бумаги — бланк с гербом дома Романовых и потянулся к перьевой ручке на малахитовой подставке.

— Я дам вам разрешение, — наконец, произнёс он. — Но с условиями.

Я кивнул. Условия — это нормально. Условия — это даже хорошо. Условия означают, что разрешение — реальное, а не формальное.

— Первое. У вас будет одна попытка. Только одна. Если вы не сдадите экзамен — следующая попытка не раньше, чем через полгода по стандартному регламенту. Без повторных просьб, без исключений, без апелляций. Одна попытка — и всё.

Жёстко, но справедливо. Великий князь не делал подарков — он давал шанс. Один шанс. Как в ювелирном деле: один удар молотка — и хрупкий камень либо встаёт в гнездо, либо раскалывается. Второго удара не будет.

— Второе. Я попрошу Ранговую комиссию назначить усиленный состав экзаменационной комиссии. Не три экзаменатора — пять. Включая представителя Военно-магической академии. Если мы делаем исключение из правил — экзамен должен быть безупречным. Никто не должен усомниться в его легитимности.

Пять экзаменаторов вместо трёх, включая военного. Это означало: экзамен будет труднее, чем стандартный. Пять пар глаз вместо трёх, пять мнений, пять требований. Но зато никто не скажет, что молодой Фаберже «купил» ранг через связи при дворе. Или что великий князь сделал фавориту послабление.

— Согласен, Ваше императорское высочество, — ответил я без колебаний.

— И третье. — Рука великого князя застыла с ручкой в воздухе. — Дата экзамена — на усмотрение комиссии, но не ранее, чем через четыре недели с даты моего распоряжения. Вам нужно время на подготовку, используйте его разумно. Я доверяю мнению Барсукова. Если он допустит вас до сдачи, досрочному экзамену быть.

Четыре недели. Месяц. Ровно столько, сколько я рассчитывал.

— Благодарю, ваше императорское высочество.

Великий князь писал — от руки, чётким офицерским почерком, без помарок. Каждая строчка, как линия на чертеже: точная, выверенная. Я читал вверх ногами:

Распоряжение

Настоящим разрешаю досрочную сдачу экзамена на восьмой магический ранг гражданину Александру Васильевичу Фаберже. Условия: однократная попытка, усиленный состав экзаменационной комиссии (5 человек), срок — не ранее четырёх недель с даты настоящего распоряжения…

Великий князь Алексей Николаевич

Он перечитал и поставил размашистую подпись, а следом подкрепил распоряжение печатью с личным гербом великого князя.

Один лист бумаги — но каждая буква на нём весила больше, чем слиток золота.

Великий князь протянул мне документ. Я взял его двумя руками — аккуратно, как берут хрупкий артефакт, и поклонился.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество.

— Удачи, Александр Васильевич, — великий князь поднялся и протянул руку. — Передайте отцу мои наилучшие пожелания и поздравления с заслуженной победой. Россия нуждается в людях, которые умеют делать невозможное.

— Непременно передам.

Адъютант проводил меня обратно через анфиладу комнат. Мимо портретов, мимо букета, мимо забытой детской книжки на подоконнике. Через вестибюль, мимо караула, к парадному входу.

На улице кипела жизнь. Солнце, шум, первые группки туристов. Обычный Петербург, обычный весенний день. Люди шли по своим делам, не подозревая, что у человека в тёмном костюме, выходящего из дворца на набережной, во внутреннем кармане лежит бумага, способная изменить судьбу целой семьи.

Впрочем, в Петербурге каждый второй нёс в кармане что-нибудь судьбоносное. Столица, что поделать…

Штиль ждал у машины. Увидел моё лицо — и позволил себе едва заметный кивок.

— Домой, Александр Васильевич?

— Да, пожалуйста.

Я сел в машину, достал телефон и набрал номер.

— Фёдор Владимирович?

— Слушаю, Александр Васильевич. — Голос Барсукова был привычным: хриплым, спокойным, с лёгкой ноткой нетерпения человека, которого оторвали от чего-то важного.

— Боюсь, мне снова нужна ваша помощь. На этот раз — для себя. Подготовка к экзамену на восьмой ранг. У меня есть месяц.

— Месяц? — переспросил Барсуков.

— Месяц, — подтвердил я.

— Вы же недавно получили седьмой.

— Великий князь Алексей Николаевич лично разрешил мне сдать экзамен вне очереди.

Я слышал, как Барсуков затянулся — видимо, трубка всё-таки была при нём.

— Три стихии на каком уровне?

— На высоком. А вот воду нужно тренировать.

— С нуля?

— Не совсем.

— Приезжайте завтра в семь утра, — наконец сказал он. — И не завтракайте. Вы будете слишком заняты, чтобы жалеть о еде.

Глава 5

Барсуков не стал тратить время на приветствия.

— Начинаем, — сказал он, когда я вошёл в тренировочный зал ровно в семь утра.

Стиль Барсукова. Минимум слов, максимум дела.

Зал уже был хорошо мне знаком — тот самый, где тренировался отец. Укреплённые стены, поглотители на потолке, свежие плиты на полу — после тренировок девятиранговиков их меняли с регулярностью шин на ралли. Усиленный двухслойный артефактный барьер по периметру. А позади него в углу — стойка с водой и внушительной стопкой полотенец.

Барсуков стоял в центре зала — в тренировочных штанах и простой футболке, с незажжённой трубкой в зубах. Лицо — непроницаемое, как у хирурга, готовящегося к операции.

Девятиранговик, подполковник, человек, который тренировал лучших в империи. Ему не нужно было производить впечатление — он знал себе цену. И цену своему времени.

— Четыре стихии одновременно, — скомандовал он. — Земляная арка, огненный свод, водяной щит, воздушный кокон. Удержание — десять секунд. Приступайте.

Без разминки, без преамбулы. Сразу ныряем на глубину.

Мне это даже нравилось. Барсуков не щадил своих учеников, он проверял их на прочность. Как врач, который не спрашивает, где болит, а сразу нажимает туда, где больнее всего.

Я закрыл глаза, выставил перед собой руки и начал собирать стихии.

Земля отозвалась первой. Привычная, родная, как родной дом. Плиты пола затрещали, камень поднялся двумя столбами и сомкнулся аркой — ровной, плотной, без единой трещины. Замковый камень встал, как влитой. Земля — моя сильнейшая стихия. Здесь я ни на секунду в себе не сомневался.

Барсуков коротко кивнул. Дескать, принято, здесь всё ясно.

Следом я призвал огонь. Над аркой вспыхнул свод — раскалённая дуга оранжевого пламени, стабильная, ровная, как закалённое лезвие. Жар ощущался даже через барьеры.

Ещё один кивок.

Третья стихия. Спираль воздуха начала закручиваться вокруг конструкции — витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Метод, который я показал отцу и который он использовал на экзамене. Кокон встал — чуть вибрируя, чуть мерцая, но — встал.

Барсуков чуть прищурился. Не кивнул — но и не покачал головой. Воздух прошёл, но без восторга. Да, с ней у меня было чуть хуже, но планку я держал.

И, наконец, вода. Стихия, которую я знал в прошлой жизни лучше, чем собственное отражение, — и которую в этой почти не трогал. Праправнук с ней не дружил, в отличие от меня.

Я потянулся к ней. Разумом, памятью я знал всё: поток, давление, направление, контроль плотности, формирование щита. У меня за плечами была жизнь, сотни артефактов, тысячи часов работы с сапфирами и аквамаринами. Теория — безупречная.

Но руки Александра не отзывались.

Водяной щит начал формироваться — и сразу стало ясно: не то. Рыхлый, нестабильный, как стена из мокрого песка. Вода не слушалась — не потому что не хотела, а потому что тело не привыкло с ней обращаться. Энергетические каналы для водяной стихии были как новая дорога, проложенная, но не утоптанная. Мозг посылал команды — тело исполняло их с задержкой, неточно, приблизительно. Как новый работник, которому объяснили задачу, но который ещё не набил руку.

Всего три секунды — и щит начал расползаться. Концентрация на четвёртом элементе сбивала остальные три — земляная арка дрогнула, огненный свод мигнул, воздушная спираль потеряла ритм.

Всё рухнуло. С грохотом, паром и каменной крошкой. М-да…

Барсуков стоял в облаке пыли, невозмутимый, как гранитный утёс.

— Ещё раз, Александр Васильевич.

Вторая попытка оказалась успешнее. Водяной щит продержался пять секунд, прежде чем расползся. Третья — семь. Четвёртая — снова пять: усталость начинала грызть резерв. Пятая, шестая, седьмая превратились в качели. Тело привыкало, но медленно. Мучительно медленно.

За час с меня сошли семь потов. Рубашку можно было выжимать, руки дрожали от переутомления. Стихийный резерв был почти исчерпан. Каждое движение давалось с усилием, как будто воздух вокруг стал густым, как мёд.

Но всего за одно занятие я видел прогресс. К концу часа водяной щит держался девять секунд, а четырёхслойная конструкция — шесть. Не десять, которые требовал Барсуков. Но это было гораздо лучше, чем в начале.

— Хватит, Александр Васильевич, — сказал Барсуков. — На сегодня всё.

Я опустил руки. Конструкция — та, что осталась, — осела мягко, как суфле. Даже разрушение было контролируемым — и это, пожалуй, было лучшим результатом дня.

Барсуков протянул мне бутылку воды. Я выпил залпом — полтора литра, как верблюд после перехода через пустыню. Утолив жажду, я опустился на скамейку у стены. Барсуков встал напротив, всё так же с незажжённой трубкой в зубах.

Барсуков думал — я видел это по его глазам: прищуренным, сосредоточенным, как у снайпера, оценивающего дистанцию.

— Огонь и земля, — наконец произнёс он, — вопросов не вызывают. Высокий восьмой, может быть, низкий девятый. Не мне судить потолок, но уровень отличный. Воздух — хватит на восьмой с запасом. Не роскошным, но достаточным.

Пауза. Трубка перекочевала из одного угла рта в другой.

— Вода — ваша главная проблема. Ваш ум всё понимает. Я вижу — вы пытаетесь делать правильно, и технически ваши попытки — грамотные. Но тело не выносит нагрузки четырёх стихий. Энергетические каналы ещё не привыкли. Это как заставить правшу писать левой рукой: голова знает буквы, а рука рисует каракули. Нужно время и тренировки. Много тренировок, Александр Васильевич.

— Месяца хватит? — спросил я. Прямо, без обиняков. Барсуков ценил прямоту.

Он помолчал. Долго — секунд десять.

— Если не будете халтурить и геройствовать, хватит. Не нужно пытаться прыгнуть выше головы раньше времени. Ваше тело — не враг, Александр Васильевич. Оно — инструмент. Тупой инструмент нужно точить, а не ломать.

Он быстро набросал программу занятий. Ежедневные тренировки: два часа утром — четырёхстихийные конструкции, основа экзамена, и час вечером — только вода: потоки, щиты, плети, контроль плотности и температуры. Выходной — воскресенье. Наращивание нагрузки — постепенное, на десять процентов в неделю. Не больше.

— И ещё, — добавил Барсуков. — Спать необходимо не менее семи часов. Лучше восемь, но я вашу породу знаю. Ешьте нормально, а не на ходу. Стихийный резерв восстанавливается во сне и при нормальном питании. Лишите организм сна — и через неделю выгорите. А мне потом объясняться перед великим князем, зачем я угробил наследника ювелирной династии и его фаворита.

— Я не фаворит великого князя, — возразил я.

— Вы — Фаберже. Победители императорского конкурса, получившие от великого князя личное разрешение на досрочный экзамен. В моей картине мира это называется «фаворит». Не спорьте с девятиранговиком, Александр Васильевич. Это вредно для здоровья.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что Барсуков был прав: спорить с ним было действительно вредно. Для здоровья. И для самооценки.

***

Домой я добрался к полудню — мокрый, вымотанный, с руками, которые отказывались держать что-либо тяжелее чайной ложки. Штиль помог подняться по лестнице — молча, без комментариев. Идеальный человек: видит, что хозяин едва стоит на ногах, и просто подставляет плечо. Без вопросов, без сочувственных взглядов.

Я ожидал найти дома тишину — или, в крайнем случае, Лену в комнате за ноутбуком. Вместо этого нашёл всю семью в гостиной. Всеобщее волнение электризовалось в воздухе.

— Что случилось? — спросил я, хотя по глазам отца уже понял: случилось нечто хорошее. Или, по крайней мере, важное.

Василий протянул мне конверт — большой из плотной кремовой бумаги, а на нём государственный герб, тиснённый золотом, и сургучная печать — тёмно-красная, с двуглавым орлом.

Министерство Императорского двора.

Конверт был уже вскрыт. Я осторожно достал письмо.

Гербовая бумага. Каллиграфический почерк — не машинный, а ручной, что само по себе говорило об уровне. Формулировки — те самые, которые не менялись поколениями:

— Его Императорское Величество Государь Император Всероссийский милостиво повелевает артефактору и ювелиру, Грандмастеру девятого ранга, Поставщику Императорского Двора Василию Фридриховичу Фаберже прибыть в Зимний дворец для аудиенции в назначенный день…

Дата, время прибытия, форма одежды, количество сопровождающих…

К письму приложена памятка — три страницы церемониала: как стоять, когда кланяться, что говорить, чего не говорить, куда смотреть, куда не смотреть, как принять награду, как отойти, как покинуть зал.

Инструкция была составлена с такой тщательностью, словно адресат — инопланетянин, впервые попавший во дворец. Впрочем, большинство награждаемых действительно бывали во дворце впервые, так что перестраховка была оправдана.

— Орден, — сказал я, возвращая письмо. — Церемония вручения.

— Именно, — кивнул отец.

Он старался говорить спокойно, но я видел, что Василий переживал. Руки чуть дрожали, но не от страха — от осознания. Государь император лично приглашает его в Зимний. Лично вручит награду. Полгода назад Василий Фаберже был мастером восьмого ранга, восстанавливающим репутацию после скандала. Сегодня его ждали в Зимнем дворце.

— Какой именно орден? — спросила Лена.

— Не сказано, — ответил я. — В письме — ни слова. Узнаем на месте.

Мать нарушила тишину:

— Василий может взять одного сопровождающего. Нужно решить, кого.

Мы с сестрой переглянулись и одновременно уставились на Лидию Павловну.

— Разумеется, ты, — сказал я.

— Нет, — отец покачал головой. — Это должен быть Саша.

— Я настаиваю, — сказала Лена. — Мужу полагается жена на церемонии. Так принято.

Я молча кивнул, поддерживая сестру.

— Так принято, когда нет других задач, — мать посмотрела на отца, потом на меня. И в её взгляде я увидел решение — принятое, окончательное, не подлежащее обсуждению. — Саша — наследник ювелирного дела. Придворные должны знать его в лицо. Двор — это связи, знакомства, возможности. Каждое появление при дворе — инвестиция в будущее семьи. Саша должен быть там. Не как сын, но как будущий глава Дома Фаберже.

Она помолчала. Потом добавила уже мягче, с улыбкой:

— А мы с Леной, даст Бог, ещё будем блистать на балах. Верно, Леночка?

— Если меня пригласят, — Лена пожала плечами. — Пока что меня приглашают только на совещания.

Я посмотрел на мать. Практичная женщина. Жена мастера, которая знала: дело — важнее гордости. Она заслуживала стоять рядом с мужем в Георгиевском зале, видеть, как государь вручает орден, чувствовать победу.

Но она отдавала это право мне. Ради семьи, ради общего будущего.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду я.

***

Как и ожидалось, отдохнуть мне не удалось.

Полторы недели прошли в двойном режиме: утром — Барсуков, днём — мастерская, вечером — домашние тренировки. Прогресс был — медленный, но стабильный. Водяной щит к концу первой недели держался двадцать секунд, четырёхслойная конструкция — четырнадцать. Тело привыкало, каналы «утаптывались».

Но сегодня в моём графике был перерыв. Сегодня мы ехали в Зимний дворец.

Утро было солнечным — июньский Петербург предстал в лучшем своём виде. Мы с отцом выехали в восемь — костюмы отглажены и накрахмалены, знаки рангов сверкали на лацканах, ботинки начищены до зеркального блеска.

Зимний дворец встречал приглашённых знаменитой имперской роскошью. Красная ковровая дорожка от входа, гвардейцы в парадных мундирах — зелёные с красным кители, золотые эполеты. Лакеи в ливреях, расшитых золотом, знамёна на стенах. Позолота, хрусталь, мрамор — всё сияло, всё блестело, всё было вычищено до состояния, при котором пылинка выглядела бы государственным преступлением.

Пройдя через несколько кордонов охраны и служащих со списками, мы оказались на Иорданской лестнице, и я невольно замедлил шаг.

Белый мрамор, колонны, позолоченная лепнина, потолочные фрески с ангелами и облаками. Лестница была создана для того, чтобы поднимающийся по ней человек чувствовал себя одновременно ничтожным и избранным. Архитекторы Зимнего умели производить впечатление, этого не отнять.

Под чутким руководством церемониймейстеров мы прошли через анфиладу парадных залов в самый большой, Георгиевский.

Три недели назад здесь стояли шесть демонстрационных столов, и наше яйцо заливало стены радужным светом. Сегодня здесь всё было иначе.

В центре на возвышении стоял трон государя, задрапированный красным бархатом. За ним — места для свиты. Сбоку расположили длинный стол с бархатной скатертью, на котором стояли десятки шкатулок. Десятки коробочек из бархата — тёмно-синего, с золотым тиснением.

Церемониймейстер — пожилой чиновник с бакенбардами, в мундире, увешанном орденами до такой степени, что мундир, казалось, носил ордена, а не наоборот, — перехватил нас у входа.

— Василий Фридрихович Фаберже? — он сверился со списком. — Превосходно. Пожалуйте за мной, я проведу финальный инструктаж.

Инструктаж был обстоятельным. Когда объявят твоё имя — выйти к возвышению, поклониться государю. Не кланяться слишком низко, но и не халтурить. Когда государь вручит орден, принять его нужно обеими руками.

— Вы должны сказать только: «Благодарю, Ваше Императорское Величество». Ничего больше, — наставлял служащий. — Затем поклонитесь ещё раз, начните медленно отходить и вернитесь на место. Ни в коем случае не поворачивайтесь к государю спиной, отходить надлежит вполоборота, лицом к трону…

— Думаю, я справлюсь, — сказал Василий.

Церемониймейстер посмотрел на него с нескрываемым скепсисом.

— Почтенный, я тридцать лет провожу эти церемонии, и каждый раз кто-нибудь падает в обморок, роняет орден или забывает поклониться…

— Скажите, — я понизил голос, — какой орден может быть пожалован моему отцу?

Церемониймейстер едва заметно пожал плечами.

— Я не владею подобной информацией, господин Фаберже. Ордена распределяет Капитул либо же лично государь. Но обычно гражданским лицам недворянского сословия жалуют Станислава третьей степени или Анну третьей степени.

Станислав третьей. Или Анна третьей. Начальные степени. Достойно, почётно — и безопасно. Ни тот, ни другой не давали дворянства для купеческого сословия.

Я знал орденскую систему — как знал всё, что касалось иерархии и правил империи. Награждение орденами, подразделявшимися на степени, производилось последовательно, начиная с низшей. Это правило имело редчайшие исключения — только по личной воле государя. Станислав третьей — низшая ступень. Потом — Станислав второй, Анна третья, Анна вторая… Длинная лестница.

Но подъём по этой лестнице последовательно может растянуться на десятилетия. Единственный способ перепрыгнуть через ступени — личное решение императора. Как параграф сорок семь с примечанием — только в орденской системе. Исключительный случай. Исключительный человек. Исключительная воля монарха.

Всё зависело от одного человека — от государя. И от того, насколько яйцо с драконом произвело на него впечатление.

В этот момент по залу прошла волна — как рябь по воде. Двери распахнулись. Лакеи выстроились. Гвардейцы вытянулись.

— Господа! — обер-церемониймейстер стукнул жезлом, хлопнул в ладоши, и его голос прокатился под сводами высокого потолка. — Прошу всех занять свои места! Его Императорское Величество прибудет через несколько минут!

Зал пришёл в движение. Пятьдесят человек — генералы, чиновники, учёные, меценаты — занимали места, а вдоль стен расположились придворные.

Я встал рядом с отцом. Василий выглядел спокойным — внешне. Но я видел: пальцы были сплетены так крепко, что костяшки побелели.

Боковые двери зала — парадные, двустворчатые, трёхметровые — начали медленно открываться…