Фаберже-5. Битва талантов

Глава 1

Крышка кейса поднялась, и зал негромко ахнул.

На столе для демонстрации стоял «Небесный павильон» — миниатюрная копия Храма Неба в Пекине. Тридцать сантиметров высотой, двадцать пять в основании. Круглое трёхъярусное здание, поднимающееся к небу ступенчатой пирамидой.

Стены макета имитировали нефрит. Крыши трёх ярусов покрывала ляпис-лазурь, тот самый глубокий небесный синий, который в Китае означает связь с Небом. Золотые шпили, карнизы, миниатюрные колонны, имитация самоцветов высшего порядка…

Осипов говорил негромко, без пафоса, — как человек, которому не нужно повышать голос, чтобы его слушали.

— Храм Неба — место, где император общается с Небом. Место, где земная власть встречается с небесной. Каждый ярус представляет собой отдельный артефакт, посвящённый своей стихии. Нижний — земля, средний — вода, верхний — воздух. Основание — огонь. Все три — защитные, но разного свойства, в зависимости от стихии.

Комиссия слушала внимательно. Толстой из Академии художеств подался вперёд, рассматривая резьбу по нефриту. Григорович что-то записывал в блокнот.

Танеев задал вопрос:

— Почему Храм Неба, а не что-то более личное для императора?

— Храм Неба — единственное место, где император выступает не как правитель, а как посредник между людьми и Небом, — ответил Осипов. — Это самая высокая роль, которую может занять смертный.

Лю Вэньцзе — китайский советник — осматривал макет долго и придирчиво. Кивнул, но сдержанно. Казалось, работа Осипова не вызвала у него восторга.

Я наблюдал и анализировал. Мастерство Осипова — невероятное, девятый ранг — не пустой звук. Резьба по нефриту, которую невозможно повторить без полувекового опыта. Культурная точность — безупречная, он явно консультировался с китайскими специалистами. Но проект был… холодным. Архитектурная копия, пусть и гениально исполненная. Здание. Статичное, неподвижное. Красивое, но без жизни.

Осипов вернулся на место. Помощники унесли макет. Зал почтительно зааплодировал.

Следующим к трибуне вышел Дюваль.

Придворный ювелир представлял «Сад императрицы». Шкатулка в форме традиционного китайского сада — квадратная, двадцать на двадцать сантиметров, пятнадцать в высоту. Золото, жемчуг трёх цветов — белый, розовый, чёрный, — коралл, перламутр, инкрустация самоцветами.

Когда он открыл крышку, зал замер.

Внутри шкатулки оказался целый мир. Миниатюрные деревья из коралла — красные, ветвистые, с кронами из мельчайших жемчужин. Пруд из перламутра — переливающийся, с серебряными рыбками размером с рисовое зерно. Золотой мостик через пруд. Камни из нефрита, дорожки из гравия — настоящего, только крошечного. И музыкальный механизм: при открытии крышки зазвучала мелодия — нежная, тонкая, с колокольчиками.

Дюваль презентовал работу с французским шармом:

— Сад выступает как убежище для медитации и восстановления равновесия. Данный артефакт предназначен для гармонизации баланса стихий в теле и поле человека и восполнения жизненных сил…

Выглядело впечатляюще. Слияние французской элегантности с китайской эстетикой. Толстой и Григорович были в восторге — чистое искусство, безупречная техника. Но Лю Вэньцзе нахмурился.

— Безусловно, это очень красивая работа, — сказал он. — Но император Поднебесной — мужчина. Это подарок для императрицы, не для императора. Здесь всюду сквозит энергия инь, женское начало. Сад, цветы, жемчуг — всё женское.

Дюваль защищался:

— Однако сад — место мудрости, не только женское начало. Китайские философы медитировали в садах…

Но китаец лишь покачал головой. Промах. Блестящая работа, но концептуальный промах с целевой аудиторией. Как если бы ты принёс на мужской день рождения набор для вышивания крестиком — качественный, дорогой, но не туда.

Третьим выступал Юрий Бельский. Военная выправка, короткие фразы, минимум украшательств в речи. Он представлял «Меч Сына Неба» — церемониальный меч в резной деревянной коробке.

Клинок должен быть выполнен из дамасской стали в двести слоёв, с вытравленным драконом. Рукоять украшали зелёный нефрит, платина, бриллианты, рубины, сапфиры, изумруды, александриты. Ножны — чёрный лак с золотой инкрустацией: иероглифы «мудрость», «сила», «справедливость». Боевой и весьма эффективный артефакт на усиление способностей.

Технически — совершенно. Клинок, выкованный вручную, был произведением искусства сам по себе. Узор дамасской стали переливался на свету, как живой.

Лю Вэньцзе посмотрел на меч и произнёс:

— Император Поднебесной — правитель, не воин. Меч — не главный символ его власти.

Бельский попытался парировать:

— Но император — защитник народа. Меч — символ защиты, а не агрессии.

Оболенский кивнул:

— Впечатляющая работа.

Бельский принял замечание китайца с военной невозмутимостью. Мне он импонировал — прямой человек, без хитростей. Но его проект был мечом в буквальном и переносном смысле — точным, острым, и… возможно, слишком прямолинейным.

Четвёртым вышел Милюков.

Никита Павлович нервничал. Это было видно по тому, как он поправлял очки — трижды за дорогу от столика до трибуны, — и по голосу, который дрожал, как стрелка неисправного компаса.

Его проект назывался «Врата Небесного Спокойствия» — триптих из трёх панелей в форме ворот. Золото, клуазоне — перегородчатая эмаль — нефрит, самоцветы. Центральная панель: дракон и феникс, обвивающие друг друга. Боковые: времена года — весна и осень.

Техника эмали была запредельной. Клуазоне — искусство, требующее нечеловеческого терпения: тончайшие золотые перегородки, заполненные цветной эмалью, каждый цвет — отдельный обжиг. Милюков, как мастер миниатюры, довёл технику до совершенства — под лупой каждая перегородка была ровной, каждый цвет — чистым.

Лю Вэньцзе и здесь нанёс удар:

— Дракон и феникс вместе — в китайской традиции это свадебный символ. Парный, мужское и женское. Для подарка императору — странный выбор. Если, конечно, вы не предполагаете, что он снова решит жениться… Этот подарок будет уместно преподнести только императору и его супруге как парный.

Бертельс поднялся со своего места как человек, идущий на эшафот. Но, надо отдать ему должное, — дошёл до трибуны и заговорил. Видимо, за три дня после моего «урока» он всё-таки собрался.

«Дворец Тысячи Комнат» — миниатюрный Запретный город, тридцать на тридцать сантиметров. Золото, жёлтая эмаль для крыш, рубины, изумруды, сапфиры и бриллианты. Больше тысячи деталей, каждая выполнена вручную. Каждое здание — размером со спичечный коробок, но с микроскопической проработкой. Окна, двери, карнизы, миниатюрные статуэтки львов у входа.

И фокус: внутри главного дворца — механизм. Крошечная фигурка императора, пять миллиметров ростом, сидящая на троне, — двигалась. Поднимала руку и опускала. Зал ахнул.

Техника поражала. Бертельс не зря был Грандмастером. Тысяча деталей, каждая подогнана с точностью до десятой доли миллиметра. Артефактные контуры на каждом здании — усиление, защита, концентрация. Универсальный комплекс.

Лю Вэньцзе, осмотрев макет, произнёс:

— Это копия. Точная, великолепная — но копия. Где оригинальность мысли? Император Поднебесной живёт в Запретном городе. Зачем ему уменьшенная версия собственного дома?

Бертельс попытался защититься:

— Копия, выполненная с такой точностью, — тоже искусство. Это знак уважения к величию древней цивилизации…

Лю покачал головой. Не убедил.

Комиссия была впечатлена техникой — и разочарована идеей. Бертельс вернулся на место, сел и уставился в пол. Мне почти стало его жаль.

Шестой — молодой Сазонов. «Река Вечности» — скульптурная композиция: золотая лодка, пятнадцать сантиметров, плывёт по нефритовой реке длиной в сорок сантиметров. На лодке — фигурка императора с веслом. Река: волны из зелёного нефрита, рыбы из серебра. Артефакт защиты помещения.

Поэтичный проект, красивый. Но Сазонов был слишком молодым мастером, и это чувствовалось. Волны были чуть грубоваты, фигурка императора — схематична. А главное…

— Император не гребёт сам, — тихо, но отчётливо заметил Лю Вэньцзе. — Это не императорский образ.

Сазонов попытался объяснить символику — император направляет судьбу народа, как лодку по реке, — но Оболенский подвёл черту:

— Идея интересная, но исполнение… нуждается в доработке.

Мягкая формулировка. В переводе с дипломатического придворного на русский — сыровато.

Седьмым по списку выступал Михаил Хлебников.

Он вышел к трибуне с видом человека, заранее знающего, что ему откажут, но обязанного попытаться. «Феникс Возрождения» — фигура феникса, восстающего из пламени. Золото, красные и оранжевые эмали, рубины, цитрины, гранаты, шпинель. Символика прозрачна до неприличия — возрождение репутации семьи Хлебниковых из пепла скандала.

Работа была достойная — восьмой ранг, но руки у этого Хлебникова росли из правильного места. Эмали яркие, фигура динамичная, пламя выполнено с ощущением движения.

Но Лю Вэньцзе, казалось, не щадил никого.

— В китайской традиции феникс — фэнхуан — женский символ, пара дракону. Ваш феникс — западный, огненный. Это культурная ошибка. Для китайского императора такой подарок, боюсь, неуместен.

Хлебников попытался защищаться, но аргументов у него не нашлось. Он вернулся на место, сел, сжал кулаки на коленях.

Восьмой — Владимир Карлович фон Дервиз. Немецкая точность в каждом движении. «Часы Небесного Мандата» — астрономические часы в форме пагоды, тридцать пять сантиметров высотой. Платина, горный хрусталь, золото и необходимые самоцветы высшего порядка.

Механизм показывал время, фазы луны, положение звёзд и китайский календарь — всё одновременно, с безупречной точностью. Каждая шестерёнка — произведение инженерного искусства.

— Часы — символ порядка, который ценят во всех культурах, — объяснил фон Дервиз с лёгким немецким акцентом.

Комиссия осмотрела часы с профессиональным интересом, но без энтузиазма. Толстой оценил техническое мастерство. Лю Вэньцзе кивнул — культурных ошибок не было, — но и не выразил восторга. Слишком функционально, слишком рационально. Часы — это инструмент, а не произведение искусства, которое трогает душу.

Фон Дервиз принял холодный приём стоически. Немцы умеют проигрывать с достоинством.

Оболенский сверился со списком.

— Участник номер девять — Василий Фридрихович Фаберже.

Отец поднялся.

Зал обратил на него все взгляды — и я физически ощутил их вес. Последний участник. Девятый из девяти. Представитель скандальной фамилии, которая только что выиграла суд против Хлебникова и Волкова. Журналистская сенсация. Тёмная лошадка.

Всё это читалось на лицах зрителей.

Холмский поставил кейс на стол для демонстрации. Я встал у трибуны и занялся презентацией. Отец готовился выступить с речью.

— Уважаемая комиссия, — начал он. — Дом Фаберже представляет проект «Жемчужина мудрости».

Холмский одним ловким движением раскрыл короб.

Серебристая чешуя переливалась радугой под светом прожекторов. Золотой дракон обвивал яйцо, устремляясь к вершине. Жемчужина в его пасти мерцала перламутром. Облака-основание, казалось, действительно парили.

— Дракон — главный символ императорской власти в Китае. Не чудовище, не зверь, каким его представляет западная традиция. Это воплощение мудрости, силы и гармонии. Он управляет водой и дождём, приносит урожай и процветание. Император Поднебесной — Сын Неба, и дракон — его символ. Пятипалый — привилегия, принадлежащая ему одному.

Он говорил спокойно, размеренно, показывая детали макета. Члены комиссии внимательно изучали макет, подавшись вперёд.

— Жемчужина мудрости в пасти дракона — символ просветления правителя. Четыре стихии представлены самоцветами: изумруды — земля, сапфиры — вода, рубины — огонь, алмазы — воздух. Александриты — универсальные усилители. Облака в основании — связь с Небом.

Отец объяснил технику. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы для яйца. Золото — для дракона. Платина — для крепления камней. Девять типов чешуек, около двух тысяч камней. Каждый — настоящий самоцвет высшего порядка в финальном изделии. Артефактная вязь — на каждой чешуйке, создающая единое защитное поле.

Зал притих. Китайский советник вышел из-за стола комиссии, подошёл к макету. Наклонился. Рассматривал — долго, внимательно, как ювелир проверяет подлинность камня.

Считал пальцы на лапах дракона. Шевелил губами: раз, два, три, четыре, пять.

— Пять, — произнёс он вслух. — Правильно.

Осмотрел позу.

— Восходящий. Символ подъёма. Хорошо.

Жемчужина.

— Чжу, — сказал он по-китайски. — Жемчужина мудрости. Верно.

Он выпрямился. Посмотрел на Василия, кивнул и вернулся на место.

— Благодарю, — сказал Оболенский. — Вопросы к участнику. Господин Лю?

Лю Вэньцзе наклонился к микрофону:

— Господин Фаберже, вы консультировались с китайскими специалистами при разработке проекта?

— Да. Профессор Ремизов из Императорской Академии наук — синолог с сорокалетним стажем. Он подтвердил полное соответствие проекта китайской традиции.

— Почему именно яйцо? — продолжил Лю. — В китайской традиции яйцо — не основной символ.

Я взял слово:

— Яйцо — символ начала в культурах всего мира, включая китайскую. Космическое яйцо Паньгу — начало мироздания. Кроме того, это наша фирменная традиция. Пасхальные яйца Фаберже создавались для русских императоров на протяжении десятилетий. Мы адаптировали эту традицию для китайского императора — сохранив форму, но наполнив её китайским содержанием. Мост между двумя культурами, что показалось нам особенно важно с учётом давней дружбы нашей империи с Поднебесной.

Лю кивнул:

— Хорошо.

Танеев поднял руку:

— Четыре стихии — концепция скорее даосская. Но в китайской традиции пять элементов: дерево, огонь, земля, металл, вода. Почему четыре, а не пять?

Я был готов к этому вопросу. Готовился к нему специально.

— Мы объединили обе концепции. Четыре стихии связаны с самоцветами — это язык артефакторики, который понятен обеим культурам. Но артефактные контуры, нанесённые на чешуйки, включают все пять элементов китайской системы: металл, дерево, огонь, земля, вода. Постамент артефакта будет его частью, мы выполним его из палисандра. Это синтез двух традиций, а не замена одной другой.

Толстой из Академии художеств обратился к отцу:

— Василий Фридрихович, вы — грандмастер восьмого ранга. Но работа такого масштаба, с такой плотностью артефактных контуров, предполагает скорее девятый. Справитесь?

Отец улыбнулся.

— Я отвечаю за концепцию и ключевые этапы работы, но не за весь проект в одиночку. У нас команда из пятнадцати специалистов, включая мастеров высших рангов. Кроме того, — он позволил себе тень улыбки, — быть может, к завершению проекта я успею повысить ранг.

Толстой усмехнулся:

— Амбициозно, Василий Фридрихович…

— Вопросов больше нет. Благодарим вас, господин Фаберже.

Отец поклонился комиссии. Холмский бережно убрал макет в кейс, и мы вернулись на свои места.

Холмский наклонился ко мне и прошептал:

— Кажется, всё отлично, Александр Васильевич…

Оболенский поднялся.

— Благодарим всех участников за выступления и детально подготовленные проекты. Комиссия удаляется на совещание. Решение будет объявлено сегодня в восемнадцать ноль-ноль. Для участников конкурса и их помощников будет организован обед.

Семеро членов комиссии поднялись и вышли через боковую дверь. Зрители начали перешёптываться.

Итак, мы сделали всё, что могли. Даже придирчивый Лю Вэньцзе кивнул, причём дважды. Танеев назвал решение интересным. Оболенский толком не нашёл, к чему придраться.

Теперь всё решит комиссия. А нам оставалось только ждать.

Ждать я умел. Полтора века практики, как никак.

Глава 2

После весьма обильного обеда в назначенное время участников конкурса проводили в один из парадных залов — восемьсот квадратных метров имперского величия, предназначенного для того, чтобы каждый входящий почувствовал себя ничтожеством.

Высокие потолки, мраморные колонны, позолоченная лепнина, хрустальные люстры на десятки ламп каждая. Окна выходили на Неву — за стёклами уже сгущались февральские сумерки, и огни набережной отражались в свинцовой воде. Паркет был натёрт до такого блеска, что в него можно было смотреться, как в зеркало.

Мы с отцом и Холмским расположились у третьей колонны слева.

Осипов стоял у окна с закрытыми глазами — снова медитировал или дремал. В его возрасте и с его рангом волноваться было незачем: легенду не выкинут в первом раунде. Дюваль нервно поправлял манжеты — раз, другой, третий, пока манжеты не стали выглядеть так, будто их жевала собака.

Бельский застыл по стойке «смирно» — вероятно, единственная поза, в которой он чувствовал себя комфортно. Милюков протирал очки — я насчитал пятый раз за десять минут. Бертельс был бледен и смотрел в пол. Сазонов шептался с тремя помощниками, которые выглядели не менее растерянными, чем их шеф. Хлебников-младший стоял особняком, мрачный, как надгробное изваяние.

Фон Дервиз держался по-немецки невозмутимо.

Ровно в шесть двери распахнулись, и в зал вошла комиссия. Семь человек во главе с Оболенским — все в парадных мундирах, при орденах. По выражению их лиц было ясно, что решение принято.

Они прошли к центру зала и остановились. Оболенский встал в центре, остальные — по бокам. Лю Вэньцзе занял место по правую руку от председателя — знак его роли в этом мероприятии, который не укрылся ни от кого из присутствующих.

Оболенский держал в руках тонкую кожаную папку.

Тишина стала абсолютной. Слышно было, как тикают огромные напольные часы у стены — мерно, неумолимо.

— Господа участники, уважаемые гости и наблюдатели… Комиссия завершила обсуждение представленных проектов. Благодарим всех участников за проделанную работу и высокий уровень мастерства.

Он остановился и обвёл глазами притихший зал. Оболенский явно знал цену паузам.

— Однако конкурс предполагает строгий отбор. Мы должны выбрать проекты, которые наилучшим образом соответствуют задаче — создать достойный подарок для императора Поднебесной и его свиты.

Он перечислил критерии: соответствие китайской культурной традиции, техническое мастерство, оригинальность концепции, артефактные свойства, реалистичность сроков и бюджета. Пять пунктов. Пять фильтров, через которые прошли не все.

— По итогам первого этапа комиссия приняла решение допустить к финальному этапу шесть проектов.

Зал затаил дыхание. Рядом со мной Холмский сжал кулаки.

— Шестеро участников получат одобрение на реализацию проектов и финансирование от Министерства Императорского двора.

Оболенский открыл папку.

— К финальному этапу допускаются следующие участники. Грандмастер Григорий Осипович Осипов с проектом «Небесный павильон»…

Осипов открыл глаза и кивнул — спокойно, без единой эмоции на лице. Ожидаемо. Легенда есть легенда.

— Грандмастер Юрий Александрович Бельский с проектом «Меч Сына Неба».

Бельский выпрямился ещё больше — хотя, казалось бы, куда дальше. Взяли, несмотря на замечание Лю о неуместности военной символики. Значит, верили, что переработает концепцию.

— Грандмастер Никита Павлович Милюков с проектом «Врата Небесного Спокойствия»…

Милюков выдохнул — шумно, облегчённо. Дрожащими руками полез протирать очки — шестой раз. Не Бертельс с его «Дворцом», а Милюков с «Вратами». Техника перевесила слабую презентацию.

— Грандмастер Николай Евгеньевич Бертельс с проектом «Дворец Тысячи Комнат»…

Бертельс вздрогнул. Буквально — дёрнулся, будто через него пропустили ток. Поднял голову — впервые за весь день. На его лице читались изумление пополам с облегчением. Техника перевесила концептуальный промах. Или ему дали шанс исправиться.

— А также Грандмастер Владимир Карлович фон Дервиз с проектом «Часы Небесного Мандата»…

Фон Дервиз сдержанно кивнул, словно ожидал именно этого результата.

Пять имён. Осталось одно место. Я почувствовал, как напряглись плечи. Рядом отец стоял неподвижно — но я видел, как побелели костяшки его пальцев.

— И, наконец…

Пауза. Или мне показалось, что пауза.

— …Грандмастер Василий Фридрихович Фаберже с проектом «Жемчужина мудрости».

Мы с отцом одновременно выдохнули. Холмский прошептал: «Прошли!» — и тут же зажал себе рот рукой.

Первая победа. Но только первая.

Оболенский продолжил — теперь мягче, с нотой сочувствия:

— Почтенные господа Дюваль, Сазонов и Хлебников. Министерство Императорского двора благодарит вас за участие в конкурсе. Ваши проекты высоко оценены комиссией с точки зрения мастерства. Однако по совокупности критериев комиссия приняла решение не допускать их до реализации. Вы получите благодарственные грамоты и компенсацию расходов.

Дюваль побледнел — для придворного ювелира императрицы это был удар. Не пройти первый этап — публичное унижение, которое аристократическое общество запомнит надолго.

Сазонов опустил голову — он был разочарован, но, кажется, не удивлён. Молод, горяч, амбициозен — придёт время, и он вернётся сильнее.

Хлебников сжал кулаки на мгновение, потом разжал. Хотел реабилитировать фамилию — не вышло. Мне было его даже немного жаль. Проект неплохой, но имя работало против него.

— Господа участники финального этапа, прошу остаться, — объявил Оболенский. — Сотрудники Министерства обсудят с каждым из вас условия финансирования и сроки.

Он перечислил условия: бюджет, сроки, этапность. Финальная презентация готовых работ должна была состояться двадцатого июня, здесь же, в Зимнем дворце.

— Желаю всем успеха, — завершил Оболенский. — Да поможет вам Господь.

Комиссия удалилась. Дюваль вышел первым — не прощаясь.

Из боковой двери появились три сотрудника Министерства. Старший — Пётр Александрович Волконский, статский советник лет пятидесяти, с орденом святой Анны на груди. С ним — помощник Муравьёв, отвечавший за документооборот, и контролёр Корсаков, следивший за сроками.

Лакеи в дворцовых ливреях быстро поставили стол и стулья в углу зала, и чиновники начали вызывать участников по номерам.

Первым пошёл Осипов. Пятнадцать минут на всё — подписал документы, получил конверт — спокойно, как будто это не императорский конкурс, а покупка хлеба. За ним — Бельский: жестикулировал, объяснял что-то техническое, но уложился в те же пятнадцать.

Милюков нервничал, ронял ручку, извинялся — двадцать минут, зато вышел с просветлённым лицом. Бертельс шёл к столу медленно, но с достоинством — получил свой конверт и удалился, на лице впервые за день нечто похожее на облегчение.

Фон Дервиз, верный немецкому идеалу эффективности, управился за десять минут — всё просчитал заранее, вопросов было минимум.

Настала и наша очередь.

Отец сел за стол напротив Волконского. Мы с Холмским остались поодаль, но слышали обрывки разговора.

— Господин Фаберже, ваша примерная смета — пятьдесят две тысячи рублей минимум, шестьдесят — максимум. — Волконский смотрел в бумаги. — Вы, кажется, упоминали возможность оптимизации. Готовы детализировать?

Отец был готов к этому вопросу:

— Готов, но урезать проект я бы не рекомендовал. Да, часть александритов можно заменить на шпинель — та же функция усиления, стоимость ниже. Но эффект усиления будет ниже, чего я бы не хотел. Не будь этот проект подарком, мы бы сами искали способы сэкономить. Но экономить на императоре Поднебесной…

Волконский понимающе улыбнулся.

— Что ж, шестьдесят тысяч мы сможем кое-как втиснуть в рамки, — отозвался чиновник. — Но не более, Василий Фридрихович. Не более. Теперь график.

Отец показал документ, который мы составили накануне: пять этапов от февраля до июня.

— Промежуточная проверка — пятнадцатое апреля, — уточнил Волконский. — К этой дате должны быть готовы основа яйца и дракон. Инспектор от Министерства посетит вашу мастерскую. Согласны?

— Согласен.

Перед ним разложили три экземпляра договора.

— Аванс в размере двадцати тысяч рублей будет перечислен на ваш счёт в течение трёх рабочих дней. Остальные транши — в марте и апреле.

— Благодарю.

Отец обменялся рукопожатиями с Волконским и вернулся к нам.

Мы вышли в коридор — широкий, мраморный, с портретами полководцев на стенах. Отец показал конверт:

— Договор подписан. Финансирование одобрено.

— Первая победа, — кивнул я. — Но это ещё ничего не гарантирует.

— Разумеется. — Отец убрал конверт во внутренний карман. — Конкуренты учтут замечания комиссии. Времени — три полных месяца. Каждый из них сделает всё, чтобы победить.

Мы шли к выходу, и я анализировал вслух — отцу полезно слышать мои оценки, мне — проговаривать мысли.

— Самый опасный — Осипов. Девятый ранг, шестьдесят лет опыта. Его техника безупречна. Если добавит жизни в свой храм — встроит дополнительные артефактные функции, анимацию, что-нибудь неожиданное — будет очень сильный соперник

— Фон Дервиз тоже хорош, — подхватил отец. — Его часы сами по себе — инженерный шедевр. Если добавит эмоций и эстетики…

— Бельский тоже опасен. Стопроцентно переработает концепцию. Сделает меч не оружием, а символом защиты. Добавит церемониальности. Боевые артефакты — его стихия.

— И Бертельс, — тихо сказал отец.

— Да. Технически очень высок, да и проект амбициозный. Если соберётся психологически — а шанс на реабилитацию даст ему силы — может переработать «Дворец» во что-то оригинальное.

— А Милюков? — спросил Холмский.

Я пожал плечами.

— Аутсайдер. Его, полагаю, взяли как свежий взгляд среди маститых мастеров. Но пока этого свежего взгляда не видно. Триптих красив, но проигрывает другим работам.

Отец покачал головой:

— Не стоит недооценивать. Думаю, он ещё может всех удивить.

— Согласен. Бдительность терять нельзя.

***

Дома нас встретили, как встречают солдат с фронта — с тревогой и надеждой. Лена бросилась к двери:

— Ну что? Прошли?

Отец позволил себе улыбку:

— Прошли. Среди шестерых из девяти.

Лидия Павловна улыбнулась.

— Слава Богу. Впрочем, я в вас не сомневалась, мальчики.

Марья Ивановна появилась из кухни, как джинн из лампы:

— Ужин подан, господа! Садитесь!

Стол был накрыт не так роскошно, как после суда, но душевно. Достаточно, чтобы отметить, и не слишком много, чтобы не сглазить.

Отец рассказывал нашим женщинам о презентации — подробно, обстоятельно. Проекты конкурентов, реакция комиссии, замечания Лю Вэньцзе. С особой гордостью он отметил, что китайский советник кивнул нашему проекту дважды. Для человека с непроницаемым лицом — практически овация.

— А кто ещё прошёл? — спросила Лена.

Я перечислил пятёрку: Осипов, Бельский, Милюков, Бертельс, Дервиз.

Мать нахмурилась:

— Осипов… Он же легенда. Сможем потягаться? Да и Бертельс хорош. И Дервиз… Проклятье, да все они достойные противники! А Бельский три года назад взял гран-при на Парижской выставке…

— Придётся потягаться, — вздохнул отец. — И сможем. Если, конечно, всё сделаем правильно.

Разговор плавно перешёл к финансам.

— Аванс за проект — двадцать тысяч, — сказал отец. — Этого хватит, чтобы закупить основные материалы. Плюс по решению суда нам причитается сто тысяч из конфискованного имущества Хлебникова.

— Когда поступят деньги от приставов? — Лена, как всегда, перешла к конкретике.

— Данилевский говорит, в течение месяца.

Я поднял вопрос, который откладывать не хотел:

— Предлагаю вернуть долг графине Шуваловой сразу, как получим деньги. Мы взяли у неё сто тысяч под залог фамильного яйца. Не люблю быть должным.

— Согласна, — отозвалась Лена. — Долги — это кабала. И в любой момент могут выйти нам боком.

Отец задумался:

— Сто тысяч — большие деньги. Мы могли бы вложить их в развитие…

— Василий, — мать сказала тихо, но твёрдо. — Долг есть долг. Тем более графине… Шувалова благоволит нам, но не стоит слишком долго пользоваться её расположением.

Отец кивнул, понимая, что его супруга была права.

— Значит, решено, — подытожил он. — Как только деньги поступят — переводим их Шуваловой и закрываем долг.

— Без обременений работать спокойнее, — подтвердил я.

После ужина мы с отцом спустились в мастерскую. Разложили на столе всё: договор с Министерством, график работ, оптимизированную смету, чертежи драконьего яйца, список материалов. Все горизонтальные поверхности оказались завалены бумагами.

— Теперь начинается настоящая работа, — сказал отец и потёр руки. — Макет из полимерной глины — одно дело. Серебро, золото, платина, настоящие самоцветы — совсем другое…

Я достал планшет и начал детализировать этапы.

Февраль. Заказать у Базанова с Урала партию лучшего металла. Начать отливку основы яйца. Отработать технологию нанесения чешуек на тестовых образцах — ключевой момент, от которого зависит весь проект.

Март. Завершить основу, создать дракона. Проверить самоцветы. Начать огранку под конкретные чешуйки — каждый камень должен идеально встать в своё гнездо.

Апрель. Пятнадцатого — промежуточная проверка, к которой должны быть готовы основа и дракон. Закрепка первых пятисот камней. Создание облаков-основания.

Май. Закрепка оставшихся полутора тысяч камней. Нанесение артефактных контуров на каждую из двух тысяч чешуек — ювелирная и магическая работа одновременно.

Начало июня. Сборка, финальная полировка, нанесение артефактных контуров перед активацией… Пятнадцатого — готовность.

— График очень напряжённый, — отец изучал расписание. — Но выполнимый, людей у нас хватит. Главное — не сорвать промежуточную проверку пятнадцатого апреля.

Я кивнул. И перешёл к вопросу, который откладывать было нельзя.

— Отец, нам нужно поговорить о твоём ранге.

Василий устало посмотрел на меня — он знал, что я снова об этом напомню.

— Ты тренируешься с Барсуковым раз в неделю. Как успехи?

— Прогресс есть. Земля и огонь — отлично. Вода значительно подтянулась. Воздух по-прежнему слабоват. Есть улучшения, но… Мы оба не считаем меня готовым.

— Барсуков говорил — в идеале нужно полгода-год до девятого. Но у нас нет года. Есть месяц-два.

Отец вздохнул:

— Что ты предлагаешь? Тренироваться с ним два раза в неделю вместо одного?

— Минимум.

— Договорюсь с Барсуковым, если он, конечно, согласится. График у нашего учителя плотный.

Он замолчал, глядя на чертежи. Драконье яйцо смотрело с бумаги — пока ещё плоское, двумерное, ждущее, когда его воплотят в серебре и золоте.

— Мы создадим шедевр, Саша, — тихо сказал отец. — Я это чувствую.

— Знаю, — ответил я. — План составлен. Материалы заказываем завтра. Ты договорись с поставщиками самоцветов через Гильдию, а я пойду к Базанову за металлами.

— Как в старые добрые времена.

— Только ставки выше, — улыбнулся я.

Часы пробили уже половину одиннадцатого вечера, а мы всё ещё сидели в мастерской. Детализировали смету — расписывали по статьям, вплоть до стоимости каждого типа камней и расхода серебра на грамм.

— Всё пока сходится, — отец отложил карандаш. — Завтра начинаем.

У меня в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось: «Данилевский».

Странно. Адвокат обычно не звонил так поздно. Алексей Михайлович был человеком обстоятельным и уважал чужое время. Если он набирал после десяти — значит, дело не терпело.

— Данилевский, — сказал я отцу.

Василий поднял бровь:

— Что-то случилось?

— Сейчас узнаем.

Я нажал кнопку приёма.

— Алексей Михайлович, добрый вечер.

— Добрый вечер, Александр Васильевич. — Голос адвоката был спокоен, но я уловил в нём ту едва заметную натянутость, которая бывает у людей, выбирающих слова с повышенной тщательностью. — Прошу прощения за поздний звонок. Не помешал?

— Нет, работаем с отцом в мастерской. Что-то случилось?

— Не сказал бы, что случилось. Скорее… обнаружилось. Александр Васильевич, будет ли у вас время заехать ко мне в контору завтра утром? Желательно пораньше.

Я насторожился. «Желательно пораньше» в устах Данилевского означало «это важно настолько, что я готов перенести другие встречи».

— Могу около десяти. Подойдёт?

— Отлично. Десять утра — идеально. Мне нужно обсудить с вами… некоторые новые обнаружения.

— Новые обнаружения? Можете уточнить?

Пауза. Данилевский выбирал формулировку.

— По телефону не хотел бы вдаваться в детали. Скажу лишь, что это касается имущества покойного господина Хлебникова. Точнее — той части, которая не была учтена при конфискации…

Я выпрямился.

— Вот как.

— Александр Васильевич, поверьте — лучше обсудить это лично. При мне будут документы, которые я хотел бы показать. И… есть нюансы, требующие вашего решения. — Голос стал чуть жёстче: — Решения, которое может существенно повлиять на финансовое положение вашей семьи.

— Алексей Михайлович, вы меня интригуете. Хотя бы намекните — хорошие новости или плохие?

Данилевский позволил себе усмешку:

— Скажем так — неожиданные. И потенциально весьма выгодные. Но с определёнными сложностями.

— Понял. Завтра в десять буду у вас.

— Прекрасно. Приятного вечера.

Он отключился.

Отец смотрел на меня вопросительно. Я убрал телефон в карман.

— Данилевский нашёл что-то в имуществе Хлебникова. Что-то, не учтённое при конфискации. Подробности будут завтра.

Отец нахмурился:

— Хорошее или плохое?

— Чтоб я знал…

— Типичный Данилевский. Старый пройдоха кого угодно запутает на пустом месте.

Мы переглянулись. Мастерская вокруг нас была тихой — только гудела лампа над верстаком да тикали настенные часы. На столе лежали чертежи драконьего яйца, договор с Министерством, списки материалов. Впереди — четыре месяца работы, пять конкурентов, императорский заказ.

И, судя по всему, ещё один сюрприз от покойного Хлебникова.

Покойники в этой истории упорно отказывались оставаться в прошлом.

Глава 3

Офис Данилевского располагался в старинном доме на Невском проспекте — из тех, что строили ещё при прадедах нынешних владельцев, когда умели делать на века. Камень потемнел, лепнина кое-где требовала ремонта, но фасад блистал свежей краской, а стены стояли намертво. Как и репутация адвоката.

Штиль припарковал машину без лишних слов — он вообще был человеком немногословным, что я в нём особенно ценил. Мы вошли в парадную, поднялись на третий этаж. На тяжёлой дубовой двери поблёскивала латунная табличка: «А. М. Данилевский и партнёры, адвокатская контора». Скромно, без лишнего пафоса, но кому нужно, тот найдёт. Вполне в стиле самого владельца этого офиса.

В приёмной за столом сидела Вера Петровна — секретарша лет сорока пяти, с видом человека, который видел всякое и давно перестал удивляться. На меня она посмотрела без тени приветливости, но и без враждебности — чисто профессионально.

— Александр Васильевич, добрый день. Алексей Михайлович ждёт вас.

Штиль опустился на диван в приёмной, взял газету с журнального столика. Я постучал и вошёл.

Кабинет был под стать хозяину — просторный, строгий, ничего лишнего. Высокие окна выходили не просто на Невский, а на знаменитый Казанский собор. Тяжёлый дубовый стол, кожаные кресла, стеллажи с юридическими фолиантами до потолка. На стенах — дипломы, благодарственные письма, портрет государя в золотой раме. На столе — аккуратная стопка папок с документами.

— Александр Васильевич!

Данилевский поднялся мне навстречу. Как всегда, одет он был с иголочки — серый костюм-тройка, золотая цепочка часов выглядывала из-под жилета, неизменно напомаженные седеющие виски. Несмотря на радушную улыбку, выглядел адвокат уставшим, словно провёл прошлую ночь без сна.

— Благодарю, что приехали так быстро, Александр Васильевич.

— Вы всерьёз меня заинтриговали, Алексей Михайлович, — сказал я, пожимая протянутую руку.

Он указал на кресло, достал с маленького столика серебряный кофейник, разлил по чашкам. Знал, что я не стану отказываться. Кофе был горячий и крепкий — то, что нужно, ибо я тоже не особо выспался.

— Итак, давайте сразу к делу. Вчера вечером, — начал он, открывая первую папку, — я получил документы из канцелярии прокуратуры. Касаются они имущества, зарегистрированного на господина Савельева.

Он сделал паузу — дал мне осознать.

— Того самого, что был известен как Фома Киняев? — уточнил я. — Подставное лицо Хлебникова?

— Именно. — Данилевский кивнул. — Как выяснилось, он не только выполнял грязную работу, но и был одной из корзин, в которую складывали яйца.

Адвокат умел выражаться образно, когда хотел. Почему-то все любили что-то объяснять Фаберже именно на яйцах…

Схема, которую изложил Данилевский, была проста и отработана. Хлебников регистрировал часть активов на Фому, чтобы скрыть их от налогов и кредиторов.

Официально Савельев числился «успешным предпринимателем» — имел доходы, платил небольшие налоги, вёл скромный образ жизни. Фактически — марионетка, чьи руки подписывали документы по указке. После смерти Хлебникова и ареста Волкова Фома сбежал за границу — в Англию, если верить прокуратуре. Но и ему вынесли заочный приговор: двадцать лет каторги, полная конфискация имущества.

— Поэтому всё, что было зарегистрировано на Савельева, перейдёт государству, — сказал Данилевский. — Перечень внушительный.

Он перевернул страницу и начал читать по списку.

Загородная вилла в Подмосковье. Двухэтажный особняк площадью четыреста метров, участок в два гектара, сад, пруд. Оценочная стоимость — около ста тысяч рублей. Квартира в Петербурге на Каменноостровском проспекте. Пять комнат, сто пятьдесят квадратных метров, вид на Каменный остров. Пятьдесят тысяч или больше.

Земельный участок в Гатчинском уезде — пятьдесят гектаров, примерно сорок тысяч рублей.

Яхта «Фортуна» в Петербургском яхт-клубе — двадцать пять тысяч. И в довесок ещё три автомобиля от десяти до двадцати тысяч каждый…

Я присвистнул.

— Внушительно.

— И это, — спокойно добавил Данилевский, — только Савельев. Уверен, таких «корзин» было больше. Сейчас начали раскапывать, и конца пока не видно.

Он закрыл первую папку и открыл вторую — потолще, с закладками.

— Однако есть юридическая возможность, которая касается непосредственно вас.

Я взял чашку кофе и откинулся на спинку кресла.

— Статья двести восемьдесят пять Гражданского уложения, — произнёс Данилевский почти не глядя в текст кодекса. — При конфискации имущества осуждённого пострадавшие от его преступной деятельности имеют право обратиться с прошением о приоритетном выкупе или разделе конфискованных активов.

— Даже так?

— Процедура несложная, но небыстрая. Нужно подать прошение в Министерство юстиции, обосновать прямой ущерб от деятельности осуждённого. А потом… — он тяжело вздохнул, — дождаться решения. Если одобрят, возможен выкуп активов по сниженной цене, от пятидесяти до семидесяти процентов рыночной стоимости, или раздел между пострадавшими по особому решению суда.

— Семья Фаберже — прямой пострадавший, — сказал я. — Диверсия Пилина, информационная атака, поджог завода Овчинникова, нападение на вашу сестру… У нас документальные доказательства. Приговор суда, признания, расследование Обнорского. Шансы на одобрение — высокие.

— Всё верно, Александр Васильевич. Но ждать придётся долго. Два-три месяца минимум. Возможно, до года — бюрократия есть бюрократия. — Он развёл руками. — Но результат того стоит.

— Кто ещё может претендовать?

Данилевский перечислял по памяти, не глядя в бумаги. Овчинников, семья Сазиковых, вдова Верховцева — потеря дела ещё в прошлом поколении. Были и другие, помельче.

— Имущества хватит на всех, — добавил он, — если разделят по справедливости.

— И что вы рекомендуете как адвокат? — спросил я.

Данилевский хищно улыбнулся.

— Подавать прошение немедленно. Чем раньше подадим, тем выше приоритет. Это не тот случай, когда можно ждать, когда сами придут и предложат. Государственная машина в таких случаях сама ничего не предлагает — только берёт.

Я подумал секунду. Деньги никогда не бывают лишними — это аксиома, которая не требует доказательств. Особенно когда есть конкретные планы, куда их вложить. Новое оборудование, расширение производства, тот самый стенд для испытания артефактов, о котором отец говорил уже второй месяц.

— Действуйте, Алексей Михайлович, — велел я. — Подготовьте прошение — я подпишу.

Данилевский улыбнулся — старый лис почуял запах добычи и был готов идти по следу.

— Отлично, Александр Васильевич. Начну сегодня же.

Мы пожали руки. Я залпом допил кофе и поднялся.

— Держите меня в курсе.

— Непременно.

В приёмной Штиль дочитывал спортивную страницу. Увидев меня, он поднялся, аккуратно сложил газету и вернул её на место — как будто и не трогал.

***

В машине я позвонил Базанову. Пока набирал номер, Штиль уже вырулил на Невский и пристроился за трамваем.

Гудки — два, три, четыре… Потом, наконец-то, щелчок и знакомый бодрый голос:

— Александр Васильевич! Рад слышать!

— Пётр Олегович, добрый день. У меня к вам дело.

— Слушаю.

Я объяснил: императорский конкурс, второй этап, серьёзная работа. Нужны лучшие металлы. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы — двенадцать килограмм с запасом. Золото той же пробы — два с половиной килограмма. Платина — немного, но без компромиссов по качеству. И желательный срок доставки — в течение недели.

В трубке на секунду стало тихо.

— Императорский заказ! — Базанов явно был доволен. — Поздравляю, Александр Васильевич. Поздравляю! Впрочем, от Фаберже ничего другого и не ждал.

— Пока рано поздравлять. Сначала нужно сделать.

— Серебро и золото — не проблема. У нас лучшее на Урале, сами знаете. Платина сложнее — редкий металл, но для вас найдём. Отгрузим в Петербурге через неделю, максимум десять дней.

— Договорились. Сегодня отправлю аванс.

— Отлично. — Он помолчал секунду. — Кстати, Александр Васильевич, приезжайте в гости. Покажу новые производства, познакомлю с партнёрами. Организуем рыбалку на Чусовой — там скоро хариус пойдёт…

— С удовольствием, Пётр Олегович. Но, увы, не раньше лета — конкурс длится до середины июня. Мы будем завалены работой.

— Летом и жду. Удачи вам на конкурсе! И передавайте мой поклон Василию Фридриховичу!

— Непременно. До связи.

Я убрал телефон. За окном плыл зимний Петербург — серый, но по-своему красивый. Наконец-то потеплело, да и солнце выползло из-за низких облаков.

— На Большую Морскую, — сказал я Штилю.

— Понял.

Отец обнаружился в мастерской — сидел за столом с каталогами самоцветов, делал пометки карандашом. Очки были сдвинуты на лоб, на столе — несколько открытых справочников.

— Отец, поехали на Литейный, мы хотели сегодня заказывать камни.

Он отложил карандаш без лишних слов.

— Так я уже готов, Саша. Только пальто прихвачу.

Он взял со стола листок — список, написанный его аккуратным почерком. Мы спустились к машине.

По дороге через центр я рассказал отцу о встрече с Данилевским. Он слушал, не перебивая, потом кивнул.

— Хлебников был гадиной, но умной гадиной. Умел прятать деньги.

— Данилевский подаст прошение. Если одобрят — получим что-нибудь из имущества. Квартиру на Каменноостровском, или яхту…

— Яхта… — Отец задумчиво смотрел в окно. — Давно не был на воде. В молодости у Ушаковых была яхта — мы катались по Финскому заливу. Хорошие были времена.

— Может, снова начнёте.

Он усмехнулся.

— Посмотрим. — Потом вернулся к делу: — На Литейном мы найдём всё основное. Хочу, чтобы камни были по возможности отечественные — уральские, сибирские, якутские. Но некоторые придётся брать импортные.

— Шпинель из Бирмы? — догадался я. — Рубины из Индии, сапфиры с Цейлона?

— К сожалению, да. У нас таких нет нужного качества и в нужном количестве. Я бы предпочёл своих — но не в ущерб работе. Артефакт высшего порядка не простит ни малейшего упрощения. Иначе есть риск, что контуры расползутся…

Участок между Фурштатской и Сергиевской улицами артефакторы между собой называли Самоцветкой. Так уж исторически сложилось, что продавцы камней открывали свои лавки именно здесь.

Роскошные витрины, золочёные вывески, охранники у входов. Клиентура тоже была соответствующая — дамы в шубы, солидные господа с тростями, мастера-артефакторы со знаками принадлежности к Гильдии…

Штиль нашёл место для парковки, и мы вышли на холодный воздух.

— Начнём с «Даров Урала», — сказал отец.

Я улыбнулся. Мы оба разделяли любовь к самоцветам древних гор.

«Дары Урала» занимали просторное помещение с мраморными полами и витринами с подсветкой. На стенах висели карты уральских месторождений и фотографии шахт, которые делали магазин похожим одновременно на торговую точку и небольшой музей горного дела.

В витринах лежало то, что веками доставали из земли ценой тяжёлого труда: изумруды, аквамарины, бериллы, александриты, малахит, яшма.

Консультант появился, едва мы переступили порог.

— Василий Фридрихович! — Он шагнул навстречу с протянутой рукой. — Какая честь! Давненько вы нас не радовали личным визитом!

— Владимир Сергеевич. — Отец пожал его руку. — Да, и правда сто лет у вас не бывал.

— Слышал, вы участвуете в императорском конкурсе и прошли на второй этап! Поздравляю!

Мы с отцом переглянулись.

— Новости быстро разносятся.

Консультант засмеялся:

— В нашем сообществе — мгновенно. Ну, чем же я могу помочь?

Отец показал список. Консультант внимательно изучил его и кивнул.

— Изумруды высшего порядка, пятьдесят штук, три-пять миллиметров. Александриты среднего порядка, тридцать штук. Аквамарины, бериллы. Сейчас покажу лучшее, что есть.

Он удалился в подсобное помещение и вернулся с несколькими лотками. Отец надел лупу — ту самую, старую, с которой никогда не расставался. Начал осматривать камни методично, без спешки.

Я смотрел на изумруды. Яркий, насыщенный зелёный, почти без примесей. Свет витрины не прибавлял им красоты — они бы светились и при тусклой лучине.

— Откуда такая красота? — спросил отец.

— Малышевское месторождение. Лучшая партия за этот год.

— Вижу.

Александриты тоже оказались хороши: при дневном свете — зелёные, при искусственном освещении — с красноватым отливом. Настоящие, не крашенные, с полным эффектом цветоизменения. Такие не так часто встретишь.

— Беру, — сказал отец.

Консультант расплылся в профессиональной улыбке.

— Когда отгружаем?

— В течение недели.

— Не вопрос. Для императорского заказа — приоритет.

Они быстро подписали договор, отец выписал чек на аванс, и мы вышли.

— Хорошие камни, — сказал он коротко. — Повезло, что у них столько александритов в наличии. Иной раз приходится ждать подходящих месяц-другой…

«Сибирские камни» располагались рядом — через два дома. Специализация понятна из названия: всё, что добывают за Уралом.

Консультантом здесь оказалась женщина — Анна Павловна Зимина, лет тридцати пяти, энергичная сибирячка с цепким взглядом.

— Василий Фридрихович! Добрый день, господа! Чем могу помочь?

— Здравствуйте, Анна Павловна, — улыбнулся отец. — Сегодня нужны декоративные камни, немагические. Белый нефрит, лазурит, кианит, лунный камень, горный хрусталь. Около двухсот штук каждого вида.

Зимина деловито кивнула и уткнулась в монитор.

— Позвольте уточнить наличие на складе. Горный хрусталь и лазурит в таком количестве точно есть, а остальные…

Она с минуту печатала на клавиатуре, и, наконец, оторвалась от экрана.

— Белый байкальский нефрит — большая редкость, но такое количество найдём. Правда, придётся подождать пару недель поставки с месторождения. Остальное проще. Сейчас покажу образцы.

Она ушла в соседний зал и вернулась с лотком. Нефрит был действительно белым — не серым, не желтоватым, именно белым, с едва заметными сероватыми прожилками. Отец рассматривал его без лупы — невооружённым глазом.

— Прожилки не испортят работу, а только добавят живости, — сказал я. — Это же облака. В облаках прожилки есть.

Василий улыбнулся:

— Именно! Нам всё подходит. Оформляем.

И снова договор, аванс, обсуждение сроков — и мы отправились дальше.

«Якутские алмазы» стояли особняком — самый роскошный магазин квартала. У входа проверяли документы: охранник вежливо, но непреклонно попросил предъявить личные карточки. Интерьер соответствовал — чёрный мрамор, золото, бархатные подставки, бриллианты под бронестеклом витрин.

Управляющий вышел навстречу сам — Семён Абрамович Гольдберг, лет пятидесяти, в безупречном костюме.

— Василий Фридрихович, рад вас видеть! Слышал, слышал — императорский конкурс, второй этап. Отличная новость!

— Нужны бриллианты, — сказал отец без преамбулы. — Высшего порядка. Пятьдесят штук, два-четыре миллиметра.

— Якутские алмазы — лучшие в мире. — Гольдберг развёл руками с видом человека, произносящего очевидное. — Впрочем, вы и без меня это знаете, почтенный Грандмастер.

Он принёс лоток. Бриллианты лежали на чёрном бархате — и при свете магазина играли так, что хотелось прищуриться. Отец надел лупу.

Чистота была отменная. Огранка — тоже.

— Огранку мы делаем сами, — сказал Гольдберг. — В собственной мастерской при магазине. Наши огранщики сертифицированы Департаментом и Гильдией, можете об этом не беспокоиться.

— Это хорошо, — заметил я. — Меньше доработки нашим мастерам.

Отец не отрывался от лупы. Наконец, он поднял голову.

— Беру.

Мы вышли под холодное зимнее небо, которое, казалось, снова никак не могло решить — облака это или уже снег.

— Ещё одна остановка, — сказал отец.

Я посмотрел на список. Последний пункт — жемчуг. Центральный символ всей работы.

«Афродита» стояла на углу — элегантный фасад, витрина с ожерельями на бархатных подушках. Белый, розовый, чёрный жемчуг; крупные жемчужины на подставках под направленным светом. Золотые буквы вывески и барельеф богини красоты над входом.

— Последний магазин, — сказал отец. — Нужна жемчужина для пасти дракона. И она должна быть особенной.

Штиль открыл дверь и пропустил нас вперёд.

Внутри пахло морской солью — ненавязчиво, как воспоминание о море, а не как попытка его изобразить. Стены цвета морской волны, витрины-раковины из стекла и перламутра. Свет был приглушённый — жемчуг мерцал в полутьме, как будто сам себя освещал. А в центре зала стоял большой аквариум с тропическими рыбами: огненные, синие, полосатые — плавали медленно, будто и не рыбы вовсе, а украшения.

Мы прошли дальше, к витринам.

И когда нам показалось, что кроме нас, в зале больше никого не было, из-за угла на нас вылетел человек.

Глава 4

Столкновение было почти физическим. Я машинально выставил руку и успел придержать незнакомца за локоть — иначе он бы уронил кожаный футляр, который прижимал к груди, как младенца.

— Прошу прощения, я…

Человек поднял голову, и слова застряли у него в горле.

Николай Евгеньевич Бертельс. Собственной персоной. Мы не виделись с того дня, когда комиссия объявила финалистов. Тогда он выглядел бледным и раздавленным. Сейчас — совсем другое дело.

Бертельс был свеж, подтянут, даже немного зарумянился — словно провёл выходные на берегу моря, а не в мастерской. Дорогой костюм тёмно-серого сукна, шёлковый галстук с неброским узором, запонки с мелкими сапфирами — всё безупречно, всё кричало об уверенности. Глаза блестели той особенной искрой, которая появляется у человека, когда он знает что-то, чего не знаете вы.

Мгновение мы смотрели друг на друга.

— Александр Васильевич, — Бертельс первым пришёл в себя и изобразил безупречный поклон. — Василий Фридрихович. Какая неожиданная встреча…

— Николай Евгеньевич, — отец ответил лёгким поклоном. — Рады видеть вас в добром здравии.

Рады — это, конечно, было преувеличением. Но кодекс чести артефактора предполагает взаимную вежливость.

— Какими судьбами в «Афродите»? — поинтересовался отец с вежливостью, которая могла бы обмануть кого угодно, кроме самого Бертельса.

— О, пустяки, — Бертельс небрежно взмахнул рукой, в которой держал футляр. — Заказываю кое-какие материалы для своего проекта. Жемчуг, в частности. Для деталей «Дворца Тысячи Комнат», знаете ли…

Он произнёс название своего проекта с той же непринуждённостью, с какой говорят о погоде. Мол, ничего особенного — просто заглянул прикупить жемчужинку-другую для шедевра.

Я мысленно усмехнулся. Конкуренты на одной охотничьей тропе — классический сюжет. Не хватало только ружей и собак.

— Ассортимент у Маргариты Аркадьевны превосходный, — продолжал Бертельс, поглаживая футляр. — Нашёл именно то, что искал. Даже более того — приятно удивлён. Давно не встречал таких экземпляров.

Показная лёгкость, за которой стояло вполне конкретное послание: я уже здесь, уже закупился, вы опоздали. Тонко, надо признать. Бертельс умел вести светскую войну.

— Рад за вас, — ответил отец с достоинством старого мастера, которого не проведёшь дешёвыми фокусами. — Желаю успешной реализации проекта. «Дворец Тысячи Комнат» — амбициозная работа, требующая лучших материалов.

— Благодарю, Василий Фридрихович. И вам — удачи с вашим… — он сделал паузу, будто вспоминая, — драконьим яйцом. Весьма оригинальная концепция.

«Оригинальная» в его устах звучало примерно как «забавная». Такое снисходительное одобрение, которым опытный мастер награждает подмастерье за первую самостоятельную работу.

— Благодарим, — ответил я ровным тоном. — Мы довольны ходом работ.

Бертельс кивнул, одарил нас ещё одной безупречной улыбкой и раскланялся.

— Не смею задерживать. Всего наилучшего, господа.

Мы посторонились, пропуская его к выходу. Я проводил взглядом его спину — прямую, уверенную, с едва заметной пружинистостью в шаге. Совсем не тот Бертельс, который на презентации был бледен, как полотно, а руки дрожали, когда он листал слайды восстановленной в последний момент презентации.

Нет, этот Бертельс воспрянул духом. Восстановился. Поверил в свои силы.

Значит, расслабляться нельзя.

— Какое совпадение, — пробормотал отец, глядя вслед уходящему конкуренту. В его голосе было столько же веры в совпадения, сколько в летающих свиней.

— Конечно, совпадение, — задумчиво отозвался я.

Мы переглянулись и, не сговариваясь, двинулись к демонстрационным залам. Что бы ни покупал здесь Бертельс, у нас были свои задачи. И мы пришли сюда не для того, чтобы стоять в вестибюле, анализируя выражение лица конкурента.

— Что же вы стоите на пороге, дорогие гости? Проходите!

Из проёма вышла эффектная дама. Я знал, как её зовут, но видел впервые.

Маргарита Аркадьевна Ауг была из тех женщин, что умеют превращать возраст в преимущество. Точную цифру я бы не рискнул назвать даже под пыткой, да и не в этом суть. Эффектная, ухоженная, с живыми умными глазами, в которых плясали одновременно деловая хватка и обаяние.

На ней был элегантный костюм цвета морской волны, идеально подчёркивающий подтянутую фигуру, а на шее мерцало ожерелье из крупных идеальных жемчужин — лучшая визитная карточка, какую можно придумать для владелицы магазина «Афродита».

Судя по коже — и я говорил как артефактор, а не как мужчина, — дама была поклонницей новейшей косметологии. Возможно, даже магической. И явно пользовалась восстанавливающими артефактами. Ни одной морщинки там, где им давно полагалось быть.

— Василий Фридрихович! — она всплеснула руками с такой радостью, словно они не виделись лет десять. — Наконец-то! Сколько можно обходить мою лавку стороной?

— Марго, — отец улыбнулся, и я с удивлением заметил, что улыбка была не дежурной, а настоящей. — Рад тебя видеть.

Они обменялись рукопожатиями, которые переросли в полуобъятие — так здороваются старые друзья, которых связывает что-то большее, чем просто деловые отношения.

— Леночка! — крикнула Марго куда-то в сторону подсобного помещения. — Принеси кофе для господ Фаберже! И конфеты, те, что утром привезли!

Из-за двери выглянула девушка — темноволосая, стройная, с блокнотом в руках, — кивнула и исчезла.

Марго повела нас в зону для особых клиентов — уютный закуток за шёлковыми ширмами, с мягкими диванчиками и низким столиком, столешница которого была выложена натуральным перламутром.

— А это, стало быть, ваш наследник? — Марго окинула меня взглядом с ног до головы с нескрываемым интересом. — Ах, Василий, какой у вас статный сын! Весь в отца. Только шире в плечах.

Я галантно поклонился.

— Александр Васильевич. Рад знакомству, Маргарита Аркадьевна.

— Бросьте церемонии. Для друзей Василия я просто Марго. Тем более мы знакомы так давно, что… — Она опустилась на диван напротив и сложила руки на коленях. — Ну, рассказывайте. Я слышала о ваших успехах на императорском конкурсе. Поздравляю! Весь ювелирный Петербург только об этом и говорит.

— Спасибо, Марго, — кивнул отец. — Именно поэтому мы здесь.

Появилась Леночка с подносом — кофе в маленьких фарфоровых чашках, горка конфет ручной работы на серебряном блюде. Кофе оказался превосходным. Шоколад — ещё лучше. Марго явно умела принимать гостей.

Отец тем временем перешёл к делу. Я слушал, как он излагает требования, и мысленно отмечал, как чётко и точно он формулирует — сказывался полувековой опыт работы с поставщиками.

— Нам нужна жемчужина, Марго. Морская, не культивированная. Диаметр — минимум пятнадцать миллиметров, но лучше двадцать. Цвет — белый. Возможны оттенки, но не серый, не бежевый, не кремовый. Идеально круглая форма. И, разумеется, без дефектов.

Марго выслушала, не перебивая. Потом медленно покачала головой.

— Василий, ты ведь понимаешь, что описываешь почти что единорога?

— Разумеется. Но и ты — волшебница.

Женщина улыбнулась.

— Таких жемчужин на витрине нет. Их вообще нет в свободной продаже. Это штучный товар.

— Именно поэтому мы пришли к тебе, — отозвался Василий. — Ты умеешь доставать даже то, чего не существует.

Марго задумчиво поджала губы, побарабанила пальцами по подлокотнику, потом решительно встала.

— Подождите минуту.

Она исчезла за дверью, ведущей в кабинет, и через пару минут вернулась с каталогом — увесистым, в кожаном переплёте тёмно-бордового цвета. Папка явно не была предназначена для случайных глаз.

Марго села рядом с нами и раскрыла каталог. На каждой странице располагалась фотография жемчужины, описание, характеристики, происхождение, цена.

— Вот что я могу предложить, — она указала на первую жемчужину. — Розовая. Японское море. Семнадцать миллиметров. Великолепный люстр, превосходная поверхность.

Я посмотрел на фотографию. Красивая — спору нет. Нежный розоватый отлив, мягкое сияние. Но для нашего проекта — не то. Жемчужина мудрости в пасти золотого дракона должна быть белой. Белоснежной, как лунный свет на вершине горы. Розовый цвет превратит символ мудрости в кокетливый аксессуар.

Отец, не глядя на меня, покачал головой. Мы думали одинаково.

— Дальше, — попросил он.

Вторая — белая барочная жемчужина неправильной формы. Двадцать два миллиметра — размер отличный, но форма… Нет. Барокко хорошо для серёг или кулонов, но в пасти дракона должна лежать идеальная сфера. Никаких компромиссов.

Третья — серебристо-белая, круглая, диаметр четырнадцать миллиметров. Почти то, что нужно. Но всё же маловата. Четырнадцать миллиметров визуально потеряются на фоне золотого дракона и россыпи самоцветов.

— И последняя, — Марго перевернула страницу.

Я замер.

Белоснежная. Идеально круглая. Девятнадцать миллиметров. Глянцевый блеск такой интенсивности, что казалось, будто внутри жемчужины горит маленькое солнце. Даже на фотографии было видно — это не просто камень. Это совершенство.

Мы с отцом одновременно указали на неё. Пальцы наши почти столкнулись над страницей каталога.

— Вот, — сказал отец.

— Она, — сказал я.

Марго улыбнулась — довольно, как кошка, которая знала, что мышь выберет именно этот кусочек сыра.

— Откуда? — спросил я. — Сколько стоит? Сроки доставки?

Марго откинулась на спинку дивана и начала рассказывать — негромко, почти интимно, как рассказывают историю о чём-то драгоценном.

— Найдена ныряльщиком у берегов Окинавы. Устрице было около пятнадцати лет — огромный возраст, они редко живут так долго. Жемчужина формировалась естественным путём, без всякого вмешательства — никаких ядер, никаких инъекций. Настоящая находка. Таких рождается одна на миллион.

Я слушал и кивал. Для нашего проекта это было идеально. Жемчуг — неартефактный материал, он не взаимодействует с магической силой. Его нельзя зарядить, нельзя наполнить стихийной энергией. Но именно поэтому он был так ценен в данном случае: жемчужина в пасти дракона — это символ, а не функция. Символ мудрости, чистоты, совершенства. И символ должен быть безупречен.

— Цена? — спросил я.

— Восемь тысяч рублей.

Сумма была серьёзной. На эти деньги можно было полгода содержать небольшую мастерскую. Но для императорского проекта, финансируемого казной, — капля в море.

Я не морщился. Отец тоже. Мы оба понимали — это наша жемчужина.

— Сроки? — уточнил отец.

— Три-четыре недели из Японии. Жемчужина хранится в сейфе у поставщика в Токио.

Три-четыре недели. Вписывались в график с запасом. Я уже мысленно видел, как эта жемчужина ляжет в золотую пасть дракона — два сантиметра лунного света на вершине нашего шедевра.

— Мы берём, — сказал я.

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

— Маргарита Аркадьевна, прошу прощения…

Голос был тихий, извиняющийся. Помощница стояла в дверях, комкая в руках блокнот, и выглядела так, будто предпочла бы провалиться сквозь все этажи до самого подвала.

— Что такое, Леночка? — обернулась Марго.

— Простите, но… — девушка указала на каталог, на ту самую страницу. — Эта жемчужина… Она уже забронирована.

Мы втроём удивлённо уставились на помощницу.

— Когда? — Хрипло спросила Марго. — Почему я не в курсе?

— Простите, но буквально только что. Господин Бертельс, который недавно ушёл… Он внёс предоплату и забронировал её. Я оформила документы десять минут назад…

Бертельс.

Он издевается?!

Я посмотрел на отца. Отец посмотрел на меня. Лица у нас были, полагаю, одинаковые — каменные.

Совпадение? У Бертельса в проекте действительно был жемчуг — для деталей его «Дворца Тысячи Комнат». Жемчужные навершия башенок, жемчужные капли на миниатюрных фонтанах. Это было в его презентации, я видел слайды. Жемчуг ему нужен.

Но такое совпадение — два участника конкурса независимо друг от друга ищут одну и ту же уникальную жемчужину в одном и том же магазине в один и тот же день — было слишком удачным. Слишком. Бертельсу нужен жемчуг диаметром пять-шесть миллиметров для архитектурных деталей. Зачем ему жемчужина в девятнадцать? Если только он не решил изменить проект…

А ещё он видел наш проект и знал, какие материалы нам нужны. Неужели решил подложить свинью?

Оба варианта мне не нравились.

Марго побледнела. Она посмотрела на Леночку с выражением, от которого бедная девушка, вероятно, мысленно уже писала заявление об увольнении.

— Почему ты не сообщила мне сразу?

— Вы были заняты, я не хотела вас отвлекать. А потом пришли господа Фаберже, и я…

— Ступай, — Марго махнула рукой. Леночка испарилась.

Повисла пауза. Тяжёлая, как грозовая туча.

— Давайте поищем альтернативы, — предложила хозяйка. — Уверена, можно что-нибудь придумать.

Следующие двадцать минут мы провели, листая каталог. Марго показывала варианты, и в её голосе звучало искреннее расстройство — она не привыкла разочаровывать клиентов, тем более таких, как отец.

Белая, круглая, семнадцать миллиметров — культивированная. Отец даже не стал смотреть. Для императорского подарка — только натуральная. Это даже не обсуждалось.

Серебристая, восемнадцать миллиметров, красивая — но с микроскопическим дефектом на поверхности. Крошечная впадинка, которую увидит только профессионал. Но профессионалом был и я, и отец, и — главное — комиссия, которая будет оценивать нашу работу.

Ещё одна белая, девятнадцать миллиметров, идеальной формы — из Персидского залива. Но люстр был тусклым. Жемчужина казалась мёртвой по сравнению с той, окинавской. Как восковая копия рядом с оригиналом.

— Больше ничего? — спросил отец.

Марго покачала головой.

— Василий, ты же понимаешь — такие жемчужины не лежат штабелями. Природных находят всё меньше — культивация убивает промысел. Хорошая натуральная жемчужина двадцати миллиметров — это настоящее событие на рынке!

Она помолчала, потом решительно выпрямилась.

— Я свяжусь с поставщиком в Японии напрямую. У Танаки бывают экземпляры, которые не попадают в каталог — он придерживает лучшее для проверенных клиентов. Попробую договориться.

— Когда сможете позвонить? — спросил я.

— Сегодня вечером. С учётом разницы во времени — у них будет утро. — Она посмотрела на меня, потом на отца. — Я сделаю всё возможное, Василий. Обещаю.

Отец кивнул.

— Спасибо, Марго. Будем ждать.

Мы обменялись визитными карточками — я дал ей свою, она взяла и вдруг накрыла мою руку обеими ладонями.

— Молодой человек, — сказала она, глядя мне в глаза, — я найду вам жемчужину. Слово Ауг.

В её голосе звучала такая убеждённость, что я почти поверил. Почти — потому что полтора века научили меня не полагаться на обещания. Полагаться стоило только на себя и свои возможности.

Мы попрощались и вышли из магазина.

На улице шёл мелкий снег. Штиль ждал у машины — молчаливый, как всегда. Увидев наши лица, он не стал задавать вопросов. Открыл заднюю дверь, подождал, пока мы сядем, и занял водительское место.

Машина тронулась. Некоторое время мы ехали молча. За окном проплывал заснеженный Петербург — фонари, вывески, прохожие с зонтами, такси. Город жил своей жизнью, и ему было решительно всё равно, что два ювелира только что потеряли идеальную жемчужину.

— Как думаешь, — отец первым нарушил тишину, — он специально?

Я смотрел в окно, на проплывающие мимо фасады Невского проспекта. Снежинки таяли на стекле, оставляя мокрые дорожки.

— С одной стороны, — я взвесил слова, — подлость в его стиле. Он уже доказал, что способен на нечестные приёмы. Подкуп Яши, шпионаж…

— С другой — жемчуг действительно есть в его проекте, — возразил отец.

— Для которых нужны жемчужины в пять-семь миллиметров. Не того размера, что заявлен у нас.

Отец задумался.

— Может, решил использовать крупную жемчужину для чего-то нового? Изменил проект?

— Возможно. — Я не стал спорить. — Но почему-то верится с трудом.

Отец промолчал. Ответ был очевиден.

— Впрочем, — я выпрямился, — сейчас это не важно. Специально или нет — та жемчужина ушла. Нам нужно другое решение.

— Варианты?

— Сначала ждём, пока Марго найдёт аналог через японского поставщика. Она специалист, связи у неё отличные. Но сроки…

Отец вздохнул.

— Можно поискать у других поставщиков в Петербурге. Но, если честно, Марго — лучший специалист по жемчугу в столице. Если Марго не сможет найти, никто не сможет, — тихо сказал он.

— Как вариант — можно заказать напрямую из-за границы, — продолжал размышлять я. — Токио, Бахрейн, Кобе. Дорого, долго и без гарантий. Плюс риски с доставкой — таможня, страховка, повреждения при транспортировке.

Отец потёр переносицу.

— Негусто.

— Негусто, — согласился я.

Мы замолчали. За окном мелькнул Аничков мост — бронзовые кони, заметённые снегом, выглядели так, будто тоже устали от зимы. Дворник в оранжевом жилете сгребал снег у парадного подъезда.

Штиль вёл молча, не оборачиваясь, — чувствовал настроение и не лез. За годы работы он научился различать виды тишины: рабочую, когда я обдумывал планы, тревожную, когда что-то шло не так, и злую, когда кто-то крупно ошибался. Сейчас была рабочая. И он правильно решил не мешать.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Думал. Перебирал варианты, как чётки. Один, другой, третий — и все не годились.

А потом вспомнил кое-что.

Я открыл глаза и полез в карман за телефоном. Отец вопросительно посмотрел на меня.

— Кому звонишь?

Я нашёл нужный номер в контактах и нажал вызов. Телефон загудел — длинные, размеренные гудки.

— У меня есть одна идея, — сказал я и улыбнулся.

Отец приподнял бровь, но промолчал. Он знал эту мою улыбку. Она обычно означала, что в голове у меня сложился план, который либо гениален, либо безумен. Чаще то и другое одновременно.

Снег за окном повалил гуще. Город скрывался за белой пеленой, как декорация за занавесом.

Один гудок. Второй. Третий.

На четвёртом — щелчок соединения.

— Алло? — раздался голос на том конце провода.

Глава 5

— Алло? — ответил низкий голос с той особой расслабленной интонацией человека, привыкшего, что мир подстраивается под него, а не наоборот.

— Константин Филиппович, добрый день. Александр Фаберже беспокоит.

Пауза. Секунда, не больше. Потом голос потеплел на несколько градусов — как будто кто-то подкрутил ручку камина.

— Александр Васильевич! Какая приятная неожиданность. Давно вас не слышал. Как поживаете? Как Василий Фридрихович? Как Лидия Павловна?

— Благодарю. Все в добром здравии. Все в работе.

— В работе — это мягко сказано, — усмехнулся авторитет. — До меня дошли слухи, что вы прошли в финал императорского конкурса. Шесть из девяти — серьёзный результат. Весьма серьёзный.

Дядя Костя был в курсе. Впрочем, удивляться не стоило.

Константин Филиппович Гробарёв всегда был в курсе. Владелец «Англетера», коллекционер с двадцатилетним стажем и — в определённых кругах — фигура, о которой предпочитали говорить шёпотом. Человек, чья сокровищница за потайной дверью хранила вещи, от которых у любого музея мира случился бы приступ зависти.

И, что важнее всего в данный момент, — человек с нужными связями.

Именно поэтому я звонил ему, а не в очередное ювелирное ателье. Марго была лучшим специалистом по жемчугу в Петербурге. Но Дядя Костя играл в другой лиге. Он знал коллекционеров по всей Европе и за её пределами. Он знал, кто что собирает, кто готов расстаться с раритетом за правильную цену, а кто унесёт сокровище в могилу.

Если жемчужина нужного качества существовала в частных руках — Константин Филиппович мог о ней знать.

— Спасибо, — ответил я. — Работа идёт полным ходом. Но, если честно, именно по этому поводу и звоню. Возникла одна… непредвиденная сложность.

— Слушаю, — голос стал деловым. Дядя Костя мгновенно переключался с любезностей на дело. Это мне в нём всегда нравилось.

— Предпочёл бы обсудить лично, Константин Филиппович. Боюсь, это не телефонный разговор.

Дядя Костя понял — раз не телефонный, значит, серьёзно.

— Сегодня вечером в шесть, у меня в «Англетере». Подойдёт?

— Отлично. Буду.

— Встретят и проводят, как обычно. Жду с нетерпением, Александр Васильевич.

Я нажал отбой и убрал телефон в карман.

Отец вопросительно уставился на меня.

— Дядя Костя, — пояснил я. — Тот самый коллекционер. Не будет лишним поискать жемчужину через него.

Отец потёр подбородок.

— Нестандартное решение, — произнёс он. Голос был ровный, но я уловил в нём знакомую нотку — так отец говорил, когда мысленно уже соглашался, но хотел, чтобы решение выглядело совместным, а не навязанным.

— Но может сработать.

— Может. — Он помолчал ещё секунду и усмехнулся. — Никогда не думал, что буду искать материалы для императорского подарка через… через человека подобного рода. Покойный Хлебников перевернулся бы в гробу, узнай он, что Фаберже обращаются за помощью к Гробарёву.

— Хлебников перевернулся бы в гробу от гораздо менее значительных поводов, — заметил я. — Учитывая количество людей, которым он испортил жизнь.

Отец хмыкнул. Возражений не было.

— Времена меняются, отец. Приходится быть гибкими.

Василий Фридрихович покачал головой, но промолчал. Возражений не было. За последние полгода он привык к моим «нестандартным решениям» — и, надо отдать ему должное, научился им доверять. Пусть не сразу. Пусть со скрипом. Но научился.

Сначала — партнёрство с Овчинниковым через Холмского. Потом — контракт с «Астреем». Потом — план с выкупом дачи через Шувалову. Каждый раз отец качал головой, каждый раз соглашался. И каждый раз оказывалось, что я был прав. Не потому, что я умнее — просто у меня был полуторавековой опыт нестандартных решений.

***

Без пяти шесть мы со Штилем припарковались у входа в «Англетер».

Отец остался дома. Встреча с Дядей Костей — это было моё дело, моя инициатива, мои контакты. Отец это понимал и не навязывался. К тому же ему хватало забот — вечером он собирался работать над расчётами магических контуров для яйца, а эту работу нельзя было доверить никому.

У парадного входа «Англетера» меня ждал Борис — огромный и вежливый охранник в безупречно сидящем костюме, который на его двухметровой фигуре смотрелся как смирительная рубашка на медведе. Каждый раз, видя Бориса, я задавался вопросом: где Дядя Костя находит ткань в таких количествах?

— Александр Васильевич, добрый вечер, — Борис кивнул с достоинством дворецкого. — Константин Филиппович ждёт. Позвольте вас проводить.

— Спасибо, Борис.

Борис провёл меня через знакомые коридоры к гостиной «Ротонда» — цитадели Кости Гробовщика.

Авторитет поднялся навстречу из кресла с той грацией, которая отличает людей, родившихся с серебряной ложкой во рту. Константин Филиппович добыл эту ложку сам, но изображал аристократа настолько убедительно, что разницы почти было не видно.

Сегодня на нём был тёмно-синий домашний костюм — шёлковый, с едва заметной вышивкой на лацканах. Рубашка без галстука, расстёгнутый воротник. На безымянном пальце правой руки — перстень с чёрным опалом. Камень мерцал в мягком свете ротонды, переливаясь синим и зелёным.

— Александр Васильевич! — он раскинул руки в стороны. — Рад, очень рад. Проходите, располагайтесь.

Он махнул рукой в сторону дивана, потом обернулся к двери:

— Кофе, пожалуйста.

Я сел. Ротонда была, как всегда, уютной и одновременно роскошной: круглый зал с мягким светом, картины на стенах — подлинники, разумеется, мягкие диваны, низкий столик из палисандра. Место, где заключались сделки, о которых не писали в газетах.

— Прежде чем перейдём к делу, — Дядя Костя поднял палец, — позвольте похвастаться.

Он подошёл к застеклённому шкафу у стены и достал плоский бархатный футляр. Открыл его и протянул мне.

На чёрном бархате лежал эгрет — женское украшение для головного убора. Золото, бриллианты, рубины, эмаль. Перо из филигранной золотой проволоки, усеянное мелкими камнями. Работа тонкая, изящная, с той характерной для восемнадцатого века пышностью, которая балансировала на грани между великолепием и безвкусицей — и умудрялась не перейти эту грань.

Я взял эгрет двумя пальцами, повернул к свету. Рассмотрел закрепку, оценил состояние эмали…

— Екатерининская эпоха, — сказал я. — Семидесятые годы, если не ошибаюсь. Работа придворного мастера… — прищурился, — Дюваля-старшего?

Глаза Дяди Кости зажглись.

— Именно! Жан-Пьер Дюваль, предок нынешнего Жан-Батиста. Нашёл у одного разорившегося шведского коллекционера. Три месяца переговоров. — Он забрал эгрет с нежностью, которая выдавала человека, влюблённого в красоту больше, чем в деньги. — Потрясающая находка!

— Поздравляю, — сказал я искренне. — Превосходный экземпляр. Эмаль в идеальном состоянии, что для столь старой вещи — большая редкость.

Дядя Костя бережно убрал футляр обратно в шкаф и вернулся на диван. Принесли кофе — ароматный, крепкий, в маленьких фарфоровых чашках.

— Ну-с, — Константин Филиппович откинулся на спинку и посмотрел на меня. — Императорский конкурс. Шесть финалистов из девяти. Впечатляюще.

— Благодарю.

— Хотите знать, что я об этом думаю?

Я не успел ответить — а он уже начал.

— Осипов, — произнёс авторитет, загибая палец. — Легенда! Девятый ранг, шестьдесят лет опыта. Его «Небесный павильон» — технически безупречен. Но холодноват. Как Зимний дворец в ноябре — великолепно, но хочется надеть шубу.

Он загнул второй палец:

— Бельский… «Меч Сына Неба» — сильная работа, прямолинейная. Впрочем, в этой прямолинейности есть своя честность. Солдат есть солдат. Если чуть украсить, может получиться достойный экземпляр.

— А что скажете о Милюкове? — улыбнулся я.

— Недооценённый мастер. В его «Вратах Небесного Спокойствия» отличная техника эмали. Может удивить, если соберётся. Но молодость рискует стать его врагом…

— А Бертельс?

— Бертельс… — Дядя Костя произнёс это имя с интонацией, которой дегустатор оценивает прокисшее вино. — Ах, Бертельс… Талантливый, но скользкий. Приходилось мне с ним работать, и больше не хочу. Считает себя умнее всех, игнорирует пожелания заказчика. А вот Дервиз с его часами — молодец!

Он опустил руку и уставился на меня.

— А ваше «Драконье яйцо»… — Голос стал тише, почти интимным. — Это нечто особенное, Александр Васильевич. Символика безупречна, техника на высоте, культурное попадание — идеальное. Это мои фавориты: Бельский, Осипов и вы. Причём вы — с небольшим отрывом вперёд. Лишь бы вам удалось всё воплотить в жизнь так, как задумано.

Я молча отпил кофе. Осведомлённость Дяди Кости не переставала удивлять, хотя давно пора было привыкнуть.

— Откуда вы всё это знаете? — спросил я. — Проекты финалистов не публикуются.

Дядя Костя усмехнулся.

— У меня есть свои люди в Зимнем. Слухи доходят. А я люблю следить за интересными проектами, особенно когда в них участвуют мои друзья…

Он отпил кофе и добавил, словно невзначай:

— Человеку, который вкладывает в искусство и коллекционирование столько, сколько я, — было бы грешно пропустить такое событие, как императорский конкурс

Намёк был прозрачен. Дядя Костя не просто следил за конкурсом из любопытства. Он искал новые перспективные имена вроде того же Милюкова.

— Ну что ж, Александр Васильевич, — Дядя Костя поставил чашку. — Любезностями обменялись, новостями поделились. Перейдём к сути. Что привело вас ко мне?

Я изложил ситуацию — чётко, без лишних деталей. Знал, что Константин Филиппович ценит конкретику.

— Марго ищет замену через своих поставщиков в Японии. Но сроки поджимают — нужна жемчужина в течение двух-трёх недель. Подумал, что коллекционер вашего уровня может знать людей, у которых есть подобные экземпляры.

Дядя Костя слушал молча. Когда я закончил, он встал, подошёл к окну и посмотрел на заснеженный Петербург. Я не торопил — знал, что он думает, перебирает в голове контакты, связи, возможности.

— Жемчужина коллекционного качества… — повторил он задумчиво. — Интересная задачка.

Он вернулся на диван и начал размышлять вслух — привычка, которую я заметил за ним ещё при первых встречах.

— Княгиня Юсупова, — начал он. — В её коллекции есть жемчужное ожерелье времён Екатерины Великой. Одна из жемчужин — около восемнадцати миллиметров, белая, круглая. — Он покачал головой. — Но княгиня сентиментальна. Это фамильная реликвия. Шанс, что она продаст жемчужину, почти нулевой.

— Значит, мимо.

— Ещё Рябушинский. Московский коллекционер, собирает восточные древности, в том числе жемчуг из Персидского залива. У него есть несколько крупных экземпляров. Он в Москве, переговоры займут время. Плюс Рябушинский — жёсткий торговец. Заломит цену втридорога…

Не лучший вариант, но взять на карандаш стоило.

— И, пожалуй, граф Строганов. У него небольшая коллекция ювелирных изделий, возможно, есть что-то подходящее. Но граф сейчас в Италии. Вернётся в марте.

— Не вариант.

— Не вариант, — согласился Дядя Костя. — По срокам. Впрочем, можно с ним связаться и уточнить. Быть может, он доверит продажу родственникам в Петербурге.

Он побарабанил пальцами по подлокотнику — ритмично, задумчиво.

— Навскидку — это всё, что приходит в голову. Но это всё местные варианты, и все с нюансами. — Он поднял на меня глаза. — Дайте мне пару дней, поспрашиваю. У меня есть связи не только в Петербурге. Могут появиться и более интересные варианты.

— Буду крайне признателен, Константин Филиппович.

Дядя Костя махнул рукой.

— Бросьте, Александр Васильевич. Я же не из альтруизма. — Он лукаво улыбнулся. — Хочу, чтобы вы выиграли этот конкурс. Будет приятно знать, что императору Поднебесной подарят шедевр… с моей косвенной помощью.

Я усмехнулся. Это было так в его стиле — помощь, замаскированная под деловой расчёт. Или деловой расчёт, замаскированный под помощь. С ним никогда нельзя было понять, где кончалось одно и начиналось другое.

— Кстати, — Дядя Костя сменил тон, — раз уж мы встретились. Я понимаю, что конкурс сейчас — приоритет. Моё яйцо подождёт. Спешить некуда.

Я кивнул. Заказ на пасхальное яйцо для личной коллекции Константина Филипповича стоял в нашей очереди. Но конкурс отодвинул все побочные проекты.

— Однако, — он поднял палец, — я всё ещё хочу быть частью процесса. Не просто заказчиком, а соавтором. Вы обещали мне это.

Обещал. И собирался выполнить.

— У меня есть предложение, — сказал я. — Мать освободилась от основного объёма работы над эскизами императорского яйца. Она может начать разработку дизайна для вашего проекта. Я организую встречу — вы обсудите концепцию, стилистику, детали. Лидия Павловна — превосходный дизайнер. Думаю, вы прекрасно сработаетесь.

Глаза Дяди Кости зажглись — по-настоящему, как у ребёнка, которому пообещали поход в кондитерскую.

— Вот это разговор! Когда?

— Дам знать в ближайшие дни. Нужно согласовать с матерью график.

— Жду с нетерпением.

Мы встали и обменялись рукопожатиями.

— Как только выясню что-нибудь по жемчужине — сразу сообщу, — сказал Дядя Костя, провожая меня к двери. — Даже ночью, если понадобится. Мой телефон для вас всегда включён.

— Спасибо, Константин Филиппович.

— Берегите себя, Александр Васильевич. И побеждайте. Я ставлю на вас.

Борис молча проводил нас со Штилем к выходу.

На улице темнело. Фонари «Англетера» горели тёплым золотым светом, и снег в их лучах казался не белым, а янтарным. Зимний Петербург в своём лучшем виде — холодный, красивый и чуть-чуть зловещий.

В машине я позволил себе расслабиться.

Два направления поиска — Марго и Дядя Костя. Шансы удвоились. Не гарантия, но уже не тупик. Маргарита Аркадьевна могла найти жемчужину через японских поставщиков. Константин Филиппович — через сеть коллекционеров. Один из двух вариантов должен был сработать.

Отдельно занимала мысль о встрече матери с Дядей Костей. Лидия Павловна — утончённая женщина с безупречным вкусом и воспитанием. Константин Филиппович — бывший криминальный авторитет с коллекцией, которой позавидовал бы Эрмитаж. Как два этих мира уживутся в одном рабочем пространстве — оставалось только гадать. Впрочем, мать умела находить общий язык с кем угодно. А Дядя Костя, при всей своей биографии, был куда тоньше и образованнее, чем предполагал его послужной список.

Дома пахло ужином — Марья Ивановна творила на кухне что-то сложное, с корицей и яблоками. Я поднялся в мастерскую, где ожидаемо обнаружил Лену.

Сестра сидела за столом, окружённая модульными браслетами на разных стадиях готовности. Перед ней стоял ноутбук с таблицей заказов, калькулятор, блокнот с расчётами, три исписанных листа и чашка остывшего чая. Волосы были забраны в небрежный пучок, рукава закатаны. Рабочий режим.

— Ну? — спросила она, не отрываясь от экрана. — Как прошло?

— Нормально. Дядя Костя ищет. Марго ищет. Подождём.

— Хорошо. — Она наконец подняла голову, и я заметил, что выражение лица у неё было тем самым — одновременно довольным и озабоченным. — Саша, у нас проблема. Хорошая проблема, но проблема.

Я сел на стул напротив неё.

— Слушаю.

— Спрос на модульные браслеты не падает. Наоборот — растёт.

Она развернула ко мне ноутбук. Цифры на экране говорили сами за себя. Предзаказов было больше, чем браслетов в наличии. Значительно больше.

— Текущее производство не справляется даже с учётом подряда заводов, — продолжала Лена. — Мастера загружены конкурсным проектом. Воронин, Егоров, Семёнов — все на яйце. Остальные делают всё, что могут, но…

— Нам не хватает рук, — кивнул я.

— Именно. Нам нужно минимум удвоить мощности к концу года. И начинать стоит уже вчера!

Я потёр переносицу. Хорошая проблема. Та самая, о которой мечтает любой предприниматель: слишком много заказов, слишком мало рук. Но решать её прямо сейчас, когда все ресурсы брошены на конкурс, — это было как чинить крышу во время пожара. Не то чтобы крыша не важна, но дом горит.

— Давай так, — сказал я. — Ты ищешь две-три проверенные мастерские на аутсорс для простых элементов из золота и серебра. Всё, что не требует самого высокого ранга и тонкой работы.

— А самоцветы высшего порядка?

— Делаем сами. Качество важнее скорости. Если клиент подождёт лишнюю неделю, он нас простит. Если получит брак — не простит никогда.

Лена кивнула.

— Разумно. Поищу через Гильдию — там есть несколько надёжных артелей.

— Хорошо. А после конкурса разберёмся с расширением основательно. Может, пора думать о втором цехе.

— Или о третьем, — Лена улыбнулась.

Я потянулся и уже собирался спуститься на ужин, когда телефон в кармане завибрировал.

На экране высветилось имя: «Эдуард фон Майдель».

Я приподнял бровь. Эдуард обычно не звонил. Мы поддерживали ровные отношения — с тех пор как он помог нам связаться с Базановыми, барон перешёл из категории «бывший дуэлянт» в категорию «полезный знакомый». Но звонок в вечернее время — это что-то новое.

Я показал экран Лене. Она пожала плечами.

— Ваше благородие, добрый вечер, — ответил я.

— Александр Васильевич! — голос молодого барона был учтив, но в нём проскальзывало что-то, чего обычно не бывало. Нервозность? Смущение? Трудно было сказать наверняка. — Простите за поздний звонок. Надеюсь, не помешал.

— Нисколько. Слушаю вас.

Барон подбирал слова, что было совсем на него не похоже. Эдуард фон Майдель, вспыльчивый офицер гвардии, обычно говорил прямо и коротко.

— У меня к вам деликатное дело, — произнёс он наконец. — Мне необходимо обсудить индивидуальный заказ. Личного характера. Это подарок по особому случаю для… для девушки.

Он запнулся на последнем слове — едва заметно, но я услышал.

— Предпочёл бы при личной встрече, — добавил он. — Когда вы могли бы уделить мне время?

Для девушки. Индивидуальный заказ. Личного характера.

Перед моими глазами мгновенно встала картина: бал у Шуваловой, Эдуард в парадном мундире, его взгляд в сторону группы дам у колонны, слова об удивительной девушке — красивой, умной, смелой, талантливой. И Алла Самойлова, на которую был направлен этот взгляд.

Чёрт.