Фаберже-4. Месть артефактора

Глава 1

Я не мог сидеть без дела.

Хлебников был задержан, Волков тоже. Дело вовсю крутилось в Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Семья оставалась под защитой императорских гвардейцев.

Казалось бы, можно и отдохнуть.

Но я не умел выдыхать. Руки требовали работы. Так что, едва проснувшись, я спустился в мастерскую.

Василий Фридрихович уже был там, склонился над верстаком с лупой на лбу. Работал над диадемой — часть свадебного комплекта для графини Шуваловой.

Финальные штрихи. Парюра была почти готова.

Я остановился в дверях, наблюдая за ним. Отец не заметил меня, полностью поглощённый работой. Паяльник касался золотой основы, металл плавился, образуя тончайший шов.

Я тихо подошёл и сел за соседний верстак. Отец поднял взгляд и улыбнулся:

— Не спится в такую рань?

— Руки чешутся, — ответил я.

Он кивнул на россыпь камней:

— Ну, раз зудит, вон сапфиры для колье. Нужно отшлифовать кабошоны. Неартефактные, ранга не требуют. Работай спокойно.

Я взял первый камень. Синий, глубокий цвет. Средний размер, около двух карат. Зажал в державке, включил шлифовальный круг.

Работа началась.

Мы молчали. Работа требовала концентрации. Каждое движение — точное, выверенное. Ритм успокаивал, руки двигались сами собой. Похоже на медитацию. Камень превращался из грубой заготовки в ювелирное чудо.

Отец паял. Тонкие золотые усики крепились к основе диадемы. Ажурная работа. Виноградные лозы, символ благополучия и плодородия — дизайн матери.

Полчаса прошло в тишине.

Потом отец отложил паяльник, поднял лупу на лоб и посмотрел на меня:

— Знаешь, чего мне не хватало?

— Чего?

— Вот этого. Работать вместе.

Он потянулся, размял плечи:

— Когда ты был маленьким, всегда сидел здесь. Вон на том самом стуле. Смотрел, как я работаю, даже пытался повторить. Просил подержать инструмент…

В памяти всплыли детские воспоминания моего праправнука Александра.

Не воспоминания Александра Фаберже. Воспоминания Петра Карла Фаберже. Первые уроки. Как держать резец, как шлифовать камень, как паять золото.

Любовь к ремеслу была у всех Фаберже в крови.

— Ты талантливый мастер, Саша, — продолжал отец. — Даже талантливее меня.

— Не говори глупостей, пап. Мне ещё учиться и учиться.

— Это не глупости, — он покачал головой. — Ты видишь камень иначе, чувствуешь металл. Это дар.

Василий нахмурился.

— Но ты выбрал другой путь. Бизнес, управление, войны с конкурентами. — Он посмотрел на меня в упор. — Это правильно. Ты — будущий глава Дома Фаберже, должен уметь защищать дело. Но не забывай и о ремесле, ведь оно в нашей крови…

Я отложил сапфир и посмотрел на свои руки. Шрамы от ожогов ещё не зажили полностью, но уже меня не беспокоили.

— Я не забываю, отец. Просто иногда приходится драться, чтобы защитить то, что мы создаём.

Василий кивнул:

— Понимаю. Но не дай этой драке поглотить тебя. Ты мастер. Создатель, а не воин.

— А если придётся выбирать? — спросил я. — Создавать или защищать?

Отец печально улыбнулся.

— Ты уже выбрал, Саша. Ты защищаешь, чтобы мы могли создавать. Это тоже ремесло. Трудное. Но… у тебя получается. Я лишь прошу тебя не уподобляться своим врагам.

Он вернулся к работе и взял паяльник.

— Кстати, с графиней Шуваловой договорился? Когда везёшь парюру?

— Да. Всё назначено, — отозвался я. — Послезавтра в два часа дня. Графиня в нетерпении. Возлагает большие надежды на наше мастерство.

— Ещё бы, — усмехнулся отец. — Свадьба с Долгорукой. Весь высший свет будет на праздновании. И если наш комплект произведёт впечатление, заказы посыпятся как из рога изобилия…

— Именно, — согласился я.

Дверь мастерской открылась. Лена вошла с пачкой писем в руке. Щёки розовые — видимо, только с мороза.

— Почта пришла, — сказала она, кладя конверты на верстак отца.

Я отложил сапфир и вытер руки тряпкой.

Отец тоже оторвался от работы и просмотрел письма:

— Заказ на комплект браслетов. Ещё один. Счёт от Овчинникова за последнюю партию.

Протянул мне изящный конверт. Плотная бумага, каллиграфический почерк:

— Тебе.

Я открыл. Приглашение на благотворительный бал от графини Шуваловой.

— Все средства, собранные на благотворительном балу, будут переданы в приют для одарённых сирот, находящийся под патронажем её сиятельства, — прочитал я. — Лена, кстати, тебя тоже приглашают.

Лена заглянула через плечо:

— Ой! Нужно платье!

— Купишь, — буркнул я. — Или будет повод выгулять то, что подарила тебе матушка на Рождество.

Следующее письмо было от Овчинникова. Новая партия золотых элементов была готова, прилагались отчёты из пробирной палаты.

Я откладывал письма одно за другим. Рутина. Бизнес.

Наверху, в квартире, раздалась трель дверного звонка. Послышались шаги Марьи Ивановны, голоса охранников. Через пару минут домоправительница спустилась в мастерскую.

— Александр Васильевич! К вам курьер! Казённый! В форме, при бумагах… Говорит, для вас послание, лично в руки.

Мы с отцом переглянулись. Я поднялся и вышел из мастерской.

В прихожей стоял молодой человек в форме имперской курьерской службы.

— Вы — Александр Васильевич Фаберже?

— Да, это я.

— Вам заказное письмо. Лично в руки. — Он протянул мне конверт. — Распишитесь о получении, пожалуйста.

Я расписался в журнале, курьер тут же попрощался и поспешил на выход.

Конверт был тяжёлым, из плотной бумаги. На печати красовался герб Министерства внутренних дел.

Я тут же взял нож и вскрыл послание.

Сыскное отделение Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи

Вызов на допрос в качестве свидетеля

Фаберже Александр Васильевич

Дело № 247/26

Дата: 18 января 2026 года, 10:00

Адрес: Санкт-Петербург, Гороховая улица, 2

Ответственный — Действительный статский советник Трепов А.Ф.

Явка обязательна.

Я прочитал письмо дважды и отдал отцу. Тот пробежал текст глазами и вздохнул:

— Началось.

Лена тоже заглянула в повестку.

— Это же хорошо? Дадим показания — и всё. Хлебников получит срок.

Я покачал головой.

— Не всё так просто. Это официальное расследование. Сыскное отделение. Трепов ведёт лично. Но и Хлебников не сдастся просто так, — продолжал я. — У него адвокаты, деньги, связи. Он будет драться до последнего.

Я взял повестку, поднялся в свой кабинет и набрал Дениса Ушакова.

Друг ответил на третьем гудке:

— Слушаю.

— Денис, это я. Получил повестку.

— Ага, — голос друга был сонным. — Всех свидетелей вызывают. Обнорского тоже. Меня вчера допрашивали.

— Как прошло?

— Нормально. Трепов — серьёзный человек. Не любит, когда юлят. Задаёт вопросы в лоб, проверяет каждую мелочь… Саша, послушай меня внимательно. Говори только правду. Ничего не приукрашивай. Не пытайся угадать, что они хотят услышать. Просто отвечай на вопросы.

— Понял.

— И возьми адвоката. На всякий случай. Ты имеешь на это право.

— Обязательно, Данилевский уже предупреждён.

Мы попрощались. Я положил трубку и посмотрел на повестку. Несколько дней передышки закончились. Теперь начинается настоящая битва.

Хлебников будет драться в суде. С адвокатами, деньгами, связями. Попытается всё отрицать, свалить вину на других, выкрутиться.

А значит, нужно быть готовым.

***

Кондитерская «Метрополь» располагалась в старинном доме на Невском с высокими окнами и тяжёлой дубовой дверью. Тёплый свет изнутри обещал уют и покой.

— Добрый вечер, — встретил меня метрдотель — пожилой человек с седыми усами и безупречными манерами. — Столик заказывали?

— Да, на двоих на имя Александра.

— Прошу за мной.

Он провёл меня к столику у большого окна с видом на Невский проспект. Белая скатерть, серебряные приборы, свеча в хрустальном подсвечнике.

Часы на стене показывали без пяти семь, когда дверь открылась и вошла Алла.

Я узнал её мгновенно, хотя видел только спину. Элегантное зимнее пальто тёмно-синего цвета с меховым воротником, в руках — маленькая сумочка и вечный телефон.

Она сняла пальто у гардероба и обернулась.

Сегодня её волосы были распущены. Обычно она собирала их в сложную причёску — аристократическая мода. Сейчас они падали на плечи мягкими тёмными волнами, обрамляя лицо.

Она грациозно пошла к столику.

— Добрый вечер, Александр Васильевич.

— Добрый вечер, Алла Михайловна.

Я помог ей сесть, придвинул стул и сел напротив.

Официант материализовался мгновенно, словно ждал за углом:

— Добрый вечер. Что будете заказывать?

Я посмотрел на Аллу. Она на меня.

— Кофе, — сказал я. — Чёрный, без сахара.

— Горячий шоколад, — добавила Алла. — И… пирожное «Наполеон».

— Разумеется. Сейчас принесу.

Официант исчез так же бесшумно, как появился.

Мы сидели, смотрели друг на друга. Неловкая пауза повисла в воздухе.

— Какая погода сегодня, — нашлась Алла. — Снег весь день не прекращается.

— Да. Зима в этом году щедра на осадки.

— Говорят, такой не было лет десять.

— Старики в мастерской вспоминают зиму девятнадцатого года. Тогда Нева встала в октябре.

Светская беседа. Пустая, безопасная. Алла боялась долгих пауз и молчания.

— Как провели праздники? — спросила она.

— Спокойно. Семья, работа… Ничего особенного. А вы?

— Тоже с семьёй. — Алла улыбнулась. — Давали ужин для многочисленной родни. Присутствовали все тётушки, дядюшки, кузены. Около двадцати человек. Очень… официально.

— Представляю.

— Мама следит за традициями, — вздохнула Алла. — Это очень важно для неё.

Она замолчала. Посмотрела в окно. Потом снова на меня:

— Матушка спрашивала о вас.

— О чём именно?

— О нашем… сотрудничестве. Я рассказала про модульные браслеты. О рекламной кампании, проекте личной коллекции… Она слушала, задавала вопросы… — Алла сжала салфетку на коленях. — Очень много вопросов.

Я приподнял бровь.

— И как она это прокомментировала?

Алла опустила взгляд на свои руки:

— Александр Васильевич, я должна вам кое-что сказать. Мама знает о нашем общении. О том, что мы встречаемся не только по деловым вопросам. И она… не одобряет.

Конечно, аристократка не одобрит общение своей дочери с купцом. Пусть и с представителем одного из самых известных ювелирных домов империи.

Алла подняла взгляд. В глазах читалась тревога.

— Она считает, что я роняю достоинство рода, сдружившись с вами. — Голос дрожал, но она говорила твёрдо. — Социальное неравенство, традиции, положение в обществе. Всё это для неё имеет значение. Но я категорически не согласна. Времена изменились. На дворе двадцать первый век, а не девятнадцатый!

— Но ваша мать так не считает, — закончил я спокойно.

— Да, — выдохнула Алла.

Официант принёс заказ. Бесшумно поставил чашки на стол и удалился.

Я сделал глоток кофе. Горький, крепкий, обжигающий. Именно то, что нужно.

Алла взяла ложечку и размешала шоколад, но не стала пить. Просто смотрела на кружащийся водоворот.

— Я… Мне важно ваше мнение.

— Моё мнение? — Я усмехнулся. — О чём именно?

— О нас. О том, что… происходит между нами.

Прямой вопрос. Я ценил это. Не увиливала, не кокетничала. Прямо.

— Алла Михайловна, — сказал я медленно, подбирая слова. — Давайте будем честны друг с другом. Что между нами происходит?

Она покраснела. Румянец разлился по щекам, спустился на шею:

— Я… не знаю. Но мне нравится быть рядом с вами. Мне нравится, как вы думаете, как говорите, как смотрите на мир… Вы другой. Не как те аристократы, которых я знаю всю жизнь. Они держатся за правила, которые написали их прадеды, не понимая, что мир давно ушёл вперёд. А вы… живой. Настоящий. Вы создаёте, боретесь, защищаете то, что важно…

Я молчал несколько секунд, а потом вздохнул.

— Мне тоже нравится быть с вами.

Алла резко подняла взгляд.

— Мне нравится ваша честность. Ваша смелость. То, как вы не боитесь говорить то, что думаете. Как работаете. Как создаёте что-то своё, не прячась за титул. — Я выдержал паузу. — Ваша мать права — я купец, а не родовитый дворянин. И я не хочу, чтобы наше общение вам навредило. Чтобы вас отвергло общество, чтобы закрылись двери, которые открыты сейчас.

— Не смейте!

Голос её прозвучал так резко, что за соседним столиком обернулись.

Она наклонилась вперёд. Глаза горели:

— Не смейте решать за меня! Я сама выберу, с кем мне быть, что делать и как жить! — Она протянула руку через стол и крепко схватила мою ладонь. — И я выбираю вас.

Свеча между нами горела ровным пламенем. За окном падал снег. В кафе играла тихая музыка — пианино, что-то классическое.

— Так что будем делать? — спросила Алла.

— Я что-нибудь придумаю, — ответил я. — В любом случае честь наших с вами семей на первом месте. Я не позволю, чтобы о вас пошли сплетни. Или о моей семье.

Она улыбнулась:

— Как старомодно.

— Я старомодный человек.

Она всё же допила свой шоколад и посмотрела на часы:

— Чёрт! Мне пора. Сегодня вечерний выезд, нужно успеть подготовиться…

Я расплатился, помог Алле надеть пальто у гардероба — тяжёлое, тёплое, пахло её духами.

На улице снова ударил мороз. Сухой снег сыпал в лицо неприятной крошкой. Ветер трепал полы пальто, и даже фонари качались от сильного ветра.

Машина ждала Аллу у тротуара. Водитель в костюме открыл заднюю дверь.

Алла повернулась ко мне. Снег оседал на её волосах, на плечах пальто. Щёки разрумянились от холода.

— Спасибо, Александр Васильевич.

— До встречи.

Она села в машину, водитель закрыл дверь и вернулся на своё место. Двигатель завёлся, автомобиль тронулся, прорезая сугробы снега на обочине.

И правда, нужно что-то придумать.

***

Домой я вернулся около девяти вечера.

Мать и Лена легли рано. Отец задержался в мастерской — дорабатывал диадему. Марья Ивановна оставила на кухне чайник и записку: «Чай свежий, заварка в шкафу. Спокойной ночи».

Я поднялся в кабинет. Снял пиджак, повесил на спинку кресла. Налил чаю и выглянул в окно.

Спать не хотелось. Я думал об Алле и её словах. Девушка была влюблена в меня, да и мне она очень нравилась — искренняя, умная, не говоря о том, что красавица. Но сейчас важнее завершить историю с Хлебниковым.

Часы на стене пробили половину двенадцатого, когда мой телефон внезапно завибрировал. Поздновато для звонка. Кто может звонить в такое время?

— Слушаю.

Несколько секунд было слышно лишь тяжёлое дыхание.

— Александр Васильевич? — спросил искажённый голос. Его явно прогнали через чпециальную программу.

— Кто это?

Голос усмехнулся:

— Неважно. Важно то, что я скажу. Слушайте внимательно, повторять не буду.

Я слышал, как он затянулся сигаретой и выдохнул.

— Вам не стоило соваться не в своё дело. Павел Иванович многим помог. Многих кормил. Дал работу, деньги, будущее. И эти люди не забудут его. Они благодарны. И они не бросят своего.

Голос продолжал спокойно, почти дружелюбно:

— Вы умный человек, Александр Васильевич. Деловой. Я уверен, мы найдём общий язык.

— И чего же вы хотите?

— Чтобы вы забыли дорогу в Сыскное отделение. Заболели, например. Или срочно уехали за границу. Быть может, даже потеряли память. Неважно. Главное — не давайте показаний против Павла Ивановича.

Опять двадцать пять…

— Наше предложение простое, — продолжал неизвестный. — Вы отказываетесь от показаний, а в качестве благодарности вашу семью и бизнес оставляют в покое. Больше никаких нападений и провокаций. Вы сможете спокойно работать, растить дело. Вам больше не будут мешать. Разве не заманчиво?

— Это угроза? — спросил я ровно.

Голос рассмеялся. Неприятный, скрипучий смех.

— Это предупреждение. Дружеское. Хлебников сидит в тюрьме, да. Но его друзья на свободе. А друзей, богатых и влиятельных, у него много. И они умеют быть убедительными. Подумайте о семье, Александр Васильевич. О матери. Бедняжка только недавно выздоровела. Будет ужасно, если что-то случится. И о сестре. Молодая, красивая девушка. Город так опасен для одиноких женщин…

Голос продолжал мягко, почти ласково:

— И даже о графине Самойловой. Очаровательная девушка. Талантливая, популярная. Было бы прискорбно, если бы её карьера… оборвалась. Или с ней случилось несчастье. Несчастные случаи бывают. Особенно зимой. Гололёд, скользкие ступени, неисправные тормоза…

Голос долго ждал, потом спросил:

— Так что скажете, Александр Васильевич? Согласны?

Глава 2

Во мне что-то оборвалось и тут же вскинулочь что-то иное. Не страх. Не растерянность. Холодная ярость.

Они посмели угрожать матери. Сестре. Алле.

Я откинулся в кресле, взял телефон в руку и произнёс очень тихо, очень отчётливо:

— Передайте вашему хозяину вот что. Я явлюсь на допрос и расскажу всё, что знаю. Каждую деталь. Каждый документ. Каждое доказательство. — Я выдержал паузу. — И если хоть один волос упадёт с головы моей семьи или графини Самойловой, я найду каждого, кто к этому причастен. Каждого.

На несколько секунд на том конце трубки молчали. Я слышал лишь тяжёлое дыхание и шум ветра.

— Вы пожалеете об этом решении, Александр Васильевич.

Щелчок. Звонок оборвался.

Я посмотрел на экран телефона. Номер скрыт. Время звонка: 23:42. Продолжительность: три минуты семнадцать секунд. И главное — у меня была почти полная запись звонка. Я успел нажать на кнопку в приложении.

Я положил телефон на стол и высунулся из кабинета. Штиль пил чай снаружи на диванчике.

— Нужен, Александр Васильевич?

— Да. Зайди, пожалуйста.

Штиль тут же оставил чашку и вошёл в кабинет. Я кивнул на телефон.

— Только что мы получили угрозу. Нужно немедленно усилить охрану.

— Кто?

— Кто-то, связанный с Хлебниковым. Может, Фома, может, кто-то ещё.

Я проиграл запись разговора, и с каждой секундой лицо Штиля становилось всё мрачнее.

— Велю проверить все камеры в доме, мастерских, магазине. Проведём испытание сигнализации. Рекомендую усилить патрули «Астрея». Никто из семьи не должен выходить без сопровождения минимум двух охранников. Это без учёта императорских гвардейцев. Они хорошие ребята, но… — Штиль неловко замялся. — В своих коллег я верю больше.

— Хорошо. И всё же я предупрежу гвардию.

— Разумеется. Я возьму на себя «Астрей» и Милютина. Позвоню сейчас же.

Штиль вышел, на ходу доставая телефон. А я набрал номер командира гвардейского отряда Долгорукова.

После нескольких длинных гудков он всё же ответил.

— Долгоруков слушает.

— Павел Сергеевич, это Александр Фаберже. Извините за поздний звонок. Только что получил телефонную угрозу в адрес семьи.

Долгоруков мгновенно стал собранным:

— Изложите детали.

Я коротко пересказал содержание звонка: требование отказаться от показаний, угрозы матери, сестре, графине Самойловой, намёки на «несчастные случаи».

Долгоруков внимательно меня выслушал.

— Понял. Прошу не беспокоиться, Александр Васильевич. Немедленно усилю дежурство — выставлю дополнительный пост у подъезда и патруль во дворе. К утру подтянем резерв. Можете спать спокойно.

— Спасибо, Павел Сергеевич.

— И ещё — настоятельно рекомендую зафиксировать угрозу документально. Завтра сообщите следователю.

— Обязательно.

Долгоруков повысил голос, отдавая команду кому-то рядом:

— Сергеев! Подъём! Дополнительный пост к дому Фаберже, немедленно!

Потом снова ко мне:

— Всё, Александр Васильевич. Работаем. Ждите усиления.

Он отключился. Я посмотрел на часы — время позднее, но… Нельзя не предупредить Аллу. Поэтому я набрал номер девушки.

Она долго не отвечала — вероятно, уже спала. Я уже собирался положить трубку, когда она ответила.

— Алло? Александр Васильевич?

— Алла Михайловна, простите, что разбудил. Это важно.

Я услышал шорох, как будто она села в постели:

— Что случилось?

— Мне только что позвонил неизвестный. Угрожал мне, семье… и вам.

Я услышал, как она затаила дыхание.

— Мне? Чем угрожал?

— Сказал, что с вами может случиться «несчастный случай». Гололёд, неисправные тормоза… Вы понимаете.

— Понимаю, — её голос дрогнул.

— Алла Михайловна, послушайте меня внимательно. Завтра же поговорите с родителями. Усильте охрану. Ни в коем случае не выходите без сопровождения. Откажитесь от всех публичных мероприятий на ближайшее время. Будьте предельно осторожны.

— Хорошо. Я… я сделаю.

— Всё будет хорошо, — сказал я твёрдо. — Но вы очень поможете мне, если тоже позаботитесь о своей безопасности.

Алла выдохнула:

— Спасибо. За… за то, что предупредили.

— Всегда. Спокойной ночи. Будем на связи.

— Спокойной ночи, Александр Васильевич…

Последнее дело на сегодня — отправить запись разговора Ушакову. Насколько я помнил, у него были знакомые в паре отделов, которые занимаются цифровой криминалистикой. Возможно, смогут что-нибудь вытащить из разговора.

Денис ответил мгновенно:

«Пересылаю. Попрошу, чтобы занялись как можно скорее. Заеду утром».

***

Я спустился к столу в половине восьмого.

Семья уже собралась за завтраком. Марья Ивановна хлопотала у буфета, раскладывая по тарелкам блины. На столе уже ждали варенье, сметана, мёд, самовар с чаем и кофейник.

Обычное утро. Если не считать того, что я выглядел как покойник.

Отец первым поднял взгляд от газеты. Оценил моё состояние одним взглядом и всё понял.

— Не спал?

— Нет.

Я сел за стол. Марья Ивановна тут же поставила передо мной чашку с кофе — крепким, чёрным, без сахара. Как знала, что сейчас мне было необходимо именно это.

— Нам нужно поговорить, — сказал я.

Лидия Павловна отложила ложку. Лена перестала ковыряться в планшете. Отец сложил газету. Все посмотрели на меня.

— Вчера ночью мне позвонил неизвестный. — Я сделал глоток кофе. Горячий, обжигающий. — Угрожал. Мне, всем вам и Самойловой.

Василий Фридрихович медленно опустил чашку на блюдце.

— Что именно он сказал?

Я просто включил запись разговора.

— Как они посмели?! — Отец вскочил так резко, что опрокинул стул. Его лицо побагровело, на шее вздулись вены. — Угрожать женщинам!

Он развернулся к двери, словно собрался идти немедленно выяснять отношения. С кем — вопрос второй.

— Отец. — Я положил ладонь ему на плечо. — Сядь.

— Саша, я не позволю…

— Сядь, — повторил я жёстче. — Именно этого они и добиваются. Чтобы мы потеряли голову и наделали глупостей. Дали повод.

Отец дышал тяжело, но всё же поднял упавший стул и сел за стол. Мать побледнела. Рука дрожала, опуская чашку на блюдце. Фарфор звякнул.

— Господи… — Голос едва слышный. — Саша, может, действительно стоит… хотя бы на время… Ты можешь не идти на этот допрос? Может как-то…

Голос сорвался. Она смотрела на меня глазами, полными страха. Не за себя. За детей.

Я встал, подошёл и обнял её за плечи.

— Мама, всё будет хорошо. Я не дам тебя в обиду. Никого из вас. Обещаю.

Она прижалась щекой к моей руке, но я чувствовал, как её колотило от волнения.

Лена сидела напротив, сжав мой телефон в руке. Лицо бледное, но взгляд горел холодной яростью. Сестра боялась, да. Но ещё сильнее она гневалась.

— Подонки, — выдохнула она. — Думают, нас можно запугать? После всего, через что мы прошли?

— Уже приняты меры, — сказал я, возвращаясь на своё место. — Ночью я связался с Долгоруковым. Охрана «Астрея» тоже усилена. Гвардейцы выставили дополнительный пост у подъезда, патрулируют двор. Штиль проверяет все камеры, сигнализации, периметр. Самойлову я тоже предупредил.

Отец кивнул:

— Хорошо, спасибо. Что ты думаешь делать дальше?

— Иду на допрос и даю показания.

Василий Фридрихович потёр переносицу. Успокаивался. Мозг инженера взял верх над отцовской яростью.

— Магазин, — сказал он наконец. — Нужно закрыть для свободного посещения. Работаем только по записи с проверенными клиентами. Никаких случайных посетителей. Остальная торговля — через сайт.

— Разумно, — сказала Лена. — Займусь этим. И предлагаю установить дополнительные камеры. На всех лестницах, в подъезде, во внутреннем дворе. Чтобы не было вообще никаких слепых зон. И дублировать запись на ещё один облачный сервер. Чтобы, если кто-то попытается уничтожить локальные записи, у нас остались копии.

— Хорошая идея. Ещё нужно усилить освещение во дворе. Убрать все тёмные углы. Пусть Штиль этим займётся.

Отец постучал пальцами по столу:

— И артефактную защиту здания проверим. Я сам займусь этим сегодня. Барьеры, сигнализация, отражатели. Полная ревизия.

Марья Ивановна бесшумно подлила мне ещё кофе. Не сказала ни слова, но взгляд был красноречивым — ужасно переживала за всех нас и особенно за меня.

Напиток начинал действовать — сонливость окончательно рассеивалась.

Дверной звонок прорезал тишину, а через минуту из прихожей донёсся голос дежурного гвардейца:

— Граф Ушаков прибыл!

— Пропустите, — откликнулся я.

Денис появился в дверях столовой с гигантским одноразовым стаканчиком в одной руке и папкой в другой. Выглядел так же, как я — не спал, помят, глаза красные. Но горели азартом.

— Доброе утро, — сказал он бодро. — Не спал всю ночь, поднял всех на уши, работали над твоей записью. Есть кое-что интересное.

Он кивнул семье:

— Лидия Павловна, Василий Фридрихович, Елена Васильевна… Извините за вторжение в такую рань.

— Проходите, Денис Андреевич, — махнул рукой отец. — Марья Ивановна, пожалуйста, подайте ещё один комплект приборов.

— Я скоро начну столоваться у вас чаще, чем у себя дома, — усмехнулся Ушаков. — Но что поделать… Марья Ивановна украла мой желудок.

Денис положил папку на стол и раскрыл. Вся семья придвинулась ближе. Мать, отец, Лена — все смотрели на папку.

Он достал планшет, включил, повернул экраном к нам.

— Мои знакомые кое-что выяснили. — Он ткнул пальцем в экран. — Звонили с одноразового номера, купленного на подставное лицо. Туристический тариф. Прогнали через каскад анонимайзеров — минимум пять серверов в разных странах. Профессиональная работа. Отследить источник технически невозможно.

Отец нахмурился:

— Значит, тупик?

— Не совсем, — улыбнулся Денис. — Наши ребята тоже не лыком шиты. Аудиозапись обработали, усилили фоновые шумы, убрали искажения. Вот что получилось.

Он показал спектрограмму — разноцветные волны, пики, провалы. Для непосвящённого — абракадабра. Но Денис знал, что искать.

— Колокольный звон в начале разговора. — Он указал на один из пиков. — Мы идентифицировали его. Это колокола Никольского Морского собора. Звонят каждые пятнадцать минут. Характерный звук, ни с чем не спутаешь. Значит, звонивший находился в радиусе пятисот — семисот метров от собора.

Лена наклонилась ближе:

— Это сильно сужает круг.

— Ещё как! — Денис переключил изображение. — Дальше. Шум ветра. Видите вот эти частоты? Характерно для открытого пространства у воды. Набережная или причал. Не закрытое помещение, не улица между домами. Именно у воды.

Он показал ещё один фрагмент:

— Машина. Слышна на сорок второй секунде. По звуку двигателя — грузовик. Судя по характеру шума, коммунальная техника. Значит, улица поблизости, но не вплотную.

Мать слушала, сжав руки на коленях. Отец изучал спектрограмму с видом мастера, оценивающего сложный чертёж.

— И последнее. — Денис развернул планшет обратно. — Затяжка сигарой, а не сигаретой. Мы проанализировали звук тления.

Он откинулся на спинку стула, посмотрел на меня:

— Выводы. Звонили с Благовещенского моста или с набережной в районе Никольского собора. Человек образованный — слышно по речи. Курит дорогие сигары — значит, обеспеченный. Явно был на машине, потому что просто так на улице сигары не раскуривают. Профессионально скрывает следы — техническая подготовка на высоком уровне.

Мы с отцом переглянулись. Ушаков сложил руки на груди.

— Это не уличный бандит. Скорее, кто-то из окружения Хлебникова. Причём не обычный уголовник. Образованный, с деньгами, с доступом к серьёзной технике.

— Значит, Хлебников всё-таки контролирует ситуацию из СИЗО, — предположил я. — У него есть канал связи с внешним миром. Адвокаты? Охрана? Подкупленные чиновники?

Денис пожал плечами.

— Или всё вместе. Петропавловская крепость — не обычная тюрьма, там сидят особо важные преступники. Режим жёсткий. Но Хлебников богат. Если очень постараться, можно пробить канал.

Отец налил себе чая, задумчиво помешал ложкой:

— Денис, а найти этого звонившего возможно?

— Сложно, но можем попытаться. — Денис убрал планшет в папку. — Нужно отправить людей в район Благовещенского моста. Снять записи с камер на мосту и прилегающих улицах, опросить таксистов. Коммунальные службы проверим — что за грузовик там ездил. Словом, есть куда копать. Но эти люди — профессионалы. Они знают, как не оставлять следов. Не факт, что найдётся…

— Понимаю, — сказал я. — Но попытаться стоит.

Денис кивнул.

— Обязательно. Передай всё это Трепову на сегодняшнем допросе. Файлы я скинул тебе на почту. Угроза свидетелю — отдельная статья. Это добавит Хлебникову проблем.

— Уже в планах.

Денис допил кофе и поднялся:

— Тогда я поехал. Дел куча. Вечером отзвонюсь, если что-то выясню.

Отец поднялся, пожал ему руку.

— Спасибо, Денис Андреевич. За работу.

Денис усмехнулся.

— Не за что, Василий Фридрихович. Я только рад помочь сильнее прижать этих негодяев.

***

В половине десятого я спустился в прихожую.

Строгий костюм — тёмно-синий, почти чёрный. Белая рубашка. Галстук в тон. Начищенные туфли. Для официального визита в Сыскное отделение нужно было выглядеть соответственно.

Портфель с документами лежал на комоде. Я проверил содержимое ещё раз: папка с финансовыми документами от Самойловой, договоры с Овчинниковым, переписка, фотографии Хлебникова с Волковым, банковские выписки от Дениса, мои записи о ночном звонке. Всё было на месте.

В прихожей меня уже ждали двое.

Штиль — в сером костюме, при галстуке, выглядел как типичный охранник.

А вот адвокат Данилевский, как всегда, был импозантен: чёрный костюм-тройка, золотая цепочка часов, знак принадлежности к Гильдии адвокатов, массивный кейс из тёмной кожи. Старая школа.

Он поправил очки и приветливо улыбнулся:

— Отвечайте только на заданные вопросы, Александр Васильевич. Коротко и по существу. Ничего не додумывайте за следователя, не интерпретируйте. Факты и только факты. — Он постучал пальцем по моему портфелю. — Если вам что-то непонятно, любая мелочь — переспросите. Лучше уточнить дважды, чем ответить невпопад.

— Конечно.

— И ещё. — Данилевский наклонился ближе. — Трепов не просто так занимает свою должность. Он — следак старой школы, профессионал высшего класса. Будет проверять каждое слово, сопоставлять, искать нестыковки. Не потому что подозревает вас, а потому что от природы невероятно дотошен.

— Нам это лишь на руку, — отозвался я.

— Скорее да. И всё же общение с таким человеком способно выждать все соки. Приготовьтесь к тому, что это будет долгий разговор.

Мы вышли из дома.

У подъезда стояли двое гвардейцев в тёмно-зелёных шинелях и при оружии. Оба кивнули в знак приветствия, один открыл дверцу автомобиля.

За рулём был водитель из «Астрея», коротко стриженный, с тонким шрамом на щеке. Бывший военный, как все у Милютина. Двигатель завёлся, машина тронулась.

Снег шёл, не переставая. Дворники скребли по стеклу, сметая хлопья. Ехать было недалеко, и вскоре машина свернула на Гороховую, дом два.

Здание Сыскного отделения Департамента полиции было построено ещё при Николае Первом — и выглядело соответственно. Мрачное, из серого камня, потемневшего от времени и копоти. Центральный вход обрамляли строгие колонны из гранита, узкие окна больше напоминали бойницы.

Машина остановилась у тротуара напротив каменной лестницы.

Мы вышли, и ледяной ветер тут же ударил мне в лицо. Я поднял воротник пальто.

На входе был двойной пост охраны. Двое хмурых сотрудников сидели в будках по обе стороны от турникетов, рядом с ними — по одному жандарму.

— Документы, пожалуйста.

Я протянул паспорт и официальное письмо из Сыскного отделения.

Сотрудник развернул повестку, сверил с журналом на подставке, записал что-то и вернул документы:

— Можете проходить. Оружие необходимо сдать при входе.

Штиль молча отстегнул кобуру с пистолетом, передал охраннику. Тот выдал жетон с номером.

Наши шаги гулко отдавались эхом под сводами холла. Лестница из белого мрамора вела наверх, расходясь на два крыла. Коридоры уходили влево и вправо — бесконечные, с рядами дверей.

К нам подошёл молодой человек лет двадцати пяти. Худощавый, в аккуратном сером костюме, с планшетом в руке.

— Господа? Александр Васильевич Фаберже?

— Да.

— Коллежский секретарь Павел Борисович Орлов, — представился он. — Помощник действительного статского советника Трепова. Прошу за мной. Александр Фёдорович ожидает вас.

Мы последовали за ним по лестнице на второй этаж. Навстречу шли чиновники с папками под мышкой, жандармы в мундирах. Все куда-то спешили.

Орлов остановился у массивной двери в начале коридора, постучал, приоткрыл дверь, заглянул внутрь. Потом обернулся к нам:

— Прошу за мной.

Мы вошли в небольшую приёмную, где за столом сидела секретарша. А в следующий миг к нам вышел сам Трепов. Высокий, подтянутый, крепкий. Седеющие виски, короткая стрижка по уставу. Лицо строгое, волевое. Проницательные серые глаза за очками.

Одет он был в тёмно-синий статский мундир с золотыми пуговицами. На груди — несколько орденов.

— Господин Фаберже, приветствую, — коротко кивнул он и взглянул на адвоката. — Господин Данилевский. Прошу ко мне в кабинет, господа.

Штиль остался в приёмной, а мы с адвокатом последовали за Треповым.

Кабинет Трепова был строгим, но не казённым.

Большой дубовый стол у окна, заваленный аккуратными стопками папок. Вдоль стен — книжные шкафы. Юридические кодексы, сборники законов, тома судебной практики. Всё в кожаных переплётах, с золотым тиснением.

На стене напротив — портрет императора в парадной форме. Рядом висела подробная карта Петербурга.

Трепов закрыл дверь за нами, обошёл стол, встал у кресла.

— Действительный статский советник Александр Фёдорович Трепов. — Он протянул руку. — Располагайтесь.

Я сел напротив хозяина кабинета, Данилевский устроился по правую руку от меня. Трепов опустился в кресло, открыл толстую папку и пролистал несколько страниц.

— Александр Васильевич, вы вызваны в качестве свидетеля по уголовному делу. — Голос официальный, протокольный. — Обвинение: хищение особо ценных предметов, имеющих историческую и культурную ценность, из Государственного хранилища. Также — покушение на убийство, подстрекательство к диверсии, угрозы в адрес свидетелей.

Он поднял взгляд:

— Вам разъяснены права свидетеля. Вы имеете право на адвоката — он присутствует. Вы имеете право не свидетельствовать против себя и близких родственников. Вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний согласно статье триста седьмой Уголовного кодекса. Всё понятно?

— Да, Александр Фёдорович.

Трепов сделал пометку в протоколе, потом отложил ручку, снял очки, положил на стол и посмотрел мне прямо в глаза.

— Прежде чем начнём, должен вас предупредить, Александр Васильевич. Это дело находится под личным контролем Двора. Малейшая небрежность, неточность или сокрытие информации недопустимы. Я веду расследование максимально тщательно и буду задавать много вопросов. Некоторые — повторно. Это не допрос с пристрастием, а процедура. Прошу отнестись с пониманием.

Я кивнул:

— Понимаю.

Трепов надел очки обратно и взял ручку.

— Тогда приступим.

Глава 3

— Начнём с хронологии.

Трепов открыл чистый лист протокола и снял колпачок с перьевой ручки. Ручка, к слову, была дорогая — с титановым пером, именной гравировкой и гербом Министерства внутренних дел.

— Расскажите, когда у вас впервые возникли проблемы с фирмой Хлебникова.

Я откинулся на спинку стула, собираясь с мыслями.

— Весной прошлого года, — начал я. — Скандал с императорскими артефактами.

Я рассказал всё с самого начала — как отец получил заказ, как семья лишилась лицензии и статуса поставщика двора. О Пилине, который признался в подмене и пошёл под суд, но правда о котором выяснилась лишь после его загадочной смерти.

— После суда над Пилиным мы восстановили репутацию семьи, запустили производство модульных браслетов. Успех был мгновенным. — Я достал блокнот, сверился с датами. — После презентации к нам обратились представители Хлебникова с предложением о партнёрстве. Договор был кабальным: передача технологии, эксклюзивность работы только с ними, жёсткие штрафные санкции. По сути, мы теряли контроль над изобретением. Мы отказались.

Наконец-то в глазах Трепова вспыхнул настоящий интерес.

— И после отказа началось давление? — уточнил он.

— Да. Сначала была информационная атака — множество статей в интернете о якобы бракованных браслетах. Фотографии поломок были идентичными. Независимая экспертиза установила, что это был не брак, а намеренная порча браслетов. Однако мы выяснили, что все принимавшие участие в травле блогеры получили рассылку через агентство «ДМ-Москва», которое финансировалось структурой Хлебниковых.

Трепов записал название агентства.

— Продолжайте.

— Мы заключили партнёрство с московским купцом Павлом Овчинниковым для массового производства деталей браслетов. В день подписания договора Овчинникова пытались запугать и заставить отказаться от сотрудничества с нами. Намекали на неприятности.

— Но Овчинников подписал договор, насколько мне известно?

— Да. И через несколько недель на его московском заводе устроили поджог. Оборудование и здание серьёзно пострадали, сам Овчинников попал в больницу. Урон — сто пятьдесят тысяч рублей. Это дело в Москве ведёт майор Макаров. Мы выяснили, что приказчик Овчинникова, Краснов, получил анонимный перевод на крупную сумму и на следующий день после пожара сбежал в Испанию через Варшаву. Экстрадиция невозможна.

— Были ещё инциденты?

— Нападение на груз с платиновыми элементами под Угличем. Охрана отбила нападение, двое нападавших нейтрализованы, остальные скрылись. Груз цел, двое охранников легко ранены.

— Отмечено. Расскажите о покушении на вас и журналиста Обнорского.

Я в красках рассказал о взрыве в пабе «Ливерпуль». Трепов всё тщательно записывал — только успевал брать новые листы.

Наконец, советник отложил перо, потёр переносицу. Потом посмотрел на меня:

— Какими доказательствами связи Хлебникова с диверсиями вы располагаете?

Я открыл портфель, достал папки, разложил на столе.

— Финансовые документы. — Я положил первую папку. — Цепочка переводов за информационную атаку. Агентство «ДМ-Москва» получило оплату от фирмы «АДС-маркетинг». Та принадлежит «Инвест-Холдингу». «Инвест-Холдинг» на девяносто процентов владеет «Промышленная корпорация Хлебниковых». Копии платёжек и выписки из реестров — всё здесь.

Трепов взял папку, открыл, пролистал. Изучал внимательно, сверяя с материалами дела.

Я положил вторую папку:

— Письмо Пилина из тюрьмы. — И третью. — Банковские выписки. Анонимные переводы Пилину и Краснову перед диверсиями. Источник — подставные счета, но можно проследить цепочку до компаний, связанных с холдингом Хлебникова.

Всё о «Бриллиантовой палате» должен был передать Обнорский.

Трепов методично изучал каждую бумагу. Откладывал, делал пометки на полях, сверял с материалами дела и проводил опись. Обычно такую работу поручали помощникам, но советник делал всё сам.

Наконец он отложил папки и посмотрел на меня:

— Это значительная доказательная база. Финансовая цепочка отслеживается чётко. — Пауза. — Кто предоставил эти банковские данные?

— Графиня Самойлова через своего знакомого, продюсера Сафонова. Он имеет связи в финансовых кругах.

Трепов снова кивнул и записал.

— И, наконец, расскажите подробно о событиях на Ржевке-Пороховых.

Я рассказал о маячке Обнорского и моём доступе к геолокации, а также о хитром артефакте. За артефакт я не боялся — в нём использовались самоцветы низшего порядка, и у меня была лицензия на изготовление подобных вещиц.

Рассказал, как вызвал подмогу из «Астрея» и сразу направил на адрес Обнорского, как вместе со Штилем приехал на место, о завязавшемся бое…

— Вы применяли магию?

— Да. Магию земли — создал каменные шипы, нейтрализовал двоих нападавших. Магию воздуха и огня — прикрытие при выводе журналистов. Всё в соответствии с моим рангом.

— Применяли огнестрельное оружие?

— Да, но в рамках необходимой обороны. Защищал себя и раненых.

— Протокол с места происшествия и показания журналистов подтверждают правомерность действий моего доверителя, — вмешался Данилевский. — Полиция признала это необходимой обороной. Юрист агентства «Астрей» также предоставил все документы.

Трепов кивнул:

— Да, вопросов к вашим действиям в данный момент нет. — Он посмотрел на меня в упор. — Меня интересует, кто стоял за нападением.

Я слегка улыбнулся.

— Очевидно, Хлебников. Обнорский намеревался опубликовать расследование, которое бы гарантированно разрушило его репутацию. Журналиста пытались убить до того, как вышел материал. Не получилось, и вот мы здесь.

— Обнорский — стойкий человек. — Не без уважения отозвался Трепов. — Прямых доказательств причастности Хлебникова к этому нападению пока нет, но мы работаем. Двое нападавших задержаны, дают показания. Вскоре картина должна проясниться.

Я достал из внутреннего кармана пиджака свой телефон и положил на стол:

— Есть ещё одно обстоятельство. Вчера ночью мне позвонил неизвестный и угрожал.

Трепов мгновенно напрягся.

— Расскажите подробнее.

Я проиграл запись и показал анализ от знакомых Ушакова. Трепов изучал подробности и хмурился всё сильнее.

— Это серьёзно. Угрозы свидетелю — отдельная статья. — Благовещенский мост, район Никольского собора… Интересно. Заведу отдельное производство по этому эпизоду. Если позвонят ещё раз — немедленно сообщите мне. Запишите разговор, если успеете.

— Обязательно.

Трепов отложил перо, снял очки и посмотрел на меня. Без очков глаза казались ещё более пронзительными.

— Александр Васильевич, позвольте дать вам совет. Хлебников — не простой уличный жулик. Он нанял лучших адвокатов империи. Плевако, Урусов, Карабчевский. Слышали эти имена?

— О да.

— Эти люди — виртуозы судебной риторики, мастера своего дела. Они будут пытаться дискредитировать каждого свидетеля. Найти противоречия в показаниях, поставить под сомнение доказательства, представить их фальсификацией.

Мы с Данилевским переглянулись.

— Я понимаю это.

— Они попытаются представить вас мстителем, — продолжал Трепов. — Человеком, который сводит личные счёты с конкурентом. Защита Трепова будет настаивать на том, что вы сфабриковали доказательства, подкупили свидетелей и действовали из корысти. Процесс затянется надолго и вытреплет вам все нервы. Готовы ли вы к этому?

Я спокойно встретил его взгляд.

— Готов, Александр Фёдорович. У меня нет причин лгать. Всё, что я делаю — лишь защищаю свою семью и партнёров от произвола Хлебникова.

Трепов одобрительно кивнул.

— Хорошо. Ещё один момент. Возможны провокации вне суда. С угрозами вы уже столкнулись. Вам нужна надёжная охрана.

— Моя семья под защитой императорских гвардейцев. У моей семьи — телохранители от агентства «Астрей». — Я кивнул на дверь, за которой ждал Штиль.

— Этого может быть недостаточно. — Трепов надел очки обратно. — Я распоряжусь выделить вам дополнительную охрану от жандармского управления. На время следствия и суда. Двое жандармов будут сопровождать вас при выходе из дома.

И сколько машин понадобится, чтобы увезти всё это сопровождение, когда я соберусь к Шуваловой?

— Это разумно, — сказал Данилевский. — Советую вам не отказываться.

Трепов встал из-за стола и протянул мне документ на подпись.

— Благодарю за подробные показания, Александр Васильевич. Они очень помогут делу. А пока прошу вас: будьте осторожны. Не предпринимайте самостоятельных действий. Сообщайте мне о любых угрозах или попытках давления.

— Понял. Спасибо за вашу работу.

Трепов кивнул. Проводил нас до двери и позвал секретаря.

— Павел Борисович! Проводите господ…

***

День выдался долгим.

Допрос в Сыскном отделении занял почти два часа. Потом пришлось разбираться с текущими делами в мастерской — проверить партию элементов от Овчинникова, подтвердить встречу с Шуваловой на завтра. Холмский зашёл с вопросами по новым заказам. Лена требовала подписать документы для банка.

Обычная рутина. Но после бессонной ночи и напряжённого допроса я чувствовал себя выжатым.

Я поднялся в свой кабинет, снял пиджак, ослабил галстук и рухнул в кресло.

Снег за окном валил, не переставая, опять засыпая город белым покрывалом. Несчастные коммунальщики, казалось, вообще работали без выходных и в четыре смены. Фонари горели тускло, превращая улицу в размытое пятно света.

На столе в кружке остался давно остывший недопитый чай. Я сделал глоток, поморщился и прикрыл глаза.

Усталость навалилась разом.

Потом вспомнил об Алле. Я же обещал ей позвонить вечером, проверить, всё ли в порядке.

Достав телефон, я нашёл её контакт, нажал на видеозвонок.

Она не сразу ответила, но, наконец, экран загорелся.

Алла сидела в своей комнате в уютном домашнем кардигане. Волосы были забраны в хвост, лицо без макияжа. Дома она расслабилась — не та безупречная аристократка с обложек журналов, а просто девушка.

Увидев меня, она расплылась в улыбке.

— Александр Васильевич! Наконец-то! Я весь день волновалась.

— Добрый вечер, Алла Михайловна. Извините, что так поздно. Как дела? Всё в порядке?

Она кивнула:

— Да. После вашего звонка я поговорила с родителями. Папа сразу выставил дополнительную охрану. Сейчас при доме четыре телохранителя. Один из них дежурит прямо у моей двери.

Она показала глазами на дверь за спиной. Я удовлетворённо кивнул:

— Правильно. Выходили сегодня?

— Нет. Отменила все встречи. Сижу дома, работаю удалённо. — Алла поправила прядь волос, выбившуюся из хвоста. — Катерина приезжала — обсуждали контент на неделю. Эфиры буду вести отсюда, из дома.

— Хорошо. Не геройствуйте. Угроза реальная.

— Понимаю.

Алла наклонилась ближе к камере.

— Как прошёл допрос? Вы же были в Сыскном отделении, да?

Я коротко рассказал. Алла слушала, не перебивая.

— И как вам Трепов?

— Профессионал, — ответил я. — Строгий, дотошный. Чувствуется, что человек знает своё дело. Он лично курирует расследование по всем направлениям — и хищение из Бриллиантовой палаты, и диверсии против нас, и нападение на Обнорского.

Аллу это, казалось, успокоило.

— Значит, шансы Хлебникова невелики?

— Доказательства против него серьёзные. Но Хлебников нанял лучших адвокатов империи. Будут драться до последнего. Так что и нам нельзя расслабляться. Я должен добиться справедливости не только за хищение государственных ценностей, но и за то, что Хлебников делал с нами.

Алла нахмурилась.

— А меня тоже могут вызвать?

— Вероятно. Вы свидетель — предоставили финансовые документы по эпизоду информационной атаки. Адвокаты могут попытаться поставить под сомнение их подлинность или источник. Представить вас заинтересованным лицом, действующим из личных побуждений.

Алла выпрямилась, подбородок поднялся:

— Пусть только попробуют! У меня всё чисто. Документы подлинные, источник — Миша Сафонов, известный продюсер. Я уже связалась с ним, и он готов всё подтвердить.

Я улыбнулся.

— Отличный настрой! Так держать.

Алла опустила взгляд, начала теребить край кардигана. Голос стал тихим, уязвимым:

— Александр Васильевич… Я, если честно, боюсь.

Сейчас это была совсем не та уверенная блогер-аристократка, которую видели миллионы подписчиков. Просто девушка, испуганная угрозами и неизвестностью.

— Это нормально, — мягко ответил я. — Я бы волновался, если бы вы не боялись. Страх — защитная реакция. Он заставляет быть осторожным и не делать глупостей.

Алла подняла взгляд. В глазах блестели слёзы:

— Но когда я думаю о том, что может случиться… с вами, с вашей семьёй, со мной… Это…

Её голос сорвался. Я наклонился к экрану.

— Ничего не случится. Я не дам вас в обиду. Ни вас, ни свою семью. Хлебников сидит в Петропавловской крепости. Его люди на свободе, да. Но они не всесильны. Против них — империя. Министерство внутренних дел. Жандармерия. Великий князь Алексей Николаевич. И я.

Алла улыбнулась сквозь проступившие слёзы:

— Вы очень… упрямый.

Я усмехнулся:

— Скорее, целеустремлённый. Фамильная черта.

Она вытерла слёзы и смущённо рассмеялась:

— Извините, пожалуйста. В последнее время я и правда очень эмоциональна.

— Не за что извиняться. Вы имеете право на эмоции.

Мы смотрели друг на друга через экраны. Она — в своей комнате в особняке на Елагином острове. Я — в кабинете на Большой Морской.

— Я скучаю, — шепнула Алла, словно боялась, что её подслушивали. — Хотелось бы увидеться.

— Я тоже. Но сейчас не нужно лишний раз выходить из дома. Давайте подождём, пока ситуация стабилизируется. Не хочу подвергать вас риску.

Девушка покачала головой, но спорить не стала. Сама прекрасно понимала, что я бы не стал запугивать её просто так.

— Тогда… Просто будьте на связи. И не забывайте мне звонить.

Я не смог сдержать улыбки:

— Обещаю.

— Ловлю на слово! Спокойной ночи, Александр Васильевич. И… спасибо.

— Спокойной ночи, Алла Михайловна.

Я сбросил звонок и подошёл к окну.

Во дворе дежурили императорские гвардейцы в тёмно-зелёных шинелях и с винтовками на плечах. Их силуэты чётко вырисовывались под фонарями.

И пока всё было тихо.

Без пятнадцати одиннадцать вечера я уже готовился ко сну. После бессонной ночи я был готов рухнуть и забыться прямо на ковре. Но моим планам помешал телефонный звонок.

Я взглянул на экран. Денис Ушаков.

Положив зубную щётку, я ответил и включил громкую связь:

— Слушаю. Поздновато звонишь.

— Есть новости. — Дения явно был воодушевлён. — Сегодня один мой товарищ из Министерства был на совещании по делу Хлебникова. Там такое творится…

— Ну?

— В окружении Хлебникова началась настоящая паника. — Денис говорил быстро, взахлёб. — Люди, которые ещё неделю назад клялись в верности, теперь шарахаются от его имени. Адвокаты пытаются выбить смягчение для тех, кто даст показания против главного обвиняемого. Крысы бегут с корабля, Саша.

Я напрягся:

— Кто-то уже заговорил?

— Официально — двое. — Он зашуршал бумагами. — Первый — бухгалтер, Семён Иванович Скворцов. Работал у Хлебникова двадцать лет и наверняка знает все финансовые схемы. В обмен на показания ему обещали сократить срок. Судя по всему, счетовод пойдёт на сделку.

Это очень хорошо. Бухгалтер всегда знает то, что от остальных предпочтут скрыть. Если этот Скворцов и правда согласится, следствие здорово продвинется.

— Звучит обнадёживающе. А второй? — спросил я.

— Это интереснее. — Голос Дениса потеплел, будто он рассказывал анекдот. — Валентин Петрович Стрельцов, управляющий московским офисом Хлебникова. Обедневший дворянин из нетитулованного рода. Работал у Хлебникова восемь лет. Есть свидетельские показания, что он организовывал запугивания конкурентов, подкуп чиновников, связь с криминалом.

— А что он сам рассказывает?

— Пока не знаю, — сказал Денис. — Но по слухам, он сдал кое-что по схеме с Бриллиантовой палатой.

— Значит, ребята из Министерства крепко за них взялись, — не без удовольствия заметил я.

— Именно. — Денис усмехнулся. — Когда представители топ-менеджмента начинают сдавать друг друга, становится жарко. Трепов собрал большую рабочую группу. У Хлебникова почти не осталось шансов.

— Почему «почти»?

Денис вздохнул:

— Потому что его загнали в угол. Ему нечего терять, Саша. Он ведь понимает, что когда его вина будет доказана, то отправится на пожизненную каторгу в какое-нибудь гнилое место. А это верная смерть.

Логично. Загнанный в угол зверь будет отбиваться всеми способами.

— Значит, угрозы продолжатся.

— Да. Будь начеку, Саша. Береги себя и семью.

— Понял. Спасибо, Денис. С меня обед.

— Потом, когда всё устаканится. Ладно, не буду тебя больше задерживать. — Денис зевнул. — Если что-то ещё выясню — отзвонюсь.

Ушаков повесил трубку. Я положил телефон на тумбочку и вернулся в ванную. Из зеркала на меня смотрела весьма усталая копия Александра Фаберже.

И правда, нужно немного поберечь себя. Организм молодой и сильный, но если я продолжу так его загонять, ресурсов на счастливую старость не останется. А у меня были большие планы на эту жизнь.

Денис был прав. Дело почти выиграно. Но именно «почти» и было опасным.

Юридически Хлебников проигрывал. Но у него ещё оставались деньги, связи и люди, готовые выполнять приказы за вознаграждение. Сейчас он пойдёт на всё.

И я должен быть готов к любому развитию сценария.

Я рухнул на кровать, закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно.

Глава 4

Без десяти одиннадцать мы с Леной и Холмским подъехали к дворцу Шуваловой на Фонтанке. Швейцар в ливрее распахнул дверь с таким торжественным видом, будто мы прибыли на коронацию.

— Николай, запомни. Шувалова — дама своеобразная. Не обращайся к ней и не встревай в разговор, пока она сама не задаст тебе вопрос, — инструктировал я, пока мы выгружали футляры. — Лена, ты протоколируешь все замечания и делаешь фотофиксацию. Графиня придирчива, так что каждую мелочь нужно записывать.

— Конечно, — кивнула сестра, проверяя заряд камеры.

Холмский осторожно взял два футляра — в них лежала свадебная парюра, над которой отец и мастера корпели несколько недель. Если графиня останется довольна, получим не только гонорар, но и репутацию среди высшей аристократии. А если нет… Что ж, тогда и мой план пойдёт прахом.

Дворецкий Анри провёл нас в малую гостиную — хотя «малой» её можно было назвать только по дворцовым меркам. Три окна до потолка, паркет с инкрустацией, мебель красного дерева, портреты предков в золочёных рамах. Графы и графини смотрели с холстов с тем особым выражением превосходства, которое вырабатывается поколениями безнаказанности.

— Её сиятельство сейчас спустится, — сообщил слуга и бесшумно исчез.

Мы пока что расставили футляры на столе, открыв каждый для удобства заказчицы. Лена достала планшет и создала новый документ, Холмский нервно поправил галстук.

Наконец, дверь распахнулась.

Графиня вошла с такой энергией, что в её почтенном возрасте легко можно было усомниться. Прямая спина, быстрая походка, острый взгляд серых глаз. Даже вечная трость чеканила по паркету бодрый ритм. Выглядела старуха так, словно могла одним взглядом лишить дара речи нахала или вдохновить гения.

— А, молодые Фаберже, — произнесла она вместо приветствия. — Надеюсь, вы принесли не извинения за задержку, а саму работу?

Я поклонился.

— Работу, ваше сиятельство. И даже на две недели раньше срока.

— Ох, чудеса! — Графиня театрально всплеснула руками. — Мастера научились укладываться в сроки. Покажите же, что там у вас.

Холмский открыл первый футляр. Диадема лежала на бархатной подушке — золото и платина переплетались в изящном узоре виноградных лоз, алмазы сияли холодным светом, розовые топазы и шпинель играли острыми гранями. Работа отца и старших мастеров.

Графиня взяла лорнет и наклонилась ближе, внимательно изучая работу. Молчание затягивалось. Лена замерла с камерой. Холмский держал футляр с каменным лицом, но я заметил, как побелели костяшки его пальцев.

— Ммм… — наконец протянула Шувалова. — Изящно. Виноградная лоза — символ плодородия, правильный выбор для свадьбы. Работа тонкая, камни подобраны идеально…

Она повернула диадему, и свет скользнул по граням самоцветов.

— Идеально подойдёт к цвету волос невесты. — Она изучила крепления и даже потянула один из крапанов. — Закрепка надёжная?

— Платиновые крапаны, шестикратное усиление, — заверил я. — Камни не выпадут, даже если диадему уронить на каменный пол.

— Хорошо, — одобрительно кивнула графиня и отложила диадему.

Холмский передал следующий футляр. Колье выполнили в виде золотой цепи с подвесками виноградных гроздей. Центральный акцент — фамильный рубин в восемь карат, в окружении алмазов и розовых топазов. Полная гармония с диадемой.

Шувалова осмотрела колье так же тщательно.

— Отлично, — графиня положила футляр с колье на стол. — Теперь серьги. Вы учли мои пожелания?

— Разумеется, ваше сиятельство, — ответил я.

Холмский открыл следующий футляр перед графиней.

Это были длинные серьги с каскадными подвесками, повторяющими мотив лоз.

— Невесте они будут к лицу, — заметила Шувалова. — Подчеркнут линию шеи. Удобные?

— Да, ваше сиятельство, — ответил я. — Проверяли на моей сестре. Лёгкие, не давят на мочку.

Лена кивнула в подтверждение. Шувалова тем временем утвердила браслет и два кольца.

Мужская часть пошла быстрее. Запонки с сапфирами — «строго, без излишеств, подойдёт для парадного фрака». Булавка для галстука с алмазом — «классика, хорошо». Перстень с рубином графиня даже примерила на свой палец, хотя он был явно мужского размера.

— Массивный, но элегантный. Жениху понравится.

Она опустилась в кресло и отложила лорнет.

— В целом, молодой Фаберже, работа достойная. Ваша семья не утратила мастерства. — Она прищурилась. — Но есть пара мелочей.

Вот оно. Так и знал, что будет придираться. Впрочем, без этого Шувалова не была бы собой.

— У колье застёжка туговата. Невеста сама не справится, понадобится помощь горничной. А я хочу, чтобы она могла сама снять и застегнуть мой подарок. Можно чуть ослабить?

— Ослабим на пол-оборота пружины, — сказал я. — Будет легче. Но в надёжности замок не потеряет.

— Вот и всё, — кивнула графиня. — Остальное безупречно. Доработаете — и можете доставлять к свадьбе. Не подведите меня.

Лена составила протокол на планшете, зачитала вслух для подтверждения, затем распечатала документ на портативном принтере. Шувалова размашисто подписала протокол осмотра, я тоже поставил подпись. Один экземпляр оставался графине, второй — нам.

Бюрократия — штука нужная, но в работе с клиентами вещь незаменимая. Особенно когда заказ тянет на многие десятки тысяч рублей.

— Ну что ж, господа, — графиня поднялась. — Работа хорошая. Я довольна.

Итак, первый этап прошёл успешно. Шуваловой явно понравился заказ, и старуха пребывала в благоприятном расположении духа. Я кивком велел Холмскому упаковывать изделия, пока Лена возилась с документами.

— Ваше сиятельство, могу я попросить пару минут наедине? — Спросил я. — Есть личный вопрос.

Графиня подняла бровь.

— Личный? Интригующе, молодой Фаберже. Хорошо.

Дверь за Леной и Холмским закрылась. Графиня жестом пригласила меня сесть в кресло у камина, сама устроилась напротив.

— Итак, молодой Фаберже, — Шувалова сложила руки на коленях. — Какой вопрос вас тревожит?

Я не стал ходить вокруг да около.

— Это касается нашей бывшей дачи в Левашово.

Графиня усмехнулась.

— А, та самая многострадальная дача… Я слышала, на аукционе её купил некто таинственный под номером тридцать один. Обошёл и вас, и Хлебникова.

Я удивился.

— Выходит, вы и за этим следили?

Шувалова хитро прищурилась.

— Молодой человек, я в курсе всего, что происходит в высшем свете. Особенно когда речь идёт о громких скандалах. Хлебников, кстати, сейчас сидит в Петропавловской крепости. Как вам эта новость?

— Справедливость восторжествовала, — сдержанно ответил я.

— Справедливость… — Шувалова хмыкнула. — Редкая гостья в нашем мире. Но приятная, когда заглядывает на огонёк. Ну так что с дачей? Не томите старуху.

— После аукциона со мной связался новый владелец, — начал я. — И предложил продать дачу нам.

Графиня удивлённо приподняла бровь.

— Благородный жест. Редкость в наше меркантильное время. И сколько же он хочет?

— Двести тысяч рублей.

— Недёшево. Хотя, учитывая, что он купил за ту же сумму… Значит, без наценки. Действительно, благородство. Или расчёт на что-то иное. — Она пристально на меня посмотрела. — Но у вас, полагаю, нет таких денег?

— Именно, ваше сиятельство. Мы только начали восстанавливаться после кризиса. Бизнес идёт хорошо, заказы есть, но у нас есть только половина необходимых средств. Остальное вложено в производство.

— Понятно, — Шувалова кивнула. — И вы, судя по всему, желаете взять их в долг у меня?

— Надеюсь на ваше милосердие и ссуду в размере ста тысяч рублей на пять лет под залог фамильного яйца Фаберже с возможностью досрочного погашения, — я выложил условия одним махом.

Шувалова задумалась. Она долго смотрела в огонь камина, сухие пальцы в артефактных перстнях медленно барабанили по подлокотнику. Я ждал, не прерывая её размышлений.

— Фамильное яйцо… — наконец произнесла она. — Работа вашего прапрадеда Петра Карла Фаберже. Реликвия, которая недавно вернулась в вашу семью после долгих скитаний? И вы готовы заложить её?

— Да, — ответил я твёрдо. — Потому что я уверен, что отдам вам эти деньги.

Шувалова повернулась ко мне.

— Пять лет в моём возрасте — это серьёзный срок, молодой человек. Мне восемьдесят два. Кто знает, доживу ли я до конца этого срока?

— Ваше сиятельство, вы в прекрасной форме. Да и артефакты, как я вижу, эффективно работают.

Она отмахнулась.

— Не льстите. Когда тебе за восемьдесят, каждый день — это подарок, а не данность. Но именно поэтому хочу видеть, как молодые таланты растут, а не чахнут под грузом долгов и несправедливости.

Графиня встала, подхватила трость и прошлась по комнате.

— Сто тысяч рублей под залог вашего фамильного яйца… На пять лет. — Она повернулась ко мне. — Яйцо стоит дороже, вы смогли бы набить ему цену на аукционе…. Так что залог более чем надёжный. Но дело не в залоге. Дело в том, верю ли я в вас.

Я молча смотрел на графиню, ожидая решения.

— Вы спасли моего племянника Эдуарда на экзамене, — продолжила она. — Не побоялись рискнуть собой ради человека, который вас же и вызывал на дуэль. Вы создали эксклюзивный браслет для меня, честно выбрав лучшие камни из моей коллекции, хотя могли схитрить и взять нужный изумруд для умирающей матери. Это говорит о вашей честности. Вы выстояли против Хлебникова — могущественного врага с огромными связями. Это говорит о вашем мужестве.

Она смотрела на меня, не моргая, так долго, что мне даже стало немного не по себе.

— Я верю в вас, Александр Васильевич. И верю в вашу семью, — заключила Шувалова.

— Благодарю, ваше сиятельство. Какие условия вас устроят?

— Сто тысяч рублей на пять лет под залог вашего фамильного яйца. Процентная ставка — восемь процентов в год. Возможность досрочного погашения без штрафов и пеней.

— Согласен, ваше сиятельство.

— Не благодарите раньше времени, — усмехнулась Шувалова. — Я поручу это дело своему поверенному. Он составит договор, оформит залог по всем правилам. Через неделю всё будет готово. Деньги переведу сразу после подписания.

— Благодарю. Это очень много значит для моей семьи.

Шувалова отмахнулась.

— Вернёте деньги вовремя — тогда и поблагодарите. А пока вы просто хороший должник с надёжным залогом. Впрочем, я бы не стала давать в долг такую сумму, не будучи уверенной, что мне её вернут. У вас большое будущее, молодой Фаберже.

Старуха взглянула на дверь, давая понять, что разговор окончен.

— Кстати, о будущем. Вы помните о моём приглашении на бал?

— Да, ваше сиятельство.

— Отлично. Жду вас и вашу сестру. Главное — не опаздывайте. Я не терплю непунктуальности. А теперь идите. Доработайте парюру и привезите к свадьбе. Не подведите меня, Александр Васильевич.

***

Машина остановилась у дома на Большой Морской. Лена и Холмский вышли, забрав футляры с парюрой.

— Передай отцу замечания, — сказал я Лене через открытое окно. — Николай, помоги ему с доработками.

— Хорошо, — кивнула сестра. — А ты куда?

— В «Англетер».

Лена нахмурилась.

— Будь осторожен.

— Со мной Штиль и два гвардейца, — усмехнулся я. — Я и так уже как в крепости.

Лену это не особенно успокоило, но сестра кивнула и направилась к подъезду вместе с Холмским. Я дождался, пока они зашли внутрь, потом велел водителю:

— Поехали.

Машина тронулась. Я откинулся на сиденье, посмотрел на своих спутников. Справа — Штиль, как всегда молчаливый, в чёрном костюме, взгляд настороженный. В машине позади нас — два императорских гвардейца. Сегодня меня конвоировали Ефрейторы Волков и Кузнецов.

Честно говоря, охрана раздражала. Невозможно даже спокойно пройтись по городу. Всегда кто-то рядом, наблюдает, сопровождает, оценивает обстановку. Даже в туалет провожали.

С другой стороны — живой и под охраной лучше, чем мёртвый и свободный. Прагматизм против гордости. Пока я выбирал прагматизм.

Машина остановилась у «Англетера». Швейцар распахнул дверь с профессиональной улыбкой. Мы вышли — я, Штиль и оба гвардейца.

Консьерж за стойкой — тот самый, что принимал меня в прошлый раз — узнал и вежливо кивнул. Я подошёл, достал из кармана карточку с номером 012.

— Добрый день. Могу ли я увидеть Константина Филипповича?

Консьерж взял карточку, изучил, как будто видел впервые, хотя прекрасно знал, что это пропуск к хозяину.

— Одну минуту, господин Фаберже. Уточню.

Он исчез в служебном помещении за стойкой. Я оглядел холл. Несколько гостей сидели в глубоких креслах — читали газеты, пили кофе, вели негромкие беседы. В отеле царила атмосфера уверенности и безмятежного спокойствия. Никто не обращал на нас внимания.

Консьерж вернулся через пару минут.

— Константин Филиппович на месте и готов вас принять. Прошу за мной, Александр Васильевич.

Он вышел из-за стойки и повёл нас по коридору. Мы дошли до знакомой двери с табличкой «Ротонда». Я повернулся к гвардейцам.

— Господа, прошу вас подождать здесь. Разговор будет приватным.

Кузнецов нахмурился.

— Господин Фаберже, наш приказ — сопровождать вас повсюду.

— Понимаю, — кивнул я. — Но человек, с которым я встречаюсь, не потерпит присутствия посторонних. Это конфиденциальная беседа.

Волков шагнул вперёд.

— Мы не можем вас оставить без защиты…

— Поверьте, господа, здесь уровень безопасности не ниже, чем в Зимнем, — улыбнулся я. — Владелец этого заведения очень дорожит спокойствием.

Кузнецов сомневался. Переглянулся с Волковым. Видимо, прикидывал, насколько серьёзно нарушение инструкции.

— Но…

— Господа, я ценю вашу преданность долгу. Искренне. Но сейчас прошу остаться за дверью. Если что-то случится, вы сразу же услышите.

Гвардейцы снова переглянулись. Наконец, Кузнецов нехотя кивнул:

— Но при малейшем подозрительном звуке — врываемся.

— Договорились, — улыбнулся я.

Консьерж открыл дверь «Ротонды», пропуская меня в штаб Дяди Кости. Штиль остался в коридоре вместе с гвардейцами.

«Ротонда» встретила меня знакомым уютом — круглый кабинет с панорамными окнами, из которых открывался вид на заснеженный город.

За массивным столом из карельской берёзы сидел Дядя Костя. Перед ним стояли открытый ноутбук последней модели, чашка кофе, несколько папок с документами.

Увидев меня, он поднялся с широкой улыбкой:

— Александр Васильевич! Какой приятный сюрприз! Ваш визит неожиданный, но очень приятный, — Дядя Костя жестом указал на кресло напротив. — Садитесь, прошу.

Я устроился в мягком кресле. Дядя Костя тут же придвинул ко мне турку с кофе и взял с подноса вторую чашку.

— Кофе? Чай? Или что покрепче?

— От вашего кофе невозможно отказаться, — улыбнулся я.

Хозяин разлил кофе по чашкам, и по комнате разнёсся густой аромат. Дядя Костя поднял свою чашку в подобии тоста:

— Позвольте поздравить вас с успехами по делу Хлебникова. Арест обоих — и Хлебникова, и Волкова. Громкое дело. Вся империя только об этом и говорит. Газеты пишут, в салонах обсуждают, на биржах ставки делают — сколько лет дадут.

Я сдержанно кивнул:

— Спасибо. Хотя дело ещё далеко от завершения. Суд будет долгим.

Дядя Костя усмехнулся.

— Ну, с такими доказательствами и свидетелями, которые сыплются как из рога изобилия, исход предрешён. Хлебников получит свою каторгу, если доживёт до приговора…

Он сделал ещё глоток кофе и поднял глаза на меня.

— Кстати, как ваше здоровье? Наслышан о ваших приключениях на Пороховых. Взрыв, перестрелка, спасение журналиста… Говорят, вы там чуть не погибли.

— Чувствую себя хорошо, — ответил я. — Обошлось лёгкими ушибами и ожогами. Ничего серьёзного.

— Везунчик вы, Александр Васильевич, — Дядя Костя покачал головой. — Судьба точно вас бережёт. Не каждому так везёт — попасть под взрыв и выйти целым.

Он откинулся в кресле, закрыл крышку ноутбука и убрал его в сторону.

— Но полагаю, вы пришли не за комплиментами и поздравлениями. Что привело вас ко мне?

Я поставил чашку на стол.

— Дача в Левашово.

Дядя Костя заметно оживился. Глаза блеснули интересом.

— А! Вот оно что. Я ждал этого разговора. — Он наклонился вперёд, сложил руки на столе. — Ну что, Александр Васильевич? Что решила ваша семья?

Я выдержал паузу. Посмотрел в окно — опять валил снег.

— Мы обсудили ваше предложение. Долго думали, взвешивали все за и против. Увы, Константин Филиппович, моя семья не готова расстаться с фамильным яйцом.

Дядя Костя поднял бровь, но не прервал молчания.

— Яйцо лишь недавно вернулось в нашу семью, — продолжил я. — Почти на полвека оно было для нас потеряно, скиталось по аукционам, переходило из рук в руки. Мы выкупили его в Цюрихе и пережили из-за него многое — слишком многое. Для нас это не просто артефакт и не просто дорогая вещь. Это символ возрождения семьи.

Дядя Костя медленно кивнул.

— Понимаю, — спокойно ответил авторитет. — Семейные реликвии — дело святое. Особенно когда за ними стоит такая история.

Но в глазах промелькнуло разочарование. Лёгкое, но я заметил.

— Однако я пришёл не с пустыми руками. — Я наклонился вперёд. — У меня есть встречное предложение.

Дядя Костя прищурился:

— Интересно. Продолжайте.

— Я предлагаю выкупить дачу за двести тысяч рублей наличными.

Дядя Костя молчал и смотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Лицо застыло — невозможно было прочитать, о чём он думал.

— Я понимаю, что это не тот вариант, который вы хотели, — продолжил я. — Яйцо — уникальная вещь, историческая ценность мирового уровня. Но надеюсь, что двести тысяч наличными тоже имеют свою ценность.

Дядя Костя медленно, очень медленно встал, отвернулся от меня и отошёл к камину. Остановился перед огнём, положил руку на каминную полку.

Он долго молчал. В комнате было слышно только потрескивание дров в камине. Но торопить Дядю Костю было бы ошибкой.

— Признаюсь, Александр Васильевич, я разочарован вашим решением. — Он обернулся ко мне. — Я до последнего надеялся, что нам с вами удастся договориться…

Глава 5

Дядя Костя прошёл к столу и опустил руку на спинку кресла.

— Двадцать лет я собираю работы Дома Фаберже. Начинал с малого — браслеты, броши, перстни. Потом более серьёзные вещи. Колье, диадемы, часы. Каждый предмет тщательно отобран, каждый имеет свою историю.

Он повернулся ко мне.

— В моей коллекции есть шедевры разных мастеров, разных эпох. Работы вашего отца, деда, прадеда. Но фамильное яйцо Петра Карла Фаберже… — Голос бывшего бандита дрогнул. — Это была бы корона моей коллекции. Венец двадцати лет труда.

Константин Филиппович перевёл взгляд на меня.

— Понимаете, Александр Васильевич, я не аристократ. Никогда им не был и не буду. Но я могу прикоснуться к истории. Владеть ею, сохранять её. И ювелирное яйцо… Оно символизирует всё, чего я достиг. Все те высоты, на которые я поднялся из самых низов Лиговки.

Искренность в его словах была неподдельной. Дядя Костя действительно мечтал об этом яйце. Для него оно значило больше, чем просто дорогая безделушка. Впрочем, как и для нас.

Я выдержал паузу, давая ему договорить, потом спокойно произнёс:

— Константин Филиппович, позвольте предложить вам альтернативу.

Он приподнял бровь.

— Альтернативу?

— Да. — Я наклонился вперёд. — Фамильное яйцо мы вам не передадим. Это решение окончательное. Но… Дом Фаберже может создать для вас нечто не менее ценное.

— Продолжайте, — прищурился Дядя Костя.

— Уникальное пасхальное яйцо. — Я выдержал паузу для эффекта. — Созданное специально для вас, аналогов которому не было, нет и не будет. Это будет не просто дорогая покупка на аукционе, а ваша личная семейная реликвия. Созданная для вас и вашей династии.

Дядя Костя так и стоял, положив руку на спинку кресла, изучая меня внимательным взглядом.

— То есть вы предлагаете мне заказать новое яйцо вместо приобретения старого?

— Именно. — Я поднялся и сделал шаг к камину. — Константин Филиппович, будем откровенны полностью. Да, вы никогда не станете аристократом по крови. Такова реальность. Но вы можете стать владельцем того, чему позавидует любой аристократ империи. И, возможно, даже сам император.

В его глазах мелькнул интерес. Лёгкий, но я его заметил и продолжил развивать мысль:

— Пасхальные яйца Фаберже — это не просто ювелирные изделия, вы и так это знаете. Это символ высшей роскоши, принадлежности к элите земного шара. Заказчиками таких яиц всегда были только представители императорской семьи и высшей знати.

Дядя Костя усмехнулся — едва заметно, но усмехнулся.

— Вы ловкий переговорщик, Александр Васильевич.

— Я просто предлагаю взглянуть на ситуацию с другой стороны. — Я вернулся к креслу. — Вы войдёте в узкий круг заказчиков императорских яиц. Это престиж, о котором многие аристократы могут только мечтать. И уже одним этим фактом ваша фамилия навсегда будет вписана в историю.

Константин Филиппович, наконец, сел, жестом пригласил меня последовать его примеру.

— Вы очень красиво говорите, — сказал он, наливая себе виски из графина. — Но фамильное яйцо — это история. Полтора века! Работа самого основателя династии. Это бесценно.

Я кивнул.

— Бесценно, не спорю. Но позвольте возразить. Любое пасхальное яйцо, созданное Домом Фаберже, уже само по себе является исторической ценностью. Даже новое.

Дядя Костя отпил виски, смотрел на меня с любопытством.

— С каждым годом его стоимость будет только расти, — продолжил я. — Через пятьдесят лет оно станет антикварной редкостью. Через сто — музейным экспонатом. Через полтора века… — Я усмехнулся. — Ваши правнуки будут хранить его как величайшую семейную реликвию.

Константин Филиппович задумчиво кивнул.

— Логично.

— И это ещё не всё. — Я наклонился вперёд, выкладывая главный козырь. — Вы сможете участвовать в создании этого яйца.

Он поднял взгляд.

— Участвовать?

— Разумеется. — Я развёл руками. — Это будет ваш особый заказ. Вы сможете участвовать в разработке эскизов, обсуждать дизайн, выбирать камни. Мой отец — грандмастер восьмого ранга — лично проведёт вас через весь процесс создания. Вы прикоснётесь к созданию уникального шедевра. Это не просто покупка, это участие в творчестве.

Стрела попала точно в цель. Дядя Костя отставил стакан и выпрямился в кресле.

— То есть я смогу влиять на то, каким оно будет?

— Именно, — подтвердил я. — Хотите яйцо в виде императорской короны — пожалуйста. Хотите изобразить ваш любимый дворец — сделаем. Хотите внутри механизм с сюрпризом — продумаем. Это будет ваше яйцо. Ваша собственная история. Фаберже — лишь проводники, которые её рассказывают на языке ювелирного искусства.

Константин Филиппович молчал, обдумывая предложение. Я видел, как в нём идёт внутренняя борьба. С одной стороны — мечта о музейном экспонате. С другой — перспектива создать нечто своё, уникальное.

Наконец, он встал, подошёл ко мне и протянул руку.

— Что ж, Александр Васильевич, вы меня убедили.

Я пожал его крепкую ладонь.

— Благодарю за понимание, Константин Филиппович. Рад, что смог предложить вам достойную альтернативу.

Дядя Костя достал из ящика блокнот и ручку.

— Тогда давайте обсудим детали. Дачу я передаю вам за двести тысяч рублей наличными. Это справедливая цена, я ничего не накручиваю. За сколько купил, за столько же и отдаю. Что касается пасхального яйца… — Он постучал ручкой по блокноту. — Сколько времени займёт создание?

— Год, — ответил я честно. — Возможно, больше. Такие вещи не создаются быстро. Каждая деталь продумывается, каждый камень подбирается вручную, наши мастера даже ездят на другой конец света, чтобы приобрести самоцветы нужного оттенка. Особый заказ на то и есть особый.

Дядя Костя кивнул.

— Понимаю. Хорошие вещи требуют времени. Ради этого… я готов ждать.

— К тому же в год наш Дом может взять не более пяти таких заказов, — добавил я. — Каждое яйцо уникально. Это штучная работа высшего класса.

— Тем более ценно, — усмехнулся Константин Филиппович. — Эксклюзивность — это всегда плюс.

Он сделал несколько пометок в блокноте.

— Я отправлю к вам своего поверенного на следующей неделе, вы уже знакомы с ним. Оформим все документы по даче. Договор купли-продажи, передачу прав собственности. Всё по закону, никаких серых схем.

— Разумеется.

— И составим договор на создание яйца. — Дядя Костя поднял взгляд. — Полагаю, понадобится первоначальный взнос для приобретения материалов?

— Тридцать процентов от предполагаемой стоимости, — сказал я. — Мы встретимся в приватной обстановке, обсудим ваши пожелания, создадим предварительный эскиз, и уже после мастера сделают расчёты.

Авторитет кивнул.

— Справедливо. И, как я понимаю, итоговая стоимость может увеличиться?

— Мы стараемся не раздувать бюджет сверх меры, но да, это возможно, — честно ответил я.

Мы ещё несколько минут обсуждали организационные моменты, потом я поднялся.

— Благодарю за понимание, Константин Филиппович. Это было… непростое решение для моей семьи.

Он тоже встал, обошёл стол.

— Александр Васильевич, я ценю честность. Вы могли пообещать мне яйцо, взять деньги за дачу, а потом найти тысячу причин, почему передать реликвию невозможно. Но вы сразу сказали правду. Это дорогого стоит.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество, — сказал Дядя Костя.

— Взаимно.

Он проводил меня до двери «Ротонды», открыл её. В коридоре меня ждали Штиль и оба гвардейца. Все трое выглядели напряжёнными, но расслабились, увидев меня целым и невредимым.

— Всё в порядке, господин Фаберже? — спросил Кузнецов.

— Да, — кивнул я. — Дела решены. Можем ехать домой.

Мы спустились в холл. Консьерж вежливо проводил нас до выхода. Швейцар распахнул дверь, и нас едва не сбил с ног ледяной ветер.

Машина ждала у тротуара. Мы сели, двигатель завёлся, и «Англетер» остался позади.

Я откинулся на сиденье, посмотрел в окно. Снег сыпал и сыпал, город тонул в белой пелене.

Дача почти вернулась в семью. Ещё немного — и всё встанет на свои места.

***

Снег валил всё так же упорно, засыпая город толстым одеялом. Дворники работали без передышки, но толку от них было мало — через десять минут тротуары опять становились белыми.

Я вышел из машины, Штиль и гвардейцы следом. Кузнецов и Волков переглянулись — явно соскучились по теплу.

— Господа, благодарю за сопровождение, — сказал я. — Можете занять позиции в холле. Сегодня я больше никуда не поеду.

— Да, господин Фаберже, — кивнул Кузнецов.

Мы зашли внутрь. Консьерж у подъезда вежливо поздоровался, гвардейцы устроились в холле на диванчике у батареи — отогреваться. Одна из девиц Марьи Ивановны отправилась заваривать им чай, а Штиль поднялся со мной в квартиру.

В прихожей он кивнул мне и направился на свой сторожевой пост — в маленькую, но уютную комнату, которую мы выделили ему на время службы.

Из гостиной доносились голоса. Тихие, размеренные. Семья собралась за чаем после ужина.

Я снял пальто, повесил на вешалку, поправил галстук и направился на голоса.

Отец сидел в кресле у камина с газетой. Мать вязала что-то ажурное — наверняка очередной подарок кому-то из родственников. Лена листала планшет, но при моём появлении подняла взгляд.

— А, Саша! — Отец отложил газету. — Где пропадал?

Я снял пиджак, повесил на спинку стула и сел за стол.

— По делам, — коротко ответил я.

Мать отложила вязание, налила мне чай. Крепкий, ароматный, с лёгким дымком — точно такой, какой я любил.

— Спасибо, мама.

Лена смотрела с нескрываемым любопытством. Сестра всегда чувствовала, когда у меня были новости.

Я сделал глоток чая, обжигающего, но приятного, поставил чашку на блюдце и посмотрел на семью.

— У меня новости, — сказал я спокойно. — Хорошие.

Все замерли. Отец выпрямился в кресле. Мать сжала спицы. Лена отложила планшет.

— Я почти вернул дачу.

Отец уронил печенье, которое держал в руке. Оно упало на блюдце с лёгким звоном.

— Как?! — выдохнула Лена.

Я усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— По порядку. Сегодня утром мы с Леной и Холмским привозили графине Шуваловой свадебную парюру. Работа одобрена. После официальной части я попросил графиню о личной беседе и предложил ей сделку. Кредит в сто тысяч рублей на пять лет под залог фамильного яйца. Восемь процентов годовых, возможность досрочного погашения без штрафов.

Отец побледнел. Мать прижала руку к груди. Лена открыла рот, но не произнесла ни слова.

— Под залог яйца?! — Хрипло переспросил Василий Фридрихович. — Саша, ты с ума сошёл?

— Выслушайте до конца, — поднял я руку, останавливая волну возражений. — Шувалова согласилась. Договор будет составлен её поверенным на следующей неделе, деньги переведут сразу после подписания.

Лидия Павловна с тревогой на меня посмотрела, но молчала. Она умела ждать.

— После этого я поехал в «Англетер» к Константину Филипповичу, — продолжил я. — Сообщил, что семья не готова расстаться с фамильным яйцом. Но предложил альтернативу — выкупить дачу за двести тысяч рублей наличными.

— И он согласился? — недоверчиво спросила Лена.

— Не сразу. — Я отпил чаю. — Пришлось убеждать. Я предложил ему заказать собственное пасхальное яйцо с правом участия в разработке дизайна.

Отец нахмурился.

— И это сработало?

— Ещё как. — Я усмехнулся. — Императорское пасхальное яйцо — это престиж высшего уровня. Я сыграл на его тщеславии… И выиграл.

Лена с уважением хмыкнула.

— Ловко.

— Итого, Константин Филиппович передаёт нам дачу за двести тысяч наличными. Плюс заказывает пасхальное яйцо. Его поверенный приедет на следующей неделе для оформления документов.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на семью.

Отец долго молчал, плотно сжав челюсти — не одобрял того, что я взял на себя инициативу говорить от имени всей семьи.

— Саша, кредит в сто тысяч рублей — это огромный риск, — наконец, сказал он. — Ежемесячные выплаты съедят значительную часть прибыли. Если мы не потянем — потеряем яйцо. А война с Хлебниковым ещё не закончена, суд впереди…

Я спокойно слушал, не перебивая. Опасения были обоснованными. А затем достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, раскрыл и положил на стол так, чтобы все видели.

— Вот расчёты, — сказал я. — Предварительные, но достаточно точные.

Василий Фридрихович подошёл ближе, склонился над блокнотом. Лена заглянула через его плечо.

Я ткнул пальцем в цифры:

— Текущая прибыль от продажи модульных браслетов — от двадцати до тридцати тысяч в месяц. Плюс заказы от аристократии. Сейчас они приносят нам столько же. После свадебной парюры для Шуваловой их будет больше. Плюс прибавится яйцо для Константина Филипповича. А мы ещё хотели расширять линейку браслетов…

Отец изучал цифры, хмурился, что-то считал в уме. Лена читала мои пометки на полях.

Я подвёл итоговую черту:

— Даже с учётом непредвиденных расходов, форс-мажоров, сезонных колебаний — запас прочности есть. Мы потянем и даже наверняка выплатим долг досрочно.

Василий Фридрихович долго молчал. Перечитывал цифры, сверял, проверял мою арифметику. Лена тоже изучала расчёты, кусая губу.

Наконец, отец выпрямился.

— Что ж, выглядит убедительно, — медленно произнёс он. — Хорошо, Саша. Стоит рискнуть.

Лидия Павловна улыбнулась — впервые за вечер. Лена тоже расплылась в улыбке.

Василий Фридрихович выпрямился, расправил плечи. В глазах появилась решимость.

— Завтра же отправлю Данилевского к представителям Шуваловой и Константина Филипповича, — сказал он деловито. — Нужно оформить все документы юридически грамотно. Договор кредита, залог яйца, купля-продажа дачи, заказ на пасхальное яйцо. Всё по закону, никаких лазеек.

— Верно, — согласился я.

Отец посмотрел на меня:

— А ты, Саша, сосредоточься на подготовке к суду. Первое слушание уже скоро.

***

Данилевский оформил все документы с ювелирной точностью. Договор кредита с графиней Шуваловой был подписан, залог зарегистрирован, деньги переведены на счёт.

Дача в Левашово официально вернулась в собственность семьи Фаберже. Поверенный Константина Филипповича оказался педантичным человеком с привычкой всё перепроверять трижды. Но в итоге документы о купле-продаже были оформлены безупречно. Двести тысяч наличными переданы, право собственности переоформлено.

Но радость от возвращения усадьбы отошла на второй план накануне суда. Завтра должно было состояться первое заседание по делу Хлебникова и Волкова.

Я, отец, Лена, Обнорский и его журналисты проходили как свидетели и потерпевшие. Даже Штиль был внесён в список и должен был выступать.

Я сидел в своём кабинете за столом, заваленным папками с документами и юридическими справками, готовясь к заседанию. Часы на стене тикали мерно, убаюкивающе.

Вдруг телефон на столе завибрировал.

Я поднял взгляд. На экране высветилось: «Неизвестный номер».

Привычным движением я включил запись на диктофоне — за последние недели это стал рефлексом — и нажал на кнопку ответа.

— Слушаю.

— Вас предупреждали, Александр Васильевич, — немного помолчав, сказал знакомый хриплый голос. Тот самый, что уже смел нам угрожать. — Вы сделали свой выбор.

Связь оборвалась. Я проверил запись — есть. Всего несколько секунд, но пусть будет — на всякий случай.

Появление неизвестного шантажиста здорово меня взбодрило, и я решил спуститься на кухню за чаем. Марья Ивановна обычно заваривала успокаивающий сбор, а он был ещё и вкусным.

В квартире царила тишина. Родители уже разошлись спать, холл был пуст — охрана спустилась на нижний этаж, чтобы не мешать семье отдыхать. А вот из кабинета Лены пробивалась полоска света.

Обычно сестра работала допоздна. Трудоголизм у нас — черта семейная.

Дверь в кабинет сестры была слегка приоткрыта, и я решил спросить, хочет ли она чашечку.

Я остановился у двери и прислушался, но не услышал клацанья клавиатуры — а Лена всегда печатала быстро, энергично. Не было слышно и шороха бумаг, бормотания под нос — она часто разговаривала сама с собой, когда работала над сложными расчётами. Только тихая музыка лилась из колонок компьютера.

Я тихо постучал костяшками пальцев по дереву:

— Лена?

Сестра не ответила.

Я толкнул дверь и первое, что я увидел — беспорядок. Сестра всегда была аккуратна, педантична до фанатизма. Каждая вещь на своём месте, каждая папка подписана и расставлена в шкафу по алфавиту. Даже ручки лежали строго параллельно краю стола, рассортированные по цветам.

Но сейчас…

На столе были разбросаны бумаги, клавиатура сдвинута под странным углом, почти по диагонали. Даже планшет лежал экраном вниз, а ведь Лена берегла технику как зеницу ока.

На ковре у стола я заметил опрокинутую чашку.

Что-то не так. Что-то капитально не так.

Сердце забилось ещё быстрее, и я инстинктивно сконцентрировал на кончиках пальцев силу стихий.

Земля откликнулась мгновенно — тяжёлая, надёжная сила, готовая защитить или атаковать. Воздух закружился вокруг меня невидимыми потоками, готовый вырваться вихрем.

Руки напряглись, каждая мышца была готова к бою.

Но тут я услышал слабый звук. Сдавленный, приглушённый, словно кто-то пытался говорить сквозь кляп или стонал.

Звук доносился из дальнего угла кабинета, там, где стоял большой дубовый стеллаж. Лена хранила в нём архивную документацию — папки, реестры, договоры, счета.

Магия текла по венам раскалённой лавой, готовая вырваться наружу.

Я рванул вперёд, обогнул стеллаж…

— Чёрт! — рявкнул я. — Лена!