Фаберже-2. Новый горизонт

Глава 1

Я пробежался глазами по строчкам, и первая же фраза заставила меня замереть:

«Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых…».

Почерк был мелкий, торопливый, руки писавшего точно дрожали. А подпись внизу страницы не оставляла сомнений:

«Николай Пилин».

Тот самый Пилин, который несколько дней назад сидел в камере. И который, согласно данным Ушакова, отбыл к праотцам с сердечным приступом.

Письма от покойников — это определённо новый уровень в нашей семейной переписке. До этого нам хватало счетов от кредиторов и скрытых угроз от конкурентов.

Я сложил листы и направился обратно в гостиную. За столом всё ещё сидели Василий Фридрихович и Ушаков, неспешно потягивая напитки из пузатых бокалов и обсуждая последние новости рынка. Лена и Лидия Павловна рассматривали новый каталог Картье, который я привёз из Швейцарии.

Едва я переступил порог, как оба собеседника замолчали. Василий Фридрихович первым заметил выражение на моём лице — годы семейной жизни научили его мгновенно считывать перемены в настроении.

— Саша, что это? — он кивнул на письмо в моей руке.

Я остановился у стола, не садясь. Такие новости лучше сообщать стоя — на случай, если кому-то понадобится срочно присесть или опереться о стену.

— Послание от призрака, — сказал я и протянул письмо отцу.

Денис поставил бокал и вопросительно посмотрел на меня. В его глазах я увидел знакомую готовность к очередному удару судьбы. Привычка человека, который работает в государственных структурах — там сюрпризы случаются ежедневно, и редко приятные.

Василий Фридрихович взял письмо, развернул и прищурился, разглядывая мелкий почерк. Я присел на край стула, приготовившись к традиционному семейному чтению вслух.

В нашем доме любые важные документы — от банковских уведомлений до деловых предложений — зачитывались перед всей семьёй. Демократия в действии.

Письмо от мёртвого человека, пожалуй, станет новым словом в этой традиции.

— Если вы читаете это письмо, значит меня уже нет в живых. Знаю, что после всего содеянного не имею права просить прощения, но должен рассказать правду…

Женщины замолчали и с недоумением уставились на отца. Он сделал паузу, поправил очки и продолжил:

— Это я подбросил мёртвый камень в вашу мастерскую. Камень предназначался для Василия Фридриховича, но Лидия Павловна случайно взяла его первой. Я не рассчитывал на это и никогда не хотел причинить вред женщине, которая ни в чём не виновата…

Денис резко выпрямился в кресле и сжал кулаки.

— Все эти месяцы меня мучила совесть, — продолжил читать отец. — Особенно когда я узнал, что Лидия Павловна при смерти. Я совершил два злодеяния против вашей семьи — подменил камни в императорских артефактах и подбросил мёртвый камень в кабинет. Оба раза — по заказу. Но не по своей воле…

Василий остановился и посмотрел на меня поверх очков. В его глазах читалось изумление вперемешку с яростью.

— Продолжай, отец, — тихо сказал я. Мне уже было известно содержание. Теперь его должны были услышать все.

— Меня запугали, но предложили большие деньги, если я соглашусь. У меня двое детей, жена не работает… Я был ужасно напуган и боялся за семью. Заказчик знал всё о моей жизни — где живу, где учатся дети, какие у нас долги и кредиты и чем больны родители…

Ушаков налил себе ещё «Наполеона» и залпом выпил. Понимаю его реакцию — услышать подробности заговора против друзей не самое приятное развлечение.

— На суде я взял всю вину на себя, потому что надеялся, что моих близких оставят в покое. Но сейчас понимаю — от меня избавятся. За мной придут — не одни, так другие. Тюремщики не смогут меня защитить, никто не сможет. Я смирился со своей судьбой, но… Умоляю вас, позаботьтесь о моей семье! Они ничего не знали о моих делах и ни в чём не виноваты!

Василий снова оторвался от чтения — ему было очень тяжело переваривать информацию. Но, взяв себя в руки, глава семейства продолжил:

— Заказчиком был мужчина по имени Фома. Больше я ничего о нём не знаю — ни фамилии, ни откуда он. Всегда появлялся внезапно. Говорил мало, но знал о моей семье всё до мелочей. Платил исправно и заранее. Оплата за мои действия поступала мне на счёт…

Василий Фридрихович перевернул страницу. Почерк становился всё более нервным и торопливым.

— Понимаю, что вашего прощения не заслуживаю. Но если со мной что-то случится, знайте — Фома опасен. Он не просто враг вашей семьи. Я не думаю, что он питает к вам личную неприязнь, мне показалось, что ему всё равно. У него или тех, на кого он работает, есть план, и ваше разорение было только началом. Берегитесь и, молю, не забудьте о моей семье. Старший, Андрей, пошёл по моим стопам и учится в академии. Если бы вы помогли ему устроиться, чтобы он смог содержать моих родных… Прощайте. Николай Пилин.

Отец закончил чтение и медленно сложил листы. В столовой повисла гробовая тишина.

Фома. Киняев, очевидно. На которого вышел Денис в своём расследовании. Якобы, фермер из Вологодской губернии.

— Что ж, — наконец произнёс я. — Теперь хотя бы понятно, кто стоит за заказом всего этого кошмара. Остаётся выяснить, кто такой этот Фома, на кого он сам работает.

Денис покачал головой.

— Саш, если это то, о чём я думаю…

Я кивнул:

— То искать мы будем долго и не факт, что успешно.

Я откинулся на спинку кресла и мысленно разложил информацию по полочкам. Отчасти даже приятно осознавать, что у тебя есть персональный враг с долгосрочной стратегией. Они, как правило, достойные противники.

Денис взял письмо из рук отца и внимательно изучил почерк, бумагу, чернила — привычка проверять подлинность документов.

— Это точно рука Пилина, — заключил он. — Узнаю почерк. Письмо непременно нужно передать капитану Морозову. Он вёл дело, знает все детали.

Ушаков сложил листы и посмотрел на меня:

— Но вот что странно, Саш. При жизни Пилин так никого и не сдал. А тут вдруг решил исповедаться…

— Боялся, — ответил я. — Это и по тексту письма видно. Человек писал в панике, торопился. Видимо, понял, что дни его сочтены.

Василий Фридрихович резко встал из-за стола. Лицо у него было мрачнее грозовой тучи.

— Значит, моя жена стала случайной жертвой! — проговорил он сквозь зубы. — Этот мерзавец целился в меня, а попал в Лиду…

Отец сжал кулаки так, что костяшки побелели. Я редко видел его в такой ярости. Обычно Василий Фридрихович был человеком спокойным, рассудительным и порой даже меланхоличным — творческая натура. Но когда дело касалось любимой женщины…

— Отец, успокойся, — сказал я. — Злиться сейчас бесполезно. Лучше подумаем, что делать дальше.

— А что тут думать? — отец резко обернулся ко мне. — Найти этого Фому и…

— И что? Мы же понятия не имеем, кто он такой.

Василий осёкся и тяжело опустился обратно в кресло.

— Но ведь кто-то должен знать этого человека! Фома… — он задумчиво повторил имя. — Нет, никого такого не припомню. За всю жизнь в ювелирном деле не встречал.

Я переглянулся с Денисом. Ушаков понимающе кивнул — он тоже помнил наш разговор о загадочных переводах.

— Завтра же поеду к следователю, — сказал я. — Передам письмо, а заодно спрошу, как дела с тем водителем грузовика, которого мы им сдали.

Ушаков тяжело вздохнул.

— Сдаётся мне это, тупик, Саш. Нет, всё нужно сделать правильно и по закону. Но и машина правосудия не всегда работает эффективно.

— Если не сможет Морозов, тогда будем искать сами, — ответил я. — И найдём. Это уже дело чести.

***

Следственное управление располагалось в мрачном сером здании на Литейном проспекте. Всем своим видом оно недвусмысленно намекало: сюда лучше не попадать.

Я припарковался у входа и прошёл через металлоискатель и детекторы артефактов под внимательными взглядами охранников. Дежурный, изучив мои документы с подозрительностью собаки-поисковика, наконец соизволил выдать пропуск.

— К Морозову… Третий этаж, кабинет триста семь, — буркнул он, даже не поднимая головы. — Прямо, направо и на лифте.

Лифт скрипел, постанывал и явно сомневался в целесообразности своего существования. Я предпочёл лестницу — быстрее и надёжнее.

Коридоры следственного управления напоминали больничные — серые стены, запах хлорки из уборных, смешанный с табачным дымом, и какая-то безысходность. По сторонам тянулись двери с табличками: «Отдел такой-то», «Допросная № 3», «Экспертно-криминалистический отдел». Романтика правоохранительной деятельности во всей красе.

Из одного кабинета доносился монотонный голос — кого-то допрашивали. Из другого — стук клавиатуры. Видимо, составляли протокол.

Кабинет триста семь оказался в самом конце коридора. Я постучал и услышал приглашение войти.

— Добрый день, капитан, — поприветствовал я.

Григорий Викторович Морозов сидел за стареньким деревянным столом у окна. Он поднял на меня красные глаза.

Мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, с редкой проседью в тёмных волосах. Лицо усталое, но внимательное. На столе у компьютера расположились стакан остывшего чая, пепельница с окурками и стопка папок из серого картона.

Обстановка кабинета была спартанской даже по меркам государственного учреждения. Металлический стол, два стула, сейф в углу, карта Петербурга на стене и портрет государя. Никаких личных вещей, семейных фотографий или декоративных элементов. Рабочее место человека, который не питает иллюзий относительно красоты мира.

— Александр Васильевич? — Морозов изобразил любезную улыбку. — Неожиданно. Дело Пилина закрыто за… Думаю, вы сами уже знаете.

Он жестом пригласил меня сесть. Стул скрипнул под моим весом — мебель здесь не меняли с прошлого императора.

— Григорий Викторович, у меня появилась информация, которая может быть важна для следствия, — я достал конверт из внутреннего кармана пальто и положил на стол. — Вчера вечером мне передали это письмо.

Морозов взял конверт.

— От кого?

— От Николая Пилина. Написано незадолго до смерти, полагаю.

Следователь резко поднял голову:

— Пилин умер от сердечного приступа. Никаких предсмертных записок в камере не находили.

— Тем не менее он нашёл способ исповедаться и даже нашёл того, кто передаст эту исповедь, — я кивнул на конверт. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Морозов надел перчатки, развернул листы и углубился в чтение. Я наблюдал за выражением его лица. Сначала — профессиональная сосредоточенность. Потом — удивление. А к концу письма на лице следователя отчётливо проступило напряжение.

— Интересно, — протянул он, складывая письмо. — Очень интересно. Спасибо, что принесли, Александр Васильевич. Это письмо, определённо, пойдёт в работу. Кто доставил письмо?

Я пожал плечами:

— Какой-то курьер. Почту принял лакей, он не заметил особых примет.

Следователь быстро что-то записал в блокноте и нахмурился. Морозов явно не был рад внезапно свалившейся на него дополнительной задаче. Понять его можно — наше дело было далеко не единственным, а начальство требовало успехов.

— Григорий Викторович, насколько я понимаю, вы параллельно расследуете нападение на наш грузовик и похищение моей сестры? — напомнил я. — Есть новости?

Морозов кивнул:

— Да, но пока идут следственные действия, я не вправе делиться подробностями. Понимаете…

— Понимаю. Но кое-что я могу рассказать вам, — перебил я. — Этот Фома, о котором пишет Пилин. Я знаю, что Пилину платили со счёта некого Фомы Киняева из Вологодской деревни. И судя по датам переводов, оплата была именно за замену камней.

Морозов удивлённо посмотрел на меня:

— Откуда у вас эта информация?

— Из банковских документов. У меня есть друзья в соответствующих структурах.

Я заметил, как следователь снова напрягся. Интересная реакция.

— Григорий Викторович, что вы уже выяснили об этом Фоме? — спросил я прямо. — Вы заинтересованы раскрыть дело, я — тоже. И я готов помогать.

Я не играл с ним, но не раскрывал того, что уже выяснил от пленного водителя грузовика. И всё же мне хотелось понимать, что из него вытащил Морозов.

Капитан помедлил с ответом, явно взвешивая, сколько информации можно раскрыть.

— На допросе водитель грузовика тоже указал на некого Фому как на заказчика нападения, — наконец сказал он. — Описание весьма размытое. Он встречался с водителем и его сообщниками в кафе на окраине. Платил наличными, сразу всю сумму. Сообщников мы тоже взяли, идёт работа. Большего сказать не могу, прошу понять. Я и так сказал вам больше, чем следовало.

Я коротко кивнул. Действительно, Морозов не должен был говорить и этого. Но слова водителя подтвердились.

— И никаких зацепок?

— Работаем, Александр Васильевич. — Морозов встал из-за стола. — Поверьте, этот Фома нас тоже очень интересует. Особенно в рамках его возможной связи с Пилиным.

По тону я понял — разговор окончен. Давить на представителя силовых структур смысла не было — он и так пошёл навстречу.

— Спасибо за письмо, Александр Васильевич.

Но я не спешил вставать.

— Григорий Викторович, у меня есть просьба.

— Слушаю.

— Не мне учить вас выполнять свою работу. Но я хочу обратить ваше внимание на возможную связь этого Фомы с фирмой Хлебниковых. Тех самых Хлебниковых.

Следователь изменился в лице и едва не поперхнулся.

— Александр Васильевич, это смелое заявление.

— Посудите сами, — спокойно ответил я. — На счету Хлебниковых есть как минимум два грубых поглощения именитых ювелирных домов. Сазиковых и Верховцевых. Схема похожа на ту, которую пытались провернуть в случае с моей семьёй.

Морозов молча выслушал меня и покачал головой.

— Александр Васильевич, я не могу работать на основании одних лишь подозрений. Если у вас есть доказательства…

— Прямых — нет. Но если поискать связь этого Фомы с Хлебниковыми, они могут появиться.

— Александр Васильевич, — тон Морозова стал почти умоляющим. — Дело Пилина было закрыто, а сейчас… под вопросом. Я пока что веду только расследование похищения грузовика. А вы мне предлагаете искать связи с одним из богатейших магнатов Москвы! Вы же понимаете, что это не тот уровень?

Я улыбнулся.

— Не хотите вести сами — найдите зацепку и передайте коллегам. Впрочем, если мои подозрения верны, то на этом деле вы сможете сделать карьеру. Вы и так что-то засиделись в капитанах…

Я наконец-то поднялся и пожал ему руку:

— Если что-то ещё выяснится, обязательно сообщу. А вы подумайте над моим предположением.

— Будем на связи, — кивнул Морозов.

Выходя из кабинета, я обернулся. Морозов уже снова склонился над письмом Пилина, внимательно перечитывая каждую строчку.

Я спустился по ступеням следственного управления и остановился на тротуаре, пропуская мимо себя поток прохожих. Нужно было переварить полученную информацию. Я достал ключи от машины и как раз собирался сесть за руль, когда зазвонил телефон.

На экране высветилось имя: «Холмский Н.»

— Слушаю, Николай.

— Александр Васильевич! — голос Холмского звучал возбуждённо. — У меня отличные новости! Павел Акимович Овчинников подтвердил встречу на послезавтра.

Я прислонился к машине. Да уж, с такими новостями я едва не забыл о грядущей командировке в Златоглавую.

— Отлично, Николай. Во сколько встреча?

— В одиннадцать утра. Завод находится в Замоскворечье, адрес я знаю. Павел Акимович предлагает провести полную экскурсию по производству, показать технологические линии и мастеров.

— Будем, — отозвался я. — «Соколом» не хочу, поедем ночным экспрессом. Хоть выспимся.

— Как скажете! Я уже проверил расписание. «Мариинский» отправляется в половине двенадцатого, прибывает в Москву в половине восьмого утра. Как раз успеем позавтракать и добраться до завода.

Холмский явно уже всё просчитал и спланировал. Хорошо иметь толкового помощника. По этому пареньку было заметно, что выходец из старого купеческого рода. Деньги и дело видел с рождения, но относился к ним без легкомыслия.

— Прекрасно. Выкупайте всё купе. Я подъеду к тебе завтра к семи вечера, захватим чемоданы и отправимся на вокзал.

— Понял, Александр Васильевич. А что с образцами браслетов? Везти или сначала посмотрим производство?

— Везём обязательно — и низшие, и средние элементы. Пусть Овчинников увидит, что именно мы хотим производить. И отдельно возьми все элементы заготовок и камни-вставки — мастера должны понимать этапы.

— Хорошо, всё сделаю!

Я попрощался и сел в машину. Следовало ехать домой и готовиться к поездке — подготовить весь пакет документации, все чертежи и описание. Да и Лену не мешало бы проинструктировать. Она девчонка способная и уже брала бразды правления в свои руки, но нагрузка увеличилась.

А тайны и заговоры подождут до возвращения из Златоглавой.

Глава 2

Давненько я не ночевал в поезде!

Купе «Мариинского» экспресса оказалось просторным и удобным, хотя и поспать получилось недолго. Ещё только начало светать, но мы уже были готовы.

Василий Фридрихович расположился у окна с папкой чертежей, Холмский пристроился напротив с портфелем документов, а я принёс всем по кофе и вчерашний номер «Деловых ведомостей».

— Итак, господа, — начал я, когда поезд проехал очередную станцию, — давайте ещё раз проговорим, что мы хотим получить от встречи. Я не готов отдавать господину Овчинникову эксклюзивные заказы. Николай, ты донёс это до Павла Акимовича?

Холмский с готовностью кивнул.

— Конечно, Александр Васильевич. Павел Акимович — реалист и понимает, что уровень его и ваших мастеров разный. Артефакторов выше шестого ранга у него почти нет… Речь пойдёт только о серийном производстве однотипных элементов, я чётко это проговорил.

— Хорошо, — отозвался я, пригубив кофе. Почему-то именно в поезде он был таким вкусным. — Не думай, что я не доверяю тебе, Николай. Но в столь ответственном деле нужно не раз перепроверить, как все друг друга поняли.

Холмский лишь улыбнулся.

— Всё в порядке, Александр Васильевич. Полностью с вами согласен.

Василий поправил очки и развернул производственную карту:

— Главное — понять масштабы их мощностей. Если Овчинников сможет взять на себя серийное производство основ из металлов, то мы сосредоточимся на камнях и сложных элементах. Плюс контроль качества. Классическое разделение труда.

— Именно. — Я снова отпил кофе. — Нам важно не потерять контроль над технологией.

Поезд мерно постукивал колёсами, за окном проплывали поля с жухлой травой, пологие берега рек и редкие деревушки.

Проводница принесла завтрак — три фирменные коробки с бутербродами, джемами и шоколадками.

— Расскажи о Павле Акимовиче, Николай, — попросил я. — Я уже понял, что у него хорошая деловая репутация. Но что он за человек?

Холмский улыбнулся, словно погрузился в приятные воспоминания.

— Человек он честный. Его предки были из старообрядцев, как и мои. Ну, у нас в Москве почти всё купечество из староверов вышло… Но это давно было, с тех пор времена изменились, от многих традиций отказались. Сейчас всё уже не так строго. Хотя мы для вас, петербуржцев, всё равно кажемся старомодными…

Я улыбнулся, намазывая джем на хлеб.

— Не вижу в этом ничего постыдного. Пока столичные модники думают о внешнем виде, вы занимаетесь делом и не отвлекаетесь на всякую чепуху.

Холмский усмехнулся.

— Может и так… Как бы то ни было, Павел Акимович — человек в Москве уважаемый, пусть и не крупный игрок. Дело потомственное, три поколения драгоценным металлом занимаются. Овчинниковы всегда тратились на благотворительность — помогают сиротскому приюту и рабочему училищу…

Это хорошо. Мне импонировали люди, которые думают не только о собственном благополучии, но и забоятся о других.

— А семья? — спросил Василий Фридрихович.

— Жена Евдокия Матвеевна, она из рода Липкиных. И трое детей. Старший сын Арсений учится в московском коммерческом училище, дочь Татьяна… — Холмский позволил себе мечтательную улыбку, — студентка художественного училища. Хочет заниматься дизайном по металлу, изучает народные промыслы. А младший, Савелий, пока определяется с будущим. Я с Сеней и Таней хорошо знаком, росли вместе. Толковые ребята, серьёзные, воспитаны в правильных традициях. Ещё братья самого Павла Акимовича с семьями в деле участвуют — они как раз и управляют остальными заводами…

Поезд замедлил ход. В окне уже мелькала плотная застройка ближайших пригородов. Я сверился с часами.

— Спасибо, Николай. Через десять минут прибываем, господа.

Николаевский вокзал встретил нас привычной суетой — носильщики, извозчики, торговцы горячими пирожками и утренними газетами.

Представитель Овчинникова оказался молодым человеком в добротном пальто с серебряным значком фирмы на лацкане. Он уже ждал нас на перроне.

— Господа Фаберже? — Он слегка поклонился. — Господин Холмский. Позвольте представиться — Иван Семёнович Краснов, приказчик Павла Акимовича. Добро пожаловать в Москву! Павел Акимович приглашает вас воспользоваться нашим гостеприимством…

Он распорядился нашим багажом и проводил к поджидавшему автомобилю — серебристому «Руссо-Балту» последней модели.

Москва встречала по-царски. Если Петербург — это величественная политическая столица с дворцами и министерствами, точка притяжения аристократии, то Москва — сердце империи деловое и торговое. Живое, немного суетливое и громкое, но искреннее.

Нас встречали широкие проспекты, вдоль которых тянулись вывески банков, торговых домов и промышленных контор. «Рябушинский и сыновья», «Товарищество Прохоровской мануфактуры», «Московский учётный банк» — имена, которые знала вся Россия.

Краснов оказался неплохим гидом.

— Видите здание справа? — показал он. — Это новая биржа, только в прошлом году открылась. А вон там, с башенками — штаб-квартира «Товарищества нефтяного производства семьи Нобель». Каждый день через эти стены проходят миллионы…

Автомобиль свернул на Пятницкую улицу, и характер застройки изменился. Вместо роскошных особняков появились фабричные корпуса из красного кирпича, склады и заводские трубы. Деловой центр Замоскворечья — район, где вершились судьбы российской промышленности.

— А вот и мы, — объявил Краснов, когда машина остановилась перед внушительными воротами с вывеской «Овчинников и партнёры. Изделия из драгоценных металлов».

Завод производил впечатление: три корпуса из красного кирпича, пар из высоких труб, звуки молотков и шум работающих станков. Солидно и основательно.

Павел Акимович Овчинников лично встречал нас у входа в главный корпус — знак уважения, который я оценил.

Это был мужчина лет пятидесяти, крепкого телосложения, с окладистой бородой и внимательными тёмными глазами. Одевался просто, немодно, но добротно — суконный пиджак, белая рубашка, старинные золотые часы на цепочке. Никаких излишеств, но каждая деталь говорила о достатке и серьёзности.

Холмский взял инициативу на себя, выступив в роли посредника:

— Павел Акимович, позвольте представить — Василий Фридрихович Фаберже, грандмастер восьмого ранга и глава ювелирного дома. И его сын — Александр Васильевич Фаберже, управляющий делами фирмы…

— Большая честь, — Овчинников крепко пожал нам руки. — Имя Фаберже известно всему миру. А о вашей последней разработке, Александр Васильевич, уже вся Москва толкует. Добро пожаловать в Москву, господа!

Мне понравилась его манера держаться — без заискивания, но с искренним уважением. Человек, который знает себе цену и умеет ценить других.

— Павел Акимович, мы тоже много слышали о ваших заводах, — ответил я. — Сразу обозначу намерения — они у нас серьёзные. Особенно интересует организация массового производства при сохранении качества.

— Что ж, тогда лучше один раз увидеть. Прошу!

Мы прошли через проходную и оказались в просторном дворе, окружённом производственными корпусами. Я обратил внимание на систему безопасности — Овчинников здорово в неё вложился. Казалось, комар без обыска не пролетит. Но для нас, разумеется, сделали исключение и трясти не стали.

— Этот завод занимается только золотом. Здесь у нас три цеха, — начал экскурсию Овчинников. — Литейный, где отливаем заготовки, механический для обработки и отделочный для финальных работ. Начнём с литейного — там, как по мне, самое интересное…

Первый цех поразил размахом. Десяток печей, у каждой работали по два мастера в кожаных фартуках. Воздух был наполнен жаром и характерным запахом расплавленного металла. Организация производства впечатляла — каждый знал своё дело и работал без суеты.

Линии тоже были разные: в основном неартефактные ювелирные украшения, предметы галантереи, домашняя утварь.

— Сколько человек в смене? — спросил Василий, изучая процесс заливки форм.

— В литейном — пятьдесят мастеров, работаем в две смены. Выход заготовок — в зависимости от сложности изделий. Тут нужно модель смотреть…

Я присмотрелся к формам — точность отливки была действительно высокой. Брак минимальный, поверхность чистая. Неплохо для заводского производства.

Во втором цехе располагались станки. Мастера обтачивали заготовки, наносили резьбу, готовили поверхности под инкрустацию камнями и эмалью.

— А вот этим я особенно горжусь, — Овчинников подвёл нас к угловому участку, где работали несколько молодых людей. — Ученическая мастерская. Беру ребят из ремесленных училищ, обучаю три года. Лучшие остаются мастерами, остальные получают хорошие места на других заводах…

Правильный подход. Квалифицированные кадры — основа любого серьёзного производства. Моя семья тоже много вкладывалась в обучение молодых кадров.

Третий цех был самым тихим — здесь шла тонкая работа. Полировка, гравировка, закрепка камней. Мастера работали за индивидуальными столами с хорошим освещением.

— Камни среднего и высшего порядка мы не используем, — пояснил Овчинников. — Да и вообще артефактов почти не делаем — маловато у нас мастеров. А вот с обычными самоцветами наши ювелиры хорошо справляются. Магия магией, а люди во все времена любят себя украшать…

Я обратил внимание на организацию контроля качества — на каждом этапе стояли старшие мастера, которые проверяли работу и отбраковывали неподходящие изделия.

— Какой процент брака в заготовках? — поинтересовался я.

— Не более пяти процентов. Бракованное переплавляем, так что потери минимальные.

Отличный показатель. У нас в мастерской брака обычно было и того меньше, но мы привыкли делать штучные изделия. А для массового производства пять процентов — превосходный результат.

Завершали экскурсию мы в административном корпусе, где размещались конструкторское бюро, склады готовой продукции и отдел сбыта.

— Впечатляет, — признал Василий. — Особенно система контроля и подготовка кадров.

— Спасибо, Василий Фридрихович. Дело жизни, можно сказать. Дед начинал с одного горна, а теперь у нас двести человек работает только на золоте. И все семьями живут неплохо.

По тону было видно — Овчинников искренне гордился своим предприятием. И было чем.

— Господа, надеюсь, вы не откажетесь отобедать у нас дома? — предложил хозяин, когда мы закончили осмотр. — Супруга моя, Евдокия Матвеевна, уже всё приготовила, да и детям не терпится познакомиться с прославленными петербургскими артефакторами…

Отказываться было бы невежливо, да и любопытство взяло верх. Дом человека многое говорит о его характере и приоритетах. В нашем деле так было принято — раз уж позвал к себе человека, то окажи гостеприимство как родному. И накорми, и ночлег организуй, и досуг.

Особняк Овчинниковых располагался в пяти минутах езды от завода — добротное трёхэтажное здание в псевдорусском стиле с резными наличниками и милой башенкой. Не кричащая роскошь, но солидность и достаток налицо.

Хозяйка дома, Евдокия Матвеевна, встретила нас в просторной гостиной. Женщина лет сорока с хвостиком, полноватая, с добрым лицом и умными глазами. Видно было — хозяйка хваткая и дом держала в порядке.

— Милости просим, дорогие гости! — она радушно поприветствовала нас, а слуги поклонились. — Павел Акимович столько о вас рассказывал. Подумать только, самих Фаберже принимаем в своём доме…

Дети тоже собрались всем составом. Старший сын Арсений — парень лет двадцати, высокий, серьёзный, в форме студента с гербом училища. Изучал коммерческие науки и явно готовился продолжить семейное дело.

Младший сын, Савелий, выглядел полной противоположностью брата — лет семнадцати, живой, непоседливый, с горящими глазами мечтателя. Пока не определился с будущим, но по разговорам было понятно — тянуло его не к торговле, а к технике.

И дочь Татьяна… Что ж, теперь я понял, почему Холмский так улыбался, рассказывая о ней. Миловидная девушка лет восемнадцати с тёмными волосами, собранными в простую причёску, и выразительными серыми глазами. Одета она была без излишеств — в нашем сословии, особенно в Москве, незамужние девицы держались скромно. Говорила Татьяна мало, но когда включалась в разговор, высказывания были умными и точными.

За обедом разговор, естественно, перешёл на деловые темы. Овчинников оказался не только опытным производственником, но и дальновидным предпринимателем.

— Я давно убедился, Василий Фридрихович, — говорил он, разрезая утку, — в нашем деле главное — не размер прибыли, а репутация. Можно один раз сэкономить на материалах, но потерять клиентов на годы…

— Совершенно верно, — поддержал отец. — Имя Фаберже создавалось десятилетиями. И один скандал чуть не разрушил всё за несколько месяцев.

— Слышал про ваши неприятности, — кивнул Павел Акимович. — Ох, вся Москва о них толковала… Но вы справились, хвала небесам, и даже усилили позиции. А это дорогого стоит. Все падают, но не все находят волю подняться…

Арсений включился в разговор:

— Александр Васильевич, я много читал в интернете о ваших новых артефактах для простых магов. Судя по тому, что пишут знающие люди, вы создали нечто революционное.

— Революционное — громко сказано, — улыбнулся я. — Скорее, эволюционное. Мы просто подумали о потребностях покупателей. Не всем повезло родиться в богатых семьях, а жить и пользоваться магией нужно.

— Умно, — заметила Татьяна. — Идея очень интересная, я видела ваши браслеты в блоге у графини Самойловой. Как конструктор для взрослых, только с магией.

Забавное сравнение.

— А не боитесь, что идею украдут? — поинтересовался Савелий. — В Москве мастеров много, кто-нибудь да скопирует.

— Метод уже запатентован. Да и секрет не в идее, а в исполнении, — объяснил Василий. — Создать систему взаимозаменяемых элементов, которые не конфликтуют магически, — задача непростая. Мы потратили немало времени на отладку.

Павел Акимович задумчиво покрутил в руках стакан с морсом:

— А каковы ваши планы на будущее? Например, если получится наладить производство этих браслетов. Вас-то всё же знают как придворных ювелиров… Неужели свернёте индивидуальное производство в пользу заводского?

— Нет, оставим и то и другое, — ответил я. — Эксклюзивные заказы — наша традиция и престиж. Но массовый сегмент даёт стабильный доход и позволяет развиваться.

— И правильно! У нас похожая ситуация — делаем и дорогие изделия на заказ, и массовые серии попроще. Главное — не смешивать технологии и не экономить там, где нельзя.

Евдокия Матвеевна деликатно сменила тему:

— А что нового в Петербурге? А то до нас столичные новости всё же доходят с опозданием…

Мы рассказали о последних веяниях в искусстве, о новых театральных постановках, о технических новинках. Татьяна внимательно слушала, изредка задавая вопросы. Оказалось, девушка увлекалась искусством и следила за всеми выставками.

— А вы сами тоже планируете связать жизнь с ювелирным делом? — спросил я её.

— Пока об этом рано думать, я ведь ещё только на втором курсе училища, — скромно ответила девушка. — Больше эскизы рисую и изучаю промыслы. Отец иногда использует мои идеи для женских украшений, но мне ещё многому нужно научиться…

— Татьяна очень талантлива, — с гордостью заметил Овчинников. — Показала бы гостям свои работы.

— Папа, не стоит… — смутилась девушка.

Я же не без удовольствия наблюдал за их робкими переглядываниями с Холмским. Было очевидно, что мой стажёр по уши влюблён в подругу детства.

Но связывать себя отношениями им пока было рано. В купеческой среде принято, что будущий супруг должен сперва сам хоть немного встать на ноги и доказать способность содержать семью. Впрочем, Овчинников явно благоволил Николаю.

К концу трапезы у меня сложилось чёткое впечатление: с Павлом Акимовичем можно иметь дело. Человек надёжный, думающий, с правильными приоритетами.

После обеда мы перешли в кабинет — просторную комнату с массивным дубовым столом, где хозяин принимал деловых партнёров. Холмский аккуратно выложил на стол наши образцы: базовый браслет из стали, набор сменных элементов с камнями разных порядков и подробные технологические карты.

— Итак, господа, — начал я, взяв в руки браслет-основу, — позвольте продемонстрировать принцип работы нашей системы.

Овчинников придвинулся ближе, его дети расположились по сторонам. Татьяна села прямо напротив меня, внимательно следя за каждым движением. Приятно работать под таким заинтересованным взглядом.

— Основа изготавливается из стали. Главное требование — точность размеров и надёжность замковых соединений.

Я показал механизм крепления — небольшие пружинные защёлки, которые надёжно фиксировали элементы, но позволяли быстро их менять.

— Элементы крепятся вот так, — продемонстрировал я, устанавливая модуль с опалом. — Слышите щелчок? Это значит, соединение надёжно.

Арсений внимательно изучил замок:

— Хитроумно. А не ломается от частого использования?

— Проверяли. Система выдерживает более тысячи циклов установки-снятия без потери надёжности.

Павел Акимович взял браслет в руки, повертел, испытал замки:

— Точность изготовления должна быть очень высокой. Малейшая погрешность — и элементы не встанут.

— Именно поэтому нам нужен серьёзный производственный партнёр, — подтвердил Василий. — Наша мастерская может обеспечить такую точность, но в ограниченных объёмах.

Татьяна осторожно взяла один из элементов — изящный модуль с аметистом в оправе из золота:

— Красиво… Могу я примерить его?

— Конечно.

Я протянул ей браслет и несколько элементов. Девушка быстро разобралась с креплением и надела набор.

— Превосходно, — Татьяна улыбнулась. — Сидит как влитой. И совсем не тяжёлый. Очень удобно!

Тем временем Павел Акимович изучал наши производственные выкладки и прикидывал стоимость.

— Да, теперь я понимаю… Вы максимально снизили себестоимость производства, полагаетесь на оптовые закупки самоцветов и за счёт этого делаете изделия самыми доступными артефактами на рынке. При таких ценах спрос должен быть огромный. Это же в два-три раза дешевле традиционных артефактов сопоставимой мощности…

— Именно в этом суть, — подтвердил я. — Мы демократизируем рынок магических украшений.

Овчинников внимательно изучил технологические карты:

— Сложность изготовления основ сама по себе низкая, только с замком нужно повозиться. Наши мастера справятся. А вот элементы с камнями… Это уже ювелирная работа высокого класса. Сможем сделать заготовки под инкрустацию.

— Инкрустацию мы будем делать сами, — объяснил Василий. — Нам нужны только основы — браслеты и простейшие модули под закрепку из трёх видов металлов.

— Разумное разделение труда, — кивнул Павел Акимович. — Василий Фридрихович, предложение серьёзное и, не скрою, для нас очень интересное. Нам нужно время всё обдумать, просчитать затраты, оценить риски. Можете оставить образцы и документацию до завтра?

— Конечно, — согласился отец.

— Естественно, ваша тайна останется под защитой. Мы понимаем, что у вас патент. Сегодня изучим всё с моими главными мастерами и завтра к одиннадцати будем готовы дать ответ.

Василий улыбнулся.

— Разумеется, Павел Акимович. Мы остановимся в «Метрополе». Если у вас возникнут вопросы, мы с сыном на связи и готовы приехать.

— Спасибо, Василий Фридрихович. — Овчинников поднялся. — А сейчас, с вашего позволения, поеду на завод. Будем думать, что сможем вам предложить.

Овчинников предлагал отвезти нас до «Метрополя», но мы решили прогуляться.

Я столько лет не был в красавице-Москве и не мог отказать себе в удовольствии пройтись по её старым улочкам. Идти было неблизко, но я наслаждался видами города и дышал воздухом древней столицы.

— Ну что, Николай, какие впечатления? — спросил я, когда мы свернули на Театральную площадь.

Холмский улыбнулся:

— Могу вас поздравить. Вы произвели на семью Овчинниковых прекрасное впечатление. Особенно на Павла Акимовича — я редко видел его таким заинтересованным.

— И я не сомневался, — кивнул Василий. — Николай — толковый парень, не стал бы связывать нас с несерьёзными людьми. Да и Овчинников мне тоже понравился. Серьёзный человек, понимает в деле. И семья приятная — видно, что дружная.

Мы остановились у входа в гостиницу. Швейцар в золочёных ливреях распахнул тяжёлые двери.

— Кстати, — вспомнил Холмский, — мой отец просил передать приглашение на завтрашний ужин. Хочет познакомиться с людьми, с которыми работает его сын.

— С удовольствием, — откликнулся Василий. — Будет честь встретиться с Михаилом Петровичем.

— Отлично. Тогда завтра после завода заезжаем к нам…

Холмский попрощался и направился к стоянке такси. Я отпустил его до завтра, чтобы провёл время с семьёй.

В этот момент телефон в кармане пискнул — пришло уведомление о новом сообщении. Я открыл текст и сразу же узнал немного игривый тон Самойловой:

«Добрый вечер, Александр Васильевич? Как Москва? Надеюсь, не случилось ничего страшного, раз вы так резко сорвались и перенесли нашу встречу?»

Я улыбнулся и набрал ответ:

«Добрый вечер, Алла Михайловна. Ничего страшного, но вопрос действительно срочный. Благодарю за понимание».

«Раз уж вы в Москве, могу я попросить вас об услуге? Разумеется, если у вас есть время…»

«Чем могу помочь?»

«Мне нужно забрать промо-набор из Шоколадной лавки сестёр Сладковых. Они должны были прислать посылку на мой домашний адрес, но курьерская служба что-то напутала и посылка потерялась. Хотя, возможно, её просто съели… Словом, я буду вам очень признательна, если вы окажете мне любезность…»

Я улыбнулся ещё шире. Спасти даму в беде, особенно если кто-то посмел лишить даму сладкого — долг любого уважающего себя джентельмена. Тем более что мне это ничего не стоило.

«Сбросьте адрес — заеду».

«Благодарю! Вот ссылка на карту. Это в Верхних торговых рядах на Красной площади. Магазин на первом этаже. Я сейчас предупрежу их пиарщика, и они всё подготовят к вашему приезду. И, к слову, рекомендую приобрести там что-нибудь для ваших матушки и сестры. У сестёр Сладковых изумительные конфеты ручной работы…»

Я ответил на сообщение и убрал телефон в карман. Да уж, Самойлова не давала забывать о себе, но делала это с присущими ей лёгкостью и тактом.

— А мы чем займёмся до отбоя, Саша? — спросил Василий Фридрихович.

Я взглянул на возвышающиеся башенки Кремля и хитро улыбнулся.

— Сходим в Верхние торговые ряды на Красной площади. У меня как раз появилось там дело...

Глава 3

Холмский приехал за нами ровно в десять, как и договаривались. По лицу было видно — парень волновался больше нас.

— Как дела, Николай? — поинтересовался я, садясь в автомобиль.

— Павел Акимович всю ночь просидел с главными мастерами, изучали ваши чертежи, что-то пробовали. Утром созывал производственное совещание. Думаю, новости будут хорошие.

На заводе нас встречал уже знакомый приказчик Краснов, но на этот раз в сопровождении троих мужчин в рабочих халатах — видимо, те самые старшие мастера.

— Павел Акимович ожидает в конторе, — сообщил Краснов. — Велел сначала показать вам кое-что.

Мы прошли через двор к первому цеху, где вчера наблюдали литейное производство. Но сегодня картина была иной — одна печь стояла холодной, зато у стены расположились столы с нашими образцами и какими-то новыми изделиями.

— Господа, позвольте представить, — Краснов указал на мастеров. — Иван Петрович Ершов, старший литейщик. Степан Сидорович Крылов, начальник механического цеха. И Фёдор Андреевич Сомов, мастер отделочных работ.

Рукопожатия были крепкими, взгляды внимательными. Люди дела, которые привыкли оценивать не по словам, а по результатам.

— Иван Петрович, покажите гостям, что получилось, — попросил Краснов.

Ершов взял со стола несколько стальных заготовок — браслеты-основы разных размеров, явно отлитые ночью.

— Вот что мы сделали по вашим чертежам, — сказал он, протягивая изделия Василию. — Пробные образцы. Замки получаются не сразу, пришлось форму три раза переделывать и ещё дорабатывать придётся…

Ничего себе! Успели за ночь!

Отец внимательно изучил заготовки, проверил механизмы крепления, взвесил в руках.

— Качество неплохое для первого раза, — признал он. — Точность соблюдена. Удивительно, что так быстро справились…

— А теперь посмотрите сюда, — включился в разговор Крылов, подводя нас к другому столу. — Мы тут уже прикинули, как организовать производство на наших мощностях.

На столе лежали схемы цехов с нанесёнными стрелками и пометками.

— Литейный цех может давать до пяти тысяч основ и элементов в неделю, — объяснял Крылов. — Механический справится с обработкой такого же количества. Узкое место — отделочный участок, там работа более тонкая.

Сомов кивнул:

— Для полировки и подготовки под инкрустацию нужно больше времени. Но если добавить мастеров, справимся. Господин Овчинников спонсирует училище, у нас уже есть с десяток хороших ребят на примете…

— А что с другими заводами? — поинтересовался я.

— Серебряный завод в Костроме может работать по той же схеме, но людей там больше, — ответил Краснов. — Десять тысяч элементов в неделю получится. Платиновый в Калуге даст поменьше — тысячи две-три в неделю, но он и сам по себе совсем небольшой. Всё же спрос на платину в обычных украшениях нынче невысокий…

Ершов достал лист с расчётами.

— Вот, взгляните. Это, конечно, примерная выкладка. Но пока мы опираемся на такие значения…

Цифры впечатляли. При таких объёмах за пару лет мы могли бы вывести отечественную магию на новый уровень.

— Впечатляет, — признал я.

Мы обошли цеха, где мастера показывали, какие именно участки можно выделить под производство модульных элементов. Организация уже была хорошо продумана — отдельные линии, специализированные рабочие места, контрольные точки.

— Павел Акимович не зря всю ночь не спал, — заметил Холмский. — Когда он берётся за дело, то прорабатывает каждую деталь.

Действительно, уровень подготовки поражал. За одну ночь Овчинников с мастерами создали полноценный план организации производства, просчитали затраты и даже сделали пробные образцы.

Он бы не стал так стараться, не будь заинтересован в сотрудничестве. Значит, новости для нас должны быть хорошими. Осталось договориться об условиях.

— Ну что, господа, — сказал Краснов, когда мы закончили осмотр, — готовы встретиться с Павлом Акимовичем? Он ждёт вас в конторе.

— Конечно.

В конторе Павла Акимовича нас ждал накрытый стол с чаем и калачами. Самовар, к слову, был фирменным — серебряная инкрустация на меди, на глянцевых боках красовались все три завода братьев Овчинниковых. Работа была выполнена чудо как хорошо.

Видимо, хозяин так и не позавтракал и решил совместить трапезу и встречу. Да и выглядел он довольным и полным сил, несмотря на бессонную ночь. Мы, впрочем, тоже завтрак, считай, пропустили — выпили по чашке кофе и поехали.

— Господа, — начал хозяин без предисловий, — таить не буду, ваше предложение меня заинтересовало. Очень заинтересовало. Мы готовы к сотрудничеству.

Василий одобрительно кивнул, я сохранял нейтральное выражение лица. Слишком быстрый энтузиазм в переговорах может дорого обойтись.

— Павел Акимович, давайте обсудим детали, — предложил я. — Как вы видите разделение обязанностей?

Овчинников развернул лист с записями:

— Мы берём на себя всю металлообработку — литьё, механическую обработку, полировку. Готовые заготовки отправляем к вам в Петербург. Дальше — ваша работа. Увы, нашей семье не повезло, магического дара у нас нет. Потому и не развивали это направление. Работаем для всех, а не только для магов…

— Закрепка самоцветов, финальная сборка, контроль качества и регистрация в Департаменте остаются за нами, — подтвердил Василий.

— Именно.

Это позволит освободить наших высококвалифицированных артефакторов от рутинной работы и направить их на то, что они умеют лучше всего. А заказов на эксклюзивные браслеты в рамках модульной системы поступало немало — многие клиенты хотели уникальный дизайн и камни высшего порядка.

— А как быть с контролем технологии? — спросил я. — Согласитесь принять к себе несколько наших специалистов для проверки качества?

— Разумеется. Мы работаем строго по вашим чертежам и стандартам, — ответил Павел Акимович. — Никаких изменений без согласования. И полный запрет на передачу технологии третьим лицам.

Мы с Василием переглянулись. Пока всё нас более чем устраивало. Остался самый важный момент.

— Хорошо. Теперь о финансах.

Тут Василий включился в разговор:

— Павел Акимович, предлагаю оформить наше сотрудничество как работу с поставщиком. Мы размещаем у вас официальный заказ на изготовление заготовок по нашим техническим условиям. Проводим всё строго по закону, в том числе через пробирные палаты.

— Хорошо.

— Вы закупаете металлы у своих проверенных поставщиков, изготавливаете заготовки и отправляете нам. Список поставщиков можем согласовать, но вам мы доверяем. Мы проводим инкрустацию, регистрируем готовые изделия и продаём. С выручки выплачиваем вам процент за каждое изделие. Можем разделить платёж на два — аванс и финальный за каждую партию.

Овчинников задумчиво потёр бороду:

— И какой процент имеете в виду?

— Зависит от металла в артефакте. Но в среднем это двадцать-сорок процентов от розничной стоимости, в зависимости от сложности изделия и типа металла. С серебром проще всего, а с платиной вам придётся возиться дольше, мы понимаем это.

Глаза Павла Акимовича загорелись, он явно считал в уме возможную прибыль. При наших объёмах продаж это означало солидный доход. Лицо его становилось всё более довольным.

— Условия приемлемые, — наконец сказал он. — Даже более чем приемлемые. Но у меня есть одна просьба.

— Слушаем.

— Хотел бы отправить к вам несколько своих мастеров для обучения общим принципам работы с артефактами. Чтобы лучше понимали, что изготавливают.

Разумное желание. Понимающие мастера работают качественнее.

— Согласен, — кивнул Василий. — Можем организовать стажировку на месяц-два. И своих мастеров к вам отправим, чтобы досконально понимали, что происходит на производстве.

Овчинников просиял.

— Превосходно! Обмен опытом всегда полезен.

Холмский, который до этого молча вёл записи, поднял голову:

— Павел Акимович, а сроки запуска производства?

— При вашем согласии на условия можем начать уже через неделю. Первая партия — тысяча заготовок на Московском и Костромском заводах и пятьсот элементов в Калуге.

Быстро. Но именно такая оперативность и нужна была для захвата рынка.

— Александр Васильевич, что думаешь? — обратился ко мне отец.

— Думаю, мы нашли надёжного партнёра, — ответил я, протягивая руку Овчинникову. — Павел Акимович, по рукам?

— По рукам, Александр Васильевич!

Рукопожатие было крепким и многообещающим. Ещё одна ступень на пути к превращению модульной системы из петербургского эксперимента в общероссийский стандарт.

И лишь после того, как мы скрепили договорённость, Овчинников вспомнил о завтраке.

— Ох, чтоб меня! Прошу прощения нижайше, я ведь даже не предложил вам угоститься. Совсем заработался…

Я улыбнулся.

— Ничего страшного. Мы на производстве тоже частенько поесть забываем.

— Я, когда погружаюсь в работу, становлюсь ужасно рассеянным, — покачал головой хозяин и жестом поторопил нас садиться за стол. — Только женщины мои и следят. То Танюшка обед принесёт, то сама моя благоверная пришлёт в цех пару кастрюль. Подкармливают нас жёны… Угощайтесь, прошу. Отменные калачи, филипповские…

Калачи и правда таяли во рту, а крепкий чёрный чай бодрил не хуже кофе.

— Павел Акимович, — сказал я, когда эйфория от заключённого соглашения немного улеглась, — у меня есть для вас ещё одно предложение.

Овчинников поднял брови:

— Слушаю, Александр Васильевич.

— Насколько я знаю, у вас всё ещё нет представительства в Петербурге?

— К сожалению. — Он вздохнул. — Столичный рынок, увы, для нас закрыт. Местные торговцы не пускают московских конкурентов.

Так и думал. Петербургские ювелиры ревностно охраняли свою территорию от чужаков. Тем более от таких серьёзных, как Овчинников.

— А если я скажу, что мы можем помочь вам решить эту проблему?

Павел Акимович недоверчиво посмотрел на меня:

— Каким же образом, Александр Васильевич?

— Нам досталось небольшое помещение на Большой Морской улице. Прямо в центре ювелирного квартала. Бывшая «Артель Пилина». Да, магазин не самый большой, но место хорошее и проходимое.

При упоминании Пилина Холмский слегка вздрогнул, но промолчал. Василий внимательно наблюдал за моими манёврами.

— Пилин… — протянул Овчинников. — Тот, что подставил вашу семью?

— Именно он. После суда его профессиональное имущество конфисковали, а помещение передали нам в качестве возмещения ущерба. Нам второй магазин на той же улице не нужен, и мы планировали сдавать место в аренду.

— И вы готовы предоставить его нам?

— На крайне выгодных условиях, как партнёру.

Василий украдкой кивнул мне. Да, можно было сдать место очередному «Лунному свету», который уже несколько лет не мог закрыться. Но я придумал вариант поинтереснее.

— Магазин будет работать под вывеской «Овчинников и партнёры. Представительство в Санкт-Петербурге». Но все будут знать, что помещение принадлежит Фаберже. Это даст вам негласную протекцию с нашей стороны, — добавил отец.

Я видел, как в глазах Павла Акимовича загорелся интерес. Он был достаточно опытным коммерсантом, чтобы понять ценность предложения.

— А что вы… получаете взамен?

— Надёжного союзника среди московского купечества, — улыбнулся я. — Быть может, и у вас со временем найдётся помещение под один из наших магазинов.

Василий кивнул с одобрением. Он тоже видел перспективы такого альянса.

— Павел Акимович, — добавил отец, — в Петербурге немного другая клиентура, чем в Москве и губерниях. Требовательная к качеству и моде, но платежеспособная.

Овчинников встал и прошёлся по кабинету, обдумывая предложение. Было видно — мысль его увлекла.

— Знаете что, — наконец сказал он, — а это может сработать. У меня как раз есть толковый приказчик, который мечтает о самостоятельности. Иван Краснов, вы его видели. Можно поставить его управляющим петербургского магазина…

— Отлично. Краснов производит впечатление дельного человека.

— Александр Васильевич, вы меня искушаете! Петербургское представительство — это же мечта любого торговца. Тем более на таких условиях…

Я улыбнулся ещё шире.

— Тогда почему медлите?

Овчинников решительно протянул руку Василию:

— Василий Фридрихович, по рукам! И с партнёрством по браслетам, и с петербургским магазином.

Отец крепко пожал протянутую руку:

— По рукам, Павел Акимович. Добро пожаловать в Петербург!

— Остаётся оформить всё юридически, — заметил я. — Через неделю приезжайте к нам с юристами. Подпишем документы, покажем помещение, обсудим детали.

— Обязательно приеду! И Краснова с собой захвачу — пусть посмотрит на будущее место работы. Значит, через неделю увидимся в столице!

***

Дом Холмских располагался в Замоскворечье, в паре километров от завода Овчинниковых.

Двухэтажный особняк из красного кирпича, построенный ещё дедом Николая — солидно, но без особых изысков. Архитектура честно сообщала: здесь живут люди дела, а не поклонники роскоши.

Нас встретил сам хозяин — Михаил Петрович Холмский, мужчина лет пятидесяти пяти с хмурым лицом и тяжёлым взглядом. Крепкое рукопожатие, прямая спина, никаких лишних улыбок. Сразу понятно — человек привык командовать и не терпел возражений.

Холмский быстро представил нас, и я заметил, что парень робел в присутствии отца. Понятно. Это будет не просто ужин, а экзамен. Даже забавно.

— Милости просим, господа, — сказал он сухо. — Михаил Петрович. Слышал много о доме Фаберже.

Рядом с ним стояла жена — Анна Васильевна, женщина средних лет в простом тёмном платье. Она поклонилась нам и сразу отошла в сторону, потупив взгляд. Классический образец купеческой жены старой школы — хозяйственная, но держащаяся в тени мужа.

— Проходите в столовую, — пригласил Михаил Петрович. — Анна Васильевна постаралась.

Интерьер дома подтверждал первое впечатление. Добротная старинная мебель из тёмного дерева, иконы в углу, никаких современных новшеств. Даже электрическое освещение выглядело недавним и не вполне желанным дополнением. В сервантах стояли ряды медной посуды с завода Холмских.

В столовой к нам присоединился ещё один член семьи — младший сын Павел, парень лет шестнадцати. Худощавый, серьёзный, он явно был копией отца в юности. Поклонился нам молча и сразу отошёл к стене.

Николай выглядел напряжённо. Дома он превращался из уверенного в себе стажёра в послушного сына, старающегося не попадаться на глаза грозному родителю.

— Садитесь, господа, — Михаил Петрович указал на стулья. — Николай рассказывал о ваших делах. Интересно послушать из первых уст.

Стол был накрыт по-московски обильно: щи, жаркое, пироги, соленья. Анна Васильевна лично суетилась над столом, следя за тем, чтобы все попробовали каждое блюдо, но к разговору не присоединялась.

— Скажите, Василий Фридрихович, — начал хозяин, покончив с супом, — правда ли, что в Петербурге нравы совсем распустились? Слышу разные россказни. Якобы, даже дворянские девицы носят короткие юбки и выставляют свои прелести на всеобщее обозрение.

В некоторой степени распущенными нравы были с самого основания столицы, когда аристократии велели обязательно участвовать в Ассамблеях. Впрочем, в Москве гуляли не меньше. Просто в Петербурге к этому относились немного проще и не прятались.

— Смотря что понимать под распущенностью, — осторожно ответил отец. — Город живёт активной светской жизнью, это правда.

— То-то и оно! — Михаил Петрович укоризненно покачал головой. — А наш Николай туда рвётся, словно мёд там разливают. Боюсь я за мальца — столичный блеск голову вскружит.

Николай покраснел, но промолчал. Василий Фридрихович мягко улыбнулся:

— Михаил Петрович, ваш сын производит впечатление серьёзного и ответственного молодого человека. Думаю, дурное влияние ему не грозит.

— Дай-то Бог, — вздохнул хозяин. — Только вот способности его к ювелирному делу… Сомневаюсь я. Руки не те, глаз невнимательный. Ну да, дар проявился, от отца моего передался. Но не артефакторская это натура. В детстве даже крупу нормально перебрать не мог, а тут — в ювелиры захотел!

Я заметил, как Николай невольно съёжился. Публичное принижение собственного сына — это уже слишком.

— Михаил Петрович, позвольте не согласиться, — сказал я спокойно, но твёрдо. — За время работы с нами Николай показал себя способным учеником. У него отличный глазомер, твёрдая рука и, главное, понимание сути дела. И в академии талант Николая оценили — я лично разговаривал с его преподавателями.

Холмский-старший удивлённо поднял брови:

— Да ну?

— Вы недооцениваете сына, — перебил я. — Николай освоил технологию модульных браслетов быстрее многих наших опытных мастеров. Более того, он предложил несколько улучшений, которые мы внедрили в производство.

Это была небольшая натяжка — Николай действительно делал предложения, однако не все были приняты. Но парень заслуживал защиты и признания заслуг.

— Из Николая получится отличный артефактор, — добавил Василий. — Возможно, не сразу, но получится. У него есть главное — желание учиться и совершенствоваться.

Михаил Петрович хмуро посмотрел на нас:

— Льстите вы хозяину дома, господа. Или жалеете мальца.

— Мы не привыкли льстить, — холодно ответил я. — Особенно в деловых вопросах. Если бы Николай не подходил нам, мы бы сразу указали ему на дверь.

Напряжение за столом стало почти осязаемым. Анна Васильевна испуганно поглядывала на мужа, младший сын уставился в тарелку от греха подальше. Николай сидел красный как рак.

— Ну что ж, — наконец произнёс Михаил Петрович, — время покажет. Авось, не ошибаетесь.

— Через год-два вы сами убедитесь в способностях сына, — ответил я. — Или даже раньше.

Разговор перешёл на более нейтральные темы — о торговле, ценах на медь, перспективах развития промышленности. Михаил Петрович оказался неплохо осведомлённым собеседником, хотя и сохранял настороженность.

— А что скажете про эти ваши модульные браслеты? — спросил он. — Не подорвёт ли такое новшество ваше традиционное ремесло?

— Едва ли, — ответил Василий. — Массовое производство освободит мастеров для более сложной работы. Вместо штамповки простых изделий они займутся настоящим творчеством.

— Хм… — Михаил Петрович задумчиво потёр бороду. — Может, и правда. Хотя всё новое и непроверенное внушает опасения.

К концу ужина атмосфера немного разрядилась. Хозяин дома, хоть и оставался суровым, но перестал откровенно демонстрировать недоверие. Анна Васильевна осмелела настолько, что даже задала пару вопросов о петербургской жизни.

— Благодарим за гостеприимство, — сказал Василий, поднимаясь из-за стола. — Очень сытный и приятный ужин. Анна Васильевна, вы волшебница. Таких вкусных щей я не вкушал уже лет двадцать!

— Пожалуйста, — отозвался Михаил Петрович. — И… — он помедлил, — Присматривайте там за нашим Николаем. У него все друзья здесь, в Москве остались. В Петербурге ему всё чужое.

— Обязательно присмотрим, — пообещал я.

Мы уже собирались покинуть дом, когда мой телефон завибрировал. Сообщение от Лены. Короткое, но заставившее меня остановиться как вкопанного:

«Саша, это срочно. Как сможешь, позвони!»

Глава 4

Я извинился перед хозяевами и вышел в коридор, набирая номер сестрицы.

— Лена, привет! Что случилось?

— Саша, слава богу! — голос девушки дрожал. — Маме резко стало хуже. Она потеряла сознание, я уже вызвала Семёна Петровича.

Волжанский, наш семейный лекарь. Обычно он приходил днём, после обеда. Если Лена обратилась к нему вечером, значит, дело и правда серьёзное.

— Когда это произошло? Что сейчас?

— Час назад. Мама пришла в себя, Волжанский уже работает. Но мама очень, очень слабая. Семён Петрович говорит… — голос Лены сорвался. — Говорит, похоже, что симптомы возвращаются.

Чёртов мёртвый камень опять дал о себе знать. А ведь я надеялся, что у нас будет больше времени.

— Мы немедленно выезжаем, — сказал я. — Беру билеты на ближайший поезд. Следи за мамой, не оставляй одну.

Лена всхлипнула на другом конце трубки.

— Хорошо. Поторопитесь, пожалуйста. Я… Вы нам очень нужны.

Я сбросил звонок и вернулся в столовую. Все с тревогой посмотрели на меня. И Василий Фридрихович, и Холмские понимали, что нарушить этикет я мог только в случае, если случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Саша, всё в порядке? — спросил отец.

— Боюсь, нам нужно срочно ехать домой, — сказал я. — Прошу прощения, Михаил Петрович, но семейные обстоятельства не терпят. Старая проблема вернулась.

Холмский-старший тут же поднялся:

— Что случилось? Мы можем чем-нибудь помочь?

Василий встревоженно взглянул на меня и приподнял брови в немом вопросе. Я коротко кивнул. Мы поняли друг друга без слов.

— Моя мать нездорова, — пояснил я хозяину дома. — Мы бы с удовольствием остались на чаепитие, но, боюсь, вынуждены возвращаться в Петербург немедленно.

Михаил Петрович прикинул что-то в уме.

— Точно! Николай ведь рассказывал о несчастье, что постигло вашу матушку… Горе огромное, конечно. И врагу не пожелаешь.

Он тут же поднялся из-за стола, и все домочадцы — вслед за ним. Холмский-старший уже снова принял суровый и деловой вид.

— Семья — прежде всего, — сказал он. — Николай, помоги гостям собраться. Возьми ключи от моего автомобиля и лично отвези господ Фаберже на вокзал. А мы сейчас закажем для вас билеты…

***

«Сокол» оправдал своё название и всего за четыре часа домчал нас до Петербурга, хотя каждая минута тянулась мучительно долго. Экспресс летел сквозь темноту, и я невольно думал о том, что технический прогресс порой бывает настоящим спасением. В моё время такая поездка заняла бы почти сутки.

Мы с отцом почти не разговаривали, каждый был погружён в свои мысли. Холмский остался в Москве — не было смысла тащить парня в семейные неприятности. Пусть проведёт ещё один вечер с родными и приедет утренним экспрессом.

Родной город встречал нас неприветливо — моросил мелкий дождь, тротуары блестели от влаги, фонари отражались в лужах.

На выходе из вокзала нас уже ждало такси. Ещё одно преимущество прогресса — возможность заказать машину через приложение на телефоне. Ехать было всего ничего, и вскоре мы оказались у дома на Большой Морской. Я расплатился щедро, не торгуясь — сейчас не время экономить на мелочах.

Магазин уже давно был закрыт, мастера и подавно разошлись по домам. Старинные часы в холле пробили половину второго ночи.

Мы торопливо поднялись на старинном лифте и ворвались в прихожую жилого этажа. Нас встретила Марья Ивановна, и я сразу понял — дела плохи. Наша домоправительница, обычно воплощавшая спокойствие и невозмутимость, выглядела бледной и растерянной.

— Александр Васильевич! Василий Фридрихович! — она запричитала ещё на пороге, помогая нам снимать пальто. — Слава богу, так быстро приехали! Лидии Павловне совсем худо стало…

— Расскажите подробно, что случилось, — попросил отец, стряхивая капли дождя с рукавов.

— Ничто не предвещало! Лидия Павловна спокойно работала в гостиной, — торопливо рассказывала Марья Ивановна, провожая нас по коридору. — Эскизы новые рисовала для барона Штиглица… Всё как обычно было — краски на столе разложила, карандаши новые точила. Весёлая такая была, говорила, что идеи хорошие в голову идут…

Женщина замолчала, вытирая глаза фартуком.

— Дальше, пожалуйста, — мягко подтолкнул её Василий.

— Пошла я к ней в шестом часу чаю предложить с печеньем. Захожу, а она… — Марья Ивановна всплеснула руками. — Сидит в кресле без сознания, голова на грудь упала, руки повисли. Бледная вся, как мел. Я её тормошить стала — еле очнулась…

Мы быстро прошли по коридору к спальне матери. У двери я невольно замедлил шаг, готовясь ко всему.

Спальня была освещена мягким светом нескольких ламп. У постели женщины хлопотал семейный лекарь Волжанский. Лена сидела в кресле с другой стороны кровати, крепко сжимая руку матери, словно надеялась передать ей частичку своей жизненной силы.

Лидия Павловна дремала на высоких подушках, укрытая тёплым пледом. Лицо её снова приобрело нездоровую бледность, дыхание было поверхностным и неровным. Закрытые глаза глубоко запали, а под ними залегли тёмные круги.

Но главное — я сразу заметил фамильное яйцо на прикроватном столике. Артефакт едва светился.

Вместо привычного мягкого золотистого сияния — признака активной работы целебных чар — от яйца исходило лишь слабое мерцание. Камни тускло поблёскивали, словно угасающие в золе угольки. Магический фон был настолько слабым, что я едва его ощущал.

— Папа! Саша! — Лена вскочила с кресла и бросилась к отцу. — Как хорошо, что вы приехали! Мне было так страшно, что…

Василий крепко обнял дочь, но взгляд его тревожно скользил по лицу жены.

— Семён Петрович, — обратился он к лекарю, — доброй ночи. Как у нас дела?

Волжанский выпрямился, отложив какой-то медицинский прибор:

— Василий Фридрихович, Александр Васильевич, — он устало кивнул нам, — боюсь, симптомы возвращаются. Энергетическая пробоина снова даёт о себе знать. Температура понижена до тридцати пяти градусов, пульс слабый и неровный, давление упало. Магическая аура крайне нестабильна.

Лидия Павловна приоткрыла глаза:

— Вася… вы приехали… — голос её был едва слышным. — Хорошо, что вы дома… Вы заключили контракт?

— Не думай об этом, — Василий склонился над женой. — В Москве всё получилось. Но сейчас мы должны сделать всё, чтобы тебе стало лучше.

— Это я виновата, Васенька. Подумала, что достаточно выздоровела и засиделась за работой. Я просто переутомилась, а Лена такой переполох устроила…

Но лекарь едва заметно покачал головой, не сводя взгляда с Василия. Все уже понимали, что зло вернулось.

Я тем временем незаметно взял фамильное яйцо с прикроватного столика. Артефакт был тёплым от постоянной работы, но магические вибрации ощущались с трудом. Нужно было провести детальную диагностику.

Прикрыв глаза, я сосредоточился на артефакте в руках. Магические контуры были в идеальном порядке. Моя работа полуторавековой давности выдержала испытание временем — алгоритмы функционировали безупречно, силовые линии не имели ни малейших повреждений. Но вот самоцветы…

Александриты отказали первыми. Усилители высшего порядка выработали свой ресурс — вот почему артефакт работал слабее.

У них с этим всегда была беда — камни невероятно редкие сами по себе, а магические — и подавно. Во всём мире они добывались только в трёх местах, и месторождения иссякали. К тому же добывались в основном небольшие экземпляры — до одного карата. И поэтому не могли «жить» в артефактах столетиями.

Алмазы, рубины, изумруды и сапфиры в яйце ещё сохранили ресурс, но и он был конечен.

— Что с артефактом, Саш? — тихо спросила Лена.

Я открыл глаза и констатировал:

— Техническое состояние яйца идеальное. Но энергетический ресурс самоцветов подходит к концу. Александриты вышли из строя.

Я протянул артефакт Василию, чтобы он убедился лично. Отец покрутил яйцо в руках, оценил контуры и мрачно кивнул.

— В текущем режиме работы — две недели, и всё равно без александритов сила артефакта будет небольшой. У меня осталось несколько камней в личных запасах. Я могу попробовать заменить их, но вмешиваться в работу прадеда…

Дело было даже не столько в почтении потомка к предку или нарушении исторической ценности яйца. Василий не считал себя равным предку и попросту боялся испортить артефакт. Опасения справедливые, хотя я и мог помочь сделать всё правильно. Но Василий-то об этом не знал…

Лекарь кивнул:

— Это объясняет возвращение симптомов. Целебное воздействие ослабевает, и организм Лидии Павловны хуже справляется с последствиями пробоины…

Я забрал артефакт и поставил обратно на столик. Время поджимало, и нужно было принимать решения.

— Замена александритов не решит проблему, — сказал я. — Исцелить энергетическую пробоину сможет только мощный изумруд. Поэтому я предлагаю не трогать яйцо и сосредоточиться на создании нового артефакта.

Отец задумчиво кивнул.

— Логично. Но изумруд с нужными характеристиками будет стоить около шестидесяти тысяч… И то если повезёт.

Ещё один неудобный момент. Государство, владевшее монополией на сбыт магических самоцветов высшего порядка, продавало их… на государственных аукционах. Нет, в целом можно было понять желание окупить гигантские расходы на добычу камней, но артефакторам от этого было не легче.

Для артефакта Лидии Павловны требовался уральский изумруд исключительной чистоты весом не меньше пяти карат. Без облагораживания — это важно для самоцвета. Даже немагический камень с такими параметрами стоил целое состояние.

— Я выясню, какие лоты готовятся к продаже, и подам заявку, — сказал Василий.

Лекарь лишь сокрушённо покачал головой. Оно и понятно, речь шла о немыслимой сумме. Лена тут же принялась считать:

— Так, мы можем продать ещё кое-что из нашей коллекции. Плюс можно взять кредит в банке на недостающую сумму… Почти всю выручку мы вложили в производство…

Я рассеянно слушал её выкладки о ситуации. Ничего нового.

Разве что придётся вспомнить о конфискованной даче в Леашово и выяснить, пережил ли мой тайник архитектурный энтузиазм потомков.

***

С утра я отправился в Комитет по управлению государственным имуществом.

Здание на Исаакиевской площади производило впечатление неприступной крепости бюрократии — серый камень, множество окон в строгих рамах и вывеска, которая одним своим видом обещала часы томительного ожидания.

Внутри царила атмосфера казённого дома. Высокие потолки, паркетные полы, поблёкшие от времени портреты государственных деятелей на стенах. Повсюду сновали чиновники с папками, их шаги гулко отдавались в просторных коридорах.

— Вопросы по конфискованному имуществу — второй этаж, кабинет двести восемнадцать, — сообщила девушка за информационной стойкой, даже не подняв глаз от журнала регистрации.

Поднявшись по широкой лестнице, я обнаружил длинный коридор с деревянными скамейками вдоль стен. На них терпеливо сидели люди с кипами документов. Очередь к моему кабинету состояла из семи человек.

Устроившись на свободном месте, я принялся наблюдать за работой бюрократической машины. Дверь кабинета открывалась каждые пятнадцать-двадцать минут, выпуская очередного посетителя. Выражения лиц выходящих варьировались от растерянного до откровенно мрачного. Ни одной улыбки я не увидел.

Передо мной сидел пожилой купец, нервно теребивший шляпу. Он бормотал что-то про «незаконную реквизицию складов» и «произвол чиновников». За ним устроилась дама в траурном платье, судя по обрывкам разговора, пытавшаяся вернуть конфискованное имение покойного мужа.

Наконец, подошла моя очередь. Я вошёл в просторный кабинет с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. За массивным дубовым столом сидел чиновник лет пятидесяти в мундире, с аккуратно подстриженной бородой и в очках с толстой оправой. Табличка на столе гласила: «Евгений Иванович Соколинский».

— Слушаю вас, — произнёс чиновник, не отрывая взгляда от документов.

— Александр Васильевич Фаберже. Вопрос касается дачи в Левашово, конфискованной в счёт погашения долговых обязательств нашей семьи.

Соколинский поднял глаза и внимательно посмотрел на меня:

— А, знаменитая династия ювелиров. Припоминаю ваше дело. — Он порылся в картотеке и извлёк толстую папку. — Усадьба площадью девять десятин с жилыми и хозяйственными постройками. Конфискована в счёт возмещения ущерба государству согласно…

— Совершенно верно, — ответил я. — Меня интересует возможность возврата данного имущества. И способы.

Соколинский покачал головой:

— Боюсь, что этот объект был взыскан в полном соответствии с законодательством. Ваша фирма оказала императорскому двору услуги ненадлежащего качества. И поскольку ответственным за оказание услуги считается Василий Фридрихович Фаберже, то конфискация была проведена в счёт личного имущества.

Я вытащил из папки заключение суда.

— Да, мне это известно. Однако позже суд установил истинного виновника и оправдал моего отца. Пожалуйста, ознакомьтесь с судебным решением. Я хочу выяснить, как действовать дальше.

Соколинский пробежался по вердикту и вернул мне документ.

— Да, всё верно, Александр Васильевич. Вы доказали невиновность вашего отца в совершении преступления и наказали истинного негодяя. Однако, увы, это ничего не меняет. Поставщиком императорского двора числится фирма Фаберже. И ответственность несёт её владелец, то есть ваш отец. Точнее, он уже понёс её. И скажу откровенно, вашей семье повезло отделаться только лишь дачей…

Я ожидал такого ответа, но всё равно не был готов сдаваться.

— И всё же мы бы хотели вернуть фамильную собственность. Как мы можем это сделать, Евгений Иванович?

Чиновник лишь пожал плечами.

— Вариант лишь один. Участие в открытом аукционе наравне с другими покупателями. — Соколинский достал ещё один документ. — Дача будет выставлена на торги, которые состоятся двадцатого декабря.

— Уже довольно скоро, — подсчитал я.

— Именно. Стартовая цена определена в размере восьмидесяти тысяч рублей, что соответствует оценочной стоимости имущества. Хотя реальная, конечно, выше. Лот вкусный, желающих будет много.

— Какие условия участия в аукционе?

— Стандартные. Залог в размере десяти процентов от стартовой цены — восемь тысяч рублей. Вносится за неделю до торгов. Шаг аукциона — пять тысяч рублей. Право участия имеют все лица, внёсшие залог.

Чиновник снял очки и протёр их платком:

— Должен предупредить, что бывшие владельцы не имеют никаких преимуществ на аукционе. Условия равны для всех участников. И цены на торгах нередко превышают стартовую на тридцать-пятьдесят процентов.

Значит, реальная стоимость может достигнуть ста двадцати тысяч рублей. Астрономическая сумма для нашего нынешнего положения.

Чиновник вернул очки на нос:

— Могу ли я ещё чем-то помочь, Александр Васильевич?

— Благодарю, это всё. Спасибо за информацию.

— Обращайтесь, если возникнут вопросы. И… удачи на торгах.

В его тоне слышалась едва заметная ирония. Видимо, Соколинский не очень верил в наши шансы.

Покидая здание комитета, я размышлял о полученной информации. Юридически всё было чисто — государство действовало строго по закону. Но где взять такие деньги за месяц?

Модульные браслеты приносили хорошую прибыль, но недостаточную. Нужно было вкладываться в производство, закупку камней. Максимум что мы могли накопить к декабрю — тысяч тридцать-сорок.

Да, были эксклюзивные заказы — здесь можно было развернуться. Но эксклюзивные артефакты делались долго, и мы не успели бы получить с них нужную сумму.

И, главное — все эти деньги нужны были на изумруд для Лидии Павловны.

Ирония ситуации била в глаза: чтобы спасти мать, нужен изумруд стоимостью почти как родовая дача. А чтобы вернуть дачу с изумрудом, нужно в два раза больше денег.

Я не хотел отдавать дачу. С ней было связано много добрых воспоминаний у нескольких поколений. Но я был готов отпустить её лишь в одном случае — если мои надежды на тайник не оправдаются.

А для этого следовало наведаться в Левашово и провести разведку.

Глава 5

Из центра Петербурга до Левашово было около сорока минут езды.

Пригород заметно преобразился. Часть земель нарезали на мелкие участки и распродали — теперь вдоль шоссе выросли коттеджи из красного кирпича и стекла. Нувориши строились со всей присущей им тягой к показному комфорту. Впрочем, вкус у некоторых оставался сомнительным — особенно впечатлял розовый особняк с золотыми львами у ворот.

Наша дача находилась в старой части. Аллея вековых лип, каменные постройки за высокими заборами, озеро в низине…

Я остановился, немного не доехав до ворот.

Знакомая чугунная ограда с изящными, но острыми пиками. Сверху была натянута колючая проволока — явно недавнее приобретение. По углам виднелись камеры наблюдения. Государство не шутило с охраной конфискованного имущества семьи Фаберже или хотя бы пыталось создать видимость бурной деятельности.

Железные ворота были заперты на массивный замок. Рядом висела табличка: «Государственная собственность. Посторонним вход воспрещён». Ниже мелким шрифтом располагались реквизиты ведомства, ответственного за охрану объекта.

Камеры были установлены через каждые пятьдесят метров. Современная техника, но не последнего поколения. Я насчитал восемнадцать штук только с видимой стороны длинного забора.

Впрочем, в таких случаях всегда была одна проблема — экономия бюджета. Далеко не все камеры могли быть подключены к центральному пульту. Часть из них выполняла чисто декоративную функцию.

Дальние участки территории охранялись хуже. Особенно та сторона, что выходила к озеру. Там забор делал изгиб, скрываясь за зарослями ивняка, и камер почти не было.

Обходя периметр, я невольно погружался в воспоминания потомка.

Сюда, к восточной стене, Саша с Леной бегали кормить уток. Озеро принадлежало усадьбе Вяземских и подступало почти к самому забору, и водоплавающие часто устраивали гнездовья в прибрежных камышах. Лена всегда брала с кухни чёрствый хлеб, а Саша — рогатку на случай встречи с ондатрами. Сестра почему-то очень их боялась.

Закончив обход территории, я остановился в тени старого дуба и подвёл итоги разведки.

Главная проблема — не столько проникнуть на территорию, сколько сделать это незаметно. Одиночные нарушители могли рассчитывать на успех, особенно если знали слабые места периметра.

Впрочем, лучше всего было бы заручиться поддержкой изнутри. Кто-то из охраны или обслуживающего персонала мог значительно упростить задачу. Осталось только выйти на подходящего человека.

Я уже собирался уходить, когда заметил движение возле одной из хозяйственных построек.

Пожилой мужчина в рабочей куртке и резиновых сапогах возился с каким-то инструментом возле сарая. Седые волосы, сутулая спина, неторопливые движения человека, который никуда не спешит.

Присмотревшись внимательнее, я узнал его.

Порфирий Михайлович Кузнецов. Садовник, проработавший у нас больше двадцати лет. Добрейшей души человек, который научил Сашу различать сорта яблонь и правильно обрезать кусты смородины.

Значит, его не уволили после конфискации. А ведь я читал в документах, что всю прислугу разогнали… Чёрт! Если бы я знал об этом раньше…

Осторожно подойдя к забору в том месте, где росла густая сирень, я тихо окликнул:

— Порфирий Михалыч!

Старик вздрогнул и оглянулся по сторонам, не сразу поняв, откуда шёл звук. Затем медленно повернул голову в мою сторону, всматриваясь в заросли. Я повторил чуть громче:

— Порфирий Михалыч, это я! Саша! Барчук!

Лишь бы узнал. Они не виделись с тех пор, как Александр улетел учиться в Швейцарию.

Старик осторожно подошёл к забору, щурясь от солнца. Возраст взял своё — в движениях появилась осторожность, а спина согнулась сильнее, чем я помнил. Седые волосы почти полностью заменили некогда густую русую шевелюру.

— Это кто тут ходит…

Я вышел из-за куста, давая ему рассмотреть своё лицо:

— Александр Васильевич. Помните меня?

Порфирий Михайлович уставился на меня, моргая, словно не верил собственным глазам. Прошло несколько секунд молчания, прежде чем на его лице появилась растерянность:

— Александр Васильевич? Ой, и правда вы!

Лицо старика просияло. Он всматривался в мои черты, сопоставляя с воспоминаниями о подростке, которого знал много лет назад.

— Барчук! — наконец воскликнул он, и глаза его увлажнились. — Живой! Господи, как же я рад вас видеть! Вернулись из Женевы? Насовсем, да?

Он с опаской оглянулся на камеру и, убедившись, что не попадал в поле её зрения, бросился к забору, протягивая руки сквозь прутья ограды. Я пожал его натруженные ладони — крепкие, несмотря на возраст.

— Да, насовсем, — улыбнулся я. — И я рад, Порфирий Михалыч. Очень рад. Знай я раньше, что вы здесь работаете, сразу бы приехал навестить. Как вы тут? Как семья?

Лицо старика помрачнело:

— Да что говорить… Времена тяжёлые. Сын старший, Николай, работу потерял — завод закрыли. Теперь в такси подрабатывает. Младший, Петька, в армию пошёл. Снохи жалуются, что денег не хватает, ну а кому сейчас легко-то, Александр Васильевич? Даже вот вас, самих Фаберже, горести настигли…

— Да, печально вышло, — согласился я.

— Хорошо ещё, что меня здесь оставили, — вздохнул Порфирий Михайлович. — Когда дачу конфисковали, думал — всё, выгонят. А куда старику деваться? Пенсия-то копеечная. А тут голова сельский приехал, говорит: «Оставайся, дядь Порфирий. Я с комитетом договорился, пристроил тебя. Оформим сторожем, а ты за садом приглядывай, красоту храни…»

— И правильно сделали, — кивнул я. — Вы ведь были прекрасным садовником.

— Да какой я теперь садовник… — махнул рукой старик. — Розарий-то морозом побило. Так, территорию обхожу, за порядком слежу, веточки обрезаю. Только вот боюсь…

— Чего боитесь?

— Да продадут ведь дачу чужаку. Небось, купит какой-нибудь купчишка невежественный, понастроит тут уродства всякого. А то и вовсе снесёт всё к чёртовой матери, новые хоромы поставит…

В голосе Порфирия Михайловича звучала искренняя печаль. Эта дача была частью его жизни — он проработал здесь больше сорока лет, знал каждое дерево, каждую тропинку.

— Эх, Александр Васильевич, — продолжал он, — при вашем батюшке тут красота была! Сад ухоженный, дом как игрушечка, гости интеллигентные приезжали. Культура была, понимаете? А теперь что? Охранники в вагончике водку жрут, мусор кругом разбрасывают…

— Не всё потеряно, Порфирий Михалыч, — сказал я тихо. — Дачу выставят на аукцион, это правда. Но мы постараемся её выкупить.

— Да откуда же у вас деньги возьмутся? — недоверчиво спросил старик. — Проблемы у вас большие, я ж по телевизору видел…

— Появятся, — уверенно ответил я. — У меня есть план.

— Серьёзно говорите?

— Абсолютно. Более того, если всё получится, вас первым делом восстановим в должности главного садовника. С повышением зарплаты.

Глаза Порфирия Михайловича загорелись надеждой, но тут же погасли:

— Не обнадёживайте старика, Александр Васильевич…

— Не обнадёживаю. Обещаю. Фаберже не бросают своих людей.

Я протянул руку через прутья забора и положил ладонь на плечо старика:

— Помните, как вы меня в детстве учили прививать яблони? Говорили: «Терпение, барчук, и ещё раз терпение. Дерево не сразу приживается, но если делать всё правильно, плоды будут сладкими.»

— Помню, — кивнул он, и в голосе появились тёплые нотки.

— Вот и сейчас так же. Нужно терпение. Но плоды будут сладкими, обещаю.

Порфирий Михайлович молчал, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул:

— Если так, то дай-то Бог… А то уж и не знаю, как на старости лет начинать жизнь заново…

Но Порфирий Михайлович явно ободрился. В его движениях появилась живость, а взгляд стал более осмысленным:

— Ну что ж, Александр Васильевич, буду за вас молиться. И за дачу вашу. Больно жалко её чужим отдавать.

Что ж, надёжный союзник найден. Нужно воспользоваться шансом. И хотя сегодня я собирался всего лишь провести разведку на местности, но упускать возможность поверить тайник не стоило.

— Порфирий Михалыч, — начал я осторожно, — мне нужна ваша помощь. — Хочу забрать кое-что из усадьбы.

— Из дома? Да там же ничего не осталось. Что ваши родители успели вывезти перед конфискацией, то потом приставы описали и в Петербург увезли. Пустые комнаты одни…

— Не из дома, — уточнил я. — Из ледника.

— Ледник? — удивился старик. — Да что там может быть ценного?

— Кое-что личное. То, что важно только для меня. Оставил пару вещиц на память перед отъездом.

Порфирий Михайлович задумчиво почесал затылок:

— Ну, в леднике вроде особо не копались. Больше по дому шастали, картины снимали, мебель описывали…

— Вот именно, — обрадовался я. — Значит, есть шанс забрать. Поможете попасть в ледник?

Старик воровато оглянулся по сторонам, потом наклонился ближе к забору:

— Сложно это, Александр Васильевич. Охрана-то теперь чужая. Хотя… — он хитро подмигнул. — Можно попробовать. Тут недавно прислали новеньких, а них слабость одна есть… К выпивке уж очень неравнодушны. А у меня осталось кое-что в запасах…

Я усмехнулся. Времена идут, некоторые вещи не меняются.

— Но это только половина дела, — продолжил старик. — Камеры ведь работают. Не все, правда, но часть точно фиксирует. Я ведь каждый день территорию обхожу, знаю все слепые зоны, провести смогу. Только вот костюм у вас больно приметный. Испачкаться можете — через заросли пробираться придётся. Переодеться бы вам. У меня есть старая роба сына, как раз ваш размер будет…

— Разумно, — согласился я.

— Я всё принесу. Дайте мне с часик времени всё уладить. Потом подходите со стороны озера к забору там, где две старые липы растут. Помните, где это?

— Конечно, — кивнул я.

— Там есть место укромное, от камер закрыто. И забор в том месте… скажем так, не совсем целый. Одну дыру залатать не успели.

План начинал складываться.

— Хорошо, — сказал я.

— Да, и ещё, — добавил старик. — В дом попасть не получится. Там сигнализация серьёзная стоит. А вот в ледник — без проблем. У меня от него ключ есть, он никому не нужный стоит…

— Это всё, что мне нужно.

Я направился к указанному месту. План был не идеальным, но вполне рабочим. Главное — не торопиться и не наделать ошибок.

Липы оказались ещё более внушительными, чем выглядели издалека. Между ними образовалось уютное укрытие, и я принялся ждать.

Ровно через час у забора появилась знакомая фигура. Порфирий Михайлович крался вдоль ограды с видом заговорщика, оглядываясь по сторонам и прижимая к груди объёмистый свёрток.

— Готово, — прошептал он. — Целый пузырь уговорили. Лариса Игнатьевна моя постаралась — самогон что надо. Яблочный, по голове бьёт, что дубина…

Порфирий Михайлович протянул мне свёрток через прутья ограды:

— Вот, держите. Роба, сапоги и кепка.

Я принял одежду и отошёл в укрытие между деревьями. Рабочая роба была великовата, но это только помогало маскировке — выглядел я теперь как обычный работяга, а не как столичный господин.

Дорогой костюм я аккуратно свернул и спрятал в дупле одной из лип. Место надёжное — в детстве Саша с Леной часто прятали там «сокровища».

— Теперь сюда, — сказал Порфирий Михайлович, когда я вернулся к забору.

Он подошёл к участку ограды, где кирпичная кладка была заделана листом ржавого железа. Лист явно приделали недавно и наспех — держался он на четырёх саморезах.

— Мальчишки местные тут уж давно лаз проделали, — пояснил старик, выкручивая крепёж отвёрткой. — Яблоки воровать повадились. Ваш батюшка знал, конечно, но особо не серчал. Добрый барин, не то что соседи. Вяземские за каждое яблоко чуть ли не в участок звонят…

Лист железа отошёл, обнажив проём размером примерно метр на метр. Для взрослого человека тесновато, но пролезть можно.

— Осторожнее, — предупредил старик. — Края острые.

Я протиснулся через дыру, стараясь не зацепиться.

Странное чувство — быть дома и одновременно чужим. Каждое дерево, каждая тропинка знакомы до боли, но теперь я здесь нарушитель, а не хозяин.

— Слушайте внимательно, — шепнул Порфирий Михайлович, протискиваясь следом. — Вон та камера, на углу сарая, работает. Поворачивается каждые тридцать секунд. А вот эта, на дубе, мёртвая — провода птицы перегрызли. Так и не стали ремонтировать.

Мы начали осторожное продвижение к центру территории. Порфирий Михайлович вёл меня хитрыми зигзагами — то за сарай, то за беседку, то в тени деревьев.

— Здесь стойте, — шепнул он, прижимаясь к стене постройки. — Сейчас камера повернётся… Вот! Быстро, до той скамейки!

Мы перебежали открытое пространство и укрылись за садовой скамейкой. Действовали, как настоящие диверсанты.

— Хорошо ещё, что нынешние охранники ленивые, — ухмыльнулся сторож. — До этих балбесов тут два цербера дежурили. Всё тут обшарили, каждый кустик знали, круглосуточно дежурили. Мышь не проскочит. И мне с ними спокойнее было, да только перестали их сюда ставить, этих прислали. То ли перевели на другой объект, то ли ещё что…

Мы пробирались все дальше в глубь усадьбы.

— Ну вот и ледник, — сказал старик, указывая на небольшое кирпичное строение в глубине сада. — Сейчас отопру, а сам буду тут караулить. Если что — предупрежу. А коли тревогу дам, вы схоронитесь внутри, я потом выведу.

Массивная дверь открылась со скрипом. Из проёма повеяло прохладой и запахом сырости. Я включил фонарик на телефоне и ступил в темноту.

— Осторожнее, — шепнул Порфирий Михайлович. — Ступеньки скользкие, особенно последние.

Я кивнул и начал спуск. Каждая ступенька отзывалась эхом в темноте. Внизу было довольно просторное помещение с кирпичными сводами. Во времена моей молодости, когда холодильников в жилье не было, ледник спасал жизни.

Раньше здесь стояли массивные деревянные короба со льдом, полки с продуктами, висели крюки для туш. Теперь — несколько металлических стеллажей, пустые ящики и покрытые пылью пустые бутылки.

Я обошёл помещение по периметру, оценивая изменения. К счастью, стены остались нетронутыми — тот же кирпич, та же кладка. Значит, есть шанс найти то, что я искал.

В дальнем углу я наткнулся на интересную находку. За стеллажом, в естественной нише, стояло с десяток бутылок самогона. Судя по всему, личный запас Порфирия Михайловича…

Тайник должен был находиться в восточной стене, примерно на уровне человеческого роста. Полтора века назад я выбирал это место очень тщательно — достаточно высоко, чтобы не заметили случайно. Ориентиром служило вентиляционное отверстие.

Стена выглядела солидно — кладка в прекрасном состоянии, никаких трещин или следов перестройки. Я начал методично ощупывать поверхность, ища знакомые неровности.

Первый кирпич — ничего. Второй — тоже. На третьем пальцы наткнулись на едва заметную щель между кирпичами. Но не ту, что нужно.

Я переместился чуть левее и продолжил поиски. Здесь кладка была особенно ровной, почти образцовой.И тут пальцы нащупали то, что искали.

Едва заметная неровность — кирпич, чуть выступающий из общей плоскости. Миллиметров на пять, не больше. Для постороннего глаза — обычная особенность старой кладки. Но я помнил этот кирпич.

Вот он! Третий справа в седьмом ряду от стены. Я специально подобрал кирпич с небольшим дефектом — сколом на углу. Этот скол должен быть здесь до сих пор…

Я провёл пальцем по поверхности кирпича и нашёл знакомую выемку. Да, это, определённо, он.

Я положил ладонь на кирпич и нащупал небольшое углубление в его центре.

Сердце забилось чаще. Полтора века ожидания приближались к концу. Я осторожно надавил на углубление и медленно вытащил кирпич.

Фонарик телефона осветил содержимое тайника.

В нише стоял небольшой ящик — больше туда ничего бы не поместилось, да и клад сам по себе был невелик.

Рука застыла в нескольких сантиметрах от ящика. Сверху донеслось тихое бормотание сторожа. Я замер и прислушался — нет, всё было в порядке. Порфирий Михайлович всегда воевал с воронами в саду и не любил их карканье.

Глубоко вдохнув, я коснулся крышки ящика.