Фаберже-12. Гран-при

Глава 1

Машина остановилась у крыльца господского дома в усадьбе Самойловых. Я дождался, пока откроют дверь, вышел и только на верхней ступеньке обнаружил, что опять проверяю внутренний карман. Коробочка никуда не делась.

В передней слуга принял пальто. Я поправил манжеты и взглянул в зеркало. Галстук сидел ровно. На лацкане поблёскивала платиновая девятка нового знака отличия.

Из гостиной донёсся голос Аллы. Я шагнул к двери прежде, чем слуга успел пригласить меня пройти.

Она стояла возле матери и что-то ей рассказывала. Услышав шаги, она обернулась, улыбнулась — и сразу замолчала.

На ней было светлое платье с мягкими складками у пояса. Волосы убраны наверх, открывая шею; возле виска оставлен тонкий завиток. Я почему-то сразу заметил его. Потом глаза - тёплые, карие с зеленцой. И только после этого я вспомнил, что в комнате находились ещё двое.

— Добрый вечер, ваше сиятельство, — поприветствовал я с лёгким поклоном. — Анастасия Владимировна.

Граф поднялся мне навстречу.

— Рады вас видеть, Александр Васильевич. Благодарю за то, что приняли наше приглашение.

Рукопожатие получилось крепким. Михаил Игнатьевич задержал взгляд на новом знаке отличия.

— Поздравляю ещё раз. Теперь лично.

— Благодарю, Михаил Игнатьевич.

— Алла очень за вас переживала, — сказала графиня, протягивая руку. — Хотя, разумеется, утверждала, что совершенно спокойна…

— Основания для уверенности у меня были, — смутилась девушка.

— Поэтому ты постоянно проверяла телефон?

Самойлов чуть приподнял бровь и отвернулся, пряча улыбку, а я наклонился к руке хозяйки дома.

— Спасибо, Анастасия Владимировна. Ваша поддержка многое для меня значила.

Алла подошла последней.

— Здравствуй…те, Александр Васильевич.

— Добрый вечер, Алла Михайловна.

Её пальцы оказались тёплыми. Я держал их всего несколько секунд, но успел почувствовать лёгкое ответное движение. Она смотрела прямо на меня, уже без той сдержанности, с которой повернулась от матери.

Потом она опустила глаза на знак.

— На фотографии он казался меньше.

Граф тем временем сверился с часами.

— Семь вечера. Прошу к столу!

Стол накрыли на четверых, но в парадной столовой.

Блики от свечей дробились на гранях бокалов, ложились жёлтыми полосками на серебро. Между приборами стояли низкие вазы с цветами, не мешавшие видеть собеседников. Алла села напротив меня. Пока лакей разливал вино, она расправила салфетку на коленях и подняла глаза.

Я улыбнулся ей.

— Итак, — начал граф, когда подали первое блюдо, — теперь, надеюсь, Гильдия оставит вас в покое?

— Боюсь, ваше сиятельство, покой для меня теперь невозможен, — отозвался я. — В империи не так много Грандмастеров-ювелиров Девятого ранга, и моя помощь может пригодиться.

Граф расспрашивал об училище: где мы собираемся брать преподавателей и сколько учеников сможем принять. Я рассказал о Бельском и других отобранных мастерах, о подготовке помещений и ремонте.

— То есть преподавателей тоже придётся учить? — уточнила Анастасия Владимировна.

— Хороший мастер не всегда понимает, что именно нужно объяснить начинающему. Для него половина действий очевидна.

— А для ученика?

— Для ученика очевидно только, что у мастера получилось, а у него нет. Поэтому особенно важно уметь объяснять пошагово, отмечая недочёты студентов, но не убивая в них тягу к учению.

Алла улыбнулась.

— Моя преподавательница музыки тоже любила эту фразу. Иногда мне казалось, что она требует от меня слушать всеми органами чувств…

— Зато выучила тебя прекрасно, — заметила графиня. — Ты могла бы поступить в консерваторию…

— Успех пришёл несколько позже, чем она рассчитывала.

Анастасия Владимировна сама сменила тему.

— Как Елена Васильевна? Освоилась в новом доме?

— По-моему, это дом теперь пытается свыкнуться с новой хозяйкой, — ответил я. — Усадьба строилась в начале века, и некоторые блага цивилизации до неё ещё не добрались. Впрочем, Елена Васильевна уже вовсю исправляет это упущение.

Слуга сменил тарелки. Алла потянулась к бокалу и на мгновение задержала руку, когда её отец снова обратился ко мне по имени. Граф всего лишь спросил, удалось ли мне отдохнуть после испытания. Она взяла бокал и сделала маленький глоток.

— Александр Васильевич снова работал, — сообщила Алла. — Целую неделю, так и не отдохнув как следует.

— Надеюсь, не по ночам? — спросила графиня.

— Нет. В этот раз я старался заканчивать вовремя.

— Старался, — повторила Алла.

— И большей частью преуспел.

Михаил Игнатьевич посмотрел на меня поверх бокала, но вопроса о заказе не задал.

Я взял воду и обнаружил, что почти не помню вкуса поданного мяса, хотя успел его похвалить. Нужно было собраться.

Под конец ужина Алла рассказала о недавнем визите, во время которого две дамы долго обсуждали благотворительный вечер, так и не договорившись, кому, собственно, собираются помогать. Зато место за главным столом заинтересовало обеих сразу.

Я слушал и смотрел, как оживало её лицо. Как она щурилась, вспоминая чужую интонацию. Как поворачивалась к матери, заранее ожидая возражения. Как смеялась, когда граф сухо замечал, что на распределения почётных мест многие полезные предприятия и заканчиваются.

Я хотел таких вечеров. Не торжественных, с безупречным серебром и сменой блюд. Просто вечеров, когда можно сидеть напротив неё и знать, что после ужина нам не придётся прощаться до следующего раза.

Я опустил глаза к тарелке и аккуратно положил приборы.

***

Кофе подали в гостиной.

Анастасия Владимировна показала нам недавно полученный альбом с видами старых усадеб Петербургской губернии. Алла встала рядом со мной. Когда мы наклонились над раскрытой страницей, её рукав коснулся моего.

Михаил Игнатьевич поставил чашку.

— Александр Васильевич, уделите мне несколько минут?

— Разумеется.

Алла убрала руку с края альбома. Я увидел, как выпрямились её пальцы, прежде чем она спокойно опустила их вдоль юбки.

— Аллочка, сыграй нам пока, — попросила графиня. — Ты обещала, что вспомнишь Шуберта…

— Конечно, матушка.

Она подошла к роялю. Я успел увидеть, как она поправила ноты, хотя те и без того лежали ровно. Потом граф открыл дверь, и мне пришлось идти за ним.

Первые звуки сонат догнали нас в коридоре.

В кабинете графа горела старинная настольная лампа. На краю письменного стола лежала закрытая папка, рядом — очки и нож для бумаги. Самойлов предложил мне кресло, сам сел напротив, не отгораживаясь столом, и вытащил из бара-глобуса графин и два стакана.

— Итак, Александр Васильевич, вы здесь, — сказал граф, разливая янтарную жидкость. — О своём обещании я помню. И раз вы согласились быть сегодня на семейном ужине, полагаю, и вы не забыли о своих намерениях.

Я выпрямился, принимая стакан.

Приготовленные по дороге фразы оказались неожиданно длинными. И потому я выбрал самые простые, но честные слова:

— Михаил Игнатьевич, в Левашово я действительно говорил вам о своих намерениях. Они не изменились. Я люблю вашу дочь, уважаю её и хочу провести с ней остаток дней, заботясь о ней и поддерживая её во всём. Однако сперва прошу вашего и Анастасии Владимировны согласия на этот брак.

За дверью едва слышно продолжала играть музыка. Я различал отдельные высокие ноты и не мог понять, отчего именно они сейчас так мешают ровно дышать.

Граф положил ладони на подлокотники.

— Александр Васильевич, вы помните, зачем я поставил то условие, что любому другому показалось бы невыполнимым?

— Чтобы у света не осталось удобного повода считать этот брак неравным, — ответил я, пригубив предложенный напиток.

— Это одна из причин.

Он немного помолчал.

— Я достаточно видел молодых людей, готовых обещать девушке что угодно. Некоторые даже верят своим словам. Особенно пока обещание ничего от них не требует.

Я не перебивал.

— Вы тогда не стали уверять меня, что уже добились достаточных успехов. Не попросили сделать исключение. Не попытались договориться через мою супругу или через Аллу.

Я пожал плечами.

— Это было бы странным началом семейных отношений.

— Но, к сожалению, не редким.

Самойлов посмотрел на мой лацкан.

— Я предложил вам задачу, которую нельзя решить одной удачной работой. Задачу, выполнение которой говорит о вас как о человеке, способном системно муслить и справляться с трудностями. И вы её решили. Но девятый ранг не делает человека хорошим мужем, Александр Васильевич. Вы ведь это понимаете?

— Разумеется.

— Но ваше отношение к данному слову многое о вас говорит. За время нашего знакомства у меня была возможность в этом убедиться.

Граф чуть подался вперёд.

— Моя дочь умеет быть непростой.

Я невольно улыбнулся.

— О, полагаю, мне это известно.

— Не всегда настолько, насколько вам сейчас кажется.

— Возможно. Полагаю, ей тоже предстоит немало узнать и обо мне.

Самойлов помолчал, затем коротко усмехнулся.

— Разумный ответ.

Он взглянул на дверь. Музыка звучала тише.

— Алла была рядом с вами и тогда, когда я этого не одобрял. Я долго считал такую настойчивость исключительно упрямством, желанием встать мне в пику. Теперь же я вижу, что она даже лучше меня понимала, какого человека выбрала.

Он помолчал, давая мне время ответить. Я лишь чуть склонил голову.

— Вы собирались поговорить с ней сегодня? — спросил он.

— Если получу ваше согласие.

— И подготовились?

Я достал футляр и положил перед графом на стол.

Когда он открыл крышку, грандидьерит поймал свет лампы. По краю овала прошёл зелёный отблеск, в боковых камнях проступил приглушённый пурпур.

Самойлов рассматривал кольцо без спешки. Поднёс чуть ближе к свету, повернул. От этого движения центральный камень словно стал глубже.

— Ваша работа?

— От начала до конца.

— Та самая, которой вы занимались всю неделю?

— Да.

Михаил Игнатьевич чуть улыбнулся.

— Красиво. И на Аллу похоже. Она не любит, когда украшение сначала замечают, а потом уже видят её саму.

— Я старался это учесть.

— Что за камень в середине?

— Грандидьерит. Крайне редкий камень. Этот - из охотничьей застёжки князя Корсакова, дарованной мне официально.

Михаил Игнатьевич удивлённо поднял брови.

— От Григория Павловича?

— Да. Он подарил мне застёжку. С разрешением использовать камень для кольца.

— Вот как...

Самойлов снова посмотрел на грандидьерит, уже иначе. Некоторое время он молчал.

— Я знаю, что значила для него эта вещь…

— Князь взял с меня слово, что я её не продам. Хотел, чтобы камень остался семейной реликвией.

Михаил Игнатьевич медленно кивнул.

— Значит, он доверил вам больше, чем драгоценность.

— Я понимаю это. И поэтому этот камень сейчас здесь, в кольце для вашей дочери.

Он вернул мне футляр. Я придержал крышку большим пальцем, почему-то не решаясь сразу закрыть.

— Мы с Анастасией Владимировной говорили о вас, — произнёс граф. — Наше решение общее. Мы согласны на ваш брак с Аллой.

Я поднял голову.

Самойлов смотрел прямо, без улыбки, и я вдруг понял, что сейчас он тоже волновался.

— Я уважаю вас, Александр Васильевич. И верю, что вы сделаете мою дочь счастливой. Постарайтесь оправдать это доверие.

Я закрыл футляр. Не сразу: пальцы плохо слушались.

— Спасибо, Михаил Игнатьевич. Я обещаю, что оправдаю ваше доверие.

Граф залпом допил свой напиток и поднялся. Я тоже встал.

— Тогда вас остаётся получить согласие моей дочери. Я благословляю вас на объяснение.

Он протянул руку. Я пожал её и почувствовал, как уходит напряжение, державшее меня с самого утра. Захотелось вдохнуть поглубже, расправить плечи.

— Можете поговорить с ней наедине, — сказал Самойлов. — Мы с супругой возражать не будем.

— Благодарю, ваше сиятельство.

У двери граф остановился и взглянул на меня.

— Только не откладывайте. Полагаю, моего ответа сегодня ждёте не вы один.

***

В гостиной я остановился у двери.

Алла играла, чуть склонив голову. В полированной крышке рояля отражались её руки. Я видел, как легко перемещались её изящные пальцы, и впервые за вечер мог смотреть на неё, не обдумывая следующую реплику.

Мелодия показалась мне незнакомой. Негромкие низкие звуки поддерживали другую, светлую линию; та то поднималась, то возвращалась, задерживаясь на нотах, которым почему-то хотелось дать прозвучать подольше.

Анастасия Владимировна сидела возле торшера. При нашем появлении она подняла глаза на мужа. Тот едва заметно кивнул. Графиня посмотрела на меня и улыбнулась.

От этой улыбки у меня снова стеснило грудь.

Алла заметила нас. На мгновение её взгляд встретился с моим, затем она вернулась к клавишам. Довела мелодию до конца, и лишь после этого убрала руки. Последний звук ещё звучал в комнате, когда она повернулась.

— Спасибо, дорогая, — сказала графиня. — Сонаты всегда особенно хорошо тебе удавались.

Алла ответила улыбкой, но смотрела на отца. Он подошёл к супруге и сел рядом.

Я приблизился к роялю.

— Очень красиво.

— Вы ведь почти ничего не слышали…

— Достаточно, чтобы захотеть послушать ещё.

Она опустила взгляд к клавишам. Кончиками пальцев поправила край нотного листа, потом всё-таки убрала руку.

— Алла Михайловна, не покажете мне зимний сад? Мне говорили, что у вас растут дивные цитрусы из оранжереи самого Зимнего.

Она посмотрела на меня, потом на мать, спрашивая разрешения.

— Разумеется, покажи, — спокойно сказала Анастасия Владимировна. — Там сейчас хорошо. Я велела включить подсветку.

Я подал Алле руку и помог подняться. Она задержалась рядом, словно собиралась что-то спросить, но вместо этого направилась к стеклянной двери в конце гостиной.

В галерее пахло влажной землёй и листьями.

Под стеклянной крышей стояли большие растения в кадках. Между ними оставили достаточно места для прогулки; у дальней стены виднелась небольшая скамья. Светильники были скрыты среди зелени, и оттого на дорожку падали неровные полосы света. За окнами давно стемнело. В стекле отражались листья, тёплые огоньки и наши с Аллой фигуры.

Она отпустила мою руку возле высокого цитрусового деревца.

— Маменька очень им гордится, — сказала она. — Правда, больше всего сил в него вкладывает садовник.

На ветке висел маленький жёлтый плод. Алла осторожно отвела лист, показала его и тут же отпустила.

Я посмотрел. Деревце было хорошим. Сказать о нём что-нибудь ещё я бы сейчас не сумел, даже если бы от этого зависел успех вечера.

Мы пошли дальше.

— Ты устал? — спросила она.

— Нет. Почему?

— Молчишь.

— Слушаю тебя.

— Я ведь тоже почти ничего не говорю.

Мы посмотрели друг на друга и оба улыбнулись. Улыбка у неё вышла неуверенной. Алла остановилась возле скамьи, но садиться не стала.

Из гостиной донёсся звон фарфора. Здесь он прозвучал совсем тихо. Я оглянулся: за стеклянной дверью горел свет, однако родителей Аллы уже не было видно.

— Отец спрашивал тебя об училище? — произнесла Алла.

Она смотрела на тёмное окно. Пальцы правой руки лежали на спинке скамьи, слишком ровно, словно она специально устроила их так, чтобы они ни за что не цеплялись.

— Нет. Об училище мы поговорили за ужином.

— Да, конечно.

Алла повернулась ко мне, выпрямилась. Я заметил, как она набрала воздух, собираясь задать ещё один вопрос, но передумала.

Мне захотелось немедленно обнять её. Убрать с её лица это осторожное выражение, заставить улыбнуться так, как она улыбалась мне в разговорах по телефону. Я слишком долго готовился к сегодняшнему вечеру, чтобы теперь тратить его на разговор о лимонном деревце.

И всё же первым делом спросил:

— Тебе здесь не холодно?

Алла медленно покачала головой.

— Нет, Саша. Здесь порой бывает теплее, чем в других комнатах.

Она смотрела так внимательно, что дальше прятаться за заботой уже не получалось.

— Мы с твоим отцом говорили о тебе, — сказал я. — И обо мне.

Её пальцы сжались на спинке скамьи.

— Я просил согласия твоих родителей на наш брак.

Алла не шевельнулась. Только губы чуть приоткрылись.

— Они согласны.

Она опустила глаза. На щеке проступил румянец, затем поднялся выше, к виску. Несколько мгновений я видел только её ресницы. Потом она снова посмотрела на меня.

— Вот как…

Тихо, почти без выражения. Но руку со скамьи она убрала, словно та внезапно стала мешать.

Я шагнул ближе, слыша собственное дыхание, чувствуя, как под манжетой бьётся пульс. Алла стояла совсем рядом.

— Алла Михайловна...

Она замерла.

Я достал коробочку. Открыл крышку, придерживая её большим пальцем, и опустился на одно колено.

Алла смотрела на меня. На кольцо она перевела взгляд только через несколько секунд — и приложила пальцы к губам.

Свет от лампы проник под площадку грандидьерита. Камень раскрылся глубокой синевой, у края которой дрогнула зелень. Платиновые линии казались совсем тонкими на тёмной подкладке, а боковые александриты отсвечивали мягким пурпуром. Я неделями представлял, как покажу ей это кольцо. Теперь же почти не видел его: передо мной было её лицо, и я боялся пропустить хоть одно движение.

— Я люблю вас, — сказал я. — И хочу прожить с вами жизнь. Построить наш дом, растить детей, быть рядом и в хорошие дни, и тогда, когда будет трудно.

Алла убрала руку от губ. Её глаза блестели.

Я знал немало красивых слов, но сейчас они не приходили на ум. Мне вспоминалось, как она смеялась за столом. Как просила меня выспаться. Как не отвернулась, когда её отец считал наше знакомство опасным. Как вскрикнула, когда вор выхватил тот красный телефон из её рук… И как всего несколько минут назад она пыталась сделать вид, что ей интересен маленький плод среди листьев.

— Я хочу заботиться о вас, Алла Михайловна. И хочу, чтобы вы знали: со всем, что вас тревожит или радует, можно прийти ко мне. Всегда.

Голос всё-таки дрогнул. Я сделал вдох.

— Алла Михайловна, окажете ли вы мне честь стать моей женой?

Она молча смотрела на меня, но это длилось совсем недолго. Я лишь успел заметить, что крышка футляра чуть качнулась у меня в пальцах, и крепче её придержал.

Алла улыбнулась. Попыталась что-то сказать, но сначала только выдохнула. По щеке скользнула слеза. Она сердито смахнула её и протянула мне руку.

— Да, Саша. Я согласна.

Я не сразу сумел вдохнуть.

Она кивнула ещё раз, уже улыбаясь открыто. Протянула руку - пальцы едва заметно дрожали.

Я поднялся, поставил футляр на скамью и вынул кольцо. Взял её ладонь. Тёплая, живая, она легко легла в мою руку, и я вдруг понял, что больше не должен угадывать ответ по взглядам и интонациям.

Алла сказала «да».

Я осторожно надел кольцо ей на палец. Оно село точно. На коже платина стала светлее, сине-зелёный камень поймал движение её руки и отозвался короткой глубокой вспышкой.

Алла посмотрела на кольцо, потом подняла глаза и крепко сжала мои пальцы.