Фаберже-10. Красный бриллиант

Глава 1

Петербург встретил нас низким небом, мокрым снегом и боковым ветром, который добрался до самолёта раньше трапа.

Я посмотрел в иллюминатор на серую полосу аэродрома и впервые за несколько месяцев почувствовал, что всё вокруг устроено правильно.

Небо должно быть серым. Снег — мокрым. Ветер — дуть в лицо человеку, который только что вернулся из страны с павильонами, тёплыми садами и слугами, способными подать чай раньше, чем гость успел понять, что хочет пить.

Дом начинался с традиционной плохой погоды.

— Проснулся? — спросил отец.

Василий уже застегнул пиджак и проверял внутренний карман. Футляра с «Принцем Уэльским» там не было. Красный бриллиант летел в отдельном дорожном сейфе, пристёгнутом к его запястью тонкой защитной цепью. Цепь выглядела декоративной, а вот два охранных контура и метка императорской сокровищницы — нет.

— Я не спал.

— Ты два часа не двигался.

— Восстанавливал силы.

— С закрытыми глазами?

— Так эффективнее.

Отец усмехнулся, но посмотрел на меня внимательнее. Дворцовые лекари разрешили перелёт при условии, что я не стану пользоваться магией, не буду переутомляться и ближайшие дни проведу в покое. Первое условие я намеревался соблюдать. Второе и третье зависели от обстоятельств.

Пока мы ждали трапа, я подключился к сети и проверил почту. И первым же на меня выскочило сообщение от Лены с пометкой «Срочно».

Итак, тема с вакантным местом придворного ювелира получила продолжение. Судя по данным от источников Лены, планировалось провести закрытый отбор. Приложенный список участников я изучил дважды. Потом открыл сведения о неизвестной мастерской, которую рекомендовали трое членов императорской семьи, и не нашёл почти ничего.

Очень странно.

Дом «Орлов и сыновья». Основан восемь лет назад в Варшаве, но лишь в этом году перенёс главную мастерскую в Петербург. Ни одной крупной публичной работы. Ни одного заказа, который объяснял бы рекомендации такого уровня.

А рекомендации там были — моё почтение. От великой княгини Марии Александровны, принца Ольденбургского и управляющего императорскими музеями в Царстве Польском.

Интересная фирма…

Самолёт остановился. За окнами появились два автомобиля Особой канцелярии. Трап подали к передней двери.

Я поднялся, надел пальто и дождался, пока отец проверит замок на сейфе.

— Всё на месте, — сказал я.

— Знаю.

У трапа стоял полковник Крылов.

Он был без формы, в тёмном пальто и шляпе, которую ветер то и дело пытался сорвать с его головы. Рядом дежурили четверо сотрудников Особой канцелярии.

— С возвращением, Александр Васильевич. Василий Фридрихович, — сказал Крылов, пожимая нам руки. — Поздравляю с успешным завершением командировки.

— Спасибо. Надеюсь, вы здесь только ради поздравления.

— Разумеется.

Я подождал.

— И для сопровождения особо ценного камня, — добавил он.

— Вот теперь узнаю Особую канцелярию.

Крылов передал отцу кожаную папку.

— Распоряжение о беспошлинном ввозе личной награды, акт передачи под охрану и подтверждение происхождения. Ваш китайский документ безупречен, но таможня всё равно желает получить документ от нашего ведомства.

— Благодарю, — кивнул я.

— Красный бриллиант, — задумчиво протянул особист. — Таких экземпляров всего несколько в мире, и почти все в королевских или частных коллекциях. Вам нужно усилить меры безопасности, господа.

— Разумеется, — отозвался я. — Мы примем все необходимые меры.

Нас повели по особому коридору. У входа в зал уже собрались журналисты. Да уж, зря я надеялся на тихое возвращение…

Вспыхнули камеры.

— Господа Фаберже! Правда ли, что ваш сын спас наследника Поднебесной?

— Какие награды вы получили?

— Дом Фаберже действительно стал поставщиком Императорского двора Поднебесной?

— Покажете красный бриллиант?

Последний вопрос мне не понравился.

О существовании камня уже знали. Сам факт вручения скрыть было невозможно: церемонию провели перед двором и иностранными представителями. Новости разлетелись быстро, слишком быстро.

Крылов едва заметно повернул голову. Один из его людей сразу отошёл к журналистам.

— Бриллиант находится под государственной охраной, — ответил я. — А наследника спасла его собственная гвардия. Я лишь вовремя оказался на пути одной иглы.

— Вы были ранены?

— Незначительно.

Отец посмотрел на меня.

— Лекари Поднебесной придерживаются другого мнения, — добавил он.

— Значит, журналистам придётся выбрать более интересную версию.

Нас провели внутрь. Дверь закрылась, отрезав от нас представителей СМИ с их камерами, вспышками и микрофонами.

А затем я увидел семью.

Лидия Павловна посмотрела на отца, и все официальные лица вокруг внезапно перестали существовать.

Василий сделал два шага и обнял жену. Лидия Павловна закрыла глаза и вцепилась тонкими пальцами в лацканы его пальто.

Я решил не портить им момент воссоединения и повернулся к Лене.

Сестрица держала в одной руке телефон, в другой — толстую папку с гербом нашего Дома. Денис стоял рядом и выглядел значительно спокойнее невесты.

Лена обняла меня осторожно, стараясь не задеть левое плечо.

— Ты похудел.

— Зато привёз кучу китайских заказов.

— Да, я заметила. Уже пятьдесят два. Нам пора открывать филиал в Поднебесной…

— Ну вот, — улыбнулся я. — Поправлюсь на процентах.

Она отступила и осмотрела меня с головы до ног.

— Ты точно здоров?

— Дворцовые лекари разрешили лететь.

— Это не ответ.

— Для возвращения домой этого достаточно. Я не хотел торчать там лишние недели.

Денис пожал мне руку, потом всё-таки притянул к себе и хлопнул по спине.

— Рад, что ты вернулся, дружище.

— Я тоже. Как Петербург?

— Дервиз всё ещё под следствием, мастерские работают, департамент, вашими молитвами, стоит на месте. Поэтому Двор решил устроить очередное соревнование и снова всех поссорить.

— Значит, ничего не изменилось, — хмыкнул я.

Аллу я заметил не сразу. Точнее, и вовсе не ожидал её увидеть! Она же должна была быть в Неаполе едва ли не до самого Рождества…

Но вот она, из плоти и крови, стояла чуть в отдалении возле окна. Тёмно-зелёное платье, собранные волосы, скромные серьги-гвоздики. Никакой свиты Самойловых, матери или сопровождающей дамы. Только Алла и маленькая дорожная сумка на соседнем кресле.

Я подошёл, не находя подходящих слов.

Она смотрела на меня молча. Сначала на лицо, потом на плечо. Затем снова на лицо.

— Вернулся, — сказала она. — Значит, я успела.

— Как видишь. Так, подожди, — я испытующе уставился на девушку. — Ты специально прилетела в Петербург, чтобы меня встретить.

Она едва заметно улыбнулась.

— Решила совместить приятное с полезным. Рождество на следующей неделе, забыл? Мама прилетит завтра, а я решила полететь на день раньше…

Увидев моё удивление, Алла коротко рассмеялась и обняла меня.

Без демонстративности. Без оглядки на журналистов за дверью. Просто положила ладони мне на спину и на несколько секунд прижалась щекой к груди.

Я почувствовал запах её духов и понял, что действительно вернулся.

Потом она отстранилась.

— Завтра ты расскажешь мне всё.

— Разумеется.

— Не официальную версию для газет.

— Расскажу.

Она кивнула, и этого оказалось достаточно. Нам обоим.

За спиной Лена громко захлопнула папку.

— Семейное воссоединение прекрасно, — объявила она. — Но представитель Двора ждёт нас в соседнем кабинете уже восемнадцать минут. Ещё через две минуты он решит, что Китай научил Фаберже пренебрегать российским церемониалом.

Пришлось идти. Алла оторвалась от меня и, пообещав быть на связи, удалилась к ожидавшему её автомобилю.

А в соседнем кабинете нас и правда ожидал князь Оболенский, помощник управляющего Кабинетом Его Императорского Величества.

Я видел его прежде на нескольких дворцовых приёмах. Сухой мужчина лет шестидесяти, серебряные бакенбарды, безупречный фрак и лицо человека, который родился с уже сложившимся мнением о каждом присутствующем.

На столе лежала папка с гербом императорского Двора.

Оболенский поздравил отца с китайским успехом, меня — с выздоровлением, Дом — с новым статусом. Все три поздравления заняли меньше минуты.

— Теперь о причине моего присутствия, — сказал он.

— Вот и закончилась приятная часть, — заметил я.

Бакенбарды Оболенского не дрогнули.

— Его Императорское Величество принял решение окончательно определить Дом, который получит преимущественное право на личные ювелирные и артефактные заказы правящей семьи.

— Насколько преимущественное? — спросила Лена.

— Полное, если в особом случае государь не распорядится иначе.

Это меняло многое.

Статус поставщика означал почёт, доступ и поток заказов. Главный придворный Дом получал влияние на вкус двора, государственные коллекции, церемониальные подарки и работу с камнями, которые обычный мастер видел только на фотографиях.

А ещё — право ежедневно иметь дело с людьми, способными изменить замысел после завершения работы, поскольку новый оттенок эмали приснился троюродной тётке великой княгини.

Я всё же предпочитал состоятельных клиентов. Они хотя бы иногда помнили, что платят за результат, а не за возможность руководить процессом.

— Участие добровольное? — спросил я.

— Разумеется.

— Тогда…

Лена наступила мне на ботинок. Не сильно. Но намёк я понял.

— Дом Фаберже благодарен за приглашение, — сказала она. — Мы внимательно изучим условия.

Оболенский перевёл взгляд с неё на меня.

— Отказ не повлияет на уже имеющиеся у Дома договоры и статусы. Однако следующее назначение, предположительно, состоится не ранее чем через десять лет.

Помощник управляющего открыл папку.

Внутри находились правила, график, список участников и запечатанный конверт с первым заданием. Восемь Домов. Три российских, четыре европейских и «Орлов и сыновья», которые по документам уже считались петербургскими.

— От каждого участника требуется назвать старшего мастера, претендующего на придворный статус, — продолжил Оболенский. — Именно он будет нести личную ответственность за итоговые решения. Помощники и члены Дома могут участвовать в работе, но не заменять его на испытаниях.

— Кого вы ожидаете увидеть от Фаберже? — спросил я.

— Решение принадлежит Дому.

Он произнёс это слишком ровно.

— Но?

Оболенский посмотрел на отца.

— Его Величество помнит работы Василия Фридриховича. Некоторые из них до сих пор находятся в коллекции императорской семьи.

Отец не изменился в лице. Только большой палец его правой руки провёл по краю папки.

— Значит, старшим мастером будет Василий Фридрихович, — сказала Лена.

— Мы ещё не обсуждали, — возразил отец.

— Формальное согласие необходимо передать до завтрашнего полудня, — сообщил Оболенский. — Первое испытание состоится через пять дней.

— Что требуется изготовить? — спросил я.

— Узнаете после вскрытия конверта. Все участники получили одинаковое задание. До официальной подачи запрещены публичные заявления о его содержании.

Оболенский поднялся.

— Ещё раз поздравляю с возвращением. Его Величество высоко оценил отзыв императора Поднебесной о Доме Фаберже. Полагаю, он будет учтён. Но победы не гарантирует.

Отец пожал ему руку на прощание, и Оболенский удалился.

После ухода представителя в кабинете стало тихо. Лена первой потянулась к запечатанному конверту.

Василий накрыл его ладонью.

— Дома. Здесь за стеной журналисты, сотрудники аэропорта и половина Особой канцелярии.

Крылов, стоявший у окна, поднял бровь.

— Только четверть.

— Тем не менее. Лучше ознакомиться в спокойной обстановке.

Красный бриллиант тем временем проходил оформление.

Таможенный инспектор сверил номер футляра, китайскую грамоту, перевод, акт Особой канцелярии и паспорт отца. Затем вызвал эксперта Пробирной палаты. Эксперт проверил печати и попросил открыть сейф.

— Нет, — сказал отец.

— Василий Фридрихович, я обязан убедиться, что внутри находится именно заявленный камень.

— Внутри находится личный дар наследника Поднебесной моему сыну. Печати императорской сокровищницы целы. Вот акт осмотра перед вылетом.

— Российские правила требуют визуальной сверки.

— Тогда пригласите уполномоченного представителя Императорского двора и подготовьте защищённое помещение.

Инспектор посмотрел на Крылова. Крылов — на инспектора.

— Помещение готово, — сказал полковник.

Нас провели в комнату без окон. Внутри стояли металлический стол, две лампы и камера. Присутствовали отец, я, Крылов, эксперт и инспектор. Каждый расписался в журнале.

Василий снял первую защитную нить. Затем вторую. Приложил палец к замку.

Крышка открылась.

Красный бриллиант лежал на чёрном бархате.

Два карата. Овальная огранка. Чистота, какая редко встречается при естественном происхождении. Под белой лампой камень вспыхнул густым красным светом, словно внутри на мгновение открылась тонкая трещина в другое, значительно более горячее место.

Эксперт наклонился ближе, намереваясь взять камень…

— Для сверки достаточно внешнего осмотра, — напомнил Крылов. — С учётом количества предоставленных бумаг.

Инспектор сделал запись. Эксперт поставил подпись. Отец закрыл футляр и восстановил охранные нити.

Я заметил, что камера продолжала работать ещё несколько секунд после закрытия крышки.

А мы наконец-то могли поехать домой.

***

Марья Ивановна встретила нас в прихожей.

Она дала отцу снять пальто, обняла его, всплакнула, тут же рассердилась на собственные слёзы и переключилась на меня.

— Господи, что ж они с вами сделали-то, ироды заморские?!

— Наградили.

— Рёбра можно пересчитать через рубашку…

Впрочем, домоправительница собиралась исправить это как можно скорее.

На столе уже стояли борщ, пироги, запечённое мясо и три салата. Китайские лекари составили для меня особый рацион: рисовая каша, чёрная курица, корень астрагала, финики ухабе и тёплые отвары. Марья Ивановна изучила рекомендации и решила, что они ничего не понимают в восстановлении сил взрослого русского мужчины.

— Сначала борщ, — сказала она. — Потом всё остальное.

— Мне нельзя жирное.

— Я подала нежирную сметану! — оскорбилась женщина.

Спорить с китайскими лекарями было опасно для здоровья. С Марьей Ивановной — для жизни.

Мы сели. Впервые за месяцы вокруг звучала сплошь русская речь. Лидия Павловна держала отца за руку под столом. Лена одновременно ела, листала список китайских заказов и отвечала на сообщения. Денис отнял у неё телефон и положил экраном вниз.

— У тебя отпуск, — сказал он.

— У меня пятьдесят два клиента, конкурс и свадьба через семь недель!

Я отложил ложку.

— Через сколько?

— Семь недель.

— Вы определились с датой?

— Пока вы создавали реликвии и спасали наследников, здесь тоже шла жизнь.

— Где решили?

Денис улыбнулся.

— Венчание в нашей домовой церкви, а потом приём в новом павильоне в Левашово.

Мы с Василием удивлённо переглянулись.

— Каком ещё новом павильоне?

— Это долгая история…

— Короткая, — возразила Лена. — Старый зимний сад пришёл в негодность, да и не вместит всех приглашённых. Мы решили поставить временный стеклянный павильон.

— «Мы» — это кто?

— Я, мама, архитектор и триста двадцать гостей, которые будут за это благодарны.

— Триста двадцать гостей ничего не решали, — сказал Денис. — Их просто пригласили.

— И половина уже сообщила, с кем желает сидеть, а с кем не желает находиться в одном здании.

— Здание стеклянное, — заметил я. — При необходимости часть гостей можно оставить снаружи.

Лена бросила в меня салфеткой.

— Я имел в виду, что пространство сада тоже можно использовать с пользой, вот и всё! — Я поймал салфетку и уставился на Лену. Сестрица посмотрела на меня, как на врага человечества, решив, что я своими идеями угрожаю испортить её свадьбу. Так что я решил помалкивать. На всякий случай.

Когда обед был закончен, и девушки Марьи Ивановны подали чай, отец поднялся и взял с каминной полки конверт.

— Сейчас узнаем первое задание, — сказал он, взяв канцелярский нож. — И стоит ли бороться за главный приз…

Глава 2

Отец разрезал конверт и вытряхнул на стол три листа плотной бумаги. Лена отодвинула чайник, опасаясь, что напиток может попасть на страницы.

Василий молча прочитал первый лист и передал его мне.

— Что скажешь?

Формулировка занимала половину страницы. Остальное ушло на печати и предупреждение о неразглашении.

— «Право на имя», — прочитал я вслух. — Каждый Дом должен представить предмет, подтверждающий непрерывность его ювелирной и артефактной традиции. Работа обязана соединять прошлое Дома, его настоящее мастерство и то, что он способен предложить императорской семье в будущем.

— Красиво, — заметил Денис. — И совершенно непонятно.

— Всё понятно, — возразила Лена. — Нужно показать старую вещь, переделанную сейчас.

— Тогда победит Дом с самым дорогим старьём, — сказал я.

Разрешалось использовать старое изделие или создать новое. Однако все изменения следовало зафиксировать.

Срок давали драконовский — две недели.

Старший мастер обязан лично выбрать изделие и провести демонстрацию. Участие помощников допускалось, но они не должны были подменять претендента.

Я вернул бумаги отцу и улыбнулся.

— Замечу, что это задание словно составлено специально для нас.

Прекрасное прошлое долго служило памятником над могилой нашего семейного дела. Теперь Дом ожил, но лучшие современные работы связывали прежде всего со мной. Так уж вышло, что новая, современная глава Дома Фаберже, открылась именно после моего возвращения из Швейцарии. И многие связывали эти перемены именно с моим появлением.

Я же ни в какую не хотел становиться придворным ювелиром императорской семьи. Для меня это было… скучно. Слишком много регламентов, церемониала и рисков. Побыть приглашённым мастером — пожалуйста. Но провести вторую молодость лишь во дворце… Нет, планов на эту жизнь у меня было ещё слишком много.

А вот Василию такой пост хорошо бы подошёл. Я видел, что операционная деятельность в фирме начала его утомлять. Ему хотелось не столько покоя, сколько понятной и прогнозируемой жизни. И плановые заказы императорского Двора вполне могли бы вписаться в этот план.

— В списке девять участников, — сказала Лена, изучая третий лист. — Болин, Осипов, Бельский, французы Картье и Фализ, швейцарцы Патек и Шопар, мы и эти Орловы.

— Варшавские петербуржцы, — уточнил я.

— Уже петербургские. Регистрацию изменили три месяца назад. Старшим мастером заявлен Григорий Андреевич Орлов.

— Знакомое имя? — спросил отец. — Удивительно, но раньше я его не слышал.

— Я тоже не в курсе, — отозвалась Лена. — Но у него рекомендации от людей, которые редко ставят подписи из вежливости.

Сестра перелистнула бумаги ещё раз.

— Формальное согласие нужно отправить завтра до полудня. Я подготовлю документы на тебя.

— Нет, — сказал Василий.

Лена замерла.

— Что — нет?

— Ты ничего не будешь готовить, пока мы не решим, участвуем ли вообще.

— Папа, следующее назначение состоится через десять лет.

— Я слышал Оболенского, — сухо отозвался Василий.

— Тогда в чём вопрос?

Отец сложил листы и выровнял края. Так он выигрывал время на размышление.

— В том, нужен ли нашему Дому придворный статус настолько, чтобы тратить время на конкурсную борьбу.

— Нужен, — ответила Лена.

— Тебе?

— Дому.

— У Дома есть несколько голосов, — возразил отец. — Быть может, сначала ты выслушаешь всех?

Лидия Павловна промолчала. Денис семейные решения Фаберже оставлял самим Фаберже.

Отец посмотрел на меня.

— А ты что скажешь, Саша?

— Скажу, что придворным ювелиром точно быть не хочу.

Лена закатила глаза.

— Тебя никто и не спрашивает. Мы же говорим о папе!

Я не выдержал и позволил себе театрально вздохнуть.

— Тогда почему все смотрят на меня?

— Потому что, — спокойно произнёс отец, — Двор приглашает Василия Фаберже, но, полагаю, ожидает увидеть работу его сына.

Вот оно. Не страх поражения. Отец боялся победить чужими руками.

Я отодвинул чашку с остывшим чаем. После китайского зелёного наш чёрный с чабрецом казался и не чаем вовсе. Но мне он нравился гораздо больше.

— Артефакты в Поднебесной мы делали вместе, — напомнил я. — И ты был старшим мастером.

— Да, но проекты были твоими. И «Сингулярность», и драконье яйцо ещё раньше. Ты вдохнул новую жизнь в наши работы, и я думаю, что сейчас на конкурсе от нас ожидают того же. Твоего стиля, твоего видения.

Что ж, в чём-то он был прав, и всё же Василий излишне скромничал. Он — Грандмастер Девятого ранга, человек с собственным впечатляющим списком уникальных артефактов. Да, я был более смелым в проектах и не боялся пробовать новое, но именно Василий доводил до ума все мои самые безумные идеи.

Семья напряжённо ждала моего ответа.

— Хорошо, — наконец, сказал я. — Я не хочу становиться главным придворным мастером. Мне хватает собственных заказчиков и проектов. Но если место получишь ты, отец, я буду работать рядом и помогать всем, чем смогу.

Отец медленно провёл пальцем по краю конверта.

— А если проиграем?

— Значит, потратим несколько дней на какую-нибудь полезную вещицу, которую затем выгодно продадим, а заодно узнаем, кто сильнее нас. Мастерская в любом случае никуда не денется.

Лидия Павловна положила ладонь поверх руки отца.

— Вася, ты хотел вернуть своё имя задолго до того, как Саша вернулся домой.

Василий посмотрел на неё, потом на гербовую бумагу.

— Хорошо, — сказал он. — Раз Двор желает видеть нас среди участников, не смею его разочаровывать.

Лена уже потянулась за телефоном.

— Я отправлю согласие.

— Завтра утром, — остановил её отец. — Нужно всё как следует обдумать.

***

После обеда мы спустились в семейный архив.

Он занимал две отдельные комнаты, пах бумагой, пылью, металлом и старой древесиной. Здесь хранились эскизы, книги заказов, фотографии, пробные отливки и вещи, которые не заслуживали места в витринах, но рука не поднималась их выбросить.

— Нужна вещь твоего авторства, — сказал я. — Не самая дорогая и не самая известная.

Первой мы нашли золотую табакерку с сапфировой крышкой. Техника была чистой, замок закрывался мягко. Но о будущем она ничего не говорила. Разве что обещала императорской семье надёжное хранение табака.

Потом попался незаконченный браслет: платиновая сетка, бриллиантовые перемычки и семь пустых гнёзд. Отец отложил его, когда у Дома закончились деньги на камни.

— Сильный образ, — сказала Лена. — Мы завершаем то, что не смогли закончить во время упадка.

— И превращаем дорогую заготовку в лозунг, — отозвался я. — А комиссия спросит, почему сетка тянет энергию влево.

Василий осмотрел браслет через лупу.

— Потому что я ошибся в расчёте.

Он без сожаления отправил браслет на переплавку. Старые ошибки полезно помнить, но не обязательно возвращаться и исправлять их все.

Мы перебрали портсигар, серьги без центральных камней и часы с инкрустированным циферблатом. Ни один предмет не подходил.

На дне последнего шкафа стояла плоская коробка без номера. Я снял её, сдул пыль и увидел на крышке выцветшую надпись отцовской рукой: «Серебро. Брак».

Внутри лежала брошь в виде восьмиконечной звезды.

Я узнал её сразу.

Серебряные лучи потемнели, маленький горный хрусталь в центре помутнел, одна из внутренних пластин перекосилась. На обороте сохранилась крышка с двумя разными рядами винтов. Первый поставил отец. Второй — я.

— Полярная звезда, — сказала Лена. — Никогда её не видела.

— И не должна была.

Василий взял брошь и повернул к свету.

Он изготовил её незадолго до краха мастерской. При касании центрального камня один из лучей должен был указывать на север.

Механизм проработал три дня. Потом внутренняя пластина треснула.

Отец бросил брошь в ящик, а Саша в четырнадцать лет решил, что взрослые склонны слишком быстро сдаваться.

— Ты полез внутрь обычной отвёрткой, — напомнил Василий.

— Другой у меня не было.

— Поэтому ты сорвал три винта.

— Зато механизм заработал.

— На два часа. И показывал на кухню.

Я пожал плечами.

— Что поделать, был голоден…

Лена рассмеялась. Отец провёл ногтем по царапине, за которую Александр когда-то получил первую лекцию о разнице между смелостью и самоуверенностью. Понадобилась ещё одна жизнь, чтобы я её оценил.

— Подходит, — сказал я.

— Это брак!

— Это твоя работа, моя первая попытка её исправить и десять лет семейной истории между ними. Прошлое, настоящее и будущее уже на месте. Осталось заставить их работать вместе.

Василий перевернул брошь.

— Если заменить корпус, пластину и центральный камень, от старой вещи останется лишь форма и первоначальный замысел…

— Не будем менять корпус, — предложил я. — Просто обновим. Усилим изнутри. Трещину сохраним, но снимем нагрузку.

Василий хмыкнул и снова коснулся центрального хрусталя.

— Север сам по себе — это слишком просто.

— Тогда пусть показывает направление, даже если владелец оказался там, где привычные ориентиры не работают.

— Магнитные помехи, чужие контуры, закрытое помещение?

— И потеря семейного источника. Сделаем три уровня: земное поле, положение солнца и привязка к Полярной звезде. Если один канал заглушён, включается следующий.

Василий уже не спорил. Он считал.

— Серебряный корпус не выдержит три контура.

— Выдержит, если основную нагрузку перенести на внутреннее кольцо. Добавим белое золото.

Отец кивнул каким-то своим мыслям и положил брошь в коробку.

— Несём наверх.

Так прошлое Дома Фаберже покинуло ящик с надписью «Брак» и снова отправилось в мастерскую.

Работу мы начали в тот же день.

Отец закрепил брошь на кожаной подушке и снял заднюю крышку. Я стоял рядом, но к инструменту не тянулся. Старшим мастером был Василий, а я — лишь подмастерьем.

Под крышкой обнаружилось семейное сотрудничество, которое лучше не показывать реставраторам. Отцовские каналы были тонкими и точными. Сашины пересекали две перемычки и держались на припое для столовых приборов.

— Теперь я понимаю, почему она показывала на кухню, — усмехнулся Василий.

— Видишь? Даже в четырнадцать лет я мыслил системно.

Он вынул треснувшую пластину. Корпус всё же сохранил прочность. Вещь просто десять лет ждала, пока мы перестанем требовать от неё невозможного.

Я рассчитал внутреннее кольцо. Василий изменил толщину с трёх десятых миллиметра до двух с половиной.

— Не хватит жёсткости, — заметил я.

— Хватит. Ты считаешь кольцо отдельно от корпуса.

— Потому что старое серебро нельзя включать в силовую схему.

— Можно, если нагрузка распределяется по восьми лучам, а не по центру.

К вечеру мы вырезали восковую модель кольца. Старую трещину решили заполнить прозрачной эмалью, не скрывая её.

— Комиссия спросит, почему мы не исправили дефект, — сказала Лена, заглянувшая в мастерскую с папкой свадебных смет.

— Потому что исправить прошлое нельзя, — ответил отец. — Можно сделать так, чтобы оно больше не разрушало настоящее.

Сестра замолчала и записала фразу в телефон, а потом положила рядом со мной лист с тремя вариантами стеклянного павильона.

— Выбери крышу.

— Я занят, дорогая.

— Я тоже. Но если выбрать неправильно, триста двадцать человек окажутся под мокрым снегом.

Я всё же мельком пробежался взглядом по эскизам и указал на последний.

— Третий вариант. У него нормальное распределение нагрузки.

— А первый красивее.

— Тогда зачем спрашивала?

— Эх, всегда ты так… Но безопасность важнее. Берём третий.

Лена забрала листы и ушла, а мы с отцом вернулись к броши.

Первый пробный контур замкнулся ближе к девяти вечера. Центральный хрусталь едва заметно засветился. Один из лучей дрогнул, повернулся и уверенно указал не на север, а на буфетную.

Причину нашли быстро. Старый припой сохранил остаточную привязку к моему детскому контуру. Брошь помнила направление лучше, чем назначение.

— Придётся снять твои линии, — сказал Василий.

Я покачал головой.

— Тогда исчезнет настоящее задание. Мы получим твою старую работу с новым механизмом.

— Предлагаешь оставить ошибку?

— Предлагаю использовать. Пусть мой контур не задаёт направление, а сравнивает три показания. Он и раньше искал самый сильный отклик. Просто единственным сильным откликом была кухня.

Отец помолчал, затем подвинул мне резец.

— Показывай.

Это было первое решение в конкурсной работе, которое он отдал мне. Именно моя старая ошибка, точнее, ошибка Саши, подходила для задачи.

***

А на следующее утро прибыл князь Оболенский.

— Не один, — шепнула Марья Ивановна. — С ним господин из Императорских музеев и аж четыре человека охраны. Я их в синюю гостиную провела. Кормить?

— Сначала выясним, зачем приехали.

— Так одно другому не мешает…

В синей гостиной нас ожидали Оболенский и директор Императорских музеев Аркадий Сергеевич Вяземский. На низком столике стоял закрытый кожаный портфель. Двое охранников остались в коридоре, ещё двое — на улице у автомобиля.

Лена появилась через минуту, вышла и Лидия Павловна, удивлённая столь неожиданным визитом.

— Просим простить за срочность, — сказал Оболенский. — Но вопрос возник только сегодня и требует немедленного согласования.

— Если речь о конкурсе, то согласие уже направлено в ваше ведомство, — ответил отец.

— Боюсь, сегодня я здесь по другому поводу.

Вяземский достал из портфеля какие-то планы и чертежи.

— Через три недели в Михайловском дворце открывается выставка «Сокровища Российской империи», — сказал он. — Подготовка идёт с весны. Впервые в одной экспозиции будут представлены редкие самоцветы императорской семьи и предметы из частных собраний аристократических Домов.

Он перечислил алмазную подвеску великой княгини, сапфир Юсуповых и изумрудную печать Строгановых. Обычно их не показывали публике.

— Императорская семья поставлена в известность, что вы получили в Поднебесной красный бриллиант «Принц Уэльский», — продолжил Оболенский. — Как личный дар правящего Дома за спасение наследника. И Его Императорское Величество просит вашего разрешения включить бриллиант в экспозицию.

Вяземский развернул план главного зала. В самом центре была отмечена отдельная круглая витрина.

— Такого бриллианта в российских собраниях нет. История его вручения уже известна публике, спасибо журналистам. Камень свидетельствует и об отношениях двух императорских Домов. Государь желал бы сделать его центральным элементом в этом зале… И, разумеется, на табличке будет указано, что бриллиант принадлежит частной коллекции Дома Фаберже.

Вот теперь я окончательно понял смысл предложения.

До сих пор Фаберже стояли по другую сторону музейных витрин. Мы создавали сокровища для великих князей и богатейших семей. Теперь личная драгоценность нашего Дома должна была оказаться рядом с их фамильными камнями.

Что ещё забавнее, предложение поступило в день начала борьбы за место придворного ювелира.

— Какие меры безопасности вы готовы обеспечить? — спросил отец.

Вяземский явно ждал вопроса. Он перелистнул страницу.

— Отдельная артефактная витрина из зачарованного кварца. Три независимых сигнальных контура. Постоянный пост сотрудников императорской службы безопасности. Доступ по трём ключам, которые будут храниться у разных лиц…

— А страховое покрытие? — спросила Лена, умевшая очень хорошо считать, когда того требовало дело.

— Государственная гарантия полной стоимости.

— Какой именно стоимости?

Вяземский поправил очки.

— Оценочная комиссия пока не пришла к единому мнению…

— То есть полной стоимости, которую никто не способен назвать, — не унималась сестрица.

— Речь идёт об уникальном камне.

— Именно поэтому я уточняю. Он бесценен для нашей семьи.

Пока они обсуждали деньги, я изучал схему витрины. Защита выглядела серьёзно. И слишком стандартно. Три контура прекрасно останавливали грубую силу, но проходили через общий распределитель. Если он выйдет из строя, витрина останется запертой физически, зато перестанет сообщать, что с ней делают.

— Я соглашусь при нескольких условиях, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Витрину и её защитные контуры проверим мы с отцом. Я лично доставлю камень и помещу его внутрь. Извлечь бриллиант можно будет только при одновременном присутствии представителя музея, Особой канцелярии и одного из Фаберже.

— Но это усложнит обслуживание экспозиции… — заметил Вяземский.

— Камень в обслуживании не нуждается. Ни кормить, ни выгуливать, даже пыль с него можно не вытирать.

Отец кашлянул, скрывая улыбку.

— Также я сохраняю право снять бриллиант с выставки в любой момент, — продолжил я.

Оболенский посмотрел на директора музеев.

— Условия разумны.

Вяземскому это явно представлялось иначе, но спорить с помощником управляющего Кабинетом Его Величества он не стал. Судя по всему, им требовалось любой ценой получить наше бриллиант для экспозиции.

— Что ж, мы внесём условия в договор.

— После чего документ изучит наш поверенный, — добавила Лена.

— Разумеется.

Оболенский поднялся.

— Государь признателен за ваше согласие, Александр Васильевич. Для Дома Фаберже это также важное признание.

— Я понимаю.

Именно поэтому отказаться было трудно.

Глава 3

Михайловский дворец встречал немногочисленных посетителей строительными лесами, криками и руганью рабочих.

Одно из владений императорской семьи как раз заканчивали реставрировать, и отпраздновать окончание ремонтных работ, как я понял, решили открытием выставки. Судя по волнению в глазах прораба, времени оставалось впритык.

До открытия выставки оставалось три недели, и обновлённые парадные залы уже вовсю готовили. В главном зале уже стояли пустые постаменты, вдоль стен тянулись защитные линии артефактных проводов и традиционных сигнализаций, а кое-где на полу лежали листы плотного картона. Позолоту, паркет и нервы дворцовых служащих следовало беречь одинаково тщательно.

Нас сопровождали Вяземский, двое сотрудников Особой канцелярии, которая, судя по их энтузиазму, курировала мероприятие, и Лена. Отец на всякий случай прихватил инструменты, а сестра — папку с договором.

В центре зала нас ожидал ещё один человек.

— Позвольте представить моего заместителя, — сказал Вяземский. — Граф Арсений Михайлович Веригин. Он непосредственно руководит подготовкой экспозиции.

Веригину было около сорока пяти. Высокий, худощавый, с рано поседевшими волосами, аккуратной короткой бородой и очками в тонкой серебристой оправе. Его тёмный костюм сидел безупречно, хотя от моего взгляда не укрылось, что сшили его лет десять назад.

На правой руке граф носил старинную печатку.

Золото стёрлось по краям, герб почти сгладился, а через щит проходила тонкая линия ремонта. Починили перстень превосходно: усилили изнутри, сохранив трещину снаружи. Практически тот же принцип, который мы выбрали для «Полярной звезды».

— Василий Фридрихович. Александр Васильевич. Елена Васильевна, — произнёс Веригин, обмениваясь с нами рукопожатиями и кланяясь сестре. — Благодарю, что нашли возможность приехать так скоро.

— Насколько я понимаю, у вас мало времени, — заметил я.

— Организаторам времени не хватает по определению, — вздохнул Веригин. — Есть дата открытия и всё, что сотрудники не успели сделать до неё…

Мне он начинал нравиться. Люди, признающие реальное положение дел, встречались в природе так же часто, как и красные бриллианты.

Веригин тем временем подвёл нас к круглому возвышению. Витрину пока не установили. Её зачарованные кварцевые панели лежали на обитых войлоком козлах, металлическое основание стояло отдельно. Со стороны конструкция чем-то напоминала разобранный аквариум.

— Сборку начнём завтра, — сказал граф. — Сегодня вы можете изучить основание, контуры и замки. Все изменения желательно согласовать сейчас. После монтажа они потребуют остановки работ в зале, и мы рискуем не уложиться в сроки.

Веригин указал на линии под картоном.

— Защита центральной витрины связана с общим музейным контуром. Мы не сможем вскрывать пол, пока вокруг устанавливают другие экспонаты.

— Значит, начнём с защиты, — решил я.

— На это я и рассчитывал.

Три ключа хранились в отдельных футлярах.

Первый предназначался директору Императорских музеев. Второй — дежурному представителю Особой канцелярии. Третий должен был находиться у главного хранителя выставки. Каждый замок открывал собственную механическую заслонку. Пока хотя бы одна оставалась на месте, поднять колпак витрины было невозможно.

Кроме того, конструкцию защищали три магических контура.

Один реагировал на попытку вскрытия. Второй — на перемещение основания. Третий отслеживал воздействие на сам экспонат: чужую силу, пространственную привязку, подмену или попытку разрушить камень через стекло.

На бумаге всё выглядело прекрасно.

Бумага вообще терпеливо выносила любые инженерные решения. Проблемы начинались на этапе реализации.

Мы сняли боковую панель основания. Внутри оказались три отдельных накопителя, три сигнальные линии и один общий распределитель размером с пачку сигарет.

Я присел и осмотрел контакты.

— Кто проектировал систему?

— Музейная техническая служба совместно с Императорским институтом охранной артефакторики, — ответил Веригин.

— Давно?

— Базовая схема используется одиннадцать лет.

— Оно и видно.

Граф нахмурился.

— Вас что-то не устраивает?

— Вот это.

Я коснулся общего распределителя щупом.

— Контуры независимы только до этой коробки. Здесь все три сигнала собираются в одну линию и уходят на центральный пост. Если распределитель отключится, витрина останется физически запертой, но охрана перестанет понимать, что с ней происходит.

— При отключении должен сработать резервный сигнал, — возразил Веригин.

— Должен.

— И схема прошла государственную сертификацию…

— Не сомневаюсь. Государственные сертификаты особенно хорошо помогают после кражи. Их можно приложить к заявлению о пропаже.

Веригин поджал губы. Вяземский посмотрел на заместителя, потом на меня.

— Вы можете доказать уязвимость, не повредив оборудование? — спросил граф.

— Вполне.

Отец молча протянул мне две тонкие пластины и изолирующий зажим. Он уже понял, что я собирался сделать.

Я не отключал распределитель, но вместо этого заставил контур перемещения принять контрольный импульс от линии вскрытия. Затем слегка приподнял один край основания.

На музейном пульте продолжали гореть три зелёных огня.

— Сейчас второй контур не действует, — сказал я. — Но система уверена, что с ним всё хорошо, потому что получает сигнал от первого.

Веригин подошёл к пульту и проверил показания. Потом присел рядом со мной и внимательно осмотрел поставленную перемычку.

— Сколько времени потребовалось бы человеку, заранее знакомому со схемой?

— Минуты три. Если очень хорошо знаком — две.

— А незнакомому?

— Он потратит несколько часов на изучение документов. Поэтому документы обычно крадут раньше ценностей.

Граф выпрямился.

— Общий распределитель убираем. Каждая линия получит отдельный канал до поста.

Начальник музейной технической службы, стоявший неподалёку, побледнел.

— Арсений Михайлович, но это задержит монтаж минимум на два дня!

— Значит, начнёте сегодня.

— Потребуется вскрыть часть пола…

— Переживёт. У нас здесь будет выставлено ценностей на годовой бюджет всех стран Африки вместе взятых! Мы не можем рисковать ни одной мелочью.

Он повернулся ко мне.

— Другие замечания будут?

— Будут.

Начальник технической службы обречённо вздохнул. Красный бриллиант ещё не появился во дворце, а его уже начинали ненавидеть совершенно посторонние люди…

Четвёртый контур пришлось прокладывать отдельно.

Он не заменял три ключа и не управлял замками. Даже после поворота всех трёх ключей витрина должна была проверить присутствие представителя Дома Фаберже, как я и настаивал днём ранее. Без него заслонки оставались неподвижными.

— Почему именно кровь? — спросил Веригин, наблюдая, как я размечаю внутреннюю линию.

— Потому что документ можно подделать, ключ — скопировать, а чиновника — убедить, что он подписывает совершенно другую бумагу.

— Кровь тоже можно получить без разрешения владельца.

— Поэтому контур не реагирует на кровь в пробирке. Ему нужен живой энергетический пульс и непосредственное прикосновение.

Слово «кровь» немного упрощало конструкцию. Контур считывал не клетки и не фамилию в паспорте, а принадлежность живого тела к роду и действующему семейному источнику.

Для меня это имело отдельный интерес.

Тело принадлежало Саше. Кровь — тоже. Я лишь проживал внутри и пользовался доставшимся наследством.

Семейный источник всё равно признавал меня. За годы после перерождения связь только укрепилась. Но всякий раз, создавая родовой контур, я невольно задавался вопросом, кого именно он увидит.

Я замкнул пробную линию и положил ладонь на контрольную пластину.

Золото вспыхнуло ровным светом. Контур признал кровь и связь. Разбираться в вопросах души он благоразумно отказался. У каждого инструмента имелся предел компетенции.

Следом пластину проверил отец. Потом я позвал Лену для контрольной проверки.

— Положи ладонь сюда.

— А она ничего не отрежет?

— Конечно, нет. В худшем случае защита не отключится. И это будет значить, что я где-то не доработал.

Лена с опаской коснулась пластины, но свет прошёл по линии и окрасился золотисто-красным. Её энергетический отклик немного отличался от нашего с отцом, но принадлежность к роду сомнений не вызывала.

— Поздравляю, — сказал я. — Всё работает.

— Прекрасно. Ещё вчера я отвечала за крышу свадебного павильона, сегодня стала живым ключом от императорской витрины… Карьера развивается стремительно.

— Жалованье не предусмотрено, — предупредил Вяземский.

Лена усмехнулась и взяла у Веригина проект нового регламента. Именно её назначили официальным представителем Дома при экспозиции. Мы с отцом в ближайшие две недели должны были заниматься конкурсом и текущими заказами, а сестра и без того вела договоры, страхование и переписку с музеем.

— Любое открытие витрины проводится в присутствии трёх держателей ключей и одного Фаберже, — сказала она. — При этом заранее уведомляют и меня, и Особую канцелярию. Маршрутные листы не пересылаются по общей почте. Список сотрудников закрытый.

— Это значительно усложнит плановые работы, — заметил Веригин.

— После установки камня плановых работ внутри витрины не будет.

— Осмотр креплений, проверка влажности, очистка стекла…

— Полагаю, этого не потребуется, — отрезал я.

Граф взглянул на меня поверх очков, но возражать не стал.

К полудню схему утвердили. Техническая служба получила новые чертежи и дополнительную работу, Веригин — исправленный регламент. Все остались довольны.

Кроме, пожалуй, технической службы.

***

Вечером мы с отцом вернулись к «Полярной звезде».

За день белое золото отлили в тонкое внутреннее кольцо. Василий подогнал его к старому серебряному корпусу, распределив нагрузку по восьми лучам. Трещина осталась на месте, но больше не работала на излом.

— Проверяем земной контур, — сказал отец.

Он замкнул первую линию. Центральный хрусталь засветился, верхний луч медленно повернулся и указал на север.

— Уже прогресс, — заметил я.

— Не торопись.

Василий включил глушащий купол. Стены мастерской накрыло слабой серой плёнкой. Земное поле исчезло, и брошь переключилась на солнечный ориентир. Луч дрогнул, сместился вправо, потом вернулся.

Мы добавили привязку к Полярной звезде.

Теперь внутри работали три источника. Один показывал север, второй — направление с отклонением в четыре градуса, третий поймал отражение чужого контура и уверенно указывал на окно.

Луч заметался между ними.

— Переключение по силе сигнала не годится, — сказал отец.

— Третий отклик ложный, но самый сильный.

— Значит, сила вообще не должна решать.

Василий взял карандаш и набросал три линии, сходящиеся на внутреннем кольце.

— Каждый источник даёт собственное направление. Механизм принимает показание, которое подтверждают два остальных.

— Большинство голосов?

— Именно.

— А если все три будут указывать на разное?

— Тогда брошь честно сообщит, что не знает дороги.

Я посмотрел на схему.

— Императорская комиссия может решить, что придворный артефакт обязан знать всё.

— Тогда им нужен не ювелир, а господь бог, — отозвался Василий. — И боюсь, у него уже есть постоянная работа.

Решение было простым и правильным. Я бы ещё долго пытался ранжировать отклики, выстраивать дополнительные фильтры и заставлять механизм выбрать направление любой ценой. Отец позволил вещи признать предел возможностей.

Похоже, придворный ювелир из него действительно получится куда лучше меня.

Потом мы добавили сравнительный узел. Сашины старые линии подошли для него почти без изменений: они и раньше искали самый сильный отклик, теперь же должны были сопоставлять три сигнала.

Через два часа брошь выдержала земные помехи, глушащий купол и закрытый металлический сейф. Под крышкой сейфа верхний луч остановился, хрусталь трижды мигнул и погас.

— Не знает дороги, — сказал я.

— Зато не врёт.

Отец записал результат в рабочий журнал.

Для одного дня этого было достаточно. Белое золото требовало окончательной посадки, прозрачная эмаль — обжига, а наши желудки — ужина. Последнее Марья Ивановна собиралась обеспечить лично и с недюжинным энтузиазмом.

***

После еды Василий ушёл к матери. Я поднялся в кабинет, закрыл дверь и достал папку с эскизами.

На первом листе был нарисован классический солитер — кольцо с одним камнем, традиционная форма для помолвки.

Овальный красный бриллиант поднимался над тонким ободом жёлтого золота. Шесть лапок удерживали камень, почти не закрывая грани. Свет проходил свободно, и красный цвет становился глубже и теплее.

Красиво.

И непрактично.

Такая высокая посадка будет постоянно цепляться за перчатки и одежду. Одного удара о дверную ручку хватит, чтобы Алла получила нервный припадок, а я — несколько часов неприятной работы. Кроме того, лапки оставляли слишком удобный доступ человеку с кусачками…

Я отложил эскиз.

Второй вариант получился современнее. Широкий обод, низкая посадка, золото частично закрывало камень с двух сторон. Надёжно, строго и совершенно не подходило «Принцу Уэльскому». Редчайший бриллиант выглядел так, словно мастер пытался спрятать его от владельца.

Третий эскиз был откровенно авангардным. Овал окружали чёрные бриллианты и два небольших рубина. Композиция получилась сильной, почти агрессивной.

Алла могла бы надеть такое кольцо на переговоры по бизнесу. От дизайна веяло первобытной силой. Но для нежной и очень молодой Аллы это было чересчур.

Всё-таки камню не требовалась свита. Он и без того привлекал слишком много внимания.

Я взял новый лист.

Жёлтое золото. Овальный бриллиант. Посадка ниже классической, но достаточно открытая, чтобы свет входил через боковые грани. Шесть усиленных лапок, соединённых скрытым охранным контуром. Плечи обода плавно поднимаются к оправе и принимают часть нагрузки…

Парадное кольцо, бессмертная классика. Будущая семейная реликвия.

Я представил его на руке Аллы и сразу понял, что, какой бы дизайн я ни выбрал, она не станет носить его каждый день.

Два карата красного бриллианта невозможно не заметить. Камень узнаваем, дорог и уже появился на страницах газет. И желающих заполучить его нечестными методами наверняка найдётся немало.

Сам я предпочитал дарить женщинам украшения без необходимости приставлять к ним взвод охраны.

Впрочем, у аристократических Домов существовала традиция создавать копии главных фамильных драгоценностей. Оригиналы хранились в сейфах и появлялись лишь на больших приёмах. Копии носили в обычной жизни и на мероприятиях попроще, где всё равно требовалось продемонстрировать статус. Например, на премьере оперы.

Но копировать «Принца Уэльского» я не хотел. Искусственно выращенный красный бриллиант всё равно останется лабораторным красным бриллиантом, сколько золота вокруг него ни накрути.

Нужно второе кольцо, повседневное. Самостоятельное, но связанное с первым.

Я нарисовал оправу той же формы и уменьшил центральное гнездо. Вместо бриллианта — необлагороженный рубин насыщенного красного цвета. Не овал, а вытянутый кушон со смешанной огранкой. Посадка ниже, по краю тонкий защитный ободок. Рисунок плеч повторяет парадное кольцо, но линия проще и мягче.

Повседневный вариант. Алла сможет носить его без охраны, специального футляра и предварительного уведомления «Астрея».

Оставалась третья часть.

Защитные кольца-дорожки появились ещё несколько столетий назад. Их надевали рядом с ценным кольцом, чтобы то не соскользнуло с пальца. Простая механика, которую ювелиры позднее окружили таким количеством символизма, что первоначальное назначение почти забылось.

Я провёл ещё одну золотую линию. Тонкий обод, ряд небольших калиброванных рубинов в закрытом канале, ни одной выступающей лапки. Дорожка подходила и к парадному, и к повседневному кольцам, замыкая рисунок оправы.

Получался комплект, к которому потом прекрасно подошло бы простое обручальное кольцо.

Красный бриллиант — для больших событий. Рубин — для обычных дней. Дорожка — чтобы удерживать рядом то, что никак нельзя потерять.

Дверь кабинета открылась.

Отец вошёл без стука, сделал два шага и остановился возле стола.

Я успел прикрыть ладонью центральный эскиз. Остальные два остались на виду.

— Ты собираешься жениться три раза? — улыбнулся Василий.

— Нет. Всего один, но основательно.

— О, я заметил.

Он подошёл ближе и рассмотрел рисунки.

— Огранку у рубина лучше сделать чуть шире. Иначе рядом с дорожкой кольцо будет казаться слишком узким.

— Я тоже об этом думал.

Отец поднял лист с парадной оправой.

— Для начала неплохо бы спросить согласия девушки.

— Согласен. Техническая часть пока выглядит проще. Но и работы здесь на пару месяцев точно, если не больше.

Василий вернул эскиз на стол и направился к двери.

— Ты зачем пришёл? — спросил я.

— За очками. А ещё Марья Ивановна заварила вечерний чай.

Очки лежали у него в нагрудном кармане.

— Сейчас приду.

Василий заметил мой взгляд, надел их и невозмутимо вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я снова посмотрел на три кольца.

Пожалуй, с оправой я действительно определился.

Оставалось получить камень обратно с выставки, закончить конкурс и поговорить с Аллой.

Из трёх задач последняя выглядела самой непредсказуемой.

Глава 4

Утро первого испытания выдалось горячим во всех смыслах.

Горячий кофе, горячая эмаль и готовая взорваться голова Лены, одновременно разговаривавшей по двум телефонам.

На одной линии ей объясняли, почему выбранный подрядчик не успевает изготовить стеклянные панели для свадебного павильона. На второй сотрудник музея требовал немедленно согласовать список сотрудников, допущенных к центральной витрине.

Сестра держалась спокойно и даже холодно. Это означало, что оба собеседника уже находились в одном неверном слове от неприятностей.

— Панели должны быть готовы к первой пятнице следующего месяца, — сказала она первому. — Да, я в курсе, что монтаж — дело длительное и сложное. Нет, метель не относится к обстоятельствам непреодолимой силы. Мы в Петербурге. Если ваша компания не умеет работать во время снегопадов, вам следовало заняться строительством на юге.

Она прикрыла микрофон ладонью и переключилась на второй аппарат.

— В списке двадцать восемь человек. Вчера было двадцать четыре. Кто добавил ещё четверых?.. Нет, родственники реставраторов не относятся к техническому персоналу. Даже младший сын-гимназист. Он сможет посмотреть выставку вместе с остальными гостями…

Я перестал слушать и вернулся к броши.

«Полярная звезда» лежала на чёрной рабочей поверхности, и, должен отметить, именно на тёмной ткани она бы смотрелась лучше всего. Серебряные лучи очистили, но не полировали до зеркального блеска. Старый металл сохранил тёплый сероватый оттенок и несколько мелких царапин. Прозрачная эмаль заполнила трещину так, что под светом она превращалась в тонкую светлую линию.

Василий застегнул заднюю крышку и передал мне инструмент.

— Проверяй ещё раз. На всякий случай.

Я приложил щуп к первому контакту. Земной контур отозвался ровно. Солнечная привязка держалась чуть слабее, поскольку утро выдалось пасмурным, но этого хватило. Третий канал уверенно тянулся вверх, сквозь крышу мастерской и зимнее небо.

Сравнительный узел ждал.

Я включил ложный маяк у противоположной стены. Центральный хрусталь мигнул, верхний луч дрогнул и остался на месте.

— Один против двух, — сказал я.

— Теперь отключи солнце.

Серый глушащий купол накрыл стол. Два сигнала разошлись. Луч остановился, хрусталь трижды мигнул и погас.

Всё работало именно так, как задумал отец.

И всё же я видел возможность улучшения.

— Можно добавить анализ устойчивости, — предложил я. — Если один источник меняет направление слишком быстро, механизм будет считать его ложным. Тогда при двух оставшихся сигналах…

— Нет, — перебил Василий.

Я поднял голову.

Отец снял очки, протёр их чистой салфеткой и снова посмотрел на брошь.

— Быстро меняющийся сигнал не обязательно ложный. Владелец может находиться в движущемся автомобиле, на корабле или рядом с нестабильным контуром. Мы заставим механизм угадать причину, которой он не понимает.

— Можно задать предел допустимого отклонения.

— Можно, — кивнул Василий. — А потом комиссия поместит вещь в условия, которых мы не предусмотрели.

Я ещё раз изучил схему. Дополнительный фильтр помещался между внутренним кольцом и верхним лучом. Потребовалось бы расширить два канала и пожертвовать частью запаса прочности.

Плохой обмен.

— Хорошо, — согласился я. — Оставляем как есть.

— Она должна находить путь, когда это возможно, — сказал отец. — А когда невозможно — не лгать владельцу.

Василий произнёс это без торжественности и потянулся за рабочим журналом. Я посмотрел на него внимательнее.

Когда мы вскрыли конверт с заданием, он опасался, что Двор ждёт моей работы под его именем. Теперь перед нами лежал артефакт, в котором мои линии сохранились, но окончательное решение принадлежало ему.

И решение было правильным.

Лена закончила оба разговора и вошла в мастерскую с папкой под мышкой.

— Павильон будет готов к сроку. В музейный список вернули двадцать четыре человека. У меня остался один вопрос: вы закончили?

— Закончили, — ответил отец.

— Точно?

— Если Саша не успеет придумать ещё одну полезную деталь.

— Не успею, обещаю.

Лена посмотрела на часы.

— Через сорок минут подадут машину. В одиннадцать регистрация участников, в полдень начало испытания. И предупреждаю: после дворца мы заедем к поставщику тканей.

— А мы-то там зачем? — Удивился я.

— Потому что Денис считает серый цвет серебряным, а папа различает оттенки лучше любого каталога.

— Я сегодня участвую в императорском конкурсе, — напомнил Василий.

— Вот и потренируешься принимать решения, от которых зависит будущее семьи, — не терпящим возражений тоном заявила сестрица.

Мы с отцом переглянулись и молча согласились, что спорить с Леной в таких вещах было бесполезно.

***

Закрытый этап проводили не в парадных залах Зимнего дворца, а в техническом корпусе, куда посетителей обычно не водили.

Здесь не было позолоты, портретов и паркета, способного пережить только мягкую обувь. Каменные стены покрывали защитные пластины, вдоль потолка шли медные шины, а в центре большого помещения стояла испытательная камера из матового кварца.

У входа нас встретил князь Оболенский. Он сверил печать на футляре, документы и фамилии сопровождающих.

— В рабочую зону допускаются только старший мастер и один помощник, — сказал он.

Лена передала отцу папку.

— Тогда я останусь здесь.

— Не заскучаешь? — спросил я.

— У меня сорок два непрочитанных письма, две сметы и портниха, которая прислала пять эскизов платья. Идите с богом, мне уж точно есть чем заняться.

Мы с отцом прошли через контрольную рамку.

В зале уже находились представители остальных ювелирных домов. Девять столов стояли полукругом перед комиссией. На каждом лежал закрытый футляр, техническое описание и табличка с именем участника.

Болин привёз троих помощников, но в рабочую зону вошёл только старший мастер — Юлиус Карлович, сухой немец с безупречно подстриженной бородой. На его чёрном футляре сияла новая золотая монограмма.

Французы держались отдельной группой и разговаривали вполголоса. Представитель Дома Картье поглядывал на испытательную камеру так, словно заранее оценивал, сколько придётся заплатить за её замену после проверки его изделия.

Осипов и Бельский обменивались вежливыми фразами, в которых слышалось взаимное уважение.

Последний стол принадлежал Дому «Орлов и сыновья».

Григорию Андреевичу Орлову оказалось около пятидесяти пяти. Невысокий, плотный, с короткими тёмными волосами, тронутыми сединой у висков. Его сюртук был новым, но сидел чуть непривычно, словно мастер большую часть жизни предпочитал рабочий халат. На указательном пальце правой руки осталась широкая светлая полоса от старого ожога.

Рядом стоял мужчина лет тридцати, вероятно, один из сыновей. Он был выше отца, светловолос и слишком тщательно следил за тем, кто на кого смотрит.

Но сам Орлов изучал отнюдь не лица.

Сначала он посмотрел на футляр Болина, затем на руки Юлиуса Карловича, после — на то, как французский мастер держит техническую папку. До нас его взгляд добрался последним.

— Василий Фридрихович, — произнёс он, подойдя к нам. — Рад знакомству.

Отец пожал протянутую руку.

— Григорий Андреевич. Кажется, прежде наши пути не пересекались.

— Мы долго работали в Варшаве. Не тот город, куда часто заглядывают петербургские мастера.

— Но ваши работы знают при дворе.

Орлов слегка улыбнулся.

— Несколько человек знают. Для начала этого оказалось достаточно.

Он повернулся ко мне.

— Александр Васильевич. Поздравляю с возвращением из Поднебесной.

— Благодарю.

— Ваши артефакты произвели сильное впечатление даже в Варшаве. Мы с интересом ждали, когда Сын Неба разредит опубликовать фотографии.

— Надеюсь, впечатление хорошее.

— Сильное, — повторил Орлов.

Ответ мне понравился. Человек не льстил и не пытался задеть. Он оставлял оценку при себе до тех пор, пока она не требовалась для дела.

Молодой мужчина подошёл ближе.

— Разрешите представить, мой сын Павел, — представил его Орлов. — Он отвечает за расчёты и документацию.

Мы обменялись рукопожатиями. Ладонь Павла оказалась гладкой, без характерных следов работы с инструментом. Видимо, у Орлова он был кем-то вроде нашей Лены. Документы ведь тоже приходилось кому-то готовить, иначе мастерам вскоре становилось нечем оплачивать металл.

Оболенский попросил участников занять места.

За столом комиссии сидели семь человек: управляющий Кабинетом Его Величества, два представителя императорской семьи, директор Пробирной палаты, глава Гильдии артефакторов и двое незнакомых мне придворных экспертов. Императора не было. На первом этапе государю хватало людей, которым платили за способность отличить работу от красивого объяснения.

— Сегодня комиссия оценивает соответствие замысла заданию и проверяет заявленные функции, — сообщил Оболенский. — Итоговая отделка не учитывается, если не влияет на работу артефакта. Все представленные предметы останутся собственностью участников. Испытание не является публичным.

Он сделал короткую паузу.

— Порядок определён жеребьёвкой.

Василий сел за стол, а я занял место на полшага позади и справа, как помощник старшего мастера.

Первые пять работ подтвердили простую истину: старые ювелирные Дома редко доживают до нынешнего дня исключительно благодаря красивым фамилиям.

Осипов представил дорожный медальон, изготовленный некогда для военного врача. Новый механизм сохранял внутри накопленный ресурс земной и водной стихий и позволял заменять самоцветы их без разрушения артефактного контура. Практично, чисто, хотя платиновая рамка получилась слишком тяжёлой.

Бельский выбрал неожиданную работу. Я ожидал увидеть старинный кортик или шпагу, но он восстановил дамский веер с топазовыми пластинами. Теперь тот очищал воздух от примесей и мог на несколько секунд создать защитную стену из воздушной стихии. Комиссия оценила замысел. Я же отметил, что после третьего включения две пластины нагрелись сильнее остальных, но идея и правда была интересная.

Болин выставил золотые карманные часы, когда-то принадлежавшие эмигрировавшему в Европу великому князю. Они запоминали энергетический ритм владельца, его состояние и предупреждали о магическом воздействии. Прекрасная вещь. И совершенно новая начинка, от прежней работы в ней сохранились корпус, циферблат и громкая история.

Картье показал брошь-трансформер из старой коллекции для королевы Румынии. Она превращалась в подвеску, диадему и одновременно с этим служила щитом от направленного магического воздействия. Французская школа умела делать так, чтобы оружие выглядело готовым к балу. Правда, как по мне, высокого ювелирного искусства в этой броши было куда больше, чем артефакторики.

Потом Оболенский назвал Дом Фаберже.

Отец поднялся, взял футляр и вышел к комиссии. Я понёс папку с документацией.

Василий поставил «Полярную звезду» на чёрную подставку.

Под направленным белым светом старая трещина стала немного заметнее, и несколько членов комиссии сразу же посмотрели на неё. Один придворный эксперт наклонился к соседу и что-то шепнул.

— Эта брошь изготовлена мной десять лет назад в качестве эксперимента, — начал отец. — Её принцип действия напоминает компас и должен был указывать владельцу север. Но из-за ошибки в распределении нагрузки внутренняя пластина треснула. Работа была признана браком и убрана в семейный архив.

В зале стало тише.

Участники обычно начинали презентацию с достоинств. Отец же начал с признания собственной ошибки.

— Позднее мой сын попытался исправить механизм. Тогда ему было четырнадцать лет. После ремонта брошь проработала два часа и указывала на нашу буфетную…

Управляющий Кабинетом удивлённо вскинул брови.

— Почему именно туда? — спросил он.

— Использованный при ремонте припой сохранил привязку к кухонным артефактам, — ответил Василий.

— И что же вы сделали с этой частью сейчас?

— Оставили, — невозмутимо ответил Василий.

Отец перевернул брошь и показал внутреннее кольцо под лупой.

— Старые линии больше не выбирают направление. Они сравнивают показания трёх независимых источников: земного поля, положения солнца и привязки к Полярной звезде. Если два канала подтверждают друг друга, луч показывает путь. Если все три расходятся, артефакт отказывается выдавать недостоверный ответ.

— Значит, вы называете отказ функцией? — спросил один из экспертов.

— Я называю это честностью.

Оболенский хмыкнул в усы и попросила перейти к испытанию.

Я закрепил брошь внутри кварцевой камеры. На стенах зажглись контрольные линии. Сначала помещение отсекли от любых внешних артефактных сигналов.

Верхний луч повернулся на север.

Затем включили имитацию земного искажения. Луч дрогнул, но солнечный и звёздный каналы совпали. Направление сохранилось.

И уже после этого камеру закрыли поглощающим ультрафиолет металлическим колпаком. Солнечная привязка полностью исчезла. Земной контур восстановили, и два оставшихся сигнала снова подтвердили друг друга.

Третий этап оказался сложнее.

В четырёх углах зала активировали ложные маяки. Один имитировал земной север, второй — положение солнца, третий подменял звёздную привязку, четвёртый создавал постоянный шум.

Я не знал точных параметров испытания, но так и было задумано.

Луч повернулся влево, остановился, затем медленно вернулся. Хрусталь мигнул один раз.

Два ложных сигнала на мгновение совпали. Я почувствовал, как напрягся сравнительный узел. Ещё немного — и он принял бы ошибку за большинство.

Василий же стоял спокойно и, кажется, полностью доверял артефакту.

Совпадение исчезло. Все три направления разошлись. Хрусталь мигнул трижды и погас.

— Артефакт прекратил работу, — произнёс придворный эксперт.

— Нет, — ответил отец. — Он завершил проверку.

— Луч не показывает на север.

— Потому что сейчас внутри камеры невозможно определить север.

— Но в таких условиях владелец останется без помощи!

— Владелец получит точную информацию: привычным ориентирам доверять нельзя. Я считаю, что это полезнее.

Эксперт поджал губы.

— Придворный артефакт должен работать в любых условиях.

— Тогда, боюсь, вам нужен не артефактор-ювелир, а господь бог, — сказал Василий ту же фразу, которую уже говорил мне в мастерской.

Несколько членов комиссии в недоумении переглянулись. Управляющий Кабинетом сохранил невозмутимость, но карандаш в его руке остановился.

— Продолжайте испытание, — распорядился он.

Один из маяков отключили.

Теперь два сигнала совпали. Хрусталь загорелся, луч повернулся и указал строго на север.

Затем отключили второй. Направление сохранилось.

После снятия всех помех брошь вернулась к обычной работе за две секунды.

Директор Пробирной палаты попросил показать трещину.

— Почему вы не заменили повреждённый корпус?

— Потому что исправить прошлое нельзя, — ответил отец. — Но можно сделать так, чтобы оно больше не разрушало настоящее.

И на этот раз никто не улыбнулся.

Комиссия записывала оценки. Я снял брошь с держателя и передал Василию. Он проверил нагрев, состояние хрусталя и только после этого убрал вещь в футляр.

Мы вернулись на места.

— Хорошо выступил, — тихо сказал я.

Следом Оболенский вызвал Дом «Орлов и сыновья».

Орлов вынес на середину зала небольшую шкатулку из тёмного дерева. Внутри лежала овальная печать из матового золота.

Выглядела она скромно. Стержень потемнел от времени, на гербе не хватало части короны, а по краю основания шли три неглубокие зарубки. Новый металл обнаруживался только в тонком платиновом кольце между рукоятью и матрицей.

— Эта печать принадлежала моему прадеду, Михаилу Орлову, — сказал мастер. — После польских событий наш род лишился большей части владений. Печать сохранилась, но право заверять ею документы исчезло.

Он поставил рядом три сложенных листа.

— В старой артефакторике печать подтверждала только принадлежность владельцу. Я добавил механизм последовательного свидетельства. Теперь она запоминает энергетическую подпись каждого законного держателя и отмечает любую попытку изменить документ после заверения.

Первый лист подписал сам Орлов. Он прижал печать к воску. По платиновому кольцу прошёл слабый белый свет.

Павел заменил в тексте одну строку и… оттиск почернел.

Второй документ передали члену комиссии. Орлов коснулся его запястья стержнем, зарегистрировал нового держателя и позволил поставить оттиск. После этого сам мастер уже не смог воспользоваться печатью без разрешения временного владельца.

Комиссия оживилась.

Для дворца такой артефакт имел очевидную ценность. Приказы, доверенности, документы о передаче имущества и распоряжения императорской семьи постоянно проходили через десятки рук. Поддельная подпись могла стоить дороже украденного бриллианта.

Я изучал платиновое кольцо на увеличивающем экране.

Орлов провёл новые линии так, чтобы они не касались старой матрицы. Печать сохранила память семьи, но получила совершенно другую функцию. Работа была точной, сдержанной и убедительной.

Неизвестная варшавская мастерская приехала не участвовать.

Она приехала побеждать.

Во время проверки один из экспертов попытался обмануть механизм, заверив чистый лист, а потом наложив сверху иллюзорный текст. Оттиск сразу же разделился на четыре части.

— Почему четыре? — спросил глава Гильдии.

— По числу нарушенных связей между материалом, текстом, владельцем и моментом заверения, — ответил Орлов.

— Можно ли восстановить документ?

— Боюсь, что нет, господа. Печать не исправляет ложь. Она лишь делает её заметной.

Принцип отдалённо напоминал решение Василия. Артефакт не пытался совершить невозможное, только честно показывал предел доверия.

Я посмотрел на отца. Он тоже заметил сходство.

После выступления Орлов вернулся к столу. Павел впервые позволил себе улыбнуться.

Оставшиеся участники показали сильные работы, но зал уже определил двух главных соперников. Это ощущалось по вопросам комиссии, по вниманию помощников и по тому, что Юлиус Болин перестал рассматривать происходящее со спокойной скукой.

На подсчёт оценок потребовалось около получаса.

Участникам подали чай и холодные закуски. Французы обсуждали испытательную камеру. Осипов спорил с Бельским о нагреве топазовых пластин. Лена вошла в зал сразу после окончания закрытой части и успела получить сведения о результатах раньше, чем их объявили официально.

— Мы вторые, — тихо сказала она.

— Кто первый? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Орлов. Разница — один балл.

Отец спокойно налил себе чай.

— За что сняли?

— Один эксперт посчитал прекращение работы недостатком. Двое других снизили оценку за внешний вид трещины.

— Значит, они поняли замысел, — сказал Василий.

— Папа, мы вторые! — прошипела Лена.

— После первого испытания из трёх. Впереди ещё два.

Сестра посмотрела на меня, словно ожидала увидеть в моих глазах беспокойство или даже возмущение.

— Отличный результат, — согласился я. — Теперь мы знаем, кого обгонять.

Наконец, комиссия заняла места.

Оболенский объявил официальные оценки. Орлов получил девяносто четыре балла. Мы — девяносто три. Болин — девяносто один. Остальные расположились ниже, но из конкурса пока никого не исключили.

Следующее испытание назначили через четырнадцать дней. Участникам предстояло представить проект личного артефакта для члена императорской семьи, имя которого сообщат отдельно каждому Дому. Раскрывать заказчика и замысел запрещалось.

Конкурс становился интереснее.

После завершения Орлов подошёл к нам. Павел остался у стола, собирая документы.

— Хорошая работа, Василий Фридрихович, — сказал мастер. — Особенно решение оставить старую ошибку внутри механизма.

— Благодарю, — ответил отец. — Ваша печать тоже мне понравилась. Заслуженное первое место.

Орлов слегка наклонил голову.

— Сегодня — да. Но через две недели всё начнётся заново. Уверен, вы ещё удивите соперников.

Он попрощался и вернулся к сыну.

Я смотрел ему вслед.

В официальном описании мы указали старый ремонт, сохранившиеся линии и новую функцию сравнительного узла. Увидеть внутреннюю схему Орлов мог только сегодня.

Хороший мастер способен прочитать чужую работу по нескольким линиям, толщине припоя и направлению резца. Я сам делал подобное десятки раз.

И всё же слова Орлова прозвучали так, словно историю «Полярной звезды» он знал раньше.

Я предпочитал первый вариант.

Второй означал, что неизвестный варшавский мастер знал о нашей семье значительно больше, чем полагалось постороннему человеку.

Глава 5

Город ещё толком не проснулся. Дворники сгребали с тротуаров ночной снег, редкие автомобили ползли по тёмным улицам, а у служебного входа во дворец уже стояли две машины Особой канцелярии и музейный фургон без опознавательных знаков.

Красный бриллиант ехал в маленьком футляре внутри дорожного сейфа. Сейф находился в бронированном контейнере. Контейнер занимал половину грузового отделения автомобиля и был прикован к полу четырьмя цепями.

Два карата камня сопровождали восемь вооружённых сотрудников, полковник Крылов, я и отец.

У центрального зала нас встретили Вяземский и Веригин. Реставрационные леса уже убрали, картон с паркета сняли, постаменты для экспонатов заняли свои места.

Вдоль стен уже стояли закрытые витрины с редкими самоцветами и фамильными драгоценностями. На тёмно-синем бархате лежала алмазная подвеска великой княгини, напротив неё под отдельным куполом зеленела печать Строгановых. Коллекция Юсуповых оказалась настолько обширной, что занимала отдельный зал…

Но в центре главного зала оставалась пустой лишь одна круглая витрина.

— С момента завершения монтажа помещение находилось под постоянной охраной, — доложил Веригин. — Все изменения, предложенные вами, внесены. Три сигнальных канала разведены до отдельных постов. Общий распределитель удалён.

— Проверим, — сказал я.

Стоявший рядом начальник музейной технической службы молча кивнул.

Мы начали с внешнего периметра. Сотрудник Особой канцелярии коснулся кварцевой панели контрольным щупом. Первый контур немедленно подал сигнал. На трёх постах одновременно вспыхнули красные огни.

Затем попытались сдвинуть основание. Отозвался уже второй канал.

Для проверки третьего я направил на пустую подставку тонкую энергетическую нить. Витрина распознала попытку внешней привязки, закрыла внутренние заслонки и отправила сообщение Крылову, Веригину и дежурному офицеру.

Оставался последний рубеж защиты.

Трое держателей ключей заняли места вокруг основания. Первый ключ принадлежал директору Императорских музеев. Второй держал полковник Крылов как представитель Особой канцелярии. Третий находился у главного хранителя выставки — пожилой дамы со взглядом цербера.

Ключи повернули одновременно.

Внутри основания щёлкнули три механические заслонки. Подъёмный механизм остался неподвижным.

Веригин посмотрел на меня.

— Теперь либо Александр Васильевич, либо Василий Фридрихович.

Отец кивнул на меня, предоставляя мне честь проверить артефактный механизм.

Я приложил ладонь к золотой пластине. Свет прошёл по ободу витрины, окрасился золотисто-красным и замкнулся под центральной подставкой. Только после этого механизм отозвался. Кварцевый колпак медленно поднялся на тридцать сантиметров.

— Сработало, — с удовлетворением произнёс Веригин.

Крылов распорядился отметить время в журнале.

Отец положил дорожный сейф на соседний стол. В помещении включили запись с четырёх камер. Василий снял первую защитную нить. Я — вторую. Замок футляра открылся после прикосновения.

Красный бриллиант лежал на чёрном бархате.

Под направленным светом камень вспыхнул глубоким красным цветом. Уникальные самоцветы обладали способностью заставлять даже самых разумных людей смотреть на них с восхищением детей у витрины кондитерской.

Эксперт сверил массу, размеры, рисунок включений и магический отклик.

— Подлинность подтверждаю, — сказал он.

Я взял бриллиант пинцетом и установил в центральное гнездо. Подставку изготовили из платины и чёрного обсидиана. Камень удерживали четыре почти незаметные лапки и отдельный охранный контур, реагировавший на изменение массы.

После установки я убрал пинцет.

Эксперт снова проверил положение камня. Главный хранитель расписалась в акте. Крылов дал команду закрывать витрину.

Я держал ладонь на пластине, пока кварцевый колпак не опустился. Три ключа вернулись в исходное положение. Механические заслонки сошлись, четвёртый контур погас, а на постах загорелись четыре зелёных индикатора.

— Теперь вы удовлетворены, Александр Васильевич? — спросил Вяземский. — Полагаю, даже корону Российской империи охраняют не столь тщательно.

— Пожалуй, — ответил я.

К девяти утра документы подписали. Витрину опечатали, записи скопировали на два независимых носителя, зал передали ночной и дневной сменам охраны.

Я задержался у выхода и ещё раз посмотрел на красный бриллиант.

Чёрный бархат подчёркивал насыщенный алый цвет. Свет падал сверху и чуть сбоку, проходил через овал и отражался от платинового основания. Камень выглядел именно так, как должен был выглядеть центральный экспонат выставки.

***

Мы вернулись домой около десяти. Лена перехватила нас в малой гостиной, где Лидия Павловна пыталась накормить отца вторым завтраком, и достала из папки три листа плотной бумаги.

— Раз уж вы оба рядом, выбирайте.

На первом листе было нарисовано пышное платье с широкой юбкой, открытыми плечами и королевским шлейфом. На втором — узкий силуэт с высоким воротом, длинными рукавами и вышивкой по всей ткани. Третий вариант сочетал гладкий лиф, подчёркнутую талию и более свободную юбку. Шлейф крепился отдельно.

— Это платье или проект павильона? — спросил я, скользнув взглядом по эскизам с разных ракурсов.

— Это моё свадебное платье! Точнее, варианты того, каким оно будет…

— Тогда почему к нему прилагается столько документации? — усмехнулся я.

— Потому что Ламанова работает с людьми, которые хотят понимать, за что платят! К тому же мне повезло — мой заказ согласились взять в работу вне очереди…

О Ламановой что-то слышал даже я. Модный уже сотню лет одевал самых эффектных дам.

Я снова посмотрел на первый эскиз.

— В этом ты не сможешь нормально подняться по лестнице.

— Меня интересует, красиво ли оно выглядит.

— До первого падения — да.

Отец взял второй лист.

— Здесь слишком тяжёлая вышивка. К вечеру начнут болеть плечи.

— Я знала, что зря спрашиваю двух артефакторов.

— Третий, — указал я.

— Почему?

— Съёмный шлейф. Его можно оставить после церемонии и нормально двигаться на празднике. Юбка не помешает шагу, вес распределён по талии, украшения не зацепятся за рукава.

— Я просила выбрать красивое платье, а ты всё думаешь о комфорте…

— Мне важно, чтобы в этот особенный день ты думала о своём счастье, а не о платье, в котором нельзя и шагу сделать.

Лидия Павловна забрала у меня третий эскиз и внимательно изучила.

— Саша прав. Только вырез я бы изменила. И рукава можно сделать чуть длиннее…

— Я начинаю понимать, почему на примерку выделили весь день, — вздохнул отец.

Лена собрала рисунки, но третий положила сверху.

— Хорошо. Обсудим его. Но окончательно решу я сама.

— Разумеется.

— И Денис не должен ничего увидеть! Ни слова ему не говорите!

— Это уже работа твоей службы безопасности.

Сестра убрала папку.

— Ну всё, мы с мамой поехали, — она подхватила сумку, чмокнула меня и Василия в щёку. — Вернёмся к вечеру. Приедет Денис, Марья Ивановна уже решила, что готовить на ужин. Не скучайте тут без нас.

Женщины ушли, а мы с Василием заговорщически переглянулись.

Скучать? Мы планировали как следует поработать!

Дом, тем не менее, уже вовсю готовили к приёму гостя.

Марья Ивановна распределяла работу между двумя помощницами и поваром. На кухне разделывали стерлядь, замешивали тесто для расстегаев и спорили, требуется ли к запечённой птице брусничный соус. Вопрос решался с такой серьёзностью, словно вечером в гости ожидался не Денис, а, по меньшей мере, великий князь.

Мы с отцом отправились в мастерскую.

За время поездки в Поднебесную количество заказов выросло почти вдвое. Китайская аристократия желала получить шкатулки, украшения, настольные механизмы и несколько предметов, назначение которых заказчики пока формулировали исключительно через слова «уникальный» и «достойный древнего рода».

Российские клиенты тоже никуда не исчезли. На столе лежали графики по двенадцати текущим проектам, заявки на ремонт фамильных артефактов и список изделий для весенней коллекции.

Отец разложил документы по срокам.

— Если конкурс займёт ещё два этапа, я выпаду из текущей работы минимум на месяц.

— Больше. В случае победы Двор начнёт присылать заказы сразу, не дожидаясь, пока мы освободимся.

— Китайцы тоже ждать не будут.

— Значит, пора расширяться.

Раньше эти слова означали покупку ещё двух рабочих столов и найм нескольких подмастерьев. Теперь требовалось другое.

Дом Фаберже держался на сильных мастерах, которых становилось недостаточно. Хорошего огранщика можно было переманить деньгами. Опытного эмальера — интересной работой и долей прибыли. Артефактора, способного самостоятельно вести сложный проект, нельзя было заказать вместе с новым оборудованием.

— Нам нужна ещё одна мастерская, — сказал отец.

— И люди для неё.

— Можно расширить набор учеников.

— И через пять лет получить первых специалистов, если половина не уйдёт раньше.

Василий взял чистый лист и разделил его на три колонки: действующие мастера, подмастерья, свободные позиции.

Свободных позиций оказалось больше, чем хотелось.

— Пора открывать собственное училище, — произнёс я.

Отец поднял голову.

— Слишком рано.

— Через год будет поздно. Мы уже не успеваем выращивать людей под свои задачи. Гильдейские школы дают базу, но ювелиры и артефакторы учатся отдельно. Потом мы тратим два года, чтобы объяснить одним устройство контуров, а другим — почему нельзя уродовать оправу ради удобного канала.

— Училище требует лицензии, преподавателей и помещения.

— Помещение найдём. Теорию можно вести там, а практику — в наших мастерских.

Василий задумался.

— И кто будет преподавать?

— Мы, наши старшие мастера и приглашённые специалисты из Гильдии. Вряд ли они окажутся, если хорошо попросим.

Отец постучал карандашом по листу.

— Если я получу статус придворного ювелира, это может упростить получение лицензии.

— И сделает училище ещё более престижным, — добавил я. — Впрочем, думаю, к нам уже сейчас выстроится очередь.

Мы начали считать.

Для начала решили взять два потока по двенадцать человек. Отдельные места предусмотрели для одарённых учеников без средств на обучение. Обязательная практика и контракт с Домом после выпуска. Зарабатывать на училище мы не планировали, но нам нужно было удержать людей у себя и компенсировать потраченное на обучение время. Стипендии, общежитие, инструменты, расходные материалы мы предоставляем сами.

— Начнём с подготовительного класса, — решил Василий. — Восемь учеников. Посмотрим, сколько останется через год.

— Двенадцать.

— Десять.

— Согласен.

Отец записал число.

За окнами уже стемнело. В мастерской зажглись верхние лампы. Мы перешли к графикам заказов, перенесли два ремонта, выделили отдельную группу под китайских клиентов и решили временно отказаться от частных заказов без артефактной составляющей.

Когда я в следующий раз посмотрел на часы, было без двадцати шесть.

— Мама с Леной должны скоро приехать, — сказал я.

— Хорошо бы, — сказал отец. — Денис обещал приехать к семи. — Хорошо бы им успеть освободиться. А то мерки, фасон, ткань, вышивка. Твоя мать способна выбирать пуговицы дольше, чем мы рассчитывали «Полярную звезду».

Это было правдой.

Я достал телефон и написал Лене:

«Как продвигается эвакуация невесты? Ужин почти готов».

Отправив сообщение, я вернулся к таблице. Но через десять минут проверил телефон и увидел, сообщение оставалось непрочитанным.

Ничего странного. Во время примерки телефон мог лежать в сумке.

Но и ещё через десять минут Лена не ответила. Это было странно. Сестрица — человек, который выпускает телефон из рук не больше, чем на пару минут. Да, примерка — обстоятельства особые, но она наверняка должна была что-то фотографировать…

Я решил позвонить ей и набрал номер. Сеть несколько секунд пыталась установить соединение, затем сообщила, что аппарат недоступен.

— В салоне могли попросить выключить телефон, — сказал Василий.

— Могли.

Я набрал Лидию Павловну, но её телефон тоже оказался недоступен.

Вот это уже было странно вдвойне.

Лидия Павловна могла забыть зарядить аппарат, но никогда бы его не выключила. Лена всегда носила в сумке автономный блок, запасной кабель и маленький энергетический накопитель.

Два выключенных аппарата означали либо правило салона, либо проблему.

Я выбрал первое объяснение и не поверил себе.

— Как называется модный дом? — спросил я. — «Ламанова»?

Отец отложил карандаш.

— Да, «Ламанова». Но адреса не знаю.

— У Лены в календаре наверняка всё есть.

Её кабинет находился на втором этаже. Я включил компьютер и ввёл пароль. Сестра сменила его после моего возвращения из Поднебесной, но новый вариант сообщила в тот же день. Семья имела слишком много общих дел, чтобы играть в тайны с рабочими документами.

В календаре стояла запись:

«12:00. Ламанова. Закрытая примерка. Большая Конюшенная, служебный вход».

Окончание — в восемнадцать часов. Значит, они уже должны были быть на пути домой.

Под записью находился номер ателье, и я тут же позвонил.

Никто не ответил.

— Поеду туда, — сказал я.

Василий уже надевал пиджак.

— Вместе.

Я покачал головой.

— Останься здесь. Вдруг они вернутся? А я возьму Штиля.

— Если они просто задержались, Лена будет смеяться над нами до самой свадьбы.

— Переживу.

Подхватив пальто, я вызвал Штиля.

Начальник охраны появился в прихожей через две минуты. Он попросил адрес, фамилию водителя и имя сопровождающего, после чего связался с дежурным постом в «Астрее».

— Машина Николая не вернулась, — сообщил он. — Последняя отметка — Большая Конюшенная, одиннадцать пятьдесят семь. Значит, они ещё там. Других перемещений не было.

Но меня это не успокоило.

— Поехали, — сказал я. — Проверим.

— Может, сразу вызвать группу?

— Решим на месте.

Мы вышли к автомобилю. Штиль сел за руль, а я по привычке устроился на переднем пассажирском сидении. Ехать было всего ничего.

По дороге я снова набрал салон.

Длинные гудки закончились тишиной.

— Быстрее, — сказал я.

На Невском мы тут же встряли в пробку. Снег начал валить сильнее, поток двигался медленно. Пришлось немного нарушить, чтобы вовремя повернуть на нужную улицу.

Автомобиль Лены стоял в узком переулке возле служебного входа. Фары не горели. Снега на крыше накопилось достаточно — значит, машина приехала давно.

Штиль первым подошёл к водительской двери. Охранник по имени Николай сидел за рулём, откинув голову на подголовник. Глаза закрыты, руки лежали на коленях. Со стороны казалось, что он просто уснул.

Штиль приложил пальцы к его шее. Выражение его лица не изменилось, но он лишь молча покачал головой.

Штиль немедленно отступил и вызвал лекарей и полицию.

— Мы идём туда, — сказал я.

— Александр Васильевич, держитесь за мной.

— И не собирался спорить.

Служебная дверь салона выглядела закрытой. На матовом стекле золотом было выведено название модного дома. Но свет вроде бы не горел.

Штиль надел перчатки, осмотрел замок и осторожно потянул дверь на себя. Она тут же поддалась

— Следов взлома нет, — тихо сказал он.

Он активировал артефактный браслет. Воздух вокруг его левой руки стал плотнее. В правой появился короткий пистолет с артефактной насадкой.

Штиль вошёл первым, я последовал за ним.

Внутри пахло дорогими духами, кофе и чем-то холодным, почти металлическим. Приёмная была пуста. На стойке лежал раскрытый журнал, рядом стояла чашка с остывшим кофе.

Из-за стойки виднелась женская рука.

Штиль обошёл её и опустился на одно колено. Молодая администратор лежала на боку, подложив ладонь под щёку. Ни следов борьбы, ни повреждений.

Он проверил пульс.

— Тоже мертва.

Из коридора открывались три двери. Первая вела в рабочую комнату. На столе лежали выкройки, ножницы и образцы ткани. Возле манекена находилась женщина в чёрном платье — вероятно, швея. Она упала набок, зацепив рукой край стола. Катушки ниток рассыпались по полу.

Пульса у неё тоже не было.

Во второй комнате возле шкафа лежала девушка с сантиметровой лентой в руке.

— Следов борьбы нет, — сказал Штиль. — Вообще никаких.

Оставалась гостиная.

Лидия Павловна сидела на диване, уронив голову на грудь. Выключенный телефон лежал возле её правой руки. На столике стояли две кофейные чашки и раскрытый каталог тканей.

Я увидел артефакт на её шее и сразу понял, что мать ещё была жива.

Золотая оправа раскалилась. Изумруд горел густым зелёным светом и пульсировал слишком часто, а золотые линии проступили на коже вокруг ключиц. Артефакт работал на пределе и вливал в хозяйку всё, что оставалось в накопителях.

Я опустился перед ней на колени и коснулся шеи. Пульс был слабым, редким, но сохранялся.

— Жива, — выдохнул я.

Штиль быстро осмотрел комнату, проверил пространство за шторами и боковую дверь.

— Я ищу Елену Васильевну.

Он ушёл дальше по коридору.

Я положил ладонь поверх артефакта матери. Металл обжигал, но снимать его было нельзя. Механизм держал Лидию Павловну, вычищая из организма нечто, чего я пока не мог определить.

Внутренний накопитель почти опустел.

Я направил в него тонкую нить собственной силы.

Артефакт с жадностью принял её. Изумруды вспыхнули ярче. Под пальцами прошла волна холода, затем металл начал понемногу остывать.

— Мама, — позвал я. — Ты меня слышишь?

Лидия Павловна не ответила.

Я добавил ещё силы, удерживая поток ровным. Центральный камень мигнул. Дыхание матери стало глубже.

— Мама!

Она судорожно вдохнула и открыла глаза.

Несколько секунд Лидия Павловна смотрела на меня, словно не узнавая. Зрачки реагировали медленно. Рука слабо дёрнулась, словно она хотела оттолкнуть чужого человека.

— Это я, — сказал я. — Саша.

Её взгляд прояснился.

— Саша?.. Что ты…

— Мама, что здесь произошло?

Она нахмурилась, попыталась поднять голову и заметила лежавший телефон.

— Мы приехали с Леной, начали обсуждать эскизы и фасоны. Потом подали кофе…

Она посмотрела на чашки.

— Мы перешли сюда, чтобы выбрать ткань. Модистка показывала каталог, а Лена всё никак не могла выбрать оттенок… — Лидия Павловна испуганно оглядела гостиную и увидела лежавшую возле двери помощницу. — А где Лена?!