Ежка на грани

Пролог

Сквозь поля зеленеющей ржи катилась под величественным солнцем заката черная волна его войска, оставляя за собой лишь вытоптанную коричневую землю. И великой песне его грозной силы вторили стоны и плач тех, кто не хотел ее признать. Мощь его и гордость парили в небе над ними, закрывая само солнце, когда того хотел он. Жар пожаров несклонившихся городов грел его руки, смерти его врагов ласкали его сердце. И женщины кричали в муках, рожая на свет новых Змеев, там, где прошел Он. Он получит свое. И каждый, кто признает его, станет его Змеем. И каждый, кто отвергнет его — станет ничем…

Злыдень

— Я не отдам ему своих дочерей! — бушевал отец.

— Дочь. Одну дочь, — подняла глаза мать и снова всхлипнула.

— Князь Златояр отказался, — продолжала, то и дело прерываясь на всхлипывания, она. — А у него было самое сильное войско из всех нас, князей. И даже он хотел откупиться. Сказал: "Бери любую дань, бери золото, бери коров. Бери первых красавиц. Оставь лишь Лучезару, дочь мою".

Но Змей хотел княжну Лучезару. И Златояр отказался. Его княжество процветало... А теперь княжества просто нет! Все стало огнем и пеплом. И стена, и терема, и город. И богатыри, и войска. И мужи, и женщины, и дети. И сам Златояр, и семья его, и сыны и дочери. А мы ведь хотели нашу Василису за Светозара, сына Златоярова, отдать...

— Не нагнетай, женщина, и так тошно. Они бились, и я буду! Лучше смерть, чем такое!

— А Берендей, сын Берендея? Ты помнишь его княжество? Мы у него прошлой осенью гостили. Помнишь сыновей его, дочку его, Марью? Певцы говорят, что каждый из троих сынов его собрал по войску, и надумали они окружить Змея, - тут мать заговорила, прямо как певцы поют. Не раз, видно, песню ту слышала. - С трех сторон подошли сыны Берендеевы с несметными силами к шатрам его. А Змей, как увидел это, вышел, повернулся направо, в сторону старшего сына, полыхнул огнем — и одна лишь степь сожженная осталась там, где стоял он и войско его. Повернулся налево, в сторону среднего, набрал воздуха...

Да тут, как певцы сказывают, Марья сама ему в ноги бросилась. Сбежала она от отца. Говорит, бери меня, не жги братьев моих, оставь народ мой, матушку да батюшку.

Тут Злыдень усмехнулся, и говорит — будешь со мной ласкова? Марья поклялась. Тот тоже пообещал ей. И увез Марью на крыльях кожаных, улетел с нею туда, где не люди живут, а нелюди.

Братьев Марьиных и людей их не сжег, как и обещал. Да только и в живых он их не оставил. В камень оборотил. Охраняет теперь Берендеево княжество войско каменное. Стоит вокруг города, и вдовы приходят плакать у ног каменных мужей.

— Откуда ж певцы-то там выжили? — рявкнул отец. Уничтожу. Уничтожу Злыдня или сам погибну.

Окаменевшее войско

— Забудь о силе, она сейчас ничто, — заплакала царица.

Царь молчал. Сидел, пальцами в бороду вцепившись.

— Время быть мудрым, — говорила царица-мать, и утирала слезы.

Царь молчал.

— Ты в ответе не только за семью, ты в ответе за весь наш народ. И я тоже. И наши девочки, наши будущие царицы, они тоже в ответе за наш народ, — она твердо посмотрела на него заплаканными глазами.

— И сейчас пришло время держать этот отвееет, — она снова всхлипнула.

— И кого ж ты отдашь им? Василису? Или Ежку, может? — заговорил-таки царь.

И царица опять зарыдала.

— Потом, мы найдем его слабость потом, — сумела, наконец, сказать она. — Мы созовем богатырей, мы созовем мудрецов, мы найдем его слабость. Мы уничтожим его и спасем нашу дочь... А сейчас...

Ежка, зажав рот, видела из своего укрытия за печью, как отец встал. Золотые волосы его показались Ежке белыми, седыми, как у стариков.

— Созови мудрецов. Созови богатырей. У нас есть еще один день. Мы что-нибудь придумаем.

Ежка, тихая, как кошка Мяука, незаметно выскользнула из горницы и помчалась к конюшне.

«Найдем змееву слабость. Най-дем змее-ву сла-бость», - отбивали, казалось, копыта коня. Пока мать с отцом свою думу думают, может, и от нее, Ежки, какая польза получится.

Проскакала полем, проскакала лесом, да еще немного и еще чуть-чуть. Вот и показались шатры Злыднева войска. Здесь Ежка остановилась.

Под могучим дубом оставила коня Рыся. Пошептала ему: «Привязывать тебя не буду, Рысь, чтоб не дался ты легко ни волкам, ни человеку лютому… Но ты не уходи никуда. А если свистну, приди ко мне на помощь».

Не то чтоб Ежка особенно на Рыся надеялась. Иногда он, казалось, понимал ее, иногда – нет. А все ж так лучше. В случае чего, хоть в конюшню сам вернется.

Незаметная, Ежка подкралась к шатрам как можно ближе. Кто на нее посмотрит, кому надо? Волосы рыжие под шапку пастушью убраны, чтоб на солнце не сияли, внимания не привлекали. Сама в конюшонковой одежде – батюшка сколько ругал ее, что княжеские платья золотом расшитые не носит – а Ежке так удобнее. К тому же маленькая она, Ежка, чисто пацаненок из бедных, что везде вертятся, чтоб копейку заработать, а если повезет, то и стащить.

Вот самый большой шатер, дорого расписанный – тут, должно быть, сам Змей живет. И Марья. Марья же с ним теперь, наверное? Только вот зачем ему тогда другие княжеские дочки?

Или стоп, верно, вон там он. За тем забором высоким за железными кольями, на которые черепа людские надеты. Там, должно быть, чудище-змей. Оттуда и дымок вон поднимается. Остановилась за деревцем рядом с красивым шатром. Так. А дальше что? Вот бы с Марьей поговорить, слабость Злыдневу выведать…

Тут раз – кто-то за плечо схватил, да со всей силы к себе развернул.

Змеево логово

Смотрит Ежка — молодец, не здешний, весь в черном. Из себя ладный, да бледный только, и глаза черные горят.

— Ты кто такой? Что здесь делаешь? — говорит по-русски, да как бы и не совсем, с чудинкой говорит. Должно быть, из войска Злыднева.

— Да я ... на Марью хотел посмотреть, невесту хозяина вашего. Красоты она, говорят, невиданной, — по-пацански забубнила Ежка.

— Марью... так нет давно той Марьи, — всмотрелся в лицо Ежкино, и, видно, понял что-то.

— Ну-ка, шапку снимай, когда со старшими разговариваешь, — и тресь Ежке подзатыльник. Да только Ежка присела, увернулась — рука молодца по шапке как раз и заехала, сбила ее. Бежать? Ну, нет! Ежка, наоборот, назад к парню прыгнула, да кинжал свой к его груди приставила.

А он смотрит на нее — и будто растерялся, но чуть-чуть только, и не из-за кинжала. Увидел Ежкины волосы золотые, на солнце горящие, глаза ее синие.

— Да ты... одним взглядом окинул ее всю, будто раздел в голове.

И твердо закончил: «Красавица». И смотрит эдак насмешливо. Никто никогда так на Ежку не смотрел. Кто посмел бы, на княжну?

И вдруг раз — как будто и не стоял он, грудью в ее кинжал упершись, у Ежки за спиной оказался. Схватил ее, крепко руку с кинжалом сжал — она и обмякла, кинжал уронила. Снова развернул к себе и нежданно впился губами в ее губы.

Ежка, не будь дурой, саданула ногой ему со всей мочи между ног, как батюшка еще в детстве учил. Только увернулся он. Не поймешь как, а опять увернулся. Однако теперь уже с поцелуями не лез, метрах в трех от нее стоял и все также насмешливо разглядывал.

— Поцелуи сочные, да с остреньким. И зачем же такая красавица сюда явилась? На Марью посмотреть? Ох, не верится.

«Ладно. Так — так, так. Раз не так, так будет по-другому», — решила Ежка. Улыбнулась ему и прядь на палец намотала.

— На главного вашего захотелось посмотреть. Говорят, страшен он? Взглянуть бы одним глазком. Говорят, княжескую дочку ему отдадут.

— Если на него одним глазком глянешь, на других потом уж не посмотришь, — сказал непонятно черноглазый, — Ну, положим, покажу я его тебе, мне что с того будет?

— Тебе? Хочешь, коня тебе с княжеской конюшни украду? Черного, в цвет глаз твоих. Глаз горит, нос дымит, мчится так, что ветер обгонишь... Да можешь даже и не показывать, расскажи мне о нем, о Змее...

— С княжеской конюшни, значит? Коня? — и подходит к ней. — Да скоро ваши кони и так все нашими станут. Ты кто ж такая? Дочь конюшего? Или охранника? Только вот откуда кинжал такой тонкой работы — и с этими словами цап ее за блузку. Мгновение, и конюшова блуза Ежкина упала, разрезанная кинжалом, а Ежка завизжала, отскочив и наставив на обидчика упомянутый кинжал. Под блузой была лишь тончайшая сорочка, почти ничего не скрывающая. Но дело даже не в этом. Из-за визга Ежкиного сейчас здесь вся охрана Змеева будет. Ежка бросилась со всех ног бежать, свистя на ходу Рысю.

— Так ты — княжеская дочь! В шелке! В золоте!- он бросился за ней.

Медальон, значит, семейный разглядел. Из-за деревьев наперерез Ежки повыскакивало невесть сколько людей в черном. Вот оно как, значит, незаметно она пробралась! Да вся охрана Злыднева за ней из кустов наблюдала! Черноглазый крикнул им что-то не по-русски, и те остановились. Должно быть, сам хотел Ежку схватить.

А Рысь был уже близко.Молодец, верный конь! Ежка вскочила на него, и быстро оставила своего нового знакомца позади. Однако... да уж, нашла Злыдневу уязвимость.

Оглянувшись, увидела, как черные люди побежали куда-то. За конями, должно быть. Погони не миновать, шагов полсотни максимум у нее будет форы.

«Быстрее, быстрее, Рысь, миленький! — Ежка все торопила, торопила Рыся, — К оврагу, что над речкой Голубинкой. Сколько коней там ноги себе переломали».

А Рысь у нее обученный, знает Рысенька, где перепрыгнуть, и как. В самом незаметном месте их туда привести...

За спиной уже слышался шум погони.

А тех, кто пройдет все же — в болота, где Ягинин дом! Ежка там каждую тропку знает, и Ягиня обрадуется новым утопленничкам. Или сначала в ежевичных зарослях колючих их рассеять?

Да только не довела их Ежка ни до оврага, ни до зарослей. Ни с того ни с сего врезались они во что-то прозрачное и упругое, отлетели назад. Да что же это? Ежка бросилась ощупывать — стена, откуда не возьмись, прямо среди леса, невидимая! А топот преследователей все ближе, с разных сторон несколько человек приближаются, сейчас и остальные подоспеют. Искать, искать, где стена кончается.... И тут видит Ежка — Ягиня, собственной персоной. Вот, уж точно, черта помянешь...

— Боб-Перепрыгни-Стену хочешь? — деловито спросила Ягиня, протянув Ежке грязную ладонь с горошинкой.

— Да! — Ежка только схватить ее хотела, как Ягиня руку за спину спрятала.

— Ладно, ладно, любое желание исполню! — и Ежка исхитрилась — таки дотянуться до горошины.

А меж деревьев уже появился первый всадник в черном.

— Да не тебе! Ему, — прервала путь Ежкиной руки с бобом ко рту Ягиня, отняла горошину и скормила Рысю.

— Лети, конь, — хлопнула его по спине, и Рысь и правда, прямо как в сказках сказывают, взвился на дыбы, взлетел до самого неба и перескочил через стену.

— Любое, девонька, любое желание — услышала она вслед крик Ягини.

Оглянулась — Ягини там уж не было, а множество черных всадников бились об стену, искали выход. Лишь один не бился, стоял и смотрел ей вслед. Увидел, что оглянулась, и крикнул:

— А поцелуй ты мой не стерла, княжеская дочь!

А ведь и правда, не стерла. Ежка пришпорила Рыся. Подняла руку, чтоб стереть поцелуй непрошеный — и не стерла. Вместо того, облизнула губы горячим языком.

Пах тот поцелуй степными травами, и морскою солью, и горными снегами, и горячим дыханием, и жарким, темным, волнующим, чего Ежка не знала, а вдруг захотела знать.

Отогнала мысли непрошенные. Не до них сейчас. Куда теперь, домой, в терема? А завтра — Змею лютому то ли на обед, то ли на развлечения...

А может, придумали все ж хитрость какую отец с мудрецами княжескими? Или сестрица—умница, Василиса? Эх, накинуть бы еще на себя сверху приличное что, прежде чем к палатам подходить...

Однако, ай да Ягиня, ай да подруженька! Желанье выторговала. Но и помогла ведь! Вот к кому Ежке надо, поняла внезапно. Ягиня! Вот кто поможет змееву слабость найти, княжество от змея спасти...

Ежка, при мыслях о Ягине, и думать начала по-ягининому, в рифму.

Ежка с Ягиней дружила, забегала к ней на болота в гости. Тайно, ведь батюшка за это куда пуще, чем за конюшонковую одежду ругал. Ежка Ягине гостинцев с княжеского стола носила, а Ягиня ее душистым чаем с травами лесными поила, да тинным киселем с щекотными пузырьками угощала.

«У тебя и имя на мое похоже», — подшучивала над ней Ягиня. «В честь меня, должно, называли? Али в честь меня переименовывали?»

По-настоящему то, Ежка — Есения, ясная. Ежкой Василиса, старшая сестрица, прозвала — за то, что колюча в детстве была, как ежик. Да так и прижилось. Даже отец с матерью Ежкой величали, даже дворовые люди, забывшись, так называли. Ну, а Ягиня-то уж точно, только Ежкою. Именем Есения ни разу не назвала.

Ежка ей песни о богатырях перепевала, а Ягиня ей сказки о чудах неведомых рассказывала. Ежка ей по дому помогала, а Ягиня ее травам учила, и злым, и добрым. Ежка ей о поездках в соседние княжества рассказывала, о балах чудных. А Ягиня учила, как заговоры творить и на луну танцевать. Ежка ей о ярмарках веселых, о гостях заморских, а Ягиня — о хороводах русалочьих и проделках лешеев. А песни как они с Ягиней пели! Вот только Ягиня как увлечется, страшно иногда Ежке становилось. Ну да на то она и Ягиня, врата в мир духов хранящая. Не для веселья она, а для страха и жизни понимания.

Точно, Ягиня может со Змеем помочь! Если кто и может, то только она!

Задумавшись, Ежка и не заметила, как доехала до самой городской стены. Мальчишки, сыны дружинников, что учились тут боевому искусству, мечи свои деревянные покидали и глазели на нее.

— Что уставились? — а, точно, на ней же, кроме сорочки тончайшей, сверху то — ничего...

— А ну, иди сюда, — поманила златокудрого, что ближе всех стоял.

Тот, робея, подошел.

— Снимай рубаху.

Красивый паренек, ясноглазый, ладный, мускулистый. Вырастет — богатырем будет. Забрала у него рубаху, одела. Пареньку дала монетку серебряную. На такую монетку рубах таких сотню можно купить. Да что там — ладно.

Вот теперь можно и к Ягине ехать. Что еще за желание она попросит... А не все ли равно, завтра Ежка уж, может, будет Змеева невеста, а послезавтра, может, и не будет ее, как той Марьи.

Нахал черноглазый.

Ягинина ворожба

Когда Ежка приблизилась, Ягиня ворожила. Зелье варила с колдовством — страшным, настоящим. То сразу понятно. Не просто чай на удачу или оберег от сглаза. Ежка такое только раз видела. И Ягиня тогда так прогнала ее, что Ежка месяц и приближаться к болотам боялась. Но сейчас — не до страха. Этот страх — и не страх перед завтрашним ужасом.

Ягиня стояла перед котлом, что кипел на огне, а вокруг него и Ягини другой огонь пылал, формой колдовскою выложенный. В котле же будто стонало что-то, рыдало и булькало. Волосы и одежда Ягини развевались, хоть ветра и не было, а в дыму Ежка раз или два будто лицо чье-то увидела.

Остановилась поодаль.

— Подойди, — сказала Ягиня. Знала, что Ежка там, хоть и не оборачивалась. Ежка немного приблизилась. Теперь стало слышно, как Ягиня поет тихонько, заклинания свои ягинины, и жидкость в котле на песни ее отзывается — то утихнет, то брызнет, то водоворотом пойдет. И в водовороте том, Ежке показалось, то рука человечья мелькнет, то ножка детская.

Бежать! Бежать отсюда! Только нет. Не за тем пришла.

— Подойди, я сказала, — оторвавшись на секунду от заклинания, сказала Ягиня. Да так сказала, что ослушаться не возможно. Ежка еще несколько шагов сделала. Теперь уж у самого огня стояла, что Ягиню и котел окружали.

— Внутрь! Ко мне! Быстро! — закричала Ягиня страшным голосом, — Иначе вырвется оно! Помощь нужна! Внутрь!

Ежка, сама себя не помня, лицо руками закрыла и, сквозь огонь, вбежала в круг, к Ягине. Может, и обожглась, да не поняла.

Из котла, и правда, будто вырывалось что-то, в дыму не разберешь, а в брызгах временами глаза Ежка видела, то один, а то и несколько. А что внутри, лучше и не заглядывать.

Ягиня схватила ее за руки и теперь они стояли, окружив руками да собою жаркий котел, и Ягиня пела, а Ежка чувствовала, что волосы и одежда ее развеваются, так же, как и у Ягини. И то жаром, то холодом ее от огня обдавало. А то тиною болотной. Брызги варева, как щупальца, тянулись из котла и смотрели на них. Но, песню услышав, назад укладывались.

— Повторяй за мной, девонька, — шепнула Ягиня, — Заклятие повторяй.

Она пропела слова заклинания и остановилась.

Повторять? Как только Ягиня затихла, сразу несколько щупальцев варева полезли во все стороны. И правда глаза в них были, в щупальцах, и два из них увидели Ежку. Щупальца, раскачиваясь, повернулись к ней, потянулись к ней. И смотрели они на Ежку, не отрываясь, да так, что она оцепенела. За ними и другие щупальца стали к ней оборачиваться, и все больше, больше становиться, из котла появляться.

— Пой! — закричала Ягиня, и оцепенение прошло, Ежка тряхнула головой и запела то, что только что пела ведьма. У нее всегда память отменная была на Ягинины песни, то и на заговорах многократно проверено.

Едва она закончила, как Ягиня запела следующее, и Ежка опять потом повторила. И Ягиня снова запела. И так кто его знает, сколько раз, руки их будто слились уже в одно, и два голоса шли друг за другом, как один. А варево потихоньку успокаивалось, делалось тише, а Ежка уже не знала, ни где она, ни кто. Не было больше ни Ежки, не Ягини, ни варева, а был только один на двоих голос, одно на двоих колдовство.

Потом голос Ягини вернул Ежку к действительности.

— Мы справились, девонька. Заклятье сделано.

Ежка наконец увидела все вокруг себя. Костер догорел, как и огни вокруг, варево не кипело, а лежало на дне котла малым количеством чего-то, похожего на зеленый кисель. Ягиня поправила ее волосы.

— Для этого заклятия нужны две ведьмы. Я знала, что ты придешь. Но — спасибо, что ты пришла.

— Какая же я ведьма, — выдохнула Ежка.

— Любая баба — ведьма, — устало улыбнулась Ягиня, — если не дура. А ты и слова заклятий легко запоминаешь, я уж давно приметила, еще когда мы Не-болей-траву сушили... Все мы, женщины — сестры Мокоши, все на грани миров стоим, новые души в мир приводим...

«Какая же я баба, — подумала Ежка, — я — княжна...» — только сил сказать это уже не было.

— Что за колдовство мы сварили? — только и нашла в себе силы спросить.

— А про то тебе ведать ни к чему сейчас, — нахмурилась Ягиня, — Придет время, узнаешь. А только молись, девонька, чтобы не пришло то время.

И отправила Ежку чай готовить, пока сама она колдовство в надежное место спрячет.

Для этого заклятия нужны две ведьмы.

Ягинин Чай

Много позже они сидели с чайком, да с зелеными печеньками, да за разговором неспешным. Солнце уж скоро сядет, однако Ягиню торопить нельзя.

Обсудили погоду, да домового Гаврилы несносное поведение. Да русалку Настасью само собой, заодно обсудили, что повадилась вместо того, чтобы добрых молодцев околдовывать, да под луной танцевать, бегать к Ягине домового ее дразнить, да розыгрыши ему устраивать.

«Оно, конечно, кого и разыгрывать, как не домового, который сам по розыгрышам мастак. Да только шли б они с этими розыгрышами в болото! А не к ней, Ягине домой! Мало того, что изба ходуном ходит, так еще и Гаврила теперь больно занят, видите ль, чтоб хозяйство блюсть. Выгоню, к бесу, в лешие, — беззлобно махнула рукой Ягиня, — Больно молодая, Настасья эта, моложе тебя даже. В 14 лет утонула, девчонка. Ей бы в кикиморы, так нет — красивая, русалки к себе ее уманили».

— Меня хотят Змею отдать, — сказала, наконец, Ежка.

— Или Василису. Знаю, — посерьезнела Ягиня. Понятно, знает. И зачем здесь Ежка, тоже знала с самого начала. Только вот такая она, Ягиня. Уважения, разговора требует, прежде чем к делу перейти.

— Василису! Это еще хуже! — Ежка не особенно дружила со старшей сестрой, умницей-красавицей. Однако представить ее в змеиных лапах...

— Знаю, зачем ты пришла. Не просто попрощаться заглянула. Хочешь помощи против Змея просить? Только не могу я тебе помочь, девонька. Нет у меня против Змея силы.

— Да ты подскажи только,Ягинюшка, как одолеть его? В чем слабость Змеева?

— Не могу я тебе подсказывать. Клятву дала, не делать ничего против Змея.

— Но ты... ты же помогла мне сегодня, там, со стеной!

— Помогла...Поболтай еще! — нахмурилась Ягиня. — Да я там стеной этой испокон веков промышляю. Года два уже! Помнишь шубу беличью, что я никак пошить не соберусь?

— Жилет беличий помню.

— Вот-вот, только там — на шубу уже. Думаешь, я белок сама настреляла? Стену ставлю и бобами торгую! А тут — на тебе! Ишь, ходют тут! Разъездились, на всех бобов не напасешься!

— А я... Я тебе с заклятием помогла. Ты сама молвила, без меня одолело бы оно тебя!

— Помогла... это еще не известно, кому ты с заклятием помогла, — непонятно сказала Ягиня.

Она частенько говорила непонятно. А переспрашивать — себе же хуже. И не ответит, и потом вообще ни слова от нее не добьешься. А то и вовсе прогонит. Проверено неоднократно.

— Вот со жребием могу тебе подсобить, — помолчав, предложила Ягиня, — сделать?

— Со жребием?

— Да, против Василисы. Князь вам велит жребий тянуть, сам выбрать не сможет. А я...

— Нет, нет, это не годится! Ты подскажи, как слабость Змееву найти? Не говори, как убить, лишь, где искать, намекни...

— Намекаю тебе, дочь княжеская, домой идти! Да спать ложиться, — и Ягиня встала, весьма недвусмысленно в сторону двери поворотившись. — Утро вечера мудренее.

Ежка чуть не расплакалась и встала. А держала тогда Ягиня ее у себя так долго — к чему?

Ягиня вышла ее проводить. Уже сев на Рыся, Ежка все ж спросила:

— Скажи хоть, может, как Марью найти. С ней хочу поговорить, Змееву тайну разведать.

— Марью ты увидишь, и очень скоро, — сказала Ягиня, — то мне доподлинно известно. А еще скажу тебе одно. Змей — он мужчина. Хоть и Змей. В том нет с моей стороны нарушения клятвы. А ты — знай.

Змей — мужчина? Что бы это значило?

А потом еще на прощанье крикнула: «Живой или нежитью, заходи. Буду ждать». Тьфу ты, ведьма. Не пойдет к ней Ежка больше.

О черноглазом

Летние дни долгие, однако, солнце уже садилось. В Теремах, должно быть, уж потеряли ее. А может, придумали способ Змея одолеть? Пока Ежка тут с Черноглазыми общается, да чужому колдовству помогает... Ежка подгоняла Рыся.

Или воевать пойдут? Только у отца вся дружина — два богатыря, да три десятка молодцев... И сынов нет, только дочки две... Нельзя идти воевать, права мама. Только зря людей губить.

Если не придумали ничего, и Василисе выпадет к Змею идти, думала Ежка, то, может, Ежка и найдет способ ее из полона спасти. Тот Черноглазый — как он смотрел на нее, вот у кого помощи попросить...вызволить Василиску...

А если Ежке выпадет к Змею? Окажется в логове его. Увидит ее черноглазый, и, может, поможет ей...

Вот же дура Ежка, завтра смерть ее ждет жестокая, или что похуже еще, а она о черноглазом красавце думает. Поцелуй его вон до сих пор на губах горит.

И горел, горел поцелуй. И вкус его был пьянящим и диким, и звал он к чему-то, что Ежка не знала... Но хотела узнать.

Жребий

Отец встретил ее в воротах. Специально ждал, значит. Хмурый. А ведь, пожалуй, он мог решить, что Ежка прознала обо всем и просто сбежала, чтоб злой участи избежать. Ежке стало стыдно. Отец взял ее за руку, молча повел в Светлую Горницу, где заседания проходят.

Мог отец знать, что Ежка подслушивала, мог! Он часто знает. Может, даже надеялся, что Ежка сбежит. Ежке иногда казалось, что отец втайне любил ее, младшую и непослушную, больше, чем старшую Василису. Хотя Ежка — рыжая и непутевая. А Василиса — красивая и умная. Уж она бы не стала тратить время на Ягиню, или черноглазых красавчиков, что Змея охраняют.

В зале были все.

— Ты принесла от Ягини ядов? — подняла на нее глаза Василиса.

Догадалась, куда Ежка бегала. Догадалась, что Ежка знает. И про яды подумала. Умная. А Ежке и в голову не пришло Ягиню о ядах спросить.

— У нее клятва — не делать ничего против Змея, — сказала Ежка. — Но я могу сама, я умею! Научилась!У меня и травы почти все есть, лунницы только нарвать, как луна выйдет, — и Ежка бросилась было за лунницей, но отец остановил ее.

— Не вышла еще луна, — сказала Василиса. Да и давно б его отравил кто-нибудь, если б ядом то можно было сделать. Но ты все же сделай: один самый сильный, и один самый сонный, и тот, что в безумие вводит, и тот, что правду говорить заставляет. Сможешь?

— Смогу, — кивнула Ежка, подумав, — К утру будет. А план-то какой?

— Присядь, — вздохнул отец. А мать подавила всхлипывание и вся сжалась.

Отец достал кувшин для жребия и две серебряных монетки. Одна монетка — с глазом, другая — пустая. Бросил их в кувшин, закрыл. Сначала дал Ежке.

— Тряси, непоседа.

Ежка, зажмурившись, потрясла. Потом по донышку постучала, чтобы монетка через специальную щель вывалилась. Зазвенело. Ежка открыла глаза. На монетке ничего не было! Неужто — пустая досталась? Замерев, перевернула. И перевела дух — пустая, со всех сторон пустая! И на той стороне тоже не было глаза. Не на нее в этот раз посмотрел злой бог. Может, Ягиня все ж решила со жребием помочь?

И тут Ежка вдруг осознала, что это значит. Подняла глаза на Василису. Та лишь побледнела чуть. Подошла, взяла кувшин. Трясти не стала, отвернула крышку и достала оставшуюся там монетку с глазом.

— Что ж, пусть она будет со мной, и пусть бог все видит, — сказала.

Князь сжал кулаки. Княгиня перестала сдерживаться, и в голос зарыдала. Ежка — тоже, и бросилась к Василисе, отнять монетку. «Она моя, я пойду», — кричала, себя не помня, Ежка. Но отец оттащил ее, и сказал, что боги свой выбор сделали.

«Теперь поговорим», — сказал отец. И они долго еще говорили.

Подготовка

Известно о Змее было много, да главного не известно — как одолеть его? Много странники про Змея сказывали, много певцы песен пели — и все страшные. Да как поймешь, где правда, а где выдумки.

Говорили, что трехголов он и крылат. Что жжет огнем так, что все в момент в пепел превращается. Говорили, что не торгуется и отказов не прощает. Однако ж слово свое держит. Хоть и таким образом, порой, что лучше б и не держал.

И мать, и Василиса, оказывается, частенько с певцами и странниками беседы вели. Так что кое-что они про змея, врага своего, все ж поняли.

«Может, затем меня боги выбрали, чтоб сгубить. А может, и для того, чтоб победить», — сказала Василиса. План, хоть какой, да получился. И по нему следовало — Василисе к змею идти, да с приданым. Город же к обороне готовить.

Полночи потом еще Ежка собирала травы, пела заклинания и варила яды на заднем дворе, а отец велел никому к ней не приближаться.

Женщины и дети стены теремов водой поливали, чтоб не сразу вспыхнули.

Мать молилась.

Василиса же заперлась в кузне с Данилой-мастером, и кузня дымила, и молот бил по наковальне всю ночь. Трудились и другие мастера, гнули, крутили, ковали — собирали по чертежамДаниловым сфендоны, отливали ядра тяжелые.

Стрелы Змею нипочем, в том все певцы едины были. А вот сфендоны, они же пороки -сравнительно новое изобретение. Их против Змея, похоже, никто не пробовал.

Князь о такой новинке давно уж слыхал, однако сам пока не обзавелся — необходимости не было. Нужны они, чтобы тяжеленые ядра через стену перекидывать, города вражьи уничтожать. Если же повезет, и стена деревянной окажется, то и стену сокрушить можно. Словом, сфендоны использовались для штурма крепостей, а их княжество было мирным, и штурмовать никого не собиралось.

Но вот на случай, ежели к ним кто со сфендонами придет... На этот случай Даниле-мастеру год назад поручено было другое сделать — для ядер сфендоновых улавливатель — перехватыватель.

Над тем Данила и работал, да без спешки — ибо соседи мирные, друг меж другом перевенчанные, все друг другу приятели, а то и родственники. Никто Змея в гости не ждал. И если б не молодой задор Данилов, да не Василиса...

Василиса, которая всегда охоча была с певцами да странниками побеседовать, тоже о новинке военной услышала.Взяла Василиса странника, что о штурме крепости чужедальней сфендонами рассказывал, да потащила к Даниле в мастерскую. Толку правда от того не получилось, сам рассказчик сфендон не видел, да и историю через десятые руки пересказывал.

Однако ж теперь каждого певца, кто хоть что-то о сфендоне слышал, Василиса к Даниле влекла. Да Данила и сам загорелся загадку разгадать, да княжну порадовать. А может, и не в том, чтоб загадку разгадывать, все дело было. Видела Ежка, как смотрел Данила на Василису, а Василиса — на него. Стоило взглянуть Даниле на княжну — и зрачки его расширялись, и плечи его расправлялись. Да только взгляд сразу прятался, и детали из рук валились. У него-то, у мастера.

А уж стоило Василисе на Данилу взглянуть... Словом, с того первого раза, как заглянула она к Даниле, не ел он и не спал. Ночи напролет думал, да чертежи рисовал. Дни напролет детали ковал. А Василиса каждый день заглядывала, то с новым певцом, а то и одна, посмотреть, как работа идет. И руки их, порой, будто невзначай одна другой касались, детали конструкции перекладывая.

Так ли, иначе ли, по рассказам ли, или сам, озорства ли ради, или чего другого, а сделал Данила маленькие сфендончики.

Князю, ясное дело, сказал, что это эксперимента ради — чтоб понятней было, как улавливатели мастерить. Сам же, бывало, с друзьями и Василисою забавлялись, стреляя по глиняным крепостям, да друг против друга игрушечные войны ведя.

Теперь же забава на пользу обернулась. Ведь раз малые сфендоны работали, то и большие должны.

Весь металл, что был в городе, пошел на орудия, да ядра к ним. Не спало, кажется, полкняжества. Все помогали, кто, чем может, и мужчины, женщины, и дети малые. Несли чугунки да кочерги, миски да ложки, весь металл, что дома был, в переплавку на ядра.

Вот только сфендоны те большие — наспех сделанные, не пристрелянные. Люди — не обученные. Да и уничтожат ли Змея, даже если попадут? Князь лучших силачей, да кузнецов, да каменщиков призвал, чтобы за канаты дергать. Лучших стрельцов, да охотников — на цель наводить. Теперь — лишь на счастье, удачу надеться.

Отец расставлял посты и инструктировал воинов.

«Будет только один шанс убить Змея, — говорил Князь на каждом посту. — Перезаряжать времени не будет. Если не убьем с первого раза — все пеплом станем.

Как дам команду — палить всем одновременно, да так, чтобы с первого раза попасть. Ибо второй попытки уж не будет».

И было всего постов — семь и три. На каждом посту по три орудия. Первый пост должен стрелять в шеи Змеевы. Одно орудие в левую, второе — в правую, третье — в ту, что посередь. Второй пост — на головы целясь, да прямо во лбы. Третий и четвертый — тоже в головы, один — в левые глаза, другой — в правые. Пятый и шестой — в сердце. Седьмой — в живот. Восьмой и девятый — в крылья, в левое и в правое. Ибо не знали они, где слабое место у Змея.

Никто про слабое место Змея не знал. И Ежке не удалось разузнать ничегошеньки. Что ходила, что не ходила в змеево логово — даже Змея самого не увидела. Все, что узнала — это что Змей — мужчина. Как будто то и так не ясно, раз дочерей ему княжеских подавай... При страшных мыслях Ежка передернулась. Ничего, яды у Ежки быстрые. Ей, Ежке, надо было жертвой идти. Василиса ж — вон какая ловкая. Они б с Данилой лучше княжество сберегли, а может и Ежку спасли бы. Теперь же...

Жертва

Они стояли прямо перед воротами. Василиса — с белыми цветами в волосах, в красном платье. Хотела черное, раз любит Змей черное, чтоб за свою счел, обидеть не захотел — да передумала. Не должна она, невеста Змеева, как слуги его выглядеть. Красное надела, цвета огня.

Платье это шили семь месяцев, для дня, когда должна была Василиса с нареченным своим Светозаром, сыном Златояровым, встретиться. И думали, что счастливым будет тот день. И думали, что платье это — цвета солнца. А вышло — вон оно как вышло.

Платье бликами огненными бледное лицо Василисино освещало. А каждый изгиб тела ее нежно обволакивало, подчеркивало. Губы Василиса красным подвела, а глаза — черным. Кажется теперь, что Василиса сама — дева огненная, из огня сотканная. Никто мимо не пройдет, всякий залюбуется, а подойти побоится. Так оно и задумывалось, чтобы уважал Змей больше невесту свою.

Данила-мастер принес сундучок — приданное. Посмотрели Василиса с Данилой друг на друга, и покраснели разом. Да тут же и побледнели снова. Был бы Данила не простым мастером, а княжичем, пусть бы хоть и самым младшим в семье — был бы мужем Василисиным ненаглядным. Это каждому, кто на них взглянет, ясно. Назначалась Василиса Златояру, хочет Данилу, а достанется Змею.

Приданное же — особенное, и тайны его только Данила и Василиса знают. Вместе думали-изобретали, чем бы Змея извести, или что сбежать помогло бы. Там и порошки, что взрываются, и смеси, что дымят. И ковер чудесный, с приспособлениями тайным, что, если на себя со знанием накинуть, унесет, как на крыльях. И трубочки волшебные, и ракушки прозрачные, чтоб под водой ходить, как посуху.

А Яды Ежкины в перстнях да украшениях Василисиных спрятаны. Игла парализующая, давно когда-то Ягиней Ежке подаренная — в прическе, в гребне костяном.

«Ягиня мне одно лишь о Змее сказала, — шепнула Ежка Василисе, — что Змей — мужчина. Не знаю, как это помочь может».

Решила сказать все-таки.

Отец услышал, только кулаки сжал и зубами заскрипел в бессильной ярости. А Василиса побледнела еще больше. Если это в том смысле, то про то она и так знала, когда платье это манящее надевала — бедра обтягивающее, грудь приоткрывающее.

Только глаза Василисы вдруг расширились: «Не про это она, Ягиня! Про другое!»

«Мужчина он» — человек, значит! А змей у него в услужении. А вернее всего, три змея! Потому и трехголов, как легенды сказывают. Одного убьем, другой уничтожит нас. А значит, нельзя все заряды в первый же раз выпускать! Все силы потратим, чтобы одного наверняка убить, а за ним еще два придут!" — затараторила Василиса.

«Надо мчаться к дозорам, сказать, что, если одноголовый прилетит, лишь треть зарядов тратить... Да перераспределить, кто стреляет куда! — торопилась Василиса. — Отец, Данила, никто, кроме вас, скомандовать лучше не сумеет... И пусть на меня смотрят. Так и скажите им, мол, Василиса перед крепостью будет стоять, Змея встречать. На нее смотрите.Как Василиса махнет красным платком — стреляйте. Если же махнет белым — не стреляйте нипочем. Махнет черным — все бросайте и прячьтесь».

Согласился с ней Князь-отец, спорить не стал. Помчались они с Данилой в крепость, да по дозорам в разные стороны.

А Ежка стояла тихо и думала — не махнет Василиса красным платком. Махнет белым или черным. А сама пойдет со Змеем, себя погубить, да княжество спасти. Для того ли отца и Данилу в крепость отправила, чтобы спасти, или все ж и правда на победу надеется... а только вряд ли красным платком махнет.

Так и остались они снаружи крепостной стены, три женщины — мать, Василиса, и она — Ежка. Войско все на стенах городских да ворота входные охраняет. А жертва, Василиса, вот она, как и было потребовано.

Василиса. Писано искусником Тимофеем

После третьих петухов, как и было договорено, раздался топот многотысячной конницы. Черная линия всадников змеевых выстроилась вдоль замка, на расстоянии выстрела. И те, что спереди, стояли, а земля все дрожала от топота все новых и новых прибывающих.

Змея лишь самого не было видно.

— Сделай три шага вперед, Княжеская дочь, — раздался, невесть откуда, голос громогласный.

— Одна!

Василиса задрожала, подняла свой сундучок, двинулась.

— Да сундук свой приданного в сторону поставь. Ты и правда, что ли, невестой себя возомнила? — и громогласный голос зашелся еще более громогласным, омерзительным хохотом.

— А впрочем, за подарок спасибо! Мои люди заберут его.

— И платье свое красивое снимай. На сундук положи. И туфли. И кольца-ожерелья. И волосы распусти. Ни к чему оно мне. Без них ты, княжеская дочь, на свет родилась. Без них и во тьму войдешь.

Мать вздохнула и упала в обморок.

Василиса, дрожа, подчинилась, оставшись лишь в одной тонкой сорочке. Сделала шаг вперед. И второй, и третий...

— Три шага вперед ты сделала, сделай же еще тридцать. И если хоть один выстрел будет, дабы мне или людям моим помешать, все княжество сожгу! В пепел!

Василиса двинулась. Неведомо откуда, из облаков, должно быть, появился огромный крылатый Змей, загородивший собой солнце.

«Одноголовый», — сказала Василиса, и Ежка видела, как она сжимает в руке платок. Да только цвета его не видела. И далеко, слишком далеко для выстрела.

Змей не полетел к Василисе, а завис в воздухе, штопором ушел вверх, в облака, исчез в них, а через полминуты вынырнул вновь, показав себя всего.

«До чего же красив», — подумалось Ежке ужасное.

«Подлети, только подлети поближе... Дай мужчинам хоть один шанс», — шептала она беззвучно.

А Змей развернулся, сделал огромный круг, потом еще один — но ни на секунду при этом не оказался там, где его могло бы достать ядро.

«Вот бы полетать на таком, — думала Ежка, завороженно глядя на чудовище, — Хоть бы вышло убить его!»

И тут сзади Ежку кто-то схватил, перебросил через коня, и они помчались по полю к линии черных солдат. Ежка попыталась было брыкаться, но получила весьма чувствительную затрещину. Она уже была пристегнута в двух местах к крупу коня специально, видимо, приспособленными для этого ремнями.

Змей тем временемсделал в воздухе кувырок и опять исчез в облаках. Ежка не видела лица своего похитителя, скрытого за черной маской. Зато, вывернув голову, она видела, как Василиса продолжает идти по полю. Ближе, подлетел бы только Змей ближе...

Они с похитителем приближались к черной линии, но это казалось Ежке гораздо менее важным. Она тщетно пыталась стянутыми руками добраться до кинжала, что был пристегнут к ее поясу... или хоть до тоненького стилета, что колотился в тайном кармашке ее плещущейся по ветру юбки.

— Кто ты? — закричала она похитителю, не очень надеясь, что он говорит на ее языке, — Был уговор, лишь княжескую дочь!

— Я и взял княжескую дочь! Ту, что мне захотелось.

Неужели тот самый голос? Черноглазый красавчик, что поцеловал ее у Змеева логова! Она присмотрелась — но только глаза было видно из-за маски, черные глаза, похожие на те, что так нагло осматривали ее вчера.

— Ты-то тут причем? — возмутилась Ежка, и тут же получила болезненный пинок по бедру.

Она лишь в последний момент увидела, что наперерез черному всаднику кто-то мчится от дальних богатырских конюшен, тех, что за городом. Дурак, ведь сказано же не мешать, из-за него Змей весь город сожжет!

В смельчака из черных рядов полетели стрелы. Тот пытался лавировать и использовать щит, но, пока добрался до Ежкиного похитителя, одна стрела уже торчала из его ноги и одна — из плеча. Лошадь была прикрыта броней, но и у нее одна нога была ранена.

«Да это ж совсем пацан, — удивилась Ежка. — И ведь я и его знаю, это тот, у которого я рубашку забрала за серебряную монетку».

Мечи конников между тем встретились и разошлись, не причинив вреда ни одному из них. Стрелы уж больше не летели. Черные, видно, боялись задеть своего.

Ежкиному похитителю мешала Ежка. Пареньку из охраны — раны. Мечи их сходились и расходились, но силы были равны. Когда в следующий раз их мечи скрестились, Ежка впилась, что есть силы, зубами и когтями в лошадиный бок. Лошадь дернулась, а златокудрому удалось добраться мечом до груди черноглазого. Прямо на Ежкино лицо брызнул ручеек черно-красной крови.

Лошадь отскочила, и теперь они стояли, глядя друг на друга. Черноглазый, с бессильно повисшей рукой, все еще пытающейся сжимать меч, второй рукой зажимал рану. И златокудрый, весь в крови, истыканный стрелами, едва держащийся от потери крови в седле худенький парнишка.

«Давай, — мысленно попросила Ежка Златокудрого, — скорее».

Ежкин похититель выронил меч. Златокудрый снова бросился вперед. Да только Черноглазый отпустил рану, снова облив Ежку потоком крови, и выбросил в Златокудрого что-то, что прилетело ему точнехонько в шею. Голова парнишки повисла, а меч выпал из рук. Ох.

Черноглазый пришпорил коня, и вскоре они уже влились в толпу черных конников.

Здесь их окружили, и Ежка так и висела пристегнутая, пока бросившиеся к Черноглазому женщины, похожие то ли на цыганок, то ли на знахарок, аккуратно снимали его с седла. Ежкиного похитителя уложили на невесть откуда взявшиеся подушки, принялись обрабатывать раны. И все это — будто Ежки там и вовсе не было.

Ежка не видела, что происходит на поле, но над ними то и дело пролетал Змей, загораживая свет солнца и погружая их в сумерки. Он не был ранен. И был очень красив, ужасающей, зверской, чудовищной красотой. Ежка не могла оторвать от него глаз. Но он ведь не сжег город? Она не чувствовала запаха дыма, но дым мог и не дойти сюда. И забрал ли он Василису? И где тогда она? И что теперь будет с ней, с Ежкой? На ее вопросы не было ответов.

Никому будто не было дело до пристегнутой к лошади рыжеволосой жертве, из-за которой их господина так порезали. Ежку это более чем устраивало. В результате ее мышиной возни на черном крупе, и того, вероятно, что из-за крови в пристегивающих ее ремнях появилась возможность скользить, Ежке удалось улечься так, что край ее юбки свисал примерно рядом с ее головой. Теперь ухитриться ухватить ее зубами, да потянуть, и, вполне возможно, зашитый стилет окажется рядом с руками... А если нет, потянуть еще немного...

Однако кое-кто все же обратил на Ежку внимание. Девушка в черном из тех, что стояли рядом с раненым, вдруг посмотрела в ее сторону, задержала взгляд, да и отошла потихоньку от прочих, двинулась к Ежке. Ежка замерла, притворилась было, что не в сознании — да поздно. Девушка уже была рядом. Молодая, красивая. Грустная только. Пытливо оглядела Ежку, отодвинула ее волосы взлохмаченные, от крови слипшиеся, осмотрела и лицо.

Ежка посмотрела ей в глаза. Та не отвела взгляда, но и не сказала ничего. Не было в ней злобы к Ежке. Но и сочувствия тоже не было.

— Помоги, — попросила Ежка слабым голосом.

Но та лишь прядь, что отодвинула, назад положила. И погладила по плечу, будто Ежка не человеком была, а собакой, или конем, скажем. Не понимает, может, по-русски? Да и откуда бы... Осмотрела ремни, что руки Ежкины связывали. Поправила юбку. Вот же лоха, стерва бесова!

Как ей красиво показалось, видно, положила. А может, чтобы ноги Ежкины прикрыты были. Ежка только сейчас осознала, что всю дорогу, должно быть, Черноглазый мог созерцать все, что тайным должно быть у девицы. Да и Златокудрый, пожалуй, тоже.

Стерва, между тем, в холщовую сумку залезла, что на поясе ее висела. Достала пузырь с жидкостью, да тряпицу в ней смочила. Протерла лицо Ежкино от пота и крови. Ежка едва удержалась, чтоб за руку ее не цапнуть. Однако удержалась. Девица же на том решила, видно, закончить с Ежкой и отошла.

Одно хорошо, что глаза хоть теперь лучше видят. Да и приятнее лицу, когда чистое. А пахнет-то как хорошо. Ежка поглубже вдохнула, принюхалась. А глаза то ведь у девицы — не черные. Зеленые. Подумала, и отключилась.

Так вот он, Змей!

Когда Ежка очнулась, очнулась она не до конца. Не вся очнулась.

Все чувства Ежкины работали. Да только шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни чем вообще она не могла. Она прекрасно слышала, как кто-то говорил рядом на незнакомом языке. Два мужских голоса. Один очень похож на голос ее черноглазого похитителя, но, может, и не он. Другой — немного старше, кажется — говорил не дерзко, а рассудительно. Чувствовала запах дыма и дуновения жаркого воздуха. Должно быть, рядом с огнем ее положили. И еще как она почувствовала, когда кто-то плеснул на нее ледяной воды, а потом принялся бить по щекам. Может, и увидеть мерзавцев смогла бы, если б только кто-нибудь приподнял ей веки.

Двое оживленно заспорили между собой. Потом старший крикнул какого-то Фрола. Слышно было, как тяжело притопал Фрол.

— Что с ней? Померла? — спросил старший по-русски, хоть и с чудинкой.

— Померла, — подтвердил Флор. Вот ведь басурман, даже сердца стук не послушал.

— А если совсем померла, сам с ней помрешь! — грозно сказал старший.

— Не померла, — вздохнув, согласился Фрол, и только теперь Ежка почувствовала горячее стариковское дыхание, давление на грудь и волосы, щекочущие ей шею. Интересно, а стучит у нее сердце?

— Будем лечить-исцелять, — забубнил Фрол и дальше начал бормотать непонятное, как Ягиня, бывало, бормотала.

Двое опять заспорили на басурманском, а потом по-русски приказали Фролу к завтрему на ноги Ежку поставить, и, должно быть, ушли.

Фрол же, похоже, вместо того, чтобы Ежку лечить, тупо ее разглядывал. Мокрые волосы с лица убрал. Рукав с плеча приспустил. Губ рукой морщинистой коснулся. Запыхтел задумчиво.

Потом забормотал по-стариковски: «На ноги-то я тебя к завтрему поставлю. Да только не истина, что им ЭТО нужно. Однако... Что просили, то и будет сделано... Мы люди маленькие, нам почем знать, чего великие Змеи хотят... Да и не положено... Но вот же девки, лохи ревнивые, змеево племя! Как красотка, так сразу травить. А им, Змеям, что ж? Только с ними, да со страшными княжнами озорничать? Не мужеское то дело, со страшными.

И тут, наконец, запахло травами. Знающий дед все ж оказался. И не тронет он ее, Змея побоится — успокоила себя Ежка.

Всю ночь Ежка то ли спала, то ли не спала, а Фрол свое дело делал. То Ежку с ног до головы мазями обмазывал, то травными водами омывал, то, изнова, другими мазями — да с ног до головы, ни единого местечка не пропуская...

И черт его знает, надо ль оно так, или просто рано Ежка решила, что дед безопасен. И все время заклинания бормотал, и то пел, то стонал по птичьи... И временами будто отвечал ему кто-то.

Всю ночь жаркий огонь грел ее ноги, а воздух двигался, и слышалось порою то дыханье чье-то дальнее, то шорох крыльев, а то и звуки будто, на стоны похожие.

Утром же, едва петух закончил свою песню, Фрол сказал: «Встань». Тихо-тихо сказал, но очень отчетливо.

Ежке страсть как захотелось повернуться на бок, свернуться калачиком, а в Фрола подушку запустить, как бывало в нянюшек, будивших ее, кидала, если не отстанут. Но тело Ежкино по-прежнему было ей не подвластно. Зато подвластно Флору. На тихий его приказ Ежкино тело неуклюже подобралось и, покачиваясь, встало.

— Подойди ко мне, — сказал Фрол.

И тело, все так же неуклюже, и близко не Ежкиной походкой, двинулось в сторону его голоса. И как бы Ежка не кричала ему мысленно сделать что-нибудь совершенно другое, например, схватить это мерзкого старикана за плечи и трясти его, пока все его мерзкие приказания из него не вытрясутся... как бы Ежка не умоляла мысленно собственное тело хотя бы остановиться, телу Ежкиному не было до того дела. Оно медленно добрело до места, где, видимо, стоял Фрол и остановилось.

— Красота-то какая, — вздохнул Фрол. — Однако ж, так тебя оставлять нельзя. А жаль.

Он прикоснулся к ее глазам, поднял ей веки. Ежка увидела морщинистые ладони, а потом и лицо Фрола. Мерзкий старикашка, как она себе и представляла. Но какое же это чудо, снова видеть! Однако зрачки ее, как и все прочее, по-прежнему Ежки не слушались. Кроме черной стены шатра, да лица Фрола в нижней части поля зрения, ничегошеньки Ежка не видела.

— Был бы Змей со мной по-ласковее, первым его бы, не меня, увидела, — пробурчал Фрол. — Надоели мне, злыдени. Пойду я снова в леса лешить. Али в горы горынить. Не, в леса. В горах с этими, Змеями, не разминешься...Так о чем я... да... Теперь так будет.

— Посмотри на меня! — приказал он, и Ежка посмотрела. Тут ее желание с приказом его совпало.

— Теперь ты — моя раба, кукеля. Делаешь то, что я скажу. И ничего более. Тебе самой так лучше будет. Как тебя зовут? Отвечай.

— Есения, — ответило Ежкино тело. Голос — будто не ее, глухой и далекий.

— Что-то сказать хочешь?

Ежка хотела, и многое, да рот не открывался, язык не шевелился.

— Вот и хорошо, — сказал Фрол.

Оглядел ее еще раз, вздохнул. И повелел:

— Иди оденься. Одежда вон, в углу сложена.

И Ежка опять осознала, что она абсолютно раздета. Однако застенчивость девичья ее будто пропала, вместе со способностью управлять своим телом. Да и к чему стесняться старичка-знахаря, не до того уж сейчас. Ежкино тело, между тем, брело одеваться.

С делом этим тело без помощи Ежки и ее глаз справлялось из рук вон плохо. Пришлось Фролу ей помогать. Когда все уже было почти готово, Ежка услышала шаги и шорох тяжелой отодвигаюшейся ткани.

— Воот она, красавица ваша, на ноженьках, как и было велено, — залебезил Фрол. Пару пуговок застегнуть, да волосики уложить... Ай да невестушка, ай да красавица!

— Жива! — восхитился голос Черноглазого.

Видела же Ежка лишь полог шатра, ибо повернута была не в ту сторону.

— А ведь не дышала, и сердце не билось! Ох, не зря Фрол, мы тебя держим!

И торопливые шаги приблизились к Ежке.

— Однако... Странная она какая-то.

— Так не совсем в себя ещё пришла, счастье-то какое выпало, каждая б чувств лишилась, — лил сладенькое Фрол. — Поворотись- ка, девонька, к суженому своему! — И, как показалось Ежке, хихикнул.

Черноглазый, впрочем, хихиканья то ли не услышал, то ли решил не заметить.

Тело Ежкино и впрямь начало неуклюже поворачиваться. В поле зрения, наконец, попал Черноглазый. Точно, он. Только одет-то как богато! В те разы, правда, он ей помладше показался. В черном, как и прежде.

Тело остановилось, позволив Ежке смотреть в его направлении. Постояло немного и двинулось дальше крутиться.

Фрол, как опять показалось Ежке, опять хихикнул, довольно эдак.

Тело остановилось, глядя теперь в пустую стену шатра. Постояло так, да и снова задвигалось, назад, в сторону Черноглазого. С видом на него и остановилось, теперь уже окончательно. Фрол на этот раз тихонько озадаченно хмыкнул.

Черноглазый же не говорил больше. Потрогал Ежку аккуратно. Поворотил налево, направо. Потом еще пощупал, тут и там, ущипнул. Схватил за плечи, приподнял, встряхнул... И поставил, как была.

— Это что ж ты сделал такое! — И испустил длинное ругательство на басурманском. А потом продолжил его еще более длинным. Закончил, впрочем, понятно. — Испепелю, гнида!

— Воля ваша, — только и сказал понуро Фрол. — А только другого способа на ноги ее поставить не было.

Дальше Черноглазый опять на басурманском бушевал, потом же на русский перешел, дабы объяснить, для Фрола понятно, что именно он с ним сделает сначала, а что потом, и что от Фрола по итогу останется. Да так ужасы живописал, что Ежка в обморок бы упала, если б могла, или хоть убежала бы, уши заткнувши, и расплакалась бы. Хоть и сама не так давно представляла себе, что она с этим мерзким Фролом сделает. И как ей только мог нравиться этот Черноглазый, хоть немного? И если у Змея слуги таковы, то каков же он сам?

— Воля ваша, — только и бубнил Фрол в промежутках между угрозами и проклятиями Черноглазого, когда тот останавливался и смотрел на него в ожидании ответа.

— Думаешь, то пророчество тебя опять спасет? — продолжал бушевать Черноглазый. — Что мы с тобой в один день умрем? Которое тебе самому же и явилось?

— Воля ваша, — пробубнил опять Фрол

— Так я тебя убивать и не буду. Молить о смерти будешь, да не вымолишь!

— Воля ваша, а мольбы о смерти век сокращают... И кто ж невестой вашей управлять будет, кроме меня не сможет никто, меня первым она узрила....

Тут Черноглазый заискрил аж, буквально:

— Так ты, может, и на брачное ложе с нами пойдешь? Говорить ей будешь, что делать, да как?

И тут у Ежки будто пелена с глаз спала. Невестой? На брачное ложе? Так не для Змея он Ежку похитил, для себя? Да нет же! Он! Он и есть Змей!

«Превратил княжну огненную в кукель с дыханием своим зловонным внутри»... «берегите огонь, ваше Змеество, мало его осталось»... «не тебе, вше собачьей, огонь мой считать»... «вы ж сами приказать изволили, на ноги поставить»... «со временем вернется она, мое дыхание уйдет, ее придет»... «врешь, поганый, юлой юлишь»... «не вру, кукелей походит, и снова княжной станет»... «пожалеешь, что живой, если нет» ... «время выторговываешь, сбежать хочешь»... «время ей надо, не мне»... — доносились до Ежки обрывки фраз, сквозь туман будто.

Так вот он какой, Змей...

Так вот он, Змей!

Кукель бездушный

С тех пор несколько дней Ежка Змея не видела и не слышала. Тело же Ежкино поступило в распоряжение Фролу. Фрол не злоупотреблял. Когда сам ел, Ежке тоже говорил есть. Когда сам спал — Ежке тоже говорил спать. Ежка, правда, хулиганила — спала, когда хотела, а когда не хотела — не спала. Стоя там, или лежа, какая разница, раз тело ее теперь своей жизнью живет (вернее, Фроловыми указаниями), а Ежка — своей.

Еще Фрол раз пять на день, а порой и ночью, велел Ежкиному телу «круги совершать», как он это называл — то есть по окружности лагеря Змеева расхаживать, да через каждые девять шагов на месте крутиться. Первый раз с нею вместе пошел, чтобы каждому охраннику лично донесть, что трогать Ежку не надо — опасно испепелением. И что то — леченье специальное, со Змеем согласованное. Чтоб в невесте огонь возжечь и потомство сильное народить. И что он, Фрол, их, Иродов, знает: Змей тысячнику скажет, тысячник — сотникам, сотники — десятникам, а пока до каждого дойдет, кто-нибудь что-нибудь да учудит.

А следующие разы Ежка сама ходила. Хоть какое, да развлечение. Да к тому ж — может способ выбраться отсюда найдется? Где-то что-то увидит, где-то что-то услышит. Хоть тело Ежкиных приказов и не слушалось, однако ж, и выводов делать из того, что видит и слышит, не мешало.

И, были у Ежки такие подозрения, Фрол тоже как-то через ее тело видел и слышал. Потому что она, Ежка, иногда слышала, что Фрол говорит, при том, что рта он не открывал. Может, и в обратную сторону это работало. А еще откуда-то Ежка точно знала, что Фрол на ее исцеление не надеется, и сам способы бежать ищет. Потому и гулять вдоль границ отправляет.

Кроме как к границам, отправлял ее Фрол и по лагерю с мелкими поручениями. Чаще всего — принести что-нибудь, да оттуда, где черные девки Змеевы вместе что-то делали. Тут Ежка не совсем была уверена в Фроловых целях. С одной стороны, Фрол, и правда, Ежкой принесенное использовал. С другой, частенько такие задания давал, чтоб Ежка там подольше стояла, глазела да слушала. Например, когда только плов начнут варить, Фрол отправлял ее стоять там, да ждать, пока не будет готово, и первую порцию с пылу с жару ему принесть. А когда девки на реку купаться пошли, Фрол отправил Ежку с каждой по капле воды в чашу собрать, когда выходить будут. Когда в баньке собрались париться — велел с ними идти, мыться да париться, а потом от каждой по волосу принести.

Девки сначала от Ежки шарахались, или заговорить пытались — а потом привыкли. Поручения странные, Ежкой от имени Фрола принесенные, выполняли беспрекословно. Видно, он тут уважением пользовался. А может, Змей на данный, Ежкин случай, указание им дал. Самого же Змея Ежка ни разу больше не видела. Как не видела и Василису. Неужто с нею, Василисою, животное бездушное развлекается?

Девки же, поняв, что Ежка — кукель бездушный, внимание на нее обращали мало. Прямо при ней болтали разное. Иногда и про нее.

— Он что, на мертвой княжне жениться будет? — спрашивала одна, молодая совсем.

— Он на каждой княжне на Руси жениться должен. Будто не знаешь, — отвечала другая, постарше.

— А детки что ж у них, тоже мертвые родятся?

— Да какая разница? Упыри от упырихи или змеи от Змея, все едино !

— Она что, упыриха теперь?

— Скажешь, упырями колдуны и колдуньи умершие становятся, а она княжеская дочка..

«Все бабы — колдуньи, сестры Мокоши. На грани стоящие, новыедуши в мир пропускающие», — вспомнились Ягинены слова

— Упыриха — не упыриха, а нежить. У нее ж сестра есть, живая, разве плоха?

— Так на каждой княжне жениться он должен, на каждой! А сейчас, говорят, огня ему надо... А мало... А от рыжих огонь...

На каждой! Так не из-за того Черноглазый Змей Ежку похитил, что приглянулась ему, а оттого, что — княжна! Да рыжая! Да это на скольких же он переженился уже? Сердце кольнуло — то ли от обиды, то ли от ревности. А то ли от ужаса — и за себя, и за Василису. Ах, как бы узнать, где ее держат, уж вместе придумали бы что-нибудь! А может, Василиса придумала б и как вернуть Ежку в живые из нежити. Хоть на то и Ягиня нужна, не Василиса. И ведь знала она, Ягиня, сестра Мокоши! Говорила: «живой или нежитью, заходи». А как — заходить-то?

— Думаешь, почему тут лагерем стоим, дальше не едем?

Ох, отвлеклась Ежка, что-то важное, должно быть, пропустила.

— То Марья ее отравила... Типа, чтоб не смог на каждой княжне жениться, не получил огня, не завоевал землю русскую...

— Вот дура! Только ты-то больно знаешь!

— А кто не знает! От Марьи той лишь кучка золы осталась — Фатима видела.... Хочешь, сама сходи посмотри, за третьим шатром...Говорит, рыжий волос на ней нашел...

— Так ведь и я видела, как она к княжне этой подходила...

— И я!

— И я!

— Да не мог он, врет твоя Фатима! Она ж сына змеева носила...

— Носила или нет, не известно... а волос рыжий был. Будто сами ту кучу золы не видели!

Тут выяснилось, что кучу золы видели не все, и девки, дуры, убежали смотреть.

Ежка же где есть осталась. Не было у нее от Фрола указания за девками змеевыми ходить.

Вот и знай теперь, злиться на Марью или спасибо ей сказать, что землю русскую от змея спасти пыталась. Да ведь, если подумать, еще и неизвестно, что лучше: кукелем Фроловым ходить или невестой змеевой на ложе его ублажать, да детей его, змеев, носить.

О Марье

Про Марью Ежка уже знала. Она на следующий же день к ним в шатер заглянула, якобы о здоровье княжны справиться. Ежка, как обычно, не увидела ее, ибо тело ее к стене развернуто было. Услышала только, как Фрол спросил кого-то:

— А тебе, Марья, что за дело до ее здоровья? Али на жертву злобы своей посмотреть пришла?

Тут шорох раздался, похоже, Марья уж убежать хотела, да Фрол ее удержал.

И телу Ежкину приказ отдал: поворотиться в ту сторону, где отравитель ее стоит.

Ежка, может, еще и подумала бы, куда повернуться, однако тело ее само, видно, все знало. Повернулось точно к Марье. Тут только Ежка ее и рассмотрела. Точно, она это к ней связанной подходила, юбку поправляла, да лицо обтирала. Черноволосая, зеленоглазая.

— Пойдем-ка, поговорим с тобой, — схватил Фрол Марью за руку. Да не дергайся ты, не то все Змею расскажу! — и увел куда-то.

Получается, рассказал все же Змею. Или сам тот проведал.

Круги на земле

И делала Ежка «круги» снова и снова.

Все ходила и ходила, как дикий зверь ходит по периметру своей клетки. То ли выход ищет, то ли просто из всего, что дозволено, максимум берет.

И что же Ежка находила, каких полезностей наузнавала?

Одно, пожалуй, только — что войско Змеево, хоть и немалое, однако ж не несметное. Все его по кругу за два часа Ежка обходила. Охранялось вроде и бдительно, никто не войдёт — не выйдет, постовые каждые сто шагов стоят... а только чуяла Ежка, что если аккуратненько, по-Фроловому, к делу подойти, серым волчком меж кустов проскользнуть... выбраться — дело не хитрое.

Да по-Фроловому, и стражники — что стражники... Минимум трое из них уже ходили к Фролу за лечебными снадобьями. И вот Фрол их знает — то ли от каких имеющихся недугов он их лечил, то ли сам на них новых недугов наслал, а только каждый день все трое поочередно, тайно от прочих забегали. А убегая, стыдливо пузыречки за пазухи прятали. Болеть в Змеевом войске, видно, было не принято. Если понадобится Фролу проход — что сложного в пузыречек правильную жидкость налить, чтоб в правильное время стражнику задремалось?

Иногда и стражники что-то Фролу приносили. Вот вчера, к примеру, притащил один из них толстый холщовый мешок. Всучил Фролу, в сторону отвернувшись, плюнул себе под ноги и ушел. В мешке же шевелилось что-то.

Ежке с ее места сложно разглядеть было, что там, да как, а только Фрол для того мешка притащил большой чан. Не вскрывая, мешок приоткрыл, содержимое в чан пересыпал и крышкой поспешно захлопнул. И ох, как что-то в том мешке извивалась, наружу рвалось, пока Фрол все это проделывал.

Ежке страсть, как любопытно посмотреть было, что там, в чане. Да только Фрол за свои тайны мог быть спокоен, без его указания Ежка никуда не двинется.

Про загадочный чан под носом Ежка не знала, а вот весь периметр Змеева войска — знала. Каждую ложбиночку, каждый кустик, каждого стражника внешний вид и привычки.

Всю болтовню Змеевых девок — тоже знала. И не надоест же, день за днём одно и то же друг другу рассказывать. То перипетии свары двух старших жен обсуждают, решая, кто из них неправее (и по всему выходило, что Анна, хотя, если задуматься, то Фатима).

То о самой Ежке болтают, решая, будет ли Змей на ней мертвой жениться или нет.

А то о Марье спорят до одури: носила она Змеева сына или нет? И если да, то вырезал ли тот его из живота Марьиного, прежде чем сжечь? Ежку от таких разговоров аж передергивало. Девкам же, видно, не привыкать было к зверствам.

Вот только ни про то, была ли битва, ни про то, стреляли ли в Чудище, ни про Василису девки ни разу ни слова не сказали. Эдакие-то болтушки!

Змея же, ни в виде человека, ни в виде Чудища Ежка больше ни разу не видела. Хоть шорох крыльев его и слышала, вроде. Но не говорил Фрол телу ее голову вверх поднимать.

Словом, со всем интересным, что можно было узнать по краю Змеева войска, Ежка уже разобралась. Эх, пора б Фролу ее и в самый центр с каким-нибудь поручением отправить! Василису б найти! Да и посмотреть бы, где Змей живёт, да его военачальники, как у них устроено там все.

Замечталась Ежка — и намечтала на свою голову.

.

Намечтала

На следующий день во время «кругов» произошло странное.

Стражники, которые давно уж на Ежку внимание обращать перестали, сегодня вдруг разом что-то новое в ней обнаружили: смотрели, провожали взглядами, поближе даже подходили.

Может, Фрол что с ее внешностью сделал, пока Ежка спала? Одел там, причесал? Проверить Ежка не могла.

Один из стражников так вдруг Ежкой заинтересовался, что подошёл, пошел рядом. В конце концов, потрогать осмелился, аккуратно так, за щеку. И что Ежке делать? Ежка безответна, как цветок на поле. Да этот стражник что угодно может сделать — Ежке ни ударить, ни убежать, ни прикрикнуть по-княжески.

Ежкино тело продолжало свой путь.

Стражник же ее оббежал, да и пошел навстречу, в глаза заглянул. Опять, было, руку протянул, да отдернул. Ежкино тело обошло его, как преграду бездушную, и продолжило свой путь.

Стражник топал сзади, Ежка слышала. Да что ж это такое с ним? Вот ирод, замыслил что-то!

Однако размышлять, что стражник замыслил, Ежке долго не пришлось. Не прошли они и двадцати шагов, как послышался стук копыт. Наперерез им скакали двое всадников в черном. Ежка таких редко видела и для себя причисляла их к высокому Змееву начальству.

Подъехав, один из них приказал ей остановиться, да так грозно, что Ежка немедленно остановилась, и задуматься не успев. Но то — Ежка. Тело ее, как ни в чем ни бывало, продолжало путь.

Двое перекинулись парой слов на басурманском, из которых Ежка поняла только одно — «Фрол».

После чего ее схватили, посадили на коня перед одним из всадников, и увезли. Куда — долго гадать не пришлось.

Вскоре они были у ее же шатра, где ее сдали с рук на руки Фролу, под его непонятное лебезение о «невестушке», «змеестве» и «радость-то какая, пирком да за свадебку». И ушли.

Фрол же из шатра выглянул, девок крикнул. Девки забегали туда-сюда. Понесли в шатер тяжелые чаны с водами ароматными, цветы, духи, заколки, гребни, пояса, платки, ленты... Почтительно принесли наряд из светлой кожи, золотом да каменьями расшитый.

Свадьба

«Неужто, и правда, свадьба», — ужаснулась Ежка. А ее уж раздели, в чан усадили, принялись омывать в шесть рук. Волосы ее вымыли и распутали, в тяжелые косы заплели. Тело маслами ароматными умаслили. На лице и груди знаки тайные красками нанесли. Потом долго опахалами махали да песни пели. Потом одевать принялись. Снизу — платье тончайшее, шелковое. Сверху — еще одно, тяжелого шелка. Собрались уж главное, тяжелое кожаное платье надевать. Да тут створки шатра отодвинулись — Змей вошел.

Ох, Ежка уж и забыла, как красив он. Высокий, статный, лицо сильное, глаза черные горят. Одно слово сказал — девок как ветром сдуло.

Подошел к Ежке, обошел ее, оглядел со всех сторон. У Ежки ноги подкосились бы, от одного присутствия его, такая сила в нем чувствовалась всепоглощающая, в свой водоворот затягивающая. Тут Ежка даже порадовалась, что тело ее чувства не трогают, хоть достоинства не потеряла перед врагом земли русской. И в прошлые разы он впечатление произвел, да такого не было.

Змей же, прямо как стражник сегодняшний, Ежкино лицо потрогал, в глаза заглянул.

— Тьфу ты... Нежить... — сплюнул.

— А впрочем... — и кликнул девок. Те, будто того и ждали, мигом сбежались.

— Делайте все, как надо. Будто живая она. Будто он — жена моя уже, — сам же сел в уголке и смотрит.

И девки, что Ежку к свадьбе одевали, принялись разоблачать ее. Да не так, как дворовые девки ее, бывало, одевали — раздевали. Ох, отродья Змеевы.

Та чуть ушко прикусит, та по шее проведет, и дальше, лиф расстегивая... Та пальцем губ коснется. Да и сами девки, надо сказать, как-то вдруг полуодеты все оказались.

А Черноглазый сидит, смотрит. У Ежки от одного взгляда этого голова кружилась, то ли от страха, то ли от восхищения, то ли еще от чего. А уж когда девушки все верхние ленты развязали, и горячий воздух тела ее коснулся, а Черноглазый аж привстал, чтобы видеть... И взгляд его с Ежкиным встретился... Никогда Ежка ничего подобного не чувствовала. Внутри горело все огнем, ей ранее не ведомым. Да только Черноглазый тут же снова и сел. Видно, не выражал взгляд Ежкин ничегошеньки, хоть внутри нее и пылало все жарким пламенем. Для него она — как кукла мертвая.

Сидел, одной рукою себя обхвативши, пока девушки не раздели ее полностью.

А тогда встал, девок прогнал (те вмиг разбежались со смехом, будто и не было), подошел к Ежке. Схватил за плечи, еще раз в глаза заглянул. Вздохнул: «Кукла!»

Тут и там погладил, потрогал, ущипнул. Отвернулся. И отошел.

— А впрочем...- будто передумал, резко развернулся, подошел к ней, схватил и впился губами в Ежкины губы. «Ох», — только и смогла подумать Ежка и закрыла глаза.

И пах тот поцелуй злобой, и кровью, и гордостью, и высью неведомой, и силой, да такой, какой не бывает, вспоглощающей и всезатмевающей.

И сила та втянула Ежку в себя, сделав на секунду частью своей, да и отпустила, не отпуская. Ибо не жить теперь Ежке вдали от этой силы, без возможности быть рядом, без надежды хоть раз вновь к ней прикоснуться.

— Ох, — сказала Ежка, и открыла глаза. По-настоящему.

Змей же сплюнул.

— Тьфу ты, дохлятина! Стариком пахнет! — и потребовал вина, которое тут же оказалось у него в руке. Сделал большой глоток, снова сплюнул, потом выпил.

В Ежке же огонь внутри бегал, пылал, разгорался. Все старое, Фролово, сжигал и новым, Змеевым, заменял. Или то ее, Ежкино возвращалось?

— А красота-то какая! — опять подошел к ней Змей. Провел пальцем по Ежкиной шее, схватил за плечи.

Ежка изо всех сил старалась казаться все ещё просто телом.

— Но нет, я на такое не подписывался. Другие пусть, — он бросил ее, развернулся и вышел.

Ежка же осталась. И хотела радоваться избавлению — да не могла.

Ну, а дальше девки вернулись и долго между собой обсуждали, что им-то делать. Потом спорили, кто пойдет спросить, но никто ни в какую не соглашался. Решили снова одеть, хуже не будет, и Ежкин туалет продолжился.

Прикидываться кукелем, когда ты не кукель, оказалось ох, как не просто. Девки-дуры то нечаянно за волос дернут, а то и нарочно перышком пощекочут, смеха ради, ишь, забавницы, Ох, и задала бы им Ежка, дурындам... Однако, самое тяжёлое оказалось — просто стоять, неподвижно стоять. Стоять и гадать — что это было, вообще?

Она же убить его должна!

А если не выйдет убить, то страдать от мерзостей его, приняв на себя тяжкую долю за спокойствие княжества своего.

Страдать! А не вот это вот все.

И тут, наконец, до Ежки стали доходить все преимущества ее теперешнего положения. Все думают, что она — кукель. Рядом — Фроловы снадобья. Самой здесь яды никак возможности нет сделать, хоть травы и разные растут. А вот чужими — как не воспользоваться, раз случай такой представился?

Вариант «убить» вдруг показался не таким уж невозможным.

Дождавшись, когда девки закончили и убрались восвояси, Ежка оказалась у Фролова сундука, принялась склянки одну за другой вынимать да разглядывать. Да как же понять хоть что-то во всем этом... рисунки, письмена, значки... и вроде похоже на то, как Ягиня свое колдовство метила, да другое. Впрочем, Ежка и в Ягинином не разобралась бы. Схватить всего побольше, да бежать! Разобраться и потом можно. Где-нибудь спрятаться, а потом...

Да вот, как потом к Змею подобраться, было пока не понятно. Придется пока здесь оставаться.

Ей ведь и яд-то нужен всего один и его-то — всего чуть-чуть. Где же ты, тот самый яд?

И вдруг Ежка почувствовала сталь кинжала на своей шее. И платок, ее рот затыкающий. И горячий девичий шепот: «Иди за мной».

Что, ещё одна Змеева жена, дура ревнивая? И ведь как прокралась сюда тихо! Прикинуться, что ли, телом опять? Прикинулась..

— Иди! — Кинжал больно поранил кожу, — За дуру меня держишь?

Ясное дело, видела девка, что Ежка своей волей живет. Но попробовать же стоило! Ответить на вопрос ревнивой не-дуры Ежка не могла, кинжал на шее мешал. Только промычала что-то, что должно было означать «нет», и пошла, куда ее влекла похитительница — к выходу.

Да только тут створки шатра зашевелились — кто-то шел сюда.

Обе девушки замерли. Прижались к стене.

Ежка услышала: «Нет здесь никого», — голос Фатимы и удаляющийся девичий шепот, смешки. Ну, конечно, любопытно им. Пришли проверить, увел Змей свою невесту-упыриху на брачное ложе безо всякой свадебки али нет.

Полезным в дурах оказалось то, что нож похитительницы ослабил нажим на Ежкину шею.

Ежка, едва поняв, что заходить никто не будет, быстро отклонилась, присела, и со всей силы въехала похитительнице кулаком в челюсть снизу, как мальчишки дворовые учили.

Не то чтобы идеально получилось, удар получился звучным, но смазанным — похитительница увернулась. И тут же по-девчачьи вцепилась Ежке в волосы. Зато теперь Ежка уже не была в плену, и они абсолютно на равных катались по полу, брыкаясь, лягаясь и царапаясь. Погоди-ка... Да это же... Марья! Только сейчас разглядела.

Марья?!? Разве она не стала кучей золы???

— Ты ведь Марья? — поинтересовалась Ежка, оторвав для этого зубы от ее плеча, но не забывая тянуть на себя волосы ее так, что они вот- вот готовы были оторваться.

— Марья, — подтвердила похитительница, и со всей дури огрела Ежку тем самым чаном, в который Фрол пересыпал вчера содержимое холщового мешка, и около которого она удачно оказалась.

Это получилось весьма больно. Ежка схватилась за ударенное плечо и завыла. Однако ж и похитительница, вместо того, чтобы воспользоваться полученным преимуществом, ойкнула, вскочила и отбежала к стене. Не до конца пришедшая в себя Ежка схватила тяжеленный чан и надела ей на голову.

Из чана сыпались змеи. Марья визжала, то стряхивая, то отрывая от себя змей, то пытаясь снять с головы котел. Дергаясь, будто в конвульсиях, от каждого укуса и натыкаясь на все на свете, она в безумии металась по шатру.

Ежка могла бы считать себя победитильницей, но по ней уже тоже ползали. Она почувствовала укус, потом — еще один.

«У Фрола наверняка есть противоядие!», — мелькнула спасительная мысль, и она снова кинулась к сундуку. Перерывая пузырьки, она чувствовала, как слабеет. Да как же понять-то, что здесь что! И ведь только вернулась в живые из кукелей! Ягиня метила свои зелья вроде и похоже, да не так.

«Стоп. Надо остановиться и подумать», — прикрикнула слабеющим внутренним голосом на себя Ежка. Фрол возился со змеями недавно, а значит, пузырек с противоядием должен быть где-то сверху. Фрол не отличался аккуратностью и вряд ли поставил бы его на место.

Заляпанный жирными руками пузырек она обнаружила во Фроловом закутке рядом с блюдом с остатками утреннего плова. Ох. Хоть бы это был не соус!

Картинка на склянке изображала то ли обмотанную вокруг ноги веревку, то ли змею. Это могло быть как противоядие, так и яд, коим мажут стрелы для онемения конечностей у врага. Но сил искать что-то еще уже не было. Ежкины пальцы уже с трудом удерживали пузырек, а сама она уже не могла стоять и упала со склянкой в руке на пол.

Выхода не было. Или этот пузырек подействует, как нужно, или то, как он подействует, будет уже не важно.

Ежка отпила. Снадобье на вкус и запах было незнакомым, заморским. Полегчало сразу, и становилось все лучше и лучше. Для верности, она смазала укусы и отхлебнула еще.

В углу стонала Марья. Ежка бросилась к ней и осторожно протянула ей склянку.

Пока уже не думавшая ни о нападении, ни о сопротивлении Марья пила противоядие и смазывала укусы, Ежка подобрала ее кинжал, приставила к ее груди.

— Куда ты хотела меня увести?

— В надёжное место, — прошептала Марья. — Спасти тебя хотела! Но теперь лучше... Оставайся. Если захочешь встретиться, приходи к дубу, что между шестым и седьмым постом. После вторых петухов буду ждать тебя там... или вон, — кивнула она на часы, — в 8 утра, — как только Ежка вслед за ней отвела взгляд на часы, Марья резко схватила ее за руку, отвела кинжал от своей груди, и, таким образом освободившись, опрометью выскочила из шатра.

«Вот уже два раза хотела спасти», — подумала озадаченная Ежка. Странные у них тут представления о спасении.

Она огляделась. Да как же ей теперь тут оставаться? Платье порвано, склянки по всему полу валяются, а между ними ещё и змеи ползают.

Ежка бросилась собирать склянки, в безумной попытке сделать все, как было. За этим занятием ее и застал Фрол. Она вскочила, да поздно.

— Ожила, значит? — задумчиво почесал бороду Фрол. — Вон оно как... Это что ж, поцелуй любви, получается, что ли? — и захихикал по-стариковски. — Вот так суженый у княжны! Ох, Лель да Леля зачудят — уноси скорей свой... Ой, не могу... — и еще пуще захихикал.

Ежка решила хихиканью не мешать, помалкивать — оно в непонятных случаях всегда лучше. Да и хорошее настроение Фролово ей сейчас очень кстати. Так что, улыбнулась даже.

— Марью видела? — прекратил между тем свое одиночное веселье Фрол.

Ежка кивнула. Отпираться было бесполезно. Однако ж, получается, знал Фрол, что Марья жива?

— Вот же оторва, сказал же ей... Змея хочешь извести? — опять спросил очевидное.

И Ежка опять кивнула:

— Хочу, — как и с Ягиней, решила лишнего не спрашивать, во избежание.

— Ладно. Помогу я тебе. Только о том, что было — молчок! И сейчас ты тихо-молча тут все уберешь, ночное платье наденешь и спать ляжешь. А я пойду со Змеями говорить. К Марье не ходи, когда нужно будет, я сам вас сведу. Вот только... сначала со змеями разберусь, пожалуй. С этими, — и он кивнул головой на ближайшую из ощерившихся на него из угла гадюк.

Что мы вдвоем только сделать можем

Со змеями Фрол разобрался быстро. Насыпал какого-то порошка в чашечку, поджёг — тут же во всех углах шатра зашевелилось. Аж стены шатра дрожали, как змеи в малейшую щель тыкались, ища место, где Фроловой травкой не пахнет. Самым простым выходом оказался именно выход, и Ежка еле уворачивалась от множества змей, ползущих, ничего не видя на своем пути, к выходу.

— Ерунда, завтра Саид новых наловит, — пробурчал Фрол.

Пузыречки все разбросанные самолично аккуратно собрал. Ежке еще раз велел с Марьей не говорить, никуда не ходить. На ложе лежать, и, что бы ни случилось, кукель изображать.

На том и договорились. Ушел Фрол.

А Ежка лежала, глаз не смыкая, да гадала, что же случиться может. И вот правда ли прям во всех — во всех случаях надо кукель изображать. Решила, что раз она на самом-то деле не кукель теперь, то и Фрола ей слушать не так уж обязательно. В некоторых случаях можно и своей, княжьей волей решить, изображать ли. И что именно.

На том и успокоилась. Принялась о Змее думать — и начала-то, как отравить его, а закончила поцелуем его. Вновь и вновь вспоминала, как губы его прижались к ее, и как стали они одним-единственным целым, и не осталось ничего кроме.

Одернула себя. Как отравить-то его, как подобраться? И тут же опять о поцелуе, о руках его, о запахе. И как у нее ноги подкашивались, а он отбросил он ее, отказался. Разве так должно было быть? Да какого черта, отравить его, зарезать! Вон, и кинжал Марьин Фрол не заметил, так Ежка его припрятала. И снова о поцелуе. И снова и снова. И разве сможет она кинжал в живого человека воткнуть, пусть он и Змей? И снова, как от его прикосновений тело дрожало, огнем пылало. Долго ворочалась, пока не заснула.

Проснулась же только утром. Никто так и не явился, чтоб проверить, как тут Ежка, и что она изображает. Даже обидно немного. Даже Фрол до сих пор не вернулся. Ну да ладно. Хорошо, что забыли о ней.

И тут вдруг Ежка подскочила. Ей же Марья встречу назначила, после вторых петухов! А Ежка петухов и не слышала. Кинулась к часам.

Указатель на хитрых Фроловых часах уже отошел от семи и был на полдороги к восьми, тому времени, что Марья ей назначила для свидания.

Снова на часы засмотрелась. Часы те были сделаны в виде красивой девицы, и девица та плакала. Слезинки копились в левом глазу каменной красавицы и одна за другой падали в чашу, что стояла у ее ног. И из-за того, что слезинки капали, поплавок с указателем на увитом виноградом столбе, о который девица опиралась, перескакивал с одного числа на другое. Числа же те указывали время.

Фигуру эту, тончайше сделанную, Ежка не раз разглядывала, ещё когда кукелем была. Ежка вообще все, что было в шатре, осмотрела весьма досконально за это время, ибо других занятий у нее не было. Ежка не раз себе представляла, что девица та — сама Русь, и плачет она под Змеевой властью, слезы роняет.

Но однажды слезы высохнут, Змеево время остановится, а девица уничтожит того, кто заставляет ее плакать.Впрочем, как уничтожит — непонятно. Да и плакать-то ее, по факту, заставлял Фрол, подливая в специальное отверстие новой воды.

Половина восьмого. И не проспала, и скоро идти. И тут вдруг вспомнилось — запретил ей Фрол к Марье идти. Она, конечно, не кукель теперь, и сама решить может. Вот только Фрол вроде как помочь ей обещал, а значит, если он говорит, что с Марьей нельзя ей встречаться...

Но он же помогал и ей, как и Ежке! Кто мог такое устроить, что все думали, что Марья в кучу золы превратилась, а Марья — вот она, жива здорова? Ясно уж, что не сама Марья. Получается, Фрол. Фрол тоже Змея хочет известь. Вон, со змеями возится. Не иначе, яд подбирает верный против тех, что сами ядовиты...

Вот только почему ж Ежке с Марьей-то общаться нельзя?

Решила пойти, хуже не будет. Особенно, если взять с собой кинжал острый и порошок перечный, который, если в лицо кинуть, надолго человека возможности думать и действовать лишает. Потому что, когда ты чихаешь, что-то другое делать уже вообще не получается.

Ежка уж и порошка себе из Фроловых запасов отсыпала, и пояс кое-как соорудила, в котором кинжал можно спрятать, собралась. Осталось понять, кукелем ли идти, или по ложбинкам и кустам прятаться. Во втором случае, может, и не заметит никто. Но если заметит — всему конец. В первом — точно заметят. И еще вчера это было бы не важно. Но вот какие на ее счёт у стражников указания сейчас, Ежка не знала.

Она уже совсем было решила, была не была, перебираться незаметно, как раздался шорох. Кто-то входил в шатер. Ежка замерла, изображая кукель.

Внутрь проскользнула девушка, вся замотанная в чёрное, да так, что одни глаза были видны.

— Я так и знала, что ты побоишься, — сказала девушка.

— Я не... — начала было Ежка, и тут же поняла, что, во-первых, проговорилась, выдала, что она не кукель. А во-вторых... Глаза в узкой щели для глаз были Марьиными! Ну, точно, и голос ее! Вот ни разу еще с первого взгляда ее не узнала! В общем, ерунда, что проговорилась.

— Я не побоялась. Ты же видишь, я иду! — сказала Ежка.

— Через полтора часа после назначенного?

Ежка оглянулась на часы. Туда же посмотрела и Марья:

— Вот же Фрол! Поплавок на часах переставил! Все предусмотрел! Не хотел, чтоб ты ко мне пошла. Ну, да я и сама ходить умею!

— Почему он не хочет, чтобы мы встречались? А впрочем, ладно. Куда ты увести меня хотела? — задала мучивший ее все утро вопрос Ежка.

— Так и сейчас хочу. Спрячу в надежном месте, а ночью выберемся вместе, сбежим отсюда! Я путь знаю! Доберемся до отца твоего. Есть кое-что, что мы с тобой сейчас можем сделать, чтобы народ наш от Змея избавить, — и Марья торопливо зашептала ей на ухо.

— Да с чего мне верить тебе, ты ж отравила меня? — не удержалась Ежка.

— Отравила? — Марья и глазом не повела, — Нет, только усыпила. Если б ты умерла, Змей просто взял бы Василису, и все... Мы не получили бы...

— Василису! Так он не взял ее! Где она? Не здесь? — вскричала Ежка, а Марья поспешно закрыла ей рот рукой.

— Тихо, — прошипела она, поспешно оглядываясь вокруг, и, найдя, что искала, подтащила Ежку к месту, где в случае чего быстро можно было укрыться в драпировке шатра. После чего обе замерли и долго просто стояли и слушали. Нет, похоже, никто их не услышал.

— Да, — прошептала, наконец, Марья так тихо, что почти и не слышно, — Василиса не здесь.

— Где...

— Дома. Дома она! Змей же стоит здесь, никуда не идет, городов русских не жжет, а вместо этого сам с каждым днем все слабее становится. Не любит он, видишь ли, незаконченных дел.

Говорю ж, мало огня у него сейчас! Надо войско собирать, идти биться, пока слаб он! Ну? Бежим со мной? Потому и с кинжалом первый раз пришла, так и знала, что долго думать будешь!

— Бежим! — сказала Ежка.

Сколько раз об этом думала, круги делая, те и другие варианты прикидывая. Конечно, бежать! Да только вдруг остановилась. Похоже, Фроловы она мысли тогда думала, не свои. Будто не только телом ее, но и разумом завладел тогда Фрол. Куда бежать? Разве не мечтала она попасть в Змеев лагерь, чтобы слабость его узнать? И сейчас она здесь, и все ее кукелем считают... Положим, Марья объяснила кое-что, да только больно сложный то способ Змея извести. Да и как знать, верный ли.

Со всем доверием

Когда Фрол вернулся, принеся с собой завтрак, Марьи уж давно не было. Ежка же сидела, обхватив колени. Думала.

— Ходила к ней, — констатировал Фрол. — Или нет, она приходила! Вот же оторва, ничего не боится. Ох, знал я, что здесь мне надо быть, да не мог никак... Будто не предупреждал я тебя! Ну, рассказывай. Что в этот раз Марья учинила?

— Ничего... Ладно... Только сперва ты скажи! Почему не хотел, чтобы мы виделись?

— О как. А того, что она тебя сначала отравила, а потом чуть не зарезала, тебе мало, значит?

— Так она же не со зла! Она ж, чтобы Змей сильнее не стал, новые княжества не жег! Цели-то одни у нас! Она тоже княжна русская!

— А тебе если не со зла, так и помирать не страшно? Да и много ты знаешь о ее целях. Княжна- то она русская, да жена — Змеева. И не знаешь ты будто, что в животе она сына Змеева носит? Или не знаешь, может, что отец и братья ее со всем войском стоят статуями каменными у городских стен? А что, если Змей, к примеру, пообещал ей оживить их за услуги какие-нибудь? Оживить и, к примеру, старшими по всей Руси сделать? Словом, цели Марьины мне не ведомы. А ежели думаешь, что тебе ведомы, так это ты зря.

— Пообещал... оживить... — залепетала Ежка

— Да может и не пообещал, я ж там рядом не стоял, воробушком мимо не пролетал.

— Да нет, как же... Нет, не может быть! Тогда зачем бы Змей сжег ее? Или ... Он сжег, а она спаслась, и теперь подластиться к нему хочет?

— Сжег? Да когда ж это он ее сжег?

— Ну, сжег бы, если б ты не помог.

— Вот оно как, — почесал бороду Фрол, — и как, она говорит, я помог ей?

— Ну как, накидкой той волшебной, от огня спасающей, что ты ей одолжил...

— Накидкой? Хм... допустим. И как же там все было?

— Ну, — принялась Ежка пересказывать только что услышанную от Марьи историю, — Змей взбешенный пришел, когда Марья да еще несколько Змеевых жен что-то там делали.... Да давай их проверять, одну за другой. Каждую за плечи брал, в глаза смотрел да обнюхивал.

— Запах страха искал, должно быть, — прокомментировал Фрол.- А может, и яда запах. Или твой запах, Есении.

— Когда же до Марьи дошел, она, хоть и обмерла от страха, все ж думала, ничего, обойдется. Он уж было отпустил ее. Да тут Фатима прибежала, начала что-то Змею на ухо шептать, тот аж искрами пошел. Схватил снова Марью за плечи, да как рявкнет на нее! Она только накидку волшебную в кулачке сжала, да Мокоши мысленно пропела, что не забыла, как ты велел, несколько мешочков золы особой под юбками привязать.

Змей же начал вертеть ее, да обнюхивать, тут и рыжий волос, откуда ни возьмись, нашелся. Он Марью за косы схватил, из шатра выволок, на несколько саженей откинул.

Марья же со страху вся сжалась, да все ж успела накидкой твоей голову прикрыть, и шнурки на мешках с золой дернуть, чтоб рассыпались они... А другого ничего не успела. И понять ничего не успела, только почувствовала сначала жар безумный, потом холод, а потом ничего...

Ночью, говорит, от свежего воздуха проснулась и поняла, что спит прямо на земле, золой засыпанная. Выбралась, кучу поправила и прятаться пошла в месте, что заранее с тобой присмотрела.

— Умно, — только и сказал Фрол, и замолчал надолго, обдумывая услышанное.

— Ты будто не знал всего этого.

— Не знал. И накидка-то — каково придумано! Надо, и правда, раздобыть такую или сделать. Полезная вещь, могла б пригодиться.

— Ты хочешь сказать...

— Вот именно! Не давал я ей никаких накидок! Да и нет таких у меня. А хотелось бы.

— А как же тогда, когда ты про ее вину понял и из шатра вывел? Разве не помог ты ей?

— А как же, помог. За желание. Пообещал Змею не говорить ничего. И не говорил!

— Ох, — только что и сказала Ежка. — Получается, что...

— Что я уж и не знаю, как такую историю с ложным сожжением и кучей золы организовать можно было без Змеева в том участия. Еще и меня туда приплела! Ишь! — и Фрол ругнулся по-басурмански.

— Получается, что... Ох, что же я наделала! — запричитала Ежка.

— Вот те пнем по лещине! — удивился Фрол. — Ты-то что наделала?

— Сказала ей тайное слово! Чтоб батюшка с матушкой ей поверили! За свою приняли! Она ж сказала, что у Змея огня сейчас мало, и чем дольше он здесь без дела стоит, тем меньше огня становится! И что самое время объединить соседние княжества — всех, кто еще остался, всех, кто успеет! Объединить, да и напасть! И к моим поскакала! С моим словом тайным о доверии!

— Ох, змей, да лиса! — расстроился Фрол.

Ежка же лишь в ужасе затихла, пытаясь представить опасности, которым подвергла собственное княжество... Она ж там все разнюхает... Она ж... Почему! Почему ты не сказал мне! Одна надежда, что... Почему ты не сказал!

— Да я разве знал. Кто вас княжон поймет, что там у вас на уме. Сама говорит, Змея извести хочу, а сама смотрит на него, как кошка на сметану, да от одного его прикосновения млеет. Тьфу...

— Мне надо бежать. Догнать. Успеть первой, — и Ежка схватилась за кинжал и обуваться.

— Куда бежать! Змей увидит, что тебя нет, знаешь, что будет? Не поздоровится твоему княжеству, со сфендонами там или нет. Тебя сюда зачем привезли? Жертвой быть или женой Змеевой. Вот и будь, той или другой. А если уговор нарушишь, он его тоже держать не будет.

— Ладно, — остановил он ее возражения знаком руки. — Я сам туда, к твоим полечу. Мне это быстрее и сподручнее.

— Ты же вот о чем подумай, — продолжил он, чуть погодя. — Войску отца твоего, если соберет он его, чтоб до Змея добраться и убить его, все войско Змеево перебить сперва надобно.Тебе же, чтоб до Змея добраться — лишь головой кивнуть, улыбкой поманить. Вот и пользуйся. Успей прежде, чем войска столкнутся, много жизней спасешь.

— Фрол, Фролушка, да что же делать мне, как извести его, — чуть не в ноги ему кинулась Ежка.

— Не знаю я. Не знаю пока. Знаю, что резать его пытались и травить, да камнем по голове били... Да нипочем ему. Ищу я средство, да не нашел пока. Вот и ты ищи. А я пока родителей твоих от действий непродуманных предотвращу. Напиши, что ли, записку какую, чтоб поверили мне.

Ежка торопливо накидала коротенькую записку. Фрол кинулся о землю, оборотился соколом. Взял записку в клюв и улетел.

Марья в лесах и полях

Способ незаметно выбраться из Змеева лагеря Марья выведала за желание у Фрола уже давно. Да и цвет змеевой одежды помогал — трудно заметить черную кошку ночью. Она легко по кустам да ложбиночкам добралась до нужного поста.

Из брыкающегося мешка выпустила вчера еще пойманного кролика, который со всей дури ломанулся в кусты и дальше, шумя и увлекая за собой стражника Дилшода.Марья незаметно проскочила за его спиной и спряталась за ближайшим деревом. Здесь, как и говорил Фрол, густой лес и кусты подходили к лагерю совсем близко, так что скоро уже Марья была вне видимости.

Она примерно знала, в какой стороне находится Ежкино княжество. Полная луна светила ярко, и, ориентируясь по ней, Марья двинулась в путь. Густой лиственный лес, с подлеском и буреломом, она преодолела на удивление легко, перебираясь по поваленным деревьям.

Яркого света луны на счастье, хватало. Она всегда хорошо видела ночью, но ходить по ночам в лесу раньше не пробовала. Чаща быстро сменилась ельником. Высокие деревья, подобно колоннам, уходили в небо, земля же была чистой и мягкой, идти по ним — одно удовольствие. Марья молилась, чтобы не встретить волка, или медведя, да даже и кабан был бы опасен. На счастье, никого из лесных зверей она не заинтересовала. Лес будто пустой был, лишь филин угукал изредка вдалеке.

Будто кто-то вел ее, показывая легкий путь, подумала она уже потом, когда через много часов, уже под утро выбралась на поля, что окружали город.

Просто подойти к воротам и постучать, решила она для себя. Стражники не поведут ее ночью к князю, но, должно быть, найдут место, чтобы она могла немного поспать.

Однако стоило ей ступить на поле, как везение ее закончилось.

Она услышала голоса — слов было не разобрать, но говорили на Змеевом языке. Марья поспешно присела, и высокие колосья скрыли ее с головой. Однако всадники — теперь она уже видела их силуэты — несколько мужчин на конях двигались в ее сторону. Заметили или нет?

— Да тебе вечно то русалки мерещатся, то цветы папоротника, — сказал на змеевом один из них. Теперь Марья уже могла разобрать и слова.

— Да точно говорю, вон там где-то, во ржи, — и второй махнул рукой в направлении, очень близком тому, где пряталась Марья.

— Сейчас позову Страха, он быстро найдет твоего зайца,- сказал третий по-русски и свистнул. На свист со стороны леса к нему уже бежал громадный лохматый пес.

«Странно, в змеевом войске нет собак, он их ненавидит», — подумала Марья.

Но удивляться было некогда. Если до этого она еще думала бежать, в случае чего, в лес, то только не теперь. Страх, уж конечно, найдет ее — и в лесу, и в поле.

О, перечный порошок! Что может быть лучше против собаки. Она вытащила из кармана коробочку, проверила, на всякий случай, и кинжал.

— Вот она, — схватил ее за шиворот и вытащил изо ржи кто-то ранее не замеченный ею. Четвертый, непонятно как бесшумно подкравшийся сзади.

Тип был раза в полтора ее выше и раз в пять сильнее. Болтавшаяся на высоте около локтя над землей Марья наугад ткнула назад кинжалом, но не попала. Тип бросил ее на землю и, она даже не успела понять как, вывернул ей руки, мгновенно стянув их заранее готовой, видимо, на такие случаи, веревкой.

Почти тут же над ее лицом оказалась скалящаяся громадная морда лохматого черного пса. Страх оправдывал свою кличку. С торчащей во все стороны шерстью, горящими ненавистью глазами и слюной, стекающей с обнаженных клыков, он напоминал бы голодного волка, а не собаку, если б не черная шерсть. Марья попыталась повернуться на живот, чтобы, если цапнет, то хоть не в лицо. Но тут Страх был отброшен весьма болезненным, судя по скулежу, пинком в сторону. Огромная пасть его, пролетая, щелкнула у Марьи над носом.

— Убери своего пса, Иван, — сказал пленивший Марью мужчина на змеевом. — Он и так уже два раза портил нам товар!

— Не смей бить мою собаку, Тимур, — сказал Иван на русском, схватился за меч и моментально оказался рядом. — Половину добычи выслеживает Страх!

Остальные уже тоже подъехали.

— Дома будете драться, — сказал примирительно тот, что говорил о русалках , и Тимур, который тоже было вынул свою кривую саблю, спрятал ее в ножны.

Похоже, тот, что говорил о русалках, был у них старшим, ибо разговор о псе на этом был закончен.

Теперь все они с любопытством рассматривали Марью. Она тоже оторвала лицо от земли и посмотрела на них. Так себе лица. Не из тех, с кем захочется делить свой утренний пирог с медовухой.

— Змеева, — утвердительно сказал Тимур, — она — труп.

— А мы — богачи, на неделю-другую, — это уже Иван.

— А я то было обрадовался, что девка, — с сожалением сказал третий.

— Князь даст за меня гораздо больше, — заговорила Марья. — У меня для него важное сообщение, он хорошо вам заплатит за возможность получить его!

— Вот как? И что же за сообщение?

— Я не скажу вам.

Иван приставил к ее лицу кинжал.

— Иначе сообщение потеряет всякую ценность! — затараторила Марья. — Князь единственный должен получить его, а не первые путники на дороге.

— Мы кажемся тебе «путниками»?

— Нет. Нет! Просто спросите у Князя! Просто скажите, что Марья привезла сообщение от Ежки! Он щедро наградит вас! А если нет, что вы теряете? Вы всегда успеете продать меня Змею.

— Она права, — сказал Тимур. К тому же, раз нам не надо продавать ее Змею...

— Угомони свою похоть и хоть немного включи мозги, — прикрикнул на него старший.

— Князь даст вам столько, что за серебро и бусы лучшие девушки в кабаках Приречья будут рады вам, — поспешно сказала Марья. Княжне не положено знать такие вещи, но она знала, и вовремя вспомнила.

— Приречье? Она тупая змеева девка, но она права! — Тимур снова воспрял духом.

Мысли ночных охотников быстро сменили свое направление. На голову Марье надели мешок, положили ее на коня и куда-то повезли.

Выждав, когда разговор станет особенно горяч, они потихоньку начала искать — перед дорогой она зашила в складки платья несколько стилетов — она видела такое у Есении, и решила, что стилеты могут пригодиться. Жаль только, она никогда не училась пользоваться ни ими, ни кинжалами. За княжон это обычно делают другие люди.

Между жертвой и женой

Ежка после того, как Фрол улетел, еще долго сидела, колени обнявши. Да что ж она творит-то! Еще одного, непонятно кого, со своим доверием к родителям отправила! Что она знает, про Фрола этого! И кто еще ведает, кто из них правду говорит, он или Марья!

Теперь двое к ее родителям от ее имени придут, да с разными песнями. А впрочем…

Ладно. По крайней мере, знать будут князь с княгинею, что дочь их жива. Да и два разных лучше, чем один. Из двух возможно врущих источников кой-какую правду все ж таки можно извлечь. Они ж ее знают, правду-то. К тому ж и в Марьино, и в Фролово послание Ежка тайное слово вставила, никому, кроме Василисы, не заметное. Хоть и со всем доверием, а пусть не очень-то доверяют.

Только б Василису позвали, без нее не поймут. Ну, на то Ежка повлиять уж не может.

А стало быть – надо думать, на что может повлиять. Подобраться к Змею ей теперь не трудно. Вот только как его известь?

Ежка встала, подошла к зеркалу. Волосы причесала да уложила. Лицо водою душистой омыла. Щеки бледные пощипала. Губы маслом розовым натерла. Платье расправила.

Что ж. Между жертвой и женой она выбирает – женой. Жене больше воли и больше возможности близко приблизиться. Так близко, что все поймешь, даже слабость Змееву. И звать ее будут отныне не Ежка. Есения. Ясная. Чтоб не колоть всех по мелкому, а мысли и глаза чтобы ясные были. Чтоб видели все, каждую возможность, каждый шаг, что к цели ее приблизит.

Есения приподняла тяжелое кожаное платье свадебное, что так на нее и не надели. Видела она Змеевых жен. Ничего совсем уж ужасного с нею не случится. А что случится…

Вот мы и посмотрим, что случится, да как это правильно повернуть.

Красивое платье. Примерила. Ох, и хороша же она. Каменья драгоценные огнем горят, да огненных волос ее и глаз не затмевают. Теперь исчезающую полуулыбку добавить, как тетушки Василису учили, когда за Светозара ее думали сватать, а Ежка подсматривала… И взгляд… И разворот плеч…

Вот так, Змей. Твоя жертва готова. Она жаждет сделать жертвой тебя.

И при мыслях этих о встрече со Змеем Есения развеселилась и протанцевала по комнате несколько па новомодного танца. Потом развеселилась еще больше, тяжелое платье сняла и попрыгала, покружилась, уже по-дикому, по-ежкиному. Выглянула через щелочку из шатра. На дворе смеркалось. Лагерь жил своей жизнью. Так. И что же Есении делать дальше?

Третий поцелуй

Целый день Ежка без помех рылась во Фроловых пузырьках и склянках. Кое-что разобрать все же удалось, и она отложила в сторонку то, что может пригодиться.

К вечеру она была готова. Сделала и пояс с самым необходимым, зашила и несколько найденных у Фрола небольших, но очень острых ножей в складки платья. Вот только — что дальше-то? Может, все ж Фрола дождаться? Может, родители с Василисой, да с помощью Фрола и Марьи найдут, как Змея уничтожить? А Ежке — что ей делать скажут?

Вот только завтрак, принесенный Фролом, был съеден еще на завтрак. И ничего другого съедобного в шатре не было. Ежка аккуратненько раздвинула занавеси полога, одним глазком выглянула наружу.

Над лагерем спустились ночь и тишина. Изредка доносилось ржание коней, или крик ночной птицы. Еще реже, и откуда-то издалека — гогот войсковых, играющих, должно быть, в кости.

Ежка выглянула чуть больше. Темнота совсем другого рода, чем в шатре, окутала ее. Множество созвездий усыпало черное небо. Очертания и тени окружили ее. Чуть прохладный ветерок ласкал лицо. Как же давно она не видела настоящей летней ночи!

И тут от прогоревшего уже костра донесся слабый дымок с запахом свежезажаренного мяса. Ежка оглянулась. Да разве кто заметит, если она потихоньку подойдет к костру и посмотрит, не осталось ли чего съедобного?

Ежка выскользнула из шатра, еще раз оглянулась и потихоньку пошла к костру. Не пройдя и половины пути, она услышала над головой шорох крыльев. Ночь вдруг сгустилась. Ежка подняла голову и увидела огромную крылатую тень, закрывающую луну и половину неба.

Черт! Кукелем! Ей же надо притворяться кукелем! Или уже не надо? Ежка окончательно запуталась, однако, на всякий случай, опустила голову и побрела неверной кукелевой походкой дальше. Еще шорох крыльев — и небо вдруг снова очистилось, луна опять освещала поляну и костровище.

Только сейчас Ежка увидела, что у костра кто-то сидит. Однако, останавливаться было уже поздно.

Чем ближе Ежка подходила к костру, тем больше ей хотелось развернуться и убежать, да не в шатер, а куда подальше, в лес, в поле, в овраг, где не найдет никто. Уйти в леса и жить Ягинею...Что она, маленькая Ежка, может против того, с кем столько князей и богатырей не справились?

У костра сидел и смотрел на нее ни кто иной, как сам Змей. Хорошо, хоть в темноте не видно, какой красивый.

Нет, так дело не пойдет. Она не будет его бояться. Ежка вспомнила, как встретила его в первый раз — черноглазый ловкий парень, наглец, который вдруг поцеловал ее — первым и единственным среди всех мужчин, да так, что у Ежки ноги подкосились. И дышала Ежка тем поцелуем еще долго, будто на крыльях взлетая.

Ежка, правда, потом себе говорила, что это от того боба-перепрыгни-стену, что Ягиня для Рыся дала, а Ежка сначала сама чуть не съела. Впрочем, не о том она! Перед ней — просто смазливый черноглазый нахал, так и надо к нему относиться! «И называть я его буду Черноглазым, а не Змеем никаким», — сказала она себе, и бояться почти перестала.

Нахал же так и сидел, глядя на нее с любопытством, голову чуть вбок наклонив. Ни шагу вперед не сделал, ни слова не сказал.

Когда же Ежка подошла (она планировала, не глядя на красавчика, по-кукельному взять какой-нибудь еды, да уйти — вот только еды никакой видно не было), Черноглазый, все так же не соизволив встать, протяжно произнес:

— Похоже, изголодалась невеста моя. Наконец-то, — и ухмыльнулся насмешливо.

У Ежки же от голоса его внутри все огнем запылало, водоворотами пошло, а ноги подкосились будто. Заметил ли? Ежка изо всех сил пыталась не подать вида, что она уже не кукель, и продолжала идти, мимо Черноглазого, к котлу с остатками плова. — Помнишь наш первый поцелуй? — продолжал Черноглазый. — Горячий! Ты его не ждала тогда, да? Со сталью и перчиком. И знаешь, что в нем было самое лучшее? Что я тогда не знал еще, кто ты. Что ты — княжна, а значит, невеста моя. Но в ту же секунду понял, что быть тебе моей, а мне твоим.

Ежка продолжала идти.

— Не с поцелуя даже, а с момента, когда ты в меня кинжалом тыкать пыталась, а я тебе руки за спиной скрутил. Вот тогда я первый раз к тебе прикоснулся.

Только бы не дернуться, не подать ни малейшего знака!

— Ты же тоже тогда это почувствовала? Или позже, когда я, незнакомец, поцеловал тебя, а ты не отдернулась?

Вообще-то, она тогда двинула ему ногой промеж ног! Забыл? А, ну да, она же не попала.

Ежка по-кукельному остановилась над котлом с пловом, пыталась соскрести остатки со стенок — и не могла. И не потому, что их было, прямо скажем, немного, да и подгоревшие к тому же. А потому, что от голоса Черноглазого, от слов его, перед глазами огонь пылал, руки не слушались, а тело... Тело хотело такого, что и понять невозможно.

— Второй же поцелуй был с гнильцой, да с тухлятинкой, — задумчиво продолжал Черноглазый. — Но разве не третий все решает? — Он подошел, схватил Ежку за плечи, развернул к себе и впился в ее губы.

И этот поцелуй решил все. Руки Ежки обмякли, выронили ложку и чашу. Ноги подкосились, и она упала в объятия красавчика, который продолжал целовать ее. И Ежка ответила, и сама больше не понимала и не помнила, что делает.

Однако Черноглазый остановился. Ежка открыла глаза. Он опять ухмыльнулся:

— Ты, кажется, была голодна?

Через пару мгновений в руке у присевшей, не в силах стоять, на бревно Ежки оказался клинок с насаженным на него огромным куском ароматного, сочащегося соками жареного мяса.

— Поешь пока, — сказал Черноглазый, будто и не было сейчас ничего, — силы тебе пригодятся.

Шагнул назад в темноту и исчез в ней.

Ежка сидела на бревне и пыталась понять, что это было. И было ли? Только серебряный клинок с куском мясом говорили о том, что ей это все не привиделось.

Ежка не знала, что такое любовь. У певцов было много песен об этом, да только ей больше нравились про дальние странствия, про чудеса заморские, про битвы великих богатырей. Она не помнила, чтобы хоть в одной песне слышала о таком... о том, что она чувствовала, когда Черноглазый смотрел на нее, или прикасался, или целовал, тем более. Вот про поцелуи в песнях было. И еще про то, что чувство любви — особое, ни на что не похожее... Чем-то особым это точно было. Выходит, это и есть — любовь?

Ежка вздохнула... и вдохнула аромат мяса. И вдруг почувствовала себя зверски голодной. Она впилась зубами в мясо и не остановилась, пока не съела его все. Только тогда она подняла голову — и увидела прямо перед собой огромное Чудище, покрытое то ли каменной, то ли металлической чешуей. Одна только голова Чудища была размером в пять Ежек. Его кожаные крылья были сложены, размером же превышали самые высокие деревья.

Чудище сидело, затаив дыхание, и, не мигая, смотрело на Ежку огромными черными глазами. И в двух глазах его, цвета такого же, как у Черноглазого, отразились две Ежки в белых шелковых платьях, и костровище, и горящие костры... А ведь не было вокруг никаких костров. Ежка завороженно смотрела в глаза Змея, и в глазах тех разгоралось пламя. А потом Чудище открыло пасть и... Ежка, кажется, потеряла сознание.

Чудище-змей

Данила и Василиса

Василиса и раньше редко плакала. И в тот день, когда шла она босиком по полю в одной длинной тонкой рубашке, а над нею кружил громадный Змей, и хотелось бежать, а лучше исчезнуть, но только не делать шаг за шагом вперед к своей погибели — в тот день она решила, что не будет плакать. В этом не было ни пользы, ни смысла. Она представляла в голове снова и снова, как Змей будет убит, а его войско разгромлено. Как она уничтожит Змея сама. Как его убьют отцовские богатыри. Как его заманит в хитрую ловушку Данила. Она представляла и шла вперед — шаг за шагом.

Тем утром она, когда последние приготовления были закончены, Василиса молила богов, чтобы Змей не забрал ее и не сжег город. Молила и Рода, и Перуна о защите и силе, молила и Ярило, чтоб выжег мерзкое зло, и Стрибога даже молила, чтобы, подув ураганом, сдул с их земли проклятое чудище.

Что ж, Змей не забрал ее и не сжег город. Он выбрал Ежку. Но Василиса разучилась плакать. Впрочем, и улыбаться тоже.

Ничего не закончилось в тот день. Войско Змея стояло недалеко от княжества — не нападало, но и не уходило. Василиса то сидела с отцом и богатырями над картами, продумывая те и другие варианты сражений — и пока не найдя ни одного победного. То пропадала с Данилой и другими мастерами у него в мастерской — изобретая оружие, способное принести победу — и пока не изобретя. И больше ни разу не вспоминала тот день. И ту ночь. Но Данила... Да, он, очевидно, помнил.

Данила заходил по пять раз на день.

— Я придумал! — эта фраза звучала непрерывно.

По большей части, Данила нес полную чушь. А когда не нес чушь, то молол нелепицу, а если нет... Но Василиса слушала. Не тот человек Данила, чтобы средь его белиберды не мелькнуло, раньше или позже, что-то ценное.

Василиса понимала, чего ради он заходит так часто, даже если и сам знает, что нет в его шелухе и зернышка. И была рада. Если бы не заходил он, Василиса, вероятно, заходила бы сама.

— Я придумал! — сказал Данила сегодня, когда зашел к ней в третий раз.- Хоть это и не по моей части, но это сработает!

«Не по моей части»? Возможно, ей стоит все же перестать слушать все, что он говорит. Тогда он будет искать решения, а не поводы для встреч.

— Помнишь, я рассказывал, что мы как-то с мальчишками заблудились у Ягиненых болот? И уткнулись в невидимую стену? И она стрясла с нас десять беличьих шкурок за боб-пройди-сквозь-стену?

— Да, точно! Охотники говорили, она там иногда этим промышляет. И ты можешь сделать такую стену? Вокруг города?

— Нет, ну... колдовство не по моей части... Но вот если, может, пойти к Ягине...

— Ягиня не вмешивается в дела людей, — вздохнула Василиса. — А Ежка еще и говорила о клятве, что она дала Змею ничего против него не делать.

— Да и к тому ж, не стена то, а морок. Она ж развеивается, — добавила она чуть погодя, когда стало понятно, что возразить Даниле, к сожалению, нечего.

— Да? Откуда ты знаешь?

— Рассказывал кое-кто. Жадный. А впрочем, не важно. Знаю. Морок это.

— Да тут уж хоть мороком, хоть пороком! Добыть бы у нее эту... Ну из чего она стену эту делает.

— И как же добыть, раз продать она не захочет? — покачала головой Василиса. — А впрочем, мысль хорошая.

Совсем другие, не слишком хорошие мысли бродили сейчас в голове Данилы. Сказать он не осмелится, а только взгляду-то не прикажешь. Взгляд блуждал по Василисе, и не заметить его было не возможно. Свои мысли о том же Василиса всегда гнала прочь, отогнала и сейчас.

И дело даже не в том, что отец проклянет, и будет прав — прежде всего, об интересах княжества должна думать княжна — не за человека замуж выходить, а княжества объединять. В этом смысле она еще с рождения жертва, еще до того, как Змей свои требования выставил.

Но и не в этом дело. Дело в том, что с тех пор, как Змей забрал Ежку, не могла Василиса думать ни о чем другом.

Та ночь с Данилой, страшная и восхитительная одновременно, когда Василиса думала, что нет у нее будущего, больше не повторится. Она сделает для этого все.

— Поговорить с Ягиней по-хорошему, вдруг, да и получится что, — сказала Василиса вслух.- От тебя же, лучший мастер княжества, мы ждем совсем другого. Того, что только ты можешь сделать. Защита, Оружие. Механизмы, а не колдовство.

— Нуу, я, признаться, надумал кое-что, — сказал, оторвав от нее взгляд, Данила. Не хотел говорить, пока у самого в голове не сложится. Против Змея. Хорошая вещь может выйти!

— И что же, что ты придумал?

— Карусель огненную.

В тот вечер они засиделись допоздна, обсуждая огненную карусель. С утра же Данила получил распоряжение немедленно ее доработать и изготовить. И позволение использовать для этого все, что посчитает нужным.

Данила к себе шел, как на крыльях летел. Впервые за долгое время увидел он в глазах Василисы надежду. И руку его, как бы случайно на ее руку положенную, Василиса приняла, руку свою не отдернула. И про карусель мысли кой-какие новые появились. Ох, и устроит же Данила Змею проклятущему веселуху!

И закипела в мастерских работа. И завелась в княжестве надежда.

Княжну за бусы

А на следующий день мальчишка из тех, что вечно трутся у богатырских конюшен, принес отцу письмо.

«Великий князь!

У меня для вас весть от Есении. Я бежала от Змея, но была захвачена разбойниками.

Умоляю вас дать этим людям то, что они просят, и выкупить меня, чтобы я смогла передать ее послание лично. Оставьте в полдень под большим круглым камнем у Русалкиного брода требуемое. Для меня это вопрос жизни, молю.

Княжна Марья, дочь князя Берендея».

Письмо было написано изящным женским почерком, но на грубой кабачной бумаге и дешевыми чернилами.

Снизу корявой мужской рукой неумело были приписаны требования: два фунта серебром и две дюжины женских бус.

Ясное дело — подонки одной из разбойничьих шаек, коих много сейчас кружило по их полям и лесам. Налетели, как стервятники, туда, где неспокойно.

Отец, когда услышал, что речь — о вестях от Ежки, согласен был заплатить первую запрошенную цену:

— Я дам им все, что они просят, и в три раза больше. А если это неправда, если они нашли какого-нибудь умелого писаря... Я немедленно устрою облавы на все разбойничьи шайки от княжества Мстислава до княжества Берендея! — он, конечно, прекрасно знал, что не сможет сейчас это сделать — богатырей не так много, и в городе каждый защитник на счету.

— Даже если это не Марья, мы просто потеряем деньги. Потерять возможность получить весть от Ежки — гораздо страшнее. Меня беспокоит другое, — начала Василиса.

— Они, кстати, странно мало просят за целую княжну.

— У разбойников своя логика. Если б они предлагали ее отцу, то да. Но отец Марьи теперь — каменная статуя. Меня беспокоит другое, — продолжила она. — Что, если, получив выкуп, они вовсе не отдадут ее нам? А вознамерятся продать ее теперь уже Змею?

— Им на такое не хватит ума! — стукнул кулаком по столу отец. — Но, впрочем, ты права,- тут же добавил он. -Им может хватить глупости!

Княгиня-мать и Василиса помнили Марью — но только совсем еще ребенком. В тот раз, когда ее отец и князь Златояр сговорились обвенчать старших детей, Светозара и Василису, и по поводу помолвки устроили пир, Марьи не было. Князь Златояр на соседский пир приехал с женой и сыновьями, без дочки, младшей и единственной.

«Сыновьям — на Есению посмотреть, да другие возможности не упустить, а свою невесту — спрятать», — насмешничала тогда мать, — «Златояр свою красавицу от людских глаз прячет, а кому интересно — самолично портреты показывает. То ли некрасивой дочурка растет, то ли, наоборот, такой красивой, что для себя бережет».

Как давно это было, и как хорошо. Василиса со Светозаром парой были бы красивой, и правили бы мудро. Хоть и не любила она его, а жили бы спокойно, не чувствами, а разумом. И о Змее тогда никто еще и слыхом не слыхивал.

Передавать выкуп и забирать Марью вызвался Никита, тот самый паренек, которого отец чуть не убил в день Жертвоприношения, — впрочем, если бы за него это чуть не сделал Ежкин похититель. Пролежав тогда в горячечном бреду неделю, на восьмой день Никита встал. Только на богатырях так быстро затягиваются раны, тем более такие.

Пареньком, правда, назвать его теперь язык бы не повернулся. Ни дурачливой улыбки, ни расслабленной безбашенности и полудетской наивности. Никита смотрел жестко, решительно, собранно. За неделю он повзрослел на несколько лет.

Отец согласился.

Огненная пляска

Первым, что Ежка увидела, когда очнулась и открыла глаза, были высоченные сводчатые потолки, уходящие куда-то вверх и в бесконечность. И там, в самом верху, кажется, было видно несколько звезд. Ежка огляделась — она была в изящной зале с колоннами, с потолками столь высокими, что не было видно, где они кончаются. По стенам горели факелы. Похоже, была ночь. Та ночь? Или другая, через много-много ночей? Она оглядела себя — все в том же платье, и даже пояс с добытыми у Фрола штучками на ней. Она лежала на жемчужного цвета простынях на ложе, которое уместило бы и дюжину человек.

Почему она здесь? Куда делось Чудище? И почему она одна? Ежка двинулась к краю ложа... и тут увидела его. Все тот же черноглазый нахал в том самом черном плаще, в котором она увидела его в первый раз. Ежка вдруг поняла, чего она хочет на самом деле.

Он держал в руках два кубка. Нет, не она будет пить у него с руки. Он у нее. Есения встала, шагнула ему навстречу. И поцеловала, первой.

Их поцелуй длился, кажется, вечность, и уносил в ночь, в огонь, к звездам. И вскоре не было у него бокалов, а на нем плаща. И не было на ней платья и пояса со штучками. И не было больше у них имен. И не было у них ни прошлого, ни будущего. И не было их самих, а был лишь огонь. И были они языками единого пламени, взрывающимися в ночи во вспышках экстаза и тут же возгорающимися вновь, чтобы танцевать друг вокруг друга, друг с другом, друг в друге. И гореть, не сгорая, огнем блаженства, замирая, соединяясь, в предчувствии новой вспышки, и вспыхивать вновь и вновь.

Ежка не знала, не помнила, сколько все длилось и когда закончилось. Но когда луч солнца разбудил ее, первым, что она увидела, обернувшись, было его лицо. Она не видела еще в своей жизни ничего прекраснее. Он тоже смотрел на нее, и, кажется, тоже не видел ничего в своей жизни прекраснее, чем она, Есения. И он улыбался — по-другому, не насмешливо, а так, что... Есения же боялась сказать хоть что-то, боясь все испортить. Они снова потянулись друг к другу и снова любили друг друга, еще и еще.

Пламя их любви зажигало, сжигало и вновь возрождало ее, снова и снова. Оно будило в ней неведомые прежде желания, уносило в удивительные миры, рождало в ней странные мысли. О высоте, о звездах. О пространстве, что неизмеримо, и силе, что невозможна.

И так продолжалось весь день, и всю ночь. И следующий день, и следующую ночь. И еще, и еще.

В то первое утро он вывел ее на террасу. Замок Змея располагался высоко в горах, и Есения вдруг увидела — небо, совсем рядом. И весь мир — где-то там, внизу. И между тем миром и замком, где они любили друг друга, была высокая пропасть, обрыв самой высокой скалы, на которой и стоял замок. Добраться сюда и выбраться отсюда можно, лишь имея крылья.

Но теперь... Теперь это было уже не важно. А где-то там, в вышине, еще выше замка, выше всех на свете, делал круги и пируэты в воздухе прекрасный и непобедимый Змей. Чудище-Змей.

Проклятое место

Место у русалкиного брода было выбрано не случайно. Местные называли его проклятым и побаивались. Самое странное место на реке — вроде, мелко, можно закатав штаны перейти — однако, случались там порой странные водовороты. Говорили, русалки, мавки, шалят. Люди тонули там, где воды и по пояс нет. И все чаще — молодцы красивые, сильные.

Марье о таких местах Дарьюшка-нянюшка рассказывала. Люди, найдя красавца под утро, зеленого, да с тиною на губах и в волосах, думают, что утоп. А то не утоп молодец. То он все свои силы на любовь лунную потратил. И те силы, что для этого и даны ему, и те, что для другого вовсе, для жизни самой. Мавки — мастерицы все силы в одно соединить, да на свои радости потратить.

Кого-то река выносила вниз по течению, кто-то там и оставался, на русалкином броде. Марья, привязанная к дереву, слышала, как Иван, который был из здешних мест, хвастался, что на спор в детстве с ребятней перебегали туда-сюда Русалкин брод. Пока не утонула там Настасья, дочка плотника. Тут всем играть там надоело.

— Словом, лишних глаз там не будет, и дважды, да нет, трижды они подумают, прежде чем за нами через Русалкин брод идти, — убеждал всех Иван.

— А Марья-то как там пойдет? — поинтересовался Тимур.

— Так она ж — не молодец, — заржал Ахмед.

— Так и Настасья ваша вроде не молодцем была!

— Да тебе что, ее жаль что ли? Мы-то свое получим!

— Ну, будет еще по ночам являться, — сказал в целом согласившийся уже Тимур.

— Горяячие ноочки!С русаалочьей дочкой! — пропел окончательно развеселившийся Иван на мотив известной неприличной песенки, и на этом место встречи было окончательно всеми разбойниками одобрено.

Марья испугалась было, да ненадолго. Чего ей бояться? После Змея, после злого колдовства над отцом с братьями? Кончился у нее страх.

Русалкин брод

И вот теперь она, все еще связанная и приведенная сюда на веревке, как кобыла какая-нибудь, сидела в кустах у Русалкиного брода. От большого камня, куда должны были принести выкуп, их отделял только ручей. Кони ждали рядом.

Вскоре появилась и делегация с той стороны. Они остановились в молодом сосняке, что не доходил до берега. Вперед вышел один из богатырей. В руках у него был небольшой мешок.

— Эй! — крикнул он, подойдя к камню. — Я принес то, что вы просили. Покажите девушку!

— Увидишь! Покажи, что принес! — крикнул Тимур. — И только дернитесь в нашу сторону! На каждого стрела найдется! Одно неверное движение, и все вы трупы! А девка — в первую очередь!

— Хорошо, — крикнул богатырь. — Я безоружен! Показываю! — и он начал по одной вынимать вещи выкупа и класть на камень, под тихое одобрительное угуканье разбойников, слышное, впрочем, только им и Марье.

— Возьми мешок под камнем, сложи все в него и кидай сюда! — крикнул Тимур, когда демонстрация была закончена.

— Сначала девушку!

— Ты у нас на прицеле!

— Девушку! Вы убьете меня, но наши люди уничтожат вас всех!

Ахмед одним резким движением кинжала перерезал веревки на Марьиных ногах и вытолкнул ее из кустов.

— Иди!

— Выкуп! Кидай сюда! — крикнул Тимур. — А то она не сделает и двух шагов!

Богатырь посмотрел на Марью, поспешно запихнул все в мешок.

— Беги сюда! — крикнул он ей, замахнулся и кинул мешок, куда и было сказано — через ручей, в кусты, откуда раздавались голоса. Кажется, он зашиб кого-то из бандитов, потому что из кустов раздался отборный мат.

Марья побежала со всех ног через ручей. Мелкий, но широкий. Едва вступив в воду, она услышала будто серебристый смех — а, нет, это ручьи, должно быть, звенят по камням. Да плевать! Однако...

Струи воды вдруг будто сошли с ума, они будто держали ее, они будто поднимались вверх по ее ногам! Секунда, и они уже были под юбкой, еще одна, и они уже доставали ее лицо! Она смогла сделать еще шаг... и все. Кажется, вокруг нее везде была вода. Звуки пропали. То, что происходит на берегу, вдруг стало далеким, чуть зеленоватым и мутным, будто смотришь через очень толстое стекло. Волосы ее поднялись вверх, и юбка тоже. Впрочем, дышала она абсолютно легко. Все вокруг постепенно становилось неважным. Она опять услышала то ли звон ручья, то ли смех — и вдруг угуканье филина. «Откуда днем филины?» — промелькнула нелепая мысль, как будто это было самым странным из происходящего.

И тут вдруг сильные руки схватили ее, и вытащили из всего этого безумия. Богатырь вынес ее на берег.

— Почему ты остановилась, не дойдя и до середины? — спросил он ее уже потом, когда они скакали к теремам.

Марья не была уверена, что ему отвечать. Богатырь был — красавец. Глаза — синие, руки — сильные. Зовут Никитой. Сам статный, мышцы под рубахой гуляют. Вот только серьезный больно.

— Так... Ждала пока ты меня вытащишь, — ляпнула Марья и тут же застыдилась, — это змеевы девки могли такое говорить, не княжны русские.

Богатырь чуть улыбнулся.

— Шучу, — поправилась Марья, чуть покраснев, вероятно, даже. — Русалки там чудили. Или ноги свело, долго ж связанная сидела, — сказала и вспомнила, услышала вдруг, как тогда, серебристый смех и уханье филина. Передернулась и помрачнела.

Филина, должно, Фрол прислал. О желании напомнить.

Марья. Русалкин брод.

Над миром

Они были одни в этом огромном замке. И много дней и ночей они любили друга то в мрачном Зале, который Змей называл тронным, освещённом факелами и украшенном барельефами, изображающими невиданных зверей. То в другом огромном зале, увешанном коврами с батальными сценами. Змей называл его пиршественным, и там был огромный стол, окруженный дорогими тяжелыми креслами, а средь массивных колонн стояли многочисленные фигуры воинов, одетых в самые разные и странные одежды.

В замке были и легкие, воздушные залы, которые нравились Есении гораздо больше — с бесчисленным количеством витых арок, уходящих в небо, между которыми запутывались солнечные лучи. Здесь они танцевали огненные танцы между струями маленьких водопадов, и свисающими неизвестно откуда лианами под песни невидимых птиц. Неизвестно откуда звучала странная музыка, и везде можно было найти, что съесть и что выпить, но не было тех, кто следит за этим.

Множество террас выходили на все стороны замка и с каждой были видны горы, и пахотные земли, и реки где-то далеко внизу. А совсем далеко, в самой-самой дали, синело море. Змей показал ей его в первый же день, и взгляд и мысли Есении не раз мысленно прилипали к нему...

Так и шли дни за днями. Днями и ночами по большей части горели они в пламени страсти. Реже пили и ели, бродили по замку, разговаривали.

Змей любил показывать сверху весь мир, рассказывать, как он устроен, где какое княжество находится, и что за люди живут там. Какие княжества уже ему принадлежат, а какие скоро будут. Любил рассказывать и о битвах, которые он выиграл.

Впрочем, по большей части не битвы то были, а побоища. Большую часть из этих рассказов Есения слышала от певцов, когда-то давно-давно. Правда, взгляд певцов на события был совсем другим.

Хотела было Ежка рассказать Змею в ответ о своем княжестве, об отце с матерью, сестрице-умнице Василисе, да о подружке Ягине, да о Даниле, что придумал сфендоны... да о коне Рысе, да о мальчишках с богатырского двора, с которыми она зимой крепости строила, а летом в лапту играла ... да не стала. Разве интересно Змею такое? Ее ничтожное прошлое. Да и было ли оно вообще. Странно, что Есения и вспомнила-то о нем, ведь забыла вроде обо всем, что было до Змея. Так что Есения в ответ Змею песни певцов о тех же самых битвах, да о подвигах богатырских перепевала.

Однажды ночью, среди огня любовной пляски, пришло Есении странное видение. Видела будто в огне глаза, что смотрели на нее. Видела щупальца, что тянулись к ней из котла, огнем кипящего...

Когда же заснула, ей вновь приснился огонь — и будто голос Ягини, подруженьки, поющий заклинание.

«Для этого колдовства нужны две ведьмы», — вспомнила вдруг Ежка Ягинены слова. И проснулась. Змей спал рядом. В голове же будто звучало, звучало заклинание, песня Ягинена — голос, да не слова. Вспомнить слова вдруг показалось очень важным. Но не выходило, не вспоминалось.

Утром Ежка попросила у Змея покататься на Чудище-Змее. Тот посмотрел на нее удивленно, но согласился.

Марья и Василиса

Выкупленная у бандитов Марья была красива. Даже слишком. Пошушукавшись в стороне с матерью, они решили, что на ту девочку-ребенка, что они помнили, похожа. Вот только вещи она говорила настолько важные, что, чтобы поверить ей, надо было знать точно.

Когда Марья слова Доверия сказала, Василиса чуть улыбнулась в надежде. Но что, если слова те у Ежки в пытках выбили, или в дурмане выведали?

Когда же Марья, сама того не зная, сказала и то, что Ежка лично ей, Василисе, предупреждением послала, чтобы не слишком Марье доверять — тогда Василиса, наконец, в первый раз за долгое время улыбнулась, да что там, заулыбалась по-настоящему, чуть не засмеялась даже от счастья.

Такое под пытками выведывать не станут, незачем! Жива, жива сестренка, младшенькая!

Со всем остальным же она еще разберется.

Отец, когда услышал, что дочка жива, а огня у Змея нет, чуть ли не сразу бросился собирать войско. Василиса лишь головой мысленно покачала. Отец, впрочем, тоже тут же одумался.

Огня нет? Да там войско такое, что куда ни глянь — в глазах черно. Видели они, когда Змей их под городские ворота привел. Тут и без огня ни их войска, ни объединенного с ближайшими соседями не хватит.

Однако ж, послы в ближайшие княжества были отправлены. Те пусть по своим соседям разошлют, и далее. Понять надо, какое войско собрать они все вместе смогут. Чтобы не сгинуть бесстрашно, а победить.

Марья оказалась живой и забавной. «Даже слишком — для княжны, потерявшей отца, братьев и лучшую мужскую половину своего княжества», — думала иногда Василиса. Но однажды случилось ей увидеть странную смесь целеустремленности и отчаяния в ее взгляде, когда Марья думала, что ее никто не видит. И Василиса перестала ее судить.

Марья болтала с поварами на кухне и с генералами в гостиных, с ребятней во дворе, с богатырями у стены. Да, с богатырями — особенно.

Особенно же часто она болтала с Никитой, пока тот не ушел послом к князю Мстиславу.

«Не удивительно, что между ними возникли чувства, — думала Василиса. — Ведь Никита спас ее. А собой-то как хорош». Хоть и простого совсем рода, но ей ли, Василисе, не знать, что не это важно.

Но как-то, проходя мимо, она услышала часть их разговора — и говорили они о Ежке. По тому, как Никита спрашивал, как говорил о ней, поняла Василиса, что ошиблась насчет них с Марьей.

С тех пор она думала, что если кто и хотел Ежкиного возвращения не меньше, чем она и отец с матерью, то это был Никита.

Марью же все вокруг полюбили — с ее легким нравом, красивым личиком и вечными шуточками (вечные шуточки порой выглядят глуповато, не так ли?). Так когда-то любили Ежку, ее же, Василису — просто уважали. Задевало ли это Василису? Задело бы, если б чувства казались ей чем-то важным. Кое-что, правда, ее все же задело.

В тот день Данила зашел утром, и пропал.

Не появился ни через час, чтобы сообщить, что все идет хорошо.

Ни через два, чтобы сказать, что чертовы магниты надо посильней.

Ни через три, чтобы сообщить, что утреннее «хорошо» вышло в результате не очень, но зато он придумал кое-что гораздо лучше.

Ни через четыре, чтобы сказать, что то самое «получше» уже вот-вот получится хорошо.

Неужели у него, и правда, получилось? Уже и так долго сдерживающая себя Василиса, не выдержав, чуть ли не бегом побежала в мастерскую Данилы. В основной мастерской подручные его трудились во всю, самого же Данилы там не было. Значит, он в чертежном кабинете.

В чертежном кабинете Данила был, и не один. Василиса услышала их голоса уже подходя — Данила что-то говорил, а Марья удивленно восхищалась и, как всегда, шутила. Когда она зашла, они с Марьей склонились над чертежом так низко, что волосы их соединялись.

Оба обрадовались, увидев ее — Данила — как всегда, а Марья, кажется, даже чуть больше.

— Данила придумал потрясающую новую машину, — сказала Марья, а щеки Данилы смущенно капельку порозовели.

В тот день Василиса распорядилась не допускать в мастерские никого, кроме мастеров. И выделила человека для слежки за Марьей, хоть и каждый из них был на счету. И убеждала сама себя, что дело тут не в ревности, а в интересах безопасности. И еще... крайне аккуратно она все же спросила себя — а не погорячилась ли она с этим своим «Никогда»?

Земля, которая внизу

Люди поднимали головы и провожали их взглядами. Ужасались или восхищались, но им, конечно, было не разглядеть две маленькие фигурки, управляющие Чудищем.

Сверху же было видно все. Там, где Ежке пришлось бы скакать на Рысе или трястись в повозке несколько дней, Чудищу-змею требовались лишь несколько десятков взмахов крыльями.

Увидела Ежка сверху и пепелище на месте княжества Златояра, и княжество Марьи, где стояло вдоль стены каменное войско. А вот и Ягинено болото. Домик, правда, ее не виден. А вот и княжество самой Ежки — здесь, на первый взгляд, все было спокойно. Мальчишки, дерущиеся на деревянных мечах у богатырских конюшен, задрали головы и долго смотрели вверх, споря и указывая пальцами. Стоп, а что это вдали, где два объединенных города князя Мстислава? Неужто — войско из городских стен вышло?

— Увези меня лучше к морю, — поспешно попросила Ежка Змея, — я никогда не видела моря.

Есть ли хоть какая-то надежда, что он не успел заметить войско? Войско ее народа, идущее убивать ее любимого? Выходит, родители и сестра Марьиной правде поверили, против Фроловой? Впрочем, войско шло не от ее княжества, а от Двух Городов Мстислава.

Змей с удовольствием развернул свое Чудище, и они полетели к морю.

Они приземлились на пустынном пляже. Море оказалось бесконечным и удивительным. Синим, как лютики, и невыносимо прекрасным. И таким огромным и бескрайним, что даже Чудище-змей казался на его фоне всего лишь веселой ящеркой. Чудище плескался в волнах, фыркая, отдуваясь, кипятя воду огненным дыханием и наводя своим хвостом бессчетное множество брызг, в которых тут же образовывалось множество радуг.

Они с Черноглазым Змеем тоже накупались вволю, навалялись на песке. Вновь и вновь их тянуло друг к другу, и танцевали они огненные танцы вновь и вновь. Когда же пылающее солнце утонуло в синих водах, они полетели над морем, а потом назад, в замок. Пролетая над бесконечно синим пространством, Ежка думала — разве можно владеть всем миром? Разве можно владеть, к примеру, морем? Как можно иметь власть над тем, что не имеет ни границ?

Когда вечером, лежа у камина, они играли в удивительную для Ежки новую игру, шахматы, Змей задумчиво сказал:

— Думаю, мне стоит полететь туда и спалить это войско. Не стоит терять моих людей в битве. Я легко сделаю это сам.

Ежка чуть не подпрыгнула на месте, но удержалась:

— Да разве... — она не хотела, чтобы Змей уничтожил людей. И не хотела, чтобы люди убили Змея. — Хватит ли тебе на это огня?

— О! Более чем, — ухмыльнулся Змей, взглянув на нее немного странно. — А впрочем... — Он притянул ее к себе.

— Нет, подожди... Может быть тогда, пусть их соберется больше? Тогда ты уничтожишь всех, кто может сопротивляться, сразу. Если ты сожжешь этих воинов сейчас, остальные испугаются, и будут сидеть в городах, — ей не пришло в голову ничего лучше, чем потянуть время. Тогда, может быть, она сможет предупредить людей, чтобы они возвращались за каменные стены, готовили сфендоны. А может быть, она успеет убить Змея? Вот только... Есения больше не хотела его убивать.

— Я не против испуганных мужчин, запершихся в городах, — сказал Змей. — Кому-то ведь все же надо работать, чтобы платить мне дань, — и он засмеялся.

В первый раз Ежке не понравился его смех. Но больше она ничего не сказала Змею. И до того, как огненная страсть закрутила их снова в едином пламени, успела лишь подумать, что вряд ли она сможет отсюда кому-то что-то передать.

Бой у Двух Городов

Кровь и огонь

- Ты права, - сказал Змей через некоторое время, – Мои люди застоялись.

Ежка не помнила, чтобы она такое говорила.

- Им нужна встряска. Кровь и военные трофеи - вот что горячит сердце воина. И мне нужно, чтобы их сердца пылали. Пусть кое-кто из них сгорит в этой битве, они будут биться.

- Нет, подожди, - начала была Ежка, но он заткнул ей рот поцелуем.

- Я не знаю этих двух слов. «Нет»? «Подожди»? Я не понимаю, что ты говоришь, - сказал он.

И Есения попыталась было ответить, и не смогла - трудно говорить, когда целуешь любимые губы, а твой огонь… И их огонь вновь запылал, и пылал долго, сжигая и мысли, и возражения, и все, что было раньше и кроме них.

В какой-то момент там, среди огня, Ежка опять услышала голос Ягини, поющий то самое заклинание. И ее собственный голос, повторяющий за ней… Но что повторяющий? Слов не разобрать.

Бой у Двух Городов

Змей сказал, что они полетят смотреть бой у Двух Городов завтра утром. Как будто это было какое-то развлечение! Она согласилась. У нее не было выбора — Змей был не из тех, кого интересует чужое мнение.

Она не хотела. Но, возможно, она должна была это видеть — раз она с ним. Ежке ужасно, до боли было жаль их всех. И русских воинов, и Змеевых тоже. Многие из них стали ей симпатичны за время ее кукельной жизни в лагере. К тому же среди воинов Змея было много русских.

«Они думали, что сберегут своих людей, отказываясь биться со мной. Что ж, теперь их люди умирают в битвах не Против, а За меня. Впрочем, это ведь уже не их люди! Должно быть, это их утешает, а?» — иногда Змей шутил просто ужасающе не смешно. И в эти моменты Ежка даже почти не любила его.

«В моих битвах они не только умирают. В моих битвах они побеждают. Ты должна понимать это», — добавил он чуть позже. Ежка, вероятно, прорыдала бы всю ночь в подушку, если бы у Змея не было других планов на ее ночь.

И вот сейчас они кружили над полем боя. Ежка изо всех сил старалась быть максимально отстраненной. И сейчас, пока все не началось, ей это даже почти удавалось.

Сверху передвижение войска выглядело, как будто невидимый художник рисовал черной краской прямо по земле. И рисовал он огромный черный трезубец.

Почти сразу после выхода из лагеря воины Змея разделялись на три колонны, образующие три зуба, удлиняющиеся прямо на глазах. Черный зуб, что был в центре, был самым длинным, он был уже почти рядом с русским войском, которое сверху виделось широкой пестрой лентой; два другие остановились чуть раньше — один за холмом, другой, самый короткий, у мельницы.

Было хорошо видно, что часть Змеева войска уже близко к встрече с войском князя Мстислава.

Были и еще воины, которые, не собираясь в колонну, понемногу стягивались в лесочек у стены Двух Городов. Сверху они выглядели, как движущиеся маленькие черные точки, пока не терялись из вида среди деревьев.

Чудище-Змей обладал странным свойством — сидя на нем, можно было, если захотеть, во всех подробностях разглядеть все, что происходит на земле — как бы высоко он не поднялся.

Ежка присмотрелась и увидела лица идущих вперед русских богатырей, по большей части подбадривающих друг друга шутками, лишь изредка — крайне серьезных. Среди незнакомых (хоть и таких родных, русских) лиц иногда встречались и знакомые. Получается, отец все же послал своих людей в объединенное против Змея войско.

Змеевы воины выглядели по-другому — сосредоточенные, молчаливые, с горящими адреналином глазами.

Когда центральный зубец Змеева войска подошел достаточно близко, в обе стороны полетели стрелы. И тут вдруг Ежка перестала видеть подробности — видела лишь с высоты столкнувшееся черное с белым, мельтешение маленьких фигурок, белые и черные очертания тел на земле, больше не участвующих в битве, а скорее всего, и в жизни.

Должно быть, Ежка просто не хотела видеть.

— О, это же твой белобрысый защитник! — сказал вдруг Змей, показывая рукой, и направил Чудище в ту сторону и немного ниже.

Тут и Ежка увидела. Да! Этого парня она знала! Ежка аж голову свесила вниз. Он ведь казался совсем мальчишкой, когда она видела его в прошлый раз. Чудище опустился еще ниже.

— Не думал, что он выжил!

Ежка тоже не думала. В тот раз она была вся была залита его кровью — после того, как тот, нарушив приказ отца, пытался отбить ее у Змея, но получил кинжал в шею. Впрочем, нет, то была кровь Змея. Но и кинжал в шее парня тоже был его.

За эти несколько недель он не только излечился, но и будто бы возмужал. Он героически бился сразу с двумя Змеевыми воинами и нисколько не уступал им.

«Убей, убей их», — мысленно молила Ежка. Хотя одного из воинов, с которыми сражался Белобрысый, она тоже знала — это был балагур Саид, тот самый, что принес тогда Фролу змей. Он никогда не обходился без веселой присказки и всегда нравился Ежке — но не сейчас.

Молодой белобрысый богатырь, между тем, тоже увидел Змея и, отразив очередной удар противника, бросил в него свое копье. Удар оказался сильным — Ежка почувствовала содрогание Чудища, он резко взмыл вверх, копье же отскочило и полетело вниз.

Ежка покатилась, лишь в последний момент успела вцепиться в чешую Чудища, чтобы не свалиться вниз, и повисла в воздухе.

Черноглазый Змей тянулся к ней изо всех сил, но не доставал. Ледяной воздух бил ей в лицо, пока Чудище-змей с бешеным ускорением мчался ввысь, к облакам. Чешуя Чудища была шершавой и ранила руки колючими шипами, еще чуть-чуть, и она сорвалась бы. Кровь текла по ее ладоням, и из-за этого они к тому же начали скользить. Она только сейчас додумалась закричать, посмотрела вверх и попыталась перехватиться так, чтобы между ладонями и шкурой была ткань ее платья — и сорвалась.

«Тастиунайя шоримиин валенго маремилия», — услышала она голос Ягини, летя вниз, и увидела лицо Черноглазого, и упала в теплую и колючую чешую поднырнувшего под нее боком Чудища-Змея. Чудище выровнял полет, повернулся так, что Ежка оказалась лежащей на его чуть более мягком боку. Змей протянул ей руку, и Ежка вскарабкалась на свое место.

Здесь она чуть перевела дух и увидела, как богатырь, оставшийся без копья, с трудом отражал атаки наседавших на него троих уже Змеевых воинов. Змей дал ей шелковый платок, чтобы вытереть руки. Как только она это сделала, кровь остановилась, а боль прошла.

— Посмотрим еще? — предложил Змей, — отсюда тоже прекрасно видно.

Ежка же и без того опять впилась глазами в происходящее. Их слишком много на него одного! Ширина и густота столкнувшихся черной и пестрой полосы до столкновения были почти одинаковы — так почему же на одного мальчишку нападают сразу трое?

«Потому, что белых фигурок, лежащих на земле, больше, чем черных», — поняла вдруг Ежка и в ужасе прикрыла рот рукой, больно прикусив пальцы.

Уже не спускаясь ниже, они смотрели, как ее белобрысый спаситель (имени его Ежка не знала) ткнул мечом в живот Саиду, вскочив на его согнувшуюся спину, сверху всадил кинжал в затылок второму, одновременно кинув другой кинжал в третьего. Только теперь он нашел секунду, чтобы вытащить меч из упавшего Саида. Третий был, похоже, только ранен, и на помощь ему бежали еще двое.

— С меня достаточно, — хмуро сказал Змей. Я уважаю силу. Но дальше я буду смотреть, когда он станет моим богатырем.

— Он не станет, — сказала Ежка.

— Тогда он станет ничем, а на ничто и смотреть нечего,- отрезал Змей. — Сейчас меня больше интересует общая картина боя, — сказал он, и они поднялись чуть выше.

Сверху стало видно, что русские побеждают! Змеево войско отступало! Ее белобрысый богатырь уже не отбивался от нескольких, а наоборот, бежал вперед, чтобы схватиться с прикрывающими отступление черными. Но вскоре побежали и прикрывающие. Неужели? Неужели они побеждают? Светлый клин удлинялся, черный — укорачивался. Они уже приближались к холму, где...

И тут вдруг Ежка поняла.

— Уходи! Уходите! — не помня себя, заорала, что есть сил, она. — На холме засада!

— Заткнись, — тихо, но страшно прошипел Змей.

Ежку, кажется, кто-то услышал, кто-то поднял голову.

— У мельницы засада! Их вчетверо больше! У него много огня! В лесу у Двух Городов заса... — и тут она получила от Змея затрещину, от которой упала в обморок.

Все сначала

Очнулась она не в замке, а в Фроловом шатре. И опять ее осматривал Фрол. Открыла глаза, да Фрол ей их тут же ладонью прикрыл. Ежка послушно сомкнула ресницы.

— Что с ней? — услышала она голос Змея.

— Так эта... Обморок... Обычное дело среди юных дев галантного воспитания. Царевен, княжон... в особенности.

— Ну так лечи!

— Дак что лечить та... Тут ваше лечение требуется. Поцелуй любви, все такое. Сами знаете. Как в прошлый раз.

— А про прочее, что я тебя спрашивал?

— Дак и тут нет никаких изменений.

— Ладно, — мрачно сказал Змей.

Он подошел, склонился над Ежкой. Ежка замерла в предчувствии. Не отпускала ее связь огненная, сила гордая. Но целовать Змей ее не стал. Взял, перекинул через плечо, понес.

Ежка на всякий случай решила признаков жизни пока не подавать. Лишь вспомнила, что вспомнила заклинание Ягинено, что так долго вспомнить не могла. И ведь в какой момент вспомнила! Повторить бы, чтобы снова не забыть.

«Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину», — пропела она про себя. И вдруг... Вдруг другое вспомнила.

«Рыжую он хочет, от рыжих — огонь...» Где она это слышала? Когда?

Поняла вдруг Ежка все — и про Фрола, и про Змея. Вот оно что, получается! Она сама Змею огня дала, на погибель себе и земле своей!

А Фрол — он знал все! Ведь это Фрол ей сказал, чтобы поближе к Змею подбиралась, если она извести его хочет... А она хотела! Фрол сделал так, чтобы сошлась она со Змеем без сопротивления, в надежде на победу. На свою, на русских людей победу, не на Змееву!

И кто же теперь победил, у кого теперь огонь? И кто в этом виноват? Ох, лучше б Марья ее тогда до конца отравила. Да только понимай-не понимай, а Змей теперь с Ежкой — одно-единое целое. И огня она ему дала столько, что на погибель всей русской земли хватит... Ох.

«Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину», — грустно пропелось в голове еще раз, простоналось почти что.

Змей, между тем, вместе с привычно продолжающим притворяться бездыханным Ежкиным телом взобрался на Чудище, и они полетели.

С утра же началось все сызнова — огненные пляски, завтраки на террасе над миром, полеты на Чудище-змее вокруг земель, шахматы у камина.

Вот только все теперь было не так.

Огонь пылал на двоих все так же жарко и даже жарче. Да только знала теперь Ежка — не настоящее это, не любовь. «Огня ему нужно, от рыжих огонь...» — слышала далекие слова одной из Змеевых девок. Змеевы девки! И ведь все они, должно быть, тоже когда-то со Змеем жарким огнем пылали.

Не любовь то. Морок. Да только знала она это, лишь когда Змея не было рядом. Стоило ему появиться, как огонь их вспыхивал вновь. Когда же его не было долго, ей было холодно, и чем дольше, тем холодней.

Змей же вел себя, как ничего и не было. И о выходке Ежкиной ни слова не сказал. И о том, чем битва закончилась, тоже.

Однажды только Ежка осмелилась спросить:

— Почему Чудище-змей так от копья шарахнулся? Разве копьем его шкуру пробьешь?

Змей аж передернулся:

— А почему некоторые, вместо того, чтоб самостоятельно со скалы вниз спрыгнуть, глупые вопросы задают? — да зыркнул на нее так, что теперь уж Ежка передернулась. Следующее свое «почему» несказанным проглотила, да чуть не подавилась притом. Хорошо, хоть не спросила:"А если ему в глаз попасть?". А ведь собиралась.

Змей переставил свою ладью, и Ежка поспешно слила партию, которую еще пару минут назад собиралась выиграть за восемь ходов.

Однако ж то, что Змей так по этому поводу занервничал, значило, что не так уж не уязвим Чудище-змей. Или нет? Ежка про себя Ягинено заклинание пропела. Как-то так получалось, что оно проясняло ее мысли. Поняла: точно, уязвим Чудище. И он от копья дернулся, и Змей на ее вопрос занервничал.

Надо б заклинание Ягинено еще над поясом пропеть, разобраться, что к чему.

Так, да не так

Разбираться же было вот в чем: когда Змей второй раз привез ее в замок, Ежка обнаружила на себе новое платье. А чуть позже обнаружила пришитый к платью пояс с колдовскими порошками да жидкостями, да еще несколькими предметами. И пояс тот не руками Ежки был сделан. И порошки да жидкости там не Ежкой были отобраны. Ежкиного же пояса больше не было. Сделал же это, получается, Фрол, больше некому. И Змею ничего о том не сказал.

Значит, не все про него верно Ежка поняла. Вот только разобраться, что там в поясе запрятано, Ежка все никак не могла — Змей не отлучался от нее надолго.

На следующий день после полета над Змеевыми землями, настоящими и будущими, они залетели на море. А возвращаясь, уже подлетая к замку, Змей вдруг заметил что-то, направил Чудище к самому подножию скалы, на самой вершине которой стоял замок.

Тут и Ежка увидела. По почти вертикальному отвесу полз, карабкался человек, вбивая железныеколья в камень, медленно передвигаясь все выше и выше.

— Опять твой знакомец,- сказал Змей. — Скучноватый он какой-то. Слишком предсказуемый.

Человек на скале тоже заметил тень Чудища и поднял на них голову. Белобрысый! Так он жив! Опять! Ежка чуть ли не запрыгала от счастья прямо на Чудище, еле удержала себя.

— Ну что, спалить его? — в кои-то веки поинтересовался ее мнением Змей.

«НЕЕТ!» — проглотила Ежка и сказала другое:

— Да сам свалится!Заодно и проверишь, насколько твой замок недосягаем. До одной осьмушки или до двух.

— Он не доберется и до первой гряды, — сказал Змей.

— А мне кажется, до первой сможет, — осмелилась чуть поддразнить его Ежка.

— Ладно. Поспорим! — отозвался Змей. — Пока не буду палить.

— И знаешь, что. Если выиграю я, ты напишешь своим родителям, чтобы выдали мне мастера, что сделал сфендоны, — добавил, чуть подумав, он.

— Откуда ты зна...

— Я знаю все.

— А если выиграю я?

— Я оставлю белобрысого в живых. Тебе ведь, кажется, есть до этого дело?

Ежка подумала было, что хитрее сказать, что ей нет дела — но что, если спалит тогда Змей богатыря?

— Хорошо. Спор принят, — сказала Ежка. — Если он пройдет первую гряду, ты оставишь его в живых. Даже если доберется до самого верха!

— О! Никто не доберется до самого верха. А если он доберется — что ж, я сделаю его своим богатырем.

— Хорошо! Нашим богатырем, — улыбнулась, скрестив мысленно пальцы, Ежка и поцеловала Змея в шею.

На слово «нашим» тот заискрил было по-плохому, да тут же заискрил и по-хорошему. В тот вечер в огне Ежка ни о чем больше, кроме огня, не думала.

А позже, засыпая, думала. Думала, что ведь к ней, ее спасать лезет глупый мальчишка. А Ежка даже имени его не знает. Волосы у него белые, а глаза синие, как лютики, или как море, когда оно ласково. А руки — сильные, и кровь горячая, и лил он свою кровь за нее, глупую Ежку, и уже не раз. И теплом наполнялось Ежкино сердце. Не огненными вихрями, а теплом, и глупыми девичьими мечтами.

Порошок

Вот уже несколько дней во время полетов Ежка со Змеем видели, как Белобрысый поднимался все выше, и все не падал. Вот-вот и первую гряду пройдет. Змей же с тех пор временами делался мрачен, и довольно часто оставлял ее одну, поднимаясь наверх, в библиотеку в самой высокой комнате замка, еще выше террасы. Должно быть, планы свои змеиные там вынашивал.

Ежка же в часы его отлучек то с Чудищем-Змеем подружиться пыталась, то замок изучала, а то с Фроловым поясом возилась, понять пыталась, что тут к чему.

Чудище-змей Ежку не трогал, но и дружить с ней особо не хотел. Либо спал, либо так сидел — хозяина ждал.

В замке же каждый раз то новый ход обнаружится, неведомо куда ведущий, то новый предмет, непонятно для чего предназначенный, и которого тут вроде раньше не было.

Тут Ягинено заклинание помогало. Ежка быстро поняла, что оно как-то голову прочищает, глазам дает видеть то, что скрыто. Выходит, помогла ей все же подруженька Ягиня. Пропоет Ежка заклинание, на пустую стену глядя — и вдруг увидит тоненькую щелочку, или рычажок, под камень выступающий, или подсвечник замаскированный. Несколько тайных ходов так нашла. Вот только воспользоваться, пройти ими далеко пока не решалась — ведь в любой момент мог вернуться Змей, что если не найдет он ее?

С поясом от Фрола тоже заклинание помогло, хоть и не совсем. Пропела его Ежка — и увидела, что буквы незнакомые, которыми пузырьки подписаны, в рисунки складываются.

На каждом пузырьке и колбочке свой рисунок был. И не то чтоб эти рисунки все объясняли — да намек все же давали. Больше, видимо, не могла Ягиня помочь, клятвой против Змея ничего не делать, связанная. И на том спасибо.

В первую очередь Ежку заинтересовала колбочка с прозрачной жидкостью, на которой глаз нарисован. А потом еще больше — коробочка с порошком, на которой змея.

Змея — это ж, должно быть, для Чудища-Змея? Чтобы признал он ее? Как же чудно все сходилось.

В следующую же Змееву отлучку Ежка взяла порошок и пошла к Чудищу.

Связи разного рода

Чудище-змей дремал прямо у входа в замок. Это было удачно. Ежка давно поджидала, когда он так ляжет — чтобы, в случае неадекватной реакции какой, успеть укрыться внутри, за каменными дверями. Что будет, если не успеет, Ежка старалась не думать. Приходилось рисковать — ведь огнеупорной накидки-то у нее не было.

В целом, Чудище-змей уже давно знал ее и еще никогда не обижал, так что Ежка надеялась на удачу.

Она отсыпала чуть-чуть порошка себе на ладонь. Подошла к морде Чудища. Тот приоткрыл на нее один глаз. Ежка погладила одной рукой его жесткую чешую, другую же, с порошком, поднесла к его огромной ноздре.

Чудище-Змей вдохнул, почувствовав запах, глубоко втянул воздух, чуть не засосав в себя не только порошок, но и Ежкины волосы, платье, да и саму Ежку.

И тут вдруг глаза его широко открылись. Он задергал хвостом, чудом не задев Ежку, и снеся половину каменной лестницы, перевернулся на бок, закрыв своей спиной вход в замок и лишив Ежку пути отступления, и задрожал, будто в конвульсиях.

Она что, отравила его? Это был яд, а вовсе не средство, чтобы подружиться? О, нет.

Но тогда надо срочно добавить! Убивать — так уж наверняка! Но доступа к Чудищевой голове у Ежки не было. Чудище изрыгнул пламя, расплавив огромную статую двух бойцов, за которой Ежка пыталась укрыться, и снова задергал хвостом, заизвивался спиной, обрушивая на себя балконы нижних этажей.

Если он будет извергать огонь куда ни попадя, то единственное место, где можно укрыться — это сам Чудище-змей, поняла Ежка и бросилась по его лапе вверх, на спину. Чудище затряс лапой, но Ежке каким-то чудом удалось удержаться, застряв между двумя огромными чешуйками. Хуже всего было то, что и саму Ежку начало трясти — то ли от ужаса, то ли черт его знает, от чего.

Она продолжала взбираться по дергающейся лапе вверх, на спину, в то время как ее кидало из стороны в сторону, и лишь торчащая во все стороны чешуя позволяла ей все еще не оказаться раздавленной на земле. Ох, хоть бы ему не вздумалось покататься по земле, как это делают собаки...

На счастье, Чудище-Змей не замечал Ежку, его вибрации никак не были с ней связаны — иначе он уж давно стряхнул бы ее или выгрыз из своей шкуры. Ежка поднималась все выше. Она уже была не на лапе, а ползла по его боку. Змей принялся разворачивать крылья. Ох!

Ежка прекрасно помнила, каково это — болтаться, ухватившись израненными руками за Чудищеву чешую в тысяче вершков от земли. Она поспешно принялась привязывать себя собственным поясом к Змеевым выростам, благо они были кривыми и шершавыми, и оставляли надежду, что Ежка не соскользнет.

Чудище же, по-прежнему трясясь, сделал несколько шагов, развернул крылья и взмыл в воздух. Ежка, слава богам, успела — шелковый пояс худо-бедно удерживал ее на Чудищевом боку, хоть и начинал уже трещать при каждом резком повороте. Чудище-Змей же решил, что повороты — хорошая идея, и чем резче, тем лучше. Ежка поспешно разрезала подол платья, чтобы привязаться еще и им.

При следующем резком рывке и невиданном прежде Ежкой кульбите пояс затрещал окончательным треском и порвался — но ей опять повезло. Она опять успела и уже была привязана разрезанным подолом к двум противоположным чешуйкам. Ногами она в распорку упиралась в еще две, за еще одну ухватилась обеими руками. Голову же ее мотало при каждой Чудищевой выходке. Долго она так не продержится. О том, чтобы добраться до головы Чудища-Змея и дотравить его до конца, пусть даже и ценой собственной жизни, не могло быть и речи.

Чудище, будто окончательно сойдя с ума, носился туда-сюда, паля пламенем во все стороны не глядя. До этого Ежка еще не разу не видела, как Чудище-змей пышет огнем, зато теперь могла насмотреться в полной мере. Могла бы, если б не была так занята попытками удержаться среди его чешуи. Горные озера закипали, трава чернела, камни плавились там, куда случайно попадало его пламя. Ежка же лишь вжималась в него все сильнее, уже из последних сил, хоть и саму ее трясло, и пела песни богам.

На счастье, Чудище началпостепенно успокаиваться, и, наконец, лег в дрейф в воздушном потоке над плоской горой. Там он кружил довольно долго, уже не дергаясь и не маша крыльями, а возлегая на потоке, наслаждаясь полетом и потихоньку расслабляясь.

Когда ему, в конце концов, надоело, он приземлился на поляну неподалеку от замка. Израненная о жесткую чешую Ежка с кружащейся головой поспешно обрезала привязанный и уже по большей части разорванный подол и сползла с него. Сил, чтобы отбежать, уже не было.

Но и у Змея больше не было сил ни на что. Он лежал, не шевелясь и прикрыв глаза. Кое-как заставившая себя встать Ежка поплелась к замку. С трудом перебралась через каменные завалы, образовавшиеся из разрушенного фонтана, лестницы, балконов, и кто знает чего еще. Вход был завален только наполовину, и в замок Ежка войти сумела. Змея, на счастье, она не встретила, и поспешила, как могла, в свою комнату приводить себя в порядок. С болью совершая каждое движение, она искала хоть одно платье, не открывающее, все что можно и нельзя, а, наоборот, способное закрыть все ее свежие синяки и царапины, и чуть не плакала у зеркала, представляя свое объяснение со Змеем. Потом она догадалась порыться в том, что подкинул ей Фрол.

Вот этот прозрачный пузырек с глазом? Вряд ли. Вот этот знакомый ей порошок-противоядие? Не пойдет. В конце концов, она нашла мазь со знакомым тинно-ирисовым запахом, и вскоре вышла в каминный зал, все еще без сил, но выглядящая так, что залюбуешься. А ведь картинка на выбранном ею пузырьке с мазью изображала нечто совершенно неприличное. И если б не знакомый по посиделкам с Ягиней запах... Вот как тут поймешь этого Фрола?

Ежка все еще была одна. Змея нигде не было.

«Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину. Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину», — пела она снова и снова. Ей очень нужно было привести свои мысли в порядок. И как-то вдруг — привелось.

Да с чего она вообще взяла, что этот порошок для дружбы с Чудищем-Змеем? Потому, что она хотела с ним подружиться? Чушь какая! И не для того он также, чтобы Змея отравить!

Это всего лишь тотпорошок, которым Фрол тогда змей из их шатра выгонял. Обычных, полевых и лесных змей. Боятся они его, змеи. Большие и малые. Ох. Ежка вспомнила, что было, и передернулась. Она, пожалуй, тоже этого порошка боится.

«Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину», — пропела опять Ежка, и поняла вдруг кое-что еще. Но для проверки правильности этой мысли ей нужно было подтверждение.

Змей вышел из библиотеки под вечер. Он выглядел каким-то помятым и весьма странным. То есть одежда его была безупречна, лицо — все так же красиво, тело — все так же мускулисто. Только не горели глаза, не играли мускулы, не завораживали жесты. Будто была в нем сила, да вдруг вышла, одна оболочка красивая осталась

— Что с тобой? — осмелилась спросить Ежка, но тот лишь молча уныло глянул на нее.

Мысленно снова пропев Ягинино заклинание, Ежка поняла. Да! Правильно ее предположение! Между ними есть связь! Между всеми троими — ею, Змеем и Чудищем-змеем. То, что происходит с одним, отражается и на прочих. Когда Чудище трясло, ее, Ежку, трясло тоже. И Змею в его библиотеке, видно, тоже пришлось не сладко.

Ни тогда, ни потом, Змей так ничего и не сказал Ежке по поводу ее выходки, и ничего не спросил. То ли счел, что в том вина Чудища-змея, который непонятно с чего разбуянился, и не хотел за него извиняться, то ли по другой причине, а разговора никакого у них по этому поводу не случилось.

Ночью огонь в их спальне пылал жарче прежнего, плясали два огня, сливались в один и не могли насытиться друг другом, разгорались все жарче и жарче.

Проснувшись утром, Ежка поняла, что бодра и весела, полна сил пуще прежнего. Все ее раны и царапины были теперь не просто скрыты от глаз тинной мазью, а затянулись, будто их и не было. Лишь выглянув в окно и увидев почерневшие горы с оплавленными вершинами, Ежка поняла: все, что было — было, а не привиделось ей.

Змей все еще спал. А она сидела у окна и думала о белобрысом. Не задел ли его бушующий Чудище-Змей? Не сшибло ли его катящимся камнем? Как он, карабкается ли все еще, не упал ли, не ослаб ли от голода? Не повернул ли домой? И молилась богам, чтобы не упал и не ослаб. И да, чтобы и не повернул.

В капле воды

Нескоро Ежка вернулась к Фролову поясу. Не понравился ей опыт с порошком. Хоть и знание полезное принес, а не понравился. Ну их, знания эти. Что она - Василиса, что ль?

Однако, хоть нескоро, да вернулась. Пела-пела над поясом заклинание Ягинено, а все ж больше того, что прежде, не поняла. Поняла только, что аккуратненько надо, осторожненько.

Самым интересным из прочего Ежке казался пузырек с чистой водой в нем, с глазом, нарисованным на пробке с печатью. Что бы там могло быть?

А что, если живая вода, что, кого хочешь, из мертвых воскресит или молодость вернет?

А что, если мертвая? Чуть капнет на Змея – и нет его. Это Ежке все еще не нравилось, хоть и понимала она теперь про Змея и природу его к ней отношения гораздо больше. Или на Чудище-змея капнет, и все, прощай ужас земли русской. Жалко, конечно, Чудище, да тут уж не до выбора.

И что? Идти капать?

Ну нееет! Теперь уж Ежка умнее будет. Побегала по залам дворца в поисках фруктов. Выбрала два яблочка – одно спелое, наливное, другое чуть пожухлое. Нашла тоненькую палочку на дворе, обстругала.

Палочку аккуратненько в пузырек макнула, на чахлое яблоко капельку воды перенесла. Подождала немного – ничего. А жаль, скольким достойным людям жизни можно было бы вернуть.

Значит, мертвая вода? Еще аккуратнее прежнего перенесла капельку на яблоко спелое. Пузырек пробкой плотно-плотно закрыла, принялась ждать. Да только ничегошеньки не происходило.

Да что ж это за вода такая? Или это не вода, а чувство юмора у Фрола такое? Уж и не знает, как еще над Ежкой потешиться?

Нарисован – глаз. Неужто, просто капли от глазных болезней положил? А может, капнешь в глаз – и увидишь что-нибудь такое? Эдакое! Учитывая, что водичка - Фролова, так потом еще, может, не будешь знать, как развидеть. Но нет, капать в глаза себе Ежка была пока не готова.

От нечего делать, Ежка вздохнула, голову на руки уронила, да и задумалась – о том, о ком часто последнее время думала, о белобрысом. Зачем он лезет сюда, ведь убьет его Змей. Да только – хоть бы долез!

Думала о нем, думала – и вдруг его фигуру в капле, той, что на жухлом яблоке, увидела. Присмотрелась – точно, он, по скале карабкается! Когда Ежка смотреть стала, сразу во всех подробностях увидела и скалу, по которой он лез, и волосы его от пота слипшиеся, и лицо от солнца сгоревшее, и руки сильные, мускулистые, в шрамах все. Где это он? А ведь он совсем близко, вот навес скалистый, на котором уже самый замок стоит.

Так, а что же в капле на спелом яблоке? Только в капле той ничего не было. Отражались своды залы, да сама Ежка. Эх, а вот бы терема свои родные увидеть. Отца с матерью, Василису…

И вдруг – увидела. Сначала – как мать на кухне указания поварам да девкам дворовым дает. Потом – как отец сидит в кабинете над картой, вместе с начальником стражи и еще двумя богатырями, которых Ежка раньше не видела.

А потом и Василису увидела. Сестра была у Данилы в мастерской. И заняты они были таким, что и сказать стыдно. Сестра склонилась над чертежом, Данила же нависал сверху. Хотя, если присмотреться, то Данила к Василисе не прикасался, даже и до руки ее не притронулся – сделал было движение, да руку отдернул. И все ж.

- Василиса! – возмущенно крикнула Ежка. И вот же чудеса! Василиса ее услышала.

- Ежка! Вернулась! Где ты? – закричала Василиса, вскочила, закрутила головой, забегала глазами по мастерской. Мастерская была завалена чертежами, рисунками, заставлена деревянными моделями непонятного оружия. В углу стояли несколько огромных колб и металлических чанов. Данила тоже вскочил, глазами зашарил и заулыбался с самым дурацким видом.

- Я в замке Змеевом, - сказала Ежка, - а вы слышите меня?

- Слышим, да не видим, - сказала продолжающая озираться Василиса.- А это точно ты? Не морок болотный? Ну-ка, скажи, какую отец тебе игрушку с ярмарки в Витиче привез?

- Петрушку на репке, который водой стрелялся.

- А как нянька Жора тебя называет, когда ты с мальчишками подерешься?

- Мальчик Еся.

- А как…

- Да хватит уже! Я это! А тебя отец называет, когда ты умничаешь, «премудрой щукой»!

- Ладно. Хоть и не называет уже.

О серьезном с Василисой

И дальше Василиса уже по-деловому, по-Василисиному подошла. Все, что Ежка узнала за это время в замке и в лагере Змеевом, выспросила. Спросила, может ли Ежка Змея убить. И собирается ли.

— Да как, как мне убить его, Василисонька! Хоть ты подскажи мне. Не убить его ни железом, ни ядом, ни камнем по голове. Как только не пробовали убивать его!

— Вот как? И кто ж сказал тебе это? Фрол? Тот самый, что сказал тебе поближе к Змею держаться? Чтобы извести его поскорее, притом, что извести его ничем нельзя? А по факту, чтобы пламя огня его разжечь, да до самых небес? И сына ему зачать?

— А ты откуда знаешь? Про Фрола? — поразилась Ежка, решив на вредность Василисину не реагировать. Вот вредные все-таки эти умники. Умные, да вредные.

— Марья сказала. Ей он то же самое говорил

— Марья? Значит, ты Марьиной правде против Фроловой поверила? А я знала, я чувствовала! Не станет русская княжна... Подожди. Сына зачать?!?

— Да. Сына Змеева, — твердо сказала Василиса. Ежка аж головой помотала, чтобы прогнать все ненужные сейчас мысли.

— А Марье я верю, но с проверкой. Она часто правду говорит. Да только... У каждого своя правда, — вздохнула Василиса. — Да и та — только полправды. Да и та — только на тот момент правдой была. Марья будто со Змеевой стороны смотрит. Будто она... влюблена в него, что ли. Так что приходится после нее правду в порядок приводить.Неудобно, да только другой-то правды о том, что только Марья знает, мне взять негде. Фрола же у нас и вовсе не было.

— Фрол говорил, что Марья сына змеева носит! Что заодно она с ним! Что Змей обещал ей за это отца и братьев из камня в живые вернуть! — сказала Ежка.

И добавила:

— Это Марья всех на бой тащила! Значит, из-за нее вы войска вывели!

— Не мы то вывели войска, — опять вздохнув, сказала Василиса. — Князь Мстислав. Еще и часть наших богатырей увел на битву. Мы на то добро не давали. Мы послов отправили, чтоб совет держать, понять силы общие и готовыми быть выступить.

— Они... Погибли? — нашла в себе все же силы спросить Ежка.

— Вернулись они за стены, — сказала Василиса. Многие. Но не все. Что огня у Змея нет, Марья, может,и правду сказала. Кружил над ними Змей, да огнем не жег. Вот только он и без огня войско Мстислава как волков в загон загнал бы и перерезал, если б кто-то засаду не почуял.

«Засаду почуял. Вот оно как», — подумала Ежка. Хотела сказать Василисе, почему воины засаду почуяли и почему Чудище назад улетел, да не стала. Ни к чему сейчас.

— Огонь у него был уже. И сейчас есть. Много огня, — только и сказала Ежка. Грустный получался разговор.

— Если б и не было — мы видели его войско, в тот день. Я не понимаю, почему Мстислав вышел, — сказала Василиса. — Должно быть, кто-то помощь обещал, да обманул. Но кто? Или Князь Мстислав сошел с ума.

Уж если Василиса не понимала, то Ежка и подавно.

— А помнишь, парень тот, что кинулся меня спасать в тот день? Что со Змеем бился? — осмелилась спросить она, — Как зовут его?

На словах «Как зовут его» капля, которой и так уж совсем чуть-чуть осталось, зашипела и испарилась окончательно.

«Подожди, Василисонька, я сейчас новую капну», — зашептала Ежка, схватилась за пузырек, да вдруг шаги Змеевы услышала. Только и успела, что пузырек в пояс засунуть, а пояс под матрас. Повезло, что раньше Змей не пришел, могла б и не заметить, разговором увлекшись.

А еще успела подумать — надо было и у Василисы что-то, что она только знает, для проверки спросить. А то кто знает — может, и не с ней Ежка разговаривала, а с мороком, Фролом наведенным?

Планы-планы

«Вот что во всем этом важно, - рассуждала сама с собой Ежка, - раз огонь у Змея – от меня, то в моей силе и лишить его этого огня. Только сделать это надо так, чтобы самой живой остаться».

План у Ежки в голове возник довольно быстро.

Она сидела на террасе, что в ту сторону, откуда видно полмира и немного моря. Там, на террасе над миром, большие планы хорошо придумывались. Маленькие – лучше в садике в одном из внутренних двориков. Этот план был большой.

Во-первых, белобрысому богатырю нужно помочь подняться и спрятать куда-нибудь, где кормить, пока он силы не восстановит.

Во-вторых, Чудищу надо порошка подсыпать, самой же спрятаться, пока он бесноваться будет.

В-третьих, когда Чудище свой огонь ни на что истратит, а Змей обессилит – тут богатырь пусть выйдет и убьет их, и Чудище, и Змея. То есть, нет, Змея, конечно! Чудище-то зачем?

Ежка в это время сама без сил лежать будет, потому как порошок, Чудищу скормленный, и на ней сказывается. Ну да ничего, потом отойдет.

Нормальный же план? Даже и Василисы не понадобилось, чтоб его придумать.

И рассказывать ей этот план не нужно.

Потому что, первым, что Василиса спросила, когда Ежка связалась с ней во второй раз, было - как именно Ежка на связь с ней выходит. А когда Ежка о Фроловом поясе рассказала, велела осторожнее быть. Свободно рассказывать ей только то, что Змей и так знает, о планах же своих и о том, что надо от Змея и Фрола скрыть, особым способом говорить.

Шифровать она придумала так: нужные слова искать в их любимой детской книжке-сказке в стихах и друг другу только номера слов говорить. Ни Змей, ни Фрол, что за книжка, не знают, так что отгадать, о чем они говорят, не смогут.

Но, когда попробовали, неувязочка получилась. Сначала, когда у них тарабарщина в расшифровках вышла, выяснилось, что книжки у Василисы с Ежкой разные любимые были. Потом, когда кое-как намеками договорились, какую сказку использовать, оказалось, что Ежка стихи из нее очень плохо помнит.

В общем, две капли потратили, а все зря.

Ну да вернемся к плану. План-то у Ежки был, и хороший план.

Только против всякой логики, жаль было Ежке, до безумия, Змея. Любили они с ним друг друга. Пусть и не по-настоящему, как выяснилось, но чувствовала к нему и с ним Ежка такое, чего никогда с ней не бывало, и не будет никогда.

С того случая, когда она вмешалась в ход битвы, в ней что-то новое появилось. Ледяное, а все ж огню их пылать не мешающее. В Змее же…

В нем тоже появилось что-то новое. Они никогда не говорили о том, что случилось. Но Змей немного изменился. Теперь он смешил ее чаще, а был наглым нахалом реже.

А пляски их огненные, а полеты над всею Землею? Там, в высоте, частенько Змей увлекался, показывать, рассказывать начинал. Для него весь мир внизу – как карта огромная. Увидит место какое, или город, или царство – и давай.

Раньше все больше о том, какие битвы у него здесь были, или как без битв удалось город себе забрать. А если те края, где он не властен еще – то о планах своих, о том, как в таком пейзаже, да при такой обороне удобнее город захватывать будет.

Теперь же Змей больше о том говорил, какую чудесную жизнь они с Ежкой на землях своих устроят. Как он за порядок будет отвечать, а Ежка – за доброту. Как мудро и справедливо будут править они, как люди благодарить их будут и уважать. Ежку - любить, а его - бояться.

И как Ежка ни напоминала себе, что те же песни он, верно, и Марье пел, и прочим, видно, женам своим… Как ни думала о том, что пока лишь горе по убитым, да ежегодные выплаты дани получили захваченные им города… А все ж хотелось верить, хоть немного.

Может, если она, Ежка, рядом будет, и правда все слова Змеевы о добром, едином, справедливом царстве сбудутся? Что, если исправит его Ежка, человеком сделает? Василису главной советницей возьмут. Отец их княжеством мудро правил, он и Ежку со Змеем научит.

Вот тут, правда, самой смешно стало. Представила, какой из Змея ученик, а из нее – мудрая правительница. Люди не меняются, как бы сильно кто-то не любил их. И все-таки…

Впрочем, сомневайся - не сомневайся, а богатырю белобрысому по-любому помочь надо. Он уж до плато дошел, где огромная плита на горном пике лежала, как стол, и единственный путь там ему - карабкаться вверх ногами, как муха по потолку. Да только так ведь только мухи и умеют.

Поможет ему Ежка. А там уж видно будет, как все повернется.

Спасение скалолазающих

Веревки в замке не нашлось, так что все скатерти и простыни, к делу пригодные, Ежка наметила заранее. Тут три задачи было — во-первых, чтобы длины хватило, во-вторых, чтобы не развязалось, в-третьих, чтобы Змей не заметил.

Чтобы Змей не заметил, Ежка всю подготовительную работу вела, когда он уходил, к моменту же его возвращения все скатерти и простыни назад раскладывала, и это тоже была та еще задача, так разложить, чтобы помятостей заметно не было.

Чтобы не развязалось, Ежка довольно долго экспериментировала и выбрала-таки узел, что при нагрузке не развязывается, а только сильнее завязывается. Каждую скатерть и простыню или занавес к тому ж дополнительно проверила, перекинув через балясину в замке и повисев на нем.

По поводу длины, правда, не понятно было, как Ежка не прикидывала. Так что решила делать максимально длинно, а там уж на богов полагаться.

В тот самый день, когда Ежка уже думала провернуть всю операцию, Змей, как назло, возвращаясь с прогулки на Чудище, предложил посмотреть, как там поживает «карабкающийся богатырь» (с некоторых пор он Ежкиного несостоявшегося спасителя по-другому и не называл).

Неужто заподозрил что, заметил?

Чудище-змей по его указанию подлетел поближе к зависшей на склоне фигурке. Белобрысый оторвался от безуспешных попыток вкручивания кольев в базальтовую плиту обратной стороны «стола», на котором стоял замок и теперь смотрел на них.

Не снизойдя до того, чтобы это заметить, Змей показал рукой Ежке на небольшую нишу, что располагалась в скале чуть правее от богатыря:

— Видишь? Это трофейная ниша. Мы сделали ее специально, для особых экспонатов.

Ежка обратила внимание, что края пещерки оплавлены. Видимо, Чудище выжигал ее в скале своим огнем.

— Здесь предполагалось почетно хранить скелеты тех, кто доберется аж до сюда. Но, признаюсь честно, думал, она так и останется пустой. Однако ж нет, скоро здесь все-таки будет первый экземпляр!

— Ты же проиграл спор и обещал не убивать его! — возмутилась Ежка.

— А я и не собираюсь убивать его. Он сам умрет. От голода. Колья не вбиваются в базальтовую плиту. Если он не научится летать, ему останется только спуститься. И он так и сделал бы, будь у него хоть немного ума. Но, с таким характером, уму остается только помалкивать! Даже если он есть. Он будет пытаться, снова и снова, пока есть силы... А потом сил не останется и на то, чтобы спуститься.

— Когда у него кончатся силы, он выберет — полететь! — сказала Ежка. В такие минуты она была совсем не против убить Змея. А может даже, еще и помучить сначала.

— А ведь если бы ты сняла с меня обещание, я мог бы сохранить его тело, для тебя, — Змей смотрел на нее.

Ежка же думала, во что она превратила бы тело его самого. С некоторых пор она перестала быть такой уж доброй.

— Ты такая красивая, когда злишься. Когда-нибудь мы устроим огненную пляску прямо в воздухе, — сказал, примирительно, Змей, и Чудище унес их в замок. Белобрысый богатырь проводил их взглядом.

Тряпочный богатырь

Момент настал. Больше откладывать было невозможно. Когда Змей ушел в библиотеку, Ежка поспешно собрала все участвующие покрывала, простыни и прочее, все связала и привязала к заранее намеченному камню, стоящему прямо у обрыва.

Потратила капельку волшебной воды (жидкости в пузырьке стало меньше уже на четверть) на то, чтобы поговорить с богатырем, которого, как выяснилось, звали Никита, и правильно расположить импровизированную веревку в пространстве. Длины, слава богам, хватило, и расположена она была правильно. Вот только болталась веревка от богатыря на расстоянии, наверное, с полмили — Ежка в расстояниях не очень понимала, но, в общем, примерно на том расстоянии, на какое край каменного «стола» отходил от скалы, являющейся его громадной «ножкой».

Ежке пришлось свеситься с самого края и раскачивать веревку — лишь для того, чтобы выяснить, что веревка не раскачивается, а волнуется и болтается без всякой логики, и поймать ее совершенно невозможно. Помогло, когда они догадались привязать к самому ее концу небольшой камень. Бесценное время уходило.

В конце концов (о, хоть бы Змей подольше побыл в своей библиотеке) Никите удалось зацепить веревку крюком. И вот, наконец-то, он уже лез по ней, болтаясь на честном слове качества скатертей и ежкиных узлов над пропастью.

И пока узлы и скатерти не подвели. Но случилось кое-что другое.

Чудище-змей, дремавший до этого на поляне и мало интересующийся Ежкиной возней, вдруг заинтересовался настолько, что взлетел в воздух и теперь парил прямо напротив богатыря.

— Лезь, что еще остается, — шепнула Ежка Никите в уже почти высохшую капельку воды, третью за сегодня. И мысленно умоляла Чудище-Змея не трогать его. Раз есть между нею и Чудищем какая-то связь, может, послушает он Ежку, не тронет?

Чудище, полетав вокруг богатыря туда-сюда и, как следует разглядев его, вдруг взмыл вверх. Ежка замерла. Чудище совершил в воздухе кульбит, потом еще один, потом бросился вниз, к ним.

Не долетев совсем немного, завис в воздухе, глядя на Ежку.

«Ох, да он играет», — выдохнула она. Совсем как молодой пес, правда, будь он размером с их терем, Чудище-Змей играл и жаждал одобрения.

— Хороший, — сказала она, — хороший Змей, молодец.

Богатырь же Никита, которому игры Чудища вовсе не казались хорошими, продолжал лезть. Он был уже совсем близко от края «столовой» плиты, когда одна из простыней начала трещать и рваться. Не удивительно, ведь все составляющие веревки изрядно потрепались по камням, пока он никак не мог зацепить ее крюком.

Ох, о чем только Ежка думала. Ведь сколько ж она сказок слышала, как богатырь лезет по веревке, или виноградной лозе, или бежит по полуистлевшему подвесному мостику, и всегда лоза ломается, веревка рвется, а ступенька оказывается подпиленной!

Ничего, трещала та простыня, на которой Никита был в этот момент. Ему нужно всего лишь перехватить рукой на следующую, ту, что выше, как в сказках всегда богатыри делали... Никита сделал рывок рукой вверх и... с тихим хрустом рвущейся ткани полетел вниз.

Ежка в ужасе закрыла рот рукам. Фигура летящего вниз Никиты становилась все меньше. Ежка с последней надеждой взглянула на Чудище: «Змей, Чудище-Змей, умоляю тебя, Чудище-Змей!» — прошептала она. Фигуру Никиты уже не было видно.

И вдруг Чудище будто понял ее. Он поднырнул вниз.

Когда через некоторое время Чудище вернулся и приземлился рядом с Ежкой, он был один. И Ежкак готова была поклясться, что морда его была весьма довольной. «Он принял его за кусок мяса», — поняла вдруг Ежка. Змей же кидает ему иногда бараньи ноги в воздух. Ее начинало мутить.

Но тут Чудище открыл пасть и громадным языком выкатил к ее ногам Никиту, полностью обслюнявленного, но все еще живого. После чего уставился на нее, и чуть ли язык не высунул, в ожидании поощрения.

— Хороший Змей, — только и смогла сказать Ежка и бросилась обнимать обслюнявленного богатыря.

— Ого! Карабкающийся богатырь вскарабкался! — услышала Ежка голос Змея, появления которого не заметила за всей этой суетой.

— Ну надо же! На этих тряпках, — он пнул ногой Ежкину веревку. — Должно быть, теперь, мне стоит называть его «Тряпочным Богатырем»? Или «Слюнявым богатырем»? «Уроненным и вновь подобранным богатырем»? — напускное хладнокровие Змея оставило его, и он начинал искрить, Ежка же боялась и слово вставить.

— Впрочем, нет, — взял он себя в руки. — Лучше всего — «Чудищевым ужином». Что-то я, видно, переспал сегодня. Обычно я не разговариваю с едой.

— Ты обещал не убивать его! — поспешно закричала Ежка. Биться прямо сейчас Никите явно помешали бы усталость и свисающие с него липкие Чудищевы слюни. Ну и еще — наличие у предполагаемого противника Чудища. И огня.

— Обещание мое длилось ровно до момента, пока он не поднимется, — сказал Змей. — Змей трехголов. Здесь не может быть четвертого.

— Ты же обещал, что он будет нашим богатырем, — продолжала говорить что-то уж совсем несусветное Ежка, в надежде, что, если она потянет время, что-нибудь да придумается.

— Если ты хотела сохранить ему жизнь, тебе стоило оставить его в трофейной нише. Спускала бы ему изредка пирожки в корзинке.

Покачивающийся от усталости и липкий от слюны Никита схватился за меч:

— Лично я никому ничего не обещал.

Но тут Чудище-змей, который до этого просто сидел рядом и, не мигая, наблюдал за происходящим, слегка повел крылом. Этого оказалось бы достаточно, чтобы сбить с ног и не пожеванного богатыря.

Подняться Никита уже не смог, поскольку Змей быстро подскочил и связал ему его же ремнем руки и своим — ноги.

— О чем ты только думаешь, — злобно зыркнул Змей на Ежку. — Да все вы, русские девки, такие!

И он повел еле передвигающего ноги связанного Никиту в замок. Ежка, не зная, что делать, шла за ними и вздыхала.

Чудище ковылял следом, явно надеясь, что ему кинут со скалы кого-нибудь еще. Можно даже того же самого.

— Этот замок создан для любви, — сказал Змей, запирая богатыря в одной из нижних комнат замка, из тех, что без окон. — Здесь нет темниц. Пленники портят энергию. Как и вообще кто-то третий! Завтра он или примет присягу и будет отправлен в лагерь, или умрет.

Ежка смиренно промолчала. Она вернется к этой теме попозже, когда Змей немного остынет.

Никита

Фрол и водяные переговоры

Когда Змей ушел, Ежка сделала такое, что никогда бы не сделала, если бы не отчаяние. Уж очень нужно было с Фролом поговорить. Ведь зачем-то же он дал ей этот пояс? Ведь иногда же он помогал ей?

Возникла острая потребность в каких-нибудь иголочках, открывающих замки, или мармеладе, разъедающем стены. Капельку капнула и о Фроле подумала.

Фрола застала филином, на дереве. В лесу, а где тот лес — не поймешь. Напротив Фрола сидело еще с дюжину филинов. Фрол им что-то гугукал, те же таращились.

«Так вот чем ты, Фрол, занимаешься, когда отлучаешься по делам важным», — хихикнула про себя Ежка. Вслух же, когда Фрол отозвался, спросила:

— Фролушка, как поясом твоим пользоваться? Что там зачем? Что как работает?

— Каким поясом? — удивился Фрол.

— Тем, что ты мне в платье вшил.

— Не знаю я никакого пояса, — гукнул Фрол.

Вот так да! Повторялась история с противоогневой накидкой, спасшей Марью.

— Да ты прямо не говори, если не можешь, но хоть намекни! Может, есть там что, чтоб замки открывать?

— Без понятия, о чем ты, — прогукал Фрол, — вечно с какими-то фантазиями, — и улетел.

Только воду зря потратила. Попробовала на той же капле связаться с Василисой — да нет, не вышло.

Ждать больше нельзя

Ни позже, ни еще позже Змей своего мнения о богатыре не изменил. Более того, когда Ежка решила, что уже можно аккуратно попросить его хотя бы покормить Никиту, а может, и ей дать посмотреть, как богатырь, несколько дней не евший, будет уплетать баранину, Змей запер Ежку в спальне наверху и ушел вниз.

Она заметалась по зале, прислоняя ухо к стенам тут и там, в надежде что-то услышать. Она уже знала, что звук в замке ходит разными путями, и почти в каждой зале есть место, где можно услышать происходящее в других местах. Она не была даже уверена, что богатырь до сих пор жив. Но думала, что, скорее всего, да. Она знала Змея. Он ценил сильных людей, и если была хоть какая-то возможность заполучить их в свое войско, не упустил бы ее.

Не сразу, но Ежка нашла место, где было что-то слышно — и услышала скрипы дверей и замков. Скорее всего, Змей перевел Никиту в другую залу. Если бы у нее только было время — здесь много ходов, она нашла бы Никиту. Но Змей сказал — завтра. А значит, времени у нее нет.

Он вернулся довольно быстро, и они снова продолжали делать вид, что ничего особенного не происходит. Возможно, для Змея так оно и было.

Ждать больше было нельзя. Ей придется все сделать самой.

Как только она смогла остаться одна, Ежка спустилась вниз и выбрала в погребе самый большой и сочный кусок мяса из тех, что у Змея всегда были наготове для его Чудища, от души посыпала его Фроловым порошком и с трудом вытащила во двор.

Теперь надо было устроить так, чтобы Чудище к мясу потянулся, порошок ему в нос попал, а вот Ежка при этом была далеко.

Для этого она долго ждала, когда Чудище отойдет или хотя бы отвернется от огромного чугунка, где обычно Змей оставлял ему мясное. Вообще, Чудище-змей частенько и сам добывал себе еду, отлучаясь на охоту. Куски баранины в чугунке были для него скорее десертом, чем основным блюдом. Но, как назло, именно сегодня ему хотелось именно десерта. Сегодня Чудище предпочитал держать место, где возможно появление вкусняшек, в поле своего зрения.

В конце концов, Ежкино терпение все же победило. Чудище-Змей задремал, положив голову на крыло, и она осторожненько потащила кусок к его миске. Примерно на середине пути поняв, что огромный черный глаз наблюдает за ней. Огромная ноздря втянула воздух, заколыхав ее платье — Чудище принюхался. Ежка бросила мясо, где была, и со всех ног бросилась в замок. Успела. Уже из окна она увидела, как Чудище-змей быстро поковылял к оставленному ею куску. Надо сказать, что если летал Змей захватывающе виртуозно, то по земле передвигался забавно — на непропорционально маленьких для его размера лапах, с мешающимися за спиной огромными крыльями.

Но сейчас Ежке было не до хиханек — Чудище, не нюхая, заглотил ее угощение целиком. Ежка замерла. Что будет? Не уничтожит ли он с такого количества и скалу вместе с замком, и их всех заодно?

Ох, сейчас начнется, поняла она, когда ее саму начало трясти — то ли внутренней тряской, то ли это уже трясся весь замок.

И началось.

Ежка упала на пол, и то лишь лежала, не в силах шевелиться, то тряслась в конвульсиях. В том, что они с Чудищем связаны, сомнений уже не оставалось.

Свет солнца то появлялся, то пропадал. За окном то раздавался страшный рев, то виделись всполохи пламени, то вдруг наступала тишина, и лишь солнце мигало, пульсировало в бешеном ритме — видимо, Чудище носился по небу с безумной скоростью, то закрывая, то вновь открывая его. В самом замке то и дело что-то падало, и чаще всего это было что-то монументальное. Ежка забилась в угол и только молилась, чтобы ни ее, ни Никиту ничем не задавило — уничтожив заодно и такую близкую надежду на всеобщее спасение.

Она не знала, сколько времени прошло. Но время прошло, и все закончилось. Чудище потратил свой огонь.

Пляска ненависти

Она кое-как встала, проверила кинжал на поясе. Сил, чтобы подойти к окну и посмотреть, осталось ли что-то после Чудищевых безумств, не было. Но замок был, и она была. А где-то наверху, в библиотеке, был Змей. И его-то уж вряд ли чем-нибудь придавило. Никита заперт и не сможет помочь ей его убить. Ей придется закончить начатое самой. Ежка, покачиваясь, двинулась к лестнице.

Однако она не успела и выйти из залы. Дверь распахнулась. На пороге стоял Змей.

— В тот раз я не был уверен, что это твоих рук дело. Но теперь у меня нет сомнений, — сказал он и покачнулся.

Что ж. Ей не придется тратить силы, чтобы подняться к нему. Ей нужно сил всего лишь на один удар. И нанести его нужно так, чтобы он не успел заподозрить и увернуться.

— Я... — сказала Ежка, сделав шаг к нему (голова закружилась). — Я... ничего не понимаю.

Это лучшее, что ей пришло в голову — прикинуться слабой безмозглой девицей, это всегда разоруживает мужчин. Тем более, что она и вправду ничего не понимала, тут и притворяться не нужно.

— Я...- она сделала еще шаг, но тут голова закружилась еще сильнее, ноги подкосились, и она без сил села на пол.

Змей, покачиваясь, подошел к ней, наклонился.

«Сейчас, когда его лицо так близко, снизу вверх, в шею», — подумала Ежка, но руки не слушались ее.

Змей кое-как поднял ее, подтащил к окну. Он тоже был слаб, но, к несчастью, Ежка была еще слабее.

— Ты здесь, чтобы давать мне огонь, но вместо этого уничтожаешь его? Такой силы разрушения нет даже у меня... И ты используешь это впустую! Посмотри! — и он поднял ее бессильно висящую вниз голову так, чтобы Ежка могла видеть.

И Ежка увидела. Часть окна справа оплыла вниз, гранитные потеки закрыли треть окна. Стекла больше не было. Весь пейзаж вокруг изменился. Ни одна гора, ни одна скала не осталась не тронутой. Все они были выжжены и оплавлены самым странным и причудливым образом, местами напоминая почти наполовину сгоревшие восковые свечи. Натеки — не воска, но гранита -образовывали самые неожиданные сплетения. В нескольких казавшихся прежде нерушимыми и вечными горах теперь зияли сквозные отверстия. Через них сияла синь ничем не смущенного и не удивленного неба.

На тонком пике, похожем на стрелу, оставшемся от горы справа, восседал Чудище-змей, и силуэт его делал пейзаж еще более фантасмагоричным.

— А знаешь, меня это даже заводит, — голос Змея был скорее исчезающе слабым, чем заведенным. — Женщины, которые способны меня удивить...- И он, явно из последних сил, приблизился к ней для поцелуя.

Ежкины губы приоткрылись, потянулись к нему... Огонь, безотказно вспыхивающий от одного его приближения, начал теплиться.

Но нет! Где-то в глубине ее сознания Ежкин внутренний голос пропел Ягинено заклинание. Она не должна позволить ему разгореться.

Ежка отстранилась. А у него, похоже, просто не было сил, чтобы схватить ее, как он это делал не раз. Но, может быть, если они будут так близко, она все же сможет... У нее ведь и самой тогда прибавится сил... Она прислушалась к голосу, поющему внутри нее.

«Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину»

Нет. Это она уже проходила. Она не сможет! Она отстранилась. Зародившаяся между ними искорка погасла.

Змей сверкнул глазами, и тоже отстранился:

— Что ж... Иногда и мне ненависть ближе, чем любовь.

Он крепко взял ее за руку и, обходя обрушенные части мебели и конструкций замка, повел к выходу. Силы постепенно возвращались к Ежке. Но и к нему, видимо, тоже.

Преодолев лежащие теперь расплавленной лепешкой поперек выхода каменные ворота, они вышли. Змей свистнул Чудище-змея. Тот даже не шевельнулся.

Но Змей, собрав силы, свистнул еще раз, свистом, которого Ежка еще не слышала. Чудище мотнул головой. Посидев немного, посмотрел на них и отвернулся. Но Змей, похоже, не собирался повторять еще раз. Чудище-змей тяжело расправил крылья, и спланировал к ним.

«Вот тут все и кончится. Он даже не будет сжигать меня, он просто скормит меня своему чудовищу», — подумала Ежка, но сил, чтобы что-то сделать по этому поводу, да даже просто, чтобы как следует испугаться, у нее не было.

Змей же приказал ей залезать на Чудище и залез сам. Тяжело и медленно они полетели. Очень скоро Ежка поняла, что они приближаются к ее княжеству.

— Думаю, огня в нем осталось совсем мало, — сказал Змей, — посмотрим, сколько? — и Чудище заложил большой круг над богатырскими конюшнями.

Если б Ежка сидела сзади, она сейчас перерезала бы ему глотку легко и не задумываясь, шевельнулась в ее тяжелой голове тяжелая мысль.

Но дело обстояло ровно наоборот. Змей сидел сзади, прижимаясь к ее спине. Раньше это вызвало бы в ней волну жара, переходящего в огонь. Но не сейчас.

Чудище сделал еще один круг, пошел вниз на конюшни и завис над ними.

— Нет! — закричала Ежка, но струя пламени уже вырвалась из его пасти.

Это была, должно быть, самая хилая струя из тех, что Ежка видела у Чудища. И выпустив ее, он закашлялся так, что удержаться на его спине оказалось не просто.

Но конюшни вспыхнули, как спичка. Змей зажал ее голову, заставляя смотреть. Ежка закрыла глаза. И все же она видела — как дрожали и трещали стены, как рухнули ворота, как горящие лошади вырывались наружу и вспыхивали на воздухе еще сильнее, падали, и по ним бежали другие горящие лошади. Топот копыт, стоны не стонущих даже в родах кобылиц, и пламя, пламя...

В ней разгоралось новое чувство. Ненависть. Такой ненависти она еще не испытывала никогда и ни к кому. Змей повернул ее голову к себе и довольно усмехнулся. Они летели к замку. Ежкина ненависть разгоралась все сильнее.

Она буквально соскользнула, раздирая ноги и платье, со спины Чудища, когда они приземлились, и побежала к замку, еще не зная, что делать, просто не желая и секунды больше находиться рядом со Змеем.

Он бросился за ней. Он догнал, ее, когда она уже была на пороге, схватил за руку, не дав войти.

— Возможно, тебе стоило больше любить меня, чтобы мне не понадобилась твоя ненависть, — только и сказал он.

Ежка обернулась, хотела закричать на него — и неожиданно полыхнула огнем.

Тут же запылал и он. И вдруг они снова оказались в огненной пляске. Только теперь танец был совсем другим. Языки их пламени кидались в сторону друг друга, пытаясь уничтожить, и тут же сталкивались с другими, жаждущими уничтожить их. Они бились друг об друга, разгораясь все больше и больше. Их костры не соединялись, как во время любви, но, нападая, пытаясь убить друг друга, горели все жарче. Их два их огня пылали, уже кажется, до самого неба.

«О нет, это совсем не то, что мне было нужно», — мелькнула мысль на самом краешке сознания. И там же, на краешке сознание, зазвучало «Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину».

Заклинание, что повторяла она последнее время всегда, когда надо было с чем-то разобраться. И вдруг голос в ее голове стал громче, и Ежка запела вслух, сама: «Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину». «Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину».

И языки огня становились все сильнее, и в них появились глаза, и щупальца огня, как огромные огненные змеи, тянулись к Змею, пытаясь задушить его. И вдруг Ежке показалось, что все это уже было, и в ответ своим заклинаниям она услышала Ягинен голос.

— Змей, — только и сказала Ягиня. И Ежка вдруг поняла. Не этот Змей. Другой.

«Помоги мне, Чудище-Змей, — мысленно молила Ежка, — Помоги мне!»

Но ничего не происходило. И она разозлилась еще больше, как будто это было возможно, теперь уже и на Чудища-Змея тоже, и бросила в Чудища-Змея кусок своего пламени.

Чудище-Змей мотнул головой, и как будто только сейчас увидел происходящее. В его огромных черных глазах отразились два огромных пламени. Они разгорались и вот уже заняли его глаза целиком.

Ежка, постаравшись приблизиться к Змею-человеку, наклонилась и бросила камень в Змея-чудовище. «Сожги нас обоих к черту, проклятый монстр!»

Но что ему камень! И она бросила в Чудища-Змея еще один комок огня, и еще одно щупальце пламени.

Сама же бросилась в объятия Змея-человека, прижалась к нему всем телом. Два их огня, все еще не соединяясь, теперь казались одним.

Чудище-Змей забил хвостом, вдохнул воздуха, и... выдохнул струю огня прямо в их мечущуюся в конвульсиях ненависти парочку.

Но... Это не убило их, как надеялась Ежка. Огня у Чудища-Змея и впрямь осталось немного. Его струя охватила их целиком, но едва встретив их огни, затухла — затушив, впрочем, и их огни тоже.

Теперь они со Змеем стояли друг напротив друга, на приличном расстоянии, все еще страстно желая снова броситься в бой. Чудище же смотрел на них, то ли размышляя, дыхнуть ли огнем еще, то ли на кого из них дыхнуть.

Он сделал вдох, потом, один за другим, еще несколько... и закашлялся . Он явно собирал еще огня — но огня в нем больше не было. Или было совсем чуть-чуть. Ежка со всех ног бросилась в замок. Ошарашенный всем происшедшим Змей быстро пришел в себя и помчался за ней.

Вбегая в ворота, Ежка уже знала, что она сделает дальше. То, что ей нужно, прямо здесь, справа за воротами.

В стенах

Змей все же успел заметить, как она вбежала в тайную дверь, одну из тех многочисленных, что нашла в часы своего безделья, когда он оставлял ее одну. Ежка кое-как преодолела кучу земли, образовавшуюся, видимо, когда Чудище-Змей ее усилиями крушил здесь все вокруг.

За собой она слышала шаги. Маленький лучик света освещал узкий тоннель. Ежка почти на ощупь бежала дальше, больно спотыкаясь иногда о невидимые в темноте камни и выставив вперед руки, чтобы не налететь на стену. Света становилось все меньше и меньше, и, наконец, он совсем исчез. Тут Ежка остановилась и поняла, что исчезли и шаги. Похоже, Змей больше не преследовал ее. Да не загнала ли она сама себя в ловушку?

Ладно, все это уже не так важно. Возможно, она погибнет. Возможно, погибнет и Никита. Но у Змея больше нет огня! И не будет еще какое-то время! Вот только как бы дать знать Василисе? Если им удалось собрать войско… но что, если нет? Ее пояс был при ней. Но что она увидит в капле воды без света? Даже если предположить, что сможет на ощупь эту самую каплю воды сделать? Ох, кажется, она все же поспешила, начиная все это…

Ежка побрела вдоль стены дальше. Если у тоннеля есть вход, то, может быть, и выход найдется?

Я жалею тебя

Однако впереди, казалось, была лишь чернота. Она шла и шла, пока не дошла до развилки – она лишь случайно заметила ответвление влево, и то лишь потому, что здесь произошло что-то вроде осыпи, и Ежке пришлось очень аккуратно ощупывать ногой пол, чтобы не упасть или не свалиться в какую-нибудь яму. И тут вдруг сзади, где она только что прошла, ей показалось, мелькнул лучик света. Ежка бросилась туда, назад. Точно. Тоненько-тоненько свет пробивался сквозь отлично притертые заслонки круглой откатной двери. Куда же выходит эта дверь? Такую круглую Ежка не помнила. Прислушалась – кажется, шорох?

И тут вдруг круг двинулся, отъехал. Она отскочила – но поздно. В подземелье вбежал Змей. Он схватил испуганную Ежку за волосы и весьма грубо вытащил наружу. Очевидно, Змей решил с ней больше не церемониться.

- Ты же не думала, что знаешь мой замок лучше меня, - только и сказал он, вытаскивая русскую княжну Есению за ее рыжие волосы из подземелья и кидая ее на пол небольшой залы.

Ежка оказалась в той самой комнате, где лежал связанным в углу Никита. Никто не позаботился даже развязать ему руки и ноги. Впрочем, рядом с ним валялась пустая уже бутыль с водой и пустое блюдо с едой, которые Ежка умоляла отнести пленнику, и на что, в конце концов, Змей милостиво согласился. Во рту Никиты торчал кляп – видимо, он уже успел сказать Змею что-то неприятное.

- А ведь это мог бы быть и твой замок, - сказал Змей.- Как и весь мир. Весь мир мог бы быть нашим с тобой. Теперь же на твоем месте будет другая красивая княжна.

Ежка молчала. «Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину», - пела она про себя, чтобы не слушать Змея.

- Ты же будешь ничем. Как и все твое княжество.

«Тастиунайя шоримиин ва…»

- Как все, кого ты любишь.

«валенго маремилия лину»

- Ненавидишь меня за своего коня?

- Я не ненавижу тебя. Рыся там не было. Если же был, то теперь он пасется на небесных пастбищах вместе с другими конями. Вместе с Миларкой, своей любимой кобылицей.

Ежка, как тогда, увидела, как пылала грива Миларки, когда она выбегала из горящей конюшни, как она трясла головой, пытаясь сбить пламя, как упала…. Пламя ненависти вновь загоралось в ней, искры бежали по руками. Нет, нет, ей нельзя его ненавидеть, нельзя разжигать его огонь.

- Я не ненавижу. Я жалею тебя. – Ей срочно надо было заменить чувство ненависти чем-то гораздо более бесполезным для него… и гораздо более унизительным.

- О да, ты ненавидишь меня. Думаешь, провернуть опять эту штуку с моим Чудищем-Змеем, которому ты как-то втерлась в доверие? Не выйдет. В стенах замка он бессилен. Спасибо, кстати, что притащила меня сюда.

«Я жалею его… я жалею его», - повторяла про себя Ежка.

- Я жалею тебя, - сказала она, не глядя на него, чтобы не сорваться.

- О! А что ты скажешь на это? – он что-то повернул в стене и пнул ногой дверь в соседнюю комнату.

Ежка сразу увидела лежащего на полу Никиту – он был очевидно жестоко избит.

«Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину»,- пробормотала про себя Ежка и ничего не сказала.

- Кстати, с чего это ты воспылала любовью к моему Чудищу? Может быть, потому, что ты все еще любишь меня?

- Я жалею тебя,- повторила Ежка.

- Между тем, Чудище – это тоже я. Тебе стоило бы ненавидеть и его. Не далее как вчера днем, пока ты занималась своими милыми маленькими делишками, мы с ним слетали пожгли детские казармы… Помнишь, где еще тогда махали мечами друг с другом твои знакомые мальчишки? Братья твоих друзей, которых убили мои воины в прошлый раз.

Они так забавно горят, эти глупые дети… Носятся по полю, как сумасшедшие, вместо того, чтобы кататься по земле и сбивать огонь тряпками. Слишком малы, чтобы знать такие вещи. Впрочем, это им все равно бы не помогло.

Ежка почувствовала, как кусок огня сорвался с ее руки и полетел в сторону Змея. Нет! Только не это. Он врет. И даже если нет. Не слушать его. Петь Ягинено заклинание.

- Я жалею…

- Да, да, жалеешь меня, - продолжал воодушевленно Змей, и в его правой ладони появилась искра, которая начала набухать и разгораться прямо на глазах.

«Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину» ««Тастиунайя шоримиин валенго маремилия лину», - запела про себя Ягинено заклинание Ежка.

- Между тем, ведь это твой огонь я использовал, чтобы сжечь их. Ты любила меня так жарко, ты давала мне столько огня, малышка. Не знаю даже, с чего ты решила, что ты чем-то лучше меня?

Как бы Ежка не старалась, на руках ее то и дело вспыхивали языки пламени, которые только Ягиненым заклинанием она удерживала от того, чтобы они не умчались в сторону Змея.

- Ты давала мне столько огня, что я тоже стал щедрым! Я подумал, какого черта, завтра Есения даст мне еще… Так почему бы не спалить этих чертовых мелких засранцев, из которых все равно в результате вырастут никакие работники, зато упертые скалолазы, типа этого…

Еще один комок огня не выдержал и сорвался с Ежкиных рук, направляясь в самое Змеево сердце.

И Змей радостно подставил грудь. Однако не вышло, поскольку «типа этот упертый скалолаз» напрыгнул на Змея, и, накинув кольцо своих связанных рук на его шею, утащил его вниз. Ежкин огненный шар пролетел мимо. Выпущенный же Змеем в ответ попал, похоже, Никите в ногу – потому что он застонал, и запахло горелой кожей.

Ежка схватила свой кинжал, прыгнула и, наконец, вонзила его Змею в шею. А потом в сердце, и в глаз, и еще раз в сердце, и она колола и колола его, не в силах успокоиться, не зная, убьет ли его хоть один ее укол. «Я жалею тебя», - бормотала она. «Я жалею тебя», - и колола снова и снова. Она колола его в отчаянии до тех пор, пока Никита не отобрал у нее кинжал. Змей уже давно не двигался.

Ежка же могла теперь только плакать. Плакать и смотреть на того, кого она так любила, и так ненавидела, и кто стал теперь - ничем. Никита сам разрезал ее кинжалом свои путы.

- Может быть, нам надо отрезать ему голову. Или сжечь. Нет, нет, только не сжечь! Утопить, чтобы он никогда не очнулся, - бормотала все еще не пришедшая в себя Ежка, по телу которой бегали искры. Она все не могла отвести взгляд от лица Змея. Красивого, черноглазого, такого любимого совсем недавно ею лица.

- Смотри, - сказал Никита.

Ежка посмотрела, и увидела, что ноги Змея окаменели и почернели. Быстро чернота поднялась вверх, еще немного, и Змей превратился в кучу углей и золы, лежащей в форме, напоминающей силуэт человека.

Стать ничем

Позже, когда Ежка немного успокоилась, она собрала золу в большую вазу и залила водой.

— Потом мы утопим это все в море, — сказала она, — И обещай, что сделаешь это, даже если я не смогу, — она чувствовала, что с каждой секундой слабеет. Все-таки, она стала частью Змея гораздо больше, чем ей этого хотелось бы. Три головы. Змей что-то говорил о трех головах. Да, змей трехголов, и одна из этих голов — теперь она, Ежка.

Собрав в себе последние силы, и сказав Никите не ходить за ней, она вышла из замка. Она надеялась, что горный воздух вернет ей сил. Прямо у выхода лежал Чудище-Змей. Его глаза были закрыты, и пар не вырывался, а тонюсенькой струйкой сочился из его ноздрей. Ежка подошла, дотронулась до его лапы. Она была почти холодной. Кажется, Чудище-Змей умирал.

А ведь он был верным. И трогательным. А как он летал, как играл в море! Да и не своей волей он города жег, а Змеевой.

Ежка из последних сил взобралась на его шею — туда, где так часто она сидела со своим тогда еще любимым — когда они летали над всей землей, и он говорил ей о том, какой чудесной может быть жизнь, а она почти ему верила...

Она уткнулась в чуть теплую Чудищеву шею, свернулась калачиком и заплакала. И проплакала всю ночь... или полночи... пока не заснула.

Недоброе утро без Змея

Когда утром Ежка проснулась, Чудище-змей под ней не остыл. Вовсе наоборот. Он был бодр и весел. И, когда Ежка слезла с него, задорно посмотрел на нее, повиляв хвостом. Потом придвинул к ней морду с огромным глазом. Благодарно, как показалось Ежке. Но Чудища-змея разве поймешь? А потом он улетел. Лети, Чудище-змей, улетай в то место, где живут такие, как ты...

Испуганная неожиданной мыслью, Ежка бросилась в замок проверять вазу с кучей золы. Но нет, зола, слава богам, была на месте и все еще была золой.

Только сейчас, когда она смотрела на эту кучу золы, она, наконец, по-настоящему осознала, что ужас, нависший над ее княжеством, да над всей Русью, исчез! Они оплачут своих близких, она оплачет свою любовь... но сейчас...

Свобода!

Сейчас они отпразднуют свободу! И будут просто жить, и растить хлеб, и влюбляться, и петь песни, и рожать детей... Может быть, уже не она, но те, кого она любит. Они теперь в безопасности.

И Ежка поймала себя на том, как хотела бы свистнуть сейчас Чудище-Змея, и взмыть на нем в облака, и выкинуть там какой-нибудь фортель, и нырнуть с высоты в волны океана, и закружиться в пене волн, и вынырнуть, взлететь снова в небо, поднимая за собой фонтаны брызг и рождая радуги.

Эх, не видать ей больше Чудища Змея. И все же, она была рада, что он жив. Вчера, когда он лежал, остывая, у подножия полуразрушенного замка, а Ежка плакала у него на шее, она так хотела дать Чудищу-змею хоть немного огня... Совсем немного, ведь у нее же еще чуть-чуть осталось? Ведь без своего хозяина он просто зверь. Дикий, но в чем-то хороший.

Пусть ее любовь умерла, но она не хотела, чтобы умирал кто-то еще. Не Чудище-змей, что так весело плескался в море и уносил ее в выси и дали. Похоже, вчера она разделила все-таки на двоих ту искорку огня, что в еще теплился в ней. Живи, Чудище, живи! Там, где живут такие, как ты...

За этими мыслями ее и застал Никита, спустившийся откуда-то сверху.

Они бросились друг к другу. Никита остановился было на полпути — все же, княжеская дочь — да и не остановился. Они это сделали! Они уничтожили Змея, горе своей земли! И они закружились в объятиях.

— Мы сделали это, сделали! — Ежка смеялась и плакала одновременно.

Никита же смотрел на нее так... Да, Ежка теперь знала, что значат такие взгляды. В Никитином было то самое — и больше, много больше, не только огонь. Вот только ответить ничем, кроме обнимашек, она не могла.

Надо скорее сообщить Василисе, пусть расскажет отцу и матери, всем!

Воды осталось совсем мало, но для такого дела! Ежка капнула капельку, подумала о Василисе.

И увидела нечто странное. Василиса накладывала повязку на руку раненного бойца. Подбежала девушка, и Василиса передала раненого ей, сама же побежала наверх, на стену. Пока она бежала, Ежка с Никитой видели, что творится вокруг — и не могли поверить.

Люди отбивали нападение на город! На врага лили кипяток, во врага летели стрелы и камни, но то же самое летело и в город. Тяжелые камни перелетали стену, нанося разрушения.

Слышился звук долбящего в стену тарана. Ежка глазами Василисы видела, как зашитые в броню городские богатыри под шквалом стрел сбросили на него несколько огромных каменных глыб. Один из богатырей, сбитый прилетевшим вражеским копьем, не устоял, закачался, и полетел вниз.

О боги, кто это? В броне не поймешь, но ведь Ежка знала их всех, они все были ее приятели, друзья, братья! Звук тарана на какое-то время прекратился, но потом возобновился вновь. Мальчишки и девчонки собирали прилетающие камни и тащили их на стену, чтобы сбросить, вернуть врагу.

— Василиса! — позвала Ежка.

Та отозвалась не сразу.

— Василиса, что происходит?

— Смотри сама, — и Василиса медленно прошлась взглядом по несметному войску, стоящему у стен, летящим снарядам и стрелам. — Змей напал на город! Они стреляют по нам из наших же сфендонов! Посмотри — просто копия тех, что сделал Данила!

— Змей... Но... Мы вчера убили Змея. Я хотела сказать тебе как раз это!

— Если Змей убит, то кто тогда стоит под стенами нашего города? — сказала, чуть помолчав, Василиса. — Впрочем, может, ты и в самом деле лишила его огня. Его Чудища не видно. Пока оно не сожгло нас. Но Змеево войско здесь. И они закидывают город горящими головнями из наших же сфендонов!

— Змей превратился в кучу золы, — подтвердил Никита.

— Может, его и правда нельзя убить, — только и сказала Василиса. — Но ты — молодец, сестренка! Вы молодцы! — и тут же оборотилась к мальчишкам, которые чуть ли не дергали ее за юбку, ожидая распоряжений по какому-то срочному вопросу. Там же, сзади, Ежка увидела и Марью. Но тут и капелька воды кончилась.

Ежка бросилась было к вазе с золой — раскрошить, уничтожить! Но... разве это имело смысл. Может быть, Змея и правда нельзя убить. А может, он воплотился в Чудище? И пошел мстить ее городу за то, что Ежка оказалась плохой женой? Ей надо было дать вчера остыть Чудищу, не давать ему ни капли огня и тепла! Ведь Змей и Чудище-змей — одно, разве она не знала? Нет, все не так. Василиса же сказала, что Чудища там нет.

— Нам надо как-то выбираться отсюда, — сказал Никита, — Змей там или не Змей, но мы нужны там.

— Да, — сказала Ежка. — И все же. Если Змея нет, то кто ведет войско?

— Кто знает, может, он и есть, — вздохнул Никита

— Без Чудища?

— Чудище — вон оно, — кивнул Никита на окно. — И в связи с этим у меня есть дополнительные вопросы, как нам отсюда выбраться. Как он себя поведет, когда...

Но Ежка уже не слушала. Увидев Чудище-Змея в окно, она бросилась во двор.

Уже перепрыгивая через колдобины на выходе, спеша к тому, кого вдруг стала считать своим громадным другом, братом по несчастью, Ежка на секунду испугалась — а что, если она увидит сейчас и Змея, сидящего на своем Чудище, улыбающегося ей своей нахальной улыбкой? Сердце замерло — в ужасе и ... в чем-то еще. «Неважно», — мысленно махнула рукой Ежка и подбежала к Чудищу.

Чудище был один. При виде Ежки он доверчиво протянул к ней огромную голову. Кажется, он будет совсем не против, если... Как и вчера, не думая о последствиях, Ежка залезла на его лапу и полезла вверх, к шее.

Дождавшись, когда она устроится по-удобнее, Чудище взмыл в воздух. То самое чувство полета, с которым Ежка попрощалась было навсегда. Но ее мысли сейчас были заняты другим.

«Лети к моему княжеству», — мысленно попросила Ежка. Вдруг Чудище послушает ее. Она никогда не видела, как Змей управляет Чудищем, и подозревала, что свою волю ему он передает именно так.

Но Чудищу Ежкины подозрения были не интересны. Он летел так, как хотелось ему. Покружился тут и там, прокатился на воздушном потоке, спустился к реке. Похоже, он просто бесцельно кружил по местам их обычных утренних прогулок. А может быть, он искал Змея?

В конце концов, пролетелиони и над Ежкиным княжеством. Рать змея, окружившая город своей чернотой, ужасала. Широкое черное кольцо волновалось у стен, пыталось задушить город, казавшийся сверху лишь маленьким островком. В город и из города постоянно что-то летело, оставляя пятна с примесью красного то с той, то с другой стороны стены. Она не хотела этого видеть. Но, кажется, она должна.

Чудище-змей при виде битвы наполнился энергией. Он поднялся высоко, недостижимо для выстрела, и принялся описывать впечатляющие круги над городом — как тогда, когда готовили в жертвы Василису, и Ежка увидела его в первый раз. Вспомнив, какие пируэты Чудище выполнял тогда, Ежка начала было поспешно привязываться — да бросила. Не до того.

Змеевы воины понимали вверх головы, улыбались, кричали приветствия и махали Чудищу копьями и мечами. Воины отца молча угрюмо смотрели. Чудищу было не интересно ни то, ни другое. Он взлетел еще выше. И, как бы Ежка не умоляла его снизиться и выпустить хоть небольшую струю пламени на «этих с тараном», Чудище не слышал ее.

Они полетали еще немного и приземлились там, откуда и взлетели.

Никита стоял в дверях замка. Кажется, он наблюдал их полет с начала и до конца. Никита был белобрыс и синеглаз, ловок и мускулист. Он был ее спасителем, а она — его. И Ежка знала, что не из чувства долга он делает это. Иногда — даже вопреки, как тогда, когда мчался отнимать ее у Змея вопреки приказу отца. Вот только в сердце у Ежки было пусто. Да и осталось ли оно еще у нее, ее сердце.

— Раз у тебя есть такая волшебная вода, то давай посмотрим, что происходит в Змеевом войске, -предложил Никита. — Ты же знаешь кого-то в его войске? Ты можешь подумать о нем и посмотреть незаметно?

— Могу, — сказала Ежка. — Я могу, наверное, подумать даже о Змее, и посмотреть, где он. Вот только боюсь.

Никита вздохнул.

— И еще воды осталось — всего лишь капелька. Может, и на раз не хватит. Что толку, если мы что-то узнаем, находясь здесь, без возможности сказать об этом отцу или Василисе?

— Тогда побереги ее, — сказал Никита. — И давай спускаться вниз.

Чудовищные игры и новые планы

Ежка целый день пыталась научить Чудище подчиняться. Она никогда не могла понять, как это делает Змей, и в конце концов стала считать их и правда чем-то вроде одного целого. Змей очень редко что-то говорил Чудищу, Чудище знал, что нужно и так.

Ежка пыталась мысленно приказывать, кричать, заставлять, просто говорить, просить, молить — да все без результата. Если она теперь, как Змей сказал, одна из оставшихся голов, то разве не должен Чудище ее слушаться? Ох уж эти метафоры. Главенство головы по имени Ежка Чудище не признавал.

Она пыталась учить его, как учила Рыся — поощряя, когда он, пусть и случайно, делал правильно. Ругая, когда нет. Но Чудище не был Рысем. Чудище делал только то, что хочет Чудище. Поощрения любил. Стараться за них — нет. Ругать же его Ежка не решалась.

Единственное, чего удалось добиться, памятуя, с каким удовольствием Чудище тогда вытащил из пропасти Никиту — это научить его притаскивать разные предметы. То есть предметы Чудище притаскивал только тогда, когда сам этого хотел, но чаще всего, он хотел, так что это Ежка посчитала почти что сделанным.

Это получилось случайно.

Ежка в задумчивости кидала ему куски мяса в пропасть. Бараньи и свиные ноги не слишком легки, особенно, когда кидать их много. Но Ежка кидала и кидала. Отчасти, чтобы наладить контакт. Отчасти потому, что физическая нагрузка отвлекала от эмоций, оставляя только мысли. Чудище с удовольствием ловил их, поднимал в поле зрения Ежки, чтобы ей было видно, как ему вкусно, и сжирал. Змеевы запасы мяса казались нескончаемыми, и продолжалось все это долго.

Так что, когда-то это должно было случиться. Чудище отвлекся. Возможно, на как раз вышедшего Никиту — он всегда считал нужным грозно раздувать в его сторону ноздри. В общем, очередной кусок мяса Чудище поймать не успел. Он притащил его моментально — вернее, мясо он сожрал (видимо, все еще в злобных мыслях о Никите), зато притащил вместо него березу, в ветвях которой мясо попробовало, видимо, застрять.

Тут он окончательно сбился с ритма — сожрать на глазах у Ежки березу, может, и можно было, но при этом еще и изображать, что ему вкусно... гмм. Словом, береза была брошена к Ежкиным ногам, окончательно вырвав ее из задумчивости тем, что падая, своими ветвями едва не столкнула ее в пропасть.

Ежка восхищенно уставилась на дерево, а потом на Чудище. Будь это песик, это можно было бы понимать как палку, с которой он просит поиграть. Но Чудище не был песиком.

То ли адреналин, то ли вовремя вспомненное Ягинено заклинание привели Ежку к любопытным мыслям.

Это можно было использовать! Очень скоро куски мяса стали меньше .Не с первого раза, но довольно быстро Чудище научился приносить предметы, на которые они падали. На их скале уже лежала груда деревьев, камней, кустов и даже пара громадных комьев земли, выдранных вместе со всем, что на них росло. Он и впрямь научился.

Но если контакт с Ежкой у Чудища налаживалсяя все больше, то с Никитой он не желал иметь ничего общего. Прямо скажем, Чудище просто не выпускал его из замка.

— Он признает и тебя, — говорила Ежка. Но Чудище так не думал. И когда она решила дать и Никите покидать ему мясо, хотя бы из дверей — тот лишь чудом остался жив. Чудище, увидев в его руках кусок мяса, щелкнул огромной пастью прямо перед дверью. На счастье, внутри замка он достать его не мог, и использовать язык не догадался — когда Никита попытался отбежать внутрь, он просто попытался выпустить в него струю огня — но закашлялся и только задымил весь замок.

— Я слезу со скалы так, как залез сюда, — сказал, в конце концов, Никита. — Если ты приручишь Чудище, прилетай. Но от меня здесь нету толку. Я нужнее там. Я убью какого-нибудь Змеева воина, надену его одежду, подберусь к тому, кто их ведет... Там полно русских лиц, никто не обратит на меня внимания. Ты убила одного Змея, я убью второго.

Насчет того, что Никита достаточно легко спустится вниз, у Ежки сомнений не было. Когда Чудище бесновался, базальтовая плита потекла множеством струй. Застыв в самых причудливых переплетениях, они спускались до самого низа, и лезть по ним было легко, почти как по лестнице.

Но вот насчет второго...

— Ты думаешь, Змеевы воины опознают друг друга по цвету одежды? Они объединяются в десятки, и в этом десятке бьются друг за друга, как за самого себя. Потому, что если хоть кто-нибудь из десятка оказался слаб или накосячил, ответят все. Десятки объединяются в сотни, сотни — в тысячи. Они знают не только лицо, но и каждую привычку друг друга. У каждого десятка есть свое место, есть своя задача, и каждый действует в соответствии с ней. Если даже кто-то решит, что ты незнаком, потому что из чужого десятка, они сразу поймут, что ты находишься не там и действуешь не так.

Никита задумался.

— Но есть ли хоть кто-нибудь, кто может оказаться рядом с любым десятком?

— Только те, кто возит приказы, — сказала Ежка. Но их все знают.

— Значит, я убью и возьму одежду кого-то из тех, кто возит приказы и похож на меня, — сказал Никита, — или... Что они делают, если кто-то из тех, кто возит приказы, убит?

— Кажется, у них есть запасные, — сказала Ежка. Но точно она не знала.

— Может быть, я буду запасным, — сказал Никита. — Я осмотрюсь. Я попытаюсь. Все лучше, чем бестолку сидеть здесь, пока наши бьются.

Он был прав. И как бы Ежка не переживала за него, он был лишь одним из русских воинов, как и она сама. И он должен был рисковать, как любой из них.

С Фролом и с Василисой

— Фрол. Хочешь желание? — Ежка все-таки потратила капельку воды, чтобы связаться с кем-нибудь из Змеева войска и выбрала Фрола.

Фрол, как ни странно, находился в самой гуще сражения. И временами даже шептал кому-то на ухо что-то, похожее на распоряжения. К сожалению, понаблюдать за ним подольше Ежка позволить себе не могла.

— Хочешь желание? — спросила она.

— Желание? Наконец-то поняла! — захихикал Фрол.

— Любое желание, — сказала Ежка.

— Что, прям любое-любое? И что же ты хочешь за это?

— Убей того, кто ведет Змеево войско.

— Хехеехе, — залился стариковским смехом Фрол. Все-таки, странная у него появилась последнее время веселость, — Змея убить невозможно!

— Змей мертв!

— Ой, ты опять смешишь меня, невестушка! Мертва лишь одна его голова. Разве ты не знала, что головы у Змея отрастают вновь?

— Но... Его Чудище здесь!

Но Фрол лишь опять захихикал, загукал:

— Довольно и одной головы на такое маленькое княжество.

— Я не сильна в загадках, Фрол. Кто ведет войско? Просто скажи! Ты же тоже не в восторге от Змея.

— Быть не в восторге — это наше любимое семейное развлечение.

Вода неуклонно испарялась, а болтовня Фрола отдавала сумасшествием и не давала ровным счетом ничего. Короткое время, оставшееся до полного испарения воды, Ежка попыталась потратить на наблюдение за войском в бою — но не успела. Капелька воды высохла моментально.

Они с Никитой не стали растягивать расставание. Они обнялись, в надежде на скорую счастливую встречу, и Никита ушел.

Ежка и Чудище опять летали. Чудище по-прежнему не слушался приказов, но когда Ежке было интересно что-то на земле, да интересно настолько, что хотелось разглядеть это поближе, и она ради этого даже чуть ли не свешивалась с Чудища, Чудищем тоже овладевало любопытство, и он подлетал поближе.

Ежка потратила еще одну малюсенькую каплю воды, чтобы связаться с Василисой.

— Я прилечу на Чудище-Змее и выкраду того, кто командует, — поспешно сказала она. Не стреляйте! Я обезглавлю войско! Только не стреляйте, скажи всем, чтобы не стреляли!

— Но кто? Кто ведет войско? — только и успела сказать Василиса, и последняя капелька воды высохла.

Лешему - лешее

С утра Чудище, как уже стало обычным, поджидал Ежку на утреннюю прогулку. Ежка, с присказкой на удачу, залезла. Насчет этой прогулки у Ежки были особые планы. Чудище же, покружив над замком, развернулся лететь на море. Последнее время из всех возможных направлений он чаще всего выбирал это. Ежка не знала, способен ли Чудище на какие-то чувства, но ей казалось, что он тоже скучает по хозяину. Море отвлекало и успокаивало. Здесь не было видно ни следов погрома, ни полу-расплавленного замка, в котором больше не было Змея.

Но у Ежки сегодня были другие планы. Она, увидев краешек Змеева войска у крепостной стены своего княжества, тут же уставилась туда. Чудище продолжал свой путь. Ежка аж привстала и развернулась, пытаясь разглядеть то, что творилось у стены. Даже если не получится задуманное, она действительно хотела увидеть и понять хоть что-нибудь, пока Чудище не улетел слишком далеко.

Любопытство заразительно. Чудище заложил плавную дугу разворота, и вскоре уже был у стены.

Змеевы воины, задирая головы вверх, приветствовали их. Знали ли они, что хозяин Чудища мертв, и они приветствуют ту, что убила его? Знали ли они, что их самих ведет в бой не Великий Змей, а какой-то пройдоха?

Знать бы еще и Ежке, кто это.

Пока они делали круги над войском, приветственные крики раздавались тут и там. Но когда они стали спускаться, с каждым кругом все ниже, кое-где крики затихли. Особо зоркие разглядели Ежку и не увидели Змея. Ежка же никак не могла увидеть — кто всем командует? Где же он?

— Пошлите людей на третий таран, — закричал вдруг кто-то Фроловым голосом, указывая рукой туда, где прилетевшей сверху большой глыбой убило десяток воинов, в то время как стена уже пошла трещинами. — И катите туда же пятый запасной!

Только по голосу и по жесту Ежка и опознала его. Это был Фрол. И, как бы ни глупо это звучало, командовал, похоже, именно он.

Он стоял на второй линии, которая начиналась ровно там, куда уже не могли долететь стрелы.

Фрол давал распоряжения лучникам, выглядывая цели с помощью особого черного ящика, через который смотрел на стену. Вернее, чаще он шептал свои распоряжения помощнику, а тот уже орал их зычным голосом на всю линию именем Змея.

Если бы про таран Фрол шепнул, как и все остальное, а не заорал бы сам, Ежка и не опознала бы его. Ничем не отличающийся от прочих, он был в черном змеевом плаще, в капюшоне, да еще и лицо его было закрыто ящиком, через который он осматривал стену.

Помощник громогласно повторял его указания, гонец уже бежал к пятому запасному тарану, в то время как Чудище-Змей и Ежка на нем были уже совсем близко к Фролу.

Ежка не знала, что сможет сделать Чудище и захочет ли. Спасибо, что он согласился спуститься достаточно низко и лететь достаточно медленно, чтобы... Она уже приготовилась кидать кинжал.

Она была не настолько искусной метательницей кинжалов, чтобы надеяться, что сможет убить кого-то, попасть — уже хорошо. Поэтому кинжалов было несколько, а сталь их она заранее смазала ядом. Пусть бы хотя бы задел, хотя бы один! Если нет, ей придется идти на второй круг. И кто знает, согласится ли на это Чудище? И как поведет себя Змеево войско?

Да еще к тому же, Фрол — опытный колдун, яды ему нипочем. Когда она готовила эти кинжалы, Ежка не думала, что ей придется иметь дело с Фролом. Но останавливаться было уже поздно, да она бы и не смогла. Чудище летел туда, куда хотел лететь Чудище.

Ежка же... она всего лишь знала, чего он хочет. И давала ему это так, как это нужно было ей.

— Убейте их, — закричал увидевший их Фрол, и после секунды растерянности в них полетели копья и стрелы. Но было уже поздно — Чудище своей громадной лапой схватил Фрола и взмыл вверх, унося его с собой в вышину и содрогаясь от каждого попадания.

Если стрелы от Чудища отскакивали, то с копьями все было не так просто. Несколько уже торчали в его боках. Ежкины кинжалы понадобились, чтобы ранить пятерых особо прытких стрелков, но это и все, на что их хватило.

Неважно! Главным было то, что Чудище, передергиваясь, нес в своей левой лапе того, кто посмел привести змеево войско к воротам ее города. И Ежка даже не знала, чего она хотела больше — чтобы Чудище донес Фрола до замка, где она могла бы взглянуть в его мерзкие глазенки, или чтобы уронил прямо здесь, они как раз пролетали чудесное место, где начинались горы, и земля не показалась бы Фролу мягкой. Если подумать, прямо здесь — лучше, ведь Никиты в замке уже нет, и Ежка там осталась бы с Фролом наедине.

И тут она увидела, как между пальцев Чудища выбирается сквозь шерсть и чешую маленький воробушек.

— Лови, лови, не дай Фролу уйти, — завопила она. Но когда это Чудище ее слушал? Воробушек уже выбрался, обернулся соколом и стремительно улетал.

На счастье, птица, получившаяся из человека, заинтересовала самого Чудища, и он ринулся за ним. Возможно, уже поздно — сокол исчез в облаках. Чудище раскрыл огромную пасть и летел, ловя ею воздух и раздувая щеки.

— Поймай его, поймай, — молила Ежка.

Через пару минут Чудище захлопнул пасть и закашлялся. А еще через пару начал судорожно отплевывать мелкие перья.

— Ты мой хороший, хороший!

— Быть Чудищем гораздо лучше, чем соколом, — сказал вдруг голос Фрола в ее голове. И может, даже... — но его рассуждения, на счастье, прервались омерзительным хрустом. Чудище опять что-то выплюнул, и на этом все закончилось.

Но закончилось только с Фролом.

То ли разгоряченный адреналином боя, то ли жаждущий продолжить игру в «достань человека из войска» и, как будто не замечающий торчащих из его чешуи копий, Чудище заложил дугу на разворот.

Ежка предпочла бы сейчас вернуться в замок, она уже сделала, что хотела, и дальше рисковать своим другом не желала. Но пришла пора желаний Чудища. Он начал резко набирать высоту, а Ежка поспешно привязываться к чешуе. Что он выкинет дальше, она боялась и представить.

Чудище выкинул пируэт, состоящий из трех петлей и вращения вокруг себя. То ли торчащие из чешуи копья задели больные струны его души, то ли употребление в пищу птичек, по совместительству являющихся колдунами, сказалось на нем самым неожиданным образом.

Хорошо, что у Ежки уже был опыт полета на сумасшедшем монстре. Впрочем Чудище опять сумел ее удивить. Лишенный возможности палить огнем направо и налево, в воздухе Чудище вытворял такие коленца, какие раньше Ежка не могла бы себе и представить.

Кожаные ремни, заблаговременно подготовленные Ежкой, хорошо удерживали ее на месте. О содержимом своего желудка она не могла сказать того же. Впрочем, пока она держалась, во всех смыслах.

Чудище сделал еще одно нечто невообразимое, потом поднялся высоко вверх, над облаками, и, устремив голову вниз, сложил крылья. Теперь он в свободном падении мчался вниз, стрелой — или, вернее, глыбой, сброшенной кем-то с самого неба.

И падал он вниз, на город. Все ниже и ниже. Ежка уже отчетливо видела флюгеры на башнях отцовских теремов. Она кричала, мутузила по спине Чудища кулаками, умоляя его остановиться. Но Чудище не слушал ее.

И тут в них полетели ядра сфендона. Одно из них пролетело мимо, чуть ли не чиркнув по чудищеву боку. Чудище, внезапно вошедший в разум, раскрыл крылья, и, остановив падение, заложил большую дугу, уходя от линии обстрела. Он был уже все дальше от ядер и уже начал понемногу набирать высоту. Но тут ядро со следующего пункта обстрела попало ему в крыло.

Проклятье! Как камень, попавший на большой скорости под колеса телеге, так и это ядро, не убив Чудище, закрутило его в воздухе. Потеряв управление собственным телом, кувыркаясь, Чудище начал стремительно падать. Мимо пролетело еще одно ядро.

Ремни вновь и вновь удерживали Ежку от падения с Чудища. Но что удержит ее от падения с Чудищем?

— К морю, к морю! Дотяни до моря, — умоляла Ежка Чудище-Змея.

Тот, кое-как, крутясь в воздухе, и падая все ниже, летел — и, направление было, похоже, именно к морю.

Никита в Змеевом войске

Никита спустился с горы легко. Уже к вечеру он был внизу и обнаружил окрестности весьма изменившимися. Лес вокруг Змеевой горы никогда и не был особо населенным, теперь же и крайне малочисленные ближайшие дома и фермы стояли пустыми – очевидно, недавние беснования Чудища заставили сняться с насиженных мест даже тех, кто привык к полетам над ними Змея. Единственная дорога была в нескольких местах залита лавой, кое-где перегорожена огромными валунами.

Два из захваченных серебряных блюдец Никита выменял на коня у компании мародеров, пытавшихся найти что-то ценное в оставленных жилищах – похоже, без особых результатов. Висящий на боку Никиты меч выглядел достаточно внушительно, так что они даже не попыталисьзахватить серебро силой. Один из мародеров пересел за спину другому, и, довольные сделкой, они разъехались в разные стороны.

К утру следующего дня Никита добрался до Змеева лагеря, неподалеку от которого и заночевал.

И сегодня, делая вид, что страшно спешит с поручением, он пробирался с самого края войска к передним линиям, аккуратно разглядывая происходящее – так, чтобы никто не заметил, что он это делает.

В войске царил порядок - чего вообще не бывает ни в каких войсках. Все вокруг были заняты тем, что должны были делать. И даже те, кому положено было отдыхать, отдыхали в рамках приличия, не мешая воевать прочим. Никита старался не выделяться. Деловито-сосредоточенного вида человека, знающего, куда и зачем он идет, оказалось достаточно, чтобы никто ничего не спрашивал и не пытался излишним любопытством помешать человеку выполнить свою ответственную задачу.

Свою первую черную Змееву одежду Никита утащил от шатра, куда сносили раненых. Это оказалось не сложно – раненых раздевали, чтобы начать перевязки и лечение, и их одежда просто лежала кучами рядом. Никита выбрал момент, когда никого не было рядом и – в Змеевом войске появился еще один воин, белобрысый и синеглазый. Это уже было что-то. Но для свободы передвижения нужна была одежда гонца.

Из тех, кто руководил гонцами, Ежка знала только Зирана, так что пришлось действовать наугад.

- Зиран сказал, чтобы ты добавил кое-что к тому, что ты несешь сейчас, - сказал Никита молодому спешащему пареньку, в форме курьера, схватив его за рукав. - Насилу догнал тебя.

- Зиран? Ты что ли новенький? Мой начальник - Федот, - отмахнулся от него недоуменно мальчишка. Он явно очень спешил.

- Да подожди ты! Зиран велел отнести Федоту, а тот сразу перенаправил меня к тебе, пока ты не добежал. Нужно добавить к твоему посланию, - и он помахал перед лицом гонца сложенным вчетверо листком Змеевой бумаги, которой тоже разжился, пошарив по карманам одежды раненых. - Пойдем быстро пошепчемся, – и он кивнул головой в сторону. - Там нужно кое-что на словах передать, а здесь слишком много ушей.

Мимо, и правда, то и дело кто-то проходил или проезжал.

- У нас нет начальника-Федота, - сказал парнишка, уткнув в шею Никиты кинжал. Вернее, так бы оно и было, если бы Никита еще в тот момент, когда махал листком у него перед лицом, по быстрому движению глаз не понял, что где-то облажался, и не был бы наготове, вытащив из берестянки одну из влажных тряпиц, что вручила ему Ежка.

Сильные мужчины воюют напором и сталью. Слабые женщины – хитростью и ядом. Умные люди воюют тем, что приносит победу. Сейчас, один в змеевом войске, Никита готов был воевать по-женски.

На счастье, никто не увидел, как Никита вывернул руку с кинжалом, летящую к его горлу, и тут же прижал тряпицу к лицу гонца. После чего парочка молодых воинов направились к обочине, уткнувшись носами в бумагу то ли с картой, то ли с начальским приказом. Если хорошо присмотреться, один из них наверняка показался бы каким-то обмякшим, возможно, даже пьяным.

Мертвый воин в твоем собственном тылу – значит, внутри - враг. Спящий воин – значит, вчера кто-то слишком долго играл в деревянки.

В кустах Никита обменялся со спящим пареньком одеждой, а заодно и бумагами. И теперь пересекал Змеево войско из края в край не просто, а по делу и с важными документами.

Однако на этом его полезные достижения на сегодня пока закончились. Змеево войско жило, как единый организм, действуя четко и слажено – однако понять, откуда исходят приказы, не удавалось, хоть Никита и пересек его вдоль и поперек уже несколько раз. Он несколько раз слышал крикунов, перекрикивающих то или другое распоряжение, но, опять же, не видел источника. Так что он продолжал рыскать, с каждой минутой все больше рискуя быть обнаруженным.

И продолжал до тех пор, пока тень не закрыла солнце.

Как и прочие, Никита поднял голову. Над ними пролетел Чудище-Змей. Многие махали ему и кричали ему приветствия, ненадолго позволяя себе посмотреть в небо. Посмотрел и Никита. Снизу не было видно сидящую на нем фигурку. Но Никите показалось, что он заметил рыжий завиток.

Чудище-змей делал круги над передними линиями. Никита поспешил туда. Должно быть, Ежка сверху нашлатого, кого он не мог найти так долго.

Вскоре он увидел несколько крикунов, оравших в разные стороны приказы, которые, похоже, исходили от такого же, как все, человека, который шептал что-то стоящему с ним рядом. Тот же уже орал нужному крикуну, либо шептал курьеру. Трое в курьерской форме постоянно дежурили рядом, поодаль стояли еще несколько.

Никите не стоило труда подойти туда, где так много людей в такой же, как у него форме.

Тут Ежка сделала еще один заход на Чудище, и Никита увидел, как в этот раз около дюжины луков вспучилось в ее сторону. Несколько копьеносцев стояли, подняв головы, с копьями наготове, и в этот раз уже далеко не для приветствия.

Тут Никита в первый раз увидел в змеевом войске разлад – кто-то все еще приветствовал Чудище-Змея, в то время как от других их собратьев в сторону Змея уже летели копья и стрелы.

Чудище, не смотря ни на что, ускорил движение вниз.

Никита со всех ног бежал туда. Он видел, как на человека, шепчущего приказания, что-то упало, и как огромная лапа схватила его и унесла ввысь. Чудище со своей добычей ушел вперед и вверх, свернул вправо, потом ушел в облака. Потом же… Никита перестал понимать, что происходит. То, что Чудище творил в воздухе, превосходило все, что он мог бы себе представить. Змеевы воины завороженно смотрели в небо. Потом Чудище вдруг набрал высоту и начал падать вниз, И здесь вдруг в него полетели снаряды уже из-за стены, из Никитиного родного города. Чудище-змей закрутился, и, подбитый, начал пикировать в лес. Только когда он скрылся из вида, Никита нашел в себе силы перестать смотреть в небо и оглянуться.

На месте, откуда только что был украден шептун, валялся кусок мяса. Его помощники озирались и недоуменно смотрели друг на друга.

И тут произошло странное. Откуда ни возьмись, что-то небольшое упало прямо с неба, разметав вокруг немного пыли и перьев. На месте падения стоял человек – точь в точь тот, что шептал приказания и был схвачен огромной лапой Чудища-змея и унесен в небо.

Он был подтянутым, хорошо выглядящим человеком в возрасте. Нос чуть с горбинкой и ледяные серые глаза, взгляд которых на секунду остановился на Никите. От взгляда в эти глаза становилась понятна природа безусловного подчинения его тихому шепоту. Никита наклонился и поднял с земли два соколиных пера.

- Я вернулся от Змея с новыми указаниями, - сказал человек из сокола.

Этот человек был так близко, что всего лишь легкое движение рукой – и кинжал Никиты легко пронзил бы его сердце. И если даже нет, у него все еще оставалась возможность добить его мечом и копьем.

Но вот уйти отсюда живым уже не получилось бы. И даже это было не важно. Важно было то, что где-то там, в лесу, упал Чудище-змей вместе с Ежкой. И если его, Никиту, убьют, ей уже вряд ли кто-то поможет.

Но разве не ради смерти этого человека Ежка и рисковала своей жизнью? Разве простит она ему, если он упустит такую возможность? План возник моментально, был прост и рассчитан, в основном, на удачу.

Легкое движение – и Никитин кинжал вошел по самую ручку шептуну между глаз. Колдун все еще стоял на ногах, лицо его заливала кровь. Он чуть пошатнулся, и упал бы, если бы его не подхватили.

Все бросились к нему, Никита же, пригнувшись – в противоположном направлении. Проскользнув между ног, он выскочил на линию огня.

Не успевшие среагировать воины Змея, бросившиеся первым делом спасать своего предводителя,послали петляющему, словно заяц, пригнувшемуся Никите вслед лишь несколько стрел, ни одна из которых не задела его. Он успел спрятаться за примеченным камнем.

Воины Змея не пойдут за ним сюда, где их легко достанут стрелы защитников города. От стрел же их Никиту пока скрывал довольно внушительных размеров валун.

Правда, от стрел горожан не закрывало его ничего. На счастье, они пока не заметили, кажется, странного движения на линии врага.

Но вечно за камнем сидеть не будешь.

Никита отлично знал эту местность. Надо всего лишь добраться до ручейка, что течет в десятке шагов отсюда, и там уж, наклонившись, по его устью можно дойти до самого леса. Вот только как сделать эти десять шагов и не быть убитым?

Если дождаться темноты, сделать это будет совсем не сложно. Из своего укрытия Никита видел возню вокруг убитого им Шептуна. Видел, как соорудили из чьего-то широкого плаща носилки, и тело унесли. Признаться, он рассчитывал на возникновение суматохи в войске, оставшимся без командующего. Воспользовавшись ею, можно было бы скрыться. Но никакой суматохи не произошло.

Выставив потихоньку из-за камня краешек одного из оставшихся не обменянными серебряных блюдец (и мысленно поблагодарив его полировщика, кем бы он ни был), Никита наблюдал за происходящим. Хоть и не четко, но что-то все же можно было понять.

Происходило же все так, будто ничего и не произошло. Боевые действия продолжались. Возможно, они просто выполняли уже поставленные задачи. Но ведь когда то же им понадобятся новые приказы? Более того, неужели слух о том, что их главного убили, еще не пронесся по всему войску, вызывая вопросы, что делать дальше, и не пора ли расходиться?Учитывая, что без потерь успеют это сделать только те, кто начнет первым?

Впрочем, Никите некогда было ждать, когда же это случится. Блюдце показывало, что один из лучников караулил его камень. Если, и вправду, только один, ему несказанно повезло!

Никита принялся лепить из земли, которая, как назло, оказалась суховатой, что-нибудь достаточно большое, такое, что в резком движении можно было бы принять за человека. Ему достаточно было отвлечь на обманку хотя бы первый выстрел. Пока стрелок будет перезаряжаться, Никита пробежит половину пути. Лучник успеет выпустить еще только одну стрелу, пока он добежит до ручья. И тут уж – пан или пропал. В конце концов, далеко не каждая стрела попадет в хорошего зайца.

Плюнув на лепку, Никита стянул с себя рубаху и набил ее землей и травой.

Поехали. Брошенная со всей силы влево рубаха и правда заземлила первую стрелу, пока Никита широким прыжком с кувырком вправо преодолел почти половину расстояния. К несчастью, то ли у лучника был второй заряженный лук, то ли он был не один, но вторая стрела была пущена почти сразу и попала петляющему, подобно зайцу, Никите в плечо. Третья стрела, на счастье, прошла мимо, когда Никита уже скатывался в воду. Дальше – уже ерунда. Он побежал по устью и довольно быстро добрался до леса, где, наконец, вытащил стрелу и перевязал рану.

Ежка на море

Они все еще кое-как летели - уже совсем низко. Задевая временами крыльями деревья, и от этого сбиваясь, крутясь и теряя высоту еще сильнее – но летели. Теперь под ними был лес, и Ежка надеялась, что, в случае чего, его ветви могут смягчить падение – и молилась, чтобы в таком случае какой-нибудь ствол не пробил его насквозь.

Вдали показалось море. «Еще немного, совсем чуть-чуть, постарайся, миленький, и мы будем жить, - молила Ежка. Чудище смог. Он все же дотянул до моря, и даже приводнился плюс-минус мягко в прибрежные волны. Вода и песок смягчили его падение. Ежка же почти не пострадала, если не считать того, что стоило ей, наконец, оказаться на земле, ее вырвало так, что вывернуло, кажется, весь желудок.

Немного придя в себя, она кинулась останавливать Чудищу кровь с помощью своего платья, найденных трав и кое-каких средств из ее пояса. Кровь у Чудища оказалась обычной, красной, хоть Ежка и готова была к чему угодно.

Платье вымокло моментально. Травы и снадобья же Чудище слизывал и сплевывал, предпочитая всем средствам собственный язык. На счастье, на берегу тоже росло кое-что, что могло пригодиться.Заплевав уже кажется все вокруг, Чудище –змей тем не менее все еще позволял Ежке вновь и вновь подходить и, еле уворачиваясь от движений огромного языка, мазать его крыло. Впрочем, одна из трав ему понравилась. Ее он слизывал с крыла, не сплевывая, вновь и вновь, и просительно смотрел на Ежку – еще!

И было ли дело в Ежкиных травах, или Чудищевом языке, но кровь остановилась.

Никита и Леший

Следы Чудища-Змея искать не пришлось. Там, где летел он, оставались сломанные ветви, погнутые кроны. Местами упавшие деревья. Местами остатки лужиц крови, доедаемые лесными насекомыми, которых, в свою очередь, подъедали ежики и мыши. След его полета вел Никиту все глубже и глубже в лесную чащу.

Уже смеркалось. Лезть через буераки и бурелом было не легко, к тому же Никита осматривал все кругом, и звал — ведь Ежка могла и свалиться с непрерывно крутящегося Чудища.

— Есения, — кричал Никита из последних сил.

— Есения!

Про себя-то Ежкой ее величал. Да не Ежкой даже. Еженькой. Ненаглядной своей девочкой. Богиней, красавицей, малышкой своей.

Только какая она ему, крестьянскому сыну, Еженька. Никита и не надеялся ни на что. Спасти только ее, чтобы жива была, чтобы счастлива. А если б посмотрела не него, как тогда, когда они от Змея избавились, да в объятия друг другу бросились — ничего б больше и не надо. Самый счастливый момент в его жизни был.

Вспомнил Никита, и тепло ему стало на душе от воспоминания одного. И поверилось — что все получится. И Ежку спасет он, и княжество они от Змеева войска избавят.

Какое-то время прошел еще на подъеме. Однако сил становилось все меньше. Не было ни еды, ни воды. Рана болела и текла кровью, несмотря на перевязку. Кровь Никитина интересовала лесных насекомых ничуть не меньше, чем Чудищева. Радовало лишь то, что раз Змей не упал сразу, надежды на спасение Еженьки было больше.

Солнце уже начало свой путь от неба к земле, но еще было светло. И вдруг свет пропал. Опустились сумерки, будто тяжелой тучей солнце закрыло, да такой, что свет весь солнечный себе забирает. Лес сразу задышал сыростью, кой-где надо мхами появился туман.

Никита поднял голову вверх — да, проломленный чудищем след кой-как, да виден, однако ж самые верхушки деревьев будто терялись, то ли в тумане, то ли в темноте.

Никита решил продолжать идти, сколько может. Уйдет ведь туча, выглянет солнце. Да только солнце все не выходило и не выходило. Туман сгущался все сильнее. Деревья появлялись из сумерка, как призраки, расплывчатые и странные. И так же призрачно исчезали. Настала странная тишина, казалось, все звуки, шорохи поглощаются туманом. Или то от потери крови да голода уж мерещится?

Он все еще пытался кричать Ежку, но крики тонули в тумане. Звук будто расплывался в нем, как и все остальное. Лишь изредко гулко и звучно гукал, то тут, то там, филин.

Коряги под ногами, которые и раньше-то мешали идти, теперь будто хватали за ноги и тянули вниз. Деревья трогали его руки, лицо, холодными, мокрыми ветвями — и от каждого прикосновения разливался по всему телу жуткий холод. Филину же отозвался еще один, и теперь они будто переговаривались друг с другом, как двойное эхо, то громче, то тише, в холодной темной тишине.

"Неужто леший чудит«,-подумал Никита. Давненько он в здешних лесах с лешим не встречался. Несколько лет назад, с друзьями, было дело, поводил немного старый, покуражился. Как же некстати сейчас!

Никита надломил особым заметным образом несколько веток, оставил знак. Снял рубаху, переодел наизнанку — сказывают, помогает.

Да только, если честно — как заблудиться, если по следу Змееву идешь? Чудище-то леший не мог водить в воздухе, чудище прямо летел.

Не водил — может, и не водил, а только после долгого времени увидел Никита снова свои ветки, особым образом надломленные. Прочие же деревья и все вокруг будто изменилось неузнаваемо, как будто и не проходил здесь Никита.

Но если ветки его здесь — стало быть, проходил? Посмотрел вверх — след Чудища все еще был над ним, оставляя темно-туманную полосу неба среди крон деревьев. Получается, Змей тоже круг сделал? Разве могло такое быть?

Прямо перед ним на суку сидел филин, глядя на него огромными желтыми глазами. Во лбу филина красовалась огромная кровавая дыра.

«Тьфу ты, нечисть», — передернулся Никита. Филин захохотал, загукал, из дыры в его лбу брызнул фонтанчик крови — несколько капель долетели до Никиты и он стер их со лба. Филин, все так же гукая, взлетел. Эхо или другие филины вторили ему с нескольких сторон.

Нет, привиделось, не было у него во лбу никакой дыры, просто перья темные. А на лицо капля росы упала. Кровь же на руке, которой лоб отер — его собственная, Никитина.

Между тем, ночь средь бела дня никуда не делась. Под ногами хлюпнуло, потом еще, и вскоре Никита понял, что стоит на холме посреди болота. Потянуло тиной.

Неужели вот так все и закончится? После битвы, после победы над Змеем, и потом над его военначальником, после преодоления той скалы, после Ежкиных объятий — вот так, в болоте?

Сел Никита, прислонился к дереву, зашептал: «Ежка, Еженька». Не звал уже, просто говорил, слушал, как звучит ее имя. Были у него те объятия победы, те два чудесных дня, та скала. Спасибо за это, жизнь.

Рана уж больше не болела, и чувствовать, как маленькими пульсиками уходит из нее кровь, Никита перестал.

Закрыл глаза, пусть будет, что будет. Или боги разум и силу вернут, или так оставят, тут уж не его, Никиты, власть.

Вдруг услышал смех будто, молодой, девичий.

Открыл глаза — из-за соседней ивы девчонка на него смотрит. Полудевочка — полудевушка. Бледная, но красивая-то какая! А в платье каком, будто свадебном, белоснежном, но прозрачном — грех и сказать. Надо же, думал с Лешего штучками придется последние часы проводить, а оказывается вон оно как — русалка! На Настасью, сапожника дочку, что в том году пропала, похожа. Только постарше, и совсем уж женщина, хоть и юная.

Про то, как русалки с богатырями любовь крутят, всю силу на любовь вытягивают, Никита слышал. Да только какая в нем сила уже. А любовь вся — к Еженьке, к ней одной. Однако, все ж лучше напоследок хоть в лицо приятное посмотреть, чем на филина кровавого.

— Привет, — только и сказал Никита.

Девчонка засмеялась и исчезла в тумане. Никита же так и остался сидеть, ждать, кто еще придет, потому что сил на что-то еще у него уже не было. Холод уже заморозил его ноги, и поднимался все выше.

Через какое-то время опять захлюпало. Никита нашел силы поднять голову и открыть глаза.

Вот так да. Конь? Про болотных коней он еще не слышал. Тоже утоп? Рыжий, красивый. На Рыся Ежкиного похож. Конь подошел и ткнулся ему мордой в колени. Морда была настоящая, теплая, пахнущая конем, потом, травой.

Да это же и есть Рысь! Спасение! Откуда он здесь?

Никита кое-как залез на него, и Рысь медленно, аккуратно пошел. Никита не знал, сколько они ехали, глаза закрывались. Только слышался то тут, то там впереди серебристый голос. А слов — не разобрать.

Никита и Ягиня

Очнулся он в просторной и светлой деревянной горнице. В окно светило солнце, пылал камин, пахло травами. Рука была забинтована чистым и пахла тоже травами, а не начинающей подтухать кровью. В голове было светло.

- Вот и проснулся, богатырь,- насмешливо сказала женщина, вставшая к нему откуда-то из глубины залы.

«Насмешливая, а не злая», - подумал Никита. Похоже, она и спасла его.

- Мало того, богатырь, так еще и везунчик, - женщина поднесла ему чашу с душистым горячим напитком.

«Спасибо», - хотел было сказать Никита, но женщина прижала палец к его губам.

- Молчи, пока эту не выпьешь, а потом еще две. Так это работает. Ну, а я поговорю пока, не все ж с домовым, да с мавками! – и она просто улыбалась, пока Никита одним залпом не осушил кружку размером с полугарнец. После чего протянула ему еще одну, пахнущую совсем по-другому, противно даже в чем-то, тиной, и велела пить.

- Так вот. Счастливчик ты, богатырь. Повезло тебе, что Настасья тебя заметила, повезло, что имя ты Ежкино сказал. Повезло, что Настасья с моим домовым крутит, отчего и Ежку знает. Повезло, что сил в тебе совсем не было, русалки не позарились. А еще повезло, что настроение у меня хорошее было! – и она засмеялась. И показалась Никите совсем девчонкой, непоседливой и веселой. Странное лицо у нее было. Сколько лет, не поймешь. То, когда улыбается ласково, будто мама добрая, то ресницами взмахнет – и будто дева юная, прекрасная, а то, когда брови сведет – будто тысячи лет живет и каждую минуту помнит.

- Счастливчик, одно слово!- и она протянула третью кружку. В третьей питие было приятное, похожее на молоко с медом и травами.

Никита выпил и заснул.

Сколько проспал, не понял, когда же проснулся, почувствовал, что ничего не болит больше, мускулы играют, внутри сила бурлит, в бой зовет.

Проснулся. Огляделся. Изба-то какая любопытная. Большая, чистая, светлая. Сосной и дубом пахнет. Только пустая будто – или нет? Приглядишься – и будто все стены в полочках, коробочками и склянками уставленными. Стол огромный, книгами да непонятными предметами заваленный… или нет ничего, почудилось?

Тут и хозяйка объявилась. Ну ничего себе хозяйка! Талия тоненькая, бедра крутые, груди наливные и будто сами из платья выпрыгивают. Ого! У них в отряде про эдаких говорили… Ой, нет, лучше и не вспоминать. Голову наклонила, улыбкой поманила, а глянула-то как – одним глазом, да прямо в сердце. Или нет, не в сердце. Сердце у него Ежкой занято, Есенией.

- Ну что, богатырь. В баньку-то пойдешь?

Никита, кстати, отоспавшись, и впрямь себя богатырем почувствовал. Да таким богатырем, настоящим! Каким раньше и не был.

- В баньку? Всенепременно! Только…

- Да, да. Тебя зовут Никитой, меня – Ягиней величают. Будем знакомы.

- Рад знакомству! И спасибо за помощь! Только…

- Ах, да. Ежка. Все в порядке с твоей Ежкой. Иди сюда, покажу, - и Ягиня подошла к столу, который, получается, все-таки был. И весьма захламленный.

Никита подскочил к ней.

Из груды непонятных вещей Ягиня выудила большое блюдо с водой, которая непонятно каким образом не только не намочила ничего из того, чем она была завалена, но и была кристально чистой и веяла холодком.

- Смотри. Вот она, ненаглядная твоя.

И Никита увидел – сначала бескрайнее синее море с желтым песчаным берегом, потом Чудище на берегу, а потом уж, рядом – Ежку, живую и здоровую. Она будто говорила о чем-то с Чудищем, который повернул к ней свою громадную голову, и то ли осматривала, то ли что-то делала с его крылом.

- Учиться ей еще и учиться, раны исцелять, - сказала Ягиня. – Ну что, теперь – в баньку? И подмигнула. Ух, задорно как подмигнула. А потом уж в дорогу тебя соберу.

- В баньку, - подтвердил Никита. – Только…

- Да поняла я уже. Сам пойдешь, один. Если веничком только похлестать приду. У меня венички -знаешь, какие? Да ладно, ладно, шучу, - и она весело, по-девчачьи, рассмеялась. И опять показалась Никите девчонкой совсем.

Дорога к морю

Следующим утром (ибо утро вечера мудренее) собрала Ягиня Никиту в дорогу.

Рассказала, как путь найти, и с собой кой-чего дала. Завернула два пирожка маленьких : один желтый, другой белый. И один – большой пирог. Огромный даже.

- Желтый пирог – Чудищу для лечения. Белый пирог – Ежке для угощения. Какой кому – не перепутай. А большой – для тебя, чтоб ты с голоду те не слопал, - наставляла его Ягиня.

Пирожки выглядели так аппетитно, что Никита поспешно спрятал их в котомку, подальше от искушения.

– Шучу, - тут же одернула себя Ягиня. - Большой тебе силы даст, если оставят они тебя по дороге. Но как бы плохо не было, весь не ешь, хоть немного оставь, чтобы с Ежкой и Чудищем трапезу разделить.

Никита кивнул.

- Езжай без остановки, и с Рыся не сходи. Чтобы не увидел ты, чтобы не услышал – ни за что не сходи с Рыся. Мороки то будут. Не верь. Едь своей дорогой. Коня же, с коим я пошепталась, Леший тронуть не посмеет. А как доберешься до них, пусть пирожки съедят, и ко мне возвращайтесь. Ты – на Рысе, Ежка – на Чудище. Да поторапливайтесь. Будем думать, что со Змеем делать. Надоел он мне.

- Так…- Никита онемел аж. – Убили ж мы Змея! И военачальника я его убил! А если ты про Чудище – так он не так уж плох! Ежка на нем летает.

- Видела я, - сказала Ягиня. И как летает, и как Змея убили. И военачальника его. А ты не видел разве? Филина того, с дырой в голове, сквозь которую звезды просвечивают?

- То есть…

- Да. Ладно, пойдем, покажу тебе, - и она повела его к блюду с водой.

Что-то пошептала, и увидел Никита в блюде городскую стену и стоящее перед ней войско. Стена выглядела сильно хуже, чем прежде. По-прежнему летели снаряды и били тараны.

- Ну так как, убили вы Змея?

Никита лишь молчал, мрачнее ночи.

- Нельзя его убить. Тут другое нужно, - она провела рукой над водой и все исчезло. – Так что отправляйся в путь, богатырь. И поторапливайся. Привези мне Ежку и Чудище ее.

Дорога текла, как и не было ее. Рысь уверенно скакал по солнечному лесу. Ягиня сказала, что дорогу Рысю объяснила, и чтобы Никита не вмешивался. Он и не вмешивался.

Оброненная кем-то большая сума с рассыпанными вокруг золотыми монетками лежала на обочине дороги, но Никита не остановился. Может быть, золото и сделало бы его достойным какой-нибудь княжны, но только не Ежки. Лишь одна-единственная монетка имела для Никиты значение, и она всегда была с ним. Та серебряная, что Ежка ему за рубаху когда-то дала.

Леса шли еще долго, а за ними начались поля. Рысь неутомимо скакал по дороге меж двух полей – золотистого пшеницы и светло-зеленого ржи. Солнце палило нещадно, и Никита подумал, что неплохо бы Рысю остановиться передохнуть в тени.

Однако первое же одинокое дерево, встретившееся на пути, оказалось с сюрпризом. Красивая девица в изорванной одежде, привязанная к нему, молила помочь ей. Никита молча проехал было мимо – да остановился. А что, если настоящая девица? В такой беде? Обернулся. Да тут Рысь фыркнул, недовольно мотнул головой и помчался вперед. Вслед ему еще долго летели мольбы и проклятия, но он не остановился и не вернулся. Он думал только о Ежке, и это помогало.

Мимо следующего дерева, под которым маняще звенел ручеек, Рысь проскакал невозмутимо без остановки.

Потом появились горы. Рысь безошибочно находил, где можно пройти, и быстро, ни разу не придя туда, где дальше идти невозможно, добрался до верха. Здесь оказалось что-то вроде перевала, и отсюда уже было видно море. Как Никита не вглядывался, он не сумел разглядеть на берегу огромного Чудища и маленькую девочку рядом.

На перевале обнаружилась тропинка вниз. Рысь не пошел по ней, выбирая свой, другой путь. Но в результате немного позже все же вышел на ту же тропу – другой дороги не было, с одной стороны была скала, а с другой – пропасть.

Когда-то здесь была мощеная, укрепленная камнями узкая дорожка над обрывом. Теперь же то, что от нее осталось, выглядело весьма не устойчиво. Каменные глыбы нависали сверху, мелкие камешки и песок падали с обрыва вниз при каждом шаге.

Аккуратно выбирая, куда ступать, Рысь по-тихоньку продвигался вперед. Однако стоило им пройти почти половину узкого пути, как появился человек на коне в черной змеевой одежде, двигающийся им навстречу.

Тропинка была слишком узка. Они, вероятно, могли бы аккуратно протиснуться друг мимо друга, но человеку такое простое решение не нравилось. Он не желал прижиматься к скале – хотя это дало бы ему огромное преимущество, в случае, если б он решил ,что на тропинке должен остаться только он один. Тем более не хотел он и проезжать по краю. Дело осложнялось еще и тем, что говорить Никита не мог, и свои предложения ему приходилось просто показывать. Зато человек в черном говорил за двоих. Он оскорблял Никиту и нарывался на бой.

Никита сжал зубы в ярости. Он не знал, что делать. Ягиня сказала, ни с кем не говорить, ни к кому не прикасаться. Но как тогда пройти?

Человек вынул меч. Никита – тоже. Рысь сделал несколько шагов назад по узкой тропе над обрывом. Однако, не видя, куда идет, с каждым шагом он рисковал обрушить их обоих в пропасть.

Теперь конник в черном стоял не более чем в пятнадцати шагах от Никиты.

- Уступи дорогу, или будешь уничтожен, - прокричал он и выставил вперед копье. Его конь перебирал ногами, готовый мчаться вперед.

Что он делает! Ведь если они столкнутся – упадут оба, и будет не важно, чье копье или меч достигло цели, а чье – нет.

Рысь сделал еще несколько шагов назад. Не имеющий копья Никита выставил вперед, подобно копью, меч. Он не будет ни говорить, ни сходить с Рыся. Но он все же взглянет своему врагу в глаза.

Враг был уже близко. Он был нагл, черен и похож на одного из мародеров, у которых Никита выменял коня, спустившись с замковой скалы. Может быть, он и не был мороком. Так или иначе, Никита не собирался умирать здесь. Ему еще надо дойти до Ежки. У него еще есть дела, и это дело не входит в их список. Он просто уступит дорогу. Не говоря ничего встречному, он дал знак Рысю сделать назад еще несколько шагов, и тот отошел еще немного.

Черный всадник помчался ему навстречу. Никита прижал Рыся к скале, приготовившись сбросить врага со скалы и постараться не улететь вслед за ним. Он по-прежнему не сказал ни слова.

Еще секунда – и всадник был рядом. Еще одна – и морды их коней столкнулись, а меч Никиты отбил копье, направленное ему в лицо и ... рассек воздух там, где только что была голова Черного. Всадник вместе с конем просто исчез.

Никита поспешно преодолел узкое место и довольно скоро они с Рысем были уже внизу.

Дальше было просто. Лишь однажды, когда две встречные заблудившиеся крестьянки спросили у него дорогу, он, в рассеянности, собрался было ответить, да верный Рысь чуть ли не на дыбы встал. Вовремя. Никита проехал мимо.

Потом, если и происходило что, на что нельзя отвлекаться, если и звучали голоса какие – Никита не слышал их. О Ежке мечтал.

На море

И вышло так, как мечталось. Увидела их Ежка — и бросилась на встречу. Смеялась, и плакала, и то его обнимала, то Рыся, которого, оказывается, погибшим считала.

Даже Чудище не стал скалиться в его сторону — сморщил презрительно ноздрю и отвернулся. Не его мол, это дело.

— Я ничегошеньки не понимаю, — сказала Ежка, когда они уже немного наобнимались и нарадовались. — То есть... Я даже понимаю, почему они стреляли в нас с Чудищем. В нас стреляли свои! Хоть я и сказала Василисе. Но это — ладно! Я не понимаю другого. Я не понимаю — почему все не закончилось, когда мы убили Змея? И почему все не закончилось, когда Чудище сожрал Фрола?

— И почему все не закончилось, когда я убил второго Фрола? — добавил Никита. У них было много вопросов и мало ответов.

Хорошо, хоть раны на Чудищевом крыле после Ягиненого пирожка затягивались прямо на глазах.

А пока они, накупавшись, смотрели на море. А изредка взглядывали и друг на друга. Украдкой Никита и, удивляясь самой себе, Ежка. И в глазах их появлялись вопросы совсем о другом. Вопросы, которые они ни за что не осмелились бы задать друг другу. Ответы на эти вопросы были очевидны — но не сказаны и невозможны.

Совет на троих

Огонь в камине пылал жарко. Простой деревенский очаг теперь стал камином, украшенным двумя глядящими друг на друга каменными драконами. Ягинена изба тоже преобразилась. Они сидели в большом зале, размером не уступающем папиному для совещаний. Изящные кожаные кресла обволакивали уютом, а ноги их грели шитые шелком пушистые ковры.

Как Ягиня проворачивает все эти штуки с пространством, для Ежки до сих пор оставалось загадкой. Одно дело яд сварить, или зелье целебное, или колдовство какое, голову прочищающее, если его пропеть мысленно. Но это?

Теперь перед избушкой Ягини красовалась огромная зеленая поляна, поросшая ромашками и полная давленой земляники. Землянику подавил, разумеется, Чудище. Сначала — когда приземлялся, потом — когда ворочался. Потом уже ворочался, землянику не давя — не потому, что аккуратно, а потому, что давить было уже нечего.

Высокие раскидистые деревья, прежде окружавшие домик, укрывая его от посторонних глаз, с одной стороны будто ушли, и теснились теперь по краям земляничной поляны. С этой стороны Ягинено жилище от посторонних глаз теперь полностью загораживал Чудище.

Когда Ежка восхитилась подобным преобразованиям, Ягиня лишь пробурчала:

— Не только лешие умеют деревья двигать. Кончилось его особое право.

Уточнять Ежка ничего не стала. Помнила Ягинены привычки. Однако как же ей было хорошо здесь, почти что дома, среди своих. Не нужен никакой Змеев замок, в Ягиненой избушке теплее.

Впрочем, уютно расположившись около огня с ароматным чаем, разговоры они вели вовсе не уютные.

Они уже заглянули в блюдо с водой. Уже видели битву, кровь, раненых и убитых. И видели того, кто командует войском.

— Но это же Фрол! — воскликнула Ежка. — Разве Чудище не сожрал его?

Ягиня подержала ладонь над водой и ответила:

— Сожрал.

— Я ничего не понимаю, — сказал Никита. — Этому человеку я пробил кинжалом лоб точнехонько между глаз. Кинжал вошел по самую рукоятку. Его унесли. Неужели возможно выжить после такого?

— Нет. Он не выжил, — сказала Ягиня, опять проведя рукой над водой.

— Думаю, вы уже и сами все поняли, — добавила она, помолчав.

— Я видела филина в лесу, когда вызывала Фрола, — сказала Ежка. — И он отвечал мне Фроловым голосом. И он говорил еще с дюжиной филинов. Это значит, что... Мы убили двух филинов. Выходит, нам нужно убить еще десять?

— Не уверена, — сказала Ягиня.

— Ты думаешь, что... Их еще больше? Но ты же поможешь нам? Помоги нам, пожалуйста. Я знаю, ты не участвуешь в том, что люди делают друг с другом...

— Пока они живы, — уточнила Ягиня.

— Да, пока они живы... Но ... Но... Здесь не только про людей! Фрол хотел убить Рыся! Ты же любишь Рыся! И он убил Миларку!

— Ты хитришь, девочка, — посмотрев в воду, сказала Ягиня. — Кобылицу убил Чудище, не Фрол. Которым управлял Змей, не Фрол. Но я понимаю, о чем ты. Я любила Миларку. Я люблю лошадей гораздо больше людей. А Фролу не стоило нарушать правила.

— Я знаю, у тебя клятва не мешать Змею, но...

— Да, — помолчав, сказала Ягиня, — Я давала клятву. Но Змею, не Лешему. Здесь он допустил промах. И я помогу вам. Я знаю, где сидит главный филин.

И дальше Ягиня начала то, что Ежка про себя называла ведовством, а Никита позже назвал «Ягинеными штучками» (но в уважительном смысле).

У Никиты Ягиня попросила соколиное перышко, что тот подобрал там, на поле боя. Никита не помнил, чтобы клал его в карман, но Ягиня попросила проверить. В кармане было совершенно пусто.

— Оно точно у тебя было, — сказала Ягиня, — Фрол не стал бы тебя преследовать просто так, всего лишь из-за того, что ты проткнул ему лоб кинжалом.

Никита старательно проверил еще раз. Но он ведь он стирал штаны после баньки!

Проклиная спонтанную мужскую чистоплотность, Ягиня отправилась во двор. После чего Ежка и Никита с ужасом наблюдали, как изящно одетая женщина с лопатой бродит внутри открытой пасти Чудища, обходя громадные зубы и тщательно осматривая их со всех сторон.

Ягиня с Чудищем поладили сразу, как только они приземлились. И были, кажется, в восторге друг от друга. Но чтобы настолько! Да, Ягиня умела говорить и с животными, и с теми, кто с другой стороны. Был ли Чудище тем, или другим — Ягиню он начал обожать и беспрекословно слушаться с первой же секунды.

В конце концов, из какой-то щели между клыками вместе с комом всяческих объедков Ягиня достала замусоленное слюнявое перышко.

— Ей богу, надо было оставить тебя в болоте русалкам, — проворчала она на Никиту, впрочем, весьма довольно. Найденное перышко Ягиня отмыла и убрала в одну из многочисленных очень маленьких коробочек, что она носила на поясе.

После чего заставила Ежку дуть на вязаную свечку, сплетенную, как сказала Ягиня, из воска с травами.

Ежка дула и дула, до тех пор, пока свечка вдруг не вспыхнула темно-зеленым. Тут Ягиня быстро накрыла ее колбой и наглухо запечатала крышкой с восковой же печатью. Объяснения — это, разумеется, не к Ягине, так что Ежка лишь покорностью, неподобающей княжне, делала требуемое.

— Не понимаю, почему бы нам не полететь туда на Чудище, и не спалить все это черное войско к чертям? — предложил Никита. — Я же видел, Ягинь, как ты с ним разговариваешь! Ты заставишь Чудище сделать что угодно! Он даже на меня теперь скалится, только когда ты не смотришь!

— Вот еще, — фыркнула Ягиня, — во-первых, я в людские дела не мешаюсь. А во-вторых, огня у Чудища нет. Покалечат его, и этим все кончится! Многих он с собой унесет, а только и сам погибнет. Нет уж.

— А почему...- открыл, было, рот опять для вопроса Никита, да Ежка прикрыла его ладонью.

Тем вечером Ягиня отправила Никиту в баню. Ежка немало слышала историй о Ягиненой бане, причем самых разных — и волшебных, и страшных, и пару неприличных даже разок нечаянно подслушала. Никите Ягиня явно собиралась устроить нечто особенное.

Прикрикнув на них за предложение помощи, она самолично, прямо руками рисовала по стенам баньки тайные узоры своими зельями. Шесть зелий у нее уж было. Седьмое же варила, добавив к своим травами и кто-знает-чему еще Никитин волос, горсть земли и с трудом отколупав малюсенькую щепочку от баньки (после чего долго с банькою говорила и песни ей пела). Все это Никита и Ежка наблюдали из окна, поскольку выходить во двор Ягиня им строго настрого запретила. Лишь Чудище помогал Ягине, когда ей надо было дотянуться повыше.

Когда же с узорами Ягиня закончила, встала против входа и заклинание начала петь. Звуки такие Ежка еще в жизни не слышала. От иных мурашки по телу шли, от иных волосы на голове привставали. Порой вроде и звука не было, было лишь нечто, и это нечто было страшным.

Даже Никита, не боявшийся никакого боя, кажется, был напуган, хоть и скрывал это.

Ягиня закончила свою песню, отерла пот со лба. И пропела еще несколько коротких звуков. Банька задрожала, осветилась нездешним светом и вдруг из нижних бревен ее появились корни. Они на глазах становились длинее и толще и легко, как масло, взрывали землю, уходя вниз все глубже и глубже.

Из трубы же повалил густой дым, пахнущий неведомым.

— Иди, — крикнула ворвавшаяся в избу Ягиня Никите. — Быстрее!

Никита вскочил. Через несколько мгновений он исчез за захлопнувшимися за ним дверями баньки.

Схватка

Утром они все, включая и Никиту, залезли на Чудище. Они молчали. Каждый думал свое. Смогут ли они сегодня уничтожить зло, мучащее русскую землю? Будут ли они еще живы этим вечером? Будут ли живы те, кого они любят?

Ягиня достала соколиное перышко, пошептала над ним, и перышко полетело. Они же — вслед.

Привело оно их, как и предполагала почему-то Ежка, к месту, где стоял раньше лагерь, в котором она так долго прожила кукелем.

Здесь перышко благовоспитанно подождало, выписывая в воздухе изысканные круги, пока Чудище приземлится на ту самую поляну, где Ежка когда-то заглянула в его глаза в первый раз. Тогда там, в глазах Чудища-Змея, полыхали костры. Теперь же они были просто огромными и черными.

Когда все они оказались на земле, перышко, будто в некоей задумчивости и нехотя, двинулось в сторону шатра.

Здесь перед входом оно еще раз приостановилось, и, решившись, резко, как пущенная стрела, полетело, перья назад, прямо в шатер. Одновременно с этим створки шатра раскрылись, и им навстречу вышел Фрол. Перышко впилось ему в плечо, да там и осталось, будто растворившись.

— Ягиня! Есения! — почтительно склонил голову перед женщинами Фрол. — И ты, белобрысый дурак, на которого не позарились даже русалки!

— Здравствуй, Фрол, — поздоровалась за всех Ягиня.

Никита сжал свой меч, а Ежка демонстративно промолчала.

— И тебе здоровья, Ягиня! — твоя красота, как всегда, заставляет забывать твой возраст! — Фрол улыбнулся, широко и мерзко.

— Я просто не перебарщиваю — ответила Ягиня с великолепной невозмутимостью знатной барыни — ни с морщинами, ни в украшениях перьями... Одно-два в шляпку — да, но чтобы много, и на лицо...

— Княжна Есения, — не удостоив Ягиню ответом, почтительно склонил голову перед Ежкой Фрол. — Я знал, что вы вернетесь сюда втроем. Правда, не угадал с остальными двумя.

Ежка, сдерживая себя, молча кивнула.

— С чем же вы пожаловали?

— Убивать тебя пришли, — просто сказала Ежка, а Никита сжал свой меч еще сильнее.

— Вот как. Невеста, убившая своего любимого, колдунья, предавшая клятву, и дурак, заблудившийся в трех соснах. — Фрол погладил бороду. — Любопытненько. И как же вы будете это делать?

Заговорили они все одновременно:

— Это была не любовь, а морок! — сказала Ежка, и закусила губу, успев удержать слезу в уголке глаза.

— Я давала клятву Змею, а не Лешему! — сказала Ягиня и полыхнула взглядом.

— Выходи на бой! — сказал Никита и вышел вперед.

— А, так значит, убивать будешь ты, — сказал Фрол. — Ну, ладно. — И отошел на поляну, вполне подходящую для схватки.

— Как насчет здесь? — и тут во лбу Фрола появилось кровавое пятно прямо между глаз, и кровь забила оттуда пульсирующим фонтаном. Он захохотал смехом, похожим на хохот филина.

Никита нервно передернулся. Через мгновение все исчезло, перед Никитой опять стоял все тот же мерзко здоровый, веселый и ничуть не поврежденный Фрол.

— Только в этот раз постарайся уж получше, — презрительно сказал Фрол, и в руке его появился меч.

Никита молча встал напротив него.

— Он постарается, — ответила за Никиту Ягиня.

Никита с Фролом сошлись, и принялись кружить друг против друга, делая быстрые движения мечами и небольшие пробные выпады. Сталь зазвенела о сталь. Неожиданные мощные ударыто с той, то с другой стороны, отражались обоими одинаково легко и быстро. Все это выглядело так, как если бы это был какой-то танец, все па которого они знали наизусть. И все же Ежкино сердце замирало при каждом Фроловом выпаде и тут же счастливо начинало биться снова, убедившись, что Никита цел.

Неожиданно танец принял новый оборот — Никита, отбив мощный удар Фрола в грудь, сделал обманное движениев сторону шеи и ткнул оказавшееся беззащитным бедро. Пролилась первая кровь. Скрюченный от боли Фрол попытался контратаковать, кое-как отскочив вправо, на что Никита вновь ударил ему в шею.

Фрол, хоть и хромая, в последний момент увернулся, успев подставить свой меч, и удар соскользнул мимо.

Фрол же, не теряя не секунды, тут же провел ровно такую же серию ударов в сторону Никиты — и тоже сумел задеть его. Теперь он оба дрались с искривленными от боли лицами, пытаясь терпеть боль в раненых ногах, правой у Фрола и левой у Никиты.

— Честно говоря, мне начинает это надоедать, — сказал, получив укол в руку, Фрол и провел быструю серию движений, ранив Никиту в руку точно в таком же месте.

— А, вот оно что, — сказала Ягиня, начав поспешно рыться в своих многочисленных карманах.

— Наконец-то до вас начинает доходить. Я — бессмертен, — сказал Фрол, вновь идеально, как на отлично выученном уроке, отражая атаку Никиты и тут же отвечая точно такой же.

Никита бился молча.

— Не морочь голову, — сказала Ягиня Фролу, вытаскивая из волос заколку. — Конкретно ты — вполне себе смертен. Зеркальный заговор? Слишком примитивно, даже для тебя, — и она направила на него солнечный зайчик с помощью наконец-то найденного зеркала.

В секунду, когда солнечный луч попал Фролу в глаз, она со всей силы воткнула в зеркальце острый конец заколки, раскрошив его на тысячи маленьких осколков.

Из-за этого ли, или из-за того, что ненадолго Фрол оказался ослеплен, он утратил силы сопротивляться, и довольно быстро меч из его руки оказался выбит.

— Не убивай его, — закричала Ягиня Никите, — пока! Как мы и договаривались, — продолжила она уже спокойнее, когда Фрол уже лежал на земле с Никитиным мечом, прижатым к его груди.

— Мы бессмертны. Неужели не понятно, — протяжно и чуть ли не позевывая под мечом, готовым проткнуть его грудь насквозь, сказал Фрол, немного переигрывая в изображении безразличия. — Тысячи Фролов по всему миру берут сейчас тысячи городов. Змеево войско покроет весь мир, и падут царства земные, и наступит единое царство Змеево. Сильное и справедливое царство.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться, — сказала Ягиня, медленно развязывая ленты на чем-то вроде шляпной коробки, которую все это время таскала с собой, — хотя им и будет несколько сложнее — Чудище ведь было только у тебя. Впрочем — не у тебя. У Змея. И его тоже уже нет.

Фрол скосил глаз и сделал странное движение, позволившее ему, уменьшившись в толщину, буквально просочиться под Никитиным мечом — однако отточенное острие тотчас догнало его вновь, на этот раз пришпилив его руку к земле. Фрол попытался сделать что-то такое ногами, что возможно позволило бы ему уронить соперника, если б не получилось столь жалким. Никита уже подхватил подброшенный ему Ежкой другой, Фролов меч, и приставил к его же горлу.

— Лично для тебя и боль, и смерть будут настоящими, — не выдержав, закричала Фролу Ежка. — Отзови войско от города, распусти его — и останешься жив!

— Мои сыны — Змеи будут править миром! И у каждого из них будет свое Чудище! — надменно сказал Фрол.

— Если Змей — твой сын, то отныне у тебя нет сына!

Ягиня все еще возилась с лентами.

— У меня есть сотни других! А этот, он был лучшим, он стал настоящим Змеем, монстром! Но он был слишком гадок со мной. Это в природе монстров, но черт, он меня достал. Так что, этому я подкинул тебя! Как говориться, хочешь уничтожить мужчину, дай ему достойную женщину! — и Фрол захихикал по-стариковски, как когда-то хихикал, живя с Ежкой здесь, в лагере. Он и выглядел сейчас как мерзкий старикашка, не как исполненный силы колдун, тайно управляющий всеми и всем.

— Ты слишком много болтаешь для того, кто лежит с мечом у его горла! — сказала Ежка так, как должны говорить княжны.

— А, это? — Фрол скосился на меч. — Ерунда. Я бессмертен. Ты! Ты могла быть бессмертной! Я всегда думал, не завести ли мне дочь! Но ты! Променять мечту о едином прекрасном царстве — на ЭТО? Использовать огнедышащее чудовище в качестве летающей коровы! Ты горела огнем, а что ты теперь? Я подбросил тебя моему лучшему сыну, а ты...

— Не ты подбросил ему меня. Он полюбил меня ещё там, в лесу, не зная, кто я.

— О, разумеется! Можешь воображать, что у тебя было кое-что настоящее, я не против. Вот только ты его потеряла!

Ягиня перестала что-либо делать, и только слушала, явно увлеченная их перепалкой.

— Хватит препираться,-сказал взбешенный Никита, которому разговор о Ежкиной любви со Змеем нравился гораздо меньше.

— Фрол, отведи войска от города, — и он надавил на меч чуть больше. По камзолу Фрола потекла тонкая ниточка крови.

— Войском у ворот города командует другой Фрол.

— А лично ты жаждешь умереть, — уточнила Ягиня. — Не вопрос. Просто хотела показать тебе кое-что напоследок. Женское рукоделие, всю ночь возилась, с помощью Мокоши. Тебе, пауку, любопытно будет.

И Ягиня вытянула из коробки золотистую сеть, раскинула по поляне.

Лицо Фрола, по мере того, как сеть сама собой расправлялась, раскладывалась красивым переливающимся узором по траве, начало менять свое выражение от любопытного пренебрежения к пониманию и — ужасу, который он попытался замаскировать безразличием — но не слишком успешно.

Ягиня, между тем, никуда не торопясь, достала ножницы.

— Проклятая ведьма, — выплюнул Фрол. — С каких пор тебе вообще есть до этого дело? Ты не имеешь права участвовать в делах людей!

— Ты убил лошадей. Тебе стоило бы обходить животных стороной, если ты хотел, чтобы я не участвовала.

— Глупая выходка мальчишки!

— Которых у тебя тысячи! Глупых всесильных мальчишек, уничтожающих все вокруг! Новые и новые Змеи! И Леший, решивший завоевать весь мир. Но не способный продумать даже такие очевидные вещи!

Ягиня уже перестала скрывать свою злость. Глаза ее пылали, казалось, даже волосы на ее голове шевелились угрожающе.

Сеть, между тем, все разворачивалась. Уже было видно, что плетение ее начиналось из центра, как вяжут круглые салфетки, или плетет паутину слуга мокоши — паук.

Из центра, подобно паутинке, в разные стороны бежали ниточки, создавая узелочки, из каждого из которых бежало по две-три ниточки, и дальше, и дальше... Сплетаясь в красивое кружево, сеть заполнила чуть ли не треть поляны — и тут остановилась.

Теперь стало видно, что в самом центре ее, в маленьком вязаном шарике, кто-то был.

Ежка, как могла, пригляделась. Издалека этот малюсенький кто-то очень напоминал Фрола.

— Не для того тебе, пауку, Мокошь дала умение линии силы сплетать, чтобы ты власть над миром себе плел! — и Ягиня перерезала ножницами одну из ниточек.

Фрол передернулся.

— Когда ты успела украсть мое дыхание?

— О. Ты сам прислал мне его. В Ежке. Немного, но мне хватило. Какая неаккуратность! — и она разрезала еще одну ниточку.

Человечек в шарике бесновался, но слышно было лишь невнятное бормотание. По всей сети шли волны. Фрола, очевидно, корежило от боли. Мало того, что из его пришпиленной к земле руки текла кровь, конвульсии под Никитиным мечом разрезали ему одежду и кожу на груди.

— И что ты делаешь? Эти Фролы больше не с нами, но они остаются Фролами. Они будут биться с вами, они будут биться друг с другом. И когда я говорю биться, это лишь значит, что тысячи людей, подвластные одному Фролу будут убивать тысячи людей, подвластных второму. И это никогда не остановится, — выплюнул, будто яд из горла, он.

Ягиня перерезала еще несколько ниточек. Куски, отрезанные от общей сети скукоживались, рассыпаясь на глазах. Оставались лишь маленькие узелки, они темнели и превращались в черные блестящие зернышки.

Ягиня вздохнула:

— Найдутся и те, кто объединится против Фролов.

— Хехе, так ещё лучше, не сразу поймут, что объединил их ещё один Фрол!

— Хватит уже! Словесами блудить, морока наводить! Отзови войско от города!

— И что тогда? Ты отпустишь меня?

— Я даже исполню твое истинное желание.

— Хорошо, — сказал Фрол, долго-долго вздохнул, и, быстро схватив рукой кончик меча, легко, как картонный, отогнул его от себя, дернул, чуть не повалив Никиту на землю, и вскочил на ноги.

— Убей его! — крикнула Ежка.

Фрол же не интересовался больше Никитой. Он бросился к Ягине. Никита попытался остановить его, и они опять вступили в схватку. Теперь Фрол казался гораздо сильнее. Несколько его мощных ударов лишь чудом не разрубили Никиту пополам. Фрол одним пинком отбросил его далеко за пределы поляны и прыгнул в сторону Ягини.

Та же, каким-то чудом увернувшись от меча и поднырнув под ударом Фрола, бросилась к подоспевшему Никите, со всей силы огрела его неведомо откуда взявшимися у нее в руке тремя прутиками банного веника, и, мелькнув тенью, оказалась вновь рядом с сетью и Ежкой. Никита отпрыгнул, повел головой, и с новыми силами набросился на Лешего.

Никита и Фрол схватились вновь.

Они бились долго, и то казалось, Фрол побеждает, то Никита. Но никто не был даже ранен. Казалось, даже те раны, что были нанесены раньше, больше не тревожили их. Удары становились все мощнее, скорость быстрее. Ежка уже не успевала отслеживать, что происходит, так часто мечи мелькали в воздухе, и звон их превратился в равномерный гул. Ей кажется, или Фрол и Никита, оба, будто стали больше?

— Посмотри, — шепнула Ежка Ягине, кивнув головой на сеть.

По ней будто шли волны — связующие нити то натягивались, вибрируя, то расслаблялись. Узелки же на глазах становились бледнее — те, что по краям, уже не имели ни цвета, ни формы, те же, что были ближе к центру, пока держались. Шерстяной шарик в самом центре напротив, налился золотом, расправился, и сиял ярким светом.

— Фрол тянет силы из остальных Фролов. Он уже в десятки раз сильнее обычного человека. Хочет успеть, пока я их не отрезала, — тихо-тихо прошептала Ягиня. — Когда он закончит, в остальных Фролах ничего не останется. Вот тогда его надо убить.

— А... Никита?

— Он тянет силы из моей баньки. И теперь вся надежда, что в ней сил окажется больше.

Бой, между тем, продолжался и разгорался.

Чудище, который все это время лежал в сторонке, выгрызая что-то из чешуи в своих лапах, теперь заинтересовался происходящим, сначала подковылял поближе, а потом и взлетел. Теперь он описывал в небе над дерущимися круги.

Мечи звенели, Фрол и Никита, оба, стали выше и крупнее, и Ежке уже казалось, что она каким-то образом оказалась на битве великанов.

Фрол пытался приблизиться к сети, то Никита изо всех сил пытался не дать ему это сделать. Оба при этом жаждали убить друг друга.

Однако, Ежке показалось, или Никита начал слабеть? Совершенно точно Фрол уже был ближе к сети, чем раньше.

— Какого лешего, — прошептала Ягиня, видимо, тоже заметив это, и поспешно плеснула на землю что-то из пузырька, который давно уже теребила в руках.

Фрол, между тем, все приближался к сети. Никита наседал на него, но теперь уже было очевидно, что силы Фрола растут быстрее. При отражении одного из ударов Фролу удалось вывести из строя руку Никиты.

Секундой, понадобившейся Никите на то, чтобы перекинуть меч в другую, Фрол воспользовался не для решающего удара, а чтобы сделать еще один рывок в сторону сети. Никита бросился за ним, Фрол отбил его удар, сделал еще один шаг — и — ударился о прозрачную стену.

— Чертова ведьма, — выругался Фрол. Шепча заклинания и роясь в своих карманах, он отражал удары Никиты один за другим. Отскочив от удара, который должен был бы разрубить его пополам, он все же получил в результате ранение в бок и тут же еще одно — в плечо.

Парящий над ними Чудище развернулся и улетел.

Фрол что-то кинул, что-то прошептал — и стена поддалась, прогнулась, позволив ему сделать еще один шаг — и тут же выпрямилась, выплюнув его назад, где Никита встретил его мечом.

Обозленный Фрол провел серию ударов. Он был взбешен, и, казалось, пытался выместить всю злость на Никите. Теперь ему удавалось это легко — его силы уже явно превосходили силы богатыря. Тем более, что Никите приходилось биться левой рукой. Фрол выбил из его руки меч.

— НЕТ! — Ежка не выдержала, побежала прямо по сети и наступила ногой на центральный золотой шарик. Она топтала его ногами, но шерстяной шарик оказался твердым, как металл, и внутри него бегал, суетился маленький человечек.

Ежка схватила кинжал и ударила — но кинжал соскользнул с поверхности и чуть не порезал ей руки.

Фрол уже замахнулся мечом над головой окончательно обессилившего Никиты...

— АААА! — и Ежка со всей ненавистью всадила кинжал теперь уже не в шарик, а непосредственно в бегающую внутри него фигурку.

Кинжал опять лишь скрипнул по поверхности, не причинив ей ни малейшего вреда, но произошло другое. С обеих рук Ежки сорвалось пламя, промчавшееся по кинжалу и расплавившее в лепешку и центральный шарик, и сеть до самых дальних ниточек. Лишь кое-где остались чудом уцелевшие маленькие кусочки. Ежка, все еще во власти ярости, выбросила еще немного пламени в самый центр, а потом и в уцелевшие края.

Фрол выронил меч из дрожащих рук и внезапно показался просто стариком, древним и жалким.

— Убей его, — закричала Ягиня Никите, — Теперь убей его!

Тот занес было меч — и опустил. Фрол больше не пытался сопротивляться, не пытался даже бежать, превратиться в сокола, или в кого угодно. Он просто съежился, прикрыл голову руками и ждал смерти.

— Я не могу, — сказал Никита.

— Убей его!

— Я не могу, он же просто старик!

— Да что с вами такое, люди! — закричала Ягиня. — Вы ставите зрение важнее разума! Влюбляетесь в убийцу за черные глаза и смешливую улыбку! Боитесь убить старика, который убивал тысячами!

Она подбежала и выхватила у Никиты меч. Фрол все также сидел, обхватив голову руками, и тихо скулил.

— А впрочем, какого лешего... — она опустила меч. — Я тоже не могу. Ладно! Я сделаю другое. Я выполню его желание. Он получит то, чего хотел так долго. Только вот... Я умру от любопытства, если не спрошу.

— Объясни мне, Фрол, — обратилась она к старику. — Чего ради ты дал Ежке этот пояс с водой и порошком? Воду — я еще понимаю. Но порошок? Твои хитрости всегда были излишне перевывернуты... но они никогда не отдавали склонностью к самоубийству!

— Воду — чтобы знать их планы. Ну а порошок требовал испытания. И было очевидно, что эта дурочка скормит его Чудищу, рано или поздно. Для себя я счел это слишком рискованным, — с трудом прокряхтел Фрол.

— Но ведь ты мог убить его. Твое единственное огнедышащее чудовище.

— Тем лучше, я сделал бы его кукелем.

Над ними послышался шум крыльев. Чудище завис над ними, раскрыл свою огромную пасть... и выплюнул им под ноги еще одного Фрола, такого же старого и испуганного.

— Час от часу не легче, — только и сказала Ягиня.

Она поспешно вытащила из кармана шерстяную ниточку и обмотала ею шею обслюнявленного принесенного Фрола. Тот на глазах посерел, покрылся шерстью и оборотился серым волком.

Щелкнул было челюстью, однако тут же поджал хвост, увидев с любопытством взирающего на него Чудища, и поспешно засеменил в лес.

Прижатый второй, который задёргался было, когда увидел, что произошло с первым, тут же, впрочем, утих. Видно, посчитал такую участь не самой плохой.

— Ты говорил, уйду в леса лешить. Уходи. Уходите. — И она обмотала и шерстяной нитью шею и второго Фрола. Тот, кажется, не имел сил сопротивляться. Фрол встал, отряхнулся — и еще одним серым облезлым волком побежал в сторону леса.

— Знает, Леший, что не трону я животину, — проворчала Ягиня, показавшись и сама теперь намного старше.

Ежка же, забыв обо всем, бросилась к Никите, который, покачиваясь, присел на траву, истекая кровью. Адреналин боя прошел, и силы, поддерживающие его, иссякли. Она пробежала сквозь стену, как будто ее и не было, вызвав удивленный взгляд Ягини, кинулась к нему, обняла, расцеловала. Никита улыбался так, как будто не было в мире человека счастливее его. Не выдержав, он впился в Ежкины губы долгим, страстным поцелуем. По спине и рукам Ежки побежали искры.

Так сегодня Чудище и Ягиня наблюдали не только величайший бой, о котором еще долго будут слагать песни поэты, но и рождение обычной, настоящей человеческой любви.

— Раны твои банька моя залечит, — сказала Ягиня Никите после. Ох, и долго ж теперь придется ее топить!

Эпилог.

Как все дальше было, мы не знаем, а певцы по-разному сказывают.

Кто говорит, что улетели Ежка с Никитой на Чудище-змее далеко за моря, дальние страны смотреть. А кто — что поселились они в бывшем Змеевом замке, восстановили его, и живут себе на радость, детишек растят. И каждый день высоко над Русью летают, оберегают от врагов свою родину.

А может, и то, и то верно. Полетали, мир посмотрели, да и вернулись на землю свою. Как без нее. Ягиня их замок в облака спрятала, от глаз чужих, и никто никогда его больше не видел.

Истинная правда в том, что многие видели силуэт громадного Чудища-змея, сидящего то на той горе, то на том пике. Правда, однако ж, и в том, что может, и не Змей то, а просто глыба каменная, да игра солнца сквозь облака.

О том же, что под стенами княжества произошло в тот день, когда Фрола Ежка с Данилою и Ягиней победили, известно доподлинно. Да только то — совсем другая история, и в другое, свое время она рассказана будет. История о Даниловом изобретении, и о Василисиной военной хитрости, и о Марьиных деяниях. И об огненной карусели, и о великой победе.

Кто говорит, что то победа Никиты с Ягиней и Ежкою над Фролом мир и счастье Руси принесла, кто — что защита могучая, Данилой с друзьями и Василисой созданная.

Что гадать-рядить, главное — то, что не в одном только Ежкином княжестве, а по всей Руси мир настал с тех пор. Вернее всего то, что каждого взнос, большой ли, малый ли, свою роль сыграл и поклона низкого от детей и внуков достоин.

Правда, долго еще по земле русской банды лихие ходили, да волчьи стаи озоровали. Разбойничали, но и отпор получали. Со временем и они пропали. Говорят, у них выселье свое теперь, между лесом и морем.

***

А еще говорят, что золу, что от Змея осталась, Ежка рассыпала над горами, и сказала, прощаясь:

«Злым ты был, и принес с собой боль и ненависть. За это я убила тебя. Но ты подарил мне небо, и мечту о великом, добром, справедливом царстве. Верил ли ты в нее сам, я не знаю, но я — верю. За это я любила, за это я благодарю тебя».

Но это уж совсем выдумки. Ибо кто там, рядом с Ежкой, мог быть и то слышать?