Эйви

Глава 1

…Давно это было. Старики не упомнят когда, а если говорят, что помнят, то не верьте им. Темнота вокруг, пока Небесный старик Торум не открыл глаза. Он парил в пустоте без времени на границе сна и яви. Он порвал ткань мироздания на две части. Верхняя стала небом, нижняя морем. Он парил в невесомости и создал Калтащ, Мать Жизни, она обратилась уткой и снесла яйцо жизни, но некуда было его положить.Их старший сын Куль-Отыр, обернулся гагарой и нырнул на дно моря. Трижды нырял он и, наконец, добрался до дна. Он ухватил землю и вытащил её на поверхность, но глубокие тени легли на его сердце, в непроглядной тьме пучины он преобразился. Усталая Калтащ уронила яйцо на землю. То покатилось и разбилось. И вышли из него два солнца, по небу поплыли облака. Когда заходило одно солнце, поднималось второе, и всегда было светло.

…В памяти людской стёрлось воспоминание о времени, когда боги ходили среди людей. Время, когда мы не знали тьмы, холода, голода. Когда люди и звери говорили на одном языке. Два солнца катилось по небосводу.

…Но тьма в душе Куль-Отыра разрасталась, и решил он поселить в сердца людей сомнения и страх. Он взобрался на небесный купол и столкнул одно из солнц с небосвода. Диск упал и разбился, и мир погрузился в темноту. Ночь заполнили тени, шорохи, страхи, все те, кто до этого прятался в подземелье.

…Осерчал на него верховный правитель Торум, в наказание за проступок заковал ноги Куль-Отыра в чугунные сапоги. Сапоги были настолько тяжелы, что земля не могла выдержать его вес. Торум поручил младшей дочери, воительнице Вут-Ими, хранительнице людей, найти и вернуть все осколки небесного диска на небо.

…Долго странствовала Вут-ими по земле. Искала осколки. Билась с чудовищами, ходила неведомыми тропами. Наконец, она собрала всё, кроме одного. Второе солнце светило уже не так ярко. И стали люди звать его Луной. А потерянный осколок так и остался лежать на земле, ждать своего часа. Часа, когда ночное солнце вновь засияет с прежней силой.

Грузная фигура нависает над каменным котлом. Лениво булькает чёрное смолянистое варево, медленно надуваются пузыри, они несут в себе картины иных мест.

- Время пришло.

Тени вокруг зашевелились, ожили и липким потоком струятся по шершавым тоннелям подземелья.

***

Сумеречное небо хмурилось снегопадом. Лес замер в ожидании. Остророгий олень в упряжке бежал уверенно, снег тревожно хрустел под широкими лыжами нарт. Мужчина держался рядом. Белые хлопья летели со всех сторон, подхваченные невидимым плащом северного ветра, застилали глаза, налипали на брови, лезли под накинутый капюшон. Надо остановиться, переждать непогоду, но что-то толкало охотника вперёд. Предчувствие ворочалось, словно бессонный лесной хозяин в берлоге, и свербело в левом боку, подгоняло, шептало с ветром: "берегись". Охотник торопился. Он хорошо знал эти места. Здесь он на своей земле, где до него ходил отец, и отец его отца, и так с начала времён. В этих угодьях ему знакомо каждое растущее дерево, каждый заяц, жмущий большие уши под кустом, и прячущаяся в снегу куропатка. Сквозь пелену снежной взвеси он узнавал очертания приметных камней у поворота реки. Его не сбить с пути, даже если на небе не видно бегущих по небу Лосихи с Лосенком. Каждую зиму, как только чёрный зверь надевал мохнатую белую зимнюю шубу, охотник уходил на промысел и пока солнце не повернёт к весне, жил, ставил ловушки в далёком урмане, оставляя семью. Как делали все мужчины, до него. И его отец, и отец его отца, вплоть до самого первого Человека. Только в этот раз что-то прогнало зверя, разорило и переломало ловушки. Недоброе пришло в его земли, и торопился он домой, чуя беду.

Олень внезапно остановился. Он беспокойно и шумно вдыхал воздух, озирался и поджимал уши. Охотник приобнял его голову, с ветвистыми рогами, погладил, успокаивая. Кто скрывается за белой завесой? Чьи шаги не слышны сквозь завывающий ветер? Снег рано укрыл землю, Хозяин леса не успел нагулять жир, беспокоенего сон.

Охотник соблюдал лесную правду, и никто из обитателей земли и неба не стал бы причинять ему вред. Окрестные духи замерли в ожидании. Он чувствовал их взгляды, словно натянутая тетива, их волнение и дрожь подсказывали ему, что опасность рядом.Кто-то вторгся в границы его земли, кого со страхом вспоминают при свете яркого солнца. Смерть?

Кто там спрятался в тени? Человек? Зверь? Поваленное дерево. Он вскинул лук. Стрела сорвалась,ушла в силуэт, загородивший тропу. Никого? Он слышал, как звонко ударил костяной наконечник стрелы о зеркало скованной льдом реки. Показалось?

Позади дрожащий вой расколол тревожное оцепенение. Ему вторил голос с дальнего берега замершей реки. Вскоре в жуткий рисунок вплелись новые голоса. Стая вышла на охоту. Чутье охотника твердило мужчине, что он стал добычей. И загонщик - не просто голодный и хищный зверь, а кто-то внушающий страх, чьё приближение сковывает холодом душу, разум и тело. Олень прижимает уши, а зверь спешно убирается с пути. Охотник прыгнул в нарты, взмахнул хореем, и упряжка сорвалась вперёд.

Голос погони звучал все ближе. В снежной пелене мелькали быстрые размытые тени. Вот они поравнялись с упряжкой, мчатся справа и слева от неё. Впереди вырос огромный чёрный волк с горящими зелёными глазами. Олень, нагнув голову, на полном ходу откинул его рогами с дороги. Хищник отлетел на добрый десяток шагов и шлёпнулся в рыхлый свежевыпавший снег.

Слева мелькнул силуэт, вынырнув из снежной взвеси, зверь прыгнул на спину оленя. Тот шарахнулся в сторону, нарты перевернулись, мужчина не удержался и кубарем скатился в снег, волк свалился поодаль.

Сухой треск над головой и огромный ствол, оцарапав ветвями лицо, вдавил охотника в рыхлый снег. Он только и успел ухватиться взглядом за блеск глаз окружавших его зверей. Зрение его подвело, поплыли плещущие тени запорошённых снегом веток. Попробовал повернуться. Все тело свело судорогой от боли. Приподнял голову, ствол огромного древа придавил его ноги, ни вытащить их, ни пошевелиться.

Из снежной завесы медленно выступали черные звери, окружён. Руки охотника потянулись к поясным ножнам, но ладонь вместо потёртой деревянной рукоятки сомкнулась на пустоте. Он бессильно стукнул рукой по стволу, звери прижали уши и оскалились. Мужчина руками разгребал снег. Если рыхлый покров принял на себя весь вес тяжёлого ствола, возможно, получится выбраться. Он поднял глаза. По стволу медленно приближался крупный вожак, ступив на грудь, он прижал охотника к земле. Оскаленная пасть щёлкнула в ладони от лица. Острые зубы, горячее скверное дыхание. Вот и все.

С тихим свистом из темноты на загривок волка опустилась узловатая палка. Зверь жалобно взвизгнул и завертелся на месте. Следующий удар отбросил его прочь, волк покатился по снегу. Мужчина повернул голову, над ним стоял могучего сложения человек и посохом отгонял зверей. Лица незнакомца не разглядеть в темноте, закрывал капюшон малицы. Откуда он взялся?

Стая бросилась на незнакомца. Из снежной круговерти упруго выпрыгнул зверь. Человек выставил перед собой узловатую палку. Челюсти волка защёлкнулись на ней, и он повис, перебирая лапами. Мужчина раскрутил и забросил волка в темноту. Однако, незнакомец силен. Второй зверь сзади схватил его за меховую малицу. И, получив палкой по голове, уполз прочь, поскуливая. Третий бросился на беспомощного охотника, схватил его за рукав и потянул в сторону. Охотник кричал и отбивался второй рукой. Незнакомец ногой отшвырнул злобного волка. Тот отлетел и, ударившись спиной о дерево, замер. Два зверя прыгнули разом, незнакомец сбил их на лету, и оба зверя покатились по снегу. Стая сорвалась и завывая скрылась за белой пеленой. Последним, хромая, уходил крупный вожак. Он бросил полный ненависти взгляд через плечо и растворился в завихрении метели.

Позади жалобно застонал снег, мужчина хотел повернуться лицом на звук, но не смог пошевелиться. Тяжёлые шаги остановились у него за спиной. Сколь охотник ни скашивал глаза, по-прежнему не мог разглядеть случайного спасителя, размытый силуэт на границе взгляда.

- Помоги, незнакомец! Меня придавило деревом!

Рослая фигура на миг заслонила собой все. Две руки протянулись над головой, едва коснувшись лица жёстким рукавом малицы. Незнакомец встал, упёрся ногами в землю и с глухим выдохом приподнял огромный ствол. Мужчина почувствовал, как ослабело и постепенно сошло на нет чудовищное давление, он оттолкнулся, что было сил руками, и вытянул непослушные ноги из завала.

Незнакомец молча повернулся и пошёл прочь, опираясь на палку.

- Погоди! - крикнул ему в спину мужчина. - Чем тебя отблагодарить, добрый человек?

- У меня все есть, - глухо ответил тот, не поворачиваясь.

- Проси, что хочешь.

Незнакомец молча вернулся, подводя перепуганного оленя. Нарты волочились следом, царапая снег сломанными полозьями. Он подставил охотнику плечо и помог устроиться на меховой поддёве.

-Что хочу? - Незнакомец на миг задумался. - Отдай мне то, о чем не знаешь и мы в расчёте.

Голос его звучал равнодушно, отстранённо. Мужчина только подумал, странная просьба, что он может не знать на своей земле? Даже если и не знает, значит это не так важно.

- Хорошо. Я согласен.

- По рукам?

- По рукам.

Он почувствовал холодное рукопожатие, хотел посмотреть в глаза незнакомцу, но в темноте не смог разглядеть лицо. Безликий повернулся и побрёл в темноту рассерженной ночи.

С каждым ударом сердце вбивало костяные гвозди сомнений, с каждым новым вдохом изморозь страха проникала все глубже. Что такого в безобидном обещании? О чем он не знает, что не ведает? Он обернулся, незнакомец оставлял в снегу глубокие прямоугольные следы с рваными краями и вывороченной землёй.

- Кто ты? - осмелев, спросил мужчина.

- Ты и сам знаешь, - не оборачиваясь, весело ответил тот.

"Что же я наделал?"- обхватил руками голову охотник.

-Ты заключил сделку, - донеслось из припорошённого пургой мрака.

***

Маленький огонёк резвился в очаге. Дым сизой нитью поднимался вверх к приоткрытому окну чума и устремлялся в ночное пасмурное небо. За многослойными стенами из выделанных кож и мехов завывал беспокойный ветер. У очага сидела красивая женщина,качала на руках мирно спящую девочку и напевала.

Снаружи залаяла собака. Женщина встрепенулась, прислушалась. Пёс лаял не злобно, а радостно. Неужели хозяина учуял? Женщина положила малышку в мягкие шкуры и поднялась навстречу гостю. Морозный туман просочился сквозь приподнятый полог, окутывая заиндевевшую фигуру охотника. Он откинул капюшон малицы, и лицо женщины осветила радостная улыбка. Меньше он прошёл, больше она пробежала. Обнялись крепко. Он со стоном опустился на пол, она присела рядом и погладила его осунувшееся лицо:

-Где же ты был, я все глаза высмотрела. В мыслях тянулась к тебе, звала, а ты не отвечал.

Понуро охотник отвечал:

-Зверя нет. Далеко ушёл, в урман. Прогнал его кто-то.

- Кто?

Охотник смотрел на жену, видел, как растёт беспокойство в её глазах.

Послышался всхлип. Мужчина замер. Женщина встрепенулась и наклонилась к крохотной запелёнатой девочке. Она вложила в руки остолбеневшего мужа ребёнка.

- Дочка у нас. Родилась пока ты ездил. А ты и не знал…

- А я и не знал… - машинально повторил мужчина, проведя пальцем по лбу спящей малышки - Не знал…

Он провалился в события прошлой ночи: погоню, схватку с волками и безликого незнакомца, спасшего его от верной гибели. Вспомнил своё опрометчивое обещание.

Зло залаяла собака, её лай перешёл в судорожный визг. Снаружи кто-то постучал по деревянной жердине. Они вздрогнули. Друг так не приходит. Одинокое стойбище на берегу реки, на много дней пути вокруг нет ни единого живого человека, и, в случае чего, и помощи ждать неоткуда. Женщина испугано прижала ребёнка. Мужчина нахмурился и сунул за пояс топор:

- Подожди, я сейчас, - он нагнулся, и хромая, вышел за порог.

На фоне хмурого ночного неба темнела заснеженная фигура человека в капюшоне. У её ног без движения лежал пёс. Кровь стучала в висках охотника, он подошёл вплотную к незваному ночному гостю:

- Что ты хочешь?

Незнакомец развёл руки:

- Должок забрать.

- Нет.

Охотник схватил Безликого за отороченный мехом воротник и отбросил в снег. Тот оступился, неуклюже споткнулся и грузно повалился навзничь.

-Человечишка, - рассмеялся незнакомец. Он медленно поднимался, пока не стал вдвое выше ростом.Малица его трещала по швам. Глаза под тенью капюшона разгорались рябиновым цветом на чёрном провале лица.

Охотник попятился назад, и упёрся спиной в стойку чума, где за пологом замерли беззащитная женщина и маленькая дочка. Он выпрямился, вытащил топор и бросил его в незнакомца. Но топор отскочил от Безликого, не причинив никакого вреда. Охотник замер, он искал на поясе нож, но запоздало вспомнил, что тот остался лежать в лесу, где его преследовали волки.

Безликий рассмеялся глухим и зловещим смехом:

-Убивать тебя слишком просто, - он взмахнул рукой, и охотник повалился на снег, хватая ртом воздух, в следующий миг рыба-налим прыгала по утоптанному снегу.Безликий откинул её ногой на лёд озера, и рыба скользнула в пробитую полынью.

- Остынь пока.

Полог резко откинулся, отблеск очага выхватил из темноты угловатые чугунные ботинки незнакомца. Испуганная женщина вышла, прижимая малышку к груди.

- Где мой муж?

Безликий нависал над ней, заслоняя хмурое небо:

- Он больше никогда не увидит солнечного света. А теперь отдай ребёнка. Он принадлежит мне.

Он тянул к ним огромные руки.

- Ты никогда её не получишь, - гневно бросила она ему в лицо и отступила на шаг. На груди её разгорался ослепительный белый свет.

- Рано или поздно Я получу всех.

Безликий раскачивался, меховая одежда с треском лопнула, и хлынул оттуда поток угольно-черных теней. Они наперегонки устремились к женщине, та закрыла собой ребёнка, пока их не захлестнула слепая яростная волна.

Глава 2

Снег жалобно хрустит под ногами. Вчерашнее ненастье выровняло и скрыло все следы леса, надев новую нетронутую белую шкуру. Ветви деревьев склоняются под тяжестью мохнатых шапок. Искрящаяся белизна. Он медленно бредёт, проваливаясь по пояс в снег, оставляет за собой глубокие, сочащиеся тенями, неровные следы. Уверенно идёт по одному ему ведомым ориентирам. Наконец его взгляд натыкается на торчавший из сугроба шест-хорей.

-Все в сборе. - Он раскрывает ладонь и весело подкидывает пять железных колец и каменную подвеску на кожаном шнурке.

Что-то темнеет на прибрежном льду. Он бежит, торопливо раскидывая руками снег, особенно глубокий в низине реки, продавливает телом хлипкие кусты. На берегу он останавливается, не ступив на обманчивую твёрдость замершей воды. В большой меховой рукавице с искрящимся голубым узором лежит ребёнок. Откуда? Он пододвигает её к себе шестом-хореем, скользит взглядом по ледяному узору на варежке.

-Неужели? - Он громко рассмеялся, вспугнув нахохленную синицу, сидящую рядом на ветке. Девочка смотрит пронзительно голубыми глазами, словно видит его насквозь.

***

Солнце робко коснулось вершин деревьев, ни намёка на вчерашнюю непогоду. Пёс поднял пегую голову и принюхался. Новый. Незнакомый. Едва уловимый. Запах. Он тянулся незаметным шлейфом из поваленной бурей рощи. Пёс повернул голову к медленно бредущему на лыжах крепкому старику. Звонкий лай разорвал утреннюю тишину зимнего леса. Блики солнца на белом снегу слепили, старик сложил ладонь козырьком. Старый шрам рассекал его лицо, едва не задевая левый глаз Он пробормотал себе под нос:

- Тише ты. Всех распугаешь, пустобрёх.

Пёс укоризненно посмотрел на подоспевшего ворчуна.

- И не смотри на меня так, - отрезал старик. – За весь день ни одного следа. Белки, и те разбежались. Ты своим лаем даже мышей распугал.

Но пёс больше не смотрел на старца. Вдобавок к запаху он уловил еле слышный детский плач. Пёс сорвался и, что было сил, бросился по снежным торосам на звук. Старик успел заметить, как колечком закрученный хвост мелькнул за деревьями.

- Да погоди ты, торопыга, - досадливо хлопнул он руками по бёдрам.

Пёс его не послушал, а бежал, бежал как никогда, перепрыгивая через поваленные стволы деревьев, зарывался по брюхо в рыхлый снег. Даже льдинка, впившаяся в подушку лапы, подкрашивающая теперь след алым,не остановила его. Его пёсья душа бежала впереди, а он мчался следом. Вот и прогалина. Пёс завертелся на месте. Где же? Где?

Из дупла поваленного дерева раздался еле слышный хриплый всхлип. Пёс привстал на задние лапы и осторожно заглянул внутрь. На него смотрели широко распахнутые зелёные глаза. Он несколько раз вильнул хвостом и высунул язык. Ребёнок глядел на собаку серьёзно, как могут только маленькие дети. Пёс лизнул малышку в лицо, та улыбнулась беззаботной и беззубой улыбкой. Пёс повернул голову, где же ходит этот старик? От звонкого лая малышка вздрогнула и опять заревела. Старик опешил на миг, замер, а затем бросился к псу, утопая в глубоком снегу. Он одёрнул пса за ошейник и заглянул в дупло.

- О, Торум. Ребёнок? Девочка? Откуда? - Старик поискал глазами следы. Ничего. - Как же малышка попала сюда? Не птица же тебя принесла.

Старик сбросил рукавицы, засунул дрожащие руки в дупло и бережно достал ребёнка, лежащего в большой тёплой варежке. Старик присмотрелся к вышивке, пробежал глазами по замысловатому мерцающему огненно красному узору:

- Знак богини Вут-Ими.Значит, она хранит тебя маленькая девочка-эйви. Я так и буду звать тебя, моя Маленькая Эйви.

Малышка беззубо улыбнулась в ответ, и протянула к морщинистому лицу старика ручки. На ладони он заметил маленькое пятнышко, словно след от ожога, закрученная спираль. Узор на варежке медленно угасал. Старик неловко запеленал девочку в шкуры, прижал к себе.

- Что же мне делать? - спросил он пса, тот склонив голову на бок, слушал, а потом как ни в чем не бывало начал выгрызать ледышку из подушечки лап.

- И кого я спрашиваю? – вздохнул старик.

Старик бережно нёс малышку на руках. Она проспала почти всю дорогу. Старик шёл медленно, старательно обходя препятствия. Пёс шнырял вокруг, принюхиваясь. Когда впереди закурился дымок зимнего стойбища, малышка проснулась и вновь заревела. Пёс крутился под ногами и привставал на задние лапы, заглядывая ей в лицо. Старик приоткрыл дверь низкого, наполовину вросшего в землю дома и протиснулся внутрь, следом прошмыгнул пёс. Старик положил девочку на лавку, и, кряхтя, подбросил дров в едва теплившийся очаг. Дрова полыхнули, сизый дым пополз вверх, к крохотному оконцу под закопчённым дощатым потолком. Мягкие красноватые отблески плясали на стенах, старик скинул малицу и уложил на неё укутанный в меховое одеяло кричащий свёрток. Малышка плакала не смолкая.

Старик совсем растерялся, обвёл взглядом покосившуюся избу. Жил он небогато, да и все богатство лесное только в промысле да удаче, и десятке старых оленей. Но то ли зверь поизвёлся, то ли ушёл куда, зима эта обещала быть трудной. Припасов едва хватило бы на одного. Благо рядом есть река, она смогла бы прокормить старика. Но ребёнок... Пёс крутился под ногами и старался вылизать заплаканное лицо девочки.

- Да не мешайся ты,- ворчал на него старик, он судорожно перебирал короба с припасами. – Наверное, она есть хочет. Чем же её покормить?

Вяленая рыба и мясо отправились обратно в короба следом за сушёными грибами. Ягоды, костная мука – не пойдёт. Он приоткрыл деревянную крышку глиняного горшка, пахнуло рыбьим жиром. Схватил берестяной туесок и встряхнул его. Он слушал, как загрохотали о берестяные стенки кедровые орехи. Старик удручённо опустился на пол:

- Для такой малышки ничего нет лучше материнского молока. Но где его взять?

Пёс лапой толкнул дверь и выскочил наружу, запустив холод. Он громко залаял, привлекая внимание старика.

- Вот неугомонный! А дверь-то? - Старик поднялся и недовольно высунулся следом. Перед ним стояла олениха с оленёнком. Старик от удивления не сразу мог выдавить:

- Торум всемогущий, Молоко матери-оленихи. Молодец Пёс.

Тот от похвалы закрутил хвостом, начал повизгивать и прыгать, а старик потрепал его по пегой голове. Пёс юркнул назад, и рёв прекратился. Старик осторожно заглянул, пёс нежно касался носом щёки иуха девочки, лизал нос. Эйви тянула к нему руки и хватала за мохнатые уши. И что-то дрогнуло в сердце нелюдимого старика. То, что он давно потерял в своём сердце и не вспоминал о пропаже.

Старик с облегчением выдохнул, он давно жил один и подзабыл, что такое плач ребёнка, детский смех, человеческий голос. Он неуклюже суетился, но видел, как в ореховых глазах оленихи тлело понимание. Он нацедил молоко в кожаный мешок, проткнул ножом маленькую дырочку и дал девочке. Та жадно зачмокала.

Поев, малышка сразу уснула, крепко, доверчиво. Старик сидел, смотрел, как она спокойно посапывает на ворохе шкур и задумчиво гладил большую варежку. Стоило только вытащить девочку из варежки, как рукавица сжалась до обычного размера и огненный отблеск перестал пробегать по вышитому узору.

Старик скрылся в тёмном углу покосившегося дома и начал что-то искать на полке. Когда он вновь появился в неровном свете очага, то в руках у него был большой, обтянутый кожей белого оленя, бубен, украшенный по кругу разными символами, и круглая плоская жаровня. Старик высыпал в жаровню щепотку порошка из сушёных трав и опустил маленький уголёк. Порошок закружил сизым дымом и потянулся вверх, к окну дымохода. Старик провёл бубном над очагом, вслушиваясь в упругую вибрацию натягивающейся кожи. Он сел, закрыл глаза и глубоко вдохнул едкий дым жаровни. Медленно он потянулся за ним, воспаряя в небо, все выше и выше. Вот он увидел вдали чёрное пятно остывающего пожарища. В воздухе чувствовалась горечь гари и желчь злобы. Что же там случилось? Он потянулся вперёд, выпустив призрачные крылья, но чёрная молния, мелькнув перед глазами, сбросила его вниз. Он, кувыркаясь, летел вниз, пока не рухнул в своё немолодое тело.

- Охраняй, - велел он встрепенувшемуся на его движение псу, а сам взял топор и вышел наружу.

Отойдя от стойбища на два полёта стрелы, он спрятался в тени разлапистой ели и исчез для любого, кто мог бы его видеть. Спустя миг он появился неподалёку от дымящихся развалин рухнувшего чума. Дым поднимался от сгоревших лабазов, колья чума повалены. Никого. Ни оленей, ни собак. Он долго ещё смотрел сквозь мохнатые ветки на чёрный утоптанный снег.

Решившись, он вышел. На покрытом пеплом снегу явственно виднелись следы борьбы. Он присел и стал внимательно читать их. Образы вставали перед его глазами. Его ноги ступали след в след, они уверенно скользили в смертельном танце, рука опускалась и поднималась, рассекая воздух. Следы воина остановили свой бег. Упряжка? Откуда? А тут был мужчина. Он-то куда подевался?

Растерянный взгляд старика нашёл ребристые квадратные следы тяжёлых ботинок. Рука его замерла. Старик присел и начал обводить пальцем огромный след. Он провалился в тёмный тоннель воспоминаний, в конце которого сидел мальчик перепачканный золой и кровью, он растирал грязными руками слезы по рассечённому лицу.

От стойбища остались только головёшки. Никого и ничего не уцелело. На щеке его багровеет рана. Свет заслонила огромная фигура, мальчик, защищаясь, поднял руки к лицу. Так было тогда...

Старик сидел, задумавшись, гладил застарелый шрам на лице. И как тогда, тень упала ему на плечи. Он резко обернулся, силясь против солнца рассмотреть заслонившую свет фигуру…

…Старик возвращался, вид его был задумчив. Глаза на бледном морщинистом лице рассеяно бегали по сторонам. Широкие подбитые мехом лыжи, оставляли глубокие борозды в рыхлом снегу среди деревьев. Он часто озирался, словно опасался погони. Тихой незаметной тенью скользил за ним чёрный ворон. Старик остановился у густой разлапистой ели. Мохнатая ветка склонилась над его головой под тяжестью белой пушистой шапки. Только старика там уже не было, он незаметно прошептал в кулак несколько слов, развернулся на месте и пропал. Пернатый соглядатай, покружив немного над этим местом, неслышно улетел прочь не найдя следов старика.

Внезапно снежные шапки на плечах ближайших деревьев рухнули вниз. Тяжёлые шаги сотрясали землю, треск ломаемых веток заставил обитателей леса поглубже забраться в свои норы.. Кто-то большой протискивался сквозь лес. Мимо двигалось невиданное доселе чудище. Ожившее дерево, толстые руки и ноги, огромная угловатая голова с косой трещиной рта, морщинистая кожа крепче коры дерева, глубоко посаженные рябиновые глаза. Он шёл напролом, не разбирая троп. На его плечах покачивались тесные деревянные клетки. Сквозь прутья тянули руки плачущие дети, от мала до ещё меньше. Ветви деревьев бессильно хлестали великана, стелились под ноги, но не могли остановить его уверенный ход. Вскоре исполин скрылся из виду, и треск ломаемых деревьев затих вдали.

Старик вышел из-за ёлки, нахмурился и поправил заплечный мешок.

- Что ты задумал Куль? – проворчал он.

Когда до родного стойбища было рукой подать, старик остановился, вынул из-под меховой малицы метёлку, сплетённую из сухой травы. Огнивом высек искру, вспыхнула метёлка, старик задул огонь, закурилась горькая пожухлая трава. Окурил он себя едким дымом, перешагнул тлеющие угли. Краем глаза заметил, как маленькая чёрная тень, мышью выпала из складок его одежды и юркнула в дупло ближайшего дерева.

Когда он протиснулся в низкий проём двери,девочка проснулась и захныкала. Но старик первым делом ссыпал краснеющие угли очага в глиняную плошку и бросил туда горсть травы. Потянулся густой едкий дым, со слезящимися глазами старик прошёл по дому, окуривая каждый угол. Пёс, чихнув, с интересом наблюдал за ним, но, не вытерпев, выскользнул за дверь. И только после старик взял на руки девочку и покормил жирным молоком оленихи через кожаный мешок. В тепле его рук она снова уснула.

- Сколько же у тебя недругов, Маленькая Эйви. Но я никому не дам тебя в обиду, - прошептал он и, уложив спящего ребёнка на мягкие шкуры, тихо вышел, затворив за собой дверь.

- Идём, - позвал он пса, снова взял широкие лыжи на оленьем меху, сунул за пояс топор и по свежему глубокому рыхлому снегу отправился в лес, приговаривая:

- Дерево мёртвое, для мёртвых дел, дерево живое для живых.

Он бродил вокруг стойбища, выискивал и высматривал ведомое ему одному. Вскоре он нашёл, что искал: крепкую толстую берёзу. Он погладил её гладкий ствол шершавой ладонью и прошептал:

- Прости меня, хозяин леса, не я тебе ущерб чиню. Прости и ты меня, доброе дерево, не себе в угоду, а нужна мне люлька надёжная для дитя несмышлёного. Присмотри за маленькой Эйви, доброе дерево, даже если меня рядом не будет. Пусть спит она крепко, а сны дурные облетают её стороной, и хворь никогда ни осмелится подойти близко к её изголовью.

Тяжело вздохнуло и зазвенело мёрзлое дерево, глухо стучал топор. С тихим стоном повалилось, ломая ветви. Старик оставил на осиротевшем пеньке цветную ленту. Едва он скрылся, как на острый пень встал маленький гибкий берестяной дух, похожий на стружку, обвязался лентой и истаял, как и не было его, но этого уже никто не видел.

Уже на стойбище, сидя на чурбаке возле дома, старик тщательно обтесал древесину. Неловко орудуя ножом и топором, ссыпал стружку себе под ноги, пока из округлой и сырой деревяшки не стали проступать угловатые черты. Пёс лежал у его ног и, как обычно, слушал рассуждения хозяина:

-Это шутки Небесного Старика, что сидит на небе в золотом доме. Все перевернулось на закате лет. Это у тебя мохнатого забот нет. А я вот не думал, что мне хоть раз придётся устилать люльку сухим мхом, да опилом…

Он задумался и отложил работу, предавшись воспоминаниям.

- Бабушка меня в детстве наставляла, убирать за младшей сестрой, говорила, - старик изобразил высокий, едкий голос, - следите, мол, чтобы ничего не пропало, всё сжигайте до последней крошки, и опил, и мох, детьми подмоченный. Все знают, что это плохой знак, если тёплый, после люльки, мох попадает чужим, так и до беды недолго, можно и ребёнку навредить. Он криво усмехнулся:

-Странная... Только, дескать, вороне по весне можно, она в нем лапки отогреет и быстрее солнышко принесёт.Это в детском-то… отогреет...

Старик вытер рукавом одинокую слезу и тряхнул головой, прогоняя наваждение.

- Это сколько лет я не вспоминал?.. - С досадой сказал он. – Их давно уже нет, а память осталась.

Старик молча продолжил орудовать ножом. Стружка разлеталась в разные стороны.

Наконец, люлька была готова. Она больше напоминала неровное строганное деревянное корытце, сделанное старательно, но неумело.

- Надеюсь, Эйви понравится.

Старик, склонив голову, любовался своей работой и прицокивал языком:

- Ну как? Хорошо?

Пёс почесал за ухом. Старик раздосадовано махнул на него рукой. А девочка только приоткрыла глаза, сладко зевнула и снова уснула крепким детским сном, когда он укладывал её в подвешенную на столбы дома люльку.

После старик долго сидел у догорающего очага в полумраке, разглаживал варежку и смотрел на умелую вышивку. Затем он тихо поднялся, подошёл к люльке и положил варежку девочке, та тревожно причмокнула во сне. Старик лёг к противоположной стене, отвернулся, но долго ещё ворочался, ожидая сновидений, пока, наконец, не уснул. Он не заметил, как люлька сама собой раскачивалась невидимой рукой, и женщина склонилась над девочкой, пела ей песни и расчёсывая волосы. Эйви спала и улыбалась.

Глава 3

Болотный газ с присвистом горит в плоском железном светильнике на стене промозглого и сырого подземелья. Отбрасывает причудливые тени на неровный гранитный свод. Девочка сжимает голубую рукавицу, лежит в каменном котле, иссечённом грубым узором. Сильная рука качает его, как колыбель.

- Её нигде нет, – холодный бесцветный голос,стоящего рядом с Ним, тощего белёсого старика с жидкой бородой внушает страх. - Возможно…?

- Нет, она где-то там. Ищите! – Смутная тень спешно скользит по стене. Старик вздрагивает и спешно выходит. Приказ настигает его в темноте тоннеля:

- Выпусти холодные ветра, загони людей в дома, там то мы быстро всех переловим.

Старик склоняет острую голову и растворился в угольной темноте.

Он бьёт ладонью по котлу. Девочка вздрагивает и всматривается в лицо, глазами ищет взгляд или тень улыбки, но над ней нависает только чёрный провал капюшона.

- Кто-то ей помогает. Прячет от меня. Мои тени в неведении. Неужели…- темнота капюшона зарделась красным искрами, Он щёлкает пальцами. От стены отделяется криволапый силуэт. Острые когти гулко царапают каменный пол. Зверь угодливо стелиться по полу.

- Найди хитрого старика. Он словно лис спрятался в своей норе. Я не вижу его, мои шпионы не находят его. Иди в его родовые земли. Переверни каждый камень, загляни под каждую корягу.

Когти яростно высекают икры, зверь косолапо бежит по сумрачному тоннелю.

Он наклоняется к голубоглазой девочке.

- А чем ты мне будешь полезна?

Стенки каменного котла покрывает токая вязь изморози.

- Вот оно что, - гулкий смех эхом отражается от низкого тяжёлого потолка и теряется в глубине лабиринта каменный тоннелей.

***

Плач разорвал ночную тьму. Старик вскочил спросонья, споткнулся в потёмках о верного пса, упал, больно ударившись локтём. Чиркнул огнивом. Трут чадил, и, наконец, разрубил темноту острием пламени. Весело затрещала береста, огонь перепрыгнул на тонкие ветки в погасшем очаге, озарив дом красноватым заревом, и наполнил его едким дымом. Пёс крутился возле люльки. Когда старик подошёл к ней, то девочка устремила на него рассеянный взгляд, казалось, она смотрит сквозь бревенчатые стены дома в студёную пасмурную ночь. Он поёжился, словно пахнуло холодом из невидимого окна.Девочка всхлипнула. Он прижал её к себе, качал и пел старую песню, слышанную ещё от матери. Наконец, после порции тёплого молока, девочка уснула. Старик бережно уложил её в люльку. Он задумчиво почесал подбородок, и, засунув руку под малицу, снял с шеи амулет, кривой коготь медведя на прочном витом кожаном шнурке, и положил девочке в люльку.

- Спи, Маленькая Эйви. Теперь ночные кошмары минуют тебя, - прошептал старик, покачивая люльку. - Я тоже не люблю темноту.

На обратном пути к своей лежанке он бросил большую валежину в прожорливый очаг, и тот радостно принялся её обгладывать. Пёс устроился рядом, и, положив пегую голову на сильные лапы, не спускал глаз с люльки.

Старик долго не мог уснуть, вглядываясь в пламя. Он вслушивался в стылую темноту леса за бревенчатой стеной дома. Как стонали скованные стужей деревья, как сквозил меж стволов яростный ветер.

Время шло, месяц коротких дней истаял, унеся за собой месяц мёртвых вод. Земля повернулась шершавым боком к лету, и лесной хозяин повернулся в своей берлоге, проспав ещё месяц малого наста. С месяцем вороны зазвенели ручьи, запели птицы. Лес преобразился. Все вокруг малышки - неизведанное, новое, таило в себе множество непредсказуемых опасностей.

С высоты прожитых лет старик перестал удивляться размеренному ходу дней, но Эйви раскрасила их разноцветными красками. Она вселила в сердце старика одновременно радость и тревогу. Когда она впервые перевернулась, вместе со старой деревянной люлькой, старик больше не спускал с неё глаз. С тех пор, когда уходил в лес, всегда брал её с собой, усаживая на широкие плечи.

В доме он сделал ей новую люльку. Берестяной короб с высокими бортами крепился на ремнях к потолочной балке, а Эйви любила сидеть и раскачиваться в нем, словно в небесной лодке, снося все в доме. Однажды Эйви выпала, старик чудом успел её подхватить, а малышка, как ни в чем не бывало, схватила его за нос, и они вместе долго смеялись. Хмурое лицо старика светлело, когда он придерживал за поводок люльку, иначе Эйви так сильно качалась, что могла перевернуться.

В вороний день он достал старые деревянные куклы в расшитых одеждах, пуская на них дым, он поставил перед ними еду, отдавая дань духам-хранителям, духам-предкам. До самого вечера он пел, шумел и веселился, на радость девочке, зазывал в гости тепло. А Эйви в новой люльке, смеялась над тем, как старик смешно кривляется, и, хохоча, тянула к нему руки. Так в эти земли пришла весна.

Едва сошёл снег, оставив чернеющие прогалины, старик стал собираться к переезду. Испокон веков каждую весну люди уходили на летнее стойбище к реке или озеру. Там много сочной травы для оленей, меньше вездесущего гнуса и богатые рыбные места.

Перед отъездом он заглянул в дом, окурил едким дымом из плошки углы, вытянул топор из-за пояса, провёл им за порогом и вышел. Едва закрылась дверь, как с дальней полки спрыгнул доселе незаметный деревянный остроголовый человечек и сел, скрестив сучья рук, на пороге. А старик, подойдя к упряжкам, взмахнул хореем, и пара передних куцерогих оленей неспешно тронулись в путь.

Старые быки сами знали дорогу, они равнодушно брели среди высоких древесных стволов. Старик уверенно шагал по тайге рядом с нартами и нёс на руках девочку.Пёс радостно бежал впереди, то и дело срываясь вглубь леса за шустрой белкой или стремительной птицей, а старик говорил, но уже большей частью с Эйви:

-Смотри, девочка, идущие облака, бегущие облака. Я человек, объезжающий земли, я человек, объезжающий реки. Мои предки ходили по этой земле, били чёрного зверя, били красного зверя. И я совершаю круг по своей земле, чего живому человеку-то на месте сидеть? Куда бы ни ступала моя нога, чего бы ни касалась моя рука и куда бы ни устремлялся взгляд – мой низкий-высокий дом. И духи, обитающие в мире, и жившие до меня предки связывают каждый камень, корягу, родник, излучину, в живую землю - Ях. Я чувствую дыхание своей земли, как паук чувствует напряжение паутины, как рыба чувствует течение. Я плыву по этому течению долгие годы, и сам не помню, сколько раз чёрный зверь менял свою шкуру на белую. И моя земля исчезнет вместе со мной. Я научу тебя обходить землю, смешиваться с облаками. Если что-нибудь получится, то получится, если нет, Торум так сказал.

А девочка крутила головой. Для неё мир был заполнен разными чудаками, но они не играли ней, а только выглядывали из трещин деревьев, стояли на пеньках, тянули шеи из высокой травы, беззвучно корчили рожицы и прятались, стоило им приблизится. А старик, словно ничего не замечая, нёс её на руках сквозь прорехи деревьев в большой, новый и увлекательный мир.

Весенний лес надевал зелёную одежду. Прогалины расцветали крохотными солнцами. Почерневший снег трусливо прятался в тенях могучих стволов и под раскидистыми лапами елей. Птицы в нарядном убранстве сквозили меж деревьев, заливаясь переливчатыми трелями. А за нартами, перепрыгивая с ветки на ветку, следовал ловкий и осторожный горностай. Старик тревожно обернулся, а хитрый зверёк юркнул за раскидистый комель выкорчеванного непогодой дерева. Когда упряжка скрылась из виду, за узловатым корнем поваленной ели горностай превратился в призрачного человека. Он улыбнулся, поправил лук за спиной и взметнулся в небо на искрящихся лыжах, словно и не было его. А может, и вправду, не было?

Летний чум старик всегда ставил на пологом склоне недалеко от воды. Река в этом месте делала разворот и устремляла свои воды далее в иные земли, извиваясь среди мохнатых еловых лесов. В месяц прилёта гусей многочисленные заводи наполнились крякающими жильцами. Они прилетали и, горделиво выпятив грудки, скользили по проколотой камышом и осотом водной глади.

По утрам с реки поднимался густой туман, он придавал знакомым предметам необычные очертания. В дымке они приобретали размытость и казались живыми. Старик выносил Эйви из чума, и они встречали рассвет. Эйви протягивала руки, но туман уходил сквозь пальцы, наконец, она высовывала язык и старалась лизнуть, но туман был не вкусный. Туман оседал на высокой траве крупными бисеринками росы. Солнце ласково касалось их тёплыми ладонями, а они впитывали в себя солнечное тепло и искрились. На лодке-долблёнке старик выходил на реку и проверял снасти. Эйви и пёс оставались на берегу.

С самого первого дня пёс души не чаял в ребёнке. Когда она начала ползать, то он ни на шаг не отходил от неё. Следил, чтобы она ненароком не сунулась в костёр или не уронила на себя что-нибудь. Стоило ей приблизиться к пылающему огню или неровно уложенной поленнице, как он бережно брал её зубами за ворот малицы и переносил в безопасное место. Девочка обнимала его, прижимаясь к тёплому мохнатому боку.

Много позднее, когда Эйви делала первые неуверенные шаги, держась за ошейник пса, тот смиренно шёл рядом, и подставлял большую голову, жмурился, когда, соскользнув, она руками хватала его за уши. И он терпел все попытки оседлать его верхом. Стоило только ей забраться на него, как он садился, и девочка скатывалась по мохнатой пегой спине на землю.Эйви заливисто смеялась, а пёс радостно лаял, на шум прибегал встревоженный старик, но, увидев, что все в порядке, качал головой и возвращался к своим обычным делам.

То там, то здесь в дальних уголках старикова владения попадались следы. Хитрый зверь ходил кругами, оставляя на земле глубокие борозды когтей и слегка подвёрнутый оттиск лап.

Несколько раз пёс, ощерившись, срывался с лаем в сторону, но умудрённый опытом старик перехватывал его за кожаный ошейник.

- Тише, - осаживал его ярость старик. – Беду притащишь нам за хвост. Пусть ходит. Мы его не видим, он нас не видит. Пусть так и будет.

Но пёс не понимал мудрёных слов старика, но он запомнил этот запах и возненавидел его всем своим пёсьим нутром.

Солнечные дни месяцев рыбохода и заторов сменились затяжными дождями. Весь месяц гниения листвы вода лилась из серого брюха большой мохнатой тучи. Она улеглась на подошву изрезанных ветром западных гор и щедро одаривала жителей низины.Даже воздух сочился влагой. В редкие передышки, когда солнце отодвигало ленивую тучу и гладило промокшую землю тёплыми лучами, лес наполнялся вибрирующим звоном комариного писка и гудения мошкары.

В один из таких хмурых и пасмурных дней огонь в очаге мигнул и погас, расстилая паутину едкого дыма по чуму. Вода струилась по земле, превращаясь в потоки грязи, чавкала под ногами и никак не хотела уходить. Да и некуда ей было уходить, она была повсюду. Вверху, внизу, вокруг. Старик вздохнул и застучал огнивом. Искры сыпались на подготовленный сухой трут. Тот дымил, но никак не хотел разгораться. Старик в вполголоса помянул духа огня.

Эйви, перепачканная сажей, стояла на четвереньках с другой стороны очага и с интересом смотрела за тщетными попытками деда. А он, не замечая её, ворчал себе под нос, остервенело чиркая кресалом по кремню. Пёс лежал на деревянном настиле пола, высунув нос за порог.Эйви чихнула, и трут, вспыхнув, опалил старику брови. Тот удивлено крякнул, похлопал себя ладонями по лицу и задул тлеющую косичку. Эйви рассмеялась весёлой игре и тоже хлопала ладошками себя по лицу. Но старик испугано вскочил и тревожно выглянул наружу. Он подозрительно оглядел притихший намокший лес. Вернувшись, он достал из напоясного кошеля горсть сухих трав и бросил в разгорающийся огонь. Едкий сизый чад заполонил чум. Незаметный сгусток тьмы выпорхнул из под настила и заметался, спасаясь от вездесущего дыма. Эйви закашлялась, а старик резко метнул тяжёлый нож в стремительную невесомую тень. Лезвие, разрубив клочок угольной тьмы, глубоко вошло в стойку чума и яростно дрожало. Старик вынул нож, вытер о сапог и хмуро вложил в ножны.

После того случая старик и начал подмечать, что девочка несёт в себе тепло. То ей на руку сядет лесная птица, то осторожный горностай спустится с дерева. А бывало, что идёт она по лесу, а деревья сами ветви отодвигают, чтобы не задеть малышку.

Раз она шла, поскользнулась на припорошённом снегом льду. Больно ударилась, упала, заревела. Старик поднял её и прижал к себе.

- Не плачь, моя маленькая Эйви.

Она обняла его руками за шею и прижалась к щеке:

- Икки, - всхлипнула она, назвав его по имени, и это было её первое слово. Улыбка не сходила с лица старика, пока он нёс её.

Шерстистый зверь перекатывался с боку на бок, поочерёдно подставляя их солнцу, а мир старика наполнился нескончаемым звоном вопроса «почему»:

- Деда, а почему Пёс не разговаривает? – девочка старалась оседлать сидящую собаку, а та крутилась и облизывала шершавым языком её лицо.

Старик, сидя на бревне, чинил рыбацкую сеть, вплетая новые нити из сухожилий животных, он с удивлённым прищуром посмотрел на играющую рядом Эйви.

- Не говорит? Он же пёс...

- Но птицы в лесу говорят, звери. Все говорят, а пёс нет. И олени нет. И комары.

Старик почесал подбородок и похлопал по чурбаку рядом с собой, девочка уселась рядом и внимательно следила за работой старика, как его руки сплетали многочисленные узлы.

-Не знаю, правду говорят или нет, но песни поются у зимних очагов. Пока жили долгий век или жили короткий век люди и звери как один народ. С дальней земли, широкой реки, жили как братья и во всем помогали друг другу. И пели на одном языке. Куль-Отыр, ведомый тенью внутри него, посеял вражду и сомнения среди них и каждый запел на своём языке. А те, кто ушёл с человеком, свой язык забыли, а людской не выучили. Так и ходят безмолвные. Вут-Ими спустившись с небес, стала говорить и за людей и за зверей. А как она пропала...

- А куда пропала?

Он закончил работу и встряхнул сеть,посмотрел на хмурое небо и промолчал. Эйви нетерпеливо покрутилась на колоде, но не дождалась ответа и вернулась к своим играм.

- Деда, а почему? Деда, а как? Деда, а зачем?

Вопросы так и сыпались на него со всех сторон, он то хмурился, то улыбался, и на каждый вопрос отвечал сказкой или увлекательной историей. Старик, хоть и ворчал, но в душе расцвёл, и зияющая внутри пустота наполнялась новым смыслом.

Вопросы рождались неожиданно и, порой, сбивали старика с толку. Иногда взрослым трудно отвечать на детские вопросы, не потому, что они не знают ответ, а потому что не знают, что ответить. И самый неожиданный вопрос, который может выпалить неугомонный ребёнок, это:

- Деда, а откуда я взялась?

Старик в это время пробовал горячую рыбную похлёбку, он поперхнулся и почесал голову деревянной ложкой:

- День ли, ночь была, не помню, а сидел я однажды, думал. Три бы котла с рыбой вскипело, так долго или недолго думал, а тут с крыши капелька стекла, мне на ладонь упала и тобой обернулась. Видно, небо мне тебя подарило.

- Значит, я богиня, - засмеялась Эйви, прыгая на одной ноге вокруг очага.

Зверь ворочался, подставляя солнцу бока, и год за годом старик и девочка совершали свой круг по земле.

- И откуда вы все налетели? - с досадой спросила Эйви, отгоняя мошек и слепней от новорождённого оленёнка.

Старик усмехнулся. Он сидел на колоде перед летним чумом и чистил тяжёлым ножом свежую рыбу, вытер лезвие о штанину и спрятал нож в ножны. Свалив требуху, хвосты и головы псу, старик протянул девочке руки:

- Иди сюда, расскажу.

Эйви забралась старику на колени и устроилась подмышкой. Вокруг них сгущалась сказка:

- Давно или не очень, жил на свете злой менкв-великан. Когда бродил он по земле, то головой раздвигал бегущие облака, головой разрезал идущие облака. Под тяжестью его шагов прогибалась земля, стонала она под ним. Его могучие ноги исходили дальние земли, ближние земли, оставляя за собой раскуроченный лес. Никому проходу не давал. Ни человеку, ни зверю, ни птице перелётной. И пришёл он к людям Великой реки, полноводной реки. Кликнули люди заступницу Вут-ими. Вышла она на берег низкий, вышла она на берег высокий. Золотом сияют её доспехи, жаром пышет её дыхание, холодом сковывает её дыхание. Задрожала земля, потемнело небо, покраснела река. Семь раз небесный золотой старик менял свою солнечную упряжку. Семь копий было сломано, семь палиц разбито, семь сабель затуплено. Одолела Вут-ими великана. Рухнул он словно поваленное дерево, кедр так падает, лиственница так падает. Собрались люди на праздник, заложили большой костёр, до самого седьмого неба, до самого золотого крыльца. Но сердце менква было настолько черным, что пепел его превратился в гнус зудящий, комаров, мошку да оводов злых и разлетелись они по миру. Жалят людей и зверей нещадно. Пройдёт древнее время людей, наступит вечная эпоха людей, а гнус так и будет кусать и роиться над болотами.

Эйви слезла с колен старика, надела на голову берестяной туесок, взяла палку и прыгала вокруг мирно лежащего Пса:

- Я могучая воительница Вут-ими. Беги, злой менкв.

Пёс поднял голову и лизнул Эйви в лицо. Та от неожиданности упала на мягкое место.

- Не балуйся, а то луна тебя утащит, - улыбнулся старик, складывая рыбу в корзину.

- Как так? - девочка поправила съехавший туесок.

Старик взвалил корзину на плечо и отправился к стоящей в стороне коптильне. Эйви своенравной тенью следовала позади и твердила: "расскажи, расскажи". Старик поставил корзину и неторопливо топором начал снимать стружку с ольхового полена для коптильни.

- Малые дети, несмышлёные дети шли по воду. Из реки вышла высокая луна, низкая луна. Дети малые, дети несмышлёные, бросали грязь в сверкающую луну, в бронзовую луну. Та рассердилась, подхватила детей и унесла на верхнее небо, на седьмое небо. И поныне видно, на полноликой луне грязные следы и ребятишек, что пытаются её отмыть. С тех пор ночью дети не шалят, а спят, не то луна к себе заберёт.

Непослушный туесок опять съехал на бок, Эйви выпрямилась и гордо заявила.

- Не заберёт, я заброшу на неё верёвку и привяжу к нартам. Буду кататься, а она мне светить.

Следующим утром старик собирал рыболовные снасти и услышал голос Эйви в чуме, краем глаза он заметил, как маленькая трясогузка выпорхнула прочь из приоткрытого полога и скрылась среди стволов могучих сосен:

- С кем это ты там разговариваешь?

Эйви высунула голову, и озорная щербатая улыбка осветило её лицо.

-Птичка прилетала, рассказала, что на реке рыбы нет, ушла. Не надо больше снасти ставить.

Старик махнул рукой:

- Ишь, какая ты, я столько лет по реке хожу, а ты - птица на хвосте принесла…

Взвалив на плечи снасти, он ушёл, но вечером улов его был скуден. Он вернулся черные тучи с пустой корзиной, а может. и права девочка? Но виду не подал.

- Что там ещё птица сказывала? – мрачно спросил он.

Эйви пыталась приладить стрелу к самодельному луку, но та все соскальзывала с тетивы и падала вниз. Девочка недовольно бросила их на землю.

- Говорит, совсем река обмелела, рыба вверх не идёт. Русло огромными валунами великан засыпал. Ни стрелы его не берут, ни зубы, даже огонь ему нипочём.

Старик вздохнул, он поднял лук со стрелой, намотал и натянул сильнее тетиву и отдал Эйви. Та наложила стрелу, тетива упруго загудела, и стрела ушла в густую траву на берегу. Эйви обрадовалась и обняла деда. Старик задумчиво гладил её шершавой ладонью по голове:

- Совсем поизносилась земля. Не родится уже зверь, птица не прилетает, теперь и рыба ушла... - Он сел на колоду и смотрел, как течение реки неспешно несёт свои воды, и жмурился от бликов заходящего солнца. Эйви пристроилась рядом и прижалась к боку старика. - Раньше, когда на земле была благодать Вут-Ими, реки и леса были полны. Однажды и я поклонился ей. Её святилище на далёком острове, посреди бездонного озера.

Эйви закрыла глаза и скользила стремительной трясогузкой над поверхностью реки. За излучиной блеснуло зеркало озера и каменный остов далёкого острова. Девочка следовала за тихим голосом старика и рисовала себе картины далёких земель.

- Раньше раз в жизни каждый свободный человек посещал её святилище и нёс ей свои дары. Пел её духу песни, просил об удаче на охоте и промысле. Повязывал на дерево разноцветную ленту. Сейчас об этом забыли. Может, потому и оскудели эти места, что люди перестали верить в неё. Ты бы видела, как весь остров, украшенный лентами, словно колышется на ветру. Лодки скользили по зеркальной поверхности туда-сюда, словно стайки птиц. И если на земле где-то и осталась сила тепла и любви, то это там.

Искра не успела потухнуть, а вот уже семь раз земля повернула свой бок в сторону солнца. Семь кругов сделали старик и Эйви по земле, каждую весну перебираясь на сочные луга вдоль некогда богатой рыбой реки. Девочка подросла и во всем помогала дедушке. Когда он тащил хворост, она несла свою маленькую вязанка. Или била острогой рыбу на мелководье. Когда старик черпал берестяным ведром воду в реке, то и она несла следом небольшой туесок. Запрягал оленей старик сам, Эйви только гладила смирных быков по голове. Глядя на неё, он расцветал, а она в ответ дарила ему лучезарную выщербленную улыбку. Но иногда тёмная тень пробегала по лицу нелюдимого Икки.

Эйви думала, что они одни на всей земле. Временами, особенно ближе к зиме, старик все более замыкался. Он без конца окуривал стойбище одежду, оленей. Едкий дым поднимался из маленькой поцарапанной бронзовой плошки, такой старой, что скоро в ней на просвет станет видно стылое небо. А Эйви смеялась, когда, спасаясь от дыма, выпрыгивали маленькие черные точки и устремлялись прочь. Но как она ни старалась, не могла их догнать и схватить. Они растворялись в тени или терялись в черноте земли. А старик рассерженно осаживал Эйви:

- Не тронь!

Он мог всю ночь просидеть у мигающего очага, с закрытыми глазами, тихо петь незнакомые песни. И песни эти были не такими весёлыми, какие он пел вместе с Эйви, о земле, богах и героях. В них не было жизни, а половину слов девочка даже не понимала.

Той осенью старик, как обычно, разбирал чум, собирался к переезду на зимовье. Снял покрышку, вытащил колья из земли и сложил рядом. Эйви подошла с узелком:

- А почему ты все ломаешь? Оставил бы так, весной чинить не надо.

Старик разогнулся и ласково посмотрел на девочку:

- А как же иначе? Земля-то живая.

Он взвалил на плечо колья и понёс к последним нартам. Эйви вприпрыжку бежала следом.

- Я её поранил, когда чум ставил. Палки воткнул, - старик уложил колья, присел на корточки и взял ладошку Эйви. - Это все равно, что если ты ладошку занозишь. А так я занозу вытащил, ранки земли заживут, и будет она здорова. А то через ранки всякая болезнь лезет.

Эйви посмотрела на ладошку и согласилась. А на дереве притаился чёрный как смоль ворон. Он сорвался с ветки и спикировал, едва не коснувшись их голов. Старик вздрогнул, втянув голову в плечи, и проводил его недобрым взглядом. Из ямки выпрыгнула чёрная, похожая на мышь, тень. Он незаметно придавил её ногой.

Эйви заметила, что как Икки не старался, эти тени были повсюду, сновали везде. Они напоминали чёрную маслянистую жидкость,сочились и таились в темных местах. Стоило ему перевернуть горшок, или переложить связку шкур, как едва заметная тень торопилась укрыться в тёмном месте. Старик всегда тщательно вычищал каждый угол жилища, окуривая каждый столб. Едкого дыма тени боялись, прятались и убегали.

А сейчас он торопился, искоса поглядывая по сторонам, на сердце было неспокойно.

Видя, что дедушка не в духе, Эйви решила его удивить, и принести ему в дорогу мёд диких пчёл, старик любил сладкое. Сердитые пчелы никогда её не жалили. Эйви схватила берёзовый туесок и незаметно скрылась в лесу. Пёс, как обычно, увязался следом.

Лес шумел, что-то тревожное билось среди древесных стволов. Эйви прислушалась. Пёс, не раздумывая, бросился сквозь разлапистый ельник. Девочка бежала следом, злые ёлки хлестали её по лицу, корни попадали под ноги и стонали «не ходи». Пёс перескочил через ручей, помчался по высокой рыжей осенней луговой траве. Посередине поляны возвышалась толстая высокая сосна со сломанной верхушкой. Пёс бросился на ствол и яростно лаял, исступлённо подпрыгивая до нижних ветвей. Эйви догнала его и обняла, успокаивая. Что-то двигалось там, в тени густых ветвей. Тёмный силуэт проворно карабкался по стволу. Только раздавался шершавый звук длинных когтей, царапающих грубую древесную кору. Пёс давно узнал этот запах, что долгое время оставался на стволах и камнях по границе земель, и всей своей пёсьей душой ненавидел его.

Эйви знала, что на вершине этого исполина свили гнездо благородные орлы. Из гнезда показалась смешная голова с большим клювом,рядом вынырнула ещё одна. Они издали протяжный тревожный клёкот и забили немощными крыльями. Но промчавшийся ветер не принёс могучие крылья родителей.

- Не тронь птенцов!

- Ос-стань, глупая девс-сенка. – сверкнул острыми клыками зверь и продолжил карабкаться наверх.

- Ах так! Тогда я собью тебя на землю, - Эйви бросила в зверя шишкой. Та, не пролетев и половины пути, упала и ударила Эйви по лбу. Больно. Поморщилась. Потёрла рукой.

- Тс-с-с-с,- бесшумно рассмеялся зверь.- Глупая с-смелая девос-ска.Ес-сли я не с-съем птенс-сов, то полакомлюс-сь тобой.

Пёс зарычал и поднялся, уперев лапы в ствол, не сводя глаз с опасного хищника.

- Спускайся! Трусишка! Только умеешь, обижать птенцов. Я тебе не по зубам.

- Трус-сишка… - зверь спускался прыжками с ветки на ветку и замер над головой ярящегося пса.

- Ах, и кто у меня сегодня на закус-кус-ску? Маленький человечек и его щенок.

- Вот тебе, - Эйви запустила ещё одну шишку, та стукнула росомаху по носу и отскочила. Росомаха стремительно прыгнула, Пёс бросился наперерез, и звери покатился по земле волчком.Челюсти щелкали, шерсть летела клочьями. Клубок тел ударился о дерево и распался. Пёс сделал шаг, взвизгнул и поджал переднюю лапу. Росомаха проворно забралась на толстую ветку и приготовилась к новому прыжку.

- Уходи! - Эйви подняла с земли новую шишку и бросила в опасного зверя. Шишка вспыхнула и опалила бок зверя. Росомаха испугано свалилась с дерева.

- Прочь!

Вторая шишка прочертила опалиной другой бок. Росомаха перекувыркнулась в воздухе и косолапо засеменила в лес. Прежде чем скрыться за деревьями, она обернулась и прошипела:

- Ты ес-се пожалеес-с, глупая девс-сенка.

Пёс, хромая, подошёл к девочке и уткнулся большой лохматой головой ей в подмышку.

- Бедненький, - Эйви гладит свалявшуюся шерсть головы. – Покажи.

Пёс протянул пораненную лапу.

-Все заживёт, - Эйви закрыла глаза и гладила лапу.На лице девочки играли отблески. Тепло ладоней растеклось по телу.

Пёс неожиданно лизнул её в лицо и выхватил лапу. Эйви открыла глаза, пёс припадал перед ней, вилял хвостом. Она подняла глаза. Старик стоял рядом задыхаясь от быстрого бега. Он недовольно посмотрел на девочку, но ничего не сказав, угрюмо развернулся и пошёл обратно на стойбище к собранным нартам. Эйви, чуя за собой вину, понуро поплелась следом, только Пёс все оборачивался и нюхал переплетения ветров.

Росомаха тем временем протиснулась в лаз под раскидистыми корнями старого дерева и косолапо помчалась по тёмному узкому тоннелю…

Глава 4

Утреннее солнце легко касается верхушек вековых сосен на склоне горы. Свинцовая поверхность воды покрыта ледяным крошевом. Тонкая замершая рука пробивает спокойствие озера и цепляется в висящую над стылой водой ветку. Измождённая женщина наполовину выбирается из воды и валится лицом в обжигающий снег. Пепельные волосы выбиваются из капюшона, обрамляя бледный овал лица. Она поднимает голову. Зелёные впалые глаза, устало мерцают в черных провалах теней. Подняться не хватает сил. Она на четвереньках выползает на рыхлую холодную зимнюю шкуру, дует, согревая дыханием покрасневшие озябшие руки.

Надо идти. Подняться по крутому склону каменистого холма. Ноги соскальзывают. Промокшая насквозь одежда, облепленная снегом, задубела на промозглом ветру.

В разрыве стройных древесных стволов мелькает свет. Женщина последним усилием переваливается через острие вершины и, застонав, опускается на камень. Вокруг в лучах восходящего солнца искрится поверхность гладкого озера посреди снежной тайги. Да истёртые ветром и солнцем грубые личины старого святилища слепо таращатся в холодную даль.

Царапая ногтями иссечённые фигуры, она рыдает без слез.

Старые истуканы с жалобным треском валятся на землю, глухо стукаясь головами, катятся вниз. Ветер в подоле несёт кучерявые облака. Солнце теснится и прячется за холодными плечами непрошенных гостей. Женщина решительно выходит на берег.

Связав безответных остроголовых идолов в плот, она длинным шестом отталкивается от берега. Остров не отпускает её. Плот замирает. Женщина с силой наваливается на упругий шест.

Он наливается тяжестью и выскальзывает из обессиленных рук. Она удивлённо смотрит на свою дряхлую ладонь, хватает прядь белых, как снег волос. Качается и падает на скользкие тела забытых богов.

Невидимая сила подхватывает её, могучая спина рыбы-налим несёт бессильную старуху к берегу. Женщина ласково гладит могучий плавник спасителя.

…На зыбком зеркале воды покачивается отражение дряхлой старухи с зелёными глазами…

…Старуха поднимается на вершину, вокруг истуканов свалено множество вещей, дары людей. Она долго перебирает их, оставляя только уцелевшие котлы, горшки. Выхватив из кучи подношений топор, она чуть не пускается в пляс…

… Сгорбленная от старости фигурка тащит большую вязанку хвороста в прохудившийся чум на берегу острова…

… Рука касается отражения в котле, бурлящая чёрная маслянистая жидкость поглощает образ старухи.

- Я нас-сла гадкую девс-сенку, она кидала в меня огнём…

Он поднимает руки, вокруг водоворотом струятся тени.

***

Эйви бежала вслед за размашисто шагающим рассерженным стариком до самого стойбища:

- Деда, деда.

Старик не отвечал. Он поправил упряжь спокойных оленей, те равнодушно жевали под копытами ягель. Коренной олень всхрапнул и настороженно поднял голову. Старик обернулся, и лицо его расколола гримаса страха.

- Бежим!

Земля вздыбилась. Нарыв разорвался, разметав вокруг куски жирной торфянистой земли. Оттуда выползли длинные, липкие нити-щупальца и потянулись во все стороны.

Олени вместе с нартами исчезли в жадном провале.

Старик сгрёб Эйви правой рукой, поднял и побежал к реке. Левой он на бегу забросил на плечо приготовленный к переезду вещевой мешок.Ветки били их по лицу и телу. Маслянистые щупальца взметнулись перед ними из земли, сплелись в могучий клубок и расцвели черным цветком над головами старика и девочки.

Бежать некуда. Пёс припал к земле и щерил зубы на неведомую опасность. Старик поставил Эйви на землю и, заслонив собой, вытянул из-за пояса топор. Чёрная волна нависала, покачиваясь над головами, готовая в любой момент рухнуть и поглотить их. Пёс рванул навстречу надвигающимся теням.

- Пёс, - окрикнул его старик. - Не лезь, они тебе не по зубам.

Топор рисовал в воздухе замысловатые узоры. Тьма словно наткнулась на непреодолимое препятствие.

- Уходи! – прохрипел старик. Он топнул ногой и вздел обе руки, словно сдерживал руками лавину. Ноги его заскользили по сухим иголкам от напора надвигающейся лавины, пот катился градом. Чёрный поток застывшей волной висел над ним.

- Деда!

Старик обернулся.

Плети из стойбища наконец дотянулись до них, схватили Эйви за лодыжки и потащили сквозь кусты в угольный провал.

Старик с силой толкнул препятствие впереди, морионовая стена упала назад и разлетелась мелкими брызгами. Он высоко прыгнул, и топор блеснул в полуденном солнце.

Перепрыгнув кусты одним прыжком, он разрубил длинные нити. Обрубки спешно втянулись в землю, остатки упали на землю липкими маслянистыми каплями. Старик поднял девочку свободной рукой и побежал. Нити взметнулись позади, змеями стелились, приминая жухлую траву за беглецами, оплели ноги старика. Тот упал и выпустил девочку. Эйви покатилась по земле и ударилась локтём о невысокий пенёк. Тени стремительно утягивали старика. Они подняли его над землёй, несколько раз ударив спиной о землю. Эйви обернулась, слепо тянулись к ней новые щупальца. Девочка яростно вскочила и топнула ногой:

- Уходи! Уходи! Уходи!

Подражая старику, она выставила вперёд руки. Знак на её ладони яростно вспыхнул. Волна света пронеслась по всему лесу. Едва свет касался липких теней, как те пеплом ссыпались на землю.

Старик обессилено рухнул на колени и опустил голову.

- Дедушка…? - Эйви кинулась к нему.

Старик поднял на неё усталые глаза:

- Теперь нам негде укрыться. Все слуги Куль-Отыра бросятся на наши поиски. Не убереглись…

Эйви обняла его за шею:

- Прости меня.

Старик гладил её по волосам.

- Простить тебя? Без тебя я давно был бы хуже, чем мёртв.

Эйви в ответ шмыгала носом.

- Надо спешить, - старик с трудом поднялся. - Они вернутся.

Пошатываясь, он усадил Эйви в лодку-долблёнку, спрятанную в камышах, запрыгнул сам и позвал пса.

Едва слышно раздвинулся осот, быстрое сильное тело выпрыгнуло, вцепилось когтями и зубами в корму. Росомаха тянула лодку назад, а над стойбищем опять поднималась чудовищная волна. Пёс прыгнул, и два зверя сошлись грудь на грудь не на шутку, шерсть летела клочьями, воздух дрожал от воя и рычания. А лодка медленно отошла от берега.

- Пёсик, ко мне, ко мне, - Эйви стояла на носу и кричала. Течение реки относило их все дальше. Бесформенная масса добралась до берега и поглотила рвущих друг друга зверей. У самой воды она неожиданно остановилась и откатилась назад, оголяя смятую траву и истерзанные кусты.

- Пёсик!

Течение медленно несло лодку плавными изгибами холодной реки, старик, ссутулившись на корме, веслом правил ход. Он набросил на голову капюшон. Впалые, уставшие глаза, смотрели настороженно, быстро пробегая взглядом по густой высокой траве вдоль берега. Небо затянула бесконечная серая морось. Ещё недавно среди разлапистых елей мелькала косолапая бегущая подпалённая спина. Старик вытянул затёкшие ноги, старость, будь она неладна, напоминала о себе болью в колене и маленькой разгорающейся точкой рядом с сердцем. А он-то надеялся, что боги даруют ему второй шанс. Боль скрутила его, он едва не выронил весло и бегло взглянул на девочку.

Но Эйви ничего не заметила, она сидела на носу, гладила старый потёртый кожаный ошейник и тайком утирала слезы. Когда стальной обруч печали не так сильно стягивал её грудь, она всхлипывала, и он затягивался снова. Её одежда промокла, она дрожала от холода. Старик хотел приобнять её, но не мог бросить весло, а подобрать нужные слова, ему, косноязыкому, было не по силам. С самого побега они молчали, и каждый был погружен в туман своих нелёгких мыслей.

Уже второй день они бегут, оставив разорённый дом. А река, казалось, впитав их мысли, несёт их на край света в серую страну забвения.

- Это все я виновата, - тугая клетка в груди наконец-то лопнула, и слова понеслись бурным потоком через горло по языку наружу.

Эйви бросилась к старику и, как прежде, забралась к нему подмышку.

- Деда, прости меня, - она всхлипывала. – Это я прогнала ту мерзкую росомаху от гнезда орлов… Она на нас прыгнула… я испугалась… а потом… потом, я не помню… я что-то сделала… и она убежала.

Старик приобнял её свободной рукой.

- У тебя доброе сердце, моя маленькая Эйви, ты не могла иначе. Но мир не так прост, в нем много существ, кто захочет причинить тебе вред, только лишь потому, что ты слабее. А уже я слишком старый, чтобы защитить тебя.

- И совсем ты не старый. Смотри, камень торчит из воды, вот он старый, а ты на него не похож.

Старик впервые за долгое время улыбнулся.

- Ты свет мой, яркий костёр в зимнюю ночь, заметный издалека Ты даришь надежду. В этом твоё предназначение. Не забывай этого. У тебя есть сила, она здесь, - он прижал свою ладонь к её сердцу. - Верь ему. Тогда никто не сможет обидеть тебя. Я вижу. Я знаю.

Эйви, подражая серьёзному тону старика, прикоснулась к его груди и нарочито взрослым голосом произнесла:

- И у тебя есть сила. Я вижу. Я знаю.

И, не выдержав, рассмеялась. Старик сквозь мех малицы почувствовал горячее прикосновение. Медленно тепло разлилось по всему телу и выгнало крохотную точку боли рядом с сердцем. Наконец-то он смог вдохнуть полной грудью. И небесный художник добавил красок в серый, пасмурный еловый мир. Казалось, сама река посветлела и понесла свои свинцовые воды быстрее мимо багряных застенчивых осин и жёлтых печальных берёз.

- Вон песец пришёл, - заметил старик. – Значит, зима будет лютая. Лиса бы пришла, к тёплой зиме.

Маленькая старая лодка, выдолбленная из целого ствола,задорно покачивалась на судорожной ряби гонимых ветром волн. Боль отпустила старика, он задремал под звук воды, бьющейся о бок лодки. Эйви не стала ему мешать и смотрела, как движение стремнины смешивает однотонную серость неба и краски промокшего леса.Она подняла глаза и прищурилась:

-Ой, деда, смотри, лодочки.

Старик мотнул головой спросонья и, привстав, посмотрел поверх её головы. Он быстро погрузил весло и резко направил лодку в ближайшие заросли камыша. Тот скрипел и раскачивался, пока лодка, раздвигая его гладкими бортами, пробиралась в самую гущу. Старик прижал к себе Эйви:

- Тихо сиди.

Вода плескалась и билась о дерево, чвакал топкий берег, ветер с лёгким присвистом протискивался сквозь частокол камыша, и дальше шумел ветвями на берегу.

Вскоре в эту мелодию вплёлся новый тревожный звук. Он ширился и заполнял собой всё, вытесняя другие. По речной дороге скользили маленькие лодки-долблёнки. Безмолвные фигуры в черных одеждах, поджав колени,медленно гребли тонкими бледными руками, невзирая на холод. Голову покрывали капюшоны, а лица спрятаны за берестяными масками. Они слепо и безучастно скользили пустым взглядом черных провалов в прорезях глаз по сторонам. Их было много. В прорехах камыша было видно, что лодки эти идут по всей реке и скрываются за поворотом. Холодный взгляд коснулся девочки, она сильнее прижалась к старику и всхлипнула от страха. Звук прозвучал чуждо, словно гром. Лодки разом остановились, сотни безликих повернули головы в их сторону. Девочка не могла больше смотреть в сторону реки и спрятала голову под руку старика, а тот до боли стиснул девочку в объятиях. Эйви только и слышала, как громко стучит сердце в его груди. Живое человеческое сердце. Она чувствовала, как подползало холодное зловоние, как склонялся увядая зеленеющий камыш, как серебрилась гнилью осот. Воздух стал густым и затхлым. Она, открыв рот, словно выброшенная на берег рыба, пыталась ухватить хоть глоток свежего воздуха.

Эйви почувствовала тихую дрожь лодки, она выглянула из-под руки. Глаза старика были закрыты, губы беззвучно шептали. Вокруг едва мерцали призрачные огоньки, их становилось все больше, они словно паутина укутывали их, скрывая её от пустых глазниц страшных существ.

Стремительный рыжий горностай с острой и умной мордочкой спустился по низко висящей ветке на нос лодки. Он сел столбиком, принюхался, чихнул, смешно пошевелив усами, и стремительно запрыгнул вначале старику на плечо, затем на голову, скрылся в размеренно качающейся траве. Тот вздрогнул и открыл глаза. Огоньки погасли. Рядом раздался шум, гвалт. Несколько серых селезней и коричневых уток тяжело сорвалось с места. С громким кряканьем они били крыльями по воде, и, неуклюже взяв разбег среди скопления лодок, взлетели. Безликие проводили их полет равнодушными взглядами и продолжили своё устрашающее неторопливое шествие.

Старик и девочка просидели в лодке, прижавшись друг к другу, до самой темноты. Едва густая тьма опустила полог, старик пристал к берегу:

- Больше по реке не пойдём.

Он собрал вещи в заплечный мешок и протянул руку девочке. Та безропотно последовала за ним.

Шли они остаток дня и почти всю ночь. Девочка устала, она спотыкалась, падала, поднималась и снова шла. Вода хлюпала под ногами, чавкала мокрая земля, и ноги по щиколотку утопали в жёлтых старых иголках. Она не чувствовала ног от усталости, мокрая одежда облепила тело и мешала идти. Но старик, словно заколдованный, шёл быстрым шагом по тёмному лесу. И как он различал дорогу? Ветка больно ударила девочку, она упала и не смогла подняться. Старик обернулся, поднял её и до рассвета нёс на руках. Эйви обнимала старика за шею, её клонило в сон, размеренные шаги старика убаюкивали слово колыбель. Но, едва она соскальзывала в страну сновидений, как перед глазами появлялось лицо в маске, и она, вздрогнув, просыпалась.

- Поспи, - прошептал дед. Она только помотала головой.

- А кто это был, страшные на реке и много?

Старик некоторое время шёл молча, подбирая слова. Наконец он выдохнул.

- Тярны, духи болезни. Они приходят с самого севера из печальной безвозвратной страны. И уводят с собой туда людей.

- Почему?

Старик вздохнул:

- Подземный владыка Куль-Отыр отпирает им ворота.

- Зачем?

Дождь барабанил по пологим плечам стройных елей. Приближалось серое утро, очертив поникшие силуэты деревьев.

- Сколько песен спето, сказок сказано, а всё травой поросло.Разрасталась тьма в сердце старшего сына Торума, печален был Золотой Старик, Небесный Старик. И пришёл в день пасмурный, сырой день, Куль-Отыр к отцу и потребовал своей части мира. Я, мол, землю из темной пучины достал, отдавай мне её. Но Торум взял посох и сказал: ты долго нырял, глубоко нырял, принёс в клюве клочок земли, размером с горошину, принёс кусок грязи размером с острие моего посоха. Вот и получай её. Торум сильно стукнул посохом о землю, так, что дыру пробил, так, что землю поранил, зол был Небесный Старик. А Куль-Отыр гадюкой скользнул в яму, водой стёк, и ушёл под землю, в мир теней, где нет солнечного света. Туда приходят все тени людей, зверей и птиц, когда их земной бег окончен. Они служат ему. Помни, каждая тень на земле - это что дверь, окно для Куль-Отыра, прибежище его подсылов. От невзгод людских только множатся его тени... Вот и Тярны, проводники теней, собирают свой урожай, промышляют вдоль рек и озёр...

Сердце Эйви колотилось в груди испуганной птицей.

- А они нас не догонят?

- Нет, что ты. Они только по воде на лодках, да вдоль берега. А мы, вон, в какую глушь забрались. Сюда они не доберутся.

- Мне страшно. Я как глаза закрываю, так и вижу эти пустые лица, - она всхлипнула и прижалась лицом к мокрой малице старика.

Тот неловко пошарил одной рукой у себя за пазухой и вытащил амулет. В сумерках рассвета девочка узнала коготь медведя на потёртом кожаном шнурке. Дедушка носил его постоянно.

- В детстве ты боялась темноты. Я укладывал его каждую ночь с тобой, и ты засыпала, сжав его в кулачке. Он прогоняет плохие сны. Бери его и ничего не бойся. Я рядом.

Девочка неуверенно надела амулет на шею и спрятала под одеждой.

Небо на востоке постепенно меняло наряд на дождливо-серый. И мокрые стволы обступающих деревьев вновь обретали цвет и объем. Старик устало вздохнул.

- Надо найти сухое место. Разведём огонь и погреемся.

Рыжая молния промелькнула впереди. Опять горностай! «Тот же или другой?» - подумала Эйви, очень уж похож на того, что спас их от Тярнов.

- Деда, смотри, горностайка.

Старик устало улыбнулся:

-Хороший зверь. Добрый знак.

Горностай перепрыгнул на следующее дерево и обернулся.

- Деда, он хочет, чтобы мы шли за ним.

Старик замешкался, поправил мешок и пошёл вслед скачущему зверьку.

Он вывел их на пригорок, земля стала твёрже, вода перестала хлюпать под ногами. Лес посветлел, пропали хмурые ели, а сосны приподняли на своих кронах низкое небо. Стало легче дышать. Старик приметил место, дерево, вывороченное ветром-великаном. Разлапистые могучие корни защищали от моросящего дождя и ветра. Старик устало опустил девочку, а сам, вытянув топор, нарубил, молодых смолистых веток и соорудил навес. Если рубил дерево для костра, то сухое, неживое. А коли рвал лапник для подстилы, то говорил дереву: «Не для себя беру, разве дело ребёнку несмышлёному на голой земле спать будет?». Он долго возился с камнем-огневиком. Трут отсырел и никак не хотел загораться.

-Эйви, девочка, помоги мне развести огонь. У тебя всегда хорошо получалось. А я пока навес доделаю.

Искры огневика посыпались на трут, но тот хоть и дымился, никак не хотел разгораться. Эйви яростно бросила огневик на землю и расплакалась.

Старик, закончив с навесом, приобнял её.

- Огонь у тебя вот тут.

Он указал её на сердце.

- Почувствуй его, помоги ему. Он теплится внутри, пусть он пройдёт по руке и выскочит из пальца.

Эйви затаила дыхание и постаралась представить, как советовал ей дед, она побагровела от натуги, но никакого огня не появилось. Трут как висел мокрой тряпкой, так и висит.

- Закрой глаза.

Она закрыла и слушала ровный спокойный голос деда.

- Внутри тебя распускается маленький огненный цветок. Почувствуй его тепло.

Эйви позволила голосу вести себя, и пред её внутренним взором возник крохотный, похожий на цветок-колокольчик огонёк, висевший в воздухе.

- Он маленький и трепетный…

Цветок колыхнулся и едва не погас.

- Он танцует… дай ему стебель и корень… пусть он укрепится в тебе…

Эйви видела, как от лепестков потянулся тонкий прозрачный стебель, распался на корешки, и те побежали по всему телу. Цветок вспыхнул, озарив улыбающееся лицо деда. Эйви открыла глаза, перед ней танцевал жаркий костёр. Оказывается, старик все уже сделал и сейчас варил в котелке ягодный отвар.

- Ой, деда, а я уснула. И такой сон видела.

- Какой?

- Такой тёплый.

- На, попей. Сил прибавится.

Он протянул ей ягодно-травяной дымящийся отвар.Пахло прелой травой и мёдом. Он был вкусным и немного прогоркшим. Жаркая нега охватила Эйви, и она едва боролась с усталостью, но что могла маленькая девочка противопоставить волшебству сна

Глава 5

Ветер треплет пёстрые ленты на голых ветках. Они говорят с ветром, и каждая из них молит богиню о помощи. Весь остров наполнен шёпотом людских желаний.

Старуха в чёрном одеянии помешивает рыбную похлёбку в котле. Бесчисленные просьбы сливаются в один монотонный гул. Вдруг звонкий детский голос окликивает её, и отзвуком эха теряется среди густых ветвей. Близоруко щурясь, она взглядом ищет среди трепещущих выцветших лент, пока ни находит. Снимает её с ветки, но едва заглянув в сердце дарителя, она испугано отшатывается. За ним простираются черные крылья тьмы. Это высокий, крепкий мужчина с ужасным шрамом через все лицо. Он кланяется и оставляет скудные дары. Он ничего не просит для себя и других, а хочет получить ответ на вопрос. Но даже сейчас, спустя столько лет, она не знает, что ему ответить. Мужчина ищет утешения и покоя. Гнев, ненависть и злоба распирают его. С вершины он долго смотрит, как Небесный Старик запрягает и распрягает солнечную упряжку, и понемногу пожар его души угасает, тьма отпускает его. Он уходит, но оставляет здесь частичку себя. И сейчас эта лента, связывает их через пространство и время.

Краем глаза она замечает, как несколько лент, вспыхнув, опадают пеплом на белый снег. Тает вера людская.

***

Сырой валежник не хотел разгораться, он нещадно чадил и першил в горле, и слезы текли ручьём. Дым густым покрывалом лежал в сырой низине. Старик наконец то сделал привал. Эйви без сил опустилась на поваленное замшелое дерево, и смотрела на тщетные потуги старика, а тот ворчал себе под нос, раздувая непослушный трут:

- Дымит. Так любой увидит наше убежище, Надо быть осторожнее… - он поднял впавшие от усталости глаза к хмурому низкому небу. - И когда кончится этот заунывный дождь?

Без пса, старого бессловесного друга, старик по привычке говорил сам с собой.

Эйви закрыла глаза. Она старалась снова зажечь огонь, как тогда, во сне. Но внутри только накапывал дождь, она слышала, как гулко стучат капли в пустоте и заливают едва зарождавшийся цветок.Она зло толкнула лежащий под ногами валежник.

Старик взглянул на неё с тревогой:

- Что случилось?

Она утёрла рукавом слезу, обняла руками колени и помотала головой.

- Я хочу домой.

Старик подошёл, опустился перед ней на колено, взял за руки и посмотрел в заплаканное лицо.

- Моя маленькая Эйви, у нас больше нет дома.

- Мне страшно.

- Мне тоже. Хочешь, расскажу тебе историю.

- Сказку? – растирая слезы, улыбнулась девочка.

- Как знать, может, сущую быль.

Старик нагнулся, поправил дымящееся костровище, и огонёк заиграл между его ладонями набирая силу.

Они сидели под хлипким навесом из еловых веток. Рядом юлил маленький костёр, они поочерёдно протягивали к нему руки, грелись. Капли дождя то и дело проваливались сквозь иголки и падали на старика и девочку. Неподалёку, за спинами елей, мерцал спокойствием окаймлённый осотом пруд. Старик поёжился, последние дни дались ему нелегко. Он осунулся, постарел. Его седая шевелюра торчала клочками в разные стороны, глаза и щеки впали.

- Хорошо. В далёкие времена, когда небо было рядом с землёй, и тучи паслись по заливным лугам, все жили в мире. И люди, и звери, и птицы, даже травы со мхами и деревьями. Понимали и выручали друг друга. Звери давали людям поносить зимой свои шкуры, люди делились с ними своей пищей и кровом. – Старик замер погрузившись в свои мысли, ища их за трепетными языками пламени. Эйви нетерпеливо шевельнулась и он, очнувшись, продолжил.- Но дух подземного царства Куль-Отыр, его называют ещё духом Болотных кочек, или Духом в железных сапогах, или попросту Безликим, позавидовал такой дружбе. У него-то во владениях-то всегда пусто, темно и уныло. Вот и решил он разлучить людей с остальными. Запустил в сердца людей страх и тоску. И стали люди и звери чураться друг друга, а после попросту враждовать. И перестали люди понимать язык зверей, птиц, трав, и не было им больше удачи в делах их. Но могущественная Вут-ими спустилась с облачных земель белой лебедью и стала говорить с остальными от лица людей. И пошёл на земле такой порядок. Если надо удачу привлечь в промысле, али охоте, наперво к Вут-ими за помощью бегут, на остров посреди незамерзающего озера. Приносят дары, отдают часть добычи, поют песни, танцуют во славу ей. Она наполняет леса дичью, реки и озера рыбой, и милостиво указывает людям, где им становиться. Короткие-длинные дни шли, и чёрный зверь становился белым, рекой утекло, снегом занесено...

Старик закашлялся, Эйви сильно обхватила его руками, и тепло потекло к кончикам её пальцев:

- Деда, - жалобно протянула она, но старик мягко отстранил её, и наклонившись уложил узловатую смолистую ветку в трепетный танцующий огненный хоровод. И продолжил, сдерживая рвущийся кашель.

- Но Вут-Ими пропала. Ушла. Болтают, что ходит она среди людей неузнанной. Люди больше не слышат её голоса, она больше не говорит со зверем от лица людей, леса и озера опустели. Вот уже несколько зим нет человеку в лесу удачи, на реке достатку. Куль-Отыр совсем распоясался. Весь урман истоптал. А куда нога Куль-Отыра в железном сапоге встанет, там долго ничего не растёт. След от него- то глубокий, ребристый, словно рыбий скелет, то похож на копыто. Наполняется тот след затхлой чёрной водой, жирной. От неё олени нос воротят, а всякий зверь бежит. Иногда вспыхивают следы его, так и горят, пока не выгорят до конца. Страх его только питает. От страха он становится сильней. Потому ничего не бойся, не пускай Куль-Отыра в своё сердце, и молись Вут-Ими, может, она вернётся, и вновь оживут леса.

- Хорошо бы она вернулась, - мечтательно сказала девочка и залезла старику подмышку. - Давай найдём её!

Она вскочила, едва прислонившись к его плечу.

- Кого? – старик подавил приступ сжимающего грудь кашля.

- Вут-Ими. Давай найдём её и попросим помочь. Где она живёт?

Старик усмехнулся и качнул головой:

- Никто не знает. На молитвы она больше не отвечает.

- Может, она их не слышит?

Старик задумался, почесал подбородок:

- А верно, в молодости я ходил на один одинокий остров посреди незамерзающего озера. Там было святилище Вут-Ими. Люди со всей земли приходили поклониться ей.Принесём дары, попросим о защите.Куль не сумеет зайти на остров по воде, там мы будем в безопасности. Решено, идём к острову Вут-Ими.

- На остров, на остров, - радостно скакала вокруг старика Эйви. И без разбору бросала вещи в его мешок. Он, пряча улыбку, помог собирать вещи. Он наклонился, заливая тлеющие угли водой из туеска.

- Ой, деда, смотри, уточка, - старик обернулся, на тихой глади озера покачивалась золотая птичка.Округлая, она мягко мерцала и доверчиво подплывала к самому берегу к протянутой руке девочки.

Старик закричал и, прыгнув, повалил Эйви на землю. Они покатились по сырой жёлтой хвое.Иголки и кусочки мха пиявками пристали к их малицам. Вскочив, он схватил её в охапку и стремглав понёсся, не разбирая дороги, на ходу подхватив собранный мешок. Упругие ветки нещадно хлестали девочку по лицу. Она бросила взгляд за плечо старика и увидела, как гладь озера нахмурилась бедой.Вода потемнела, пошла кругами. Огромное зубастое чудовище выпрыгнуло и хищно щёлкнуло челюстями там, где всего пару ударов сердца назад были старик и девочка.Оно грузно скакало на лягушачьих ногах и коротких человеческих руках, с длинными острыми когтями, каждым прыжком приближаясь все ближе к беглецам. На круглом луноликом лице маленькие выпученные глазки рябинового цвета светились голодной ненавистью. Вместо носа чудовища торчала маленькая золотая уточка.

Измождённый Старик споткнулся и рухнул, выронив девочку, она упала и больно ударилась локтём о корень. Один прыжок ильных лап и над ними разверзлась зловонная бездна в ожерелье кривых пожелтевших клыков.

Эйви от ужаса закрыла голову руками. Воздух завибрировал, дыхание перехватило, уши заложило от тонкого вопля переполняющей боли. Девочка открыла глаза. Старик, чудом извернувшись, умудрился воткнуть подвернувшуюся острую ветку чудовищу в оскаленную пасть. То мотало головой и пыталось когтистыми руками вытащить занозу, но только располосовало голое лицо. Скуля, чудовище развернулось и неуклюже попрыгало в темноту еловых стволов. Эйви бросилась и обняла перепачканного липкой кровью старика. А он, унимая дрожь в руках, гладил её о голове.

- Не бойся, внучка, я с тобой.

Эйви трясло:

- Я такая трусиха.

Старик обнял её.

- Ты не трусиха. Зло имеет разные обличья, иногда оно выглядит добрым и беззащитным. Людоедка Кирп-нюлуп-ими так заманивает детей.

Эйви вытерла слезы ладонью, размазав липкую грязь по лицу:

- Ты её уже видел? Раньше?

Старик отвернулся и начал отряхивать перепачканную одежду.

- Старики рассказывали, - нехотя бросил он через плечо.

Ветра стали злее, листья и травы пожелтели, пожухли.Тяжёлые облака мели своими подолами верхушки вековых деревьев. Начались бесконечные, беспросветные дожди. Настроение старика совсем угасло. Он стал замкнутым, злым, казалось, он совсем усох, сгорбился, кожа на лице его висела, словно не по размеру. Источился, истаял, износился.

Стоило только остановиться, как старик измождённо валился на землю и засыпал крепким сном. Эйви приходилось самой обустраивать стоянку. Строить навес из веток, рвать лапник на подстилу. Старик строго-настрого запрещал ей разводить огонь. Так они и скитались мокрые, впроголодь.

- А далеко этот остров? – спросила угрюмого старика Эйви.

Тот, ссутулившись, сидел под хлипким еловым укрытием, похожий на промокшего филина. Он закашлялся, Эйви начала растирать ему спину. Ладони её мягко начали светиться, отдавая тепло. Он резко оттолкнул её руки.

- Не смей…, - и сложился пополам.

Эйви отвернулась и беззвучно разрыдалась, спрятав лицо в варежки. Старик спохватился и сильно обнял её:

- Не плачь, моя маленькая Эйви, - он гладил её по голове. – Ты, яркий костёр в тёмную ночь, видна издалека. Я видишь как ослаб…

Эйви прижалась к нему лицом, плечи её содрогались:

- Ты злой…

- Злой, девочка, злой, - угрюмо ухмыльнулся старик. – Но тебя в обиду не дам.

- А я тебя, - Эйви подняла заплаканное лицо, твёрдо посмотрела в усталые глаза старика и ладони её засветились янтарным светом. Старик вздохнул и повернулся спиной, девочка гладила его по спине, он чувствовал, как отпускает тугая пружина удушья.

После нескольких дней старик почувствовал себя лучше.И, к радости Эйви, вновь начал разводить маленький уютный костерок без дыма. Силы понемногу стали возвращаться и он вновь начал плести силки и ставить самоловы. Но зверь из лесу исчез. Ловушки старика оставались пустыми. Не разрубали хмурые небеса клинья перелётных птиц, спешащих на юг. Холодные реки, журча по серым камням, были безжизненны. Старик Икки все больше и больше пропадал в лесах, а добыча его становилась день ото дня скуднее.

- Совсем дело плохо, - ворчал он, сидя вечером у костра. – Видно, отвернулась от нас Вут-Ими. И старый Торум уже не прикасается взглядом к земле. Птица не гнездится, не собирается в стаи, не летит на юг. Вышел бы старик Торстор и показал птицам дорогу в страну доброй хозяйки птиц.

- Какой-такой старик? - услышала в его голосе отзвуки сказки, и Эйви села напротив.

Дедушка грустно улыбнулся:

- Эту песню несут на хвостах перелётные птицы, послушай. Жил на свете старичок Торстор, с длинной седой бородой. Ходил по лесам, соболя добывал, чёрную лису добывал, белку. И раз шёл он на юг за зверем пушным, а тот раз и дошёл до камня. Большой это был камень или маленький, ни птице облететь, ни зверю обойти. От края до края земли и до самого неба. Это ещё когда земля шаталась, Старик Торум свой пояс бросил с железными пряжками, пояс бросил с золотыми пряжками, землю опоясал, с тех пор и не шатается. Вот и стал пояс, горами, а застёжка легла посреди неприступной преградой. Вернулся домой Торстор, на север. День думал, два прошло, на третий сделал лук тугой из лиственницы, тетиву скрутил крутую из кедрового корня. Стрелу выточил в семь локтей длиной, и наконечник из кости гагары. Да оперенье из хвоста ворона. Вышел он из дому. Идёт, где кончиком лука земли коснётся, там речка или ручей бьёт. Встал он на холм и запустил стрелу на юг в сторону камня. Семь дней летела стрела, гудела, свистела. И пробила камень насквозь. И стали перелётные птицы, словно стрелы лететь. То на юг зимой, то на север весной. Посмотрел старик на это и успокоился. С тех пор у людей есть не только зверь пушной, но и птицы перелётные.

- Хорошо быть птичкой, - сказала Эйви. - Можно столько повидать.

- Да, - согласился дед. – Велик урман, а мир ещё больше. Вот помню…

Он не договорил, быстрым движением опрокинул котелок на костёр и накрыл им угли, чтобы пар не поднимался кверху. Свободной рукой он прижал к себе Эйви и повалил её на землю, заслонив собой.

- Тише, - прошептал он.

Девочка прислушалась. Капли дождя барабанили по стволам и листьям. Кап-Кап-Кап. Вскоре в размеренную дробь вплёлся ещё один звук. Кто-то большой протискивался между деревьев. Стволы трещали и ломались. Тяжёлые шаги за много локтей стряхивали капли воды с листьев и трав.

Великан остановился, заскрипел, засвистел. Тяжёлая ржавая цепь пролетела над их головами и срубила сосну. Та с протяжным жалобным треском повалилась на землю, едва не задев старика и девочку. Вторая цепь просвистела правее, щелкая острозубыми капканами на конце. На поваленное дерево выскочил горностай и, быстро прыгая по стволу, умчался в лес. Послышался скрежет, и руки-цепи неизвестного чудовища потянулись за юрким и стремительным зверьком. Но тот, мелькнув среди деревьев, растворился в сумеречном лесу. Тяжёлые шаги удалились, деревья падали все дальше и дальше. Когда шум стих, старик впопыхах стал собираться.

- Деда, а кто это? – шёпотом спросила Эйви.

Старик почесал голову и задумчиво ответил, складывая небогатую утварь:

- Не знаю… он чужой в этом лесу. Гонит любого зверя, потому опустели леса, – и добавил едва слышно, себе под нос. - Что же ты задумал, Куль?

Старик выпрямился и забросил мешок за плечо.

- Теперь и на земле не безопасно. Слуги Безликого ищут нас по всему урману. Костер сегодня разводить не будем.

Весь остаток дня они шли по мокрой тайге. Вечером поели толчёных кедровых орехов с ягодами, и выпили стылый настой. Так и заночевали в густом ельнике, старик наломал лапника, побросал на землю, обошёл место ночлега с миской, окуривая его со всех сторон, прогоняя злых духов. Ночи были выстужены, шерстистый зверь поворачивал бок к зиме.

Утром старик сосредоточенно мастерил очередную ловушку. Ему давно уже не везло на промысле. В плавнях не собирались больше нагулявшие за лето жир утки, гуси и лебеди. Сушёные ягоды да коренья, немого муки кедрового ореха, тёртая чага для терпкого отвара, вот и весь их запас.

Эйви тайком поглядывала на крохотный огонёк, пляшущий в ладони. Девочке казалось, что причудливый танец языков пламени имеет свой ритм и рисунок. Она вглядывалась, старалась понять, прочитать, но загадка так и оставалась неразгаданной.

- Деда, а откуда я взялась?

Дедушка пребывал в пасмурном, под стать небу, настроении. Он сердито пробурчал:

- Я тебе говорил.

- Не сказку, - Эйви замолчала, а потом настойчиво добавила. – Правду. Откуда я? Где мама и папа.

Старик, казалось, не услышал, а, отвернувшись, продолжал плести верёвку для ловушки. Внезапно приступ сильного кашля согнул его пополам, он навалился грудью на колени.

- Дедушка!

Девочка подхватила его за плечи и помогла сесть ровно. Она встряхнула руками, чувствуя наливающееся тепло в пальцах. Спираль на ладони начала едва заметно светиться.Она гладила старика по спине. Тот чувствовал тепло, растекающееся по всему телу, и черные круги в глазах перестали сжиматься и прыгать.

- Не надо, внучка… - он бессильно сопротивлялся. Но Эйви была решительна.

- Тебе будет легче. Посиди спокойно.

- Ты не понимаешь…- хрипел старик. - Нельзя тебе. Заметят. Идти нам надо.

- Никуда мы не пойдём, пока ты не поправишься.

Старика опять скрутил кашель, он сунул руку под парку и протянул Эйви старую выцветшую варежку с вышитым узором, напоминающим спираль.

- Возьми. Она твоя…

Эйви повесила её на шею и продолжила лечить старика. Позднее, когда деду стало легче, он сжимал рукавами дымящимся котелок с настоем чаги и мёда, Эйви рассматривала варежку.

- Она была с тобой, когда мы с псом нашли тебя одну в лесу. Я отправился на соседнее стойбище, но кто-то его разрушил. Я растил мою маленькую Эйви, и каждый день после благодарил небо, - он, улыбнувшись, помолчал. Но вдруг лицо его стало серьёзным. - Спешить нам надо, на остров…

- Почему?

- Как лёд встанет, да земля замёрзнет, так вылезет Куль-Отыр в своих железных сапогах. Земля-то его не держит, расступается. Вот и ждёт он холода лютого, что её стянет. Будет землю топтать, тогда от него уж не укрыться.

Наконец дождь утих. Небо было хмурым, и листья уже заметно стали наливаться жёлтым и красным. Старик хотел до первых морозов достичь острова. Он шёл впереди Эйви и вдруг споткнулся о торчащий корень, упал. Девочка подбежала к нему. - Дедушка, что с тобой?

- Ничего, моя маленькая Эйви. Дерево пошутило надо мной, - сквозь силу улыбнулся он.

- Отдохни, а я соберу хворост и разведу огонь, - она нырнула ему под руку и помогла подняться.

- Не надо огонь, - слабо взмолил старик. – Заметят же…

- Не успеют, мы только погреемся, заварим душистый отвар, - Эйви усадила его на лежащую колоду. - Тебе станет лучше.

- Конечно, станет, моя девочка. Ты самая заботливая маленькая хозяйка. – он устало повалился на бок.

Эйви собрала сухие ветки, надрала свежей бересты да нашла сухого мха. Но у неё не получилось развести огонь. Трут тлел, но уголёк никак не хотел заниматься. Старик скорчился под старой медвежьей шкурой и задремал.

- Пожалуйста, огонёк, разгорайся. Нам нужно твоё тепло и твоя защита. Сделай милость, гори,- прошептала девочка.

Сквозь её пальцы проскочила маленькая искорка, она упала в приготовленное ложе и начала пожирать ветку за веткой. Трещала береста, чадил мох, языки пламени играючи перегрызали тонкие ветви. Девочка с опаской посмотрела на деда, а вдруг заметит, скажет ещё, что не надо колдовства. Но измождённый старик крепко спал, огонь тем временем быстро расправился с приготовленным для него лакомством и начал затихать.

- Надо больше дров, - девочка засунула большой не по годам топор за пояс и пошла в лес, искать подходящий валежник. Но бесконечная морось пропитала влагой все стволы и ветки, и как ими поддерживать костёр? Надо рубить сухостойное дерево. Эйви уходила все дальше от старика.

- Ой-ой-ой!

Слуха девочки достиг плач. Она прислушалась, в лесу кто-то громко причитал. Дедушка крепко спал и не ничего слышал.

- Я быстро, он и не узнает,- решила девочка и отправилась на голос. Густой ельник распахивал перед ней мохнатые лапы, колючий малинник прятал шипы. Вскоре плач привёл её на обширную поляну, полную цветов. На поляне сидел огромный мохнатый менкв - лесной великан и голосил:

- Ой-ой-ой!

Эйви без страха подошла к нему и коснулась твёрдой шершавой ступни.

- Такой большой, а ревёшь как маленький.

Менкв раздвинул покрытые шерстью ладони и посмотрел на неё одним глазом верху-вниз.

- Больно, - всхлипнул он, причмокнув огромными губами.

- Покажи.

Менкв осторожно отвёл руки, и Эйви увидела его плоское лицо с широким носом, грубая кожа, словное кора столетнего дуба. Один его из его маленьких глаз заплыл и выглядел очень плохо. Второй, мокрый от слез, жалобно смотрел на девочку.

- Мне отсюда не видно.

Тогда великан медленно спустил ладонь и поднял девочку к лицу. Та с серьёзным видом приподняла его веко.

- Ой, больно! – закричал великан.

- Не дёргайся, ещё больнее будет, - строго заметила Эйви. Менкв судорожно вздохнул, но замер неподвижно. Эйви опять приподняла его заплывшее веко.

- Все ясно. Тебе в глаз что-то попало, сейчас вытащу. Подожди. Вот!

- Ай! – закричал тот, и грубо поставил девочку на землю. Эйви упала. длинная костяная игла выскользнула из рук и затерялась в густой траве.

- Это была всего лишь игла. Где ты её нашёл?

- Менкв не знает. Она ему утром в глаз попала. Всегда лежала в сумочке с бубенчиком, - голос у него был гнусавый, он говорил, словно его замучил насморк.

- И откуда у тебя сумочка с иголкой?

Великан почесал массивную голову:

- Менкв нашёл её давно, в лесу. Раньше она блестела, а теперь не блестит. И Менкву она не нужна. Менкв отдаст её доброй девочке.

- Так прямо и отдаст?

Он двумя короткими толстыми, словно поленья,пальцами протянул ей расшитую бисером маленькую сумочку для рукоделия, какую носит каждая взрослая женщина.

- Менкв идти домой.

Он тяжело поднялся и стал вровень с вершинами деревьев, выломал стоящую рядом сухую ёлку и, разломив на части, положил к ногам девочки. Земля задрожала, когда исполин зашагал прочь, вскоре только вдали был слышен треск ломаемых деревьев.

Эйви крутила в руках сумку, богатая бисерная вышивка играла на свету и казалась знакомой. Она заглянула внутрь, и медный бубенчик выпав обернулся на земле добродушным толстяком ростом не больше двух локтей.

- Рад снова служить тебе, Богиня… - Толстяк осёкся, девочка смотрела на него с изумлением. – Но ты не Богиня? Кто ты?

- Эйви.

- Маленькая девочка Эйви? Как же так? Нас разбудило касание богини. Ну-ка, Остроголовый, покажись.

- Не буду, - заявила иголка из травы. – Я сразу понял, что она не богиня. Я не буду показываться.

- Ты ведёшь себя некрасиво. Покажись и поздоровайся с Эйви. Мы должны быть вежливыми. Иначе я снова вгоню тебя менкву, только уже не в глаз.

Иголка обернулась маленьким сухопарым стариком с длинным крючковатым носом. Он хмуро окинул взглядом чумазую девочку и сказал:

- Ничего особенного. Девочка и только. Зачем я тебя послушал.

И, обратившись иглой, запрыгнул в сумку.

- Кто вы и как здесь оказались?

Толстяк развёл руками:

- Я, Пут-Совлаты-ай-куль, котлами гремящий дух, а мой хмурый спутник Амня-тый-ател-Лонгх, дух-торитель дорог. Мы живём в этой сумке. Ты должна простить нас, маленькая Эйви, но нам запрещено показываться людям.

И, обернувшись медным бубенчиком, он запрыгнул внутрь. Эйви пожала плечами, застегнула сумочку на большую плоскую деревянную пуговицу и, спрятав под малицей, набрала сухих дров. Она уже шагала в сторону их временного пристанища, как шелест травы заставил её обернуться.

- Пёс?

Девочка смотрела на своего любимца, тот крутил хвостом, но не подходил. Их разделял узкий стремительный ручей.

- Иди ко мне.

Эйви сделала несколько шагов, а пёс сорвался и побежал вглубь леса.

- Пёсик! Стой! Ты куда? - В один прыжок она пересекла ручей.

В поясной сумке послышалась возня, и два тревожных голоса наперебой закричали:

- Не ходи за ним. Это ловушка, мы чувствуем в нем тьму. Стой!

Но девочка их не слушала, она раздвинула кустарник, оцарапав руку, бежала за собакой. Лес понемногу темнел, под ногами захлюпала вода. Собака забралась в самый центр болота, и там жалобно скулила, поджимая хвост, на небольшом островке рядом с разлапистым замшелым пнём. Старик строго-настрого запрещал Эйви ходить по болотам, он говорил, что они коварные и опасные. Ноге человека там нет места.

- Сейчас я выведу тебя. Ты только стой на месте!

Девочка осторожно, проверяя ногой каждый шаг, перепрыгивала с кочки на кочку. Духи в сумке совсем сорвали голос:

- Не ходи! Беги!

Но она их не слушала, а только шептала:

- Погодите, сейчас. Я только его выведу, и мы пойдём домой. Пёсик, миленький, не бойся, я иду.

В несколько прыжков она добралась до заветного островка. Собака встала, облизнулась и завертела хвостом пуще прежнего.

- Пёсик, миленький, узнал. Что это?

Высокая трава оплела её ноги, девочка упала и закричала. Краем глаза она видела, как старый замшелый пень поднялся и опутал её своими корнями. Девочка не могла ни кричать, ни вздохнуть полной грудью. А пень, поглотив её, вразвалочку подошёл к краю острова и прыгнул в мутную зеленоватую воду. Пёс, почесав за ухом, слился с тенью переплетённых древесных корней.

Глава 6

Безликий склоняется над исчерченным знаками каменном котлом. По угольно-маслянистой поверхности быстро мелькают размытые образы.

- Их нигде нет! - он с силой топает железным сапогом, и изображения идут рябью. - Надеюсь, у тебя все готово?

Похожий на крысу человек в засаленном кожаном переднике, вжимается в стену, испуганно моргая глазами сквозь толстые хрустальные линзы окуляров.

- П-почти…, но людей не хватает…

Безликий резко поворачивается, бросает железные кольца и камень к стоящему у стены шесту-хорею. Он выплёскивает вслед сгусток теней. Амулеты налились тремя могучими уродливыми фигурами.

- Хватайте всех, кто попадётся! Иначе…

Он с силой сжимает поднятый кулак, и сквозь пальцы течёт чёрная жидкость.

Великаны срываются и тяжело грохочут по гулким пустым тоннелям.

Безликий вновь склоняется над котлом. Крысомордый делает неловкое движение

- Ты ещё здесь?

- Я тут п-принёс для неё…- голос его дрожит.

- Хорошо, - Безликий не глядя протягивает руку, забирает остроголовую железную куклу. - А то она сегодня не в духе.

Он указал на массивную окованную дверь, та медленно покрывается голубым прозрачным инеем.

- Попалас-сь! Попалас-сь!

По тоннелю разносится гулкий крик. В каменную залу врывается росомаха. Она радостно прыгает и припадает на передние лапы перед господином.

- Гадкая девс-сенка, попалас-сь!

***

Эйви поднесла ладони к лицу, открыла и закрыла глаза. Ничего. Густая кромешная тьма вокруг, казалось, её можно схватить руками, смять и отбросить прочь, словно покрывало.

- Эй! Кто-нибудь!

Беспомощное эхо возгласа разбилось в гулком чреве темноты: "будь…будь…будь…"

- Не кричи, хуже будет.

Сдавленные сердитые голоса невидимых спутников так обрадовали Эйви, что она слишком резко встряхнула расшитую бисером сумочку. Духи в глубине кувыркались, глухо сталкиваясь головами:

- Ой! Ай! Ой!

- Тебя укусили? – возопил Остроголовый.

- Что мы тебе сделали? - вторил ему обиженный голос Толстяка.

- Пожалуйста. Помогите, мне страшно.

Ей ответил сварливый голос Остроголового:

- А мы тебе говорили, не ходи. Сама виновата. Вот и выпутывайся. А мы поспим.

- Не ворчи, - мягко осадил его бубенчик. – Маленькой девочке нужна наша помощь.

- И много ты поможешь в слепой темноте? По мне лучше иголкой в сумке полежать, чем снаружи глаза пучить.

- И то верно, - выдохнул Толстяк. – Без света мы тебе ничем не поможем.

Эйви закрыла глаза, вспоминая наставления дедушки, и огненный цветок расцвёл внутри неё. Она раскрыла ладонь, лепестки цветка распустились, и оттуда выпорхнул сердитый шмель. Он деловито облетел вокруг головы и устремился вверх. Ловко проплыв сквозь прутья решётки, шмель бросал отблески на влажный каменный свод, и завис, чуть освещая маленькую тесную клетку посреди пустого каменного зала.

Эйви расстегнула деревянную пуговицу сумочки, и на её ладонь выкатились бубенчик и игла.

- Это подземелье Куль-Отыра, зачем ты нас сюда притащила? - иголка запрыгнула обратно в сумку.

- И то верно. А вдруг он нас увидит? – бубенчик последовал следом.

Эйви сердито запустила руку внутрь и вынула их обратно. Знак на ладошке налился тёплым мягким светом.

- А ну! – прикрикнула Эйви, и сила потекла сквозь её ладонь. Духи, сами того не желая, встали в свой полный рост. В клетке тут же стало тесно. Солидный живот бубенчика и острый нос лучника выпирали сквозь прутья клетки.

- Выдохни, - хрипел Толстяку прижатый Остроголовый.

- Воздуху, - вторил другу Толстяк.

Остроголовый исхитрился протиснуться сквозь прутья, и дышать стало легче.

- Я живой, - он пританцовывал около клетки. Тьму разорвало глухое рычание, острые зубы вырвались из темноты и схватили его за капюшон малицы. Большой пёс тряс бедного духа как тряпичную куклу.

- Отпусти его! - крикнула девочка. Просунув руки сквозь прутья, она держала пса за уши. И тело его пронзила дрожь, он замер. Пёс стоял глухо рычал, скаля зубы, а Эйви гладила его большую косматую голову. Слова лились из неё неудержимой рекой.

- Я так рада, что нашла тебя. Без тебя так плохо. Холодно, одиноко.

Руки её стали тёплыми, а знак на ладошке начал чуть заметно мерцать. Тепло струилось и растекалось вокруг.

- Мы с дедушкой тебя любим. А помнишь, мы играли в Вут-ими. Я была воительницей, а ты моим олешком?

Хвост пса едва шевельнулся, он, скалясь исподлобья, смотрел ярко-красными глазами.

- А однажды я упала и поранила руку об острый сук, ревела, а ты вылизывал мне лицо. И все прошло.

Пёс спрятал зубы,утробный грозный рык стал прерывистым, но он не разжимал челюстей, и Остроголовый так и болтался над землёй.

- А ещё, дедушка рассказывал, когда я училась ходить, держалась за твой ошейник. А ты не давал мне упасть и все время оттаскивал за шиворот от очага, чтобы я не обожглась. А я все лезла к горящему огню. Помнишь? С тобой я всегда была счастлива.

Хвост мел каменный пол, шерсть на загривке улеглась,а глаза заблестели живым и радостным блеском. Пёс разжал челюсти, и Остроголовый шлёпнулся на пол и болезненно сморщился, а пёс, как ни в чем не бывало, встряхнул головой, чихнул и почесал себя за ухом. Незаметная чёрная тень метнулась от него и растворилась во мраке подземелья.

- Пёсик, миленький, я так скучала.

Эйви плакала и сквозь прутья сильно обнимала пса. Даже Толстяк смахнул одинокую слезу.

А пёс в ответ припал на передние лапы, завертел хвостом и громко залаял.

- Сейчас всю охрану перебудит, - Остроголовый поднялся, потирая ушибленный локоть.

- Тише, тише, – Эйви схватила пса за уши, тот прижался боком и замолчал, стуча хвостом о прутья. Девочка гладила лохматую голову пса:

- Дедушку бы сюда. Он всегда знает, что делать.

Она уткнулась лицом в пахучую собачью шерсть. Огненный шмель слепо тыкался в нависающий потолок.

- Вот что, Остроголовый, мчись за старым Икки, – предложил Толстяк. – Приведи его сюда.

Остроголовый скрестил руки на груди и отвернулся.

- Не побегу. Ни за что. Нельзя людям показываться.

Пёс подхватил его за капюшон и несколько раз сильно встряхнул.

- Ладно-ладно!

Пёс брезгливо выплюнул духа из пасти. Тот с опаской посмотрел на радостного пса:

– У, зверюга. Но старик мне не поверит.

Эйви засунула руку под малицу и вытянула витой шнурок, на котором болталась потёртая варежка с искусной вышивкой. - Передай это ему. Духи словно окаменели. Толстяк судорожно глотнул, Остроголовый беззвучно открывал и закрывал рот.

- Го-госпожа… прости, мы не узнали. - Оба духа склонили свои головы перед Эйви.

Остроголовый трепетно прижал старую рукавичку к груди, и одинокая слеза пробежала по ссохшемуся лицу. Он поклонился Эйви и побежал вглубь коридора, так быстро, что казалось, будто ноги его не касались пола. Толстый огненный шмель неуклюже летел над ним. Эйви выдохнула нового, тот взмыл над прутьями и так же бестолково стукался о стенки тоннеля. Толстяк взял её за руки и посмотрел в глаза:

- Мы так долго тебя ждали, маленькая госпожа. Ты же отведёшь нас домой? К матери, воительнице Вут-Ими?

- Но я не…,- в горле девочки стоял комок. Дыхание перехватило, она не могла ничего сказать в ответ. Толстяк, казалось понял

- Тогда, ты была так мала. Позволь мне показать тебе, маленькая госпожа.

Он держал её за руку, и вдруг Эйви провалилась в пасмурную снежную ночь…

… Вокруг женщины разгоралось яркое золотое свечение, она прижимала крохотную девочку к груди:

- Я узнала тебя, Куль-Отыр, владыка подземного мира.

Она топнула ногой, и белая снежная пелена окутала их. Когда опал поднятый снег, то взору предстала не испуганная мать, а могучая воительница в пылающих доспехах, в рост под стать незваному гостю. В одной руке блеснуло копье, а другой она прижимала к себе крохотную девочку. Тени, задрожав, отхлынули.

Куль-Отыр рассмеялся,отзвук его зловещего смеха сбросил с мохнатых елей снежные шубы:

- Наконец-то я нашёл тебя, сестра, Вут-ими.

Он поднял руки, и тени взмыли выше чума, угольно-чёрной волной обрушились на воительницу. Вут-Ими сильней прижала к себе девочку, и завертелась в стремительном и смертоносном кружеве танца стали и света. Тени липли к ногам, хватали за рукава, сковывали движения и тянулись к девочке. Но, разрубленные острым наконечником, опадали пеплом на землю. Снег вокруг потемнел.

Куль-Отыр воодушевлено дирижировал, тени сочились из щелей, корней, земли, сплетались в один тугой маслянистый водоворот вокруг Вут-Ими. Липкий хлыст вырвал копье из рук воительницы.

Вут-Ими выбросила вперёд ладонь, и огненная волна разошлась кругом, но увязла в легионе теней. Она ударила, во второй и третий раз, но её свечение угасало с каждым ударом. Чёрная круговерть вокруг пульсировала и содрогалась. Куль-Отыр шёл к ней сквозь поток, тени расступались пред ним:

- Говорят, ты стала человеком, а люди слабы.

Вут-Ими посмотрела на дочку, та не плакала на руках, а смотрела широко открытыми зелёными глазами. Женщина нащупала на поясе расшитую бисером сумку для рукоделий, какую носит каждая женщина. Запустив в неё руку, она бросила на землю кость, и упряжка белоснежных оленей выросла перед ней. Вут-Ими ступила на нарты, и могучие быки, выгнув голову, прыгнули, и откинули серебристыми рогами с дороги Безликого. Они поднялись выше могучих сосен и понеслись по небу. Их копыта искрились и рассыпали по небу звездопадом.

- Не упустите их! - яростно кричал Куль-Отыр и топал ногами. Но мёрзлая земля не выдержала веса его ботинок, и он, провалившись по колено, упал навзничь.

Тени вспорхнули в небо стаей черных птиц с острыми стальными когтями и ржавыми клювами.Они быстро догнали упряжку. Вот уже рвут клювами капюшон малицы, хотят выхватить девочку из рук. Облепили нарты, вцепились железными когтями в полозья, крыльями бьют, тянут в другую сторону. Начали спотыкаться олени, копыта мигают и уже не искрятся, упряжка рывками то снижается, то поднимается.

Вдруг холодные лунные стрелы пронеслись и смели летучие тени. Олени вновь приподнялись, но без сил опустились на землю, тяжело дыша. Пронзительный вой завибрировал среди деревьев. Среди белых снегов замелькали стремительные силуэты, прыгали поплавки горящих в темноте глаз.

Сорвала Вут-Ими с шеи дыроватый камень-амулет на витом шнурке, бросила через плечо. Вырос каменный богатырь. Взревел, ногами топнул, воздел руки и гулко ударил себя в грудь. Топтал и молотил по хребтам зверей, обращая их в пепел. Но все больше и больше волков рвалось за упряжкой, они прыгали друг другу по спинам и головам. Не устоял каменный великан, рухнул, скрылся, похороненный под черными зверями. Когда они схлынули, на месте великана опять лежал дыроватый камешек на витом шнурке. Не сдержал погони каменный великан. Снова позади упряжки сгустилась тьма.

Мчаться нарты, снег вылетает из-под копыт и полозьев. Тяжело дышат олени. Ближе погоня, щелкают зубастые пасти. Тряхнула Вут-Ими кистью руки, пять колец железных соскользнули с пальцев. Покатились кольца по земле, встал железный великан в два человеческих роста, упёрся ногами. Ударилась в него волна чёрная. Зашатался богатырь, но устоял. Раскрутил над головой руки-цепи, разлетался пепел теней в разные стороны. Отхлынули тени. Обошли со всех сторон и разом ринулись. Черными крыльями, словно саваном, обернули и опрокинули. Прокатилась по нему волна, схлынула, а на земле остались лежать пять ржавых колец.

Вой все ближе, зубы щелкают у полозьев.Олени тяжело бегут, силы их на исходе, надрывно жаркое дыхание, по брюхо проваливаются в рыхлый снег. В небе, закрывая луну, нависает чёрное облако птиц, землю чёрной лавиной покрывают волки.

Бросила Вут-Ими через плечо шест-хорей. Вырос он в два человеческих роста в деревянного богатыря. Вгрызся корнями ног в мёрзлую заснеженную землю, хлещет руками-плетьми, крепко стоит, не шатается. Грудью встречает врагов, разбрасывает их и сечёт нещадно. По колено стоит в пепле поверженных теней. Стали волки черные корни рвать да выплёвывать, вскорости все и повыдёргивали. Прыгнули исполину на грудь. Зашатался воин, не устояв, упал.

Без погоняющего хорея олени совсем сбавили ход. Вут-Ими скатилась с нарт, хлестнула коренного рукой по крупу, тот тряхнул рогатой головой и прыгнул в небо, потянув за собой всю упряжку. Вут-Ими по снегу покатилась, спряталась за большим поваленным непогодой деревом. Девочку прижимает к себе. Погоня, воя и скуля, пронеслась мимо, волки не спускали глаз с ускользающей по небу добычи.

Упряжка в небе вихляла, не скрыться ей от летучих тварей с острыми когтями и отточенными клювами. Нарты занесло, они сбили снег с вершины дерева на повороте. Рваные тени летучими мышами устремились за ними, настигли упряжку, окутали смолянистым коконом. Кокон рухнул на землю и рассыпался по снегу золой, запорошил косточку-лопатку.

Закрутилась погоня черным смерчем, разнеслись по небу в разные стороны тени. Рыщут по снегу волки, ищут беглецов. Подобрались к могучему стволу, где прятались женщина и ребёнок.

Вут-Ими огляделась, сняла правую варежку и надела на кроху. Спрятала в дупло. Варежка с причудливым красным узором мягко мерцала, согревала. Мать склонилась над ней, прижала, слезы блестят в уголках глазах. Шепчет девочке:

- Маленькая моя, дочка. Полежи тихо, я скоро вернусь.

Малышка ручки тянет, уже готова заплакать, хлопает глазами, шмыгает носом. Мать поцеловала её ладошку, и вспыхнул на ладошке девочки маленький огонёк, чуть заметно светится, танцует. Мигнув напоследок, он растёкся родимым пятном.

Вут-Ими смахнула слезу, сняла левую варежку с голубым узором. Положила внутрь комок снега, провела над ним рукой, и возникла девочка, точь–в-точь дочка, только бледная. Прижала она её к груди и побежала по глубокому снегу.

Девочка в дупле ищет мать глазами, губа задёргалась, сейчас она заревёт и выдаст себя. Белой молнией мелькнул у неё на груди стремительный горностай в зимней шубе. Сел на грудь и начал причёсывать лапами гладкий мех. Девочка улыбнулась и передумала плакать. Горностай свернулся клубочком и, сладко протяжно зевнув, уснул. И девочка спустя миг тоже засопела, а огонёк в ладони обогревал их обоих.

Поднявшаяся вновь пурга заслонила ненадёжное убежище от ищущих глаз.

Вут-Ими продиралась сквозь ночной лес, проваливалась в снег по пояс, озябшими руками прижимая к себе наколдованную девочку. Мохнатые хмурые ели поднимали перед ней свои тяжёлые ветки, и смыкали их не щадя спин преследователей. Лёгкая поступь погони приближалась. Где они? Справа и слева мелькали тени. Шум кожистых крыльев над головой, острые когти неба хватают за капюшон малицы. Она вырвалась на берег стремительной холодной реки. Лёд сковал её только наполовину. Стянув заводи, с обеих сторон, лёд наползал к узкой стремнине, стараясь подмять непокорную реку под свои толщи. Женщина прыгнула, если она достигнет того берега, то будет спасена. Куль-Отыр не может пересечь водную преграду, ботинки утянут его на дно.

Ей почти удалось. Она приземлилась, ноги её заскользили. Вут-Ими с трудом удержалась. Предательски тонкий лёд проломился, и она провалилась по плечи в холодные объятия воды. Ухватившись за льдину, она вытолкнула наколдованную девочку на гладкое полотно застывшей реки. Та тянула к матери ручки, плакала, мать бросила расшитую бисером сумочку для рукоделия рядом с девочкой. Из неё выкатились иголка и бубенчик, обернувшись маленькими отважными воинами, Толстяком и Остроголовым. Они схватили тонущую Вут-Ими за руки, тянули на льдину. Но сил их было недостаточно, и она исчезла в быстром свинцовом течении. Духи обескуражено оглянулись, вокруг белая пелена пурги да звук неистовой погони, потерявшей след на том берегу. Наколдованная девочка пропала, только и успели заметить отважные духи, как большая отколовшаяся льдина скрылась вниз по течению, оставив их одних в промёрзшем лесу…

… В сыром и полутёмном подземелье Толстяк понуро выпустил руку девочки. Эйви закрыла лицо руками, её сотрясла дрожь, Толстяк приобнял её и гладил по плечу:

- Больше мы их не видели. Были в полусне, болтались в сумке. А потом нас нашёл этот грубиян менкв и таскал нас по всему лесу, так надоел, вот и решили проучить его. А твоё прикосновение вернуло нам силы. Мы служили твоей матери, позволь послужить и тебе.

Эйви рассеяно наблюдала за неспешным полётом огненного шмеля. Все, что было правдой, оказалось вымыслом, а сказка – явью.Только пёс был избавлен от душевных терзаний, а как ни в чем не бывало,вытянулся на полу спиной к клетке.