Ex animo

Глава 1

— Все ты и родня твоя проклятущая! Гнать надо было, с порога, не жалостивиться!

Дядюшкин голос ощутимо дрожал, почти дребезжал. Как стекло в ослабшей раме, готовое вот-вот разбиться. Зато тетя звенела сталью:

— А ты, значит, у нас — душа сердобольная? Болящим своим будешь врать с три короба! Кто мне тогда все уши прошептал, что бесплатный работник в хозяйстве всегда сгодится? Да еще и обязан всю жизнь будет?

Мне бы прислушиваться тогда лучше, да присматриваться, но я совсем в другую сторону глядел. Туда, где дедуля, выкарабкавшийся-таки из домовины, неуклюже, но очень настойчиво хромал за визжащими соседками, успешно превращая отпевание в танцы.

И это было весело. Хотя настоящая причина моей легкомысленной радости наверняка заключалась в паре кружек хмельного молодого вина. По случаю преставления главы семейства угощали всех, без разбора, вот и мне от щедрот перепало. Первый глоток показался жгучим и странным, почти противным, но как только скатился ниже горла...

Собственно, поэтому я и затеял с дедулей тот разговор. Чтобы поблагодарить. Нет, не за вино. За все, что было. И руку его подержал. Так, чуточку. На прощание. Еще подумал: жаль, покойный не видит, какой праздник в его честь закатили. Несправедливо как-то. Мы тут, а он — там. Где-то. Хотелось верить, что пока еще недалеко.

— Как нам теперь объясняться перед магистратом? Добро бы, случилось все в обычный день, в той же лавке: уж пару-тройку свидетелей можно было бы умаслить. Или уморить, прости Господи. А с такой толпой что сделаешь?

Вино быстро ударило и в голову, и по ногам. Правда, мне и не думалось тогда куда-то идти. А ведь надо было. Бежать. Главное, что легко получилось бы, пока дедуля наводил страх на окрестности. Но мне было слишком хорошо. Глубоко-глубоко внутри. Слишком спокойно. Как будто все в моем мире, наконец-то, заняло предписанные места.

- А так и объяснимся! С кем твоя сестрица прижила свое отродье, нам не ведомо. Прав на него никто не заявлял, так что... И мы не заявим. Пусть забирают! А там уж, хоть куда пусть определяют — их дело. Владетельное.

- Тогда нечего рассиживаться! Пока никто из соседушек до стражи не добрался, надо успеть. И спину гни пониже, мол, сразу, как прознали, сей же час поспешили! И монет... Монет придется отсыпать. Только с умом выбирай, кому руку-то золотить, а то знаю я тебя!

— А ты смотри в оба. Если он... этот... это... Не приведи Господи, сбежит, вот тогда ни мольбы, ни монеты не помогут.

— Да уж присмотрю, будь уверен!

Я тоже вовсю смотрел, туманными от вина глазами. На пышные юбки и яркие кафтаны, постепенно сливающиеся в один пестрый вихрь, от которого голова кружилась все сильнее и сильнее, пока...

Сон оборвался, оставив после себя тупую боль. А я-то надеялся, что смятое железом ухо уже разучилось ныть. Зря.

Солому в тюфяке снова пора взбивать. Лучше бы и вовсе поменять, но на свежую постель можно надеяться только когда начнется сбор урожая. Зато точно буду знать, что наступило лето. Шестое? Или уже седьмое? Хоть зарубки ставь. Правда, и нечем, и если заметят... Смех будет. Много смеха.

Черт. В этот раз даже лиц не привиделось. Одни лишь цветные пятна. И голоса. Голоса смутно, но почти помню. Значит, пока надежда есть. Хотя воспоминания стираются все больше и больше.

Сколько еще недель или месяцев мне вообще будут сниться сны? Хотя бы даже такие, несущие с собой горечь? Однажды непременно настанет тот день, вернее, ночь, когда темнота внутри и снаружи станет единой. И тогда я сойду с ума. Но не сегодня. А жаль.

Я знал, что синьора приближается. Почувствовал. Еще до того, как дверная створка зашелестела, открываясь. Может, стоило бы заранее встать на колени, склониться до пола. И возможно, отсрочить очередной удар тростью, скажем, на часок-другой. Но повод для наказания нашелся бы обязательно, так лучше уж получить все сразу, не обманываясь в ожиданиях.

Х-х-ха... И как ей удается всегда точно попадать наконечником трости между позвонками? Под складками рубахи и куска холстины, которым мне позволено укрываться, мою костлявую спину вряд ли можно разглядеть. Значит, просто везет. Или как синьора сама любит повторять: праведную руку и Господь направляет.

— Время к полудню, а ты все еще спишь?

Особенно после этого тычка. Тут даже смертный сон, наверное, не выдержит и сбежит.

— Я не спал, синьора. Просто... прилег. Если и вздремнул, то самую малость.

— Голову к земле склонило?

Даже не видя лица, можно быть уверенным: улыбается, довольная собственным остроумием. Хорошо, что от меня не требуется смеяться над ее шутками. Пока, по крайней мере. И буду молиться, чтобы не потребовалось.

- Чего пожелает синьора?

Противно, но она права: голову клонит. Сил совсем мало. И подняться на ноги получилось только в два приема: на колени-таки пришлось вставать. Правда, думаю, что это вполне пришлось по вкусу зрительнице.

Можно было бы черпнуть у нее. Чуточку. Не убудет ведь. Но жар, которым пышет ее тело... Он ведь точно такой же. Подавляющий. Беспрекословный. И впустить его в себя — значит, позорно уступить. В очередной раз. С другой стороны, какой смысл упрямиться? Не проще ли сдаться окончательно?

Наверное, после мне станет намного легче. Без воли, без надежды. Хотя их и сейчас-то уже почти не осталось. Если бы вдруг придумалось, как быстро и просто уйти из жизни, и этой, и вообще, я бы уже. Ушел. Потому что крохотная струнка где-то внутри, протестующая и утверждающая: что-то хорошее и с тобой обязательно случится, звучала тем тише, чем темнее становились мои сны.

В самом деле, если бы рядом с синьорой не околачивались все время два здоровенных... Уж во всяком, случае, здоровых стражника. Вот у кого можно было черпать, сколько захочешь. Правда, пару раз я перестарался так, что аж залихорадило. Нет, не их. Меня самого. Просто очень уж изголодался. И как только подвернулась возможность, хлебнул лишнего, что называется.

Радость в том нечаянном опыте была только одна: напугал стражу до чертиков. Решили, что концы отдаю. Ох, как же они тогда суетились... И этого безо всякого дедули на пятках. А мне снова было весело. Почти как от вина. Причем все казалось достижимым и правильным.

Но всякий раз когда это странное опьянение проходило, тоска наваливалась только сильнее. И легче было не доводить до греха, чем потом задыхаться от отчаяния. Вот и сейчас, когда один из этих здоровяков вошел в мою каморку, я сделал лишь крохотный глоточек.

Стражникам было плевать на меня. То есть, сторожили-то они, как приказано, но и только. Разве что поначалу пробовали развлекаться, но им, в отличие от синьоры, смеяться над убогим скоро наскучило. А мне глотать чужое равнодушие оказалось очень даже легко. Хотя и почему-то немного обидно.

Но раз уж столько народу пожаловало, можно считать, что на сегодня отдых закончился. Только маловато его было. Последний покойник оказался уж слишком залежалым, пришлось очень долго раскачивать. Неужели пора тащиться на новое дознание? Сезон казней у нас, вроде, разгорается по осени, когда другие праздники отшумят.

Рядом что-то гулко стукнуло об пол. Плеснуло.

О, вода. Наверное, ведро с водой. Значит ли это...

— Оботрись.

Мне в руки ткнули тряпицу.

— Нас ждут в благородном обществе.

О, как же вкусно ощущается это коротенькое словечко: «нас». Как колотый лед на языке в полуденный зной. Только меня оно не холодит, а наоборот. Греет.

Конечно, синьора никогда не признает, что нуждается во мне. Но я всякий раз слышу это в ее голосе. Вязкое, ядовитое, брезгливое. Ненавидимое ей самой. Понимать, что весь почет и вся высота твоего положения зависят от кого-то другого, жалкого и беспомощного — это ли не пытка? Пусть следов на теле от такой штуки не остается, но внутри, там, где обитает душа...

— Уже и стоя спишь?

Трость ударила наотмашь, хорошо хоть, по мягкому месту. То есть, туда, где кости хоть немного прикрыты мясом. Иначе я бы, наверное, треснул и сломался.

— Синьора...

— Я не буду ждать вечно.

Хотелось буркнуть: а куда ты денешься? Не снизойдешь же до того, чтобы собственноручно...

— Шевелись!

Разумеется, она смотрела. Как я стаскиваю рубаху. Как шарю в поисках ведра, окунаю тряпку в воду и тру кожу, еле сдерживая чих от цветочного аромата.

Сколько же экстракта сюда вылили? Не поскупились, уж точно. Наверное, целую склянку, а ведь это недешево стоит. Стало быть, и впрямь важный визит намечается, если от меня должно пахнуть... А чем, собственно? Это точно, цветы. И кажется, я когда-то... Нет. Не вспомню. Ни названия, ни как они выглядели. Все стирается и угасает.

Но от синьоры такими цветами точно никогда не пахло. Неужели нарочно для меня расщедрилась? Проще ведь было обмылки какие-нибудь кинуть.

— Что-то ты совсем тощий. Не доедаешь?

- Я ем все, что мне приносят, синьора.

И благодарю Господа, когда у этой еды почти нет вкуса. Так легче получается заталкивать в себя очередные помои.

— Или снова вытянулся?

И такое возможно. Кости еще растут. Совсем понемножку, но все еще. Хорошо, что череп вроде как угомонился.

— Ладно, сегодня есть шанс попировать. Если будешь послушным мальчиком, с господского стола тебе перепадет. И не только со стола!

Она хохотнула. Видимо, представила нечто занятное. И конечно, омерзительное: над чем-либо другим синьора Сильвия вряд ли умела смеяться.

— Сегодня ты сможешь потрогать...

Она прошлась по кругу, шурша юбками. Остановилась где-то передо мной и кончиком трости провела по моей груди, спускаясь все ниже.

— Хозяйка виллы давно уже не молодка, но тебе будет, за что подержаться! Ты ведь думал о чем-то подобном? Все мужчины, так или иначе, думают. Даже те, кто не может делать.

Признаться, она застала меня врасплох. Потому что в памяти вдруг всплыли те редкие моменты, когда стражники рисковали приводить к себе в каморку девиц, и из-за стены до меня доносились... Добро бы, если бы это были только звуки. Но вместе с ними накатывали и волны тепла, рожденные сплетающимися телами. И это было так...

— Вижу, что думал.

Каждое слово покатала на языке, как леденец. Значит, довольна, э... увиденным. Мне бы поскорее одеться, да не позволено. Пока синьора не налюбуется. Остается только закончить подобие мытья и покорно ждать продолжения.

— Помоги ему, а то до ночи будет копаться.

Когда рукава не нужно искать самому, рубаха занимает свое место в считанные мгновения. Надо же, чистая. И пахнет солнцем. Должно быть совсем недавно стирали и сушили.

Следом на плечах повисает более просторный двойник. Порядочно уже ношеный, но зато швы и складки колом не стоят. Наверное, это что-то вроде монашеской рясы, длиной почти до щиколоток.

— Сапоги не забудь.

Тут приходится справляться без помощи. И садиться на пол, чтобы потом снова позорно качаться, поднимаясь.

Запястья я подставляю сам. И старательно жду, пока стражник застегнет браслеты. По другому никогда не бывает. Должны были бы, для верности, кандалы надевать, но у меня просто не хватит сил нести на себе столько железа разом.

- Тащите его покуда на двор. Пусть греется, а то вон как зубами застучал.

После мытья ледяной водой и рад бы не стучать, да не получается. Одна надежда на горячее солнце. Правда, по дороге к нему набиваются очередные синяки: натянутая цепь заставляет торопиться и собирать боками все углы коридора.

Конечно, мои поводыри могли бы быть осторожнее. Но чего ради, спрашивается? Может, они и вовсе были бы не прочь поскорее избавиться от такой службы. Ведь чтобы выслужиться на ней, надо либо умасливать синьору и ждать, что та замолвит словечко перед капитаном, либо совершить что-то эдакое. Спасти красавицу, а еще лучше, кого-то влиятельного. Или убить чудовище. Только настоящее, а не то, которому наконец-то позволили остановиться и отдышаться.

Во дворе всегда есть кто-то живой. Но если раньше, в самом начале, когда меня выводили к людям, все вокруг надолго замолкало и провожало напряженной тишиной, то теперь в течении местной жизни с моим явлением ничего не менялось. Может, бросали ленивые взгляды, не более. И продолжали свои дела. Что меня вполне устраивало.

В такие моменты я ненадолго забывал о том, где и почему нахожусь. Небо где-то высоко-высоко дышало ветром, отовсюду доносились голоса и звуки обыденной жизни, грело солнце, медленно, но неуклонно добирающееся до моего тела и прогоняющее дрожь. Чего еще желать? Разве что, взглянуть на все это. Хотя бы одним глазком.

- В самый зной поедем. И я тебе это припомню, уж будь уверен.

А я-то причем? Исполнял же все, как велели.

— Если б ты мог спать на ходу... Тогда бы прямо с ночи отправились. По холодку.

Кажется, начинаю понимать. И спина заранее напрягается, предчувствуя побои. А они точно последуют, но конечно, уже после того, как я отработаю перед синьорой все ее заботы и хлопоты.

Инструмент своего дела всякий мастер вынужден беречь. Даже если ненавидит и презирает. Чистить, блистить, чехлить, чтобы не повредился и не подвел. Так и со мной. И кормить должны, и выгуливать. А главное, сну не мешать. Потому что сон для меня — единственная роскошь. Особенно если получается голову уложить без боли. Синьора это прекрасно знает и в последнее время... Вот как сегодня, к примеру. Иногда дает слабину поводку.

А день и впрямь обещает быть жарким. Правда, от солнца меня скоро укроет карета, но если учесть, что я окажусь совсем рядом с синьорой на долгие и мучительные часы... Да, жарковато получится.

— Полезай уже!

Наверное, ей особенно нравится наблюдать, как я, путаясь в полах рясы и ощущениях, карабкаюсь, непременно задевая все, что можно задеть. И потому, что скованными руками трудновато шарить вокруг. И потому, что каждый гран железа в довесок к тому, что всегда тянет голову вниз, нарушает и без того неуклюжее равновесие.

Внутри уже проще, там меньше свободного пространства и есть, за что ухватиться. Решетка, сплетенная из стальных полос. Клетка, дверь которой захлопывается за мной и запирается на замок.

Как бы печально ни было осознавать, но такие предосторожности защищают не людей от меня, а вовсе наоборот. И несколько раз лишь это самое сплошное плетение не позволило острым клинкам добраться до моего тела. Правда, так было давно, и даже те люди уже остудили свои чувства. Привыкли ко мне, и хотя по-прежнему сплевывают и бормочут то ли молитвы, то ли проклятия, пустить кровь уже не пытаются. Да и зачем? Живой я для всех гораздо полезнее.

— Сегодня ты впервые выйдешь в свет со своими талантами. И все должно получиться в наилучшем виде. Понятно? У виллеры много знакомых. Очень влиятельных и очень... больных, на наше счастье. Но их еще нужно будет убедить. А что может быть лучше удачного опыта?

Не особо понимаю, о чем она. Ясно только, что отправляемся куда-то за городские стены. Вилла, да? Должно быть, богатая, если магистрат разрешил такую поездку. Но причем тут больные знакомые?

- Разве мы едем не за тем, чтобы...

- И мертвяк тоже будет, не переживай. Как благопристойный повод притащить тебя туда. Но это так, на десерт, потешить публику. Эленора Валенти — вот главная цель. Если сможешь ее исцелить, считай, вся провинция встанет в очередь.

Не приведи Господи. Если синьоре Сильвии думается, что мне мои усилия ничего не стоят, она сильно ошибается. Хотя... Даже если попробую объяснить, не станет слушать. Или послушает, но лишь вполуха. Сейчас, когда впереди маячат доходы и связи, она ни перед чем не остановится.

Но в любой игре игроков, как минимум, двое. И если мертвяки мне дозволены, то лечить живых... Да никто и не знает пока. Никто из властьимущих. Иначе давно бы нашли, как это мое умение к делу приспособить. Хотя, допустить до собственного тела того, кто возится с трупами, еще надо решиться. Или отчаяться.

- Синьора...

- Что еще?

— А как же магистрат? Разве они разрешат...

— Не тебе об этом волноваться. Твое дело — исполнять приказы. Или хочешь остаться в подвале навсегда? В вечной тишине и одиночестве? Это тоже можно устроить.

Она даже приподнялась со своего места и навалилась на решетку, шепча между полос:

- Да, тебе не будет замены, ты хорошо это понимаешь. Но всему есть пределы. И богопротивность твоего дара легко перевесит любые заслуги... Смекаешь, что случится потом?

Вернулась обратно, прошелестев платьем и чем-то еще. Наверное, подушками. Голый дощатый пол — это только для меня.

- Если отказываешься, скажи сейчас, пока мы не отправились в путь. И сразу вернешься в свою камеру. Правда, по правилам придется надеть на тебя колодки... Ты ведь помнишь, какие они уютные?

Хотел бы забыть.

— Ну так что, ответишь? Или язык проглотил?

Наверное, если бы у меня было хоть чуточку гордости... Но я уже не помню, что это такое. И не знаю, как хоть что-нибудь изменить.

— Все, что пожелаете, синьора. Я все сделаю.

Глава 2

Карета остановилась, но дрожь напряжения из мышц уходила медленно. Слишком медленно, чтобы я смог подняться на ноги по первому требованию. Благо, что синьора прекрасно это знала, и не стала торопить. Наоборот, делала вид, что сама утомилась в дороге. Долго сетовала на летний зной, духоту, кочки и все прочее, что вряд ли способствует хорошему настроению. И только потом велела вести меня.

Мимолетно опереться о стражника удалось только в самой карете и на выходе: когда я ступил на землю, выложенную камнем, единственным ориентиром в пространстве для меня осталась цепь.

Не знаю, сколько зевак глазело на нас, но с моим появлением предсказуемо смолкли все. Слышно было только, как журчит вода — наверное, в фонтанчике, да звенит горячий воздух. А может, и это мне только чудилось, под складками капюшона, кое-как нахлобученного на голову.

— Сестра Сильвия? Позвольте приветствовать на вилле Валенти. Синьора сейчас отдыхает, но позже непременно вас примет.

— Отдыхает, как же... Не считает должным. Ну ничего, очень скоро все изменится. Все совсем-совсем изменится.

Вряд ли бурчание синьоры слышал кто-то кроме меня и стражников. Но вся беда заключалась в том, что слов вовсе не должно было быть. Неужели ее азарт настолько усилился? Или правильнее было бы уже называть его одержимостью?

— Прошу следовать за мной, сестра.

Женщина, встретившая нас, наверняка занимала не самое высокое положение в местном обществе, но вела себя совершенно по-хозяйски, и голосом, и отсутствием предупредительных пауз показывая: вы тут не в гостях, попрошайки. И гостями никогда не станете.

Каменные плиты двора. Каменные ступени крыльца, о которые я почти не запинался, но лишь потому, что синьора соизволила скупо предупредить об этом препятствии. Потом под ногами стало совсем гладко, а воздух успокоился и чуть похолодел. Значит, вошли в дом. И большой, судя по всему: путь внутри составил гораздо больше шагов, чем снаружи. Но и они закончились, вместе с эхом.

Дверь перед нами отворили и вовсе без каких-либо объяснений. Мол, принимайте хозяйскую щедрость, благодарите и кланяйтесь. Большего не заслуживаете.

- Воды вам принесут. Дальнейшее будет объявлено позже.

Вот так, холодно и презрительно. Захотелось даже увидеть лицо синьоры в этот момент. Справилась ли она с чувствами? Такого приема уж точно не ожидала. Хотя...

Кто сказал, что нас должны принимать лучше? Это ведь только ее мечты и надежды. А для меня все давным-давно определено. Самое большее, на что могу надеяться: позволят поесть и укрыться от непогоды. В дом пустили — уже радость. И как решились-то? Должно быть, слишком заманчивое было предложение. Которое мне изо всех сил придется оправдывать.

Служанка или кем там она значилась в списке местной челяди, ответа не получила. Зато закрывшейся двери досталось злорадное:

- Как опрометчиво. А это будет веселее, чем я представляла.

Что-то скрипнуло, явно принимая на себя вес синьоры Сильвии. Должно быть, кресло. И наверняка, удобное.

— Отошел от поездки?

Когда бы я успел? Звон в теле, да, стих. Едва-едва. Мне бы сейчас прилечь на что-то мягкое. Или хотя бы присесть. Да просто найти удобное положение для рук, ног, задницы и, конечно, головы. Раньше правильным казался обратный порядок, но после пробуждений с онемевшими конечностями или болью во всем, что находится ниже шеи, я передумал. Особенно в свете того, что синьора последнее время не давала мне подолгу засиживаться.

— Почти.

— «Почти» не считается. Ты должен быть готов.

— Так рано? Но мы ведь только-только...

Синьора расхохоталась.

— Думаешь, хозяйка выдержит хотя бы полчаса? Вот-вот прибежит, уж можешь мне поверить!

— Но...

Она понизила голос до проникновенно-ласкового:

- Ты же знаешь, что такое боль. Хорошо знаешь... Наверное, намного лучше меня. А вот что касается избавления...

Дыхание сбилось. Мое. Право слово, лучше бы ударила, чем вот так.

— Человек многое готов отдать, лишь бы обрести... Свободу от боли и просто. Свободу. И ты бы отдал, верно? Но никто не предложит.

От этой вкрадчивости внутри все скручивалось узлом, в горло начинали толкаться комки, а к носу подступало предательское жжение. И голова клонилась все ниже.

Нет, слез не будет. Нельзя. Они хуже пытки, и я давно уже научился их останавливать еще на подступах.

Да уж, свободу мне точно не предложат. Потому что я для людей — досадное исключение из божьих законов. Позволили жить лишь потому, что боялись убить. Но если сдохну сам, печалиться не станут. Разве только синьора взгрустнет. Только не по мне, а по упущенным шансам.

- Ты можешь считать, что тебе плохо здесь и сейчас. А ведь бывает и хуже. Во много раз хуже.

Спасибо, знаю. Благодаря ее стараниям, в том числе.

- Но пока я забочусь о тебе, переживать не нужно.

Еще бы! Переживать? Можно лишь содрогаться, ощущая эту заботу. Правда, куда страшнее то, что я начинаю привыкать. Начинаю ждать явления синьоры, как святого пришествия.

В конце концов, именно она видит во мне не одно лишь чудище. Именно она — ценит. По-своему, конечно. Обидно и жестоко, но все же.

- А тебе нужно будет всего лишь позаботиться о других. Милосердно и смиренно.

Наверняка, улыбается. Нет, даже скалится. Смеется над тем моим порывом. Хотя, она ведь должна радоваться? Вот и делает это, как умеет.

Я ничего тогда не держал в уме. Честно говоря, вообще не думал. Любой человек может занедужить, стражник не исключение. Но в моем случае это означало, что пришлют нового, с порцией очередных любопытных идей насчет беспомощного узника. А мне не хотелось опять проходить через насмешки и унижения. Настолько не хотелось, что я решился предложить помощь.

Наверное, прозвучало дико. По крайней мере, напарник болящего тут же побежал за синьорой. Которая крайне заинтересовалась моим предложением.

Правда, когда в итоге все получилось так, как я и пообещал, она долго молчала. Не снисходила до каких-либо разговоров, кроме обычных приказов. Даже уезжала куда-то на несколько дней, достаточно пустых и тихих, чтобы я до смерти успел испугаться ее отсутствия. А вернувшись, вела себя так же, как и прежде. Иногда насмешничала, чаще равнодушно командовала. Но все это время, как я теперь понимаю, думала, много и упорно. Считала и планировала. Плела паутину, в которую сегодня должна была попасться первая из мух. Вряд ли особо сытная, но донельзя желанная. А главное, добытая чужими руками.

Мерзостное ощущение. Но соблазн коснуться кого-то живого так велик, что не смогу отказаться. Потому что прикосновения — немногое, чем я могу по-настоящему ощущать этот мир.

- Я буду стараться, синьора.

- Конечно, будешь! Слышишь? Все уже начинается.

Увы, нет. То есть, начинаю слышать, только много позже, когда шаги почти достигают дверей. Наверное, мешает биение собственного пульса в ушах, эхом отражающееся от железа, которым окована голова.

Волнуюсь? Похоже на то. Но совершенно точно не боюсь, что попытка провалится. Если та, что стоит сейчас за дверью, именно — стоит, на собственных ногах, все у меня получится.

Створки распахнулись, пропуская из коридора вместе с прохладным воздухом цель сегодняшнего путешествия. Синьора в ответ даже не шевельнулась.

Я уже приготовился к тому, что за явную неучтивость мы будет нещадно биты и выпровожены вон, но примерно на седьмом стуке сердца услышал от двери бесстрастное:

— Можете идти.

Кажется, слуг решение хозяйки не слишком обрадовало, но кроме неразборчивого и очень короткого ругательства я ничего не расслышал, а потом створки снова закрылись.

— Идти, - повторила виллера Валенти, чуть повышая голос.

В коридоре выдержали паузу, видимо, в расчете на то, что сиятельная воля смягчится. И только после удалились, старательно обозначая шаги.

Может, позже они и вернутся, прильнут к щелям в надежде что-нибудь увидеть или услышать, кто знает? А может и побоятся. Я, прикажи мне нечто подобное синьора, уж точно не осмелился бы протестовать, тем паче увиливать. Потому что слишком многое в моей жизни зависит вовсе не от меня.

- Правильное решение.

О, синьора одобрила. Примерно тем же тоном, что обычно хвалят собаку. Мне и такого никогда не перепадало. Но для благородной дамы наверняка должно было прозвучать оскорбительно. Сейчас это станет последней каплей и...

— Очень на это надеюсь. Ваши обещания... Они слишком хороши, чтобы быть правдой.

Попалась. В точности, как было задумано.

Конечно, виллера не верит. Пока еще. Да и потом не станет. Зато привкус поменяется.

— Я рискую, отослав слуг? Ваши сопровождающие ведь тоже остались на дворе.

— Рискуете? Не более, чем я. Бояться нечего, поверьте. Несмотря на свой страхолюдный вид, он вполне безобиден.

Синьора делает это нарочно. Всегда. Не упускает ни единого случая помянуть мою беспомощность.

— К тому же... Я желаю вашего удовлетворения не меньше, чем вы сами. И приложу все усилия.

Трость она к моей спине приложит, вот в чем можно не сомневаться. А сейчас будет пыхтеть самодовольством и наблюдать за своей добычей, строя планы дальше и дальше.

— Вы обещаете, что боли... Уйдут?

— Я обещаю.

Шорох, шелест, скрип, шаги. А, синьора поднялась из кресла.

— Я обещаю, что уже сегодня вечером вы сможете красоваться в самом изысканном из своих нарядов и, если пожелаете, танцевать всю ночь напролет.

Э... Я бы не был настолько уверен. Хотя, то, что уже смею ощущать со своего места, вполне привычно. Просто несколько луж застоявшейся...

Не знаю, как это можно назвать и как оно вообще должно называться. Все, что могу — только чувствовать. Мерная пульсация, с каждым ударом накатывающаяся волнами. Ритм и теплота всякий раз разные, это да. А когда они касаются кожи и того, что под ней, временами бывает не особо-то и приятно. Но это как с любой едой: вкус можно простить, если получается главное. Насытиться.

Правда, то, чего ждут сейчас от меня обе женщины, прежде всего прочего потребует...

— Меня смотрели многие лекари. Лучшие из тех, кого знает Юг.

— Лекари! С их настойками и притираниями, иглами и лезвиями. Иногда они помогают. Но в делах жизни и смерти разве может кто-то сравниться с некромантом?

Она редко когда произносит это слово. А наедине и вовсе ни разу меня так не называла. Наверное, старается произвести особое впечатление. Хотя могла бы и по простому. Труповод — большего я не заслуживаю.

— Мне известно, что декретом провинчеро это богопротивное создание дозволено пользовать по его назначению. Однако то, что вы предлагаете...

— Ваша воля, принимать это предложение или нет. Мы можем забыть об этом разговоре. Повеселим публику назначенным спектаклем и отправимся восвояси, каждый к своим радостям. И болям.

Я-то думал, что синьора обожает насмехаться лишь надо мной. Оказывается, ей сойдет кто угодно.

Хотя, виллера уже не бьется в ее паутине. Так, из последних сил и чего-то вроде той же гордости, подрагивает крыльями, но уже сдалась. И сама лучше других понимает это.

— Делайте то, что обещали.

— Вот так бы сразу! Потеряли столько времени зря... А впрочем, ваше время уж всяко дороже моего.

Шаги. Шорохи. Плеск воды. Звон металла по стеклу.

— Выпейте.

— Что это?

— То, что поможет вам успокоиться.

— Вы хотите меня...

— Хочу подарить вам несколько минут спокойного сна, и только.

— Я должна в это поверить?

— Боже святый, синьора! Никаких долгов. Все лишь для вашего удобства.

— В этой склянке может быть все, что угодно.

— Конечно, может.

Голос синьоры опасно понизился. Обычно после таких тонов мне здорово прилетает. Но это что касается меня: виллере-то вряд ли грозят побои. Хотя, способы причинить боль бывают разные, и та, что в сане зовется Сестрой смирения, хорошо знает многие из них.

— Видите знак на крышке? Конечно, он не сравнится красотой и знатностью с тем, что выбит над воротами виллы, но это — мое имя. Имя, которое я берегу так же, как и вы свое.

Прошлась по комнате, наверное, нарочно отдаляясь от того места, где оставила снотворное.

— Слуги предупреждены. Если через час я не...

— Столько времени и не понадобится. Пейте уже! Или боль отступила и вы передумали?

Еще шаги. Другие. Неравновесные. Ближе. Совсем близко. И с каждым из них ощущения становятся все сильнее.

Да, теперь я точно знаю, где прячется боль виллеры. И она хоть довольно протяженна, но неглубока. Наверное, если скатать в комок, легко уместится в кулаке.

— У вашего зелья вообще должен быть вку...

Она оседала медленно, так, что можно было бы успеть подхватить. И я было дернулся, но смешок синьоры убил этот порыв.

— Готов пожалеть всех и каждого, да?

— Синьора...

А если бы она, ко всем своим недугам, еще и голову бы разбила?

— Не переживай. Я подставила ногу. Если виллера и ушиблась, то совсем немного. С парочкой синяков ты уж точно справишься.

Вдобавок к прочему? Не многовато ли за один раз? Хотя, нырять все равно придется, а там уж без разницы, какой омут раскачивать.

— И чего ты ждешь? Занимайся!

Наверное, на кровати было бы удобнее. Или хотя бы на столе. Ерзать коленями по полу не очень-то уютно. К тому же...

— Синьора...

— Что еще?

— Она... Ее... Мне нужно...

— Ах ты, маленький гадкий проказник!

Это не проказы. Это... Почти необходимость. Как голод или жажда.

Раньше мне бы и в голову никогда не пришло, что можно изголодаться по такой простой вещи, как прикосновения. До того, как меня их лишили. И больнее всего было пытаться понять, почему. Из страха или из брезгливости? Зато одно я для себя понял совершенно точно.

Если кто-то когда-нибудь по собственной воле подарит мне тепло хотя бы своей руки, я...

- Посторонись чуть. Да уж, самому тебе тут не справиться. В следующий раз надо будет сразу сказать, чтобы раздевались.

Наверное, виллера была не в самом своем парадном платье, потому что синьора справилась в считанные минуты. Правда, мне все же показалось, что слышу треск ниток.

— Она вся твоя! И знаешь ли... Недурна. Очень недурна для своих лет.

В такие моменты я всегда радовался, что мое смущение надежно скрыто от зрителей.

— Синьора?

— Да сколько ж можно?

Я поднял запястья, звякнув цепью.

— Вы не могли бы...

— Нет.

— Чтобы все получилось наверняка, мне нужны...

— Даже не проси. И потом...

Она наклонилась надо мной, мурлыча почти ласково:

— Не нужно, чтобы наверняка. Пусть со временем боль возвращается. Так будет только лучше. Для тебя в первую очередь.

Да. Я же буду необходим. Снова, и снова, и снова. Но почему эти мысли не греют душу? Ведь должны же, а?

Наверное, потому что так стану полным отражением синьоры. Дарить надежду, а потом отодвигать прочь и заставлять тянуться за ней? Ну уж нет. Это слишком гадко. Хотя бы потому, что здесь и сейчас я могу помочь. И помогу. Побои все равно будут, так что...

В первый миг кожа виллеры показалась мне почти раскаленной. Наверное, потому что кровь в пальцах совсем застоялась без дела.

Никакая разминка от этого не спасала. Я мог сколько угодно сжимать и разжимать кулаки, но пока приказ не шел прямо от сердца, плоть не хотела просыпаться. За нож бы схватился — и пореза не почувствовал. Не самое замечательное свойство, конечно. Скорее уж, вредное и опасное. Все меняло только тепло живого тела.

— Долго еще будешь думать? Смотри, у нас на все про все уже меньше часа.

Голос синьоры звучал тягуче и вязко, как будто слова не взлетали в воздух, а лениво текли. И теряли сейчас для меня всякий смысл, потому что...

Я переставал быть.

*********************************************************************

*********************************************************************

Глава 3

Когда это случилось впервые, на робком глотке из последних сил, мне было пронзительно страшно. Я не понимал, что делаю и как это вообще получается, но знал: если упущу эту кроху чужого тепла, другого шанса не будет еще очень долго.

В те дни меня редко баловали человеческим обществом. Даже к дверям камеры не подходили без особой надобности. Разве что, взглянуть, жив ли я. И еды почти не давали. Правда, тогда я не особо-то мог есть: через горло удавалось проходить только воде, и то понемногу. Чаще удавалось лишь набрать ее в рот, чтобы почти тут же выплюнуть.

Но есть-то как раз и не хотелось. Даже думать о еде. Наверное, потому что мой мир начал меняться.

Вернее, менялся я сам, но осознавать это было страшновато. Только когда странный голод стал совсем уж невыносим, пришлось признать себя чудовищем.

Если человек теряет что-то из своих природных чувств, другие вроде становятся сильнее и ярче. Должны становиться. В аптекарской лавке дяди изредка появлялись такие посетители. И мне всегда было удивительно наблюдать за теми же слепцами, ощущающими пространство едва ли не лучше зрячих. Но когда мои собственные глаза перестали видеть свет...

Я ждал замену этой темноте. Долго. Очень долго. Сначала обычную, человеческую. Потом уже хоть какую-нибудь. И дождался, на свою голову.

Ощущения и впрямь усилились, вот только слишком уж причудливо и мерзостно. Все безжизненное таковым и оставалось под моими пальцами. Иногда я даже не мог понять, чего именно касаюсь. Зато любая живая плоть стала похожа на котел с дымящейся похлебкой, источающей во все стороны... Нет, не ароматы. Язычки. Струи. Волны тепла.

Поначалу было просто больно. Так, что перехватывало дыхание. Но в тот день я дышал совсем медленно, и то, что просочилось сквозь дверь — то ли от стражника, совершающего обход, то ли от случайного служки, попало в меня точно на вдохе. И затопило целиком.

Первый миг был совершенно ужасным. Как будто тонешь в той же реке, захлебываясь, и не можешь вытолкнуть из себя ни капли воды. А потом за первой волной пришла вторая. И третья, задавая моему сердцу новый ритм.

Чужой. Бесцеремонный. Сминающий и подчиняющий. Наверное, если бы у меня тогда достало сил бороться... Но сил не было. Никаких. Все, что я мог сделать — подчиниться. Принять. Смириться и ждать, чем все это закончится. Пусть даже моей скорой смертью.

Вот только смерти как раз и не случилось. Тепло, накрывшее меня с головой, отпечаталось в каждом уголке тела и схлынуло, едва невидимый мне человек ушел от двери камеры чуть подальше. А я даже смог пошевелиться. Да что там! Смог сесть и поднять голову, что многие дни было совершенно недостижимым.

Был восторг. Много-много восторга. Только гораздо позже стало понятно: по собственному желанию я умереть не смогу. Не позволит то, что оказалось сильнее сознания, сильнее воли. Правда, тем самым продлевается и все остальное, начиная с тоски.

- По... то... ро...

Виллера дышала ровно и медленно. Так нежно, что пускать в себя этот ритм было почти наслаждением. И сердце само собой подхватило такты чужого танца.

Хотя это лишь первый шаг. Первое па. А вести все же должен я.

Сначала наваливается тяжесть. Совсем ненадолго, пара вдохов, не более, их нужно всего лишь пережить. А потом границы мира раздвигаются.

У меня уже не одно только собственное тело в распоряжении, а целых два. И подвластное мне тепло тоже удваивается. Его силы хватает даже, чтобы уловить присутствие других людей. Причем очень даже поодаль: слуги все же не решились подслушивать под дверьми. Но сейчас мне нет до них дела. Мое дело — прямо передо мной.

Там, где прячется недуг, ощущается покой. Тот, что чуточку сродни мертвому. Но его гуща не настолько плотная, и чтобы раскачать этот омут, требуется совсем немного усилий. Гораздо занятнее другое. То, как именно он ощущается.

Совсем не похоже на обычную застывающую плоть. Скорее, это нечто, извне попавшее в тело. Как та же пища. Пока телесные соки не растворят ее в себе, будет похожа на камешки, нарушающие течение воды.

Виллера что-то съела? Нет, вряд ли. По крайней мере, трапеза если и была, то слишком давно, чтобы ее остатки так хорошо сохранились. Но там, где эти островки мешают природному течению...

Настоящего омертвения пока нет. Только глубокий сон. Глубокий, очень болезненный, и все же от него можно очнуться. Пока еще можно.

Без наручников было бы удобнее, конечно. И быстрее. Пустить волны пульса друг навстречу другу, и дело сделано. А так приходится ползком пробираться через все лужи и омуты. Правда, истинное мучение совсем не в этом. Разорвать связь и снова остаться одному — вот что окажется по-настоящему больно. И наверное, каждый раз решаться на это будет так же трудно, как впервые. Если же оставить все, как есть сейчас...

Иногда я об этом думал. Так, мельком. Осторожно и опасливо. И пока ничего внятного не придумывалось.

— Все готово, синьора.

— Надо же, управился! А в коридоре пока тихо. Значит, час еще не вышел. Смекаешь, к чему я?

— Синьора?

— Не хочешь полакомиться? Такому мальчишке, как ты, и пары минут хватит, успеешь!

Когда она так говорит, хочется разучиться слышать.

— Я...

— Следующий недужный может оказаться много старше. И совсем не женщиной.

— Синьора...

Она не поймет, даже если попробовать объяснить. В лучшем случае, придумает еще один повод для насмешек. Но я и правда... Не стану. Сейчас это все равно, что надругаться над самим собой. А еще...

Дети похоже веселились, помню. Лепили из речного песка всякие фигурки, а потом рушили их, чтобы начать заново. Вот только получится ли так с телом человеческим?

— Ладно, не хочешь, не надо. Тогда буди ее.

Сказать? Промолчать? Для меня нет особой разницы, но наверное, жертва должна знать. А уж синьора точно не сможет удержаться от соблазна всеведения.

— Этот недуг... Он...

— Что ты там мямлишь?

— Виллера не заболела. Ее...

Произнести это вслух оказалось непросто. Я был совершенно уверен в своих ощущениях, но следом возникали вопросы, и возможные ответы на них мне совсем не нравились.

- Ее отравили.

Задумчивая тишина провисела в комнате недолго.

— Как мило. Жаль, что совсем неудивительно. Буди! Посмотрим, что у тебя вышло на этот раз.

Еще один удар сердца, и мы расстаемся. Возвращаемся каждый к биению своего сердца. Одинаково сотрясаемся, хватаем ртом воздух. Едва успеваю отодвинуться, пряча ладони в складках рясы и опуская голову пониже.

— М-м-м...

Еще пара мгновений, и проснется окончательно. И вряд ли будет довольна своим видом. Отползти подальше?

— Что со мной делали?

Шорох. Шуршание. Движение совсем рядом.

— Мое платье...

— Лучше спросите, что сделали. Спросите у своего тела.

Пауза. Дыхание. Частое-частое.

— Боль... Ее больше нет.

— Как и было обещано.

Синьора равнодушна, и даже не притворяется. Ей плевать на чудо исцеления, особенно исполненное моими руками. Плевать на человека, который только что избавился от страданий. Все это тлен. Прах под ногами. Лишь ступень лестницы, ведущей... А куда, в самом деле? Чего можно добиться такими способами?

Наверное, денег: бедняков синьора Сильвия уж точно лечить не собирается. Но скорее всего, ей нужно иное. Влияние. Власть. Чтобы по ее слову скакал и прыгал не единственный жалкий урод, а десятки, сотни, тысячи послушных болванчиков.

— Ваши услуги... Весьма полезны. Но я все еще не знаю, чего вы хотите взамен.

— Всего лишь слова. Несколько слов из ваших уст в уши тех, кто достоит это услышать. Вы же понимаете: чудеса — товар штучный.

— Особенно когда чудотворец всего один.

Должно быть, в этот момент синьора едва удержала лицо. А я невольно улыбнулся, благо под капюшоном, натянутым почти до подбородка, ничего не разглядеть, если даже очень пытаться.

Они достойны друг друга. Виллера быстро поняла, в чем суть происходящего, и при случае...

— Вы еще не все увидели.

— Полагаю, то, что осталось, окажется не менее... поразительным.

Помолчали, видимо, меряя друг друга взглядами. Потом раздался затейливый стук по двери.

Вдох. Другой. Третий. Торопливые шаги и шорохи, шелест створок.

— Вас позовут, как только все будет готово.

Ушла. Но часть свиты явно осталась у порога. Правда, меня это не спасло: едва дверь притворили, трость ткнулась в спину, заставляя склониться почти до пола.

— Поспешные выводы ведут к погибели.

К чему это она? К моим словам про яд, что ли? Но тут я уверен. Сказать, как именно он сделан и из каких материалов вряд ли смогу, зато сама сущность...

— Синьора?

— Надумал сменить хозяйку, гаденыш?

Вот о чем речь! Да даже добраться до такой мысли не успел. Только-только начал. Но если судить бесстрастно, при подобном раскладе моя жизнь, возможно... Или все же не очень?

— Святое писание учит нас, что страдания тела служат совершенствованию души. Но кто сказал, что душа от них становится лучше?

Про писание ей виднее, конечно. Я его не читал, пока вообще мог это делать. Да и не слушал особо. В детстве дни месс казались просто праздниками, когда все надевали лучшее и собирались вместе. А потом уже больше глазелось на соседских девчонок, особенно тех красоток, которым разрешали выходить из дома только по особым случаям.

- Ты не знаешь, как виллера прожила свои годы. И я не знаю. Но она до сих пор жива, значит, умеет показывать клыки и выпускать когти. А ты?

Цепь звякнула, приподнялась с пола, уменьшая тяжесть железа на моих руках, и... Захлестнулась под подбородком.

Давненько синьора так не развлекалась. В подвалах при магистрате находила другие забавы. Может, потому, что там моя шея ничем не была прикрыта, и звенья грозили прорвать кожу. А сейчас от этого берегут складки капюшона. Вот только давит-то все равно сильно.

— Думаешь, я — исчадие ада?

Ну как к такому можно быть готовым? Тем паче, готовым всегда? Хотя в следующий раз буду держать руки поближе к голове. На всякий случай. Попробую постараться. А сейчас под стальную петлю и пальца не просунуть.

К тому же, убивать меня не собираются. Уж точно не сегодня. Может, теперь уже и вовсе никогда. Правда, это значит, что боли добавится. И тем больше, чем больше я буду трепыхаться.

— Поверь, мне далеко до многих господ. Очень многих.

Верить не хочется, но ее голос звучит уж слишком искренне, что ли. Так, будто она разговаривает только с самой собой.

- А наивные порывы... Их можно пресечь раз и навсегда. Помнится, главные запреты касались глаз, но не языка. Да-да, конечно, про целость тела и членов там тоже говорилось. Но зачем резать целиком? Есть несколько мест... И внятно говорить ты не сможешь уже никогда.

А можно было все это... рассказывать... в другое... время? В ушах уже шумит так, что почти ничего не слышу. И глаза... Им... всегда темно... но сейчас...

Темнее...

Темного...

Петля на шее ослабевает. Цепь падает, скатываясь по спине.

— Хотя, если подумать... Нельзя, чтобы мертвецы перестали тебя понимать. Так что, возрадуйся! В рот к тебе никто не полезет. Найдутся другие способы приструнить.

Вот об этом я точно не хочу думать. Благо, есть заботы поближе. Например, горло, разодранное первым же вдохом. Хорошо бы, не до крови.

— Хочется пить, да?

Шаги, стук, плеск.

— Бокал — на столе. Дерзай.

А где здесь стол-то? Откуда шел звук? Со слухом все еще плохо, значит, придется искать, заодно веселя синьору своими шатаниями.

Ноги подкашиваются, руки трясутся. Она именно такого результата добивалась? Хочется верить, что все получилось почти случайно. От всплеска чувств. Раньше ведь меня не трогали перед работой. Потому что в решающий момент сил может не хватить, и тогда...

Синьора не должна это знать. И от меня точно не узнает. Только если додумается сама. Она, конечно, на всякое способна, смекалистая, но тут одни наблюдения вряд ли помогут.

С мертвецами выходит иначе, чем с людьми. В чем-то даже легче, потому что у поднятого тела всегда столько сил, сколько вложено, главное не переусердствовать. А если дать слабину, просто ничего не случится. К тому же, я вполне могу притвориться, что слишком устал во время лечения. С другой стороны, то, что говорилось насчет смены хозяина... Почти невозможно, но все же? Попробовать стоит. Если виллеру впечатлят мои умения, словечко ведь могут замолвить и за меня тоже.

У воды всегда не было вкуса или только сегодня пропал? А может, распробовать не получилось, потому что ее в бокале было слишком мало? Стараниями синьоры, конечно же.

В такие моменты... Нет, не когда она бьет или делает что похуже, а именно после всего. После того, как боль затихает и мысли становятся яснее. Вот тогда я почти с вожделением думаю о смерти. И не только своей. Особенно велико искушение тут же поднять покойницу и проверить, насколько хорошо я смогу поиграть с ней в куклы.

— Очухался?

Обещаю, что буду хорошим хозяином. Она ведь станет частью меня, моего личного мира. В чем-то даже сокровищем.

— Подашь голос или помочь?

— Можно...

— Что-что?

— Еще немного... воды.

Сейчас, когда она совсем близко, нападение могло бы получиться. Но что бы я стал делать дальше? Нет, пробовать слишком рано. Надо все обдумать.

— Хватит с тебя.

Снова поскупилась. Ну да ладно. Я ведь собирался глотать вовсе не воду. Мне сейчас не помешает капля уверенности, а этого добра в синьоре хоть отбавляй.

И все же, черпать ее тепло противно. Сколько ни пробовал, от раза к разу впечатление не меняется. То ли слишком густо, то ли слишком приторно. Причем ничуть не сладко, но если перестараешься, начинаешь потеть чем-то вроде настоящего сиропа, и рубаха надолго приклеивается к коже.

- Похоже, пора напомнить? Ты принадлежишь казне. Я лишь присматриваю. Чтобы заполучить тебя в частное владение, понадобится... Даже не знаю, что. Вывезти сюда получилось лишь благодаря снисхождению магистрата. Вслух, конечно, поминали болезнь, не позволяющую виллере покидать свои покои. Но было и щедрое пожертвование в казну. Смекаешь?

Меня не продадут. Потому что постоянный доход всегда полезнее однократной выручки. Что ж, буду иметь в виду.

- Зато если все пройдет в лучшем виде, нам предстоит еще много таких поездок. Посмотришь мир!

Заржала. Сколько лет уже она вот так смеется? Пять, а то и все шесть. И ей все еще не надоело.

— Уже не поджимаешь губы, как раньше? Жаль. Мне нравится, когда ты кривишься. И я знаю один верный способ, чтобы...

***

Собиралась она что-либо сделать или нет, я так и не узнал, потому что дверь распахнулась. По-прежнему без стука. Что ж, похоже, даже притворного почтения нам здесь не отсыпят. А кто по итогу будет виноват? То-то и оно.

— Вас ждут. Извольте следовать за мной.

Та же суровая тетка, что и в самом начале. Наверное, личная доверенная. Только тона ее голоса звучат натужно. Вот виллере совсем не приходилось напрягаться, чтобы парой слов прочертить непреодолимую границу между собой и всеми, кто не больше, чем прислуга.

— Что застыл? Толпа жаждет представления!

Что еще синьора обожает, так это дергать за цепь поперек ритму шагов. Приходится стараться двигаться чуточку быстрее, чем она, и внимательнее следить за за ощущениями, а это забирает слишком много сил. Хорошо хоть, идти пришлось недолго.

Большой была комната, где нас ждали, или не очень, не знаю. Но людей... Людей в ней явно собралось изрядно. Столько, что в первые мгновения я не мог вздохнуть. Все-таки, избыток, даже чего-то желанного, по-своему ничуть не лучше недостачи. С другой стороны, если мне вдруг понадобится взбодриться, все, что надо — под рукой.

— Вас ведь не смутит количество зрителей? - спросила виллера тоном, возражать которому, наверное, не рискнул бы никто.

Кроме синьоры, лениво парировавшей:

— Если оно не смущает вас.

Глава 4

Мое мнение, конечно, никто не учитывал. А мне почему-то вспомнился дедуля в поисках человеческого тепла. И оглушающий женский визг.

— Ее вынули из петли и сразу положили на холод.

Это... Нет, не плохо и не хорошо. Обычно. Для тех, у кого довольно места в погребах. А вот те, кто едой поступиться не может, покойников хоронят без промедления.

— Вам понадобится что-то для вашей работы?

- В следующий раз нужно будет обязательно придумать, - пробормотала синьора в мою сторону.

Ну да. Зажечь свечи, повонять горелой травой, рассыпать блестки... С нее станется. Но я этого не увижу, а значит, краснеть не придется.

— Когда тело в годном состоянии, некроманту достаточно собственных сил.

А как прозвучало-то... Снисходительно и всезнающе.

Ну, скажем, про годность судить буду все же я. Когда мне позволят заняться делом.

— Прежде чем мы начнем... Вы желаете получить ответы, верно? Тогда расскажите, что хотите узнать. Потому что спрашивать будете не вы.

Синьора могла бы проделать все это еще там, наедине с виллерой. Расспросить, предупредить. Если бы чтила чужую боль. И если бы прием был более благостный, наверное. А я бы подумал, как обойти опасные подробности. Хотя... Здесь собрали кучу домашней прислуги. Может, и вовсе всю. Зачем? Или виллера и впрямь достаточно смела, чтобы принять любой исход допроса, или...

— При жизни она была моей личной служанкой. Верной и преданной. Безупречной, как я полагала.

И снова ни тени чувства в голосе. Возможно, все слезы уже давно выплаканы, но больше похоже на то, что им неоткуда было взяться.

— Она служила мне многие годы. И должна была прослужить еще столько же. Если бы не наложила на себя руки.

Может, потому и удавилась? Устала стыть в этом равнодушии?

— Я хочу знать, по какой причине это произошло.

Что ж, цель ясна. Осталось до нее добраться.

— Полагаю, теперь вы можете начинать?

— Со всем почтением и усердием.

Синьора дернула цепь, подтаскивая меня к месту работы, и я наконец-то почувствовал мертвеца.

Они ведь тоже пульсируют. Иначе, чем живые, но столь же явно. Только эта похлебка пыхает не наружу, а внутрь. И если оказаться поближе, тоже можно ощутить ручейки, но не несущие, а забирающие тепло. Твое собственное.

В первый раз я почти не заметил этого. Наверное, вино помешало. Раскочегарило тело так, что можно было быть беззаботно щедрым. На второй-третьей пробе от страха и боли я мало что соображал, просто старался сделать то, что приказали. Распробовал все уже потом.

Это может пугать. И пугает. Чувствовать, как твое тепло не просто уходит прочь, а еще и вязнет в чем-то, что даже не пощупать руками — жутковато. Но чем больше таких нитей протягивается между тобой и мертвым телом, тем покойнее становится. Потому что всколыхнуть этот омут можешь только ты сам. По своему желанию, по своей воле.

Это непросто. Как раскачивать качели. Первые усилия кажутся почти бесполезными. Главное, не останавливаться и держать ритм. Достаточно медленный, чтобы не нагружать собственное сердце. И достаточно упрямый, чтобы добраться до самого донышка этого дырявого котла.

Наверное, довольно было бы просто заставить мертвеца заговорить, но синьоре ведь нужен успех. Самые полные впечатления. И если она не получит желаемого...

Занятно было бы еще, наверное, раздеть покойницу сейчас, у всех на виду. Да и мне так попроще нащупать самое податливое местечко. А оно, надо сказать, может находиться совершенно где угодно. Хотя... Нет, не нужно. Ее же заморозили почти сразу после смерти, при удушении прорех в теле обычно не бывает, так что, можно заходить с любого бока. А проще всего — взять за руку.

Не знаю, насколько груба или мягка ее ладонь: мои пальцы чувствуют сейчас не форму, а содержание. Смертный покой. И даже становится немного стыдно за то, что я собираюсь в него вмешаться.

Но я совсем чуть-чуть, совсем ненадолго. А потом все верну обратно, милая, ты даже ничего не...

— Кто...

Тот еще голосок будет. Свистящий и хриплый, как у чахоточного. С другой стороны, случаются висельники, с которыми просто так и вовсе не поговоришь.

— Что...

Когда они возвращаются, им неуютно. Наверное, потому что не могут управлять своим телом, как привыкли. Кто-то пугается, кто-то злится, кто-то скулит. Кто-то пробует пересилить чужую волю, и это самое худшее, что может случиться. Тогда приходится слишком резко рвать нити, иначе... Может, однажды я осмелею настолько, чтобы не торопиться с этим, и приму вызов, а не позорно сбегу. Или отчаюсь, что намного вероятнее.

— Прости, что разбудил тебя, милая.

Наверное, с покойниками нет смысла быть добрыми, тем более, ласковыми. Но мне хочется верить, что они слышат мои чувства. Вряд ли теперь уже понимают, и все-таки.

- Я... не спала... Я...

Иногда больше часа уходит на такие всхлипы и стоны. Метания духа или что-то вроде того. Ну не душу же я возвращаю в тело, в самом деле. Такое под силу только Господу. С другой стороны, души грешников и тех же самоубийц небо вроде бы не принимает в свои объятия, как любит упоминать синьора всякий раз на посмертных дознаниях. Значит, вполне возможно, что...

- Умерла.

Ее губы это почти прошептали, но совсем уже твердо. Осознала себя, значит. Теперь можно и поговорить.

— Да, милая, это смертный сон.

Она вздрагивает с каждым ударом моего сердца. Но поднимать пока рано. Если вообще получится. Заледеневшая кровь легко рвет сосуды, это я уже проходил. А потом кожа не выдерживает и лопается. Тут главное, поймать момент и отойти подальше.

— Ты... разбудил...

— Да, милая.

— Ты... говоришь... Только... ты?

Они и впрямь не слышат других голосов. Проверял. Наверное, потому, что их возвращенное пространство замкнуто на мне. Я пробовал предлагать синьоре тоже подержаться за руку трупа. Да хотя бы просто коснуться ненадолго. Но как бы она ни желала властвовать, не согласилась. И строго запретила говорить об этом с другими.

— Только я.

— Но здесь есть еще кто-то? Я... слышу... тепло...

О да, слышишь. Чуешь получше собаки. Потому что собственное тепло утекает прочь через десятки или даже сотни воронок, ведущих... Не знаю, куда. Но по ту сторону просто обязано что-то быть.

— Я не вижу... Почему я не вижу?

Мне б откуда это знать? Я ведь тоже. Не вижу.

— Не волнуйся, милая. Тебе никто не причинит зла.

— Зло... Зло. Я... Я сделала что-то ужасное? Я что-то сделала. Я помню. Я...

Чаще всего их даже не приходится спрашивать. Норовят рассказать сами. Правда, по большей части всякую ерунду.

— Он был так любезен... Так... обходителен...

Вот-вот. Только мешать все равно не стану. Пусть говорит, что захочет. Ведь в кои-то веки ее будут слушать.

— Не благородный, нет... Книжник. Мягкий такой, ласковый... И смотрел... Как он смотрел...

Неужели это было самым важным в ее жизни? А впрочем... Представить бы, что на меня смотрят не со страхом или отвращением, а потому, что хотят смотреть.

Нет, не получается.

— Говорил так сладко...

И такое представить не могу. Синьора иногда льет патоку, конечно, но яда там всегда заведомо больше, чем сладости.

— За руку брал...

Цепь звякнула, а следом над моим ухом раздался шепот:

— Займись уже делом!

Займусь. Обязательно. Но если дать мертвецу, вернее, духу, вернувшемуся в тело, выговориться, спрашивать проще. Что-то вроде размена получается: сначала я тебя послушаю, потом ты — меня.

— За руку... Совсем как... Ты?

Вот теперь она вздрогнула очень хорошо. Настоящей волной.

— Да, в точности так же!

Дернулась, вырывая ладонь из моих.

— Только ты молчишь, а он... Он...

Согрелась настолько, что может двигаться? Ой, и правда. Похоже, села.

— Он говорил... Много... Красиво...

Попыталась отодвинуться? Или просто качнулась?

— Так красиво, что все казалось сном...

Рассказ звучит обычно, даже скучновато. Что же ее напугало?

— А ведь и впрямь... Я спала...

Всхлипнула.

— Я хотела проснуться... Хотела, правда! Но не могла... Никак не могла...

Она это о своих чувствах, или тут что-то совсем иное?

- Я спала... Но я что-то... Делала? Да, иначе... Иначе зачем он хвалил свою... Свою куколку... Куколку?

Замолчала. А потом вдруг навалилась на меня всем телом, заодно цепляясь за рясу.

— Ты... Ты такой же, я чувствую... Помоги мне вспомнить! Я знаю, что это важно, я...

Она была мокрой, причем именно что насквозь. А струйки холодной воды или чего похуже из ее рта летели мне прямо в... Что ж, оказывается, и у железной маски есть свои преимущества.

— Помоги мне... Пожалуйста... Я должна...

Неоконченное дело. Неискупленная вина. Почему никогда не может быть по-другому? Почему нельзя умереть так, чтобы ни о чем не жалеть и ничего не хотеть?

— А ты можешь? Помочь?

Это уже синьора, снова над ухом. Весьма заинтересованная.

— Наверное... нет. Я ведь не знаю, о чем речь.

— Зато я, кажется, знаю. Она ведь потому и удавилась? Спроси!

Ох. Для начала хорошо бы хоть чуть отдышаться. Не каждый день тебя обнимают покойники. Хотя...

Как странно. Ощущения совсем иные, чем от прикосновений к живому телу, но в них есть кое-что другое. Возможно, даже более важное.

Доверие. Да, вынужденное, потому что мир призванного духа сосредоточен на мне. Но оно тоже согревает. Жаль, что я и впрямь ничем не могу помочь. Или все же могу?

— Скажи, милая, почему ты умерла?

— Я... Я не понимала... Но я чувствовала... Что-то дурное... Внутри...

Ей не могло быть больно. Телесно уж точно. И все же она содрогалась на каждом слове.

— Эти сны... Они... Я боялась их... Боялась их шепота...

А дрожь все крупнее и крупнее. Так тело скоро совсем разорвет.

- Они заставляли меня... Приказывали... Я пыталась... противиться... Правда! Я пыталась!

Хорошо, что мертвые не плачут, а то меня залило бы еще и слезами.

— Конечно, милая. Ты сделала все, что могла.

— Это было грехом, я знаю... Ужасным грехом... Но иначе...

— Ты убила себя?

— Да... Но хватило ли этого...

Успокоить ее нужно, прежде чем упокоить. Знать бы, как. Или я уже это знаю?

Она боялась сделать что-то плохое. Вопрос: для кого плохое? Наверное, все же не для себя. Вряд ли можно видеть благо в собственной смерти, если заботишься только о себе. Нет, тут другое. Личная служанка же.

— Хватило, милая. С твоей госпожой все хорошо. И она ничуть на тебя не сердится.

Вздрогнула еще раз и замерла, повисая на мне теперь уж точно мертвым грузом. Стихла навеки.

— Да, с госпожой все хорошо. Теперь, когда в ее теле больше нет яда.

Синьора должна была об этом заявить. Только я почему-то думал: выберет другое место и время. Без лишних ушей. И ртов, которые всколыхнули воздух вокруг неразборчивым шепотком.

— Яд? - переспросила виллера.

— Именно.

— Откуда вы это узнали?

— Все оттуда же. Я ведь уже говорила: в делах жизни и смерти никто не может сравниться с некромантом.

Кажется, вновь повисшая тишина, и без того гробовая, стала еще мертвее.

— Яд, стало быть...

Шорох. Шелест. Шаги совсем рядом.

— Моя бедная Нана. Ты была верна мне до последнего мгновения. До самой смерти и даже после нее.

Тепло. Теперь уже здоровое, ровное. Что ж, я неплохо поработал. Не так, как желала синьора, но самому точно нравится. Еще бы кто-нибудь помог мне высвободиться из объятий покойницы, а не складывал сверху вдовесок свою руку.

— Моя бедная...

— Ты на чужое-то не зарься.

Голова служанки лежала у меня на плече, поэтому проскрежетало прямо в ухо. Зато после дышать сразу стало легче. Потому что мертвое тело вдруг взяло и самостоятельно сдвинулось с места.

— Не ты поднимала, не тебе лапать.

Такого просто не могло быть. Дух ушел, я это точно почувствовал. Неужели, в еще не затихшее до конца тело смогло пробраться еще что-то? Вот так, без приглашения?

— Разве представление не окончено? - холодно спросила виллера.

— Представляй, что хочешь, - разрешила покойница. - Только не зуди.

— Сестра Сильвия, вы не думаете, что все это зашло дальше, чем следовало? Угомоните своего пса и его... новоявленную подружку.

А оно, к тому же, слышит и ощущает не одного только меня. Как такое вообще возможно?

— Пса, говоришь? - Холодные мокрые пальцы скользнули по моей щеке и больно схватили за подбородок. - Ну да, ну да... На цепи и в наморднике... Иначе и не назвать.

— Сестра!

- Убери ее, - прошипела синьора, для пущей убедительности ткнув тростью мне в спину. - Немедленно.

- Да уберет, уберет, куда ж денется? - хохотнул мертвый рот мне прямо в губы. - Только к чему торопиться? Вы спрашивали о прошлом, а это так скучно, когда есть еще и будущее! Кто хочет узнать свое? Признавайтесь!

Пальцы разжались. Труп плюхнулся ступнями на пол и прошелся туда и обратно мимо меня, явно подволакивая ногу.

— Досточтимая госпожа, быть может? Извольте, и я поведаю вам о вашей смерти. Когда, где, по чьей вине и как сильно вы будете мучиться, призывая последний миг.

Оно все еще не отмерзло окончательно, значит, недолго продержится стоя. А вот болтать вряд ли перестанет так быстро.

— А вы, смиренная сестрица? Полюбопытствуете? Или предпочитаете истинному знанию блаженные заблуждения?

— Убери ее!

Наконечник трости вдавился между позвонками еще сильнее, подталкивая навстречу самовольно поднявшемуся мертвецу. Который снова перевел внимание на меня.

- А ты сам? Хочешь знать? Хоть что-нибудь?

Еще как хочу. Но вокруг слишком много ушей. Может, как-нибудь позже? В другое время. В другом теле. Когда буду готов узнать. А сейчас пора отдыхать. И не только мне.

— Эти добрые люди не станут тебя слушать. Уходи.

— Добрые люди? Добрые люди! Ха! Видел бы ты их лица... Но ты не можешь. И не сможешь. Никогда!

Сердце ударилось о ребра и остановилось.

Мертвецы не лгут. Незачем потому что. Отмалчиваться, да, могут. Иные вовсе норовили не проронить ни слова. Но когда отвечали, говорили лишь правду. А это значит...

Не смогу видеть? Потому что железо останется на моей голове до самой смерти? Или потому, что мои глаза уже и так ни на что не способны?

— Убери ее!

А я что делаю? Оно самое. Убираю. И умираю. Благо, сейчас невероятно просто проделать именно такую штуку. Потому что какая-то часть меня с этой минуты по-настоящему мертва.

Думал, что будет больнее. Что надежды станут упираться, цепляться за сознание, раздирая душу. Но они словно ждали этого момента, чтобы развеяться. И даже праха не оставили.

— Мастеру не понравилась его игрушка?

Оно снова навалилось на меня. Тело. Мертвое, но... Живчик тот еще, даже удивительно.

— Сломаешь свою куклу, как прежде? Как всегда?

Обычно в голосах, которыми разговаривают мертвецы, эмоций не сыщешь. Хотя, если как следует разогреть связки... Жаль, что попробовать не получается, вечно торопят, то с одним, то с другим. А уж со служанкой, из всех видов смерти выбравшей удушение, и вовсе не должно было получиться ничего пристойного. Однако...

Наверное, мне это только показалось. Сожаление. Тоска. И кое-то еще. То, что у мертвого может быть только заемным.

Тепло. Но совершенно точно, не мое. Потому что нити уже натянулись до предела, и вот-вот оборвутся.

— Ты же помнишь, что я умею возвращаться? Мне пришлось этому научиться. Из-за тебя. Помнишь?

Если задуматься, этот способ упокоения, наверное, самый естественный. Правда, в самый первый раз думать мне было некогда и нечем. Заледенел от страха, когда вызванный дух не пожелал возвращаться в небытие. Не помню, что именно ему было нужно. А может, даже не успел выяснить: наверняка, торопили, как и сегодня. В итоге дух, на пожелание «идти с миром», взял и пошел. Причем совсем не мирно.

***********************************************************************************

Глава 5

Страшно все выглядело со стороны или не слишком, не знаю. Мне не сказали. Правда, с тех пор все дознания и прочие мелочи проводились за крепкой оградой. Во избежание. Странно, что синьора не предупредила об этом виллеру. Или наоборот, была не против чего-то подобного? Пугать так пугать, да?

Вот я тогда испугался сильно. Нет, не того, что мертвец доберется до кого-то из судейской свиты. Я побоялся, что меня накажут так, как частенько обещали. Запрут в одиночестве и тишине.

— Помнишь?

О да, и еще как! Тогда я подумал, что лучше уж мне умереть. И — умер. По крайней мере, ощущалось, что все внутри меня остановилось. А потом я почти услышал этот треск. Звук рвущихся нитей. На исходе которого мертвец плюхнулся на пол, уже точно безо всяких признаков жизни.

И конечно, после всего меня наказали. Исполосовали плетью всю спину.

— Вспомни... Хоть что-нибудь...

А теперь в этом голосе слышится надежда пополам с отчаянием, что совсем уж непонятно и неправильно. Бред какой-то. Или я брежу. От голода.

— Пожалуйста...

Тихо-тихо. Наверное, одними губами. Только для меня. Но я здесь не один. И не могу сказать ничего, кроме:

- Иди с миром.

Нити рождаются из переплетения живого тепла с его отражением, тем, что еще осталось в мертвом теле. Но текут эти ручьи только в одну сторону. Мне, при всем желании, нечего зачерпнуть у мертвеца, а тот... Тот всегда голоден. И бездонен. Он может только тянуть, зато тянуть превосходно. Сильно, напористо, не понимая последствий. Все, что нужно — остановить поток собственного тепла. Почти что умереть. Если бы еще... Если бы еще это не было так больно!

Когда я еще мог видеть, однажды я... Мне разрешили. Краешком глаза, ничем не выдавая своего присутствия. Разрешили взглянуть на роды. Там тоже была боль. И была нить. Конечно, мне не дано знать, что чувствует роженица, но по сути своей...

И все же, в ее боли и страданиях была хотя бы надежда. На живое и здоровое дитя. А мне дозволено отмучиться только трупом, и никак иначе.

— Пожа...

В этот раз тело не рухнуло. И потому, что не успело согреться, и потому, что опиралось на меня. А я, толком не понимая, зачем это делаю, помог ему опуститься на пол, нащупал лицо и провел пальцами по векам, прикрывая мертвые глаза.

— Спокойного сна.

Правда, желать такое было излишним: в однажды поднятое тело прежний дух уже не вернется. Не сможет. Помню, каким удивительным открытием это стало для дознавателей. И какой нагоняй они получили, когда упустили вот так возможность допросить важного свидетеля. Главное, что все, и я в том числе, впредь запомнили: спрашивай сразу, другого шанса не будет.

— Закончил?

Вот у кого голос легко может звучать на все лады! Сейчас — недовольно, зло и чуточку устало.

— Да, синьора.

— Она больше не... Не?

— Она упокоилась.

— Что ж... - голос синьоры чуть отдалился, видимо, повернулась в другую сторону. - Вы узнали то, что хотели?

— С избытком.

Стук каблуков, шорох, шелест.

— Представление оказалось весьма... любопытным. Правда, я рассчитывала получить ответы, а не новые вопросы, но... Ваши услуги заслуживают благодарности, сестра Сильвия.

- Мое служение — моя жизнь.

— О, какие чудесные слова! Их следовало бы высечь в камне. Но я предпочту другой материал.

Шаги. Должно быть, виллера вышла в центр той комнаты, где мы сейчас находились.

— Пора бы и всем вам решить, что для вас есть служение. Бедная Нана, омороченная или обманутая, нашла в себе силы остаться верной. Но кто-то другой... Она мертва уже более пяти дней. Если яд попадал в мою пищу из ее рук, за эти дни я должна была почувствовать... Что-то почувствовать. Но боль не меняла своей силы. Почему?

Пожалуй, синьора была права со своими недавними откровениями. Ей далеко до благородных господ в их... благородном гневе.

— Кто-то из вас знает ответ на этот вопрос. А кто-то и на другие вопросы. Сегодня буду спрашивать я. Но если не получу то, что мне нужно...

Какая хорошая пауза. За ней обязательно должно последовать нечто особенное.

— Вопросы начнет задавать он.

Признаться, я не сразу понял, о ком речь. Вот слуги оказались куда сообразительнее: выдохнули так, что меня чуть не продуло на этом сквозняке.

— А пока... Прошу покинуть мой дом, сестра. Вам следует отдохнуть после ваших трудов, а здесь какое-то время будет... слишком много суеты.

Вряд ли синьора допускала такой исход, но сделала вид, что смирилась:

— Как пожелаете.

— На тракте есть постоялый двор. Там вас примут безо всякой оплаты, как самую дорогую гостью. Об остальном поговорим завтра. И да! Можете воспользоваться моим экипажем. Ваш выглядит не слишком... достойным.

***

Ехать в карете одному оказалось не так и плохо. Никто не зудел над ухом, не соблазнял своим жаром на необдуманные действия. И не мешал думать. Если бы я, конечно, вообще собрался бы поскрипеть своими мозгами.

Хотя, стоило. После всего случившегося.

Бог с ним, с этим назойливым духом. Ушел, и славно. Правда, вроде намекал, что еще вернется? Что ж, буду ждать встречи. Он ведь что-то твердил о памяти, только неясно, чьей именно. Если я и впрямь забыл, то пусть напомнит. Или расскажет заново. Правда, главное он уже разболтал. То, от чего можно было бы взвыть, только смысла нет. Уже нет.

Не смогу видеть? Ха. Да уже и не хочу. Особенно вспоминая последние речи виллеры.

Скольких слуг она покалечит к утру? А сколько тел завтра разложат в той же комнате, у меня под ногами? Пусть кто-то из них и вправду виновен, но сейчас я, перебирая в памяти то, что слышал, не решился бы выносить приговоры. Очень может быть, что виллера с лихвой заслужила все то, что имеет. И после всего остается лишь один вопрос, который, к сожалению, некому задать.

На этом свете вообще есть хорошие люди?

— Вылезай, приехали!

Стражник, который правил каретой, не особо погонял лошадей, но все равно проделанный путь показался мне слишком коротким. Мысли едва начали укладываться одна с другой, а теперь снова норовили разбежаться по углам. Так поневоле задумаешься о том, чтобы начудить на колодки. Дней эдак на десять. Вот тогда времени и тишины для раздумий будет вдоволь.

Потому что мне кажется, я упускаю что-то очень важное. В рассказе Наны оно было. Важное и нужное.

— Шевелись!

Кому покомандовать — всегда найдется, да? Скажите спасибо, что вообще держусь на ногах. Заемное тепло — дело хорошее, но телу нужна и другая пища. А кормить меня никто не...

Ароматы еды ударили в нос и закрутили все, куда достали: от головы до живота. Ну да, постоялый двор же. Что на нем делают? Жрут и... И это тоже. А еще отдыхают, кто во что горазд. И может, мне достанется хоть капля здешнего гостеприимства? Но сначала протащат по всем углам, а заодно и ступеням. И почему было не расположиться внизу, на первом этаже?

— Ну наконец-то! - приветствовала мое появление синьора.

Сделала она это, как всегда, вовремя и удачно: от неожиданности я вздрогнул, качнулся и стукнулся-таки о дверной косяк.

— Иногда мне кажется, что тебя и бить не нужно. Сам быстрее покалечишься.

Значит ли это, что сегодня...

Цепь дернулась, толкая меня на умело подставленную подножку, а потом застыла, прижатая к полу весом одного из стражников.

Ну вот зачем так-то? Сказала бы, сам встал на колени. То есть, на четвереньки.

— Помнится, я тебе кое-что обещала.

Наконечник трости отправился в путешествие по моей спине, медленно обводя каждый позвонок, начиная с загривка. Высвободиться все равно не было никакой возможности, и я чуть подвигался, стараясь устроить руки и ноги поустойчивее.

— О, это что-то новое! Ты как будто сам просишь порки.

Какая же она... Во всем ухитряется найти повод для насмешки. Вроде давно пора перестать удивляться, и все равно почему-то становится больно. Каждый раз чуть меньше, чем в прошлый, но всегда колет и жжет, иногда в груди, иногда прямо под горлом.

— Или ты стал совсем послушным после тех самых слов? Так я сама могла тебе все это предсказать!

Трость остановилась. Полежала на моей спине и вдруг убралась.

— А знаешь... Сегодня у меня был один из лучших дней за последнее время. Тебя я поучу завтра. Или послезавтра. Все зависит от нынешней ночи на вилле!

Хохот, плеск, чмоканье.

— Чувствую, завтра придется много пить за упокой.

Пожалуй. Но это кому как. В смысле, пить-то, может, и ей, а вот упокой явно ляжет на мои плечи.

— Ну, что стоите? И вам можно. Только смотрите, чтобы по очереди, чтобы пока один тут, другой там. Или наоборот?

Забористое здесь подают вино, однако. Хотя, синьору получше всякого вина пьянят ее же собственные планы.

— Все, гуляйте! Этого только привяжите... Да хоть к тому же столу. Там ему самое место.

Цепь натянулась, протащила меня куда-то влево. Звякнул замок.

И за что мне такая милость? Хотя, нет. Не мне. Если бы оставили ночевать в карете, стражникам было бы больше заботы. А их тоже нужно иногда гладить по шерстке.

— Ешь.

Что-то глухо стукнулось об пол рядом со мной. Миска? Похоже. И в ней... Еда. Даже мясом пахнет.

— Хозяин сказал, что дает такую кашу своим собакам, и те не жалуются.

Кажется, я улыбнулся.

Синьора никогда не изменится и не изменит себе. Но может, это и хорошо? Нужно просто привыкнуть, тем более, выбора у меня все равно нет. К тому же, хороший хозяин собак ценит больше, чем собственных родственников, так что кормить отравой уж точно не станет.

— А мертвячки-то от тебя без ума... И зачем я только живых предлагала? Вот вернемся, подыщу тебе труп посвежее. Поднимать ты его будешь или так пользовать, сам выбирай. А я уж посмотрю!

Снова захохотала. Видимо над тем, как я чуть не подавился.

— Но ты сам виноват. Уж больно обходителен. Иногда даже смотреть завидно.

О чем это она? Что может быть завидного в том, чтобы к тебе прикасался кто-то уродливый? Или речь о том, чтобы вообще... Прикасаться?

Вот теперь кусок точно встал поперек горла.

Глупость какая-то. Но если подумать... Она же сестра. Монахиня. Правила у них какие-то есть особые. А уж чтобы поднять на такую, как она, руку или что похуже, даже думать запрещено. Если желаешь своей душе спасения, конечно.

С другой стороны, а кто ж не желает? И я бы не против. Вот только, если при жизни еще надеялся, до недавних пор, то после смерти мне уж точно ничего не светит. Богопротивное же ремесло. Презираемое. Ненавидимое. И при все том — охотно используемое.

— А что напоследок случилось с той служанкой? Ее душа ведь отлетела?

— Да, синьора.

— Зато место недолго пустовало. Кого ты притащил из адской бездны ей взамен?

Самому хотелось бы знать. Тот дух вел себя так, будто мы с ним давние знакомые. Но вот хорошие ли? Не уверен.

— Раньше у тебя так не получалось.

Раньше я даже не подозревал, что такое бывает.

— Но раз уж получилось...

Если этот тон к тому, о чем я думаю, дело плохо.

— Очень отдельная услуга. Только для избранных. А выбирать я умею, не сомневайся!

Вот-вот. Оно самое. Уже барыши считает.

— И не вздумай проболтаться!

А что, в молчании еще остался какой-то смысл? Сколько народу видело сегодня явление духа-предсказателя? Наверное, несколько десятков. Положим, к утру виллера слегка сократит их количество, а выживших запугает до смерти. Но она сама вряд ли что-то забудет.

— С благородной госпожой договоримся. Да и не с руки ей рассказывать обо всем направо и налево.

Ага. Иначе вскроется истинная причина, по которой меня притащили на виллу. И тут уж не знаю, какое знание окажется опаснее: о том, что виллера была отравлена, или о том, каким именно чудом исцелилась.

Кстати, о знаниях. Не помешало бы мне еще раз-другой поработать с отравлениями. Прочувствовать получше. Отличие от обычной телесной болезни вроде понятно. Но всегда ли ощущения таковы? И какой вообще был яд? Растительный? Животный? Минеральный? Нет, без практики тут явно не обойтись.

Заикнуться об этом? Могу поспорить, синьора с радостью ухватится за подобную идею. А что до испытуемых... Возьмут каких-нибудь узников, до их жизни и смерти никому ведь нет дела.

— А знаешь... Я даже жалею, что струсила. Надо было все же спросить про свою судьбу.

Наверное, ей не стоило бы пить столько вина. Не боится выболтать лишнее? Хотя... Она же не перед стражниками старается. Здесь ведь у нее лишь один слушатель. Надеется, что буду держать язык за зубами? Зря. Если спросят, молчать не стану. Нашелся бы еще тот, кто спросит...

— Уже все умял? Значит, не врал хозяин. Может, за добавкой послать?

Говоря по правде, это мой первый сытный ужин за много дней. Но как бы ни хотелось продолжить, обойдусь. С голодухи обжираться вредно. Проверял. Когда болел в детстве и долго толком не мог ничего есть, а потом... Нет, даже вспоминать неохота. Больно было и противно.

Так что, никаких добавок.

— Вы очень добры, синьора.

— Так послать или нет?

— Я наелся. Правда, наелся.

— Ну-ну... Только не попрошайничай после!

Можно подумать, мои просьбы вообще хоть кто-то слушает.

— Я уж точно наелась. Отменная еда на этом дворе. И отменное вино. Странно, что других постояльцев, кроме нас, нет.

Да неужели? А я-то думал, что это при моем появлении примолкли. Как оно обычно всегда и случается.

— Но так и к лучшему. Можно будет выспаться всласть. Хотя перины в господском доме были бы куда как мягче.

Кому как. Мне-то спать придется на полу. Безо всяких перин.

— А ты сиди тихо! Услышу хоть один звук...

Получить обещание очередной страшной кары я не успел, потому что звуки как раз прилетели, только совсем с другой стороны. Из коридора. Отчетливые шаги и весьма воодушевленный голос.

— Где, где эта великолепная госпожа? Я не прощу себя, если не смогу тотчас же выразить ей свое почтение!

Голос мужской. Звучный. Того тембра, который называют бархатным. Если и внешность голосу под стать, наверное, человек красивый.

— Да-да, любезный, я все понимаю! Разумеется, вашей госпоже требуется покой и отдых. Обещаю, что никоим образом не помешаю. Всего лишь взгляну и...

Он таки вошел. А стражник — нет. Остался там же, за дверью. Это показалось мне странным, но восторженный тетерев своим токованием путал все мысли. И похоже, не только мои.

— Синьор, по какому праву вы...

— Перед вашим величием у меня нет и не может быть никаких прав, несравненная! Я много слышал о женщине, поправшей чудовище, но в мире нет таких слов, что могли бы описать истинный свет вашего духа!

— Синьор...

— Я шел сюда, намеренный поклониться, но теперь, видя перед собой столь изысканный образец благочестия, могу молить лишь о том, чтобы упасть к вашим ногам!

— Это вовсе не...

— Позвольте мне хотя бы коснуться края ваших одежд, и память об этом я сохраню в самой глубине своего сердца!

Уж не знаю, к чему он упал или припал, но синьора вдруг взвизгнула:

— Вы... Вы меня укололи?

— Именно.

В одно мгновение его голос преобразился просто потрясающе. Глубина никуда не делась, но бархат словно сменился на грубо выделанную кожу.

— Уф-ф-ф... Теперь можно и передохнуть.

Прошелся по комнате. Уселся. Зазвенел посудой.

— Вы... Что... Что вы со мной сделали?

Синьора явно испугана. Но звуков ее движений не слышно. Ни единого. Она что, не может пошевелиться?

— Очаровал, разумеется. Вернее, зачаровал.

— Вы...

— Если коротко, то я — собрат этого бедняги по ремеслу. Только очень старший собрат.

Вот оно. Важное и нужное.

Похоже, Нана имела в виду именно его. Книжный человек, умеющий красиво говорить. А еще — мастерить кукол. Только не мертвых, а живых.

— Не... Некромант?

— Ты так смешно произносишь это слово... Оно настолько невкусное? А вот этот сыр — просто объедение! Выдержанный. Отменно заквашенный, и не на одном только сычуге. Когда ела, наверняка чувствовала легкую нотку аниса, не правда ли?

Глава 6

Ого, какие вкусности. А вот на мою кашу пряностей явно не хватило. Даже соли и той пожалели.

- Я добавляю его, чтобы оттенить горечь. Первая страта всегда получается горьковатой, к сожалению. И это чертовски неудобно. Зато вкус второй не имеет никакого значения. Не так ли, куколка?

— Я не...

— О, ты — да. С того самого момента, как проглотила первый кусочек и запила его вином.

Значит, в еде было что-то вроде яда. Точно так же он, наверное, травил и служанку. Правда, умерла она все же по иной причине.

— И я мог бы прийти гораздо позже. Скажем, месяц спустя. Первая страта сохраняет свою силу годами. Но она бессмысленна без применения второй. Той, что я ввел тебе в тело вместе с уколом.

Звучит хитро и сложно. Сначала он сделал одно зелье, потом другое. Первое скормил, второе вколол. А что в итоге?

— Тебе нравятся эти ощущения, куколка? Полная и совершеннейшая беспомощность. Почти как у того уродца под столом. Страшно?

Мне почему-то нет. Насчет синьоры сказать труднее. Но судя по судорожному дыханию, ее мало помалу пробирает.

К такому трудно будет пристроиться. Нужен ритм. Такты. Хоть бы она... Ну, не успокоилась, но немного замедлилась. Тогда я улучу момент и попробую что-нибудь сделать.

— Все твои чувства — обо мне. А очень скоро к ним присоединятся мысли. Мы будем едины, куколка. Едины навеки. И даже смерть не разлучит нас!

- См... Смерть?

- Ну разумеется!

Он еще чем-то пошуршал, постучал и позвенел. Вроде даже почавкал.

— Только в сказках чары рассеиваются, когда умирает тот, кто их создал. Но с тобой иной случай. С тобой, твоей свитой, здешним хозяином и его прислугой. Потому что это не просто нечто связующее. В каждом из вас теперь живет частичка меня. Живет, пока живу я, само собой. Но если чья-то воля или обстоятельства оборвут мою жизнь...

Помолчал. Пожевал. Запил.

— Тебе это не понять, куколка. А уродца, которым ты помыкаешь, учить ни к чему. Он хорош как раз своей простой и наивной природой. Большего не нужно. Впрочем...

Поднялся.

— Его ведь тоже покормили?

Молчание.

— Куколка моя, запомни: обычно я не задаю один вопрос дважды. Сделаю исключение только сейчас.

Я почти перестал дышать.

Нет, все это еще не страшно. Что мне грозит? Несколько кусков сыра и глоток вина, а потом безмятежная покорность чужой власти? Не так уж и плохо. Лучше, чем сейчас, уж точно. Как говорила Нана? Все равно, что спать. Только ее навязанные сны мучили, а мне в этой жизни беспокоиться не о чем и не о ком.

Но как же хочется поспорить с этими отравами! Получится или нет, не так уж и важно. Правда, если я один раз уже одолел его зелье, кто сказал, что нет шансов на второе?

— Итак, его покормили?

Синьора тоже задержала дыхание прежде, чем ответить, и я даже не понял, что именно услышал. Потому что готовился поймать первый же выдох.

— Да...

Есть! Теперь наши сердца бьются в одном ритме. Остается только сосредоточиться на ощущениях.

— Громче, куколка.

— Да-а-а!

— Вот и славно.

Двигался он тихо и плавно, почти не бередя воздух, но тепло тела прятать не умел. Скользкое и сырое, такое гадостное, что я еле усидел на месте, чтобы позволить игле вонзиться в шею.

— Теперь полный порядок.

А вот с моими мыслями теперь, можно сказать, полная беда. Потому что...

Синьора. Меня. Не выдала. Об этом было очень странно думать, а понимать и вовсе больно.

Конечно, она поступила так не из заботы о ближнем. Не желая помочь или спасти. Скорее, предполагала столкнуть двух чудовищ друг с другом. Но тогда получается, что...

Она — верит. Неважно, в мои настоящие силы или в собственные представления о них.

Надо же. А я сам? Верю?

Синьоре было чертовски трудно произнести то коротенькое слово. И кажется, знаю, почему.

Он давил, этот... мой собрат. Сжимал ее тело тисками того странного яда, о котором упомянул. Да и сейчас еще не отпустил до конца. Как это ему удается?

Чувствует тела так же, как и я? Вот уж точно нет. Иначе не спрашивал бы синьору о еде. Но управлять может. Причем сам ел то же самое, стало быть... Очень похоже на то, как было с виллерой. Только я-то снотворное не глотал, сам справлялся. А выходит, можно иначе. Можно настроиться искусственно. Задать изначально одинаковый ритм, не прилагая усилий.

Удобно, ничего не скажешь. И безотказно. Наверное. Как же он промахнулся со мной?

— Прекрасно ведь, правда? Никаких забот, никаких волнений. Всего и нужно, что ждать приказа.

Да, если научиться подбирать состав, пусть даже того же успокоительного, можно сберечь много сил. Правда, оно бы влияло и на мое тело, вмешиваясь в любые действия. И получилось бы что-то вроде попыток нащупать иголку через толстые перчатки... Черт! Тут выгадать не получается. Зато сейчас разбираться в том, чем нашпиговано тело синьоры, мне ничего не мешает. Ну, разве кроме зуда в том месте, куда укололи меня.

Первая страта, значит? Занятная штука. Ее очень нелегко почувствовать. Наверное, потому, что рассредоточена по всему телу, и слишком равномерно. Можно решить даже, что мои ощущения слегка притупились, скажем, после еды. Хотя, отчасти так и есть, будь неладен этот ужин! Когда я голоден, единение проходит куда как быстрее и проще. В этом смысле, оказывается, сытость заметно мешает делу.

А с другой стороны, сейчас, без нужды жадно глотать чужое тепло, я могу его смаковать. Каждый оттенок. Могу быть внимательным и осторожным.

Наверное, стоит на будущее запомнить последовательность. Разбираться в недуге удобнее на сытый желудок, а вот лечить — после, э... небольшого поста.

— С новыми куклами есть только одна досадная неловкость. Если хочешь, чтобы они сделали все, как надо, приходится присматривать, а это так утомительно. И ничуть не забавно.

Шаги. Скрип двери.

— А пока я занят, сидите тихо и смирно.

Что-то упало. Примерно в том месте, где должна была находиться синьора.

— Ай-яй-яй! Ушиблась? Ну ничего, дальше тебе падать уже некуда.

Хихикнул, вышел в коридор. Потом явно начал спускаться по лестнице, и где-то ступени на седьмой вышел за границы моих ощущений.

Хорошо. Теперь пора сосредоточиться всерьез.

С первой стратой я уже разобрался достаточно, чтобы понять: просто так ее из тела не выгонишь. То есть, можно, но качать надо сильно. Она же рассеяна до предела, похожа на пылинки пепла, припорошившие угли. Тут нужно кузнечными мехами раздувать все, от края до края, чтобы создать хорошую волну, а это вряд ли получится сделать быстро. Тем более, синьора тоже наелась досыта, и ее тепло слишком лениво откликается на мой пульс.

Да и нужно ли начинать с этого края? Кукольник же сказал: зелье может ждать годами. Значит, само по себе вреда телу оно не наносит. Только в сочетании со своей сестрицей, которая...

Сначала я думал, что это мне чудится. Так ведь бывает, когда в месте удара или пореза словно бы начинает биться собственный пульс. Но здесь... Ух ты! Так вот что он имел в виду. Его часть, в самом деле. Живая и живущая. Она-то и задает необходимый ритм.

Да, точно. В такт ему по пылинкам проходит волна, замещающая биение настоящего сердца, а вместе с ними уже пульсирует и остальная плоть. И это все еще словно бы жизнь, только жизнь уже взаймы.

Но что заставляет ложное сердце биться? Изначальная природа происхождения — лишь удобное свойство, которым надо уметь воспользоваться. Что же именно кукольник делает? И как?

Этот ритм... Похоже на движение маятника часов. Туда. Сюда. Почти как раскачанные...

Качели. Ну да. И я делаю примерно то же. Когда работаю с чужим телом через свое. Только мне или моей части не нужно находиться внутри, достаточно и простого прикосновения. Хотя, если подумать... Ручейки моего тепла сплетаются с теплом синьоры где-то между. Между нашими телами. В пустом пространстве. Но это не мешает мне чувствовать.

Он касался тела единожды. В момент укола. Этого должно было хватить только на первый толчок. А желвак у меня на шее пульсирует очень даже бодро, как будто его хорошенько расшевелили. Значит, расстояние — не помеха? И для меня, выходит, тоже?

В конце концов, ручей может быть и тонким, как ниточка. Правда, через такую связь качать другое тело целиком будет довольно трудно, придется тщательно подбирать ритм. И конечно, потребуется время. Но если количество плоти совсем крохотное...

Положим, кукольник достаточно долго пробыл рядом с нами, чтобы успеть завести этот часовой механизм. Вопрос, насколько хватит завода. Слова о смерти, одной на всех, ведь не были шуткой. Пока хозяин уделяет внимание своей кукле, все хорошо, часы идут. А если вдруг забудет?

Завод ведь все равно должен ослабевать. Просто обязан. Всякий раз, когда кукольник отдаляется от куклы. На этот счет наверняка есть какие-то правила, но мне трудно их сейчас представить. Может, когда сам попробую, разберусь. А пока хорошо бы сообразить, что можно сделать. И делать ли что-нибудь вообще.

На братскую взаимопомощь надежда даже не родилась. Укол решил все и сразу. Если я и понадоблюсь этому «собрату», то только в качестве послушной куклы, а такой жизни у меня уже вдоволь. Но и сбежать не могу.

Как долго мне удастся притворяться? А главное, есть ли в притворстве хоть какой-нибудь смысл? Не лучше ли сразу признаться, получить свою порцию яда и уснуть? А кукольник пусть делает, что захочет. Пусть строгает кукол направо и налево, тем более, что некоторые люди вполне заслуживают подобной участи после того, как сами поступали не лучше. Та же синьора, к примеру, вполне...

Чувство, которое вдруг кольнуло грудь, оказалось слишком удивительным, чтобы я сразу понял, о чем оно. А поняв, удивился еще больше.

Синьора ведь уже и до того была куклой. Моей. Может быть, не с самого начала, но к этому дню уже точно выстроила всю свою жизнь вокруг меня. И чем послушнее я себя вел, тем мягче становилась она. Не в смысле издевок, конечно. Но рамки стали гораздо шире. Податливее. Если раньше рисковал получить тростью наотмашь за любой проступок, даже за намек на него, то теперь во многих случаях все сводилось больше к обещаниям боли.

Уже одно то, что позволяла мне высыпаться, заставляет задуматься. С едой, опять же. Ну да, собачья, куда же без насмешек. Зато вполне съедобная и сытная. Потому что кое-кому стал ясно виден путь к успеху? И это тоже. Но не только оно одно.

Синьора перестала бояться.

Да, она вряд ли когда-либо вообще показывала свой страх людям, но я-то смотрю не глазами. И помню, как у нее замирало сердце во время первых моих осознанных опытов. Ей ведь надлежало оставаться рядом со мной, независимо от того, что происходит. И в случае чего результаты ошибок принимать тоже вместе.

Сегодня синьора даже не дрогнула при появлении настырного духа. Если бы обстоятельства позволяли, наверное, даже разрешила бы оставить его на подольше. И сразу заметно расслабилась, когда я подтвердил, что дух ушел.

Вряд ли это можно назвать доверием, тем более, верой. Но то, что мои действия, которые касаются работы, никак не оспариваются... Она что-то признала. То ли во мне, то ли насчет меня. И определила свое место. Подле.

А дальше потребовалось бы лишь время от времени делать небольшие уступки или подарки, подталкивая к нужному решению. Не к тому идеалу, который недостижим. Куда-то попроще и поскромнее. Например, можно было бы намекнуть об обучении. Конечно, лишь для того, чтобы лучше исполнять ее приказы! И глядишь...

Беда в том, что мне не позволено глядеть. И если с железом, сдавливающим голову, поделать ничего нельзя, то с тем наглецом, который осквернил мою куклу... Как там сказанул дух? Не зарься на чужое, братец.

Но что я могу сделать, чтобы оставить вора с носом?

Будь у меня свободны руки, даже думать бы долго не стал. Вырезал бы фальшивое сердце из плоти. Вот если бы оно совсем растеклось под кожей, стало чем-то вроде лужицы, пришлось бы трудно. Но желвак довольно хорошо прощупывается, по крайней мере, пока. Всего-то и надо, что острое лезвие... Черт. Цепь завязали так, что я с трудом могу положить ладони на пол, дотянуться до синьоры не стоит и мечтать. А сама она с места не сдвинется. И резать тоже не...

А если все же — да?

Правда, для этого нужна свобода, хотя бы немного. Хоть чуточку ослабить удавку, которую нацепил кукольник. А уж в том, что у синьоры хватит духа пустить себе кровь, можно даже не сомневаться. Но как этого добиться?

С желваком я ничего не сделаю. Он не связан с телом, не является его естественной частью. А пепла слишком много, чтобы...

Да. Его много. Но зачем мне добираться до самых окраин? Останутся уснувшие залежи? Ну и пусть. Это уже дело дней будущих. А вот если попробовать легонько почистить полянку вокруг желвака, что-то может получиться. Сдувать там пепел целиком, наверное, даже опасно: ритм оборвется, и кто знает, что случится с сердцем. Сможет ли оно заработать снова само, без чужой воли? Не уверен.

Правда, избавляться от пепла частями тоже будет непросто. И наверное, больно. Но это все, что могу придумать прямо сейчас.

— Синьора. Послушайте меня, пожалуйста.

За дверью и гораздо дальше нее тихо и холодно. Может, кукольник и вовсе где-то на дворе. Но вернуться он может в любой момент, так что...

— Прямо сейчас я не могу исправить то, что сделал этот человек. Вам придется сделать главное самой. Место укола... Не знаю, как вы его ощущаете, но там есть что-то вроде желвака. То, что введено под кожу. Это нужно будет вырезать.

Знать бы еще, что она меня слышит и, главное, понимает.

— Я попробую ослабить ваши путы. Возможно, будет... А, неважно! Выбора у нас нет.

Даже хорошо, что мне тоже сделали укол: не нужно подбирать ритм.

Вдох.

Выдох.

Кто бы мне раньше рассказал о подобном способе! Невероятно удобно же. Всего одно мгновение и — полная слаженность.

— И помните, синьора: вы должны дышать в том же самом ритме, который чувствуете. И сейчас, и потом. Все время. Точно в такт.

А теперь, пожалуй, наладим меха.

Выплескивать большее количество тепла, никак не меняя пульс, задачка еще та. Приходится играть дыханием. И это больно. Легкие начинает жечь, будто они и вправду раскаляются докрасна. Но именно этот жар — то, что надо. И когда ручейки огня вливаются в тело синьоры поблизости от желвака, пепел...

Надо же. Я думал, его просто отнесет чуть в сторонку, а он взял и истлел. Точно по ходу течения ручейков.

— Ты...

Мне это послышалось?

— Гаденыш...

Нет, точно. Ее голос.

— Моя нога...

Горячо, наверное. Ну ничего, сейчас жар уйдет. На три счета. Один. Два...

— Не сможешь ни лежать, ни сидеть, обещаю...

Интересно, а она вообще хоть немножечко испугалась? Послушать — так нет. Совсем.

— Помните, о чем я сказал, синьора? Вам нужно вырезать эту дрянь. Едва только выдастся удобный случай. И не забывайте все время дышать так же, как она бьется. Даже если будет очень больно. А пока...

Шаги. Где-то внизу.

— Вы будете чувствовать его приказы. Постарайтесь быть послушной.

- Я тебе это...

— Обязательно. Потом. Когда все получится.

Ступени заскрипели. Пора.

Остановить потоки и расплести струи я успел еще до того, как дверь отворилась. Но вошедший все равно какое-то время постоял у порога. Наверное, смотрел на своих кукол, проверяя, все ли осталось по-прежнему. А потом желвак на моей шее ощутимо вздрогнул, видимо, получая свежий пинок.

— Все-таки, придется пересчитать концентрацию. Для рьяных едоков поднять вдвое, или даже втрое. А то большая часть сразу падает камнем в желудок, и толку с нее? Это же даже не куклы, а просто болваны! Впрочем, они и в своем первородном виде явно не блистали сообразительностью.

Прошелся. Уселся. Поплескался.

— И как ты с ними управлялась-то? Нет, нет, молчи! Потом расскажешь. Сейчас мне не до милых бесед. Пора отправляться.

Это куда же еще? На дворе, как я предполагаю, вечер или вообще ночь. А по ночам добрые дела не делаются, как любил говорить дедуля.

— Хорошо бы до утра обернуться. И решить, как с тобой быть дальше.

Прозвучало так равнодушно, что даже страшно. Но раз он куда-то собирается, а синьору с собой не берет...

— Надеюсь, ты-то хоть ела чинно и пристойно, а не пихала в себя все подряд без остановки? Иди-ка, отвяжи уродца!

Что-то звякнуло об пол. Ключи, должно быть. А следом сразу раздался шорох и шелест.

Все же, случаются в жизни мгновения, которые хочется видеть. И сейчас я бы точно смотрел во все глаза, если б мог.

Как она поднималась. Как шла, медленно переставляя ноги. Как звенела ключом, пытаясь попасть в скважину.

— Умница! Можешь вернуться на место.

А вот это явно было больно, снова падать коленями об пол. Оставалось надеяться, что синьора действовала уже по собственной воле.

— Вставай! Пойдешь со мной.

Желвак дернулся, словно пытался вдавиться поглубже. Ага, так я могу определять момент приказа. Но как быть с исполнением? Подняться на ноги можно. А дальше?

— Что застыл?

Наверное, теперь можно и поговорить. Он же спрашивает.

— Куда?

— Что — куда?

— Куда я должен... идти?

Кукольник недовольно выдохнул:

— Сказано же было: со мной!

— А... где вы?

Еще один выдох. Злобный.

— Это будет долгая ночь...

Шагнул в мою сторону, поднял цепь с пола и дернул, едва не сбивая меня с ног.

— Иди уже!