Эвтюмия в хаосе

ГЛАВА I. Ветер перемен.

Вросшие. Это те, кто привык к нынешнему правительству. Правилам. Те, кто не задумывается о звездах и живет, не оставляя после себя след — как и другие люди в городе, стране и мире. Те, кто шипит на других, на тех, кто собирает митинги и выступает против. Шипит, тявкает, но не кусает, боясь безграничной мощи «других».

Вот, что Далия увидела в новом учебнике, хоть написано было и в совершенно противоположном смысле. Она не заучивала наизусть очередной параграф, а вынесла из него новую «звездную» мысль, уныло глядя в решетчатое окно — оно наполовину закрывало ночное небо, зато, как говорила мама, ничего не мешало девушке учиться.

А ключ в замке двери, по ее же словам, давал полную сосредоточенность. Далия, привыкши, перестала обращать на это внимание, но все так же ковыряла ржавую решетку на окне под потолком, не теряя надежды когда-нибудь ее сломать и сбежать из-под надзора.

У нее было все — деньги, хорошая семья, возможность учиться. Но Далию тянуло к звездам. Тянуло самовыражаться, творить. Все вокруг — как под копирку, будто вышедшие из-под руки безумного творца, и девушка считала звезды в огрызках неба, словно пытаясь отсчитать секунды и мгновения до какого-то значимого события, что перевернет ее рутинную жизнь. Даже поговорить было не с кем, потому что Далия не читала пресную, новую школьную литературу, весь смысл которой заключался в одной фразе: «станьте одинаковыми».

В отличии от всех девушка не выжгла у себя на подкорке эти слова. Она совала пальцы в горячий камин, пачкалась в тепле и обжигалась, расписывала стены непонятными, своими «звездными» фразами, прятала незаконную литературу в бабушкином сундуке, что пах сыростью и могилой, получала синяки в драках за «оригинальность», скрывалась от полиции, но никогда, никогда не причисляла себя к основной, серой массе людей.

Далия хранила под сердцем, где-то на ромашковой, изнеженной поверхности легких всего две мечты, но сейчас не думала ни об одной, откинувшись на спинку стула. В памяти, под закрытыми веками, возникли ярко-бирюзовые глаза в прорезях карнавальной маски. По сути, сегодняшний поход в нелегальный, дореволюционный магазинчик не принес Далии ничего нового, но она не считала свое время потерянным. Где-то в мозгу, далеко-далеко, чтобы никто не увидел, отпечатался силуэт, встреченный в тени клена на входе в магазинчик. Этого человека закрывала тьма своими крыльями, словно собственное дитя, но глаза-алмазы девушка запомнила. Они напоминали те звезды, к которым она тянулась всю свою жизнь.

У нее был еще час, чтобы лениво помечтать в тишине. Как выглядит этот человек под маской? Это может быть и девушка, и парень, ведь фигура скрыта под длинным черным плащом, а глаза.. непонятные, странные, словно принадлежащие не земному существу, а какому-то ангелу или инопланетянину с того же Юпитера или Плутона. Почему-то Далия была уверена, что они еще встретятся. Ненавязчивое касание запястья и глухой шепот «приходи еще, маленькая звезда» отпечатались на чудаковатой, грациозной вязи вен под бледной кожей, и девушка молча дала обещание.

Взгляд зацепился за маленькую звездочку на запястье, нарисованную обыкновенной синей ручкой на каком-то скучном уроке в школе. Далия хмурится и скребет ногтем кожу, пытаясь ее оттереть. Ведь, если увидит кто-то из родителей, скандала не избежать, хоть стирать и не хочется - чужие холодные пальцы коснулись именно этой отметки на теле Далии. Но это — часть оригинальности, а такое строго-настрого запрещено в семье. И в школе. И в городе. Везде.

—Ладно, — тихо выдыхает Далия в воздух, пониже натягивая рукава серого свитера, чтобы спрятать рисунок. —Никто ничего не увидит.

Где-то в гостиной должны тикать часы, но на чердаке, где старшую дочь семьи Ёнссон расположили, чтобы не мозолила глаза и гнила в любви к звездам одна, слышен лишь шум деревьев да резкий лай соседских собак, наверняка встречающих в столь поздний час своих хозяев. По скромным знаниям Далии, те были военными, а, несмотря на это, весьма толерантными — по крайней мере, для такого «мира-под-копирку» — и душевными людьми. Они были едва ли не единственными, кто относился к девушке адекватно.

На лестнице слышатся аккуратные, выверенные с хирургической точностью шаги, заставляющие покрыться холодным потом. Опомнившись, Далия хватает первую попавшуюся тетрадку и, как только дверь, скрипя суставами, приоткрывается, делает вид, что только что закончила, усиленно зевая. Силуэт матери — тонкий, высокий — мелькает в свете лампочки с кухни, словно неровный мазок кисточкой на холсте.

—Далия, дорогая, — девушка вздрагивает, ловя отголосок пустой паники, –Пора ужинать.

Спокойный вдох-выдох, покуда мать ничего не учуяла. Далия разворачивается на стуле, натягивая вежливую улыбку, и сталкивается с ней взглядами, словно сходится с хищником в неравном бою, не имея возможности выиграть.

—Да, мам, сейчас, — отвечая, она ловит себя на том, что ее голос едва-едва подрагивает, но мать все вполне, видимо, устраивает, ведь она разворачивается, снова заставляя ступени скрипеть под ровными своими шагами.

Девушка захлопывает тетрадку, сует ручку в стакан и поднимается со стула, одергивая школьную юбку и вновь натягивая рукава свитера пониже. За ужином вполне возможно получить выговор, но это — меньшая из зол. Мысли все никак не отпускают яркие глаза цвета зимнего неба, и Далия старательно пытается сосредоточиться на предстоящем ужине с семьей — после учебы она никого не встретила, закрывшись в комнате.

На ужине и вправду собрались все — отец, мать и младшая сестра Далии, что сейчас заворачивает котлету в лист салата. Девушка хмыкает, обводя взглядом стол, и, отодвинув стул с жутким скрипом, отчего все морщатся, садится на свое место.

Раз семейный ужин — мать девушки постаралась на кухне, но Далия, не будучи голодной, уткнула взгляд в деревянную поверхность стола. Она кожей чувствует взгляды на себе — интересующийся, принадлежащий отцу, и подозрительный, которым прожигала ее мать. Девушка неслышно выдыхает воздух, вонзая вилку в кусок рыбы. Сухая. Не научится никак готовить.

—М-м, доченька.. что нового на учебе? — отец усердно пытается поддержать более-менее спокойную обстановку за столом, наливая себе в стакан компот.

—Ничего, пап. Все то же самое, — Далия покорно продолжает беседу, едва видит, как силуэт матери расслабляется. —Разве что на следующей неделе планируется школьная поездка.

Отец что-то невнятно мычит в знак согласия, младшая хрустит салатом, а мать наклоняется над столом, и воздух будто наэлектризовывается, сверкая маленькими молниями под лампочкой. Далия напрягается, вжимаясь в спинку стула, и крепче сжимает вилку в ладони, будто средство самозащиты.

—Далия, дорогая, я ведь говорила тебе не ходить в тот магазинчик, — голос матери льется подобно цветочному меду, едва ли не заставляя подчиняться, но девушка лишь сглатывает. —Будь добра, покажи руки, которые ты так упорно закрываешь рукавами.

Повисает гробовая тишина, прерываемая лишь хрустом салата. Сестра Далии не выражает никаких эмоций на кукольном лице, пережевывая лист с упорством коровы. Мысли и чувства тягуче текут в чугунной голове. Вот мать хватает девушку за правую руку. Задирает длинный рукав свитера. Смотрит на звездочку на запястье, вокруг которой покраснела нежная кожа. Не поднимает взгляд, и Далия осознает, что что-то не то. А когда глаза родителя возвращаются к ее, она судорожно пытается вспомнить хоть что-то, что может отвлечь от этого зеленого болота напротив.

Как назло, в голову приходит только свежий запах грозы. Электричества, мокрой земли, дождя, стелющийся туманом по плечам Далии, заползающий в уши и пустые глазницы. Хочется тряхнуть головой, вытянуть этот туман из головы, чтобы не закутывал мозг в одеяло, но двигаться не выходит — во все тело как будто залили свинец, тяжелый и тянущий к полу гравитацией. Глаза напротив размываются, а когда девушке прилетает звонкая пощечина, перед глазами мерцают далекие звезды, словно глаза в прорезях карнавальной маски.

Тело отпускает только когда под ладонями оказывается холодный мрак подвала. Далия слепо скользит пальцами по сырым камням, ищет хоть что-то, но перед глазами сплошная темень, а руки все никак не натыкаются на какие-либо предметы. Мать специально убрала отсюда всё, чтобы ничего не мешало ее дочурке мыслить о своем поведении. Ледяной пол под ногами пахнет плесенью и сыростью, пока наверху должно тянуть приятной горечью травяного чая.

Правое запястье неприятно зудит, и Далия проводит по нему короткими ногтями, царапая кожу, словно в попытках стереть звездочку. Глаза не привыкают к мраку, как и кожа — к холодному полу. Лишь бы не наткнуться на плесень, взмаливается про себя девушка, шаря рукой по каменной кладке слева от себя. Камни неприятно трутся об ладонь, по ней внезапно пробегает что-то быстрое и легкое, словно касание перышка, и она отдергивает руку. Боится не пауков, но неизвестности в темени подвала. Ни единого источника света, если не считать какие-то светящиеся лианы на другом конце помещения. Их видно плохо, и ползти к ним Далия не решается, боясь снова наткнуться на что-то непонятное и мерзкое.

Щека горит после удара. Девушка прикладывает ладонь к ней, ощущая жар шелковой кожи от прилившей крови. Мать постаралась на славу — останется красный след на день или даже два. Как повезет. Молитвы читать бесполезно, когда вокруг окутывает беспроглядный холод и чужой страх. Маленькую Далию никогда не манил подвал, каким бы таинственным он не был — тянуло из него грязным болотом и гарью, словно кого-то сожгли. Это была вторая причина, по которой двинуться с места девушка не решалась. Сестра, залезши сюда один раз, рассказала «по секрету», что тут есть чьи-то обугленные кости, и оставалось лишь молиться, чтобы это было какое-то животное. Конечно, сестра могла и соврать, но нарваться на такой неприятный подарочек Далия не хотела.

Что с закрытыми, что с открытыми глазами - разницы никакой. Разве что под закрытыми веками взрываются галактики и звезды, стоит снова погрузиться в свои беспокойные мысли. Тело практически не бьет озноб, может, из-за эфемерного тепла чужих пальцев на запястье. Но сейчас их нет. Горькое осознание накатывает волнами, топя в себе Далию раз за разом, накрывая с головой. Она хочет отплеваться, как от соленой морской воды, образами в голове, но ничего не выходит. Во рту словно раскинулась пустыня Сахара, желудок только сейчас решил подать признаки жизни и заурчать, а сидеть в подвале еще неизвестно сколько. Остается только лечь набок, подложить холодную ладонь под голову и уставится в стену.

Зрение немного проясняется и нечетко цепляется за выемки в ближайшем камне. Рыхлая стена вряд ли выдержит хороший удар, но силы вконец покинули тело девушки, не давая возможности так напрягаться. Да и велик шанс стесать кожу с костяшек, а боль такого рода Далия не хочет чувствовать, пусть и спокойно относится к ней. Лучше не рисковать ничем. Молча подождать, пока мать проникнется сочувствием и выгонит ее отсюда. Лучше уж пусть запрет в комнате. Там, даже если и за решеткой, видно звезды и планеты на ночном небе. Даже если нет телескопа, Далия словно видит каждую из них в деталях.

Спичка горит недолго — обычно секунд тридцать-тридцать пять, практически никогда дольше минуты. За это время можно разве что сориентироваться в ранее темном пространстве, но никак не отыскать чьи-то следы на сырых стенах. Ёнссон-старшая изредка прерывается на хрипы, втягивая воздух носом. Липкая кровь течет с ободранных ногтей, сгрызенных до мяса. Младшая растягивает губы в кривой ухмылке, протягивая ей руку с аккуратным маникюром, словно издеваясь. Спичка мигает и почти что гаснет, давая понять, что времени осталось не более десяти секунд, хотя они тянутся подобно жвачке.

Далия никогда бы не подумала, что ей снова будут сниться кошмары, как когда-то. Размытый взгляд натыкается на аккуратные пальчики перед лицом, и она медленно, будто бы опасаясь реакции дикого хищника, вкладывает в нее окровавленную ладонь. Мысли путаются, мигающий огонек спички заставляет сощуриться, но медленно, наощупь, девушка подползает к двери подвала, которая, оказывается, находилась непозволительно близко к ней все это время. Пусть и запертая. Бредятина.

Колени жжет от боли, как и локти, когда на первой же ступеньке Далия не успевает поднять ногу и сдирает кожу в кровь. Младшая фыркает, крепче обхватывает ее ладонь и фактически тащит наверх по лестнице, не беспокоясь о сохранности сестры. Главное — вытащить ее сейчас из подвала, потому что мать, наглотавшись успокоительного, слегла сразу же после ужина в комнате и просыпаться не собирается в ближайшие часов десять, а то и одиннадцать. Далия должна быть завтра в школе.

Воздух со свистом вырывается у девушки из легких, когда ее толкают на лестницу на чердак. Ёнссон-младшая шипит позади, когда она опять сползает вниз, и лишь подпинывает, чтобы шевелилась. И уходит, оставляя Далию в темноте на лестнице. Та, пытаясь сориентироваться, рыщет руками по стене, натыкаясь на выемки в камне, кое-как загоняет в них пальцы, чтобы уцепиться, и усилием воли встает на подкашивающиеся ноги, начиная путь на чердак с самого первого этажа. На каждой ступени ее шатает и трясет от озноба, зубы хрустят во рту от перенапряжения, а в глазах темнеет аж до боли в висках.

Чердак встречает мягким светом ночника. На губах Далии расцветает слабая улыбка, когда она доходит до кровати и, еле как стянув свитер, падает на покрывало, закрывая глаза и обхватывая себя тонкими руками. Холод пробрался в каждую клеточку тела, несмотря на колготы и свитер поверх школьной рубашки. Только сейчас боль возвращается в полной мере, напоминая, что грязь подвала осталась на локтях, коленях и коже вокруг ногтей. Надо помыться. Ноги наливаются свинцовой тяжестью, не давая подняться с постели; девушка стонет сквозь зубы и щурит глаза, переворачиваясь на другой бок. Впереди слабо маячит дверь в ванную.

Далия опускает ноги в мягкий ковер, непривычно остро ощущая его воздушный ворс, щекочущий пятки. Все чувства обостряются до предела - осязание, зрение, вкус крови на языке и зубах. Но не слух. Она словно погружена под толщу океана, куда не поступают никакие звуки. Внимания на это решается не обращать, ведь сейчас слух ей ни к чему. Да и мало ли, от чего она ничего не слышит. Сейчас занята тем, что медленно и осторожно переставляет ноги, придвигаясь к ванной комнате.

Та освещается спустя лишь несколько секунд бездумного тыкания в выключатель. Лампочка без абажура помаргивает и шипит искрами электричества, выделяет синяки под глазами на белоснежной коже, и силуэт Далии кажется каким-то эфемерным, словно на грани осязания. Словно прикоснешься — и исчезнет. Яркая пара глаз в огрызках неба за решеткой на окошке в ванной с интересом наблюдает, не моргает ни разу за пару минут, будто боясь потерять драгоценное время слежки.

Ёнссон стягивает все вещи, замызганные кровью и потом. Включает душ, морщится от осознания, что бойлер выключили, и лезет под воду, позволяя намокшим прядкам волос прилипнуть ко лбу и шее. Подрагивает от холодного потока, стараясь вымыть грязь и пыль из ран, пока по ванной плывет мягкий и ненавязчивый аромат геля для душа — что-то цветочное, вишневое. Глаза в окошке непонятно моргают, раздумывая, отвернуться или же нет. Щурятся, прикрываясь длинными пушистыми ресницами, и алмазами сверкают на фоне неба. Далия слишком устала, чтобы это заметить. Это и к лучшему.

Что-то крепко держит ее за ребра, сдавливая их крепко-крепко, чтобы не дышала. Словно ломает их, не давая хрустеть костям, и острые концы ребер впиваются в легкие, протыкая их насквозь. И Далия послушно задыхается под этим гнетом. Ее внезапно настигает паника, когда она тянется к смесителю. Она опутывает своими щупальцами, заползает в ноздри и глухие ушные проходы, душит мозг и мерзкой лапой скользит по бедру. Девушка дергается, впивается ногтями в кожу и старается дышать через нос, считая каждый вдох и выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не помогает. Не выключив воду, она сползает по кафелю на пол, дыша через рот. Ошибка. Серьезная ошибка.

Паника окутывает плотным коконом, но не укрывает крыльями, словно тьма, а яркими пятнами мешает сосредоточиться на дыхании и не поддаться ей. Плохой противник — Далия смутно осознает это, зажимая пальцами переносицу и выдыхая через нос. Не помогает. Она не слышит, но чувствует чье-то присутствие, и тут вмешивается паранойя, скользя липкой субстанцией по выпирающим позвонкам. Что-то холодит затылок, предположительно, кафельная стена, и девушка ударяется об нее головой, пытаясь прийти в себя. Не выходит.

Что-то не так. Сильная рука зажимает ей рот, глухой шепот велит дышать через нос и не отвлекаться ни на что. Паника не то, что отступает, скорее, спасается бегством, словно от страха. Далия закрывает глаза и позволяет этому голосу направлять ее. Никто никогда так не учил ее справляться с резкими и неожиданными паническими атаками. Это.. в некоторой степени интересно. Ёнссон обдает запахом мокрой земли и гниющих лилий. Неожиданное сочетание, дразнящее нос при каждом вдохе.

***

Утро выдается промозглым, дарящим лишь порывы сырого ветра на чердаке. Далия приоткрывает глаза, морщась от боли в висках. Ворошит рукой по тумбочке и внезапно натыкается на кем-то заботливо оставленный граненый стакан с водой и таблетку. От головы, наверное, думает девушка, переворачиваясь набок. Вчерашний день словно кто-то стер из памяти. Девушка пытается поймать разбегающиеся мысли и осколки воспоминаний. Мокрая земля и.. гниющие лилии. Что-то не так. Она подрывается, громко выдыхает от боли в ладонях, которыми оперлась о кровать, и оглядывает комнату в поисках следов пребывания гостя.

Ничего нет. Словно приснилось. Далия прижимает пальцы к виску, задумываясь, не был ли ночно-утренний визит галлюцинацией воспаленного мозга, но ответ так и просится на губы: «нет, не был». Потому что ржавая решетка на окне на чердаке самым наглым образом отсутствует. Потому что стакана и таблетки не было на тумбочке около кровати. Потому что ладони, колени и локти заботливо перевязаны белоснежными бинтами с аккуратными узелками. Это не сколько странно, сколько неожиданно для девушки, привыкшей к образу жизни «я сама». Но вчера она, видимо, была настолько не в ресурсе, что даже не заметила чьей-то ласковой заботы.

И эту ночь она впервые спала действительно без сновидений. На часах на стене семь утра, хотя по серости на улице так и не скажешь. Далия удовлетворенно потягивается, кряхтит и улыбается куда-то в пустоту, словно там стоит неведомый посланник, готовый передать эту улыбку такому же неведомому вчерашнему спасителю. Ёнссон действительно не помнит практически ничего. Задумываться об этом, впрочем, желания нет никакого.

В сравнении со вчерашними событиями, сегодня Далии хочется лишь смеяться и кружиться в танце с опавшими листьями на улице. В кои-то веки позволить себе хоть немного свободы, не думая об учебе, родителях и каких-то проблемах. Осень для нее не слякоть и гниль, а бесконечный источник вдохновения, из которого она черпает его ложками и пишет. Стихи, прозу, да что угодно. Даже сейчас уже хочется взять в руки карандаш или ручку, огрызок бумаги и сесть творить, но пока что некогда. Девушка любит сначала сделать дела, а потом уже заниматься чем-то другим, и поэтому чихает от поднявшейся в воздух пыли, распахивает окно, вскочив с кровати, вдыхает немного морозный воздух и бежит чистить зубы - хочет раньше выйти на улицу.

Далия дома завтракать ненавидит всей душой. Ужины еще терпит, но она — ранняя пташка, для которой утро самое священное и свободное время, вот и растрачивать его на бессмысленные разговоры с семьей не собирается. Позавтракать можно и в школе, а вот туман по улицам и крышам домов дарует странное чувство полноценности. Его Ёнссон обожает до тремора в пальцах, упивается каждой секундой, кружась в танце в этой невероятной колыбели чувств и образов. Словно вдыхаешь звезды. Непередаваемое чувство.

Свое отражение в зеркале больше не кажется чем-то странным и неправильным, раскладываясь накладываясь на трещины в стекле слишком правильно. Далия умывается, посылает воздушный поцелуй своему силуэту, все еще в попытках найти следы чьего-то таинственного пребывания скользит взглядом по ванной комнате и внезапно натыкается клочок бумаги, приклеенный к окну на малярный скотч. Она меняется в лице и медленно подходит к записке, осторожно протягивая руку, словно боясь дикую кошку. Но та ластиться к руке, как и бумажка, когда чужеродным теплом согревает вечно холодные пальцы.

В ней аккуратно выведены буквы, жженым железом отпечатывающиеся где-то на подкорке. «Ты обещала, маленькая звезда. Я буду ждать». Далия прижимает записку к груди, расплываясь в сладко-глупой улыбке, пока слабый ветерок ворошит ее волосы. Надеюсь, это какой-нибудь красивый парень, мечтает она, и, может, он влюбится в меня с первого взгляда. Разворачиваясь обратно к зеркалу, Далия ловит себя на этих мыслях и краснеет, мотая головой. Для нее подобное странно, пусть и звучит подобно какому-то запретному плоду.

Записку она прячет в тайнике под кроватью, где лежит коробка «воспоминаний». От нее пахнет анисом и смолой, приятно-терпко дразня нос и оседая в легких тяжестью. Девушка покрепче вдыхает, задерживает дыхание и вылезает из-под кровати, растирая ладони. И только когда она открывает дверцу шкафа, до нее доходит, что она в пижаме. Юбка, колготки, свитер и рубашка отсутствуют, вероятно находясь на полпути в стиральную машинку, но не это важно. Кто-то ее переодел. Вернее, не кто-то, а тот самый неведомый вчерашний спаситель.

Далия снова заливается краской и обхватывает себя руками. Сегодня я все выложу этому парню, уверяет девушка себя. Бесстыдник. Что-то под бинтами внезапно начинает чесаться, словно туда кто-то забрался, но забирается тут только Ёнссон в шкаф, выуживая из него широкие брюки и бордовую рубашку. Она крутится перед зеркалом, переодевшись, но в мозгу кажется, что чего-то не хватает. Чего-то акцентного и дерзкого. Взгляд падает на черный корсет, так призывно лежащий на верхней полке прямо перед глазами. Далия тянется к нему рукой, проводит пальцем по гладкой коже и хватает вещь, чтобы не передумать. Затягивает потуже, и не потому, что комплексы на отъетую талию, снова крутится перед зеркалом и остается весьма довольна своим образом.

Губы нагло в темную помаду, волосы на плечи и по спине, чтобы скользили морскими волнами по лопаткам, почтальонская сумка с учебниками и тетрадями наперевес, и Далия скользит по перилам лестницы вниз, на первый этаж, выскакивая на улицу через окно в коридоре. Туфли на невысоком толстом каблуке отстукивают ритм по каменной дорожке, пока девушка, высоко держа голову, вышагивает по саду. Едва калитка закрывается, ее встречает холодный ветер в лицо, ворошащий пряди и гладящий шею. Он пахнет переменами.

До здания старшей школы всего семь минут пешком, поэтому растрачиваться на автобус в это прекрасное утро не очень-то и хочется, особенно когда кошки, уморенные жарой, вылезли полежать на прохладных камнях около калиток дома хозяев. Далия скользит по воздуху с грацией дикой львицы, в противовес этому здоровается с каждым встреченным живот по дороге и кружится в вальсе прямо на трассе. Занимается поздний рассвет, теплыми лучами обхватывающий окрестности и ближайшие дома. Он бликами играет на лужах на дороге, солнечных зайчиков пускает по стеклам окон, слепит чувствительные глаза, заставляя девушку сощуриться, и тоже предвещает перемены.

Что-то радостное просыпается в грудной клетке, где-то на солнечном сплетении, прорастает цветами в ребра, и до школы Далия добирается в таком прекрасном и теплом настроении, что даже вечно хмурый охранник разглаживает морщинки на лбу, чувствуя эти флюиды радости. Ёнссон посылает ему заискивающую улыбочку, потому что боится старого смотрителя так же, как и больше половины школы и учительского состава, но, несмотря на это, теплое чувство в груди растет. Даже такого человека, как охранник, оказывается, можно немного осчастливить простым хорошим настроением.

События за последний день менялись так быстро, что, уже сидя за партой, Далия роняет голову на руки и пытается сосредоточить мысли на предстоящей учебе. Они разбегаются, словно маленькие насекомые, щекочут мозг и неприятно воздействуют на только успокоившиеся нервы. Кто-то ерошит ей волосы, но это вновь оказывается распоясавшийся ветерок из открытого окна, около которого девушка облюбовала место. Сегодня единственное, что омрачает ее настроение — отсутствие близкой подруги. Та слегла с простудой в конце прошлой недели и с больничного так и не вышла, хотя собиралась. Оставалось ждать.

Уроки длятся спешно, скомкано и энергично, словно закручивает вихрь в своем самом эпицентре. Самостоятельные работы-проекты-групповые задания, все мешается в одну кучу, и Далия позволяет этому водовороту ее унести, пока она носится по всем этажам и учится-учится-учится. Она любит учиться, она любит мозговую активность и проявляет новую волну интереса ко всем предметам, даже к алгебре и геометрии, что крепко ненавидит подобно половине класса. Новые оценки, новые задания, новые решения - все оседает в мозгу, давая знать, что сегодня девушка изучила много нового. Новые книги в библиотеке, новые проекты, новые мысли. Недолгие перерывы на завтрак и обед, и снова учеба горой, не дающая задумываться о предстоящем разговоре с матерью. Даже сладкое предвкушение о встрече с неведомым спасителем притупляется, почти что забывается под гнетом информации, и Ёнссон это действительно нравится.

Сознание немного проясняется только когда дверь школы захлопывается за спиной. Далия придерживает сумку за ремень, оглядывается, словно вспоминая дорогу, и спускается со ступеней. Ей удалось уйти раньше всех, написав очередную самостоятельную работу по истории за каких-то двадцать пять минут. Провоженная завистливыми взглядами, она покинула аудиторию, спустилась на первый этаж, попрощалась с охранником и выбежала на улицу, вдыхая не спертый, школьный воздух, а сладковато-холодный, с цветочным послевкусием на языке. До магазинчика еще десять минут, и девушка почему-то хочет растянуть их на подольше, то ли оттягивая неизбежную встречу с обладателем алмазных глаз, то ли просто желая прогуляться, шанс чего выдается так редко, что по пальцам можно сосчитать.

В спину летят мелкие капли, предвещающие скорый дождь, только Далия выходит за территорию школы. Она поднимает взгляд, утыкает его в свинцовые тучи и медленно моргает, чувствуя, как мягко по щеке скользит капля. В каком-то из многих стихов она назвала дождь «слезами небес», которые накрапывают, когда кому-то на небе становится грустно. Например, звездам. Ей хотелось куда-то записать эту строчку. «Небеса плачут, когда звездам на небе грустно». Звучит поэтично и мягко, словно кошачья шерстка под ладонями. Под рукой оказывается только телефон в кармане штанов, и в заметках появляется очередная запись под немудреным названием: 21.09.

Ветер мягко подталкивает ее своими эфемерными руками по направлению к магазинчику, и Далия сжимает ремень сумки покрепче, послушно шагая быстрее. Сердце бьется птицей в клетке, так и норовясь сломать хрупкие ребра. Что-то едва ощутимое опускается вуалью сверху на девушку, а мелкие оранжевые листики смородины застревают в волосах. Ёнссон вычесывает их одной ладонью, прислушиваясь к слабым звукам вокруг, но ничего не слышит. Ни свиста за забором, ни пения редких птиц, ни шуршания мусорных пакетов, ни шелеста листьев по асфальту. Резкая тишина пугает так же, как и раскидистый дуб, напоминающий, куда Далия направляется.

Ее конечности холодит странное чувство. Словно сегодня перевернется новая страница ее жизни, и в силу вступит новый период. Солнце выходит из-за туч. Его золотистые лучи падают на маленький деревянный домик впереди, поджигая его пожаром. Ноги против воли снова ускоряют шаг, девушка почти переходит на бег, в считанные секунды достигая низкого заборчика. Она останавливается, чтобы отдышаться. Воздух вырывается из ее легких с легким свистом, икры сводит ненужной болью. Солнце становится еще ярче, и когда Далия распрямляется, ее силуэт сияет всеми красками радуги в лучах звезды Солнечной системы.

Она заходит в калитку и делает всего несколько шагов. Около маленького прудика, заросшего тиной, сидит сгорбленная фигура в черном плаще. Искусственные камушки сверкают бликами на карнавальной маске, а когда человек поднимает взгляд, Далия в очередной раз удивляется красоте его глаз. Дыхание перехватывает, и она застывает посередине сада, крепко врастая в траву под ногами. Двинуться нет желания, да и возможности тоже, потому что тело наливается свинцовой тяжестью. Фигура скидывает капюшон.

—Привет, маленькая звезда.

ГЛАВА II. Torkade tankar.

«Привет, маленькая звезда». Я ласково тяну эти слова, словно пробуя на вкус. Они отдаются чем-то мягким и светлым на языке, не крошат зубы, как выверенные с точностью дежурные фразы. Как изысканное пирожное, прозвище «маленькая звезда» хочется смаковать и пробовать долго и вдумчиво, чувствуя, как калейдоскоп запахов и вкусов раскрывается веером внутри.

Все эти метафоры зарождаются в моем мозгу за какие-то доли секунд, пока я не без удовольствия ловлю удивленный, шокированный взгляд чужих пронзительных, светлых-светлых глаз. Маску стягиваю и сую в карман рясы священника, которая уже почти вросла в мое тело — настолько родная, сколько же и драная временем, она согревает в холодные одинокие вечера. Но я верю, что все изменится. Ветер. Пахнет. Переменами.

Стянутые раньше карандашом волосы густой копной рассыпаются по плечам, и я делаю шаг вперед, ступая босыми ногами по траве. Она щекочет ступни, но это мало сравнится с бешеным ритмом хрустального сердца в груди. Я не слышу, но знаю, что у моей звездочки мысли в голове кружатся быстрее моих, а сердце стучит может и не сильнее, но пронзительнее и крепче, грозясь сломать хрупкие ее ребра своей яростью. Ее внимание лунным светом ощущается, руками ангелов пропускает мои волосы сквозь пальцы, пусть и только ветер слабо ворошит их в этом тягучем, точно мед, молчании.

Морской бриз несет на себе терпкий запах расцветших роз на западном краю огромного сада. Они, подобно тем самым, как в «Алисе в стране чудес», изначально были девственно-белые, но дедуля решил, что хочет кроваво-красные, приказав все перекрасить до рассвета. Такие они мне нравились куда больше — некоторые, не найденные внутри кустов, остались теми же белыми, разве что капли краски, словно кровь, пачкали их лепестки. Вытащив одну такую из-под рясы, я пару секунд задумчиво кручу ее в пальцах, а потом протягиваю девушке передо мной, глаза которой распахиваются еще больше.

—Познакомимся?

Она интригующе молчит, испытывая мое терпение, которое хоть и долгое, но возможность кончиться имеет. Мне бы не хотелось ее обескураживать фактом, что имя ее, как и возраст, адрес и хобби мне известны, поэтому нарушать тишину не решаюсь, пусть нервы и натянуты до предела. Я останавливаю себя от очередного осмысливания вариантов развития событий, чтобы не нагружать измученный бессонницей мозг. Делаю еще шаг вперед, но останавливаюсь, когда губы в темной помаде напротив меня неуверенно размыкаются.

—Далия.. Ёнссон. Ёнссон Далия.

Скомкано и спешно она бросает эти слова, все еще оглушенная этой встречей. Далия. В литовской мифологии — богиня судьбы. Второе, менее известное, научное название георгина. Она похожа на эти многоликие цветы, но для меня — лишь дельфиниум. Сильный, смертельно красивый и опасный. Мне хочется протянуть это имя так же, как и новое для нее прозвище, но порыв гашу в корне, не желая показаться слишком уж бестактным человеком.

—Почему молчишь? — осторожно интересуюсь я, боясь прерывать хрупкое равновесие, едва-едва повисшее между нами двумя.

—Я.. думала, что неведомый спаситель — парень, — она заливается краской до корней волос, а я качаю головой и глухо усмехаюсь, прокручивая розу меж пальцев. Острые шипы впиваются в них до свежей крови. —А.. тебя как зовут?

Она делает длинные паузы между слов, и я благосклонно склоняю голову, давая понять, что я вполне адекватный собеседник и обращаться ко мне можно на «ты» без каких-либо заминок или трудностей. Хотя, за этими паузами прячется неведомый раньше мне трепет. Даже какая-то глупая, детская ревность отступает, когда я осознаю это. Расплываюсь в улыбке, сверкая белоснежными клыками, ловлю странный, наполненный чем-то все еще непонятным для меня взгляд Далии.

—Афродита. Дита, если угодно, — короткий поклон. Выказываю всю свою воспитанность в этом диалоге; увидь дедуля — его бы хватил удар. Предугадываю следующий вопрос по ее светлым глазам. —Без фамилии.

Она кивает, не сводя взгляд с моего носа, словно боится поднять взгляд выше или опустить вниз, на кровавую розу в ладони. Я склоняю голову набок, скользя глазами по ее силуэту. По сжатым в кулаки рукам с обгрызенной кожей вокруг ногтей, по затянутой черным кожаным корсетом талии, по каблукам, упирающимся в рыхлую землю под ногами. В конце концов, по белоснежным длинным волосам, что волнами скользят по плечам и лопаткам, и виднеются кончики где-то ниже даже поясницы. Они густые, непослушные, лезущие в лицо и глаза, так и хочется намотать на пальцы, расчесать гребнем, может, заплести что-то замысловатое, с засушенными цветами, что так подходило бы под нее.

—Ты меня боишься? — спрашиваю аккуратно, словно боюсь спугнуть хрупкую, маленькую зверушку.

Она качает головой, но взгляд не поднимает. Я обвожу пересохшие губы языком, а потом делаю шаг, еще, становясь почти вплотную, наклоняюсь, хватаю ее ладони в свои, отбросив розу куда-то в длинную траву за ненадобностью, чтобы не мешала ощутить кожу к коже.

—Тогда посмотри мне в глаза.

Далия замирает, как будто в клетке с диким хищником. Мнется, переступает с ноги на ногу, закусывает нижнюю губу, но противиться этому командному, с приказными нотками, хриплому голосу не может — и послушно поднимает взгляд, наконец смотря глаза в глаза. Перед ней — мои бирюзовые, алмазные, как про себя их она окрестила, глаза. Передо мной — ярко-голубые, воздушные омуты, по цвету так напоминающие апрельское небо над головой. Их чистота действительно завораживает и оставляет в восторженном состоянии, словно нашел настоящий, многоликий опал среди янтарных да изумрудных осколков вокруг.

В ее глазах я действительно вижу не наигранный трепет, покалывающий пальцы. В моей окровавленной ладони — ее, мною аккуратно перевязанные чистыми бинтами. Значит, думала, что я парень? Горло душит глухой смех, но усилием воли я себя сдерживаю. Не шизофреник же какой-то, хотя такое признание даже для меня стало неожиданностью. Познакомить бы ее с Николаем — мигом поймет, что парни у нас не красавчики из романов.

—У тебя кровь на пальцах, Дита, — она осуждающе качает головой, обхватывает мое запястье кольцом своих тонких пальцев и поднимает повыше, к солнцу, пристально разглядывая маленькие порезы от шипов розы. —Аккуратнее надо быть.

—И это говорит мне человек, который три раза свалился на одной лестнице, счесав себе локти и колени в мясо?

—Не говори, что ты еще и следишь за мной, — Далия снова смотрит мне в глаза, уже без тени страха, все с тем же осуждением, с коим качала головой на мои «раны».

—Сделала разумный вывод, — я ухмыляюсь. Не «еще и слежу», а прислеживаю, чтобы не натворила дичи. Впрочем, знать об этом моей звездочке не обязательно, ведь правда же? И так сегодня не уснет.

Она что-то невнятно бормочет себе под нос, выпуская меня из рук. Как ни стараюсь –расслышать слова не могу. А жаль. Она взглядом исподлобья обводит мою территорию, словно чувствует что-то опасное для себя хрупкой, не останавливаясь ни на одном объекте дольше секунды. Я с интересом слежу за ней, подмечаю каждое изменение в ее взгляде и мимике лица, слепо и глупо улыбаясь. Нравится она мне, что уж поделать. Странная, звездная девчонка, которой закон, кажется, не писан, а привыкает она к людям быстрее, чем успевает сказать «привет».

Отучить бы ее от этой глупой привычки доверять людям без доказательств. Еще лучше — запереть в доме, чтобы никто не мешал лицезреть. Причина столь эгоистичная, конечно, не единственная; вторая быстро приходит на ум, отравляя своей едкостью — Далию легко может сломить кто-то, похожий на ее собственную мать. Меня тошнит от таких людей, потому что эти змеи не скупятся на лесть, лишь бы ближе подобраться к своей жертве, а потом обвить ту толстыми кольцами и задушить к чертям, труп сжирая сразу же с потрохами. Ёнссон, эту маленькую звездочку, надо лелеять и защищать, пока она не вырастет до осознания, что не все такие добренькие.

Может, мыслительный процесс отражается у меня на лице, потому что подозрение снова выливается в ее глаза, когда она их щурит. Ничего, правда, не спрашивает и не говорит, видимо, решая моих тараканов в голове оставить мне самой. Наконец, ее взгляд возвращается ко мне, задумчиво скользит по силуэту, по длинным пальцам и копне густых каштановых волос. Я кручу кольца, изредка похрустывая пальцами, и поддерживаю это обоюдное молчание. Раз уж Далия молчит, молчать буду и я, не желая слишком уж наседать на нее.

—А, вообще, зачем ты меня пригласила? — ее звонкий голос звучит глухо, как будто она опасается ответа. Я снова склоняю голову набок.

—Потому что ты меня привлекла? — я задаю этот вопрос, вытягивая гласные и неосознанно снова сверкая клыками в улыбке. —Ты интересный человек, маленькая звезда. И я хочу стать кем-то большим, чем случайным прохожим, понятно?

Несмотря на вопросительную интонацию, я не спрашиваю ее мнения. Есть только мое, и либо она подчиняется, либо подчинять придется мне. И пусть думает, что хочет, да дедуля ругается на скверный характер. Хочу — получаю? Нет, просто маленькая звезда будет принадлежать мне, а не кому-то другому, кто положил на нее глаз и занять хочет мое место в ее жизни. Черт дери этого придурка. Она. Будет. Принадлежать. Мне.

В ответ получаю лишь непонятно-тоскливый взгляд. Хотя он у нее всегда такой, поэтому сильно не задумываюсь над его природой. Только делаю шаг в сторону, наклоняюсь и поднимаю розу с давно не кошенной травы, снова прокручивая ее в пальцах до кровавых следов — так сильно сжимая стебель. Она пахнет — совсем немного — мокрой землей и звездной пылью, так интригующе-пьяно, что ничего не остается, кроме как снова протянуть ее Далии.

Молча, не произнося ни слова. Не знаю, устанавливается ли между нами какая-то связь, раз мы так часто прерываемся на тишину, но не скажу, что слишком уж мне некомфортно от этого. Даже наоборот.

Ломает этот момент оглушающий взрыв со стороны пруда. Мне под ноги прилетает мертвый карась, и я сжимаю зубы от еле-еле сдерживаемой злости. Девушка спешно забирает у меня цветок, будто боясь, что я сломлю его стебель, сжимая пальцы в кулак. Или чтобы не поранилась? Впрочем, я не задумываюсь об этом, за секунду достигая одинокой сквернословящей фигуры около воды. Я хватаю его за длинный шарф, притягивая к носу поближе и впиваясь алмазными сощуренными глазами в его лицо. Парень фырчит, чихает от залетевшей в нос тухлой воды и старательно пытается вырвать свой шарф из моих ладоней. Я лишь встряхиваю его.

—Скажи честно, ты придурошный? — он дергается, словно мои слова шипят на коже расплавленным литием. —Какого черта ты пруд взрываешь?!

Почти срываясь на крик, я тыкаю ему в ошарашенное лицо мертвым карасем, то ли пытаясь воззвать к стыду, то ли просто чтобы его вывернуло наизнанку, потому что рыбу терпеть не может. Тот с отвращением отпихивает меня и растягивает бледные губы в кривой, диковатой ухмылке. Я неосознанно задерживаю дыхание, зная, что за этим да и последует какая-то дурная фраза, за которую ему хочется прописать в смазливое лицо с размаха. Змея.

—Свиданию твоему помешал? — он еле успевает остановить мой кулак. —Ну-ну, успокойся, твоя дама никуда не убежит. Разве что ко мне, правда? Не отрицай очевидное, лисица.

—Колян, ты бессмертный?

Я дергаюсь и отпускаю его шарф, боясь самой нарваться на гнев дедули. При нем лишний вздох будет компроматом, потому что этот преклонного возраста старикашка имеет связи обширнее, чем мафия. От греха подальше даже делаю шаг назад, и взгляд случайно падает на Далию, которая мнется, мнется, но срывается с места и подходит к нам, собравшимся около взорванного некоим тупицей пруда. Она неуверенно держит в руках розу, переминаясь с ноги на ногу, и встает поближе ко мне, словно я ее защитить могу. Смогу! Наверное.

Дедуля поворачивается ко мне, и я стойко выдерживаю его оценивающий взгляд, чего не скажешь о Далии. Она отводит глаза, переступая еще ближе ко мне, потому что Николай, по видимому, доверия явно у нее не вызывает никакого. Это провоцирует меня на глухой смешок, но я маскирую его под кашель, делая отстраненный вид и глаза не отводя. Тот возмущенно демонстрирует мне поднятый средний палец за спиной дедули.

—А ты стрелки-то не забивай, Афродита наша. И кто это рядом с тобой?

Я хватаю ошалевшую Далию за предплечье и перетаскиваю поближе к дедуле, который вышел без очков и теперь сравним со слепым кротом. Если меня и Николая он еще может вспомнить по силуэту, то Ёнссон-старшую видит вообще в первый раз и узнать вообще никак не может. Либо мы о нем чего-то не знаем. Я склоняюсь к первому варианту, увидев удивление в его подслеповатых глазах. Тень с остановкой двигается за мной, но никто, к счастью, этого не замечает.

—Далия Ёнссон, — с некоторой гордостью, словно собственное дитя представляю ее я.

—Ёнссон?

Наступает глупое детское молчание, словно каждый пытается осмыслить какие-то свои чувства по поводу наставшей ситуации. Градус нервозности и подозрения поднимается в моей крови, я незаметно придавливаю тень босой ногой, чтобы не посмела куда-то деться. В этом месте некомфортно, неприятно, даже страшно находиться кому-то, кого оно не приняло. Небо скреплено неаккуратными, гноящимися швами с землей. А мой любимый пруд взорван. Он был для меня зеркалом, караси в нем — единственными личностями, кто еще мог со мной разговаривать, даже зная всю безумную правду.

Границы этой территории мало-помалу стираются даже из моей памяти, уступая место глухой пустоте, словно неправильный смех. Почему-то кожей я чувствую, что виновата в этом распаде девушка, стоящая непозволительно близко ко мне. Внезапно хочется ее оттолкнуть, желательно — в пруд или в высокую траву, еще лучше — за забор, потому что она душит одним своим присутствием меня. Это не страшно, это неправильно, неправильно до дрожи в пальцах.

—Ёнссон? — переспрашивает Николай, прерывая вязкую, неприятную тишину. —А это случаем не внучка..

—Замолчи.

Все удивленно воззоряются на дедулю, который сжимает пальцами переносицу в попытках унять что-то внутри себя. Он никогда не позволял себе чего-то грубее, чем невинные шутки, и лишь тогда до меня доходит, что все явно пошло по откосу. Николай просто так не стал бы взрывать пруд, дедуля просто так не стал бы грубить, я бы не вдавливала босой ногой тень в землю, чтобы не двигалась. Я не хочу делать поспешных выводов и решений, поэтому не спешу обвинять во всем Далию, хотя мне изнутри подсказывают, что зря. Зря?

—А что.. с прудом делать? — я вижу, как тяжело девушке даются эти слова, и наконец отпускаю ее, забыв, насколько сильно сжимала пальцы на ее предплечье, но сожаления не чувствую. Пусть хоть синяки останутся. —Он же из берегов вышел.

—Да ничего. Сам восстановится, у него регенерация бешеная.

—Чего?

Полный непонимания взгляд переводится на меня. Я криво улыбаюсь, надеясь, что смогу не отвечать на вопрос из-за своей прекрасной харизмы, но фишка такая со старшей Ёнссон не прокатывает, и приходится импровизировать. А еще хочется врезать Николаю, раз о словах не думает и позволяет себе так глупо проболтаться о том, о чем даже некоторые старожилы не знают. Особенно на моей территории. Позволить себе такую наглость — нарваться на парочку ударов кулаком.

—Ничего. Просто кое-кто не знает, что несет, — я предупреждающе шиплю слова, предназначающиеся этому придурку, который тоже непонимающе смотрит на меня, а потом его взгляд цепляется за мою стопу, вдавленную в тень, и непонимание в его взгляде сменяется полным осознанием всей проблемы. —Не слушай его. Желательно, никогда.

—Так! Прекратили распри, — в диалог дедуля вмешивается с остановкой, словно тоже боится сказануть что-то не то, и медленно манит всех рукой. —Лучше пошли в дом, пока ураган не начался.

По скованным движениям Далии я вижу, как ей хочется спросить, как дедуля предугадал погоду, в какой дом мы пойдем, если тут отродясь был только дореволюционный магазинчик, и что мы вообще там будем делать. Чаи гонять? Ее недоверие чувствуется в воздухе дегтем, но она все равно спешит за мной, иногда поскальзываясь на сырой грязи, возникшей из-за кое-чьей неосторожности. Или глупой выходки? Я никогда не смогу понять, по какой причине Николай вытворяет то или иное действие. При дедуле я не люблю громко разговаривать, поэтому почти заговорщицки шепчу ей:

—Советую потом снять обувь. Она не любит.

Далия не спрашивает кто такая она, почему она не любит обувь или что-то такое же глуповатое для меня, но важное для нее. Меня начинает удивлять ее покорность. Или просто отсутствие любопытства? Ей, похоже, все же неинтересно. Просто сказывается паранойя и нервозность, а так ей вообще наплевать. И это напрягает. Я не так хорошо ее знаю, чтобы угадать, притворяется она или нет, пусть и пытаюсь отследить это по взглядам, мимике и малейшим движениям ее тела. Ничего не понимаю, поэтому отворачиваюсь, не наседая со своим вниманием.

Меня снова напрягает эта тишина в доме. Все разуваются перед порогом, и я знаю, что обувь эту потом возвращать придётся с боем, но все слишком привыкли к моему характеру, чтобы возмущаться. Я вижу недоверие в глазах Ёнссон даже к пушистым шкурам на паркете, к вздувшемуся от влажности полу, к странно-темным пятнам на обоях. Она явно первый раз оказывается в жилище, хотя чего удивляться, если кроме дома да школы она света белого не видела. И еще пытается казаться шибко сильной, если не может увидеть слежку и самой справиться с панической атакой. Я удивляюсь, как она еще жива и здорова с такими навыками, хотя пытается следовать по нашим стопам. Выходит у нее, впрочем, плохо.

Обычно в доме звенят чашки, пауки перешёптываются в углах в своей паутине, сам по себе греется чайник, и где-то бродит олененок с простреленной головой, но сейчас могильная тишина давит на барабанные перепонки морской глубиной. Меня изнутри подогревает слепой страх за свое стадо, но параллельно я осознаю, что они просто испугались чужака. Далия здесь первый раз, вот и попрятались. Я надеюсь, что они к ней привыкнут, хотя бы через какое-то время, но, если нет — у меня будет повод задуматься, точно ли она та, за кого себя выдает.

—У тебя чайник шугается. Точно все окей? — Николай, в безуспешных попытках поймать того, носится по маленькой кухне. Я кошу глаза на Далию, но она почему-то не выказывает и толики эмоций.

—Кс-кс, — я щелкаю пальцами, подбираясь к своей питомице — хоть слово «чайник» и мужского рода, у меня он какого-то черта идентифицирует себя как девочку.

Дом пахнет непривычно для меня, обои словно пытаются что-то сказать, а окна рябят, будто водная гладь, и мне страшно. Я ставлю чайник на плиту, борясь с желанием кинуть его в стену. Позади меня хрипит дедуля, садясь за шаткий столик на этой кухоньке. Николай шарит глазами, почему-то придвигается ближе к Далии, а та снова молчит, и глаза - пустые. Красивые опалы, но не ограненные, чтобы увидеть все звезды внутри. Пыльные, как все в этом моем жилище.

Я слышу шелест деревьев за окном, слабый крик раненого зверя, стук капель по крыше и бешеный, пугающий вой урагана, сносящего все на своем пути. Пока я жива — жилище выстоит, но в глазах девушки наконец-то вижу страх. Он кажется эфемерным, слабоватым, хотя на деле сжигает все на своем пути, заставляя ее засунуть руки в карманы, скрывая дрожь в пальцах. В теле разливается горячая власть, она душит меня, но и словно обозначает мое присутствие тут. Я своя. Она — нет. Даже если я буду называть ее «моей звездочкой».

Ребра чешутся. Не сверху, а под кожей, глубоко, где лилии пускают свои корни уже несколько лет. Чайник свистит под ухом, и я дергаюсь, когда дедуля снова первым начинает диалог, выпутывая меня из чужих мыслей.

—Скажи-ка, Далия, зачем ты приходила в магазин? — он угрожает, вцепляясь грязными от земли ногтями в драный, шатающийся столик. Я вижу, как Ёнссон передергивает от отвращения.

Ты же боишься. На стене медленно транслируются ее мысли. Мазут, но пахнет окровавленным металлом, забиваясь в ноздри. Ей некомфортно, а значит — не приняли. Олененок с простреленной головой тычется ей в ладонь, которую она на свой страх и риск вытащила из кармана. В ее ярко-голубых глазах снова, вновь просыпается слепое принятие реальности, поэтому она с виду даже не удивляется. Внутри трясется от страха, я вижу это по хромающим паукам, но внешне — стена. Действительно не та, за кого пытается себя выдать?

—Интересуюсь всем, что было до революции, — она сжимает зубы, произнося эту ложь, прям как своя мать. Я слышу их хруст — выверенные, дежурные фразы крошат зубы. —Я не шпион.

Никто не спрашивает, откуда она знает про шпионов. Даже Николай. Он лишь бросает непонятный взгляд на меня и пихает олененка мыском ботинка, вызывая в том глухой кашель. Я кидаю в него мокрый, заплесневелый чайный пакетик, целясь в ненавистный серый — единственный — глаз. Он ловит его на лету, сжимает в ладони, по пальцам течет гнилой чай, а дедуля снова поднимает голову, впиваясь подслеповато в Далию.

—Тебя никто не примет, ты это понимаешь? Можешь больше не приходить, девочка.

—Эй, дедуль, не спеши с выводами, — «Колян», как любит его называть дедуля, вмешивается в диалог, положив чайный пакетик на полку около себя. Я навостряю уши, захотев узнать, какой у него интерес к старшей Ёнссон. —Мы еще не знаем, кто она и откуда вообще.

Обсуждаемая делает шаг ко мне. Мое желание вытолкнуть ее за пределы территории тлеет в теле, поэтому я позволяю ей снова встать поближе ко мне, потому что она все же боится. Спешно, скомкано скользит взглядом по комнате, не останавливаясь ни на чем, словно всего лишь пытается отсрочить панику внутри себя. Я бы не хотела ее успокаивать от новой панической атаки, поэтому цепко сжимаю ее плечо, впиваясь ногтями через рубашку в белоснежную кожу, болью пытаясь отвлечь от всего другого.

Боль — как способ очищения сознания. Я удивляюсь, сколько всего умеет это жилище, раз даже мне не удалось разгадать всех его загадок. Но.. если Далию дом не принял, почему тогда ее мысли — вопрос? — транслируются у меня на стенах. Хочется разобраться в природе этого, но пока все толпятся на кухне — практически невозможно. Хочется их всех выгнать. Особенно одноглазого, что насмешливо взглядом скользит по мне и Ёнссон. А дедуля должен уйти сам. В противном случае я даже боюсь думать о том, что может случиться.

Я чувствую на пальцах ее липкий страх, когда дедуля поднимает палец и указывает на нее. В ее глазах новая порция недоверия ко всему окружающему, и она жмется ближе ко мне, словно пытаясь скрыться от вездесущего взгляда, но даже я, к сожалению, не смогу ей в этом помочь.

—Ты, — дедуля делает нажим на этом слове, обозначая того, к кому обращается. Пусть и не надо — ни я, ни Николай не обращаем внимания на это. —Рассказывай, как ты нашла магазин.

—Гуляла.

Она врёт. На стенах снова — поверят. И без вопроса. Она слишком уверена в своих силах, надеется обмануть, что нервно наматывает на палец белоснежный локон. Я хотела это сделать еще когда увидела ее в первый раз; начинаю ревновать к ней же самой, хочу вырезать ее личность, чтобы была моей, даже если не желает сама. Иррациональное желание снова точит меня изнутри.

—Я думаю, нам всем стоит лечь спать, правда? — Николай щелкает пальцами, взывая ко всеобщему вниманию. За окном стремительно темнеет, но звезды на небосклоне не зажигаются, лишь швы неба с землей гноятся сильнее, чем под солнечным светом, пока никто не видит.

—Столько времени прошло? — вопрос Далии игнорируется, а я лишь сухо ей улыбаюсь, давая понять, что спрашивать ей больше нечего, если она не хочет нарваться.

Без разницы, сколько времени прошло с того момента, как она ступила на мою территорию. Если темнеет — пора спать. Все слишком привыкли к моему характеру, чтобы возмущаться на эту тему, поэтому поспешно собираются, проверяя в карманах наличие вещей. Впрочем, даже если что-то и пропало, помочь я им не смогу. Да и не хочу. Сами виноваты.

Мы разбредаемся по комнатам.

Занавески шепчут сказки, заклиная на сон.

Кто я? Кто она?

Кто мы?

ГЛАВА III. Яблочно-леденцовый сюр.

—Будешь яблоко?

Далия качает головой, выдыхая воздух через нос, словно боится резкой паники.

—А леденец?

Она снова невербально отнекивается, неосознанно сжимая одеяло пальцами.

—Скучная ты.

Тень спрыгивает с подоконника, занавески колышутся, но в общем — ни звука. Шагов гостя не слышно, шум листьев за окном тоже. Ёнссон словно находится в вакууме, или же в космосе, где уши затыкаются берушами, и все - ты глух. Она видит, но голоса гостя не слышит. Он лишь отдается внутри вибрацией, и только поэтому она может разобрать слова.

—Скучная ты, — тень повторяет эти слова, пробуя на вкус свою грусть, но не глотая.

Ее ноги утопают в полу, вязнут, словно в зыбучих песках. Далия медленно начинает догадываться, что за таинственный гость пришел за ней. Над головой распускает ветви яблоня, на ее плодах раскрываются глаза, когда девушка поднимает голову. Она не испытывает отвращения или страха, лишь сухое безразличие ко всему происходящему, вытягивая руку вперед. В ладонь тычется олененок с простреленной головой. Вперед или вверх?

Ощущение пространства теряется, тонет где-то в неизвестности, мир вокруг кружится, как на карусели. Далия безуспешно пытается поймать за хвостик свои же мысли, потому что те, как мышки, разбегаются по разным углам тела, грызут органы и шипят-шипят-шипят, как угли, политые водой. Они гаснут изнутри, взрываются звездами, заставляя скрутиться от невыносимой боли в каждой клеточке тела, но Ёнссон не чувствует никаких эмоций.

Только апатия.

Она заматывает плотным жгутом нижнюю половину тела — та немеет, и Далия не может встать с кровати, и не потому, что боится. Она горит изнутри, не чувствуя страха или томительного ожидания, и все же ей не нравится. Она не хочет гореть. Тень цепко следит за ней пустыми глазницами, изредка выдыхая дым в пространство. Сигареты? Запахи девушка чувствует, но не может распознать, словно что-то новое впивается в мозг сотней маленьких иголочек.

—Яблоко или леденец?

Затяжное молчание, с каждой секундой все сильнее раскрывающее пасть, чтобы поглотить Далию целиком.

—А если я не хочу выбирать?

—Останешься тут. С ним, — тень кивает на олененка, который заходится в кашле, маленькими рожками бодая Далию в бок. Там что-то острое натягивает пространство, но опускать взгляд она не собирается.

—А если я не хочу выбирать? — Далия тоже повторяет свои слова. Они долбятся внутри нее, как мантра, как единственная молитва, которую можно зачитать по выпирающим позвонкам на чужой спине.

Она не понимает, какого черта происходит с ее телом. Помнит лишь, как Афродита позвала ее в свою комнату, потому что дом «не принял». И хоть девушка и не поняла, что это значит и чем грозит, покорно, словно агнец на заклание, скользила за той по полу, едва касаясь его стопами, будто бы ее несли невидимые крылья.

Лопатки жгло, как будто кто-то дикий и необузданный полночи драл их ногтями, оставляя под теми дурную грязь, счищенную с тела Ёнссон. Ее удивляет, как равномерно боль притупляется, словно сама она переходит в следующую фазу сна. Или она не спит? Сознание блудит по коридорам черепа, но выход найти не может.

Тень приближается, заползает на кровать, повторяя позу Афродиты перед сном. Это калечит здравый смысл внутри Далии, перемалывая его в пыль под скрипучей кроватью.

Она ведет ладонями по телу, ощупывает, натыкается на отсутствующий кусок плоти с правого боку и торчащие ребра, липко и мерзко скользит по бедру, оставляя красные полосы подобно тем, на спине. И внезапно одной рукой хватает запястье девушки, кладя руку той ей же на шею.

—Не хочешь выбирать? Сожми пальцы — проснешься такой же, как твоя мать. Так же легче.

Когда думают за тебя. Поверхность сна рябит, идет волнами, скручивается в отвратительные воронки, затягивая вниз, в свои недра, где пусто, и собственное безумие накрывает с головой окончательно. Но Далия не хаос. Или пытается это себе доказать, игнорируя боль в обломанных лопатках-крыльях?

—А если я не хочу выбирать?

Тень сходит с ума, впиваясь пальцами девушке в бедро до отвратительно-теплой крови на простыне. Она шипит, кружится вокруг, обматывает плотным коконом, что-то угрожающее шепчет на ухо, хотя знает — шепот карается, как заговор. Далия криво улыбается — копирует Афродиту. Или это Афродита копировала ее?

—Без выбора никуда, — в противовес спокойно, шелестящие отвечает Тень. В голове Далии она — с большой буквы, словно отдельная личность.

—Почему ты постоянно отвечаешь по-разному на один вопрос?

—Потому что я не безумна.

Безумие - повторение одного и того же действия в надежде на изменение.

Далия безумна. Тень — нет. А может все наоборот?

—Яблоко или леденец?

Тень удивленно воззряется на нее, даже отодвигаясь от неожиданности. Мысли лихорадочно шепчутся в пустой черепной коробке, прорастая мелкими цветами в пустых глазницах. Далия без интереса следит за этими метаморфозами, отбросив одеяло на середину комнаты, где стены пропали уже давно. Теперь на нем лежит олененок — сопит во сне, дергается, чешет копытом пулевое отверстие в голове.

—Детство.

Далия с остановкой осознает, что именно Тень имеет в виду. Все начинает медленно складываться в одну картинку, стоящую перед глазами, не заполненную до конца.

Олененок с мишенью на голове. Тень, как проекция ее собственного страха. Недоверие Афродиты к ее эмоциям. Ярко выявленное желание спать в одной комнате. Травма-боль-страх за единственное место, что может называться домом. Изнеженная поверхность легких начинает гореть, как от кашля, но кашляет тут только олененок с простреленной головой. И тогда Тень растворяется в воздухе, возвращая чувства Далии на место, пуская ток по венам, струящимся под кожей жидким стеклом. Даже плоть снова — полноценная, но возвращается тупая боль и ломота везде, докуда только могут дотянуться ее цепкие пальцы. Тени или самой Далии? Ответа нет ни на что.

Тень оставляет ее одну перед вопросом: «яблоко или леденец?». Взросление или детство? Серость, где думают за тебя, мать и спокойствие или огонь, хаос и сжигающее безумие?

Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю.

Но ведь выбирать все равно придется. Потому что надо. Далия поднимается с кровати, пошатываясь. Правый кусок ее тела на месте - она вздыхает с облегчением, придвигаясь к олененку. Он внезапно перестает дышать, и девушка сама задерживает дыхание, боясь спугнуть хрупкое равновесие меж них. Вдохнешь — что-то изнутри, или же снаружи рухнет. Выдохнешь — что-то умрет. Может, внутри, может, снаружи. И чешутся кости.

Обвести взглядом комнату, осознать - кровать Афродиты, комната Афродиты, но самой ее тут нет. Не захотела приходить? Забыла? Передумала? Разочарование вгрызается в шею дико, как животное, гася порыв выйти из помещения на корню, потому что теперь становится действительно страшно. Грызет волю идти до выломанных костей. Тень пропала — тело теперь полное, без изъянов, но и чувства все на месте, хоть нравятся они Далии больше, чем гнетущая — нет — апатия.

Выйти тоже надо, несмотря на желание врасти в пол и не двигаться с места даже под страхом смерти.

Уже много надо. Разум запутывается в этом, меркнет в голове. Дверь материализуется прямо перед носом, и девушка от неожиданности делает шаг назад. Только что в комнате была лишь кровать и одеяло на полу, где лежал олененок, но сейчас все убранство медленно, но верно обретает нечеткие, размытые очертания. Взгляд теряет фокусировку.

Дверь перед Далией — самая обычная, с обычной ручкой, обычного цвета, без изысков. Она не помнит, какой была дверь в комнату Афродиты. Такой же? Или это другая? Подрагивающие пальцы неловко ложатся на деревянную поверхность, не ручку, как нормально, и застывают, прислушиваясь. Дверь дышит, отзывается на зыбкое прикосновение, как кожа, как дыхание. Почему-то эта дверь находится посередине комнаты, и это кажется странным только сейчас.

А дверь ждет. Она всегда ждет, думает Далия, скользя ладонью по объекту перед собой — взгляд снова размывается, и она полагается лишь на осязание, как тогда, в подвале дома.

Воспоминания ее сейчас не трогают своими мерзкими, маленькими лапками. Покорно кучкой сложившись в углу черепной коробки, они лишь пускают небольшие электрические разряды, заставляя пальцы трястись, а тело — вечно передергиваться, как от холода. Но девушке не холодно. Она не чувствует такого никчемного состояния тела. Не чувствует больше апатию. Лишь грязный, мокрый страх, как сгусток крови.

Когда Тень ушла, вроде стало легче, потому что в душу никто больше не лезет -—(кроме Двери?), — но вернулись чувства. Не все. Страх. Отвращение. Эфемерная, ничем не подтвержденная, но говорящая во всем теле боль. Хороших чувств и эмоций не осталось, и Далия даже не знает, где теперь их искать. Их забрала Афродита? Сама Тень? Дверь? Олененок? Эти чувства теперь где? В железной банке из-под тушенки или в грязном пятне от котлеты на потолке?

Выбор?

—Яблоко или леденец?

Тень снова закручивается крылом вокруг Далии, как второй слой кожи. И кусок тела отсутствует — теперь с левой стороны. Она как будто пересохла в этой части себя, как росток, как цветок под ярким солнцем. Снова приходит апатия на смену неприятным эмоциям в пустом черепе. Эта аномалия появляется, когда Ёнссон сомневается в своем решении. Может быть нет, а может и да. Далия не уверена даже в этих двух словах, даже в собственном мышлении. Даже в своем теле.

Тень царапает ногтями затылок, натягивает длинные белые волосы, наматывает их колечками на костлявые, мерзкие пальцы и что-то говорит. В голове у девушки снова вакуум — она не слышит ни слава из сказанного, стоя на месте. Значит, снова надо делать выбор. Открыть дверь или остаться тут. Яблоко или леденец. Правда, горькая, как настойка из имбиря, или приторно-сладкая ложь, уже въевшаяся в кости.

Открой меня — чьи мысли проступают на лакированной, деревянной поверхности Двери? Далии или Тени? Девушка снова кладет ладонь на Дверь, боясь приложить чуть больше усилия и толкнуть ее. Кто знает, что скрывается там, за переделами беспредельного помещения. Но выбор надо делать всегда. Либо канешь в лету, умрешь, так даже и не погорев. Гореть не хочется.

Ёнссон толкает дверь — в противовес своим убеждениям.

—Яблоко-о или леде-е-енец? — пропевает Тень рядом, закрывая проход. —Яблоко-о или ледене-е-ец? — сходит с ума.

—Я же выбрала! — возмущение слишком явно проступает в голосе, будто все это время, до этого момента, она все свои чувства упорно скрывала. Но нет. Тень лишь отпустила поводок. Немного, чтобы Далия почувствовала, что она свободна.

—Ты думаешь, что ты выбрала, — поясняет Тень, внезапно снова становясь вполне адекватной. —Ответа же мне так и не дала. И в голове твоей — пустота. Ты чувствуешь за собой этот выбор? Можешь его мне объяснить? Нет. Потому что ты не выбрала. Думать полезно, но не забывай, что у тебя есть рот, чтобы свои мысли проецировать в звуки и слова. Попробуй, это ведь не так сложно.

Тень издевается, даже не скрывая этого. Откровенно смеется над Далией и ее хрупкими чувствами и мыслями, высмеивает ее недоверие даже к себе собой и вытаскивает все потайное наружу, даже если никого, кроме них, тут нет. Или так только кажется? Те же караси во взорванном Николаем пруде. Их плавники теперь вместо мыслей.

—А если я не хочу выбирать?

Тень сходит с ума. Во второй раз. Ее корежит, корябает это чужое, мерзкое безумие, пленкой оседающее на лысом черепе. Она остается мертвой к касанию, когда Далия нагло толкает ее в сторону и идет вперед, напролом, сквозь цветы и мелкие деревца под ногами. Прудик пятится, стыдясь быть достигнутым, и девушка опустошенно злится, не теряя надежды дойти до него. Тень успокаивается так же быстро, как и впадает в истерику.

—Забываешь, что я могу управлять этим пространством. Например, вот так.

Фигура щелкает пальцами, и сцена стремительно, крутясь, меняется. Снова — комната без стен, окон и дверей. Яблоня с яблоками с глазами над головой, олененок на брошенном одеяле и кровать. На нее Тень толкает Далию, нависая сверху. Поза смущающе-бредовая, даже отвратная, внутри все орет: беги, только бежать некуда. Запястья Тень сжимает своей костлявой лапой, оставляя девушку беззащитной.

И только тогда Ёнссон осознает, что на ней нет ничего. Ни кожи, ни смысла, ни защиты.

—..Ты?

—Я.

Самодовольство пропадает из лица — а есть ли оно? —Тени, сменяясь гулким, как бочка, разочарованием. Она загнанно дышит, если дышит, а потом сползает с Далии на пол, не смотря на нее вообще. В теле — дрожь, как будто ломка. То ли от ненависти, то ли от грязного, уже мертвого желания. Девушка сгибает ноги, обхватывает себя за плечи руками, неосознанно закрываясь, и ждет чего-то еще, реакции или слова, чего-то, что ввело бы ясность в происходящее.

—Ты проста, как ребенок, — Тень истерично смеется, хватаясь руками за череп. Откидывает голову назад, в ее пустых глазницах — мелкие цветы. Незабудки?

Все еще непонятно. Осознание во взгляде Далии не пробуждается, оставляя глаза пустыми, ненавистными. До нее никак не доползает осознание, и это странно, странно даже на фоне новой истерики Тени. Раздражает, но девушка ничего не чувствует. Чешет ребра, торчащие из нее, на секунду теряя бдительность.

Тень снова стремительно приближается к ней, обхватывая пальцами подбородок и задирая ей голову, чтобы смотрела непосредственно в пустые глазницы. Тело Далии отзывается рывком в сторону Тени, инстинктивно, выгибается навстречу.

—Ты как самка в течке, — кривая ухмылка явно проступает в голосе, смешавшись с больным интересом и разочарованием. —И не видишь второго смысла в действиях.

Бред. Далии дергается, как испуганный зверек, начинает биться в чужих крепких руках в попытках вырваться, отстраниться, убежать, не слышать этих омерзительных слов. Перед ней материализуется зеркало. В полный рост, в кованой медной раме, резное и красивое, но так не подходящее моменту.

—Смотри на себя внимательно. Думаешь, ты действуешь сама? — пальцы на подбородке сжимаются крепче, до боли, а указательный проходится по губам. —Ты лишь реагируешь.

Два из них — два мерзких, костлявых пальца, — когда Далия в очередной раз теряет бдительность и открывает рот, чтобы ответить пожестче, посильнее, хотя бы надеясь на это, сразу нагло врезаются внутрь, нажимая на корень языка. Так отвратительно-нежно, лишая воли к сопротивлению. И девушка сгибается в рвотном рефлексе, кашляя и стараясь отодрать ненавистную руку от своего лица. Бесполезно, и Тень снова язвит. Ее больное удовольствие от происходящего можно потрогать.

—Не сопротивляешься? — отвращение душит Далию, а тень обматывает безумное любопытство. И желание доказать. Только вот доказать что?

Она вытаскивает пальцы, мазнув ими по щеке, и тогда Далия срывается, корчась на полу. Тело сводит в спазме, из-за чего она сворачивается эмбрионом и пытается выжать из себя что-то помимо хрипов и зубных стонов.

—Это не я! Не мое тело! Я - не здесь!

Крик — оглушающий, на грани срыва и истерики, душащий волю. Поводок снова крепко зажимается на шее воображаемой петлей, стоит только Тени окинуть Ёнссон внимательным взглядом. От этого показного внимания тошнит и выворачивает наизнанку, попытки подняться не приносят вообще никакого успеха, лишь руки трясутся сильнее, чем всегда.

А зеркало трескается. Громко, прерывая истошный крик и вой, распадается на крупные и мелкие осколки, и все они сыпятся сверху на Далию, закрывающуюся от них руками и продолжающую биться в бесполезной истерике. Тень наблюдает, и усмешка расцветает на ее лице опасным безумием. Лицо ее трескается так же, как и поверхность зеркала. Безумие заходит глубже — трещина в фарфоре. Улыбка — надлом черепа.

Далия распахивает глаза.

Они медленно привыкают к темноте вокруг — все еще ночь. За отрытым окном шуршат листья деревьев, ветер мягко гуляет по комнате и гладит волосы своими руками. Девушка расслабляется. Всего лишь сон. Она спускает ноги с кровати, еле-еле ими касаясь вздувшегося от влажности паркета. Тело перестает быль напряженным, как струна, и ощущает все чувства спокойно — легкую прохладу, жар в районе солнечного сплетения от прошедшей паники.

Афродита сопит рядом, раскинув руки, как морская звездочка. На ней все еще ряса священника. Странная. Взгляд расслабленно скользит по ней, потом возвращается к своим же ступням, коими Далия легонько покачивает, испытывая облегчение в каждой своей измученной кошмаром клеточке. Сознание складывается кольцами внутри черепа, осознание себя стыдливо возвращается, гладя по загривку.

Ёнссон встает с ложа, немного пошатываясь, но скорее от эмоционального истощения. Ей хочется прогуляться, наплевав на внешний вид. Дверь услужливо проступает сквозь темноту, когда она наугад делает шаг в сторону. Туда, где нет теней. Самая обычная дверь, но отличается от той, что во сне. Далия трясет головой, отгоняя мысли — не хочет вспоминать ни действия, ни предмета из бреда, откуда только что вылезла.

Коридор пустой и тихий, но услужливо-приятный для уставшей девушки. Она прикрывает дверь в комнату за собой, поворачивает голову в разные стороны, оглядываясь, и решает идти направо. Туда не тянет, ничего оттуда не идет, просто выбрана сторона случайно. Поворот без смысла — в этом хрупкое спасение. Это расслабляет мозг, стоящий настороже.

Картины на стенах возникают из ниоткуда, но все так же услужливо-мягко, не напрягая. Разглядывать их становится главной целью ночного путешествия по дому. Где-то изображены дикие поля, где-то — море. Простые пейзажи или затейливые, винтажные портреты, потрепанные временем, но родные для глаза. Под ногами порой попадаются маленькие коврики, чьи-то мягкие перья и иногда что-то липко-сладкое, как разлитая патока (не прикосновения). Дом извиняется за то, что допустил ее к кошмарам.

На очередной картине, выныривающей из темноты, изображен человек. Человек ли? Он повернут спиной — Далия не видит лица. Но и при скудном освещении, она внимательно рассматривает лысый череп на полотне. Нижняя половина человека теряется во тьме. Во тьме картины или коридора? Даже несмотря на позу, он словно следит за девушкой затылком. От этого бредового чувства пробирает дрожь паранойи.

Тень.

Она не ползет по стене вслед за Далией. Луна светит в высокие арочные окна — тень должна быть, но она таинственным образом отсутствует. С самого начала или же в какой-то момент пропала — неизвестно, и сам факт это не отменяет. Она следует по-другому? Идет по следам? Ёнссон передергивает от страха, сжимающего гортань цепкими пальцами. Они напоминают чьи-то, но чьи — мозг не дает вспомнить. К лучшему ли?

Не желая обращать на это недоразумение внимания, Далия направляется дальше, изредка кладя руки на стены и ведя по ним. Стены дома живые — они дышат, как Дверь. Дергаются под пальцами, обои порой идут рябью, как будто дом стесняется или стыдится своей не особой-то и приглядности. Он шероховатый, старенький, притягивающе-родной. Он чувствует, он слышит, он проецирует. Мысли на стенах.

Вокруг кружатся двери в комнаты. Они то приоткрываются, то захлопываются с громким и резким скрипом, будто здание задыхается. Девушке нравится чувствовать дом живым. Он порой реагирует на ее движения, порой играет и заставляет блудить по своим коридорам. Ночь за окнами больше не пугает — она своя, она помогает.

Из темноты проступает лестница вниз. Кажется, это та, которая ведет в коридорчик из маленькой кухни. Далия уже поднималась по ней, тогда, когда ее испугал этот странный дед. Он кажется каким-то другим. Отличается от остальных. Мысли вертятся в голове, Ёнссон раздумывает над характером каждого, кого повстречала за вчерашний день.

Впрочем, несмотря на умственную активность, из-за чего не думает ни о чем другом, она замечает на середине лестницы, что та длиннее, чем казалась вчерашним вечером. Прошла половину, а вчера это была вся лестница. Девушка списывает это на сонливость и усталость, продолжая спускаться. Сейчас ее не привлекают ни загадки, ни тайны жилища.

На лестнице не темно — каждые пятнадцать — считает она их от скуки — ступеней перед Далией появляется свечка, освещающая все вплоть до следующей такой же. В кованом подсвечнике с ручкой, одинаково текущая воском с правой стороны, со странновато-зеленым пламенем. Она, как питомец, следует за Далией, пока не появляется следующая, точно такая же.

Воск капает на пол, но следов не оставляет. Может, дом не хочет оставлять на себе рубцов. Лестница внезапно заканчивается, ныряя в темень, и девушка действительно оказывается на пустынной кухне. Все покрыто слоем пыли, как будто тут давно никто не появлялся, хоть буквально вчера вечером тут сидела вся компания. Заброшено, передумывает Далия, разворачиваясь обратно к ступеням.

Но их нет. Она рыскает взглядом по комнате, не двигаясь с места. Все стоит правильно, расстояние между предметами выверено до миллиметров, а лестница пропала. Дом шутит что ли?

Девушка даже щелкает пальцами, прокручиваясь на месте, как будто этот незатейливый жест поможет вернуть ступеньки на место. Первый этаж не вызывает у нее доверия - хочется побыстрее сбежать, скрыться, может, в комнате с Афродитой, может, на одной из множества картин в коридоре на втором. Но оставаться тут? Не хочется ни капли.

Окно в кухоньке распахивается само по себе, впуская оглушительные раскаты грома в здание. Ёнссон передергивает от тепло-мерзкого страха, заливающего кости бульоном из свиной кости - так же отвратительно. Дом живой. Он чувствует малейшее изменение в ее настроении, и тут же окно закрывается обратно, оставляя тишину гнить. И Далия даже не знает, что ей нравится больше - окно закрытое или же открытое.

Внезапно стены начинают кружиться. Девушка хватается руками за стол, пытаясь устоять на подкашивающихся ногах. Останавливаются стены так же быстро, как и начинают кружиться, но окно теперь на месте полок, а полки — на месте окна. Все поменялось местами. Ровно перед Далией — дверь. Не та, которая в коридор — ее она помнит, — а новая, драная чьими-то когтями, словно кто-то пытался проникнуть внутрь. Не изнутри. И это странно в какой-то степени, в которой может быть странной обычная дверь.

Девушка кладет руку на ручку. Она теплая, как будто кто-то совсем недавно сжимал ее несколько десятков секунд, раздумывая, зайти или нет. Далия не сомневается — распахивает дверь резко, делая шаг в неизвестность со стойкостью тигра. И не потому, что не боится опасности. Потому что боится ее возвращения, если засомневается хоть на секунду. Ёнссон отгоняет эти мысли. Даже если та не слышит — хочет перестраховаться. Паранойя.

Из тесной темноты тянет затхлостью. Дом покорно оставляет дверь открытой, помогая. Неплохо, думает Далия, обводя взглядом помещение, и краев его не видит. Но теснота давит на мозг, сжимая череп в своих крепких тисках. Это странное чувство усиливается, дробясь в висках пульсацией на грани потери сознания, когда девушка двигается дальше, босыми ногами ступая по дощатому полу, наверняка полному заноз.

Но не куски дерева напрягают ее — гробовая сырость. Как на кладбище, как когда кого-то очередного хоронят. И дерево под ногами странное, что-то знакомое на ощупь, на запах, на ощущение пространства. И Далия не знает, с чем может связать это странноватое чувство, цепкими лапками карабкающееся к гортани комком отвращения.

Света нет совершенно, и даже открытая дверь в таком случае не дает почти ничего. Закрывать ее, впрочем, было бы идеей опрометчивой. Имея путь отступления спокойнее. Спокойнее намного.

И тут из темно-тесного желе выплывает кладбищенский крест. Далия врезается в него лбом и останавливается, не отшатываясь. Прямо перед взглядом — два гвоздя, как ее глаза. Обычные, ржавые, вколоченные в дерево чьей-то грубовато-спокойной рукой, вызывающие глухое отвращение в венах. Они пахнут смертью — ровно так, как пахнет тут все. Это путает и сводит с ума тихо, не привлекая к своим неправильным действиям ненужного внимания.

Свет не зажигается, но сейчас Далия осознает, почему все казалось странно-родным. Пол сделан из гробовых досок.

Кладбище образов, чувств и мыслей.

Оно не пусто — то там, то тут зажигаются маленькие огоньки, тут же погасая, словно придавленные чьей-то ненормальной яростью. Пульсация в висках усиливается, доводя до помешательства. Далия впивается ногтями в крест перед собой, царапая дерево до крови на пальцах, до помутнения в немыслящем мозге. До отвращения в кончиках пальцев ног.

Теперь чешется что-то изнутри. Хочется разрезать себя по спирали, как апельсин, мокрыми от пота ладонями залезть внутрь, в свое нутро, вытащить все так хорошо скрытое от матери и оставить тут погибать, не обернувшись. Лишить себя единственного якоря, своих органов, даже если настоящие останутся внутри. Все скрытое - ее легкие, ее сердце, ее желудок, переваривающий звездные мыслишки нагло и со вкусом, бурля изнутри.

Дышать тяжело. Смерть забивает ноздри — точно так же, как и дым огоньков, стелющийся не по полу, а как раз на уровне девушки. Огоньки становятся ближе, словно пространство против своей же воли сужается еще сильнее, сковывая по рукам и ногам ловко, не оставляя и шанса на сопротивление.

В руку карабкается нож, с самого пола ползет по ноге, бедру, талии, ребрам, скользит по запястью лезвием обманчиво-нежно, как ребенок, и рукоятью ложится в ладонь. Не заставляет и не принуждает, но внутренностями чувствуешь опасность, и желание сопротивляться гаснет, как спичка на тридцатой секунде.

У нее есть тридцать секунд. Отсчет начинается, когда Далия сжимает пальцы вокруг ножа, позволяя ему протечься жидким лезвием в крови. Думать даже не приходится — мыслят и считают за нее яркими картинками с числами и образами. Она истерично смеется, пугаясь собственного голоса в могильной тишине сжимающегося, сокращающегося, как изнеженные легкие, пространства.

На шестнадцатой секунде сжимаются собственные легкие в безысходности. На десятой — начинают сильнее дрожать пальцы и рука. Теснота останавливается, обтягивает плотными, перепончато-мерзкими крыльями, как дикая, громадная летучая мышь. Сбивает с толку, но не сильнее, чем оголтелая боль в голове.

Лезвие входит плавно, как в подтаявшее масло, остро наточенное вызывает приятную, тягучую боль, растекающуюся пленкой ненависти по белоснежной голой коже. Неприятно-ласково, до спазмов. Далия застывает, едва-едва осознавая въевшееся в нее безумие. Теперь его не выгрызть зубами и не вырвать, как ни старайся. Теперь оно — часть ее. Но можно ведь попробовать.

Это странное чувство — ощущать в себе дыру. Не эфемерную, как часто пустоту внутри характеризуют романтические личности, а настоящую. В тебе буквально дырка. Не сквозная, но видишь собственные кишки, если опустить взгляд ниже, к своему телу, а не впиться им до слез в объект перед собой. Убивать себя, оказывается, проще, чем кажется.

Как апельсин не получается. Далия расстроено выкидывает нож, не задумываясь, понадобиться ли он ей, а потом потными ладошками лезет внутрь себя. В органах не копается — тянется дальше, пока запястья полностью не исчезают в вырезанном самостоятельно куске плоти.

Там тепло. Как у мамы в животике. Была бы она чьей-то мамой — сравнение было бы более логичным, но приходится довольствоваться тем, что есть. Немножко сыро, мокрая кровь скребется по коже и вытекает наружу, скапливаясь лужицей под ногами.

Не сказать, что приятно. Скорее, вынуждено, как рожать ребенка в несчастливом браке или выходить замуж по расчету. Ничего не поделаешь — сам подписываешь себе смертный договор. В ладонь упирается что-то инородное, мягкое и ласковое, как касание к волосам. Далия обхватывает это нечто пальцами, безжалостно сминая, и тянет наружу, нагло, дерзко, корябая органы.

В ее руке, прямо около вбитых в крест гвоздей-глазок, распускается бело-розовая, большая лилия. Она раскрывает лепестки стыдливо, боясь осуждения своей неземной красоты, и Ёнссон на пару секунд замирает, любуясь ей, пока кровь все льется и льется из нее на гробовые доски.

Огоньки снова вспыхивают и гаснут, как маленькие звезды. Один — совсем рядом, непозволительно, интимно близко. Так, как не нужно совсем. Далия давит его босой ногой, кривя губы в раздражении. И тогда лилия в ее руке начинает гнить. Из нее лезут паразиты — личинки, кто-то еще, непонятный для восприятия или попросту неизвестный.

Девушка втыкает цветок в крест, делая маленький шажок назад. Дальше идти боится. Потом крест покрывается вязью зеленых стеблей и листьев, и вместо одной сгнившей на нем опасно распускаются еще цветы. Большие, яркие, режущие глаза своей напускной невинностью в смраде смерти и металла крови. Они не здешние. Они не свои.

Далия теперь тоже, кажется, не своя.

Неаккуратное отверстие в животе тому подтверждение.

Чувства возвращаются. Не постепенно, а сразу. Далия почти теряет сознание от них, валясь на пол, согнувшись. Пульсация в висках исчезает, на ее смену приходит тупая боль туда, где путешествовало лезвие ножа. Истерика накрывает с головой.

—Больно! Больно! Больно! Не надо! Я не виновата!

Крест угрожающе нависает. Он как будто падает — держится на одном своем желании показать власть над девушкой. Перед ней снова встает выбор, когда в мутном поел зрения вновь появляется нож — убить себя, проткнув череп жестоко, не давая никому себя контролировать, либо же принять то, что она виновата.

—Я не хочу выбирать! Я не виновата!

Затяжная, вязкая тишина после оглушительного крика в пространстве. Лишь огоньки все так же забавно мерцают.

—Конечно ты не виновата. Виноваты все, моя хорошая, но не ты. Давай же, дыши глубже, — она не издевается. Она ласково ведет по волосам, разжимает руки с живота, гладит глубокую рану, даря умиротворение, и целует в лоб. Как покойника.

Тень сидит на коленях в длинном, белом платье. На ощупь оно льняное, грубоватое, но приятное для измученного тела. Далия невнятно улыбается, не открывая глаз, когда ее мягко переворачивают на спину. Она не видит, каким взглядом ее обводит Тень. К лучшему? К черту.

Думать не хочется. Вновь топит усталость, но уже глубокая до боли — хочется лечь и уснуть на ближайшие часов двадцать. Мечтать не вредно, ведь такое девушке, скорее всего, не светит.

Декорации меняются быстро, в то же время медленно, непривычно-угодливо, не мельтеша пятнами за веками. Теперь дверь отсутствует, как и что-то глухое, терпкое, свое внутри. Внутри больше не болит. Да и снаружи тоже. Тихое спокойствие кислородом наполняет тело, Далия даже не хочет задумываться о том, затишье ли это перед бурей или же нет.

Кухня освещена мягким, теплым светом от пары свечек на столе. Не тех питомиц, что зелено следовали за девушкой, а самых обычных, крепко пахнущих воском. Доверия они не вызывают, как будто Ёнссон в церкви, но и отторжения, вроде как, тоже. Либо она просто вновь потеряла все свои чувства. Понять не получается. И не хочется.

Тень больше не улыбается. Она ласково подводит Далию к стулу, усаживает ее и начинает суетиться рядом, грея воду на плите, бегая с какими-то тряпками и бинтами и порой бросая короткие взгляды на девушку. Их природа остается неизвестной, Тень наполовину скрыта мраком кухоньки, но пока что в ней не видно опасности. Это и настораживает, и расслабляет, пока Далия пытается уйти в мечты от режущей боли.

—Сильно болит?

Ёнссон что-то бормочет, жмуря глаза. Сильно ли? Да от этого заплетается язык, и ногтями, почти вывернутыми в другую сторону, приходится впиться в стол до очередной волны этого отвратительного чувства. Любое движение сковывается его цепкими когтями, что уж думать о том, чтобы встать без посторонней помощи и уйти, если сигнал об опасности затрезвонит неожиданно и резко до одури.

Тень качает головой, оставляя промокать тряпки в теплой воде, подходит к Далии, прищурив глаза, осматривает ее и одним движением заставляет лечь на стол спиной. Руки — в стороны, чтобы друг друга продолжали, как одна линия, ноги — вместе, прямо, до безумия ровно. Голова откинута, зубы сжаты до скрипа и хруста на языке, лишь бы не сорваться и не зарыдать в голос. И даже если что-то внутри отсутствует, сейчас это чувство топится чем-то другим, заведомо опасным.

Далия как будто распята на кресте.

Тень цокает и вытирает тканью кровь с ее живота, прикусив кончик языка от усердия. Аккуратно, слишком аккуратно, будто не желая причинять больше боли. Больше боли, чем есть, или больше боли, чем она сама сотворила. Веки девушки дергаются от какого-то внутреннего осознания, но она старательно не подают виду перед Тенью. Лишь бы ничего не заметила.

Во всем виновата Тень. Во всем этом, что гнет к земле даже не гравитацией, виновата эта тварь, сейчас с напускной добротой выслуживающаяся перед Далией.

Замотать чем-то не шибко приятным, но теплым, дыру, заварить зеленый чай из запасов Афродиты, сесть напротив за шатающийся столик, усадив пред этим Далию на стул, — Тень выполняет все молча, не дыша, изредка лишь втягивая не нужный себе воздух сквозь зубы. Чай горьковатый, из пакетика — дешевый, небось, из ближайшего магазина. Желудок греет, но отсутствие чего-то своего внутри снова ощущается остро, и никаким чаем эту пустоту внутри себя не заполнить.

Далия молчит. Тень — тоже. Даже дом молчит, лишь дышит через приоткрытую форточку. Стены то сужаются, то снова расширяются, как грудная клетка. Почти невидимо для глаза, и все же. Напиток горячей струей течет по пищеводу, обжигает язык и нёбо, и благодаря ему боль в животе немного, совсем немного, утихает.

Где-то кто-то мягко постукивает по клавишам фортепиано, и каждый звук — шаг по воде. Далия растворяется в не-звенящей тишине и этих звуках откуда-то сверху. Из приоткрытой форточки мягко тянет прохладным, мокрым воздухом, как после только что прошедшего дождя. Страх давно свернулся калачиком внутри, на месте сгнившей лилии.

—Тебе не стоило выходить из комнаты ночью.

Девушка слышит ровно то, что услышать боялась. Она действительно виновата в этом инциденте, пусть даже и на какую-то долю, не на все сто процентов. Тень говорит вкрадчиво, аккуратно, вроде боясь надавить на больное, и в то же время — безжалостно сминая жалкие попытки Далии сдержать собственное достоинство хотя бы в своих глазах.

—Я.. хотела отвлечься, — Ёнссон оправдывается, сжимая подрагивающие пальцы на чашке крепко, грозясь сломать керамику. —Забыла.

Она действительно забыла. Или врёт? Понять невозможно, почувствовать — тоже. Тень склоняет голову набок, внимательно вглядываясь в ярко-голубые глаза напротив. Они манят своей глубиной июльского неба. Забрать их себе, что ли, пока нагло маячат перед взглядом, дразня. У Тени глаза не такие красивые — серые, без узоров. А ее — совершенство.

Тень молча подливает Далии чай в чашку, как только тот заканчивается. Следит за каждой малейшей реакцией и движением, отмечая что-то себе в пустой черепной коробке. У нее в глазницах все так же растут и распускаются незабудки, оплетают голову крепко, почти что пуская трещины по кости. Девушке кажется, что что-то похожее сейчас держит ее за ребра, ломая их дерзко, не спрашивая разрешения на вторжение.

Кто-то все так же играет незатейливый мотив, прямо как узор на ошпаренных временем обоях, на фортепиано, придавая атмосферу некую романтику. От этого внезапно начинает подташнивать, как от неправильных слов в неправильное время. Далия обхватывает себя руками, пытаясь согреться. Ей холодно. Внутри.

—Яблоко или леденец?

Сознание делится на две части, когда девушка выбрасывает вперед руку, практически не думая, и сжимает пальцы на чужой склизкой шее до синяков. Первая половина ликует, приводит в восторженное возбуждение, а вторая сходит с ума, царапая легкие изнутри нагретым металлом.

—Я тебе ответила.

Тень хрипит что-то похожее на «нет», и пальцы на ее гортани тут же сжимаются еще сильнее. Воздух вокруг густеет, как свиной бульон, заливающий кости, в холодильнике. В столь любимых для Тени глазах явно двигается сознание, сразу, без прелюдий.

Далия не своя. Она сходит с ума.

—Яблоко или леденец? — последнюю попытку предпринимает Тень.

И тогда на ее горле сжимаются сразу две руки. Пару секунд она хрипит, громко, надрывно, шугая птиц за окном. Незабудки в ее пустых глазницах вянут, почти гниют, и падают на пол, укрывая его своим покрывалом. Дом сжимается, задыхаясь. Ему больно. Потому что Тень — его часть? Или нет?

Она валится со стула, хвастаясь за шею руками, когда Далия ее отпускает, но спустя пару секунд замолкает, трескаясь, как фарфоровая чашка в руках. Белое платье рвется на лоскуты подвальными, дикими крысами, вращающими красными глазами. Они мерзкие, и девушка подтягивает ноги к себе, обнимая их руками.

—Я. Не. Хочу. Выбирать.

Слова — отрывистые, словно чьи-то крепкие удары, бьются об тело внизу. Пустая черепушка идет трещинами и рассыпается в пыль, точно такую же, что покрывает картины на втором этаже. Больше никто не управляет Ёнссон, но тело настолько настороже, что каждый звук воспринимается как угроза себе. Далия дергается от скрёба лапок по двери кладбища.

Крысы грызут друг друга, шипят, плюются ядом и что-то мерзко пищат под ногами. Измученный паранойей мозг снова сходит с ума, слыша в каждом писклявом сообщении очередной выбор. Яблоко или леденец. Яблоко или леденец. Яблоко или леденец. Яблоко или.. Яблоко или.. леденец.. Яблоко..

Система идет трещинами, как череп Тени.

Истошный вой, хриплый, до срывающихся связок и боли в горле. До попытки достучаться до себя внутри. До освобождения.

—Я не хочу выбирать!

ГЛАВА IV. Bara kaos och stjärnor.

Люди постоянно врут. Забавно, как порой они делают это неосознанно, не задумываясь над природой своих слов.

Не то чтобы я какой-то ангел, сошедший прямиком с небес, чтобы всех на путь истинный наставить. Я врать не буду — желания нет уже несколько лет подряд. Но ведь в этом и кроется весь секрет. Я никогда никому не врал о себе, о том, кем являюсь на самом деле, за всем фешенебельным фасадом, приковывающим внимание.

Не спится второй час. Ворочаюсь, жмурю глаза до ярких точек перед веками, но провалиться в спасительную темноту не удается. Тяжелый вдох — тяжелый выдох. Я снова переворачиваюсь на спину и тупо втыкаю в потолок, не двигаясь. На нем стайками расползаются капли. Крыша протекает. Надо бы сказать Афродите о том, что в доме давно пора сделать ремонт. В противном случае, думаю, он развалится до «великой революции». Задолго до.

Она улеглась за стенкой. С ней вместе. С той, кого притащила сюда без всяких объяснений, запрещая даже смотреть. Весь вечер, как цепной пес, терлась с ней рядом и таким злобным взглядом своих гребаных алмазных глаз провожала меня, что хотелось вскрыть им вены прямо там, на тесной кухне. Не обращая внимания на надоедливого деда.

Сейчас за этой стенкой я слышу какую-то возню. Навостряю уши, но с места не двигаюсь, не мешая своему слуховому наблюдению лишним шуршанием одеяла или простыни. Меня не привлекает разрушение за коварно-мягкой радужкой ее глаз — я не интересуюсь. Меня лишь раздражает факт ее нахождения в жилище. Она только существует и уже путает все карты, не дает правильно их разложить, словно козыри не то что хранит в рукаве, просто на руке все — один сплошной козырь. Одно ее существование.

Мне тут некомфортно. Тут не проснешься.

И не потому, что тебя во сне убьют, или что-то такое. Тебя, скорее всего, никто не тронет. Разве что проснешься не тем, кем уснул. Кошмары тут не те, к которым все привыкли. Сны и эмоции — тоже. Все глубже. Сюрреалистичнее. Все — сплошная гипербола. Порой страшно даже думать, не знаешь, что станет с тобой после одной неверной, кривой мысли в мозгу. Не знаешь, что ты потеряешь или внезапно обретешь. Я боюсь засыпать.

Может, она тоже? Тоже боится засыпать.

Кто она? Я глухо усмехаюсь, переворачиваясь на бок, к стенке лицом, и лениво скольжу взглядом по выемкам в камне. Она. Д а л и я. С каким-то неземным именем. Она словно нездешняя. Не в том плане, что дому «не подходит», как порой я читал по глазам Афродиты. Она просто.. не та. Не та, кем может быть. Не та, кем кажется. Не та, кто тут должен быть.

Я мог бы ее сравнить со вросшими. Но и на них она не похожа. На нас — тоже. Словно она даже собой не является. Далия Ёнссон, которая из раза в раз заявлялась в этот магазинчик, трясясь от страха, как лист осиновый на ветру. Как будто вот-вот, и полиция нагрянет прямо сюда, на окраину города, где отродясь бывали лишь редкие путешественники да монахи. Да уж, я сомневаюсь, что кто-то из нихзнает об этом заброшенном месте на западе.

Впрочем, думать о ней — дело гиблое. Тут дом читает твои мысли, потом проецирует их, и ты не знаешь, как именно все получится. Я не боюсь. Просто.. не хочу нарваться на неприятности. Рациональное желание. Переворачиваюсь на другой бок и пялюсь в другую стенку.

Это единственная комната, где нет окна. Я знаю, почему она теперь, так сказать, закреплена за мной. Афродита ненавидит, когда кто-то смотрит в окно дольше, чем пару секунд. Ее прямо-таки коробит такое отношение к ее жилище. Смотреть в окна я люблю; наблюдать за птицами, животными, деревьями, всем, что происходит там, по ту сторону стекла. Вот и получилось, что я в абсолютно глухой коробке, где лишний звук порой вообще не слышен. Где нет ничего, кроме собственного отражения в натертом ботинками полу. Где стены каменные и хранят твои эмоции под слоем инея зимами.

Я скатываюсь на ледяной пол, раскинув руки. Перед бездумным (безумным?) взглядом — потолок. На нем капли воды снаружи скатываются в маленькие лужи, ползут-ползут-ползут куда-то, куда им надо. Даже капли на грязном потолке не моего дома спешат, не то, что я, снова валяясь в прокрастинации. И наплевать мне, что сейчас на дворе ночь, и единственное дело, которым я могу заняться, это лечь, наконец-таки, спать.

Очередная бессонная ночь вряд ли скажется на моем состоянии, поэтому особо не заморачиваюсь над тем, что лечь и уснуть все-таки стоит. Куда веселее ведь мерзнуть на полу, рискуя подхватить воспаление легких. Куда веселее думать так, чтобы никто не разгадал твои же шифры. Ты, может, тоже, сам их не разгадаешь, но так же веселее.

Я подползаю к старому шкафу, открываю нижнюю дверцу и в недры сую дрожащую ладонь, роясь там, как в собственных внутренностях. Тянет оттуда смрадом смерти, чем-то терпко-сладким на кончике языка, и от усердия я даже его прикусываю. Рука почти полностью исчезает в этом волшебном шкафу, пока я разыскиваю лишь одну вещь. Нахожу.

И вытаскиваю на свет потрепанный блокнот в обложке из кожи. Настоящей ли — не знаю, купил на рынке лет десять назад, когда еще было — относительно — спокойно. И кто знает, о чем я.

Он пахнет звездами. Не теми, что в огрызках неба сиротливо мерцают за решетками, не теми, что рисуют дети на уроках заместо записей в скучных зеленых тетрадках, не теми, что выступали в телевизоре и канули вместе с шоу-программами в лету.

Он пахнет звездами. Теми, которые остаются на ладонях, когда падаешь. Теми, что на коленях, когда умоляешь оставить себя в живых у окровавленной иконы. Теми, которых сейчас уже нет.

Там записей много. Они кривят зубы, пусть те и так кривые, порой улыбаются с погрызенных мною же страниц, где-то льются реками, где-то сиротливо жмутся друг к другу, сбегая на края от потемневших пятен посередине. Эти буквы живые. Они мыслят отдельно от меня, как будто больше ко мне не относятся. Как будто они — не моя часть. И не я их писал. А может, и вправду.

Первая запись удивительно ровная на сравнении с последующими. Наверное, потому что действительно первая. Накаляканная карандашом, неровная лишь потому, что почерк тогда у меня был не ахти. Я еле как вчитываюсь в слова, пытаясь сфокусировать взгляд хотя бы на пару секунд.

“В небе некрасивом кто-то выключает свет”

Я глухо смеюсь, прижимая ладонь ко рту, чтобы не разбудить дом (сам дом или его обитателей?). Романтиком каким был десяток лет назад, пока пялился в старенький телескоп и ломал зрение. Сейчас такие мысли у меня не рождаются. Впрочем, несмотря на то, что больше такого никогда не будет, и смотреть грустно на этот кусок макулатуры, я продолжаю листать блокнот, порой вчитываясь в строчки, порой нет.

Бесполезной творение, и все же, из раза в раз, я каждый месяц скучаю по тому времени, которого не существует в моей памяти. Оно безнадежно стерто из головы, маячит где-то на закорках сырой ностальгией, но ничего более. Я не могу вспомнить ни дня, перебиваюсь скромными записями в этом рваном блокноте, где отродясь записывал лишь свои глупые философские мысли, никак не распорядок дня. Там, на самом деле, пусто. Что-то исчезло.

Я отбрасываю блокнот в угол комнаты, к огромному пауку, что задумчиво обследует его мохнатыми лапками и убегает на потолок. Даже ему неинтересна эта писанина. Что уж говорить о других. А ведь когда-то я мечтал стать великим философом, мыслителем, как Конфуций, как Сократ. Сейчас это желание даже не тлеет во мне угольками, так что я снова растягиваюсь на ледяном полу. Вдыхаю через нос, выдыхаю через рот — словно паническая атака случилась, на деле.. просто так. Беспричинно.

Мысли, усталые, как собаки, возвращаются к образу Ёнссон-старшей в голове. Почему-то мне кажется, что где-то я ее уже видел. Давно? Далеко? Не знаю. Но она точно являлась перед моим взглядом. Передо мной точно маячили ее серо-голубые глаза, в которых никто их отвратности не видит, и в которых тонешь, как в бушующем море. Я снова задумываюсь, прикусываю нижнюю губу.

И тогда вновь ползу за блокнотом.

Сейчас он кажется еще более неродным, чем пару минут назад. Сжимая его в дрожащих руках, я побаиваюсь открыть. Но застежка трещит старостью, и я начинаю судорожно листать страницы грязными пальцами, вчитываясь в даты. Мелкий убористый почерк мешает нормально переваривать информацию, да и одним глазом быстро искать не получается. Но я нахожу.

Третье число мая-месяца, … год

(О, как же я любил так писать).

Год разобрать не могу. Накапал на него каким-то жиром, то ли от котлеты, то ли от машинного масла, и все поплыло к чертям. Я, может, мог бы определить год по предыдущим записям, но эта — единственная на странице. И отличается. Отличает так сильно, что я сомневаюсь, точно ли это я, все-таки, писал. Впрочем, я лишь напрягаю зрение и вглядываюсь в хищные строчки.

«Я снова думаю, что она начала верить звездам. И в ее бездонных, серо-голубых глазах.. удивительно пусто. За ней что, не следят вообще? Она же станет другой. Отдельно от них, отдельно от нас. Я ее боюсь. Боюсь так же, как засыпать. Интересно, а она боится засыпать?».

Запись пахнет церковными свечами. Я до тремора тонких рук ненавидел их десяток лет назад, как, в принципе, и все, что связано было с церквями хоть мало-мальски. Меня пугали иконы, своды здания, батюшка в рясе (может, поэтому меня так Афродита напрягает?). Отшлифованные эфемерной грязью полы. Порой хотелось, чтобы вся постройка просто загорелась. Как в кошмарах, при свете дня доведенных до абсурда и вывернутых наизнанку больным детским воображением.

Я тупо моргаю, отрываясь, когда слышу чьи-то вопли на первом этаже. Дверь, приоткрывшись, захлопывается обратно. И снова, и снова, и еще раз. Громко, пронзительно, бьет по перепонкам резкостью, непомерным, скорым дыханием. Дом задыхается. Как только осознаю — отбрасываю блокнот, подползаю к двери на четвереньках, потому что встать все еще сложно, тяжело, к земле гнет даже не гравитацией. Впрочем, выглянув в коридор, я ловлю ладонью отголосок ветра и, с горем пополам, хрипя, как дед, встаю, держась за косяк.

Снизу что-то шумит. Шумит нагло, мешая спать, мешая думать, руша дом изнутри, словно ломает все, что под руку ни попадет. От бессильной ярости или паники — я не знаю, утверждать не могу и не буду, но кажется, что жилище такого долго не выдержит, и я, как самый настоящий защитник, иду к лестнице. Хотя, скорее, по причине того, что мне хотелось рефлексировать подольше, а не потому что я хочу остановить дом Афродиты от сравнивания с землей.

Лестница шатается. Или попросту плывет. На ней темно, хоть выколи себе глаза — будет то же самое. Первый раз я вижу такой мрак, страшно, почему-то, не становится, но я все равно напрягаюсь, как хищник перед прыжком, делая первый шаг навстречу слепой неизвестности. Снова повисает гробовая тишина, она не прерывается даже свистом ветра за стеклами окон, это напрягает, напрягает меня сильно, зато ступени скрипят под ногами.

Там, внизу, холодно до перестука костей под кожей, я, ежась, делаю последний шаг. Окно открыто. Первое, что я замечаю, едва зрение проясняется, за все остальное взгляд цепляется чуть позже. За неправильный слой пыли на полу, где можно даже рисовать, за чайник на столе — Афродита за такое бы прибила, — за шатающуюся на одной петле дверь в подсобку. Я ни разу там не был, тянет оттуда свежей кровью, и желания идти исчезает сразу же.

А потом я замечаю ее. Сидит, обхватив худыми руками острые коленки, не двигается совсем, как мраморная статуя. На такую залипнуть на добрых десяток минут и не жалко, но я решительно сбрасываю с себя глупое наваждение и подхожу ближе. Надо, наверное, что-то сказать, начать диалог, потому что где-то глубоко внутри я уверен — кричала она.

Далия Ёнссон, тихая мышка, нарушает спокойствие жилища.

Мышцы под кожей напряжены до предела, едва я делаю шаг ближе. Инстинктивно, как при опасности, я даже не успеваю осознать это, а когда осознаю — запоздало думаю, что все-таки с этой девушкой не все так, как надо. Она не та, кем хочет (пытается?) являться. И если она умрет, на ее могиле не зажгутся цветы, но распустятся звезды. Конечно, если могила у нее будет.

Надо, наверное, что-то сказать, поприветствовать? Я мотаю головой. Кажется, я уже думал об этом. Она не замечает меня — сидит молча, тихо, слишком тихо, словно боится издать лишний звук. Словно, помимо нас, тут есть кто-то еще. Кто-то неведомый мне, но слишком знакомый для нее, раз она так боится встретиться с этим кем-то лицом к лицу. У нее глаза пустые. Она смотрит сквозь внутренности. Мои, дома, Вселенной. Неизвестно, куда может быть направлен ее взгляд. А направлен ли он вообще?

—Как тебя зовут?

Она молчит. Судорожно, надрывно молчит, не двигается совсем, я не могу заметить ни единого изменения в ней за все те секунды, что прошли, едва я ступил на порог кухни.

—Далия. Ёнссон Далия.

Не знаю, зачем я спросил это. Неужели и вправду забыл, как ее зовут? Это кажется странным, странным настолько, насколько может быть странным довольно обычный вопрос, заданный незнакомцу.

—Это твое настоящее имя? — я сажусь рядом, на соседний стул. Он хранит отголоски чьего-то холодного тепла, хочется встать, но я остаюсь на месте. Ей же это покажется странным.

—А почему нет?

Она отвечает механически. Не так, как должен отвечать живой, дышащий человек. У нее фразы словно заготовлены изначально, как будто она знала, что я вот-вот — и приду, приду на кухню, к ней, и буду задавать вот эти самые вопросы, сидя на стуле напротив.

—Люди постоянно врут. Даже я порой не уверен в своем собственном имени.

Она кивает мне, не произнося не слова. За весь диалог ни разу не двинулась, и я снова задумываюсь, живой ли она человек вообще? Может, это просто ее проекция, чтобы вроде не совсем пусто, а душа где-то далеко, за миллионы и триллионы километров, где тишина такая же, как от нее. А может, я просто чего-то не понимаю.

Мне хочется ее разговорить. Устроить дискуссию, обсудить что-то паранормальное на этой тесной кухоньке, распить на двоих чайник пуэра, что у меня под кроватью хранится, и плевать, что за ним бегать придется на второй этаж ползком, сыграть, в конце концов, в шахматы. И никаких других желаний она не порождает. Странная все же, странная.

От нее тянет сырой гнилью. Той, что появляется на фруктах, если случайно забыл в холодильнике. И она мерзкая, холодная, липнет к пальцами, если в руки возьмешь, а пока лежит — вроде как и свою часть эстетики приносит, и дополняет картину, если ты сам себе эстет. Но я-то хотел устояться, не быть творчеством как оно есть, тошнить начинает, отодвигаюсь дальше, снова смериваю ее взглядом.

Ее как будто вырезали из журнала с картинками девочек-ангелов и приклеили на иллюстрации к русским произведениям. Она не является той, кто тут должен находиться. Она швами не сходится с текстурами, она не скреплена, а значит — другая. Другая. В ней что-то отсутствует, я вижу невооруженным глазом, словно она сама из себя вырвала какую-то часть.

Как я когда-то.

—Знаешь..

—Нет, - она рубит фразу, сжимает зубы, до скрипа, который слышу даже я. Поднимаю бровь, снова смотрю на нее внимательно, не сквозь, не через внутренности, но на оболочку, мне никак не удается рассмотреть, что внутри.

—Если горе от ума, то счастье от безумия.

—Я же сказала, что не знаю, — отвечает Далия. Она медленно разворачивается, как в самом избитом клише дешевых хорроров. Сначала голова, до скрипа, потом корпус тела. Смотрит молча, прямо мне в глаза, не рассматривает, как забавное насекомое под микроскопом, а сжимает в кулаке и душит. Меня это забавляет.

—Не знаешь чего? — я хочу вывести ее на эмоции. На что-то помимо апатии. Я еще ни разу не видел, как она злилась или радовалась. Разве что какую-то глупая, детская рассеянность показалась на ее кукольном лице тогда, около пруда.

—Ничего.

Я ее не понимаю. Не понимаю ее эмоций, желаний, мыслей, что уж говорить о простых словах. Я не могу разобрать в них двойного подтекста, хоть и знаю, что он априори должен быть, в противном случае это ведь просто бред. Мне нужен кто-то, кто объяснил бы.

Афродита, может, могла бы. Она хорошо чувствует эту девчонку. Не зря же выбрала среди кучи таких же, верно? Дита не действует просто так, на отвали. Все ее решения четко взвешены, и если Ёнссон сейчас сидит на кухне — значит, так было задумано. Потому что Афродита знает. А эта нет.

Я киваю ей. Как она — мне, я — ей. Хоть в чем-то похожи, хоть что-то я могу разобрать. Даже ее внешность.. для меня не такая. Я не могу по ее глазам ничего прочитать. В них только тонешь, они бездонные — и ничего более. Как жаль.

В голове вертится действительно много вариантов развития нашего диалога. Или начала нового. У меня много философских мыслей, я всегда мечтал их с кем-то разделить, но уже не уверен, что хочу разделить с ней. А действительно ли она все понимает?

—Знаешь, что такое свет? — я даже не хотел задавать этот вопрос. Он сформулировался в моменте, когда я зачем-то открыл рот.

—Нет, — она отвечает мне снова подобно роботу. Хочется залезть ей в голову и больше не вылезать.

—Не от лампочки, не голограмма. А живой. Настоящий, — я не знаю, зачем это произношу. Я даже не задумывался об этом ни разу. Какой к черту свет?

—Ты бредишь.

Ну конечно. Я всегда брежу. Мне часто так отвечали, чтобы я отцепился, не лез, не рассказывал ничего, не мешал. Но в ее словах я слышу что-то другое. Что-то отдельное от этого „отвали“. Что-то ее собственное, захороненное внутри. Как будто она это уже слышала, но пытается абстрагироваться.

Просто ей это снится. Уже много лет.

Истина проста, как булыжник на пыльной дороге. Когда она снова сморит мне в глаза, затем — в окно. Там темно, потому что сейчас никто ни о чем не мечтает, и никому ничего не снится, поэтому, вроде как, самому можно представить происходящее там. Ночью всегда что-то должно за окном быть. А там ничего нет.

Мне тоже снится свет. Настоящий. Может, нам снится одно и то же. Это было бы логичным, наверное. Удивительно, как даже разные люди между собой похожи, просто в это надо влезть поглубже, а не порыть на поверхности для никчемной галочки. Вот мы связаны снящимся светом.

Дверь в подсобку захлопывается. Даже не скрипит отвратительно, как обычно, а просто закрывается, беззвучно, в конце лишь хлопает громко. На одной петле все еще шатается, но на кухне как будто светлеет, словно включили какой-то новый источник света, изнутри. Изнутри меня, изнутри Далии, изнутри самого дома — не знаю, но даже теплее, чем когда я только спустился.

Далия отмирает. Перестает быть механическим роботом с заготовленными фразами, вертит головой, на миг останавливает ошарашенный взгляд на мне, но потягивается, едва не сбивает чашку со стала. Снова живая, неужто. Я с интересом слежу за ней, когда она встает с места, позволяя длинному белому платью стечь на пол, подметая его полами.

Это платье смотрится на ней таким неродным. Словно с кого-то сняли, а потом Далия его надела, скорее по приказу, нежели по своему желанию.

—Ты чего в трусах..?

—Тебя что-то не устраивает? — я закидываю руки за голову, качаясь на стуле.

—Ага, их наличие на тебе.

Мне прилетает оплеуха, Далии — протянутая вверх ладонью рука. Она вкладывает в нее свою, и Дита подводит ее к стулу. Опять. Вот так невербально просит сесть и не маячить перед глазами, хотя я до сих пор не знаю, умеет ли эта штука вообще видеть, или ориентируется чисто по ощущениям. Вряд ли же висящая в воздухе отрубленная рука имеет глаза?

—Могу замотаться в занавеску, — я не шучу.

—О, давай.

Далия переводит взгляд с меня на руку в воздухе, поджимает ноги к себе и отодвигается на стуле подальше, видимо, с нами ничего общего иметь не желая. Честно, мне ее немного жалко. Но лишь немного. В ее глазах так и тянет прочитать «а чем вам занавеска не угодила?». Угодила как раз всем, кроме того, что снять ее — пройти девять кругов Ада.

Впрочем, я ее просто срываю. Петли там, сверху, порвались, но, кажется, порваны они уже давно. Вряд ли кто-то до меня не срывал эту чертову занавеску, пока она глаза мозолит. Ух, я ненавижу занавеску. Удивительно устроен человеческий мозг. Или интеллект. Что-то из двух точно. Да человек сам интересно устроен, если быть предельно честным. Вот кто в здравом уме предложит замотаться в занавеску?

—Я пошутила, — флегматично произносит рука позади меня, лениво плавая в воздухе.

—А я нет, — я глупо хихикаю, наматывая на себя тюль на манер тоги.

Далия кашляет в кулак, все оборачиваются на нее — если так можно сказать про отрубленную руку, — и она смущенно отводит взгляд в сторону. Видимо, случайно. А ведь сама, наверняка, не хотела привлекать к себе внимания.. Как жаль. Я поднимаю бровь. По-моему, она все же хочет чего-то высказать.

Не успевает. На кухне появляется хозяйка руки.

И надоедливый дед.

ГЛАВА V. Мама, мы все тяжело больны.

Я всю жизнь верила, что стены хранят звуки. В церкви, в камнях — молитвы, в университете — шепот учащихся студентов. Больше всерьез я нигде не была.

Мне всегда было интересно, какого это — быть бунтующим подростком? Тем, который красит волосы, делает пирсинг или татуировки, сбегает из дома, курит, пьет алкоголь, ходит по вечеринкам ночами, действует наперекор родителям. Для меня все это такое неродное и странное, что я даже представить себя в такой стихии не могу, и все же.. какого это?

Правда, зачастую они заканчивают жизнь в тюрьме. Точнее, начало жизни. Запрещено же все. Уроды.

Я провожу рукой по каменной стене колокольни, спускаясь вниз. Ночь опускается на город медленно, зажигая фонари одним своим появлением. Редко я возвращаюсь домой поздно, но делать нечего, раз задержалась. Если быть точнее, попросту заснула там, сверху, замотавшись в пальто покрепче от промозглого воздуха. К тому же, наверху всегда холоднее.

А ангелам холодно? Если наверху холоднее, им, должно быть, неприятно находится там. Странно. Я мотаю головой, сонно моргая. Обычно я не думаю сколько много, когда иду обратно. Обычно просто лень, или слишком устала, чтобы задумываться над чем-то таким философским и сложным.

Хлюпает в ботинках, давно занимается сентябрь — недавно прошедший проливной дождь затопил улицы города и теперь что-то шепотом рассказывает мне. Я плохо его слышу, да и слушать, наверное, не хочу. Не люблю сентябрь, все последующее - могу терпеть. Но этот месяц такой переменчивый. То слепит солнцем, то, как сейчас, хлюпает в ботинках.

Где-то вдалеке гремит. Я ускоряю шаг, не желая попасть под ураган. На него куда приятнее смотреть из окна дома, слушая, как дождь барабанит по крыше. Как быстро все меняется. Лужи взрываются брызгами под моими шагами. Я крепче перехватываю сумку, бросая вороватый взгляд на стремительно темнеющее небо. За секунду до, вроде так говорят?

Когда в дерево неподалеку попадает молния и поджигает его, я снова погружаюсь в свои мысли. Выныриваю из них так же быстро, оступаясь. Брат говорил мне сегодня возвращаться пораньше, по прогнозу все совсем плохо, а я ведь не послушалась. И ближайшее укрытие — не пойми где. Я почти не знаю эту часть города. Оглядываюсь.

Пустынный запад. Тут ближайшее здание — старшая школа, потому что от церкви я отошла на приличное расстояние, чтобы возвращаться. Хотя и насчет того, что школа рядом, я не уверена. Я почти перехожу на бег, постоянно верчу головой по сторонам, щуря глаза из-за заново начинающегося дождя.

Что-то такое у меня в жизни уже было. Вот это «за секунду до». Бьет по нервам, и я снова спотыкаюсь, нервно спеша вперед. Я хочу попасть домой как можно быстрее, посидеть в горячей ванной и сесть, завернувшись в плед, за кружку горячего чая, приготовленного заботливой рукой брата. Потому что я ненавижу все, что холодит конечности и пробирается под пальто, скользит пальцами по позвонкам и тычет в ребра. Напоминает о прошлом.

Ураганы такие странные. Разве ангелам там, наверху, от них не холодно? Дожди же.. мерзкие. Слишком неподходящие. Брат говорил мне, что я похожа на ангела — может, поэтому я так не люблю холод? Наверное, это все глупые выдумки. Пора повзрослеть, Анхея Линдхольм.

Я пытаюсь думать непомерно больше, перескакиваю с мысли на мысль, но не обращаю внимания на окружающее меня, потому что к горлу медленно, но верно подступает невкусная паника. Она пока своими лапками меня не душит, я в этих делах поднаторела, но привкус на кончике языка ее остается. Как же тут, все-таки, страшно.

Я люблю работать в церкви — и наравне очень не люблю путь до нее. Живу я почти на другом конце городка, и пусть тут идти около сорока минут, зачастую все сопровождается не тем, чем мне не хотелось бы. Обычно проливными дождями, что неприветливо шепчут в уши.

Ко мне из темноты, совершенно внезапно, выплывает раскидистый, древний дуб. Я замираю на месте, впиваясь пальцами в ремень сумки, и нервно оглядываюсь, словно в поисках кого-то неведомого. Что-то не так.

Я попала куда-то не туда. Тут время идет по-другому. Оно даже ощущается.. не так, как должно. Я отчетливо вижу, как солнце катится за горизонт, нагло и настойчиво, прямо на моих глазах, хотя давно уже время перевалило за девять, а то и десять, вечера. Я снова оглядываюсь, ищу какие-то зацепки, чтобы хоть немножко понять, где я и кто я теперь.

И все равно не понимаю. Людей нет, все - сплошной, непонятный пустырь без единого строения. Даже травы нет, пожухла и скукожилась. Кажется, будто отсюда можно попасть куда-то в другое место. Что-то типа переходника между мирами? Я нервно хихикаю, думая о том, что мои познания в жанре фэнтези тут ни к чему. Впрочем.. тут ничего не поможет.

Я делаю шаг по направлению к дому. Точнее, как я думаю, что это дорога к дому. Мало ли, и это тоже все поменялось. Сменилось, закружилось. Темнеет стремительно, но звезды на небосклоне не зажигаются, как должны. И луны нет. Как странно. Я поднимаю голову в поисках ответов на небе — там их тоже не найти. Прищуриваю глазами, и внезапно в поле зрения попадает странный горизонт.

И вправду странный.

Небо с землей скреплено гноящимися, мерзкими швами. Я такие видела как-то. Давно еще. В плане, швы, а не то, что ими скреплена земля. Мне не нравится это место. Оно навевает смутное, грязное ощущение тревоги на коже, как будто неделями не мылся и вышел на солнцепек. Только тут холодно до дрожи, до перестука костей. Не для двадцатых чисел сентября.

Все ощущается эфемерным и хрупким. Даже ствол дуба. Я снова к нему вернулась, больше не решаясь отходить — ноги вязнут, глубоко, неприятно. Хочу сбежать, но бежать некуда, и остаюсь на месте, опираясь спиной о дерево. Странно не ощущать себя. В глазах темнеет, и я жмурюсь, крепко вдыхая мокроватый воздух.

Когда открываю — передо мной материализуется пруд. Даже прудик. Небольшой, заросший, но в тине кто-то все еще двигается, не желая поддаться общему забытию. Я подхожу поближе и сажусь на корточки, вглядываясь в мутноватую воду, покрытую плесневыми грибками и гнилыми водорослями. Несмотря на обилие мерзопакостных растений, пахнет пруд.. конфетами.

Караси. В нем плавают караси. Серые, безвкусные, бесцветные, такие же грязные, как вода в их обиталище. Мне кажется, что они что-то говорят мне, открывая свои беззубые, склизкие рты. Глупо. Я поднимаю палочку с земли и тыкаю в одну рыбину без особого интереса, разве что просто от скуки. Карась дергается, шипит и пускает пузыри по воде, случайно проглатывая одно из растеньиц на поверхности.

Никогда не видела, чтобы караси раздувались, а потом нагло взрывались как бомбы прямо в воде. На меня попадают ошметки его органов и кровь. Я чихаю. Стираю с лица рыбьи внутренности и оглядываюсь в поисках хоть кого-то. Такой громкий звук, аж до заложенных ушей, должен же был кого-то привлечь?

Кто-то кладет ладони мне на плечи, когда я возвращаю взгляд к пруду. Я даже не дергаюсь, застывая в каком-то непонятном состоянии странного ступора. Незнакомец усмехается позади, но выходить в поле моего зрения не спешит, отнюдь нет. Зато передо мной, на глади воды, появляются буквы. Они расползаются этими странными растениями на поверхности, и я с трудом прочитываю.

«Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать: «Руки прочь, прочь от меня»

Зрачок медленно растет в глазу, оставляя тонкую зеленую каемку. Не знаю, видит ли это незнакомец за моей спиной, но слышу его бархатистый смех. Вроде что-то напоминает, в то же время — отталкивает до нового перестука костей под внешней оболочкой. Незнакомец снова сжимает пальцы на моих плечах. И снова буквы ползут.

«Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть?»

И правда. Я жмурюсь и снова распахиваю глаза, нервно облизывая губы. Быть сильным. Быть сильным. Быть, в конце концов, сильным. Какого это? Не знаю.

—Не знаешь, да, какого это? — он читает мои мысли. Голос стелется покрывалом, забивается в уши пробками, и я как будто нахожусь под толщей воды.

…

Дома пахнет холодной водой. На часах 12:00. Не люблю эти часы, потому что время 12:00 всегда вызывает во мне тревогу, а они эти цифры показывают два раза в день, если спать нормально не ложиться. Я переступаю порог, стараясь не шуметь особо дверью — вдруг брат спит. Но, вероятно, ждет меня, чтобы снова отчитать за то, что поздно возвращаюсь. Как журавли по весне.

Я моргаю. Нет, что-то не так.

Перед глазами снова пруд.

Я моргаю.

Пахнет холодной водой.

Глубокий вдох в стянутые паникой легкие, сжатые и выжатые, как лимоны. Дышится тяжело, уши закладывает, в глазах темнеет слишком сильно, как будто резко их выкололи, больше не давая глядеть на это странное место. Тень за спиной обретает странную материализацию, теперь действительно ощущаясь, а не просто чужим холодом на плечах.

Все обретает свою материализацию. И это может обернуться против меня.

—Ого.. хочешь остаться без взгляда? Интересно.

Она задумчиво хмыкает за спиной, царапая ногтями рубашку. Когтями? Острые, они оставляют красные полосы под тканью, я чувствую это глубоко в себе, на каком-то атомном уровне, словно и там эта штука захотела оставить свои следы, впиться под кожу, оплести цветами хрупкий череп.

Читает мысли. Или просто хорошо меня знает — одно из двух. Я задумчиво скольжу взглядом по предполагаемому горизонту, бесцельно, без мысли, безмолвно, не издавая ни звука, боясь спугнуть. Она существует — в то же время нет. Вроде материальна, цепляется пальцами, я ее не вижу, чувствую, и все же. Галлюцинации тоже бывают невероятно четкими, но — остаются галлюцинациями, как ни крути. 



Я не выдерживаю давления. Любопытство губит, я хочу увидеть этого незнакомца, разглядеть поближе, заглянуть в глаза, пустые, если они есть. Увидеть, рассмотреть прояснившимся взглядом, сейчас же за оболочкой глаза темно, но я уверена — обернусь, и все пройдет, как по щелчку пальцев.

Развернуть голову удается на все сто восемьдесят градусов, не поворачивая корпус. Я медленно моргаю, пробуя на вкус это действие. Перед глазами — никого. И все же кто-то держит зеркало. Битое. Даже не зеркало. Его кусок. Острый, никому не нужный, покоцанный временем, но даже в нем мне удается разглядеть свои затянутые белой пленкой широко распахнутые глаза.

Мне кажется, я чувствую чье-то присутствие. Помимо этого куска стекла. Ну, и Тени. В то же время знаю — тут никого, кроме меня, нет. Я внезапно уверена во всем, что думаю; уверена в том, что происходит и что чувствуют органы. Даже если и не вижу этого происходящего.

—Тебе идет.

Оборачиваться не приходится. Зеркало само по себе расползается порохом в воздухе, мой взгляд устремляется вдаль и натыкается на чью-то фигуру. Приближаться незнакомец не хочет, но отчего-то я слышу его весьма отчетливо.

Или очередная галлюцинация?

Я сначала не поняла, что имеет в виду этот силуэт, едва он сказал, что мне идет. А потом дошло. Значит, мне идут затянутые слепотой глаза, видящие только фантомов да глюки. Незнакомец больше ничего не говорит, стоит молча, там, вдалеке, на равнине. Мне начинает казаться, что все это досадная ошибка уставшего мозга. И караси, и слепые глаза, и зеркало, и два незнакомца со странными фразами.

—Хочешь быть слепой?

—Нет.

—Тогда уходи.

Голова незнакомца падает на плечо. С такого расстояния не могу разглядеть, что точно произошло, но от странного предчувствия я дергаюсь, вглядываясь вдаль еще пуще прежнего. Немного виднеется белесый край позвоночника. А потом из него вырастает огромный подсолнух, загораживающий солнце.

Солнце, вроде как, садилось.

Но теперь вместо него подсолнух. Непомерно большой, одинокий на равнине, проросший из живого человека. Я не моргаю лишний десяток секунд, отодвигаясь ближе к пруду. Фигура начинает двигаться. Идет прямо на меня, покачивается при ходьбе, словно цветок мешает нормально передвигаться.

Ребра снова сжимает паника. Я со свистом выпускаю воздух из легких, задерживая дыхание, и снова — отодвигаюсь еще к пруду. По мере приближения странной конструкции я ползу назад, пытаясь не задохнуться, не мигая, вперив взгляд в цвето-человека. Меня потряхивает. Мне это кажется, точно, кажется.

Он подбирается еще ближе. Я пропустила момент, когда эта непонятная штуковина поползла ко мне на коленях, как дитя, притворяющееся собакой. Замирая на месте, впиваясь пальцами в мокрую, мерзкую землю под собой, я сжимаю зубы до мерзкой крошки на них и на языке. Цвето-человек скрипит при каждом своем движении как старые, не смазанные шестерни.

Когда он оказывается непозволительно близко, я почти теряю сознание. Это нечто пытается встать на колени, но теряет равновесие, тяжело вроде, и голова цветка падает прямо на меня, погребая под собой.

Я падаю в пруд. То ли что-то взрывается, то ли высота была слишком большой, но караси из него вылетают, как пробки из бутылок — это последнее, что я вижу перед тем, как снова оказаться около дуба.

Хочется забыть об этом, как о странном кошмаре наутро. Впрочем, даже следов не осталось — ни тины, ни ошметков рыбьей крови после карася-взрывчатки, ни собственного страха в конечностях, словно действительно ничего и не было. Уже сама не уверена — было или нет. Ладно.

Делаю шаг вперед, тогда впереди виднеется здание старшей школы. Я даже выдыхаю спокойно, начиная идти, как ни в чем не бывало, не оглядываясь и не оборачиваясь. Словно ничего не случилось. Но оно и не случилось. Я выбрасываю лишние мысли из головы, снова возвращаясь к тому, как хочу набрать горячую ванную и заварить как минимум четыре кружки черного чая с имбирем.

Мне в спину светит полная луна, освещая и дорогу, и мой одинокий силуэт на ней. Остается идти всего ничего, потому что я выпадаю от усталости из реальности, возвращаюсь обратно только когда перед глазами всплывает мощеный камнями бульвар. От него направо, прямо и я дома. Блаженство. Я даже прикрываю глаза.

Все-таки, путь до церкви хорош. Спокойно, тихо, особенно по утрам, когда никого точно тут не встретишь. Ни знакомого, ни незнакомого. Только птицы поют. Я даже отпускаю ремень сумки, расслабляясь. Шаркаю по сырой земле, не оглядываюсь, потому что попросту незачем.

Все хорошее, в принципе, быстро заканчивается, не так ли..

Наслаждаться своим удовольствием мне удается недолго. Как-то я задалась вопросом, почему мне так неприятен район, в котором живу. Почему так неприятно возвращаться сюда поздно по ночам, почему неприятно выходить утром, почему неприятно спать. Почему, в конце концов, хочется собрать все вещи и уехать на другой край города, а не оставаться здесь, в центре.

—Эй! Ты. Че в комендантский час разгуливаешь по улицам? Еще и в таком виде. Фу! Фифа нашлась, расфуфырилась.

Действительно, почему.

—Комендантский час у нас в районе не действует, — черт, надо было не отвечать.

Как бы я ни ускоряла шаг, меня быстро настигает пьяная в щи соседка, которая, качаясь, снова открывает рот, а мне хочется заткнуть ее как минимум сумкой. Она из тех, что правил придерживается поголовно. Кажется, или ее вымораживает все, что хоть немного связано с личной оригинальностью. И будь то другой график или гетерохромия — она найдет способ зацепиться и отпустить едкий комментарий. Еще и будучи не в трезвом уме.

Я закрываю один глаз, не желая ее видеть. Один шаг. Второй. Третий. Вдох-выдох, покуда не захочется замахнуться.

—Раз я сказала, то- ..действует, — икает посередине, и я недовольно кривлю брови, ускоряя шаг почти до бега. —Куда убегаешь?

Она почти хватает меня за сумку, я успеваю увернуться и пинаю калитку, залетая на территорию дома, словно за мной гонится не пьяная соседка, а все жители Ада, включая Сатану. Потому что мне отвратительна даже малейшая мысль о таком низком создании, как она. Вросшая, или как там их, похожих, называет брат. 



Я захлопываю дверь дома прямо перед ее носом и наконец-то спокойно выдыхаю.

Фокус внимания переключается на руку, когда я ее отдергиваю, словно обжёгшись, от двери. Между пальцев расплывается отвратительная, болотно-гнилая чешуя, как у тех „говорящих“ карасей.

ГЛАВА VI. Nyheter TV-kanal.

Далия вся как-то сжимается, словно старается стать меньше и совершенно исчезнуть из виду, пропасть на фоне этого странного всеобщего безумия. Николай, замотанный в занавеску, флегматичная рука в воздухе, существующая отдельно от Афродиты, хотя, по идее, относящаяся к ней, чайник, невесть каким образом оказывающийся на плите и насвистывающий новогоднюю песенку, и дедуля.

Она хочет на улицу. Домой. Она действительно хочет домой.

Хочу домой. Звук письма по стене отвратительный, как ножом по стеклянным костям. Стол шатается, скрипит, Афродита стучит костяшками по стене и шикает на обои. Дома хотя бы обычно. Там все, как всегда, мать, сестра, отец, чердак. Ничего нового, ничего чешущего мозг щеткой для обуви.

Впрочем. Далия выпрямляет спину, складывая руки на коленях, и боится лишний раз отвести взгляд от настенных часов, тихо-лихо тикающих в такт сердцебиению. На кухне тишина дышит собственными легкими, отдельно от всего происходящего, отдельно от себя самой, Ёнссон кажется, что только она это чувствует, а всем остальным все равно, они не видят и не слышат, глухие и слепые, обычные.

Точнее, обычные для себя, для остальных — другие, чужие, не местные. Или как это объяснить словами, а не метафорами и ядовитыми рифмовками.

—Jag vet vad du tänker på. (шв. я знаю, что у тебя на уме)

Далия судорожно оглядывается, но все обсуждают что-то свое, что-то общее, для девушки не свойственное совсем. Она словно под тощей воды, где слышит только шум крови в ушах и ничего более. Как.. странно. Вроде бы, никто ничего не говорил. В то же время она отчетливо слышала этот шепот на иностранном. Ёнссон не может его перевести, но смутно понимает смысл фразы, где-то на атомном уровне.

Ей хочется спросить, на какую тему диалог, что все эти люди, еще вчера для нее незнакомые совсем, обсуждают, что вообще происходит. Почему никто не рассказывает? Как будто ее действительно не существует. Ни следа, ни намека, ни силуэта в отражении в окне. Как будто фигурка в длинном белом платье на самом деле галлюцинация воспаленного мозга.

И сейчас она проснется в подвале.

Спичка горит недолго — обычно секунд тридцать-тридцать пять, практически никогда дольше минуты. Далия моргает, уставившись на огонек перед глазами, который режет их раскаленным клинком по кругу. За пределами распространяющееся тепла сплошная темнота, она не живая, не мертвая, что-то отдельное от мира, потому что непроглядная и совсем ничего не видно в ней. Ни лиц, ни силуэтов, ни хоть каких-то обозначений.

—Была хоть раз в церкви? — чей-то палец подцепляет крестик на потертой веревочке.

—Hon var inte, självklart (шв. не была, конечно), — ворчит кто-то сбоку, двигая столик в сторону Далии, видимо, по случайности.

—Почему на тебе платье? Белое.

Поток вопросов, ответов, случайных фраз и звуков накрывает с головой, девушке хочется заткнуть уши пальцами и прижаться лбом к коленям, лишь бы ничего не слышать. Еще, желательно, ничего не видеть. Оглохнуть и ослепнуть в момент, потому что измученный мозг не может переварить информацию за какие-то секунды.

Какое-то платье, вопросы про церковь, пока крестик удавкой затягивается на шее, ответы на иностранном, Далия даже представить не может, кто что говорит, спрашивает. По голосу угадать явно не может, а за тухнущей спичкой не видно ничего. Пальцы скрючиваются, цепляются за край ткани, скребя кожу на ноге под одеждой до красновато-белых полос. Лишь бы чувствовать, что сам настоящий и находишься тут.

Единственный лишь вопрос.. тут — это где? Где?

—Не знаю, не знаю, я не знаю, — Ёнссон шепчет в воздух, запуская пальцы в волосы, сжимая те у корней. Словно это единственное, что может удержать в реальности.

Дедуля фыркает. Включает свет, щелкнув выключателем, и кухня озаряется ядерно-желтым взрывом шипящей под потолком лампочки. Далия бы не стала ей так доверять, вдруг взорвется по-настоящему, но тут все, что ли, привыкшие? Привыкшие к разваленному дому, скрипящим полам, грязным обоям. Дома у мамы чисто, как в операционной, никакой живности, ни тараканов и прочего, ни олененка с простреленной головой. И отвратительно свистящего без перерыва чайника тоже нет. Дома лучше.

Дома лучше. И еще вот эта бредятина со скрипом по стенам. Она тоже раздражает, такая неприятно-сюрреалистичная, в реальном мире такого нет, ничего не транслируется в доме красными подтеками по обоям. А тут словно о чем ни подумай, то сразу появится. Хотя порой и сам не знаешь, в каком исполнении. Далии это подсказал Николай, сейчас сам с собой — или со стеной — разговаривающий на иностранном.

Афродита косит глаза в сторону окна, стучит ногтями по столешнице и медленно придвигается к какой-то драной двери слева. Следы чьих-то когтей перемежаются с каплями крови и вырезанными из дерева лилиями. Далия видела где-то эту дверь, но не помнит, где и как, в какой момент. На ней словно не было деревянных цветов. Да и крови тоже. Только следы чьего-то безумства.

За треснутыми стеклами задумчиво мерцает фонарь. Его вчера.. ну, в прошлый раз, первый, когда Ёнссон впервые оказалась на этой кухне, не было. Он точно находится где-то по пути к тому самому магазинчику, но из этого окна его не должно быть видно. Ракурс не тот. Хотя, может, Далия просто потерялась в географии этого места? Будто бы невозможно понять даже где лево, а где право.

—Vänster — norr, höger — öst (шв. лево — север, право — восток), — шипит Николай, словно его раздражает то, как девушка не может разобраться тут. Впрочем, она все равно не понимает, о чем он.

Ёнссон ловит напряженный взгляд Афродиты, та почти невидимо для взгляда наклоняется ближе, щуря алмазные глаза. И вроде кухня маленькая, но Дита стоит далеко. Или, может, только так кажется, потому что Далия действительно перестает ориентироваться в пространстве, теряясь между тем, где находится стол, а где окно. Даже если они рядом.

—Завтра полнолуние.

—Почему? — переходит Николай на нормальный язык, всем понятный.

—Двадцать четвертое сентября, — дедуля переводит тяжелый взгляд за окно, и Далия больше вообще не хочет пересекаться с ним более.

—Может вы неправильно посчитали? — девушка сжимает пальцы на подоле платья снова, скрывая их дрожь, и не решается поднять глаза. —Вчера было двадцать первое. Два дня не могло пройти..

В ответ долгое, затяжное молчание. То ли отвечать никто не хочет, то ли объяснить сие явление не получается даже у деда, то ли Далия снова ничего не слышит. Ответов, по крайней мере, потому что сзади очень настойчиво шумит и воет ветер в разбитых стеклах на земле.

—Кстати, придурошный, — Афродита вытягивает это незамысловатое оскорбление, шагов ближе не делая, но ее присутствие опять ощущается слишком рядом, слишком близко. —Что с прудом-то? Ты так и не ответил, почему он взорвался.

—Я понятия не имею, — шипит парень, кривясь. —То что оказался рядом по случайности не значит, что все сотворил я. Fråga in farfar (шв. спроси у деда).

Далия хмурит брови, сильнее сжимая пальцы. Она не особо понимает, о чем идет напряженный диалог. Пруд. Взорванный. Разве такое было? И при чём тут Николай, который сейчас так подозрительно отнекивается, пытаясь доказать, что это не он.

—Там была девчонка одна. Рыжая. Из церкви, — дедуля сам вмешивается в диалог, сухо предоставляя факты. Но потом его голос ужесточается. —Забрела не туда. Ничего страшного.

—Разве что она убила мне половину карасей, — возражает Афродита, закатывая глаза.

—Kan du stå ut med det (шв. перетерпишь).

Снова долгое молчание, полное невысказанных слов и мнений, они висят истекающими воском свечами, загрязняют воздух, утяжеляя его, мешая нормально дышать. Далия хочет спросить столько много, и даже сама не знает, что должно стать первым настоящим вопросом от неё.

Да и говорить не хочется. Афродита внушает страх, от нее не знаешь, чего ожидать, и Ёнссон искренне боится, она лучше пойдет у той на поводу, лишь бы не наткнуться на дикий взгляд алмазных глаз. Николай просто не тот, с кем можно нормально общаться.. а дедуля фигура невыраженная, за него логика цепляется изредка, когда в поле зрения попадает; и то, не всегда. Он отсутствует как единица внезапно.

—Только не говори, что ты хочешь домой, звезда, — Афродита одергивает рясу, не отрывая взгляда от Далии. И не моргая. Она вообще моргает хоть иногда?

Девушка могла бы начать отнекиваться, но точно знает — от Афродиты не скроешь ничего, поэтому лишь посылает странно-тоскливый взгляд ей, поджав губы и ничего не ответив. Лампочка моргает. Раз, два, три. Как предзнаменование, или просто хватит себя накручивать по пустякам, эта лампочка моргает просто так, старая и перегретая потому что.

—Конечно, она хочет домой. Сомневаюсь, что ей понравилось.. наше гостеприимство, — дедуля хмыкает, привлекая внимание, и складывает руки в карманы вельветовых брюк.

Далия щурит слезящиеся глаза, когда лампочка снова моргает, и переводит взгляд в пол. Что-то противное скребется либо в ребрах, либо со стороны двери, около которой на страже стоит Афродита, словно защищает от непрошенных гостей. Или от того, что живет внутри и оставляет следы когтей на деревянной поверхности? Впрочем.

Лампочка моргает. Раз. Два. Три.

На четвертый раз гаснет окончательно. Скрипит деревянный крест на стене в коридоре.

Ёнссон распахивает глаза, напряженно всматриваясь во тьму комнаты, потому что ничего не видно, как будто щелчок — и я ей выкололи глаза, оставив с ничем. И не привыкают к темноте, даже спустя минуту, а может две или почти три, по ощущениям сложно понять, когда остается только внутренний метроном и обоняние, потому что уши закладывает — кровь стучит в висках, беснуясь.

Но под потолком, за решеткой, в огрызках неба сиротливо мерцают звезды, коих с кухни в жилище Афродиты не видно.

Далия встает на ноги, прижимая ладонь к солнечному сплетению, будто боится спокойно вдохнуть. Вокруг все еще темно, но что-то медленно начинает проясняться, издали словно включили слабый источник света. То тут, то там вспыхивают огоньки заженных спичек, девушка щурит глаза и делает шаг в сторону, не чувствуя объектов вокруг. Ступни холодит паркет.

Дверь на лестницу шуршит неприлично тихо, ударяется о стену и напрягает барабанные перепонки, Далия хмурится и спускается с выверенностью матери, стараясь лишний раз не скрипеть старыми, отмокшими ступеньками. Мозг прогружается медленно, пытаясь сопоставить всё, что есть, но ничего не удается, в глазах темнеет, хотя внизу уже светло.

Дом охраняет тишина, в нем никого нет, или все просто молчат, боясь спугнуть это хрупкое равновесие, куполом висящее над крышей. У самой входной двери коврик сдвинулся в сторону, на фоне всего такого аккуратно-идеального он выглядит чужеродным, и Далия, воровато оглянувшись, передвигает его ногой, возвращая на место.

Но рука, готовясь открыть проем в заросший сад, не успевает схватиться за ручку.

—Мамочка просила не отпускать тебя, чтобы не расстраивать соседей, — пальцы с немного погрызенным лаком смыкаются на локте, мягко прося остановиться. —И снаружи холодно, почему ты в футболке хочешь выйти?

Ёнссон-старшая косит взгляд, позвонки холодит неприятное чувство, как будто дежавю, но не то. Натыкается на такие же ярко-голубые глаза. Разве она была такой вежливой? Что-то, кажется, не так.

—Говорю отойди от двери. Куда собралась? — младшая шипит сквозь зубы, оттягивая Далию назад.

Уже похоже на нее.

—Да ладно, ладно.. не злись, не злись, — девушка тихо шепчет, не будет повышать голос, да и связки как-то странно болят, не хочется их напрягать. —А где она сама?

—Спит. На улице поздно. Ты обещала посмотреть со мной телевизор сегодня, — прерывавшийся голос не предполагает отказов, Далия сжимает зубы до костной крошки на языке.

—Ладно, — но ответ тонет в шумах ветра разбитыми стеклами где-то в подсобке.

В гостиной темно, но свет включать не хочется, лампочки вызывают смутное чувство тревоги, а экран вызывающе горит, шипя и дергаясь. Плохо ловит. Младшая стучит по электрической коробке костяшками, уже наизусть выучила, где и как нужно ударить, чтобы картинка вспыхнула искрами.

—Какие сейчас программы? — Ёнссон-старшая давно не включала телевизор. Она вообще не любит сидеть в гостиной. —Поздно же.

—Не знаю, — она жмет плечами, прыгая на диван и сворачиваясь кольцом среди подушек. Только ярко-голубые глаза во тьме комнаты давят изнутри на черепную коробку. Семейное. —Что включится, то и смотрим. Мамочка сломала пульт.

Далия кашляет, усаживаясь на подлокотник, и складывает руки на коленях, хмуря брови. Телевизор снова дергается, так неприятно-негромко, щелкая в какой-то момент проводами изнутри. Цветные полосы ломают взгляд, и монотонный голос диктора тоже шипит, как змеиный.

—Новости, — сухо констатирует младшая, притягивая к себе подушку.

Мозг отказывается прямо воспринимать информацию, улавливает какими-то короткими обрывками, но это, определенно, ничего не дает, и Ёнссон уже просто не сосредотачивается на телевизоре. Там не может быть ничего интересного. Особенно в вечерних новостях.

—Сегодня, двадцать третьего сентября, на главной площади города в двенадцать часов пополудни, было проведено прилюдное наказание трех учеников старшей школы, — из-за интонации клонит в сон. —Нарушители всеобщего спокойствия ходили по улицам с ненормированной литературой в руках и считали должным сообщить каждому прохожему об их находке.

При слове «прилюдное» что-то негромко хрустит в районе солнечного сплетения. Там уже холодно, как на кладбище, а ведь считается, что солнечное сплетение всегда тепло. Слова диктора звучат так нормально, как будто он рассказывает о погоде или ценах на овощи, как будто не о завуалированной казни трех таких же, как Далия.

—О погоде, —что-то скрежещет. Старый телевизор не может передать эту странную музыку, что всегда предшествует прогнозу. —На неделе, с двадцать четвертого по тридцать первое число, температура не будет подниматься выше пяти градусов Цельсия. Также ожидаются дожди в вечернее время.

—Так вот почему так холодно.. — младшая укутывается в плед, стянув его со спинки дивана, и щурит глаза.

Далия только невнятно соглашается.

Шорох по скрипучему паркету, тихий, словно кто-то скользит по полу в попытках скрыться от чужих пытливых взглядов. Никто не оборачивается, но девушка навостряет уши. Если все спят, то что это за шуршание? Если все спят, то почему на кухне что-то внезапно мигает?

Солнечное сплетение снова холодит. Паранойя или уже въевшийся страх, потому что за несколько дней (разве несколько дней?) произошло слишком много всего, потому что Ёнссон теперь не хочет засыпать и вообще оставаться наедине с собой.

Снова шорох, потом стук. Новостной канал шумит фоново, не задерживается в голове, на него внимание уже просто не переключается, но младшая точно не переводит взгляд от экрана. К лучшему, может быть. Далия только сползает с подлокотника дивана, подходя к дверному проему.

На кухне опять тихо, потом что-то или кто-то шуршит и чихает в воздух. Девушка прислоняется к косяку, вытаскивая голову в коридор, и вглядывается в темноту. Там ничего нет. Как удивительно странно.

—Да это папа, — голос младшей Ёнссон ломает тишину и хрупкий, как кокон бабочки, страх. —Он опять колбасу ест втайне.

Далия выдыхает сквозь зубы и возвращается к дивану, шаркая по полу.

—Понятно.

Телевизор шипит. По экрану снова — цветные полосы, ломающие адекватное восприятие прошлой информации, как будто она вся выдумана сюрреалистичной прослойкой мира.

—Да уж, не очень спутниковое телевидение удобное, — младшая зевает и выпутывается из пледа. —Пошли спать.

По крыше медленно начинает барабанить холодный дождь, отбивая новогоднюю песенку тяжелыми каплями. Далии кажется, что она уже слышала этот мотив, но не может вспомнить, где, и забывает об этом почти сразу же. Впрочем.

ГЛАВА VII. Однополярности.

«Синоптики обещают нам дождь».

За окном только завывает ветер, беснуясь в трясущихся стеклах здания старшей школы. Далия натягивает рукава вязаного свитера на ладони, пытаясь их согреть, и прислоняется плечом к стене, щуря один глаз.

Хотя, кто сейчас верит в синоптиков?

По стеклам начинает барабанить дождь именно когда учитель хлопает ладонью по столу в знак начала урока. Капли отбивают какой-то странный ритм в окнах, смутно знакомый, но неясный, девушка старается не зацикливать на этом внимания.

Ну, а с другой стороны, почему дождь это плохо? 


Соседка по парте, по совместительству лучшая — и единственная — подруга, кажется, с больничного так и не вышла. Далия краем сознания цепляется за ее отсутствие на соседнем стуле, но снова уплывает мыслями куда-то далеко. Колени холодит. Может, и просто опаздывает, как обычно.

Девушка почти не слышит слов. Все вокруг — какой-то немножко неприятный белый шум вкупе с хрустящим на зубах льдом из стакана с теплой водой. Она не слушает очередную лекцию по истории с каким-то замысловатым названием, какие любит придумывать учитель, не слушает грохот дождя по стеклянным окнам, шум и гам одноклассников. Все проходит мимо, как облака ветреным днем. Просто.. просто проходит мимо.

В глазах уже не темнеет, а светлеет до белых вспышек и всполохов. Сон три часа никак не способствует адекватной мозговой активности, и Далия даже не открывает тетрадку, падая лбом в сложенные на парте руки. Контур тела как будто размывается, становясь единым целым с воздухом. Все еще морозит, свитер не ощущается должной границей между холодом бытия и сном. Девушка не хочет спать по-настоящему, поэтому упорно кутается в шерсть. 



Кто-то позади безучастно хмыкает, в спину Ёнссон прилетает бумажный самолетик, непонятно, отправленный по случайности или специально. С них станется. Перешептывания и тихий, скрежещущий смех приторной патокой заливают ушные проходы, Далия кривится в стол, скаля острые зубы, и косит глаза, впрочем, ничего должного не увидев. 


Сознание плывет, заставляя поочередно моргнуть и снова уткнуться лбом в парту. Даже если специально, девушка попросту не хочет отвечать на выходки социально не адаптированных одноклассников. Им скучно. А ей — никакого резона реагировать, когда саму размывает подобно меловым рисункам на покоцанном и пыльном старостью асфальте.

Дерево стола, прикоснувшееся к щеке, щекотно и омерзительно одновременно. Лак давно стерся и был сгрызен голодными школьниками, занозы издавна впиваются под ногти, как дикие зубочистки.

Что-то внутри дрожит. Как пальцы над чистым листом тетради, когда Далия пытается собраться, лишь бы записать хотя бы название сегодняшней темы, но пальцы ручку не удерживают, писать не выходит, буквы скачут галопом по клеточкам на сетчатке, и Ёнссон роняет ее на стол с глухим стуком. 


Учитель точно не видит, как на четвертой парте у стены медленно начинает задыхаться обычная школьница, вжавшаяся лицом в ладони, чтобы вдохнуть и выдохнуть спокойно, но легкие сердито свистят кипящим чайником. 



Дверь очень тихо хлопает. Далия не поднимает голову, но напрягается, словно никто ничего, кроме нее, и не слышал. Как будто кто-то опять появился только на подкорках ее собственного сознания, теперь дышит так же, сердце стучит в тот же ритм. Изнутри что-то с хрустом выламывается, когда чужая ладонь опускается на макушку.

—Ты как? Без меня.

Голос смутно знаком. Ёнссон приоткрывает слезящийся левый глаз, ища силуэт в полутьме класса. А. Аньес.

От нее все так же не навязчиво тянет клубничными духами и (отцовскими?) сигаретами, а длинные ногти скребут затылок, вынуждая буркнуть что-то нечленораздельное в ответ.

—Опять не спала? — она осуждающе качается головой, скидывая сумку на пол со звоном брелока. —Сколько раз тебе говорить, Лия.

Только трясущийся вздох в холодный воздух. Далия мычит, отворачиваюсь к стене, и снова закрывает глаза. Понимающе сощурившись, Аньес даже не просит, как иногда, конспект, чтобы переписать. Но руку с чужой макушки не убирает.

И даже не открывает тетрадь, откинувшись на спинку шатающегося стула. Дождь все еще барабанит, уже глуше, смирившись. Солнца нет, ничего не греет, но Ёнссон перестает душить гулкий холод, позволяя отпустить рукава свитера и не натягивать их на ледяно-мертвые ладони.

Учитель замолкает, сказав записать какую-то дату, за классом продолжает не следить, сзади кто-то гнусно хихикает, отправляя в полет новый бумажный самолетик, и Далии остается только молиться, что он не прилетит прямо ей или Аньес в голову. С них станется.

Время тянется нугой, сбиваешься считать минуты уже на второй, потому что уставший и не выспавшийся мозг требует срочной отключки, и даже если Ёнссон не хочет спать, она все равно чувствует, что еще одна монотонная и нудная фраза из очередной темы по истории, и ее просто выключит прямо на столе.

Лампа прямо над их партой насмешливо мигает три раза подряд. Словно на четвертый погаснет, но лишь искрит, как странное предупреждение. Далия косит глаза в сторону подруги. Та снова неосознанно выпрямляет спину, повернув голову в сторону окна. Словно пытается в серой мгле отыскать что-то важное. Опять.

Шум учеников в коридоре начинает нарастать, топот, смех, громкие разговоры. Учитель просит задержаться, чтобы дописать, но одноклассники с задних парт уже вылетают за дверь, крича и ругаясь на ходу. Аньес отмирает только секунд через пять, качнув головой, закидывает пенал в сумку и поднимается с места, протягивая ладонь Ёнссон. Уже как традиция, но сейчас с легкой насмешкой.

—Твои шуточки неуместны, — девушка ворчит еле слышно, вызывая смех, поднимается с места, хрустя шейными позвонками, складывается и спешит в сторону выхода за той.

—Действительно?

—..Конечно.

Стук каблуков по школьной плитке в унисон, как всегда, как обычно. Как должно быть. Сознание медленно возвращается с каждым шагом. И в коридоре пахнет мокрыми листьями сентября со сладкими духами.

Аньес только пожимает плечами, садится на единственный свободный диванчик на втором этаже и проводит оценивающим взглядом по силуэту Далии, мысленно делает пометки в голове, снова смотрит прямо в глаза, будто пытается прочитать все то, что скрыто под объемно-пушистым свитером и распущенными волосами.

—Что делала на выходных? — голос звучит подозрительно вкрадчиво, и Ёнссон не дает себе права расслабиться, потому что ее подруга знает, а если нет, то непременно узнает, абсолютно все.

—Да ничего особенного, как обычно, — «Я даже не помню, как вернулась домой». —Начала писать текст для проекта, посмотрела телевизор, отоспалась, — «Голова такая, как будто в нее залили керосин, но еще не подожгли, уже убивая одним ожиданием.»

—Хорошо.

Недолгое молчание как тонкая салфетка — порвется от одного порыва ветра и сразу же сгорит, ежели поднесешь спичку.

—Какой сегодня день недели? — спокойно спрашивает Аньес, перекидывая ногу через ногу. Да. Она всегда удивительно спокойная.

Далия дергается, возвращает глаза в глаза, закусывает нижнюю губу и переступает с ноги на ногу. Чужой пристальный взгляд хрустит раскаленным пеплом, девушка обхватывает себя за предплечья руками и действительно старается вспомнить. Вот только.

—Понедельник? — тихо, неуверенно.

—Хорошо, — Аньес не улыбается и прикрывает глаза ладонью. —Следи за временем.

—..Пошли. У нас английский.

И только. Как будто не то что хочет перевести тему, а просто заставить забыть. Чтобы не было этой ненужной жалости.

В кабинете сыро и пусто, ни учителя, ни одноклассников, только полустертые с доски правила, тряпка сухая, желания ее идти мыть нет, так что пусть правила на доске так и остаются. Недостертыми. Сыро. Сыро. Ёнссон ежится, скидывая сумку около последней парты у окна. Настенные часы глухо тикают, еще и так неприятно, как будто колья вбивают в мокрую кладбищенскую землю. Или доски.

Что-то подобное, вот это неуловимо-смертельное, кладбищенское (о, какое же это слово мерзкое, скрипит аж), она уже чувствовала, не помнит точно где, чувство дежавю хрустит, как крошащиеся зубы, опять, уже перманентно, привыкаешь.

Колени сводит спазмом, Далия падает на стул, легкие выпускают зажатый воздух со свистом. Все тот же внимательный взгляд, все тот же кабинет с открытыми окнами, кажется, все так было и будет, сейчас тоже, а все остальное — причуды воспаленного мозга. Ну, или просто забавный и немного бредовый сон. 


—Знаешь, Лия, я последние два дня раздумывала над тем, пригласить ли тебя съездить в церковь, — крутя кольца, Аньес смотрит в потолок. —Сегодня, например. А может и завтра..

Ёнссон странно моргает, поочередно, косит глаза вбок, еле видно хмурясь. Таких предложений не поступало уже давно. Или просто неделя болезни тянулась непомерно долго? Далия не может точно сказать. И ответить на вопрос — был ли он? — ей, почему-то, тяжело.

—В церковь? — звонок на урок трелью прокатывается по коридорам. 



—Да.. — мягко-устало выдыхает девушка, слушая, как класс начинает галдеть. —Сегодня в восемнадцать сорок отходит последний автобус. Двести четырнадцатый.

Далии хочется пошутить. Что-то из разряда «если у матери отпросишь», только это, кажется, столько неуместно, она ведь два дня отсутствовала, потом появилась, а реакции родителя особо и не было. Вряд ли несколько часов вдали от дома могут затронуть кого-то сильнее. Правда, церкви вызывают гнетущее чувство опасности. Оно терпкое и влажно-липкое, как мокрота в горле. 



—Я не очень люблю церкви. 



—Знаю, — Аньес на время замолкает, следя глазами за учительницей. —Тебе понравится. Обещаю.

—Ну, если обещаешь.. — Далия как-то пожимает плечами, вертя ручку в пальцах. —Тогда ладно.

В окно снова барабанит дождь, играя незатейливую мелодию на колком от неровного света по вечерам фонаре. Что ж..

..иногда история начинается вполне себе неряшливо. 

Дома как обычно холодно. Далия ворочает ложкой в тарелке с супом, пялясь в стол без единой мысли в галдящей голове. Дождь не прекращается ни на секунду — все бьет и бьет, по крыше, по окнам, по барабанным перепонкам, в конце концов.

Волосы мокрые. Ждать автобус было некогда — долго, нудно, мокро, остановки давно полетели и хрустнули, сломавшись, от ураганов и бурь в конце лета. Пришлось идти пешком. В туфлях хлюпало всю дорогу — так навязчиво, неприятно, тепло-блевотно.

Почему-то пусто, и никого нет. Ни сестры, обычно ползающей по крошащемуся полу в поисках цветных карандашей, ни матери, ни отца с газетой. Действительно никого. Пустота не пугает, даже внутренняя, даже там, где кто-то что-то вырвал и выкинул к чертям.

Телефон начинает звонить неожиданно — взрывается и ползет к краю стола, усиленно трезвоня на барабанных перепонках. Далия кривится, скаля зубы, роняет ложку в суп, не беспокоясь о том, что капли разлетаются по кухне, пальцы сжимают пластиковый корпус до какого-то странного, почти металлического, хруста.

—Алло.

—У аппарата, — на том конце кто-то фыркает, скрипя паркетом. Отличительный звук. —Я тут подумала, Лия, может, сядем на автобус пораньше? Я не хочу сильно задерживаться до дому.

—..Почему ты так разговариваешь? — Ёнссон опять крутит ложкой в тарелке, уперев пустой — просто без бликов — взгляд в уродливой рисунок на ней.

—Что ты имеешь в виду? — на фоне кто-то хлопает дверью. Сама Аньес ли?

—Ладно. Ничего особенного. 

—Допустим. Так что насчет выйти пораньше?

Аньес замолкает — то ли считает что-то в уме, то ли дает обдумать, впрочем, Далия все равно ждет продолжения, не желая решать самой. Девушка кидает телефон на стол, ведя острым ногтем по краю тарелки — пробивает дрожью от неприятного, скребущего чувства.

—Через сорок-пятьдесят минут на остановке в центре. Как думаешь? — Аньес, кажется, отводит телефон от уха и с кем-то прощается.

—Ну-уу.. хорошо? — Ёнссон переводит взгляд на настенные часы. Те крепко отбивают секундный ритм — шестнадцать десять. —Ты вообще где?

—Нина Романовна отпустила с тренировки, у нее мигрени. Мне только домой — пообедать, и все. Так что?

Настойчивость дразнит шатающиеся грозным маятником нервы. Далия выпрямляется на стуле, вслушиваясь в шорохи в коридоре. Двери? Паркета? …Нет-нет-нет-нет, — в голове проносится галопом взмыленной лошади, и девушка хватает телефон. 



—Хорошо, в семнадцать на остановке, так в семнадцать на остановке.



Больше не нужное средство связи с глухим стуком падает на стол обратно. Когда в дверях появляется тонкий, высокий силуэт. Ноги как будто липнут к давно не мытому полу — она идет аккуратно, обдумывая каждый шаг, и оказывается за спиной.

—С кем разговаривала? — голос матери звучит неожиданно.. спокойно, что ли.

—Да так, — Далия опять скребет по тарелке, только в этот раз ложкой, баламутя мутный суп. —С Аньес. Мы гулять пойдем.

Мать кивает. Просто кивает, обдумывая что-то, берет яблоко из холодильника и направляется к выходу с кухни. Как удивительно в этот раз она с легким безразличием относится.

—Что ж. Будь завтра в школе.

И все? Девушка вскидывает бровь, следя глазами за удаляющимся силуэтом, и снова смотрит в тарелку, выдыхая воздух со свистом сжавшихся легких. Действительно, и все. Что-то, кажется, не так. Не так. .

Не так. 



И снаружи все еще сыро, грязно, холодно. Далия обратно захлопывает входную дверь. Дождь кончился — но с деревьев летят мелкие капли прямо в глаза, они заставляют непрерывно моргать и морщиться. Взять, может, зонт?


Нет, он сломан. Ёнссон опять открывает входную дверь, переминаясь с ноги на ногу. Дилемма уже какая-то. А, впрочем. 



Что терять? Почему дождь это плохо?

ГЛАВА VIII. Крышечка от молока.

Она пахла разложением, хлопком и белым чаем. Так неприятно-горько на кончике языка, от этого что-то внутри громко хрустело, например, чрезмерно хрупкие ребра.

Я складываю руки в молитвенном жесте. Холодно, и ноги мерзнут. Иконы давно покрылись копотью давних сказаний — они внимательно взирают на меня со всех сторон, выжигая в распоротых костях старые молитвы двуликих фигур в длинных рясах.

Я надеюсь, что сестра не беспокоится. Я давно говорил, что если меня нет дома, то ничего страшного не случится, и это не значит, что в этот вечер будет второе пришествие или что-то в таком духе. Это не значит, что нужно названивать мне по двадцать раз.

Впрочем, это дает мне понять, что она жива, не так ли?

Подвернутая лодыжка саднит. Боль странная, как будто она на самом деле не настоящая, и в это хочется верить хоть разочек. В то, что что-то может не существовать на самом деле.

Они ушли час? два? назад. Даже не попрощались. Не знаю, сколько прошло, время тянется то ли неприлично медленно, то ли скачет, трудно сосредоточиться на себе же, хочется только молиться-молиться-молиться о том, что завтра настанет, желательно, что это не понедельник.

Где-то в углу капает вода на грязных крыс. Они, как чума, заполонили это хрупкое здание с высокими арочными окнами, зачли его своей обителью и вылезать не собираются, сколько не гони. Я вздыхаю.

У нее — у второй — голос был каким-то жутко неуверенным, и даже перекинувшись с ней всего парой слов, мне чувствовалось, что я хожу по тупому лезвию кухонного ножа. Оно вроде и тупое, но все же лезвие; тем более, иногда тупой нож хуже остро заточенного, потому что режет долго и нагло.

Подобные философствования о ножах не в моему духе — я отворачиваюсь от покоцанной статуи ангела с выломанным, может, выгрызенном им же, крылом, уже не обращая внимания на икону по углам. Икону, потому что изображение одно, я не хочу ее делить на отдельные составные.

Когда-то они мне снились в кошмарах, теперь я им молюсь, складывая руки вместе.

Жизнь иронична по своей сути, и вправду.

На улице холодно, хочется засунуть обмерзшие ладони в карманы пальто, если бы я его не забыл дома. По скромным расчетам, последний автобус в город ушел минимум полчаса назад, а значит идти осталось только пешком, уныло уперев взгляд в позёмку на пожухлых листьях.

Потому что выпал первый снег.

Как-то непривычно рано в этом году, знаменуя то ли перемены, то ли просто по прихоти природы; кто знает.

Первый снег всегда был чем-то нежным и интимным, но сейчас скорее пора начать плеваться, подражая среднестатистическим мужикам на автобусной остановке — вот, до чего неприятно это явление сегодня.

Может, когда вернусь домой, стоит поговорить с Анхеей. Она подозрительно натягивает рукава на ладони, слишком как-то постоянно. Мне за нее не то чтобы страшно — я пинаю случайную ветку, спотыкаясь, — но в последнее время очень тревожно, чтобы оставлять такое без должного внимания.

Даже если ничего не происходит, и у нее все хорошо, просто мерзнет, хочу убедиться, что беспокоиться не о чем.

Она же не сочтет это за нарушение личных границ? Не хочу лезть в ее личную жизнь. И излишне напрягать своим ненужным вниманием.

Холодно.

Хотя, в принципе, как обычно. Так уже давно — беспричинно холодно.

Так что же с ней? Она какая-то странная. Не то чтобы понравилась, она интересна по своей сути, по тому ядру, что заключено в каждом без исключения; не хочу размениваться на сантименты и непонятные человеческие чувства.

Хотя, нет. Исключения есть в каждом негласном — и «гласном» — правиле, это неписаный закон вселенной, в которой какого-то черта мы все еще существуем, как отдельный вид.

Шарф на шее заматывается как шерстяная удавка, грея обожженную размышлениями глотку.

Вряд ли, все-таки, человек может считаться идентичным. Никогда не было никого, кто мог бы быть окончательно принадлежащим самому себе — всегда находился второй, такой же, совершенно похожий.

Нас слишком много, чтобы стать отдельной личностью.

А жаль. Хотелось бы быть чем-то своим, чем-то личным, может, неидеальным, но.. своим. Окончательно своим.

Что есть «свой»?

***

—Людям всегда нужно, чтобы ты, как единица общества, соответствовал нормам, Апрель. Это уже нормально, разве не так?

—Я не хочу жить в таком мире, — я роняю лоб в стол, сжимая ручку в пальцах так, что она хрустит на грани слуха, как тонкие кости реберной клетки. —Почему не существует свободы? Почему это запрещено чертовым законом?

—Не нам это решать, — жестко отвечает сестра, стукает кружкой с чаем около моей головы и садится на стул напротив — он отвратительно скребет по кухонной плитке, побуждая тело инстинктивно вздрогнуть. —Мы уже обсуждали это. Я не хочу еще раз.

Мне хочется громко возразить, ткнуть ее носом в сборник законов, заставить прояснить зрение и увидеть то, как система заставляет прогибаться под нее. Как система штампует одинаковых заводчан, что друг от друга отличаются разве что родителями и цветом глаз.

Мне хочется хоть как-то показать, что люди живые. Она же тоже в это верит. По крайне мере, я хочу верить в то, что она тоже верит. Звучит коряво в моей голове.

—Ты же тоже веришь в оригинальность, — тихо предпринимаю я последнюю попытку, поворачивая голову вбок и уставляясь в окно, как будто новый — и уже не первый — снег может успокоить горящую сетчатку.

—Не когда она переходит границы. Все. Закроем тему.

—Так легко? — в моей голове это не укладывается.

Не укладывается то, что можно так легко закрыть тему. Просто сообщить об этом? А если.. если важно обсуждаьть? Долго, муторно обсуждать, уже трясясь в лихорадке от того, как раздражающе скрипят на зубах звуки, складывающиеся в слова для обсуждения.

Не в моих силах пытаться доказать ей, что это все требует какого-никакого внимания. Ко мне, как отдельной личности, отдельному члену общества, но она давно не придает этому значения, отмахиваясь так, как будто ее разом попросту подменили.

Вместо сестры — кто-то другой, неродной, не тот, кто был и должен быть. Я не хочу параноить.

—Спокойной ночи, Анхея.

—Утра. Уже утро, Апрель.

Она неожиданно грустно улыбается — глаза остаются на месте, не двигаясь и не улыбаясь вместе с губами. Насмешка. Как обычно.

Я тихо цокаю, поднимаясь со скрипящего стула. Наверное, затем, чтобы подойти к окну — закрыть его. Или просто постоять, вглядываясь в снежную даль, чтобы потом снова усесться за стол.

Она все еще стоит в дверном проеме, в этом своем старом халате, который пропах сигаретами и ладаном, смотрит на меня так внимательно, словно ждет, что я тоже буду укладываться спать. В три часа утра на часах я не вижу в этом никакого смысла.

—Можешь идти. Я посижу тут.

Она молчит, постукивая отросшими ногтями по дверному косяку, потом разворачивается, взметнув волну рыжими кудряшками, и бросает через плечо, скрипит половицами перед лестницей.

—Не засиживайся. Пожалуйста.

Я снова падаю лбом в стол. Желания спать нет, как и есть, пить, существовать вообще. В общем, желания делать то, что так присуще всем живым организмам.

Значит, я организм не живой. Выживающий.

Анхея давно с чем-то смирилась. Два дня назад — наверное, даже три — вернулась поздно, сама не своя, ходит как привидение по стенам да натягивает рукава на холодные ладони, скрываясь или от меня, или от того, что теперь обитает в ее ушах и не дает функционировать так, как задумано.

Мне все еще хочется поговорить об этом. Забраться — заползти — на второй этаж, не стучаться в комнату, схватить ее за плечи и вытянуть хоть раковыми клещами все то, что она так упорно начинает от меня прятать, закапывая в себя все глубже, глубже, глубже, пока оно не достигнет названного дна.

Что случилось?

Воздух холодный, он гладит ноздри изнутри, побуждая только желание расчихаться, как будто это может дать негласное подтверждение моим внутренним репликам. Театр одного актера какой-то.

Но на сцене отнюдь не комедия.

«Отнюдь». Ручка выписывает это слово на рваном и грязном листе бумаги. Я его нашел за отошедшими в комнате обоями, как бы странно ни звучало. Оно так всегда — появляется как-то незаметно, а потом сидишь в три часа ночи, борясь с желанием не уснуть, а не проснуться.

Действие без начала, получается.

Это именно то, что хочется написать. В духе газетной заметки — я когда-то их давал в газету, и правда. Это было год или два назад, они были про церковь. В честь Анхеи. Ей нравилось.

В какой момент все поплыло.

Как крем из тающего чизкейка.

В общем, «отнюдь» слишком интересно, чтобы о нем молчать — звучит красиво, пишется тоже.

О т н ю д ь.

Разбирать можно по буквам, но значению, по всему, что может быть запрятано в хрупкое и тонкое — как птичий скелет — слово.

Одно слово интереснее, чем весь этот город.

За окном начинает завывать ветер совершенно неожиданно, вырывая меня из озера мыслей. Он стучит по стеклам, беснуясь, может, это буря хочет зайти в дом и погреться, как нежданная гостья. Может, я просто медленно схожу с ума в три — или уже четыре? — часа ночи.

Анхея, наверное, уже давно спит, свернувшись на матрасе в крендель и отбросив теплое, хоть и старое, одеяло. Она всегда быстро засыпает, быстрее, чем я успеваю абстрагироваться от себя самого и понадеяться, что завтра наступит не понедельник.

В данном случае, сегодня. Понедельник был вчера, а значит думать более не о чем, можно выдохнуть, отбросить ручку и свернуть лист в четыре раза по его сломам, что как лишние позвоночники делят его на отдельные составные.

Завтра — сегодня — идти к дочке богатеньких родителей, чтобы учить ее очень благородной игре на фортепиано, она же дама, а значит должна быть научена этому превосходному искусству. Было бы лучше, будь она немой.

Я поднимаюсь из-за стола, проскрипев стулом по дощатому полу, кидаю взгляд на все еще полную кружку. Она сиротливо ютится на краю, я ее отодвинул, потому хочется вообще ее скинуть на пол, чтобы не мозолила сетчатку, но я лишь опрокидываю ее содержимое в себя, содрогаясь от того, как почему-то не остывший ни капли чай обжигает внутренности.

Лестница плывет перед глазами очень нагло, уже какое-то самоуправство и произвол, раньше на нее можно было бы хотя бы наорать, но сестра спит, шуметь никак нельзя, так что остается только хвататься пальцами за выемки в каменной стене, вгоняя в них ногти до боли, чтобы не плыть вместе со ступеньками.

Доползти до своей комнаты — испытание. Я шаркаю по доскам, уперев в них взгляд, а не в потолок, как обычно, и толкаю дверь, потому что она вечно выходит из пазов, не смогши нормально прислониться к косяку.

Моя кровать не пуста?

Тапочки одиноки, скинуты около нее, как и старый, все так же пропахший — даже открытое настежь окно не помогает — сигаретами и ладаном и драный временем халат.

Она обнимает мою подушку так, будто это единственное, что спасает от беспричинного холода, уткнувшись в нее носом. Длинные рыжие ресницы отбрасывают тень на лицо под светом полумесяца. Будить Анхею совсем не хочется.

А спать — хочется. Кровать односпальная, худая, как деревянные койки там, из-за чего я ее вовсе не люблю. Худая, как сестра, которая пропускает приемы пищи, напрочь забывая о них, и теперь на ее выпирающих позвонках и ребрах можно считать заместо пальцев.

Если не размениваться на размышления, вдвоем на этом огрызке бытия мы не поместимся, а значит мне либо спать у нее в комнате, либо на полу, либо вообще не спать, потому что заниматься этим мне осталось вовсе не более четырех часов.

И кто так рано ставит занятия по игре фортепиано в расписание?

Впрочем, я сам виноват, что согласился.

Я спускаюсь вниз. Холодильник противно пищит, когда его дверь распахивается, и мигает подсветкой, не давая нормально разглядеть его внутренности. Хотя и смотреть особо не на что — в нем, что неудивительно, почти всегда пусто.

За исключением трех яблок, упаковки яиц и пачки молока. Взгляд сразу падает на нее. Анхея безумно не любит крышечки на молоке, мол, откручивать долго и муторно, поэтому обычно сразу их выкидывает, но эта пачка новая, поэтому крышка все еще на месте.

Она падает на пол, но я не обращаю на это внимания, вливая в себя молоко. Будто это единственный способ отречься от себя и ненужного философствования. Не вовремя.

Она так и остается лежать на полу, а я вываливаюсь на морозную улицу, позволяя легким заполниться морозным воздухом. Ветер заворачивает в рыжие кудри снежинки и хлопья не первого снега, вороша их с ленцой.

Калитка, держась на честном слове, послушно отворяется, выпуская меня из цепких лап покосившегося государственного — отданного им нам — дома. Босые ноги утопают в сугробах, замерзают, леденеют, но обращать на это внимание желания как-то совсем нет.

Собственный крестик на холодном солнечном сплетении очень горячий, обжигает кожу, плавясь, так что я нервно дергаю себя за цепочку, оглядываясь. Как будто в таком снегопаде что-то может быть видно.

Пижама не предназначена для ночных прогулок по заснеженным улицам города, но смысл что-то использовать по назначению? Поэтому я отхожу от калитки ее дальше, даже не прикрыв ее, скользя по снегу и льду.

Чей-то силуэт цепляется за край глаза. Чей-то качающийся, одинокий, как крышечка от молока, силуэт.

Белые волосы почти сливаются со снежной мглой, путая взгляд, а их обладатель совершенно ни на что не обращает внимания, двигаясь через сугробы словно лебедь через толщу гладкой воды.

Кто-то смутно знакомый. Только волосы непривычно короткие — вовсе не крутятся где-то в районе поясницы, а сворачиваются кольцами на тонких плечах, на ночнушке.

Осознание накатывает морским приливом, и я делаю шаг назад. Лунатит, что ли? Иначе что она делает на улице так поздно — так рано, — еще и босиком, без теплой одежды, теплой обуви.

Она поворачивается. Глаза открытые, но точно лунатик, потому что внимания на меня не обращает и не задумывается о том, что, вообще-то, холодно. И да, эти глаза я запомнил надолго. Они въедливые.

Сине-серые опалы.

ГЛАВА IX. Vi tar oss till torsdag.

Дождь не начинается ни по пути, ни на островке. Сыро все так же, капли с деревьев правда летят прямо в лицо, но чтобы дождь? Нет, он закончился.

Почему-то улицы ровным покровом укрывает туман, словно весьма эфемерным одеялом. По скромному мнению Аньес, Далия, вышагивающая через это покрывало неба, похожа на весеннего лебедя. С этими безумными белыми волосами — так особенно.

Действительно. Лебедь?

Остановку в центре пару месяцев назад снесло во время жуткой бури. Тогда ветер выл в разбитых стеклах заброшенных домов, в канавах, мутил воду в мелких речушках. Ветер был почти страшным, в конце весны нагоняя странную, немножко липкую тоску.

Далия кутается в тонкую кофту, натягивая рукава на ладони, что легко замерзают на ветре, упрямо смотрит вперед и бредет через сугробы, шаркая ботинками.

Холод кусается, лезет под шарф, ворошит волосы — хочется начать ныть о том, что забыла завязать их хотя бы в хвост, но Далия упорно молчит, прикрывает глаза ресницами от летящих снежинок.

Первый снег, он такой — липковатый, даже если валит с неба уже час, может, полтора, Ёнссон не уверена, что снег шел, пока она брела домой со школы, но это особо и не важно.

Кто-то теперь вечно рядом. На углу зрения, как на углу улицы, красуется, но девушка уже знает — повернешься, и оно исчезнет; пропадает сразу же, как начинаешь об этом думать.

Потому Далия пытается не думать вообще.

Аньес машет, как-то почти заторможенно, шаркает сапожками по хрупкому льду, прячет ладони в карманах пальто.

Кто-то рядом с ней щелкает колесиком зажигалки, огонек слабый, словно вещь старая, еле видно его, горит себе тихонько, даже обращать внимания не хочется, но Далия резко оборачивается, уже у остановки, когда начинает шипеть.

Опять никого нет.

—Лия? — Аньес зовет лениво, утыкаясь носом в шарф, делает шаг по направлению, но останавливается, дальше не идет.

Девушка качает головой, сует руки в карманы кофты, щурится, подходит ближе, становясь рядом, и пинает камень.

—Когда автобус приедет?

—Ты без куртки?

Они смотрят друг на друга, Далия глупо моргает, пытаясь убрать снежинки с ресниц; Аньес фырчит, стягивает шарф с шеи, наматывает ей, заставляя укрыть щеки и нос в теплую шерсть.

—Минуты три-четыре.

Далия кивает. Чешет запястье под рубашкой и кофтой — чернила въелись в кожу и теперь там бродят, как дрожжи.

Автобус приезжает даже раньше, скрипит по снегу и льду, нехотя останавливается; их почти не видно из-за снегопада, но Аньес упрямо махала рукой, зазывая водителя.

Двери открываются медленно, шумя так, что охота только закрыть уши. В салоне тепло, из людей только какая-то странная, немая бабуля. Она широко распахнутыми глазами следит за некими старшеклассницами, что в этот поздний час потревожили ее спокойствие в двести четырнадцатом автобусе.

—Ты уверена, что стоит туда ехать? — Далия снова начинает сомневаться, садится у окна, прислоняется головой к холодному стеклу, уныло скосив глаза в темный пейзаж.

—Вполне.

—Ладно, — она пожимает плечами.

Желания спорить как-то особо и нет. Далия вообще вступать в споры не любит; Аньес вздыхает — знает.

—Даже спорить не будешь?

—Зачем? — бабка опять оборачивается на них, не такая уж и полуглухая, коей пыталась казаться.

—Люди обычно спорят, Лия.

—А я не хочу, — Далия отворачивается снова в окно, прислоняется лбом к стеклу; дыхание рисует забавные облачка на нем.

Аньес не отвечает, складывает руки, щурится, потом кладет голову на чужое плечо и закрывает глаза окончательно, сопя.

Серо-черная, черно-серая бабочка садится ей на голову, помахивая крыльями, топчется на месте, ходит по светлым прядям, переступая своими тонкими лапками и помахивая хрупкими крылышками.

Далия косит на нее глаза, лениво пытается отогнать пальцем — не получается, насекомое отлетает, но тут же упрямо садится на чужую макушку, складывая крылья. На них удивительный узор расплывается почти что чернильными пятнами на воде, расплывается, течет и перетекает; красиво-странно.

—Что такое?

—Бабочка, — Далия пожимает плечами так, как будто это нормально; вряд ли плохо, но.. необычно, словно. —Черная, большая такая.

—Бабочка? Серьезно? — Аньес приоткрывает один глаз. —Поймаешь?

—Сомневаюсь, — девушка подносит палец к бабочке.

Та отходит, скребет лапками по волосам, на палец не садится, но и не улетает; странная какая-то, так аккуратненько ходит-ходит, потом снова складывает крылышки, останавливается.

Автобус резко тормозит, заставляет вздрогнуть от неприятного скрипа летних шин по льду, бабочка тоже дергается, но не летит в открывшиеся двери, даже когда Аньес встает с места, даже когда шатается в проходе, а сильный порыв ветра бьет прямо в глаза.

Бабуля остается на своем месте — Далия бросает на нее взгляд, когда выпрыгивает из автобуса, шмыгает носом. Впрочем, какая разница.

Разницы и нет, когда ветер сбивает с ног, лезет под кофту, взбивает волосы почти в сливки, настолько сильно у девушки улетает челка — заколки забылись дома, хотя, впрочем, она заправляет волосы за уши.

Аньес хватает Далию за руку, переплетает пальцы — пурга в конце сентября с чего-то вовсе не щадящая, засыпает глаза. Может, так только за городом, но такого давненько не было, не так ли? И холодно. Холодно до безумия, до того, что кажется как будто уже умер — в какой-то момент попросту перестает. Перестает быть.

—Холодно, — соглашается Аньес с чужими мыслями. —Как ты себя чувствуешь?

—Что?

—Как ты себя чувствуешь? — перекрикивать шум ветра и снега действительно тяжело.

—Я слышала вопрос, — медленно произносит Далия, скользя по сугробам. —Не знаю, что на это отвечают.

Аньес не отвечает, молчит, только тянет за собой, крепко сжимая ее пальцы. Из темноты и белого покрова величественно выплывает церковь — ждала — отвлекая все внимание на себя, и Далия на миг забывает о вопросе, завороженно уставляясь вперед.

—Не нужно ничего понимать, — почти мягко, — просто ответь, как ты себя чувствуешь?

Не знаю. Далия не уверена, отвечает ли вслух, может, нет; сбоку от входа в здание кто-то хрустит сухими ветками и снегом, тихо, неаккуратно, как будто сам не уверен, хочет ли, чтобы его услышали.

Аньес даже не оборачивается, толкая массивные двери — они поддаются лениво и нехотя, не скрипят, как будто смазанные, но отталкивают от себя, идти внутрь не хочется. Далия на секунду инстинктивно упирается, не повинуясь тянущей вперед руке; и что же?

Внутри затхло, пахнет сыростью, кто-то шуршит по углам, как чума, серо-черной массой стекаясь по стокам. Такого же цвета, как бабочка; теперь ее можно разглядеть, она все еще цепляется хрупкими стеклянными лапками за волосы Аньес, не желая улетать. Даже пурга не может ее оторвать, как странно и удивительно.

Тут все нервно подрагивает — и старые иконы, покрытые неоткудь взявшейся копотью, и та статуя ангела с поднятыми руками на постаменте. Непонятно, зачем и откуда она здесь, Далия никогда таких не видела.

Разве что на кладбище, может быть, но это было в детстве, давно, а в церквях подобное обычно не встречается, правда же.

—Слушай, — она наклоняется к Аньес, шаря глазами по каменным стенам. —А тут точно никого нет?

—Кто в здравом уме поедет сюда? — девушка хмурится, крепче обхватывая чужую дрожащую ладонь. —Нет никого, Лия.

Далия только кивает в ответ, не желая развивать тему — даже если кто-то и есть, то пока не трогает, пусть шастает себе и шастает. И хрустит ветками и снегом снаружи. Ему не холодно? Ей?

Ближе к постаменту воздух тяжелеет и забивает содрогающиеся, слегка трепещущие под кожей, легкие, гладит кости реберной клетки, играя по ним затейливый ритм; Далия жмурится, снова останавливаясь. Еще ближе подходить почти страшно.

Что-то — кто-то? — снова появляется на грани зрения, щелкает чем-то, специально, точно специально, Далия вздрагивает, вцепляясь в чужую руку так, что Аньес невольно бросает на нее взгляд. Ну, мало ли что.

Заставляет обернуться, но там только этот неведомый кто-то, хрустящий ветками во дворе, протискивается в щель между дверьми, жмется ближе к каменной кладке.

—А вон та девушка, — Далия косит глаза вбок, на рыжую незнакомку.

Она не договаривает о том, что Аньес была уверена — тут никого нет. Оказывается, они действительно не одни, беспокоиться было о чем.

Незнакомка выходит на свет — тусклый свет луны из дыры в потолке — сует руки в карманы джинс, вскидывает тонкие, такие же рыжие, как и волосы, брови, и Далия хмурится, щуря глаза.

—Лия, это не девушка, — Аньес едва не хихикает, шепча это. —Здравствуйте.

—Здравствуйте, — незнакомка — незнакомец — заметно расслабляется, шаркнув по полу. —Могу ли я поинтересоваться, что вы тут делаете?

—Гуляем, — Далия вмешивается в диалог, настороженно взирает из-под полуопущенных белых ресниц. —Рассматриваем церковь.

Незнакомец кивает, задумчиво скользя по ней взглядом; пинает крысу, подползшую слишком близко к ноге, делает шаг вперед и слегка наклоняется. То ли ближе пытается рассмотреть, то ли ему так удобнее, кто знает.

—Понятно. Я тоже, — он хмыкает, разгибается. —Не против.. познакомиться? Раз уж это место, — незнакомец обводит ладонью своды церкви, —свело нас на своей территории.

Аньес тоже выпрямляется, бросив взгляд на щебечущих грызунов в стоках, словно пытается встать выше и не показать того, что в какой-то момент становится страшно.

—Аньес, — медленно представляется она; тут же добавляет, вскидывая подбородок. —А вы..

—Апрель.

—Апрель? — Далия вдруг насмешливо хмурит брови, жуя нижнюю губу.

Интересное имя, вот почему ей смешно, но она тут же, потупившись, делает шаг за спину Аньес. Негоже ведь смеяться над другими людьми, ее так учили.

—Вы правильно услышали, — Апрель снова поднимает одну бровь.

Аньес цокает и хлопает Далию по предплечью, чтобы не сказала еще чего-нибудь совсем неугодного, ведь та снова открывает рот, но тут же забивается за спину подруги, старая исчезнуть из виду.

—И что же две школьницы в такой поздний час тут делают? — Апрель проглатывает фразу «на самом деле». —Не самое благоприятное место.

—Мы просто решили посмотреть. Ничего личного.

Он кивает, делая шаг назад; исчезает во тьме резных сводов покосившегося здания, как будто оно само укрывает его своими темными, полупрозрачными крыльями, оставляя лишь смутный силуэт.

Уже из другого угла издается спокойный шепот:

—Тогда не буду вам мешать. Удачи.

Далия вздрагивает. Кто в здравом уме желает удачи? Либо она параноит, либо Апрель совсем не тот добрый человек, которым желает показаться.

Мало ли, маньяк какой. Местный. Церковный.

—Успокойся, Лия, ничего не происходит, — Аньес переплетает их пальцы вновь, не давая чужим рукам излишне дрожать.

Теперь тишина — шагов нет — крепко связывается на шее, давя на глотку, Далия шмыгает носом, следуя за подругой к постаменту.

Поближе на ангела поглядеть. У него выломано одно крыло, сколото так неаккуратно, как будто он сам его себе выгрыз; потом поднял руки в небо, умоляя о прощении, и так и умер, оставшись стоять на носочках в темноте сводчатого потолка.

Неказистый.

Далии не нравится.

—Может, пойдем? — она неловко дергает Аньес за рукав пальто, нервно оглядываясь в поисках чего-то. Или кого-то.

—Уже хочешь домой? Я думала, тебе понравится тут.

Сердце бешено колотится в висках. Бьет по костям, специально.

—Иди погуляй. Пять минуточек. Ладно? Будь аккуратна.

Аньес мягко высвобождает руку, уходит за постамент, что-то разглядывать, шуршит по полу и стенам, шуршат крысы в выемках в камнях. Далия содрогается и обхватывает себя руками.

Если бы не было крыс, было бы еще терпимо.

Толстые. Одна из них пробегает прямо около двери, заставляет брезгливо скривиться; Далия толкает двери церкви, желая выйти наружу, но они не поддаются.

—Не советую выходить. «Будь аккуратна».

Уже невозможно понять — это внутри головы или снаружи? Кто говорит? Кто разговаривает с ней?

Далия послушно разворачивается на сто восемьдесят градусов, уходя вглубь церкви. Лавочки сиротливо жмутся к стенам, пару поломано кем-то совсем диким — человеком, животным, кем угодно.

Тут затхло, неприятно, и пахнет почти смертью. И ладаном.

И церковными свечами. Аньес щелкает зажигалкой, это крепко отдается в мозгу, связываясь с каким-то совсем недавним событием, но Далия не может понять, с чем.

Она что, ставит свечки? За кого?

Спрашивать желания нет. Личное, наверное. Лезть не хочется — это некультурно.

На пыли на полу остаются следы. Не Аньес и не крыс; ровная дорожка их, уходящих куда-то вглубь.

Хочется зажмуриться. Может так это страшное место исчезнет.

Аньес возвращается, держа в руках одну свечу — явно старую и пахнущую совсем неприятно. Ее тонкий, древний фитилек горит, и сама свеча догорает почти до тонких пальцев девушки, но она этого не замечает, а потом бросает ее на пол и придавливает каблуком, как недокуренную сигарету.

—Пошли.

Что-то в ее голосе неуловимо меняется, но Далия только кивает.

Некультурно спрашивать о том, о чем тебя не просят.