Эвридика 1916

ВИКТОР ХУМПЕЛЬН. ОБОРОТЕНЬ

Один против четырех. Нормальное соотношение для боя, даже классическое, если бы не чертов лед под ногами. Виктор сумел отклониться от удара сзадм, но поскользнулся и автоматически дернулся назад. И тут же пивная бутыль вскользь рухнула на макушку. Боли не было, но кровь из рассеченной брови быстро заливала глаза. Плюс рядом стояли ученики, ошарашенные и напуганные, и показаться в их глазах слабаком Виктор Хумпельн никак не мог. А посему, позабыв о принципах тайзци, дал волю ярости, приложив о стену одного ублюдка и сломав руку второму.

Остальные нападавшие отступили в темноту. Увы, ученики не сумели в полной мере насладиться победой учителя. Они бежали с поля битвы еще быстрее, и впереди всех пухлощекий наследник купеческого капитала, в лакированных галошах и шубе с бобровым воротником, из-за которой и разгорелся сыр-бор. Промокая кровь платком, Хумпельн крикнул вслед.

- Проводите новичка до безопасного места. Спасибо, господа, жду вас завтра на медитации!

Похоже, на еще одного богатенького неофита рассчитывать не приходится. Жаль. Все начиналось неплохо…

Скверик перед одной из многочисленных пивных на Грачевке днем заполняли торговцы. В теплое время народ толпился здесь и по ночам. Пьяные, нищие и бездомные спали прямо на земле. Но сейчас, в начале декабря, о дневном гаме и суете напоминали лишь деревянные ящики, на которых раскладывался товар. Однако расслабляться не следовало; со всех сторон, словно сжимая кольцо, напирали меблирашки, притоны и склады ворованного. Из арок несся визг гармошки, а тянущийся со стороны Неглинки туман придавал картине вид театральной декорации.Хумпельн, подняв руку, по-детски непосредственно приложил указательный палец к нависавшей в небе луне.

- Видите? Буква Р почти превратилась в О. Пара дней и будет полнолуние...

- Виктор Генрихович, а если кто-то, например, нож достанет?

Вопрос задал студент-медик, по роду деятельности которому полагалось быть мнительным и дотошным.

- Очень хорошо. – улыбнулся Хумпельн. – Нам поддавки не нужны, нужно искреннее стремление противника победить…

Дверь пивной распахнулась. Из клуба пара материализовался половой, за которым шел здоровенный мужик с тугой красной шеей и пудовыми кулаками.

- Вот, Митяй согласился попробовать.

Хумпельн кивнул ученикам.

- Что скажете, господа?

- Силы много, но много и влаги, рыхловат, преобладание Инь, - отрапортовал третий ученик, начинающий актер, всегда энергично ввязывающийся в любое мероприятие, но также быстро и остывающий.

Митяй почесал нос и задумчиво оглядел Хумпельна.

- Так что, барин, делов-то, тебя толкнуть?

- Сможешь, получишь рубль. У тебя три попытки.

- А если зашибу?

- Добавлю еще рубль – ухмыльнулся Виктор.

На лицах учеников промелькнули робкие улыбки. Они также впервые присутствовали на показательном уроке, но уже приблизительно представляли себе возможности своего учителя. А лицо новичка - того самого, в лакированных штиблетах и дорогой шубе - оставалось кислым. Ничего, я тебя расшевелю…

Виктор отошел ближе к центру пятачка и склонил голову, приглашая соперника. Внимательному взгляду стало бы заметно, что Хумпельн немного осел к земле, слегка округлил спину и даже запястьям придал несколько округленное положение. Митяй был на голову выше и как минимум, на пуд тяжелей Виктора. Задача явно казалась ему слишком легкой, и он боялся спугнуть удачу. Уже подойдя почти вплотную, здоровяк резко ускорился и плечом врезался в грудь Хумпельну. Но тело Виктора качнулось не назад, а вниз. А тело Митяя, напротив, резко ушло влево. Пробежав по инерции пару шагов, он смел один из пустых ящиков и остановился в растерянности. Затем, крутанув шеей, как боец перед раундом, кинулся вперед и мощными руками толкнул Виктора уже всерьез. И опять Хумпельн сделал неуловимое движение, как бы притормаживая и одновременно осаживая противника к земле; и Митяй обмяк, словно медведь, застрявший в бочке с медом. Но тут же сделал еще одну, уже отчаянную попытку. Кинулся всей мощью, выставив вперед кулаки. Хумпельн уворачиваться не стал, напротив резко шагнул навстречу. Как-то неуловимо скрутившись, ткнул Митяя обеими руками. Вроде бы несильно, однако тот отлетел на несколько метров, грохнувшись со всей силы на покрытую ледяной коркой землю.

- Ох, е!

Хумпельн стряхнул воображаемую пылинку с рукава. Урок следовало закончить на эффектной ноте, и паочуй, пушечный удар, пришелся как нельзя кстати. Митяй поднялся, потирая спину и грудь.

- А ты здоров… И не скажешь…

- Спасибо за бой. – чинно кивнул Хумпельн. Вежливость к побежденному делает победителя вдвое сильней.

Из трактира уже выбежали зеваки.

- Есть еще желающие?

Босяки, воры и сутенеры посмеивались, но желания не выражали.

Половой вытащил серебряный рубль и с почтением протянул Виктору.

- Ваше.

- Оставь себе – потянул Хумпельн. И обратился к ученикам.

- Искусство побеждает природу. Легкое может одолеть тяжелое, а медленное – быстрое. Завтра в туйшоу сами попробуете… Идемте, господа!

Учитель и ученики уходили, провожаемая недобро-любопытными взглядами. Сын купца ухмыльнулся скептически.

- Сколько за спектакль заплатили?

- Виктор Генрихович на самом деле… - начал возмущенно актер, но Хумпельн поднял руку, останавливая.

- Недоверие черта хорошая. Начнете практиковать, и через какое-то время…

Сзади раздался тихий свист. Молодой купец дернулся презрительно.

- Тоже ваши?

Хумпельн обернулся. Из темной арки отделились три тени и неуклонно следовали в их сторону.

- Давайте перечислим правила – предложил Хумпельн остальным, поскольку время поджимало.

Актер затараторил первым.

- Мягкостью преодолевать жесткость. В покое выжидать движения противника; начинать вторым, завершать первым…

- Четырьмя лянами сдвигать тысячу цзиней – пробормотал будущий медик.

- Войдя в контакт, прилипать и контролировать... Черт, к ним еще один присоединился!

Четвертый ученик, счетовод, особой храбростью не отличался, но делал все обстоятельно и добросовестно, так что за него Хумпельн в целом был спокоен. А вот за купчика…

- Отлично. Встаем за меня. И держите равновесие!

Компания подошла. Виктору не один из них не был известен. Но, судя по спокойной наглости, это была не мелочь вроде огольцов и поездошников, а деловые, у которых и финки, и револьверы водились.

- Здесь, барин, не цирк тебе, чтобы мальцам своим фокусы показывать.

- А чем цирк плох? Там не только пудели прыгают, но и гладиаторы сражаются… Правда, клоуны чаще. Вы из какой категории?

Главарь смачно сплюнул под ноги Виктору и кивнул на купчика.

- Пусть этот шубу сымает…

- Зима, господа, не слишком ли?

Ведя обмен любезностями, Хумпельн не выпускал из поля зрения никого из банды, а вот о новичке не подумал. Купчик в истерическом припадке правды схватил главаря за ворот тулупа.

- Шубу захотел? Хрен тебе, а не… Черт!

Сверкнуло лезвие финки. Наследник капитала взвыл и рухнул на колени, прижимая к себе порезанную руку.

- Сымай шубу, гнида, или потроха выпущу!

Тут и состоялся тот самый эпический бой, результатом которого стала потеря перспективного ученика. И главное – откуда эти бандиты вылезли? Вопрос к Мари, но явно вопрос не сегодняшний…

Через десять минут умеренно быстрого шага Хумпельн подошел к своему дому. Квартиру он снимал в знаменитом тучерезе Нирнзее, что в Большом Гнездниковом, на верхнем, девятом этаже, неподалеку от аттика с лебедями. Дом имел дурную славу. Все началось с сына домовладельца. Карл Нирнзее обожал отдыхать на крыше, провожая закат с самой высокой точки района. И как-то июльским вечером с Нирнзее-младшим сделалось что-то вроде припадка. Карл вроде бы жаловался официанту на проявившихся людей, общающихся с ним не раскрывая рта. Пока администрация вполголоса решала, стоит ли нести за столик еще бутылку шотландского односолодового или повременить, парень просто шагнул с крыши. В последующие годы несколько жильцов так же утверждали, что слышали голоса и видели подозрительные тени. Но Виктору эти сказки делали неплохую рекламу. Если преподаешь восточное боевое искусство, налет таинственности и мистики повышает стоимость урока.

А сегодня у подъезда стояла карета Скорой. Навстречу Виктору двое полицейских вели какого-то господина. Пальто на задержанном было наброшено поверх окровавленной рубашки. Немногочисленные зеваки охали сочувственно.

убашка

- Вечер добрый…

Швейцар Потапов мрачно поклонился Хумпельну.

- И что сегодня стряслось?

- В ресторане погром учинили. Опять, что ли началось, прости Господи…

Потапов перекрестился, причем на Хумпельна. Неудивительно, что он относит его к нечисти. Креста Виктор не носил, до холодов ходил босиком, да к тому же держал мохнатое чудовище. Ох ты ж, еще с Риней гулять…

Хумпельн открыл ключом дверь квартиры и тихо свистнул.

На фоне смутно синеющего окна поднялась лохматая гривастая голова. Виктор включил свет. Ринчин неспешно сползла с дивана, где лежать ей было категорически запрещено. И все же в миллионный раз она решила испытать терпение хозяина. Однако сейчас Хумпельну было не до воспитания. Бровь следовало промыть спиртом, да и переодеться, дабы не пугать немногочисленных прохожих запахами пива и крови.

За три года жизни в Москве Виктор с Ринчин выработали дипломатический кодекс. Ринчин шла на поводке до Тверского бульвара, изображая послушание. Но на бульваре Виктор обязан отпустить ее и дать возможность беспрепятственно изучить флору и фауну. Вот и сейчас Хумпельн отстегнул карабин. Порыв ветра поднял гриву Ринчин. Она потрусила вперед, более не обращая на Виктора никакого внимания.

Неподалеку от дверей бильярдной Саврасенкова стоял человек и явно смотрел в их сторону. Заметив взгляд Виктора, человек словно опомнился и пошел было мимо, готовясь вроде бы свернуть в переулок. Однако вместо этого, открыв дверцу припаркованного на углу Рено, незнакомец залез внутрь, а через минуту вылез обратно. При этом карман его пальто чуть оттопырился и обвис от тяжести, соответствующей размерам среднего револьвера.

Это уже становилось интересным.

Незнакомец сделал было шаг в сторону бульвара, но вновь вернулся к машине и подергал дверь, чтобы проверить, заперт ли замок. И только после этого быстро пересек улицу.

Решетка бульвара была невысока. Но незнакомец переступать через нее не стал, а побрел к калитке-проему. Войдя на бульвар через легитимный вход, торжественно вступил на основную дорожку и пошел обратно. Виктор уже не сомневался, что незнакомец движется по его душу. Потенциальный ученик? Конкурент? На всякий случай Хумпельн отступил с дорожки в снег и повернулся чуть боком, чтобы держать в поле зрения и окрестности.

- Можно попросить вас взять собаку на поводок? Тибетские мастифы, насколько мне известно, дружелюбием не отличаются.

- Риня к людям равнодушна. И на вашем месте я бы больше опасался людей.

- Если вы о себе господин Хумпельн, то вы не представляете для меня серьезной угрозы.

Левой рукой незнакомец чуть приподнял кепку в знак приветствия.

- Освальд Рейнер, журналист Дейли Телеграф.

- Неплохо говорите по-русски – признал Виктор.

- Я обожаю вашу культуру, и много общаюсь с вашими соотечественниками. Младший Юсупов один из моих близких друзей…

Голос незнакомца звучал дружелюбно, но правая рука по-прежнему находилась рядом с оттопыренным карманом. А водянистые глаза смотрели одновременно пренебрежительно и тревожно, словно рыбы, заблудившиеся в слишком просторном аквариуме.

Хумпельн усмехнулся.

- Хотите взять интервью?

- Скорее, предложить работу, связанную с вашей прошлой деятельностью.

- Это какой же?

Рейнер пожал плечами, словно извиняясь за неловкость ситуации.

- вы не выполнили миссию, за которую получили деньги. Просто сбежали.

- И британское правительство вспомнило спустя десять лет?

- Одиннадцать. Но как говорят русские, хороша ложка к обеду… И кстати, урядник Шарапов выжил, и вполне может вас опознать.

- ДорогА – поправил Хумпельн. – Обед тот давно простыл и выброшен за ненадобностью. И вряд ли меня узнает.

- А собаку?

Глаза англичанина сверкнули торжествующе.

- Вывезти тибетского мастифа, да еще суку, за пределы страны - смелость, граничащая с безумием. А конкретно эта была подарена в качестве дипломатического жеста. И вы ее украли!

Хумпельн пожал плечами, не оспаривая.

- Совет на будущее: хотите залечь на дно, не оставляйте столь крупной улики.

Англичанин, судя по всему, был сам доволен собственной остротой.

- Жду завтра в десять, на Чистопрудном…

Тем же кругом, через калитку, англичанин пошел к своему Рено.

Хумпельн обернулся в поисках собаки, которая как-то подозрительно затихла. Но Риня стояла прямо за спиной, и в ее янтарных глазах ясно читалось презрение.

На Чистопрудном было шумно и многолюдно. Сегодня намечался матч по хоккею с мячом и посмотреть, как сражается «Британский клуб спорта» против команды СКС, пришли десятки болельщиков.Освальд ждал на деревянной трибуне, до самого носа закутанный в шарф. Виктор протиснулся сквозь компанию пьяненьких с утра студентов и сел рядом.

- Любите бенди?

- Не особенно.

Англичанин поджег сигарету, втянул дым и закашлялся.

- Третий день горло саднит. В гостинице топят, что не продохнуть, но при этом половина окон нараспашку… Вы часто болеете?

- Уже забыл когда.

- Это дыхание так влияет или особая осанка? При занятиях тайцзи позвоночник запоминает определенную форму, и внутренние органы изнашиваются меньше. Да? Я правильно усвоил теорию?

- Для начала я бы советовал не курить по утрам – съязвил Виктор.

Обе команды выехали на лед. Зрители повскакали с мест и взвыли, предвкушая зрелище. А Освальд подтолкнул Хумпельна локтем, чуть кивнув на противоположную сторону бульвара. Со стороны Покровки показалась бричка с поднятым верхом.

Рейнер перешел на английский.

- На облучке и сзади два агента. И еще, думаю, пешком следуют...

Бричка приближалась. Действительно, если приглядеться, можно было увидеть, что сзади и рядом с кучером сидят люди.

- Какая-то важная особа?

Освальд сморщился брезгливо.

- Важная, потому что умеет держать нос по ветру. И к тому же с редкой интуицией. Поэтому мне и рекомендовали вас…

Хумпельн невольно усмехнулся.

- В каком качестве?

Освальд снова закашлялся и раздраженно затушил папиросу прямо об трибуну.

Тем временем бричка встала у церкви Николая Святителя. Один из сопровождающих открыл дверцу. Человек в черном суконном пальто порывисто перекрестился и зашел внутрь храма. Хумпельн сглотнул подступивший к горлу ком. Не надо было быть ясновидящим, чтобы узнать, кого ему предлагают убить.

- Понимаю ваши опасения – шептал Освальд в спину. – Но в данном случае вы творите благо для себя и своей страны...

Виктор обернулся и посмотрел на англичанина насмешливо.

-Слышали легенду о старом мастере тайцзи? Молодой и амбициозный конкурент долгое время вызывал его на бой. Но мастер всегда находил уловки, чтобы отказаться. И все-таки настал момент, когда это окончательно стало неудобным. И старик назначил молодому встречу в чайной. Молодой конкурент счел это приглашение первым признаком отступления, явился во всей красе. Мастер сидел в углу, с нетронутой чашкой чая, и внимательно изучал трещину на столе. Молодой боец начал предлагать варианты встречи для боя. Мастер молчал. Потом поднял глаза на наглого юношу и снова опустил их. Выпил чай, поднялся и молча ушел. Молодой не успел насладиться победой. Через полчаса его сердце остановилось. Вы такого от меня ждете?

- Не говорите глупостей, - буркнул Освальд. - Ваша задача – составить план с учетом м-м… особенностей клиента. Я готов привлечь ресурсы. Если справитесь, у вас будет достаточно средств, чтобы начать новую жизнь. Сможете медитировать целыми днями, или опиум курить, или как сейчас, успешно совмещать...

Кожаный мяч залетел в ворота англичан. Толпа засвистела и замахала шапками. Освальд стащил свое кепи и помахал, дабы не выбиваться из общей картины. А Виктор еще раз покосился на бричку.

- Сколько вы готовы предложить?

- Двадцать тысяч фунтов. Достаточно для новой жизни.

После паузы Хумпельн кивнул.

- Я сообщу, как только план появится.

Днем Печатников переулок выглядел немногим импозантней ночи, но именно здесь располагались лучшие бордели Москвы. Знаменитая «Рудневка», салон Эмилии, отличавшийся «пикантным» обслуживанием и куда менее известный, но не менее дорогой «Харбин». Два красных фонаря у подъезда были единственной рекламой, но хватало и ее, чтобы заведение процветало. Московских прожигателей жизни привлекала прекрасно обставленная «восточная» гостиная, где гостей ждали редкие сорта пуэра, гашиш, и изысканные музыкально-эротические прелюдии. Располагался бордель на втором этаже, с виду в обычной квартире. А на пороге стоял тот самый здоровяк Митяй, с которым Виктор бился возле пивной. На этот раз широкое лицо Митяя расплылось в почтительной улыбке.

- Добро пожаловать, господин барон...

Вообще-то отец Хумпельна был обычным чиновником КВЖД, но Виктор давно заметил, что титулы, пусть даже самые скромные, открывают сердца людей не хуже отмычек. А потому никогда не отрицал свою принадлежность к баронскому роду.

Митяй торопливо принимал пальто и всячески суетился.

- Мадам выйдет сейчас, подарки ищет для вашей Риночки…

Хумпельн усмехнулся. Чует кошка, чье мясо съела.

- ВиктОр!

В Москве она назвалась Мари Треу. Но Хумпельн прекрасно помнил Марью Треухову, которую подобрал в Иркутске. Дочь кореянки и потомка беглых казаков мечтала о хорошей жизни, но пальцем о палец не была готова для этого ударить. Мари умела поддержать разговор, веером обмахивалась с достоинством китайской императрицы, при случае могла перепить десятипудового мужика, да и в плане ругательств дать фору любому. Но главным ее проявлением была лень, после трубки с гашишем становящаяся почти эпичной.

В Москве Мари из кожи вон не лезла. Просто висла на Викторе, жалостью, сексом и лестью решая свои проблемы. Благодаря вмешательству Хумпельна нашлась квартира в Печатниковом, утрясся вопрос с полицией и прочим начальством; Виктор учил девиц основам акупунктуры и простейшим приемам массажа и даже в вопросах выбора музыкальных пластинок Мари полагалась на него.Но Хумпельн зла не держал. По сути, кроме Ринчин, Мари была единственным его близким человеком.

- Сильно тебя эти уроды приложили? Дай посмотрю!

Мари суетилась вокруг Хумпельна, прекрасно зная, что это была ее промашка. Хумпельн давал ей достаточно средств, чтобы обеспечить свои «показательные уроки» без сучка и задоринки, то есть без залетных хулиганов.

- Не знаю, откуда они взялись, милый, Дмитрий слишком поздно их увидел… Но ты, по его словам, проявил себя блестяще. Как всегда…

А вот для Риночки, только вчера доставили…

Мари сунула в руки Хумпельну бумажный пакет с китайскими финиками унаби. Виктор пакет взял, но отстранился от Мари, препятствуя осмотру ссадины.

- Мне нужна услуга.

- Ради Бога, дорогой. Все, что захочешь…

Хумпельн аккуратно сложил пакет, убрал в карман и покосился на Митяя. Поняв намек, здоровяк растворился где-то в глубинах квартиры. Хумпельн прикрыл за ним дверь и сказал небрежно.

- Надо выяснить, зачем в Москве появился Распутин…

2

С утра «Харбин» казался темным и нежилым. Девушки еще не отоспались от бурной ночи. Лишь из одной комнаты доносилось отчетливое оханье. Туда и вел Виктора Митяй, примчавшийся ни свет ни заря.

- Там клиенты?

- Не. Хозяйка новенькую метит…

В спальне ничком лежала на полу пышнозадая блондинка. На ее пятках сидела Мари и сосредоточенно работала иглой. Все девушки Харбина получали татуировку, своеобразный знак качества, который повышал стоимость девицы, но и делал рабыней Мари до кона своей карьеры.

- Нету мочи терпеть! – стонала блондинка

- А ты терпи, – равнодушно парировала Мари, втыкая иглу в уже намеченный рисунок. Блондинке предназначался иероглиф «Страсть».

- Есть новости?

Мари резко выдохнула, воздухом отбрасывая прядь со лба.

- Знакомый официант рассказал. Твой клиент был накануне в Яре. Брал отдельный кабинет. Не пил, но цыган позвал. И им обмолвился, что приехал посмотреть пророка…

- Что за пророк?

Мари пожала плечами.

- А можно пригласить твоих барышень? Задам пару вопросов.

- Дмитрий, скажи девушкам, пусть идут в гостиную…

Гостиная в «Харбине» была оформлена в стиле зажиточного китайского дома, с обилием красного цвета, золота и мягких подушек. Самое забавное, что сама Мари никогда такого убранства не видела, и ориентировалась по рассказам Хумпельна и своим представлениям о роскоши. Вечерами здесь было атмосферно, но сейчас серый дневной свет безжалостно выхватывал пустые бутылки, следы на полу и грязную посуду. К тому же забыли закрыть клетку с попугаем, и тот вертел головой, истошно вереща.

- Мари дурра! Мари дурра!

Одна из девушек, поклонившись Виктору, внесла чайник с пуэром. За ней, зевая, следовали остальные. Кто в чепчиках и дорогих пеньюарах, а кто и в китайском халате.

- Утро доброе, господин барон…

- К чаю чего-нибудь желаете?

- Как у Ринюшки дела?

Виктор широким жестом указал на диваны.

- Садитесь, красавицы. Нужна ваша помощь. Что в Москве слышно о чудесах? Юродивые? Ясновидцы? Медиумы?

Девицы переглядывались недоуменно.

- Да вроде все, как обычно.

- Не слыхали…

- Хорошо, а что насчет христов?

Мари с новообращенной блондинкой вошли в гостиную.

- Что ты девушкам голову морочишь, Виктор? К нам такие не ходят, у них свальный грех, им и дома хватает…

Хумпельн прищурился иронически.

- Уж кто-кто, а ты, дорогая, должна знать, как делается реклама. Церковь конкуренции не терпит, и приписывает всем прочим ищущим Бога все грехи подряд, вплоть до поедания младенцев. А христы, между прочим, вина не пьют, мяса не едят, в реинкарнацию верят, как буддисты, а потому в буквальном смысле слова мухи не обидят.

- А церкву они посещают? – пискнула робко одна из девиц.

- Разумеется. Все службы, и молятся рьяней многих. Соблюдают конспирацию. Но все же есть признаки, по которым можно христа вычислить. Носят они преимущественно белое. Мужчины волосы маслом мажут и отращивают. Женщины, напротив, иногда подстригают…

Одна девушка покосилась на хозяйку, и Хумпельн перехватил этот взгляд.

- Говори, милая, не стесняйся.

- Мясник со Сретенки к нам ходит. Жаловался недавно, что напротив лавку открыл мужик уж больно вредный. Дерьмом ему дверь намазал, вроде как негоже на Филиппов мясом торговать. Мясник донести боится, говорит, сожгут лавку сектанты и дело с концом.

- Почему решил, что сектант?

- Не пьет, ни курит, смотрит свысока.

- Ладно, где-магазин-то?

- Там же, на Сретенке…

…

Крохотный магазинчик и вправду располагался прямо напротив мясной лавки. На подслеповатой витрине аккуратной пирамидой выложены банки меда, с полотка свисают ожерелья баранок и сушеных грибов. Виктор толкнул дверь, и ядреный аромат солений ударил в ноздри так, что аж во рту стало кисло. Кругом бочки, банки и ведра, в которых плавали всевозможные соления – от острых перцев до моченого арбуза, в полутьме смахивающего на чью-то голову. На прилавке красовались варенья, живописной горкой ссыпаны грецкие орехи.Хозяин щелкал на счетах. За пятьдесят, но жилистый и худой, как подсохший дубок. Правда, дубок кривоватый. Левое плечо заметно ниже правого, грудная клетка перекошена, и голова на длинной шее клонится в бок, как у драчливого журавля. Волосы с заметной проседью забраны в хвост. Но это еще не доказательство…Хумпельн задумчиво повертел в руках бутылку с янтарно поблескивающими внутри шляпками маслят.

- Почем?

- Полтинник. Высший сорт, из Мещеры везем.

- Спасибо, еще посмотрю…

Хозяин опять защелкал счетами, явно не собираясь обхаживать клиента. Отступив на всякий случай за бочку с постным маслом, Виктор вытащил из кармана бумажный фунтик, встряхнул и выпустил на пол стайку рыжих отборных тараканов.

- Да у вас, никак, живность по полу?

Хумпельн показательно занес ногу над тараканом. Но хозяин, на удивление быстро подскочив, довольно сильно толкнул его в сторону.

- Прошка!!!!

На крик вылетел парень лет шестнадцати, безусый и также с вьющимися по плечам волосами.

- Что, дядя Фрол?

- Дрыхнешь, ирод? Собирай!!!

Помощник упал на колени и принялся ловить тараканов. Хозяин помогал. Хумпельн смотрел внимательно. Ни один, ни другой не сделали попытки придавить насекомое. Пытались поймать руками, и конечно, упустили. Дядя Фрол с досадой пнул ближайший мешок.

- Не иначе как Мишка, подлец, мстит… Думает, я ему дверь измазал. Как будто не видит, что на улицах творится…

Хумпельн взял банку маслят и поставил на прилавок.

- Ежели с запиской, доставите?

- Пишите. Прошка отнесет. Только адрес скажете, он неграмотный.

Хумпельн, кивнув, принялся писать на протянутом клочке бумаги.

- Я в Москве не так давно. А что, действительно рабочие шалят?

- А то. Ладно бы только немчуру или евреев шерстили, так всех под одну гребенку…

Виктор вздохнул сочувственно.

- И куда все катится… Я человек современный, в Бога верую умеренно, но недавно сон видал, аж до дрожи, едва проснулся. Церкви стоят в красном пламене, словно в печи. Неужели конец времен грядет?

- Кто ж вам скажет, что дальше будет? – буркнул хозяин.

- Тот, кто будущее видит. Пророк…

Глаза дяди Фрола скользнули по фигуре Виктора и вновь вернулись к счетам. А Виктор продолжал.

- Я и к батюшке ходил, т в Лавру ездил, да бесполезно. Нет больше у церкви святых, еще в средние века последних вытравили. Люди с даром и сейчас рождаются, только знают о ни немногие. Я б средств не пожалел за разговор с мудрым человеком…

Но Дядя Фрол лишь дернул плечом, явно не желая продолжать разговор.

- Пятьдесят копеек с вас. И Прошке пятачок, за доставку…

…

В кафе «Дрезден» Виктор оказался единственным посетителем. А посему выбрал лучший столик с видом на Мясницкую. И почти сразу явился Освальд. Нос англичанина заметно покраснел, водянистые глаза обтянула красная каемка. Болеет, бедняга.

- Что за грибы вы прислали?

- Отличные грибы, маслята, попробуйте.

- Они могут быть ядовитые.

- Вы же любите русскую культуру. Грибы ее неотъемлемая часть.

Освальд поморщился.

- Здесь тоже грибы подают?

- Здесь хозяин немец. Так что основном бифштексы, и отличные. Много лука, никогда не пережаривают.

- На Лубянке опять толпа собралась, - буркнул Освальд, брезгливо отодвигая салфетки.

- Так вы не будете обедать?

- Я этого не говорил.

Освальд долго изучал меню, то и дело возвращаясь к началу. Виктор поманил пальцем официанта.

- Давайте бифштекс и пиво.

- Два раза – добавил англичанин. - И салфетки смените. Ими что, уже пользовались? Нет, эту оставьте… Что это за пятно?

- Судя по всему, ваш клиент прибыл в Москву для общения с неким пророком, - начал Виктор негромко, когда официант отошел.

- Полагаю, речь идет о общине христов. Я вышел на возможного христа, это местный лавочник. Надеюсь, в ближайшее время удастся наладить попасть на радение и выяснить точно по поводу…

Освальд ожесточенно тер салфеткой стол.

- Это пока вилами по воде. Нет никаких подтверждений. Распутин целыми днями сидит у купчихи Стрельниковой. Кроме выезда в церковь и в Яр, нигде замечен не был. Кто вам вообще такую информацию передал?

- Вы, как журналист, тоже свои источники не сдаете – холодно улыбнулся Виктор. – Кстати, покупки, распоряжения из дома Распутиным не отслеживали?

Освальд пожал плечами.

- Посылал к Филиппову. Сделал заказ на сахарные сайки, калачей дюжина и… пряник, кажется.

- Известно про форму пряника?

- Форму?

- Хлысты обожают сладкое, поскольку ни мяса, ни спиртного не употребляют.

Англичан полез в блокнот.

- Так… два пряника трехфунтовых с сахарной глазурью. В форме рыбы. И корабля.

- Община хлыстов называется кораблем. Вам все еще недостаточно доказательств? На какой день сделан заказ?

- На десятое декабря.

Водянистые глаза Освальда впервые уставились на Виктора с долей уважения.

- Возможно, ваша версия и правда имеет место…

Затылок пощекотал порыв ветра. Увесистый булыжник приземлился в соседнюю тарелку, расколов ее пополам. Официант, только поставивший поднос с едой на барную стойку, без колебаний бросился на пол, лег ничком и закрыл голову руками.

Только сейчас неразборчивый гул улицы стал понятен. Не гул – крик.

- Хлеба!!!

Освальд вскочил, переворачивая стул, и заступил за кадку с пальмой.

Хумпельн осторожно выглянул из-за шторы. По Мясницкой двигалась толпа. В руках самодельные транспаранты, лица отрешенные, как перед боем. Матери несли детей, прикрываясь ими, как щитами. Мужчины в праздничной одежде, похоже, трезвы. И опасны, как стадо носорогов.

- А я ведь вас предупреждал – простонал Освальд. – Нас с вами, как иностранцев, сейчас на первом столбу…

Виктор ненавидел толпу. В 1900м, Харбине, на его глазах озверевшие китайцы забили камнями двух сотрудников КВЖД, крепких здоровых мужчин. А сам Виктор, испуганный подросток, спрятавшись за угол дома, наблюдал бессильно, даже глаза закрыть не мог от парализующего липкого страха. И с тех пор он усвоил, что со страхом бесполезно договариваться. Нужно просто идти дальше. Резко отодвинул стул, Виктор направился к выходу из кафе.

- Вы куда? Спятили?!

Но Хумпельн уже вышел за порог, навстречу темной реке протестующих.

- Господа, может прекратите бесчинства?

Толпа мгновенно образовала вокруг Виктора кольцо. На переднем крае столпились женщины. Но не стоило недооценивать этих отнюдь не хрупких созданий. В каком-то европейском музее Виктор видел статуэтки древних богинь, с широкими, плоскими, блинообразными лицами, тяжелым задом и наглой уверенностью на лице, заметной даже в примитивном исполнении древнего скульптора. И сейчас перед ним стояли эти ожившие богини палеолита. Их крепкие руки, закаленные тяжелой фабричной работой, явно способны были причинить неприятности. И все-таки Виктору стало смешно от перспективы сражаться с бабами.

- Прошу прощения, медамез. Так чем вам данная ресторация насолила? Здесь отлично кормят.

- Таких, как ты! А у нас жрать нечего!

- Сам, небось, немчура? А ну паспорт покажи!

- Да, я немец по происхождению – спокойно ответил Виктор. – Но бОльшую часть провел на Востоке. Так что если и шпион, то скорее китайский или монгольский…

- Немчура! Да будь ты проклят!

Одна из женщин толкнула Виктора в плечо. Тот отклонился и удар пришелся вскользь. Как раз чтобы потешить бабское самолюбие, но не причинить вреда. Тут же вторая сделала попытку ткнуть Виктора палкой с прикрепленной надписью: «Работы!»

Внутренний голос призывал Виктора оставаться спокойным, но тело среагировало быстрее. И когда баба вновь попыталась тыкнуть транспарантом, Хумпельн перехватил палку и резко дернул по дуге. Тетка пролетела, сшибая остальных, и плюхнулась в грязный уличный снег, накрытая собственной юбкой.На секунду товарки взвывшей от обиды бабенки расширили глаза. А потом всей гурьбой кинулись на Хумпельна. И это уже было не смешно. Озверевшие тетки дубасили, щипали, толкались и кусались; Виктор отшвыривал одну за другой, словно взбесившихся обезьян, пока в глазах не сверкнуло от удара по макушке, и все не погрузилось в темноту…

- Остановитесь! Опомнитесь!

Виктор с трудом поднял голову. Коренастый юноша моложе него, в черной шинели и фуражке технического училища и одна из баб стояли, упершись крепко в снег, словно в соревновании по перетягивании каната, с двух сторон сжимая «орудие пролетариата» - замотанный в платок булыжник. Второй удар этого самодельного кистеня, несомненно, стал бы для Виктора роковым, не перехвати парень край платка. Сквозь толпу протискивались несколько молодых парней, также в черных шинелях с золотыми пуговицами. Они оттирали основную массу назад. И почти одновременно баба, не в силах сопротивляться студенту-технарю, выпустила-таки свой угол

- Жиды, кровопивцы с…ные…

- Убийство ничего вам не даст, кроме каторги. Хотите детей своих сиротами оставить?

- А ну пошел, студентик! У нас мужья кровь проливают, на войне гибнут…

Юноша вместо ответа задрал рукав шинели. В тусклом свете дня блеснул протез, заменяющий руку до локтя. Толпа чуть притихла, кое-кто начал креститься.

- Я был на войне, и знаю цену бессмысленным жертвам, - холодно продолжил студент. - Хотите победить, действуйте слаженно! Не будьте стадом, которое легко повернуть в сторону, нужную мяснику.

- Он небось, из охранки! Полицаям служит! – крикнули из второго ряда. Но возглас не поддержали. Спокойный вид и внутренняя уверенность парня заставили толпу притихнуть. Виктор за это время успел подняться на ноги и даже ощупать голову. А стальной протез уже указывал на него, словно на распятую лягушку в кабинете естествознания.

- Разве это ваш враг? Обычный городской пижон. Не он вашу жизнь испортил, и не лавочники. Хотите воевать, воюйте с полицией, армией. Вооружайтесь, обретайте умения, в том числе и юридические…

Раздался свист городового.

- Конные едут с Лубянки! – крикнул кто-то сзади. Толпа отхлынула назад, и разлетелась разбегающимися по переулкам людьми.

А Виктора схватили за плечо и почти силой втянули назад, в ресторан. Спасителем оказался официант.

- Садитесь, я льду принесу…

Приложив к здоровенной шишке лед, Хумпельн выслушивал ворчание напуганного Освальда.

- У вас что, суицидальные мотивы? Зачем вы туда полезли?

- А вы вообще за кадкой пряталась – вяло огрызнулся Хумпельн.

- Мне можно. У меня – миссия. Но вообще вы, пожалуй, правы. За лавочником стоит проследить…

…

Ждать пришлось долго; лишь после девяти вечера Прошка вывел под уздцы бойкого вороного жеребчика. Сани у дяди Фрола оказались затейливые, с крытым кузовом, напоминающим цыганский шарабан. Хозяин сам сел на облучок и покатил в сторону Мещанской. «Рено», в котором уже несколько часов мерзли Хумпельн с Освальдом, двинулся следом, соблюдая почтительную дистанцию.

Освальд сопел покрасневшим носом.

- Надеюсь, ваша версия поможет вычислить ублюдка...

- У вас что-то личное к Распутину, кроме насморка?

Освальд покосился на Виктора и процедил снисходительно.

- Не к Распутину лично, а к образу мышления таких, как он и таких, кто ему верит. Магическая картина мира возвращает человечество к неандертальцам. Вот сегодняшняя толпа. Ей можно управлять только страхом, темной силой. Если бы не тот однорукий паренек…

Неприкрытое ехидство англичанина в прошлые годы обошлось бы ему, как минимум, в пару болезненных синяков. Но сейчас были проблемы поважней. Виктор прекрасно понимал, что после смерти Распутина его жизнь уже не будет прежней. И неважно, где - во Владивостоке, Токио или любом европейском городе, ему придется до конца своих дней держать ухо востро. Ринчин, судя по всему, останется у Мари, значит, опять все заново и одному… Голова заныла. Хумпельн усилием воли сосредоточился на нижнем дантянь, нагнетая покой. Через несколько минут ладони стали теплыми, а мысли тягучими и равнодушными. В конце концов, что есть жизнь как не череда бесконечных обрывов и начал?

Выехали на Сергиево-Посадский тракт. Дорога, со всех сторон зажатая темным ельником, становилась все менее укатанной. Неожиданно упряжка Фрола свернула по крутой дуге. В просвете деревьев мелькнуло заснеженное озера. А за ним, вдалеке, огни какой-то деревни. Рено, пытаясь повторить маневр саней, засбоил колесами в снежной каше. Освальд несколько раз взревел мотором, переключая скорости. Безуспешно.

- Не понимаю… Я соблюдал скоростной режим…

- Что ж тут непонятного? Вы же преследуете мага, вот вам и магическое проклятие…

- Издеваетесь?

Но по дрогнувшему голосу англичанина Хумпельн понял, что попал в цель. Виктор кивнул на торчащую у дороги фанеру. На ней крупно было выведено «НОВЫЕ МЫТИЩИ».Виктор открыл дверцу.

- Пошел я в Новые Мытищи. Очевидно, община там.

- А мне что делать? Погодите…

- Лопата есть? Рекомендую заняться откапыванием задних колес…

В последние дни стояла оттепель. Полозья саней оставляли заметные свежие канавки, по которым Виктор, словно мальчик-с-пальчик по следам из хлебных крошек, успешно дошел до деревенской улицы и уперся в глухой забор. Подойдя к калитке, Хумпельн как бы невзначай подергал за дверцу. Заперто, но никакого лая в ответ. Еще одно косвенное подтверждение, что он пришел куда надо. Христы животных старались без надобности не мучать, и собак на привязях не держали, надеясь на Божью милость. Значит, можно спокойно лезть через забор…

Двор оказался добротным, но внимание Хумпельна привлек необычайно просторный амбар, размером больше дома. Окна завесили пуховыми одеялами, очевидно и из соображений звукоизоляции. Сквозь щели виднелся паркет, начищенный не хуже, чем в богатых купеческих домах. Виктор приник к окошку и вгляделся. Комната была полна. Мужчины и женщины все в белом, у женщин волосы закрыты платками. Теперь доносились и звуки. Христы пели нечто заунывное. Затем голоса смолкли. В комнату вошел мальчик лет десяти. В руках гитара. Это что-то новенькое… Хумпельн замер. Звуки доносились хоть и глухо, словно из глубины, но все же разобрать суть было можно. Мальчик начал с медлительной, раскачивающейся последовательности аккордов, но с каждым повторением прибавлял темп. Следуя за мелодией, как крысы за дудочником, слушавшие его люди вначале стали раскачиваться, а потом кружить, все быстрей и быстрей. Белые рубахи распустились, словно паруса, руки махали мельницами. Начиналась активная часть радения.

Виктор всегда снисходительно относился к любым ересям, поскольку сам по сути проповедовал одну из них, но в одном аспекте был непреклонен. С детства обожая музыку, он не любил делить это удовольствие с кем-либо. Лучшим и единственным контактом для Виктора оставалась позиция тет а тет с исполнителем, пусть даже не пластинке, чем общее переживание в концертном зале. При выборе между Дионисом и Аполлоном, без сомнения, он предпочитал последнего. Христы же явно были последователями диониссийцев, сваливая все общие эмоции и переживания в одну кучу. Хотя каждый кружился отдельно, словно одно из множества веретен, каждый участник действа наматывал свою нить, укладывая в общее полотно. Крики и вздохи быстро синхронизовались, словно за стеной бился и стонал единый организм. Все быстрее и быстрей.

Какая-то женщина уже стянула платок и кружилась рядом с окном, выкрикиывая дикие слоги.

- ма- ра- ра- ма-ра…

Виктор ощутил почти физическое неприятие этой жаркой, свальной силы. Даже на улице, в морозную ночь, подступила духота. А люди внутри падали на пол, кричали и стонали. И от этого еще более спокойным казался маленький пророк в белой рубашке, прижавшийся к своей гитаре, словно потерпевший кораблекрушение моряк к самодельному плоту. Виктор уже занес было ногу, отступая, когда скрипнула дверь амбара; на крыльце послышались голоса.

- Сам повезешь гостя, Фрол, у тебя сани ладные…

- Как скажете, отец…

Хумпельн замер, прислушиваясь. Если под гостем подразумевался Распутин, это реальная возможность застать старца врасплох.

А значит, впереди новая жизнь.

Что ж, он уже почти к ней готов.

…

Засаду решили делать у того же озера, на повороте. «Рено» загнали в лес. Озябший Освальд ожесточенно растирал руки.

- Половина десятого, и где они?

- Радение ближе к полуночи начинают. Да не волнуйтесь, появятся…

- Это ваше магическое ощущение или все-таки логика?

Хумпельн пожав плечами.

- Чем вы лечите горло?

- Если нужно выпить, так и скажите – проворчал англичанин. – Односолодовый виски устроит?

- Здесь?

Хумпельн открыл предназначенный для хранения пассажиром дополнительных вещей ящичек.

- Не трогайте!

Но Виктор уже дернул дверцу, и прямо ему в руки выпала иконка Николая Чудотворца.

- Освальд, да вы, оказывается, верующий? Вот уж не подумал бы!

- Купил на всякий случай – буркнул англичанин. – Этот святой, как мне сказали, лучше всего борется с нечистой силой.

- Так вы все-таки боитесь магии?

- Не говорите ерунды!

И в этот момент на тракте со стороны Москвы показались сани с крытым пологом.

- Главное, не спешить. Вначале мы должны убедиться…

Сани направились к озеру. Жеребчик шел бойкой рысью, предчувствуя теплое стойло и еду. Вот уже видна и барашковая шапка лавочника Фрола. За десяток метров до того, как сани поравнялись с ним, Хумпельн пошел навстречу, одновременно мысленно собрав имеющуюся энергию в нижний дантянь. Метод этот назывался «железной рубашкой», и подразумевал укрепление тела во всех смыслах. На животных техника действовала безотказно. Всхрапнув, жеребчик засбоил, тормозя. А Виктор быстро промахнув несколько шагов, ухватил животное за недоуздок.

- Эй! Не балуй! – сурово крикнул Фрол

И тут же изумленно уставился на Виктора.

- Вам что надо, барин?

- На гостя вашего хочу взглянуть.

Хумпельн кивнул на возок.

- А ну прочь с дороги!

Фрол махнул кнутом. Хумпельн отступил, но лишь для того, чтобы, поднырнув под шеей коня, заглянуть внутрь. Из полутьмы на него растерянно моргая, смотрел Прошка, подручный Фрола.

- Отмена! – закричал Виктор. – Его здесь нет!

И в этот момент раздался выстрел.

Фрол завалился набок, отпустив вожжи.

Освальд широкими шагами двигался к возку, продолжая стрелять.

- Стойте! Освальд!

Откинув полог, англичанин в немом изумлении уставился на мертвого Прошку.

- Но я его видел… Распутина…

- Черта вы видели лысого! Я же кричал отбой!

- Вы меня будете учить, как проводить операции?!

Освальд, явно в истерике, перезаряжал обойму. А Хумпельн почувствовал чей-то взгляд. На дороге стоял мальчик. В бараньей шапке и тулупчике, в руках котомка. Виктор узнал маленького пророка из общины. Освальд вновь вскинул пистолет, но Виктор несильно, но хлестко ударил англичанина по руке. Табельный «Веблей и Скотт» нырнул в сугроб. Мальчик же рванул обратно, к горящим вдалеке огням деревни.

- Держите вожжи! – рявкнул Хумпельн англичанину. И помчался следом.

Паренек бежал не хуже вспугнутого зайца, но Хумпельн знал, что в погоне победа почти всегда на стороне преследователя. Сделав рывок, он почти прыгнул и накрыл собой паренька, увлекая в сугроб. Беглец извивался и брыкался, но силы были неравны. Подняв его, как барашка, за ноги и руки и перекинув через шею, Хумпельн побрел обратно. Освальд, багровый от ярости и волнения, с трудом удерживал храпящего жеребца.

- Табельное оружие! А со свидетелем как будете решать вопрос?!

Одновременно паренек попытался укусить Хумпельна за ухо. Виктор отклонился, тряхнув головой.

- Мальчик нам нужен. Потом объясню….

3

Запихнув мальчишку в салон Рено, Хумпельн повернулся к Освальду.

- Это тот самый хлыстовский пророк. Не знаю, что он делал на дороге, но возможно, это как-то связано с тем, что Распутин не приехал.

Освальд истерически дернул поводья, заставив жеребца забить передними ногами.

- Поздравляю! Нам-то что теперь делать?! Первый, кто поедет и увидит трупы…

- Дайте…

Хумпельн перехватил вожжи и ослабил постромки саней. Лошадь послушно пошла за ним почти к краю обрыва, за которым начинался пруд. Потрепав жеребчика меж ушей, Виктор произнес ласково.

- Прости, дружок, на тебя вся надежда…

Бросив вожжи, он хлестнул ими коня по шее, да еще и заливисто свистнул. Жеребчик, и без того нервничающий, вскинулся и рванул, не разбирая дороги. Сани ощутимой тяжестью навалились сзади. От ужаса животное ускорило бег. Повозка вылетела почти на середину пруда, когда по льду, наконец, пошла первая трещина. Кусок размером с крупную телегу перевернулся, словно кусок зеркала. В образовавшуюся полынью рухнула задняя часть саней, увлекая и остальное. Жеребчик, храпя, цеплялся копытами за лед. Наконец, ослабленные постромки все-таки развязались; вырвавшись, конь домчал до противоположного берега и исчез в темноте.

А в черном провале тонули оглобли, испуская последнюю цепочку пузырей. Кроме следа от саней, о недавней трагедии ничего не напоминало. Хумпельн снял шапку.

- Прости, дядя Фрол…

Освальд подошел, сердито выбивал из дула снег. Подумав, тоже стянул кепи.

- Удачно попали, на глубокое место…

…

Около полуночи «Рено», наконец, остановился в Большом Гнездниковском. Мальчик, сидящий на заднем сиденье, за всю дорогу не издал ни звука.

- Как вы собираетесь его вести мимо консьержа? А если он заорет?

Хумпельн повернулся к пареньку.

- Сейчас мы вместе зайдем в подъезд, - спокойно и мягко объяснил он. - Будешь кричать, придется нажать на особую точку, и твоя душа ненадолго вылетит из тела. Не больно, но вряд ли тебе понравится. Ну что? По рукам?

Маленький пророк молчал, но губы беззвучно шевелились. Молится. Что ж, не худший вариант…

Губы мальчика шевелились и при швейцаре Потапове, и в лифте. Лишь когда дверь квартиры открылась и на пороге появилось зевающее гривастое чудовище, паренек на секунду перестал бормотать.

- Познакомься с Ринчин. По-тибетски ее имя означает сокровище. Будешь плохо себя вести, она тебя съест.

Риня подошла и шумно выдохнула прямо мальчику в лицо. Парень зажмурился, но не отступил. Собака вывалила язык и села. Подняв лапу, слегка провела по голени паренька, приветствуя. И сразу же завалилась на бок, предлагая почесть брюхо. Да уж, грозным стражем Ринчин сейчас не выглядела. Может, только за счет внешних данных угроза сойдет.

- Проходи...

Хумпельн подтолкнул паренька внутрь, а сам запер дверь изнутри и на всякий случай убрал ключ в карман.

Кухни в «доме холостяков» предусмотрено не было. Еду обычно заказывали из ресторана на крыше. Зато имелась ванная, электричество и телефон. В комнате поменьше Виктор жил сам, другую приспособил под тренировки. Поддерживая репутацию человека, живущего не материальными ценностями, обстановку Виктор предпочитал аскетичную, в тибетском стиле. Ковров, молитвенных колокольчиков и курительных палочек в изобилии, а вот диван на две комнаты имелся всего один, и тот постоянно оккупировала Ринчин. К счастью, были маты, на которых Хумпельн с учениками отрабатывали броски. Один из них Хумпельн бросил поверх ковра в гостиной.

- Спать будешь здесь.

Парень продолжал беззвучно шевелить губами. Самому Виктору, также не хотелось пускаться в объяснения. Убиты двоих невинных, и с какой стороны не посмотри, ситуация отвратительная. Виктор долго учился регулировать собственные эмоции, но тело все равно протестовало. Ныла спина, голова разрывалась от боли.

Согнав Ринчин, Виктор лег на диван и почти сразу провалился в сон – черный, как прорубь подмосковного пруда. Однако через пару часов головная боль вынудила подняться. Ринчин спала, свернувшись обиженным мохнатым холмиком. Мальчик стоял на коленях, что-то бормоча. Кажется, просит прощения. Он-то за что?

…

Утром Виктор прогулял Ринчин, отменил ближайшее занятие, сам немного постоял в большом дереве и повторил основные таолу. Мальчик с места так и не сдвинулся. Может, заснул? Нет, бормочет… Не выдержав, Виктор подошел к пареньку.

- Слушай, мы незнакомы, но я знаю, что ты из общины.

Мальчик не реагировал. Но Хумпельн решил все-таки донести свою мысль до конца.

- У нас обоих сложное положение. Я должен делать то, что не особо хочу. А ты видел то, что не должен был видеть. Короче говоря, тебе лучше бы уехать подальше. Не в эту общину, это опасно. Куда-то в другое место, временно. Есть куда податься?

Мальчик продолжил бормотание.

- Хорошо, поговорим позже…

В душе самого Виктора шла борьба. Понятно, что паренек считает его исчадьем ада. И так же ясно, что Освальд, как английский бульдог, не отступит, пока не разберется с нежелательным свидетелем. Но самым очевидным для Виктора было ощущение, что еще одна жертва, неважно, будет то маленький христ или Распутин, окончательно пробьет брешь в его и без того шатком душевном равновесии.

Значит, надо уезжать. Без гонорара, но хотя бы с относительно чистой совестью. В конце концов, время смутное, ученики не прибавляются, а цены в Москве растут. И сразу как-то отпустило голову и дышать стало легче. Повеселевший Виктор вытащил из комода мешочек крымских орехов и начал колоть прямо руками.

Риня подошла и гавкнула на дверцу комода. Орехи ее не интересовали. Но в комоде хранились финики унаби.

- Милая, ты умяла полторы миски костей, достаточно.

Риня смотрела жалобно. И на волне оптимизма Виктор сам не заметил, как скормил ей половину пакетика.

- Все, хватит! – рявкнул он, наконец, скорее останавливая себя. И вернулся в комнату, где продолжал молиться маленький христ.

- Орехи будешь?

Ноль реакции. Ладно, посмотрим, кто из нас упорней.

Пройдя мимо паренька, Виктор демонстративно поставил рядом с ним вазочку с орехами и снял со стены скрипку эрху.

Виктор больше любил слушать музыку, чем играть, и до конца выучил лишь одну мелодию под названием «Речная вода», и то благодаря запоминающему контрасту резких и плавных звуков. Мелодия стартовала со взрыва и сразу же уходила в тихое плавное бормотание. Словно рыба била хвостом по воде, а затем опускалась на глубину, где, невидимая для глаза, продолжала бороться с течением.

Проведя смычком по струне, Виктор ощутил привычную радость, которая охватывала его при ощущении вибрирующей струны. Если что-то в мире имеет значение, то лишь это нежное дрожание, заставляющее душу взлетать. Все больше увлекаясь, Виктор двигался к кульминации, где мелодия набирала темп, создавая иллюзию водоворота. Но скрипка взвизгнула. Еще пара нот, и снова визг. Виктор остановился, с досадой осматривая смычок.

- Почему она визжит? Так должно быть?

Все-таки маленький пророк не выдержал и вышел из своего молельного угла.

- Смычок давно не канифолили, вот и выдает...

Паренек снова напустил на себя угрюмый вид. Но было уже понятно, что лед начал таять.

- А как на ней играть?

- Палец надо сильно к струне прижимать и давить ритмично. Называется поперечное вибрато. Раз сообразишь, то потом несложно. Попробуешь?

Мальчик покачал головой.

- Мне нельзя.

Виктор пожал плечами, не настаивая. Принес баночку с канифолью и охотничьи спички.

- Поскольку у эрху струны металлические, обычно топят немного канифоли прямо на корпус. А потом вот так смычком растирают…

Парень смотрел, как завороженный. Похоже, музыка занимает его не меньше Бога. Виктор взял несколько нот, и на этот раз инструмент отозвался полнозвучным, бархатным голосом, как человек, избавившийся от сиплости.

- Говорят, в Китае все, кто обучаются эрху, как минимум год играют на улице, при любой погоде. Только можно познать душу народа, создавшего этот инструмент… Точно не хочешь попробовать?

Мальчик вздохнул.

- Не могу. Из меня Дух вышел. Я согрешил, и он ушел…

- Слушай, безусловно, не мне учить тебя святости, но… Почему ты решил, что прямо уж так напортачил? Твои братья и сестры примут тебя обратно, я уверен…

- Никуда я не пойду, пока снова с Богом не поговорю!

- Ну что ж…

Хумпельн свистнул собаку.

- Пойдем-ка Риня, прогуляемся…

…

Минут сорок они бродили по Тверскому. Не силой же мальчишку из Москвы тащить. А смерти он не боится, как все, кто не сталкивался с ней лицом к лицу. Надо искать какие-то аргументы, способы воздействия…

Памятуя о любви христов к сладкому, в ближайшей булочной Виктор накупил саек, калачей и булочек поаппетитней. Ринчин вертелась рядом, явно рассчитывая на свою долю, но в лифте как-то неожиданно притихла. А, выйдя на площадку девятого этажа, глухо залаяла. И это не предвещало ничего хорошего.

Лицо обжег порыв ледяного ветра. Окно распахнуто настежь. Виктор в два прыжка добежал и выглянул наружу.

Крохотная фигурка мальчика застряла на карнизе, как раз посреди аттика, под знаменитым панно с лебедями. Обеими ладонями маленький пророк держался за стену. Очевидно, пытался добраться до пожарной лестницы, но духу не хватило.

- Стой на месте и не дергайся!

Виктор перемахнул через оконную раму и оказался на узком карнизе. Ступня влезала лишь частично. Идиот малолетний… Но Виктор знал, что раздражение и злость помогают победить страх. Мысленно на все лады проклиная мальчишку, он вполне успешно продвигался вперед. Вот уже и панно. И вправду, парень даже плакать боится, застыл от ужаса, как тот вороной жеребчик перед прорубью…

- Видишь, я покрупней тебя буду, но места и мне на этом карнизе достаточно, - успокаивающе начал Хумпельн, - Я развернусь и пойду обратно к окну, а ты просто смотри на меня, на мою спину. Больше ни о чем не думай. И делай такие же шаги, что и я.

- Не могу… Высоко…

- Слушал марши когда-нибудь? Они нужны для того, чтобы людям был удобно попадать в шаг, чувствовать друг друга. Если чувствуешь шаг, идешь легко, усталости не чувствуешь. Как хочешь, медленно, быстро? Давай-ка бодренько. И раз, и два… Смотри, я ступаю на каждую сильную долю.

Хумпельн промаршировал на месте пару шагов.

- Теперь я разворачиваюсь, и.. Раз, два, идем!

Сделав несколько шагов, Хумпельн обернулся. Мальчик послушно двигался следом.

- И три, и четыре… На месте стой, раз два!

Хумпельн втащил паренька за шкирку, как щенка, обратно в квартиру. Ринчин кинулась облизывать мальчика, молотя хвостом, как бешеная.

- Все нормально. Риня, видишь – жив, здоров.

Мальчик опустился на ковер, обхватил голову руками и заплакал.

Что-что, а утешение никогда не было сильной стороной Хумпельна. Подождав немного, он осторожно присел рядом с пареньком.

- Я много чего умею, но вот Бога не слышал. И знаешь, не очень-то жалею. Вот и ты… Ты можешь быть очень хорошим музыкантом. Может, это и есть твой путь? Зачем обязательно одобрение Бога? И вообще, просветление нужно не для того, чтобы стать хорошим, а для того, чтобы принять себя плохим.

- Я тоже не слышу его, просто чувствую. – тихо сказал мальчик. – И то только недавно начал. В машине.

- В какой машине?

- Меня князь Голицын отобрал, для опытов. А она не дает…

- Кто?

- Ассистентка… Она вредная. Говорит, мне больше нельзя!

- Хорошо. Если я устрою сеанс, и ты поговоришь с Богом, мы можем потом уехать? Как тебе такая идея?

Иван поднял мокрые от слезы глаза и кивнул.

И в этот момент раздался звонок в дверь…

…

- И каков план?

Освальд был собран и энергичен. Виктор прикрыл дверь в квартиру и вышел на лестничную клетку. Сейчас было не до выяснения отношений, и уж тем более не проработки моральных устоев англичанина, которого убийство двух невинных человек похоже, не слишком заботило.

- Я прояснял кое-какие детали. Мальчик проходил в качестве испытуемого на некоем эксперименте. Возможно, это произвело на него такое сильное впечатление, что он ушел из обшину. Но если придет в себя, тогда и Распутину будет повод приехать.

- Вернется в общину? Вы спятили? Он свидетель! Он нас выдаст!

- Не вернется, а напишет покаянное письмо. Попросит великого старца приехать, лично оказать содействие… Ну, а на подъезде к деревне вы еще раз потренируете свою меткость.

- Раз уж речь зашла о письмах…

Вынув из кармана листок, англичанин продемонстрировал его Виктору. Хумпельн увидел какие-то цифры, явно снятые под копирку.

- Что это?

- Суммы, которые были выплачены вам за время службы на британскую разведку, в том числе – заметьте – и за миссию в Лхасе. Не хотелось бы опускаться до такого, но время не ждет. Неизвестно, сколько времени Распутин еще будет в Москве. Поэтому у вас сутки. Потом эти бумажки окажутся в руках тайной канцелярии. И в условиях военного времени, сами понимаете, это трибунал…

Виктор протянул листок назад, но Освальд брезгливо махнул рукой.

- Это копии, оригинал в надежном месте. Оставьте себе, для стимула.

…

На этот раз Мари была достаточно свободна, чтобы принять Виктора в личной спальне. Татуировки и секс были единственными вещами, которые она делала без обычной лени, отдаваясь процессу по полной программе. И обе эти страсти были замечены Виктором еще в Иркутске, когда покупая сигареты у вокзала, он наткнулся на щуплого подростка, которого поначалу принял за мальчишку. Однако «паренек» под рубашкой имел хоть маленькую, но очаровательную грудь, а во всех укромных местах клиента ждали неожиданные сюрпризы в виде картинок и иероглифов, некоторые из которых девочка сделала сама, используя старую технику с применением бамбуковой иглы.

В какой-то то мере Виктору было приятно почувствовать себя Пигмалионом, превратившим щуплого воробышка в даму полусвета. Но в душевном плане Мари ничуть не изменилась, осталась так же беспечна, так же не любила просчитывать ходы вперед и переваливала неприятные обязанности на Виктора. Вот и сейчас, едва переведя дыхание после особо головокружительной позы, хозяйка Харбина дотянулась до тумбочки и сунула Виктору какой-то листок.

- Не посмотришь? Черновик пока…

Писала Мари как ребенок, кривыми, прыгающими буквами. И исключительно кляузы и наветы на конкурентов.

- Удостоверяю, что в салоне Эмилии девушки варовки, клиента поют атравой и едеи красные высказыват… Слушай, Мари, а это правда? Насчет воровства и марксизма?

- Откуда мне знать? – хмыкнула Мари, - я ж у нее не бываю.

- Есть такое юридическое понятие, клевета. За него и на каторгу могут отправить. Правда-правда.

Мари беззаботно чмокнула Виктора в плечо.

- Я вот думаю, если приставу четвертной праздничных добавить, не мало будет? Хотя… Он к нам сам по субботам ходит, сразу и спрошу…

Спорить было бесполезно, Мари уже все решила. Поэтому Виктор лежал на спине и наблюдал, как она надевает пеньюар, натягивает чулки и водружает на голову дурацкий, но очевидно дорогой чепчик. У Мари было прекрасное настроение, и Виктору не хотелось его портить, особенно после того, что было между ними в последние полчаса. Но времени на раскачку не было.

- Послушай, Мари… Мне надо уехать и…

Мари уже начала пудриться. Сквозь зеркало на Виктора смотрело белое, как у гейши лицо, на котором выделялись лишь непроницаемые как у тибетского божества глаза.

- Поскольку это заведение открыто за мой счет, я бы хотел забрать некую сумму. В качестве отступных.

Пуховка в руке Мари продолжала порхать по лицу. Все-таки эмоции азиаток, даже полукровок, всегда сложно угадать.

- Сколько?

- Думаю, не меньше двух тысяч.

- Ты надолго уезжаешь?

- Навсегда.

Рука с пуховкой остановилась, но лишь на секунду.

- Ну раз так… Я пошлю Дмитрия в банк.

- Ты прекрасна, милая. И… позволь мне поправить ошибки в этом твоем подметном письме…

Мари хмыкнула. Достав тюбик с помадой, провела на запудренных губах четкую алую линию.

- Конечно, милый.

…

Выяснить, в какой аудитории работает князь Голицын, оказалось просто. Но в просторном помещении Виктор натолкнулся лишь на пирамиду из ящиков. Двое парней в гимнастерках техучилища сосредоточенно набивали их опилками. Соседняя комната была открыта; внутри виднелось что-то вроде каркаса гигантской ракушки. Еще один студент вытаскивал из стальной сети шестиугольную, похожую на пчелиную соту, пластину.

У каркаса стоял человек. Опершись ногой на стул, он держал на колене планшет и левой рукой чертил какие-то схемы. Поверх рубашки шла сложная сбруя, соединяющая левую с металлическим протезом. Без сомнения, этот парень остановил разъяренных женщин на Мясницкой.

- Вы Леонид Голицын?

- Голицына сегодня не будет – равнодушно откликнулся однорукий.

- Я хотел выяснить насчет эксперимента… Может, его ассистентка подскажет… Она здесь?

- К сожалению, с ней тоже поговорить нет никакой возможности.

- Хорошо, а завтра?

- Завтра тем более. Аудитория освобождается, здесь все исследования закончены. Степа, аккуратней клади, это моховой кварц, он довольно хрупкий, сколы недопустимы!

- Да, Тимофей Васильевич…

Они его еще и по имени-отчеству называют, в такие-то годы.

Виктор мысленно усмехнулся.

- Кстати, пользуясь случаем, хочу поблагодарить за помощь, оказанную на Мясницкой.

Парень, наконец, обернулся. Синие глаза смотрели без эмоций. Виктор слегка поклонился. В конце концов, уважение и умение выразить благодарность – основа характера воина.

- Если бы не вы с вашей командой, мне бы туго пришлось.

- Я, в отличие от вас, не дразнил голодную толпу. – холодно парировал однорукий Тимофей. – А пытался объяснить разницу между действием и безумием.

- Сомневаюсь, что они ее почувствовали, - не удержался Хумпельн. Но парень уже отвернулся к своим схемам и кажется, моментально забыл о его присутствии. Раздражение закипало в душе Виктора. Похоже, этот юный последователь Ницще вообразил себя сверхчеловеком… Но Хумпельн осадил себя. Терпение, терпение. Ему нужен не парень, а машина. И всегда есть обходные пути…

- Что ж… Удачного переезда!

Виктор вышел в коридор, но направился не к выходу, а к черной лестнице, где, судя по пепельнице, находилась курилка. Расчет оказался верным: не успело пройти и десяти минут, как появился здоровяк в гимнастерке техникума.

- Я извиняюсь… Огонька не найдется?

Хумпельн протянул кремниевую зажигалку. Он сам давно уже не курил табак, но портсигар носил при себе всегда, для налаживания контактов.

- Египетские папиросы, не желаете?

- Не, у нас махорочка донская, домашняя

Парень выпустил столб вонючего дыма.

- Вы из шестой? Там, где переезжают? – как бы между прочим, поинтересовался Виктор

- Ага. Завтра к вечеру только обещали машину, а паковать дело муторное, все хрупкое. Одно слово акустика…

- А собрать ее тоже муторно?

- Да не, так-то все просто, Тимофей Василич схемку набросал. Только надо аккуратненько, чтобы без сколов. Ну и провода не перепутать…

- А куда переезжаете, если не секрет?

Парень замялся.

- Я не из праздного любопытства. Племянник мой у Голицына был в подопытных. Вот, просится еще на сеанс, а Леонида нет, и спросить не у кого…

- Тут уж как Тимофей Василич решит – пожал плечами здоровяк.

Хумпельн кивнул.

- А что же с Голицыным? Разве это не его машина?

- Разругались они. Теперь на заводе Тимофей Василич сам будет заниматься...

- Слушай, а… Тебя же Степаном зовут?

Парень кивнул.

- Ты за старшего в группе?

- У Тимофея Василича старших нет…

- Такого не бывает. Я сам работаю с учениками, и всегда знаю, на кого можно возложить бОльшую ответственность. По моим наблюдениям, именно ты основное звено в цепочке.

Парень пожал плечами, но был явно польщен.

- Ну… Хорошо, если так.

- Слушай, Степан… Нельзя ли сегодня как-то быстренько организовать еще опыт? Ты сказал, машину собрать несложно. А мой племянник очень хочет еще раз попробовать. Возможные убытки, разумеется, я возмещу…

Подтверждая слова, Хумпельн вынул купюру в десять рублей и положил на подоконник. Щеки здоровяка вспыхнули.

- Да вы что… Тимофей Василич если узнает…

- Ну он же не барин твой, верно?

- Какой барин! Он товарищ мне! Мы вместе… будущее вершим! Договаривайтесь с ним, я сторона…

Ткнув окурком в пепельницу, Степан махнул рукой и вышел. Виктор вздохнул. Сам виноват. Надо было красный бант нацепить, а не деньги предлагать…

Конечно, можно увезти Ивана силой, либо попытаться отговорить от глупого сеанса в непонятной машине. Но Виктор не любил отступать. В эти моменты у него, как у загнанного под флажки волка, образно говоря, шерсть поднималась дыбом и зубы начинали скалиться. Так почему бы напоследок не утереть нос однорукому гордецу и его марксистам-дружкам?

Виктор слез с извозчика у дома Нирнзее, но направился не в свой подъезд, а вниз, в подвал, где располагалось кабаре «Летучая мышь». Там работал один из учеников – начинающий актер. Насколько Виктору было известно, в его обязанности входил и уход за костюмами. И действительно, парня Виктор обнаружил в костюмерной.

- Готов к еще одному уроку?

Актер просиял радостно.

- Опять по притонам?

- На этот раз задача интересней. Предлагаю встретиться около восьми, на углу Моховой. Остальных я тоже предупрежу…

Виктор окинул взглядом вешалки.

- И можешь достать форму студентов технического?

…

К сожалению, фуражек им не досталось, только шинали.

- Перешивают под бескозырки – извинялся актер. – Готовим номер на морскую тему…

- Ничего, и так сойдет – уверил Виктор. И свистнул дремавшему неподалеку «Ваньке».

- Через часок подъезжай на это же место, груз повезем ценный.

Все шло по плану. Мари не обманула; Митяй принес конверт с двумя тысячами. Чемоданы стояли в прихожей. Мысленно Виктор уже простился с Москвой и учениками, а потому искренне хотел, чтобы вечер им запомнился и пошел на пользу.

- Итак, господа, сегодня у нас техника скольжения. Не физического, как на катке, а скольжения внутри реальности. Мы проникаем в ситуацию, не потревожив течения вещей. Более того, и память о данном эпизоде у очевидцев сотрется, поскольку ей не за что будет зацепиться.

Будущий медик скептически хмыкнул

- Извините, но это уже чистая мистика. Я, конечно, читал про маскировку японских нинзя. И даже гипноз…

- Речь не о физической маскировке, - прервал Виктор строго. – Я говорю о рассеивании ци. Работа с энергией имеет внешние проявления – эмоции, интонации или жесты. По вам, господа, например, сразу видно, что вы явились с какой-то тайной целью.

Господа внимательно покосились друг на друга…

-Поэтому, - продолжил Виктор, - мы и должны рассеять ци, чтобы сознание сторожа до самого последнего момента не смогло зафиксировать ничего подозрительного…

-Что значит «до последнего»? – с подозрением поинтересовался будущий медик.

- Увидите.

Не успел Виктор открыть стеклянную дверь, как навстречу заспешил сторож.

- Закрыто, закрыто!

- Мы в шестую аудиторию. Велено груз забрать – спокойно проговорил Виктор.

- Ничего не знаю, нет распоряжений.

- А вы посмотрите, может на столе осталось? Князь Голицын должен был написать…

Сторож, покосившись на вошедших, неохотно направился к столу. А Виктор чуть осел, как при практике тайцзи. Плечи и руки описали круг, но ниже талии он был неподвижен, словно пустила в землю корни. В конце круга он направил ладонь на лампу. Свет моргнул и погас.

- Что такое?!

- перепады электричества, видимо. Попробуйте включить и выключить – посоветовал Виктор.

Сторож потянулся к выключателю. А Хумпельн сделал еще круг, только медленней. Мысленно в этот момент он рассеял собственную ци по коридору, как раз на уровне разношенных войлочных бот сторожа. Затем Виктор двинулся к доске, на которой висели ключи от аудиторий. Он тек словно река, неспешно и неторопливо, и сторож, стоявший меньше, чем в метре от него и щелкающий выключателем, казалось, совершенно не замечал этого движения. Беспрепятственно сняв ключ, Хумпельн махнул ученикам. Те робкой стайкой двинулись в сторону аудитории. А сторож продолжал щелкать выключателем, словно заведенная механическая кукла.

- Неужели опять лампочку менять придется? И электрик ушел…

Открыв дверь аудитории, Виктор запустил учеников внутрь.

- Потрясающе! – горячо зашептал актер. – А в спектакле такой навык можно использовать?

- Лет десять практики, и точно выйдет. Но пока мимо сторожа лучше не проходить. Второй раз, скорее всего, не сработает.

Виктор посмотрел в окно

- Невысоко, и ящики придется ловить точно, содержимое хрупкое.

- Что за ящики?

- Элемент вашей силовой тренировки – улыбнулся Хумпельн. – Ну что, кто первый вниз и будет принимать?

Ученики работали с энтузиазмом. Менее чем через час за углом института выстроилась пирамида из всех собранных днем деталей машины. И как раз показалась телега извозчика.

- Все прекрасно, грузим!

…

Иван изумленно распахнул глаза при виде первой партии груза.

- Твой Бог прибыл на дом – устало сказал Виктор – Подвинь чемоданы ближе к двери. И Риню убери, чтобы под ногами не путалась…

За второй партией спускались на лифте. В крови учеников все еще бурлил адреналин, провоцируя бурные обсуждения.

- И все-таки о сверхъестественных способностях – не унимался медик. – Даже если брать цыганский гипноз, у которого момент фиксации до нескольких минут, все равно это все временно и ненадежно.

- Что тебе не надежно? – кипятился актер – Ты же своими глазами видел, как Виктор Генрихович ключ снял, и этот даже не дернулся!

Лифт остановился на втором этаже. В кабину заглянул парень на голову выше остальных, с рубленым подбородком и крепкой шеей атлета. Однако красные пятна на щеках и растерянный взгляд не вязались с щеголеватым обликом гиганта.

- Господа, не подскажете, в этом доме есть врач?

Голос парня заметно дрожал. Виктор ногой придержал уже закрывающуюся дверцу кабины и кивнул будущему медику.

- Пошли, посмотрим… А вы пока занесите остальное…

Коридоры «дома холостяков» могли таить в себе что угодно. Вот и квартира, в которую они сейчас зашли, оказалась мастерской. Картины, пустые рамы, мраморные бюсты и мольберты были завешаны белой марлей, что придавало комнате несколько хирургический вид. На подоконнике, очевидно, сделали бар. Несколько разномастных бутылок, лед в ведре и мерная стопка. Рядом стояла рыжая девушка в балетной пачке, надетой прямо на вязаное теплое платье. В ее руках был стакан, взгляд исполнен ленивого интереса. Зато вторая, хрупкая и темноволосая, кинулась навстречу вошедшим.

- Володя, ты привел врача?!

Посреди комнаты стояла еще девица. Виктор было поклонился ей и осекся. Глаза девушки были раскрыты, одна рука поднята, словно в попытке заслониться. Девушка застыла, как остановленный кадр кинопленки.

- Сонечка, господи! – всхлипнула темноволосая.

Виктор слышал о практиках тибетских дугпа, зависших между небом и землей, но никогда не видел подобного зрелища.

Либо она святая, либо у нее большие проблемы…

4

Ученик-медик безуспешно пытался нащупать пульс девушки.

- Кожа твердая, но гибкость конечностей присутствует. Зрачок на движение не реагирует. Придется карету звать из Кащенко…

- Никаких Кащенко! – умоляюще подняла руки темноволосая – Сонечка ужасно боится больниц!

- Если это острая истерия…

Виктор жестом остановил ученика.

- Можете рассказать, что произошло?

Темноволосая снова зашмыгала носом.

- Я предложила Сонечке пожить здесь, и Володя был не против. Вообще это мастерская подруги его мамы, и когда он бывает в Москве, то почти всегда здесь останавливается. Но поскольку в этот раз они с Лилей решили остановиться в гостинице…

- Элла, давай по сути! – буркнула рыжая.

- Так я по сути… Сегодня мы решили ее навестить, немного выпили. Володя стал читать стихи, и тут…

- Стихи?

Гигант пожал плечами.

- Обычно они людям нравятся… Производят впечатление…

- И сейчас не скажешь, что этого не произошло – мрачно хмыкнула рыжая девушка и отхлебнула из стакана.

- Если это транс, попробуем воздействовать подобным на подобное.

Виктор оглянулся вокруг.

- А можно узнать, почему все занавешено?

- Володя не любит чего-то, чем можно порезаться… - комментировала рыжая.

- Ты меня идиотом выставляешь – обиделся гигант.

- Просто предупреждаю, что ты можешь в любой момент грохнуться в обморок

- Щен, это нечестно!

- Хватит ругаться! – взмолилась темноволосая – Мы должны Соне помочь. Пожалуйста, берите все, что вам нужно, только помогите!

Поднимая марлю то там, то здесь, Виктор натыкался то на набор высохших кистей, то на детали детской железной дороги, то на берцовую кость. Нет, все не то… А вот это…

Виктор торжествующе вынул пестрый барабанчик из папье-маше, перетянутый по бокам шнурком, на котором болтались два шарика.

- Откуда здесь дамару?

- Да просто детская игрушка. Он какой-то особенный?

- Вообще-то это ритуальный барабан. На Тибете его делают из двух черепов, причем мужского и женского, чтобы уравновесить Инь и Ян. Индусы верят, что с помощью дамару Шива издал первый звук, который назывался Нада. Так появился мир, и одновременно родились музыка и время.

Хумпельн повернулся к медику.

- Думаю, лучше тебе вернуться к остальным. Я совсем не уверен в том, что буду делать. А вот помощь остальным действительно нужна.

- Уверены, что справитесь?

- В крайнем случае, медицинскую карету всегда успеем вызвать.

Будущего медика не надо было долго уговаривать; похоже присутствие застывшей девушки наводило на него ужас. Оставшись один, Виктор, примериваясь, тряхнул барабанчиком, и мячики звонко ударили сразу с двух сторон.

- Какие стихи читали, помните?

Гигант, пожав плечами, хмыкнул.

- Несколько слов обо мне самом. Так стихотворение называется.

- Сможете еще раз прочесть?

Предложение явно не вызвало у гиганта энтузиазма.

- А если ей… хуже станет? Вы, как врач…

- Я ни в коей мере ни врач – спокойно ответил Хумпельн. – Я эзотерик…

- Кого ты привел, Володь? – хмыкнула рыжая

- Но вы же можете помочь, да? – перебила темноволосая Элла.

- Я предлагаю вариант, который может сработать. Слова как тропинка, которая может вывести сознание в сад воображения. И если человек заблудился, логично показать ему обратный путь…

- Просто Володя боится, что она начнет бегать по стенам или левитировать…

- Да без проблем! – огрызнулся гигант. – Когда начинать?

Виктор сел напротив девушки. Крепко зажав дамару, снова дважды тряхнул и остановился. Шарики ударили по обеим сторонам. и по инерции шарики отбили еще два удара.

- Где-то в таком темпе и читайте…

Пожав плечами, гигант начал.

Я люблю смотреть, как умирают дети.

Вы прибоя смеха

мглистый вал заметили

за тоски хоботом?

А я - в читальне улиц

Так часто перелистывал гроба том…

Виктору было некогда оценивать странности современной поэзии. Он сконцентрировался на ударах. Те, кто считает медитацию чем-то вроде сна наяву или галлюцинации, кардинально заблуждаются. Только в наибольшей ясности сознания можно увидеть суть. Последние мысли гасли, как рожки предутренних фонарей. В какой-то момент реальность качнулась, словно океанская волна, и тут же сомкнулась вновь.

Дамару продолжал мерно отсчитывать такты; гигант Володя уже почти кричал, но смысл слов Виктор уже не осознавал. Зато одновременно видел, как рыжая девушка позади него поставила стакан на раму одной из картин, но неудачно, и часть темной жидкости пролилась на белую марлю. Видел, как за углом прыгает воробей, как распухают тучи над крышей дома Нирнзее, бомбардируя птичку ледяным крошевом. Мир вошел внутрь, стал прозрачным и текучим. И лицо застывшей девушки также растеклось и изменилось. На Виктора смотрела другая женщина. Чем-то она напомнила ему Мари, но в более дерзком, даже безумном варианте. Волосы надо лбом стояли дыбом, а по бокам были выбриты как у монгольского кочевника. На всю руку татуировка, как у девушек из Харбина. В глазах, словно две дуги из опытов Теслы, пляшут две зеленых молнии.

- Ты… нужен… будущему – услышал Хумпельн.

Лицо женщины расколола зеленая вспышка, настолько яркая, что перед глазами поплыли круги. А когда они рассеялись, Виктор увидел, как ассистентка Голицына мягко, словно шарик, из которого выпустили воздух, осела на пол. Темноволосая кинулась к подруге.

- Соня, Сонечка… Ты меня слышишь?

Мир приобрел привычную плотность. Веснину перенесли на диван. Девушка была без сознания, но тело было привычно-мягким, и его температура заметно повысилась.

- Теперь она просто спит… Пусть отдохнет.

- Что это было, гипноз?

Рыжая с неподдельным интересом изучала Хумпельна.

- И где такому учат? Я бы взяла парочку уроков…

- Лилек, принеси водички, а?

Поэт сидел в кресле и вытирал пот со лба.

- Тебе тоже плохо, милый? – спросила рыжая с явным оттенком снисхождения.

- Да чертовщина какая-то… Видел комнатушку с гулькин нос. Стены голые, неприятно. И почему-то понял, что там застрелюсь…

Рыжая засмеялась.

- Ты ж от пятнышка крови в обморок падаешь. Скорее утопишься, или замылишься до смерти…

Рыжая протянула тонкую руку, усеянную разномастными браслетами.

- Я Лиля. Если вдруг понадобится любовное зелье, обращусь к вам.

- Непременно. Да, я… Я забрать себе дамару? В качестве гонорара?

…

Когда Виктор, в компании обретенного барабанчика, поднялся к себе, ученики уже ушли. Иван бродил меж занявших большую часть комнаты ящиков.

- Давай-ка соберем твоего Бога… Внутри схемы должны быть…

Но несмотря на нарисованные схемы, процесс сборки затянулся.

- Эти провода куда? Не помнишь?

Иван растерянно тряс головой.

- Хорошо, а шлемы?

- Один в камере, у того, кто играет – вспоминал Иван. - остальные у тех, кто слушает.

- А этот прибор… Он для чего?

- Не знаю я!

Виктор вздохнул.

- Ладно, начнем… метолом тыка…

Но прошло не менее двух часов, а таинственная Эвридика все еще представляла собой полусобранный остов. А потом в дверь позвонили, и Ринчин с рыком помчалась в прихожую.

На пороге стояла очнувшаяся девушка из мастерской.

- Нам надо погово…

Девушка запнулась, увидев почти собранную машину.

- Откуда у вас Эвридика?!

- Так ее Эвридикой зовут? Как мило… Слушайте, я не хочу напортачить, поэтому просто расскажите, какую роль играет этот комодик с датчиками и шлемы.

В проеме комнаты возник Иван. Он смотрел на девушку без особой радости, а девушка кинулась к нему.

- Ваня, с тобой все в порядке? Что ты здесь делаешь?

Софья попыталась дотронуться до плеча мальчика. Но тут зарычала Ринчин.

- Риня, хватит! – рявкнул Виктор – Почему ты еще не ванной?

- Она не будет! Риня, все в порядке…

Иван обхватил собаку за шею. Ринчин умолкла. Виктор изумился: таких фамильярностей с ним собака не позволяла.

- Так вы и есть та самая вредная ассистентка?

Девушка вспыхнула. Но взяв себя в руки, кивнула.

- Я Софья. Софья Веснина.

- Вы тоже видели ту женщину… с безумной прической?

Лицо Софьи просияло.

- Вы тоже ее видели! Она вам что-то сказала?

- А вам?

Хумпельн не особо верил видениям, чаще всего являющимся провокациями собственного сознания. Но этот опыт был ни на что не похож, и в любом случае следовало выслушать еще одного свидетеля.

- Ее зовут Кора. Она из будущего. Сказала, нужно провести сеанс. Должны участвовать трое. Я, вы и…

- Иван?

- Нет.

- Неправда! Ты врешь! – вскинулся Иван, до этого момента настороженно следящий за Софьей.

- Не вру, Ваня, клянусь!

- Машина нужна мне! Ее ради меня привезли!

В суматохе и усталости Виктор забыл накинуть щеколду на входную дверь. И слишком поздно вспомнил об этом. Раздался звонок в дверь, и экзальтированная девица рывком распахнула ее. Вошедший Освальд, подняв бровь, мрачно взирал на чемоданы, собранные Иваном.

- Послушайте, Освальд, мы как раз…

Англичанин среагировал мгновенно. Рывком притянул к себе Софью и приставил пистолет к ее виску.

- Собаку заприте…

- Что это за человек? Что он делает?!

- Софья, пожалуйста, не дергайтесь. Иван, запри Риню!

В тесной прихожей борьба была не только бессмысленной, но и опасной. И Виктор примирительно развел руки.

- Давайте поговорим спокойно…

- О том, как вы собирались сбежать?

Губы Освальда дрожали от ярости.

- Вы с самого начала не собирались использовать мальчишку. Да и понятно, уговорить сектанта пойти на убийство… А я, идиот, еще верил в ваши способности…

- Освальд, он готов написать письмо! Опусти…

- Какое письмо?

Иван вопросительно уставился на Виктора. Обо всем догадавшийся Освальд шелкнул предохранителем, но Виктор прыгнул раньше. Освободив вредную ассистентку Веснину, он перехватил руку англичанина и с наслаждением вывернул, освобождая Софью. Кубарем они покатились по полу прихожей. Освальд, извернувшись, еще раз нажал на курок. Ребро ожгло болью. Виктор отчаянно рванулся, понимая, что сейчас силы начнут убывать в геометрической прогрессии. И в этот момент на глаза в буквальном смысле посыпались шляпы. Девица Веснина оказалась не промах, и удачно опустила на голову Освальду бронзового Будду Ваджрадхара. Держатель небесного оружия и на этот раз не подвел. Дернувшись пару раз, англичанин.

Иван, очевидно, спрятался в комнате. Зато на помощь кинулась Софья.

- Вы ранены?

- Дайте Ринин поводок, надо его связать… – устало скомандовал Хумпельн.

…

…

У Мари было шумно, как обычно под вечер. Из гостиной орал попугай, бренчал рояль и разливались волны пьяного смеха. Держа в одной руке бокал любимого полусладкого Нового света, а в другой сигарету на длинном мундштуке, хозяйка «Харбина» наблюдала, как Виктор усаживал бормочущего англичанина на щедро позолоченный коридорный пуф. Затем полез в карман пальто, вынул конверт и протянул Мари.

- Твои деньги. Предлагаю другой расклад. Подержи гостя у себя пару дней…

- Кто это?

- Он здесь нелегально, и вреда тебе не причинит.

Виктор держался из последних сил, чтобы не схватиться за стену. Ноги тряслись, бок словно утюгом жгло. Мари поставила бокал на пол, запихнула конверт в декольте и кивнула охраннику.

- Митяй, тащи его в розовую!

Освальда уложили на кровать, устеленную розовым покрывалом. Мари потушила общий свет, оставив только бра с порхающими позолоченными амурчиками, на крыльях которых девушки частенько развешивали собственные чулки. Митяй бельевой веревкой примотал руки англичанина к спинке стула. А Мари с равнодушной улыбкой протянула Виктору бокал и дымящуюся сигару.

- Подержи…

Мари стащила с англичанина ботинки.

- До утра пусть так, а там посмотрим…

- Спасибо, Мари, ты просто золото…

- Дмитрий, принеси перо и бумагу!

Кивнув, Митяй скрылся. Мари отняла свои аксессуары и отхлебнула из бокала.

- Напиши, что отказываешься от всех прав на Харбин

- Конечно – с облегчением кивнул Виктор.

Пока он писал, Освальд безмятежно сопел. С разведенными руками вид у него был невинный и почти умилительный.

- Зачем ты уезжаешь?

- Это личное.

- Личное?

- Мари, мы столько лет вместе. Могла бы уже научиться не задавать вопросов.

- Ты едешь с женщиной? Влюбился?

Виктор вместо ответа протянул готовый листок.

- Ни один юрист не придерется. Ты полноправная хозяйка Харбина.

Бегло перечитав листок, Мари спрятала его в карман.

- У тебя кровь идет.

И действительно, на рубашке расплывалось ощутимое темное пятно.

- Я принесу повязку, посиди…

Мари не было довольно долго. Глаза Виктора слипались. Верный признак кровопотери. Ничего, доберусь до дома, может, успею выпить крепкого пуэра, чтобы к возвращению этой безумной Весниной иметь силы провести сеанс. Что касается Ивана… Виктор был почти уверен, что мальчик не простит его, поняв, что его хотели фактически сделать соучастником убийства. Но за любой выбор всегда платишь, и возможно, эта цена еще не самая высокая…

Наконец, Мари вернулась, с полным набором медикаментов на серебряном подносе. И там же лежал пакет для Ринчин.

- Финики. На дорожку…

…

Уже в лифте Виктор услышал жалобный вой Ринчин. Это означало лишь одно: Иван ушел.

- Насильно мил не будешь, милая…

Войдя в прихожую, Виктор присел перед собакой и потрепал за бок. В ответ раздалось рычание. Ринчин терпеть не могла подобных фамильярностей.

- Да, но мальчику-то ты позволяла! Риня?!

И снова рык. Вздохнув, Виктор полез в карман и вытащил пакет от Мари.

- Угощайся…

Высыпав сразу все финики в миску, Виктор замыл пятно крови в коридоре, оставшееся от выстрела, и пошел собирать машину. После пережитых сегодня потрясений трудно было ожидать какого-то технического вдохновения. Но видимо, клин клином вышивают. Мозг неожиданно заработал, и где-то за час Эвридика приобрела вид, соответствующий схеме. Правда, похвастать успехами было некому. Софья Веснина так и не явилась. Виктор повертел в руках шлем, поставил на стол и отправился спать.

…

А во сне снова ждали ветра и мороз Лхасы. Британцев в священный город на пустили, и они встали лагерем вдоль реки, ожидая удобного момента и, разумеется, пытаясь понять, что на уме у русских. Именно с этой целью – и в качестве носителя языка – был завербован Виктор. И вскоре стало понятно, что Россия не дремлет и явно блюдет свои интересы, параллельно послав в Лхасу собственных агентов. Разумеется, тайных, которых еще и следовало вычислить. Подозрение пало на Дамбо Ульянова, калмыка, по официальной версии – толкователя учения Будды, написавшего основательный философский труд, в котором были любопытные пункты. В частности, Ульянов пытался доказать, что под мифическим Гангданом, начинающимся от Северного Ледовитого океана, подразумевалась Россия, а под престольным городом “Галава” - Москва.

Само по себе, конечно, это утверждение не служило уликой. Но все же британское начальство решило обыскать номер философа. Ульянов жил в гостинице, чьи окна выходили на резкий обрыв, как открывавший дивные виды, так и не дававший шанса проникнуть внутри иначе чем через официальный вход. Но Виктору в то время было море по колено, и он вызвался рискнуть – за дополнительный гонорар, разумеется.

Цепляясь одними носами мягких башмаков и кончиками пальцев за каменную кладку, Виктор благополучно достиг нужного окна. Уже спустилась тьма; было почти безветренно, где-то далеко внизу кричала птица. Без проблем отжав фрамугу, Виктор спрыгнул на пол и огляделся. Комната в традиционном тибетском стиле – минимум мебели, максимум ковров – казалась тихой и пустой. У противоположной стены стоял расписной сундук, заменявший местным жителям комод и стол, а иногда и постель. Подняв крышку, Виктор посветил фонариком. Внутри почти пусто, лишь стопка запасной одежды, походная сумка и чернильный набор. Вытащив сумку, Виктор вынул оттуда блокнот, но ничего прочесть не успел. Нечто пушистое и темное, до этого момента таящееся под кроватью, бросилось ему в ноги, а в щиколотку впились с десяток иголок. Схватив за шкирку, Виктор не без труда приподнял нападавшего. В руке извивался и рычал неумело совсем еще маленький, но уже увесистый щенок тибетского мастифа.

Виктору стало одновременно и смешно, и страшно. Вот уж кто точно знал, для чего родился и на кого работает. Не удержавшись, он легонько щелкнул собаку по кожаному носу. Та рявкнула тоненько и обиженно. И слово в ответ позади раздался треск затвора ружья. Виктор очень осторожно поставил щенка на пол и обернулся. Крепкий парень в дверях комнаты направлял ствол ружья прямо ему в грудь.

- Русский?

Любые оправдания и объяснения были бессмысленны. Человек, роющийся в чужом сундуке, в лучшем случае вор. А поскольку одет Виктор был не дешево, эта версия отпадала, оставив единственное объяснение - шпионаж. Продолжая поднимать руки, Виктор молча сделал шаг к дверям, всем видом демонстрируя миролюбие и готовность к сотрудничеству. Но когда до ружья остался шаг, прыгнул, подъемом стопы направляя дуло в угол. Но парень оказался не промах, с военной реакцией. Ружье он отшвырнул, и схватив левой рукой Хумпельна за воротник, правой несколько рез ударил в лицо. Виктор упал спиной на подоконник, и уже теряя сознание, ощутил, как в щиколотку опять вонзились десятки игл. Собака пыталась помочь, как могла. Но в данном случае ее укусы были той самой последней каплей, что помогла Виктору собраться. Одним последним отчаянным рывком он поднял противника и толкнул вперед, в темноту…

Тело прокатилось по камням и вновь наступила тишина. Кровь капала из рассеченной брови и носа, а под ногами все еще путался щенок. Ухватив рычащий комок, Хумпельн засунул его под рубашку. Собака визжала яростно, но ее судьба была предрешена. Сквозь сон Виктор ощущал вес щенка. Но шерсть была странно сухой и холодной. И привычное рычание стихло.

- Риня?

Кое как разлепив глаза, Виктор повернулся на бок. Собака лежала на ковре, неестественно вытянувшись. Даже еще не видя пенистой лужицы у пасти, Виктор понял, что Ринчин мертва.

5

Сторож Ваганьковского кладбища колебался. С одной стороны, господин, протягивающий четвертную, выглядел прилично. Но небритость, бледное лицо и отсутствующий взгляд внушали опасения. И потом грех все-таки…

Сторож почесал в затылке.

- Если только у оградки совсем…

Комья снега и земли постепенно закрывали пестрый тибетский ковер, в который он завернул Ринчин. Возведя, наконец, довольно высокий холмик, могильщик перекрестился.

- На помин души, барин…

Сунув первую подвернувшуюся под руку купюру, Виктор двинулся к выходу.

- За тридцатым участком ваша, не забудьте!

Хумпельн кивнул, не оглядываясь.

…

Открывший дверь Митяй при виде Виктора предусмотрительно заступил дорогу. Хумпельн рванул было вперед, но потревоженное выстрелом ребро вспыхнуло болью. Охранник Мари легко отбросил его на лестничную площадку.

- Не балуйте! Урядника позову! Нельзя вам!

Из коридора выплыла Мари. Несмотря на утро, при полном параде, одетая в лучший свой наряд «китайской императрицы». Волосы уложены в сложную прическу, нефритовые серьги оттягивают уши. Лицо - белая непроницаемая маска с прорезями глаз. Рот раскрашен лишь посередине и оттого похож на кровавую каплю.

- Пусть проходит в розовую спальню…

Спальня оказалась пуста. Кровать, к которой еще вечером был пристегнут Освальд, аккуратно застелена. Мари вошла следом и прикрыла за собой дверь.

- Сколько он заплатил? – только и смог спросить Виктор

- Англичанин? Ничего. Зачем мне неприятности с британской разведкой?

- Я про Ринчин… Освальд велел тебе отравить собаку?

Мари покачала головой отрицательно.

- Считаешь, я сама не могу принять решение?

- Но зачем? Я оставил тебе дело, все деньги…

- А меня ты спросил, чего я хочу? Я тебе помогаю, прикрываю, могу с кем угодно переспать, если попросишь. А ты… Бросил, как поношенную вещь… Что, другая милее показалась?

Виктор снова дернулся и снова задохнулся от боли в ребре.

- Дура…

- А ты умный? Правда так считаешь? Такой же мастер, как я императрица! Даже Риню мне не отдал! Словно ничего и не было! А я так не хочу, ясно? Не хочу одна остаться!

Набеленную маску исказила гримаса. Мари по-детски плюхнулась на кровать, закрыв лицо руками. Виктор вышел. Больше говорить было не о чем…

…

Зайдя в насквозь пропахший кислой капустой и табаком подвал одной из Грачевских пивных, Хумпельн сел за угловой стол и кивнул половому.

- Водки неси… Той, что получше.

Виктор не собирался устраивать поминки по собаке, и уж тем более оплакивать собственную судьбу. Просто хотелось выключить голову примитивным способом. Однако тело сопротивлялось; графин с водкой подходил к концу, а желанного затмения не наступало. Виктор уже готов был звать полового за новой порцией, когда на стол оперлась рука в черной перчатке. Подняв глаза, Виктор увидел однорукого инженера. Тимофей Васильевич был пьян, причем до стадии, местными завсегдатаями называемой «в муку». Глаза мутные, прядь волос прилипла ко лбу.

- Я смотрю, вам нравится выпивать с риском для жизни. Водка с адреналином, да?

Парень усмехнулся собственной шутке, но улыбка вышла жалкой. Он сам это осознал и мотнул головой упрямо, как бычок, стараясь прийти в себя.

- Не люблю пить. Никогда не любил. Даже на фронте…

Тимофей грузно осел напротив.

- В госпитале врач перед операцией принес стакан спирта. Я отказался… Они… нашли хлороформ… Но я все равно… все чувствовал…

Виктор поманил полового и показал на графин. Все поняв, халдей вскоре вернулся с новой порцией и блюдечком, на котором сиротливо притулились два ломтика черного хлеба с лежащими поперек кильками. А однорукий инженер продолжал изливать все, что накипело.

- В будущем каждый будет талантлив и востребован. Я в это верю. Но современный человек хочет сиюминутной выгоды. Или удовлетворения собственного тщеславия, причем в рамках общепринятой мора…

Тимофей икнул и заморгал растерянно, пытаясь сосредоточиться.

Виктор молча наполнил принесенные рюмки и придвинул один из бутербродов. Однорукий инженер замотал упрямо головой.

- Как хотите...

Виктор равнодушно опрокинул в рот рюмку. Водка ожгла пищевод и разлилась теплом по телу. Опомнившись, Тимофей тоже схватился за рюмку и осушил отчаянно, словно Ромео яд.

- Вот скажите, почему одни должны заботиться о других, если всем плевать?! Пусть каждый решает за себя. Умираем-то по одиночке. Но зачем тогда осознание какой-то врожденной ответственности? Вот вы… Вы же убивали людей?

Виктор неопределенно пожал плечами.

- И как вы себя оправдывали? Раз враг, то и не жалко? Или все-таки мучались?

- Можно делать действия, не утруждая себя анализом, – пробурчал Виктор. Очевидно, у каждого своего проклятья. Его заключалось в невозможности отключения. А Тимофей, наоборот, отчаянно пытался выбраться на твердую почву логики.

- Знаете, были такие еретики, на заре христианства, из тех, кто еще верили в реинкарнацию. Так вот, они считали, что человек перерождается всегда в одном и том же виде, проходя все возможные варианты в рамках одной судьбы. И если сейчас свершишь максимум зла, то освободишь свою реинкарнацию от греха в будущем.

- Если такую позицию занять, вы еще мало сделали для будущего. – не выдержал Виктор. Однорукий инженер нахмурился.

- Вы стараетесь меня унизить. Зачем?

- Наоборот. Я чувствую себя виноватым. Потому что ваша машина у меня.

Губы Тимофея растянула недоверчивая усмешка.

- Ну да, я украл ее. – кивнул Виктор - И мне неохота объяснять, почему. Хотите – забирайте… Хотите?

…

Они шли пешком по сонной, еще не проснувшейся Москве. Снега выпало много; переулки еще были покрыты нетронутым белоснежным ковром. Виктор уже представил себе, как тихо матерится проснувшийся дворник, предчувствуя объем работы.

Тимофей молчал, все силы сосредоточив на том, чтобы идти ровно. Хумпельн чувствовал только вспышки боли от бока до головы, которые то синхронизировались, то играли контрапунктом. Симфония разрушения, мать ее…

Швейцар тихо спал в холле. Так же молча они поднялись на лифте. Виктор открыл дверь и впустил гостя в квартиру. В синеве рассветного неба ясно чернел силуэт Эвридики.

- Все ящики сложены в прихожей. Могу помочь запаковать. Но лучше вам позвать помощников, тут прилично работы…

Под ногой что-то хрустнуло. Ошейник Ринчин. Виктор сложил все вещи собаки вместе с ней, но очевидно, ошейник выпал, когда тело выносили из прихожей. Присев на корточки, Виктор замер, ощущая пальцами холод металлического карабина. Силы – и физические и моральные - покинули его окончательно. И опустившейся на голову удар Хумпельн воспринял как высшее благо…

…

Солнце поднялось довольно высоко, когда Виктор, наконец, открыл глаза. В комнате народу прибавилось; кроме Тимофея у машины возились трое подручных.

- Можно воды?

Голос Виктора осип и срывался на хрип и шепот. Руки отказывались слушаться. Ирония судьбы - кажется, его связали, как сам он сутки назад Освальда… При мысли об англичанине всплыли в голове и дурацкие бумажки из канцелярии SIS. Без сомнения, мстительный британец отправил весь компромат по адресу. Следовало ждать гостей, и очень скоро…

Один из подручных, совсем молодой, с пробившимися только усиками, поднес ко рту Виктора стакан. Чуть не охнув от резкой боли в ребре, Виктор поднялся на локтях, и ему влили в рот холодную, из-под крана, воду.

- А где же Степан?

- Степан - предатель – буркнул подросток. И только в этот момент мутный мозг Хумпельна связал все воедино. Никто не собирался разбирать машину. Наоборот, по всему периметру Эвридики были вложены похожие на сигары цилиндры, набитые опилками, от которых тянулась сеть шнуров, соединяющихся в один, смотанный в катушку. Тимофей, заметив взгляд Виктора, не спеша подошел к нему.

- Думали, возвращая мне мою же машину, делаете одолжение?

Парня определенно терзало похмелье, но отнюдь не оно было причиной подозрительного блеска в глазах.

- Да за одно то, что вы ее трогали своими грязными лапами, вас следует стереть с лица земли!

Виктор понимал, что к рассудку юного инженера сейчас взывать бесполезно. И сделал упор на тон, убаюкивающий и успокаивающий.

- Это же ваше изобретение, детище. Самому не жаль?

- К сожалению, у меня больше нет прав на Эвридику. Более того, из-за моей глупости машина будет работать на войну. А наша цель изначально была в том, чтобы остановить бессмысленное побоище и переключить внимание общества на построение нового будущего.

- Но если вы исповедуете гуманизм, зачем тогда взрыв?

- Чтобы запомнился. Кстати, много дельных вещей начинаются со взрыва. Вселенная, например…

В прихожей раздался звонок. Двое подручных выхватили оружие. Тимофей кивнул подростку, и тот пошел открывать.

- Только бы полиция! – мысленно взмолился Виктор. – Освальд, надеюсь, ты оказал мне эту услуг…

Но в комнату втолкнули Софью Веснину. За ней помощник Тимофея, придерживая за плечо, ввел эффектную женщину с темно-рыжими волосами. Тимофей сощурился раздраженно, явно узнав обеих.

- Нас отпустил ваш отец. И его люди скоро здесь будут! – выпалила Софья.

Тимофей усмехнулся.

- Он не будет тратить ресурсы на слежку за двумя безумными дамочками.

- Послушайте, Тим…

Это вступила рыжая, мягким и проникновенным голосом актрисы.

- Понимаю, каждый хочет в какой-то момент сыграть в пьесе главную роль. Но сомневаюсь, что вы выбрали то, к чему тяготеет ваша натура… Человек, так тонко чувствующий музыку…

- Не может быть чудовищем… - перебил Тимофей. – Все это глупости, дорогая Ксения. И кстати, вам я пытался помочь…

- Натравили своих людей, чтобы мне дали главную роль?

- Я сделал, что мог. Удивительно, как при своем таланте вы добились так мало…

Значит, это и есть мать Софьи, Ксения Веснина. И этих женщин с безумным инженером явно что-то связывало. Однако сейчас Виктору было не прояснения деталей. Он изо всех сил пытался разогнать застоявшуюся кровь и вернуть силы в онемевшие запястья, чтобы выпутаться из веревок. К несчастью, именно сейчас на Виктора обратила внимание младшая Веснина.

- Он ранен! Развяжите его немедленно!

Помощник Тимофея схватил Софью, но та рвалась из рук, обращаясь к главарю.

- Ваш единственный талант – плести интриги. И тут вы, я смотрю, развернулись в полную силу…

Хумпельн отчаянно пытался поймать взгляд девушки и транслировать, что не стоит тыкать палкой в осиное гнездо. Но Тимофей, сдвинув брови, уже подошел к Софье вплотную. На губах инженера играла снисходительная усмешка, но под ней Хумпельн явно ощущал обиду и нечто бОльшее, что пока не мог считать.

- Вы сторона необъективная, в любом случае будете защищать Леонида…

- Я на стороне разума.

- С видениями на грани психоза?

- Тогда объясните факт, что мы почему-то собрались вместе в одном месте, в один момент! Что это, простое совпадение? Или все-таки предназначение? Что вы за ученый такой, если даже проверить мою версию боитесь?

- Соня!

Ксения Веснина прекрасно понимала, что конфликт этой парочки мог стоить жизни всех присутствующих. Взрывчатки достаточно, чтобы все в комнате разнести в клочья. Но тут явно пошла коса на камень.

- Если сейчас все взорвете, то никогда не узнаете, правду я говорю или нет!

Тимофей вместо ответа наклонился и поднял катушку с общим проводом. Пальцы протеза нервно задергались, и наконец, сжали капсюль взрывателя. В комнате настала мертвая тишина. Даже подручные инженера заметно растерялись. А Тимофей кивнул остальным.

- Ждите у лифта. Если кто-то появится, дайте знать.

Помощников не стоило просить дважды. Через секунду хлопнула входная дверь.

- Ксения Григорьевна, в камеру пойдете вы.

- Нет, мама!

Ксения улыбнулась и потрепала дочь по плечу.

- Все нормально, глупенькая. Я справлюсь.

Тимофей холодно кивнул Софье.

- Надеюсь, помните, что и как делать?

Софья открыла дверцу машины, запуская Ксению внутрь. Настал последний момент для того, чтобы хотя бы попытаться изменить ситуацию.

- Слушайте, если все получится… Вы же их отпустите? За себя я не прошу… Я перед вами виноват, признаю…

Тимофей покосился на Хумпельна снисходительно.

- Вы верующий человек? Я бы на вашем месте молился…

Во взгляде инженера не осталось ни злобы, ни обиды, только детское любопытство. И это сильней всего напугало Виктора. Ребенок жесток по природе, заставить его отказаться от задуманной шалости нереально. В комнату вернулась бледная Софья.

- Мама готова. Но у меня есть инструкции… Барон, вы тоже должны быть подключены.

- Все чудесатей и чудесатей – ухмыльнулся Тимофей.

Соня решительно взяла второй шлем и подошла к Хумпельну.

- Вам тоже нужно будет играть.

- Но я не умею…

Веснина оглядела комнату. И сунула Виктору в руку вынесенное из мастерской дамару.

- Этой штукой вы меня вывели? Она и нужна. Просто отбивайте ритм. Так мне сказали. Сможете?

Бледное лицо Весниной сейчас казалось совсем детским и даже каким-то прозрачным, словно она уже наполовину стала призраком. Виктор, сам не ожидая, ощутил волнение. И кивнул. А Тимофей левой рукой выкрутил ручку на приборе, который Хумпельн мысленно называл «комодиком». Виктор закрыл глаза, сжал в руках дамару. Собрав все имеющиеся силы в одной точке, в соединении шеи с затылком, он погнал этот крошечный пока мячик энергии вниз по спине. И одновременно тряхнул мячиками. В ушах словно песок пересыпали, но Виктор из последних сил продолжал удерживать в сознании крохотную светящуюся точку. И еще удар. И еще.

Ксения запела. Из камеры Эвридики не доносилось ни звука, но Виктор понял это сразу же. Перед глазами возник родительский дом в Харбине. Гостиная, где после смерти матери не чувствовалось присутствия женской руки. А на буфете единственное ее наследство – шкатулка-автоматон «На лужке». Ящичек красного дерева был щедро украшен эмалевыми вставками с картинками из сельской жизни. По углам располагались две фарфоровые пастушки в передничках и два пастушка с вилами, все с одинаково милым румянцем и набеленными паричками. Ножки каждой куклы прикреплялись к своему рельсу, протянутому меж эмалевых вставок. Когда шкатулку заводили, колокольчики выводили нехитрую мелодию, а куклы двигались, каждая по своей траектории, изображая сельские работы в духе Ватто. Мать обожала игрушку и регулярно пыталась веселить маленького Виктора. Но мальчик отчаянно ревел, и вскоре забаву оставили. После смерти матери отец многократно проигрывал шкатулку в карты, а потом каждый раз всеми мыслимыми и немыслимыми способами отыгрывал и выкупал обратно, словно от наличия этой, в общем-то, безвкусной вещицы зависели остатки его самоуважения. Виктор напрочь забыл глупую мелодию. Но сейчас вместе с перезвоном колокольчиков в голове ожили и другие приметы детства: смазочные масла и рев паровозов КВЖД, анисовый пар китайских забегаловок, кислота, появляющаяся во рту от фейерверков, неизменных на всех местных праздниках.

Виктор не знал, как и что работает в Эвридике. Но всем телом ощущал, как нежно вибрирует каждая пластина, резонируя со стальным каркасом. Машина словно убаюкивала звук, отсекая ненужное и выпуская в мир невидимый и неостановимый эликсир. А Виктор был всего лишь еще одним слабым препятствием на пути этой волны. Музыка прошла сквозь него, заставляя вступить в резонанс. Вот только это были не слаженные действия пастушка и пастушки из материнской шкатулки; внутренняя вибрация Виктора шла вразрез с энергией, исходящей от машины. Они словно двигали в противоположные стороны пласты реальности, распарывая, как треснувшую ткань. Открылась трещина. Нет, не трешина - коридор в бесконечную зеленую пустоту.

Навстречу шли женщина с безумной прической и парень-азиат.

- Пора – сказала Кора.

В руках азиата вспыхнул матовый плоский четырехугольник; замелькали цифры.

Только сейчас Виктор понял, что пугало его в материнской шкатулке. Он видел там свое будущее. Сейчас по краям вспыхнувшей зеленью Вселенной стояли четверо.

Тимофей, со взрывателем в руке, завороженно смотрел на занятых подсчетами Богов.

Бледное лицо Софьи Весниной светилось счастьем и вдохновением. Ксения Веснина внутри машины закрыла глаза. Ее ощущения Виктор не мог считать, но знал, что она, как и остальные, едет по своей невидимой рельсе, каким-то немыслимым образом закручивая энергию в нужном направлении.

А еще Виктор знал, какого рода улыбка играет на лице Коры. Такая же случалась у отца во время игры. Блеф был его единственной радостью, проявлением силы. Только тогда жалкий сотрудник КВДЖ ощущал себя героем, бросившим вызов Богам. К сожалению, один из китайских мафиози, с которым отец, не подумав, сел за стол, счел подобную ухмылку проявлением неуважения лично к себе. Через день возвращавшегося со смены Хумпельна-старшего на улице ударили ножом. Преступников, разумеется, не нашли. Виктору тогда было 16. Он принял еще одну несправедливость Вселенной. Принял, но не забыл.

И сейчас Виктор ясно читал намерения Коры. Они для нее лишь глупые фарфоровые фигурки, приведенные в движение хитрой рукой. Для забавы или далеко идущего помысла, неважно. Им суждено крутиться и приседать ради ее воли, быть частью ее игры.

А Виктор не любил, когда им играли.

- Софья, стой! Софья, слышишь меня?

Мечтательное выражение на лице Софьи чуть померкло.

Она слышит! Как тогда, в мастерской…

Кора повернулась к Хумпельну, заморгав от неожиданности.

- А ну брысь! – крикнул ей Виктор, как крикнул бы уличной драной кошке, путающейся под ногами.

Лицо богини пошло рябью от ухмылки.

- Ты… верг – донеслось до Хумпельна, хотя женщина губ не разжала.

Кора пальцем слегка нажала на невидимую перегородку, разделяющее сияющую зеленую вселенную и реальность комнаты. Волна, приобретающая пыльный оттенок, заклубилась от этой точки, словно земля после взрыва.

Серые клубы достигли лица Шушина. Парень отступил назад; пальцы здоровой руки зашевелились, передавая сигнал на протез, в котором все еще находился капсюль со взрывателем.

- Она показывает ему войну! – понял Хумпельн. – Он боится войны… - Не дергайтесь, Тимофей! Это просто морок! Стойте сми…

Но рука в черной перчатке уже судорожно сжалась.

Виктор видел, как вспучивается корпус машины, во все стороны стреляя стальными иглами, словно гитара - лопнувшими струнами. Осколки пластин переливались на зимнем солнце, разлетаясь легко, словно песок на теплой отмели. Часть стены накренилась, в образовавшееся отверстие махнула рука Ксении Весниной. Кровь актрисы темной дорожкой бусин рассыпалась в воздухе.

Отколовшаяся часть Эвридики падала на Соню Веснину – неумолимо и медленно, словно в кошмаре.

При этом Виктор осознавал, что время больше не текло по прямой, а заворачивалось, подобно ракушке. Его несло к центру водоворота, но он совсем не был уверен, что это выход. И тут в ушах снова зазвучал голос безумной богини.

- Ты Верг – повторила Кора. - Прыгай!

И Хумпельн прыгнул сквозь обжигающую волну осколков.

Накрыв собой Софью Веснину, подмял ее тело под себя.

Дальше они полетели вместе.

Туда, где кончается время.

Где нет места смерти.

В Будущее…

Глава 2 СОФЬЯ ВЕСНИНА. КЛЯТВА НА ДВЕ ЖИЗНИ

В редакции «Вестника Москвы» жизнь бурлила, как наваристый бульон. Здесь смешались стрекотание ремингтонов, сигаретное марево и одеколон «Мечта Славянки», которым главред Никита Ильич Хорошевич, по слухам, пропитывал стельки башмаков. Подходить ближе двух шагов к шефу решались только отчаянные и не похмельные сотрудники. Впрочем, сам Хорошевич дистанции не соблюдал, и в данный момент нависал над репортером-новостником, придавив несчастного к стене собственным животом.

- Нижняя восьмушка на первой свободна. Что будем печатать? Поздравления вашей матушке за воспитание бестолкового сына?

Репортер со смешной фамилией Синица парировал вяло, экономя силы.

- Нет стоящих новостей, Никита Ильич. Благотворительная лотерея через день, на фронтах ничего нового…

Хорошевич швырнул на стол полицейскую сводку.

- А это? Недостойно вашего золотого пера?

- Какой-то пьяница устроил погром и сам себя подстрелил. Что тут интересного?

- Боже, да что ж у вас с профессиональной интуицией? Это же дом Нирнзее! И потом, нападавший известный музыкант. В прошлом… Как его… Маевский? Слышали?

- Не имел чести. И откровенно говоря, кухаркины слухи перемалывать… - проворчал Синица.

Хорошевич не любил, когда его люди относились к работе с прохладцей.

- Что ж, насильно мил не будешь. И без вас способны развернуть… Мадемуазель Веснина!

Синица хмыкнул недоверчиво.

- Библиосоня? Серьезно? Она вопросы-то способна задавать? Я, честно говоря, думал, что она немая…

В дверях возникла Софья Веснина, стажерка. Синица прикусил язык, но возмущенное выражение лица оставил. Девушка работала в газете полгода, но многие до сих пор и не подозревали о ее существовании, поскольку все свободное время Веснина просиживала в публичной библиотеке, игнорируя главные плюсы репортера – бесплатный вход на мероприятия и застолья. И действительно, бОльшая часть редакции не могла похвастаться тем, что перемолвилась с Весниной хотя бы парой слов. Однако Хорошевич к девушке благоволил, по крайней мере, когда надо было поставить на место зарвавшегося подчиненного…

- Сонечка, вот сводки полицейского отчета, ознакомьтесь…

Веснина послушно взяла листок и стала читать. По мере чтения ее розовые, по-детски округлые щеки залил румянец. Синица усмехнулся.

- Сомневаюсь, что госпожа Веснина бывала в ресторациях. Для ее нравственного спокойствия…

- Я возьмусь – прошелестела Библиосоня.

- Похвальная смелость. Но это все же первая полоса…

- Новостной подвальчик, - так же тихо, но упрямо возразила девушка. – Я справлюсь.

- Вот видите, дорогой, есть и другие варианты, не только вас уламывать!

Удар достиг цели. Обиженный репортер направился к двери, снисходительно прошипев.

- Удачи, милочка!

Библиосоня втянула плечи. Хорошевич улыбнулся подбадривающе.

- Давай, детка. Не упусти свой шанс!

Подойдя к дому Нирзнее, Соня, не удержавшись, закинула голову, разглядывая знаменитый «тучерез». Дом не выглядел зловещим, скорей наоборот. Краска на фасаде свежая, лепнина не успела отпасть, а мозаичное панно с лебедями поблескивает аппетитно, словно глазурь на рождественском прянике. И все-таки именно об этом здании сплетничали регулярно. Кто-то видел призрачных людей, общающихся словно сквозь стеклянную стену, не раскрывая рта, кто-то слышал таинственные голоса. А плоская крыша, с которой открывался потрясающий вид, приглянулась самоубийцам.Газеты до сих пор не упускали случая повторить, что бедняга Карл Нирнзее, сын архитектора, шагнул в неизвестность, ведомый « таинственными голосами». Швейцар на всякий случай собрал мохнатые брови в единый ком и сурово кивнул Соне.

- Я хотела бы… по… подняться…

- Что?

Сонин голос, и без того тихий и тонкий, в самый неподходящий момент еще и ломался, как примадонна на бенефисе.

- Ежели просто подняться, то пятачок извольте. Платное приключение…

- Мне нужен ресторан «Крыша».

Вспыхнув румянцем, Соня вытащила журналистское удостоверение.

Швейцар ухмыльнулся в усы.

- Что, теперь и дети в газеты пишут? То-то чушь всякую читаем потом…

Коридоры в доме Нирнзее были устроены по гостиничному принципу. Двери квартир шли по обеим сторонам, на крышу вел дополнительный лестничный проем. С каждым шагом Соня все больше ощущала напряжение. Ноги дрожали, к горлу подступил ком.

- Ничего со мной там не случится! – решительно сказала Соня себе, толкнув тяжелую двухстворчатую дверь. Летом на крыше толпились влюбленные парочки, компании и фотографы-любители. Но и сейчас, в начале декабря, вид был поразительный. Солнечная, снежная, поблескивающая золотом куполов и клубящаяся паром дымоходов, лежала внизу Москва. Лошади, люди и автомобили двигались, словно на заводном макете. Звуки города слились в один доброжелательный гул; нежным звяканьем выделялся лишь звонок конки, бредущей где-то по Тверской.

- Что барышня желает?

Половой в белой рубахе, вышедший из ресторана, смотрел на Соню вопросительно. И опять пришлось показывать удостоверение.

- Проводите меня к администрации…

Метрдотель держался одновременно заискивающе и покровительственно. Его гладко выбритое лицо с маслеными глазками удивительно напоминало блин, а живот подрагивал словно галантин.

- Заведение у нас приличное, так что уж постарайтесь, милочка, краски не сгущать. Потому и говорю, как есть, что скрывать нам нечего…

- Расскажите о нападавшем. – попросила Соня.

Зал, как и следовало ожидать, был пуст. Лишь пожилая уборщица, возила тряпкой возле педалей кабинетного рояля.

- Что рассказывать? Я с Аполлон Палычем на брудершафт не пил, себе дороже… И, между нами, если б я решение принимал, ноги б его здесь не было. Но начальство… Известный музыкант, имя, награды… Что эти награды, если публика недовольна?

- Как я поняла, Аполлон Маевский работал в вашем ресторане, а потом его уволили. Это могло спровоцировать инцидент?

- Так его еще в августе попросили, аккурат после того, как в клиента папкой запустил. Нет, поначалу-то он нравился, особо дамам. Звук, говорят, выразительный. И инструмент дорогой. Но ведь играл-то, прости Господи, не пойми что! Заказов не терпел категорически. А публика хочет слышать что-то знакомое. Понимаю, личность творческая, да и к тому же…

Метр с намеком пощелкал себя пальцем по горлу. Соня кивнула и вписала что-то в блокнот, продолжая краем глаза наблюдать за эстрадой. Тетка-уборщица унесла ведро и вернулась с чистой тряпкой. Соня сжала ручку и судорожно сглотнула. Нет, она не сбежит. Она должна узнать всю информацию…

- Хорошо. Если у Маевского не было претензии к ресторану. Тогда к посетителям?

Метрдотель вздохнул.

- Вообще публика у нас приличная, огласки не любит…

- То есть вы знаете, кого конкретно пытался застрелить Маевский?

- Экая вы… шустрая! – погрозил пальцем метрдотель, явно не зная, может ли открыто хамить барышне в поношенной шубке. Пресса все-таки.

- Читателям все равно о ком сплетничать – тихо настаивала Соня. – либо они будут перемывать кости вашему заведению, которое и так натерпелось, либо потенциальной жертве.

Метрдотель вздохнул.

- Ну, напился Палыч, конечно. Но дыма-то без огня не бывает. В последнее время, говорят, он в науку ударился, вроде в каком-то эксперименте участвовал, и даже зарабатывал неплохо. Долги раздал… А когда пистолет-то навел, все кричал про машину адскую…

- Машину?

- Меня в зале не было. Кузьмич столик обслуживал…

- А кто был за столиком?

- Двое. Из благородных, чеком платили. Один вроде инвалид, без руки. Но он и остановил Палыча. Руку заломал, а тот сдуру курок и нажал. Ну, и сам себе бок прострелил…

- Раз платили чеком, значит, должна быть подпись. Вас не затруднит взглянуть?

Уборщица тем временем протерла пюпитр, сиденье рояля и подняла крышку. Пот побежал у Сони по спине.

- Слушайте, я ведь все равно выясню. В полицейском участке, у меня там связи!

Голос Сони от страха окреп и стал почти громким.

- Разница исключительно для вас и вашего ресторана. В одном случае вы выступаете нашим союзником, и разумеется, в статье это будет освещено подробнейшим образом, с выражением вам личной благодарности, а в другом…

- Может, и сохранился, посмотрю…

Метрдотель нехотя отправился на кухню. Соня же, оставшись одна, поднесла к лицу обе руки и оперлась на ладони, закрывая уши. Бесполезно, конечно; Волна проходила сквозь любые препятствия, поскольку резонировала со всем телом. Хотя бы в обморок не свалиться, а мигрень, ничего… Отлежусь дома…

А в зал вошли двое военных. Первый, в чине капитана, имел желтое, длинное и чуть ассиметричное лицо со скошенным вбок подбородком. Чем-то он напоминая нарисованный в детских книжках месяц. И выражение также было лимонно-кислое. Напротив, шедший следом усатый поручик с аппетитом втянул носом ресторанные запахи.

- Где старшОй?

Официант, инстинктивно почувствовав неприятности, пальцем указал на кухню. Поручик направился туда. А официанта поманили желтым пальцем. До Сони доносились обрывки фраз.

- Так мы сами заинтересованы, господин капитан… И даже и не думали… Марфа, иди уже!

Пожав плечами, уборщица покинула эстраду. Вернулся метрдотель. Его живот трясся сильней.

- Мне жаль, но ничего сообщить больше не могу…

Опасливый взгляд в сторону желчного капитана говорил яснее слов.

- Но чек вы можете показать? Прошу…

Поколебавшись, метр быстро сунул листок, и почти сразу отобрал

- Все уже. Идите. Идите!

Соня успела увидеть росчерк, и вписанную сотрудником сверху графу: Расчетный счет № 1871. Л.С.Голицын.

- Что значит отменить подвал? Милая, вы шутите? Завтра новость будет во всех газетах. А мы…

- Все будут писать про дом Нирнзее или нравах современных музыкантов. А есть ракурс интересней.

Соня, не выдержав, отмахнула рукой дым, валящий из трубки главреда, как из пароходной трубы.

- Аполлон Маевский принимал участие в неких опытах. Очевидно, секретных, раз военные пытаются замять ситуацию. Я сопоставила фамилию на чеке со списком ученых Академии наук, Московского университета, Медицинской академии и… В общем, речь идет о Леониде Сергеевиче Голицыне. Ученый-энтузиаст, официально никакой должности в данных заведениях не занимает, званий не имеет, авторитетом у коллег не пользуется. Зато арендует аудиторию, состоящую из двух залов, в Московском университете, на кафедре физики. А Маевский, по словам очевидцев, упоминал об адской машине.

- Аристократ-создатель адской машины?

Хорошевич задумчиво поглаживал подбородок.

- Что ж, вперед. Но умоляю, милочка, прежде хорошенько изучите факты. Если он из тех самых Голицыных, и родственник губернатора.

- Излишне просить Библиосоню навестить библиотеку…

От улыбки на щеках Сони выступили вполне себе симпатичные ямочки. Хорошевич чуть не закашлялся. Вот никогда нельзя недооценивать тихонь!

В публичной библиотеке на Мясницкой Соня чувствовала себя как дома. К тому же постоянной посетительнице, чрезвычайно аккуратной в обращении с книгами, делали небольшие поблажки. А посему у мадемуазель Весниной было «свое» место в самом дальнем углу зала, куда редко заходили остальные посетители. И сейчас, наслаждаясь тишиной и покоем, она изучала единственную найденную статью Леонида Голицына, опубликованную в прошлом году в Popular Sience. Соня скептически относилась к аристократам, решивших посвятить себя любому роду научной деятельности. Как правило, запаса знаний у них не хватало, зато самолюбования было с избытком. Вот и статью Голицына начала читать с внутренней усмешкой. И название дурацкое. Подобно Богам! Кого же он к Богам причисляет, интересно?

Уже сейчас известно, что доминантное полушарие мозга (обычно левое) отвечает за распознавание и понимание языка; среднесрочную и долгосрочную память и эмоциональное равновесие. А недоминантное полушарие (обычно правое) ответственно за распознавание выражения на лице, голосовой интонации, ритма, восприятия, создания и исполнения музыки.

В детском возрасте, когда нас обычно обучают – неважно, шахматам или игре на пианино, идет активное развитие мозговых полушарий. И заложенные в этот момент навыки могут кардинальным образом сместить акцент в развитии мозга конкретного индивидуума. Но почему тогда многие технически развитые музыканты не способны вызвать у слушателя пресловутых мурашек, бегущих по спине? И наоборот, бывают случаи, когда технически несовершенная игра вызывает неподражаемые эмоции у случайного свидетеля. Очевидно, все-таки механизм вдохновения не связан напрямую с «техническим» развитием мозга, или, точнее, не совсем связан.

Однажды мне довелось увидеть мозг профессионального музыканта, при жизни обладавшего абсолютным слухом. Меня поразила ярко выраженная асимметрия в области задней части верхней височной извилины (центр Вернике), а также увеличение размера задних отделов левой верхней височной извилины (planum temporale).

Височную долю правого полушария называют также интерпретирующей корой. Пока нет документальных подтверждений, но, судя по опытам, проведенным швейцарским психиатром Берном, височные долимогут также отвечать за чувство сильной убежденности, внутреннее озарение и убежденность. И это перекликается с моим опросом профессиональных музыкантов, которые так или иначе всю жизнь борются с волнением . Почему же музыкант так боится совершить ошибку? Ведь на репетициях он играет тот же пассаж безупречно?

Вопрос в неотвратимости времени. Когда данный момент "записан" на карте вечности, и ничто нельзя в буквальном смысле переиграть и исправить, уровень ответственности и, соответственно, стресса, растет в геометрической прогрессии. На данный страх организм реагирует незамедлительно. У исполнителя может возникнуть снижение слуха, дрожь, обморочные состояния. Это первая стадия «сценобоязни», ее неизбежно проходят и новички, и профессионалы, от опыта зависит только длительность данного этапа. Чем больше опыт сценической деятельности, тем быстрее наступает адаптация. Сердечный ритм нормализуется; человек уже чувствует себя более-менее уверенно. А потом, как бы в награду за пережитое, некоторые испытывают эмоциональный подъем, доходящий до эйфории. Именно к этой, последней стадии, как правило, относится термин «вдохновение», именно ее ждут опытные исполнители, а для неопытных она подчас становится неожиданным подарком. На этой стадии человек выдает все, что может, и даже то, чего не ожидал, в него как будто «вселяется» некая сила.

По моему предположению, где-то в височной доле существует область, помогающая нам испытывать вдохновение. И возможно, эту зону возможно контролировать и стимулировать. А значит, в будущем мы, возможно, научимся выпадать из жесткойсетки времени и пространства, паря на крыльях вдохновения, подобно олимпийским Богам. И наша Эвридика никогда не спустится в ад…

Теперь, по крайней мере, понятно, что господин Голицын работает на стыке акустики и физиологии. Но никаких намеков на адские машины. Возможно, за прошедший год что-то кардинально изменилось. Или же Голицын изначально не планировал выносить на суд общественности суть своих исследований. Вот и проверим…

Открыв дверь аудитории, Соня прежде всего увидела щедро позолоченное солнцем стекло прибора, размером со средний комод. Слева, в углублении, закрытые латунной сеткой, светились триоды. Бакелитовые клювообразные ручки шли по периметру прибора, перемежаясь с десятками гнезд. Рядом, на столе, громоздилось другое устройство, больше всего напоминающее шлем. Со всех сторон торчали провода; на уроне лба виднелись реостаты и тумблеры. Дверь во вторую комнату была открыта, и оттуда несся разговор на повышенных тонах.

- Я всего лишь попросил отца замять эту историю.

- Тут не заминать, а разбираться надо! Если Аполлон Павлович на самом деле прав относительно Эвридики…

- Он спившийся неудачник, возможно, с психическими отклонениями

- Ты сам считал его гением…

- У Орфов такое сплошь и рядом. Их субъективные ощущения ничего не значат!

Из комнаты, неся связку проводов, вышел юноша в рубашке и черных суконных брюках, какие носят студенты технических училищ. От локтя правой руки незнакомца начиналась невиданная конструкция, соединенная через переплетения ремней со здоровой рукой.

Кажется, одного из свидетелей она нашла. Но Соня невольно загляделась на диковинный протез. Обычно «косметические руки» делались из дерева, и кисти стремились сделать максимально приближенными к человеческой. Для рабочих и публики попроще напротив, изготавливали технические варианты, где устанавливался непосредственно инструмент, отвертка или плоскогубцы. Здесь же было ни то, ни другое. Металлические соединения точно повторяли анатомию пальцев и запястья, но в целом протез смотрелся жутковато, как рука скелета. В остальном тело незнакомца находилось в превосходной физической форме; сквозь ткань рубашки отчетливо проглядывали крепкие бицепсы.

- Прошу прощения, это не учебная, а исследовательская аудитория…. И на что вы пялитесь?

Соня собралась с духом, чтобы ответить твердо. Но горло опять сжалось, выдавая лишь невнятный шепот. Ну почему она такая мямля!

- Ваш протез алюминиевый?

- Дюралюминий. – пробурчал темноволосый. – Сплав алюминия и…

- Меди, магния и марганца - пискнула Соня. -Добавление дает прочность и вместе с тем упругость. Если я не путаю, фюзеляжи новых юнкерсов сделаны из него…

Широко расставив ноги, незнакомец изучал Соню. Густые темные волосы и синие глаза. Скуластое лицо кажется совсем юным, сошедшиеся на переносице брови придают ему скорее выражение обиженного ребенка, чем человека, имеющего большой жизненный опыт. В целом привлекателен, но словно специально ведет себя так, чтобы оттолкнуть.

- Вы с какого факультета?

С такими персонажами лучше проявить откровенность, хотя бы наполовину.

– Я Софья Веснина. Газета «Московский Вестник». Мне нужен Леонид Голицын. Это вы?

Незнакомец медленно, с явной издевкой покачал головой. Соня растерянно заморгала. На ее счастье из соседней комнаты вышел второй юноша, более щуплый, с выгоревшими почти до седины волосами и при этом на удивление смуглой кожей. Светло-серые глаза на фоне загара казались почти бесцветными. Подхватив Сонину руку, юноша вежливо, но вместе с тем бережно сжал ее.

- Леонид Голицын, к вашим услугам. А ваш собеседник - мой компаньон, Тимофей Шушин, инженер. Прошу извинить его за невежливость. Напряженный рабочий момент…

- Все в порядке. Ваша статья в Popular Sience. Я бы хотела обсудить ее…

- Леня, когда ты опубликовал статью? Год назад? Не поздновато пришли?

Тимофей Шушин продолжал открытую конфронтацию. Голицын жестом остановил приятеля. Очевидно, в этой паре он выполняет роль миротворца. Но даже безупречные манеры не могут скрыть напряжения. Что ж, если вам есть что скрывать, ребята, значит, я пришла не зря…

- Я пишу в книжную и научную рубрику на четвертой полосе. Там важна не столько актуальность новости, сколько ее объективная ценность. И если вы не против ответить на несколько вопросов…

- Разумеется.

Кисть протеза Шушина нервно дернулась, повинуясь импульсу от здоровой руки.

- Тим, если не хочешь…

- Я хочу в первую очередь спокойно продолжать работу. И мне не нравится некоторое… совпадение.

- Совпадение с чем?

Соня попыталась придать взгляду максимальную наивность. Всем присутствующим ясно, что ее визит связан с ЧП в ресторане. Вот только признаются ли они в этом открыто?

Демонстративно бросив связку проводов на стол, Шушин прошел мимо Сони и вышел из аудитории.

Голицын вздохнул.

- Прошу извинить. Война сильно меняет характер.

- Ничего страшного, я понимаю.

Подозрения Сони все больше укреплялись. Но это странным образом придавало ей уверенности. Усевшись за стол, она достала блокнот и ручку.

- Кого вы называете Орфами?

Леонид Голицын усмехнулся.

- У вас хороший слух. В статье этого не было.

Соня пожала плечами.

- Извините, стала свидетелем разговора между вами и вашим компаньоном... Если не возражаете, попробую предположить. Согласно вашей статье, нечто вроде электромагнитного поля активизируется в мозгу исполнителя во время прилива вдохновения. Видимо, вам удалось замерить это поле. И, вспомнив легенду об Орфее, делаем вывод, что Орфы - это гении, обладающие или в полной мере использующие это поле. Я права?

- В целом да. Я использовал миф, назвал единицу замера Эвро. И да, некоторое количество людей обладает высоким эвропотенциалом…

Голицын улыбался, но напряжение из взгляда не уходило. Наверное, не стоило так наседать. И Соня ответила максимально доверчивой улыбкой, показав ямочки на щеках, которые, согласно прочитанной в дамском журнале статье, способны деморализовать мужчин.

- Простите, у меня хорошая память, но с анализом беда. Поэтому так нужны ваши объяснения... Так вот, Орфы… Они ведь, наверное, все люди известные?

- Скорее наоборот. Слава и признание достаются упорным и пробивным, либо обладающим талантом продать себя подороже. А Орфы либо слишком мягки, либо слишком неуживчивы, поэтому их потенциал остается незамеченным широкой публикой. Но любой слушатель отметит чувство подлинности и силы воздействия от плодов их творческой деятельности.

- Гении, но не признанные? Но как же вы их находите?

Голицын в процессе разговора стал разматывать провода, которые оставил его несговорчивый компаньон.

- С этим главная проблема. Но если такой человек попал в поле зрения, я могу его замерить….

- А я могу попробовать? Или это… опасно?

Оставив провода, Голицын взглянул на Соню. Разумеется, он по-прежнему ее подозревает. И Соня снова заулыбалась.

- Знаете, когда речь идет о чем-то, что нельзя потрогать, но при этом оно оказывает влияние на организм, волей-неволей начинаешь беспокоиться. Согласитесь, если бы мадам Кюри с самого начала знала о возможных последствиях… Но ведь ваши исследования не настолько рискованны, правда? По крайней мере, здесь нет радиации?

Помолчав, Голицын тряхнул головой.

- Хорошо. Давайте попробуем…

Та самая комната, из которой Соня слышала спор, по размерам была куда меньше основной аудитории, но с очень высоким потолком, что делало ее похожей на колодец.

Посреди, занимая пространство почти целиком, располагалось сооружение высотой около трех метров. Чем-то оно напомнило Соне пасть гигантской рыбы. Натянутая частая сетка струн сочеталась с молочно-белыми ромбами, покрывающими конструкцию наподобие чешуи.

- Это и есть ваш эврометр?

- Скорей, его логическое продолжение…

Голицын внес уже распутанные провода и шлем.

- Раз эвропотенциал можно замерить, значит, можно попробовать его усилить, подобно тому, как рупор усиливает звук голоса. И возможно, одаренный человек, постоянно работающий в Эвридике, сможет усилить свои способности до гениальности…

- Вы назвали ее Эвридикой? Как мило… Значит, по-вашему, возлюбленная Орфея - машина?

- Скорей все-таки энергия. Прошу…

Только сейчас Соня заметила небольшую дверцу сбоку конструкции. Точь-в-точь волшебная дверца из сказки про Алису

- К сожалению, внутри пока тесновато. Все, что можно позволить в рамках независимого исследования…

Чтобы зайти в машину, Соне пришлось наклонить голову. Внутри было тепло и очень сухо. Таинственный жемчужный свет ложился узором, повторяющим ромбическую сетку. Голицын протянул Соне шлем. И встал вплотную, закрепляя провода. Никогда раньше мужчины не подходили к Соне настолько близко; даже Хорошевич интуитивно держал дистанцию. И дело было вовсе не Сониной скромности. Скорее, представители сильного пола интуитивно чувствовали отсутствие взаимного интереса. А нарушать границы приятно, лишь когда их охраняют. Соня же искренне не понимала смущения, которое должна испытывать при мужском взгляде или физическом прикосновении. Вот и сейчас она чувствовала аромат дорогого мужского одеколона Голицына, скосив глаза, видела узор на шелковом галстуке. Прохладные пальцы касались ее волос, дыхание ощущалось сзади на шее, но все это было не более чем легкой щекоткой. Пожалуй, накал страстей в романах сильно преувеличен, в очередной раз констатировала она мысленно.

- Технически готово. Теперь посмотрите туда. На пульте есть лампочка и наушник. Если понадобится помощь, сможете поговорить со мной. Я сейчас выйду и пойду за центральный пульт. И когда лампочка загорится, можно будет начать.

- Начать что?

Голицын пожал плечами.

- Поскольку музыкальных инструментов здесь нет, а вы явно их не принесли, вам придется спеть.

Соня сглотнула испуганно. К такому она совсем не была готова.

- Если переживаете за слух или тембр, не волнуйтесь. Резонаторы усиливают только звуки внутри, снаружи не будет слышно. Эвридика стимулирует работу вашего мозга, а вовсе не ваш звуковой диапазон или силу связок. Хотя зачастую одно от другого зависит. Смотрите за лампочкой!

Еще раз вежливо кивнув, Голицын вышел. Соня охотно выскочила бы следом. Но теперь, в этом дурацком шлеме, опутанная проводами, она была беспомощней мухи в паутине. Может, просто промолчать? – мелькнула трусливая мысль. Но тогда Голицын точно потеряет к ней доверие. И она так не узнает, что заставило Аполлона Маевского сойти с ума!

Лампочка мигнула.

В Сониной голове были собраны и разложены по аккуратным полочкам сотни разнообразных цифр. Для кого-то эти факты были неинтересны; но для Сони они и составляли суть мира. И сейчас она судорожно цеплялась за надежные, объективные сведения, которые можно просто произнести нараспев. Например, длина крупнейших рек мира. И Соня забормотала, как могла, ритмично.

Амазонка – семь тысяч сто…

Нил – шесть тысяч семьдесят…

Хуанхэ – пять тысяч пятьсот километров

Обь и Иртыш – пять тысяч четыреста десять….

Наверное, как-то так проходят церковные песнопения. Но не успела Соня мысленно улыбнуться, как пришла Волна.

В лучшем случае ее ждет жгучая боль в висках и тошнота. Но в жемчужной раковине Эвридики звуки отражались и множились, словно в лабиринте. Соня словно налетела на невидимый забор. Из последних сил подняв руки, попыталась сдернуть шлем, хотя знала, что это не поможет. Волна, словно стая черных жужжащих мух, заслонила свет, изолировав от остального мира. И никто в мире не мог не только помочь, но даже понять, что происходит…

Соня пришла в себя на кушетке. Испуганный Голицын протягивал ей ватку со спиртом.

- Простите, за неимением нашатыря… Позвать врача?

Соня лишь мотнула головой как лошадь.

- В таком случае хотя бы найду извозчика. Голицын покинул аудиторию. Самое время поискать что-то компрометирующее. Вот только в носу, во лбу и ушах скопилась туча черной обжигающей пыли. Возможно, ей удастся передвигаться крохотными шажками, на манер японских гейш, чтобы минимизировать вспышки боли в голове. К моменту возвращения Голицына Соня только и сумела, что доползти половину расстояния до стола. Вот тебе и журналистское расследование…

Когда Соня доползла до квартиры, уже стемнело. Гостиная и крохотная кухонька были темны, но из спальни матери пробивался свет. Все еще стараясь идти плавно и медленно, чтобы не потревожить только-только начавшую утихать боль, Соня направилась туда.

- Мама?

Ксения Веснина стояла на коленях и сосредоточенно что-то искала под кроватью. При виде дочери она поспешно вскочила на ноги. Сквозь остаточную муть Соня видела лицо матери, все еще очень красивое, наполненное чувственностью, но белое, видимо, от усталости. В последнее время мать начала сниматься в какой-то фантастической фильме, и очевидно, съемки отнимали много сил.

- Что-то потеряла?

- Не говори глупостей!

Ксения уже раздраженно рылась в аптечке.

- Голова болит? – осторожно поинтересовалась Соня. – Как дела на съемках?

- Как обычно. Как лошадь в цирке, пашешь за морковку…. Ничего интересного.

Соня осторожно опустилась на диван. Сил для серьезного разговора не было. Но утром Ксения опять убежит на съемки, и…

- Ты уже слышала об отце?

Ксения дернула плечом.

- Рано или поздно чем-то таким должно было закончиться, Не бери в голову. Чем меньше будешь во все это влезать, тем…

- Я пишу о нем статью.

Ксения, наконец, отвлеклась от аптечки. Ее большие глаза еще больше расширились.

- Зачем?!

- Хочу точно понять, что произошло.

- Он сошел с ума. Что еще?

Резкая небрежность ответа матери стала последней каплей. Слезы обожгли глаза. Соня выбежала из комнаты.

- Софья?

Но Соня уже задвинула щеколду ванной изнутри. Сев на край пожелтевшей ванной, включила воду и заплакала, стараясь не трясти головой.

- Соня, не дури… Даже если у отца болезнь, она никак с тобой не связана. Слышишь?

Мать явно испугалась своего порыва и решила проявить немного заботы. Но Соня зажала уши руками. Она и так знает, что с ней все в порядке, никакой плохой наследственности. И в больницу она больше не попадет.

Никогда!

2

Дом, где Веснины снимали квартиру, выходил на оживленную улицу. И все же явление автомобиля, да еще в разгар зимы, по-прежнему было аттракционом, на который сбегались зеваки. Сама Соня, грешным делом, любила полюбоваться на шикарные авто. Вот и сейчас, заслышав клаксон и шуршание под окном, бросила примус с варящимся кофе и подбежала к окну.

Под окном парковалось чудо. Кузов сливочного цвета, хромированные покрышки и литая крыша. На передние колеса надеты лыжи, а сзади гусеницы, как у танка. Из машины вышел человек в кожаной куртке на меху и барашковой шапке. Он поднял голову, задумчиво разглядывая окна, а Соня отпрянула за штору. Какого черта Леонид Голицын делает в ее дворе?!

- Ты кофе варишь или жаришь?

Ксения в последний момент подхватила закипающую турку. Соня, осознав, что стоит босая, в ночной рубашке, с нечёсаными волосами, кинулась приводить себя в порядок. Хорошо, что у матери была хорошая реакция. Ксения моментально отшагнула назад, во второй раз спасая напиток.

- Да что случилось?

- Мама, можно надеть твой беличий полушубок? Пожалуйста…

Когда Соня, в материнской серой белке, вышла из подъезда, местная детвора водила вокруг машины хороводы, а Голицын все еще задумчиво изучал окна. У Сони душа ушла в пятки. Без весомой причины искать ее по всей Москве незачем. Неужели он догадался о ее истинных намерениях? Но почему тогда так искренне улыбается?

- Это вы… Какая удача!

Покраснев от радости, Голицын даже шапку с головы стащил.

- Адрес я выяснил, но номер квартиры не записал и как раз раздумывал, каким бы образом понять…

- Вам повезло, что я вовремя подошла к окну. – осторожно улыбнулась Соня в ответ. – Не могла пропустить такую красивую машину.

- Да, машина великолепная. Тимофей сконструировал. Для наших зим самое то.

Голицын смущенно замялся.

- Простите за непрошенный визит. Пришлось задействовать кое-какие связи, чтобы вас найти. Отец Тима, генерал Шушин, занимает важную должность в военном ведомстве…

Теперь ясно, откуда в ресторане «Крыша» взялись военные. И все-таки зачем было предпринимать такие усилия по ее поиску?

- Эклеры любите?

До Сони не сразу дошел смысл последней фразы.

- Я еще не завтракал. Составите компанию?

В кондитерской Эйнема официант откупорил бутылку шампанского и наполнил тонкий бокал. Тут же на большом блюде располагались восхитительные эклеры и птифуры. Таких роскошных завтраков в Сониной жизни еще не было. Ксения дочь держала в строгости и уж точно не позволила бы с утра пить французский брют. Поэтому Соня одним махом осушила бокал. А пальцы Голицына совершили едва уловимое движение, пробежав от мизинца до указательного, словно у пианиста, исполняющего пассаж.

- Вчерашний опыт… До этого мне не попадались люди с нулевым потенциалом…

Шампанское теплой волной разлилось по телу, и Соня смогла вполне непринужденно улыбнуться.

- Я действительно полный ноль?

- Это вовсе не плохо, поверьте! – поспешно парировал Голицын. – Но, чтобы исключить техническую ошибку, необходим повторный эксперимент…

К горлу подкатила тошнота. Голова закончила болеть только под утро, и к повторению Соня совсем не была готова.

- Нет. Не могу… Извините.

Голицын кивнул, не настаивая.

- У вас всегда такая реакция на музыку?

Соня пожала плечами.

- Не знаю. Стараюсь с ней не соприкасаться.

- Вы не посещаете театр, синема, оперу?

Соня помотала головой.

- Праздники? Балы?

Соню этот застенчивый допрос начал бесить.

- Не хожу. И на балет тоже. И в цирк. И в рестораны. И в церковь. И представьте, не чувствую себя ущемленной!

- Я не хотел вас обидеть… – окончательно смутился Голицын. - Просто… Долгое время я сам был равнодушен к музыке. То есть, конечно, учился играть на рояле, посещал концерты. Но там либо мысленно играл в шахматы, либо придумывал палиндромы. А потом познакомился с Тимофеем…

Голицын кивнул подошедшему официанту, тот снова наполнил Сонин бокал. Пузырьки весело побежали вверх по запотевшему хрусталю.

- Тим, кстати, тоже имеет очень низкий эвропоказатель, но при этом я не знаю человека с лучшим музыкальным вкусом. Так что не все так просто с классификацией, и уже тем более нельзя ставить одних ниже других только исходя из замеров эвро.

Соня невольно улыбнулась.

- В мире музыки все должны быть равны. Вы случаем не марксист?

Голицын опять покраснел. Немного надо, чтобы вывести его из равновесия.

- Я все-таки полагаю, что, возможно, дело в качестве самой музыки… Если вы услышите исполнителя высокого уровня, возможно, ощущения будут другими. Обещаю, если будет некомфортно, мы уйдем…

Серые глаза смотрели умоляюще. Похоже, это и правда для него важно.

- Рискну.

И Соня залпом выпила замечательный ледяной брют до дна.

Хорошевич ходил по кабинету взад-вперед, что означало, что к разговору он относится с достаточной важностью.

- Я навела справки. Отец компаньона Голицына, Тимофея Шушина, генерал Василий Шушин, занимается секретными военными разработками, кажется, в области медицины…

- Кажется?

- На то они и секретные, что точно ничего не известно. Но если это поможет материалу, я выясню точней.

Шампанское придало Соне смелости. Щеки порозовели, вьющиеся прядки выбились из косы. Не сбавляя шага, главред прищурился одобрительно, явно осознавая перемену в тихой библиотечной мышке. Но тут в кабинет заглянул репортер Синица, и Хорошевич не упустил момента воткнуть шпильку.

- Видите, мадемуазель Веснина фактически кроит нам сенсацию из материала, который вы сочли неинтересным!

- Цыплят по осени считают – буркнул Синица, хмуро кивая Соне, и кладя на стол заготовку статьи.

– По поводу благотворительного бала…

Хорошевич пробежал глазами поданный листок.

- Пресновато, батенька. Даже для столь немаловажного события. Где драматургия? Интриги, тайны? Так у нас тираж обнулится. Работайте!

Синица вышел, явно борясь с желанием хлопнуть дверью.

- Зависть сильнейший стимул для профессионального развития, - не без удовольствия сообщил Хорошевич. - Так во сколько вы идете на свидание?

- Это не свидание, а эксперимент… – поправила Соня.

- Вся наша жизнь эксперимент, детка… Кстати, я тоже навел кое какие справки. Ваш Голицын натуральный князь, сын Сергея Голицына, недавно почившего. Так что добыча крупная. Я бы на вашем месте хотя бы губы подкрасил… Все, молчу!

Хорошевич замахал руками в немом благословлении.

В половине седьмого Голицын подвез Соню к богатому особняку на Пречистенке. Важный швейцар отнес беличью шубку в гардеробную, где висели сплошь соболя и котиковые манто. В огромном венецианском зеркале Соня увидела свое отражение. Насколько же убогой, наверное, выглядит ее чистенькая, но уже не раз стиранная блузка в сочетании со скромной юбкой, перешитой из материной. Голицын словно почувствовав Сонино смущение, крепко взял под локоть

- Ничего не бойтесь. Здесь вам будут рады…

По витой лестнице они поднялись в зал, который, очевидно, совмещал функции бального и концертного. Посреди стоял странный инструмент, очевидно, переделанный из рояля, поскольку сохранил корпус, педали, клавиатуру и другие узнаваемые приметы. Но были и отличия. Самым заметным являлся полукруг диаметром не менее метра, окрашенный в ярко-алый цвет и фактически заменяющий собой часть поднятой крышки.

Вокруг инструмента стояло не менее полусотни кресел, большинство которых было уже занято зрителями. То там, то здесь вспыхивали огоньки бриллиантов, блестели белоснежные улыбки - результат работы дорогих дантистов. Голицына узнавали, ему кивали, дамы улыбались, но никто не произносил ни звука. В зале стояла тишина, прерываемая лишь шелестом материи и программок.

- Пойдемте, я покажу вам инструмент…

Подойдя к «роялю», Леонид откинул крышку. Вместо струн Соня увидела переплетения проводов, опутавших лежащую в центре металлическую коробку.

- Радиоисточник будет передавать звук.

- А что, обычный рояль не подходит?

- Мы на концерте общества внеслуховой музыки, - мягко пояснил Голицын. - Все эти люди, к сожалению, не способны ее услышать.

Соня покраснела. Какая же она дура! Конечно, их окружали глухонемые! Теперь Соня видела, что публика активно общается при помощи жестов.

Грузный господин во фраке, с багровым лицом, от которого отчетливо несло алкогольными ароматами самого разного возраста хлопнул Голицына по плечу.

- Батенька, Леонид Сергеевич, какая честь! А что за красавица рядом с вами?

Это был первый говорящий. И, несмотря на фамильярный тон, Соня чувствовала, что ее отнюдь не желают обидеть. Наоборот, пытаются поделиться радостью от переставшей, наконец, трешать с похмелья головы. Однако хорошо воспитанный Голицын как бы невзначай заслонил Соню от посторонних запахов и чрезмерно близкого общества подошедшего. При этом князь сохранил дружелюбный тон; сам он явно симпатизировал багроволицему господину.

- Позвольте вам представить. Павел Вяхирев, пианист. Он сегодня будет играть. А это Софья. Моя помощница.

- Очень приятно, – кивнула Соня.

Пианист отвесил почти клоунский, но опять же, искренний поклон.

- Надеюсь, вам понравится. Даже при наличии слуха ощущения могут быть весьма интересными…

Голицын повел Соню к свободным креслам. На каждом лежала металлическая пластина размером со средний блокнот. Тонкий проводок уходил от нее внутрь стоящего впереди кресла.

- Вибропластина с помощью радиосигнала будет переводить звуковые волны в спектр ощущений. Плюс использована вибрация самого помещения, и в первую очередь, пола…

Леонид кивнул на дальний угол зала. Соня уже второй раз за вечер обругала себя за невнимательность. Погруженная в собственные страхи, она не заметила еще одной вопиющей странности. В углу, под присмотром лакея в расшитой золотом ливрее, стоял стеллаж, на котором аккуратными рядами выстроилась обувь. Дорогие дамские туфельки – такими Соня могла лишь любоваться в витрине Мюр и Мерилиз - перемежались с сапогами и ботиками на меху. Из-под вечерних дорогущих платьев зрительниц выглядывали ноги в шелковых чулках; мужчины так же щеголяли исподним. А на ее чулке, возможно, есть дырочка, которую она не успела залатать в суматохе предыдущего дня!

- Мне… тоже нужно снять обувь?

- Необязательно, как и мне – улыбнулся Леонид - Тактильно практически любой человек различает потоки вибраций в диапазоне от 100 до 400 герц, соответствующие музыкальным полутонам. У тех, кто не лишен слуха, эти ощушения сливаются. Ну, а глухие люди вынуждены развивать свою чувствительность. Для полноты ощущений используются также цветовые ассоциации. Каждой ноте соответствует свой оттенок на цветовом круге. Вы увидите…

Свет в зале стал меркнуть. А над роялем, напротив, вспыхнула одинокая люстра.

Краснолицый пианист снова появился в центре и раскланялся. Глухие аплодировали изо всех сил. Кто-то уже улыбался, заранее предвкушая удовольствие. Ладони же Сони похолодели и взмокли. Она вцепилась в ручки кресла, так не осмелившись дотронуться до пластины. Голицын сам вложил устройство в ее руки.

- Не волнуйтесь. У Вяхирева высокий потенциал. Если моя версия верна, у вас не будет дурных ощущений… Просто поместите пальцы сверху…

Вяхирев, залихватские отбросив полы фрака, сел на банкетку перед роялем. Аплодисменты стихли. Руки всех присутствующих опустились на пластины. А Вяхирев, залихватски щелкнув костяшками пальцев, взмахнул кистями и с силой опустил их на клавиши. И сразу круг над роялем раскололся на разноцветные сектора, очевидно, символизируя первый аккорд. Пластина под пальцами ожила. Преодолев соблазн отбросить ее, Соня судорожно сжалась, ожидая худшего. Цветовой круг мелькал все быстрей. Пальцы шекотало дрожание. А потом появился запах. Смесь нагретой солнцем хвои и аромата неведомых трав. Соне словно повеял в лицо мягкий ветер. И в тот же миг перед глазами встала белая колонна. За ней еще одна. И еще…

Белоснежные столбы уходили высоко в выгоревшее от постоянного солнцепека небо. Эти места совсем не знали влаги, по крайней мере, летом. Лишь тень сосен и кипарисов спасала посетителей, отважившихся взойти по длинным лестницам. Да, теперь Соня отчетливо видела мраморные ступени на горе. Сколько же ног здесь ступало! Люди преодолевали усталость, жажду и жару ради чего-то важного, необходимого им больше, чем вода или сон...

А вот другой пейзаж. Зеленый, ликующий, наполненный влагой от недавней грозы.Соня словно бежала по мокрому лугу, травинки щекотали ноги, и от земли тянуло влажным июльским теплом. А еще вокруг кружились люди. Их было много, и они двигались синхронно, словно детали механизма, создавая удивительный ритм, пробуждающий жизнь.

Тут пианист, очевидно, взял последний аккорд. Публика аплодировала бурно. Лица у присутствующих светились искренним, неподдельным удовольствием. Кто-то из дам повернулся к Леониду Голицыну. И вот уже вся толпа, включая пианиста, улыбается и аплодирует именно Сониному спутнику. Голицын заметно покраснел в ответ на вопросительный взгляд Сони

- Эта машина… Просто.. это я ее разработал…

К ним уже спешил Вяхирев.

- Голубчик, на ужин-то останетесь? И вы, мадемуазель…

Но Голицын замахал руками.

- В другой раз… Удачи во втором отделении!

В машине какое-то время молчали. Голицын начал первым.

- Не огорчились, что мы не остались?

- Нет. Впечатлений было в самый раз – откликнулась Соня.

Голицын кивнул, с явным облегчением.

- И как вы себя чувствовали?

- Неплохо.

- Я рад. А… что-то конкретное ощутили?

- Мраморные колонны.

Глаза Голицына сквозь зеркальце уставились на Соню с неподдельным изумлением.

- Когда именно?

- В самом начале… Я словно очутилась в некоем святилище, судя по колоннам, древнегреческом…

- А ощущения от последней части? Были ассоциации?

- Мокрая трава. Холмы. Да, это были холмы. И танец…

- Нет, вы меня разыгрываете. Признайтесь, вы видели программу?

Соня вспыхнула.

- Я в музыке не разбираюсь, так что в любом случае от моих знаний было бы немного толка. И вообще, если вы мне не доверяете…

Соня показательно отвернулась к окну. Внутри все кипело от обиды. Он даже не представляет, насколько неприятным мог стать этот опыт. Впрочем, о чем говорить, сытый голодного не разумеет…

- Простите, просто… Сегодня играли Дебюсси, номера из 24 прелюдий. Название первой пьесы - Дельфийские танцовщицы. А последняя - Холмы Анакапри. Теперь, надеюсь, понимаете?

Голицын нервно пробежал пальцами по рулю.

- И кстати, крайне интересно, что вы упомянули кружащихся людей… Финальная часть пьесы написана в ритме тарантеллы. Знаете легенду об этом танце? В Европе время от времени случались странные вспышки, что-то типа психической эпидемии. Люди впадали в глубокое оцепенение. Кожа твердела, а мускулы оставались мягкими, можно было придать любую позу. При этом больные не ели, не двигались, по сути находились между жизнью и смертью. Так вот, по преданиям, именно тарантелла заставляла больных вначале пускаться в пляс, а потом постепенно выводила обратно к реальности…

- А причина оцепенения неизвестна?

- Считается, что это следствие укуса тарантула. Но на самом деле странно, что в одно и то же время в городе появлялось столь агрессивных пауков.

- А если на них музыка повлияла?

- В каком смысле?

Соня замолчала. Похоже, она и так уже ляпнула лишнего. Голицын задумался.

- Конечно, пока очень мало известно о влиянии ритма и тонированных комбинаций на различные зоны мозга. И трансовые состояния шаманов, орфических жрецов, безусловно, могут возникать и под воздействием музыки. Но все это пока лишь теории. В любом случае, ваши ощущения проникли в самую суть композиции. И я был бы счастлив, если бы вы согласились на еще одну проверку. Я познакомлю вас с настоящим Орфом – человеком, обладающим высоким потенциалом. Вы не пожалеете, прошу!

В глазах Голицына горело такое искреннее восхищение, что Соня оторопела. Никогда до этого момента она не была для кого-то столь значимой. И потом, надо же закончить статью…

На следующий день, в половине десятого, Соня вошла в уже знакомую аудиторию, мысленно настроившись на работу с музыкантом в духе Вяхирева – пьющим, но безобидным балагуром. Однако Голицын кивнул на стоящего у окна мальчика лет десяти.

- Познакомьтесь, Софья, это Иван Пегов. Он показал прекрасный результат на эврометре, но в Эвридике пока не работал.

Мальчик пожал протянутую Соней руку важно, как взрослый. Одет он был как крестьянин, в подпоясанную ремешком рубашку. Но сапоги и штаны по размеру и даже фасонистые, а руки изнежены и мягки, как будто и не знал физической работы. Может, из купеческих? Да и внешность удивительная. Густые ресницы, волосы до плеч, как у девочки, а глаза темные, как вишни, и доверчивые.

- Проводите его? Я пока подключу пульт…

Они вошли в комнату с машиной, и мальчик остановился, совсем по-детски вцепившись в Сонину руку.

- Кашалот… Который Иону проглотил!

Соня улыбнулась.

- Я тоже сразу про рыбу подумала.

Ладонь Ивана была горячей и влажной. Соня осторожно выпустила свою руку и присела перед мальчиком на колени.

- Кашалот на самом деле не может съесть человека. Ты это знаешь?

Мальчик молчал, явно не веря.

- Видишь струны? У кашалота тоже вся пасть забита похожими. Поэтому он только планктоном питается. Даже маленькая рыбка не может пролезть.

- А Иона…

- Иону какой-то другой вид съел. Может, вообще не кит, а белая акула. Или касатка. Можем сходить в библиотеку или в дарвиновский музей, я тебе ее покажу.

Иван скептически посмотрел на Соню. Но страх немного отступил, Соня это чувствовала.

- Если хочешь, можем попробовать остаться здесь вдвоем.

- Не. Вдвоем совсем тесно будет, - разумно возразил Иван.

Вошел Голицын. Соня повернулась к нему.

- Мы готовы. Что мне нужно делать?

Все утро Соня морально готовилась к предстоящему испытанию. Но когда Голицын надел на нее уже знакомый шлем, а мальчик скрылся в жемчужной раковине, вернулась тревога.

- Ничего не слышно. Может, ему нехорошо?

- В камере почти идеальная звукоизоляция, вы же помните… – пробормотал следящий за датчиками Голицын. – И ваш динамик выключен, для чистоты эксперимента. Но вы с Иваном фактически являетесь сообщающимися сосудами. Стимуляция его зон мозга резонирует с вашими. Поэтому эффект взаимопроникновения…

В голове начало шуметь. Перед глазами поплыли мушки, светлые стены аудитории раскололись сетью трещин. Вспомнилось больница. Единственное средство – проводить бесконечно пальцем по расколу на штукатурке, словно пытаясь отыскать там единственный коридор, уводящий от боли. Соня шагнула по направлению к Эвридике, но Голицын ухватил ее за запястье.

- Нет-нет! Софья, пожалуйста, присядьте. Вы же подключены.

В этот момент в грудь ударила Волна, горячая и горькая. Из глаз брызнули слезы. Но одновременно ушел последний страх и сомнение. Впервые Соня осознала, что жизни в ней до этого момента было не больше, чем в бумажной розе, которыми на свадьбах украшают лошадиные гривы. В солнечном сплетении словно пробили дыру, но эта боль оживляла. А рядом, в унисон, горело и дышало еще одно существо. Им суждено было вместе стать пеплом и землей, возродиться, расцвести, переплетаясь, дать плоды и снова умереть. Этот союз не по силам было разорвать ни времени, ни смерти. Соня задохнулась от счастья обретения. И тут пылающее небо раскололось, а в уши ворвался голос.

- Я смотрю, вы времени даром не теряете...

Тимофей Шушин, скрестив руки, наблюдал за процессом. Судя по ядовитой усмешке, он уже какое-то время находился в аудитории. Да и черт с ним! Дрожащими руками Соня стянула шлем.

- Я выведу мальчика…

Внутри Эвридики Соня осторожно освободила Ивана от шлема и проводов.

- Все в порядке?

Иван вяло кивнул. Желания расспрашивать не было, хватило бы сил переварить собственные впечатления. Передав мальчика строгой женщине в белом платке, Соня некоторое время стояла у окна в коридоре, пытаясь дождаться, пока пунцовый румянец сойдет с щек. Когда же, наконец, она вернулась в аудиторию, Шушин с Голицыным продолжали спорить.

- …по сравнению с одиночным замером показатели Пегова выросли почти на 15%. Возможно эта девушка - идеальный эталон, нулевая отметка, которая стимулирует резонанс…

- Или полный шлак. Она же музыку ненавидит!

Голос Шушина звучал нарочито сухо, словно ему было неприятно восторженное состояние Леонида.

- Ее жизненный опыт, связанный с музыкой, был отрицательным, поэтому она ее и избегала. Но на самом деле ты же понимаешь, что это удача?

- И с чего вдруг такое счастье на нас свалилось?

Соня решила вмешаться.

- Прошу прощения… Так я могу идти домой?

- Разумеется… Но перед этим не могли бы вы описать свои сегодняшние ощущения? Какие-то конкретные ассоциации у вас возникли?

Серые глаза Голицына смотрели ласково, но с нетерпеливым ожиданием. Шушин демонстративно отвернулся к окну.

- Знаете, я правда устала. Если хотите, могу позже оформить письменный отчет.

Леонид смутился.

- Зачем так себя утруждать? Если реакции нет, ничего страшного. И… завтра вы могли бы еще прийти?

- Разумеется, я буду.

Кивнув, Соня быстро покинула аудиторию.

К счастью, матери дома не было. Бросив шубку и ботики в прихожей, Соня шла через гостиную к большому зеркалу, на ходу расстегивая блузку. Одна из пуговиц отлетела, но Соне было плевать. Рывком вывернув рукава, отшвырнула блузку. Расстегнув юбку, перешагнула через нее. Так же быстро, не жалея волос, выдернула шпильки, избавилась от чулок и белья. Еще шаг, и Соня увидела свое отражение в зеркале. Там стояла светловолосая незнакомка с пунцовыми щеками. В ее глазах словно пылали две электрические дуги из опытов Теслы. Кожа излучала мягкий жемчужный свет, напоминающий о нежном свечении внутри Эвридики.

А еще Соне впервые в жизни хотелось петь…

3

В половине девятого Руссо Балт опять стоял под окнами. Наспех одевшись под подозрительным взглядом матери, Соня слетела вниз по лестнице.

- Как вы себя чувствуете?

Улыбка мешала Соне говорить.

- Знаете, мне начинает казаться, что ваше изобретение полезно не только исполнителям. Я не спала и получаса в эту ночь, и все равно чувствую себя превосходно. Да, и вчера пропела трижды куплет какого-то романса из Нивы. В другое время меня бы вывернуло после первых двух слов. Но… я получила удовольствие, правда!

- Я обязан вас предупредить…

Напряженный тон Голицына Соню удивил. Она была уверена, что они на одной волне, и он также счастлив после пережитого, ведь это он был рядом! Но Леонид, по всей видимости, мучительно подбирал слова.

- Сегодня я планирую прослушать одного человека… Но это может быть опасно. И если вы…

- Аполлон Маевский?

- Откуда вы узнали?

В конце концов, после того, что между ними было, все предыдущие тайны казались не более чем формальностями, через которые необходимо перешагнуть, чтобы идти дальше.

- Я тоже рассказала вам не все. Аполлон Маевский мой отец. Вернее, его настоящее имя – Павел, Аполлон псевдоним, так что я Софья Павловна. После развода мама вернула девичью фамилию, и настояла, чтобы и я стала Весниной. Мы с отцом не общались много лет. Но да, я появилась в вашей лаборатории, чтобы понять, связан ли его дикий поступок с Эвридикой.

Какое-то время Голицын молча рулил.

- И что вы думаете теперь? – спросил он, наконец.

- Думаю, что ваше решение абсолютно правильно. Надо разобраться, прежде чем делать выводы. Но если вы считаете, что мне нельзя доверять…

Голицын вздохнул.

- Я вам верю… Будем искать правду вместе.

В аудитории вполголоса переругивались желтолицый капитан, знакомый Соне по ресторану «Крыша», и Тимофей Шушин. Левая кисть инженера совершала круговые движения, а в повинующейся ей правой вертелось крупное, неправдоподобно алое яблоко.

- Расстояние достаточное. Профессионал справится…

- Может вам, господин капитан, гири на ногах не мешают плавать, и кинжал в зубах петь. Но сталь еще и дает акустические помехи…

- Простите, Тимофей Васильевич, но Василий Андреевич и так пошел на уступки. И я бы на вашем месте оценил подобное снисхождение…

Стальные пальцы протеза задвигались рывками. Несчастный фрукт завертелся быстрей. И в этот момент в аудитории появились Соня с Голицыным.

- Все в порядке?

Голицын сразу ощутил напряжение и кинулся на помощь другу.

- Если не считать, что Маевский будет играть в наручниках, - огрызнулся Шушин. – Люди никогда смычка в руках не держали, им это кажется нормальным.

- Возможно ли создать дополнительное звено, за которое пристегнуть наручник, чтобы расширить амплитуду для правой руки?

Голицын обратился к капитану-месяцу со всей возможной почтительностью.

Вояка был неглуп, и решил ослабить вожжи, протянув Леониду ключ.

- Попробуйте. Я всего лишь пытаюсь соблюдать инструкции. Жду в коридоре.

Желтолицый капитан вразвалочку покинул аудиторию. А Шушин словно только что заметил Софью. Синие глаза вспыхнули отнюдь не дружелюбно.

- Мадемуазель Веснина, какой сюрприз… Вы и сегодня с нами?

И опять Голицын, словно дуэльный секундант, встал между ними.

- Я попросил Софью присутствовать во время замера Маевского, чтобы параллельно отслеживать коррекцию результата. Если у тебя сегодня есть время, мы могли бы сравнить…

Шушин совершил почти неуловимое движение кистью. Алое яблоко взлетело по направлению к Соне. На автомате она поймала фрукт и удивилась, что яблоко оказалось ледяным. Шушин усмехнулся.

- Увы, сегодня никак. Надо быть на заводе. Уверен, все и так получится. Удачи!

Тимофей вышел, не отказав себе в удовольствии хлопнуть дверью. Голицын улыбнулся виновато.

- Прошу прощения…

- Все в порядке. Я уже привыкаю.

Соня, не выдержав, понюхала яблоко. В ее руке оно чуть согрелось и благодарно пахнуло садами и теплым ветром. А на пульте задребезжал звонок. Голицын схватил наушник.

- Да, Аполлон Павлович… Простите за ситуацию с наручниками… Я уже иду разбираться…

- Можно я с вами?

Аполлон Маевский сидел на стуле, прислонив к плечу виолончель. Правая рука висела, пристегнутая наручником к железной скобе. Музыкант раздраженно вертел запястьем, пытаясь разогнать кровь.

- Почему в матерчатом чехле везли? Выстудили инструмент, безухие…

Голицын торопливо доставал моток проволоки и кусачки.

- Простите, Аполлон Павлович, сейчас попытаемся все наладить… Если пропустить под резонаторы проволоку и закрепить наручник там, у вас будет куда больше пространства для маневра…

Голицын суетился вокруг Маевского, воплощая свой план в жизнь. А Соня получила возможность рассмотреть отца. Подсознательно она ожидала увидеть вздорного старикашку. Но Аполлон был на свой лад даже привлекателен. Седеющие волосы по-прежнему поднимались густой волной, открывая высокий лоб. Белки глаз от недосыпания пронизали красные прожилки, на подбородке алели свежие ссадины, как бывает от бритья посторонним непрофессионалом. Но тонкие пальцы и по-юношески длинная шея придавали облику даже какую-то трогательность. Ключом открыв наручник, Голицын очень осторожно перестегнул его на новое место. Рука Маевского, получив новую степень свободы, почти рухнула на колено.

- Спасибо, князь.

- Если бы это было в моих силах, я бы не допустил…

- Ничего, я и с этой штукой сыграю. Канифоль только принесите…

- Конечно, минуту…

Голицын быстро покинул крохотное помещение. А Маевский повернулся к Соне.

- У тебя волосы не как у матери. В нашу породу. – сказал он спокойно.

Соня вспыхнула.

- Думала, ты меня не узнаешь.

Отец кивнул, продолжая крутить кистью, словно их первая встреча за много лет была чем-то само собой разумеющимся и будничным. Соня осторожно прикрыла дверь Эвридики.

- У тебя хорошие отношения с Леонидом Сергеевичем. Зачем ты в него стрелял?

Маевский пожал плечами.

- Скверный анекдот. Сам Леня чудесный молодой человек, но иного способа не допустить распространения заразы я не видел…

Теперь Маевский вертел колки виолончели.

- Варвары, так обращаться с инструментом… Все расшатали…

Соня вздохнула и прислонилась спиной к дверце.

- Я работаю в газете. Не сомневаюсь, что ты не доверяешь журналистам. Но в данном случае, клянусь, расследование максимально объективное и неза…

Чего Соня никак не ожидала от отца, так это юношеской ловкости. Распрямившись, словно освобожденная часовая пружина, Маевский одной рукой оттолкнул виолончель и одновременно толкнул Соню к внутренней стене машины.

- Что ты творишь?!

- Тихо…

Перегородив путь, Маевский стал оставшейся проволокой заматывать дверь изнутри. И вовремя. Снаружи послышались шаги; вернулся Голицын.

- Леонид Сергеич, мне жаль, но выхода другого не вижу, - крикнул Маевский через дверь. - Хотите увидеть помощницу живой, обеспечьте мне побег!

- Софья?! – голос Голицына заметно дрожал, - как вы?

Соня прижималась спиной к тускло переливающейся чешуе резонаторов.

- Хорошо. Но лучше вам сделать, как он говорит…

Маевский, морщась, пытался просунуть кусачки под наручник, чтобы освободиться. Инструмент соскользнул, чиркнув по запястью, но Аполлон ничего не замечал. Словно зверь в клетке, находящийся в плену однообразных движений, он снова и снова дергал рукой, пытаясь освободиться. На пол уже капала кровь.

- Остановись, слышишь? Успокойся! Стой!

Маевский замер, смотря на Соню настороженно, как тигр на дрессировщика. Продев пальцы под наручник, Соня просунула туда свой чистый платок. Кадык на шее отца дернулся.

- Папа, послушай… Я на самом деле хочу понять...

- Хочу, хочу… Все чего-то хотят! – взорвался отец. – Вопрос формулировки своих желаний! Думаешь, я хотел всей этой бульварщины? Я недооценил людскую глупость, признаю, и сам повел себя глупо. И теперь они не оставят меня в покое…

- Они?

- Господи, ты правда в газете работаешь? Наивна, как бабочка-однодневка… Военная разведка, кто еще? Забрали меня еще в больнице, прямо из палаты. А я сдуру еще пытался рассказать, как опасна Эвридика. Конечно, придя в себя, заткнулся. Но механизм-то запущен! И теперь я сдохну в спецбольнице, а они заберут машину и отправят на фронт…

- Зачем?

Маевский вздохнул.

- Эвридика дает все, а потом все отбирает. Чтобы вернуть первое ощущение, с голыми руками на танк пойдешь, да еще улыбаться будешь…

Соня не хотела проявлять эмоции. Но недоверчивая усмешка вылезла сама собой.

- Извини, но у меня тоже есть опыт работы с Эвридикой. И ничего плохого я не заметила. Наоборот, впервые почувствовала себя нормальным человеком.

Глаза отца забегали испуганно.

- Соня, тебе нельзя. Слышишь? Эвридика тебя уничтожит. Отправит обратно в больницу!

Стук в дверь прервал беседу.

- Открывайте. Я все подготовил…

Хотя они пробыли внутри не больше десяти минут, у Сони по возвращению в аудиторию глаза щипало от света. Отец же деловито натягивал пальто Голицына, которое явно было ему коротко.

- Аполлон Павлович, надеюсь, вы осознаете, что ваше бегство не может быть бессрочным. Вас поймают, рано или поздно…

- А я вечно жить не планирую.

Крякнув, Маевский тяжело забрался на подоконник.

- Но если Софью загубите, будет на вашей совести.

- Что вы имеете в виду?

Отец пожал плечами.

- Я думал, вы в курсе, раз ее исследуете.

- Хватит, папа!

Голицын мягко, но решительно отодвинул Соню и кивнул Маевскому, требуя объяснений.

- Врач сказал, это редкая форма амузии, - продолжил Маевский. - Дело дошло до больницы. Если бы вы видели… Кукла, да и только. Не говорит, ни дышит…

Больше терпеть Соня не могла. Проскользнув под локтем Леонида, она двумя руками со всей силы толкнула балансирующего на подоконнике отца.

- Прекрати!

Потеряв равновесие, Маевский полетел вниз. Снег был глубокий, и в другой момент ситуация показалась бы Соне комичной. Но не сейчас, когда серые глаза Голицына пронизывали ее не хуже рентгеновского луча.

- Сколько вы провели в таком состоянии?

- Год.

- И не сочли нужным меня предупредить?

- Слушайте, это было в детстве. Больше это не повторялось. А сейчас, благодаря вашей машине, у меня появилась надежда жить нормально. Поэтому я очень вам благодарна и…

Леонид с грохотом задвинул оконную раму. Опустив шпингалет, повернулся.

- Никаких дальнейших экспериментов не будет, Софья. Ваш отец прав. Это слишком рискованно.

Копыта извозчицкой лошади мерно стукали, и от каждого стука голова все больше болела.

- Остановите!

Соня соскочила напротив аптеки. Может, хоть нюхательные соли помогут прийти в себя. А если не поможет, всегда есть цианид…

У стойки провизора стояла барышня и что-то застенчиво и очень тихо вещала провизору. Пожилой еврей с моноклем в глазу перебил этот шелест.

- Мадемуазель Каган, я знал вашего отца. Это был приличный человек, который, к счастью, уже умер и не может огорчаться из-за проступков дочери. Но в моем заведении, ни в ближайших вы ничего подобного не получите, уверяю вас!

Девушка, покраснев, быстро вышла из аптеки. Секунду помедлив, Соня поспешила следом. Барышня далеко не ушла; стояла на углу, закрывая лицо рукавом изящного пальто. Соня, решившись, подошла.

- Прошу прощения…

Девушка осторожно взглянула на Соню. Не красавица, круглолицая, с еще по-детски пухлыми щеками, теперь еще и красными от стыда и слез.

- Почему бы вам просто не поехать в Рим? Париж? У вас же есть деньги.

Барышня смотрела на Соню ошалело, но потом все-таки улыбнулась.

- Думаете, деньги являются гарантом от всех бед?

- Если бы мне кто-то разбил сердце, но взамен подарил такие вот ботики из нерпы, я бы не отказалась помучаться – абсолютно искренне сказала Соня.

Барышня поколебалась еще секунду, а потом рассмеялась и протянула Соне руку.

- Меня зовут Элла. Элла Каган. Посидим где-нибудь?

Девушки шли по Мясницкой.

- Публичная библиотека Некрасова очень уютная…

Соня вспыхнула от радости, услышав предложение Эллы. Не так-то часто увидишь единомышленницу; ровесницы все больше предпочитали танцы да синема.

- А вы что обычно читаете?

- В основном поэзию – промокая глаза пуховкой, задумалась Элла - Сейчас столько замечательных имен. Но все-таки Володя самый талантливый. Если бы Лили еще не сводила его с ума… Моя сестра всегда получает, что хочет. А заодно забирает все, что хотят другие. Для коллекции…

Элла опять начала всхлипывать. А Соня только сейчас осознала, что обычно многолюдная Мясницкая непривычно тиха и пуста. Ни одного извозчика. Редкие прохожие жмутся к дверям лавок. В лавках окна закрыты ставнями, словно на дворе ночь.

Со стороны Лубянки послышался гул.

- Рабочие! Сегодня же протесты! - охнула Соня.

После волнений прошлого года москвичи были настороже. Но буйства и мародерство «рабочего класса» лишь множились. Теоретически Соня была за равенство и братство, но попасть под ноги озверевшей людской многоножки совсем не хотелось.

- И что нам делать? – растерялась Элла. - Бежать к Сухаревке?

- Нет! Спрячемся в библиотеке. Успеем…

Схватив новую подругу за локоть, Соня решительно двинулась навстречу толпе.

Демонстранты текли плавной рекой. Плакаты над головами качались, словно пена, поднятая шаловливым бризом. Но позади показались лошадиные морды. Конная полиция прорывалась вперед, пытаясь расчленить толпу. Люди и лошади рванули вперед, словно соревнуясь в скорости. Элла вцепилась в руку Сони. Девушки свернули в переулок, но навстречу вывернулась еще одна вороная вспененная лошадь.

- Марксистки? А ну стоять!

Второй полицейский спешил на помощь, перерезая дорогу.

- В особый их, пусть там разбираются!

Особый отдел полиции в Кривоколенном уже был переполнен. Вокруг стонали, визжали и ругались. Эллу с Соней поставили перед пожилым урядником, записывающим данные в книгу.

- Революционерки? Сочувствующие?

- Никакие мы не революционерки! – вспыхнула Элла. – Мой отец был юристом, я знаю свои права!

- А я журналист, из Московского вестника!

- Разберемся… Грамотные все стали…

Сквозь толпу пробирались двое военных, расчищая дорогу для сухощавого пожилого господина в очках с тонкой золотой оправой и аккуратно подстриженными усами. Золотые генеральские погоны ясно давали понять, кто здесь главный.

- Василий Андреевич, вот еще двое… Говорят, из газеты.

- Прошу! – решительно перебила Соня. - Очень прошу разобраться в причинах нашего ареста!

Генерал остановился с видимой неохотой.

- Прошу прощения я не уполномочен. Я здесь по особому вопросу…

- Фамилия ваша? – кивнул урядник.

- Софья. Софья Веснина.

На этот раз Соне показалось, что глаза за стеклами генеральских очков блеснули интересом.

- Веснина? Голубчик, я эту девушку забираю. Дайте ключи от свободного кабинета… Да, вторую можно отпустить…

- Секунду! Вы же сами сказали, что не уполномочены! – взвилась Элла.

Элла вскочила, готовая защищать подругу. Но спутники генерала уже склонились над ней.

- Барышня, позвольте, мы вас до дома доставим.

- Я никуда без Софьи не поеду!

- Все нормально, Элла. Может, его превосходительство желает получить интервью…

Губы Сони дрожали, но она улыбнулась ободряюще. Элла быстро писала в блокноте, вытащенном из кармана шубки.

- Прошу, позвони, когда все закончится…

Сбросив шинель на кресло, генерал подбородком указал на стул напротив.

- Мадемуазель Веснина, рад встрече и возможности поговорить.Позвольте представиться. Шушин, Василий Андреевич.

Теперь Соня поняла, почему ей кажется таким знакомым взгляд из-под очков в золотой оправе, пронзительный и крайне неуютный. Тимофей Шушин явно в этом отношении пошел в отца. Украдкой Соня сжала ладони под столом, привычно пытаясь успокоиться. Сукно на столе – зеленый коленкор. Таким же обивают бильярдные столы. Самый маленький стол для пирамиды 6 футов, самый большой 12...

- Мы знаем, что вы дочь Аполлона Маевского. И в связи с происшедшим…

- Но тогда вы знаете, что я не видела отца с детства – перебила Соня.

- И тем не менее вы появились в лаборатории Леонида Голицына сразу после визита в ресторан «Крыша», где допрашивали персонал. Не могу не рассматривать это иначе как продуманную стратегию…

- Я хотела узнать, что произошло. Это тема моей статьи.

- Вот и просветите меня – блеснул очками старший Шушин.

- Безумие вашего отца меня меньше интересует, чем ваши впечатления от изобретения Леонида Голицына.

Если они действительно верят, что Эвридика способна поднять уставшие и вымотанные русские войска, подобно волшебной палочке…Стараясь казаться равнодушной, Соня пожала плечами.

- Для меня эффекта не было. Я не ученый и не музыкант. Возможно, для преодоления стресса публичных выступлений машина полезна. Но это настолько узкое применение…

- Врать вы не умеете – спокойно констатировал Шушин. – Расскажите правду...

Наступила тишина. Соня пыталась игнорировать холодный взгляд генерала, сосредоточившись на фактах. Соотношение длины и ширины бильярдного стола 1:2. Высота - 800-820 мм…

Старший Шушин подошел к двери. Ждавший за ней военный вытянулся.

- Похоже, мадемуазель Веснина останется здесь на ночь… Есть места в общей камере?

- Очень сомневаюсь, что она останется!

Оттеснив адъютанта, в кабинет ворвался Тимофей Шушин, встрепанный и злой.

- Ты не имеешь никакого права задерживать нашу сотрудницу.

- Она дочь Маевского, ты в курсе?

Взгляд Тимофея на секунду пронзил Соню. Но соображал он быстро.

- Поэтому ее и наняли. Хотели проверить, влияет ли наследственный фактор.

- И как результат?

- Увы. На детях гениев природа, как правило, отдыхает. Взять хотя бы нашу семью. Ты, в отличие от меня, человек прогрессивных взглядов, гуманист. Знаком с чувством ответственности, бережешь репутацию. И уж точно не позволишь себе беспричинно преследовать юных журналисток…

Секунду отец и сын смотрели друг на друга. Наконец, старший Шушин кивнул Соне.

- Что ж. Если что-то узнаете о местоположении вашего отца…

- Разумеется, она скажет – перебил Шушин. – Идемте, я отвезу вас домой…

Руссо Балт двигался резче и быстрей, то и дело виляя, поскольку Тимофей вел машину фактически одной рукой.

- Почему Леня вас уволил? Из-за папашиного побега? И яблоко не съели…

Ирония в голосе Шушина придала Соне сил.

- Если вы напитали его ядом, придется делать все заново.

Тимофей хмыкнул.

- Кстати, спасибо за мужество в полемике. Полностью согласен, правду об Эвридике отцу знать не следует. Он мыслит, как военный, утилитарно. И высоких материй не поймет.

- Откуда вы знаете, что я думаю иначе? – огрызнулась Соня.

- Я присутствовал на опыте, и видел ваши… эмоции.

Соня вскинула подбородок, готовясь защищаться.

- Эмоции не управляют миром. Вам, как ученому, неплохо бы об этом помнить.

Шушин кивнул примирительно.

- Все-все, в чужую голову не лезу. Но все-таки, о чувствах и разуме. Может, и хорошо, что ваши опыты с Леней прекратятся. Он скоро женится на моей сестре...

Ну конечно! Он спас ее не только для того, чтобы позлить отца. А еще вонзить очередную шпильку, да что там - длиннющую острую спицу прямо в сердце! В отчаянии, почти не соображая, что делает, Соня дёрнула на себя ручку двери.

- Стойте, мало вам приключений? Сумасшедшая! Я довезу!

Руссо Балт, завизжав тормозами в мокром снегу, остановился, почти перегородив улицу.

- Слушайте, Софья, я правда на вашей стороне. Просто хотел избавить от иллюзий…

- Всего хорошего!

Соня решительно зашагала пешком. Снегопад разыгрался, снег доставал уже до щиколоток. Ботики пропитались ледяной кашей, но Соня не чувствовала холода, пылая от стыда и обиды. Неужели она вела себя настолько глупо, что все было видно со стороны? И осознал ли ее чувства Леонид Голицын? А еще Соне смертельно хотелось вернуться в аудиторию и снова пережить то, что могла дать только Эвридика.

Уверенность. Любовь. И живой трепещущий пульс того, кто всегда будет рядом…

- В этот раз пешком? Что так?

Соня молча стянула мокрые насквозь боты и прошла на кухню. У матери с дочерью была негласная договоренность: Соня ест по вечерам, но не на глазах Ксении, которая воспринимала это как личное оскорбление. И сейчас старшая Веснина изумленно наблюдала, как Соня открывает буфет и, вытащив банку малинового варенья, даже как-то вальяжно опускает туда сушку.

- Я бы на твоем месте подумала о фигуре – не выдержала Ксения. – Молодые люди могут сколько угодно думать, что им нравится характер, вкус или душа. Но реально все решает объем талии по отношению к бедрам. Кстати, надеюсь, твой ухажер ничего не знает о твоем прошлом. Проблема может быть наследственной. Никто не захочет детей от...

Что-то оборвалось в груди Сони. Она сама не ожидала, что из груди могут вырываться столь злые и громкие слова.

- Ты сама ничего не знаешь, неудачница! У тебя было все: талант, красота… Но ты ничем не можешь воспользоваться! Не смей меня учить!

Лицо Ксении стало похоже на гипсовую маску. Мать молча вышла из комнаты. Сердце Сони разрывалось. Так хотелось побежать за Ксенией, попросить прощения и восстановить привычный баланс. Но и потерять новую, обретенную степень свободы, было страшней…

Выйдя на улицу и вдохнув влажный оттепельный воздух, Соня дышала глубоко и часто, словно испытывала недостаток в кислороде. Надо что-то делать. Просить Голицына, умолять – что угодно, лишь бы вернуться в Эвридику. А еще решить, где сегодня ночевать…

- В этой мастерской Володя живет, когда приезжает в Москву. Но пока они с Лилей в Петербурге, так что помещение в твоем полном распоряжении…

Элла с Соней свернули в Большой Гнездниковский.

- Квартира в доме Нирнзее? – не выдержала Соня.

- Ты что-то имеешь против дома холостяков?

- Нет – улыбнулась Соня. – Просто странно, что в последнее время я так или иначе оказываюсь рядом…

В мастерской была всего одна комната, зато с угловым светом и большими окнами. Узкий диван, трюмо, стол – пожалуй, все, что Соня могла опознать, поскольку вся мебель была закрыта белой бязью. Остальные белые холмики, очевидно, таили внутри реквизит и инструменты художника.

- Володя очень боится ран и грязи. Белый цвет его успокаивает, видимо, ассоциируется со стерильностью. Можешь пользовать все, только накрывай сверху.

Соня обняла новую подругу.

- Спасибо тебе!

На узком диванчике Соня долго вертелась, пока, наконец, не закрыла глаза и не вышла в странное белое пространство. Внутри оказалось много людей. Они стояли вытянувшись, с закрытыми глазами, напоминая странную, безветренную рощу. И правда, догадалась Соня, эти люди живут как деревья, очень медленно. Лето для них - день, зима - ночь, кровь толкается в жилах со скоростью тающего на февральском солнце льда.

- Они выпали из человеческого темпа. – сообщил Соне странно знакомый голос. - И очень скоро, когда выйдут последние соки, ты к ним присоединишься...

Соня проснулась на мокрой насквозь подушке, мутно оглядываясь вокруг.

Напротив чернело трюмо. Девушка внутри зеркала слегка косила спросонья. Да это же она сама, ее собственное отражение! Но перламутровый свет, исходящий от кожи и волос еще утром, померк. Кожа на глазах покрывалась трещинами, словно на старинных полотнах, волосы потускнели. Отражение усмехнулось, обнажив желтые старческие клыки. На этот раз Соня узнала свой собственный голос.

- С возвращением, Библиосоня. Скоро опять станешь засохшей, жухлой, никому не нужной розочкой…

Соня подскочила в кровати, на этот раз проснувшись окончательно. Половина пятого. Ничего, погуляю по улице, все равно оттепель…

Подойдя к физическому факультету, Соня заметила нечто темное и сжавшееся на ступеньках. Кто-то дремал, прислонившись к боковой колонне. Беспризорник? Соня потрясла паренька за плечо.

- Замерзнешь!

Мальчик открыл глаза. Это был Иван Пегов.

- Я из дома сбежал – сказал он почти равнодушно.

- Но почему? К тебе плохо относятся?

Иван зевнул и помотал головой.

- Хочу снова в машину...

4

Сторож, пожалев бедолаг, запустил Соню с мальчиком в аудиторию, не дожидаясь прихода Голицына. Закутанный в Сонин полушубок, Иван, сонно моргая, наблюдал, как Соня заваривает чай.

- Ты тоже Бога слышала?

Соня старалась сдержать дрожь в руках. Она чувствовала себя, словно голодный у витрины гастрономической лавки. А если Голицын больше никогда не подпустит ее к Эвридике?

- Пей, согреешься…

Глаза Ивана, окруженные темными кругами, были по детски-внимательны.

- Можно попробовать, пока Леонид Сергеевич не пришел.

- Нет. Ваня, исключено. И потом, я не специалист…

- Он все записи вон там держит, в столе.

В конце концов, она просто посмотрит, что тут такого?

Соня открыла ящик. Внутри действительно оказались обернутые в коленкор пухлые тетради. Отхлебывая чай и закусывая кусочком сахара, она пробегала страницу за страницей. Шнуры в шлемах, судя по схеме, ведут к определенным зонам мозга. Височные доли, мозолистое тело, лобная доля. Шлемы крепятся к общему пульту, включаются электрические резонаторы, плюс на каждую зону свой датчик…

- Да здесь все уже подключено…

Иван со шлемом в руках возле пульта торжествующе демонстрировал сплетение проводов. Видимо, Голицын все подготовил к сеансу с Маевским, и оставил как есть.

Соня вздохнула.

- Точно не боишься?

Иван покачал головой.

- Ты же не боишься…

И, заранее зная ответ, мальчик направился в комнату с машиной.

Проверив все крепления и сверив с записями в тетрадке, Соня вернулась к основному пульту. Сердце билось как бешеное. Сдерживая себя, она намеренно отчитала до пяти, и только потом дернула тублер, включая реле.

В спешке Соня забыла отключить звук, и в уши ворвался чистый, чуть хрипловатый голос мальчика.

Царства моя, Царства, небесная Царства Сторонушка вышняя, про тебя нам слышно

Надобно молиться за время за ране За время за ране Богу всех живому Богу всех живому, агнецу святому…

Соня словно очутилась посреди бесконечной изумрудной глади. Плотный шелк воды доходил чуть ниже колен, охлаждая и успокаивая, но одновременно хотелось бОльшего.

Мысленно она обеими руками дотронулась до дна, с наслаждением раздвинула пальцами белоснежный бликующий песок. Опустилась на колени, погружаясь грудью, животом, промежностью. Окунула пылающее лицо и открыла под водой глаза, смеясь от восторга. Изо рта шли пузыри, но хотелось напитать живительной субстанцией поры, кровь, волосы, сердце. Она была сосудом, готовым принять все без остатка. И когда накатила Волна, задыхаясь в нахлынувшей пене, пошла на дно с радостью. Но откуда эти мутные красные капли, оседающие в воде? Жидкость мутнела на глазах. Кажется, стерильность среды утрачивается. Кто-то боится крови… И вряд ли теперь это можно безопасно пить…

Усилием воли Соня заставила руки подняться и сдернула шлем. Перед глазами все еще плыли круги. Но голоса мальчика не было слышно.

- Ваня?!

Шатаясь, Соня вернулась в комнату с машиной и распахнула дверцу. Мальчик обмяк на стуле. Из носа капала кровь. Мутные капли на жемчужном полу.

- Вы еще и улыбаетесь?

В голосе Голицына звенела с трудом сдерживаемая ярость. Но Соня и такую реакцию сейчас воспринимала с радостью. Ей полагалось сходить с ума от чувства вины, а она, вопреки всем этическим нормам и логике, была счастлива. Небывалое чувство полноты распирало изнутри; хотелось смеяться. Или поспать. Или обнять весь мир…

- Как вообще вам пришло в голову использовать мальчика?

- Я сам захотел…

Иван зашевелился на составленных наспех стульях.

- Не надо врача. Я могу дальше петь…

Дверь открылась. Но вместо доктора в аудиторию вошли военные. Уже знакомый Соне капитан-месяц изумленно на нее покосился. Соне не нужно было зеркальце, чтобы понять, что сейчас она сияет волшебным отраженным перламутром Эвридики. Для всех, кроме разве что, Леонида Голицына.

- Леонид Сергеич, когда паковать будем?

- Сегодня начнем. Как только с мальчиком решим…

- Я хочу петь! – всхлипнул Иван.

Она даст тебе все, и все отнимет…Слова отца всплыли в Сониной голове, взорвав, наконец, благостную неуязвимость. Какая же она дура. Дура и эгоистка!

- Машину отправят на фронт?

Голицын, хоть и зло, но все же снизошел до ответа Соне.

- Пока нет. Генерал Шушин выделил нам лабораторию на военном заводе. Там больше возможностей для исследований.

- Вам не кажется, что военные просто вас используют, чтобы отнять Эвридику?

- Я сам попросил Василия Андреевича о содействии. Думаю, что на этом мой отчет вам закончен.

- Возьмите меня на опыты, я хорошо себя чувствую!

- Иван!

Соня схватила мальчика за плечо.

- Я знаю, тебе тяжело. Но поверь, нет там Бога, один соблазн… Мы с тобой оба зря это начали…

- Пусти!

Мальчик вырвался и выбежал из аудитории. Голицын молча протянул Соне его полушубок.

- Вам обоим лучше больше сюда не приходить…

У Хорошевича было превосходное настроение.

- Милочка, ну что вы так расстроены? Если о злобных военных все правда, то очень нам на руку. И князек ваш вполне себе монстром вырисовывается…

- Голицын здесь ни при чем! – вспыхнула Соня. – Уверена, его используют, апеллируя к самым высоким помыслам…

- Да вы не влюбились часом, матушка, раз так его защищаете?

Главред полушутя погрозил пальцем.

- Выглядите, кстати, превосходно. Румянец и кожа на удивление. Может, порекомендовать вас в рекламу? Ко мне тут обращался один…

Зазвонил телефон. Хорошевич, пыхтя неизменной трубкой, забурчал недовольно

- Батенька, мы независимый орган… Государственные интересы, и что?

Лицо главреда понемногу вытягивалось. Соня ждала, уже понимая, что ничего хорошего не услышит. Наконец повесив трубку, Хорошевич рукавом вытер лоб.

- На ловца и зверь, как говорится… Звонили из Генштаба. Рекомендовали оставить.

- В каком смысле?

- Да в прямом. Если вам хочется громкий материал, переключитесь вон Распутина. Что он делает в Москве?

- Но…

Соня искренне растерялась.

- Речь ведь идет о возможном оружии. Об эскалации войны, об использовании человеческой психики…

- Поэтому переключаемся на Распутина. Таинственный визит, старец на удивление тихо себя ведет, даже в Яре не буянит. Наверняка есть причина. И тоже первая полоса, вполне себе…

- Знаете что… Пусть Синица вам пишет!

Открыв ключом дверь мастерской, Соня услышала смех и голоса.

- …Если меня не схватит ангина, буду премного благодарна тебе, Лили.

- А ты добавь коньяку побольше…

- Может, льду поменьше?

- Володь, ты открыл?

Вместо ответа раздался хлопок. Здоровяк в английском костюме, одетый, пожалуй, даже слишком щеголевато, словно манекен на Кузнецком, помахал штопором с надетой сверху пробкой.

Хрупкая рыжеволосая девушка, в балетной пачке, надетой поверх вязаного теплого платья, ставила на стол керамический кувшин «под античность».

- Секунду, секунду… я проверю… - замахал руками щеголь Володя.

- Вымыто три раза!

Рыжая со снисходительной усмешкой наблюдала, как гигант осторожно водит пальцем внутри кувшина.

– Давай-ка, затопим микробов…

Вырвав бутылку, рыжая решительно вылила ее в кувшин.

- Элла, таши ложку…

- Добрый вечер…

Элла, резавшая яблоки, заметила Соню и радостно вспыхнула.

- Соня, ты как раз вовремя! Лиля с Володей приехали!

- Та самая Сонечка. Очень приятно.

Девушка в балетной пачке сделала что-то вроде книксена. А здоровяк уже шел навстречу Соне, вытирая на ходу руки белоснежным платком.

- У вас кожа, как у фарфоровой куклы. Вы не с витрины сбежали?

Соня вяло пожала плечами. Теперь напоминание о эффекте Эвридики скорей раздражало ее, чем радовало.

- Соня, будешь крюшон?

- Не знаю. Честно говоря, думала, что это летний напиток.

- Предрассудки! – авторитетно забасил Володя. -В любой сезон нет лучше вина. Знаете, у Пушкина был младший брат, Лева. Так он всю жизнь пил исключительно вино, воды боялся во всех видах, включая бульон. Так вот, как-то в гостиной Лев Сергеич почувствовал себя нехорошо. И дамы закричали – воды, воды! Так он от одного слова вскочил, так напугался…

Рыжая девушка уже налила себе и закружилась по мастерской на полупальцах, сжимая стакан.

- Володя, давай включим музыку!

- Нет-нет… – запротестовал здоровяк. – И так голова болит.

- Вот зануда… Тогда стихи читай!

Элла протянула Соне запотевший стакан и шепнула.

- Попроси его, он гениальный поэт…

Володя отхлебнул из стакана, но замер.

- А лед из магазина доставили?

- Из аптеки! - засуетилась Элла. - Все в порядке, лед абсолютно стерилен, из проверенной воды... И вообще, речь шла о стихах!

- Да-да… Вы сама-то кого любите, София перламутровая?

- Только не Есенина с его лапотниками…

Рыжая, сделав очередной пируэт, остановилась у трюмо и подняла ногу назад, позируя собственному отражению в зеркале.

- Обычно барышни предпочитаю Гумилева. Ну или Ахматову… или, не дай Бог, Кузмина!

- К сожалению, я никого из них не знаю.

Все трое обернулись с искренним изумлением, словно на дикарку, только покинувшую джунгли. Сама того не желая, Соня начала заводиться.

- Мир не ограничивается поэзией. Я достаточно много читаю, но в основном научную литературу.

- И что же вам интересно? Физика? Биология? Мифология?

Похоже, рыжая Лили была довольна, что Софья разочаровала гиганта.

- Соня журналист! – вступилась Элла за подругу. – И много в чем разбирается.

- Тогда объясните, мадемуазель, как ученая неучу, - вступил Володя. - Прошлым летом работал я в грозу. Знаете момент, когда дождь еще не начался, и свет такой театральный? И очень сильный ветер... Мне всегда кажется, что реальность может измениться в эти минуты… И пишется легко. Ритм чувствуется… В общем, я работал, пока носом не закачалось нечто...

- Шаровая молния не такое уж и нечто – перебила рыжая

- Ты там не была, Лилечка, и не можешь судить… В общем, размером не больше яблока, но силища… Думаю, не то что меня – полгорода на атомы расплющит. Если бы суметь использовать эту энергию, впустить в себя, наполнить кровь… Вот как думаете - позволит ли наука в ближайшее время подобные чудеса?

- Даже если позволит, вряд ли это излечит тебя от страха микробов – хмыкнула рыжая, - они тоже станут сильнее под воздействием чудо силы…

Гигант осекся и побагровел, словно его застали за чем-то неприличным. Соне даже стало его жаль. Под внешностью грузноватого щеголя прятался неуверенный в себе ребенок. А разве она сама лучше? Воровством набралась энергии, словно кошка вершок сметаны слизнула…

- Мне кажется, нужно учиться черпать силу в том, что нам доступно, - тихо сказала она. -И, наверное, в вашем случае это поэзия. Вы могли бы что-то прочесть?

Элла благодарна захлопала.

- Да, Володя, почитай, прошу!

Поставив стакан, Володя вышел на середину комнаты, отбросил чуб со лба и начал, тяжелым, увесистым баритоном.

- Я люблю смотреть, как умирают дети Вы прибоя смеха мглистый вал заметили за тоски хоботом? А я — в читальне улиц — так часто перелистывал гро̀ба том…

Это были последние слова, смысл которых Соня успела ощутить. Сразу после она будто очутилась в центре огромной воронки – серой и твердой, как цемент, но при этом бешено вращающейся. Самум, песчаный смерч, о котором Соня знала только из книг, а теперь, казалось, могла дотронуться рукой до бешено крутящихся частиц. Володя же продолжал читать, никого и ничего не слыша.

Время! Хоть ты, хромой богомаз, лик намалюй мой в божницу уродца века! Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека…

Смерч схлынул, словно и не было. Так это просто солнце играет пылинками…

Соня увидела себя пятилетнюю. Девочка, в клетчатом платье с фестончиками играет под брюхом рояля. Чья-то нога нажимает педаль. Струны гудят, львиные ножки-лапы чуть подпрыгивают. Девочке весело, но ее улыбка кажется нарисованной, словно из цветной иллюстрации к приложению Нивы. А потом рояль стал еще более отполированным и многогранным. Так это кристалл – догадалась Соня. – Кристалл времени! Тошноты не было, головной боли тоже. Только пустота, в которой притаилось пламя. Пламя таинственным образом дружило с водой, а вода поменяла форму, стала стеклом. Обычным людям так кажется, потому что время ненадолго встало. Но оно снова потечет, и можно будет жить внутри. И стать подобной Богам.

Соня улыбалась, уносимая прозрачной рекой.

Белая ткань слепила глаза, словно в мастерской прибавилось света. Воздух казался разреженным, стало совсем тихо. Соня читала, что в космосе звуки не могут распространяться. Может, она обогнала звук? Смешно…От смеха изо рта вылетели пузырьки, словно Соня находилась в прозрачной субстанции, вроде киселя. И тут появились эти двое.

Женщина в странных синих брюках, похожих на военные ботинках, с узором-татуировкой на худющем предплечье. Следующий следом парень с азиатским разрезом глаз держал в руках нечто, похоже на светящийся лист бумаги.

- Привет. Я Кора…

Рот женщины не раскрывался, но Соня слышала ее низкий, чувственный голос.

- Мы в одной точке пространства, поэтому нам и удалось пересечься. Но у нас 2056й год.

Теперь в голове Сони зазвучал чуть гнусавый голос парня-азиата.

- Каждое время имеет свою вибрацию. Свой канал, как у радиостанции. У вас ведь уже есть радио?

- Не знаю… Да…

Соня сама не ожидала, что может говорить, не раскрывая рта. Оказалось несложно. А Кора продолжала.

- Большинство людей подчиняются ритму и тональности времени, в котором они выросли и развились. Но есть те, кто, образно говоря, всегда впереди или, наоборот, позади на пару тактов. Они –то и могут перемещаться. Мы в чем-то вроде кармана, временной лагуны. Я называю это Перекрестьем. Но давай лучше поговорим о будущем. Изобретение Голицына сыграет огромную роль...

- Правда? Я это знала! Чувствовала!

Лицо Сони так явственно вспыхнуло радостью, что Кора улыбнулась.

- Рада, что у тебя это вызывает энтузиазм. В ближайшее время произойдет прорыв. И ты будешь принимать в нем непосредственное участие.

Радость в глазах Сони чуть померкла.

- Но это же никак не связано с войной, правда? Я уверена, что Леонид Сергеевич не совсем понимает…

Кора усмехнулась.

- Не Голицын является твоим предназначением, уж извини...

- Но Эвридика его изобретение!

- Он обычный. Обычные нам не нужны...

Слепящие белые стены начали вибрировать. Поначалу Соне показалось, что у нее кружится голова. Но нет – снова легкая рябь, как по поверхности воды. И теперь уже слышен звук. Барабан…

Кора с азиатом тоже, без сомнения, его слышали.

- Тебя зовут. Скоро пойдешь обратно. А пока запоминай внимательно…

- Соня, Соня… Ты меня слышишь?

Над Соней склонилась перепуганная Элла. За окном было совсем темно.

- Сколько времени?

- Почти одиннадцать. Володя с Лилей ушли. Я решила подождать, пока ты придешь в себя.

Соня слабо улыбнулась

- Спасибо...

- Повезло, что Володя нашел жильцов, из которых один оказался медиком, а другой эзотериком. С какой-то немецкой фамилией. Лилю очень заинтересовал. Он и вывел тебя из ступора.

- Надеюсь, я не испортила вам вечер…

Элла осторожно погладила подругу по плечу.

- Даже не представлю, что ты пережила. Надеюсь, это было не кошмаром?

- Если честно, пока не понимаю. Было что-то белое, и…

Соня сморщилась, пытаясь вспомнить. Но Элла замахала рукой

- Не утруждай себя! Отец говорил: все нужное вспомнится само собой, а ненужное не жалко. Просто отдыхай. Завтра можем пойти на каток. Да, и можешь не убираться, позовем прислугу и…

- Нет, я уберу, мне не сложно!

Соня помыла вазу из-под крюшона, стаканы и ложки, вытерла пол с лужей от растекшегося льда. И все это время что-то важное крутилось в голове, но никак не могло обрести форму. Белые стены, странный разговор… Что же там было? И тут, словно в голове переключили невидимый тумблер, всплыло имя.

Кора.

Ну конечно… Она должна выполнить инструкции!

5

- Мне нужен человек, занимающийся эзотерикой. Предположительно, жилец вашего подъезда.

Швейцар, которого Соня отвлекла от вечерней дремы, задумчиво чесал подбородок.

- Господин барон, небось, больше некому. Хотя может он и не барон вовсе… На девятый езжайте. Виктор Хумпельн. Там табличка…

Перед дверью Соня на секунду заколебалась, размышляя, удобно ли девице наносить столь поздний визит. Но тут из-за двери глухо гавкнули, и она сразу открылась, словно Соню ждали. Зеленоглазый мужчина лет тридцати, одетый в щеголеватый полувоенный френч, разглядывал Соню с одобрительным любопытством.

- Очухались?

Зато лохматое чудовище за спиной незнакомца явно намерилось защищать свои границы, глухо рыча. Соня отступила на шаг. А собаку обхватил за шею и оттащил в сторону мальчик.

- Риня, хватит!

Соня почти не удивилась, узнав Ивана Пегова.

- Что ты здесь делаешь?

- Служу – буркнул Иван.

Зеленоглазый махнул приветственно.

- Проходите, что ж на пороге стоять…

Квартира подозрительного барона была обставлена в нарочито восточном духе. Сильно пахло ароматическими палочками. В проеме двери виднелся массив, занимающий практически всю гостиную и даже в полутьме отливающий перламутром.

- Откуда у вас Эвридика?!

Иван обеими руками вцепился в притолоки двери, защищая машину.

- Спокойно! – резюмировал зеленоглазый, и вновь кивнул Соне – Что-то мне подсказывает, что вы сюда не правосудие вершить пришли… И кстати, я один видел даму с безумной прической или вы тоже?

Зеленые глаза смотрели насмешливо, но не так, как глаза Шушина. Этот человек, похоже, был готов поверить Соне.

- Эту женщину зовут Кора. Она из будущего. Она проинструктировала меня относительно будущего эксперимента. И одним из участников будущего, по ее словам, будет тот, кто меня выведет. Я сделала вывод, что речь о вашей персоне.

- Как лестно, - усмехнулся Хумпельн. – Но я не уверен, что готов ко всякого рода экспериментам.

- Я готов!

Соня сглотнула.

- К сожалению, Иван, про тебя речи не было.

- Неправда! Машину привезли ради меня! Это я говорю с богом! Я один ее достоин!

Собака вновь зарычала, почувствовав отчаяние в голове мальчика. И тут же входная дверь за спиной Сони открылась – бесшумно и быстро. Чьи-то крепкие руки обхватили ее и дернули на себя. На висок надавило нечто холодное и круглое.

- Уберите животное! – произнес человек держащий Соню. Осознав ситуацию быстрей остальных, зеленоглазый барон примирительно развел руками.

- Иван, запри Риню!

Растерянный Иван потащил собаку в ванную.

- Освальд, прошу, давайте поговорим спокойно…

- О том, как вы собирались сбежать? Вы с самого начала не собирались использовать мальчишку, - прошипел Освальд, продолжая давить дулом пистолета на Сонин висок.

- Он готов написать письмо.

- Какое письмо?

Вернувшийся мальчик смотрел на Хумпельна недоуменно.

- Виктор, вы меня разочаровали…

Где-то над Сониным ухом щелкнул предохранитель. И в тот же момент зеленоглазый в прыжке оттолкнув ее от нападавшего. Удар был не только сильным, сколько точным. Пролетев почти до дверей ванной, за которой выла и бесновалась собака, Соня шлепнулась на колени и руки. Но тут же вскочила, ища глазами хоть что-то, способное обеспечить защиту. Мужчины уже катались по полу. Освальд оружие из рук не выпускал. Сухо хлопнул выстрел. Зеленоглазый дернулся, хватки не ослабил, но на полу появились темные разводы. Соня не могла сказать, что барон внушает ей особое доверие. Но пришелец точно был хуже, и надо было что-то предпринять… Наконец, взгляд упал на статуэтку Будды. Видимо, господин Хумпельн был неравнодушен к головным уборам - по меньшей мере, три, надетые одна на другую, украшали бронзовый затылок невозмутимого божества. Соня схватила статуэтку, мысленно порадовавшись ее тяжести, и со всего маха опустила на голову англичанина. Шляпы эффектно спланировали сверху, довершая картину хаоса. Освальд обмяк, а Хумпельн поднялся, держась за бок. Из-под пальцев проступала кровь.

- Подайте Ринин поводок… – устало скомандовал он.

После того, как Освальда связали, барон двинулся вглубь коридора.

- Где у вас бинты и спирт?

Но Хумпельн лишь махнул рукой. Соня увидела чемоданы. Так он собирался бежать? Видимо, было от чего…

Морщась, Хумпельн открыл один из чемоданов, вынул походный несессер. Достав флакончик темного стекла, поднес несколько капель ко рту незнакомца.

- Вы его отравить хотите? – не выдержала Соня.

- Это опий. Чтобы вел себя смирно… И да… мне понадобится ваша помощь…

Даже несмотря на жесткость ситуации, Соня не могла удержаться от вопросов.

- Простите, но что произошло? Это ваш клиент? Вы ему неправильно будущее предсказали?

- Почти. Он английский шпион. И если хотите все-таки провести ваш эксперимент, надо его попридержать некоторое время в надежном месте…

Вдвоем они благополучно погрузили англичанина в пролетку и сели по бокам. Несомненно, у господина Хумпельна была какая-то история, имеющая отношение к машине, таинственным образом вместо военного завода очутившейся в его гостиной. Но сейчас было важно другое. Глядя, как уплывает назад грязный снег, Соня пыталась максимально точно вспомнить все, что сказала Кора…

Соня снова была маленькой, снова играла под роялем. Снова видела сияющий кристалл. Чувствовала чьи-то руки, но не узнавала склонившегося над ней лица. Черты расплывались, как под слепящим солнцем, оставляя лишь белый блин с черным испуганным провалом рта.

- Ты просто запрыгнула на верга… - дружелюбно пояснил копающийся в светящемся листе азиат.

- Сяо! Азиат послушно замолчал.

- В нашей терминологии эвроодаренные делятся на два класса. Есть Орфы - такие, как мальчик, или твой отец, - поясняла Кора. - Они сильные, но слышат только свое время. Но если Орф смотрит вперед или назад, он становится Вергом.

- Это от Вергилия. Вы наверняка проходили Данте в гимназии, до революции хорошо учили… - опять не выдержал азиат.

- До революции?

- Не путай ее, Сяо. – нахмурилась Кора. – Верги как породистые лошади. А мы всадники. Ментальные всадники. Тело остается, но сознание путешествует по маршруту, проложенному вергом...

- Мы?

Кора улыбнулась.

- Ты и я. Мы тоже особенные, но иначе. Волшебство Эвридики – сложный симбиоз. Со временем разберешься. Так вот, Сяо любит смотреть назад, и благодаря его помощи я сейчас общаюсь с тобой. А поэт, который перенес тебя, наоборот, смотрит вперед… И вот мы на Перекрестье. Попасть сюда легче, чем выбраться. Впрочем, ты лучше меня это знаешь. Сколько ты провела в больнице, год?

Соня кивнула, сдерживая подступившие к глазам слезы.

- Думаю, Верг, который работал с тобой, несколько раз бросал тебя на Перекрестье. Но ты выходила. Может, потому что была слишком маленькой, чтобы думать о ненормальности или опасности ситуации. А потом немного заблудилась…

Соня снова ощутила, как ее подняли на руки. Испуганное лицо, рыжие волосы…

- Мама?!

Кора кивнула со спокойным равнодушием.

- То есть она видела, что со мной происходит, и все равно продолжала меня испытывать?

- Что ж, не у всех конек - ответственность. - пожала плечами Кора. - Но Ксения Веснина должна быть на эксперименте. Выбор участников крайне важен, запомни. Никого лишнего, и все нужные в сборе!

- Харбин!

Соня дернулась, возвращаясь в реальность. Хумпельн уже открыл дверцу, подхватил англичанина, и, словно гигантскую куклу, усадил в сугроб.

- Дальше не провожайте, справлюсь. Так вкратце: что мы должны сделать для Будущего?

Зеленые глаза смотрели насмешливо, но с интересом.

- Нас должно быть трое. Вы, я и моя мать. И машина, разумеется. Люди из Будущего выйдут с нами на связь. Они должны что-то замерить и уточнить, видимо, чтобы убрать недостатки машины… А может, чтобы спасти ее… Точно не знаю.

- Ладно, сориентируемся по ходу.

Хумпельн, кивнув, подхватил пленника под мышки. Но, сделав шаг, оглянулся.

- На всякий случай… Вы очень легко входите в транс. Неплохо бы научиться защите. Сосредоточьтесь на точке на два пальца ниже пупка, это удержит вас в реальности.

- Я пока не собираюсь выпадать…

- На всякий случай.

Подняв своего безмолвного спутника, Хумпельн бодро, хоть и прихрамывая, зашагал ко входу, обрамленному восточными красными фонарями.

- Куда дальше, барышня?

Опомнившись, Соня махнула рукой

- Пожалуйста, отвезите меня на Моховую, к физическому факультету…

Рядом с сидящим Голицыным стоял стакан давно остывшего чая. Леонид автоматически водил ложкой по стеклу, погруженный в собственные мысли, словно не замечая противного комариного звона.

- Простите, что нарушила ваш запрет…

Соня встала посреди аудитории, не зная, что сказать дальше. Кора ясно дала ей понять, что участие Голицына в будущем эксперименте не предусмотрено. Но он создатель, и имеет право хотя бы знать о происходящем…

- Прототип пропал – вяло откликнулся Голицын. – Пытаюсь понять, сколько времени уйдет на создание копии, учитывая, что моховой кварц я специально завозил из Африки…

- Возможно, я знаю, где машина.

Ложка продолжала скользить по краю стакана. Какой же противный звук…

- Откуда у вас эта информация?

Голос Голицына был тусклым и каким-то виноватым. Софья набрала воздуху, стараясь придать голосу убедительность.

- У меня было что-то вроде видения. В нем были люди из Будущего. Они сказали…

- Знаете, Софья, я много думал об ответственности перед вами и вашим отцом, - перебил Голицын. – Возможно, в конструкции Эвридики действительно есть изъяны, которые вызывают род психических отклонений…. В общем, я не допущу, чтобы пострадал еще кто-то. И лично вам готов компенсировать все причиненные неудобства…

Серые глаза наконец-то встретились с ее взглядом. И

Соню как огнем ожгло. Он не верит ей. Не верит и не понимает. Потому что Леонид Голицын – милый, воспитанный и очень умный – словно тетерев на току, ничего не замечает кроме собственных идей и планов.

Он обычный. Обычные нам не нужны…Боже, она чуть не сорвала весь план Коры!

Соня замахала руками виновато.

- Нет-нет, я нормально себя чувствую… Просто… Мне показалось… Возможно, это был сон, я очень переутомилась за последнее время…

Голицын вздохнул.

- Если я чем-то могу помочь…

- Нет, все хорошо, мне ничего не нужно!

Неужели она могла поверить, что этот человек горел вместе с ней в Черном пламени? И все же он создал Эвридику. И по-прежнему оставался хорошим человеком. И по-прежнему больше всего на свете Соня хотела, чтобы изобретение Леонида Голицына прославило его создателя. И мысленно поклялась - если от нее хоть что-то зависит, она сделает все возможное.

Несмотря на поздний вечер, павильон, где снималась Ксения Веснина, был полон народа. В глазах рябило от аляповатых декораций, сваленных друг на друга. А в центре, словно шаманскими кострами окруженная юпитерами, сияла площадка. На Соню никто не обращал внимания; проталкиваясь сквозь толпу, она уже видела мать. Ксения, в белой блузке и костюме в духе английских колонистов, стояла у камеры, рядом с сильно напудренным юношей и двумя мужчинами, стоящими по бокам от камеры.

За ними простиралась картонная декорация, напоминающая руины древнего храма, с узкой и длинной стелой посередине. На стелу опиралась гигантская тварь, нечто среднее между ящером, человеком и рыбой. Даже видя натянутые тросы, управляющие моделью, все равно становилось жутковато.

- Кульминация! Соблазн и атака на Дагона! – прокричал один из мужчин в рупор. И толпа тут же раскололась на отряды, словно армия перед наступлением. Мужчины в диковинных костюмах, очевидно, изображающие жрецов, выстроились вокруг «храма». Рабочие, управляющие чудищем, застыли у тросов.

Второй мужчина закрутил ручку камеры.

- Ксения, Жорж, прошу!

Мать Сони встала напротив чудовища.

- Мотор!

Рабочие принялись крутить ручку лебедки. Повинуясь тросам, с отчаянным скрипом, гребень макета поднялся, а лапы зашевелились. Ксения начала танцевать, с каждым пируэтом все больше приближаясь к морде чудовища. Но не дойдя пары метров, мать резко остановилась и, подняв до щиколоток юбку, забила степ. От мелькающих каблуков формировались крохотные вихри пыли. Но Соня, казалось, уже слышала вой их гигантских собратьев, запросто переворачивающих храмы и сравнивающих с песком города. Картонные декорации больше не казались аляповатыми, а красные глаза чудовища, казалось, полыхнули живым огнем любопытства. Дагон склонил голову, опустив ее почти на уровень роста Ксении. А Соня изо всех сил ущипнула себя за ладонь. Сейчас не время поддаваться ритму, нужно остаться в реальности… Что там говорил этот подозрительный барон? Точка на два пальца ниже пупка?

- Опускаем голову еще! Жорж пошел!

Напудренный юноша с копьем в руке подбежал к макету и с силой вонзил копье прямо в глаз чудовища. Дагон вскинулся и задергал лапами.

- Бегом, бегом из кадра!

Взяв Ксению за руку, юноша повлек ее куда-то вбок, за жрецов, которые довольно убедительно попадали перед мечущимся богом.

- Крупный план на Дагона! Лапы активней!

Макет бил лапами, словно гигантское кенгуру. Но какой-то крен ощущался в его фигуре, и с каждой секундой нарастал.

- Что с основным тросом?! Вы что делаете, мадемуазель Веснина, вас не должно быть…

- Почему вы лезете?

События смешались в Сониной голове. Она видела, что мать бежит навстречу все более кренящемуся Дагону, а ее напудренный партнер пытается ей помешать. В воздухе блеснуло, остро и слепяще. Основной трос, держащий хребет чудовища, описав сверкающую петлю, хлыстом вдарил по декорациям, перерубив молитвенную стеллу напополам. Сам же Дагон, на секунду помедлил, словно размышляя. А затем одним махом обрушился на Ксению и ее партнера.

В облаке пыли Соне смутно виделось, как бегут с площадки перепуганные «жрецы», мечутся режиссер с оператором, а рабочие в истерической инерции продолжают выкручивать лебедку. Макет дергал хвостом, поднимал гребень, но это было похоже на корчи перевернутого майского жука. Дагон рухнул окончательно и бесповоротно. Наконец, в клубах пыли шатаясь, поднялась на ноги Ксения. А из-под рухнувшей туши уже тащили ее партнера. Парень кричал, но кричали и все вокруг, вразнобой, и в этом хоре отчаяния и ужаса почти ничего нельзя было разобрать.

- Врача! Кто-нибудь уже вызовет?

- Боже, мой позвоночник…

- Чей позвоночник, Дагона?

- Жоржа, черт возьми!

Кто-то волок импровизированные носилки. Мать же быстро выходила из павильона. Опомнившись, Соня кинулась вслед…

Ксению она нашла в гримерке. Мать сидела с пуховкой в руках, словно собиралась наложить еще слой грима. Соня застыла на пороге, не зная, что сказать. А мать начала пудриться, очень методично и спокойно.

- Мама, с тобой все в порядке?

- Ни царапины – усмехнулась Ксения. Ее ледяной тон отлично подошел бы роли Снежной Королевы. – А ты зачем пришла? Поделиться впечатлениями от новой взрослой жизни?

Соня осторожно кивнула.

- Считаешь себя вправе пропадать, не ставя меня в известность, заниматься непонятно чем, портить свою репутацию, и, как следствие, будущую жизнь…

- Господи, мама, давай сейчас не об этом! - взмолилась Соня. – Мне жаль, что я сорвалась и обидела тебя, но…

- А мне жаль, что я не сумела привить тебе хотя бы элементарных правил вежливости.

- Мам, я прошу, выслушай меня.

- Ты хоть представляешь, как тяжело в одиночку воспитывать ребенка с моей профессией и доходами?! Да я все положила на алтарь…

Она несколько раз оставляла тебя на Перекрестье, но каждый раз ты выбиралась – видимо, потому что была слишком маленькой и не осознавала опасности…

Равнодушные сияющие глаза Коры мелькнули и погасли. Но в горлу уже подкатила ярость, вопреки всем планам.

- Если уж говорить об эгоизме, мама, то тут как раз все закономерно. Я в полной мере твоя наследница! Ты всегда делала все, что хотела, и тебе было плевать на остальных, и на меня тоже!

Голос Сони дрожал, слезы жгли глаза, но остановиться она уже не могла.

- Все эти годы я пыталась поверить, что в моей жизни все нормально. Нет друзей, не могу веселиться, боюсь любого публичного места – ничего страшного! Зато много читаю и знаю кучу бесполезных фактов! И знаешь, мама, эти факты не стоят капли того, что я пережила за последние дни! И возможно, если бы ты не ставила на мне эксперименты, я бы не получила прививку от жизни!

- Так, значит, ты меня теперь и в этом обвиняешь? В своей болезни? – задумчиво сказала Ксения. Соня опомнилась. Она ведь не за этим здесь, а чтобы выполнить поручение Коры!

- Послушай, у меня был важный разговор. Очень важный. И тебя это тоже касается…

Дверь гримерки открылась. Ксения просияла и вскочила со стула, явно радуясь возможности прервать разговор.

- Дорогой Тимофей, мне так жаль, что ваш Дагон упал… Надеюсь, вам это происшествие никто не поставит в вину…

Шушин вежливо-равнодушно поклонился Соне, так, словно видел ее впервые.

- Все в порядке, не волнуйтесь, макет уже проверили. Проблема не в конструкции.

Кто-то подпилил один из тросов. Человеческий фактор, увы…

- Вы знакомы? – не выдержала Соня.

- Тимофей сконструировал Дагона – пробурчала Ксения, - это наш инженер.

- Мы с вашей дочерью также имеем удовольствие быть друг другу представленными.

Голос Тимофея был само очарование и любезность. Если бы Соня его не знала, что возможно и поверила бы, что перед ней всего лишь прекрасно образованный и воспитанный молодой человек.

- Понимаю, уже поздно, вы устали и к тому же пережили жуткое потрясение. Поэтому не смею даже просить… Мне нужно проверить одну вещь. Это касается моих исследований… Разумеется, сейчас поздно и…

- Почему поздно? Пожалуйста, можем ехать хоть сейчас.

- Мам, послушай, давай перенесем. – не выдержала Соня. – Нам нужно…

- Не знаю насчет нас. В последнее время ты все больше проявляла индивидуальность – отрезала Ксения. - Я лично намерена помочь человеку, перед которым чувствую некие обязательства. И который действительно хорошо ко мне относится.

- Хорошо, в таком случае я еду с вами!

Шушин усмехнулся.

- Буду счастлив компании…

Руссо Балт миновал пропускной пункт военного завода и остановился у скромного деревянного флигелька. Тимофей любезно распахнул дверь и протянул руку вначале Ксении, потом Соне. И все это время мать даже не смотрела в сторону Сони, чтобы заставить испытать все положенное чувство вины. Зато младший Шушин по-прежнему выглядел пай-мальчиком, и Соня никак не могла взять в толк, зачем ему это. Неужели так важно произвести хорошее впечатление на ее мать?

Войдя внутрь флигелька, Тимофей щелкнул выключателем, осветив небольшой зал.

Ксения огляделась удивленно.

- Здесь так все изменилось… Вы забили окна?

- В данном проекте они не нужны. Мы попытались достичь максимальной звукоизоляции не только в исследуемой зоне, но и целиком в помещении…

- И когда только успели?

Соня разглядывала небольшую сцену с роялем. Инструмент вместе с сценой был запакован, словно торт, в поблескивающую прозрачную коробку. Так вот где должна была оказаться Эвридика! Словно прочтя Сонины мысли, Шушин повернулся к ней.

- Вы, Софья, девушка интересующаяся, поэтому напомню о недавнем изобретении Эдуарда Бенедиктуса. Мне пошли навстречу, позволив использовать стратегический материал. Два стекла, между которыми проложен слой нитрата целлюлозы, так называемый триплекс, превосходно удерживает звуковые вибрации разных диапазонов. Вы наверняка заметили, что в нынешней версии Эвридики кабина слишком тесная. Можно использовать только певцов или людей, владеющих относительно компактным инструментом. Я исправил эту ошибку, создав отдельное пространство, которое можно соединить с машиной. Таким образом, шанс получат и пианисты, и даже оркестры…

- Как мило – улыбнулась Ксения. – Но где сама машина?

Шушин развел руками, по прежнему сама любезность и понимание.

- Тут вышла небольшая накладка. Но думаю в ближайшее время мы все исправим, и у вас, Ксения, будет возможность в полной мере насладиться волшебным, целительным эффектом Эвридики…

- Но… Я ведь могу попробовать инструмент?

- Разумеется, для этого и позвал. Во-первых, оцените акустику внутри. Во-вторых, мы с Софьей поймем, насколько хорошо работает звукоизоляционный материал.

- Мам, мне кажется, не стоит этого делать – твердо произнесла Соня.

- Не делать чего?

- Ну… Не надо заходить в этот… аквариум.

- В попытках привлечь внимание, дорогая, ты иногда переходишь все границы…

Ксения решительно сняла свой полушубок и зашла в стеклянную дверь. Стуча каблуками, поднялась на эстраду и села за инструмент.

- Думаю, лучше закрыть дверь.

- Разумеется, - кивнул Шушин - Я знаю, что Софья чувствительна к музыке. Поэтому подстрахуемся, и заодно проверим уровень звукоизоляции. Вам достаточно комфортно?

- О да. Здесь очень уютно.

- Воздух подается по специальным трубкам, так что у вас не должно быть в нем недостатка. И да, видите вон ту трубку, сбоку от рояля? Она коммутирована с основным пультом, для переговоров. Но это я так, на всякий случай...

- Закрывайте уже!

Шушин, кивнув, нажал кнопку. Дверь плавно задвинулась. Из-за стекла было видно, как Ксения опустила руки на клавиши, видимо, прислушиваясь. А затем заиграла. Шушин, прижавшийся щекой к стеклу, казался очень довольным.

- Вибраций практически нет. Превосходное стекло, стоит каждого потраченного рубля…

- Вы правда позвали нас только для того, чтобы проверить звукоизоляцию?

Синие глаза блеснули насмешливым торжеством.

- Леня мне все рассказал. И в отличие от него я вас безобидной сумасшедшей не считаю.

На всякий случай Соня отступила на шаг.

- Понятно. Для вас я шпионка и преступница.

- И не только. Вы также моя духовная сестра. Моя половина, с которой я навсегда эмоционально связан…

Соня сморщилась.

- Не думала, что вы склонны к сентиментальной пошлости…

- Ни в коем случае. Я опираюсь только на опыт. Попробуешь?

Переход на ты был резок и неприличен, но Шушин в это время уже стянул перчатку с левой руки. Отстегнув свою сложную сбрую, он снял протез и протянул Соне голую ладонь. Показать свой страх – последнее, что Соня бы хотела сделать перед этим двуличным мерзавцем. Поэтому, стянув свою перчатку, она крепко сжала протянутую руку. В первый момент ладонь Тимофея показалась даже вяловатой. Но потом Соня узнала ток крови. Он был ясно различим в черном пламени, где они вместе воскресали и умирали. Ну почему мир так несправедлив? Человек, который ее ненавидел, и которого она опасалась с первого взгляда, фактически открыл для нее новую Вселенную. Соне одновременно хотелось убить Шушина и прижаться к нему. Она выдернула руку почти в панике, обронив перчатку. Тимофей наклонился, поднял ее и протянул с величайшей почтительностью. Голос его звучал тихо и почти нежно.

- А теперь скажи. Где Эвридика?

6

Ксения за стеклом продолжала безмятежно играть на рояле. Шушин подошел к шкафу, достал два стакана и бутылку.

- Будешь коньяк? Для восстановления сил.

Стакан был протянут, и Соня его взяла. В конце концов, из всех сегодняшних глупостей это вряд ли будет самая серьезная. Легко коснувшись своим стаканом ее, Шушин выпил, и снова обернулся к стеклу, с искренним восхищением наблюдая за Ксенией.

- Всегда мечтал стать пианистом. Разумеется, лучшим из лучших. Между прочим, человеком, который разбудил во мне это желание, была твоя мать. Вот так все странно связано в этом мире…Мне сразу же выписали учителя музыки. Но только я садился за рояль, сразу же накатывала необъяснимая скука и злость. Родители сочли меня несобранным, сестра занималась спокойно, но я и ее слушать н мог…. Теперь-то я понимаю, что меня сводил с ума собственный низкий потенциал. Но, к сожалению, в отличие от Веры, которая является обычным шлаком, в моем случае присутствовала еще и высокая чувствительность. Не до такой степени, как твоя, но все же слушать спокойно собственную безвкусицу я не мог. И решил, что моя судьба – быть просто внимательным слушателем... Когда мы познакомились с Леней, я быстро понял, что он обычный, но умный. К тому же интересующийся физиологией мозга. И вот тут появилась надежда. А что если природу можно изменить, просто простимулировав ту или иную область в голове? Ничего на свете я не хотел больше, чем играть и получать от этого удовольствие. И мы начали эксперименты. К сожалению, война вмешалась в процесс. Быть добровольцем было модно и чуть ли не вменялась в обязанность молодому человеку из хорошей семьи. Да, ну и последней каплей стало то, что отец пытался меня отговорить.

В общем, в июне я ушел на фронт, а в августе взрывом мне оторвало руку. Последний шанс на будущее пианиста обнулился. Однако Леня очень помог мне. Благодаря ему я вспомнил один из жизненных законов, который почти забыл на войне. Жизнь не ограничивается твоими интересами. Возможно, твоя боль нужна лишь для того, чтобы ты, прочувствовав, получил больше стимула сделать счастливыми других. Я по-прежнему верю, что решение проблемы людей, подобных нам, кроется в самом ближайшем будущем. Плюс Эвридика сможет усилить потенциал таких, как Леня или Верочка. Никаких крапленых карт в рукаве, видишь? Мои намерения чисты…

Соня допила коньяк и поставила стакана обратно на стол. Конечно, она допустила ошибку, проболтавшись Голицыну. Но второй раз перед Корой не проколется, какой бы ценой не пришлось заплатить за молчание…

- Мне жаль, правда. Но у меня есть четкие инструкции.

- От кого?

- От тех, кто займется доработкой Эвридики.

- Тебе не кажется, что как-то странно отталкивать законных создателей, доверяя собственным снам или видениям?

Соня молчала. Шушин, угадав ее решимость, вздохнул.

- Хорошо. Я покажу обратную сторону…

На этот раз из шкафа были извлечен граммофон последней модели, с симпатичным белым псом на крышке. Поставив его на стол, Шушин вытащил и кипу пластинок.

- Пока музыка звучала автономно, здесь и сейчас, вероятность наесться шлака была только у присутствующих зрителей. Но новое время открыло звукозапись. И эта скрытая отрава выкосит талантливых людей в ближайшие два-три поколения...

- Что такое шлак? – не выдержала Соня.

Шушин аккуратно раскладывал пластинки на столе.

- Анастасия Вяльцева... чуть меньше 2 эвро. Юрий Морфесси – 3,5. Федор Шаляпин… 3,2. Я уж молчу об исполнителях «Китаяночки» или «Пожалей ты меня дорогая». Вот он, шлак. Мертвая, пустая порода. Обычная публика его глотает, и дальше ест, пьет и думает, что получает удовольствие. А вот для людей чувствительных, таких, как мы с тобой, это приблизительно то же, что есть толченое стекло. И само по себе неприятно, и эффект накапливается. Я, если честно, на себе пока не экспериментировал, потому что боюсь. Возможно эта дрянь забьет уши, гортань, поры и легкие и вывести ее из организма будет уже невозможно. И я лишусь единственного дара, что имею. Но сейчас… Видимо, другого способа убедить тебя нет…

По спине Сони пробежал холодок ужаса.

- Послушай, я не думаю, что тебе стоит это слушать…

- Нам – мягко поправил Тимофей. – Чужой пример работает плохо.Надо на себе ощутить.

- Нет!

Соня, схватив свой полушубок, направилась к выходу.

- Что, оставишь мать здесь? Я, кажется, говорил о системе воздухоснабжения. Ее можно отключить. Ей не будет больно, она просто тихо заснет.

Соня в ужасе замерла.

- Ты этого не сделаешь. Ты не чудовище и не убийца.

- Ты так хорошо меня знаешь, да?

Кривая усмешка вновь появилась на лице Шушина.

- Послушай - простонала Соня. – Я не отрицаю, что у тебя могут быть самые чистые намерения. Но поверь, это не мое решение! Я лишь выполняю указания… Выпусти маму и дай нам уйти!

- Мне нужна Эвридика. Отведи меня к ней.

- Я не могу…

Шушин, кивнув, поставил пластинку.

- Сам упертый, знаю. Поэтому начнем с относительно легкого. Может, тебе лучше присесть? Я менее чувствительный, чем ты, и то меня заранее потряхивает…

Соня молчала, поняв, что презрение единственное оружие, которое она может противопоставить ироничной одержимости Шушина. Она уже кожей ощущала треск пластинки. Просто терпи. Терпи! Комнату наполнил низкий, кажущийся хмурым, женский голос.

- Я ехала домой… Двурогая луна Смотрела в окна скучного вагона. Далёкий благовест заутреннего звона Пел в воздухе, как нежная струна…

На этот раз Волна налетела хлопьями черного снега, больше похожего на пепел. Густая метель закружилась вокруг, надсадно гудя. Горло обжигало, в ушах звенело. Но в этот раз за круженьем что-то просматривалось. Изо всех сил стараясь сопротивляться напору пепельных хлопьев, Соня сощурилась и увидела нечто, похожее на железнодорожную платформу, освещенную тусклыми фонарями. А потом она обнаружила себя, прислонившейся к стене. Стоящий напротив Шушин побледнел, но синева в глазах, кажется, стала только ярче.

- Вдвоем не так страшно. Мы могли быть идеальной парой, Софья, согласись. Жаль, я по-прежнему считаю, что насильно мил не будешь…Раз уж ты выбрала Леню… Кстати, может, все же дадим слово твоей маме? Тут тоже есть система связи…

Даже движение глаз давалось Соню с болью. Но, увидав Ксению, уже барабанящую изнутри по стеклу, она собралась и даже сделала попытку улыбнуться. Шушин, также пошатываясь, подошел к динамику и включил его. Соня услышала испуганный голос матери.

- Что происходит, Тимофей? Вы не должны слушать музыку в присутствии Сони!

- Поверьте, многоуважаемая госпожа Веснина, мне самому тяжело. Я хочу убедить вашу дочь, а не сломать…

- Да что вам нужно, в конце концов?

Шушин вздохнул.

- Софья знает, где находится украденная у нас машина. Я хочу, чтобы она меня туда сопроводила.

- Господи, Соня, это всего лишь чертова машина! Скажи ему!

- Прости, мама… Я не могу…

- Соня, боже! Да выпустите уже меня!

Вместо ответа Шушин выключил динамик. Ксения металась внутри стеклянного аквариума, словно актриса немой фильмы в сцене отчаяния и ревности. А у Сони подкашивались и дрожали ноги.

- Можешь прилечь – любезно откликнулся Тимофей. – у меня тоже голова кружится. А сейчас будет кусок похуже качеством…

Все, что Соня могла сделать сейчас – отвернуться. Но от Волн, пронизывающих тело, от издевательского шуршания иглы по пластинке и отвратительных, тошнотворных звуков спрятаться было некуда. Соне казалось, что она кричит во весь голос, пытаясь противостоять Волне, но изо рта вырываются лишь пепел и пена. Второй раз она очнулась уже на полу. Коса расплелась и волосы рассыпались, словно щупальца безуспешно пытающегося убежать осьминога. Уже не хотелось дышать, вставать, только рассыпаться в прах, исчезнуть и стереть любое воспоминание о своем существовании.

Ксения за стеклом уже плакала открыто, опустившись на колени – несчастная экзотическая рыбка, пойманная в ловушку. Но Соне было не до жалости; любые чувства требовали слишком большого количества сил. А они все утекали и утекали, словно кровь, капающая из носа Тимофея. Тяжело опираясь на стол, он менял пластинку.Затем, не стесняясь, вытер струйку рукавом и лег рядом.

- Не знаю, кто из нас больший упрямец. Но согласись, чувства нужно доказывать делами. Когда о любви и страдании поют, слушается на редкость пошло…

Соня даже не дернулась, когда ледяная ладонь Тимофея сжала ее руку. Они лежали рядом, словно истинные влюбленные, перед глазами плыл потолок, превращаясь в белесое небо. Зазвучало бравурное фортепианное вступление, своей идиотичной живостью, словно стая ос, мгновенно впившись в мозг, а за ним вступил женский голос, заливистый и резкий. И каждая нота была пощечиной и так уже измученному мозгу.

Уйди, уйди, к чему мольбы и слезы?

К мольбам любви, как лед, я холодна

Я дочь полей, и как поэта грезы

Капризна я, изменчива, вольна…

- Я останусь с тобой до конца. – шептали уже белые губы Шушина.

Зачем, зачем любить?

Зачем, зачем страдать?

Хочу я вольной жить,

Лишь песни распевать!

Пусть в шутках и цветах

Сон жизни пролетит,

Пусть песня на устах

Свободою звучит!

И все-таки он бросил ее. Когда дверь слетела с петель и ворвались военные, кто-то кричал в лицо Соне, кто-то проламывал стекло, вытаскивая рыдающую Ксению. Но Тимофея Шушина в комнате уже не было...

Белоснежное покрывало больничной кровати слепило. Хотелось зажмуриться снова.

- Пожалуйста, можете не открывать глаза, если вам тяжело…

Генерал Шушин, блестя золотой оправой, сидел напротив, и на этот раз его взгляд казался искренне встревоженным. На соседней кровати, сидела Ксения, уже вполне пришедшая в себя.

- Как вы нас нашли?

- Режиссер Ряхин подал жалобу. Он утверждал, что вы, мадам, пользовались шантажом, чтобы получить главную роль

- Вы с ума сошли? Я…

Но возмущения в голосе матери не было; Ксения говорила почти равнодушно, видимо, еще не отойдя от шока. Генерал же продолжал.

- По словам Ряхина, к нему приходили четверо, обещали искалечить, если не предоставит вам вакансию. Падение макета, в результате которого был травмирован исполнитель главой роли, он также связал с данными молодыми людьми.

- Но я не понимаю…

- Мадам, прошу... Вас я ни в чем не обвиняю, наоборот, пытаюсь объяснить ситуацию. К счастью, ваш Ряхин оказался наблюдательным господином и у одного из нападавших углядел бляху технического училища. Я провел расследование, в том числе и на заводе, который курирую, и на котором вы, собственно, находились. В результате нашелся подозреваемый, который сознался. Некто Степан Харчевников.

- Кажется, он был на концерте, который обустраивал Тимофей. Такой крупный, белокурый? – слабо отозвалась мать.

- Именно. К сожалению, у меня под носом процветала марксистка-террористическая ячейка, причем возглавлял никто иной, как мой сын….

Шушин снял очки, протер их об рукав рубашки, хотя в этом не было особой надобности. А Ксения начала тихо плакать – не как актриса, четко взвешивающая пропорции натуральности и внешний эффект, а с визгом и подрывом, как обычная, несчастная, замученная баба.

- Господи… Я так хорошо относилась к Тимофею. Он такой талантливый… Откуда мне было знать…

- Чрезвычайно сожалею… - тускло вторил генерал. - Клянусь, мой сын ответит за все, что сделал – сразу после того, как его поймают. А в том, что его поймают, я не сомневаюсь.

Шушин-старший кивнул адьютанту

- Пожалуйста, обеспечьте дамам защиту.

И в этот момент в голове Сони что-то щелкнуло.

Кора. Она ждет их на эксперименте!

- Прошу прощения, мы ведь можем отправиться домой?

- Ни в коем случае! – замахал руками Шушин. – Пока мой сын и его вероятные сообщники на свободе, вам лучше быть здесь, под присмотром врача.

- Но я уже нормально себя чувствую!

Голова кружилась неимоверно, но она оперлась рукой и попыталась встать.

- Соня, сядь, прошу!

Ксения чуть ли не силой усадила ее обратно.

- Генерал прав. Нам лучше пересидеть. Прошу…

Уже знакомый Соне капитан-месяц принес компот и коврижки. На этот раз на Соню он косился чувственно. Да она и сама понимала, что в данный момент ее внешность не блещет во всех смыслах. Краше в гроб кладут.

- Так когда нас отпустят?

- Уж простите, но пока Тимофея Василича не найдут, лучше вам быть под охраной…

Кивнув еще раз, капитан покинул палату.

- Мама, нам нужно идти…

- Боже, Соня, ты хоть понимаешь, что была на волоске? А если бы случилось так, как тогда…

Мать опять начала плакать. Происшедшее явно ее подкосило. Убеждать и доказывать было глупо. Поэтому Соня просто села рядом и осторожно взяла Ксению за плечо. Обычно Ксения Веснина терпеть не могла фамильярные прикосновения. Но в этот раз, ощутив дрожащую, теплую, потерянную плоть, Соня странным образом обрела уверенность.

- Я не знала…. Не знала, что роль мне досталась таким образом…

- Ты не виновата. Шушин сумасшедший. Может, он подпилил этот трос…

- Нет, это я…

Соня смотрела на мать, не понимая. И тут Ксения начала смеяться – вначале вперемешку со всхлипами, потом громче.

- Нет, это действительно… Правда, так глупо…

Соне даже стало страшно – а вдруг мать от пережитого потеряла рассудок?

- Был момент отчаяния… Я хотела уйти максимально громко, думала, это запишут на камеру… Но судьба дама ироничная, знаешь ли…. Господи, я и не знала, что мое амплуа водевиль, а не драча…

- Мама!

Соня решительно дернула мать за плечо. Ксения замерла послушно, как кукла, прекратив смех.

- Просто твоя главная роль еще не сыграна.

Ксения смотрела доверчиво, словно они поменялись ролями, и теперь мать была неразумным ребенком, которого нужно было утешать и защищать. И в этот момент в палату вошел Леонид Голицын.

Капитан-месяц неохотно, но разрешил пообщаться в коридоре.

- Простите меня, я вел себя, как идиот. Зачем я только рассказал про ваш визит Тимофею?

Серые глаза Леонида смотрели с болью. Но Соня уже не чувствовала между ними связи. Только уходящее сожаление и дружескую теплоту.

- Я поговорил с Верой. Это моя невеста… Я сказал, что отдаю ей назад все обязательства. Я предлагаю вам руку и сердце.

- Что?

Голицын вспыхнул от смущения.

- Видите ли, сейчас война, уехать в Европу не так-то просто. А если я буду сопровождать вас, это может выглядеть неприличным. Поэтому статус невесты…

Теперь уже на Соню, как прежде на Ксению, напал безумный смех. Они чуть не погибли, а он думает о репутации и слухах!

- В Германии отличные неврологические санатории и…

Соня усилием воли остановилась, поняв, что только зря обижает хорошего человека. И дружески, уже без стеснения, сжала руку Леонида.

- Спасибо вам. Я правда очень ценю ваше благородство. Но если и правда хотите помочь, сделайте так, чтобы мы могли уйти отсюда…

Через час в палату принесли бульон; супница стояла на изящной тарелке-подставке. Усатый солдат заговорщицки мигнул Соне, и та увидела ключ рядом с супницей.

- От пожарной лестницы, барышня. Меня только не подведите, я утром сменюсь, и сразу потом…

Ксения изумленно смотрела на дочь.

- Мы должны – мягко сказала Соня. – Я все тебе по дороге объясню.

После паузы мать кивнула.

День опять выдался погожим. К моменту, когда Соня с Ксенией добрались до дома Нирнзее, панно с лебедями сияло под лучами утреннего солнца. И также щедро золотились волосы матери. Она все-таки красавица. Впервые Соня подумала об этом без горечи и раздражения. Ксения, поймав ее взгляд, улыбнулась застенчиво.

- Надеюсь, твой эксперимент и правда послужит на пользу Будущему...

- Без сомнения, мама. Без сомнения.

Глава 3 КСЕНИЯ ВЕСНИНА. НАС БРОСИЛ МИСТЕР ЛАВКРАФТ

25 ноября

Как-то незаметно поступила зима, а у меня вновь сезон без постоянного контракта. Софи в редакции заработает от силы себе на булавки; а мне остаются варьете и, прости Господи, кафешантаны. Но правду говорят: тяжелые времена дарят легкие шансы. Неожиданно объявился А.П. В его ресторане ужинал некий режиссер по фамилии Ряхин (уже впечатляет), который ищет фактурную исполнительницу для новой фильмы. Обещает по пяти рублей за каждый день съемок. Разумеется, в глазах А.П. режиссер «бездарный хряк с амбициями». Но на моей памяти он ни о ком хорошо не отзывался, так что рекомендация, можно сказать, благоприятная. И я поехала в ателье Ханжонкова на Житной, где вышеупомянутый Ряхин проводил Le première visite à sa future fiancée…

Арендованный павильон огромен. Окна в пол, свет проникает почти без преград. Шеренгой выстроились новейшие американские юпитеры. Посреди зала организован импровизированный кабинет, состоявший из стола и двух диванов. Там сидели двое и оживленно беседовали. Помощник предложил мне кресло в противоположном углу и шепотом спросил, готова ли я ознакомиться со сценарием.

Ну разумеется, зачем же я пришла?

Мне вручили совсем тоненькую папку.

- Кофе? Сливки, сахар?

- Просто кофе.

На мне была особая «просмотровая» юбка, на сантиметр уже объема талии, поэтому я могла разве что только губы смочить. Зато в любой позе подтягиваешь живот и держишь спину. А это необходимо для нужного впечатления.

- А кто из них Ряхин?

- Тот, что в бархатном пиджаке. Помощник растворился, оставив меня со сценарием. Я открыла папку и начала читать наугад.

- …я почти не помню своего сумасшедшего подъема на гребень скалы и возвращения к брошенной лодке, которые я совершил в каком-то исступленном бреду…

Судя по всему, главный герой мужчина. Где же моя роль? Убедившись, что всем плевать, насколько внимательно я читаю, я вытащила предпоследний листок.

- … смутные воспоминания о сильной буре, которая случилась через некоторое время после того, как я добрался до лодки. Во всяком случае, могу сказать, что слышал раскаты грома и другие звуки, которые природа издает только в состоянии величайшего неистовства….

По-прежнему никакого женского присутствия в сюжете. К тому же меня отвлекал разговор.

- Глаза будут двигаться?

- Непременно. И пасть, и жабры.

Этот Ряхин уже в солидных летах, но за собой следит. Волосы точно подкрашивает, маникюр блестит так, что даже из моего угла видно. И да, А.П. прав - имеется сходство с худым и пронырливым боровком из той породы, что в Пьемонте бегают за трюфелями.

В довершение щеки нарумянены, как два райских яблочка. Так обычно подкрашивают портреты в провинциальных ателье. Надеюсь, личный вкус месье режиссера не повлияет на художественную часть будущей картины. Тем более, сейчас он как раз тычет пальцем в какой-то рисунок.

- По описанию у Дагона две руки. Но я велел добавить несколько щупалец, и клешни, как у краба.

- В этом случае нужно дополнительное управление на защелкивание. Можно автоматическое, но я бы предложил ручное, для лучшей динамики…

Собеседнику Ряхина на вид не больше двадцати пяти. Коренастый, скулы широковаты, зато брови вразлет. Наверное, казацких кровей. В помещении было жарко, но парень в черных перчатках. На héros amoureux я бы его не ангажировала. Но, судя по всему, от него этого и не требуют.

- И сколько человек будут управлять фигурой?

- Не меньше дюжины. Дагон - ключевая фигура истории. Хочется придать ему максимальную подвижность. Кстати, каков предполагается размер макета?

Ряхин потер подбородок, прикидывая.

- Снежный великан у Мельеса порядка десяти метров… Никак не меньше. Плюс хвост. Для гибкости возьмем каучук…

- При таких размерах выйдет очень дорого – возразил юноша. – Предлагаю ватную набивку. А для гребня парашютный шелк…

Карандаш забегал по бумаге. Парень рисовал левой рукой, но правая кисть в черной перчатке при этом непроизвольно сжималась.

- Алюминий сейчас исключительно на воинские надобности уходит, поэтому на арматуру пойдет сталь. Выйдет увесисто…

- И пусть. Главное, чтобы пугал до чертиков. И тут вы, господин Шушин, станете наилучшим экспертом. Вас, небось, ничем уже не напугать, а?

- Я такой же человек, как и остальные.

- Но вы были на фронте. Верно?

- Да, я воевал. Недолго.

Парень явно не хотел углубляться в эту тему. Но и без того румяные щечки режиссера уже вспыхнули огнем энтузиазма.

- Может, это покажется кощунством, но в какой-то мере я вам завидую, молодой человек. В искусстве чего-то значимого можно добиться, лишь познав любовь и смерть. А война словно бездонный колодец - вдоволь зачерпнешь и того, и другого… Вы переживали бомбежки, теряли товарищей. А эти чудовищные газовые атаки, кошмар, что творился в Осовце…

- Осовец был в прошлом году, а меня ранили в 14м – отрезал юноша, поднимаясь. – На первый вариант нужно не менее двух недель. Вас устраивает?

- Ну что делать, таланту надо дать возможность развернуться…. Ждем с нетерпением!

Кивнув, левой рукой парень забрал свои наброски и сложил в планшет. И опять его правая рука согнулась. Это какая болезнь или…

- Мадемуазель Веснина, какая честь!

Ряхин направился ко мне. Вот уж велика честь принимать стареющую актрису без ангажемента. Но я улыбнулась со всей возможной теплотой.

- Рада знакомству.

- Взаимно. С историей ознакомились?

Я пожала плечами загадочно, по опыту зная, что это вовсе необязательно. Режиссер сто раз сам все расскажет и объяснит, и в глубине души будет рад, что актриса идет его путем, а не вступает в спор, увидев что-то свое в задумке автора.

- В основе рассказ одного американца. Занимательная вещица, скажу я вам, хоть и дебют. После прочтения даже пару ночей мучился бессонницей, представьте.

- Настолько страшно?

- Настолько перспективно, голубушка моя. Золотое дно. Троя, фараонова гробница! Я так Гончарову и сказал: зачем мусолить славянские мифы и копаться в российской истории, когда можно пойти дальше, добраться до архетипического истока ужаса? Саша Ханжонков, между прочим, намекал, что заинтересован. Но я же благородный человек, инвесторов подвести не могу, тем более сам состою в доле и рассчитываю на прибыль…

До меня доносились слухи, что синема вещь выгодная. Те, кто осмеливается вложиться, получают чуть ли не миллионы. Но получится ли что-то стоящее с этим раскрашенным болтуном?

- У вас есть театральная практика?

Я замялась.

- В последнее время я избегаю регулярных постановок…

Проще говоря, никому не нужна. Но Ряхин одобрительно затряс щечками.

- Хорошо. Прекрасно! Видите ли, золотко, экран предъявляет свои требования, и мимика должна быть иной. А театральных уже не переделать… Я вижу, вы в прекрасной физической форме… Подтянуться на канате сможете?

- Я ежедневно делаю комплекс по Бергеру. Плюс ледяные обливания.

- Великолепно! Значит, добавим приключения, трюки, то, что англичане называют action. Выйдет аттракцион, перед которым Голливуд заплачет…

- Простите, но я не увидела в рассказе женских персонажей. Значит ли это, что мне придется играть мужскую роль?

Если бы сахар с улыбки Ряхина можно было каким-то образом материализовать и поместить в мою чашку с кофе, скулы бы свело от сладости.

- Ну конечно нет, голубушка, такому испытанию я вас не подвергну. В первоисточнике вообще один герой, но же понимаете, что в синема монолог не продается. Любовное приключение - вот гарантия кассы. Но – внимание! - еще никто не использовал любовное приключение в сюжете ужаса. Мы сольем воедино вожделение и озноб! Выйдет нечто пикантное, как сливочный пломбир с горчицей. Да, именно так. Сливки и острота!

Горчица на пломбире?! Но я все еще держала себя в руках, помня о пяти – и возможно более – рублях в день.

- Помните золотоволосую Лорелею из поэм Гейне? Волшебное существо, убивающее моряков, но перед смертью делающее их счастливыми? Вот ваша роль!

- Русалка?

- Наяда, нимфа, сирена… Речь идет о морском царе, и мы вольны трактовать его родственников в удобном ключе. Да, и огромный плюс: текста вам учить не надобно. Только пластика!

Ряхин вскочил и довольно естественно растекся вокруг соседнего кресла. Томно закатив глаза, провел рукой по бархатному пиджаку в районе груди.

- К тому же эффект, произведенный вашим костюмом заставит зрителя окаменеть…

- Костюмом? Что особенного в костюме?

По лицу Ряхина разлилась совсем уже карамельная улыбка

- Не верю, что вы никогда не видели, как обычно рисуют русалок. Тут я искренне оторопела.

- Вы хотите сказать, что моя задача трясти голой грудью на скале?

Ряхин развел руками, словно заранее извиняя меня за сказанную глупость. Ни дать ни взять, снисходительный папаша, поучающий неразумную дочку.

- Голубушка, впечатлять зрителя должна актерская работа, а вовсе не положении top less…

- Так давайте сделаем закрытый костюм, раз это неважно!

- Солнышко мое, если женщину за сорок просят показать грудь без предварительного утверждения, это нельзя расценивать иначе, как комплимент!

Далее я слушать не могла, боясь наговорить глупостей и попросила пятиминутный перерыв.

Очутившись на крыльце, я в полной мере осознала горечь своего положения. Когда тебе сорок три, капризничать и упираться поздно. Либо голышом на скале, либо мы с Софи зимуем, как и в прошлом году, на кислых щах и жареной картошке с салом. Порыв ветра тут же задул пламя от спички. Чертыхнувшись от души, я полезла было за следующей, но тут к моему лицу поднесли лодочку из сложенных ладоней, затянутых в черные перчатки. Юный инженер похоже, меня дожидался.

- Вы выступали в 1900м году на концерте выпускников консерватории. Мать привела меня на концерт, и… Я получил одно из самых ярких впечатлений в жизни...

Глаза парня смотрели ясно и серьезно. А передо мной словно распахнулись дверцы машины времени...

За плечами консерватория, Софи почти четыре годика. А.П. тогда был в ударе. Да что А.П - нам обоим казалось, что между желанием и реальностью лишь маленькая трещинка, которую легко заполнит одна удачная встреча или знакомство. Теперь-то то понятно, что это была пропасть, в которую и заглядывать-то страшно, не то что пытаться перепрыгнуть.

- Я потом долго искал вас по афишам. Был уверен, что вы станете знаменитостью… И… простите, что не представился. Шушин, Тимофей.

Я не знала, улыбаться мне или плакать, особенно в свете текущих событий.

- Конечно, это очень приятно. Жаль, что я больше не занимаюсь музыкой.

Фраза прозвучала вроде бы легко, но кожа на моем виске все-таки дернулась. Надеюсь, юный романтик этого не заметил.

- И вообще не хочется тратить время на бульварную чушь.

Во взгляде Шушина читалось такое уважение и вместе с тем непонимание, что мне стало неловко за свою колкость.

- Если вы о рассказе… Вещь отнюдь не глупа. Другое дело, с автором я не согласен. Ужас там вызывает отнюдь не чудовище, а осознание того, что рядом существует древний и могучий мир, управлять которым ты не можешь, но который может в любую минуту изменить твой разум. По мне это отговорки для слабых. Человек сам вершит свою судьбу.

- Вы атеист?

Вместо ответа Шушин взялся своей левой рукой за правую, и снял перчатку. Я увидела стальной каркас, опутанный сетью ремней.

- Никто не верил, что я смогу писать, рисовать. При хорошем протезе максимум - держать ложку. Но я разработал тяговую конструкцию. Правая кисть дублирует то, что делает левая.

Шушин поочередно пробежал пальцами левой руки, словно разминающийся пианист. Правая повторила движение.

- И кто мне помог? Боги?

На крыльце появился помощник.

- Господин режиссер разрешает внести некоторые изменения в костюм. Как вы смотрите на то, чтобы прикрыть тюлем… спорную область?

Помощник тактично замялся. Да черт с вами, я и так уже на все согласна.

4 декабря

Первый оплачиваемый день и первая сцена - кораблекрушение. На всю длину зала растянуты полотнища бледно-желтой бязи. Оказывается, именно этот цвет на пленке дает ощущение голубого. В синема вообще много условностей. Например, мое непосредственное «место работы» – утес – представляет конструкцию из папье-маше, покрашенную чрезвычайно грубо. Даже в цирковом балагане такое бы не прошло. Но плотный господин с роскошными усами, суетящийся вокруг камеры, носящий гордое звание засъемщика и фамилию Фильштейн, уверил меня, что нарочитые черные полосы в кадре превратятся во вполне себе реалистичные трещины, а белые пятна в блики света. Волшебство да и только… Пока я разглядывала декорацию, ко мне направился блондин с белесыми глазами, невыразительность которых не убирала даже черная подводка. Снисходительно и вместе с тем нервно моргнув, он выдавил.

- Иваницкий.

Тут же подлетел Ряхин.

- Позвольте представить. Исполнитель главной роли, Жорж Иваницкий. Наш российский Валентино. В перспективе, разумеется. Но сам Ваня Мозжухин признал пластику Жоржа выдающейся…

- Очень приятно.

Очевидно, не уловив ожидаемый градус восторга в моем ответе, блондин буркнул обиженно.

- Имеет ли смысл утруждать мамзель Веснину участием в читке? У нее же роль без слов.

- Голуба моя, она тебя соблазняет, - напомнил Ряхин. – Это необходимо как минимум, проговорить.

- Это я понимаю, но что тут читать? Давайте построим мизанцену…

Судя по тому, как настраивающий камеру засъемщик усмехнулся в усы, месье Жорж имеет особые права на съемочной площадке. Мне-то плевать. Просто надо сразу понять правила игры. А пока Ряхин суетился вокруг, пытаясь сгладить ситуацию.

- Разумеется, это никак не скажется на вашем гонораре, золотко. Наоборот, сократит труд, которым вам предстоит на площадке. А посему и правда перейдем непосредственно к построению мизансцены. Итак, Жорж, ты чудом выжил во время кораблекрушения и спасаешься на шлюпке… Где шлюпка? Шлюпка готова?!

Бутафор с помощником внесли картонную шлюпку без дна. При помощи шнурков и липкой ленты конструкцию закрепили на талии Иваницкого. Будущий Валентино, по-гусиному поднимая ноги, вступил в тряпочные «волны», и снова обиженно скуксился.

- Море мелкое! Я не могу все время приседать, у меня высокий рост!

Помощники кинулись регулировать «волны». Ряхин же галантно протянул мне руку, призывая на «утес».

Места здесь было меньше, чем у несчастной Элизы с ее братьями-лебедями.

- И вот здесь нашего чудом спасшегося моряка ожидает соблазн в виде вашей персоны…

Я забралась на утес и в унынии оглядела будущий кадр. Где-то по центру барахтался Жорж со своей картонной лодкой, пытаясь носом не зацепить ближайшее полотно. Развернуться здесь в буквальном смысле было невозможно…

- А почему бы мне не следовать за лодкой? Разве не лучше соблазнять в движении?

Жорж сморщился, словно ему под нос сунули головку чеснока.

- Зачем отвлекать внимание от основной сюжетной линии?! Вам специально построили скалу!

- У того же Мельеса…

- К черту Мельеса, это вчерашний день!

Ряхин махнул рукой, пресекая хамство будущего Валентино.

- Госпожа Веснина, если вы готовы продемонстрировать…

Подобрав юбку, я спрыгнула с картонной скалы прямо между полотнищами. Ткань доходила до середины бедер. Высоковато, но хотя бы общий абрис будет понятен. Я не поклонница Дункан, но и классика здесь неуместна. Морская дева - воплощение хаоса, но вместе с тем и пульсации. Этот пульс в перекатах морских волн, вое ветра и обманчивом шепоте пены, облизывающей утесы.

Я повернулась к помощникам.

- Можете двигаться в таком темпе? Раз, два, три…

Ассистенты усердно захлопали полотнищами. Этот звук, подобно хлопкам ладоней во фламенко, придал уверенности. А с ней родился и рисунок танца.

Руки мои словно лишились костей, как конечности морских животных. Голова повисла, как обмякший цветок; вряд ли дева морей будет нести ее гордо, скорее, изовьет шею по-змеиному, выбирая момент для атаки. Нужна ли Деве жертва? Может да, может и нет. Может, ей приятен сам процесс вовлечения живой души в лабиринт? Волны сами по себе гипнотизируют. Я добавила осторожные, мягкие пируэты, словно уже скользила под водой. Но при этом с каждым оборотом все больше наращивала темп. Так вовлекаемая в водоворот лодка поначалу всего лишь скользит по кругу, чтобы в кульминации неотвратимо полететь вниз. Волосы выбились из-под шпилек и летели за мной тяжелым крылом. Я уже не видела ткани и фальшивого света. Только растерянные глаза терпящего кораблекрушение неудачника, которого следовало с головой окунуть в темную воду…

- Помогите!

Жорж Иваницкий, очевидно, резко отшагнул в сторону. Корма картонной шлюпки зацепилась за ближайшее полотно и будущий Валентино чуть не полетел спиной вниз, но в последний момент повис, запутавшись в полотнищах.

Ряхин с ассистентами бросились в тряпочные волны, разруливать ситуацию.

- Так, голуба моя, не дергайся…

- Корма отвалилась почти…

- Стой спокойно, Жорж, что ж ты как лошадь от домового шарахаешься!

- Хорошо, хоть корма пострадала, а не Жоржиков нос… – ухмыльнулся усатый засъемщик.

Обо мне, как и следовало ожидать, все забыли.

- Так что с танцем?

Ряхин вынырнул из тряпочных волн и махнул рукой досадливо.

- Завтра в костюме попробуем. До завтра, спасибо, дорогуша!

Домой вернулась уставшая, как собака. И тут же звонок в дверь.

- Ксения?

А.П.! Вот это новость. После развода бывший муж на мою территорию не ступал. Но благодаря ему я все-таки получила роль. К тому же он может что-то знать об инвесторах фильмы и реальности всего предприятия….

- Что ж, заходи…

Квартира наша роскошью не отличается, да еще две недели сидим без прислуги. Со всей возможной непосредственностью я смахнула с дивана ночную рубашку Софи и указала на свободный стул.

- Еды нет, но можно послать в лавку.

- Спасибо, чашки чая достаточно.

А.П. опустился на стул, покосившись на открытый проем моей спальни. Я быстро прикрыла дверь.

- Всего две комнаты. Ты там спишь, а Соня на диване?

По бесцеремонности бывший муж до сих пор первая скрипка.

- Тебе интересно, сколько мы платим в месяц или как часто я вожу сюда мужчин?

А.П. заморгал растерянно. Какой-то он пришибленный сегодня, наверное, в долг просить пришел. И ведь не откажешь...

Через какое-то время возни на кухне у примуса я была готова признать, что Глашку уволила опрометчиво. И все же минут через десять внесла в гостиную поднос с незамысловатым угощеньем. А.П. смирно сидел на стуле, но глаза бегали, как тараканы по полу в дешевом трактире. Зная привычку бывшего мужа молчать до последнего, я решила зайти издалека.

- Хочу тебя поблагодарить за протекцию и точное описание месье Ряхина. Каков шанс, что он доведет дело до конца? Может, стоит аванс побольше выторговать?

- Мне жаль, что до этого дошло –пробормотал А.П.

- Да нет, не все так плохо. И деньги приличные, очень нам пригодятся.

- Я только недавно начал тебя понимать. – все тем же невнятным полушепотом продолжал А.П. Обычно его голос звучал резко и пронзительно, как боевая труба. Неужели стряслось что-то серьезное?

- Тебя уволили из ресторана?

- Да с полгода уже…

Докатился. А ведь начинал в солирующей группе Большого!

- Опять пьешь?

Теперь А.П. сосредоточенно разглядывал молочник на подносе.

- Если нужны деньги… Много я тебе дать не смогу. Но как только заберу аванс…

- Прости… Я не должен был… Прости за все…

А.П. суетливо вскочил и направился в прихожую.

- Погоди, а чай?

- Нет-нет… Я… пойду пожалуй…

Толком не одевшись, так и не попав в рукава пальто, бывший муж вывалился на лестницу. Вот уж визит так визит. Может, он в монастырь собрался и пытается замолить грехи? В любом случае, Софи незачем знать о визите. Пусть продолжает жить в своем раскрашенном картинками из Нивы уютном мирке. Бедная девочка искренне верит, что узнает жизнь, подавшись в журналистику. Пристроить бы ее замуж, но это уже из разряда фантастики… Не забыть с аванса заказать чулки «Phoenix», с «гаванской пяточкой» и узором, как в журнале – с ящерицами и змеями.

5 декабря

Кто рано встает, тому Бог подает. Вот и я первая вошла в пустой и тихий съемочный павильон, и в награду мне явился Дагон. Черно-фиолетовая тварь обвивалась вокруг бутафорского обелиска, головой почти упираясь в полоток павильона. Не иначе как приполз за красивой девственницей. Зачем еще выходят из морей чудовища? Задрав голову, я любовалась творением молодого Шушина. Дагона пока выставили как попало; с закрытыми глазами и отвисшей челюстью морской бог выглядел беспомощно, как спящий старик. Почти до пола свисали клешни, в каждой из которых я могла легко принять ванну. Зато хвост оказался неожиданно мягким на ощупь и приятно пах клейстером.

- Цвет невыносимо мрачный!

Жорж Иваницкий всем видом выражая недовольство.

- И грудная клетка выпирает не эстетично!

- Вам будет приятней, если вас сведет с ума чудовище, полностью соответствующее вашему эстетическому вкусу? – не удержалась я.

Иваницкий совершенно не умеет держать poker face. На его безусой мордочке сразу же выступили раздражение и обида.

- Я уполномочен обсуждать художественные вопросы! Мой двоюродный дядя инвестирует в этот проект!

Я еще не успела решить, стоит ли парировать или лучше промолчать, чтобы не злить будущую звезду, как сверху раздалось гудение.

Под потолком словно ожил гигантский шмель. Кожистые складки вокруг глаз чудовища поехали в разные стороны. Вспыхнули глаза с вертикальным зрачком, и нервно, как у просыпающегося, дернулось одно из щупалец.

Это же просто кукла, она не может… Я судорожно глотнула воздух. И тут из-за лилового бока приветственно замахал рукой Тимофей Шушин.

- Доброе утро! Как вам глаза? Полный автоматон сделать не удалось, веки раскрываются при помощи тросиков. Но по мне, и так неплохо вышло…

- Неплохо? У меня чуть кондрашка не случилась.

Шушин улыбнулся счастливо.

- Простите, что не сразу не поздоровался. Решил проверить эффект...

- Очень мило, что вы считаете мое сердце достаточно крепким, чтобы ставить подобные опыты. Но в будущем я бы попросила…

За моей спиной раздался грохот. Жорж Иваницкий, без сомнения, пожелал бы осесть эстетично, но свалился в самый настоящий обморок, затылком вниз, как подрубленный пенек.

Мы с Шушиным кинулись помогать бедняге.

- Как вы, Жорж? Встать можете? Принести соли?

Иваницкий что-то невнятно промычал. Вдвоем мы кое-как усадили будущую звезду на мягкий хвост Дагона. Подобрав с пола какую-то картонку, я принялась махать ей на Жоржа. А в павильоне появился Ряхин.

- Что случилось, голубчик?

- Все нормально – уверила я. - Здесь очень душно, и месье Иваницкий, очевидно, пострадал от недостатка кислорода. Откроем окно, и все…

Мне ни в коей мере не хотелось, чтобы пострадал Шушин и его работа. Но Ряхин смотрел на Дагона с искренним восторгом.

- Какая мощь!

- Он отвратителен… – простонал Жорж.

- То, что надо, дорогуша! Скажите, месье Шушин, вы учли мои пожелания относительно кульминации?

Шушин кивнул.

- Если вы мне поможете, я могу продемонстрировать…

- Ну разумеется! Жорж, ты отдыхай пока…

Окончательно забыв о своей «звезде», Ряхин устремился к стене позади Дагона. Только сейчас я заметила стальной трос, идущий от шеи чудовища к стоящей у стены катушке.

- Сейчас макет закреплен в максимально вертикальном положении, - пояснял Шушин. – Но его позвоночник состоит из множества сочленений. Если убрать фиксатор, Дагон сложится, подобно гигантской креветке…

Шушин схватился за ручку лебедки. Ряхин взялся с другой стороны.

- Жорж, золотко, можно попросить тебя освободить хвост?

Несчастный Иваницкий на все еще трясущихся ногах поковылял к противоположной стене павильона. А режиссер кивнул Шушину.

- Уверены, что справитесь? Если рухнет слишком быстро, макет может повредиться…

Шушин, поняв намек, замялся. Ряхин оглянулся на выход из павильона.

- Кто-нибудь? Персонал здесь есть?!

- Я могу помочь!

Ряхин улыбнулся скептически.

- Голубушка, это вряд ли. Работа для крепких мужчин.

- Я информирована о волшебных свойствах рычага, которым еще древние египтяне пользовались.

Я встала рядом с Шушиным и решительно взялась за ручку лебедки.

Ряхин усмехнулся.

- Вам, голубушка, не русалку, а амазонку следовало бы играть.

Ну что ж… Господин инженер, позволим даме проявить самостоятельность?

Шушин кивнул.

- Я выну из паза стабилизатор. После этого трос начнет ослабевать. Вам нужно будет изо всей силы упереться в пол, чтобы обеспечить плавное сжатие.

- Я поняла.

- Так, милочка, готовьтесь. - скомандовал Ряхин.

Я схватилась за свою ручку. Шушин вынул небольшой стальной болт из катушки, и в тот же миг ручку повлекла вниз неумолимая сила, словно на гигантской удочке билась огромная рыба.

- Держите? – прохрипел покрасневший Ряхин.

- Все нормально! – огрызнулась я, боясь, чтобы ноги не поехали по полу. Ладони уже жгло огнем. Но туша монстра опускалась все ниже, выгибаясь дугой, как в кошмарном сне, и в итоге рухнула на пол, подняв облако пыли.

- Можно было и плавней, но все равно эффектно.

Ряхин покровительственно похлопал Шушина по плечу.

- Отличная работа, друг мой. Жорж, почему бы тебе не отдохнуть? А вам голубушка, огромное спасибо. И кстати, костюм готов, займитесь подгонкой!

На фоне грандиозного Дагона творение портнихи смотрелось чудовищно. И в этот раз эпитет не комплементарный. Прозрачная блузка ничего не скрывала, а напротив, делала верх костюма идиотски-кокетливым. Юбка-хвост, тугая до предела, была усыпана блестками, словно у танцовщицы варьете. Венчала сие творение рюша ядовито зеленого цвета, очевидно, призванная изображать плавник.

- Здесь подберем чуток, здесь сборку можно пустить…

Костюмерша суетилась, а мое лицо в зеркале уже стало багровым, оттеняя зеленый костюм. Ряхин прекрасно знал, что я в этой пакости шага сделать не могу. Зачем тогда давать мне надежду, зачем говорить, что я смогу танцевать?!

Ярость - вечная моя проблема. Вначале делаю, потом думаю. Вот и сейчас я схватилась за ворот блузки и со всей силы дернула вниз.

- Да что вы творите-то, барышня?!

- Хочу это снять, не видите, что ли!

Разорвав блузку до конца, я швырнула ее на пол и выступила из мерзкой юбки-хвоста, словно Венера из пены.

- Пойду режиссеру скажу…

- И прибавьте, что при таком отношении он увидит не только амазонку, а саму богиню Кали!

В дверь постучали, когда я уже судорожно застегивала пуговицы на собственной блузке. Вопреки ожиданиям, вошел не режиссер, а Шушин. Парень оторопело уставился на костюм на полу, сейчас больше всего напоминающий растекшуюся лужу купороса.

- Я… простите, если не вовремя… Это ваше?

- Думаю, уже нет. Как и эта роль…

Руки тряслись, я никак не могла застегнуть пуговицу у горла.

- Разумеется, это не мое дело. Но вам следует больше ценить себя и свой талант…

Серые глаза сочувственно следили за мной через гримерное зеркало. Парень, безусловно, движим самыми благородными намерениями. Но он пришел не вовремя...

- Послушайте, Тимофей! Если вас даже потеря руки не научила смотреть на мир реально, что ж, поздравляю, вы редкостный, неисправимый оптимист! Но думаю, даже у вас с возрастом пройдет…

- Вы должны повышать, а не понижать планку! Поверьте…

- Я никому ничего не должна! Пустите!

Толкнув Шушина плечом, я почти выбежала из гримерки. Бедный мальчик, конечно, попался под руку, взрыв эмоций предназначался Ряхину. Ну уж как вышло так вышло…

Извозчик попался на ледащей кобыле, хотя по правде сказать, спешить мне было некуда. После такой выходки, само собой, на площадке меня с распростертыми объятиями не встретят. Но и доводить себя до крайней степени унижения не хочу. В конце концов, затянем пояса, не в первый рав.

Сквозь монотонный стук копыт доносились крики.

- Трагедия в ресторане Крыша! Уволенный музыкант предпринял попытку расстрелять посетителей!

Мальчишка-газетчик подбежал и сунул газету. На первой странице я увидела лицо А.П…

Не помню, как вошла в свою квартиру. Уже был поздний вечер, а Софи чаевничала на кухне, наедая бока. Но сейчас мне было не до воспитания дочери. Не снимая ботиков и шляпы, я ворвалась в свою спальню. Упав на колени, залезла под кровать и вытащила шляпную коробку. Она была пуста. Ничто не делает нас более уязвимыми, чем наши привычки. Я с юности держала в доме оружие. И всегда прятала в шляпных коробках. А.П., конечно, было про это известно. Теперь понятен смысл визита бывшего мужа и его невнятных извинений. Заранее пытался вымолить прошение за кражу браунинга. Какие же мужчины все-таки слабаки и трусы!

6 декабря

Ночью спала плохо, что неудивительно после мерзкого поступка А.П. Плюс ни свет ни заря заявился домовладелец, напомнить о долге за квартиру. Я клятвенно обещала рассчитаться до конца недели, а сама уже мысленно прикидывала, в какую дыру нам с Софи придется переехать с нашими доходами. И в этот момент позвонили со студии и взволнованным голосом умоляли прийти. Не иначе как за расчетом. Что ж, за вычетом стоимости костюма хоть пара рублей перепадет…

Первым, кого я встретила в павильоне, был Жорж Иваницкий, весь в красных пятнах от ярости.

- Вы могли бы использовать и другие средства воздействия, но отдаю должное вашей… напористости, граничащей с терроризмом…

Неужели порванная блузка на нашего Валентино такое впечатление произвела? Нервная нынче молодежь пошла…

За Жоржем уже спешил Ряхин. Режиссер выглядел бледным и каким-то сдувшимся. Даже щечки-яблоки словно спеклись и сморщились.

- Мадемуазель Веснина, надо поговорить…

В кабинете Ряхин, не глядя на меня, забарабанил пальцами по столу.

- Как вы смотрите на кардинальное изменение вашей роли?

- Если вы имеете в виду увольнение, то кажется, слишком уж витиевато формулируете свою мысль.

Я старалась казаться спокойно-саркастичной, но в душе тряслась. Хотя бы два рубля, умоляю! А лучше два с полтиной…

- Я имею в виду новую роль для вас. С точки зрения привлечения женской аудитории…

По инерции, еще не осознавая до конца что происходит, я продолжала спорить

- Не думаю, что женская аудитория одобрит костюм, который вы утвердили…

- Разумеется, вам сошьют другой – сморщился Ряхин. – Я лично перепишу сценарий. Да, и… двенадцать рублей в день вас устроят?

Не могу поверить в происходящее. Неужели мой танец оказал эффект? Или Шушин был прав, и я просто недостаточно ценю себя?

Теперь перед юпитером стояли мы вдвоем с Жоржем, ожидая, пока усатый засьемшик Фильштейн выставит свет, чтобы создать необходимую «химию» между главными персонажами.

- У госпожи Весниной выразительный подбородок. Имеет смысл подчеркнуть светотенью.

- Почему-то на мой подбородок вы обращаете меньше внимания – фыркнул Жорж.

- Так у вас и нет его.

- В каком смысле? Вы на что намекаете?

- Все у вас есть, просто это не самая выигрышная часть вашего лица. – Засъемщик, поняв, что ляпнул лишнее, с тревогой покосился на Ряхина. На его счастье, режиссер был занят Дагоном, которого ассистенты пытались привести в движение.

- Никуда не годится! Ишиас вместе со спинномозговой лихорадкой, вот что это напоминает! Плавней, плавней! Вы же не кильку анимируете! Дагон поднялся из адских глубин! Хоть какой-то частью своего мозга вы можете осознать, что движения такого существа неспешны, но неотвратимы?!

Один из помощников дернул резко, и тут же ойкнул второй, управляющий гребнем.

- На меня противовес падает!

- Мы запутались! – крикнули с другого угла.

- А если расписать партитуру, как в музыке? – не выдержала я. – Тогда не будет накладок. Я проходила оркестровку в консерватории…

Ряхин обернулась и смерил меня странным взглядом. И в этот момент я поняла, что за сегодня меня еще ни разу не назвали золотком, голубушкой или душечкой.

- Что ж... Если у вас есть время и силы, госпожа Веснина… Можете заняться этим в оставшееся время.

И Ряхин отправился к засьемщику.

- Фима, что там у тебя со светом? Я просил зловещие тени, а не беспомощные!

У гримерки ожидал Тимофей Шушин. Я заулыбалась виновато.

- Послушайте, вчера я была слишком резкой, но… Вы оказались правы. Теперь я возможно, смогу, как вы выразились, поднять планку.

- Вы готовы дать небольшой концерт?

Сюрприз за сюрпризом.

- Но… я больше пятнадцати лет не подходила к инструменту.

Шушин махнул левой рукой нетерпеливо, и правая кисть дернулась в ответ. Вышло как у дирижера, призывающего оркестр встряхнуться.

- Поверьте, я не стал бы вас уговаривать, если бы не помнил ваше выступление после стольких лет. Уверяю вас, слушатели будут благодарные и не станут считать ваших ошибок. Ну же, соглашайтесь!

Сама не знаю, зачем я кивнула. Безумная авантюра! После такого перерыва я разве что гамму сумею сыграть. А с другой стороны, внутри какой-то червячок не дает покоя. Ладно, кто не рискует…

Закрываю дневник и надеваю патентованную маску pour hydrater le visage, после которой, как уверяли приказчики Мерилиза, лицо будет как у младенца…

7 декабря

Ряхин, несмотря на карамельные щечки и склонность к хвастовству, в своем деле не так уж плох. По крайней мере, я бы не смогла за двое суток написать новый сценарий и придумать новую историю.

- Итак, вы, мадемуазель Веснина, едете из Лондона в Индию вместе со своим отцом, почтенным ученым. Первым классом, разумеется. Что же касается Жоржа… Он молодой англичанин, но очень беден, буквально ни гроша за душой. Думает, что найдет счастье в колониях, и обманом пробирается на борт… Поскольку жизнь у него тяжелая, думает он лишь о собственных проблемах. Поэтому в начале истории, во время кораблекрушения не только не помогает мамзель Весниной и ее отцу, но напротив, выпихивает из шлюпки….

- Но это не поступок джентльмена – нахмурился Жорж.

- Голубчик мой, так в этом и соль! – обрадовался Ряхин. - Тебе будет куда расти как персонажу!

Жорж надулся, но промолчал.

В тот же день нам представили моего «отца». Ряхин, как и в моем случае, искал типаж, а не профессионального актера с опытом работы.

- Прошу любить и жаловать, господа. Федор Абрамович Рябинкин! До пенсии служил швейцаром в Савое, видал всякое, так что вполне готов к ужасам и сюрпризам. Ведь так, Федор Абрамович?

Жилистый старик с окладистой бородой кивнул неторопливо, осматриваясь вокруг. На макете Дагона его выцветшие хитрые глазки задержались.

- Лучше бы усы, как у сома сделали. У нас в деревне сом козу утащил, вот история…

- Вообще-то это языческий Бог – благожелательно пояснил Ряхин. – И поскольку он живет глубоко в океане, морда его скорее напоминает мурену или так называемого морского змея. Видели мурену когда-нибудь, Федор Абрамович?

- Вот еще, пакость эту.

Сплюнув, бывший швейцар перекрестился.

- А вот этого не надо, дорогой – погрозил наманикюренным пальцем Ряхин. - Ни плевать, ни креститься. Вы ученый, светлая голова, в мистику не верите.

- Он еще на пробах фигу складывал! – наябедничал Фильштейн.

- И фиги не надо, милый.

- Так это же… Само собой выходит. – равнодушно развел руками бывший швейцар.

- Будет само собой – привяжем руку веревкой! – ласково-угрожающе пообещал Ряхин. – Всем читать сценарий! Завтра снимаем все вплоть до деревни аборигенов!

После смены я не без волнения отправилась по данному Тимофеем Шушиным адресу. И как думаете, куда меня пригласил сей пылкий юноша? На военный завод!

Мы шли через грохочущий цех.

- Здесь делают медицинское оборудование, - почти кричал мне на ухо Шушин - Переносные рентген-кабинеты, госпитали на колесах. Ну и оружие, конечно. Взрывчатка, газ… Война только наращивает обороты, и конца-края этому не видно…

- Так ваша встреча… Она будет здесь?

Я невольно приложила руку к горлу. Еще пара фраз, и голос сядет окончательно. Но Шушин толкнул какую-то дверь и вывел нас во внутренний двор. Здесь было тихо и даже уютно. Шушин подвел меня к деревянному флигельку.

- Комната отдыха, профсоюз выбил. И даже рояль к вашему приходу настроили…

Навстречу уже выскочил здоровяк в накинутом тулупе и услужливо подал руку, помогая подняться на крыльцо.

- Пожалте, барышня… Меня Степаном звать…

В натопленной зале сидело человек двадцать.Большинство парни в рубашках Императорского технического училища, но было и несколько девушек, одетых по-фабричному. Молодежь, но некоторым уже по 18-19.

На небольшой сцене стоял рояль с поднятой задней крышкой, как для концерта. По спине пробежал холодок. Я ведь так и не успела позаниматься…

- Это все будущие инженеры, обучаются и проходят практику под моим руководством. Знакомьтесь, Степан, Андрей, Василий… А это Тамара, химик…

Молодые люди почтительно приподнимались и кивали, словно студенты перед профессором. Я поочередно кивала в ответ, стараясь скрыть растерянность. Может, их удовлетворит чтение стихов? Или танец?

Пытаясь сдержать панику, я шепнула Шушину.

- Послушайте, я правда не готова к полноценному концерту. Может, я лучше почитаю…

- Мы все понимаем. И ни в коем случае не собираемся критиковать. Прошу, сыграйте только одну пьесу! Только одну, этого достаточно!

Здоровяк Степан придвинул рояльную табуретку и платком протер клавиши. Рояль отозвался глухим ворчанием.

Я села на табуретку и закрыла глаза.

Мы с А.П. всегда были слишком разными. А если учесть упрямство обоих и слабую склонность к компромиссам, удивительно, как вообще в браке несколько лет протянули. Но были и точки соприкосновения. К примеру, мы оба любили сумерки - игру света и тени, ночи и дня. Как-то я сказала А.П., что сумерки похожи на озеро, в котором время словно колеблется: повернуть ли вспять или продолжить естественный бег? А А.П. в ответ сочинил коротенькую пьеску. По сути это был один пассаж, повторяемый то в одной, то в другой руке, но в разных темпах. Пьеса игралась каждый раз импровизационно. Я сама решала, когда выйду из лабиринта, взяв последний разрешающий аккорд. И это давало удивительный эффект. В процессе исполнения я каждый раз погружалась во временной лабиринт, путаясь в ложных коридорах и искренне досадуя, что снова очутилась на первой точке. Настоящая игра со временем, по мне не менее азартная, чем рулетка или покер.

Я опустила пальцы на клавиши и начала.

Рояль был глуховат, но хорошо настроен. Я уже и забыла, насколько приятны на ощупь желтоватые клавиши из слоновой кости. В ушах аккомпанементом зазвучали слова А.П.

- Не спеши. Звук должен появиться не потому, что ты поставила цель нарисовать какую-то картину или выразить эмоцию. Звук просто рождается и умирает. Дай ему сделать это самостоятельно…

Пальцы все помнили. Но вот голова… Я контролировала процесс, но не могла зайти в лабиринт, который прежде так меня увлекал. Теперь переплетение звуков казалось искусственным, словно огонь под котлом, нарисованным на стене в сказке про Пиноккио. Искра не высекалась, хоть убей. А без азарта игра превращалась в упражнение школяра, скучное и для исполнителя, а уж тем более для слушателя.

Через пару минут я остановилась. Встала, заливаясь жгучим румянцем, И развела руками виновато.

- Господа, мне жаль. Но… Я, видимо, действительно не в форме.

Однако молодежь разразилась вполне искренними аплодисментами. Шушин поднялся на сцену, и поднял свою «живую» руку, требуя тишины.

- Госпожа Веснина прекрасно проиллюстрировала мысль, которую мы обсуждали на прошлом собрании. Жестокость капиталистической системы, воспринимающей искусство как товар, выжимает исполнителя досуха. Но в ближайшем будущем такие люди не будут заботиться о куске хлеба. Думать им придется только о творческих проблемах и целях, а государство окажет талантам всестороннюю поддержку.

Я была тронута, но все же не смогла удержаться от смешка.

- Простите за цинизм, но искусство — это сплошная вкусовщина. Кто будет определять талант? Как искать ваших Орфеев?

- Уверяю вас, решение есть! – пылко перебил меня Шушин. - Мой хороший друг, Леонид Голицын как раз сейчас испытывает устройство, в разработке которого участвую и я. Машина Голицына позволит человеку раскрыть и закрепить собственный талант. А остальным даст возможность безошибочно определять творческий потенциал. Мы не будем ждать, пока неведомые Боги придут на помощь, или пока война отберет нашу жизнь и здоровье. Мы сами способны изменить наш мир!

Гром аплодисментов был ответом на речь Тимофея. Кажется, такие речи называют марксистскими… Или социалисткими... И меня они, похоже, использовали как лягушку на уроке естествознания, поставив что-то вроде опыта.

Но я не была в обиде. На меня смотрели лица свежие, вдохновленные, заряжающие надеждой. С другой стороны, если этот опыт знак и для меня? Если то, что поначалу кажется безвкусной халтурой, станет моим триумфом?

Я тоже могу изменить этот мир. Или хотя бы попытаться!

8 декабря

Читаю и перечитываю сценарий. Конечно, Ряхин молодец, но что-то в этой истории вызывает у меня сомнения, не пойму пока что…

Плюс, конечно, смущает выбор непрофессиональных актеров тревожит. Жорж капризный и взбалмошный, но это полбеды. Беда в том, что там, где надо сделать решительный жест, он дергается, как марионетка. Где нужна точность, допускает инерцию. При этом еще и поднимает брови, очевидно, считая это драматичным. Намекаю, что образ Пьеро нынче не в моде - замыкается и дуется.

Федор Абрамыч, напротив, везде одинаков.Видимо, в его голове только одна задача отложилась: не креститься и не плеваться. Да и это дается ему все сложней.

То Фима Фильштейн полушутя спрашивает нашего профессора насчет еврейской крови. А наш Абрамыч родом из-под Ярославля, и к «пейсатым» относится настороженно-враждебно. То Ряхин, стремясь погрузить в роль максимально, начинает описывать обряды поклонников Дагона, и губы бывшего швейцара сами собой складываются в плевательную трубочку.

В довершение всего сегодня представили образцы костюмов и грима жителей аборигенской деревни, которая поклоняется Дагону. Судя по всему, отвергнутая русалка не давала художнику покоя. В итоге девушки-статистки щеголяют голыми бюстами с сочетания с приклеенными «рыбьими» губами и париками, спутанными, как шерсть обросшей овцы, «для архаичности». Даже я бы перекрестилась при виде подобного безобразия. И Ряхин опять рвет и мечет.

- Господа, мы же не на Северном полюсе живем! Разве вы не видите, что уже делают скандинавы? Итальянцы? Каков уровень проработки деталей, реализма! У вас же на каждом копье написано «картон и клей»!

- Зато бюсты настоящие – обиделся художник.

- А почему они выглядят, словно барышни только из ванной вылезли? Где грязь, пот, морская соль, в конце концов? И почему жрецы не внушают ужаса?! Иную эмоцию я не приемлю!

Потихоньку я даже начинаю уважать нашего режиссера.

Есть еще повод для тревог – Софи. Утром, собираясь в студию, я увидела, как к нашему дому подъехал позер на Руссо Балте. И тут моя серая мышка объявляет, что приехали за ней. Хлыща зовут Леонид Голицын и отныне она является его официальной ассистенткой. Не знаю, что в глазах моей наивной Софи означает это слово. По мне ничего хорошего от подобного союза ожидать не приходится…

К тому же о некоем Голицыне упомянул Шушин. В перерыве я поинтересовалась, не об одной и той же персоне мы говорим. Как я и думала, Москва город тесный. Это именно тот Голицын, князь, на минуточку, и такой же пылкий адепт науки. По словам Шушина, чуть ли не гений. Но меня-то интересовали вполне земные вещи. Улучив момент, я поинтересовалась матримониальным статусом князя.

- У Лени есть невеста. Верочка, чудесная девушка. Дочь моего непосредственного шефа – кивнул Шушин. – На заводе, где мы были, он курирует производство…

Невеста. Ну конечно, могло ли быть иначе?

Бедная моя девочка.

Вечером Софи явилась бледная, понурая. Сердце дернулась от дурных предчувствий.

- Дорогая – осторожно начала я. – Даже опытная женщина может попасть в ловушку чувств. Что же касается тебя, а точнее, особенностей твоего развития…

Софи подняла на меня свои серые глаза. Клянусь, я не хочу ее огорчать. Но то, что смогла бы вынести я, Софи раздавит, как беспомощного мотылька. Так что лучше заранее принять меры.

- Твои отношения с князем Голицыным, возможно, кажутся тебе важными. Но по сути это зов природы, реакция тела. И когда опьянение пройдет…

И тут моя нежная дочь, мой ранимый болезненный цветочек, раскрыла рот. Обвинения как ножи, вонзались одно за другим.

Я, оказывается, хроническая неудачница, не разбирающаяся в людях, и особенно в мужчинах. Но словам Софи, мои отношения с коннозаводчиком М. – отношения, благодаря которым мы смогли позволить себе хорошую гимназию и личного врача для нее же – были отношениями конюха и породистой кобылы, которую время от времени учили плеткой. Что за чушь? Да, М. выпивал, да, у него был тяжелый характер. Но он чуть не повесился, после того, как я ушла! И выданные им средства отнюдь не были откупом!

И ударить по свежей, едва затянувшейся ране моя дочурка не побрезговала. По ее мнению, я настолько глупа, что позволила Ж. вложить собственные сбережения в акции, которые он потом и проиграл. Это была трагическая случайность, и я за нее заплатила, в том числе и голосом, который после пережитого так и не восстановился целиком. Но какой смысл объяснять человеку разницу между черным и белым, если он сам уже составил собственное мнение?

В итоге Софи ушла, театрально хлопнув дверью. Не знаю, куда, и знать не хочу. Правда, впервые в жизни начала всерьез опасаться, что в доме нет сердечных капель. Не забыть завтра зайти в аптеку.

Три часа ночи. Вроде стало полегче. Более того, я отчасти согласилась с жестокими словами дочери. Только дело не в том, что я не понимаю людей. Просто пускаю ситуацию на самотек, надеясь, что кто-то или что-то поможет. И сейчас, когда на кону стоит моя карьера, холодный душ может оказаться живительным. Буду действовать, а не ждать!

10 декабря

- Что ж… И как по-вашему, должна складываться кульминация?

Ряхин, скрестив руки на груди, смотрел на меня без особого энтузиазма. Но я все свои аргументы обдумала и продумала.

- По сюжету мы с Жоржем влюбились друг в друга, уже оказавшись вместе на острове. Но мой отец попадает в беду, и оказывается в лапах аборигенов, поклоняющихся Дагону. Мы идем спасать несчастного профессора, нас хватают. Жрецы предлагают Жоржу принять веру Дагона, получив в награду странные золотые украшения, лодку и свободу. А меня с отцом принесут в жертву. И Жорж соглашается на эту сделку…

- И что вам не нравится? – проворчал Ряхин.

- Здесь все прекрасно. Меня смущает сама сцена жертвоприношения… Мы с отцом в цепях. Из моря поднимается Дагон. Но цепенеет, проникнувшись моей красотой. И тут Жорж, опомнившись, начинает действовать. Простите, но в этот момент я не верю. Дагон жил на Земле задолго до появления человечества. У него свое представление о красоте и гармонии. Вряд ли его впечатлит женщина. Но я знаю, что действительно может подействовать…

Ряхин смотрел холодно, но молчал, давая возможность высказаться.

- Любое существо в нашей реальности реагирует на звуковые колебания и ритм. Что, если изначально у моей героини есть некий талант? Например, она мечтает танцевать, но отец категорически против, считая это вульгарным. И тогда, стоя в цепях возле молитвенного обелиска, преданная Жоржем, она использует последнее оставшееся оружие. И именно от ее танца Дагон впадает в ступор. А переживший духовное возрождение Жорж, словно Персей – хотите, выдайте ему зеркальный щит для пущего символизма – и пронзает чудовище любым острым предметом на ваш выбор.

Ряхин как-то неуверенно прорабаранил пальцами по столу.

- Ну что ж… Давайте попробуем с танцем. Да, и зеркальный щит… Возможно…

Может, мы действительно начинаем находить общий язык? И нам сообща удастся создать великое произведение искусства? Боюсь сглазить, но спать иду довольная.

12 декабря

Рука трясется, пришлось даже вырвать листок. Но время вспять не повернуть. И часы, оставшиеся до утра, надо использовать с толком. По крайней мере, попытаться объясниться…

Накануне я вернулась домой измученная, но довольная. У дверей квартиры ждал А.П. Он был в пальто с чужого плеча и встрепан, как боевой петух после раунда.

Внизу хлопнула дверь. Кто-то из соседей поднимался на лестнице. А.П. переменился в лице. Все ясно. Сбежал из больницы. Я втолкнула бывшего мужа в квартиру, захлопнула дверь и для надежности прислонилась спиной.

- Ты хоть понимаешь, что и меня и Софи под монастырь подводишь?

- Не дави!

В глазах А.П. вспыхнул обычный для него огонь противоречия.

- Да, я взял твой браунинг, потому что не знал, как еще можно остановить Голицына.

- Голицына?! Леонида Голицына?! Ты стрелял в ухажера Софи?

А.П. ощерился недовольно.

- Когда Соня придет? Мне нужно с ней поговорить!

- Вначале со мной! Или ты все расскажешь, или я вызываю полицию!

В стену застучали. Дом не из дешевых, а стены как в последней меблирашке… Я вздохнула, пытаясь успокоиться.

- Я не видела Соню со вчерашнего вечера.

А.П. заметно побледнел.

- Раз так, я утром поеду в институт и попытаюсь еще раз ей объяснить…

- Спятил? Во-первых, тебя поймают. Во-вторых, только не хватало, чтобы все узнали, что ты ее отец. Черт, мне к восьми на съемки…

Я опустилась на банкетку, размышляя. А.П. нервно переступал с ноги на ногу. И наконец, заговорил, тихо и почти спокойно.

- Сам по себе Леонид Сергеевич прекрасный человек, высоких принципов и таланта. Но его машина… Плюс я узнал, что он собирается искать помощи военных. А это уже другой масштаб…

- Останешься здесь – сухо сказала я. – Переночуешь на диване. А на завтра есть план…

Когда мы вошли в павильон, небо еще слабо синело. Одно из щупалец Дагона оставили висеть в воздухе, и на нем, словно белье на веревке, сохли сделанные художником новые маски. Пока А.П. с недоумением оглядывался, я нашла управляющий трос.

Щупальце заскользило к А.П., наклоняясь.

- Лови!

А.П. растерянно протянул руку как раз, когда первая маска уже соскальзывала на пол. Я дернула шнур обратно. Щупальце вновь заняло горизонтальное положение.

- Дай посмотреть!

Я взяла маску в руки. Другое дело! Теперь смотрится самобытно и зловеще. Здесь же, на щупальце, висели новые плащи жрецов, украшенные рыбьей чешуей. Капюшоны с острой макушкой венчались иглами, словно на спинках ершей.

Отдельной связкой стояли копья. На этот раз похожие на серпы лезвия отточены до предела. Таким можно запросто палец отхватить. Ряхин будет доволен, несомненно…

- Будешь жрецом рыбьего культа. В массовых сценах у нас занято человек сорок, тебя там никто не опознает. В перерыве можешь сидеть в моей гримерке. Иди уже, переодевайся!

В костюме А.П. смотрелся органично. И даже мускулы сохранил, что удивительно при его беспорядочном образе жизни… Но глаза в прорезях маски моргали тревожно.

- Когда ты собираешься искать Соню?

Он еще будет давить мне на больную мозоль! Как будто это он занимался Софи после больницы, изыскивал средства на санатории, покупал одежду, нанимал гувернанток…

Все, больше не могу. Сегодня сложные сцены, нельзя раскисать раньше времени. Поэтому я просто сунула бывшему мужу ближайшее копье.

- Делай то, что скажут. И маску ни при каких обстоятельствах не снимай!

Начали с юмористического эпизода. Герой Федора Абрамовича, рассеянный профессор, моет лицо в ручье. И находясь без очков, сталкивается с одним из жрецов культа Дагона. Не понимая толком, кто перед ним, мой экранный папаша ощупывает плащ жреца, сделанный из рыбьей чешуи, размышляя об интересных текстурах и известных ему традициях ближнего и дальнего Востока.

Надо сказать, глаз у Ряхина точен. Никогда бы не подумала, что пенсне и выстриженная клинышком так преобразят нашего «мещанина во дворянстве». Бывший швейцар выглядит настоящим ученым, рассеянным добряком, как и положено по сценарию. А периодическое кряканье, упоминание святых и разнообразных матерей зритель, слава Богу, не услышит.

- Говорите, говорите Федор Абрамович! Что угодно, главное – с важным видом! – горячился Ряхин, параллельно оттесняя Фильштейна от аппарата, чтобы самому заглянуть в окошечко объектива.

- Так это ж я и говорю… Сноха-то контрамарку попросила, я ей пообещал, а теперича жалею. Для безобразия такого разве что мужчинам, и то из тех, кому и терять нечего… ох, ешкина мать…

- Не надо чесать затылок, умоляю!

- Так это… Из головы вылетело… Сноха моя, говорю…

Взгляд «профессора» неумолимо соскальзывал с плаща жреца в угол, где толпились статистки. Их голые груди теперь были затейливо испачканы золой и охрой, и на мой взгляд, смотрелись вполне этнографически. Однако глаза Федора Абрамовича они по-прежнему притягивали как магнит. Умница Ряхин быстро вычислил причину рассеянности.

- Барышни, попрошу переместиться к буфету!

Стайка островитянок, хихикая, перепорхнула. И бывший швейцар, наконец, обрел покой и концентрацию.

Я стояла у стены, уже одетая и загримированная, и также изо всех сил старалась думать о своих сценах. И тоже не могла сосредоточиться. Ассистент, которого я отправила больше часа назад, должен был найти Леонида Голицына, а вместе с ним и непутевую Софи. Но пока ни слуху, ни духу... От буфета, где толпились изгнанные старлетки, раздался уже громкий смех. Барышни кокетничали со жрецами. Где-то среди них был А.П., но сейчас он был абсолютно неотличим от остальной группы.

Я мысленно поздравила себя с хорошей идеей маскировки. И в этот момент в павильон вошел Леонид Голицын, в пальто и шапке, на ходу снимающий перчатки.

Сердце екнуло. А что, если А.П. еще не оставил планов избавить свет от создателя адской машины? Ведь копье у него в руках вполне боевое…

И я заторопилась навстречу князю.

- Госпожа Веснина? Ко мне приехал ваш человек. Мне жаль, но я понятия не имею, где находит Софья… Я уже съездил в оранжерею, думая, что она может быть там. Видите ли, учитывая ее особый талант…

- Это талант, князь, а болезнь! – перебила я.

- Я знаю, что Софья очень чувствительна к музыке…

- Чувствительна? Что она вам рассказывала?

Голицын заметно смутился.

- Ну… она не может посещать оперу, театр…

Я так и знала. Упрямая Софи преднамеренно скрыла масштаб беды. Мне жаль, милая, но придется раскрыть твоему объекту глаза.

- Когда Софи было пять, она впала в каталепсию и находилась в этом состоянии почти неделю. Ей пришлось почти год провести в больнице, и она до сих пор находится под присмотром врачей, на грани сумасшедшего дома. Я прошу вас дать слово, что Софи никогда больше не будет участвовать в ваших экспериментах!

Голицын, без сомнения, был потрясен.

- Послушайте… Я не знал, что…

- Я вас не виню. Но сейчас вам следует покинуть павильон. Вы же видите, у нас идут съемки…

- Разумеется. Еще раз извините…

Голицын побрел прочь, даже не глянув в сторону Дагона и гологрудых девиц. Похоже, он и впрямь переживает из-за моей дочери. Но по крайней мере, таинственная машина Софи не грозит. И сам князь уехал живым и здоровым.

- Мадемуазель Веснина, прошу! – махнул рукой Ряхин.

Пора было играть любовь и предательство…

По сюжету мы с Жоржем заканчиваем объяснение на фоне ночного океана. Дело идет к поцелую, но появляются жрецы…

Жорж склонился ко мне, закатив глаза. Бедняга изо всех сил пытался изобразить приступ страсти. А я смотрела мимо его плеча, на ожидающих команды войти в кадр жрецов. И вдруг почувствовала, ответный взгляд А.П. Как-то неожиданно для себя я обвила шею Жоржа рукой и прижалась к его рту, как в юности - бескорыстно, благодарно и жарко.

Ряхин смотрел с интересом.

- Голуба, ближе к краю… Фима, бери американский план, что ты тянешь на среднем… Жрецы пошли!

И вот меня уже оттаскивают за руки от Жоржа. Главный жрец выносит затейливую золотую корону и предлагает ее моему заметно ошалевшему любовнику.

- Жорж, не надо закатывать глаза! -грохотал Ряхин – тут не декаданс, ты простой парень из лондонских трущоб, для тебя это непреодолимый соблазн! Колеблешься, но принимаешь!!! Принимаешь!

Мадемуазель Веснина, у вас отчаяние! Ломайте руки! Вот вы можете закатить глаза, и бровями сыграть, вам по эмоции положено!

Я по-прежнему не могла различить А.П. Но его глаза словно сверлили меня через прорези маски. Почему-то вспомнилось, как после вердикта врачей я вернулась домой и объявила, что в нашем доме ни под каким соусом не должна звучать музыка. А.П. взбеленился. Мы поссорились. Я пошла на принцип и подала на развод. Он не стал возражать… Я продала рояль и попыталась жить дальше. Он катился все ниже, пока не дошел до попытки убийства и жалкой участи беглеца. Разве об этом мы мечтали? Разве это все, чего мы достойны?

Я и не заметила, что слезы текут по щекам, размывая грим.

- Фима, держи план! Блестяще, госпожа Веснина! Очень выразительно! Принесите кто-нибудь салфетку. Гримеры? У актрисы тушь потекла!

Наконец, последний и самый важный эпизод - выход Дагона из моря.

Рабочие до полудня расставляли сложную систему зеркал, маскирующее макет по принципу, придуманную иллюзионистами. И действительно, пока сложенный Дагон ничем не проявлял себя…

Ряхин решил, что сцена жертвоприношения должна отсылать к казни Жанне д Арк и процессам над ведьмами. И сейчас вызванные по рекомендации Шушина специалисты-взрывники открывали одну за другой бочки с керосином и втыкали внутрь нечто вроде фитилей.

- Адское пламя ждет тех, кто идет против воли Богов! Господа жрецы, вы слышите, о чем я говорю? Я пытаюсь донести сакральный смысл ваших действий, между прочим! В правый угол кадра двигайте бочку, мне там нужно пламя!

Неожиданный бунт закатил Федор Абрамович. С профессиональной цепкостью ухватив Ряхина за рукав, бывший швейцар забормотал.

- Я извиняюсь, господин режиссер. Но в Филиппов пост такие непотребства… Не могу позволить…

Ряхин выпучил глаза.

- Голуба, да не поздно ли вы опомнились?

- Батюшка в приходе интересовался насчет фильмов. Боюсь и говорить, такая срамота… Застыдит, епитимью наложит!

Федор Абрамович кивнул на Жоржа. Гример надевал на будущего неофита золотую корону и рыбий плащ.

- Его ж крестить будут в веру сатанинскую!

- Господи, Федор Абрамович, это же художественная метафора! Образ! Вы понимаете? Сказка ложь, да в ней намек!

Но хитрые глазки бывшего швейцара моргали неумолимо.

- Не могу, грех, господин режиссер…

- Если в бухгалтерии двойную смену выпишем, возьмете грех над душу?

Федор Абрамович отвел глаза.

- Только из уважения к вам…

Вот ведь хитрая бестия!

Однако когда нас заковали в цепи у молитвенного обелиска, бывший швейцар опять занервничал. Видимо, решил, что продешевил.

- Батюшка ругаться будет…

- Я бы на вашем месте контрамарки прислала и ему, и матушке… - съязвила я. – Пусть насладятся…

- Всем занять свои места! – прогрохотало из рупора.

Словно армия перед наступлением, многочисленная массовка, толкаясь и смеясь, выстроилась на отведенных метках.

Жорж, путаясь в полах ритуального плаща и придерживая рукой корону, встал по центру кадра. Жрецы сомкнули перед ним крест-накрест два копья.

Яблочные щечки Ряхина побледнели от важности момента.

- Внимание… Камера… Мотор!

Застрекотала камера. Мы с Федор Абрамычем задергались в цепях.

- Больше страдания, Больше! – взывал Ряхин. – Где пламя?!

Пиротехники подожгли фитили, и в зале сразу же стало невыносимо жарко.

- Так, жрецы повернулись к морю! Зовем Дагона! Рабочие Дагона, приготовиться к подъему!

Ассистенты кинулись к лебедке. Их лбы блестели от пота. А может, и от волнения

- Жорж, поправь корону! – надрывался Ряхин. – Вдаль, вдаль смотрим! В глубину! Рабочие, внимание… Подъем!

Упершись изо всех сил ногами в пол, помощники завертели лебедку. Торс натянулся, и из-под искусственных волн показалась лиловая голова.

- Где глаза?! Глаза включены? Я не вижу!!!

Веки Дагона разъехались, вспыхнули зловеще вертикальные зрачки. И в них весьма эффектно отразились языки пламени.

- Быстрее крутим, быстрее! Где динамика?!

Но кукла и так разворачивалась со зловещей быстротой. Даже мне стало страшновато. А Федор Абрамович и дергаться перестал, весь увлеченный зрелищем.

- Зверюга, ешкина мать…

Дагон восстал, великолепный в гневе. Жрецы рухнули на землю, прославляя безумного бога. Мне показалось, что я слышу утробный рев из пасти чудовища. Жар опалял лицо, словно я и вправду очутилась в аду. А наш неугомонный Вергилий Ряхин продолжал орать

- Гребень выше! Лапы, лапы! Закрепляем в таком положении! Фима, ты успел хоть что-то приличное отснять из всего этого безобразия?

Дым и гарь не развеялись и к концу смены, но Ряхин запретил уносить бочки: завтра планировалось отснять мой танец перед Дагоном и подвиг Жоржа.

К половину восьмого ушли последние осветители. Выждав для надежности еще четверть часа, я вернулась в павильон. А.П, как и было условлено, ждал в моей гримерке. Костюм жреца, аккуратно сложенный, лежал на стуле, там же стояло копье.

- Сони не было с Голицыным. Если к ночи не придет, завтра утром пойду в полицию. Но по крайней мере, к машине он ее не подпустит.

А.П. кивнул устало.

- Да, он приличный человек…

- Можешь спать в этом кресле.

А.П. покачал головой.

- Я ухожу. Ночью отходят фронтовые эшелоны. Попробую прорваться на запад. Там тетка у меня, места знакомые…

- Как хочешь.

В один миг навалилась усталость. Я почти рухнула на стул и сжала гудящую голову руками.

- Знаешь, я на днях играла Сумерки…

- Что?

А.П, уже почти вышедший из гримерки, замер на пороге.

- Думаю, вам с Соней надо приехать ко мне.

Я ошеломленно уставилась на бывшего мужа.

- Говорят, под Вильно тихо, боев нет. Попытаюсь сделать какие-то документы, да и не будет меня никто искать… Я вас прокормлю, не беспокойся.

- Но зачем уезжать из Москвы в провинцию? Тем более сейчас, когда у меня появился шанс?

- Глупости, а не шанс, - махнул рукой А.П.

Я вздохнула.

- Конечно, Жорж и Федор Абрамович смешны. Но сюжет эффектный, и я вытяну! Ты же видел, что любовная сцена получилась!

- В тебе нет искры. Уже нет.

Много гадостей за всю жизнь я услышала от А.П. Но в этот момент не ожидала удара, а потому растерялась. А бывший муж продолжал, все больше горячась.

- Я благодарен тебе и хочу помочь, потому что помню, какой ты была. Надо избавиться от иллюзий. Теперь мы обычные люди. Наше дело огород копать да счета оплачивать.

Я вскочила, как ошпаренная.

- Знаешь что… иди-ка ты вон! Или я вызову полицейских!

- И станешь соучастницей. Скажу, что ты дала мне пистолет.

- Даже не сомневаюсь, что ты на это способен! Человек, который бросил собственную дочь!

- Вообще-то ты отправилась к любовнику, когда Соня была в больнице!

- Потому что мне было больно, и я искала утешения!

Рот А.П. брезгливо растянулся. Но что-то мешало бывшему мужу продолжать осыпать меня гадостями.

- Прошу, заканчивай с этим.

А.А. взял свое пальто и вышел.

Я слышала удаляющиеся шаги в пустом коридоре.

Что это было? Приступ зависти? Но зависть идет от невозможности проявить себя, а А.П. всегда делал и говорил, что хотел.

Я посмотрела в зеркало, собираясь с силами. Провела расческой по волосам. И на ватных ногах покинула гримерную…

Я вошла в техническое крыло. Миновала лабораторию с огромными баками, в которых вымачивается пленка; далее была комната, где ее промывают, затем зал с огромными валами, на которых она сушится. Мне навстречу вышел молодой лаборант.

- Прошу прощенья, барышня, кого-то ищете?

- Есть ли проявленные куски по Дагону? И можно ли отсмотреть?

Лаборант замялся.

- Господин Ряхин в курсе и настоятельно рекомендовал мне лично ознакомиться с готовым материалом!

Лаборант пожал плечами.

- Ну… В таком случае пожалте в монтажную…

Через какое-то время в небольшой зальчик монтажной внесли несколько коробок.

- То, что успели перфорировать…

Начался первый фрагмент. Мы с Федором Абрамовичем в море, боремся с тряпичными волнами. Неужели у меня и вправду настолько глупое лицо? На нем не читается ни капли страха, только самодовольство и желание понравиться… Вот я показываю след островитян и завожу речь о возможных жителях острова. И опять пялюсь в камеру, словно выпрашиваю чьего-то одобрения. Вот мы с Жоржем добываем пресную воду из ручья. Ведро проливается мне на блузку, и Жорж смущается – неубедительно, как всегда. Но и моя реакция похожа на дерганье механической куклы. Все эмоции, что я пыталась заложить в эту сцену, испарились, не дойдя до экрана. А может, их и вовсе не было? И А.П. прав? Я, словно Дагон, всего лишь пустотелая тушка, управляемая тросиками собственных представлений и иллюзий о том, что красиво, и что правдиво? И нет никакого волшебства. Лишь глупый аттракцион, ярмарочная потеха, лубок…

Дорогая Софи, если ты читаешь мой дневник, значит, то, я планировала, все-таки произошло. Мой последний поступок, вероятно, будет так же глуп, как и остальные. Но я все-таки не могу поступиться законами драматургии. Если уж сходишь со сцены, сделай это, по крайней мере, эффектно.

Я люблю тебя, моя дорогая, хоть никогда тебе об этом не говорила.

Прощаюсь и иду искать напильник.

Да, напильник подойдет лучше всего.

ГЛАВА 4. ВЕРА ШУШИНА. ЧЕРНОЕ ПЛАМЯ

Москва. Виндавский вокзал

Военно-санитарный поезд отправлялся после полуночи. Официально состав был сформирован в Великих луках, поэтому персонала было мало, как и провожатых. Вагоны, предназначенные под палаты, шли налегке, в остальные загружали медикаменты, продукты и небольшое количество боеприпасов.

Вера Шушина стояла на перроне с одним небольшим саквояжем и наблюдала, как главный врач поезда, Георгий Давыдович Степанов, один из немногих москвичей, командует грузчиками.

- Противогазы на склад. Ящики с сывороткой к аптеке. Если проблемы с ушами, могу помочь с ампутацией, операционные уже работают…

Медсестры сплетничали, что в жилах Степанова текла кровь древнего осетинского рода, и что где-то на Кавказе у него остались жена и трое сыновей. Смуглая кожа и очень густые вьющиеся волосы давали почву для такого предположения, но по темпераменту Георгий Давыдович скорее напоминал норвежца, чем страстного горца. Он никогда не повышал голоса, но ни своего, ни чужого времени не жалел, подчиненных эксплуатировал по полной, за что получил прозвище «Георгий Давящий».

До их знакомства жизнь готовила Веру только к хорошему. Богатый московский дом, красавица мать, насмешливый и веселый старший брат, отец, всегда готовый отгородить от проблем. Даже родственники Шушиных умирали как-то благопристойно, в пожилом возрасте и в основном за границей.

Даже в 14м, когда брат Тимофей добровольцем сбежал на фронт, это скорее казалось чем-то модным и героическим, чем опасным. Вера и сама пошла на курсы сестер, следуя моде. Освоив искусство наложения повязок, уколы в подушку и инструкции относительно «моральной дистанции», которую следовало соблюдать с ранеными, получила форменное шерстяное коричневое платье, и отправилась для практики в только что отстроенный госпиталь на Ходынке.

В кабинете хирурга навстречу Вере поднялся человек в небрежно накинутом на плечи халате. Плечистый, с широкой спиной и непропорционально изящными кистями рук. Как потом выяснилось, у Степанова и нога была маленькой, что поначалу вызывало прилив интереса барышень-доброволиц - до тех пор, пока Степанов не открывал рта…

- Сколько же просил, не присылать институток. Вам, барышня, здесь делать нечего, только мешаться будете…

Бог и муштра матери наградили Веру осанкой, при которой изобразить оскорбленное достоинство не составляло труда, стоило лишь чуть вздернуть подбородок.

- Действительно, опыта у меня нет. Но я готова работать. Я быстро нагоню!

Черные глаза Степанова скользнули сверху вниз, очевидно, оценивая степень Вериной выносливости.

- Ну, идемте в процедурную…

В покрытой кафелем комнате запах карболки смешался с тяжелым привкусом крови. Пожилая медсестра хлопотала вокруг человека, лежащего лицом вниз на столе.

- Дала хлороформ, Георгий Давыдович…

- Хорошо.

Степанов кивнул на пациента.

- Оторвало практически обе ягодицы. Пока подобрали, пока довезли, грязи много попало. Ваша задача очистить раны и обеспечить перевязку, не препятствуя отправлению естественных надобностей. Если выживет, естественно… Ольга Семеновна, покажите девушке, я на операцию…

Медсестра откинула простыню. Вера увидела раны темно-серого цвета. Не плоть, а куски земли. Внутри копошилось что-то белое.

- Черви завелись – будничным тоном прокомментировала медсестра. – Сулемой промыть надо… Сумеете?

Мир закачался перед Вериными глазами. Во рту скопилась горечь, руки вспотели и затряслись.

- Ватку дать?

Вера упрямо протянула руки.

- Перчатки!

Медсестра надела на Веру перчатки. Вера открыла бутыль с сулемой, надеясь, что резкий запах приведет в чувство. Перед глазами уже кружились черные мухи. Главное не упасть на больного. Почти ничего не видя, Вера окропила кусок бинта с ватой и принялась промывать раны.

Раненый задергался и застонал. Вера расставила ноги шире, пытаясь удержать равновесие.

Степанов вошел, уже в полном облачении хирурга.

- Быстро на спину его!

Степанов плечом оттер Веру, и ей пришлось схватиться за край стола, чтобы не потерять равновесие. В ушах все еще гудело, мир превратился в набор мозаичных фрагментов, среди которых всплыло безусое лицо с широко распахнутыми, но уже никого не видящими глазами. Боже, совсем еще мальчик…

Степанов мощными ритмичными движениями давил на грудь пациента.

- Кислород!

Но глаза раненого уже подернулись пленкой, он как-то одновременно вытянулся и обмяк. Степанов прекратил массаж, склонился к разинутому рту.

- Кончился – буднично сказал он. – Что ж, меньше сил потратили, и лекарств…

Глаза теперь уже покойника смотрели на Веру. И в этот момент у нее словно раскрылись уши. Вера впервые услышала ноту в бьющем ключом потоке бытия, которая звучала всегда, но на которую в ее кругу не было принято обращать внимания.

Правда не у тех, кто задает моду или влияет на политику. Единственный ключ в реальность открывается в смерти. Жизнь вытекает из нее и впадает, как закольцованная подземная река. Цветение и тление – две стороны одной медали – вдруг стали видны и понятны Вере одновременно. Мир очистился. И в этой чистоте растворился последний страх.

- Что ж – протянул Степанов. – Может, у нас и задержитесь…

Автомобильный гудок вернул Веру в реальность. На перрон въехала медицинская карета. Вера поспешила навстречу.

- Привезли?

Санитар кивнул.

- Куда загружаем?

- Сейчас….

Вера оглянулась на Степанова.

- Георгий Давыдович, спецбольная приехала…

- Вижу. Грузите в четвертый.

Вера растерялась.

- Но он же для старшего служебного состава.

Степанов поморщился.

- Вы же не общем вагоне намеревались ее везти? Идите, у вас первое купе…

Из кареты выдвинули носилки. На них, закутанная надежно в одеяло, лежала девушка. Редкие снежинки, падая на щеки, застывали нетронутыми, словно попали на мерзлую землю.

Это была Софья Веснина.

Вслед за санитарами Вера вошла в купе. Бывший первый класс хранил остатки роскоши: бархатные занавески, зеркало в тяжелой раме, рукомойник с добротными медными ручками.

- Удачной поездки, Вера Васильевна…

Санитар неловко кивнул и вышел вслед за товарищем.Одна рука Весниной вывернулась в почти неестественном положении. Вера вытянула ее вдоль туловища, и еще раз про себя поразилась, насколько та гибка и одновременно тверда. Дверь приоткрылась.

- Все в порядке? Разместились?

- Да. Еще раз спасибо вам огромное за помощь.

Степанов, небрежно кивнув, сел на кровать.

- Значит, ассистентка вашего жениха?

Степанов повернул лицо Софьи к себе. На скуле девушки виднелся отчетливый синяк, рассеченный алой царапиной.

- Это с момента контузии?

Вера кивнула.

- Вы говорили, там был взрыв. Почему так мало повреждений?

- Ее закрыл собой другой человек. Он погиб, к сожалению…

- Может, и к счастью, если серьезные травмы… Что с сердцебиением?

- Продолжается, но очень редкое.

- Пульс?

- Видимый отсутствует.

- Температура?

- Ниже возможностей градусника, думаю, не больше 23-24.

Кивнув, Степанов провел рукой по синяку на скуле Софьи.

- Кожа такая твердая с самого начала?

- Да. Иглу ввести не удается. Также невозможно открыть рот. Но суставы гибкие; она легко принимает любую позу.

Степанов согнул и разогнул руку Весниной.

- А что родные?

- Ее мать погибла там же при взрыве. Больше ничего не известно.

- Что ж, будем действовать по обстоятельствам. По хозяйству обращайтесь к Марье Яковлевне. Столовая через два вагона, аптека в седьмом, ключи через меня. Еще вопросы есть?

Вера благодарно дотронулась до ладони Степанова.

- Спасибо вам…

Степанов осторожно освободил руку и вышел.

И почти сразу поезд тронулся.

Красные станционные огни поплыли перед лицом, заставляя Веру моргать. Блики от фонарей проплывали и по безмятежному лицу Софьи. Поколебавшись, Вера все же отвернула голову девушки к стене. И только после этого принялась раздеваться…

Ржев

Поезд прибыл на станцию к девяти утра. БОльшая часть персонала уже закончила завтрак, настраиваюсь на фронтовую суматоху. Когда Вера вошла в вагон-столовую, там осталось всего несколько человек. Приветливо заулыбалась кастелянша Марья Яковлевна, низенькая, всегда пахнущая яблоками и йодом, еще одна знакомая Веры по госпиталю на Ходынке.

- Верочка, детка, проходите. А вот наша старшая сестра, Дарья Феоктистовна Возничная. Вера сопровождающая, я вам говорила…

Возничная пожала Верину руку. Высокая, тонкая, лицо молодое, а волосы абсолютно седые. В форменном платье Красного креста старшая сестра выглядела словно монашка, вернувшаяся из ада, но при этом распространяла на метр вокруг облако сладких духов от «Герлен».

- Значит, вы в работе поезда не участвуете?

В голосе Возничной отчетливо читалось осуждение, словно Вера устроила увеселительную прогулку за казенный счет. А Вера, с детства не переносящая сладкие запахи, изо всех сил старалась не чихнуть.

- Почему, я готова, если это не противоречит интересам моей пациентки.

- Верочка работала у Георгия Давыдовича. Она везет редкую больную. Кажется, тяжелая форма истерии… – вступилась Марья Яковлевна. Вера перебила добрую кастеляншу.

- Если уж мы заговорили о моей пациентке… Можно организовать для нее ванную?

- Мы топим котел только при полной заполняемости, не меньше двухсот человек, - отрезала Возничная.

- Для нее это замена питания. И я…

Вера, не выдержав, чихнула.

- …разработала систему.

- Систему?!

- Дарья Феоктистовна, дайте уже самой девочке поесть. Разберетесь с ванной…

Марья Яковлевна изо всех сил пыталась смягчить ситуацию. Вера благодарно ей улыбнулась и поспешила подальше, к повару, разливающим по тарелкам жидкую кашу.

Шлейф духов исходил, казалось, и от скупо приправленной маслом пшенки. А за окном мелькало все серое, черное, белое. Тимофей обычно шутил:

- В наших широтах чудеса природы обычно сводятся к потеплению. Растаял снег – уже благодать. Клубника созрела на неделю раньше – пора крестным ходом идти, чудо славить…

Мысль о брате пронзила болью. Тим дразнил Веру, звал жужей и плаксой, разыгрывал, а порой пугал, но без его присутствия жизнь становилась пресной. И Тим всегда приходил на помощь, если это действительно было нужно…

Когда Вере было десять, матери пришла в голову идея нанять нового учителя музыки. До этого с Верой занималась бонна, дама добродушная, готовая воспринимать Верины экзерсисы на слух. И Вера, откровенно на занятиях скучавшая, нашла способ кормить волков и овец. Под ноты клалась книжка или номер Нивы. Вера играла гаммы, параллельно зачитываясь очередным романом или разгромной статьей, порицающей излишнее стремление англичан к роскоши. А бонна умиленно внимала из соседней комнаты. Данное положение устраивало всех. И вдруг мать пригласила даму из консерватории, которой вменялось «поднять уровень» Верочкиного исполнения. Дама сразу же взяла быка за рога, принявшись разучивать с Верой «Октябрь» Чайковского. И начался ад…

- Милая, эту тему нужно играть аффертуозо, с чувством! Вспомните красные листья в воздухе, запах зимы… Ощущение потери, горечи, быть может… Вы переживали потери? Может, кто-то съедал последний кусочек торта, на который вы рассчитывали?

Вера, ненавидящая сладкое, в ответ сильней нажимала на клавиши.

- Разве вы не слышите, что конец фразы груб?! Давайте-ка еще от второй цифры…

Через месяц Вера окончательно перестала понимать, чего от нее требуется. А мать, накрученная преподавательницей, ставила ей в вину невнимательность и лень. Тимофей заступался за сестру.

- Может, Жуже лучше вязание освоить? Мам, ну серьезно, я уже с ума схожу от ее Октября…

- Зачем ты оскорбляешь сестру?

- То есть Петра Ильича оскорблять можно подобным исполнением? Он все равно уже помер?

- Тим, хватит! Ты сам ничего не можешь довести до конца. Вспомни свои занятия. Вера, иди и работай…

Но мать была неправа относительно упорства Тима. Через неделю, войдя в комнату Веры, он поманил сестру пальцем.

- Есть идея. Если ты готова, конечно…

Тим к этому моменту заканчивал гимназию, кокетничал с барышнями, обожал физику и показательно игнорировал церковные службы, поэтому Вера искренне изумилась, когда брат затащил ее в кладовую и продемонстрировал книгу.

- Мифы Древней Греции? Но я еще в детстве их прочла.

- Тогда ты точно помнишь, что там ни одно действие не обходилось без жертвы. Но ведь боги живут вне времени, стало быть, и обмен веществ у них отсутствует, и кровь с мясом им никак не пригодится. Но потом я понял. Энергия Богам нужна, чтобы двигать время. Чтобы будущее наступило. Точнее, то из вероятных будущих, которое хочется…

Вера моргала глазами, плохо понимая.

- Будущее как цыпленок, понимаешь? Чтобы разбить скорлупу и проявиться, ему нужны силы. А где их взять? Только из плоти. Мы приносим жертву, и двигаем будущее… Понимаешь?

Вера кивнула осторожно. Тимофей хмыкнул.

- Эх, Жужик, совсем я тебя запутал. Короче говоря, если хочешь, чтобы эти дурацкие уроки прекратились, надо пожертвовать чем-то живым. Как насчет Сени?

Сеня, джунгарский хомячок, официально состоял на Верином попечении, отличался скверным нравом, кусался и мстительно разбрасывал вокруг клетки загаженную солому. Но убить?!

А Тим уже полез куда-то наверх кладовки и торжественно вытащил оттуда зловещего вида конструкцию, напоминавшую гильотину.

- Купил на Сретенке крысоловку. Тесак пришлось позаимствовать на кухне, но я потом разберу и верну. Верхняя часть утяжелена, чтобы повысить скорость падения. Лезвие наточено отлично, волосок перерубает. Он ничего не успеет почувствовать, гарантирую!

Сейчас Вера с трудом могла понять, как она вообще решилась на такое. Но когда все в доме легли спать, послушно притащила клетку с хомяком в кладовую. Тимофей положил внутрь кусочек яблока – единственная вещь, которая могла смягчить суровый Сенин нрав.

- Выпускай!

Трясущимися руками Вера подхватила хомяка поперек брюшка. Сеня тут же тяпнул ее за палец, недовольный подобной фамильярностью, но Вера восприняла это даже благодарно.

- Прости, прости – шептала она, опуская зверька на стол.

- Сейчас он учует яблоко…

Хомяк действительно двинулся было к ломтику. Но, остановившись, сел и стал чиститься.

- Да что ж такое, я чуть поближе подвину…

- Не надо, Тим…

Тимофей уже схватился за приманку. Вера, пытаясь остановить брата, чуть дернула его руку. И лезвие тесака рухнуло прямо на кисть Тима. Раздался резкий хруст. Хомяк свалился куда-то под стол. А Тим взвыл от боли.

- Черт!

Брат быстро прижал руку к рубашке. На глазах Веры ткань стала набухать темным.

- Я позову маму…

- Нет! Желание! Думай о желании! – прохрипел Тим, сползая по стене и садясь на корточки…

В итоге брат делался сравнительно легко, оттяпав лишь кусочек мякоти безымянного пальца на правой руке. Плюс получил формальных розог от отца, поскольку всю вину за эксперимент взял на себя.

А хомяк пропал. Исчезла и консерваторская мадам. Как потом выяснилось, у нее начались семейные проблемы, и она сообщила Вериной матери, что временно прекращает уроки. Затем у Веры случилась желтуха, и мать отказалась от дальнейшего музыкального образования дочери.

Этот глупый случай сблизил брата с сестрой еще больше. И хотя у Тима были свои друзья, увлечения и вкусы, Вера всегда чувствовала между ними особую связь. До того вечера на масленицу, когда Тим представил нового друга - Леонида Голицына…

- Вера Васильевна?

В шлейфе мускуса и пачулей подплыла Возничная.

- Я договорилась насчет ванной. Воду уже греют, так что поторопитесь…

Санитары внесли носилки с Весниной в так называемую банно-прачечную часть. Миновав вагон-раздевалку и прачечную, они вошли непосредственно в помывочную. Вагон был поделен на несколько душевых кабинок; возле каждой выставлена шайка. В конце стояла одинокая ванная. Вода в ней чуть покачивалась от движения состава.

- Раздевайте, остынет.

Вера заколебалась. Возничная, поняв, кивнула мужчинам. Те вышли. Вдвоем они вынули Софью из рубашки и осторожно переложили с носилок в воду. При дневном свете кожа девушки мало отличалась по цвету от белоснежного белья. Голова безвольно откинулась назад, коса достала до пола.

- И как вы собираетесь ее кормить?

Вера вытащила из кармана банку, заполненную чем-то вязко-желтым.

- Индийские йоги полагали, что кожа также является органом, способным всасывать полезные вещества. Здесь смесь меда, прованского масла, немного миндальной эссенции. Натру ее после ванной. Будем надеяться, что хоть что-то попадет через поры…

- Я бы на вашем месте не увлекалась эзотерикой, - процедила Возничная. - Я не психиатр. Но если это форма истерии, через пару дней она сама придет в себя.

Презрительный тон старшей сестры заставил Веру вспыхнуть.

- Я буду делать все, чтобы улучшить ее состояние. Даже если для этого надо будет вставать в пентаграмму и читать заклинания Люциферу...

Густые брови Возничной дернулись потревоженными гусеницами. С чувством юмора у старшей сестры все было сложно.

- Когда закончите, позовите меня или санитаров.

Оставшись одна, Вера взяла щетку и принялась расплетать косу Софьи. Волосы девушки не выглядели сухими или безжизненными. Они даже блестели и расчесывались легко. Вера заставляла себя не рассматривать, но ее глаза упорно останавливались на родинке под ключицей Сони, беззащитно вздыбившихся волосках на тонкой шее, маленькой, но красивой груди.

И сразу всплыл перед глазами тот масленничный вечер. Последняябезмятежная довоенная зима, полная снежных битв, катания на коньках, троек и безудержного веселья. Вере только исполнилось шестнадцать, и почти все знакомые гимназисты находили ее «интересной» им «романтичной». Поклонников было много, каждый вечер расписан. Мать усмехалась, но победы дочери поощряла, видя в этом хорошую возможность набраться опыта для «серьезных отношений». И тут Тим появляется в обществе невысокого блондина.

- Знакомьтесь, Леонид Голицын.

Серые глаза с застенчивым любопытством взглянули на Веру, и более за весь вечер ни разу на ней не останавливались. Поэтому Вера искренне удивилась, когда мать наутро пригласила ее для conversation intime.

- Ты знаешь, он ведь побочный сын Сергея Михайловича от какой-то гувернантки? Но официально признан, тем более, мать давно умерла, и он фактически единственный наследник…

Мать обожала говорить, что ставит себя выше предрассудков, особенно сословных, но при этом наизусть могла перечислить родословную всех более-менее значимых фамилий Петербурга и Москвы. И разумеется, дальнейшее приглашение на «семейный ужин» Леонида Голицына было продиктовано не интересом к науке.

Отец, как всегда, пропадал на своем заводе, и «семейный ужин» проходил в минимальном составе. И опять Голицын говорил и ел мало, а смотрел рассеянно. Мать же, напротив, впала в игриво-сентиментальное настроение, вспомнив между прочим, что когда Веры еще не было на свете, они с Тимом посетили некий благотворительный концерт, после которого тот долго утверждал, что слышал ангелов.

- При этом мероприятие, прямо скажем, было так себе. Какие-то выпускники консерватории, совершенно неизвестные…

- Вообще-то галдеж вокруг собственной персоны обычно поднимают существа иного полета… - не без ядовитости заметил Тимофей, который не любил, когда мать вспоминала этот эпизод.

- Но дорогой, если они действительно были талантливы, то должны было пробиться!

- Чаще бывает наоборот.

Похоже, впервые за вечер Леониду Голицыну было что сказать.

- По моему опыту, очень многие музыканты растрачивают свой потенциал на пути к известности. И наоборот, те, кто не пробился, часто являются носителями большого количества творческой энергии…

Шушина прищурилась насмешливо. Тимофей, заметив это, бросился в бой.

- Леня знает, о чем говорит. Скоро наши искусствоведческие споры не будут иметь смысла, поскольку появятся четкие физические критерии, отличающие гения от пустышки.

- Ну, это преувеличение – смутился Голицын. – Я просто пытаюсь понять алгоритм работы мозга исполнителя и связать с производимым на слушателя впечатлением…

- Как интересно! А вы уже кого-то замеряли? – больше из вежливости поинтересовалась мать.

Голицын полез в карман и достал блокнот

- Ну… К примеру, Панина…

- Вера Панина? Сама Панина?

- Да… Так, у нее 5,8… Неплохой результат, но не выдающийся. Шаляпин -3,6…. Вяльцева – 4 с половиной…

- Не может быть. Вяльцева? Она великолепна!

Голицын пожал плечами.

- Я сужу только по процессах, которые происходят в их мозге. А эффект от выступления может быть и от костюма, и от выпитого бокала шампанского… Но если Тимофей не смог забыть тот концерт, не помня при этом деталей, значит, на него повлияла именно музыка. Кстати, вы очень меня обяжете, если вспомните участников концерта. Вдруг удастся найти этих людей…

- Может, программка и осталась. Если вам угодно…

Мать Веры махнула рукой горничной.

Получив заветную программку, Голицын как-то подозрительно быстро откланялся и ушел. И опять же, никаких знаков внимания в сторону Веры. А ведь только позавчера очередной румяный гимназист пригрозил покончить с собой от любви к ней! Почему Голицын этого не видит? Не выдержав, Вера отозвала брата.

- Твой друг какой-то странный, тебе не кажется? И не очень-то вежливый.

- Он гений – буркнул Тимофей. И тут же смутился, что выразился слишком серьезно – По крайней мере, в сортах крымского портвейна разбирается по-Голицынски. А там из-за количества сахара сам черт ногу сломит…

Больше Леонида Голицына Вера не видела; наступила весна, затем война, и почти сразу Тимофей сбежал на фронт.

Комиссовали брата в октябре 1914года. Когда Тим вошел в квартиру, Вера кожей почувствовала пульсирующую беду, и только потом заметила пустой рукав шинели, примотанный к поясу.

Та самая, «жертвенная» рука. Ампутировали ее в полевом госпитале наспех, кость обрубили прямо, культя сформировалась неправильно, и теперь любой протез причинял Тимофею чудовищную боль. Да брат и не стремился как-то улучшать свое положение. Целыми днями лежал, отвернувшись к стене, вставал только поесть. Несколько раз неловко зачерпнув еду левой непослушной рукой, бросал ложку, иногда в стену, и уходил к себе. Вера, понаблюдав несколько дней за этой картиной, решила все же вмешаться.

- Смотри, в Ниве новая повесть… А вот про Китай интересная заметка.

Тим повернулся и посмотрел на Веру.

- Знаешь, что я думаю? Нужна новая жертва…

На следующий день Вера приехала на физический факультет, нашла нужную аудиторию и вошла, не постучавшись.

Леонид Голицын возился со странным сооружением, напоминающим шлем. При виде Веры он растерянно заморгал и покраснел. А Вера осознала, что не видела Леонида полгода и соскучилась по робкому взгляду его серых глаз.

Весть о состоянии брата заметно взволновала, но и приободрила Голицына. Наконец-то им было о чем поговорить.

- Я не знал о ситуации. Разумеется, я сегодня же навещу Тимофея…

- Он сходит с ума. Хочет, чтобы я достала ему руку. Правую. Мужскую…

Вера опустилась на стул, не замечая, что он опутан проводами.

- Георгий Давыдович выгонит меня, если узнает…

Голицын кивнул.

- Без сомнения. Вам не стоит этого делать.

- Но Тим…

- Дайте мне пару дней, хорошо?

Вера шла с дежурства и заметила знакомую фигуру. Леонид Голицын стоял возле хирургического корпуса Ходынки. В руке был сверток, по виду довольно тяжелый.

- Мне предложили на выбор – гангренозную или после ожога. Я выбрал ожог. Скажите Тиму, что завтра мы проведем церемонию…

Жертвоприношение решили провести в бывшем родовом поместье Голицыных - Влахернском. Сергей Михайлович давно продал имение под дачи, и теперь в бывшем барском доме располагался госпиталь для офицеров. Леонид привел всех к Оранжерее.

- Любимое место в детстве – стесняясь, признался он. – Теперь у меня и ключа нет, здесь агротехнические курсы, но я рад, что растения хотя бы не выселили…

На курсах, очевидно, были каникулы. Дачники давно разъехались. И приятный, не до конца облетевший парк был полностью в их распоряжении. Вечер был ветреный, но для конца октября достаточно теплый. Леонид складывал поленья, готовя костер. Рядом стоял ящик из-под коньяка, сверху укутанный Андреевским флагом.

- Леонид Сергеевич, я не опоздал?

- Нет, Аполлон Палыч, как раз вовремя. Распаковывайтесь пока…

Седеющий мужчина с виолончельным кофром кивнул Вере и Тиму, но без особого пиетета. Тимофей непонимающе покосился на Голицына.

- Это тот самый виолончелист, которого ты слышал в детстве. К сожалению, пианистку найти не удалось.

- И не удастся. Она больше не играет – буркнул виолончелист.

Тим потрясенно смотрел на Голицына. Тот же изо все сил старался сгладить ситуацию, словно и не сделал ничего особенного.

- Аполлон Павлович, пальцам не слишком холодно?

- Не зима, справимся, инструмент жалко – буркнул виолончелист, уже усевшись на ближайший пенек и взявшийся за колки.

Виолончель ответила простуженным и резким звуком.

- Сейчас будет теплей…

Голицын достал охотничьи длинные спички и, присев на корточки, аккуратно зажег поленницу с четырех сторон. Под ветром пламя быстро вспыхнуло; потянуло жаром и теплом.

Приняв ящик с флагом, Тимофей неловко, но самостоятельно водрузил его на поленья. Затем обнял Веру здоровой рукой. И кивнул Голицыну.

- Леня, подойди…

Голицын, все осознав, встал с другой стороны, и обнял Тима за плечо. Так они и стояли втроем, наблюдая, как пламя на секунду присело, словно зверь перед прыжком. А затем охватило ткань, с наслаждением облизывая. Виолончелист заиграл, и Вера почти с ужасом осознала, что он играет всю ту же тему из Октября Чайковского. Но на этот раз в мелодии был ветер, холод и тоска и вместе с тем надежда на обновление.

Ткань плавилась, пламя становилось черным. В глазах Тима стояли слезы. И все, что отмерло и отгнило, уходило в ночь...

Тело Весниной уже было полностью растерто, когда из части вагона, предназначенной для дезинфекции, раздалось тихое, но отчетливое покашливание.

Вера дернулась, словно застигнутая врасплох.

- Кто там?

Больше звуков не доносилось, только привычный перестук колес. Но Вера уже была уверена, что не одна. Стараясь соблюдать спокойствие, она подошла к шнурку связи и дернула. Вошел санитар.

- Вы случаем не кашляли?

- Нет, барышня.

- А в дезкамере кто-то может быть?

- Нет, заперто там. Ключ у Георгия Давыдовича и у старшей.

- А дальше?

- Так помывочный последний, дальше только цистерна с водой и платформа с санитарной машиной.

Санитар косился на не закрытую полотенцем Софью.

Вера встала так, чтобы загораживать голую девушку от любопытных глаз.

- Правду она не мертвая, только заговоренная?

- Что вы глупости говорите. И позовите кого-нибудь из женщин, пожалуйста…

Великие Луки

Не успел поезд встать на запасной путь, как подъехала бричка, из которой выбрались двое господ. Один низенький, но с пышными баками, в шубе с бобровым воротником. Другой, как нарочно, худой, носатый, с желтой кожей и костлявыми руками без перчаток, вылитый Кащей. Как выяснилось, оба руководили двумя крупнейшими госпиталями города и пришли просить помощи.

Степанов с коллегами был любезен, но непреклонен.

- Армия Радко-Дмитриева начнет наступление 26го, сразу после Рождества. И мы должны быть готовы…

- Будет, не будет… Начальство не понять, а у меня люди гибнут! Лежат уже на лестницах, скоро разве что на кладбище сразу везти, чтоб не дважды! –кипятился низенький с баками. Высокий и желчный вторил ему.

- Такие ресурсы простаивают. До 26го вы могли бы сотни человек принять…

- Я не уверен, что наступление не начнет раньше – отбивался Степанов. – У нас четкий приказ! Я не имею права заполнять палаты!

После часа горячего обсуждения сошлись на том, что поезд отдаст часть медикаментов, продуктов и чистое белье в обмен на использованное.

Лампочка в цейхгаузе долго и отчаянно мигала, а потом и вовсе потухла. Но вкручивать новую времени не было – обоз ждал, чтобы вернуться уже с использованными в госпиталях и предназначенными для стирки простынями и бинтами.

Кастелянша Марина Яковлевна пересчитывала необходимые комплекты в тусклом свете уличных фонарей. Увесистые тючки, пахнущего уютно, почти по-домашнему, мылом и лавандой, белья, персонал относил к обозу. Вера, как и остальные, включилась в круговерть и сейчас стояла с вытянутыми руками, на которые кастелянша кидала один комплект за другим.

В вагоне появилась Возничная, в своей неизменной кожаной куртке, туго затянутой ремнем, и также неизменно благоухая Герленом.

- А вы чего ждете? Собирайтесь. Обратным рейсом поедете до госпиталя, вместе с вашей подопечной.

Больше тянуть смысла не было. Вера решилась.

- На самом деле я рассчитываю добраться до Митавы.

- А Георгий Давыдович знает? У вас официальный пропуск до Великих Лук.

- Нет, не знает. И я сама с ним поговорю – торопливо сказала Вера.

- Этому поведению одно название - саботаж! Вы пользуете чужое место, питание, манипулируете главным врачом.

- Вы претендуете на купе, что так злитесь?

Возничная пулей вылетела из вагона. Марья Яковлевна укоризненно покачала головой.

- Верочка, будьте мудрей. Она брата на войне потеряла.

Мой брат тоже пострадал! – хотелось крикнуть Вере. Но она лишь кивнула в ответ. Кастелянша водрузила ей на руки последний комплект.

- Несите уже…

Двери в банный сектор были открыты. Очевидно, истопник пытался избежать излишней духоты в поезде. Спеша по коридору, Вера заметила в тамбуре, спиной к ней, человека в пальто. Модель серого английского сукна, приталенную, словно шинель, Вера не раз видела на Леониде Голицыне. Но этот человек был выше, старше и крупней. И до этого момента Вера его в поезде не видела.

- Простите…

Спугнутый незнакомец быстро дернул на себя дверь и скрылся в вагоне-раздевалке. Вера поспешила следом, с ворохом белья.

Миновав раздевалку, вбежала в прачечную. Никого.

Плечом Вера толкнула дверь помывочной. Там было ощутимо жарко и так же пусто. И тут снова раздался знакомый кашель.

Прижав к груди белье, словно щит, Вера еще раз громко спросила.

- Я не собираюсь вас выдавать. Просто хочу знать, кто вы и что делаете в поезде…

Вера медленно двигалась вдоль душевых. За белыми стенками ничего не было видно. И в момент, когда она была уже готова засомневаться, не увидела ли призрака, темная тень напрыгнула сзади. К горлу прижали что-то острое. Опустив подбородок и стараясь спиной оттолкнуть нападавшего, Вера с трудом прохрипела.

- Я не буду кричать! Отпустите… Просто поговорим!

Хватка неожиданно ослабла. Вера обернулась, и увидела небритое растерянное лицо. Маевский! Тот самый виолончелист, что играл на похоронах Тимовой руки. И тот, что по неясной Вере причине пытался напасть на Леонида, но в итоге пострадал сам!

- Вас разве отпустили из больницы?

Вера осторожно отвела от себя заточку. Маевский не сопротивлялся.

- Я сбежал. Еду к тетке в Крейцбург. Санитарный поезд единственный, остальные уже не ходят…

- Но Крейцбург оккупирован.

- И что? Семи смертям не бывать, а другого выхода у меня все равно нет. На каторгу не хочу…

Вера наклонилась, поднимая рассыпавшиеся простыни. Маевский, опомнившись, стал помогать.

- Но как вы в поезд-то пробрались?

- Позаимствовал ключ проводника. Но не бойтесь, я никому зла причинять не собираюсь. И простите за свое поведение… Запаниковал.

Вера вздохнула.

- Вас все равно отыщут. Лучше бегите сейчас.

- И что мне делать в этом забытом Богом городишке? – буркнул Маевский. – Ни еды, ни работы. Уж лучше сразу под трибунал…

Вера покосилась на него. Небритый, щеки опали, выглядит, как бродяга. И этот человек когда-то заставил ее брата плакать?

- Леонид Сергеевич считал вас очень талантливым – почему-то вырвалось у нее. Маевский только рукой махнул.

А Вера вспомнила события двухлетней давности.

После проведенной церемонии «жертвоприношения» Тим действительно ожил, и активно включился в работу Леонида. В какой-то момент проверить Эвридику - так Леонид назвал свой тестер для гениев – попросили и Веру.

- Я ничего не сыграю – вяло отнекивалась она.

- Хотя бы тему. Тот же Октябрь…

- Ненавижу его!

- Вот нам и нужно проверить твое ощущение…

Блестящий шлем с проводками все время спадал на глаза. Но Вера послушно сыграла кусок из намертво въевшегося в память Чайковского. И оглянулась на ожидающих в нетерпении Голицына и брата.

- Ты, жужа, полный шлак – ухмыльнулся Тимофей. – но не расстраивайся, таких большинство. И если у Лени есть еще хоть какой-то шанс, мы уж точно ничего выдающегося не совершим…

- А кто совершил?

- Да хотя бы Аполлон Палыч. Помнишь, во Влахернском? У него отличный потенциал.

Да, ей не дано. Но она может хотя бы помочь тем, кто избран.

- Если обещаете вести себя прилично, я вас укрою на время стирки! – твердо сказала Вера.

…

К счастью, до купе им никто не встретился.

- Ванной нет, но рукомойник имеется. Элементарные гигиенические процедуры можете произвести. Принести вам еды?

Маевский молчал. Он смотрел на лежащую на кровати Софью.

- Не бойтесь, она не мертва, просто в глубоком сне. – устало сказала Вера. – Я надеюсь довезти ее до психиатрической клиники

Гинтермуйжа.

- Что с ней произошло?

- Несчастный случай.

В дверь постучали.

- Верочка?

Марья Яковлевна! Вера поднесла палец ко рту и открыв дверь, выскользнула наружу, оставив Маевского в купе.

- Отнесла белье?

- Несу, простите. Отвлеклась…

Казалось, конца и края не будет кипам грязного, всего в бурых потеках, белья. Две гигантских стиральных машины работали на износ. И только когда вся помывочная плотно была завешана простынями и полотенцами, Марья Яковлевна дала сигнал отбоя.

В столовой Вера наложила щедрую порцию картошки с мясом, и собралась уже выходить, но наткнулась на Возничную.

- Ваша подопечная уже ест за троих?

- Я просто хотела поесть в купе.

- А мне кажется, купе вам пора освобождать. Ваш конечный пункт вон, за окном. И если вы думаете каким-то образом уговорить Георгия Давыдовича…

- А меня не надо уговаривать. Мы идем к границе.

Степанов подошел, как всегда, мягко и неслышно. Брови Возничной опять взлетели вверх, но главврач продемонстрировал листок телеграммы.

- По последним данным, наступление начнется раньше, 23го. мы должны быть близко. Нельзя, чтобы люди мучались, добираясь до госпиталя.

- Но… Там уже и аэропланы, это может быть опасно – пробормотала Возничная.

- Прорвемся. Вера Васильевна, если хотите обедать в купе, никто вам не запретит.

Когда Вера внесла тарелку, Маевского в купе уже не было. Но обозы со свежими простынями уже покинули перрон. И скорее всего, в банном вагоне, завешенном насквозь простынями и полотенцами, опять наступила тишина, прерываемая лишь капаньем воды.

Себеж

В Себеже опять встали. Степанов засел рядом с радистом, пытаясь выяснить хоть какие-то новости. А параллельно выяснилось, что городе расквартирован драгунский полк. И местный штабс-капитан лично явился на поезд с приглашением на Рождество

- Так рано, пост еще, - отбрыкивался Степанов. Но штабс-капитан оказался неплохим дипломатом. С собой он также привез фляжку отличного коньяка. И за час оживленной беседы в купе главврача сумел донести свою позицию.

- Кто знает, дождемся ли Рождества? За барышнями сани пришлем…

В итоге решили ехать, но официально пить не за Рождество, а исключительно за воинские победы.

Вера колебалась. Перспектива бессонной ночи ее мало привлекала; к тому же она боялась оставить Веснину надолго одну. Но ее неожиданно для нее самой уговорил земгусар Попович.

Этот юноша в щеголеватой шинели уже давно посматривал на Веру.

Но, зная ироническое отношение к представителям Земгора, ограничивался лишь вежливыми поклонами в столовой. А сейчас, явно решившись, постучал в Верино купе и, прижимая к груди фуражку стал что-то сбивчиво бормотать о долге, подъеме патриотизма в войсках благодаря женскому присутствию.

- Марья Яковлевна присмотрит за вашей больной!

И Вера сдалась. В конце концов, может и имеет смысл развеяться…

Возничная выплыла в неожиданно нарядном шифоновом платье, поверх которого натянула неизменную, туго затянутую поясом кожаную куртку.

Поехал и Степанов. На поезде остались лишь обслуга и несколько медбратьев; впрочем, им были обещаны гостинцы, чем они полностью удовлетворились.

Себеж был маленьким, сонным городком, запертым меж двух озер. Штаб драгун располагался в одном из лучших зданий города, очевидно, гостинице. Сейчас ее окна были заклеены изнутри бумагой, но внутри обнаружился вполне довоенный уют, включающий в себя хрустальные люстры, пальмы и ковры настоящего персидского качества.

- Обстрел немцами у нас происходит как по часам, утром и вечером. Недавно закончили, так что можем веселиться.

В холле стояла празднично украшенная ёлка, горели свечи. Как будто и нет войны. Нет промерзших тел, время от времени попадающихся на дороге, гор окровавленного белья, запаха карболки и трупного разложения.

И этот контраст пугал куда больше. Все вдруг вспомнили, что потеряли на самом деле. И оттого напились как-то быстро и яростно.

Возничная вместе со Степановым пили водку; Попович налегал на чудом раздобытое драгунами шампанское «Новый Свет».

- Отечественный продукт, наследие Голицыных, дай им Бог здоровья! – умиленно шептал он, осматривая бокал на свет.

Командир полка, седоусый полковник, громко постучал вилкой по бокалу.

- Предлагаю выпить за новую жизнь, которая обязательно должна наступить в будущем году. Что-то должно поменяться…

- Да уж, на этом уровне вряд ли останется – усмехнулся Степанов. – хуже бы не было.

Зато Попович, у которого шампанское, словно у барышни, вызвало прилив смеха и румянца, не отходил от Веры.

- Вы, Вера Васильевна… Я давно порывался вам сказать. Вы живой символ духа русской армии, ее милосердия и невинности…

Вера хотела бы рассмеяться. Но дикая по нынешним временам атмосфера уюта и спокойствия прибила иронию, словно мокрый снег к мостовой.

И так некстати всплыл в памяти вечер февраля, когда Голицын собрался в Африку за каким-то редким видом кварца, а перед этим предложил поговорить наедине.

Вера к этому моменту уже была влюблена и по-детски отчаянно верила: сразу после объяснения их отношения перейдут на какой-то другой уровень, спадет пелена неловкости и суеты, которая накрывала обоих сразу же, как только они оставались наедине.

И вот они вдвоем в так называемой «музыкальной гостиной» генеральши.

Леонид бесцельно вертел в руках фарфоровую статуэтку балерины. Крышка рояля – того самого, которым так долго мучали Веру – поднята. А в голове, вопреки желанию Веры, женский голос напевает:

- Рояль был весь раскрыт и струны в нем дрожали…

Почему-то эти строки всегда заставляли щеки Веры вспыхивать от смущения, словно речь шла о чем-то непристойном. Но раз смерть является половиной правды, другой половиной должна стать любовь. И Вера ждала. Наконец, Леонид Голицын, словно услышав молчаливый призыв, заговорил.

- Вера Васильевна… Я уезжаю надолго. Могу ли я надеяться… видеть вас своим адресатом по переписке?

Это определенно было не самое изящное объяснение в любви даже для малоискушенной Веры. Но желание гнало ее вперед. Подойдя вплотную, с закрытыми глазами, она плотно прижалась губами к губам Леонида. Тот ответил на поцелуй, но робко и невнятно. Вместо волшебства намечалась какая-то детская возня. Вера упрямо обвила шею Леонида руками, прижавшись грудью. Однако Леонид, опомнившись, перехватил ее руку и прижал к губам, при этом отстранившись.

- Я идиот… Я действительно хотел просить вашей руки, и… Вы же составите мое счастье?

Голицын так осторожно сжимал Верину кисть, словно боялся, что она треснет, как фарфоровая балерина, надави он чуть сильней.

- Да, да, разумеется, да. Я согласна…

Помолвка вышла скомканной. К этому моменту отец Леонида скоропостижно скончался в Европе, а сводные сестры, возможно, обиженные за раздел наследства, не сочли нужным присутствовать, ограничившись поздравительными телеграммами. В Славянском базаре дали семейный завтрак, во время которого счастливыми казались лишь мать Веры да Тимофей.

Генеральша спешила с помолвкой, понимая, что для Веры это повышение статуса, и если бы Сергей Михайлович был жив, еще неизвестно, состоялся бы этот брак. А сейчас, несмотря на всю демократичность, она уже мысленно упивалась эскизами будущего столового серебра дочери с «тем самым» гербом.

Тимофей же с наслаждением катал новым, самолично разработанным протезом, шарики из хлеба, а затем бросал в рот.

- Удивительное ощущение, когда действие есть, а тактильного подтверждения нет. Раз – и во рту хлебный мякиш. Натурально, манна небесная…

В этот момент официант, подошедший к Леониду, что-то виновато и тихо зашептал ему на ухо.

Генеральша толкнула мужа. И Василий Андреевич блеснул очками недовольно.

- Слушайте, у нас важное мероприятие, и все организационные вопросы решайте со мной.

Но дело оказалось хуже. Официант был принужден передавать плохую новость. Сгорела бывшая усадьба Голицыных, по

официальной версии, из-за неосторожного обращения с печами. К счастью, никто из раненых не погиб. Но дом, в котором вырос Леонид, выгорел дотла.

Вера настояла, чтобы прямо из ресторана они поехали во Влахернское. Прошло всего несколько месяцев, и разница между аккуратной симметрией дома и цветников и черным пятном, от которого, словно от жерла вулкана, все еще поднимался дым, была поразительной.

И опять Веру пронзило ощущение взаимопроникновения жизни и смерти. Все, что должно отмереть, отомрет. А мы пойдем дальше. И будем счастливы, иначе зачем же была принесена жертва?

Но она не стала высказывать свое мнение. Только дотронулась легко до рукава пальто Леонида.

- Мне очень жаль.

Голицын кивнул и отвернулся. В ту же ночь он покинул Москву.

Затем Вера больше чем полгода получала письма из Африки, где Леонид подбирал какие-то запчасти для их с Тимом невиданной машины. Голицын писал им обоим, и складывалось впечатление, что текст был практически одинаков. Он джентльмен – утешала себя Вера, надеясь на пылкость их встречи после возвращения.

Но по приезду Леонида свалила лихорадка, подхваченная в последние дни в Африке. Потом Степанов стал ставить Веру во внеурочные ночные дежурства. И все вроде бы двигалось по накатанной, без трагедий в древнегреческом стиле. Но на самом деле прямо к ней…

Бокал выскользнул из Вериных рук и упал на паркет. Попович кинулся помогать.

- Принести вам еще?

- Я хочу обратно, на поезд…

Возничная мутно махнула рукой.

- Что, детка, уже напилась?

Степанов поднялся.

- Господа офицеры, мы крайне благодарны за прием. Но нам пора, завтра мы должны быть полностью готовы.

На обратно пути поднялась метель. Возничная пыталась фальшиво напевать подслушанную у драгун песенку.

- Справа и слева идут институточки,

Как же нам, Братцы, равненье держать

Лейсь песнь моя любимая,

Буль-буль-буль бутылочка казенного вина…

Шумной ватагой ввалились в пустой, уже спящий поезд. Возничная, шатаясь, побрела в вагон-столовую.

- Хочу чаю…

Вера шла к своему купе, когда ее догнали. Степанов молча схватил Веру за руку, развернул и поднял за подбородок.

- Послушайте, Вера…

Вера вырвалась, забежала в купе и замерла. Через какое-то время Степанов развернулся и тяжелой поступью ушел.

А Вера, не раздеваясь, свернулась калачиком, накрыла ноги одеялом и даже не заметила, как забылась сном.

Очнулась она от резкого звука. Сам собой ослаб крепеж окна, верхняя часть опустилась, и в купе ворвался вихрь пушистых снежинок.

- Да что ж такое…

Вера поднялась, еще в полусне, защелкнула окно. И вдруг поняла – что-то изменилось.

Глаза Софья Весниной были открыты.

- Софья. Вы меня слышите? Слышите, да?!

Вера вылетела из купе, в чем была, и, промчавшись через вагон, забарабанила в дверь купе главврача.

- Георгий Давыдович!

Какое-то время из купе молчали. Потом открыл Степанов, голый по пояс. Автоматически Вера отметила густую черную поросль на его груди.

- Она жива!

Из-за спины главврача выглянула Возничная, закрывающая грудь полотенцем, без особого, впрочем, рвения. Степанов с некоторой досадой кивнул.

- Иду…

Но когда они вернулись в купе, глаза Софьи снова были закрыты.

Степанов застегивал пуговицы на обшлагах рубашки, не глядя на Веру.

- Клянусь, ее зрачок реагировал на свет. Она была в сознании!

Степанов вздохнул.

- На досуге перечитайте Собаку на сене. Это точно про вас…

Степанов вышел. Вера устало опустилась на кровать.

А поезд полз, медленно и почти бесшумно, навстречу фронту…

Разьезд Посинь

К рассвету мир плавал в снегопаде, словно во вспоротой пуховой подушке. Поезд спал; открыв дверь задней, открытой площадки, Вера наслаждением вдохнула мокрый воздух и села на ступеньку.

Поезд застыл на последней отметке до пересечения с Латвией.

Вокруг шумел сосновый бор, был виден крохотный заколоченный домик смотрителя. Рядом, как и везде на Виндавской дороге, часовенка. А где-то за поворотом. Там, где обозначенная мостом, сворачивалась кольцом речушка, уже начиналась война…

- Госпожа Шушина?

Возничная, бледная от недосыпания и похмелья, стояла на площадке, с очевидным усилием сохранить равновесие.

- Извольте объясниться…

Возничная взмахнула листком, словно дуэльной перчаткой. Вера успела увидеть отпечатанные буквы телеграммы.

- Ваш отец не давал разрешения на перевозку Весниной. Наоборот, она находилась под стражей как возможная соучастница теракта. Выходит, вы организовали похищение?

Вера молчала. Из всех чувств ощущался только привкус снега во рту и биение жилки на виске.

- Вам придется дать показания Георгию Степановичу, поскольку своим поступком в первую очередь подставляете его…

Надо же, у нее и оружие имеется – вяло думала Вера, глядя, как дуло револьвера пляшет в похмельной руке Возничной, но все-таки направлено на Веру.

А действительно, с какого момента все началось?

Наверное, когда, сев в Руссо Балт брата, она заметила на сиденье шпильку. Самую обычную, по копейке за десяток в любой галантерее. Тимофей не чурался женщин, но не заводил серьезных романов. А после потери руки кажется, принципиально стал избегать женского общества. Возможно, его тяготила необходимость показывать сложное устройство протеза, возможно, не хотелось обнимать женщину одной рукой. Вера в детали не вдавалась, надеясь лишь на целебную силу времени, которая все расставит по местам. И вот, кажется, первая ласточка.

- У тебя появилась подруга?

Тим мотнул головой.

- Ассистентка Лени оставила.

- Вам понадобилась ассистентка для вашей чудо-машины?

- Дай сюда…

Тимофей отобрал шпильку и засунул я ящичек для мелочей.

Конечно, Вера видела, что вся эта история с чудо-машиной, в которые так увлеченно погрузились ее жених и брат, втягивала в себя, словно в воронку, и остальных, и в первую очередь, отца. Несмотря на то, что Тим согласился работать на заводе, который курировал Василий Шушин, отношения между отцом и сыном балансировали на грани неприязни и откровенной ненависти. Вера понимала, что тяжелый характер Василия Андреевича давит на брата, а Тим любое давление воспринимал как сигнал к бунту. Но все же не отец был виноват, что Тим сбежал на фронт и вернулся без руки!

Однако прямо высказывать свое мнение Вера опасалась. Наоборот, она словно завершающая сторона треугольника, замкнула связь между Голицыным и Тимом, и в глубине души считала себя тем живительным клеем, что в итоге способствует не только дружбе, но и прогрессу. Какой же самовлюбленной дурой она была тогда!

Через пару дней, придя раньше из госпиталя, Вера застала Леонида, выходящего из отцовского кабинета. Голицын сжался виновато.

- Думаю, Тиму лучше не знать об этом разговоре.

Вера кивнула. В конце концов, споры вокруг науки точно не ее. Главное, чтобы Тим и Леня остались друзьями, и в этом она будет делать все, что возможно.

А потом мать затеяла один из своих «патриотических» вечеров. В салоне Шушиной полагалось вздыхать о судьбах России, острить о политике (особенно пикантным становилась критика царя и царицы в доме человека, который занимался секретными армейскими разработками), восторгаться эзотерическими чудесами, и тут же рассуждать о прибавочной стоимости. Публика приглашалась максимально разношерстая, но мать Веры это ничуть не смущало.

- Время требует перемен, и в этом суть демократии нового общества! – объясняла она мужу, планируя очередную вечеринку «в русском стиле», с сухарным квасом и пастилой.

В эти дни Вера старалась задержаться в госпитале, потому что стоило ей возникнуть на пороге гостиной, мать тут же начинала петь дифирамбы.

- Ангел милосердия! Лично помогает раненым, истино христианская позиция, мои дети отдали фронту все…

Сама генеральша перечислила еще в 14м в какой-то фонд сто рублей и на этом считала свой долг перед страдающим народом выполненным.

На этот раз Вера надеялась незаметно проскользнуть к себе; смена выдалась тяжелой. В последнее время все больше щли газовые.

- Немцы цианом травят, а мы костры жжем, чтобы он улетучивался. Так эти гады спать не дают, по 3-4 обстрела за день, а ночью газы… И вот думаешь, может, и сдохнуть-то легче…

Вера привычно кивала, утешала, подносила судно, помогала вызвать рвоту, чтобы очистить организм. Она не помнила имен; все больные слились в одно, бледно-синее, страдающее лицо, с беспрерывно извергающим жалобы ртом. И в глубине души хотелось зажать этот рот подушкой, чтобы, наконец, побыть в тишине.

Ничего, отосплюсь, и силы появятся.

Но когда Вера вошла в прихожую, навстречу спешила мать – уже выпившая, раскрасневшаяся и оживленная.

- Твой Голицын здесь, но категорически отказывается удовлетворять наше любопытство. А все, между прочим, хотят знать, почему в его глазах Шаляпин и Вяльцева не стоят гроша…

За спиной матери уже маячил Леонид – бледный и напряженный.

- Мам, можно нам побыть одним?

Губы генеральши сложились обиженной складкой.

- Я прикажу, чтобы вам подали чаю…

Впервые Вера принимала жениха в своей комнате: в светлых тонах, без лишних признаков роскоши, почти монашеской. Сердце билось отчаянно. А вдруг он решит, что мало книг? Или сувениры, привезенные с немецких вод, покажутся верхом безвкусицы? Заранее паникуя, Вера убрала книгу Чарской с подоконника и спрятала за спину. Но Голицын, похоже, даже не стремился узнать ближе ее вкус и личные пристрастия.

Он вынул из кармана коробочку.

- Вера Васильевна, это вам. Привез и все никак не представлялось случая…

Внутри оказались прелестные бриллиантовые серьги.

- Это бурские бриллианты. Вывез из Африки, очень чистые, с голубоватым оттенком… Под цвет ваших глаз.

Вспыхнув от радости, Вера вдела серьги в уши.

- Они прелестны. Спасибо!

Вера прижалась к жениху, поцеловала в щеку. Голицын обнял ее. И на этот раз Вера твердо решила довести начатое до конца.

И на этот раз она знала, что делать…

Пока жених пропадал на африканских карьерах в поисках мохового кварца, Вера предприняла отчаянную попытку освоить искусство любви. Вокруг продолжали вертеться поклонники – гимназисты, студенты училищ и даже один начинающий поэт, вечно напудренный и пьяный. Но одна мысль об амурах с этими, по сути, детьми, вызывала улыбку. Одно дело позволять перешнуровывать ее коньки и укрывать голые плечи накидкой, и совсем другое – запускать свой язык в их желторотые рты. От одной мысли об этом передергивало.

Оставался лишь один кандидат. И Вера решила рискнуть…

После смены Степанов, как обычно, мыл руки в ординаторской, тщательно и не торопясь. Вера знала, что потом он воспользуется кремом. И странная для мужчины забота о собственной коже скорее восхищала ее, чем отталкивала.

Встав позади врача, Вера скрестила руки над форменным передником и произнесла тихо.

- Георгий Давыдович, у меня к вам просьба… Научите меня целоваться.

Не торопясь, Степанов встряхнул мокрые руки и потянулся за полотенцем.

- В чем вы видите суть моей помощи? Предоставить себя в качестве манекена? Подушки для уколов?

Он говорил без осуждения, деловито, и Вера почувствовала облегчение. По крайней мере, с ним можно быть откровенной.

- Я понимаю, что вы не маленький мальчик… И, ценя вашу помощь, готова идти навстречу…

- Вы правы. Я не мальчик. И в моем случае данный ритуал обычно проигрывается от начала до конца. – кинув взгляд на пунцовую Веру через зеркало, продолжил Степанов. – Не думаю, что вы к такому готовы.

- Я готова!

И еще один взгляд. Степанов рассматривал ее почти как в первый раз, оценивая разницу между словами и реальностью.

А затем, не торопясь, подошел к двери ординаторской, повернул ключ и убрал в карман…

И сейчас, обнимая Леонида, Вера отчетливо вспомнила крепкие руки Степанова, его мягкую, но непоколебимую уверенность танцора, ведущего в паре.Под этим напором тело Веры благодарно сдалось, раскрылось и потянулось навстречу неизведанному.

Никогда она не пожалела о том, что произошло на узкой медицинской кушетке. И Голицын также плавился под ее руками, также поддавался и таял. Чувство восторга от того, что сейчас ведет она, кружило голову и заставляло сердце сбиваться с ритма.

Но, явно пересилив себя, Леонид отодвинул Веру.

Тяжело дыша, она смотрела на жениха, не понимая, какого черта ему еще нужно.

- Вера, вы самое прекрасное и благородное существо из всех живущих женщин. Но я не могу… Более того, я хотел бы разорвать нашу помолвку…

Смысл слов потихоньку проникал в мозг, и пламя, пылающее в Вере, таяло под ледяными иглами осознания.

- Поверьте, этому есть уважительная причина. И речь не о том, что вы мне не дороги. Просто я должен взять на себя некие обязательства…

Несмотря на хрупкую наружность, рука у Веры была тяжелой. Она много лет занималась теннисом, и залепленная ей пощечина заставила Голицына дернуться. Но глаза его блеснули даже благодарно.

Да он так же радуется, как я на укус Сени!

Вера вылетела в коридор. Спешно, не попадая в рукава, Вера натягивала свое котиковое пальто.

Голицын подошел сзади. Даже на фоне загара на щеке отчетливо было видно красное пятно от пощечины.

- Вера Васильевна, не уходите. Я сам…

Словно загнанный зверь, прямо в пальто, Вера метнулась обратно в комнату. Закрыла дверь изнутри, залезла на подоконник и закрыла руками уши. Она не помнила, сколько прошло времени, когда в дверь постучали.

Вера сразу поняла, что это Тим.

- Что случилось?

Вера прижалась к груди брата и разревелась, как маленькая, некрасиво распялив рот.

- Сделай что-нибудь… Прошу!!!

По дороге во Влахернское Тим не произнес не слова, но Вера, сидящая рядом, понимала, что брат напряжен, как свернутая пружина. И что это будет? Дуэль? Драка? Или «цивилизованный» обмен ядовитыми репликами?

Голицын ждал за Оранжереей. По иронии судьбы где-то рядом располагалось место, где Тим похоронил руку. Сейчас Леонид казался спокойным и решительным.

- Я женюсь на Весниной, потому что она нуждается в помощи. А в Европу ей не выехать в нынешнем статусе. Должна быть замужем, я уже уточнил. Я увезу ее в Швейцарию или в Вену, где сейчас лучшие специалисты…

- Почему ты решил, что она сумасшедшая?

- Она утверждает, будто знает, где машина. Якобы у нее было видение.

- Вы хотя бы в этот момент можете не говорить о вашей чертовой машине?!

Вера стояла рядом, и неприятное ощущение пустоты все больше захватывало ее. Формально они здесь из-за оскорбления, которое Голицын нанес ей и ее семье. Но брат и жених словно забыли об этом. Неведомая ассистентка волновала их куда больше.

И нервы Веры не выдержали.

- Если вы не можете поделить вашу барышню…

Синие глаза Тимофея сверкнули так, что Вере стало страшно.

- Жужа, никогда не заводи речь о том, что не понимаешь…

Обратно также ехали молча. Высадив сестру у дома, Тим сразу уехал. Вера осталась стоять в мокром снегу, осознавая перемену. Связь между ней и братом оборвалась. И виной, очевидно, была эта подозрительная девица. Да что ж в ней такого, что оба с ума посходили?! Вера не спала всю ночь, а к утру твердо решилась отыскать мадемуазель Веснину, взглянуть в ее наглые (в этом Вера не сомневалась) глаза, и устроить допрос относительно дальнейших намерений (явно мошеннического характера).

Но произошедшие в ту ночь события обнулили значимость терзающих Веру страстей. Около половины одиннадцатого утра в доме Нирнзее, что в Большом Гнездниковом, прогремел взрыв, инициатором которого был Тим. Брат выжил чудом. Взрывная волна отбросила его через окно, но он повис, зацепившись за уличный штырь.

- В этот раз Господь проявил разум, чтобы преступник понес наказание – резюмировал отец. И мать, с красными от слез глазами, впервые не нашлась, что ответить.

Остальным повезло меньше. Погибли двое подручных Тима, какой-то подозрительный полубарон-полумаг, хозяин квартиры, а также мать Весниной, актриса и бывшая пианистка.

Четыре трупа плюс сама Веснина.

О ее состоянии Вера узнала в тот же день. Поскольку девушка являлась единственной свидетельницей, генерал Шушин установил круглосуточное наблюдение за ее палатой. Там же, но дальше по коридору, с такой же максимальной охраной, лежал Тим.

Мать Веры на всякий случай свалилась с мигренью, пытаясь выиграть время. Вера ждать не могла и поехала в больницу.

Она совсем не удивилась, увидев в коридоре Леонида Голицына.

- Только что был доктор Минц. Это…

- Да, я знаю – перебила Вера – он известный хирург, из Первой Градской. Что он сказал?

- Скорее всего, ее мозг мертв. И в условиях военного времени никто не будет возиться с подобным случаем. В Европу ее не довезти из-за войны. Он также рекомендовал Митаву, там превосходная школа, и они много работают с тяжелыми формами истерии... Но и там пока немцы…

Вера сделала шаг в сторону открытой двери палаты Весниной. И тут же стоящий сбоку часовой пробасил виновато.

- Только с письменного разрешения Василия Андреевича, барышня…

Вере уже была видна лежащая на кровати девушка. Ничего особенного. К тому же, по всей видимости, у нее и с психикой проблемы.

Вера улыбнулась часовому.

- Я не посягаю на вашу подопечную. А к Тимофею Шушину также сложно попасть?

Вера прекрасно видела в конце коридора такого же часового.

- Письменное разрешение генерала.

- Ясно.

Улыбнувшись еще раз, Вера отошла обратно к Голицыну.

В тот же вечер Вера с матерью подделали подпись генерала. На украденном форменном бланке вдвоем составили разрешение к посещению.

- Умоляю, скажи Тиму, что мы все решим, пусть только не злит отца! Скажи, пусть терпит!

Мать беспрерывно вытирала слезы. Вера отчасти завидовала ей. Сама она плакать не могла; тяжесть лежала на сердце могильным камнем. Единственный, кто мог снять это напряжении – сам Тим.

В палате брат был один. Его единственная рука была пристегнута наручником к спинке кровати.

Увидев сестру, Тим привскочил, и синие глаза вспыхнули радостью.

- какая ты молодец, жужа, что пришла…

Вера осторожно присела на край кровати. Ей столько хотелось сказать, но горло сжало. Только сейчас она поняла, что не сможет жить без Тима. Он ее защита и опора, а не какой не Голицын.

И наконец-то к глазам подкатили слезы.

Вера прижалась лбом к плечу брата и тихо завыла.

Тим ей не мешал; осторожно губами подул на Верин затылок, как любил делать, когда Вера была еще маленькой

- Знаешь, Жужа, мне нужна твоя помощь. Если Софья выживет, ты должна о ней позаботиться…

- Зачем, господи?!

- Потому что она это все, что держит меня в этой жизни. И когда все закончится, я вернусь за ней. Она – моя половина…

…

- Госпожа Шушина, я жду!

Возничная раздраженно тряхнула револьвером.

- Георгий Степанович видел телеграмму? – тихо спросила Вера.

- Он пока спит. Объясните сами… Вставайте же!

Вера, наконец, поднялась и пошла навстречу Возничной. Ту, очевидно, подташнивало, и только злость придавала сил.

А Вера вспомнила трюк, которому ее научил когда-то Тим. Все началось с сада Щукина и проводившихся там женских боев. Разумеется, вся Москва острила на этот счет

Конечно, женщина – слаба,

Ее приемы боевые

Сравнить с мужскими нелегко –

Нет величавости в картине…

Зато атласное трико

Идет к ней больше,

Чем к мужчине.

Вере тоже было смешно наблюдать за барышнями, упорно пытающимися повалить друг друга. Но сама идея сбивания с ног резким ударом интриговала. И Тим, как обешал, научил сестру в два дня проводить и боковые, и прямые.

И сейчас Вера резко дернула Возничную за руку с револьвером, одновременно нанеся удар в колено. Револьвер выпал, а старшая сестра упала на бок.

- Это трибунал! Расстрел!

Возничная пыталась подняться на ноги.

- Сумасшедшая! Такая же, как ваш брат-террорист!

Глаза Веры словно застелила красная пелена. Прижав дергающуюся мегеру к полу, она изо всех сил нажала коленом на горло. Руки старшей сестры с наманикюренными ногтями метались возле Вериного лица, словно когти опасной птицы. Но Вера держала крепко, и когти постепенно разжались. И слабел тошнотворный сладкий запах, словно из сорванного цветка, оставленного на жаре умирать.

Вера смотрела в мертвое лицо Возничной, не чувствуя ни стыда, ни раскаяния, только досаду от необходимости дальнейших объяснений.

- Так все-таки вы назло Леониду Сергеичу ее забрали, или братцу своему?

Вера дернулась.

На путях, рядом с поездом, стоял Маевский. Виолончелист смотрел на Веру без осуждения; в пальцах дымился окурок.

- Меня не бойтесь. Больше никто не видел, все спят. Если хотите, решим эту проблему. Но есть условие…

У Маевского оказался организаторский талант. Уже через полчаса в ближайшем леске их ждал латышский крестьянин на телеге, заботливо утепленной сеном. Насмотревшись уже на ужасы войны, он равнодушно наблюдал, как Вера с Маевский сваливают в его скромный экипаж два тела. Одно, закрытое одеялом с головой - Возничная. Рядом, на госпитальной тележке, лежала Софья Веснина. Более бережно Вера с Маевским перенесли ее в телегу, положив вплотную к трупу.

- Я отвезу ее в Гинтермуйжу. А эту сбросим по дороге.

- Но будут искать, спрашивать…

- Так никто не видел. Вы тоже. Пусть ищут… Может, она спьяну бежать решила? Так что там с наличностью?

Маевский пересчитывал деньги, которые дала Вера. Вера также торопливо вытаскивала из ушей бриллиантовые серьги. Маевский замахал руками

- Оставьте, что мне с ними делать? Я не барышник….

Крестьянин чмокнул лошади, намекая, что пора ехать. Маевский сел между двух тел, и почти дружески махнул Вере.

- Почему вы ей помогаете?!

Вера не смогла не задать этот вопрос. Но Маевский не ответил.Придерживая голову Софьи, отвернулся.

Лошадь со всхрапом тронулась с места.

…

Бегом Вера добралась до состава. Кровь била в виски. Сумасшедшее утро. Позади раздался стук копыт. Неужто латыш-крестьянин возвращается? Но нет, на неоседланной лошади прямо по путям трусил парень в форме пехотинца…

- Где начальство, барышня?!

Степанов, еще не отошедший от вчерашнего празднества, прижимая к больной голове кусок льда, мрачно слушал вестового.

- Наступление началось, но полки бунтуют, марксистская пропаганда, мать их… Много раненых… Из-за снега аэропланы косят и чужих, и своих…

- Операционные готовим! – кивнул Степанов Марье Яковлевне. - Старшая сестра где?

Марья Яковлевна испуганно пожала плечами. Вера повторила ее жест.

- Черт с ней… Вера, я могу хоть на вас рассчитывать?

Как верно предсказал Маевский, в данных обстоятельствах судьба Дарьи Возничной всех волновала в последнюю очередь. На путях уже показались первые раненые. Люди передвигались на самодельных костылях, носилках, ползли, словно оживший кошмар или пародия на картины Брейгеля. Открытые двери вагонов, словно открытые пасти многоголового Цербера, ждали добычу. Может, мы как хомяк Сеня, уже провалились через щель в Аид, и не осознаем, что дальше спешить некуда?

И все же Верины глаза были спокойны.

- Разумеется, Георгий Давыдович. Я с вами до конца.