ЭВО

Часть 1. Таня. Глава 1. Пересдача

Глава 1. Пересдача

Сигнальный огни скорой отсвечивали в окнах голубым и алым. Таня задернула занавеску и попыталась вернуться к истории архитектуры. Ей грозила пересдача, и если в зачетке не будет стоять «хорошо», то можно распрощаться с каникулами в Сочи. Но сколько она ни старалась вызвать в памяти образцы шумерских зиккуратов, видела только опутанную проводами фигуру на каталке, которую быстро втолкнули в подъезд.

Вытащив наушники, Таня бросила карандаш и вслушалась в шаги на лестнице. Не ее этаж. Пятый. Шаги загремели прямо над головой. Кто живет в этой квартире? Таня силилась вспомнить и не могла. Странно, она ни разу не видела жильцов из квартиры сверху. Может, там жилая старенькая бабушка, которая никогда не выходила из квартиры? Или комната долгое время сдавалась? Надо спросить у родителей, и даже если они спали, наверняка проснулись от сирен скорой помощи.

Наверху заскрипела сдвигаемая мебель. Дробно раскатился звук колесиков.

Таня запрокинула лицо и представила, что прямо над ее кроватью устанавливается каталка с неподвижным человеком на ней. Почему его привезли в квартиру, а не оставили в больнице? Жив ли он вообще?

Шаги заторопились снова, но теперь уже вниз по лестнице.

Таня не выдержала и выскочила в коридор, на миг закрывшись ладонью от вспыхнувшего света.

– Дочка? – папа стоял у входной двери. Футболка была неаккуратно заправлена, на лбу поблескивал пот. – Тебя тоже разбудили?

– Ага, – ответила Таня, не собираясь посвящать отца, что еще не ложилась. – Что случилось? Пожар? Наводнение? Открытие портала в Лимб?

– Девятнадцатая квартира переезжает. В другое время не могли что ли? Завтра все выскажу, если встречу. Ну, давай, давай, иди в кровать. Кажется, все уже.

В коридоре действительно затихло. Таня сделала вид, что идет в туалет, дождалась, пока папа скроется в комнате, а сама подбежала к кухонному окну, которое выходило туда же, куда окно Таниной спальни.

Скорая отъезжала бесшумно, без сирены, погасив огни. Кем бы ни были соседи из квартиры сверху, они явно занимались не переездом, потому что никто не перевозит на скорой вещи, а только людей, подключенных к системе жизнеобеспечения. Таня знала это от крестной Светланы, маминой сестры – та работала в реанимации, и рассказы о случаях из практики неизменно вызывали у Тани дрожь.

Уроки были заброшены. Она постаралась отвлечься, но еще час лежала, таращась в темноту и вслушиваясь в доносящиеся сверху скрипы и шорохи. А ночью снились гибкие черные провода, выглядывающие из стен, и бегущие по потолку огни.

Утром она проснулась от шепчущих голосов на кухне.

– …сами захотели, написали отказ и все, – жужжал негромкий женский голос.

– А разве так можно? – спрашивал голос мамы.

– Все можно, были бы деньги. Да не волнуйтесь, вас никто не побеспокоит. Эти пациенты тихие.

Вроде, в шутку сказали, но Тане не стало смешно. Никто и не засмеялся. Осторожно заглянув в кухню, увидела маму и тетю Светлану. Длинными пальцами с коротко остриженными ногтями Светлана брала шоколадные конфеты и отправляла их в свой красивый пухлогубый рот.

– Доброе утро, Черныш! Разбудили?

В обычно радостном голосе Светланы проскользнуло сочувствие. Таня вежливо улыбнулась.

– Не, спалось плохо. Разный бред снился, погода портится, что ли.

– Пересдача у нее, – пояснила мама.

Сразу сделалось стыдно. Мама почему-то была уверена, что в плохой успеваемости была виновата несчастная любовь. Мол, влюбилась дочь в какого-то студента с параллельного потока, забросила учебу, а студент взял, да и бросил Таню перед самой сессией.

Таня не разубеждала. Какое-то время Славка ей действительно нравился, но в проваленном экзамене была виновата не любовь, а собственная рассеянность, которую, по словам мамы, Таня унаследовала от отца вместе с внешностью – фарфоровой и никогда не загорающей кожей, прямыми и почти черными волосами, и глазами цвета слабо заваренного чая.

«В Киндяевскую породу», – так иногда говорила мама, но Таня не обижалась.

Похожая на мать, но более рослая, румяная и голубоглазая Светлана – по мнению Тани, настоящая русская красавица, – слегка наклоняла голову с копной пшеничных волос и было неясно, соглашается она или возражает.

– Меня скорая разбудила, – уходя от темы, возразила Таня. – И полночи сверху чем-то металлическим гремели. Терминатор снова вернулся, чтобы убить Сару Коннор?

– Это старые соседи вернулись, – ответила мама, почему-то отводя взгляд. – Долго их не было, а теперь вот…

– А зовут их как? А каталка зачем? А что за человека привезли? А если он болен, почему не в больнице? – вопросы посыпались горохом.

– Много будешь знать – скоро состаришься! – весело перебила Светлана. – Пошла бы в медицину – я бы и в учебе помогла, и на практику взяла бы. А теперь что уж.

– Спасибо, но я сама. Труд сделал из обезьяны человека, – серьезно ответила Таня, повторяя отцовскую поговорку.

– Тогда марш на учебу и возвращайся победителем! – Светлана захрустела очередной конфетой, показывая, что разговор окончен.

– У нас переэкзаменовку Крокодил принимает, – буркнула Таня. – У него только дурак не сдаст.

Вздохнув, поплелась умываться.

Сверху не было слышно ни звука. Может, утомленные ночной возней, соседи спали. Спал на каталке и безымянный пациент. Запрокидывая голову, Таня энергично возила щеткой во рту и размышляла, где расположили каталку. Должно быть, над Таниной спальней – планировка брежневских панелек не отличалась разнообразием, а значит, другого места для организации палаты на дому не найти. От этой мысли становилось не по себе и крохотные разрозненные знания по истории архитектуры, тщетно собираемые Таней в единое целое, таяли, не задерживаясь в голове.

Решив, что пусть будет, что будет, Таня подхватила рюкзак, поцеловала поочередно в щеку сначала маму, потом Светлану, и вышла на лестничную площадку.

На улицу совсем не хотелось. Начавшийся дождь барабанил в замызганные подъездные окна. Было пусто и тихо, пахло сырыми тряпками и пригоревшей кашей. Таня натянула капюшон и уже спустилась до третьего этажа, как где-то наверху щелкнул замок одной из квартир.

Таня замерла на лестнице.

Ей грозил «неуд» в зачетке, и Таня совершенно точно наплевала бы на чужие шаги, если бы не добрейшей души Крокодил, которого вообще-то звали Геннадий Сергеевич. Кличка прилепилась к нему настолько прочно, что нет-нет, да кто-нибудь из студентов забывался и называл преподавателя Крокодилом прямо в глаза. Тогда этот высокий и немного сутулый мужчина сконфуженно крякал, ерошил вечно торчащие дыбом волосы и смотрел с такой укоризной, что всем становилось совестно. Проштрафившийся студент поспешно извинялся, но это не спасало его от подзатыльника, отвешенного крепкой товарищеской рукой за то, что посмел «обидеть Крокошу».

Как бы там ни было, Таня не двигалась и вслушивалась в аккуратное покашливание сверху, в треск зажигалки, в шорканье тапок, потянула носом быстро распространившийся по лестничным пролетам сигаретный дым. В подъезде курили двое: толстяк дядя Коля со второго и дед Лапыч с четвертого, который жил через две квартиры от Киндяевых и которого на самом деле звали Пал Иваныч – он редко спускался вниз и курить выходил на балкон. На пятом курящих не было, Таня знала это хорошо. И все же, оттуда слышались короткие сдавленные покашливания и медленно стекал дым, ментоловый и плотный, будто вовсе не дым это, а ручей.

Таня медленно и бесшумно поднялась на две ступеньки, вытягивая шею так, будто в пролет собралась увидеть курящего.

«Это вы новые соседи сверху?» – хотела спросить она.

Смущения не было, а было только жгучее любопытство. Но и через любопытство проникало что-то неясно-жуткое и щекочущее, отчего слова застревали в горле и так и не были высказаны.

Неясное покашливание превратилось в всхлипы. Кто-то стоял наверху, сдерживая рвущийся наружу плач. Никакие слова не утешат того, кто вот так задыхается от горя – Таня знала это, она неоднократно бывала у Светланы на работе. Ее готовили в медицину, в конце концов, пока, будучи в сговоре с отцом и при его участии, Таня украдкой не подала документы в архитектурный.

Таня вздрогнула, когда над головой, где-то на четвертом, хлопнула квартирная дверь. Всхлипы тотчас стали глуше, потом и вовсе прекратились. Из темного зева подъезда под Танины ноги упала недокуренная сигарета – Таня едва успела отскочить, – и увидела, что фильтр густо измазан алой помадой.

Открылись и захлопнулись дверные замки.

С четвертого покатились по лестницам шаги.

– Черныш! Эй! А обед-то забыла!

Круглое лицо Светланы разрумянилось сильнее обычного, голубые глаза сияли тревогой. Всучив в руки опешившей Тани пакет с бутербродами, Светлана быстро поцеловала ее во взмокший лоб, махнула рукой:

– Давай! Ни пуха, ни пера!

И широкими прыжками заядлой спортсменки понеслась обратно в квартиру.

Таня глубоко вздохнула, провела ладонью по лбу, где горел теткин поцелуй, с ниоткуда взявшейся досадой пнула окурок дальше, вниз, в пролет, и выбежала в дождливое утро.

Несмотря на рань, на остановке уже кто-то ждал, прячась от дождя под прозрачным колпаком. За ним, искажаясь в двойном стекле, разрасталась грибница спального района. Тане иногда казалось, что город размножается спорами. Ветер подхватывал строительную крошку и пыль, переносил с места на место, а потом там, где раньше находился пустырь, уже ползали жуки экскаваторов и высились краны. Скоро, наверное, на планете не останется живого места: всю поверхность опутает кровеносная сеть гигантского мегаполиса.

Подполз полупустой автобус, выплюнул из нутра женщину в дождевике, постоял, приоткрыв скособоченные двери, но так никого не дождался и покатился прочь, обиженно чихая выхлопами. Таня и сама не удержалась, чтобы не чихнуть, и громко шмыгнула носом, услышав тут же над ухом:

– Киндяева! Что за неандертальство?

Опешив, подняла глаза: за плечом маячил сам Крокодил.

– Кроманьонство, Геннадий Сергеевич, – ответила Таня. – И даже гуанчство.

Крокодил поглядел на нее с такой тревогой, что сложно было удержаться со смеху. Посерьезнев, пояснила:

– Гуанчи. Аборигены Канарских островов, ныне вымершие. Читала недавно про пирамиды острова Тенерифе, – она сложила зонт, непреднамеренно обрызгав левую штанину преподавателя, но он даже не заметил. – Раньше думали, что их построили инопланетяне. А вы верите в инопланетян, Геннадий Сергеевич?

– Нет…

– Жаль, – искренне огорчилась Таня.

В инопланетян она верила и даже рисовала в лекционных тетрадках смешные комиксы про восьминогого пришельца и его приключения на странной планете Земля. Таню хвали за фантазию, но нещадно ругали за рассеянность. Да еще из головы не шла сигарета в алых пятнах – по правде сказать, больше похожих на краску, чем на помаду.

Стало не по себе.

За рябью дождя нарисовалось расплывчатое пятно автобуса с неприятной кричаще-красной рекламой на боку. Таня предусмотрительно отошла от края остановки, а вот Крокодил замешкался и не успел, и его окатило вторично.

– Эва, досада какая! – крякнул он и принялся отряхивать штанину. – Это любимые брюки Любы. Она меня убьет.

Люба – жена Крокодила, маленькая, круглая и строгая, как учительница начальных классов. Рядом с долговязым и сутулым мужем она выглядела совершенной Чебурашкой и, кажется, догадывалась, как студенты называют их за глаза.

– Так, может, не поедем, Геннадий Сергеевич? – с надеждой предложила Таня, не глядя на преподавателя, а только в распахнутые двери салона. Автобус был почти пустой: несколько пассажиров хаотично разбрелись по салону, отгородились от мира кто наушниками, кто газетой. Пятилетка в розовой шапке о чем-то разговаривала с куклой. Спиной к водителю сидела грузная кондукторша и хмуро глядела на Таню, качая головой влево-вправо, словно говоря: нет-нет.

– Вам бы все отлынивать, Татьяна! – возмутился Крокодил и, одним прыжком перемахнув лужу, взобрался на подножку. – Ей-богу, грозит «неуд»!

Таня впрыгнула в салон и опустилась на ближайшее сиденье.

– Девушка? – ее тронули за плечо. Таня подняла глаза и уперлась в густо подведенный помадой рот. – Платить будете?

– Д-да, конечно, – спохватилась Таня и потянулась к карману. Снова красная помада… пятна на сигарете... – То есть, нет. Не совсем. У меня проездной, вот.

Кондукторша мазнула презрительным взглядом по картонке, запаянной в пластик, передернула плечами и насела на Крокодила:

– А вы, мужчина?

– У меня, собственно говоря, тоже, – Крокодил продемонстрировал похожий прямоугольник.

Кондукторша фыркнула, задела мощным бедром сиденье и, колыхаясь, как медуза, поплыла вглубь салона. При каждом шаге в ее сумке позвякивали медяки.

– Тяжело ей пришлось бы на острове Яп, – пробормотала Таня. – Там расплачиваются каменными жерновами. Говорят, чтобы поднять такой жернов, требуется двадцать человек.

– Ваша эрудиция поражает, – скептически произнес Крокодил. – Вы не ошиблись факультетом?

– Я люблю рисовать.

– Но не любите учить теорию.

– Иногда я жалею, что мы живем в одном районе, – вздохнула Таня, и спохватилась, покосившись на преподавателя.

– Ситуация изменится, как только вернут мою машину из сервиса, – хладнокровно ответил Крокодил и умолк.

Впереди замаячил мост через железнодорожную насыпь. Издалека донесся паровозный гудок, протяжный и тоскливый, как звучание дудука[1]. Таня завертела головой, стараясь понять, откуда придет поезд. Поезда она любила. Если пересдача окажется успешной, то каникулы она все-таки проведет на курорте, а не в дождливом и скучном Руднинске. Папа уже купил билеты, но то и дело грозился сдать, хотя Таня не очень этому верила и не очень боялась. Что ни говори, а папа у нее добрый.

Автобус загрохотал колесами по ямкам и стыкам, заскрипел дверями. Девочка с куклой подпрыгнула на коленях матери и скривилась – вот-вот заплачет.

Танин папа не раз повторял, что мост в аварийном состоянии, и давно бы его починить, да что-то никак не чинили. Улегшаяся было тревога вновь заворочалась под ребрами. В окно она видела блестящие от дождя лезвия рельс. На грани слышимости неразборчиво бубнил диспетчер: «Внимание… внимание…». Зловеще алым подмигивал семафор.

– Вы смотрели фильм «Пункт назначения»? – спросила Таня, не обращаясь ни к кому конкретно, но Крокодил ответил:

– Что за чушь! Лучше повторяйте экзамен!

– А я смотрела, – продолжила гнуть свое Таня. – Может, все действительно предопределено. Всякие… – она запнулась и нашла другое слово, вместо пугающего ее, – несчастные случаи. А может, и не предопределено, но все равно случается, а люди видят перед этим странные знаки вроде плохих снов или повсюду встречающегося красного цвета. Но это просто стечение обстоятельств, не более. Скользкая дорога, плохо закрепленное колесо, вдруг перегоревшая фара или аварийный мост…

– Киндяева! – строго перебил Крокодил, наклонившись так близко, что Таня уловила острый аромат одеколона. – Давайте помолчим оставшуюся дорогу, а я, так и быть, снисходительно отнесусь к вашему экзаменационному ответу.

На очередном стыке захныкала девочка в розовой шапке и швырнула куклу в угол салона. Кондукторша неодобрительно глянула, но ничего не сказала. Таня вздохнула и отвернулась к окну. Конечно, глупо думать про знаки и жильцов сверху, про старый автобус и надвигающийся из ливня поезд. Следующей за мостом остановкой был «Ботанический сад», а потом «Институт», и там она выйдет вслед за Крокодилом, и поднимется в аудиторию, и следующие несколько часов будет думать о зиккуратах, а вовсе не о красной помаде и черных проводах.

– Внимание! Приближается поезд… Внимание!

Высоковольтные провода опасливо качнулись навстречу. Из-под колес брызнул серый фонтан и грязной пеной завесил окно. Таню бросило вперед. Она уцепилась за поручень, слыша, как внизу вибрирует и надрывается мотор и что-то скрипит натужно и обреченно. В этом оглушающем рокоте слышались визгливые крики. Затем подбросило снова, ударило сильно, в грудь, а после швырнуло назад так сильно, что Таня ударилась затылком о подголовник, и от удара мир распался и почернел. В надвигающейся тьме она слышала дробный стук просыпавшейся мелочи и видела яркие, как у тети Светланы, удивленно распахнутые кукольные глаза. Таня тоже хотела удивиться, но не успела – рядом хрупнуло стекло, и вслед за новым ударом навалилась густая и непроглядная темнота.

[1] Армянский духовой инструмент

Глава 2. Ученик лекаря

– Опасность приближается! Объект приближается! Внимание! – повторял и повторял безжизненный механический голос.

Стояла ночь, но солнечный обод сиял так ярко, что было больно глазам.

«Так странно – ночь и солнце…»

Мысль не успела оформиться, истаяла туманом. В голове тоже туманно. Лицо саднило, мышцы одеревенели. Таня попыталась подняться на локте и застонала сквозь зубы. Что-то случилось. Что-то плохое.

– Приближается экстремально враждебный объект! – отчетливо проговорил диспетчер. – Будьте крайне осторожны!

Таня открыла глаза.

Дождя не было, на рельсах сияли солнечные блики – само солнце висело над горизонтом низко-низко, и было огромным и почему-то пугающе черным, словно кто-то закрыл его плоским кругляшом из картона. Края черноты вспыхивали паучьими протуберанцами.

– Геннадий Сергеевич? – слабо позвала Таня. Ее вопрос потонул в бесконечно повторяющихся словах диспетчера.

Автобус лежал на боку, смятый, как пустая консервная банка. Сцепив зубы, Таня поднялась на ноги. Она чувствовала странный гул, идущий будто из-под земли – отголосок вибрации работающего двигателя в последние минуты перед аварией. Таня знала, что случилась авария. Папа был прав насчет моста.

Она захромала к автобусу, страшась увидеть то, что осталось внутри. Стекол не было. Дверь отлетела, явив пустое изуродованное нутро. Пусто.

Нахлынуло облегчение. Это гораздо лучше, чем видеть мертвые тела внутри. Может, помощь подоспела вовремя и всех пострадавших уже увезли в больницу. Странно, что оставили саму Таню.

Ветер донес легкий вздох. Таня сморщилась, уловив в этом дуновении что-то гнилостное. К гниению примешивался знакомый аромат одеколона.

– Геннадий Сергеевич!

Таня попыталась рвануться вперед, но колено прострелило болью. Охнув, она опустилась на землю, отчаянно зашарив взглядом по насыпи. Темная фигура преподавателя в разорванном пальто копошилась, пытаясь встать, но никак не могла. Таню захлестнуло жалостью. Пачкая об траву джинсы и ладони, она снова поднялась и стала шарить по карманам в поисках телефона. Надо позвонить домой… а лучше тете Светлане. Или сразу в службу спасения? Пусть приедут, пусть помогут подняться этому человеку, напоминающему сейчас опрокинутого жука, опутают проводами и положат на каталку. Тогда, наверное, он будет жить…

– Таня… – голос Крокодила походил на стон раненой лисы, без очков глаза преподавателя оказались очень светлыми, будто у ребенка.

– Держитесь, Геннадий Сергеевич, – заговорила она, озираясь по сторонам, будто ища помощь или хотя бы чужую одежду, чтобы остановить преподавателю кровь. Но немногочисленные пассажиры будто испарились, не было и водителя с кондукторшей.

– Кто-нибудь? – рассеянно прошептала Таня.

И замерла.

Никого.

Тишина.

Вокруг, насколько хватало глаз, простирались безжизненные гребни холмов, то здесь, то там поросшие редким леском. По темному небу быстро бежали облака, в лицо дуло ровным горячим ветром, а потом над холмами прокатился гул – раскатистый и низкий, какой бывает при землетрясении. Почва дрогнула под ногами, лиственная роща по правую руку качнула щетинистой шапкой, с сухим шорохом посыпалась отмершая хвоя.

– Татьяна, назад! – слабо крикнул преподаватель, но его заглушил диспетчер

– Внимание… внимание… Экстремально враждебный объект уже зде-э-о-оо…

Голос, искаженный помехами, упал до хрипящего стона. Снизу пришел удар такой силы, что Таня упала плашмя. Она вскрикнула, вернее, хотела вскрикнуть: с губ сорвался слабый мышиный писк. Животом она ощутила вибрацию и гулкое «ту-у… ту-у…», словно внизу, на глубине, с огромной скоростью проносился состав. Что бы там ни было – оно приближалось. Земля позади Крокодила вспучилась и треснула по шву.

Таня почувствовала, что не надо смотреть, но все равно посмотрела, и страх выбил из легких воздух. Рельсы ожили и шевелились, точно дождевые черви. На шпалах вспыхивали золотые искры. На какой-то мгновение Тане почудилось очертание чего-то гигантского, неповоротливого, страшного. Она не успела рассмотреть.

В тот же момент из зарослей боярышника выскочил человек.

Взмахнув руками, он что-то прокричал. Таня уловила неясное:

– О… ха!

Потом приложил ладонь ко рту и прокричал более внятно:

– Бе-ги!

Но это уже было неважно, потому что из снежной пелены вылетел поезд.

Тане показалось, что горячий поток сдул ее с земли. Но это просто незнакомец сшиб ее с ног и потащил за собой прочь от надвигающегося локомотива.

– Беги, ив-ха! – закричала в ухо. – Погибнешь!

Под ногами дрожали и рушились шпалы. В затылок дышало теплым смрадом.

– Но там же… – начала Таня, но не смогла закончить.

В последнем отчаянном прыжке незнакомец протащил Таню через последние метры, и они покатились по траве, тяжело дыша и обдирая ладони.

– Ложись! – закричал незнакомец, пригибая к земле ее голову. – Не смотри!

Но Таня вывернулась и смотрела. Легкие превратились в скомканные пакетики, и она постаралась не вдыхать снова, потому что едкая вонь и без того забивала ноздри и проникала в рот. Поезд выдыхал эту вонь гигантской растянутой пастью, полной настоящих человеческих зубов.

Стегнув оранжевым светом глазниц-фар, локомотив пролетел мимо Тани и откатившегося по склону Крокодила, таща за собой гусеничные сегменты вагонов. Их стенки вздымались и опадали, словно шкура животного. Они и были обшиты шкурой – безволосой, бледной до синевы, опутанной проводами и трубками.

Это не могло быть реальностью!

Тане захотелось проснуться, но пробуждение не наступило. Она хотела закричать и не смогла, горло парализовало страхом. Помутившимся взглядом Таня видела, как рельсы рушатся под весом живого локомотива. Гнулись металлические перекрытия. Грохотали скрученные из роговых пластин колеса, и скорпионий хвост хлестал по рельсам, выбивая из них желтые искры, сор и мелкие камни.

– Нужно уходить! – отчаянно прокричали в Танино ухо. – Уже ничего не поделаешь!

Вибрировала земля под животом. Рельсы разошлись, и там, в разломе под ними, плеснуло тусклой желтизной. Таня хотела крикнуть, предупредить Крокодила, и, возможно, они бы спаслись. Но горло изнутри раздирали крохотные коготки, и девушка смогла только сипло выдохнуть:

– Кро-о…

Последнее «о» потонуло в грохоте обвалившихся камней. Что-то длинное и живое выхлестнуло из разлома – черный жгут, скрученный из сотен гибких стеблей. Вытянувшись к низкому небу, он закачался, как вставшая на хвост кобра. Таня задрала голову, но все равно не смогла увидеть, чем оканчивается жгут, а видела только поблескивающие сочленения и желтоватые присоски, каждая размером с ладонь.

Щупальце выхлестнуло вперед и Таня, кажется, завизжала, но оно скользнуло мимо и дважды обернулось вокруг поезда. Тот вскинулся на дыбы умирающей гусеницей. Лопнула безволосая шкура. Щупальце сжалось, переламывая поезд надвое и, оторвав зубастую, испачканную кровью голову локомотива, раскрутила и швырнула вниз по насыпи.

Туда, где в оцепенении лежал Крокодил.

Таня видела, как он запрокинул лицо: в сумерках оно было темным и неразличимым, но Таня представила, как удивленно поднимаются его брови, как рот приоткрывается и дрожит нижняя губа – отпечаток удивления и страха перед тем, как жгут обрушился вниз.

Таня инстинктивно закрылась руками. Слабый крик перешел в треск – звук, с каким лопается хитиновый панцирь насекомого.

«Пожалуйста, – мысленно взмолилась она. – Пожалуйста, пусть это будет сон…»

Глаза обожгло слезами. В дрожащей пелене она видела, как щупальце насквозь пронзило Крокодила. Его ноги судорожно подергивались, голова падала то на левое плечо, то на правое, но он не издал ни звука. Из горла тянулась черная лоснящаяся трубка – ее стенки разбухали и опадали, пульсировали, высасывая человека, как пойманную в паутину муху. Время от времени из шкуры чудовища вытягивались наросты, на конце каждого из которых раскрывались тусклые глаза…

– Вниз, говорю! – снова заорал кто-то и, навалившись на Таню, прижал ее к земле.

Она не сопротивлялась. Сознание затуманилось, пошло трещинами, и Таня лишилась чувств.

Очнулась она от острого запаха. Закашлялась, открыла глаза. Над ней склонилось лицо – прилипшие ко лбу рыжие завитки, россыпь веснушек на щеках и взволнованно распахнутые голубые глаза.

– Пус… ти! – выдохнула Таня и уперлась ладонями в грудь незнакомца.

Она икнул и услышала ответ:

– Не думай. Его нельзя было спасти.

– Что это… было?

– Хищный поезд Юа. Ты разве не видела?

Таня неопределенно дернула подбородком. От нереальности происходящего кружилась голова: не было у них в Руднинске таких поездов, и ни в одной стране тоже.

– Кроко… То есть, Геннадий Сергеевич… он… погиб? – слово далось с трудом. Уши еще закладывало от шума, в горле першило. – Мы ехали в институт… а тут поезд… Разве бывают такие поезда?!

– Здесь чего только не бывает, – ответил рыжий, оказавшийся не старше самой Тани.

Его лицо показалось знакомым.

– Где это – здесь?

– Здесь, – повторил рыжий, потом нахмурился и полез в карман своей длиннополой курточки, напоминающей черкеску. – У тебя ладони ободраны. Дай посмотреть?

– Не нужно…

– Боишься?

Таня мотнула головой. Перед глазами расплывались белесые пятна, и лицо незнакомца то ныряло в мутную пелену, то проступало четко, как слепок.

– Я не обижу, – улыбнулся рыжий, показав щербинку между передними зубами, и выудил из кармана овальный тюбик. – Но немного пощиплет. Главное в рот не тащить, а то язык онемеет, и даже свое имя произнести не сможешь. Тебя как зовут?

Таня втянула напитанный запахом гниения воздух, и вытолкнула на всхлипе:

– Та-а…

Рыжий шевельнул губами, повторяя за ней:

– Теа? Красивое имя. Доверься мне.

Пальцы у рыжего оказались холодными и будто неживыми, но по коже сейчас же растеклась мятная прохлада, и шум, поселившийся в голове, постепенно сошел на нет.

– Лучше?

Таня нерешительно кивнула.

– Ты доктор?

– Я Руди, ученик лекаря. Только мой учитель погиб два затмения назад.

Таню снова заколотило ознобом.

– Надо позвонить домой, – заговорила она, шаря по своим карманам. – Вызвать скорую! Полицию! Кого-нибудь! – карманы были пусты, и Таня подняла на рыжего жалобный взгляд. – Ты ведь тоже это видел, да? Живой поезд… и это чудовище из-под земли…

Руди приоткрыл рот.

– О-о, – выдохнул он, сложив губы трубочкой. Выдох перешел в свист, от которого по спине Тани врассыпную разбежались мурашки. А потом рыжий сделал и вовсе странную вещь: закрыл глаза и прижал ладонь ко лбу.

– О Божественный! – прошептал он и опустил руку. – Ты видела Его?

– Видела… – прошептала Таня. – Оно разорвало поезд, а потом… схватило Крокодила…

– Я знал! – Руди схватил ее за плечо так резко, что Таня едва не подпрыгнула. – Я сразу понял! Но не бойся, я никому не скажу. Пусть покарает меня Божественный, если скажу! Потому что никто не может видеть Поглотителя О кроме Иерофанта! Но ты ведь пришла сюда Снаружи…

– Снаружи? – переспросила Таня.

– Оттуда, где никогда не бывает затмений! – быстро ответил Руди. – Говорят, все видящие не пропали, а ушли Туда…

Он огляделся, и Таня проследила за его взглядом.

Гребни холмов уходили за горизонт, и где-то далеко-далеко, в серовато-сливовой дымке, проступали скалы. Облака истончились, пропуская безжизненный свет. Сощурив воспаленные глаза, Таня увидела солнце – огромное, закрытое черным диском, оно распутывало по небу бледные протуберанцы.

Чужие ландшафты. Чужое место.

Не Руднинск, и, наверное, даже не Россия.

Так где же она?!

Таня обхватила себя за плечи и сделала судорожный вздох – так бывает, когда очень хочешь проснуться и не можешь. Сонный паралич, от которого кругом идет голова, и не знаешь, где находишься – во сне ли, наяву? А может, она, как Алиса из старой сказки, насквозь пробежала мост словно «кроличью нору» и увидела, что на той стороне нет никаких чудес и никакого депо, а только кошмары, в которых обитают подземные чудовища и живые поезда? Стоит только поверить в них и возврата к нормальности не будет.

Ее снова мягко тронули за плечо.

– Теа, ты в порядке?

Последнее слово Таня услышала как «шаат-хо», но мысленно перевела его на русский, не придала этому значения и ответила:

– Нет… Меня только что чуть не сожрал вонючий поезд… А моего преподавателя сожрало какое-то чудище… И мне кажется, что я вот-вот сойду с ума. Надо найти кого-нибудь из взрослых. Надо вернуться в город!

– Я помогу, – сказал Руди. – Я побывал в девяти городах от двенадцатого Лоо до четвертого Экуа. А теперь собираюсь обыскать Готто, город третий. Если здесь не найду Привратника – нигде не найду, потому что чем ближе к столице – тем опаснее. Понимаешь?

Таня не понимала. Ей снова казалось, будто она спит и смотрит на мир сквозь приоткрытые веки: солнце медузой выныривало из-за облаков, по холмам скользили тени. Тело казалось неповоротливым, одеревенелым, затылок болезненно ныл, но дыхание оставалось ровным, точно кто-то невидимый накачивал в легкие кислород независимо от Таниного желания.

– Ты ведь видящая, – продолжил Руди, – Привратник обязательно послушает тебя! А когда вы встретитесь, тогда… – он мечтательно улыбнулся, – тогда он откроет нам двери Наружу. И мы уйдем.

Черный диск солнца провалился за горизонт и вместо него в небе зажегся прожектор луны. Таня послушно уселась на расстеленную черкеску Руди и ждала, пока он разожжет огонь.

– Надо разжечь костер подальше от рельс, – сказал рыжий. – Там нектар, а где он потечет, сразу слетаются… всякие. Сумеешь разжечь?

Таня покачала головой. У Крокодила наверняка нашлась бы зажигалка, только где теперь Крокодил? Кругом ни души, и нет ни одного доказательства, что ее друзья вообще существовали, лишь на траве чернели выжженные проплешины.

Кроличьи норы. Загляни – и окажешься в Стране Чудес.

– А говорят, видящие могут и огонь высекать, и с погодой управляться, и смертельные раны исцелить, – проговорил Руди, вздохнул и достал спички. Обыкновенные, какими Таня пользовалась на кухне – привет из прошлого в чужом и недружелюбном мире.

– Это ведь не Россия, да? – спросила Таня. – И даже не Земля… Как я могла попасть в такое место?

– По-разному бывает, – уклончиво ответил Руди, раздувая огонь. – Ты что помнишь?

– Мост. И паровозный гудок. Водитель не справился с управлением, его повело, а я ударилась головой… – Таня поморщилась, потирая ноющий затылок. – Как выбраться отсюда?

– Сама не сможешь. Тем, кто провалился Внутрь, поможет только Привратник. Но сначала нам надо попасть в город третий.

– А далеко до города, Руди?

– Скоро, – добродушно ответил рыжий и, сощурившись, глянул на небо. – Малая луна вышла, нектар остыл, завтра утром крайний срок.

Таня оглядела холмы. Рельс тускло переливался золотом где-то у подножья холма, черные проплешины, выжженные ядом, казались пробитыми в земной коре дырами.

Стало зябко, и она обхватила плечи.

– Расскажи про Привратника, – попросила Таня, чтобы хоть как-то отвлечься. – Кто он?

– Разное болтают. Я расскажу, что сам видел, – Руди тоже придвинулся ближе, вытянув ноги к костру и натянув воротник грязно-белого джемпера почти до самых ушей. – В восьмом городе Но я долго плутал по улицам и пытался найти выход, пока не забрел в тупик. Наверное, там жили бродяги, я нашел погасшее кострище и ворох грязных тряпок, и уже хотел заночевать, когда увидел арку. Это было немного странно – нарисованная мелом арка на кирпичной стене. Не знаю, что подтолкнуло меня – наверное, сам Божественный О. Я подошел к арке и коснулся стены ладонью, и дверь открылась! Представляешь? Я вошел в дверь, а вышел в долине!

– Разве так бывает?

– Бывает. Ты ведь каким-то образом здесь очутилась.

– Попала в аварию, – тихо ответила Таня. – И с самого начала не хотела садиться в этот автобус. На нем была такая неприятная реклама… Ярко-красная реклама! Опасный цвет…

– Здесь опасно все, – согласно кивнул Руди. – Поезд Юа жрет людей, его самого жрет Божественный О. Попав Внутрь, сложно вернуться обратно. Но в этом помогает Привратник. Он рисует двери, и некоторые оставляет открытыми. Они позволяют ходить между городами. А к некоторым – самым главным, ведущим Наружу, – необходим ключ.

– Какой ключ?

– Не знаю. Но Привратник знает.

Таня вздохнула и свернулась калачиком, подтянув колени к подбородку. Ей время от времени казалось, что все вот-вот закончится. Что она очнется в собственной спальне – уставшая, сонная, слабая после потрясения, но все-таки дома. Потянется, опустит ступни в тапочки, прошлепает на кухню, где мама помешивает варенье большой деревянной ложкой. Таня подойдет, обнимет и уткнется носом в лопатки.

– Я так скучала, – прошепчет она. – Мне снился жуткий сон. Будто сверху вселились странные жильцы, и кто-то лежал на каталке, опутанный проводами, как щупальцами. Был старый мост, который разрушился, а я провалилась в «кроличью нору» и пролетела Землю насквозь. Но это было совсем не весело. На той стороне черное солнце, и поезд, обшитый кожей, и жуткие монстры… Я думала, что не проснусь никогда, но теперь будет все хорошо. Ведь правда?

Мама промолчит. От нее будет пахнуть сахаром и вишней. Закипит розовая пена, перетечет через край, и мама будет постукивать ложкой о край кастрюли – дзан-н-нг, дзан-н-нг! Звук получится вибрирующим, чистым.

– Мама… – позовет Таня. – Не молчи, лучше отругай. Я никогда… никогда, честное слово! Не буду больше не буду плохо учиться…

Под ногой что-то хрустнет. Таня опустит руки и глянет вниз: под каблуком задергается бурый кузнечик – сломанная лапка заскребет по полу, под брюшком разольется желтая слизь. Таня вскрикнет и отпрыгнет в сторону. Несколько раз вытрет подошву о линолеум и тут заметит второго кузнечика – он спикирует прямо на подоконник и, выставив на Таню подрагивающие усики, примется перебирать задними лапками, отчего кухня наполнится сухим приглушенным стрекотом. Еще один прыгнет на мамино плечо, оттуда переберет по руке, скакнет на край кастрюли, и там его похоронит пенная лавина.

«Надо закрыть окно, – поймет Таня. – Они летят на сладкий нектар. Где он потечет – сразу слетаются…»

Она поднырнет под тюль, возьмется за раму и замрет.

Живая туча заслонит половину неба: зашевелится, застрекочет, станет биться в стекла, осыпаясь на пол живыми градинами. Воздух наполнится щелчками, свистом, пением.

– Ма-а… – беспомощно в кулак просипит Таня.

Мама медленно повернется. У нее окажется нечеловеческое лицо – неестественно вытянутое, белое, словно студень. Не будет на нем ни рта, ни носа, только две проткнутые спицами дыры. Из правой выпорхнет саранча.

Таня закричит от ужаса.

И проснется.

В костре потрескивали мокрые ветки, холмы потеряли бурый оттенок и окрасились в пепел. Руди спал, обхватив колени руками и уткнув в них лицо. В волосах что-то шевелилось. Сухая веточка, выбравшись на веснушчатый Рудин лоб, сложила тонкие лапки и звонко тренькнула.

В животе у Тани похолодело.

– Кыш! – прошептала она.

Саранча пошевелила усиками и царапнула плечо лапкой.

– А ну, пошла прочь! – громче повторила Таня и дрожащими пальцами нащупала камешек.

Саранча взвилась в воздух – пламя подсветило слюдяные крылья, тонкое тельце окрасилось в уголь и медь, так что насекомое показалось сотканным из дыма и огня.

– Руди-и! – взвизгнула Таня и подскочила. Брошенный ею камешек взрезал дымную пелену и упал в огонь. Рыжий пружинно распрямился, и Таня увидела, как быстро, в пару движений, он выхватил нож – блеснуло изогнутое лезвие, вспороло воздух. Она испуганно вскрикнула и зажала рот ладонями. Руди глянул на нее остро и холодно, потом глянул на лезвие, по гравировке которого плясали огненные искры.

– Уно ае! – глухо вытолкнул рыжий, и, не глядя, сунул оружие в ножны. – Ты в порядке?

Она взлохматила волосы и нерешительно кивнула:

– Вроде, да. А ты?

– Не знаю, – улыбнулся Руди, его взгляд потеплел. – Плохой сон приснился, а потом ты закричала. Я подумал, нас нашли…

– Кто нашел?

– Урядники. Если узнают, что ты видящая – накажут… Поспи еще, Теа. Он скоро прибудет.

– Кто прибудет? – спросила Таня и подумала, что теперь до самого рассвета не сможет сомкнуть глаз.

– Готто, – ответил Руди. – Город третий.

Глава 3. Готто, город третий

При пробуждении казалось, что рядом лопаются пузырьки полиэтилена. Хлоп… хлоп… Приятный, успокаивающий звук.

Таня приоткрыла один глаз.

Костер догорал, трава поблескивала утренним инеем, а где-то за холмами из дрожащей взвеси вырастала башня.

Таня выпрямилась и протерла глаза.

Вчера башни не было, это она помнила совершенно точно. Были только искореженные остатки рельс и размытые горы, и башня проступала сквозь них, как сквозь задымленное стекло. Но горы таяли, а многоступенчатые террасы уплотнялись, наливались кирпично-красным оттенком, множились и вырастали к небу один над другим. Не башня, а целый…

– Это зиккурат! – Таня рывком поднялась с поваленного дерева и ощутила зуд в кончиках пальцев. Вот бы зарисовать, а то не поверят! Нечто величественное и монументальное, словно сошедшее со страниц учебников по истории Древней Месопотамии.

Таня жадно разглядывала ступенчатые платформы, лестницу, поднимающуюся от земли до самого святилища, нацеленного головой в бледно-сливовое утреннее небо.

С вершины потянулись дымные клубы.

– У-но ае!

Таня услышала это и перевела как «не смотри».

Отчасти это напоминало ей изучение английского: ей казалось, что Руди говорит на каком-то чужом языке, но большинство слов понималось автоматически, а что Таня не понимала – то переводила мысленно, подбирая к незнакомым определениям ближайшие по смыслу. И это – от усталости ли? стресса? – почти не удивляло ее. Почти…

Застывший рядом Руди был бледен и сосредоточен. Одной рукой вцепившись в плечо Тани, другой он касался лба и стоял, зажмурившись, сжав бледные губы в нитку.

– О-ха ае!

«И не двигайся».

Над ухом раздался хлопок. Из воздуха проявились очертания черепичных крыш, трава спрессовалась в бурые плиты, а где раньше проходила кромка леса, теперь выросли облицованные туфом стены.

– Нельзя смотреть на святилище Божественного О, когда жрецы собирают нектар! – сказал Руди и открыл глаза.

Пейзаж стремительно менялся: зиккурат отодвигался на задний план, его заслоняли мосты, стрельчатые арки, сады, разбитые на квадратных каменных платформах.

– Город, – потрясенно прошептала Таня.

Грянул гром. Раскатистый, вибрирующий, эхом прокатившийся над крышами. Не гром – удар гонга.

– Гот-то-о! – благоговейно пропел Руди и возвел глаза к небу. Таня тоже запрокинула лицо и увидела соткавшееся над головой созвездие фонарей. Мягкий свет заливал выщербленные мостовые и ажурные балкончики, облупившаяся краска облетали с них, как осенняя листва: протяни руку – и поймаешь в горсть.

– Не двигайся, пока он не явится окончательно, – словно угадав Танины мысли, шепнул рыжий.

– Почему?

– Хочешь оказаться вмурованной в стену? Подожди, пока город настроится на нас.

– Как?

– Почует.

Руди замолчал, замолчала и Таня, послушно застыв на месте и широко распахнутыми глазами наблюдая, как город вырастает из пустоты.

Он обтекал их, как вода обтекала камни. Таня видела мягкие изгибы улиц, видела, как стена леса отодвинулась назад, превращаясь в городской парк, как, заслоняя его, один за одним нарисовались дома, и рельсы привычно улеглись на край мостовой.

Дзан-н-нг!

Второй удар гонга заставил Таню подпрыгнуть и зажать ладонями уши. Руди что-то крикнул, но она не услышала: голову обложило ватой, под ребрами закололо. Этот звук пришел из сна – того, где мама мешала варенье, постукивая ложкой о край кастрюли, где были полчища саранчи. Таня испуганно огляделась, ожидая увидеть нашествие насекомых, но улицы пустовали. Теперь она поняла, что беспокоило все это время: кроме них двоих, в городе не было ни души. Фонари горели через один, изливая теплый искусственный свет, игрушечные балкончики глядели на пришлых гостей прорезями узорчатых глаз, все окна оказались закрыты грязными ставнями, двери заперты.

Макет с витрины магазина, мертвый город с открытки – здесь не место живым.

– Где люди? – пролепетала Таня. Исчезнувший было страх выпустил иголки и царапнул изнутри.

«Не двигайся… молчи… не смотри… сожрут..»

Мир, где кошмар становится реальностью, где запросто можно стать обедом плотоядного поезда или… города? Таня всхлипнула, ухватила Руди за рукав.

– Тихо, – шепнул тот и сжал Танину ладонь. – Люди выйдут. Ждут.

– Чего?

– Третьего гонга.

И он не заставил себя ждать. Громыхнуло так, что мостовая под ногами завибрировала и поплыла. Звон отразился от стен и пошел гулять эхом по лабиринту улиц. Что-то больно кольнуло Таню в спину, она крутанулась на пятках и увидела позади себя постамент: выточенный из ноздреватого камня, он изображал закрытый глаз в центре восьмилучевой звезды. Один из лучей и уколол Таню под лопатки. Вокруг постамента вилась нечитаемая вязь.

– Теперь бежим, пока не проснулись урядники! – в ухо выдохнул Руди и потянул Таню за собой.

Они метнулись под полуразвалившуюся каменную арку, нырнули в узкий проулок, где дома подступали друг к другу так близко, что можно было здороваться за руку с соседом, просто высунувшись из окна. Балкончики нависали каскадами, по стенам вился красноватый плющ, отчего в проулке было темно и сыро, а эхо шагов заглушалось отзвуками последнего удара гонга. Из одного проулка в другой. Мимо темного дворика с высохшим фонтаном, по горбатому мостику, охраняемому неподвижными каменными львами с отбитыми мордами.

– Руди, ты… был здесь? – задыхаясь, спросила Таня.

Рыжий кивнул, но не очень уверенно:

– Не. Но все города приходят одинаково. Сейчас я приехал из Оотви, девятого города, с другой стороны.

– С какой стороны?

Таня совершенно выдохлась и перешла на шаг. Мостик остался позади, новый переулок открыл узкую щель-рот и проглотил Руди.

– С той, где садится солнце, – ответил он из темноты. – Божественный Поглотитель О следует за ним, а вслед за Ним движутся города и весь мир. Только поезд Юа идет против движения О и солнца. Я приехал в холмы на нем, он и не учуял. Зато вас учуял. Голодный он, когда затмение.

Таню замутило, снова предательски задрожали губи и руки. Но улочка закрутилась спиралью и повела вниз. Узкие ступени заскользили под ногами, здания разошлись, будто освобождая дорогу, а над головами захлопали ставни. Руди запрокинул голову и протянул нараспев:

– Готто просыпается!

Таня подобралась, ожидая нового удара гонга, но его не последовало. Вместо этого из-за спины донесся заливистый ребячий смех, строгий женский окрик: «Нани! Куда? Вот я тебя!» и топот ног. Слева заголосил клаксон, прошуршали по мостовой шины. Воздух, будучи до этого плотным и неподвижным, всколыхнулся и поплыл, напитываясь запахами утренней выпечки, дыма и выхлопов.

Руди ускорил шаг, Таня – за ним, и вскоре они выкатились из узкой расщелины переулка на мощеную площадь. Из-под ног выпорхнула стайка белоснежных птиц – немногим меньше голубя, с ярко-алыми изогнутыми носами и мохнатыми лапками. Ветер потянул со стороны куполов, окаймляющих края площади, и донес едва уловимый запах серы.

– Здесь свалка? – спросила Таня, прикрывая ладошкой нос.

Руди удивленно глянул через плечо.

– Здесь бани. Построены на сернистых источниках, которые бьют в стороне от пути Божественного. Разве Снаружи не так?

Таня промолчала и с тоской оглянулась на черепичные купола: неплохо бы принять горячий душ, потом обернуться махровым полотенцем и упасть головой на подушку, чтобы забыть все случившиеся с ней ужасы. Может, поутру морок развеется, в комнату войдет веселая мама, отдернет шторы и скажет:

– Просыпайся, соня! В школу опоздаешь!

Мимо прогрохотал автомобиль, колеса подпрыгнули на брусчатке, визгливо взрыкнул клаксон. Таня прижалась к стене, пережидая, пока задний фонарь не окатит ее зловеще красным светом. Что-то глухо стукнулось о мостовую и подкатилось под ноги.

– А-саам! – окрик прозвучал сверху, а следом послышалось: – Поднимите мою Лалу, пожалуйста!

Взгляд скользнул под ноги: на мостовой лежала тряпичная кукла. Таня нагнулась и подняла ее, отряхнув от грязи. Кукла серьезно таращилась пуговичными глазами, правым – зеленым, и левым – оранжевым. В черные косы, скрученные из толстых шерстяных нитей, были вплетены выцветшие ленты.

– Пожалуйста, отдайте ее мне, добрые сейде! – повторил тихий голос. Подняв голову, Таня увидела девочку лет пятнадцати. Перевесившись через перила балкончика, она с тревогой глядела на Таню и теребила темную, как у куклы, косичку.

– Вон там, сбоку, потяните за ручку! – сказала девочка и указала вниз. – Должно быть открыто. Я не слышала, чтобы щелкнул замок, когда ушла мама.

– Куда ушла? – спросила Таня.

– На фабрику, добрые сейде, – отозвалась девочка. – А я одна и спуститься не могу, – она вздохнула и плавно выкатила инвалидное кресло на открытую террасу. – Прошу вас милостью Создающего…

Таню кольнуло жалостью.

– Я быстро! – сказала она Руди и дернула ручку, но рыжий качнул головой и взял ее под локоть:

– Идем вместе.

Из темноты повеяло затхлостью и пригоревшей кашей. Привыкнув к полумраку, Таня осторожно нащупывала ногой узкие деревянные ступеньки, лаковое покрытие перил скользило под ладонью.

– Почему темно? – прокричал Руди, тщетно пощелкав выключателем. Из глубины дома ему вторило мерное потрескивание ходиков, с улицы донесся еще один визгливый гудок, и мостовая загрохотала под колесами автомобиля.

– Талоны закончились! – крикнула сверху девочка. – И татри тоже. Мама последние забрала.

Верхнюю террасу заливал тусклый свет пасмурного утра, солнце выкатывало над крышами черное колесо, и густеющие облака постепенно окрашивали его в пепел.

– Лала! – девочка радостно протянула руки и выхватила куклу. – Спасибо, добрые сейде! Я так загрустила и задумалась, что не заметила, как выронила ее на улицу. Прости, подружка, теперь мы не расстанемся!

Прижав куклу к груди, девочка погладила ее по спутанным косам. Она напомнила Тане о двоюродной сестренке, которая иногда приезжала к ним на каникулы. Тогда квартира превращалась в настоящее кукольное ателье: на столах, стульях и даже подоконниках лежали обрезки ткани, нитки, кружева и готовые платья. И куклы в ожидании примерки чинно посматривали на хозяев дома, словно ожидали восхищенных рукоплесканий – а на меньшее были не согласны.

– Как тебя зовут? – спросила Таня.

– Ния, – ответила девочка и улыбнулась тепло и немного смущенно. – А вас, добрые сейде?

– Та… – по инерции начала Таня, но осеклась и поправилась: – Теа. А это Руди.

– С ногами что? – тихо спросил рыжий и присел на корточки.

Протянув руку, он дотронулся до длинного клетчатого одеяла, скрывающего колени девочки и свисающего почти до самого пола. Ния дернулась, ее глаза налились страхом, и Руди успокаивающе поднял ладони:

– Не бойся! Я лекарь. Можно взглянуть?

Девочка молчала, одной рукой вцепившись в куклу, другой – в колесо каталки.

– Он правда лекарь, – подтвердила Таня и потерла ладони: ссадины уже не болели, ранки затягивались. – Пусть посмотрит?

Ния закусила губу острыми беличьими зубками и неуверенно кивнула. Тогда Руди приподнял край одеяла, и Таню обдало морозом.

Стопы девочки, стоящие на подножке, были заботливо одеты в теплые шерстяные носки, а вот выше щиколоток ноги оказались голыми и тощими. Плотная паутина спиц, трубок и проводов опутывала икры, разрывая бледную до синевы кожу и глубоко впиваясь в мышцы, и Таня вспомнила полые трубки на шкуре поезда и щупальце, вынырнувшее из-под земли.

Соединение живой плоти и механических конструкций.

– Все хорошо, хорошо! – донесся успокаивающий голос Руди. Таня моргнула и выдохнула, разжала стиснутые кулаки. – Давно у тебя жгуты?

– С пяти лет, – совсем тихо ответила Ния, не поднимая глаз.

– Ходила когда-нибудь?

Она кивнула:

– Да. До того, как закончились талоны, а нектар иссяк, – пошевелила губами, вспоминая. – С прошлого затмения.

– С весны, – подытожил Руди и нахмурился, задумчиво помял губу.

– Ты можешь что-нибудь сделать? – шепнула Таня.

– Попробую, – ответил Руди и, сунув руку за пазуху, жестом фокусника вытащил стеклянный шприц. Золотисто плеснула густая жидкость, и Ния ахнула:

– Нектар!

– Тихо! – Руди прижал палец к губам, и девочка прикрыла рот ладонью. Рыжий ловко ощупал правую икру Нии, осторожно отодвигая трубки. Под пальцами блеснул металл, и Таню замутило на мгновенье, но взгляда она не отвела.

– Чувствуешь что-нибудь?

– Нет.

– Это хорошо, – улыбнулся Руди. – Больно не будет.

Сняв с короткой иглы колпачок, он ввел ее под коленную чашечку.

– А теперь?

Девочка молчала, обеими руками вцепившись в куклу. Из-под клетчатого одеяла донеслись щелчки, потом тихое механическое жужжание работающего мотора. По черным полупрозрачным трубкам пробежали золотые искры, нога девочка дернулась.

– Ах! – и Ния, и Таня воскликнули одновременно. Тряпичная Лала выпала из рук и опрокинула на одеяло улыбчивое лицо. Вытаращив глаза, Таня следила, как Руди провел те же манипуляции с левой ногой девочки, и пальцы в носке шевельнулись. А потом Ния закрыла лицо ладонями и заревела.

– Все уже, все, – ласково проговорил Руди, убирая шприц обратно за пазуху. – А ну-ка, согни колено!

– Не… нужно, до-обрый лекарь, – сквозь всхлипы, проговорила Ния. – Я и так чувствую… чувствую!

Но все-таки приподняла правую ногу, и трубки качнулись, как лоснящиеся пиявки.

– Никому не говори, – ответил Руди. – Я не лекарь, а только учусь. Нет у меня разрешения на такое лечение.

– Да продлит Божественный О ваши дни! – Ния воздела ладони вверх и коснулась лба двуперстием. – Будут жрецы пытать, так я под пытками не скажу! Разве что маме одной. Вот она…

Ния не договорила и замерла с открытым ртом: снаружи грянули барабаны.

Глава 4. Младший урядник Тито

Отступника забрали ночью. Вызов поступил, когда Тито с напарником патрулировали юго-восточный район города. Здесь проходила граница защитного колпака, и Тито трижды, по инструкции, проверил, крепко ли закручены вентили и нет ли пробоин. У каждого вентиля он задерживался надолго, но больше смотрел во мглу, куда не просачивался свет уличных фонарей – на холмы, уползающие назад, на звездную реку над головой, по которой плыла Малая луна, потертая и тусклая в межсезонье, похожая на фальшивое татри. В такие моменты Тито хотелось открутить вентиль и ждать, пока не откроется проем, а потом шагнуть через порог и кубарем скатиться в сырую, резко пахнущую траву, и наблюдать, как в предрассветной дымке тают городские огни. Тогда Управление Порядка – его казармы, темницы и допросные, – останутся в другой жизни. Иногда Тито удавалось представить, что у него получилось…

Но эта ночь была не из таких.

Они подоспели одновременно со второй дежурной группой.

– Выбиваем дверь, потом по инструкции, – шепотом сказал Эну, который по праву выслуги был старшим. – Раз… два…

На «три» хлипкая дверь разлетелась в щепы.

В доме витал запах подопревших клубней и острых приправ – отступник был не то огородником, не то торговцем. Урядников никогда не интересовали детали: они получали приказ и действовали четко и слаженно, как хорошо отрегулированный механизм. Тито, как самый младший, бегло осмотрел комнаты – всего две, одну действительно занимали сваленные как попало коробки и ящики с овощами, в другой спал сам хозяин. Теперь он стоял на коленях, заложив ладони за голову, и жабье брюшко поднималось и опадало в такт тяжелому дыханию.

– За что, сеид урядник? – плаксиво спрашивал хозяин. – Я честный горожанин, плачу налоги Его Милости Като и во славу Безликого! Я…

Эну взмахнул дубинкой, и черный набалдашник скользнул под подбородком мужчины. Тито услышал короткий хруст, на губах отступника запузырилась кровавая пена.

– Отвечать будешь, когда тебя спросят! – звенящим от ярости тоном сказал Эну. – Ох-ха! Неужели сложно запомнить, э?

Он работал в должности пятый год и был уверен, что каждый горожанин хорошо уяснил, что без разрешения ни говорить, ни спрашивать не дозволяется, а если вдруг кто-то нарушает закон – то делает это исключительно ради издевки над урядниками. Такая наглость каждый раз выводила Эну из себя, а когда он злился, то бил гораздо больнее и с большим удовольствием.

– Ты арестован по подозрению в отступничестве, – сказал дежурный, имени которого Тито не знал.

– Ложь! – сплевывая кровь, пролепетал отступник. – Я никогда!

Эну ударил снова. Мужчина умолк, булькая слюной и кровью, на его грудь выплеснулась алая каша.

– В два часа на рыночной площади, – ровным голосом принялся зачитывать с развернутой грамоты безымянный урядник, – при продаже земляных клубней распускал сплетни о Иерофанте Безликом, да продлит Божественный О его дни! В этих сплетнях наиболее возмутительным и наглым образом подвергал сомнению истинность Безликого, а именно – цитирую: «… в городе первом правит не Иерофант Безликий, а кукла, выдаваемая за Него, и тайну тщательно скрывают жрецы, чтобы не сеять смуту по всем двенадцати городам».

Урядник умолк и расплылся в улыбке, наблюдая, как тускнеют глаза отступника. Тот шамкал разбитым ртом, все порываясь что-то сказать, но молчал и дрожал, как студень. Потом в его глазах промелькнул осмысленный блеск. Он тяжело повел головой, будто сбрасывая оцепенение, и Тито неосознанно положил ладонь на рукоять дубинки. И вовремя: мужчина прыгнул, выставив скрюченные пальцы, и повалил безымянного дежурного.

– Шшш… шдох-шни! – сипел он, целясь ногтями в глаза урядника. – Шдоошш…

Дубинка сама собой взрезала воздух и ткнулась в дряблый бок. Тито почти не услышал удара и не был первым ударившим, но он опустил дубинку снова, потом еще, будто во сне наблюдая, как на животе и спине отступника расцветают кровоподтеки. Тот поднимался несколько раз, но его сбивали с ног и молотили по животу и голове. Дощатый пол скользил от крови, и Тито едва не упал, но удержался, вдавив каблук сапога во что-то мягкое, с хрустом переломившееся под ним – это была ладонь. Тогда отступник испустил визг, высокий и жалобный, резанувший по ушам, от которого голова наполнилась звоном. Тито продолжал устало пинать уже неподвижное тело, когда понял, что его удерживают за плечо и говорят:

– Довольно, оставь!

Ударил в последний раз и отошел, тяжело дыша и прислоняясь пылающим лбом к сырой стене. В ушах колотились маленькие барабаны, в груди саднило, и жутко хотелось пить.

– Сдох? – услышал он вопрос безымянного.

– Жив, – довольно ответил второй. – Что ему?

Отступника грузили молча. Город затих. Никто не препятствовать вершить правосудие и получать награду.

Через пару часов Тито подбросили на служебном фургоне до самой окраины Готто: старый город остался позади с его перекрученными улицами и сладковатыми выхлопами, с разрушенными статуями и крикливыми базарами, с лестницами зиккурата, над жертвенным алтарем которого кружило и пульсировало черное солнце. В детстве мама Анэ говорила, что это брат-близнец Божественного, который катится по небосводу в окружении двух сестер – Большой и Малой лун. Солнце стремится попасть в неведомую страну, лежащую на другом берегу бесконечной и холодной небесной пустыни, а Божественный О движется за ним, и путь их вечен. Но даже жрецы не знали, почему Божественный О мчится сквозь пустоту, неся на своей окаменевшей шкуре целый мир, а в учебниках об этом не писали. Наверное, о том знал только Иерофант Безликий, но он молчал, и Тито думал, что это правильно: незачем смертных посвящать в божественные дела.

– О-ла! Приехали! – сказал Эну и затормозил перед белым шлагбаумом так резко, что Тито клюнул носом вперед, и каракулевая шапка съехала на глаза. – Когда тебя забрать?

– Увольнительная до завтрашнего заката, – ответил Тито, заправляя под шапку выбившийся чуб. – Сам доберусь, не беспокойся.

– Не опоздай, – ухмыльнулся Эну, ощерив свежую дырку на месте одного из зубов – выбили в ночном дежурстве. – Старший урядник шкуру спустит.

– Знаю, – буркнул Тито и, спрыгнув на мостовую, аккуратно принял из рук напарника плетеную корзинку. – Да продлит Божественный твои дни!

– Да продлит твои, – отозвался Эну и дал задний ход.

Тито подождал, пока не рассеется облако выхлопов, поймал рукавом шинели оседающую золотую искру, такую тусклую и крохотную, что можно спутать с обычной городской пылью. В детстве Тито собирал эти искорки в медную флягу и верил, что если набрать достаточно, то это заменит нектар в трубах и топливных баках, и можно будет пережить затмения и долгую зиму, не боясь ни тьмы, ни холодов. Он приносил флягу маме Анэ, а она смеялась и гладила его по голове, называя хорошим мальчиком, и говорила, что однажды у них будет много-много нектара. Потом отвинчивала пробку и выпускала золотистые пылинки, смешанные с обычным уличным сором, и те кружились в воздухе и таяли, как снег.

Тито сдунул с рукава искорку и ровным чеканным шагом направился по мощеной тропинке к Дому Успокоения.

Именно здесь Готто выращивал самые красивые розы. По крайней мере, так казалось Тито – он видел и городской парк, и сады, разбитые на ярусах зиккурата, но те были недостижимы, как звезды, и столь же холодны. Цветение продолжалось круглый год, даже когда на бутонах искрился иней, и в этом заключалось искусство жрецов – делать мертвое живым. А здесь все было по-настоящему: жизнь двигалась к завершению, и розы увядали, а воздух наполнял сладковатый и немного душный аромат. Бурые лепестки вмерзли в газон, и Тито прилежно смотрел под ноги, чтобы не сойти с заросшей тропинки и не потревожить эту увядающую красоту. Правда, теперь к аромату цветов примешивался еще и теплый запах сдобы: в корзинке лежали маковые плюшки, а при каждом шаге подскакивал и булькал глиняный кувшин с молоком.

На входе Тито предъявил пропуск.

– Комната пятнадцать-вэ, саеда Анэ Ки-Туш, – заученно сказал он, но пожилая женщина в приемной все равно внимательно вчиталась в листок, и только потом выдавила дежурную и совсем не дружелюбную улыбку.

– У вас долг за содержание, сеид младший урядник, – сказала она. – Изволите оплатить сейчас?

– Да-да, – поспешно ответил Тито и полез в нагрудный карман. Бумажный сверток намок от пота. – Ровно двести татри. Пересчитаете?

Он следил из-под полуопущенных век за ловкими пальцами, укладывающими монеты столбик к столбику, и почему-то вспомнил хруст, с которым ломалась ладонь отступника под его сапогом.

– Ну вот, теперь я списала ваш долг, – с приклеенной улыбкой ответила женщина. – Ждите, сеид младший урядник. Да продлит Создающий ваши дни!

Она выплыла из-за стола, чинная, как дочь старейшего рода. Может, она и была из такого: урядников не интересовал вопрос крови, они повиновались только жрецам и наместнику Като. Да еще Божественному, который неповоротливо возился глубоко внизу и миллионом золотых глаз наблюдал за движением брата-близнеца солнца.

Тито ждал, опустившись на скамейку для посетителей и поставив рядом корзинку. Шапку он положил на колени, но шинель расстегивать не стал: инструкция запрещала появляться перед горожанами в неподобающем виде. Даже в Доме Успокоения, где не было никого, кроме нескольких полубезумных стариков и обслуживающего персонала. Да еще розовых кустов, чей загнивающий аромат был дыханием самого Готто. Дрема бродила вокруг, оглаживая Тито мягкой ладонью, и нашептывала в уши старинную колыбельную, которая пела мама Анэ:

«Светлячок, мой светлячок, ты куда летишь, дружок?

Светит нам во тьме ночной твой далекий огонек…»

Душный аромат увядающих роз. Россыпь фонарей за окном. Скрип деревянной кровати.

Тито ударился затылком о стену и распахнул глаза. Скрип повторился, но теперь это был звук несмазанных колес. Младший урядник поднялся, комкая шапку и смаргивая выступившие слезы – бессонная ночь все-таки давала о себе знать, в глазах нестерпимо резало, и Тито шустро вытер веки ладонью.

– Мама Анэ, – сказал он и опустился перед женщиной в кресле-каталке. Она качнула маленькой головой, смешно подпрыгнул пучок волос на затылке, но женщина не издала ни звука.

– Она недавно проснулась, – мягко сказала сиделка. – И все еще на лекарствах. Если хотите, можете немного подождать здесь или прогуляться по парку, утренний воздух благотворно влияет на наших пациентов. Я помогу, если нужно…

– Ае, нет, я сам! – испуганно ответил Тито и, поднявшись, взялся за прорезиненные ручки каталки. – Если можно, возьмите корзинку? Я принес немного маковой сдобы и молока, может, приготовите ей обед, я сам покормлю ее.

– Вы знаете, что саеде Ки-Туш нельзя молоко, от него бывает расстройство…

– Совсем немного! Она любила молоко и маковую сдобу и так просила меня в прошлый раз… Пожалуйста, я покормлю и уберу сам, вы знаете, у меня увольнительная до завтра. Я могу!

– Ну хорошо, – сдалась сиделка и взяла корзину. – Погуляйте пока, а мы приготовим обед. Только не больше часа, хорошо? Саеда Ки-Туш сильно устает, если долго находится на воздухе. Знаете, куда подниматься?

– Комната пятнадцать-вэ, – поспешно ответил Тито, сжимая ручки каталки так, что свело костяшки. – Да-да, я знаю.

Он подождал, пока сиделка уйдет. Потом наклонился и аккуратно расправил плед под сухими руками мамы Анэ. Из-под левого рукава хлопковой блузы свисали полупрозрачные жгуты – Тито видел, как в них искрится и перетекает нектар, и знал, что они обвивают левую половину маминого тела и впиваются в грудную клетку, как маленькие змеи, накачивая ее нектаром и жизнью: без них сердце мамы Анэ остановилось бы два года назад.

– А до затмения меня повысили, – рассказывал Тито, медленно толкая каталку по аллее и щурясь на Большую сестру-луну, загородившую спиной старшего брата-солнце. Огненная корона полыхала, пытаясь нижними жгутами дотянуться до башенки зиккурата. – Теперь я младший урядник и у меня есть напарник Эну. Он многому меня научил: как бить так, чтобы не оставлять синяков, и как вести допрос, чтобы отступник дал показания с первого же раза. Еще я выбиваю на стрельбе десять из десяти, я самый лучший в группе. А сегодня был на дежурстве…

Тито умолк и остановился, сглатывая слюну: на миг почудилось, что в воздухе кроме роз пахнет кровью. Он наклонился и машинально поправил плед, погладил сухую мамину руку. Длинные пальцы, похожие на высохшие веточки, дернулись и поползли по руке Тито.

– Мама?

Он заглянул в ее лицо. Водянистые глаза мамы Анэ глядели в пустоту, но рот кривился в полуулыбке.

– Мама, – прошептал он, и тогда она сказала:

– Тито…

Он сжал ее ладонь и присел на корточки. Ветер растрепал волосы, ведь шапку он забыл в приемной, но холода не чувствовал.

– Тито, – повторила мама Анэ, по-прежнему глядя перед собой. – Ты уже вернулся из школы? Похлебка на плите, и не забудь покормить Шустрика.

Тито облизал пересохшие губы и улыбнулся в ответ.

– Мама, Шустрик умер… от старости… десять лет назад. Ты забыла?

Мама Анэ затрясла головой, но улыбка не пропала.

– Тебя снова обижали эти противные мальчишки? – шелестящим, как опадающие лепестки, голосом спросила она. – Я поговорю с мастером-учителем, мальчик мой. Ты не заслужил такого обращения, о, нет!

– Меня никто не обижал, мама, – Тито снова погладил ее по руке. – Я уже давно не в школе, ты сама отдала меня в отряд охраны порядка, а теперь я вырос и поступил на службу в Управление. Помнишь?

Мама Анэ молчала, одна сторона рта кривилась в улыбке, с угла второй текла прозрачная слюна. Тито вытер ее рукавом шинели и прижался лбом к маминому плечу.

– Я сам обижаю других, – глухо проговорил он. – Помнишь, ты говорила, что когда-нибудь у нас будет полно татри и нектара? Теперь я получаю жалование и могу оплатить твою жизнь. Она стоит куда дороже, чем жизни воров и отступников – всех, кто оскверняет Город Третий. Я бы отдал все их жизни – кто еще не пойман и кто ожидает казни в наших тюрьмах, – за одну твою, мама. Когда ты поправишься, отвезу тебя домой. Сейчас я живу в казарме, но у нас все еще есть дом, помнишь? Я посажу там розовые кусты, как ты любишь…

– Люблю, – прошептала мама Анэ и, наклонившись, коснулась сухими губами макушки сына. – Люблю тебя, маленький Тито…

Он задохнулся от накатившего жара, стиснул плед и долго стоял на коленях, борясь с обуявшей дрожью. Ветер свистел в ушах, и мама Анэ тихо-тихо напевала колыбельную:

– Светлячок, мой светлячок, ты куда летишь, дружок…

Она больше не улыбалась, вспыхнувшие было глаза потускнели и налились старческой мутью. Тито медленно поднялся с колен, отряхнул шинель и снова взялся за ручки каталки.

– Светит нам во тьме ночной твой далекий огонек…

Тито покатил каталку обратно к Дому. С розовых кустов опадали лепестки, и Готто медленно двигался через холмы вслед за Божественным, всегда по одному маршруту. До тех пор, пока черное солнце не совершило полный оборот и не упало за линию горизонта, а вместо него из облаков вынырнула Малая луна, принимая ночное дежурство.

Тито покормил маму Анэ молоком и маковыми плюшками, как она просила, когда еще была в сознании, поменял пеленки и уложил ее – невесомую и хрупкую, пахнущую увядшими розами и нектаром, – на кровать. Он подумал, что будет сидеть тут, не смыкая глаз, всю ночь, но все-таки задремал, скорчившись на табурете и слушая дыхание Готто. Ему снился отступник, ползущий по розовым лепесткам и оставляющий за собой кровавый след, и мама Анэ – в летящем платье, молодая и темноволосая. Она смеялась и гладила полосатого Шустрика, а он мурчал на ее коленях, и от мурчания вибрировал он сам, и мама Анэ, и даже стены.

Вибрация и разбудила Тито до того, как в комнату заглянула сиделка и молча протянула ему раструб передатчика.

– Ив-ха, ту кум! – выругался в раструбе знакомый голос напарника Эну. – До тебя дозвониться все равно как до Безликого! Не чуешь, что ли?

– Что? – Тито широко зевнул и протер глаза.

– Приказано всем собраться в Управлении, вот что! – рявкнул Эну. – У города новый Пустой, да благословит его Божественный! Чтобы через полчаса! Четверть! Сию минуту!

– Да продлит Божественный! – гаркнул Тито, бросая раструб и вытягиваясь во весь рост.

Сиделка охнула, прикрыв рот ладонью. В тот же миг над городом прокатилась барабанная дробь.

Глава 5. Готто приходит на зов

Гулкий стук эхом отразился от стен, всколыхнул шторы, качнул лепестки искусственных цветов. Тане показалось, что завибрировали даже жгуты в ногах Нии. Девочка шагнула к окну, но Руди ухватил ее за рукав платья:

– Не ходи!

Его лицо побелело от страха, голос сорвался на хрип. Ния послушно замерла, но следом за барабанным боем послышались выкрики:

– На площадь, лентяи! Бросай работу, трудяги! Все на церемонию во славу Божественного О!

В дверь заколотили настойчиво и резко.

– Не открывай! – прохрипел Руди. – Это урядники. Найдут нектар – шкуру спустят!

– Ния, где спрятаться? – шепнула Таня девочке. Та покачнулась на механических ногах, схватилась тонкими пальцами за спинку кресла и затрясла головой, не понимая, чего хочет от нее чужачка.

– Открывай! – взревели за дверью. – Приказом Всевидящего!

От сильного удара распахнулась дверь, по лестнице загрохотали кованые каблуки. Таня метнулась к окну и выглянула – далеко ли до мостовой? Перелезть бы через перила, спуститься по деревянной балке. Но стоящий внизу мужчина в черном мундире запрокинул лицо, наполовину скрытое стрекозиными очками, и растянул в ухмылке бледные губы – попалась!

В это же время на лестнице появился второй – в каракулевой шапке с алыми лентами крест-накрест, с дубинкой наперевес.

– На выход, отступники! – заревел вошедший. – Для кого сигнал?

Руди отшатнулся, затравленно озираясь, но рука в черной перчатке уже легла на его плечо, и Руди зажмурился, касаясь лба, забормотал:

– Хвала Божественному! Хвала Иерофанту Всевидящему и Безликому, да продлит Божественный Его дни! Я готов к церемонии, сеид урядник!

– Так не медли! – пробасил стражник и пинком отправил его на лестницу. – Пшел!

Ния тоже коснулась лба и поспешно повторила за рыжим:

– Хвала Божественному!

– На церемонии воздадите! – грубо перебил урядник и, схватив Таню за руку, потащил на выход. Хватка у него была железная: ни вырваться, ни убежать. Ния заковыляла следом, прижимая к груди Лалу.

Булавочные точки фонарей кололи глаза. Улицы оживали, наполнялись тенями и шорохами. Силуэты горожан скользили вдоль стен, одинаково серые, одетые в длинные шерстяные платья или долгополые сюртуки, не поднимающие голов, прикрытых шляпами и платками. То здесь, то там выныривали черные фигуры урядников, отблески фонарей отражались в очках, будто в фасетчатых глазах гигантских насекомых. Таня поежилась и искоса глянула на Руди: тот шел, ни на кого не глядя и низко нагнув голову, то и дело подтягивал высокий воротник к ушам. Испугался, что урядники обнаружат нектар? Чем это грозит? Таня услышала металлический лязг и шипение приводов, обернулась и увидела темные глаза Нии.

– Мне страшно, – шепнула девочка, цепляясь за Танину руку. – Я впервые иду на церемонию без мамы… Я вообще давно не ходила…

Таня сжала холодные пальчики. Краем глаза она высматривала пути к бегству, но их не было. Толпа сгущалась, и урядники разделили ее на несколько потоков, а сами вышагивали рядом, поигрывая дубинками и изредка покрикивая на отстающих.

– Как думаете, добрая саеда, – снова шепнула Ния, – если Божественный примет наши дары, жрецы дадут немного талонов, правда?

– Наверное, дадут…

Ния с облегчением вздохнула:

– Хорошо бы. Дома будет тепло и светло, а то наш Пустой совсем испортился, а менять не на кого. Так мама говорит.

– Тишина! – недовольно рявкнул идущий по краю мостовой урядник. – Глаза опустить, молиться во славу Божественного!

Таня послушно угнулась, но украдкой покосилась на рыжего, пытаясь поймать его взгляд. Хватило бы мимолетной улыбки, говорящей: «Все хорошо, все под контролем», но Руди не поднял голову и брел, загребая сапогами грязь и дрожа, как в лихорадке.

Уличная кишка вильнула и выплюнула процессию на площадь, запруженную людьми. Таня не рассчитала шага и толкнула высокую женщину, наряженную в темное шерстяное платье. За ее юбку держался маленький мальчик лет пяти.

– Простите, – сказала Таня, но ничего не услышала в ответ. Ни женщина, ни мальчик не пошевелились, у обоих были закрыты глаза и приложены ко лбу пальцы, и только теперь Таня поняла, что на площади царит тишина. Такая, что если мимо пролетит одинокая саранча, стрекот ее крыльев услышат на другом конце.

Таня беспомощно обернулась на Руди, но тот по-прежнему молчал и глядел под ноги. Пот прочертил на его лице грязные полоски, а дрожь никак не проходила. Молчала и Ния, все еще цепляясь за Танину руку, но глаза девочки подернулись стеклянной пленкой, рот удивленно приоткрылся. Зато урядник, поймав Танин взгляд, предупреждающе поиграл дубинкой. Таня поспешно отвернулась.

Не смотри и не двигайся…

Она уставилась в землю и тут услышала.

– О-о-о! – волною прокатилось по рядам, и ближайший к Тане мужчина упал на колени. Следом за ним опустилась женщина с ребенком, потом – пожилая пара. За ними – подростки, дети, мужчины и женщины. С размаху плюхнулся на колени рыжий, прижав ладонь ко лбу и протяжно скуля на одной ноте: «О-о…»

С долгим «пш-ш» сработали приводы в ногах Нии, и механические колени глухо стукнули о брусчатку.

Таня тоже опустилась на мостовую, искоса наблюдая, как люди падают, будто скошенная трава. Остались стоять только черные фигуры урядников. Белый дым, жирный, как сметана, срывался с башни зиккурата и тек над крышами.

Таня не видела, что происходит на площади: обзор ей загораживали спины. Зато почувствовала, как зашевелилась земля.

Сердце Тани оборвалось и покатилось вниз. Она задохнулась, едва не клюнув носом мостовую, уперлась в камни ободранными ладонями.

«Только не это! – пронеслось в голове. – Пожалуйста, боже! Пусть это будет не он… не он… не О…»

Она выдохнула из легких весь воздух и задержала дыхание, будто приготовилась к погружению на глубину. Показалось, что время понеслось вспять. Будто не было ни города, ни хищного поезда, ни аварии, будто она только что пришла на остановку и обернулась, чтобы поприветствовать Крокодила.

Но он и так шел следом за ней.

Тощий, нескладный, одетый в растянутый свитер и брюки, заляпанные грязью. Тот самый Крокодил, который мечтал провести отпуск в Адлере и не предполагал, что едет на верную смерть. Он и был мертв: Таня заметила желтушный оттенок лица и впалые щеки. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Люди продолжали тянуть свое «О-о» на одуряющей ноте, от которой плыла голова и цепенели мышцы. Таня сжалась в комок, пытаясь спрятаться за чужими спинами, чтобы мертвый Крокодил не заметил ее и прошел мимо, но все равно продолжала смотреть. В его дергающейся фигуре не было ничего человеческого: руки болтались, как высохшие ветки, а носы запыленных кроссовок чиркали по мостовой.

Крокодил не шел – летел.

Таню трясло, но она не сразу поняла, что дрожь исходит снизу, из-под земли. Сначала она заметила только лоснящийся шланг, который волочился следом за Крокодилом. Стенки шланга вздымались и опадали, вокруг головы мертвого преподавателя вился золотистый туман, а из-под свитера капало что-то густое и желтое. Пытаясь имитировать шаги, мертвец перебирал в воздухе ногами и ворочал тяжелой головой, отчего в шланге что-то хлюпало и булькало, а из черной шкуры вырастали отростки с распускающимися соцветиями глаз. Не шланг, а щупальце подземного божества, чье имя хором тянули люди, и чей символ высечен в камне на постаменте Готто, города третьего.

Божественный О.

Тот, которого не положено видеть никому.

А Таня видела.

Позади на почтительном расстоянии шли люди, одетые в алые рясы, все с опущенными головами и божественными символами на груди. Некоторые били в барабаны. Звук резонировал внутри, эхом отдавался от красноватых стен и летел вперед, к восходящей лестнице зиккурата. Туда и направлялась процессия.

Медленно, будто в кошмарном сне, Крокодил проплыл над головами коленопреклоненных людей. Таня смогла разглядеть слипшиеся от крови волосы, разорванную кожу возле глазниц, и рот, искривленный в параличе. Правая рука мертвеца тряслась, описывая хаотичные круги. Поравнявшись с Таней, он замедлил движение и медленно обернулся. Пустые глазницы уставились на Таню в упор. Потом с губ слетело тихое:

– Т-т…

Вот тогда Таня не выдержала и завизжала.

Люди разом смолкли. Жрецы в рясах опустили барабанные палочки и как по команде повернули бледные лица. Тот, что стоял ближе всех, вытянул палец и выкрикнул:

– У-но-о!

«Видит!» – поняла Таня, и, обхватив голову, повалилась на землю. И вовремя!

Черный хлыст со свистом распорол воздух и щелкнул об мостовую, закрутился, высекая из булыжников искры. Не хлыст – щупальце Божественного. И сразу же уши заложило от крика:

– Ае-е!

Значит, «нет».

И зачастил, восходя к визгливой ноте:

– А-е, а-е, а-а… пожалуйста-а, не-ет!

Таня обернулась и поняла, что кричал Руди. Лоснящийся отросток взбивал пыль возле его ног, и рыжий пытался отползти, но, парализованный страхом, только бестолково сучил сапогами и скулил от страха. Люди начали поворачивать головы и открывать глаза: бессмысленные, затянутые мутью. Ния будто очнулась ото сна, и тяжело дышала, открывая и закрывая рот.

От здания лениво отлепилась черная фигура урядника.

– О-ха! – шепнул кто-то совсем рядом. А может, это только послышалось Тане, но она взвилась, в один прыжок очутилась возле рыжего и со всей силы вдавила пятку в щупальце.

– Получи!

Из-под подошвы брызнули черные кляксы. Воздух уплотнился и завибрировал, и Таня инстинктивно пригнула голову, ощутив, как горячий поток мазнул ее по затылку. Она стиснула зубы, крикнула оторопевшей Ние:

– О-ха! Уходим!

И дернула Руди за ворот. Ткань треснула, рыжий взвился и ударил девушку по руке. Это было не больно, но немного обидно. Рядом просыпались люди, зашевелилась женщина в темном платье, ее ребенок упал на землю и, быстро-быстро перебирая руками и ногами, пополз к Тане. Цепкие пальцы скользнули по щиколотке, и Таня отдернула ногу с гневным вскриком:

– Быстрее! Уходим же!

Ния подскочила, подобрав юбку. Урядник выхватил из кобуры пистолет и прицелился. Кто-то пихнул Таню в бок. Она закрылась руками, и, падая, увидела толкнувшего – седого коротко стриженного мужчину с узким горбоносым лицом. Воздев к небу руки, он бросился уряднику под ноги и заголосил:

– Хвала тебе, Божественный О! Направь и покажи верный путь своему слуге! Я счастлив! Счастлив видеть твою тень, воплощенную в этого достойного сеида!

Зарыдав, старик обхватил урядника за сапоги и принялся покрывать их поцелуями.

– Совсем спятил, дурак! – завопил стражник и принялся отпихивать старика.

Выстрел пришелся в воздух, но Таня не стала ждать, пока в нее прицелятся снова. Она схватила Нию за руку и побежала, пригибаясь и страшась обернуться, даже чтобы посмотреть, бежит ли за ней Руди, потому что знала: если обернется и увидит дергающуюся фигуру Крокодила, то закричит снова или сойдет с ума.

Бежать было трудно, не вовремя дала о себе знать потянутая лодыжка. Ния задыхалась, тяжелые ботинки глухо стучали о брусчатку, скрипели механические суставы и мягко работали поршни. Механика? Магия? Или все вместе? Сзади грохотали шаги, и это подстегивало Таню, сердце колотилось, едва не выскакивая через горло. Таня свернула за угол раз, потом другой.

– Подождите… добрая саеда! – пискнула Ния. – Там… сеид лекарь!

Таня сбавила шаг и, обернувшись, увидела, как их догоняет Руди – его лицо было перекошено в страхе.

– Надо… направо, – прохрипел он.

И первым нырнул под низкие балкончики, потянул Таню за собой. Эхо шагов отскакивало от стен, повторялось и множилось, словно бежали не трое, а целая толпа. Может, так оно и было. Может, в погоню неслась стража, разъяренные жители, мертвый Крокодил и даже Божественный О.

– Сюда!

Руди вильнул в сторону, уходя в темный коридор.

– Ае! Нет! – выдохнула Ния. – Лала говорит, там…

– Там парк! – отозвался из темноты Руди. – Затеряемся… не догонят! Скорее!

Таня нырнула следом, услышав только, как всхлипнула Ния и заковыляла следом, скрипя механическими суставами. Пробирались почти на ощупь: здесь царил полумрак, от стены до стены можно было достать рукой, над головами текли низкие облака, и сзади уже отчетливо слышались окрики:

– Ст… а! Ст… ой!

Таня зажала уши ладонями, поднажала и плечом врезалась в кирпичную стену. Боль прострелила от ключицы до ребер, и Таня застонала, прикусив губу.

– Т-ха! – выругался Руди и тяжело задышал, ощупывая ладонями стену. – Раньше ее тут не было.

Ния оперлась о стену и тихонько заплакала, спрятав нос в макушку тряпичной Лалы.

– Ты соврал! – закричала Таня. Злость скрутила внутренности в колючий клубок, слезы хлынули, прожигая на щеках горячие дорожки. – Привел в ловушку!

В конце улицы замаячили силуэты.

– Взять! – глухо скомандовали из темноты. – Пока живыми, а там Его Безликость разберется…

– Прошу вас, нет! – завизжала Ния. – Мамочка-а!

Таня ударила кулаком по кирпичной кладке. Она никогда не вернется домой, никогда, никогда! Пусть ее не сожрал поезд Юа, еще неизвестно, что хуже – умереть или остаться здесь, насаженной на черное щупальце, безглазой и высохшей, как мумия.

– Пожалуйста, – простонала она, сползая по стене на мостовую. – Помоги, я не хочу…

Она заскулила, пальцами прочертила борозды в пыли. И откуда-то снизу эхом отозвалось протяжное и гулкое: «ту-у...»

А потом все изменилось.

Булыжники зашатались, как зубы в гниющих деснах, и один за другим стали проваливаться вниз. Из трещин на миг плеснуло золотом. Таня схватилась за стену, но та размягчилась под ее пальцами, как топленый воск. Послышались крики: испуганный – Нии, гневные – урядников. Мостовая выгнулась, и черные фигуры преследователей подлетели вверх и кляксами сажи отпечатались на сером полотне неба. Грохнули выстрелы, но все пули ушли в молоко.

Таня обернулась и увидела, как за спиной тает кирпичная кладка – сквозь нее проступили далекие фонари, убегающие под тень аллей, потом мостовая вздыбилась снова.

Булыжники взлетели, как подброшенные на ладони монеты, и прямо в воздухе притянулись друг к другу: хлоп, хлоп! Соткавшись из ничего, стена затвердела, будто существовала тут всегда.

– Мамочка! – выдохнула Ния. У нее подкосились колени, и девочка плюхнулась прямо в снег.

Таня неуверенно шагнула к стене и приложила ладонь: кирпич был твердым и горячим, на стыках поблескивало золото.

– Что случилось? – прошептала она и растерянно обернулась. – Что это, Руди?

В ушах еще стояло протяжное гудение и звук рвущейся ткани, с которыми булыжники проваливались под землю. Рыжий, выпучив глаза, глядел на Таню так, словно она сама была божеством.

– Не знаю, – прохрипел он. – О, Божественный, я впервые вижу…

– Я знаю! – отозвалась Ния и подняла на Таню полный восхищения взгляд. – Лала сказала мне, а я видела своими глазами, как добрая саеда попросила Готто о помощи, и город откликнулся!

Глава 6. Что снится тряпичной кукле

Хозяйку дома звали Рамла, и выглядела она старше Таниной мамы. Волосы, стянутые в узел, вились, как у Нии, но на висках выцвели до седины. Чужаков она встретила настороженно, и, увидев дочь, расплакалась.

– Не надо, мама! – ласково попросила Ния, целуя ее сухую ладонь. – Я ведь говорила тебе, что снова буду ходить. Говорила?

– Говорила, – Рамла поцеловала дочь в макушку и вытерла слезы. – А больше никому не говори. Хвала Божественному, он принял наше подношение, и теперь будет и тепло, и свет, и пища. И вас приютим, добрые лекари.

Она слегка поклонилась постояльцам, но черные глаза остались настороженными.

С дочерью они много лет вели затворнический образ жизни, с тех самых пор, как девочка получила травму позвоночника и ее парализовало. За восемь лет Рамле, работающей на спичечной фабрике, удалось наскрести немного татри на операцию по внедрению жгутов, заменяющих нервную и кровеносную системы. Раз в месяц семья получала талоны на приобретение нектара, вот только их не хватало.

– Прошлое лето выдалось засушливым, – рассказывала Ния, приведя Таню в свою спальню, напоминающую кукольный домик. – Талонов едва хватало на еду. И я решила, что не буду ходить, – голос девочки дрогнул, и она нервно завела за ухо выбившуюся прядь, – не буду, пока не накопим татри, чтобы купить нектара для моих жгутов. Тогда я стала шить кукол и продавать их на ярмарке. Вам нравятся, добрая саеда?

Куклы здесь сидели повсюду: на трюмо и кровати, на стуле и на полу, длинноногие, в нарядах пышных и простых, в соломенных шляпках и простоволосые, с букетами цветов и плетеными корзинками, с глазами-пуговицами и черными стежками, изображающими закрытые глаза.

– Нравятся, – покладисто ответила Таня, пригревшаяся после ванны и укутанная в шерстяной плед. Происходящее вокруг казалось все менее странным, и почти уже не страшным, пока снежинки кружились за окном, в дымоходе тоскливо пел ветер, и медленно клонило в сон.

– Лала самая первая, моя любимица, – продолжила Ния, задумчиво поглаживая черные косы куклы. – Она много знает и видит разные сны, а потом рассказывает мне. О Божественном, что плывет в пустоте и несет на спине леса, горы и реки. О далеких странах. О городе первом, в который ведут двенадцать золотых ворот, и где в высокой башне зиккурата навсегда заточен Иерофант Всевидящий и Безликий. А однажды ей приснилось, что на Иерофанта совершили покушение и отсекли от жгута Божественного… только это неправда.

Девочка замолчала и опустила глаза. Абажур ночника желтел, как маленькое солнце, и Таня теперь знала, что лампочку тоже питает нектар, который вместо электричества тек по тонким полым проводам.

– Она тебе рассказывает об этом?

– Да.

– А мама знает?

Губы девочки изогнулись в лукавой улыбке.

– Я говорю ей не все. Не рассказываю, что Лала видела Боожественного О, ведь это запрещено. И не рассказала, что сегодня ей снились вы, добрая саеда.

– Я?

– Лале приснились трое, – ответила Ния. – Один палач, второй простак, а третий чужак. Она сказала, что люди пройдут мимо моего дома, и у них будет нектар, который позволит мне ходить. Но я встретила только вас двоих…

– Так ты нарочно выбросила куклу с балкона?

– Лала сама упала! – возразила Ния. – Я бы ни за что не догадалась, но она узнала вас, добрая саеда. Узнала, ведь вы…

Тут Ния поняла, что вот-вот ляпнет что-то запрещенное и страшное, и прижала ладонь ко рту, но Таня мысленно повторила за девочку:

«…нездешняя, видящая. Узнают – к жрецам отведут».

Таня натянула плед до подбородка и спросила:

– Случилось настоящее чудо, да?

– Самое настоящее! – с восторгом ответила Ния и суеверно коснулась лба. – О, Божественный! Мы каждый день взываем к его милости, кормим своим дыханием, чтобы тьма и зной обходили нас стороной, чтобы Готто обновлялся и процветал, а Пустой всегда питал нас нектаром, но даже жрецы не могут подчинить Готто своей воле! А вы смогли.

– Я никого не подчиняла. Просто…

И запнулась. Просто попросила о помощи, и город откликнулся. Живой город, растворивший стену, а потом создавший ее на новом месте, появляющийся из ниоткуда и двигающийся вслед за солнцем и Божественным О. Почему он послушал ее? Это слишком походило на волшебство или… все-таки было им? Как и все в этом странном, сюрреалистичном и похожем на сон, мире?

– Просто вы знаете, как говорить с Готто, добрая саеда, – закончила Ния, и нервно разгладила складки на юбке. – Этого никто не может, только Его Безликость, да продлит Божественный Его дни!

– Иерофант? А как он выглядит?

– Разве не знаете, добрая саеда?

Таня неопределенно тряхнула головой. Ния улыбнулась:

– И никто не знает! Иерофант никогда не появляется без маски, ведь кто его увидит – умрет на месте.

– Он так уродлив?

– Да нет же, добрая саеда! Мы просто не можем понять Его Безликость, потому как Он – воплощение Божественного. Они соединены друг с другом, как нитка с иголкой. Иерофант никогда не покидает зиккурата в Урде, но видит на двенадцать сторон: и землю под нами до самого Создающего, и небо до самого черного солнца. Ничто не скроется от Него, ни наши помыслы, ни наши страхи! Он возвел города и приказал им следовать по пути Божественного О, придумал, как добывать нектар, и смог избавить мир от видящих.

Глухо стукнуло об пол. Таня подтянув колени к подбородку, но это просто с трюмо упала плетеная корзинка, и из нее высыпались пуговицы – перламутровые, блестящие, похожие на маленькие глаза.

Уно ае! Не смотри. Узнают, что видящая – к жрецам отведут, накажут…

– Как? – шепотом спросила Таня. – Как от них избавились?

– Казнили, – быстро ответила Ния и снова коснулась лба. – Приказом Безликого выловили всех до единого, и сперва выкололи глаза, чтобы никто не смел видеть Божественного, вырвали языки, чтобы никто не смел говорить с ним, а затем сожгли, чтобы трупами не осквернять землю. А когда не осталось взрослых, Его Безликость разослал урядников по городам, чтобы они ходили по домам, и там, где рождались видящие, будь то подростки или младенцы, их…

– Не рассказывай! Я не хочу знать.

Тишину расколол звон. Таня вздрогнула и зажала уши: в нем послышались отголоски детских вскриков, и хор этот множился и рос, пока не оборвался на визгливой ноте. Ния тоже поднялась с кресла, только выражение тревоги на ее лице сменилось улыбкой.

– Обеденный гонг! – радостно возвестила она и стащила с Тани плед. – Идемте скорей, добрая саеда, а то похлебка остынет!

И первая, прихрамывая, побежала к лестнице. Таня медленно спустила ноги с кровати, но тут же пугливо отдернула.

Тряпичная Лала…

Таня осторожно задвинула ее под кровать и только потом спустилась в кухню.

Рамла стояла у плиты и неторопливо помешивала похлебку. Ложка билась о края кастрюли, вызывая в памяти сон, где были полчища саранчи. Тане показалось, что если Рамла повернется, у нее тоже не окажется лица, и вздрогнула, когда Ния позвала:

– Мамочка! Где у нас приправы?

– В нижнем ящике погляди, – устало отозвалась женщина и обернулась к Тане: – Садитесь за стол, добрая госпожа. Похлебка почти готова.

Таня присела на деревянный табурет с шаткой ножкой и опустила глаза. Рамла осторожно поставила посередине стола кастрюлю, Ния подала ей глиняные тарелки, и женщина принялась вылавливать из янтарной гущи крупные фасолины.

– Пир в вашу честь, добрые сейде, – безжизненным голосом приговаривала Рамла, улыбаясь фальшиво и устало. – Пусть не обильный, зато от души. Ния, дочка, ты разбудила сеида лекаря?

Ния не успела ответить, как занавески разошлись, брякнув деревянными бусами, и в кухню вошел Руди.

– А-саам! – поприветствовал он собравшихся, но глянул почему-то на одну Таню. Его черкеска, как и Танина куртка, сушились во дворе, а сейчас Руди был в белой рубашке с высоким, до подбородка, воротником-стойкой. Застегнутый на все пуговицы, подтянутый и улыбчивый. Только очень худой. И лицо у него было осунувшимся и серым, почти как у мертвого Крокодила.

Таня отвела взгляд.

Глупости, просто Руди много путешествовал, побывал в девяти городах и, наверное, всякого натерпелся. Она вздохнула и подвинула табурет. Руди плюхнулся на соседний, поддернув брюки. На его поясе Таня заметила ножны, вышитые золотыми нитками, и вспомнила о ноже – изогнутом, с выгравированными на лезвии символами, которые горели в памяти, как свежий ожог.

– Хвала Божественному! – прервал ее мысли Руди и, закрыв глаза, коснулся лба.

– Пусть продлит Божественный ваши дни, добрый сеид, – подхватила Рамла.

– Пусть продлит… – эхом отозвалась Ния.

И Таня, зажмурившись, повторила жест. Потом они принялись за еду, острая приправа обжигала горло, гуща таяла на языке, но Таня почти не чувствовала вкуса, глубоко в груди поселился страх, и горло сжималось каждый раз, когда по ставням стегал ветер, а ей казалось – то стучали урядники, яростно требуя: «Открывай приказом Безликого!»

– Возьмите лепешки, добрые сейде! – сказала Рамла и передала Руди плетеную хлебницу. – Утром испекла, еще до церемонии.

Руди поднял салфетку, да так и замер, держа на весу правую руку. Таня глянула и уронила ложку.

В хлебнице сидела Лала.

Примостившись прямо на лепешках и аккуратно подогнув тряпичные ноги, она таращилась разноцветными глазами и улыбалась, словно знала какую-то тайну.

«Ей приснились трое. Один палач, второй простак, а третий чужак…»

Но разве несколько минут назад ее не задвинули под кровать?

Таня вцепилась в столешницу, не сводя взгляда с красного рта куклы. Он зиял, как свежая рана, вырезанная ритуальным ножом.

– Ния, зачем ты принесла ее сюда?

Голос Рамлы прозвучал не строго, а скорее устало.

– Я никого не приносила, мамочка.

Таня с трудом оторвалась от нарисованного лица и глянула на Нию, которая сидела, возмущенно вскинув подбородок.

– Как кукла здесь оказалась?

– Не знаю. Она пришла сама. Она всегда приходит, когда чувствует неладное. Лала, скажи!

Девочка перегнулась через стол, напряженно вглядываясь в улыбчивое лицо куклы. Никто не двигался, только Руди, будто в замедленной съемке коснулся тряпичного тела.

– Пусть… молчит! – проскрежетал он чужим механическим голосом. А затем одним резким движением смахнул Лалу на пол.

Ния вскочила со стула. Обернула к Руди гневное лицо, прокричала:

– Никогда! Не трогайте! Мою куклу!

Прижав Лалу, вылетела из кухни, по лестнице загрохотали неуклюжие шаги.

– Простите, – прошептала Рамла. – Моя дочь, она…

Руди очнулся. Сонно моргая, он переводил растерянный взгляд с Рамлы на Таню, потом тяжело поднялся, задев табурет ногой, и тот с грохотом упал на дощатый пол.

– Простите… вы, – пробормотал Руди и дрожащей рукой вытер взмокший лоб. – Мне надо… на воздух…

Он икнул и, зажав рот ладонью, бросился под занавески из бус. Таня скомкала салфетку и бросилась следом.

– Руди?

Рыжий обернулся.

– Все в порядке, – просипел он. – Иди в дом.

Таня упрямо мотнула головой, откинув лезущую в глаза челку.

– Нет, не в порядке! Я ведь видела, как…

Он в два шага подошел к ней, встряхнул за плечи:

– Молчи! Не произноси этих слов! Никогда!

С забора порхнули большие снежные птицы, и Руди обмяк.

– Велика сила Божественного! – забормотал он, жмурясь и растирая ладонями шею. – Присосется и тянет, и тянет… нашептывает странное. Пьет наше дыхание, у каждого пьет, у мужчин, у женщин, у стариков и у детей. Страшно, что себя не помнишь, и так… сладко. А ты… чувствуешь?

Он застыл, испуганно глядя на Таню. Ее колотила дрожь, мысли бестолково мельтешили: дерганная фигура Крокодила, застывшее выражение блаженства на лицах горожан, фанатичное «о-оо…», и Руди, пытающийся в панике отползти от извивающегося щупальца, но не в силах этого сделать.

Люди не видят Божественного, но подчиняются его воле.

А Таня ощущала омерзение и страх.

– Нет, – шепнула она.

Руди резко выдохнул и опустил руки.

– Ты видящая, а, значит, можешь напрямую черпать силу Божественного. Вы ведь так и делаете Снаружи? Нет у вас Иерофанта Безликого, нет жрецов, нет урядников и Пустых, нет божественной воли, которая давит, как букашку. Никаких печатей и жгутов. Воздух силой пропитан, никто за нее глотки не грызет. Свободный мир, как… раньше.

– Раньше? – повторила Таня.

– До прихода Иерофанта.

– Кто он? – спросила Таня. – Откуда взялся?

– Никто не знает. Кто-то говорит, пришел Снаружи, как и видящие, а кто-то – что всегда здесь был. Воля, глаза и голос Божественного, первый Пустой.

– Я не понимаю…

Таня поежилась, вспомнив изуродованное лицо Крокодила: глазницы расширялись и поглощали свет, как «кроличьи норы». Провалишься и очнешься в мире кошмаров.

– Ну да, ты ведь чужачка, – вздохнул Руди. – Начну сначала. Думаешь, что под нами?

– Земля, – неуверенно ответила Таня. – Кора. Мантия. Граниты и базальты всякие, а еще… – она запнулась, вспомнив разлом и жидкое золото, перетекающее там, внизу, где жило чудовище, проткнувшее Крокодила насквозь, и Таня поняла и шепотом добавила: – А еще Божественный…

– Именно! Божественный О внизу, а мы-то наверху. И все вокруг, – рыжий небрежно махнул рукой, – его милостью сотворено. Не будь Божественного – не было бы нас. Вот движется он там, под землей, а на поверхности следы нектара оставляет. А где нектар – там жизнь. Вот и приходится жрецам его добывать, шахты бурить и из Божественного выкачивать.

– Как выкачивать?

– Известно, как. Щуп под землю запустят, шкуру проткнут и сосут. Проще, конечно, видящего поймать. Видящие без всяких щупов энергию чуют и накапливать могут, а потом такие вещи творят, что даже Его Безликости не под силу. Совсем, как ты.

– Как… я?

– Только ты живая. А Пустой – нет. Вернее, не совсем живой. Божественный поезд Юа сожрал, а по следам Божественного жрецы пришли. Поймали твоего учителя, кровь ему выкачали, а вместо нее нектар по жилам пустили. Замуруют в зиккурат, будут энергию Божественного собирать во благо двенадцати городов и Его Безликости. Погибнет Пустой – и город умрет.

Руди помрачнел и поскреб ногтем шею над воротником. Таня повторила его жест – кожа под волосами была сухой и горячей.

– Если меня поймают, тоже сделают пустой?

– Если поймают, – с нажимом отозвался Руди. – Только ничего не получится, мы найдем Привратника и уйдем, вот увидишь!

Руди взял ее за руку и заглянул в лицо, его зрачки чернели, как крохотные колодцы. Таня отстранилась.

– Надо найти. Пойдем прямо сейчас? Пожалуйста, пойдем, а?

Подальше от живых поездов и говорящих кукол, от странных людей со жгутами в теле, от черных щупалец Божества и мертвого Крокодила, превращенного в батарейку.

Дверь за спиной распахнулась. Свет мазнул Руди по щеке, и половина его лица окрасилась в болезненно желтый – такой цвет бывает у мумий, другая же осталась в тени.

– Добрые сейде, пожалуйте на отдых! – прошелестел за спиной голос хозяйки. – Вы устали с дороги, одежда высохнет только завтра, постели я приготовила, так не побрезгуйте!

Из кухни веяло теплом, где-то в глубине дома мерно тикали ходики, и только теперь Таня поняла, насколько она устала.

– Хорошо, – согласилась она. – Нам правда надо отдохнуть, а утром…

Что будет утром, она не договорила, зацепившись взглядом за сгорбленную фигуру Рамлы: женщина натянуто улыбалась, нервозно комкая в руках край фартука.