Евангелион:Эхо Надежд

Пролог

2019 год от Рождества Христова. 25 июня. 7:20 утра. Ростовская область. Солнце в это время года дурное, тяжелое. Оно не просто светит, оно давит. Даже сквозь закрытые веки, если бы я спал, пробивало бы багровым пульсирующим светом. Но я не спал. Я стоял перед входной дверью колледжа, чувствуя, как нагретый асфальт отдает тепло сквозь тонкую подошву темных кроссовок. Воздух уже был густым, пропитанным пылью и запахом разогретой листвы тополей, которые неряшливыми рядами выстроились вдоль забора.

Дверь, массивная, обитая дерматином еще в те времена, когда слово «евроремонт» казалось ругательством, поддалась с характерным, знакомым до скрипа в зубах усилием. Я вошел. Хлопок двери за спиной отрезал уличный гул.

— Здравствуйте, — сказал я, вернее, почти выдохнул, мгновенно оценивая обстановку. Тимур Градников. Преподаватель физики. Стоял у окна в холле, заложив руки за спину. Как памятник самому себе. Спина прямая, грудь колесом, взгляд цепкий, как у ястреба, высматривающего мышь в траве. Седые виски на фоне темных, коротко стриженных волос делали его похожим на отставного военного из какого-то старого советского фильма. Формы он не носил, предпочитая строгие брюки со стрелками и светлую рубашку с коротким рукавом, но выправка эта въелась в него намертво. Она чувствовалась в повороте головы, в том, как он держал плечи.

— И тебе не хворать, Кирилл, — голос у него был под стать осанке: громкий, звучный, привыкший перекрывать шум станков или галдеж в спортзале. Он чуть скосил на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ты чего так рано? Сессия только через сорок минут. Никак, решил уравнение Максвелла для души перед завтраком решить?

Он был хорошим мужиком, Тимур Градников. Одним из тех, кто не выносил мозг по пустякам. Его главной причудой, о которой ходили легенды среди всех шести групп нашего учреждения, была страсть к маршированию. Да-да, к самому обычному строевому шагу. Каждый семестр, ближе к сессии, он набирал себе взвод из желающих. Дело сугубо добровольное, никакого принуждения. Из каждой группы выдергивали по шесть-семь человек, и я, состоявший в пятнадцатой группе, входил в это число. Плата за удовольствие топтать плац два раза в неделю после пар была королевской — автомат. Пятерка не просто в журнал, а прямиком в зачетку, минуя нервный мандраж перед билетами. Зачем я это делал? Ответ прост, как табуретка. Это лучше, чем зубрить дурацкие формулы, учить параграфы и тратить драгоценные часы жизни на то, что забудется через минуту после выхода из кабинета. Монотонное «левой-правой» успокаивало. В этом ритме мысли текли плавно, без суеты, а потраченное время окупалось свободными вечерами. В мире нет ничего ценнее времени, а Градников давал мне его в обмен на синхронное перемещение ног. Честная сделка.

Кивнув ему что-то неопределенное про просто проснулся рано, я двинулся к раздевалке. Она находилась в торце коридора, неприметная дверь, выкрашенная все той же вездесущей светло-коричневой краской, что и стены. Внутри царил полумрак и специфический запах — смесь старой кожи от чьих-то забытых сменок, дешевого освежителя воздуха Морской бриз и сырости, которую не могла вытравить никакая вентиляция. Комната была метров двадцать, не больше. Стены, выкрашенные в унылый, казенный серый цвет, давили на психику, если на них долго смотреть. Вдоль стен тянулись металлические вешалки с деревянными полками внизу для обуви, покрытые облупившимся лаком. Никого. Тишина, нарушаемая лишь мерным гудением лампы дневного света над головой. Я скинул легкую, водопроницаемую ветровку — она была почти невесомой и приятно шуршала в руках. Повесил ее на плечики, стараясь, чтобы рукава не касались пола. Придирчиво осмотрел свое отражение в мутном зеркале у входа. Темные кроссовки на толстой подошве с белыми шнурками. Я стянул их и аккуратно поставил на полку, достав из рюкзака более светлые, почти белые, из мягкой замши. Переобулся. В этом был свой ритуал — оставить уличную пыль и грязь за порогом основного здания. В колледже я ходил в светлом. Так опрятнее, что ли.

Я вздохнул. Поправил пальцами складку на светло-голубой рубашке, которая вечно заламывалась под лямкой рюкзака. Открыл барсетку, висевшую на поясе. Пальцы привычно пробежались по содержимому: ключи от квартиры с брелоком в виде маленького гаечного ключа, кошелек с наличкой и банковской картой, паспорт, сложенный вчетверо листок с адресами, ручка. Всё на месте. Порядок. Я любил порядок. Он создавал иллюзию контроля. Захлопнув барсетку, я вышел из раздевалки. Коридор встретил меня тишиной и запахом хлорки. Мои шаги в новых кроссовках были почти бесшумными, лишь легкое шорх-шорх по линолеуму.

Я поднялся на второй этаж. Лестничные пролеты были широкими, с высокими ступенями, вытертыми тысячами ног до бетонного основания. Перила, крашеные синей краской, местами облупились, обнажая ржавый металл. На втором этаже я повернул направо, в длинный коридор, по обе стороны которого тянулись двери кабинетов. Кабинет №12. Табличка из темного пластика с белыми, чуть пожелтевшими от времени буквами. Я постучал костяшками пальцев по косяку и, не дожидаясь ответа, вошел.

Кабинет был небольшой, уютный по-своему. Пахло мелом и старой бумагой. Солнечный свет, льющийся из высокого окна, разрезал комнату на полосы, в которых танцевали пылинки. За учительским столом, заваленным стопками тетрадей и распечатками, сидел Марк Ветров. Двадцать шесть лет, среднего роста, метр семьдесят девять, не больше. Одет просто: черная рубашка из тонкого хлопка, темные брюки, начищенные до блеска туфли. Волосы каштановые, аккуратно подстриженные, чуть вьющиеся у висков. На носу сидели очки в простой, квадратной черной оправе, придавая ему вид не то аспиранта, не то молодого программиста. В правой руке он держал смартфон, листая ленту, в левой — зажатую между пальцами книгу. Кажется, что-то по физике твердого тела. Он был полностью погружен в чтение, и звук моего появления заставил его оторваться от текста.

— Здравствуйте, Гена, — сказал я, обходя первую парту. Он разрешал называть себя так, по-свойски. За глаза его, конечно, звали Ветров, но в личном общении Гена создавало невидимую дистанцию, которая меня вполне устраивала.

Он поднял голову, рассеянно моргнув, возвращаясь от своих научных дебрей в реальность. Улыбнулся уголками губ. Улыбка у него была спокойная, понимающая.

— И тебе привет, Кирилл, — его голос был тихим, без резких интонаций. — Ты, как всегда, пунктуален. Из общаги еще не подтягивались? — спросил он, кивая головой в сторону окна, за которым виднелся корпус общежития.

Я покачал головой, проходя к своему месту. Третья парта в ряду у окна. Моя парта. Я садился здесь всегда. Она стояла чуть поодаль от остальных, и никто на нее не претендовал. Я скинул рюкзак на стул, а сам уселся на край, глядя на доску, исписанную вчерашними формулами.

— Да нет, спят еще, — ответил я, доставая из рюкзака тонкую тетрадь на пружинке и единственную синюю ручку. — Сейчас, поди, только будильники начинают надрываться. Ставлю на то, что в 7:50 там начнется локальный армагеддец с поиском носков и конспектов. Прибегут, роняя тапки.

Ветров хмыкнул, и этот короткий смешок был полон понимания. Он сам жил в преподавательском крыле общежития и прекрасно знал нравы студенческой братии.

— Будут, — согласился он, откладывая телефон экраном вниз. — Успеют. Ладно, не буду тебе мешать, настраивайся.

Я кивнул и развернул тетрадь. Математика. Сессия. Царица наук, требующая жертв. В отличие от физики, здесь халява с маршированием не прокатывала. Здесь нужно было думать. Я пробежался взглядом по своим записям. Производные, интегралы, касательные. Стройные ряды цифр и символов. Они были красивы по-своему, своей холодной, безупречной логикой. В них не было эмоций, предательства, глупых шуток. Они просто были. И либо ты их понимал, либо нет. Третьего не дано.

Минуты текли медленно, тягуче, как патока. В здании постепенно начал зарождаться шум. Сначала далекий, едва уловимый гул, потом отдельные хлопки дверей, шаги в коридоре. Стрелки часов, висевших над доской, неумолимо ползли к 7:45. Я сидел, отрешившись от всего, переписывая на листок особо сложную формулу двойного интеграла, когда дверь кабинета с грохотом распахнулась.

Первым влетел Антон по кличке Шкаф. Кличка говорила сама за себя — метр девяносто ростом, широченные плечи, вечно красное, распаренное лицо. Его льняные волосы торчали в разные стороны, а футболка была заправлена в джинсы наспех, с одним торчащим углом.

— Успе-е-ел! — выдохнул он, обводя кабинет победным взглядом. За ним, как цыплята за наседкой, подтянулись остальные. Трое девчонок из общаги: Лена, Света и Ира. Лена, миниатюрная брюнетка с острым, как у лисички, личиком, тут же затараторила что-то про неработающий лифт. Света, высокая и флегматичная, молча жевала бутерброд, завернутый в салфетку. Ира, вечно сонная, прошла к своей парте и, положив голову на сложенные руки, тут же, кажется, задремала. Следом за девушками ввалился Макс, щуплый парень в очках, вечный должник и прогульщик, который сейчас судорожно перелистывал конспект, пытаясь за пять минут впитать знание всего семестра. Его губы беззвучно шевелились.

— Народ, есть у кого шпора по третьему билету? Там теорема Вейерштрасса, я в ней ни в зуб ногой! — взмолился он, оглядывая собравшихся.

— Ты бы хоть поздоровался для приличия, мыслитель, — хмыкнул Антон, плюхаясь на свое место. Стул под ним жалобно скрипнул.

— Ой, Геннадий... эээ... Марк Александрович, здрасьте! — спохватился Макс.

Ветров, наблюдавший за этим цирком с добродушной усмешкой, кивнул.

— Здравствуйте, здравствуйте. Шпоры убираем, Максим. Будете знать теорему — сдадите. Нет — придете осенью. Все просто.

В кабинете воцарилась напряженная, звенящая тишина. Только шелест страниц, скрип ручек да чей-то нервный кашель нарушали её. Воздух стал плотным, вязким. Я физически ощущал чужое волнение, исходящее волнами от Макса, от Лены, которая кусала губу, глядя в одну точку. Меня это не задевало. Я сидел в своем углу, как в башне из слоновой кости. Я был готов. Не на отлично, но на крепкую четверку. Этого достаточно. Этого всегда было достаточно.

Ровно в 8:00 Ветров поднялся со своего места. Звук отодвигаемого стула прозвучал как выстрел стартового пистолета.

— Итак, господа студенты, — начал он, поправив очки. — Сессия по высшей математике. В билете два теоретических вопроса и одна задача. Время на подготовку — сорок минут. Пользоваться можно только головой. Все лишнее убираем в сумки. Первый ряд идет сдавать.

Студенты зашевелились, выстраиваясь в неровную очередь. Я пропустил первую волну, предпочитая идти в середине. Не люблю быть ни первым, ни последним. Пока моя очередь не подошла, я сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно. За окном была жизнь: шумели машины на магистрали, чирикали воробьи в кронах тополей. Обычный летний день. Только здесь, в этой бетонной коробке, время застыло в липком страхе перед экзаменационным билетом.

Наконец, Ветров кивнул мне. Я подошел к столу, вытянул билет. Семнадцатый. Пробежал глазами. Первый вопрос знаю. Задача — типовая, решил за пять минут, исписав листок ровными строчками вычислений. Второй вопрос... скользкий. Но я помнил суть. Я сел за свою парту и начал писать. Ручка скользила по бумаге, оставляя за собой синие строчки. Я писал подробно, но без воды, структурируя ответ так, как любил Ветров: определение, основные свойства, пример. Вокруг меня люди грызли ручки, шептали проклятия, кто-то украдкой пытался списать с телефона, за что был с позором изгнан до следующей пересдачи. Меня это не касалось. Я был в своем мире, в мире цифр и логики. Здесь всё решали не связи и не умение вовремя подлизаться, а холодный расчет.

Когда я подошел отвечать, Ветров слушал меня, не перебивая, лишь иногда кивая. Он задал пару уточняющих вопросов по задаче, я ответил. Он взял мою зачетку, что-то черкнул в ней, захлопнул и протянул мне. Я опустил взгляд. Хорошо. Крепкая четверка. Как и думал скупо кивнув, забрал документ и отошел.

— Свободен, Кирилл, — бросил он мне вслед.

Я собрал свои вещи, чувствуя легкую, почти невесомую опустошенность. Еще один барьер взят. На автомате я вышел в коридор. Там уже толпились сдавшие и еще ожидающие своей очереди. Гул голосов бил по ушам. Кто-то радостно вскрикивал, кто-то чуть не плакал, обнимая конспекты. Я прошел сквозь эту толпу, как нож сквозь масло. Меня не хлопали по плечу, мне не кричали в спину. Я был сам по себе. одиночно без всяких друзей. Так, как я любил.

Спускаясь по лестнице, я ощущал, как с каждым шагом спадает напряжение, сковывавшее мышцы последние два часа. Зачетка, приятно оттягивающая карман барсетки, была моим трофеем. В раздевалке было пусто. Только запах чужих кроссовок и пыли. Я быстро переобулся. Светлая замша снова отправилась на полку, а ноги привычно скользнули в темные, чуть пружинящие на пятках кроссовки. Снял с вешалки свою ветровку. Она была все еще прохладной, несмотря на духоту в помещении. Закинул лямку рюкзака на одно плечо и двинулся к выходу.

Главная дверь колледжа. Последний рубеж. Я толкнул ее, и на меня обрушился зной. Разница температур была колоссальной. Из прохладного, пропитанного запахом мела и хлорки полумрака я шагнул в раскаленное добела пекло ростовского лета. Солнце ударило по глазам, заставив прищуриться. Воздух был плотным, тяжелым, пах раскаленным асфальтом, бензином и сухой травой. Все звуки внешнего мира — шум машин, далекие гудки, стрёкот цикад — обрушились на меня единой какофонией.

Я постоял секунду на крыльце, привыкая. Передо мной расстилался асфальтированный пятачок, служивший чем-то вроде внутреннего двора. Дальше шли старые, видавшие виды клумбы, где среди пожухлой земли торчали чахлые бархатцы, и ржавые ворота с вечно открытой калиткой. Я сунул руки в карманы ветровки и не спеша двинулся к выходу. Я никуда не торопился. Мой привычный ритм — это одиночный шаг. Не быстрый, не медленный. Размеренный. Так я ходил всегда. Один уходил, один приходил. Так было с первого курса. Друзья? Зачем? Друзья — это обязательства, это пустые разговоры ни о чем, это необходимость подстраиваться под чужой график и чужое настроение. Я слишком ценил свою свободу, чтобы разменивать ее на посиделки в душных кафе или коллективные походы в кино. Мне хватало самого себя. Моих мыслей. Моих планов.

Мои мысли, освободившись от гнета математических формул, потекли в привычное русло. Я думал о доме. О квартире, где меня ждал недопитый чай, прохладный душ и системный блок с новой игрой, скачанной вчера ночью. Исекай — жанр, который я поглощал тоннами, чтобы отвлечься от серости реального мира. Там, в аниме и книгах, была настоящая жизнь: магия, битвы, прокачка уровней, понятная система достижений. Там одиночка вроде меня был избранным героем, а не просто странным парнем с третьего ряда. Я прокручивал в голове сюжет новеллы, в которой главный герой попал в другой мир, и лениво прикидывал, как бы я поступил на его месте. В моем мире не было места подвигу. Подвигом здесь было встать в семь утра и пойти на сессию. Тоска.

Калитка. Я толкнул ее плечом и вышел на тротуар. Сразу за забором колледжа начинался другой мир. Оживленная улица, по которой сплошным потоком неслись автомобили. Я направился к перекрестку, туда, где был пешеходный переход. Мой путь лежал на другую сторону. Там была остановка автобуса, на котором я обычно добирался до дома. Шагая, я смотрел под ноги. Асфальт был испещрен трещинами, из которых пробивалась жухлая трава. Бордюрный камень местами выкрошился, обнажая серую начинку. Урны были переполнены мусором, и легкий ветер гонял по тротуару пустой целлофановый пакет. Я проводил его взглядом. Пакет, гонимый ветром, — символ свободы или одиночества? Забавно.

В мыслях я был уже далеко. В фантазиях о том, как я нажимаю кнопку New Game. Там, в ином мире, всё просто: есть шкала опыта, уровни, полоски жизней и маны. Там смерть — это не конец, а точка сохранения. Можно загрузиться и попробовать снова. В реальности второго шанса не дают. Реальность — это темные кроссовки, ступающие по пыльному асфальту, и необходимость переходить дорогу, лавируя между железными коробками, набитыми вечно спешащими людьми.

Я приближался к зебре. Нужный мне перекресток был нерегулируемым. Просто полоски белой краски на асфальте, которые за лето почти стерлись под колесами сотен машин. Справа от меня, метрах в ста, светофор, и поток машин оттуда шел волнами. Я замедлил шаг, подходя к краю проезжей части. Машина слева, старая Лада десятой модели, притормозила, пропуская меня. Водитель, пожилой мужик в кепке, нетерпеливо махнул рукой — давай, мол, проходи. Я ступил на зебру. Левая полоса была свободна. Я сделал шаг, другой. Сейчас главное было перейти середину и дождаться, пока остановится поток справа. Все просто. Как дважды два.

Я ступил на шершавый асфальт перехода. Подошва кроссовок чуть цеплялась за выбоины, заполненные спекшейся битумной крошкой. Белые полосы зебры были почти неразличимы под слоем пыли и черных следов от протекторов шин. Солнце висело прямо передо мной, чуть слева, заливая мир слепящим, резким светом. Сетчатка глаз еще не до конца адаптировалась после полутьмы колледжа, и я инстинктивно прищурился, опуская голову и глядя себе под ноги. Левая полоса была пуста. Краем уха я слышал, как сзади, со стороны Лады, нарастает гул. Водитель в кепке нажал на газ и уехал. Теперь я был один на проезжей части. Между двух потоков.

Я сделал еще три шага. Дошел до середины дороги, до осевой линии, которая давно стерлась и угадывалась лишь по стыку асфальтовых плит. Я поднял голову, чтобы оценить обстановку справа. Поток машин, шедший в сторону центра, казался плотным, но далеким. Я видел, как они приближаются: легковушки, маршрутка, грузовая газель. Они были метрах в ста, не меньше. Этого времени мне хватало с головой. Даже если бы я пошел прогулочным шагом, я бы успел пересечь оставшиеся четыре метра. Я перевел взгляд обратно под ноги и сделал еще один шаг.

В моей голове все еще крутились обрывки мыслей об исекае. Я представлял, как герой получает благословение богини, как открывается статус с невероятными цифрами силы и ловкости. Интересно, — мелькнула мысль, — какой скилл я бы выбрал? Что-то связанное с тенью. Быть невидимым. Или абсолютное ускорение мысли.... Я даже чуть усмехнулся про себя этому нелепому совпадению. Мысли об ускорении в момент, когда ты переходишь дорогу.

А затем мир сломался. Звук налетел первым. Не рокот мотора, нет. Это был визг. Высокий, надрывный, режущий ухо визг резины, сдираемой об асфальт на дикой скорости. Этот звук был настолько чуждым, настолько неправильным в этот солнечный, обыденный момент, что мозг отказывался его воспринимать. Он просто завис, как старая компьютерная игра на слабом процессоре. Звук нарастал. Он превратился в душераздирающий скрежет. Я поднял голову не сразу. Было какое-то микроскопическое промедление, доля секунды, когда инстинкт боролся с рассудком. Не может быть. Там же никого не было. Откуда?

Я повернул голову вправо и увидел ее. Черный внедорожник. Громадный, блестящий, с тонированными в ноль стеклами. Он несся прямо на меня, минуя правый ряд, каким-то чудом вылетев из-за фуры или автобуса, которых я не заметил за пеленой солнечного света. Он не тормозил. Визг резины шел от другой машины, легковушки, которая пыталась уйти от столкновения с этим черным джипом. Джип же летел прямо. Водителя я не видел. Только черное стекло, в котором, как в кривом зеркале, отражался я сам — маленькая фигурка на выцветшей «зебре».

Время загустело. Оно превратилось в янтарь. Знаменитый эффект замедления, о котором пишут в книгах, сработал безупречно. Я видел каждую деталь. Капот черной машины, забрызганный засохшей грязью и раздавленными насекомыми. Хромированную эмблему, хищно блеснувшую на солнце. Собственное отражение в лобовом стекле — взлохмаченные волосы, рубашка, выбившаяся из-под ремня. В моем мозгу не было паники. Не было крика «Беги!». Было лишь холодное, острое, как лезвие бритвы, осознание: Я не успею. Мои ноги, еще секунду назад бывшие моими верными слугами, превратились в ватные, непослушные протезы. Я попытался сделать рывок вперед, оттолкнуться носками от асфальта. Мышцы напряглись. Но тело не слушалось. Оно было слишком медленным, слишком тяжелым для этого мгновения. Я успел лишь чуть развернуть корпус и инстинктивно выставить левую руку вперед, как будто ладонь могла остановить несущиеся две тонны металла и пластика.

Удар. Звук удара был самым страшным звуком, который я когда-либо слышал. Он был глухим, низким, каким-то... влажным. Бумф-хруст. Так хрустит сухая ветка, когда на нее наступаешь, только умноженный на тысячу. Этот хруст раздался во мне. Я не сразу понял, что это мои кости. Левая рука, которую я выставил, словно взорвалась. Острая, немыслимая боль прошила предплечье, плечо, ключицу, дошла до позвоночника. Но это был лишь первый акт. Капот машины врезался мне в бедро, в таз, в грудную клетку. Удар сбил дыхание. Воздух вылетел из легких, как из проколотого шарика, даже не свистом, а каким-то жалким сипом. Ребра хрустнули все разом. Я почувствовал, как что-то горячее и влажное заливает низ живота и ногу.

Мир перевернулся. Небо и асфальт поменялись местами. Я взлетел. Это было противоестественное чувство полета. Тело, как сломанная кукла, подбросило вверх и вперед. Я кувыркался в воздухе. В поле зрения мелькнули провода, верхушки тополей, слепящий диск солнца, чье-то перекошенное ужасом лицо в окне маршрутки, синее небо без единого облачка. Небо было невероятно красивым. Я никогда этого не замечал. Глубокое, пронзительное, летнее. Потом был новый удар. Я приземлился на асфальт. На спину. Тело проехало метр-полтора по шершавому покрытию, сдирая кожу и оставляя за собой алый влажный след. Голова мотнулась назад и с тошнотворным стуком ударилась затылком о бордюр. В глазах на мгновение вспыхнула белая пелена, и я потерял сознание.

Темнота была недолгой. Я вынырнул из нее, как ныряльщик из черной воды, только на поверхности не было воздуха. Вместо воздуха была боль. Она нахлынула разом, накрыла с головой, лишив возможности дышать, думать, существовать. Это была не та боль, что от пореза или ушиба. Это была глобальная, всепоглощающая агония. Казалось, каждая клеточка моего тела кричит в унисон. Но громче всего кричала грудь и низ живота. Там что-то разорвалось, сместилось, пульсировало горячими толчками. Я лежал на спине, и твердый бордюр, о который я ударился головой, давил в затылок тупым, неповоротливым предметом. Я не мог пошевелиться. Приказ мозга поднять руку повисал в пустоте, не доходя до адресата. Паралич. Страха не было. Только холод.

Я попытался открыть глаза. Это стоило неимоверных усилий. Веки были тяжелыми, как бетонные плиты. Сначала я увидел небо. Все то же синее, безжалостно красивое небо. Потом по краям зрения заплясали темные мушки, чернильные пятна, которые медленно расползались, сужая поле видимости. Я услышал звуки. Где-то далеко, словно через толстый слой ваты, кричали люди. Женский визг. Хлопанье автомобильных дверей. Топот ног. Скорую! Вызовите скорую! — надрывался кто-то. Водила скрылся! Черный джип! Запомните номер! — вторил другой голос. Все это было уже неважно. Суета, крики, попытки помочь — это было из другого мира. Из мира живых.

Вкус во рту. Соленый, железистый. Кровь. Я чувствовал, как она заполняет горло, теплая и густая. С каждым слабым, неглубоким вдохом она булькала где-то в трахее. Я тонул. Не в реке, не в море, а в собственной крови. Уголки губ дернулись в подобии усмешки. Какая глупая, нелепая смерть. Я, Кирилл, одиночка, переживший три курса колледжа, знавший все комбинации для прокачки персонажей в десятке исекай-игр, умираю на грязном асфальте из-за какого-то придурка на черной тачке. Машина-убийца. В моем рейтинге смертей это была одна из самых банальных. Никакого героизма. Никакого эпика.

Мысли путались. Они больше не были четкими и структурированными, как при решении задачи у доски. Они превратились в обрывки фраз, образов, ощущений. Прохлада утреннего ветра перед входом в колледж. Запах мела в кабинете Ветрова. Глупый целлофановый пакет, гонимый ветром. Мой кот, оставшийся дома. Кто его покормит? Зачетка в барсетке, залитая кровью. Четверка по математике. Кому она теперь нужна?

Холод начал расползаться от кончиков пальцев. Он поднимался выше, по ногам, по животу, гася огонь боли. Это было почти приятно. Как анестезия. Сердце, мое бедное, разбитое сердце, все еще пыталось качать кровь, но пробитые сосуды и разорванные артерии делали его работу бессмысленной. Оно билось вхолостую, разгоняя жизнь по мостовой, смешивая её с дорожной пылью. Тук-тук... тук... тук... тук... Ритм сбивался. Становился реже. Тишина внутри меня нарастала.

Темнота сжимала кольцо. Чернильные пятна закрыли почти все небо. Осталась лишь тонкая полоска света в центре, как закрывающаяся диафрагма фотоаппарата. В этой полоске я увидел свое отражение в черном лобовом стекле. Последний кадр, застывший перед глазами. Я подумал об исекае. О той секунде перед ударом, когда я мечтал о новом мире. Будь осторожен в своих желаниях, — пронеслась в голове чужая, откуда-то вычитанная фраза.

Если там, за чертой, ничего нет — что ж, я хотя бы перестану чувствовать.

А если есть? Если есть шанс? Если грузовик-кун, о котором я столько читал в фанфиках и смотрел в аниме, просто принял форму черного внедорожника?

Перед последним выдохом, когда легкие, наполненные кровью, отказались работать, я не видел свет в конце тоннеля или лица умерших родственников. Я видел только воображаемое окно статуса. Пустое, серое, ожидающее заполнения.

Если это правда... система... богиня... кто угодно... дайте мне шанс. Дайте мне новый скилл. Больше никаких "соло". Я хочу...

Додумать я не успел. Полоска света погасла. Сердце, сделав последний, судорожный толчок, замерло. Мой мир, полный формул, марширования и нелепого одиночества, схлопнулся в точку.

Тишина.

Первый взор на Мир..

Темнота была просто темнотой. Не было ни света в конце тоннеля, ни хора ангелов, ни череды картинок из прожитой жизни, проносящихся перед глазами. Пустота. Глубокая, всепоглощающая, лишенная каких-либо ощущений. Я умер. Умер так глупо и так неудачно, как только можно себе представить. Сбит машиной на пешеходном переходе, как какой-то второстепенный персонаж из дешевой драмы, чья смерть нужна лишь для того, чтобы главный герой пустил скупую слезу и побежал дальше спасать мир. Обидно ли мне было? Пожалуй, нет. Обида — это эмоция живых. А я был мертв.

Но потом... потом что-то изменилось. Возможно, именно этого я и ждал всю свою серую, никчемную жизнь? Жизнь сироты. Без семьи, без друзей, без привязанностей. Дни мои тянулись бесконечной, унылой чередой: колледж, дом, редкие подработки, сон. И так по кругу. Апатия накатывала на меня каждое утро, тяжелая, липкая, словно мокрое одеяло. Я просыпался и спрашивал себя: "Ради чего?" Ради еще одной скучной пары по математике? Ради того, чтобы в сотый раз пересмотреть одни и те же аниме, убегая от реальности в выдуманные миры? Ради чего я вообще жил? Этот вопрос я задавал себе слишком часто и ни разу не находил на него внятного ответа. Так, может, та черная машина, что вылетела из-за поворота и превратила мое тело в мешок с переломанными костями, была не случайностью? Может, это Вселенная наконец-то услышала мой молчаливый запрос? "Хочу умереть", — думал я каждую ночь, засыпая. И вот я здесь. В темноте. Но оставлять меня в этой депрессивной, безысходной пустоте, похоже, никто не планировал. Что-то пошло не так. Или, наоборот, именно так, как должно было пойти.

Веки, которые, казалось, весили целую тонну, дрогнули. Я застонал. Звук собственного голоса показался чужим, каким-то слишком молодым и тонким. А затем на меня обрушился свет. Не тот резкий, слепящий свет больничной лампы, а мягкий, теплый, рассветный. Блики солнца пробивались сквозь листву деревьев и, словно играя в пятнашки, прыгали по моему лицу. Я зажмурился, инстинктивно прикрывая глаза ладонью. Ладонью? Я что, жив? Но ведь я точно, совершенно точно чувствовал, как мои ребра хрустят, словно сухие ветки под колесами той чертовой машины. Я чувствовал, как острая, обжигающая боль пронзает грудную клетку, как что-то горячее и липкое заливает низ живота. И этот звук... глухой, влажный удар металла о плоть. Такое невозможно забыть. Такое невозможно пережить. "Может, это был просто сон?" — мелькнула в голове отчаянная, трусливая мысль. Но я тут же отбросил ее. Нет. Сон не мог быть настолько реальным. Слишком много деталей, слишком много боли. Слишком ярко. Я умер. Это факт. Но тогда почему я сейчас чувствую тепло солнца на своей коже и слышу чье-то пение? Пение цикад.

Я резко распахнул глаза и сел, оглядываясь по сторонам в поисках хоть какого-то ответа. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. И первое, что я увидел, перед собой... была станция. Я замер, не веря своим глазам. Это определенно была железнодорожная станция. Но не та, к которым я привык в своем родном, пыльном Ростове. Это была открытая платформа под навесом. Я присмотрелся. Навес, опоры, скамейки — все было каким-то футуристичным, обтекаемым, выполненным из белого пластика и матового металла. Автоматы по продаже билетов и напитков с сенсорными экранами. Электронное табло над выходом, на котором бежали строки с расписанием. Иероглифы. Японский язык?! Стоп. Так, погодите. Я задержал дыхание, пытаясь унять бешено скачущее сердце. Японский язык. Футуристичная станция. Мое молодое тело... Я что, Попаданец? Неужели это правда? То, о чем я столько читал в фанфиках и смотрел в аниме, произошло со мной? Мой скучный, серый, бессмысленный мир схлопнулся, и я переродился?

Я опустил голову, оглядывая свое тело. Белая рубашка из легкой, чуть мнущейся ткани, застегнутая на все пуговицы, кроме верхней. Темные форменные брюки прямого кроя. И белые кроссовки на ногах — чистые, почти новые, с какими-то незнакомыми логотипами. Я сидел на скамейке. Она была металлическая, выкрашенная в чистейший белый цвет, и от нее веяло приятной прохладой, несмотря на летнюю жару. Рядом со мной, на этой же скамейке, лежала сумка. Обычная кожаная сумка-мессенджер светло-коричневого цвета, чуть потертая по углам, с медной фурнитурой. Сердце все еще колотилось как бешеное, но в голове уже начал включаться холодный, аналитический режим. "Оцени обстановку. Изучи ресурсы. Не паникуй". Старая привычка одиночки, полагающегося только на себя.

Я потянулся к сумке. Мои руки — теперь я это отчетливо видел — были руками подростка. Тонкие, бледные, с аккуратными, почти девчачьими пальцами. Я расстегнул медную молнию. Внутри пахло новой кожей и, почему-то, едва уловимым, сладковатым запахом какого-то старого дома. В сумке лежала папка. Плотная, картонная, темно-синяя, на завязках. Я вытащил ее и раскрыл прямо на коленях. Внутри были какие-то документы с вездесущими иероглифами и официальными печатями. Я хотел было начать их разбирать, но из папки, выскользнув, на пол упало письмо. Сложенный вдвое лист дорогой, чуть кремовой бумаги. Я наклонился, поднял его, развернул...

И в тот же миг мою голову пронзила резкая, нестерпимая боль. Я уронил и папку, и письмо, обеими руками схватившись за виски. Ощущение было такое, будто кто-то вогнал мне в мозг раскаленный гвоздь и начал медленно проворачивать. Перед глазами заплясали яркие, рваные образы. Фрагменты. Вспышки. Вот маленький мальчик лет четырех стоит, держась за руку женщины. Я чувствую тепло ее ладони, мягкую ткань ее платья. Я смотрю на нее снизу вверх, но ее лицо... его закрывают неровные, мозаичные белые квадраты, словно кто-то наложил цензуру в самый неподходящий момент. Я не могу разглядеть черт. Только смутный силуэт, длинные волосы, добрую улыбку, которую я почему-то знаю, но не вижу. Затем новая вспышка. Детская комната. Одинокий поезд на полке. Чье-то холодное, отстраненное лицо, которое я тоже не могу разобрать. И давящее, всепоглощающее чувство ненужности, брошенности. Образы мелькали, наслаивались друг на друга, и каждый новый фрагмент приносил с собой волну чужой, но такой острой, знакомой боли. Я чувствовал, что моя голова сейчас буквально взорвется от этого чудовищного притока информации, от этого насильственного погружения в чужую память.

Я застонал сквозь зубы, пытаясь удержать рвущееся наружу сознание. Боль медленно, нехотя отступала, оставляя после себя звон в ушах и мерзкое чувство дезориентации. Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. "Спокойно. Это просто интеграция памяти. Просто адаптация. Нервная система привыкает к новому носителю", — уговаривал я себя, хотя на деле меня трясло от пережитого. Отдышавшись, я опустил руки и поднял с пола упавшее содержимое. Папку. Письмо. Пальцы все еще подрагивали, когда я снова развернул листок и начал вглядываться в иероглифы. И тут произошло что-то странное. Значки, которые секунду назад казались мне бессмысленной абракадаброй, вдруг начали обретать смысл. Словно кто-то тихонько перевел тумблер в моем мозгу. Я начал понимать написанное.

Приходи. Гендо Икари.

Сначала была всего одна мысль, которая эхом отдалась в моем черепе. "Икари?!" А затем, словно прорвав дамбу, на меня обрушилось осознание. Я поднял голову, глядя перед собой остановившимся взглядом. Тени от листвы дрожали на платформе. Теплый летний ветер играл с воротником моей белой рубашки. Так, подождите. Гендо Икари. Письмо-вызов. Молодое тело. Я опустил взгляд на свои руки. Я в теле... Синдзи Икари? Евангелион? Я что, черт возьми, попал в "Евангелион"?! Шок был таким сильным, что на несколько секунд я просто выпал из реальности, переваривая этот факт.

Что я знаю об "Евангелионе"? Память услужливо начала подбрасывать образы, словно я лихорадочно листал страницы старой энциклопедии. Мехи сражаются с Ангелами. Главный герой — Синдзи Икари, сломленный четырнадцатилетний мальчишка с ворохом психологических травм. Его мать засосала в Еву... так называют этих меха-монстров. Нет, поправил я сам себя. Не мехов. Это живые существа. Четыре года назад я смотрел это аниме, глубокой ночью, с банкой энергетика в одной руке и горстью чипсов в другой. В памяти всплыли отрывочные кадры: огромная рука, пробивающая глаз Евы, ошметки плоти и фонтаны крови, крик Аски, жуткая ухмылка на лице Гендо... и Второй Удар. Точно. Все началось с Второго Удара. Что я помню про это событие? Я напряг извилины, пытаясь выудить информацию, похороненную под годами просмотра бесчисленных аниме всех типов. Память Синдзи, видимо, еще не до конца устаканилась, но мое собственное знание канона начало проступать сквозь туман.

Все началось в 2000 году. Сверхмощный взрыв в Антарктиде. Для обывателей официальной причиной объявили падение массивного метеорита. Ложь, конечно. Но эта ложь привела к небывалой в истории Земли катастрофе — "Второму Удару". Земная ось сместилась, словно гигантский волчок дал сбой. Климат сошел с ума. Уровень мирового океана поднялся на десятки метров, и череда природных катаклизмов с невиданной, библейской силой обрушилась на планету. Ураганы, сметающие целые города в труху. Цунами, слизывающие побережья, словно крошки со стола. Засухи, превращающие плодородные земли в безжизненные пустыни. Наводнения, затапливающие континенты. Это была новая реальность. Старый, привычный мир рухнул в одночасье. Экономика всех стран полетела в тартарары, международные отношения распались, и на их месте, как это всегда бывает, возникли бесконечные конфликты и кровавые войны за оставшиеся ресурсы. За пресную воду, за пахотные земли, за энергию. Человечество показало свое истинное лицо, и лицо это было уродливой гримасой жадности и отчаяния. За два года население планеты сократилось вдвое. Два миллиарда человек просто исчезли. А те, кто остался в живых, влачили жалкое существование и, как шептались в лагерях беженцев, отчаянно завидовали мертвым.

Прошло пятнадцать лет с момента катастрофы, но мир так и не оправился от ее последствий. Шрамы на теле планеты были слишком глубоки. Небо над Антарктидой, место эпицентра, все еще было затянуто странной, багровой дымкой, напоминая о том роковом дне, когда огненный шар осветил горизонт. Официальная версия о падении метеорита все чаще и чаще ставилась под сомнение. Слишком много было несостыковок, слишком много странностей. Уж я-то знал правду. В Антарктиде люди нашли Адама, Первого Ангела, и попытались прикоснуться к божественной силе, за что и поплатились.

Климатические изменения стали совершенно непредсказуемыми. В одном регионе люди умирали от невыносимой жары и засухи, а в другом — тонули в бесконечных дождях и наводнениях. Уровень мирового океана продолжал медленно, но неумолимо подниматься, заглатывая прибрежные города и целые островные государства. Карта мира изменилась до неузнаваемости. Миллионы людей стали вечными беженцами, скитающимися по выжженной земле в поисках пищи, чистой воды и хоть какого-то убежища. Их взгляды, которые я видел в старых документальных хрониках, были пусты и безнадежны. Экономика, некогда процветающая, теперь лежала в руинах, а международные организации, ООН и прочие, оказались абсолютно бессильны перед лицом всеобщего краха. На обломках старого мира начали возникать новые порядки, основанные на грубой силе и тирании. Межнациональные конфликты, тлевшие годами, переросли в полномасштабные, кровопролитные войны. Власть захватывали полевые командиры и военные хунты, готовые использовать любые средства для достижения своих целей. В этом хаосе выживали только самые стойкие, самые жестокие, те, кто мог адаптироваться и найти ресурсы для существования. Но даже они не могли избавиться от постоянного, липкого страха и отчаяния, которые стали неотъемлемой частью жизни каждого человека на этой планете.

И именно в этот момент, когда казалось, что хуже уже быть не может, человечество столкнулось с новой, невообразимой угрозой. Из глубин космоса, из таинственного Белого Луны, на Землю начали прибывать гигантские инопланетные существа — Ангелы. Эти монстры, не похожие ни на что, что люди видели раньше, обладали невероятной силой и разрушительной мощью. Их тела состояли из странной, волновой материи, а защитное поле, AT-поле, делало их абсолютно неуязвимыми для любого обычного оружия. Их появление вызвало панику и мистический ужас. Сектанты всех мастей кричали о конце света, о посланцах богов, пришедших наказать человечество за его грехи. Другие, более прагматичные, видели в них лишь очередное испытание, которое нужно преодолеть, чтобы доказать свое право на существование.

Предвидя вторжение Ангелов, тайная организация Seele, стоящая за мировым правительством, начала готовиться к обороне задолго до появления первого монстра. Лучшие ученые и инженеры со всего мира, объединенные в организацию Gehirn, а позже — Nerv, работали над созданием оружия, способного противостоять этой угрозе. Так, из плоти второго Ангела, Лилит, и человеческих технологий были созданы "Евангелионы" — гигантские человекоподобные киборги, биомеханические монстры, скрывающие в себе души. Оружие для решающих битв.

Сейчас, судя по всему, должен быть 2015 год. Июль. Я порыскал в сумке дальше, отложив папку в сторону. Пальцы нащупали что-то твердое. Плеер. SDAT. Именно его, я точно помнил, Синдзи слушал в моменты неуверенности или страха, чтобы отгородиться от внешнего мира, спрятаться в свой кокон. Я вытащил его. Старая кассетная модель, потрепанная, но ухоженная. Я отмотал пленку назад, перематывая бесконечные треки 25 и 26, и продолжил свои изыскания. Дальше я наткнулся на сложенный вдвое глянцевый кусочек картона. Фотография.

Я развернул ее и замер. С фотографии на меня смотрела молодая женщина. У нее были длинные, густые, волнистые волосы глубокого фиолетового цвета, доходящие до лопаток, с прямой, стильной челкой. Глаза: большие, выразительные, игривые, светло-карие, с задорным прищуром. Лицо: утонченные, но живые черты лица, высокая линия бровей и открытая, заразительная мимика. На снимке она улыбалась широко, по-дружески, показывая ровные зубы. Фигура: стройное, подтянутое и очень женственное телосложение с заметными, приятными формами и длинными, стройными ногами. И позировала она в довольно откровенном наряде: короткие джинсовые шорты и обтягивающий топ на бретельках, который подчеркивал ее фигуру лучше всяких комплиментов. Она игриво указывала пальцем прямо в объектив, словно говоря: "Эй, ты! Не вешай нос!". Кадр выглядел неформально и даже вызывающе, резко контрастируя со строгим, казенным тоном официального вызова от отца. Я перевернул фотографию. На обороте глянцевой карточки размашистым, немного детским почерком была выведена приободряющая надпись: Я буду ждать тебя!. Мисато Кацураги. Я сразу вспомнил. Эта фотография служила ориентиром для Синдзи. Именно Мисато, капитан Nerv, должна была встретить нерешительного, трясущегося от страха подростка в этом пустынном, замершем перед атакой Ангела Токио-3. Значит, меня. Именно меня она приедет встречать.

Я оглянулся по сторонам. Ангела пока не было. Небо было чистым, голубым и безмятежным. Только цикады оглушительно звенели в кронах деревьев. Значит, пока можно выдохнуть с облегчением. Время еще есть. Ладно. Теперь нужно осмотреть город. Мой новый дом. Токио-3.

---

Я поднялся со скамейки и подошел к краю платформы, к перилам из матового серебристого металла. Сумка, висящая на плече, была приятно тяжелой от лежащей в ней папки с документами. Я оперся на перила и, наконец, позволил себе посмотреть на город. Токио-3. Город, который был не просто городом, а шедевром инженерной и архитектурной мысли, крепостью, выстроенной для битвы богов.

С высоты станции монорельса он открывался как на ладони, залитый щедрым полуденным солнцем. Это был город контрастов, застывших в геометрическом, почти стерильном порядке. В первую очередь в глаза бросались жилые башни — десятки футуристичных небоскребов из стекла, белого пластика и голубоватого металла. Они не были просто бетонными коробками; каждая башня, казалось, была спроектирована с особым изяществом. Округлые углы, асимметричные балконы, террасы, утопающие в зелени, — все это создавало ощущение невероятной легкости конструкций. Стены зданий, покрытые специальным светоотражающим покрытием, мягко мерцали в лучах солнца, переливаясь перламутровыми оттенками. Вдоль идеально ровных, широких проспектов тянулись ряды вечнозеленых деревьев, чьи кроны были подстрижены с математической точностью. Воздух был кристально чистым, лишенным привычной мне гари и смога больших городов. Все пространство было пронизано четкой, продуманной до мелочей логикой.

Я перевел взгляд ниже, на уровень земли. Между башнями-небоскребами, словно гигантские соты, расположились жилые кластеры. Это были малоэтажные комплексы, окруженные парками и искусственными водоемами, чья гладкая, как зеркало, вода отражала синеву неба. Улицы были подозрительно пустынны. Я заметил лишь несколько легковых электромобилей, бесшумно скользящих по магистралям, да одинокий автобус на магнитной подушке, проплывший над эстакадой.

Но настоящая, скрытая суть Токио-3 выдавала себя в деталях, которые были видны лишь при более пристальном рассмотрении. Мои глаза, привыкшие подмечать несостыковки, быстро зацепились за них. Эстакады и мосты были слишком широки и массивны для того скромного потока транспорта, что по ним двигался. Они были спроектированы так, словно должны были выдерживать вес авианосца. Линии электропередач, змеящиеся по окраинам, заканчивались огромными, циклопическими трансформаторными подстанциями, спрятанными за холмами. А присмотревшись к подножию одного из небоскребов, я заметил то, чего не должен был видеть обычный прохожий: массивные стыковочные узлы, спрятанные под декоративными панелями, и зловещий металлический блеск направляющих рельсов, уходящих глубоко под землю. Это был не просто фундамент. Это была система фиксации. Весь этот прекрасный, солнечный город был построен на гигантской, скрытой под землей платформе. И в любой момент все эти небоскребы могли, словно болты в винтовке, быть досланы вниз, в бронированное чрево Геофронта. Токио-3 был не домом. Это был капкан. Идеально замаскированная крепость-трансформер. Ловушка, которая ждала своего гостя.

Я вдохнул этот чистый воздух, пропитанный запахом лета и едва уловимым ароматом озона от ионизаторов, спрятанных в кронах деревьев. Город был прекрасен в своей смертоносной, обманчивой красоте.

Ладно. Город осмотрели. Я засунул фото Мисато обратно в папку, убрал папку в сумку. Плеер — оставлю. Пусть висит на шее, как напоминание о прошлом хозяине этого тела. Икари Синдзи умер в тот момент, когда я открыл глаза. Теперь здесь я. И я не собираюсь повторять его путь, полный нытья и саморазрушения. Хватит. Это мой второй шанс, и я намерен использовать его по полной. Нет больше серых дней, нет апатии. Есть цель. Есть адреналин. И это чертовски бодрит.

Но не успел я толком освоиться с этой мыслью, как бетонная платформа под моими ногами резко, ощутимо дрогнула. Удар был такой силы, что меня едва не сбило с ног; пальцы судорожно впились в холодные, стальные перила скамейки. Это не было похоже на обычное землетрясение — вибрация шла тяжелыми, ритмичными, нарастающими толчками. Бум. Бум. Бум. Словно где-то совсем рядом, прямо под землей, начинало стучать гигантское механическое сердце. Секундой позже идиллическую тишину летнего полудня разорвал надрывный, оглушительный вой сирен гражданской обороны. Из репродукторов, скрытых в кронах деревьев и на столбах, захлебываясь статическим треском, понесся автоматический, бездушный женский голос: «Внимание! Объявлено чрезвычайное положение первого уровня! Всем жителям немедленно проследовать в укрытия! Повторяю! Всем жителям немедленно проследовать в укрытия!»

Я завертел головой, лихорадочно оценивая обстановку. Паники, той самой, животной, липкой паники, которая была свойственна прежнему хозяину этого тела, не было. Ни капли. На ее место пришло что-то другое. Холодное, кристально ясное осознание опасности и... азарт. Сейчас я был у руля. И мне это чертовски, невероятно начинало нравиться. Вот оно! Вот, наконец-то! Хоть что-то! Вместо бесконечных, скучных дней, наполненных бессмысленной зубрежкой и бесцельным блужданием по сети. Я чувствовал значимость момента. Чувствовал, как кровь вскипает от выброса адреналина. Сердце стучало так, словно отбивало чечетку где-то в горле, но разум оставался пугающе спокойным.

Из-за горизонта, медленно и величественно раздвигая верхушки холмов, словно ребенок раздвигает травинки, поднимался ОН. Сакиил. Третий Ангел. В живую это чудовище выглядело в сотни раз страшнее, чем на экране старого монитора. Циклопическая, гуманоидная фигура из матово-черной, словно спекшейся кости, и глянцевой, серой плоти. Существо было увенчано жуткой, неподвижной белой маской-черепом, на которой застыло выражение бесконечной, безличной злобы. Каждый его тяжелый шаг отзывался гулким эхом в моей грудной клетке, заставляя асфальт поблизости идти мелкими, паутинообразными трещинами. "Ух ты ж твою мать", — только и смог выдохнуть я, инстинктивно пригибаясь за перилами, хотя мой разум и понимал, что эта жалкая преграда меня не спасет. Не знаю, почему я это сделал. Наверное, это был рефлекс тела. Но сейчас это слово было как нельзя кстати.

В ту же секунду армия ООН, скрытая на дальних хребтах, открыла шквальный огонь. На дальних, зеленых хребтах синхронно рявкнули орудия танковых батальонов. Воздух над моей головой разверзся от оглушительного, свистящего рева — это залпом пошли тяжелые тактические ракеты класса "земля-земля". Небо расчертили десятки грязно-белых инверсионных следов, которые, словно нити, потянулись к одной цели. Огненные стрелы с грохотом, от которого закладывало уши, обрушились на Ангела, превращая пространство вокруг него в сплошное месиво из разрывов, черного дыма и фонтанов летящей во все стороны земли. Земля под моими подошвами ходила ходуном, словно палуба корабля в шторм. Мелкие камешки и осколки бетона подпрыгивали, словно попкорн на раскаленной сковороде. В лицо ударила горячая взрывная волна.

Я быстро огляделся. Находиться на открытой платформе монорельса — чистой воды самоубийство. Один шальной осколок снаряда, одна сбившаяся с курса ракета — и это тело превратится в кровавый фарш за долю секунды, даже не оставив шанса на возрождение. "Так, так, так..." — пробормотал я, лихорадочно сканируя пространство внизу. Заметив массивный бетонный блок дренажного коллектора, чуть ниже по склону, я, не раздумывая, бросился туда. Ноги в белых кроссовках скользили по нагретому бетону, я прижимал сумку к груди, стараясь не помять и не растерять содержимое.

Снаряды продолжали косить холмы, словно гигантская коса. Но когда дым немного рассеялся, явив моему взору абсолютно целого, невредимого Ангела, мое сердце пропустило удар. Он даже не замедлил шаг. На его черной броне не было ни царапины. AT-поле, мать его. Абсолютная защита. Поняв, что обычный свинец и порох бесполезны, как дробь против слона, военные решились на крайнюю меру.

Вспышка пришла без звука. Ослепительно-белая, выжигающая сетчатку точка всего за долю секунды разрослась до масштабов миниатюрного, рукотворного солнца, зависшего прямо над головой Сакиила. На долю секунды весь мир вокруг стал призрачно-белым, стерлись все тени, исчезли все цвета. Мир превратился в черно-белый фотонегатив. Я инстинктивно зажмурился и закрыл голову руками.

А затем пришел ад. Грохот взрыва N2-бомбы буквально разорвал барабанные перепонки. Звук был настолько плотным, настолько низким и всеобъемлющим, что физически ударил меня в грудь, выбивая воздух из легких и заставляя внутренние органы вибрировать. Меня сорвало с места, словно пушинку, и швырнуло на самое дно бетонного желоба. Следом нахлынула плотная, удушливая волна раскаленного газа, смешанного с мелкодисперсной пылью и крошевом асфальта. "Тьфу, блин!" — прохрипел я, выплевывая грязь. Воздух мгновенно стал сухим и обжигающим, во рту появился отчетливый, хрустящий на зубах вкус песка и гари. В ушах поселился тонкий, сверлящий писк, начисто заглушивший все остальные звуки мира. Я лежал, зажмурившись, судорожно вдыхая пыльный воздух и пытаясь нащупать границы собственного тела. Руки-ноги на месте. Голова на плечах. Жив. Кажется, ничего не сломал. Уже хорошо.

Кое-как, опираясь на дрожащие ладони — "Ну и хилые же ручки, хотя чего я ожидал от этого доходяги?" — я начал подниматься, отплевываясь от грязи и мелких камешков. Вокруг царил сплошной, серый туман из поднятой в небо земли и пепла. Сквозь этот плотный занавес, словно огни далекого маяка, едва пробивались багровые, зловещие отсветы бушующего вокруг пожара.

И тут сквозь звенящую, ватную тишину в моих ушах пробился новый звук. Яростный, надрывный, высокооборотистый рев форсированного автомобильного мотора. Сквозь серую завесу пыли, занося заднюю ось на обломках бетона и дымя жженой резиной, буквально вылетела ярко-синяя Alpine A310. Машина выглядела потрепанной, как боевой ветеран: краска на левом борту местами обгорела и пошла пузырями от тепловой волны, лобовое стекло покрылось паутиной мелких трещин, а из-под капота вырывались тонкие, сердитые струйки пара. Сделав эффектный, почти балетный полуразворот с заносом, спорткар замер, как вкопанный, в каком-то метре от меня.

Пассажирская дверь с треском распахнулась изнутри. Из салона пахнуло кондиционированным воздухом, дорогим цветочным парфюмом и легким, едва уловимым запахом табачного дыма. На водительском сиденье, чуть ли не полулежа в спортивном ковше, сидела молодая женщина в расстегнутой форменной куртке цвета хаки. Ее лицо было покрыто каплями пота, а фиолетовые, шелковистые волосы растрепались и прилипли к вискам. В больших, карих глазах горел просто бешеный адреналиновый азарт, смешанный с откровенным облегчением от того, что она меня нашла.

— Извини, что опоздала! — чертовски уверенно и громко крикнула Мисато Кацураги, перекрывая гул остывающего мотора и звон в моих ушах. — Прыгай в машину!

Я не стал тратить ни секунды на глупые расспросы или те каноничные девичьи метания, которыми обычно грешил Синдзи, стоя и трясясь от страха. Оглянувшись напоследок на поднимающийся к небу зловещий грибовидный силуэт дыма, я резко рванул вперед. Ноги в белых кроссовках скользили по крошеву из асфальта и битого стекла, но внутреннее хладнокровие, которое я пестовал годами одиночества, удерживало идеальный баланс. Секунда — и я уже у машины. Закинув на заднее сиденье свою сумку с вещами, я буквально ввалился на пассажирское кресло, резко захлопнув за собой тяжелую дверь. Салон мгновенно отсек добрую половину оглушительного внешнего шума, оставив лишь приглушенный гул, мое тяжелое дыхание и свист в ушах.

— Быстрее! А то он нас прибьет ненароком! — выдохнул я, на ходу упираясь ладонями в приборную панель, чтобы зафиксировать тело в глубоком спортивном ковше сиденья.

Мисато на мгновение замерла. Ее тонкие, изящные брови удивленно взлетели вверх, а правая рука, уже лежавшая на рычаге переключения передач, на долю секунды дрогнула. Вместо забитого, трясущегося от ужаса четырнадцатилетнего мальчишки, которого она, судя по всему, ожидала увидеть после пережитого ядерного апокалипсиса, перед ней сидел парень с пугающе сфокусированным, оценивающим, почти что взрослым взглядом. Никаких слез, никакой паники. Только приказ. Но размышлять ей было некогда. Прямо над нашими головами, пробивая звуковой барьер, с диким, разрывающим пространство ревом пронеслась очередная волна истребителей ВВС ООН, пуская шлейфы тепловых ловушек.

— Кацураги, да? Приятно познакомиться, — я перевел на нее быстрый, цепкий взгляд и выдавил из себя немного неуверенную, но вполне осознанную улыбку, стараясь сгладить впечатление от своего слишком уж командного тона. — Но я думаю, сейчас не время для рукопожатий.

Эти слова подействовали на нее как щелчок тумблера. Лицо Мисато мгновенно растеряло остатки удивления и замешательства, сменившись жесткой, профессиональной концентрацией боевого офицера. Мускулы на ее скулах напряглись, а в глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

— А ты не промах, Синдзи-кун! — азартно, почти плотоядно крикнула она, резко выжимая сцепление левой ногой. — Держись крепче, будет жарко!

Двигатель Alpine взревел, словно раненый, но разъяренный зверь. Мисато с силой, с металлическим лязгом рванула рычаг на себя, вбивая первую передачу, и до упора, с какой-то садистской радостью вдавила педаль газа в пол. Автомобиль сорвался с места с такой бешеной, вдавливающей в кресло перегрузкой, что меня буквально размазало по спинке. Задние колеса, отчаянно буксуя на бетонных обломках и дымясь, поймали зацеп, и спорткар пулей полетел вперед, прочь от эпицентра взрыва N2-бомбы.

Пейзаж за треснувшим лобовым стеклом превратился в сплошную смазанную полосу из серого бетона, багровых всполохов пожаров и изуродованных, дымящихся остовов военной техники. Мисато вела машину на грани фола, на пределе возможностей резины и подвески. Она виртуозно закладывала крутые, почти немыслимые виражи между глубокими воронками, рухнувшими столбами линий электропередач и остовами перевернутых грузовиков. Ее руки в кожаных перчатках без пальцев уверенно и четко, с какой-то механической точностью перехватывали руль. На скулах ходили желваки. Было видно, что этот безумный заезд дается ей непросто: капли пота стекали по ее вискам, теряясь в растрепанных фиолетовых прядях волос.

Я краем глаза наблюдал за ней, параллельно пытаясь удержать под контролем бушующий в крови коктейль из адреналина и кортизола. Внутри этого хрупкого подросткового тела бушевал настоящий шторм, но разум оставался кристально чистым, хоть и с нотками бьющего через край адреналина. Лобовое стекло, покрытое сеткой мелких трещин, словно льдом, то и дело выхватывало жуткие картины творящегося снаружи безумия. Слева от нас, прямо на склоне холма, догорал перевернутый футуристичный танк, его гусеница все еще уныло вращалась со скрипом, а рядом с ним лежало тело в форме, которое лучше было не разглядывать. Справа — земля разверзлась огромным провалом, обнажая массивные стальные конструкции бронеплит и многотонные механизмы Токио-3.

Внезапно машина жестко подпрыгнула на крупном обломке скалы. Подвеска отозвалась глухим, болезненным, пробирающим до костей ударом, и нас едва не вынесло на встречную полосу, где прямо в асфальт, под углом в сорок пять градусов, вонзился неразорвавшийся, дымящийся снаряд. Мисато выругалась сквозь зубы, резко, почти на инстинктах крутанув руль вправо и стабилизируя спорткар в управляемом, мастерском заносе.

— Проклятье, военные совсем свихнулись со своими игрушками! — зло бросила она, не отрывая напряженного взгляда от дороги. — Использовать N2-бомбу в черте города... Они вообще думают о последствиях?!

Я промолчал, лишь сильнее сжав вспотевшие пальцы на пластиковой ручке двери. Из динамиков магнитолы, каким-то чудом уцелевшей после электромагнитного импульса, негромко пробивался какой-то легкий, дурацкий японский сити-поп восьмидесятых годов. Этот неуместный, веселенький мотивчик в сочетании с разворачивающимся за окном концом света создавал абсолютно сюрреалистичную, гротескную атмосферу, от которой хотелось нервно расхохотаться. Этот контраст — легкомысленная попса и шагающий на заднем плане стометровый монстр — вызывал нервный смешок, который я с трудом подавил, закашлявшись.

Позади нас, заглушая рев нашего мотора и сити-поп из колонок, раздался тяжелый, утробный, вибрирующий рев. Я бросил быстрый взгляд в боковое зеркало заднего вида и почувствовал, как внутри, под ложечкой, все мгновенно похолодело. Дым от ядерного аналога рассеялся слишком быстро. Из эпицентра взрыва, окутанный искрами статического электричества и взвесью раскаленного пепла, медленно, с нечеловеческой грацией поднимался Сакиил. На его белой маске-черепе не было ни единой царапины. "Ну и живучая тварь!" — пронеслось в голове. Огромные красные сферы на его теле тускло мерцали, а вокруг всей циклопической фигуры колыхалось едва заметное, искажающее само пространство марево. Абсолютный Террор. AT-поле, которое не способно пробить ни одно человеческое оружие.

Чудовище сделало шаг вперед. Земля снова тяжко содрогнулась, и до нас донеслась новая взрывная волна, на этот раз поднятая просто физическим движением колоссальной массы Ангела. Нашу Альпину ощутимо качнуло в сторону, и Мисато пришлось приложить немало сил, чтобы удержать машину на дороге.

— Ну уж нет, приятель, сегодня ты нас не догонишь, — с мрачной решимостью процедила Мисато, бросив короткий, полный ненависти взгляд в зеркало заднего вида. Затем она повернула голову ко мне, и на ее лице, покрытом гарью и потом, снова мелькнула та самая фирменная, немного бесшабашная и отчаянная улыбка, которую я так хорошо помнил по канону. — Ну что, Синдзи-кун, добро пожаловать в твой новый дом. Надеюсь, ты готов к тому, что твоя жизнь больше никогда не будет прежней.

Я лишь молча кивнул, устремив свой взгляд вперед. Туда, где среди массивных бетонных стен оборонительного вала медленно, с лязгом и скрежетом, расползались в стороны многотонные титановые створки ворот, открывая нам путь в глубины Геофронта. Обратной дороги не было. Я знал это. Я принял это. И, положа руку на сердце, я был совершенно не против. Моя новая жизнь началась.

Геофронт и первая встреча..

Тяжелые, многотонные титановые створки ворот Токио-3 с глухим, утробным, вибрирующим всем телом скрежетом сошлись за кормой нашей потрепанной, израненной Альпины. Звук этот был финальным, абсолютно бесповоротным — низкий, раскатистый гул, который эхом прокатился по бетонному чреву тоннеля и затих где-то глубоко-глубоко под землей, словно захлопнулась крышка исполинского саркофага, окончательно и навсегда отрезая нас от бушующего, пылающего ада на поверхности земли. В ту же секунду салон автомобиля погрузился в густой, вязкий полумрак — не в полную, кромешную тьму, а именно в ту тревожную, нервную полутьму, которая разрывалась ритмичными, пульсирующими вспышками янтарных ламп аварийного освещения. Эти лампы, установленные через равные, строго выверенные промежутки вдоль бесконечных, монотонных бетонных стен туннеля, вспыхивали и гасли в каком-то гипнотическом, почти гипнотизирующем ритме, заставляя тени в салоне автомобиля дергаться, плясать и корчиться. Свет их был тревожным, неестественным, с каким-то болезненным, ядовито-желтым оттенком — он создавал полное, стойкое ощущение, что мы с Мисато попали прямиком в чрево какого-то гигантского, спящего механического зверя, и теперь этот зверь медленно, лениво переваривает нас, спуская все глубже по своему пищеводу.

Здесь, в этих глубоких, продуманных до мельчайших деталей подземных транспортных артериях, все звуки войны наверху мгновенно стихли, растворились, словно их никогда и не было. Грохот разрывов, надрывный вой истребителей, рёв Ангела — всё это осталось там, за многотонными створками, в другом, уже почти нереальном мире. Теперь здесь главенствовал совершенно иной, куда более давящий на барабанные перепонки акустический фон. Монотонный, низкий, утробный гул мощных вентиляционных систем, гоняющих по туннелям прохладный, стерильный, отфильтрованный воздух, был настолько всеобъемлющим, что проникал, казалось, в самую кость. К нему примешивался мерный, ритмичный, почти убаюкивающий свист шин нашей Альпины по идеально гладкому, специальному покрытию — тому самому, что было создано лучшими инженерами для того, чтобы выдерживать колоссальные нагрузки при экстренной эвакуации целых районов города. Машина, ведомая уверенной, твёрдой рукой Мисато, стремительно неслась вниз по крутому, затяжному серпантину, забирая нас всё глубже и глубже в самое подземное сердце японских островов, в те мрачные, таинственные глубины, о существовании которых обычные мирные граждане даже не подозревали и никогда не должны были узнать.

Мисато уверенно, почти на автомате, на каком-то мышечном уровне крутила руль, постепенно, плавно сбрасывая скорость до разрешённых строгими, параноидальными протоколами внутри комплекса лимитов. Напряжение, стальными, невидимыми тисками сковавшее её плечи, шею и всю верхнюю часть спины во время того безумного, смертельно опасного заезда под огнём Третьего Ангела, начало понемногу отпускать, рассасываться, как утренний туман под лучами солнца. Она шумно, с явным, нескрываемым облегчением выдохнула — долгий, протяжный выдох, в котором смешались и усталость, и пережитый страх, и остатки азарта. Откинулась на спинку анатомического кресла, позволяя своему телу, наконец, расслабиться, и свободной правой рукой потянулась к бардачку. Её тонкие, изящные пальцы с аккуратным, но уже начавшим облупляться красным лаком, всё ещё чуть-чуть, почти незаметно подрагивающие после пережитого выброса адреналина, ловко выудили оттуда слегка помятую, потрёпанную пачку ментоловых сигарет.

— Ну вот и всё, прорвались, — негромко, почти интимно, вполголоса произнесла она, щелкая дешёвой пластиковой зажигалкой. Маленькое колёсико чиркнуло с характерным, резким звуком, высекло искру, и на секунду крошечный, дрожащий огонёк выхватил из густой, вязкой темноты салона её сосредоточенное, но уже начинающее понемногу расслабляться лицо. Осветил тонкие, почти аристократические черты, блестящие капли пота, всё ещё бегущие по виску и теряющиеся в густых, растрёпанных фиолетовых прядях, и глубокую, усталую складку между бровей — след постоянного, затяжного стресса, который она, казалось, уже и не замечала. — Там, наверху, сейчас творится полное, неконтролируемое безумие. Военные ООН будут до последнего, до последнего танка и до последнего солдата делать вид, что они всё ещё контролируют ситуацию. Будут слать бравые, лживые рапорты своему начальству, будут врать про успешное сдерживание и нанесённый урон. Но мы-то с тобой оба знаем правду, Синдзи-кун. Мы видели это своими собственными глазами. Их хвалёные танки, их сверхзвуковые ракеты, их новейшие системы залпового огня — всё это просто груда бесполезного, невероятно дорогого металлолома против этой... этой штуки. Против Ангела.

Она сделала глубокую, почти жадную затяжку, и салон автомобиля почти мгновенно наполнился тонким, прохладным, щекочущим ноздри ментоловым ароматом. Он причудливо, почти сюрреалистично смешался с запахом нагретого, перенапряжённого пластика приборной панели, кондиционированного, сухого воздуха и едва уловимым, цветочным шлейфом её духов — чего-то дорогого, с нотками жасмина и ландыша. Мисато искоса, почти незаметно бросила на меня короткий, но очень цепкий, оценивающий взгляд — взгляд боевого офицера, который ждёт от своего подчинённого слов. Она явно ожидала от меня какой-то реакции, какого-то вопроса, хоть каких-то эмоций.

Я лишь тихо, почти беззвучно вздохнул, медленно, через нос, пропуская прохладный, пахнущий ментолом воздух, успокаивая всё ещё бушующий в крови адреналиновый шторм. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, гулко отдаваясь в висках, но я усилием воли — тем самым, что было выковано годами одиночества и самоконтроля — заставил его биться ровнее, медленнее, размереннее. Без этого сейчас было никак. Либо меня заподозрят быстрее, чем я успею освоиться и понять все правила игры в этом новом, опасном мире, а мне, как ни крути, была невероятно, безмерно ценна моя вторая, подаренная неведомыми силами жизнь. Я не собирался терять её из-за какой-то глупой, детской оплошности в первые же часы. И, медленно, плавно повернув голову к Мисато, посмотрев ей прямо в глаза — в эти большие, карие, всё ещё горящие адреналиновым азартом глаза, — я спросил ровным, спокойным, почти взрослым голосом:

— Куда мы направляемся?

Она выпустила тонкую, изящную, почти идеально ровную струйку сизого, слоистого дыма в приоткрытое на пару-тройку сантиметров боковое окно, окончательно расслабляясь и, кажется, принимая для себя какое-то важное, внутреннее решение относительно меня. Дым, подхваченный потоком встречного воздуха, мгновенно развеялся, исчез, словно его и не было.

— В Специальный Институт Нерв но скорее наврятли нам дадут время до него доехать.

— Специальный Институт? — спросил я, понимая, о чём идёт речь, но пришлось изобразить для справки.

Она слегка, едва заметно улыбнулась уголками губ — устало, но с какой-то странной, почти материнской теплотой.

— Да, только нам надо проехать немного дальше. Куда дальше, чем ты, наверное, можешь себе представить. Туда, куда посторонним вход закрыт. В сердце нашей организации, — сказала она, слегка наклонив голову в мою сторону. — В Геофронт.

Она, заворачивая, стряхнув пепел, сказала:

— Кстати, ты получил пропуск?

— Пропуск? — спросил я.

— Ну да, — кивнула она, снова затягиваясь сигаретой. — Тебе вроде бы отец должен был передать. Вместе с письмом.

Я скосил взгляд на свою сумку, лежащую на заднем сиденье, и тут же потянулся за ней. Пальцы ловко, почти автоматически расстегнули молнию и начали обшаривать многочисленные кармашки. Верхний — нет, только кассетный плеер и какие-то мятые чеки. Средний — пусто, только старая, почти высохшая ручка. Нижний, плоский карман, который я сначала даже не заметил. И да — там действительно что-то было. Мои пальцы нащупали твердый пластиковый прямоугольник. Я вытащил его. Пропуск. Новенькая блестящая карточка с голографическим логотипом NERV — красный фиговый лист на черном фоне, переливающийся в тусклом свете ламп. Я повертел карточку в пальцах, скользнул равнодушным, почти скучающим взглядом по своей фотографии и имени — Икари Синдзи, аккуратно, строгим шрифтом напечатанному на лицевой стороне. Фотография была старой, видимо, еще школьной, сделанной год или два назад: на ней оригинальный Синдзи выглядел потерянным, несчастным и каким-то затравленным, с бледным лицом, опущенными плечами и взглядом испуганного олененка. Интересно, когда они успели сделать этот снимок? Я такого момента не помнил — видимо, это воспоминание еще не всплыло из глубин памяти Синдзи.

Я перевел взгляд на Мисато. Она как раз выпустила очередную струйку дыма и, заметив мой взгляд, спросила с легким, ненавязчивым любопытством:

— Ты знаешь, чем твой отец занимается?

Я на мгновение призадумался, перебирая в голове обрывки информации из памяти Синдзи и свои собственные знания канона.

— Что-то связанное с политикой и национальной безопасностью... вроде бы, — ответил я не очень уверенно.

Она медленно, задумчиво кивнула, стряхивая пепел в маленькую, переполненную окурками пепельницу.

— Ты прав. Частично. Твой отец занимается исследованиями и защитой мира. В самом прямом, буквальном смысле этого слова.

Я фыркнул, демонстративно подставив под щеку руку и опираясь локтем о дверную панель:

— Как будто типичный фантастический боевик. Защита мира и тому подобная дрянь. Звучит как слоган дешевого блокбастера.

— Может быть, и так, — не стала спорить Мисато, криво, устало усмехнувшись. — Но, поверь мне, за этим слоганом стоит куда больше, чем ты можешь себе представить. Куда больше, чем показывают в кино.

Машина тем временем завернула на пару развилок — резких, крутых поворотов, уходящих куда-то вбок от основного туннеля, — и плавно, мягко остановилась перед очередной массивной гермодверью. Эти створки были еще больше, еще толще, чем те, что остались наверху, и покрыты каким-то странным, серебристым, искрящимся напылением. С тяжелым, низким гудением сервоприводов они разъехались в стороны, открывая за собой... что-то, напоминающее вагон фуникулера, только гораздо больше и массивнее, выполненный из того же матового металла и бронестекла. Альпина плавно, почти бесшумно заехала внутрь, и сразу же позади нас с металлическим лязгом сомкнулись еще одни двери.

— Внимание, двери закрываются, — раздался из скрытых динамиков мелодичный, синтезированный женский голос. — Направление: пункт А2. Время в пути: четыре минуты.

— Ну вот, уже едем, — констатировала Мисато, откидываясь на спинку кресла. — Так вот... Точно. Ты, наверное, пока мало что понимаешь в том деле, в которое тебя втянули. Вот, ознакомься пока. — Она повернулась, порылась в органайзере за задним сиденьем и, достав оттуда пухлую, тяжелую папку с грифом Совершенно секретно на обложке, передала мне. — Это базовая информация. Для новичков. Чтобы ты хоть немного понимал, куда попал.

Я принял папку, чувствуя ее солидный, внушительный вес, и принялся за изучение. Так, ага. NERV. Только для твоих глаз. Добро пожаловать в NERV... и тому подобная пафосная, бюрократическая дрянь. Описывание событий, мол, виноват во Втором Ударе метеорит — ложь, конечно же. Настоящую информацию имели лишь единицы — люди, стоящие на самой вершине пирамиды. Такие, как Гэндо Икари, Козо Фуюцуки, Наоко Акаги, а позже и ее дочь Рицуко Акаги. Мисато, конечно, что-то подозревала — она была слишком умна и проницательна, чтобы купиться на столь топорную ложь. В конце концов, именно ее отец, доктор Кацураги, вошел в ту самую, роковую антарктическую экспедицию как главный научный руководитель. Так вот, причиной катастрофы был контактный эксперимент с Первым Ангелом, Адамом, проведенный экспедицией доктора Кацураги. Эксперимент, который привел к неконтролируемому, катастрофическому выбросу энергии S²-двигателя Ангела. Ну и убило ее отца там же, прямо в эпицентре, в первые же секунды. Сам Адам, насколько я помнил, сейчас должен был находиться где-то здесь, под Геофронтом, в терминальном догмате, прибитый к гигантскому кресту... но это уже совсем другая история. Так, дальше. Бог в небесах, и все в порядке в мире. Типичная, стандартная пропагандистская информация для сверхсекретной организации. Пафос такой, что хоть в штаны клади. Но да ладно.

Кстати, о самом Геофронте. Я положил папку на колени, оторвал от нее взгляд и посмотрел за окно. И вправду — Геофронт. Видно его было немного мутно, расплывчато, так как перед нашим взором его скрывало какое-то толстое, коричневатое, тонированное бронестекло, явно рассчитанное на прямое попадание тактического ядерного заряда. Но даже сквозь эту толщу, даже сквозь эту мутную пелену... это был, мать его,гигантский Геофронт!но Каков же он на вид в реальности намного больше чем аниме, Подлинное, темное, пульсирующее сердце NERV и бесспорный, абсолютный венец инженерной мысли всего человечества, последний бастион, построенный ценой невероятных, колоссальных жертв и ресурсов, вырванных у ограбленных, умирающих от голода наций. И он был прекрасен в своем мрачном, подавляющем, циклопическом величии — прекрасен так, как может быть прекрасен только объект, на который потратили столько денег, нервов и человеческих жизней, что проще, наверное, было бы построить космический лифт, колонию на Марсе или орбитальный город-спутник.

Колоссальная, уходящая в бесконечность сфера подземного пространства, свод которой терялся где-то в искусственных облаках, освещалась гигантскими прожекторами, создавая полную иллюзию дневного света. Внутри этой сферы, словно миниатюрный, игрушечный город, висела в воздухе на массивных магнитных подвесах центральная пирамида — штаб-квартира NERV, окруженная десятками более мелких строений, ангаров, складов и технических платформ. Внизу, под пирамидой, раскинулся целый лес — густой, темно-зеленый, созданный по последнему слову генной инженерии, с сетью искусственных озер и рек. Все это освещалось мягким, рассеянным светом, льющимся откуда-то сверху, с гигантских световых панелей, вмонтированных в свод пещеры.

Я немного приоткрыл рот от искреннего, почти детского изумления.

— Ну нихрена себе масштаб, Мисато-сан, — выдохнул я, не в силах оторвать взгляд от открывшейся картины.

— Можно просто Мисато, — поправила она меня с легкой, дружелюбной усмешкой, явно довольная моей реакцией. — Давай на ты.

Я повернул голову в ее сторону, встретившись с ней взглядом.

— Вы уверены? Мы друг друга мало знаем. Не думаю, что за это время мы можем перейти на ты. Это как-то... слишком быстро.

Она тихо, мелодично хихикнула, стряхивая накопившийся пепел с сигареты в переполненную пепельницу.

— Да ладно тебе. В конце концов, мы вместе попали под целый ядерный взрыв — это сближает куда быстрее, чем годы размеренной, скучной дружбы. Не находишь?

Я лишь молча кивнул, сглатывая вязкую, горьковатую слюну.

— Хорошо... Мисато.

— Ну вот и хорошо, — удовлетворенно кивнула она. — Скоро прибудем. Может, папку отдашь?

— А, да, точно. Вот, — я передал ей тяжелую папку, чувствуя, как мои руки, наконец, освободились от груза.

— Так что дальше-то? — спросил я, шмыгнув носом. — Мне придется служить? Или работать? Все же за свою работенку я должен хоть что-то получать.

— А ты смышленый,ну скорее работать, — задумчиво протянула она, убирая папку обратно в органайзер. — Тут же не армия, хотя и устроена так, что это только и можно понять. Но ты не серчай. Тут не особо строго. Если ты, конечно, будешь ко всему серьезно относиться и приходить вовремя.

— Эдакая армия на минималках? — уточнил я.

— Да, армия на минималках, — усмехнулась Мисато, кивая.

Я вздохнул с некоторым, вполне искренним облегчением:

— Ну и слава богу. Если он, конечно, есть здесь. Не хотелось бы совмещать что-то военное с заучиванием дурацких уставов и строевой подготовкой с маршированием. Я, конечно, ленивым никогда не был, но это совсем не то, чего бы мне хотелось.

— Ладно, прибыли, — сказала она, хмыкнув от моего ответа, прерывая мой внутренний монолог. — Вылезаем из машины.

Я лишь слабо, устало кивнул, забрал свою верную сумку с заднего сиденья и, открыв тяжелую, тугую дверь, выбрался наружу. Мисато тоже вышла, хлопнув своей дверью чуть сильнее, чем нужно. Окинув свою потрепанную, израненную ласточку полным тоски и сожаления взглядом, она сокрушенно покачала головой.

— Моя ласточка... Эх, придется опять всю машину ремонтировать. С нуля. На какие деньги, спрашивается? Я же еще Акаги должна кучу денег...

Она повернулась ко мне, ловким движением пальцев потушив сигарету о подошву своего форменного ботинка и убрав окурок в карман куртки.

— Синдзи, одолжишь средства в будущем?

У меня непроизвольно, нервно дернулось веко. Первый день, и у меня сразу просят в долг? Может, я попал в версию Евангелион: Одолжи денег Синдзи? Я внутренне посмеялся, ну и абсурд.

— Что?

— Ну ты пойми, Синдзи, — начала она, виновато улыбаясь, крутя прядь волос на своем пальце. — Я отдала почти всю свою зарплату... Ну, точнее, половину. Из-за долга, который взяла у Акаги. В прошлую пятницу. — Она принялась загибать пальцы для наглядности. Вышло три. — Я немного, конечно, сыграла в карты с парнями из технического отдела, и вообще... Я банкрот. Полный. К тому же, ты у меня жить будешь.

— С чего это? — удивился я, хотя в глубине души уже знал ответ.

— Ну, я, конечно, еще не договорилась официально, — она замялась, почесав кончик носа. — Но договорюсь, как только мы прибудем на этаж 24. Если нас не перехватит Акаги раньше времени. Хотя... знаешь, я, пожалуй, поговорю об этом с ней после дел. После того, как все закончится.

Я лишь тяжело, обреченно вздохнул и слабо кивнул. Другого и не оставалось делать. Канон, как я и предполагал, шел своим чередом, неумолимо и неотвратимо, хотя оригинального Синдзи здесь уже не было. Придется жить с ней и наблюдать, как она каждый вечер пьет свое любимое пиво Yebisu из огромной кружки, заедая его дешевыми закусками из какого то ближайшего магазина, и жалуется на жизнь. Как ее вообще Синдзи терпел?

Пройдя мимо покореженной, оплавившейся Альпины, стоящей на специальной транспортной платформе, Мисато уверенным шагом подошла к массивному хромированному лифту, прижала свою карточку-пропуск к сенсорной панели, и тяжелые бронированные створки бесшумно разъехались в стороны. Мы зашли внутрь — кабина лифта была просторной, способной вместить человек двадцать, и вся обшита матовым серебристым металлом. Мисато нажала на кнопку с номером 26, и лифт плавно, почти беззвучно начал свой подъем.

— Куда мы направляемся сейчас? — спросил я, нарушая тишину, нарушаемую лишь легким, едва уловимым гулом электромоторов.

—В Центр управления, В Институт мы не успеем, — сказала она. — Нас встретит доктор Акаги. Только не пугайся, что будет дальше,Ты привыкнешь рано или поздно.

Я молча кивнул, прекрасно зная, что будет дальше. Это надо видеть своими глазами.

Спустя мучительные, тягучие пять минут — пять минут, проведенных в томительной, нервной тишине, под мерное гудение лифта и заевшую в голове мелодию сити-попа, — мы, наконец, прибыли. Створки лифта с тихим, мелодичным сигналом разъехались, являя моему взору командный центр. Я переступил невидимый порог, выходя из кабины, и... замер.

Центральный Догматический Пост. Сердце Геофронта. Настоящий мрачный технологический алтарь постапокалиптической эпохи. Это было достаточно огромное, подавляющее своими масштабами и архитектурой пространство — я вам так скажу. Грандиозный трехуровневый бункер, известный как Центральный Догматический Пост, подавлял своей монументальной циклопической архитектурой и гнетущей, почти религиозной атмосферой. Здесь, в этом вечном искусственном полумраке, разрываемом лишь светом бесчисленных мониторов и голографических проекций, рождались приказы, управляющие судьбой всего человечества. Отсюда, с этого самого места, решалась судьба мира.

— Ну что ж, Синдзи, — мягко сказала Мисато, вставая рядом и тоже глядя на открывшийся вид. — Ты вошел в Сердце Геофронта.

Архитектура этого места напоминала футуристический индустриальный собор, где вместо ликов святых и витражей со стен глядели исполинские, во всю стену, тактические экраны. Потолок уходил куда-то вверх, в непроглядную густую тень, теряясь в лабиринте кабельных трасс и вентиляционных коробов — на добрых двадцать, а то и тридцать метров. Оттуда, сверху, свисали массивные, толщиной с вековые деревья, пучки кабелей в тяжелой черной оплетке, перехваченные через каждый метр стальными хомутами. Эти провода походили на вены и артерии некоего титанического пластиков-стального организма, который дышал, жил и мыслил. Они мерно, почти незаметно вибрировали, пропуская через себя тераватты энергии и невообразимые, колоссальные терабайты данных.

Стены зала были облицованы тяжелыми массивными бронеплитами глубокого, почти черного графитового оттенка. Их матовая, шероховатая на ощупь поверхность почти не отражала свет, из-за чего пространство казалось одновременно и бесконечным, и удушающе замкнутым, сжимающимся вокруг тебя. Вдоль всего периметра тянулись массивные стальные колонны, внутри которых с тихим, убаюкивающим гулом циркулировал хладагент, охлаждая бесчисленные серверные стойки. Периодически из клапанов высокого давления с тихим свистящим шипением вырывались струйки белого холодного пара, мгновенно растворяясь в прохладном стерильном воздухе без каких-либо запахов.

Воздух здесь вообще заслуживал отдельного, самого пристального упоминания. Он был неестественно, пугающе чистым, прошедшим через тройную, многоступенчатую систему молекулярной фильтрации, и пах озоном, раскаленным кремнием и едва уловимым, тревожным шлейфом синтетического машинного масла и разогретой изоляции. Этот специфический, техногенный запах въедался в одежду и кожу каждого, кто проводил здесь больше часа, становясь несмываемым, невидимым клеймом принадлежности к оборонному ведомству.

Нижний ярус командного центра занимала рабочая зона операторов — так называемая «яма». Она представляла собой огромный, полукруглый амфитеатр, уставленный десятками, а то и сотнями индивидуальных терминалов. Каждое рабочее место было настоящим шедевром эргономики и функциональности. Операторы в строгой серо-зеленой униформе сидели в глубоких, анатомических креслах с активной поддержкой спины и шеи, окруженные полукруглыми панелями управления, усеянными кнопками, тумблерами и сенсорными экранами. Клавиатуры терминалов монотонно, дробно, неумолимо стрекотали — этот звук сливался в сплошной, гипнотический шум, напоминающий шелест тысяч сухих листьев под проливным тропическим дождем. Тысячи клавиш с четким механическим откликом послушно утапливались под быстрыми, тренированными пальцами аналитиков и техников. Над каждым терминалом в воздухе парили полупрозрачные голографические проекции — схемы, графики, тактические карты. В их зеленоватом и янтарном, призрачном свечении отражались бледные, сосредоточенные, лишенные каких-либо эмоций лица персонала.

Сразу за командным мостиком, в отдельной, полусферической, затемненной нише возвышался истинный алтарь кремниевой мысли NERV — суперкомпьютерная система MAGI. Три колоссальных, трехметровых монолита — Мельхиор, Бальтазар и Каспер — слабо, таинственно светились изнутри мягким, янтарным, пульсирующим светом. Их корпуса были выполнены из какого-то уникального, полупрозрачного биополимера, сквозь который проглядывали бесконечные, многослойные матрицы оптоволоконных соединений. MAGI не просто работали — они, казалось, жили своей собственной, непостижимой, кремниевой жизнью, переваривая миллиарды гигабайт информации в секунду.

Главный тактический экран занимал всю фронтальную, противоположную стену командного центра. В режиме ожидания на нем отображалась подробная, изометрическая карта Токио-3 и прилегающих секторов, испещренная сотнями тактических индексов. Но сейчас... сейчас все было иначе. Экран полыхал тревожным, багровым, пульсирующим светом, и на нем во всей своей жуткой, циклопической красе отображался Третий Ангел, Сакиил, медленно, но неуклонно прогрызающий себе путь сквозь слои брони к сердцу Геофронта.

Я засмотрелся на всё это великолепие, на этот мрачный технологический собор, и пропустил момент, когда перед нами появилась она. Та самая доктор Акаги Рицко. Откуда она вообще вышла? А, точно... Что-то я слишком сильно засмотрелся на виды, которые это место мне позволило увидеть.

Я с интересом, чуть склонив голову набок, посмотрел на нее. И первое, что пришло мне в голову: она не слишком-то была похожа на японку. Какие-то смутные, далекие ассоциации с Айрин Сандерс из старого, девяностых годов аниме Пустынная роза... Та была кареглазой, а вот Акаги была зеленоглазой. Ярко-зеленые, пронзительные, умные глаза, которые, казалось, видели тебя насквозь, до самого нутра, и анализировали, раскладывали по полочкам. Так вот, если Мисато еще худо-бедно можно было отнести к японкам, то с Рицко такой номер категорически не проходил. Ну, разве что среди чистокровных японцев где-то завелись зеленоглазые блондинки... А что, все ведь всегда были либо брюнетами, либо шатенами. Ну, не блондинками же, в самом деле.

В жизни доктор Акаги опять же оказалась более реальной, более осязаемой, чем на экране старого монитора. Хотя... О чем это я? Я же теперь и сам в Евангелионе теперь живу, дышу этим воздухом, стою на этом самом полу. Ну и ее... униформа. Строгий белый лабораторный халат, накинутый поверх серо-голубого форменного платья, Рицко очень даже шел. Хотя, если честно, весь этот образ — очки в тонкой оправе, собранные в пучок светлые волосы, строгий, оценивающий взгляд — слишком уж напоминал мне Елену Малышеву из Программы здоровья. Приходилось в детдоме смотреть ее по утрам, когда других каналов не показывали. Как же я ненавидел видеть ее рожу и голос, ее показы настолько утомляли меня своей монотонностью, что я отказался притрагиваться к телевизорам в своем мире на всю жизнь.

— Ты вовремя, Мисато, — уголками тонких, бескровных губ усмехнулась Акаги, переводя взгляд с моей спутницы на меня. — Только тебя и ждали, чтобы начать это чертово представление. Только ты чего-то долго...

— Пробки, — наигранно лениво отмахнулась Кацураги, поправляя растрепанные фиолетовые волосы. — И уроды на дорогах. Только вот вояки, как обычно, не сделали ничего дельного. Перевернутые танки, сбитые истребители... Только толку-то? Третий живет, как таракан. Хотя точно — это же Ангел. — Она невесело хмыкнула. — Впрочем, это всё неважно. Ева-01 — что с ней?

— Сейчас идет разморозка, калибровка и полное тестирование всех систем, — деловито, четко, словно читая по пунктам, отрапортовала Рицко, бросив короткий взгляд на планшет в своей руке. — Так что в самом скором времени мы... — Она повернулась всем корпусом ко мне, и ее зеленые, пронзительные глаза буквально впились в мои. — А это, я так понимаю, Третье Дитя?

— Так и есть, — кивнула Мисато, сделав шаг вперед. — Так что с Ноль-первой? Есть шансы на успешную активацию?

— Ну... — Рицко задумчиво, почти театрально поджала губы и перевела взгляд на меня. — Вообще-то, вероятность активации Юнита-01 с неподготовленным пилотом всё ещё равняется примерно одной миллиардной... Как тебе такой шанс?

Я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Вы же это... шутите, да? То есть работать она не будет? Так получается? — нахмурилась и Мисато, делая шаг вперед и сжимая кулаки.

— Нет, ну что ты, — обнадежила капитана Акаги, поправив очки на переносице. — Вероятность-то не ноль. Но все зависеть будет от третьего. Уж больше здесь ни от кого не зависит.

В моей голове лихорадочно, быстро заработали шестеренки, прокручивая все возможные варианты. То есть... меня позвал Отец. Мол, пора тебе, сын, поуправлять боевой машиной. Набраться опыта так и под мою дудку поиграть. И тут мне такое, значит, заявляют? Мне кажется, или он действительно хочет меня убить? Так и знал, что он психопат чистейшей воды.

— Ну да ладно, Третье Дитя, — прервала мои размышления Акаги, щелкнув пальцами. — Пора тебе увидеть твоего Юнита.

Она повернулась в сторону темноты, сгустившейся за главным экраном, и по ее неслышной команде тьма начала медленно разгоняться, рассеиваться, уступая место свету мощных прожекторов. И моему взору явилась Ева. И, мать ее за ногу, — она была еще больше, еще массивнее, еще ужаснее, чем я представлял в своих самых смелых фантазиях.

— Ну и махина... — вырвалось у меня почти беззвучно, скорее вдох, чем слова.

Сто метров с чем-то, хотя, если верить моей путанной, обрывочной памяти из прошлой жизни, ее рост иногда варьировался в разных источниках от сорока до ста двадцати. Я, честно говоря, не хотел бы управлять какой-то урезанной, сорокаметровой версией. А тут, похоже, мне сразу выдали полноценную, стометровую версию. Максимальная комплектация. Никаких компромиссов. Эксклюзив. Честно, чувствовал я себя сейчас, словно мне Майбах выдают.

Вживую, без посредничества экрана старого лампового монитора, этот биоробот производил совершенно иное, куда более глубокое, тревожное и пугающее впечатление, которое просто невозможно передать никакими словами или скриншотами. Он не выглядел как бездушная, холодная, безжизненная машина или классический ОБЧР из стандартного меха-аниме, где всё понятно, механистично и предсказуемо. Нет. Ее фиолетовая, переливающаяся в тусклом свете прожекторов броня, покрытая сложной, завораживающей сетью неоновых, ярко-зеленых линий на массивных наплечниках и широких, выпуклых грудных пластинах, сидела на ней как вторая кожа, как органическая, живая чешуя, плотно облегая бугристые, неестественно удлиненные, пугающие своей почти человеческой анатомией пропорции. Длинные, мускулистые, перевитые кабелями руки с массивными, пятипалыми, почти человеческими кистями были безвольно, расслабленно опущены вдоль туловища. Из сочленений плечевых и локтевых суставов к потолку ангара тянулись толстые, как питоны, жгуты питающих кабелей и трубопроводов, по которым, казалось, струилась какая-то темная, первобытная, едва сдерживаемая энергия.

Но больше всего завораживала и одновременно пугала до дрожи в коленях, до холодного пота на спине его голова. Узкий, угловатый, хищный шлем, увенчанный длинным, зловеще изогнутым вперед рогом, который выглядел как ритуальное оружие какого-то древнего, забытого демона. Челюстные пластины были плотно, до зубного скрежета сжаты, формируя подобие хищного, оскаленного намордника, из-под которого, казалось, вот-вот вырвется дикий, леденящий кровь, нечеловеческий рев. В глубине узких, миндалевидных прорезей глазниц сейчас было темно, пусто, абсолютно безжизненно, но даже в этой мертвой, абсолютной неподвижности ощущалась скрытая, дремлющая, запредельная и дикая, нечеловеческая мощь и пугающая, звериная живость. Ах да... внутри же мамка. Именно там, в сердцевине этой машины, в ядре, заключена душа Юи Икари, моей... то есть Синдзиной матери. И когда активируется режим Берсерка — вот тогда-то она и просыпается по-настоящему. Помню, когда первый раз увидел, как она дала люлей Третьему Ангелу, а потом еще и Бардиилу, который Третью Еву под контроль взял — вот это было зрелище.

От Евы-01 исходила отчетливая, почти осязаемая, давящая на плечи аура живого, мыслящего, разумного существа — хищника, древнего и бесконечно голодного, запертого в тесную, ненавистную клетку и усыпленного тоннами мощнейших седативных препаратов. От нее веяло ледяным, могильным холодом, древней, хтонической, первобытной яростью, не знающей пощады и преград, и... едва уловимым, почти фантомным, призрачным ощущением материнского тепла и защиты, которое вызывало у моего нового, чужого тела странный, непроизвольный, фантомный отклик где-то глубоко в груди, под ложечкой. Как я и говорил себе раньше: надеюсь, она не растворит меня внутри себя, как только я туда залезу. Я же не Синдзи. Во всяком случае, личностно, ментально. Может, она это почувствует? Может, сочтет самозванцем и уничтожит, растворит в LCL без следа? Придется рискнуть. Другого выбора нет.

Но страх все же был. Глубинный, животный, липкий страх, который холодком пробегал по позвоночнику.

— Это главное оружие человечества против Ангелов, Синдзи-кун, — негромко, но с явной, нескрываемой гордостью в голосе произнесла Рицко, указывая своим планшетом на фиолетового монстра. — Гуманоидное оружие искусственного происхождения, Евангелион. Первая модель. Испытательный образец. Разработана и собрана здесь, в Третьем отделе NERV, лучшими умами планеты. И именно тебе, согласно всем нашим расчетам и генетическим тестам, предстоит стать ее пилотом. Единственным, кто способен на это.

Я сглотнул вязкую, горьковатую слюну и тихо повторил масштаб, но в другом слове:

— Ну и громадина...

Рицко хмыкнула, явно довольная моим пониманием масштабов. Но тут из скрытых динамиков разнесся по всему командному центру слегка ехидный, скрипучий голос:

— Не громадина, а Гигантский Биоробот. Весит данная, по твоим словам, громадина всего тысячу тонн. А ее удар без учета АТ-поля составляет приблизительно от шестидесяти двух с половиной до двухсот пятидесяти миллионов ньютонов. Давно не виделись, сын.

Я закатил глаза от обилия пафоса и в этих словах, догадываясь, кто это был. Поднял голову и заметил на самой верхней командной платформе знакомый силуэт. Вот же зараза — забрался повыше специально для еще большего пафоса. У него случайно нет где-нибудь медали Самый пафосный кретин Вселенной? Различить фигуру в деталях я все же не смог — проклятая дальнозоркость, и здесь ты меня достала! — но общее подобие разобрал: черные непроницаемые очки, аккуратная бородка, черный пиджак или его подобие, красная водолазка под ним, строгие брюки. А вот и Самый Главный Безумец этой организации пожаловал. Хотя, если честно, такого тона от него я не ожидал. Ехидство, сарказм... Это что-то новенькое. Меня точно в Еву закинуло? Что-то он здесь слишком довольный.

— И тебе привет, Отец, — ответил я скудно, сухо, без капли эмоций.

— Мы не виделись с тобой три года, — сухо, без какой-либо интонации, словно зачитывая сводку погоды, констатировал командующий NERV, медленно переводя свой скрытый черными очками взгляд с меня на застывшую внизу Еву-01. — Но сейчас не время для сантиментов и воспоминаний. Время поджимает. Ангел уже прорывает внешние оборонительные рубежи Геофронта. Все восемнадцать слоев брони. Обычные войска ООН полностью бессильны и деморализованы. Твоя задача предельно проста и конкретна: немедленно занять место в капсуле пилота и приготовиться к боевому запуску Первой модели. Это приказ.

Мисато резко, импульсивно сделала шаг вперед, всплеснув руками. Ее голос зазвенел от негодования и тревоги.

— Но, командующий! Это невозможно! Он же никогда не проходил даже базовой синхронизации! Даже теоретического инструктажа не было! Рей сейчас в лазарете, она не сможет пилотировать, у нас нет лишнего пило...

— Один есть, и он уже прибыл, — перебила ее Акаги, поворачиваясь ко мне. — Икари.

Я мало что сказал, потому что прекрасно понимал, в какое дерьмо сейчас влезу по самые уши. А я еще полчаса назад радовался адреналину и азарту. Да, адреналин сейчас снова начинал просыпаться, горячей волной растекаясь по венам, но все же...

— Да, Рицко-сан?

— Ты займешь место пилота! — сказала она тоном, не терпящим возражений.

Я ответил и тяжело, обреченно вздохнул, принимая свою судьбу.

— Так точно... или как вы там общаетесь.

Мисато обеспокоенно, с тревогой во взгляде спросила свою подругу:

— Рицко... А он точно не помрет из-за этого?

Рицко, достав из кармана халата тонкую сигарету, спокойно произнесла, закуривая:

— Не должен. Ангел, по статистике и первым данным, показывает меньший боевой интеллект, чем у тринадцатилетнего мальчишки. Уж подросток-то справиться должен.

— Но, Акаги! — взволнованно, с искренним возмущением воскликнула Мисато.

Но договорить нам не дали успеть. Пол под нашими ногами ощутимо, сильно дрогнул. Вода в гигантском резервуаре с Евой пошла мелкой, дрожащей рябью, разбивая блики прожекторов на тысячи осколков. Где-то наверху, в восемнадцати слоях брони, Третий Ангел пробивал очередную преграду. Гендо сверху ледяным, не терпящим возражений голосом произнес:

— Он просто должен сидеть внутри Евы и ничего более.

— Но ведь... — хотела продолжить Мисато, но Гендо проявил строгие, жесткие нотки в голосе, обрывая ее:

— Или что вы предлагаете, Кацураги? Может, стоит вытащить Рей из лазарета, с переломанными ребрами и сотрясением мозга, и запихнуть в капсулу?

У Мисато не нашлось предложений, и она поникла, опустив плечи. Я же, с явным, плохо скрываемым скепсисом в голосе, спросил, глядя на отца:

— Отец, ты со всеми так? Мне просто интересно... как вообще дисциплина в NERV держится, если ты так с ними общаешься?

Он спокойно, без тени эмоций ответил:

— Это неважно. Просто лезь в чертову Еву, Синдзи. Или беги опять, как всегда.

Ну вот, Лезь в машину, Синдзи. Эх, придется.

— Если я по неопытности ненароком помру там, наверху, — смиренно, но с сталью в голосе и сжав руки в кулаки сказал я, глядя ему прямо в его черные, непроницаемые очки, — это будет на твоей совести, Отец.

Затем я повернул голову в сторону Рицко и вздохнул, осознавая всю тяжесть момента.

— Ну что ж, Акаги-сан. Похоже, у нас нет выбора. Готовьте капсулу.

Я на секунду задержал взгляд на Еве-01, на этом фиолетовом, застывшем в ожидании гиганте, чувствуя исходящую от него волну скрытой, древней, дремлющей энергии. Юи-сан... Надеюсь, ты не растворишь меня внутри себя. Я не твой сын, не совсем. Но я здесь, чтобы выполнить пыльную работенку. Хотя надежда на нормальную зарплату у меня присутствовала.

— Но попытаться выиграть этот первый бой все же стоит, — закончил я, уже тише, обращаясь скорее к себе самому, чем к окружающим. — Другого выхода у нас действительно нет.

Первый бой..

Ну что ж, пора.

Я отбросил свою верную сумку куда-то в сторону, даже не взглянув, куда именно она приземлится. Раздался глухой, мягкий шлепок — кажется, она угодила прямиком на груду технических кофров, сваленных возле основания трапа. Какая теперь разница? Все мои а точнее бывшего Синдзи жалкие пожитки, вся прошлая жизнь, уместившаяся в потрепанный кожаный мешок, сейчас значили не больше, чем прошлогодний снег. Я повел плечами, разминая затекшие от напряжения мышцы, глубоко вздохнул и сделал первый шаг. Металлический настил трапа гулко отозвался под тонкими подошвами моих кед, и этот ритмичный, чеканный звук — тук-тук-тук — казался до неприличия громким, вызывающе чужеродным в этом огромном, заполненном техническим эхом ангаре. Каждый шаг отдавался в висках, смешиваясь с глухим, утробным гулом вентиляционных систем и далеким, едва различимым стрекотом терминалов командного центра, оставшегося где-то там, за толщей бронированных переборок. Каждый шаг давался почти легко — ноги двигались будто сами, на каком-то автопилоте, — но внутри, под ложечкой, холодным, липким комком сворачивалось волнение, бившее в сердце с такой силой, что я чувствовал его пульсацию даже в кончиках пальцев, даже в корнях волос.

Впереди зияла открытая кабина Евангелиона.

Длинная контактная капсула, тускло поблескивая матовой, серебристо-серой обшивкой в резком, безжалостном свете прожекторов, ждала меня, подобно раскрытой пасти механического чудовища. Она была похожа на гигантскую металлическую устрицу, разверзшую свои створки в немом, терпеливом ожидании. Металл вокруг нее остро, пронзительно пах озоном, раскаленным пластиком и чем-то неуловимо живым — тем самым запахом, что преследовал меня с того самого момента, как я впервые ступил на территорию NERV. Этот органический, почти животный запах пугал сильнее всего, потому что он не должен был существовать здесь, среди стерильного пластика и холодной стали.

— Синдзи, ты долго еще там топтаться будешь? — раздался в наушнике слегка раздраженный, но все еще теплый голос Мисато. — У нас, знаешь ли, не светский прием. Ангел уже прогрызает своими атаками восемнадцатый слой брони.

— Иду я, иду, — отозвался я, не сбавляя шага. — Не ворчи. Дай хоть попрощаться с жизнью.

— Тьфу ты, прекрати! — фыркнула она, но в голосе послышалось беспокойство. — Никаких прощаний. Ты еще за пивом со мной сходишь, когда все закончится.

— Обязательно, — усмехнулся я, хотя усмешка вышла нервной. — Только если ты платить будешь.

— Эй! Я же банкрот!

— Значит, пойдем пешком и будем любоваться закатом. Бесплатно.

— Нахальный мальчишка... — проворчала Мисато, но я расслышал в ее голосе улыбку.

Разговор с ней немного сбросил напряжение. Совсем чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы ноги перестали дрожать. Я подошел к самому краю технологического разъема и остановился, вглядываясь в темную, манящую глубину кабины. Внутри было тесно и темно. Гладкие, слегка выпуклые стены капсулы плотно обжимали внутреннее пространство, оставляя свободное место лишь для массивного пилотского кресла, установленного в самом центре. Я аккуратно, медленно опустился на жесткое сиденье, чувствуя, как подо мной прогибается холодный, упругий материал. Сложная проводка и многочисленные магнитные датчики контактного комбинезона тут же заскользили по скрытым пазам, намертво фиксируя мое тело, притягивая к креслу с неумолимой, механической силой. Ремни безопасности затянулись на груди с тяжелым, металлическим щелчком, окончательно и бесповоротно привязав меня к этой колоссальной боевой машине.

— Черт... да здесь как в гробу, — пробормотал я, осматриваясь в полумраке.

— Что ты там бормочешь? — тут же отреагировала Мисато.

— Говорю, уютно тут у вас, — ответил я с сарказмом. — Прямо как в пятизвездочном отеле. Только тесновато и пахнет странно.

— Привыкнешь, — хмыкнула она. — Все пилоты через это проходят.

— А сколько их, пилотов-то? Кроме меня и Рей?

Мисато на мгновение замолчала, и я понял, что вопрос попал в точку.

— Пока что... двое, — осторожно ответила она. — Но это не значит, что ты не справишься.

— Ну да, ну да, — протянул я, откидываясь на спинку кресла. — Из меня, значит, решили сделать героя. Быстро вы, однако, с выводами.

— Синдзи, послушай... — начала она, но в динамиках раздался резкий, лишенный каких-либо эмоций голос командующего:

— Начать подготовку к первому контакту.

Голос отца. Гэндо Икари. И в этом голосе не было ни капли беспокойства, ни намека на отцовскую тревогу. Только холодный, выверенный приказ. Словно он отправлял на боевое задание не собственного сына, а бездушную машину.

Мисато Кацураги резко кивнула, хотя командующий вряд ли мог это видеть — она стояла на нижнем ярусе командного центра, возле панели оператора, и ее лицо, было непривычно бледным. Она активировала внутреннюю связь, и ее голос прозвучал в моей кабине мягко, но с плохо скрываемым напряжением:

— Синдзи, Слышишь меня четко? Сейчас начнется заполнение. Главное — дыши ровно. Не паникуй.

— Да-да слышу, я понял, Мисато, я понял, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. Получилось не очень, но сойдет. — Слушай, а эта жидкость... она хоть не холодная?

— Не должна быть, — вклинилась в разговор Рицко. — LCL подогревается до температуры тела. Обычно тридцать шесть и шесть.

— Обычно? — переспросил я. — А бывает необычно?

— Бывает, — невозмутимо ответила Акаги. — Если система даст сбой.

— Обнадежила, — проворчал я. — Прямо гора с плеч.

— Не бойся, — снова вмешалась Мисато. — Все будет в порядке. Я рядом.

— Это, конечно, приятно, но от твоей близости жидкость холоднее не станет, — хмыкнул я.

— Синдзи!

— Молчу, молчу.

В этот момент я услышал глухой, утробный гул, идущий откуда-то снаружи. Это гигантское тело Евы-01, скованное стальной броней и многотонными фиксаторами в доке, начинало пробуждаться. Вибрация прокатилась по всей конструкции, отдаваясь в моем теле мелкой, неприятной дрожью.

— Началось... — тихо сказал я сам себе, чувствуя, как волнение, свернувшееся в животе, подступает к горлу.

— Снимите блокировку с баков LCL, — скомандовала Рицуко Акаги, не отрывая взгляда от бесконечных строчек кода синхронизации, бегущих по ее планшету. — Начать подачу жидкости в кабину.

Под капсулой глухо, басовито зарычали мощные гидравлические насосы. Я опустил взгляд вниз. Прямо под моими ногами, из круглых клапанов, расположенных по периметру пола, с шипением вырвалась густая, янтарно-золотистая жидкость. LCL. Та самая, о которой я столько читал и слышал. Она прибывала стремительно, с каждым мгновением поднимаясь все выше, заполняя тесное пространство кабины. Я замер, не в силах отвести взгляд от этой завораживающей, гипнотической картины.

— Ну и цвет... — пробормотал я, глядя, как жидкость обтекает мои ноги. — Как моча после хорошей пьянки.

— Синдзи! — возмутилась Мисато. — Ты можешь быть серьезнее?!

— Не-а, — честно ответил я. — Мне так проще.

— Эта жидкость обеспечит тебя необходимым в кабине,Объясню ее свойства потом. — сухо пояснила Рицко, явно не оценившая моего юмора. — Советую отнестись к ней с уважением.

— Я и отношусь, — ответил я, чувствуя, как тепло разливается по ногам. — Просто... она теплая. Это странно.

— Это нормально, — отрезала Акаги. — Расслабься.

Жидкая субстанция уже коснулась моих щиколоток, обтекая их теплом. Поднялась к коленям, залила ноги. Хлынула на грудь, пропитывая рубашку. Она была теплой. Намного теплее, чем я ожидал. Она пахла странно и тяжело — железом, кровью и чем-то неуловимо материнским. Этот запах проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая странное, противоречивое чувство. А вот и мамаша. Та самая среда, в которой, как я знал из канона, и обитает душа Юи Икари.

— Не вздумай закрывать рот, Синдзи! — жестко прозвучал голос Мисато через динамики. — Сделай глубокий вдох, когда она покроет голову! Твои легкие перестроятся. Просто верь технике!

— А если не перестроятся? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Тогда это будет последний раз, когда ты вообще дышишь, — спокойно ответила Рицко.

— Ну, спасибо за поддержку, доктор! — прошипел я, чувствуя, как жидкость поднимается к шее. — Просто невероятная вера в мои силы!

Жидкость хлынула через лицо. Янтарный полумрак сомкнулся над моей головой. Я вздохнул — глубоко, насколько хватило сил, — и жидкость заполнила рот, потекла по горлу. Ощущение было такое, будто я глотаю теплую, густую кашу. Легкие горели. Разум кричал, что я тону, что это конец, что сейчас я захлебнусь и погибну. Это был сухой, удушливый кашель прямо под водой.

Все будет нормально! Все будет нормально! — твердил я себе, цепляясь за собственное спокойствие, как за спасательный круг.

И это сработало. Через секунду режущая боль сменилась странным, прохладным облегчением. Кислород хлынул прямо в кровь через альвеолы. Легкие расправились, наполняясь уже не воздухом, а чем-то иным. Теперь я мог дышать внутри жидкости.услышал бы кто то из моих бывшихпреподавателей такое в моем мире то покрутил бы у виска,вот только своему прошлому миру я уже не принадлежал.

— Очистка легких завершена, — сухо, по-деловому доложила Майя Ибуки. — Показатели жизнеобеспечения пилота в норме. Давление в контактной капсуле стабильно. Переходим к фазе Б.

— Подключить магистральный кабель, — приказала Рицуко, поправляя очки на переносице. — Подать внешнее питание на центральное ядро.

Снаружи, в темной глубине шахты, огромный силовой кабель с тяжелым, металлическим щелчком вошел в разъем на спине Евангелиона. Многомиллионный вольтаж хлынул по искусственным нервным путям биоробота, пробуждая его от долгого, искусственного сна. Огромные плечевые ограничители Евы-01 задрожали, заходили ходуном, сдерживая рвущуюся наружу мощь.

— Есть подача энергии! — крикнул Хьюга Макото, вцепившись в свою панель. — Нервная система Евы запитана. Начинаем ментальное соединение.

— Подключение А-10 нервных окончаний, — голос Майи затаил дыхание. — Двусторонний канал связи открыт. Начинаем замеры гармоник.

Я почувствовал это. Это не было похоже на технический запуск машины. Это было вторжение. В мое сознание, ломая все внутренние барьеры, ворвалось чужое, колоссальное присутствие. Оно было огромным, древним, непостижимым. Меня прошиб дикий, неестественный озноб. Стены капсулы вокруг меня вдруг стали прозрачными — включился круговой панорамный обзор. Но вместо дока я на секунду увидел бесконечную, темную бездну, в которой горели два яростных фиолетовых глаза.

— Черт... а это намного неприятнее, чем я думал, — прохрипел я, чувствуя, как каждый нерв в моем теле натягивается, словно гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть.

— Синдзи? Что с тобой? — голос Мисато прорвался сквозь шум в моей голове, искаженный, но все еще узнаваемый. — Отвечай!

— Все... нормально, — выдавил я , сжимая зубы. — Просто... ощущения странные. Как будто... как будто меня выворачивает наизнанку...

— Держись! — крикнула она. — Слышишь меня? Держись!

— Да держусь я, держусь... — прошипел я, чувствуя, как мышцы сводит судорогой.

Мне показалось, что собственную душу разрывают на куски, примеряя к чужому, гигантскому телу. Я чувствовал пальцы Евы. Чувствовал холодную стальную броню на ее груди. Чувствовал тяжесть огромных титановых фиксаторов, которые сжимали плечи гиганта. Граница между я, Синдзи, и оно, Евангелионом, начала стремительно стираться. Это было страшно и прекрасно одновременно.

— Синхронизация падает! Мозговые волны пилота нестабильны! — испуганно крикнула Майя, глядя на прыгающие красные графики. — Мы теряем контроль, ментальный шум слишком высокий! Обрыв связи через пять секунд!

— Не отключать, — холодно отрезал Гэндо Икари, даже не шелохнувшись. — Продолжать запуск.

— Но командующий!.. — попыталась возразить Мисато, впившись пальцами в перила мостика с такой силой, что костяшки побелели.

— Синдзи, держись! — мысленно взмолилась Кацураги, глядя на экран, где в окружении бесчисленных данных пульсировало сердце Икари Синдзи.

И в этот критический момент, когда безумие готово было поглотить разум пилота, чужое чудовищное давление внутри сети внезапно изменилось. Оно больше не ломало его. Оно... обняло его. Дикая, первобытная ярость Евы-01 сменилась глубоким, пульсирующим теплом, обволакивающим, словно материнские объятия. Я почувствовал, как волна спокойствия накрывает меня с головой, заглушая панику.

— График выравнивается! — выдохнул Аоба Шигеру, не веря своим глазам. — Коэффициент синхронизации... сорок один и три десятых процента! Он удерживает её! Это невероятно для первого раза!

Красные аварийные огни на экранах NERV сменились ровным, изумрудным свечением. Ева-01 в доке замерла, ее органические глаза под бронированной маской вспыхнули ровным желтым светом. Первое вхождение было успешно завершено.

— Ты в порядке, Синдзи?! — спросила Мисато, и в ее голосе слышалось неприкрытое облегчение.

Спустя три секунды я ответил. Хотя какое там ответил — скорее булькнул, но все же попытался придать голосу внятность:

— Ага, все... нормально. Только жидкость ваша... на вкус специфичная.

— Привыкнешь, Синдзи! — ответила Мисато с легким, нервным смешком.

— Ага, — только и сказал я.

Рицко перехватила инициативу у подруги и сухо, по-деловому пояснила:

— Это LCL. Жидкость, которая снабжает тебя кислородом напрямую через легкие. Она же служит проводником нервных импульсов для усиления синхронизации. Так что привыкай, она теперь твой лучший друг.

— Ну, если лучший друг пахнет как банка крови... — пробормотал я. — Тогда у меня странные предпочтения в друзьях.

— Синдзи, хватит паясничать! — одернула меня Мисато, но в голосе ее все еще слышалось облегчение. — Ты как себя чувствуешь?

— Как гигант в банке с соком, — честно ответил я. — Только сок этот почему-то теплый и липкий.

— Это LCL! — снова повторила Рицко, уже с легким раздражением. — Не сок. Не моча. Не каша. LCL.

— Да понял я, понял, — отмахнулся я, хотя жест получился мысленным. — Просто так проще справляться со стрессом.

— Лучше направь этот стресс в конструктивное русло, — посоветовала Акаги. — Сейчас тебе предстоит выбраться на поверхность и вступить в бой.

— Звучит так, будто это плевое дело, — хмыкнул я. — Типа сходить за хлебом.

— Ну, хлеб, может, и не купишь, — неожиданно поддержала шутку Мисато. — Но домой вернуться обязан.

— Постараюсь, — пообещал я, чувствуя, как внутри разгорается странное, пьянящее чувство.

Это значит, все сработало. Хм... Может, Юи не поняла разницы между мной и Синдзи? Или ей все равно? Брр... Не хотелось бы после смерти снова помереть, только теперь быть сожранным кем-то изнутри. Но да ладно. Каковы же ощущения?.. Ну, если исключить, что чувствую я себя скорее гигантом, чем человеком, то мир вокруг окончательно сошел с ума. Рукоятки Евы казались теплой, живой кожей. Каждый рычаг отзывался в пальцах легким электрическим током. Границы тела просто стерлись, растворились в LCL.

Эта странная жидкость пульсировала в такт моему сердцу. Дышать раствором до сих пор чертовски странно, но сейчас это приносило дикий восторг. Недалека все же моя персона от понятия адреналиновый маньяк. И кажется, я только что моргнул огромными стальными глазами. А Мисато в наушнике уже панически переговаривается с Рицко обсуждая синхронизацию.

— Да какая к черту синхронизация? Я просто стал этим огромным угловатым богом, — пробормотал я, не в силах сдержать нервную ухмылку. — И, кажется, у меня зачесалась броня.

Странное чувство. Но отпустим.

Тем временем за бортом Евы я услышал обрывки команд:

— Установить главным языком японский!

Но у меня возник вопросик: а конфликта систем не будет? Я же вроде бы на русском думаю... Хотя нет. На японском? Или нет? Не понимайт... На-верное. Ладно, разберусь по ходу дела.

— Контакт прошел нормально. Подсоединить линии обратной связи.

— Приготовиться к запуску, убрать фиксаторы.

— Фиксаторы убраны.

— Отвести блокировочный мост...

— Разблокировать гидравлические замки...

— Отвести основные и дополнительные стойки...

— Освободить крепления с первого по пятнадцатое.

— Внутренние батареи заряжены...

— Вход для внешнего источника питания в норме...

— Ева-01, к катапульте!

Я ощутил, как мой Евангелион начал двигаться по направлению к стене. Так, есть фиксация меня в стартовой катапульте. Внутри все сжалось в предвкушении. Сейчас начнется.

— Синдзи, ты как там? — снова спросила Мисато.

— Готовлюсь к аттракциону, — ответил я. — Надеюсь, меня не укачает.

— Это вряд ли, — усмехнулась она. — Держись.

— Шахта свободна!

— Готовы к запуску!

— Синдзи, ты готов? — спросила Мисато, и судя по ее взволнованному голосу, у них там серьезные проблемы и жесткий цейтнот. Как иначе объяснить то, что совершенно левого типа без всяких раздумий пихают в боевую машину и возлагают на него такие надежды?..

Я вздохнул. Или глотнул? Неважно.

— Ага, Мисато. Запускайте катапульту или что у вас там отвечает за мое поднятие на поверхность.

— Отлично! Старт!

И меня подбросило.

— Воу-воу, полегче! — вырвалось у меня. — Черт, был бы я обычным человеком находясь в такого вида шахте а не гигантом, меня бы вырвало. Боюсь, я все же не любитель аттракционов подобного типа.

Ева полетела вверх. Я, вы, мы, они... разобраться бы еще в гендерах. Скорость нарастала, и я чувствовал, как перегрузка вдавливает меня в кресло. Интересно, насколько глубоко мы были? Но я отбросил эти думы. Первый бой как-никак. Не хватало мне еще засорять мозг лишними вопросами. А чистый ли? Столько мыслей все же...

Спустя секунд пятнадцать полета и нарастающего звука бум бум Сакиил там похоже вовсю веселиться, Ева наконец остановилась. Я покрутил головой, отбрасывая наплывающие мысли, и створки ангара открылись передо мной. Помещение, в котором я находился, было узким. Да что вы так повернуты на узких местах?! Одержимые нагонять жути! Я, конечно, клаустрофобом никогда не был, но так и до паранойи недалеко!

— Ну и теснота... — пробормотал я, оглядываясь. — Тут даже не развернуться.

— Это стартовая шахта, Синдзи, — пояснила Мисато. — Она и не предназначена для прогулок. Сейчас откроются верхние створки, и ты выйдешь на поверхность.

— А если не откроются? — спросил я.

— Откроются, — твердо ответила она. — Не нагнетай.

— Я не нагнетаю, я уточняю.

— Уточняй после боя, — вклинилась Рицко. — Сейчас от тебя требуется только одно: выйти и сражаться.

— Как скажете, доктор, — вздохнул я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок.

Но думать дальше мне не дали. Послышался голос Мисато:

— Синдзи, ты, надеюсь, готов? Будь, как тебе сказать... расслабленным.

Ведет себя как типичная мамочка. Ха. Хотя это недалеко от правды. Смотрел я как-то на ютубе разбор Евангелиона, и там были факты, мол, Мисато была для Синдзи почти приемной матерью конечно не по документам но по моральным смыслам. Ладно. Спокойно. Так, спокойно. Надеюсь, меня это не погубит.

— Да, Мисато. Спокоен, как никогда прежде, — ответил я.

— Отлично! — отозвалась она и уже громче, для всего командного центра, крикнула: — Разблокировать фиксаторные ремни! Ева, пуск!

Фиксаторы отошли с глухим лязгом, и я почувствовал свободу. Ступил правой ногой — и чуть не упал, потеряв равновесие. Гигантское тело качнулось, но я успел выправиться.

— Так, Синдзи, вижу, ты уже наступил, — прозвучал по второму каналу голос Рицко. — Первый раз. Как ощущения?

— Пойдет, — ответил я, поправляя себя. — Хотя знаете, привыкнуть в такой ситуации сложно.

— Главное — не теряй хватку, — усмехнулась Рицко.

— Ну да, кому ни говорить. Ты-то, Рицко, в безопасном месте, а мне будут бить хлебало, — мысленно буркнул я.

Повел плечами. Слегка подрыгал ногами. Сжал кулак, разжал. Утер нос — хотя у меня, а точнее у нас, метафорически его и не было. Ладно. Посмотрим, каков ты, Ангел.

Я вышел, слегка покачиваясь, и в мои глаза резко ударил свет. Я зажмурился, прикрыв зону глаз рукой. Встряхнул головой — и увидел его. Сакиил. Он ровня мне. А я думал, что меньше. Токио-3 достаточно пострадало: несколько десятков зданий были обрушены, лишь несколько одиноких башен еще стояли, возвышаясь над руинами. Ха. Но все же Токио-3 стоит. Вспомнились мне слова Кадия стоит... Хм. Ладно. Он увидел меня. Отлично.Хотя чего тут отличного то!?

— Ну и здоровый же ты... — пробормотал я, разглядывая противника. — Это что же, мне с тобой врукопашную?

— Синдзи, не паникуй, — снова зазвучал голос Мисато. — Он выше тебя, но у тебя есть преимущество в скорости и маневренности.

— Ты это серьезно? — хмыкнул я. — Он выглядит так, будто одной левой может меня в лепешку раскатать.

— Не раскатает, если не будешь стоять на месте.

— Ага, ну спасибо за дельный совет, капитан Очевидность.

— Синдзи!

— Да шучу я, шучу — вздохнул я, поднимая руки.

Первый бой... Но можно сделать эдакий боевой настрой для начала. Я поднял руки: левую — в раскрытую ладонь, правую руку — в кулак. С громким металлическим лязгом правый кулак с силой врезался в левую ладонь.

— Тихоокеанский рубеж, мать вашу! — прорычал я.

— Что? — не поняла Мисато.

— Не обращай внимания, — отмахнулся я. — Это из старого кино.

— Рицко, что у меня из вооружения? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Спустя пару секунд она ответила:

— В левом плечевом контейнере — квантовый нож. Большего пока что нет, но тебе хватит.

Нож. Ясно. Главное, чтобы он был длиннее, чем я себе его представляю. В ответ мне послышался легкий звук, и в правом плече блеснуло лезвие. Я поднял правую руку и взял клинок. Легкий — это главное.

— И это все? — недоверчиво спросил я. — Нож против стометрового монстра?

— Это не просто нож, — пояснила Рицко. — Это прогрессивный клинок с вибролезвием. Он способен разрезать АТ-поле.

— Ну, если только разрезать, а не пощекотать...

Делаю свой первый шаг. Легкий бум — и земля под ногами вздрагивает. Надо обойти Ангела, посмотреть его тактику боя, если таковая имеется. Хотя чего это я шагами меряюсь? Пора попытаться пробежаться. Раз, два, три... Я перешел на неуклюжий, но легкий бег, иногда натыкаясь на кочки. Деревья под моими ногами раздавливались с влажным хрустом, в почве оставались глубокие вмятины. Но Третий не решался стоять на месте и начал неуклюже идти мне навстречу. Весит, скорее, больше меня.

Так, я, конечно, бойцом никогда не был, но приходилось постоять за себя, когда пытались отжать у меня денежные средства в школе. Наше расстояние сокращалось, и я прекратил бег, оценивая, какая у него рука будет отвечать за первый удар. Вот только по мере приближения он становился все больше. Черт, а он был выше меня! Тут есть зум? И правда есть. Так, рост — сто семь метров. Масса — предположительно от семисот до трех тысяч тонн. Но додумать я не успел.

Он прыгнул на большое расстояние! Сто десять, сто, девяносто, восемьдесят, семьдесят, шестьдесят, пятьдесят, сорок метров!

— Синдзи, он атакует! — закричала Мисато.

— Да вижу я, вижу! — рявкнул я, чувствуя, как внутри все леденеет. — Так, спокойно, спокойно, — зашептал я, чувствуя, как внутри все сжимается. — Главное — не тупить.

Но я даже немного прилип к своей позиции. А в меня уже полетели магические копья. Я пытался увернуться, и у меня даже начало получаться. Вот только напор был слишком большой. Пара копий пролетела возле рук, задев броню, и я зашипел от боли, но не дал себе дать слабину. В связь ко мне кто-то кричал, но я ничего не слышал.

Черт! Нужно хоть что то!

И во мне отозвалось приятным чувством по телу. Передо мной сформировался восьмиугольный щит. АТ-поле! Ха! Хорошо! Копья ударялись в щит, исчезая частицами.

Так, стоять нельзя. Надо продвигаться!

Я начал идти под градом копий, по малому сближаясь с Ангелом. Ножом стоит создать микроскопическую дыру или щелку в АТ-поле. Или лучше рукой сжать его руку и попробовать пройтись ножом.

— Синдзи, что ты делаешь?! — закричала Мисато. — Ты же подставляешься!

— Не мешай! — рыкнул я, не отвлекаясь. — У меня есть план!

— Какой еще план?!

— Сначала щит, потом нож. Все просто!

— Это не план, это самоубийство!

— Ну, тогда считай меня камикадзе!

Итак я принял боевую стойку, чувствуя, как многотонные ноги Евангелиона вдавливаются в раскрошенный асфальт, дробя его в мелкую крошку. Каждый палец на ногах, каждый сустав, каждая пластина брони — все это было мной, продолжением моего тела, моей воли. Тело гудело от напряжения, каждая мышца — и моя, хрупкая, человеческая, и этого колоссального биомеханического гиганта — вибрировала в унисон, создавая странный, пугающий резонанс. Левая ладонь, раскрытая, словно щит, удерживала невидимую грань ментальной защиты, которую я ощущал как натянутую до предела струну, готовую лопнуть в любой момент. А правая сжимала рукоять квантового ножа с такой силой, что побелели костяшки. Точнее, я чувствовал, как побелели бы костяшки, будь у меня сейчас обычные человеческие руки, а не эти титанические, облаченные в фиолетовую, переливающуюся броню манипуляторы.

Третий Ангел стоял напротив в 30 метрах от меня похоже не стал стоять когда пускал в меня копья, возвышаясь надо мной на добрых семь метров. Его бледная, костяная маска с пустыми, черными провалами глаз была обращена прямо ко мне, и в этом неподвижном, безжизненном взгляде не читалось ничего — ни злобы, ни ярости, ни даже простого животного любопытства. Только чуждая, непостижимая воля, направленная на уничтожение всего, что встречалось на его пути. От него исходила волна холода, пробирающая до самых костей, и в то же время — невыносимого, давящего жара, словно само его существование противоречило законам физики этого мира.

— Синдзи, ты слышишь меня? — голос Мисато прорвался сквозь толщу LCL, глухой, взволнованный, но все еще пытающийся звучать уверенно. — Расстояние между вами сокращается. Он готовится к новой атаке!

— Слышу, — ответил я, и собственный голос отозвался в жидкости странным, булькающим эхом. — Не мешай пока.

— Что значит не мешай?! — возмутилась она, и я буквально кожей почувствовал, как она там, в командном центре, сжала кулаки. — Синдзи, это не игра! Ты должен слушать мои команды!

— Потом, — коротко отрезал я, уже переключив внимание, отфильтровывая внешние раздражители, как учил меня когда-то один из немногих адекватных воспитателей в детдоме.

Ангел сделал шаг. Тяжелый, медленный, но в этом движении чувствовалась колоссальная,первобытная мощь. Земля под его ступней вспучилась, асфальт пошел волнами, словно вода, в которую бросили камень, и до меня донеслась вибрация, прокатившаяся по всему телу Евангелиона снизу вверх. Я рефлекторно пригнулся, выставив вперед АТ-поле.

Оно отозвалось мгновенно — концентрическая вспышка янтарного, почти золотого света развернулась передо мной, образовывая идеальный восьмиугольный барьер. Я чувствовал его каждой клеткой, словно это была не какая-то абстрактная энергия, а продолжение моей собственной воли, моего желания выжить. Напряжение в висках усилилось, запульсировало тупой, ноющей болью, но я держал. Держал, потому что другого выхода не было.

— АТ-поле стабильно! — донесся голос Макото Хьюги, искаженный помехами. — Мощность держится на уровне семьдесят два процента! Пилот демонстрирует невероятный уровень ментальной концентрации!

— Не отвлекайте его, — резко оборвала Рицко, и в ее голосе впервые за все время прозвучало что-то похожее на напряжение. — Пусть сосредоточится. Любая ошибка — и мы потеряем и пилота, и Юнит-01.

Сакиил взмахнул рукой — резко, почти презрительно, — и из воздуха вокруг него материализовались сгустки концентрированной энергии. Они походили на копья — длинные, заостренные, сотканные из переливающегося, болезненно-белого света, от которого исходило низкое, вибрирующее гудение теми же копья которыми он пулял в меня но эти явно были сильнее предыдущих. Секундная задержка — и они сорвались с места, рассекая пространство с противным, воющим свистом, от которого закладывало уши.

Первое копье ударило в барьер. Вспыхнула ослепительная вспышка, по поверхности АТ-поля пробежала судорога, словно рябь по воде, но щит устоял. Второе — почти сразу, в то же место. Третье. Четвертое. Каждое попадание отдавалось в голове тупой, давящей болью, словно кто-то методично бил молотком по моему черепу изнутри, без остановки, без передышки.

— Черт... — выдохнул я сквозь сжатые зубы, чувствуя, как барьер начинает вибрировать, теряя стабильность, покрываясь сетью тонких, едва заметных трещин. — Это не щит, это решето какое-то...

— Не дай ему сломать поле! — крикнула Мисато, и в ее голосе послышалась паника. — Двигайся, Синдзи! Не стой на месте! Уклоняйся!

Двигайся, — мысленно передразнил я ее, но тело уже отреагировало. Евангелион рванулся в сторону, уходя с линии огня. Ноги неуклюже, но все же подчинялись, отталкиваясь от изуродованного асфальта с такой силой, что позади оставались глубокие, дымящиеся воронки. Я чувствовал, как земля дрожит под моими шагами, как воздух, раскаленный до предела, обтекает бронированное тело, как капли расплавленного металла, сорвавшиеся с поврежденного плеча, летят вниз, оставляя в воздухе светящиеся следы.

Копья продолжали сыпаться, но теперь, когда я перестал быть статичной мишенью, попадать стало сложнее. Одно прошило пространство там, где только что была моя голова, и врезалось в полуразрушенный небоскреб за спиной. Стекло и бетон брызнули во все стороны, а здание, не выдержав, начало оседать, складываясь, словно карточный домик, поднимая в воздух гигантское облако серой, удушливой пыли.

— Акаги, что с вооружением?! — рявкнул я, уклоняясь от очередного копья, которое пронеслось в опасной близости от моего бока. — Один нож — это все, что у меня есть? Против этой твари?!

— Работаем над этим! — отозвалась она, и в ее голосе послышались нотки раздражения. — Направляем дополнительные батареи на усиление поля! Но это займет время!

— Мне не усиление нужно, а пушка! Желательно большая! Желательно очень большая! — я почти рычал, но в голосе невольно проскальзывала нервная усмешка. — Вы там вообще видели, какая это дура?!

— Это Евангелион, а не арсенал ходячий! Работай с тем, что есть! — не осталась в долгу Рицко. — И перестань паниковать!

— Я не паникую! Я здраво оцениваю свои шансы!

Новое копье ударило в плечо. Я не успел подставить щит — оно было слишком быстрым, слишком неожиданным. Вспышка боли ослепила меня, белая, всепоглощающая, заставившая мир вокруг исчезнуть на бесконечную секунду. Левая рука Евангелиона дернулась, повиснув плетью, безжизненной, словно у сломанной куклы. Я зашипел, чувствуя, как в месте попадания броня раскалилась добела, а внутренние системы взвыли от чудовищной перегрузки, разбрасывая по кабине снопы искр.

— Повреждение левого плечевого манипулятора! — закричал кто-то из операторов, и его голос сорвался в истеричный визг. — Падение синхронизации до тридцати восьми процентов! Критические повреждения внешней брони!

— Синдзи, ты в порядке?! — голос Мисато сорвался на крик, прорвавшись сквозь шум помех и треск статики.

— В порядке! — прохрипел я, заставляя Евангелиона выпрямиться, превозмогая боль, которая теперь пульсировала в каждом нерве. — Пока в порядке...

Но это было неправдой. Каждое попадание, каждое сотрясение, каждая вспышка боли — все это отдавалось во мне, смешиваясь в единый, непрекращающийся, изматывающий гул. Левая рука почти не слушалась, и я не мог понять, это физическое повреждение или же моя собственная паника блокирует нервные импульсы, не давая командам дойти до конечности.

— Соберись, — прорычал я сам себе, и голос мой дрогнул. — Соберись, идиот. Ты же не Синдзи. Ты не тот, кто будет сидеть и плакать. Ты не тот...

Воспоминание вспыхнуло неожиданно — серый, унылый двор детдома, трое старших ребят, отжимающих у меня то, что я сумел заработать. Я не был сильнее. Я не был быстрее. Но я знал, что если сейчас отступлю, это будет конец. Поэтому я ударил первым. Неловко, неумело, но с такой злостью, что они опешили.

Тот же принцип.

— Синхронизация растет! — удивленный голос Майи Ибуки пробился сквозь мои мысли. — Сорок четыре процента! Сорок шесть! Пилот стабилизируется!

Я отбросил щит. Он был нужен, только чтобы выиграть время. Теперь, когда Ангел тратит силы на залпы, я должен перейти в атаку. Квантовый нож в правой руке пульсировал, вибрируя от переполнявшей его энергии. Лезвие, сотканное из нестабильной материи, гудело так, что звук проникал даже сквозь LCL, заставляя зубы вибрировать.

— Помнишь, что говорила Юи? — прошептал я, делая шаг вперед. — Нет, не помнишь. Ты вообще не знал ее. Но я знаю. Я знаю, на что способна эта машина, когда ее пилот перестает бояться.

Я перешел на бег. Ева-01 рванулась вперед, сминая под собой легкие постройки и деревья, превращая их в щепки и пыль. Земля стонала под каждым шагом, оставляя глубокие вмятины, в которых тут же скапливалась вода из прорванных труб. Ангел, заметив мое приближение, переключился, прервал поток копий, но было поздно — расстояние между нами сократилось до двадцати метров.

— Слишком близко для твоих фокусов! — выдохнул я, замахиваясь.

Нож полоснул по воздуху, целя в бок Сакиила. Но тот оказался быстрее, чем можно было предположить. Его рука взметнулась, и копье, материализованное прямо из воздуха, встретило мой удар. Сталь и свет столкнулись, высекая сноп искр. Меня отбросило назад, но я устоял, вонзив ноги в землю, оставляя в асфальте две глубокие борозды.

— Не пробить... — прорычал я, чувствуя, как ладонь, сжимающая нож, немеет.

— Целься в ядро! — крикнула Акаги. — Красная сфера в центре груди! Это единственное уязвимое место!

— Да знаю я! — огрызнулся я, уклоняясь от очередного выпада, который оставил глубокую царапину на наплечнике.

Ангел наступал, и в его движениях теперь читалась не только сила, но и какая-то жуткая, потусторонняя грация. Каждый удар, каждая атака были выверены до миллиметра. Я отступал, парируя ножом, но долго так продолжаться не могло.

— Мне нужна помощь! — прорычал я в эфир. — Хоть что-нибудь! Ракета, пушка, черт вас возьми!

— Держись, Синдзи! — ответила Мисато. — Мы перегружаем все свободные мощности на усиление Евы-01. Еще немного!

— Еще немного — это сколько?! — я почти кричал, уворачиваясь от копья, что прошило воздух рядом с головой. — Я тут, между прочим, не в шахматы играю!

Вместо ответа раздался сигнал. В правой руке Евангелиона что-то щелкнуло, и нож запульсировал ярче. Я почувствовал, как энергия, наполняющая клинок, удвоилась.

— Это все, что мы можем, — раздался сухой голос Рицко. — Используй с умом.

С умом... Легко сказать.

Я резко сменил тактику. Вместо того чтобы отступать, рванулся вперед, прямо в зону поражения копий. Ангел, не ожидавший такого, замешкался на долю секунды. Этого хватило, чтобы преодолеть разделяющее нас расстояние и вплотную приблизиться к его телу.

— Получай! — выдохнул я, вонзая нож в бок Сакиила.

Лезвие вошло с сопротивлением, но все же пробило черную броню. Из раны хлынула густая, багровая жидкость, похожая на кровь. Ангел содрогнулся, и от его тела прошла волна, отбросившая меня на несколько шагов назад.

— Попал! — раздался радостный крик Хьюги. — Повреждение подтверждено!

Но радость была преждевременной. Из раны Сакиила выползли щупальца энергии, устремившиеся к моему Евангелиону. Они обвились вокруг правой руки, сжимая ее, словно стальные тросы. Я почувствовал, как связь с ножом ослабевает.

— Он паразитирует на моей синхронизации! — заорал я, пытаясь вырваться. — Сбросьте его!

— Не можем! — отозвалась Майя. — Это не внешнее воздействие, он проникает в нервную сеть!

— Отключите руку! — рявкнула Рицко. — Аварийный сброс правого манипулятора!

— Нет! — крикнул я, но было поздно.

Раздался чудовищный хруст, и правая рука Евангелиона отделилась от тела, оставшись в тисках энергетических щупалец.

—Агх-х-х-х!

Боль пронзила меня с такой силой, что сознание на миг помутилось. Но вместе с болью пришла и ярость — дикая, всепоглощающая.

— Ты заплатишь за это, — прошептал я, и в этот момент Ева-01 словно отозвалась.

Глаза гиганта вспыхнули ярче. Я почувствовал, как внутри пробуждается нечто чуждое, но в то же время невероятно знакомое. Та самая тьма, что таилась в сердце Евангелиона, начала подниматься, перехватывая контроль.

— Синхронизация... — голос Майи дрожал. — Восемьдесят процентов! Восемьдесят пять!

— Остановите его! — крикнула Мисато. — Он же не выдержит!

— Поздно! — отрезала Рицко. — Ева сама начала действовать!

Я уже не мог понять, где заканчивается моя воля и начинается воля Евангелиона. Мы стали единым целым — яростным, голодным, жаждущим битвы существом. Оставшаяся левая рука взметнулась, и из нее вырвался сгусток энергии, ударивший точно в рану на боку Ангела.

Сакиил зашатался. Его щупальца, оставшиеся без добычи, бешено закрутились вокруг себя, но уже не могли дотянуться до меня. Я прыгнул. Один прыжок, преодолевший разделяющее нас расстояние, и я оказался над ним, словно хищник, настигший добычу.

Левая рука, не слушавшаяся разума, рванулась к красной сфере в центре груди Ангела. Пальцы сомкнулись на ее поверхности. Я почувствовал, как АТ-поле Сакиила отчаянно сопротивляется, но не могло сдержать напора. Моя воля, помноженная на ярость Евангелиона, была сильнее.

— Нож... — прохрипел я. — Дайте мне нож...

Из левого плечевого отсека вылетел второй клинок. Я поймал его, сжимая из последних сил. Лезвие вспыхнуло, вытягиваясь, и я с размаху вонзил его в сферу.

Мир замер. А затем взорвался.

Ядро Ангела детонировало, разбрасывая во все стороны осколки энергии. Взрывная волна ударила в Евангелион, отбросив меня назад. Я успел только увидеть, как Сакиил рассыпается, превращаясь в облако багрового тумана, и в тот же момент наступила тьма.

— Синдзи! — голос Мисато доносился откуда-то издалека, словно сквозь вату. — Синдзи, держись!

Но я уже не мог ответить. Сознание меркло, растворяясь в золотистой мгле, и последнее, что я почувствовал, — это тепло. Странное, обволакивающее тепло, словно чьи-то невидимые руки подхватили меня, не давая упасть.

Спи, — прошелестел в голове чей-то тихий, ласковый голос. — Ты справился. Спи...

И я послушался.

6 Мгновений спустя..

Ух, моя голова...

Черт, никогда не чувствовал себя хуже. Будто каждая мышца налита свинцом, и при малейшем повороте она ноет, стонет, отзывается тупой, изматывающей болью. Даже ресницы, кажется, весят по тонне. Я попытался пошевелить пальцами правой руки — они отозвались с запозданием, словно сигнал шел от мозга до конечностей через километры вязкой, густой субстанции. И меня слегка подташнивает. Знатный бой был... первый... Наверное, это нормально для первого раза? Или нет? Откуда мне, черт возьми, знать? Я же не пилот с многолетним стажем, а обычный попаданец, которого засунули в стометровую боевую машину и отправили драться с инопланетным монстром.

Ладно, ну было неплохо. Вот только побочка от первого пилотирования еще та. Никто не предупреждал, что после синхронизации с Евангелионом тело будет чувствовать себя так, будто по нему проехал грузовой состав. Хотя, если подумать, по мне и так проехались — и грузовик, и Ангел, и, кажется, вся военная машина ООН за компанию.

Какой прекрасный белый потолок.

Стоп. Потолок?

Где я?

Я резко распахнул глаза, хотя веки отказывались подчиняться, и огляделся. Аккуратная белая больничная комната. Ничего такого, что намекало бы на роскошь, но и на обшарпанную палату государственной больницы не похоже. Стерильная чистота, мягкий, рассеянный свет, пахнущий антисептиком и чем-то едва уловимо цветочным. На мне вместо моей белой рубашки — больничная футболка глубокого бирюзового цвета с короткими рукавами и простые белые шорты. Мда, и кто меня переодевал? Надеюсь, это была медсестра, а не какой-нибудь санитар с садистскими наклонностями.

А можно отказаться от такого типа занятий? Если я буду каждое утро — или не утро, если честно, я понятия не имею, сколько сейчас времени — просыпаться в таком состоянии, то это совсем не удовлетворяет мое желание жить долго и счастливо. Ладно, я уже влез в это дело, значит, надо дойти до конца. Не бросать же все на полпути? Хотя, если честно, мысль о том, чтобы сбежать куда-нибудь на необитаемый остров, казалась все более привлекательной. Но нет. Поздно. Я уже в системе. Я уже пилот. И, черт возьми, я убил Ангела. Это дорогого стоит.

Стоит все же начать вставать. Правой рукой сняв с себя легкое, почти невесомое одеяло, я сел на кровати. Голова закружилась, перед глазами поплыли темные пятна, и я чуть не завалился обратно. Ух, в глазах потемнело. Кто выключил свет? Мда, моя тушка. Ну, почти в порядке, просто легкая боль на лбу. Наверное, приложился обо что-то во время отключки. Надо узнать, где я вообще нахожусь.

Слегка покачиваясь, я встал с кровати. Ноги держали, но как-то неуверенно, словно я заново учился ходить. Сделал шаг. Второй. Третий. Вроде нормально. Доковыляв до двери, я оперся плечом о косяк и выглянул в коридор.

Ухх, холодно как-то. Похоже, где-то работает кондиционер на полную мощность. Но больше меня смутило то, что людей вообще не было. Пустой, стерильный коридор, уходящий в обе стороны куда-то в бесконечность. Тишина. Только едва слышное гудение вентиляции где-то под потолком.

— Ау! Есть кто-нибудь? — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо, словно его поглотили стены.

В ответ мне послужила тишина. Ну охрененно. Проснулся неизвестно где, к тому же даже спросить не у кого. Просто великолепное начало дня. Или вечера. Или ночи. Кто его знает, сколько я провалялся без сознания.

Но тут краем уха я уловил будничный, характерный звук маленьких колесиков, катящихся по гладкому полу. Быстро обернувшись, я заметил едущую коляску из соседней комнаты. Женщина лет двадцати пяти, с русыми волосами, аккуратно собранными в пучок, и маленькой родинкой под губой, везла девчонку лет четырнадцати. Светло-синие волосы, холодный, отрешенный взгляд, половина тела перебинтована так, что казалось, будто она — ожившая мумия.

О. Аянами Рей. Если честно, вижу ее впервые. Вживую, конечно. В аниме я ее, разумеется, видел, но одно дело — плоский экран, и совсем другое — настоящий человек. Она выглядела хрупкой, бледной, почти прозрачной, словно фарфоровая кукла, которую вот-вот разобьет малейшее дуновение ветра. Медсестра проехала мимо меня, лишь слегка задержав на мне взгляд — холодный, профессиональный, оценивающий. Сама Аянами смотрела на меня не отрываясь, до тех пор, пока ее коляска не исчезла где-то вдалеке, за поворотом.

Ну и длинные же коридоры в этой больничке. Бррр. Хотя, если честно, ее даже жалко. Никого нет рядом. Ни друзей, ни семьи. Только этот чертов Гендо, который использует ее как инструмент. Сам Гендо... ну, естественно, тварина. Ни одной позитивной эмоции. Мда.

Ладно, стоит продвигаться. Может, Мисато встречу, если, конечно, она договорилась с руководством о моем проживании. Не хотелось бы, конечно, иметь место жительства в какой-нибудь казенной комнатушке. Все же с Мисато не соскучишься. Это точно.

Опираясь о стену, я начал продвигаться в правую сторону. Ходить было слегка дискомфортно — ноги все еще ватные, голова кружится, а тело то и дело норовило завалиться набок. Так что другого выхода не оставалось, кроме как медленно, но верно шлепать босыми ногами по холодному полу. Спустя пять минут моих блужданий по бесконечным коридорам я дошел до чего-то, напоминающего выход из больничного крыла. Регистрационная стойка, скамейки для посетителей, какие-то плакаты на стенах о здоровом образе жизни. Даже было пару людей, которые, увидев меня, кивнули по-свойски. Что ли? Ну да, наверное, персонал. Пусть смотрят.

О, кулер! Как раз горло пересохло так, что язык к нёбу прилипает. Я подошел к нему, взял бумажный стаканчик из стопки и нажал кнопку заполнения. Па-па-пам. Дождавшись, пока стаканчик наполнится до краев прохладной, кристально чистой водой, я отключил кнопку и взял его, начав жадно пить. Ох, да, хорошо. Как же это приятно. Вода стекала по пересохшему горлу, наполняя тело живительной влагой. Но, слишком увлекшись процессом утоления жажды, я не заметил, как возле меня послышался тихий, крадущийся голос:

— Бу, Синдзи!

Я подавился, закашлялся, чуть не выронив стаканчик. Вода брызнула на футболку, в нос попало несколько капель, и я зашелся в приступе кашля, словно туберкулезник на последней стадии. Повернувшись, я увидел Мисато. Она стояла в паре метров, с широченной улыбкой на лице и блестящими от смеха глазами.

— Извини, Синдзи, не могла не сделать это! — выпалила она, едва сдерживая смех. — Тебе нужна была разрядка!

— Мисато... — прохрипел я, откашливаясь. — Ты точно меня когда-нибудь убьешь.

И тут она начала смеяться. Искренне, звонко, заливисто, словно и не было никакого боя, никакого Ангела, никакой угрозы конца света. Ее смех был настолько заразительным, что я не выдержал. Прошло всего пару ударов моего сердца, прежде чем из моих губ вырвался тихий, сдержанный смешок. Он быстро набрал силу и перерос в самый настоящий, искренний смех. Мы стояли вдвоем посреди пустого больничного холла и ржали, как два идиота, и на секунду мне показалось, что все не так уж и плохо. Что жизнь, может быть, все-таки налаживается.

Отсмеявшись, Мисато вытерла выступившие слезы и спросила:

— Синдзи, ты в порядке?

Я кивнул, все еще улыбаясь.

— Да, все пустяком. Только тело ломит, и голова раскалывается. Будто по мне стадо слонов прогнали.

— Это нормально для первого раза, — заверила она, поправляя растрепанные фиолетовые волосы. — Со временем привыкнешь. Организм адаптируется.

— А если не адаптируется? — скептически поинтересовался я.

— Адаптируется, — твердо сказала она. — Я в тебя верю.

— Ну-ну, — хмыкнул я. — Мисато, а где это мы?

Она осмотрелась по сторонам, словно и сама не сразу поняла, где находится.

— Медкорпус. Больница номер четыре. Особенная, для персонала и самих пилотов. Это сделано для того, чтобы пилоты чувствовали себя более спокойно. Все же не самое лучшее ощущение, когда по коридорам ходят толпы посторонних людей.

— Ага, — кивнул я. — Логично. Только вот я тут никого не встретил, кроме Аянами.

— Ты видел Рей? — удивилась Мисато.

— Мельком. Ее медсестра везла.

— Понятно... — протянула она, и в ее голосе промелькнула какая-то грусть. — Она сейчас восстанавливается после аварии. Ей досталось сильнее, чем обычно.

— А что случилось? — спросил я, хотя, конечно, знал ответ из канона. Но надо было поддерживать легенду незнания.

— Позже расскажу, — уклонилась Мисато. — Сейчас не время. Ну что, пошли?

— Пошли, — вздохнул я, понимая, что допрос придется отложить.

Мы подошли к лифту. Мисато нажала кнопку четвертого этажа, и створки с тихим шелестом раскрылись. Зайдя внутрь, я прислонился к стене кабины, чувствуя, как ноги все еще слегка подрагивают.

— Мисато, — позвал я.

— Да, Синдзи?

— А куда мы сейчас?

Она задумалась на секунду, постукивая пальцем по подбородку.

— Ну-у... Сначала заберем твои вещи и сумку, дальше отправимся ко мне. Только вот сначала заедем в магазин. Так сказать, дома пусто, — смущенно ответила она.

— Я надеюсь, ты не ешь одну только еду быстрого приготовления? — спросил я, приподняв бровь.

— Ну-у-у... — промямлила Мисато, отводя взгляд.

— Как ты вообще живешь? — продолжил я, уже предчувствуя неладное. — Там же мало полезных нутриентов: клетчатки, качественного белка, витаминов и микроэлементов!

— Ой, Синдзи, не начинай! — отмахнулась она. — Ты сейчас как Рицко. Я этого наслушалась предостаточно от Акаги, теперь еще и ты!

— Ладно, извини, — сдался я. — Просто так же не делается. Ладно, решено: кухня будет за мной.

— А разве ты умеешь готовить? — с искренним удивлением спросила Мисато.

— За кого ты меня принимаешь? — фыркнул я. — Конечно, умею. Ну, не ресторанную высокую кухню, но уж точно лучше твоих снеков быстрого приготовления.

— Ладно, убедил, — улыбнулась она.

Створки лифта раскрылись, и мы вышли в коридор с дверями по обе стороны. Прошли пару десятков метров, пока Мисато не остановилась у двери с номером 24. Достала ключ, вставила в замок, прокрутила и открыла.

— Что за комната? — спросил я, заглядывая внутрь.

— Комната ожидания, ну, или отдыха для пилотов, — пояснила она. — После того как ты убил Сакиила и потерял сознание, твои вещи и сумку перенесли сюда.

— Надеюсь, мою одежду хотя бы почистили, — пробормотал я, входя. — Не хотелось бы носить вещи, которые пропахли запахом LCL.

— Не переживай, — усмехнулась Мисато. — Тут не дураки работают.

Я переступил порог. Обычное помещение примерно на тридцать три квадратных метра. Диваны, кресла, столы, холодильник, даже небольшая кухня в углу. В углу — раздевалка. На стене висели часы. Я глянул на них. Ага, 18:24. Значит, вечер. Я провалялся почти целый день.

Мои вещи покоились на кресле. Я прошел, взял в руки рубашку и брюки вместе с туфлями. Поднес к носу. Пахнут лавандой. Ну, это удручает. Лучше бы ничем не пахли. Зайдя в раздевалку, я быстро сменил больничную одежду на свою, скинув казенную футболку и шорты прямо на кресло. Осмотрелся в комнате, причесался перед небольшим зеркалом — волосы, если честно, выглядели у меня как птичье гнездо, — и вышел, напоследок нацепив на плечо свою верную сумку.

Мисато, облокотившись о стену, просматривала какие-то документы. Увидев меня, она убрала их в планшет и сказала:

— Ну вот, выглядишь аккуратно. А то был похож на пташку.

— Очень смешно, — буркнул я.

Она закрыла дверь и зашагала по коридору, я последовал следом. Выйдя на подземную парковку, мы прошли до Альпины. Она выглядела более целой, чем я ожидал. Видимо, техники уже успели немного подлатать ее. Я сел на переднее пассажирское сиденье, Мисато завела мотор, и мы стартанули.

Выехав на трассу, ведущую к выезду из Геофронта, я молча смотрел в окно. Спустя пятнадцать минут созерцания однообразных стен туннеля, створки ворот раскрылись, и я зажмурился от ярких вечерних лучей солнца. Мы выехали на поверхность, и передо мной раскинулся вечерний Токио-3. Редкие одинокие машины, скользящие по широким магистралям, залитые оранжевым светом заката здания, длинные тени, ползущие по асфальту.

— Красиво, — сказал я, подставляя под руку щеку.

— А то, — слегка улыбнулась Мисато. — Ради такой красоты и стоит жить.

— Это точно, — ответил я.

В один момент мы резко повернули, и я чуть не ударился щекой об стекло, но успел сдержаться, уперевшись ладонью в дверную панель. Мисато высунулась в окно и закричала в сторону одной из машин — вроде бы синего Mitsubishi Colt:

— Ублюдок! Езжай аккуратно! У тебя что, руки из задницы растут?! Тьфу!

Водитель Митсубиси ничего не ответил, лишь прибавил газу и скрылся за поворотом.

— У тебя такое каждый день? — спросил я, повернув голову.

— Редко, — ответила она, успокаивая пар. — Но таких я повидала немало.

Свернула Мисато машину, подъехав к обычному продуктовому магазину с незатейливым названием «Судзуки Сторес». Я вышел из машины, Мисато последовала следом, заглушив мотор.

— Мисато, какой у нас бюджет? — спросил я. — Чтобы я знал, что выбирать.

Она достала из бардачка пластиковую карточку и протянула мне.

— 2900 йен. Твой отец постарался, кстати.

— Хм... — я взглянул на карточку. — Значит, этот старик даже это учел. Я ожидал меньшего внимания к своей персоне в перспективе средств.

— Я тоже удивилась, — призналась Мисато.

— Отлично, пошли.

Мы зашли в магазин. Внутри он был типичнее некуда: яркие люминесцентные лампы под потолком, длинные ряды стеллажей, забитых товарами, холодильные витрины с молочной продукцией и полуфабрикатами, от которых веяло холодом. В воздухе пахло свежим хлебом, специями и едва уловимым ароматом моющих средств. Над кассами висели красочные плакаты со скидками.

— Ну что ж, — я похрустел костяшками пальцев. — Давай соберем то, что снабдит нас достаточными калориями и всем необходимым.

Спустя пять минут мы имели тележку ровно на 3360 йен. Немного перебрали, но это не страшно — карта позволяла.

Рис, большая пачка пять килограммов — 1500 йен. Главный источник калорий, останется и на следующие дни. Тонко нарезанная свинина, четыреста граммов — 500 йен. Подойдет для жарки с овощами или сытного супа. Куриные бедра, пятьсот граммов — 450 йен. Основной белок для тушения или жарки. Яйца, десять штук — 210 йен. Для завтраков и добавления в лапшу. Капуста, один кочан — 150 йен. Самый выгодный японский овощ для объема в горячие блюда. Лук репчатый, три штуки — 120 йен. База для вкуса. Картофель, четыре штуки — 150 йен. Для густого супа или тушения с мясом. Лапша удон, три порции в пакетах — 120 йен. Быстрый и дешевый обед. Тофу, две пачки — 100 йен. Полезный белок для супа или обжарки. Ростки сои, две большие пачки — 60 йен. Сверхдешевый и популярный в Японии продукт для сытности.

— Фух, Синдзи, а ты все достаточно просчитал, — сказала Мисато, разглядывая тележку. — Если бы с нами была Рицко, она бы завела свою шарманку, и все затянулось бы минут на пятнадцать. Хотя, скорее, эта речь надоела бы уже через пять минут.

— Значит, нам повезло, что ее здесь нет, — хмыкнул я.

Пройдя к кассе, нас встретил молодой парень лет двадцати трех. Его черные волосы были небрежно стянуты в короткий хвостик на затылке. Бледное, осунувшееся лицо и темные круги под глазами красноречиво говорили о том, что парень пашет минимум по двенадцать часов и толком не спит. Он лениво, почти на автомате, просканировал каждую упаковку еды. Пиканье аппарата казалось бесконечным. Наконец парень поднял на нас сонный взгляд и вяло протянул:

— С вас две тысячи сорок пять йен. Наличные или карта?

— Карта, — сказал я.

Он нажал пару кнопок, я приложил карту. Терминал пиликнул, и я начал засовывать продукты в два пакета. Заполнив их, взял в руки. Ух, довольно тяжело. Ну и ручки. Ай-ай, Синдзи, как ты вообще жил с такими ручками?

— Пошли, Мисато, — сказал я, повернув голову.

Она кивнула и последовала за мной. Выйдя из магазина, мы прошли к Альпине. Мисато вытащила ключи, палец привычно вдавил кнопку — резкий, короткий писк брелка раздался как сигнал к отступлению. Машина моргнула фарами, и я закинул еду на заднее пассажирское сиденье. Следом сел на переднее пассажирское. Мисато провернула ключи, двигатель завелся, и мы выехали с парковки.

До дома добрались быстро. Я вышел из машины, взял пакеты с заднего сиденья и последовал за Мисато. Она приложила ключ-карту к считывающему устройству, дверь пиликнула и открылась. Мы зашли в подъезд и подошли к лифту. Створки раскрылись, мы вошли. Мисато нажала кнопку десятого этажа, и кабина начала подниматься. Спустя некоторое время мы достигли заветного этажа. Нас встретил обычный коридор многоэтажного дома. Пахло сигаретами и легким запахом отмывающего средства. Мисато открыла дверь, ведущую в коридор с квартирами. Мы вошли, прошли немного и остановились у номера 336. Красивое значение цифр. Мисато открыла дверь, и мы зашли.

В нос сразу ударил густой, тяжелый запах. Это была дикая смесь из стойкого аромата дешевого пива, цитрусового освежителя воздуха и застоявшегося перегара. Я положил пакеты и шагнул через порог. И едва не подвернул ногу. Под подошвой с громким металлическим хрустом покатилась пустая алюминиевая банка из-под Yebisu. Она была далеко не одна. Они лежали везде, образуя причудливые блестящие курганы вдоль стен узкого коридора.

Пробраться в гостиную оказалось целым квестом. Пол был буквально погребен под слоем хаоса. Скомканная одежда, обертки от полуфабрикатов, коробки от пиццы с засохшими корками и горы нераспечатанной почты. Кажется, нога человека не касалась здешнего линолеума уже очень давно. Сама комната выглядела пугающе запущенной. На низком столике в центре царил монументальный беспорядок. Там возвышалась целая пирамида из пустых пивных банок. Рядом сиротливо лежала пара упаковок от лапши быстрого приготовления, покрытых изнутри слоем засохшего желтого жира. Огромный холодильник в углу глухо и тоскливо урчал. На его дверце красовалась криво наклеенная записка, но разобрать почерк было невозможно.

В углу у панорамного окна, из которого открывался вид на залитый солнцем Токио-3, высилась гора нестиранного белья. Кружевное нижнее белье здесь мирно соседствовало с отглаженной строгой формой офицера NERV. Тут же валялся ярко-красный кожаный жилет, брошенный прямо на пол.

На кухне дела обстояли не лучше. Раковина доверху заполнилась грязной посудой. Вода в ней приобрела мутный, подозрительный оттенок. Судя по слою пыли на плите, хозяйка дома вообще забыла, зачем нужен этот прибор. Микроволновка стояла открытой, внутри виднелись старые жирные брызги.

Вся квартира дышала абсолютным, беспросветным одиночеством человека, который возвращается домой только ради того, чтобы упасть на кровать и забыться тяжелым сном без сновидений. Здесь не было уюта. Не было тепла. Только хаос, алкоголь и гнетущая пустота, которую хозяйка отчаянно пыталась залить пивом.

Я замер посреди этого бесконечного беспорядка. Внутри росло отчетливое, пугающее понимание: с сегодняшнего дня моя жизнь изменится навсегда. И начать эти изменения, кажется, придется с веника и огромного мешка для мусора.

Я медленно повернул голову в сторону Мисато и сказал разочарованным тоном, сузив глаза:

— Мисато, что это такое? У тебя что, собиралась туса всех бомжей с округи, если таковые были? Извини меня, конечно, но это же хаос. Просто хаос. Как ты вообще живешь?

Мисато стыдливо кашлянула, повернув свои глазки куда-то в сторону, пытаясь увернуться от моего взора. Ведь ее отчитывал четырнадцатилетний мальчишка.

— Ну... могло быть и хуже? — сказала она слегка неуверенно.

— Это и есть хуже! — я потер переносицу. — Ладно. Значит, начнем с уборки. У вас тут есть мусоропровод на этаже?

Мисато молча кивнула.

— Значит так, — продолжил я. — У тебя есть мешки? Явно должны быть. Сейчас мы собираем вместе банки в мешки и скидываем в мусоропровод. Одежду ты скидываешь в стиралку, сразу запуская. А теперь подскажи мне, где у тебя тут веник и совок.

Она скрылась в коридоре и спустя пять секунд протянула совок и веник. Я начал уборку. И, о боже, это заняло полчаса моей жизни.

После того как последняя алюминиевая банка с глухим грохотом улетела в недра мусоропровода, в квартире наконец-то воцарилась тишина. Настоящая, глубокая тишина, которой эти стены, кажется, не знали с самого момента заселения хозяйки. Воздух, еще полчаса назад казавшийся липким и тяжелым, постепенно очищался. Свежий ветерок из открытого настежь панорамного окна уносил прочь застоявшиеся запахи дешевого алкоголя, въевшегося табачного дыма и старой лапши быстрого приготовления. Комната словно сделала первый глубокий вдох после долгой и удушливой болезни.

Я опустил швабру и отер ладонью пот со лба. Мои пальцы слегка подрагивали от усталости, а мышцы спины неприятно ноили, но чувство выполненного долга перевешивало физическую усталость. Это была не просто уборка. Это была настоящая битва за выживание в замкнутом пространстве. Битва, из которой мы — к моему великому удивлению — вышли абсолютными победителями.

Я огляделся вокруг. Пространство преобразилось до неузнаваемости. Напольное покрытие, скрывавшееся до этого под монументальными завалами из коробок и одежды, оказалось приятного светло-бежевого цвета. Теперь линолеум буквально блестел от чистоты. На нем не осталось ни единого липкого пятна, ни одной серой полосы от грязной обуви. Влажная уборка смыла не только видимую грязь, но и тот невидимый слой уныния, который покрывал каждый сантиметр этого жилища.

В самом центре гостиной гордо стоял низкий деревянный столик. Сейчас он выглядел почти сиротливо, лишившись своей привычной многоярусной пирамиды из банок Yebisu. Его темная лакированная поверхность была тщательно протерта влажной тряпкой. На ней больше не было желтых жирных кругов от упаковок с фастфудом. Стол казался непривычно огромным и пустым, готовым к нормальной, человеческой трапезе, а не к ночным алкогольным посиделкам в полном одиночестве.

В углу комнаты мерно и как-то более уверенно урчал огромный холодильник. Я лично содрал с его дверцы ту самую непонятную, криво наклеенную записку: Не беспокоить! Идут важные научные исследования, которая раздражала взгляд. Теперь белая глянцевая поверхность прибора отражала солнечные лучи, падающие из окна. Кухня, совмещенная с гостиной, тоже преобразилась. Раковина, доверху забитая грязной посудой, полностью опустела. Вся посуда была перемыта, вытерта насухо и аккуратно составлена на сушилку. Хромированный кран блестел так ярко, словно его только что привезли из магазина сантехники. Даже старая микроволновка внутри больше не пугала жирными брызгами. Я отмыл ее до скрипа, вернув пластиковым стенкам первозданный белый цвет.

Из ванной комнаты доносился глухой, монотонный гул стиральной машины. Она работала на максимальных оборотах, изо всех сил стараясь отстирать ту огромную гору белья, которую Мисато все-таки соизволила в нее запихать под моим строгим надзором. Вместе с этой горой исчез и ярко-красный кожаный жилет, который теперь аккуратно висел на плечиках в коридоре, дожидаясь своего часа. Воздух в коридоре теперь пах не перегаром, а свежим порошком с ароматом лаванды.

Солнечный свет, проникающий через огромное панорамное окно, теперь не высвечивал летающие хлопья пыли и горы хлама. Он мягко ложился на чистый пол, создавая ощущение тепла и домашнего уюта. В этой квартире наконец-то появилось свободное место. Стало видно, что комнаты на самом деле просторные, светлые и очень удобные для жизни. Исчезло то гнетущее чувство одиночества, которое буквально душило любого, кто переступал порог. Хаос отступил, уступая место строгому, но такому приятному порядку.

Мисато стояла чуть поодаль, оперевшись спиной о косяк кухонной двери. Она держала в руках пустой пластиковый таз и с каким-то детским, искренним изумлением рассматривала свое собственное жилье. Ее огромные глаза бегали по углам комнаты, словно она пыталась узнать и не могла узнать место, в котором прожила последние несколько месяцев. На ее лице читалась забавная смесь стыда, облегчения и глубокого шока. Кажется, она сама уже забыла, как выглядит ее квартира, когда в ней правит чистота, а не разруха.

Я перевел взгляд с сияющего линолеума на хозяйку дома и тихо, но уверенно вздохнул. В этой атмосфере теперь действительно можно было жить. Квартира перестала быть полем боя. Она стала домом. Пусть пока еще чужим, пусть временным, но уже пригодным для нормального человеческого существования.

— Ну вот, — нарушил я тишину, ставя веник обратно в угол коридора. — Теперь здесь хотя бы можно дышать, не боясь отравиться.

Мисато моргнула, переводя взгляд с чистого стола на меня. В ее глазах промелькнуло что-то теплое, чего я не заметил во время нашей первой встречи в машине.

Хаос исчез. И это самое главное.

— Ну что ж, — сказал я, обходя мимо проходящего Пен-пена, с которым я познакомился, когда решил посмотреть, что в холодильнике. Он сидел в нижней части морозилки, и, похоже, ему там было комфортно. — Пора за приготовление.

Одного взгляда на гору продуктов на столе хватило, чтобы понять сегодня мы с голоду не умрем. Напротив, ужин обещал стать пиром бичей, решивших доказать миру, что бюджетная еда в Японии может быть чертовски вкусной. Моя цель была проста — приготовить столько сытной домашней еды, чтобы два голодных человека объелись до отвала.

Завязал черный фартук и принялся за магию. Для этого я решил бахнуть огромную сковороду свинины с овощами по-домашнему, кастрюлю густого японского супа и, конечно, целую гору риса.

Я вытащил тяжеленный пятикилограммовый мешок риса. Увесистая штука, которой нам хватит еще недели на две. Отмерив четыре щедрых стакана крупы, я вывалил ее в глубокую миску и встал у раковины. Промывать рис — это почти медитация. Первая вода стекает мутно-белой, похожей на молоко. Я аккуратно перебирал рисинки пальцами, сливал воду и заливал снова, пока она не стала кристально чистой. Пересыпав крупу в кастрюлю, залил водой чуть выше уровня ладони и зажег огонь. Пусть варится, это основа нашего выживания.

Пока рис тихонько побулькивал на плите, пришло время взяться за нож. Готовить на двоих — это всегда гора нарезки. Первым делом я разделался с овощами. Лук полетел на доску. Я быстро нашинковал все три луковицы полукольцами, едва сдерживая слезы. Следом пошла капуста. Отрезав добрую половину огромного кочана, я безжалостно изрубил ее на крупные, хрустящие квадраты. Капуста — лучший друг бедного студента, она дает нереальный объем любому блюду. Картофелины, все четыре штуки, я очистил и нарезал кубиками среднего размера. Напоследок вскрыл пакеты с ростками сои — мояси. Вывалил их в дуршлаг, промыл под ледяной водой. Ростки выглядели сочно и аппетитно, а главное — их было много.

Теперь мясо. Тонко нарезанная свинина была идеальна. Ее даже особо резать не пришлось, японцы на заводе шинкуют ее так, что она прожаривается за пару минут. Я лишь разделил длинные полоски на удобные кусочки. Куриные бедра, пахнущие свежестью, я очистил от лишнего жира и нарезал крупными кусками. Их я решил пустить в суп вместе с картошкой для наваристости.

На кухне стало жарко. Я поставил на плиту большую кастрюлю для супа и самую огромную глубокую сковороду, что у нас была. В кастрюлю плеснул масла, закинул туда половину нарезанного лука и куриные бедра. Мясо тут же весело зашкворчало, пуская сок. Когда курица побелела, я высыпал туда картошку и залил все водой до краев. Пока суп закипал, я открыл две пачки тофу, слил воду и нарезал соевый сыр аккуратными кубиками. Тофу отправился в кастрюлю в самый последний момент, чтобы не развалился. Суп получался густым, плотным и невероятно ароматным.

Но главное шоу разворачивалось на сковороде. Я раскалил ее так, что над поверхностью пошел легкий дымок. Бросил оставшийся лук, следом — свинину. Мясо моментально схватилось корочкой, распространяя по всей квартире умопомрачительный запах жареного бекона. Когда свинина почти дошла, я вывалил сверху гору капусты и ростки сои. Сковорода была забита до краев, овощи едва не вываливались наружу, но я знал секрет: под действием жара капуста быстро обмякнет и уменьшится в объеме. Я непрерывно орудовал деревянной лопаткой, переворачивая эту бурлящую массу. Овощи пустили сок, смешались со свиным жиром. В самом конце я щедро, от души плеснул туда соевого соуса. Раздался громкий шипящий звук, пар ударил в потолок, а блюдо окрасилось в приятный карамельный цвет.

В этот момент за спиной раздался щелчок — рис доварился. Я поднял крышку: пар обжег лицо, а внутри лежал идеальный, белоснежный, рисинка к рисинке, липкий японский рис.

На часах было около семи вечера, когда я выключил все конфорки. На столе выстроилась настоящая батарея из тарелок. Две огромные глубокие пиалы, до краев наполненные дымящимся рисом. Рядом — внушительное общее блюдо с горой жареной свинины, утопающей в хрустящей капусте и сочных ростках сои. И, конечно, две миски наваристого куриного супа с кубиками нежного тофу и разваристой картошкой. Еды было столько, что хватило бы маленькой армии, а нас было всего двое. Я вздохнул, сидя отдыхая, и сказал:

— Ну что, Мисато, прошу к столу.

Мисато сглотнула и выдохнула:

— Боже, Синдзи, ты буквально бог готовки.

Я скромно улыбнулся и сложил ладони:

— Итадакимас.

Мисато повторила так же, и мы принялись за еду. Во время еды Мисато сказала, запивая пивом Yebisu:

— Кстати, Синдзи, пока мы убирались, мне позвонили из NERV. Сказали, что будешь ходить в местную школу, чтобы не утерять социализацию среди твоих сверстников.

Я зевнул, отхлебнув супа.

— Жаль, конечно, но что не поделаешь.

Мисато хмыкнула. Спустя пятнадцать минут мы закончили есть. Я встал и, подойдя к раковине, принялся за мытье посуды.

— Что будешь делать, Мисато? — спросил я.

— Скорее буду смотреть телевизор, запивая пивом.Ответила Мисато и дополнила, И да, да, я поняла, больше не буду мусорить. Ну, чуть-чуть может быть. Только не используй снова этот взгляд.

— Ладно, — вздохнул я. — Но чтобы я не спотыкался ни об что.

— Конечно, шеф.

Я покрутил головой и закончил с мытьем посуды. Вытер руки и ушел из кухни, оставляя Мисато и ее телевизор. Направился в комнату, которая стала моей. Открыв дверь, меня встретила пустые 17 квадратных метров . Ну, ничего. Рано или поздно здесь станет намного лучше. Осев на пол, я достал из сумки плеер и наушники. Ну что ж, давайте послушаем, какова музыка прошлого Синдзи.

И все же завтра предстоит новый день. И школа.

Хех. Возможно, это не так уж и плохо.