Эвакуаторщик миров

Глава 1

Дождь начался ещё до полуночи, а к двум часам ночи превратил объездную в длинную чёрную полосу, блестевшую под фонарями так, будто асфальт покрыли тонким слоем масла. Дворники ходили на второй скорости, сгоняя тяжёлую воду к краям стекла, но стоило щёткам уйти вниз, как перед глазами снова собиралась мутная плёнка, и красные габариты редких машин впереди расплывались в мягкие пятна.

Я сидел, чуть подавшись к рулю, хотя прекрасно понимал, что от лишних десяти сантиметров ближе к стеклу видимость лучше не станет; просто после двенадцати часов за баранкой тело само начинало искать положение, в котором можно ещё некоторое время делать вид, будто ты не устал. Правое плечо ныло, поясницу тянуло, под глазами будто насыпали песка, а в кабине смешались запахи мокрой куртки, солярки и старого кофе, который я разлил на коврик ещё несколько недель назад и так и не смог вымыть до конца.

На пассажирском сиденье лежали рабочие перчатки, две короткие стропы, бутылка воды и завёрнутый в бумагу пирожок с мясом, купленный часов пять назад на заправке. Я уже трижды собирался его съесть: сначала был «Фокус» с оторванной шаровой, потом «Газель» с заклинившим задним мостом, а после неё владелец переднеприводной «Киа» решил выехать из размокшего поля газом до отсечки. Машина не выбралась, я испачкался по колено, а пирожок снова остался на сиденье. Теперь я решил, что дотяну до базы, налью себе чаю и съем его там. Именно в этот момент телефон на держателе коротко пискнул, навигатор приглушил карту, и сверху высветился номер диспетчера.

— Прохор, ты далеко от сто двадцать седьмого? — спросил Димка, и даже через хрипловатый динамик я слышал, как он одновременно разговаривает со мной и кому-то отвечает в помещении диспетчерской.

Я бросил взгляд на ближайший дорожный знак, появившийся в свете фар и тут же ушедший назад, мысленно прикинул километры и перехватил руль правой рукой. Плечо неприятно хрустнуло, но сразу стало легче.

— Минут пятнадцать, если впереди никто опять не решит проверить бессмертие об отбойник, — ответил я, сбрасывая скорость перед затяжным поворотом и чувствуя, как тяжёлая машина чуть мягче садится на переднюю ось. — Что там?

Димка на секунду замолчал, и этот короткий провал в разговоре мне сразу не понравился. Обычно, когда надо было подобрать легковушку с дохлым автоматом или стащить кого-то с разделительной полосы, он начинал объяснять ещё до того, как я успевал договорить.

— Микрик с дороги ушёл, — наконец сказал он уже без прежней суеты, и на заднем плане у него будто тоже стало тише. — Пассажирский. Ограждение пробил и завис на склоне. ДПС там, пожарные там, две скорые. Нужна тяжёлая машина.

Я автоматически глянул сначала в левое зеркало, потом в правое, хотя вокруг кроме дождя и редких фар ничего не изменилось.

— Если пассажирский, платформой проще, — заметил я, включая поворотник перед съездом и уже прокручивая в голове возможную схему работы. — Чего меня дёрнули?

— Потому что платформу туда не поставить, — ответил Димка, и на заднем плане у него кто-то громко назвал номер экипажа. — Обочина поплыла. Передняя часть машины уже за дорогой. Говорят, один человек внутри остался.

Сонливость исчезла настолько быстро, будто кто-то плеснул в лицо холодной водой. Я выпрямился, перестал чувствовать поясницу и уже совсем иначе посмотрел на мокрую дорогу впереди.

— Живой? — спросил я, уходя с объездной на старое шоссе и автоматически сбрасывая ещё немного скорость перед разбитым стыком покрытия.

— Женщина. Взрослая. Тяжёлая, но в сознании, — ответил Димка, теперь уже говоря коротко и по делу. — Спасатели разговаривают с ней через боковую дверь. Ногу зажало. Тросом со своей машины не могут нормально взять, угол плохой.

— Координаты кидай и скажи, чтобы до меня никто ничего не тянул, — попросил я, переключаясь вниз перед мокрым подъёмом и прислушиваясь к дизелю. — Особенно если уже зацепились за первое удобное железо.

— Уже кинул, — сообщил Димка и после короткой паузы добавил с хорошо знакомой мне усталой злостью: — Там инспектор какой-то деятельный. Сам ему объяснишь.

— Объясню, — пообещал я, чувствуя, как рот сам криво дёрнулся, пока я выводил тягач из поворота. — У меня как раз настроение педагогическое.

Связь оборвалась, навигатор перестроил маршрут, а дорога впереди стала заметно темнее. Фонарей здесь почти не было, поэтому фары выхватывали из дождя мокрые стволы деревьев, блестящие дорожные столбики и потоки воды вдоль обочины. Шины тяжёлого тягача шуршали по воде, иногда подбрасывая к аркам мелкий щебень. За годы работы я привык к ночным вызовам настолько, что перестал делить их на плохие и хорошие. Хороших вообще не существовало. Обычно ломалась машина, иногда вместе с машиной ломался человек, а самые неприятные вызовы начинались там, где сначала надо было решить, что именно сейчас важнее вытаскивать.

Синие проблесковые маяки я увидел ещё за поворотом. Чем ближе подъезжал, тем больше машин проступало из дождя: два патрульных автомобиля, пожарная автоцистерна, реанимация, ещё одна скорая, несколько легковушек с аварийкой. Поперёк правой полосы стояла пожарная машина, прикрывая место аварии. Я включил свои маяки, медленно прополз между конусами и остановился там, где мне махнул человек в светоотражающей куртке. Когда открыл дверь, в тёплую кабину сразу ворвались дождь, ветер и сырой холод. Я спрыгнул на асфальт, натянул капюшон и почти сразу почувствовал, как вода нашла щель за воротником.

— Эвакуатор? — спросил высокий пожарный, быстрым шагом подходя ко мне и придерживая каску ладонью, чтобы порывом не сорвало назад.

— Если вы ещё кого-то такого же большого не вызывали, то я, — ответил я, захлопывая дверь и уже глядя через его плечо туда, где за повреждённым ограждением двигались фонари. — Показывай, что у вас.

— У края внимательно, грунт ползёт, — предупредил пожарный, разворачиваясь и поведя меня вдоль дороги.

Мы прошли метров тридцать, и когда я наконец увидел микроавтобус целиком, желание шутить пропало. Я ничего не сказал, потому что в голове уже автоматически пошли цифры. Белый пассажирский «Мерседес» пробил ограждение под острым углом, переломил две стойки и передней частью съехал по размокшему откосу. Задние колёса ещё находились возле края дороги, но по факту машина держалась брюхом на искорёженном металле, остатке насыпи и каком-то молодом дереве ниже по склону. Дерево выгнулось дугой, передок микроавтобуса висел над провалом, нос был заметно ниже кормы, а вся машина стояла градусов под тридцать пять к горизонту. По глубоким следам на размокшей земле было видно, что после аварии она уже успела съехать минимум на метр. Ниже начинался крутой склон: он уходил вниз метров на двадцать пять, а потом терялся в темноте, откуда доносился тяжёлый шум воды.

Я присел, не наступая на край размокшей обочины, включил фонарь и медленно провёл лучом по корме, колёсам, изломанному ограждению и тросу, который уходил от микроавтобуса к пожарной машине. Именно трос мне понравился меньше всего. Зацепились за одну заднюю буксировочную проушину, причём тяга шла под таким углом, что при нормальной нагрузке кузов сначала должно было довернуть, а уже потом что-нибудь оторвать.

— Кто это сделал? — спросил я, направляя свет фонаря на крепление и одновременно прикидывая, как сильно уже нагружена проушина.

— Мы страховали, не тянули, — ответил пожарный, присев рядом и тоже посмотрев вниз. — Просто чтобы он дальше не поехал.

Я выпрямился и как раз увидел подошедшего инспектора: молодой, мокрый, слишком бодрый для этого времени суток.

— Вот это снимаем, — сказал я, показывая фонарём на трос и сразу переводя луч на линию натяжения.

Инспектор нахмурился и перевёл взгляд с меня на микроавтобус.

— Если снять, он может вниз уйти, — заметил он тоном человека, которому приходилось объяснять очевидное, и указал подбородком в сторону склона.

— А если за это нормально потянуть, проушину вывернет вместе с куском задка, кузов довернёт вправо, и вниз он уйдёт ещё быстрее, — объяснил я, подойдя на полшага ближе и показывая угол натяжения. — Сейчас ваш трос страхует только психологически. Механически он создаёт дополнительный момент на разворот.

Инспектор ещё раз посмотрел на натянутую линию, будто надеялся, что за несколько секунд законы механики успеют передумать.

— Но он держит, — упрямо произнёс он, снова глядя на крепление.

— Петля на шее тоже держит, — ответил я, чувствуя, как холодная вода уже пробралась между лопаток, и поправил капюшон. — Только польза спорная.

Пожарный рядом коротко кашлянул, явно спрятав смешок, а инспектор спорить больше не стал. Я снова присел у края, потому что в таких работах самое опасное — поверить, будто торопиться означает работать быстрее. Даже пустой такой «Мерседес» весил больше трёх тонн, а сейчас внутри оставались сиденья, багаж, топливо и наверняка вода в повреждённых полостях. Центр массы ушёл вперёд, задние колёса стояли почти на границе срыва грунта, правое уже продавило землю заметно глубже левого. Всё, что удерживало машину от падения, было временным, а дождь эту временность сокращал каждую минуту.

— Женщина где именно? — спросил я, не отрывая взгляда от машины и пытаясь понять, какая часть кузова получит дополнительную нагрузку, когда её начнут освобождать.

— Второй ряд справа, — ответил пожарный, показав рукой на боковой проём. — Ногу зажало креслом и боковиной. Возможно, таз повреждён. В сознании. Медик там, разговаривает с ней через дверь.

Я увидел в боковом проёме красную куртку. Человек из скорой лежал почти на животе, удерживаясь страховочным концом, и что-то говорил женщине внутри.

— Остальных достали? — уточнил я, переводя луч фонаря на салон и снова возвращая его к колёсам.

— Девять человек, водитель тоже, — сообщил пожарный, поправляя ремень каски. — Один тяжёлый уже уехал. Эта последняя.

Я снова посмотрел на склон. Земля блестела тяжёлой коричневой кашей, из-под заднего правого колеса микроавтобуса тонкой струёй стекала вода, а на асфальте возле края уже виднелись первые трещины. Поставить мой тягач рядом означало добавить к проблеме ещё несколько тонн в самом плохом месте.

— Сюда машину не загоню, — сказал я, поднимаясь и осматривая дорогу выше.

— А как тогда тянуть? — спросил пожарный, сразу шагая за мной и оглядывая свободный участок полосы.

Я прошёл метров двадцать назад, прикидывая ширину полос, уклон и положение пожарной машины. Здесь асфальт выглядел целее, а тягач можно было поставить почти поперёк дороги, чтобы нагрузка через задние опоры пришлась на более прочный участок. Прямой тягой микроавтобус вытаскивать было нельзя: мы бы потащили его через тот же размытый край. Значит, нужен блок и изменение направления усилия.

— Пожарную чуть назад и левее, мою поставим поперёк, — объяснил я, показывая руками будущую схему и одновременно уже мысленно раскладывая линии усилий. — Основную линию уводим сюда через блок. Сначала не вытаскиваем, сначала стабилизируем корму и убираем разворот.

— Блок за дерево? — спросил пожарный и показал на толстый ствол у края.

Я посмотрел на дерево, на воду вокруг корней и отрицательно качнул головой.

— В такой жиже я его корням свою машину не доверю, — ответил я, проводя лучом фонаря по размокшей земле. — У вас силовые грунтовые якоря есть?

— Два, — сказал пожарный, оглядываясь в сторону машины.

— Тогда оба сюда, — распорядился я, направляясь к тягачу и уже открывая на ходу боковой ящик. — Первый рабочий, второй страховочный. И нужны две широкие стропы. Цепями кузов сейчас только добьём.

Через несколько минут мокрый участок дороги уже стал похож на рабочую площадку. Я развернул тягач, выставил его задней частью к микроавтобусу и включил коробку отбора мощности. Гидравлика зашипела, металлические опоры медленно пошли вниз. Под левую пришлось положить широкую подкладку, иначе башмак продавил бы край асфальта; справа грунт выглядел лучше, но я всё равно проверил место ломом. Пожарные ставили якоря, передавали стропы и уводили людей из опасной зоны. Дождь барабанил по крыше кабины и каскам, вода стекала по лицу, а вокруг смешались запахи мокрой земли, нагретого гидравлического масла, дизельного выхлопа и разлитого антифриза.

— Этот ещё полметра сюда, — сказал я одному из пожарных, показывая точку для второго якоря и одновременно следя за направлением основной линии. — И натягивайте назад, чтобы его не вывернуло по линии основной нагрузки.

— Угол слишком острый получится, — заметил пожарный, остановившись возле якоря и оценивая направление.

— Мне сейчас не нужно сразу поднять автобус на дорогу, — объяснил я, доставая тяжёлый блок из бокового ящика и кладя его на мокрый асфальт. — Мне нужно сначала сделать так, чтобы он перестал мечтать упасть вниз.

Дальше работали почти без разговоров, и я любил именно такой режим. Когда рядом люди знают своё дело, никому не приходится изображать начальника. Мы поставили оба якоря, вывели через первый страховочный трос и отдельно подготовили основную линию лебёдки. Чтобы закрепить её правильно, нужно было спуститься к микроавтобусу самому. Я надел страховочную систему, проверил карабин и ещё раз посмотрел на склон, запоминая участки, куда лучше вообще не наступать.

— Я могу сходить, — предложил пожарный, протягивая руку к стропам и уже делая шаг ко мне.

— Ты потом внутрь полезешь с инструментом, — ответил я, ещё раз проверяя застёжку и передавая ему страховочный конец. — Мне надо точки крепления найти. Чем меньше людей сейчас будет топтать склон, тем лучше.

Пожарный посмотрел вниз и нахмурился.

— Если машина пойдёт, ты назад не успеешь, — предупредил он, сильнее выбирая слабину страховки.

— Поэтому держи страховку короткой и не слушай меня, если я начну изображать храброго, — сказал я, передавая ему конец и проверяя, свободно ли проходит линия. — Увидишь движение правого заднего колеса — вытаскивай.

— Ты всегда так спокойно работаешь? — спросил пожарный, уже пропуская трос через руки и глядя на меня поверх мокрого воротника.

Я посмотрел на наклонённую машину, потом на чёрный провал ниже и только после этого снова перевёл взгляд на него.

— Нет, — признался я, чувствуя знакомый холодок в животе и осторожно ставя ногу на край склона. — Просто если начну орать, масса машины от этого не уменьшится.

Первые метры склон держал нормально, потом правый ботинок ушёл в грязь почти по щиколотку. Я сразу замер, почувствовав, как верхний слой земли медленно пополз под подошвой, перенёс вес назад, вытащил ногу и дальше пошёл осторожнее, держась ближе к остаткам ограждения. Микроавтобус тихо поскрипывал. Изнутри доносился женский стон, приглушённый дождём и металлом. Когда я добрался до боковой двери, в лицо ударил тяжёлый запах салона: кровь, мокрая одежда, разбитый пластик, антифриз и тот специфический тёплый запах человеческого страха, который не всегда можно назвать, но легко узнать.

Женщина находилась справа во втором ряду. Ей было около сорока пяти, может, немного меньше. Светлые волосы прилипли к мокрому лбу, по щеке тянулась кровь, левая нога исчезала где-то между смятым креслом и стенкой кузова. Медик лежал рядом, упираясь коленями в спинки передних сидений, чтобы самому не съехать вниз.

— Эвакуаторщик пришёл, сейчас машину нормально зафиксируем, — сказал медик женщине, заметив меня в дверном проёме и чуть сдвигаясь, чтобы освободить место.

Она повернула голову в мою сторону. Глаза были ясные, что уже радовало.

— Долго ехали, — произнесла женщина слабым, но вполне раздражённым голосом, не отрывая от меня взгляда.

— Пробки, — ответил я, протаскивая первую стропу к силовому элементу и ощупывая металл рукой. — В следующий раз аварию заранее согласовывайте, будет быстрее.

Женщина коротко выдохнула, почти засмеявшись, и тут же поморщилась от боли. Меня это тоже немного отпустило. Пока человек способен злиться на опоздавшего эвакуаторщика, он ещё цепляется за нормальную жизнь.

Я закрепил первую стропу, затем вторую, распределив нагрузку между двумя силовыми точками. Тянуть за кузов было нельзя — его могло сложить, а несимметричное усилие развернуло бы микроавтобус вокруг кормы. Я соединил стропы серьгой, пристегнул основной трос и ещё раз проверил всё руками. Привычка. Железо не обижается, если ты проверяешь его дважды.

— Основной готов, слабину выбирайте медленно, — сказал я в рацию, прижимая её плечом к уху и продолжая смотреть на соединение.

Трос дрогнул, лёг на нужную линию и постепенно натянулся. Микроавтобус тихо скрипнул, задняя часть едва заметно приподнялась, и я сразу поднял ладонь.

— Стоп, держим так, — распорядился я, наблюдая за правым колесом и поверхностью грунта.

Лебёдка замолчала. Давления хватало, чтобы снять часть веса с края, но не пытаться вытягивать машину. Я вернулся наверх, стараясь не наступать в те же следы, и когда снова оказался на асфальте, командир пожарных уже ждал меня возле тягача.

— Схема такая: вы освобождаете женщину, я держу постоянное натяжение, — объяснил я, показывая на пульт и одновременно следя за натянутым тросом. — Когда понадобится разгрузить кресло, дам несколько сантиметров назад. Именно сантиметров. Если кто-нибудь решит, что полметра будет быстрее, полетим все вместе.

Командир посмотрел на трещины у края и кивнул.

— Если грунт пойдёт? — уточнил он, переводя взгляд на правую опору тягача.

— Тогда вылезаете из машины, а я стараюсь её удержать, — ответил я, снова посмотрев на микроавтобус.

— А женщина? — спросил командир уже тише, задержавшись у меня взглядом.

Я встретился с ним глазами. Ответ оба понимали, и поэтому произносить его вслух смысла не было.

— Поэтому не растягивайте, — сказал я, коротко кивнув в сторону салона.

Пожарные полезли внутрь, и почти сразу заработал гидравлический инструмент. Я остался у пульта лебёдки. Старую тяжёлую технику иногда проще слушать, чем смотреть на приборы: насос меняет тон раньше, чем стрелка давления успевает заметно подняться, рама начинает отдавать мелкой дрожью до того, как металл реально входит в опасную нагрузку, а трос при правильном натяжении звучит одним образом, при перекосе — другим. За годы это превращается почти в отдельное чувство, как если бы машина разговаривала через ладони. Я положил руку на металлическую стойку возле пульта. Вибрация была сильной, но ровной.

— Давление какое? — спросил пожарный, оставшийся рядом со мной и тоже глядя на манометр.

Я посмотрел на стрелку.

— Терпимо, — ответил я, чувствуя под ладонью знакомую мелкую дрожь. — Если ещё процентов двадцать сверху не прилетит, жить будем.

Из микроавтобуса донёсся громкий металлический хруст. Я мгновенно поднял голову.

— Это мы кресло режем! — крикнул один из спасателей из салона, заметив мою реакцию.

Я только кивнул и снова посмотрел на трос. Он гудел очень тихо, почти музыкально, и я ненавидел этот звук. В нём слишком много энергии, собранной в вещи толщиной всего в палец. Люди, которые видят лебёдку только со стороны, часто стоят рядом с натянутым тросом совершенно спокойно, пока однажды не увидят, как он рвётся. После этого уже никогда не стоят.

Прошло ещё несколько минут, и именно тогда я заметил воду. Она шла по асфальту справа от тягача, собиралась возле края и исчезала в тонкой трещине, которой, когда я выставлял опоры, либо не было, либо я её не увидел. Я подошёл ближе и присел. Трещина тянулась почти поперёк обочины, миллиметра три шириной, не больше, но вода уходила туда быстро и без остатка. Я посветил фонарём, провёл лучом вдоль линии и почувствовал, как внутри неприятно похолодело: целый пласт асфальта за трещиной медленно полз вниз вместе с основанием.

— Свет сюда дай, — попросил я пожарного, показывая рукой под ноги.

Он сразу направил фонарь на правую заднюю опору, и несколько секунд мы молча смотрели на башмак. От него до трещины оставалось сантиметров двадцать пять.

— Хреново, — произнёс пожарный, присев рядом и проведя лучом вдоль линии.

— Это ещё культурное определение, — ответил я, поднимаясь и уже оценивая, можно ли быстро переставить тягач.

Нельзя. Чтобы перенести машину, пришлось бы полностью снять натяжение, сложить опоры, убрать блок, проехать несколько метров, выставиться заново и собрать всю схему. Даже без ошибок — минут десять. Микроавтобус без страховки мог продержаться десять минут, а мог десять секунд, и по тому, как из-под колеса продолжала уходить земля, я больше верил во второй вариант.

— Всем лишним от тягача отойти, — сказал я, повышая голос и возвращаясь к пульту.

Командир пожарных показался в боковой двери микроавтобуса и ухватился рукой за стойку.

— Что случилось? — спросил он, посмотрев сначала на меня, потом на опору.

— У меня правая опора стоит на плите, которая решила посмотреть, что там внизу, — ответил я, снова проверяя манометр и краем глаза следя за трещиной. — Сколько вам времени надо?

Командир исчез на секунду внутрь, затем снова высунулся наружу.

— Минуты три, — сказал он, тяжело дыша.

Я посмотрел на трещину. До башмака теперь было явно меньше, чем только что, и никакие двадцать пять сантиметров мне уже не мерещились.

— У тебя три, — предупредил я, кладя ладонь на аварийный сброс и глядя ему прямо в лицо. — Потом снимаю нагрузку, даже если вы не закончите.

Командир кивнул и снова пропал в салоне. Я подошёл к кабине и немного поднял обороты двигателя, чтобы гидравлика работала устойчивее. Дизель тяжело загудел, насос отозвался ровным воем, а тягач дрожал под ногами, словно большой уставший зверь, которого заставили упереться всеми лапами и держать чужой вес. Я опять посмотрел на трещину. Двадцать сантиметров. Может, восемнадцать. Плита ехала, и остановить её я ничем не мог.

— Прохор, край реально движется, — сказал стоявший рядом пожарный, не отрывая взгляда от башмака и сжимая фонарь сильнее.

— Вижу, — ответил я, проводя языком по сухим губам и чувствуя вкус дождевой воды.

— Может, снимаемся сейчас? — предложил пожарный уже без прежней уверенности, переводя взгляд с опоры на микроавтобус.

Я тоже посмотрел туда. Внутри мелькнули красные куртки, раздался женский крик, потом глухой удар гидравлического инструмента.

— Пока нет, — сказал я, снова положив руку на пульт, и пожарный больше спорить не стал.

Через минуту рация ожила.

— Прохор, ногу почти освободили! Подтяни автобус ещё сантиметров на пять — нужно снять нагрузку с кресла! — потребовал командир.

Глава 2

Я посмотрел на манометр, на правую опору и снова на трещину. Вот он, тот самый момент, ради которого не существует правильных схем на бумаге. Если сейчас подтянуть микроавтобус, нагрузка на тягач вырастет; если не подтянуть, женщину не достанут. Можно было сказать, что риск слишком велик, снять страховку и сохранить собственную машину. Это было бы профессионально оправдано. Наверное. Только потом пришлось бы всю жизнь помнить, что пять сантиметров металла оказались дороже человека.

— Всем от задней части тягача уйти, — сказал я, оглядывая рабочую зону и проверяя, чтобы возле линии троса действительно никого не осталось.

Пожарный рядом отступил, но продолжал смотреть на меня.

— Тебе самому лучше в кабину, — заметил он, переводя взгляд на трещину и уже явно ожидая, что я пошлю его куда-нибудь.

— Из кабины я настолько точно лебёдку не поймаю, — объяснил я, сжимая рычаг и ещё раз глядя на линию троса. — Если трос пойдёт, падай за двигатель пожарной машины. Не стой рядом и не геройствуй.

— Понял, — коротко ответил пожарный и ушёл из опасной зоны.

Я включил медленную тягу. Насос завыл громче, стальной трос натянулся до почти неподвижной линии, по которой пробежала мелкая дрожь. Микроавтобус сначала вообще не сдвинулся. Я добавил совсем немного. Стрелка давления поползла вверх: сто сорок, сто пятьдесят, сто шестьдесят. Корма машины дрогнула, поднялась на сантиметр и остановилась.

— Ещё два сантиметра! — потребовал командир по рации, перекрывая шум инструмента.

Я очень медленно потянул рычаг дальше. Микроавтобус сдвинулся ещё немного, под передней частью сразу осыпался кусок склона, но задние колёса пока оставались на месте.

— Хватит! — сказал я, отпуская рычаг и фиксируя положение.

— Держи так! — ответил командир из салона.

— Держу, — произнёс я, не отрывая ладони от управления и переводя взгляд вниз.

Трещина дошла до самого края башмака.

Секунда прошла спокойно, потом вторая, и я почти почувствовал, как время растянулось между каждым звуком: дождь по металлу, дизель, насос, короткие команды из микроавтобуса, женское тяжёлое дыхание в рации и тихий скрип асфальта под правой опорой. Из боковой двери показался спасатель, следом второй, а между ними медленно появились жёсткие носилки. Женщина лежала очень бледная, глаза были открыты, одной рукой она цеплялась за ремень на груди.

— Быстрее, мужики, — произнёс я почти себе под нос, не отрывая взгляда от опоры и всё равно краем зрения следя за носилками.

Металл под ногами щёлкнул. Я посмотрел вниз и увидел, как башмак просел на пару сантиметров, а стрелка давления одновременно дёрнулась вверх.

— Пошло! — крикнул пожарный из безопасной зоны, показывая рукой на опору.

— Вижу! — ответил я, уже перенося ладонь к аварийному сбросу и одновременно удерживая натяжение.

Нельзя было просто бросить трос. Если снять нагрузку мгновенно, микроавтобус уйдёт вниз вместе с людьми, которые сейчас вытаскивали носилки. Нужно было дождаться буквально нескольких секунд. Женщина поднялась выше. Один пожарный уже оказался на дороге и тянул носилки на себя, второй толкал снизу. Осталось полметра, потом меньше. Я видел её пальцы, вцепившиеся в ремень, видел мокрые светлые волосы и понимал, что сейчас передо мной был просто человек, которому нужно оказаться ещё на метр дальше от края.

Опора снова просела, на этот раз резко, сантиметров на десять. Весь тягач качнулся, и в кабине что-то тяжело упало на пол.

— Прохор, уходи оттуда! — закричал пожарный, сделав шаг в мою сторону и тут же остановившись у границы опасной зоны.

Я не обернулся.

— Сначала носилки на дорогу! — ответил я, удерживая рычаг и следя только за женщиной.

Ещё одно движение — и носилки оказались на асфальте. Пожарные подхватили их и рванули дальше от края.

— Забрали! — крикнул командир, уже помогая тянуть носилки прочь.

Я ударил по аварийному сбросу. Лебёдка отпустила давление, но асфальт под правой задней опорой уже пополз.

Плита не осыпалась мелкими кусками, как я ожидал. Целый пласт размером с небольшую комнату сначала слегка наклонился, затем медленно съехал вниз, будто под ним убрали опору. Башмак провалился вместе с ней. Тягач резко сел на правую заднюю сторону, меня бросило плечом в металлический ящик, а основной трос дёрнулся, потому что микроавтобус, лишившись части удерживающего усилия, тоже начал двигаться.

— Все назад! — заорал кто-то из пожарных, и люди одновременно отхлынули от края.

Я поднялся, схватившись рукой за корпус пульта. Передние колёса тягача ещё стояли на нормальном асфальте, заднее правое висело почти над пустотой. Женщину уже несли к скорой. Людей в микроавтобусе больше не было. Работа, ради которой я рискнул, была закончена.

Теперь можно было бросить машину. Правильно было бросить.

Но основной трос всё ещё соединял меня с микроавтобусом, и если тот сейчас уйдёт вниз, он рванёт тяжёлый тягач за корму и развернёт поперёк края. Нужно было либо отсоединить линию, либо успеть вытащить собственную машину вперёд до того, как нагрузка станет полной. Я шагнул к кабине, но снизу раздался глухой удар: микроавтобус сдвинулся ещё на полметра и повис на остатках смятого ограждения, отчего трос сразу натянулся сильнее.

— К машине не лезь! — крикнул командир пожарных, сделав несколько шагов в мою сторону и одновременно махнув мне рукой.

— Назад от троса! — ответил я, показывая ему отойти ещё дальше. — Он сейчас меня боком потащит!

До кабины оставалось четыре шага. Я открыл дверь, практически запрыгнул внутрь, бросил коробку в передачу и отпустил стояночный тормоз. Дизель взревел. Передние колёса провернулись на мокром асфальте, тяжёлая машина дёрнулась вперёд сантиметров на двадцать, но сзади трос натянулся ещё сильнее и потянул обратно. Я добавил газ — плавно, насколько вообще можно было быть плавным в такой ситуации. Шины завизжали по воде. Тягач снова дёрнулся вперёд. Полметра. Может, чуть больше.

На секунду я поверил, что получится. В левом зеркале задняя часть машины медленно отходила от края, и мне уже показалось, что передние колёса успеют вытянуть корму на целый участок асфальта.

Снаружи раздался металлический хлопок.

В зеркало я увидел, как левая опора, которая теперь принимала почти всю боковую нагрузку, выворачивается из крепления. Задняя часть тягача рухнула на асфальт. Удар прошёл через раму, кресло и позвоночник, меня подбросило вверх, затылок ударился о подголовник, а руль на мгновение вырвало из рук.

Микроавтобус сорвался. Трос натянулся мгновенно, и тягач рвануло назад. Я ударил по тормозу, но многотонная машина уже двигалась не потому, что крутились колёса. За стеклом поплыли синие огни, лица людей, белый бок скорой. Я видел, как пожарный бежит вдоль дороги и что-то орёт, но внутри кабины почти ничего не слышал кроме ревущего двигателя и высокого гула натянутого троса.

Именно этот звук я знал слишком хорошо. Так сталь звучит в последние секунды до предела.

Передние колёса пересекли трещину. Асфальт под ними вздулся, потом резко просел. Кабина накренилась вправо, и на короткое мгновение весь тяжёлый тягач застыл под таким углом, под которым никакая машина стоять не должна. Через лобовое стекло вместо дороги я увидел тёмное дождевое небо, белый свет фонаря и рваные ветви дерева.

Потом горизонт перевернулся. Пассажирская сторона кабины ударилась о землю. Стекло покрылось белой паутиной, ремень врезался в грудь, выбив воздух. Я попытался упереться рукой, но машину уже разворачивало дальше, а сзади продолжал тянуть падающий микроавтобус.

Я успел подумать только о женщине. Её вытащили. Странно, но в тот момент это оказалось единственным, что имело значение.

Трос оборвался.

Хлопок я почувствовал всем телом, будто кто-то огромный ударил тягач сзади и одновременно отпустил. Машина, лишившись последней связи с дорогой, окончательно пошла вниз. За разбитым стеклом мелькнули мокрая земля, ветки, проблесковые маяки, потом снова небо. Кабину перевернуло ещё раз. Головой я ударился о боковую стойку так, что во рту мгновенно стало горячо и солоно. В следующий момент склон оказался прямо перед лобовым стеклом.

Закрыть глаза я успел. Удара не почувствовал. Темнота пришла раньше.

***

Первым вернулся запах. Он оказался настолько обычным, что какое-то время я просто лежал, не понимая, почему именно он кажется неправильным. Сырая ткань куртки, солярка, тёплый металл, резина и тот же старый кофе, въевшийся в коврик. Моя кабина. Я чувствовал щекой руль и сначала не мог сообразить, почему это странно, а потом память вернулась сразу вся: склон, натянутый трос, переворачивающаяся машина, земля перед стеклом.

Руль не должен был находиться передо мной, а кабина не должна была стоять ровно.

Я открыл глаза и несколько секунд просто смотрел на приборную панель. Она была на своём месте. Несколько контрольных ламп тускло горели, двигатель молчал, стрелки лежали в нуле. Я не шевелился, ожидая боли, которая должна была прийти, если всё произошедшее мне не приснилось. Грудь ныла под ремнём, в затылке тяжело пульсировало, во рту оставался металлический привкус крови, но руки двигались. Пальцы слушались. Я осторожно пошевелил ногами и почувствовал обе, после чего медленно поднял голову.

Лобовое стекло было целым.

Я несколько секунд смотрел именно на него, потому что память утверждала обратное слишком уверенно. Белая паутина трещин после первого удара стояла перед глазами почти так же отчётливо, как мокрый склон, а сейчас через стекло свободно проходил тусклый жёлтый свет. Даже грязь на внешней стороне лежала обычными дорожными разводами. Я провёл взглядом по верхней кромке, по уплотнителю, по креплению зеркала. Всё находилось там, где должно быть. После двух переворотов так не бывает.

В кабине тоже слишком многое сохранило правильное положение. Бутылка оставалась в подстаканнике, пачка салфеток лежала возле панели, из открытого бокового кармана ничего не высыпалось. На пассажирском сиденье стропы сбились в кучу, но само сиденье стояло нормально. Под ногами валялась только какая-то мелочь, которую я пока не видел. Тело помнило удары, рот — кровь, грудь — ремень, а машина вокруг меня словно пережила совсем другую аварию. От этого становилось тревожнее, чем от любого понятного повреждения: сломанную деталь можно потрогать, измерить и хотя бы примерно понять, почему она сломалась.

В правом нижнем углу шла короткая трещина, но никакой белой паутины, которую я помнил после первого удара, не осталось. Я провёл ладонью по лицу. Пальцы слегка дрожали. На губе обнаружилась кровь, но немного.

— Так, — произнёс я вслух, проводя языком по разбитой губе и слушая, насколько ненормально громко собственный голос звучит в неподвижной кабине. — Уже интересно.

Никто не ответил.

Я потянулся к ключу зажигания и остановил руку, ещё не коснувшись его, потому что вокруг было слишком тихо. Вокруг стояла абсолютная тишина. Исчезли сирены, шум дождя, голоса пожарных, тяжёлый гул воды в овраге и звук проезжающих машин. Остались только слабый электрический писк от панели и моё собственное дыхание. Я медленно повернул голову к боковому окну.

За боковым окном открывалась ровная площадка. На расстоянии нескольких метров стоял высокий дорожный фонарь с бледной жёлтой лампой. Под ним блестел мокрый асфальт.

Я замер, пытаясь заставить изображение сложиться во что-нибудь знакомое. Может, меня вытащили. Может, машину поставили на площадку. Может, я потерял сознание на несколько часов. Все три варианта разваливались сразу же, потому что эвакуатор после того падения невозможно было просто поставить обратно на колёса и оставить меня внутри. Я отстегнул ремень, и замок щёлкнул в тишине так громко, что я невольно задержал дыхание, после чего наклонился к лобовому стеклу.

Перед тягачом находилась стоянка. Большая, прямоугольная, совершенно пустая. Белая разметка местами почти стёрлась, несколько фонарей стояли вдоль края площадки, и их тусклый свет отражался в мокром асфальте. В дальнем конце виднелась маленькая будка с тёмным окном, чуть правее — низкое прямоугольное здание с широкими воротами, больше всего похожее на гараж. Возле выезда стоял закрытый шлагбаум.

Стоянка выглядела старой, но удивительно целой. Белая краска на линиях местами превратилась в серые островки, в мелких трещинах асфальта темнела вода, вокруг оснований фонарей проступали бурые следы коррозии. На одной металлической тумбе краска вспучилась возле самого покрытия, а по бетонной стене гаража тянулись вертикальные потёки, давно высохшие и снова намокшие от сырости. Никаких ярких вывесок, мусорных контейнеров, рекламных щитов или чего-нибудь, что подсказало бы город, организацию или хотя бы страну. Всё здесь было построено с одной скучной практической целью: поставить машины, открыть гараж, поднять шлагбаум.

Именно отсутствие мелких признаков обычной жизни бросалось в глаза сильнее самой пустоты. На парковке не стояло забытой тележки, возле будки не валялся окурок, под фонарями не кружился мусор. Даже вода на асфальте лежала почти неподвижными тёмными пятнами. По виду место существовало давно, изнашивалось, его когда-то красили и ремонтировали, а потом из него будто вынули всех людей разом, оставив только инфраструктуру.

А дальше не было ничего. Точнее, был туман.

Он начинался сразу за последним рядом фонарей и стоял плотной неподвижной стеной — серый, густой, совершенно одинаковый со всех сторон. Обычная осенняя дымка или туман над полем всё-таки оставляют видимыми деревья или дальние огни. Здесь за серой массой не просматривалось вообще ничего, будто стоянку вырезали из мира вместе с несколькими фонарями и гаражом, а всё остальное просто забыли дорисовать.

Свет тоже вёл себя странно. Жёлтые пятна от фонарей спокойно лежали на мокром асфальте, однако возле серой стены постепенно тускнели и будто проваливались в неё, не высвечивая ни плотности, ни движения внутри. Я всматривался до рези в глазах, пытаясь поймать хотя бы контур дерева, столба или здания, но серое пространство оставалось одинаковым на любой глубине, которую мог придумать взгляд.

Я медленно повернул голову влево. Пустая разметка, фонари, туман. Потом вправо — то же самое. Посмотрел в зеркало заднего вида, но ни скорой, ни пожарной машины, ни микроавтобуса, ни людей там не было.

Позади стоял только мой эвакуатор — мокрый, грязный, с потемневшим от воды металлом платформы. Даже отсюда я видел, что с ним что-то не так: корму будто немного перекосило, один бок сидел ниже другого, на краю платформы болтался оборванный конец троса. Значит, падение мне не приснилось. Или хотя бы не всё.

Оборванный трос медленно покачивался всего на несколько сантиметров, хотя я не чувствовал никакого ветра. На платформе осталась грязь со склона, в углах скопилась вода, на жёлтой кабине темнели свежие царапины. Эти повреждения выглядели почти утешительно. Они связывали меня с последними понятными минутами жизни: дождём, микроавтобусом, пожарными и женщиной на носилках. Всё остальное за окнами не имело пока ни причины, ни названия.

Я положил обе ладони на руль и некоторое время просто сидел. Кожа под пальцами была холодной, знакомо истёртой именно там, где я обычно держал руки. На панели лежала пачка салфеток, в подстаканнике стояла моя бутылка, а на пассажирском сиденье всё ещё находился тот самый пирожок, теперь окончательно смятый под одной из строп. Всё в кабине оставалось знакомым и нормальным — моя машина, мои вещи, собственный привкус крови во рту, — и только место за стеклом было совершенно ненормальным.

Я снова посмотрел на закрытый шлагбаум. За ним серый туман стоял неподвижно, словно ждал. В этот момент до меня наконец дошла самая простая и самая неприятная мысль.

Я понятия не имел, где нахожусь.

Глава 3

Некоторое время я просто сидел, положив ладони на руль, и смотрел на серую стену тумана за шлагбаумом, пока мозг с упорством человека, которому очень хотелось вернуть происходящее в пределы нормальной жизни, предлагал одно объяснение хуже другого. Меня могли вытащить после падения и зачем-то привезти вместе с машиной на неизвестную стоянку; я мог лежать в реанимации и видеть особенно длинный и убедительный сон; наконец, я всё-таки мог умереть, и посмертие по какой-то издевательской причине начиналось с парковки, закрытого гаража и единственного шлагбаума.

Последний вариант мне нравился меньше всего: если за тридцать пять лет жизни я заслужил вечность возле пустой стоянки, значит, бухгалтерия там наверху явно что-то перепутала. Я провёл ладонью по лицу, нащупал припухшую губу, поморщился от боли в затылке и снова посмотрел на приборы. Топливо — чуть меньше половины бака, напряжение в сети низковато, температура двигателя почти на нуле. Часы на панели показывали 02:47, однако секунды не шли, и сколько я ни постукивал ногтем по стеклу приборки, ничего не менялось: стрелки оставались неподвижными, часы тоже, только несколько контрольных ламп продолжали гореть ровным тусклым светом, словно аккумулятор ещё держал сеть, а всё остальное решило подождать, пока я сам разберусь, что произошло.

Первым делом я попробовал телефон. Экран загорелся, показал те же два часа сорок семь минут и полное отсутствие сети. Спутниковая навигация некоторое время пыталась определить положение, затем сдалась; карта открылась серым полем без синей точки. В списке пропущенных висел последний вызов Димки. Я нажал на его номер, поднёс телефон к уху и вместо обычного сообщения об отсутствии сети услышал абсолютную тишину, после чего аппарат сам сбросил вызов.

— Великолепно, — сказал я, разглядывая пустую строку оператора и чувствуя, как боль в затылке постепенно начинает отдавать в правый висок. — Машина есть, связь есть, цивилизация где-то потерялась.

Собственный голос прозвучал слишком отчётливо, потому что вокруг отсутствовал даже привычный фоновый гул, который человек обычно перестаёт слышать сразу после того, как привыкает к городу. В обычном городе где-нибудь обязательно слышались бы самолёт, шорох шин, собачий лай или трансформаторное гудение. Здесь оставались только тонкий электрический писк из панели и редкие металлические щелчки остывающего тягача. Я открыл дверь и осторожно поставил левую ногу на ступеньку, но голова сразу поплыла, перед глазами на секунду потемнело, и мне пришлось задержаться, крепко ухватившись за поручень. Когда зрение выровнялось, я спустился на асфальт и несколько секунд стоял рядом с кабиной, проверяя себя по частям: левое колено болело, но держало, правое плечо тянуло, на боку под курткой наверняка уже наливался синяк, пальцы слушались, а рёбра при глубоком вдохе отзывались тупой болью, однако не настолько сильной, чтобы сразу думать о переломе. После того падения я должен был выглядеть гораздо хуже; после того падения я вообще не должен был здесь стоять. Эту мысль я пока отодвинул, потому что в аварийной работе существовало полезное правило: сначала разбираешься с тем, что можно проверить руками и глазами, а уже потом занимаешься всем остальным.

Воздух оказался прохладным и влажным, градусов десять-двенадцать, но дождя не было. Асфальт блестел так, словно его недавно полили водой, хотя сверху ничего не падало, и пахло здесь мокрым бетоном, металлом, старой пылью и слабой гарью от моей машины. Я обошёл тягач с фонарём и быстро убедился, что следы падения никуда не исчезли: правый угол бампера был вмят, кронштейн дополнительной фары загнуло внутрь, на боковой панели тянулась длинная полоса содранной краски, правое зеркало висело криво. Возле задней части рамы одна поперечина ушла относительно другой, а правый гидравлический аутригер сидел заметно ниже левого. Значит, падение я не придумал, машину действительно ломало, и оставался только один вопрос — каким образом после всего этого она снова оказалась на колёсах.

Я провёл ладонью по мокрому металлу капота и почувствовал под пальцами знакомую шероховатость старой краски, которая почему-то успокаивала сильнее любых разумных доводов. Машина была моей. Я знал каждую вмятину и царапину, знал, где дверь нужно слегка приподнять при закрывании и на каких оборотах начинает дребезжать пластиковый кожух под торпедой. Тягач не был новым даже в тот день, когда я его купил: первые полгода я почти все заработанные деньги складывал в ремонт, потом ещё год постепенно доводил машину под себя — менял гидравлику, перебирал лебёдку, усиливал часть платформы, ставил нормальный свет, менял половину проводки, потому что предыдущий владелец считал скрутку и изоленту универсальным инженерным решением. За годы тягач стал чем-то средним между рабочим инструментом и хроническим заболеванием: постоянно требовал внимания, иногда выводил из себя, но сама мысль о том, чтобы от него избавиться, казалась неправильной.

Сзади картина оказалась хуже. Оборванный основной трос свисал с барабана, а его конец распушился металлической щёткой; правую опору вывернуло назад и заклинило в полуопущенном положении, площадка над ней деформировалась, возле соединения лопнул гидравлический шланг, и масло медленно стекало по раме, собираясь тёмной вязкой лужицей под колесом. Левую опору тоже повело, хотя само крепление выглядело целым. Я присел, посветил под раму и уже без всякого юмора выругался: продольный элемент не сложило, но он получил заметный изгиб. Для осторожного перемещения без груза, возможно, не смертельно, однако снова тянуть автобус этой машиной я сейчас не рискнул бы даже за большие деньги.

— Ну что, красавица, нас с тобой хотя бы положили красиво, — сказал я, проводя пальцами по мокрой раме и чувствуя, как на коже остаётся жирное гидравлическое масло.

Ответом стал лишь едва слышный щелчок остывающего металла. Я вытер руку о штаны и впервые нормально осмотрел саму стоянку. По размеру площадка напоминала парковку небольшого торгового центра: четыре ряда разметки, два широких проезда и отдельная зона возле гаража. Асфальт старый, кое-где в трещинах, но без серьёзных ям. Фонари стояли через равные промежутки, однако горели не все: два дальних погасли, а один возле будки мерцал с такой неприятной периодичностью, словно лампа собиралась умереть, но никак не решалась. Сама будка находилась возле шлагбаума и представляла собой серый металлический короб с окном, дверью и плоской крышей. Голый металл, окно и дверь — вот и всё, что можно было рассмотреть; заметная камера тоже отсутствовала. Гараж занимал дальнюю правую часть площадки: одноэтажный бетонный бокс с широкими секционными воротами и обычной дверью рядом, а над воротами висела потемневшая металлическая табличка, надпись на которой с моего места разобрать не получалось.

Я направился сначала к шлагбауму: это был единственный видимый выход. Ноги уже слушались лучше, хотя при каждом шаге под рёбрами отзывалось. Туман не двигался вообще, и именно это становилось всё неприятнее. Обычная взвесь живёт: её тянет ветром, она клубится, меняет плотность; здесь же серое полотно стояло как бетонная стена.

Шлагбаум оказался обычным только издали. Красно-белая стрела, тяжёлая металлическая тумба и небольшая панель сбоку. На панели находилась одна чёрная кнопка без подписи. Я нажал её, подержал дольше — никакой реакции. Затем попытался поднять стрелу обеими руками, но та не сдвинулась даже на сантиметр: не просто тяжёлая, а будто приваренная к самому воздуху. Механического замка или аварийного размыкателя я тоже не нашёл.

За шлагбаумом асфальт продолжался ещё метра на четыре, после чего исчезал в тумане. Я поднял небольшой камень у края площадки и бросил вперёд. Камешек пересёк серую границу, но звук его падения так и не пришёл. Я ждал секунду, две, пять, вслушиваясь в тишину, пока по коже на затылке не прошёл неприятный холодок.

— Даже не начинай, — сказал я самому себе, медленно выпрямляясь и заставляя взгляд оторваться от тумана. — Сначала нормальные варианты.

Какие именно варианты следовало считать нормальными на стоянке, окружённой беззвучной серой стеной после падения с двадцатипятиметрового склона, я уточнять не стал.

Дверь будки оказалась не заперта и открылась с тихим скрипом, выпустив навстречу запах затхлой пыли, холодного металла и чего-то похожего на старую бумагу. Помещение было небольшим, примерно два на три метра: стол, простой деревянный стул, металлический шкафчик и настенная полка. На столе лежал чёрный телефон старого образца с тяжёлой трубкой и круглым диском — такой я в последний раз видел у бабушки в детстве, причём уже тогда он считался древностью. Рядом лежали пустой блокнот в картонной обложке и короткий карандаш. Из техники здесь был только телефон; под столом тоже пусто, а его провод уходил прямо в стену.

Я снял трубку. В ней стояла абсолютная тишина. В шкафчике висела выцветшая рабочая куртка, на нижней полке стояла металлическая кружка и лежала пачка чистых бумажных бланков. На каждом был только маленький ноль в квадратной рамке, напечатанный в верхнем правом углу.

На внутренней стороне дверцы шкафчика обнаружилось зеркало. Лицо серое от усталости, на правой скуле ссадина, губа разбита, на виске засохла кровь. Зрачки одинаковые. Я посветил себе фонарём, проверил реакцию и хотя бы немного успокоился.

— Живой, — сказал я отражению, осторожно ощупывая висок и чувствуя под пальцами болезненную шишку. — Уже неплохо.

Фраза прозвучала глупо, но после того, что я помнил, это действительно было неплохо.

Над столом висела маленькая металлическая табличка под слоем пыли. Я протёр её рукавом, и под грязью проступили две строки:

СТОЯНКА №0

Ниже:

ДЕЖУРНЫЙ УЗЕЛ

И всё.

Я перечитал надпись дважды. «Стоянка номер ноль» звучало так, будто название придумывал человек, которому было лень что-либо придумывать. Больше табличка ничего не сообщала. Я сунул один из чистых бланков в карман просто потому, что хотелось иметь хоть какую-то вещь отсюда, которую потом можно будет показать нормальному человеку, если этот человек вообще найдётся, и вышел наружу.

Гараж оказался следующим логичным местом. Пока шёл к нему, я специально пересчитал фонари — двенадцать. Тягач стоял примерно в центре площадки, и только теперь я заметил деталь, которая заставила остановиться: никаких следов шин, кроме моих, на стоянке не было. Причём мои начинались непосредственно под колёсами машины. Я присел, провёл пальцами по мокрому следу протектора. Свежий. Дальше вперёд — ничего. Назад — тоже ничего. Машину словно просто поставили сверху.

— Хорошо, — сказал я, выпрямляясь и глядя на пустую площадку, хотя само слово уже потеряло всякий смысл. — Очень хорошо.

Если продолжать собирать невозможности, можно было довольно быстро остаться без нормальной головы, поэтому я снова заставил себя переключиться на то, что хотя бы можно использовать. На гараж.

Над секционными воротами висела табличка:

БОКС 0

Сами ворота вручную не поддались, зато обычная дверь рядом оказалась открыта. Внутри пахло бетонной пылью, старым маслом и железом. Я нашёл выключатель, щёлкнул им один раз, потом второй, но электричества не было, поэтому пришлось оставить фонарь включённым. Бокс оказался большим — метров восемь шириной и двенадцать в глубину, а высота ворот позволяла загнать внутрь мой тягач. В центре пола находилась смотровая яма, закрытая двумя металлическими листами, вдоль стены тянулся пустой верстак, рядом стояли несколько стеллажей и старый шкаф для инструмента. Всё было покрыто пылью, но почти не ржавело. В дальнем углу стоял компрессор без шланга, рядом валялся подкатной домкрат. На стене висел электрический щит. Я открыл крышку, увидел вполне узнаваемые автоматы без всякой маркировки и поднял главный, однако ничего не произошло: напряжения не было.

Инструментальный шкаф оказался почти пустым, но слово «почти» заметно улучшило настроение. Нашлись молотки, набор старых рожковых ключей от восьми до двадцати четырёх, разводной ключ, отвёртки, пассатижи, ножовка по металлу и ручная дрель. В нижнем ящике лежали ветошь, алюминиевая проволока, несколько хомутов и коробка старого крепежа. Для серьёзного ремонта бедно, но всё-таки лучше пустых стен.

За стеллажом обнаружился пластиковый бак литров на сто — пустой и сухой. Рядом стояли две пустые канистры. Зато в дальнем углу лежал свёрнутый серый армированный тент примерно четыре на шесть метров и несколько старых металлических труб, похожих на части каркаса. Первая за долгое время находка, которую можно было назвать просто полезной.

Именно тогда я впервые подумал не о том, как отсюда выбраться, а о том, где спать, если выбраться до условного утра не получится. В кабине можно пережить одну ночь, но после аварии и с больным боком сидеть полусогнувшись не хотелось. В гараже было сухо; тент можно пустить на перегородку, а из труб и строп собрать простую лежанку. В машине имелись старое одеяло, пара курток и резиновые коврики. Для первой ночёвки хватит.

Я вышел из гаража и вернулся к тягачу, потому что главным пока оставалась машина. Если она запускается, у меня есть отопление, свет, зарядка телефона, инструмент, возможность перемещаться и, самое важное, привычная работа для рук; если не запускается, стоянка становилась намного неприятнее.

Открыв капот, я направил луч фонаря на двигатель. Масло — чуть ниже нормы, но не критично; охлаждающая жидкость на месте, аккумуляторы после удара удержались в креплениях. Один силовой кабель возле клеммы натянуло так сильно, что изоляция треснула, а жгут возле правой стороны кабины перетёрло о металлический край. Я вернулся за перчатками и прихватил собственную сумку с нормальным инструментом и бутылку воды.

Бутылка оказалась чуть больше чем наполовину полной. На пассажирском коврике нашлась ещё одна маленькая, почти полная, которую я забыл после вчерашнего вызова, а в дверном кармане стояло пол-литра минералки без газа. Итого примерно литр восемьсот. Я выставил всё на ступеньку и несколько секунд смотрел на запас, который в обычной жизни вообще не заслужил бы внимания. Когда работаешь по городу, вода воспринимается как фон: закончилась — купил на ближайшей заправке. Здесь ближайшая заправка отсутствовала вместе с ближайшим городом.

Я открутил крышку большой бутылки, сделал два небольших глотка и заставил себя остановиться, хотя после дождя, стресса и крови во рту хотелось выпить всё сразу.

— Не на пожаре, — сказал я самому себе, закручивая крышку и убирая бутылку обратно в кабину. — Экономим.

Еды оказалось ненамного больше: смятый пирожок, два шоколадных батончика, пачка солёных орехов и половина упаковки сухарей. Стандартный набор человека, который живёт на вызовах и каждый вечер обещает себе завтра взять нормальную еду.

Я вернулся к мотору и занялся проводкой. Оголённые участки развёл, повреждённый силовой кабель закрепил подальше от металла, проверил предохранители и заменил один выбитый главный. Потом добрался до гидравлики. Лопнувший шланг запуску двигателя не мешал, но масло продолжало уходить, поэтому я подставил пустую ёмкость и ослабил соединение, снимая остаточное давление.

Гидравлическое масло пахнуло резко и знакомо, и эта вонь почему-то окончательно вернула ощущение реальности. Никакой мистический туман не отменял того, что под машиной течёт обычное масло, гайка на двадцать семь по-прежнему откручивается ключом на двадцать семь, а если сорвать резьбу, никакое посмертие не нарежет её обратно.

Я снял повреждённый участок шланга и осмотрел разрыв возле фитинга. Если бы под рукой был нормальный пресс и новый наконечник, вопрос решался минут за десять; здесь не было ни того, ни другого. Ремонтной муфты тоже не оказалось. В запасах машины нашёлся короткий гидравлический шланг другого назначения: диаметр подходил, длина почти тоже, а фитинги — нет. Я разложил обе детали рядом на платформе и начал прикидывать, какие переходники можно собрать из содержимого ящика.

Именно в этот момент перед глазами впервые что-то изменилось.

Глава 4

Сначала я решил, что после удара снова поплыло зрение. Над повреждённым шлангом возникла тонкая белая линия. Я моргнул, однако линия никуда не исчезла, а рядом с ней начали проступать совершенно чёткие символы, словно кто-то спроецировал их прямо на воздух.

ПОВРЕЖДЕНИЕ ГИДРАВЛИЧЕСКОЙ ЛИНИИ

Ниже появилось:

Потеря давления: критическая при включении опоры №4

Я резко выпрямился и тут же ударился затылком о край платформы.

— Твою мать, — сказал я, отступая на шаг, прижимая ладонь к больному месту и продолжая смотреть на шланг.

Надпись всё ещё висела над повреждением. Стоило перевести взгляд в сторону — текст исчезал; стоило посмотреть обратно — возвращался. Я сделал шаг влево, и белые буквы чуть сместились вместе с объектом, оставаясь привязанными именно к шлангу.

Я медленно положил ключ на платформу, посмотрел на собственную ладонь — ничего. Перевёл взгляд на лебёдку, и через секунду над барабаном появилась другая строка:

ОСНОВНОЙ ТЯГОВЫЙ ТРОС: РАЗРУШЕН

— Спасибо, — сказал я, разглядывая распушённый стальной конец и невольно кривя рот. — Это я как-нибудь сам заметил.

Текст на сарказм не отреагировал.

Я посмотрел на правую опору.

ОПОРА №4: НЕИСПРАВНА

Ниже:

Деформация силового кронштейна: 38%

И вот от точности этой цифры внутри стало холодно уже по-настоящему. Я и без неё понимал, что кронштейн повело, и мог приблизительно оценить повреждение на глаз, но тридцать восемь процентов звучало слишком конкретно.

Я снова посмотрел на лебёдку, теперь уже внимательнее.

ТЯГОВАЯ ЛЕБЁДКА

Состояние: 47%

Рекомендуемая нагрузка до ремонта: не более 41% номинальной

Я стоял возле собственной машины посреди пустой стоянки, держал в руке масляный ключ и пытался решить, что пугает сильнее: невозможный интерфейс или тот факт, что рекомендации выглядели вполне разумными.

В голове всплыло слово из будки — «Ноль». Следом часы, которые не шли, шлагбаум, который невозможно поднять, и следы машины, начинавшиеся прямо из ниоткуда. Я медленно вдохнул, затем так же медленно выдохнул и заставил пальцы перестать сжимать ключ.

— Хорошо, — сказал я, вытирая металл ветошью и чувствуя, как дрожь в руках постепенно проходит. — Допустим. Показывай дальше.

Ничего не произошло. Я несколько секунд ждал, разглядывая машину, но стоянка отвечала той же тишиной.

— Ну конечно, — произнёс я, криво усмехнувшись и оглядывая пустую парковку. — Когда не спрашивали, ты умное. Когда попросили — сразу скромное.

Я снова посмотрел на машину целиком. На этот раз надпись появилась не сразу: сначала тонким белым контуром на секунду обвёлся силуэт тягача, а затем перед глазами развернулось небольшое полупрозрачное окно.

ТРАНСПОРТ ОБНАРУЖЕН

Тип: буксировочно-эвакуационный

Совместимость с узлом: 18%

Техническое состояние: 31%

ТРАНСПОРТ: РЖАВЫЙ ТЯГАЧ

РАНГ: I

АВАРИЙНАЯ МОДИФИКАЦИЯ: 0%

Я перечитал название машины один раз, потом второй, и всё остальное — падение, туман, неизвестная стоянка, надписи в воздухе — на несколько секунд каким-то образом отошло на второй план.

— Ржавый? — спросил я, глядя прямо на неподвижное окно и чувствуя, как внутри поднимается совершенно искреннее профессиональное возмущение. — Ты его до падения видело?

Система промолчала.

— Двигатель после капиталки восемьдесят тысяч прошёл, лебёдку я в прошлом году перебрал, мосты сухие, а рама до сегодняшней ночи была ровнее твоих букв, — продолжил я, обходя машину и неожиданно для самого себя всерьёз пытаясь доказать неизвестно кому несправедливость классификации. — Какая ещё, к чёрту, ржавая?

Окно не изменилось. Я присел возле левого переднего крыла, ткнул пальцем в небольшое бурое пятно возле скола краски и мрачно добавил:

— Это вообще не считается, — сказал я, проводя ногтем по поверхностной ржавчине и снова глядя на системную надпись.

Система и на это не отреагировала.

Я поймал себя на том, что спорю с воздухом, и несколько секунд просто смотрел на машину, а потом неожиданно рассмеялся — негромко, почти без веселья, но напряжение хотя бы немного отпустило. Если после удара у меня всё-таки поехала крыша, делала она это с удивительно профессиональным уклоном: галлюцинации оценивали состояние гидравлики.

Я мысленно сосредоточился на словах «Ржавый тягач». Ничего. Потом на «техническом состоянии». Окно дрогнуло и развернулось.

ОСНОВНЫЕ НЕИСПРАВНОСТИ:

— деформация задней части рамы;

— повреждение гидравлической линии;

— опора №4 неработоспособна;

— тяговый трос разрушен;

— силовая электропроводка повреждена;

— правый задний фонарь отсутствует;

— наружное зеркало повреждено;

— геометрия буксировочного узла нарушена.

Я прочитал список и невольно кивнул. Примерно всё это уже видел сам, хотя последний пункт ещё требовал нормальной проверки.

Ниже появилась строка:

Доступная функция: ТЕХНИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА

Следом:

ВЛАДЕЛЕЦ/ОПЕРАТОР: НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАН

КЛАСС: ОТСУТСТВУЕТ

СИСТЕМНОЕ РАЗВИТИЕ: НЕДОСТУПНО

Я нахмурился. Вот эти строки выглядели уже не как обычная техническая диагностика машины. Игры я, конечно, знал — не фанатично, но в молодости прошёл достаточно, чтобы прекрасно понимать, к чему обычно ведут слова вроде «класс» и «развитие», поэтому от самой мысли о том, что всё происходящее может начать подчиняться подобной логике, мне стало неуютно.

— Нет, — сказал я, медленно качая головой и ощущая, как под мокрой курткой снова пробирает холод. — Давайте без этого.

Окно исчезло.

Я постоял ещё немного, ожидая продолжения, но ничего не появилось. Затем посмотрел на повреждённый шланг, и Техническая оценка сработала немедленно.

ВРЕМЕННЫЙ РЕМОНТ ВОЗМОЖЕН

Необходимые компоненты:

— шланг совместимого диаметра;

— переходное соединение;

— два усиленных хомута либо обжим;

Ожидаемая надёжность временного ремонта: 26–34%.

Я прищурился. В моём ящике лежали два силовых хомута, которые я когда-то бросил туда после ремонта чужой гидравлики и забыл, а запасной шланг подходил по внутреннему диаметру. Переходника не было.

Я полез в боковой отсек, перебрал коробку фитингов и нашёл латунный переходник от старой системы, который таскал с собой, наверное, года два. Резьба с одной стороны не подходила.

Над деталью вспыхнула строка:

Совместимость: 73%

— Семьдесят три мне вполне достаточно, — сказал я, разглядывая переходник, поворачивая его между пальцами и уже мысленно представляя, как перерезать резьбу и чем уплотнить соединение.

На этот раз я даже не задумался о том, насколько ненормально отвечать надписям.

Работа заняла почти час. Электричества в гараже не было, поэтому я снял с тягача переносную лампу, протянул провод от аккумулятора и повесил её над верстаком. Запасной шланг пришлось укоротить, переходник — подгонять вручную старым метчиком из собственного ящика. Техническая оценка несколько раз показывала процент совместимости, и довольно быстро стало ясно: Система не чинит ничего вместо меня. Она могла сообщить, что деталь подходит на семьдесят три процента, но резьбу всё равно приходилось нарезать руками, а если перетянуть фитинг, никакие красивые цифры не спасут.

Это мне неожиданно понравилось. Если уж у меня действительно поехала крыша, то хотя бы не настолько, чтобы гайки сами затягивались силой мысли.

Когда временную линию удалось собрать, я несколько минут сидел на корточках возле опоры и проверял соединение, после чего поднялся в кабину и впервые попробовал завести двигатель. Стартер провернул тяжело один раз, затем второй; дизель схватил, кашлянул и заглох. Я выключил зажигание, немного подождал и попробовал снова. На третий раз мотор ожил — сначала неровно, с неприятной вибрацией, потом обороты постепенно выровнялись. Звук оказался настолько знакомым, что я на несколько секунд закрыл глаза и просто слушал, как тяжёлый дизель гудит, отдавая вибрацией через ступеньку в ботинки. Из выхлопа пошёл серый дым и тут же растворился в неподвижном воздухе стоянки, на панели поднялось давление масла, генератор начал давать заряд, температура медленно поползла вверх.

Я включил наружный свет. Фары тягача залили ближайший ряд парковки белым светом, и впервые туман за границей площадки показался откровенно враждебным: он отражал лучи и не пропускал их внутрь, словно свет упирался в матовую стену. Я быстро отвёл взгляд и занялся гидравликой.

Насос включил на минимальных оборотах и осторожно подал давление на линию. Временный ремонт сразу покрылся масляной испариной возле переходника, но струи не было. Опора №4 из-за деформации кронштейна не двигалась, остальные три отзывались нормально.

Перед глазами появилась оценка:

ГИДРАВЛИЧЕСКАЯ СИСТЕМА: ЧАСТИЧНО ВОССТАНОВЛЕНА

ТЕХНИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ ТРАНСПОРТА: 31% - 36%

Я хмыкнул.

— Пять процентов за час работы, — сказал я, выключая гидравлику и чувствуя одновременно усталость и странное профессиональное удовлетворение. — Жадная у вас тут бухгалтерия.

Никакого бонуса за сарказм не последовало.

Дальше пришлось заняться электрикой. Повреждённый жгут я разобрал и зачистил, несколько проводов заменил кусками из собственного запаса, соединения пропаял газовым паяльником. Правый задний фонарь восстановить было нечем, поэтому линию просто изолировал, зеркало закрепил проволокой. С рамой сейчас ничего серьёзного не сделать. Лебёдочный трос тоже требовал замены; для лёгкой тяги старый ещё можно было укоротить, для настоящей работы я ему уже не доверял.

Когда мотор прогрелся, я заглушил его, и на стоянку снова опустилась тишина, которая после работающего дизеля стала ещё тяжелее. Телефон по-прежнему показывал 02:47, хотя заряд батареи уменьшился с восьмидесяти двух процентов до восьмидесяти одного. Я открыл системные часы в настройках и увидел, что внутренний таймер продолжает работать: с того момента, когда я впервые посмотрел на него, прошло примерно час двадцать. Значит, время здесь шло. Не шли только обычные часы.

— Замечательно, — сказал я, сидя на ступеньке кабины, потирая ладонями лицо и глядя на застывшие цифры. — Ещё одна полезная деталь.

Есть хотелось уже всерьёз. Я достал смятый пирожок, съел половину, запил несколькими глотками воды и завернул остаток обратно. Организм требовал продолжения, но запасы были слишком наглядными.

— Нет, — сказал я самому себе, снова заворачивая пирожок и убирая его в пакет. — Утром спасибо скажешь.

Какое именно «утро» должно было наступить в месте, где часы замерли, я предпочёл не уточнять.

Я снова прошёлся по стоянке, теперь уже ища всё, что могло пригодиться. В будке ничего нового не нашлось, телефон молчал. В гараже среди старого хлама обнаружились монтажная пена, моток тонкого троса, металлические уголки, две алюминиевые пластины и маленькая аптечка с бинтами и антисептиком.

За шкафом обнаружилась дверь в крохотную подсобку. Там стояли сухой металлический умывальник и такой же сухой туалет. Воды из крана не было, зато примерно стакан, вылитый в унитаз, спокойно ушёл в трубу.

— Уже роскошь, — сказал я, глядя на сухую чашу и понимая, насколько быстро изменились мои стандарты комфорта.

Сколько я ни крутил вентиль, вода в кране не появилась. Значит, расходовать свою на бытовые нужды нельзя.

Грязные руки я вытер ветошью, слегка смочил край и протёр лицо, ссадину на скуле и губу. Под курткой обнаружился большой синяк на боку и несколько ссадин — ничего особенно страшного. Сердце билось, было холодно, хотелось есть, болела голова. Если это смерть, организм изображал жизнь с совершенно ненужной тщательностью.

Когда вышел из подсобки, взгляд снова упал на серый тент. Кабина оставалась самым тёплым местом, но спать сидя с ушибленными рёбрами не хотелось. В гараже было сухо, а из тента, металлических труб, двух строп, резиновых ковриков и одеяла можно было собрать первое место, где получится нормально лечь.

Работал я без спешки: после аварии организм уже начал требовать своё. Колено ныло сильнее, спина затекла, пальцы двигались медленнее. Время от времени я останавливался и прислушивался к стоянке. Ничего. Даже туман оставался неподвижным.

Каркас получился кривой, но прочный. Я связал трубы проволокой и уголками, натянул две стропы крест-накрест, сверху уложил резиновые коврики и сложенное одеяло. Тент резать не стал — жалко, — закрепил его вокруг лежанки как перегородку. Рядом поставил пластиковый ящик с фонарём, водой, аптечкой и телефоном.

Никаких системных окон моя стройка не вызвала, и это тоже казалось правильным. Если бы над тентом вдруг появилось что-нибудь вроде «УБЕЖИЩЕ I», я бы, наверное, действительно начал нервничать сильнее.

В гараж я перенёс запасную одежду, рабочую сумку, зарядки, воду и еду, но ключи от тягача оставил при себе. Смешно: угонять машину здесь было некому, а привычка всё равно оказалась сильнее.

Потом нашёл кусок картона и написал маркером всё, что у меня было. Хотелось перестать удерживать запас в голове.

Вода: около 1,5 литра.

После проверки туалета и питья осталось примерно столько.

Еда: полпирожка, 2 батончика, орехи, сухари.

Топливо: 43% бака.

Двигатель: работает.

Гидравлика: частично.

Лебёдка: трос под замену.

Связь: нет.

Выход: нет.

Последняя строка выглядела особенно неприятно. Я задержал маркер над картоном и дописал:

Люди: 1.

Несколько секунд смотрел на цифру, потом жирно обвёл единицу. Сам не знаю зачем; наверное, чтобы напомнить себе, что она пока всё-таки существует.

Топливо тоже пришлось считать ресурсом. Греть гараж мотором через открытые ворота — идиотизм, зато периодически прогревать кабину и заряжать аккумуляторы можно. Поэтому двигатель — только по необходимости, свет и заряд телефона — экономить.

Я снова занялся воротами гаража. На этот раз нашёл аварийную цепь и после нескольких рывков поднял секцию примерно на метр, но дальше механизм упёрся: его либо перекосило, либо он просто закис. Этого хватало, чтобы протаскивать вещи, но тягач внутрь не войдёт, а значит, ремонт пока только на площадке.

Техническая оценка подсказала:

МЕХАНИЗМ ВОРОТ

Состояние: 22%

Неисправность: привод отсутствует, направляющая №2 деформирована

Я поднял фонарь и действительно увидел загнутый участок рельса.

— Потом, — сказал я, опуская луч и чувствуя, как веки становятся тяжёлыми. — Сегодня у меня очередь из более важных покойников.

Слово прозвучало неудачно, и я замолчал. После аварии и нескольких часов одиночества я разговаривал сам с собой заметно чаще; пока сам себе не отвечаешь другим голосом, всё ещё нормально.

Будку я проверил ещё раз. Снял трубку — тишина. Провод уходил в стену и дальше под землю, а ломать единственную потенциальную связь ради любопытства показалось слишком глупо.

На выходе я задержался возле окна. Отсюда хорошо просматривалась большая часть стоянки. Тягач стоял под двумя фонарями — косой, потрёпанный, с оборванным тросом, но всё равно выглядел самым нормальным предметом во всём этом месте. Гараж, будка и шлагбаум казались декорациями. Машина была настоящей.

Я вышел наружу и подошёл к ней. Техническая оценка появилась сама:

ТРАНСПОРТ: РЖАВЫЙ ТЯГАЧ

РАНГ: I

ТЕХНИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ: 39%

АВАРИЙНАЯ МОДИФИКАЦИЯ: 0%

Я остановился. До ремонта было тридцать один процент, гидравлика и электрика подняли машину до тридцати девяти, а вот новая шкала так и осталась на нуле. Это было логично: я её ремонтировал, возвращая утраченное, но не строил из неё ничего нового.

— Вот теперь почти не обидно, — сказал я, проводя ладонью по двери и чувствуя под пальцами холодный металл. — Но название всё равно хамское.

Система промолчала.

Я попробовал мысленно вызвать собственный статус. Получилось не сразу: перед глазами мелькнула тонкая белая рамка, затем открылась совсем маленькая карточка.

ПРОХОР

КЛАСС: ОТСУТСТВУЕТ

СИСТЕМНОЕ РАЗВИТИЕ: НЕДОСТУПНО

СТАТУС: НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАН

ДОСТУПНЫЕ ФУНКЦИИ: ТЕХНИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА

ДОПУСКИ: ОТСУТСТВУЮТ

Карточка оказалась предельно короткой. На этом всё, и я даже немного обрадовался: если Система действительно существовала, она хотя бы не собиралась прямо сейчас выдавать мне несколько страниц цифр.

Я мысленно нажал на строку «Класс».

КЛАСС НЕ ОПРЕДЕЛЁН

УСЛОВИЕ ОПРЕДЕЛЕНИЯ: ОТСУТСТВУЕТ

Потом попробовал открыть «Системное развитие».

ДОСТУП НЕДОСТУПЕН

ПРИЧИНА: КЛАСС НЕ ОПРЕДЕЛЁН

И всё.

Глава 5

— Очень содержательно, — сказал я, закрывая окно мыслью и чувствуя, как очередная волна усталости накатывает сильнее прежней.

Система существовала, и объяснять её последствиями удара становилось всё труднее. Она показывала реальные технические данные, замечала изменения состояния машины после ремонта и знала то, что я ещё не успел измерить, но при этом не объясняла ни где я нахожусь, ни почему здесь оказался, ни что означает «узел», ни почему я не зарегистрирован. Если это игра, инструкцию забыли выдать. Если не игра, вопросов становилось только больше.

За открытыми воротами гаража стоянка лежала всё в том же тусклом жёлтом свете. Влажный асфальт блестел между рядами разметки, дальний фонарь возле будки мерцал через одинаковые промежутки, а серый туман за шлагбаумом не сдвинулся ни на метр. После нескольких часов здесь эта неподвижность начинала ощущаться отдельным свойством места: всё, к чему прикасался я, менялось, нагревалось, пачкалось маслом и оставляло следы, а пространство вокруг словно существовало без времени.

Я решил, что разбираться буду после сна. Усталость уже становилась опасной: несколько раз за последние двадцать минут я ловил себя на том, что просто стою и смотрю в одну точку, а после удара головой это особенно плохая идея. На телефоне поставил будильник через два часа. Внутренний таймер работал, значит, хотя бы он должен сработать. Долго спать после возможной травмы головы мне всё равно не хотелось.

Я снял мокрую верхнюю куртку, повесил её на трубу, остался в толстовке и осторожно лёг на самодельную конструкцию. Она скрипнула, прогнулась под весом, но выдержала. Рёбра сразу напомнили о себе, поэтому пришлось перевернуться на левый бок и подложить под голову свёрнутую куртку. Из-за тента была видна полоса гаража и жёлтый свет переносной лампы, дальше начиналась темнота. На бетонном полу уже остались мои грязные следы, несколько капель гидравлического масла и тонкая металлическая стружка после ремонта. Пустой бокс понемногу переставал выглядеть нетронутым.

Я закрыл глаза и сразу увидел падающий микроавтобус, поэтому пришлось открыть их снова. Перед глазами возвращались одни и те же секунды: носилки возле края, проваливающаяся опора, натянутый трос, асфальт под колёсами. Я вспомнил женщину — светлые волосы, кровь на лице. Она успела выбраться. Это было последнее, что я точно знал о нормальном мире. Если всё действительно произошло, сейчас там должен был лежать разбитый микроавтобус, а пожарные наверняка искали мой тягач ниже по склону. Возможно, нашли только следы. Возможно, считали меня погибшим.

Мать узнает утром. Эта мысль пришла неожиданно и ударила сильнее почти всего остального. Я перевернулся на спину, сразу поморщился от рёбер и уставился в серый тент над собой. В свои тридцать пять я давно не жил с родителями и мог неделями не звонить, ограничиваясь короткими сообщениями. Мать ругалась, я обещал исправиться, потом снова забывал. Теперь где-то мог зазвонить её телефон.

Я стиснул зубы и заставил себя вернуться к тому, что вообще можно сделать. Сейчас — ничего. Пока ничего. Сначала нужно выяснить, где я нахожусь, потом выбраться. Для этого нужна машина, машине нужен ремонт, ремонту нужны детали, а чтобы найти детали, придётся понять, что вообще существует вокруг. Простая цепочка, и профессия всегда помогала мне именно тем, что любую большую проблему можно разложить на несколько маленьких. Машина не едет — почему? Нет давления, кончилось топливо, сломалась механика, умерла электрика. Находишь причину и устраняешь. Иногда получается, иногда нет, но паника ещё ни разу не закрутила ни одной гайки. Я снова закрыл глаза и на этот раз уснул.

Разбудил меня будильник. Резкий электронный писк прозвучал под тентом почти как сирена, я дёрнулся и несколько секунд вообще не понимал, где нахожусь. Затем увидел серую ткань над головой и вспомнил всё сразу. Телефон показывал те же 02:47, хотя таймер утверждал, что прошло два часа.

Я сел, прислушался к себе. Голова болела, но не сильнее, тошноты не было, зрение оставалось нормальным — уже неплохо. Переносная лампа заметно подсела, поэтому я выключил её и вышел на стоянку. Она осталась такой же, туман тоже, никакого утра не наступило. Над площадкой висела ровная серая темнота без звёзд, луны и облаков. Внутренние часы телефона утверждали, что после моего появления здесь прошло уже несколько часов, однако вокруг не изменилось вообще ничего. Свет двенадцати фонарей оставался прежним, тени под машиной лежали практически так же. Значит, рассчитывать на рассвет было бессмысленно.

Я немного размялся, проверяя тело. Колено стало лучше, рёбра — хуже. Выпил ещё два глотка воды, съел половину оставшегося пирожка, решив, что он испортится раньше сухарей, а потом снова занялся машиной. Теперь хотелось проверить Систему уже осознанно.

Я смотрел на каждый крупный узел и запоминал показания. Двигатель — семьдесят два процента, коробка — шестьдесят девять, передний мост — восемьдесят один, задний — семьдесят четыре, тормозная система — шестьдесят два, топливная — семьдесят шесть, рама — сорок один, лебёдка — сорок семь, хотя без рабочего троса фактически оставалась бесполезной. Некоторые цифры показались заниженными, особенно двигатель.

— Семьдесят два? — спросил я, открывая маслозаливную горловину и уже привычно обращаясь к системной надписи. — Да ты его не слышало до падения.

При более глубокой оценке Система показала износ форсунок, небольшое падение компрессии в одном цилиндре и начинающийся люфт помпы. Я замолчал. Помпу я действительно собирался менять.

— Ладно, один-ноль, — сказал я после короткой паузы, закрывая крышку и нехотя признавая, что спорить с диагностикой становится всё труднее.

Ненормальность ситуации никуда не исчезла, но Техническая оценка была слишком полезной, чтобы демонстративно её игнорировать. Очень быстро я начал воспринимать её как ещё один прибор: не волшебство, а диагностику без сканера. Если показывает люфт — проверяешь; если подтвердился — пользуешься.

Следом занялся перекосом ворот, чтобы наконец загнать тягач под крышу. Направляющая действительно была погнута, ролик заклинило. Я поднял секцию домкратом, снял ролик, выправил металл молотком и длинной трубой. Работал минут сорок, зато когда ворота наконец поднялись на полную высоту, настроение улучшилось почти неприлично. Обычная маленькая победа — без тумана, без загадок и без системных статусов, просто ворота снова работали.

Когда секция поднялась до конца, сверху посыпалась старая серая пыль. На направляющей открылись длинные затёртые полосы, оставленные роликами ещё до меня, а возле стен обнаружились пустые крепёжные отверстия и более светлые прямоугольники на бетоне, будто когда-то здесь стояло оборудование, которого теперь не было. Никаких ответов это не давало, зато впервые напоминало, что бокс не обязательно возник одновременно со мной.

Я загнал тягач внутрь медленно, внимательно следя за повреждённой задней частью, а потом заглушил двигатель. С машиной под крышей гараж сразу перестал казаться совершенно пустым. Тягач занял почти половину рабочего пространства, под потолком растаял серый выхлоп, на бетоне легли мокрые следы шин, а между стеллажами появился знакомый запах мастерской: сырая резина, горячий двигатель, пыль и масло.

Перед глазами неожиданно открылось новое окно:

БОКС 0

ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ: 18%

Я нахмурился. Раньше этой надписи не было. Сосредоточился.

ЭНЕРГОСНАБЖЕНИЕ: ОТСУТСТВУЕТ

РЕМОНТНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ: МИНИМАЛЬНОЕ

ИНСТРУМЕНТ: НЕДОСТАТОЧНО

ПОДЪЁМНЫЕ СРЕДСТВА: МИНИМАЛЬНЫЕ

ПЕРСОНАЛ: 1

СТАТУС: НЕ ОПРЕДЕЛЁН

Я задержал взгляд на предпоследней строке.

— Персонал, значит, один, — сказал я, снимая перчатки и вытирая влажные ладони о штаны. — Уже компания.

Окно исчезло, однако через несколько секунд вместо него появилось другое, гораздо более крупное.

НУЛЕВОЙ КИЛОМЕТР

ТЕКУЩИЙ СТАТУС: СТОЯНКА №0

ПОСТОЯННОЕ НАСЕЛЕНИЕ: 1

БЕЗОПАСНАЯ ВМЕСТИМОСТЬ: 1

ГОТОВНОСТЬ К СТАТУСУ «ПЕРВЫЙ ЛАГЕРЬ»: 6% / 100%

Я перечитал последние две строки дважды. Шесть процентов выглядели почти издевательством, однако спорить было трудно: у меня существовали гараж, крыша над головой, работающий тягач, примитивный санитарный слив и несколько фонарей, но не было нормальной воды, постоянной энергии, медицины, запасов, полноценного ремонта и, собственно, людей.

— Шесть, — произнёс я, оглядывая бетонные стены и свою кривую лежанку. — Щедро.

Система ничего не добавила. Я не стал копать глубже. Теперь было ясно, что она оценивает не только машину, но и саму стоянку. Пока Бокс 0 оставался обычным боксом с восемнадцатью процентами функциональности, Стоянка №0 — местом, едва на шесть процентов похожим на лагерь, а я — человеком без класса и доступа к системному развитию.

Следующие несколько часов прошли странно спокойно. Я перенёс лежанку глубже в гараж, раз теперь ворота можно было закрывать, привёл в порядок тент, разложил инструмент, воду и еду. На картоне со списком зачеркнул старую пометку про ворота и дописал:

Гараж закрывается.

До моего появления здесь всё выглядело одинаково серым и безличным, а теперь на верстаке лежал мой инструмент, возле рамы валялась смятая ветошь, на трубе висела куртка. Хотя бы один угол уже начинал походить на рабочее место. На одном из стеллажей нашёлся старый металлический чайник. Пустой, разумеется. Я поставил его на верстак и некоторое время смотрел, потому что чайник без воды почему-то ощущался почти личным оскорблением.

Жажда пока ещё не была проблемой. Полтора литра — это примерно день, если экономить, максимум два при таком холоде и без тяжёлой работы. Но дальше? Я снова проверил кран в подсобке. Водопровод уходил куда-то под землю. Техническая оценка показала:

ВОДОСНАБЖЕНИЕ БОКСА: НЕАКТИВНО

ПРИЧИНА: ИСТОЧНИК НЕ ПОДКЛЮЧЁН

Система не считала водопровод сломанным или перекрытым: источник просто не был подключён. Под слоем пыли на трубе обнаружились старые потёртости возле соединений, а на стене вокруг выхода в бетон темнело кольцо, будто магистраль когда-то разбирали или меняли. Водопровод выглядел не разрушенным, а просто оставленным без того, что должно было его питать.

— Какой источник? — спросил я, глядя на системную строку и ожидая хотя бы какого-нибудь продолжения.

Ничего не произошло.

— Где подключается? — уточнил я, уже заранее понимая, что ответа не будет.

Текст исчез. Тут я почувствовал первую настоящую вспышку злости. Не страх — именно злость. Всё это место словно специально давало ровно столько информации, чтобы я понял проблему, но ни граммом больше.

— Замечательно устроились, — сказал я, выходя из подсобки и чувствуя, как раздражение хотя бы немного разгоняет усталость. — Машина ржавая, воды нет, класс отсутствует, развитие закрыто, зато диагнозы ставить умеем.

Я взял бутылку, сделал один глоток и снова закрутил крышку. В какой-то момент заметил, что перестал каждую минуту смотреть на туман, и это сразу не понравилось: привыкать к ненормальному слишком быстро тоже опасно. Поэтому я вышел на стоянку и снова направился к шлагбауму.

Туман оставался тем же, кнопка по-прежнему не работала. Кроме моих следов и отпечатков шин возле гаража, на мокром асфальте ничего нового не появилось. Техническая оценка на самой серой стене ничего не показала, зато над тумбой шлагбаума возникло:

ВЫХОДНОЕ КОЛЬЦО

СТАТУС: НЕАКТИВНО

ДОСТУП: ОТСУТСТВУЕТ

МАРШРУТ: НЕ НАЗНАЧЕН

Вот это было новым. Я перечитал медленно. Система называла шлагбаум выходным кольцом, а состояние маршрута оказалось ещё интереснее: он существовал, но пока не был назначен.

— Значит, дорога здесь всё-таки бывает, — сказал я, глядя на серую стену и чувствуя, как внутри впервые за долгое время появляется не просто тревога, а направление мысли.

Если бывает дорога, значит, существует место, куда она ведёт. И кто-то эту дорогу назначает. Вопросов стало больше, зато среди них появился хотя бы один полезный. Я повернулся в сторону будки. Телефон. Связь. Дежурный узел. До этого старый аппарат выглядел просто странностью, теперь его место возле шлагбаума казалось слишком логичным.

Я быстро дошёл до будки и снял трубку. Снова тишина.

— Ну конечно, — сказал я, чувствуя разочарование почти физически и кладя трубку на рычаг чуть сильнее, чем требовалось.

Ничего не произошло. Я постоял возле стола, потом сел на деревянный стул. Перед глазами лежал пустой блокнот, рядом карандаш, старый телефон; на стене висело название «Стоянка №0». Я взял карандаш и написал:

Прохор. Машина в гараже.

Несколько секунд посмотрел на строчку. Этого хватало.

Я вернулся к тягачу. Работать дальше почти не с чем: часть металла можно выправить, раму зачистить, подвеску проверить, но серьёзный ремонт требовал сварки, пресса или запчастей, а в гараже не было ничего подобного. Моя переносная сварка существовала, однако нормально питать её от штатной сети машины я не хотел — убить аккумуляторы здесь означало добровольно отказаться от единственного работающего двигателя.

Техническая оценка повреждённой рамы подтверждала то, что я уже понимал:

ДЕФОРМАЦИЯ ПРОДОЛЬНОГО ЭЛЕМЕНТА: ДОПУСТИМА ДЛЯ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ БЕЗ ГРУЗА

БУКСИРОВОЧНАЯ НАГРУЗКА: НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ

Слово «не рекомендуется» звучало почти комично, учитывая, что я был эвакуаторщиком, который пока не мог никого эвакуировать. Машина ехала, но серьёзно тянуть не могла. Вода заканчивалась. Выхода не было. Связи не было. Имелся телефон, который молчал, и Система, которая охотно ставила диагнозы, но почти ничего не объясняла.

Если ничего не изменится, главным противником станет обычная жажда. На её фоне и туман, и загадки Системы довольно быстро потеряют значение. Человек может очень долго размышлять о природе реальности, но через три дня без воды философия заметно упрощается.

Эта мысль заставила меня ещё раз проверить боковые ящики машины, уже без прежней обстоятельности. Среди перчаток, проводов, крепежа и обрезков строп в одном отсеке нашлась пол-литровая бутылка обычной воды, зажатая за старым жилетом. Я совершенно о ней забыл. Потряс — полная. Настроение улучшилось так, будто я нашёл нефтяное месторождение. Теперь воды было около двух литров.

— Богатый человек, — сказал я, ставя бутылку к остальным и действительно чувствуя себя немного богаче.

Следом обнаружилась упаковка лапши быстрого приготовления. Без кипятка не лучший ужин, но сухой она всё равно оставалась съедобной. На картоне появились новые строки:

Вода: ~2 л.

Еда: 1–2 дня.

А ниже я написал:

Не жрать от скуки.

Посмотрел и оставил.

За время работы одежда почти высохла, а усталость снова вернулась, только теперь уже не аварийной тяжестью, а обычным состоянием после слишком длинной смены. Проблема была лишь в том, что эта смена никак не собиралась заканчиваться. Я закрыл гараж, оставив под воротами небольшую щель для воздуха, выключил лишний свет и снова лёг. Телефон положил рядом, ключи от тягача — в карман куртки под головой, фонарь — так, чтобы можно было достать рукой.

Перед глазами несколько раз всплывала собственная системная карточка:

КЛАСС: ОТСУТСТВУЕТ

СИСТЕМНОЕ РАЗВИТИЕ: НЕДОСТУПНО

Что нужно сделать, чтобы появился класс? Почему тягач уже имеет ранг? Если есть первый, значит, существует хотя бы второй. Я представил машину после нормального восстановления: новый трос, выправленная рама, усиленные опоры, гидравлика без соплей из временных переходников. Если Система действительно оценивает транспорт по какой-то собственной шкале, что находится выше?

Я поймал себя на неподдельном интересе и раздражённо перевернулся на бок.

— Сначала воду найди, великий модернизатор, — сказал я, поправляя куртку под головой и чувствуя, как тянет ушибленный бок. — Потом будешь выяснять, что у тебя там после Ржавого.

Сон так и не пришёл. Я лежал на самодельной лежанке, смотрел в серую ткань тента над головой и слушал тишину, которая после нескольких часов на Стоянке №0 уже начинала давить сильнее любого шума. Прошло минут пять, потом десять, может, двадцать — без нормальных часов определить было невозможно. Я уже перестал пытаться угадывать время и просто лежал с закрытыми глазами, когда где-то снаружи раздался глухой металлический звук.

Я сел мгновенно, ещё не успев до конца понять, что именно услышал. Несколько секунд ничего не происходило, и я почти убедил себя, что усталость дорисовала звук там, где его не было, но рука всё равно сама нашла фонарь. Я поднялся, натянул куртку и подошёл к воротам. Звук повторился, на этот раз чуть отчётливее. Это был не шаг и не двигатель, а скорее одиночный удар металла о металл где-то далеко за пределами света. Я замер и прислушался, стараясь определить направление, но больше ничего не последовало. Несколько секунд стоял неподвижно, потом поднял ворота примерно на полметра и выглянул наружу.

Стоянка оставалась совершенно пустой. Мокрый асфальт отражал жёлтый свет фонарей, серый туман неподвижной стеной стоял за последним рядом разметки, возле будки и шлагбаума не было никакого движения. После темноты гаража площадка казалась почти светлой. В луче фонаря вспыхивали капли на асфальте, белела старая разметка, а дальше всё обрывалось в серую неподвижность. Ни одна деталь не изменилась за те часы, что я здесь провёл, и именно поэтому любой новый звук теперь воспринимался как событие.

Я подождал ещё немного, водя лучом фонаря по площадке, и уже собирался опустить ворота обратно, когда тишину разрезал совсем другой звук — резкий, механический и настолько неуместный здесь, что я сначала даже не понял, что именно слышу. Звон повторился после короткой паузы, и я выпрямился, посмотрев в дальний конец стоянки. Звук шёл не из тумана и не от машины. Он доносился из будки возле шлагбаума.

Старый чёрный телефон, который несколько часов не подавал даже гудка, теперь звонил. Я стоял возле гаража, не двигаясь, и смотрел на маленькое тёмное окно, за которым аппарат продолжал настойчиво требовать внимания. Раздался третий звон, потом четвёртый, пятый, и только тогда до меня окончательно дошла простая вещь: с момента пробуждения на Стоянке №0 это был первый звук, который исходил не от меня и не от моей машины.

Кто-то мне звонил.

Глава 6

Шестой звон ударил по пустой стоянке. Я сунул монтировку за пояс, взял фонарь, проверил карман с ключами и вышел из гаража. После нескольких часов рядом с двигателем и собственным запахом пустая площадка показалась ещё холоднее: влажный воздух сразу прошёл под ворот футболки, на асфальте блестели прежние лужи, а в них дрожали отражения фонарей, хотя сами столбы стояли неподвижно. Я шёл к будке быстро, но не бежал. Если в месте, где нет ни проводов наружу, ни людей, ни дороги, внезапно начинает звонить телефон, торопиться стоит ровно настолько, чтобы не споткнуться по дороге к следующей неприятности.

Луч фонаря бежал перед ногами по мокрой разметке, цеплял мелкий гравий в трещинах и старые прямоугольные заплаты асфальта. Возле одного фонаря я заметил на металлической тумбе длинные потёртости на высоте человеческой ладони, а ближе к будке белая краска парковочной линии была истёрта почти до основания. Площадкой явно когда-то пользовались регулярно, хотя сейчас от всей прежней работы остались только эти мелкие следы и несколько старых пятен на покрытии.

Телефон замолчал, когда до двери оставалось метров пять. Я остановился, и тишина вернулась мгновенно, будто звон вообще никогда не существовал. Посветив фонарём через окно, я увидел чёрный аппарат на столе: трубка лежала ровно на рычаге, никого внутри не было. Я подождал несколько секунд, потом открыл дверь и вошёл. В маленьком помещении пахло холодной пылью, старой краской и чем-то металлическим от щитка; телефон выглядел совершенно обычным, на корпусе не горело ни одной лампы, потому что никаких ламп на нём и не было, а провод всё так же уходил в стену.

Внутренняя ручка двери блестела там, где когда-то стёрлась серая краска, а возле стола пол оказался темнее остального, словно здесь годами вставали примерно на одно и то же место. Круглый диск телефона тоже был покрыт мелкими царапинами возле отверстий для пальцев. Раньше я воспринимал будку просто как старый пустой короб, теперь она всё больше напоминала рабочее место, которое почему-то пережило тех, кто им пользовался.

Я поднял трубку и вместо тишины услышал слабый сухой треск — не голос и не гудок, а скорее шум далёкой линии, в которую попала вода или где-то появился плохой контакт. Я прижал трубку сильнее к уху. Треск стал громче, затем между отдельными щелчками появился низкий ровный фон, напоминавший ветер, проходящий через длинную металлическую трубу. Я уже хотел сказать что-нибудь, когда прямо перед глазами возникли белые строки.

АВАРИЙНЫЙ ВЫЗОВ.

Я замер, продолжая слышать шум в трубке. Следующая строка появилась ниже.

ЖИВЫХ: 3.

Я перечитал её дважды и только после этого увидел остальное.

ВРЕМЯ УСТОЙЧИВОСТИ МАРШРУТА: 00:43:17.

Последняя строка возникла с небольшой задержкой.

ПРИНЯТЬ?

Я медленно опустил трубку на несколько сантиметров, ожидая, что текст исчезнет, но он остался перед глазами. Снова поднёс её к уху — в линии никого, только сухой треск и далёкий низкий шум. Я не знал, что такое маршрут, откуда приходит вызов, почему система считает людей и каким образом старый дисковый телефон участвует во всём этом, однако одно слово из четырёх строк было абсолютно понятным: живых. Речь шла именно о живых людях, и их было трое.

Холодная бакелитовая трубка вдруг стала ощущаться в руке тяжелее. Телефон, щиток, стол, закрытый шлагбаум и надпись «Дежурный узел» впервые сложились в одну понятную функцию. Эта будка существовала ради вызовов. Значит, когда-то здесь кто-то должен был их принимать, отправлять машины и ждать возвращения.

Через окно я посмотрел на тягач. Из будки виднелась только передняя часть машины в проёме гаража — грязная кабина, левое зеркало и часть платформы. Техническое состояние тридцать девять процентов, погнутая рама, изношенный трос, гидравлика, которую я восстановил так, чтобы она хотя бы не текла ручьём, и чуть больше четверти бака. Если этот вызов означал именно то, что я думал, ехать на нём куда-то сейчас было плохой идеей. Если не ехать, через сорок три минуты трое живых могли перестать быть живыми.

Таймер изменился.

00:42:58.

Значит, он шёл независимо от моего решения.

— А отказаться как? — спросил я негромко, держа трубку у уха и глядя на цифры, хотя прекрасно понимал, что телефон мне не отвечает. — Положить трубку и сделать вид, что не слышал?

Никакой новой строки не появилось. Перед глазами осталось только прежнее:

ПРИНЯТЬ?

Я вспомнил женщину в микроавтобусе: белое лицо, мокрые волосы, носилки, которые оставалось протянуть ещё полметра, и ту секунду, когда можно было снять нагрузку, сохранить машину и потом объяснить себе, почему решение было технически правильным. Не получилось бы объяснить. Тогда хотя бы была моя работа, рядом находились люди, спасатели, диспетчер, существовали правила. Здесь не было ничего, кроме неизвестного вызова и надписи перед глазами, но трое оставались троими.

— Принимаю, — произнёс я, сильнее сжимая трубку и чувствуя, как неприятно пересохло во рту. — Если это вообще так работает.

Система отреагировала сразу.

АВАРИЙНЫЙ ВЫЗОВ ПРИНЯТ.

Шум в трубке оборвался, и на секунду наступила полная тишина. Потом где-то под столом щёлкнуло реле. Я вздрогнул, опустил взгляд и увидел, как один из двух включённых автоматов в щитке слегка дрогнул. За окном мигнул ближайший фонарь, затем второй, потом третий, и свет прошёл по площадке волной от будки к гаражу, словно кто-то последовательно включал питание в длинной цепи.

Вслед за светом под ногами прошёл слабый электрический гул. Он отдался в металлической стенке будки, перебежал куда-то под асфальт и затих возле дальних фонарей. В лужах одно за другим вспыхнули жёлтые отражения, а на мокром покрытии стали заметны тонкие швы старых кабельных каналов, уходившие от будки в сторону гаража и шлагбаума. Впервые Нулевой километр выглядел действующим механизмом, который проснулся ради принятого вызова.

Перед глазами возникла новая строка.

ПОДГОТОВКА МАРШРУТА.

Ниже появилась ещё одна.

ТРАНСПОРТ: НЕ ПОДТВЕРЖДЁН К ВЫЕЗДУ.

И следом третья.

ТЕХНИЧЕСКАЯ ГОТОВНОСТЬ ТРЕБУЕТ ПРОВЕРКИ.

— Вот с этим неожиданно согласен, — сказал я, возвращая трубку на место и уже открывая дверь будки. — Хоть кто-то здесь понимает, что на тридцати девяти процентах гонки устраивать рано.

Я почти бегом пошёл к гаражу. Таймер больше не висел перед глазами постоянно, но стоило подумать о вызове, как он появлялся снова.

00:41:52.

Теперь вся геометрия стоянки читалась иначе. Широкий проезд перед боксом оставлял достаточно места тяжёлой машине для разворота, парковочные ряды стояли далеко друг от друга, а сама будка находилась точно у единственного выхода. Даже расстояние между фонарями словно рассчитывали под крупную технику. Кто бы ни создавал Стоянку №0, он явно ожидал здесь машины вроде моей.

Сорок две минуты. Для полноценного ремонта — ничто. Для того чтобы сделать машину способной проехать несколько километров, при условии, что двигатель и мост действительно живы, можно попробовать. Я поднял ворота выше, включил фонарь и первым делом полез к правой задней опоре. Крепление держалось после моей правки, но транспортный палец входил слишком туго: на ровной стоянке это было терпимо, однако на незнакомой дороге при ударе его могло вырвать. Я снял палец, прошёл отверстие напильником, выправил край молотком и поставил обратно, после чего проверил вручную. Палец вошёл, вышел и снова вошёл без прежнего сопротивления.

Дальше занялся тросом. Именно он беспокоил больше всего, потому что вызов звучал как аварийный, а аварийная работа без нормального троса — примерно как хирургия тупой ложкой. Временная петля, которую я сделал, держала лёгкую нагрузку, но если там нужно вытаскивать несколько тонн, она могла не пережить первый рывок. Я раскрутил барабан ещё на несколько метров, вытянул трос по полу и начал осматривать его по всей доступной длине — быстро, но не на глазок. Ржавых пятен почти не было, сильные заломы сосредоточились ближе к оборванному концу, дальше попадалось несколько повреждённых наружных проволок, а середина выглядела терпимо.

Стальная жила была холодной даже через рабочие перчатки. Когда я протягивал трос сквозь ладонь, оборванные проволочки цеплялись за резину короткими сухими щелчками. На бетонном полу постепенно вытянулась тяжёлая тёмная дуга, рядом легли зажимы, ключи и обрезок старого конца. Всё это выглядело уже привычно и по-рабочему, только за открытыми воротами вместо дороги и придорожных фонарей оставался неподвижный серый край Нуля.

Техническая оценка появилась, когда я провёл ладонью по одному из участков.

ТРОС.

ОСТАТОЧНЫЙ РЕСУРС: НЕДОСТАТОЧНЫЕ ДАННЫЕ.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ НАГРУЗКА: ОГРАНИЧЕНА.

Никакой чудесной цифры, которая разрешила бы проблему.

— Спасибо, — пробормотал я, протягивая сталь через перчатку и чувствуя мелкие зацепы под резиной. — Особенно полезно «ограничена». Я теперь абсолютно спокоен.

Я решил укоротить трос ещё сильнее. Лучше потерять длину, чем оставить участок, которому не доверяешь. В ящике нашёл второй зажим, потом ещё один старый, который обычно использовал для вспомогательного конца. Три зажима уже были ближе к нормальной временной петле. Я отрезал ещё примерно полтора метра, сформировал новую петлю вокруг коуша, поставил крепёж и затянул всё по очереди, возвращаясь к каждому после первого прохода. Пальцы начали неметь, в запястьях появилась тупая боль, зато петля выглядела гораздо лучше предыдущей.

ТРОС.

РАБОТОСПОСОБНОСТЬ: ОГРАНИЧЕНА.

БЕЗОПАСНАЯ РАБОТА ПРИ УМЕРЕННОЙ НАГРУЗКЕ: ДОПУСТИМА.

Вот это уже можно было использовать. Я убрал трос на барабан, оставив короткий рабочий конец, и перешёл к гидравлике. Под фитингом лежала одна капля масла, на картоне — почти ничего. Я затянул соединение ещё на четверть оборота, протёр его насухо и включил насос на минимуме. Давление поднялось, новой капли не появилось.

Таймер показывал:

00:35:44.

Почти восемь минут исчезли. Я забрался в кабину и включил зажигание. Напряжение аккумулятора оставалось низким, а если сейчас заглушить двигатель где-нибудь неизвестно где и потом не запуститься, трое живых получат в нагрузку четвёртого идиота. Нужно было хотя бы дать генератору несколько минут. Я повернул ключ. Стартер тяжело провернул двигатель один раз, второй, потом дизель схватил, и гараж заполнился низким гулом и выхлопом.

Вибрация двигателя прошла через пол кабины в ноги, а звук ударился о бетонные стены и стал гуще. За несколько часов одиночества я успел привыкнуть к тишине настолько, что обычный дизель теперь казался почти слишком громким. Вместе с ним вернулись запах тёплой солярки, нагретого масла и то знакомое ощущение работающей машины, которое всегда было понятнее любых системных окон.

Я сразу выгнал машину наружу, чтобы не задохнуться. Под жёлтыми фонарями тягач выглядел ещё хуже, чем изнутри бокса: правая сторона кабины была поцарапана, задний угол сидел чуть ниже, одна створка ящика закрывалась на проволоку. Система с «Ржавым тягачом» хотя бы имела основания издеваться. Я включил рабочие огни по очереди — левый ближний, противотуманки, один верхний прожектор, задний рабочий свет. Правый ближний снова мигнул и погас.

На мокром асфальте под машиной сразу появились свежие отпечатки шин, поверх которых блестела вода. Серый выхлоп уходил под фонари и растворялся в неподвижном воздухе, а на поцарапанном борту кабины длинными полосами отражался жёлтый свет. Стоянка уже хранила следы моего появления: масло возле бокса, грязь со старого мира, несколько дорожек от ботинок и теперь новую колею от тягача.

Выругавшись без слов, я полез к фаре, снял разъём и увидел, что контакт внутри подгорел ещё до аварии, а после удара окончательно разболтался. Запасная лампа здесь не помогла бы. Я поджал контакт тонкой отвёрткой, зачистил его и собрал всё обратно. Фара зажглась.

— Не вздумай сейчас гореть красивее, чем последние три года, — предупредил я тягач, закрывая крышку и ощущая горячий воздух от радиатора на руках. — Мне подозрительно.

Двигатель продолжал работать, а я проверил тормоза на площадке. Сначала просто подал машину на метр вперёд — педаль была плотной. Остановился, сдал назад, снова остановился, после чего прошёл по стоянке кругом на десяти километрах в час. Руль немного тянул, но предсказуемо, коробка переключилась, никакого стука от моста не было, только на правом заднем углу при повороте чувствовалась лёгкая вибрация.

Фары скользили по пустым парковочным местам и каждый раз выхватывали новые мелочи. Возле дальнего края попадались старые прямоугольные вырезы в асфальте, залитые более тёмной смесью, а рядом из покрытия выступали срезанные почти заподлицо металлические закладные. Когда-то здесь явно крепилось какое-то оборудование. Я отметил выступы машинально: на рабочей площадке любая железка рано или поздно встречается с колесом.

Я остановился и вылез. Один из задних колёсных дисков после падения получил удар, но визуально трещин не было, гайки оставались на месте, ступица пока не грелась. Потрогав шину и пройдя фонарём по боковине, я нашёл глубокую свежую царапину без выхода корда.

Техническая оценка показала:

КОЛЕСО.

ПОВРЕЖДЕНИЕ: ПОВЕРХНОСТНОЕ.

ЭКСПЛУАТАЦИЯ: ДОПУСТИМА.

— Уже праздник, — сказал я, выпрямляясь и чувствуя, как поясница отзывается острым уколом. — Хоть что-то здесь допустимо.

Перед глазами неожиданно возник новый блок.

ТРАНСПОРТ: РЖАВЫЙ ТЯГАЧ.

РАНГ: I.

ТЕХНИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ: 39% - 42%.

АВАРИЙНАЯ МОДИФИКАЦИЯ: 0%.

Я задержал взгляд на двух последних строках. Техническое состояние выросло с тридцати девяти до сорока двух процентов. Значит, ремонт учитывался, а аварийная модификация так и осталась на нуле.

— Ага, — произнёс я, медленно вытирая ладони о штаны и разглядывая машину уже с совершенно другим интересом. — Вот теперь мы разговариваем.

Система исчезла. Три процента технического состояния отражали обычный результат моего ремонта. Я руками поправил кронштейн, фитинг, проводку и трос, а неизвестная система просто признала, что машина стала немного лучше. Никакой новой конструкции я в неё не устанавливал, поэтому аварийная модификация и не сдвинулась с нуля. Это мне нравилось. Всё остальное всё ещё нет.

Я ещё раз обошёл тягач. Возле временного фитинга поверхность оставалась сухой, новые зажимы на тросе сидели ровно, а выправленный палец опоры держался на месте. Всё сделанное мной можно было увидеть и потрогать руками. Системные три процента всего лишь совпадали с тем, что уже существовало в железе.

Я заглянул в кабину и проверил топливо. Стрелка практически не сдвинулась и стояла чуть выше сорока процентов. Насколько далеко предстоит ехать, я не знал, поэтому достал из бокового ящика маленькую пластиковую канистру с аварийным запасом. Там оставалось литров шесть-семь. Обычно держал её для техники заказчика или чтобы не искать заправку после особенно неудачного вызова, а теперь решил перелить всё в бак.

Пока топливо булькало через воронку, тишину стоянки прорезал короткий металлический звук. Я резко поднял голову и посмотрел на шлагбаум. Стрела не поднялась, только дёрнулась на несколько сантиметров, словно механизм внутри впервые за много лет попробовал проснуться.

Толчок прошёл по тумбе мелкой дрожью. Внутри тяжело провернулся какой-то механизм, металл коротко скрежетнул и замолчал. Фонарь возле выезда словно стал ярче, и его жёлтое пятно добралось почти до самой серой границы. Шлагбаум теперь выглядел частью большого устройства, которому уже подали питание и оставалось получить следующую команду.

Система появилась перед глазами.

ТРАНСПОРТНАЯ ГОТОВНОСТЬ: МИНИМАЛЬНО ДОПУСТИМА.

ДОСТУП К АВАРИЙНОМУ МАРШРУТУ: ВРЕМЕННЫЙ.

Ниже возникло предупреждение.

ПРАВА НА МАРШРУТ: ОТСУТСТВУЮТ.

Глава 7

Я поставил пустую канистру на асфальт.

— Это сейчас должно было меня остановить? — спросил я, глядя в сторону будки и чувствуя, как из-под работающего двигателя к ногам подходит слабая вибрация.

Система на вопрос не ответила. Вместо ответа появилась следующая строка.

ВЫЕЗД ДОПУЩЕН ТОЛЬКО В РЕЖИМЕ АВАРИЙНОГО ВЫЗОВА.

А за ней ещё одна.

ВОЗВРАТНЫЙ ОРИЕНТИР БУДЕТ ПРЕДОСТАВЛЕН ВРЕМЕННО.

Вот это уже было важнее. Возвратный — значит, система по крайней мере предполагала, что я должен приехать обратно. Я сосредоточился на словах, надеясь получить объяснение, но вместо него появилась новая надпись.

ВОЗВРАТНЫЙ ОРИЕНТИР.

ТИП: ВРЕМЕННЫЙ.

СВЯЗЬ: НЕ УСТАНОВЛЕНА.

АКТИВАЦИЯ ПОСЛЕ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ МАРШРУТА.

— Нормально, — пробормотал я, закрывая крышку бака и чувствуя запах солярки на пальцах даже через перчатки. — То есть как вернуться, узнаю после того, как уеду. Очень разумная организация труда.

Почти сразу снова вспыхнул таймер.

00:27:13.

Оставалось двадцать семь минут, поэтому разговаривать с системой я перестал и начал собираться. В кабину положил две стропы, шаклы, малый блок, фонарь и аптечку; огнетушитель проверил и закрепил у двери, бутылку воды взял с собой, монтировку положил за сиденье. Потом вернулся за старым спальником: если один из трёх ранен и лежит на мокром бетоне, пригодится. В кабине стало теснее, зато всё необходимое находилось под рукой.

Следующим снова был трос. Я вытянул его метра на три, ещё раз проверил петлю, затянул зажимы и убрал обратно. Не доверял ему, но другого у меня не было. Под машиной всё оставалось относительно сухо, гидравлика держала, электрика работала, двигатель не перегревался, тормоза были, топливо — ограниченно. Техническое состояние — сорок два процента. Для дороги туда этого должно было хватить; возможность возвращения пока оставалась отдельным вопросом.

Я сел в кабину и впервые позволил себе нормально посмотреть на шлагбаум. Он стоял в пятидесяти метрах, всё ещё опущенный, а за ним короткий участок асфальта исчезал в тумане. Ничего похожего на дорогу так и не появилось. Я включил ближний свет, и две белые полосы легли на мокрый асфальт, затем повернул проблесковые маяки. Жёлтые вспышки побежали по стене гаража, будке и туману. В зеркалах пустая стоянка начала пульсировать светом, и на несколько секунд всё стало почти нормальным: машина собиралась на вызов. Только вызов был неизвестно откуда.

Я положил обе руки на руль. Система снова показала таймер.

00:24:56.

Под ним появились две строки.

АВАРИЙНЫЙ ВЫЗОВ.

ЖИВЫХ: 3.

Я смотрел именно на вторую. Их было трое, и мне не требовалось понимать всё остальное. Я снял машину со стояночного тормоза и медленно тронулся.

Тягач выкатился с площадки перед гаражом. На первой передаче двигатель почти не напрягался, но я всё равно слушал каждый звук: вибрацию справа, лёгкий стук в креплении ящика, гул шин по мокрому асфальту. Новых металлических щелчков от рамы не было. До будки я доехал и остановился. Шлагбаум не поднялся.

— Давай, — произнёс я, удерживая тормоз и наблюдая через лобовое стекло за красно-белой стрелой. — Я уже согласился.

Никакой реакции. Перед глазами появилась строка.

ДЛЯ ФОРМИРОВАНИЯ МАРШРУТА ПОДТВЕРДИТЕ ВЫЕЗД.

— Подтверждаю, — сказал я, чуть сильнее сжимая руль и чувствуя под ладонями знакомую шершавую кожу.

Щёлкнул механизм шлагбаума, и стрела медленно пошла вверх. За ней пока оставался туман. Я включил первую передачу, но тормоз не отпустил. Фонари по краям стоянки начали гаснуть один за другим: первый возле гаража, второй, третий. Свет остался только вокруг будки и выезда.

По мере того как темнела площадка за спиной, всё внимание будто стягивалось к узкому проезду впереди. На металлической стреле блеснули старые потёртости, внутри тумбы тяжело работал давно молчавший механизм, а вдоль края асфальта один за другим вспыхнули маленькие белые огни, которых прежде я вообще не замечал. Они образовали две короткие направляющие линии прямо к серой стене.

Туман за шлагбаумом начал светлеть, причём не рассеиваться, а именно светлеть изнутри. Серая поверхность стала глубже, в ней появились размазанные вертикальные полосы, потом несколько красных точек. Я прищурился, наблюдая за ними. Сначала принял их за фары, но почти сразу понял, что это были задние фонари движущихся машин. Следом до слуха донёсся звук — сначала слабый, потом всё громче: шум шин, дождь, клаксоны и гул огромного города.

За шлагбаумом больше не было пустоты. Туман исчез за несколько секунд, словно его стёрли с пространства, и на его месте открылась мокрая многополосная эстакада, уходящая между гигантскими зданиями. Я даже забыл отпустить тормоз.

Передо мной существовал настоящий огромный город, и точно не тот, из которого я приехал. Дорога шла на высоте, которую с первого взгляда невозможно было оценить. Справа и слева поднимались тёмные стеклянные башни, соединённые мостами на разных уровнях, а по фасадам ползли вертикальные полосы голубого и фиолетового света. На одном здании почти весь бок занимала гигантская реклама: человек в серебристой одежде что-то говорил беззвучно, потому что звук тонул в шуме дороги. Выше, между небоскрёбами, проходили ещё две транспортные линии, по которым двигались машины с узкими световыми полосами вместо привычных фар.

Чем дольше я смотрел, тем больше город переставал походить на красивую картинку. На нижних этажах одной башни несколько световых панелей погасли, по стене соседнего здания тянулась широкая полоса старой копоти, под переходом висела перекошенная сервисная площадка, а на одном из высоких мостов мигали ремонтные огни. Огромный город жил, ломался и чинился где-то сам по себе задолго до моего появления.

Дождь лил стеной. Он бил по асфальту за границей маршрута, по ограждениям и крышам машин, вода текла вдоль разделительных полос и переливалась через забитые стоки. Свет мегаполиса отражался в ней красным, голубым и зелёным. На моей стороне шлагбаума при этом не падало ни капли: граница проходила ровно по линии выезда.

Я несколько секунд смотрел на неё, потом вытянул руку через открытое боковое окно. Холодная вода ударила по пальцам, и я тут же убрал ладонь. Вода была настоящая.

Перед глазами появилась Система.

МАРШРУТ СФОРМИРОВАН.

СТАБИЛЬНОСТЬ: 00:22:31.

ВОЗВРАТНЫЙ ОРИЕНТИР: АКТИВЕН.

Ориентир я заметил сразу после этой строки. Он выглядел тонкой бледной линией в поле зрения, начинавшейся где-то впереди, проходившей через дорогу и будто продолжавшейся назад, сквозь кабину, точно указывая на Стоянку №0 за моей спиной. Если повернуть голову, линия оставалась привязана к направлению. Вот тебе и навигатор. Только временный.

Я посмотрел в зеркало. За тягачом по-прежнему находились стоянка, гараж, будка и фонари. Всё было на месте. Между двумя мирами сейчас существовало открытое пространство длиной всего несколько метров. Граница выглядела особенно дико в зеркале: за кормой оставалась тихая жёлтая площадка с неподвижным воздухом, а прямо перед капотом хлестал дождь и двигался город на нескольких уровнях. В нескольких метрах друг от друга существовали две совершенно разные погоды, два набора звуков и, судя по всему, два мира.

— Вот теперь можно начинать паниковать, — произнёс я тихо, глядя на город впереди и чувствуя, как по коже на руках проходит холод не от дождя.

Таймер уменьшился.

00:22:18.

Паниковать было некогда. Я отпустил тормоз, и передние колёса пересекли линию шлагбаума. Дождь мгновенно ударил по лобовому стеклу, дворники пошли автоматически, размазывая холодную воду и городские огни. Кабину наполнил шум — шипение шин по мокрой дороге, далёкие сигналы, гул ветра между зданиями. Изменился и воздух: через вентиляцию пришёл запах мокрого бетона, горячих тормозов, озона, выхлопа и чего-то сладкого, химического, похожего на нагретый пластик.

Даже руль под ладонями ощущался иначе. Мелкая вибрация дорожного полотна шла через переднюю ось, а порывы бокового ветра толкали высокий тягач между полосами. После неподвижной Стоянки №0 город навалился сразу всем: звуком, запахом, водой, движением и цветом.

Я проехал ещё несколько метров и посмотрел в зеркало. Стоянка оставалась за шлагбаумом — чёткая, настоящая, а возвратный ориентир по-прежнему тянулся туда. Пока всё было хорошо.

Я медленно набрал двадцать километров в час. Эстакада была почти пустой, и это сразу насторожило. Город вокруг жил: по соседним уровням двигались машины, где-то внизу текли потоки света, на высоте проходили другие дороги. Но участок, на который меня вывел маршрут, оказался перекрыт. Через сто метров стояли светящиеся барьеры, несколько полос закрывали автоматические конусы с красными кольцами, а на асфальте мигали направляющие стрелки, уводившие транспорт на съезд.

Чем ближе я подъезжал, тем отчётливее становились следы аварии. Возле барьеров валялись разбитые сигнальные блоки, на разделительной полосе лежал смятый кусок металлического ограждения, а по асфальту тянулись длинные чёрные следы торможения, обрывавшиеся возле повреждённого участка.

Прямо посередине перекрытого участка стоял аварийный фургон. Я сразу узнал его назначение, хотя сама машина выглядела непривычно: высокий кузов, жёлто-белая окраска, световая полоса по крыше, боковые отсеки с инструментом, незнакомые символы на двери. Что-то вроде дорожной службы или спасателей. Фургон стоял под неправильным углом: задняя часть находилась на дороге, передняя — уже нет.

На мокром борту виднелась длинная свежая царапина, один боковой отсек был приоткрыт, и из него торчал конец оранжевого ремня. Возле задних колёс валялся раскрытый инструментальный контейнер; несколько металлических деталей успело разнести водой по дороге. Значит, люди внутри, скорее всего, успели начать какую-то работу перед тем, как всё пошло хуже.

Я сбросил скорость и только теперь увидел, что участок эстакады впереди оборван. Разрушение охватило примерно двадцать метров правой половины дороги. Бетонная плита заканчивалась неровным краем, из которого торчала арматура и какие-то толстые чёрные кабели, а до следующего сохранившегося сегмента было метров тридцать пустоты.

Край выглядел свежим. Светлый бетон внутри разлома резко отличался от потемневшей от дождя поверхности, несколько пучков арматуры были вырваны и загнуты вниз, а толстые кабели свисали в пустоту, время от времени вздрагивая на ветру. В одном месте на остатках ограждения остались тёмные подпалины и оплавленный металл. Что именно здесь произошло, по одной картине определить было невозможно, но обычной дорожной аварией такой пролом точно не объяснялся.

Фургон застрял передними колёсами за краем. Точнее, передние колёса уже висели в воздухе, днище легло на разрушенную плиту, а задняя ось ещё держалась на мокром асфальте. Машина медленно покачивалась от ветра и потоков воды. На крыше мигал один красный маяк.

Я остановился метрах в сорока и не стал сразу лезть наружу. Сначала оценка. Так всегда. Фургон весил на глаз четыре-пять тонн, возможно, больше из-за оборудования. Центр массы высокий, передняя часть уже за краем, задние колёса находятся примерно в двух метрах от линии разрушения. Если внутри люди, их масса почти ничего не меняет. Главная проблема — сама плита. Нужно понять, держит ли край и можно ли подвести тягу по оси.

Я включил рабочий прожектор. Белый луч прошёл по фургону, и внутри что-то двинулось. За боковым окном мелькнуло лицо, затем ещё одно движение. Люди были живы. Их действительно было трое. Система не врала хотя бы в этом.

Всё остальное — город, невозможный маршрут, система, странные дороги — мгновенно отошло на второй план. Передо мной была авария: машина висит, люди внутри, время ограничено. Вот это я понимал.

Я включил аварийку, поставил тягач чуть под углом к фургону и оставил двигатель работать. Перед выходом посмотрел на таймер.

00:19:46.

Меньше двадцати минут устойчивого маршрута. Таймер относился к моему пути назад: у фургона могло оставаться больше времени, а вот дорога на Стоянку №0 через двадцать минут могла закрыться.

Я взял фонарь и рацию — привычка, хотя связи с чужими всё равно не было, — после чего спустился на дорогу. Дождь сразу промочил плечи. Ветер на высоте оказался сильнее, чем казалось из кабины: он толкал в бок и тащил воду горизонтально, так что капли били по лицу. Асфальт был шероховатым, но скользким от тонкого слоя грязной воды, а под подошвами ощущалась мелкая вибрация всей эстакады — где-то далеко проезжал тяжёлый транспорт.

Снаружи от разрушенного края тянуло мокрой бетонной пылью, возле фургона пахло горячей изоляцией и технической жидкостью, а порывы ветра приносили снизу резкий химический запах. Где-то под пролётом периодически вспыхивал голубой свет, отражаясь от нижней поверхности эстакады.

Я подошёл к краю безопасной зоны. Бетон возле фургона треснул, хотя главная плита пока держалась. Вокруг передней части машины шли две свежие линии: одна от правого колеса назад к разделительной полосе, вторая поперёк дороги. Вода уходила в них тонкими струями. Это было плохо.

Я поднял фонарь и направил луч на заднюю часть фургона. Там находились буксировочные точки — низкие, в раме. Это уже было хорошо: можно попробовать тянуть назад напрямую. Но сначала следовало понять, что происходит внутри.

Сделал несколько шагов ближе. Фургон совсем немного качнулся, и я остановился. Изнутри кто-то ударил ладонью по боковому стеклу.

Я увидел женщину лет тридцати с небольшим, с тёмными волосами, собранными назад. На ней была куртка с отражающими полосами. В свете моего прожектора удалось разглядеть узкое бледное лицо с резкими скулами и тёмными прямыми бровями; мокрые пряди выбились из собранных волос и прилипли к вискам. Отражающие полосы на жёлто-серой куртке вспыхивали при каждом движении, поэтому среди тёмного салона она сразу перетягивала взгляд на себя. Она что-то кричала, но дождь и ветер забирали слова.

Я поднял ладонь, показывая, что вижу её. Женщина ткнула пальцем вниз — не на дорогу, а под машину. Сначала я решил, что она показывает на повреждение, и сделал ещё шаг, но женщина резко замахала обеими руками. Смысл был понятен: не подходи. Я снова остановился. Она указала вниз ещё настойчивее, и тогда я наклонился, пытаясь увидеть пространство под фургоном.

Сначала увидел только бетон, потом пустоту. Эстакада находилась, наверное, метрах в ста над нижними уровнями города. Между опорами далеко внизу двигались крошечные огни машин, а дождь превращал всё расстояние в серую глубину. Под висящей передней частью фургона проходила массивная бетонная опора, и по ней что-то двигалось.

На самой опоре под фургоном виднелись длинные параллельные борозды, пересекавшие грязные потёки воды. Некоторые края уже успели потемнеть, другие выглядели свежими и светлыми, словно верхний слой бетона содрали совсем недавно. Чуть ниже на выступе застряли куски дорожного мусора и клочья какой-то чёрной волокнистой массы. Судя по следам, нынешний подъём был здесь далеко не первым.

Я сначала решил, что вижу кабель, который ветер швыряет по стене, но кабель не ползёт против ветра. Длинное чёрное тело прижималось к мокрому бетону и медленно поднималось вверх, изгибаясь между полосами стекающей воды. Оно было толщиной примерно с человеческое бедро, возможно толще, и настолько длинным, что нижняя часть терялась в темноте под эстакадой.

Вода стекала по чёрной поверхности отдельными серебристыми дорожками, а само тело удерживалось на вертикальном бетоне с такой уверенностью, словно гравитация здесь относилась только ко мне. При каждом движении оно на секунду вытягивалось, затем снова собиралось плотной дугой и поднималось ещё выше. До днища фургона оставалось уже совсем немного.

Я направил фонарь ниже. Чёрная поверхность блеснула, и существо на секунду остановилось.

Глава 8

Верхняя часть его тела приподнялась от бетонной опоры и продолжила ползти к висящему фургону. В свете фонаря чёрная поверхность на мгновение показалась покрытой мелкими поперечными пластинами, между которыми собиралась дождевая вода. Там, где тело изгибалось, пластины расходились и снова сходились без видимого усилия. На бетоне после него оставались влажные тёмные полосы и мелкая серая крошка, словно существо цеплялось за опору чем-то достаточно твёрдым, чтобы снимать верхний слой материала.

Я отступил на два шага и сразу потерял тварь из виду за бетонным краем. Дождь бил по капюшону и лицу, вода стекала за воротник, а фургон впереди снова едва заметно качнулся, будто всё происходящее под ним вообще не имело значения по сравнению с несколькими тоннами железа, висевшими над пустотой. Женщина за боковым стеклом всё ещё показывала вниз, теперь уже одной рукой, потому что второй держалась за спинку сиденья. Рядом с ней мелькнул мужчина в такой же дорожной куртке. Передняя часть салона находилась ниже задней, поэтому все трое внутри стояли или сидели под неправильным углом и постоянно упирались во что-нибудь, чтобы не сползать к лобовому стеклу.

Я поднял ладонь, показывая женщине, что понял предупреждение, и начал отходить к тягачу, не поворачиваясь к фургону спиной. Ничего героического в этом не было. Если под дорогой ползёт неизвестная чёрная дрянь толщиной с человеческую ногу, считать её дружелюбной до официального знакомства я не собирался. Но и бросить троих внутри только потому, что в стандартной инструкции эвакуаторщика не было раздела «живность из-под эстакады», тоже не получалось.

На пути к тягачу я заметил у самого ограждения несколько свежих сколов бетона и длинную царапину на металлическом борту эстакады. В углублении возле стойки застрял клочок той же чёрной волокнистой массы, которую я видел ниже на опоре. Следы поднимались со стороны пролома, и это добавляло к аварии ещё одну простую задачу: закончить работу раньше, чем снизу появится хозяин этих отметин.

До машины оставалось метров двадцать, когда из фургона донёсся приглушённый стук. Женщина несколько раз ударила ладонью по окну и показала сначала на меня, потом на свою грудь, затем на заднюю дверь. Я нахмурился, пытаясь понять. Она повторила жест и после этого прижала два пальца к уху, будто говорила по гарнитуре. Связь. Я резко вспомнил рацию в руке и посмотрел на неё. Обычная моя переносная станция, которой я пользовался на сложных работах, когда водитель или второй эвакуаторщик должен был находиться дальше голоса. Частота была выставлена на рабочий канал. В этом мире он никому ничего не должен был значить. Я всё равно нажал передачу.

— Фургон, если меня слышите, ответьте на любой частоте, которую поймаете, — сказал я в микрофон, продолжая пятиться к тягачу и наблюдая за мокрым краем эстакады. — Я у жёлтого эвакуатора. Под машину больше не полезу, пока не пойму, что у вас там снизу.

В динамике сначала был только треск дождя. Потом раздался женский голос. Связь шла грязно, с металлическим провалом на каждом втором слове, но голос был вполне человеческий.

— Слышу вас, — произнесла женщина быстро, и по тому, как она одновременно наклонилась к панели внутри фургона, я понял, что голос действительно принадлежит ей. — Канал нестандартный. Я перенастроила аварийный передатчик. Не подходите к правому краю. Оно уже на шестом узле опоры.

Я остановился, всматриваясь в бетонный пролёт. На мой вопрос, что именно ползёт снизу, женщина ответила без паузы: до обрушения никакого объекта там не было, после он появился на нижней несущей; камеры потеряны, движение она видит только по датчикам. Голос оставался слишком спокойным для человека в машине, половина которой висела над пропастью. Нормальный человек в аварии часто держится за работу до последнего. Я это узнавал.

Я ещё раз посмотрел на фургон и впервые попытался разглядеть не только машину, но и женщину за стеклом. Через потоки дождя лицо почти терялось в голубоватом свете панели, однако движения оставались точными: она сохраняла рабочую собранность, быстро переходила от панели к датчикам и продолжала использовать всё, что ещё отвечало. Мне это понравилось. В аварии паника одного человека иногда весит больше нескольких тонн железа, особенно если этот человек начинает принимать решения за остальных. Здесь хотя бы одна проблема пока отсутствовала. Под ботинками текла вода, мокрая ткань неприятно липла к спине, из-под тягача тянуло нагретой соляркой и маслом, а где-то под дорогой ползло нечто, что местная аварийная сеть упрямо называла просто объектом. Я почти чувствовал себя на нормальном вызове, если не считать последних нескольких слов.

Пока я открывал боковой ящик тягача и доставал стропы, женщина сообщила, что внутри трое взрослых: водитель, дорожный техник и она сама. Водитель травмирован, но в сознании, остальные способны работать. Система посчитала правильно — трое. Я положил на мокрый асфальт две широкие стропы, три шакла и малый блок.

Заодно она представилась: Вера Ланская, диспетчер аварийной дорожной сети третьего сектора. Из её панели уже было видно и другое: ни я, ни моя машина не числились ни в одной аварийной службе города. Теперь у женщины появилось имя, и я автоматически связал его с уже знакомым образом — узким бледным лицом с резкими скулами, тёмными волосами, собранными назад, и жёлто-серой дорожной курткой, полосы которой вспыхивали в голубом свете панели. Всё остальное можно было обсудить потом.

— Прохор, эвакуаторщик, — ответил я, захлопывая ящик и перебрасывая стропу через плечо. — Этого пока хватит.

Вера коротко приняла это к сведению и сразу перешла к данным: масса фургона пять тонн восемьсот килограммов с оборудованием, остаток топлива сорок два процента, передняя ось полностью за краем, задняя нагружена на сто сорок семь процентов от нормы. Центральная плита под машиной потеряла двадцать один процент расчётной несущей способности и продолжала разрушаться.

Я остановился метрах в десяти от машины. Пять восемьсот — больше, чем показалось на глаз. Вода продолжала стекать к пролому и уносила с собой мелкий мусор из раскрытого сервисного отсека: пластиковые колпачки, короткий обрывок упаковочной ленты, несколько светлых щепок какого-то композитного материала. На одном из автоматических конусов рядом с фургоном была глубокая диагональная вмятина, а его красное кольцо всё ещё мигало под водой. Здесь аварийная инфраструктура продолжала работать даже вокруг уже разрушенной дороги.

Я присел возле первой трещины и провёл фонарём вдоль мокрого бетона. Дорожная сеть всё ещё отдавала Вере телеметрию: датчики в опорах, натяжение арматуры, деформацию покрытия, распределение нагрузки, хотя часть каналов уже умерла. Это меняло дело. Если она действительно видела нагрузки в реальном времени, у нас впервые за всю ночь появился инструмент лучше фонаря и сапога. Главное было не начать верить цифрам больше, чем собственным глазам: на мокром бетоне любая красивая телеметрия заканчивалась там, где под подошвой уходила трещина или ржавая арматура держала хуже расчёта. Но теперь я мог связывать то, что чувствовал через трос и машину, с тем, что происходило внутри плиты: я видел груз снаружи, Вера — дорогу изнутри.

До критического разрушения, по её данным, оставалось от шести до девяти минут, если ничего не делать. При неправильной тяге — меньше минуты. Я посмотрел на системный таймер.

00:18:37.

Маршрут проживёт дольше, чем плита. Значит, сначала машина.

Я подошёл ещё ближе и присел у задней части фургона. Правый край дороги оставался опасным, поэтому держался левее оси машины. Две буксировочные точки находились в раме, одна с каждой стороны. Нормальные, мощные. Задний бампер декоративный и уже треснул, за него цепляться нельзя. Под машиной по асфальту текла тонкая струя масла или гидравлической жидкости, но источник был ближе к передней части и сейчас меня не интересовал.

Возле правой буксировочной точки на металле остались свежие следы удара, а снизу к днищу прилипли крошки светлого бетона. Когда фургон едва заметно качался, из-под него сыпалась мелкая пыль и тут же превращалась под дождём в серую кашицу. Кромка работала под нагрузкой прямо у меня перед глазами.

Я посветил на створку возле левой буксировочной точки и попросил вызвать техника. Через несколько секунд задняя дверь приоткрылась сантиметров на двадцать, и в щели появилось мужское лицо. Лет сорок, короткие тёмные волосы, кровь на лбу. Мужчина оказался крепким, широкоплечим, с тяжёлой нижней челюстью; кровь из рассечения над правой бровью уже смешалась с дождевой водой, на жёлтой куртке один светоотражающий сегмент был содран почти целиком.

Техника звали Олегом. Крепёж задней рамы он успел проверить после удара и сообщил, что тот цел. На вопрос о собственной страховке он достал из отсека двенадцатиметровый композитный трос с расчётной нагрузкой девять тонн.

Я посмотрел на свой старый стальной, потом на их композитный. По мокрому плетению чужого троса пробегали тонкие голубые блики от городских вывесок. На одной из заводских оплёток виднелись потёртости и серые следы бетона, но сама структура оставалась ровной. У их аварийной службы техника явно работала, а не стояла для красоты: даже хороший трос здесь уже успел пожить.

— Вот это уже похоже на подарок, — пробормотал я, протягивая руку. — Передавайте.

Олег осторожно выдвинул бухту через щель. Я забрал её, не приближаясь к правому краю, и сразу проверил наконечники. Лёгкий, почти невесомый по сравнению с моим стальным, но плетение плотное, без видимых повреждений. Незнакомая технология, а принцип тот же: трос есть трос, пока известно, за что он держится и сколько выдержит.

Пока я протаскивал композитный трос через левую точку рамы, Вера дала текущую нагрузку на заднюю ось: три тысячи девятьсот восемьдесят килограммов, плюс-минус сорок, и цифра росла. Передняя часть опускалась — два миллиметра за последние двадцать секунд.

Я выругался про себя. Фургон пока не ехал вперёд. Он поворачивался вокруг кромки бетона. Если нос опустится ещё, днище сильнее зацепится за край и вытаскивать придётся не пять тонн, а пять тонн плюс сопротивление деформированного металла.

Я быстро вернулся к тягачу и переставил его на несколько метров левее. Прямая тяга назад была бы проще, но слишком близко проходила к треснувшей зоне. Мне нужна была более безопасная точка и возможность изменить направление через блок. На эстакаде имелись массивные опоры разделительного ограждения. Одна находилась почти идеально, метрах в восьми левее фургона и на несколько метров позади. Я подошёл, осветил основание. Металлическая тумба уходила болтами в бетон. Вопрос был только в том, выдержит ли.

У основания стойки свет фонаря выхватил старые полукруглые следы от строп или монтажных захватов. Металл там был отполирован до тусклого блеска, а рядом на бетоне сохранились пятна старой технической разметки. Значит, эту опору уже использовали как силовую точку при ремонте или аварийных работах. Для меня это было полезнее любой красивой архитектуры вокруг.

Я попросил Веру проверить центральный разделитель напротив тягача. Несколько секунд в рации щёлкали клавиши, затем пришли данные по узлу С-четырнадцать: анкерное крепление цело, расчётная боковая нагрузка шесть тонн, фактическая остаточная после обрушения — четыре и семь. Мало, но мне не нужно было поднимать фургон целиком: блок должен был только изменить направление и снять часть боковой составляющей. Если остаточная нагрузка упадёт ниже трёх тонн, Вера предупредит сразу.

Улыбаться при этом не хотелось. Стропа набухла от воды и стала тяжёлой, пальцы в мокрых перчатках уже хуже чувствовали металл шакла, а когда я выпрямился, правый бок напомнил о падении таким тупым уколом, что пришлось на секунду задержать дыхание. Организм совершенно справедливо считал, что после сегодняшней ночи мне положено лежать где-нибудь под одеялом, а не ползать возле обрыва под дождём. К сожалению, фургон об этом ничего не знал. Он снова едва заметно качнулся, и все мои личные жалобы мгновенно потеряли приоритет.

Я поставил блок, пропустил через него мой стальной трос и вывел линию к задней точке фургона. Композитный трос решил использовать как отдельную страховку на вторую точку, не связанную напрямую с лебёдкой. Если основной порвётся, страховочный хотя бы не даст машине сразу уйти мордой вниз. Для него нужна была вторая точка крепления. Подходила тяжёлая стойка ограждения слева от дороги, чуть дальше.

Две линии сразу изменили картину аварии. Стальной трос тёмной дугой шёл от моего тягача через блок к фургону, композитный уходил в сторону второй стойки. Жёлтые маяки отражались в мокрой стали и чёрном плетении, а между ними по треснувшему асфальту продолжала течь вода. Теперь хотя бы существовала схема, которой можно было доверять больше, чем одному висящему днищу.

Пришлось работать быстро, но каждые несколько секунд я всё равно смотрел на края трещин. Вода шла по ним сильнее. Серые крошки бетона иногда отделялись и исчезали в пустоте. Дождь заливал глаза, перчатки стали тяжёлыми и скользкими. Мой тягач гудел на холостых за спиной, рабочие маяки пульсировали жёлтым, отражаясь в фургоне и мокрых ограждениях. На фоне огромного синего мегаполиса вся наша операция выглядела смешно маленькой: одна разбитая машина, один старый эвакуатор и несколько людей на куске дороги, который в любой момент мог стать ещё одним обломком далеко внизу.

Вера сообщила по рации, что движение снизу ускорилось: объект прошёл седьмой узел. До поверхности оставалось метров четырнадцать по вертикали, скорость — около метра за семь секунд. Две минуты. Меньше.

Дождь усилился так, что дальняя часть эстакады исчезла за сплошной серой завесой, а вода уже стекала с рукавов прямо внутрь перчаток. Я слышал двигатель тягача, ровный бас насоса и редкие скрипы натянутой страховки, но всё остальное постепенно свелось к нескольким вещам: фургон, кромка, трос, люди и та чёрная дрянь снизу. Так всегда происходило, когда времени становилось мало. Мир словно замедлялся, оставляя в поле внимания только нужное. Даже боль в боку отступила куда-то на задний план, оставив только неприятную память о том, что после возвращения, если оно вообще состоится, тело выставит счёт.

Олег снова появился в задней щели и предложил выбираться самим. От двери до безопасной части дороги было всего несколько метров, и теоретически троих можно было вытащить наружу прямо сейчас, забыв о машине. Но водитель находился спереди, был зажат ремнём и приборной панелью, грудь ушиблена; встать он мог, однако резкое перемещение всех троих назад мгновенно изменило бы развесовку. Фургон лежал на краю как плохо сбалансированная качеля. Переместить почти двести килограммов живого веса из передней части назад можно было только после того, как я возьму машину на трос.

Я приказал всем оставаться на местах до команды и начал выбирать слабину. Вера передала текущую нагрузку на кромку — двадцать шесть и три килоньютона — и сообщила, что деформация растёт. Саму цифру я в голове не переводил; мне было важнее направление изменения. Трос поднялся с мокрого асфальта и вытянулся через блок. Вера сразу перестроилась на нужный формат: нагрузка росла медленно, затем стабилизировалась, левая точка крепления принимала натяжение. Я добавил совсем немного. Лебёдка загудела, фургон дёрнулся на миллиметры, и Вера тут же остановила меня: кромка получила всплеск. Я удержал текущее усилие. Стальной трос натянулся, дождь разбивался о него мелкими брызгами, страховочная линия поднялась с дороги. Через несколько секунд нагрузка на переднюю кромку стала ниже на восемь процентов, а фургон перестал опускаться. Вот и всё: несколько тонн тяги в правильном направлении.

И именно такие моменты я понимал лучше любых системных окон. Всё объяснялось обычной механикой: машина оставалась той же, бетон — повреждённым, трос — старым. Я просто перестал тянуть груз туда, куда он не хотел идти, и нашёл направление, при котором часть веса начала работать вместе со мной. За годы на эвакуаторе я видел это сотни раз: человек может десять минут жечь сцепление и материть застрявшую машину, а потом достаточно переставить трос на метр в сторону — и она выходит почти сама. Здесь менялись масштабы, города висели вертикально, под дорогами ползли неизвестные твари, но железо всё равно уважало правильный угол больше героизма.

Первым я велел двигаться Олегу — медленно назад, пока ещё не выходя из машины. На широком лице кровь уже размыло почти полностью, рассечение над бровью стало заметнее. Он перебирался без суеты, заранее выбирая, за какой шкаф или поручень взяться следующим. Фургон чуть поднял нос; Вера по телеметрии подтвердила, что нагрузка падает, и разрешила ещё полметра. Олег передвинулся. Плита выдержала.

Следующей должна была идти Вера, но она осталась у панели: датчики дорожной сети были доступны только оттуда. Даже вися над пропастью, диспетчер продолжала считать дорогу. Мне даже стало интересно, какой она была в обычную смену, когда дороги не обрывались в километровую пустоту и диспетчеру не приходилось решать, кому первым ползти по салону висящей машины. Наверное, такой же. Человека особенно хорошо видно после того, как спокойствие заканчивается и остаётся только привычка делать свою работу. Я эту привычку уважал, потому что сам сейчас держался примерно на ней же.

Поэтому я переключился на водителя и велел ему медленно смещаться назад, без рывков. Мужчина оказался крупным, с короткими волосами, уже заметно тронутыми сединой у висков; лицо было серым, движения тяжёлыми, одной рукой он держался за грудь. Когда он начал двигаться, нагрузка на заднюю ось резко выросла — три процента за секунду. Я чуть добавил тягу, фургон дрогнул назад всего на сантиметр и снова стабилизировался. Водитель сделал ещё два шага. Теперь двое находились ближе к задней части, а передний бампер заметно поднялся относительно края, хотя колёса всё ещё висели.

Олег открыл заднюю дверь шире. Ветер сразу ударил внутрь, и створку повело. Он удержал её, выбрался на край бампера, затем осторожно спрыгнул на асфальт. Когда его ботинки коснулись дороги, из салона вслед за ним вылетел лёгкий пластиковый лист и сразу унесся к ограждению. Олег даже не повернул головы: пригнулся под ветром и пошёл туда, куда я показал, прижимая ладонь к рассечённому лбу. В аварии хорошо видно, кто после выхода из опасной машины начинает мешать, а кто продолжает слушать команды.

Я направил Олега к тягачу, за линию троса, подальше от возможного хлыста при обрыве. Он понял сразу и быстро ушёл в безопасную сторону, не заставляя повторять. Вера уже помогала водителю к задней двери.

— Прохор, объект под нами на девятом узле, — сказала она в рацию, и теперь в её голосе появилась настоящая жёсткость. — До верхней площадки пять метров.

Я посмотрел вниз. Ничего. Только тёмная щель под дорогой. Пять метров — меньше минуты.

Я велел выводить водителя первым. Вера усадила его на край заднего проёма; голубой свет панели лёг ему на серое лицо, седые виски блеснули от воды. Она поддерживала мужчину за локоть одной рукой, а второй всё ещё держала рацию возле рта, одновременно следя за человеком и слушая данные по плите. Несколько секунд водитель собирался с силами, потом осторожно спрыгнул на мокрый асфальт и пошёл влево, за тягач, куда я показывал свободной рукой. Фургон качнулся назад. Я почувствовал рывок через пульт раньше, чем увидел движение.

Нагрузка на кромку пошла вниз, хотя задняя ось оставалась перегруженной. Вера задержалась у панели ещё на несколько секунд, отключая аварийный блок, и я резко потребовал выходить. Она всё-таки выдернула небольшой модуль, сунула его в карман и спрыгнула на асфальт.

— Датчики будут жить автономно около трёх минут, — сообщила она уже снаружи.

Вера пробежала несколько метров и остановилась сбоку от кабины. Снаружи она выглядела ещё худее, чем за стеклом фургона: мокрая дорожная куртка прилипла к плечам, тёмные волосы выбились из хвоста и лежали по скулам, а маленький экран отбрасывал на лицо голубоватый свет. Она быстро оценила линию троса, встала за пределами возможного хлыста, прикрыла прибор ладонью от дождя и продолжила следить за нагрузками оттуда.

Позицию она выбрала правильно, и это успокаивало: мне не придётся одновременно вытаскивать фургон и объяснять взрослому человеку, почему нельзя стоять внутри петли троса. Между нами гудела натянутая стальная линия, по асфальту текла вода, а справа за разрушенной кромкой всё ближе к поверхности поднималось то, чего я пока даже не мог нормально разглядеть.

Спорить времени не было. Все трое находились на дороге, и теперь оставался фургон. Я мог бросить его. Вызов требовал спасти живых; судьба машины в условия вызова не входила. Но фургон был аварийной службой. Внутри оборудование, инструменты, связь, возможно медикаменты. А на Нуле у меня кроме пустого гаража и собственного потрёпанного тягача не было вообще ничего. И главное — бросать технику, которую ещё можно вытащить, противоречило всему, чем я занимался последние пятнадцать лет.

Через открытую заднюю дверь я видел закреплённые вдоль стен кейсы, катушки кабеля, сложенные защитные щиты и два красных контейнера с медицинской маркировкой. На боковой панели ещё светились отдельные индикаторы. Для Нуля всё это было не просто чужим фургоном, а почти готовой мастерской на колёсах, если удастся стащить её с кромки.

Я посмотрел на таймер маршрута.

00:14:08.

Четырнадцать минут.

По данным Веры, после выхода людей передняя кромка разгрузилась на двенадцать процентов, хотя трещина справа продолжала расти. На моём анкере нагрузка держалась на двух и девяти при допустимых четырёх и семи. Запас был. Я взялся за рычаг обеими руками и начал медленно увеличивать усилие.

Лебёдка загудела. Стальной трос вытянулся в прямую линию. Блок возле разделителя дрожал, но стропа держала. Фургон сначала не двигался: днище зацепилось за разрушенную кромку. Я добавил, насос изменил тон, тягач едва заметно присел назад. На анкере нагрузка поднялась до трёх и четырёх, плита оставалась стабильной. Ещё немного — фургон дёрнулся, задние колёса прокатились назад сантиметров на пять, передок поднялся.

Я выбрал слабину. Фургон прошёл ещё несколько сантиметров и встал. Под днищем скрежетнул металл. Вера быстро посмотрела на схему: нижний защитный кожух зацепился за армирующий профиль и при прямой тяге добавлял ещё примерно полтонны сопротивления.

Полтонны можно было бы принять, но мой трос был не в том состоянии, чтобы радоваться лишней нагрузке. Я посмотрел на блок. Если чуть изменить угол, можно сдвинуть фургон влево, снять его с профиля и потом тянуть назад.

Чтобы снять фургон с профиля, мне нужно было изменить линию всего на пару градусов. Я предупредил Веру, что переставлю тягач сантиметров на тридцать вправо, сохраняя натяжение. Она напомнила о боковом моменте на задней сцепке — именно поэтому речь шла о тридцати сантиметрах, а не о метре.

Я сел за руль, не снимая лебёдку с удержания, включил первую и отпустил тормоз ровно настолько, чтобы тягач начал ползти. Трос сразу потянул машину боком, руль отдал в руки. Десять сантиметров, ещё десять. На двадцати пяти нагрузка на анкер дошла до трёх и восьми. Я добавил последние пять и снова поставил машину на стояночный тормоз.

Я вышел. Линия изменилась совсем немного, но иногда немного — всё, что нужно. Тягач стоял под углом, который со стороны почти невозможно было заметить, зато натянутый трос уже смотрел на фургон иначе. Я провёл взглядом от барабана к блоку и дальше к задней точке машины, проверяя каждую часть линии так, будто физически мог увидеть нагрузку внутри стали. Двигатель гудел на холостых, с мокрого капота поднимался слабый пар, в воздухе смешались запах дизеля, дождевой воды и раскрошенного бетона. Даже через шум ливня я слышал новый низкий тон лебёдки, когда выбиралась слабина. Машина разговаривала со мной привычнее любой Системы, и пока этот разговор оставался понятным, я предпочитал верить ему.

Я дал тягу. Фургон дрогнул не назад, а назад-влево. Раздался тяжёлый металлический скрежет. Потом резкий хлопок. Я отпустил рычаг.

Хлопок прокатился между башнями коротким эхом. Из-под фургона посыпались куски светлого бетона и тонкая полоска металлической стружки, которую дождь сразу прибил к дороге. На секунду вместе с обычным запахом мокрого железа потянуло свежим раскрошенным бетоном и горячим металлом.

Трос и блок остались целы. Вера посмотрела на экран: кожух сорвало с профиля, сопротивление упало. Теперь можно было работать дальше.

И в этот момент Олег закричал.

— Снизу! — крикнул техник, стоя возле кабины и показывая рукой на правый край.

Глава 9

Я посмотрел. Чёрный сегментированный ползун появился над бетоном. Сначала показалась только верхняя часть — гладкая, мокрая, без видимой головы. Она перекинулась через край так, будто длинное тело состояло из одной сплошной мышцы. Потом на дороге оказался ещё метр, затем второй. Лап и глаз я не увидел; только чёрное сегментированное тело, блестевшее под дождём, быстро двигалось к фургону. За неимением лучшего названия я сразу окрестил его ползуном: слишком уж точно это слово описывало способ передвижения длинного чёрного существа.

Там, где оно перевалило через кромку, на мокром бетоне остались свежие светлые борозды. Короткие отростки цеплялись за шероховатую поверхность с сухим скребущим звуком, который я слышал даже сквозь дождь. В промежутках между сегментами собиралась вода, а затем стекала чёрными дорожками по бокам тела. На обычное земное животное эта штука походила примерно настолько же, насколько здешние многоярусные дороги походили на привычную мне развязку.

— Прохор, тяни! — сказала Вера в рацию, отступая ближе к тягачу и переводя взгляд с экрана на существо. — Плита ещё держит!

Я дал лебёдке почти всё, что считал допустимым. Насос взвыл, тягач качнулся, а фургон пошёл назад сначала на десять сантиметров, потом на двадцать. Чёрное существо полностью выбралось на дорогу. Теперь я увидел, что тело у него плоское снизу и покрыто короткими цепляющимися отростками, которыми оно хваталось за бетон. Передняя часть разделялась на несколько тонких чёрных пластин. Они раскрывались и закрывались, ощупывая поверхность.

От нагрузки задняя часть тягача чуть присела, мокрые шины плотнее вдавились в асфальт. Через пульт в ладонь шла знакомая мелкая дрожь лебёдки, но поверх неё появился более высокий металлический тон. Трос уже работал близко к тому пределу, который я готов был ему позволить. В нескольких метрах от меня по дороге ползло существо из чужого мира, а мозг всё равно продолжал отдельно отслеживать насос, барабан, блок и положение колёс. Пятнадцать лет привычки оказались сильнее удивления.

Сегментированный ползун повернул к натянутому тросу, оставив людей в стороне.

— Оно идёт к линии! — крикнула Вера, отходя ещё дальше и одновременно удерживая экран перед собой.

Я видел. Если ползун повредит трос, фургон снова уйдёт к краю. Я продолжал тянуть. Машина прошла ещё полметра, передние колёса почти показались над бетонной кромкой, а существо было уже в нескольких метрах от линии.

Чёрные пластины на переднем конце то складывались, то расходились, касаясь мокрого асфальта и металлического мусора. Возле одного из разбитых сигнальных блоков ползун задержался на долю секунды, провёл пластинами по светящемуся корпусу и двинулся дальше. Красный огонь пробежал по его мокрым сегментам и исчез. Похоже, трос действительно интересовал его сильнее всего вокруг.

Я сбросил тягу. Вера резко спросила, почему остановился, и я коротко указал на ползуна: ещё несколько секунд — и он доберётся до троса. Стальной трос шёл от тягача к блоку, потом под углом к фургону. От блока до машины оставалось примерно двенадцать метров натянутой линии, и существо двигалось именно туда. Отпустить трос было нельзя — фургон снова пополз бы к краю. Тянуть быстрее тоже не помогало: ползун успел бы добраться до фургона или линии до завершения эвакуации. Переехать его тягачом мешала близость разрушенного края.

Я посмотрел на ограждение справа. Металлическая секция возле самого обрыва была уже повреждена. Две стойки погнуты, нижнее крепление одной треснуло. Между ней и дорогой оставался узкий проход, а трос проходил прямо перед этой секцией. Если дать слабину на секунду, ползун пересечёт линию. Если потом резко выбрать, сталь пойдёт поперёк его тела и станет движущейся преградой, способной снести всё на своём пути.

В дождевой воде возле повреждённой секции уже плавали бетонная крошка, куски красного пластика и сорванная крепёжная накладка. Нижний болт одной стойки торчал из разбитого основания под углом. При хорошем ударе вся эта конструкция могла уйти наружу. Оставалось только заставить ползуна оказаться с нужной стороны.

— Все назад от линии! — крикнул я, показывая Олегу и водителю за кабину. Вера тоже сразу отошла, хотя по лицу было видно, что моя идея ей не нравится. Я опустил рычаг, трос ослаб, и фургон едва заметно подался вперёд. На экране Веры нагрузка на кромку пошла вверх, но сейчас меня интересовал только ползун.

Он двинулся быстрее. Сначала ослабшую стальную линию пересекла передняя часть тела, затем ещё метр. Мне нужно было, чтобы середина оказалась над тросом. Фургон подался вперёд ещё на сантиметр. Вера что-то сказала, но я уже не слышал слов и смотрел только на чёрное тело. Когда оно прошло ещё полметра и середина оказалась над линией, я ударил рычаг тяги. Лебёдка выбрала слабину мгновенно. Стальной трос взлетел с мокрого асфальта и ударил ползуна снизу.

Существо изогнулось так резко, будто по нему прошёл электрический разряд. Передняя часть взлетела, чёрные пластины раскрылись веером, тело ударилось о повреждённое ограждение. Металл загрохотал; одна стойка выдержала, а вторая сорвалась. Из разбитого основания вылетели мокрые куски бетона, один проскакал по асфальту почти до моих ботинок. Ползун на мгновение распластался по перекладинам, и я увидел, как десятки коротких отростков одновременно впились в металл. Там, где они скользнули по окрашенной поверхности, остались длинные свежие царапины.

Ползун обвился вокруг секции, цепляясь отростками за железо, и на несколько секунд повис над краем вместе с погнутыми перилами.

— Ещё! — крикнула Вера, и теперь в её голосе уже была чистая человеческая ярость.

Я дал лебёдке ещё тяги. Трос сместился вверх и в сторону, ползун ударился о нижнюю перекладину ограждения. Крепление вырвало из бетона, секция пошла наружу. Чёрное тело попыталось отпустить металл, но слишком поздно: отростки застряли между перекладинами. Ограждение наклонилось, повисло на одном последнем болте и вместе с существом рухнуло за край. Последние метры сегментированного тела скользнули по мокрому асфальту и исчезли. Снизу донёсся только длинный металлический скрежет оборванного ограждения о бетон.

На месте секции остались два рваных основания с торчащими анкерами. Вода тут же заполнила свежие выбоины и понесла к обрыву серую цементную взвесь. Поперёк дороги тянулся широкий след от тела: несколько параллельных борозд, чёрные мазки на асфальте и куски тонкой плёнки, похожей на сорванную оболочку между сегментами. Теперь хотя бы было видно, где именно прошёл этот ползун.

Несколько секунд я ещё смотрел на край, ожидая, что сегментированный ползун снова появится снизу или хотя бы ударится о какую-нибудь конструкцию, но из дождевой серости ничего не вернулось. Только тогда заметил, насколько сильно сжал рычаг: пальцы побелели даже под мокрой кожей перчатки, предплечье свело, а сердце колотилось так, словно тянуть несколько тонн фургона было недостаточной физической нагрузкой и организму захотелось добавить свою. Я медленно разжал руку, проверил трос и поймал себя на совершенно идиотской мысли, что если местная фауна вся такая, туристический сезон здесь, вероятно, короткий.

— Всё? — спросил Олег хрипло из-за кабины, осторожно выглядывая наружу.

— Если умеет летать, узнаем через минуту, — ответил я, возвращая рычаг в рабочее положение.

Вера уже смотрела на экран. Датчики на опоре потеряли движение: объект падал, сигнал ушёл ниже двадцать первого узла. Тёмные волосы окончательно выбились из её причёски и прилипли к щекам, отражающие полосы на куртке были забрызганы грязью, но рабочая собранность уже вернулась. С ползуном пока было закончено; оставался фургон.

До закрытия маршрута:

00:08:51.

Восемь минут. Фургон всё ещё наполовину висел.

Я добавил тягу. Теперь сопротивление стало намного меньше. Передние колёса поднялись над кромкой, коснулись бетона, провернулись и зацепились за мокрый асфальт. Фургон пошёл назад, сначала на полметра, затем на метр. Я не спешил. Каждые двадцать сантиметров отпускал рычаг, давал системе и Вере показать, что ничего не рушится, потом продолжал.

Из-под передней части высыпалась ещё горсть бетонной крошки. Колёса оставили на мокром покрытии две тёмные дуги, затем наконец распрямились по ходу машины. С открытого сервисного отсека стекала вода, красный маяк на крыше всё ещё мигал, и от этого фургон выглядел упрямо живым, хотя несколько минут назад половина его висела над километровой пустотой.

Вера следила за телеметрией и коротко сообщала только нужное: кромка разгружалась, ещё метр — и передняя ось окажется на целой секции. Нагрузка на анкер упала до трёх и двух. Я слушал насос, смотрел на блок и продолжал тянуть без рывков.

Ещё через метр фургон наконец оказался всеми колёсами на дороге. Я не остановился. Оттащил его ещё метров пять от края. Только после этого сбросил нагрузку. Стальной трос упал на асфальт, а фургон остался стоять на месте.

После натянутой струны трос рухнул тяжёлой мокрой змеёй. Несколько петель шлёпнули по асфальту, подняв брызги. Блок на стойке перестал дрожать. Даже звук насоса сразу изменился, словно машина вместе со мной поняла, что самая тяжёлая часть работы закончилась.

Я несколько секунд просто держал ладонь на пульте, чувствуя, как через металлический корпус постепенно исчезает вибрация. Потом посмотрел на свой старый трос. Выдержал.

С исчезновением нагрузки всё тело почему-то сразу стало тяжелее. Пока фургон висел, я не замечал ни мокрой одежды, ни холода, ни разбитого бока, ни того, что вода уже хлюпает внутри ботинок. Теперь всё вернулось одновременно. На поверхности троса блестели капли, несколько наружных проволок возле старого повреждения выглядели хуже, чем до начала работы, а от лебёдочного блока шёл характерный запах перегретой смазки. На Нуле мне придётся разбирать её снова, если там вообще будет время на ремонт. Я машинально подумал именно «на Нуле» и только через секунду заметил, насколько быстро неизвестная стоянка начала превращаться в точку, куда я собирался возвращаться.

За спиной продолжал гудеть чужой город. По соседнему уровню прошёл поток машин, и отражённый голубой свет на секунду прокатился по мокрому тягачу. Рядом мигал спасённый фургон, возле обрыва торчали вырванные анкеры, а по асфальту тянулись борозды ползуна. Всё вокруг уже выглядело как место законченной аварийной работы: остатки крепежа, сорванное ограждение, следы лебёдки, техническая жидкость и четверо взрослых людей, которые всё ещё стояли на ногах.

— Всё, — сказал я в рацию, переводя взгляд на троих спасённых. — Теперь можно считать, что вы не висите.

Олег засмеялся первым — коротко, почти беззвучно, скорее выдохнул. Водитель опустился на металлическую ступеньку тягача и прижал ладонь к груди. Вера не засмеялась. Она посмотрела сначала на фургон, потом на разрушенную дорогу, потом на меня.

Олег выглядел так, будто за последние десять минут успел постареть ещё на несколько лет: вода размыла кровь у брови, дорожная куртка потемнела от дождя, широкие плечи заметно опустились. Водитель сидел, чуть согнувшись, и дышал коротко, бережно удерживая левую сторону груди. Их уже можно было считать спасёнными, но слово «целыми» сюда пока явно не подходило.

Вера тем временем изучала меня и тягач уже как профессиональную загадку. У нас не было допуска к аварийной сети, транспондера и идентификатора службы, а модель моей машины она вообще не могла определить.

— Машина отечественная, — ответил я, подходя к лебёдке и начиная снимать нагрузку с блока. — Это многое объясняет.

После этого Вера спросила только главное: откуда я приехал.

Я тоже посмотрел туда и почувствовал, как холодеет внутри. За нами больше не было Стоянки №0. Эстакада продолжалась метров двадцать, а дальше воздух дрожал серой полупрозрачной стеной. Возвратный ориентир всё ещё был. Тонкая бледная линия тянулась прямо в эту серость.

В городском свете граница выглядела ещё страннее. Голубые и красные отражения доходили до серой поверхности и словно гасли внутри неё. Потоки дождевой воды текли по асфальту почти до самого края, а дальше исчезали вместе с дорогой. Где-то там находились пять жёлтых фонарей, гараж и будка, которые ещё утром казались мне самой непонятной частью происходящего. Теперь они были единственным знакомым местом в поле зрения.

Системный таймер:

00:06:17.

Шесть минут.

— Оттуда, — ответил я, показывая на серую границу.

Вера и Олег повернулись следом. Для них впереди находилось оптическое искажение, которое дорожная сеть не считала маршрутом вообще: за двадцать метров карта просто заканчивалась. Для меня там проходил возвратный ориентир, а значит, другого выхода всё равно не существовало.

На самом деле я не привык ни к чему. Несколько часов назад пытался понять, умер ли после падения, потом спорил с Системой из-за слова «Ржавый», а теперь объяснял диспетчеру чужого вертикального города, что отсутствие пространства на карте — вполне рабочая ситуация. Просто человеческая голова удивительно быстро переставляет границу нормального, если старой нормальности рядом больше нет. Мне это даже немного не нравилось. С другой стороны, разбираться с происходящим всё равно было удобнее без истерики, а времени на философский кризис оставалось меньше шести минут.

Пока я шёл к кабине, Вера попыталась понять, что находится за границей. Я перечислил всё своё богатство: Стоянка, будка, гараж, пять фонарей и туман. Слово «база» к этому набору подходило только при очень хорошем воображении. Таймер тем временем показывал:

00:05:34.

Объяснять устройство места, которого я сам не понимал, было некогда.

Я открыл пассажирскую дверь и распорядился посадить травмированного водителя ко мне, а Вере и Олегу возвращаться в свой фургон. Перед выездом нужно было понять только одно: сможет ли их машина самостоятельно пройти оставшиеся десятки метров до границы.

Олег сразу осмотрел переднюю подвеску и рулевое. Вода стекала с его рукавов на асфальт, пока он ощупывал нижний рычаг и заглядывал под повреждённый защитный кожух. На переднем бампере фургона белели свежие царапины от кромки, край нижней защиты был загнут, зато колёса стояли ровно. Встроенная система разрешала движение с ограничением до двадцати километров в час. Для пяти тонн восьмисот килограммов, только что снятых с обрыва, результат выглядел терпимым.

Водитель забрался на пассажирское место тяжело, стиснув зубы, и только тогда представился Артёмом. Имя наконец приклеилось к уже знакомому лицу: короткие волосы с сединой на висках, широкие скулы, болезненно сжатый рот и тяжёлое дыхание после каждого движения. Куртка на груди была измята ремнём, и Артём инстинктивно прикрывал это место ладонью. Я помог пристегнуться так, чтобы ремень не давил на ушиб, а затем посмотрел на таймер.

00:04:42.

Знакомства и объяснения можно было продолжить только после возвращения.

Я завёл тягач с первой попытки. Фургон тоже ожил, его световая полоса вспыхнула красно-белыми секторами. Олег сел за руль, Вера рядом закрепила аварийный блок на панели и подтвердила связь. Дистанцию договорились держать десять метров, скорость — мою.

Мы тронулись. Дождь по-прежнему лил, но теперь мокрая дорога впереди казалась почти простой. Серый участок маршрута находился метрах в пятидесяти. Возвратный ориентир тянулся к нему, как тонкая нить, которую кроме меня никто не видел.

Позади фургон осторожно прокатывался через лужи, его красно-белые огни вспыхивали в зеркалах тягача. По дороге между нами тянулись следы недавней работы: отброшенный блок, мокрые стропы, царапины на покрытии, а дальше оставался обрыв с вырванной секцией ограждения. Город продолжал жить вокруг, будто трое его жителей только что едва не исчезли вместе с несколькими метрами дороги.

Система показала:

ВОЗВРАТНЫЙ МАРШРУТ НЕСТАБИЛЕН.

ВРЕМЯ: 00:03:51.

Я держал пятнадцать километров в час. Фургон шёл следом. На повреждённом участке эстакады ничего больше не двигалось. Мы приблизились к серой границе. Она выглядела не как туман Стоянки №0, скорее как прозрачная плёнка, наложенная поверх города. За ней на мгновение угадывались фонари, потом гараж, потом снова только серость.

По рации Вера сообщила, что впереди видит только оптическое искажение и что дорожная сеть по-прежнему считает: пространства там нет. Я велел ей не искать в этом смысл и держаться ровно за мной — мой возвратный ориентир утверждал обратное.

Передние колёса вошли в серую границу. На секунду пропал звук дождя. Потом кабина оказалась на Стоянке №0. Настолько резко, что я невольно нажал тормоз сильнее, чем собирался. По лобовому стеклу ещё стекала вода чужого города, но сверху уже не падало ни капли. На прежних местах стояли жёлтые фонари, будка, гараж и шлагбаум.

Переход почувствовался ещё и носом. Резкий городской запах озона, мокрых тормозов и химии оборвался, уступив холодной сырости Нуля, старому дизелю и гаражной пыли. Вода продолжала стекать с кабины крупными каплями и собираться под колёсами, поэтому на суховатой до этого площадке сразу появились свежие лужи из другого мира.

Я посмотрел в зеркало и не увидел фургона. Сердце провалилось куда-то вниз, но через секунду из серой стены показался его передний бампер, следом кабина, а затем весь фургон выехал на стоянку. Я выдохнул.

Олег остановился сразу за мной. Серая граница за его машиной схлопнулась, город исчез за туманом, а шлагбаум медленно опустился. Тишина ударила сильнее, чем любой звук: дождь, небоскрёбы и дороги остались по ту сторону, а посреди пустой стоянки тяжело работали только два двигателя.

С фургона ручьями стекала вода, образуя под ним широкое тёмное пятно. В раскрытом сервисном отсеке блестели мокрые металлические ящики, на переднем бампере белела бетонная пыль, а на днище всё ещё висели крошки чужой эстакады. Ноль получил первый предмет из другого мира вместе с его грязью, водой, повреждениями и людьми.

Я почувствовал разницу всем телом. Ещё секунду назад ветер бил дождём в стекло, шины шуршали по мокрой эстакаде, вокруг гудел огромный город, а теперь воздух снова стоял неподвижно и прохладно, пах знакомой сыростью асфальта, моим дизелем и гаражной пылью. Даже собственное дыхание стало слышно. Пять жёлтых фонарей казались почти домашними после голубого света чужих башен, хотя несколько часов назад я готов был отдать многое, лишь бы увидеть за ними хоть что-нибудь кроме тумана. Теперь за мной стоял ещё один фургон, и в нём находились трое взрослых людей. Пустая Стоянка уже перестала быть прежней, хотя я пока не понимал, хорошо это или плохо.

Система появилась перед глазами.

АВАРИЙНЫЙ ВЫЗОВ ЗАВЕРШЁН.

Я выключил двигатель. Артём рядом сидел неподвижно и смотрел через лобовое стекло.

— Это не наш город, — произнёс он глухо, проводя ладонью по запотевшему стеклу и всматриваясь в туман.

— Это вообще не город, — ответил я, отстёгивая ремень и открывая дверь.

Из фургона первой вышла Вера. Она спрыгнула на мокрый асфальт, подняла голову, посмотрела на фонари, гараж, будку и окружавшую площадку серую стену. Олег выбрался следом и сразу обошёл собственную машину, будто ему проще было заниматься техникой, чем смотреть вокруг. Артём спускался медленнее, и я помог ему с последней ступеньки.

Вера остановилась прямо в луже, которую их фургон привёз с собой, и только через секунду заметила воду под ботинками. Её взгляд прошёл по пяти фонарям, закрытому шлагбауму, голому бетону гаража и неподвижному туману. После города с тысячами окон и транспортных уровней Ноль, наверное, казался особенно пустым.

Я подвёл Артёма к бетонному ограничителю возле гаража и помог сесть. Рёбра болели, но сам он считал травму знакомой. Олег ежегодно проходил первую помощь и без лишних разговоров занялся водителем: достал аптечку, опустился рядом на корточки и осторожно начал проверять грудную клетку через мокрую одежду. На фоне пустой площадки эта простая сцена выглядела почти непривычно — один человек помогает другому, рядом остывают две машины, а несколько часов назад здесь слышались только мои шаги.

Вера стояла между двумя машинами и смотрела на туман. В руке всё ещё держала аварийный блок. Экран мигал, перебирал способы связи и один за другим гасил индикаторы: ни магистральной сети, ни городского резерва, ни спутникового слоя. Она подняла устройство выше, повернулась вокруг своей оси, будто несколько метров могли вернуть сигнал целого города, но Ноль ответил только глухим электрическим гулом фонарей.

— Добро пожаловать, — сказал я, передавая Олегу аптечку. — Я примерно с этого начал.

Вера подняла на меня глаза и наконец спросила то, что я сам несколько часов назад повторял про себя:

— Где мы?

— Если верить тому, что здесь иногда пишет перед глазами, Стоянка №0. Если не верить — всё равно лучше названия у меня нет.

Она медленно повернулась к будке, потом к гаражу и сразу начала задавать профессиональные вопросы: эвакуационный ли это узел, кто управляет маршрутами, почему вызов пришёл именно сюда. На каждый из них у меня пока существовал один ответ — не знаю.

И с каждым повторением эти два слова раздражали сильнее. Я привык приезжать на вызов человеком, у которого если не было готового ответа, то хотя бы существовал порядок действий: выставить знак, оценить машину, выбрать точку, закрепить, тянуть. Здесь я был единственным местным специалистом по месту, о котором сам знал меньше людей, прибывших пять минут назад. За Верой виднелся мой гараж с грязным тентом, у стены лежали инструменты, рядом с тягачом Олег уже занимался Артёмом, и всё это неожиданно выглядело не базой, а плохо подготовленным ответом на слишком большой вопрос. Хуже всего было то, что следующего человека, если старый телефон снова зазвонит, придётся привезти сюда же.

От двух работающих ещё недавно двигателей на площадке осталось тепло, но оно быстро растворялось в холодном воздухе. Под фургоном продолжала капать вода чужого города, рядом лежали мокрые следы ботинок четырёх человек, а возле гаража горел тот же одинокий свет. Ноль уже изменился физически, хотя сам словно ничего для этого не сделал: просто принял всё, что я успел сюда притащить.

Вера посмотрела на меня несколько секунд.

— У вас очень широкий перечень полномочий, — произнесла она сухо, убирая аварийный блок в карман.

— Зато должностная инструкция короткая, — ответил я, чувствуя, как уголок рта сам дёрнулся. — Ехать, когда звонят.

И именно в этот момент Система снова появилась прямо передо мной. Белые строки заняли почти всё поле зрения.

УСЛОВИЕ ВЫПОЛНЕНО.

Я перестал улыбаться. Следующая строка появилась ниже.

АВАРИЙНЫЙ ВЫЗОВ ПРИНЯТ.

МАРШРУТ ПЕРЕСЕЧЁН.

ЖИВЫЕ ДОСТАВЛЕНЫ: 3.

ВОЗВРАТ ВЫПОЛНЕН.

Я стоял посреди стоянки и смотрел на буквы, пока Вера рядом продолжала изучать пустое пространство, не замечая того, что вижу я. Потом старые строки исчезли. На их месте появилась одна.

ПОЛУЧЕН КЛАСС: ЭВАКУАТОРЩИК.

Я перечитал её и почувствовал странную смесь раздражения и облегчения. Хотя бы профессию угадали: Система назвала меня ровно тем, кем я и был всю взрослую жизнь, — эвакуаторщиком. Я посмотрел на свой разбитый тягач.

— Ну хоть тут без фантазии, — пробормотал я, проводя ладонью по мокрому рукаву и наблюдая, как следующие строки возникают одна за другой.

КЛАССОВЫЙ РАНГ: НУЛЕВОЙ.

ПЕРВИЧНАЯ КАЛИБРОВКА ЗАВЕРШЕНА.

ПРОХОР

ФИЗИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ

Сила — 0,07 / 10

Выносливость — 0,14 / 10

Реакция — 0,10 / 10

Восприятие — 0,12 / 10

Воля — 0,16 / 10

ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ПАРАМЕТРЫ

Тяга — 0,22 / 10

Захват — 0,18 / 10

Маршрут — 0,08 / 10

Диагностика — 0,16 / 10

Ремонт — 0,20 / 10

Я задержал взгляд на цифрах. Они явно не оценивали всё, что я вообще умел делать: если бы ноль означал отсутствие навыка, пятнадцать лет работы с эвакуатором должны были выглядеть совершенно иначе. Значит, Система считала не старый опыт, а что-то новое — изменения, которые начинались уже после получения класса.

Руки всё ещё дрожали после лебёдки, бок болел, старый трос едва пережил вызов, а напротив Тяги стояло жалкое 0,22. На фоне пяти тонн восьмисот килограммов и сорванного ограждения цифра выглядела почти издевательски, зато хорошо показывала масштаб шкалы. Если максимум здесь действительно десять, до него было примерно как от моего гаража до края неизвестного мира.

Именно поэтому маленькие значения скорее понравились мне, чем разозлили. Один удачный вызов не делал человека мастером межмировых дорог, как одна вытащенная из канавы машина никогда не делала новичка опытным эвакуаторщиком. По крайней мере, в этом мы с Системой пока сходились.

Но подумать нормально она не дала. Перед глазами появились новые сообщения.

ОТКРЫТА СПОСОБНОСТЬ: АВАРИЙНОЕ ЗРЕНИЕ.

ОТКРЫТА СПОСОБНОСТЬ: МЕТКА СПАСЕНИЯ.

ОТКРЫТА СПОСОБНОСТЬ: ВОЗВРАТНЫЙ СЛЕД.

ОТКРЫТА СПОСОБНОСТЬ: НУЛЕВОЙ ТРОС.

Я нахмурился: четыре способности сразу. До этого Система выдавала информацию скупо, теперь вдруг перестала быть сдержанной. Я сосредоточился на «Аварийном зрении», и вместо длинной справки появилась только короткая строка:

ПОЗВОЛЯЕТ ВЫДЕЛЯТЬ КРИТИЧЕСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ АВАРИЙНОЙ СИТУАЦИИ.

«Метка спасения»:

ФИКСИРУЕТ ПРИНЯТУЮ К ЭВАКУАЦИИ ЖИВУЮ ЦЕЛЬ.

«Возвратный след»:

СОХРАНЯЕТ НАПРАВЛЕНИЕ К НУЛЕВОЙ ТОЧКЕ ПРИ НАЛИЧИИ МАРШРУТА.

«Нулевой трос»:

СВОЙСТВО КЛАССА.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ДАННЫЕ НЕДОСТУПНЫ.

Вот тут даже Система решила, что объяснений мне пока хватит. Последний блок появился отдельно.

НАСЕЛЕНИЕ НУЛЕВОЙ ТОЧКИ: 4.

Я несколько секунд смотрел на последнюю цифру: четыре. До звонка здесь был один человек, теперь нас стало четверо, и Система уже считала спасённых населением Нулевой точки. Я поднял взгляд. Олег сидел на корточках возле Артёма и осматривал его ушибленные рёбра, водитель морщился, но выглядел лучше, чем в фургоне, Вера стояла у края освещённой площадки и смотрела в туман. Трое людей, которых полчаса назад вообще не существовало в моём мире, теперь были здесь.

Возле гаража стояли уже две машины вместо одной. На асфальте пересекались мои старые следы и свежие отпечатки чужих ботинок, из фургона через открытую дверь лился белый внутренний свет, возле Артёма лежала раскрытая аптечка, а рядом с моей впервые появилась ещё одна человеческая тень. Пространство осталось тем же, но пустым его уже назвать было трудно.

Число «4» при этом оказалось совершенно практическим. Четыре человека должны пить, есть, спать и лечиться. В гараже имелось одно импровизированное спальное место, остатки воды и еды, инструмент и одна нормальная аптечка, уже лежавшая раскрытой возле Артёма. Несколько часов я боялся, что Стоянка станет ловушкой для одного человека; теперь появилась противоположная проблема — если звонки продолжатся, людей здесь станет больше раньше, чем я пойму, как их обеспечивать.

Я ещё не успел нормально подумать об этом, когда заметил, что Вера рассматривает пустой гараж, тент возле стены и единственную бутылку воды рядом с лежанкой. Она медленно обвела взглядом площадку: пять фонарей, будку, мой тягач, их фургон и троих людей возле него. Других машин, жилья, складов или голосов за стенами здесь не было.

Голубой свет чужого города окончательно исчез с её лица. Здесь оставался только тусклый жёлтый фонарь, под которым особенно хорошо было видно мокрые волосы, усталые глаза и грязные полосы на куртке. За её спиной Олег тихо что-то говорил Артёму, дальше потрескивал остывающий металл фургона. Четыре голоса для этой огромной пустой площадки были почти ничем.

— Где остальные? — спросила Вера тихо, оглядывая совершенно пустую Стоянку №0 и явно ожидая, что я сейчас покажу на какую-нибудь дверь, здание или дорогу, которую она просто не заметила.

Я посмотрел туда же — на туман, пустой гараж и четыре человеческие тени под жёлтыми фонарями.

— Остальных нет, — ответил я, чувствуя, как эти два слова впервые делают стоянку по-настоящему большой.

Глава 10

Вера ещё несколько секунд смотрела на меня, потом медленно перевела взгляд на гараж, будто ожидала, что за металлическими воротами всё-таки обнаружится второй бокс, склад, дежурная смена или хотя бы человек, которого я почему-то не посчитал. Ничего такого там не было. Под тентом лежал один спальник, возле стены стояла моя бутылка воды, на верстаке темнели разложенные ключи, а из-под тягача тянуло гидравлическим маслом и нагретым железом. Позади нас Олег закончил осматривать Артёма и помог ему подняться с бетонного ограничителя. Водитель держался осторожно, прижимая ладонь к левой стороне груди, но на ногах стоял. Их фургон мигал красно-белой полосой ещё несколько секунд, потом Олег выключил аварийный свет, и стоянка снова осталась под пятью жёлтыми фонарями.

Чужой дождь всё ещё стекал с обеих машин. Под фургоном расползалась широкая лужа, по которой плавали серые крупинки бетона с эстакады, а от колёс к шлагбауму тянулись мокрые следы протектора. На полу гаража уже смешались моя старая дорожная грязь, пыль Нуля и тёмная вода из другого мира. Площадка будто начала собирать доказательства каждого места, куда мне удавалось выехать.

— То есть здесь были только вы? — спросила Вера, убирая волосы за ухо и одновременно ещё раз осматривая туман вокруг площадки.

— До вашего приезда да, — ответил я, снимая мокрую куртку и чувствуя, как холодная ткань неприятно тянет плечи. — Я появился несколько часов назад. Машина вместе со мной. Потом телефон. Потом вы.

Мокрая куртка оказалась тяжелее, чем должна была быть, и, когда я перекинул её через ближайшую стойку, вода сразу потекла с рукавов на асфальт. Под толстовкой спина была холодной, зато лицо всё ещё горело после дождя, напряжения и нескольких часов без нормального сна. Я посмотрел на гараж глазами Веры и впервые заметил, насколько жалко всё выглядело со стороны: один тягач, одна лежанка, несколько бутылок, инструмент, который я успел разложить так, будто собирался здесь жить годами, хотя ещё недавно не был уверен, доживу ли до следующего условного утра.

От мокрой футболки по позвоночнику тянуло холодом, а в боку после эстакады поселилась тупая тяжесть. Стоило остановиться, и тело принялось по очереди напоминать обо всём, что я заставлял его игнорировать: затёкшие плечи, разбитые костяшки, гудящие предплечья после лебёдки. Даже тёплый металлический запах тягача сейчас действовал успокаивающе — по крайней мере, эта часть окружающего мира была мне знакома.

Вера перевела взгляд на будку.

— Телефон там? — уточнила она, уже явно сосредоточившись на конкретном объекте вместо моих объяснений.

— Чёрный, дисковый, без гудка, — сказал я, выжимая рукав куртки над асфальтом и наблюдая, как вода тёмными каплями падает между ботинками. — До вызова был обычным бесполезным куском бакелита.

— А вызов пришёл через него? — спросила Вера, делая первый шаг к будке.

— Через него и через то, что пишет мне перед глазами, — ответил я, поворачиваясь вслед за ней. — Но туда сейчас не надо.

Она остановилась.

— Почему? — спросила Вера, обернувшись через плечо и уже заметно нахмурившись.

— Потому что у нас человек с ушибленной грудью, один с рассечённым лбом, вы все мокрые, в моём распоряжении одна бутылка питьевой воды, еды примерно на одного не особо голодного человека, а вы собираетесь изучать телефон, — объяснил я, показывая сначала на Артёма, потом на Олега и только после этого на будку. — Так что сначала разберёмся с тем, что может закончиться раньше любопытства.

Пока говорил, сам почувствовал, насколько быстро список перестал быть моим личным. Несколько часов назад я считал воду для одного, делил пирожок пополам и прикидывал, сколько раз можно запустить двигатель, прежде чем станет жалко топлива. Теперь на тот же запас смотрели четыре взрослых человека, двое после травм, и даже пустой металлический чайник на верстаке вдруг превратился в обещание, которое пока нечем выполнить. Система решила вопрос одним сообщением: население — четыре. Желудок, бутылки и холодный бетон считали сложнее.

Вера посмотрела на меня тем выражением, которое я уже успел увидеть на эстакаде: быстро и внимательно, словно проверяла, прав ли собеседник по существу. Потом кивнула.

— Согласна, — произнесла она, возвращаясь к фургону и уже на ходу вытаскивая из кармана аварийный блок. — Тогда начинаем с людей и ресурсов.

— Начинаем с того, что вы трое сядете хотя бы под крышу, — сказал я, направляясь к гаражу и чувствуя, как после короткой остановки тело окончательно напомнило о бессонной ночи, падении и работе под дождём. — А потом будете начинать что угодно.

— Если мы сейчас сядем, через час у нас не станет больше воды, сухой одежды и работающей связи, — ответила Вера, не повышая голоса и одновременно открывая боковую дверь фургона. — У нас есть ещё свет, аккумуляторы и часть штатного оборудования. Пока оно не разряжено, его надо снять и подключить.

Я остановился возле ворот и посмотрел на неё.

— Вы всегда так быстро присваиваете себе чужую аварию? — спросил я, чувствуя, как усталость начинает превращать спор в почти приятное занятие.

— Я диспетчер, — ответила Вера, уже заглядывая в один из внутренних отсеков. — Если авария никому не принадлежит, она принадлежит мне до появления человека с лучшим планом.

— Отличная профессия, — произнёс я, открывая ворота шире и оглядывая свой жалкий навес. — У эвакуаторщика почти то же самое, только приходится ещё самому таскать тяжёлое.

За воротами пахло сырым бетоном, старой пылью и тем въевшимся в стены маслом, которое гаражи собирают годами, даже если ими давно никто не пользуется. Теперь к этому добавился запах чужого фургона — озон, тёплая пластмасса, мокрая ткань — и помещение переставало пахнуть пустотой. Я ещё не решил, нравилось мне это или нет, но спорить с фактом было бессмысленно: стоянка за несколько минут получила больше жизни, чем за всё время моего одиночества.

При свете открытого фургона стали заметнее старые следы самого бокса. На дальней стене тянулись два ряда пустых крепёжных отверстий, ниже бетона шла потёртая полоса на высоте верстака, а возле ворот в полу сохранился узкий дренажный желоб с ржавой решёткой. Когда-то здесь явно стояло больше оборудования и работало больше людей. Теперь в старые пустые места один за другим вставали наши вещи.

Первым делом мы всё-таки посадили его под тент. Я принёс старый складной ящик, положил сверху доску и получил подобие стула, на который Артём опустился с таким выражением лица, будто это была дорогая мебель. Олег достал из фургона медицинский набор, который по сравнению с моей автомобильной аптечкой выглядел как половина небольшого приёмного отделения: перевязочный материал, герметичные пакеты, инъекторы, портативный диагностический прибор, несколько наборов шин. Электроника большей частью работала от собственных батарей. Вера быстро подключила диагностический блок к Артёму, дождалась показаний и только тогда впервые за всё время позволила себе выдохнуть чуть свободнее.

Голубой свет прибора лёг на серый бетон и на лицо Артёма, подчеркнув седину у висков и усталые складки возле рта. Олег стоял рядом с пластырем над бровью и мокрыми тёмными волосами, а Вера, всё ещё в дорожной куртке, убирала прилипшую к скуле прядь всякий раз, когда наклонялась к экрану. После пустой будки и разговоров с Системой сама возможность видеть рядом троих живых людей казалась непривычно материальной.

— Переломов рёбер прибор не видит, — сказала она, удерживая плоский датчик у его груди и наблюдая за бледно-синими линиями на экране. — Сильный ушиб, возможно трещина хряща. Дышать больно будет долго, но немедленной угрозы нет.

Я стоял рядом, чувствуя, как по гаражу смешиваются новые запахи: медицинский антисептик, мокрая одежда, дизель от двух машин, мой старый кофе, чужая пластмасса и лёгкий озоновый запах от оборудования фургона. Ещё несколько часов назад помещение было пустым настолько, что любое движение отдавалось от стен. Теперь четыре человека умудрились за десять минут заставить его выглядеть теснее. На верстаке лежали бинты, на стене висели две мокрые куртки, под тентом сидел Артём, рядом возился Олег, а Вера уже изучала пространство вокруг, будто в голове у неё поверх голого бетона возникала какая-то схема.

Мне нравилось наблюдать, как быстро каждый занял привычную роль. Олег, едва залепив собственный лоб, уже проверял, куда поставить медицинский ящик, чтобы не мешал проходу. Артём, которому больно было даже глубоко вдохнуть, всё равно следил, не течёт ли с его мокрой куртки на сухие вещи. Вера вообще смотрела на гараж так, будто стены существовали лишь временно и их уже следовало распределить по функциям. Я один пока продолжал воспринимать всё это как свой внезапно переполненный бокс и ловил себя на странной ревности к пространству, которое ещё несколько часов назад ненавидел за пустоту.

— Имена полностью, возраст, специальность, хронические заболевания, постоянные препараты, ограничения по физической нагрузке, — произнесла она, доставая из внутреннего кармана тонкую пластину размером с ладонь и проводя по ней пальцем. Экран вспыхнул, но вместо связи показал локальный режим. — Начнём с нас. Потом запасы.

— Котов, тридцать пять, водитель тяжёлого эвакуатора, автомеханик, — перечислил я, наблюдая, как её палец быстро вносит данные. — Хронических нет. Из постоянных препаратов — кофе.

— Кофе не препарат, — произнесла Вера, всё-таки подняв на меня глаза.

— Вы просто плохо знакомы с ночными эвакуаторщиками, — ответил я, проводя рукой по лицу и чувствуя под пальцами колючую щетину.

Она не улыбнулась, но уголок рта всё-таки дёрнулся.

Я поймал это движение и почему-то запомнил. На эстакаде Вера выглядела частью своей аварийной панели — такая же собранная, холодная и работающая даже тогда, когда половина машины висела над пустотой. Здесь, под грязным тентом и рядом с моим старым верстаком, она понемногу становилась обычным человеком, хотя привычка превращать любую проблему в список никуда не исчезала.

Олег оказался сорокалетним дорожным техником, специализировавшимся на аварийном ремонте инфраструктуры и сервисных машин. Артёму было сорок два; помимо водительской квалификации у него имелся допуск к тяжёлой дорожной технике, чему я искренне обрадовался. Вере исполнилось тридцать шесть. Кроме диспетчерской работы, она имела базовую подготовку по аварийной медицине, управлению дорожными сетями, организации эвакуационных коридоров и ещё нескольким направлениям, названия которых ничего мне не говорили.

Первый список населения Стоянки №0 занял четыре строки. Я смотрел на них через её плечо и почему-то вспомнил системное сообщение. Население: четыре. У Системы всё выглядело легко. Цифра изменилась с одного на четыре — и готово. В реальности у цифры четыре было четыре разных организма, которым нужно пить, есть, спать, лечиться и ходить в туалет. Причём половина из нас была побита, один эвакуатор едва держался на своих сорока двух процентах, а чужой аварийный фургон ещё никто толком не осмотрел после висения над пропастью.

За спиной остывали две машины. Мой тягач тихо потрескивал металлом, у фургона время от времени включался какой-то внутренний вентилятор, и к пяти жёлтым фонарям добавился мягкий белый свет из его открытого отсека. Стоянка впервые получила несколько разных звуков человеческой техники сразу, и тишина между ними уже ощущалась иначе.

Чем дольше я смотрел на четыре имени, тем сильнее раздражала аккуратность цифры. Система не показывала мокрые носки, ушибленные рёбра, чужую кровь на салфетке, боль в моём плече и то, что одному человеку нужно больше воды, если он таскает тяжёлое, а другому сейчас вообще нельзя таскать ничего. Возможно, когда-нибудь её таблицы станут удобными. Пока гораздо полезнее было знать, где лежит последний бинт и сколько осталось питья.

В фургоне нашлось больше, чем я ожидал, и гораздо меньше, чем хотелось. Дорожная аварийная смена не готовилась жить в полевых условиях неделями. В отдельном отсеке лежали шесть полуторалитровых мягких пакетов питьевой воды, четыре индивидуальных сухих рациона, пачка энергетических батончиков, концентрат напитка, несколько пакетиков соли и два термопакета с едой, которые давно остыли. В кабине нашлись ещё две личные бутылки. В моём тягаче к этому добавлялись галеты, половина шоколадки и остаток моей воды. Вера всё пересчитала.

Упаковки выглядели чужими ровно до того момента, пока мы не начали раскладывать их по назначению. Незнакомые символы, серебристые клапаны, тонкие мягкие ёмкости — всё это мгновенно превратилось в обычную воду, еду и запас на несколько дней. Я сдвинул инструменты на краю верстака, освобождая сухое место для продуктов. Первый склад Нуля занял меньше метра поверхности.

Пока она раскладывала пакеты на асфальте, я машинально считал вместе с ней по тяжести каждого пакета в руках. Один мягкий пакет — полтора килограмма. Шесть — девять. Ещё личные бутылки. В обычной работе столько воды я мог бросить в боковой ящик машины и забыть до следующей недели. Здесь девять килограммов жидкости выглядели важнее любого дорогого оборудования, которое мы только что спасли вместе с фургоном.

— Если без тяжёлой работы и при минимальном расходе, воды на трое суток, — сказала она, глядя на итоговую цифру и затем на нас. — При нормальном питьевом режиме меньше.

— Тяжёлой работы у нас, к счастью, не намечается, — заметил я, глядя на две повреждённые машины, пустой гараж и туман вокруг.

— Тогда двое суток с небольшим, — поправила Вера, даже не взглянув на меня. — Еды примерно на три дня, если растянуть. Это хуже воды, потому что воду хотя бы теоретически можно искать. Еда здесь точно не растёт.

Я посмотрел на серую стену за фонарями.

— Пока вообще не уверен, что там что-нибудь существует, — сказал я, чувствуя, как от одной мысли о походе в туман снова неприятно тянет живот.

Туман стоял совершенно неподвижно. После дождя чужого города эта неподвижность ощущалась особенно неправильно: там ветер толкал воду по дороге, капли били по металлу, под эстакадой двигался сегментированный ползун, вокруг жил огромный город; здесь серое пространство даже не пыталось изображать погоду. Если источник воды и существовал за границей стоянки, сначала пришлось бы выяснить, существует ли там вообще понятие «за».

Под ногами тем временем оставалась самая настоящая вода, привезённая на колёсах и одежде. Она собиралась в дренажном желобе у ворот, но быстро уходила куда-то под пол, оставляя на решётке серый песок и мелкие кусочки дорожного мусора. Я отметил это машинально. Хотя бы слив здесь когда-то проектировали с пониманием того, что в гараже бывает мокро.

Артём уже поднялся с импровизированного стула и медленно подошёл к нам.

— Значит, сначала делаем место, где можно нормально поспать, а потом ищем воду, — предложил он, придерживая бок и осматривая гараж. — Если ещё один вызов будет ночью, половина из нас к тому моменту свалится просто от усталости.

— Правильно, — согласилась Вера, сразу добавляя пункт в свой список. — Спальные места, вода, связь, ремонт техники. И санитарная зона.

— Вот санитарную зону я бы поставил выше связи, — заметил Олег, осторожно трогая пластырь на лбу и оглядывая пустую площадку. — Нас уже четверо.

Мне пришлось признать, что будущий город действительно начинался с вопроса, куда четверым взрослым людям ходить в туалет.

От этой мысли я снова оглядел Ноль. Асфальта вокруг хватило бы на сотни машин, но жить на асфальте оказалось куда сложнее, чем парковаться. Система могла считать вместимость и статус сколько угодно, а первый настоящий признак поселения сейчас заключался в том, чтобы не превращать ближайший угол гаража в сортир. Если когда-нибудь здесь действительно появится город, эту часть истории наверняка никто не станет выбивать на памятнике.

У дальней стены гаража я уже видел место, куда можно было временно убрать хозяйственные вещи, а возле старого дренажного желоба хотя бы существовал понятный уклон пола. Пригодность всего этого ещё предстояло проверять. Но впервые я смотрел на бокс с вопросом, как в нём жить нескольким людям, а не только как ремонтировать одну машину.

Глава 11

Артём занялся хозяйством. Он двигался медленнее нас из-за ушиба, но сидеть не собирался. Из фургона нашлись складная лопата, пластиковые контейнеры, плотные технические мешки, два рулона синтетической ткани и небольшой комплект для обслуживания дорожной бригады. За гаражом, в самом дальнем от жилого места углу стоянки, он организовал примитивную санитарную точку: тент, два контейнера, запас мешков, дезинфицирующий состав. Удобства получились предельно простыми, зато через полчаса у нас появилась первая вещь, которую никому не хотелось обсуждать, но без которой четыре человека быстро перестали бы чувствовать себя цивилизованными.

Место Артём выбрал правильно. За задней стеной гаража бетонная полоса немного уходила под уклон, а ближайший фонарь оставался достаточно далеко, чтобы жилую часть отсюда почти не было видно. Возле стены сохранилось несколько старых крепёжных колец, вмурованных в бетон, и к двум из них удалось нормально растянуть ткань. Одно кольцо было стёрто почти до блеска, словно до нас здесь уже много раз что-то привязывали. Для чего именно, я гадать не стал, зато впервые старая инфраструктура Нуля принесла практическую пользу.

Мы с Олегом тем временем занялись фургоном. Он оказался интереснее любого автомобиля, который мне доводилось разбирать. Снаружи — обычная рабочая машина на четырёх колёсах, только формы чуть более гладкие и световые приборы незнакомые. Внутри — оборудование, для которого на моём тягаче потребовалась бы отдельная стойка. Силовая система использовала аккумуляторные блоки, плоские и тяжёлые, но явно гораздо ёмче привычных. Олег объяснил, что фургон мог почти сутки поддерживать автономную дорожную аппаратуру без двигателя, после чего переходил на резерв.

Когда открыли нижние отсеки, изнутри потянуло тёплой электроникой и влажной дорожной пылью. На уплотнителях ещё блестели капли дождя чужого города, в одном углу застряла светлая бетонная крошка с разрушенной эстакады. Под днищем темнели свежие царапины, а сорванный защитный кожух оставил на креплениях голый металл. Фургон привёз на Ноль целый кусок своей аварии.

— Снимем два блока, — сказал он, открывая нижний отсек и показывая крепления. — Четыре оставим машине. Если придётся снова ехать, она должна жить.

— Согласен, — ответил я, присев возле аккумулятора и осторожно проведя фонарём по разъёмам. — Напряжение?

Олег назвал число, которое заставило меня поднять голову.

— У вас все дорожники настолько не любят обычных электриков? — спросил я, осматривая толстую изоляцию и понимая, что напрямую к своей системе это подключать нельзя.

— У нас преобразователь штатный, — ответил Олег, вытаскивая из соседнего отсека компактный блок с кабелями. — Для старой техники.

— Старой — это какой? — уточнил я, принимая устройство и чувствуя неожиданно солидный вес.

— Лет пятнадцать-двадцать, — произнёс он и, заметив выражение моего лица, впервые нормально улыбнулся. — По нашим меркам.

— Моему тягачу это лучше не говорить, — ответил я, ставя преобразователь на асфальт. — Он и так после слова «ржавый» тяжело переживает кризис самооценки.

Олег ничего не понял про Систему, но спрашивать не стал. Мы быстро нашли общий язык именно там, где слова почти не требовались. Он подавал инструмент, пока я проверял крепления. Я держал тяжёлый блок, пока он освобождал защёлки. Он знал свою машину, я — общие принципы, и между ними оказалось гораздо меньше разницы, чем между нашими мирами. Болт всё равно затягивается. Кабель всё равно греется при плохом контакте. Масса всё равно хочет вниз. Если её не учитывать, никакие технологии не помогают.

Корпус аккумулятора был гладким, без привычных выступающих клемм, и мокрые перчатки всё время норовили соскользнуть. Вдвоём мы вынесли блок из отсека и поставили на сухой деревянный поддон, который я раньше нашёл у стены гаража. Бетон глухо принял вес. Поддон сразу просел на пару миллиметров, зато аккумулятор больше не стоял в воде и грязи.

Из фургона сняли два аккумуляторных блока, преобразователь, бухту силового кабеля, два переносных светильника, три небольших рабочих фонаря и складной распределительный щит. Вера сначала требовала не трогать часть аварийного оборудования, но, когда Олег объяснил, что без внешней дорожной сети оно сейчас бесполезно, сама добавила его в список доступного имущества.

Потом дошла очередь до брезента. На крыше фургона хранились два свёрнутых аварийных полотнища для перекрытия повреждённых участков дороги и защиты пострадавших от погоды. Материал оказался лёгким, почти не промокал и держался на встроенных усиленных петлях. Один кусок мы натянули вдоль левой стены гаража, отделив жилую часть от рабочей. Второй вывели наружу от боковой стены бокса к двум стойкам, получив ещё один навес. Мой старый тент после этого выглядел особенно жалко.

Новое полотнище светилось под рабочей лампой холодным серым цветом, а старый тент рядом был бурым от грязи, с прожжённым краем и пятнами масла. Вместе они выглядели так, словно два разных мира попытались договориться о том, как построить одну стену.

— Демонтировать? — спросил Олег, глядя на его прожжённый край.

— Не трогать, — ответил я, подтягивая узел на новом полотнище и чувствуя, как ткань под руками остаётся сухой, несмотря на влажный воздух. — Историческая часть города.

— Города? — переспросил Артём, который как раз принёс из фургона складные коврики.

Я посмотрел на пустую стоянку.

— Ладно, пока историческая часть гаража, — поправился я, закрепляя верёвку. — До города ещё метров пятьдесят асфальта и небольшая проблема с отсутствием всего остального.

Вера услышала, но ничего не сказала. Она стояла возле будки и смотрела на свои записи, затем на распределение вещей. Я заметил, что она уже мысленно поделила пространство. Медицинские наборы — ближе к входу. Вода — отдельно от инструмента. Еда — в самом сухом месте. Аккумуляторы — не возле спальных мест. Всё логично.

Пока мы таскали вещи, Артём тоже успел оставить собственный след. Возле стены появились подписанные контейнеры с хозяйственным запасом, мешки были сложены в один ящик, складная лопата стояла ручкой наружу, чтобы её можно было взять сразу. Он двигался осторожно, сберегая левый бок, но порядок вокруг себя наводил упрямо. Похоже, сидеть без дела для него было больнее ушибленных рёбер.

Через пару часов гараж изменился настолько, что я несколько раз ловил себя на желании сравнить его с тем пустым бетонным коробом, который увидел после падения. Теперь внутри было три условные зоны. Справа, возле тягача, рабочая. Слева — спальные места под новым брезентом. У входа — стол из двух ящиков и снятой панели, где лежали аптечки, вода, список запасов и аварийный фонарь. Второй навес снаружи позволял работать с фургоном, не таская всё внутрь. Свет шёл от двух переносных ламп, подключённых через преобразователь к аккумуляторному блоку. Впервые в гараже появилось электричество, которое можно было включить и выключить самим. Получился самый простой рабочий лагерь, который уже перестал быть пустой стоянкой.

Изменился даже звук помещения. Раньше каждый брошенный ключ отдавался по голым стенам резким эхом. Теперь брезент, одежда, ящики и коврики глушили часть отражений. В одном углу тихо гудел преобразователь, у входа потрескивал аварийный фонарь, время от времени щёлкал пластик остывающего фургона. Гараж впервые звучал обитаемо.

Вера первой назвала это приёмной зоной.

— Если следующий вызов приведёт сюда людей, их нельзя разгружать прямо на асфальт, — сказала она, стоя у импровизированного стола и чертя пальцем схему на планшете. — Нужна точка первичного осмотра, куда человек попадает сразу после перехода. Там вода, аптечка, сухое место, список и распределение дальше.

— Какое «дальше»? — спросил я, затягивая кабельный хомут на новом рабочем светильнике и одновременно наблюдая, как Артём переставляет ящики ближе к стене. — До стены три метра.

— Сегодня три, — ответила Вера, не отрываясь от схемы. — Завтра может быть больше.

Я снова посмотрел на туман через открытые ворота. Там по-прежнему ничего не двигалось, и именно поэтому её уверенность звучала особенно неприятно. Если следующий звонок действительно придёт, он привезёт ещё несколько людей вместе с их голодом, травмами, техникой, неизвестным миром и очередной проблемой, которую некуда складывать. Вера уже строила место для пятого человека, а я пока только привыкал к тому, что нас стало четверо.

За границей света туман висел той же ровной серой стеной. Зато внутри освещённого круга теперь появились брезентовые перегородки, второй навес, две машины и человеческие силуэты. Разница между светом и пустотой стала ещё заметнее: всё, что мы успели сделать, помещалось в нескольких десятках метров, а дальше начиналось неизвестное пространство.

Временную приёмную точку сделали у входа в гараж. Один брезент защищал от влажного воздуха со стороны стоянки. Два складных дорожных ограждения превратились в стойки. Между ними закрепили белую полосу ткани, на которую Вера написала маркером четыре строки: «ЖИВЫЕ», «ТРАВМЫ», «ВОДА», «РАЗМЕЩЕНИЕ». Я спросил, зачем табличка, если нас четверо и все умеют разговаривать.

Белая ткань была вырезана из упаковочного полотнища фургона, поэтому на одном краю ещё остались чужие служебные символы. Русские слова Веры легли поверх них чёрным маркером. Получилась первая табличка Нуля, сделанная буквально из куска другого мира.

— Чтобы пятый человек понимал порядок без объяснений, — ответила она, закрепляя ткань и одновременно проверяя, ровно ли натянут верхний край.

Спорить с этим оказалось сложно.

Я провёл ладонью по краю самодельной стойки и подумал, что ещё несколько часов назад мне самому здесь некому было ничего объяснять. Теперь на стене висела инструкция для человека, которого ещё не существовало на Нуле. В этом было что-то одновременно разумное и тревожное. Мы уже готовились к следующей аварии, хотя даже не знали, кто и откуда будет звонить.

После приёмной зоны Вера действительно присвоила будку. Сначала она просто ушла туда с аварийным блоком. Через десять минут попросила Олега принести один аккумулятор. Потом потребовался кабель. Потом второй светильник. Когда я пришёл посмотреть, куда исчезает имущество, внутри уже лежали её планшет, схема стоянки, список запасов, одна аптечка, карандаш, рулон изоленты и кружка, которую она нашла в фургоне.

Будка преобразилась быстрее гаража. Свет переносной лампы убрал прежнюю желтизну из углов, на пыльном столе появились чистые прямоугольники там, где Вера двигала оборудование, а по полу протянулся новый чёрный кабель. Рядом со старым дисковым телефоном стоял тонкий чужой планшет. Само соседство этих двух вещей выглядело нелепо, зато именно оно лучше всего описывало всё, что происходило на Нуле.

— Это захват территории? — спросил я, остановившись в дверях и чувствуя, как из гаража доносится металлический стук: Олег проверял крепление задней опоры моего тягача.

— Диспетчерская, — ответила Вера, сидя на старом металлическом стуле и изучая телефонный провод, уходивший в стену. — Помещение уже предназначено под связь.

— Телефон один раз позвонил, и вы решили, что теперь это ваш кабинет, — заметил я, входя внутрь и кладя ладонь на стол.

— Если хотите, можете сидеть здесь сами и принимать вызовы, — сказала Вера, поднимая на меня глаза. — Только тогда я пойду чинить вашу гидравлику.

Я представил её с ключом под моим тягачом.

— Хорошо, кабинет ваш, — согласился я, отходя от стола. — Но если повесите табличку с должностью, выселю.

За окном Олег снова ударил металлом о металл, и звук прокатился по пустой стоянке гораздо дальше, чем должен был на нормальной базе. Я автоматически повернул голову: тягач стоял под навесом, возле задней опоры лежали снятый кожух и два ключа, Артём медленно перетаскивал контейнеры ближе к гаражу. Несколько часов назад любой шум заставлял меня думать, что из тумана кто-то пришёл. Теперь я уже различал наши звуки: стук Олега, шаги Артёма, тихое гудение преобразователя и голос Веры рядом. Стоянка обзаводилась собственным фоном.

Телефонную линию она изучала почти час. Я сначала остался посмотреть, потому что сам хотел понять, что за провод способен соединять пустую стоянку с другим миром. Ничего сверхъестественного снаружи не обнаружилось. Обычная пара старых медных жил, изоляция, крепление. Вера подключила к ним свой аварийный анализатор через переходник, дождалась показаний и нахмурилась.

— Что? — спросил я, стоя у окна и одновременно наблюдая за Олегом, который снаружи снимал защитный кожух с гидравлической линии моего тягача.

— Ничего, — ответила Вера, проводя пальцем по экрану. — И в этом проблема.

— Очень содержательно, — сказал я, возвращая взгляд на прибор.

— Нет напряжения, нет привычной несущей частоты, нет цифрового канала, нет обратного сопротивления линии, — перечислила она, меняя режимы анализатора. — Физически этот провод заканчивается где-то через несколько метров после стены. Я проверила импульсом.

Я посмотрел на провод.

— А звонок был.

— Был, — подтвердила Вера, отключая щуп. — И вызов пришёл.

— Значит, прибор плохой, — предположил я, хотя сам в это не верил.

— Значит, линия работает не как линия, — ответила она, и я заметил, что этот факт скорее раздражает её, чем пугает. — Но если сигнал способен проходить через сам телефон, можно попробовать снять его до аппарата.

Вот тут я уже понял направление.

— Хотите подключить оборудование фургона к этой паре? — спросил я, проводя пальцем по старой изоляции.

— Не напрямую, — сказала Вера, вставая. — Сначала через развязку. Если ваш телефон принимает что-то, чего мои приборы не видят, я не хочу сжечь единственный доступный канал.

Мне нравилось, что она не пыталась назвать происходящее магией только потому, что приборы не понимали сигнал. Я сам примерно так же относился к Системе: если надпись показывает реальное повреждение — пользуйся, а объяснения можно требовать потом. Наверное, поэтому мы пока не успели друг друга окончательно раздражать.

Через несколько минут в будке собрались мы с Олегом. Артём остался в гараже и занимался хозяйственными вещами: перебирал контейнеры, развешивал мокрую одежду, отмечал расход воды. С его ребрами тяжёлую работу никто не разрешал, хотя он дважды пытался помочь таскать аккумуляторы.

Олег принёс из фургона блок аварийной связи. По размеру он был чуть больше автомобильной магнитолы, только корпус покрывала сетка индикаторов и несколько универсальных разъёмов. Вера соединила его через преобразователь с аккумулятором, потом поставила отдельный защитный модуль между устройством и телефонной парой.

— А вы точно диспетчер, а не электрик? — спросил я, наблюдая, как она меняет кабель.

— Диспетчер аварийной сети обязан уметь поднять связь после повреждения узла, — ответила она, затягивая разъём. — Иначе это человек, который очень хорошо знает, почему никто никуда не приедет.

Вера включила блок. Индикаторы прошли последовательность проверки. Потом почти все погасли. Осталась одна зелёная точка.

— Локальный режим, — сказала она, глядя на дисплей. — Канала нет.

— Не удивлён, — ответил я, прислоняясь плечом к дверному косяку.

Она взяла телефонную трубку, подняла. Тишина. Потом подключила блок к контактам аппарата. На дисплее что-то дрогнуло. Одна линия. Потом вторая. Вера замерла.

— Что? — спросил я, сразу выпрямившись.

— Импульс, — ответила она, быстро открывая новое окно на экране. — Очень слабый. Не электрический в обычном смысле. Устройство считает его ошибкой синхронизации.

— Телефон? — уточнил Олег, наклоняясь ближе.

— Возможно, — произнесла Вера и после короткой паузы добавила: — Или то, к чему он подключён.

Она изменила фильтр. На дисплее появилась тонкая шумовая полоса. Я ничего в ней не понимал. Для меня это выглядело как обычный беспорядок из точек. Вера смотрела на него несколько секунд, затем неожиданно увеличила масштаб. В шуме повторялся один и тот же скачок через равные промежутки.

— Сигнал есть, — сказала она тихо, проводя пальцем по линии. — Очень странный, но есть.

— Можно принимать вызовы через ваш блок? — спросил я, чувствуя, как это единственное практическое следствие сразу становится важнее природы сигнала.

— Пока не знаю, — ответила Вера, снова переключая режим. — Но если телефон активируется, блок должен хотя бы увидеть событие. Возможно, я смогу вывести его на внешний динамик и регистрировать данные.

— А значит, не надо сидеть возле аппарата всё время, — сказал я.

— Именно, — ответила она.

Я посмотрел на старую трубку, лежавшую рядом с новым блоком связи. Один предмет выглядел так, будто его забыли здесь ещё до моего рождения, второй приехал из города, где дороги висели вертикально между небоскрёбами, но каким-то образом они уже работали вместе лучше, чем я понимал любой из них по отдельности. Ноль явно не интересовало, насколько странно сочетаются вещи. Возможно, в этом и заключался его главный принцип.

Через час в будке появился первый примитивный диспетчерский пост. «Пост» звучало громко. На деле старый телефон остался на том же столе, рядом стоял чужой аварийный блок, от него через окно шёл кабель к аккумулятору под небольшим навесом, а на стену Вера прикрепила планшет со схемой Стоянки №0. Но теперь звонок можно было услышать и в гараже через переносной динамик. Кроме того, оборудование фургона сохраняло любое изменение сигнала на линии. Примитивная связь. Первая вещь, которая связывала Ноль с тем, что могло прийти дальше.

Когда мы вышли из будки, я остановился на несколько секунд и посмотрел на всю площадку. Под одним фонарём стояли две машины, возле гаража светился новый навес, за воротами горели переносные лампы, у дальней стены появилась санитарная точка, а из открытого окна будки тянулся чёрный силовой кабель. Всё это по-прежнему занимало крошечный кусок огромной Стоянки №0, зато теперь в темноте уже можно было безошибочно определить, где живут люди.

Ноль впервые начинал выглядеть как место, способное принять следующий вызов.

Глава 12

Пока Вера занималась будкой, мы с Олегом вернулись к тягачу. Он уже успел осмотреть машину и теперь стоял под задней частью с фонарём.

— Раму повело, — сказал Олег, когда я присел рядом и направил свет на правый лонжерон. — Не критично для движения. Для работы лебёдкой плохо.

— Знаю, — ответил я, проводя пальцем по линии деформации. — На серьёзной тяге нагрузка уйдёт вбок.

Под ярким рабочим светом повреждение читалось лучше. На краске вдоль лонжерона проступила тонкая сетка трещин, возле поперечины металл ушёл на несколько миллиметров, а на нижней кромке остались свежие светлые задиры от падения. В нескольких местах ещё держалась засохшая дорожная грязь моего мира, рядом блестели новые пятна масла уже с Нуля. Тягач понемногу собирал на себе историю всех мест, через которые успевал пройти.

Олег предложил поставить временную усиливающую накладку на деформированную зону. В фургоне нашлись две дорожные ремонтные пластины — не для рам, но сталь хорошая, а аккумуляторный инструмент пока работал. Я достал рулетку. Ошибиться с отверстиями означало испортить материал, которого негде заменить, поэтому сначала сделали шаблон. Под рамой было тесно, холодно и неожиданно спокойно: лампа высвечивала мокрый металл, капли старой гидравлики и свежие царапины, а новый мир на несколько минут снова сузился до понятных вещей — семьдесят четыре миллиметра между центрами, ещё сто восемнадцать до края, толщина пластины и диаметр крепежа. Железу безразлично, где ты находишься, если отверстие просверлено криво.

Мы работали почти три часа. Полностью восстановить тягач без нормального оборудования и металла было невозможно, зато временную накладку поставили, крепление правой опоры восстановили, повреждённый участок гидравлического шланга заменили универсальным высоконапорным рукавом фургона через переходники и наконец нормально закрепили электрический жгут. Олег оказался хорош: обычный опытный дорожный техник, который много лет чинил машины там, где они ломались, и не нуждался в длинных объяснениях.

Пластину пришлось подгонять дважды. Чужая сталь сверлилась тяжело, сверло быстро нагревалось, и запах раскалённого металла смешивался с маслом. Потом мы вдвоём прижимали накладку к раме, заводили крепёж и тянули его по очереди, чтобы не перекосить. К концу третьего часа руки снова стали чёрными от масла, под ногтями забилась грязь, а спина ныла уже нормальной рабочей болью. Из гаража время от времени доносились голоса, звякала посуда, работал преобразователь, кто-то проходил мимо ворот. Я вдруг понял, что ремонтирую машину посреди работающего лагеря. Вокруг шла работа, которая не требовала моего участия, и это оказалось непривычно приятным.

Иногда по бетонному полу проходила тень Артёма, потом рядом с воротами появлялась Вера с планшетом и снова исчезала в сторону будки. Один раз кто-то переставил у стены контейнеры, другой — выключил лишний светильник. Раньше любое изменение вокруг происходило только после того, как я сам вставал и что-то делал. Теперь пространство менялось даже тогда, когда я лежал под машиной и держал ключ. Это было непривычно почти физически: впервые с момента появления на Нуле мне не требовалось одновременно быть механиком, сторожем, диспетчером и единственным человеком, который знает, где что лежит.

Когда дошли до новой гидравлической линии, я включил насос на минимуме. Шланг коротко дрогнул под давлением и выпрямился, по переходнику прошла мелкая вибрация, но соединение осталось сухим. Я поднял давление ещё немного и несколько секунд слушал насос. Прежнее неприятное подвывание возле повреждённого участка исчезло.

— Держит, — произнёс Олег, вылезая из-под рамы и вытирая руки о ветошь. — Теперь хотя бы не будет сочиться на каждом цикле.

Система появилась, когда я коснулся шланга.

ГИДРАВЛИЧЕСКАЯ ЛИНИЯ.

РАБОТОСПОСОБНОСТЬ: ВОССТАНОВЛЕНА.

Я не стал объяснять Олегу, почему усмехнулся, и оценил тягач целиком.

РАНГ I: РЖАВЫЙ ТЯГАЧ.

ТЕХНИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ: 42% - 47%.

АВАРИЙНАЯ МОДИФИКАЦИЯ: 0%.

Сорок семь. Ещё пять процентов.

— Что? — спросил Олег, заметив мой взгляд.

— Машине лучше.

— Это я и без прибора вижу.

— У меня прибор более хамский, — произнёс я, поднимаясь.

Нулевая модификация не раздражала. Мы действительно ничего нового из машины не построили: накладка возвращала раме способность держать нагрузку, новый рукав заменял порванный, крепление опоры снова выполняло собственную работу. Тягач лечили, а не превращали во что-то другое. Временная пластина почти терялась под рамой, новый рукав отличался от старого более гладкой оболочкой, жгут теперь лежал в креплениях вместо проволоки. Внешне машина всё ещё оставалась помятой, перекошенной и грязной, но пять процентов существовали именно там, где их и следовало искать: в железе, которое снова могло выполнять работу.

За это время Артём окончательно привёл хозяйственную часть гаража в состояние временного лагеря. Четыре спальных места были собраны из моего спальника, двух аварийных термоодеял, дорожных ковриков и плотного брезента поверх досок; вода разделена по людям и подписана, еда убрана в контейнер, отдельно появились ёмкости для мусора и грязной ветоши. Для человека с ушибленной грудью он успел подозрительно много. На стене сушилась одежда, из санитарной зоны за гаражом тянуло дезинфицирующим составом, от тягача — свежим маслом, от еды — специями. Слово «лагерь» всё ещё казалось слишком большим, но пустым гараж уже точно не был.

Переносные светильники давали белый рабочий свет, резко отличавшийся от жёлтых фонарей снаружи. Под ним проявлялись следы обживания: отпечатки ладоней на брезенте, чёрные полосы от инструмента на столешнице, влажные пятна под сохнущей одеждой. Пустой гараж постепенно покрывался следами присутствия так же, как мастерская после первой нормальной смены. За воротами всё ещё висел неподвижный туман, и от этого граница между несколькими десятками метров человеческого порядка и неизвестностью вокруг казалась особенно чёткой.

Мы ели впервые все вместе. Четыре человека сидели под навесом возле гаража на ящиках, досках и одном нормальном складном стуле, который достался Артёму из-за рёбер. На середину поставили два термопакета, четыре сухих рациона вскрывать не стали. Еда была чужой, похожей одновременно на тушёное мясо и густую кашу с овощами. Вода шла по глоткам. После ремонта горячий пар и запах незнакомых специй казались почти роскошью.

Вера, как и следовало ожидать, ела рядом со своими записями. При четырёх людях питьевой воды оставалось примерно на двое с половиной суток при жёстком контроле, еды — на трое. Снятых аккумуляторов на свет и связь хватало дольше, но их придётся заряжать. Фургон мог это делать, однако ценой топлива; у него оставалось сорок процентов бака, у меня — чуть примерно столько же плюс то, что я перелил. Использовать двигатели как генераторы решили только при необходимости.

— Значит, вода — первая критическая задача, — подвела Вера.

— Сон, — поправил я. — Первая критическая задача прямо сейчас — сон.

Пока ел, голова уже несколько раз сама опускалась, взгляд задерживался на одном месте дольше нужного, а тепло от еды и света делало бетонную стену почти удобной. Человек, который не спал сутки, через следующие десять часов начинает принимать решения хуже пьяного; я слишком много раз видел водителей после ночных смен, чтобы проверять это правило на себе. Новый вызов мог прийти в любой момент, значит, кто-то должен был оставаться в состоянии на него поехать.

Дежурство решили делить. Артёма до восстановления дыхания из него исключили, Олегу после травмы головы тоже требовался сон. Вера вызвалась первой, но я настоял, что сначала посплю два часа, а потом сменю её. До этого звонок можно было услышать из гаража через новый динамик.

— Если позвонит во время ваших двух часов? — спросила Вера.

— Разбудите.

— А если вызов требует решения до того, как вы проснётесь?

— Тогда примете решение, — сказал я и увидел, как она на секунду замолчала.

Вот это было важнее самого спора. Впервые я вслух признал, что следующий звонок уже не обязан принадлежать только мне. До сих пор Ноль существовал как моя проблема: мой тягач, мой телефон, мой вызов, мой возврат. Теперь в будке сидел человек, способный принять звонок без меня, рядом был техник, который мог ремонтировать машину, а Артём уже организовал половину хозяйства. Это не делало меня менее нужным. Наоборот, впервые появлялся шанс, что всё не развалится, если я на два часа закрою глаза.

Я уснул почти сразу. Лёг на спальник под тентом, почувствовал под спиной жёсткие доски, услышал тихий разговор Олега с Артёмом, далёкое постукивание металла остывающих машин и гул преобразователя. После абсолютной пустоты даже электрический шум чужого аккумулятора работал лучше колыбельной.

Разбудила меня Вера. Перед лицом была серая ткань навеса, справа горела мягкая белая лампа, слева пахло металлом и чем-то пищевым.

— Два часа двенадцать минут, — сказала она тихо, сидя на корточках рядом и держа в руке кружку. — Я дала вам лишние двенадцать.

— Невероятная щедрость, — пробормотал я, садясь и чувствуя, как затёкшая спина протестует против самого факта существования.

За время сна лагерь продолжал жить без меня. Олег спал у дальней стены, Артём тоже лежал, повернувшись на здоровый бок. На столе горел один светильник вместо двух, второй отключили ради экономии. В будке светился аварийный блок, по площадке тянулся новый тонкий кабель, аккуратно закреплённый вдоль стены и поднятый над проходом. Раньше, если я закрывал глаза, весь Ноль фактически переставал что-либо делать. Теперь кто-то экономил свет, прокладывал провод и следил за линией, пока я лежал под тентом. Два часа — мелочь, но разница ощущалась сильнее системной цифры населения.

На кабеле через равные промежутки появились простые крепления из пластиковых хомутов. Возле прохода его подняли выше уровня ботинка, а у будки оставили небольшую петлю запаса. Кто-то успел подумать о том, чтобы провод пережил больше одной смены. Такие мелочи я замечал быстрее любых записей в журнале. Два часа назад этот кабель просто бросили бы вдоль стены как временный; теперь его уже прокладывали так, будто завтра он всё ещё будет нужен.

По словам Веры, линия молчала, хотя аварийный блок зарегистрировал два слабых импульса. Возможно, сеть проверяла доступность узла. Она уже спокойно называла происходящее сетью: если есть минимум два конца и между ними проходит сигнал, название подходило, даже если один конец мы не понимали.

Стоянка выглядела иначе в мягком рабочем свете. Под навесом спали двое мужчин, у стены стояли контейнеры, брезент делил гараж на зоны, возле фургона сушились куртки, в будке работало оборудование. На краю света начиналась привычная серая стена, но перед ней теперь существовал маленький человеческий остров. Белые лампы внутри гаража, жёлтые фонари снаружи, слабый голубой экран в будке обозначали три разных пространства, которые ещё недавно были просто пустым бетоном.

— Быстро вы тут всё захватили, — заметил я.

— Мы, — поправила Вера.

Я посмотрел на неё.

— Не «вы». Мы быстро всё захватили.

В голосе не было ничего особенного, но я запомнил. Раньше слово «мы» в отношении Нуля вообще не существовало. Я мог сказать его про бригаду, про водителей, про людей на сложной эвакуации, но эта стоянка ещё недавно принадлежала только моей проблеме. Теперь Вера произнесла его так естественно, будто вопрос уже решён. Спорить я не стал.

Через несколько минут она ушла спать, а я занял место в будке. Аварийный блок показывал почти прямую линию с редкими мелкими выбросами, старый телефон стоял справа. За окном фонари освещали наш первый временный приёмный пункт — на схеме Вера уже подписала его «ПП-0». Внутри будки сохранился запах старой пыли, поверх которого появились пластик, нагретая электроника и слабый аромат напитка из оставленной кружки. За одно дежурство помещение окончательно перестало выглядеть заброшенным.

Само ожидание оказалось тяжелее работы. Когда таскаешь железо, тело не успевает жаловаться; когда сидишь, начинает болеть всё сразу. Чтобы не уснуть, я дважды выходил на площадку, обходил машины, проверял соединения и масло просто ради движения. Оба раза туман оставался неподвижным.

На третий раз я решил проверить Аварийное зрение. Просто посмотрел на стоянку с тем ощущением, с которым обычно оцениваю место аварии: где опасно, что может упасть, что мешает проходу. Мир почти не изменился, зато внимание само стало цепляться за несколько вещей, выбивавшихся из нормальной картины. Кабель через проход оказался потенциальной ловушкой для ноги, аккумулятор возле будки стоял слишком близко к влажной стене, на фургоне осталась открытой створка инструментального ящика, а под моим тягачом темнело небольшое пятно.

Я подошёл. Одна капля гидравлики. Мелочь, но способность работала. Исправил кабель, закрыл створку, переставил аккумулятор и вернулся в будку.

Эффект оказался настолько спокойным, что первые секунды я сомневался, существует ли он вообще. Стоило перевести взгляд на правильно сложенные контейнеры или закрытые ворота, внимание проходило мимо, но снова цеплялось за мелочь, которая могла стать проблемой. Способность не подменяла опыт и не объясняла, что именно делать. Она только чуть раньше заставляла заметить то, мимо чего уставший человек мог пройти.

Мне понравилось, что Система не красила всё опасное в красный цвет и не орала предупреждениями. Я по-прежнему должен был сам смотреть, понимать и исправлять. Аварийное зрение лишь слегка толкало внимание туда, где что-то выбивалось из нормальной картины — почти как опытный напарник, который коротко говорит: «Глянь туда».

Вера проснулась сама примерно через два часа, проверила журнал линии и сменила меня. За время дежурства серое «небо» не изменилось ни на оттенок. Тело знало, что прошло много часов, а Ноль всё равно оставался в одной и той же безвременной полутьме. У ворот я остановился и несколько секунд слушал: Олег ещё спал, Артём ворочался под брезентом, из будки тихо пищал блок связи, внутри тягача остывал металл. Рассвета здесь не было, зато уже появлялся другой ритм — кто-то спит, кто-то дежурит, кто-то ремонтирует, кто-то считает воду. Возможно, время на Нуле придётся мерить именно так.

Когда Олег и Артём проснулись, лагерь снова ожил. Горячую еду разогрели химическими пакетами, затем каждый занялся своим: Артём сделал из дорожного контейнера умывальник с дозированным сливом, Вера обновила списки, Олег перенёс часть инструмента фургона в рабочую зону, а я установил второй светильник над верстаком и сделал полку под тяжёлые ключи. Мои старые инструменты теперь соседствовали с незнакомыми съёмниками и компактным электроинструментом другого мира. Каждая мелочь сама по себе была почти смешной, вместе они меняли место.

На схеме Веры появились зоны: «Диспетчерская», «Ремонт», «Медицина», «Сон», «Запасы», «Санитарная». Шесть слов. Ещё недавно весь Ноль можно было описать двумя: гараж и будка. Теперь за каждой подписью стояли вещи и люди. Городом это не было, но пустотой уже тоже.

Ближе к концу очередного отрезка бодрствования мы снова посмотрели на запасы. Вода уменьшилась. Еда тоже.

— Два дня, — сказала Вера. — Потом начнётся настоящий дефицит.

— Значит, до этого надо получить следующий вызов или найти другой источник.

— Вы говорите о вызове как о ресурсе.

Я поднял голову.

— Нет. Вызов — это люди, которым плохо. Ресурс — то, что мы можем привезти вместе с ними, если не бросим.

Она смотрела на меня несколько секунд.

— Хорошо, — произнесла Вера тихо. — Это важная разница.

Фраза задела сильнее, чем я ожидал. Слишком легко было начать смотреть на будущие вызовы как на способ решить собственные проблемы: нужна вода — надеяться на мир с водой, нужен металл — на мир с техникой. Но на другом конце звонка кто-то в этот момент мог висеть над пропастью, как совсем недавно Вера, Олег и Артём. Если перепутать порядок, стоянка быстро превратится не в спасательный узел, а в склад чужих катастроф.

Я хотел что-то ответить, но из будки первым донёсся короткий электронный сигнал аварийного блока. Вера повернулась первой. Потом раздался звон. Старый. Металлический. Точно такой же, как в прошлый раз.

Все четверо замерли.

Телефон ударил второй раз. Вера уже шла к будке. Я двинулся следом, но она подняла ладонь.

— Нет, — сказала она на ходу, открывая дверь. — В этот раз принимаю я.

— Вы не знаете, что он покажет.

— Вы тоже не знали в первый раз.

Гараж за спиной ожил почти без команд. Олег закрыл инструментальный ящик, Артём освободил приёмный стол, включился дополнительный свет. Ещё вчера любой звонок означал, что я один встаю и еду неизвестно куда. Теперь один металлический звук включал в работу всю маленькую базу.

Телефон звонил в третий раз. На экране оборудования уже шёл чёткий пакет данных, резко отличавшийся от прежнего шума. Вера включила громкую связь и наклонилась ближе.

— Есть структура, — сказала она быстро. — Совсем другая, чем у вашего вызова.

— Люди?

— Пока не вижу.

Четвёртый звон. Она подняла трубку. Треск. Потом низкий гул. Точно как у меня. Экран аварийного блока вспыхнул, и на нём появилась эмблема. Я не знал, что она означает: сложный знак из нескольких переплетённых линий, похожий одновременно на букву, герб и схему дороги. Чёрное серебро на тёмно-красном фоне.

Под светом экрана знак казался объёмным. Серебристые линии проходили одна под другой, образуя что-то вроде замкнутого узла, по краям тёмно-красного поля виднелся тонкий орнамент, слишком аккуратный для аварийной пиктограммы. Это выглядело как вещь, созданная для того, чтобы её узнавали сразу и относились к ней серьёзно.

Вера замерла.

— Это не наша символика, — произнесла она тихо, всматриваясь в изображение и удерживая трубку у уха. — Ни одного совпадения в локальной базе.

Я смотрел на знак через её плечо и чувствовал, как первое облегчение от того, что звонок вообще удалось зафиксировать новым оборудованием, быстро сменяется знакомой тяжестью неизвестности. Прошлый вызов хотя бы сразу показал троих живых и машину. Здесь первой появилась чья-то эмблема. Чужой знак вышел на первое место и явно считался достаточно важным, чтобы представиться раньше пострадавших.

В маленькой будке стало особенно тихо. За дверью замер Олег, из гаража больше не доносилось ни звука, а аварийный блок едва слышно потрескивал, принимая данные. Даже старый телефон словно звучал иначе рядом с этим гербом.

Под знаком появилась первая строка. Буквы были незнакомые. На мгновение. Потом словно перестроились прямо у нас перед глазами.

СОБСТВЕННОСТЬ РОДА.

Вера нахмурилась. Следующая строка возникла ниже.

ПРАВО ЭВАКУАЦИИ ОГРАНИЧЕНО.

Глава 13

Я перечитал строку и машинально посмотрел на Веру, будто она могла объяснить, почему неизвестная система другого мира поставила впереди всего чьё-то право разрешать мне выполнять собственную работу, оставив количество живых, место аварии и саму опасность где-то дальше. Она по-прежнему сидела перед аварийным блоком, удерживая старую телефонную трубку у уха, хотя из неё доносился только ровный низкий гул. Красно-чёрная эмблема на экране медленно вращалась вокруг своей оси, тонкие серебристые линии внутри знака то складывались в подобие короны, то расходились, превращаясь в сложную дорожную развязку.

Чем дольше я смотрел на знак, тем сильнее он напоминал не аварийную пиктограмму, а печать владельца. Серебристые линии были выверены до одинаковой толщины, тёмно-красный фон казался почти чёрным по краям, а сама эмблема занимала на экране больше места, чем любое полезное сообщение. Кто бы ни отправил пакет, он явно считал принадлежность транспорта частью аварии, которую следует сообщать раньше технического состояния.

В тесной будке пахло пылью, нагретой электроникой и металлом корпуса аварийного блока, а через приоткрытую дверь тянуло влажным воздухом стоянки, соляркой и слабым запахом масла от тягача. За окном всё оставалось прежним: пять жёлтых фонарей, серый туман, гараж с двумя навесами, мой тягач и чужой аварийный фургон. Обычная работа первых четырёх людей Нуля шла в нескольких десятках метров от экрана, на котором кто-то уже заранее объяснял нам, что можно спасать не всё.

— Здесь есть ещё данные, — сказала Вера, проводя пальцем по краю дисплея. — Структура закрытая. Наш блок получает только внешний аварийный пакет, но часть полей переводит та же система, которая переводила надпись.

Под предупреждением появилась новая строка.

АВАРИЙНЫЙ ОБЪЕКТ: РОДОВОЙ ТРАНСПОРТ.

Ниже медленно проявилось:

ЖИВОЙ ПЕРСОНАЛ: 2.

Вот теперь всё стало проще. До этого на экране были права, объект, неизвестный Род и чужие правила; теперь появилась цифра, которую я понимал без перевода.

— Двое, — произнёс я, чувствуя, как вместе с этой цифрой внутри привычно собирается рабочее внимание. — Остальное потом.

Вера чуть повернула голову и показала мне следующий участок экрана.

— Проблема в слове «персонал», — сказала она. — Они идут отдельной категорией от объекта.

Следующая строка появилась сама.

ПРИОРИТЕТ ЭВАКУАЦИИ: ТРАНСПОРТ.

Потом:

ПЕРСОНАЛ: ПРИ НАЛИЧИИ СВОБОДНОЙ ГРУЗОПОДЪЁМНОСТИ.

Я некоторое время молча смотрел на надпись. Технически фраза была знакомой: в любой серьёзной перевозке есть приоритет груза, допустимая масса, свободная грузоподъёмность. Я сам сотни раз считал, сколько можно взять, куда поставить машину и что оставить, если железо не тянет. Нормальный диспетчер применяет эти слова к оборудованию. Когда теми же словами начинают описывать людей, которые стоят рядом с ним, привычная техническая формулировка выглядит хуже прямого приказа бросить кого-нибудь на дороге.

— Это можно не так понимать? — спросил я, хотя уже видел по лицу Веры ответ.

— Можно, если очень захотеть. Но пакет разделяет транспорт и работников. Сначала машина. Люди — если останется возможность.

Я почувствовал знакомое раздражение, то самое, которое обычно появлялось, когда на месте аварии кто-нибудь начинал объяснять мне, что бампер дороже чужих пальцев. Только раньше такими разговорами занимались владельцы машин, страховые или особенно нервные заказчики, а здесь ту же логику кто-то встроил прямо в дорогу.

Слово «Род» начинало приобретать смысл ещё до того, как я увидел сам мир. У кого-то там существовали транспорт, персонал и право эвакуации, расставленные в заранее установленном порядке. Причём порядок был достаточно важен, чтобы передаваться вместе с аварийным сигналом. Если дорога сама знала, кому разрешено спасать машину и в какой очереди вытаскивать людей, значит, такие правила здесь придумали давно и пользовались ими достаточно часто.

— Значит, сделаем неправильно, — сказал я, выпрямляясь и уже глядя через окно на тягач.

Под жёлтым фонарём машина выглядела ровно настолько готовой к ещё одному подвигу, насколько мог выглядеть потрёпанный эвакуатор после падения неизвестно куда, двух ремонтов и одного перехода в чужой город. Вера не стала уточнять, что именно я имею в виду. За несколько часов знакомства это уже можно было не объяснять.

Вера положила трубку на стол и ещё раз прокрутила пакет.

— Маршрут пока не сформирован. Сигнал ждёт подтверждения. Но есть ещё одна вещь: он не адресован конкретно Нулю.

— А кому?

— Всем доступным аварийным службам в радиусе какого-то их дорожного узла. Мы, похоже, поймали общий сигнал. И только после подключения линия определила, что у нас есть эвакуационный транспорт.

Это сразу меняло задачу. Если его слышали не только мы, на место мог приехать кто-нибудь, для кого слова «приоритет транспорта» были обычной инструкцией.

— Значит, туда может приехать кто-нибудь ещё.

— Может. И, судя по предупреждению, у них будут права, которых у нас нет.

Система словно решила подтвердить мысль. Белые строки появились уже в моём поле зрения.

АВАРИЙНЫЙ ВЫЗОВ ДОСТУПЕН.

ЖИВЫХ: 2.

ПРАВА ЭВАКУАЦИИ: ОГРАНИЧЕНЫ.

ПРИНЯТЬ?

Я посмотрел на цифру два. После вчерашних подсчётов прекрасно знал, что каждый новый человек означает ещё воду, еду и спальное место. Но к решению это отношения не имело. Два человека где-то ждали помощи, а неизвестный Род считал их дополнительным грузом.

— Принимаю, — произнёс я, вытаскивая из кармана ключи.

Система отозвалась сразу.

ВЫЗОВ ПРИНЯТ.

ОГРАНИЧЕНИЕ ДОСТУПА СОХРАНЯЕТСЯ.

Вера уже переключала аварийный блок в режим записи и вытаскивала гарнитуру.

— Я подготовлю связь и буду держать возврат, насколько смогу. На вашем месте я бы ещё раз проверила усиление рамы. После прошлой тяги металл мог сесть.

— На моём месте вы бы сначала составили график проверки рамы, — ответил я, выходя из будки. — Потом назначили бы ответственного.

— Ответственный уже назначен. Он просто сопротивляется оформлению.

Я фыркнул и вышел. Холодный воздух стоянки пах влажным бетоном и топливом, в гараже горел белый переносной свет, а от тягача тянуло остаточным теплом. Олег услышал движение и вышел навстречу, вытирая руки о серую ветошь. Артём поднял голову от контейнера с запасами.

Вся база отреагировала на новый вызов быстрее предыдущего. Артём сдвинул воду ближе к выходу, Олег бросил ветошь на край ящика и повернулся к машине, Вера уже крепила гарнитуру. Никто не спрашивал, действительно ли мы едем. Похоже, это решение после первого звонка успело стать частью порядка.

— Двое живых, одна машина, — сказал я, открывая боковой инструментальный ящик. — Чей-то очень важный автомобиль. Настолько важный, что людей предлагают забрать, если останется место.

Олег перестал вытирать руки.

— В смысле?

— В прямом, — ответила Вера, остановившись возле кабины. — Транспорт указан первым приоритетом. Персонал — вторичным.

Артём выругался себе под нос, но в разговор не полез.

Я присел возле правой задней части рамы и включил Техническую оценку.

— Машина сейчас еле рабочая, сорок семь процентов. Нужна быстрая проверка. Без красивого ремонта.

Олег уже лежал рядом на боку с фонарём. Луч прошёл по краю усиливающей накладки, задержался на болтах.

— Накладка не ушла. Один крепёж подсел. Сейчас подтяну. Шланг сухой.

Под фонарём хорошо виднелась свежая светлая дорожка возле одного болта — крепёж действительно немного сел после прошлой нагрузки. Мы подтянули его, после чего я перешёл к тросу. После прошлой операции он выглядел хуже, но критических новых заломов не появилось. Нулевой трос, способность, которую Система так и не объяснила, внешне никак себя не показывал. Сталь оставалась старой сталью с потёртостями, следами эксплуатации и моими тремя зажимами возле петли.

Я попытался вызвать описание.

НУЛЕВОЙ ТРОС.

СВОЙСТВО КЛАССА АКТИВНО.

ФИЗИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ ОСНОВНОГО ТРОСА НЕ ИЗМЕНЕНО.

Это мне понравилось гораздо больше, чем если бы Система внезапно сделала его неразрывным. Значит, чудо не отменяет железо: если стальная проволока устала, никакое красивое название не избавит от проверки руками. Несколько оборванных наружных проволок цеплялись за перчатку, на старой петле темнели следы недавней работы, зажимы после нагрузки пришлось проверить ключом.

— Запасной композитный возьмём, — сказал я, открывая соседний ящик. — Если их машина тяжёлая, мой основной может не понравиться.

— Забирай, — ответил Олег. — Только не режь его. У нас второго такого нет.

— Постараюсь не разрушить всё имущество за один вызов.

— Было бы приятно, — произнесла Вера, проверяя связь на гарнитуре. — Особенно учитывая наш текущий уровень благосостояния.

Артём принёс воду. Я сделал два глотка.

— Не геройствуй, — сказал он, глядя на тягач. — Нам эвакуатор тоже нужен.

— Я вообще не геройствую. Я профессионально принимаю плохие решения в условиях ограниченного времени.

— Разница тонкая, — заметила Вера.

Я вернул бутылку Артёму и забрался в кабину. Внутри пахло старой обивкой, дизелем, железом и слабым медицинским запахом, который остался после Артёма. На панели ещё держались засохшие капли дождя из предыдущего мира. Тягач постепенно превращался в такой же склад межмировых следов, как гараж.

Двигатель запустился с первой попытки. После последних ремонтов он звучал ровнее. Я проверил давление, заряд, тормоза. Топлива стало меньше, но пока не критично. Вера подключила мой передатчик к аварийному блоку, её голос пришёл через динамик в кабине.

— Канал есть. Не знаю, насколько далеко потянется после перехода, но в прошлый раз он держался почти до конца.

— Если пропадёте, буду считать, что вы наконец перестали командовать.

— Если я пропаду, считайте, что что-то пошло очень плохо, — произнесла Вера, и на этот раз в её голосе не было ни капли шутки.

Перед шлагбаумом начал сгущаться свет. Я медленно вывел тягач из гаража. Олег отступил в сторону, Артём закрыл контейнеры под навесом. Вера направилась к будке, но у двери остановилась.

— Люди первые, — сказала она, глядя на меня через лобовое стекло.

Я включил проблесковые маяки. Жёлтые вспышки побежали по её куртке, стене будки и асфальту.

— Я услышал это ещё до того, как вы сказали.

Шлагбаум поднялся.

На этот раз за ним вместо дождливого мегаполиса начал проявляться совсем другой мир. Сначала туман стал золотым, потом в нём прорезалась прямая линия света, и через несколько секунд передо мной открылась дорога, устроенная так, чтобы каждый проезжающий сразу понимал, кому она принадлежит.

Я даже не сразу тронулся. Магистраль была широкой, минимум по четыре полосы в каждую сторону, но привычного асфальта на ней не существовало. Покрытие состояло из огромных тёмно-серых каменных плит, подогнанных настолько точно, что швы между ними светились тонкими серебристыми линиями. По краям шли широкие металлические полосы цвета старого золота, в которые через равные промежутки были вплавлены знаки. Некоторые напоминали гербы, другие — стилизованные буквы, третьи выглядели как изображения животных, оружия или башен. Они светились изнутри спокойными цветами: синим, красным, зелёным, белым.

Над дорогой не стояло ни одного фонарного столба. Свет давали небольшие продолговатые объекты, парившие в воздухе метрах в пяти над покрытием. Они медленно двигались вдоль полос, удерживая одинаковую дистанцию и поворачивая свет вслед за редкими машинами далеко впереди.

Только при втором взгляде стали заметны следы обслуживания. Несколько плит отличались чуть более светлым оттенком, а возле края одной серебристый шов был шире остальных, словно участок когда-то вскрывали и собирали заново. На золотой полосе возле обочины сохранились две неглубокие царапины длиной в несколько метров, тщательно отполированные и обведённые тонкой служебной меткой. Даже повреждения здесь не оставляли просто так — их либо устраняли, либо превращали в учтённую часть дороги.

За магистралью поднимались холмы, покрытые тёмным лесом. Между ними виднелись высокие башни, похожие одновременно на старые каменные замки и современные высотные здания. По стенам шли вертикальные полосы света. Над одной башней висел огромный полупрозрачный знак — серебряная птица с расправленными крыльями внутри красного круга. Та же птица повторялась на ограждениях дороги.

Обочины оставались без рекламы и мусора, дешёвых придорожных заведений здесь тоже не было. Всё выглядело слишком чистым, слишком дорогим и слишком демонстративным. Даже воздух, ворвавшийся в кабину через вентиляцию, пах иначе: сухим камнем, нагретым металлом и лёгким холодным озоном, без привычной смеси выхлопа, мокрой пыли и дешёвого топлива.

Лес по сторонам тоже выглядел ухоженным. Деревья подходили к дороге почти ровной стеной, но между ними и золотым ограждением оставалась чистая полоса тёмной земли без бурелома. Через равные промежутки в ней виднелись низкие каменные конструкции с теми же родовыми знаками — то ли технические люки, то ли контрольные точки. Даже природу возле этой магистрали, похоже, заставили соблюдать порядок.

— Красиво, — произнёс я, отпуская тормоз и чувствуя, как шины моего тягача впервые касаются каменного покрытия. — Даже ехать неудобно. Кажется, сейчас выставят счёт за грязь.

На тёмных плитах действительно сразу остались мои следы. Грязный протектор принёс с Нуля серую пыль и масляные разводы, особенно заметные на безупречной поверхности. За несколько секунд отечественный тяжёлый эвакуатор оставил здесь больше бытовой правды, чем вся дорога показывала на сотне метров вокруг.

Вера сообщила по связи: маршрут до объекта восемьсот метров, чужая система выводила меня в правый ряд. Я видел тонкую белую линию Возвратного следа, уходившую назад к Нулю, а поверх дороги появилась другая — золотая стрелка, ведущая вперёд.

Одновременно что-то скользнуло по кабине невидимым взглядом. Ощущение было почти физическим, как когда на закрытом посту камера внезапно поворачивается прямо на тебя. На лобовом стекле, хотя никаких проекторов у меня не было, вспыхнул полупрозрачный знак серебряной птицы.

Под ним появились строки.

ВНЕШНИЙ ТРАНСПОРТ ОБНАРУЖЕН.

ПРОВЕРКА ДОПУСКА.

Несколько секунд ничего не происходило. Я продолжал вести тягач по правой полосе, чувствуя через руль необычно ровную поверхность каменных плит. Потом возникло:

РОД: ОТСУТСТВУЕТ.

Следующая строка появилась почти сразу.

ТИТУЛ: ОТСУТСТВУЕТ.

Потом:

КЛАСС: СЛУЖЕБНЫЙ.

РАНГ: НУЛЕВОЙ.

И последняя:

ДОСТУП К РОДОВЫМ ДОРОГАМ: ЗАПРЕЩЁН.

Золотая стрелка перед машиной погасла. Парящие светильники продолжали двигаться над полосами так, будто ничего не произошло.

Где-то далеко слева бесшумно прошла чужая машина — длинная, белая, с тёмными окнами и тонкой золотой полосой вдоль борта. Водителя я не разглядел. Один из парящих светильников повернулся вслед за ней и сопровождал несколько десятков метров. На мой тягач подобного внимания дорога не потратила. Иерархия здесь читалась даже в свете.

— Вера, меня только что официально обозвали безродным обслуживающим персоналом и запретили ехать по дороге, по которой меня сами вызвали.

В динамике несколько секунд было слышно только лёгкое постукивание — она что-то быстро печатала.

— Вы едете?

— Пока да. Видимо, запрет не физический.

— Тогда не спорьте с дорогой, пока не увидим людей, — сказала Вера. — У меня появилось ещё одно внешнее сообщение. Ваш класс чужая система определяет как служебный. Нулевой ранг.

Я переключился на вторую передачу. Странное чувство: моя Система назвала меня эвакуаторщиком, эта — обслуживающим персоналом, а где-то между двумя определениями я всё равно сидел за тем же рулём и ехал вытаскивать тех, кто застрял.

— Родная хотя бы назвала меня эвакуаторщиком. Здесь быстро опустили до персонала.

— Зато теперь знаем социальную шкалу, — ответила Вера. — Где-то очень далеко внизу вы.

— Всегда хотел карьерную определённость.

Чем ближе я подъезжал к месту вызова, тем больше на дороге появлялось признаков недавней аварии. Сначала на золотой боковой полосе мелькнул длинный свежий задир. Потом нашлись несколько тёмных осколков, аккуратно отведённых к краю каким-то автоматическим устройством. Один парящий светильник завис ниже остальных и освещал повреждённый участок постоянным белым лучом. Дорога уже знала о случившемся и явно пыталась сама привести место в порядок.

Аварийную машину я увидел через минуту. Она стояла поперёк крайней правой полосы примерно в ста метрах от участка, где одна из каменных плит провалилась.

Если это вообще можно было назвать машиной. Длинный низкий корпус цвета густого тёмного вина блестел даже в рассеянном свете. Передняя часть напоминала дорогой спортивный автомобиль, только капот был слишком длинным, а колёс я сначала не увидел. Потом понял, что они частично втянуты внутрь корпуса и почти не касаются покрытия. Между днищем и камнем оставалось сантиметров пятнадцать пустоты, заполненной голубоватым мерцанием.

Задняя часть машины была разбита: правая сторона смята, один из светящихся контуров погас, а из разорванной панели наружу торчали серебристые пластины и толстые прозрачные трубки, по которым медленно текло синее свечение.

Вокруг аварии лежало то, чего до этого почти не встречалось на идеальной дороге. На плитах рассыпались тёмно-красные осколки корпуса, несколько серебристых деталей и куски прозрачной оболочки. По одной из светящихся линий между плитами шёл рваный чёрный след, словно машину протащило боком несколько метров. У самого провала золотое ограждение было вмято внутрь, а на его основании темнело старое пятно другого ремонта. Похоже, дорогие дороги тоже ломались и принимали удары; просто следы здесь обычно успевали убрать.

На двери горела серебряная птица в красном круге. Родовой знак.

Я остановил тягач метрах в тридцати и первым делом нашёл взглядом людей. Они находились слева от разбитой машины, возле дорожного ограждения. Двое взрослых. Мужчина лет сорока пяти и женщина немного моложе. Оба в серых рабочих костюмах с тёмно-красными полосами на плечах. Мужчина сидел на камне, вытянув левую ногу. Женщина стояла рядом, прижимая руку к боку. У обоих на шее или воротнике находились узкие металлические пластины с тем же родовым знаком.

Мужчина был крупный, с коротко остриженными тёмными волосами, в которых у висков уже появилась седина, широким лицом и тяжёлым носом. Левую штанину ниже колена рассекло почти до защитного слоя, ткань вокруг повреждения потемнела. Он держался прямо, хотя вытянутая нога лежала слишком неподвижно, и при каждом движении челюсти на скулах проступали жёсткие желваки.

Женщина выглядела лет на пять моложе: высокая, сухощавая, с тёмно-русыми волосами, стянутыми у затылка узким металлическим кольцом. По правой скуле шла свежая царапина, серый рабочий костюм на боку был разорван и испачкан тёмной пылью, но сама она стояла устойчиво и следила за моим тягачом очень внимательно. Тёмно-красная полоса на её плече была порвана у шва, а родовая пластина на воротнике оставалась совершенно чистой.

Живы.

Глава 14

Я выдохнул, почувствовал, как отпускает напряжение между лопатками, и только потом начал смотреть, что произошло. Магомобиль, если называть его так, ударился правой задней частью о выступ ограждения, развернулся и остановился почти поперёк полосы. Передняя часть визуально цела, повреждение сосредоточено сзади и снизу. На камне возле машины виднелась тёмная борозда: что-то сорвало её с привычной траектории и протащило несколько метров боком. Ни второй машины, ни следов обычного столкновения. Я открыл дверь, и в кабину сразу вошёл сухой тёплый воздух магистрали, пахнущий нагретым камнем и странным металлическим озоном.

При ближайшем взгляде борозда оказалась глубже, чем казалась из кабины. На идеально подогнанных плитах тянулись параллельные царапины, в двух местах серебристые швы были сорваны, а по краям лежала мелкая блестящая крошка. Несколько винно-красных осколков корпуса уже успели отодвинуть к ограждению маленькие автоматические механизмы размером с ладонь. Они неторопливо собирали мусор даже сейчас, словно дорогая магистраль продолжала обслуживать себя вокруг аварии.

— Вижу двух, — сказал я в микрофон, медленно открывая дверь кабины шире и одновременно наблюдая за обоими работниками. — Мужчина, похоже, нога. Женщина держится за бок. Машина большая, тяжёлая и очень дорогая.

— Данные подтверждаю, — ответила Вера, и я услышал, как в будке коротко пискнул чужой сигнал. — Ещё поступило указание от владельца.

Я не успел спросить. Над магомобилем вспыхнул красный родовой знак. Голос раздался прямо из воздуха: мужской, ровный, спокойный, настолько безличный, что сначала я решил, будто это автоматическая запись.

— Аварийному исполнителю предписывается немедленная эвакуация транспортного средства рода Сиверских в ближайшую защищённую дорожную зону, — произнёс голос, пока над автомобилем разворачивалась полупрозрачная схема. — Повреждение маршрутного стабилизатора угрожает полной утратой имущества.

Я стоял возле кабины и смотрел на двоих людей, оставив схему висеть над машиной. Мужчина не поднял головы. Женщина держала спину прямо, хотя по тому, как напряжено была прижата её ладонь к боку, боль никуда не делась.

Голос продолжил.

— Контрактный персонал подлежит перемещению после обеспечения сохранности транспорта при наличии свободной грузоподъёмности исполнителя, — сообщил он тем же спокойным тоном, а возле мужчины и женщины появились тусклые серые метки.

Серые метки висели возле людей тускло и едва заметно, а родовая эмблема над разбитой машиной горела насыщенным красным. Даже без пояснений приоритет был нарисован достаточно ясно.

Я подошёл к людям. Под подошвами каменные плиты были чуть тёплыми, светящиеся серебристые швы проходили буквально в нескольких сантиметрах от ботинок. Женщина сразу выпрямилась, хотя движение явно отдалось болью.

На обочине возле них валялся раскрытый рабочий кейс. Внутри оставались несколько инструментов, тонкие серебристые пластины и что-то похожее на диагностический прибор, а рядом лежала отломанная часть корпуса магомобиля. Видимо, после аварии они успели выбраться и даже попытались разобраться с повреждением самостоятельно.

— Исполнитель? — спросила она, глядя сначала на меня, потом на тягач и одновременно словно пытаясь понять, что за машина вообще к ним приехала.

— Прохор, эвакуаторщик, — представился я, присаживаясь возле мужчины и сразу переводя взгляд на его ногу. — Что случилось?

Мужчина посмотрел на женщину, будто ждал разрешения ответить. Она едва заметно кивнула.

— Нас выбросило из родового коридора, — сказала женщина, удерживая ладонь на боку и одновременно оглядывая дорогу за моей спиной. — Стабилизатор принял внешнее воздействие. Водительский контур погас. Машина ушла в ограждение.

— Кто из вас водитель? — спросил я, проводя взглядом по ноге мужчины и оценивая положение стопы относительно колена.

— Я, — ответила женщина, чуть сдвигая ладонь с рёбер. — Марина Рожнова. Контрактный оператор транспорта. Он — Тарас Белый, дорожный механик рода.

Тарас коротко кивнул и попытался подтянуть повреждённую ногу.

— Голеностоп, — произнёс он сквозь зубы, одновременно опираясь ладонью о каменную плиту. — Не сломан, кажется. Наступить не могу.

Я осторожно прощупал область выше ботинка, не снимая его. Тарас дёрнулся, но не отстранился.

— Сейчас не будем проверять, насколько вы оптимист, — сказал я, глядя на положение стопы. — Сначала вас обоих в машину.

— Родовой транспорт должен быть эвакуирован первым, — произнесла Марина тихо, и в её голосе слышалась одна только привычка повторять приказ.

Я поднялся и одновременно открыл заднюю дверь кабины тягача.

— Я слышал.

— Если мы оставим экипаж без сопровождения, контракт зарегистрирует нарушение, — объяснила Марина, оставаясь возле Тараса и глядя на светящийся знак магомобиля. — После возвращения нам выставят ответственность.

Я вытащил из кабины аптечку и почувствовал, как вместе с крышкой наружу вышел знакомый запах пластика и антисептика.

— Если вы останетесь здесь и что-нибудь вас съест, ответственность будет короче.

Тарас посмотрел куда-то мне за плечо. Лицо его изменилось настолько быстро, что шутка сразу перестала казаться удачной.

— Оно уже пришло, — произнёс он негромко.

Я обернулся. Сначала ничего не увидел. Потом Аварийное зрение само выделило движение возле левого края дороги. Три низких тёмных силуэта шли между светящимися родовыми знаками. Они были размером с крупных собак, только слишком длинные, с шестью тонкими суставчатыми лапами. Тела покрывала матовая серая кожа, сливавшаяся с камнем. Голова почти отсутствовала — спереди находился узкий клин с несколькими светлыми точками по бокам. Они двигались рывками, замирая на секунду возле каждой металлической полосы дороги, потом перескакивая дальше.

Когда ближайший проходил через серебристый шов, его лапы на мгновение вспыхивали отражённым светом. По камню они шли почти бесшумно, только когти иногда давали короткий сухой скрежет. На золотой полосе рядом я заметил несколько старых тонких царапин, уходивших от леса к дороге и аккуратно зашлифованных по краям. Похоже, подобная живность всё-таки добиралась сюда раньше, просто действующая магистраль обычно справлялась с ней сама.

— Что это? — спросил я, одновременно закрывая аптечку и оглядывая расстояние до тягача.

— Маршрутные падальщики, — ответила Марина, помогая Тарасу подняться. — Мелкие. Обычно не выходят на активную родовую магистраль.

Я подхватил Тараса под вторую руку и сразу почувствовал его вес на плече. Мужчина старался помогать, но повреждённую ногу почти не использовал.

— А сейчас почему вышли?

— Стабилизатор повреждён, — произнёс Тарас, переставляя здоровую ногу и тяжело дыша. — Поле дороги слабое. Они идут на остаточную энергию.

За первым силуэтом остановился второй. Третий продолжал двигаться возле края дороги, будто искал что-то ещё. Светильник над магистралью прошёл прямо над ними и никак не отреагировал. Видимо, повреждение стабилизатора действительно выбило не только машину, но и часть защитных функций дороги.

— В кабину, — сказал я, ускоряя шаг и одновременно следя за двумя другими.

Марина помогала с другой стороны. До тягача было метров двадцать. Тарас прыгал на одной ноге, стараясь не виснуть на нас всем весом. За спиной тихо потрескивал повреждённый магомобиль, впереди дизель моего тягача работал на холостых, и весь этот слишком красивый родовой мир внезапно сократился до расстояния между нами, машиной и тремя серыми силуэтами.

Родовой голос снова раздался над дорогой.

— Исполнителю предписывается прекратить несанкционированное перемещение контрактного персонала и приступить к сохранению имущества рода, — сообщил он ровно, пока красный знак над магомобилем становился ярче. — Нарушение приоритета эвакуации будет зарегистрировано.

Я даже не повернул голову.

— Зарегистрируйте красивым почерком, — произнёс я, подтягивая Тараса к ступеньке кабины и одновременно замечая, что первый падальщик двинулся быстрее.

— Вы понимаете, что это род Сиверских? — спросила Марина, удерживая дверь, пока Тарас забирался внутрь.

Я помог мужчине подтянуть повреждённую ногу, уложил её так, чтобы голеностоп не упирался в край сиденья, и только после этого посмотрел на Марину.

— Нет. И пока это одна из вещей, которыми я очень доволен.

В гарнитуре заговорила Вера. Её голос ударил по уху одновременно с тем, как Аварийное зрение само вытянуло из общего блеска дороги ещё пару серых силуэтов возле ограждения.

— Прохор, справа от вас ещё два движения. Всего вижу пять. Возможно, больше вне сектора.

Я усадил Тараса на пассажирский край скамьи и обернулся к Марине.

— Понял. Марина, внутрь.

Она повернулась к магомобилю и на секунду замерла, явно пытаясь решить, выполнить ли мой приказ или родовой.

— Машина...

Я показал рукой на кабину.

— Машина подождёт тридцать секунд. Вы нет.

Первый падальщик сорвался с места. Он двигался быстрее собаки, почти не касаясь камня. Шесть лап мелькали настолько часто, что тело словно плыло над дорогой. Я успел только захлопнуть пассажирскую дверь перед Мариной и обернуться. Бежать к водительскому месту было поздно. До падальщика метров двенадцать. Из оружия — только монтировка в креплении за кабиной. Я выдернул её и встал между хищником и пассажирской дверью. Ладонь привычно легла на холодный металл, но от этого спокойнее не стало: вытаскивать машины монтировкой я умел куда лучше, чем отбиваться от шестилапого падальщика.

— Прохор, не стойте перед ним! — крикнула Вера в гарнитуру, и голос ударил по уху одновременно с тем, как падальщик прыгнул.

Я отшатнулся. Монтировка встретила его сбоку, но удар получился плохим. Я не боец. Железка скользнула по серой коже, ладони обожгло отдачей, а существо вместо того, чтобы красиво отлететь, развернулось в воздухе и ударило меня двумя передними лапами по груди. Куртка треснула. Я упал спиной на ступеньку тягача. Воздух вышибло из лёгких, в глазах на мгновение потемнело, а хищник оказался почти у лица.

Металлическая ступенька врезалась под лопатку, рёбра отозвались тупой вспышкой боли. Когти прошли по куртке и оставили на ткани несколько рваных полос; через них внутрь сразу потянуло сухим горячим воздухом.

Светлые точки на его клиновидной голове были не глазами. Они двигались независимо друг от друга, как маленькие капли света под кожей. Между ними раскрылся узкий вертикальный рот с несколькими рядами тонких чёрных пластин. Я почувствовал неприятный сухой запах, похожий на раскалённый камень и что-то горелое, и ткнул монтировкой туда, куда получилось. Падальщик дёрнулся назад скорее от неожиданности.

Мне хватило секунды. Я распахнул водительскую дверь, подтянулся внутрь и захлопнул её. Хищник ударился в металл снаружи. Кабина вздрогнула.

На двери остался глухой след удара и три свежие светлые царапины. Что-то ещё скребануло по нижней ступени, после чего серый силуэт исчез под зеркалом.

— Вот теперь разговор понятнее, — выдохнул я, чувствуя, как в груди после удара ноет сильнее прежнего и каждый вдох царапает под рёбрами.

Марина смотрела на меня с пассажирской стороны широко раскрытыми глазами. Тарас держался за ручку над дверью.

— Они вскрывают кабины, — сказал он, тяжело дыша и глядя через стекло на существо.

Я повернул ключ.

— Эту пусть попробует.

Дизель взревел. В кабине сразу стало жарче, через пол поползла знакомая вибрация. Падальщик соскочил со ступеньки, ещё два уже подходили слева. Я включил передачу.

Сухой горелый запах падальщика остался у двери, смешавшись с дизелем и старой обивкой. Под рёбрами всё ещё саднило, но через руль в ладони пошла тяжёлая знакомая жизнь машины, и от этого задача сразу стала понятнее.

— Что вы делаете? — спросила Марина, когда тягач начал медленно двигаться.

Я вывернул руль и одновременно посмотрел в левое зеркало.

— Учусь драться. Пока получается плохо.

Я не собирался гоняться за ними по дороге. Тягач весил слишком много, разгонялся слишком медленно и был нужен мне целым. Но масса не обязана быть быстрой, если правильно поставить её между собой и тем, что хочет тебя съесть. Я развернул машину поперёк полосы, чувствуя, как тяжёлый кузов лениво следует за рулём. Три падальщика оказались снаружи от кабины, отрезанные от людей многотонным корпусом.

Шины проходили по камню почти без шума, но вес машины всё равно ощущался через руль. Один парящий светильник над дорогой отступил в сторону, уступая высокому тягачу место. На идеально чистой магистрали мой разворот оставил широкие грязные дуги от протектора.

Один полез под заднюю часть, и вот это мне уже не понравилось. В зеркале серый силуэт на секунду исчез возле лебёдки, там, где находились трос, гидравлика и всё то, без чего я переставал быть эвакуаторщиком и превращался просто в человека с большой жёлтой машиной.

— Вера, они на что реагируют? — спросил я, глядя в зеркало на серое движение возле рамы.

— Не знаю, — ответила она, и за её голосом слышалось быстрое постукивание по клавишам. — Но активность максимальна рядом с магомобилем и вашим тросом.

Энергия. Как сегментированный ползун на эстакаде. Может, дороги здесь притягивали свою живность.

Я подал тягач назад. Не быстро — полметра. Серый хищник метнулся из-под рамы, но не туда. Он оказался между задним колесом и металлическим разделителем. Я остановился, повернул руль чуть правее и снова подал назад. Падальщик попытался проскочить, но не успел. Колесо лишь прижало заднюю часть тела к основанию ограждения. Существо заскребло лапами по камню. Кабина мелко задрожала от сопротивления, почти смешного по сравнению с массой машины.

— Прохор, у вас слева второй! — предупредила Вера, и я уже видел его в зеркале.

Он прыгнул на платформу. Серая спина мелькнула за кабиной. Я не мог ударить его изнутри, зато мог дать ему причину слезть. Резко включил задний рабочий прожектор. Белый свет ударил прямо в падальщика, выхватил каждую складку серой кожи. Он дёрнулся в тот момент, когда вместе со светом ожил электропривод лебёдки. Стальной трос, лежавший на платформе, шевельнулся, и хищник мгновенно переключился на него.

Свет показал падальщика во всех неприятных подробностях. На матовой коже не было шерсти или чешуи, только тонкие поперечные складки возле суставов. Передние лапы уже тянулись к тросу, а светлые точки под кожей развернулись вслед за движением стали.

— Значит, нравится, — пробормотал я, выбирая слабину на барабане и чувствуя через корпус знакомую дрожь работающей лебёдки.

Существо потянулось к петле. Я выпустил трос наружу метра на два, потом резко выбрал обратно. Петля проскользнула под серым телом, не захватила полностью, но сбила лапы. Падальщик упал с платформы на камень. Я тут же подал тягач назад ещё на метр. Падальщик принял удар задней частью платформы и отлетел к разделителю. Второй хищник, которого я прижал колесом, перестал двигаться.

Серое тело возле колеса обмякло, несколько суставчатых лап остались вытянутыми поперёк светящегося шва. Под ним быстро растеклось небольшое тёмное пятно, которое дорожное покрытие почему-то сразу начало втягивать в тонкий серебристый стык.

Я просто работал массой — и вот это я хотя бы понимал.

— У меня четыре активных, — сказала Вера в гарнитуре, и её дыхание стало заметно слышнее. — Два рядом с магомобилем, один у вас впереди, один у правой полосы. Ещё один сигнал пропал.

Я медленно выровнял тягач, наблюдая в зеркалах за дорогой.

— Один пропал под колесом.

Мне всё ещё надо было забрать магомобиль, и теперь сделать это быстро. Я поставил тягач так, чтобы кабина и платформа закрывали людей от большей части дороги. Марина и Тарас оставались внутри. Сам вышел с противоположной стороны, используя машину как стену. После короткой передышки жар двигателя ударил в лицо сильнее, от тёплого камня тянуло сухим теплом, а рубашка под курткой прилипла к спине после схватки. Вера продолжала давать движения хищников по гарнитуре.

Вне кабины сразу стало слышно, как серые падальщики скребут когтями по плитам. Где-то с другой стороны тягача один коротко ударился о металл. Я почувствовал ладонью тёплый борт и на секунду задержался за ним, прежде чем выйти на открытое место. Тягач впервые в жизни служил мне настоящей стеной.

— Правый стоит, — сказала Вера, пока я вытаскивал композитный трос. — Два у объекта. Один движется к вам вдоль разделителя.

Я перебросил бухту через плечо и одновременно поглядел в зеркало.

— Дистанция?

— Двадцать шесть метров, — ответила Вера. — Быстро сокращает.

Магомобиль находился метрах в пятнадцати. Я побежал не к нему напрямую, а вдоль борта тягача, потом пересёк открытый участок. Сбоку роскошная машина выглядела ещё дороже и ещё страннее. На поверхности не было привычных дверных ручек. Металл или что-то похожее на металл казалось цельным. Повреждённая задняя часть тихо потрескивала, из прозрачной трубки капало синее светящееся вещество, которое исчезало в камне почти сразу после падения, оставляя после себя слабый запах озона.

На винно-красном борту обнаружились глубокие борозды, которых из кабины я не видел. Несколько проходили поверх родовой эмблемы и уходили к повреждённой корме. Внутри разорванной панели серебристые пластины медленно меняли угол, будто часть механизмов продолжала пытаться восстановить геометрию корпуса. Время от времени между ними пробегала синяя искра.

Я заглянул под днище. Никаких нормальных буксировочных проушин.

— Тарас! — крикнул я в сторону тягача, одновременно обходя заднюю часть и осматривая силовые элементы. — Где его брать?

— Нижняя рама, две серебряные дуги за задним контуром! — ответил Тарас, удерживаясь за приборную панель и показывая рукой через стекло. — Не цепляйте центральную синюю линию. Это стабилизатор.

Я нашёл дуги. Красивые. Очень дорогие. Но металл оставался металлом. Зацепил обе через широкую стропу, чтобы распределить нагрузку. Композитный трос поставил основным, мой стальной оставил резервом. Пальцы работали сами — шакл, палец, проверка посадки, линия тяги, свободный ход. Когда затягивал крепление, Аварийное зрение неожиданно выделило центральную часть днища красноватой каймой.

Под магомобилем воздух едва заметно дрожал, словно над раскалённым асфальтом. Голубое свечение то усиливалось, то почти пропадало, а вокруг центрального элемента на металле уже появились тёмные подпалины. Несколько свежих следов когтей сходились именно к этой зоне.

КРИТИЧЕСКИЙ ЭЛЕМЕНТ.

МАРШРУТНЫЙ СТАБИЛИЗАТОР.

ПОВРЕЖДЕНИЕ: ВЫСОКОЕ.

НЕСТАБИЛЬНЫЙ ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ ВЫБРОС.

Значит, хищники шли именно на него.

— Прохор, восемь метров! — резко сказала Вера.

Я обернулся. Серый падальщик уже выскочил из-за тягача. Между нами оставалось меньше десяти метров. Бежать обратно я не успевал. Магомобиль был рядом. Я нырнул за его переднюю часть, чувствуя, как сердце уже колотится не от тяжёлой работы, а от чистого животного желания оставить между собой и падальщиком хоть что-нибудь большое.

Хищник прыгнул. Он ударился в бок машины, не в меня. Родовой автомобиль даже не сдвинулся. По винно-красной поверхности пробежала тонкая золотая сетка. Падальщик отлетел, упал на лапы и тут же снова бросился вокруг капота.

После удара золотая сетка ещё секунду светилась по всему борту и медленно погасла. На месте контакта осталась только тёмная отметина. Даже полуразбитый магомобиль умел защищать собственный кузов лучше, чем своих работников.

Я двигался в противоположную сторону, всё время удерживая корпус машины между собой и хищником. Он был быстрее. Я тяжелее думал. Но автомобиль был длиной почти шесть метров. Каждый раз, когда падальщик пытался сократить путь, я обходил другой край, слыша его когти по камню и сухое шуршание лап.

— Мне нужен тягач, — произнёс я в гарнитуру, чувствуя, как дыхание сбивается. — Но он далеко.

— У вас трос подключён, — ответила Вера быстро. — Если лебёдка доступна дистанционно, тяните объект к себе.

Я замер на долю секунды. Пульт. Беспроводной режим после ремонта я вообще не использовал, потому что обычно предпочитал проводной, но пульт лежал у меня в кармане. Я вытащил его. Хищник снова обогнул передок.

Я нажал выборку. Лебёдка тягача ожила в пятнадцати метрах от нас. Знакомый вой мотора пришёл почти одновременно с тем, как композитный трос натянулся. Магомобиль дёрнулся назад. Голубое поле под днищем вспыхнуло и погасло. Машина тяжело села на частично выпущенные колёса.

Посадка оказалась жёсткой. Из повреждённой кормы посыпались два серебристых осколка, один отскочил от плиты и завертелся на месте. Композитный трос натянулся почти бесшумно, зато через корпус магомобиля прошёл низкий гул, который я почувствовал подошвами.

Хищник оказался сбоку. Я нажал ещё.

Магомобиль начал медленно двигаться. Три тонны, четыре или пять — сейчас было неважно. Главное — большая масса между мной и падальщиком теперь ехала туда, куда я хотел. Я двигался вместе с ней, держась за передним крылом. Хищник снова бросился. Машина сместилась на полметра и боком ударила его в ограждение. Серое тело исчезло между винно-красным корпусом и золотистой стойкой. Раздался короткий треск.

Золотая стойка выдержала. На её полированной поверхности появилась новая вмятина рядом с несколькими старыми мелкими следами ремонта. Падальщик дёрнулся в узком зазоре, оставив на борту магомобиля ещё три грязные полосы.

Я отпустил кнопку. Магомобиль остановился. Хищник выскользнул из-под бока, но одна из лап волочилась. Теперь он двигался медленнее.

— Вот так лучше, — пробормотал я, снова нажимая кнопку.

Я делал шаг, магомобиль проходил примерно полметра, потом ещё шаг и ещё полметра; трос тихо пел под нагрузкой, а я буквально тащил себе укрытие. До тягача оставалось метров пять, когда другие два падальщика возле повреждённой задней части магомобиля заметили движение и пошли следом.

Через пульт я чувствовал работу только по звуку, поэтому всё время косился на линию троса. Композитное плетение вытянулось в ровную тёмную струну. Один неверный угол, зацеп за край или рывок — и между мной и тягачом появлялось пятнадцать метров очень злой энергии. Даже с падальщиками вокруг техника оставалась техникой.

— Прохор, сзади два, — сказала Вера, и теперь её голос звучал настолько собранно, будто она видела всю дорогу перед собой, а не сидела в будке другого мира. — Один слева от объекта, второй выходит справа. До вас шесть метров.

Я выбрал трос быстрее. Магомобиль покатился назад, повреждённое днище заскребло по камню. Тягач стоял поперёк полосы. Между ним и автомобилем оставался узкий коридор. Я добежал первым и нырнул за заднее колесо тягача. Первый хищник пошёл за мной. Второй оказался с другой стороны магомобиля.

В узком пространстве между двумя машинами запахи смешались в один тяжёлый ком: дизель, горячая резина, озон от разбитого стабилизатора и тот сухой горелый запах падальщиков. Над головой гудела лебёдка, композитный трос дрожал под нагрузкой, а по камню уже приближался быстрый перестук шести лап.

Я уже знал, что делать: собрать массу и заставить её работать за меня.

Глава 15

Я поднялся на ступеньку, распахнул дверь и сел за руль. Снял стояночный тормоз, подал тягач вперёд на полметра, потом резко вывернул заднюю часть к магомобилю. Один падальщик оказался между двумя машинами. Насмерть его не зажало, но проход исчез, и он шарахнулся назад. Второй прыгнул на капот тягача. Серая туша ударилась о металл сухо, почти без того мясистого звука, которого я ожидал. Шесть лап распластались по жёлтому капоту, когти сразу нашли края панелей и заскребли по краске. На солнце или под дождём такой падальщик, наверное, выглядел бы заметнее, но здесь его матовая кожа почти растворялась среди серого камня и металлических полос дороги. Выдавали падальщика только светлые точки под кожей и быстрые угловатые движения. Я включил дворники, хотя дождя не было. Щётки сухо прошли по чистому стеклу, и только тогда понял, насколько бессмысленным было это движение, после чего коротко рассмеялся от собственного идиотизма.

— Очень грозно, — сказала Вера в гарнитуре, очевидно услышав щелчок механизма. — Возможно, он испугается стеклоочистителя.

Я включил первую передачу.

— Не мешайте вести бой.

Падальщик на капоте припал к металлу. Я резко нажал тормоз после короткого рывка. Хищник по инерции проскользил вперёд, ударился о переднюю защитную дугу и свалился на камень. Я тут же подал машину вперёд так, чтобы колесо прошло рядом с падальщиком и ударило по металлической полосе дороги всего в нескольких сантиметрах от него. Падальщик метнулся именно туда, куда мне было нужно, — к повреждённому краю магомобиля. Синий выброс стабилизатора вспыхнул. Падальщик мгновенно потерял интерес ко мне и бросился туда. Ещё два сделали то же самое.

— Значит, собираются на энергию, — сказал я, останавливая тягач и чувствуя, как после нескольких резких манёвров запах нагретых тормозов стал заметно сильнее.

— Похоже, — ответила Вера. — Можете использовать объект как приманку.

— Владельцу понравится формулировка.

Родовой голос появился почти сразу, словно ждал именно этого момента.

— Зафиксировано использование имущества рода с нарушением установленного аварийного протокола, — сообщил он спокойно, пока над машиной снова вспыхнула серебряная птица. — Исполнителю предписывается немедленно прекратить действия, способные увеличить стоимость восстановительных работ.

Один падальщик уже наполовину исчез внутри разорванной панели. Наружу торчали только задние лапы и длинная серая спина, по которой пробегали голубые отсветы стабилизатора. Второй скреб передними конечностями по прозрачной трубке, а третий ходил вдоль кормы рывками, словно искал место, где энергия ощущалась сильнее. Родовой голос тем временем переживал исключительно о стоимости ремонта.

— Стоимость восстановительных работ переживёт, — произнёс я, включая лебёдку. — Люди тоже постараются.

Я начал тянуть магомобиль к тягачу, сохраняя его между хищниками и кабиной. Падальщики двигались вместе с машиной, цепляясь за задние панели и пытаясь добраться до синего стабилизатора. Один почти полностью залез под днище, и в этот момент я использовал их жадность. Композитный трос вытянулся в тёмную прямую линию. Магомобиль сначала сопротивлялся собственным весом и повреждённым полем, потом тяжело сдвинулся. Внутри его кормы что-то заскрежетало, голубое мерцание мигнуло сильнее, и падальщики впились в корпус ещё яростнее.

Подал тягач назад медленно. До магомобиля осталось меньше метра. Остановился, переключил лебёдку и резко выбрал ещё двадцать сантиметров. Магомобиль ударился повреждённой кормой в массивную заднюю часть платформы. Один падальщик оказался зажат между машинами и не выдержал: серое тело обмякло и упало на камень. Оставшиеся два шарахнулись в стороны.

Удар прошёл через раму тяжёлым глухим толчком. Я почувствовал его креслом и сразу посмотрел в зеркало на усиленную часть тягача. Пластина выдержала. Между платформой и магомобилем на камень медленно сполз раздавленный падальщик. Несколько лап ещё судорожно подгибались, потом замерли. Из разлома на боку вытекла густая почти чёрная жидкость с серебристым оттенком, и светящийся дорожный шов рядом сразу начал тускло пульсировать.

Я вышел, не глуша двигатель, и начал окончательно готовить сцепку. Рядом с работающим дизелем воздух был горячим, пах выхлопом, металлом и разогретой смазкой. Теперь хищники держались дальше. Наверное, поняли, что большая жёлтая железка — плохой объект для еды. Марина открыла пассажирское окно и наклонилась к проёму, глядя на повреждённый автомобиль.

— Вы действительно собираетесь забрать экипаж с нами?

— Именно для этого сюда приехал, — ответил я, устанавливая второй страховочный трос и одновременно проверяя, чтобы он не касался повреждённого стабилизатора.

— Тогда контракт отметит самовольное оставление родовой территории, — произнесла Марина, и впервые привычная покорность в её голосе сменилась чем-то похожим на растерянность. — Даже если мы не могли выполнить обязанность.

Я остановился с шаклом в руке и посмотрел на неё. На металлической пластине у воротника отражался золотой свет дороги.

— Вас за это накажут?

Она чуть помедлила.

— Удержат стоимость нарушения из доли. Возможно, ограничат дорожный доступ. Контракт решит после разбора.

Смысл этого слова становился всё неприятнее. До сих пор «контракт» звучал как документ между людьми. Здесь он всё больше походил на ещё одного участника разговора, которого никто не видел, но все слушались. Сама пластина теперь казалась совсем другой вещью. Небольшая полоска металла на воротнике выглядела почти декоративно, но через неё, судя по всему, проходили работа, доступ к дорогам, наказания и право вообще находиться здесь. Хороший повод лишний раз не завидовать людям только из-за красивой машины.

— Контракт сам решает?

— Контур рода регистрирует исполнение обязательств, — объяснила Марина, касаясь пластины двумя пальцами. — Мы подписали его добровольно.

Тарас из кабины усмехнулся без веселья.

— Добровольно, если хочешь работать на дорогах. Без родового договора на приличную магистраль не пустят.

Вот тебе и Великое будущее: камень, парящие фонари, машины, которые едут почти не касаясь дороги, и человек с металлической биркой на воротнике, которого приказано забрать, если останется грузоподъёмность. Я посмотрел на золотые знаки вдоль магистрали и неожиданно вспомнил грязный тент на Нуле, четыре подписанных пакета воды и нашу санитарную точку за гаражом. Всё у нас пока было бедно и криво, зато никто не объяснял человеку, что машина важнее него.

— На моей дороге контрактов пока нет, — сказал я, возвращаясь к сцепке. — Так что сначала доедем.

— Вашей дороге? — переспросила Марина, но я уже пошёл к кабине.

Возвратный след светился слабее, чем раньше. Белая линия дрожала между золотыми элементами дороги. Вера подтвердила это почти сразу.

— Прохор, у маршрута нестабильность, — сказала она в гарнитуру, и за её голосом раздался сигнал аварийного блока. — На этот раз таймера нет. Чужая сеть пытается закрыть вам доступ.

Я поднялся в кабину. Внутри после наружного жара было ненамного прохладнее. Марина подвинулась, освобождая место, Тарас держал ногу вытянутой. Перед глазами снова вспыхнула система этого мира.

НЕАВТОРИЗОВАННАЯ ЭВАКУАЦИЯ РОДОВОГО ИМУЩЕСТВА.

ПРОВЕРКА ИСПОЛНИТЕЛЯ.

И ещё раз, уже крупнее:

РОД: ОТСУТСТВУЕТ.

ТИТУЛ: ОТСУТСТВУЕТ.

КЛАСС: СЛУЖЕБНЫЙ.

РАНГ: НУЛЕВОЙ.

ДОСТУП К РОДОВЫМ ДОРОГАМ: ЗАПРЕЩЁН.

Под ними появилась красная строка.

ТРАНСПОРТИРОВКА РОДОВОЙ СОБСТВЕННОСТИ ЗА ПРЕДЕЛЫ РАЗРЕШЁННОЙ ЗОНЫ: ЗАПРЕЩЕНА.

Я завёл тягач. Двигатель отозвался тяжёлой вибрацией, и запах солярки снова наполнил кабину.

— Вера, вы это видите?

— Часть. Внешняя сеть требует оставить транспорт.

Я посмотрел в зеркало на магомобиль, затем на Марину и Тараса.

— А людей?

Вера замолчала на секунду. В канале остался только тихий шум.

— По людям новых ограничений нет, — произнесла она холодно.

Конечно: зачем ограничивать то, что здесь считается менее ценным.

— Тогда всё правильно, — сказал я, отпуская тормоз.

Тягач тронулся. Магомобиль пошёл за мной тяжело, совсем иначе, чем обычная машина. Голубое поле под днищем то включалось, то гасло, колёса несколько раз проскальзывали поперёк камня, но сцепка держала. Усиленная рама моего тягача отозвалась низкой дрожью, и я сразу почувствовал её через кресло. По этой дрожи можно было понять больше, чем по половине системных окон: железо пока терпело, но радости от нагрузки не испытывало.

— Медленнее, — сказал Тарас с пассажирской стороны, глядя в зеркало на свою машину. — Задний стабилизатор может войти в резонанс.

Я сбросил до пяти километров в час.

— Насколько медленнее?

— Вот так. Если свет станет белым, остановитесь.

Следом за нами пошли два хищника. Они держались метрах в пятнадцати за магомобилем и время от времени приближались, когда стабилизатор вспыхивал ярче. Я не мог ехать быстрее, не мог бросить машину и не хотел подпускать их к тягачу. В зеркале они то исчезали за винно-красной кормой, то снова появлялись в золотом свете дороги.

— Вера, до выхода?

— Четыреста метров. Но сам выход смещается. Возвратный след у вас должен быть точнее, чем моя связь.

Белая линия действительно уходила немного левее той точки, где мы появились. Я повернул, и чужая магистраль отреагировала мгновенно. Все светящиеся родовые знаки вдоль левой полосы стали красными. Парящие фонари опустились ниже, свет лёг на капот почти отвесно, а на дороге появилась полупрозрачная стена.

ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.

Стена выросла от плиты до высоты примерно в два тягача. В её поверхности медленно двигались серебряные линии, складываясь в знакомый родовой знак. Свет от барьера лёг на кабину красноватым оттенком, а камень прямо перед ним стал матовым, словно сама дорога перестала продолжаться. Я остановился. Тягач качнулся на подвеске, сзади натянулась сцепка.

— Вот теперь физический.

— Что видите? — спросила Вера.

Я перевёл взгляд на обочину. Каменное покрытие уходило до самого металлического ограждения. Справа находилась техническая полоса, узкая, без родовых знаков. Туда мой тягач проходил впритык. Покрытие там выглядело заметно беднее основной магистрали: каменные плиты мельче, серебряные швы почти не светятся, на металле ограждения сохранились следы инструмента и старые потёртости. Видимо, даже здесь существовала разница между дорогой для хозяев и местом, где ездит тот, кто эту дорогу ремонтирует. Системный статус показывал служебный класс, и я подумал, что именно для такого транспорта здесь могли оставлять технический коридор. Я вывернул вправо. Барьер не двинулся, а техническая полоса осталась открытой.

— Ну конечно, — произнёс я, направляя машину туда. — Господам прямо. Обслуге сбоку.

Марина посмотрела через стекло на золотые знаки.

— Это сервисная полоса. По ней может идти родовой технический персонал без дорожного ранга.

Я аккуратно повёл тягач между барьером и ограждением. Металл справа оказался так близко, что его золотистая поверхность почти заполняла зеркало.

— Наконец-то мои привилегии.

Места было меньше метра с каждой стороны. Сзади магомобиль шёл криво. Тарас вытянул шею, следя в зеркало за задним колесом.

— Левее на ладонь.

Я довернул совсем немного, чувствуя каждое движение машины через руль.

— Теперь ровно.

— До выхода двести сорок метров, — сказала Вера. — Сигнал слабеет. И у вас сзади движение ускорилось.

Я посмотрел в зеркало. Падальщики приближались. Техническая полоса была слишком узкой, чтобы маневрировать. Впереди в золотистом металле ограждения находился небольшой сервисный карман — расширение метров на десять. Если дотяну до него, можно будет что-нибудь придумать. Серые тела бежали почти в одну линию, прижимаясь к стене. На узкой полосе их движения выглядели ещё неприятнее: шесть лап работали независимо, позволяя падальщикам цепляться и за камень, и за вертикальное основание ограждения.

Стабилизатор магомобиля вспыхнул белым. Белая вспышка на секунду выжгла всё изображение в правом зеркале. По тросу прошёл резкий толчок, задняя часть тягача просела сильнее, а в кабине раздался низкий гул, который шёл уже от чужой машины.

— Стоп! — крикнул Тарас.

Я ударил по тормозу. Сцепка натянулась. Магомобиль остановился. Белый свет исчез. Падальщики за ним не остановились: один прыгнул на корму, второй пошёл справа.

— Что теперь? — спросила Марина.

— Перегрелся контур. Нужно секунд двадцать.

Двадцати секунд у нас не было. До сервисного кармана оставалось метров тридцать узкой полосы, а сзади шли два падальщика и машина, которой требовалась остановка. Первый уже вцепился в повреждённый край панели. Серая спина выгнулась дугой, передние лапы исчезли внутри корпуса, а по коже побежали голубые отблески. Второй держался возле правого борта и ждал новой вспышки.

— Десять секунд дадите?

Тарас перевёл взгляд на меня, потом снова на белёсые вспышки сзади.

— Если очень медленно.

Я тронулся. Падальщик на корме начал рвать повреждённую панель. Синие вспышки стали чаще. Второй бежал рядом. До кармана оставалось двадцать метров, потом пятнадцать и десять. Я вывернул тягач в расширение и резко затормозил, став почти под углом к основной полосе. Магомобиль по инерции довернул за мной. Первый падальщик слетел с кормы. Второй оказался прямо перед боком магомобиля.

Я не стал ждать. Сдал назад. Моя платформа упёрлась в переднюю часть магомобиля через сцепку, вся конструкция сместилась. Повреждённая машина качнулась боком. Хищник оказался между ней и ограждением. Серое тело ударилось о металл. Я подал ещё десять сантиметров. Падальщик исчез из зеркала.

Первый попытался вскочить на тягач. Я дал вперёд, потом резко влево, насколько позволял карман. Магомобиль пошёл следом и своей длинной кормой буквально смёл хищника с технической полосы на основную магистраль. Там родовое покрытие вспыхнуло золотым. Падальщик взвизгнул впервые за всё время — высоким металлическим звуком, от которого неприятно заломило в ушах, — и дёрнулся назад. Светящиеся линии дороги ударили по нему белыми разрядами. Запахло озоном сильнее, чем возле повреждённого стабилизатора. Он побежал прочь.

На серой коже остались чёрные подпалённые полосы. Одна задняя лапа волочилась по плите, но падальщик всё равно двигался быстро, пока золотые разряды преследовали его вдоль светящихся швов. Через несколько секунд он прыгнул обратно на техническую полосу, а потом исчез за ограждением.

— Вот почему они не выходят на активную дорогу.

— Родовая защита, — произнесла Марина. — После повреждения магомобиля этот сектор её не поддерживал. Сейчас мы дошли до живого контура.

Я посмотрел назад. В дальнем секторе дороги золотые линии оставались тусклыми, несколько парящих светильников висели неподвижно, а здесь всё снова работало. Получалось, авария магомобиля действительно создала вокруг себя маленький мёртвый участок дороги, куда сразу полезла местная живность. Богатая магистраль оказалась безопасной ровно до тех пор, пока работали её системы.

Я снова вывел тягач на сервисную полосу. Через сто метров Возвратный след стал ярче. Серая граница Нуля проступила прямо между двумя золотыми дорожными арками, и от одного вида этой бесцветной стены у меня неожиданно стало спокойнее. Грязный асфальт, туман, пустой гараж — за последние часы всё это успело превратиться в место, куда хотелось вернуться. Чужая система отреагировала мгновенно.

НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ВЫВОЗ ИМУЩЕСТВА.

ОСТАНОВИТЕСЬ.

Я продолжил ехать.

ИСПОЛНИТЕЛЬ НЕ ИМЕЕТ ПРАВА ТРАНСПОРТИРОВКИ РОДОВОГО ОБЪЕКТА.

Я продолжил движение.

ТРЕБУЕТСЯ РОДОВОЙ ДОПУСК.

Я посмотрел на серую границу. До неё метров двадцать. Тягач тянул тяжело, но шёл.

— Прохор, маршрут открыт, — сказала Вера в гарнитуре, и её голос уже шёл с помехами. — Я вижу вас по линии. Ещё немного.

Красный родовой знак вспыхнул прямо перед лобовым стеклом.

ПРЕКРАТИТЬ ДВИЖЕНИЕ.

Я удерживал руль обеими руками. Металл под ладонями был тёплым, вибрация от двигателя проходила через пальцы.

— Нет.

Передние колёса вошли в серость. Золотой свет исчез. На секунду пропала дорога, звук двигателя стал глухим и далёким, а потом под шинами оказался знакомый мокрый асфальт Стоянки №0. В кабину сразу пришёл другой воздух — влажный, холоднее, пахнущий бетонной пылью, соляркой и нашим гаражом. Перепад ощущался так резко, будто кто-то разом выключил целый мир. Исчез золотой свет, пропал сухой запах нагретого камня, оборвался тонкий звон родовых линий. Вместо них вернулись пять старых фонарей, белый свет под навесом и знакомое тарахтение моего дизеля между бетонными стенами.

Я не остановился. Тягач прошёл ещё десять метров, чтобы вытянуть за собой магомобиль. В зеркале сначала появилась только натянутая линия композитного троса, потом винно-красный нос чужой машины, затем весь магомобиль тяжело выкатился на стоянку. Его колёса впервые нормально легли на мокрый асфальт Нуля. Голубое поле под днищем мигнуло ещё один раз, отразилось в луже под фонарём и почти полностью погасло. На тёмном покрытии сразу остались серебристые осколки, серый дорожный песок и несколько капель светящейся жидкости из повреждённой кормы. Маршрут за ним схлопнулся. Шлагбаум опустился.

Я нажал тормоз. Двигатель работал неровнее от нагрузки, рама под креслом продолжала мелко вибрировать. Несколько секунд никто в кабине не говорил. За стеклом снова были пять жёлтых фонарей, гараж, брезентовые навесы и Вера, уже выскочившая из будки. После золотой магистрали Ноль выглядел бедно до неприличия, но от этого почему-то ещё сильнее своим. Под навесом уже загорелся дополнительный свет. Артём вышел к приёмной зоне, Олег появился у ворот с аптечкой и складной шиной. Один взгляд на появившийся тягач оказался достаточной командой. Тарас медленно выдохнул.

— Мы ушли с родовой дороги, — произнёс он, глядя через лобовое стекло на серый туман и одновременно сжимая металлическую пластину на воротнике.

Я выключил передачу и поставил тягач на стояночный тормоз.

— Да. Здесь дороги вообще нет. Так что можете считать, что проблема решена радикально.

Марина не улыбнулась. Она смотрела на гараж, на навесы, на фургон их мира, на Веру, которая уже шла к нам от будки. Наверное, после башен, родовых магистралей и золотых знаков наша база выглядела чем-то средним между придорожной свалкой и временным лагерем. Её взгляд задержался на белой полосе приёмной зоны, на подписанных контейнерах с водой, потом на мокром старом тягаче. Металлическая пластина на воротнике здесь больше ничего не подсвечивала и выглядела просто куском металла.

— Это ваш узел? — спросила она тихо, открывая пассажирскую дверь и одновременно оглядывая пустую площадку.

Я посмотрел туда же и неожиданно ответил без привычного «мой».

— Наш.

Только после произнесённого слова я понял, что впервые назвал Ноль общим местом, а не своим. Вера подошла первой. Олег вышел из гаража за ней, Артём остался у приёмной зоны, уже раскладывая аптечку. Всё сработало без команды: белая полоса ткани с надписями, складной стул, вода, диагностический прибор. Ещё вчера этого не существовало, а теперь двое чужих людей уже попадали в примитивную, но готовую точку приёма вместо голого асфальта.

— Двое? — спросила Вера, останавливаясь возле кабины и одновременно оценивая состояние людей.

Я вышел наружу. После жаркой кабины влажный воздух сразу прошёл под воротник.

— Двое. Тарас, нога. Марина, рёбра или бок. Оба ходят, но медленно.

— Сначала медицина, потом документы и вопросы, — сказала Вера, показывая рукой на приёмную зону.

— У вас нет родовой регистрации, — произнесла Марина, переводя взгляд на Веру.

— У нас много чего нет, — ответила Вера, поддерживая Тараса под локоть и одновременно кивая Артёму, чтобы тот принёс шину. — Сейчас особенно нет времени обсуждать регистрацию.

Тарас тяжело спустил здоровую ногу на ступеньку. Олег принял его снизу, Артём уже пододвинул складной стул. Люди, которые ещё несколько часов назад сами были пострадавшими, теперь принимали следующих. Ноль учился быстрее всех нас.

Я остался возле тягача. Двигатель ещё работал, от капота шёл жар, пахло топливом и нагретым металлом. За спиной Артём уже что-то говорил Тарасу, Олег включал диагностический прибор, Вера усаживала Марину. И на фоне всех этих голосов Система появилась перед глазами.

АВАРИЙНЫЙ ВЫЗОВ ЗАВЕРШЁН.

ЖИВЫЕ ДОСТАВЛЕНЫ: 2.

Следующая строка возникла после короткой паузы.

ПРИОРИТЕТ ЭВАКУАЦИИ: ЖИВЫЕ.

Я задержал взгляд. Сообщение выглядело простой фиксацией решения: Система лишь записала то, что я и без неё считал единственно нормальным порядком.

Потом:

ПАРАМЕТРЫ ИЗМЕНЕНЫ.

Воля — 0,16 - 0,30 / 10 (+0,14).

Тяга — 0,22 - 0,34 / 10 (+0,12).

Захват — 0,18 - 0,33 / 10 (+0,15).

Маршрут — 0,08 - 0,18 / 10 (+0,10).

И последнее:

НАСЕЛЕНИЕ НУЛЕВОЙ ТОЧКИ: 6.

Теперь нас было шестеро. Белый рабочий свет падал на шестерых людей, две чужие машины и мой тягач. На мокром асфальте пересекались старые следы шин, грязь из мегаполиса, золотистая пыль родовой дороги и свежие капли с магомобиля. Стоянка буквально собирала куски миров под одними фонарями.

Я повернулся к магомобилю. Он выглядел на Стоянке №0 настолько чужим, что даже мой жёлтый потрёпанный тягач рядом казался частью пейзажа. Винно-красный корпус отражал жёлтые фонари. Серебристая птица на двери погасла после перехода. Голубое свечение под днищем исчезло почти полностью. Из повреждённой кормы больше ничего не текло. В тишине Нуля его дорогая гладкая поверхность выглядела почти нелепо, как кусок чужого дворца, случайно поставленный возле гаража.

Я подошёл ближе. Аварийное зрение подсветило несколько повреждений: стабилизатор, задний силовой контур, энергетическую линию. Система Нуля выдала короткое:

ТРАНСПОРТ НЕИЗВЕСТНОГО ТИПА.

СОСТОЯНИЕ: 46%.

ВНЕШНЯЯ СИСТЕМА ДОСТУПА: АКТИВНА.

Я нахмурился. За спиной продолжался обычный лагерный шум: шелест упаковки медицинского фиксатора, голос Олега, металлический стук инструмента о край ящика. А прямо передо мной на винно-красной двери едва заметно шевельнулся серебряный знак. Сначала я решил, что это просто отражение фонаря. Потом одна серебристая линия внутри птицы сдвинулась сама, отделившись от света на кузове. По краю двери прошёл тонкий золотой импульс.

— Вера, — позвал я, не отрывая взгляда от двери магомобиля и одновременно замечая слабое движение серебряной птицы.

Она обернулась от Тараса, удерживая в руке упаковку медицинского фиксатора.

— Что?

Я сделал ещё полшага к машине.

— Кажется, он проснулся.

Серебряная птица вспыхнула сначала едва заметно: засветились глаза, затем крылья. По винно-красной двери побежали тонкие золотые линии, складываясь в круг. Свет быстро пополз по всему борту. Несколько линий обогнули повреждённую корму, перескочили через глубокие царапины и сошлись вокруг родовой эмблемы. Голубое поле под днищем ответило короткой слабой вспышкой.

Марина побледнела. Она сделала шаг в нашу сторону и одновременно коснулась пластины на воротнике.

— Родовой контур.

Над магомобилем возник красный полупрозрачный знак. На этот раз вместо голоса появился только крупный холодный текст, зависший над машиной так, что его видели все.

ИМУЩЕСТВО ОБНАРУЖЕНО. ПОДЛЕЖИТ ВОЗВРАТУ.