Ева

Глава 1

Когда мы влюбляемся, то отдаем себя этому чувству без остатка. В условиях влюбленности нет места здравому смыслу, так же, как и нет места обдуманным действиям и поступкам. Влюбленные импульсивны, эмоциональны, нестабильны, слепы. Но искренности их чувств, наивности и свету, какой они излучают, будучи влюбленными, пожалуй, можно и позавидовать.

Впервые Ева влюбилась, когда ей было четырнадцать. Тот самый нежный возраст, в котором идеалы еще не выстроились, в голове все только начинало складываться в уголок гигантского пазла под названием «жизнь» и то не до конца, а предметом обожания становился каждый, кто пытался казаться учтивым и бережно целовал ее руку. Ева была не глупой, она просто делала шаг в сторону глубокой бездны, в которой не боялась утонуть, даже при условии, что она не умеет плавать.

Она являлась дочерью владельцев похоронного бюро, названной в честь женщины, рожденной из ребра, чего часто не признавала, как и религии в целом. Да и какая речь может идти о Боге, когда твои детство и юность проходят в месте столь противоречивом, месте, где любая дорога подходит к концу и становится последним приютом для тех, кто сюда попадает. Она не боялась смерти, как не боялась и мертвых. Ей было их безумно жаль. Всех и каждого, кто на протяжении четырнадцати лет попадал в стены похоронного дома ее родителей. Ева стремилась узнать каждую историю, что заканчивалась на столе в их подвале, но определенно была длинною в жизнь и совершенно не похожа на чью-либо еще.

Она не ходила в церковь по утрам в воскресенье, не надевала туда строгих платьев и причудливых шляп. Ева просыпалась с восходом солнца и убегала из дома, выбравшись из комнаты через окно, вниз по стене дикого винограда, который ни одно десятилетие бережно окутывал их дом. И, стоило только ее ногам коснуться земли, она убегала, и бежала так далеко, как только могла, насколько далеко ей позволяло убежать сбитое и рычащее на последних шагах дыхание. А потом просто падала без сил в траву, жадно глотая воздух в попытках восстановить ритм сердца и унять дрожь, которая пробирала все ее тело. В мире Евы не было ни ада, ни рая. Была только жизнь. Ее собственная и еще миллионы других таких же жизней. Она знала, что жизнь начинается в больничной палате, под гомон врачей и слезы матери, а заканчивается в печи крематория или в трех метрах под землей. Тут уж, как и кому было «удобнее».

Родители, будучи людьми верующими, пускай и не глубоко, часто шутили на предмет того, что имя, выбранное для дочери, стало ее путеводной звездой. Она не стала Евой «до яблока», зато отлично вписывалась в образ «после». Но они не предавали этому особого значения. Для них Ева была просто Евой. И не то, чтобы ей нужно было мчаться из дома со всех ног каждое воскресенье на край земли. Ей просто нравилось убегать, пускай она пока еще и не знала от чего бежит.

Ей нравилось лежать во влажной от утренней росы траве, закрывать глаза и слушать, как перешептываются деревья, как звонко переливаются голоса птиц. Для Евы быть в мире с собой и со всем ее окружающим было важнее, чем слушать проповедь. Проповеди не приносили мира в жизнь Евы, они делали ее беспокойной, заставляли бороться. Холм же, со своей умиротворенностью, никакой борьбы в ней не вызывал.