Ева, брось! Часть I

Часть I

Не будь скупым и не бойся растратить.

До окончания вечности всего вдоволь.

Александр и Николь Гратовски. «Генератор возможностей»

10-я из «12 табличек ЖИ»

Глава 1

— Можно? — девочка с надеждой обернулась на папу.

Тот посмотрел на часы.

— Ну хоть чуть-чуть…

— Пятнадцать минут, — согласился Андрей.

— Ура!

Лиза сорвалась с места, на бегу стянула маленький фиолетово-розовый рюкзачок с заячьими ушками и протянула отцу.

— Подержишь?

— Конечно, — улыбнулся он.

Она уже шагнула к площадке, но вдруг вернулась, взялась за бегунок молнии и потянула его, проверяя закрыт ли рюкзак.

Через минуту она уже карабкалась по верёвочной сетке, забыв о папе, рюкзачке и пятнадцати минутах.

Андрей сел на деревянную лавочку. Кивнул мужчине с коляской, которого иногда видел здесь по вечерам.

— Добрый.

— Добрый.

Рюкзак он поставил рядом и облокотился на спинку скамейки. В спине ощущалась тягучая усталость.

Детская площадка находилась в небольшом сквере за длинным зелёным забором детского сада. Отсюда ещё была видна калитка, из которой они с Лизой вышли пять минут назад.

Сад опустел быстро. Ещё недавно во дворе стоял привычный вечерний гул — воспитатели прощались с родителями, дети наперебой рассказывали, как прошёл день. Один пацан истошно кричал, не желая уходить, пока не дороет траншею.

Теперь калитка была закрыта. За забором дворник сгребал в кучу прошлогодние листья, вылезшие из-под растаявшего снега, хотя ветер тут же снова разносил их по дорожке.

— Пап! Воду!

Андрей поднял голову.

Лиза стояла на верхней площадке игрового комплекса. Золотистые, чуть вьющиеся на концах волосы выбились из-под тонкой вязаной шапки и рассыпались по плечам. Курточка расстегнулась, на ботинках появились свежие потёртости там, где и должны быть у любой уважающей себя королевы горки.

— В кармашке! — крикнула Лиза.

Последнее слово утонуло в визге детей.

— Где?

Но девочка уже съезжала с горки.

Андрей расстегнул молнию. Сверху лежала лёгкая кофта, пахнущая детским порошком. Под ней пакет со сменной одеждой и маленькая упаковка влажных салфеток. Пластмассовый единорог с ободранной розовой гривой. Дочь носила свою игрушку в сад, хотя там их было полно. Андрей глубоко вздохнул.

Бутылки не было видно и он полез глубже. Пальцы зацепились за что-то гладкое. Мужчина подумал, что это блокнот или коробка карандашей, но между складками одежды показался угол пятитысячной купюры.

Пять тысяч?

Он замер. Несколько секунд просто смотрел на неё, затем осторожно потянул. Купюра не поддалась. Она оказалась одной из целой пачки, туго перетянутой белой банковской лентой.

Ошарашенный Андрей вытянул небольшой плотный брусок.

Пачка!

Он оглянулся на Лизу. Та снова карабкалась по верёвочной сетке.

Андрей полез глубже под ворох детской одежды. Нащупал ещё одну. И ещё. Одним быстрым движением он сгреб всё в сторону.

Четвёртая.

Пятая.

Шестая.

На мгновение ему показалось, что глаза цепляются за одну и ту же пачку — отражение, игра света. Он снова пересчитал, перебирая их на дне рюкзака.

Шесть. Шесть пачек пятитысячных купюр. По сколько? По сто? Сколько это получается?

Утром их там не было, это точно. Он сам собирал рюкзак. Деньги появились за те несколько часов, пока Лиза была в саду.

Торопливыми движениями Андрей уложил обратно игрушку, пакет, салфетки, кофту. Закрыл молнию. Ладони вспотели, он вытер их о штаны.

Внешний мир снова обступил его.

На карусели визжали дети. Голуби деловито ходили вокруг брошенной кем-то корки. Молодая мама смеялась, одной рукой качая коляску, другой копаясь в сумке, а плечом придерживая телефон у уха.

Лиза висела вниз головой на перекладине. В следующую секунду спрыгнула и куда-то побежала.

Нет, она не знает, — подумал Андрей, чувствуя, как подступает тошнота.

За сквером вдоль тротуара медленно тянулись машины. У киоска с кофе стояли две студентки в широких джинсах и расстёгнутых куртках. Из приоткрытой двери парикмахерской доносился шум фена.

Обычный городской вечер.

Лиза помахала с верхней площадки.

— Пап! Смотри!

Он поднял руку и помахал ей в ответ.

Мир выглядел так, словно ничего не произошло.

Глава 2

По дороге домой Андрей почти не разговаривал. Лиза шла рядом, перепрыгивая через трещины в асфальте, иногда забегала вперёд, потом возвращалась и снова брала его за руку. Рюкзак Андрей нёс сам.

Несколько раз ему казалось, что прохожие смотрят на него.

У светофора рядом остановилась женщина с велосипедом. Андрей машинально переложил рюкзак в другую руку. Через квартал навстречу прошли двое мужчин. Один что-то сказал второму, оба засмеялись. Андрей напряженно смотрел им вслед.

— Пап, зелёный.

Лиза уже стояла у перехода.

— Вижу.

Дома он закрыл дверь на два замка, но не на автомате, как обычно, а с чуть большим вниманием. Чувство безопасности растеклось по телу приятной мурашкой. Андрей заметил это и разозлился, пытаясь подавить телесное ощущение.

Лиза уже сняла куртку, оставив её на полу, и теперь сидела посреди прихожей, расстёгивая ботинки.

— Пап, помоги.

— Сейчас.

Он всё ещё держал рюкзак перед собой обеими руками. Заметив это, он опустил его на пол осторожнее, чем требовалось.

Лиза смотрела на него молча.

Андрей присел и помог дочке снять ботинок.

— Второй сама, — сказал мужчина, поднимаясь с корточек.

— Он не снимается.

— Если расстегнуть, снимется, — терпеливо объяснил папа.

— Я расстегнула.

Он присел снова, потянул за липучку. Та открылась с сухим треском.

— Вот теперь расстегнула.

Лиза ничего не ответила, высвободила ногу и побежала в комнату, оставив ботинки посреди коридора.

Он поднял их, поставил к стене. Куртку повесил на крючок, шапку убрал на полку. Андрей делал всё медленно, будто порядок в прихожей мог помочь ему понять, как действовать дальше.

Из кухни выглянула Лиза, взгляд и голос стали кошачьими:

— Пап, можно печенье?

— После ужина.

— Одно.

— Одно можно.

— А два? — весело промурчала она.

Андрей строго посмотрел на дочь.

— Ты зачем тогда спрашивала про одно?

— Чтобы ты разрешил два.

Он невольно улыбнулся.

— Бери два.

Лиза скрылась на кухне.

Какое-то время Андрей смотрел ей вслед, проверяя не выскочит ли она снова, потом взял с пола рюкзак и пошёл в свою комнату. Прикрыл дверь.

Деньги были внутри. Шесть плотных пачек пятитысячных купюр, перетянутых банковской лентой. Он осторожно вытащил пачки и положил на кровать. В комнате они выглядели ещё более неправдоподобно, чем на детской площадке.

Андрей выдвинул нижний ящик комода и переложил пачки туда. Закрыл. Постоял немного. Открыл снова. Не годится.

В шкафу тоже было глупо. На верхней полке книжного стеллажа — слишком заметно. В ящике письменного стола — первое место, куда полез бы любой человек, если бы решил искать деньги в его квартире.

Так, стоп!

Кто решил бы искать деньги в его квартире?

Андрей быстро собрал пачки и сунул обратно в рюкзак.

— Пап!

Он вздрогнул.

— Что?

Лиза появилась в дверях.

— Я съела два. Ты разрешил.

— Я помню.

— Ты сердишься?

— Нет.

— А лицо такое.

— Какое?

Девочка попыталась изобразить его лицо. Нахмурила брови, вытянула губы.

— Вот такое.

— Очень похоже.

Она засмеялась и собралась уходить.

— Лиз.

— М?

— Иди сюда.

Лиза вернулась. Андрей посмотрел на неё, пытаясь придумать вопрос, который не прозвучал бы как вопрос.

— Как вы сегодня погуляли?

— Хорошо.

— Кто за детьми приходил?

— Мамы.

— Только мамы?

— Нет. За Полиной бабушка.

— А ещё?

Лиза пожала плечами.

— Не помню.

— Ничего необычного не было?

Она сразу оживилась.

— Было!

Андрей замер.

— Что?

— Собака в калошах.

— В калошах?

— Да! У мамы Артёма. Маленькие такие, на каждой лапке.

Лиза поднялась на носочки и прошлась по комнате короткими деревянными шагами.

— Она вот так ходила.

Андрей не улыбнулся. Только через секунду заметил, что Лиза смотрит на него, ожидая реакции, и заставил лицо смягчиться.

— А ещё?

— Что ещё?

— Ну… необычное.

Лиза задумалась.

— Ничего.

— Никто ничего не искал?

— Не знаю.

— Не спрашивал? Может, кто-то что-нибудь потерял?

Она покачала головой.

— Не-а.

— И возле площадки ничего не заметила?

— Камень.

— Какой камень?

— Круглый. Я хотела взять его в группу, но забыла.

— А кроме камня?

Теперь она посмотрела на него внимательнее.

— А что там было?

Он быстро улыбнулся.

— Ничего. Просто спросил.

— Зачем?

— Показалось, что кто-то что-то искал.

Лиза ещё несколько секунд подождала, не скажет ли папа ещё какую-нибудь глупость, и убежала.

Значит, всё-таки не видела. Если бы видела, обязательно спросила. Лиза спрашивала обо всём: почему у голубей красные лапы, куда девается Луна днём, можно ли уменьшиться обратно в ребёнка. Она не смогла бы несколько часов молчать о трёх миллионах.

Оставалось понять, откуда они и как попали к дочке в рюкзак.

Андрей сел на край кровати, телефон сам оказался в руках. Первым он открыл родительский чат. За последние полчаса появилось семь новых сообщений. Кто-то спрашивал, чья голубая кофта осталась в раздевалке. Мама Вари напоминала про фотографии к выпускному. У сообщения уже было три сердечка.

Он нажал на строку ввода:

«Добрый вечер. Никто сегодня ничего не терял?»

Слишком расплывчато.

Добавил: «Крупную сумму денег».

Андрей перечитал и сразу стёр. Если написать про деньги, через пять минут найдётся «владелец». Если не написать, начнут расспрашивать, что именно. Он удалил сообщение целиком.

Открыл переписку с воспитательницей:

«Наталья Игоревна, добрый вечер. Не слышали, никто из родителей сегодня ничего не искал?»

Палец завис над кнопкой отправки. Если она спросит: «А что случилось?» Что он ответит? Нашёл у собственной дочери в рюкзаке три миллиона? Почему тогда принёс их домой? Почему не сказал сразу, не вернулся в сад?

Андрей удалил сообщение. Нашёл номер заведующей. Можно было просто позвонить, сказать, что в рюкзаке ребёнка обнаружились чужие деньги. Возможно, кто-то случайно перепутал рюкзаки. Возможно, кто-то уже ищет.

Он нажал вызов, но сбросил раньше, чем пошёл первый гудок.

С минуту Андрей сидел неподвижно. Потом снова открыл телефон. В поисковой строке написал: «Что делать если нашёл крупную сумму денег?»

Первые ссылки были юридическими: «Находка или присвоение чужого имущества», «Что обязан сделать гражданин, обнаруживший деньги», «Ответственность за сокрытие находки».

Слово «ответственность» ему не понравилось. Андрей открыл первую статью, пробежал глазами несколько абзацев. Открыл вторую. Там было про полицию.

В поисковике ввёл: «Если нашёл деньги и не сообщил сразу».

Несколько секунд смотрел на запрос. Потом стёр его. Открыл историю браузера и удалил всё, что искал за последние пять минут.

В квартире было тихо. Только из кухни время от времени доносился стук дверок, потом что-то звякнуло, снова хлопнул шкафчик. Судя по всему, после двух печенек Лиза искала, чем бы ещё поживиться.

Андрей посмотрел на рюкзак.

Нет, так нельзя. Он снова взял телефон, открыл переписку с Натальей Игоревной и написал: «Добрый вечер. Мы сегодня после сада кое-что нашли. Никто из родителей ничего не терял?»

На этот раз отправил, не перечитывая. Ответ пришёл через минуту: «Добрый вечер! Вроде нет. А что нашли?»

Он хотел написать просто «деньги», но выждав пару секунд, набрал: «Довольно ценную вещь. Если кто-нибудь будет искать или спрашивать, напишите мне, пожалуйста. Я верну».

Почти сразу появилось: «Хорошо, конечно».

Андрей ещё какое-то время смотрел на экран. Вот и всё. Если кто-то потерял, наверняка начнёт искать. Позвонит в сад, напишет воспитательнице, спросит у родителей. Наталья Игоревна знает, у кого находится пропажа. Он сделал всё, что мог. Почти всё. Но сейчас достаточно. Если хозяин объявится, Андрей вернёт деньги. Все до копейки. Он отложил телефон.

Впервые с момента, как он увидел пятитысячную купюру в рюкзаке, напряжение отступило.

Деньги были чужие. Он их не присвоил. Они просто пока находились у него.

До тех пор, пока за ними не придут.

Глава 3

В 9:17 утра Ирина официально находилась сразу в трёх местах. Муж думал, что она на работе. На работе считали, что на встрече с клиентом. Дочери утром она написала, что уедет на пару дней к подруге за город. В действительности она сидела в бизнес-зале вокзала с небольшим чемоданом возле ног и ждала поезд, который отправлялся через сорок минут.

Телефон лежал на столике рядом с бутылкой воды. Он завибрировал. Пришло сообщение от помощницы Светы:

«Ирина Сергеевна, перенесла совет директоров на четверг. Документы на подпись у вас на столе. Водитель спрашивает, во сколько вас забрать?».

Ирина прочитала и ухмыльнулась. Не во сколько, милая. Меня не во сколько забирать не надо. Вы меня вообще больше не увидите. Но отвечать ничего не стала.

Следом пришло сообщение от мужа: «Что-нибудь приготовить на ужин или ты сама?». Дочь прислала фотографию короткого зелёного платья с вырезами по бокам. «Как тебе?»

Ирина выключила телефон. Всё было готово. Заявление об увольнении она подписала ещё вчера. Утром положила в верхний ящик рабочего стола. Мужу оставила записку дома. Детям написала письма, но пока не отправила. Отправит из поезда.

На банковском счёте оставалось достаточно, чтобы несколько лет вообще не думать о работе. Ещё была квартира, которую родители оставили ей десять лет назад. Всё это время она сдавалась в аренду и средства накапливались.

Ирина посмотрела на табло. До отправления тридцать семь минут.

Она представляла этот день много раз. Казалось, что будет страшно, но страшно не было. Хотя и радостно тоже. Скорее ощущалась усталость и апатия, как во сне, где ничего не происходит и ты просто ждешь, когда это закончится.

Захотелось кофе. Она поднялась из мягкого сиденья с удобными подлокотниками, едва заметным движением поправила лацкан дорогого бежевого пиджака и разгладила узкую юбку-карандаш. На запястье поблёскивал тонкий ремешок часов. На ногах были лодочки на невысоком каблуке — не самая подходящая обувь для женщины, которая собиралась исчезнуть из собственной жизни. Хотя другую Ирина даже не рассматривала. Она могла бросить работу, мужа, квартиру, город и всё, что строила последние тридцать лет, но выйти из дома в кроссовках казалось слишком радикальным поступком.

В этот момент совсем рядом прозвучал хриплый мужской голос:

— Ирина Сергеевна?

Женщина быстро обернулась. Перед ней стоял незнакомый мужчина лет шестидесяти в темно-сером джинсовом костюме. В одной руке он держал телефон, в другой — связку ключей.

— Да?

— Фух, успел!

Он плюхнулся в кресло, перевёл дыхание, и протянул ей ключи.

Ирина не взяла.

— Простите?

— Третий подъезд. Квартира сорок семь.

— Какая квартира?

Мужчина будто её не слышал, всем вниманием сосредоточившись на своих наручных часах.

— Я опаздываю.

Он положил ключи на столик, и крякнув быстро поднялся. На ходу бросил:

— Нижний замок заедает. Дверь на себя потяните.

— Подождите. Вы меня с кем-то путаете.

Мужчина уже вышел за стеклянные двери зала. Ирина осталась стоять, глядя на ключ на столике. На нём висел маленький белый прямоугольник с адресом, написанным от руки.

Она посмотрела на табло. До отправления поезда тридцать две минуты.

Что за вздор! Нужно было просто отдать ключ администратору зала и идти на платформу.

Она уже шла к стойке, но по пути остановилась, внимательно посмотрела на ключ, потом снова на табло. Тридцать одна минута.

Сегодня впервые за много лет никто не знал, где она находится. Всё шло точно по плану. До этой минуты.

По плану — подумала она. — Всё у меня всегда по плану. А что если попробовать не по плану?

Ирина сунула ключ в карман и пошла к выходу.

Дом оказался в двадцати минутах езды от вокзала. Это была старая девятиэтажка с длинными рядами разномастных балконов, сквозь которые просвечивала выставленная наружу история каждой семьи: лыжи с облупившимися носами, пластиковые тазы, свёрнутые ковры, детские велосипеды, банки с чем-то неопределенного цвета и пустые цветочные горшки.

— Здесь? — спросил таксист.

Она сверила адрес.

— Видимо.

Ирина дождалась пока водитель достанет чемодан из багажника, поблагодарила его и пошла к дому. Чем ближе был подъезд, тем меньше она понимала, зачем вообще сюда приехала. Ещё час назад она точно знала, куда направляется и что будет делать дальше. Колёсики чемодана мелко дребезжали по асфальту, отдавая в ладонь через выдвижную ручку, и от этой мелкой непрерывной дрожи неизвестность впереди ощущалась ещё неуютнее.

В подъезде пахло кошками и жареным луком. Лифт не работал. Квартира была на шестом этаже. На третьем Ирина пожалела, что взяла чемодан. На четвёртом — что вообще сюда приехала. На пятом она мысленно обозвала себя слабовольной дурой и начала перебирать другие ругательства, которые позволяло её воспитание. Уже вставляя ключ в замок, пришло «идиотка чемоданная».

Нижний действительно заедал. Она потянула дверь на себя, замок повернулся. Ирина открыла дверь.

— Есть кто-нибудь?

Тишина.

Квартира была почти пустой. Ни шкафа, ни стола, ни штор. На удивление ремонт был свежий, стены везде одного тона. Пахло побелкой. У стены лежал матрас, застеленный чистой белой простыней. Посредине стоял деревянный стул. На нём — маленький круглый аквариум, в котором плавала крохотная золотая рыбка. Банка с кормом находилась под ним на полу.

Ирина ещё раз медленно оглядела комнату и посмотрела на часы. Поезд отправлялся через четыре минуты.

— Прекрасно, — раздражённо проговорила она. — А что я собственно ожидала здесь увидеть?

Рыбка открыла и закрыла рот.

Глава 4

— Пап, я есть хочу! — крикнула Лиза из комнаты.

Андрей уже стоял у холодильника и без особой надежды разглядывал полки.

— Пельмени будешь?

Лиза тут же затарабанила пятками по коридору и влетела на кухню.

— С кетчупом?

Андрей невольно улыбнулся.

— А как же!

— Тогда буду.

Андрей достал из морозилки пачку и поставил воду.

Лиза забралась на стул с ногами и принялась рассказывать про Арчи. Оказалось, калоши у него были разноцветные и одна всё время слетала, поэтому мама Артёма ловила пса возле калитки, а Артём бегал вокруг и кричал, чтобы тот не наступил в лужу.

Телефон на столе коротко завибрировал.

Ольга.

«Ты Марине Сергеевне перевёл?»

Следом пришло второе сообщение:

«И алименты сегодня не забудь, пожалуйста».

Андрей прочитал оба и отложил телефон. Вода закипела. Он засыпал пельмени в кастрюлю не считая.

После развода они с Ольгой всё ещё разговаривали сообщениями. Так было проще. В сообщениях нельзя было увидеть интонацию, чувства, ожидания. За три года они научились аккуратно обходить всё, что осталось между ними после десяти лет брака. Может, к этому моменту ничего и не осталось, но оба предпочитали не проверять.

С понедельника по четверг Лиза жила у неё. В пятницу Андрей забирал дочь из сада и возвращал в воскресенье вечером. Расписание периодически менялось, но сообщения оставались примерно одинаковыми: кто забирает, во сколько привезти, Марина Сергеевна, одежда, алименты. На этой неделе дни папы сдвинулись по просьбе Ольги, ей надо было уехать в небольшую командировку. Поэтому Лиза уже была с ним с вечера четверга.

Он поставил перед ней тарелку.

— Осторожно, горячие.

Лиза сразу потянулась за кетчупом.

— Немного, — без особой надежды попросил отец.

Она выдавила на край тарелки красную лужу размером с половину ужина, подцепила вилкой пельмень и смачно обмакнула в кетчупе.

— Мы с мамой в кафе ходили, сырники ели, — неожиданно начала делиться девочка.

— Вкусные?

— Угу. Только мама кусок моего съела.

— Большой?

— Очень.

— Понятно. Будем разбираться, — с наигранной серьезностью сказал мужчина.

— Не надо. Я ей разрешила, — засмеялась Лиза.

Андрей взял в руки телефон и открыл банковское приложение. Сначала перевёл деньги Марине Сергеевне, потом алименты бывшей жене. Несколько секунд смотрел на остаток на счёте.

Дочь словно догадавшись, что делал папа, сказала:

— Марина Сергеевна говорит, что я стала меньше волноваться.

— Это хорошо.

— Угу.

— А ты сама как думаешь?

Она пожала плечами.

— Не знаю.

— Ночью нормально спишь?

— Нормально, — тихо проговорили девочка, глядя в тарелку.

— С мамой в кровати?

— Угу.

— В садике никто не обижает?

Лиза перестала жевать.

— Пап.

— Что?

— Ты опять.

— Что опять?

— Спрашиваешь много.

Он откинулся на спинку стула.

— Всё. Молчу.

Она съела ещё один пельмень, громко опустила вилку в тарелку и выбежала из-за стола, на бегу спасибкнув.

Из комнаты почти сразу послышался шум — Лиза уронила фломастеры. Все сорок семь штук мгновенно разлетелись по полу.

— Я соберу! — крикнула она раньше, чем Андрей успел что-нибудь сказать.

Андрей зашёл в комнату, опустился на корточки, оценивая размер бедствия.

— Чёрного нет, — сказала Лиза.

— Опять?

— Его давно нет.

Андрей вытащил из-под кровати зелёный и фиолетовый.

Эту коробку он купил ей прошлой осенью. Тогда он опоздал в сад на семь минут, задержали на совещании. Когда прибежал, Лиза стояла возле калитки рядом с воспитательницей, уже с рюкзаком на плечах. Брови трагически сошлись к переносице, нижняя губа мелко подрагивала. По уровню драматизма в этот самый момент должны были пойти финальные титры.

По дороге домой она попросила купить чёрный фломастер. Как и в этот раз он был безвозвратно утерян. Андрей купил сорок восемь — самую большую упаковку, какую только нашёл.

Андрей, доставал разлетевшиеся фломастеры из труднодоступных мест, а Лиза подгребала те, что были рядом.

— Завтра купим чёрный, — сказал Андрей.

— Один?

— Один.

Лиза посмотрела на него с сомнением.

— Точно?

— Точно.

Перед сном она долго выбирала, кого взять в кровать. Единорог проиграл зайцу с загнутым ухом.

Андрей сел рядом.

— Ноги под одеяло, — скомандовал он.

— Мне жарко.

— Через пять минут будет холодно.

— Откуда ты знаешь? — Лиза хитро прищурилась.

— Я взрослый.

— Это не значит, что ты всё знаешь.

— Вот это сейчас было обидно.

Девочка засмеялась и всё-таки убрала ноги под одеяло.

— Пап?

— М-м?

— Ты в воскресенье меня отвезёшь?

— Да.

— А на следующей неделе заберешь как обычно, в пятницу?

— Да.

— Точно?

— Точно.

Она удовлетворённо кивнула и принялась укладывать зайца ещё более удобно, чем он лежал до этого.

«Точно?» она спрашивала почти каждый раз, и Андрей каждый раз отвечал одинаково. Даже когда ни в чём другом не был уверен.

Глава 5

Лошадь стояла в бассейне.

Белая, крупная и совершенно настоящая. Она переминалась с ноги на ногу у самого бортика пустой голубой чаши и, вытянув шею, объедала петунии из большой керамической кадки. Бассейн после зимы ещё не успели наполнить. Май выдался прохладным, и открытие сезона отложили до конца месяца.

Виктор остановился посреди террасы с чашкой кофе в руке.

— Так.

Других слов у него не нашлось.

Вчера вечером никакой лошади там не было. Примерно полдвенадцатого Виктор лично выходил закрыть дверь на террасу и видел только пустой бассейн, два шезлонга и четыре кадки с цветами, которые Марина заказала ещё в марте и просила садовника высадить к её возвращению.

Теперь кадок по-прежнему было четыре, но содержимое ближайшей стремительно исчезало.

Виктор поставил кофе на стол и подошёл к краю, опасливо поглядывая на гостью. Первым делом он осмотрел участок. Калитка со стороны сада была закрыта, автоматические ворота тоже. Забор высотой два с половиной метра шёл по всему периметру и был построен именно затем, чтобы никто не мог попасть на территорию незамеченным.

Возможность проникновения лошади при проектировании системы безопасности, очевидно, не учитывалась.

Он достал телефон и позвонил охране.

— Семён. Как у меня во дворе оказалась лошадь?

На том конце повисла пауза.

— Какая?

— Белая.

— В смысле?

— В прямом, Семён. Стоит в бассейне.

Снова стало тихо.

— Сейчас приду.

Охранник появился через три минуты. Видимо, бежал: форменная рубашка была застёгнута не на ту пуговицу, а в руке он зачем-то держал дубинку. Подойдя к бассейну, охранник остановился и некоторое время молча смотрел вниз.

— Лошадь, — наконец произнёс он.

— Спасибо, Семён, я вижу.

Тот убрал дубинку за пояс.

— А как она туда попала?

— Это я хотел бы узнать у тебя, — недобро усмехнулся Виктор.

Семён осмотрел ворота, калитку и забор, после чего снова подошёл к бассейну и заглянул вниз так внимательно, словно рассчитывал обнаружить там дополнительный вход.

— Может, через ворота?

— Они открывались ночью?

— Не должны.

— Семён, я спрашиваю не о том, что они должны. Я спрашиваю, открывались они или нет.

— Надо посмотреть запись, — догадался охранник.

На записи в 11.33 Виктор вышел на террасу в халате, закрыл все двери и вернулся в дом. Бассейн был пуст.

В 3:16 по участку пробежала соседская кошка.

В 3:28 от ветра опрокинулся один из пластиковых стульев.

В 3:41 изображение исчезло.

В 4:07 камера заработала снова.

Лошадь уже стояла в бассейне.

Виктор перемотал запись назад. В 3:40 — пусто. В 3:41 — чёрный экран. В 4:07 — лошадь.

— Почему отключилась камера?

Охранник нахмурился.

— Сейчас посмотрю.

Они вышли обратно во двор и подошли к стене дома. Камера висела на месте. Кабель входил в стену как ни в чём не бывало, крепления были целы.

Семён поднялся на стремянку, открыл защитную коробку, быстро осмотрел соединения, затем спустился.

— Всё на месте.

— Тогда почему она не работала?

Мужчина пожал плечами.

— Похоже, просто пропал сигнал. Такое иногда бывает. Правда... обычно ненадолго.

Виктор посмотрел сначала на камеру, потом на бассейн, где лошадь с прежним спокойствием продолжала объедать последние цветы. Совпадение выглядело слишком удачным. Ему это не понравилось.

Через двадцать минут возле бассейна стояли уже четверо: Виктор, Семён, приехавший раньше обычного садовник Николай и женщина из соседнего дома, которая увидела происходящее из окна и пришла в халате узнать, всё ли в порядке.

— Это кобыла, — сообщила она, заглянув вниз.

Виктор повернул голову в её сторону.

— Это многое объясняет.

— Я просто говорю.

— Спасибо, — произнёс он тоном, каким обычно благодарят за что-то, что скорее мешало, чем приносило пользу.

— Красивая.

— Забирайте.

Женщина засмеялась, но, увидев лицо Виктора, быстро перестала.

Николай предложил вызвать МЧС. Семён — полицию. Соседка считала, что нужно звонить в конный клуб, потому что полиция в лошадях ничего не понимает.

Виктор позвонил в полицию.

— У вас что-то пропало? — уточнил дежурный после первых объяснений.

— Нет. Наоборот.

— Что наоборот?

— Появилось.

— Хм… — в трубке помолчали. — И что вы хотите?

Разговор продлился ещё несколько минут.

— Что сказали? — спросил Семён, когда Виктор убрал телефон.

— Спросили, употреблял ли я алкоголь.

Соседка отвернулась, пытаясь скрыть смешок. Виктор заметил.

Тем временем лошадь закончила с петуниями и подошла к лестнице. Поставила передние копыта на первую ступень, попыталась подняться, поскользнулась и с грохотом отступила обратно.

Четыре человека одновременно дёрнулись к краю.

— Не пугайте её! — сказала соседка.

Виктор посмотрел на царапины, оставленные копытами на покрытии бассейна.

— Кто-нибудь уже позвонит туда, где умеют убирать лошадей? — почти прокричал он.

К девяти утра ситуация приобрела масштабы небольшого городского мероприятия. За забором остановились две машины, кто-то фотографировал происходящее через решётку, а в домовом чате появилось сообщение:

«Кто потерял белую лошадь? Сейчас находится у дома 17».

Первой ответила женщина из дома 23:

«Не наша».

Следом мужчина по имени Аркадий спросил:

«А чья?»

Через минуту неизвестный Виктору человек прислал фотографию пони.

«Такая?»

Виктор посмотрел на белую кобылу, которая была выше Семёна.

«Нет», — написал он.

Кто-то поставил смеющийся смайлик.

Виктор убрал телефон.

Специалист нашёлся в конном клубе в пятнадцати километрах от посёлка. Девушка по имени Алёна внимательно выслушала Виктора и первым делом спросила:

— Как она себя ведёт?

— Съела петунии и поцарапала бассейн.

— Значит, всё хорошо, — с небрежной лёгкостью произнесла девушка.

— Для кого? — Виктор едва сдерживался, чтобы не сообщить всё, что думает о происходящем и о людях, для которых «всё хорошо».

Алёна приехала через сорок минут с коневозом и молодым парнем в резиновых сапогах. К этому времени вокруг бассейна собрались все, кому в обычное рабочее утро было нечем заняться.

Осмотрев лошадь сверху, Алёна спустилась к ней по лестнице, провела ладонью по шее, проверила ноги и сообщила, что животное выглядит здоровым. Самостоятельно выводить её по скользким ступеням она не советовала.

— А чья она? — спросил Виктор.

— Понятия не имею.

— Как она могла попасть в бассейн?

Алёна посмотрела на двухметровый забор, закрытые ворота, затем на лошадь.

— Понятия не имею.

Это был уже третий человек за утро, от которого Виктор услышал эти слова.

Лошадь выводили почти час. На ступени положили резиновые коврики, Николай принёс доски, Семён зачем-то снова достал дубинку и получил распоряжение убрать её туда, где Виктор больше никогда её не увидит.

Наконец кобыла выбралась наверх и ступила на плитку. Соседка в халате захлопала. За забором подхватили. Аплодисменты и свист пронеслись по соседним участкам.

Виктор обернулся:

— Вы серьёзно?

Хлопать перестали.

Алёна тем временем провела ладонью под гривой лошади и вдруг нахмурилась. Там обнаружился тонкий кожаный ремешок с небольшой металлической пластинкой.

— Есть адрес? — спросил Виктор.

Алёна протёрла пластинку пальцем.

— Есть имя.

Все приблизились. На пластинке было выгравировано: ВИКТОРИЯ.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Потом соседка в халате велело сказала:

— Виктория к Виктору пришла.

Виктор закрыл глаза и почти беззвучно произнёс:

— Пожалуйста, уходите все с моего участка.

Глава 6

Когда Лиза уснула, Андрей ещё немного посидел рядом.

Одна нога снова торчала наружу, хотя десять минут назад он заставил её накрыться. Поправлять он не стал.

Телефон на тумбочке коротко завибрировал.

Рабочий чат.

«Коллеги, напоминаю: до 22:00 необходимо загрузить фотографии оформления кабинетов. В кадре обязательно должны присутствовать информационный стенд и государственная символика».

Следом:

«Отдельно прошу проверить актуальность информации в уголках безопасности».

Андрей посмотрел на время. Без двадцати десять.

Сегодня на уроке один из девятиклассников спросил, почему, когда мы смотрим на далёкие звёзды, то видим их прошлое. Андрей начал объяснять про скорость света. Что ему нужно время, чтобы добраться до нас.

— От Солнца — чуть больше восьми минут. От ближайших звёзд — годы. Поэтому звезда, которую вы видите сейчас, на самом деле выглядит так, как она выглядела несколько лет, сотен или тысяч лет назад.

— Подождите. А это только со звёздами так? — задал вопрос Максим, высокий парень с пышной шевелюрой. Он повернулся в однокласснику на соседнем ряду. — Когда я на Антона смотрю, я его тоже вижу не прямо сейчас?

— Фактически — да. Свет, который от него отразился, должен сначала попасть тебе в глаза. — Просто на таком расстоянии это занимает настолько мало времени, что заметить это невозможно, — пояснил учитель.

— То есть мы вообще всё видим в прошлом?

— Получается, что так.

Прозвенел звонок.

— На следующем уроке договорим, — сказал Андрей, искренне надеясь, что так и будет.

Хороший был урок. Не всегда так.

Он поставил рабочий чат на беззвучный режим, положил телефон в карман и вышел из комнаты.

Вдруг осознание присутствия денег снова навалилось на него.

Андрей достал их и разложил на кухонном столе. Некоторое время просто смотрел. Белые банковские ленты перехватывали купюры посередине, на каждой повторялись одинаковые цифры и штампы.

Уведомлений в телефоне не было. Ни от Натальи Игоревны, ни в родительском чате.

Конечно, кто-нибудь объявится! Не сегодня, так завтра. Человек, потерявший три миллиона, не может их не искать. Нужно было просто ничего не трогать и ждать.

Он ещё раз посмотрел на деньги. Интересно только... Если бы никто не объявился. Совсем. Что тогда?

Мысль была бессмысленной, почти детской. Всё равно что представить, что выиграл в лотерею.

Андрей достал блокнот — просто прикинуть. На чистой странице написал:

3 000 000 рублей

Ниже:

Ипотека на два года вперёд — примерно 418 000. Платил он по 17 тысяч с копейками ежемесячно.

Алименты…

Он остановился. Можно было тоже отдать сразу за несколько лет. Больше не проверять хватить ли зарплаты, не получать сообщения от Ольги восемнадцатого числа. Не считать, сколько останется до конца месяца.

Написал:

Алименты на три года — 720 000. Тут всё просто 20 х 36.

Марина Сергеевна — 144 000.

Он проверил расчёт на телефоне: год сессий по одному разу в неделю. С учетом месяца отпуска.

Резерв на лечение — 200 000.

Надо было уже зубами заняться… Но это не срочно.

Он сложил суммы. Три миллиона уменьшались удивительно быстро. Андрей начал считать заново.

На ипотеку можно было пока не откладывать. Зарплаты на ежемесячный платёж хватало. Тогда денег оставалось больше.

Он остановился. Внезапно пришла головокружительная мысль:

Можно было закрыть разом ипотеку и уйти с работы!

Не искать другую школу, не ходить на дурацкие корпоративы, не ждать отпуска. Просто написать заявление и молча уйти, никому ничего не объясняя.

Он любил свой предмет. Любил моменты, когда класс вдруг затихал, потому что детям действительно становилось интересно. Когда ему попадались смышленые ученики. Было любопытно наблюдать за ходом их мыслей. Как сегодня.

Всё остальное давно вызывало усталость. Отчёты. Планы. Совещания. Рабочие чаты. Фотографии стендов.

Он посмотрел на шесть пачек. Затем на расчёты.

Нет. Не сейчас. Если жить как раньше, их хватит надолго. 2–3 года спокойной жизни точно.

Он дописал:

Собрать Лизу в школу — 50 000.

Оставить запас. Подчеркнул.

Телефон загорелся входящим сообщением.

Бывшая жена написала «Спасибо». Он понял, что это про алименты.

Следом от неё же: «Марина Сергеевна говорит, Лизе стало спокойнее. Думаю, пока продолжим».

Андрей перечитал сообщение. «Стало спокойнее…»

Он вспомнил, как однажды Марина Сергеевна сказала ему:

— Ей не нужен идеальный отец. Ей нужен взрослый, рядом с которым спокойно.

Тогда эта фраза задела его. С чего она взяла, что рядом с ним дочке было неспокойно?

Он посмотрел на список. Можно было бы платить Марине Сергеевне столько, сколько понадобится. Не опаздывать с алиментами. Не нервничать из-за ипотеки. Не брать дополнительные часы. Не приходить домой выжатым и не раздражаться, когда Лиза десять минут не может выбрать футболку.

Если бы ему не приходилось всё время думать о деньгах, он был бы спокойнее. Если бы он был спокойнее, Лизе было бы легче. Логика казалась безупречной.

Вдруг Андрей вспомнил вечернюю витрину туристического агентства, мимо которой они с дочкой проходили несколько недель назад.

На стекле был огромный синий кит.

Лиза остановилась.

— Пап, они правда такие большие?

— Большие, — подтвердил он.

— Больше дома?

— Некоторые — да.

Она долго смотрела на фотографию.

— Я хочу увидеть кита. Настоящего, живого!

— Когда-нибудь увидим.

— Обещаешь?

Андрей взял ручку и внизу списка дописал:

Киты.

Это слово выглядело странно среди прочего.

А если перевести китов в статью расходов? Получается: перелёт, жильё, питание, выходы в море. Наверняка дорого.

Он зачеркнул китов и закрыл блокнот. Сначала надо разобраться, чьи деньги.

Шесть пачек всё ещё лежали перед ним. Три миллиона рублей. Ещё утром их не существовало в его жизни, а к вечеру Андрей уже боялся их потерять.

Глава 7

Проснувшись, Ирина несколько секунд не могла понять, где находится. Над ней был белый потолок с тонкой трещиной, уходившей через дверной проём за пределы комнаты.

Справа тихо работал компрессор аквариума. Рыбка медленно проплыла вдоль стекла, развернулась и поплыла обратно. Вчера вечером Ирина покормила её дважды. Сначала потому, что так велел незнакомый мужчина на вокзале, потом — потому, что забыла, что уже кормила.

Спала она не раздеваясь, и теперь юбка неприятно собралась на талии, а шея затекла. Лодочки стояли рядом с матрасом, носками в одну сторону. Ирина со странным раздражением посмотрела на них.

Нащупав телефон на полу, Ирина разблокировала экран и тут же пожалела об этом. Сорок семь пропущенных звонков: муж, Света, дочь, снова муж, незнакомый номер, сын, снова Света.

Последнее сообщение от мужа пришло в 3:12 ночи: «Ты можешь просто написать, что жива?»

Ирина написала: «Жива». Ответ пришёл сразу: «ГДЕ ТЫ?» Она выключила экран.

Сегодня она уедет.

Вчерашний день был какой-то нелепой паузой, которая по случайности затянулась на ночь. Сейчас нужно было вернуться на вокзал, купить новый билет и продолжить то, что она начала.

Ирина привела себя в порядок, поправила простыню на матрасе и насыпала рыбке корма. Вызвала такси. Машина должна была приехать через семь минут.

В дверь позвонили.

На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти в ярко-синей куртке с крупными белыми буквами на груди. За ним виднелись две большие картонные коробки.

— Доброе утро. Доставка.

— Какая доставка?, — удивилась Ирина.

Мужчина быстро сверился с записью в телефоне.

— Квартира сорок семь?

— Вроде, да.

— Значит, ваша.

— Не моя.

Он перевёл взгляд с Ирины на номер квартиры, потом снова на Ирину. Приподнял бровь, мол, ну вы похоже дамочка с приветом… Но говорить ничего не стал, демонстративно медленно наклонился за коробкой.

— А что там?

— А, теперь всё-таки ваша… — протянул он небрежно, стараясь не выдать улыбку.

— Я ничего не заказывала.

— Я тоже.

Он подхватил коробку, как будто она ничего не весила, и внёс в прихожую.

— Но вы даже не знаете, кто я.

— Мне адрес дали, не биографию, — бросил курьер через плечо, уже возвращаясь за следующей коробкой.

Во второй коробке что-то звякнуло.

— Осторожнее!

— Вот теперь точно ваша, — заметил он уже с нескрываемым удовольствием.

В коробках оказались чайник, две кастрюли, сковорода, посуда, постельное бельё, четыре полотенца, настольная лампа и пылесос

Ирина стояла посреди всего этого и пыталась понять, что делать. Курьер протянул ей телефон.

— Распишитесь.

— Но если произошла ошибка?

— Значит, кому-то сегодня сильно не повезло с чайником.

— И вас это не беспокоит?

Он пожал плечами.

— Чайник всегда найдёт своего человека.

Ирина посмотрела на парня, пытаясь понять, шутит он или нет, но курьер уже забрал телефон, развернулся и проворно зашагал к лестнице.

— Подождите!

Он обернулся, не останавливаясь.

— А если всё это придётся вернуть?

— Вернёте, — он небрежно покачал телефоном над головой, будто вернуть посылку было так же легко, как отправить сообщение.

И исчез этажом ниже.

Телефон Ирины завибрировал: «Вас ожидает водитель».

Я вообще уезжаю в другой город, пусть сами разбираются! — со смешком облегчения выдохнула Ирина, удивляясь, что почти позволила втянуть себя в эту историю.

Она обошла коробки, взялась за ручку чемодана и вышла на лестничную клетку.

Там стоял вчерашний мужчина. Тот самый, который дал ей ключ на вокзале.

— А, отлично, вы здесь, — радостно сказал он и прошёл мимо неё прямиком в квартиру.

— Подождите.

— Рыбку покормили?

— Вы вообще понимаете, что вчера дали ключ не тому человеку?

Мужчина остановился.

— В смысле?

— Я не та Ирина Сергеевна.

Он достал телефон, поискал там что-то, посмотрел на экран, потом на неё.

— А.

— Вот именно!

— Действительно, — смущённо хмыкнул он, словно только сейчас обнаружил в собственном безупречном плане небольшую техническую погрешность.

— Поэтому забирайте ключ. Я ухожу.

Мужчина почему-то не спешил его брать.

— А кто за рыбкой посмотрит?

— Настоящая Ирина Сергеевна, — ответила она так, будто это и без того очевидно.

Мужчина задумчиво почесал затылок.

— Настоящая Ирина не приедет. Передумала. Извините, что сразу не сказал, сам только час назад получил сообщение.

Ирина несколько секунд смотрела на него.

Телефон снова завибрировал. «Водитель ожидает 3 минуты».

— Возьмите ключ пожалуйста, — стараясь говорить спокойно произнесла Ирина и снова попыталась вернуть ключ.

— Жалко. Оплачено же.

— Что оплачено?

— Квартира. До конца месяца.

— Верните деньги тому, кто оплатил.

— Уже не могу. Мне наличными передали, я дальше отдал. Там цепочка получилась.

— Какая ещё цепочка?

— Долгая.

Он посмотрел на часы, явно не собираясь её рассказывать.

— В общем, месяц оплачен, коммуналка тоже. Мебель сегодня привезут. Хотите — живите.

— Я не хочу, — поторопилась ответить Ирина.

Мужчина пожал плечами.

— Дело хозяйское.

В этот момент снизу послышались тяжёлые шаги, и на площадке появились двое мужчин с длинной плоской коробкой.

— Сорок семь?

Ирина посмотрела на хозяина. Тот посмотрел на неё.

— Сорок семь, — сказали они в один голос.

Телефон сообщил, что поездка такси отменена.

Через полчаса в квартире стояли стол, два стула, кровать и комод с выдвижными ящиками. На окнах — дешёвые светлые шторы. В шкафу на кухне — четыре тарелки, четыре чашки и почему-то восемь вилок. Ирина вскипятила воду в новом чайнике, обнаружила, что кофе нет, и спустилась в магазин.

Вернулась с кофе той марки, которую покупала последние семь лет, молоком привычной жирности, любимым сыром, цельнозерновыми хлебцами, коробкой овсянки и апельсиновым соком, который всегда брала к завтраку.

Ирина разложила покупки по местам. Кофе и кашу в шкаф. Сыр в контейнер. Сок и молоко в дверцу холодильника.

Через час в совершенно чужой квартире всё необходимое лежало именно там, где Ирина привыкла это находить. Она огляделась. Похоже, даже новую жизнь она умела организовать за один поход в супермаркет.

Случайная жилица заварила кофе, достала из чемодана книгу, которую взяла в дорогу, и села у окна. Прочитала несколько страниц и неожиданно обнаружила, что уже давно просто смотрит в окно. Там дети гоняли мяч. Женщина в спортивных штанах вытряхивала с балкона половик. На лавочке у подъезда сидели две старушки, и одна что-то оживленно рассказывала другой, описывая руками круги.

Потом Ирина налила ещё одну чашку кофе и снова попыталась почитать. Солнце переметнулось на дом напротив и какое-то время стекало по нему, облизывая немытые окна. Внизу громко хлопнула подъездная дверь. Беглянка обернулась на телефон, который лежал на столе. Он был до жути неподвижен, будто перестал дышать.

Она взяла его в руки. Муж больше не звонил. Дочь написала: «Мам, я не понимаю, что происходит, но просто скажи, когда будешь готова поговорить». Сын: «Я у папы. Всё норм. Не переживай».

Света прислала длинное сообщение о работе. Ирина открыла его по привычке. «По завтрашнему совету директоров: перенесли первый блок на 10:30. Я внесла ваши комментарии в презентацию, но по третьему слайду нужен финальный ответ…»

В глазах начало двоиться, смысл ускользал… Ирина оторвала взгляд от экрана. За окном постепенно темнело и теперь в стекле отражалась женщина в бежевом пиджаке, сидевшая за чужим столом со странным выражением лица. Будто она всё ещё в зале ожидания. Ирина долго смотрела на неё. Потом сняла пиджак и повесила на спинку стула, взяла телефон и открыла приложение железной дороги.

Город, в который она собиралась уехать вчера, всё ещё был там. На завтра оставалось несколько мест. Она выбрала поезд, вагон, нижнюю полку. Дошла до оплаты. Палец завис над кнопкой.

Почему именно этот город? Месяц назад ответ казался очевидным. Ирина прочитала о нём всё, что смогла найти, выбрала район, сняла квартиру, отметила на карте несколько ресторанов, салон красоты, химчистку и фитнес-клуб. Она знала, сколько ехать от будущего дома до центра и где по субботам работает фермерский рынок.

Ирина медленно положила телефон на стол. Разделась и легла в кровать.

На следующее утро она открыла чемодан и стала раскладывать вещи в комод. Четыре платья, спортивный костюм, джинсы, две трикотажные кофточки, бельё. На самом дне лежали ещё одни туфли. Чёрные. Ирина посмотрела сначала на них, потом на бежевые лодочки у кровати.

Через десять минут лодочки стояли возле мусорных контейнеров во дворе.

Первый обувной магазин оказался маленьким, с яркой вывеской и рядами коробок почти до потолка. Ирина никогда раньше в такие не заходила.

— Мне кроссовки, — сказала она продавцу.

— Какие?

Ирина огляделась. Обычно после такого вопроса следовало указать размер, бренд, материал, цвет, назначение и ещё несколько параметров, которые она заранее знала. Но здесь говорить всё это казалось неуместным.

— Не знаю.

— Тогда мерить будем, — заулыбался не в меру упитанный продавец.

Через пятнадцать минут Ирина вышла на улицу в простых белых кроссовках. Они оказались удивительно удобными.

Женщина прошла один квартал, потом второй. На перекрёстке остановилась. Направо была станция метро. Налево — парк. Она посмотрела сначала направо, потом налево и пошла прямо. Через несколько минут закончилась знакомая улица, потом началась другая. Ирина не смотрела названия, не открывала карту, не проверяла, сколько прошла и сколько понадобится времени на обратную дорогу.

Кроссовки нигде не жали. Можно было идти ещё. Мимо незнакомых домов, маленькой пекарни, двора с развешанным бельём, мужчины, который чинил велосипед прямо на тротуаре. На следующем перекрёстке она свернула туда, где было больше солнца.

Впервые за много лет Ирина понятия не имела, куда идёт. И ей не хотелось это выяснять.

Глава 8

В одиннадцати утра лошадь всё ещё находилась на участке.

Алёна отказалась увозить её сразу. Объяснила, что забирать кобылу пока нельзя, нужно оформить документы и попытаться найти владельца. Виктор не особенно вслушивался, его больше интересовало другое.

— То есть она остаётся здесь?

— Пока да, — пожала плечами девушка.

Он посмотрел на Викторию. После освобождения из бассейна та совершенно освоилась с новой обстановкой и теперь щипала траву возле туй, изредка переступая с места на место. От произошедшего утром потрясения она, судя по всему, оправилась значительно быстрее хозяина дома.

Временно лошадь разместили в старом сарае в дальней части участка, где хранили садовый инвентарь и всё, что когда-то было жалко выбросить. Сарай был большой, в него спокойно поместились бы два «Ленд Крузера», но для них на участке имелся специально построенный гараж.

Николай с Семёном вынесли всё, обо что могла пораниться лошадь. Алёна осмотрела помещение, велела застелить пол и привезти сено.

— Воды побольше. Сарай не открывайте пока, пусть успокоится. И пытаться на ней прокатиться тоже не нужно.

Виктор посмотрел на девушку с некоторым сомнением в её умственных способностях.

— Поверьте, это последнее, что я стану делать.

К полудню все разъехались. Соседка в халате ушла ещё раньше, предварительно сфотографировавшись с Викторией. За забором тоже стало тихо. Виктор наконец вернулся в дом.

На кухонном столе стояла чашка утреннего кофе. Того самого, который он поставил здесь несколько часов назад. Он вылил кофе в раковину, налил новый и открыл ноутбук.

В 23.33 он выходил на террасу.

В 3:16 по участку пробежала кошка.

В 3:28 упал стул.

В 3:41 запись оборвалась сразу на всех камерах.

В 4:07 система заработала снова.

Лошадь уже стояла в бассейне.

Виктор посмотрел запись ещё раз. Потом ещё. На третий раз кошка начала раздражать. Она появлялась в левом углу экрана, спокойно пересекала плитку, на секунду останавливалась возле клумбы и исчезала под кустами.

Виктор перемотал назад.

Стул.

Назад.

Кошка.

Назад.

Он сам в халате.

Ничего.

В дверь постучали. На пороге стоял Семён.

— Виктор Александрович, там этот приехал.

— Какой?

— По камерам.

Специалиста звали Олег. Он оказался молодым парнем в очках и с большим чёрным рюкзаком, из которого последовательно появились ноутбук, несколько проводов, две небольшие коробки. Последним он достал ещё какое-то устройство, назначение которого Виктор уточнять не стал.

Олег подключил ноутбук к видеорегистратору, открыл архив и по очереди просмотрел записи с камер, направленных на сад и бассейн. На каждой изображение обрывалось в один и тот же момент.

— В три сорок одну отключилось всё сразу, — пояснял Виктор с видом человека, который уже во всём разобрался и теперь проверяет, заметил ли стажёр очевидное.

— Я вижу.

— А в четыре ноль семь включилось.

— Это я тоже вижу. — Олег чуть отодвинул ноутбук, словно собирался поставить его между собой и Виктором.

— Почему?

Парень снова посмотрел на экран.

— Пока не знаю, — машинально ответил он.

— Электричество отключалось?

— Нет, по питанию провалов не было.

— Интернет? — не унимался Виктор.

— Тоже нет.

Олег открыл журнал событий регистратора, сверил время отключения камер, затем проверил историю подключения к сети и питание системы. Несколько раз переключился между окнами, снова вернулся к журналу и нахмурился.

Семён сначала внимательно следил за руками специалиста, переводя взгляд с ноутбука на регистратор и обратно, но после нескольких открытых окон окончательно потерял нить и теперь просто стоял рядом, изредка кивая, когда Олег задерживался на очередном экране.

Виктор смотрел на обоих с заметным раздражением.

— То есть двадцать шесть минут камеры просто не работали?

— Получается, так, — выдал безутешный вердикт специалист.

— Почему?

Олег не спешил отвечать. Потом спокойно сказал:

— Надо разбираться.

Виктор несколько секунд смотрел на него с таким напряжением, словно ответ мог появиться на лице системщика прямо сейчас. Но ничего не произошло.

— Ну так разбирайтесь.

Хозяин дома подошёл к парню на полшага ближе. Тот чуть поёрзал на стуле и подключил к регистратору ещё одно устройство.

— Мне понадобится день-два.

— Сегодня.

Парень поднял голову.

— Это будет стоить дороже.

— Делайте, — мгновенно отозвался Виктор.

Он повернулся к Семёну.

— Камеры с улицы есть?

— На въезде. Ещё у соседей напротив.

— Собери все записи с двух до пяти.

— Хорошо, — с облегчением произнёс Семён, заметно оживившись. Он тут же потянулся за телефоном, готовый немедленно заняться делом.

— И узнай, у кого камеры смотрят на дорогу.

Охранник кивнул и вылетел из комнаты.

К вечеру у Виктора было одиннадцать часов записей с семи камер. Одна принадлежала соседям напротив, две — охране посёлка, ещё четыре удалось получить у домов на соседней улице.

Что получалось:

В 2:12 проехало такси.

В 2:47 — чёрный внедорожник.

В 3:03 на дороге появился белый грузовик с высоким кузовом.

Виктор остановил запись.

— Назад.

Семён перемотал.

Грузовик снова въехал в кадр.

— Стоп.

Изображение было не очень чётким, но высокий прямоугольный кузов просматривался хорошо.

— Коневоз?

Охранник приблизил лицо к монитору.

— Похож.

Конечно! Лошадь не материализовалась из воздуха. Её привезли.

— Номер видно?

— Сейчас.

Номер не читался. Они открыли следующую камеру. На ней грузовик появился через четыре минуты. Потом на следующей.

Виктор встал из-за стола.

— Всё. Ищем машину.

Он впервые за день почувствовал голод и, оставив Семёна выяснять номер и владельца машины, удалился на кухню. В холодильнике стояло несколько контейнеров с готовыми обедами. Он взял верхний не глядя. В нём оказалась гречка с двумя котлетами и морковным салатом. Мужчина переложил всё, кроме морковки, на тарелку и поставил в микроволновку.

Телефон зазвонил раньше, чем еда успела нагреться.

Звонил Семён.

— Нашли ещё одну запись.

— Номер?

— Нет. Тут другое.

Виктор выключил микроволновку.

— Что?

— Он обратно едет ещё раньше.

Повисла пауза.

— Кто?

— Да коневоз этот.

— В смысле обратно?

— По той же дороге. В другую сторону. Он в три ноль три ехал сюда. А обратно ехал в два пятьдесят семь.

— Машины не ездят обратно раньше, чем приехали, — констатировал факт Виктор и нажал отбой.

Он подошёл к микроволновке, открыл дверцу, несколько секунд смотрел на тарелку под пластмассовым колпаком и вдруг с силой захлопнул. Затем налил себе кофе и вернулся в кабинет.

Через десять минут выяснилось, что никакой временной аномалии всё-таки не произошло. Это были два разных грузовика. У одного над кабиной находился небольшой спойлер, у другого нет. В темноте на зернистой записи они казались одинаковыми.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Первый куда поехал?

Первый через четыре километра свернул на трассу и больше на камерах не появлялся. Второй вообще не доехал до посёлка.

Коневозы закончились.

На следующее утро появилась новая версия. Виктор завтракал на террасе, когда Семён прислал фотографию. На ней был человек в тёмной одежде.

«3:37. Камера дома 21».

Три тридцать семь… А через четыре минуты отключились все камеры на участке.

Виктор увеличил фотографию. Человек шёл вдоль его забора.

Да! Это могло бы быть разгадкой! Но на этот раз он не позволил себе обрадоваться раньше времени.

Через два часа установили, что на человеке с камер была куртка одной из служб доставки. К вечеру нашли самого курьера.

Двадцатитрёхлетний парень к моменту разговора с Виктором выглядел так, будто уже пожалел обо всём, что сделал в жизни, а особенно о решении пойти работать курьером.

— Почему ты шёл вдоль моего забора в три тридцать семь?

— Велосипед сломался, — ответил парень, не поднимая глаз.

— Где?

— Там.

— Где там? — закипал Виктор.

Курьер посмотрел на незнакомого мужика, потом на его охранника, словно надеялся, что хотя бы один из них понимает, насколько странный получается разговор.

— На доставке. Цепь слетела.

— И?

— И я пошёл домой пешком.

— Через мой участок?

— Не через участок, а мимо, — поправил курьер не слишком уверенно.

Виктор открыл фотографию.

— Это ты?

— Я.

— В три тридцать семь?

— Ну, — парень вздёрнул плечи, уже явно осознавая, что у этих ребят на него ничего нет.

— Через четыре минуты после этого у меня отключились все камеры.

Курьер несколько секунд смотрел на него, ожидая продолжения.

Потом вдруг откинулся на спинку стула, вытянул ноги и сунул руки в карманы куртки. Он явно собирался сказать что-то резкое, но в последний момент передумал. Только слегка вскинул подбородок и произнёс:

— А я тут причём?

Теперь он больше походил на подростка, которого учителя застукали с сигаретой в туалете и уже целый час грозятся позвонить родителям.

— Это я и пытаюсь понять, — отчеканил Виктор, давая понять, что вопросы здесь задаёт он.

— Я домой шёл.

— Ты что-нибудь видел? — встрял в допрос Семён.

Парень на мгновение замешкался.

— Кажется… я видел лошадь. Дело же в ней?

Виктор медленно опустил телефон.

— Где?

— Там дальше, у остановки.

— У какой остановки? — подхватил охранник.

— Старой, где магазин раньше был.

Старая остановка находилась примерно в трёх километрах от дома.

— Во сколько? — сухо произнёс Виктор тоном следователя.

Парень пожал плечами.

— Не знаю.

— До того, как ты прошёл мимо моего дома, или после?

Он задумался.

— Наверное, после.

— Наверное? — переспросил Виктор, подавшись вперёд.

— Ну я время не смотрел.

— Ты ночью встречаешь на дороге белую лошадь и не смотришь на время? — прищурился мужчина, словно поймал парня на противоречии.

Карьер дёрнул плечами.

— А зачем?

Виктор помолчал, пытаясь осознать, действительно ли это необходимо.

Допрос продолжился.

— Что она делала?

— Шла.

— Куда?

— Не знаю. Не сказала.

Семён скрестил руки на груди.

— Одна?

— Ну да.

Курьер уже окончательно перестал понимать смысл происходящего и даже не старался отвечать серьёзно. На этом его полезность закончилась.

Виктор ушёл в кабинет, продолжив размышления.

Если курьер действительно видел Викторию после четырёх, времени на дорогу до дома оставалось совсем немного. Нужно было установить, когда именно он дошёл до остановки.

Семён нашёл ещё две записи с уличных камер. На одной парень появился возле магазина в 3:52. До старой остановки оттуда было минут десять пешком. Теоретически всё сходилось. Если курьер не ошибся, лошадь могла быть возле остановки около четырёх, а через несколько минут оказаться у дома. Вот только между остановкой и домом было три километра.

— Она могла пробежать, — сказал охранник.

— За пять минут?

— Лошади быстро бегают.

Виктор посмотрел на него с недоверием.

— Через жилой посёлок?

Семён ничего не ответил.

К концу второго дня Виктор потратил на выяснение происхождения Виктории сумму, за которую можно было купить другую такую же лошадь. Эта мысль пришла ему в голову, когда помощница прислала на согласование очередной счёт. Он посмотрел на цифру. Нажал «Оплатить».

Наверняка существовала последовательность событий, простая и совершенно объяснимая. Лошадь не могла пройти сквозь забор. Не могла одновременно находиться в двух местах. Семь камер не могли просто отключиться на двадцать шесть минут без причины. Значит, чего-то он пока не знал.

Глава 9

С того вечера, как Андрей написал воспитательнице о найденной в Лизином рюкзаке “вещи”, прошло девять дней.

За это время никто не позвонил. В родительском чате обсуждали выпускной альбом, костюмы на утренник и очередную потерянную кофту. Наталья Игоревна дважды писала Андрею по другим поводам: напомнила принести справку после пропущенного дня и спросила, сможет ли Лиза прийти на репетицию в следующий четверг.

Первые несколько дней Андрей проверял телефон чаще обычного. Потом перестал ждать каждого сообщения. Деньги лежали дома в укромном месте и постепенно стали частью квартиры — странной, тревожной, но уже привычной.

Иногда он вспоминал о них посреди урока, в магазине или перед сном и каждый раз испытывал короткий внутренний толчок.

Три миллиона.

Они всё ещё были у него.

Выяснилось, что Лизе понадобились новые кроссовки, и в субботу после обеда они поехали в торговый центр. Перед выходом Андрей открыл приложение такси. Эконом стоил пятьсот двадцать рублей, комфорт — шестьсот девяносто. Он посмотрел расписания автобуса.

Ближайший был через восемь минут.

— Лиз, быстрее одевайся.

— Я оделась.

Она стояла перед ним в куртке, но без шапки.

— Шапка где?

— Я не хочу шапку, — надула она губы.

— Тогда ты не оделась.

Через десять минут они уже сидели в автобусе. Лиза устроилась у окна и всю дорогу протирала рукавом запотевшее стекло, чтобы смотреть наружу. Андрей стоял рядом, держась одной рукой за поручень, и дважды ловил дочь за капюшон, когда автобус резко тормозил.

Кроссовки нашли быстро. Лиза выбрала белые с сиреневыми вставками, Андрей предложил серые, потому что белые через неделю станут серыми сами, но продавец неожиданно поддержал Лизу, и спорить одному против двух показалось бессмысленно.

По дороге к выходу они остановились возле небольшого островка посреди галереи. На белых стеллажах стояли игрушки, настольные лампы в форме уток, миниатюрные проекторы, коробки с наборами для опытов и десятки вещей, назначение которых не Андрей так и не определил.

Возле края стойки девушка лет девятнадцати показывала детям маленький фотоаппарат.

— Смотрите сюда.

Она щёлкнула.

Из нижней части корпуса с тихим жужжанием выползла узкая белая полоска бумаги.

Лиза остановилась.

— Па-ап.

Андрей тоже остановился.

— Пап, смотри.

— Вижу.

— Она сейчас напечатается? — глаза дочки расширялись с каждой секундой.

Девушка оторвала бумажку и протянула мальчику, которого только что сфотографировала.

— Уже напечаталась!

Лиза подошла ближе.

Фотоаппараты стояли в ряд: голубой, розовый, белый и мятный, с небольшими ушками сверху. Рядом лежали рулоны термобумаги и несколько готовых чёрно-белых снимков.

— А можно попробовать? — спросила Лиза.

— Конечно. Какой берём?

Она сразу указала на мятный. Девушка включила аппарат, объяснила, куда смотреть, и отдала Лизе. Та обернулась к отцу и свободной рукой показала отойти.

— Пап, встань туда.

— Куда?

— Туда.

Андрей сделал два шага в сторону.

— Ещё.

— Лиз, я уже почти у мусорки.

— Нормально. Стой.

Она прищурилась, зачем-то высунула кончик языка и нажала кнопку. Фотоаппарат жужжал несколько секунд.

— Получилось!

На снимке Андрей оказался с обрезанной макушкой, закрытыми глазами и рекламой магазина нижнего белья над левым плечом.

Лиза рассмеялась.

— Красивый.

— Отличная фотография, — подмигнул Андрей

— Угу, — улыбнулась девочка.

Она снова посмотрела на фотоаппарат. Ценник висел сбоку — 2 390 р. Андрей задержал на нём взгляд чуть дольше, чем требовалось. В голове промелькнуло — можно же купить. Мысль была настолько непривычной, что он даже не сразу понял, как на неё реагировать.

Лиза уже поставила фотоаппарат обратно.

— Давай мне такой на день рождения?

— Давай, — с облегчением проговорил Андрей.

Решать прямо сейчас не потребовалось.

— Мятный.

— Запомнил.

— Точно?

— Точно.

Лиза ещё раз посмотрела на фотографию и скривилась:

— Пап, у тебя тут лица почти не видно.

— Зато бельё хорошо получилось.

Девочка снова захихикала, и они пошли дальше.

На следующий день Андрей впервые за неделю достал блокнот. Открыл список. Ипотека. Алименты. Марина Сергеевна. Лечение. Резерв. В школу Лизе. И зачёркнутые киты внизу.

В первый раз он писал всё это гипотетически. Чтобы представить, что было бы, если бы деньги вдруг оказались его. Теперь слово «если» мешало всё меньше.

Он ещё раз пересчитал суммы. Три миллиона выглядели внушительно только до тех пор, пока стояли одной цифрой. Стоило разложить их на пункты списка, как размер магическим образом менялся.

Ипотека

Алименты

Марина Сергеевна

На лечение

Резерв.

Лизу в школу

Киты?..

Андрей ещё раз пересчитал всё на калькуляторе. Уменьшил резерв на лечение до ста. Потом увеличил до трёхсот. Ипотеку можно было пока не закрывать. Тогда денег оставалось больше. Хотя два года без неё выглядели очень привлекательно.

Он отложил ручку.

На бумаге происходило нечто странное. Ещё ни одного рубля из найденных денег Андрей не потратил, а ощущение было, будто значительной части уже нет.

В школе после третьего урока к нему подошёл тот мальчик, что спрашивал про звёзды, которые мы видим в прошлом, — Максим из 9«Б». Остальные дети уже вышли из класса. в коридоре шумели голоса, кто-то хлопал дверьми, из соседнего кабинета учительница истории громко просила не бегать по лестнице.

— Андрей Олегович, можно?

— Давай.

Максим достал телефон.

— Я вчера Луну снимал.

На экране был тёмный снимок с небольшим белым пятном посередине.

— Вот.

Андрей приблизил изображение.

— На телефон снимал?

— Угу. Она глазом нормальная была, а тут просто фонарь какой-то.

Андрей взял телефон, открыл камеру.

— Потому что автоматика пытается вытянуть весь тёмный кадр. Смотри. Если будешь снимать ещё, экспозицию убери вниз. Лучше упереть телефон во что-нибудь, не дрожать на весу. А если найдёшь ручной режим, попробуй сделать выдержку покороче.

Максим слушал внимательно.

— А Сатурн можно снять?

— На телефон вряд ли. По крайне мере так, чтобы ты остался доволен. Но попробовать никто не запрещает.

— А через телескоп?

— Уже интереснее.

Прозвенел звонок.

— Я тогда попробую, — бросил Максим, пряча телефон в карман.

— Покажешь потом, — кивнул ему учитель.

Парень выбежал в коридор, а Андрей ещё несколько секунд стоял возле стола.

Перед глазами возникла Лиза с мятным фотоаппаратом в руках.

«Пап, встань туда».

Он вспомнил, как она прищурилась перед съёмкой. Как ждала, пока из корпуса выползет белая бумага. Как рассматривала снимок, переводя взгляд с бумажного Андрея на настоящего и обратно.

Два урока спустя он поймал себя на том, что снова думает о дочке. Фотоаппарат мог лежать у неё дома уже сейчас. Мысль пришла и осталась, словно непрошенный гость скромно присевший на табуретку в дальнем углу, чтобы никому не мешать.

Вечером Андрею позвонила мама.

— Ты занят, сынок?

— Нет. Что случилось?

— Ничего не случилось.

По голосу было ясно — что-то случилось. Андрей отложил ручку.

— Мам.

— Да господи, всё нормально. Папа сегодня был у врача.

— У какого?

— У офтальмолога.

Последние полгода отец всё чаще жаловался, что перед глазами словно туман. Перестал водить машину вечером, потом и днём старался не садиться за руль без необходимости. Андрей несколько раз говорил, что надо нормально обследоваться, но тот отвечал, что нормально видит и вообще в его возрасте странно ожидать орлиного зрения.

Теперь выяснилось, что ждать дальше нельзя.

— Операция? — предположил Андрей.

Мать выдохнула:

— Да.

— Сколько?

Она молчала.

— Мам, сколько?

— Там разные варианты.

— Сколько тот, который врач советует?

Она назвала сумму. Андрей записал на полях блокнота: сто восемьдесят шесть тысяч.

— А по срокам что?

— Он сказал можно в следующем месяце. Мы ещё подумаем. Может, по квоте узнаем.

Андрей смотрел на цифру.

— Не надо по квоте.

— В смысле?

— Записывайтесь.

— Андрей, у тебя откуда такие деньги? — проговорила женщина настороженно.

Он ответил не сразу.

— Есть.

— Откуда?

— Мам, записывайтесь. Потом поговорим.

— Ты кредит взял? — не отставала мать.

— Нет.

— Тогда я не понимаю.

— И не надо пока.

Андрей поспешил закончить беседу.

После разговора в блокноте появилась новая строка:

Папа — 186 000.

Он посчитал остаток. Цифра стала меньше. Андрей сидел, глядя на неё, и лишь через несколько секунд вспомнил, что речь вообще-то шла о его отце и о том, что он снова сможет нормально видеть.

Позже мама прислала сообщение: «Записались на двадцать третье». Следом пришло ещё одно: «Папа ворчит».

Андрей улыбнулся. Это было похоже на отца. Он наверняка уже объяснял всем, что прекрасно прожил бы со своими глазами ещё лет десять, и вообще зря они устроили из этого событие.

Андрей убрал телефон и больше в тот вечер блокнот не открывал.

На следующий вечер в дверь позвонили. На пороге стоял сосед снизу — в домашних тапочках, с телефоном в руке и выражением лица, которое Андрею сразу не понравилось.

— Вечер добрый. У нас с вами, похоже, проблемка.

Он выставил телефон перед собой. На экране была фотография потолка.

— Вот. Это вчера.

Сосед увеличил изображение двумя пальцами, хотя пятно и без того занимало почти пол экрана.

— А это сегодня.

Следующая фотография отличалась от предыдущей размером того самого пятна.

— Видите динамику?

Андрей кивнул.

Сосед неприятно цокнул, мол то-то и оно.

— Заходите, — сказал Андрей.

Через пятнадцать минут они уже стояли в его ванной втроём: Андрей, сосед и вызванный им сантехник из управляющей компании. Вода нигде не текла. Пол был сухой. Сантехник открыл люк под ванной, посветил фонариком внутрь и несколько секунд молчал.

— Здесь мокро, — наконец произнёс он.

— Где? — попытался заглянуть внутрь Андрей.

— За коробом.

Он просунул руку дальше.

— Стояк сухой. Похоже, соединение на вашей разводке.

— И что делать?

Сантехник выпрямился.

— Вскрывать.

— Что именно?

Мужчина постучал костяшками по плитке.

— Вот это.

Плитку Андрей менял четыре года назад.

На следующее утро вскрыли короб. К обеду стало ясно, что одной трубой дело не закончится. Вода успела уйти вниз по перекрытию. У соседей пострадали потолок и часть стены. В ванной Андрея пришлось снимать несколько рядов плитки, менять участок разводки и потом восстанавливать всё обратно.

Сумму Андрей узнал вечером.

Сначала за свою ванную, потом отдельно за ремонт соседям. Вышло двести семьдесят четыре тысячи.

— За трубу? — возмутился Андрей, хотя и сам понимал, что этот вопрос вряд ли повлияет на итоговую сумму.

Мастер посмотрел на него.

— За трубу там меньше.

— А остальное?

Мастер перечислил: демонтаж, материалы, работы, плитка, потолок снизу, покраска. Андрей слушал и постепенно переставал слышать отдельные слова.

Двести семьдесят четыре тысячи. Вчера этой суммы в его жизни не существовало.

Он открыл блокнот, посчитал остаток. Потом ещё раз проверил все суммы сверху вниз. Получилось столько же.

Три миллиона продолжали уменьшаться. Причём теперь Андрей уже не доверял даже новому остатку. Цифра выглядела временной. Сегодня она была такой только потому, что он ещё не знал, что произойдёт завтра.

Но назавтра ничего не произошло.

Через неделю окончательно сошёл снег. Во дворе появились велосипеды, самокаты и дети, которых родители впервые за несколько месяцев выпустили на улицу без шапок.

В субботу Андрей снял с Лизиного велосипеда боковые колёса.

— Я упаду.

— Конечно, упадешь.

— Пап!

Андрей вздохнул.

— Все падают. Я тоже падал.

— Ты большой.

— Тогда был маленьким.

— А если сейчас упадёшь? — не отставала Лиза.

Он посмотрел на велосипед.

— Сейчас будет значительно дороже.

Первые полчаса он бегал за ней по дорожке, согнувшись и держась одной рукой за багажник. Лиза требовала не отпускать. Андрей пообещал не отпускать, но несколько раз отпустил. Она всякий раз чувствовала это раньше, чем успевала проехать хотя бы метр, оборачивалась и останавливалась.

— Ты отпустил!

— Нет, — с абсолютной невозмутимостью отвечал Андрей.

— Я чувствую!

— Всего на секунду. Чтобы ты равновесие поймала.

На четвёртый раз она не почувствовала. Девочка продолжала ехать сначала неровно, выворачивая руль то вправо, то влево, потом быстрее. Андрей хотел окликнуть её, но не стал.

Она проехала почти до конца дорожки, сама затормозила ногами и обернулась.

— Пап!

— Что?

— Ты видел?!

— Нет.

Лиза секунду смотрела на него исподлобья.

— Видел-видел, — засмеялся Андрей.

Обратно она ехала уже сама.

Ещё несколько дней Лиза просила брать велосипед каждый раз, когда они выходили из дома. Андрей больше не бегал следом. Шёл сзади, иногда нёс снятую кофту, бутылку воды или найденную ею палку, которую всенепременно нужно было забрать домой.

Во время одной из такой прогулок, когда Андрею пришлось быть оруженосцем, и руки были заняты целыми двумя орудиями из древесины, с незнакомого номера пришло сообщение.

«Андрей Олегович, добрый день. Просим связаться по вопросу договора поручительства №522»

Пять лет назад старый университетский приятель вместе с товарищем открывал небольшую мотомастерскую. Кредит оформлял на себя — на оборудование, инструмент и первые запчасти. Андрей согласился стать поручителем почти между делом. Они тогда виделись каждую неделю и часто проводили вечера вместе.

Приятель нносился со своей мастерской, показывал фотографии подъёмников, выбирал помещение, бесконечно что-то считал. Проект выглядел вполне надёжным, сумма — посильной, первое время платежи шли исправно.

В какой-то момент Андрей ушёл в работу, потом начался развод, всё закрутилось вокруг Лизы, и он незаметно для себя почти перестал видеться с людьми, которые не имели отношения ни к работе, ни к дочери. Мастерская, кажется, закрылась. К тому времени они с приятелем уже почти не общались, а вскоре связь оборвалась и вовсе.

Как выяснилось, по кредиту приятель продолжал платить ещё несколько лет. А год назад платежи прекратились. О той подписи Андрей давно забыл. Теперь она стоила ему четыреста тридцать семь тысяч восемьсот рублей.

Андрей перечитал сообщение ещё раз. Сначала отец, потом потоп, теперь это. Будто кто-то специально дождался появления у него трёх миллионов и только тогда начал выставлять счета.

Андрей вдруг подумал: а если бы этих денег не было?

Через два дня он сидел в отделении банка с копией старого договора перед собой.

— Остаток задолженности — четыреста тридцать семь тысяч восемьсот, — отчеканила сотрудница в идеально выглаженной блузке и игривом зеленом галстучке, — оплата поступит наличными или переводом?

Андрей посмотрел на неё.

— А с ним что? — он кивнул на договор, подразумевая друга.

— Банк связывался с ним по всем указанным в договоре телефонам, направлял уведомления по месту регистрации. Потом подключили службу взыскания. По адресу он давно не проживает.

— А родственники?

— Связывались. Они тоже не знают, где он находится. По имеющейся у банка информации, на территории России его, скорее всего, нет. Никаких операций по российским счетам за последнее время мы тоже не видим.

Андрей посмотрел на неё.

— То есть он просто исчез?

— Для банка — фактически да. Все предусмотренные процедуры взыскания с заёмщика мы прошли.

— И теперь вы решили, что платить буду я?

Женщина повернула к нему договор и указала на нужную строку.

— Вы выступаете поручителем. Банк вправе требовать погашения задолженности с вас.

Андрей посмотрел на подписи. Свою он узнал сразу. Особенно раздражал росчерк в конце. Пять лет назад он явно был в хорошем настроении.

На улице Андрей достал телефон и позвонил приятелю. Абонент был недоступен. Позвонил ещё раз. Результат не изменился.

Он открыл заметки, куда уже перенёс расчёты из блокнота, чтобы не считать каждый раз вручную.

Папа — 186 000.

Ванная + соседи — 274 000.

Дописал:

Поручительство — 437 800.

Андрей смотрел на три новые строки.

Восемьсот девяносто семь тысяч восемьсот рублей. Почти девятьсот тысяч появились за пару недель. Вернее, исчезли.

По дороге домой он зашёл за кофе. Девушка перед ним заказала большой капучино на кокосовом молоке и добавила сироп.

— Вам что?, — спросил барста, когда очередь дошла до него.

Андрей посмотрел на меню.

— Американо маленький.

— С собой?

— Да.

Он вышел на улицу и сделал глоток. Кофе был горячим и невкусным.

Три миллиона…

Он неожиданно разозлился. До их появления жизнь была понятнее. Да, денег всегда не хватало, но это хотя бы было знакомое состояние. Можно было откладывать, выбирать, экономить, ждать зарплаты.

Теперь деньги были. И при этом снова не было.

К вечеру Андрей достал пачки, разложил на кровати и пересчитал. Пять из них по-прежнему сохраняли форму плотных прямоугольников. Шестая лежала рядом без банковской ленты: часть купюр он уже вынул, и оставшаяся стопка слегка разъезжалась по покрывалу.

Внешне денег всё ещё было много. Они по-прежнему выглядели так, будто ими можно решить любую проблему. А в блокноте уже были распределены между малознакомыми людьми, а то и вовсе незнакомыми.

Андрей сидел на краю кровати, широко расставив ноги и опустив руки между коленями. На среднем пальце он заметил синюю полоску от шариковой ручки. В мыслях пронеслось: можно ли снять Сатурн на телефон? Он потёр полоску большим пальцем, размазал ещё сильнее и вдруг увидел возле шкафа Лизину куртку. Она оставила её здесь в прошлые выходные. Андрей собирался передать Ольге, но забыл.

Он сунул руку в кармашек. Фотография была на месте. Чёрно-белый Андрей без макушки стоял возле мусорки, а над плечом светилась половина рекламной вывески. Он усмехнулся. Перевернул снимок. На обратной стороне Лиза нарисовала ручкой маленькое сердечко и рядом криво написала: ПАПА.

Андрей долго смотрел на четыре буквы и рисунок. Потом перевёл взгляд на деньги.

День рождения Лизы через три месяца. Но через три месяца этих денег может не быть.

Андрей взял телефон. Торговый центр работал до одиннадцати. На часах было 22:08.

Он открыл приложение такси. Выбрал “Комфорт”. 672 рубля. Ну и что!

Машина приехала через четыре минуты. Андрей вышел из подъезда, застёгивая куртку на ходу.

— На Ленинградский проспект, сто сорок семь? — уточнил водитель.

— Да. Только нам желательно успеть до 23.00.

Водитель понимающе кивнул.

В торговый центр Андрей вошёл в 22:52. Большая часть покупателей уже двигалась к выходу, в некоторых магазинах сотрудники поправляли одежду на рейлах и готовились закрывать кассы. Белая стойка с игрушками была на прежнем месте.

— Детские фотоаппараты у вас ещё остались? Которые сразу печатают, — с лёту затараторил Андрей.

Девушка за прилавком не сразу поняла, что мужчина обращается к ней. Тоненькая, с гладкими светлыми волосами, собранными в хвостик на затылке, и маленькими серьгами в ушах, она сама немного напоминала одну из аккуратных вещиц, расставленных на витрине. Перед ней уже стояло несколько коробок, в которые она складывала товар перед закрытием.

— Фотоаппараты? — переспросила она, словно мысленно уже была где-то за пределами торгового центра, но тут же отодвинула коробку. — Да, конечно.

Она наклонилась к нижней полке и достала несколько упаковок.

— Какой цвет?

Андрей посмотрел на них и замешкался.

Он помнил, как Лиза держала фотоаппарат, как прищуривалась перед съёмкой, как ждала выезжающую из корпуса белую полоску. А какого цвета был фотоаппарат, не помнил.

— Не знаю.

Девушка посмотрела на него.

— Девочке?

— Да, шесть лет.

— Мятный хорошо берут.

Андрей посмотрел на мятную коробку.

— Точно, мятный. Давайте!

— Рулоны бумаги нужны? В комплекте один.

— Давайте.

— Чехол?

— Тоже.

— Карта памяти?

Андрей замешкался.

— Угу.

Девушка начала складывать всё на стойку.

Раньше Андрей обязательно спросил бы, действительно ли нужна карта, посмотрел цену бумаги, проверил в интернете, нет ли того же фотоаппарата дешевле. Сейчас он только следил, чтобы она ничего не забыла.

— Подарочный пакет?

— Да, — улыбнудся он, чувствуя стрекочущую радость.

Через минуту терминал показал сумму. Андрей оплатил.

На улице было тепло. Андрей прошёл несколько метров и снова посмотрел в пакет.

Мятный.

Он представил, как Лиза откроет коробку. Как сначала не поймёт. Как потом закричит. И в этот момент ему было абсолютно всё равно, сколько осталось.

Глава 10

На третий день позвонил человек, которого Виктор нанял дополнительно просмотреть записи с камер вдоль трассы.

— Кажется, нашли, откуда ваша лошадь пришла, — басом сообщили в трубке.

Через час Виктор уже сидел в небольшом офисе перед монитором, на котором была открыта запись с автомойки. На ней действительно двигалось что-то белое, изображение было далеко не идеальным. Объект появлялся на несколько секунд между деревьями, потом исчезал.

— Какое тут время?

— Три двадцать две, — отозвался специалист.

Виктор наклонился ближе. Если на записи действительно была Виктория, становилось понятно, что пришла она со стороны поля, затем вышла к дороге и двинулась мимо старого магазина и остановки в сторону жилых домов. Виктор ещё раз просмотрел запись, пытаясь понять, откуда именно она могла прийти.

Он взял лист бумаги и набросал схему: поле, автомойка, старый магазин, остановка, задняя часть посёлка. Отметил расположение камер наблюдения и подписал время, когда Виктория предположительно была замечена.

Автомойка — 3:22.

Мальчик-курьер — около четырёх.

Отключение камеры в 3:41 пока не укладывалось в общую картину, но, возможно, вообще не имело отношения к лошади. Оставалось понять, как Виктория преодолела последние двести метров, миновала забор и оказалась в бассейне.

Запись с последней нужной камеры обещали прислать утром. Виктор впервые за три дня лёг спать до полуночи.

В семь двенадцать утра зазвонил телефон.

— Да.

— Виктор Александрович…

От того, как Семён произнёс его имя, Виктор весь напрягся и резко сел.

— Что?

— Лошади нет.

Несколько секунд он ничего не говорил.

— В смысле нет?

— В прямом.

Виктор закрыл глаза.

— Семён.

— Да.

— Я очень, очень настоятельно прошу тебя сейчас, — начал он медленно, — никогда не отвечать мне фразой «в прямом…»

Виктория исчезла ночью. Утром сарай нашли пустым, хотя ворота оставались закрыты, замок был цел. Виктор дважды обошёл строение снаружи, проверил стены, окна, потом снова вернулся внутрь, всё ещё надеясь найти хоть какое-то объяснение. Охранник молча ходил следом.

— Камеры?

— Работают.

— Все?

— Все.

Они пошли смотреть запись.

В 4:51 Виктория стояла у открытых дверей сарая.

В 5:03 прошла вдоль стены.

В 5:14 вернулась.

На несколько секунд Виктория скрылась за отдельно стоящим дровником. Виктор наклонился ближе к экрану.

Прошла минута.

Две.

Три.

Лошадь не появилась.

— Другая камера?

Семён открыл другую, которая смотрела прямо на ворота. Никто не входил и не выходил.

Мужчины переглянулись.

— Где она?

Охранник решил не отвечать.

Они вышли во двор и первым делом заглянули в дровник. Виктор зачем-то раздвинул несколько поленьев, посмотрел за ними, потом обошёл дровник снаружи и провёл ладонью по деревянной стене.

Лошади не было.

Телефон завибрировал. Незнакомый номер.

— Да.

— Виктор Александрович? — спросил мужчина негромким, чуть хрипловатым голосом.

— Да.

— Мне сказали, у вас моя Виктория была.

Виктор посмотрел на пустой загон.

— Была.

— Иваном Петровичем меня зовут. Я хозяин, — представился мужчина без лишних предисловий.

— Послушайте, Иван Петрович, ваша лошадь…

— Можно просто Петрович, — перебили в трубке.

— Хорошо, Петрович…

Но Виктор снова не успел договорить.

— Дома она, — спокойно сообщил мужчина.

Виктор осёкся.

— Что значит дома?

— Вернулась утром.

Виктор медленно повернулся к Семёну. Тот стоял в нескольких шагах и по выражению лица хозяина уже понял, что произошло что-то ещё.

— Подождите. Она сейчас у вас?

— Да, вон стоит целёхонька, — нараспев проговорил Петрович.

— Как она туда попала?

На том конце немного помолчали.

— Пришла.

Петрович оказался невысоким мужчиной с залысиной, в стёганой телогрейке, вытертых на коленях брюках и тяжёлых кожаных ботинках с засохшей на подошвах землёй, хотя дождей не было уже несколько дней. Приехал он на старой тёмно-зелёной «Ниве», припарковался у ворот и первым делом попросил показать место, где нашли Викторию.

У бассейна мужчина задержался. Окинул взглядом пустую чашу, прошёлся глазами по гладким стенкам, словно пытался представить, каково было оказаться там лошади.

— Вот тут она появилась?

Виктор подтвердил кивком, ожидая следующего вопроса, но Петрович всё ещё разглядывал бассейн.

Потом он произнёс:

— Глубокий.

— Два метра, — зачем-то уточнил Виктор.

— Хорошо, воды не было.

Виктор проигнорировал последнюю фразу, ему нетерпелось всё прояснить.

— Вы можете объяснить, как ваша лошадь оказалась в моём бассейне?

Петрович ещё немного постоял, глядя вниз.

— Нет.

— Вы живёте в двадцати трёх километрах отсюда, верно? — продолжил выяснять Виктор.

— Примерно.

— И что никаких мыслей?

Петрович покачал головой. Он стоял, засунув руки в карманы старой куртки, и всё так же спокойно смотрел в бассейн. Так спокойно, что Виктор захотел тоже туда посмотреть.

Какое-то время они так и стояли.

— Искали её? — наконец произнёс хозяин дома, но уже без прежней требовательности, как спрашивают старшего, заранее оставляя за ним право не отвечать.

— Конечно. Соседям звонил, по дороге проехал, в поле посмотрел.

Виктор молчал.

— А потом дочь позвонила. Сказала, Виктория нашлась.

Петрович наконец посмотрел на собеседника.

— Покажете, где держали?

Виктор кивнул.

Они прошли к задней части участка. Гость остановился у забора и поднял голову.

— Высокий.

— Два с половиной метра, — выскочило по-привычки у Виктора.

— Хороший забор.

— Да…

Петрович заглянул в сарай, постоял немного у входа, потом провёл ладонью по деревянному косяку.

— Не нервничала?

Виктор не сразу понял.

— Кто?

— Виктория.

— А… Нет, вроде нет.

— Хорошо.

Он вышел из сарая и ещё раз посмотрел на забор.

— Она не могла через него перелезть, — попытался всё же возобновить расследование Виктор.

— Значит, не перелезала.

— Тогда как?

— Не знаю. Она домой пришла. Это главное.

Ответов у Виктора так и не появилось. Хотя необходимость во что бы то ни стало их найти, тоже куда-то исчезла.

Они попрощались, Петрович сел в машину и уехал.

Мужчина стоял у ворот, провожая взглядом старую «Ниву», пока та не скрылась за поворотом. Потом неспешно обернулся к участку, словно впервые за долгое время увидел то, что окружало его каждый день.

Забор тянулся вдоль ровной тёмной линией: два с половиной метра металла, автоматические ворота, камеры по периметру, датчики движения. Когда его устанавливали, Виктор лично выбирал систему и несколько раз уточнял у подрядчика, остаются ли места, которые камеры не перекрывают. Таких мест не было. Всё было устроено именно так, как он хотел.

Телефон завибрировал — пришло сообщение от специалиста: «Получили запись с перекрёстка. Кажется, теперь можно полностью восстановить маршрут.

Виктор открыл видео. Сначала дорога была пустой. Потом в дальнем углу появилось маленькое светлое пятно. Виктор приблизил изображение и увидел Викторию.

Она шла вдоль обочины неторопливо, опустив голову. Свет фонаря скользнул по спине, на несколько секунд стала видна грива, чуть спутанная с одной стороны. У поворота лошадь остановилась, потянулась к траве у дороги, сорвала несколько длинных стеблей и пошла дальше.

Глава 11

— Антресоли тоже забираем?

Соня обернулась. Мужчина, приехавший за шкафом, стоял на стремянке и одной рукой придерживал дверцу верхнего отделения.

— Конечно.

— Просто они отдельно идут.

Соня посмотрела на шкаф. Антресоли стояли так, как стояли всю её жизнь, и возможность существования одного без другого до этой минуты ей в голову не приходила.

— А зачем мне антресоли без шкафа?

Мужчина пожал плечами:

— Некоторые оставляют.

— Мне не надо.

Он кивнул и потянулся за шуруповёртом.

— Подождите, там вещи, — спохватилась Соня. Шкаф она догадалась освободить заранее.

Мужчина уступил ей проход на стремянку. Соня медленно поднялась и открыла антресоли. Из темноты пахнуло сухой пылью и старой тканью. Впереди лежало сложенное ватное одеяло, за ним коробка с ёлочными игрушками, две пустые трёхлитровые банки и свёрток старых обоев, оставшихся после ремонта в её комнате. Соня вытащила банки, передала их мужчине, потом сняла коробку. Она была из обычного серого картона, с продавленной крышкой. Поперек её перехватывала бельевая резинка, которую бабушка когда-то завязала узлом, потому что та растянулась и плохо держала.

— Куда? — спросил покупатель, принимая коробку.

— На пол пока.

Мужчина поставил коробку возле стены, рядом с пианино.

Соня снова нырнула в антресоль. За обоями обнаружилась искусственная ёлка в длинном пакете, а в самом дальнем углу жёлтый пластиковый таз, маленький, с двумя ручками. В нём Соня лет до десяти держала игрушечную посуду, потом бабушка забрала его под прищепки, потом прищепки переехали в пакет, а таз зачем-то отправился сюда.

— Ладно, отходи, сейчас пыль полетит, — мужчина махнул шуруповёртом в сторону комнаты, давая понять, что Соне пора освободить проход к стремянке и наконец позволить ему заняться тем, ради чего он приехал.

Будущий хозяин шкафа откликнулся на объявление 50 минут назад. Соня поставила цену пятнадцать тысяч. Он предложил за десять, но потом написал, что лучше сторговаться на месте. Добравшись до шкафа, мужчина открыл все дверцы, дважды провёл пальцем по небольшой царапине сбоку и сказал, что больше двенадцати не даст. Соня согласилась.

Позавчера женщина из другого города забрала сервант вместе с посудой. Посуда эта была из тех, которая доставалась по особому случаю, но Соня таких случаев почти не помнила, и посуда казалась ей чужой. Та же, что была на кухне и из которой ели, почти вся поменялась за последние годы. Бабушка говорила, что сейчас специально такую делают, которая бьётся всё время, чтобы люди больше денег тратили.

Осталось только несколько старых чашек, на которых снизу ещё была видна надпись, сколько копеек она стоила. Одна из них была Сонина.

Когда ей было семь, бабушка принесла из магазина три новые чашки и расставила на кухонном столе.

— Выбирай.

— Зачем? — на всякий случай спросила Соня, хотя знала ответ и просто хотела насладиться торжеством этого момента.

— Твоя будет.

Одна была белая с красными клубничками, вторая синяя с полосой, третья зеленая в белый горошек.

— Эту, — девочка указала на зеленую.

— Не передумаешь?

— Неа.

— Потом не меняемся.

Соня не собиралась меняться. С того дня чашка считалась её. Правда бабушка могла налить в неё чай кому-нибудь из гостей, если чистых не оставалось, и Соня каждый раз возмущалась:

— Ба, это моя.

— Чашка государственная.

— Ты сама сказала выбрать.

— Значит, временно национализировали.

По утрам бабушка варила и наливала в неё какаю. Молоко грела в маленькой эмалированной кастрюле с синим ободком. Какао сначала разводила отдельно, чтобы не было комков, и всегда оставляла сверху пенку, которую Соня терпеть не могла.

— Убери, — просила девочка, брезгливо разглядывая сморщенную коричневую плёнку на поверхности.

— Пей, — отвечала бабушка, придвигая к ней чашку.

— Я не буду.

— Там всё самое полезное, — уверяла бабушка, возвращаясь к плите.

Соня подцепляла пенку кончиком ложки, приподнимала, с отвращением глядя, как та тянется и плюхается обратно.

— Почему всё полезное такое противное?

— Чтобы жизнь мёдом не казалась, — невозмутимо отвечала бабушка, даже не оборачиваясь.

Соня тогда не знала, что значит «жизнь мёдом не казалась», но фраза ей нравилась, и несколько дней она вставляла её куда попало.

Потом в этой чашке был чай. Потом растворимый кофе с тремя ложками сахара. Потом кофе без сахара, потому что в семнадцать Соня решила, что сахар вредный. Потом Соня уехала, а чашка осталась с бабушкой.

Соня налила воды в свою чашку и маленькими глотками выпила всё содержимое. Под пальцами она почувствовала маленькую неровность. Перевернула. Там был скол. Он появился, когда ей было шестнадцать. Соня тогда опаздывала, они с бабушкой в очередной раз спорили из-за её поступления, и она слишком резко поставила чашку на кухонную столешницу. Кусочек откололся. Соня взяла осколочек и зажала его в кулак, чтобы бабушка не увидела, потом незаметно выкинула. Весь день ждала, что та заметит.

Вечером бабушка заметила.

— Разбила?

— Не разбила. Там чуть-чуть откололось.

Бабушка провела пальцем по сколу.

— Не режется, — резюмировала она и поставила чашку обратно в шкаф.

Соня ещё раз коснулась этого места. Из комнаты донёсся треск выкручиваемого крепежа, потом мужчина выругался.

— Всё нормально? — крикнула Соня.

— Да. Прикипело просто.

После смерти бабушки она не собиралась сюда переезжать. Первые несколько дней вообще ничего не собиралась делать с квартирой. Приезжала только по необходимости: забрать документы, найти свидетельство, открыть дверь женщине из управляющей компании.

Однажды соседка снизу, тётя Нина, остановила её возле подъезда.

— Сонечка, ты что решила с квартирой-то?

— Пока ничего.

— Жить не будешь?

Соня покачала головой.

Тётя Нина помолчала, поправила пакет на локте.

— Она тебя ждала.

Соня посмотрела на соседку колким взглядом.

На мгновение пожилая женщина словно потеряла все силы, её тучное тело качнуло, будто она собралась уйти. Но вдруг женщина заговорила неожиданно бодро:

— Послушай меня, Сонечка. Бабушка тебя так любила. Всё говорила: Соня вернётся, комнату надо в порядок привести. Я ей говорю: куда ты собралась порядок наводить, у тебя давление. А она шторы поснимала, стирать собралась…

Соня стояла молча. Кожу на лице саднило, будто по ней медленно ведут наждачкой. Скоро жжение стало почти невыносимым.

— Последнее время всё про тебя говорила, — продолжала тётя Нина. — Хотела, чтобы ты домой вернулась.

Соня попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. Соседка прикоснулась к её руке:

— Пошли, милая, я тебе чаю налью, у меня пряники есть. Пошли дорогая, посидим немного.

Пять лет назад, когда Соня устроилась на работу в городе, она решила, что пора жить отдельно. С бабушкой у них тогда отношения совсем разладились, да и добираться из посёлка, где они жили, до центра города было неудобно. Посёлок начинался за городской чертой, автобусы ходили регулярно, но дорога занимала минут сорок, а вечером, по пробкам, и все шестьдесят. Соня сняла небольшую студию в пятнадцати минутах ходьбы от работы, и первое время не могла нарадоваться тому, сколько у неё теперь свободного времени.

К бабушке она собиралась приезжать каждые выходные. Но постепенно появились другие дела, планы, встречи, и сорок минут дороги превратились в целое путешествие, на которое нужно было выделять чуть ли не полдня. Вроде недалеко, говорила себе Соня. Можно приехать в следующие выходные. Или через одни. Когда не нужно будет никуда спешить, когда выспится, когда появится настроение ехать почти час туда, а потом столько же обратно.

Теперь бабушки не стало, а квартира, в которой Соня выросла, осталась. И после разговора с тётей Ниной мысль о возвращении, которую она прежде даже не допускала, уже не казалась такой невозможной.

Через два дня Соня написала хозяйке съёмной квартиры, что съезжает. Вещи собрала за один вечер.

Её единственная подруга Лера приехала на следующий день на своём сером универсале. Девушка использовала его и как личную машину, и как передвижной склад. У неё была небольшая фирма по монтажу выставочных стендов и оформлению коммерческих пространств, поэтому в багажнике постоянно ездили стремянка, удлинители, мотки кабеля, рулетка, коробки с крепежом, рабочие перчатки и ещё десятки предметов, названия которых большинство её ровесниц вряд ли смогли бы даже угадать.

Лера открыла багажник и оглядела Сонины пожитки: чемодан, две коробки и напольную лампу на чёрной изогнутой ножке.

— И это всё твоё богатство? — она перевела взгляд на Соню. — За пять лет больше ничего не нажила?

— Всё, — ответила Соня.

— Ну, прекрасно. Я-то думала, придётся второй рейс делать.

Лера подхватила одну из коробок, но, прежде чем поставить её в багажник, снова посмотрела на лампу.

— А эту штуку обязательно брать?

— Это мой любимый торшер.

— Сонь, она же светит так, будто сейчас начнут спрашивать, где ты была с четырёх до пяти утра.

— Нормальный, чего ты

— Он ужасный! Давай сюда! — Лера со смешком выхватила чемодан у подруги из рук и принялась запихивать его в багажник. Управилась быстро, каким-то непостижимым образом разместив всё между стремянкой, коробками с крепежом и мотками кабеля.

— Садись, пожалуйста, быстрее. Тут знак, сейчас кто-нибудь обязательно решит, что именно я мешаю ему жить.

Соня забралась в машину. Через полминуты сзади уже сигналили.

— Ну конечно, — сказала Лера, завела двигатель и показала в зеркало что-то среднее между извинением и угрозой.

В посёлке она припарковалась прямо у подъезда бабушкиного дома, включила аварийку и помогла Соне выгрузить вещи.

— Дай сюда.

— Я сама, — запротестовала Соня.

— Ну, сама так сама.

Соня взялась за ручку и покатила чемодан к подъезду. Одно колесо почти сразу попало в щель между плитами, чемодан дёрнулся и чуть не лёг набок.

— Точно сама?

— Отстань.

До лифта оставалось метров пять. Чемодан на колёсах оказался неожиданно тяжёлым, особенно на разбитом полу первого этажа, где плитка местами торчала углами. Соня дотащила его до лестницы перед лифтом и остановилась. Лера молча отодвинула её руку, перехватила чемодан и потащила по ступеням.

— Всё? Успокоилась? — без выражения спросила она.

— Я могу.

— Ага, вижу, — пыхтела по лестнице Лера.

— Тяжело же!

Соня виновато посмотрела на подругу, но попытки забрать чемодан не предприняла.

— Слушай, не мешай мне страдать, — произнесла Лера, которую страдать могли заставить только необходимость дважды объяснять очевидное и люди, останавливающиеся посреди прохода. — Лучше лампу возьми. Только не разбей этот шедевр.

Соня взяла торшер и поплелась за ней.

В квартире Лера сразу начала хозяйничать. Сначала открыла окна, потом обнаружила, что в ванной подкапывает кран, нашла под мойкой разводной ключ и подтянула гайку. После этого проверила холодильник.

— У тебя еды нет.

— Есть, — сама не понимая зачем, начала спорить Соня.

Лера распахнула дверцу и сложила руки на груди. На средней полке стояли банка горчицы, масло, половина лимона и почти пустая банка малинового варенья.

— Где?

— Куплю.

— Понятно.

Она закрыла холодильник.

Через сорок минут, когда Лера уже уехала, позвонил курьер и передал Соне два тяжёлых пакета из супермаркета. Там были яйца, хлеб, сыр, курица, овощи, молоко, кофе, крупы и две упаковки шоколадного печенья.

Соня написала:

«Ты больная?»

Лера ответила:

«Горчица не еда».

Соня:

«Я бы купила».

Лера ничего не ответила.

Первую ночь Соня спала в своей старой комнате. Она думала будет страшно и перед сном даже оставила свет в коридоре. Потом разозлилась на себя, встала и выключила.

Проснулась в семь сорок от звуков лифта. По шахте прошёл низкий гул, кабина остановилась этажом выше, двери открылись с коротким металлическим скрежетом и через несколько секунд закрылись с ударом.

На пятом остановился, — поняла она.

Соня открыла глаза. Перед ней были светло-серые обои с едва заметными листьями. Шов возле окна снова отошёл сверху. Бабушка подклеивала его дважды. В последний раз Соня держала стремянку и говорила, что надо было вообще покрасить стены, как она хотела, в белый.

— Белый? Как в больнице, что ли? — косо посмотрела бабушка на неё.

— Сейчас все делают белые.

— Все пусть и живут в больнице.

Соня зашла в кухню, подёрнутую предрассветной патиной. Рука сразу пошла на вторую полку справа. За зелёной чашкой. Она достала её, насыпала кофе, открыла соседний шкафчик и взяла сахарницу. Положила ложку сахара. Подумав, добавила ещё одну. Потом третью. Она налила кипяток, глядя как он окрашивается в цвет смолы. Попробовала кофе и поморщилась. Слишком сладко.

Вечером, вернувшись с работы, Соня открыла дверь и ещё в прихожей услышала, как в кухне тикают часы. Они висели над холодильником с тех пор, сколько она себя помнила: длинные, прямоугольные, в корпусе цвета топлёного молока. В верхней половине помещался круглый циферблат с крупными чёрными цифрами, а под ним, за отдельным стеклом, качался золотистый маятник — плоский блестящий диск на тонком стержне.

В первые дни она их не замечала. Но теперь услышала и расслышать уже не могла. Каждый щелчок секундной стрелки рассекал натянутую тишину старой квартиры, как нож тугую леску.

Повесив куртку на крючок в прихожей, Соня прошла в зал и включила телевизор. Комнату тут же заполнили громкие голоса, и она поспешила убавить звук. Бабушка привыкла держать телевизор включённым почти весь день: с утра шли новости, потом передачи про здоровье, сериалы, снова новости. Сама она могла часами возиться на кухне, ни разу не взглянув на экран. Главное, чтобы из комнаты доносились звуки.

— Ба, зачем он работает?

— А что ему ещё делать? — привычно отвечала бабушка.

— Ты его не смотришь, — капризным тоном отозвалась Соня.

— Мешает — закрой дверь.

Теперь телевизор снова говорил в пустой комнате.

Соня переоделась и ушла на кухню, где разогрела себе ужин. Пока ела, из зала доносились обрывки чужих разговоров, смех, музыка из рекламы. Потом она устроилась с ноутбуком, разобрала несколько рабочих сообщений и отправилась в душ. Всё это время телевизор продолжал что-то рассказывать, спорить, смеяться, заполняя квартиру привычным многоголосием.

Перед сном Соня наконец выключила его и прислушалась. Часы тошнотворным дёрганьем стрелок оглушали пространство. Она полежала немного, вслушиваясь в этот звук, потом снова потянулась за пультом. Телевизор заговорил, и Соня уснула под голоса незнакомых людей.

Через неделю она стала задерживаться на работе. Сначала случайно. В аудиторской компании как раз заканчивали проверку одного из клиентов, и старший аудитор, суховатый мужчина лет пятидесяти, вечно в белых рубашках с закатанными до локтей рукавами, попросил Соню помочь со сверкой документов. Он разговаривал мало и обладал неприятной привычкой, заметив ошибку, опускать очки на кончик носа и молча смотреть поверх них на провинившегося, пока тот сам не начинал объясняться.

Потом нашлись расхождения в отчётности, которые нужно было поднять за прошлый год, а через несколько дней она уже сама брала то, что вполне могло подождать до утра. Соня работала помощником аудитора уже 15 месяцев и пока не собиралась уходить, что по её меркам уже было неплохим сроком. На предыдущих местах она не задерживалась дольше года. Ей нравилось находить нестыковки, докапываться до цифры, которая не сходилась, и в конце концов обнаруживать один неверно проведённый платёж, из-за которого разваливалась вся таблица.

Однажды одна из коллег, надевая пальто, остановилась возле Сониного стола.

— Ты домой вообще собираешься? — сказала Оля.

— Сейчас, — буркнула Соня.

— Ты третий день «сейчас».

Соня не оторвалась от экрана.

— У них здесь четыреста восемьдесят тысяч непонятно откуда взялись.

— За ночь не убегут, — хмыкнула коллега, застёгивая сумку.

— Вот поэтому я и хочу понять, откуда они пришли.

— Завтра поймёшь. Иди уже.

— Иду, иду, — отмахнулась Соня.

Когда за Олей закрылась дверь, она снова углубилась в документы и только к половине десятого добралась до разгадки тайны четырёхсот восьмидесяти тысяч. Оказалось, это был аванс за оборудование, который по ошибке провели дважды.

Последний автобус до посёлка пришлось ждать почти двадцать минут. Потом он долго вёз её по вечернему городу, останавливался у каждого фонаря, набирая людей. Соня сидела у окна и смотрела на тёмные дворы.

Домой она приехала после одиннадцати. Зашла в квартиру. Часы тикали. Не снимая куртку, Соня прошла в зал и включила телевизор.

На четвёртой неделе она решила избавиться от вещей, напоминавших о прошлом. Первыми были сняты и отданы даром случайному человеку из чата объявлений часы. Потом ушёл комод из коридора. Она сфотографировала его, выставила на продажу, и в тот же вечер громоздкое коричневое недоразумение забрали. На следующий день Соня выставила кресло, через два дня — книжные полки, потом сервант. С каждым новым объявлением становилось немного легче. Она фотографировала очередную вещь, назначала цену, отвечала покупателям и вычёркивала её из квартиры.

Несколько раз, провожая очередного покупателя, Соня ловила себя на странном ощущении: вместе с проданной вещью из квартиры словно исчезал небольшой кусочек чего-то целого, и оставшееся пространство уже не сходилось по краям. Впрочем, это быстро проходило. Соня объясняла себе, что квартира просто выглядит незаконченной. Вот избавится от старых вещей, обставит всё по-своему — и станет уютно.

Шкаф она выставила три дня назад.

Теперь половина его лежала на полу, антресоли были пусты. Мужчина складывал крепёж в прозрачную коробку, а его помощник, приехавший несколько минут назад, обматывал дверцы старым покрывалом.

— Аккуратнее с углом, — сказал покупатель. — Там массив.

— Да вижу я.

— Не приложи об стену. Сейчас такое за эти деньги хрен найдёшь. Это не Икея тебе. Дерево. Настоящее.

Помощник посмотрел на него.

— Ты же говорил, старьё какое-то.

Мужчина быстро бросил на него взгляд с такой неприязнью, будто это приятель только что сбил у Сони три тысячи, вместо того чтобы добавить пять.

Когда за ними закрылась дверь, Соня вернулась в зал и остановилась.

Пространство словно раздвинулась. Всё, что ещё недавно дробило его на части исчезло. На месте шкафа, где обои почти не выцвели, теперь отчётливо проступал высокий прямоугольник с узкой полосой над антресолями, напоминавший портал в какое-то другое измерение. Соня посмотрела на пустой угол у окна, где раньше стояло кресло. Там на полу сохранились четыре круглые вмятины от ножек, а обои за спинкой были чуть темнее. На стене напротив остались отверстия от книжных полок и крошечные островки содранных обоев вокруг креплений.

Теперь в комнате осталось только пианино. Пустота вытолкнула его вперёд, сделала слишком заметным среди обнажившихся стен. Соня отвела взгляд и неожиданно разозлилась. Ей захотелось, чтобы всё снова стало как прежде, чтобы исчезли эти следы на обоях, пустые углы, нелепое одиночество пианино посреди зала.

Она сильно зажмурилась. На мгновение комната обрела прежний вид: у окна стояло кресло, на стенах висели полки с книгами, у дальней стены поблёскивал стёклами сервант. Огромный шкаф занимал своё место вдоль стены. Всё было там, где она привыкла видеть с детства.

Соня открыла глаза, и зал снова опустел. Теперь всё выглядело так, будто по нему прошлись грязным ластиком, оставив после себя затёртые контуры и неряшливые следы.

Она ошиблась, решив, что вместе с вещами уйдёт хотя бы часть того, что они за собой тянули. Но пустая комната словно лишилась кожи. Всё, что раньше было спрятано, оказалось на виду. Воспоминания, слова проинесённые и несказанные. Страхи и надежды.

Обнажившееся прошлое ядовитым молчанием жгло в груди.

Соня ещё несколько секунд стояла посреди комнаты, пытаясь дышать ровно. Потом дрожащими руками достала телефон, включила камеру и сфотографировала пианино.

Глава 12

Первое своё произведение Соня написала в семь лет и назвала «Дождь».

Дождь начинался с одной ноты. Потом к ней прибавлялась вторая, третья. Левая рука вступала позже. Через несколько тактов получалось уже довольно убедительное ненастье, которое Соня играла с таким сосредоточенным лицом, будто от точности исполнения зависело, затопит сегодня город или всё-таки обойдётся.

— Сонечка, сыграй ещё, — говорила Лидия Григорьевна.

— Я уже три раза играла, — улыбнулась Соня, отбросив с плеч косички.

— Четыре.

— Тем более.

— Ну тогда последний, — просила бабушка.

Соня наигранно вздохнула и с удовольствием снова опустила пальцы на клавиши.

Пианино стояло в большой комнате у стены. Старое, коричневое, с тяжёлой крышкой, которую бабушка запрещала опускать одной рукой, потому что «без пальцев композитору будет неудобно». Несколько клавиш западали, педаль поскрипывала, а если открыть верхнюю крышку, внутри пахло пылью, деревом и металлом. Соня любила этот запах почти так же, как сам звук.

Нот «Дождя» не существовало. Соня ещё плохо умела записывать то, что слышала внутри, поэтому просто запомнила, куда ставить пальцы. Иногда мелодия менялась. Лидия Григорьевна замечала это.

— В прошлый раз здесь по-другому было.

— Так лучше, — небрежно отвечала девочка, довольная тем, что бабушка заметила.

— А-а. Ну тебе виднее.

Бабушка Лида никогда не говорила ей, что это детская ерунда. Не смеялась над названиями, не спрашивала, зачем придумывать своё, если в музыкальной школе и без того задают достаточно. Если Соня звала её послушать, она вытирала руки о фартук, выключала воду или телевизор, садилась напротив и слушала.

С бабушкиной подачи в Сониной жизни дважды в неделю появились уроки музыки и Марина Викторовна — невысокая женщина с короткими седыми волосами, которая имела привычку во время игры ученика ходить по классу и останавливаться только, когда слышала ошибку.

Довольно быстро она заметила, что Соне нравится не заучивать готовые произведения, а сочинять самой. Иногда Соня приносила ей исписанные нотные листы, и Марина Викторовна садилась рядом за пианино. Из высокого окна падал косой солнечный свет, пересекал потёртый паркет и ложился на чёрную крышку инструмента длинным светлым прямоугольником, прихватывая краешек нотной тетради. Марина Викторовна разбирала несколько тактов, что-нибудь исправляла карандашом и просила дописать к следующему уроку. Она первой стала относиться к Сониным мелодиям не как к детскому увлечению, а как к работе, которую можно сделать лучше.

Когда Соне исполнилось двенадцать, Марина Викторовна сама выбрала одну из её пьес и подала заявку на областной конкурс юных композиторов.

Ехать нужно было два с половиной часа на автобусе. Лидия Григорьевна встала в пять утра, сварила два яйца, сделала бутерброды с сыром. Она завернула каждый в отдельный пакет и ещё один положила сверху, потому что сыр жирный. Соня всё утро злилась.

— Ба, там кормить будут.

— Ну будут и будут.

— Зачем тогда яйца?

— Не ешь, — всплеснула руками бабушка.

— Я и не буду.

— Вот и договорились, — тихо проговорила Лидия Григорьевна, скрывая раздражение от внучки.

Яйца всё равно поехали.

Конкурс проходил в музыкальном училище, в большом зале с бордовыми креслами и такими же портьерами, которые создавали полумрак даже в солнечный день. Участников было человек тридцать. Соня сидела в третьем ряду, держала на коленях папку с нотами и время от времени проверяла пальцем, на месте ли скрепка в верхнем углу. Бабушка сидела рядом. Перед самым выступлением она полезла поправить Соне воротник.

— Ба.

Лидия Григорьевна сразу убрала руки.

— Всё. Не трогаю.

Соня играла шестой.

Первые несколько тактов она почти не слышала инструмента. Руки двигались сами, а звук словно доходил из другого конца зала с небольшим опозданием. Потом движения и звук наконец соединились. Она перестала видеть жюри, преподавателей, бордовые кресла и девочку у прохода, которая шуршала фантиком. Осталась только музыка, которая сама знала, что делать.

Последний аккорд она задержала чуть дольше, чем собиралась. В зале захлопали. Бабушка хлопала громче всех.

После выступлений участников по одному приглашали в небольшую аудиторию на разбор. За длинным столом сидели трое членов жюри. Женщина с огненно-рыжими волосами листала Сонины ноты, второй мужчина что-то писал, а третий, седой, в тонкой водолазке под пиджаком, откинулся на спинку стула и некоторое время смотрел на неё поверх очков.

Его Соня знала. Не лично, конечно. Его фамилия была на обложке сборника, который Марина Викторовна однажды принесла в класс. Он преподавал в консерватории, писал музыку для театра, входил в жюри нескольких больших конкурсов. Перед поездкой Соня нашла его интервью в интернете и прочитала целиком.

— Сколько тебе? — спросил он, буря её прямым взглядом.

— Двенадцать, — ответила Соня и села ровнее, положив ладони на колени.

Мужчина подался вперёд и через плечо коллеги заглянул в ноты.

— Сама написала?

Соня не сразу поняла вопрос.

— Да.

Он поднял на неё глаза, словно хотел убедиться, что услышал правильно, потом снова посмотрел в ноты.

— Способности есть.

Этого оказалось достаточно, чтобы сладкий ком волнения поднялся к самому горлу и чуть поддавил барабанные перепонки.

Женщина сказала ещё несколько слов про форму, посоветовала внимательнее работать с развитием темы. Соня слушала и кивала. Седой мужчина дождался, пока она закончит и, сняв очки, сказал:

— Только не путай эмоциональность с глубиной. Это разные вещи. Такие мелодии производят сильное впечатление только на людей, которые мало слышали хорошей музыки.

Соня кивнула.

Марина Викторовна чуть нахмурилась и посмотрела на Соню, хотела поймать её взгляд и показать, что всё в порядке, но та уже опустила глаза в свои ноты.

Через минуту они вышли в коридор. Марина Викторовна придержала за Соней дверь и, едва та закрылась, широко улыбнулась:

— Ну что, поздравляю. «Способности есть» от Сергея Михайловича — это, считай, бурные аплодисменты с криками «браво».

Соня ускорила шаг.

— Ну? — бабушка поднялась со стула.

— Нормально, — буркнула девочка.

Марину Викторовну тут же перехватила мама одной из участниц, уже издалека спрашивая, что там сказали про Полину, и преподавательница отошла к ней.

— А что сказали-то? — волновалась бабушка.

— Ничего, — отмахнулась Соня.

— Как ничего?

— Ба, ничего. Пойдём.

На улице было холодно. Лидия Григорьевна застегнула на Соне верхнюю пуговицу пальто и почти сразу начала рассказывать, что слышала разговор двух преподавательниц возле гардероба и одна из них сказала про Соню «интересная девочка». Соня шла быстро, папка с нотами била ей по ноге.

— Ты слышишь? — бабушка слегка потянула её за рукав.

— Слышу, — Соня высвободила руку и продолжила идти.

— Они про тебя говорили.

— Может, не про меня.

— Про тебя, — уверенно повторила бабушка и прибавила шагу, чтобы идти рядом. — Я же слышала.

— Ба, ну хватит.

В автобусе бабушка достала бутерброды. Соня отвернулась к окну и сказала, что не хочет. Через полчаса, когда Лидия Григорьевна уснула рядом, положив сумку на колени и придерживая её обеими руками, Соня достала из папки ноты и стала читать их так, будто видела впервые.

Вот здесь было слишком просто. Здесь предсказуемо. Вот это место, которое ей нравилось больше всего, вдруг показалось почти стыдным.

Она вспомнила аплодисменты. И впервые подумала, что, возможно, люди хлопали потому, что мало слышали хорошей музыки.

После конкурса Соня продолжала ходить к Марине Викторовне. По вторникам и четвергам ездила в музыкальную школу, разучивала программу, сдавала зачёты, только исписанные нотные листы больше не приносила.

Первое время Марина Викторовна спрашивала:

— Новое что-нибудь пишешь?

— Пока нет, — отвечала Соня.

— Совсем ничего?

Соня застегнула папку и пожала плечами.

— Времени нет. В школе сейчас контрольные, ещё английский.

Марина Викторовна посмотрела на неё чуть дольше обычного, словно собиралась продолжить разговор, но только кивнула:

— Хорошо. Появится — приноси.

Иногда музыка всё равно приходила. Обычно вечером, уже в кровати. Соня слышала несколько тактов совершенно ясно и раньше в такие моменты вставала, шла к пианино и тихо подбирала мелодию, пока не находила нужные ноты. Теперь Соня просто лежала и ждала. К утру мелодия исчезала.

Однажды бабушка застала её за пианино. Соня сидела в темноте и уже минут двадцать повторяла одну последовательность аккордов, пытаясь поймать продолжение.

— Красиво, — раздался за спиной голос бабушки.

Соня вздрогнула и поспешно убрала руки с клавиш.

— Ты чего подкрадываешься?

— Я не подкрадываюсь. Воды иду попить, — невозмутимо ответила та и щёлкнула выключателем.

Соня зажмурилась от резкого света.

— Это новое? — спросила бабушка, подходя ближе.

— Нет.

— А что тогда?

— Просто играла.

Бабушка остановилась возле пианино, посмотрела на раскрытые ноты, потом на Соню.

— А мне показалось, твоё.

— Ба, — протянула Соня с укором.

— Ну что? Я же ничего не говорю.

— Вот и не говори.

Соня опустила крышку пианино. Бабушка ещё немного постояла рядом, затем направилась на кухню, шаркая тапочками по полу.

Через несколько месяцев к Лидии Григорьевне приехала давняя подруга с мужем. Они не виделись уже несколько лет. Соня помнила их смутно. Тётя Люда говорила громко, часто касалась бабушкиной руки и каждые десять минут восклицала: «Господи, сколько же времени прошло», а её муж почти всё время молчал и ел конфеты, складывая фантики аккуратной стопкой возле чашки. Соня сидела у себя с учебником алгебры и слышала разговор через открытую дверь.

— А наша музыку пишет, — донёсся с кухни довольный бабушкин голос. — Сама сочиняет. На конкурс уже ездили, там специалисты слушали.

Соня перестала читать алгебру.

— Сонечка? — удивилась тётя Люда. — Надо же. А мы и не знали.

— Сонь, — позвала бабушка. — Иди сюда. Сыграй что-нибудь.

Соня так сильно сжала ручку, что ноготь большого пальца побелел.

— Ба, я занимаюсь.

— Ну на пять минут. Люди сто лет тебя не видели.

Соня вышла в коридор.

— Можно тебя? — позвала она тихо.

Бабушка посмотрела на лицо внучки, извинилась перед гостями и вышла из кухни.

— Я тебя просила не рассказывать про музыку.

— Соня, я просто сказала, что ты пишешь.

— И попросила меня сыграть.

— Ну и что такого? — Лидия Григорьевна недоумённо развела руками.

— Я не хочу играть.

— Так не играй, господи. Я же тебя не заставляю.

Соня покосилась на приоткрытую дверь на кухню и понизила голос:

— Ты уже всем рассказала.

Бабушка нахмурилась.

— Каким «всем»? Люда с Володей приехали первый раз за пять лет. Мне что, вообще твоё имя теперь не произносить?

— Про музыку не надо. Я тебя просила.

— Хорошо, не буду.

— Ты всегда так говоришь, а потом опять делаешь по-своему.

Лидия Григорьевна несколько секунд внимательно смотрела на неё.

— Что я делаю, Соня?

— Решаешь за меня. Что про меня можно рассказывать, кому можно, что мне играть. Ты вообще никогда не слышишь, когда я говорю «не надо».

Бабушкино лицо изменилось. Из кухни донеслось тихое позвякивание ложечки о край чашки. Лидия Григорьевна открыла рот, будто хотела ответить, но передумала.

— Иди занимайся, — сказала она наконец и вернулась к гостям.

Соня закрыла дверь в свою комнату. Через несколько минут на кухне снова заговорили, сначала осторожно, потом громче, и вскоре тётя Люда уже рассказывала про ремонт на даче, а бабушка смеялась в тех местах, где полагалось смеяться.

Вечером Соня вышла за водой и увидела на кухонном столе под перевёрнутой прозрачной тарелкой четыре сырника.

— Я не хочу есть, — сказала Соня, остановившись в дверях комнаты.

Бабушка сидела перед телевизором, поджав под себя одну ногу. На экране кто-то оживлённо спорил, перебивая друг друга.

— Не ешь, — отозвалась она, не поворачивая головы.

— Тогда зачем оставила?

— Затем, что ты с обеда ничего не ела.

— Я сама разберусь, когда мне есть.

— Разбирайся.

Соня помолчала, ожидая, что бабушка добавит что-нибудь ещё, но та продолжала смотреть телевизор.

— Тогда не надо мне оставлять.

Лидия Григорьевна взяла пульт, убавила звук и наконец повернулась к внучке.

— Соня, я тебе сырники оставила. Не кредит на тебя оформила.

Девочка только фыркнула, налила воды и ушла к себе. Через десять минут вернулась, забрала тарелку и съела сырники в комнате.

Жизнь продолжала течь по заданному руслу.

Бабушка могла зайти без стука, чтобы положить выглаженное бельё. Позвонить дважды подряд, если Соня задерживалась после занятий. Спросить у Леры, куда они собираются вечером, хотя Соня уже сказала, что вернётся поздно.

Каждый отдельный случай был настолько незначительным, что объяснить свою ярость Соня не могла даже самой себе. Зато постепенно начала возводилась вокруг собственного «я» государственную границу, а бабушка почему-то упорно отказывалась признавать визовый режим.

С музыкой было сложнее всего. Бабушка видела, что внучка почти перестала садиться за пианино, и не могла с этим смириться. Иногда спрашивала, не написала ли она чего-нибудь нового, вспоминала Марину Викторовну, предлагала вызвать настройщика. Соня не выдерживала уже на второй фразе: молча натягивала куртку, на ходу влезала в кроссовки и вылетала из квартиры, с такой силой хлопнув дверью, что в комнате ещё несколько секунд дребезжали стёкла старого серванта.

Иногда Соня не успевала убегать и тогда бабушка смотрела на неё с тем выражением, которое она ненавидела особенно сильно: не обиженным и не сердитым, а недоумевающим. Будто происходило нечто очевидно неправильное, а Соня глупышка просто не видела этого, но обязательно скоро увидит и поймёт, как бабушка была права.

Видя этот взгляд разум покидал Соню и её начинало трясти. Если человек, который знает тебя всю жизнь, до сих пор не понимает, почему тебе больно, объяснять уже бессмысленно.

Однажды Соня зашла на кухню и сразу заметила, что бабушка чем-то расстроена.Та сидела за столом, чистила картошку и складывала её в кастрюлю с водой. Обычно ловкие, быстрые руки сейчас двигались медленно, а возле локтя уже лежала непривычно длинная лента кожуры.

— Ба, что случилось?

Бабушка не торопилась отвечать, сосредоточено вырезая из картофелины глазок. Потом сказала:

— Сонь, а что это за парень у тебя?

Соня открыла холодильник.

— Какой парень?

— Который то пишет тебе, то пропадает. А потом является, когда ему вздумается, и ты ещё перед ним объясняешься.

Соня застыла с кетчупом в руке.

Она сразу поняла, о ком речь. Жар мгновенно бросился в лицо — тот особенный, почти физически болезненный стыд, который возникает, когда близкий человек увидел то, чего не должен был видеть никто.

Соня медленно закрыла холодильник.

— Откуда ты знаешь?

— Я сегодня у тебя убиралась. Компьютер открыт был, переписка на экране.

— Ты её читала?

— Сонь, ну я начала читать и…

— Ты читала мою переписку? — Голос девушки сорвался на пронзительную, почти болезненную ноту.

Бабушка отложила нож, не понимая, почему разговор вдруг свернул совершенно не туда.

— Я не понимаю другого: зачем ты позволяешь какому-то мальчишке так с собой обращаться? Он тебе два дня не отвечает, потом пишет ночью «приедь», и ты едешь. Ты что, себя совсем не уважаешь?

Последняя фраза вошла точно под кожу.

— Ты прочитала всё?

— Да какая теперь разница, сколько я прочитала? Ты лучше на себя со стороны посмотри.

— Я на тебя сейчас смотрю. Не могу поверить! Ты сидела за моим компьютером и читала мою личную переписку?

— Нигде я не «сидела». Убиралась, увидела открытый компьютер. Соня, там любой бы остановился и прочитал.

— Нет, ба. Не любой.

Бабушка нахмурилась.

— Хорошо. Я виновата, что прочитала. Но если бы я не прочитала, то не узнала бы, что какой-то мальчишка вытирает об тебя ноги, а ты за ним бегаешь.

— Я за ним не бегаю.

Соня почувствовала, как лицо вспыхнуло ещё сильнее.

— Ты вообще понимаешь, что ты сейчас делаешь? — почти шипя произнесла Соня, внутренне запретив себе оправдываться.

— Пытаюсь понять, почему моя внучка позволяет с собой так обращаться.

— Нет. Ты залезла в мою личную жизнь, прочитала то, что вообще не имела права читать, а теперь ещё сидишь и унижаешь меня.

— Я тебя не унижаю. Я пытаюсь тебя защитить!

— От кого? От всех людей, кроме себя?

Бабушка смотрела на неё тяжелым взглядом и молчала.

— Иногда нужно просто оставить человека в покое, — добавила Соня.

— Тебя уже одна оставила.

Тишина оглушила пространство. Бабушка сама поняла, что сказала лишнего.

— Сонь…

— Зато она хотя бы знала, когда вовремя уйти.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и ни одна не попыталась забрать сказанное обратно. Потом бабушка встала, оставив на столе недочищенную картофелину и ушла в свою комнату. Дверь закрылась тихо.

Злость схлынула почти сразу. Ей захотелось пойти следом, сказать что-нибудь примирительное, словно это могло перебить горький привкус ссоры, как ложка мёда после лекарства. Но сделать эти несколько шагов означало признать, что она тоже неправа. Но бабушка была не права больше!

В первый вечер в съёмной квартире Соня легла поперёк кровати прямо в джинсах и пролежала так минут сорок. Никто не вошёл. Никто не спросил, будет ли она ужинать. Никто не сказал, что в уличной одежде в кровать могут лечь только свиньи.

Она оставила кружку на полу возле кровати и специально не убирала несколько дней. Видя её каждое утро, Соня испытывала маленькое злорадное удовольствие: могла убрать, могла оставить хоть на месяц. Спустя три недели Соня уже и сама хотела поставить её в раковину, но упорно продолжала обходить стороной. Бабушки рядом не было, а Соня по-прежнему с ней боролась. Как будто переезжая, она прихватила её с собой.

Первое время она навещала бабушку Лиду каждые выходные. Потом стало получаться всё реже: на работе просили выйти сверхурочно, Лера звала на дачу с друзьями, нужно было убрать квартиру или просто хотелось проваляться в кровати весь день.

Соня не принимала решения перестать приезжать. Между визитами просто становилось всё больше дней. Сначала прошёл месяц, потом два. Бабушка ещё некоторое время спрашивала, когда её ждать, потом перестала. Она смирилась с тем, что внучка приезжает только на Рождество, 8 марта и её День рождения.

Мать позвонила утром, когда Соня ехала на работу.

Они разговаривали редко, поэтому, увидев её имя на экране, Соня сначала решила, что та опять собирается сообщить о внезапном приезде на пару дней или попросить прислать какой-нибудь документ. Даже подумала, что ничего срочного и можно не отвечать, но в последний момент приняла звонок.

— Да?

На том конце несколько секунд молчали.

— Соня, бабушка умерла.

Мама произнесла это тихо и непривычно ровно, словно уже несколько раз повторяла ту же фразу другим людям и теперь старалась не изменить ни одного слова.

Соня посмотрела на своё отражение в автобусном окне. За стеклом проплыли остановка, аптека, женщина с ребёнком, открывающая дверь булочной.

— Когда?

— Ночью. Наверное, сердце. Соседка утром зашла, а она…

Дальше мама стала говорить о скорой, документах, о том, что сама вылетает сейчас в Алматы на выступление и не сможет приехать. Соня слушала отдельные слова, не понимая, как они соединяются друг с другом.

Она вышла на следующей остановке, перешла дорогу и вызвала такси.

Возле бабушкиного дома стояли две незнакомые машины. Соня зашла в подъезд, в котором всё было как всегда: выкрашенные зелёной краской стены, почтовые ящики с погнутыми дверцами, запах пыли, кошачьего корма и чужого обеда.

Лифт не работал. На первом этаже горела красная лампочка, под кнопкой кто-то приклеил листок с написанным от руки номером диспетчерской. Соня пошла наверх пешком.

На втором этаже она увидела окно, на подоконнике которого когда-то сидела, пока бабушка искала потерянный ключ. На третьем вспомнила, как та несла её школьный портфель, потому что Соня натёрла ногу новыми туфлями и заявила, что не сделает ни шагу. Выше послышались голоса, и среди них Соне на мгновение почудился бабушкин — недовольный, громкий, живой.

Перед глазами возникла папка с нотами, которую она когда-то вырвала у бабушки из рук и унесла к себе. Соня не знала, сохранилась ли она. Потом вспомнились пианино, запах дерева под поднятой крышкой и бабушкино гордое, обращённое к любому, кто соглашался слушать: «Наша Соня музыку пишет».

Сейчас Соня отдала бы многое, чтобы услышать эти слова ещё хотя бы раз. Она остановилась между этажами. Горячие слёзы безостановочно стекали по щекам, оставляя на коже жгучие дорожки.

Ведь можно было объяснить. Не тогда, когда ей было четырнадцать и любое бабушкино движение воспринималось, как попытка снова решить за неё. Позже. В восемнадцать. В двадцать. Месяц назад.

Можно было приехать, сесть на кухне напротив и рассказать, что дело никогда не было в ней. Что Соня закрывала дверь не потому, что не любила её. Что за каждым «не трогай», «не звони», «не надо» стояло не желание оттолкнуть, а страх снова почувствовать то, чего она сама в себе не понимала.

Можно было сказать всего два слова: «Мне больно».

Бабушка могла не понять. Могла обидеться, начать спорить, сказать, что Соня всё придумала и слишком много о себе думает. А могла промолчать, подвинуться ближе и обнять её. Возможно, сказала бы: «Знаю, дочка». Или попросила бы прощения. Или просто поставила чайник, потому что не умела говорить о таких вещах.

Соня поднялась на последний пролёт. Наверху двигались люди, кто-то негромко спросил, куда поставить стул, затем раздался знакомый щелчок замка. Она остановилась перед дверью. Ещё вчера между ней и бабушкой оставалось всё, чего они не успели сказать друг другу. Теперь всё это осталось только у неё.

Глава 13

Соня долго сидела с телефоном в руках. Несколько раз открывала список контактов, находила Леру и снова блокировала экран. Решение было принято ещё утром, но произнести его вслух оказалось гораздо труднее.

Наконец она нажала вызов.

— Привет, Лер. Я хочу продать бабушкину квартиру.

Повисла пауза.

— Ты точно решила?

— Ну да…

— Хорошо.

Лера не спросила, что случилось. Не напомнила, что ещё неделю назад Соня собиралась сделать ремонт и создать там своё уютное гнездышко. Она просто приняла ответ таким, каким получила.

— У тебя есть риелтор?

— Ты знаешь, что нет.

— Сейчас будет, — уверенно сказала подруга, клацалая по клавишам ноутбука.

На следующий день пришла риелтор. Высокая, немного сутулая женщина, похожая на королевскую борзую, быстро прошла по квартире, открыла окна, проверила напор воды, сфотографировала прихожую и кухню.

Она заглянула в документы, кивнула и сказала:

— Хорошая квартира. Старый район, тихий двор, комнаты изолированные. Один собственник. Такие долго не стоят.

На секунду замолчала, будто прикидывая что-то в уме.

— Только цену не поднимайте, когда звонки начнутся. Все так делают, а потом месяцами продают.

В зале перед тем как сделать фото она остановилась возле пианино.

Его так никто и не купил. На объявление отвечали, спрашивали марку, год выпуска, состояние клавиш, этаж и наличие грузового лифта. Узнав, что лифта нет, переставали писать. Один мужчина предложил забрать инструмент бесплатно, если Соня сама оплатит грузчиков.

— Его вывезут? — спросила собачья женщина.

— Наверное, — пожала плечами Соня

— На фотографиях лучше без него. Комната казалась бы просторнее.

Соня не поняла, что именно предлагает риелтор, и промолчала. Та немного постояла, как будто ожидая, что пианино само растворится, затем поправила край ковра носком туфли, отошла на несколько шагов, прищурилась и сделала снимок.

— Вот теперь хорошо.

Первые покупатели пришли в тот же вечер. Затем другие. И следующие. Все они неторопливо обходили комнаты, открывали шкафы, заглядывали под раковину, спрашивали о соседях, стояках и проводке. Осмотревшись, начинали обсуждать между собой, где поставят кровать, какую стену можно снести и стоит ли объединять ванную с туалетом.

Каждый новый просмотр делал квартиру чуть менее знакомой. Чужие люди так живописно представляли свою будущую жизнь в этих комнатах, что Соня почувствовала себя здесь гостьей.

Квартира продалась за восемь дней.

Дальше всё происходило быстро. Риелтор присылала документы, объясняла, какие справки получить, куда приехать и что взять с собой. Соня выполняла всё в нужном порядке: получала, отправляла, подписывала, приезжала к назначенному времени.

Каждый раз риэлтор говорила с той спокойной уверенностью, с какой объясняют дорогу, по которой ездили десятки раз. Она знала, куда повернуть, где остановиться, что будет дальше.

Соня не знала. Поэтому просто шла следом.

Так было правильнее.

Утром Соня проснулась в пустой спальне. Матрас лежал на полу, подушка ночью сползла к стене. Рядом стояла её чашечка в горошек.

До прихода покупателей оставался час.

Соня приняла душ, оделась, перекусила на скорую руку, проверила документы и от нечего делать стала просто бродить по пустой квартире. В зале остановилась. Пианино стояло у стены, и тоже было похоже на гостя. Она взяла последнюю оставшуюся в квартире табуретку и села на неё.

Крышка поднялась с тихим скрипом. Соня посмотрела на знакомые клавиши, к которым она не прикасалась, наверное, лет шесть. Они пожелтели неравномерно. На одной осталась тонкая царапина — Соня сделала её в девять лет, когда поставила на инструмент металлическую коробку с карандашами и резко потянула к себе. Бабушка не ругала, сказала “теперь пианино будет проще отличить от других”.

Соня положила руки на клавиши. Ничего не приходило. Пальцы лежали неподвижно, и девушка смотрела на них, как на чужие. Потом нажала две ноты. Трынь-трынь. Одну за другой.

Комната отозвалась. Затем ещё нота и ещё. Полился «Дождь».

Соня не играла эту мелодию много лет, но пальцы помнили. Тело знало всё раньше неё: расстояние между клавишами, положение запястий, момент, когда правая рука должна подняться над левой и забрать мелодию.

Пустая квартира слушала. Звук входил в комнаты, где больше не было кроватей, кресел, посуды и книг. Возвращался от голых стен. На мгновение пространство снова наполнилось: бабушка прошла по коридору, поправила занавеску, включила чайник, попросила не стучать педалью так громко. Всё находилось на своих местах. И сама Соня тоже была на месте — маленькая, сутулая, слишком серьёзная девочка, которая ещё не знала, что однажды будет распродавать бабушкины вещи, надеясь, что вместе с ними исчезнет боль.

Она дошла до светлой темы. В дверь позвонили. Соня не убрала рук, доиграла ещё несколько тактов. Звонок повторился. Последний аккорд повис в комнате и медленно истаял. Соня закрыла крышку.

Вошли риэлтор, покупательница и её сын. Последним — мужчина лет сорока в темно-синем костюме, которого Соня раньше не видела. Он коротко поздоровался, поставил у стены кожаную папку и спросил, где можно разложить документы.

Стола больше не было, но риэлторша быстро нашла решение.

— Давайте здесь, — сказала она, указав на пианино.

Юрист достал из папки три экземпляра договора и несколько листов с цветными закладками по краям. Разложил всё на крышке пианино, выровнял листы.

— Паспорта, пожалуйста.

Покупательница уже держала его наготове. Соня не сразу поняла, что мужчина обращается и к ней, потом открыла сумку и нашла паспорт во внутреннем кармане.

Он по очереди сверил данные с договором и вернул документы.

— Хорошо. Давайте ещё раз пройдёмся по условиям. Стоимость квартиры указана полностью. Аванс, который был внесён ранее, входит в эту сумму. Оставшаяся часть передаётся сегодня в банке. После расчёта документы отправляются направляются в Росреестр для регистрации перехода права собственности. Ключи передаются в срок, указанный в договоре.

Покупательница кивала на каждой фразе. Риэлтор иногда уточняла отдельные пункты. Мужчина переворачивал страницы одну за другой, задерживаясь возле закладок.

Соня смотрела на его руки, лежавшие на крышке пианино.

Ей казалось, что она всё ещё слышит музыку.

— Вы пианино забираете? — спросил из коридора сын покупательницы, оторвав телефон от уха.

Соня посмотрела на него, потом на инструмент.

Юрист пододвинул договор.

— Проверьте ещё раз, пожалуйста, — сказал он и на несколько секунд задержал на девушке взгляд, будто только сейчас увидел её впервые. — Вы в порядке?

Соня кивнула. Мужчина помедлил, затем снова посмотрел в бумаги, так и не отделавшись от ощущения, что в этой сделке что-то не так.

Взгляд Сони скользил по буквам и цифрам. Потом стал перепрыгивать с предложения на предложение. Потом с абзаца на абзац. Было непонятно, что именно она должна там проверить.

Покупательница уже всё посмотрела и подписывала свои экземпляры. Мужчина показывал пальцем, где поставить росчерк, на каждом листе.

Потом протянул ручку Соне.

— Здесь, — указал он.

Она расписалась. Мужчина перевернул страницу.

— И здесь.

Соня поставила кончик ручки на бумагу и почувствовала, как в груди что-то расширилось и ей стало тяжело дышать.

Можно было остановиться. Не подписывать второй лист. Поднять голову и сказать, что она передумала.

Люди возмутятся, конечно. Риэлторша отведёт её в сторону и заговорит тихим твёрдым голосом: потом таких выгодных условий может не быть, подумай хорошенько. Юрист молча соберёт документы и по тому, как напрягутся желваки на его лице, будет понятно, насколько он зол из-за зря потраченного времени. Покупательница растеряется, её сын начнёт ругаться, снова обзванивая подрядчиков и отменяя заказы. Придётся вернуть задаток, заплатить неустойку, объяснять, извиняться.

Но потом буря утихнет и дверь закроется.

Соня останется в пустой квартире с пианино. Снова застелит матрас. Может, закажет еду. Или позвонит Лере. Та сразу приедет, привезёт бутылку Johnnie Walker, они сядут прямо на полу в зале, будут пить, смеяться над тем, какая Соня дурочка и что она чуть не натворила.

А завтра Соня проснётся, будто ничего этого не было. Поедет в магазин и купит всё необходимое для дома. Или позвонит людям, купившим мебель, спросит, не согласятся ли они вернуть её обратно. Некоторые согласятся. Возможно, даже получится вернуть шкаф. Массив всё-таки.

— София Александровна? — негромко позвала собачья женщина.

Соня поставила вторую подпись. Потом третью.

Мужчина собрал договоры, выровнял края и убрал их в папку. Риэлторша напомнила, что в банк нужно успеть до двенадцати, покупательница посмотрела на часы, её сын снова кому-то звонил. Все начали собираться, и Соня тоже взяла сумку, надела куртку, проверила телефон, хотя не помнила, зачем его доставала.

На лестничной клетке покупательница заперла дверь и дважды дёрнула ручку. Потом они ждали лифт. Над дверями медленно менялись красные цифры: девять, восемь, семь... Сын покупательницы не стал ждать и пошёл вниз по лестнице, продолжая разговаривать с рабочими.

На улице было солнце.

В машине Соня сидела сзади и смотрела в окно. Риэлторша рассказывала о регистрации, сроках, выписке из ЕГРН, покупательница задавала вопросы. Иногда обе замолкали, и тогда становилось слышно, как работает поворотник. Потом разговор начинался снова.

В банке им выдали талон с номером 104. Они ждали. Потом подошли к окну. Сотрудница взяла паспорта, открыла договор, несколько раз сверила фамилии и поставила галочки карандашом. Деньги сунули в пересчётную машину. Купюры исчезали внутри с сухим шелестом, на маленьком экране быстро менялись зелёные цифры.

Соня смотрела.

Цифры остановились.

Сотрудница назвала сумму.

В голове шумело. Нужно было всё делать правильно.

Потом ей дали ведомость, Соня расписалась. Риэлторша задала вопрос. Покупательница ответила. Мужчина в синем костюме закрыл папку и ушёл. Документы унесли на проверку.

Соня села на пластиковый стул перед табло электронной очереди и поставила сумку на колени. Та непривычной тяжестью саднила кожу.

Сто восемь. Сто девять.

Люди вставали. Подходили к окнам. Отдавали паспорта. Забирали паспорта. Женщина у автомата с кофе нажала кнопку. Ещё раз. Потом ещё. Стакан не выпал. Женщина позвала сотрудника.

На табло загорелось сто четырнадцать.

Появилась Лера.

Соня увидела её возле входа и не сразу поняла, зачем она здесь. Лера подошла, присела рядом, положила ладонь ей на колено. Что-то спросила.

Соня не помнила, когда успела ей позвонить.

Риэлторша принесла бумаги.

Ещё одна подпись.

— Теперь всё?

— Всё.

Лера взяла подругу под локоть. Женщина с собачьим лицом ослепительно улыбалась. Покупательницы и её сына уже не было рядом.

Лера осторожно потянула Соню за собой. Открыла машину. Соня села. Пристегнулась.

Машина выехала со стоянки. За окном проплывали улицы. Светофор. Автобусная остановка. Мужчина с огромным букетом. Девочка на самокате.

Красный свет. Зелёный.

Новые дома закончились.

Пятиэтажки.

Школа.

Поликлиника.

Старые липы почти касались окон.

Возле дома Лера остановилась.

— Подожди минуту. Я припаркую машину у магазина, тут мест нет.

Соня кивнула и вышла.

Во дворе мальчик раскачивался на качелях, отталкиваясь одной ногой.

Вперёд.

Назад.

Вперёд…

Мимо прошла пожилая женщина в светлом пальто.

Соня увидела её со спины. На голове был легкий молочного цвета платок, на сгибе локтя висела небольшая сумочка, а при каждом шаге женщина слегка склоняла голову вправо, будто слушала человека, который шёл рядом.

Рядом никого не было.

Соня шагнула следом. Просто посмотреть…

Женщина дошла до угла дома и свернула между пятиэтажками. Соня свернула за ней. До следующего дома. Потом ещё немного. Она не пыталась её догнать. Просто держала в поле зрения светлый платок, чуть скруглённую спину и сгиб локтя.

Женщина вошла в высокую чёрную калитку. Соня следом.

Несколько ступеней.

Дверь.

Внутри пахло мокрой одеждой, пылью и компотом. Всё было неприятно маленьким.

Из-за угла вышел охранник.

Соня вздрогнула. Обернулась — рядом была приоткрытая дверь. Она скользнула внутрь и осторожно прикрыла её, оставив узкую щель.

Небольшая раздевалка. Низкие шкафчики вдоль стен. Дверь с матовым стеклом, за которым двигались тени. Одна пробежала совсем близко, выросла почти во весь проём и исчезла.

Соня присела на корточки и прислонилась спиной к стене.

Прямо перед ней были дверцы шкафчиков. На каждой — приклеена цветная картинка и написано имя. Божья коровка — «Миша». Кораблик — «Кирилл». Белка — «Варя». Солнышко — «Матвей». Под рисунками висели крошечные крючки, с которых свисали весенние курточки и пальтишки.

Из группы вышла девочка с золотистыми, слегка вьющимися волосами. В руке у неё был пластмассовый единорог с фиолетовой гривой. Девочка подошла к шкафчику, на котором было написано «Лиза», открыла дверцу и сунула единорога в карман рюкзака головой вниз.

— Ему так неудобно будет, — пости шепотом сказала Соня.

Девочка посмотрела на неё.

— Зато помещается.

— Грива спутается.

Та вытащила единорога и осталась стоять, держа его в руках.

— А у тебя есть игрушка? — серьёзно спросила она.

Соня бросила быстрый взгляд на сумку у себя на плече.

— Есть.

— Какая? — воодушевилась девочка.

Среди вещей лежал прозрачный брелок с маленькой рыбкой. Соня нашла его утром в ящичке прихожей и сунула в сумку.

— Рыбка.

Девочка подошла ближе.

— Живая?

— Нет, — засмеялась Соня и почувствовала, как оцепенение спало.

Она поставила сумку на колени и открыла молнию. Сверху лежали деньги. Несколько секунд Соня смотрела на перетянутые пачки, не понимая, как они оказались здесь. Потом в памяти возникли табло электронной очереди, зелёные цифры на экране, шорох пересчётной машины и сотрудница в зеленом галстучке.

— Рыбка там? — спросила девочка.

— Да, внизу. Сейчас достану.

Соня просунула руку между пачками. Нащупала косметичку, зарядку, блокнот. Брелок лежал в самом низу и всё время ускользал из рук.

Она вынула одну пачку денег и положила на пол. Потом вторую. Девочка наблюдала спокойно, прижимая единорога к груди.

— Это что? — наконец спросила она.

— Деньги.

— Много?

Соня нахмурилась.

— Много.

— А на что они? — продолжала распрашивать Лиза.

Соня посмотрела пачки, лежавшие на полу детской раздевалки. Всё, что осталось от бабушкиной квартиры после того, как стены, окна, пианино и потёртости на паркете перешли к другим людям. А ей не осталось ничего. И даже рыбку на дне сумки не получалось поймать.

Она прикрыла глаза. Пронзительный звон в ушах стал таким громким, что на несколько секунд заглушил всё остальное. Исчезли голоса детей за дверью, шум шагов в коридоре, даже собственное дыхание. Она словно провалилась в белую пустоту.

И вдруг… вернулась.

— У тебя глаза красные, — сказала девочка с той простой констатацией, с какой дети сообщают, что идёт дождь или у кого-то развязался шнурок.

— А знаешь что? Подержи их у себя?

— Зачем? — насторожилась Лиза.

— Мне тяжело их носить, пусть полежат у тебя, а? Я через пару дней приду заберу.

Девочка недоверчиво поджала губы.

— Ну пожалуйста! — совсем по-детски прошептала Соня.

— Хорошо.

— Только никому не показывай, — торопливо сказала Соня и начала быстро собирать пачки с пола.

— Хорошо.

— И не говори.

Девочка сложила руки на груди.

— Вообще никому?

— Вообще.

— Даже папе? — с сомнением проговорила Лиза.

Соня замерла, держа последнюю пачку в руках. Остальные уже лежали на дне рюкзачка.

До этого девочка была одна — золотистые волосы, единорог, рюкзак с ушками. Теперь рядом с ней появился отец. Взрослый мужчина. Соня сглотнула. Просить ребёнка скрывать от него такое было неправильно. Надо взять пачки, положить их в сумку. Отдать девочке рыбку и уйти.

— Даже папе? — повторила Лиза.

От одной мысли снова почувствовать тяжесть сумки Соню затошнило.

— Да, — сказала она. — Даже папе. Я скоро приду и заберу.

Соня застегнула молнию и сунула рюкзачок в шкафчик, потом нашла брелок и протянула девочке. Та встряхнула его. Рыбка медленно перевернулась в прозрачной жидкости.

— Меня Лиза зовут.

— А меня Соня.

Обе улыбнулась, словно сообщницы, и девушка быстро вышла из раздевалки.

Лера стояла возле подъезда и говорила по телефону. Увидев Соню, быстро положила трубку.

— Ты куда исчезла?

Соня обернулась. Между домами виднелась крыша детского сада.

— Прогулялась.

Лера посмотрела на неё, потом на сумку.

— Деньги на месте?

Соня слишком быстро отвела взгляд. Но сразу же вернула, чтобы подруга не заметила.

— Там, где и должны быть, — ответила она и только после этого смогла нормально вдохнуть.

Лера ещё несколько дней назад предложила пожить у неё, пока не освободится квартира, которую Соня нашла для долгосрочной аренды. Небольшая уютная однушка в соседнем районе ей понравилась сразу, но прежние жильцы съезжали только через две недели. Поэтому почти все Сонины вещи пока стояли у подруги и занимали половину прихожей.

Дома Лера разогрела суп, застелила диван в маленькой комнате, которую называла кабинетом, и принесла чистое полотенце. Соня съела несколько ложек, легла поверх покрывала и сразу уснула.

Проснувшись, она долго смотрела на белый потолок, не понимая, где находится. За стеной шумела вода. Рядом стоял её чемодан. Утренний мягкий свет просачивался сквозь густые листья комнатных растений. Горшки стояли на подоконниках, узких деревянных полках и высоких стеллажах вдоль окон. Солнечные лучи дробились о листья и веточки, рассыпая по столу, офисному креслу и полу подвижные кружевные тени.

Потом память вернулась. Светлое пальто. Детский сад. Лиза. Деньги!

Соня резко села, нашла телефон и посмотрела на время. Без десяти девять.

Она натянула джинсы, собрала волосы и вышла в прихожую.

— Ты куда? — спросила Лера с кухни.

— Скоро вернусь.

До садика Соня почти добежала.

Калитка оказалась закрыта. За оградой стояли пустые качели, на веранде лежали сложенные игрушки. Она нажала кнопку домофона, подолждала с минуту. И только взглянув на экран телефона, сообразила, что сегодня суббота.

Подойдя вплотную к ограде, она ухватилась за металлический прут и заглянула в окна группы. Там было темно. Рюкзак вполне мог остаться в шкафчике. Или Лиза забрала его домой. Тогда деньги находились в квартире у незнакомых людей. Возможно, они уже обнаружили их. Возможно, девочка всё рассказала. Возможно, они позвонили в полицию.

Сердце билось быстро, но страх словно не мог заполнить её целиком. За ним оставалось пустое пространство, в котором было тихо, как на выжженном поле, после сражения.

Деньги никуда не денутся. Она просто придёт за ними в понедельник.

В понедельник Соня собиралась выйти пораньше, но утром позвонил хозяин квартиры, которую она собиралась снимать. Он неожиданно уезжал и мог подписать договор только сегодня в три. Он предупредил, что без залога придерживать квартиру не станет: желающих хватало.

Соня согласилась.

В три подписать договор и сразу в сад. До шести времени было достаточно.

Хозяин опоздал почти на полтора часа. Потом в договоре обнаружилась ошибка, и пришлось ехать за новым экземпляром. Соня то и дело смотрела на часы. Пять десять. Пять двадцать семь. Без четверти.

Когда бумаги наконец подписали, было почти шесть.

К детскому саду Соня добралась в шесть семнадцать. Калитка была закрыта. Во дворе никого не осталось. Она постояла возле домофона и ушла.

Ничего страшного, завтра заберу.

Во вторник Соня пришла сразу после завтрака. У входа сидел крупный охранник в тёмной форме, уткнувшись в журнал с кроссвордами.

— Вы к кому? — не поднимая взгляда произнёс он, когда Соня нажала второй раз кнопку домофона.

— В группу.

— В какую группу? — на выдохе произнёс мужчина.

— Первая, сразу у входа. Мне нужна девочка Лиза.

Охранник оторвал взгляд от журнала и посмотрел на Соню.

— Фамилия?

Она не знала.

— Вы родственница?

— Нет.

— Родители предупреждали воспитателя, что вы придёте?

Она замялась.

— Скорее всего нет…

Охранник снял очки, устало потёр переносицу и отложил ручку.

— Тогда нельзя.

— Я заходила в пятницу, — сказала Соня, сама не понимая как ей это поможет.

— Значит, вас пропустили по ошибке.

Соня посмотрела на руки и потёрла подушечки большого и указательного пальца друг о друга. Если не сейчас, то…

— Мне нужно забрать свою вещь, — решительно сказала она.

— Позвоните родителям, — терпеливо отвечал охранник.

— У меня нет их номера.

Мужчина несколько секунд молча смотрел на неё в упор:

— Девушка, я вас не пущу, — чуть громче, — как говорят слабослышащим — сказал он. После чего придвинул к себе журнал с кроссвордами и взялся за ручку, словно девушки перед ним больше не было.

Соня отошла от калитки и села на лавку через дорогу. Она могла дождаться прогулки. Позвать Лизу через забор. Объяснить воспитательнице, что оставила у неё кое-что. Конечно, надо просто подождать.

Соня просидела у садика тридцать пять минут. Потом встала и пошла к Лере.

К ночи у неё поднялась температура. В среду она почти не вставала. Подруга принесла лекарства, воду и поставила возле дивана тазик.

— Меня не тошнит, — слабо протестовала Соня

— На всякий случай.

В четверг температура спала. Соня лежала с открытыми глазами и слушала, как Лера работает на кухне: печатает, отвечает на звонки, открывает холодильник, наливает воду.

Нужно забрать деньги. Соня повторяла это про себя много раз. Внутри по-прежнему стояло тяжёлое, неподвижное состояние, в котором другие варианты произошедшего были почти осязаемы. В этой тошнотворной дымке мысль о деньгах если и появлялась, то почти сразу вязла и исчезала. Приходили другие: разговор на кухне, последнее сообщение, подписи в документах. Нет, назад. Нужно подумать, что делать, если деньги за квартиру исчезнут. Хотя бы попытаться их вернуть… И снова глухая стена.

В пятницу Соня пришла к детскому саду и остановилась на противоположной стороне улицы. За оградой гуляли дети, и ей понадобилось несколько минут, чтобы отыскать среди них Лизу. Она внимательно всматривалась в мелькавшие между качелями и игровыми конструкциями фигурки, пока наконец не заметила её. Девочка сидела возле песочницы в тонкой серой шапочке и проводила совком две параллельные линии. Потом побежала к домику, забрала оттуда единорога и снова присела возле песка.

Через несколько минут к калитке подошёл высокий худой мужчина. Он нажал кнопку домофона и остался ждать, немного сутулясь. Воспитательница позвала Лизу.

Девочка увидела его и побежала навстречу. Мужчина присел, поправляя на ней одежду. Лиза не обращала внимания на его действия, что-то возбужденно рассказывала, поворачиваясь в сторону песочницы. Он слушал, не перебивая, потом взял её за руку и они пошли вдоль ограды. Лиза подпрыгивала на каждом втором шаге, и мужчина подстраивался под её ритм.

Соня наблюдала, как он машинально застёгивает дочке куртку, поправляет шапку, ведёт за руку, и вдруг почувствовала давно забытое спокойствие. Будто появился человек, который сумеет разобраться со всем, что ребёнку не под силу.

Деньги больше не лежали на дне рюкзака шестилетней девочки, они находились внутри этой жизни. Взрослой. Настоящей. У Лизы был дом, вечерний ужин, игрушки на полу и папа, которому она рассказывала о двух полосках, проведённых совком по песку. Папа, который мог обо всём позаботиться.

Зачем ей нарушать эту жизнь? И как она сможет объяснить, почему положила три миллиона в рюкзак шестилетнего ребёнка. Почему попросила не говорить родителям? Где находилась все эти дни?

Соня стояла, пока Лиза с папой не скрылись за углом, а потом побрела домой.

На следующее утро она проснулась около девяти. Лера уже ушла. В квартире было тихо. Дети, наверное, заканчивали завтрак. Скоро начнутся занятия. Потом их выведут гулять…

Соня посмотрела на экран телефона, отвернулась к стене и натянула одеяло до подбородка.

Глава 14

Так, спокойно. Давай ещё раз по порядку.

Ипотеку я пока не трогаю. Зарплаты на ежемесячный платёж хватает. Сейчас есть более срочное.

Алименты… Вот это хорошо. Хотя бы этот вопрос наконец исчезнет. Не ждать каждый месяц восемнадцатого числа. Не думать, хватит или опять придётся перетаскивать деньги с кредитки… На два года вперёд. Может, всё-таки надо было за один? Нет. Через год всё начнётся сначала. Опять считать. Опять откладывать. Опять бояться, что в какой-то месяц не хватит. Два года лучше.

Марина Сергеевна — не трогать. Здесь вообще нечего обсуждать. После занятий Лиза стала спокойнее. Тут вопросов нет — перевёл 144 тысячи и забыл.

Папа...

Если бы я сразу не оплатил, он опять нашёл бы причину отложить. Потом анализы пересдавать и вообще время бы ушло. Мама сказала, что дальше может стать хуже. А отец, как обычно, скажет, что всё нормально и начнёт нахер всех посылать.

Да и ванная тоже давно висела. Если бы сейчас не сделал, потом ремонт соседям в разы дороже бы вышел.

Резерв на лечение есть. Правда всё же 100, чуть меньше, чем хотелось бы… Но точно неприкосновенные! Хоть какие-то деньги должны просто лежать. На случай, если жизнь опять что-нибудь подкинет.

Так.

Вроде всё.

Ах, блядь… Поручительство.

Четыреста тридцать семь тысяч восемьсот.

Вот ведь...

Тогда же не думал.

Вообще не думал.

Друзья же!

Кореша…

Будто речь шла о том, чтобы подвезти его до дома.

Почему вообще не возник вопрос: а если потом придётся платить мне?

Почему не возник?

Потому что был уверен. Потому что даже представить не мог, что так может случиться. Но ведь почти всегда так и случается. Потому и нужны поручители… И теперь почти полмиллиона за человека, которого я уже несколько лет не видел. Даже не знаю, жив ли он…

А что я в банке-то не спросил? Не надо было ничего там у них подписывать! Надо было сказать: разыщите его, я с ним сам поговорю. Или ещё что-то сказать…

Нашли лоха. Богача, нахуй. Полмиллиона — нате пожалуйста.

Ещё Лизу в школу надо собрать.

И киты… Которых я сразу вычеркнул. Как будто это самое не важное.

Дебил!

За чужого человека — почти полмиллиона… Без разговоров. А несколько дней с собственной дочерью...

Потом.

Когда потом?

Какое потом?

Бывшая может вообще запретить с ней общаться.

Уже грозилась!

Я её знаю, и мать её…

А може ипотеку всё-таки вперёд закрыть? Процентов меньше получится…

И съездить с дочкой за китами...

Ага приеду, а тут всё горит и срочные платежи! И бывшая скандал устроит!

И на работе обязательно какую-то новую хрень введут, чтобы учителя работали больше, а получали меньше… Лето быстро пролетит, а там опять учебный год.

Лизе рюкзак надо купить хороший.

Поручительство, блядь!

Блядь!

Блядь!

Блядь!

Ольга сразу всё поняла. Конечно, поняла. Перевёл сразу за два года. Любой бы понял. Она ведь сама предложила поговорить. Не по телефону. Вживую. Три года не виделись.

«Давай встретимся в “Кофе & Булка”, приезжай к 16.00»

Поговорили...

«Что случилось?»

«Ничего»

«Андрей»

«Правда ничего»

«Ты меня пугаешь»

Почему именно пугаешь? Что такого пугающего она во мне увидела? Я ведь нормально разговаривал. Или нет? Может, слишком быстро? Или наоборот, слишком спокойно.

«Ты какой-то не такой»

Какой не такой?

Что это вообще значит?

Потом она долго молчала. Смотрела. Ждала, что я сам расскажу.

А я не сказал.

Потому что, а что говорить-то?

Что я у ребёнка в рюкзаке нашёл три миллиона?

Бред!

Да и она бы сразу сказала, что я дебил и надо было идти в полицию…

Я просто молчал и смотрел на чашку этого мерзкого кофе с пенкой прилипшей к стенкам.

И тогда она сказала…

Нет! Сначала спросила:

«Ты точно ни во что не влез?»

Вот эта вот фраза.

Почему сразу «влез»?

Не «получил».

Не «нашёл».

Не «повезло».

Сразу — «влез».

Я конечно же — «нет»!

Наверное, слишком быстро ответил.

Она заметила?

Наверняка заметила.

Она всегда замечала, когда я отвечал слишком быстро.

А потом...

Что она потом сказала?

Не помню. Помню что тревога такая фигачила, что уши заложило.

Она поняла, что вру. Поняла, что я в панике.

Но виду не подала. Просто сказала так спокойно… Хуже, чем если бы нож в спину воткнули…

«Если ты опять во что-то вляпался, я не позволю, чтобы это коснулось Лизы»

Или не так?

«Я не дам тебе втянуть её в это»

Нет...

Как же она сказала?

Смысл был такой… Прям ножом… В сердце…

Если что-то случится...

Лизу она защитит. Даже от него.

От него.

Это как? Это что вообще значит?

Значит я её не увижу больше?

Да нет, она так не сможет…

А если сможет?

Ведь сможет.

Если докажет, что...

Что?

Что он опасен?

Нет.

Какая опасность?

Он учитель.

Работает.

Алименты заплатил.

За два года вперёд.

Из каких денег?

Учительских?

Вот дебил!

А если всё вскроется?

Стоп.

А если… объявится владелец и деньги придётся вернуть…

Вернуть...

А из каких?

Их уже нет почти!

Кому объяснять?

Что папе на лечение?

Что алименты?

Что психолог?

Что за друга, блядь, полмиллиона!

Кому это интересно?

Скажут: верни и всё.

А если не смогу?

Суд.

Нет...

Сначала полиция.

Или сразу суд?

Как это вообще происходит?

Да какая разница.

И так, и так — пиздец.

Посадят напротив следователя и начнётся...

Почему не сообщил?

Почему не отнёс?

Почему тратил?

Почему?

Почему?

Почему…

А что я отвечу?

Что испугался?

Очень взрослое объяснение.

Учитель.

Тридцать девять лет.

Испугался.

Нет, не испугался. Просто захотел красивой жизни хватануть!

На китов, блядь, собрался ехать смотреть!

И дочь втянул в это!..

На работе узнают.

Конечно узнают.

Такое не скроешь.

Сначала директор.

Потом завуч.

Потом учительская.

Через неделю весь город будет знать.

Учитель украл деньги.

И никто разбираться не станет.

Кому интересны подробности?

Родители начнут писать жалобы:

«Мы не хотим, чтобы наших детей учил преступник»

Преступник...

Да нет.

Какой преступник?

Я же не украл.

Нет.

Нашёл.

Но не вернул.

Блядь…

Адвокат нужен будет.

Сколько адвокат стоит вообще?

Точно уволят. Это вообще без вопросов. Даже если потом оправдают. Сначала всё равно уволят, потому что так проще.

А если реальный срок?..

Сколько…

Ну нет…

Нет…

Без работы.

Без зарплаты.

Ипотека…

Ипотеку надо было… В первую очередь надо было её закрыть!

С ней потом тоже по судам затаскают!

Продам.

Да кому она с ипотекой нужна?

Ладно.

Не продам. Банк заберёт.

Заберёт банк. И всё.

Куда потом?

К маме с отцом?

На диване в зале спать.

Пф-ф-ф…

А-а-а-а… Что за бред?

Ольга всё узнает.

Теперь уже точно.

И Лиза тоже.

«Пап, а почему ты больше не работаешь?»

Потому что дебил, доча!

Потому что нашёл три миллиона.

Нет. Потому что решил, что умнее всех!

Зачем ей такой отец?

Сначала будет звонить раз в неделю.

Потом раз в месяц.

Потом на день рождения.

Потом...

Вообще перестанет.

И правильно.

А я...

Что я?

Сорок.

Пятьдесят.

Шестьдесят…

Без квартиры.

Без работы.

Без дочери.

Да господи… Да я под забором сдохну!

И никто ведь даже не поймёт, что произошло. Никому не объяснишь!

Скажут:

«Сам виноват»

Сам виноват!

Сам.

Виноват.

Сам…

Господи...

Всё!

Я не могу…

Я не знаю…

Делай, что хочешь.

Я сдаюсь!

Андрей откинулся на спинку деревянной скамейки. Его глаза были закрыты. По щекам текли слёзы.

На всё воля твоя.

— Папа! Смотри кто здесь!

Андрей вздрогнул. Быстро провёл ладонью по лицу, стирая слёзы, и подался вперёд. Лиза уже бежала к нему через площадку, крепко сжимая ладонь незнакомой девушки, будто боялась потерять её по дороге.

Глава 15

Соня медленно шла вдоль дорожки.

Всё тело ломило от усталости, хотя последние дни она почти не двигалась. Каждый шаг давался так тяжело, будто она тащила за собой чугунную ванну.

В памяти мелькали картинки. Моменты прошлого возникали перед глазами, как будто в темноте включили проектор. В момент вспышки всё в реальном мире переставало существовать. Соня разглядывала проекцию: предметы и лица, прислушивалась к голосам, наблюдала за жестами. Будто где-то там, позади, ещё существует маленькая дверца, в которую можно успеть прошмыгнуть. Просто надо отыскать её. И тогда можно оказаться там и сказать другие слова, поступить иначе.

Сказать ей, что я люблю её.

Люблю…

Шаг.

Ещё шаг.

И вдруг Соня остановилась.

Просто не смогла сделать следующий.

Она закрыла глаза.

Мысли ещё продолжали бежать. Цеплялись одна за другую. Спотыкались. Искали лазейку. Потом одна из них резко дернулась. И исчезла. За ней — следующая. Потом ещё одна. Как солнечные зайчики, они все прыгали в одну точку. Точка была по центру груди. И чем больше зайчиков туда запрыгивало, тем сильнее там жгло. А потом вдруг как будто что-то треснуло, и свет просто хлынул наружу, заполняя всё вокруг. Соня тихонечко застонала и приложила руки к сердцу. Постояла так немного, прислушивась.

Стало тихо. Так тихо, что она впервые за долгое время услышала ветер. Детский смех. Птицу. Собственное дыхание.

Соня открыла глаза. Ослепительный золотистый солнечный свет проходил сквозь молодую листву, рассыпаясь по дорожке живыми пятнами. Она принялась жадно разглядывать трещины на асфальте, влажную зернистую землю клумбы, деревья, дома за ними. Машины…

Какое всё красивое!

В пространстве не появилось ничего нового. Всё было таким же, как минуту назад, но что-то изменилось. Исчезло то, что всё время закрывало это.

Соня вдруг с пронзительной ясностью почувствовала, что ничего не теряла. Бабушка не исчезла. Квартира не исчезла. Каждое утро. Запах пирогов. Старое пианино. Смех. Слёзы. Всё это никуда не делось. Оно всё здесь. Прямо сейчас. И всегда было здесь. И вероятно будет.

И какое же это счастье, что оно никуда не может деться!

И как же странно, что я могла это забыть…

Разве возможно было это забыть?

Она почувствовала, что наконец вернулась домой.

— Улыбнись!

Соня сфокусировала взгляд. Перед ней стояла девочка с мятным фотоаппаратом в руках.

Щёлк.

— Готово!

Фотоаппарат тихо зажужжал, и из него медленно выехала небольшая карточка.

Лиза тут же вытащила её и протянула Соне.

— Смотри!

Соня взяла фотографию и несколько секунд молча смотрела.

Потом улыбнулась. Так спокойно и тепло, словно наконец встретила человека, по которому давно скучала.

— Привет, Лиза, — тихо произнесла она, — ты здесь с папой?

— Пошли я тебя с ним познакомлю!

Она буквально тащила Соню за собой, подпрыгивая на каждом шаге.

— Вот! — торжественно объявила Лиза так, будто показывает не человека, а настоящее сокровище. — Познакомься, это Соня!

Андрей посмотрел на Соню. Перед ним стояла совсем молодая девушка. Спокойная. Такая спокойная, что рядом с ней хотелось говорить тише.

Соня смущённо улыбнулась.

— Она так торжественно меня представила... Как будто я какая-то знаменитость.

Андрей посмотрел на дочь. Та уже сидела на корточках возле муравейника. Кончик её хвостика почти касался асфальта. Лиза внимательно следила, как муравьи дружно тащат длинную сухую травинку.

— Похоже, она так и считает.

— Забавная она у вас! — засмеялась Соня.

— Да. Если Лиза что-то решила, переубедить её почти невозможно. — Андрей улыбнулся, но улыбка получилась немного вымученной. — Она не верит в сложности, которые взрослые сами себе придумывают.

Соня посмотрела на него внимательнее. Улыбка медленно сошла с её лица.

— У вас всё в порядке?

— Да, да, в порядке, — соврал Андрей.

Соня ещё немного смотрела в его бледное лицо, потом перевела взгляд на площадку.

Оттуда донёсся громкий детский смех. Мимо них, едва не столкнувшись с лавочкой, промчались пятеро ребят.

— Быстрее!

— За руки! За руки!

— Не отпускай!

Они сцепились ладонями, но цепочка тут же распалась. Последний мальчишка не успел схватиться и с разбега врезался в остальных.

Все дружно расхохотались.

— Так не получится!

— Надо больше людей!

— Давайте все вместе!

Они снова побежали через площадку, уже придумывая новые правила игры.

Андрей проводил их взглядом и машинально достал телефон. Экран загорелся. На заставке была фотография Земли — сине-зеленый шар, плывущий в чёрной пустоте.

Соня тоже посмотрела на экран. И вдруг почти шёпотом сказала:

— Представляете... если бы люди могли взяться за руки вокруг всей планеты.

Андрей ещё раз посмотрел на фотографию. Задумался.

— Интересно... сколько вообще человек для этого понадобится? — сам удивляясь своей мысли, произнёс он.

В голове уже одна за другой складывались цифры. Длина экватора. Среднее расстояние между людьми, если держаться за руки. Поправка на детей. На ширину плеч. На горные перевалы, океаны, проливы. Где-то цепь придётся вести на лодках. Где-то по льду. А если считать не по экватору, а по кратчайшей линии через материки...

Учитель астрономии тихо усмехнулся:

— Бред какой-то…

И быстро поднял взгляд на девушку.

P.S.

— Мамочка, ты скоро за мной приедешь?

Женщина улыбнулась, поставила сумку у ног и присела перед дочкой на корточки, так что их лица оказались почти на одном уровне.

— Конечно, рыбка моя.

— Точно?

— Точно. Дай-ка я тебе волосы соберу.

Она уже держала Сонин хвост одной рукой, другой подбирая с висков и шеи тонкие выбившиеся пряди, а потом сняла с запястья резинку и ловко перехватила ею волосы.

— Красавица! — сказала она и чмокнула девочку в нос.

Соня поцеловала её в ответ и убежала в зал, где на полу лежал раскрытый альбом, а вокруг были рассыпаны карандаши. Женщина ещё несколько секунд смотрела ей вслед, потом поднялась и повернулась к матери.

— Неделя, хорошо? За эту съемку хорошие деньги обещали. Плюс буду мелькать на экране потом, меня заметят. Ты же знаешь, как это важно.

Та молча кивнула, как будто неделя была сроком настолько небольшим, что обсуждать здесь было нечего.

— Позвони, как доедешь.

— Позвоню.

Перед уходом женщина ещё раз заглянула в зал. Соня лежала на животе, подперев щёку кулаком, и старательно закрашивала жёлтым карандашом почти весь альбомный лист, оставляя по краям неровные белые полоски. Мать постояла в дверях, взяла сумку и вышла.

Через неделю телефон зазвонил поздно вечером, когда Соня уже спала.

— Мам… Прости. Тут всё немного затянулось. Мне больше времени надо. Можно ещё на недельку?

— Конечно.

— Я заберу её сразу, как съёмки закончатся.

— Не переживай, — проговорила бабушка голосом, в котором всё же чувствовалось сильное переживание.

Но ещё через неделю встреча с дочкой снова отложилась.

— Мам… Всё так удачно складывается, меня прям отсюда пригласили в ещё один проект. Мы завтра вылетаем во Франкфурт. Там серьёзные люди будут смотреть.

— Ну, смотри сама.

— Как там Соня?

— Я её в садик записала, — сказала бабушка осторожно.

На другом конце ненадолго замолчали.

— Ну… хорошо. Я заберу её через месяц. Максимум два.

Потом эти разговоры повторялись снова и снова и понемногу становились короче, а обещания в них осторожнее. Менялись дни, время звонков, причины, по которым пока нельзя было приехать, и только вопросы оставались почти теми же.

— Мам, у Сони всё хорошо? — спрашивала она почти сразу, после нескольких обязательных слов о работе и о том, в каком она сейчас городе.

— Да, потихоньку, — отвечала бабушка тем ровным голосом, который уже выработала для разговоров о внучке.

— Она не плачет?

Бабушка чуть крепче прижимала трубку к уху и отвечала поспешно:

— Нет-нет. Уже не плачет.

Потом мать спрашивала чуть бодрее:

— В садик ходит?

— Ходит, ходит. Ей там нравится, воспитательница хорошая.

— С детьми дружит?

— Да, с детьми хорошо ладит. С мальчиками в основном. Такая чудачка! — говоря о Соне, бабушка всегда смягчалась и незаметно для себя начинала рассказывать больше, чем собиралась.

— Ну ладно, мам. Я побегу, меня тут ждут.

Бабушка на секунду замолчала.

— Береги себя.

— Вы тоже.