Белова Юлия Рудольфовна

Этот прекрасный свободный мир. Скала в шторм

Глава 1

Статья о конкурсе и проекте-победителе Ричарду Томпсону понравилась. Строго говоря, это была даже не статья, а подборка материалов, подготовленная коллективом авторов. Начинался конкурсный раздел с великолепного экскурса в историю конкурса с неизменным рассказом о деде Стейтоне и со столь же неизменными фотографиями отца-основателя. Пространные рассуждения о новых веяниях в проектировании с большим количеством ссылок на светил архитектуры также притягивали внимание, как и несколько снимков макета центра. Небольшая справка по Бенджамину Тейлору и его фото, явно периода до болезни, размещались рядом с поэтажным планом онкологического центра. Особо выделялись и три снимка гамильтоновского Вифлеема с советами еще одного светила — на этот раз в сфере педагогики — как важно присматриваться к первому творческому опыту детей и питомцев, даже если свои макеты они выполняют из коробок. И маленькое интервью мэра Гамильтона. Сенатор подозревал, что в беседе с репортером свободный Джефферсон Смит наговорил много больше того, что было помещено в статью, и мысленно поблагодарил редактора за деликатность. Это благодарность вспыхнула у Ричарда и во время чтения кратких биографий победителей. Никакой сенсационности и скандальности, никаких упоминаний Рейбернов, Эллендеров, Джо Тейлора и даже сенатора Данкана, никаких диагнозов и фонда «Вифлеем». В изложении журнала биография Роберта выглядела скромно и благопристойно. Смерть любимого опекуна от рака, новый опекун, которым, минуя Бэль Эллендер, оказался он, учеба в Стейтонвилле и желание верного питомца возвести памятник умершему. Трогательно и мило. По сравнению с биографией Роберта биографии других победителей выглядели гораздо насыщенней.

Ричард надеялся, что это скромное жизнеописание удовлетворит Стива, и он не начнет копать глубже. Представления старшего брата о благе общества вряд ли могли помочь Роберту, а строгость Стива к самым близким родственникам способна была основательно осложнить жизнь. К сожалению, пока жизнь Ричарда осложняли другие люди. Сразу по выходе журнала к сенатору заявился профессор Макфарлен и после краткого приветствия поинтересовался, когда Ричард намерен внести в Сенат частный билль.

Томпсон тяжко вздохнул и принялся объяснять новичку, что положенные по законодательству три года еще не истекли, а до этого срока частный билль даже не будет принят к рассмотрению. К тому же, старался донести до сознания онколога Ричард, для принятия частного билля питомцу необходимы значительные бонусы, а этих бонусов у Роберта пока нет.

Макфарлен изучающе посмотрел на Ричарда, странно хмыкнул и, ни слова не говоря, покинул кабинет.

А на следующий день в сенатский офис Томпсона позвонил свободный Джефферсон Смит и поинтересовался, намерен ли Ричард просить за питомца перед консулами. Разъяснения мэру Гамильтона некоторых аспектов законодательства об опеке (вдаваться в особенности своих отношений со старшим братом Ричард все же не стал), отняли у сенатора еще полчаса жизни.

А ведь были еще и товарищи по обществу, вообразившие, будто он героически вырвал талантливого питомца из рук Бэль Эллендер, и теперь осаждавшие его вопросами, что он намерен делать дальше, и выдвигавшие столь фантастические предложения, что Ричард не успевал хвататься за голову. Был сенатор Данкан, раз за разом благодаривший его за «малыша» и уверявший, будто только страдания мальчика заставили его отказаться от прав опеки. Обнаружив, что у них с Ричардом был общий питомец, старейший сенатор воспылал к младшему Томпсону почти родственными чувствами, немедленно взял под свое крыло, засыпал множеством советов и был бы просто незаменим, если бы не был столь навязчив.

Хотя большая часть советов Данкана оказалась полезной и действенной, утомленный удушающей заботой сенатора Ричард начал понимать раздражение Роберта в адрес старика. Когда же Данкан подозрительно часто принялся упоминать внучку Элизабет, Ричард и вовсе запаниковал, сообразив, чем это грозит. Самым разумным было сделать вид, будто он не понял намеков Данкана, произнести парочку дежурных фраз о том, что Бетси очень милый ребенок, и, главное, сократить общение с сенатором.

А еще надо было придумать Роберту фамилию.

Конечно, существующие традиции гарантировали Ричарду большой выбор фамилий, однако каким бы он не был, это привело бы к проблемам либо со Стивом, либо с Робертом, а ссориться ни с одним из них сенатор не хотел. То, что старший брат пристально наблюдает за ним, Ричард понял еще на вскрытии второго конверта. Окинув взглядом список победителей, Стив на пару мгновений приложил к бумаге свой планшет, а потом передал список секретарю для оглашения имен. Ричард сразу догадался, что сделал брат, и последующие слова консула лишь подтвердили догадку:

— Поздравляю, сенатор Томпсон, — церемонно проговорил Стив. — Прекрасная работа.

Только новички Сената могли тешить себя иллюзиями, будто поздравление консула касалось работы конкурсной комиссии. Ричард знал брата лучше и потому вновь принялся перебирать фамилии, стараясь понять, как на них отреагируют Стив и Роберт. В какой-то миг он даже чуть не выбрал настоящую фамилию родственника, но вовремя вспомнил, что в этом случае проблемы могут возникнуть уже со Службой адаптации.

Когда старший брат пригласил Ричарда на обед в своем кабинете в главном здании Сената, молодой Томпсон не сомневался, о чем пойдет речь, однако, когда дело дошло до чая, Стив заговорил вовсе не о Роберте:

— Я смотрю, сенатор Данкан тебя почти усыновил, — с довольной усмешкой заметил он.

Ричард невольно скривился.

— Да он спит и видит, как бы женить меня на своей внучке.

Консул кивнул:

— Неплохая идея.

— Ты шутишь?! — Ричард недоверчиво уставился на старшего брата.

— С чего бы это? — с не меньшим удивлением отвечал Стив. — Это был бы хороший союз — выгодный. У Бетси прекрасная генетическая карта, и она находится в лучшем возрасте для деторождения, — старший брат как всегда был собран и деловит. — Кроме того, она уже объявлена главной наследницей деда. Да и связи старика не стоит сбрасывать со счетов…

— Подожди, подожди, — почти испуганно остановил Ричард. — А ничего, что я собираюсь жениться на другой?

Старший Томпсон изучающе уставился на брата.

— Разве ты не оставил эти иллюзии? — после паузы проговорил он.

— Какие, к черту, иллюзии! — возмутился Ричард. — Ты же не возражал!

Консул озадаченно потер подбородок, а затем хмыкнул.

— Если ты все еще жаждешь жениться на сенаторе Дженкинс, тогда какого черта ты нацепил этот значок?! — указующий палец Стива Томпсона почти коснулся символа участника программы «Сеятель». — Это несколько странный способ обозначить свои намерения.

— Ты сам распорядился, чтобы я посетил Службу репродукции, — огрызнулся Ричард.

Пару мгновений старший брат рассматривал молодого сенатора, а затем с досадой отбросил ложечку.

— Какого черта, Дик, это уже ни в какие рамки не лезет, — недовольно проговорил он. — Кажется, я никогда не злоупотреблял своим положением. Что тебе было непонятно в моих словах? — консул бросил на брата негодующий взгляд. — Я всего лишь посоветовал тебе хотя бы так выполнить свой долг, если уж ты не можешь завести семью как все нормальные люди, но я не советовал тебе щеголять этим значком перед всем Сенатом, — с растущим возмущением добавил Стив. — Ты сам дал понять Элис Дженкинс, что разрываешь отношения. Я был бы рад сказать, что ее ввело в заблуждение обычное женское самолюбие, но — вот беда! — не могу, хотя бы потому, что к такому же выводу пришел и я, и наш кузен Стейтон, и добрая половина членов Сената. Данкан никогда не начал бы действовать, если бы ты не дал ему оснований. Тебе предложил поддержку старейший сенатор, а ты уверяешь, что тебя просто не так поняли. Славно придумано, нечего сказать! — Стив в досаде взмахнул рукой.

— Сенатор Данкан предложил мне поддержку в благодарность за своего бывшего питомца, — с не меньшим возмущением возразил Ричард.

— За питомца внучку?! — с насмешкой повторил Стив. — А не слишком ли неравный обмен? Ты хоть думай, что говоришь. В твои лета пора бы уже разбираться в людях.

Консул недовольно уставился на чашку с чаем, а потом осушил ее чуть ли не залпом, как привык выпивать лекарство.

— Ладно, — отмахнулся он. — С Данканом и Дженкинс разбирайся сам, не маленький. Но раз уж об этом зашла речь, то объясни, почему ты до сих пор не ответил на запрос Стейтонвиля о постоянной фамилии для своего питомца? Только не говори мне, что ты об этом забыл.

Ричард поджал губы. Подобный образ действий был вполне в духе старшего брата — признать, что он сам способен справлять с проблемами, и сразу же влезть не в свое дело. Все как всегда. В его жизни ничего не менялось.

— У меня еще есть время, — сдержанно ответил он. — Я выбираю питомцу фамилию.

— Что здесь выбирать? — раздраженно поинтересовался консул. — Питомцы получают фамилию опекунов. Или ты против этой традиции?

— Но это же относится к получению алиенства… — начал было сенатор и осекся. — Так ты… ты правда собираешься дать ему алиенство? — спросил он. Проблема решалась на удивление быстро и легко, так что обрадованный Ричард оживленно проговорил: — Это было бы замечательно!

Стив неожиданно нахмурился:

— Быстро же тебе надоело возиться с психопатом.

— Роберт не психопат! — возмутился Ричард.

— Ты это полицейским скажи. Тем самым, которых он избил, — заметил старший Томпсон.

— Откуда…

— Когда-то ты считал, что я знаю все, — отрезал Стив. — Конечно, это было юношеским преувеличением, но неужели ты думал, я не наведу справки о питомце, которого мой брат… мой младший брат, — подчеркнул консул, — взял на поруки? Ты хочешь, чтобы я поверил, будто на утилизацию питомца собирались отправить просто так?

— Это был аффект из-за гендерного кризиса опекуна, — обреченно возразил младший Томпсон. — Можешь спросить об этом Лонгвуда. Он подтвердит.

— Ну, еще бы, — с иронией проговорил Стив. — Что ему остается делать, если его люди проворонили психопатию.

— Роберт не психопат, а победитель сенатского конкурса, — напомнил Ричард. — Он открыл новое направление в проектировании, фактически совершил переворот. Ты сам об этом говорил — и здесь мне, и всем остальным на заседании Сената.

Стив с сожалением и даже некоторой печалью взглянул на младшего брата:

— А ты вспомни, сколько новых направлений открыл Стилл, — проговорил он. — Или, может, тебе напомнить о Макги? Кто еще — Литтл, Картрайт, Бартон?.. И, главное, не забудь о Дайсоне.

— У Дайсона не было психопатии, у него была патологическая реакция на алкоголь, — по старой привычке уточнил Ричард.

— Это уже частности, — отмел возражения Стив. — Но в силу того, что он был свободным, его проблема привела к трагедии, которой никогда бы не случилось, если бы он находился под опекой государства. Три человеческие жизни, Дик, три… И все из-за несоответствия статуса диагнозу. Увы, гении не слишком приятные люди в общении, а диагнозы у них через одного. Думаешь, наш дед Томпсон был другим?

Ричард встрепенулся, настороженно уставился на брата:

— Что ты хочешь этим сказать? — выпалил он.

Стив отвел взгляд.

— Ничего… Не важно… Забудь… — отмахнулся он. — Просто помни, что талант не равен способности отвечать за себя и уж тем более за окружающих. И не пытайся перевалить свою ответственность на общество.

— Я ничего не переваливаю, — почти героическими усилиями Ричард взял себя в руки и попытался продолжить речь спокойно и взвешенно, словно находился на сенатских слушаниях. — Роберт уравновешенный и ответственный питомец, а его срыв результат уникального стечения обстоятельств. Нет никаких оснований опасаться повторения кризиса — парень сделал правильный вывод из случившегося и глубоко раскаивается в том, что натворил, — тон сенатора был ровен. В конце концов, в Сенате, внося очередной законопроект, он тоже не всегда встречал энтузиазм или хотя бы понимание, однако правильная презентация билля решала немало проблем. — Я приглашал к питомцу психолога, и он подтвердил мои выводы. В Стейтонвилле Роберт прекрасно проявил себя сначала как ученик, затем как проектировщик и организатор. Профессор Таненбаум его хвалит, отмечает безупречное поведение и немалый личностный рост — я могу представить тебе его отчеты, — Ричард решил, что ссылка на одного из лучших тьюторов свободного мира должна произвести хорошее впечатление на брата. Что поделать, но к посторонним Стив относился с большим доверием, чем к нему самому. — Роберт мечтает служить обществу, но я не занимаюсь проектным бизнесом, поэтому общественные интересы требуют предоставить парню новый статус. В принципе, мною руководит лишь забота о парне и прогрессе, — подвел итог сенатор.

— Забота, значит, — нехорошим тоном повторил Стив.

Ричард вздрогнул. Он знал этот тон — преддверие грозы. Каждый раз, заслышав что-то хотя бы отдаленно напоминающее эту интонацию, Ричард испытывал неуютное ощущение человека, застигнутого бурей на открытом пространстве. Неожиданно для себя он захотел оказаться где-нибудь подальше от брата, но так как это было невозможно, только обреченно уставился на Стива.

Старший брат устремил на него тяжелый взгляд, изо всех сил стараясь обуздать гнев, и это усилие напугало Ричарда гораздо больше, чем громкий голос или даже крик.

— Знаешь что, братец, — заговорил Стив, — я не попрекал тебя, когда ты постарался сплавить питомца в Стейтонвилль, лишь бы только не держать его рядом с собой. Понимаю, не слишком приятно протрезветь и обнаружить в собственном доме психа.

— Но…

— Помолчи, — слово упало тяжело, словно гранитная плита, и Ричард немедленно закрыл рот. — Тогда ты принял логичное решение, и оно себя оправдало. Точно так же я не стану попрекать тебя, если ты отдашь парня в аренду. Раз у питомца есть талант, пусть работает, а государственные учреждения обеспечат необходимый ему контроль. И я бы даже поверил твоим словам о заботе, если бы не парочка «но».

Это было невозможно, но взгляд Стива до того потяжелел, что Ричард с трудом удерживался от искушения втянуть голову в плечи. Идея воспользоваться случаем и поговорить со Стивом оказалась на редкость неудачной.

— Сколько раз ты посещал парня в Стейтонвилле? — вопрос был задан резко и непримиримо, словно удар кулака в лицо. — Один раз. А остальные опекунские дни ты отменил, ограничившись открытками и сластями. И это при том, что в деле парня стоит пометка «депривация опеки». Тебе что, неизвестно значение этих слов? Или, может быть, ты не знаешь, к чему это приводит? — консул склонил голову и возвысил голос: — Не слышу ответа!

— Я…

— Депривация приводит к агрессии — внешней или внутренней, — чеканил Стив, и Ричард вдруг в потрясении осознал, до чего брат похож на Роберта. На миг он даже зажмурился, чтобы отогнать наваждение, но когда открыл глаза, все оставалось по-прежнему. Единственная разница между ними заключалась в том, что Роберт был мощнее Стива. И гораздо моложе. — Внешнюю агрессию питомец уже демонстрировал. Внутренняя не менее разрушительна. Но ты наплевал на все! — продолжал бушевать старший Томпсон.

— У меня было много работы, — попытался оправдаться Ричард.

— У всех работа, — не поддался на оправдания младшего брата Стив. — И тебя никто не заставлял брать на поруки психопата. Ты сам влез в это дело, ну так и расхлебывай его самостоятельно! И не пытайся уверять меня, будто тобой руководит забота. Ты даже не спросил Таненбаума, на каком основании он изменил твоему питомцу форму взыскания…

— Как изменил?! — растерялся Ричард. — На что изменил?..

— Великолепно, — Стив хлопнул ладонью по столу с такой силой, что чашки задребезжали. — Ты даже этого не знаешь.

— Таненбаум не писал…

— А он и не обязан, — парировал Стив. — Это твоя обязанность контролировать тьютора. И для этого не требуется консульского кода, достаточно твоего — сенаторского. Ты плевал на опекунские дни, ты ничего не знаешь о проступках питомца и налагаемых на него взысканиях, ты даже не задумался, есть у парня пара или нет, но при этом уверяешь меня, будто заботишься о нем.

Ричард молчал, не зная, что сказать в ответ.

— Хватит, Дик, я не позволю тебе сваливать свои обязанности на других, — сурово подвел итог консул. — Занимайся питомцем и не морочь мне голову. И начни с фамилии. Я понимаю, неприятно, когда психопат носит твое имя, — с сарказмом добавил Стив, — но это научит тебя думать до того, как ты решишь что-либо предпринять, а не после. Все, свободен, — бросил консул, отсылая младшего брата прочь. — Отправляйся воспитывать своего Роберта Томпсона.

Глава 2

Общество может волноваться. Общество может восторгаться. Может захлебываться от нетерпения или какого-то иного чувства, свойственного большим сообществам. А Служба адаптации должна работать четко и слаженно, словно безупречный механизм, неподвластный человеческим страстям. Во всяком случае, именно так полагал Томас Лонгвуд. Первый шок, вызванный предположением профессора Таненбаума о неудаче программы «перезагрузки» давно прошел. Линкольн Райт с блеском доказал, что предположительная ложь субъекта не является признаком провала, а может объясняться целым рядом законных причин: начиная от подросткового желания субъекта предстать перед тьютором и опекуном с самой лучшей стороны до недостатка мотивации питомца. Аргументы Райта не убедили Лонгвуда, однако вернули группе Торнтона спокойствие и деловой настрой. Участие же субъекта в конкурсе на премию Сената и вовсе сняло все сомнения. Благодаря отчетам Таненбаума в настроениях группы последовательно сменяли друг друга приятное удивление, радостный азарт и восхитительное чувство одержанной победы. Тем больший шок и недоумение охватили группу при неожиданном известии профессора об отказе субъекта принять участие в строительстве его собственного проекта. Общие чувства выразил Лоренс Паркер:

— Но почему?! — не сдержав потрясения, воскликнул молодой психолог.

— Возможно, дело в переутомлении… — неуверенный голос Милфорда не слишком прояснял ситуацию.

— Но никто же не говорил, что у него не будет возможности отдохнуть, — в озадаченности возразил Райт.

— Это был такой шанс! — не унимался Ларри. — Он же мог стать алиеном!

— Ну-ну, Лоренс, не преувеличивайте, — снисходительно остановил подчиненного Торнтон. — Тройные бонусы — бесспорно, но никак не алиенство.

— Но как же так? — растерялся Паркер. — Это же экстраординарный случай. Победа в конкурсе…участие в строительстве… Есть же закон…

— В отношении здоровых питомцев, — впервые подал голос Лонгвуд. — Но у субъекта два диагноза, — напомнил директор Службы, — и мы не имеем права оставлять его без попечения. Три года моратория, затем пара лет наблюдения и только тогда при достаточном наборе бонусов и голосовании Сената или же решении одного из консулов парень бы мог рассчитывать на алиенство. Но не сейчас.

Группа Торнтона вновь погрузилась в озадаченное молчание.

— Возможно, профессор частично прав, — заговорил, наконец, руководитель группы. — Возможно, мы действительно смогли разрушить прежнюю личность субъекта, но не смогли создать вместо нее новую. Может быть, именно это и вызвало срыв.

— Возможно, — задумчиво кивнул Лонгвуд.

Райт протестующе вскинул голову:

— Но мальчик прекрасно работал! — запальчиво возразил он. — Взял на себя руководство проектам и привел его к блистательному результату. Тьютор сам отмечал его немалый личностный рост. Скорее, профессор просто недооценил степень усталости субъекта…

Лонгвуд нахмурился. Торнтон снисходительно уставился на подчиненного.

— Вы горячитесь, Линк, значит, вы необъективны, — примирительно проговорил он. — Уверен, вы сами себе не верите — профессор Таненбаум один из лучших наших тьюторов, и он никак не мог просмотреть усталость ученика.

Директор службы бросил на Торнтона одобрительный взгляд.

— А знаете, что надо сделать, коллеги, — неожиданно предложил он, — надо поговорить с сенатором Томпсоном. Профессор неоднократно подчеркивал, что субъект привязан к опекуну. Значит, в беседе с сенатором речь обязательно зайдет об этом отказе, и если на занятиях с тьютором субъект может лгать, чтобы выставить себя с самой лучшей стороны, в разговоре с любимым опекуном он будет откровенен. Линк! — Лонгвуд решительно повернулся к Райту, и тот привычно встрепенулся. — У вас ведь неплохие отношения с сенатором Томпсоном?

— Э-э, да, — со смущением подтвердил Райт и понял, что краснеет.

— Прекрасно, — удовлетворенно кивнул Лонгвуд. — Значит, как только Томпсон доставит нашего субъекта домой, вы свяжетесь с сенатором и зададите ему прямой вопрос, — распорядился директор. — Если дело и правда в переутомлении, мы посоветуем сенатору эффективный способ реабилитации парня. Ну, а если причина в чем-то ином… — Лонгвуд слегка пожал плечами. — Пока у нас нет данных для принятия решений, поэтому не будем лететь впереди экранолета. Да, кстати, когда сенатор должен доставить субъекта домой? — уточнил директор.

— Через два дня, — сверился с календарем Лоренс Паркер.

— Значит, встречаемся здесь на третий день в восемь утра, — подвел итог Лонгвуд. — Свободны!

***

Выпускной медосмотр занял у Роберта три часа. А еще надо было сдать на склад некоторые вещи, получить для церемонии мантии лауреатов и пригласить на награждение людей, которых ему хотелось видеть на своем торжестве. Роберт носился по Стейтонвиллю, вручал приглашения, беспрестанно благодарил преподавателей и служителей питомника, а также несколько раз обращался за содействием к Таненбауму, потому что без его вмешательства увязать расписание занятий и тестов с предстоящими торжествами было невозможно.

Первым Роберт пригласил Теда. Затем Арчи — игнорировать это чудо математики было бы жестоко и непедагогично. Потом Джоша и, конечно, Черча — теперь профессора де Стейт-Черча. Видеть экономиста без ошейника было приятно, однако непривычный к отсутствию «украшения» свободный алиен то и дело хватался за шею, как будто искал привычное «удостоверение личности», и ворчал больше обычного. В общей сложности Роберт пригласил девять человек — сущая чепуха по сравнению с гостями остальных победителей, но и ради этих девятерых Таненбауму пришлось немало похлопотать. В качестве компенсации за свои старания тьютор засыпал Роберта наставлениями, то и дело напоминал ему об особенности церемонии награждения, так что Роберт подумал, что вполне может обойтись без самого праздника, потому что все необходимые впечатления уже получил.

Вид лауреатской мантии доказал Роберту, что он неправ.

Попаданец не знал, что навоображали здешние деятели, но рядом с этим великолепием выпускные мантии Гарварда и Йеля выглядели жалкими тряпками, а выданное ему облачение вызывало в памяти то ли патрицианские тоги поздней Римской империи, то ли королевские мантии Высокого Средневековья. Одеяние оказалось на редкость тяжелым, что вряд ли могло вызвать удивление. Плотная белая шерсть с алой шелковой подкладкой, многочисленные складки, широкая алая кайма по подолу и рукавам и две такие же вертикальные полосы спереди, сплошь расшитые золотыми пальмовыми ветвями — мантия просто обязана была сковывать движения победителя и придавать его походке степенность и величавость. Роберт представил в добавление к этой патрицианской роскоши золотой лавровый венок на голове и подумал, что «скромное семейное торжество» ожидается излишне помпезным, но реальность ухитрилась превзойти ожидания.

На сцену они выходили под гимн Стейтонвиля, двумя рядами с противоположных сторон — отдельно те, кто едут на строительство и становятся алиенами, и те, кто не едут и остаются в прежнем состоянии. Торжественная музыка заглушала аплодисменты. Роберт и Майки медленно шествовали во главе своих шеренг и остановились рядом, в глубине сцены, оказавшись в вершине прямого угла. Последние вышедшие на сцену стали первыми — черт бы побрал так любимый в здешнем мире символизм! И награждать победителей тоже должны были с конца, и прежде всего — тех, кто на стройку не ехал.

Звуки гимна смолкли, и аплодисменты возобновились с новой силой. Роберт смотрел в зал, украшенный цветочными гирляндами, лентами и портретами знаменитых выпускников питомника, на своих товарищей, в лауреатских мантиях совершенно не похожих на самих себя, и размышлял, что раз это торжество называют скромным, что бы учинили организаторы конкурса, проходи награждение в Сенате?

Распорядитель поднял жезл, и в зале воцарилась тишина. И тогда среди звенящей тишины раздался гимн свободного мира: «С мечом в руках мы жаждем мира, лишь только мира под сенью свободы*…». Зал, как один человек, встал. Свободные и алиены с вдохновенными лицами приложили правую руку к сердцу, а питомцы почтительно склонили головы. В последний миг Роберт успел заметить, как замешкался Черч перед тем, как впервые вместе с остальными свободными не склонить головы. Звучание хорала ширилось, становилось громче и мощней, воздух дрожал от работы динамиков и множества голосов, и попаданец осознал, что большинство собравшихся, и его товарищи в том числе, вдохновенно выводят «…лишь только мира под сенью свободы…»

Гимн завершился ликующим аккордом, и Роберту на мгновение показалось, будто у него заложило уши. А потом до его слуха донесся стук опускаемых сидений и гул голосов.

Роберт поднял голову. Просветленные лица, сияющие глаза — в последние годы своей жизни в оставленном мире он не видел такого единодушия и просветления даже в церкви. Впрочем, напомнил себе попаданец, свободный мир только назывался свободным и как любое тоталитарное общество с восторгом принимал помпезные церемонии, подсаживаясь на них не хуже наркомана на иглу.

Речь президента Стейтонвилля длилась полчаса, а его похвалы в адрес каждого победителя навели Роберта на мысль, что в зале наверняка присутствуют представители ведущих проектных фирм, и, значит, церемония не так уж и сильно отличалась от смотрин перед аукционом, только проходила в иной облагороженной форме. Роберт не сомневался, что через три-четыре дня Дика начнут забрасывать предложениями если и не о продаже, то об аренде новоявленного лауреата, а товарищей-алиенов начнут сманивать в различные фирмы еще во время строительства онкологического центра.

Самого Роберта аренда устраивала. Мысль о скорой независимости поднимала настроение, и даже тяжелая мантия больше не раздражала. Роберт готов был выдержать все церемонии, хотя процедура награждения и смахивала на коронацию. На восемь коронаций.

Распорядитель торжественно называл имя победителя, его код, специальность и должность в проекте, под звуки фанфар питомец выходил вперед и преклонял колени перед президентом большого питомника. Президент объявлял о присвоении новоявленному нумеру категории А-Плюс, сообщал о присуждении ему постоянного имени и фамилии, а потом под те же звуки фанфар опускал на голову золотой венок победителя, делая лауреатом в буквальном смысле этого слова. Два служителя помогали доктору встать, зал награждал победителя аплодисментами, а Роберт раздумывал над явной закономерностью в раздаче товарищам по проекту постоянных фамилий.

Все награжденные получали фамилии тьюторов, и попаданец с беспокойством подумал, что фамилия «Таненбаум» подходила ему меньше всего. Он мог бы стать Тейлором и Макфарленом, чуть было не угодил в Эллендеры, но фамилия Таненбаум казалась ему квинтэссенцией абсурда, ставила под сомнение его стойкость и выдержку. В Службе адаптации даже не подозревали, какие удары по психике попаданца могли нанести в таком внешне безопасном месте как Стейтонвилль. В лауреатской мантии с идиотской фамилией, да еще и с венком на голове он ничем не отличался бы от рождественской елки!

— Руководитель проекта, его основной вдохновитель, — надрывался распорядитель, — доктор Роберт! Код… — на длинной веренице цифр Роберт очнулся. Необходимо было принять участие в церемонии. — Опекун сенатор Ричард Томпсон!

На этот раз зал просто взорвался аплодисментами, и Роберт вышел вперед. Опустился на колени перед президентом Стейтонвилля. На мгновение склонил голову. Сердце бешено колотилось у самого горла, похвалы президента питомника почти не достигали слуха, руки похолодели, но Роберт думал о том, что еще немного — и он может считать себя почти свободным. И черт с ней — с фамилией!

— Получает квалификацию А-Плюс, а также постоянные имя и фамилию… — Роберту показалось, будто вся кровь отхлынула от лица, — Роберт Томпсон!

Тяжелый золотой венок опустился на голову, но на душе Роберта было легко. Носить фамилию деда — в этом не было ничего дурного. Деду бы было приятно, нет, даже и не «приятно» — он был бы счастлив!

Аплодисменты оглушали, и Роберт вновь взглянул в зал. Тед радостно улыбался. Арчи сиял, словно награждали его самого, и яростно хлопал в ладоши. Профессор Таненбаум довольно кивал, а его жена — и это поразило Роберта больше всего — растроганно утирала слезы. Неужели она действительно переживала?!

Два служителя подбежали к Роберту и помогли ему встать. Аплодисменты не смолкали до тех пор, пока он не вернулся на свое место, и могли бы длиться дольше, но распорядитель вновь поднял жезл. Аплодисменты смолкли сразу, практически мгновенно, и Роберт убедился, что, несмотря на мелкие проказы, здешние ученики и выпускники были на редкость дисциплинированны. Предстояло награждение второй шеренги.

— Доктор Говард, код…

Товарищ Роберта вышел вперед, преклонил колени перед президентом питомника, но дальше церемония пошла по другому пути. Никакой квалификации А-Плюс — все же Говарда ждала лучшая награда — никаких лишних слов и восхвалений. Зато постоянная фамилия победителя вновь оказалась фамилией тьютора. И наконец…

— За выдающиеся достижения в учебе и личностный рост, за победу в конкурсе на премию Сената награждается правом участвовать в строительстве победившего проекта и статусом свободного алиена!

Президент картинно направил на Говарда декодер, нажал кнопку, и ошейник с писком раскрылся. Служитель подхватил падающее «удостоверение личности» и водрузил его на серебряный поднос.

— Встаньте, свободный алиен Говард де Стейт-Купер!

Говард с трудом поднялся. Кажется, его слегка пошатывало, однако ему никто не помогал. А когда Говард, наконец, выпрямился, президент Стейтонвиля водрузил ему на голову золотой венок.

Роберт аплодировал вместе со всеми и думал, что когда-нибудь, желательно поскорей, он тоже сможет сбросить ошейник, а пока стоило порадоваться за этих четверых.

— Доктор Джон…

— Доктор Эд… — Эд получил не только фамилию, но и новое имя Эдмунд.

— Заместитель руководителя проекта, руководитель строительства — доктор Майкл Мэтьюс…

Ладони Роберта горели, но он помнил о последней церемонии награждения. По знаку распорядителя торжества Роберт повернулся к Майки:

— Для меня было честью работать вместе с вами, свободный алиен, — четко проговорил Роберт. — Поздравляю вас с победой!

— Я был рад работать с вами, доктор, — ответил Майки. — Поздравляю вас с победой!

Они обменялись рукопожатиями. Вторая пара вышла вперед и взаимные поздравления повторились. Потом третья. И четвертая. Теперь они стояли одной колонной, парами — свободный алиен и нумер, как символ единства свободного мира. И так же парами под аплодисменты сошли со сцены в зал, чтобы вместе со всеми прослушать праздничный концерт.

Скромная семейная церемония завершилась.

***

Роберт проснулся до звонка будильника, но впервые не отправился на утреннюю пробежку. Последние часы в Стейтонвилле не оставляли ни одной свободной минуты. С некоторым недоумением Роберт смотрел на гору врученных накануне подарков. После попадания в свободный мир он основательно отвык от этой стороны жизни. Подарки, собственность — все это казалось странным и непривычным. Тьютору предстояло немало потрудиться, чтобы оформить все неотчуждаемые девайсы. И если самодельные открытки Теда и Арчи не требовали регистрации, то коммуникатор от Черча, толстенный справочник по здоровому питанию от Джошуа, парочку приставок для планшета от Таненбаума, кофеварку от его жены, электронный навигатор, фотоаппарат, «ракушки» в уши и двухтомный универсальный справочник домашнего любимца требовалось регистрировать.

А еще была коробка с золотым венком.

За завтраком Роберт заметил, что их группа перестала быть единым сообществом, а Майки перестал быть Майки, хотя до почтительного обращения «свободный алиен» дело пока не дошло. Над столом витал дух ожидания и перемен, и, наверное, это было хорошо, но Роберт загрустил — последние часы в Стейтонвилле они проводили каждый сам по себе.

Посещение склада, переодевание в собственную одежду и возвращение старых девайсов еще на час приблизили Роберта к отъезду. Через два часа должен был прибыть Дик, а профессору еще нужно было время, чтобы зарегистрировать все подарки.

Последний раз оглядев комнату и убедившись, что ничего не забыл, Роберт подхватил доверху набитый пластиковый пакет и вышел в гостиную.

— Ну, я пошел, — проговорил он. — Успехов вам всем.

Ему сказали «Пока», его похлопали по плечу, ему пожелали успехов, но мысли парней были уже далеко. Они больше не были его группой, а он в их глазах вновь превратился в обычного «детку» из кукольного домика. Роберт последний раз кивнул и направился к выходу.

— Роберт, подожди! — Майки догнал его и в смущении остановился. — Мы… хорошо работали вместе, — сбивчиво проговорил он. — Наверное, тебя ждет другая работа… Я понимаю, ты домашний любимец, ты нужен опекуну… Но, знаешь, — уже более уверенно заговорил алиен, — у тебя есть талант в проектировании и его надо развивать. Это нельзя бросить просто так. Подумай, оглядись, поговори с опекуном, попроси отдать тебя в аренду. Это не так трудно, как ты думаешь, — принялся уговаривать Майки. — Ты же смог жить без опекуна в Стейтонвилле и в аренде тоже сможешь! Я тебе помогу!

Роберт не знал, смеяться ему или плакать, но на всякий случай проговорил: «Я подумаю». Майки одобрительно кивнул.

— А со временем, кто знает, может, ты даже вырастешь в алиена, — подбодрил Мэтьюс.

Роберт шел по Стейтонвиллю, привычно вычленяя среди прохожих свеженьких робких «цыплят», раскованных «кустов» и знающих себе цену «углей». Прислушивался к обрывкам разговоров и отвечал на приветствия. Он больше не принадлежал Стейтонвиллю, но рисковал увезти Стейтонвилль с собой, и с этой засадой тоже надо было что-то делать.

--------------------------

* В нашем мире это девиз штата Массачусетс.

Глава 3

В большой питомник Ричард прибыл, охваченный двумя желаниями — обличать и карать. Неприятно было признавать, но кое в чем старший брат был прав. Ричард слишком понадеялся на Таненбаума, и вот, пожалуйста — с родственником обошлись самым бессовестным образом. Это было неслыханно — руководителя проекта не взяли на строительство, лишили заслуженной награды и возможности социального роста. Ричарду приходилось слышать о таком распространенном явлении оставленного мира, как дискриминация, и сейчас он с возмущением опознал ее в действиях руководства Стейтонвилля — дискриминацию по месту рождения и принципу опеки.

Вид улыбающегося Роберта еще больше подстегнул гнев сенатора. Родственник даже не догадывался, как сильно был ущемлен. При всей внешней несговорчивости и ершистости «дядюшка» оказался слишком наивным и несведущим в жизни общества, чтобы понимать, каких возможностей был лишен. Осознание этой истины начисто выжгло из души сенатора всякое раздражение и недовольство родственником, пробудив вместо них потребность защищать, оберегать и заботиться о питомце, о чем всегда твердил Стив.

— Рад вас видеть, сенатор, — профессор гостеприимно указал на кресло и сразу же вернулся к делу. — Мне нужно еще полчаса, чтобы завершить ввод данных, а потом я буду полностью в вашем распоряжении. Мы подведем итоги обучения питомца, а затем официально совершим его передачу с рук на руки.

Ричард вынужден был сесть. Демонстрировать неудовольствие в присутствии питомца было непедагогично.

— Чай или вы предпочитаете кофе?

— Кофе, — привычно ответил Ричард и любезно улыбнулся. Ну, и бучу же он поднимет в этом питомническом болоте! Эта мысль вызывала у сенатора мстительную радость. Неужели даже он — внук основателя питомника — должен контролировать каждый шаг тьютора, чтобы не допустить ущемления подопечного?

Кофе был отличным, печенье выше всяких похвал и полчаса миновали быстрее, чем опасался сенатор.

Профессор Таненбаум с самым довольным видом развернул кресло:

— Ну, вот и все, сенатор, — улыбнулся психолог. — Мальчик мой, — Таненбаум вновь обернулся к Роберту, — я знаю, ты простился с моей женой вчера, но она хочет поговорить с тобой наедине. И возьми свой пакет, Софи приготовила для тебя вкусный гостинец в дорогу — твои любимые пирожки. А где-нибудь через… — профессор задумчиво поднял взгляд на настенные часы, что-то прикинул и уже уверенно договорил: — да, через сорок минут мы ждем тебя в приемной Стейтонвилля.

— Да, профессор, — почтительно ответил Роберт и встал. Повернулся к опекуну: — Сенатор?

— Да-да, Роберт, конечно, иди, — разрешил Ричард. Не стоило подрывать авторитет тьютора в глазах недавнего ученика. — Мы ждем тебя через сорок минут…

Роберт подхватил пакет с девайсами, почтительно склонил голову поочередно перед опекуном и тьютором и вышел. Как только дверь за питомцем закрылась, Ричард согнал с лица любезную улыбку и нахмурил брови.

— А теперь объясните мне, профессор, — самым жестким тоном потребовал сенатор, — как могло случиться, что мой питомец, руководя проектом и взяв на себя основную работу по его разработке — это ваши собственные слова, профессор, — напомнил младший Томпсон, — был лишен права участвовать в его строительстве? — впервые в жизни Ричард понимал старшего брата. Подобные возмутительные поступки следовало жесточайше пресекать. Выжигать каленым железом. — Неужели это вызвано тем, что мой питомец единственный среди участников проекта находится под частной опекой? Или, может быть, тем, что он попаданец?!

Таненбаум терпеливо вздохнул.

— Сенатор, давайте поговорим спокойно и я все объясню.

— Какие здесь могут быть объяснения?! — непримиримо возразил Ричард. — Вы собираетесь как-то исправить причиненную питомцу несправедливость?

— Я собираюсь объяснить вам, что произошло, — спокойно проговорил психолог, — и предостеречь от возможных ошибок.

Сенатор негодующе вскинул голову.

— Да-да, сенатор, я понимаю ваши чувства, — начал Таненбаум, — однако ситуация выглядит не так, как вы вообразили. Мы сделали выбор в пользу Роберта, но — увы! — мальчик отказался от участия в строительстве. Он пожелал вернуться домой.

— Немыслимо!

— И, однако, это так, — подтвердил тьютор и сокрушенно развел руками.

— Роберт всегда мечтал работать в медицинском строительстве, да он просто бредил этой идеей! — объявил Ричард.

— Я знаю, — подтвердил Таненбаум. — Но, видите ли, сенатор, — заговорил психолог, — в Стейтонвилле Роберт работал очень и очень интенсивно. Я пытался его сдерживать, но мальчик действительно был одержим своей идеей. Любое же напряжение сил имеет предел. Не удивительно, что Роберт затосковал по дому — он просто переутомился.

— Но это не оправдание! — воскликнул Томпсон.

— Почему же, сенатор, — в тоне психолога явственно послышался укор. — Мы не можем допустить срыва наших учеников. Роберту требуется отдых, и мы пошли ему навстречу.

Старик помолчал, давая Ричарду время осознать случившееся.

— И прошу вас, не упрекайте мальчика, — вновь заговорил тьютор. — Дайте ему отдохнуть, прийти в себя. Я рекомендую ему четыре недели на курорте, — внушительно произнес профессор. — И пусть это будет самостоятельная поездка, чтобы у него было время не только для отдыха, но и для размышлений. Он сам поймет, что был неправ, и тогда вы сможете решить вопрос с его работой.

— И все же, не могу поверить, чтобы Роберт мог настолько забыть об ответственности! — не мог успокоиться Ричард. — Это же ни в какие рамки не лезет!

— Так поэтому он питомец, а не алиен, — наставительно заметил профессор. — Да, Роберт очень талантлив. Да, у него есть чувство долга, и за время учебы в Стейтонвилле он совершил немалый личностный рост. Но вы не можете требовать от него ответственности свободного человека, пока он не дорос до этого, — заметил тьютор. — Излишняя строгость не менее вредна, чем потакание подростковым капризам.

Ричард расстроенно прикрыл глаза.

— Поэтому еще раз повторю, не упрекайте Роберта, — убеждал психолог. — Вот увидите, после отдыха мальчик сам заговорит о работе. А пока он будет отдыхать, у вас будет время подумать об аренде, — заметил Таненбаум. — Уверен, после победы на конкурсе вас будут осаждать с самыми разными предложениями. В Стейтонвилль уже прислали несколько запросов на Роберта, — сообщил тьютор. — Естественно, все запросы мы переадресовали вам. Прежде всего, это Строительный департамент, проектное бюро «Эллендер»…

— Об этом и речи быть не может, — устало отмахнулся Ричард. — Вы же понимаете…

— Не спешите, сенатор, — возразил Таненбаум. — Вряд ли Бэль Эллендер имеет какое-либо отношение к проектной фирме дяди. К тому же, в контракте всегда можно обговорить это условие. Но, в любом случае, выбор за вами. В аренде Роберт сможет проявить свои лучшие качества, научится самостоятельно справляться со стрессом и действовать автономно. Да, Роберт не идеален, — признал Таненбаум, — но скажу, как психолог, идеальных людей вообще не бывает. Зато у Роберта есть потенциал алиена, и, возможно, со временем, его удастся реализовать.

— Вы полагаете, у него есть шанс? — поднял голову Ричард. — С этим срывом и диагнозами?

— Почему же нет? — благодушно проговорил Таненбаум. — Конечно, на это уйдут годы, но ничего невозможного тут нет. Диагноз парня результат крайне редкого и неблагоприятного стечения обстоятельств, а у вас есть все возможности не допустить повторения случившегося. Вот увидите, мы с вами еще будем гордиться мальчиком. И, кстати, еще один совет, — вспомнил психолог, — подберите Роберту постоянную пару. Ничто так не способствует душевному равновесию, как правильно организованная сексуальная жизнь.

***

Комната была та же и люди те же (с добавлением президента питомника и профессора Таненбаума), но вот настроение собравшихся было иным. Роберт почти забавлялся несхожестью двух церемоний — приема и выпуска ученика Стейтонвилля.

На этот раз кресла были приготовлены для всех присутствующих, и смотрели на Роберта как на уважаемого специалиста, а не бессловесное тело, доставленное сенатором в питомник для загрузки данных. Правда, сертификаты вручали все же сенатору, а не ему, между делом заметив, что все необходимые данные уже вбиты в его удостоверение личности.

К удивлению Роберта сертификатов оказалось больше, чем он ожидал. Прежде всего, сертификат архитектора-проектировщика А-Плюс, еще один — победителя конкурса на премию Сената, затем кризис-менеджера А-Плюс и домашнего любимца А-Плюс. Дальше пошла стопка документов, на которые Роберт совершенно не рассчитывал. С некоторым недоумением он увидел, как Ричарду передают новенький сертификат сиделки А-Плюс. Потом выяснил, что является инструктором по теннису А-Плюс, офис-менеджером А-Плюс, инструктором по оказанию первичной медицинской помощи класса «А», кризисным психологом класса «B» и водителем класса «B» с правом управлять мотоциклом, электрокаром, пассажирским и грузовым автомобилями. В Стейтонвилле никаких водительских тестов Роберт не сдавал, однако догадался, что ему восстановили права, полученные в Гамильтоне. Более того, служитель Стейтонвилля торжественно объявил, что если «доктор Томпсон захочет научиться управлять тарелкой», ему достаточно будет обратиться в ближайший к месту проживания обучающий центр, так как его уровня ответственности для этого вполне достаточно.

Роберт никогда не верил в сказки, но сейчас испытывал странное ощущение, будто попал в одну из них.

Пока президент питомника заливался соловьем, расхваливая Роберта на все лады, служитель предложил сенатору документы на подпись. С Роберта, точнее, уже доктора Томпсона, никаких подписей почему-то не брали, но Роберт давно перестал удивляться несообразностям данного общества. Когда подписанные Ричардом документы были разложены по папкам и один экземпляр торжественно вручен родственнику, президент Стейтонвилля обменялся крепким рукопожатием сначала с сенатором, а потом с Робертом.

— Надеюсь, доктор, это не последняя наша встреча, и впереди нас ждет долгое и плодотворное сотрудничество, — бодро сообщил он.

— Вы имеете в виду какой-то проект или преподавание? — счел необходимым уточнить Роберт.

Ричард нахмурился. Президент питомника смутился.

— Я понимаю, сенатор, вашего подопечного ждет множество дел и он вам нужен, — заторопился он, — но доктор Томпсон открыл новое направление в проектировании и необходимо передать этот опыт ученикам. Конечно, когда вам это будет удобно, — добавил президент, но его взгляд явно намекал, что интересы общества стоят выше частных капризов.

— Я подумаю, — холодно проговорил Ричард, и Роберт мысленно отметил, что родственник даже не пытается скрыть неудовольствие. Что ж, племяннику придется признать, что роль наседки ему не идет, да и в вопросах аренды закон находится вовсе не на его стороне.

Прощание оказалось скомканным, зато последняя прогулка по Стейтонвиллю показалось Роберту достойной точкой пребывания в большом питомнике. Ричард стремительно шагал к причалам, упорно игнорируя все виды здешнего транспорта, и Роберт догадался, что его неудовольствие объясняется не только предложением президента Стейтонвилля.

— Что-то случилось? — негромко поинтересовался он.

Ричард искоса посмотрел на родственника:

— Дома поговорим, — отрывисто бросил он.

— И все же…

— Я сказал: «дома», — уже не скрывая неудовольствия, отрезал сенатор. — И надеюсь, ты сможешь дать ответ на все мои вопросы.

Роберт усмехнулся. Теперь причина раздражения племянника стала понятной. Да и что мог подумать Ричард, узнав, что он отказался от участия в строительстве? Что это «безответственные капризы и вопиющее пренебрежение интересами общества». Логично.

Роберт не сомневался, что легко сможет объяснить племяннику причины своих поступков и потому не мешал Ричарду изображать начальственное неодобрение. Неодобрение у родственника получалось убедительным, и Роберт подумал, что питомцы Ричарда наверняка с трепетом ожидают хозяйского выговора, а из-за нахмуренных бровей расстраиваются чуть ли не до слез. Изображать священный трепет Роберт не собирался, предпочитая более полезное и приятное времяпрепровождение. Как только оба поднялись в борт экранолета и заняли свои места, Роберт поспешил отдать должное пирожкам Софи Таненбаум.

С аппетитом поглощая лакомство, Роберт размышлял о судьбе тьюторской жены. Навязчивая, болтливая, временами совершенно невыносимая — еще недавно Роберт и не догадывался, что она может вызывать жалость. Зато теперь он понимал причины ее неуемной и чаще всего неуместной заботы. Дети разъехались и были слишком заняты по работе, чтобы уделять ей достаточно внимания. Внуки были погружены в учебу, а каникулы при здешней системе воспитания почти полностью посвящались всевозможным программам профориентации и практическим занятиям. Муж тонул в работе, а его ученики не вылезали из лекций, тренингов и прецепториев. Неведомый Томас, к которому она явно была очень привязана, отделывался ничего не значащими открытками и звонками и даже ни разу за последние полтора года не привез к ней жену и детей. Даже работа, которую она некогда выполняла при муже, с развитием IT-технологий стала никому не нужна. Софи Таненбаум была устрашающе одинока.

Роберт полагал, что вполне может выполнить ее мольбу и хотя бы иногда присылать бедняжке пару строк — невинные впечатления о погоде, природе, атмосферных явлениях, любую мелочь, способную хотя бы ненадолго занять ее время. А еще стоило подготовить для Софи трогательные картинки — какие-нибудь блестяшки в стиле Бугеро, парочку сладких пейзажей с сердечками и, наверное, пушистых котиков. В доме Данкана сладкие картинки раздражали Роберта до тошноты, но сейчас не вызывали никаких негативных чувств, только странное умиротворение и почти умиление. А еще Роберт неожиданно подумал, что Служба психологической поддержки не зря дает своим агентам категорию «А-Плюс».

В размышлениях о Софи Таненбаум Роберт чуть не прозевал возвращение в столицу. Подхватил пакет с девайсами, невозмутимо уселся в ожидавшую машину и чуть не рассмеялся от острого разочарование на лице родственника, обнаружившего, что все его суровые взгляды пропали втуне.

Радостный ажиотаж питомцев, вывесивших на фасаде сенаторского дома транспарант «Добро пожаловать домой, доктор!», оказался сюрпризом не только для Роберта, но и для Ричарда. Младший Томпсон от неожиданности запнулся, покраснел, недоверчиво уставился на растяжку, буркнул питомцам: «Не приставайте к доктору, он с дороги!», после чего приказал разыскать управляющего. Управляющий появился сразу же и сиял ничуть не меньше остальных подопечных сенатора. Роберт понял, что его ждали и что ему рады, и последнее обстоятельство вызвало у него умиленное удивление.

— Покажите доктору его новые апартаменты и напомните питомцам о работе, — распорядился Томпсон.

— С удовольствием, сенатор, — бодро отозвался нумер. — Надеюсь, доктору будет удобно.

Ричард неохотно повернулся к родственнику:

— Ну, что ж, Роберт, вот ты и дома, — с прохладой в голосе проговорил он. — Располагайся, отдыхай, а через два часа жду тебя в своем кабинете.

Тон Ричарда был настолько официальным, что Роберт с трудом удержался от подколки, но счастливый вид питомцев оказался сдерживающим фактором. Испортить всем этим людям радость встречи мог только законченный стервец.

— Ну-ну, ребятки, — благодушно проговорил управляющий, как только сенатор удалился. — Дайте доктору дорогу. Он устал.

Роберт с улыбкой подтвердил слова управляющего. И чуть не присвистнул, войдя в свои новые апартаменты. Судя по всему, племянник постарался не меньше, чем в свое время Пат. Управляющий с энтузиазмом демонстрировал Роберту его новые владения — просторную и светлую гостиную, спальню и кабинет, небольшую гардеробную, туалет, душ и великолепную ванную. Наличие в апартаментах ванной сразило Роберта наповал. Он уже забыл это удовольствие — поваляться в горячей воде — и сейчас чувствовал, что к нему возвращается еще одна частичка неприкосновенного личного пространства.

— … а еще девушки собрали для вас букет, — продолжал вещать управляющий. — Если вы пожелаете, они будут приносить цветы каждое утро.

Роберт рассмеялся.

— Передайте им мою благодарность, доктор, но им не стоит себя утруждать. Думаю, у них и так достаточно хлопот.

— Да что вы, Роберт… простите, доктор, — поправился управляющий. — Им это в радость. А вот это мы собирали все вместе…

Нумер торжественно протянул Роберту открытую конторскую папку, и тот в потрясении понял, что она заполнена посвященными ему вырезками из газет и журналов.

— Вы не представляете, как мы были счастливы, когда вы победили на конкурсе, — восторженно рассказывал управляющий. — Это был праздник для всей семьи. Мы не пропустили ни одной передачи. Мы посмотрели все повторы голосований и обсуждений. И мы собрали все вырезки, которые только нашли. Это вам.

Ошеломленный Роберт принял подарок, и управляющий засобирался.

— Я отвлекаю вас от отдыха, извините, — проговорил он. — Не смею больше задерживать.

Оставшись в одиночестве, Роберт с наслаждением скинул пиджак, расстегнул ворот рубашки и принялся разбирать полученные подарки. Книжные полки в кабинете были забиты альбомами по архитектуре, справочниками по проектированию и смежным дисциплинам, и Роберт добавил к ним подаренные тома. Подобрал подходящее место для техники. Прикрепил к огромному монитору подаренные Тедом и Арчи открытки. Заглянул в гардеробную и с удивлением обнаружил, что одежды там стало больше. Впрочем, разобраться с костюмами и бельем всех видов можно было и потом, а пока Роберт хотел обновить ванну.

На встречу с Ричардом Роберт отправился в состоянии полной гармонии с собой и окружающим миром. После почти часового отмокания в ванне ему казалось, будто он заново родился. Синяя футболка, просторные летние брюки и легкие спортивные туфли предавали Роберту сходство то ли со студентом из хорошей семьи, то ли с находящимся на отдыхе миллионером. Тем более странным ему показалось упорное нежелание Ричарда расставаться с деловым костюмом. Застегнутый на все пуговицы племянник имел вид до нелепости официальный, а недовольная мина на его лице невольно вызывала улыбку. Коротко указав Роберту на кресло, сенатор принялся мерять шагами собственный кабинет, чем-то напоминая хищника в клетке. Роберт с интересом наблюдал за его передвижениями, и племянник, наконец, остановился. С суровым видом скрестил руки на груди.

— Нам надо поговорить, Роберт, — недовольно произнес он. — Объясни мне две вещи. Первое, как могло случиться, что ты не поставил меня в известность об изменении системы взысканий…

Роберт задумчиво потер подбородок: «Надо же, все-таки узнал. Интересно, сам или Таненбаум сказал?».

— И второе, — с еще более недовольным видом продолжил Ричард. — Что это за выходки с отказом от участия в строительстве?

Сенатор уставился на Роберта сверху вниз, и попаданец с сожалением подумал, что за один день у него подобралось слишком много откровений и объяснений.

— Не слышу ответа! — возвысил голос Ричард.

Роберт поднял на племянника безмятежный взгляд.

— Хочу вам заметить, свободный сенатор, — спокойно проговорил он, — что когда я был доставлен в питомническое учреждение Стейтонвилль, мой уровень ответственности был слишком низким, чтобы я мог информировать вас и давать оценки выносимым мне взысканиям.

— Что за глупости, — пожал плечами Ричард.

— Я повторяю, свободный сенатор, — по-прежнему размеренно говорил Роберт. — Мой уровень ответственности не позволял мне кого-либо информировать за пределами питомнического учреждения. Физически не позволял.

— Ты мог сказать об этом в опекунский день, — обвиняющим тоном провозгласил Томпсон.

— Я соблюдал законы и традиции Стейтонвилля и всего нашего мира, сенатор, — не сдавался Роберт. — «Старательность, почтительность, послушание». Кажется, вы советовали мне именно это.

Младший Томпсон чуть не задохнулся от возмущения.

— Значит, соблюдал законы, — почти вкрадчиво проговорил он. — И традиции. Тогда как ты мог отказаться от участия в строительстве?! — возмутился сенатор. — Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны?

Сенатор возбужденно принялся расхаживать по кабинету.

— Мой питомец отстранен от строительства, — гневно вещал он. — И это после победы на конкурсе, после того, как весь Сенат знал, что он был руководителем проекта, — разглагольствовал Ричард. — Ты понимаешь, как это выглядело? Это выглядело пощечиной! — резко объявил он, вновь останавливаясь перед Робертом. — А теперь оказывается, ты сам отказался от работы. Ты знаешь, что сказал на это консул?!

— Ну, надо же, — не удержался от иронии Роберт, — маленького мальчика поставили в угол.

— Что такое?! — гневно переспросил сенатор, нависая над родственником.

— Ну, извини, — без тени раскаяния произнес Роберт. — Я не знал, что у тебя такие сложные отношения с моим старшим племянником.

Роберт смотрел прямо в глаза родственнику, и в его взгляде Ричарду не удалось найти ни сожаления, ни сочувствия.

— Но даже если бы и знал, — продолжал Роберт, — я поступил бы точно так же. Если приходится выбирать между самолюбием с одной стороны и человеческой жизнью с другой, я выберу жизнь.

— Причем тут жизнь, что ты несешь?!

— Правду, — просто ответил Роберт. — Пойми, — питомец даже наклонился вперед, стараясь как можно доходчивей донести свою мысль. — Выбор был прост. Либо я, либо тот, другой парень. Но если бы меня не выбрали, самое страшное, что мне бы грозило, это возвращение к тебе. А для него отказ означал крушение всех надежд, утрату смысла существования. Парень годами шел к алиентству, кстати, он еще и старше меня, и вот, пожалуйста — явился какой-то выскочка и все испортил…

— Ты спятил? — возмутился Ричард. — У тебя был шанс!..

— Да какой, к чертям, шанс?! — Роберт выбрался из кресла и встал напротив родственника. — У меня диагноз… два диагноза, — уточнил попаданец, для наглядности продемонстрировав сенатору два пальца, — и три года моратория, и это было сказано прямым текстом. А вот у него был шанс! Даже не шанс — первоочередное право стать алиеном. Если бы моим тьютором был кто-то другой, а ты не был бы сенатором, выбор в его пользу был бы сделан сразу. И это было бы правильно.

— Это уже полный бред! — Ричард ткнул пальцем чуть ли не в лицо родственнику: — Это ты руководил проектом, а не кто-то другой!

— И что?! — вскинул голову Роберт. — Может, он и не хватает звезд с неба и набрал меньше баллов, чем я, зато он практик, а на строительстве практик как-то нужнее самого лучшего проектировщика.

Сенатор Томпсон в возмущении закатил глаза.

— Можешь изображать, что хочешь, — отрезал Роберт. — Но строительству нужен был он, а ему было нужно алиенство. Так вот, я решил обе проблемы — просто и быстро. Общество получило прекрасного специалиста, а он в результате не сломался и не покончил с собой. Это того стоило.

— Ты идиот! — взорвался Ричард. — Ты кем себя вообразил? Ты не тьютор, ты не психолог, ты вообще не специалист в этой области! Или ты полагаешь, что в психологии класс «B» реально имеет какое-то значение? Да если у парня были проблемы, надо было немедленно обращаться к специалистам…

— «К специалистам»? — сумрачно переспросил Роберт. — Хорошо придумано, нечего сказать. Ваши специалисты горазды ставить на человеке клеймо, а не решать его проблемы…

Ричард с размаху долбанул кулаком по столу.

— Хватит, я больше не желаю слушать эту чушь! — объявил он. — Ты должен был проявить себя, показать с самой лучшей стороны, а вместо этого…

— Ну, и в чем проблема «проявить себя»? — вызверился Роберт. — Хватит изображать наседку, просто оторви задницу от кресла и отдай меня в аренду. Кому угодно — Эллендеру, Кирку, Причарду, Строительному департаменту! В этом мире до фига проектных фирм, вот и сдавай меня в аренду как можно чаще. На один проект — этого достаточно. Один проект, одна фирма, одна характеристика. Главное, чтобы они не забывали забивать данные в эту штучку, — Роберт небрежно щелкнул пальцами по ошейнику.

Некоторое время Ричард молча смотрел на родственника, а потом махнул рукой.

— Ладно, я вижу, Таненбаум был прав, — проговорил он. — Извини, Роберт, я не должен был говорить с тобой в таком тоне.

Роберт недоверчиво уставился на племянника.

— Ты переутомился, ты не вполне адекватен, тебе нужен отдых, я понимаю, — продолжал Ричард.

— Мне не нужен отдых…

— Все-все, Роберт, не волнуйся, я не сержусь, — успокаивающе, как с больным, проговорил сенатор. — О делах мы поговорим потом, когда ты отдохнешь — сейчас ты не способен на конструктивный разговор. Профессор Таненбаум рекомендовал четыре недели на курорте, и я с ним полностью согласен. И еще я помогу тебе зарегистрироваться в диспетчерской Службы психологической поддержки.

— Дик, опомнись. Я прекрасно обойдусь без них.

— Хорошо, — покладисто согласился Ричард. — Тогда я вызову специалиста турфирмы, и он поможет подобрать для тебя лучший курорт. Это не займет много времени, а денька через два, ты сможешь отправиться на отдых.

Роберт понял, что всякие объяснения бессмысленны. Племянник вновь возвел вокруг себя стену и не собирался выглядывать из-за нее ни на миг.

Гамильтон был далеко. Макфарлен тоже.

— Увидимся за ужином, — холодно бросил Роберт и, не прощаясь, вышел из кабинета.

***

«Я не сержусь», — сказал сенатор и весь вечер и все следующее утро прилагал титанические усилия, чтобы эти слова оказались правдой. Роберт был невиновен в том, что Таненбаум не смог обеспечить ему нормальный отдых, хотя идея закончить Стейтонвилль в рекордные сроки не свидетельствовала в пользу здравого смысла «дядюшки». Профессору не стоило идти на поводу у питомца, но Ричард давно заметил, что если Роберту что-то втемяшится в голову, он способен взять за горло любого, тем более старика. Как и все творческие люди, временами Роберт был совершенно невыносим, и Ричард вторично вынужден был согласиться с братом. Гении редко бывают приятными людьми, и хотя психопатом Роберт все же не был, идиотом он, бесспорно, был. И, значит, сердиться на него было бессмысленно.

Вооруженный этой мыслью, сенатор Томпсон развернул бурную деятельность. Прежде всего, просмотрел список столичных турфирм и оказываемых ими услуг, после чего постарался выбрать лучшую. Затем договорился с менеджером фирмы о визите психолога, который должен был помочь Роберту подобрать самое подходящее место отдыха и определиться, в какой форме этот отдых будет проходить. Наконец, занялся финансовыми делами подопечного. Как питомец — победитель сенатского конкурса, Роберт должен был получить пятьдесят тысяч долларов премии, но Ричард, как опекун, обязан был разработать для него правила расхода средств. Нельзя сказать, будто сенатор не доверял экономическим способностям родственника и не верил в результативность полученного им в Стейтонвилле обучения, однако болезненные усилия Роберта по сбору бонусов внушали определенную тревогу.

Вызов коммуникатора оторвал сенатора от расчетов, а вопрос Линкольна Райта вновь поднял волну раздражения:

— Почему отказался? Да потому что идиот! — с досадой бросил Томпсон. — Только идиот может заработаться до такой степени, чтобы ни с того, ни с сего вообразить себя психологом... Да-да, именно так! У другого питомца, видите ли, был срыв, и он уступил ему свое место… Конечно, глупость… Он должен был обратиться к тьюторам, к психологам, да, в конце концов, ко мне, а вместо этого наворотил дел… Да, полностью согласен… Я так ему и сказал… Конечно, заработался… Обращение к психологам, видите ли, клеймо на всю жизнь, а он и так решил проблему… Спасибо, Линк, я уже договорился с турфирмой. Профессор Таненбаум был прав, парню необходим отдых… Да, сегодня придет специалист… Совершенно верно, четыре недели… Конечно, в полном объеме, а как же иначе?.. Ну, что вы, Линк, я на него не сержусь, он действительно устал и не может рассуждать здраво… Да-да, обязательно… Благодарю.

Разговор с Райтом принес Ричарду облегчение, и уже спокойно он вернулся к работе.

Разделить премию на две неравные части — тридцать пять и пятнадцать тысяч долларов. Создать два именных счета и оформить на Роберта две электронные карты. Определить больший счет как накопительный и разрешить Роберту снимать с него только проценты. Установить лимиты трат для расходного счета: максимальная единовременная трата 350 долларов, максимальная ежемесячная трата — 700 долларов, максимальная трата на благотворительность в месяц — 100 долларов.

Сенатор полюбовался на дело рук своих и понял, что это хорошо.

***

Линкольн Райт выключил динамик, повернулся к коллегам и довольно изрек:

— Это обычное переутомление.

Группа Торнтона потеряно молчала.

— Э-э, коллеги?.. — Райт недоуменно оглядел присутствующих. Директор с отсутствующим видом уставился в окно. Милфорд уныло тер подбородок. Ларри был непривычно бледен, и Райт подумал, что еще никогда не видел молодого коллегу таким растерянным.

— Таненбаум был прав, — расстроенно проговорил Торнтон. — В отношении этого субъекта перезагрузка не сработала.

— Но подождите, — попытался возразить Ларри, — парень просто устал, он не подумал…

— Не обманывайте себя, Лоренс, — негромко проговорил Торнтон. — Он подумал. Очень даже подумал. Принял решение и осуществил его. При этом обманул тьютора — и не по причине отсутствия мотивации, не для того, чтобы выставить себя в лучшем свете, а вполне осознанно, чтобы без помех осуществить свой план.

— Если судить по отчету профессора, решение парень принимал быстро, — угрюмо добавил Милфорд.

— Да, — согласился Торнтон. — Это не уровень питомца и даже не уровень алиена.

— Заметьте, он еще и к нам относится критически, — вмешался в обсуждение еще один специалист. — Хотел бы я знать, что он помнит о перезагрузке.

— Возможно, все, — заявил Торнтон.

— И что теперь делать? — вырвалось у Райта.

— Ничего! — резкий голос директора заставил всех вздрогнуть. — Никаких экспериментов в отношении субъекта. Осторожное наблюдение, желательно, издалека. Обязательный просмотр почты. И никаких резких движений!

— А если… — внезапный страх заставил Райта побледнеть, — если субъект опасен для сенатора?

— Не думаю, — в тоне Торнтона Райт предпочел бы услышать больше убежденности.

— Нет, Линк, для сенатора он не опасен, — объявил Лонгвуд. — Подумайте сами, он чистосердечно признался сенатору, а это значит, что профессор был прав, и субъект привязан к опекуну, полностью ему доверяет и не представляет для него никакой опасности. Это очевидно.

— Но, может быть, стоит включить прослушку ошейника… на всякий случай, — несмело предложил Райт. — Ведь теперь у субъекта активирован статус «А-Плюс».

— Да вы с ума сошли, — Томас Лонгвуд шокировано уставился на подчиненного. — Сенатор Томпсон это все же не Бэль Эллендер. А если рядом окажется консул? Вы предлагаете слушать и его?! Нет, Линк, это исключено.

Линкольн Райт виновато опустил голову. О консуле Томпсоне он вспоминал нечасто, но вот подслушивать сенатора Томпсона было и правда нехорошо. И все же безопасность покровителя была не тем вопросом, от которого Райт мог легко отмахнуться.

— И вот что необходимо сделать, коллеги, — проговорил Лонгвуд. — Мы уже оградили субъекта от опасных контактов, я имею в виду, от Бэль Эллендер и Юнис Честертон, а теперь пришло время оградить его и от других нежелательных флэшбэков.

Директор взял электронный карандаш и в задумчивости пару раз крутанул на столе словно волчок.

— Город Гамильтон вызывает у субъекта слишком много как положительных, так и отрицательных эмоций, — академичным тоном продолжил Томас Лонгвуд, — а в свете новых событий, мы не знаем, во что могут трансформироваться эти чувства. Милфорд, проинформируйте сенатора, что питомцу не рекомендуется посещать Гамильтон. И в связи с этим, Лоренс, вы тоже не сможете возобновить контакты с парнем.

— Но… — хотя это было и невозможно, Ларри побледнел еще больше.

— Нет-нет, Лоренс, никаких возражений, вы слишком тесно связаны с бывшими опекунами субъекта, а мы не знаем, что они о вас рассказывали, — заметил Лонгвуд. — Поэтому не будем множить флэшбэки. Торнтон, организуйте внеплановую проверку других субъектов первых двух экспериментальных групп и подготовьте рекомендации по результатам проверки. Райт, на вас почта субъекта. Дэррил, на вас активность субъекта в сети. Пока это все.

Линкольн Райт вернулся к себе, однако ни уютный кабинет, ни привычная работа, ни любимый сорт кофе не способны были вытеснить из его сердца тревогу, а из головы ворох неуместных мыслей. Только теперь он понял, как подставил Ричарда Томпсона. Поместить субъекта в дом сенатора — придумать худшее было невозможно. Впрочем, худшее случилось. Фамилия «Томпсон» для субъекта была самым страшным флэшбэком, который только можно было вообразить, и об этом флэшбэке знал лишь он.

Бывший нумер взволнованно прошелся по комнате, подошел к окну. Говорить правду было страшно, однако промолчать было предательством.

Не в силах справиться с угрызениями совести, Линкольн Райт схватил коммуникатор и торопливо набрал номер.

Глава 4

Три дня перед отпуском оказались для Роберта на редкость насыщенными. В первый же вечер, почти сразу после ужина, в особняк Томпсона явился представитель одной из лучших турфирм столицы. Три толстенных альбома психолога должны были помочь Роберту выбрать самый подходящий для него курорт, и молодой человек с азартом включился в предложенную игру. В Стейтонвилле об этой методике была прочитана неплохая лекция, но практика оказалась много занимательней теории. Несколько сотен фотографий оставили у Роберта впечатление стремительного путешествия по свободному миру, и попаданец не мог не признать, что этот мир прекрасен. Роберт в очередной раз убедился, что, в отличие от художников, здешние фотографы сохранили независимый дух и способность не только смотреть, но и видеть, без чего творчество было невозможно, и в очередной раз удивился, каким образом это оказалось возможным.

Да, свободный мир потрясал, и все же всем его красотам Роберт предпочитал простые и милые пейзажи, чем-то напоминающие родной Массачусетс или же соседний Род-Айленд. Это раньше, постоянно проживая в Бостоне и Нью-Йорке, Роберт с удовольствием отдыхал в Палм-Бич, но сейчас, когда здешний Палм-Бич окружал его со всех сторон, его тянуло в северные края. Дорогие курорты и огромные ультрасовременные гостиницы также не вдохновляли попаданца, как и роскошные концертные залы, многолюдные ролевые игры и огромные пляжи под жарким солнцем. Раз за разом Роберт выбирал уютные домики с верандами, небольшие парусные яхты и комфортабельные палатки. Когда через два часа работы специалист турфирмы радостно сообщил питомцу, где он будет отдыхать, Роберт чуть не рассмеялся, услышав название местности. Провиденс — название курорта и Нью-Винъярд — название острова*. Оставалось признать, что методику выбора психологи разработали идеально.

Обсуждение деталей отдыха заняло немного времени, только Ричард что-то проворчал про его странный вкус. Роберт пожал плечами, решив, не напоминать родственнику, что его имение тоже находится отнюдь не на юге. К тому же Роберта не оставляло ощущение, будто племянник просто ищет пути к примирению.

Зато новая регистрация в качестве многократного питомца А-Плюс отняла у Роберта чуть ли не половину следующего дня и основательно помотала нервы, как ему, так и Ричарду. Обнаружив, какое количество данных необходимо добавить в аккаунт, Роберт, вопреки всякой логике, преисполнился сочувствием к профессору Таненбауму и даже ко всем работникам Службы адаптации, которым приходилось программировать его ошейник после четырех аукционов.

Началось все с нового регистрационного номера, который Ричард, как опекун, должен был ввести собственноручно. По завершении этого шага прежний ник Роберта «питомец Боб» автоматически сменился новым — «Доктор Роберт Томпсон». Став доктором не только по документам, но и в сети, Роберт должен был ознакомиться и с новыми сетевыми правилами. Эти правила до отвращения напоминали порядки некоторых социальных сетей оставленного мира. Однажды, по совету Джека, Роберт собирался было зарегистрироваться в одной из таких сетей, но изучив предложенное Соглашение, решил, что основатель сети излишне любопытен, и даже вспомнил все слухи, уже не первый год ходившие вокруг его имени. Здешние правила были еще жестче, а вот отказаться от регистрации было и вовсе невозможно.

Так Роберт узнал, что в течение 24 часов обязан добавлять в свой аккаунт данные по любым изменениям в статусе: новые сертификаты и учебные заведения, которые их выдали, номера коммуникаторов, места работы при аренде, награды, наличие пары и еще куча всяких сведений, делавших питомца прозрачным, как стекло. Несколько ошалевший от подобной «любознательности», Роберт поинтересовался у Ричарда, должен ли размещать в аккаунте информацию о своих диагнозах.

— А черт его знает! — с ни меньшей озадаченностью отозвался сенатор и пожал плечами. — Знаешь, у моего управляющего, да и у парамедика всего по одному А-Плюс, и аккаунты у них другого уровня. А в Сенате перерегистрацией нумеров занимаются кураторы… Так с чего я должен все это знать?!

Еще четверть часа изучения правил не слишком прояснили ситуацию.

— Ладно, — не выдержал Ричард. — Если ты что-то пропустил, пусть админы пишут мне — я улажу проблему.

— Нет, подожди, — не пожелал сдаваться Роберт. — Я хочу разобраться.

Через час напряженных трудов Роберт выяснил, что не обязан предоставлять информацию о своем здоровье. Зато он узнал, что имеет право на декодер, номер которого также должен указать в аккаунте.

— А зачем тебе декодер? — удивился родственник. — Удостоверение личности ты все равно не сможешь снять, да и я не смогу — для этого нужен специальный код. А так зачем?...

— Да хотя бы ошейник настроить, — отозвался Роберт. — Будильник, связь, диктофон… — начал перечислять он. — У него же куча возможностей. И считка данных других питомцев иногда тоже нужна.

При упоминании последней возможности Ричард сморщился, будто проглотил что-то кислое.

— Хорошо, закажу я тебе декодер, — после паузы согласился он.

— Да я и сам могу заказать, — возразил Роберт. — Тебе вовсе не обязательно утруждать себя и тратиться. Слава Богу, я заработал.

Досада на лице племянника сменилась откровенным недовольством.

— Да причем тут деньги? — раздраженно заметил он. — Это обычный А-Плюс может приобретать декодер без проблем, а у тебя диагнозы. Ты можешь получить декодер только с моего разрешения и только от меня — как неотчуждаемый девайс.

Роберт задумался, осмысливая информация.

— Строго говоря, я могу его даже не заказывать, — продолжал племянник. — У меня лежат где-то запасные, надо посмотреть.

Поиск и регистрация нового неотчуждаемого девайса и общение с оператором колл-центра заняли у родственников еще сорок минут времени. Мысленно чертыхаясь, Роберт принялся вбивать в аккаунт данные на свои сертификаты, но через четверть часа сообразил, что делать это вовсе не обязательно.

— У меня ведь активированы новые свойства А-Плюс? — поинтересовался он.

— Естественно, — племянник почти возмутился заданному вопросу. — Ты что — сомневаешься во мне?

— Просто уточняю, — успокаивающим тоном проговорил Роберт. Пришло время воспользоваться наставлениями программиста из Службы адаптации. Сохранить данные. Разлогиниться на компе. Залогиниться на планшете.

— Зачем тебе планшет? — не удержался от вопроса племянник. — Стационарный комп удобней.

Роберт поднял палец, призывая родственника к молчанию. Получасовое занятие без малого два года назад — это было не бог весть что. Что там рассказывал программист?

Попаданец вошел в меню и отыскал пункт «Синхронизация». Пару мгновений помедлил, затем включил функцию. По экрану планшета бодро пополз список сертификатов Роберта и прочих обязательных данных.

— Вот это да! — удивился Ричард. — Я и не знал о такой возможности.

— Мне рассказывали о ней накануне последнего аукциона, — признал Роберт.

О том, что синхронизация позволяет не только перекачивать данные с ошейника на планшет, но и настраивать с планшета ошейник, Роберт предпочел не распространяться. Все-таки декодер стоил некоторого умолчания.

Теперь оставалось лишь сравнить данные и продолжить заполнение аккаунта, то и дело заимствуя информацию с «удостоверения личности». Дело пошло быстрей и веселей, и Роберт мог лишь мысленно благодарить безымянных программистов, так упростивших ему жизнь. Не прошло и часа, как работа была завершена, а на экране появилась надпись «Поздравляем, доктор Томпсон». Роберт терпеливо просмотрел приветственный ролик, и хотел было отложить планшет, но по окончании приветствий и поздравлений обнаружил, что на этом дело не закончилось. Самым навязчивым образом сервисная служба предлагала ему оценить новые возможности сети, с одной стороны обещая повысить ранг, а с другой — не позволяя выйти из приложения.

Следующие два часа Роберту пришлось посвятить обратной связи, усердно расставляя плюсы и минусы программистам и дизайнерам, а в отдельных случаях еще и комментируя оценки, потому что без этого перейти на следующий уровень было невозможно. В какой-то миг у Роберта появилось искушение принудительно отключить планшет, но он не был уверен, что при новом включении все не начнется сначала, и он сможет приступить к работе, не ответив на все вопросы. К тому же не стоило забывать и о штрафных баллах. Когда Роберт, наконец, поставил последний плюс, с облегчением увидев надпись «Спасибо, доктор Томпсон», ему удалось на законных основаниях отключить планшет.

И как раз этот момент Ричард выбрал, чтобы просветить его в финансовых вопросах.

Роберт молча слушал наставления «опекуна», и чем вдохновеннее вещал Ричард, тем большее раздражение ощущал он сам. Наконец, свободный Томпсон положил перед Робертом две пластиковые карты.

— Как видишь, их легко различать, — продолжал разъяснения родственник. — Они отличаются по цвету. Накопительная — синяя.

— Замечательно, — сумрачно отозвался Роберт. — Послушай, Дик, я все понимаю, есть закон — он ограничивает траты питомцев. Ничего не поделаешь… — проговорил молодой человек. — Но почему ты ограничил еще и мои расходы на благотворительность? В законе об этом ничего нет.

— Но и запрета на ограничение тоже нет, — сообщил сенатор. — А ты просто одержим бонусами. Дай тебе волю, так ты забудешь об отдыхе и потратишь на бонусы все свои средства.

Глаза Роберта сверкнули.

— Ты прекрасно знаешь, что при ограничении трат в 700 долларов в месяц я при всем желании не смогу транжирить деньги, — возразил он. — И ты знаешь, что бонусы мне необходимы. По-моему, об этом мы говорили уже не раз…

— Бонусы бонусам рознь, — наставительно заметил Ричард. — Пойми, когда Сенат будет рассматривать частный билль… если он будет рассматривать частный билль… — поправил себя племянник, — происхождение бонусов будет иметь значение. Одно дело бонусы, честно заработанные трудом, и совсем другое — бонусы купленные. Не думаю, что последние произведут хорошее впечатление на сенаторов.

Роберт усмехнулся.

— Интересно получается, — задумчиво проговорил он. — То вы слова не скажете по-человечески, а то сразу «купил». Нет, Дик, это не покупка бонусов, — решительно объявил Роберт. — Это благотворительность, или значение этого слова в Сенате уже не понимают? — попаданец требовательно уставился на сенатора, но так как Ричард молчал, продолжил речь: — Да если на то пошло, благотворительность говорит об адаптации человека в обществе много больше остальных ваших забав.

— Это еще почему? — вскинулся Ричард и с самым суровым видом скрестил руки на груди.

— Потому что она показывает, умеет ли человек выбирать и брать на себя ответственность за других, — отрезал Роберт. — Одно дело пожертвовать деньги на столичный праздник, в который и так вбухано уйму средств, и совсем другое — заботиться о таком городе как Гамильтон. Потратить деньги на школу, на медицинский центр, на дороги, уличное освещение, да, в конце концов, на клумбу в детском саду! Какая польза обществу от того, что я пробегу эстафету? — поинтересовался Роберт. — Или выиграю партию в теннис? Но от того, что я пожертвую деньги Гамильтону, польза будет. Вот только бонусы за эстафету вы назовете заработанными, а бонусы за Гамильтон — купленными…

— Ста долларов вполне достаточно для демонстрации намерений, — примирительно заметил Ричард.

Роберт шумно выдохнул и отвернулся. Объяснять что-то, спорить было бесполезно. Несколько месяцев назад Роберт полагал, что вернувшись после окончания Стейтонвилля, получит большую независимость и почти что свободу. И вот он вернулся, да еще победителем, но давящее ощущение несвободы стало только сильней.

— Давай лучше поговорим об отдыхе, — предложил он.

***

Обсуждение отпуска не улучшило настроение Роберта. Сначала они с Ричардом поспорили из-за способа оплаты курорта. Потом — из-за включенных в путевку услуг. Наконец — из-за транспорта, на котором Роберт должен был отправиться на Нью-Винъярд.

Победитель сенатского конкурса признавал, что коль скоро Ричард получил за его «воспитание» 150 тысяч долларов, в то время как его собственная премия составляла всего 50 тысяч, родственник вполне мог оплатить не только его путевку, но и все расходы, что должны были возникнуть в ходе пребывания на курорте. И все же невозможность самостоятельно оплачивать отпуск угнетала. Упорное желание Ричарда включить в список услуг агентов Службы психологической поддержки также вызывало раздражение. Роберт полагал, что вполне способен решить проблему женщин без посторонней помощи, однако племянник неустанно твердил что-то о заботе, здоровье и реабилитации, уверяя, будто все это стоит отдать в руки профессионалов. Последней каплей для Роберта стало обсуждение дороги:

— Почему поезд?! — возмущался Ричард, всем своим видом демонстрируя неодобрение. — Это долго, утомительно и не так удобно, как экранолет!

— А я никуда не тороплюсь, — раздраженно отвечал Роберт. — Вот с отдыха на работу полечу экранолетом, не волнуйся. А пока я хочу посмотреть мир. Хотя бы из окна вагона!

— Тогда тебе надо было выбрать круиз, — гнул свою линию племянник.

— Я. Не хочу. В круиз, — медленно и четко проговорил Роберт. — Я хочу спокойный и размеренный отдых на Нью-Винъярд, — объявил он. — С парусниками, палатками, теннисом и лошадьми. Что здесь непонятного?!

Родственники возмущенно уставились друг на друга, и Ричард первым отвел взгляд.

— Как хочешь, — пробормотал он. — Поезд, так поезд, мне не жалко. Это даже дешевле. Но обратно отправишься экранолетом, — уже уверенно распорядился он.

Роберт покладисто кивнул.

— И, кстати, Дик, — уже мирным тоном проговорил питомец. — Постарайся, пока я буду отдыхать, подобрать для меня аренду. Будет лучше, если я отправлюсь работать как можно скорей. Не хотелось бы терять время.

— Почему именно аренда? — не понял сенатор. — Вот получу лицензию, и твори, сколько хочешь…

— Да чтобы от тебя быть подальше, — откровенно признал Роберт. — Ты в курсе, что в Стейтонвилле домашних любимцев учат доносить на опекунов? — пояснил он, заметив оскорбленный взгляд племянника.

— Что за глупости… — Ричард даже плечами пожал.

— Не глупости, — попаданец задумчиво потер подбородок и сокрушенно вздохнул. — Ваши конторы собирают кучу информации на граждан и на сенаторов в том числе, — сообщил он. — Официально это называется заботой об опекунах. Есть специальный сайт и специальный номер, куда можно сообщить о проблемах. Ну, знаешь — злоупотребление алкоголем, лекарствами, — принялся перечислять питомец. — Болезни. Депрессии. Гендерный кризис, — со значением добавил Роберт.

Ричард в недоумении взглянул на родственника и пожал плечами.

— И что с того?

— А то, что твои отношения с Элис Дженкинс являются показателем именно этого — гендерного кризиса, — по-доброму разъяснил Роберт, сообразив, что племянник и правда не понимает проблему. — Ты вообще помнишь, что и как часто говорил о ней? — напомнил Роберт. — Полагаешь это нормальным?

Сенатор стал пунцовым. Пару минут пытался подыскать ответ. Наконец, не найдя подходящих слов, просто отмахнулся.

— И по вашим правилам я должен об этом сообщить, — договорил Роберт, заметив, что Ричард все-таки осознал сложность ситуации. — Как там нам говорили? «Не поддаваться ложной деликатности и не обременять этим опекунов». А вот я тебя обременяю, — с иронией добавил питомец. — Извини.

— Да о моих отношениях с Элис и так все знают, — после долгой паузы нашелся, наконец, Томпсон. — Весь Сенат и даже Лонгвуд… Можешь звонить на свой номер — мне это никак не повредит.

— Возможно, и не повредит, но что будет потом? — рассудительно поинтересовался Роберт. — Аппетит приходит во время еды, и, наверное, со временем им захочется узнать что-нибудь еще — новенькое. Так что лучше не начинать.

Сенатор хотел что-то возразить, но родственник остановил его:

— Нет, Дик, не надо ничего говорить, просто отправь меня куда-нибудь подальше, — попросил Роберт. — Так будет лучше и для тебя, и для меня. А еще лучше — продай Макфарлену.

— Это уже нечестно! — возмутился Ричард. — Ты за кого меня принимаешь?! — сенатор взволнованно прошел по кабинету туда и обратно. Остановился перед родственником. — Думаешь, я способен наживаться на тебе?!

— А я не предлагаю тебе наживаться, — усмехнулся Роберт. — С чего ты взял? Макфарлен, в отличие от тебя, небогат. К тому же деньги за меня ты уже получил, — напомнил победитель конкурса, и от этого напоминания Ричард вновь покраснел. — Я предлагаю тебе передать права опеки за символическую сумму в один доллар. По-моему, это справедливо.

Ричард вновь прошелся по комнате. Устало сел. Ткнулся лбом в сцепленные пальцы. Вздохнул.

— Нет, я не понимаю… — после некоторых раздумий проговорил он. — Ты чем-то недоволен? К тебе плохо относятся? Или тебе что-то нужно? Пара, новые девайсы, автомобиль… Ты скажи, и я решу все проблемы!..

Роберт молча покачал головой.

— Тогда это просто свинство! — возмутился сенатор. — По-моему, я не заслуживаю подобного отношения. Ты хоть понимаешь, как я буду выглядеть в глазах людей?!

— Как ответственный и заботливый опекун, — немедленно отозвался Роберт. — А что тут непонятного? — пожал он плечами в ответ на безмолвное недоумение в глазах родственника. — Во-первых, Макфарлен старше и у него больше опыта, в том числе педагогического, — сообщил питомец и загнул палец. — Он воспитал шестерых сыновей — все специалисты, все приносят пользу обществу — и еще множество алиенов. Ты можешь похвастать тем же? — поинтересовался Роберт и кивнул, когда племянник смутился. — Ну, вот — не можешь.

— У меня просто не было возможностей… и времени, — попытался оправдаться Ричард.

— Так я и говорю, что Макфарлен старше, и в силу этого у него было больше времени, чтобы наработать опыт, — согласился Роберт. — И то, что ты это понял, будет свидетельствовать в твою пользу. К тому же он врач, — напомнил питомец и загнул второй палец. — Значит, как опекун и специалист, он сможет давать мне советы в моей профессиональной деятельности.

Теперь тон Роберта был спокоен и почти академичен. Он, наконец, нашел лазейку. Отыскал место, где мог чувствовать себя человеком.

— Ко всему прочему он сенатор, — Роберт загнул третий палец, — и, следовательно, имеет право меня опекать.

Ричард скривился, как кривился всегда при упоминании сенаторского статуса профессора.

— И, наконец, он уже пытался меня купить, — поспешил добавить Роберт, отвлекая родственника от неприятных мыслей. — Он даже хотел меня усыновить, и, значит, продав меня ему, ты окажешь Макфарлену услугу. Как я слышал, это весьма ценится в сенатских кругах, разве нет?

Свободный Томпсон упорно молчал, только начал в раздражении выбивать пальцами дробь по подлокотнику кресла.

— К тому же, — продолжал Роберт, — если ты продашь меня, то в будущем сможешь внести частный билль, и никто не попрекнет тебя в потворствовании собственному питомцу. Сплошные выгоды.

Ричард резко поднял голову, на мгновение поджал губы.

— Ты устал и несешь совершеннейшую чушь, — недовольно выдал он. — Во-первых, Макфарлен не сможет обеспечить тебя нормальными условиями проживания. Как ты справедливо заметил, он небогат. Что он может тебе дать? — патетично вопросил сенатор.

— Да мне и не надо ничего давать, — начал Роберт.

— Во-вторых, — перебил Ричард, возвышая голос, — Макфарлен новичок в Сенате и, значит, в этом качестве тоже не сможет быть полезен. И, наконец, в третьих, — заторопился Томпсон, пока Роберт не подыскал новое возражение, — это вызовет неудовольствие Стива. Он скажет, что я пытаюсь переложить ответственность на другого, и наложит на сделку вето. Вот и все.

Роберт задумался. Неудовольствие консула было не той вещью, от которой можно было так просто отмахнуться. И все же продажа была хорошим выходом, как для него, так и для Дика. Роберт был уверен, что нормальные отношения с родственником наладятся только тогда, когда их перестанут связывать узы питомца и опекуна.

— Но если правильно обосновать этот шаг…— заговорил, наконец, он.

— Ты просто не знаешь Стива, — снисходительно ответил Ричард. — Он не поддается на словоблудие.

— Ну, что ж, — кивнул Роберт. — Это аргумент. И все же я уверен, здесь можно что-нибудь придумать, — упорно добавил он. — Вернемся к этому разговору после отпуска. Идет?

------------------------------------

* Названия вызывают в памяти местности в штатах Род-Айденд и Массачусетс. Провиденс — столица штата Род-Айленд, а Мартас-Винъярд — остров в шт. Массачусетс.

Глава 5

Когда поезд тронулся, Роберт испытал восхитительное чувство, будто давящий груз несвободы стал ослабевать. Возможно, это была иллюзия, но ему даже стало легче дышать. Впервые после попадания в этот мир он на законных основаниях отправлялся в путь в одиночестве. Ричард не провожал его, и это тоже было хорошо — удачно подвернувшееся выездное заседание комитета, где он был вторым по старшинству, заставило родственника уехать из столицы до рассвета, да еще с личным шофером. Накануне вечером Ричард основательно потрепал нервы, как себе, так и Роберту, но, в конце концов, вынужден был смириться с неизбежным и признать, что родственник вполне может доехать до вокзала самостоятельно.

И вот Роберт взял оставшуюся в гараже машину, попрощался с домочадцами племянника — прощание вышло еще более экспансивным и трогательным, чем его встреча из Стейтонвилля — разместил в багажнике саквояж с вещами и неспешно выехал за ворота. Сидеть за рулем автомобиля было приятно, да и машина была хороша. Роберт вспомнил давнее восхищение Билла шикарными тачками и решил, что его утверждение о счастье ездить на таких авто было не таким уж преувеличением. Править машиной было еще одним отзвуком свободы, и Роберт не отказал себе в удовольствии немного поездить по улицам города. Во-первых, для того, чтобы в полной мере насладиться ощущением независимости, во-вторых — чтобы полюбоваться столицей, благо времени у него было больше, чем достаточно. На вокзал Роберт прибыл вовремя и, как было условлено с Ричардом, оставил машину на попечение специальной транспортной службы, призванной отгонять автомобили обратно владельцам. Эта возможность заставила Роберта в очередной раз восхититься продуманностью всего, что обеспечивало жизнедеятельность и успешное функционирование общества. Если бы он знал свободный мир только с этой стороны, то признал бы его самым разумным и уютным для существования человека.

Столичный остров стремительно удалялся из вида, и Роберт сошел с обзорной площадки поезда, чтобы пройти в свое купе. И в первый миг остолбенел. Племянник был верен себе и купил для него самое роскошное, а, значит, и самое дорогое купейное место. Впрочем, назвать это «купейным местом» или даже просто «купе» у Роберта не поворачивался язык. Слово «апартаменты» в данном случае было точнее. Просторное помещение, элегантная мебель, большой экран на переборке, широкая и удобная постель за раздвижной ширмой, гигиенический отсек с душем и небольшой сидячей ванной... И никаких соседей! Роберт полагал, что неплохо знает, что такое роскошь, неоднократно читал про Восточный экспресс, но теперь вынужден был признать неполноту своих сведений. Что именно Ричард счел неудобным в путешествии поездом, оставалось только гадать, но после общения с проводником Роберт отбросил все предположения, в очередной раз записав родственника в снобы.

Конечно, Роберт признавал, что экранолет доставил бы его к месту отдыха быстрее поезда, а кроме роскошных апартаментов в составе наверняка были и обычные купейные вагоны. И все же четыре вагона-ресторана, два вагона-кинотеатра, один вагон концертный холл, вагон-библиотека, удобные гигиенические отсеки и экскурсии во время двух трехчасовых остановок поезда предназначались для всех пассажиров, а не только для обитателей мест-люкс. О существовании сети, позволяющей следить за новостями или смотреть фильмы, не выходя из купе, можно было уже не говорить. Круизный поезд свободного мира идеально подходил для приятного и необременительного путешествия.

А еще Роберт обнаружил, что вновь стал знаменитым. Когда проводник, смущаясь и краснея, попросил у него автограф, уверяя, будто «быть полезными доктору Томпсону большая честь для всей смены», Роберт не придал этому большого значения. В конце концов, у бригады поезда был список пассажиров, и просьбу автографа можно было расценить как обычную вежливость или желание угодить клиенту. Но когда в вагоне-ресторане какой-то свободный чуть ли не весь обед оглядывался на него, словно не верил собственным глазам, а потом бросился следом, чтобы просить автограф, когда остальные пассажиры, привлеченные этой сценой, дружно встали и разразились аплодисментами, а официанты разнесли шампанское, как было сказано — «в честь победителя», Роберт понял, что это слава.

Слава бежала впереди него, но Роберт признавал, что случись все в оставленном мире, ему не дали бы ни минуты покоя, воспитание же этого мира требовало сдержанности и осознания того, что знаменитостям тоже нужен отдых. И все же при встречах с ним у людей загорались глаза, и они принимались лихорадочно рыться в карманах в поисках хоть какого-нибудь клочка бумаги, на котором можно было поставить автограф. А через час после чествования в вагоне-ресторане на планшет Роберта пришел запрос Службы психологической поддержки, не нуждается ли он в разрядке и соответствующих процедурах.

Открытие, что в поезде есть отделение Службы со своими агентами, было не слишком приятным, но Роберт постарался как можно вежливее поблагодарить диспетчера за заботу и так же вежливо отклонить предложение, сообщив, что у него все в порядке. Если не считать этого маленького происшествия, путешествие было приятным. Роберт даже почти сдружился с одним из пассажиров, направлявшимся на тот же курорт. О Провиденсе свободный Купер рассказывал взахлеб, и Роберт находил его рассказ не лишенным интереса.

— Если б вы знали, дорогой доктор, какое это замечательное место, — восторженно вещал Купер. — Суровая первозданная природа, северный океан, несгибаемые люди… Там я чувствую себя первопроходцем, как в старые героические времена, — самодовольно говорил свободный. — А еще в Провиденсе все на редкость продумано и уютно. А какая заботливая прислуга! — поспешно добавил Купер. — Я езжу туда шестнадцать лет. Я был одним из первых, сразу после строительства центра, и вы не представляете, как много с тех пор там было сделано, — не унимался сын столицы. — Вот увидите, вам понравится Провиденс, и вы тоже станете там завсегдатаем. Вы просто не захотите думать ни о каком другом месте отдыха!

Роберт серьезно кивал, мысленно забавляясь речью свободного. Первопроходцы в уюте с заботливой прислугой — это было очень смешно, как и суровый северный океан. А, с другой стороны, что еще должен был думать о Нью-Винъярде обитатель столичного острова, где царило вечное лето? Намекать свободному Куперу, что его представления о природе и первопроходцах очень далеки от реальности, не входило в планы Роберта, и потому он молча наслаждался легкой, ничего не значащей болтовней, с удивлением обнаруживая, как отступает усталость и вечное напряжение. Общаться, ничего не опасаясь и не думая о последствиях — это был величайший дар дороги. Знать, что никогда не встретишься со случайным попутчиком — тоже. Как выяснил Роберт, в Провиденсе их с Купером пути должны были разойтись. Ричард купил для него самый дорогой отдых, о котором Купер не смел даже мечтать, и это был тот редкий случай, когда неуемная забота племянника оказалась кстати.

А еще дорога позволила Роберту сделать два важных дела — написать профессору Макфарлену и Софи Таненбаум. К сожалению, писать онкологу откровенное письмо вряд ли было разумно. К Макфарлену надо было ехать и разговаривать с глазу на глаз. Осуществить эту поездку можно было только через четыре недели, а пока стоило ограничиться почтительным и кратким письмом. Роберт был уверен, что Макфарлен поймет его правильно:

«Я счастлив, профессор, что вы одобрили мой проект. Надеюсь, мои работы еще не раз будут радовать вас.

Роберт».

Перед тем как воспользоваться функцией «Отправить», Роберт на мгновение остановился, неожиданно испугавшись, что перед ним вновь появится ненавистная надпись «Вне уровня ответственности». К счастью, в новом статусе никаких ограничений быть не могло, и письмо благополучно отправилось к адресату.

С посланием Софи Таненбаум все было и того проще. Роберт сделал парочку фото в поезде, не забыл поснимать на экскурсии, потратил почти час на местный аналог Фотошопа, чтобы селфи выглядели прилично, после чего набрал несколько слов об отдыхе, хорошем настроении и благих пожеланиях. Перечитал письмо и с неудовольствием понял, что оно точь-в-точь напоминает безликие открытки племянника, которые тот отправлял в Стейтонвилль. Быстро стер все написанное. Задумался. Кем бы ни была Софи Таненбаум, она заслуживала большего, чем идиотские сердечки и анимашки.

Роберт вновь взял планшет и решительно принялся набирать новое послание.

Сначала он рассказал, что едет отдыхать в Провиденс на Нью-Винъярде — замечательное место, которое все хвалят. Потом с юмором поведал, какой неожиданностью оказалась для него длительная процедура перерегистрации в сети как специалиста А-Плюс и особенно еще более длительная оценка новых возможностей сети. А потом перешел к главному:

«Вы говорили, — писал Роберт, — что чувствуете себя ужасающе одинокой, что ученики профессора забывают вас и совсем не пишут. Поверьте, отсутствие писем и звонков не означает, что вас забыли. И уж тем более я не поверю, будто вас не любят. Лично я знаю другое. Мой первый сосед по Стейтонвиллю Тед вас обожает. Арчи, этот гений математики, смотрит на вас как на мать. Он сам этого не понимает, но это так. Я уж не говорю, как вас почитает профессор де Стейт-Черч. Что же до Томаса, то полагаю, он так занят работой, что даже не замечает, как летит время. Возможно, он считает, что еще успеет вам позвонить или написать — сегодня вечером, завтра утром, завтра к вечеру — и не замечает, что «завтра» прошло пару месяцев назад. Но ведь вам не обязательно ждать его звонка, позвоните ему сами, ему или его жене. Жене даже лучше. Я понимаю, вы боитесь отвлечь Томаса от работы, но поверьте — иногда это необходимо. Профессор все время твердил мне, что я забываю об отдыхе. Наверняка, к Томасу это тоже относится. Да и Арчи, когда закончит Стейтонвилль, будет забывать писать и звонить — по той же причине. Вот увидите, он обнаружит какую-нибудь нерешаемую задачу и обязательно попытается ее решить, забывая при этом о завтраке, обеде и ужине, не говоря уже о письмах и звонках. Никакому куратору не удастся ему помочь, и только ваше вмешательство сможет восстановить нормальное течение жизни. Я готов признать, что Томас все же отличается от Арчи, но вряд ли сильно. Позвоните ему — это доставит радость и вам, и его семье».

Роберт перечитал письмо и поспешно отправил, боясь передумать. Дело было сделано, но он не ощущал ни беспокойства, ни опасности. Высококвалифицированный специалист А-Плюс, без пяти минут алиен, пусть даже и с двумя диагнозами, имел право рассуждать здраво, и даже обязан был заботиться о сопитомниках одного класса. Выпускник Стейтовилля достаточно знал Софи Таненбаум, чтобы догадаться, что теперь вся ее нерастраченная любовь обрушится на Теда и Арчи, а парни получат то, о чем втайне давно мечтали. И Тед, в отличие от Томаса и Арчи, не будет забывать писать…

Поезд стремительно мчался по прямому, как стрела, мосту, и Роберт с удовольствием наблюдал, как мимо проносились острова с городами и полями, как сверкала на солнце морская гладь, а потом вновь сменялась сушей. Когда-то он восхищался Гран-Бридж, но железнодорожный путь, по которому летел состав, был еще более грандиозным инженерным сооружением, а по сравнению с открывавшимся ему миром даже Стейтонвилль казался тихим и скромным уголком. С сожалением Роберт признал, что почти не знает здешний мир. Информации из книг и фильмов было недостаточно. Там, в оставленном мире, он объездил все континенты, не успев побывать лишь на Антарктиде, а здесь видел жизнь только через замочную скважину.

Солнце садилось в океан, и Роберт решительно тряхнул головой. Отныне он не нуждался в замочных скважинах, чтобы знакомиться с действительностью. Аренда, отпуск, выходные — он использует все, чтобы узнать этот мир ближе. А еще свяжется с теми парнями, для которых готовил шаблоны. Роберт был уверен, что обязательно придумает схему, по которой сможет зарабатывать средства, неподконтрольные Ричарду — надо только хорошенько поразмыслить и освежить в памяти законы.

В поезде хорошо спится, и Роберт сам не заметил, как отключился. И все же на задворках сознания крутилась еще какая-то мысль — мечта не мечта, сон не сон... Он обязательно научится управлять тарелкой, — понял Роберт, и после этого спал уже без сновидений.

***

На Нью-Винъярд они прибыли к вечеру четвертого дня путешествия. У небольшого и на удивление уютного вокзала отдыхающих ждал электрокар с открытыми вагончиками и три служащих курорта, которые помогли приезжим перенести багаж. Ошейник носил лишь один из работников, но саквояжи таскали все дружно. На Роберта повеяло Гамильтоном, и он подумал, что зря смеялся над Купером. Что-то правильное свободный все же уловил.

Девятнадцать отдыхающих как раз рассаживались в вагончиках электрокара, когда круизный поезд вновь тронулся в путь. Впереди были еще несколько островов и континент. Роберт подумал, что когда-нибудь обязательно съездит туда, вспомнил, что где-то там, на континенте, живет Джен, а потом с насмешкой над собой покачал головой, обнаружив, что вовсю строит планы, хотя так и не решил главной проблемы.

Дорога до Провиденса заняла почти сорок минут, а обустройство отдыхающих на курорте служащие осуществили всего за четверть часа. И тут по завершении формальностей Роберта поджидал сюрприз.

Когда дежурный на ресепшене сообщил гостю, что его ждет доставленная курьерской службой посылка, Роберт с досадой подумал, неужели племянник не может угомониться? Однако на коробке стояло имя Софи Таненбаум, а в коробке молодой человек обнаружил аккуратно упакованные маффины с глазурью и записку «Спасибо, сынок». Против собственной воли Роберт был тронут этим даром, и письмо с благодарностями и рассказом о путешествии получилось у него само собой. Послание Ричарду вызвало гораздо больше раздумий, и, в конце концов, Роберт решил ограничиться официальным извещением: «Я прибыл на место, сенатор. Благодарю Вас за предоставленный мне отпуск».

Наутро Роберт понял, что выбор места отдыха был сделан идеально. Уютные домики, длиннющие белые пляжи (правда, сейчас Роберт не рискнул бы купаться, но признавал, что в другое время года ему бы это наверняка понравилось), несколько кортов, бассейн с подогревом, лужайки для гольфа и конюшни на удалении от жилья, а еще причал с яхтами и катерами — все было прекрасно продуманно, но при этом выглядело на редкость просто. В Провиденсе было не принято пускать пыль в глаза. Здесь не отвешивали поклоны, разговаривали с отдыхавшими не как с небожителями, а как с добрыми друзьями и почти что родственниками. Здесь было на удивление уютно — Купер был прав.

А еще через пару дней Роберт обнаружил, что весь остров был таким. На Нью-Винъярде передвигались на велосипедах и электрокарах, ну, разве что иногда можно было встретить пикап. В море трудились рыбаки, а на южной оконечности острова вовсю работали водорослеуборочные комбайны. Хотя оба города Нью-Винъярда были чуть ли не в два раза больше Гамильтона, жизнь здесь была еще более простой и бесхитростной. Роберт, наконец, понял, что имел в виду Купер, пусть свободный и не умел выразить свою мысль. На Нью-Винъярде сохранился дух свободы первых поселенцев, радость созидания и чувство товарищества, которые когда-то так поразили Роберта в Гамильтоне. Нью-Винъярд оказался вторым местом, где он был бы рад не только отдыхать, но и жить.

Через четыре дня после прибытия в Провиденс Роберт решил, что ему не повредит небольшой курортный роман. Терри Свенсен было двадцать пять лет, и она жаждала наказать «негодяя-мужа», в чем Роберт ей с удовольствием помогал. Хотя мужская солидарность и заставляла его утверждать, будто срочная работа является законным основанием отложить совместный отпуск, здравый смысл все же признавал, что делать это четыре года подряд — явный перебор. Свободный Свенсен был редкостным дураком, и сочувствовать ему сколько-нибудь искренне у Роберта не получалось, но он находил подобную глупость полезной для себя.

Вскоре Роберт в очередной раз признал, что ничего не понимает в женщинах. Ссора с мужем, слава победителя конкурса — все это было полнейшей чепухой! Свою недогадливость Роберт осознал в тот миг, когда как честный человек собирался воспользоваться презервативом. Нежно взяв его за руки и просительно заглядывая в глаза, Терри принялась уверять, что терпеть не может «эти резинки», что хочет, чтобы он получил настоящее наслаждение, а при излишне разумном подходе к сексу это невозможно.

Слегка ошалев от подобных рассуждений, Роберт постарался напомнить молодой женщине, что от незащищенного секса на свет появляются дети, и сразу замолчал, заметив, как просветлело ее лицо:

— Ну, да, — радостно закивала Терри. — Дети — это прекрасно! А твои дети будут умными и… красивыми, — последнее слово Терри почти пошептала, после чего засмущалась и спрятала покрасневшее лицо у него на груди.

Роберт машинально обнял подругу и задумался, пытаясь как можно лучше подобрать слова:

— Терри, милая, это очень серьезное решение, — осторожно проговорил он. — Я пока к нему не готов…

— Так тебе и не надо ни к чему готовиться, — оживленно заговорила молодая женщина. — Рожать же буду я, — резонно заметила она.

— Давай не будем торопиться, — попросил Роберт. — К тому же твой муж…

— А причем тут мой муж? — удивилась Терри.

— Но он все же муж, — напомнил Роберт. — Я понимаю, у вас сейчас сложный период, и ты имеешь основания для недовольства, но все же — не будем эту ситуацию усложнять…

Несколько понимающих слов, нежный взгляд и, конечно, поцелуи, — Роберт постарался отвлечь подругу, но не был уверен, что действительно преуспел. Он признавал, что у него не было оснований отказывать Терри — Свенсены были полноправными гражданами и ко всему прочему обеспеченными, и, значит, опасаться за судьбу ребенка ему было нечего. И все же Роберта не устраивало легкомыслие молодой женщины. Спать с ней, проводить время было приятно, доверить своего ребенка — немыслимо. Роберт понимал, что в его рассуждениях не было ни малейшей логики, помнил, что сам способствовал легкомыслию молодой женщины, и все же ничего поделать с собой не мог. Заводить детей он был согласен только от той женщины, которую захотел бы назвать своей женой.

В попытках отвлечь Терри от опасных идей Роберт зашел так далеко, что даже согласился съездить с ней в музей Бэль Эллендер. Наличие этого музея было единственным пятном на репутации острова, но к удовольствию Роберта и здесь жители Нью-Винъярда оказались верны себе. Музей был обычным коттеджем, в котором когда-то жила Пат. Как понял Роберт, существовал он исключительно для любопытствующих приезжих, участие же местных жителей ограничивалось тем, что они присматривали за порядком в доме и проводили экскурсии.

Экскурсии были так же просты и незамысловаты, как и все остальное, чем основательно разочаровали Терри. На ее вопрос о подробностях жизни великой писательницы, немолодая экскурсовод развела руками и бесхитростно призналась, что ей и сказать-то нечего:

— Вы понимаете, — оправдывалась она, — свободная Эллендер прожила у нас на Нью-Винъярде не так уж и долго и не успела с кем-то подружиться. Она была все время занята — административная работа, проверки, отчеты, — пояснила экскурсовод. — А еще она писала свою первую книгу, правда мы об этом даже не догадывались, — призналась женщина. — Бэль Эллендер казалась нам немного странной, и теперь мы знаем, почему…

Разочарованная Терри постаралась компенсировать свое неудовольствие кучей снимков коттеджа, открытками с книжными иллюстрациями к романам Пат (Роберт узнал свои работы, но притворился, будто видит их в первый раз), парочкой купленных фильмов по романам и огромным постером с семейным портретом «великой писательницы». Преисполнившись сочувствием к подруге, которой явно «недодали», Роберт предложил Терри морскую прогулку. Но тут молодая женщина проявила неожиданное упрямство, уверяя, что ни за что не решится доверить свою судьбу посудине, которая подчиняется такой опасной и неверной стихии как ветер.

— Терри, детка, что здесь опасного? — взывал к здравому смыслу подруги Роберт. — Под парусами люди ходили тысячелетиями!

— И гибли, — не сдавалась Терри. — В шторма.

— По прогнозу нас ждет как минимум неделя прекрасной погоды, — объяснял Роберт. — Но даже если поднимется ветер… Я осмотрел все яхты — они великолепно построены и выдержат любую непогоду. Тебе нечего опасаться.

Терри упрямо мотала головой, уверяя, будто не может доверять стихиям. Роберту потребовался час, чтобы убедить подругу, что море и ветер — это совсем не страшно. Правда, ему тоже пришлось пойти на компромисс — согласиться оставить яхты у причала, воспользовавшись моторным катером, и непременно со здешним специалистом.

Солнце, ветер в лицо, соленые брызги — Роберт радовался полузабытыми ощущениями. Даже отсутствие парусов уже не расстраивало, и он с наслаждением вдыхал океанский воздух, так похожий на воздух оставленного дома. Здесь многое напоминало Массачусетс, и все же было совсем другим. Там в это время года осень давно бы вступила в свои права, а здесь можно было наслаждаться теплом последних дней уходящего лета. Да и подобных железнодорожных мостов в Штатах, да и во всем оставленном мире, не было. Они дважды пронеслись под ним, чтобы полюбоваться на грандиозное сооружение. Несколько крохотных островков — одни поросшие травой и кустарником, другие совершенно голые, состоявшие из сплошного песка. Обслуживавший катер моторист-экскурсовод рассказывал, что острова известны по номерам, а названия получают лишь те клочки суши, где живут люди или же оборудованы площадки для ночлега туристов. Терри, первоначально недоверчиво разглядывавшая волны, удивленная тем, что они оказались так близко, что, наклонившись, она могла погрузить в воду руки, оживилась и принялась забрасывать питомца вопросами.

— А вон там — видите темную полоску? — рассказывал работник курорта, — находится континент…

— Где-где? — Терри изо всех сил напрягала зрения, но не могла разглядеть тонкую линию на горизонте.

— Если хотите, через пару дней мы сможем туда сходить, конечно, с ночевкой, — предложил моторист.

Роберт кивнул:

— Я «за».

— А там есть жилье? — нерешительно поинтересовалась молодая женщина.

— Конечно. Континент неплохо заселен, там несколько городов и много ферм, — продолжал просветительскую лекцию экскурсовод, — но они значительно дальше нашего маршрута. Мы поставим палатку.

— Я… никогда не жила в палатке, — растерялась Терри. — Я… не готова…

Роберт с трудом удержался от смеха. Слова «Я не готова» прозвучали неожиданным эхом его заявлению, что он «Не готов», и, видимо, тоже означали отказ.

— Зато ты сможешь почувствовать себя первопроходцем, — полушутя-полусерьезно произнес он. — Но, держу пари, таких роскошных палаток у первопроходцев не было…

О путешествии на континент они больше не говорили. Острова проплывали мимо один за другим, а один раз они даже попали в лабиринт небольших проливов и причудливо намытых зимними штормами песчаных кос. Экскурсовод знал, что показывать, и Роберт растворялся в окружающем мире, ощущая легкое опьянение и полное единение с природой.

Неожиданно мотор чихнул и заглох. Терри забеспокоилась. Моторист невозмутимо поднял крышку мотора.

— Это не опасно? — занервничала молодая женщина.

— Да нет, конечно, — успокоил Роберт. — До Нью-Винъярда рукой подать.

— А ремонт… это надолго? — продолжала волноваться Терри.

— Часа два или даже три, — привычно отвечал питомец.

— Но ведь мы опоздаем на обед…— Терри не могла понять, чем вызвано спокойствие мужчин.

— Здесь есть еда, — утешил моторист. — Я всегда беру с собой запас, потому что на свежем воздухе у людей пробуждается аппетит.

— Прекрасно! — одобрил Роберт, мысленно отметив, что вытащенной питомцем еды было явно больше чем необходимо для простого перекуса. Это был полноценный обед на троих, да и на ужин кое-что оставалось. — Ладно, Зак, бросайте мотор и присоединяйтесь к обеду. За пять минут вы все равно не разберетесь с поломкой и только захлебнетесь слюной. Так что сначала разумнее подкрепиться…

— А нас не унесет в океан? — все еще беспокоилась Терри.

— Что вы, мы станем на якорь…

Обед на катере умиротворил молодую женщину, и она даже расслабленно опустила правую руку за борт, подставляя кончики пальцев волнам. Зак как-то очень привычно упаковывал оставшиеся от обеда мусор и объедки. Катер покачивался на волнах, а метрах в пятнадцати от него шелестела листвой невысокая поросль на крохотном островке. Терри опустила голову Роберту на плечо, и он обхватил ее за талию, с наслаждением подставляя лицо солнцу. Подобного спокойствия и тишины Роберт не знал уже лет пять. Свежий воздух пьянил, мерные покачивания катера усыпляли. Терри и Роберт дремали в объятиях друг друга. Когда Зак осторожно коснулся плеча Роберта и сообщил, что с мотором все в порядке и теперь можно возвращаться, пара неохотно разомкнула руки и Терри с сожалением воскликнула: «Как — уже?!».

Восклицание подруги понравилось Роберту, и он решил, что еще уговорит ее сходить на континент. А Терри, опьяненная необычным происшествием, стала проявлять несвойственную для себя смелость.

— А вот этот остров — он как называется? — оживленно спрашивала она.

— Девятый.

— Значит, тут нет стоянки? — уточнила Терри. — Как жаль… — последние слова молодой женщины прозвучали почти мечтательно.

Роберт не выдержал:

— Попробуем высадиться? — предложил он, и Терри восторженно захлопала в ладоши.

На этот раз Зак все же растерялся:

— Но вы же опоздаете на ужин, — напомнил он.

— А, чепуха! — Терри океан был по колено. — Мы откроем новые земли, может быть, найдем что-нибудь полезное…

— Кстати, Зак, — с улыбкой проговорил Роберт, — вы такой запасливый, а палатки случайно у вас нет?

— Э-э, нет… — признал питомец.

— В следующий раз берите еще и палатку, — посоветовал Роберт. — А то мало ли что может случиться. Так как, обойдем островок — поищем, есть ли тут место для высадки?

На исследование Девятого они потратили почти два часа. Терри сияла от счастья. Роберт чувствовал себя заново рожденным и на удивление свободным. А Зак вдохновенно рассказывал им о здешних островах, о проливах, течениях и ветрах, об особенностях устройства стоянок и небольших поселений. Когда утомленные и довольные они, наконец, отправились в обратный путь, Роберту показалось, будто он оставил позади все тревоги и несчастья.

На причале их ждал менеджер курорта.

— Рад вас приветствовать, — радушно проговорил свободный Ривз. — Вы заставили нас поволноваться. Конечно, тревожного сигнала не было, но вы пропустили не только обед, но и ужин…

— У нас заглох мотор, — оживленно сообщила Терри. Ее взгляд сиял восторгом. — Мы обедали на катере, среди волн… Это было прекрасно! А еще мы обследовали остров… Он называется Девятым… Там было чудесно!...

— Девятый, значит, — задумчиво проговорил менеджер. — Давно хотел сделать там стоянку. Спасибо за идею…

— Мы там высаживались! — продолжала делиться впечатлениями Терри. — Как первопроходцы!

— Я рад за вас, — улыбнулся Ривз. — Вы пропустили ужин, поэтому предлагаю поужинать вместе со мной. Вы согласны?

— Конечно. Я только приму душ и буду у вас, — Терри солнечно улыбнулась и унеслась прочь.

— А вы, доктор? — менеджер повернулся к Роберту.

— И я, — кивнул молодой человек. — Вы придумали прекрасный аттракцион. Мы ваши должники.

— Вы догадались, — с удовольствием проговорил управляющий.

— Конечно, — с улыбкой подтвердил Роберт. — И должен признать, это гениальная идея.

— Ну, что вы, — отмахнулся Ривз. — Это просто моя работа. Видите ли, обществу не хватает простоты, — задумчиво проговорил управляющий. — Ее вообще недооценивают, а ведь именно она помогает людям понять, что важно, а что нет, и, конечно, обеспечивает самый лучший отдых, — подвел итог он. — Вы как — идете со мной или сначала вам тоже нужен душ? — сменил тему Ривз.

— Сначала все же душ, — признал Роберт. — Но через четверть часа я буду у вас…

Ривз оказался гостеприимным хозяином и прекрасным собеседником, а Роберт подумал, что такого непринужденного дружеского застолья он не может вспомнить даже в Гамильтоне. Беседа перескакивала с темы на тему, но вскоре утомленная впечатлениями дня Терри начала зевать и, мило извинившись, отправилась спать.

Роберт и Ривз вышли на веранду. Над океаном полыхал закат.

— Ваш Зак был великолепен, — проговорил Роберт.

— О, да! — подтвердил управляющий, поворачиваясь к собеседнику. — Парень растет на глазах. Думаю, к Рождеству он получит класс А, а там… кто знает, — Ривз довольно улыбался, и это удовольствие от хорошо сделанной работы вновь напомнило Роберту Гамильтон. — Свое дело он любит и, значит, у него все получится… Конечно, это будет не сейчас, а лет через семь-восемь, но когда-нибудь он напишет монографию по психологии отдыха. Вот увидите!

— Вы здесь много делаете…

— Еще недостаточно, — возразил менеджер. — Три года назад мы построили сектор семейного отдыха с детьми — видите, вон те домики? — перебил сам себя Ривз, — но там еще работать и работать! Детские площадки — это, конечно, хорошо, но мало, — управляющий озабоченно сдвинул брови, и Роберт понял, что проблема не на шутку волнует Ривза.

— Детям надо резвиться, надо лазить по деревьям, безобразить… — Роберт согласно усмехнулся. — Есть у меня одна задумка… Домики на деревьях, — пояснил Ривз в ответ на вопросительный взгляд Роберта, — тут есть подходящие, я проверил. Представляете, на разной высоте, с лесенками, канатами, воздушными мостиками… Дети будут в восторге. Думаю, их родители тоже. Можно будет лазить, можно будет отдохнуть на высоте, поваляться на лежанке, почитать книжку или посмотреть мультики про первопроходцев… Мультики у нас уже есть, — гордо сообщил Ривз. — Специальный заказ. Теперь дело за проектом. Я обращался в Строительный департамент, но там не прониклись идеей, — недовольно констатировал менеджер. — По-моему, они вообще не приняли заказ всерьез. Думаю, обратиться в Бюро Эллендера. Конечно, они новички, но временами предлагают интересные решения…

— Не надо, — быстро проговорил Роберт. Удача сама шла в руки, и этим надо было пользоваться. — Не надо обращаться к Эллендеру, я сам подготовлю ваш проект. Но для этого мне нужны данные по экспертизе деревьев, почв и погодных условиях Провиденса за последние десять лет. Желательно завтра. Я так понял, экспертиза у вас уже есть?

— Но… — менеджер остановился. — Да, экспертиза имеется… Нет, подождите, доктор, — решительно замотал головой Ривз, — вы же приехали отдыхать!

— Работа для детей — лучший отдых, — Роберт не собирался сдаваться. — Мне нравится то, что вы тут делаете. Мне нравятся ваши идеи. Я хочу делать этот проект! — объявил проектировщик. — А отдых… — Роберт пожал плечами, — никуда он от меня не денется. Корты не исчезнут, лошади и яхты тоже. Трудиться в таких условиях наслаждение…

Через час активных споров Ривз сдал все позиции и пообещал к утру прислать Роберту необходимые данные. А потом они прошлись по берегу, обошли сектор семейного отдыха и менеджер продемонстрировал Роберту выбранные деревья. Еще полтора часа они активно обсуждали, чем должны радовать детей воздушные домики, вновь поспорили, затем принялись делиться детскими мечтами и, наконец, пришли к единому мнению, в результате чего Роберт разрисовал набросками не менее десяти листов. А потом Ривз вознамерился показать ему мультики о первопроходцах, и это тоже было здорово! Пиршество ума продолжалось чуть ли не до полуночи. Наконец, они поняли, что прекрасно сработались, между делом ухитрились разработать парочку новых аттракционов, а потом Роберт вспомнил еще об одной немаловажной детали:

— Да, кстати, — проектировщик поднял палец, призывая собеседника к вниманию, — у моего опекуна нет лицензии, поэтому когда я завершу проект, вам надо будет отдать его на экспертизу.

— А, черт! — Ривз расстроенно хлопнул себя по лбу.

— Не волнуйтесь, плата за экспертизу чисто символическая, — успокоил Роберт.

— Я не из-за платы, — вздохнул управляющий. — Слава Богу, у нашего центра достаточно средств, и мы оплатим вашу работу по высшему тарифу. Но мне надо связаться с вашим опекуном и заключить договор, а он снимет с меня голову и будет прав.

Роберт внимательно посмотрел на Ривза. Задумался. В своих опасениях управляющий был не так уж далек от истины — Ричард вполне мог устроить менеджеру «веселую» жизнь, вообразив, будто тот лишил его отдыха.

— А зачем нам беспокоить сенатора… раньше времени? — проговорил он. — Давайте сделаем так: я завершу проект и вот тогда, после экспертизы, вы к нему и обратитесь, а так как к этому времени я вернусь домой, то вашей голове ничего не будет угрожать. Ваша голова нужна здесь, — улыбнулся Роберт.

Скрепив договор крепким рукопожатием, собеседники разошлись. А наутро Роберт радостно погрузился в работу. Сначала Терри попыталась надуть губки, обнаружив, что еще один мужчина того и гляди покинет ее, утонув в расчетах, но вскоре сама увлеклась необычным проектом и даже поделилась с Робертом и Ривзом детскими грезами о домиках на деревьях. Проект обещал стать сказкой, и все трое трудились не покладая рук, но все же не забывали время от времени разбавлять работу партиями в теннис, верховыми или морскими прогулками, а также купанием в бассейне. Терри уверяла, будто это самый счастливый отпуск в ее жизни, а Роберт ничего не говорил, потому что и правда был счастлив.

***

Последнее время совещания группы Торнтона напоминали работу в горячем цеху и причины для этого были весьма серьезны — огромное количество материалов по субъекту Роберту Томпсону и взаимоисключающие выводы, которые из них можно было сделать. Предоставленные профессором Таненбаумом материалы не проясняли ситуацию, а информация по отдыху субъекта в Провиденсе и вовсе ставила все с ног на голову. Лонгвуд меланхолично внимал яростным спорам подчиненных и размышлял, что пока он решал законодательные проблемы, группа Торнтона не слишком продвинулась вперед и, значит, до прояснения ситуации с субъектом новых подопытных придется пристраивать в системе Службы адаптации.

—… А новый проект субъекта?! — выдвинул очередной аргумент Паркер и Лонгвуд очнулся от размышлений:

— О каком проекте вы говорите, Лоренс? — нахмурился директор. — Субъект находится на отдыхе, когда он мог успеть подготовить проект?

— В Провиденсе. По заказу администрации курорта, — с виноватым видом пояснил Торнотон.

— А на каком основании администрация курорта отвлекала питомца от отдыха? — вопросил Лонгвуд, чувствуя, что начинает закипать. В последнее время у него складывалось крайне неприятное впечатление, будто от общения с субъектом многие люди начинали действовать неадекватно. Как, например, Паркер. Лонгвуд все больше убеждался, что совершенно правильно отстранил Лоренса от работы с попаданцем, однако эта мера не пошла Паркеру впрок, и тот продолжал выискивать доказательства успешной адаптации субъекта в обществе.

— Мы сделали запрос свободному Ривзу, — отчитался Милфорд. — Это менеджер реабилитационного центра, давший субъекту заказ. Ривз ответил, что при напоминании об отдыхе, доктор Томпсон заявил, что «работать для детей — это счастье».

— Ну, вот, — вновь подал голос Паркер. — Разве это не свидетельство того, что субъект значительно продвинулся по пути альтруизма, и что он готов к новым ответственным отношениям?

Райт страдальчески приподнял бровь, а Торнтон со вздохом откинулся на спинку кресла:

— Однако все эти прекрасные действия субъект совершает помимо опекуна, — возразил он и аккуратно положил ручку на стол.

У Лоренса явно было подготовлено возражение, но глава группы жестом остановил его:

— Я знаю, что вы хотите сказать, Лоренс, — проговорил он, — что питомец А-Плюс — многократный А-Плюс — должен проявлять способности к самостоятельным действиям. Но в данном случае ситуация не так однозначна, — строго заметил Торнтон. — Во-первых, речь идет об опеке, возникшей в результате поручительства. Во-вторых, питомец А-Плюс может самостоятельно искать заказы, но должен соблюдать разработанные правила, прежде чем приступать к работе. Эти правила придуманы не случайно, в том числе и для того, чтобы защищать права питомцев. В Стейтонвилле субъект получил об этом всю необходимую информацию, но ухитряется игнорировать правила.

Директор Службы адаптации одобрительно кивнул, довольный тем, что хотя бы Торнтон оказался не подвержен дурному влиянию.

— Но ведь действия субъекта никому не вредят и приносят только пользу, — уже тише возразил Лоренс. — Это видно во всем. В Стейтонвилле и в Провиденсе… Даже в переписке с Софи Таненбаум…

Лонгвуд ощутил, как сердце пропустило удар. Субъект переписывается с Софи?!

— Переписку мне, — распорядился он раньше, чем успел осознать свои слова. Информация Паркера почему-то задевала, как будто субъект украл у него что-то очень дорогое. Ощущение было неправильным и нелогичным, и, как ответственный гражданин, директор Службы адаптации постарался подавить недостойное чувство, но не преуспел. Скрытое неудовольствие проявлялось в том, как он отдавал распоряжения продолжить проверку, как разговаривал по коммуникатору, просматривал поданные на подпись документы и работал над проектом вылазки в оставленный мир. Наконец, вечером Лонгвуд приступил к изучению переписки субъекта, и эти документы оказались самым сильным потрясением директора.

Конечно, можно было убеждать себя, что дело в специальностях подопечного — сиделки и домашнего любимца — поэтому ничего странного в проникновенных письмах парня нет. Но уговоры не помогали. В потрясении Лонгвуд осознал, что субъект заступался за него чуть ли не в каждой строке письма, и это открытие вызвало чувства протеста и смятения одновременно.

Директор вновь перечитал один из абзацев: «Но ведь вам не обязательно ждать его звонка, позвоните ему сами, ему или его жене. Жене даже лучше», и принялся торопливо рыться в ежедневнике. Софи позвонила ему через час после получения письма, и жена потом весь вечер восторженно щебетала о каком-то чудесном рецепте, а наутро испекла сладкие пирожки, которые даже показались ему знакомыми. А потом был еще один звонок и приглашение для всей семьи на Рождество в Стейтонвилль… Теперь Лонгвуд знал, кому был обязан за счастливые минуты, и открытие вызывало бурю протеста.

Выбравшись из кресла, Лонгвуд несколько раз прошелся по кабинету, мысленно возмущаясь, что обычный субъект сравнивает его с питомцем, крадет у него привязанность Софи и вообще лезет не в свои дела. Через четверть часа метаний Лонгвуд осознал, что привязанность Софи Таненбаум у него никто не крал — ее звонки и приглашения свидетельствовали об этом лучше всего. Да и сравнение с питомцем при всей оскорбительности имело под собой основание, ведь он все же забыл писать и звонить Софи, хотя неоднократно ей это обещал. Но хуже всего Лонгвуду было от того, что субъект не только мог, но и обязан был лезть в его дела, коль скоро они принадлежали к одному классу Таненбаума.

Лонгвуд в изнеможении рухнул в кресло и устало закрыл программу. Профессор неоднократно твердил ему, что между экспериментатором и субъектом не должно возникать никаких личных отношений, но теперь эти отношения возникли, и ничего сделать уже было нельзя. Лонгвуд чувствовал себя человеком, который выдавил на щетку слишком много зубной пасты и при всем желании не мог запихнуть ее обратно. Он знал, где была совершена ошибка, но не мог отыграть действия назад. Он вляпался, как Паркер. Много хуже Паркера. Паркера и Райта он мог отправить на реабилитацию, но куда он должен был отправить самого себя?!

Директор Службы адаптации смотрел в окно и думал, как быть.

Глава 6

В столичный особняк Ричарда — он чуть было не подумал «домой» — Роберт возвращался в приподнятом настроении. Проект был завершен, и его несложно было ввести в строй в кратчайшие сроки — об этом Роберт позаботился особо. С Терри они расстались очень мило, с Ривзом по-дружески, договорившись, что Роберт непременно приедет посмотреть на результаты своих трудов. Зак тоже примчался прощаться. От души тряхнул ему руку, а потом с энтузиазмом сообщил, что разработал новый маршрут на материк с тремя ночевками. Роберт с улыбкой выслушал его излияния, а потом пообещал, что когда-нибудь — когда у него будет для этого достаточно времени — непременно испробует маршрут Зака и даст на него самый подробный отзыв.

В общем, на борт экранолета Роберт поднялся в самом благодушном настроении. Его место было на удивление удобным, а открывавшийся с него обзор мог удовлетворить самого придирчивого наблюдателя. Воспользовавшись случаем, Роберт отправил Софи Таненбаум несколько снимков свободного мира с высоты птичьего полета. Он был уверен, что ей понравится фантастическое ощущение полета, пусть она и не покидала своего скромного коттеджа в преподавательском секторе Стейтонвилля.

В столице Роберта ждала машина, а когда он прибыл в особняк племянника, встречать его высыпали чуть ли не все обитатели дома. Роберт с улыбкой отвечал на приветствия, шутливо погрозил пальцем одной из девушек, решившей броситься ему на шею, ответил на рукопожатие управляющего и, извинившись, что он с дороги, отправился к себе.

Ричард приехал из Сената через три часа. С интересом посмотрел на родственника и сообщил, что тот изменился.

— А в чем это заключается? — с улыбкой поинтересовался Роберт, одновременно гостеприимно указывая Ричарду на кресло.

— Ты стал похож на человека, а не на язву о двух ногах, — откровенно поведал сенатор.

Роберт расхохотался. Свободный Томпсон терпеливо ждал, пока он успокоится.

— Нам надо поговорить, — сообщил Ричард, становясь серьезным.

— Ты нашел для меня аренду? — оживился попаданец.

Ричард деланно закатил глаза:

— Как же, изменишься ты, напрасные надежды, — проворчал племянник. — Вот куда ты торопишься? — вопросил он. — У тебя еще есть время на отдых. Я посмотрел твои данные — у тебя это первый отпуск за все годы, проведенные здесь. Ты можешь отдыхать еще недель шесть…

— Я ценю твою заботу, — серьезно кивнул Роберт, — но все же не стоит тянуть. Я прекрасно отдохнул и полон сил. И теперь хочу поскорее набрать бонусы…

— Отдохнул он! — возмутился родственник. — Это с новым проектом что ли? Знаешь, если бы я тебя не знал и не был бы уверен, что ты взял Ривза за горло, я бы ему устроил!

— Ричард, — предупреждающе проговорил Роберт.

— Да не трогаю я его, не тро-га-ю, — по слогам ответил сенатор. — Но так все равно нельзя. В конце концов, есть и другие способы произвести хорошее впечатление на общество. Именно об этом я и хочу с тобой поговорить.

Роберт с интересом уставился на племянника:

— Какие-то новые общественные работы?

— Можно сказать и так, — кивнул сенатор. — Пока ты учился в Стейтонвилле, мы приняли несколько полезных законов, и один из них напрямую касается тебя.

Взгляд Роберта не менялся.

— Ты, наверное, заметил, что наше общество очень активно развивается, — начал Ричард и, дождавшись ответного кивка, продолжил: — А для поддержания темпов роста на прежнем уровне нам нужны люди. Поэтому мы утвердили программу «Сеятель» для питомцев. Теперь все питомцы твоего уровня автоматически станут участниками программы репродукции и будут сдавать генетический материал. Ты представляешь, какой это прорыв?

— Нет! — ответ прозвучал холодно и резко.

— Что «нет»? — растерялся Ричард. — Тебе что-то непонятно?

— Мне все понятно, — отрезал питомец. — Но я не буду в этом участвовать!

Сенатор ошеломленно посмотрел на подопечного:

— Но так же нельзя, — почти пролепетал он. — Пойми, это важный закон… И не только для общества… для тебя тоже… — заспешил с объяснениями Ричард. — Конечно, ты не получишь бонусы за участие в программе, зато за успехи потомства тебе будут исправно начислять очки… Ты представляешь, как это выгодно?

— Я уже сказал «нет», — повторил Роберт. — Что тебе непонятно в этом слове?

— Да ты издеваешься, что ли?! — взорвался Томпсон и вскочил.

— А, по-моему, это ты издеваешься, — немедленно парировал Роберт и тоже встал. Теперь они стояли друг против друга, недовольные и почти угрожающие. — Я не собираюсь плодить рабов, мы уже неоднократно об этом говорили. Ты хоть понимаешь, что это твои кузены и кузины будут рабами? Тебе это нравится?!

Ричард с облегчением выдохнул и принял более непринужденную позу:

— Ну, почему сразу рабами? — уже более мирно проговорил он. — Ты все не так понял. Эта программа задумана не для производства питомцев. Да я могу дать девять десятых за то, что твои потомки будут свободными.

— Славно придумано! — Роберт и не думал смягчать тон. Напротив, он стал еще более жестким. — Ты считаешь, что из-за того, что девяносто моих потомков будут свободными, я смогу закрыть глаза на десятерых рабов?! Мило… А, впрочем, ко мне ваша программа вообще не относится, — решительно объявил Роберт. — Ведь у меня, кажется, диагноз… два диагноза. Я не гожусь в племенные быки!

— Что за чушь! — Ричард вновь начал закипать. — У тебя прекрасная генетическая карта — я проверял. Ты победитель сенатского конкурса. Ты не можешь отказаться!

— Еще как могу, — прямой взгляд Роберт сбивал с ног не хуже удара кулака. — Или вы силой потащите меня в лабораторию?

Сенатор Томпсон устало сгорбился. Отвернулся от Роберта, прошелся по комнате, тяжело рухнул в кресло:

— Ты все не так понимаешь, — почти просительно заговорил он. — Ты предубежден, а предубежденность мешает увидеть ситуацию в истинном свете, — сообщил он.

Роберт презрительно скривил губы, и Ричард тяжко вздохнул.

— Пойми, твои потомки… все твои потомки — обязательно будут свободными. Это не афишируется, но программе уже пятнадцать лет…

— Что же такого вы натворили, что даже у вас это не афишируется? — хмуро поинтересовался Роберт.

— Мы не делали ничего дурного, — Ричард с укором посмотрел на родственника, однако его взгляд пропал втуне. Роберт только укрепился в своем недоверии, приготовившись выслушать рассказ об очередной мерзости. — Ты ведь знаешь, что здесь есть аборигены? — сенатор начал издалека.

— Да, ваши цепные псы. Наслышан.

Ричард поморщился.

— Это не так, — поправил он. — Просто они считают нас богами.

На этот раз скривился Роберт.

— Так вот, генетически они ничем не отличаются от нас. У нас может быть общее потомство, — сообщил Ричард. — Понимаешь? — сенатор просительно заглянул родственнику в глаза, но не дождался ответа. — Мы отбираем среди них самых здоровых и сообразительных девушек, ну, вот — они и становятся матерями тех детей, и это очень важно для бездетных семей. Помогать бездетным людям — что здесь плохого?!

Некоторое время попаданец молча смотрел на родственника, а потом с тоской проговорил:

— Вот пропасть… Ты понимаешь, что вам еще прилетит за этих несчастных?

— Почему несчастных? — обиделся Ричард. — К ним хорошо относятся, у них все есть, о них заботятся врачи, — с жаром принялся перечислять сенатор. — Ты что думаешь, в своих племенах им живется лучше? Ха! — Томпсон презрительно фыркнул. — Да их отправляют в эти — как их там? — длинные дома. Я не специалист в антропологической терминологии, — признал Ричард, — но они там что-то вроде общих жен для мужских братств. Очень весело, — с сарказмом проговорил сенатор. — А вот у нас их никто ни к чему не принуждает. Они думают, что боги приходят к ним во сне, и они рожают полубогов. И выживают, между прочим, даже при многоплодных беременностях, а там мрут через одну. Ну, и чем они несчастные? — требовательно вопросил Ричард и даже пожал плечами. — Их семьи получают от нас подарки, а от своих соплеменников почет. Не всем выпадает честь отправить дочерей на службу богам!

— Вы не боги, — холодно обронил Роберт. — И что вы делаете с этими женщинами, когда они больше не могут рожать?

— Отправляем домой, — ответил сенатор. — А что такого? — вновь вскинулся он, заметив неприязненное выражение на лице подопечного. — Они еще и подарки получают и, между прочим, это не какие-то бусы, — поспешил сообщить Ричард: — а ткани, ножи, иголки — все, что нужно для хозяйства. Мы же не вырываем их из привычной среды, — сенатор старался предвосхитить все возможные возражения родственника. — У нас они живут почти так же как у себя в племени и вполне могут вернуться домой. А там их почитают превыше матерей вождей. А что? Вожди обыкновенные люди, а они рожали служителей богов.

Роберта передернуло.

— Так вот, — объявил он, — я не намерен плодить… «служителей богов».

— Есть же закон! — протестующе воскликнул сенатор. — Ты хочешь, чтобы меня оштрафовали за его несоблюдение?

— А, так от закона можно откупиться? — оживился Роберт и даже улыбнулся. Правда, улыбка получилась кривая. — Это совсем другое дело... Я неплохо заработал и заработаю еще, так что штрафы можешь оплачивать с моих счетов.

— Вот почему ты все время хочешь как-то извернуться, словчить, обойти закон? — недовольно проговорил Ричард. — Ответственные люди так не поступают.

— Когда вы принимали свои законы, вы не спрашивали моего мнения, — отрезал попаданец. — Вот и не ждите от меня соблюдения ваших законов. Хочешь помогать бездетным семьям? Так помогай — иди в клинику и сдавай генетический материал. Но без меня!

— Я сдавал! — в праведном негодовании сообщил сенатор.

Роберт на мгновение остановился, но почти сразу ответил:

— Прекрасно, значит, ты отзывчивый человек. А вот я не нахожу в себе подобного же сочувствия к вашему обществу.

На этот раз замолчал Ричард и молчал он много дольше Роберта.

— Единственное, что я могу для тебя сделать, — наконец, проговорил он, — это вызвать лабораторию сюда. Через три недели, — строго добавил Ричард. — Но вообще-то ответственный питомец должен сам идти в центр репродукции.

— Нет! — ответ был короток и решителен. — Как ответственный человек, я заплачу штраф.

— Ты сам говорил, что больные люди ни в чем не виноваты, — вновь пошел в атаку Ричард. — Это твои слова, разве нет? Так почему ты не хочешь помочь бездетным людям? Они всего-то хотят, чтобы в их домах звучал детский смех!

— Хотят? — переспросил Роберт и его голос прозвучал как-то особенно недобро. Глаза сузились. — Это легко сделать. Пусть усыновляют и удочеряют детей-питомцев. Пусть дают им свободу, берут в свои дома и будут счастливы. Но пусть не решают свои проблемы за чужой счет, — объявил он. — А теперь извини, но у меня больше нет на тебя времени — я намерен принять ванну.

— Ты что — выгоняешь меня? — опешил Ричард.

— Да, — подтвердил Роберт, — выгоняю. У любого человека, и у меня тоже, есть необходимость в личном пространстве. Сегодня ты нарушил мое личное пространство, так что выйди вон.

Ричард возмущенно вскинул голову и вышел, напоследок от души хлопнув дверью.

***

Три дня Роберт штудировал положения нового закона, пытаясь обнаружить в нем лазейки. Затем принялся изучать ход сенатских дебатов, надеясь отыскать какой-нибудь намек там. Никаких лазеек в результате найдено не было, зато список наиболее активных участников дебатов заставил Роберта задуматься. Ричард Томпсон был одним из тридцати соавторов законопроекта, и это открытие заставило молодого человека от души выругаться. Зато когда Роберт обнаружил среди противников Ричарда имя Макфарлена, на душе потеплело. Список оппонентов законопроекта был ужасающе короток, и попаданец выучил его наизусть: Дуайт Макфарлен, Рей Андерсен Третий, Элис Дженкинс — Роберт внимательно вгляделся в фотографию молодой женщины и в очередной раз понял, что племянник глупец — Эндрю Робертс-младший, Мэт Рэдфорд, Дональд Клементс Третий, Барри Иглтон-младший, Лайонел Киркпатрик и, к удивлению Роберта, сенатор Данкан… Впрочем, проголосовав против закона, старик был столь деликатен и осторожен в его критике, что Роберту даже показалось, будто больше всего на свете сенатор боялся огорчить Ричарда.

Старик Данкан вряд ли мог считаться реальным союзником, так что Роберт мог лишь гадать, как столь малочисленной группе хватило энергии и сил эффективно тормозить принятие закона и его вступление в силу. Это было тяжело даже физически, и Роберт спрашивал себя, а было ли у сенаторов время на сон. В подобном упорстве было нечто героическое, и Роберт решил при случае втолковать это племяннику. Пока же он вновь и вновь перечитывал аргументы мятежников: медицинские и психологические проблемы, вопросы морали и веры, семейное строительство, юридические нестыковки…

К потрясению Роберта чаще всего юридическую сторону вопроса затрагивала единственная в группе женщина, так что выступления Элис Дженкинс он изучал с особым тщанием. Наконец, Роберт взялся за законы, на которые ссылалась сенатор, и впервые почувствовал, что нащупал какую-то зацепку…

Два закона о семье, закон о репродукции с кучей поправок, несколько законов о поощрениях и взысканиях питомцев, пять дней напряженной работы и, наконец, ошеломляющее дело Дайсона. Роберт сидел перед компьютером и думал, что нашел выход, и этот выход ему не нравился. Штрафы были лучше, но как раз с ними у Роберта и возникала проблема — как долго он сможет отделываться ими? Продажа Макфарлену была удачным выходом из тупика, но Ричард и его старший брат вполне могли отказаться от сделки. К тому же было дело Дайсона, а оно давало Роберту совершенно неожиданные надежды.

Оставалось поговорить с Ричардом. Последние три дня тот явно жалел о своей несдержанности и всеми способами пытался помириться. Хотя Роберт давно понял, что злиться на родственника бессмысленно, напряженная работа не позволяла ему как-то ответить на примирительные жесты племянника. Теперь работа была завершена, и разговор с Ричардом стал необходим. Роберт почти слышал, как тикают воображаемые часы, видел, как стремительно кружатся по циферблату стрелки. Для решения проблемы оставалось меньше двух недель, и ему стоило поторопиться.

Когда после ужина Ричард предложил ему партию в шахматы, Роберт кивнул и заметил, с каким облегчением родственник перевел дух. Племянник даже повеселел и, чтобы закрепить мир, предложил Роберту играть белыми. Питомец невольно улыбнулся:

— Ты не поверишь, Дик, но в Стейтонвилле ученикам внушали, что белыми должен играть опекун…

Сенатор замер, с некоторой неловкостью глядя на родственника.

— Дик, я просто делюсь воспоминаниями, — успокоил Роберт. — Не бойся, я не собираюсь играть в поддавки — ни в шахматы, ни в теннис.

Обрадованный тем, что родственник разговаривает, Ричард передвигал фигуры, почти не задумываясь о смысле своих действий, так что пару раз напомнив племяннику о внимательности, Роберт, наконец, бросил попытки превратить партию во что-то приличное, смел все фигуры с доски и откинулся на спинку кресла:

— По-моему, сегодня не твой день, Дик, — заметил он. — А ставить тебе мат — это уже избиение младенцев. Давай лучше поговорим. Тем более нам есть о чем…

Ричард стесненно кивнул, а потом неожиданно принялся уверять, будто и не думал усложнять родственнику жизнь. Многословно твердил, что хотел только решить жизненно важную общественную проблему, и в любом случае, не предполагал, что это как-то заденет Роберта.

Несколько минут ошеломленный питомец слушал излияния родственника, но поток оправданий затягивался, и Роберт решил оборвать его одним ударом:

— Так, Дик, успокойся. Я нашел лазейки, — сообщил он.

Сенатор изумленно уставился на подопечного, а потом недоверчиво покачал головой:

— Этого не может быть. Мы хорошо проработали закон — там нет лазеек.

Роберт предпочел не комментировать неуместные старания родственника.

— Вы мыслите стандартно, — заметил он. — Вот и не заметили их. Но лазейки там есть — целых две. И, строго говоря, тебе выбирать, что именно использовать.

— Ну-ну, — растерянность исчезла с лица Ричарда, уступив место профессиональной заинтересованности и легкой иронии специалиста в отношении дилетанта. Сенатор устроился в кресле поудобней и сложил руки на груди: — Давай, рассказывай, что мы упустили.

— Прежде всего, штрафы, — по-доброму объяснил Роберт. — В одном ты прав, ты не можешь их платить, потому что именно ты был одним из авторов этого закона и, значит, тебя обвинят либо в лицемерии, либо в неспособности организовать простейшую операцию. Неприятно, признаю.

Роберт замолчал и принялся укладывать шахматы в коробку. Ричард терпеливо ждал.

— Но это касается тебя, но не касается противников закона, — заметил попаданец, продолжая укладывать фигуры. — Понимаешь? — Роберт отложил коробку и пристально посмотрел на родственника. — Мы возвращаемся к моему прежнему предложению. Ты должен продать меня Макфарлену, а уж его не попрекнет ни один человек. Напротив, в глазах общества его поведение будет логичным и последовательным, — добавил Роберт. — Как противник закона он принципиально не включает своего питомца в новую программу. Как законопослушный человек платит за это штраф. Идеальная позиция и прекрасное решение проблемы.

Сенатор тяжело вздохнул и с сожалением покачал головой. Идея была неплоха, но неосуществима:

— Это невозможно, Роберт, — почти прошептал он. — Стив никогда не утвердит эту сделку. Дело даже не в тебе, дело во мне, — проговорил он, но, сообразив, что его слова не проясняют ситуацию, постарался уточнить: — Стив вбил себе в голову, что я мало внимания уделяю психически больному питомцу. Тебе, в смысле, — с досадой сообщил сенатор. — Если я попробую тебя продать, он решит, что я хочу переложить ответственность на другого, и аннулирует сделку.

— А если объяснить, что Макфарлен прекрасно знает, что я из себя представляю, и его это устраивает? — предложил Роберт.

— Не поможет, — вздохнул сенатор. — «Взялся за дело — доведи его до конца!», — Ричард процитировал брата таким тоном, что Роберту показалось, будто от яда в словах племянника способна передохнуть вся рыба в океане. — Извини, но с продажей ничего не получится, — подвел итог Ричард.

Роберт молча кивнул. Что ж, это было ожидаемо. И с чего он решил, будто проблему удастся решить без потерь? У него это никогда не получалось. Даже дома. Впрочем, было еще дело Дайсона.

— Хорошо, — решительно проговорил питомец. — Тогда сделаем иначе. Передай меня на Арену!

Ричард шумно поднялся, чуть не опрокинув кресло.

— Да ты с ума сошел! — почти закричал он. — Ты хоть понимаешь, что это такое?! Что подумают обо мне? О тебе?! О всей нашей семье?! Безумие какое-то…

— Не надо так шуметь, — успокаивающе проговорил Роберт и даже поднял руки, призывая родственника к спокойствию. — Я в здравом уме и твердой памяти и могу это доказать. Ни одна программа репродукции не распространяется на бойцов Арены — это первое, — напомнил попаданец. — Второе, у меня два диагноза, включая психопатию, так что тебя никто не попрекнет, даже брат. Третье, — продолжил методичное перечисление Роберт, — чтобы никто не усомнился в тебе, я могу поставить тебе синяк под глазом. Выглядит эффектно, но совершенно неопасно, — невозмутимо сообщил попаданец. — И, наконец, последнее, — провозгласил Роберт, — зрители Арены приравниваются к народному собранию и могут даровать бойцу свободу, да еще с полными гражданскими правами. Что и было сделано восемь лет назад — дело Дайсона.

От лица Ричарда разом отхлынула кровь.

— О нет, нашел, на что надеяться, — почти простонал он и рухнул обратно в кресло. — Это вообще не для тебя… Это бесполезно….

— Но ведь эта история реальна, — продолжал настаивать Роберт. — Восемь лет назад управляющий Лесли Дайсон убил своего опекуна Кристофера Дайсона, был отправлен на Арену, а уже через четыре месяца освобожден зрителями. Скажешь, это неправда?

— Правда, — нехотя признал сенатор. — Но тебе это не поможет… Это вообще исключение!

— Но это был не частный билль, — напоминал питомец.

Ричард на мгновение прикрыл глаза:

— Черт, мне надо выпить… — Роберт приподнял бровь. — Не бойся, я не собираюсь напиваться, — огрызнулся Ричард. — Просто не очень приятно вспоминать такие истории…

Сенатор выбрался из кресла, огляделся, словно пытался вспомнить, где находится бутылка, пару минут потоптался на месте, потом махнул рукой и вновь сел.

— Даже пить не хочется, — пожаловался он. Утомленно потер глаза. — Ладно, ты прав, — проговорил он, — все это действительно было. Могу рассказать подробности, и ты сам поймешь, что рассчитывать тут не на что…

Роберт приготовился слушать.

— Кристофер Дайсон, — нехотя заговорил Ричард, — был гением. И просто хорошим человеком, отцом пятерых детей. Не психопат, не истерик, не эгоист, знаешь, среди гениев это редкость, — заметил сенатор. — Я его хорошо знал. У него была патологическая реакция на алкоголь, — тихо проговорил Ричард. — Он знал это. Все это знали. Он никогда не принимал ни капли спиртного — только соки и чай. И все было хорошо, пока… — Ричард запнулся. Несколько раз глубоко вздохнул. Постарался успокоиться. — Короче, нашлись два молодых идиота, — сенатор говорил ровно и почти без интонаций. — Они решили пошутить. Не знаю, что они вообразили. Может, думали, что патологическая реакция на алкоголь — это когда человек болтает чепуху. Или вообще не поверили в диагноз, в остальном-то Крис был здоровым человеком. Они подлили ему виски в сок. Ну и… он впал в буйство.

Ричард прикрыл глаза, несколько минут сидел, погрузившись в воспоминания.

— Одному из этих шутников он сломал шею, — сообщил, наконец, сенатор. — Второй остался жив. Еще одному гостю Дайсон сломал несколько ребер... Потом разнес гостиную и пошел по дому, круша все на своем пути, — сенатор покачал головой. — Он стал ломиться в детскую. Сил у него было — не остановить. Вот Лесли и шарахнул его по голове.

Роберт молчал. История оказалась мерзкой.

— Лесли сам вызвал скорую. Пытался оказать опекуну помощь. Но… Через два часа Дайсон умер в больнице, а Лесли отправили на Арену.

— Но ведь он спасал детей, — заговорил Роберт. — Как они могли?!

— Потому что он убил! — вспылил Ричард. — Своего опекуна и выдающегося ученого. Что еще тут можно было сделать?!

— Отправить его на реабилитацию и наградить за спасение детей.

— Его и наградили… через четыре месяца… решением зрителей, — мрачно ответил сенатор. — Нет, Роберт, такие истории не повторяются… Оставь иллюзии…

— А тот шутник? — после паузы поинтересовался Роберт. — Питомца наказали, это я понял, но ведь истинными виновниками были другие.

Ричард вскинул голову:

— Если бы с ними все было в порядке, они бы тоже отправились на Арену, но уже без всяких шансов, — жестко ответил сенатор. — Первому повезло — он умер. А второй… Роберт, он никогда не сможет не только стоять, но даже сидеть. Официально он признан умершим и передан в клинику на эксперименты. Знаешь, такой живой бессловесный объект для отработки медицинских методик. Для него было бы лучше умереть… Но наша медицина творит чудеса, — возвысил голос Ричард. — Он может протянуть еще несколько лет. Ладно, — оборвал сам себя сенатор. — Это не самый приятный разговор. Давай о чем-нибудь другом. О погоде… О твоем новом проекте… О дне рождения Стива… Господи, до него осталось всего четыре дня, а я даже подарок не выбрал!

— Дик, но ведь от решения все равно не спрятаться, — задумчиво произнес Роберт. — Хочешь ты или нет, но у меня только два варианта — продажа или Арена. И решать надо скорей.

— Но это же просто каприз! — воскликнул сенатор. — Я тебе о трагедии, а ты… Это такая мелочь…

— Нет, Дик, не мелочь, — серьезно проговорил Роберт. — Любой человек должен сам решать вопрос продолжения рода. Да, общество может воздействовать на него — бонусами, налоговыми льготами или налоговым бременем, общественным одобрением или порицанием. Но решать он должен сам, с открытыми глазами. У меня нет детей, но это не значит, что я не способен их любить, — продолжал попаданец. — И я не могу гарантировать, что благодаря таким шутникам обезумевший человек не начнет ломиться в комнаты моих детей. А, возможно, такие шутники станут их приемными родителями… Нет, Дик, я не могу на это согласиться. Себе я доверяю, а вашему обществу нет. И если для того, чтобы избавиться от твоей программы, мне придется отправиться на Арену даже без надежды на освобождение, я готов это сделать. Не заставляй меня прибегать к крайним мерам.

Попаданец требовательно смотрел на племянника и под этим взглядом тот опустил голову. Роберт требовал решения, и сенатор опасался, что он вполне способен принять решение за него.

Глава 7

Утром следующего дня племянник огорошил Роберта вопросом, что подарить Стиву. В результате выяснилось, что странный вопрос был задан лишь для того, чтобы узнать, не обидится ли Роберт, если Ричард подарит брату две его картины. Еще через три часа всплыла новая проблема — Ричард взволнованно сообщил, что на празднование своего дня рождения среди других питомцев Стив распорядился взять Роберта.

— А что тебя тревожит? — осторожно поинтересовался попаданец, глядя на встрепанного родственника. — В этой просьбе есть что-то необычное? Как я заметил, тебя не беспокоит просьба взять с собой еще пять человек.

— Э, нет, то есть да, — бессвязно проговорил сенатор и тряхнул головой. — Проклятье, с этими хлопотами я совсем потерял голову. Ну, да, питомцев приходится брать, иначе нельзя. Ты представляешь, какая у нас семья — сколько это народу? Да еще дети — это вообще катастрофа, если собрать их вместе, — пожаловался Ричард. — Пять дней безумия! У Стива просто не хватит людей. — Сенатор сел и утомленно вытер со лба пот. — Всегда нужен кто-то из домашней мебели, кухонного оборудования, да и другие специалисты… Но ты-то здесь причем?!

Роберт невольно улыбнулся:

— А я домашний любимец, Дик. Твоими стараниями, кстати, — не удержался он от напоминания. — Нет, правда, чего ты боишься? — рассудительно проговорил Роберт. — Меня обучали развлекать людей. Кроме того, я сиделка, инструктор по теннису, умею играть в шахматы, да еще и домашняя мебель…

При упоминании последней специальности сенатор сморщился.

— Да мебель, мебель, не кривись, это забито в моем ошейнике, — с усмешкой повторил Роберт. — А еще водитель, немного психолог и спасатель… И что удивительного, что твой брат хочет, чтобы я поработал на его дне рождении?

— Ты ему не нравишься, — хмуро сообщил Ричард.

Роберт пожал плечами:

— Нравлюсь, не нравлюсь, но когда в доме столпотворение, тут не до антипатий, — заметил он. — Дик, у меня столько специальностей, что мной очень удобно затыкать дыры. Наверняка он подумал именно об этом. Когда мы едем?

— Через два дня, — ответил сенатор. — Собирай вещи… ну, и все что надо для твоей работы. А я пока выясню у Стива, есть ли для тебя экземпляр вводной.

Сбор вещей — от теннисного костюма до фрака, слава Богу, темно-синего, а не сиреневого — занял у Роберта чуть ли не весь оставшийся день, но когда к нему примчался один из питомцев с сообщением, что «хозяин прислал его в помощь», дело было уже сделано. Некоторые вопросы возникли у Роберта с инвентарем, но племянник успокоил, что с этим проблем в имении Стива не будет. А на следующий день Роберт получил вводную — небольшую по формату, но довольно толстую книжку с информацией на всех гостей. Выносить книжку из дома, а также любым способом копировать было нельзя, справочник требовалось вызубрить и по приезде в имение консула вернуть управляющему. Изучение вводной одновременно позабавило Роберта и заставило призадуматься. Ему даже несколько раз пришлось напомнить себе, что большая часть этих людей — его родственники. Помогало слабо. Зато никаких проблем с запоминанием информации у Роберта не было — слишком уж яркие картинки возникали при изучении справочника.

Фотография, имя, варианты обращения, а также упоминания фигуранта перед третьими лицами, предпочтения, родственные связи… Так Роберт узнал, что к кузену Ричарда Эндрю Стейтону-младшему можно обращаться просто «директор», а вот зятя — Нормана Бишопа — надо называть исключительно «свободным директором». Точно также в информации на Бишопа стояла пометка, что он «не любит проигрывать», а вот Стейтон относился к проигрышам философски и ценил саму игру, а не ее результат. Бишопы вообще выделялись среди всех родственников. Так к Мэйми Бишоп — самой старшей сестре Ричарда — надо было обращаться «моя госпожа», но лишь в обычной ситуации. В случае ее неудовольствия обращение должно было сменяться на «моя милостивая госпожа», перед третьими лицами ее следовало называть уже «свободная госпожа Бишоп», а перед собственными детьми — «ваша добрая матушка свободная госпожа Бишоп». Переход на другие виды обращения был возможен только после личного дозволения Мейми и должен был рассматриваться как акт величайшего благоволения. Даже с детьми Бишопов все было непросто. Хотя прочую юную поросль и следовало называть «мой молодой господин» или «моя молодая госпожа», питомец уровня Роберта имел право делать им замечания и даже ставить в угол, не забыв, конечно, сразу же проинформировать о взыскании родителей шалунов. Упоминать о юном возрасте младших Бишопов категорически запрещалось. Пятнадцать лет или два года — обращаться к ним надлежало «моя госпожа» или «мой господин». И уж конечно их не разрешалось наказывать, можно было лишь почтительно попросить юных пакостников не шалить и пообещать рассказать об их поведении «их доброй матушке свободной госпоже Бишоп».

С другими сестрами Ричарда и с двумя консулами — братом и кузеном Дика — все было проще. Роберт подозревал, что консулам настолько надоели официальные церемонии, что дома они предпочли простоту и демократичность, пусть простота и демократичность и ограничивались рамками здешнего мира. На их фоне с Бишопами явно было что-то не так, и Роберт решил выяснить, что именно.

Планшет и правильно заданный вопрос прояснили ситуацию. Должно быть, нелегко быть старшей в семье, жить среди консулов, сенаторов, директоров и секретарей ключевых департаментов и служб мира и сознавать, что твой муж всего лишь глава скромной почтовой службы.

Роберт пожал плечами и вернулся к справочнику. Родословные таблицы удачно систематизировали данные, и домашний любимец А-Плюс полностью погрузился в их изучение.

***

Утро отъезда на торжество старшего племянника было ожидаемо суматошным. Погрузка вещей в микроавтобус, где должны были ехать питомцы — Роберта Ричард взял с собой в автомобиль — неожиданно обнаружившаяся потеря одного из чемоданов, срочные поиски и столько же неожиданная находка чемодана в автобусе, степенные наставления питомцам со стороны управляющего и попытка все той же девушки попрощаться с Робертом, повиснув у него на шее... Когда машины, наконец, выехали за ворота, Роберт с облегчением выдохнул, а Ричард наоборот нервно пожевал губы.

— Роберт, ты все помнишь? — в который раз поинтересовался он.

— Да, справочник выучил наизусть, загрузил новые данные в навигатор и на всякий случай зазубрил и их тоже, — терпеливо отвечал Роберт. — Хватит, Дик, не психуй. Ты едешь на день рождение брата, вот и повторяй свою поздравительную речь. И радуйся жизни.

— Ты не знаешь Стива…

— Это ты тоже говорил, — с прежним терпением заметил Роберт. — Кстати, наша нынешняя поездка является прекрасной возможностью для передачи прав опеки Макфарлену, — сообщил он. — Поговори с братом. Сам понимаешь — необходимость консультаций с медиком, желание как можно лучше служить медицине и так далее и тому подобное. Что мне — учить тебя что ли? Сам все знаешь…

Ричард только озабоченно покачал головой. Роберт хмыкнул и уткнулся в планшет. Бесконечно пережевывать одно и то же надоело, и он предпочел заняться делом.

Когда через полтора часа обе машины остановились во дворе особняка старшего Томпсона, Роберт решил, что это имение нравится ему много больше владений младшего Томпсона. Особняк Ричарда подражал Белому дому. Особняк Стива напоминал выстроенные в испанском стиле большие гасьенды американского Юга, был идеально вписан в ландшафт и наверняка прекрасно защищал от жары даже без кондиционеров.

Во дворе их уже ждали. Невысокий седовласый мужчина лет шестидесяти стремительно шагал к сенатору, раскрывая объятия:

— Ричард, мальчик мой! — воскликнул он. — Как я счастлив вас видеть! Наконец-то мой маленький хозяин приехал в родной дом…

— Боже, доктор, я уже давно вырос, — в смущении проговорил Ричард и воровато оглянулся на Роберта.

— Для меня вы всегда останетесь маленьким мальчиком, — строго проговорил управляющий и погрозил Ричарду пальцем. — Эх, надрать бы вам уши, да боюсь, я до них не дотянусь, — пошутил он. В этот момент Роберт, наконец, смог прочитать надпись на его ошейнике: «Эдлай Вильсон. Опекун Стивен Н. Томпсон». — Ваши апартаменты вас ждут. У мальчиков тоже все как всегда. Пусть быстренько устраиваются и бегом к дворецкому. Дон останется при вас… Мальчики, пошевеливаемся! — возвысил голос нумер и даже несколько раз хлопнул в ладоши. — Работа не ждет…

— Доктор, да подождите же! — попытался остановить управляющего Ричард. — Я хотел представить вам моего домашнего любимца. Знакомьтесь, это Роберт Томпсон.

— Наша знаменитость! — с прежней жизнерадостностью воскликнул Вильсон и энергично встряхнул Роберту руку. — Уверен, вы легко вольетесь в нашу семью, — объявил он. — Если у вас возникнут какие-нибудь проблемы, обращайтесь сразу ко мне. Да, и давайте обойдемся без глупых формальностей, называйте меня просто «Эдлаем». Мы ведь не чужие друг другу — мы семья!

Роберт с некоторым изумлением смотрел на этого человека — такого энергичного и жизнерадостного, пребывавшего в постоянном восторге от своих хозяев и не замечавшего собачьего «украшения» на шее.

— Господин Ричард, Роберт, — продолжал Вильсон, — сейчас вас проводят в ваши апартаменты, вы сможете привести себя в порядок, а в половине двенадцатого мы представим Роберта консулу.

Ричард судорожно вздохнул.

— Ну-ну, мой маленький господин, вы же знаете, как хозяин вас любит, — ласково произнес управляющий. — Он всегда волнуется за вас и хвалит почти каждый день. А уж ваше последнее достижение восхитило весь дом — какая победа! — с энтузиазмом воскликнул Вильсон. — Я рад, что отныне у вас есть домашний любимец — давно пора. Я ведь не молодею, а ваш управляющий… Между нами, он прекрасный специалист, но немного сухарь, — непринужденно сообщил нумер. — Роберт, я на вас надеюсь, — уже по-деловому проговорил Вильсон. — Присмотрите за хозяином и особо постарайтесь, чтобы он поскорее женился…

— Ради Бога, доктор! — возмутился сенатор.

— Да-да, мой мальчик, вам давно пора вступить в брак, — невозмутимо повторил Вильсон. — Не позволяйте этой выскочке морочить вам голову!

Ричард рванул в дом, и Роберт, виновато разведя перед Вильсоном руками, последовал за ним. Возмущенный сенатор ворвался в свою гостиную, опередив сопровождавшего их питомца.

— Забудь все, что он тебе наговорил! — наконец, выпалил Ричард. — И нечего смеяться…

На этот раз Роберт и правда расхохотался.

— Извини… — с трудом проговорил он в ответ на негодующий взгляд родственника. — Но ты не можешь отрицать, что тебя любят… и заботятся.

— А я просил?! — вспылил Ричард и осекся под взглядом подопечного, ставшего неожиданно серьезным.

— Кажется, однажды мы уже это обсуждали, — заметил Роберт. — Правда, применительно к другим людям. Ладно, — сменил тему домашний любимец, — твоими вещами сейчас займутся питомцы, а мне надо справляться самому. Увидимся.

Роберт прошел в свои комнаты, смежные с комнатами родственника, и огляделся. Почти такие же как у Ричарда гостиная, спальня, кабинет, туалет, душ и ванная комната, а также выход на галерею явно свидетельствовали, что его ценили, или, как минимум, соблюдали в отношении высококвалифицированного специалиста общепринятые стандарты. Впрочем, в здешнем мире это было одним и тем же.

Питомцы торопливо внесли чемоданы и вышли. Необходимо было приниматься за дело. Разобрать все вещи до представления консулу было немыслимо, так что Роберт решил вытащить и разместить в шкафу только самое необходимое, отложить деловой костюм, в котором собирался предстать перед старшим племянником, а затем быстро принять душ. Он как раз застегивал пиджак, когда на пороге гостиной появился Эдлай Вильсон.

— Хорошо, что вы готовы, Роберт, — бодро проговорил он. — Ваш опекун тоже готов, а консул ждет вас обоих.

— Доктор, я не успел поблагодарить вас…

— Без церемоний! — решительно замахал руками управляющий.

— Извините, Эдлай, — Роберт покладисто кивнул. — Спасибо за справочник, он был мне полезен, — с этими словами молодой человек протянул нумеру книжку.

— Не стоит благодарностей, — отмахнулся Вильсон. — В нашей семье принято помогать друг другу, вы скоро в этом убедитесь. А теперь идемте — хозяин ждет…

По дороге к консулу Вильсон болтал не умолкая. Роберт только удивлялся, как уже немолодой человек успевал одновременно говорить с ним, с Ричардом, да еще и отдавать распоряжения попадавшимся по дороге питомцам.

— … Да-да, Стеннисы уже прибыли, младшие Томпсоны тоже. Госпожа Мэйми с Бобби будут после обеда, а остальные Бишопы… Нет-нет, малыш! — Вильсон бросился к питомцу, тащившему огромную зеленую вазу. — Это в Южную гостиную, а здесь никакой зелени!.. И, кстати, господин Ричард, старшие Стейтоны тоже уже здесь... Сполдинги приедут завтра утром… Роберт, не забудьте, я на вас надеюсь…

Ричард шагал с видом мученика, смирившегося с безжалостной судьбой, и Роберт с трудом сдерживал улыбку. Сейчас он понимал, почему родственник так редко говорил о своей семье, но все же полагал, что отношения можно было бы выстроить как-то иначе.

Жесткий толчок вывел его из раздумий и заставил взмахнуть рукой, чтобы удержать равновесие.

— Ой, простите, доктор, — подросток лет четырнадцати потер ушибленный лоб, а потом кивнул Ричарду и Вильсону: — Привет, дядя Дик! Доктор, здравствуйте, у нас тут…

— Попался! — еще один мальчишка выскочил из-за угла и чуть не врезался в сенатора.

— Молодые люди! — казалось, негодование прибавило управляющему роста. — Дом не место для игр. Немедленно во двор!

— Да мы как раз туда…

— Мы нечаянно…

— Не говорите дяде Стиву…

— И родителям тоже…

Пока мальчишки наперебой оправдывались, Роберт попытался сообразить, кто есть кто. Память услужливо подсказала имена: Джордж Стеннис, тринадцать лет — родной племянник Ричарда, Джордж Томпсон, четырнадцать лет — двоюродный племянник Ричарда. Справочник был составлен толково — фигуранты опознавались на раз, однако был несколько неточен в описании отношений питомцев и опекунов. Во всяком случае в том, что касалось управляющего. Конечно, Роберт признавал, что ни в одном обществе новичок не может рассчитывать на то же отношение, что и ветеран, однако становиться ветераном, наподобие Вильсона, так же восторженно бросаться навстречу будущим детишкам Ричарда, не входило в его планы.

Кабинет консула был прост и уютен, и так же просто и доброжелательно выглядел его хозяин, однако острый взгляд старшего Томпсона не давал Роберту забыть о бдительности. Стив Томпсон говорил хорошие и добрые слова, даже улыбался, но его взгляд оставался холодным и недоверчивым. Роберт мог только гадать, что знает о нем консул, но признавал, что даже если эти сведения и страдали неполнотой, Томпсон явно что-то чуял. Удивляться было нечему: простые бесхитростные люди не становятся консулами. Даже в таком мире. И даже в такой семье.

Ричард восторженно принялся живописать его новый проект, и Роберт поразился контрасту между братьями. На фоне хрупкого и бледного Стива высокий крепкий Ричард, казалось, просто пышет здоровьем. Роберт всмотрелся в консула и сообразил, что эта бледность не была естественной, да и темные круги вокруг глаз нельзя было списать на усталость... Облик родственника ему что-то или кого-то напоминал, и, наконец, Роберт понял, кого — Стив Томпсон был до ужаса похож на Бена Тейлора. Уже другим взглядом Роберт подмечал признаки нездоровья консула, сам не заметив, как переходит на профессиональный язык. На месте Ричарда он бы вовсю бил тревогу, но младший Томпсон не выказывал ни малейшего беспокойства. Не понимает? Или свыкся?

— Рад был с вами познакомиться, Роберт, — слова консула прозвучали как итог, как жирная точка в конце предложения. — Не буду вас больше задерживать. Отправляйтесь к управляющему, он разъяснит вам ваши обязанности. А с тобой, Дик, мы еще поболтаем.

Роберт встал.

— Благодарю вас, свободный консул, — по обычаю склонил голову.

— Можно без церемоний, — великодушно махнул рукой Стив.

— Роберт прекрасно воспитан, — похвастал Ричард.

— Я вижу, — подтвердил консул, но его тон показался Роберту несколько странным. — Хорошее воспитание — прекрасная вещь при таком количестве детей в доме. Должен же кто-то подавать им пример…

— Сегодня нас уже чуть не сбили с ног, — поделился впечатлениями Ричард. — Надеюсь, дом устоит.

— Я тоже надеюсь, — согласился Стив. — Но даже если и нет, мы что-нибудь придумаем. Вы можете идти, Роберт, — уже другим тоном распорядился он, и попаданец направился к двери. Он как раз открывал ее, когда Стив вновь заговорил: — Кстати, Дик, а ты знаешь…

Что именно должен был знать Ричард, Роберт услышать не успел, потому что ему пришлось закрыть за собой дверь. Пару мгновений постояв на месте, он остановил первого попавшегося питомца и поинтересовался, как найти управляющего. Раз уж он приехал сюда работать, необходимо было выяснить, в чем эта работа будет заключаться.

***

Представленное Роберту расписание было ожидаемым и не слишком напряженным. Прежде всего, конечно, дежурство в медпункте имения:

— Вы же понимаете, мой друг, — непринужденно болтал Вильсон, — когда в доме собирается столько детей одновременно, не обойтись без разбитых коленок, расквашенных носов и прочих несчастий. В прошлом году наш юный Джорджи Стеннис ухитрился сломать руку. Мы все тогда ужасно переволновались, — со вздохом признал управляющий…

Второй обязанностью Роберта было играть с гостями в теннис.

— Обычно наши дорогие хозяева играют друг с другом, — поспешил уточнить Вильсон, — но все же вам надо быть готовым составить им компанию. И, возможно, вам придется немного погонять по корту детей. У них столько энергии, а наш тренер подвернул ногу… Вы ведь понимаете — чем брать кого-то со стороны, лучше опираться на семью.

Роберт согласно кивнул.

Необходимость поработать водителем стояла под вопросом.

— Мне очень неловко об этом говорить, но такая возможность тоже может представиться, — со смущением проговорил управляющий. — Конечно, только в самом крайнем случае, — успокоил он. — У нас достаточно водителей. Но… всякое бывает. Лучше подстраховаться. И… дети, — Эдлай остановился. — Конечно, если вы не против…

— А в чем дело? — решил уточнить Роберт.

— Вы не могли бы занять наших юных господ игрой в строительство? — попросил Вильсон. — У нас есть чудесный конструктор, еще со времен детства хозяина. К тому же, мы его немного обновили, — уговаривал управляющий. — Нет-нет, никаких кубиков, кубики это для малышей — с ними есть, кому заниматься, — торопливо пояснил Вильсон. — Речь идет о подростках. Ну, вы понимаете, десять-четырнадцать лет… это не так уж страшно. Наши юные хозяева очень, очень милы, правда, иногда бывают излишне энергичны, — предельно деликатно выразился Эдлай Вильсон. — Если вам не трудно…

— Ну, что вы, — остановил Роберт неловкие оправдания Эдлая. — Я готов. У меня есть опыт работы с детьми. Мы даже строили с ними Вифлеем.

— О да, я читал, — оживился управляющий. — Очень необычная идея. Говорят, детям понравилось?

На лице Вильсона появилось задумчивое выражение, и Роберт догадался, о чем думает управляющий. Если готовить праздник на такую ораву, то подготовку стоило начать уж сейчас. Вот только если его планы удастся реализовать — а Роберт был уверен, что так или иначе, но добьется своего — то на Рождество его здесь не будет. Знакомиться с родственниками надо было сейчас.

Собеседники еще немного обсудили детали работы Роберта и внесли небольшие коррективы в расписание. Роберт чуть было не предложил свои услуги в сопровождении детской верховой прогулки, но вовремя остановился. В доме и так было три тренера по верховой езде, а ему самому нужен был отдых. Наконец, Эдлай скинул Роберту на планшет исправленное расписание, а также план дома с окрестностями, и дело можно было считать сделанным.

Поговорить с Ричардом Роберт так и не успел. Пора было переодеваться к обеду.

Обеденный зал оказался тремя комнатами с раздвижными дверями между ними. В центральной и самой большой комнате располагался господский стол. И здесь, и в оставленном мире Роберту приходилось видеть большие семьи и все же мысль, что эта толпа — его родственники, да еще не в полном составе — сбивала с ног. Энергичные, веселые, они оживленно переговаривались, шутили, обсуждали какие-то проблемы, иногда спорили, но всегда сохраняли доброжелательность и теплоту друг к другу. При других обстоятельствах они непременно понравились бы Роберту, но не сейчас. Трудно симпатизировать людям, которые могут тебя продать, купить или подарить…

Роберт отвел взгляд от свободных, решив, что слишком долго рассматривал родственников. Где-то там, в соседней комнате, обедали дети, а здесь по левую руку от господского стола располагались доктора — такие же энергичные, веселые и непринужденные, как и их хозяева. Правда, в отличие от свободных питомцы красовались за обеденным столом в смокингах и длинных платьях, что хозяева посчитали для себя необязательным. Роберт не сомневался, что в день рождения консула родственники покажут себя во всем блеске нарядов и драгоценностей, но сейчас все они предпочли удобство и простоту.

Доктора непринужденно переговаривались, обращались к нему, явно давая понять, что приняли в свой круг, а Роберт пытался вспомнить, кого они ему напоминают. Когда обед закончился, и нумера с бокалами в руках принялись расхаживать от группы к группе, делясь впечатлениями и понятными только им шутками, Роберт понял, в чем дело. Довольные жизнью, уверенные в себе питомцы высшего класса напоминали ему виденных в оставленном мире топ-менеджеров крупнейших корпораций и банков. Те тоже полагали, что держат в своих руках судьбы мира, так же победно смеялись и так же высоко держали головы. Но истинные хозяева, те, что частенько предпочитают держаться в тени, в любой момент могли отправить их в безвестность. Правда, и топ-менеджеры, будучи свободными людьми, могли послать работодателей к чертям, купить необитаемый остров где-нибудь на Карибах и зажить в тишине и покое. Но почему-то никогда этого не делали.

Роберт усмехнулся, а потом до его слуха донеслось знакомое слово «сеятель».

— … это большая честь, Джефф, примите наши поздравления, — доктора разразились аплодисментами.

— … всего шесть человек…

— …неплохой результат…

— Кстати, Роберт, — попаданец обернулся к говорившему. — Надеюсь, вас включили в программу?

— Э-э, ничего не могу об этом сказать, — нашелся Роберт. — Я пока не знаю…

— Вам надо обязательно поговорить с сенатором, — вмешался Вильсон. — Не могли же вас обойти — после ваших-то достижений, — добавил он. — Это было бы возмутительно!

Взгляд докторов на законодательную инициативу племянника показался Роберту сначала неожиданным, а потом естественным. К счастью, Ричард как раз проходил мимо, избавляя Роберта от необходимости отвечать. Вежливо извинившись перед собеседниками, попаданец последовал за сенатором.

В своих комнатах питомец, наконец, избавился от смокинга, а заглянувший к нему Ричард с интересом спросил:

— Ну, как тебе у нас? Сумасшедший дом, правда? — Глаза родственника сияли и, несмотря на вопрос, он казался вполне довольным жизнью. Возвращение домой прошло успешно.

— До сумасшедшего дома вам все же далеко, — заметил Роберт, а потом, немного поколебавшись, спросил: — Дик, а ты знаешь, что твой брат болен?

Ричард с досадой махнул рукой:

— Ну, вот — уже наболтали, я так и знал! Да не болен Стив, не болен, — объявил сенатор, встав перед Робертом. — Лейкемия у него была в детстве, тогда, конечно, все дико перепугались, но это дело прошлого. Нет, я понимаю, для Эдлая болезнь Стива была шоком, но это не основание верить всему, что он говорит.

— Эдлай здесь не причем, — возразил Роберт. — Он вообще ничего не говорил. Поверь, — попаданец остановился, — я не хочу тебя расстраивать, но при таких болезнях бывают рецидивы. Даже через тридцать лет. Я вижу…

— Что здесь можно увидеть?! — с раздражением бросил Ричард. — Ну да, Стив не такой здоровяк, как все мы — детские болезни просто так не проходят. Но он прекрасный спортсмен, можешь мне поверить. Ему даже принадлежит один рекорд.

— Дик… — Роберт попытался остановить словоизвержение родственника.

— А что «Дик»? — завелся сенатор. — Пойдем, я покажу тебе, какой у него спортивный зал. И какой стадион. И корт… И попробуй потом сказать, что он болен. Идем-идем! — потребовал сенатор.

— Хорошо, — согласился Роберт. — Покажешь… Только сначала я переоденусь.

— Переодевайся и побыстрей, — распорядился Ричард.

Пока они шли по дому, сенатор заливался соловьем:

— Если хочешь знать, Стив великолепный теннисист, — вещал он. — Именно он учил меня держать ракетку… Ну, еще немного Мейми, — признал Ричард. — Но вообще-то почти все, что я знаю о теннисе, я узнал от него. И с верховой ездой у него все отлично. Да он дважды побеждал на первенстве столицы по выездке! Думаешь, такое может произойти случайно? — запальчиво вопросил Ричард. — Просто Стив — лучший!

— Дикки, малыш, как я рада тебя видеть! — какая-то женщина уронила на пол покупки и повисла у Ричарда на шее. Роберт не успел разглядеть ее лицо, но вид мальчика позволил безошибочно опознать новоприбывших. Мейми Бишоп, сорок восемь лет — старшая сестра Ричарда. Роберт Бишоп, десять лет — ее старший сын и родной племянник Ричарда.

Мейми отпустила младшего брата и принялась радостно тараторить:

— Как приятно возвращаться в дом детства… Ну-ну, Дикки, не хмурься… Норман с детьми приедет к вечеру… Мы с Бобби пробежались по магазинам… Кстати, о магазине, — сестра Ричарда обернулась к Роберту и распорядилась: — Питомец, подбери покупки и отнеси их в мои комнаты…

— Мейми! — возмущенным шепотом оборвал сестру Ричард. — Это же доктор Томпсон!

— И что?! — свободная Бишоп пару раз изумленно моргнула. — Ты предлагаешь все это нести мне?!

Роберт почувствовал, что его начинает разбирать смех.

— Все в порядке, сенатор, — проговорил он и принялся собирать коробки, пакеты, бесчисленные свертки, одновременно гадая, как племянница вообще дотащила покупки до дома. Мальчик утомленно зевнул.

— Потерпи, милый, — ласково проворковала Мейми и взъерошила сыну волосы. — Сейчас мы дойдем до наших комнат, доктор Томпсон помоет тебе ноги и уложит спать.

Ричард смущенно потупился, и Роберту пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться. Непринужденность Мейми Бишоп и энергия, с которой она сокрушала все препятствия, начали ему даже нравиться. Подхватив младшего брата под руку, Мейми увлекла Ричарда за собой.

— Перестать, Дик, не будь букой, — болтала она. — Если ты не хочешь, чтобы твоего питомца путали с домашней мебелью, скажи ему, чтобы носил деловой костюм. Бобби, малыш, не отставай!

Апартаменты Бишопов совершенно не напоминали комнаты Ричарда и явно были предназначены для семьи с большим количеством детей. Мейми опустилась в кресло, с наслаждением вытянула ноги и небрежно кинула сумочку на журнальный столик.

— Доктор, сначала займитесь Бобби, а потом разберите вещи, — распорядилась она.

— Да, моя госпожа…

— Разве вы не будете обедать? — поинтересовался Ричард, бросив на Роберта виноватый взгляд.

— Мы перекусили в магазине, — оживленно сообщила Мейми.

Роберт взял мальчика за руку и повел в ванную комнату. Юный Бобби спотыкался чуть ли не на каждом шагу, явно утомленный материнским шопингом, но когда Роберт принялся его разуваться, встрепенулся:

— Я сам…

— Конечно, мой господин, — мягко проговорил Роберт, — но сейчас вы устали и потому я помогу вам…

— Ах, Дикки, — вздохнула Мейми, — и когда ты, наконец, женишься?

Последовавшая за вопросом пауза подсказала Роберту, что племянник обиделся. Вода журчала, Бобби клевал носом, Ричард дулся.

— Бетси Данкан такая милая девочка, — продолжала свободная Бишоп. — Она станет идеальной женой. Хватит сохнуть по этой стерве Элис…

— Мейми!

— Я уже сорок восемь лет Мейми, — ничуть не смутилась «племянница». — И знаю, о чем говорю. Да разве эта выскочка тебя ценит? Вспомни, что она устроила в Сенате — чуть не испортила твой триумф. И потом — она уже немолода.

Ричард возмущенно фыркнул. Роберт взял полотенце.

— А ничего, что она меня моложе? — проговорил сенатор.

— Да разве это можно сравнивать? — в голосе Мейми послышалось снисхождение к наивному маленькому братику, не понимавшему простых вещей. — Для первых родов она уже старовата.

Роберт аккуратно вытер ребенку ноги и решил не будить мальчика. Осторожно взял его на руки и понес в комнату.

— О, спасибо, доктор, — сестра Ричарда живо обернулась. — Вы меня просто спасаете! Комната Бобби там. Как закончите, займитесь, пожалуйста, вещами…

Пока Роберт стелил постель, Бобби сладко посапывал, но когда питомец принялся переодевать его в пижаму, мальчик открыл глаза, непонимающе уставился на Роберта, а потом, когда в его глазах мелькнуло узнавание, ухватил питомца за руку:

— А ты правда тот самый доктор Томпсон? — прошептал он.

— Да, мой господин. — Судя по всему, слава настигла его и здесь.

— И ты расскажешь, как придумывать дома?

— Конечно, — кивнул Роберт, несколько удивленный вспыхнувшему в глазах Бобби восторгу. — Но сейчас вам надо отдохнуть. А потом, когда вы взбодритесь, мы с вами обязательно позанимаемся.

Глаза Бобби сами собой закрылись, и Роберт уложил мальчика в постель. Укрыл одеялом. Опустил жалюзи, чтобы солнце не мешало сну. Осторожно прикрыл за собой дверь.

Мейми Бишоп солнечно улыбнулась. Она вообще выглядела удивительно солнечно и ярко, словно маленькая птичка на ветке. Энергичная, непоседливая, она оживленно щебетала, то и дело улыбалась и всплескивала руками, словно крыльями…

Роберт принялся разбирать вещи. Он настолько погрузился в работу, что не сразу сообразил, что брат и сестра заговорили о нем:

—… неужели ты не понимаешь, Дик, что это бестактно? — воскликнула Мейми.

— Да причем тут я? Все претензии к Стиву, — оправдывался Ричард.

— Ну, хорошо, Стив выбрал твоему питомцу фамилию, — согласилась Мейми. — Но зачем ты назвал его Робертом? Ты понимаешь, как это выглядит? Твой питомец — Роберт Томпсон, а мой Бобби — всего лишь Бишоп… Замечательно! Ты же мог назвать его Роджером или Рональдом, или — вот прекрасное имя для питомца! — Роландом!

«Очаровательно!», — отметил Роберт и искоса взглянул на Ричарда. Сенатор сидел недовольный и насупившийся.

— Я не подумал, — наконец, объявил он.

«Еще того лучше», — решил Роберт.

— Знаешь, Дикки, я всегда прощала тебе все выходки, — вновь заговорила Мейми. — Но, видит Бог, всему есть предел! Я даю тебе год, чтобы жениться и завести ребенка. Вот когда у тебя появится сын или дочь, ты сразу научишься думать о последствиях своих действий, — объявила она. — А если ты не управишься за год, я подам документы на смену фамилии для Бобби. Вот тогда в нашей семье появится настоящий Роберт Томпсон.

Ричард поднял голову:

— А Норман не обидится?

— А чего ему обижаться? — улыбнулась Мейми. — Норман очень разумный человек. Он знает, как хорошо быть племянником сенатора и консула. Но он также знает, что еще лучше быть не просто племянником сенатора и консула, но и носить фамилию Томпсон. К тому же остальные-то дети останутся Бишопами.

Роберт повесил в шкаф платье и понял, что это все.

— Я закончил, моя госпожа.

— Благодарю вас, доктор, — Мейми одарила его очередной милой улыбкой. — Вы можете идти.

— Сенатор?

— Да-да, Роберт, — смущенно отвечал Ричард, — иди к себе — мы потом поговорим.

Роберт вежливо склонил голову, словно образцовый английский дворецкий, и вышел. Но когда он добрался до своих комнат и закрылся в спальне, он, наконец, перестал сдерживать смех. Повалился от хохота на кровать. В отношении Мейми справочник Эдлая был неполон. И все же кое в чем родственница была права. Если он не хочет, чтобы его принимали за прислугу, то в перерывах между дежурствами ему и правда стоит носить деловой костюм. Во всяком случае, до тех пор, пока все Томпсоны с родственниками не запомнят его в лицо. Да и с мнением Мейми, что женитьба способствует серьезности, Роберт тоже был склонен согласиться. Однако взглянув трезво на Ричарда, попаданец вынужден был признать, что и для Элис Дженкинс, и для Замечательной Элизабет подобный шаг вряд ли можно было назвать удачным.

Ричард вернулся в свои покои через полтора часа и сразу принялся оправдываться. Роберт внимательно выслушал его речь, а потом пожал плечами:

— Да, ладно, Дик, к чему все эти слова? — поинтересовался он. — Ты полагаешь, я не понимаю своего положения?

— Мейми вовсе не хотела тебя обидеть…— пролепетал сенатор. — Она такая милая, ты увидишь…

— Я готов признать, что она гораздо вежливее, чем можно было ожидать от рабовладелицы по отношении к рабу, — сообщил Роберт. Ричард густо покраснел. — И, по своему, она даже извинилась, — напомнил питомец. — Но в данном-то случае, из-за чего ты мнешься? — поинтересовался Роберт. — Ты считаешь, что ситуация должна была разворачиваться как-то иначе? Женщина с кучей сумок, уставший ребенок и двое здоровых мужчин. И кто, по-твоему, должен был тащить всю эту тяжесть — десятилетний ребенок что ли?

Ричард молчал.

— А если тебя так волнует, что весь груз достался мне, ты вполне мог забрать у меня половину — все же речь шла о твоей сестре, — заметил Роберт. — То же самое и с твоим племянником… Ребенок устал. И кто его должен был нести — твоя сестра? Так Бобби весит не менее тридцати килограмм. Ты собирался взвалить все эти килограммы на женщину?

Сенатор опустил голову.

— Но если тебя волнует проблема в целом, могу подсказать прекрасный способ на будущее избегать подобных ситуаций — просто продай меня Макфарлену, и дело с концом.

— Я серьезно, а ты…— Ричард чуть не задохнулся от обиды.

— Да и я серьезно, — отозвался Роберт. — Гарантирую — там меня никто не примет за прислугу.

Ричард сокрушено вздохнул. Прошелся по комнате. Сел. Роберт наблюдал за сенатором, размышляя, что в кругу семьи человек раскрывается так, как это не случается ни при каких иных обстоятельствах.

— И, кстати, в отношении женитьбы Мейми была права, — заметил Роберт.

— Что, будешь уговаривать меня жениться на Элизабет Данкан? — с холодком в голосе осведомился сенатор.

— Ни в коем случае, — возразил попаданец. — Я согласен лишь с той частью, что женитьба прекрасно просветляет голову. Но вот что ты подходишь в качестве мужа Элизабет Данкан или Элис Дженкинс, я не говорил.

— Это еще почему? — сенатор был настолько поражен заявлением родственника, что даже забыл оскорбиться.

— Хотя бы потому, что ты сам не знаешь, чего хочешь, — ответил Роберт. — А во-вторых… Дик, я не знаю Элис Дженкинс, но если ее терпеть не может даже Эдлай и не стесняется об этом говорить, то не думаю, что жизнь во враждебном окружении доставит ей много радости. А вот Бетси Данкан я как раз знаю. Она хорошая девочка — добрая, милая и заботливая. Она действительно может решить большую часть твоих проблем. Но надо ведь подумать и о ней, — напомнил Роберт. — Бетси заслуживает любви, а не того, чтобы решать твои проблемы за ее счет.

Ричард возмущенно вскочил и выбежал из комнаты. Роберт в который раз за этот бесконечный день усмехнулся. Занятно наблюдать за родственниками. И на редкость познавательно. Особенно, когда эти родственники не догадываются об их родстве.

Глава 8

Эдлай был прав — разбитые коленки, ссадины, порезы и даже расквашенные носы были в этом доме обычным делом. Дети бегали, прыгали, иногда сталкивались друг с другом или со взрослыми, налетали на стены, деревья и скамейки, падали, вставали и бегали вновь. Затащить их в медпункт было не самым простым делом, а получить признание, что у них что-то болит, было и того труднее.

Вскоре Роберт понял, что взрослые ничуть не отставали от детей, а женщины от мужчин. За каждое очко в игре они готовы были расшибиться, а во имя победы начисто забывали о всяком чувстве самосохранения. Наблюдая за взрослыми представителями дома Томпсонов-Стейтонов-Бишопов-Стеннисов-и-Как-их-еще-там, Роберт иначе стал оценивать информацию в справочнике Эдлая.

Норман Бишоп и правда не любил проигрывать. Каждый раз, когда ему случалось продуть партию в теннис, он сокрушенно вздыхал и говорил, что за время кабинетной работы набрал лишний вес, после чего принимался изнурять себя на беговой дорожке Стива и даже пропускал совместные просмотры кино, только бы потренироваться лишний час. Привести его в чувство могло только суровое обращение «свободный директор», которое оказывало на Бишопа воздействие, сходное с воздействием ледяного душа, и напоминало, что жизнь не начинается и не заканчивается на корте или беговой дорожке. Философское отношение к проигрышам Эндрю Стейтона-младшего также имело чисто техническую причину. В каждой игре, в каждом состязании он участвовал с такой самоотдачей, что по окончании матча просто не имел сил ни для радости, ни для печали.

Ричард носился по корту и спортивным площадкам с не меньшим азартом, чем все его родственники, и в результате получил ракеткой по руке от старшей сестры — не Мейми, а Кортни — в эпическом матче Томпсоны против Сполдингов. Когда потерявший терпение Роберт потребовал от родственника показать ссадину на руке, обычно осторожный сенатор, прежде не замеченный Робертом в особом пристрастии к спорту, объявил родственника перестраховщиком, ничего не понимавшем в теннисе, и умчался на корт, пообещав доказать Сполдингам, кто лучший.

Наблюдая за родственниками, Роберт признавал, что дед всегда с одобрением относился к выработке воли к победе, бойцовских качеств и командного духа. Однако если бы дед мог взглянуть на своих здешних потомков, то наверняка заявил бы, что они основательно перегнули палку.

К счастью, физическая активность была не единственным видом развлечений родственников. В доме Стива наслаждались музыкой, играли в шахматы, спорили о политике и придумали множество интеллектуальных занятий для детей. Большая часть спокойных игр, которыми занимали молодняк, была познавательной, и среди них Роберт почти с умилением опознал любимую с детства игру в двадцать вопросов. Нарушать традицию познавательности попаданец не собирался, так что в ходе подготовки к обещанной игре в строительство просмотрел все оставшиеся от Стива игрушки и пришел к выводу, что вполне способен возвести целый город со всеми коммуникациями, а также кое-что рассказать подросткам о технологиях и материалах.

Два полуторачасовых занятия с подростками показали Роберту, что если для большинства из них «строительство» было обычной, пусть и познавательной, игрой и немного фокусами — иными словами, замечательным способом скоротать время между догонялками, теннисом, верховой прогулкой или репетицией поздравительной песни для дяди Стива, то для Бобби Бишопа это было откровением. Горящие от восторга и азарта глаза, десятки вопросов, которыми он буквально засыпал Роберта, желание все попробовать и множество, возможно, наивных, но при этом живых идей доказали архитектору, что у тезки есть талант. Бобби готов был бегать за ним попятам. Взахлеб делился впечатлениями, рассказывал об учебе, друзьях и родственниках и временами так увлекался, что рисковал пропустить какое-нибудь занятие или игру. В этом случае Роберт указывал мальчику на часы и возвращал в компанию сверстников, давая обещание, что потом, когда «господин освободится», непременно расскажет и покажет еще что-нибудь интересное.

Да, родственники были занятными людьми. Но пока Роберт усиленно наблюдал за ними, другая пара глаз с не меньшим усердием наблюдала за ним. Взгляд Стива Томпсона был холоден, внимателен и пристрастен, и временами Роберту казалось, будто своим взглядом консул способен просверлить дыру у него в затылке. Даже в день своего торжества Стив не забыл про наблюдение. Он шутил, принимал подарки, выслушивал речи и сам ораторствовал в ответ, но при этом Роберт то и дело ловил на себе его холодный и недоверчивый взгляд. Временами это забавляло, временами раздражало, но вскоре Роберт обнаружил, что Стив не только наблюдает, но еще и действует.

Когда Эдлай Вильсон, окрыленный успешным педагогическим дебютом Роберта, предложил ему провести еще две или даже три игры, консул неожиданно вмешался:

— Господь с вами, Эдлай, наши детки — это слишком суровое испытание для непривычного человека, — добродушно проговорил он, но в его взгляде Роберт заметил беспокойство. — Не стоит обременять Роберта. У него и так достаточно работы…

— Мне не трудно, — начал было домашний любимец, но Стив остановил его, энергично замахав руками:

— Вы просто не знаете, о чем говорите, — с прежнем добродушием предположил он. — Я не отрицаю, дети очень милые существа, — признал консул, — но временами бывают совершенно невыносимы! Я не хочу, чтобы после общения с ними вам потребовалась реабилитация… Нет-нет, Роберт, я ценю ваши старания и энтузиазм, но здравый смысл требует спасти вас от этого кошмара.

— А как же теннис? — растерянно вопросил Эдлай. — Я хотел просить Роберта…

— Нет-нет, — вновь покачал головой Стив. — Этим займется Ричард и кто-нибудь из кузенов, они-то знают, что их ждет. Разве вы забыли, что Джорджи Томпсон не в ладах с ракеткой, об Энди и Эрни Сполдингах я уже не говорю. Роберт может получить травму! Я не могу пойти на такой риск…

Консул доброжелательно улыбался, но в его глазах плескалось беспокойство. Роберт понял, что Стив усиленно ограждает от него детей. В какой-то миг попаданец даже удивился, неужели консул и правда считает его психопатом, но потом вынужден был признать, что у родственника есть для этого основания. Те безумцы, что совершали ужасные вещи, и о которых так любили писать газеты оставленного мира, тоже не выглядели чудовищами. И даже если забыть о двойном диагнозе, вздохнул Роберт, бедолаг-полицейских он все-таки поломал.

Роберт представил, что бы делал сам, если б узнал, что рядом с его младшими родственниками находится человек, способный до такой степени утратить контроль, что он даже покалечит невинных людей, и понял, что тоже постарался бы свести общение с этим человеком к минимуму. Он лишь удивлялся, как Стив решил допустить его до дежурств в медпункте, но потом сообразил, что здесь родственник ничем не рисковал. Дети не любили демонстрировать шишки и ссадины, так что в медпункт их всегда конвоировал кто-то из взрослых — чтобы не сбежали по дороге — и, значит, здешний молодняк практически никогда не оставался с ним наедине.

Если, конечно, не считать Бобби…

Именно о Бобби Роберт и размышлял, когда по просьбе Ричарда разыскивал в библиотеке консула подробный свод сенатских правил и относил массивный том в Северную гостиную особняка. Возникшая у Ричарда привычка вызывать его по ошейнику, а не по коммуникатору, раздражала, но забота о Бобби была все же сильнее раздражения и удивления, что могло понадобиться племяннику в своде сенатских правил во время праздника. Страхи консула были понятны, но они лишали Бобби необходимых ему рассказов. Впрочем, усмехнулся проектировщик, если он не мог заниматься с мальчишкой очно, ничто не мешало ему сделать это заочно. Благо сеть никто не отменял.

Вид Северной гостиной удивил Роберта. На мгновение ему показалось, будто он попал в классную комнату. Однако Ричард сидел в стороне от кафедры, а на председательском месте красовался тринадцатилетний Джордж Стеннис. Ричард рассеянно принял том, так же рассеяно поблагодарил Роберта, и архитектор собрался уже выйти из комнаты, когда со своего места с радостным восклицанием вскочил Бобби и стремглав кинулся к нему:

— Роберт, а ты еще будешь с нами играть?!

Джордж Стеннис ударил по кафедре небольшим деревянным молотком:

— Регламент! Свободный Бишоп, напоминаю вам о регламенте!

Бобби тяжко вздохнул, как человек, столкнувшийся с чем-то ужасно скучным, но неизбежным, и оторвался от Роберта.

— Свободный председатель, — степенно проговорил он, — я прошу предоставить мне небольшой перерыв для решения проблем, не терпящих отлагательств.

Роберт приподнял бровь, сраженный этой фразой.

— Хорошо, свободный Бишоп, — с не меньшей важностью отвечал «председатель». — Я даю вам пять минут.

Бобби просиял, мгновенно отбросив серьезность, и ухватил Роберта за руку:

— Пойдем, у нас мало времени!

Оказавшись за дверью, Бобби схватил Роберта уже за обе руки и повторил свой вопрос:

— Мы еще поиграем?

Роберт помедлил, подбирая слова:

— В расписании наших игр больше нет, — сообщил он. Лицо Бобби вытянулось. Казалось, мальчик вот-вот расплачется. — Ну, что вы, мой господин, — принялся утешать Роберт и, чтобы оказаться на одном уровне с ребенком, опустился перед ним на колени: — Для вас придумано много других развлечений. Вот сейчас во что вы играли?

— В Сенат, — ответ прозвучал так безрадостно, что Роберт и сам расстроился. — Мама говорит… — начал Бобби, — все говорят… что это очень полезно. Эта игра приучает к служению обществу…

— Служить обществу можно по-разному, — осторожно заметил Роберт.

— Да, — еще более безрадостно согласился Бобби. — Еще мы играем в консулов. Дядя Вилли подарил мне такую игру.

Против воли Роберт начал закипать.

— А какие еще игры у вас есть? — мягко спросил он.

— «Сенат», «Моя семья», «Знай законы», «Экономика», — принялся перечислять Бобби. — Еще мама покупает к ним все дополнения, — вспомнил мальчик. — Это чтобы стать хорошим гражданином, — со вздохом пояснил Бобби.

— А конструкторы? — напомнил Роберт.

— У дяди Стива, — ответил мальчик. — Но мама говорит, они не такие полезные…

Дверь распахнулась, и в коридор выглянули оба Джорджа:

— Бобби, не тяни!

— Пора голосовать! — подростки загалдели почти одновременно.

— Пять минут еще не закончились! — запротестовал Бобби.

— Ну, давай скорей, — возмутился Джордж Томпсон. — Это же очень важный билль!

— Я скоро, — ответил Бобби, и дверь захлопнулась. Мальчик вновь повернулся к Роберту: — Так ты… больше не будешь со мной играть?

Роберт покачал головой.

— Но вы можете играть сами, — утешающе проговорил он. — Это совсем не трудно. Нужно только…

Дверь вновь открылась. На пороге стоял Ричард.

— Бобби, регламент, — строго напомнил сенатор. — Во время сенатских голосований не рекомендуется покидать зал заседаний. Иначе ты рискуешь пропустить что-нибудь важное и потерпишь поражение, а общество лишится полезного закона.

Бобби тяжко вздохнул:

— Да, дядя Дик, я иду, — послушно кивнул он и уныло вернулся в гостиную.

Роберт поднялся с колен.

— Что — совсем тебя замучил? — с сочувствием поинтересовался Ричард.

— Нет, не замучил, — с холодком в голосе ответил Роберт. Оглядел племянника с ног до головы, словно впервые видел. Задумался, понимает ли родственник, что сейчас творит. — Я нужен тебе в ближайшие четыре часа? — уже деловым тоном спросил Роберт.

— Нет, а что? — в голосе Ричарда послышалась озадаченность.

— Мне надо кое-куда съездить.

— А дежурств у тебя сейчас нет? — уточнил сенатор.

— Ну, раз я спрашиваю, нужен ли тебе, то можно предположить, что в остальном я свободен, — с некоторым нетерпением отвечал Роберт. — Я могу взять твою машину?

— Бери, конечно. Ты что — хочешь съездить к Макфарлену? — Ричард нахмурился.

— Нет, Дик, не к нему, — Роберт призвал на помощь все свое терпение. — К тому же Макфарлена сейчас нет в городе. Ладно, увидимся!

— Но все-таки…

— Дик, тебя дети ждут, — напомнил Роберт. — У них важный билль. Вот и учи их служить обществу.

Не обращая более внимания на родственника, Роберт широким шагом направился к себе.

Проверить данные по планшету. Облачиться в деловой костюм. Не забыть расходную электронную карту.

Роберт огляделся и похлопал себя по карманам, чтобы проверить, не забыл ли чего. Решение было принято, и он не сомневался, что Бобби оно непременно понравится.

***

Торговый центр «Райская жизнь» и правда был лучшим, а его детский отдел, занимавший целое крыло в пять этажей, способен был привести в восторг не только ребенка, но и взрослого. К выбору самого лучшего набора здешнего аналога «Лего» Роберт подошел со всей серьезностью: количество и вариативность крепежных блоков, максимальная площадь базы, варианты ландшафтов, позволявшие имитировать различные грунты — Роберт учитывал все. В облюбованном им наборе предусматривалась даже инструкция, оказавшаяся неплохим учебником по проектированию для детей, а в приложении к инструкции обнаружилось несколько схем сбора семи самых знаменитых зданий свободного мира — от наиболее простых моделей для малышей до гораздо более сложных вариантов для подростков.

Лучший набор «Города» оказался и самым дорогим, но Роберт счел, что в данном случае ни один цент не будет потрачен зря. Он как раз собирался расплатиться за покупку, когда продавец, перед этим целый час терпеливо отвечавший на все его вопросы, раз за разом демонстрировавший возможности конструктора и проводивший сравнительный анализ разных наборов «Города», неожиданно смутился и робко попросил автограф. Взглянув на восторженное лицо свободного, Роберт улыбнулся и написал на его карточке: «С благодарностью за прекрасную работу. Роберт Томпсон».

Парнишка просиял:

— Вам правда нравится наш «Город»?

— Очень, — совершенно искренне ответил Роберт. — Если бы в мое детство были такие конструкторы, возможно, как проектировщик я достиг бы гораздо больших высот…

Всю дорогу до владений Стива Роберт мечтательно улыбался. В такой конструктор он и сам был не прочь поиграть. Конечно, в детстве, как и у большинства детей, у него было несколько наборов «Лего», и он как-то целый день донимал деда вопросами, почему так получилось, что лучшая игрушка была придумана в какой-то крохотной Дании, а не в США? Дед хмурился и что-то невнятно ворчал, а Роберт впервые осознал, что Америка не всегда и не во всем является лидером. Да, «Лего» доставило ему немало приятных часов и стало причиной серьезного потрясения, но по сравнению с купленным им «Городом» та игра казалась скромной лавчонкой рядом с супермаркетом.

Ворота особняка бесшумно открылись, и Роберт проехал внутрь. Вновь улыбнулся, представив удивленную физиономию Ричарда. Однако когда взволнованный племянник, почти два часа изводивший себя вопросом «Что задумал Роберт?», увидел огромную коробку, которую родственник втащил с гостиную, его реакция оказалась много экспансивнее, чем ожидал Роберт.

— Что это?! — в тоне сенатора слышалось нечто похожее на ужас.

— Подарок для Бобби, — невозмутимо сообщил Роберт. — И не надо смотреть на меня с таким ужасом. Бери коробку и неси племяннику. Скажешь, что это твой подарок.

— Ты сошел с ума, — выдохнул Ричард.

— Тебе не кажется, что ты повторяешься? — проговорил Роберт и с наслаждением скинул пиджак. — Мы уже давно выяснили, что я в здравом уме и твердой памяти, так что не стоит раз за разом повторять нелепости. Коробку в руки и вперед!

Ричард нерешительно подошел к покупке, принялся рассматривать упаковку, но, заметив цену, вновь возбужденно обернулся к подопечному:

— Ты выкинул на какую-то игру чуть ли не сотню?!

— Не на какую-то, а на лучшую, — поправил Роберт.

— Девяносто пять долларов!..

— А ты что хотел? — питомец удобно расположился в кресле. — Это самый полный набор «Города» — пятнадцать тысяч деталей, новые разработки... — с удовольствием сообщил проектировщик. — Хочешь — возводи модели известных зданий по образцу. Хочешь — строй город. Или можешь придумать что-то новое — виллу, школу, больницу, стадион… — здесь масса возможностей.

— Но…

— Не все измеряется деньгами, Дик, — предвосхитил новое возражение родственника Роберт. — Не говоря уж о том, что это мои деньги, которые я заработал и имею право тратить так, как считаю нужным.

— Не могу поверить, что Бобби решился выпросить у тебя такой дорогой подарок… — сокрушенно пробормотал сенатор. — Как он мог?!

— Не клевещи на племянника, — с упреком проговорил Роберт. — Бобби — скромный мальчик. И щедрый! Если тебе понравится игра, он даст тебе поиграть, — улыбнулся попаданец. — И, кстати, — вспомнил он, — проследи, чтобы после окончания торжеств конструктор отправился в дом Бобби, а не остался здесь.

— Мейми меня убьет, — вздохнул Ричард.

— Тебя что больше волнует — собственная безопасность или благополучие племянника? — сощурился Роберт. — Впрочем, не волнуйся, я не знаю еще ни одного случая, чтобы старшая сестра убила любимого младшего братишку, — с иронией проговорил попаданец. — К тому же ты сенатор. Вот и прояви заботу о подрастающем поколении.

Ричард Томпсон безнадежно опустил руки. Укоризненно взглянул на родственника:

— Ты не понимаешь… — пожаловался он. — Пойми, у нашей семьи есть определенные обязательства перед обществом. Бобби тоже их унаследовал. Он не может отвлекаться на всякую чепуху, когда должен учиться служить обществу…

— А вот не надо решать за него! — разозлился Роберт. — Придумали отговорку… Хороший проектировщик или строитель нужен обществу гораздо больше, чем посредственный сенатор, — объявил он. — Который сначала принимает идиотский закон, а потом не знает, что с ним делать, — ядовито напомнил он. — И по отношению к избирателям это тоже не слишком-то честно, — заявил Роберт.

— Бобби умный мальчик, — возразил сенатор.

— Да, только оказавшись не на своем месте, человек обычно стремительно глупеет, — парировал попаданец. — Я не знаю, что выберет Бобби — проектирование, строительство или разработки новых технологий, но он разберется, только не надо ему мешать. Упражняй свое честолюбие на ком-нибудь другом!

— Причем тут честолюбие? — обиделся Ричард. — Граждане должны знать, как работает общество.

— А с каких это пор тонкости прохождения законопроекта через Сенат стали основными сведениями о работе общества? — не сдавался Роберт. — Хочешь воспитать сенаторов? Пожалуйста! Оба Джорджа с радостью пройдут эту науку. И, что самое интересное, у них все получится. Можешь даже устроить их пажами в Сенат — прекрасная школа. А Бобби нужно другое, — объявил Роберт. — Расскажи ему о правовом регулировании проектной и строительной деятельности. Тут у тебя будут все возможности порассуждать об ответственности гражданина перед обществом.

Ричард с некоторой растерянностью уставился на родственника:

— Ты это всерьез? Про пажей… и правовое регулирование?..

— Хочешь сказать, тебе это никогда не приходило в голову? — удивился Роберт.

Сенатор смутился.

— Это надо обдумать, — заметил он.

— Замечательно, — кивнул Роберт. — Обдумывай. Только сначала отнеси Бобби подарок.

Решительно сгрузив в руки родственника коробку с конструктором и мягко подталкивая его к двери, Роберт, наконец, выпроводил сенатора. Разговор с племянником занял больше времени, чем он рассчитывал, и к дежурству в медпункте Роберту пришлось переодеваться самым спешным образом. «Как в военной школе», — усмехнулся он.

— Привет, как дела!

Свободный парамедик доброжелательно поднял руку, приветствуя сменщика.

— Не поверишь, но тишина, — довольно сообщил он. — Только мойщик с кухни ухитрился порезаться, а так все хорошо — ни одной разбитой коленки, ни одной шишки… Мы попали в Аркадию, и если эта идиллия продлиться хотя бы еще полчаса, можно будет облачаться в тоги…

— … в хитоны, — поправил Роберт.

—… брать в руки арфы и приниматься слагать гимны, — договорил свободный.

Питомец улыбнулся.

— Еще бы, завтра у деток конный поход, — сообщил он. — Никому не хочется пропустить такое развлечение из-за какой-то ссадины. Все притихли. Прилежно играют в настольные игры и грезят о приключениях.

— Какая жалость, что их нельзя отправлять в поход каждый день, — проворчал парамедик.

— Пожалей лошадей, — деланно возмутился Роберт. — В отличие от детишек они устают.

Оба расхохотались, и свободный в знак прощания хлопнул Роберта по плечу:

— Счастливо поскучать!

Дежурство и правда выдалось скучным. К Роберту зашли только секретарь консула, порезавшаяся бумагой, управляющий, решивший узнать, как дела, и питомец, притащивший обед. Роберт прилежно просмотрел документы, проверил порядок на полках, в кабинете и в перевязочной, наконец, вытащил планшет и заглянул в почту. Чак Макфарлен, Софи Таненбаум, доктор Стилл… Роберт с удовольствием прочитал письма и принялся писать ответы. Пострадавших не было, и молодой человек подумал, что медицина — это чуть ли не единственный вид деятельности, где отсутствие работы означает, что все хорошо.

Когда в медпункт явился сменщик, в журнале по-прежнему красовалась единственная запись за все дежурство.

Возвращаться к себе Роберт предпочитал по галерее — чудесный вид, голубеющее небо и никаких людей! Переоделся и собрался уже узнать у родственника, как прошло вручение подарка, когда до его слуха донесся знакомый голос:

— … как ты мог, Дик, как?!

«Мейми, — сообразил Роберт и подошел ближе к двери. — И в чем Ричард прокололся на этот раз?»

— Да причем тут я? — слабо оправдывался племянник. — Меня попросил Стив.

— Об этом мы поговорим потом, — непреклонно отвергла оправдания младшего брата свободная Бишоп. — Но ты должен был предупредить, что твой питомец психопат! — возмущалась Мейми. — Здесь же дети! Об этом ты подумал?

— Роберт не психопат, — привычно возразил Ричард. «Ну, хоть за это спасибо», — вздохнул попаданец. Задумался, может быть, ему стоит уронить стул или как-то иначе дать понять, что он здесь? А с другой стороны, какой в этом смысл? Он только напугает Мейми, а страх вряд ли будет способствовать взаимопониманию, — признал питомец.

— Так вот, Дик, я не желаю, чтобы эта тварь находилась рядом с моими детьми! — объявила Мейми. — Я не хочу ими рисковать!

— Ты все не так поняла…

— И не пытайся заговаривать мне зубы! — оборвала младшего брата Мейми. — Держи своего психа как можно дальше от моих детей. Дай ему какое-нибудь задание, отправь домой или в аренду, но я не желаю его видеть! Пусть не смеет даже приближаться к Бобби!

— Ну, знаешь, — возмутился Ричард. — Это не мой питомец крутится вокруг Бобби, это Бобби не дает прохода моему питомцу! Ты бы видела, что он устроил сегодня утром. Да я еле вырвал парня из его рук! Сама скажи Бобби, чтобы он оставил Роберта в покое — он же ему на шею сел!

Роберт тихо отошел от двери, попытался привести мысли в порядок. Использовать в своих целях можно было все. И позиция Мейми тоже была понятна. И все-таки, на душе было мерзко…

— Наверное, хорошо, что ты подарил Бобби эту дурацкую игру, — после паузы сообщила Мейми. — Он увлечется ею и забудет твоего психопата…

— Мейми…

— Да, Мейми-Мейми, уже сорок восемь лет Мейми, — устало повторила женщина. — Вот будут у тебя дети, тогда и поймешь…

До Роберта донесся тяжкий вздох и звук шагов.

— Сделаем так, — объявила свободная Бишоп. — Ты скажешь Бобби, что дал своему питомцу очень важное и срочное поручение и попросишь Бобби не отвлекать питомца от работы.

— Почему я? Ты можешь сказать это и сама.

— Да потому, что это твой питомец, — взорвалась Мейми. — Ты за него поручился, ты его воспитываешь, ты даешь ему работу, поощряешь и наказываешь! Скажи Бобби, что если из-за его привязчивости питомец не успеет выполнить работу, тебе придется питомца наказать. Это произведет на Бобби правильное впечатление…

«Ну, все!» — подумал Роберт и встал. Очень хотелось швырнуть на пол стул, но Роберт преодолел искушение — к чему провоцировать женские истерики? Выбрался на галерею. Оперся на перила. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

Он знал, что диагнозы — сразу два диагноза — основательно осложнили ему жизнь, но научился мириться с этим и временами даже использовать диагнозы как щит. И все-таки оказаться в роли чудовища, от которого матери прячут детей, было тяжело.

Роберт спустился по лестнице и отправился на беговую дорожку. Три круга по небольшому стадиону заставили его вспомнить о правильном дыхании, но не вернули душевного равновесия. В борьбе за спокойствие турник показался Роберту перспективнее беговой дорожки, и он рысцой побежал к нему.

После первых пятнадцати подтягиваний Роберт почувствовал, что начинает успокаиваться. После двадцать пятого ощутил, что тело стало тяжелеть. После тридцать пятого его мир сузился до перекладины турника. А на сорок шестом он понял, что это все.

Роберт с трудом разжал пальцы и неловко приземлился. Постарался встать, пошатнулся, выпрямился и понял, что достиг полной безмятежности. Волосы прилипли ко лбу, по лицу градом катил пот, майку можно было выжимать, и от него несло так, что Пат непременно сморщила бы свой идеальный носик и попросила бы его не подходить. Откуда-то сбоку раздались аплодисменты, но Роберту было решительно все равно. С этим прекрасным чувством он побрел к дому, прошел к себе. Кажется, в апартаментах Ричарда не было никого. Роберт пожал плечами, сморщился, стащил потную майку и швырнул ее в грязное белье, а потом отправил туда же и остальную одежду. Душ вернул ему ощущение собственного тела и заставил поверить в реальность окружающего мира. Свободный мир обступал его со всех сторон, и он даже готов был его принять. Жизнь такая, какая она есть — ничего не поделаешь…

Когда Ричард робко постучал в его дверь, Роберт спокойно сидел в кресле и пил апельсиновый сок. Его волосы были еще влажными, но руки уже не дрожали. Мир в душе, тишина вокруг, почти благодать…

— Видишь ли, Роберт, — нерешительно начал сенатор. — Тут возникла одна проблема…

— … что я очень не нравлюсь твоей сестре Мейми, — размеренно продолжил Роберт, — и она не желает, чтобы психопат находился рядом с ее детьми.

— Ты все слышал? — в смущении вопросил Ричард и отвел глаза.

— Возможно, не все, — пожал плечами Роберт. Поставил стакан на журнальный столик. Пояснил: — Я дослушал до ее предложения поговорить с Бобби, и решил, что, наверное, не стоит слушать дальше.

— Мейми не хотела тебя оскорбить, — пролепетал Ричард. — Она просто все неправильно поняла…

— Она мать, — остановил оправдания родственника Роберт. — И она заботится о своем ребенке. Кстати, не только она бережет от меня детей. Стив тоже, представь себе, — сообщил питомец. — Как видишь, мое старое предложение лучший выход для всех. Продай меня Макфарлену. Это решит мои проблемы, твои проблемы, успокоит твою сестру… Идеальный выход.

— Стиву это не понравится, — опустил голову племянник.

— Ну, так поговори с ним, — предложил попаданец. — Завтра здесь будет тихо — прекрасная возможность расставить все точки над i. К тому же альтернатива… я уже говорил о ней, — Роберт мрачно улыбнулся.

Ричард побледнел и затряс головой.

— Вот и я о том же, продажа лучше, — согласился Роберт. — Хочешь, чтобы я присутствовал?

— Нет, не надо, — почти испугался Ричард. — От этого будет только хуже. Но будь где-нибудь поблизости… Чтобы нам потом не пришлось тебя ждать.

На ужин Роберт отправился со странным ощущением спокойствия в ожидания конца. Последний ужин среди родственников… Последняя ночь в почти родном доме… Последние шутки, любезности, звон бокалов… На какой-то миг Роберт ощутил, что ему даже жаль расставаться со всеми этими людьми. И все-таки это был единственный выход. Привычно недоверчивый взгляд Стива утвердил его в этом мнении.

Если беседа пройдет удачно (и тем более, если неудачно, понял Роберт), завтра у него начнется совсем другая жизнь.

Какая?

Он узнает завтра.

Глава 9

Стук в дверь со стороны галереи застал Роберта врасплох. Озадаченно оглянувшись, он бросил смокинг на спинку стула, отстегнул галстук-бабочку и пошел открывать.

Бобби был серьезен и торжественен, но при этом вид имел такой обреченный, словно явился признаваться в жутком преступлении — вроде списывания на экзаменах. Роберт отступил на шаг, и внучатый племянник вошел в комнату.

— Доктор Томпсон, я должен извиниться перед вами, — начал он. — Я отвлекал вас от работы, но поверьте, — глаза мальчика наполнились слезами, — я вовсе не хотел вас подводить!

Роберт мысленно выругался: «Заботники, чтоб их, совсем запугали ребенка», — и постарался успокоить юного родственника.

— Что вы, мой господин, — доброжелательно произнес он, — вы меня вовсе не подвели. Все хорошо…

— Но я надоедал вам, отвлекал от работы, — продолжал обвинять себя мальчик. — Простите меня! Я больше не буду…

— Все хорошо, — повторил молодой человек и протянул ребенку носовой платок. — Вы ни в чем не виноваты. Мне нравилось играть с вами.

Бобби вгляделся в Роберта с неожиданной надеждой:

— А вы будете еще со мной играть? Хотя бы иногда? — очень по-детски спросил он.

Роберт сел на пол и покачал головой:

— Нет, мой господин. Завтра я уезжаю…

Глаза мальчика расширились:

— Как? Завтра?! — вопрос прозвучал так горестно, что Роберту захотелось немедленно успокоить и утешить ребенка — погладить по голове или подарить еще какую-нибудь игрушку. К сожалению, он не догадался купить в дополнении к конструктору хотя бы простенькую смешную фигурку.

— Так нужно для дела, — мягко пояснил Роберт. — Я не смогу выполнить его здесь. Но я буду с удовольствием вспоминать наши занятия. У вас есть способности, и если вы будете заниматься, вы сможете многого достичь.

Бобби опустил голову, сделал шаг к двери, но вновь вернулся и осторожно коснулся плеча Роберта:

— Роберт, а дядя Дик… — начал мальчик и неожиданно смутился. Покраснел, побледнел, отвел взгляд и вновь просительно посмотрел на Роберта. — Мой дядя… он не…

И тут Роберт понял. Страстно захотел высказать Мейми и Ричарду — особенно Ричарду — все, что о них думает. Мысленно досчитал до десяти, восстанавливая душевное равновесие.

— Нет-нет, мой мальчик, — мягко проговорил он, — ваш дядя хороший человек, он никогда меня не наказывал, не бойтесь.

Бобби с облегчением всхлипнул и ткнулся носом Роберту в плечо.

— Все хорошо, — повторил тот и все же погладил ребенка по голове.

Мальчик доверчиво прижался к Роберту, и тот с неожиданным потрясением осознал, что когда-нибудь и у него будут дети — не где-нибудь далеко, а рядом с ним, дети от обожаемой женщины, дети, которых он будет любить, и о которых будет заботиться. И эта мысль была восхитительна и устрашающа одновременно.

— Когда я вырасту, — вновь заговорил Бобби, — я заберу тебя у дяди Дика, и ты станешь алиеном…

Роберт почувствовал, как у него перехватило горло.

— Это вряд ли возможно, мой мальчик, — смог, наконец, выговорить он.

— Почему? — испуганно спросил Бобби. — Ты не хочешь?!

На этот раз Роберт улыбнулся.

— К тому времени, когда вы вырастете, я успею стать не только алиеном, но и гражданином, — сообщил он.

Бобби счастливо улыбнулся и обнял Роберта за шею.

— А ты будешь мне писать?

Вопрос был предсказуем, точно так же как и ответ, и Роберт с сожалением покачал головой:

— Не могу этого обещать, малыш, — признал он. — Возможно, у меня будет много работы и совсем не будет времени. Но если я не смогу тебе писать, это не будет означать, что я о тебе забыл, — мягко пояснил он. Бобби слушал с таким вниманием, что даже не заметил изменившегося обращения питомца. — И я буду очень рад твоим успехам, — договорил Роберт.

— Думаешь, у меня получится?

— Если не будешь лениться — обязательно, — обнадежил Роберт. — Поднажми на математику, физику и не забывай рисовать — дома, улицы, площади — это поможет тебе обрести чувство формы, — наставлял проектировщик. — Конечно, потом появятся и другие необходимые дисциплины, но это ты поймешь уже сам.

Бобби внимал наставлениям так, словно Роберт раскрывал ему тайны мироздания, и это наивное доверие вызвало у Роберта почти отеческую нежность. Хотелось рассказать еще немало интересного, поведать мальчику, как много есть специальностей для тех, кто хочет «придумывать дома», но сейчас надо было остановиться. Прочую информацию Бобби предстояло искать самому. Правда, одну полезную мелочь он мог ребенку подсказать:

— Постарайся участвовать в школьных и сетевых конкурсах, — посоветовал Роберт. — Это будет хороший опыт.

Оставшись один, Роберт, наконец, переоделся и задумался о своих обязательствах. Он предупредил Бобби о скорых изменениях в своей жизни, но такое предупреждение было нужно не только ребенку, но и Софи Таненбаум. В отличие от Макфарлена, который в случае не самого лучшего развития событий не мог остаться в неведение о его судьбе, Софи никто ничего не стал бы объяснять. Хотя по последним письмам Роберт догадался, что ее общение с Томасом возобновилось, он знал, что ей будет тяжело лишиться писем от него. Необходимо было подготовить ее и как-то утешить на случай, если все пойдет не так.

На четыре строчки своего послания Роберт ухитрился потратить почти полтора часа, но не стал отправлять письмо немедленно. Если все получится, в письме не будет никакой нужды, — размышлял он, — а если события станут развиваться по второму варианту, он сможет отправить письмо одним легким касанием. Затем Роберт просмотрел планшет, выбирая, что стоило стереть в случае чего. В какой-то миг он сообразил, что инстинктивно ждет худшего, словно за время жизни в свободном мире разучился верить в хорошее, но потом решил, что все правильно: верь в хорошее, готовься к плохому — в его ситуации это была самая здравая политика.

Из-за конного похода следующее утро началось раньше, чем обычно, и Роберт вышел на галерею, чтобы оттуда полюбоваться на собиравшихся детей и взрослых. Предпоходная суета, ржание лошадей и гул голосов создавали ощущение праздника и сожаления одновременно. Роберту хотелось быть там — среди родственников, хотелось провести с ними этот последний день, но здравый смысл подсказывал, что все к лучшему. Прощание не стоит затягивать, а связи надо рвать сразу.

Бобби взволнованно крутился на месте, и Роберт понял, что мальчик ищет его. Поднял в знак приветствия руку, привлекая внимание ребенка, а когда тот заметил его — улыбнулся и помахал на прощание. Бобби просиял, и в этот миг раздалась короткая команда. Голоса стихли, дети и взрослые поднялись в седла. Поход начался.

Роберт провожал взглядом кавалькаду, пока последний всадник не скрылся из вида, и только тогда вернулся в свои апартаменты. Вытащил планшет, раскрыл почту в одном окне и список отобранных для уничтожения файлов в другом. Теперь он был готов к любому развитию событий. Дело было за Ричардом.

***

— … Роберт не психопат! — объявил Ричард, и попаданец поморщился. Не стоило начинать с этого. По его наблюдениям Стив не относился к людям, на которых действовали громкие слова. Консулу нужны были факты, и Роберт признавал, что найти их было не так-то и легко. К тому же в данном случае речь вообще шла о другом, но Стив с самого начала направил разговор в удобное ему русло.

— А я и не говорю, Дик, что твоей питомец психопат, — возразил старший Томпсон, и от неожиданности Роберт сделал шаг к двери. Голоса собеседников были хорошо слышны, но Роберту хотелось видеть лицо консула. — Я говорю тебе, что он опасен.

Сенатор фыркнул:

— Роберт? — скептически проговорил он. — Стив, я консультировался с психологом. Он сказал, что с Робертом все в порядке. И не говори мне про те срывы, — решительно объявил он, словно брат хотел ему что-то возразить. — Психолог объяснил, что это результат неадекватного обращения. Парню не повезло — когда он попал к нам, произошла ошибка при регистрации…

— Это была не ошибка, Дик, — с сожалением ответил консул. — Это был провал.

Роберт насторожился.

— То есть? — судя по тону, сообщение старшего брата было для Ричарда полной неожиданностью. — Ты же всегда говорил, что в Службе адаптации работают прекрасные специалисты.

— Я повторю это и сейчас, — отвечал Стив. — Но даже у лучших специалистов случаются неудачи. Это естественный процесс. Пойми, малыш, твой питомец результат неудачного эксперимента.

«Бинго!» — мысленно воскликнул Роберт. Он все же был прав, на нем поставили эксперимент. Он чувствовал, что во всей этой ситуации было что-то неправильное даже по меркам здешнего мира, и вот, пожалуйста, его ощущение подтвердилось. Опыт… На людях… Ну, действительно, не на мышах же было его проводить!

Роберт глубоко задумался и пропустил изрядный кусок беседы братьев, а когда пришел в себя, речь опять держал Стив.

— … а я и не поверил на слово, — говорил консул. — Но, видишь ли, когда я проверил данные, ситуация оказалась еще хуже, чем полагал тот человек. Не могу сказать, что я его не понимаю — тяжело признавать собственные провалы. И все же факт остается фактом. Наши специалисты решили, что программа не выдержала проверки временем, а я вижу, что с этим конкретным питомцем она не сработала вообще!

«Хотелось бы верить», — промелькнуло в голове Роберта. Честность требовала признать, что это не совсем так.

— Все равно не понимаю… Зачем это понадобилось? — тон Ричарда, а, главное, смысл его слов показались Роберту вопиюще неуместными. Как будто здесь что-то требовалось объяснять!

— Дикки, неужели тебе надо что-то объяснять? — проговорил и Стив. — К нам то и дело попадают люди из отсталого мира. И ладно бы это отставание было только техническим. Беда в ужасающем состоянии их общества. Оно погрязло в преступности, во всех видах насилия и в войнах… Многие попаданцы просто не умеют существовать в условиях цивилизации! Нашему обществу необходима защита — вчера, сегодня, завтра, через год — и этот опыт должен был ее обеспечить. Вот только на этом субъекте программа не сработала. С экспериментальными программами так бывает. Хуже другое, — некоторое время Стив молчал. — Полагаю, — медленно и задумчиво заговорил он, — именно в результате опыта питомец выработал в себе крайне враждебное отношение к нашему обществу. Он стал опасен, Дик, и с этим ничего не поделаешь.

— Роберт не опасен, — упрямо проговорил Ричард. — Он работал сиделкой. Он хотел попасть в больницу. И он спроектировал шикарный онкологический центр — ты сам так говорил. Где здесь опасность?

— А ты знаешь, что он все время лжет? — проговорил Стив. — Таненбаум обнаружил, что он лжет даже при тестировании.

Роберт вздохнул. Глупо было надеяться, что профессионал с таким опытом ничего не заметит. С Ларри было проще.

— А потом он обманул и самого Таненбаума, — объявил консул. — Вспомни, он ведь признался тебе. Только ты принял его выходку за глупость и усталость, а Райт все понял правильно…

— Так это был Райт?! — в тоне младшего племянника слышалось явное удивление. — Тебе звонил он?

— Да, Дик, Линкольн Райт, — подтвердил старший Томпсон. — Он, знаешь ли, ужасно волновался за тебя. И винил себя за то, что подкинул тебе это «сокровище».

До Роберта донеслись звуки шагов. Судя по всему, именно консул нарезал круги по галерее. Остановился:

— Скажу в его оправдание одно, — вновь заговорил Стив, — тогда у него не было информации профессора. Он полагал, что воспитал идеального питомца, которому ужасно не повезло с опекунами.

— Но ему и правда не повезло, — подал голос Ричард.

— Неужели? — от яда в тоне консула могла передохнуть вся рыба в океане. — Рейберны всегда вели рассеянный образ жизни, а уж о своих питомцах думали не больше, чем о траве на лужайке и вдруг решили дать одному из них вольную. И кому? Домашней мебели. Тебе не кажется это странным? Раньше им такое даже в голову не приходило, но наш пострел успешно их заморочил. А Данкан? — продолжал Стив. — Я читал документы Службы адаптации — гендерный кризис! Ну, надо же… — до Роберта донесся хлопок, словно в порыве чувств консул хлопнул в ладоши. — Если бы у парня случился гендерный кризис, он закатил бы истерику, бегал бы по саду, а он взял и обокрал сенатора, после чего сбежал. Заметь, он не бегал по улицам в расстроенных чувствах, а действовал спокойно и расчетливо. И уже тогда был склонен к насилию в отношении полиции!

На галерее воцарилось молчание, и Роберт вынужден был признать, что Стив не так уж далек от истины. Ричард же, судя по всему, совершенно завороженный откровениями старшего брата, явно забыл, о чем хотел говорить.

— Но Бена Тейлора Роберт любил! — объявил сенатор.

— Ты не можешь быть в этом уверен, Дик, — возразил Стив. — Скорее уж я поверю, что он пользовался ситуацией. Поверь, малыш, твой питомец лжив, изворотлив и враждебен ко всем нам. Ему нельзя доверять…

— Но ко мне он привязан, — уже не так уверенно сообщил Ричард. — Он же признался мне в своем проступке. Это что-то да говорит!

— Это говорит о том, что ему нравится тебя шокировать, — снисходительно заметил Стив, и Роберт покачал головой. Подобный вывод родственника был все же перебором. — Ты ведь был шокирован, Дик, не правда ли? И ты в полной мере высказал это Райту…

На этот раз Ричард молчал еще дольше, и Роберт придвинул к себе планшет.

— И это еще не все, — добавил Стив. — Я наблюдал за ним все эти дни. Так вот, ты его раздражаешь. Это видно по его взглядам, по жестам — по всему. Он может соблюдать внешнюю почтительность, но у него нет ни грана привязанности к тебе. Ты помнишь, как он посмотрел на тебя позавчера, когда ты ошибся с подачей? Ах, да, ты этого не заметил… А когда ты проиграл Норману партию в шахматы? И ты видел, что он устроил вчера?

— Да ничего он вчера не устраивал, это Бобби за ним бегал! — слабо возразил Ричард.

— Я не про Бобби, Дик, я про подвиги твоего питомца на турнике. Что — не видел? А я полюбовался, — сообщил консул. — Норман мне потом все уши прожужжал от восторга, но я-то способен отличить, когда человек занимается спортом, а когда бесится. Он бесится, Дикки, и он культивирует в себе это бешенство. Да, возможно, он и не психопат, но его психика явно покорежена экспериментом… Неудачным экспериментом, малыш…

Роберт мрачно смотрел в окно, размышляя, что Стив оставляет ему лишь один выход…

— Дикки, мальчик мой, я говорю тебе это не как консул, а как брат — убери этого парня как можно дальше от себя, он опасен, — голос Стива звучал почти просительно. — Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось…

— Да ничего со мной не случится!

— Ты не можешь знать… И ведь я не прошу тебя отправить парня на Арену или вызвать Санитарную службу…

— Стив! — восклицание Ричарда прозвучала слабо и испуганно.

— Хорошо-хорошо, — торопливо проговорил старший Томпсон, — молчу… Но это был бы лучший выход и, кстати, милосердный по отношению к парню. Но если ты не хочешь, просто отдай его в бессрочную аренду Строительному департаменту — они смогут осуществить за ним должный контроль. Присылай ему подарки, пиши письма и забудь об этой истории. Так будет лучше для всех.

На галерее воцарилась тишина, и Роберт затаил дыхание.

— Хорошо, — проговорил, наконец, Ричард. — Я продам Роберта Макфарлену. Тот давно этого хотел…

«Все-таки помнит», — удовлетворенно кивнул Роберт, но потом со вздохом признал, что если бы сам верил во все то, о чем сейчас говорил Стив, то ни за что не стал бы утверждать эту сделку.

— Дикки, ты знаешь, как я тебя люблю, — мягко заговорил консул. — Ради тебя я готов пойти на очень многое, но не подвергнуть опасности другого человека, — сообщил он. — Макфарлен, возможно, и не самый приятный человек, но это не основание ставить его под удар…

Роберт одобрительно кивнул. Решение Стива было понятно. И честно. И полностью лишало его выбора.

Ричард еще что-то объяснял, то и дело ссылаясь на Макфарлена, но Роберт уже не слушал. Легким касанием пальца отправил письмо Софи Таненбаум. Собирался стереть отобранные файлы, но решил, что не стоит прибегать к полумерам и запустил форматирование. Стива надо было подтолкнуть, и Роберт решительно прошел в комнаты Ричарда, по-хозяйски заглянул в его гардероб, вытащил самую броскую рубашку племянника, в которой его уже неоднократно видели, и переоделся. Затем сгреб валявшиеся на журнальном столике платежные карты и небрежно сунул их в нагрудный карман, постаравшись, чтобы пластик был хорошо виден.

«Извини, Дик, но я тоже не оставлю тебе выбора, — мысленно проговорил он. — Иначе ты никогда не решишься».

Когда Роберт вышел на галерею, что-то усиленно доказывающий брату сенатор оборвал себя на полуслове и ошеломленно уставился на родственника. Озадаченный его пантомимой, Стив обернулся:

— Это еще что за явление? — недовольно проговорил он.

— С дороги! — скомандовал попаданец.

— Роберт! Что с тобой?! — изумленный Ричард сделал несколько шагов вперед, и тогда кулак Роберта встретился с челюстью сенатора.

Даже не охнув, Ричард отлетел на несколько шагов, своротив при падении пару плетеных стульев. Роберт с удовлетворением кивнул и перевел тяжелый взгляд на старшего племянника.

— Стоять! Руки за голову! — крикнул Стив, первым придя в себя.

— Да пошел ты, — Роберт решил закрепить впечатление и тут же пошатнулся от сильного разряда.

— Руки за голову! — грозно повторил Стив, и Роберт предпочел подчиниться. Ситуация развивалась так, как он и ожидал. — А теперь медленно, очень медленно шагаешь в комнату, — продолжал командовать консул. — Дик, вставай, — распорядился он через плечо, не отрывая взгляда от взбунтовавшегося питомца. — Мне понадобится твоя помощь…

Ричард завозился и с трудом сел, пару раз вздохнул, поднялся, в растерянности уставившись на родственника, ухватился за подбородок, словно хотел убедиться, что полученный удар не сон и не бред.

— Шагаешь. В комнату, — повторил Стив.

Роберт послушно сделал шаг, потом второй, третий… Когда они оказались в гостиной Ричарда, последовал новый приказ:

— А теперь на пол! Лицом вниз! Живо!

Роберт подчинился. До его ушей донесся вздох облегчения, а потом попаданец услышал торопливые шаги и вопрос:

— Ну, как, малыш, ты цел? — в голосе старшего племянника звучали неподдельное беспокойство и нежность. — Держи разрядник. Если он попытается шевельнуться — не сомневайся и бей. А я свяжусь с Ареной…

— Стив, пожалуйста…

— Нет, Дик, всему есть предел, а доброта не должна переходить в глупость, — отрезал родственник. — Держись… И на всякий случай, не приближайся к нему…

Стив быстро вышел, и тогда Роберт сел.

— Зачем?! — горестно вопросил Ричард.

— Ты не можешь сказать, будто я тебя не предупреждал, — негромко ответил Роберт. — Да и в любом случае, без этого ты бы не решился.

— Сволочь… — с тоской пробормотал сенатор. — Как ты мог? И что я теперь скажу Бобби? — продолжал сокрушаться Дик. — Он заявил, что если я тебя накажу, он не будет меня любить…

— Хороший мальчик, — улыбнулся попаданец. — Но уверен, ты или Стив — вы вдвоем что-нибудь обязательно придумаете. Зато у меня появился шанс…

Сенатор застонал:

— Твой шанс, чтоб его… Что ж, пусть тебе повезет, — с трудом выдавил пожелание Ричард.

— А мне в любом случае повезет. Так или иначе, но свободным я буду… — Роберт прислушался: — Идут, то есть, бегут, — поправился он и вновь лег.

Мейми Бишоп ворвалась в гостиную и бросилась к младшему брату:

— Дикки, малыш, что он с тобой сделал? — голос женщины дрожал, и в нем явственно слышались слезы. — Голова не кружится? Не тошнит?

— Да нет там сотряса, — подал голос Роберт. — Там просто нечему сотрясаться…

— Замолчи, чудовище! — страдающим голосом выкрикнула Мейми. — Может быть, примочки? Или тебе лучше лечь? — вновь захлопотала над младшим братом свободная Бишоп.

— Все, они скоро будут, — объявил Стив, возвращаясь в гостиную. — Слава Богу, хоть старших детей в доме нет, а малышня занята. Мейми, Дику надо приложить лед…

— Через платок, — вновь заговорил Роберт. — Свободные… — вполголоса проворчал он. — Ничего не умеют…

— Заткнись, — скомандовал Стив.

— Думаешь, он больше ничего не сотворит? — спросила Мейми.

— В такой позе — нет, — успокоил консул.

Роберт прислушивался к возне над своей головой, слышал уговоры Ричарда и возмущенные ответы Стива и Мейми, и думал, что основательно взбаламутил большую и дружную семью. На какой-то миг ему даже стало их жалко, и он задумался, как Ричард появится на людях с синяком в пол лица. Но это чувство быстро прошло. Своим законом племянник не оставил ему выбора, а синяк можно было объяснить столкновением с дверью.

— Наконец-то! — звук шагов нескольких человек показался Роберту ужасно громким, и все же его чувства ничем не отличались от чувств старшего Томпсона: «Наконец-то!»

— Добрый день, свободный консул… сенатор… свободная…

— Вот питомец, о котором я говорил, — в голосе Стива слышалось облегчение. — К сожалению, он сошел с ума.

— Это бывает, свободный консул, и на этот случай есть мы, — уверенно ответил один из новоприбывших. Роберт невольно хмыкнул: «Тоже мне — Чип и Дейл».

— Эй, ты, убоище, встать! — скомандовал «Дейл».

Роберт поднялся. С интересом оглядел новоприбывших. На Гайку и Вжика не тянул никто, но трое парней вполне подходили под описание Рокфора.

— Раздевайся! — приказал «Дейл».

Роберт с вызывающей ленью расстегнул пуговицы рубашки, а потом точным и сильным движением швырнул ее в лицо «Дейлу». Служитель Арены ловко уклонился от броска, и Роберт решил, что у остальных парней реакция вряд ли хуже.

Рубашка упала на пол. Электронные карты рассыпались.

— Надо же, сенатор, — меланхолично заметил «Чип», бросив беглый взгляд на цветную россыпь, — а парень еще и обокрал вас. Какой милый мальчик…

Ричард с упреком взглянул на Роберта, но весь пафос его укора пропал втуне. Роберт небрежно швырнул на пол майку. Разулся. Избавился от носков. Стянул брюки и трусы. Выпрямился во весь рост и обвел присутствующих холодным презрительным взглядом. Стив нахмурился. Мейми неожиданно покраснела и отвела глаза. Ричард уставился в пол.

— А теперь, мразь, ты откроешь рот и высунешь язык, — перешел к традиционной процедуре досмотра «Дейл».

— Да пошел ты, — небрежно пожал плечами попаданец. Ошейник пискнул, и Роберт пошатнулся от электро-разряда.

— Я. Сказал. Открыть. Рот, — размеренно повторил «Дейл». Роберт решил, что примерно определил границы дозволенного и подчинился, ухитрившись сохранить все то же презрение в каждом взгляде и жесте.

Рот, уши, гениталии, задний проход, — осмотр проходил как обычно, разве что ребятки с Арены не пытались хоть как-то смягчить для него связанные с этим неудобства. Когда все закончилось, Роберт выпрямился, высокомерно скривив губы, а «Дейл» повернулся к Ричарду:

— Сенатор, больше у него ничего нет, он чист.

— У него есть неотчуждаемые девайсы, — уныло проговорил Дик. — Кое-что он взял с собой, остальное я обязательно пришлю чуть позже.

— Нет-нет, — вступил в разговор «Чип». — С момента отправки питомца на Арену его девайсы, а также денежные средства, если они есть, переходят в вашу собственность. Когда мы закончим регистрацию бойца, мы пришлем вам все необходимые документы.

— То есть как? — потрясенно выговорил Дик, и «Чип» терпеливо пояснил:

— Но ведь мы не выплачиваем компенсацию за утрату вами питомца, сенатор. А вы наверняка немало вложились в него. Таким образом, его девайсы смогут хоть как-то компенсировать вам потерю, — заметил служитель Арены. — К тому же, — продолжил он, — здесь есть и воспитательный момент, — Роберт пренебрежительно фыркнул. — Боец должен знать, что ему придется все начинать с нуля.

Ричард беспомощно оглянулся на брата и сестру, и Мейми с нежностью его обняла:

— Если тебе неприятно получать эти средства, Дик, ты можешь потратить их на благотворительность, — мягко посоветовала она.

— А теперь — руки за спину! — приказал «Дейл» и достал наручники.

Роберт подумал, что так и правда лучше. Маски сброшены. Никакого сюсюканья и вранья. Все честно и прямо, как может быть честно и прямо только на киношной войне.

Два «Рокфора» ухватили его за локти и нагнули голову как при задержании опасного преступника.

— Свободный консул, свободный сенатор, свободная, — вежливо проговорил «Чип», — желаем вам приятного отдыха.

Роберт не мог видеть лиц родственников, но вполне представлял, как должен был выглядеть Дик. Ничего, привыкнет!

Они шагали мимо кресел, мимо диванчиков, журнальных столиков, мужских и женских ног, а когда проходили через дверь, до Роберта донесся утешающий голос Стива:

— Ну-ну, Дик, выше голову. Думаю, парню понравится на новом месте…

Ковровая дорожка коридора, мраморные ступени, узорчатый пол холла… Чьи-то ноги остановились как вкопанные, и им тоже пришлось остановиться, и тогда человек воскликнул голосом Эдлая:

— Господи, что случилось?!

— Простите, доктор, — с равнодушной официальностью отозвался «Чип», — но об этом вас проинформирует свободный консул, а сейчас дайте нам пройти.

Эдлай Вильсон пробормотал что-то невнятное и посторонился. Что ж, прощай, старина Эдлай! Надеюсь, твои «маленькие мальчики и девочки» тебя не слишком разочаруют.

Еще ступеньки… дверь… и залитая солнцем дорожка… Роберт ступил на разноцветный гравий и невольно охнул.

— Ничего, привыкай, — проговорил один из «Рокфоров», — на Арене с тобой никто нянчиться не будет…

Сто метров до машины… Рядом с узорчатым колесом перевозки они остановились и ему позволили выпрямиться.

— Не хочешь попрощаться? — «Чип» кивнул на дом.

— Нет, — холодно ответил Роберт. — Это не мой дом.

— Как знаешь, — пожал плечами работник Арены. — Тогда вперед.

Крепыши «Рокфоры» спустили сходни фургона, и Роберт, не оглядываясь, поднялся наверх. Внутри не было никаких сидений, только ряды небольших клеток, как когда-то, в невообразимо давние времена. Впрочем, сейчас клетки были пусты — машину гоняли только ради него.

Решетка одной из клеток отъехала в сторону, и Роберт шагнул внутрь.

— Стоять! — сухой щелчок, и его руки освободились. – А теперь заходи.

Работник Арены дважды щелкнул замками, отрезая его от мира. Собрался было спуститься вниз, но в последний момент обернулся:

— Лучше сядь в углу, тогда тебя будет не так сильно мотать, — посоветовал он и вышел, подняв за собой сходни.

Роберт сидел в темноте, слегка покачиваясь придвижении перевозки, и думал, что на пути к свету часто приходится пробираться сквозь тьму.

И он пройдет ее до конца, какой бы непроглядной она не была.

Глава 10

Билл ворвался в мастерскую Джо Тейлора в совершенно расстроенных чувствах и в первый миг не мог ничего сказать кроме невнятного «Там, там…». Джо привычно вздохнул. В последние месяцы Билл почти вернул себе прежнюю непринужденность, и все же временами на него что-то накатывало, и он вновь становился несчастным запуганным питомцем, только что привезенным от Причарда. Ларри уверял, что такие «накаты» будут случаться все реже, при условии, что он будет заботлив и ласков с парнем, но Джо даже не предполагал, каким тяжким бременем ляжет эта забота на его плечи. Временами ему хотелось сдаться и позвонить Ларри с просьбой отправить Билла куда-нибудь на реабилитацию, но каким-то образом ему удавалось преодолеть слабость. Чаще всего странные приступы Билла случались из-за сущей чепухи, вроде разбитой чашки или выпачканного комбинезона, так что Джо привычно принялся утешать питомца, уверяя, что не стоит расстраиваться по пустякам.

Глаза Билла наполнились слезами, и он прошептал: «Но ведь там Роберт».

Пару минут Джо пытался сообразить, какого именно Роберта Билл имел в виду и что дурного этому Роберту он сделал. Случайно наступил на ногу? Забыл поздороваться или придержать перед ним дверь? А потом Джо сообразил, что никого из работников Арены Билл никогда не назвал бы по имени. Роберт Пибоди, менеджер по заказам, был бы «нашим супермаркетом». Роберт Беннет, один из стоматологов Арены, просто «доком». А Роберт О’Нил, директор здешних столовых, именовался бы «свободным директором». Джо принялся вспоминать охранников, экскурсоводов и просто уборщиков, носивших это имя, но, в конце концов, без затей спросил, какого именно Роберта Билл имеет в виду.

— Нашего Роберта, нашего, — со слезами на глазах сообщил Билл. — Его сюда привезли…

На мгновение Джо остолбенел, но потом решил, что Билл обознался. Роберт был не из тех людей, что могли попасть на Арену. Ему до сих пор было трудно поверить, что его Роберт — тихий и скромный питомец — мог участвовать в сенатском конкурсе и победить, но представить, что он оказался одним из психов, было и вовсе невозможно.

И все же слезы Билла, а еще больше собственная нервозность не позволили Джо остаться на месте. Все летело из рук и, в конце концов, не выдержав напряжения, инженер бросил работу и почти побежал в сторону Малой тренировочной арены.

Еще в начале своей работы в этом странном месте Джо узнал, что карьера психов, то есть, бойцов начинается с публичной порки на Малой арене. Хотя Джо признавал, что порка была единственным способом держать в узде психопатов (как ему объяснили, в дальнейшем к ремню добавлялись обильные плюшки), наблюдать за воспитательным процессом было неприятно, и, как правило, Джо старался этого избегать. Но сейчас он мчался на Малую арену, чтобы убедиться, что Билл ошибся.

На тренировочной арене все выглядело как обычно в таких ситуациях: бойцы по категориям — «мясо», «ежики» и «волосатики» — несколько служителей Арены и столб для порки. Да и голое тело у столба было такое же, как и все прочие тела наказанных — уже со вдоволь исполосованной спиной. Разница была только в том, что человек у столба молчал.

Джо нервно сверлил взглядом дыру в спине новичка в ожидании того момента, когда служитель отстегнет от столба руки парня, а когда новичок обернулся — невольно охнул. Это был Роберт. И не Роберт. На какой-то миг Джо с облегчением решил, будто Билл все же ошибся, но уже в следующее мгновение инженер понял, что ошибки нет. На тренировочной арене у столба, чуть пошатываясь, стоял Роберт, но какой-то незнакомый. Джо помнил его мягким и покладистым парнем, но сейчас в облике Роберта не было ничего покладистого и мягкого. Джо даже показалось, будто Роберт стал выше ростом. Он обвел толпу ледяным взглядом, и Джо поежился от ощущения жуткого холода, как из морозилки.

Не в силах выносить происходящее, Джо побежал к Питеру Маршалу, вспомнив, что не так давно юрист советовал обращаться к нему со всеми возникающими вопросами. Увидев встрепанного Тейлора, Маршал обреченно отложил какой-то документ и поинтересовался:

— Надо ли понимать, что мой совет обращаться ко мне сразу же при возникновении проблемы, а не тогда, когда она берет тебя за горло, пропал втуне?

— Э, нет… — выпалил Джо. — Дело вообще не во мне! Произошла ошибка… Роберт прекрасный питомец, он просто не мог…

Маршал жестом остановил Джо.

— Начнем сначала, — деловым тоном проговорил он. — Медленно. Спокойно. По существу. Правильно ли я понимаю, что речь идет о каком-то питомце, доставленном на Арену?

Когда через полчаса Маршал выяснил все подробности сложных отношений Джо с питомцами, онзадумчиво уставился на просителя:

— Интересная коллизия, — проговорил, наконец, юрист. — Ты работаешь здесь и сюда же доставлен твой бывший питомец. Насколько я знаю, подобное случилось впервые в истории Арены. Что ж, надеюсь, это не повредит дисциплине.

— Я знаю, я виноват, — привычно кивнул Джо, не расслышав последнее замечание Маршала.

— Может, виноват, может, нет, — философски ответил юрист. — Но сейчас это не имеет ни малейшего значения. Что ж, идем к менеджеру Арены, тем более что он наверняка захочет с тобой поговорить.

— К генеральному? — опасливо уточнил Тейлор.

Юрист усмехнулся:

— Нет, мой друг, генеральный менеджер не занимается такими делами. Я понимаю, встреча с ним обычно производит неизгладимое впечатление, — добавил Маршал, — но второе потрясение тебе не грозит. Речь идет о менеджере бойцов. Полагаю, ты с ним часто контактируешь по работе.

— Ну, да, — подтвердил Джо. — В вопросах света…

— Теперь ваше сотрудничество перейдет на новый уровень, — заметил юрист. — И не надо так нервничать. Мы все, работающие на Арене, одна семья.

Свободный Дуглас Кавендиш, менеджер Арены или же бойцов — кому как больше нравилось, разговаривал по телефону, а, заметив посетителей, жестом указал им на кресла. Джо даже показалось, будто Кавендиш обрадовался его приходу, он лишь не мог понять, почему. И беседа менеджера выглядела совершеннейшей загадкой.

— …я уже говорил, — твердил Кавендиш, — очень перспективный экземпляр. Фотогеничен… Да, и тело тоже… Нет, не сейчас, есть определенные трудности… Что значит, почему?! — возмутился менеджер. — Мне надо объяснять, какой у нас контингент? Рад, что понимаете. Нет, этот вариант нас не устраивает… Нет, Акула и Волк рядом с ним просто дешевки… Это ваше дело, — сообщил Кавендиш после долгой паузы. — Что мы предлагаем кроме внешности? — переспросил менеджер. — Уникальный информационный повод. Что ж, думайте, именно этого мы и хотим. Нет, не раньше, чем через три недели. Да-да, конечно, всего наилучшего.

Менеджер отключил связь и с удовлетворением посмотрел на Джо.

— Хорошо, что вы зашли, Тейлор, — бодро сообщил он. — Мне надо с вами поговорить.

— Это о новичке? — осведомился Маршал.

— Ты уже в курсе? — почти не удивился менеджер Арены.

— Да, — невозмутимо подтвердил юрист. — Джо мне все уши прожужжал, что парень сущий ангел — добрый, ласковый и послушный, и что он бы никогда не совершил ничего дурного, — в голосе Маршала проскользнула ирония. — Иными словами, он просит разобраться в ужасающей ошибке.

— Вот оно что, — неопределенно кивнул Кавендиш и повернулся к компьютеру. Вывел на печать какой-то документ, а когда на стол лег заполненный текстом лист, протянул его Тейлору. — Ознакомьтесь, очень интересный документ.

Инженер нерешительно взял бумагу и принялся читать:

«Сломанный нос — 2

Вывихнутое плечо — 1

Сломанное ребро — 5

Сломанная рука — 1…»

— Что это? — в недоумении поинтересовался Джо, отрываясь от списка.

— Это травмы, которые наш «ангелочек» нанес полицейским, — спокойно сообщил Кавендиш. — И, кстати, нападение на полицию — уже не первый случай. Слава Богу, при первом разе никто особо не пострадал — так, незначительные ушибы от брошенного стула. Дело спустили на тормозах, парню поставили диагноз драпетомания в легкой форме и гендерный кризис, хотя он еще и обокрал опекуна. Хорошо хоть сообразили выпороть, — снисходительно заметил Кавендиш. — Потом все опять было хорошо, а потом случилось вот это, — менеджер ткнул пальцем в лежащий на столе документ. — Парня должны были отправить к нам еще два года назад, но опять вошли в положение — дурное обращение опекуна, гендерный кризис, бла-бла-бла, — менеджер неодобрительно скривил губы. — В результате нашего «ангелочка» взял на поруки сенатор и даже не выпорол! — возмущенно объявил Кавендиш. — И вот — любуйтесь: сегодня ни с того ни с сего, возможно, в результате очередного приступа драпетомании парень обокрал опекуна, а когда тот это заметил и сделал ему замечание, чуть не своротил сенатору челюсть…

— Ну и зверь, — почти с восхищением пробормотал Маршал.

— Мы тоже так решили, — согласился Кавендиш. — Теперь это его официальное наименование.

— Но Роберт не мог… — запротестовал Джо. — Он никогда…

— Послушайте, Тейлор, — Кавендиш наклонился вперед и уставился прямо в глаза инженеру. — Хороший питомец Роберт остался в далеком прошлом, если вообще когда-либо существовал. А сейчас у нас есть боец Зверь категории «мясо», достаточно агрессивный и начисто лишенный раскаяния, — объявил менеджер. — Мы будем с ним работать и сделаем все, чтобы его агрессия проявлялась исключительно на Арене в отношении таких же безумцев, как и он сам. Собственно поэтому, Тейлор, я и хотел с вами поговорить. Я знаю опекунов, — самодовольно сообщил он. — Сначала они приходят в ужас от выходок своих деточек и отправляют их сюда, а потом находят деточкам сотни оправданий — на мальчика не так посмотрели, он был расстроен, не выспался или та дрянь сама виновата… Вот этого не надо, — внушительно проговорил Кавендиш, и его взгляд потяжелел. — Парень должен понять, что попал сюда не потому, что общество не оценило его «тонкую душевную организацию», — последние слова менеджер произнес с откровенной издевкой, — а потому что его поведение было безобразным.

Маршал одобрительно кивнул.

— И постарайтесь обойтись без подарков, — добавил Кавендиш, — во всяком случае, до тех пор, пока парень не перейдет в категорию «ежиков». Если, конечно, перейдет, — уточнил менеджер. — Да и после этого знайте меру. Зверь должен усвоить, что отныне у него нет добрых заботливых опекунов, которые будут холить его и лелеять.

Джо подавленно молчал. Кавендиш ждал.

— А что… с ним теперь будет? — с запинкой поинтересовался Тейлор. Произнести новую кличку Роберта у него не поворачивался язык.

— То же, что и со всеми остальными. Сейчас его выпороли — надеюсь, это послужит ему уроком, потом будут камера и тренировки. Со временем режим содержания будет смягчаться, и Зверь даже сможет выходить в город. Надеюсь, вы не будете создавать трудности для дрессуры. Мы делаем общее дело, и хотелось бы, чтобы мы делали его с пониманием стоящих перед нами проблем.

Джо мрачно кивнул.

— И, кстати, Пит, а у тебя какое дело? — переключился Кавендиш.

— Никакого, — улыбнулся юрист. — Просто показываю новичку, с кем мы работаем.

— А… — протянул менеджер. — Тут все как всегда. Да не расстраивайтесь вы так, Тейлор, — уже по-простому проговорил Кавендиш. — Все адаптируются и Зверь тоже адаптируется. Возможно, со временем с ним даже можно будет нормально разговаривать — все же интеллектуально он на голову выше большинства наших пташек. Он получит все, о чем втайне мечтал, и проживет достаточно яркую и полную удовольствий жизнь. Ничего страшного…

— Джо, а может тебе вызвать агента Службы психологической поддержки? — предложил Маршал.

— Кстати, прекрасная идея, — одобрил Кавендиш. — Срабатывает на раз.

— Но я…

— К чему стесняться? Здесь все свои… Джо, тебе больше нравятся блондинки или брюнетки?

— Или, может быть, рыженькие?

Маршал ободряюще хлопнул его по плечу. Кавендиш дружелюбно улыбался. Джо вдруг с удивлением понял, что о нем действительно беспокоятся, и, значит, постоянные уверения юриста, будто они одна семья, были не просто словами, а правдой.

И это открытие принесло с собой облегчение.

***

Когда Роберта доставили на Арену, процедура вхождения в новое сообщество впервые пошла с нарушением привычного сценария. Никаких опросов, никакого медицинского осмотра, и Роберт даже понимал почему. В его ошейнике и так была забита информация обо всех предыдущих медосмотрах, а доставленный на Арену питомец должен был сразу ощутить, что прежняя жизнь закончилась, и впереди ждет неведомое. Роберт даже решил, что нарушение сценария могло кого-то основательно напугать. Сам он пока не видел в здешних порядках ничего устрашающего, с изумлением обнаружив, что хорошо понимает подоплеку тех или иных действий конвоиров. Все же стараниями Джен и других преподавателей Стейтонвиля его не так уж и плохо натаскали в вопросах психологии.

Небольшая комната, представляющая нечто среднее между кабинетом и смотровой, была почти пуста, если не считать нескольких больших экранов, украшавших стены.

— Тот самый? — еще один человек присоединился к компании, и Роберт с интересом его оглядел. Судя по приветствиям конвоиров, новоприбывший был их начальником.

Даже не возмутившись непочтительным интересом новичка, мужчина окинул Роберта таким же испытующим взором и, в конце концов, пробормотал нечто вроде «Неплохо».

— Ладно, парни, у меня куча дел. Скидывайте данные и форматируйте ошейник.

Роберт вновь порадовался, что и тут все было ясно и понятно. Жизнь на Арене начиналась с нуля, так что старые достижения и взыскания отныне не имели смысла, но информация о них сохранялась для здешних смотрителей, чтобы надежней манипулировать бойцом. Ничего нового…

— Вы только посмотрите, шеф, как интересно! — «Чип» подал начальству распечатанные листы. — Какие люди! А в прессе об этом не было ни слова… Да, и парень — зверь!

— Может, так и назовем? — предложил «Дейл».

— Пожалуй, — согласилось начальство, проглядывая распечатку.

— Я польщен, — с иронией отозвался Роберт. — От Грина и Лаки до Зверя — это неплохая карьера.

Шеф нахмурился. «Дейл» покачал головой. Роберт ответил безмятежной улыбкой.

— Кстати, шеф, — вполголоса проговорил «Чип», — он, когда его забирали, ни одной слезинки не проронил… И вообще, кажется, был доволен.

Менеджер решительно шагнул вперед:

— Значит так, — начал он и резко ткнул Роберта пальцем в грудь. — Ты — никто и ничто, обычное «мясо» и тебе надо будет очень постараться, чтобы стать хотя бы «ежиком». И запомни — здесь, на Арене, я для тебя больше опекуна и Бога вместе взятых, понятно?

— Больше опекуна — это не так уж и много, — рассудительно заметил Роберт. — А вот больше Бога — это явная мания величия. Вы хотите об этом поговорить?

«Дейл» неожиданно хихикнул. «Чип» ухмыльнулся. Менеджер бойцов бросил недовольный взгляд сначала на одного, потом на другого подчиненного.

— Все! Регистрируйте его как Зверя, — распорядился шеф, — и к столбу. Дошло, «мясо»?! Здесь тебе пальчиком грозить не будут. За малейшую провинность будешь получать ремнем. И не какое-то «мягкое физическое внушение», а хорошую добротную порку.

Роберт пожал плечами:

— А я думал, мне вручат серебряный венок, — с деланным сожалением сообщил он. — Хотя чего это я? — хлопнул себя по лбу Роберт. — Это же не сейчас. Это же через год — если я, конечно, доживу.

На этот раз шеф и его команда все же растерялись. «Вот так, ребятки, терпите. Еще не встречали информированных психов? И понимающих, что их ждет? Так что предусматривает ваша методика на этот случай?» — мысленно позлорадствовал Роберт.

Правда, оставалось вынести порку — многие порки, поправил себя попаданец, но сразу же вспомнил, что в его жизни их было столько, что одной больше, одной меньше — это уже не имело значения. Боль донимает только первые пару минут, а потом всегда притупляется. К тому же, с удивлением признал Роберт, порка больше не заставляла его мучиться от стыда. Просто еще один вид сражения — ничего больше.

Успешная адаптация, что б её…

***

Извещение с Арены настигло группу Торнтона в ходе проверки документов третьей группы перезагруженных, а Лонгвуда во время подготовки к голосованию в Сенате. Наскоро просмотрев документ, директор впервые за время своей работы выругался вслух, после чего спешно принялся вызванивать консула Томпсона, то и дело попадая не по тем номерам и сбивая настройки коммуникатора.

Самый влиятельный консул триумвирата был спокоен и невозмутим. Когда же Лонгвуд с совершенно несвойственным ему возбуждением принялся объяснять, какой важный для общества эксперимент сорвал старший Томпсон, консул пару минут терпеливо слушал его, а потом перебил:

— Эксперимент? Над кем, Лонгвуд? Над моим братом?

Директор резко замолчал, словно лошадь, чей всадник слишком сильно натянул повод.

— Бог мой! Конечно, нет, — пришел в себя Лонгвуд. — Да и причем тут сенатор? Мы не предполагали, что субъект попадет к вашему брату — он сам взял его на поруки, и, признаться, это было большой неожиданностью для всех нас. А сейчас, когда парень привязался к сенатору…

Консул усмехнулся.

— О привязанности вам стоит рассказать моему брату, — заметил он. — Ему будет интересно. У него сейчас синяк чуть ли не во все лицо, потому что ваш парнишка пытался сломать ему челюсть.

Лонгвуд потрясенно охнул.

— Послушайте, Лонгвуд, я ведь не обвиняю вас, — терпеливо проговорил Стив. — Не всякий эксперимент может быть удачен. Я даже не обвиняю парня. Скажу больше, мне его искренне жаль, — признал консул. — Но все же брата мне жаль больше. И его благополучие значит для меня больше. Если парень не может жить в обществе, его место на Арене.

— Но, свободный консул, — запротестовал Лонгвуд. — Роберт немало сделал для нашего общества! И, в конце-то концов, есть и другие способы контроля за проблемными питомцами…

— Лонгвуд, — подчеркнуто мягко произнес Стив. — Я не утверждаю, что парень отправился на Арену навсегда. Возможно, ему удастся сбросить излишки агрессии и прийти в себя. Чего только не бывает в жизни, — философски добавил консул. — Но сейчас ему не место среди нормальных людей. Я понимаю ваши чувства, хотя привязанность к субъекту — это не то, что нужно для серьезного научного эксперимента. Да, я вас понимаю, — повторил Стив. — Но все же признайте, что эксперименты надо уметь заканчивать, а неудачи надо вовремя подчищать. Я выполнил вашу работу, Лонгвуд. Не надо благодарности.

С этими словами консул прервал связь, и директор еще с минуту молча смотрел на потухший коммуникатор.

Второй раз за короткий срок ему напомнили, что между экспериментатором и субъектом не должно возникать личных отношений, и второй раз Лонгвуд вынужден был признать, что эти отношения все же возникли, и ничего исправить было уже нельзя. Софи Таненбаум, эксперимент, любимые пирожки и последний проект субъекта — Томас с потрясением осознал, что все детство мечтал о таком домике на дереве — сплелись в голове директора в какой-то странный гудящий ком, вызывая подозрительное ощущение, будто его лишают чего-то важного.

А еще через два часа Лонгвуда ждало новое потрясение. Взволнованный Милфорд делал доклад с последними данными по субъекту, и представленные им факты хоть кого могли вывести из равновесия.

— … и я с уверенностью могу констатировать, что это не было срывом, — говорил MD. — Субъект действовал осознанно и расчетливо. Его письмо Софи Таненбаум это полностью подтверждает…

Лонгвуд не сдержал нетерпеливого жеста.

— Субъект фактически прощался с ней, — виновато пояснил врач. — Он написал, что уезжает работать и больше не сможет присылать письма.

— Возможно, это просто совпадение, — осторожно проговорил Райт. — И субъект имел в виду аренду.

— Каким образом аренда не позволила бы субъекту писать?! — возмутился Милфорд. — К тому же я сделал некоторые подсчеты, — добавил врач. — Сколько времени требуется на то, чтобы связаться с Ареной, сколько на приезд машины и на регистрацию нового бойца… Если учесть время отправки извещения с Арены и сравнить со временем отправки субъектом письма Софи Таненбаум, то получается, что письмо парень отправил буквально за десять минут до того, как послал сенатора в нокаут. Мне трудно представить, чтобы связь между двумя этими событиями оказалась случайной.

— Письмо мне, — утомленно распорядился Лонгвуд. — У кого-нибудь есть версии, что все это значит?

Директор обвел взглядом подчиненных, и те почувствовали себя виноватыми из-за недостаточной сообразительности.

— Может быть, с субъектом плохо обращались? — робко предположил Ларри.

— Это невозможно! — вспылил Линкольн Райт.

— Это исключено, вы хоть думайте, что говорите, Лоренс, — отверг предположение подчиненного и Торнтон. — Сенатор немало вложился в субъекта, обеспечил ему прекрасные условия проживания, учебу в лучшем большом питомнике и замечательный отдых. Это вряд ли можно назвать дурным обращением.

— К тому же все предыдущие письма парня Софи Таненбаум, доктору Стиллу и Чаку Макфарлену не подтверждают эту версию, — почти с сожалением добавил Милфорд. — Письма весьма оптимистичны. Что бы там у Томпсонов не произошло, мы не знаем, почему субъект так поступил.

В кабинете воцарилась напряженная тишина, которую прервал задумчивый голос Лонгвуда:

— Ответ на этот вопрос мог бы дать сам парень, — заметил он. — Но никого из нас не пустят на Арену с инспекцией.

— Там работает Джо Тейлор, — вновь подал голос Ларри Паркер.

— Бывший опекун субъекта и ваш друг? — нахмурился Торнтон.

— Подождите, коллега, — директор Службы остановил главу группы и задумчиво повертел ручку. — Возможно, нам еще придется воспользоваться этой возможностью. Но все же не сейчас. Сейчас стоит продолжить изучение имеющихся в нашем распоряжении данных. И постарайтесь не упустить ни одной детали. Значение может иметь любая мелочь.

***

Сенатор Томпсон не знал, каким образом — пресса об этом, слава Богу, не писала — но известие о том, что он отправил питомца на Арену, быстро облетело лучшие дома столицы. Последствия не заставили себя ждать. Дуайт Макфарлен перестал с ним здороваться и вообще игнорировал, словно Ричард был пустым местом. Сенатор Арчер, которого Ричард всегда считал самым наглядным примером негативных изменений в обществе, долго и восторженно тряс ему руку, что уже само по себе было худшим оскорблением. Старик Данкан смотрел с мучительным недоумением и все время словно бы порывался что-то сказать. О своей внучке старейший сенатор больше не упоминал, и это могло бы порадовать Ричарда, если бы не причина, заставившая Данкана отказаться от своей идеи.

Хуже всего Ричарду пришлось среди товарищей по тайному обществу. Когда его неожиданно вызвали на внеочередное заседание «элитного клуба» — Томпсон чуть не выругался, обнаружив, что определение Роберта само собой лезет на ум — соратники встретили его возмущенными взглядами, а Рон, как самый молодой и несдержанный из собравшихся, вместо приветствия закричал «Как ты мог?!»

Ричард стиснул зубы, а хозяин дома по обыкновению попытался сгладить острые углы. Однако его речь сводилась все к тому же вопросу «Как ты мог?», только высказанному предельно сдержано и деликатно.

— Я понимаю, Дик, — говорил владелец транспортной компании, — ты с самого начала не хотел вмешиваться в это дело и только наши уговоры убедили тебя…

Сенатор возмущенно вскинул голову. Они это серьезно? Их уговоры? Да если бы через несколько дней ему не позвонил Райт… И если бы он сам не был тогда в стельку пьян, с неожиданным ужасом понял Ричард… Осознание возможности иного исхода дела чуть было не погрузило сенатора в пучину самобичеваний, но реальность не позволила окунуться в эти темные воды с головой — Райт в результате предал их обоих, а Роберт все равно оказался на Арене. Правда, на этот раз у него все же был шанс, пусть и призрачный.

— … но это не основание для подобных действий.

Ричард очнулся от размышлений. Соратники ждали ответа, однако говорить правду было бессмысленно, а попытаться солгать проблематично.

— Иногда приходится жертвовать одним, чтобы спасти многих, — неожиданно для себя изрек сенатор. — Да, Роберт талантливый питомец, но он также на редкость неуравновешен и подвержен влиянию опасных идей. Мне пришлось пожертвовать им, чтобы он не пожертвовал всеми нами, — уже более уверенно объявил Ричард. — Теперь он может говорить все, что угодно — ему все равно никто не поверит.

Собравшиеся молча пытаясь осмыслить сказанные им слова, и только Рон упрямо не сдавался:

— Если этот парень такой опасный, как он вообще узнал про нас? — ядовито поинтересовался он. — Может быть, кто-то слишком много болтает?

— Он узнал, потому что умен! — взорвался Ричард. — И наблюдателен. А вы совсем не думаете о необходимых предосторожностях. Почему об этом должен напоминать только я? — пошел в наступление сенатор. — То вы без удержу трындите на форумах и блогах, то отправляете мне пространные письма, и почему-то думаете, что никто посторонний не сможет их прочесть. Вы думаете, он не читал ваши рассуждения в дискуссиях по «Вифлеему»? — в праведном негодовании отчитывал соратников Ричард. — И не запомнил ваши имена? А потом не нашел их в моей почте?

Сенатор остановился, чтобы набрать в грудь побольше воздуха:

— А уж сопоставить факты для выходца из оставленного мира — это вообще раз плюнуть! — решительно объявил Ричард. — Они там все просто помешаны на заговорах…

Убедить соратников Ричарду удалось, но от этого на душе стало особенно гадко. И даже надежда, что теперь они будут действовать несколько осторожнее, не слишком утешала. Ричард не находил себе места от тоски, а ведь была еще Элис Дженкинс…

Пока коллеги и соратники осуждали или восторгались его действиями, молодая женщина молчала. Зато на следующий день, когда в ходе дискуссии в кулуарах Сената по новым поправкам к закону о специальном образовании Ричард между делом заметил, что предложения Элис не в полной мере отражает интересы питомцев, сенатор Дженкинс гневно вспыхнула и объявила:

— Не тебе рассуждать о питомцах, и не тебе меня попрекать!

Глаза Элис сверкали, щеки окрасил румянец, и Ричард невольно вспомнил ее давнее прозвище — Свирепая.

— В отличие от тебя я не отправляю своих питомцев на Арену, будь они хоть десять раз попаданцами с дурным характером!

Ричарду показалось, будто его ударили под дых. Он попытался вздохнуть, а потом напряжение последних дней, обида, усталость и еще какие-то непонятные чувства заставили его выпрямиться и выпалить:

— Дура!

Глаза Элис округлились, и случайные свидетели нового эпического столкновения двух сенаторов поспешили раствориться в коридорах палаты, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания.

— Я должен извиниться, сенатор, за некорректное высказывание моего брата, — раздалось за спиной Ричарда, и он чуть не подскочил от неожиданности. Обернулся. Стив как всегда был собран и деловит. — И все же, сенатор, вы не правы, — продолжал консул. — Это я принял решение отправить упомянутого вами питомца на Арену, а вовсе не мой брат, — мягко сообщил старший Томпсон.

Элис слушала со всем вниманием, но ее взгляд не смягчался.

— Это была печальная необходимость, — размеренно говорил Стив, — но я должен заметить, сенатор, что питомец не высказал из-за этого решения ни малейшего сожаления. Я бы даже счел, что он был доволен исходом дела. Увы, — продолжал старший брат, — бывает, человек выглядит вполне добропорядочно, но в глубине его души таится иная личность — весьма неприятная и агрессивная. Это даже отражено в литературе оставленного мира: «Доктор Джекил и мистер Хайд». Если вы позволите, я пришлю вам книгу.

— Не стоит, свободный консул, — ледяным тоном отвечала Элис. — Я уже читала ее в библиотеке моего первого мужа.

— Тогда вы наверняка знаете, сенатор, что некоторые люди теряют контроль над своим темным «я», — ничуть не смутился Стив, и у Ричарда появилось нехорошее ощущение, будто брат пытается очаровать Элис. Это казалось немыслимым, гадким и почти постыдным действием, но, к счастью, Элис не обращала на попытки Стива ни малейшего внимания.

— Это не их вина, это их беда, — разглагольствовал Стив, — но она не позволяет им жить в обществе. Возможно, питомец понял, что с ним происходит, возможно, он даже ужаснулся происходящему и предпочел оказаться там, где никому не сможет причинить вред, — задумчиво проговорил консул. — Что ж, это было честное решение, — заметил Стив и опять посмотрел на Элис тем взглядом, который одновременно смущал и раздражал Ричарда.

Сенатор Дженкинс нахмурилась.

— Если у питомца возникали психологические проблемы, то опекун не должен был доводить дело до срыва, — с негодованием ответила она. — И уж тем более, он не должен был сваливать ответственность на кого-то другого.

— Но, сенатор…

— Простите, свободный консул, но у меня нет времени обсуждать просчеты сенатора Томпсона, — непримиримо ответила Элис и, высоко вскинув голову, повернулась к братьям спиной. Стив бесстрастно смотрел на удалявшуюся женщину, а потом бросил на Ричарда сочувственный взгляд.

— Может, это и к лучшему? — утешающее проговорил он и положил руку на плечо младшего брата. — Элис Дженкинс не единственная женщина в мире.

Сенатор с раздражением сбросил руку брата и пошел прочь. Как бы не старался Стив, легче не становилось. С каждым часом, минутой и мгновением Ричард все больше ощущал, что все пошло не так.

Глава 11

Элис Дженкинс не имела привычки верить на слово, в чем давным-давно пришлось убедиться ее первому мужу. «Хочешь хорошо сделать работу — проверяй и перепроверяй информацию» — в справедливости этого принципа Элис убедилась еще в начальной школе. К тому же сейчас сенатор должна была не просто разобраться в значимом общественном деле, но и поставить точку в давнем заблуждении. Разочаровываться было тяжело, больно и очень стыдно, но обманывать себя было бессмысленно — серьезный сенатор тем и отличается от обычных людей, что имеет смелость смотреть правде в глаза.

С Ричардом Томпсоном Элис все было более или менее понятно, но сказать то же самое о его бывшем питомце сенатор не могла. Изучение дела Роберта Томпсона несколько раз заставляло Элис перечитывать текст, чтобы убедиться, что обнаруженные факты не ошибка и не бред разгоряченного сознания. При виде модели детских домиков на деревьях сенатор мечтательно улыбнулась, а, выяснив, что этот же проектировщик был руководителем победившего в сенатском конкурсе проекта онкологического центра — сокрушенно покачала головой. Когда в своих изысканиях Элис добралась до истории с Бэль Эллендер, она впервые подумала, что в борьбе за права женщин не всегда была справедлива, и некоторые женщины просто не заслуживают того, чтобы ради них пошевелить хотя бы пальцем. Обнаружив же длинный список законов, в том числе, два собственных, принятых на основании дела питомца, сенатор и вовсе преисполнилась множеством самых серьезных подозрений. Последней каплей стала информация о программе «перезагрузки личности», которую прошел попаданец.

Элис разложила на столе распечатки и попыталась рассортировать информацию по значимости и внутренней логике. Чем больше она старалась, тем более странной складывалась картина, так что Элис пожелала немедленно задать один вопрос и неважно, что ей ответят — она все равно доберется до истины.

Когда сенатор Дженкинс решительно вторглась в кабинет директора Службы адаптации, почти швырнула на стол папку с распечатками и самым жестким тоном поинтересовалась, в какие игры тот играет, Лонгвуд понял, что расплата приходит всегда. А еще он меланхолично подумал, что несколько лет назад сделал правильный выбор — сенатор Дженкинс умела находить нужных людей и задавать им правильные вопросы.

— Я понимаю, сенатор, что заслужить ваше доверие не так-то и легко, — проговорил он, — но я никогда не играл с вами.

— А с другими? — не смягчая тона, продолжила допрос сенатор. — Вы хотите сказать, что в этой истории с питомцем, которого сенатор Томпсон отправил на Арену, все в полном порядке? И что вы никогда не пытались манипулировать Сенатом, ссылаясь на его судьбу? Я имею в виду судьбу питомца, Лонгвуд, а не сенатора Томпсона, — жестко пресекла Элис возможные предположения. — И объясните мне, что этот питомец делал в вашей программе «перезагрузки»? И как он вообще оказался у сенатора Томпсона — с таким-то анамнезом? Или все дело в тех сомнениях? Да-да, представьте себе, я помню ваши критические высказывания о сенаторе Томпсоне. Так что — вы решили снабдить общество наглядным подтверждением своих сомнений? Что ж, вам это блестяще удалось, — с сарказмом провозгласила сенатор, — но только что на это скажет консул Томпсон? Или его вы тоже сбрасываете со счетов? — Элис обеими руками уперлась в письменный стол главы Службы адаптации. — Я жду ответа, Лонгвуд. И не пытайтесь отговориться моей женской логикой — это бесполезно.

Лонгвуд согласно кивнул и жестом указал Элис Дженкинс на кресло.

— Нет, конечно, нет, сенатор, мне такое и в голову не приходило, — проговорил он. — Но все же вы неправы.

Элис нахмурилась. Можно было подумать, консул Томпсон и директор Лонгвуд сговорились твердить одни и те же слова.

— Я понимаю, со стороны все действительно выглядит подозрительно, — признал глава Службы, — но это лишь видимость. Я не покушался на репутацию сенатора, и не старался подсунуть ему проблемного питомца — да я изо всех сил пытался отговорить его брать парня на поруки!

— И вы можете это доказать? — не сдавалась сенатор. — Я не верю на слово, Лонгвуд. И я знаю, что у вас записывается все. Вы можете представить запись своего разговора с сенатором?

— Э, нет, — напряженно ответил Лонгвуд. — Запись не сохранилась.

— Вот как? И почему? — тон сенатора стал холоднее на несколько градусов. Лонгвуд смутился:

— Понимаете ли, в чем дело, — директор старался подобрать подходящие слова, но от этого ощущал еще большую неловкость. — В тот день… э-э-э… сенатор был не в лучшей форме, — выдал, наконец, он.

И тогда Элис поверила. Нет, она по-прежнему не верила на слово, но она вспомнила ту давнюю историю, ревнивые взгляды женщины, опасливые мужчин и осуждающий шепоток за спиной: «Представляете, она его все-таки довела…» — «Что вы хотите от выскочки…» — «Но зачем же издеваться…» — «Сидела бы в своем комитете и не лезла к нормальным людям» — «Женщины такие гадюки» — «Скажите лучше, дворняжки»… Элис вспомнила и густо покраснела. Все совпадало, Лонгвуд не лгал.

— Спасибо, — уже тише произнесла она, и директор неловко кивнул. — И все-таки, — сенатор подняла голову. — Как вы объясните все это? — Элис выразительно взвесила в руке пухлую папку с распечатками.

Лонгвуд задумался, пытаясь найти ответ на тот же вопрос.

— Я не могу точно сказать, что произошло, — признал, наконец, он. — Когда мы брали попаданца на эксперимент, все казалось логично… Возможно, мы несколько переоценили поступившие к нам данные. Возможно, парня и правда стоило отдать в Строительный департамент. Но эксперимент открывал такие перспективы! — лицо Лонгвуда осветилось вдохновением. Глаза засверкали. Элис обреченно покачала головой — экспериментатор в Лонгвуде был неисправим.

— Так что же пошло не так? — перебила она возможный монолог директора.

— Сначала все было так, — уже буднично продолжил Лонгвуд. — Мы полагали, что создали идеального питомца и наше мнение подтверждали все опекуны парня и все управляющие. Да, у него было два срыва, но, между нами говоря, совершенно законные, — заметил директор. — Да и работа парня приносила обществу только пользу. А уж его способность одним своим существованием выявлять слабые места в нашем законодательстве просто потрясала, — Лонгвуд вновь начал вдохновляться, и Элис захотелось схватиться за голову. — Все было очень хорошо, — повторил директор, — а потом тьютор субъекта обратил наше внимание на некоторые негативные моменты его личности — если хотите, я могу прислать вам его отчет. Признаться, мы не ждали подобного и, конечно, стали перепроверять данные, но это ни к чему не привело. А еще через некоторое время мы обнаружили, что в отношении этого субъекта перезагрузка вообще не сработала.

Взгляд Элис стал выжидательным.

— Дальше я не могу сказать ничего определенного, — с сожалением признал Лонгвуд. — Я понимаю мотивы консула Томпсона, — сообщил он. — Я могу понять, почему промолчал сенатор Томпсон, но я решительно не могу понять питомца — зачем он это сделал?!

— Еще один срыв? — предположила Элис.

— В том-то и дело, что нет, — невесело проговорил Лонгвуд. — Если бы дело было в срыве, все было бы логично и в чем-то понятно, — заметил директор. На вопросительный взгляд Элис он нехотя пояснил: — Теоретически, питомец мог узнать, что на нем поставили эксперимент и, конечно, мог вспылить… Я не хотел бы об этом говорить.

— И все же? — сенатор была не склонна к милосердию. Ситуацию следовало осветить от начала и до конца.

Лонгвуд вздохнул.

— Не знаю, помните ли вы, — начал он, — но несколько лет назад, когда я рассказывал вам об эксперименте, я упомянул одного из своих подчиненных — Линкольна Райта. Тогда я не говорил об этом, но Райт всем известен как пылкий поклонник сенатора Томпсона. Он давно не мальчик, но о сенаторе отзывается, как студент-первокурсник о любимом профессоре. Бывший нумер, что вы хотите, — в тоне директора проскользнула усмешка. — Работе это не мешает, точнее не мешало раньше, — поправил сам себя Лонгвуд. — Иногда столь сильная привязанность давала повод к не совсем уместным шуткам. Достаточно было кому-то из коллег высказать самое невинное замечание в адрес сенатора, как Линк немедленно бросался в атаку. Коллег это веселило, — признал директор и развел руками, словно хотел сказать, что люди есть люди, даже если работают в Службе адаптации. — Наверняка Райт не хотел ничего дурного, просто он обратился к кумиру с просьбой взять питомца на поруки, и сенатор действительно взял, несмотря на все мои уговоры, — с некоторым удивлением сообщил Лонгвуд. — Конечно, я отправил Райта на реабилитацию и на время отстранил от работы, но дело-то было сделано. А потом, когда мы выяснили, что программа не сработала, Райт очень испугался за сенатора — вообразил, что питомец может быть опасен.

Лонгвуд ненадолго замолчал, вновь переживая недавние события.

— Знаете, я ведь отчитывался перед консулом Томпсоном за эксперимент, — вновь заговорил он, — но не успел отчитаться за неудачу. Когда же я разговаривал с ним, он о ней уже знал.

— Вы полагаете, ваш Райт…

— Я не полагаю, сенатор, я знаю, — уверенно перебил Лонгвуд. — После беседы с консулом Томпсоном я проверил переговоры Райта. Он действительно связывался с консулом и общался с ним почти два часа. За это время можно было наговорить кучу ужасов…

— Вы считаете, эти ужасы не имеют отношения к реальности?

Директор с минуту размышлял.

— Я считаю, что реально сенатору Томпсону ничего не угрожало, — сообщил, наконец, он. — Ну, в самом деле, сенатор, вы же читали дело питомца. Когда у него был реальный срыв, он в одиночку отделал пятерых полицейских — поломал им ребра, руки и носы. А здесь что — синяк? Эффектно, не спорю, но совершенно не опасно. Нет, субъект контролировал себя и знал, где остановиться. Он действовал сознательно, вот только я не могу понять — зачем…

— Консул Томпсон уверял, будто питомец был доволен отправкой на Арену, — задумчиво сообщила Элис.

— Он так сказал? — с живым интересом переспросил директор. — Ну, вот, еще одно подтверждение нашей теории. Могу добавить, что перед тем, как двинуть сенатора в челюсть, питомец написал прощальное письмо жене своего тьютора. Очень заботливое письмо, должен признать, — сообщил Лонгвуд. — Но точно так же я должен признать, что ни один из наших психологов не заметил в этом письме никакой нервозности и психопатии. Парень был спокоен, он действовал расчетливо и хладнокровно. Вопрос только почему.

— Возможно, вам стоило бы спросить его самого, — предложила Элис.

— Неужели вы думаете, сенатор, это не приходило мне в голову? — отозвался Лонгвуд. — Но вы же знаете отношение руководства Арены. Они полагают, что если им присылают питомцев, от которых отказались опекуны, педагоги и психологи, то остальное только их дело, и никого не касается. Ни меня, ни моих подчиненных не допустят до бойцов Арены. С другой стороны, вы, как сенатор, вполне могли бы воспользоваться своими правами, — предложил директор, и Элис вновь заметила в его глазах знакомый огонек вдохновения. Судя по всему, Лонгвуд готов был продолжать эксперимент в любых условиях.

— Вам не кажется, что эксперименты надо вовремя заканчивать? — проговорила сенатор.

— Я всего лишь хочу понять, что произошло, — парировал Лонгвуд. — Арена не самое лучшее место для интеллектуала, а парень все же интеллектуал. Ради чего он рвался туда, где ему будет плохо? — директор вопросительно уставился на Элис. — У парня было все — слава, деньги, хорошее отношение опекуна, а лет через пять-шесть в Сенате наверняка приняли бы частный билль, — рассуждал вслух Лонгвуд, и сенатор поняла, что мысленно он уже не раз повторял эти слова. Впрочем, от частого повторения они не переставали быть правдой. Вот только были ли они истиной, — задумалась Элис.

— Я не знаю, кто бы внес законопроект, — продолжал директор, — Томпсон, Макфарлен, Данкан или все они вместе, но парень стал бы алиеном, и должен заметить, очень состоятельным алиеном. И все же он от всего отказался ради места, где умирают. Почему?

Элис молча смотрела на Лонгвуда, пытаясь найти ответ на тот же вопрос, и не могла выдвинуть ни одного внятного предположения. Питомцу надоело жить? Но как такое возможно? Сенатор Дженкинс так и эдак пыталась осознать эту мысль, но, в конце концов, решила, что создатель детских домиков на деревьях не мог утомиться от жизни — для этого он ее слишком любил.

Элис вспомнила, что когда-то под влиянием третьего мужа увлекалась боями на Арене, хотя и быстро остыла к этому развлечению после развода. Судя по всему, ей необходимо было освежить давний интерес. Дать ответ на волнующий ее вопрос мог только один человек — Роберт Томпсон, и Элис вдруг с удивлением поняла, что не может думать о нем, как о питомце. И это показалось ей правильным.

— Как теперь зовут этого человека? – спросила сенатор, и Лонгвуд пожал плечами.

— Не знаю, сенатор. Руководство Арены не предоставило подобной информации. Видимо, мы узнаем это только в ходе его первого боя. Или из программок. Теперь мне придется их отслеживать.

— Что ж, — кивнула Элис и встала. — Я выясню и это.

Когда за сенатором закрылась дверь, Лонгвуд рассеянно открыл оставленную Элис Дженкинс папку. Пролистал подшивку. Задумался. Со стороны все и правда выглядело до отвращения подозрительно, однако сейчас директора занимало не это.

Он сказал Элис Дженкинс, что никогда не играл с ней, и это было правдой. Не всей правдой, признал Лонгвуд. Он не пытался что-то изменить, и все же разрыв Элис Дженкинс с сенатором Томпсоном доставил ему немалую радость. Счастливая Элис вполне могла оставить Сенат и политику, могла уступить первенство мужу и всей его семье, а это не входило в планы директора. Благополучие общества значило больше счастья одной женщины.

Лонгвуд с сожалением покачал головой, но признал, что так и должно быть. Консул Томпсон наверняка бы с ним согласился.

Глава 12

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… двадцать… Все, Зверь, хватит! Шмель, вперед!.. У тебя что — обе ноги левые?! Шевелись, мясо, а то прогуляешься к столбу!

Каждодневные тренировки живо напоминали Роберту рассказы инструктора из летнего военного лагеря на Среднем Западе: занятия на выносливость и на повышение болевого порога, вопли сержанта, то есть здешнего тренера, пощечины, избиения, помехи при выполнении упражнений и крик двух шеренг бойцов друг на друга с целью достижения эмоционального расслабления… Первую неделю при всей своей физической подготовке в конце дня Роберт валился на койку и мгновенно засыпал. Что испытывали при этом прочие новички Арены, думать не хотелось. Усталость вообще не способствовала мыслительному процессу, но на вторую неделю Роберт обнаружил, что нагрузки стали восприниматься легче, свободного времени стало больше, и он мог оглядеться вокруг и осознать происходящее.

При всей схожести здешних учений с рассказами старого инструктора жизнь на Арене не напоминала ни казарму, ни тренировочный летний лагерь старой военной школы. Больше всего место проживания «мяса» походило на тюрьму с камерами-одиночками и обязательными надзирателями. Правда, одиночки были совсем не такими, как показывали в кино оставленного мира. Никакой четвертой стены из решеток, чтобы надзиратели могли наблюдать за заключенными — стены в тюрьме Арены были настоящими, а наблюдение за гладиатором осуществлялось с помощью двух камер слежения — ничего мрачного и угнетающего. Если не считать запертой двери, камера бойца не так уж и сильно отличалась от комнат питомцев на апгрейде, разве что за перегородкой находился обязательный гигиенический отсек. Правда, в отличие от этих комнат в камерах не было никакого, даже самого маленького оконца, зато его роль выполнял экран, который можно было настроить на демонстрацию жизни города, сельской местности или океанского побережья. Как догадался Роберт, картинки на экране были вполне реальными, так что он периодически менял настройки, чтобы создать ощущение пространства.

Зато одежда бойцов не походила ни на армейскую форму, ни на тюремную робу, а больше смахивала на наряды персонажей самых громких исторических блокбастеров оставленного мира. Еще на вилле Пат, когда ему представилась возможность изучить фотографии гладиаторов, Роберт поразился странному косплею обитателей Арены, но сейчас неожиданно для себя признал, что рубашки до колен и похожие на древние шотландские килты пледы были на удивление удобны. Правда, Роберту, как новичку, носить плед пока не полагалось, но многочисленные рубашки на все случаи жизни он оценил. А еще в памяти всплыла давняя истории из времен обучения в Йеле. Тогда, как и положено каждому аспиранту, к какой бы семье он не принадлежал, Роберт был энергичен, амбициозен и честолюбив, но не мог даже сравнивать свое честолюбие с амбициями и честолюбием собственной девушки. Он мечтал сказать новое слово в архитектуре, но не собирался ставить ее с ног на голову — Татьяна Бергман, двадцати двух лет от роду, намеревалась перевернуть мир моды вверх дном! По мнению девушки, последнюю тысячу лет Западный мир только и делал, что ошибался в вопросах одежды, а если кто-то не желал признавать очевидный факт, то это говорило лишь о редкой ограниченности упрямца.

— Вдумайся! — раз за разом твердила подруга. — Разве одежда не должна соответствовать физиологии и строению человеческого тела? А что имеем мы? — запальчиво вопрошала она.

— Все это и имеем, — отвечал Роберт, прежде не замечавший никаких проблем в ношении джинсов и футболок. — Современная одежда удобна…

— Чепуха! — перебила Татьяна и торжественно изрекла: — Европейцы все перепутали! В силу особенностей женских и мужских организмов, это женщины должны носить штаны, а мужчины — юбки!

Первый раз столкнувшись с этим утверждением, Роберт остолбенел, во второй — попытался доказать, что в юбках неудобно работать и воевать.

— Грекам и римлянам отсутствие штанов не мешало! — парировала подруга.

— Так они жили в Средиземноморье, — попытался отстоять традиционные ценности Роберт. — На Севере подобный трюк не прошел бы.

— Скажи это шотландским горцам, — возразила Татьяна.

Подвергать сомнению мужественность Уоллеса, Коннора и Дункана Маклаудов Роберт не стал, но все же примирительно заметил, что горцам не приходилось гонять на мотоциклах или работать на монтаже небоскребов.

— Да причем тут спецодежда? — кривилась Татьяна. — Спецодеждой пусть занимается кто-нибудь другой. А я хочу заниматься одеждой повседневной. Работы здесь и так больше чем надо. Есть, где развернуться!

Очень быстро споры с подругой привели к тому, что Роберт заслужил в ее глазах репутацию ретрограда, а когда однажды попытался объяснить, как красиво выглядят девушки в платьях, выяснил, что являет собой самый отвратительный образец бабника и шовинистического борова, с которым она не желает знаться. Это было самое нелепое расставание в жизни Роберта, но теперь он признавал, что, если отбросить нелестное мнение девушки о нем самом, в идеях Татьяны был смысл — во всяком случае, в том, что касалось мужчин. Сейчас отсутствие штанов почему-то совершенно не смущало Роберта, и действительно было удобным, к тому же при желании рубахи легко превращались в шорты-комбинезон, а уж способов ношения пледа было столько, что он по праву мог называться универсальной одеждой.

Первобытный вид не мешал Роберту, и временами он даже с удивлением размышлял, что, если ему удастся освободиться, то вновь влезать в брюки будет примерно тем же, что добровольно лезть в клетку. Впрочем, рассуждать о свободе было преждевременно, и пока Роберта больше волновало, кто придумал Арену — обустроил здешнюю жизнь,разработал методики тренировок и учений. Не Чип же с Дейлом, в самом деле, и даже не Кавендиш. В свободном мире подходящих людей не было, и Роберт решил, что без попаданца или попаданцев здесь не обошлось.

Сказать что-либо доброе о неизвестных засранцах Роберт не мог, но вскоре с удивлением обнаружил, что и сам внес новшество в здешнюю жизнь. Роберт всего раз упомянул прозвище «Чип и Дейл», но оно мигом прижилось не только среди бойцов, но и среди свободных работников Арены. Хотя никто не мог объяснить, что эти прозвища означают, инстинктивно все чувствовали, что они идеально подходят двум администраторам. «Чип», которого на самом деле звали Эрнстом Тёрнером, к прозвищу относился равнодушно, а вот «Дейл» нервничал, раздражался, а выяснив, кому обязан кличкой, периодически обещал Роберту отправить его к столбу. Правда, Роберт быстро уяснил, что угроза Дейла была простым сотрясением воздуха. Заработать порку на Арене было легко, но она полагалась за конкретные проступки, к которым награждение прозвищами не относилось. Здесь не наказывали за «не тот» взгляд, за отсутствие поклонов, недостаточно прочувственную молитву или ее отсутствие. Администрация Арены не пыталась лезть в души гладиаторов, и Роберт понял, что может не тратить время на лицедейство. Мир Арены был прост и по-своему честен, хотя обольщаться этой честностью тоже не стоило. Роберт не сомневался, что все детали поведения бойцов тщательно фиксируются, чтобы составить самые точные психологические портреты гладиаторов и успешно бойцами манипулировать, но вот к наказаниям все это не имело ни малейшего отношения.

Через десять дней после доставки на Арену Роберта перевели в группу более продвинутых бойцов, сообщив, что хотя по статусу он и относится к «мясу», по физической и технической подготовке почти достиг уровня «ежа». В тот же день Роберт впервые получил в руки учебный меч и познакомился с Лесли Дайсоном. Оба события прошли не так, как Роберт себе представлял. Хотя несхожесть меча с рапирой была ожидаема, несхожесть здешнего меча с представлением Роберта о мече оказалось неожиданным и неприятным сюрпризом.

Роберт раз за разом отрабатывал упражнения, усиленно пытаясь приноровиться к непривычному оружию, когда ближайший к нему боец неожиданно отлетел в сторону и на его месте вырос какой-то угрюмый «волосатик».

— Этот что ли новичок?! — подчеркнуто лениво вопросил он. — Это его все хвалят?! — с пренебрежением повторил гладиатор и плюнул прямо на пол.

Все застыли, и Роберт почти физически ощутил, как бойцов охватило напряжение, до отвращения напоминающее страх. Внешне неизвестный гладиатор не впечатлял, но бойцы знали его лучше.

Недовольный тренер вышел вперед:

— Акула, сейчас не твое время, убирайся!

— Чего это не мое? — возразил «волосатик», и Роберт заметил в его глазах какое-то шальное и почти безумное веселье. — Это мое право проверить новичка… Кто ж еще его «пропишет»!

— Акула, рано…

— Плевать!

Гладиатор вырвал меч у ближайшего бойца и неожиданно легким шагом двинулся к Роберту:

— Ну, давай, умник, покажи, чего стоишь… А то с планшетиком и в костюмчике любой дурак сойдет за шишку!

Еще минуту назад прилежно занимавшиеся «ежики» дружно метнулись в стороны, освобождая место. Роберт понял, что его первый бой состоится здесь и сейчас, и он будет последним идиотом, если поверит, будто этот бой будет учебным. «И это не спорт», — со всей ясностью осознал он. Здесь нельзя пропустить первый укол, потому что это будет смерть…

Шаг в сторону. Быстрый взгляд на противника. «Хочешь жить — используй любое оружие», — вспомнил Роберт давние наставления инструктора. Меч перестал казаться неудобным, и Роберт постарался найти свой ритм. В глазах противника мелькнуло что-то акулье, и попаданец понял, что сейчас последует атака.

— Прекратить! — громовой голос заполнил зал, и Акула сбился с шага. Обернулся. Роберт тоже остановился, но поворачивать голову не стал. Противник находился перед ним, и Роберт продолжал настороженно следить за каждым его движением, не опуская меч.

Слева послышались неспешные уверенные шаги, а потом в поле зрения Роберта появился еще один человек. Акула с опаской попятился.

— Нарушаем дисциплину? — голос вошедшего был бесстрастен. Тренер вполголоса отчитывался за происходящее, и Акула вдруг словно уменьшился в объеме.

— Да ладно вам, свободный Дайсон, — пробормотал он. — Я же пошутил…

Роберт с удивлением уставился в спину вошедшему: «Тот самый?!».

— Положи меч! — резко приказал Дайсон.

— Я только…

— Быстро!

«Волосатик» разжал пальцы, и меч упал на пол. Дайсон медленно оглядел бойцов и вновь повернулся к гладиатору:

— Срыв тренировки. Провоцирование драки. Плевки на пол. Три нарушения, Акула. Ты попал. Раздевайся!

— Но я…

— Мне повторить?

Гладиатор торопливо скинул плед, стянул две рубашки и размотал набедренную повязку. Обжег Роберта ненавидящим взглядом.

— Дежурные!

Три мордоворота и уборщик выросли как будто из ниоткуда, и Роберт настороженно обвел взглядом стены под потолком. Ну, конечно, везде видеокамеры.

— Собрать «волосатиков» на малую Арену, — продолжал распоряжаться Дайсон. — Этого — к столбу. Три нарушения — пятнадцать ударов. Здесь все убрать. Остальные работают, — последний приказ относился к «ежикам».

Когда Акулу вывели из зала, Роберт опустил меч и перевел дух.

— Неплохо, — бросил ему Дайсон и повернулся к тренеру. — Новичка проверяли?

— Еще нет.

— Тогда сейчас самое время, — невозмутимо заметил бывший управляющий. — Ну, что ж, парень, — Лесли Дайсон повернулся к Роберту: — Покажи, на что способен, и постарайся «умереть» как можно позже.

На этот раз его противником был тренер, и бой обещал быть учебным, но Роберт понял, что расслабляться рано. Память старательно подсказывала движения с поправкой на непривычное оружие, а тело двигалось так, будто и не было прошедших лет. Ничего не забывается. Ничто не проходит зря. И все же схватка закончилась закономерно — лезвием меча у его горла.

— Хорошо! — подвел итог Дайсон. — А для первого раза даже отлично.

Роберт мрачно смотрел прямо перед собой. И это называется отлично? Да ему только что «перерезали горло». Или все же «срубили голову»?

Дайсон подошел к нему и с насмешкой проговорил:

— А ты намеревался победить? — Усмехнулся: — Похвально, конечно, но неужели ты думал пересилить опыт многих и многих лет тренерской работы?

Повернулся к его противнику:

— Покажешь ему, как уходить от этого удара. Тренировать будешь на малой Арене — пусть привыкает к песку. Еще добавь упражнения на выносливость, преодоление препятствий и повышение болевого порога…

— А зачем? — спросил Роберт. — Это же только для рукопашного боя, а у нас мечи.

Дайсон внимательно оглядел его с ног до головы, и Роберт решил было, что нарвался, но бывший управляющий все же ответил:

— Вот когда дикарь вопьется тебе зубами в тело, тогда и поймешь.

— Даже так…

— Всем внимание! — Дайсон поднял руку, и бойцы с готовностью повернули к нему головы. — Вы все мечтаете о том дне, когда ваши волосы отрастут, и вы станете звездами не хуже Акулы и Волка, будете получать подарки поклонников, внимание женщин и аплодисменты, — Дайсон оглядел бойцов и кивнул, словно не сомневался в их простых и незатейливых устремлениях. Должно быть, за восемь лет жизни на Арене он успел насмотреться, решил Роберт. — Но никто из вас не думает, что в дополнении ко всем этим благам вы получите обязанность сражаться с дикарями. Сейчас вы посмотрите две записи, чтобы понять, что вас ждет, — бывший нумер говорил уверенным тоном, и Роберт подумал, что он оказался первым человеком Арены, который что-то объясняет. — Вы увидите, что дикари меньше вас ростом и не такие крепыши, — продолжал речь Дайсон. — В своих лесах у них нет возможности получать сбалансированное питание. Они живут охотой, а на охоте не всегда везет. Зато по выносливости и умению терпеть боль они дадут вам сто очков вперед. В дикой природе слабаки не выживают, — сообщил Дайсон. — На ваше счастье, они почти не получали подготовку мечников, но даже это не всегда вам поможет. Сейчас вы в этом убедитесь.

Экран на стене осветился, и Роберт задумчиво потер подбородок. «Не удивительно, что они считают нас богами», — пробормотал он. Бывший питомец был почти на полторы головы выше аборигена, гораздо крепче его и больше всего походил на статую бога-олимпийца, на которую случайно набрел лесной варвар. Вот только двигался этот варвар очень быстро, чем-то напоминая хищного зверя. «Кем он себя считает? — задумался Роберт. — Волком? Не похоже… Движения не те…». Варвар все время атаковал, но не мог подобраться к «полубогу». Зато и гладиатор никак не мог достать дикаря. По-своему, это было даже красиво. Постоянные обоюдные атаки, заканчивающиеся ничем, кружение, прыжки, удары меча в пустоту… «Так все же, кем он себя считает?» — гадал Роберт и чуть не пропустил момент, когда дикарь неожиданно размахнулся и метнул меч в голову «волосатика». Парень успел уклониться, но все же растерялся от этого нестандартного шага, и тогда абориген прыгнул на него и впился зубами в правое предплечье.

«Рысь! — понял Роберт. — Он рысь! Вот ведь черт…».

Гладиатор пошатнулся и выронил меч. Попытался сбросить с себя дикаря, но тот ловко вывернулся и обхватил его ногами — за шею. «Волосатик» побагровел, сделал пару шагов и рухнул на колени. Возможно, он мог бы задавить аборигена своим весом, но дикарь был слишком ловок, чтобы позволить себя подмять. Все более вяло пытаясь скинуть врага, боец даже не пытался нащупать меч, а вот абориген меч подобрал и точным движением вспорол тело «полубога», словно тот был не человеком и уж тем более не «служителем богов», а загнанным зверем на охоте.

Ошеломленные «ежики» молча смотрели, как тощий дикарь скакал вокруг тела и что-то восторженно кричал.

— Дикарь нарушил законы служения и был наказан, — среди тишины раздался голос Дайсона, — но Тигру это не помогло. Он умер. Кто может сказать, в чем его ошибка?

— Он уронил меч, — чуть дрогнувшим голосом сообщил один из бойцов.

— Это была уже вторая его ошибка, — сумрачно возразил Роберт.

— Вот как? — оживился Дайсон. — А какой же была первая?

На мгновение Роберт задумался, не слишком ли откровенничает, но все же дал ответ:

— Его главная ошибка была в том, что он верил в правила.

— Очень хорошо! — кивнул Дайсон. — Запомните все, — бывший гладиатор возвысил голос: — даже если вы выходите на бой в коричневой рубашке, это не основание считать, что вы уйдете с Арены целыми и невредимыми. Вас могут убить просто по ошибке, — пояснение было сделано с некоторым сожалением, но в этом сожалении Роберт не заметил ни малейшего сочувствия, скорее, некоторую досаду от признания чужой неорганизованности. — А уж если вы идете сражаться в красной рубашке, — продолжал Дайсон, — вы должны ждать от противника любой неожиданности и все эти неожиданности будут направлены на то, чтобы вас прикончить. Поэтому забудьте о правилах. Бой заканчивается лишь тогда, когда ваш враг лежит и не шевелится, — объявил Дайсон. — Это единственное правило, которое вы должны знать.

Роберт задумчиво смотрел на нежданного лектора. Убедительно, ничего не скажешь.

— А теперь второй ролик, — проговорил Дайсон, и его лицо стало строже. Роберт понял, что по части неприятного второй ролик должен был превзойти первый. — Помните, любому из вас может не повезти, и вы проиграете бой, — размеренно и холодно сообщил он. — Если вы будете живы и начнется голосование Арены, сохранять вам жизнь или нет, просите о снисхождении, — совет был дан с прежней невозмутимостью и холодком. — Для этого вам будет достаточно поднять руку — неважно, какую. Возможно, зрители простят вам проигрыш и сохранят жизнь. Если же нет, то для вас это станет концом. Правда, конец может быть разным, — заметил Лесли Дайсон таким тоном, что гладиаторы невольно вздрогнули. — Если вашим противником будет такой же боец, как и вы, он прикончит вас быстро и аккуратно, и вам совсем не будет больно, — четко провозгласил бывший управляющий. — Каждого из вас научат этому удару. Это несложно.

Роберт нахмурился, сообразив, что к нему все это тоже относится. Добить лежачего? Прежде он не думал о такой возможности, а сейчас должен был понять, можно ли это счесть милосердием. В отношении себя он был уверен в ответе, но как насчет других? Роберт настолько погрузился в раздумья, что очнулся только тогда, когда недовольный Дайсон встал прямо перед ним:

— Хватит витать в облаках, Зверь. Витания в облаках не способствуют долгой жизни!

— Простите, свободный Дайсон. Это больше не повторится.

— Надеюсь, — хмуро бросил служитель Арены и отвернулся. — Так вот, повторяю для мечтателей. С дикарями все будет иначе. Добивать вас на Арене они не станут. Вы для них — самый ценный дар, который только можно преподнести богам и себе, поэтому приносить вас в жертву они будут в своем кругу. Смотрите!

Роберт поднял на экран почти безразличный взгляд и остановился. Жертвоприношение выглядело не так, как он представлял по костюмным фильмам. Никаких идолов и алтарей, или этот земляной холмик, на котором лежал гладиатор, и был алтарем? — задумался Роберт. С десяток дикарей кружили вокруг поверженного бойца, что-то монотонно выкрикивали и время от времени били нагое тело палками. Дикарский вопль, удар, вопль, удар, вопль… Распростертое тело вздрагивало, крик боли несчастного тонул в завываниях дикарей.

— Он даже не пытается…

— Он не может, — перебил Роберта Дайсон. — У него перерезаны сухожилия. Ты смотри, смотри…

Роберт не нуждался в напоминаниях. Экран притягивал и не позволял отвести взгляд. «Это просто этнографический отчет, — твердил себе Роберт. — Наши предки вряд ли были лучше», — но уговоры почему-то не помогали. Роберт знал, что людям необходимы белки. Догадывался, что у аборигенов не так уж и много способов их раздобыть. Понимал, что даже в условиях нормального питания на Арене, они не могли отказаться от старых привычек. И все же мысль, что он или кто-то другой могут стать белками для дикарей, вызывала отвращение.

Один из «ежиков» позеленел, согнулся пополам и его вывернуло. Роберт чувствовал, что его и самого мутит. Приходилось прилагать все усилия, чтобы держаться.

— Дикари верят, что если съесть врага, то можно получить его способности, — невозмутимо комментировал происходящее Дайсон. — Силу, рост, красоту, здоровье. А поскольку они живут скудно, у них ничего не пропадает. Кожа, кости, зубы — все идет в дело. Как и скальпы.

Еще один «ежик» упал на колени и его вырвало. Роберт стиснул зубы. Какой-то дикарь на экране с наслаждением обгладывал ребро, и Роберт, наконец, отвел взгляд. «Ежики» были бледны до желтизны, и Роберт подумал, что вряд ли выглядит лучше. Лишь один боец смотрел на экран с каким-то болезненным любопытством, и его щеки окрасились румянцем.

Роберт встретился взглядом с Дайсоном и понял, что тот внимательно отслеживает реакции бойцов.

— Ну вот, собственно, и все, — проговорил освобожденный гладиатор, когда последний дикарь отбросил обглоданную кость. — Сейчас они натянут для просушки скальп и кожу, завтра рассортируют кости и, возможно, завтра же начнут из них что-нибудь мастерить.

Бойцы подавленно молчали.

— Так вот, парни, если не хотите, чтобы вас заживо освежевали и сожрали, учитесь побеждать. А если не можете победить, то хотя бы умирайте на Арене — это приятнее, чем попасть в желудок дикаря, — подвел итог Дайсон. — А теперь — стройся!

Гладиаторы оживились. Жизнь вернулась в привычное и понятное русло: строй, душ, камера, столовая, краткий отдых и новая тренировка, и опять душ. Все как обычно.

— Зверь! Выйти из строя!

Роберт вышел на три шага вперед, пытаясь понять, какая еще засада его ждет.

— Твоя тренировка не закончилась, — коротко бросил Дайсон. — Эндрю, займись бойцом. У тебя сорок минут. Максимальная нагрузка.

Довольные «ежики» шагали прочь, радуясь, что гонять сейчас будут не их, а новичка. Роберт поднял потяжелевший меч и приготовился к новым упражнениям. «Хочешь выжить — терпи», — вспомнил он еще одно изречение старого инструктора.

— А знаешь, Зверь, — заговорил тренер, — Акула способен на пакость не хуже дикаря.

И сразу же подкрепил свои слова ударом:

— Не зевать!

Роберт отскочил назад.

— И что?! Он «волосатик», я «мясо»…

— А это не имеет значения, — и Дайсон тут, да еще с шестом. Они что, решили гонять его вдвоем?! — Ты ему не нравишься.

Уйти от удара и не выронить меч.

— Дыхание!

А вот увернуться от шеста не удалось. Роберт охнул. Невольно согнулся.

— И ты опять «мертв», — констатировал Дайсон. — Акула был бы счастлив.

— Да какое ему до меня дело? — с трудом проговорил Роберт. — Он же меня увидел в первый раз.

— Во второй, — возразил тренер. — Встать!

Попытаться разогнуться.

— Быстро!!

Роберт закусил губу.

— На кой я ему сдался?!

Оба тренера переглянулись и почти одинаково усмехнулись.

— А ты в зеркало когда последний раз смотрел? — заговорил Дайсон. — Реклама, Зверь, все дело в рекламе, — пояснил он почти с сожалением. — Как модель ты гораздо перспективнее Акулы. А это плакаты, календари, фотографии на обложках дорогих журналов, портреты в сети, а еще немалые деньги и восторги поклонников. Да за такое Акула тебя живьем сожрет быстрее дикаря. Так что пользуйся возможностью и тренируйся. Рано или поздно, а, скорее всего, рано, но Акула будет с тобой драться.

Попаданец задумчиво кивнул. Судя по всему, правил на Арене было еще меньше, чем он полагал.

— Ладно, на сегодня хватит, — решил Дайсон. — Вечером тебе подберут оружие по руке, заниматься будешь уже с ним. И на будущее — не дразни Дейла.

Если бы не боль, Роберт бы рассмеялся. И этот туда же — «Дейл», опять «Дейл». И ведь не объяснишь, что он не собирался никого дразнить. Поздно.

Бывший управляющий внимательно посмотрел на Роберта и кивнул:

— Да, Зверь, это была ошибка. И, кстати, что это прозвище означает?

— Да ничего, — вздохнул Роберт, — во всяком случае, ничего плохого. Детский мультфильм оставленного мира «Чип и Дейл спешат на помощь». Чип серьезный, Дейл вспыльчивый, а так — они положительные персонажи.

— Вот про вспыльчивость это в точку, — согласился тренер.

Роберт промолчал. Возражать было нечего.

По знаку Дайсона конвойные вошли в зал, и Роберт сдал меч. Привыкнуть можно ко всему. К тренировкам, к тюремному распорядку и даже к тому, что камера может защищать жизнь. Он сам наполнил свою чашу, и теперь пришла пора пить. До дна.

Глава 13

После беседы с Дайсоном тренеры принялись с таким усердием работать с Робертом, словно вознамерились срочно нагнать все те тринадцать месяцев, на которые Роберт отставал от Акулы. Роберт догадывался, что если бы не вмешательство бывшего управляющего, тренерская группа Арены вряд ли прилагала такие старания для его обучения, однако постоянное внимание Дайсона заставляло их носом рыть землю и вкалывать так, будто они со дня на день собирались выставлять Роберта на Олимпийских играх.

Первое время Роберт гадал, какую должность занимает на Арене бывший управляющий. По наблюдениям Роберта, Лесли Дайсон руководил тренерской группой, решал значительную часть дисциплинарных вопросов, а еще выступал в роли эксперта, определяя методики и направления занятий по развитию бойцов. Свою работу он выполнял безупречно, точно определял слабые места в подготовке бойцов и мастерски умел найти способ исправить положение. На следующий день после столкновения с Акулой Дайсон притащил на тренировку Волка, велел ему провести с Робертом учебный бой, а потом высказать свои замечания и пожелания.

Когда покрасневший от натуги «волосатик» попытался заявить, что не умеет объяснять, Роберту даже стало его жаль. Попытка Волка отвертеться от разговора была пресечена железной рукой, а Дайсон взял на себя роль переводчика и так в этом преуспел, что обрадованный Волк сначала энергично тряс головой, подтверждая, что Дайсон понял его правильно, а к концу беседы оживился и принялся сам растолковывать Роберту его ошибки, пусть и делал это на редкость косноязычно.

Занятие со звездой Арены оказалось полезным, и Дайсон сообщил, что Роберта ждет еще несколько боев с Волком. «Волосатик» обреченно вздохнул и пробормотал, что если надо, то он «готов… то есть, рад… ну, обязательно все сделает». Глава тренерской группы воспринял лепет Волка как явление естественное и снисходительно позволил отправляться по своим делам.

В общем, по всем наблюдениям Дайсон был предусмотрителен, заботлив и вездесущ, но Роберта не оставляло ощущение, будто он тяготится жизнью на Арене. В нем не было увлеченности Черча, азарта Чипа с Дейлом и уж тем более восторженности Вильсона. В каждом слове и действии Дайсона проглядывали холодность и отчужденность. На Арене его уважали или боялись, но вряд ли любили. Да и сам Дайсон не испытывал ни к кому из бойцов или работников Арены хоть какой-то симпатии. Его представления о порядке были просты, если не сказать, примитивны. Новичок или звезда — при малейшем нарушении дисциплины виновник отправлялся к столбу и получал назначенную порку, и никакие слова о фотосессиях, свиданиях или заступничестве высокопоставленных покровителей не способны были оказать на Дайсона ни малейшего воздействия.

Дайсон не любил Арену, но почему-то не уходил с нее. А когда однажды по окончании тренировки Роберт задал этот вопрос, Дайсон нахмурился, но все же ответил:

— Ты знаешь, Зверь, что я сделал? — строго проговорил он.

— Конечно, — кивнул Роберт. — Вы спасли пятерых детей.

— Я убил хорошего человека, — ледяным тоном возразил бывший управляющий.

— В тот день Кристофер Дайсон меньше всего напоминал человека, — заметил Роберт.

Освобожденный гладиатор окинул новичка недовольным взглядом.

— Он был болен, — холодно напомнил Лесли. — И болезнь не основание для убийства. Мне нет места среди нормальных людей. Подумай об этом как следует. Ты тоже ступил на опасный путь, вот и поразмысли, в кого ты хочешь превратиться.

Дайсон не желал себя прощать, и Роберт подумал, что грош цена всем «умникам» свободного мира, если они не могут помочь человеку. Дайсон продолжал делать вид, будто ничего не случилось, с прежним усердием гонял Роберта, а когда того все же признали годным для первого выхода на Арену, это произошло так обыденно, что молодой человек был обескуражен.

Накануне дебюта у Роберта случился первый здешний медосмотр. Госпиталь Арены, куда под конвоем доставили пятерых дебютантов, был великолепен, врачи внимательны и квалифицированы, персонал близок к идеалу. Роберт привычно шагал из кабинета в кабинет и удивлялся банальности происходящего. Это было странно, но ему казалось, будто он наблюдает за событиями со стороны, а они бегут одно за другим, совершенно не затрагивая чувств.

Два других новичка и трое «ежей» ожидали предстоящий бой с опаской и нескрываемой тревогой — и это было нормально. Еще шестеро бойцов ждали выход на Арену с явным азартом и нетерпением. Эту реакцию Роберт нормальной не считал, и все же признавал, что и в ней есть свой резон. В чувствах Роберта, точнее, в их отсутствии, никакого смысла не было.

Роберт последовательно пытался обнаружить в душе страх, беспокойство или хотя бы волнение, но чувства отключились. Он прекрасно выспался, с аппетитом позавтракал, терпеливо выслушал наставления тренеров и пару минут поволновался из-за того, что не испытывает никаких волнений. Когда же Роберту вручили знаменитую коричневую рубашку, он окончательно перестал копаться в собственных ощущениях, а задумался о том, что у Дайсона что-то неладно с цветовосприятием. Еще через пару минут, когда молодой человек переоделся в бою и приготовился получить меч, Роберт сообразил, что, проработав шесть лет управляющим, восемь лет администратором Арены и никогда не увлекаясь живописью, Дайсон имел право немного путать цвета.

Опытные бойцы появились в «отстойнике» гораздо позже новичков и в просторном помещении сразу стало тесно. Роберт не мог сказать, что «волосатиков» было много, но ему казалось, будто ветераны ухитряются занимать в три раза больше места, чем новички. Они громко и возбужденно болтали, размахивали руками, обещали порвать дикарей в клочья и спорили, кому достанется больше денег и подарков.

Еще через пару минут Роберт выяснил, что не все «волосатики» были столь громогласны. О том, что в «отстойнике» находится еще и Волк, Роберт узнал только тогда, когда тот хлопнул его по плечу и пробормотал: «Хорошо… Все будет хорошо…». Ошеломленный Роберт понял, что ему только что пожелали удачи, а Волк доброжелательно улыбнулся и пошел к Чипу за красной рубашкой.

Сортировка бойцов и объявление пар проходили быстро и слаженно, а потом совершенно неожиданно в «отстойнике» разразился скандал:

— Почему я?! — возмущался боец, судя по длине волос, почти достигший уровня «волосатика». — Нужно мне это «мясо» как же! Да я с «волосатиками» биться могу… и с дикарями тоже!

— Когда сможешь— я тебе скажу, — невозмутимо заметил Дайсон. — А пока бери, что дают, и говори «спасибо». Сегодня я не планирую кормить дикарей.

Волосатики дружно загоготали, и Роберт решил, что их веселье слишком нарочито и больше смахивает на истерику. Когда гогот смолк, вперед неспешно шагнул Акула.

— А я могу и поменяться, — лениво сообщил он. — Дайте мне вон того, — палец гладиатора указывал на Роберта. — Весело будет!

— Акула, заткнись, — распорядился Дайсон.

— Он все равно мой!

— Еще одно слово, — ледяным тоном проговорил администратор, — и ты вообще не выйдешь на Арену. Месяц. Это тебе понятно?

Акула насупился, а удивленный Роберт вдруг сообразил, что Волк встал точно между ним и психованным волосатиком и даже локти раздвинул пошире, прикрывая от врага. Это было настолько неожиданно, что Роберт на мгновение растерялся. Арена один за другим преподносила сюрпризы, к которым он был не готов.

Команда строиться прервала размышления новичка. Роберт молча занял место в «мясном» ряду, принял меч и зашагал вперед — в открывшиеся ворота большой Арены. И чуть не оглох от восторженного рева зрителей.

Роберт знал, что Арена огромна, знал, сколько зрителей она может вместить, и все же даже в страшном сне не предполагал, что поклонники боев смогут заполнить все места на трибунах. В ходе изучения материалов в сети Роберт решил, что увлечение Ареной — признак маргинальности, и только теперь понял, как сильно ошибался. «Да что ж вы здесь делаете, сволочи?! — подавленно размышлял он. — Зачем?!»

Бойцы проорали приветствие зрителям, и Роберт вздрогнул. За размышлениями он как-то упустил эту церемонию и сейчас наблюдал, как под восторженными воплями свободных раскраснелись и оживились еще недавно напуганные и напряженные новички. Над головой переливались цветные сполохи, воздух дрожал от приветственных криков, и среди всего этого праздничного безумия не хватало только девушек с огромными сияющими помпонами в руках.

Что-то разноцветное посыпалось с трибун, и Роберт в потрясении осознал, что зрители швыряют на арену электронные платежные карты. Десятки служителей стремглав бросились их собирать, раскладывая карты в кармашки нагрудных сумок, а карты все сыпались и сыпались сверху, образуя сказочно неправдоподобный денежный дождь.

— Здорово, правда? Они нас любят! — восторженно шептал Шмель, и Роберт в очередной раз понял, что парень на редкость глуп.

Зрители бесновались, а Роберт размышлял, можно ли хоть как-то пронять этих сумасшедших, потому что теперь не сомневался: не только бойцы были несколько не в себе — зрители тоже были совершенно безумны. Сейчас надежда воздействовать на зрителей казалась тщетной, и Роберт понял, что сможет стать свободным, только умерев.

Это казалось невероятным, но при виде Акулы, Волка и прочих «волосатиков» трибуны пришли в еще большее неистовство, а денежный дождь усилился. Роберт с вызовом вскинул голову. Так или иначе, но свободным он будет — никакие капризы Арены не могли этому помешать. Две возможности или одна — это было уже неважно, он готов был пройти выбранный путь до конца.

Над головой вспыхнул алый свет, и по знаку распорядителя новички вышли вперед. Свой первый бой Роберт провел почти так же, как это было на тренировках, вот только его противник больше нервничал и чаще ошибался. Роберт тянул время, сколько было возможно, а когда ему надоело это непотребство, сильным и резким движением вышиб меч из руки противника и, пока перепуганный Шмель ошалело пытался сообразить, что делать, быстро воткнул собственный меч в песок, шагнул вперед, ухватил бойца за пояс и рубаху и вышвырнул за пределы боевого круга.

Трибуны ответили дружным хохотом. Роберт пожал плечами, подобрал меч и неспешно двинулся к «отработавшим» бойцам. «Недоволосатик» по-прежнему отбивался от двух новичков, но через пару минут и эта троица вышла из боевой зоны.

«Волосатики» и пара продвинутых «ежей» снисходительно похлопали в ладоши. Волк одобрительно улыбнулся, Акула бросил на Роберта ревнивый взгляд... Над головами заиграло «северное сияние», и новички гуськом двинулись к воротам. С противоположной стороны открывались ворота дикарей, и вид стриженных голов новичков не должен был оскорблять взор аборигенов.

Акула шагнул в сторону и будто случайно толкнул Роберта. В последний момент Роберту удалось уклониться от удара, но все же он пошатнулся. Акула довольно загоготал, и трибуны неожиданно ответили ропотом недовольства. Не веря своим ушам, Акула обиженно взглянул на зрителей, а потом уже чинно зашагал на свое место.

Ворота закрылись за новичками. Сдача мечей прошла с обычной для Арены быстротой и четкостью, а потом им вновь велели строиться. Новички по обыкновению прилежно выполнили приказ, но Роберт заметил, что с ними происходит что-то не то: непривычный блеск глаз, лихорадочный румянец, радостное возбуждение, странная болтливость… Роберту казалось, будто бойцы слегка пьяны, да и сам он чувствовал себя как-то странно. Лишь когда Дайсон принялся обходить гладиаторов, молодой человек ощутил отрезвление. Лесли оглядывал новичков с головы до ног, одобрял, распекал, давал советы, и все это выглядело до боли знакомым. Лесли Дайсон не походил на старого краснолицего инструктора со Среднего Запада, но в какой-то миг Роберту показалось, будто время повернуло вспять.

Глава тренерской группы остановился рядом с «недоволосатиком», и под его пристальным взглядом тот занервничал.

— Ты пропустил удар, — констатировал Дайсон, заметив кровавую полосу на рубашке бойца.

— Их было двое! — огрызнулся гладиатор, но Дайсон лишь с отвращением скривил губы:

— Они «мясо», — напомнил он. — Ты — нет. Ты должен успешно справляться с четырьмя такими, как они. Все еще мечтаешь драться с дикарями?

Гладиатор молчал, опустив голову. Дайсон с минуту подождал, рассчитывая на ответ, но, так и не дождавшись его, вновь заговорил:

— А, может, тебе надоели длинные волосы? — с деланным сочувствием поинтересовался он. — Так ты скажи — мы тебя живо пострижем и вернем к «мясу»…

Парень побледнел. На его глазах навернулись слезы:

— Пожалуйста, не надо!.. Надо мной же смеяться будут…

— А что еще после такого боя делать? — удивился Дайсон. — Это ж позорище, а не бой. Ты бы еще горло им подставил, чего уж мелочиться.

Парень шмыгнул носом, но Дайсон не смягчался:

— Если послезавтра на тренировке ты не докажешь свой статус, я лично тебя обкорнаю, — объявил он. — А теперь пошел вон!

«Недоволосатик» неловко поклонился и исчез с такой скоростью, что Роберт даже удивился. Дайсон сдержанно похвалил двух противников изгнанного бойца, а потом очередь дошла и до Роберта:

— Последний шаг был неплох, — заметил глава тренерской группы, — зрителям понравилось. Но в целом, это не лучший твой бой, Зверь. Впрочем, для первого раза сойдет, — добавил он и сразу же потерял к Роберту интерес.

Роберт рассеянно слушал, как Дайсон отчитывал следующего бойца, и с нетерпением ждал, когда их отконвоируют в душ. Тело гнула усталость, и чем дольше говорил Дайсон, тем сильнее Роберта охватывало ощущение, будто он полдня таскал кирпичи. Когда через четверть часа долгожданная команда все же прозвучала, обрадованный Роберт издал такой громкий вздох, что даже Дайсон обернулся.

Жесткие струи воды смывали пот и усталость, и Роберт почти бездумно перебирал в памяти события дня. Зрители Арены не были похожи на его представления, и все же совесть им была не чужда. Два момента подтверждали это, и, значит, у него был шанс стать свободным и при этом выжить.

На построение перед отправкой в камеру Роберт вышел уже бодрым и почти довольным, но в камеру так и не попал. Возбужденный Дейл вытащил его из строя, оглядел с головы до ног и объявил, что это никуда не годно. Роберт терпеливо ждал, пока администратор объяснится, а Дейл, заметив, что все бойцы с любопытством пожирают их глазами, велел конвойным отправить новичков по камерам, и лишь когда они скрылись за углом, подозвал ближайшего дежурного.

— Значит, так, — объявил он. — Тащи сюда парадную рубашку, плед и пояс, — распорядился Дейл. — И прихвати какую-нибудь цепь на шею — побогаче!

Роберт озадаченно взглянул на администратора:

— Мне же не положено…

— Помолчи! — нетерпеливо отмахнулся Дейл. — Ты должен выглядеть безупречно.

Роберт вообразил, будто начал что-то понимать.

— А не рано для фотосессии? — спросил он.

— Причем тут фотосессия? — с легким недовольством проговорил Дейл. — Ну, и где этот бездельник бродит? — перебил он сам себя. — Сенатору что — ждать?!

Роберт с трудом удержался от стона. Дик, опять Дик, везде Дик! Неужели даже на Арене от него нельзя отдохнуть?!

— Если сенатор так торопится, тогда на кой черт мне переодеваться? — с досадой проговорил Роберт. — Как мой бывший опекун сенатор Томпсон видел меня даже голым.

— Это не Томпсон, — отмахнулся Дейл. — И вообще, не болтай чепуху. Сенатор Дженкинс очень влиятельна, и ты должен ей понравиться — это большая удача. Для всех!

— Что?! — Роберт сделал шаг вперед. — Да вы что тут все — с ума посходили?! Это Арена или бордель?!

— Стоять! — Дейл сунул Роберту разрядник чуть ли не под нос. — Это для твоей же пользы!

— Да пошел ты!..

— Заткнись! — рявкнул Дейл. — Твое дело — выполнять приказ, — чеканил он. — И не пытайся уверить меня, будто не знаешь, как обращаться с женщинами, — ядовито добавил Дейл. — Придется уж постараться — эта сучка должна уйти довольной. И только попробуй взбрыкнуть. Если Дженкинс скажет хоть слово неудовольствия, я устрою тебе такую жизнь, что фантазии Акулы покажутся тебе Раем.

— Отправишь меня к столбу? — Роберт непримиримо уставился на Дейла. — Или на Арену без оружия?

— Ну, нет, я могу сделать гораздо больше, — пригрозил администратор. — Тренировки штука опасная, на них можно неудачно упасть и свернуть свою тупую шею.

— И тогда все закончится…

— Не надейся! — перебил администратор. — Будешь лежать парализованным на всеобщее обозрение. Это будет очень, очень способствовать поддержанию дисциплины. А чтобы ты не сгнил раньше времени, раз в неделю тебя можно будет помыть — из шлангов.

Роберт с минуту молча смотрел на Дейла, а потом как сплюнул:

— Сучонок.

— Уж какой есть, — не стал спорить администратор и отер со лба пот. — И чего ты упираешься? — примирительно добавил он. — Дженкинс знаешь какая красотка? Да на нее половина наших сенаторов слюной исходят, а она нос воротит. И Томпсон твой тоже сохнет, а толку-то? Стерва она стерва и есть, — философски заметил Дейл. — Но хороша! — администратор мечтательно закатил глаза и вздохнул.

Роберт с отвращением отвернулся.

— Вот, я принес! — запыхавшийся дежурный выскочил из-за угла с огромной сумкой.

— Молодец, — одобрил Дейл. — Быстро помоги ему переодеться.

Роберт раздраженно стащил рубашку и швырнул ее на пол. Питомец лез с чем-то белым и узорчатым, но Роберт был не склонен принимать его услуги. Беда заключалась в том, что самостоятельно справиться с пледом было невозможно. Роберт признавал, что со временем приноровится к непривычной детали одежды, но пока без посторонней помощи ему было не обойтись, и это вызывало еще большее ожесточение. В памяти сами собой всплыли рассуждения племянника об Элис Дженкинс, и Роберт мысленно поклялся, что непременно выскажет сенатору все, что думает о таком способе знакомств.

Дейл протянул Роберту массивную аляповатую цепь, и тот с досадой оттолкнул его руку. Носить подобное уродство Роберт не собирался и потому подчеркнуто вежливо сообщил администратору, что если у того начисто отсутствует вкус, не стоит сообщать об этом всем встречным и поперечным — особенно сенаторам и особенно женщинам. Дейл озадаченно нахмурился, стараясь подобрать наиболее подходящий ответ, но Роберт не дал ему времени на размышления. Почти тем же тоном, что и Дейл за четверть часа до этого он вопросил:

— Ну, и где сенатор? Мне что — ждать?!

— Вот наглец… — пробормотал Дейл, но все же сообразил, что препираться, обещать Зверю порку или как-то иначе выражать свое неудовольствие сейчас бессмысленно. Элис Дженкинс сидела в его комнате отдыха, и тратить ее время на бесполезные нотации Зверю было рискованно. Ни слова не говоря, Дейл двинулся по коридору, жестом приказав Роберту следовать за собой.

Пока администратор шагал к ближайшему лифту, а потом взглядом прожигал рубашку на груди Роберта, попаданец успокоился и стал размышлять более здраво. Что бы там не напридумывал себе Дейл, женщина, с таким упорством сражавшаяся в Сенате против сволочного закона Ричарда, просто не могла вести себя как Пат. Да и угрозы администратора выглядели не слишком убедительно. Для злодея Дейл слишком нервничал, а визиту сенатора Роберт мог дать как минимум три совершенно невинных объяснения. Узнать же, какое из них было истинным, ему предстояло через несколько минут.

Двери лифта открылись, и Роберт последовал за администратором по новому коридору. Без привычки и навигатора в лабиринтах Арены вполне можно было заблудиться: бесчисленные повороты, спуск вниз, небольшие вагончики подземки, переход по мостику через пути, еще один лифт и, наконец, круглый светлый холл. Роберт с любопытством огляделся, а потом вслед за Дейлом вышел в маленький садик под куполом. Небольшой фонтан мирно журчал среди листвы, и Роберт подумал, что работники Арены неплохо устроились. Дейл торопливо пересек зеленую зону и остановился перед полупрозрачной дверью. Нервно вздохнул.

— Сенатор тебя ждет, — строго проговорил он. — Помни, что я сказал.

Роберт бросил на администратора косой взгляд и вошел внутрь. Остановился.

Молодая женщина отвернулась от окна, и Роберт понял, что перехвалил здешних фотографов — снимать людей они совершенно не умели. А еще он подумал, что Ричард глупец, как и он сам, как и Стив, Мейми и Эдлай, и, конечно, больше всех Дейл. В Элис Дженкинс не было ничего стервозного, ничего самовлюбленного или порочного. Она чем-то неуловимо напоминала людей Гамильтона и Нью-Винъярда, а еще в ней чувствовалась та же честность и верность делу, что и у профессора Макфарлена.

Сенатор смутилась, но почти сразу с вызовом вскинула голову, и эта отчаянная отвага почему-то тронула Роберта о глубины души. Он представил ее сражение в Сенате — множество сражений — и сделал шаг навстречу. Элис Дженкинс задала какой-то вопрос, он вопросительно приподнял бровь, и сенатор повторила чуть громче:

— Как тебя зовут?

Роберт сделал еще один шаг и только тогда ответил:

— Роберт Шеннон.

Глава 14

К беседе с бывшим доктором Томпсоном Элис готовилась так же серьезно, как и к дебатам по важному законопроекту. Еще раз просмотрела собранные материалы, стребовала с Лонгвуда аналитические справки профессора Таненбаума, изучила все ролики и фотографии, найденные в сети… Старые и новые документы лишь усилили недоумение сенатора. В облике Роберта Томпсона не было ничего, характерного для бойцов Арены. Уверенный и спокойный взгляд, увлеченность делом и полная самодостаточность. Элис так и хотелось вслед за Лонгвудом воскликнуть «Почему?!», но в отличие от директора Службы адаптации она удивлялась не тому, что Роберт Томпсон пожелал оказаться на Арене, а тому, что он до сих пор не стал алиеном и гражданином. Это было еще более абсурдно, чем включение попаданца в программу «перезагрузки личности». Стремление же этого человека попасть на Арену с каждым новым фактом удивляло Элис все меньше. Если бы ей пришлось столкнуться с таким количеством проблем, идиотских ограничений и мелочных придирок, ей бы тоже захотелось учудить нечто эдакое, признавала сенатор.

Запрос Элис Дженкинс на Арену ожидаемо не принес нужного результата. Элис получила формальный ответ одного из менеджеров Арены, разъясняющий, что в соответствии с Правилами внутреннего распорядка, разработанными консулами и утвержденными Сенатом Свободных 15 июля 2004 года, Арена не предоставляет информацию о бойцах до их первого боя, а также не разрешает бойцам осуществлять контакты с внешним миром до того же срока. В постскриптуме ответа содержалось стандартное предложение подписаться на рассылки Арены. Сенатор досадливо поморщилась, но подписалась, а потом еще целый день изучала правила Арены, все больше убеждаясь, что они нуждаются в существенной корректировке.

Первая программка боев пришла к Элис уже на следующий день. Крохотные фотографии дебютантов без имен и оглашения пар приводились лишь на последней странице программы и, строго говоря, не несли никакой полезной информации. Элис потратила почти час, чтобы рассмотреть безымянные снимки и убедиться, что Роберта Томпсона среди дебютантов нет. Не было возмутителя спокойствия и во второй программке, и в третьей.

В ожидании первого боя Томпсона Элис включила одну из записей с Арены и с потрясением осознала, что смотреть бои в обществе мужа или кого-либо из друзей было совсем не тем, что смотреть те же бои в одиночестве. Лицезрение такого же боя вживую ничуть не улучшило ситуацию — с не меньшим потрясением Элис убедилась, что это не только скучно, но еще и на редкость неприятно. И все-таки посмотреть хотя бы еще пару боев было необходимо, потому что последним открытием Элис стал тот факт, что на Арене характер каждого бойца виден как на ладони. Должно быть, именно это и делало представление особенно неприятным — любоваться бредом больных или, в лучшем случае, дураков, Элис не тянуло.

Когда в четвертой программке сенатор, наконец, обнаружила крохотную фотографию Роберта Томпсона, она почувствовала почти облегчение. После приобретения билета на представление новый запрос на Арену встретил совсем другой прием. Свободный Йен Кук готов был оказать всяческое содействие, очень много говорил о своем стремлении решить все возникающие проблемы и так старался, что Элис ощутила досаду и раздражение. Ей даже показалось, будто под проблемами свободный Кук подразумевает что-то совсем не то, что она. И это тоже провоцировало недовольство и вызывало желание как следует встряхнуть закостеневший мир Арены.

И дебют новичка подтвердил впечатления Элис о Роберте Томпсоне. Бывшему питомцу могли дать любое из принятых на Арене имен, но ничего хищного, злобного или тупого в этом человеке не было. Он не пялился восторженно на трибуны в ожидании щедрых подарков, не опьянялся боем и не выскакивал из себя в попытке продемонстрировать неимоверную круть. Он просто выполнял свою работу, и Элис даже решила, будто он испытывает чувства очень схожие с ее собственными: досаду, неодобрение и скуку. Когда бойцы дружно прокричали приветствие трибунам, на лице новичка появилось недовольство человека, которого оторвали от важных размышлений. А когда он великодушно вышвырнул противника из боевого круга, Элис окончательно убедилась, что никакой скрытой тяги к агрессии, о которой вдохновенно вещал консул Томпсон, у Роберта Томпсона нет. Смотреть дальнейшие бои было бессмысленно — необходимо было поговорить с самим героем, и Элис поспешила связаться со свободным Куком.

Администратор примчался на зов со скоростью агента Службы спасения, и от выражения энтузиазма и самодовольства на его лице Элис вновь накрыла волна раздражения. Йен Кук заливался соловьем, то и дело многозначительно повторял, что Зверь — очень милый парнишка, уверял, что уладит все наилучшим образом, и нес какую-то околесицу, в которой Элис не удавалось обнаружить ни малейшего смысла.

На особо замысловатом пассаже Элис не выдержала, резко остановилась посреди коридора и недовольно нацелила на администратора указательный палец:

— Свободный Кук, — проговорила она тем тоном, с которого обычно начинала сражения в комитетах или комиссиях Сената, — вам не кажется, что называть парнишкой и мальчиком победителя сенатского конкурса — это проявление неуважения не только к человеку, немало сделавшему для нашего мира, но и к самому Сенату?

Свободный Кук смешался, не понимая, чем вызвана гневная отповедь. А потом на его лице медленно проступило понимание, вот только застывшая на губах усмешка заставила Элис усомниться, что администратор все понял правильно.

— Ну, что вы, сенатор, — заговорил, наконец, Кук. — Я и все сотрудники Арены… мы уважаем и почитаем Сенат. А то, что я назвал Зверя парнишкой — это просто… проявление привязанности к воспитаннику, — после паузы нашелся Кук. — Я понимаю, каждый человек может совершить ошибку, но мы занимаемся с подопечными, направляем их и воспитываем, чтобы и на новой работе они оставались полезными членами общества, — вдохновенно вещал администратор. — И, конечно, служили ему… так, как это необходимо, — многозначительно добавил Йен Кук, и Элис поняла, что выговор оказался бесполезным. — Зверь прекрасно поддается… э-э… воспитанию, — продолжал администратор, — вы останетесь довольны…

Элис с минуту разглядывала работника Арены, но все же решила не тратить время на бессмысленные дискуссии. Ей необходимо было поговорить с Робертом Томпсоном, а остальные проблемы можно было решить и потом.

— Давайте поторопимся, — холодно ответила сенатор, и Кук с облегчением выдохнул.

— Мы уже почти дошли, — сообщил он и свернул в очередной коридор.

Когда Элис увидела кабинет Кука, ей не удалось сдержать удивленное восклицание. Сенатор хотела потребовать у администратора разъяснений, но Кук торопливо выскользнул за дверь, сообщив, что сейчас приведет Зверя.

Сенатор Дженкинс с недоумением разглядывала помещение и думала, что для кабинета оно выглядит излишне неформально. В этой комнате совершенно не думалось о работе, здесь стоило отдыхать, ни о чем и ни о ком не беспокоясь. Элис даже заподозрила, что Кук привел ее в собственную квартиру, и решила высказать ему все, что думает о подобной бестактности. Усердие усердием, но оно не отменяет правила приличий, элементарный здравый смысл и чувство меры, размышляла сенатор.

Через полчаса дверь вновь открылась, и Элис обернулась на звук шагов. Высокий мужчина вошел в комнату и остановился в нескольких метрах от нее. Элис Дженкинс с удивлением поняла, что краснеет. Это было странно и непривычно, но никогда еще взгляд другого человека не смущал ее так сильно. А потом она поняла, что ей нравится взгляд вошедшего, и это вызвало еще большее смущение. Щеки горели, и сенатор разозлилась на себя за непонятную чувствительность. С вызовом вскинула голову, спросила:

— Как тебя зовут? — и сразу же ужаснулась глупости собственного вопроса. Она ведь собиралась говорить о другом!

Должно быть, Роберт Томпсон не расслышал вопрос, потому что его взгляд стал вопросительным, а Элис, сгорая от стыда из-за странной неспособности справиться с наваждением, не нашла ничего лучшего, как повторить:

— Как тебя зовут?

— Роберт Шеннон, — ответил боец, и от звука его голоса Элис окончательно забыла, зачем пришла.

Роберт — Томпсон? Шеннон? (Элис было уже все равно) — шагнул вперед, и сенатор уставилась на него, чувствуя себя непривычно маленькой и очень юной. Ей пришлось задрать голову, да и мысли в эту голову лезли совсем не те, и потому Элис в смятении отступила на шаг, пробормотала, что еще обязательно придет, а потом выбежала из комнаты.

— Что-то случилось, сенатор? — обеспокоенный Йен Кук почти подскочил к ней. — Вы чем-то недовольны?

Элис опомнилась:

— Нет-нет, все хорошо, — проговорила она, чувствуя, что ведет себя до ужаса глупо. — Все просто замечательно…

— У вас есть какие-нибудь распоряжения? — поинтересовался Кук. — Относительно Зверя, я имею в виду…

— Нет-нет, — заторопилась сенатор. — Никаких распоряжений… зачем? Все хорошо.

Элис чувствовала, что ее речь и поведение ниже всякой критики, и даже в чем-то понимала недоумение во взгляде Кука, но ничего поделать с этим не могла. Необходимо было привести в порядок мысли и чувства и только тогда возвращаться назад. Она так и не задала свой вопрос, и эту проблему необходимо было решить как можно скорее. Сейчас она понимала это лучше чем еще час назад.

***

— …а какие глазища! — Роберт восхищенно покачал головой, и Ричард нахмурился. Настроение родственника казалось ему вопиюще неуместным. Еще недавно идея Роберта отправиться на Арену, чтобы добыть себе свободу, казалась Ричарду безумной, и все же в этом безумии он видел некое благородное величие — что-то похожее на античные трагедии оставленного мира. И вдруг, забыв о достойной цели, о благородстве и высоком накале страстей, родственник начал думать и действовать как самый обыкновенный человек. Это обескураживало, разочаровывало и даже немного злило. Самое неприятное заключалось в том, что «дядюшка» прекрасно видел его недовольство, но не считал нужным с ним считаться. Первый бой и первые восторги зрителей оказали на родственника отвратительное воздействие.

— Тебе не кажется, что сейчас ты говоришь о чем-то не о том? — с прохладой проговорил Ричард. — Сенатор Дженкинс очень влиятельна, и тебе следовало расположить ее к себе. Она вполне может обратиться к кому-нибудь из консулов и добиться для тебя свободы. Да ей проще уступить, чем с ней спорить, — сенатор сам не заметил, как начал горячиться. — Хотя бы раз ты мог бы подумать о будущем! — подвел итог он.

— Вот как раз о будущем я и думаю, — спокойно ответил Роберт. — Знаешь, это мужчины должны спасать женщин, а не женщины мужчин, — заметил он. — И вот как раз потому, что она женщина, а я мужчина, я не хочу лишать себя возможности в будущем с полным правом услышать от нее «да».

— Вот ведь дерьмо! — выдохнул Ричард и почти с жалостью уставился на родственника. — Ты соображаешь, что говоришь? Ну, что ты в ней нашел? Зад и сиськи?!

Роберт окинул сенатора изучающим взглядом, и Ричарду показалось, будто его запихали под ледяной душ. Он невольно поежился.

— Ну, не сложилось у тебя с женщиной — бывает, — задумчиво проговорил Роберт. — Но это не основание говорить о женщине гадости. Неужели для того, чтобы научить тебя вежливости, мне придется дать тебе в челюсть? — продолжил гладиатор. — Только ведь на этот раз я врежу по-настоящему, а не так, как в прошлый раз…

Не дожидаясь ответа, Роберт невозмутимо отвернулся от родственника и хлопнул по кнопке вызова конвоя. Ошеломленный Ричард молча следил за «дядюшкой», так же молча наблюдал явление конвойных, и его не оставляло ощущение, будто он попал в какой-то нелепый и бессвязный сон.

— Я закончил, — с прежним спокойствием сообщил конвоирам Роберт, а потом деловито обратился к старшему дежурному: — И, кстати, пометьте для охраны — в ближайшие пять недель я не желаю видеть сенатора Томпсона.

— Как скажешь, Зверь, — немедленно отозвался дежурный.

— Но ты же не можешь! — опомнился, наконец, Ричард, но его протест не произвел на родственника ни малейшего впечатления.

— Могу, сенатор, как раз могу, — Роберт говорил с обычной при публичном общении почтительностью, но если раньше она не вызывала сомнений, то сейчас Ричард уловил в ней нечто похожее на насмешку. Судя по ухмылкам конвойных, они тоже ее уловили. — Эту возможность мне дают Правила внутреннего распорядка Арены, — сообщил гладиатор. — Если я ничего не путаю, эти правила были утверждены Сенатом и, следовательно, вами, сенатор, — с этими словами Роберт небрежно кивнул в знак прощания, а потом уверенно направился к охране.

Еще пару минут из-за закрывшейся двери до Ричарда доносились звуки шагов и непринужденная беседа родственника с конвойными, но вскоре все стихло. Недовольный, сбитый с толку, сенатор Томпсон вернулся к себе, но поклялся присматривать за «дядюшкой», если тот сам не понимает, в какое дерьмо вляпался. Никогда прежде не увлекавшийся Ареной и посещавший бои только по официальным праздником, когда по традиции на почетной трибуне собирались все консулы, кабинет и чуть ли не весь Сенат, Ричард подписался на рассылки Арены, а затем принялся штудировать упомянутые Робертом Правила. Привычная работа завершилась через несколько часов, и расстроенный сенатор понял, что в свое время зря доверился мнению специалистов — Правила внутреннего распорядка Арены явно нуждались в радикальной переделке. Ричард отметил несколько сомнительных моментов, быстро набросал комментарии к непонравившимся положениям, а потом задал работу помощникам по законодательству. А еще надо было решить, что лучше для Роберта — вернуть ему неотчуждаемые девайсы в качестве подарка при переходе в статус «ежика», передавать их постепенно по мере возникновения надобности или же придержать до того гипотетического момента, когда родственник станет свободным. К сожалению, специалистов в данном вопросе не было, а поговорить с Робертом сенатор смог бы только через пять недель. Так ничего и не решив, Ричард утешал себя напоминаниями, что находясь на карантине, Роберт вряд ли нуждается в подарках.

Да, подарки «дядюшке» были не нужны, но вот внимание — необходимо. Что бы ни думал Роберт, Ричард не собирался забывать о родственнике не только на пять недель, но даже и на день. Программки Арены прекрасно позволяли следить за достижениями Роберта. Первую программку сенатор открыл дома и с облегчением перевел дух. Никакой опасности для родственника она не сулила. Вторая настигла Ричарда в Сенате в конце рабочего дня пятницы. Сенатор привычно просмотрел раздел новичков, с удивлением не нашел там Роберта и принялся листать программу сначала. Найденная информация заставила его охнуть, судорожно сжать буклет и выскочить из кабинета.

***

Сенатор Элис Дженкинс закончила совещание с административным помощником, подписала несколько подготовленных им документов и как раз собиралась созвониться с лейтенантом комитета по трудовым отношениям, чтобы договориться о скорейшем проведении слушаний по новому законопроекту, когда дверь кабинета с грохотом распахнулась, и на пороге появился встрепанный и возмущенный Ричард Томпсон.

— Это из-за тебя! — даже не поздоровавшись, выкрикнул сенатор.

— Извините, сенатор, — секретарь Элис виновато высунулась из-под локтя гостя, и тогда выяснилось, что она мертвой хваткой вцепилась в пиджак Томпсона в тщетной попытке его остановить. — Я говорила, что вы заняты, но сенатор…

— Вам не удастся выставить меня за дверь! — продолжал бушевать Ричард.

Общаться с Ричардом не хотелось, но Элис поняла, что может до бесконечности указывать Томпсону на дверь — выставить его из кабинета удастся только при помощи подъемного крана.

— Тони, отпустите сенатора, — распорядилась Элис. — И… спасибо, — все же поблагодарила она. — Вы можете идти.

— Но, может, стоит вызвать…

— Нет-нет, все в порядке, — успокоила Элис. — Не волнуйтесь.

Когда за секретарем закрылась дверь, сенатор Дженкинс подняла взгляд на Ричарда и поинтересовалась:

— И что же случилось на этот раз… из-за меня? — против воли в тоне Элис послышался сарказм.

— Конечно, на тебя не так посмотрели, что-то не то сказали про глаза!.. — Элис Дженкинс нахмурилась. Бессвязные обвинения Ричарда не проясняли ситуацию. — Ну, так радуйся! — со злостью выкрикнул Томпсон. — Роберта поставили в пару к Акуле! — с этими словами сенатор бросил буклет на стол. Не веря собственным ушам, Элис схватила мятую программку и принялась ее листать. Да они что — с ума все посходили?!

Ричард что-то говорил и говорил, но Элис не слушала — нашла нужную страницу, дважды перечитала, принялась лихорадочно соображать, что можно сделать…

— Если с Робертом что-нибудь случится, я тебе никогда этого не прощу! — выдал, наконец, Ричард.

— Ну, хватит! — гневно оборвала сенатора Элис и с силой швырнула буклет обратно на стол. — Не смей перекладывать свою вину на других! Это ты отправил человека на Арену… И из-за чего?! — проговорила Элис в каком-то тягостном недоумении. — Из-за какого-то синяка… Из-за чепухи…

— Он сам захотел! — огрызнулся Томпсон.

— Ты еще повтори сказку про доктора Джекилла и мистера Хайда, — съязвила сенатор. — Так вот — Роберт не психопат, — объявила она. — Я наблюдала за ним, я с ним разговаривала… Но тебя заело самолюбие, — Элис с ожесточением ткнула пальцем в сенатора, и этот жест чем-то напомнил выстрел. — Я хорошо помню, как ты злился на «непонятливого попаданца», и как ты из-за этого кидался на людей. Если ты так разговаривал с сенаторами, представляю, как ты разговаривал с ним, — добавила Элис. — Сколько он терпел, пока не дал тебе по физиономии? — вопросила она.

Ричард ошеломленно уставился на Элис:

— Да ты что… Ты все не так поняла… — уже другим тоном попытался оправдаться он.

— Все я поняла правильно, — отрезала сенатор Дженкинс. — И мне тоже хочется тебе врезать. Заплачу штраф и врежу дважды!

— Он просто хотел получить свободу, — принялся объяснять Ричард. — Волей Арены как Дайсон, раз уж иначе нельзя…

— Что? — Элис широко раскрыла глаза. — Ты что — смеешься что ли? — сенатор растерянно смотрела на Ричарда, силясь осознать смысл сказанного. — Какая воля Арены?! Конечно, об этом не принято говорить, но ты-то — ты знаешь, кто и как эту волю готовил.

Ричард хотел было возразить, но Элис Дженкинс не дала ему такой возможности.

— А раз ты знал обо всем заранее, — с прежним недоумении продолжала сенатор, — почему ты не сказал ему правду? Почему ты вообще не внес частный билль — сразу после победы Роберта на конкурсе?!

— У Роберта мораторий на три года…

— И что? — не поняла Элис. — Взял бы в соспонсоры Данкана с Макфарленом, да и я бы присоединилась — и дело с концом!

— …и Стив был бы против…

— Причем тут Стив?! — поразилась молодая женщина. — В данном случае решение принимал бы Сенат, а не консул. Или… — Элис на мгновение остановилась, а потом в ее глазах появилось печальное понимание: — ты просто не хотел? — тихо договорила она.

— Глупости! — возмутился Ричард. — У этого билля по любому не было шансов. Да он бы даже слушания не прошел! Кандидат в алиены должен неукоснительно соблюдать законы, а Роберт…

— Те срывы были вполне законными, — перебила Элис. — Это даже Лонгвуд подтвердил…

— Я не про срывы, — отмахнулся Ричард и в волнении сделал несколько шагов по кабинету. Элис показалось, будто ему неловко говорить, словно придется признаться в чем-то постыдном, в чем-то, что, по мнению Ричарда, просто не могло существовать. — Я про закон о репродукции. Роберт не желал его выполнять — ну, ни в какую! — виновато сообщил сенатор. — И как бы это выглядело на слушаниях? Кандидат в алиены не желает соблюдать закон, — чуть ли не по складам проговорил он.

Элис поморщилась:

— А с чего он должен желать? Впрочем, об этом мы уже говорили, — холодно напомнила сенатор. — Но даже тут нет никаких проблем. Ты поручатель и опекун — ты мог сказать, что не считаешь возможным включать подопечного в программу. Ну, заплатил бы штраф — и все…

Сенатор Дженкинс остановилась. Пару мгновений рассматривала младшего Томпсона, словно впервые видела, и ее взгляд потяжелел.

— Знаешь что, — жестко произнесла она, — кажется, я заплачу штраф — на месяц вперед. И врежу тебе не один, не два и даже не три раза, а пока рука не устанет.

Томпсон невольно попятился. Элис не зря называли Свирепой, но все же подобного заявления он не ждал. Это было слишком даже для нее.

— Из-за какого-то штрафа, — с отвращением повторила Элис, — загнал человека на Арену — сражаться с психопатами… Достойный опекун…

— Ты все не так поняла, — уже почти с отчаянием проговорил Ричард. — Роберт… он очень много для меня значит… — сообщил сенатор. — Ведь мы семья…

— Лучше помолчи, — Элис на мгновение прикрыла глаза. — Зачем ты пришел? — поинтересовалась она. — Ты должен быть у Стива, просить его вмешаться, хоть как-то исправить то, что натворил…

— Он не захочет, — потерянно признал Ричард.

— Тогда просто уйди, — голос Элис прозвучал глухо. — Я не хочу тебя видеть…

Ричард Томпсон еще несколько минут потоптался на месте, но потом все же развернулся и вышел вон. Элис молча сидела за столом и думала, как быть. Стивен Томпсон был не единственным консулом свободного мира, но вмешательство в дела Арены консулы должны были осуществлять лично. Вот почему?! — Элис стукнула кулаком по столу. Она читала все разъяснения и комментарии к соответствующему законодательству и даже признавала, что в них есть смысл, но сейчас положения закона казались ей чудовищно несправедливыми. Консул Стейтон был на континенте и собирался пробыть там не менее пяти дней — новый город и новый завод стоили консульского внимания. Консул Торнтон отправился в противоположный конец мира — открывать экспериментальный мост. Оба были слишком далеко, и никто из них не стал бы гонять тарелку туда-сюда ради спора с консулом Томпсоном.

Элис поняла, что не может сделать ничего. Нет, может, поправила она себя — явиться на Арену и смотреть бой от начала и до конца. Это было нечестно, несправедливо и больно, но хотя бы это для Роберта Шеннона она могла сделать.

Глава 15

После первого «боя» жизнь Роберта на Арене вошла в привычную колею. Тренировки — обычные в группе и индивидуальные с Дайсоном и Волком — осмотры врачей Арены, обязательные массажи и занятия в бассейне, индивидуальная диета для каждого бойца и специальные шампуни... К возможности ускорить рост волос Роберт относился скептически, но Дайсон уверял, что ничего фантастического в этом нет. Не Бог весть что, но все же два-три дополнительных миллиметра в месяц к обычному росту волос экспериментальные средства добавляли, — утверждал он. Уверения Дайсона не убеждали Роберта, но он догадывался, что испытания и реклама шампуней приносят Арене немалый доход. Замечал ли это бывший гладиатор, Роберт не знал, но полагал, что тот относится к рекламе и всему с ней связанному как к неизбежному злу.

Волк тоже любил порассуждать о шикарной шевелюре и частенько рассказывал о том, какие замечательные возможности откроются перед Робертом с ростом волос. Список возможностей был не слишком велик, но его содержание заставляло задуматься: право свободного передвижения по Арене, право гулять и встречаться с людьми, право жить в нормальных апартаментах, а, главное, возможность делать то, что любишь. Последнее утверждение особенно занимало Роберта, а Волк уверял, что обязательно покажет ему свою работу и Роберту это непременно понравится.

За всеми беседами Роберт начал замечать, что речь Волка стала лучше. Правда, это улучшение не распространялось на большую часть обитателей Арены. Поначалу Роберт удивлялся избирательному прогрессу, а потом сообразил, что ничего странного в этом нет. Так уж получилось, но он был чуть ли не единственным человеком, не исключая и Дайсона, который никогда не торопил Волка и никогда на него не раздражался. В результате неспешных бесед Волк стал реже запинаться, перестал краснеть и бледнеть при самых невинных замечаниях Дайсона и вообще стал вести себя намного непринужденней.

Второй бой Роберта почти ничем не отличался от первого. Хотя «еж» Лис был ловчее Шмеля, да и на простака походил мало, особых способностей бойца у него не наблюдалось. Правда, упорные тренировки и полугодовой опыт нахождения Лиса на Арене позволили Роберту изобразить не лишенный интереса поединок, закончить который он планировал тем же способом, что и первый — выбив оружие из рук противника. Обезоружить Лиса Роберту удалось без особого труда, но вот когда он попытался ухватить «ежика» за рубаху и пояс, тот с неожиданной ловкостью вывернулся и чуть ли не на четвереньках бросился наутек.

Роберт с подчеркнутым возмущением развел руками, и зрители зашлись от хохота. С тем же недовольным видом Роберт подобрал меч противника и неспешно покинул боевую зону.

— Лучше, гораздо лучше, — прокомментировал Дайсон второй бой Роберта и одобрительно кивнул. — Но если ты и в третий раз попытаешься кидаться людьми, это будет скучно, — заметил он и пошел распекать Лиса.

Попаданец вздохнул. В чем-то Дайсон был прав, и ему давно пора было определиться со своими намерениями.

Распределение пар перед третьим боем казалось уже рутиной, вот только рубашка, которую подал ему Дейл, была красной.

На мгновение Роберт остановился, потом принял у администратора знак боя на смерть. Дейл неожиданно смутился:

— Ты не обижайся, — пролепетал он. — Это все Акула… У него завтра фотосессия, а он капризничает. А перед съемками я его даже выпороть не могу! — простодушно пожаловался он. Роберт молча смотрел на администратора, и в голове крутилась только одна мысль: «Надо же, значит, можно и так». — Если Акула не пойдет на съемки, нам придется платить неустойку, — совсем смешался Дейл. — А это почти 30 тысяч! Но я его после фотосессии выпорю, — с готовностью добавил администратор. — Обещаю!

— Хватит! — недовольный Дайсон появился в поле зрения Роберта и бросил на Дейла такой взгляд, словно раздумывал, какое взыскание достойно запутавшегося администратора. — Свободный Кук, займитесь остальными бойцами и прекратите детский лепет!

Дейла как волной слизнуло, а Дайсон хмуро уставился на Роберта.

— У тебя есть шанс, — наконец, произнес он. — Поэтому слушай и делай, что говорят, — распорядился бывший гладиатор.

Роберт кивнул и принялся переодеваться. Дайсон с минуту подумал, а потом вновь заговорил.

— Акула совершенно не думает о защите. Псих, что с него возьмешь, — глава тренерской группы пожал плечами, и в этом движении Роберту почудилось холодное пренебрежение. — Твоя задача — выдержать первый натиск. Защита и только защита, — наставлял Лесли. — Если надо, уклоняйся и пусть трибуны хоть лопнут от возмущения — плевать! Измотай Акулу. Он не так вынослив, как может показаться. А вот когда он устанет, — замедлил свою речь Дайсон, — тогда и бей, — итог прозвучал коротко и жестко. — И, кстати, не пытайся его обезоружить. И кидаться им тоже не стоит. Бей насмерть, иначе он все равно тебя достанет. Я не знаю, где и как, но он не отступится — у психов такие идеи крепко сидят в башке. Поэтому проблему надо решить раз и навсегда. Ты понял?

— Да.

— Очень хорошо, — Дайсон внимательно оглядел его с головы до ног, велел повернуться, вновь оглядел, а потом распорядился проверить ремни на обуви. — Получай оружие и становись в строй, — с этими словами глава тренерской группы пошел прочь.

— Значит, вы все же будете платить неустойку? — не удержался от вопроса Роберт.

Лесли Дайсон остановился, потом медленно обернулся.

— Нет, Зверь, мы не будем платить, — негромко ответил он. — Смерть бойца это непреодолимые обстоятельства — форс-мажор, если ты разбираешься в юриспруденции, то, что нельзя предугадать, — неторопливо пояснил он. — Так что никаких финансовых потерь у Арены не будет. К тому же, вместо одной модели мы всегда сможем предложить другую. К примеру, тебя.

Роберт отшатнулся.

— А теперь хватит болтать, — оборвал себя Дайсон. — Бери оружие и в строй!

Получить меч. Услышать от Акулы обещание перерезать ему горло — медленно и больно, а от Волка новое уверение, что все будет хорошо. Встать в строй.

Минуты тянулись годами. Разговоры и похвальба смолкли. Роберт ждал открытия ворот — единственный стриженый новичок среди заросших ветеранов. Впрочем, за время жизни на Арене он тоже успел обрасти. Никогда раньше, в том числе и в оставленном мире, он не позволял себе такой небрежности, но теперь все было иначе. Ему еще долго не придется стричься, если придется вообще. Уже сейчас волосы мешали — лезли в глаза и раздражали шею, и Роберт подумал, что вскоре их придется подвязывать или даже заплетать, и совершать еще кучу всяких действий, которые раньше не могли бы ему привидеться даже в кошмарном сне.

Впереди засиял свет — ворота на Арену открылись. Красный отряд двинулся вперед. Ну, что ж, мир, morituri te salutant! Впрочем, бойцы кричали что-то другое, Роберту было все равно что. Яркие пятна зрителей, блики на летящих платежных картах, переливы полярного сияния над головой. «И как же они обходятся без черлидерш? — удивлялся Роберт. — Хорошенькие девчонки с символическими тряпочками на телах и кровь… Красота и кровь — это же классика блокбастеров!»

Алая вспышка над головой стала сигналом для новичков, и впервые глядя на бой «мяса» со стороны, Роберт поразился, до чего же непритязательный вкус у зрителей Арены.

Электронные карты посыпались пуще, и место новичков заняли бойцы в красном. Акула улыбался в предвкушении победы. Роберт слегка пригнулся. Как и ожидалось, атака была стремительной, но Роберт плавно ушел от врага. Трибуны недовольно взвыли. Раздался свист и возмущенные возгласы. Роберт не повернул головы. Глухая защита. Постоянный уход из-под атак. Правильное дыхание. Движение. Внимание… Акула должен был устать.

И Роберт уловил этот миг — сбившееся дыхание врага. Пошел в атаку. Нанес удар, так что Акула едва успел отскочить. А потом Роберт ощутил, как почва уходит из-под ног. Попытался удержать равновесие и понял, что падает. Ему почти удалось вывернуться из падения, когда тяжелый удар с ноги отбросил его на песок.

Низкий звук сигнала к голосованию прекратил бой. Акула приставил меч к его горлу и довольно прошептал:

— Я же говорил, что перережу тебе горло. Голосование — ерунда. Они всегда будут за меня!

Роберт посмотрел в небо. Что ж, это тоже путь к свободе.

***

Элис следила за боем, мысленно желая Роберту победы. Наверное, это было глупо и безрассудно, но как только Роберт вышел вперед, Элис поняла, что невозможного нет. Если бы она могла помочь, она непременно бы это сделала, но сейчас ей ничего не оставалось, как молча следить за каждым движением бойцов и мысленно молиться. Элис не помнила, когда молилась в последний раз, кажется, это было еще до первого замужества, но сейчас раз за разом повторяла молитву, которой когда-то обучила ее старшая сестра. Ей хотелось верить, что молитвы и внимание придадут Роберту силы, потому что сама Элис чувствовала себя совершенно вымотавшейся, словно это ей приходилось уклоняться от атак безумца, слышать недовольные выкрики с трибун и свист. Эти вопли и свист выводили Элис из себя. Ей так и хотелось высказать крикунам все, что она о них думала, но Элис боялась отвести взор от Арены, словно в этот миг могло случиться нечто страшное.

Она даже не поняла, что случилось, когда Роберт неожиданно споткнулся. Только почувствовала, как от лица разом отхлынула кровь. Низкий протяжный звук начала голосования бил по нервам, вызывая зубную боль, и Элис торопливо ударила по зеленой клавише «Жизнь». Подняла глаза на экран голосования и с ужасом поняла, что красный цвет медленно, но верно заполняет табло. Да и цифры подтверждали очевидное — сегодня Роберт зрителям не нравился.

Элис подняла взгляд на второй экран — довольный собой Акула во всю лыбился и кланялся трибунам, а вот взгляд Роберта был спокоен и почти безмятежен. И он не просил о снисхождении! Не поднимал руки, не умолял, и, судя по ворчанию публики, спокойствие бойца раздражало и злило, так что они упорно жали красную клавишу в неосознанном желании стереть с его лица это оскорбительное спокойствие.

Голова Элис лихорадочно заработала. Она не верила в смерть, не желала принимать поражения. Выход был всегда, и сенатор вспомнила, кто мог вмешаться и помочь — генеральный менеджер Арены! Он обязательно должен был находиться где-то поблизости от главных лож, или Элис ничего не понимала в людях и в жизни, и зря занимала место в Сенате. Элис Дженкинс внимательно посмотрела на клавиши подлокотника и старательно, обеими руками, нажала все одновременно.

Генеральный менеджер появился через двадцать секунд — Элис нервно отсчитывала мгновения.

— Что-то случилось, сенатор, вам необходима помощь? Может быть, врач?

— Мне не нравится тенденция голосования, — без всяких вступлений объявила сенатор. — Полагаю, 51 процент в пользу жизни будет наиболее удачным и точным результатом.

Генеральный менеджер остолбенел:

— Простите, сенатор, вы… всерьез?!

Элис взглянула на менеджера с таким решительным видом, что никаких сомнений в ее намерениях не оставалось.

— Боже мой… но… у нас честное голосование! — возмутился глава Арены.

— Прекрасно, я за вас рада, — почти скороговоркой проговорила сенатор. — Но тогда ответьте, почему у вас летают мухи? А, ну да, у вас же тут поселение аборигенов. Как вы думаете, если Арену посетит санитарная комиссия, она уйдет полностью удовлетворенной?

— Побойтесь Бога, сенатор, какие мухи?!

— И вот эти пожертвования, — продолжала Элис, небрежно махнув в сторону Арены. — Надеюсь, каждая карта регистрируется должным образом и с каждый суммы платится налог? Сенатский комитет по финансам очень чувствителен к малейшим нарушениям…

Генеральный менеджер побагровел.

— Какой процент за жизнь вас удовлетворит? — холодно поинтересовался он.

— Пятьдесят один! — выпалила Элис.

— Может, больше?

— Пятьдесят один! — с ожесточением повторила сенатор. — И поторопитесь!

Генеральный менеджер кивнул и отошел в сторону. Едва сдерживаясь, Элис наблюдала, как он вытащил из кармана коммуникатор и что-то сказал. С некоторой грустью подумала, что финансовые нарушения на Арене действительно есть, но как-то решить эту проблему она уже не может — сделки надо соблюдать.

Расползание по табло красного замедлилось, а потом зеленый цвет стал медленно его теснить. Еще через пару минут красного вновь стало больше, цветные волны отступали и наступали, но, в конце концов, красный и зеленый почти поровну поделили экран. «51,08 % — жизнь», — прочла Элис и сразу же поняла, что вновь может дышать.

Генеральный менеджер вернулся к ней:

— Вы довольны, сенатор? — от тона главы Арены могла замерзнуть минеральная вода в бутылке.

— Да, все в порядке. Не забудьте отправить бойца в госпиталь, — распорядилась сенатор.

Главы Арены пожал плечами:

— Не думаю, что ушиб серьезен. Но, впрочем, как хотите…

— И я пришлю своего врача.

— Ну, знаете! — на этот раз генеральный менеджер разозлился всерьез. — Наш госпиталь — один из лучших. И наши специалисты способны поучить любого врача. И никакая даже сто раз сенатская комиссия не сможет это опровергнуть!

Элис Дженкинс поняла, что слегка перегнула палку. Необходимо было срочно исправлять положение:

— Мне и в голову не приходило сомневаться в ваших специалистах, — примирительно заметила она. — Я лишь хочу отправить к вам врача на стажировку.

— Хорошо, отправляйте, — буркнул генеральный менеджер уже более мирно. — Я всегда готов сотрудничать с Сенатом.

— Я не сомневаюсь, — Элис одарила собеседника самой доброжелательной из своих улыбок и вновь повернулась к Арене. Недовольный Акула исподлобья наблюдал за трибунами и вид у него был на редкость неприятный, но вперед уже выбегали другие бойцы, а с противоположной стороны открывались ворота аборигенов. Гроза пронеслась. Смотреть больше было не на что.

Сенатор Дженкинс поднялась со своего места, и ближайший дежурный предложил ей руку. Элис мило улыбнулась и принялась спускаться к выходу. И только проходя через раскрывшиеся при ее приближении двери, сенатор сообразила, что в оставленном мире только что сотворенное ею называлось «шантажом и коррупцией».

И почему-то совесть ее совсем не мучила.

***

Когда Роберта выволокли с Арены, на него сразу же налетел Дайсон.

— А ну, встать! — рявкнул он и подкрепил свои слова пинком, в очередной раз пробуждая в памяти Роберта полузабытые воспоминания. Боец выплюнул песок и поднялся. Его качнуло, но Роберт все же удержался на ногах.

— Раздевайся, — приказал Дайсон. — Живо!

Расстегнуть пояс, стащить рубашку и не так шататься. Головомойка ожидала его в любом случае.

— Ты пропустил удар!

— Это было после сигнала, — уточнил Роберт.

— Тогда на кой черт ты разлегся перед Акулой как баба?! — бушевал Дайсон. — Или ты вообразил себя агентом Службы психологической поддержки?! — от яда в голосе наставника должны были передохнуть все зрители на трибунах. — Простейшая ошибка, достойная разве что «мяса»…

— А я-то кто? — подал голос Роберт, и его голова тут же мотнулась от тяжелой затрещины:

— Молчать! Говорить будешь, когда разрешу…

Роберт пожал плечами и сморщился — по непонятной причине стало больно.

— И еще — ты почему не просил о снисхождении, болван?!

— А зачем?

Голова Роберта мотнулась в другую сторону.

— Неправильный ответ! — рявкнул Дайсон. — Вторая попытка. Почему. Ты. Не просил. Снисхождения? — выкрикивал каждое слово бывший гладиатор.

Глаза Роберта сузились.

— В мире Арены, свободный Дайсон, — холодно и отчетливо проговорил он, — получить свободу возможно двумя способами — решением зрителей Арены или отправившись на тот свет. Вторая возможность оказалась ближе.

Дайсон с минуту разглядывал бойца, а потом заорал:

— Пошел вон!

Роберт невозмутимо отвернулся. Вон, так вон, — размышлял он. Очень хотелось в душ, а еще, почему-то, спать. Конвоя не было, и Роберт задумался, сможет ли найти дорогу. Впрочем, ее всегда можно было уточнить у здешних уборщиков. Но не успел Роберт сделать и пары шагов, как новый вопль Дайсон заставил его остановиться. «Да что с ним сегодня творится? — удивился выживший. — Почему он все время орет?»

— Дежурные! Возьмите этого идиота и доставьте в госпиталь!

Роберт в недоумении наблюдал за поднявшейся суетой, но когда перед ним остановилось кресло-каталка, заподозрил окружающих в легком помешательстве.

— Какой госпиталь? Какая каталка? — растерянно пробормотал он. — Мне бы в душ, я весь в песке…

— Знаешь что, Зверь! — Дайсон шагнул вперед, и Роберт в потрясении увидел, как тот судорожно пытается вытащить из брюк ремень. — Либо ты немедленно садишься в кресло, либо я так тебя отхожу, что ты неделю не сможешь сидеть!

Спорить с безумцами бессмысленно. Роберт попытался стряхнуть с себя песок и расположился в кресле. Госпиталь так госпиталь, решил он. В конце концов, в любом госпитале можно найти койку, где он наконец-то сможет отдохнуть.

Следующие полтора часа почти не остались в памяти Роберта. Кажется, он все-таки вымылся. И, кажется, его осматривал врач. «Это просто царапины», — повторял Роберт, и врач соглашался, но с не меньшим упорством твердил, что даже царапины надо лечить. Сил на споры не было, и потому Роберт безропотно позволил врачам делать все, что им взбредет в голову. И даже почти не прислушивался к высокоученой беседе двоих из них. Кажется, второй был гостем. Открытие, что он превратился в учебное пособие, не слишком занимала Роберта. Под гул голосов хорошо спать.

Что он и сделал.

Глава 16

— Ты как?

Роберт терпеливо вздохнул. Этот вопрос ему задавали вновь и вновь. Первым с утра пораньше примчался Волк. Тогда Роберт еще не подозревал ничего страшного и искренне полагал, что быстренько осмотрев его, подлатав и обременив наставлениями, врачи потеряют к нему интерес и вернут в камеру. Однако на вопрос о выписке лечащий врач пару минут задумчиво изучал потолок, а потом задал встречный вопрос, куда именно торопится пациент. Внятного ответа на этот вопрос у Роберта не было, и потому его вернули в уютную палату с большим окном, экраном чуть ли не в половину стены и тенистым садом. Спать Роберту не хотелось, смотреть сериалы — тем более и он предпочел выйти в сад. Зеленый островок еще больше подчеркнул абсурдность ситуации — сколько-нибудь травмированным, раненным и вообще больным Роберт себя не чувствовал. Конечно, побаливал оставленный Акулой синяк, но во время тренировок Роберт во множестве получал точно такие же синяки и никакого события из этого никто не делал. Да и нанесенный психопатом порез был простой царапиной. Роберт чувствовал себя бодрым и полным сил и потому не мог понять, почему его оставили бездельничать.

— Ты как?

На вопросы положено отвечать, и Роберт честно отвечал — Волку, всем работавшим с ним тренерам, Дейлу (кто бы мог подумать!), Чипу, паре-тройке уборщиков-дежурных (которых он не помнил, но которые, почему-то, волновались за него), Кавендишу и Дайсону…

— Ты как?

— Нормально, — Роберт пожал плечами, и Лесли Дайсон нахмурился:

— Я не буду извиняться за пощечины, — начал глава тренерской группы, — ты сам виноват. Но ты понял, что вел себя как последний идиот?

Роберт вновь пожал плечами — вопрос был спорным.

Не дождавшись ответа, Дайсон швырнул на койку флеш-карту.

— Вот здесь записи твоего боя с разных точек. Комп у тебя есть, экран большой — сиди и изучай.

— Спасибо.

— Это моя работа, — недовольно возразил бывший гладиатор. — Когда тебя выпустят, мы вместе сядем и разберем допущенные тобой ошибки.

— А когда меня выпустят? — немедленно поинтересовался Роберт.

— Когда осознаешь глубину своего идиотизма, — буркнул Дайсон, и Роберт невольно улыбнулся:

— Свободный Дайсон, под идиотизмом вы подразумеваете поединок или что-то более глобальное?

Бывший управляющий несколько минут смотрел на Роберта, а потом почти с тоской вопросил:

— И что тебя сюда занесло? Чем тебе не жилось у сенатора?

— Тем, что я не собираюсь жить ни «у сенатора», ни у кого-либо другого, какими бы милыми людьми они не были, — без тени улыбки проговорил Роберт. — Отвечать за собственную жизнь я предпочитаю сам.

Лесли Дайсон сокрушенно покачал головой.

— Временами, ты кажешься разумным человеком, — задумчиво сообщил он. — Но временами ты псих, хуже Акулы…

— И, кстати, об Акуле, — перебил Роберт, не желая ввязываться в спор. — Он как — уже потряс мир великой фотосессией?

Дайсон был умен и понял, что говорить о себе Зверь не желает. Осуждающе покачал головой, но все же сменил тему:

— Ну, что за чушь ты несешь? — с досадой поморщился Лесли. — Какая фотосессия у наказанного? Ну, да, да, — кивнул он в ответ на удивленный взгляд Роберта. — Акула наказан. А ты как думал? Сигнал к голосованию был дан, он что — надеялся, что его выходку никто не заметит? Очень глупо, — Дайсон пожал плечами. — Хотя, ждать разумного поведения от психа тоже не слишком умно, — тут же оговорился он. — Его еще вчера выпороли.

— Значит, Арена будет платить неустойку? — не унимался Роберт.

— Зачем? — искренне удивился Дайсон и взглянул на собеседника как на последнего болвана. — Акула сам виноват, вот пусть и платит агентству. Может продать любую из своих машин — у него три дня. Не заплатит, получит еще одну порку. С ним иначе нельзя — обнаглеет, — Дайсон говорил спокойно, как о давно всем известном и совершенно очевидном факте. — Дейл сопляк, что повелся на его капризы.

Роберт в очередной раз понял, что устал удивляться. Сюрпризы, сюрпризы, сюрпризы… И все же кое-что полезное из этого можно было извлечь.

— Ладно, — подвел итог Дайсон и встал. — Записи у тебя есть, голова, вроде бы, тоже. Смотри и размышляй. И, кстати, — Лесли остановился уже в дверях, — раз ты выжил после боя с волосатиком, ты теперь «ёжик», можешь радоваться…

Новоявленный «ёж» попытался понять, радуется он или нет. Чувства были неопределенными, зато от мыслей гудела голова. Интересно, а старший племянник понимает, во что может превратиться фотосессия?..

— Ты как…

Роберт стремительно обернулся, не веря своим ушам.

— … себя чувствуешь?

Элис Дженкинс входила в палату, и Роберт вдруг понял, что улыбается.

— Хорошо.

— Врач говорит, у тебя сильный ушиб и…

— Чепуха! — беззаботно отмахнулся Роберт.

— … и тебе нужны положительные эмоции, — договорила сенатор. — Ты ведь играешь в теннис?

— Я не буду играть с тобой в теннис, — возразил Роберт, и раньше, чем на лице Элис появилось огорчение, добавил: — Но я хочу написать твой портрет.

— И все? — горькое разочарование на лице молодой женщины заставило Роберта улыбнуться:

— Но я не каждому это предлагаю, — сообщил он. — К тому же, если я захочу большего, на тебя будут показывать пальцем.

— На меня показывают пальцами с того дня, как я попала в Сенат, — довольно парировала Элис. — Пусть показывают, если им нечего делать!

— Но… — Роберт почувствовал, что его несет, и ему совершенно не хочется останавливаться, хотя это и необходимо было сделать, причем — немедленно. — Я не хочу, чтобы из-за меня ты потеряла место в Сенате…

— Чепуха! — на этот раз отмахнулась Элис. — Свою работу я выполняю, а моя жизнь никого не касается. Я свободный человек…

— А разве здесь есть свободные люди? — немедленно возразил Роберт.

Элис Дженкинс густо покраснела.

— Я говорила с сенатором Томпсоном, — после паузы призналась она. — Он был неправ. Он не должен был так с тобой поступать.

— Строго говоря, я не оставил ему выбора, — Роберт счел возможным проявить великодушие.

— Все равно! Я обращусь к консулам…

— Нет.

— Но почему?! — Элис подняла на Роберта взгляд, и на мгновение он ощутил головокружение.

— Потому что ты женщина, а я мужчина, — негромко проговорил попаданец. — И потому что не дело мужчины взваливать свои проблемы на плечи женщины. А еще потому, что я не желаю, чтобы какие-нибудь бездельники полоскали твое имя. Просто не хочу и все!

Элис помолчала, сосредоточенно подыскивая ответ:

— Я еще приду, можно? — так и не найдя аргументов, спросила она.

— Да, — ответил Роберт раньше, чем успел осознать свои слова. — Можно.

За этот ответ он ругал себя еще полтора часа. Привязанность женщины — эта была не та роскошь, которую он мог себе позволить. В Гамильтоне он расслабился, и его чувства обошлись Юнис очень дорого, а сейчас все могло закончиться еще хуже. Конечно, сенатор Дженкинс не походила на тихую девочку из маленького городка и, в отличие от Юнис, могла постоять за себя, но все же она была женщиной, а значит, беззащитной перед злыми языками, завистью и чужим уязвленным самолюбием. Несправедливые высказывания Ричарда, Мейми, Данкана и Эдлая подтверждали это лучше всего. И все же Роберт ничего не мог с собой поделать — ему хотелось видеть Элис, хотелось говорить с ней и когда-нибудь в будущем услышать от нее «да». Неожиданно он понял, что очень хочет дожить до этого дня, словно Элис Дженкинс заразила его своей неуемной жизненной силой, а потом в потрясении осознал, что его чувства к Юнис были бледной тенью того, что он испытывал сейчас. «Это просто реакция организма на обстановку», — попытался внушить себе Роберт. Слова звучали тускло и неубедительно, и совсем не помогали.

— Ты как?

Роберт резко обернулся:

— Что ты здесь делаешь?!

Билл испуганно съежился:

— Я здесь… работаю… с хозяином… Представляешь, он меня нашел! — бывший приятель робко улыбался, и от этой несмелой улыбки, так не похожей на прежние самодовольные ухмылки Билла Роберту стало тошно.

Водитель сделал пару шагов по палате и сел на краешек табурета. Роберт сокрушенно покачал головой. На апгрейде парень был еще прежним.

— Мы очень волновались за тебя, — сообщил водитель. — Хозяин места себе не находил… Он поверить не мог, что такое случилось. Ну… то, из-за чего ты сюда попал... Ведь ты… ты же не мог?.. — несмело проговорил бывший приятель.

— Да нет, мог, — возразил Роберт. — Я действительно дал по физиономии сенатору, это правда.

Лицо Билла вытянулось. Он задумался.

— Как мне? — наконец-то спросил он.

— Нет, ему я дал сильней, — ответил Роберт и сделал шаг к водителю. И сразу же остановился, когда тот непроизвольно втянул голову в плечи. — Тебе нечего бояться, Билл. Мы ведь друзья, — успокоил бывшего приятеля Роберт, но все же отошел от Билла подальше и сел на койку. — Если хочешь, приходи еще, поговорим. Но это приглашение касается только тебя — Тейлора я видеть не хочу.

— Почему? — удивился Билл и на мгновение стал почти прежним.

— Потому что есть решения, которые можно принять лишь однажды, — серьезно ответил Роберт. — Эти решения нельзя изменить, нельзя исправить. Поздно…

Билл слушал с потерянным видом, и на его лице Роберт читал непонимание.

— Представь, что ты вдребезги разбил чашку, — попытался объяснить ситуацию Роберт. — Ты можешь собрать осколки, можешь даже попытаться склеить их, но чашка все равно будет битая, кривая, да еще и подтекать. Вот так и здесь. Тейлор побил все чашки и все тарелки. Обсуждать нечего.

Билл встал.

— Ты не прав, хозяин всегда заботился о нас и сейчас заботится.

Роберт молчал, не желая спорить.

— Он нашел меня, вернул домой. А еще он пошел работать сюда, чтобы заработать деньги и выкупить тебя. Ради тебя он подписал контракт на пять лет, а ты… — Билл всхлипнул. — Ты никогда его не любил, — проговорил он.

— Не любил, — согласился Роберт. — Я любил Мэри, Юнис и Бена. Я любил Гамильтон. Но теперь все это далеко.

Билл сделал шаг к двери:

— Я больше не приду.

Роберт кивнул. «Хорошо, что Мэри в Гамильтоне». Слух уловил еще несколько шагов — неуверенных, медленных, словно Билл не знал, как быть. Роберт ждал, не понимая головы. Билл должен был выбрать сам.

Дверь открылась и закрылась, и Роберт остался в одиночестве. Подобрал оставленную Дайсоном карту, поискал разъем у компьютера.

— Ты как?

Роберт обреченно прикрыл глаза. Еще и этот явился. День выдался длинным.

Глава 17

Выписка из госпиталя сопровождалась всеми необходимыми атрибутами изменения статуса питомца. Обязательный медосмотр был на редкость придирчивым, Дайсон и Чип до отвращения въедливыми, и Роберт мог поклясться, что лишние два час осмотра были результатом их вмешательства. Ему даже показалось, будто оба усиленно ищут предлог для задержания его в госпитале еще на пару-тройку дней.

Несмотря на старания найти предлог не удалось: Роберт был здоров, крепок и бодр. С недовольным видом Чип подписал все документы и хмуро велел Роберту следовать за собой. К удивлению бойца его привели не в ставшую почти родной камеру, а в кабинет Кавендиша, и там столь же хмурый и недовольный менеджер кивком указал Роберту и администраторам на кресла.

Роберт непринужденно расположился за столом, а когда Кавендиш окинул всех троих строгим взглядом, с трудом удержал улыбку. В памяти сам собой всплыл Стейтонвиль. И там, и здесь первая встреча новоприбывшего разительно отличалась от остальных встреч. Сейчас Кавендиш не пытался строить из себя сержанта, не изрекал армейские банальности и не грозил кулаком. Скорее, он напоминал владельца фирмы средней руки, собравшего на совещание немногочисленных работников. Сходство с совещанием усиливал и планшет, появившийся в руках управляющего. Но вот следующий шаг менеджера оказался для Роберта неожиданностью.

— Держи, Зверь, это твой, — проговорил Кавендиш и толкнул устройство в сторону Роберта. Планшет скользнул по зеркальному столу и остановился напротив бойца. Роберт взял простенькое устройство и с недоумением взглянул на менеджера. Необходимость планшета для гладиатора казалась ему сомнительной.

— Ты теперь «ежик», — пояснил Кавендиш, — поэтому на тренировки и завтраки-обеды-ужины ходить будешь самостоятельно. Расписание занятий получишь на планшет. Там же есть навигатор. Запретные для тебя зоны обозначены красным. Для твоей же пользы.

Во взгляде Роберта появился вежливый интерес. Заявление Кавендиша требовало уточнений.

— Зоны вседозволенности, — вмешался в разговор Дайсон. — Для них ты пока не готов. Я не спорю, — рассудительно добавил он, — ты мог бы потягаться с Акулой в прямом столкновении, но из засады он сделает тебя на раз и даже не запыхается. К тому же в запретной зоне множество укромных уголков, и он сможет убивать тебя долго и максимально больно. Впрочем, если тебе неймется, проси Волка тебя сопровождать.

— Волку больше нечего делать? — разомкнул губы Роберт.

Пару мгновений все три администратора разглядывали его молча и с явным неудовольствием, а потом Кавендиш хлопнул ладонью по столу.

— Значит, так, — хмуро проговорил он. — Твой куратор Чип… э-э-э… свободный Эрнст Тёрнер…

Роберт бросил беглый взгляд на администратора, но при упоминании прозвища на лице Тёрнера не отразилось ничего.

— Со всеми вопросами, проблемами с другими бойцами, работниками Арены или поклонниками обращайся к нему. Ко мне тоже можно, — великодушно добавил Кавендиш.

Роберт терпеливо кивнул.

— Вопросами твоих тренировок будет заниматься свободный Дайсон, — продолжал менеджер бойцов. — Если он решит, что для совершенствования тебе необходимо тренироваться по пояс в воде, с гирями на ногах и грузом на спине, значит, так надо. Его слово на тренировках закон. Само собой, и свободный Тёрнер, и свободный Дайсон могут тебя наказывать. Надеюсь, это тоже ясно.

Кавендиш выжидательно уставился на Роберта, и тот понял, что менеджер рассчитывает получить хоть какой-то ответ.

— Предельно ясно, — подтвердил Роберт, и Кавендиш удовлетворенно кивнул.

— Сейчас свободный Тёрнер покажет тебе твое новое жилье, а потом отведет за вещами. Все, можете идти. А вы, Лесли, останьтесь, мне надо с вами поговорить…

Роберт поднялся из-за стола, а потом свободный Тёрнер, так некстати получивший прозвище Чип, развил бурную деятельность. Прежде всего, он показал Роберту его новое жилье — самую настоящую комнату c окном, с отдельным туалетом и душем. В комнате была даже мебель, а на столе красовался большой монитор. Широкое окно прикрывали жалюзи.

— Если хочешь, жалюзи можно заменить занавесками, — сообщил Чип, заметив направление взгляда Роберта. — Да и в мебели можно что-нибудь поменять. Тебе что-то нужно?

Роберт пожал плечами:

— Да, вроде, ничего…

— Хорошо, — Чип кивнул и вытащил блокнот — самый обычный бумажный блокнот, а не новейший планшет — после чего сделал пометку на одной из страниц. — И, кстати, — добавил он, — если у тебя не будет тренировок, то в восемь вечера ты обязан возвращаться сюда, и дверь будет автоматически блокироваться до утра. Поймаю в коридорах после этого часа — выпорю, — пообещал Тёрнер.

— И, конечно, для моей же пользы, — договорил Роберт.

— Между прочим, да! — с нажимом подтвердил Чип. — Акула — волосатик, на него комендантский час не распространяется. Подловить тебя вечером усталого и утащить в красную зону для него как высморкаться. Если ты не заметил, он психопат, — с сарказмом сообщил Тёрнер.

Свято уверенный в своей правоте, администратор не ждал ответа, и потому сразу же перешел к следующему пункту программы — посещению склада. Бесконечные ряды вешалок с рубашками всех размеров, расцветок и назначений, полки с пледами, носками, ремнями, сумками, обувью и шнурками, цепями, брошами, заколками, шпильками (последние просто сразили Роберта), флаконы и тюбики гелей, шампуней и кремов, манекены, демонстрирующие способы ношения гладиаторской одежды и огромные постеры со знаменитостями Арены в первый миг ошеломили Роберта. Ему показалось, будто он попал в супермаркет мечты Татьяны Бергман.

— Значит, запоминай, — бодро принялся вещать Чип. — Пока твой лимит на месяц — пятнадцать новых рубашек, пять пледов, пять пар обуви, ну и остальное по необходимости. Когда у тебя появятся деньги, ты сможешь заказывать все, что хочешь, по своему вкусу. Каталоги лежат у каждого манекена. Если ты не найдешь ничего подходящего, сделаешь самостоятельный заказ — все мастерские у нас тоже есть, в том числе и ювелирные, — в тоне Тёрнера послышалась сдержанная гордость, словно это он так замечательно все устроил. Куратор величественно обвел рукой громадный зал, и Роберт подумал, что при всей несхожести нечто общее с Дейлом у него все же есть — прежде всего, несокрушимая вера в разумность всего происходящего. Чип еще что-то говорил и говорил, а потом до Роберта донеслось слово «поклонники».

— Если они у тебя появятся… когда они появятся, — поправился Тёрнер, — ты сможешь легко и с выгодой избавляться от надоевших вещей. Достаточно будет сфотографироваться с вещью или просто поставить на ней автограф, и передать в наш магазин на реализацию. Уверен, твои вещи с руками оторвут, — с энтузиазмом сообщил Чип.

Энтузиазм Тёрнера начал слегка утомлять, и Роберт решил спустить Чипа с небес на землю.

— А где здесь можно постирать-погладить? — спросил попаданец, когда Чип на мгновение замолчал, чтобы перевести дух.

— Все центры чистки указаны у тебя в навигаторе, — немедленно просветил куратор. — Ближайший я покажу на обратном пути. У нас прекрасный персонал, все будет сделано быстро и в лучшем виде.

— А самому положить вещи в стиральную машину здесь нельзя? И свободных утюгов здесь тоже нет? — продолжал допытываться Роберт.

От неожиданности Чип остановился.

— Ну, есть, — уже обычным, а не рекламным тоном сказал он. — Но ты же не собираешься сам стирать и гладить? Ты что же это — всерьез?! — ужаснулся он.

Дождавшись утвердительного кивка Роберта, Чип ошалело покрутил головой:

— С тобой не соскучишься, — сообщил куратор. — Только знаешь что? Если Акула узнает, а он узнает, что ты сам стираешь и гладишь, он тебя вообще за человека считать не будет.

— Так это же хорошо, — проговорил Роберт.

Тёрнер несколько минут обдумывал ответ, а потом ухмыльнулся:

— А что, интересная попытка, — признал он. — Только все равно он от тебя не отстанет. Да за одно только, что боец встал к гладильной доске, он захочет тебя прикончить прямо там.

— Это когда у меня в руках будет горячий утюг? — поинтересовался Роберт.

На осознание ответа у Чипа ушла еще минута, а потом он расхохотался.

— Вот о такой возможности я не подумал, — сообщил он. — Веселенькая же мне с тобой предстоит жизнь. Но все же, — Тёрнер стал серьезным, — когда дело касается Акулы, тренировки как-то надежнее. Держу пари, Кавендиш и Дайсон обсуждают сейчас именно это.

Роберт кивнул, потому что думал так же.

— Ты уж постарайся, — продолжал Чип. — Мне не хочется терять перспективного бойца, Кавендишу тоже, о Дайсоне я даже не говорю. Так что работай, Зверь, работай. Это в твоих интересах.

Тёрнер хлопнул Роберта по плечу, и стремительная экскурсия продолжилась. Столовые, бассейн, сауны, две зеленые зоны для бойцов — под открытым небом и под землей, на случай дождя — небольшой кинотеатр, платежные терминалы, гараж…

— Для тебя это пока желтая зона, — пояснял Тёрнер, — находиться здесь можно, но выйти наружу еще нельзя…

…автодром, библиотека, смотровая площадка для наблюдений за деревней дикарей…

Роберт чувствовал, что от обилия информации и впечатлений у него начинает кружиться голова. Следовало сесть и спокойно обдумать все увиденное, но Чип продолжал нестись вперед.

— И, кстати, важный момент, — куратор резко затормозил и подошел к стене. — Смотри и запоминай — кнопки вызова экстренных служб. Охрана, медики, пожарные, уборщики. Такие панели расположены через каждые десять метров по всей территории Арены. У тебя в комнате такая тоже есть. Но попытаешься сделать ложный вызов — выпорю, — внушительно объявил Чип.

— Кажется, меня зовут не Акула и не Лис, — заметил Роберт. — И я не имею привычки плевать на пол и ради забавы дергать людей.

— Я обязан предупреждать всех, — недовольно отозвался Чип. — В конце концов, Зверь, ты что думаешь — это доставляет мне удовольствие?

— Ну, откуда же мне знать, — пожал плечами Роберт. — Рассуждать о порке вы здесь любите.

Тёрнер несколько минут молчал.

— И что тебе не сиделось у сенатора! — почти тем же тоном, что и Дайсон за пару дней до этого, пробормотал он. — Знаешь что, Зверь, — наконец, решительно заговорил Тёрнер, — дисциплина есть дисциплина, а уговоры на таких, как Акула, не действуют. И, в любом случае, я отдаю себе отчет в том, что делаю. Если хочешь знать, все, кто имеют право наказывать бойцов, сами испытали на себе порку — это обязательное условие. Вот поэтому я и говорю, никаких нарушений. Будешь соблюдать правила, и будет тебе счастье. А нарушишь — так я тебя предупреждал…

Судя по всему, краткий монолог, а еще больше неприятное воспоминание основательно подпортили Чипу настроение.

— Ладно, — оборвал себя Тёрнер. — Я тебе не все показал.

Экскурсия по Арене растянулась еще на два с половиной часа, а в ее конце основательно уставший и слегка охрипший от непрерывных разъяснений Чип признал, что для первого раза этого достаточно, а с подробностями Зверь сможет ознакомиться при помощи навигатора.

— И еще чуть не забыл, — поднял палец Тёрнер. — Планшет позволит вызывать меня, если тебе срочно что-нибудь понадобится. Иконка вызова на экране — разберешься.

Роберт кивнул — проблем с техникой у него не было никогда.

— Выхода во внешнюю сеть у тебя нет, — продолжал Чип. — Станешь волосатиком — получишь, а пока — извини, — куратор развел руками. — Расписание тренировок будет вечером. И, кстати, — Тёрнер остановился и подошел к Роберту почти вплотную, словно старался как можно лучше донести до него свою мысль, — не забудь еще раз просмотреть записи боя с Акулой, а то если завтра ты не будешь готов, Дайсон тебя живьем сожрет и даже не подавится.

***

В одном Чип был прав. Первое, что спросил Роберта на тренировке Дайсон, был вопрос о выводах после боя с Акулой.

— Ну, как — ты понял, в чем напортачил?

— Неточно определил момент усталости Акулы, поторопился со сменой тактики, — методично принялся перечислять Роберт. — А потом и вовсе устроил себе «провал в атаку».

— Глупейшие ошибки новичка, — с отвращением прокомментировал Дайсон. — И из-за этих глупостей ты чуть не отправился на тот свет.

— На тот свет я чуть не отправился не из-за этого, а потому что дежурные прервали бой, — возмутился Роберт.

— Должно быть, ты плохо меня слушал, — почти вкрадчиво проговорил бывший гладиатор и сделал шаг вперед. — Я уже говорил, что любого из вас могут прикончить просто по ошибке. Но я не утверждал, что это непременно будут ваши ошибки, — голос Дайсона просто сочился ядом. — В данном случае, ошиблись дежурные, — признал глава тренерской группы. — И все же они не совершили бы эту дурость, если бы ты умел держать равновесие. Значит, в провале виноват ты. А раз так — меч в руки и на бревно!

Теперь Роберт понял, зачем в зале для фехтования гимнастический снаряд.

— Волк! — Дайсон возвысил голос. — Зверь в твоем полном распоряжении. Задай ему трепку. Он должен шкурой прочувствовать, что такое равновесие.

К любой задаче Дайсон подходил с максимальной серьезностью, и Роберту пришлось отрабатывать приемы на бревне, в обещанной Кавендишом воде, по щиколотку в песке и на качающейся платформе. А потом на тренировках появились раскачивающиеся на разной высоте мешочки с грузом. Отработка падений также занимала немало времени.

В ходе тренировок по телу Роберта градом катил пот. После тренировок на него нападал зверский аппетит. Тело болело от тычков и падений, но Дайсон не знал милосердия. С болью помогали справляться бассейн, сауна и массаж. Необходимые калории обеспечивали обильные и сбалансированные трапезы. А когда Роберту все же требовался отдых, Дайсон запускал на экране запись любого из боев Акулы и требовал от ученика комментариев увиденного.

— А другим бойцам вы даете такую же подготовку? — спросил Роберт после просмотра одной из таких записей и детального разбора каждого движения Акулы.

— Тем, кто способен воспринять, даю, — холодно ответил Дайсон. — Ты способен. Волк способен. Еще пара-тройка человек, хотя и в разной степени. А вот Акула не способен. Он не боец, он мясник. Тем хуже для него. А теперь хватит прохлаждаться, — оборвал разговор Дайсон. — Встать! Сейчас твоим противником буду я.

С противниками на тренировках Роберту везло — все тренеры, включая Дайсона, Волк и еще один волосатик по прозвищу Сокол. Роберт сражался с ними один на один, один против двоих, а Дайсон грозил, что со временем ему придется учиться обороняться одному против троих, да и совместные действия также необходимо отрабатывать.

Свирепые усилия Дайсона давали результат, и теперь Роберт «умирал» не каждый раз, да и вообще это случалось все реже и реже. Пару раз ему даже удавалось «убить» Волка и Сокола, а один раз одного из тренеров. В этих случаях Дайсон сдержанно говорил «Неплохо», а Волк радостно хлопал его по плечу.

А еще среди всех тренировок, медосмотров и занятий теорией были звонки Элис. Когда Дайсон первый раз отозвал его в сторону и с хмурым видом сообщил, что с ним хотят поговорить, он не сразу понял, что это значит. Глава тренерской группы молча сунул ему в руку коммуникатор и отошел прочь, и тогда Роберт услышал знакомый голос: «Привет! Ты как?». Губы Роберта сами собой растянулись в улыбку, и он отвернулся к стене, чтобы никто не понял, о чем он говорит. «Будь осторожней, хорошо?» — просила Элис, и Роберт от души пообещал постараться.

Этот звонок показался Роберту глотком чистого воздуха. Он окрылял, придавал силы и казался обещанием, что все будет хорошо. Даже угрюмый вид Дайсона, вновь отозвавшего его в сторону, не способен был испортить Роберту настроение.

— Это, конечно, не мое дело, Зверь, — начал бывший гладиатор. — Но у сенатора Дженкинс не самая лучшая репутация. Держись от нее подальше.

Роберт на мгновение стиснул зубы.

— Вы правы, свободный Дайсон, — ровно произнес он. — Это действительно не ваше дело.

— Да ты понимаешь, что она играет людьми как куклами? — взволнованно проговорил глава тренерской группы. — Не будь дураком, Зверь.

— Вот именно потому, что я не дурак, я не желаю слушать сплетни, — отрезал Роберт. — Простите, свободный Дайсон, но, кажется, сейчас у нас тренировка?

Дайсон не любил Элис, и временами Роберт гадал, кого из ее недоброжелателей он знал в той другой жизни — Эдлая или управляющего Ричарда? И все же, несмотря на всю свою нелюбовь, Дайсон безропотно вручал Роберту коммуникатор, а потом сверлил его затылок негодующим взглядом.

Сообщение о новом бое не слишком встревожило Роберта, зато ему пришлось вновь и вновь обещать Элис быть осторожным. Он хотел и не хотел, чтобы она присутствовала на Арене. Не хотел, потому что не желал ее пугать, а хотел, потому что ему приятно было сознавать, что где-то там, на трибунах находится женщина, которой он небезразличен. Роберт знал, что это эгоизм, и усиленно гнал от себя искушение, и даже просил Элис не приходить, но в глубине души понимал, что эти просьбы бессмысленны. Элис есть Элис, признавал он. Она не станет прятаться.

***

Роберт привычно подвязывал коричневую рубашку, проверял ремни на обуви и думал, что все эти действия стали для него рутиной, словно он провел на Арене вечность. Привычно объявлял пары Чип. Как всегда раздавал последние наставления Дайсон. Акула по обыкновению сверлил его ненавидящим взглядом. А Волк сообщил, что все будет хорошо.

Роберт чувствовал себя мухой в патоке, однако привычно легший в ладонь меч вернул ему ясность мысли.

— Значит, так, — остановился рядом с ним Дайсон. — Никаких обезоруживаний и никаких швыряний людьми. Зафиксируй победу как на тренировке. Этого достаточно.

— А почему это победу зафиксирует он? — обиделся противник Роберта, молодой «ежик» с довольно длинными волосами. — И вообще… Может, это я его выкину!

— Надорвешься, — по-доброму проговорил Волк. — Тебе надо?

Бойцы засмеялись, а волосатик примирительно хлопнул обоих по плечам.

— Приходите вечером ко мне, — Роберт с удовольствием признал, что речь Волка становится все более и более гладкой. — Я вам кое-что покажу.

Открытие ворот тоже не заставило сердце Роберта забиться сильней. Привычное приветствие и сияние над головой показались блеклыми, а дождь из платежных карт — скромным. Роберт с удивлением понял, что ему чего-то не достает, возможно, ворчания Дайсона или качающейся платформы под ногами. Поединок с «ежиком» был скучен и предсказуем. Парень упорно лез в атаку и каждый раз очень удивлялся, не найдя Роберта перед собой. Трибуны хохотали, и Роберт решил, что пора заканчивать балаган. И не успел…

Парнишка с изумлением уставился на окровавленный меч, вылезающий из груди, и в первый миг Роберт тоже ничего не понял. А потом Акула стряхнул парня с меча и перешагнул через бесчувственное тело.

— Я же говорил, что ты мой!

— В спину?!

— Он мне мешал! — в глазах волосатика плескалось радостное безумие. Потрясенный вопль зрителей, сигнал дежурных прекратить бой отошли куда-то на задний план, перестали иметь какой-либо смысл. Акула плевал на все, и Роберт предупреждающе поднял меч. Постарался разглядеть, что там с «ежиком», и ужаснулся из-за неправдоподобной яркости его крови. «Если Акула перебил артерии, парню конец», — понял он.

— В прошлый раз мне помешали, но ничего — я прикончу тебя сейчас, — сообщил Акула и облизнулся. — И твоя девчонка тоже достанется мне. Уж я-то заставлю ее поверещать! Я покажу ей, что такое настоящий мужчина…

Роберт вскинул голову. Почти королевским жестом отмахнулся от выскочивших на Арену Тёрнера и Дайсона. Сделал шаг в сторону от тела, приглашая Акулу к сражению. Крики и разноцветие трибун, сияние над головой отключились, словно кто-то невидимый повернул тумблер. Зрение Роберта сузилось. Слух работал как-то странно. Роберт не слышал рев трибун, но мог различить биение сердца врага. Не видел, как дежурные торопливо вынесли бесчувственное тело, но мог уловить малейший жест Акулы — даже трепетанье его век. Не ощущал усталости, боли или страха. В его душе поднималось нечто грозное и древнее, нечто, что было старше государств, племенных союзов и человека разумного, что заставило его опуститься до зверя и подняться превыше всех богов земных — мужчина сражался за свою женщину!

Роберт забыл, что мечты Акулы были бессмысленны. Забыл, что не только причинить боль Элис, но хотя бы и приблизиться к ней, Акула не мог. Роберт сражался за свою женщину, и даже Акула вдруг осознал, что все пошло не так.

Сначала Роберту уловил в его взгляде удивление. Потом смятение и страх. А потом все эти чувства смело ужасом. И Роберт понял, как хищник находит жертву — по запаху!

Кровь выплеснулась Роберту в лицо, а потом совершенно неожиданно пространство разорвало ревом тысяч и тысяч глоток. Акула лежал на песке и был окончательно и безнадежно мертв, в этом не было сомнений, хотя бы потому, что голова безумца валялась в стороне от туловища.

Трибуны вопили от восторга. Воздух переливался от сыпавшихся на песок электронных карт. Роберта замутило, но он заставил себя выпрямиться. Сделал шаг, второй, третий, а потом сам не понял, как его обхватили чьи-то руки.

— Все хорошо, Зверь… Все хорошо! Идем…

Кажется, Волк?

— Та-а-ак… А ну-ка вдохни!

Запах нашатыря заставил Роберта дернуться.

— Вот и славно… В душ его, быстро!

Роберт безвольно позволил усадить себя в кресло-каталку, и подумал, что Элис больше ничего не грозит. Он защитил ее и даже остался жив.

Он стал убийцей…

Глава 18

Роберт просил ее не приходить, но Элис сочла, что в этом он был неправ. Хотя программка и не сулила никакого экстрима, а Роберт уверял, будто основательно продвинулся в искусстве фехтования, Элис верила, что ее присутствие может поддержать его в трудной ситуации. Наверное, умники-психологи осудили бы ее и даже стали уверять, будто она стала жертвой самых диких суеверий, но Элис их мнение было глубоко безразлично. Пусть ее убеждение не подкреплялось опытами и научными данными, сенатор была уверена, что одно ее присутствие сможет дать Роберту сил.

На трибунах царила атмосфера нездорового оживления, а сражение Роберта с «ежиком» и правда никакой опасности для Роберта не представляло. Молоденький «ежик» напоминал шумного и энергичного щенка, который носится вокруг большого взрослого пса и упорно пытается его укусить — даже не по злобе, а просто от избытка молодых сил. Все это выглядело на редкость смешно и невинно, а потом Элис даже вздрогнула от неожиданного вопроса, а что этот парнишка делает на Арене?

Роберт в очередной раз пропустил противника мимо себя и укоризненно погрозил ему пальцем. Трибуны зашлись от хохота. Элис невольно улыбнулась, а потом встревоженно вскочила с места, указующе вытянув руку. Слов не было, и все же Элис через силу прохрипела «Там, там…».

Акула перешагнул через тело парнишки-«ежика». Зрители повскакали со своих мест. На сигнал прекратить бой никто не обращал внимания.

— Прикончи его! Прикончи!.. — раздалось совсем рядом, и Элис в ужасе оглянулась. Сидящий рядом зритель, еще минуту назад веселый и довольный, сейчас буквально трясся от ярости. Он кричал и при этом брызгал слюной, и его вопль стал повторяться другими зрителями, словно все они разом лишились рассудка.

— Прикончи его!..

— Выпусти кишки!

Элис в отчаянии оглянулась в поисках хотя бы одного человеческого лица, но все было тщетно. Лиц не было, и она видела лишь разинутые в вопле рты. А потом Элис с ужасом поняла, что сам генеральный менеджер не справится с разгулявшейся стихией. Шантаж и подтасовки были бессмысленны. Трибуны жаждали крови…

Сенатор закрыла глаза. Она бы с удовольствием заткнула еще и уши, но не могла разжать пальцы, судорожно вцепившиеся в подлокотники кресла.

— Так его! Давай! — надрывался сосед слева, и Элис почувствовала, как по щекам заструились слезы.

— Руби его! В куски-и-и! — не отставал сосед справа.

А потом раздался ликующий многотысячный вопль «А-а-а-а!!», и Элис испуганно открыла глаза. Отчаянно уставилась на арену, на экран, вновь на арену и только тогда сообразила, что Роберт жив. Он стоял очень прямо, хотя и слегка пошатывался, а Акула… Акула лежал на песке… неподвижный… мертвый… без головы…

Зрители скакали и плясали у своих кресел, размахивали руками, что-то восторженно кричали и в исступлении швыряли на Арену пластиковые карты. Элис торопливо вытерла мокрое лицо.

— Так его! Так! Молодец! — ликовал сосед.

Сенатор Дженкинс поднялась с места и побрела к выходу. На лестнице ее качнуло, и дежурный бросился вперед, чтобы поддержать и подать руку. Сенатор мягко отстранила питомца и вышла в холл. Звук с арены стал глуше, но и здесь до нее доносились отдельные слова.

Они не желали смерти Роберту, теперь она это поняла, и все же не могла забыть искаженные злобой лица. И не могла представить, что когда-нибудь ей вновь придется пережить этот кошмар и, возможно, потерять…

Элис оборвала свою мысль и вскинула голову. Она не могла обратиться к консулам, значит, стоило поискать того, кто может и хочет. И одного такого человека сенатор Дженкинс знала. Ну, а если консулы не захотят прислушаться к его словам, она придумает что-нибудь еще. Дело Лесли Дайсона ей поможет.

***

Мыться Роберт не мог. Сил почему-то не было, словно в тот миг, когда он срубил голову Акуле, он вложил в удар столько энергии, что на него самого ничего не осталось. Питомцы сноровисто стаскивали с него ставшую склизкой рубашку, и Роберт вяло попытался сказать, что сделает все сам, но его только бережно похлопали по плечу, успокаивающе проговорили: «Ничего-ничего, Зверь, с непривычки бывает», — и принялись мыть. Попытка самостоятельно взять губку закончилась ничем — пальцы Роберта сами собой разжались, и губка выпала из рук. «Все хорошо», — сказали ему, и суета продолжилась почти без заминки, как будто ничего особенного не случилось. Роберт со стыдом прикрыл глаза, чувствуя себя пьяным бездельником с большой виллы, а питомцы упорно трудились — терли, мыли, поворачивали его и поливали водой, бережно вытирали, а потом еще одевали, обували и, стоя перед ним на коленях, старательно завязывали шнурки…

Запах нашатыря вновь ударил в нос, и Роберт открыл глаза.

— Ну, как Зверь — тебе понравилось? — Дайсон сурово смотрел сверху вниз и явно ждал немедленного ответа. — Твои идеи стоят человеческих жизней?

— Прекратите, Лесли! — возмущенный голос Чипа достигал слуха Роберта как будто издалека. — Нашли время читать мораль…

— Он должен понять…

— Прежде всего, он должен лечь, — отрезал Чип. — Значит, так, Зверь, — Роберт не понял как, но неожиданно вместо лица Лесли Дайсона над ним склонилось лицо Эрнста Тёрнера, — сейчас тебя отведут в твою комнату и ты, как хороший мальчик, сразу же ляжешь в постельку, договорились? А завтра ты почувствуешь себя молодцом. Ребята, помогите ему встать.

Чьи-то руки бережно подхватили Роберта и почти понесли прочь. Он вяло переставлял ноги, а когда спотыкался, то вновь слышал те же слова: «Ничего-ничего, Зверь, все хорошо, ты привыкнешь».

— С тобой хотят поговорить, — буркнул Дайсон и сунул в руки коммуникатор. И сразу же сжал его пальцы вокруг устройства, словно опасался, что он уронит коммуникатор на пол.

— Ты как? — в голосе Элис Дженкинс слышалось страдание. — Приезжай!

— Элис, я же стриженный, — пробормотал Роберт.

— И что?!.

— Мне нельзя покидать Арену…

Резкий звук заставил его отодвинуть коммуникатор от уха. Судя по всему, Элис швырнула трубку.

Дайсон забрал устройство из его рук и пару минут молча разглядывал Роберта, словно видел в первый раз.

— Иди ложись, — наконец-то распорядился он. — Ужин тебе принесут в комнату.

Роберт тяжело оперся на дверь, пошатнулся, когда она неожиданно поддалась, но все же удержался на ногах и ввалился внутрь. Сделал пару шагов, но потом вспомнил, что надо бы закрыть за собой. Медленно вернулся, а потом понял, что силы закончились. До кровати оставалось всего несколько шагов, вот только эти шаги казались невозможными, словно ему предстояло пройти не один десяток километров. Роберт привалился к стене, немного постоял, а потом тихо сполз на пол. Отдохнуть можно было и здесь, а потом, когда ему станет лучше, добраться до постели.

Роберт не знал, сколько просидел у стены. На него навалился сон не сон, забытье не забытье, а потом он скорее почувствовал, чем услышал, как дверь распахнулась, и родной голос испуганно произнес:

— Почему он сидит на полу?! — Голос Элис явственно дрожал.

— Да не заставлял его никто, — кажется, это был Кавендиш. — Сам захотел, сам сел… Мы здесь ни при чем.

— Уйдите, — скомандовала Элис Дженкинс, и дверь захлопнулась. Роберт услышал шаги, а потом голос Элис просительно произнес: — Роберт, пожалуйста… Тебе надо встать…

Поднять голову, попытаться сфокусировать взгляд, встать. Ноги не слушались. Руки утратили силу.

И тогда Элис сама попыталась его поднять. Ужаснувшись, что она может надорваться, Роберт удвоил усилия, но, в конце концов, вновь оказался на полу. Выбившаяся из сил, растрепанная и заплаканная, Элис села рядом и в отчаянии прижалась к нему всем телом.

— Ты не должна, — прошептал Роберт. — Я же убийца…

— Нет! — Элис Дженкинс встрепенулась и протестующе замотала головой. — Акула заслужил. Ты не убийца, Роберт… Ты — защитник…

Роберт инстинктивно прижал Элис к себе. Угрозы безумца звучали как наяву, и это воспоминание заставляло его держать молодую женщину в объятиях, словно только они могли уберечь ее от опасности.

— Послушай, Роберт, ты должен мне помочь, — с неожиданным спокойствием проговориласенатор. — У меня не хватит сил поднять тебя, а ты должен встать. Это необходимо. Пожалуйста, я очень тебя прошу. Помоги мне. У тебя получится.

Она продолжала тянуть его вверх, и Роберт понял, что должен совершить невозможное. Элис могла пострадать, и Роберт вцепился в стену, заставляя себя подняться.

— Ты можешь, можешь, — повторяла она. — Вот так, все хорошо, я рядом…

С помощью Элис Роберт добрался до постели, а потом почти повалился на покрывало.

— Я помогу тебе, — прошептала она, и Роберт опомнился:

— Нет, Элис, нет, ты не должна…

— Хорошо, если тебе неприятно, я не буду, — сразу же отозвалась она. — Все, как ты решишь. Я могу сесть рядом?

— Да…

Он протянул к ней руку и их пальцы встретились.

— Элис, ты будешь меня ждать? — спросил Роберт.

— Да, — ответила Элис. — Всегда.

***

Утром Роберт проснулся если и не полностью отдохнувшим, то, во всяком случае, посвежевшим, здравомыслящим и полным сил. О случившемся накануне напоминали лишь ноющие мышцы, валявшийся на полу плед и еле уловимый аромат духов Элис. Об Элис Дженкинс Роберт и размышлял, нещадно ругая себя за эгоизм — требовать от женщины ждать его, когда он сам не мог быть уверен в освобождении, было, в лучшем случае, самонадеянностью, а в худшем — свинством. И все же когда на тренировке Дайсон привычно сообщил, что «с ним хотят поговорить», а потом он услышал ставшее родным приветствие «Ты как?», благоразумие оставило Роберта, и он вновь почувствовал себя счастливым.

Нельзя сказать, будто Роберт не пытался вернуть себе здравый смысл, не вспоминал о необходимости беречь репутацию Элис и раз за разом не твердил, что она имеет право на нормальную человеческую жизнь, а не сомнительное счастье связи с рабом-гладиатором. Уговоры помогали слабо, к тому же режим тренировок не оставлял времени на посторонние размышления, а после учений и обязательного душа Роберта вызвал к себе Кавендиш.

И вновь у бойца возникло ощущение, будто он присутствует на совещании обычной фирмы оставленного мира. Кавендиш указал ему на кресло, Чип дружелюбно кивнул — и все это выглядело настолько невинно и привычно, что Роберт на всякий случай напомнил себе, что находится на Арене, а не в Строительном департаменте, и что дело наверняка касается расписания боев, а вовсе не очередного архитектурного проекта.

— Держи, это твоя доля, — сообщил Кавендиш и толкнул в сторону Роберта связку электронных платежных карт.

С изумлением Роберт обнаружил, что стал обладателем сразу семи тысяч долларов. Конечно, в качестве премии за победу в сенатском конкурсе он получил гораздо больше, но те деньги были результатом упорных трудов, поисков и созидания, а сейчас он получил премию не за служение обществу — за убийство. Жизнь в свободном мире явно стоила дешевле смерти, и ошеломленный буквальным подтверждением этого тезиса Роберт поднял на менеджера недоуменный взгляд.

— Да, пока семь тысяч, — объявил Кавендиш, превратно истолковав удивление Роберта. — А ты что хотел — сразу состояние?! — администратор наклонился вперед, будто пытался боднуть Роберта. — В твоем нынешнем статусе даже Акула получал втрое меньше!

Роберт неопределенно кивнул, пытаясь осознать этот факт. Его настолько ценят? В условиях Арены это вряд ли можно было счесть причиной для гордости. В масштабах всего мира казалось извращением. Роберт чувствовал, как в душе поднимается глухое раздражение.

— Каталоги на складе, бланки заказов там же, — деловито перечислил Кавендиш. — Впрочем, тебя уже наверняка информировали.

— Конечно. Какие-то ограничения на траты у меня есть? — Роберт решил, что деловитый тон — лучшая политика.

— Никаких.

— Занятно, — задумчиво проговорил Роберт. — Добропорядочный питомец имеет множество ограничений, а боец с кучей диагнозов и, временами, реально поехавшей «крышей» — никаких. Не могу сказать, что быть нормальным человеком выгодно…

— Знаешь что, Зверь… — начал Кавендиш.

— Да, знаю, знаю, — в раздражении перебил Роберт. — Нормальный трудолюбивый питомец должен жить долго и, желательно, хорошо, — наставительно заговорил он, пародируя лекторов Стейтонвиля. От сарказма в его тоне Кавендиш сморщился. — Жить разрешается до старости и, значит, питомцу нужно копить деньги, — по-доброму разъяснил Роберт. — Правда, учить его думать о завтрашнем дне долго и сложно, проще ввести ограничения и на этом успокоиться!

— А вот боец до старости не доживет, — продолжал Роберт, — он вообще проживет мало, а деньги должны возвращаться обществу и, желательно, поскорей. Активный денежный оборот — это понятно.

Роберт пристально посмотрел сначала на менеджера, потом на куратора и Чип отвел взгляд. Кавендиш шумно выдохнул, а потом с досадой пробормотал:

— И что тебе не жилось у сенатора? Может быть, писал бы законы, раз такой умный…

Раздражение неожиданно улеглось, и Роберт молча засунул платежные карты в складку пледа. Действительно, нашел на ком срывать досаду и кому читать мораль. Это и с Ричардом никогда не проходило, а ведь от Ричарда в этом обществе кое-что зависело. Да и с законами Кавендиш попал в точку. Племянник вполне мог свалить на него и эту обязанность — находить недооцененные обществом проблемы, исправлять мелкие недочеты в законодательстве, улучшать положение питомцев… Изо всех сил латать этот мир, делать его крепче и долговечнее, а потом, возможно, гордиться тем, что благодаря его усилиям питомцы получат право самостоятельно выбирать пару и даже постоянные имя и фамилию!

Роберт представил эту картину и решил, что Арена еще не худшее место жизни.

— Ладно, — уже другим тоном проговорил менеджер бойцов. — Еще вопросы по деньгам есть?

— Как сделать благотворительный взнос? — спокойно и холодно осведомился Роберт.

— Через платежные терминалы. Раздел «Благотворительность» там есть, разберешься, — ответил Кавендиш. — Терминалы находятся на складе, в столовых и в гараже. Тёрнер покажет, но, вообще-то, я вызвал тебя не для этого.

Кавендиш сделал эффектную паузу, а потом, не скрывая удовольствия, принялся вещать:

— Завтра у тебя великий день — состоится твоя первая фотосессия. В лучшем фотоагентстве столицы, Зверь, цени. Послезавтра ты примешь участие в съемках рекламного ролика, — голос свободного Кавендиша крепчал, а сам он прямо-таки светился от гордости. — А еще мы успели протолкнуть тебя на участие в съемках для нового календаря. Это редкая удача для «ежика». Ну, а после календаря — готовься к интервью!

Менеджер бойцов победно улыбнулся и откинулся на спинку кресла.

— Ты понял, парень? Скоро ты станешь звездой! Конечно, после вчерашнего ты почти звезда, — уже обыденным тоном признал он, — но это временная слава, до следующего боя. Все же есть Волк, есть Сокол, Бык и еще парочка бойцов, опытнее тебя. Но зато ты лучше выглядишь, а фотогеничность стоит очень дорого. Мы создадим из тебя суперзвезду! — Кавендиш в воодушевлении взмахнул руками, чем-то напомнив Роберту дирижера. — Ты станешь первой суперзвездой Арены. Твои фото будут украшать наши города, войдут в каждый дом и в каждую семью. А потом в игру вступит твой блог. Да, Зверь, тебе повезло… И нам тоже, — добавил менеджер.

На губах Кавендиша появилась мечтательная улыбка, а Роберт понял, что нарисованное им будущее вполне подпадает под то, что дед называл «оперативным простором». «Бедный Стив, — подумал он, — ну, как тебе работать с такими старательными и креативными людьми?!».

— Конечно, тебе придется много работать, но по большей части это будут на редкость приятные труды…

Менеджер бойцов красочно живописал открывавшиеся перспективы, а Роберт размышлял, какую изобретательность должен будет проявить уже он сам.

— Так какую тему для интервью вы выбрали? — перебил он откровения администратора.

— Господи, Зверь, ну, какая тут может быть тема! — Кавендиш укоризненно покачал головой. — Пойми, для обычных людей и журналистов, кстати, тоже ты — хищник, брутальный самец, который может одним махом снести голову безумцу. Надо предстать перед ними опасным и прекрасным зверем, загадкой природы, которая чарует своей непредсказуемостью…

— Банально, скучно и тривиально до тошноты, — безжалостно подвел итог Роберт.

— Вот только умствовать не надо! — Кавендиш обвиняюще ткнул в Роберта пальцем. — Поверь, я лучше знаю, что надо публике. Брутальность и простота — вот секрет успеха.

— То есть, если я скажу, что хочу поиметь всех трех консулов одновременно, это будет нормально? — почти со злостью проговорил Роберт.

Чип поперхнулся:

— Но ты же победитель сенатского конкурса, — впервые подал он голос.

— Я — Зверь, — отрезал Роберт. — Так как, свободный Кавендиш, вам понравится такой уровень брутальности и простоты?

Кавендиш утомленно вздохнул.

— Это несколько… слишком, — осторожно заметил он. — Послушай, Зверь, можно же соблюсти баланс. Я знаю людей, и я достаточно за тобой наблюдал, чтобы понять, что такая задача тебе по плечу. Сыграй роль!

— Роли я предпочитаю выбирать сам, — парировал Роберт.

Менеджер бойцов досадливо поморщился.

— Не беспокойтесь, на первой фотосессии я дам фотографам проявить себя, — после некоторого раздумья сообщил Роберт, — если, конечно, они не впадут в безвкусицу. А потом — посмотрим…

Кавендиш не стал возражать, и боец понял, что его уверенность в успехе была столь сильна, что о мелочах он уже не беспокоился. Зато Роберт ощутил некоторую тревогу, когда Чип развернул бурную деятельность по подготовке к фотосессии. Рубашки и пледы всех цветов и оттенков… Когда Роберт язвительно поинтересовался, не собирается ли Тёрнер по такому же принципу подбирать набедренные повязки и обувь, тот хлопнул себя по лбу и сказал, что они должны немедленно вернуться на склад, а Роберт мысленно поклялся, что больше никогда не станет над ним подшучивать. Под лозунгом «Я решу все твои проблемы» Чип готов был носом взламывать бетон и голыми руками разбирать обломки. Роберт не мог понять, почему при такой энергии и трудолюбии Тёрнер пошел работать на Арену, а не отправился на континент.

Еще через полчаса Роберт убедился, что для работы с рекламщиками и фотографами на Арене было предусмотрено все. Передвижной контейнер с вешалками, полками, столиком, мягкими табуретами и большим зеркалом в качестве гардеробной и гримерной… Расторопные питомцы, которые быстро и аккуратно заполнили контейнер вещами, загнали его в кузов перевозки, а потом с энтузиазмом сообщили Роберту, что будут счастливы ему прислуживать... Роберт с некоторой опаской оглянулся, размышляя, нет ли на Арене еще и гримера, но, видимо, этого специалиста предоставляло фотоагентство.

А еще Роберт гадал, каким образом его повезут на фотосессию, но оказалось, что ничего общего с прежними способами перевозки питомцев ему не грозит. Никаких специальных кресел, никаких пятиточечных ремней и тем более клеток. Вместе с Чипом он поднялся в отделение перевозки, больше всего напоминавшее салон автомобиля киношного миллиардера — с удобными сидениями, роскошным баром и большим экраном компьютера. В реальной жизни подобные автомобильные салоны казались Роберту верхом непрактичности, но теперь он ехал как раз в таком и рассеянно внимал наставлениям Тёрнера.

Зато явление обитателей Арены в лучшее фотоагентство столицы напоминало явление голливудской звезды со свитой в киностудию. Охи и ахи неслись со всех сторон, и все это казалось Роберту излишне экспансивным, наигранным и попросту глупым. Гример уставился на него в таком остолбенении, что Роберту пришлось напомнить специалисту о необходимости работать, а когда Роберт с Чипом вошли в студию, вместо приветствия их встретило дружное восклицание «А-а-а-х!».

Тёрнер торжествующе кивнул Роберту, словно намекал, что ничего другого и не ждал, а фотограф мог только пробормотать пару бессвязных фраз:

— Черт, всегда знал, что Кавендиш стервец, но чтоб так… Шикарный сюрприз…

Фотограф медленно обошел Роберта, а потом возбужденно заговорил:

— Я знаю, как мы будем его снимать! Обнаженным, как античную статую… Аполлон, нет, Персей…

— Может, еще и в золотой краске? — разозлился Роберт. — И с отрубленной головой в руке?

Глаза фотографа загорелись.

— Правильно, надо золото! Много золота! — радостно повторил он. — Мы покрасим его в золотой цвет. Все оттенки золотого и голова чудовища в руках…

Роберт разочаровано скривился.

— Возможно, я расстрою вас, свободный…. э-э-э…

— Атвуд… — ответил собеседник с такой небрежность, словно сам по себе Роберт не представлял какой-то интерес. Боец заметил, что фотограф ни разу не посмотрел ему в глаза.

— Так вот, свободный Атвуд, во-первых, это плагиат, — размеренно объявил Роберт. — Во-вторых, не думаю, что отрубленная голова, даже ненастоящая, понравится вашим клиентам. А в третьих, это просто безвкусица.

Свободный Атвуд растерянно оглянулся на Тёрнера, слово не мог поверить, что какой-то боец мог выговорить все эти слова, а потом, так и не дождавшись поддержки, впервые посмотрел Роберту в глаза. Два взгляда встретились, и боец понял, что на этот раз его узнали.

— Но… как же так, — растерянно пробормотал Атвуд. — Ведь это же… доктор Томпсон? — не веря самому себе, пролепетал он.

— Ну, да, — подтвердил Тёрнер. — Кавендиш ведь предупреждал, что вас ждет сюрприз.

— Как же так?.. — продолжал лепетать фотограф.

— В жизни случается всякое, — спокойно заметил Роберт. — И, может быть, мы все же вернемся к работе?

Атвуд напоминал человека, которого от души стукнули по голове, но постепенно в его взгляде появилась осмысленность.

— Я знаю, что надо делать, — объявил, наконец, он. — Мы все сделаем наоборот. Алая рубашка и белый плащ... Шкура дикого зверя у ног… И — ветер!

Питомцы Арены со всех ног бросились за вещами, но, едва взглянув на белый плед, Атвуд отрицательно замотал головой:

— Ну, и что вы принесли? Это все не то, не то… Шелк… нам нужен шелк…И побольше…

Теперь засуетились ассистенты Атвуда. Роберт с интересом наблюдал за творческими муками почти что коллеги, смотрел, как он выбирает фон и свет, а потом мечется между пятью красными рубашками... Наконец, выбор был сделан, и все же, когда Роберт переоделся, Атвуд почти в отчаянии схватился за голову.

— Нет, нет и нет! — вопил он. — Оттенок должен быть другим! Ребятки, подсветите тон — больше алого… И, в конце-то концов, где мой шелк?!

К моменту, когда белый шелк был явлен фотографу, Атвуд успел загонять и питомцев Арены, и своих ассистентов, и даже Тёрнера. А потом фотохудожник сообразил, что шелк еще надо как-то закрепить на плечах Зверя, и все началось сначала.

Роберт смотрел прямо перед собой и думал, что задумка Атвуда страдает излишним пафосом, хотя и предпочтительней золотого Аполлона или Персея. А еще он размышлял, что обязан взломать это следование канонам, разнести его вдребезги! Сейчас идея Атвуда ничем не отличалась от пафосных идей организаторов праздников Стейтонвилля, но что будет, если в следующий раз Атвуд впадет в сентиментализм? Ему придется фотографироваться с пушистым котенком на ладони?

— Воздух, подайте воздух! — распорядился Атвуд, и Роберт напрягся, чувствуя, как шелк вздувается за спиной.

— Да не так! — фотограф замахал руками, и ассистенты выключили рукотворный ветер. Плащ за спиной Роберта опал. — Ему нужен меч. Тот — посеребренный. «С мечом в руках мы жаждем мира…», — вдохновенно продекламировал он, и Роберт понял, что этот мир неисправим.

Когда через три с половиной часа они возвращались на Арену, Тёрнер задумчиво проговорил:

— Знаешь, Зверь, такой красоты не получалось сделать ни с одним бойцом…

— Это не красота, это красивость, — недовольно ответил Роберт.

— А в чем разница? — пожал плечами Чип. — По-моему, здорово.

— Я покажу, обязательно покажу, — пообещал Роберт. — Но только в следующий раз. Это ведь наверняка не последняя фотосессия.

Тёрнер согласно кивнул. Подтверждать очевидное у него уже не было сил.

А потом была Арена, разминка и недовольная физиономия Дайсона: «С тобой хотят поговорить». Роберт поспешно забрал из рук наставника коммуникатор и улыбнулся на вопрос Элис «Ты как?».

— Вернулся с фотосессии — она была совершенно безумной. Кажется, из меня решили сделать символ вашего гимна…

Элис тихонько засмеялась.

— Расскажешь?

— Обязательно…

В устройстве послышался неприятный сигнал, и Элис вздохнула:

— Меня вызывают. Я перезвоню.

И не перезвонила.

Глава 19

Джек сидел у гроба и потеряно размышлял, как теперь жить. В голове не было ни одной здравой мысли, а размышления больше напоминали бессвязный хоровод воспоминаний и сожалений об утраченных возможностях. Когда полтора месяца назад в имении патрона появился сиделка А-Плюс, Джек не встревожился, а лишь подумал, что патрон имеет право на маленький каприз, тем более что Дженкинс вообще редко демонстрировал старческие причуды. К тому же сенатор с обычной снисходительностью заметил Джеку, что уж кому-кому, но ему не из-за чего волноваться и вообще — он читал новую монографию сенатора Арчера? За все годы проживания Джека на вилле свободного Дженкинса сенатор ни разу ему не солгал, и Джек привычно не волновался, прилежно изучал предложенные ему книги, тем более что и патрон по обыкновению был бодр, ироничен и говорлив. Чем занимался пришлый А-Плюс, Джек не вникал, но заметил, что тот частенько «зависает» на форумах и постоянно бегает к одной из посудомоек и к убиравшей кабинет патрона домашней мебели.

А неделю назад патрон лишился чувств, и этот день стал для Джека началом конца.

Он не сразу поверил, что это все. Сначала А-Плюс привел старого Дженкинса в чувство, вот только в спальне сенатора появились какие-то приборы, а комната пропиталась слабым, но тревожным запахом болезни. А еще через два дня сенатор вновь потерял сознание и больше в себя не приходил.

Джек потеряно наблюдал поднявшуюся на вилле суету и чувствовал себя заброшенным и никому не нужным. Лишь сиделка А-Плюс, ненадолго оторвавшись от постели пациента, оглядел Джека с головы и до ног и приветливо улыбнулся:

— Ну, что, парень, вот и скуке конец, скоро отправимся на аукцион — готовься.

Домашний любимец даже попятился:

— Аукцион?.. Патрон никогда…

А-Плюс согласно кивнул:

— Ну, да, сам-то он никогда, только он почти труп, а без него — что нам тут делать? — сиделка даже пожал плечами, словно удивлялся, что кто-то мог желать иного. — Плохо только, что сенатор одиночка, — пожаловался он. — Так бы мы хоть завтра попрощались с этим болотом, а тут жди оглашения завещания и прочих формальностей — сплошная морока. Слава Богу, все твердят, что старикан неплохо соображал и необходимые документы готовил загодя. Не думаю, что формальности растянутся надолго, — сообщил А-Плюс.

В свои апартаменты Джек вернулся в полном смятении, и вскоре заметил, что отношение домочадцев сенатора переменилось. Домашняя мебель не спешила ему служить, девушки не искали его улыбок, и даже малышка Динни, еще недавно с готовностью раздвигавшая перед ним ножки, равнодушно заметила, что это вряд ли разумно, да и новая хозяйка не одобрит столь явное нарушение дисциплины, после чего решительно захлопнула перед его носом дверь. А наутро его собственный камердинер не принес ему выглаженную рубашку, дворецкий сообщил, что у прислуги теперь другие обязанности, а Джеку в преддверии аукциона стоило бы вспомнить навыки самообслуживания.

Перепуганный Джек ринулся к управляющему, но там ему был нанесен последний сокрушительный удар. Заметив домашнего любимца, доктор как-то не по-хорошему обрадовался и без всяких предисловий приступил к делу:

— Слушай внимательно, малыш… — потрясенный Джек осознал, что его впервые назвали на «ты», да еще и разговаривают с такой снисходительностью, словно он обычный питомец базового уровня. — Сегодня после обеда мы с дворецким проведем инвентаризацию твоих неотчуждаемых девайсов, чтобы выяснить, что действительно принадлежит тебе, а что было дано свободным сенатором во временное пользование.

Джеку показалось, будто пол уходит из-под ног. Ему потребовалось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы вернуть способность мыслить.

— А завтра, малыш, тебе придется переселиться в комнату поскромней. Свободный сенатор жил замкнуто и не принимал гостей, но, полагаю, наша новая госпожа изменит ситуацию, и гостевые апартаменты обязательно понадобятся.

— Патрон еще жив, — в отчаянии прошептал домашний любимец.

Управляющий нахмурился:

— Мальчик мой, не забывай о почтительности — на аукционных смотринах она тебе пригодиться, — наставительно заметил он. — Своего опекуна ты можешь называть хозяином, свободным сенатором и, конечно, свободным опекуном. А «патрон» — это несколько… фамильярно, — деликатно заметил управляющий. — Так вот, — нумер сделал многозначительную паузу, — свободный сенатор доживает последние часы, в этом нет никаких сомнений. Как джек ты проявил себя весьма достойно — скрасил его последние годы, придал смысл его существованию, но со смертью сенатора твои обязанности в этом доме закончились. Наша новая госпожа не нуждается в собеседниках — она и так занятый человек, так что для тебя аукцион — самый разумный выход.

Джек полагал, что давно забыл об этом, но неожиданно вспомнил шарившие по телу потные руки, чужие пальцы, лезущие в рот, и от этих воспоминаний его замутило. Почти со слезами любимец прошептал:

— Пожалуйста… не продавайте…

Нумер сокрушенно вздохнул, потом озабоченно потер подбородок:

— Пойми, сынок, это необходимо. В этом доме у тебя нет перспектив…

Слезы струились по щекам, но Джек этого не замечал.

— Ну, хорошо, — терпеливо проговорил управляющий. — Я попрошу нашу госпожу отправить тебя в Стейтонвилль. Возможно, тебе удастся подобрать новую специальность, или же мы сделаем апгрейд старой, — говорил он, словно пытался убедить самого себя. — Возможно, ты станешь специалистом А-Плюс и заработаешь нормальное имя и даже фамилию…

Джек опустил голову. Он давно понял, что, сохранив старое имя, основательно сглупил. Называться «Джеком» здесь было равносильно тому, чтобы вовсе не иметь имени и отзываться на кличку Шут. Но, возможно, новая хозяйка подберет ему что-нибудь приличное?

— Но ведь наша новая госпожа политик, — Джек готов был цепляться за соломинку. — Ей нужна реклама. Я могу, я работал рекламщиком! — принялся уговаривать он.

— Мальчик мой, я надеялся, ты забыл все глупости оставленного мира, — с укором проговорил управляющий. — Реклама политика — это его старательность и успешность работы на общее благо, а не какие-то финтифлюшки. Выбрось глупости из головы и займись делом. И не забудь — инвентаризация начнется после обеда…

Инвентаризация оказалась еще одним шагом в пропасть. Лишь треть подарков сенатора была оформлена должным образом, и его великолепный комп, навороченный фотик, коммуникатор, шикарный навигатор и планшет, а главное, любимая машинка, его «мышка», «крошка» и «девочка», которой он готов был придумывать сотни ласковых имен, оказались даны ему только во временное пользование. Когда по распоряжению управляющего Джек вытаскивал из салона и багажника автомобиля кучу мелочей и очаровательных безделушек, которые всегда оказываются в любимой машине, а потом отдавал нумеру ключи, на душе было горько, словно при расставании с любимой девушкой.

Жизнь стремительно поворачивалась к Джеку задом, и распоряжения управляющего, уравнявшего его с другими питомцами, свидетельствовали об этом самым отвратительным образом. Джек больше ничему не удивлялся, впав в непривычное для себя состояние апатии. Отныне завтракать, обедать и ужинать он должен был на кухне, среди остальных обитателей виллы, должен был подчиняться общему распорядку, самостоятельно убирать комнату и пользоваться стиральной машиной. Когда Джек первый раз появился в мужской части кухни, питомцы заворчали, что из-за него должны сидеть в тесноте, но дворецкий внушительно хлопнул пару раз в ладоши, и так же внушительно произнес:

— Мальчики! Вы же хорошие питомцы, правда? Джек стеснит вас ненадолго. Скоро ему предстоит новая очень ответственная работа, но до этого времени он будет трапезничать вместе с вами. Поэтому поприветствуйте нового товарища и сохраняйте благовоспитанность.

Питомцы дружно проскандировали: «Добро пожаловать, Джек!», но через четверть часа после обеда новость, что его ждет аукцион, облетела всю виллу.

— Интересно, какая она, наша новая хозяйка? — гадали девушки, но, взглянув на него, уже другим тоном добавляли: — Ну, да, тебе-то все равно, тебе скоро на аукцион…

Эти слова — «тебе скоро на аукцион» — изводили Джека хуже убогой комнаты, скромной одежды и расставания с любимой машиной. Прячась от этих слов, домашний любимец часами просиживал в спальне хозяина, вглядывался в его лицо, ставшее чужим и незнакомым, и отчаянно ждал, не дрогнут ли у патрона веки.

— Ну, и что ты сидишь? — А-Плюс был единственным человеком, с которым Джек мог нормально разговаривать. И единственным, кто не смотрел на него, как на пустое место. — Пойми, ему уже ничего не нужно. Иди отдыхай…

— А если поговорить с ним? — прошептал домашний любимец. — Я слышал, если с человеком разговаривать, рассказать о том, что его волнует, он может услышать и очнуться. Можно же попробовать…

Сиделка внимательно вгляделся в Джека и сел.

— Он у тебя что — первый? — серьезно и сочувственно спросил он.

Джек непонимающе уставился на собеседника, а потом кивнул.

— И давно ты при нем? — продолжил расспросы А-Плюс.

— С две тысячи двенадцатого… — прошептал попаданец.

— Да, долго, — согласился сиделка и задумался. — Знаешь что, приятель, — заговорил, наконец, А-Плюс, — а ведь это выгорание. Когда мы отправимся на аукцион, обязательно скажи куратору, что тебе нужна реабилитация. И я тоже скажу. Ну, какие тебе сейчас смотрины? Тебе на курорт надо — недели на три, а лучше на четыре. Это любой адаптант подтвердит, — заметил он. —Ничего, все через это проходят. Это не страшно, — мягко и успокаивающе утешал собеседник. — А после отдыха будешь как новенький. Еще столько интересного увидишь! Наша жизнь — это не то, что у мебельков. Чего здесь киснуть? А о хозяине не думай, — распорядился А-Плюс, — у него сейчас все хорошо. Не каждому везет так легко уходить. Без долгих болезней, без страданий, без страхов… Поверь, ему очень и очень повезло…

Джек потеряно кивал, но каждый день как на дежурство являлся в спальню хозяина, а ночью вскакивал от кошмаров, видя себя на помосте аукциона. Он надеялся на чудо, и не верил в него, и чуда не случилось. Когда сиделка произнес «Ну, вот и все», Джек растерянно взглянул на восковое лицо патрона и неожиданно для себя расплакался.

Через полтора часа обитатели виллы облачились в траур, и Джек мог только вяло удивляться, как управляющий успел все это заказать и получить. Впрочем, патрон всегда гордился, что воспитал идеального хозяйственника. «Возможно, Бат несколько зануден, — самодовольно вещал сенатор, — зато от его взора ничто не укроется. К тому же, достаточно поставить перед ним любую хозяйственную задачу, и он выполнит ее безупречно». Теперь Джек убедился в правоте патрона, но впервые эта правота почему-то не радовала.

Черные ленты, черные платья, черные майки и брюки, и даже черные цветы в гирляндах угнетали, настраивали Джека на мрачный и безысходный лад. Новая владелица ожидалась к вечеру следующего дня, и питомцы то и дело подходили друг к другу и задавали один и тот же вопрос: «Интересно, а новая хозяйка — она какая?». Иногда, забывшись, они обращались и к нему, но сразу же вспоминали, что «ему все равно и вообще — скоро на аукцион» и отправлялись искать счастливчиков, что помнили хозяйку еще по тем временам, когда она была женой покойного патрона.

Ночь прошла без сна, завтрак в угрюмом молчании. Джек в тоске вышел на воздух и заметил сиделку А-Плюс, спокойно дымившего прямо на ступенях парадного подъезда. Чуть было не сказал единственному нормальному человеку, что патрон не любит, когда курит кто-либо другой, но вовремя вспомнил, что патрона больше нет. В носу защипало, и Джек отвернулся.

Звук мотора машины разорвал гнетущую тишину, и Джек оторвался от лицезрения залитых солнцем клумб. Небольшая машина, молодая женщина в деловом костюме… Со дня первого беспамятства патрона ранние визиты были не редкостью, и теперь Джек почти равнодушно размышлял, представительницей какой фирмы — похоронной или юридической — была визитерша.

Управляющий пулей вылетел из подъезда и почти скатился по ступеням лестницы:

— Моя госпожа! Простите, что не встретил… Я полагал, вы прибудете к вечеру…

— Я воспользовалась скоростной тарелкой, Бат. Не надо извиняться, все в порядке.

Ошеломленный Джек смотрел на новую владелицу, чуть не открыв рот.

— Приветствуйте госпожу, питомцы! — почти прошипел нумер, но сбитый с толку Джек продолжать стоять столбом, начисто забыв, что надо делать перед лицом хозяйки.

— Успокойтесь, Бат, все в порядке, — проговорила Элис Дженкинс.

— Но дисциплина…

— Все потом.

Хозяйка торопливо поднялась по лестнице и прошла внутрь дома. Управляющий обжег питомцев взглядом:

— Чтоб через час были в моем кабинете, — распорядился он. — Оба! — и ушел вслед за госпожой.

А-Плюс пожал плечами и выкинул сигарету в урну, а Джек обреченно понял, что это все — вот теперь его точно продадут.

***

Элис читала послание бывшего мужа и думала, что его надо было чаще навещать. Или, хотя бы, чаще звонить, регулярно, а не в те редкие случаи, когда ей требовался политический совет. Надо было звонить, тормошить, придумывать множества проблем, потому что чудить так, как чудил бывший супруг, можно было только от одиночества.

Строки письма почему-то расплылись, и Элис сообразила, что плачет. Вытерла глаза и вновь принялась читать.

«…и ты с полным правом можешь сказать, что я подложил тебе свинью. Но нет, детка, я слишком привязан к тебе, чтобы поступать подобным образом, все же ты мое единственное дитя. С прочим имуществом проблем у тебя не будет, а вилла тебе и правда не нужна. По умному, тебе стоило бы продать ее и питомцев, и продавать лучше раздельно, так будет и быстрее, и проще, и, что немаловажно, гораздо выгоднее. Люди подбирают питомцев под себя и не любят пользоваться обносками…»

Элис нахмурилась и осуждающе покачала головой.

«Ну-ну, дитя мое, я почти вижу, как ты недовольно хмуришь брови и упрямо кусаешь губы. Перестань, тебе это не идет…». Сенатор подумала, что бывший муж неплохо ее изучил, и постаралась разгладить лоб. И все же о продаже питомцев речи быть не могло. Как бы не уговаривал ее Дженкинс.

«Продажа этой части имущества будет самым разумным решением. С твоей работой у тебя и так слишком много хлопот, так зачем взваливать на себя еще одну ношу? Впрочем, ты всегда поступала по-своему…».

Элис кивнула. Понимание бывшего мужа облегчало ситуацию.

«Поэтому я предложу тебе вариант, который удовлетворит всех. Тебе не нужно это имение, не нужны эти питомцы, зато средства вряд ли будут лишними. Не думаю, что ты станешь это отрицать. А раз ты не желаешь продавать питомцев, то сдавай виллу на пять-семь дней молодоженам или семьям с детьми, которые хотели бы провести отпуск в тишине и покое. Строго говоря, тут могут проживать сразу несколько семей и совершенно друг другу не стеснять и даже не встречаться между собой. Тебе не придется особо тратиться на организацию пансионата: мои питомцы привыкли обеспечивать комфорт, а Бат умелый управляющий, на которого ты всегда сможешь положиться. К тому же если ты оставишь виллу пустовать, то без конкретной работы Бат может впасть в излишнее администрирование, что вряд ли будет рационально, и тебе все равно придется его продавать, потому что наказывать управляющего будет непедагогично…»

Сенатор с досадой бросила бумагу на стол. За последний год бывший муж так далеко зашел в привычке играть людьми, что даже в прощальном письме не мог отказать от пагубного пристрастия. Элис поняла, что работы ей предстоит много. Хотя идея с пансионатом была неплоха, сенатор не верила в легкость ее реализации. Впрочем, прежде чем судить, стоило дочитать письмо до конца.

«Здесь вряд ли потребуется что-либо менять, но необходимо будет забрать мою библиотеку. Молодоженам и отдыхающим она не нужна, разве что ты заполнишь полки путеводителями по здешним местам или еще чем-нибудь легковесным и необременительным, а вот тебе библиотека бесспорно пригодится. Ты же знаешь, как я люблю раритеты, и, поверь, некоторых из них ты не найдешь даже в закрытой библиотеке Сената. Информация повелевает миром и основательно упрощает жизнь. Возможно, она даже поможет тебе наладить отношения с Диком Томпсоном».

Элис отрицательно замотала головой.

«Я так и не дождался от тебя внуков, но, надеюсь, ты назовешь старшенького в мою честь. Ведь это не так уж и много, правда? Я всегда тебя очень любил, возможно, даже слишком. Я любил твои вопросы, твою неуемную энергию и несговорчивость, так порадуй старика и как следует встряхни этот мир. Покажи этим Томпсонам, что они должны быть счастливы, что ты обратила внимание на одного из них. Сейчас наш мир погряз в безопасности, размеренности и скуке, и ему необходима свежая кровь. Пни его как следует, заставь этот мир двигаться вперед. Там из-за грани Вечности мне будет радостно наблюдать за твоими проделками, и я знаю, из тебя получится неплохой консул…».

***

Генеральный управляющий торговой сетью Дженкинса прибыл на виллу в полночь, а уже утром представил Элис полный отчет, обеспокоенно спрашивая, не собирается ли она продавать дело:

— Уверяю вас, сенатор, сохранение сети не потребует от вас дополнительных затрат времени и средств, дела идут прекрасно, и последние полтора года покойный сенатор вовсе не вмешивался в процесс…

Элис Дженкинс мысленно отметила и эту небрежность бывшего супруга.

— К тому же продажа неизбежно нанесет делу урон, поставит под удар судьбы тысяч людей. Не только тех, кто работает в нашей системе, но и тех, кто связан с нами договорами поставок, — взволнованно говорил управленец. — Нам нельзя останавливаться на полпути, торговля — это как велосипед, необходимо все время крутить педали. И сейчас самое время обратить внимание на континент…

— Но, свободный Хэмфри…

— Просто Джон, —поправил управляющий.

— Так вот, Джон, завещание еще не оглашено, — напомнила Элис. — И пока у меня нет права что-либо решать.

— Бросьте, — отмахнулся менеджер. — Босс всегда говорил, что вы его единственная наследница. Оглашение завещания это простая формальность, а мне надо ваше принципиальное согласие. Вы признаете, что дело необходимо расширять?

Элис кивнула, и воодушевленный ее согласием Джон Хэмфри принялся излагать свой план. Судя по всему, смерть сенатора он воспринимал, как неприятность досадную, но не роковую, и уж в любом случае не способную остановить прогресс. Подобное равнодушие почему-то ранило, но Элис признавала, что свободный Хэмфри не виноват в том, что ее бывший муж не пожелал выстроить отношения с управляющим как-то иначе, и, что бы она ни думала, судьбы тысяч работников и правда имели приоритет.

Через полчаса после ухода свободного Хэмфри к Элис с представителем похоронной фирмы явился Бат, а после отбытия представителя управляющий сгрузил на стол Элис толстенную папку с надписью «Питомцы».

— Я готов дать полный отчет по живому имуществу, — объявил управляющий.

Элис поморщилась.

— И, чтобы не возвращаться к проблеме, я выпорол питомца, который не приветствовал вас должным образом, — с осознанием выполненного долга отчитался Бат.

— Да вы с ума сошли! — возмутилась сенатор.

— Это вопрос дисциплины, — непреклонно возразил управляющий, и Элис поняла, что Дженкинс подразумевал под «излишним администрированием». — Питомцы должны понять…

— Прежде всего, — перебила Элис, — это вы должны понять, что дисциплина поддерживается не поркой, а питомцы не маленькие дети. И, кстати, раз уж вы так заботитесь о дисциплине, — не удержалась от сарказма сенатор, — почему вы выпороли только одного питомца, когда их было два?

Бат смутился.

— Но второй сиделка А-Плюс… их нельзя… — залепетал он.

— Очень рада, что это вы понимаете, — Элис с чувством хлопнула по столу. — Но хотелось бы, чтобы такое же понимание вы проявили и к другим питомцам, — договорила она. — Большинство из них меня не знает, и наказывать их за то, что я редко приезжала — неправильно. И уж совсем странно начинать знакомство с порки. Это не способствует установлению семейных отношений.

Управляющий внимал выговору со странной смесью покорности и несогласия, и Элис поняла, почему бывший супруг советовал управляющего продать. А еще она знала, что это был предательски легкий выход. Бэль Эллендер наверняка с радостью ухватилась бы за такую возможность, и осознание этого заставляло Элис вновь и вновь пытаться достучаться если и не до совести Бата, то хотя бы до его разума.

— Возможно, сейчас мои слова кажутся вам странными, но пока постарайтесь их запомнить, — строго объявила она.

Бат вскинул голову:

— Если я вызвал ваше неудовольствие, госпожа, я готов понести любое наказание, — стойко сообщил он. — Но уверяю вас, я действовал исключительно в интересах питомца.

На Элис навалилась усталость. Когда-то она уже слышала подобное, и вот теперь опять. Бат стоял перед ней с видом мученика, не собиравшегося отрекаться от своих слов.

— И каким образом порка может служить интересам питомца? — поинтересовалась, наконец, сенатор.

— Мальчику скоро на аукцион, — простодушно сообщил Бат, словно эти слова объясняли все. — Вам домашний любимец не нужен, значит, парню надо думать о будущем, а мальчик излишне расслабился и забыл обо всем. Порка должна настроить его на серьезный лад, поможет выработать правильное поведение на смотринах... Возможно, вы считаете меня сухарем, — с некоторой обидой заметил управляющий, — но я думаю о будущем парня. В конце концов, у мальчика не такая уж высокая квалификация, и ему необходимо строгое руководство.

Элис онемела. В ее жизни можно было найти два или три случая, когда она не могла подыскать слов, и вот сейчас она вновь столкнулась с тем, что не укладывалось в ее представления о норме. Бат стоял перед ней, взволнованный и непреклонный, и она поняла, что он и правда верит в свои слова, думает, будто терпит несправедливые нападки из-за своей заботы о тех, кто сам о себе позаботиться не может. От этих размышлений сенатора вновь скрутило от чувства вины. Она должна была чаще приезжать — звонков было недостаточно. Она должна была приезжать, потому что здесь, на Богом забытой вилле, не только муж, но и управляющий окончательно оторвались от реальности.

— Бат, сядьте, — скомандовала Элис, усилием воли останавливая бессмысленные сожаления. Оплошность была совершена, и теперь ее требовалось исправлять. — Я не продаю своих питомцев, Бат, — сообщила Элис, когда управляющий подчинился. — И уж тем более, я не могу продать питомца, который скрасил последние годы жизни моего мужа. Неужели вы считаете меня такой неблагодарной?

Управляющий помолчал, сосредоточенно обдумывая ситуацию.

— Но ведь он ничего не умеет, — наконец, попытался возразить Бат. — Может только болтать о книжках, острить, да задирать девчонкам юбки. Конечно, его можно включить в программу репродукции, но в качестве кого? — управляющий в недоумении развел руки. — У парня нет специальности. Даже если отправить его в Стейтонвилль, он уже не мальчик и вряд ли сможет освоить программу большого питомника.

— Вы хотите сказать, что дожив до своих лет, питомец не получил никакой специальности? — с легким укором проговорила сенатор. — Это невозможно.

— Он попаданец, — с виноватым видом пояснил управляющий. — Он болтал что-то о рекламе, но в том ужасном мире у него вряд ли была возможность научиться чему-то стоящему.

Элис остановилась. Осколки информации, разрозненные образы и обрывки слов неожиданно сложились в целостную картину. Сенатор Дженкинс поняла, что на этот раз им всем крупно повезло.

— И с какого года? — очень спокойно поинтересовалась она.

— С две тысячи двенадцатого, — ответ управляющего подтвердил выводы Элис, и представшая перед ней картина обрела четкость.

— Ну, что ж, думаю, я найду парню работу, — невозмутимо сообщила сенатор. — И не стоит недооценивать попаданцев, — наставительно добавила Элис. — Вы ведь слышали о сенатском конкурсе по архитектуре? Так вот — в этом году на нем победил попаданец.

— Но пресса об этом ничего не писала, — недоверчиво проговорил Бат.

— Не писала, но, как сенатор, я знаю это совершенно точно, — ответила Элис. — Впрочем, сейчас это не имеет значения, вернемся к делам. Так как зовут вашего домашнего любимца?

Бат густо покраснел:

— Понимаете, сенатор, здесь есть сложность, — замялся он. — У этого питомца… у него нет имени.

Элис непонимающе уставилась на нумера.

— Это была шутка… Неудачная шутка… — лепетал Бат. — Покойный сенатор назвал его просто «джеком».

Элис Дженкинс широко раскрыла глаза. Кажется, происходящее на вилле переходило все границы.

— Вы должны были связаться со мной, Бат, — наконец, проговорила она. — Люди не игрушки. Они не заслуживают подобного обращения.

— Но покойный сенатор так радовался, — управляющий виновато развел руки. — Я не хотел его расстраивать.

— Что ж, Бат, надеюсь, в будущем вы не станете расстраивать меня, — сурово произнесла сенатор. — Мне не нравятся такие шутки, и мне не нравится такое отношение к людям. Передайте питомцу, что я хочу с ним поговорить.

— Да-да, конечно, — торопливо закивал Бат. — Но ему надо прийти в себя. Он немного не в форме, — извиняющимся тоном добавил управляющий.

Элис представила, почему попаданец был «не в форме», и под ее осуждающим взглядом нумер сначала покраснел, потом побледнел.

— Тогда пусть первым подойдет сиделка, — холодно распорядилась Элис. — Надеюсь, у него есть имя?

— Конечно, свободный сенатор. Его зовут Честер. Честер Смарт.

— Прекрасно. Жду его здесь через двадцать минут.

Управляющий почти вылетел из кабинета, а Элис мрачно уставилась на папку с данными питомцев. Ей всегда казалось, что муж заботится о людях и вот — пожалуйста. Сюрприз оказался неприятным, и Элис задумалась о сюрпризах в жизни Роберта и о том, что эти сюрпризы могли и не попасть в его личное дело. От этих размышлений ей стало совсем нехорошо. Очень хотелось немедленно позвонить Роберту, но, достав коммуникатор, Элис вспомнила, что в столице ночь. Лесли Дайсон и так был не в восторге от ее звонков, а уж ночью…

— Свободный сенатор… — сиделка А-Плюс стоял в дверях с почтительно склоненной головой, и Элис отложила коммуникатор.

— Рада вас видеть, Честер, — ответила она и указала питомцу на кресло. И тут стало ясно, что почтительность А-Плюс была наигранной. Решив, что с формальностями покончено, питомец спокойно и без лишней стеснительности вошел в кабинет, и пока он непринужденно располагался в кресле, Элис странным образом почувствовала облегчение. После общения с Батом спокойствие и непринужденность сиделки казались глотком свежего воздуха.

— Прежде всего, Честер, — заговорила сенатор, — я хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для моего мужа.

— Да что вы, свободный сенатор, — А-Плюс с прежней непринужденностью отмахнулся, — мне особенно и делать-то ничего не пришлось. Ну, пару процедур, и все. Тут больше старался здешний домашний любимец. И, кстати, — оживился сиделка и доверительно наклонился к Элис, — у парня выгорание. Ему надо на курорт, недели на три или даже на четыре.

Элис кивнула.

— Спасибо, Честер, примерно так я и подумала, — ответила она. — А у вас есть какие-либо пожелания?

— Хотелось бы поскорее попасть на аукцион. Надоело отдыхать, — признался специалист.

— Но ведь есть и другие варианты, — возразила Элис. — Вы не хотите изменить статус? Повысить квалификацию, стать алиеном?

А-Плюс протестующе замахал руками.

— Нет-нет, сенатор, мне этой радости ни под каким соусом не надо. Я уже насмотрелся на мечтателей, себе такого не хочу. Подарки — ничего не имею против, — откровенно заявил сиделка. — Деньги тоже хорошо. На курорт сейчас не хочу. Но вот алиенство и учеба — это же просто наказание!

Элис разочарованно молчала. Роберт никогда бы так не поступил. Но Честер не был Робертом и все же заслуживал поощрение.

— Хорошо, — вновь кивнула сенатор. — Подарки, так подарки. Что бы вы хотели?

А-Плюс в задумчивости потер лоб.

— Честно говоря, я пока не решил, — вздохнул он. — Да, вроде, пока и не за что, — признал сиделка. — Главное, скорее попасть на аукцион. Надеюсь, формальности затянулся ненадолго?

— Я тоже на это надеюсь, — ответила сенатор. — Но вы все же подумайте о подарке. Обещаю, вы его получите.

Следующие три часа прошли у Элис в сплошных хлопотах и разговорах. Сначала прибежал шеф-повар, жаждущий узнать вкусы новой хозяйки, чтобы готовить завтраки, обеды и ужины в соответствии с ее предпочтениями. Затем позвонили из похоронной фирмы, чтобы уточнить некоторые особенности церемонии прощания с покойным. Бат привлек ее внимание очередным дисциплинарным делом. Дело оказалось совершеннейшей чепухой, и Элис даже заподозрила со стороны управляющего некоторую демонстративность действий, но не подала вида, что заметила подвох, быстро и уверенно разобрала ситуацию, поощрила одного питомца, сделала мягкий выговор второму, после чего заметила Бату, что надеется, он правильно воспринял проведенный для него мастер-класс. Бат покраснел и смущенно пробормотал слова признательности, а явившийся дворецкий доложил, что подан обед.

Должно быть, повар приготовил все наилучшим образом, но насладиться трапезой или хотя бы распробовать подаваемые ей блюда, у Элис не было времени. Сначала проститься с ее мужем прибыл бывший сенатор Аддерли, а еще через полчаса, когда она, было, поверила, что может спокойно вздохнуть — бывшие сенаторы Нэш, Фишер и Солсберри. Когда-то покойный супруг безуспешно пытался натравить Элис на всех четверых, уверяя, будто они упертые бараны, безголовые чурбаны и, по совместительству, его враги. Сейчас, несмотря на возраст и старческие болячки, все четверо явились на похороны коллеги, с умилением вспоминали «старые добрые деньки», рассказывали Элис о мудрости ее бывшего мужа, а увидев гроб с телом Дженкинса дружно разрыдались.

Общение со стариками вымотало Элис больше, чем самые бурные обсуждения в Сенате. Глядя на их дрожащие руки и слезящиеся глаза, замечая, как они умолкают на полуслове, скорбно уставившись в пустоту, Элис поняла, что без вмешательства Честера ей не обойтись. Слуги слугами, размышляла сенатор, но она не хотела, чтобы из-за отсутствия медицинского присмотра на вилле случилась еще одна смерть. К необходимости вновь поработать Честер Смарт отнесся с пониманием и энтузиазмом, и Элис мысленно поклялась, что обязательно его наградит, а также отправит на адрес куратора благодарность и самые лучшие рекомендации для аукциона.

А еще Элис ожидали доставленные ночью соболезнования. Среди них выделялись длинные и прочувственные послания от консулов, на которые требовалось ответить, как можно скорей. Около шести десятков посланий от коллег-сенаторов. Несколько запросов ведущих информационных агентств с просьбой дать им интервью о покойном сенаторе — Элис мстительно отказала всем. И множество посланий от избирателей, знакомых, соседей и местных общественных деятелей. Единственные, кто привычно проигнорировал важное событие ее жизни, были родственники, но с этим Элис смирилась еще десять лет назад.

И, конечно, были обитатели виллы. Был Бат, до которого требовалось донести новую концепцию использования виллы. Был дворецкий, непременно решивший узнать, довольна ли она своими апартаментами. Элис ответила, что комнаты выше всяких похвал, и только потом сообразила, что даже не заметила, какого цвета жалюзи в ее спальне. Был секретарь мужа, почему-то свято уверенный, будто Элис возьмет его на работу в Сенат. Узнав, что ее штат полностью укомплектован, а ему самому предстоит работать на прежнем месте, секретарь недовольно скривил губы и объявил, что хочет на аукцион. Элис потребовалась вся выдержка, чтобы спокойно заметить специалисту, что подобные решения необходимо как следует обдумывать, постаралась разъяснить секретарю все минусы церемонии смотрин и ненадежность продаж — все было напрасно. Питомец жаждал новизны, мечтал о стремительной карьере и был глух к уговорам и голосу здравого смысла. Элис даже показалось, будто питомец верит, что она нарочно стоит на пути его счастья. Наконец, признав, что с такими настроениями секретарь вряд ли много наработает, Элис сообщила питомцу, что у него есть неделя, чтобы все обдумать, а после оглашения завещания она без промедления отправит его на аукцион, и тогда он сам будет нести ответственность за принятое решение, чему и учил его покойный сенатор.

Довольный секретарь покинул кабинет, а к Элис, наконец, явился бедолага-попаданец, и это оказался самый тяжелый визит за весь день. Элис не успела вымолвить ни слова, когда домашний любимец бухнулся перед ней на колени и со слезами на глазах попросил не продавать.

Это было настолько неожиданно, что сенатор ненадолго промедлила, в растерянности уставившись на питомца. Ей приходилось слышать, будто на некоторых виллах коленопреклонения и поклоны были обычным делом, но все же увидеть подобное в собственном доме было слишком.

Элис торопливо вышла из-за стола.

— Джек, немедленно встаньте! — распорядилась она. — Хотите воды?

Попаданец замотал головой, испугался, что был недостаточно почтителен, и поспешно проговорил:

— Благодарю вас, госпожа. Со мной все в порядке. Только, пожалуйста… не продавайте…

Сенатор терпеливо кивнула.

— Сейчас вы сядете и успокоитесь, — мягко произнесла она. — Возможно, вы не знали об этом, но я не продаю питомцев. Если, конечно, они сами об этом не попросят, — добавила Элис. — Скажите, Джек, вы не желаете попасть именно на аукцион или не хотите покидать этот дом? — сенатор выразительно обвела рукой кабинет. — Возможно, у вас есть друзья, с которыми вы не хотите расставаться?

— Нет, моя госпожа, — уже смелее ответил питомец. — Я просто не хочу на аукцион. Это неприятно, — робко добавил он.

— Понимаю, — Элис вновь кивнула. — А скажите, Джек, вы хотите работать именно домашним любимцем или готовы выполнять другую работу, к примеру, в рекламе?

Питомец оживился и стал почти похож на человека. Элис мысленно пожелала Бату споткнуться на ровном месте и как следует приложиться лбом об пол. Так запугать человека — это надо было постараться. И даже не по злобе, мысленно сокрушалась сенатор, а от ложно понятной заботы. С этим надо было что-то делать, но Элис пока не представляла что. Судя по всему, с другими питомцами подобных проблем не возникало, и, значит, неуместная забота Бата касалась только специалистов. Сенатор даже заподозрила, что желание секретаря отправиться на аукцион тоже было следствиям общения с управляющим.

— Я давно не работал рекламщиком, — признал попаданец. — Но если что-то умеешь, то умеешь всегда, — торопливо добавил он. — Я готов работать. Любая рекламная кампания… Все, что вам угодно!

— Очень хорошо, — похвалила Элис и ободряюще улыбнулась. — Работать вы будете в столице, в моем штате…

Сенатор не успела договорить, потому что попаданец вновь сполз на пол и прижался губами к ее руке. Элис вырвала кисть:

— Перестаньте, Джек, в моем доме не принято благодарить с такой экспансивностью, — с мягким укором произнесла она. — Достаточно, если вы просто скажете «Спасибо».

— Спасибо, госпожа, извините… — питомец был полон раскаяния, и Элис подумала, что ей придется немало потрудиться, прежде чем он придет в себя. Но, возможно, ей поможет Фрэнк?

— В таком случае, Джек, вы можете идти к себе. Когда я закончу дела, мы отправимся в столицу. И помните, я очень благодарна вам за все, что вы делали для моего мужа.

Элис улыбалась до тех пор, пока за питомцем не закрылась дверь, а потом в ярости стукнула по кнопке вызова управляющего. Может, она и выскочка, признавала сенатор, и, возможно, у нее отвратительный характер, но Бату придется понять, что есть вещи, которые она не намерена терпеть, и дурной характер ей поможет!

Коммуникатор на столе зазвенел, и Элис мрачно подумала, что на похороны надо было лететь со своим секретарем. Требовалось ответить на звонок, прочистить мозги управляющему, просмотреть письма, отдать распоряжения… Кажется, ей придется разгребать проблемы, скопившиеся за целое десятилетие. Сегодня, завтра и всегда. Потому что в этом была ее ответственность. Потому что именно так учил ее муж. И от того, что он сам забыл собственные наставления, ничего не менялось.

Глава 20

Тренировка закончилась, но Элис не перезвонила. Не перезвонила днем, вечером, на следующий день... В этом не было ничего странного, Роберт это понимал. Наверняка Элис пришлось отправиться на внеочередные слушания или в согласительный комитет, а, возможно, она решала неотложные проблемы обратившихся к ней избирателей — работа сенатора отнимала немало времени и сил, а уж особенности системы опекунства вполне могли породить такие проблемы, что разбираться с ними можно было до глубокой ночи. Лесли Дайсон и так кривился от каждого ее звонка, и Роберт не хотел даже представлять, что бы он заявил, попытайся Элис позвонить хотя бы в десять. Роберт не сомневался, что это очевидно не только для него, и потому постарался не мечтать о невозможном, а заняться делом, благо после кончины Акулы у него появился долгожданный досуг.

Явление Зверя в библиотеку Арены удивило библиотекарей, вызвало ажиотаж среди читателей, стоило Роберту четверти часа, потраченного на спонтанную автограф-сессию, обогатило его информацией, что за всю историю Арены он оказался третьим бойцом, посетившим библиотеку, но почти не принесло результатов. Если бы Роберт получил доступ к подобным ресурсам в начале попадания или хотя бы в Гамильтоне, он был бы счастлив, но после библиотеки Стейтонвиля, после поисковых возможностей домашнего любимца А-Плюс библиотека Арены показалась ему скромной, поскольку пару простеньких книжек по театральному фехтованию вряд ли можно было назвать хорошим уловом.

На недоуменный вопрос Роберта «И это все?!» библиотекарь развел руками и недовольно сообщил, что фонды библиотеки формируются по рекомендациям психологов и запросам читателей, а подходящих запросов уже давно не поступало. «Но даже если бы и поступили, — проворчал специалист, — каким образом их можно было бы удовлетворить? Отправляться за книгами в оставленный мир? Славно придумано…».

По праведному негодованию библиотекаря Роберт понял, что вопрос был риторическим, и выполнять заказ никто не будет.

— А тренерская группа тоже читает эти книжонки? — вопросил боец и удовлетворенно кивнул, когда библиотекарь оскорбленно встрепенулся.

— Ты скажешь, Зверь, — возмутился служитель. — Все, что имело ценность, уже давно у них на руках.

Роберт вновь кивнул. Вариант был не худшим, а подозревать тренерскую группу в сокрытии информации у него не было оснований. Оставалось обратиться к Дайсону, а пока можно было решить вторую проблему. К сожалению, литературы об аборигенах в библиотеке оказалось еще меньше, чем информации об искусстве фехтования. Точнее, ее не было вообще.

— Да зачем она здесь?! — воскликнул библиотекарь, не дожидаясь нового вопроса Роберта. — У нас не было запросов…

— А как работают с аборигенами? — не сдавался Роберт. — Передают информацию из уст в уста, как сакральные знания? Надо ли понимать, что это особая методика погружения в исследуемый предмет?

Библиотекарь во все глаза уставился на Роберта, явно пытаясь осознать только что выданную им фразу. Наконец, с облегчением перевел дух.

— Это ведь шутка, правда? — пробормотал он. — Знаешь, Зверь, информация находится у тех, кому она нужна. Обратись к ним.

— И как зовут этих замечательных людей?

Библиотекарь задумался. Судя по всему, раньше этот вопрос не приходил ему в голову.

— Попробуй обратиться к наблюдателям на куполе, — наконец, посоветовал он. — Это смотровая площадка где экскурсии проводят, тебе наверняка показывали. Там не только экскурсии, но и постоянный пункт наблюдения — ученые работают, — слово «ученые» библиотекарь проговорил с таким благоговением, что Роберт невольно улыбнулся. Сердиться на подобное простодушие было грешно, и Роберт просто поблагодарил библиотекаря за информацию и собрался уходить.

— Ты что же, ничего не возьмешь? — расстроенно проговорил специалист. — У нас много интересного, ты не можешь уйти ни с чем! — вдохновленный исключительной ситуацией, библиотекарь готов был из кожи вон лезть, лишь бы только заполучить Роберта в постоянные читатели. — У нас есть каталоги... С картинками, — торопливо добавил библиотекарь. — Есть журналы про автомобили и другие интересные вещи…

Роберт с трудом сдержал улыбку.

— А еще можно почитать книжки по садоводству! — выпалил библиотекарь. Боец удивленно приподнял бровь. Причем тут садоводство?

— Может, у вас есть что-нибудь по живописи? — предположил Роберт. Сбитый с толку библиотекарь молчал. — Неужели даже альбомов нет? — удивился боец. Не дождавшись ответа, задумчиво проговорил: — В общем-то, логично.

— Мы закажем! — с готовностью объявил библиотекарь.

— Не стоит, — отмахнулся Роберт. — Все равно ничего стоящего я там не замечал. Да не волнуйтесь вы так, — успокоил он взволнованного трудягу. — Я обязательно приду еще — я заметил у вас неплохую подборку юридической литературы.

Роберт вновь собрался уходить, когда в спину прозвучали торопливые слова:

— А еще у нас есть графические книжки про выдающихся бойцов Арены. Они всем нравятся!

Попаданец обернулся.

— Что, и про Акулу есть? — недоверчиво переспросил он.

Библиотекарь утвердительно затряс головой. Заинтригованный Роберт наклонился к собеседнику:

— А про свободного Дайсона тоже?

На этот раз специалист смутился.

— Но он же уже не боец… Это было бы неправильно… Да и неприлично… У него же другой статус… — залепетал он.

Роберт понимающе кивнул:

— То есть такая книжка была, — проговорил он, — но была изъята. — Это не был вопрос, скорее, уверенность, и растущее смущение библиотекаря подсказало Роберту, что он попал в точку. — Ну, что ж, свободный… — Роберт бросил беглый взгляд на бейджик библиотекаря, — … Дирксен, сделаем так. Я возьму самую первую… нет, две первые книжки про бойцов, которые есть в вашей библиотеке. Потом вы подберете мне еще две такие же книжки, напечатанные лет через пять после первых. А напоследок я хочу почитать про Акулу, Волка и Сокола.

— Сокол еще не заслужил такой чести, — снисходительно заметил библиотекарь.

— Пусть так, — согласился Роберт. — Значит, вы дадите мне книги про Акулу и Волка. Уверен, уж Волк свою книгу заслужил…

Обремененный литературой — одну из книг по театральному фехтованию Роберт все же прихватил — боец вернулся к себе, чтобы сгрузить добычу перед посещением купола. Размышления о книжке про Дайсона не давали покоя, будоражили воображение, подсказывали с десяток идей. Роберта так и распирало от желания поделиться ими с Элис, но Элис не звонила. На тренировках свободный Дайсон ни разу не произнес заветных слов «С тобой хотят поговорить». В ожидании звонка дни Роберта фантастическим образом удлинились, а размышления о работе сенаторов все чаще сворачивали куда-то не туда. Боец некстати вспомнил, что увлечение Элис спортом носит еще более экстремальный характер чем все то, что он наблюдал в имении Стива, и осознание этого не способствовало спокойствию. Собственный коммуникатор был бы неплохим выходом из положения, но, имея возможность покупать одежду и множество совершенно не нужных ему вещей, Роберт все еще не имел права на средства связи.

Знаменитый купол Арены встретил его тишиной и безлюдьем, и Роберт с удивлением понял, что экскурсии над поселением аборигенов не пользуются популярностью. Здесь некому было раздавать автографы, некому было улыбаться. Роберта это устраивало, тем более что и упомянутых библиотекарем наблюдателей долго искать не пришлось. Лениво оторвавшись от мониторов, исследователи окинули его снисходительным взглядом и один, самый старший, произнес:

— Что, парень, хочешь экскурсию?

— Это тоже, — кивнул Роберт. — Но сначала я бы хотел получить информацию и, при возможности, литературу. Обычаи аборигенов, их язык или языки, навыки, поверья — чем больше, тем лучше.

Собеседник усмехнулся.

— И зачем тебе это? Здесь не развлечешься…

— Мне с ними сражаться, а противника лучше знать, — заметил Роберт.

Наблюдатели расхохотались.

— Потрясающая самоуверенность, — просмеявшись, сообщил один из наблюдателей. — Надо будет рассказать на кафедре. Эту шутку даже первокурсники оценят.

— Так вот, парень, — снисходительно заговорил руководитель наблюдателей. — Ты что же думаешь, заглянул в тоненькую книжку с картинками — и все понял? Антропология — это наука, и ее не изучают с наскока. Сначала студент знакомится с теорией и работами мэтров, делает наблюдения, изучает наречия аборигенов. Затем у него появляются гипотезы и при помощи наблюдений он либо подтверждает их, либо опровергает. Это в общих чертах, — небрежно пояснил исследователь. — Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

— Вполне, — кивнул Роберт. — Наблюдений здесь достаточно, — молодой человек кивнул на мониторы, — а теорию можно изучить. Что именно вы порекомендуете?

Наблюдатели весело переглянулись.

— Прежде всего учебник по антропологии. Для начинающих, — насмешливо сообщил самый молодой из наблюдателей.

Роберт невозмутимо достал планшет и принялся записывать.

— Затем стоило бы изучить работы Моргана…

— Фрезера… — перебил еще один из исследователей.

— Не забудь Макленнана…

— Тейлора…

— Боаса…

Роберт стремительно набивал список.

— Эй, парень, ты что — действительно собираешься все это читать?! — неожиданно осознал руководитель и во все глаза уставился на бойца. Шутка перестала казаться смешной, почему-то тревожила и сбивала с толку.

— Разве с этим есть какие-то проблемы? — Роберт слегка наклонил голову. — Этих авторов нет в здешней библиотеке и их невозможно заказать?

— Но… погоди, — в тоне наблюдателя послышалась осторожность. — Это довольно сложные книги, тут надо многое знать и понимать. Читать и понимать прочитанное — это совсем не то, что рубить головы.

Роберт внимательно посмотрел на собеседника. Ученый или простой библиотекарь — работники Арены не так уж и сильно отличались друг от друга.

— Двух университетов, Стейтонвиля и четырех А-Плюс достаточно для изучения антропологии? — невозмутимо поинтересовался он.

На лицах наблюдателей промелькнула растерянность. Они более внимательно вгляделись в Роберта, а потом самый младший из них почти жалобно произнес:

— Доктор Томпсон… Но… как же так?!

— Об этом мы поговорим в следующий раз, — заметил Роберт. — Сейчас я бы хотел получить консультацию.

— Да… конечно, — пробормотал руководитель.

— Я могу принести учебник… у меня остался, — смущенно предложил младший, словно извинялся за насмешки. Роберт согласно кивнул.

— Могу одолжить Моргана, — добавил еще один.

— Понимаешь… то есть, понимаете, доктор…

— Оставим формальности, тем более что они несколько устарели, — доброжелательно улыбнулся Роберт. — Сейчас меня зовут Зверь.

— Хорошо… Зверь, — после паузы проговорил исследователь и шумно выдохнул. — Конечно, можно заказать книги через библиотеку, но вряд ли заказ выполнят быстро. Это работы из оставленного мира, их давно не переиздавали, и они все время на руках у студентов. Хотя… — наблюдатель на мгновение задумался, а потом оживился: — Я могу дать тебе краткое изложение их идей. Ну, а руководство по наречиям аборигенов есть у нас — ничего особо сложного, бедный и, я бы даже сказал, примитивный язык. Зато куча слов, которые описывают виды походки человека и животных. Где-то здесь…

Наблюдатель встал и легким движением руки сдвинул одну из декоративных панелей студии. За ней обнаружились бесконечные однообразные ряды стеллажей с книгами или скорее, толстыми брошюрами с одинаковыми синими корешками и порядковыми номерами. Переданная Роберту брошюра была без номера.

— Это руководство, — пояснил наблюдатель, — с аудио- и видео-приложениями. У нас их полно. Материалы наблюдения тоже есть, — он выразительно обвел рукой полки. — Это за последние полгода, остальное в архиве, но вполне доступно. Видео там же…

Роберт хмуро оглядел стеллажи. Полчаса назад он досадовал на недостаток информации — сейчас рисковал в ней утонуть.

— У вас есть какое-то резюме из всего собранного, выводы… — заговорил молодой человек.

— Да ты смеешься, Зверь! — воскликнул наблюдатель. — Нам жизни не хватит, чтобы все это обработать! Антропология не самая популярная наука, это тебе не физика прокола. В настоящий момент по аборигенам удалось защитить восемь диссертаций. При нашем дефиците исследователей это блистательный результат. Диссертации могу скинуть тебе на планшет, а больше никаких обобщающих работ нет. Бери то, что дают!

Роберт озадаченно посмотрел на мониторы, на полки, на собственный планшет, потом перевел взгляд на исследователя.

— И все же, что они такое — эти аборигены? — спросил он.

Ученый приободрился и постарался как можно удобнее расположиться в офисном кресле.

— Крайне отсталые племена, — сообщил он. — Живут в каменном веке. В большинстве своем кочуют, хотя сейчас появились и оседлые. Похоже, мы несколько подтолкнули их прогресс. Но в целом они отстали от нас на десятки тысяч лет. Бедолаги…

— А насколько у них распространен каннибализм?

— Что за обывательское суждение! — один из исследователей недовольно хлопнул по подлокотнику. — К каннибализму они прибегают исключительно в ритуальных целях.

— Это, конечно, утешает… — меланхолично заметил Роберт.

— В науке таких понятий нет, — наставительно поправил ученый. — Да, они поедают побежденных врагов, чтобы наследовать их качества. В этом нет ничего нового. Все народы проходили эту стадию. Почитай Фрезера.

— Непременно. Если найду.

Наблюдатель смутился.

— Я посмотрю в университетской библиотеке, — пообещал он.

Обремененный обещаниями и справочником по языку аборигенов, Роберт вернулся к себе. Язык дикарей и правда оказался простым. Книжка по театральному фехтованию навела на интересную идею, и Роберт пообещал себе на ближайшей тренировке ее испробовать. Графические книжки про гладиаторов разочаровали. Точнее, разочаровали последние образцы этого жанра. Никакой полезной информации в них не было, а основная часть книг состояла из репродукций плакатов лучшей фотостудии столицы. Зато самые ранние брошюры потрясали. Роберт с удивлением обнаружил, что там содержалась информация, за что первые гладиаторы попадали на Арену. Роберт готов был держать пари, что книжка про Дайсона была такой же, и был уверен, что, проиллюстрированная картинками, история бывшего управляющего должна была производить ошеломляющее впечатление на читателей. Изучить ее было необходимо, и Роберт не сомневался, что если даже книгу изъяли из всех публичных библиотек Свободного мира, в закрытой библиотеке Сената она обязана была сохраниться.

Элис могла помочь с поисками, но Элис исчезла и не звонила, а обращаться к Ричарду Роберт не хотел. Воображение художника разыгралось, коварно подсовывая ему то вид разбитого автомобиля, то смятую тарелку, а то и вовсе нечто невообразимое. В попытках восстановить душевное равновесие Роберт полностью выкладывался на тренировках, безропотно снялся в рекламных роликах шампуня и геля для душа, штудировал язык дикарей и читал учебник по антропологии, но тревога нарастала, находя все новую пищу. А когда Роберт вспомнил рассказы родственника о Закрытом кодексе свободных и судьбу Джейка, он ощутил настоятельную потребность что-то немедленно предпринять.

На вопрос о сенаторе Дженкинс Лесли Дайсон недовольно оглядел Роберта с головы до ног и ледяным тоном сообщил, что сенатор не звонила, и это большая удача, потому что если кому-то не хватает мозгов не связываться с женщиной столь сомнительной репутации, то надо радоваться хотя бы тому, что сенатор потеряла к нему интерес и, наконец-то, оставила в покое. Роберт сжал и разжал кулаки. Судя по ответу, Элис была жива и здорова, а на мнение Дайсона можно было привычно наплевать. Роберт только опасался, что многочисленные сенатские ричарды взвалили на бедняжку столько работы, что ей и вздохнуть-то некогда.

Недовольный Дайсон погнал Роберта на тренажеры — вышибать дурь из головы — затем велел отжиматься, а потом поставил в пару к какому-то волосатику отрабатывать прием в условиях физической усталости и отсутствия оружия.

Роберт встал напротив рыжего верзилы, но волосатик не спешил начинать тренировку. С любопытством уставился на Роберта, облизнулся:

— Слышь, Зверь, у тебя что — девчонка капризы разводит?

— Попридержи язык, — любопытство волосатика выглядело нездорово, и это нездоровье вызывало отвращение.

— А что такого-то?! — гладиатор искренне не понимал. — Ты просто не умеешь с ними обращаться. Учись у знающих людей! Ты ее на полчасика одолжи и я покажу, что делать. А потом мы вместе…

Роберт ударил от души, так что волосатик сложился пополам. Постарался разогнуться, ринуться на Роберта и оказался на полу.

— Прекратить! — Дайсон вырос как из-под земли. — По порке соскучились?!

— Я-то причем? — волосатик с трудом поднялся. — Это он… Совсем сбрендил, Зверюга ненормальный!..

На мгновение на лице Дайсона проступило изумление, но уже в следующее он обернулся к Роберту.

— Драки устраивать?!

— Драка, свободный Дайсон, подразумевает длящийся обоюдный процесс, — с холодной злостью отвечал Роберт. — А я просто врезал скотине. В воспитательных целях.

Тренер скрестил руки на груди:

— И что же он сотворил? — с закипающим гневом поинтересовался бывший управляющий.

— Я не собираюсь повторять гадости, — отрезал Роберт. — Получил за дело, вот пусть и помалкивает.

— Та-а-ак, — Дайсон ткнул пальцем в волосатика: — Что ты натворил?

— Да ничего я не творил! — разобиделся боец. — Я помочь хотел. Я всего-то сказал…

Роберт устремил на волосатика тяжелый взгляд, и под этим взглядом боец закрыл рот.

— Ну, так что?! — поторопил Дайсон.

— Ага, я скажу, а он мне шею свернет, — пожаловался гладиатор.

— Ну, хватит! — взорвался глава тренерской группы. — Вы оба — раздевайтесь! Дежурные! — возвысил голос Лесли. — Этих двоих на Малую арену и к столбу. Всыпать каждому по пять горячих и как следует!

— Меня-то за что?! — волосатик чуть не плакал.

— За лень! — вызверился Дайсон. — На тренировках надо работать, а не языком трепать. Позорище! Новичок уложил ветерана... Дежурные, — повторно рявкнул он, — уберите этих идиотов с глаз долой!

Роберт швырнул рубаху на пол. Злость кипела в крови, так что даже удары ремня ощущались смазанными, словно через толстое одеяло или после лошадиной дозы обезболивающего. И это безразличие к наказанию подсказало бойцам, что «ежик» Зверь — совершеннейший псих, с которым лучше не связываться. Само по себе умение больно бить и нежелание делиться было гладиаторам понятно, но отношение к порке как к обычному почесыванию спины пугало. На Акулу в случае чего можно было хотя бы пожаловаться — жаловаться на Зверя было бесполезно. Только волосатик Бык не мог смириться с тем, что вчерашнее «мясо» способно вызывать больший страх, чем он сам, и в своей излюбленной манере постарался втолковать новоявленной звезде, в чем тот неправ.

Последующие события окончательно убедили бойцов, что Зверя лучше не трогать. Недавний «домашний любимчик» не звал на помощь, не пытался использовать тревожную кнопку и уж тем более не признал старшинство и главенство Быка, а совершенно непонятным образом взял того на болевой прием. Гроза Дайсон всыпал нарушителям дисциплины уже по десять ударов ремнем, но Зверь и здесь повел себя не так, как все нормальные люди — не жаловался, что Бык напал первым, не молил о снисхождении, не вопил «А причем тут я?!» и даже не плакал, а просто объявил, что проучил волосатика за дело, так что тому нечего теперь выть. Враждовать с психом никому не хотелось, и бойцы поняли, что пора учиться обходить Зверя стороной. Проверять, какая еще блажь может ударить в голову свихнутого, было себе дороже. Да ну его, зверюгу ненормального!

***

Церемония похорон совершенно вымотала Элис, и она с ужасом думала, что до оглашения завещания надо продержаться еще шесть дней. Вилла была забита до отказа. Вечером и в ночь перед похоронами в имение прилетели четырнадцать действующих сенаторов с супругами, три государственных секретаря, из которых один был действующим, и четыре бывших консула. Слуги трудились не покладая рук, и Элис могла только устало размышлять, что если они справились с подобным наплывом «гостей» сейчас, то и с существованием в условиях пансионата справятся. Утром на виллу прибыл мэр близлежащего города с двумя помощниками, а потом заявились и репортеры, но последних Элис безжалостно выставила за ворота. Сенатор даже договорилась с полицией, чтобы наглецам закрыли вход на кладбище, объясняя это тем, что последние годы ее бывший супруг жил уединенно и потому не хотел бы, чтобы его похороны превращались в зрелище. Конечно, Элис понимала, что современная техника позволит репортерам следить за похоронами издалека, но они хотя бы никому не будут мозолить глаза.

Первое же выступление доказало Элис, что она правильно указала репортерам на дверь. Бывший консул Пэйдж произнес над могилой прекрасную прощальную речь — возвышенную и трогательную, но при этом так переволновался и так часто хватался за сердце, что сенатор испугалась, как бы он не довел себя до инфаркта. Бывший сенатор Солсберри тоже был красноречив, зато Аддерли, Нэш и Фишер не смогли произнести ни слова, потому что так рыдали, что их пришлось увезти обратно на виллу. Вздохи, всхлипы и слова соболезнования неслись со всех сторон, а местный мэр что-то нудно говорил о большой чести, оказанной сенатором городу, и о том, что он хотел бы продолжить полезное знакомство.

Нет, репортерам на кладбище делать было нечего!

Правда, по окончании похорон ситуация развивалась не лучше. Большинство политиков, наконец, покинуло виллу, но старики вынуждены были остаться, потому что Пэйдж слег с сердечным приступом, у Аддерли и Солсбери подскочило давление, у Фиша на нервной почве случилось расстройство желудка, а у Нэша почечные колики. Вилла стремительно превращалась в филиал больницы неотложной помощи, Честер сбился с ног, и Элис обратилась в ближайшее медицинское агентство для краткосрочного найма еще двух сиделок. А на третий день после похорон Честер подошел к ней и внушительно заявил, что ей тоже следовало бы отдохнуть и лучше сделать это немедленно.

Сенатор со вздохом признала, что сиделка был прав. Последнее время она жила в режиме Службы спасения, постоянно разрешала возникавшие проблемы, успокаивала, уговаривала, мирила и судила, вела переговоры, отдавала распоряжения и так преуспела в своих хлопотах, что не успевала как следует выспаться. С этим надо было что-то делать, и Элис заставила себя на время оставить все дела и хотя бы часок отдохнуть. Приняв это решения, она смогла провести в покое всего двадцать минут, а потом в ужасе вскочила, некстати вспомнив, что уже два дня не разбирала почту.

Пришедшие послания заставили сенатора вновь погрузиться в работу, отложив отдых на неопределенное время. Прежде всего, надо было составить инструкции для лейтенанта и суб-лейтенанта ее комитета. Поблагодарить временного председателя Сената за перенос двух заседаний. Изучить очередную жалобу на Фрэнка и постараться объяснить директору питомника, что новый проступок питомца связан не со злым умыслом, а с гипертрофированной тягой ученика к познанию. А потом написать письмо уже самому Фрэнку и постараться растолковать воспитаннику, что игнорирование неприятных сторон жизни может сделать существование довольно комфортным, но не позволит в этой жизни чего-либо достичь. Напоследок Элис ждало послание от Роя Гранта, в котором компаньон Фрэнка благодарил ее за покровительство, сообщал, что получил очень выгодное предложение по специальности в освоении новых территорий на Юге и потому хочет продать свою долю в фирме ей.

Элис расстроенно отвернулась от экрана. То, что для Роя раскрашивание автомобилей было только забавой и временной подработкой, было очевидно с самого начала, и все же для Фрэнка это известие должно было стать немалым разочарованием. А, может, это и к лучшему? — размышляла сенатор. Столкновение с реальностью должно было научить воспитанника видеть жизнь такой, как она есть, и, наконец, настроить на серьезный лад и подготовить к неизбежным квалификационным экзаменам.

Очень хотелось поговорить с Робертом, поделиться с ним проблемами, просто услышать его голос. Элис бросила взгляд на индикатор часовых поясов и тяжко вздохнула. В столице была ночь. Попытка разбудить Дайсона могла привести лишь к одному — в следующий раз он откажется передать коммуникатор Роберту. И даже если она отправит тренеру текстовое послание, такой угрюмый человек вполне мог стереть сообщение, полагая, что так будет лучше.

Неожиданно Элис сообразила, что Роберт вряд ли знает, куда она уехала, а Дайсон будет последним человеком на Арене, кто скажет ему правду. Необходимо было немедленно связаться с Робертом, передать ему послание, дать уверенность, что она обязательно вернется. Элис лихорадочно обдумывала ситуацию, а потом с облегчением перевела дух. Не такой упертый как Дайсон, не такой болтливый как Кук, и, к счастью, совсем не злопамятный, в отличие от генерального менеджера… На Арене был человек, на которого можно было положиться. И Элис принялась спешно искать номер его коммуникатора.

***

— Вот! Смотри! — Волк махнул рукой. Следуя за его жестом, Роберт вышел в небольшой садик при апартаментах друга и остолбенел. Он не раз слышал, что бойцы-волосатики могут обустраивать квартиры по собственному вкусу, и все же ничего похожего не предполагал. Апартаменты Волка мало чем отличались от типового жилья для специалистов, которое Роберт во множестве видел в Стейтонвилле. Стандартной была и обстановка комнат, разве что одна из стен в гостиной была занята гимнастической стенкой, а угол отведен под спортивные тренажеры. Главным богатством Волка был сад. Роберт ошеломленно разглядывал кустарник и цветы, небольшую горку, рукотворный родник и разноцветные дорожки, и в потрясении видел, что все это складывается в удивительно яркую и жизнерадостную абстрактную картину.

— Бог ты мой…

— Тебе нравится? — глаза Волка сияли.

Роберт еще раз оглядел сад. Теперь он понял, с чего здешний библиотекарь заговорил с ним о книгах по садоводству. А еще он понял, что подобное совершенство не могло быть развлечением любителя, прочитавшего пару другую книг, а было результатом труда мастера. Садовод, ландшафтный дизайнер, художник… Роберту хотелось обхватить голову руками и как следует потереть виски.

— Тебе нравится? — уже с беспокойством переспросил Волк, и Роберт только молча кивнул. Боец успокоился, заулыбался, а потом довольно сообщил: — Если хочешь, я могу разбить сад и для тебя. Ну, когда ты получишь свою квартиру…

Роберт еще раз кивнул.

— А еще можно поиграть с запахами, но это не для всех. Многие не любят… запахи не любят, — пояснил Волк. — И вкусы у всех разные…

Рассказ о любимом деле раскрепостил питомца, и его речь полилась легко и свободно, почти без запинок, лицо осветилось вдохновением, просто бери кисть — и пиши портрет.

— Тебе как сделать с запахами или просто? — расспрашивал Волк.

— Мне довольно и цвета… — пришел в себя Роберт.

— Цветы — они красивые. Это Бог прислал их нам с небес… Это крылья ангелов, — говорил Волк, а Роберт от полного несоответствия слов товарища и жизни Арены сел прямо на узорчатую плитку дорожки.

Волк непринужденно уселся рядом.

— Ты погляди, погляди, какие они нежные, — Волк бережно прикоснулся к цветку, и Роберт вынужден был протереть глаза, не веря самому себе: минуту назад цветок был красным, а сейчас он видел синий. Гладиатор в смятении обернулся и только теперь заметил, что в саду что-то происходит. Красный и желтый цвет заменялся всеми оттенками синего — от светло-голубого до глубокой вечерней синевы.

— Здорово, правда? — Волк смущенно улыбнулся и вновь склонился над цветами. — Они раскрываются в разное время, а ночью откроются белые — как звезды. Знаешь, не все цветы могут расти вместе, их надо тщательно подбирать, зато получается как в Раю — тихо, хорошо, спокойно...

В кабинет Тернера Роберт влетел, чуть не снеся по дороге дверь.

— Как Волк оказался на Арене?! — возбужденно выпалил он.

— И тебе «здравствуй», — вместо ответа поприветствовал бойца администратор. Роберт нетерпеливо отмахнулся:

— Мы уже виделись, Тернер. Так как?

— А зачем тебе это? — Чип подчеркнуто спокойно принялся складывать бумаги. — Здесь, видишь ли, не принято задавать вопросы. Прошлое оно в прошлом — за стенами Арены. А тут у людей начинается новая жизнь.

— Тернер, я ведь все равно узнаю, — возразил попаданец. — Поэтому давай не будем тратить время друг друга понапрасну. Просто ответь на вопрос.

— Он человека покалечил. Доволен? — сухо ответил куратор.

— Почему? — не сдавался Роберт. — Только не говори мне, что ему потоптали цветочки…

— Ну, что за чушь ты несешь! — отмахнулся Тернер. — Хотя… кто его знает. Да нет, вряд ли, — отверг предположение Роберта куратор. — Если бы все было так, опекун сразу навел бы порядок, и тогда вообще ничего бы не случилось.

Роберт продолжал вопросительно смотреть на собеседника.

— Да задразнили его, — со вздохом ответил Тернер. — Ты же слышал, как он говорит… А питомцы — они как дети. Им все смешно. Вот один и досмеялся, — мрачно подвел итог Чип. — Может, все бы обошлось, но у Волка в руках был инструмент. Не знаю, как он там называется, но приятного мало. Кому-то смешки да хаханьки, а человека не вернешь…

— Но это аффект. Не умысел, — начал Роберт. — Волку здесь не место…

— Что ты от меня хочешь, Зверь?! — возмутился Чип. — Да, мне тоже жаль, Волк не Акула. Но человека нет — он так его отделал, что восстановиться было невозможно, и парню вызвали Санитарную службу. Понимаешь? Глупый ребенок посмеялся и все… Вот это как?!

— И как долго они смеялись? — после паузы спросил Роберт.

— Да кто же знает, — пожал плечами Тернер. — Судя по всему, года два…

Роберт сокрушенно покачал головой. Ему была нужна Элис. Немедленно! Она могла использовать свои связи… Могла обратиться к консулам… В конце концов, если они боялись срывов Волка, он мог работать ландшафтным дизайнером и садоводом Арены — здесь было где развернуться. Но Элис была завалена работой и не звонила. Хотя, почему обязательно Элис? — задумался Роберт. Кое-что подготовить мог и он сам.

— Когда у Волка фотосессия? — резко спросил он.

— Никогда! — откликнулся Тернер.

— Это еще почему?

— Да потому что есть ты, — откровенно ответил куратор. — Ты в зеркало смотрел? Ну, и кто выглядит лучше — ты или Волк? Фотографы сделали выбор. Волк им не интересен.

— А если я сделаю так, что он вновь станет им интересен? — медленно проговорил Роберт. Чип скептически хмыкнул. — Позвоните на студию и пригласите фотографов сюда, скажите, что их ждет сюрприз.

Куратор покачал головой:

— У нас нет условий для фотосессии…

— Какие к чертям условия? — отмахнулся Роберт. — Будут работать на натуре. Они профессионалы или нет?! Волк среди цветов — где еще они увидят подобное? Кавендиш уверяет, будто людям нужен брутальный и опасный зверь, притягательный своей непредсказуемостью. Так вот, это все чепуха! — с силой заключил художник. — Ваш мир угорает по сентиментальности. Да он слезами обольется, когда увидит Волка, склонившегося над цветком. Знаешь, как он их называет? «Крылья ангелов»…

Чип молчал, что-то сосредоточенно обдумывая.

— Иди к Кавендишу и предложи мой план, — уже спокойнее проговорил Роберт. — Он умеет считать деньги и наверняка его одобрит.

— Это не сработает, — возразил Чип. — Ты ведь думаешь не только о плакатах?

— Не хочешь идти, я могу сходить к Кавендишу сам, — ответил Роберт.

— Спятил?! — совершенно непедагогично куратор покрутил пальцем у виска. — Да после твоих выходок со Змеем и Быком, он тебя сначала выпорет, а уже потом выслушает.

— Плевать… — Роберт отвернулся и направился к двери.

— Стой!

Попаданец остановился. Повернулся к куратору. Чип несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. С силой провел рукой по подбородку.

— Хорошо, я схожу к Кавендишу. Но если ничего не выйдет…

— Постарайся быть убедительней.

— Дело не во мне. Это все не так легко провернуть.

— Можно сделать серию плакатов, а потом пригласить на презентацию прессу, — предложил Роберт.

— Волк не умеет говорить.

— Ничего, я его разговорю.

Чип на мгновение прикрыл глаза.

— Ладно. Попробуем. Но ты…

— Мне уже говорили, — перебил Роберт. — Совершеннейший псих.

Куратор устало отмахнулся. Предчувствия сбывались, сюрпризы начались. Предложенная Зверем фотосессия могла войти в историю Арены, а еще могла стоить ему хорошей головомойки. И все-таки чувство ответственности гражданина оказалось сильней опасений.

***

На этой фотосессии Роберт выложился полностью. Ему пришлось столько говорить, что уже к середине съемок он основательно охрип, зато на лицо Волка вернулось выражение нездешнего вдохновения, которое сразило свободного Атвуда наповал и заставило развернуть бурную деятельность.

Волк, раскинувшийся среди цветов… Им с Тернером пришлось основательно поломать головы, чтобы воплотить идею фотохудожника в жизнь, не потоптав при этом цветы и скрыв несколько специальных подставок, с помощью которых Волк ухаживал за садом.

Волк, сидящий рядом с какой-то нежной и хрупкой пурпурной ромашкой и вдыхающий несуществующий аромат… Роберту тоже пришлось участвовать в съемке и даже не спорить, когда свободный Атвуд выбрал для него тонкую и длинную белоснежную рубашку. Он лишь мысленно чертыхнулся на привычку обитателей свободного мира излишне буквально понимать метафоры, но безропотно позволил подкрасить себя, подвить волосы, и уложить на рубашке складки.

Волк, в одной набедренной повязке, разрыхляющий землю вокруг цветка мечом… Роберт полагал, что использовать меч в качестве садового инструмента было на редкость неудобно, но отрицать зрелищность такого подхода не мог. А еще им пришлось последовательно брызгать на лоб, плечи и спину Волка воду, какой-то гель, глицерин и опять воду, чтобы имитировать тяжкий трудовой пот.

Волк, мечтательно рассматривавший новый план сада... Этот план был начертан Волком и Робертом буквально на коленке, и, в любом случае, попаданец и не догадывался, что у товарища может быть такой меланхоличный и поэтичный вид.

Волк в красной рубашке… Волк в белой рубашке… Волк вообще без всего, зато с венком на голове… Атвуда несло, и он радостно сообщил, что намерен сделать с Волком цветочный календарь.

Роберт решил, что его участие в съемках подошло к концу, и постарался незаметно скрыться, но был заловлен ассистентами фотографа и отконвоирован назад. Обнаружив столь неожиданный источник вдохновения, свободный Атвуд сиял как новая звезда, взахлеб делился планами, а потом осчастливил Роберта сообщением, что желает сделать календарь и с ним, но отправит его не в царство Флоры, а в царство Фауны, потому что если он смог поладить с двуногой тварью, то, несомненно, справится и с четвероногими. К счастью, Волк не расслышал последней реплики фотографа, иначе это мнение основательно подпортило бы ему настроение.

Выбравшись, наконец, из цепких лап свободного Атвуда и переодевшись в нормальную рубашку, Роберт оставил Волка мечтать о будущих проектах, а сам отправился в душ. Острые струи воды должны были смыть усталость и избавить Роберта от краски и дурацкой завивки. Прихваченная по дороге банка с соком смачивала горло и утоляла жажду. Роберт сосредоточенно размышлял, что «нечаянная» утечка информации в добавлении к необычным плакатам и календарю будет достаточным основанием для любого сенатора вмешаться в судьбу Волка. Ради такого дела Роберт готов был вытерпеть даже нравоучительные беседы с младшим племянником. Достаточно было намекнуть Ричарду, что неизвестный опекун не смог обеспечить специалисту А-Плюс нормальные условия существования, а потом и вовсе спихнул на Арену, как Ричард помчится выяснять подробности и наводить порядок.

Роберт поискал глазами урну и выбросил опустевшую банку. А, возможно, поправил себя попаданец, выгодней обратиться к старику Данкану. Правила Арены не уточняли, к кому из бывших опекунов может обратиться боец — Роберт подозревал, что составителям и в голову не приходило, что у питомца может быть такое количество опекунов — но факт оставался фактом, никаких уточнений в правилах не было и, значит, Роберт спокойно мог обратиться к Тернеру и уже через него передать приглашение Данкану.

Насколько Роберт знал старика, тот должен был явиться на Арену разве что не бегом. И он обязательно захочет посмотреть цветник Волка, а потом проверит все факты и начнет действовать. Роберт не знал, обратится ли сенатор к консулам или же лично внесет частный билль, но не сомневался, что как старейший сенатор Данкан сочтет для себя невозможным не вмешаться.

За размышлениями Роберт не заметил, как дошел до сектора гигиены. На мгновение задумался, выбрать ему сауну или все же пройти в душ. Остановился на душе. Доброжелательно кивнул трем бойцам, один из которых только что вылез из кабинки, а два других собирались пройти в свои. Принялся раздеваться. Роберт как раз складывать рубашку, когда ощутил, что кто-то прижался к нему всем телом. Инстинктивно отшвырнул наглеца и обернулся на обиженный крик «Ну, почему?!»

Незнакомый волосатик, совсем молоденький и глупый, обиженно таращился на Роберта, повторяя все тот же вопрос «Ну, почему?».

— Будем считать, что ты ошибся, — сдержанно заметил Роберт и сделал шаг к кабинке. — Постарайся держаться от меня подальше, — бросил он через плечо.

— Но ты же сам завился, значит, хочешь! — выкрикнул парень. — Так почему не я?!

Роберт остановился. Объяснять что-либо юнцу было бессмысленно, однако необходимо было решить проблему раз и навсегда.

— Твои вкусы, парень, это твои проблемы, — уже жестче произнес он. — Еще раз сунешься — зашибу!

— Ну, да… как же, — мальчишке море было по колено. — А то я не слышал, чем занимаются домашние любимцы… И с Волком ты все время… Так почему он, а не я?!

И тогда Роберт от души двинул его в челюсть.

***

Лесли Дайсон рвал и метал. Кавендиш досадливо морщился. Йен Кук старательно делал вид, будто его в кабинете нет. Три стажера печально размышляли, не ошиблись ли с выбором места работы — возможно, переоценили свои возможности и, значит, не смогут должным образом выполнять обязанности на Арене и служить обществу. «Но ведь служить обществу можно и в другом месте?» — робкий вопрос все явственней проступал на их лицах, но никак не мог сформироваться в какой-либо ответ. Эрнст Тернер упрямо мотал головой и, наконец, произнес: «Я против».

— Вы и так выпороли парня, — говорил он, — а второе наказание за один и тот же проступок это перебор. Две недели карцера — это тяжко даже для здоровых, а уж для наших психов и вовсе…

— Не надо себя обманывать! — Дайсон грохнул кулаком по столу, а потом осуждающе уставился на собеседника. — Нет у него никакой психопатии! И карцер это не наказание, а возможность для Зверя задуматься, кем он собирается стать: вторым Быком, еще одним Змеем или, может быть, новым Акулой?!

— Ну, что вы несете, Лесли?! — «Чип» Тернер тоже начал горячиться. — Вы бы хоть посмотрели данные с камер слежения. Так вот, я — смотрел, — объявил куратор. — Змей оскорбил женщину, между прочим, уважаемую женщину…

Дайсон скривился, словно отведал что-то кислое. Кавендиш усмехнулся.

— Бык вообще на Зверя напал. Павиан начал приставать. Ну, и что вы хотели после этого? Зверь самым убедительным образом дал им понять, что подобное поведение недопустимо.

— Вот-вот, именно об этом я и говорю, — почти обрадовался тренер. — Нельзя использовать насилие как инструмент управления, но Зверь делает именно это!

— Мы тоже это делаем, — напомнил Тернер.

— Разве можно сравнивать? — с досадой отмахнулся бывший управляющий. — Уж вы-то должны это понимать. Мы выполняем порученную нам работу, а Зверю таких полномочий никто не давал.

— Да вы… Вы просто… — Чип пытался вспомнить нужное слово, что-то полузабытое и безнадежно устаревшее, но удивительно подходящее к ситуации, и, в конце концов, возмущенно выпалил: — Да вы просто ханжа!

Дайсон и Кук во все глаза уставились на Тернера, стажеры приоткрыли рты, и только Кавендиш сохранил самообладание:

— Ну, хватит, парни, довольно! — внушительно объявил он. — Спустили пар и успокоились. Лесли, я не собираюсь подрывать ваш авторитет перед бойцами и отменять наложенные вами взыскания — парень в карцере, и он останется в карцере, но две недели это слишком. Двух суток будет достаточно. Давайте не будем создавать проблемы на пустом месте.

— Тогда я настаиваю, чтобы Зверя вернули в камеру, — непреклонно проговорил Дайсон.

— Но у него же фотосессия, — робко подал голос Кук, и тогда Кавендиш, Дайсон и Тернер в один голос воскликнули:

— Да помолчите вы, Дейл!

Несколько устыдившись своей вспышки, Дайсон отвернулся. Кавендиш пробормотал что-то невнятное, делая вид, будто ничего особенного не случилось. Стажерам неожиданно захотелось провалиться сквозь землю. Тернер уставился на крышку стола, а потом вновь помотал головой.

— Я против. Это нарушает основные принципы взысканий.

Кавендиш с интересом взглянул на куратора.

— Надо ли понимать, Тернер, что вы готовы поручиться за Зверя?

Застигнутый врасплох, Чип побледнел.

— Так как?

Тернер с минуту помолчал, принимая решение.

— Да, готов, — наконец, ответил он.

— Что ж, — менеджер бойцов кивнул. — Значит, с этого часа наказывать Зверя будете только вы. Но если он устроит еще одну драку, Эрнст, я вас оштрафую, надеюсь, это тоже понятно.

Тернер молча кивнул. Кавендиш повернулся к главе тренерской группы:

— Если же вы, Лесли, станете свидетелем нарушения Зверем дисциплины, вы вызовите Тернера и подадите мне на него рапорт. Полагаю, с этим тоже никаких неясностей нет.

На этот раз в стол уставился Дайсон. Кавендиш пару минут полюбовался на спорщиков, а потом строго произнес:

— А теперь работаем, парни, работаем. Попечение требуется не только Зверю, постарайтесь этого не забывать.

***

Роберт оглядел место заточения и сел на пол, привалившись к стене. Пустая белая коробка навевала тоску. Три шага в ширину, четыре в длину — Роберт решил, что даже в клетке было просторнее. Зато в клетке не было унитаза и раковины, а здесь они были — такие же белые, как и все вокруг, и точно так же не привлекавшие к себе взгляд. Здесь вообще не на чем было остановиться глазу — Роберта окружало «белое безмолвие».

Гладкая стена неприятно холодила кожу, и Роберт невольно поежился. Разъяренный Дайсон не дал ему одеться, видимо, полагая это дополнительным средством воздействия, но чужие взгляды уже давно не смущали Роберта, да и где они были в карцере? А вот прикосновение голой кожи к стене и полу было неприятно, но Роберт полагал, что сможет приспособиться к неудобству.

Смотреть в карцере было не на что, и боец поднял взгляд к потолку. Только тренированный глаз художника мог разглядеть там еле заметные линии, образующие квадрат, откуда в карцер спускался подъемник, а потом Роберт заметил в углу над унитазом камеру слежения. Судя по расположению камеры, унитаз попадал в «слепое пятно», но Роберт не мог решить, объяснялось ли это деликатностью работников Арены или же их брезгливостью.

Спина горела, и Роберт постарался устроиться поудобней. Негромко выругался, обнаружив, что удобно расположиться на жестком полу не так-то и легко. Несколько раз сменил позу, а потом решил, что неудобства — это даже хорошо, потому что придают существованию в карцере хоть какое-то разнообразие.

Неожиданно стена, к которой он прислонился, поехала в сторону, и изумленный Роберт отшатнулся.

«Чип» Тернер вошел в карцер, направил на открывшийся проход пульт, и стена почти бесшумно вернулась на место. Только сейчас Роберт заметил, что куратор притащил с собой огромный бумажный пакет.

— Держи, это тебе, — Тернер наклонился и вытащил яркую рубашку и сразу два разноцветных пледа. Роберт в некотором ошеломлении принял одежду, молча положил пледы на пол, но, облачившись в рубашку, все же опомнился:

— Слушай, Тернер, а тебе не попадет?

— Вряд ли, разве что оштрафуют и все. Это не трагедия, — с фальшивой беззаботностью сообщил Чип. — Слушай, Зверь, — уже другим, деловым тоном заговорил он. — Ты проведешь тут двое суток — это терпимо. Только постарайся себя чем-нибудь занять. Можно задачи решать или вон — косички заплетать. Тебе-то пока не из чего, но я специально принес один плед с бахромой.

Роберт задумчиво уставился на куратора:

— То есть, карцер тоже входит в обязательное испытание при назначении на здешнюю работу? — наполовину вопросительно, наполовину утвердительно проговорил он.

По лицу Чипа скользнула тень. Он только молча кивнул.

— И сколько времени ты здесь просидел?

— Три недели, — нехотя ответил Тернер.

Роберт присвистнул:

— Ну, Тернер, ты крут!— несколько минут он молчал, а потом поинтересовался: — Скажи, это того стоило? Ну, работа на Арене. Я же наблюдал за тобой — ты мог бы работать в любом другом месте. Так почему здесь? Я еще могу понять Дайсона, но ты-то почему?! Не понимаю…

— Сам-то что здесь делаешь? — огрызнулся Чип.

— Прячусь от дурных законов, — серьезно ответил Роберт. — Если б не это, черта с два бы ты меня тут увидел.

— Это как? — Тернер в растерянности сел на пол напротив подопечного и тоже привалился к стене.

— Арена — единственное место, куда не распространяется действие нового закона о репродукции, — с прежней серьезностью сообщил Роберт. — Конечно, я бы предпочел другой выход, так ведь не было…

Тернер молчал, сосредоточенно обдумывая ответ. От раздумий между бровей пролегла складка.

— Но все же, — вернулся к своему вопросу Роберт. — Почему ты здесь? Это не самое лучшее место для нормального человека.

— Знаешь что, — вскинул голову Тернер, — может здесь собрались и не самые хорошие люди, может быть, на них множество грехов, но они люди и о них тоже надо заботиться, научить их жить со своими тараканами и хоть как-то приносить пользу обществу. Да, это не самая приятная работа, но кто-то же должен ее делать! — с горячностью договорил он.

Роберт фыркнул.

— Тернер, неужели ты в это веришь?

— Что о людях надо заботиться? — разозлился куратор.

— Нет, — ответил Роберт. — Что заботиться надо вот так.

Тернер и Роберт молча смотрели друг на друга.

— И эти зрители… — продолжал боец. — Я уже не говорю о моральной стороне дела, но неужели ты думаешь, что любоваться на убийства хорошо для психики?

— Психологи…

— Ха! — Роберт пренебрежительно скривил губы. — Эти умники не смогли помочь Дайсону, хотя прошло уже восемь лет. Если бы я выполнял свою работу с таким же успехом, я бы никогда не дождался даже второго заказа. Нет, Тернер, — попаданец помотал головой, — забота — она в другом. Чтобы человеку не пришлось два года терпеть насмешки… — очень просто проговорил он. — Чтобы тот, кто спас детей, не попадал на Арену, а мог нормально жить… Да у Дайсона до сих пор посттравматический синдром, а он распоряжается людьми, — заметил Роберт.

— Знаешь, — задумчиво проговорил Тернер, — может, я и не должен, но… — он замолчал, колеблясь, но потом решительно тряхнул головой. — В общем, сенатор Дженкинс прислала для тебя сообщение. Она не может позвонить, потому что ее нет в столице, а там другой часовой пояс. Лесли ночной звонок не понравится, вот она и отправила сообщение мне.

Взгляд Роберта стал напряженным.

— С ней все в порядке, — успокоил Тернер, — но у нее умер близкий родственник, и сейчас ей надо решать кучу проблем. Но она обязательно позвонит и придет…

Роберт кивнул. С Элис все было в порядке, просто семейные проблемы — не машина, не тарелка и не какое-нибудь другое экстремальное дерьмо. Напряжение последних дней отступало, и Роберту даже показалось, будто стены карцера раздвинулись, и он выглядит уже не столь уныло. Тернер неловко поднялся с пола и подобрал опустевший пакет.

— Я пошел, — сказал он и направил пульт на стену. Куратор уже шагал в открывшийся проход, когда Роберт его окликнул:

— Эй, Тернер!

Чип обернулся.

— Спасибо… — проговорил боец, и Тернер смущенно кивнул, хотел еще что-то сказать, но просто махнул рукой и вышел. Проход закрылся.

Роберт рассеянно посмотрел на яркие пледы и прикрыл глаза. Элис обязательно вернется, довольно думал он, но сейчас он хотел, чтобы она не слишком торопилась. Через недельку, а лучше — через десять дней. Когда все забудется и пройдет.

Элис вернется и перезвонит.

Жизнь возьмет свое где угодно.

Глава 21

Бывают изменения в жизни, когда человек сразу понимает, что прежней жизнь не будет уже никогда, а бывает, эта мысль упорно не желает пробиться к сознанию. Джек растеряно внимал поверенному сенатора и никак не мог взять в толк, почему все в зале разом повернулись к нему. Подобное внимание основательно нервировало Джека, заставляло ерзать на месте и горбиться. На какой-то миг он даже заподозрил, будто им не понравилось его новое имя — но это было совершеннейшей чепухой! Джек полагал, что любое имя лучше полученной им по собственной глупости клички, а уж то, что подобрал для него сенатор, звучало возвышенно и благородно. А когда до Джека дошло, что его любимая машинка и все прочие подарки патрона действительно принадлежат ему, он почувствовал, как на глазах наворачиваются слезы благодарности и еще каких-то чувств, которым он не знал названия.

Джек порылся в карманах в поисках носового платка, но когда ему велели выйти вперед, окончательно смешался, не зная, то ли он опять в чем-то провинился, то ли происходит еще что-то непонятное, что ему не дано постичь. Он даже попробовал пробормотать, что больше не будет, но его лепет услышан не был. Поверенный повторил своей приказ, и Джек несмело вышел к столу. А потом юрист навел на него декодер, и с сухим щелчком ошейник раскрылся. Джек в испуге попытался поймать удостоверение личности, но помощник поверенного уверенно забрал ошейник из его рук, а потом Джек услышал, как мэр торжественно произнес:

— Свободный алиен Джейсон Стрейнджер де Дженкинс, от имени сообщества свободных приветствую вас!

В зале раздались нестройные аплодисменты, и вот тогда Джеку стало по-настоящему жутко.

Следующие четыре дня Джек провел как в тумане. Его переселили в одну из гостевых комнат и как раньше приставили к нему слугу. И обедал он теперь со свободными, а завтрак и ужин ему приносили в комнату, потому что занятая делами сенатор Элис Дженкинс часто вообще не ужинала, а старички-сенаторы предпочитали проводить вечера в постели. А еще Джека называли «свободным алиеном» и при этом старательно собирали его вещи, скрупулезно демонстрируя, что все подарки покойного сенатора были в наличие.

Новая регистрация в сети, гора чемоданов, два контейнера и куча сумок приводили Джека в уныние, потому что самым наглядным образом свидетельствовали, что отныне он предоставлен самому себе. Жалостливые взгляды Бата также не способствовали бодрому настроению. Джек помнил сочувственный возглас управляющего «Но как же мальчик будет теперь жить?!» и задавался тем же вопросом. Ответа сенатора он не расслышал, и неизвестность повергала его в смятение и страх. Конечно, патрон оставил ему двести тысяч долларов в наследство, купил для него квартиру в соседнем городе и даже оплатил квалификационные курсы с последующим трудоустройством, но Джека не оставляло ощущение, будто его как надоевшего щенка вышвырнули за дверь. В конце четвертого дня, не выдержав неизвестности, Джек постучал в кабинет новой хозяйки и, услышав спокойный ответ «Войдите», несмело открыл дверь. Элис Дженкинс доброжелательно кивнула:

— Добрый вечер, Джейсон. Вы что-то хотели?

И тогда Джек опустился на колени и умоляюще проговорил:

— Пожалуйста, свободный сенатор, не гоните меня прочь.

Элис Дженкинс вскочила:

— Встаньте, Джейсон! Немедленно!.. И больше никогда так не делайте… Вы же алиен, — после паузы с упреком добавила она.

Джек неловко поднялся.

— Я хотел поговорить, — виновато сообщил он.

— Для этого не требовалось вставать на колени, — все еще взволнованно ответила сенатор. — И объясните мне, пожалуйста, что за чушь вы несли о каком-то изгнании?

— Но ведь по завещанию я обязан…

— Вы ничего не обязаны, Джейсон, — решительно перебила Элис. — Это мой муж обязан был обеспечить вас после освобождения. И он это сделал. Но никто не может принудить вас жить в купленной им квартире или устраиваться на оговоренную им работу. Квартиру вы можете продать, обменять, сдать в аренду — любое из этих действий на ваш выбор. И работу вы можете найти другую, строго говоря, она у вас уже есть. Разве вам не понравилось мое предложение?

— Понравилось, — ответил Джек. Он вдруг почувствовал, что к нему возвращается уверенность и способность мыслить. Джек выпрямился, отвел плечи назад, и ему даже показалось, будто он стал потреблять больше кислорода и растет прямо на глазах. Жизнь вновь налаживалась, и он подумал, что родился счастливчиком.

— Прекрасно, — кивнула сенатор, и Джек решил, что работа у женщины будет новым и ни на что не похожим опытом. — Тогда сделаем так. Вы подумаете, как собираетесь распорядиться квартирой и машиной… — при слове «машина» Джек удивленно вскинул голову и слегка нахмурился. — Вы же понимаете, Джейсон, что ехать до столицы на машине слишком долго и утомительно, — заметила Элис. — Разумнее будет воспользоваться скоростной тарелкой.

Джек задумчиво кивнул.

— У вас есть три дня на раздумья, — продолжала сенатор. — А потом мы с вами отправимся в столицу и поговорим о работе. Или вы хотите сначала отдохнуть?

— Нет-нет! — Джек с негодованием затряс головой, не желая выпускать удачу из рук. В конце концов, рассуждал он, политики вряд ли сильно отличались от голливудских звезд или даже архитекторов-художников. Всем им было нужно внимание, восхищение и поклонение, а он мог все это дать. Не говоря уж о его способностях рекламщика.

***

Квартиру Джек решил сохранить. Хотя сенатор Дженкинс предложила ему работу, и как свободный алиен он должен был получать за нее неплохие деньги, Джек справедливо рассудил, что иметь независимый источник дохода будет не лишним. Небольшое исследование подсказало ему наилучший вид аренды, а уже к концу первого выделенного ему для размышлений дня Джек нашел и первых претендентов на аренду. Переговоры с четырьмя парами молодоженов заняли не слишком много времени, и на следующее утро Джек заключал договор, выбрав самых нетерпеливых, а, значит, и самых щедрых нанимателей жилья. Поступившая на его счет годовая оплата квартиры представляла из себя кругленькую сумму и своим видом приятно ласкала глаз. Джек мог хоть сейчас нанять скромную квартирку в столице, но предпочел не делать этого, не без оснований полагая, что первое время вполне может пользоваться гостеприимством работодательницы. Зато потом, подкопив денег, Джек рассчитывал нанять или даже купить не квартиру, а очаровательный домик в каком-нибудь тихом пригороде столицы.

Расстаться с любимой машиной Джек тоже не смог. Хотя здравый смысл советовал продать автомобиль, а в столице купить что-нибудь попроще, мысль, что он может вторично утратить свою «девочку», была для Джека непереносимой. Новоявленный алиен старательно изучал условия и стоимость транспортировки машин, но, в конце концов, нашел четырех студентов, вознамерившихся совершить путешествие в столицу во время Рождественских каникул, и не только не потратил на перегон машины ни цента, но, пусть и немного, заработал. Между делом упомянутое Джеком имя Элис Дженкинс внушило студентам почтение и обезопасило бывшего домашнего любимца от последствий возможного шкодничества юнцов.

Жизнь налаживалась, в очередной раз понял Джек, и занялся прочей собственностью, доставшейся ему по наследству. Оба контейнера и большую часть вещей он решил отправить с грузом работодательницы, которая как раз собиралась переслать на свою виллу библиотеку покойного патрона и несколько особо ценных картин. Тот факт, что роскошная библиотека старика всегда будет под рукой, несказанно радовал Джека и наглядно доказывал, что он родился под счастливой звездой.

Когда большая часть дел была завершена, отставные старички-политики покинули виллу Дженкинсов, а сиделка А-Плюс и бывший секретарь патрона отправились на аукцион, работодательница сообщила Джеку, что им пора в путь, а поговорить они смогут и на борту тарелки.

Прощание с питомцами тронуло Джека. Жалостливые взгляды Бата больше не пугали. Мир за пределами виллы манил, сулил новые впечатления и достижения. Даже первый полет на тарелке не страшил Джека, а казался прелюдией к новой восхитительной жизни. А уж когда работодательница объявила, что им пора поговорить, Джек кивнул с полной готовностью к свершениям. И все же к ее вопросу он оказался не готов:

— Скажите, Джейсон, — серьезно проговорила Элис, — у вас есть мечта?

Джек озадаченно захлопал глазами.

— Но ведь должно же быть что-то, — продолжала сенатор. — То, что вы непременно хотите достичь. Возможно, я могла бы вам помочь...

Джейсон Стрейнджер де Дженкинс, большую часть жизни именовавшийся Джеком Пауэллом, затаил дыхание. У него была мечта, в существовании которой он не признавался еще никому. Эта мечта родилась в те далекие времена, когда совсем зеленым выпускником захолустного колледжа он получил своей первый контракт. Сохранялась, когда он дорос до голливудских звезд. Продолжала жить, когда он рекламировал Боба Шеннона. Никуда не делаcь на вилле старика Дженкинса и выжила в те первые жуткие дни после его смерти. В оставленном мире Джек откладывал каждый цент, рассчитывая, что когда-нибудь это приблизит его к цели, да и здесь надеялся, что щедрость патрона окажется не лишней.

Элис Дженкинс терпеливо ждала и тогда Джек решился.

— Я хотел бы… стать владельцем ночного клуба, — после заминки выпалил он.

— И все? — удивилась сенатор.

Джек недоуменно уставился на работодательницу.

— Ну, да, ведь ночной клуб — это не так просто. Надо все продумать, постараться, чтобы в заведении было место и для праздника, и для уюта. Чтобы люди любили туда приходить, а лучшие певцы считали честью выступать на клубных вечеринках, — делился планами Джек. — И чтобы туристы мечтали привести из клуба хотя бы сэлфи, а еще лучше календарь или автограф какой-нибудь знаменитости…

Прежде Джеку не приходилось рассказывать о сокровенном, и теперь он наслаждался новой возможностью.

— Ну, что ж, Джейсон, — медленно заговорила сенатор. — Полагаю, я смогу вам помочь. Мне принадлежит сеть ночных клубов — в одной только столице их пять. Если вам удастся выполнить работу, которую я хочу вам поручить, один из этих клубов перейдет в вашу собственность. И вы сможете заранее выбрать любой из них. Вы даже сможете сделать это прямо сейчас.

Глаза Джека загорелись. Судьба вознамерилась с лихвой вернуть ему все то, что до этого по странной прихоти отняла. Он всегда верил в нее и сейчас готов был свернуть горы, лишь бы только не вызвать ее неудовольствие во второй раз.

— Я готов выполнить ваше поручение, свободный сенатор, — бодро проговорил Джек, поедая Элис Дженкинс преданным взором. Работодательница кивнула.

— Скажите, Джейсон — вы ведь из оставленного мира — вам приходилось слышать о Роберте Шенноне?

— Конечно, — не сдержал усмешки Джек. — Я на него работал.

— Правда? — сенатор оживилась и совершенно перестала походить на серьезную законодательницу и грозу Сената. — А каким он был там?

— Богатым, — ни мгновения не поколебавшись, ответил попаданец. — Просто до неприличия. Куча акций, недвижимость в Бостоне, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Палм-Бич и Техасе, а еще яхта и самолет, — с азартом повествовал Джек. — Уж не знаю, зачем он стал работать, но, кажется, ему нравилось, — удивленно пожал плечами рекламщик. — Конечно, пресса по нему с ума сходила — все же самый завидный жених Америки. Если бы мы не попали сюда, он бы женился и… — неожиданно алиен заметил изменившееся лицо работодательницы и почти скороговоркой принялся объяснять: — Это была чисто рекламная акция… Я же специалист по рекламе и рекомендовал Бобу жениться и усыновить тройку-пятерку детей… Ну, чтобы пресса отстала и не лезла, куда не просят… Это часто делается. Не он первый, не он последний… Тут уж кому как повезет, — тараторил Джек. — Только у нас все пошло не так… Сначала мы попали в шторм, а потом сюда — я, Боб и его невеста…

— Надеюсь, она утонула, — мрачно пробормотала Элис.

— Э-э… нет, — осторожно возразил Джек. — Я узнал ее… Это знаменитая писательница Бэль Эллендер.

На лице Элис Дженкинс появилось безграничное удивление. Потом удивление сменилось тягостным пониманием. И, наконец, отвращением:

— Вот ведь дрянь! — объявила работодательница, и Джек, не имея ни малейшего представления, о чем речь, счел за благо промолчать. Дав сенатору время обдумать информацию, он предпочел продолжить рассказ, словно ничего не случилось:

— А здесь специалисты проверили наш интеллект, и я оказался домашним любимцем, а Боб домашней мебелью…

— Не сметь! — глаза работодательницы засверкали, лицо вспыхнуло, и Джек невольно отшатнулся. — Еще раз посмеешь назвать Роберта мебелью, и я сломаю тебе нос!

— Но… я же алиен, — ошеломленно напомнил попаданец.

— Вот именно! — гневно ответила сенатор. — И как алиен ты можешь подать на меня в суд. Но твоему носу это не поможет. Тебе все ясно?!

Джек в потрясении кивнул и решил, что слова надо подбирать еще осторожнее, чем он намеревался.

— А теперь слушайте меня внимательно, Джейсон, — сенатор Дженкинс успокоилась и вновь перешла на привычный деловой тон. — Роберт сейчас на Арене, и вам надо провести такую рекламную кампанию, чтобы зрители проголосовали за его освобождение, — объявила хозяйка.

Джек невольно охнул:

— А как он…

— Так получилось, — мрачно ответила сенатор. — У него не было выбора.

Джек озадаченно кивнул. Ответ не прибавлял ясности, но порученная работа давала ему некоторые права — он не только мог, но и обязан был запрашивать информацию:

— Мне нужна полная информация по проекту, — деловым тоном сообщил рекламщик. Охать было бессмысленно, и Джек счел, что проще перейти на принятый хозяйкой тон. Судя по всему, сенатор предпочитала простоту. Джек не был уверен, что подобная простота понравилась бы покойному патрону, и еще меньше был уверен, что она нравится ему самому. Да и порученное дело выглядело совершеннейшим безумием, но там, впереди, маячил вожделенный приз — собственный ночной клуб, лично выбранный, лучший — и ради него стоило постараться.

За размышлениями о перспективах проекта и сладкими мечтами Джек пропустил весь полет, а когда опомнился, выяснилось, что рейс подошел к концу, тарелка оказалась в порту, и пассажирам пора выходить.

— Тетя Элис! — высокий юноша лет восемнадцати-двадцати радостно приветствовал сенатора. — Наконец-то вы дома! Я жутко соскучился…

— Да мы все соскучились, — подхватил шофер, и Джек в потрясении осознал, что подобная раскованность и непринужденность исходили из уст питомцев. Фамильярность подопечных совершенно точно не вызвала бы одобрения патрона, но Джек молчал, полагая, что сначала надо разобраться в ситуации, а уже потом, на правах бывшего любимца, давать советы.

К удивлению алиена сенатор и не думала одергивать питомцев, а лишь покачала головой и заметила мальчишке, что если он и дальше будет подкидывать сюрпризы учителям, у нее при всем желании не получится стать его тетей.

Питомец даже не покраснел:

— Да я не делал ничего такого, — судя по всему, тормоза у мальчишки отсутствовали напрочь. Бат бы уже давно всыпал ему «горячих» собственной рукой, и Джек был бы склонен одобрить подобный шаг, искренне не понимая странной снисходительности сенатора. — Доктор Найман все время говорит, что я прыгаю через ступеньки, да какие там ступеньки?! — возмутился питомец. — Мы с Бартом уже давно все проработали, а еще у меня появилась идея — я же должен был ее проверить, а Найман не давал, представляете?

— Все ясно — тебе опять не хватает информации, — с улыбкой проговорила Элис Дженкинс. — Что ж будет тебе информация, только не говори потом, что ее слишком много.

—Информации много не бывает! — ликующе выдал питомец, и работодательница рассмеялась.

— Кстати, познакомьтесь, Джейсон, — повернулась она к рекламщику. — Фрэнк Хартинг, мой воспитанник и к тому же, как и вы, попаданец. Думаю, вам будет интересно пообщаться.

— Привет! — непринужденно отозвался мальчишка, и Джек натянуто улыбнулся. Какого-либо интереса в общении с питомцем, будь он хоть десять раз его соотечественником, рекламщик не находил, но предпочитал не демонстрировать отчужденность. Слава Богу, порученная работа и необходимость обустраиваться на новом месте были хорошими предлогами, чтобы уклониться от общения с мальчишкой. Джеку вполне хватало будущих контактов с Робертом. Эти контакты слегка нервировали алиена. Раньше Боб был человеком веселым и легким в общении, но чтобы оказаться на Арене, надо было очень сильно измениться. Джек с удовольствием уклонился бы от встреч с бывшим работодателем, но собственный клуб сиял вдали, побуждая к свершениям и подвигам.

После традиционных приветствий все четверо уселись в автомобиль, и Джек ревниво решил, что его «девочка» ничуть не хуже. Мальчишка-попаданец тарахтел без умолку, то и дело сбиваясь на обращение «тетя Элис», сыпал техническими подробностями, в которых Джек ничего не понимал, рассуждал о каком-то деле, окончательно запутывая алиена, а когда Джек понял, что от всего происходящего у него кругом идет голова, машина остановилась у светофора, утомленный Джек поднял взгляд на гигантский рекламный щит и от изумления открыл рот.

На щите был изображен Роберт, но какой-то новый и совершенно незнакомый. Прежде Джек не замечал, что у шефа такие правильные и строгие черты, возможно потому, что раньше не часто видел Боба серьезным. А еще Джек никогда не думал, что у бывшего работодателя такая грива волос. Боб сжимал серебристый меч, за его спиной крыльями вздымался белоснежный плащ, и Джек ошарашенно прочел под изображением надпись: «С мечом в руках мы жаждем мира, лишь только мира под сенью свободы».

Красный свет сменился зеленым, и, когда машина тронулась, Джек оглянулся назад, не в силах оторвать глаз от изображения. Но с другой стороны щита был размещен уже другой плакат. Какой-то здоровенный чувак среди цветов, а над ним Роберт с настоящими белыми крыльями, строгий и грозный как архангел, взявший человека под свое покровительство. «Крылья ангела», — прочел Джек и пробормотал «Вот ведь зверь…»

— Да, — проговорила сенатор Дженкинс, проследив за его взглядом, — Зверь — его аренное имя.

Джек обернулся и увидел впереди еще один щит, и еще, и еще... Боб с мечом. Боб с крыльями. Но в образе воина или архангела бывший шеф выглядел мужской версией Статуи Свободы.

Мальчишка притих, сообразив, что происходит нечто важное. Сенатор задумчиво смотрела прямо перед собой. Рекламные щиты проносились мимо, и Джек решил, что идея хозяйки уже не выглядит безумием.

Крылья, меч… Меч и крылья… Столица приветствовала прибывших, обещая признание и успех.

Глава 22

На Арену Элис отправилась, как только алиена покойного мужа разместили в гостевых апартаментах ее виллы, и она смогла передать рекламщику материалы на Роберта. Не ту выжимку, которой она потрясала перед Лонгвудом, а пять пухлых томов документов, которые ей удалось собрать благодаря сенаторскому коду или же вытянуть из того же Лонгвуда, и почти полностью забитую флэш-карту с видеоматериалами. Элис понимала, что досье оставалось неполным, и все же для разработки рекламной кампании в пользу Роберта его должно было хватить. Конечно, можно было вторично обратиться к директору Службы адаптации, но сенатор помнила его интерес и потому опасалась, что за новую информацию придется расплачиваться обязательствами, которые свяжут ее по рукам и ногам. А еще Элис обнаружила рассылки Арены с рекламой плакатов, открыток и календарей и немедленно заказала два комплекта печатной продукции всего, где присутствовал Роберт — один для себя, второй для работы Джейсона.

Покончив с делами и сообщив Фрэнку, что о его проказах они поговорят несколько позже, Элис спешно покинула виллу, попросив шофера ехать как можно быстрей. А когда через полчаса поездки перед ней возникла громада Арены, сенатор ощутила, что сердце заколотилось в груди с такой силой, как это случается только в юности.

Не дожидаясь пока водитель откроет дверцу, Элис выскочила из машины, стремительно пересекла парковку, почти не задерживаясь, миновала проходную и быстрым шагом направилась к комнате Роберта. В тот жуткий день, когда Кавендиш показывал ей дорогу, она запомнила каждый поворот так отчетливо, что могла бы пройти весь путь с завязанными глазами. Элис торопливо преодолела несколько переходов, отмахнулась от попыток свободного Тернера заговорить и, забыв даже постучать, почти вбежала в комнату Роберта. И сразу же в смущении остановилась.

Роберт был не совсем одет. Он стоял в центре комнаты в одной набедренной повязке и держал в руках синюю рубашку, но, заметив Элис, не глядя, отбросил одежду, молча шагнул впереди так же молча притянул Элис к себе. Сенатор вздохнула и закрыла глаза.

Когда объятия Роберта слегка ослабли, Элис подняла голову:

— Тернер не сказал тебе?.. —начала она.

— Сказал, — гладиатор посмотрел на гостью и бережно провел рукой по ее волосам. — Но до этого я вспомнил, как ты гоняешь на автомобиле, пилотируешь скоростную тарелку, прыгаешь с трамплина и вообще любишь экстрим. Да от одних этих воспоминаний можно было поседеть…

— Кто бы говорил, — прошептала сенатор.

— Пообещай, что будешь осторожней, — попросил Роберт, делая вид, будто не слышит возражений. — И оставь эти прыжки, полеты и гонки другим… Соревноваться должны водители скорой помощи, парамедики и сиделки, а от того, что сенатор установит рекорд, обществу будет ни жарко, ни холодно.

Элис вновь покраснела и, чтобы скрыть смущение, спрятала лицо на груди Роберта.

— А что пообещаешь ты? — наконец-то спросила она.

Боец задумался.

— Давай сядем и обсудим эту проблему, — уже почти шутливо предложил он. — Только сначала я оденусь, хорошо?

Он оглянулся в поисках рубашки, и тогда Элис увидела:

— Как они могли!..

Роберт перехватил ее почти у двери.

— Я им покажу! Кавендиш обещал…

— Элис, опомнись, — попаданец вновь заключил молодую женщину в объятия, не позволяя высвободиться и почти унося от двери. — Все-все, успокойся, ничего страшного, — мягко проговорил он, уговаривая и утешая одновременно. — Так как — тебя можно отпускать?

— Не отпускай, — неожиданно для себя попросила Элис и постаралась проглотить слезы ярости. — Кавендиш ведь обещал…

— Ну, что такого он мог обещать — внимание? — пожал плечами Роберт. — Так это обещание он выполняет, — проговорил боец, усаживая Элис за стол так, чтобы тот не позволил ей вскочить. Затем все же подхватил рубашку и торопливо напялил, пока молодая женщина не пришла в себя. — Фотосессии, рекламные ролики, календари, деньги… — перечислял Роберт, одновременно подпоясываясь и укладывая на рубашке складки. — Посмотри, у меня волосы еще не отросли, а все это уже есть. Другие бойцы ждут славы месяцами. Да и тренируют меня больше, и противников подбирают не самых страшных, — как бы между делом добавил боец.

— Потому что Арене это выгодно! — парировала сенатор.

— Выгодно, не спорю, — согласился Роберт. — Но ведь выгоду можно получить и более простым способом и не таким затратным. А это, —он небрежно указал большим пальцем за плечо, — обычные дисциплинарные меры. Все же я действительно нарушил правила и кое-кому дал по физиономии.

— Ты?! — недоверчиво переспросила сенатор. — Ты же не любишь…

— Не люблю, — подтвердил Роберт. — Но мало ли что я не люблю. Элис, — с безграничным терпением продолжил объяснения боец: — Арена — это мужское сообщество, к тому же не самое здоровое, и некоторые вещи тут приходится объяснять кулаками, иначе они просто не доходят до скудных мозгов. Это для меня кулак не является доказательством, а вот для остальных — вполне убедительное.

Роберт помолчал, внимательно наблюдая за молодой женщиной. Судя по всему, он не убедил ее, но все же она внимательно слушала и не торопилась возражать.

— Но и платить за это тоже приходится, потому что других взысканий здесь просто нет. Тебе придется смириться, — ласково добавил Роберт. — Поверь, это все равно лучше того, что ждало меня за пределами Арены…

— Закон о репродукции, — горько произнесла сенатор.

— В том числе, — подтвердил Роберт.

Элис Дженкинс решительно подняла голову:

— Я обращусь к консулам.

Роберт нахмурился:

— Об этом мы уже говорили. Я не хочу, чтобы твое имя трепали все, кому не лень.

— Да с чего они будут трепать? — заспорила Элис.

— С того, что это единственный способ предотвратить политический кризис, — отрезал Роберт. — Нет-нет, пожалуйста, не спорь, — проговорил попаданец, видя, что Элис готова привести сотню доводов, собирается отстаивать свое право на сражение и вполне способна перевернуть небо и землю в битве за его свободу. — Дело не в моих предрассудках, а в оценке ситуации. Сюда меня отправил консул, и я постарался дать ему все основания для этого шага. Так с чего ему менять решение? — рассудительно проговорил Роберт. — Брат у него один, и его безопасность для консула не пустой звук, — напомнил боец. — А другие консулы не пойдут против него, иначе как они в дальнейшем смогут вместе работать? Это будет концом правительства.

— Но я могу внести частный билль, — не сдавалась сенатор. — И меня поддержат!

Попаданец утомленно вытер со лба пот.

— А вот это будет уже полноценный политический кризис, — заметил он. — Консулы против, а сенатор Дженкинс поднимает бунт… Нет, Элис, даже в обществе с большим опытом общественных и политических действий стоит двадцать раз подумать, прежде чем начинать войну, а уж здесь… — Роберт развел руками. — Я, конечно, не специалист в политических науках, но здесь и так все на поверхности. Когда в обществе нет опыта политического противодействия, слишком легко поддаться искушению и перевести все в сферу личных отношений. Вылезет пара-тройка психологов, сделают глубокомысленное заявление о «гендерном кризисе» и все — тебя заклюют! Но я не желаю покупать благополучие такой ценой.

Элис упрямо молчала, обдумывая возражения. Потом подняла голову и очень просто сказала:

— Я не хочу, чтобы тебя… — у нее перехватило горло.

Роберт обнял молодую женщину и заговорил тихо и убедительно:

— Здесь не работают чудовища, правда-правда. И они на себе испытывают все то, что применяют к бойцам.

Элис ткнулась лбом Роберту в плечо, вновь глотая слезы.

— И мечтателей, которые в порыве возвышенности способны совершать ужасные вещи, здесь тоже нет, — продолжал уговаривать Роберт. — Так что в этом плане мне ничего не грозит. Здесь работают нормальные люди. А вот опекуны бывают разные…

Элис Дженкинс вспомнила, что она сенатор, и подняла голову.

— Да, — проговорил Роберт в ответ на невысказанный вопрос. — Твоя помощь и правда нужна, но не мне. У меня-то время есть, а вот кое у кого оно на исходе, так что помощь будет кстати — твоя, Макфарлена, Данкана, — подчеркнул попаданец. — Думаю, старейший сенатор что-то да значит и от него не так легко отмахнуться. Тут можно будет обращаться к консулам или вносить частный билль — это не спровоцирует никакого кризиса, а только вызовет общественную поддержку. Кое-что я для этого уже сделал. И потому мы с тобой сейчас соберемся и пойдем в гости.

Элис изумленно раскрыла глаза. Ей вдруг показалось, будто она не поспевает за мыслями Роберта.

— Но… подожди, какие тут могут быть гости, если тебя не выпускают с Арены? — в недоумении вопросила она.

— А мы пойдем в гости на Арене, — бодро ответил Роберт. — Вот… вот к этому человеку, — Роберт порылся на столе, и Элис только сейчас заметила, что он завален яркими снимками. Роберт ловко извлек один из них и продемонстрировал молодой женщине. Она узнала изображение с рекламного щита — какой-то парень нюхает цветок, а над ним Роберт с крыльями.

— Я видела этот плакат, — с некоторым удивлением сообщила она. — Он украшает чуть ли не все дороги, даже чаще, чем поздравления с Рождеством.

Роберт довольно кивнул:

— То, что надо, — улыбнулся он и даже стукнул костяшками по ладони. — Тернер говорил, что плакаты уже в деле, но все равно приятно в этом убедиться, — заметил боец. — Ты можешь спокойно просить за Волка, и тебя никто не посмеет ни в чем обвинить, скорее, еще присоединятся к твоим просьбам. Уверен, решать проблему Волка скоро станет здешним флэшмобом.

Элис слушала, как Роберт рассказывал о бойце, о его цветах и проблемах с речью, о двухлетних насмешках, о срыве и отправке на Арену, и чем больше он говорил, тем лучше понимала, что привлекло ее к Роберту еще тогда, когда она не была знакома с ним лично. Он не зацикливался на своих проблемах, хотя у кого их было больше, чем у него? Он думал о других, заботился о них, и это притягивало к нему сильнее, чем физическая привлекательность.

— …и я посоветовал Волку вести в его блоге рассказ о цветах. Это сработало. За какую-то неделю количество подписчиков у него выросло в девять раз, — продолжал Роберт. — И это все довольно активные люди. Вот увидишь, скоро они начнут забрасывать сенаторов письмами с просьбами разобраться в деле Волка.

А еще он не зацикливается на идее вечной проблемонеразрешимости, думала Элис. Он видит проблему и не отмахивается от нее, а обдумав, сразу же начинает действовать. И, что характерно, действует на редкость эффективно.

Роберт закончил речь, и Элис вдруг поняла, что пялится на него, как девчонка-подросток на героя-первопроходца. Смутилась, но Роберт улыбнулся, и от этой улыбки ей стало уютно и тепло.

— Но прежде чем мы пойдем, — вновь заговорил Роберт, — я хочу тебе кое-что подарить.

Он снял с полки небольшую коробочку, похожую на те, в которых хранят ювелирные украшения, и протянул Элис. Она почти робко открыла ее и в изумлении подняла взгляд на Роберта:

— Но как?!.

— Здесь есть мастерские, в том числе ювелирные, — пояснил он. — А уж сделать брошь по эскизу — для мастера это не проблема. Тебе помочь?

Элис кивнула. Конечно, она могла прикрепить брошь и сама, но почему-то ей было приятно, что это делал Роберт. Словно этим простым действием он безмолвно сказал ей что-то очень важное. А потом было зеркало, и стоять перед ним вдвоем тоже было хорошо. Элис чувствовала себя первооткрывателем, словно за все годы жизни впервые поняла, ради чего живет. Роберт улыбнулся ей через зеркало, и тогда она вспомнила, что тоже припасла подарок — коммуникатор.

— Мне еще не положено, — с улыбкой сообщил Роберт и сразу же добавил, заметив ее встревоженный взгляд: — но отказываться от такого подарка я не буду. Только давай мы его спрячем. На всякий случай, — добродушно пояснил он. — Комендантский час у меня теперь начинается в половине девятого — в это время можно будет смело звонить.

А потом они рука об руку отправились в гости, и это был один из самых удивительных визитов в жизни Элис. Роберт опять оказался прав — никакие рассказы не могли сравниться с личными впечатлениями. Сенатор с восторгом рассматривала цветник Волка и думала, что опекуну, своим бездействием доведшего такого специалиста до Арены, нельзя доверить не то, что человека, но даже кошку!

— А вы можете выполнить заказ? — поинтересовалась Элис, а когда Волк, просияв, кивнул, пояснила: — Мой воспитанник учится в питомнике Оллфорд, и мне хотелось бы сделать школе подарок.

— Я с удовольствием… только скажите… самый лучший, — заторопился сияющий от счастья Волк.

— Да и я бы не отказалась от такого, — добавила Элис. — Но сначала, конечно, школа.

— И в блоге об этом стоит написать, — между делом посоветовал Волку Роберт. — Возможно, у тебя появятся и другие заказчики…

Элис одобрительно кивнула и подумала, что Роберт начал замечательную кампанию — продуманную и на редкость изобретательную, и при этом он даже не специалист в области рекламы. Что же тогда устроит Джейсон? — задумалась она. Впервые за последние недели она признала, что идея Роберта отправиться на Арену была вовсе не так безумна, как казалось прежде.

Когда вдоволь налюбовавшись на цветы и условившись, что сразу же после нового года она официально заключит договор с Ареной, Элис с Робертом шли по коридору, сенатор не удержалась и высказала мысль, которая не давала ей покоя с момента знакомства с Волком.

— Этого опекуна вообще следовало бы лишить прав опеки!

— Было бы неплохо, — согласился Роберт. — Только ведь дело не только в нем.

Он немного помолчал. Вздохнул.

— Я не отрицаю, здесь достаточно психопатов и убийц, один Акула чего стоил, — вполголоса заговорил боец. — Но уж больно легко сюда можно спихнуть человека. Дайсон спасал детей — и в результате оказался здесь. Волка попросту задразнили. С Соколом тоже что-то нечисто, да и с тем парнишкой, которого убил Акула, — сокрушенно покачал головой Роберт. — По-моему, пора менять закон, — объявил он. — Нельзя решать такие вещи единолично. Да и опекун должен нести ответственность за случившееся. А то интересно получается, — проговорил Роберт и в его тоне впервые проскользнула злость: — сначала ничего не замечал, потом одному вызвал Санитарную службу, а другого спихнул сюда — и живет спокойно. Не самый лучший пример для общества, это даже если не вспоминать о поломанных человеческих жизнях…

Элис кивнула. Роберт в очередной раз был прав. Дело Волка тянуло за собой целый пакет будущих законопроектов. Создание специальных комиссий для рассмотрения дел питомцев по существу. Ответственность опекуна за эксцессы с его подопечными. Да и само право частников на опеку высококвалифицированных специалистов тоже требовалось регламентировать. Если бы парня не забрали из большого питомника Кэмбриджа, размышляла Элис, ничего бы не случилось!

Они уже попрощались, когда у Элис возникло смутное ощущение, будто они с Робертом что-то упустили. Вроде бы все было хорошо продумано — реклама, заказы, частный билль и пакет законов «питомца В» — но Элис казалось, будто чего-то во всем этом не достает. Она не могла понять, касалось ли это Волка или самого Роберта, но инстинкт вопил, что они упустили нечто важное. Элис пару минут задумчиво сидела в машине, а потом дала распоряжение водителю. Слава Богу, ей было с кем посоветоваться, и она не собиралась откладывать эту возможность на потом.

***

Профессор Макфарлен молча выслушал Элис, а когда она замолчала, проговорил:

— Если бы тогда я был в столице…

— Но вы же не могли, — возразила сенатор. В глубине души она тоже была уверена, что присутствие Дуайта Макфарлена могло бы изменить все, но что проку было вздыхать о несбывшемся? — Как здоровье вашего сына? — спросила она, чтобы отвлечь профессора от бессмысленных сожалений.

— Уже лучше, — онколог задумчиво перевернул листок ежегодника. — Думаю, скоро мы сможем транспортировать его сюда — поближе к дому. Конечно, восстановление займет много времени, все же зверь основательно его потрепал, но ходить он сможет, а со временем, надеюсь, даже вернется к активному образу жизни.

Сенатор-профессор повернулся к окну и с минуту рассматривал открывавшийся за окном вид.

— Наверное, надо сказать «спасибо», что это был Дональд, а не какой-нибудь ребенок, — негромко проговорил он. — У ребенка не было бы шансов. А так можно считать, что все обошлось. Все вспомнили, что лес это не парк, восстановили ловушки, заново включили системы отпугивания животных, расчистили подступы к дорогам, возобновили курсы по оказанию первой помощи… — перечислял сенатор. — Что ж, лучше поздно, чем никогда. Мои мальчики всегда умели встряхнуть мир, этого не отнять — все семеро. Ну, да, — ответил он на вопросительный взгляд Элис, — Роберт для меня тоже сын, так уж получилось. И, конечно, я хочу, чтобы он, наконец, пришел домой. Мы все его ждем…

Макфарлен ненадолго задумался.

— Но вот скажите, — поинтересовался, наконец, он, — вы уверены, что на Арену Роберта отправил именно консул?

— Он сам об этом говорил, — ответила Элис.

— Это ничего не значит, — по губам профессора скользнула мимолетная улыбка. — Он мог покрывать брата.

— Но Роберт тоже говорит, что это был консул, — возразила молодая женщина. — Он сказал, что спровоцировал его, чтобы не участвовать в той программе.

Макфарлен покачал головой и проворчал что-то невнятное, а затем его взгляд стал привычно строгим и сосредоточенным:

— А теперь постарайтесь дословно пересказать мне свою беседу с консулом, — распорядился он. — В рассуждениях Роберта много верного, признаю, но мне тоже кажется, вы с ним что-то упустили. Давайте выясним, что именно, и внесем коррективы в наши планы.

В следующие полчаса Элис сполна поняла, что испытывали ученики профессора при обсуждении с ним своих научных трудов. Сначала Макфарлен выслушал ее рассказ, затем принялся задавать уточняющие вопросы. С подобной въедливостью и точностью формулировок она не сталкивалась даже в те далекие времена, когда постигала науки в доме первого мужа. Возможно, профессор и не был таким специалистом в общественных и политических науках, как ее покойный супруг, зато его жизненный опыт во многом превосходил опыт Дженкинса. Он обращал внимания на детали, о которых Элис прежде не задумывалась, задавал вопросы, которые временами ставили ее в тупик. Казалось, от его внимания не могла ускользнуть ни одна мелочь, даже самая незначительная, а когда Элис начала выдыхаться, он счел, что знает о случившемся уже все и ободряюще улыбнулся:

— Итак, можно с уверенностью сказать, что консул все же понял, что перед ним был разыгран спектакль, — заключил он. — А все рассуждения о Джекиле и Хайде это не более, чем попытка красиво объяснить ситуация. Вот именно это вы с Робертом и упустили.

— Вы полагаете, консул может пересмотреть свое решение? — сразу же ухватилась за его слова Элис.

— Увы, нет, — с сожалением возразил Макфарлен. — Консул Томпсон не похож на человека, который сожалеет о своих решениях, да и вряд ли он испытывает симпатию к тому, кто так жестоко над ним… хм… подшутил, — осторожно подобрал слово сенатор. — Я согласен с Робертом, что в таком вопросе другие консулы не пойдут против Томпсона, но не согласен, что внесение частного билля приведет к политическому кризису. Беда в том, что это вообще не приведет ни к какому результату.

Сенатор Дженкинс сосредоточенно сдвинула брови и закусила губу.

— Ну, подумайте сами, дитя мое, — проговорил профессор. — Вы ведь простите старика за такое обращение, не правда ли? Вы же моя будущая дочка…

На этот раз Элис смущенно опустила ресницы.

— Мои мальчики всегда выбирают лучших, — гордо заметил врач. — Но вернемся к нашим скорбным делам... Великий Стейтон накопил такой авторитет, что его преемники могут расходовать его, практически ничего не опасаясь. Вспомните дело бедняги Истленда! Все медицинское сообщество было уверено, что интеллект консула не восстановится — при таких-то травмах — но каких усилий стоило доказать это Сенату. Как будто у консулов какое-то другое тело — не из плоти и крови! — возмущенно фыркнул профессор. — И здесь будет то же самое. Мы внесем билль, но кто к нему присоединится? Только Данкан, да и то не наверное, — Макфарлен развел руками. — И все будут мне сочувствовать, будут выражать соболезнования — вот как с Доном — но пальцем не пошевелит ни один, потому что «консул знает лучше».

Профессор потер подбородок.

— Между нами, такое доверие к одному человек явление не совсем здоровое, это я вам как врач говорю, — заметил Макфарлен. — Вот только наших «умников» это почему-то не тревожит.

Онколог покачал головой как человек, который сожалеет о чужой глупости, но ничего не может с ней поделать. Элис мрачно молчала.

— На все обсуждения билль будут ставить в очередь последним и до конца законодательного года он не только до пленарного голосования не доберется, но и до обсуждения в комитете, — сокрушался сенатор. — В этом плане идея рекламной кампании выглядит гораздо перспективнее, — признал он. — Конечно, если бы вы были консулом, проблема решилась бы легко и просто, но этого слишком долго ждать, а у Роберта не так уж и много времени, что бы он там не говорил.

Элис кивнула, потому что ощущение тикающих часов временами было таким сильным, что в эти мгновения ей хотелось взять кого-то за шкирку — и этот кто-то поразительно напоминал Ричарда Томпсона — и как следует встряхнуть. Что если Роберт столкнется с каким-то новым Акулой? — спрашивала она себя. — А ведь есть еще и дикари…

— И что из этого следует? — по академической привычке вопросил профессор.

— Что все упирается в консула Томпсона, — хмуро ответила Элис.

— Я бы сказал — в братьев Томпсонов, — поправил Макфарлен. — Консул начал действовать исключительно ради безопасности брата. Теперь он должен понять, что этой безопасности ничего не грозит. Постарайтесь поговорить с сенатором, — предложил профессор. — Пусть обратиться к брату. Пусть расскажет все, как есть…

— Ричард уверяет, будто Стив не захочет слушать, — взволнованно перебила Элис.

— Это я уже заметил, — осуждающе кивнул Макфарлен. — Еще до этой истории я пытался поговорить с сенатором, но без успеха. Кажется, я ему чем-то не понравился. И все же… — профессор решительно выпрямился: — Вся эта история приключилась только потому, что сенатор Томпсон не решил проблему со своим законом самостоятельно. Что ж, теперь ему придется ситуацию исправлять. Убедите его поговорить с консулом. Пусть расскажет ему про закон, про эту идиотскую инсценировку, про заботу Роберта о других людях — о том же Волке, — пояснил Макфарлен, — и о том, что в мальчике нет никакой агрессии! Вы же говорили, что он просто выкинул того Шмеля из боевого круга, ну, а Акула — это классический пример самозащиты…

— Я постараюсь, — вид взволнованного профессора трогал до глубины души, и Элис ощутила какое-то удивительное внутреннее родство с этим человеком.

— Постарайтесь, дитя мое, постарайтесь, — повторил Макфарлен, беря Элис за обе руки. — Мы с вами оба ждем Роберта, и если все получится, это будет самое счастливое Рождество в нашей жизни.

***

Явление Элис Дженкинс с утра пораньше ошеломило Ричарда Томпсона и заставило заподозрить какой-то недобрый розыгрыш. После той ссоры в кабинете Элис они так и не восстановили нормальные отношения. Холодно здоровались и холодно прощались, обращались друг к другу официально и по делу, не шутили, не звонили и вообще вели себя, как абсолютно чужие и равнодушные друг к другу люди.

А потом Элис улетела на похороны бывшего мужа, и Ричард мог лишь отправить ей письмо с соболезнованиями. Ответа он так и не получил, но это было как раз нормально. Ненормальным после всего случившегося был визит Элис. Она бухнула на стол какую-то папку и требовательно взглянула на Ричарда:

— Ты должен поговорить со Стивом о Роберте, — без всяких вступлений объявила молодая женщина.

Ричард обреченно вздохнул. Он предпочел бы злой розыгрыш. После него можно было опять поссориться, помириться, в общем — к чему-то прийти. Беседы со Стивом в последнее время не приводили ни к чему.

— Это бесполезно, — терпеливо ответил он.

— Но ты даже не пытался! — возразила Элис.

Ричард попробовал подыскать слова, но молодая женщина не стала ждать, пока он обдумает ответ, а заговорила быстро и горячо:

— Расскажи ему все, — потребовала она. — Про ваш спектакль и про то, что Роберт тебе не опасен. Расскажи, как он заботится о людях, и как он нужен обществу. Ему нельзя больше оставаться на Арене — он-то ведь не безумен. Неужели ты не сможешь убедить собственного брата?! Я принесла всю необходимую информацию — вот, смотри.

Она пододвинула к Ричарду папку, и он со вздохом ее открыл. Некоторые снимки были ему знакомы, другие он видел в первый раз, а еще были распечатки скриншотов, какие-то вырезки и отзывы.

— И ты считаешь, что это сможет его убедить? — скептически вопросил Ричард.

— Скоро Рождество, — просто ответила Элис. — Почему бы консулу не проявить перед праздниками великодушие? Забрать с Арены талантливого человека и сделать его алиеном.

Ричард задумался. Сослаться на Рождество — в этом что-то было. Может быть, и не слишком много, но явно больше, чем он мог придумать. В той же задумчивости он набрал номер брата, и Элис отодвинулась, чтобы не попадать в поле зрение камеры.

Когда на экране появилось лицо консула, Ричард уже пришел в себя и постарался продемонстрировать приличествующие случаю бодрость и оптимизм.

— Дик? — во взгляде Стива проскользнуло недоумение. — Только не говори мне, что не сможешь приехать. Мейми тебе уши надерет и будет права.

Ричард привычно поморщился, но быстро постарался вернуть себе деловой вид.

— Нет, просто мне надо поговорить. До праздника, — внушительно добавил сенатор. — Речь идет о моем питомце, о Роберте.

Взгляд Стива поскучнел.

— И что с ним случилось? — поинтересовался он. — С твоим бывшим питомцем?

— Он осознал свои ошибки, — бодро начал Ричард. — Он раскаялся. Он старается быть полезным людям и вполне готов к изменению статуса…

— А вот у меня другая информация, — невозмутимо заметил старший брат. — За короткий срок он устроил три драки. Что характерно, не проявил при этом ни малейшего раскаяния — видите ли, побитые заслужили свою участь. На него даже порки не действуют, так что после третей его пришлось отправить в карцер, чтобы слегка остудить горячую голову.

— Я все могу объяснить, — заторопился Ричард.

Стив усмехнулся.

— А объяснить, почему твой бывший питомец выгнал тебя с Арены, ты тоже можешь?

Ричард открыл рот и закрыл его. Он вспомнил, что тогда говорил Роберту об Элис, и почувствовал, как жаркая волна заливает щеки, уши и даже лоб.

Старший Томпсон с минуту наблюдал, как младший брат заливается краской, а потом кивнул:

— Вот и я о том же, Дик. Ну, нельзя же быть таким мелочным!

Ричард в недоумении уставился на экран.

— Да перестань, — отмахнулся Стив. — До меня тоже доходят слухи, и я даже знаю, что не все они пустая болтовня. Но что ты хотел, братец? — Стив снисходительно усмехнулся. — Элис Дженкинс решила тебя проучить — это так естественно. Надеюсь, ты хотя бы понял, что не стоит демонстрировать всем встречным и поперечным некоторые значки?

Сенатор встрепенулся и попытался вернуть брата к проблеме:

— Ты не так понял….

— Да что тут можно не понять? — пожал плечами Стив. — Вот на кой черт тебя понесло на Арену — демонстрировать ревность собственному питомцу, пусть даже и бывшему? — поинтересовался он. — Вот и огреб. Хочешь, чтобы над тобой смеялись?

— Все было не так, — запротестовал Ричард.

— Ну, мне-то можешь не рассказывать сказки, — с упреком заметил консул. — А то я тебя не знаю! Но если бы ты как следует подумал, — продолжил свою мысль Стив, — ты бы обязательно понял, что этот питомец понадобился Элис только для того, чтобы как следует подразнить тебя. Именно потому, что это твой питомец. И не надо, не надо пытаться лишить Элис игрушки, этим ты только раззадоришь ее, — наставительно поучал Стив. — Терпи, будь внимателен, предложи ей помощь — к примеру, с Волком…

Ричард почувствовал, что утрачивает нить беседы.

— Что, не слышал? — понимающе кивнул брат. — А зря. Сегодня в девять утра сенаторы Данкан, Макфарлен и Дженкинс объявили, что с началом нового законодательного года намерены внести в Сенат частный билль в пользу бойца Волка, — подчеркнуто любезно сообщил Стив. — Кстати, — перебил себя консул и почти ткнул в экран указательным пальцем. — Можешь сообщить Элис, что на меня это заявление произвело очень сильное впечатление, и я намерен поддержать инициативу. Сенаторам не понадобится тратить время — я освобожу Волка своим решением. Это будет хорошая рождественская история. Уяснил? За такое сообщение Элис наверняка тебя поблагодарит. Учись, малыш!

— Но…

— Что? — Стив Томпсон был преисполнен терпения.

— Но как же Роберт?

Консул демонстративно вздохнул.

— Я же тебе сказал, Дикки, терпи. Когда Элис поймет, что ты не устраиваешь сцен ревности, зато готов проявлять внимание и оказывать ей поддержку, ей надоест эта игра и мы, наконец, обсудим вашу свадьбу. Ну, а когда вы поженитесь, тогда и поговорим. В конце концов, если этот питомец вас сведет — пусть и нечаянно, его можно будет вознаградить, — признал Стив. — Главное, чтобы он потом держался от тебя как можно дальше.

Экран монитора потух, и до Ричарда донесся тихий вздох. Он оглянулся и в ошеломлении приоткрыл рот. Элис сидела молча, с залитым слезами лицом. Он никогда не видел, чтобы она плакала — даже в детстве, и в первый миг растерялся.

— Элис, ну ты чего… — забормотал он.

— Вы придумали правила, в которых нормальным людям невозможно жить! — ответила молодая женщина.

— Да я-то здесь причем? — привычно попробовал оправдаться младший Томпсон.

— А кто?! — слезы продолжали бежать по щекам Элис, но она не обращала на это ни малейшего внимания.

— Но… можно же все решить… — несмело предложил Ричард. — Я знаю место, где продают очень красивые свадебные платья.

Элис отшатнулась:

— Я не хочу за тебя замуж!

— Можно потом развестись, — совсем грустно ответил Томпсон.

— Я не хочу разводиться…

Ричард встал.

— Ну, знаешь… — возмущенно проговорил он. — Хватит играть людьми — мной, Робертом, всеми… Надоело!

Элис посмотрела на него почти с жалостью.

— Я не играю, Дик, — мягко произнесла она. — Ты хороший… Мы дружим с детства… Ты мне почти как брат, — добавила она. — Но люблю я Роберта. И замуж я хочу за него.

— Но можно же для вида… фиктивно, — почти просительно проговорил Ричард.

Элис медленно покачала головой.

— Однажды одна девушка не дождалась Роберта, — сообщила она. — Я понимаю, она была не виновата, ее заставили. Но… я не хочу, чтобы Роберту опять было больно. Извини… Мы найдем другой способ…

Элис Дженкинс давно покинула его дом, а Ричард все смотрел на закрывшуюся за ней дверь. И настроение у него было совсем не праздничное.

Глава 23

За более чем двадцатилетний срок работы в Службе адаптации и особенно за те восемь лет, что он возглавлял ее, Томас Лонгвуд сделал несколько важных выводов. Первый заключался в том, что проблемы никогда не ходят в одиночку. Второй — что за свободными опекунами стоит присматривать. По наблюдениям его Службы получалось, что не менее трети проблем с питомцами были вызваны не дурными наклонностями последних, а действиями или бездействием тех, кто по своему положению обязан был заботиться о младших родичах. Впрочем, и тут проблемы крайне редко приключались из-за злого умысла опекунов, хотя и это случалось. Дело Причарда по-прежнему камнем висело на шее Службы адаптации, но при этом не продвинулось ни на шаг. Следственный отдел уже дважды подавал заявку на беседу с потерпевшим питомцем, но психологи стояли насмерть, обосновывая свою позицию тем, что данная беседа будет не просто нежелательным, но и опасным «флэшбеком».

В силу своего опыта Лонгвуд понимал и тех, и других, но его понимание не могло продвинуть дело вперед, а прослушивание питомцев Причарда ранга А-Плюс не дало ожидаемых результатов. Жалоб на свободного не было. Его специалисты жили и трудились вполне благополучно, и в активе Службы адаптации не было ничего, кроме информации Лоренса Паркера о пострадавшем питомце. Не густо.

Впрочем, вынужден был признать Лонгвуд, большая часть проблем с опекунами возникала все же от недомыслия и недостатка квалификации свободных. Недавнее заявление трех сенаторов, а потом и решение консула Томпсона в очередной раз подтвердили мнение директора. Дело бойца Волка было возмутительно, и Лонгвуд распорядился от души пропесочить его бывшего опекуна, снизить ему уровень ответственности и обязательно направить на курсы воспитания питомцев. Беда заключалась в том, что у директора не было уверенности, что такой Волк на Арене один. Инспекция могла бы решить проблему, но, к сожалению, доступ на Арену был для Лонгвуда закрыт. Зато право законодательной инициативы позволяло сделать все, чтобы исключить в будущем подобные инциденты. Законодательный отдел Службы был загружен работой, невзирая на праздники, и Лонгвуд мог бы успокоиться, если бы не одно обстоятельно. Все же он был прав, утверждая, что проблемы не ходят в одиночестве. Директор готов был держать пари, что к делу Волка приложил руку его самый знаменитый субъект — питомец Роберт, он же Лаки, он же Грин, Бобби и Зверь. Это было настолько очевидно, что Лонгвуду одновременно хотелось похвалить парня за еще одну вскрытую проблему и швырнуть что-нибудь об стену. В голове крутились собственные, сказанные пару лет назад слова: «Это не человек, это ходячая тест-система нашего общества», но сейчас этот вывод радовал еще меньше, чем прежде. Субъект Роберт оказывал на людей самое сильное воздействие, но теперь выяснилось, что это воздействие распространяется не только на Лоренса Паркера или Милфорда с Ривзом, но даже на сенаторов!

Бывший опекун, бывший начальник, неоднократно заявлявший, что желает усыновить питомца, нынешняя… Лонгвуд в смущении остановился. Даже мысленно он не желал повторять то, о чем уже открыто болтали в Сенате. К Элис Дженкинс он обратился в надежде разобраться в ситуации с сорванным экспериментом, но даже в страшном сне не предполагал, что она может увлечься недавним питомцем. И причина этого была очевидна. Сейчас, глядя на копии рекламных плакатов, украшавших столицу, Лонгвуд вынужден был признать, что субъект на редкость хорош собой. Раньше это не было заметно. В пижаме на апгрейде, в униформе питомца, даже в деловом костюме домашнего любимца субъект казался самым обычным человеком, зато сейчас благодаря неуемному старанию фотографа выглядел на редкость привлекательно.

Ум, талант, внешность — Лонгвуд чувствовал, что это сочетание ему ужасно не нравится, более того — вызывает раздражение. Досада, да и любое чувство в отношении субъекта, было свидетельством вопиющего непрофессионализма, но Лонгвуд ничего не мог с собой поделать. Собрание всех этих качеств оказывало на женщин самое сильное воздействие и вносило в любое дело хаос, а хаос в делах законодателей был недопустим. Не хватало еще, чтобы субъект спровоцировал гендерный кризис сенатора, размышлял Лонгвуд.

Несколько раз пройдя по кабинету, постояв у окна и пролистав на планшете раздел новостей, директор вернул себе ясность мысли. Элис Дженкинс была не похожа на Бэль Эллендер и вполне способна была держать себя в руках, и все же не спешила делиться с ним информацией, а это означало, что ему придется вернуться к запасному варианту, так удачно предложенному Лоренсом. Хотя Лонгвуд предпочел бы держать Паркера подальше от проблемного питомца, ситуация требовала разрешения, да и Лоренс не был маленьким мальчиком, чтобы вторично попасть под влияние субъекта. Возможно, в решении и присутствовал некоторый риск, но другого выхода все равно не было. Эксперимент необходимо было довести до логического конца.

***

«Мир может катиться к черту!» — в последние дни Роберт как никогда понимал деда. От волшебных слов «Я победил» Роберта распирало ликование. Впервые он одержал верх над системой, использовав ее саму, а не отыскивая обходные пути, как это приходилось делать прежде. И хотя Роберт понимал, что до победы в войне далеко, а пока это была не победа в сражении, а только первая выигранная стычка, радость возвышала душу и наполняла ее надеждой.

Даже вывихнутый мир можно привести в норму, особенно когда рядом находятся близкие люди: Элис, Макфарлен и даже трудяга Тернер… Это было удивительно, но после объявления новостей парень сиял, не хуже его самого, а вот Волк… Впрочем, уже не Волк, — с удовольствием поправил себя Роберт. Когда первое потрясение после объявления решения консула прошло, и Волк, наконец, утер слезы, бывший боец повернулся к Роберту и сбивчиво произнес:

— Я… Остин Марлоу…

— Де Стейт-Марлоу, — поправил Кавендиш и, сочтя, что теперь его присутствие излишне, доброжелательно кивнул недавнему бойцу и вышел из комнаты.

Два гладиатора с минуту смотрели ему вслед, а потом Роберт тоже представился:

— Роберт Шеннон.

Их руки встретились в рукопожатии, а потом бойцы по-братски обнялись.

— Думаешь, я смогу?.. — нерешительно проговорил Остин-Волк, но Роберт понял недосказанный вопрос:

— Раз спрашиваешь, значит, сможешь, — уверенно ответил он. — Только не бросай свой блог, ладно? И расскажи людям про ту ромашку с запахом шоколада…

— Это не ромашка, это черная космея, — поправил Волк.

— Я не силен в ботанике, — с улыбкой признал Роберт. — Но вот что людям это будет интересно — не сомневаюсь. И… — Роберт вспомнил старое больничное пожелание: — Удачи!

— Ты не думай… Я буду приходить, — торопливо ответил Волк. — Тебе же надо тренироваться…

— Я справлюсь, — успокоил Роберт и хлопнул бывшего бойца по плечу. — Лучше сделай в той школе сад, договорились?

Остин де Стейт-Марлоу кивнул и отправился в мир — навстречу новой жизни и свободе. А Роберт погрузился в свою жизнь — с тренировками, звонками Элис, вечными надеждами и боями. Остальные бойцы освобождение Волка встретили по большей части равнодушно. Только Бык порадовался, что избавился от самого опасного конкурента и остался единственной звездой Арены — Роберт решил, что с таким настроением громила вряд ли долго протянет — а еще один малознакомый волосатик принялся осаждать Кавендиша требованиями отдать обе машины Волка ему.

Охотника до машин Кавендиш грубо выставил вон, пообещав на будущее отходить парня ремнем за навязчивость, а изумленный Роберт неожиданно обнаружил себя владельцем лучшего автомобиля Волка. Как пояснил менеджер бойцов, на таком решении настоял свободный алиен де Стейт-Марлоу.

— Радуйся, Зверь. У тебя появился первый поклонник и первый подарок, — не без ехидства заметил он. — С Арены, знаешь ли, ничего унести нельзя. Учти на будущее.

Роберт рассеянно кивнул, менее всего беспокоясь о деньгах и подарках. С руками и головой заработать можно было всегда, главное, было отвоевать право распоряжаться своей жизнью. Кавендиш рассуждал о подарках, деньгах и фотосессиях, а Роберт думал об Остине и Билле. И если дальнейшая судьба Волка виделась ему более или менее благополучной, сказать то же самое о Билле было нельзя. С того дня в госпитале бывший товарищ ни разу не навещал Роберта, но пару раз боец краем глаза замечал его в коридорах Арены. Однако стоило Роберту сделать хотя бы шаг к Биллу или просто повернуть в его сторону голову, как водитель испуганно шарахался прочь и старался как можно скорее скрыться. После третьего раза Роберт перестал демонстрировать Биллу внимание, боясь спугнуть парня, но мысленно желал обоим его опекунам чего-нибудь крайне неприятного в здешнем стиле — вроде просветляющей порки или вдохновляющих на подвиги колодок. К сожалению, его пожелания так и оставались бессмысленными мечтами, а зашуганный облик Билла менялся слишком медленно, чтобы Роберт хоть немного смягчился.

— … таким образом, второго состоится твоей первый в новом году бой, — заключил Кавендиш, и Роберт понял, что за размышлениями пропустил большую часть речи менеджера.

— Это в новый-то год? — отозвался попаданец. — Извращенцы…

— Занятно слышать это именно от тебя, — усмехнулся менеджер бойцов. — Чего дома-то не сиделось?

— Да то, что это был не мой дом, — немедленно парировал Роберт.

— Не хочешь говорить — не говори, — пожал плечами администратор. — Только не смущай Дайсона. Он уже не знает, что о тебе и думать.

О том, что думают о нем многие, Роберт убедился еще через день. Явление Джо Тейлора заставило его нахмурить брови, но когда из-за его спины вышел Лоренс Паркер, Роберт лишь вопросительно склонил голову к плечу.

— Здравствуй, Роберт, — проговорил психолог. — Ты… как?

Гладиатор с минуту рассматривал сотрудника Службы адаптации.

— Государство дало мне кличку Зверь, — наконец, проговорил он, но, заметив, как вытянулось лицо Паркера, смягчился: — Впрочем, я не возражаю, если ты будешь называть меня Робертом. Судя по всему, ты хочешь задать какие-то вопросы?

Лоренс смутился. Все оказалось гораздо проще, чем он полагал, и при этом гораздо труднее. Прямота Роберта сбивала с толку и вызывала в Паркере странную неуверенность в себе.

Роберт гостеприимно указал на стул:

— Располагайся.

Психолог сел, а Джо Тейлор растерянно топтался на месте, пытаясь отыскать взглядом еще один стул или табурет — что-нибудь, куда можно было бы сесть. Впервые за время работы на Арене инженер чувствовал себя покинутым и никому не нужным. Наконец, он пару раз кашлянул, стараясь привлечь к себе внимание, но когда Роберт оглянулся на звук, Джо невольно сделал шаг назад. Взгляд бывшего питомца был холоден и отчужден, словно он смотрел на постороннего человека, который по непонятной причине был ему неприятен.

— Вы можете идти, свободный Тейлор, — тон Роберт был под стать его взгляду. — Я вас не задерживаю.

Инженер открыл было рот, чтобы объясниться, но боец так же холодно и спокойно продолжил:

— Потрудитесь вернуться на рабочее место, — и отвернулся.

Джо смутился, покраснел, беспомощно оглянулся на друга, и на какой-то миг Ларри даже стало его жаль. И все-таки дело не могло ждать, и потому психолог только слабо улыбнулся и пробормотал, что заглянет к Джо позже.

Инженер сгорбился и вышел за дверь. Роберт не повернул головы.

— Так что ты хотел узнать, Ларри? — повторил он вопрос, непринужденно расположившись в кресле.

Психолог уставился на бывшего подопечного, забыв даже про вопрос.

Этого человека он не знал, и дело было не в его ремесле, необычной одежде или отрастающих волосах. Незнакомец был заметен, он просто приковывал к себе взгляд, что никак не могло случиться с питомцем. Роберт не походил на расстроенного подопечного сенатора Данкана. Не напоминал старательного сиделку на апгрейде. Даже ученик Стейтонвиля и победитель сенатского конкурса казался слабой тенью нынешнего Роберта. Он стал ярче, словно вышел из тени на солнечный свет. Он не так сидел, смотрел, слушал и говорил. Он выглядел на удивление… Ларри задумался, подыскивая подходящее слово, но потом осознал, что это было слово «свободный». Роберт выглядел свободным. Это было странно, но это было так.

Субъект повторил вопрос, и Лоренс пришел в себя.

— Зачем ты сделал это? — прямо спросил он, решив брать быка за рога.

— Чтобы получить свободу. По законам Арены и с полными гражданскими правами.

Ларри потрясенно выдохнул.

— Но есть же другие способы, — заторопился он. — Бонусы, частные билли, решение консулов, в конце-то концов!

— Для меня все эти способы закончились, вот в чем проблема, — боец развел руками, и этот жест почему-то окончательно добил Паркера. Роберт не лгал, он действительно верил в то, что говорил, и от этого становилось особенно горько. — К тому же ваши законы не оставили мне времени, чтобы дождаться всех этих замечательных вещей, — добавил Роберт. — Новый закон о репродукции, — пояснил он, заметив недоумение во взгляде бывшего куратора. — Я был в программе.

— Но…

— Я не собираюсь плодить рабов, — перебил Роберт. — От того, что у меня нет детей, это не значит, что я не способен их любить.

Ларри вновь хотел возразить, но жест бойца был таким выразительным, что психолог закрыл рот.

— Не надо мне говорить о заботе, я не Билл, — внушительно продолжал Роберт. — С критикой у меня все в порядке. Вот тот слизняк, что сейчас вышел из комнаты, без зазрения совести продал свою семью. Это к вопросу о заботе, — добавил боец.

При слове «слизняк» Ларри попытался запротестовать, но, наткнувшись на прямой взгляд Роберта, замолчал. Возразить было нечего. Паркер только удивлялся, почему Роберт ни слова не сказал о себе.

— А другой не менее заботливый человек превратил Билла в механическую куклу. Держу пари, ему даже пальчиком не погрозили — вам ведь нравится подобная дрессура, разве нет?

— Все не так! — протестующе воскликнул Ларри. — Специальное воспитание — это только для тех, у кого выявлены дурные наклонности, — с горячностью принялся доказывать он.

По губам Роберта скользнула ироничная усмешка:

— Ты хотя бы себе, Ларри, не лги, — с укором проговорил он. — Какие у Билла дурные наклонности? Привычка ворчать? Это основание для ломки?

Лоренс отвел взгляд.

— Мы стараемся не допускать такого, — наконец-то выговорил он. — Но что мы можем сделать? На Причарда нет жалоб, — признал психолог.

— Еще бы…

— У нас на него вообще ничего нет! — с досадой бросил Ларри.

— У вас есть Билл.

Паркер негодующе вскинулся.

— Просто удивительно, — негромко заметил Роберт и сокрушенно покачал головой, — вы наворотили кучу дел, ставите опыты на людях, но при этом не можете решить простейшую задачу.

— Мы не можем допрашивать Билла, — твердо и размеренно ответил психолог и впервые взглянул Роберту прямо в глаза. — Он и так с трудом приходит в себя. И я не позволю причинить ему вред!

— Да кто же говорит о допросе? — почти с жалостью спросил попаданец. — Билл — это юридическое основание начать против того мерзавца следственные действия, — объяснил он. — В оставленном мире вашему Причарду подсунули бы питомца, а потом слушали бы через ошейник и собрали бы все необходимые данные.

Ларри задумался, уставившись прямо перед собой. Упрямо сжал губы.

— Тебе чай или кофе? — на правах хозяина поинтересовался Роберт, прерывая размышления психолога.

— А?.. Нет, не надо, просто воду, — машинально ответил Паркер, а потом, возвращаясь к своим мыслям, покачал головой: — Нет, Роберт, мы не можем рисковать питомцами. Никакая информация не стоит…

— Паркер, голову-то включи, — нетерпеливо перебил попаданец. — А если не получается, то хотя бы посмотри детективы оставленного мира. Ни за что не поверю, будто у вас их нет.

С этими словами Роберт поднялся и поставил перед Лоренсом бутылку минеральной воды.

— Я говорил о свободном, который будет изображать питомца, — после паузы пояснил боец, — и, кстати, ты подходишь на эту роль лучше всех. Во всяком случае, лучше всех, с кем я сталкивался в Службе адаптации, — уточнил Роберт.

— Почему?

— Во-первых, ты психолог, — напомнил боец. — А раз так, у тебя есть все возможности сохранить личность.

Закончив фразу, он вновь откинулся на спинку кресла и окинул гостя таким оценивающим взглядом, что Ларри почудилось, будто он неожиданно оказался на помосте аукциона. Ощущение было странным и на редкость неуютным.

— Во-вторых, ты не столичный житель, ты из Гамильтона… — продолжал Роберт.

— Да не из Гамильтона я! — с досадой возразил Ларри, которому за последний год несколько поднадоели постоянные напоминания о тесных связях с родным городом Джо Тейлора. — Я только в школу ходил в Гамильтоне, а так у нас ферма в пятнадцати километрах от города.

— Это еще лучше, — ничуть не смутился Роберт. Ларри даже показалось, будто он вообще не обратил внимания на его вспышку. — Ты не столичный житель, ты не успел примелькаться перед здешними обитателями, — размеренно говорил боец, словно размышлял вслух, — и, значит, шанс, что тебя опознают, ничтожен. Ну, а в худшем случае бритая голова и униформа сделают тебя практически невидимым, — заключил Роберт. — И, наконец, у тебя есть подходящая специальность — простая, но нужная.

Ларри недоуменно уставился на Роберта.

— Ты же водишь машину, — напомнил боец. — И я никогда не поверю, будто парень с фермы не умеет ее ремонтировать, — добавил он. — Уверен, ты и грузовик водишь, и что еще там у вас на ферме? — Роберт оперся локтем на подлокотник кресла и вопросительно взглянул на психолога, слово собирался отыскать ответ у него на лбу. — В общем, с обязанностями водителя-механика ты справишься, — объявил он.— На категорию «С» наверняка, а, возможно, и на «В» — большего-то и не нужно.

— Роберт, — Ларри, наконец, вышел из оцепенения, — слушать через ошейник можно только питомцев А-Плюс и больше никого!

Попаданец усмехнулся.

— Глупости, — отмахнулся он. — Добавить в стандартный ошейник еще одно устройство — не проблема. Нет, правда, что тебя смущает? — Роберт вопросительно уставился на гостя. — Как подсунуть тебя мерзавцу? Ничего, поднапряжетесь и придумаете, — заметил он. — Или… ты просто боишься? — догадался Роберт.

— Чего мне бояться! — ответ прозвучал так напряженно, что боец изучающе уставился на психолога.

— Вот и я тоже думаю — чего? — проговорил Роберт. — Ну, побреют тебя — переживешь. Ошейник наденут, проведут личный досмотр... — принялся перечислять попаданец. — Неприятно, признаю, но ты и сам проводил личные досмотры и ничего. Если уж на то пошло, это обязательный этап при любом изменении в жизни питомца, — заметил боец. — Форма тоже чепуха. Конечно, тебя могут наказать, строго говоря, тебя обязательно за что-нибудь накажут, — задумчиво проговорил Роберт, — иначе с чегоБилл стал таким? Но вообще-то, разрядник, колодки и порку выносят даже женщины, так что справишься…

— Ну, знаешь, — возмутился Паркер и недовольным жестом отодвинул бутылку с минералкой. — Женщин пороть запрещено!

Роберт хмыкнул:

— Тебе надо познакомиться с моим нынешним куратором, — заметил он. — Вы обязательно найдете общий язык — он такой же энтузиаст и идеалист, так же верит в безупречность вашего мира и служение обществу.

Шокированной насмешкой, Паркер сдвинул брови, и Роберт с сожалением покачал головой.

— Послушай, Ларри, да мало ли что запрещают, — уже другим, сочувственным, тоном проговорил он. —Убивать тоже запрещено, но Акула стал убийцей еще за пределами Арены. И я лично видел, как пороли женщину, да еще публично. Это только в Стейтонвиле наказывают в кабинках, а у частников порют при всех, — сообщил он. — Понимаю, не самая приятная перспектива, но посмотри на это с другой стороны, — Роберт наклонился вперед и заговорил с той убедительностью, с которой выступал на прецепториях большого питомника и на защите своего проекта. — Если ты решишься изобразить питомца, то получишь полную информацию из первых рук. А еще поймешь, почему я не желаю выполнять закон о репродукции. Ты ведь хочешь это понять, правда?

Паркер молчал, решив не повторять очевидное.

— Что ж, у тебя появится такая возможность, — заключил Роберт. — А, главное, ты сможешь остановить мерзавца.

Ларри вновь кивнул, а потом резко сменил тему:

— Скажи, зачем ты лгал Таненбауму?

Психолог надеялся, что Роберт возмутится, примется доказывать, что всегда был честен. Вместо этого субъект серьезно взглянул ему в глаза и задал встречный вопрос:

— А почему я должен был говорить ему правду?

Лоренс ошеломленно смотрел на бывшего подопечного.

— Нет, послушай, Ларри, с чего я должен был доверять ему, Райту, тебе?

— Но ведь я…

— Я помню, — перебил Роберт. — И я благодарен тебе за энциклопедию и ролик. Именно поэтому я сейчас с тобой и разговариваю. Но причем тут Таненбаум?

Паркер с минуту помолчал, осмысливая сказанное.

— А сейчас…

— А сейчас мне больше нечего терять, — объявил Роберт и улыбнулся. — Разве что жизнь, но в вашем мире это не самая страшная потеря. Хуже потерять себя. Постарайся не потерять себя, Ларри.

***

Томас Лонгвуд и Джеймс Торнтон слушали Паркера в молчании, ни разу не прервав его вопросами или какими-либо замечаниями. Зато когда психолог завершил отчет, директор Службы адаптации почти обреченно кивнул и проговорил, как будто про себя:

— Так и знал… Потрясающий человек! Ходячий тестер системы… И, кстати, он прав, его идея с Причардом может сработать.

— Я должен буду…

— Не вы! — одновременно оборвали подчиненного Лонгвуд и Торнтон. С некоторым недоумением переглянулись, а потом директор заговорил уже более мирно: — Нет, Лоренс, у вас другие обязанности, но, вполне возможно, именно вы будете готовить людей для подобной работы.

— Но как я буду готовить других, если у меня самого нет нужного опыта? — запротестовал Паркер.

Торнтон обеспокоенно нахмурился. Лонгвуд бросил на него предостерегающий взгляд.

— Послушайте, Лоренс, вы прекрасный психолог и вполне можете просчитать ситуацию на перспективу, — заговорил директор спокойным, почти безразличным тоном. — К тому же в данном случае нет никакой необходимости отправлять к свободному Причарду агента — достаточно будет подменить пару-тройку ошейников на его питомцах, и мы получим полную информацию без какого-либо риска.

— Простите, шеф, но я считаю, что такая мера не даст результатов, — возразил Ларри.

— Обоснуйте, — распорядился директор.

Психолог на мгновение задумался, а потом медленно проговорил:

— Если в доме свободного Причарда сложилась ситуация, о которой мы подозреваем, то его питомцы давно адаптировались к ней, исправно выполняют правила, и, следовательно, при простом прослушивании ситуация будет казаться неотличимой от нормы. Оценить истинное положение дел возможно только при отслеживании реакции свободного Причарда на новичка. А это возвращает нас к необходимости отправить к подозреваемому агента. Полагаю, у меня есть все шансы успешно справиться с работой, — заключил он.

Лонгвуд и Торнтон вновь переглянулись. Торнтон помрачнел.

— Хорошо, Лоренс, я обдумаю ваше предложение, — директор отвечал Паркеру, но смотрел на Торнтона. Волнение подчиненного за ученика было естественным и вызывало сочувствие. И все же отрицать правоту молодого специалиста было бессмысленно. — Вы можете идти.

— Но…

— Идите, Лоренс, такие дела не решаются в один день.

Когда молодой психолог покинул кабинет, Лонгвуд встал из-за стола и подошел к окну.

— Идея хороша, — проговорил, наконец, он. — И Паркер действительно удачная кандидатура.

— Это рискованно, — Торнтон присоединился к шефу, обозревая давно изученный и смертельно надоевший городской пейзаж за окном.

— Ну, какие в нашем обществе могут быть риски для питомца, — неискренне проговорил директор и сразу же оборвал себя: — Вы правы, Джеймс, риск есть, но, во-первых, Паркер будет под наблюдением, во-вторых, если ситуация начнет выходить из-под контроля, парня немедленно эвакуируют. А в третьих, проблему необходимо решать и, желательно, поскорей.

— Я полагал, Лоренс будет проводить исследования. Он талант.

— Да, — согласился Лонгвуд, — он и будет их проводить, но в другой области.

Директор отвернулся от окна и посмотрел в лицо подчиненного:

— Сожалею, Джеймс, я знаю, как вы относитесь к ученикам, но мне придется забрать Лоренса. Необходимо создавать новую группу. А еще мне придется забрать Милфорда…

— А Райт? — напомнил Торнтон.

— Ну, что вы, — губы Лонгвуда на мгновение исказила ироничная усмешка, — Райт пойдет на повышение и даже в столице, — директор и глава экспериментальной группы обменялись понимающими взглядами, а затем Лонгвуд продолжил свою мысль: — Полагаю, он даже станет звездой. Прекрасный пример нумера, который смог вырасти в свободного гражданина. Его история будет хорошо смотреться в новостях и наилучшим образом рекламировать нашу Службу.

Почти с одинаковыми улыбками собеседники вновь повернулись к окну, несколько минут любовались панорамой столицы, а потом Торнтон проговорил:

— Никогда не думал, что скажу это, но субъект… он мог бы работать у нас…

— Вряд ли, — возразил директор. — Но в любом случае, теперь слишком поздно. Хотя… — Лонгвуд задумался, как поточнее выразить свою мысль. — Если он не может работать у нас, пусть, по крайней мере, работает на нас. У него это неплохо получается и уже который раз.

Торнтон согласно кивнул.

— Райт совершил ошибку, — с сожалением признал он.

— Не он один, — возразил директор. — Мы тоже дали маху, а теперь ошибки множатся, и Бог знает к чему могут привести.

Лонгвуд нахмурился и скрестил руки на груди.

— Продолжайте наблюдения за остальными субъектами и начните проверку эксперимента с самого начала, — распорядился он, и Торнтон понял, что распоряжение было естественным продолжением размышлений шефа. — А что до нашего героя, — Лонгвуд остановился, прежде чем высказать свою мысль: — Было бы лучше забрать его с Арены.

— Мой родственник не пойдет против Томпсона, — неловко сообщил глава экспериментальной группы.

— Даже не сомневаюсь, — директор Службы адаптации был мрачен.

— Но… если нам удастся благополучно решить дело Причарда… — вновь заговорил Торнтон.

— …то нас осыплют похвалами и назовут спасителями общества, — подхватил директор. — И это будет не так уж и далеко от истины, — заметил он. — Только после дела Причарда возникнет дело Патерсона, или какого-нибудь другого безумца. А, бросьте, Джеймс, — уже другим, бодрым тоном проговорил Лонгвуд. — Не беспокойтесь за Паркера. Возможно, в будущем нам достаточно будет пустить слух, что в любой закупке питомцев может оказаться наш человек, как безответственные опекуны возьмутся за ум, и нам не придется рисковать людьми.

Оставшись один, Лонгвуд несколько раз прошелся по кабинету, постоял у окна, переворошил копии рекламных плакатов с субъектом. Парень пристально смотрел в объектив, так что казалось, будто он смотрит прямо в глаза сопитомнику, и от этого взгляда Лонгвуду сделалось неуютно.

Глава 24

Джек изучал материалы дела и не понимал ничего. Не понимал Пат, не понимал Боба, не понимал ситуацию в целом и от этого нервничал и раздражался. Он всегда полагал Патрицию умной женщиной, которая четко знает, где у сэндвича мясо, и теперь не мог понять, с чего ее заклинило на Бобе. Конечно, в оставленном мире это имело смысл — денег у босса было завались, а связи и слава были таковы, что могли вознести на вершину успеха даже последнюю простушку из Богом забытого захолустья. Однако в свободном мире Боб был никем и ничем, так что цепляться за него могла только последняя идиотка.

Впрочем, идиотов вокруг Боба было много, да и сам он оказался не умней, вынужден был признать Джек. Ну, что ему стоило подыграть Пат? Нежный взгляд, пожатие ручки, поцелуй на пляже и бурная ночь должны были избавить Боба от всех проблем. Джек не сомневался, что тот с легкостью стал бы алиеном, мужем великой Бэль Эллендер, вошел бы в высшее общество, а потом развелся бы с женой и даже отсудил у нее половину состояния. Одной обманутой женщиной больше — кого и когда это смущало? И уж не Бобу было разыгрывать из себя соблазняемую невинность.

Неуместная разборчивость бывшего работодателя приводила Джека в недоумение, путала все карты и не давала наслаждаться перспективами. Вот что мешало Бобу выполнить заказ сенатора Данкана?! — негодовал Джек. Намалевать старику десяток сладких картинок, поставить дело на поток, получить кучу бонусов и алиенство было проще простого, но Бобу присралось быть принципиальным. Да еще и этот идиотский побег!

Джек искал и не находил причин для бунтарства шефа, а потом вспомнил, что в силу своего происхождения и образа жизни Боб никогда не зависел от заказчиков и не умел им угождать. «Хорошо быть миллионером, — с неожиданным раздражением подумал рекламщик. — Но плохо и очень глупо забывать, что ты больше не миллионер».

На какой-то миг Джек даже вообразил, что внести частный билль в пользу Боба будет много проще, чем вести в его пользу рекламную кампанию, но, взглянув на материалы дела, со вздохом признал, что это не так. Онкологический центр, «Вифлеем», детский проект, два, а точнее, даже три дурных опекуна говорили в пользу Роберта, но нежелание соблюдать законы и склонность к насилию — даже в отношении полиции, даже в отношении сенатора-поручителя! — перевешивали все плюсы.

Расчет на эмоции зрителей был верней, вынужден был признать Джек. Он так и эдак раскладывал полученные плакаты, прикидывал, как наилучшим образом их использовать, размышлял о рекламных роликах, постерах и календарях... В какой-то миг Джек даже задумался, не сможет ли сенатор Дженкинс организовать для Боба эпизодическую роль в каком-нибудь фильме, но вовремя сообразил, что прежде чем предлагать работодательнице подобный шаг, следовало проверить артистические способности Боба.

Просмотр Джеком всех боев бывшего босса, включая самый свежий, ошеломил рекламщика, внес смятение в мысли и чувства. Артистический талант у Боба, бесспорно, был — и это внушало некоторую надежду, но ужасающая эффективность недавнего архитектора на Арене пугала до дрожи.

Пружинистый хищный шаг, тяжелый взгляд, точность ударов и жуткая срубленная голова — все это настолько расходилось с воспоминаниями Джека, что тот задумался, не опасно ли выпускать нынешнего Боба на свободу. А потом в памяти рекламщика сами собой всплыли как-то сказанные боссом со смехом слова: «…чемпион по стендовой стрельбе, третий по вольной борьбе, четвертый по фехтованию…», и пока Джек пытался осмыслить значение этих слов, он вспомнил и показанную ему между делом листовку Пентагона с фотографией Боба, и то, что пару раз он уже замечал в глазах босса это неприятное выражение, и даже некоторые подробности их совместного попадания, почему-то до этого мига начисто стершиеся из головы.

Открытие, что Боб всегда был таким и целых четыре года морочил ему голову, изображая безобидного рубаху-парня, ввергло Джека в еще большее смятение. Оказаться простофилей было обидно, и Джек постарался успокоить нервы старым проверенным способом — найдя утешение в объятиях хорошеньких девчонок.

Девушки на вилле сенатора стали вторым разочарованием Джека. Почему-то они не жаждали понимать его намеки, а на высказанное прямым текстом предложение одна нахалка без зазрения совести заявила, что Джеку следует обратиться в Службу психологической поддержки, раз уж так неймется. До этого дня Джек никогда не платил за любовь, и мысль, будто он мог так низко пасть, заставила его столбом застыть перед закрытой дверью мебеляшки. В довершении несчастья вечером Джека вызвала на ковер сенатор и ледяным тоном потребовала, чтобы он не морочил девушкам головы.

— Если вы хотите жениться, Джейсон, то вам следует определиться, кому именно вы делаете предложение, а не домогаться всех девушек подряд — это не способствует здоровым семейным отношениям, — отчитывала рекламщика Элис Дженкинс. — К тому же ухаживания несколько отличаются от попыток залезть девушкам под юбки.

Джек хотел было оправдаться, но один взгляд работодательницы заставил его закрыть рот. Он лишь подумал, что не может понять, что патрон мог найти в этой фурии, но зато очень хорошо понимает, почему тот с ней расстался.

— И, кстати, Джейсон, — продолжала сенатор. — Как самостоятельный алиен и как человек, который задумался о создании семьи, подумайте еще и о том, что вам пора зажить собственным домом. У вас было достаточно времени, чтобы найти себе жилье, но вы до сих пор торчите на моей вилле, словно какой-нибудь питомец базового уровня. Постарайтесь ускорить поиски, потому что через пять дней я в любом случае выставлю вас за дверь, — объявила сенатор.

Джек остолбенел. Он хотел что-то сказать, но не мог подобрать ни одного аргумента. Хотел возмутиться, но свирепый вид работодательницы заставил его вспомнить об осторожности. Элис Дженкинс была стервой — в этом не было сомнений — а со стервами спорят только дураки. Умные люди кивают им, говорят «Будет сделано, свободный сенатор» и осторожно обходят стороной.

— К тому же в Спрингфилде, — продолжала работодательница, — вы решили все проблемы с квартирой и машиной максимально быстро и эффективно, и даже неплохо заработали. Что ж, в столице сделать это еще проще.

— Но… мне нужна библиотека… для работы, — смиренно пролепетал Джек.

— А никто и не лишает вас доступа к библиотеке, — отрезала сенатор. — Как и рабочего кабинета. Но вот жить вы будете отдельно. Это полезно и для вас, — свободная смерила рекламщика суровым взглядом. — И для девушек, — непреклонно договорила она.

Джек покладисто пробормотал «Будет сделано, свободный сенатор» и мысленно поклялся никогда не раздражать работодательницу и вообще с ней не спорить. Лишь озадаченный взгляд свободной Дженкинс на его идею со съемками кино несколько утешил рекламщика и вернул ему утраченное душевное равновесие. Что бы там не думала сенатор, но без него ей было не обойтись. А через пять дней, когда Джек переселился в новую квартиру, ему пришел вызов из службы надзора за алиенами. В первый миг Джек даже обрадовался повестке, но визит в отделение Службы адаптации основательно его разочаровал. Десять минут времени на прием, торопливая перерегистрация в сети, скороговорка временного куратора, ни разу не поднявшего на Джека взгляд (постоянный куратор попаданца был в отпуске), информация о возможных бонусах и штрафах и брошюра по экзаменам на полные гражданские права совсем не походили на задушевные беседы с покойным патроном. Даже стерва Элис уделяла ему больше внимания и заботы чем здешние работники. Джек хмуро внимал скороговорке куратора, молча принял к сведению обязанность зарегистрироваться в Службе психологической поддержки, но когда куратор упомянул еще и Службу семейного строительства, не выдержал и перебил:

— Я пока не готов к браку — это слишком серьезное решение.

Сотрудник Службы адаптации замолчал, а потом впервые взглянул посетителю в глаза.

— Никто не говорит, что вы должны жениться завтра, свободный алиен, — недовольно буркнул он. — Или даже через год. Но вы должны пройти подготовку к этому важному событию жизни, сдать все анализы для составления генетической карты, пройти психологические тесты, разместить анкету в базе данных службы. Запомните, здоровая семья — основа нашего общества, — внушительно проговорил он. — И, кстати, — куратор поднял палец, призывая к вниманию, — еще вы должны пройти обучение по ведению домохозяйства. Курс включает в себя учет расходов и доходов, способы и виды оплаты счетов, оценку экономической эффективности хозяйства…

— Я и так все это умею, — раздраженно перебил Джек.

Временный куратор вновь на мгновение замолчал, пытаясь переключиться на непредвиденное изменение сценария.

— Хорошо, — недовольно кивнул он. — Тогда вам придется сдать экзамен. Но, предупреждаю, если вы не сдадите экзамен — и это после того, как вы сами отказались от обучения — то вам будут начислены штрафные баллы. Советую все же пройти учебу.

Джек тяжко вздохнул и взял направление. Тратить время на бессмысленное обучение не хотелось, но рисковать штрафными баллами не хотелось еще больше. Кто их знает, этих экзаменаторов, вдруг они нарочно будут пытаться его заваливать из-за отказа посещать занятия?

— Раз в две недели вы должны будете отчитываться в своих успехах — ссылка на анкету есть в памятке, — вернулся к привычному сценарию временный куратор. — Отчет можете присылать по сети, приходить сюда не обязательно. Если у вас возникнут проблемы, в том числе с бывшим опекуном…

— Мой опекун умер! — негодующе объявил Джек.

— Примите мои соболезнования, — равнодушно отозвался чиновник. — Но все же если у вас возникнут какие-либо проблемы, вы можете записаться на прием. Ваш постоянный куратор вернется к работе через три недели. Еще можно записаться на прием к волонтерам, которые работают с алиенами, они тоже окажут вам помощь. Все ссылки для записи у вас в памятке. Если вы пожелаете сдать экзамены на полные гражданские права, подавать документы можно в любое время. Раз в месяц — без предупреждения, — подчеркнул сотрудник Службы, — мы будем проводить проверку вашей деятельности. Это все.

Алиен не успел и слова сказать, как куратор кивнул на прощание и нажатием клавиши вызвал следующего посетителя.

Из кабинета Джек вышел в самом дурном расположении духа. Он хотел поговорить, возможно, даже пожаловаться куратору на некоторые непредвиденные жизненные обстоятельства, но вместо этого угодил на конвейер равнодушного чинуши. Выговориться было некому — не считать же достойным собеседником мальчишку Фрэнка! Возможность как можно реже встречаться с ним Джек считал единственным плюсом переселения в собственную квартиру. А видеть собеседницу в работодательнице было и вовсе абсурдно.

Изучение переданных ему памяток и брошюр лишь усилило раздражение Джека. Отчеты, занятия, экзамены и проверки должны были отнять кучу времени и при этом не имели ни малейшего смысла. Ради избавления от подобного бремени Джек согласен был даже задуматься о получении полных гражданских прав, хотя обязанность голосовать или участвовать в жизни общества иным способом и не казалась ему достойной наградой за усердие. К счастью, выборы проходили много реже чем отчеты и проверки, вот только дорога к гражданским правам не была усыпана розами. Точнее, шипов на пути было предостаточно, а вот цветов почему-то не наблюдалось.

Экзамены и тесты Джек ненавидел со школы, да и перечень возможных работ для получения бонусов совершенно его не вдохновлял. Джек никогда не понимал наслаждения от беготни по корту, беговой дорожке или футбольному полю, искренне удивлялся стремлению людей к волонтерству или составлению каких-либо петиций, полагая, что заниматься общественными делами можно лишь для продвижения коммерческих проектов или для привлечения голосов избирателей на выборах в Конгресс. Правда, бонусы можно было просто купить, но Джек не привык тратить деньги столь бездарно, как не привык мириться с неудобствами и сдаваться перед трудностями. Выход можно было найти всегда, и Джек его нашел. Сдача генетического материала в Службу репродукции не занимала много времени, приносила солидные бонусы и потенциально сулила хорошие деньги. Конечно, для «исполнения долга перед обществом» требовалось сдать кучу анализов и получить генетическую карту, зато потом эту карту можно было использовать и в других случаях, а не ходить по врачам вновь и вновь, как это пришлось бы делать, обратись он сначала в Службу семейного строительства. Да и блестящий значок участника программы «Сеятель» должен был сразу указать всем контролерам, что свободный алиен Джейсон Стрейнджер де Дженкинс — серьезный и ответственный человек.

Сенатор Элис Дженкинс тоже заметила значок и почему-то нахмурилась:

— Скажите, Джейсон, вы знаете, сколько у вас детей? — холодно поинтересовалась она, и Джек не без самодовольства улыбнулся:

— Вы не поняли, сенатор, я лишь недавно посетил Службу репродукции, — бодро проговорил он, — но, уверен, мой визит принесет достойные плоды и послужит обществу.

Взгляд работодательницы стал еще мрачней.

— У вас одиннадцать детей, Джейсон, — сообщила она. — Семь девочек и четыре мальчика. И, кстати, ваша последняя подружка Динни беременна. Вы собираетесь принять какое-либо участие в воспитании детей?

Джек молчал, настороженно поглядывая на работодательницу и лихорадочно пытаясь понять, что от него хотят на самом деле.

— Вашей старшей дочери четыре года, — не унималась Элис Дженкинс. — У нее способности к музыке. Месяц назад ее перевели в малый питомник Блэкберн — это всего в пяти километрах от столицы, на востоке. Вам стоило бы туда съездить…

— Но почему я? — пролепетал Джек, в потрясении осознав, что никакого скрытого смысла в словах сенатора не было, и претензии она предъявляла ему совершенно искренне. — И зачем? У меня работа, — напомнил он, отчаянно вглядываясь в лицо работодательницы. — К тому же о детях и так заботятся… а каждое дело должен делать профессионал… патрон всегда так говорил! — в качестве решающего аргумента выговорил попаданец.

В глазах Элис что-то мелькнуло, но Джек не понял, хорошо это или плохо. Оставалось надеяться, что при всей стервозности сенатор все же поймет, что была неправа.

— Идите работать, Джейсон, — наконец-то, распорядилась Элис, и Джек с облегчением перевел дух. — Но все же на досуге подумайте о своих детях. Я пришлю вам информацию...

Джек почти выскочил из кабинета, мечтая оказаться как можно дальше от Элис, ее виллы и всего столичного острова. Жизнь в столице оказалась сложнее, чем он полагал, да и люди хуже. А ведь впереди ждала еще встреча с Бобом...

Лишь обещанный ночной клуб неизменно радовал Джека, примирял его с действительностью и давал отдохнуть душой. Самый лучший, самый перспективный в самом популярном районе столицы — клуб мог стать главной достопримечательностью острова. Джек старался приезжать сюда почти каждый вечер, усердно вникал в дела, знакомился с завсегдатаями, строил планы и давал советы менеджеру. Клуб был хорош, но Джек знал, что может сделать его еще лучше, может дать гостям развлечения, о которых прежде они даже не догадывались, устроить им встряску, рядом с которой дурацкие представления Арены выглядели грубым и безвкусным балаганом. Джек чувствовал себя Колумбом, открывшим отсталой Европе Новый Свет, и это восхитительное чувство помогало оставить все разочарования и обиды позади.

А встречу с Бобом можно было устроить и позже. Торопиться было некуда.

Глава 25

— Нет-нет, коллеги, об аукционе не может быть и речи. В данном случае возможна имитация лишь прямой передачи прав опеки.

Томас Лонгвуд отложил черновой план операции и строго оглядел подчиненных. Создание нового подразделения и нового направления работы Службы шло трудно и медленно. И дело было не в техническом обеспечении работы, не в отсутствии желания подчиненных как можно лучше выполнить свой долг и, конечно, не в сложностях получения разрешения на проведение операции от консулов. Создание специальных ошейников было не бог весть какой сложной задачей, а система прослушки и прежде работала безупречно. Паркер и еще три потенциальных агента готовы были носом рыть землю, а консулы единодушно одобрили новое направление деятельности Службы. При этом консул Торнтон заметил, что полностью удовлетворен «прекрасной инициативой». Консул Стейтон поинтересовался, осознает ли Лонгвуд, что свободный Причард вряд ли является единственным безумцем, готовым рубить сук, на котором зиждется все общество. А консул Томпсон небрежно изрек, что операцию уже давно стоило бы провести, и Лонгвуд излишне затянул решение проблемы.

На это обвинение директор мог бы сказать многое, но предпочел промолчать и не напоминать консулам, сколько новшеств ему пришлось внедрить в работу Службы адаптации и с какими трудностями столкнуться. Зато, вернувшись в свою резиденцию, Лонгвуд задумался, не потому ли старший Томпсон обвинил его в затягивании расследования, что полагал, будто он уже давно занимается шпионажем, и насколько вообще распространено убеждение, что он держит под колпаком весь мир?

Воспоминания о некоторых дискуссиях в кулуарах Сената убедили директора, что это мнение распространено шире, чем ему бы хотелось, но при этом совершенно не помогает в работе. Судя по всему, лишь пинок в живот мог заставить недостойного опекуна вспомнить о совести, вот только отвесить этот пинок было нелегко. Люди, как всегда, люди были главной проблемой Лонгвуда, и не только паршивые овцы, но и пастухи.

Сама мысль, что свободный гражданин должен отказаться от своего статуса — пусть и временно, пусть и для блага общества! — с трудом доходила до сознания подчиненных. Директор почти слышал, как скрипят от натуги их мозги, и видел, как от усилий на лбах выступает испарина. Об этой стороне проблемы свободные сенаторы, конечно, не задумывались, предпочитая абстрактные рассуждения об абстрактных людях. Однако найти специалистов, которые, не будучи актерами, могли бы играть других людей — «Работать под прикрытием», немедленно поправил себя Лонгвуд — оказалось непросто.

Только Лоренс Паркер неожиданно легко принял новую идею, но директор полагал, что это было следствием странного влияния на психолога со стороны бывшего субъекта. Во всем остальном работа продвигалась черепашьими шагами, а литература оставленного мира почти ничем не помогала. Лонгвуду самому казалось, будто самое важное от него ускользает, возможно, попросту отсутствует в изученных работах, а его подчиненные и вовсе способны были воспринять едва ли десятую часть изложенных в книгах проблем.

Издевательский совет субъекта изучать детективное кино оставленного мира был смехотворным, но Лонгвуд решил использовать и этот призрачный шанс. К сожалению, детективных фильмов в архивах Службы было немного, но все же даже в самых нелепых из них директор смог нащупать парочку стоящих идей. Сотрудники новой группы не заметили ничего, а их вопросы свидетельствовали, что они просто не знали, на что надо смотреть.

— Не понимаю, как человека без подготовки, да еще и с явной тягой к насилию, могли допустить к детям?! — возмущался Милфорд. — Даже для оставленного мира это слишком!

— Это комедия, — после паузы ответил Лонгвуд, понимая, что не сможет объяснить подчиненным всех нюансов сюжета фильма и жизни оставленного мира.

— А что здесь смешного? — немедленно озадачились остальные участники группы.

Да, люди были его главной проблемой, и сейчас, разбирая черновой план операции, Лонгвуд вновь в этом убедился. Возможно, проблему удалось бы решить с помощью попаданцев, но в его распоряжении не было подходящих, а тот единственный, из-за которого деятельность Службы адаптации оказалась перевернутой вверх дном, был вне зоны доступа и все равно что не существовал.

Директор тяжко вздохнул и вернулся к работе.

— Нет, коллеги, — повторил он. — Об аукционе не может быть и речи.

— Но его можно направлять, — попытался возразить Милфорд и замолчал под недовольным взглядом начальства.

— Это весьма проблематично, — покачал головой Лонгвуд. — Но дело даже не в этом, — наставительно проговорил он. — Мы не случайно отбирали агентов из самых неприметных работников Службы, тех, кто еще не успел пустить корни в столице и обзавестись большим количеством знакомых и друзей. Аукцион сделает наши усилия тщетными. Нам не нужно, чтобы агентов Службы узнавали в лицо. Поэтому единственный возможный вариант внедрения — это прямая продажа агента подозреваемому. И, полагаю, лучше всего это можно сделать через вас, Дэн, — повернулся он к Милфорду.

— Почему? — MD в растерянности поднял голову.

— Потому что множество людей знают вас не как сотрудника Службы адаптации, а как хирурга Мемориального центра Крофтона, — объяснил директор. — Даже многие наши сотрудники не догадываются об основном месте вашей работы, — добавил он. — Поэтому сначала агент будет доставлен к вам. Предположим, — на мгновение задумался Лонгвуд, — вы получите право опеки над питомцем по наследству. А уже после этого вы продадите его Причарду…

— Но тогда это не может быть Лоренс, — заметил врач, и молодой психолог обеспокоенно встрепенулся. — Моя жена может его узнать — даже в униформе и с бритой головой…

Директор изучающе оглядел сначала Милфорда, а потом Паркера, и только тогда задумчиво изрек:

— Вы не о том беспокоитесь, Дэн, — заметил он. — Бояться надо не того, что ваша жена узнает Паркера, а того, что она подумает о вас, когда вы продадите питомца, который только-только попал к вам в дом.

Хирург беззвучно ахнул. Его лицо омрачилось.

— Поэтому советую с самого начала рассказать все жене, — внушительно проговорил Лонгвуд. — Это тот единственный случай, когда вынесение информации за пределы этого кабинета не принесет вреда. Скажите ей, что участвуете в операции по защите питомцев от дурного опекуна. Полагаю, вашей жене это понравится. В ее глазах вы будете героем.

Милфорд слегка покраснел. Лоренс Паркер в смущении отвел взгляд.

— А вот над проблемой продажи вам еще предстоит подумать, коллеги, — прервал неловкое молчание директор.

— Да как вообще можно кого-либо заставить купить питомца? — воскликнул третий потенциальный агент.

— Именно на этот вопрос вы и должны ответить, — напомнил Лонгвуд. — Кстати, подозреваемый еще не купил замену тому питомцу… кажется, Биллу? — директор вопросительно взглянул на Паркера.

— Он даже не пытался, — заметил Милфорд.

— Я вообще не понимаю, зачем ему понадобился Билл, — с недоумением сообщил Ларри. — У него на вилле и так три шофера — все класса «А». А у Билла тогда был класс «В»…

— Возможно, он разглядел в нем прекрасного водителя? — неуверенно предположил четвертый претендент на внедрение.

— Но как? — Паркер в озадаченности обвел взглядом коллег. — Ведь на смотринах не устраивают контрольных заездов. Есть только документация. И сам питомец…

«А вот тут мы не додумали, — мысленно отметил промах Лонгвуд. — На будущее надо учесть. Стоит дать покупателям эту возможность — посмотреть на экране записи контрольных заездов питомцев. И нечто похожее можно сделать не только для водителей. Лоренс молодец, — великодушно признал директор. — И, что характерно, не только в этом».

— Знаете что, коллеги, — медленно проговорил он. — Вам стоит изучить видеозаписи со смотрин того питомца и, возможно, с аукциона. Не удивлюсь, если подсказку мы найдем именно там. Если же мы поймем, зачем Причарду понадобился питомец Билл, возможно, это облегчит и нашу задачу.

Через три дня окрыленный Милфорд докладывал Лонгвуду, что им удалось найти записи со смотрин и установить причины интереса одного из крупнейших предпринимателей мира к ничем не примечательному питомцу. Лонгвуд смотрел на экран, и ситуация нравилась ему все меньше и меньше. Рисковать Паркером не хотелось, но среди всех претендентов молодой психолог демонстрировал лучшие показатели и единственный принял странную идею субъекта почти без сопротивления.

— Как видите, шеф, — говорил временный глава группы, — свободный Причард не собирался покупать питомца. Судя по всему, в этот зал он зашел за компанию со знакомым и уже собирался уходить, но пара не к месту сказанных слов и одно единственное движение питомца привлекли его внимание…

— Вижу, — кивнул Лонгвуд.

— Мы просмотрели записи целиком — с разных точек, в том числе до инцидента, — уже другим, почти извиняющимся тоном продолжал Милфорд. — Строго говоря, питомец не сделал ничего дурного — он просто устал. Перед этим его долго осматривал один из покупателей, и парню пришлось прыгать, приседать и отжиматься. К тому же, обратите внимание на время инцидента, — предложил временный глава группы и указал на угол экрана. — Как раз окончание двухчасового сеанса. Естественно, парень был уже на пределе сил!

Лонгвуд мрачно наблюдал, как питомец Билл отшатнулся от какого-то покупателя, рьяно лезущего ему в рот, и пожаловался, что ему больно, как свободный Причард обернулся и что-то недовольно проворчал, вновь отвернулся, собирался выйти из зала, но вместо этого отошел от двери и направился прямо к помосту претендента на опеку…

— Дежурному по залу удалось уладить инцидент, но он не мог отказать свободному в информации…

На экране свободный Причард взял из рук дежурного рекламный буклет и вышел вон.

— А на следующий день он купил парня, — проговорил Милфорд. — Судя по всему, Причард полагает, что может воспитывать питомцев лучше нас.

— Это не самое приятное известие — во всех смыслах, — отозвался Лонгвуд. — Зато теперь мы знаем, что ему предложить. Неидельный питомец из какого-то захолустья, — почти по слогам проговорил он. — Возможно, на глазах Причарда он не сразу откроет вам дверцу автомобиля или не заметит, что вы несете тяжелый портфель… Короче, Дэн, у вас есть десять дней, чтобы разработать операцию во всех подробностях, но уже послезавтра Паркер должен будет отправиться… Где у вас там есть родственники? — сам себя перебил директор.

— В Беркли, Вестфилде, Грейлоке, Нью-Рошеле, — принялся перечислять Милфорд.

— Грейлок подходит лучше всего, — решил Лонгвуд, вовремя вспомнив, что в тамошнем отделении Службы работают два очень перспективных попаданца. — Официально Паркер отправится в командировку на Юго-Восточный архипелаг, а на деле в Грейлок. Там он должен будет преобразиться в безутешного питомца, у которого умер опекун, будет доставлен, как и положено, к нам, и пройдет небольшой апгрейд — это позволит ему привыкнуть к ошейнику, чтобы выглядеть как можно естественней, — сейчас изученная литература представала перед Лонгвудом совершенно в ином свете, так что идеи рождались сами собой. — Завтрашний день, Дэн, вам надо потратить на новую биографию Лоренса, его наименование и, конечно, неотчуждаемые девайсы. Питомец без неотчуждаемых девайсов — это не слишком нормально.

Милфорд понимающе кивнул.

— А поскольку питомец будет горевать по опекуну, — продолжал Лонгвуд, — его регулярно будут водить к психологу, а на самом деле в вашу группу, и вы все вместе продолжите работу над операцией. Строго говоря, черновой вариант у вас уже есть. Надеюсь это тоже понятно.

— Да, шеф. Я должен связаться с Грейлоком? — уточнил он.

— Составьте к завтрашнему вечеру письмо в их отделение, — распорядился директор. — Я подпишу.

***

Над биографией фальшивого питомца группа и правда билась почти весь день, с удивлением обнаружив, что каждый пункт его легенды тянет за собой множество подробностей, документов и баз данных. Придумывать несуществующего человека, не будучи писателями или сценаристами, было странно и трудно, и сотрудники группы могли бы увязнуть в тысяче мелочей, если бы с самого начала не решили базироваться на реальных данных. Таким образом, на свет появился питомец Ларри тридцати восьми с половиной лет, водитель-механик класса «В», до недавнего времени находившийся под опекой Алана Милфорда. Этот Алан Милфорд приходился двоюродным дедом Дэну Милфорду и на самом деле умер два с половиной года назад в возрасте восьмидесяти пяти лет, но возможности Службы адаптации позволяли вносить некоторые коррективы в базы данных, во всяком случае, на время. Хотя Дэн Милфорд полагал, что никто не будет копаться в этой информации, он старательно выполнял распоряжение директора, утверждавшего, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Благодаря постоянным отсылкам к реальности, выдуманный питомец закончил малый питомник Беркли, после чего двадцать лет жизни провел рядом с опекуном. Возил его на вызовы, пока тот еще работал семейным врачом, а когда в семьдесят семь лет Алан все же ушел на покой, ездил с ним на рыбалку, играл в лото и карты, возил на курорты и вообще трогательно заботился, как может заботиться об обожаемом дедушке любящий внук. Алан Милфорд тоже любил подопечного и потому передал по наследству тому из многочисленных родственников, кто выбрал своей стезей медицину, чтобы жизнь Ларри не слишком сильно изменилась.

— А на самом деле? — поинтересовался Паркер, когда Дэн Милфорд разложил перед ним фотографии «опекуна», его дома и видов Грейлока. — Что случилось с его питомцем?

— С питомцами, — поправил временный глава группы и откинулся на спинку кресла. — Их было двое — Тони, механик-водитель, и Сейди, домашняя мебель. Алан дал им возможность выбирать — остаться в Грейлоке с семьей его дочери или перебраться в Вестфилд к кому-нибудь из сыновей. Тони остался, а Сейди объявила, что не собирается делить кухню с другой женщиной, даже если это дочь ее хозяина. Сейчас она живет с младшим сыном Алана. У нее все хорошо. Чего нельзя сказать о моем дядюшке, — усмехнулся MD. — При такой тотальной заботе у него никогда не появится потребности в женитьбе.

Лоренс Паркер понимающе кивнул и постарался сосредоточиться на фотографиях, тем более что Милфорд посоветовал ему не забивать голову лишней информацией, а изучать собственную биографию. И, конечно, эта биография не могла обойтись без неотчуждаемых девайсов, а уж за двадцать лет жизни при опекуне любой питомец оброс бы кучей вещей. Склады неликвидов Службы адаптации были хорошим источников девайсов. Вооруженный знаниями о двоюродном деде, Милфорд последовательно выбрал уже потрепанный, но по прежнему крепкий и надежный складной велосипед, замечательную удочку с набором блесн, пластиковый альбом для фотографий, куда рассовал фото двоюродного деда, его семьи, видов Грейлока, окрестностей и многочисленных курортов, не забыв напомнить коллегам, что после завершения операции заберет снимки, массивные ручные часы на кожаном ремешке, колоду карт, два детских лото с видами транспорта и автомобилями, замечательный комбинезон… Тут Паркер счел необходимым остановить коллегу, заметив, что комбинезон и «подарочный» набор инструментов выберет для себя сам, потому что в данном случае несколько сомневается в компетентности врача. Оспаривать мнение выходца с фермы Милфорд не стал, зато, когда Лоренс определился с выбором, с прежним энтузиазмом принялся добавлять в неотчуждаемые девайсы фальшивого питомца саквояж для путешествий, две мужские сумки, небольшой проигрыватель, наушники, кофеварку, простенький фотоаппарат с функцией видеосъемки, большой атлас автомобильных дорог, роскошный иллюстрированный альбом видов свободного мира, почти три десятка потрепанных номеров журналов «Тачки» и «Рыбалка», яркую кепку, на которой распорядился вышить надпись «Ларри — 35!», блендер, переносной фонарь, маску для плаванья под водой и ласты, набор темных очков, три мишени и набор дротиков для дартса и еще кучу мелочей, которыми заботливые опекуны обычно радуют питомцев. Больше всего времени Милфорд потратил на выбор молитвенника, уверяя, что двоюродный дед терпеть не мог специальные издания для питомцев. В результате тщательного изучения стеллажей через полтора часа поисков он нашел идеальный молитвенник от Алана — старую толстую книжку в кожаном переплете с тиснением, изданную чуть ли не полвека назад. Внимательно пролистал ее, удовлетворенно кивнул, а потом размашисто написал на форзаце: «Малышу Ларри в день двадцатилетия от любящего опекуна», что-то мысленно прикинул и поставил дату.

Лоренс Паркер задумчиво оглядел гору вещей и заметил, что для упаковки неотчуждаемых девайсов им потребуется контейнер.

— Вы преувеличиваете, — отмахнулся Милфорд, — но шеф в любом случае прав. Питомец без девайсов — это ненормально!

Спорить не хотелось, и Лоренс вернулся к делам, на всякий случай, уточнив, было ли принято в семье Алана брить питомцам головы.

— Ну, что вы, Лоренс, Грейлок не столица и не Юго-Восточный архипелаг — кто там будет бриться? — добродушно ответил врач. — Побреют вас уже здесь, хотя, знаете, — задумчиво повертел ручкой Милфорд, — как только коллеги прослышат, что вы отправляетесь в командировку на Юго-Восточный архипелаг, вас замучают советами побриться. Может и правда стоит сделать это сейчас? Во всяком случае, это будет выглядеть правдоподобно.

— А ваши питомцы? — продолжал расспросы Ларри.

— Конечно, нет, — почти возмутился Милфорд. — Слава Богу, у меня их не сотня, а всего-то трое — зачем им бриться?

— Значит, — вновь заговорил Паркер, — когда у меня появится ежик на голове…

— Ну, да, вы правы, — кивнул временный глава группы. — Подобная небрежность станет для Причарда еще одним основанием обратить на вас внимание. Черт! Я начинаю верить, что нам и правда удастся подсунуть вас мерзавцу. Оказывается, это не так уж и сложно…

Этот вывод придал группе оптимизм и уверенность в успехе, а когда на следующий день был обнародован приказ откомандировать Паркера в Саут-Нью-Ньюбург на Юго-Восточном архипелаге для реорганизации работы с алиенами, психолога и правда забросали советами по спасению от жары и духоты — рекомендовали срочно побриться, обзавестись майками и шортами потоньше, потому что на Юго-Восточном архипелаге «хочется снять с себя все — даже собственную кожу». Ларри только и успевал отшучиваться, согласно кивать и благодарить, с некоторым удивлением обнаружив, что доброжелателей оказалось много больше, чем он полагал. С одной стороны, это было приятно. С другой, вызывало беспокойство, не узнают ли его в родной Службе, когда доставят туда под видом питомца, и не поставит ли это под угрозу всю операцию.

— Не волнуйтесь, Лоренс, — с улыбкой успокаивал подчиненного Милфорд. — Со сколькими бригадами вы работали? С четырьмя?

— С пятью, — взволнованно отвечал Паркер.

— Так вот, их много больше, — сообщил врач. — Поставить в тот день на дежурство любую другую, и вас никто не узнает. Составьте список контактов и ни о чем не беспокойтесь, — распорядился он. — Лучше собирайтесь в дорогу и побрейтесь. Ей-Богу, если вы проигнорируете хороший совет, все эти люди, что сейчас беспокоятся о вас, заподозрят вас либо в зазнайстве, либо в глупости.

Милфорд был прав — разочаровывать коллег не входило в планы Паркера. Убедившись, что контейнер с неотчуждаемыми девайсами и специальный ошейник уже отправлены в Грейлок, Лоренс Паркер понял, что может заняться и собой. Прежде всего, он обратился в службу обслуживания жилого дома, где снимал квартиру, с указанием убирать пыль и поливать цветы на время его отсутствия. Затем посетил парикмахерскую. Глядя в зеркало на рукотворную лысину и рассеянно поглаживая череп, Лоренс признал, что стал совершенно неузнаваем.

А потом он понял, что хочет попрощаться с Робертом. Это было нелогично, но Лоренс чувствовал необходимость убедить попаданца, что в своей предубежденности против Службы адаптации тот был неправ. Хотел доказать, что, несмотря на все недоразумения, Служба стоит на страже интересов тех, кто сам о себе позаботиться не может.

Роберта он застал после тренировки — в пыли, в поту и совершенно не смущенного своей наготой. Бывший подопечный бросил влажное полотенце на пол и задумчиво оглядел Паркера.

— Все же решился, — негромко проговорил он.

— У меня командировка, — быстро ответил психолог. — На Юго-Восточный архипелаг. Месяца на два-три.

Роберт молча кивнул.

— Там возникли проблемы, и их надо решить. Служба адаптации всегда отзывается на нужды общества.

Роберт так же молча разглядывал Паркера.

— И если в мое отсутствие тебе что-нибудь понадобится… — продолжал Ларри.

— Скорее, понадобится тебе, — заговорил боец. — Послушай, Лоренс, Юго-Восточный архипелаг может оказаться опасным местом. Опаснее, чем ты думаешь…

— Но…

Роберт предостерегающе поднял указательный палец.

— Ты психолог, но все же прими совет, — серьезно сказал он. — Выбери что-нибудь, что там — на Юго-Восточном архипелаге, — медленно и со значением добавил он, — не будет запрещено. Пусть это будет что-нибудь простое и незатейливое, но найди это и держись за него изо всех сил. Возможно, тогда тебе удастся сохранить себя. Постарайся не стать вторым Биллом.

***

Процедура перелета в Грейлок была продумана до мелочей, и Лоренса не покидало ощущение, что полиция оставленного мира излишне все усложняет. И все же привычка к дисциплине и уважение к профессионализму директора заставляли его в точности выполнять каждый пункт плана, так что любопытные люди, если бы такие нашлись, остались бы в полной уверенности, будто он и правда летит на Юго-Восточный архипелаг.

Скоростная тарелка Службы адаптации доставила его в Грейлок за сорок минут. У причала уже ждала машина местного отделения, а после крепких дружеских рукопожатий здешние работники сообщили, что благополучно приняли груз и успели подготовить все необходимые документы.

Работать с такими людьми было приятно, и Лоренс воспользовался случаем, чтобы пополнить информацию. Несколько запоминающихся историй о «хозяине», местные достопримечательности и традиции, куча снимков и парочка видеороликов — директор объяснил, что в операции никакая информация не будет лишней.

— И, кстати, — напомнил Паркер. — А что вы можете сказать об этом питомце — о Тони?

— Об алиене, — поправил глава местного отделения.

Лоренс вопросительно уставился на коллегу.

— Он алиеном стал через три месяца после смерти опекуна, — пояснил собеседник. — Мог и раньше стать, но не бросать же ему было старика! Тони никогда бы на это не пошел, он человек ответственный. Сейчас владеет автомастерской и неплохо зарабатывает.

— Так быстро? — поразился психолог.

— Он механик от бога! — принялся разъяснять второй собеседник. — И потом он же столько лет провел рядом с Милфордом — чего только не нахватался. Тони знает всех в округе, способен уболтать птицу на дереве и выслушать излияние клинического идиота. Это у него как раз от старика. Ну, вы же понимаете, что такое семейный врач, — заключил сотрудник местного отделения Службы.

Лоренс сосредоточенно кивнул. Судя по всему, характер бывшего питомца Алана Милфорда не годился для легенды, зато на нее прекрасно работали привычки Билла. Если не считать его пристрастия все время поддразнивать окружающих, вздохнул психолог. Этого желания Ларри не понимал никогда.

— Сколько у нас времени? — уточнил он. — И кто будет меня сопровождать?

— Час, — отозвался глава отделения. — Одежду и все остальное мы приготовили. А сопровождать вас будет Дилан.

Второй собеседник приветственно приподнял руку и кивнул.

— Тогда мне пора переодеваться…

Черная майка с короткими рукавами, просторные штаны из джинсовки и легкие сандалии на серые носки напомнили Лоренсу старшие классы школы — на первом курсе университета он выглядел уже приличней. А еще подростковый наряд и бритая голова превращал его в незнакомца даже для самого себя. Ошейник питомца довершал образ, и Ларри с некоторым запозданием понял, что они выбрали не самую удобную модель. Впрочем, служение обществу требовало жертв, и Лоренс больше волновался о том, как изобразить убитого горем питомца. Лить слезы по заказу не получалось, да и нужное выражение лица не давалось, сколько бы он не пялился в зеркало.

— Лук? — невозмутимо предложил Дилан, и Паркер с благодарностью кивнул. Сейчас он сам удивлялся, почему столь простое решение сразу не пришло ему в голову.

— И, кстати, — уточнил он, пока Дилан ходил за луковицей. — А полиция не удивится?

— Да какая полиция! — непринужденно перебил глава отделения. — Мы же не в столице, да и дело не касается банкротства. Для сопровождения питомца достаточно одного сотрудника службы. Конечно, — продолжал он, — в столице свои правила, но у нас все проще…

Лоренс не нашелся с ответом, но возвращение Дилана направило его мысли в другое русло. От разрезанной луковицы слезы привычно хлынули из глаз, в носу захлюпало, и Ларри торопливо принялся шарить в карманах в поисках платка. Не нашел, растерянно оглянулся и не успел отшатнуться, когда Дилан привычным движением вытер ему бумажным платком лицо и нос, словно он был несмышленым младенцем. И сразу же замер в смущении.

Два сотрудника Службы адаптации растерянно смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова.

— Извините, свободный Паркер, — пробормотал, наконец, Дилан. — Это было…

— Все в порядке, — опомнился и Лоренс. — Мы должны выглядеть естественно… как питомец и куратор… Это нормально…

Дилан в смятении кивнул.

— Все, парни, время, — оборвал неловкую сцену глава отделения. — Дилан, документы, билеты, талон на груз. Лук возьмите с собой, пригодится.

Лоренс и Дилан одновременно кивнули, хотя и с разными чувствами. Паркер готов был к свершениям, чувствуя себя почти на финишной прямой. И все же хватка за локоть была неприятной, а кресло питомца в желтой машине неожиданно сковывало любое движение, вызывая чувство, до отвращения напоминавшее панику. Лоренсу казалось, будто его спеленали как младенца, лишили возможности соображать и даже дышать. Слезы сами собой выступили на глазах, а когда Дилан запер отсек, Паркер впервые понял, что такое клаустрофобия. Откуда-то из глубин сознания всплыла старая формула самопомощи, и Лоренс ухватился за нее, как утопающий цепляется за соломинку: «Я спокоен. Мне хорошо. Моя правая рука тяжелеет. Моя левая рука…». Последний раз Ларри прибегал к этой формуле во время крайне тяжелой сессии на третьем курсе. К счастью, дорога до рейсового экранолета заняла меньше четверти часа, а специальное кресло питомца на борту не вызывало такого жуткого ощущения — возможно, потому, что там никто не запирал Лоренса в тесной клетушке.

Полтора часа в рейсовом экранолете прошли почти спокойно. Только Дилан уткнулся в своей планшет, совершенно не обращая на него внимания, а в редкие моменты, когда все же поднимал голову, его участие ограничивалось тем, что он терпеливо вытирал Лоренсу нос и говорил, что все будет хорошо.

При виде желтого микроавтобуса Службы в столичном порту Лоренс невольно поежился и вновь принялся повторять: «Я спокоен. Мне хорошо. Моя правая рука…». Дилан привычно сдавал дела столичной бригаде, а два незнакомых Лоренсу парня быстренько ухватили его за локти, чуть ли не бегом доставили к машине, усадили в кресло, пристегнули, упаковали и опять заперли.

Лоренс сделал глубокий вздох и зашептал, борясь с подступавшей паникой: «Мне хорошо. Я спокоен… Я спокоен!.. Мне хорошо…».

Ему хотелось, чтобы машина поскорее тронулась с места. Хотелось увидеть Милфорда и остальных членов группы. Хотелось поскорее внедриться в дом мерзавца, чтобы все неприятные ощущения были испытаны им не зря. Однако машина проехала всего пару минут, а потом вновь остановилась, и Лоренс принялся взволнованно прислушиваться к звукам извне. Дверцы микроавтобуса хлопали одна за другой, и Паркер догадался, что теперь был не единственным питомцем в машине. Открытие заставило Лоренса прийти в себя. Уж если обычные питомцы терпеливо выносили все неудобства перевозки и при этом не жаловались и почти не всхлипывали, неприлично ему — свободному специалисту — демонстрировать меньшую выдержку.

И все-таки, когда его и других пассажиров автобуса выгрузили в приемном покое Службы адаптации, Лоренс испытал неподдельное облегчение. Однако при всей ожидаемости предложение раздеться догола вогнало его в краску. Санитарная обработка показалась грубой. Личный досмотр — болезненным и стыдным, особенно на последнем этапе. А желтая униформа питомца на апгрейде почему-то оставляла ощущение, будто он все еще наг.

Паркер старательно отвечал на вопросы работников приемного покоя, выслушал снисходительное утешение коллеги «Ну-ну, питомец, не надо так нервничать, о тебе обязательно позаботятся» и сокрушенно размышлял, что ожидал большего сочувствия от человека, работающего с питомцами. Молодой психолог даже задумался о подаче рапорта о ненадлежащем исполнении сотрудником Службы своих обязанностей, но распорядок дня на апгрейде заставил его отложить задуманное.

Сначала его отконвоировали в общежитие для питомцев. Затем вручили контейнер с бутербродами, так как обед Лоренс пропустил. А через полчаса представили руководителю апгрейда и велели пройти пробный квалификационный текст. По итогам теста Лоренс заслужил звание неплохого парнишки из захолустья, которого, к счастью, не успели испортить, и который уже сейчас может получить квалификацию «В».

— Послушай, малый, — заинтересованно произнес инструктор. — Если ты задержишься здесь еще недели на три, я смогу подтянуть твой уровень до квалификации «А». Ну, как— хочешь?

— Я в семью хочу, — пробормотал классическую формулу Паркер, испугавшись, что может сорвать операцию. И сразу остановился, заметив, как переменился инструктор.

Сначала на лице механика появилось выражение жесточайшего разочарования. Затем — привычное понимание и пренебрежительная снисходительность.

— Ну, да, конечно, и так сойдет, — проговорил он, словно бы про себя, и сразу потерял к Лоренсу интерес.

На ужине Паркер с неожиданным раскаянием понял, что в вопросах веры всегда уступал не только Мэри, но и Биллу, забывал молиться и ходить в церковь, и вообще не всегда был хорошим христианином. Прочувственная молитва питомцев наполнила душу Лоренса смирением, напомнила, что ему есть чему поучиться у подопечных, и настроила на свершения во имя защиты людей, без которых обществу не обойтись, но которые постоянно нуждаются в попечении. На следующее практическое занятие Лоренс отправился тихим и задумчивым, молча выслушал замечание инструктора, что ему надо поработать над манерами, потому что нынешние годятся разве что для фермы, а потом под конвоем отправился спать.

Следующий день прошел так же, как и предыдущий: обязательные молитвы, множество занятий, контрольный заезд на одном из оборудованных автодромов Службы, выговор за неотесанность, дополнительные занятия по правилам поведения в обществе, тест по технике безопасности и только в четыре часа после полудня, когда Ларри несколько раз по разному поводу сообщил, что его опекун «никогда бы так не посмотрел, не сказал и не сделал», его отконвоировали к психологу.

Видеть Милфорда было счастьем, а когда тот обеспокоенно поинтересовался «У вас все в порядке, Лоренс?», Паркер бодро ответил, что он в норме.

— Хотя, должен признать, не все сотрудники Службы проявляют должное внимание к питомцам, — добавил он.

— Пишите рапорт, — немедленно отозвался врач.

— Прямо сейчас?! — опешил будущий агент.

Милфорд бросил на подчиненного укоризненный взгляд:

— Мы осуществляем проверку, Лоренс, — серьезно напомнил он. — Полную проверку. Странно было бы заниматься Причардом и не навести порядок в собственном доме. Поэтому подробно изложите все, что заметили…

— Но речь не шла о нарушениях… — попытался разъяснить Ларри. — Скорее о недостатке эмпатии…

— Пишите все, как есть, — не сдавался Милфорд. — Времени у нас достаточно, все необходимое у вас есть.

— На ваше имя? —уточнил Паркер.

— Нет, на имя главы дисциплинарного отдела, — поправил MD. — Пишите, я заверю. Это не игрушки…

Когда Лоренс закончил работу, Милфорд пробежал глазами рапорт, а потом удовлетворено сообщил, что они практически решили все проблемы по его внедрению в дом Причарда.

— Через пятнадцать дней, Лоренс, вы предстанете перед объектом, ну, а там уже дело техники, — объявил он.

— Пятнадцать дней? Так долго? — разочарованно отозвался Паркер.

— Где же долго? — пожал плечами временный глава группы. — Меньше недели апгрейд в любом случае не пройдет. Еще хотя бы неделю вы должны провести в моем доме — иначе продажа будет выглядеть совсем уж неправдоподобно, — рассудительно заметил он. — А вот дальше все складывается на редкость удачно. В Музее науки будет проходить выставка новейшего медоборудования, и у Причарда там будет свой стенд. Более того, — с нескрываемым удовольствием добавил Милфорд и даже поднял руку, чем-то напоминая профессора на лекции, — уже известно, что Причард будет лично представлять свою продукцию! Кстати, она действительно неплоха, — признал врач. — Поэтому после его выступления я подойду поблагодарить его за прекрасную аппаратуру, постараюсь затянуть разговор до самой автостоянки, где вы будете усиленно изображать недовольство, скуку и даже тоску. Уверен, и шеф со мной полностью согласен, что Причард обязательно клюнет на приманку. А дальше дело будет за вами.

Лоренс сосредоточенно кивнул.

— А если вам не удастся завязать разговор с Причардом? — наконец-то проговорил он. — Эти выставки — настоящее столпотворение.

— Да, бросьте, — отмахнулся врач. — У меня будет значок хирурга Мемориального центра Крофтона.

— Но если? — настаивал Ларри.

— В таком случае в дело будет пущен самый убедительный аргумент — моя жена, — объявил хирург. — Через три дня после выставки в Музее науки состоится промышленная выставка «Технологии для дома» в Норфолке. Причард будет там представлять кухонное оборудование. Так вот, моя жена подойдет поблагодарить его. Хотел бы я посмотреть на того наглеца, что попробует остановить беременную женщину, — воскликнул Милфорд. — Мою жену и так-то невозможно остановить, а уж в этом состоянии… Она очень серьезно относится к проблемам защиты питомцев, — с гордостью сообщил он. — Шеф полагает, ее можно будет привлекать к нашей работе и в дальнейшем.

Лоренс вспомнил, откуда у Юнис Милфорд столь серьезный взгляд на права питомцев, и в смущении отвел взгляд.

В оставшиеся дни апгрейда Лоренс еще не раз вспоминал Роберта, прежде всего потому, что начал понимать его неприязнь к тактильным контактам. А еще он больше не знал, что думать о деле Бэль Эллендер. До него, Лоренса, никто не домогался — это было очевидно, но постоянные прикосновения раздражали до невозможности. Он вообще не мог понять, с чего люди вообразили, будто поглаживания, похлопывания и даже шлепки должны успокаивать питомцев и доставлять им удовольствие. Возможно, срыв Роберта не имел отношения к Бэль Эллендер, а прикосновения выбешивали его сами по себе? — размышлял Паркер. Но каждый раз, раздумывая об этом, Лоренс вспоминал рыдания и признания великой писательницы и со вздохом понимал, что она была виновна. Слава Богу, Бэль Эллендер больше не могла никому навредить, а сейчас он должен был сделать все, чтобы и Причард не мог калечить людей.

Когда Лоренс узнал, что его подготовка завершилась, и на следующий день его отправят к «заботливому опекуну», новоявленному агенту показалось, будто с его плеч свалился дом. Он сделал еще один важный шаг к разоблачению негодяя. Они с Милфордом обговаривали детали предстоящей операции, когда врач неожиданно замолчал и на мгновение отвел взгляд.

— У меня к вам просьба, Лоренс… личная, — с неловкостью проговорил он, и Ларри в удивлении поднял взгляд на начальство. Милфорд явно был смущен и не знал, с чего начать. Это было странно и непривычно, и совсем не в стиле главы группы.

— Конечно, — доброжелательно кивнул Паркер. — Я готов все сделать…

— Понимаете, — медленно заговорил хирург, — в моем доме живут трое питомцев. И двое составляют пару, — уже увереннее добавил он. — Но Сандра пока одна… хотя я работаю над этим. К тому же на нее заглядывается соседский питомец — надеюсь, у них все будет хорошо, — торопливо добавил он. — Поэтому… когда вы будете жить у меня, не морочьте девочке голову, договорились?

— За кого вы меня принимаете?! — возмутился Ларри.

Милфорд покраснел и уткнулся взглядом в стол.

— Я знаю, вы порядочный человек, — примирительно сказал он. — Но ведь всякое бывает. Вы уйдете, а девочка будет страдать… А у меня жена беременна, — совсем тихо, но серьезно договорил он. — Она очень трепетно относится к питомцам, ну… вы понимаете…

— Да, понимаю, — кивнул Лоренс и тоже невольно покраснел.

— Так я могу на вас положиться?

— Ну, конечно! — воскликнул Ларри, и Милфорд с облегчением выдохнул.

Последнее время его жизнь явно налаживалась, и он не хотел утрачивать это хрупкое ощущение взаимопонимания.

— Так на чем мы остановились? — уже жизнерадостнее уточнил он.

Они обсуждали детали еще два часа, а наутро для Лоренса начался новый этап операции. Программирование ошейника — инструктор почти безучастно бросил взгляд на Паркера и проговорил в никуда: «А мог бы получить более высокий ранг». Санитарная обработка — после бритья Лоренсу показалось, будто его череп сияет не хуже автомобильных фар. Новый личный досмотр был ничуть не более приятным, чем предыдущий и Лоренса неожиданно охватило раздражение. «Что именно они собираются найти?» — недовольно гадал он. Его уже осматривали при доставке, теоретически, должны были осмотреть, забирая из дома «опекуна», но что и как он мог стащить, если его ни на мгновение не оставляли в одиночестве?!

Додумать эту мысль Лоренс не успел, потому что после досмотра ему принесли новую пижаму — серую в оранжевый горошек, а потом его ждало ненавистное кресло питомца. Тайный агент закрыл глаза и принялся привычно бормотать: «Мне хорошо… Я спокоен… Все в порядке…Я спокоен… Мне хорошо».

С приглушенным ворчанием машина тронулась, и Лоренс почувствовал, как напряжение отступает. Впереди ждала работа, и он собирался выполнить ее как можно лучше.

Глава 26

В доме Милфорда все было просто, и во многом заслуга этого принадлежала жене начальника. «Заботливый опекун» произнес великолепную приветственную речь, а его жена сказала всего пару добрых слов, зато на Лоренса сразу повеяло родным домом и стало легче дышать. Подводя итог приветствиям, Милфорд доброжелательно хлопнул Ларри по плечу, а потом заспешил на работу, оставив все хлопоты по дому и управлению питомцами на жену.

Молодая женщина неторопливо показала Лоренсу его комнату, сообщила, что все его вещи прибыли накануне и уже разобраны, так что он может спокойно привести себя в порядок, никуда не торопясь и ни о чем не беспокоясь. А уже потом, когда он будет готов, она покажет ему дом и познакомит со всеми его обитателями.

Лоренс благодарно улыбнулся и вновь вспомнил Роберта. Рядом с Юнис Милфорд было на удивление уютно и тепло, и против собственной воли психолог задумался об отношениях этих двоих, а потом его мысли плавно перешли на семейную жизнь Милфорда и еще на некоторые проблемы в которые ему не стоило бы лезть. Это было нескромно, и Паркер немного стыдился собственного любопытства, граничившего с непрофессионализмом, но все же не мог не признавать, что в обществе Юнис Роберту было хорошо.

Лоренс невольно покраснел, приказал себе оставить неуместные рассуждения и заняться делом. Переодевание не потребовало много времени, а, избавившись от пижамы, Паркер наконец-то почувствовал себя одетым. С нормальной одеждой вернулась и привычная уверенность в себе. Лоренс одернул черную безрукавку и отправился на встречу с «хозяйкой». И остановился как раз вовремя, чтобы расслышать мечтательный девичий голос:

— А Ларри — он какой? Как вы думаете, я ему понравлюсь?

До Лоренса донесся тяжкий вздох.

— Сандра, милая, — заговорила Юнис, — Ларри сейчас не в том состоянии, чтобы заглядываться на девушек. Он потерял близкого человека. У него горе. Ему сейчас тяжело…

— Но я ему помогу, — не унималась питомица. — Я заменю ему…

— Человека нельзя заменить, — грустно ответила свободная Милфорд. — Это никогда и никому не удавалось. Но мы можем сделать так, чтобы Ларри стало немного легче. А для этого надо хотя бы на время оставить его в покое. Горе любит уединение.

Неуместные мысли вновь столпились в голове Паркера, и он понял, что пора прибегать к радикальным мерам упорядочения собственных размышлений. Решительно провел рукой по бритому черепу, а потом осторожно постучал:

— Можно?

— Да-да, Ларри, входи, — донесся голос землячки.

Паркер открыл дверь и сразу же наткнулся на спокойный взгляд «хозяйки» и заинтересованный взгляд питомицы. Подошел к Юнис, усиленно изображая тоску и печаль. На мгновение склонил голову.

— Знакомься, Ларри, — доброжелательно заговорила хозяйка дома. — Это Сандра — она прекрасный садовод. Если ты захочешь, она будет срезать для тебя цветы.

Паркер угрюмо замотал головой:

— Что я — девчонка что ли? — пробормотал он.

— Не надо, так не надо, — кивнула Юнис. — Ханна чудесный повар. Она с удовольствием порадует тебя любимыми блюдами.

— Да, парень, — вмешалась немолодая женщина и улыбнулась ему почти по-матерински. — Скажи, что ты любишь, и я все приготовлю.

— Овсяное печенье, — буркнул Паркер. К его удивлению и некоторому смущению, повариха с готовностью кивнула, и тогда Лоренс добавил: — Еще бифштекс с яйцом…

— Мы с тобой поладим, — благодушно отозвалась Ханна, и Лоренс подумал, что изображать угрюмого буку не такая уж и легкая задача. Однако нелюдимость и угрюмость были надежной защитой от неуместного энтузиазма Сандры, и, к тому же, были самыми простыми из известных ему имитаций горя.

— Ну, а Эрик разберется с любой техникой, — как ни в чем не бывало, продолжала Юнис. — Он электрик, сантехник, а еще прекрасный механик…

— Я сам механик, — отозвался Лоренс, но, заметив огорченное лицо Ханны, задумался, не перегибает ли палку. Судя по всему, та вообразила, будто спасти его из глубин горя и отвращения к человечеству можно лишь усиленным питанием, и испугался, что к Причарду может попасть изрядно растолстевшим.

Покончив со знакомством, Юнис показала Лоренсу дом, рассказала об обязанностях, и лишь когда они ненадолго остались наедине, сообщила, что он делает очень важное дело, и она готова оказать ему всю необходимую поддержку для успешного выполнения миссии.

В целом, подготовка к внедрению в дом Причарда проходила гладко. Питомцы Милфорда были людьми простыми и доброжелательными, а все вместе — опекуны и их подопечные — действительно были одной семьей. Временами агенту даже казалось, будто время повернуло вспять, и он вновь стал мальчишкой на отцовской ферме. Как и дома, питомцы и хозяева здесь ели за одним столом. Как и дома, запросто болтали, обходясь без поклонов и расшаркиваний. Почитали Милфорда не как хозяина, а как старшего и самого опытного члена семьи. Обожали Юнис и с удовольствием возились с детьми.

Правда, оставалась проблема Сандры, которая все время исхитрялась попадаться ему на глаза (за что получила выговор от Юнис). И Ханны, каждый раз норовившей подложить ему лишний кусок какого-нибудь лакомства, желательно побольше. Слава Богу, с Эриком проблем не было, а его желание делиться опытом ухода за двумя автомобилями Милфордов Лоренс счел даже полезным.

Обязанностей у Паркера почти не было. Утром отвезти «хозяина» на работу — это было чуть ли не единственное время, когда они могли обсудить детали операции. Вернувшись, на всякий случай попросить поручение у Юнис. Иногда отвезти ее в клинику на осмотр. Или вместе с Ханной съездить за покупками. Лоренс не скучал только потому, что усиленно обдумывал стратегию внедрения. А вечером, когда вез «опекуна» домой, старательно делился с начальством задумками.

Когда Милфорд сообщил, что назавтра состоится та самая выставка в Музее Науки, Паркер ощутил неподдельный энтузиазм и незнакомый прежде азарт. Он представлял себя охотником в засаде, а размер дичи приятно горячил кровь. Больше всего на свете Лоренсу хотелось пробраться в логово Причарда и уничтожить его. На мгновение Паркер даже испугался собственного ожесточения, но воспоминания о Билле прогнали страх и вселили в душу агента спокойную уверенность в справедливости выбранного пути. Причард стал символом всего самого ненавистного, что Лоренс обнаружил за последние недели, так что спускать предпринимателю его художества Паркер не собирался.

— Вам надо будет изобразить небрежность, — в очередной раз наставлял подчиненного Милфорд, и Паркер согласно кивнул.

— Может, стоит закурить? — предложил он, но, как следует, обсудив эту идею, оба согласились, что курение будет не самым правдоподобным шагом.

Зато один взгляд в зеркало подтвердил, что облик Лоренса должен был возмутить Причарда до глубины души — за всю неделю агент ни разу не побрил голову. И одежду лже-питомца они с Милфордом обсудили во всех деталях. Обычная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, потертая безрукавка со множеством карманов и брюки без отутюженных стрелок на штанинах — удобная одежда для водилы, но совершенно не похожая на безупречную униформу питомцев Причарда. Лоренс даже ощутил странное удовольствие от облика простого работяги и решил, что кепку надо будет обязательно надеть набекрень.

— И побольше рассеянности, — советовал Милфорд. — Сделайте вид, будто размышляете о чем-то своем…

Лоренс подумал, что начальству тоже стоило бы обдумать внешний вид, зато, когда перед поездкой Милфорд вышел в гараж, в нем за километр можно было разглядеть почтенного врача-хирурга. Сияющий значок сотрудника центра Крофтона довершал облик начальника.

MD самодовольно уставился на подчиненного. Лоренс не удержался и показал большой палец.

— Ну, что ж, поехали, — распорядился врач.

На этот раз Паркер не волновался. Все было продумано, и он не сомневался, что вмешательство Юнис Милфорд не потребуется — они все сделают сами. Его биография — «легенда» почти с удовольствием использовал профессиональный термин Лоренс — была безупречна. Ошейник исправно работал. Он сам был неузнаваем. Да и задача выглядела не такой уж сложной.

Стоянка перед Музеем науки была полностью заполнена, но гостевая карта Милфорда разрешала пользоваться служебной стоянкой музейщиков. Лоренс аккуратно вырулил на заднюю расчерченную площадку и остановил машину неподалеку от входа.

— Я пошел. Не скучайте, Лоренс, — проговорил Милфорд и вылез из машины.

С минуту Паркер наблюдал, как начальник вышагивал к входу в музей, а потом принялся суммировать свои наработки.

Через четверть часа они закончились.

Еще через двадцать минут, утомившись вспоминать, не забыл ли он чего, Лоренс вылез наружу и облокотился о крышу машины.

День был прохладным, и эта прохлада навевала неуместные размышления. Ларри гнал их от себя, но они возвращались вновь и вновь. Он думал о Билле, о Роберте и Юнис, размышлял о невозможном, а потом спрашивал себя, действительно ли это невозможно.

Через полчаса Лоренс понял, что совсем запутался, и пожалел, что ему нечего курить. Впервые за последние дни курить хотелось до безумия, так что Паркер нырнул в машину, вспомнив, что Милфорд оставил там пачку сигарет. Конечно, таскать сигареты собственного начальника было не слишком хорошо, но Лоренс рассчитывал, что Милфорд его поймет, и, конечно, собирался извиниться за бестактность. Он как раз выбрался из машины и с удовольствием затянулся, когда раздался сбивчивый от негодования возглас:

— Эт-т-то еще что такое?!

Лоренс машинально выпустил кольцо дыма изо рта и только тогда обернулся. Какой-то мужчина возмущенно сверлил его взглядом, и Лоренс не сразу сообразил, что этот человек и есть свободный Причард.

— Не обращайте внимания — у мальчика горе, он еще не пришел в себя. Ларри, с тобой все в порядке?

Только сейчас Лоренс обратил внимание, что рядом с Причардом стоит Милфорд. Молодой человек лихорадочно соображал, что именно должен теперь делать, когда Причард заговорил, и в его голосе послышался металл:

— Питомец! Открой дверцу опекуну и помоги ему сесть!

От этого голоса Лоренс вздрогнул, посмотрел на Причарда, на сигарету, пару минут соображал, обо что бы ее затушить, и только потом осторожно обошел машину, чтобы открыть начальнику дверцу.

— Ну, что вы, — смущенно проговорил Милфорд, а потом с жаром повторил, видимо уже не раз сказанные слова: — Еще раз благодарю вас за прекрасную аппаратуру. Уверен, наш центр еще не раз обратится к вам…

— Да-да, — задумчиво кивнул Причард, не отводя от Лоренса осуждающего взгляда. — Я непременно вам перезвоню. Скорее всего, сегодня.

Когда машина отъехала от музея, Милфорд в восторге хлопнул себя по колену.

— Вы были великолепны, Лоренс! Идеальный расчет времени и действий. И это сигарета — практически на грани гениальности! Шеф был прав, вы прекрасный психолог…

Лоренс покраснел, решив не признаваться, насколько случайными были его действия.

— Полагаете, он клюнул?

— Да он заглотил наш крючок вместе с удочкой, и хорошо, что еще руки не откусил, — с энтузиазмом сообщил Милфорд. — Поехали на работу. Уверен, он вскоре позвонит. Послушаем его вместе.

— А никто не удивится, что питомец…

— Вы понесете мой портфель, — не растерялся глава группы. — Ничего, Лоренс. Мы на финишной прямой.

Причард позвонил на коммуникатор Милфорда через час. Милфорд скороговоркой сообщил, что не может говорить, поскольку направляется в операционную, и прервал вызов.

Следующий звонок раздался через три часа.

Как и предсказывал директор, знаменитый предприниматель жаждал купить водителя-питомца, который так поразил его утром. Головы Милфорда и Паркера почти столкнулись над коммуникатором.

— Нет-нет, свободный Причард, — утомленно говорил врач. — Об этом не может быть и речи. Мальчик недавно потерял опекуна, я не могу нанести ему новую травму!

— Так он потерял опекуна, — задумчиво протянул Причард. — Это проясняет ситуацию. Но все же, свободный Милфорд, я могу дать питомцу больше, чем вы. У вас клиника, операции — множество хлопот, но при этом довольно скромные средства.

— Средства не главное, — немедленно возразил Милфорд. — Главное, семейные ценности. Мой дед просил позаботиться о малыше…

— Вы и позаботитесь! — нетерпеливо перебил хирурга предприниматель. — Разве не ваша обязанность найти питомцу такого опекуна, который сможет уделять ему достаточно времени? Поверьте, в моем распоряжении лучшие специалисты, прекрасные психологи и воспитатели. К тому же хороший водитель должен ездить на лучших машинах — это я тоже могу с легкостью дать. Мальчик будет счастлив. Подумайте об интересах питомца, и вы признаете, что я прав.

— Нет-нет, я не могу… — уже не столь уверенно проговорил Милфорд и вновь прервал разговор.

Довольно подмигнул Лоренсу:

— Держу пари, через полчаса он позвонит вновь.

— К сожалению, не могу поддержать пари, — развел руками Паркер, — потому что уверен в том же.

Новый звонок раздался через двадцать девять минут.

И тут Лоренс в полной мере оценил, что такое атака одного из крупнейших предпринимателей мира. Он очаровывал. Он убеждал. Он давил. Он обращался к разуму Милфорда. К его кошельку. И к сердцу. Он проявлял такую настойчивость, будто решал не судьбу одного единственного питомца, а, как минимум, проблему крупного города или даже округа. В этом было что-то неправильное, и Лоренс даже не удивился, когда Милфорд украдкой вытер вспотевший лоб.

— Я должен посоветоваться с женой, — наконец, проговорил начальник, одновременно делая Лоренсу какой-то непонятный знак. Паркер в недоумении уставился на Милфорда, и тот махнул рукой, вновь сосредоточившись на разговоре.

— Конечно, — услышал психолог ответ Причарда. — Я перезвоню вечером, и мы договоримся об освидетельствовании питомца. Я предпочитаю Мемориальный госпиталь Стейтона. Надеюсь, у вас нет возражений.

— Но сначала… — начал было Милфорд.

— Я готов выслушать и другие предложения, — нетерпеливо перебил предприниматель. — А сейчас извините, но у меня дела. Я перезвоню в восемь.

До слушателей донесся сигнал отбоя, и Милфорд отключил микрофон.

— Это ненормально, — изрек Лоренс.

— И, заметьте, он даже не сомневается в исходе дела, — добавил начальник. — Что тоже наводит на интересные размышления. Значит, так, Лоренс. У нас есть первый материал — пишите отчет.

— Мне надо на всякий случай прослушать запись.

— Слушайте, думайте, пишите, — подытожил врач. — Конечно, потом эту запись изучат и другие психологи, но первое впечатление всегда самое важное. И еще, Лоренс, — серьезно произнес Милфорд, — когда вы попадете к этому деятелю, будьте осторожны.

Работа над отчетом заняла у Лоренса два часа, и за это время Милфорд успел сообщить директору, а потом и жене, что дела идут по плану, проверить календарь, а затем и расписание работы обслуживающих бригад, договориться с психологами отдела расследований о еще одной экспертизе записи, а потом вторично позвонить жене с сообщением, что они подъедут через сорок минут.

Наконец, Лоренс сдал отчет, и Милфорд сразу пролистнул документ на последнюю страницу. Нахмурился.

— Признаться, не хотел бы я, чтобы ваши выводы подтвердились, — сообщил он. — Поэтому могу лишь повторить свой совет: будьте осторожны и не нарывайтесь.

И все же домой они возвращались в приподнятом настроении, а сияющий вид Юнис только укрепил решимость Лоренса. Дело шло на лад, и звонок Причарда они встретили в полной готовности.

Судя по всему, предприниматель тоже подготовился, хотя, на взгляд Лоренса, в этой подготовке было слишком много патологии.

— Я посоветовался с женой… — начал было Милфорд, но Причард перебил, не желая тратить время на чепуху:

— Так вы согласны на Мемориальный госпиталь Стейтона?

Милфорд бросил на Паркера быстрый взгляд, словно хотел спросить: «Вы заметили?». Лоренс молча кивнул.

— Да, согласен, — с деланным смущением отвечал врач. — Жена считает, что если мальчику выпал шанс…

— Да-да, я понял, — с еще большим нетерпением перебил Причард. — Ближе к делу. Я созвонился с госпиталем, и они готовы принять вас завтра в любое время. Вас это устроит?

— Э-э, да, — на этот раз Милфорд растерялся по-настоящему. Причард продвигался к цели, совершенно не считаясь с чувствами окружающих, и чем-то напоминал машину для забивания свай. Или мостоукладчик. — Я легко могу освободить завтрашний день…

— Хорошо, тогда подъезжайте к десяти, — распорядился Причард. — Я люблю, чтобы все делалось по правилам. Два часа у вас уйдет на освидетельствование. Час на оформление документов. К двум я пришлю своего юриста, и мы заключим договор передачи прав опеки. Вы ведь живете в Сомервилле Нью-стрит, 10?

— Да, — ответил Милфорд, неприятно пораженный тем, что объект наводил о нем справки. Слава Богу, шеф настоял, чтобы они самым тщательным образом подошли к разработке «легенды». Врач в очередной раз понял, что директор всегда прав.

— Послезавтра мой юрист отправит договор на регистрацию в Службу адаптации, — продолжал вещать Причард. — А еще через день питомца доставят ко мне. Кстати, у него есть неотчуждаемые девайсы?

— Конечно, — воспрянул духом Милфорд. — Мой дед…

— В таком случае, пусть питомец собирает вещи, — в приказном тоне объявил предприниматель. — Я не люблю долго ждать…

Объект наблюдения раздавал приказы, Милфорд покладисто соглашался, усиленно изображая простака, который ничего не знает и не понимает, кроме госпиталя, науки и операций, но когда беседа завершилась, глава группы велел Лоренсу набросать пусть и не отчет, но хотя бы краткие впечатления от беседы.

— Готовьтесь к освидетельствованию, — добавил он. — И действительно, начинайте собирать вещи. Ох, — неожиданно вспомнил Милфорд и прикрыл ладонью глаза, — надо ведь рассказать питомцам, что вы нас покинете. Ну, ничего, зато они помогут вам с вещами! — уже другим, бодрым тоном подытожил он.

Беседа с питомцами прошла неожиданно легко, и Паркер был обескуражен этой легкостью. Ханна, Эрик и даже Сандра вели себя так, словно ничего особенного не происходило, а он собирался в обычную командировку на соседний остров.

— Ты смотри, парень, — наставлял Эрик, — не подведи нас. Пусть там знают, что Милфорды — ого-го!

— И сразу же скажи повару, что ты любишь, — не отставала Ханна. — Хорошее питание — залог здоровья и успешной работы.

— Не понимаю, зачем тебе этот старый велосипед? — удивлялась Сандра. — У нового хозяина ты получишь все самое лучшее.

Эти разговоры сбивали Лоренса с толку, казались чем-то глубоко неправильным и порочным. Чтобы избавиться от неуместных мыслей Паркер поинтересовался у начальника, какую из машин надо готовить к поездке в госпиталь и был сражен ответом Милфорда, что тот вызовет такси.

— Что вы хотите, Лоренс, — вполголоса проговорил врач. — Питомцу нельзя утомляться перед освидетельствованием, вы же понимаете…

Ларри тяжко вздохнул. Мысль о кресле питомца не слишком радовала, так что он испытал почти восторг, когда в пребывшем такси не оказалось специальных кабинок и кресел.

Зато там был пятиточечный ремень.

Пока Милфорд и водитель такси — питомец, кстати — старательно пристегивали его к креслу, Лоренса не оставляло ощущение нереальности происходящего. Вот он — свободный человек, изображающий питомца, и его пристегивает к креслу уже настоящий питомец. Один водила пристегивает другого, и никому кроме него это не кажется странным.

Слава Богу, хотя бы в госпитале все было в порядке. Паркер даже подумал, что если уж он подавал рапорт на тех сотрудников Службы адаптации, что не самым лучшим образом выполняли свои обязанности, то дать самый благоприятный отзыв на персонал Мемориального госпиталя Стейтона он просто обязан. Здешние медики были заботливы, корректны и демонстрировали самый высокий уровень профессионализма, и понимание ими своей ответственности наполнило душу Ларри спокойствием и почти умиротворением.

Зато когда к двум часам после полудня в дом Милфорда явился юрист Причарда, Лоренс с недоумением заметил, что его начало потряхивать. Это было странно и нелогично — операция протекала успешно, без единого осложнения, но у него почему-то все валилось из рук.

Сообщение Юнис, что его ждут в кабинете Милфорда, заставило Лоренса вскочить, уронив при этом стул. А когда он выбежал из комнаты, то ухитрился споткнуться.

— Вот питомец, о котором идет речь, — благодушно произнес Милфорд, когда Паркер переступил порог кабинета. — Очень хороший мальчик.

— Свободный Милфорд, — невозмутимо проговорил юрист, — у меня четкие инструкции клиента, и вам нет нужды рассказывать мне, каким замечательным является ваш питомец — это никак не повлияет на результат. А сейчас, извините, но я должен проверить некоторые данные. Питомец, — чуть возвысил голос гость, — подойди ко мне и отвечай на вопросы.

Лоренс приблизился и с удивлением почувствовал, что ноги подгибаются. Во рту вмиг пересохло.

— Ты знаешь, питомец, зачем тебя возили сегодня в госпиталь? — поинтересовался юрист.

— Да, свободный, — ответил Лоренс. Голос прозвучал хрипло.

— Назови эту причину.

Паркер хотел ответить «Для передачи прав отпеки», но вместо этого пролепетал:

— Чтобы продать…

Ответ прозвучал настолько жалко и беспомощно, что Лоренсу стало неловко. Однако юрист удовлетворенно кивнул.

— Хорошо. А теперь, питомец, спусти брюки…

Паркер растерянно уставился сначала на гостя, потом на Милфорда, и даже начальник слегка озадачился требованием юриста.

— Э-э… свободный Хилл…

Юрист обернулся к Милфорду:

— Я хочу осмотреть питомца, — терпеливо разъяснил он. — Поймите меня правильно, но опыт говорит, что не все данные попадают в медицинские документы. Я хочу кое-что проверить. Питомец, поторопись, — уже более строгим тоном распорядился он. — Спусти брюки и трусы, а потом повернись ко мне спиной.

— Да-да, малыш, свободный Хилл должен тебя осмотреть, — мягко проговорил Милфорд.

Руки Лоренса тряслись, так что он никак не мог справиться с застежкой. Юрист ждал, словно в его распоряжении была вечность. Наконец, дело было сделано, и Лоренс повернулся, старательно поддерживая брюки с трусами. Почему-то хотелось сгорбиться.

В кабинете послышались тяжелые шаги, а потом чужая рука задрала Паркеру рубашку.

— Понятно, — задумчиво пробормотал юрист и отпустил подол. — Одевайся и повернись, — распорядился он. — Скажи, питомец, — заговорил юрист, когда Лоренс привел себя в порядок, — какие взыскания практиковались в доме твоего прежнего опекуна?

От этого вопроса Лоренс растерялся. Представить, что в доме Алана Милфорда кого-то наказывали, не получалось, и он решительно не представлял, что говорить. Эту сторону легенды они как-то упустили из вида. Его молчание юрист понял по-своему:

— Взыскание — это наказание за плохое поведение, — с прежним терпением разъяснил он, словно считал Лоренса полным идиотом. — Как тебя наказывали, когда ты шалил?

— Я не шалил, — пришел в себя Лоренс. — И хозяин никогда бы не стал... Он меня любил!

— Понятно, — с прежним выражением повторил юрист и отмахнулся от Лоренса, словно от мухи. — Жди за дверью, питомец.

Молодой психолог вопросительно взглянул на начальство, и Милфорд доброжелательно улыбнулся:

— Подожди за дверью, мой мальчик. Все хорошо.

Лоренс неловко поклонился сначала Милфорду, а затем юристу, и только после этого вышел. С облегчением выдохнул. Судя по всему, все и правда было хорошо, и все же его трясло, как при лихорадке.

— Ну, как, он доволен? — проговорила Сандра, и Лоренс чуть не подскочил от неожиданного вопроса. Девушка только что вошла в коридор, судя по всему, направляясь к Юнис.

— Не знаю, — ответил агент и неожиданно понял, что и правда не знает. Оставалось надеяться, что юрист приехал не для того, чтобы сорвать сделку.

— Не бойся, все получится, — проговорила девушка и ласково провела рукой по его щеке. — Ну, хочешь, я приду к тебе ночью?

— Так же нельзя! — проговорил Ларри, ошеломленной ее откровенностью.

— Дурашка, — жалостливо проворковала питомица, поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. От нее пахло свежескошенной травой и еще чем-то сладким. — Я знаю правила. Тебе понравится.

Лоренс ошеломленно смотрел вслед Сандре и думал, что сюрпризов становится все больше.

Через четверть часа его позвали в кабинет, и Лоренс узнал, что продан. Пару минут пытался осознать эту новость, а потом еще столько же старался разобраться в своей неадекватной реакции на успех. Все было хорошо, но ему почему-то стало жутко.

— Удалось! — выдохнул Милфорд, когда юрист Причарда наконец-то покинул дом. — Кто бы мог подумать, что это окажется так просто.

Слова начальства, а еще более отсутствие свободного Хилла привели Лоренса в чувство. В голове прояснилось, и Паркер понял, что первый барьер взят.

— И во сколько меня оценили? — уже спокойно поинтересовался он.

— В пять с половиной тысяч долларов, — сообщил Милфорд. — Прикиньте.

— Водитель-механик класса «В» столько не стоит, — заметил Лоренс.

— В том-то и дело, — вздохнул Милфорд. — Ведь не на аукционе — при прямой продаже. Просто мания какая-то, — пожаловался он. — И мне это не нравится.

— Но мы должны собрать информацию, — бодро проговорил Ларри.

Милфорд пару минут молчал.

— Должны, — согласился, наконец, он. — Но все же не забывайте, что отправляетесь не на курорт.

Об этом Лоренс вспоминал еще не раз, а когда за завтраком уронил ложку, неожиданно понял, что просто боится неизвестности. Осознание этого успокоило агента — в волнении перед ответственным делом не было ничего странного и постыдного. Лоренс в последний раз отвез Милфорда на работу, съездил с Юнис в клинику, с Сандрой в ботанический сад, объездил с Ханной несколько магазинов, а напоследок забрал начальника с работы.

Пока день был заполнен делами, все было хорошо, но вечером на Лоренса вновь накатило. Он не мог есть, не мог пить, не мог сидеть и даже думать. Утром за ним должна была приехать машина, и от мысли, что отныне у него и правда будет хозяин — пусть временно, пусть ненадолго, пусть всего ничего! — Паркера кидало то в жар, то в холод. Лоренсу давно пора было лечь, но он кружил по комнате, не в силах остановиться.

— Ларри, глупенький, ты что — боишься? — удивленный голос Сандры заставил Лоренса остановиться. Девушка уверенно вошла в его комнату, и психолог заметил в ее глазах покровительственную жалость. — Ты и правда думаешь, что хозяин мог отдать тебя плохому опекуну? — осуждающе произнесла она. — А хозяйка? Да если б она хотя бы заподозрила, что этот Причард недостаточно внимателен к питомцам, тут такое бы началось! — Сандра даже глаза закатила, предоставляя Лоренсу самому оценить грандиозность возможного скандала. — Просто ты из глуши и не знаешь, какие в столице возможности. Вот увидишь, твой новый хозяин купит тебе все самое лучшее. Ты на таких машинах будешь ездить…

Она говорила и говорила, гладила его по щеке, а потом Лоренс и сам не понял, как они оба оказались у кровати. Сандра привычно стащила с него рубашку, принялась умело расстегивать брюки, и тогда Лоренс опомнился. Отшатнулся.

— Нет, Сандра, нет, это неправильно, так нельзя…

Девушка зажала ему рот ладошкой.

— Бедняга, ну в какой же дыре ты жил, — вздохнула она. — Тебя что не учили в питомнике, как снимать напряжение? В этом нет ничего плохого, только польза…

Агент Службы адаптации ошеломленно опустился на кровать. Это что же — им теперь еще и питомники проверять? Судя по поведению девушки, без этого было не обойтись. Во всяком случае, тот, где училась Сандра.

***

Перевозка родной службы приехала в девять. Незнакомая группа была внимательна, аккуратна и корректна, и в какой-то миг Лоренс подумал, что последнее время стал излишне чувствителен. Питомцы службы грузили контейнер с его неотчуждаемыми девайсами, Милфорд подписывал множество бумаг, а Лоренс уже привычно повторял про себя формулу успокоения. Наконец, начальник передал последний подписанный документ сопровождающему и повернулся к агенту.

— Ну, что ж, мой мальчик, — проникновенно заговорил он, — сегодня у тебя начинается новая жизнь. Надеюсь, ты и впредь будешь таким же хорошим питомцем, каким мы все тебя знаем и ценим, и будешь любить нового опекуна не меньше, чем ты любил Алана. Постарайся, чтобы мы тобой гордились.

После этих слов он по-отечески обнял Лоренса, ободряюще похлопал его по спине и сказал «С Богом!».

Паркер понял, какую мысль хотел донести до него начальник — отныне его работа должна была протекать в автономном режиме, и это одновременно налагало на него ответственность и представляло определенную опасность. К счастью, ошейник работал исправно, а на его прослушку директор распорядился поставить самых въедливых и ответственных слухачей, так что опасаться было нечего.

Кресло питомца привычно поглотило агента, и Лоренс прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Дорога до виллы Причарда занимала достаточно времени, чтобы еще раз все обдумать и припомнить особенности поведения Билла.

Передача питомца с рук на руки отняла еще почти полчаса, и пока управляющий Причарда изучал документы, чуть ли не носом исследуя каждую подпись, Лоренс чувствовал себя все более и более неуютно. Раньше он не задумывался над этим, но сейчас поймал себя на дикой мысли, что уже сам себя перестает ощущать человеком. В Грейлоке и у Милфорда все было иначе.

Когда нумер, наконец, оторвался от бумаг и придирчиво оглядел Лоренса с головы до ног, ощущение собственной никчемности стало еще гаже.

— Боже, ну и вид, — проворчал управляющий и скривился. — Никакого понимания, как обращаться с питомцами…

— Мои опекуны меня любили! — обиженно выпалил Лоренс, посчитав, что Билл никогда бы не промолчал, посмей кто-то критиковать Бена или Джо. И почти сразу же отшатнулся, когда управляющий резко ткнул в него пальцем:

— Правило первое, питомец, — строго произнес тот. — Говорить можно только тогда, когда тебе разрешат. Я тебе говорить не разрешал. Тебе все понятно?

— Да… — растерянно ответил агент.

— Надо говорить: «Да, доктор», — продолжал поучать управляющий. — Повтори!

— Да, доктор, — послушно проговорил Лоренс, сосредоточенно размышляя, неужели он так и не увидит Причарда, и может ли быть, что порядки, покалечившие психику Билла, придумал вовсе не предприниматель, а его управляющий?

За этими мыслями он как-то пропустил очередное изречение нумера и потому вздрогнул, когда тот повысил голос:

— Я сказал, раздевайся, — приказал управляющий.

— Но я…

Второй толчок пальцем оказался на редкость чувствительным, и Лоренс понял, что шутки кончились.

— Правило второе, питомец, — вещал нумер. — Когда тебе отдают приказ — ты подчиняешься. Это понятно?

— Да, доктор, — на этот раз Лоренс ответил правильно, и управляющий удовлетворенно кивнул.

— Раздевайся и побыстрей, а ты и ты, — нумер ткнул пальцем куда-то в сторону, и Лоренс с удивлением осознал, что в кабинете находятся еще четверо питомцев — очень тихих и почти незаметных — которые немедленно выскочили вперед, чем-то напоминая игрушечных пожарных из коробки, — берёте этого неряху и приводите в человеческий вид. На все про все у вас полчаса, — отдавал распоряжение управляющий. — Хозяин не любит ждать.

Питомцы ухватили его за локти, но Лоренс почти не обратил на это внимания, с печалью размышлял, что они все же были правы, и за всеми порядками на вилле стоит именно Причард, а не кто-то другой. Однако следующие действия питомцев доказали, что не все так просто. Если управляющему он просто не нравился, то питомцы испытывали к нему отвращение и не стеснялись это отвращение демонстрировать. Пока они шли по коридору, парни пару раз грубо толкнули его и один раз даже пнули, не прекращая что-то недовольно ворчать.

— Ребята, вы чего? — пролепетал Ларри после особо чувствительного толчка. — Что я вам сделал?!

— Вот из-за таких, как ты, — почти зашипел один из питомцев, — у приличных людей снимают баллы…

— Ты кто по специальности? — столь же агрессивно поинтересовался второй.

— Водитель… и механик, — ответил ничего не понимающий агент. И сразу же увидел, как расслабились питомцы. Их лица утратили ожесточение и стали почти добродушными. Они даже заулыбались.

— Так он не к нам, —расслабленно протянул один из них.

— Уф, — выдохнул второй. — Пусть за него у гаража голова болит… Ладно, неряха, пошли мыться, будем делать из тебя человека.

«Сотворение человека» как раз заняло почти все время из отведенного им получаса. Лоренса тщательно выбрили, вымыли, пару раз стукнув при этом по рукам, когда он попытался сам взять мыло и губку, аккуратно обтерли полотенцем, а потом почти бегом повели к управляющему.

Одеться ему так и не дали.

Управляющий оживленно беседовал с каким-то человеком, но лишь когда он заявил «Да-да, это как раз тот питомец», Лоренс сообразил, что в кабинет заявился Причард, а он опять его не узнал.

На выставке предприниматель был облачен в дорогой идеально сшитый костюм. Теперь был в чем-то домашним и казался человеком простым и безобидным. Только пристальный давящий взгляд не позволял поверить в его безобидность, и Лоренс невольно поежился. «Хозяин» задумчиво смерил агента с головы до ног и, обернувшись к управляющему, заметил:

— Все, как и говорил Хилл. Ожидаемо…

— У вас будут какие-либо распоряжения по питомцу? — почтительно поинтересовался нумер.

— Само собой, Дюк, — невозмутимо ответил предприниматель. — Учтите, питомец проблемный, требует особого внимания. Наименование — Санни.

— Сан-ни Пяя-тый, — почти по слогам повторил управляющий и подошел вплотную к Лоренсу. Агент невольно отстранился и сразу же был остановлен жестким приказом «Стоять!». Замер на месте, ощущая себя уже не человеком, а пугливым жеребенком с фермы. Нумер ухватил его за ошейник и подтащил еще ближе. Его пиджак касался тела Лоренса, неприятно царапал кожу, и пока нумер вбивал данные, психолог чувствовал, будто сейчас исчезнет, просто перестанет существовать. Раньше он не задумывался о процессе программирования ошейников, но сейчас мигом забыл всю теорию и терминологию, желая лишь одного — провалиться сквозь землю или бежать подальше.

Заметив, что он дрожит, управляющий снисходительно похлопал его по плечу, словно он и правда был пугливой скотинкой, и Лоренс окончательно понял, что питомец Санни Пятый был не более чем бессловесным телом, не достойным человеческого обращения.

— И, кстати, Дюк, — Причард поднял палец. — У питомца есть дурные наклонности — он курит и нечист на руку.

Лоренс в потрясении распахнул глаза.

— Форма ученическая, — продолжал распоряжаться «хозяин». — Выходить за пределы имения питомцу пока рано. А это что еще за тряпье? — с изумлением поинтересовался он, заметив аккуратно сложенную одежду Лоренса. — Немедленно выкинуть!

— Но это же мое! — не удержался агент.

Причард внимательно посмотрел на Лоренса, на управляющего, и у обоих языки прилипли к гортаням.

— Я разъяснял питомцу основные правила! — наконец-то опомнился нумер. — Просто парень не очень умен, — попытался оправдаться управляющий. Причард согласно кивнул, но его взгляд не смягчался.

— Эти тряпки входят в неотчуждаемые девайсы питомца? — уточнил он.

— Нет, я проверял, — отчитался нумер. — Только подарочная кепка, но ее здесь нет.

— Значит, это на утилизацию, — распорядился Причард. — Далее все как обычно: карантин, список правил и пуговицы. И, да, чуть не забыл… — предприниматель на мгновение остановился: — Выпишите парню восемнадцать ударов ремнем, но не увлекайтесь, просто для порядка…

— За что?! — охнул Лоренс. Конечно, Роберт говорил, что его обязательно за что-нибудь накажут, но психолог не ожидал, что ему достанется в первый же час пребывания в новом доме.

Предприниматель еще раз осмотрел Лоренс с головы до ног, а потом повернулся к нумеру:

— Действительно, туповат, — кивнул он. — Ну, ничего, полагаю, недостаток интеллекта компенсируется неплохой памятью.

Управляющий с готовностью кивнул.

— Санни, малыш, — Причард повернулся к Лоренсу и заговорил тем ласковым и фальшивым тоном, которым неопытные родители говорят с маленькими детьми. — Ты плохо себя вел. Доктор разъяснял тебе правила, а ты сразу же их нарушил, — в тоне предпринимателя послышался упрек. — Это еще три удара к твоим восемнадцати, — сокрушенно сообщил «хозяин» и покачал головой. — А теперь давай посчитаем, мой мальчик. Ты куришь — это первое нарушение. Ты знаешь, к каким пагубным последствиям приводит эта привычка? Испорченное здоровье, а что еще хуже — бракованное потомство… Я не позволю своим питомцам засорять организм! К тому же ты стащил сигарету у прежнего опекуна — это второе нарушение. Ты не был готов к его появлению. И ты не приветствовал опекуна по установленной форме, — осуждающе проговорил Причард, методично разгибая пальцы при каждом упоминании проступков Лоренса. — Ты не открыл для него дверцу автомобиля. И ты не приветствовал меня, хотя я шел вместе с твоим опекуном. Семь нарушений, малыш — это не шутка. Двадцать один удар ремнем. Я знаю, Санни, это неприятно, но ты провинился, и тебе необходимо внушение. Доктор, займитесь.

Когда всхлипывающего Лоренса отправили на карантин, он с печалью подумал, что героя из него не получилось. Даже здравая мысль, что ему вовсе не требуется геройствовать, а достаточно просто фиксировать происходящее, почему-то не утешала. Он явился в этот дом, рассчитывая уничтожить Причарда, а вместо этого размазывал по лицу слезы и тщетно пытался хоть как-то устроиться на койке. За всю жизнь Лоренс ни разу не сталкивался с поркой — даже в начальных классах школы, и теперь одновременно страдал от стыда, обиды, беспомощности и боли.

Постанывая от непривычных ощущений, Лоренс вытащил из пакета форму и принялся одеваться. Это тоже причиняло боль, но сидеть нагишом было стыдно. Почему-то рубашка оказалась без пуговиц, а пуговицы нашлись в небольшой коробке вместе с катушкой ниток и ручной машинкой для их пришивания. Озадаченный такой несообразностью, Лоренс почти набрался смелости постучать в дверь и попросить нормальную рубашку, когда обнаружил в пакете почти такую же распашонку. Облачившись в нее и накинув поверх форменную куртку, Лоренс с облегчением решил, что об ошибке с одеждой сообщит, когда ему принесут обед, а пока позьмется за изучение здешних правил.

Эти правила также немало озадачили Лоренса. Во-первых, красиво отпечатанная брошюра показалась агенту излишне толстой — целых сорок страниц. Во-вторых, он задумался, каким образом передать ее содержание в Службу адаптации. Ни видео, ни даже простейшей фотокамеры в ошейнике не было — только микрофон. Однако еще через пару мгновений Лоренс вспомнил, что в доме Причарда его считают тупицей, а тупые люди имеют привычку читать тексты вслух.

Это был выход.

Медленно, словно плохо умел читать, Лоренс принялся проговаривать положения правил, рассчитывая, что там — в комнате слухачей — все это как следует фиксируется и анализируется. Однако чем дальше он читал, тем больше его охватывала растерянность.

Нельзя сказать, будто правила выглядели неразумно, там было немало здравых суждений и не менее здравых предписаний — Лоренс это признавал. И все же правил было слишком много, и они были излишне детализированы. Агент не представлял, каким образом питомцы должны были запомнить все эти статьи, параграфы, пункты и подпункты, и что они должны были делать, если по какой-либо причине правила не предусматривали алгоритма действий в некоторых ситуациях. А таких ситуаций психолог обнаружил как минимум три. А потом Лоренс и вовсе уставился на брошюру, не веря глазам своим: «Дырочки на пуговицах должны располагаться параллельно полу», — медленно прочел он. Несколько раз моргнул, постарался протереть глаза и перечел правила еще раз: «Дырочки. На пуговицах. Должны. Располагаться. Параллельно. Полу».

На случай, если питомцы не знали слова «параллельный», правила сопровождались поясняющей картинкой, но Лоренсу от этого не стало легче. Только теперь он осознал значение рубашки без пуговиц и машинки для их пришивания. Пуговицы надо было пришить самому! Судя по всему, именно по умению правильно расположить эти чертовы дырочки Причард и определял способности питомцев и их перспективы.

«Вот ведь дерьмо!» — потеряно пробормотал Лоренс.

В Службе адаптации один из дежурных снял наушники и знаками дал понять напарнику, что пошел составлять отчет. Тот молча кивнул, и место ушедшего немедленно занял другой работник. Нужный фрагмент записи с немалой спешкой был доставлен Милфорду, и, ознакомившись с ним, глава спецгруппы решил, что у объекта наблюдается явный комплекс бога.

— Это патология, — объявил он и, получив полную запись правил, срочно отправил ее экспертам.

Вывод психологов не сильно отличался от вывода хирурга. Томас Лонгвуд молча слушал доклад специалистов, морщась, словно от зубной боли.

— …таким образом, — подвел итог докладчик, — питомцы должны впасть в состояние полной апатии и неспособности проявлять хоть какую-то инициативу.

— Ну, почему же, — мрачно возразил Лонгвуд. — У них осталась возможность для инициатив — постоянная слежка друг за другом.

Этот вывод основательно встревожил Торнтона и, беспокоясь за физическое и психическое здоровье любимого ученика, он просил директора изъять Паркера с виллы Причарда, пока не стало слишком поздно. Лонгвуд задумался и отказал.

— Паркер знал, на что идет, — жестко ответил он. — А если нам придется изымать из этого дома всех питомцев, чего я не могу исключать, мы должны будем собрать стопроцентную доказательную базу по делу. И не забудьте, в доме Причарда находится сто девять питомцев, и мы несем за них ответственность. Паркер прекрасный специалист. Он справится.

И все же, объявив это решение, Томас Лонгвуд не мог оставаться спокойным. Судя по всему, размышлял директор, по окончании операции Паркеру потребуется серьезная реабилитация, а раз так — то и подбор новых агентов может столкнуться с трудностями. Однако отступать было некуда. Консулы ждали результатов. Питомцы нуждались в защите. Служба адаптации обязана была выполнить свой долг.

И каждый отдельный ее работник тоже.

В эту ночь Лонгвуду впервые за прошедшие десятилетия приснился кошмар. Но для дела это не имело ни малейшего значения.

Глава 27

— Тебе нравится швырять людей, не так ли, Зверь? Ну, что ж, посмотрим, как тебе понравится, когда швыряют тебя.

Голос Дайсона был как всегда холоден, но на этот раз Роберт уловил в нем нечто, отдаленно напоминающее злорадство.

— Сокол, становись к Зверю — в одиночку тут не справиться, — почти без паузы добавил глава тренерской группы.

Волосатик обреченно вышел вперед, смерил взглядом противника и потеряно вопросил:

— Да что тут можно сделать?

Роберта занимал тот же вопрос: «Что тут можно сделать?!» Парень, выставленный против них, был не просто огромен — прежде Роберт даже не догадывался, что подобные экземпляры встречаются в природе. Здоровенный детина, и то, что он держал в руке, делало бессмысленным всякий нормальный поединок. Роберт предпочел бы шест Дайсона — с ним у него и то было больше шансов. Подобраться для нанесения удара к этому гиганту было невозможно — Роберту катастрофически не хватало длины меча и рук. К тому же Роберт подозревал, что парень способен раскидать их, даже не прибегая к оружию — просто голыми руками. На какой-то миг Роберт даже посочувствовал бойцам-аборигенам, у которых и вовсе не было шансов, но мысли о дикарях быстро исчезли, потому что вопрос оставался тем же: «И что тут можно сделать?!»

— Что нам делать? — растерянно повторил Сокол.

— Думайте, — отозвался Дайсон. — Вы же вообразили себя великими бойцами, разве нет?

Роберт бросил хмурый взгляд на бывшего гладиатора и понял, что дело не в злорадстве, а в очередном педагогическом заскоке свободного Дайсона. Бог его знает, почему Дайсон подозревал в нем ростки нового Акулы, однако глава тренерской группы не упускал ни единого случая, чтобы не напомнить о пагубности подобного пути и о том, что на каждую силу может найтись еще большая сила.

Нынешний «аргумент» Дайсона и вовсе выглядел устрашающе. Роберт внимательно рассматривал волосатика, но по его облику понять можно было лишь одно — он им не по зубам.

— Тюлень, аккуратно, — приказал Дайсон гиганту. — Они мне еще нужны.

Роберт с Соколом переглянулись.

— Одновременно… с двух сторон, — быстро шепнул Роберт. — И двигаться как можно быстрее.

Только быстрота и спасала их, когда Тюлень несколько раз взмахнул мечом. Он был не слишком быстр — этот парень, но Роберту и Соколу от этого было не легче. Один раз Сокол пушинкой отлетел прочь, так что Роберт, испугавшись за напарника, со всей дури пнул Тюленя по ноге — без всякого ущерба для ноги. Тюлень стоял, как стоял, только повернул к Роберту изумленное лицо:

— Так же нечестно! — обиженно выдал он. И Роберт почувствовал себя мерзавцем.

Дайсон хлопнул в ладоши, останавливая бой.

— И это все, на что вы способны? — поинтересовался он. — Не густо. Может быть, вам дать подкрепление? Сколько людей вам надо — трех, четырех, пятерых?

— Они будут мешать друг другу, — возразил Роберт.

— Хорошо хоть об этом догадался, — прокомментировал Дайсон. — Против одного эффективный максимум четверо. Ладно, еще идеи есть?

Сокол молча покачал головой. Роберт задумался.

— Если бы у нас были пледы, — медленно проговорил он, вспоминая полузабытый сериал, где герои лихо размахивали плащами.

— Дежурные! — возвысил голос Дайсон. — Принесите этим двум идиотам по пледу. Живо!

— Какие? — растерялись питомцы.

— Любые, — отрезал Дайсон. — Бегом!

Когда требуемые пледы были доставлены в зал, Дайсон картинно махнул питомцам на бойцов, и Сокол с Робертом с некоторым сомнением приняли шерстяные полотнища. Роберт ухватил плед за край, усиленно вспоминая, что творил на экране каскадер. Постарался перехватить накидку поудобнее, взмахнул… Сокол старательно копировал его движения, одновременно с опаской посматривая на главу тренерской группы.

— Приноровились? — поинтересовался Дайсон. — Тогда вперед!

Пока у них хоть что-то стало получаться, Роберт с Соколом успели десяток раз умыться потом. Рубашки можно было выжимать, с волос тоже капало, но Дайсон не смягчался — распекал, высмеивал, подзуживал, иногда что-то объяснял и так преуспел, что в какой-то миг Роберт даже поверил, что их и правда стали готовить к сражению с гигантом.

Соколу удалось набросить на голову Тюленя плед, но воспользоваться успехом и зафиксировать победу они так и не смогли — их противник вслепую размахнулся и Сокол вторично отлетел прочь, тяжело впечатавшись в зеркальную стену, а Роберт вынужден был броситься на пол и откатиться, чтобы не попасть под удар.

Дайсон вновь прервал тренировочный бой.

— Для первого раза неплохо, — снисходительно заметил он, пока Тюлень выпутывался из-под пледа. — Надеюсь, эта трепка пойдет вам на пользу и добавит хотя бы немного здравого смысла в ваши пустые головы. Тюлень, четверть часа отдыхаешь, — распорядился он. — А вы работаете, — внушительно добавил Дайсон. — Сокол с пледом, Зверь без. Потом поменяетесь.

Роберт отбросил покрывало, стараясь сообразить, как противостоять собственному изобретению. Сокол нерешительно топтался на месте.

— А нам что — и правда с ним драться? — обреченно спросил он.

Дайсон с некоторым удивлением оглядел бойца с головы до ног, и под его оценивающим взглядом волосатик смутился.

— Арене достаточно одного клоуна, — наконец, ответил глава тренерской группы. — Что стоите?! Работайте, — повторил Дайсон уже громче. — Зритель приходит на Арену за острыми ощущениями, а не за болтовней. Болтовни и в сети достаточно. За дело, быстро!

Роберт утомленно вздохнул и смахнул со лба пот. Повернулся к Соколу. Очень хотелось стащить с себя потную рубашку и залезть под душ, но не похоже было, что ему удастся попасть туда в ближайшие полтора часа. Когда Дайсон собирался дать кому-то урок, он не знал пощады.

Следующие десять дней прошли для Роберта в сплошных тренировках и экспериментах. Дайсон безжалостно гонял их с Соколом, заставляя до изнеможения упражняться с пледами и доводя новые навыки до совершенства. Затем поставил Роберта в строй. В шеренге бойцов попаданец оказался единственным ежиком и поначалу опасался, что волосатики встретят его появление в штыки, однако слава, заработанная им в столкновениях с Акулой и Быком, оказалась настолько громкой, что никакого возмущения со стороны волосатиков не последовало, и даже пакостей можно было не ждать.

Тренировки в строю стали для Роберта новым, ни с чем не сравнимым опытом, и даже воспоминания об учебе в военной школе здесь не помогали. Очень скоро Роберт понял, что лучшим в строевой науке был Сокол. Он уверенно командовал бойцами, быстро думал и решал. Роберт выполнял приказы, повторял упражнения, смотрел, думал и запоминал, а после тренировки мечтал повалиться на койку и не шевелиться.

И все же, какую бы усталость он не испытывал, попаданец заставлял себя каждый день подниматься на купол и наблюдать за аборигенами. Его волосы были пока недостаточно длинны, но они росли, и с их ростом приближался день первой схватки с дикарями. Роберт наблюдал, как они двигаются, как тренируются и живут, пытался понять, как они мыслят, чего хотят и боятся. А пока он наблюдал, изучал и копировал, у него в голове сами собой складывались странные строки на языке аборигенов. В переводе на английский они казались примитивными до убогости, а вот на наречии дикарей звучали неплохо, возможно, потому, что и само наречие было простым и незатейливым:

Слушай, небо, вода и камни —

Я жив!

Люди леса, травы и чащи —

Я жив!

Вы кричите,деретесь и воете,

А я жив!

Вы хотите крови и плоти,

Но я жив!

Я над небом, над камнем с водою

И я жив!

Я сдвигаю к горе гору,

Я жив!

Я руками держу солнце,

И я жив!

Я пройду среди вас невредимым,

Я буду жить!

Роберт даже не поленился зайти к наблюдателям и поинтересоваться у антропологов, есть ли у аборигенов поэзия. Старший группы выразительно постучал пальцем по лбу и предположил, что Роберта кто-то слишком сильно стукнул по голове:

— Ну, какая поэзия, Зверь? Что за чушь… Аборигены слишком примитивны для этого.

Роберт не стал спорить, решив, что обязательно проведет один эксперимент, а пока отправился к себе — изучать очередной сборник наблюдений.

Ну, а вечерами, когда дверь его комнаты блокировалась, его ждали звонки Элис. К счастью, Дайсон не удивлялся, почему Элис Дженкинс больше не просит его передать коммуникатор Зверю, свято уверенный, что сенатор с дурной репутацией потеряла интерес к своей игрушке. Пошарить же в комнате Роберта в поисках незаконного коммуникатора никто и вовсе не догадался.

На исходе десятого дня Роберт в очередной раз понял, что начал приспосабливаться. Он спокойно выходил с тренировки, а не вываливался с нее, мечтая лечь прямо на пол. Вновь непринужденно болтал с Соколом и Тёрнером, а не отмахивался от них, желая лишь дотащиться до душевой кабины. Сходил посмотреть на двух новичков и совершенно не удивился, когда один из них получил кличку Акула Третий, а второй — Питон. Пару раз поспорил с наблюдателями-антропологами, после чего главы группы наблюдения назвал его упертым дилетантом, а Роберт его — догматиком.

В общем, жизнь вновь входила в привычную колею. Роберт изучал материалы антропологов, усердно штудировал книгу по театральному фехтованию, стараясь отыскать там что-нибудь стоящее, а потом на пару с Соколом пытался опробовать новые приемы. Сокол, пораженный тем, что нечто новое можно узнать не только от тренеров, но еще и из книг, недоверчиво пролистал учебник, решительно раскритиковал две трети предложенных там приемов, уверяя, что Роберт «слишком мало прожил на Арене, чтобы правильно оценить всю эту чушь», а потом с азартом принялся пробовать оставшуюся треть. Дайсон не мешал бойцам экспериментировать, поручив их заботам сразу трех тренеров, и даже пару раз лично дал Роберту с Соколом полезные советы. Сокол вздыхал, что с Волком они бы все отработали гораздо быстрей, но Роберт считал, что нормальная жизнь Остина Марлоу стоит всех приемов и финтов.

Против Тюленя Дайсон их больше не ставил, зато раз за разом выставлял против Роберта двух, трех и даже четырех бойцов. С четырьмя противниками Роберт не смог справиться ни разу, хотя с каждым учебным боем ему удавалось держаться все дольше, пока он все равно не «погибал» под ударами противников. Оттянуть неизбежное помогали найденные в учебнике приемы, а однажды — плед. Одного бойца Роберт «уделывал» всегда, часто двух, а однажды смог «завалить» даже трех, зато четвертый поймал его в тиски и без затей «перерезал» горло.

После каждой «смерти» Дайсон долго и изобретательно отчитывал Роберта, называл лентяем, бестолочью и психом, подкреплял свои внушения затрещинами и обещаниями выставить к столбу, если он посмеет сдохнуть и во время представления.

Каждый раз во время выволочки Роберт отрешенно размышлял, способен ли Дайсон охрипнуть хотя бы на минуту, и каждый раз убеждался, что глотка у бывшего управляющего луженая. Из-за неудачи с Тюленем Дайсон так не ругался, видимо, ни на минуту не считая, что у них был хоть какой-то шанс. Подобное отношение несколько тревожило, так что Роберт решил понаблюдать за гигантом.

Бои Тюленя почти всегда проходили по одному сценарию — он расшвыривал противников, и при этом у него на лице было выражение хорошо воспитанного мальчика, который никак не может понять, почему другие детишки в детском саду так упорно к нему цепляются.Видимо, этот контраст — детское выражение на лице гиганта — немало веселил зрителей, но Роберт не находил в ситуации ничего смешного. Несмотря на рост, силу и длинный меч присутствие Тюленя на Арене казалось ему вопиюще неуместным.

Очень скоро Роберт в этом убедился.

Здешние столовые были центром светской жизни, как для бойцов, так и для многих работников Арены. Даже волосатики, которым правила позволяли завтракать, обедать и ужинать в своих апартаментах или вовсе где-нибудь в городе, неизменно обедали на публике, наслаждаясь опасливым и восторженным шепотком вокруг. А еще в столовых можно было за пять минут собрать все новости Арены (в этом плане с ними не могли сравниться даже туалеты, душевые и склад), и здесь же за немалые деньги обедали и ужинали поклонники боев, очарованные возможностью наблюдать за своими кумирами в неформальной обстановке.

Тюлень, как и все, трапезничал в столовой и просто купался в восторгах и внимании фанатов. Это зрелище было настолько привычным, что Роберт немало удивился, обнаружив, что гигант рыдает за столом и как маленький ребенок утирает глаза кулаками. Обитатели Арены привычно обходили Тюленя по синусоиде, Роберт тоже собирался покинуть столовую, но то же чувство, что заставило его ощутить себя мерзавцем после наивного восклицания волосатика «Но так же нечестно!», принудило его остановиться, а потом с тяжким вздохом направиться к рыдавшему гиганту.

— Эй, парень, что случилось? — проговорил Роберт, осторожно коснувшись плеча Тюленя.

— Он надо мной смеется, — горестно сообщил гигант и всхлипнул. Вопрос Роберта «Кто этот сумасшедший?» так и остался незаданным, потому что Тюлень, глотая слова и слезы, совершенно по-детски поведал, будто один из его поклонников может смотреть сквозь стены, потому что всегда знает, что он покупает, и всегда твердит, что у него нет вкуса, что на его наряды тошно смотреть. — Ну, как, как он узнает? — в слезах жаловался Тюлень севшему рядом Роберту. — И что у меня не так?! Я же ста-а-ара-а-аюсь, — протянул он, сотрясаясь от рыданий.

Роберт понимающе кивнул. Наряд Тюленя и правда не отличался вкусом — ядовито-желтая рубашка, зеленый плед, синий пояс и красные сандалии на лиловые носки производили диковатое впечатление, но, с другой стороны — что с того? На Арене Тюленя ценили явно не за стиль и вкус. Да и в любом случае, Роберт не понимал садистского желания доводить кого-то до слез.

— Я покупки прятал, а он все равно… узна-вал, — хлюпая носом, жаловался Тюлень. — Говорит, я бестолочь… Но я же… я… не хочу-у-у… быть бестолочью…

— А вот скажи, — задумчиво проговорил Роберт, — эти покупки ты делал на деньги, что вручают за бои здесь, или их подарил твой поклонник?

— Поклонник… подарил… — еще раз хлюпнул носом Тюлень.

— А тебе что важнее, — продолжил расспросы Роберт, — чтобы он не знал о твоих покупках, или чтобы у тебя был вкус?

— Все! — выпалил заплаканный волосатик и с надеждой уставился на Роберта. — Чтобы не знал! И чтобы я не был бестолочью…

Роберт вздохнул. Начать стоило с того, что проще.

— Покажи платежную карту, — попросил он. — Это поможет…

Тюлень с готовностью полез за пояс и вытащил золотую пластиковую карточку. Как и предполагал Роберт, карта оказалась именной. Попаданец на всякий случай запомнил фамилию и имя фаната-садиста. Встал.

— Пошли, — Роберт качнул головой в сторону выхода из столовой. — Я покажу, что надо делать.

— И у меня будет вкус? — обрадовался Тюлень и посмотрел на Роберта с таким наивным доверием, что попаданцу стало неловко.

— Со вкусом мы разберемся чуть позже, — обещал Роберт. — Зато твой поклонник больше не сможет смотреть сквозь стены. Идем, это очень просто.

У платежных терминалов на складе не было ни души, и Роберт приступил к делу:

— Смотри, у тебя именная золотая карта, — вполголоса разъяснял он, — поэтому ее владелец — и это не ты, а твой поклонник — получает от банка список всего, что ты покупаешь, да еще и с фотографиями покупок. Но эту карту можно заменить, — заторопился Роберт, заметив, что Тюлень опять собрался плакать. — На новых картах не будет ничьего имени, и никто не станет получать отчет о твоих тратах. Твой поклонник лишь узнает, что у тебя новые карты, но ничего сделать уже не сможет. Правда, — Роберт помедлил, — ты немного потеряешь в деньгах, но самую малость — десять центов с каждой сотни долларов — ты этого даже не заметишь.

— А как… менять? — замирающим от счастья голосом спросил Тюлень.

— Да вот здесь, — Роберт кивнул на терминал. — Вставляй, как ты обычно платишь за покупки.

Тюлень вставлял карту с таким видом, словно очень боялся ее поломать, так же осторожно набрал пин-код, словно маленький ребенок шевеля при этом губам, и повернулся к Роберту.

— Вот! — гордо сообщил он. — Я вставил.

— А теперь смотри…

Медленно, чтобы волосатик мог все понять и запомнить, Роберт принялся устанавливать на экране условия для замены карты.

— Подсчеты программа сделает самостоятельно, — пояснил он. — Подожди пару минут.

Внутри терминала что-то загудело, а потом в лоток выпали четыре зеленые пластиковые карты.

— Ну, вот видишь, —вновь заговорил Роберт, вручая деньги Тюленю, — они зеленые — с ними даже пин-код не нужен — просто приставляешь их к считывающему устройству — и все. Вот сюда, — указал попаданец пальцем. — Очень удобно. Твой поклонник, конечно, узнает, что ты поменял карту, но больше не узнает ничего. Не смотреть ему больше сквозь стены — отсмотрелся!

Тюлень просиял, но радость быстро сползла с его лица, сменившись привычными страхами.

— А со вкусом как быть? — жалобно напомнил он.

— Со вкусом сложнее, — признал Роберт. — Его надо долго тренировать, хотя… — боец задумался. — Можно просто запомнить, что и с чем носить, — предложил он, но сразу же понял, что надеяться на память Тюленя будет глупо. — Я нарисую тебе памятку. Когда будешь что-нибудь покупать, просто сверишься с картинкой...

Роберт знал, что на складе Арены можно найти все, и все-таки удивился, когда ему удалось приобрести прекрасный альбом и цветные карандаши — все же это были не самые необходимые вещи для бойцов. Зато рисовать ему пришлось много. Волосатик метался между рядами вешалок и манекенов, то и дело спрашивая: «А вот так можно? А так?!». Роберт усиленно работал. Тюлень с каждым ответом все больше воодушевлялся и сиял. А потом Роберт озадаченно уставился на очередной выбор гиганта.

— Это можно? — уже привычно спросил Тюлень.

Роберт задумчиво оглядел рубашку, плед и носки в руках волосатика. С точки зрения стиля, выбор был не самым лучшим, и все же Тюленю должно было пойти. А раз так…

— Можно, — уверенно кивнул Роберт. — А если твой поклонник попытается что-то сказать, ответь ему, что это стиль милитари… Сейчас я тебе напишу.

Роберт быстро набросал очередной рисунок, несколькими штрихами обозначая цвета, и крупными буквами сделал подпись.

— Это — стиль милитари, а ты — боец, и ты можешь носить эту рубашку и плед с гордостью, — объявил Роберт. — А вот ему стиль милитари недоступен, — продолжал попаданец. — Он может только штаны на трибуне зрителей протирать. Так ему и скажешь!

Тюлень с готовностью закивал, но потом с сомнением спросил:

— А у меня получится?

— Ты перед зеркалом потренируешься и получится, — успокоил Роберт. — Тренировка — залог успеха!

В какой-то миг Роберт с опаской подумал, что теперь ему вечно придется отвечать на вопросы Тюленя «А так можно?», но решил, что это не самая большая проблема. Самая большая проблема заключалась в том, как этот младенец вообще попал на Арену.

Однако когда через полчаса Роберт явился к Тёрнеру, он не успел даже договорить вопрос, как куратор демонстративно застонал:

— Только не говори мне, Зверь, что ты подобрал очередного монстрика, осмотрел его, решил, что он больше смахивает на котенка, и теперь ищешь, в какие бы добрые руки его пристроить.

Роберт с досадой отмахнулся:

— Очень смешно, поздравляю… Но все же, Тёрнер, что здесь делает Тюлень?

— Ты же его видел, — пожал плечами «Чип». — Сила есть, ума не надо. Девушку он поломал, — пояснил куратор в ответ на вопросительный взгляд Роберта. — Не нарочно, конечно, просто силы не рассчитал. Говорят, рыдал, а толку...

— А опекун частник? — уточнил Роберт.

— Ты много здесь видел государственных питомцев? — вопросом на вопрос ответил «Чип».

— У меня не было возможности заглянуть в здешнюю статистику, — парировал Роберт.

— Тогда поверь на слово — государственных питомцев здесь нет, разве что среди обслуги, — сообщил Тёрнер. — А Тюлень не Волк. Талантов у него нет, достижений нет, перспектив нет — он вообще умственно отсталый.

— Ну, вот, — Роберт требовательно уставился на собеседника. — Разве на этом нельзя сыграть?

— Ты еще скажи, что он псих, — отмахнулся Тёрнер. — Арена вообще-то и создана для того, чтобы отправлять сюда подобных индивидов.

— Сравнил! — Роберт возмущенно хлопнул ладонью по столу. — Слушай, но ведь это же неправильно. Смотри, — боец наклонился вперед, поставив локти на стол и разведя ладони, — на Арене действует возрастной ценз, так?

— Для зрителей, — уточнил Тёрнер.

— Вот именно, — кивнул Роберт. — Получается, что даже полнолетних ответственных граждан до определенного возраста не пускают смотреть бои, потому что это может вредно сказаться на их психике, а вот питомца, у которого уровень развития десятилетнего ребенка, заставляют убивать. Где логика?!

— Да не больно-то он и убивает, — пробормотал Тёрнер.

— То есть ты признаешь, что он не агрессивен, — подвел итог Роберт.

— Слушай, Зверь, ну что ты от меня хочешь? — с несчастным видом вопросил куратор. — Ну, не работает это так, ты мне поверь. Думаешь, я не говорил все это Кавендишу, а Кавендиш не говорил выше? Знаешь, что нам твердят в ответ? Что Тюленя никто не обижал, он просто не рассчитал силы и вот — девушки нет. А если он опять забудет, до чего силен, что тогда?

— Его научили…

— Да кто в это поверит? — возразил «Чип». — Ты хоть раз видел, как он швыряет аборигенов?

— Видел… Да что говорить — я сам «летал»!

— И кто после этого захочет с ним связываться?

Роберт помолчал.

— Но можно же что-то придумать, — наконец, произнес он.

— Когда придумаешь, тогда и придешь, — отрезал Тёрнер.

— Ладно, — боец кивнул. — Тогда второй вопрос…

Куратор вновь застонал.

— Кто такой Джон Карлайл?

Тёрнер вскочил:

— Эта скотина опять здесь?!

— Понятия не имею, — Роберт внимательно оглядел «Чипа»: — Так, значит, вы знаете, что он творит?

— Обожди! — Тёрнер с таким видом схватил коммуникатор, что Роберт на всякий случай отодвинулся. Куратор вопрошал, отчитывал, выяснял подробности, а потом оборвал связь и почти отшвырнул гаджет. — Не было его здесь — охрана работает. Значит, Тюленя он подстерег на улице. Мразь!

— А в суд обратиться? — подал голос Роберт.

— Смысл?! — раздраженно передернул плечами Тёрнер. — Это ведь ты не постесняешься на всю улицу объявить, что вот этому почтенному свободному запрещено подходить к тебе ближе, чем на сто метров, а для Тюленя это все пустые слова. Как же — у него же поклонник, — возбужденно провозгласил он, размахивая руками, — он же такой замечательный человек… А потом рыдает по углам!

— А Служба адаптации? — не сдавался Роберт. — Они ведь тоже имеют к этому некоторое отношение.

— Мы не можем…

— Ну, да, — Роберт демонстративно хлопнул себя ладонью по лбу. — Как же я забыл? Конкурирующие конторы, действительно…

— Чушь несешь! — возмутился Тёрнер. — Арена и ее обитатели — это наша зона ответственности, мы не можем перекладывать свои обязанности на других.

— Арена! — подхватил Роберт. — Арена, а не город вокруг. Карлайл достает Тюленя в городе, на который ваши полномочия не распространяются. Вот пусть адаптантские умники и займутся делом. Да по этому Карлайлу уже давно психологи плачут!

Тёрнер сосредоточенно потер подбородок.

— В чем-то ты прав, — проговорил он. — Я обсужу это дело с Кавендишем.

— Обсуди, — согласился Роберт. — Только не затягивай.

Куратор кивнул.

— И, кстати, — смущенно заговорил Тёрнер. — А у тебя-то как дела — поклонники не достают?

— Шутишь? — Роберт пожал плечами. — Нет у меня никаких поклонников…

— Есть, — возразил «Чип». — В сети даже твое сообщество имеется. Если так пойдет и дальше, где-нибудь через неделю Кавендиш даст тебе выход в сеть — будешь вести блог. А там и до первого выхода с Арены дело дойдет. Наличие собственного сообщества — это убедительный аргумент.

— Так у меня же волосы недостаточно длинные, — в некотором ошеломлении напомнил Роберт.

— Ну, и что? — ответил Тёрнер. — Можно же нарастить…

Куратора Роберт покидал в задумчивости. Возможность выхода за пределы Арены искушала, пусть к ней и прилагалось наращивание волос и перспектива сражения с аборигенами. Увидеть Элис, поговорить с Макфарленом — Роберт признавал, что это стоило риска. К тому же, Макфарлен, как врач и сенатор, мог подсказать, как решить проблему Тюленя. Сваливать эту задачу на Элис Роберт считал наглостью. В здешнем Сенате и так было слишком много деятелей, желавших решать проблемы за ее счет.

А еще стоило посоветоваться с Лоренсом, признал Роберт. Но сколько ему еще предстояло торчать на вилле Причарда — месяц, два, три? И в каком состоянии он будет после окончания операции?

Роберт покачал головой и мысленно пожелал Паркеру удачи. Потом взял планшет и пошел на купол, к наблюдателям. Уж раз его ждали резкие перемены в судьбе — к ним стоило подготовиться.

Психологически, в том числе.

Глава 28

Временами Лоренсу казалось, будто никакого мира за пределами особняка Причарда не существует. В эти мгновения на него наваливалась тоска и безнадежность, все вокруг виделось тусклым и серым, а время останавливало своей бег, потому что один день был неотличим от другого. Лоренс даже начинал верить в свою посредственность и неспособность к нормальной жизни, но когда в отчаянии принимался твердить старую формулу успокоения, то вспоминал, где ее выучил и понимал, что с мозгами у него все в порядке.

Все началось с проверки управляющим его способности пришивать пуговицы — еще там, на карантине. Бросив беглый взгляд на рубашку, нумер, ни слова не говоря, вытащил небольшие ножницы, даже не срезал, а откусил ими все пуговицы, а потом небрежно швырнул и пуговицы, и рубашку на пол.

Ошеломленный Ларри чуть было не вопросил «За что?!», но, к счастью, не успел этого сделать, потому что управляющий нахмурился и строго изрек, что Санни еще не готов носить одежду взрослых ответственных людей и потому пока будет ходить в распашонке.

В этой злосчастной распашонке Лоренс и был представлен питомцам.

Через два дня агент понял, что без возможности носить нормальную одежду всегда будет для окружающих бестолочью, которой с трудом можно доверить гаечный ключ. За руль его, конечно, не пускали, в основном гоняя по гаражу с поручениями «принеси-подай», а каждый вечер у него был посвящен ненавистным пуговицам и машинке для их пришивания.

Угодить старосте гаража оказалось не легче, чем управляющему. Главный питомец гаража почти с тем же выражением на лице, что и нумер, раз за разом срезал пуговицы, а потом швырял все это на пол, называл Лоренса неумехой, лентяем и раззявой.

После четвертой проверки Лоренсу пришлось отдать ни разу не надетую рубашку в стирку, после чего он заслужил еще и репутацию грязнули. По распоряжению свободного Причарда дежурные по несколько раз на дню проверяли аккуратность его рабочего комбинезона, следили, чтобы он не забывал мыть после работы руки, проверяли чистоту его ушей и зубов, качество бритья и контролировали процесс уборки постели.

Лоренс старался изо всех сил, но лишь через десять дней мытарств заслужил право надеть нормальную рубашку. По этому случаю его хвалил сам хозяин, показал своему десятилетнему сыну, как пример сложного питомца, которого при должном старании и строгости удастся вырвать из пучин порока и разгильдяйства, а потом дал разрешение самостоятельно помыть одну из машин.

Наверное, этот успех слегка выбил Ларри из колеи, потому что он осмелился пожаловаться свободному Причарду, что питомцы к нему придираются. И сразу же пожалел о своих словах. Лицо хозяина закаменело, и он сурово объявил, что питомцы лишь стараются избавить его от дурных наклонностей, за что Санни должен быть им благодарен, а потом произнес длиннющую речь, к концу которой у Ларри разболелась голова. Результатом этой речи стало распоряжение Причарда просить прощение у питомцев, которых Санни оскорбил черной неблагодарностью.

Стоя на ящике посреди гаража, Лоренс послушно повторял слова раскаяния, просил прощение за плохую работу и поведение, обещал стараться и слушаться.

«Да будет тебе стыдно!» — дружно проскандировали питомцы под одобрительным взглядом Причарда, и Лоренс почувствовал, как на глазах наворачиваются слезы. И все же, когда они заструились по щекам, в голове Лоренса прояснилось.

Ему вовсе не требовалось завоевывать любовь и уважение этих людей, — вспомнил он. Не требовалось зарабатывать бонусы и достигать успехов в здешней иерархии. Надо было лишь прилежно фиксировать происходящее, отмечать все недостатки воспитания питомцев, собирать материал для дела Причарда — «подозреваемого Причарда, — мысленно поправил себя Лоренс, — подозреваемого, а не хозяина».

Это открытие ненадолго успокоило Лоренса, но мало облегчало жизнь. Питомцы следили за каждым его вздохом, сам Причард регулярно справлялся о его поведении, отдавал распоряжения и так часто наставлял в вопросах воспитания старосту и дежурных гаража, что они готовы были надзирать за Ларри с утроенным вниманием. Пару раз хозяин даже лично проверял, как он чистит зубы, а потом еще полчаса объяснял, что он делает не так.

В присутствии Причарда Лоренсу хотелось стать маленьким и незаметным, и он понял, почему здешние питомцы выглядят такими тихими. Правда, в отсутствие хозяина жизнь была ничуть не легче, потому что запущенная Причардом машина работала без перебоев, и Лоренс понял, что все же должен наладить хоть какие-то отношения с питомцами, иначе долго не продержится. Вот только попытка завоевать расположение работников гаража ни к чему не привела. Каждый его шаг навстречу наталкивался на подозрение в каком-либо проступке, каждый взгляд истолковывался неправильно. А когда однажды Лоренс произнес совершенно невинную шутку, дежурный по гаражу немедленно доложил старосте, что «Санни дразнит братьев», староста с не меньшим проворством доставил его к управляющему, а управляющий уставился тяжелым взглядом и строго сообщил, что он «явно нуждается в тренажерах».

Открытие, что занятия на тренажерах оказались мучительнее порки, стало для Лоренса шоком, так что перед вернувшимся с завода Причардом он предстал в слезах и соплях. Хозяин внимательно выслушал управляющего, а когда перевел взгляд на агента, Лоренс невольно съежился:

— Мальчик мой, — с фальшивой лаской заговорил Причард, — я знаю, ты потерял любимого опекуна, ты жаждешь любви и внимания, но любовь и внимание достигаются хорошей работой, а не проказами и дразнилками. Вокруг тебя уже которую неделю крутится весь гараж, ты каждый день отвлекаешь от работы занятых людей и чем же ты платишь им за внимание и попечение? Ленью и дурным поведением. Ты можешь объяснить свой проступок?

Растерянный от того, что ему неожиданно разрешили говорить, Лоренс мог лишь пролепетать, что никого не хотел обидеть.

Управляющий нахмурился, Причард с интересом приподнял бровь, и от этого интереса Лоренс ощутил, как душа уходит в пятки.

— Ну, что ж, мой мальчик, видимо, придется дать тебе еще один урок, — проговорил свободный Причард. — Ты хочешь внимания — ты его получишь. На целую неделю. Надеюсь, ты поймешь, что внимание вниманию рознь и скорректируешь свое поведение. «Корректировка», малыш, это исправление, — пояснил он тем тоном, каким говорят с несмышлеными детьми. — Доктор, — свободный Причард повернулся к управляющему, — схема два. Думаю, это то, что более всего необходимо Санни.

Когда в своем кабинете нумер достал какую-то красную тряпку с завязками, напоминавшую стартовые номера, которые носят на спортивных состязаниям, Лоренс даже не испугался. И только когда разглядел, что написано на накидке, почувствовал тревогу. «Я плохо себя вел. Я дразнил братьев. Простите меня», — ядовито-желтые буквы на красном фоне били в глаза, издали привлекая внимания, и до Лоренса дошло, что с этой табличкой он должен будет прожить неделю.

«Неделю?! — ужаснулся Ларри. — Да здесь и одного дня много!»

Лоренс понял, что с таким знаком привлечет внимание не только обитателей гаража, но вообще всех питомцев виллы. «А ведь есть еще и столовая», — с чувством, близким к панике, сообразил он.

Пока нумер старательно завязывал у него на боках завязки покаянной накидки, пока объяснял новые правила поведения в столовой, в спальном корпусе, в комнате отдыха и в гараже, Лоренс мысленно твердил формулу успокоения, но, почувствовав, что она не приводит к привычному результату, занялся новым упражнением — возведением воображаемой стены. Камень за камнем, кирпич за кирпичиком, блок за блоком… Стена росла на глазах, и на какое-то время Лоренсу даже полегчало, и он почти спокойно мог слушать шипение питомцев гаража за спиной и их сетования, что им так не повезло заполучить в подразделение идиота. Однако за ужином воображаемая стена Лоренса зашаталась и рассыпалась.

Стоя почти у самого выхода за отдельным столом для наказанных, агент слушал, как каждый проходящий мимо питомец привычно говорит «Стыдись». Он пытался спрятаться за развалинами своей ограды, пытался отвлечься, сосчитав, сколько питомцев прошло мимо — ничего не помогало. Слезы медленно катились по щекам, голова сама собой опускалась все ниже, спина гнулась, щеки, уши и лоб пылали... Один раз Лоренс уже был свидетелем подобного наказания, и вот теперь оказался наказан сам.

— Дети мои, — провозгласил явившийся в столовую Причард. — Сегодня мы помолимся за то, чтобы Санни Пятый, наконец, стал хорошим питомцем. Господи Боже, Отец наш Небесный, — начал он, — научи грешного раба твоего Санни ходить достойными путями…

Питомцы хором принялись повторять за хозяином молитву, и Лоренс уже не знал, что хуже — порка, тренажеры или стыд.

Эта неделя показалась Лоренсу самой длинной в его жизни. Завтраки, обеды и ужины проходили по одному сценарию. Время, когда питомцам разрешалось проводить в комнате отдыха, Лоренс тоже должен был находиться там, но только в углу, лицом к стене. А еще его проверяли все, кому не лень. Его контролировал староста гаража, контролировали дежурные, управляющий и любой питомец, которому это приходило в голову. Его окликали «Эй, Пятый» или просто «Эй, ты». Могли остановить, когда был его черед идти в туалет, проверить, как он моется, бреется или чистит зубы. А когда управляющий, наконец-то, сказал, что он может снять покаянную накидку, Лоренс чуть не разрыдался от счастья.

И вновь почувствовал, как в голове проясняется.

Он вспомнил старый прием преподавателя в университете: «Представьте свою проблему, дайте ей визуальный образ, — твердил профессор Давенпорт, — и тогда вы поймете, что делать. Спросите себя, что вы видите — пропасть, реку с сильным течением, свалку, овраг или, может быть, океан? Решение проблемы кроется в ее определении».

Лоренс попытался представить, с чем столкнулся, и неожиданно увидел большую грязную лужу, очень большую и очень грязную, но всего лишь лужу, а не океан. В первый миг он почти растерялся от этого образа, потом возмутился, постарался припомнить все случившееся с ним за время пребывания во власти Причарда — порку, покаянную накидку, пуговицы, тренажеры и нескончаемые придирки, расписание для посещения туалета, репутацию грязнули и тупицы, но картина не менялась.

«Лужа — лужа и есть», — со вздохом признал Ларри, сообразив, что в любой момент может покинуть виллу Причарда, и никто во всей Службе адаптации не попрекнет его за это.

Осознание возможности сбежать, куда подальше, заставило Лоренса виновато опустить голову. Однажды Роберт тоже пытался бежать, но его вернули, выпороли, поставили диагноз… Попытки уверить себя, будто ситуация с субъектом принципиально отличается от его собственной, да и Данкан мало похож на Причарда, успеха не имели. Лоренс с неловкостью признал, что его положение много лучше положения попаданца, и все же, в отличие от него, Роберт не сломался, не сдался и вообще сумел сохранить себя.

«Неужели консул Томпсон и профессор Таненбаум в чем-то правы, — размышлял Ларри, — и Роберт выстоял лишь потому, что враждебно относится к нашему миру? Но ведь Бена он любил!» — упрямо возразил сам себе Паркер.

Железные пальцы ухватили его за ухо и потянули вверх. На мгновенье ослепнув от слез, Лоренс торопливо поднялся и вновь охнул от боли, когда староста крутанул ухо.

— Опять сидишь без дела, Пятый! — принялся отчитывать агента старший питомец.

— У меня же отдых… — залепетал Ларри, опасаясь, что за кручением уха последует подзатыльник или, чего доброго, тренажеры. — По расписанию…

— Отдых надо проводить в комнате отдыха за полезными играми, — отчеканил староста. — Или в спортзале на стенке. Марш в комнату отдыха! Встанешь в угол до конца перерыва. Бегом!

Лоренс бросился выполнять приказ, решив, что на этот раз хорошо отделался. Родной угол встретил его спокойствием и тишиной, и Лоренс решил, что в будущем для размышлений стоит сразу занимать привычное место, уверяя, будто его наказал кто-то из питомцев, кого по своей тупости он не запомнил.

«Бена Роберт любил, — повторил Лоренс, как только отдышался после бега, — и Мэри, и Юнис... И говорят…» — агент Службы адаптации в смущении остановился, радуясь, что в углу никто не может разглядеть его лицо. Пережевывать сплетни было стыдно, и все же эти сплетни доказывали, что Роберт не мог быть врагом. Оставалось разобраться в главном — выяснить, что делать самому.

Лоренс припомнил последнюю встречу с Робертом и его странные слова: «Выбери что-то, что там не будет под запретом и держись за это изо всех сил….», постарался понять, что боец имел в виду. А потом ему на ум пришла старая книжка из оставленного мира, которую он читал еще на первом курсе университета. Книга рассказывала о каком-то жутком преступлении, о людях, оказавшихся во власти тамошних причардов, и о том, как автор спасал свою психику, всего-то не забывая каждый день чистить зубы.

Психолог вновь мысленно перелистал полузабытые страницы и понял, что речь шла о том, что не было предписано, но и не было запрещено. К сожалению, в доме Причарда таких вещей не существовало. Чистка зубов, мытье ушей — все было предписано раз и навсегда. Даже отдых был распланирован «от» и «до»: развивающие игры, познавательные лото, тесты по профессии и коллективные зарядки… Все это было, бесспорно, полезно, но чем дальше, тем больше выматывало Лоренса, не позволяло как следует забыться и отдохнуть. На вилле Причарда у питомцев не было ничего своего. Осознание этого чуть было не ввергло Лоренса в отчаяние, но еще через пару мгновений он вдруг понял, что должен делать, и от души возблагодарил Дэна Милфорда и директора Лонгвуда за предусмотрительность.

Когда на следующий день Лоренс робко явился к управляющему и дрожащим голосом попросил выдать ему атлас автомобильных дорог свободного мира — подарок покойного опекуна — нумер нахмурился и ответил, что Санни еще не дорос до того, чтобы садиться за руль.

— Я буду заниматься… для хозяина, — заторопился Лоренс. — Буду учить дороги… Чтобы стать хорошим питомцем… Я буду стараться …

Управляющий с интересом разглядывал Лоренса и, казалось, размышлял, то ли отправить питомца на тренажеры, то ли без затей выставить за дверь.

— Пожалуйста, — со слезами на глазах взмолился Ларри.

— Хорошо, я скажу дежурному, чтобы тебе выдали атлас в комнате отдыха. Заниматься будешь там, — после паузы ответил нумер. — Но, смотри, Санни, я буду следить за твоим поведением. Очень внимательно следить.

Неотчуждаемый девайс Лоренс получил в тот же вечер и почти с трепетом открыл толстенный альбом. Первая же карта самым наглядным образом убедила его, что мир за пределами виллы Причарда существует!

— Дорога А1, — почти с благоговением бормотал Лоренс, — Либерти, Стейтонвей, Нью-Портсмут, Балтимор, Ист-Хейвен, Вайтпорт, Олдвуд, Ошенвей… три моста и четыре тоннеля…

Безрадостный мир виллы Причарда выцветал, заменяясь яркими и светлыми воспоминаниями.

С этого дня Лоренс не упускал ни одной возможности, чтобы открыть атлас.

— Дорога С8, — бормотал он, — проходит через весь остров Линнелинн с юго-востока на северо-запад. Восемь городов, туннель через Маунт-Невис, озеро Лох-Ливен и порт для экранолетов в Глостере…

Лоренс вспомнил, что на Линнелинне, особенно, в Глостере, можно купить самые вкусные пончики во всем свободном мире, а с Маунт-Невис открывается шикарный вид на соседние острова. А еще был Лох-Ливен с совершенно прозрачной водой, так что на снимках купание в озере казалось полетом над землей... И роскошный тоннель под горой с уникальной скальной гостиницей…

Слава Богу, мир за пределами дома Причарда был огромен, и, слава Богу, в студенческие годы Лоренс смог объездить его вдоль и поперек. Он даже побывал на побережье континента, и теперь с удивлением узнал, что и там построены три шикарные дороги.

— Общая длина 1116 километров, — шептал Ларри. — Три города, автоматизированный завод, установка прокола. Q16 — движение двухстороннее, четыре полосы, Q17 и Q18 — движение одностороннее, две полосы, с внешней стороны ловушки для диких животных…

Он мечтал, что когда-нибудь обязательно посмотрит на эти ловушки. Представлял себе бескрайние леса и диких зверей. А еще хотел хотя бы разок взглянуть, что же такое эта установка прокола… И проехать из конца в конец по Гранд-Бридж…

Атлас автомобильных дорог стал для Лоренса желанным отдыхом, окошком в прежний счастливый мир, долгожданным глотком свежего воздуха, и чтобы никто не лишил его спасительной отдушины, Паркер научился делаться незаметным, опускать перед старшими голову и глаза, поменьше говорить и вообще быть тихим, как мышь. Питомцы гаража считали занятия новичка несусветной чушью, совершенно бессмысленной для его тупой башки, но стали реже проверять, как он чистит зубы или стелит постель. Пару раз староста гаража даже уверял, будто через год-другой из Пятого удастся воспитать человека, и тогда Лоренс принимался лепетать, что постарается оправдать доверие, и вообще будет стараться изо всех сил.

Через месяц такой жизни Лоренсу позволили сесть на водительское место электрокара. Тихоходная машина была проста до примитива, так что ее можно было доверить ребенку, но староста часа три гонял Лоренса по технике безопасности, устроил ему сначала виртуальный, а потом и реальный контрольный заезд, еще час проверял знакомство с планом имения хозяина и только после этого разрешил работать.

Сначала Лоренс должен был отвезти бейсбольные биты от виллы до игровой площадки, потом перевезти шесть десятков саженцев в кадках — по пять за одну поездку, новую сетку для теннисного корта и установку для подачи теннисных мячей. Лоренс старательно выполнял все задания, самым тщательным образом ухаживал за доверенной ему машиной и мечтал о том дне, когда ему позволят сесть за руль настоящего автомобиля. Пока до этого было далеко, зато через две недели после начала работы на электрокаре Лоренсу доверили довезти до поля гольфа самого хозяина и его сыновей.

Пока Причард с тремя детьми усаживался на пассажирские места — десятилетний мальчишка, которому хозяин показывал Лоренса, оказался младшим — агент Службы адаптации стоял рядом с машиной, вытянувшись в струну. Больше всего на свете Лоренс боялся, как бы Причард не счел его недостаточно почтительным, но, к счастью, мельком оглядев агента, хозяин покровительственно потрепал его по щеке и назвал «неплохим мальчиком».

— Мне говорили, сынок, ты учишь автомобильные дороги? — с преувеличенной лаской поинтересовался он.

— Да, хозяин, чтобы служить вам, хозяин, — с дрожью в голосе ответить Лоренс.

— Очень хорошо, — кивнул Причард. — Возможно, для тебя это слишком сложно, но, в любом случае, вреда не принесет. Вот видите, мальчики, что такое должное воспитание? — предприниматель повернулся к сыновьям. — Вовремя примененные взыскания, а главное, последовательность в их использовании способно и нерадивого питомца сделать полезным членом общества.

С этого дня Лоренсу не раз приходилось возить семью Причарда по имению — всех вместе или по одному — грузить их спортивный инвентарь, сумки и собак, и очень скоро он понял, что детей стоило опасаться даже больше Причарда. Опытный предприниматель был психопатологической личностью — в этом не было сомнений, и все же какие-то границы он признавал. Юный возраст, преклонение перед отцом и желание заслужить его похвалу лишали его сыновей всяких тормозов. А еще они ни в грош не ставили общепринятые правила. Лоренс сам слышал, как на уверения какого-то кузена, будто в школе о воспитании питомцев говорят иное, все три мальчишки одинаково презрительно фыркнули, а потом старший с горячностью возразил, будто «этот плебс ничего не понимает в воспитании, и папа знает лучше!». А еще через пять дней старший из сыновей Причарда попросил отца подарить Санни ему.

Причард задумался. Лоренс затаил дыхание.

— Сделаем так, сынок, — наконец-то, произнес хозяин. — Ты займешься воспитанием Санни, а где-нибудь через полгодика я посмотрю, что у тебя получилось. И если ты справишься с этой задачей, что ж — Санни твой.

Мальчишка просиял. Лоренс похолодел.

— Но сначала давай все повторим, — строго проговорил Причард, — что главное в воспитании питомцев?

— Строгость, последовательность, непреклонность, — с энтузиазмом отчитался мальчишка, — умелое сочетание взысканий и положительного подкрепления.

— Молодец, — Причард с гордостью посмотрел на сына, а потом повернулся к Лоренсу. — Ты будешь слушать молодого хозяина, как меня, ты понял, Санни? Я проверю.

Перепуганный Лоренс мог только поклониться, а на следующий день понял, что все, случившееся с ним до этого мига, было сущей чепухой. Молодой хозяин подзывал его свистком или вызывал по ошейнику, подкрепляя свой призыв чувствительным разрядом, и Лоренс должен был нестись к нему изо всех сил, потому что недостаточно быстрый бег наказывался более сильными разрядами. Когда чем-либо недовольный мальчишка очень четко проговаривал «А кто у нас плохой питомец? У нас Санни плохой питомец. Санни хочет ремня», Лоренс съеживался, испытывая непреодолимое желание забраться под электрокар. Зато когда однажды довольный выполненным поручением молодой хозяин несколько раз произнес «Харрроший питомец, мо-ло-дец», а потом порылся в карманах и неожиданно сунул ему в рот несколько мелких крекеров, приговаривая «Будешь хорошо себя вести, получишь еще лакомство», Лоренс в смятении понял, что происходит.

Свободный Причард считал питомцев, и Лоренса в том числе, туповатыми и неприспособленными к жизни, но все-таки людьми. Его сын ничем не отличал Лоренса от своей собаки. Эта собака, больше похожая на теленка, ни на шаг не отходила от мальчишки, с готовностью выполняла команды, подавала лапу, голос и виляла хвостом и была полностью довольна жизнью и господином.

Лоренс так и застыл на месте, ошарашенный открытием, и тогда юный Причард уверенным движением закрыл ему рот и несколько раз с силой провел ладонью по горлу, как делают с собаками, давая им лекарство. А когда Лоренс все же прожевал и проглотил поощрение, мальчишка с энтузиазмом ухватил его за щеки, совсем как своего пса, и произнес: «Ну, что, Санни, наел щеки, наел? Ничего, будешь слушаться, дам еще вкусненькое, а сейчас бегом до той скамейки и обратно, а то отведаешь ремня!»

На дрессировку юный Причард уделял не менее часа в день, так что каждый раз после безумных занятий Лоренс хватал свой атлас, отчаянно повторяя: «Дорога А6 — Либерти, Дойл, Блэкберн, Гран-бридж… Музей науки, Центр Томпсона, питомник искусств, большой пляж… Дорога А7 — Либерти, Институт консулата, ватрушки…», усиленно вспоминал студенческую жизнь и первый год самостоятельной работы в столице.

К удивлению Лоренса, обитатели гаража полагали, будто ему сказочно повезло, и все время наставляли в послушании и почтении к молодому господину.

— Ты что думаешь, Пятый, ты здесь кому-то нужен? — снисходительно вопрошал староста. — Да у нас и без тебя хватает людей — хозяин купил тебя исключительно из жалости, чтобы тебя совсем не испортили. Если хочешь знать — наш хозяин вообще лучший, он и не таких балбесов, как ты, делал людьми. Воспитал бы тебя, а годика через два продал бы в хорошие руки. Правда, хорошие, хозяин с другими дела не ведет. Только новый дом — это все же новый дом, — разглагольствовал питомец, — новые люди, привычки, имена, для адаптации нужно время. А тут очень удачно все получилось. Станешь питомцем молодого хозяина, останешься в доме, да и большой хозяин всегда поможет тебя воспитывать. Может, еще и в линию возьмут. Так что старайся, Пятый, старайся. И каждый день благодари Господа за свое везение.

Лоренс старался, потому что порол мальчишка больно, больнее, чем управляющий, и даже старший Причард пару раз заметил сыну, что тот недостаточно использует такой элемент воспитания, как положительное подкрепление. Мальчишка с готовностью кивнул, и с тех пор стал поощрять Лоренса не крекерами, а маленькими кусочками сыра с ветчиной, а однажды даже сунул ему в рот дольку шоколада.

Каждый раз, слыша в ошейнике голос молодого хозяина или же его свисток, когда он был рядом, Лоренс вздрагивал и стремглав бросался исполнять хозяйские команды. «Встать, лечь, встать, лечь», — мальчишка гонял его без всякой жалости, добиваясь полного подчинения, и Лоренс отдавал себе отчет, что если юный Причард прикажет ему во всей одежде сигануть в бассейн, он подчинится, лишь бы только не слышать скандирующий вопрос «А кто у нас плохой питомец? У нас Санни плохой питомец. Санни хочет ремня» и не испытывать последствий неудовольствия мальчишки.

Когда через пять недель дрессуры Лоренса вызвал управляющий, агент Службы адаптации помчался в его кабинет бегом, как уже привык выполнять все распоряжения молодого хозяина. Вытянулся перед нумером в струну, так что даже тот одобрительно кивнул.

— Ну, что ж, Санни, тебе повезло, — произнес он уже вконец осточертевшую фразу. — Наш молодой хозяин изучил твою генетическую карту и решил, что от тебя можно получать потомство…

Сердце Лоренса ухнуло куда-то вниз. Во рту враз пересохло. В глазах потемнело.

— Ну-ну, малыш, не бойся — это совсем не больно, — благодушно проговорил нумер. — Сдача генетического материала довольно приятная процедура — тебе понравится и ты сможешь с гордостью сказать, что послужил прогрессу… Впрочем, для тебя это слишком сложные слова, не забивай голову, — небрежно добавил управляющий. — Просто запомни — у плохих питомцев генетический материал не берут. А ты ведь теперь хороший питомец, правда, Санни?

— Да, доктор, — пошептал вконец перепуганный Паркер.

— Теперь, что требуется от тебя, — по-деловому продолжил нумер. — Завтра утром тебя повезут в клинику и к десяти ты должен будешь как следует вымыться и побриться. Я знаю, теперь ты не такой неряха, как раньше, но учти — я все проверю. Спать сегодня отправишься в восемь — староста проследит. А теперь можешь идти в комнату отдыха, до семи у тебя свободное время, а в семь парамедик расскажет тебе, как будет проходить процедура.

На одеревенелых ногах Лоренс отправился в комнату отдыха, как робот раскрыл атлас, но не мог разглядеть ни карт, ни текста. Раньше он не понимал, что нашло на Роберта, ни с того, ни с сего загремевшего на Арену, но сейчас, представляя, что его дети станут собственностью Причардов, что их будут дрессировать, словно породистых щенков, Лоренс готов был на все… А потом он вспомнил, что в любой момент может дать сигнал тревоги, и облегчение от этого было столь велико, что Лоренсу показалось, будто с его плеч свалилась вся вилла Причарда.

— Мэй-дей, мэй-дей, — зашептал Лоренс и сразу же вспомнил, что этого недостаточно, что надо указать еще и срочность эвакуации. — Мэй-дей прима. Мэй-дей прима…

Остальные питомцы, давно привыкшие, что Санни что-то бормочет над своими дурацкими картами, не обращали внимания на шепот. Ничего интересно Санни все равно никогда не говорил, и потому они привычно играли в лото, а потом по указанию дежурного смотрели мультики для питомцев.

Лоренс нервно поглядывал на часы, силясь понять, когда начнется эвакуация. Сколько ему ждать — час, два, три? Часы пробили семь, и через пять минут в комнату отдыха заглянул староста гаража:

— Опять прохлаждаешься, Пятый? — недовольно рявкнул он. — Марш в кабинет парамедика!

Агент сорвался с места, но в его голове по-прежнему бился один и тот же вопрос: «Когда же, ну, когда?!».

Родной службы не было.

***

На сигнал тревоги слухачи Службы адаптации среагировали спокойно и по-деловому. Старший смены немедленно нажал тревожную кнопку, знаком дал второму дежурному команду продолжать прослушивание, снял наушники и передал их следующему в очереди. А потом так же спокойно и собранно принялся составлять отчет, который через полчаса лег на стол Милфорда, оторвав его от семейного ужина. Через пятнадцать минут, даже не успев доехать до места работы, Милфорд принялся отчитываться Лонгвуду, а еще через сорок три минуты сто тридцать восемь сотрудников Службы адаптации, принадлежащие к шести разным отделам, вернулись на рабочие места, срочно готовя все необходимое для завершения операции.

Отчет консулам, вытащенным по этому случаю из постелей, директор Лонгвуд начал в первом часу ночи. Факты, выводы, предложения следовали один за другим, и консулы только хмуро кивали, время от времени так же хмуро переглядываясь. А потом консул Томпсон недовольно поднял голову:

— Какие еще пятнадцать лет поражения в правах, Лонгвуд, вы что — смеетесь что ли?

— Но свободный Причард… — начал было директор.

— …совершенно беззастенчиво подрывает устои нашего общества, — жестко оборвал Лонгвуда Томпсон. — Плюет на наши образовательные программы, развращает собственных детей! Это не пятнадцать лет поражения в правах, Лонгвуд — это пожизненное. Без права апелляции и сдачи экзаменов.

— Поддерживаю, — высказался консул Стейтон.

— Согласен, — в свою очередь объявил консул Торнтон.

Лонгвуд с облегчением перевел дух.

— Да-да, Лонгвуд, никто не собирается покрывать безумца, не волнуйтесь, — продолжал Томпсон. — Это не в интересах общества. Санкции должны касаться и детей Причарда…

— Да ему просто нельзя доверять детей! — буркнул консул Торнтон.

— Вот именно, — подхватил Стейтон. — Как нынешних, так и тех, что могут появиться на свет в будущем. Вы предлагаете реабилитационный центр, Лонгвуд, но что будет потом? Детей Причарда нельзя возвращать под его власть…

— Государственная опека? — уточнил Лонгвуд.

— Да, — одновременно кивнули все три консула.

— До тех пор, пока сенатская комиссия не подберет для них достойных опекунов, — заметил Томпсон.

— И лучше всего, чтобы дети воспитывали в разных семьях, — добавил Стейтон. — Нельзя оставлять ни малейшей лазейки, благодаря которой они могли бы вернуться к отцовским бредням.

— А в остальном…

Консулы вновь переглянулись и кивнули друг другу:

— Мы одобряем ваши предложения. Но дополните их несколькими пунктами. Вы выявили четыре малых питомника, где следовало бы провести проверку. Прекрасно. Но не стоит останавливаться на этом. Необходимо проверить все малые питомники, где воспитываются питомцы базового уровня, пусть вы и начнете с тех четырех.

— И представьте программу распределения питомцев Причарда после изъятия и реабилитации, — заговорил в свою очередь Стейтон. — Впрочем, это можно сделать и позже.

— Также не забудьте проблему управляющего, — напомнил Томпсон. — Хотя это тоже ждет. Сначала первоочередные задачи. Когда вы завершите операцию?

— Завтра в десять начнется заключительная стадия, — отчитался директор.

— Прекрасно. Готовьте все документы с учетом наших замечаний — мы подпишем. И проводите нашу линию самым жестким и непримиримым образом. Все безумцы нашего мира должны знать, что их безумие не останется безнаказанным, — почти с ожесточением договорил Стив Томпсон.

Консул Стейтон с мрачным удовлетворением кивнул, а Торнтон проговорил что-то вроде «Правильно».

Томас Лонгвуд уходил от консулов довольным и успокоенным. Дело близилось к завершению, и он лишь надеялся, что у Паркера хватит выдержки пережить последние часы в доме Причарда. К счастью, ночь была не тем временем, когда можно было ожидать неприятных сюрпризов, да и прослушка не прекращалась ни на миг.

Последние часы перед завершением операции… Чтобы все прошло как надо, ему и его людям предстояло бодрствовать до утра.

***

«Ну, когда же, когда?!», — почти с отчаяньем повторил Ларри, когда в спальне питомцев прозвучал сигнал подъема. Это было немыслимо, но за ним так и не пришли. Эвакуация не состоялась…

Лоренс механически совершал привычные действия, вместе со всеми делал зарядку и читал молитву, повторял привычные слова, не понимая их смысл, и завтракал, не чувствуя вкуса еды. Когда староста погнал его мыться и бриться, Лоренс окончательно пал духом. Мысль, что всего через час судьба его будущих детей будет решена, приводила в отчаяние, внушала апатию и безнадежность. Явление управляющего, пожелавшего проверить, насколько он готов к процедуре, оставило Паркера равнодушным, и даже когда сам юный Причард назвал его хорошим питомцем и покровительственно похлопал по щеке, это не вырвало Лоренса из глубин безразличия.

— Кресло для Санни готово? — поинтересовался мальчишка, и нумер почтительно ответил, что все сделано с полным соответствием его распоряжениям. — Очень хорошо! — молодой хозяин был бодр и полон энтузиазма. — Отведите Санни к машине — папа скоро придет. И убедитесь, что Санни удобно…

И тут Лоренс на мгновение очнулся. Опустился на колени перед мальчишкой. Почти ткнулся лбом в его колени.

— Хозяин, пожалуйста… — взмолился он.

— Санни, нельзя же быть таким трусишкой! — с укором проговорил юный Причард и старательно погладил Лоренса по голове. — Ну, хорошо, я сам отведу тебя к машине, не бойся. Твой хозяин с тобой — все хорошо… Доктор, — уже другим, властным тоном распорядился юнец, — сходите за папой и скажете, что я поеду с ним.

Мальчишка ухватил Лоренса за ошейник и потянул вверх, неизменная собака толкнула Паркера носом в спину, так что волей-неволей агенту пришлось встать. По-прежнему не отпуская ошейник, юный Причард повел его на выход — к машине.

Паркер шел за мальчишкой и ощущал себе уже даже не агентом, не питомцем и не собакой, которую молодой хозяин все же отослал в дом, а бездушным роботом, у которого перегорел процессор. Водитель мгновенно выскочил из роскошной машины, с поклоном открыл перед мальчишкой дверцу, был старателен, почтителен и услужлив. Салон машины был под стать ее внешнему виду, кресло питомца, в которое принялись упаковывать Ларри, оказалось самым новым и дорогим из всех известных Паркеру девайсов, но это не утешало, только сильнее вдавливало в прах.

Надежды не было... Службы адаптации не было… Он остался один на всем свете…

— Ну, как наш Санни? — от голоса Причарда Лоренс привычно вздрогнул и постарался втянуть голову в плечи.

— Немного нервничает, — отозвался мальчишка. — Пап, а чего он трусит? — удивленно поинтересовался юный Причард. — Это ведь приятно, да?

— Странно ждать разумного поведения от питомца его уровня, — заметил Причард. — Ничего, сынок, распробует и ему понравится. Вот увидишь, будет из кожи вон лезть, чтобы заслужить еще одну процедуру. Ну, а если потомство получится хорошим, можно будет поощрить парнишку и сделать его производителем. Только уговоримся — распределением потомства заниматься будешь сам, — строго заметил предприниматель. — Твой питомец, тебе и трудиться.

Ларри не сдержался и всхлипнул. Юный Причард сел рядом.

— Все-все, Санни, я с тобой, — важно объявил он. — Держи конфетку и не хнычь, — с этими словами мальчишка сунул в рот Ларри что-то сладкое. — Будешь хорошо себя вести, получишь еще одну. А будешь капризничать, отведаешь ремня. Пап, мы едем?

Странный звук разорвал утреннюю тишину, а потом раздалось какое-то непонятное гудение. Казалось, множество моторов заработали одновременно. Звук становился громче и ближе, так что юный Причард в удивлении отвернулся от Лоренса, а старший недовольно воскликнул:

— Эт-то еще что такое? Кто пустил сюда чужие машины?! Какого черта?!!

Ошеломленный Лоренс усиленно пытался понять, что происходит, но лишь когда знакомый голос дважды объявил в громкоговоритель «Свободный Причард, выйдите из машины!», понял, что спасен…

Потом он не мог вспомнить последовательность действий. То ли сначала разъяренный Причард выскочил из машины, то ли люди Службы адаптации залезли в автомобиль и принялись вытаскивать его из кресла, он только помнил, как мальчишка истошно завопил: «Не смейте прикасаться к моему питомцу! Вы испугаете Санни!». И холодный ответ Торнтона: «Будешь путаться под ногами, получишь ремня». И потом обеспокоенно ему: «Вы, как, Паркер, в порядке?».

Он не был в порядке, но когда кто-то накинул ему на плечи обычную ветровку, а потом навел на него декодер, так что ошейник с громким щелчком раскрылся и свалился с шеи, на душе полегчало. Желтые автобусы в сопровождении полиции один за другим останавливались у виллы, и от одного их вида Лоренс чувствовал, что ему становится легче дышать.

— Значит, так, Лоренс, — заговорил бывший начальник, — сейчас вы сядете в машину и поговорите с психологом, а потом…

— Нет, — уже почти нормальным голосом ответил Ларри, — я… я хочу видеть…

Торнтон испытывающе вгляделся в любимого ученика и, наконец, кивнул.

— Хорошо. Смотрите. Так даже лучше.

И Лонгвуд… Никогда раньше Паркер не видел директора таким грозным и властным и неожиданно порадовался, что они работают на одной стороне. Директор остановился в трех шагах от предпринимателя, а потом медленно и торжественно поднял к его лицу какой-то внушительный документ.

— Именем консулов свободного мира Джон Энтони Причард… — слова звучали грозно и страшно, но при этом странным образом успокаивали Лоренса, возвращали его к жизни. — …лишается права опеки над питомцами базового уровня бессрочно… без права апелляции и сдачи экзаменов… За развращение неполнолетних граждан свободного мира… лишаются родительских прав… таким образом, означенные неполнолетние, а именно — Мэрайа Смит Причард, четырнадцати лет, Джон Энтони Причард-младший, тринадцати лет, Дональд Фицсимонс Причард, одиннадцати лет, Стивен Смит Причард, десяти лет, Анна Джин Причард, семи лет, Диана Ли Причард, шести лет, Арчибальд Смит Причард, четырех лет, Эрвин Джон Причард, двух лет, а также дети, которые будут рождены в данном браке, передаются под опеку Сената до тех пор, пока консулы не назначат им достойных опекунов, а Сенат не утвердит назначение... Первые шесть месяцев после начала опеки Сената вам будет запрещено видеться с означенными неполнолетними… в дальнейшем вы получите право встречаться с перечисленными неполнолетними раз в месяц в присутствии их опекунов, психолога и представителя Сената… Подписано в офисе консулата…

— Это немыслимо! — возмутился Причард. — Какой-то выскочка будет читать мне сомнительные бумажки…

— Решение консулата принято единогласно, — подвел итог директор, как будто не слышал замечания Причарда, и тот в его глазах был не более чем надоедливой пискливой мошкой.

Два полицейских подошли к застывшему от всего услышанного мальчишке.

— Свободный Джон Энтони Причард, следуйте за нами.

Мальчишка отшатнулся:

— Я не хочу… Я не пойду… Папа!

— Ничего, сын, через два часа я тебя вытащу, — заявил предприниматель. — Я обращусь к консулам. Я обращусь в Сенат!

— Консулы объявили свое решение, — невозмутимо сообщил Лонгвуд. — Но вы всегда можете потребовать суда Сената по закрытому кодексу свободных.

Причард замолчал, и Лоренс вдруг с ликованием понял, что «хозяин» испугался, попросту струсил, и теперь никому не сможет грозить взысканиями, подсовывать идиотские правила и пуговицы. Но когда Причард неожиданно развернулся к нему, Лоренс инстинктивно отшатнулся и втянул голову в плечи.

— Ты! — почти выплюнул слово осужденный. — Ты за это ответишь, негодяй!

— Еще одно слово, — отчеканил Лонгвуд, — и вы обязательно предстанете перед судом Сената.

Причард побледнел.

— Так как? — повторил директор. — Вы готовы? Для вас это единственный способ обратиться к Сенату. Не хотите? Ожидаемо, — Лонгвуд презрительно скривил губы. — Ну, что ж, коллеги, работайте по секторам, — обратился он к сопровождавшим его работникам Службы и полиции. — На все про все у вас полчаса. Но сначала — уведите неполнолетнего.

Полицейские ухватили мальчишку за руки, тот взвизгнул и рванулся прочь — раз, второй, третий — но вырваться так и не смог. Попытался пнуть одного из полицейских, и тогда его сгребли в охапку, а когда он пронзительно заверещал, просто ткнули что-то в предплечье, так что мальчишка обмяк, и его взвалили на плечо.

Паркер дернулся.

— Тихо-тихо, Лоренс, это обычное успокоительное — ничего страшного, — заметил Торнтон. — Совершенно безвредное средство…

— Он пытался меня утешить, — пробормотал агент. — Беспокоился… сидел рядом…

— Мы слышали, — кивнул Торнотон. — Но это не оправдывает того, как он обращался с вами до этого. Да и его утешения… Вам лучше сразу осознать это, Лоренс, но сейчас у вас наблюдается синдром идентификации с агрессором. Это случается. Это пройдет.

Разъяренный Причард оттолкнул собственного водителя и попытался направиться к дому, но сразу же был остановлен жестким приказом «Стоять!»

— Вы останетесь здесь, свободный Причард, — полиция заступила предпринимателю дорогу. — Вы должны подписать бумаги об изъятии у вас всех подопечных. Вам придется проследить за процедурой погрузки питомцев в спецавтобусы до конца.

— К тому же, порядок прежде всего, не так ли? — с иронией добавил Лонгвуд, делая вид, будто не замечает ненавидящего взгляда осужденного. — И, кстати, коллеги, начните с этого питомца, раз уж он здесь.

Торнтон вновь предложил ученику сесть в автомобиль, но Паркер только покачал головой. Он хотел видеть. Хотел увериться, что все было не напрасно. Хотел ощутить результат своего труда и убедиться, что действительно свободен… Сейчас прикажи ему сесть в машину сам Лонгвуд, он ослушался бы даже его.

И когда, наконец, последний питомец был погружен в автобус, а свободный Причард одну за другой поставил подписи на тридцати двух листах документов, когда колонна желтых автобусов покинула владения предпринимателя, Лоренс поверил, что все было не зря.

А потом на него навалилась усталость.

Он не помнил, как оказался в машине. Не помнил, как его устраивали в палате реабилитационного центра. И инъекция, погрузившая его в сон, также прошла мимо сознания Лоренса. Он проспал почти сутки, а когда проснулся, испуганно вскочил, вообразив, будто все случившееся накануне было сном. И лишь вид обычной одежды на спинке стула — не желтой пижамы апгрейда, не причардовской униформы и не больничной пижамы для процедур — доказал ему, что спецоперация благополучно завершилась.

Лоренс расслабленно уселся на кровати, посмотрел в окно и этот вид окончательно убедил его, что вилла Причарда далеко.

Он был свободен. Он мог вновь лечь спать. Мог встать и позавтракать. «Или уже время обеда?» — неожиданно засомневался Паркер. Мог не брить голову. «И, действительно, зачем ее брить, я же не на Юго-Восточном архипелаге?» — размышлял он. Мог даже выкинуть ту одежду, что ему положили на стул, и поискать что-то другое — наверняка в шкафу было сложено и развешено все, что нужно. Лоренс просто не верил, что коллеги могли не позаботиться о его гардеробе и не доставили его вещи в палату. А еще он мог выйти в сад. Почитать лежащую на столе книгу. Или включить компьютер.

Задумавшись о компьютере, Лоренс вспомнил, что надо писать отчет, и принялся торопливо одеваться.

— О, коллега, вы уже встали! — судя по обращению, вошедший был психологом, и Лоренс со вздохом приготовился к неизбежному. Впрочем, необходимость изложить все возникшие в ходе операции впечатления и идеи давала возможность отложить обязательную реабилитацию.

— Отчет? — с некоторым удивлением переспросил психолог. — Ну, что вы, Лоренс, не стоит так спешить. Вся информация с вашего удостоверения личности без перебоя поступала в Службу, информация обработана, проанализирована и, строго говоря, анализ продолжается до сих пор. Пока специалисты не завершат работу, вы вполне можете отдохнуть. Как вы относитесь к теннису?

— Никак, — ответил Лоренс и пожал плечами. — Я не играю в теннис.

— Вот как? И что же вы предпочитаете?

Лоренс собирался уже ответить, когда в голову ему пришла другая идея:

— Все необходимые данные есть в моем деле, — с некоторым раздражением ответил он.

Психолог рассмеялся:

— Ну, если вы вспомнили о деле, значит, вы и правда приходите в себя, — добродушно заметил он.

Паркер слегка поморщился. Этот человек был слишком улыбчив, слишком позитивен, слишком доброжелателен. В нем все было чересчур… А потом Лоренс сообразил, что недавно и сам был таким. «Привилегия невинности», — понял он. Сам он невинным уже не был. Это надо было признать…

Жутко хотелось поговорить с Робертом, но сначала надо было решить множество других дел.

— И все же мне необходимо подготовить отчет, — вернулся к своей мысли Паркер. — Дело ведь не только в информации с ошейника, — на этот раз поморщился собеседник — ему явно не нравился использованный Лоренсом термин. — Микрофон не в силах передать все сведения. Вы же понимаете — в таких делах необходимо анализировать еще и невербалику. К тому же речь пойдет не только о Причарде. К сожалению, я обнаружил и другие проблемы — даже в нашей Службе. К примеру, кресло питомца…

Лицо психолога старательно изображало внимание, но Лоренса не оставляло неприятное ощущение, будто тот не принимает его слова всерьез. Паркер остановился и внимательно посмотрел на реабилитолога.

— Это действительно важно, — проговорил он.

— Конечно, я понимаю, — терпеливо согласился психолог. — Но поймите и вы, Лоренс. Вы достаточно долго были во власти психопатологической личности. Это накладывает отпечаток на все, что вы видите, а также на вашу способность анализировать увиденное и пережитое. Вам необходим отдых, необходима определенная отстраненность от случившегося. Солнце, океан, пляж…

— Терпеть не могу пляжи, — от души высказался Паркер.

— Вот как? — психолог с интересом склонил голову к плечу. — А куда бы вы хотели поехать?

— На континент…

— Так это же прекрасно! — возрадовался реабилитолог. — Дикая природа — самый лучший путь к восстановлению. Неужели вам не хотелось бы сесть за штурвал исследовательской тарелки? Или погрузиться в глубины океана в батискафе? Когда между вами и пережитым встанет пять-шесть недель чудесного отдыха, вы сможете с новыми силами вернуться к работе, а ваш отчет будет взвешенным и свободным от неконструктивных эмоций.

Желание пообщаться с Робертом стало для Ларри просто непереносимым. Но когда он уже собирался прервать гостя и сообщить, что хочет кое-кого навестить, новая тревожная мысль заставила его прикусить язык. Он вдруг понял, что его желание посетить Арену не встретит ни малейшего понимания со стороны реабилитолога и начальства. Точнее, они будут уверены, будто прекрасно его понимают, преисполнятся сочувствия, произнесут сотни речей о том, что Причард, бесспорно, заслуживает самого сурового наказания, и еще не раз будет наказан, но вот отправить его на Арену невозможно.

Паркер почти слышал рассуждения Милфорда: «Вы же понимаете, Лоренс, Причард — это не только психопатия, не только злостное нарушение правил обращения с питомцами, но и бизнес, от которого зависят десятки тысяч людей. Это рабочие места, важнейшие производства. Мы не можем бросить все это на произвол судьбы. Жена Причарда не справится с бизнесом, это очевидно…» Представлял сочувственные лица коллег, которые за его спиной становятся печальными и озабоченными. И догадывался, какой диагноз ему поставят — обсессивно-компульсивное расстройство, что же еще? Стоит только произнести слово «Арена», и доступ туда ему закроют лет на пять, если не больше, да еще почистят планшет и рабочий компьютер, чтобы убрать все ссылки на опасное учреждение, — понял Паркер.

Лоренс задумчиво поднял взгляд на гостя и медленно проговорил:

— Исследовательская тарелка? Звучит заманчиво…

И ужаснулся сам себе — неужели он начал лгать? В памяти сами собой всплыли слова Роберта «А почему я должен был доверять Танненбауму, Райту, тебе?», и Лоренс усиленно принялся уверять себя, что доверяет Службе, просто пока коллеги не в силах его понять. Это не было их виною, это было его бедой, но пока из-за этого непонимания ему лучше молчать и ждать. И постараться не получать диагнозов, — мысленно добавил Лоренс.

«Но ведь когда-нибудь Роберта выпустят с Арены», — напомнил себе Паркер. Мысль, что с Робертом можно встретиться на нейтральной территории, успокаивала, давала надежду на хороший совет и добрые идеи. Он еще встретится с ним. А пока надо демонстрировать желание сотрудничать с реабилитологом, должное старание и оптимизм. Для психолога это было не так уж и сложно.

Глава 29

— Наращивать это?! — приглашенный специалист оглядел волосы Роберта, по-деловому помял их и негодующе уставился на Кавендиша с Тернером. — Что за варварство!

— Но длина… — попытался что-то сказать «Чип», и был почти сметен размашистым жестом парикмахерского светила. Роберт с интересом наблюдал за разворачивающимся действом, почти забавляясь тем фактом, что смена статуса на Арене начиналась не с медицинского осмотра, а с волос.

— «Длина»… — возмущенно передразнил гость. — Я полагал, речь идет о слабых, жидких волосах, а не о такой гриве. Ждите, когда волосы отрастут естественным путем. Тем более что и спешить вам некуда!

— Это не совсем так, — примирительно произнес Кавендиш. — Поверьте, свободный Мартинсен, мы бы не стали отвлекать вас от дел, если бы не настоятельная потребность. Парень не может выйти наружу, и все из-за того, что у него недостаточная длина волос. Если вы полагаете, что наращивание не выход, возможно, вы посоветуете специальные шампуни, какие-то другие средства, что-то, что может решить проблему.

— Вы сказали «шампуни»? — почти угрожающе переспросил свободный Мартинсен. — Уж не хотите ли вы сказать, что подписали договор с кем-то из этих шарлатанов?! Отвечайте! — потребовал он. — Подписали?!

— Господь с вами, — успокаивающе замахал руками менеджер бойцов. — Всего лишь соглашение о паре рекламных роликов — они давно отсняты… Ничего страшного…

— И этого много! — нетерпимо отрезал парикмахерский светила.

— Полагаете, никакого толку от этих шампуней нет? — подал голос и Роберт.

— Толк?! Слава Богу, что нет вреда, — буркнул Мартинсен. — Нет, ну все же — и чего вам всем неймется? Вот ты, парень, куда спешишь? Не терпится подраться с дикарями?!

— Без этого «счастья» я вполне обойдусь, — возразил Роберт и невольно улыбнулся на нетерпение свободного Мартинсена. — Но вот выйти с Арены для меня важно. Меня там ждут.

Гость пожал плечами.

— Ждут его, — проворчал он. — Если так ждут, могли бы прийти сюда.

— Это не всегда удобно, — осторожно заметил Кавендиш. — За нами наблюдают все, кому не лень. Послушайте, Мартинсен, я не могу выпустить парня с Арены, пока его волосы не достигли установленной длины. Да любой наблюдатель подаст на нас жалобу, что в свет вышел боец, который еще не прошел период адаптации! Но с адаптацией у Зверя все в порядке — можете судить сами. Так зачем мне держать парня под замком, если проблему можно решить иначе? Я знаю, вы лучший. Вы всегда найдете решение проблемы. Если не наращивание волос, если не шампуни — вы подскажете что-то другое. Так помогите нам! Арена умеет благодарить специалистов.

Свободный Мартинсен вздохнул и изучающе уставился на Роберта.

— Ладно, есть один способ, — проговорил он. — Правда, хлопотный. Без специалиста здесь не обойтись — каждый день…

— Арена оплатит работу, — вклинился Кавендиш.

— Да я и сам могу оплатить, — возразил Роберт.

— Помолчи! — отмахнулся Кавендиш.

— Глупости, — проворчал и Мартинсен.

Тёрнер только толкнул Роберта локтем.

— Итак, что мы можем сделать, — продолжал меж тем приглашенный специалист. — Вплетать косички и отдельные пряди… Сейчас подберем тон, — Мартинсен порылся в массивном портфеле и извлек на свет альбом с образцами волос. — Та-ак… пожалуй, вот это подойдет, — пробормотал он. — Да, в самый раз. Что ж, парень, — гость повернулся к Роберту, — теперь тебе придется немало времени тратить на прическу. А ты что думал — перехватил шнурком и все? Не надейся! Даже когда волосы у тебя отрастут, легче не станет. А еще придется украшать все это бусинами, кисточками и перьями, чтобы прикрыть места вплетения…

— Как у индейцев, что ли? — поспешил уточнить Роберт.

— Индейцы — это что? — озадаченно вопросил Мартинсен.

— Это народ в оставленном мире, — пояснил Роберт. — Извините, я больше не буду вас перебивать. Вернемся к нашим баранам. Вы предлагаете заплетать мне косы?

— Ну почему обязательно косы? — возразил Мартинсен. — Я разработаю три-четыре прически на разные случаи жизни — с распущенными волосами, с косами и пучком...

— Это прекрасно! — с несколько преувеличенным энтузиазмом объявил Кавендиш, чтобы скрыть тяжких вздох бойца. — А то с распущенными волосами ему будет неудобно тренироваться и участвовать в боях.

— И я смогу все это снять самостоятельно? — с некоторым сомнением поинтересовался Роберт. — Полагаю, спать с этими… украшениями, — осторожно добавил он, — будет не слишком удобно.

— Я покажу как, — снисходительно успокоил Мартинсен. — А теперь приступим. Сейчас вы увидите, как можно увеличить длину волос без всякого варварства и шарлатанства. Я только позвоню.

Обитатели Арены молча слушали, как Мартинсен отдавал распоряжения, и через какие-то четверть часа все необходимое было перед ним. Роберт обреченно стащил с волос шнурок и сел в кресло.

— Это тоже можно использовать, — наставительно заметил Мартинсен, бегло оглядев шнурок Роберта. — Только для твоей новой прически, парень, этот шнурок излишне скромен. Цвет должен контрастировать с волосами, чтобы отвлекать внимание от вплетенных прядей. Да и наконечник стоит сделать внушительней. А теперь смотрите и восхищайтесь! — объявил гость. — Это, конечно, только набросок, в будущем все будет гораздо эффектней, но для начал неплохо будет смотреться и так.

Пока Мартинсен колдовал над его волосами, Роберт предпочел закрыть глаза. Изменить ситуацию было нельзя, выйти за пределы Арены без длинных волос невозможно, так что Роберт предпочел смириться с фантазиями гостя и не слишком ужасаться, когда прическа будет готова. Зато когда приглашенное светило объявило, что дело сделано, и Роберт открыл глаза, собственный облик заставил его остолбенеть.

— Боже, — вырвалось у него. — Это какая страна и какой век?

— Нравится? — поинтересовался Мартинсен и самодовольно улыбнулся.

— Наверное, все же да, — ответил ошеломленный Роберт.

— Потрясающе! — кивнул Кавендиш. — Ни за что бы не догадался, что часть этих волос не его… Вы настоящий мастер!

Мартинсен сиял, словно рождественская елка.

— Всегда обращайтесь, — благодушно ответил он. — Когда парень решит прогуляться или у него будет бой — позвоните, и я пришлю специалистов или же приду сам. У парня хорошие волосы, приятно работать.

— У него через пять дней бой, — сообщил Кавендиш, и Роберт кивнул своим мыслям — слова менеджера были ожидаемы, и, в любом случае, за право выйти в город пришлось бы платить, ничего нового.

— Значит, я приду за два часа до представления, — сообщил Мартинсен, и начал было собирать вещи, когда Роберт опомнился.

— Подождите, подождите, мастер, вы же хотели показать, как это снять.

— Ах, да, чуть не забыл, — ничуть не смутился гость. — Но сначала потряси головой, убедить, что все держится крепко.

Роберт пару раз осторожно тряхнул головой.

— Да не так, по-настоящему! — подбодрил Мартинсен. — Можешь даже подергать за волосы — все надежно. Если я делаю, то я делаю хорошо, — гордо сообщил он.

Роберт слегка подергал за волосы, и Мартинсен скривился:

— Никакого доверия к специалисту, — проворчал он. — Ладно, потом убедишься, что я прав. А теперь делаем вот так…

Наставления Мартинсена были четкими и ясными. Временами он даже хватал Роберта за руку, чтобы направить движение, и с азартом вопрошал:

— Нащупал? Нащупал?!. Молодец… А теперь осторожно отстегиваешь… вот так. И расплетаешь… Нет-нет, влево… Хорошо…

Через полчаса Роберт с интересом разглядывал составные детали своей роскошной шевелюры, аккуратно разложенные перед зеркалом.

— Я смогу повторить это самостоятельно? — наконец, поинтересовался он.

Мартинсен досадливо сморщил нос.

— Зачем? — с легким неудовольствием вопросил он.

— Для большей мобильности, — ответил Роберта. — Поверьте, свободный Мартинсен, я ценю ваше мастерство — оно бесподобно! Но ведь человек не может каждый день причесываться, как на праздник. Да и времени это занимает много. К тому же — зачем мне репутация человека, который ни дня не может прожит без стилиста? Это будет выглядеть излишне легковесно…

Парикмахер нахмурился, но Кавендиш согласно кивнул:

— Парень в чем-то прав. Звезда Арены не должен быть слишком нарядным и модным. Все же он боец, а не артист. Его инструмент меч, а не какая-то скрипка.

Роберт молча кивнул.

— Но боец тоже артист, — постарался возразить Мартинсен. — К тому же самостоятельно парень не сможет сделать ничего интересного...

— Зато это оттенит вашу работу, — с самым убедительным видом проговорил Роберт. — Я признаю, мой первый выход в свет должен пройти во всем блеске и великолепии. И фотосессии… И видеосъемки… А там, я уверен, ваше имя должно быть названо наравне с фотохудожниками и мастерами костюмов, — с воодушевлением продолжал боец. — Но в обыденной жизни мне хотелось бы чего-нибудь попроще, — уже спокойнее договорил Роберт, — что можно сотворить за несколько минут, ну, самое большее — за четверть часа. Вы делаете удивительные прически, но тратить на них полтора часа каждый день — это слишком долго.

Мастер задумчиво потер подбородок и, наконец, скорбно вздохнул.

— Ну, хорошо, — с сожалением признал он. — Здесь тоже можно кое-что сделать… Только это будет не так красиво, как работа специалиста, — напомнил он.

— Я понимаю — вы лучший, — кивнул Роберт. — Но вы покажете и объясните, что делать?

— Объясню, — с еще более скорбным видом подтвердил Мартинсен. При других обстоятельствах Роберт мог бы почувствовать угрызения совести из-за печального светила, но возможность справляться с проблемой без часовых сидений перед зеркалом стоила грустного вида свободного. А красота и шик… Красоту и шик стоило приберечь для торжественных случаев.

Кавендиш удовлетворенно кивнул и наклонился к Роберту:

— Потом зайдешь ко мне. С Тёрнером, — распорядился он и тихонько двинулся к двери. Увлеченный новой задачей, Мартинсен не заметил его бегства.

На этот раз все и правда было гораздо скромней, но даже здесь мастер ухитрился придумать пару эффектных деталей. Роберт удивлялся и восхищался, а еще радовался, что прическа действительно оказалась настолько простой, что повторить ее не составляло ни малейшего труда даже такому дилетанту, как он.

— Понял? Понял? — радовался Мартинсен, и Роберт удовлетворенно кивал. Мастерство — великое дело. — А теперь разбери все это — самостоятельно, — распорядился мастер.

Это тоже было несложно. Еще бы, с таким изобретательным наставником.

— Повтори прическу, — парикмахер вошел во вкус.

Роберт уже уверенно собрал волосы, взял в руки заколку и через десять минут мог любоваться простой, но эффектной имитацией косы. Просто, надежно и достоверно. Ну, кто догадается, что почти треть этих волос не его?

Об этом Роберт и размышлял, вместе с Тёрнером направляясь к кабинету Кавендиша. Коса похлопывала по спине в такт шагам, и Роберт думал, что в бою ее стоит заматывать пучком.

«Вот пропасть!» — мысленно выругался он. Мог ли он представить еще год назад, что ему придется заботиться о накладных волосах, тратить время на перья, бисер, шпильки и заколки? Каждый раз, когда он полагал, будто ничего абсурднее случиться уже не может, жизнь заботливо подкидывала ему новую порцию безумия.

— Располагайтесь, — Кавендиш небрежно кивнул на кресла у стола, и пока Роберт с Тёрнером усаживались справа от него, с интересом разглядывал Роберта. — А неплохо, — заметил он, и удовлетворенно кивнул. — Хоть и простенько, но впечатляет. То, что нужно.

— Ладно, — оборвал сам себя менеджер и почти торжественно произнес: — Давай сюда планшет. Раз отныне твои волосы соответствуют стандарту, выход в сеть можешь получить хоть сейчас. А с Арены выйдешь на следующий день после боя.

Не веря собственным ушам, Роберт почти с робостью протянул планшет Кавендишу, и тот уверенно заработал, совершая давно привычные действия.

— Держи — полный доступ к сети — на уровне мэра. Лично консулам писать не сможешь, но обратиться в канцелярию консулата вполне, — сообщил Кавендиш, толкая планшет в его сторону. — Справочники с адресами разблокированы, внешний навигатор тоже — разберешься.

— Это для психов-то? — на этот раз Роберт все же растерялся. Уровень абсурда превысил его способность воспринимать реальность. На какой-то миг ему даже почудилось, будто по какой-то неясной причине Кавендиш решил сыграть с ним шутку, но деловой вид менеджера заставил его отбросить предположение.

— А как иначе? — удивился и Кавендиш. — Арена призвана помочь проблемным личностям преодолеть свои… э-э-э… трудности, — осторожно произнес он. — И в этом случае они должны иметь возможность обратиться к сенаторам… или секретарям. Опять же не все проблемы с поклонниками можно решить нашими силами, сам же видишь — контакты необходимы. Да и адаптация в обществе при полном контакте проходит лучше.

— И многие бойцы воспользовались этой возможностью? — поинтересовался пришедший в себя Роберт.

Кавендиш вздохнул:

— Один, — неохотно ответил он. — Вот только он был тот еще псих. Однако наша обязанность заключается в том, чтобы каждому дать шанс, — возвысил голос менеджер бойцов. — Мы не лишаем подопечных необходимых контактов. Так что не забудь активировать аккаунт. Ведение блога тоже твоя обязанность, начинать можешь хоть сейчас — это очень способствует успешной адаптации. Если у тебя возникнут проблемы с блогом, мы окажем тебе помощь…

— Стоп-стоп… — Роберт замахал руками, стараясь вырваться из плена гладкой речи. — Что-что, но блог я способен вести самостоятельно.

Кавендиш на мгновение замолчал.

— Не сомневаюсь, — наконец-то отозвался он. — Но все же постарайся не слишком умствовать.

— Цветы Волка подписчикам нравились, — несколько резче, чем хотел, напомнил Роберт.

— Так то цветы, — возразил менеджер. — Все же — советуйся с Чипом, — Тёрнер согласно кивнул, — со специалистами-рекламщиками, со мной. И посмотри блоги других бойцов — пригодится.

Лишь активизация аккаунта в сети прошла для Роберта привычно — бесчисленные ответы на вопросы, выбор аватара, ролик про новые возможности сети и еще пять десятков вопросов для проверки усвоенного материала…

Покончив с формальностями, Роберт смотрел на открывшееся на экране планшета окно и медлил. Прежде, чем писать приветствие поклонникам, стоило воспользоваться советом Кавендиша и все же просмотреть блоги бойцов. А потом Роберт сообразил, что знакомиться с блогами удобнее со стационарного компьютера, так что вынужденно убил еще четверть часа на синхронизацию данных и еще столько же на то, чтобы оценить полную версию платформы...

Через час работы с блогами Роберт мог только выдохнуть «Какая скука!» об условно хороших блогах и «Какая гадость!» о плохих.

На блоге Быка не было ничего, кроме всевозможных списков. Самыми запоминающимися были списки врагов, которых боец обещал «поучить уму разуму». А еще были списки тех, кого Бык убил или ранил в бою, с кем подрался или просто дал затрещину — словно зарубки на прикладах ружей киношных ковбоев. Список тех, кого Бык называл «нестоящей внимания дрянью и бестолочью», тоже был длинным, а потом Роберт наткнулся и на список уборщиков, которым Бык обещал задать трепку.

Блог Сокола заполняли плохонькие селфи и парочка рекламных календарей. Тюлень размещал фотки обновок. Блог Павиана был забит нарядами, рассуждениями о прическах, косметике и кучей селфи, к удивлению Роберта, неплохих…

Еще с десяток бойцов хвастали автомобилями. Пятеро — всевозможной техникой. Трое намекали на свои связи со свободными девчонками, которых они меняли каждый день. А четверо с нездоровым энтузиазмом рассуждали, как лучше убивать в бою — сразу или немного погодя, острием или лезвием…

К собственному удивлению, в каждом втором блоге Роберт натыкался на себя. Бык поместил его чуть ли не во все списки с неизменной пометкой, что «Зверь слишком много о себе мнит». Правда, Роберту показалось, будто в замечании Быка проскальзывала некоторая опаска, что не могло не радовать — сталкиваться со вторым Акулой Роберту не хотелось.

Сокол пару раз написал, что он «забавный парень и всегда что-нибудь выдумает, правда, опыта никакого, и потому за ним нужен глаз да глаз».

Тюлень с восторгом сообщал, что «Зверь учит его вкусу», а еще разместил на блоге все рисованные инструкции Роберта и особенно тот листок, из которого Тюлень впервые узнал про стиль милитари.

Восемь бойцов жаловались, почему Волк подарил свой автомобиль Зверю, а не им.

Змей писал, что он неблагодарная тварь, а Павиан жаловался, что у него нет вкуса. «Вот что он нашел в женщинах?!» — раз за разом вопрошал глупый мальчишка, а потом получал сотни ответов, что его, Павиана, любят и так, не взирая на какого-то Зверя…

В очередной раз наткнувшись на рассуждения неизвестного ему бойца, что «Зверь совершеннейший псих, потому что якшается со «швабрами» и сам гладит рубашку», Роберт закрыл блог и уставился на окно приветствия.

«Доброго времени суток, граждане свободного мира, — начал он. — Я просмотрел блоги своих коллег и понял, что обо мне вы уже знаете. Не могу сказать, что все прочитанное вами правда, но некоторая истина в этом есть.

Я — боец, моя кличка Зверь, мой рост 188 см, а вес 94 кг. У меня куча специальностей — перечислять все слишком долго, но из них несколько А-Плюс. Еще я люблю графику, живопись и проектирование зданий. Не люблю, но умею драться. Терпеть не могу принуждение, но вынужден подчиняться глупым правилам, и самыми глупыми могу назвать ваши бои. Они вам действительно нравятся?

Впрочем, об этом мы поговорим в следующий раз.

А пока, радуйтесь, свободные. Идущий на смерть приветствует вас!»

***

Подготовка к бою с аборигенами прошла спокойно. Тренировки не стали интенсивнее — это было невозможно, но парочку дельных советов Роберт все же получил. Наблюдения за дикарями тоже навели на интересные мысли, как и одолженная у специалистов на куполе брошюра об обрядах и обычаях аборигенов.

А за два дня до боя в голове Роберта вновь начали складываться стихотворные строки. Удивительное дело, на родном языке он не смог бы придумать даже простенького стиха, да и не видел в этом необходимости, зато язык аборигенов звучал для него яркими и чеканными строфами. Правда, Роберт признавал, что в результате у него получается нечто совершенно дикое, но, с другой стороны, его противники и были дикарями, так что приветствие вполне укладывалось в их нрав.

Да и память об оставленном мире без труда нашла подходящий к ситуации образец — хаку* маори. Роберт полагал, что на Арене хака будет смотреться достаточно органично, не говоря уж о том, что она могла бы стать и неплохой разминкой перед боем. Правда, порепетировав перед зеркалом, Роберт признал, что надо родиться маори, чтобы ухитриться так таращить глаза и высовывать язык, но ему ведь и не требовалось в точности копировать чужой обычай — достаточно было позаимствовать принцип.

В одиночку приветствовать дикарей было глупо, и Роберт поспешил сговориться с Соколом и еще тремя волосатиками, которым предстояло участвовать в бою. Все четверо уставились на Роберта в полном ошалении, а потом один из них присвистнул и назвал его «психом».

— Ну почему сразу псих? — пожал плечами Роберт. — Мы же приветствуем зрителей. Так эти чем хуже?

— Они дикари, — напомнил второй.

— И что? — возразил Роберт. — В спорте же принято приветствовать соперника. Почему бы не сделать это и нам?

Все четверо озадачено замолчали.

— Но нам не говорили, как, — наконец, подал голос один из бойцов.

— И не надо, — отмахнулся Роберт. — Я уже придумал приветствие. Вам нужно будет только повторить мою последнюю фразу «Рэн мири» и все.

— Чего-чего? — Сокол наклонил голову к плечу.

— Это на языке дикарей, — пояснил Роберт. — Ну, разные народы говорят по-разному…

Недоумение во взглядах волосатиков стало глубже.

— Это из оставленного мира. Там много разных народов и у них разные слова, — принялся объяснять Роберт. — Вот мы говорим «книга», а испанцы скажут «либро». «Меч» будет «эспада», а «песок» — «арена».

— «Арена»? — дружно переспросили волосатики и в удивлении переглянулись.

— Ну, да, — подтвердил Роберт, — именно поэтому там и песок.

— И ты умеешь говорить… на других языках? — ошарашенно спросил Сокол.

— Только по-испански, — признал Роберт. — Чуточку по-французски, а теперь и немного на языке дикарей. «Рэн мири» значит «Мы победим». Как честные люди мы же должны их предупредить, верно?

— Наверное… не знаю…— нерешительно проговорил Сокол. — А как мы будем их предупреждать? — спохватился он.

Когда Роберт в подробностях разъяснил волосатикам, что надо делать, и даже показал движения «разминки», Сокол загорелся новой идеей.

— А ведь правда здорово! — с энтузиазмом признал он. — Мы застоимся, пока будем ждать очереди, а тут хороший способ размяться. А ты, Зверь, не дурак… — протянул он.

Когда на ритмичные выкрики «Рэн мири» на тренировку пятерки заглянул один из тренеров, он застал волосатиков, приседающих на расставленных ногах, с вытянутыми вперед руками и воодушевлением на лицах.

— Эт-т-то еще что такое?! — поинтересовался он.

— Разминка! — жизнерадостно отозвался Сокол, и сбитый с толку тренер только пожал плечами, после чего вышел вон.

Когда все участники накрепко затвердили движения и слова, Роберт с удивлением сообразил, что простая кричалка помогла им сработаться лучше, чем все тренировки последней недели. Следовало запомнить этот эффект и при случае повторить. В конце концов, сочинять к каждому бою новое приветствие было не так уж и сложно.

В день боя свободный Мартинсен превзошел самого себя. Роберт в изумлении вглядывался в зеркало, стилист победно улыбался, а лишившийся дара речи Тёрнер молча поднял вверх большой палец. Роберт тоже не мог найти слов и думал, что его вид вместе с приветствием произведут на зрителей и противников неизгладимое впечатление, а уж что потом сотворят фотографы, он и вовсе не в силах был вообразить. Если бы в этом мире существовал Голливуд, — размышлял Роберт, — он наверняка принялся бы стряпать костюмные блокбастеры и сделал бы на этом сотни миллионов. И, кстати, — озадачился боец, — здешняя «фабрика грез» была излишне назидательной и морализаторской, но кто сказал, что даже в таком виде ее нельзя приспособить к делу?

Наблюдение за поединками «мяса» и «ежей» вновь заставило Роберта прошептать сначала «какая гадость», а потом — «какая скука!». А еще он понял вечное раздражение «волосатиков», вынужденных уныло переминаться с ноги на ногу, пока новички ковыряются с мечами. Ноги-то свои, не заемные, постой-ка так на песке! Дикарям в этом плане было легче, они выходили на Арену только для схватки с волосатиками — свежие и бодрые, и Роберт решил, что эта свежесть немало уравнивала шансы противников. К счастью для их пятерки, у них была «разминка» — возможность как следует взбодриться перед поединком и слегка вывести из равновесия дикарей.

И все же Роберт даже не предполагал, что реакция на их приветствие окажется столь бурной. При первых же словах самодельной «хаки» дикари вздрогнули, а потом почти по звериному припали к песку.

— Рэн мири! — восторженно кричали «волосатики», ритмично похлопывая себя по бедрам, по груди и воздевая руки вверх, и при каждом их восклицании аборигены раз за разом отползали прочь, а когда приветствие закончилось и «служители богов» дружно шагнули вперед, дикари и вовсе бросились наутек.

Трибуны ответили потрясенным восклицанием: «А-а-а-ах!»

Лишь один дикарь остался на месте. Он выслушал приветствие со слезами ярости и отчаяния, а потом, забыв даже про меч, без разбега прыгнул на Роберта.

Боец отшвырнул его, с размаху ударив рукоятью меча по татуированному лицу.

— Говорить не умеешь и туда же — в драку, — на языке аборигенов прокомментировал свои действия Роберт, даже не заметив, что говорит в рифму. Оглушенный дикарь с трудом поднялся, потерянно провел рукой по окровавленному лицу и поплелся к выходу, так и не подобрав меч.

Трибуны зашлись от неистового восторга.

Разноцветные пластиковые карты ливнем сыпались на Арену, над головами переливалось нечто, напоминающее северное сияние, только почему-то лилово-красное с оранжевыми сполохами, динамики издавали какой-то бравурный марш, а служители Арены торопливо подбирали с песка платежные карты.

— Вот это да, — протянул ошеломленный Сокол. — Мы что — победили?!

— Кажется, да, — ответил не менее ошеломленный Роберт. — Пошли что ли?

С этими словами он подобрал меч дикаря — на трибунах, кажется, пустились в пляс — и все пятеро направились к воротам.

Лесли Дайсон ожидал их, сурово скрестив руки на груди. Остальные бойцы с благоговением наблюдали за отличившейся пятеркой, не зная, то ли стоит разразиться аплодисментами, то ли забиться в угол и не подавать признаков жизни.

— И что это было? — холодно поинтересовался глава тренерской группы, обводя взглядом одного волосатика за другим.

— Приветствие… и разминка, — простодушно сообщил Сокол.

— Закрыл рот и заткнулся, — приказал Дайсон. — Ты! — он ткнул пальцем в Роберта. — Твоя затея?

— Моя, — согласился Роберт. — И, кажется, она понравилась зрителям.

— Интересный способ одержать верх, — не меняя тона, признал тренер. — Вот только второй раз это не сработает, — жестко объявил он. — Так что завтра с утра на тренировку — все пятеро! Понятно?

— Понятно, — уныло ответил Сокол, и Роберт вдруг понял причину нерадивости иных «волосатиков». На следующий день после боя очень хотелось выйти в город — прямо с утра. Там ждала Элис. Там ждал Макфарлен. После стольких месяцев жизни взаперти, Роберт согласен был встретиться даже с Ричардом при условии, что эта встреча состоится снаружи. Вот только с утра его ждали до смерти надоевшие тренировки. Интересно, до которого часа?

И все же Лесли был прав — без тренировок они обречены.

— А теперь убирайтесь, — отмахнулся Дайсон. — И до завтра постарайтесь не попадаться мне на глаза.

Все пятеро покладисто кивнули и постарались поскорее покинуть «отстойник», но Сокол не удержался и довольно прошептал: «А ведь здорово было, правда, Зверь?»

— А ну — стоять! — Дайсон шел к ним, сатанея на глазах. — И это ты называешь «здорово»?! Да ты даже не вспотел! На Арене надо работать в поте лица своего, а не прохлаждаться как на прогулке. Ты боец или бездельник?! Закрыл рот и заткнулся, — приказал он Роберту, когда тот попытался ответить на риторический вопрос. — Работать на Арене должны вы, а не инженер по свету. Еще раз сорвете представление — выдеру собственной рукой. Пошли вон!

Бойцы дружно вывалились в коридор, и Роберт почти наткнулся на Тёрнера.

— Это было здорово, — вопреки мнению Дайсона сообщил куратор. — Пошли, тебя Мартинсен ждет.

Однако поблагодарить стилиста не удалось. Потому что кто-то ухватил Роберта за грудки, с криком «Ты!!!» встряхнул, а потом завопил:

— Кто тебе позволил ставить несанкционированные опыты?!

— Свободный Аддингтон… — Тёрнер попытался вмешаться и отлетел к стене, отброшенный разъяренным антропологом.

— Какого Дьявола? — возмутился Роберт и бросился к куратору, помогая подняться. — Тёрнер, ты в порядке? — обеспокоенно спросил он.

— Кажется, да, — ответил Чип, потирая локоть. — Свободный Аддингтон, подобное поведение…

— Кто позволил этому дилетанту ставить эксперимент?! — рычал глава группы наблюдения. — Кто позволил нарушать проработанные и продуманные планы?! Кто позволил…

— Продуманные планы? — переспросил Роберт. — Это так теперь называется?! Да что в ваших планах продуманного?! — возмущенно поинтересовался он. — Арена?! Хорошо придумали, нечего сказать! Дать дикарям оружие, обучить драться, позволить им жрать людей…

— Безмозглый дилетант! Идиот!!

— Дилетант. Но не идиот! — вызверился Роберт. — Молодцы, наверное, долго думали! У дикарей ведь и так уже есть длинные дома, ну, так подстегнем прогресс — разовьем у них культ героев пополам с идеей богоборчества, интересно же, что из этого получится! Так, Аддингтон, так? А расплачиваться за это кто будет — вы? Или какой-нибудь бедолага с окраины? Или вам плевать?! Лишь бы свою любознательность потешить!..

Краем глаза Роберт заметил, что откуда-то стали собираться люди — бойцы, уборщики, дежурные, сам Дайсон, парочка тренеров, из-за спин выглянуло и исчезло перепуганное лицо Дейла, но сейчас это не имело ни малейшего значения. Они с Аддингтоном вдохновенно орали друг на друга, решая важнейший вопрос бытия «Быть или не быть?».

— Ладно, Зверь, оставь его, — Тёрнер дернул его за рукав.

— Перестань, Тёрнер, нечего строить из себя Ганди! С такими идиотами это заведомо проигрышная позиция...

— Да тебя, дилетант, пороть надо, пока вся дурь не выйдет из головы! — не унимался Аддингтон.

— А, может, сначала попробуешь на себе?!

Кто-то втиснулся между ними, раздвинул руки в стороны, ладонями отодвигая друг от друга.

— Довольно, успокоились, вы, оба!

Роберт в изумлении понял, что удерживающая его рука принадлежит Кавендишу.

— Замолчали и разошлись!

— Я требую выпороть бойца, который посмел поставить несанкционированный эксперимент и внести новый элемент в жизнь аборигенов, — непреклонно заявил глава наблюдателей.

— Хочу вам заметить, свободный Аддингтон, — с еле заметным сарказмом ответил Кавендиш, — что вопросы дисциплины бойцов не входят в вашу компетенцию. Более того, ваше нахождение в данном месте является нарушением соглашения консулата с Институтом антропологии. Покиньте помещение.

— Пусть только попробует еще раз подняться на купол! — выпалил антрополог.

— А закрывать для кого-либо купол вы также не имеете права, — внушительно добавил Кавендиш. — Это нарушение все того же соглашения.

— Я буду жаловаться!

— Сколько угодно. Однако я тоже могу пожаловаться — за нападение на моего сотрудника, — напомнил Кавендиш. — Боюсь, медицинское освидетельствование выявит у него травму. Как вы полагаете, свободный Аддингтон, какие санкции последуют после столь вопиющего проявления агрессии? Вы ведь мечтаете изучать дикарей как можно ближе, не так ли? Полагаю, мы сможем предоставить вам такую возможность.

Аддингтон побледнел и замолчал. Кавендиш наблюдал за ним с любезной улыбкой, не дождался ответа и развел руками.

— Я вас более не задерживаю, — произнес он.

Антрополог окинул толпу опасливым взглядом и заспешил прочь. Кто-то хрюкнул ему в спину, кто-то мяукнул, а потом зарычал, и Аддингтон сорвался на бег. Когда он скрылся за поворотом, Кавендиш пожал плечами и проговорил:

— Будем считать инцидент исчерпанным. Вы двое, — он указал на Роберта с Тёрнером, — за мной.

В кабинете менеджер бойцов привычно кивнул посетителям на места по обеим сторонам стола, а потом вопросительно уставился на Тёрнера.

— Так как — мне подавать жалобу?

— Это уже слишком, — смутился Тёрнер. — Ведь он всего лишь…

— … начитанный безмозглый дурак, — докончил Кавендиш. — Но к врачу все же сходи. Теперь ты, Зверь, — Кавендиш повернулся к Роберту. — С чего тебя потянуло на эксперименты? Скучно стало? Так я могу подкинуть тебе парочку фотосессий и съемку в рекламном ролике — о скуке сразу забудешь.

— Причем тут скука? — Роберт в задумчивости пожал плечами. — Во-первых, надо же приветствовать противника. А во-вторых, уж лучше подсунуть дикарям поэзию, чем меч. Все больше пользы.

Кавендиш хмыкнул:

— А живописи ты их учить не собираешься? — с насмешкой уточнил он.

— Живопись у них и так есть, хотя и примитивная, — живо парировал Роберт. — Даже что-то вроде аэрографии имеется. Выдувают охру на камень через кости — человеческие, кстати.

— Ладно, — вздохнул Кавендиш. — С тобой все ясно. Проваливайте оба. Ты к врачу, ты к Мартинсену. Выход в город получишь завтра — после тренировки. Хотя, подожди, — остановил Роберта менеджер. — Ты что им такого сказал, что они так психанули?

— Ничего особенного, — улыбнулся Роберт. — Просто сказал, что их мясо никуда не годно. Человеков вообще есть нельзя — от этого слабеют. Потому-то мы и будем всегда побеждать — вот и все.

Кавендиш пару минут смотрел на Роберта, а потом расхохотался.

— Так ты им не только поэзию подбросил, ты еще и диверсию в мировоззрении учинил. И что — ты действительно надеешься, что они возьмут тебе и поверят? Вот просто так?

— Конечно, нет, я же не дурак, чтобы там кто не говорил, — ответил Роберт. — Но ведь это не значит, что не стоит попытаться. Хуже-то в любом случае не будет.

Менеджер кивнул.

— Ладно, иди, — усмехнулся он. — Деньги получишь завтра. И учти — после первого выхода в город принято устраивать для бойцов и работников Арены праздничный ужин. Тёрнер объяснит тебе, что к чему. Справишься…

___________________

* Ритуальный танец-песня новозеландских маори, во время которого исполнители топают ногами, бьют себя по бедрам и груди и выкрикивают текстовый аккомпанемент. Существуют мужские, женские и детские хаки, а также взрослые хаки, подходящие для обоих полов.

Глава 30

Через полтора месяца после первого выхода в свет Роберт признал, что жизнь вновь стала прекрасной. Первое время осознать красоту жизни мешали репортеры светской хроники и еще больше взбалмошные поклонники, не дававшие ему шагу ступить, чтобы не пристать с автографами, просьбами об интервью и даже попытками отодрать клок от его пледа, рубашки или прически. Судя по всему, сдержанность местных жителей распространялась лишь на специалистов, к которым бойцов не причисляли, так что здешняя слава оказалась для Роберта еще более обременительной, чем слава в оставленном мире.

Пару раз Тёрнеру с Кавендишем даже приходилось обращаться к юристам Арены и собирать материалы для подачи исков в суд. К счастью, когда на четырех особо надоедливых поклонников наложили штрафы, да еще запретили подходить к «бойцу Зверю» ближе, чем на 100 метров, остальные угомонились и стали проявлять свои восторги более цивилизованно. Роберт полагал, что цивилизованности способствовали размеры штрафов, которые никто из виновников так и не смог оплатить. Долги перед Ареной виновникам приходилось отрабатывать по выходным и не на Арене, где они могли хотя бы издали видеть Роберта, а на противоположном конце столицы в Ожоговом центре Блэкмура. Как уверял Тёрнер, трудиться им предстояло не меньше года, так что Роберту не из-за чего было волноваться.

А еще были подарки... На кой черт ему могли понадобиться пять навигаторов, четыре автомобиля, два электрокара, три скутера, семь велосипедов, три десятка коммуникаторов, восемнадцать кофейников, сорок восемь миниатюрных макетов достопримечательностей свободного мира и множество других вещей, Роберт не знал, так что на четвертой неделе этого безумия объявил благотворительный аукцион, а все вырученные средства поделил между городом Гамильтоном и Мемориальным онкологическим центром Бенджамина Тейлора.

Сначала Роберт недоумевал из-за творимых здешними гражданами безумств, в конце концов, на Арене было множество бойцов, гораздо более прославленных, чем он, но потом сообразил, что судьбы Акулы и Волка, сумасшедшие фотосессии, рисунки на блоге и роскошные прически Мартинсена, а также постоянные упоминания в блогах других бойцов, не говоря уж о приветствиях дикарям, и правда делали его интересным для всего свободного мира. Главное заключалось в том, чтобы этот интерес не отравлял ему жизнь.

Первый месяц после выхода в свет им с Элис приходилось встречаться почти тайком, и Роберт был от души благодарен Макфарлену, убедившему Элис не шокировать общество хотя бы первые три недели. Как и Роберт, Элис Дженкинс безоговорочно признала авторитет профессора и его знание жизни, хотя иногда и ворчала, что они зря потакают предрассудкам избирателей и их сразу стоило бы поставить пред фактом.

Рисковать репутацией Элис Роберт не хотел, и все же, когда три оговоренные Макфарленом недели истекли, а восторги публики слегка поостыли, был рад приехать к Элис в гости, не опасаясь, что это привлечет внимание репортеров и поклонников.

На вилле Элис было на удивление уютно. Здесь можно было забыть, что они находятся почти в самом центре свободного мира, забыть о существовании идиотских законов и правил и даже не вспоминать о существовании Арены. В доме Элис царил тот дух, что некогда очаровал Роберта в Гамильтоне и на Нью-Винъярде, и который бесполезно было ждать от больших вилл. У Элис люди были людьми, вне зависимости от того, считались они свободными или нет. С Робертом они общались запросто и вполне дружелюбно и без всяких истерик, вызванных восторгами или же страхом.

Больше всего Роберт сошелся с четырьмя обитателями виллы — врачом, пилотом, механиком и воспитанником Элис. Юноша сразу показался Роберту смутно знакомым, а его имя — Фрэнк Хартинг — вызвало в памяти давнюю работу по созданию шаблонов для аэрографии, которыми он занимался в Гамильтоне. Когда и парень понял, с кем свела его судьба, он просиял и немедленно включил Роберта в список лучших друзей. Как понял Роберт, список был огромен.

— А ты можешь сделать еще шаблоны? — радостно тараторил Фрэнк. — Знаешь, у меня остались твои старые, но нужны еще. У фирмы куча клиентов, представляешь, столько на этом можно заработать?! Так поможешь, а?

Роберт обещал подумать, но в результате решил сделать даже больше, чем просил Фрэнк. Расписать пару-тройку машин и правда было интересно. И начать строило со своей — чтобы как следует приноровиться к аппаратуре.

Решение Роберта вызвало восторг Фрэнка, интерес механика Барта и любопытство Элис. А Роберт ощутил то пьянящее чувство полета, которое всегда появлялось у него при написании картин. Машины он пока не расписывал — тем интереснее казалась задача.

И все же, наблюдая за Фрэнком, вместе работая, с удовольствием болтая с мальчишкой и выслушивая его идеи, Роберт не мог отделаться от крайне неприятных мыслей. Когда он поделился сомнениями с Элис, сенатор Дженкинс помрачнела:

— Фрэнк ходит в дневной питомник, но в высшем образовании дневных питомников нет, — пожаловалась сенатор. — А образование ему необходимо — хотя бы для адаптационного экзамена.

— Он слишком живой для всех этих стейтонвиллей, — заметил Роберт. — Его там сломают в два счета. Ему туда нельзя.

— Но без Стейтонвилля он не сдаст экзамены, — напомнила Элис.

— Сломанный он не сдаст их тем более, — возразил Роберт. — Почему бы ему не пойти в обычный университет?

— Это не предусмотрено законом.

— Тут что-то не так, — засомневался Роберт. — Когда я проходил курс танатологии, там учились и свободные, и питомцы — все вместе. И это никому не мешало. Так почему это нельзя сделать с высшим образованием?

— Ты представляешь, сколько времени потребуется для такого радикального изменения закона? Два года — и это в лучшем случае, а Фрэнку надо будет отправиться на учебу через пять месяцев, — напомнила сенатор.

— А если использовать частный билль?

Элис остановилась и на ее лице медленно расцвела улыбка предвкушения.

— Так частные билли еще никто не применял, — сообщила она, — но это может сработать. А если потом будет принят аналогичный билль, это станет прецедентом. Роберт! —Элис победно вскинула голову. — У нас есть шанс! С Фрэнком всегда возникает куча проблем, но, по крайней мере, эту можно решить.

Через две недели знакомства, когда Роберт завершил работу над автомобилем, Фрэнк с неожиданной серьезностью объявил, что им надо поговорить, а потом огорошил Роберта вопросом:

— Ты когда женишься на тете Элис?

Роберт понял, что Элис и тут была права, и мальчишка ухитряется не замечать все самое неприятное в жизни. Оставалось найти слова, чтобы напомнить парню об их главной проблеме.

— Фрэнк, дружище, ты видишь вот эту штучку? — и Роберт щелкнул пальцем по своему ошейнику.

— Ну, да, вижу, — спокойно ответил юноша. — Не переводи разговор! Вы с тетей Элис уже сколько встречаетесь, а ты все еще не сделал ей предложение. Знаешь, Роберт, я к тебе очень хорошо отношусь, но я не позволю обидеть тетю Элис. Я видел, как вы… Нет, я не подглядывал, я случайно, но теперь ты обязан жениться. Так когда?!

Роберт задумчиво провел рукой по лицу.

— Фрэнк, ради твой тети Элис я сделаю все, — серьезно ответил он. — Но вот с этой штучкой жениться нельзя. Сначала ее надо снять...

— Да это же просто поручительство, — отмахнулся Фрэнк. — Мне что-то там говорили, я не запомнил, но главное же не в этом. Скажи, у тебя серьезные намерения? Ты не обидишь тетю Элис?

— Нет, Фрэнк, не обижу, не бойся.

Фрэнк с облегчением выдохнул и повеселел.

А еще был Джек...

Проблемы Джека и близко не стояли с проблемами Фрэнка, и все же они были и временами приводили Роберта в полное недоумение.

Во-первых, Джек упорно не желал называться собственным именем, уверяя, будто эта «дурацкая кличка» бросает тень на его положение алиена. Во-вторых, его новое имя — Джейсон Стрейнджер* — оставляло у Роберта ощущение чьей-то злой шутки, и он лишь радовался, что этот нездоровый юмор принадлежал не Элис. В-третьих, Джек выдвигал сотню самых безумных рекламных идей, самой адекватной из которых было предложение Роберту сняться в кино. И еще он не любил Элис.

Когда Джек первый раз позволил себе шпильку в адрес работодательницы, Роберт холодно оглядел бывшего сотрудника с головы до ног и ледяным тоном посоветовал не забывать о вежливости. Джек побледнел, но не внял. При второй попытке укусить Элис Роберт жестко швырнул Джека к стене и пообещал в следующий раз сломать ему нос. Алиен насупился и сообщил, что Роберт с Элис нашли друг друга.

— Она тоже обещала сломать мне нос, если я что-нибудь не то про тебя скажу, — мрачно признал он.

Роберт довольно улыбнулся.

— А ведь я для тебя стараюсь, — напомнил рекламщик.

— Я ценю твои старания, Джек, — алиен сморщился, — но все же не наглей.

Второе предупреждение оказалось удачнее первого, и Джек прикусил язык, благоразумно сосредоточившись на деле. Сообщества поклонников в сети, аукционы картин и рисунков, розыгрыши росписи машин «от самого Зверя» — Роберту пришлось напомнить, что у него не так уж и много свободного времени, чтобы направо и налево раздавать обещания, — интервью, фотосессии, посещения выставок и значимых театральных премьер… Джек наслаждался своими идеями и еще больше звуком собственного голоса, и Роберту вновь пришлось напомнить, что интервью и фотосессии застолбила Арена, а от здешней живописи его тошнит. Упоминание Арены заставило рекламщика скривиться, а напоминание о вкусе — пожать плечами.

По мнению Роберта, Джек был излишне самоуверен, искренне полагая, что никаких проблем с освобождением бывшего шефа не будет и не сегодня-завтра его выпустят с Арены. Все прежние неудачи Роберта Джек объяснял его же виной, предлагая при этом такие решения проблем, от которых Роберта начинало мутить и возникало сильное искушение настучать Джеку по голове. Он всегда знал, что у рекламщика не слишком много принципов, но открытие, что этих принципов не было вовсе, оказалось не самым приятным сюрпризом.

В целом, Джека больше занимало то, что будет после освобождения Роберта, и об этом «после» он готов был говорить часами.

— Я проведу идеальную избирательную кампанию! — вещал он. — Я покажу им, что такое настоящие выборы! — и добавил в ответ на скептический взгляд Роберта: — А что?! Я знаю законы — никакого ценза оседлости тут нет.

Роберт мог только покачать головой.

— Да мы сметем их всех! — заявил Джек, ощущая его молчаливое несогласие. — Повестка проста: сначала ты станешь сенатором, потом консулом. Роберт «Зверь» Шеннон — это звучит. Да о тебе книги будут писать — так ты их разделаешь! С удовольствием взгляну на это зрелище…

— А тебе-то они чем не угодили? — удивился Роберт.

Джек неприятно сощурился.

— Думаешь, я забыл клетку, тренажеры, забыл, как нам швыряли еду? Конечно, ты гордый — ты с бетона еду не подбирал… А вот я — подбирал!

Последние дни в клетке Роберт помнил смутно. И все же… честность требовала признать, что там — в клетке — он не слишком отличался от Джека.

— А когда меня вышвырнули с виллы патрона? — продолжил претензии Джек. — Словно я надоевшая игрушка… Да и здесь тоже выставили за дверь. Заставили искать квартиру, работать…

— Джек, Джек, опомнись, ты всю жизнь работал, — попытался воззвать к здравому смыслу рекламщика Роберт. — Что дурного ты нашел в работе и собственной квартире?

— Меня приучили к другому образу жизни! — вызверился Джек. — Значит, должны были обеспечивать этим и дальше. Ну, ничего — ты за меня отомстишь!

Роберт сумрачно смотрел на бывшего подчиненного.

— Так ты говоришь, что знаешь законы? — наконец, переспросил он.

— Знаю, — подтвердил Джек. — И здесь не требуется местного рождения, чтобы стать консулом. Слава Богу, мы не Штатах…

— А о цензе ответственности ты помнишь? — медленно проговорил Роберт.

— Ну, помню, и что? — не понял Джек.

— Так вот, — внушительно продолжил боец, — у меня питомцев не будет. Никогда. Запомни.

Несколько мгновений Джек осмыслял слова бывшего работодателя и почти что друга, а потом вскочил.

— Но это же глупо… нелепо… это… это просто идиотизм! Ты что — издеваешься?!

— Нет, Джек. Предупреждаю. Я сказал. Ты слышал. Я не стану ни сенатором, ни консулом. Мне не суждено за тебя отомстить. Извини…

Впрочем, не смотря на все разногласия, Джек трудился не покладая рук. Благодаря его рекламе автомобиль Роберта с устрашающим хищником на бампере вскоре знала вся столица. Летящий зверь с раскрытой пастью сам был лучшей рекламой, так что в фирме Фрэнка образовалась очередь из желающих сделать заказ «самому Зверю». Заказчиков было много, времени у Роберта было мало, так что вскоре он изобрел великолепный трюк — объявил, что заказчиков будет отбирать по жребию, но окончательный выбор сделает только по результатам собеседования с претендентами, да и роспись будет создавать по собственному вкусу, руководствуясь тем, что увидит в характере клиента.

Возможность заглянуть в собственную душу глазами Зверя отпугнула одних и привлекла тысячи других. На жребии Роберт руководствовался самыми разными данными — звучанием имен претендентов, их фотографиями, которыми они во множестве забрасывали почту, настроением, а то и вовсе строго научным методом тыка. На собеседованиях Роберт был строг и сосредоточен. Отобранные им заказчики сияли, а потом напропалую хвастали своей удачей в сети, что тоже было неплохой рекламой. Джек сокрушенно бил себя по лбу, не понимая, почему такая блестящая идея не пришла в голову ему самому. А через пару дней Арена предложила фирме Фрэнка, точнее, Элис Дженкинс, заключить контракт, по которому Арена представляла бы интересы бойца Зверя. Фрэнк тревожился, не собирается ли Арена «отжать» его бизнес, но разъяснения Элис и Роберта, что это лишь принятая форма контроля за выполнением фирмой своих обязательств, успокоили юношу, и он с новыми силами взялся за работу и учебу.

Несмотря на беспокойство администрации Арены, финансовые условия контракта не слишком занимали Роберта — расписывать машины он согласен был и бесплатно, тем более что с Арены все равно ничего нельзя было унести. Так какой смысл было обогащать самое сомнительное предприятие свободного мира? Фрэнку деньги были нужнее.

Таким образом, жизнь Роберта подчинялась строгому распорядку. Тренировки, бои, регулярные выходы в город, встречи с Элис, Макфарленами и Волком, роспись машин, редкие походы в музеи и на выставки... Пару раз Роберт и Элис отправлялись за город на пикники, стараясь сделать так, чтобы их поездки не привлекли внимания репортеров, вот только если Роберт тревожился за репутацию Элис, Элис всего лишь хотела, чтобы им никто не мешал.

А потом Джек вспомнил, что некогда Роберт создавал эскизы декораций для оперного театра и придумал грандиозную рекламную акцию — боец Арены в опере на том самом спектакле, для которого разрабатывал декорации.

Напрасно Роберт уверял, будто терпеть не может оперу, тем более — большую, напрасно повторял, что случайно может и уснуть, Джек вдохновенно вещал о прекрасном впечатлении, которое его появление в театре произведет на зрителей, Элис решила, что пойдет на спектакль вместе с ним, а Макфарлен совершенно неожиданно поддержал начинание.

— Мальчик мой, — с улыбкой говорил он, — ты клевещешь на себя. Я уверен, ты прекрасно способен бодрствовать даже на самом скучном представлении, а вот этот спектакль как раз не скучен. Тебе понравится, поверь. А во-вторых, слухов о вас с Элис ходит уже столько, что прятаться дальше бессмысленно. Да и что дурного можно разглядеть в совместном посещении театра?

— С гладиатором-то? — напомнил Роберт.

— Так нам и надо показать свободным гражданам, что на Арену ты попал вовсе не потому, что у тебя не в порядке с головой или психикой, — живо возразил сенатор. — Пусть увидят нормального человека, такого же, как и они все. Поймут, что ты вполне адаптирован в обществе.

— А разве это не видно по моей работе с заказчиками?

Макфарлен усмехнулся.

— Успешная профессиональная деятельность еще не показатель нормальной психики, — наставительно заметил он. — Это я тебе как врач говорю. Пусть посмотрят на тебя в другой обстановке. И, кстати, я тоже намерен сходить в театр… Что-то я заработался.

Джек твердил что-то о статистике сообществ поклонников Роберта в сети, Макфарлен рассуждал о необходимости самого разного вида отдыха, а Элис просто смотрела на Роберта своими огромными глазищами, и сопротивляться ее взгляду было невозможно.

Роберт сдался.

Правда, сдавшись, уже на следующий день Роберт сообразил, что крепко влип. Во-первых, спектакль заканчивался уже после того времени, когда бойцы, даже волосатики, обязаны были возвращаться на Арену, и значит, необходимо было обращаться за содействием к Тёрнеру и Кавендишу, получать кучу согласований, выслушивать сотни наставлений и знакомиться с десятком инструкций, чтобы потом в результате долгого ожидания получить специальную электронную карту, позволявшую возвращаться на Арену после установленного срока. Во-вторых, наряд бойца Арены очень мало подходил к принятому в оперном театре дресс-коду, так что Роберту, Тёрнеру и местному модельеру пришлось основательно поломать головы, чтобы совместить два стандарта. Рисунки Роберта о малом килте оставленного мира не слишком помогали, разве что ввели в обиход Арены сумку-спорран, зато потом модельер сотворил такое, что даже Роберт признал, что будет выглядеть эффектно и на удивление элегантно. Прическу для похода в театр тоже стоило обдумать, но когда Роберт изложил возникшую проблему Мартинсену, тот пришел в такой восторг, что боец даже испугался. Судя по энтузиазму стилиста, Роберт понял, что будет ослепителен, и на всякий случай напомнил свободному, что главное зрелище будет проходить на сцене, а не вокруг него, но Мартинсен степенно кивнул и сообщил, что ему не из-за чего волноваться. Обсуждение с Элис, кто за кем заедет, и кто когда будет сидеть за рулем, было самой легкой стороной дела, и Роберт мог только радоваться, что переговоры с администрацией театра взял на себя Джек.

В общем, еще никогда простой поход в оперу не требовал от Роберта стольких хлопот. Можно было подумать, что он собирается не в театр, а как минимум на заседание глав государств самых могущественных держав оставленного мира.

А за три часа до начала представления Джек организовал утечку в прессу.

Когда автомобиль Роберта, за рулем которого сидел Барт, остановился на зрительской стоянке оперного театра, и Роберт вместе с Элис вышел из машины, оба были почти ослеплены вспышками фотоаппаратов и чуть не оглохли от возбужденных вопросов репортеров светской хроники. Все это очень напоминало Роберту красную дорожку «Оскара» и то возбуждение общества после его первой победы на архитектурном конкурсе еще там — в оставленном мире, и потому он привычно предложил Элис руку и невозмутимо двинулся прямо на толпу, которая мгновенно раздвинулась, освобождая узкий проход.

Высоченный швейцар мельком бросил взгляд на билеты и с почтительным поклоном открыл двери театра, и Роберт почти с восхищением подумал, что у работников оперы железные нервы. Сказать то же самое о завсегдатаях театра было нельзя. Когда Роберт с Элис вошли в фойе, взгляды всех присутствующих обратились к ним. Краем глаза он заметил белое от ярости лицо Ричарда и озадаченно-задумчивое лицо Стива, возмущение на лице Мейми и наивное удивление на физиономии ее мужа, а еще ему показалось, будто чуть дальше стоял сенатор Данкан с внучкой… В фойе мгновенно установилась звенящая тишина, и в этой тишине раздался радостный голос Макфарлена:

— Сенатор, Роберт, рад вас видеть! — профессор шел навстречу, протягивая руку.

Зрители слегка отмерли и вновь вернулись к разговорам, не забывая при этом поглядывать на нарушителей традиций. А профессор все говорил и говорил, знакомил их с какими-то медицинскими светилами, сначала с одним, потом со вторым, затем заметил коллегу уже по новому месту работы и принялся знакомить Роберта и врачей с молодым сенатором Барри Иглтоном-младшим. Услышав знакомое имя, Роберт бросил вопросительный взгляд сначала на Элис, а потом на Макфарлена, и оба молча подтвердили его предположение, почти незаметно склонив головы.

— Сенатор, — с чувством проговорил Роберт, пожимая руку новому знакомому, — ваша работа против расширения программы «Сеятель» произвела на меня сильнейшее впечатление. Это было великолепно — ваши избиратели могут вами гордиться.

На щеках сенатора появился румянец смущения и легкого замешательства. Макфарлен улыбался. Элис сияла. А медицинское светило с не меньшим жаром сообщил Роберту, что будет добиваться чести работать в спроектированном им онкологическом центре. Ошеломленный Иглтон, до которого только сейчас дошло, с кем его только что познакомили, вопросительно уставился сначала на Макфарлена, а затем на Элис, и сенаторы вновь слегка склонили головы, подтверждая его вывод.

Когда раздался первый звонок, Роберт с Элис направились на свои места, уже вполне вписавшись в обстановку.

К удивлению Роберта, спектакль ему понравился. Либретто, казавшееся совершенно нелепым при прочтении, при перенесении на сцену утратило абсурдность и стало настоящим гимном труду и созиданию. Все то, что прежде казалось Роберту излишне пафосным и помпезным — грандиозные хоры и кипение страстей — утратило чрезмерность, стало вдруг естественным и понятным. Боец представил страх и смятение горожан, оказавшихся в новом для них диком мире, ощутил всю тяжесть возложенных на них задач и восхитился той стойкостью, с которой они принялись за созидание. Хорошие люди, благородные намерения, но, как же, как, — сокрушался он, — они могли заблудиться на совершенно прямой дороге?!

Летящая мелодия скрипки поднялась к нарисованным небесам, и Роберт неожиданно вспомнил Мойру. Почему-то казалась, будто сольная партия должна принадлежать ей. А еще он подумал, что если бы раньше слышал эту музыку, то сделал бы декорации лучше. Именно это в антракте Роберт и сообщил директору театра, явившемуся спросить, как ему понравилась постановка.

Директор сдержано улыбнулся и ответил, что был бы не прочь продолжить сотрудничество. Конечно, он понимает, насколько занят доктор Зверь — Роберт приподнял бровь, сраженный этой формулировкой — но полагает, тот мог бы разработать хотя бы пару эскизов к будущему спектаклю.

В общем, со свободным директором они расстались вполне довольные друг другом, а Роберт вскоре убедился, что тот также пообщался с репортерами, потому что это наименование — доктор Зверь — вскоре стало общепринятым для всех сообщений о нем в новостях.

Другим следствием визита в оперу стало постоянное внимание к Роберту со стороны женщин.

Роберт никогда не страдал от недостатка женского внимания, но сейчас ощущал, что это явный перебор. К нему подходили на улицах, на выставках и в музеях, в кафе и магазинах, пытались пролезть на Арену, а одна поклонница осмелела до того, что попробовала добраться до него на вилле Элис. Нахалку выставили вон, но Роберт еще неделю ощущал неловкость за такой «сюрприз». Ему улыбались, строили глазки, слали письма, клеили фотографии на ветровое стекло автомобиля, засыпали спамом блог — после обращения к специалистам Арены Роберту установили программу-фильтр, которая стала отсеивать надоедливых поклонниц — пытались подкупить работников Арены и других бойцов. А еще юристам вновь пришлось идти в суд, потому что женщины оказались много упорнее и изобретательнее мужчин, и за какие-то пару дней ухитрились вызвать у него полное ощущение дичи на охоте.

А еще к нему заявилась Пат.

Когда вернувшись с тренировки, Роберт обнаружил на своем диване Бэль Эллендер, он небрежно бросил «Убирайся» и решительным жестом хлопнул по кнопке вызова охраны.

Пат вскочила и постаралась подойти ближе. Роберт отодвинулся.

— Роберт, это же я, — начала Пат, словно они расстались только вчера, и это вчера приходилось на оставленный мир, когда они еще только собирались пожениться и, казалось, будто их отношения имеют смысл. Она сделала еще несколько шагов, протянула к нему руки, и это нежелание считаться с реальностью и полное игнорирование чужих чувств разозлило Роберта.

— Хочу вам заметить, свободная Эллендер, — ледяным тоном проговорил он, — что вам запрещено подходить ко мне ближе, чем на сто метров. Немедленно покиньте мои апартаменты или я вышвырну вас вон.

Пат оскорбленно вскинулась.

— Ты никогда не отличался верностью! — обвиняюще выпалила она и вновь постаралась сократить дистанцию. Роберт вторично ударил по кнопке вызова охраны. — Мне надоели все эти твои юнис, элис и прочие девицы…

— Довольно! — голос Роберта стал ниже, но Пат не расслышала угрозы.

— … пора бы вспомнить, что твоя невеста все же я! — с силой выкрикнула свободная Эллендер, и это было настолько глупо, что весь гнев Роберта вышел, оставив только чувство гадливости. Напоминать бывшей невесте о муже он благоразумно не стал, опасаясь, что в приступе собственничества она вполне может принять это напоминание за ревность, возрадоваться и полезть обниматься.

От одной мысли о прикосновении бывшей невесты Роберта передергивало, и, значит, самым разумным было без всяких объяснений выставить свободную Эллендер за дверь, а потом перекрыть ей все возможности для повторного визита.

— Зверь, вызывал?

Роберт дружелюбно кивнул охранникам и пожал руку главе смены.

— Джим, будь добр, выведи свободную Эллендер за территорию Арены, — распорядился он. — И пометь в журнале, чтобы сюда ее больше не пускали.

— Сделаю, — бодро кивнул охранник, и повернулся к гостье.

— Я никуда не пойду! — Бэль Эллендер — Роберт обнаружил, что больше не хочет называть ее Пат — отшатнулась от охраны и метнулась к нему. — Роберт, ты не можешь!..

— Могу, — возразил он и аккуратно отцепил писательницу от себя.

— Свободная Эллендер, — постарался воззвать к здравому смыслу поклонницы Джим, но свободная упрямо выдернула руку и демонстративно уселась в кресло. Охранник вопросительно уставился на Роберта. — Выносить?

— Выноси, — подтвердил Роберт. — Можешь даже вместе с креслом — все равно его придется выкидывать, — договорил он. — И проследи, чтобы я ее больше не видел.

Когда охрана подхватила кресло, Бэль громко заверещала. Когда ее выносили в дверь, попыталась уцепиться за косяк. Напрасно. Охрана Арены знала свое дело, так что вопли свободной Эллендер довольно быстро стихли вдали.

Роберт облегченно выдохнул и уже собрался отправиться в душ, когда в его апартаменты примчался встрепанный Тёрнер.

— Мне сказали…

— Да, — перебил Роберт. — Ее уже унесли. Вместе с креслом. Черт! — только сейчас дошло до него. — От дивана тоже придется избавляться — она на нем лежала!

— Так достала? — с сочувствием вопросил Чип.

— Просто противно, — отрезал боец.

Тёрнер понимающе кивнул.

— И еще, Тёрнер, ее кто-то сюда пустил. Выясни кто, ладно? Это не тот вид подкупа, с которым можно мириться.

Когда посвежевший и подобревший Роберт выбрался из душа, на месте прежнего дивана стоял новый, кресло тоже было заменено, а расстроенный Тёрнер мог сообщить, кто из уборщиков впустил Бэль Эллендер в его апартаменты.

— Строго говоря, парня обманули, — рассказывал Тёрнер. — Он искренне полагал, будто ты будешь рад. Базовый уровень, что ты хочешь… Пороть его бесполезно, он и так рыдает в три ручья, что тебя подвел. Воспитательную беседу я провел, второй раз он такую глупость не совершит.

— А другие? — не сдавался Роберт.

— С ними тоже побеседовали, — терпеливо сообщил Чип. — Но здесь все упирается в Бэль Эллендер. Кавендиша я проинформировал. Юристов тоже. Если понадобится — снова сходим в суд. Ты доволен?

Роберт тяжко вздохнул и кивнул.

Визит Бэль Эллендер выбил его из колеи, так что на тренировках Роберт старался выкладываться по полной, а во время очередного боя с дикарями гонял их не хуже Тюленя. Легче от этого не стало. Зато когда Роберт увидел, с каким энтузиастом аборигены выволокли за ноги оглушенного им вождя, ему в голову закралось нехорошее подозрение, не собираются ли они его съесть.

Отложив душ на потом, Роберт помчался на купол, но то ли дикари еще не дошли до поедания своих, то ли уже преодолели нездоровое желание, но вожак был жив, хотя нельзя сказать, чтобы здоров. Аборигены кружили вокруг него, что-то монотонно бубня, и Роберт с потрясением осознал, что они раз за разом повторяют одну из его кричалок-приветствий. Кто бы мог подумать, что они запомнят ее с одного раза!

— Любуешься? — ядовито поинтересовался глава наблюдателей и сурово скрестил руки на груди. — Они называют твое рифмоплетство «божественной речью» и считаю целебным. Доволен?!

Роберт в ошеломлении уставился на экран. Раза три аборигены пытались приветствовать его стихами собственного сочинения, один раз он ответил им, поправив неточную рифму, но представить, что его стихоплетство сочтут целебным, не мог. Заподозрить магию еще можно было в первом стихотворении, но как раз его аборигены и не слышали. Прочесть им что ли?

— Вы хоть скажите им, — прервал молчание Роберт, — что при сотрясе лучше лежать в тишине.

— Мы не вмешиваемся в жизнь аборигенов, — буркнул глава наблюдателей, оскорбленный тем, что после их столкновения Роберт так и не счел нужным повиниться.

— А что тогда они делают здесь? — привычно парировал боец, но поскольку антрополог не собирался отвечать, всем своим видом демонстрируя презрение к дилетанту, Роберт кивнул и вышел вон.

А на следующий день к нему явилась Замечательная Элизабет.

Когда Роберт увидел под собственной дверью Бетси Данкан, ему захотелось выругаться. Однако когда девушка объявила, что принесла ему пирожки, а на входе представилась посыльной, он понял, что слов — даже ругательных — не осталось.

Обреченно распахнув дверь, потому что разговаривать в коридоре было глупо, Роберт пропустил Бетси вперед, лихорадочно соображая, как уладить ситуацию. Однако когда он уже хотел поинтересоваться, что девочка делает на Арене, Бетси поставила коробку на стол, выпрямилась и начала явно заранее заготовленную речь:

— Лаки, я говорила с дедушкой, и он признал, что поступил очень дурно. Он не должен был тебя продавать, он должен был проявить внимание и понимание. Я должна была позаботиться и…

— Стоп, стоп, стоп! — Роберт замахал руками, прерывая прочувственный монолог. — Во-первых, государство дало мне кличку «Зверь», — сообщил он. Глаза Бетси наполнились слезами, и Роберт тяжко вздохнул: — Ну, хорошо, — сдался он, — можешь называть меня Робертом, но никаких Лаки — в этой кличке я не нуждаюсь. Это понятно?

Бетси растерянно кивнула.

— Во-вторых, продажа из дома сенатора была для меня большой удачей. Я был счастлив.

Девушка насупилась, и это выглядело так по-детски, что Роберт мысленно помянул недобрым словом простаков из охраны, которых это дитё обвело вокруг пальца.

— Кстати, Бетси, что ты здесь делаешь? — вопросил Роберт, решив, не углубляться в проблемы своих взаимоотношений с сенатором Данканом.

— Я пришла поговорить…

— На Арене?! — возмутился Роберт. — Это не место для хороших девочек!

— Но ведь сенатор Дженкинс сюда ходит, — запальчиво объявила Замечательная Элизабет.

— А еще хорошие девочки не слушают сплетни, — отрезал Роберт, — и понимают разницу между ребенком и взрослой женщиной.

— Я не ребенок! — вскинула голову Бетси. — Я сдала экзамены… я студентка… и гражданин!

Роберт с трудом подавил желание схватиться за голову.

— А твой дедушка знает, куда ты пошла?

— Я же не дурочка, чтобы об этом говорить, — ответила Бетси, и на этот раз Роберт все же не удержался от фейспалма.

— Итак, прекрасно зная, что делаешь что-то не то, ты все же отправилась сюда, не подумав о риске для собственной жизни, не подумав о людях, которых ты обманула, в том числе и там — на входе, и о собственном дедушке тоже, — подытожил Роберт. — Прекрасный поступок для взрослого ответственного гражданина!

Бетси молчала, закусив губу.

Боец отыскал коммуникатор. Как всегда, голос Элис заставил его расплыться в улыбке, но дело не терпело отлагательств, так что Роберт вынужден был оставить привычные приветствия и торопливо поинтересоваться, где сейчас находится Элис.

— В Уотерберри, — сообщила сенатор. — У нас скоро начнется выездное заседание комиссии. Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего, — успокаивающе проговорил Роберт. — Просто хотел услышать твой голос и пожелать хорошего дня, — и оборвал связь.

На мгновение задумался. Выход был один — на редкость неприятный, но он должен был убедиться, что Бетси не натворит новых глупостей и попадет домой…

Когда куратор услышал просьбу Роберта одолжить ему машину, даже он — привычный ко всем неожиданностям Арены, ошеломленно вопросил «Зачем?!».

— На выезде толпа репортеров, — пояснил Роберт. — Я не хочу, чтобы они за мной увязались. Будь другом, возьми мою машину и поезди по окрестностям — пусть они гоняются за тобой, — попросил он.

— А что случилось? — задал логичный вопрос Тёрнер.

— Потом, все потом, просто сделай доброе дело, — попросил Роберт.

Тёрнер не стал упираться, и боец в очередной раз убедился, что парень надежен, как скала. Оставалось решить проблему гостьи:

— Ты на чем приехала?

— На метро, — совсем тихо ответила девушка и опустила голову.

— Замечательно. Тогда пошли. Машина ждет.

— Нет-нет, Лаки… то есть, Роберт, то есть… — Бетси смешалась. — Дедушка расстроится… и вообще…

Боец внимательно посмотрел на гостью, и под этим взглядам Элизабет замолчала.

— Скажи, Бетси, скольких людей ты сегодня обманула? — поинтересовался он. — Дома, здесь и, кстати, где ты раздобыла эту форму?

— Я правда подрабатываю посыльной! — вскинулась Бетси. — Я не обманывала!

— А твои работодатели знают, куда ты пошла?

Девушка молчала.

— Не знают, — подвел итог боец. — Ты подумала, что если бы с тобой что-нибудь случилось, им тоже пришлось бы отвечать?

— Но… у меня же сегодня выходной, — пролепетала внучка сенатора, и Роберт только сокрушенно покачал головой.

Из гаража Арены им удалось выехать незаметно. Да и на улице машина Тёрнера не привлекала внимания — скромная машина трудяги никому не была нужна. Зато в самом фешенебельном пригороде столицы автомобиль выглядел странно и чужеродно. Роберт впервые ехал сюда сам, а не в перевозке Службы адаптации. Дальше к востоку, как указывал навигатор, располагалось имение Стива Томпсона, в трех милях к западу — бывшее владение Рейбернов, а почти на берегу океана — Тара Бэль Эллендер. Роберт мог лишь радоваться, что Ричард обосновался на другом конце острова. Только встречи с младшим племянником ему сейчас не хватало.

У ворот виллы Бетси попыталась что-то пролепетать, но потом безропотно провела картой по электронному замку и так же безропотно вылезла из машины, когда они остановились во дворе имения.

— Я пойду? — спросила она, но Роберт молча ухватил ее руку повыше локтя и направился к дому.

Под удивленными взглядами питомцев Бетси постаралась улыбнуться, и на мгновение Роберт заколебался, не слишком ли был жесток, но все же продолжил движение, ни на мгновение не замедлив шаг.

Удивленный взгляд Данкана был под стать взглядам его подопечных.

— Добрый день, сенатор, — прохладно проговорил Роберт и сразу же перешел к делу. — Я доставил вашу внучку — с Арены. Надеюсь, вы объясните ей, куда могут ходить хорошие девочки, а куда нет. А также расскажете о мерах безопасности, которые должен предпринять благоразумный человек, если уж решил совершить безумство.

— Лаки, сынок… — заговорил сенатор, но Роберт оборвал его:

— Меня зовут Зверь, — жестко ответил он.

— Э-э… конечно, — смутился Данкан. — Я просто хотел поблагодарить…

Роберт не счел нужным отвечать и уже собрался выйти за дверь, когда раздался другой голос:

— Роберт, подожди…

Боец обернулся. Только сейчас в глубине кабинета он заметил еще одного человека. И этого человека он знал — видел дважды и много больше о нем слышал. Томас Лонгвуд — директор Службы адаптации. Попаданец, как и он сам.

Два взгляда скрестились — внимательные, настороженные — и Роберт неожиданно понял, о каком Томасе беспокоилась Софи Таненбаум.

— Я давно хотел спросить, — заговорил главный адаптант и сопитомник, — что тебе понадобилось на Арене?

— Защита от дурных законов, директор, — спокойно ответил Роберт. — И, кстати, сенатор, — боец повернулся к Данкану, — ваша позиция против расширения программы «Сеятель» была гораздо взвешанней, чем позиция спонсоров нового закона.

Решив, что сказал достаточно, Роберт вышел вон.

В машине он пару минут сидел неподвижно и старательно дышал. Он не ждал такой реакции, но сейчас его трясло. Только теперь Роберт понял, до чего же боялся возвращения в этот дом. Он надеялся, что никогда больше не увидит виллу Данкана, никогда не переступит ее порог, не столкнется с человеком, который своей удушающей заботой чуть не свел его с ума. И вот — он сам явился сюда и ничего страшного не случилось. Дом как дом, мало чем отличающийся от обители Ричарда Томпсона, да и бывший хозяин был всего лишь обычным больным стариком — ничего жуткого и демонического. И он смог спокойно войти сюда и выйти, и сможет так же спокойно уехать — его никто не попытается задержать.

Руки, наконец, перестали трястись, и Роберт понял, что отныне свободен от воспоминаний. Эта страница жизни и правда осталась позади.

__________________

* Джейсон Стрейнджер — переводится как Ясон Странник.

Глава 31

Если бы кто-нибудь спросил Томаса Лонгвуда, что он думает о докторе Звере, он сказал бы, что тот ему смертельно надоел. Подобный ответ следовало счесть вопиюще непрофессиональным, но директор Службы адаптации ничего не мог с собой поделать. Попаданец, субъект, сопитомник — бывший доктор Томпсон не сделал ничего такого, за что Лонгвуд мог бы его осуждать, напротив — его поведение в отношении внучки Данкана было безупречно, и все же Лонгвуд жалел, что когда-то давно не отправил безвестного попаданца в Строительный департамент и не забыл о нем.

Лишь перечисление законов, принятых благодаря субъекту, примиряло Лонгвуда с положением дел, да и то ненадолго, потому что каждый шаг, слово и даже взгляд Зверя возбуждали бурю восторгов у его поклонников и побуждали их на весьма странные поступки. Все, что он делал, обсуждалось в обществе не менее недели, а то, что носил — становилось безумно модным.

С последним Лонгвуд столкнулся лично. Сумка-спорран, с которой обычно ходил Зверь, скоро стала настолько популярной, что на свой день рождения директор с потрясением получил сразу три таких, причем среди дарителей были один сенатор и один государственный секретарь, прежде ни разу не замеченные в пристрастии к Арене и боям. Да и на улицах столицы и даже в пригородах шеф Службы адаптации то и дело видел мужчин и женщин со спорранами на поясе. И если бы дело ограничивалось только этим…

А мода на заколки с идиотскими перьями и бисером?

А попытки мужчин отпустить волосы?

А стиль «милитари», захвативший молодежь?

А длинные очереди жаждущих, чтобы Зверь расписал их автомобили, тарелки и даже экранолеты?

Когда его старшенький критически оглядел отцовский автомобиль и с детской важностью сообщил, что у того «задумчивый вид и доктоль Звель налисует ему глазки» — Лонгвуд понял, что дело плохо. А когда увидел первых свободных, разгуливавших по улицам без брюк, впервые в жизни пожалел, что время невозможно повернуть вспять. Роберт Томпсон был ужасным человеком, и теперь с потрясающей эффективностью выявлял признаки нездоровья в самом обществе свободных.

Лонгвуд постарался сосредоточиться на документах, но данные по проверке эксперимента от его начала тоже не радовали. Одного субъекта они утилизировали еще тогда. Второй был куплен старым сенатором Дженкинсом и теперь работал на Элис Дженкинс. А вот единственная в первой партии женщина утонула!

Директор бросил мимолетный взгляд на место инцидента и возмущенно покачал головой — опять Маунтин-Лорен. Да что они там — сговорились, что ли? Сначала один из ведущих физиков ухитряется попасться в лапы зверя, а потом глава местного отделения Службы психологической поддержки не находит ничего лучшего, как купаться в реке. Как будто в городе нет бассейнов. Когда же люди поймут, что континент не прощает легкомыслия?!

Томас Лонгвуд недовольно отодвинул отчеты и сделал пометку о теле погибшей. Порылся в документах и нашел отчет о контактах двух оставшихся субъектов. Доктор Зверь и Джейсон Стрейнджер де Дженкинс виделись регулярно, и Лонгвуд задумался, насколько хватит здравого смысла у алиена. Опыт подсказывал, что ненадолго.

Уж если сотрудники Службы адаптации один за другим попадали под влияние субъекта, что было говорить о недавнем питомце. Вернувшийся после отдыха и реабилитации Паркер, исправно трудился, готовил отчеты, в том числе и по методике подготовки будущих агентов, разрабатывал для них тесты, но при этом нес нечто невообразимое о вреде кресел для транспортировки питомцев!

Лонгвуд готов был заложить собственную голову, что и тут не обошлось без субъекта. Попытки объяснить Лоренсу необходимость тщательной заботы о безопасности подопечных ни к чему не привели. Во всем остальном разумный человек, когда дело касалось кресел, Паркер нес совершеннейшую чепуху и даже договорился до того, что назвал это кресло «элементом расчеловечивания питомцев». Нашел же термин! К удивлению Лонгвуда, Дэн Милфорд, изучив несколько отчетов Паркера, написал собственный рапорт, а потом, будучи приглашен в директорский кабинет, совершенно неожиданно заявил, будто в утверждениях Паркера «что-то есть».

Директор утомленно откинулся на спинку кресла. Уже месяц он перестал записывать в ежедневнике новинки, привнесенные в жизнь общества субъектом. Одних только спорранов, причесок, парных фотографий доктора Зверя и сенатора Дженкинс, которые словно вирусы разлетались по сети, диких нарядов поклонников субъекта, точнее, отсутствия у них отдельных элементов одежды, фантастических росписей машин и моды на ошейники среди свободных было достаточно, чтобы вывести здравомыслящего человека из равновесия. Но ведь Зверь на этом не остановился!

Директор не знал, кому первому пришла в голову безумная идея… Расследование Службы адаптации показало, что впервые требование выставить Зверя и Сокола друг против друга, да еще и в красных рубашках, было высказано в закрытой группе поклонников бойца Грифа, затем завладело еще парой групп любителей боев, вызвало бурную дискуссию в сети, рассорило кучу народа, хотя, по сути, являлось попыткой взять куш в денежном пари.

Даже по прошествии недели после знаменитого боя Лонгвуд не мог сдержать гнева, размышляя о свободных, которые посмели так низко пасть. Распускать слухи, будто администрация Арены не дает бойцам в полной мере проявить свои способности, подбирая им недостаточно сильных противников… Бомбардировать жалобами Службу досуга… Чуть не угробить двух немногих нормальных обитателей Арены… И ради чего? Ради лишних пяти тысяч долларов.

Крупные штрафы, поголовное снижение уровня ответственности, общественные работы крикунам и экзамены после прохождения ими реабилитационных курсов — Лонгвуд был беспощаден. А еще поручение юридическому отделу Службы разработать действенные меры против денежных пари, поручение психологам и педагогам показать гражданам всю безнравственность заключения пари, задания рекламному отделу разработать небольшие агитационные фильмы против пари и настоятельная просьба к знаменитостям свободного мира публично высказать неодобрение подобным забавам — он предусмотрел все, но не мог не признать, что зло свершилось.

Проблема заключалась в том, что даже опытные психологи не могли сказать, что было опаснее для общества — новоявленная зараза или последствия поведения бойца Зверя. Как и в случае с внучкой Данкана действия субъекта были безупречны, но при этом нарушали все нормы поведения, принятые для питомцев и бойцов, да и любых граждан свободного мира. Как Зверь ухитрялся совмещать несовместимое, Лонгвуд не знал, но его не оставляло ощущение, будто подобное противоречие способно подорвать саму основу общества.

Оставалось радоваться хотя бы тому, что он не видел знаменитый бой вживую. Лонгвуд опасался, что там, на Арене, мог бы поддаться общему настроению и совершить какое-нибудь безрассудство. Спокойная уверенность доктора Зверя, словно он вышел не на смертельный поединок, а на обычную тренировку, растерянность Сокола и в записи производили сильное впечатление, и шеф Службы адаптации не хотел даже думать, как это выглядело там.

Зато оценить боевую подготовку субъекта он сумел — впервые в жизни.

Прежде Лонгвуд не слишком приглядывался к боям, как правило, испытывая скуку и досаду, что на День отцов-основателей надо так бездарно тратить время. Сидя на праздничной сенаторской трибуне, двумя рядами ниже консулов, чаще всего он пытался украдкой просматривать документы, не слишком обращая внимание на то, что творится внизу.

Зато бои субъекта приходилось изучать как составную часть вышедшего из-под контроля эксперимента.

Сначала субъекту просто везло, а Акулу он порвал на чистом адреналине. Потом в судьбу бойца вмешалось обычное нежелание аренного начальства терять немалый куш на рекламе, открытках, календарях и пожертвованиях. И только теперь Лонгвуд осознал, как основательно натаскивали субъекта тренеры Арены, и как умело он распоряжался полученными навыками.

А еще у него были стальные нервы, и, значит, их эксперимент потерпел полный крах.

Лонгвуд с отвращением взглянул на присланный ему самодельный студенческий плакат в честь любимого профессора и с досадой отвернулся.

Возможно, Сокол и успел научиться большему, чем Зверь, зато подобной же выдержкой похвастать не мог. Он то бросался в бой очертя голову, то испуганно отшатывался, вспоминая, что сражается против друга. Каким образом при подобных метаниях субъект ухитрился ни разу не поранить Сокола и сам не получить ни одной царапины, Лонгвуд не знал и потому счел это свидетельством немалого мастерства Зверя. А уж то, как тот умудрился превратить хаотичные движения противника в нечто заслуживающее внимание, чуть ли не сыграть достойный внимания поединок, и вовсе показалось директору чем-то запредельным. Впервые за время своей работы он признал, что схватка на Арене может доставлять почти физическое наслаждение.

Когда меч Сокола вылетел из его руки, боец проводил его обреченным взглядом. Субъект жестом предложил приятелю меч поднять, но парень лишь жалко улыбнулся, как-то виновато развел руками, а потом опустился на колени, признавая поражение.

Сигнал к началу голосования ударил по нервам. Зверь недоуменно уставился на Сокола, на трибуны, бросил недовольный взгляд на табло голосования, где красный цвет стремительно заливал экран, а потом решительно вогнал меч в песок. Протянул руку Соколу и рывком поднял его с колен.

— Пошли…

На трибунах рос недовольный гул, обычно до смерти пугавший бойцов, но Зверь даже не повернул головы. Только молча отвел правую руку за спину и показал трибунам средний палец.

Директор охнул.

На мгновение зрители смолкли. Возможно, граждане свободного мира и не знали этот жест, но догадаться, что Зверь каким-то образом их оскорбил, смогли. Рев возмущения взметнулся к небесам и тогда Зверь обернулся.

Он не испугался, не растерялся, даже не смутился от этого явного проявления неудовольствия. Только обвел трибуны тяжелым взглядом, и они смолкли.

— Я не имею привычки убивать наставников, — четко произнес он в наступившей тишине, затем отвернулся и увлек Сокола прочь.

Лонгвуд успел досчитать до пяти, когда зрители взорвались аплодисментами. Пластиковые карты летели на песок, зеленый цвет заливал табло голосования, а из доклада дисциплинарного отдела директор узнал, что сто девять человек проголосовали еще и за свободу субъекта.

«Безупречен, как всегда, — прошептал Лонгвуд. — И так же, как всегда, возмутителен».

Директор еще раз взглянул на присланный плакат и с досадой отодвинул его прочь. Средний палец стал символом почтения учеников и, видя его, Лонгвуд уже не знал, смеяться ему или плакать. Новые смайлы в соцсетях, призванные приветствовать заслуженных наставников, новые открытки и плакаты… И новый обычай приветствовать любимых профессоров не только вставанием, но и вытянутыми вверх руками со средними пальцами...

Больше всего на свете Лонгвуд хотел, чтобы доктор Зверь отправился куда-нибудь на край света и хотя бы на время избавил столицу от сюрпризов. Вот только единственным способом услать субъекта подальше было дарование ему свободы, а консул Томпсон был не склонен обсуждать подобный шаг. Обращаться же к другим консулам, было равносильно попытке внести разлад в удачно работающий консулат.

Томпсон, Стейтон и даже Торнтон никаких проблем в происходящем не видели, и Лонгвуд все чаще задумывался, что рано или поздно, но ему придется делать подробнейший доклад, разъясняя консулам всю абсурдность нынешней ситуации. Вот только предугадать последствия подобного обращения он не мог, и это обстоятельство сдерживало активность директора, впервые заставляя сожалеть о том, что в родном мире нет специалистов, которых в оставленном мире называли политологами.

Конечно, заранее подготовить доклад было необходимо, как и отслеживать все изменения обстановки, но вот обращаться к консулам Лонгвуд считал преждевременным. В конце концов, он мог сделать это в любой миг.

А потом директора осенило, что решить проблему, по крайней мере, частично, можно и без участия консулов. Последнее время с подачи сенатора Элис Дженкинс бывший субъект Джейсон де Дженкинс упорно проталкивал среди киностудий идею попробовать доктора Зверя в качестве актера. Кинокомпании мялись и не жаждали иметь дело с бойцом, сколько бы он не ходил по выставкам и театрам и каким бы красавчиком не выглядел. Но сейчас Лонгвуд признал, что съемки были бы идеальным выходом из ситуации.

Месяц, а если повезет, то и два вдали от столицы. Популярность субъекта, которая, наконец, лишится привкуса нездорового ажиотажа и экстрима. Хорошее отношение сенатора Дженкинс. А всего-то надо выбрать подходящую кинокомпанию и намекнуть ее руководству о немалой благодарности Службы адаптации — уровень ответственности, бонусы и прочие блага — если они примут предложение сенатора и ее алиена. Всего один фильм — и хотя бы временное спокойствие столицы.

Лонгвуд уже собирался дать поручение административному отделу своей Службы, когда его посетила новая, еще более удачная мысль. Не стоило ограничивать дело удалением Зверя из столицы — необходимо было написать подходящий сценарий для кинофильма, который самым наглядным образом отстаивал бы нравственные принципы свободного мира и показывал зрителям, от какого кошмара спасли их отцы-основатели. Специальные курсы для взрослых и детей, конечно, делали свое дело, но кино должно было оказать на них большее воздействие, чем все лекции и семинары вместе взятые.

Директор придвинул к себе ежегодник и принялся торопливо набрасывать основные положения будущего сценария:

Эпоха Великой депрессии оставленного мира.

Всеобщее отчаяние, безработица, голод и грязь.

Длинные очереди за бесплатным супом.

Уличное насилие.

Несчастная семья, оставшаяся без работы и крыши над головой.

Преступники и дельцы, которые силой принуждают безработных к незаконной деятельности...

Лонгвуд подумал, что среди преступников и дельцов надо обязательно вывести организаторов денежных пари — продемонстрировать их беспринципность, алчность и жестокость, и сделал еще одну запись в набросках.

И, конечно, молодые отцы-основатели, которые решат спасти обездоленных людей. И главный герой, который ради выживания семьи… Лонгвуд подумал, что кто-нибудь из них — жена или маленький ребенок — обязательно будет тяжело болен! И вот, чтобы заработать на лекарство, герой будет выполнять распоряжения преступников, но потом, после встречи с отцами-основателями, устыдится своей слабости, поможет бежать из заточения людям, которых принуждали к незаконной деятельности — возможно, даже, ценой жизни! — и тем самым искупит свою вину. Ну, а потом беглецы пройдут в прокол навстречу новому свободному миру, будет произнесена речь о величии честного труда и беглецы воздвигнут на холме знамя…

Лонгвуд довольно откинулся на спинку кресла и подумал, что для первого наброска это неплохо. Он не был силен в истории оставленного мира, но полагал, что старых фильмов в запасниках Службы будет достаточно для рекламщиков, чтобы написать вполне приличный и увлекательный сценарий. Да и наблюдение за рекламной деятельностью Арены не давало усомниться, что за возможность протолкнуть Зверя в кино они запродадут если и не душу, то самого Зверя.

«Жаль, что этого и правда нельзя сделать, — вздохнул Лонгвуд. — Но, в конце концов, аренда — это тоже неплохо».

Деньги аренщики считать умели. Люди кино тоже. И, значит, ничто не мешало им достичь соглашения. Особенно, если их слегка подтолкнуть.

«На что только не пойдешь ради спокойствия общества», — размышлял Лонгвуд, но в результате признал, что нашел далеко не худшее решение.

Мир, тишина, покой, да еще и достойный урок для зрителей и все это за один фильм. Воистину, алиен подал ему удачную идею, и если все пойдет, как надо, его можно будет и наградить.

***

Голова Джен болталась, ветви деревьев били по обнаженному телу, но она могла только мычать, не в силах даже прикрыть руками лицо. Ее руки и ноги были прикручены к жерди, рот был заткнут какой-то деревяшкой и затянут сверху широким ремнем, волосы скручены в узел и замотаны в грязной шкуре. Страх, усталость и боль из-за неудобной позы были столь сильны, что Джен не в силах была даже плакать и ругать себя за допущенную оплошность. Ну, почему, почему, почему все это случилось с ней?!

Дикари неожиданно остановили стремительный бег, почти бросили жердь вместе с ней на покрытую старой листвой землю, и Джен все же заплакала, когда увидела, как один из похитителей вытащил каменный нож. Она хотела закричать «Не надо», но деревяшка во рту позволила только замычать. Каменное лезвие оказалось в опасной близости от лица, и Джен все же лишилась чувств, а когда пришла в себя, то увидела, как дикарь бросает в огонь ее отрезанные волосы. А потом похититель вновь склонился над ней, и она попробовала отползти, но куда и как ползти связанной? Дикарь шарил по ее телу шершавыми ладонями, ощупывал и мял, поворачивал и вновь щупал, словно иначе не мог понять, что она такое.

А потом, она даже не поняла, как это случилось, но широкий ремень перестал держать кляп, рот оказался свободен, и тогда она попыталась прохрипеть: «Пустите!.. Пустите… Боги вас накажут!», но дикарь не обратил на ее слова ни малейшего внимания, казалось, даже не понял ее, зато неожиданно зажал ей нос, а потом влил в рот какую-то мерзкую жидкость.

Джен закашлялась, а когда, наконец, смогла нормально вздохнуть, похититель вновь запихал ей в рот прежнюю деревяшку, затянул ремень, и бег возобновился.

Она не могла понять, как долго продолжалось кошмарное путешествие, в котором ее тащили, словно дикого зверя, пойманного на охоте. Ее почти не развязывали, разве что иногда обтирали мхом и какими-то листьями. А еще вливали в горло все то же питье, каждый раз перед этим зажимая нос.

Джен больше не пыталась кричать, почти не плакала и даже не ругала себя, зачем для купания сняла ошейник — ведь с ошейником ее обязательно нашли бы и спасли! — только впала в то отрешенное состояние, когда уже нет сил думать о своей судьбе. День, ночь — она перестала их различать. И уже не понимала, свисает ли с жерди дикарей или без сил лежит у огня. Даже жизнь и смерть стали ей безразличны. Джен хотелось лишь спать и не открывать глаза.

А потом все закончилось, и молодая женщина испуганно поняла, что стоит на четвереньках, тупо пялясь прямо перед собой. Подняла голову, попыталась подняться, пошатнулась и только тогда сообразила, что похитителей рядом нет. На нее в упор смотрели… Должно быть, старухи? Джен была в этом не уверенна. Тощие, жилистые, вонючие — им могло быть и двадцать лет, и все сто.

— Отпустите меня… пожалуйста… — зашептала Джен горячечным шепотом. — Боги будут недовольны…

Они о чем-то залопотали, засмеялись, словно самой лучшей шутке, и пока они скалили зубы, Джен убедилась, что вот этих-то зубов у них почти и нет. Наверное, все же старухи.

Одна из страшилищ подошла к ней, с любопытством ткнула пальцем в живот, и они вновь засмеялись, будто она была необыкновенно забавна. Женщины вновь и вновь тыкали ее грязными пальцами, и Джен поняла, что их смешит ее более светлое тело и гладкая кожа. Она всегда считала себя стройной и подтянутой, но, судя по веселью дикарок, ее тело казалось им слишком мягким и нежным.

Когда тычки стали слишком чувствительны, Джен ударила одну из старух по рукам, и сразу же оказалась в крепкой хватке ее подружек.

Их руки были жесткими и сильными, так что Джен усомнилась, действительно ли они были стары. А потом ее вновь принялись ощупывать, не пропуская, кажется, ни одного миллиметра тела, лезли руками туда, куда позволительно было заглядывать лишь врачам и ее пациентам, деловито переговаривались, ни на мгновенье не выпуская из рук, а потом вновь потащили, словно она была неодушевленным предметом, а не человеком.

Выступавший из мха дикий камень был теплым от солнечных лучей, и Джен обреченно подумала, что это все. А когда в руках дикарок появились ножи, ее и вовсе охватил ужас. Молодая женщина хотела закричать, но голос не повиновался, и даже зажмуриться у нее не получалось.

Она полагала, будто готова уже ко всему — к удару ножом в грудь или живот, к попытке перерезать ей горло или вырвать сердце, но вместо этого произошло нечто совершенно невообразимое. Ее мучительницы принялись мылить ей голову каким-то корнем, после чего начали старательно соскабливать ножами волосы. Ухватили за запястья, прижали руки к камню и принялись срезать ногти. Растянули на шершавой поверхности как морскую звезду, обляпали чем-то липким и дурно пахнущим, а когда эта странная масса высохла, рванули…

Дикарская эпиляция была болезненной и Джен закричала. А ее опять ухватили за руки и за ноги, опять почти бегом понесли, швырнули на что-то вроде батута, и от неожиданности Джен взвизгнула. Попыталась подняться и упала, когда это странное сооружение закачалось от ее движений. Ухватилась за сетку, оцарапалась и только тогда сообразила, что никакой это не батут, а гибкие переплетенные ветви.

Местные женщины кружили вокруг нее, ритмично хлопали в ладоши, и Джен казалось, будто они выкрикивают сплошное «Ре-ре-ре-ре-ре!». Потом, не переставая вопить, они принялись стремительно плести вокруг нее стены из веток, которые смыкались у Джен над головой.

Несчастная вновь ударилась в панику, не понимая, как выбраться из этой странной хижины без окон и дверей. Плетеный пол клетки качался от малейшего движения. Женщины без перерыва вопили. Голова Джен кружилась. Она чувствовала себя мухой, застрявшей в паутине. Призраком среди зыбких теней…

— Ре-ре-ре-ре-ре!..

— Прекратите! — крик не привлек внимания.

— РЕ! РЕ! РЕ!..

А потом хижина начала подниматься, и сквозь неплотно пригнанные ветви Джен разглядела, что ее подвешивают на огромном дереве, а там, внизу…

— Не надо! Я же сорвусь… Я разобьюсь!..

— РЕЕЕЕ!

Одна из женщин качнула клетку, и Джен в панике закричала:

— Не-е-ет!!!

— РЕЕЕЕЕЕЕЕ!

Беспамятство пришло на помощь, и молодая женщина больше не видела пропасти у корней дерева. Зато ее обступили призраки.

Человек в форме, рисующий желтый круг у нее на груди…

Мужчина с внимательными глазами: «Джен, но разве такое воспитание не было слишком жестоким?»…

Бетонный плац и вышки с автоматчиками…

Ворох анкет…

Холеная женщина: «Первая любовь потому и называется первой, что она не единственная»…

Падение вертолета, и она вываливается наружу — прямо в бушующие волны…

— Аааа!

— Реееее!..

Джен открыла глаза и огляделась.

Ее клетка висела на дереве, а вниз было лучше не смотреть. Закат догорал где-то над деревьями, а Джен сидела, боясь шелохнуться, и вспоминала. Слезы заливали лицо, но даже утереть их было страшно — каждое движение могло стать роковым и закончить ее жизнь далеко внизу на камнях.

Джен вспоминала то, что было забыто давным-давно — люди, обстоятельства, колодки и голод, угрозы, обещания, идиотские клички и позорное ремесло... Она вспоминала. И, наконец, вспомнила все.

Глава 32

— Фрэнку нужен художник...

Роберт и Элис смотрели друг на друга, и в их глазах читался один и тот же вопрос: «Да кто же согласится расписывать машины?! Даже за самые высокие гонорары…». Несмотря на то, что желающих получить автомобиль с картинами становилось все больше, критики и живописцы всех мастей единодушно считали этот вид художественной деятельности маргинальным.

Конечно, в этом была и хорошая сторона — Роберт не мог это не признать — профессора от живописи не додумались разработать для росписи машин каноны со штрафами для тех, кто посмеет эти каноны нарушать. Зато вопрос «Где взять специалиста?» стоял остро. Найти иллюстратора для литературных поделок Пат было много проще — сейчас, не слишком напрягая память, Роберт мог назвать не менее десятка из них. Минимальный апгрейд — и они вполне могли стряпать картинки в стиле Лейендекера сотнями.

— И все же дело Фрэнка надо расширять — хотя бы с помощью шаблонов, — повторил Роберт.

— Но ты не можешь брать все на себя, — возразила Элис. — В сутках все же не сорок восемь часов.

Роберт кивнул. Свои возможности он исчерпал полностью. Тренировки нельзя было сокращать, зато пришлось сократить количество расписываемых автомобилей. И причина была проста — большой заказ Института антропологии. Отказывать государственному учреждению в росписи исследовательской тарелки было неразумно, к тому же Роберт надеялся, что проведенные антропологами исследования на местности хоть немного добавят здравого смысла и им, и властям, отучат от опасных игр и заставят трезво взглянуть в глаза реальности. Пока до этого было далеко, но за роспись исследовательской тарелки Роберт взялся.

И все же — где найти специалиста?

— Может, стоит посмотреть университеты? — вслух продолжил размышления Роберт. — Третий, второй курс… или даже первый…

— И питомники! — подхватила Элис. — Но там можно иметь дело только с выпускниками. Работать на стороне ученикам не дадут.

Роберт с сомнением покачал головой. Пройдя обучение в Стейтонвиле, он не верил, что даже в творчестве «цыплят» может сохраниться что-то живое, а уж о «клубнях» нечего было и говорить. Но выбора не было — оставалось цепляться за соломинку. Или начать перетряхивать малые питомники. И обязательно дать объявление в сети — может, и на этот раз Фрэнку повезет…

Изучение студенческих и ученических работ, как и работ, присланных по объявлению, в полной мере подтвердило опасения Роберта. С экрана на него изливались либо потоки сахара, либо добротная по технике мертвечина. Представить, что вот это будет разъезжать по улицам городов, уже было неприятно, а видеть вживую и вовсе не хотелось. Роберт размышлял, что даже намалеванные Фрэнком рожицы были симпатичнее и человечнее изученных работ.

А через неделю Роберт сообразил, что тратит время зря, и сам себя обозвал идиотом.

С чего он решил, будто Фрэнку нужен именно художник? Судя по здешней серьезности, с которой определялись сферы деятельности каждого специалиста, искать надо было прикладников — дизайнеров, мастеров вывесок и витрин. Во-первых, канонов у них было много меньше, чем у художников. Во-вторых, ярлык дизайнера вовсе не исключал у специалиста наличие необходимых художнику талантов и навыков. Роберт вообще подозревал, что в дизайнеры выпихивали всех тех, кто не укладывался в живописные каноны.

Решение было правильным, и Роберт вновь засел за базы данных.

Барт, как и все на вилле, очень живо переживавший удачи и неудачи Фрэнка, был среди тех, кто пришел к Роберту с вопросом, может ли он чем-нибудь помочь.

Роберт задумался лишь на миг.

— Ты ведь много, где бываешь, — начал он.

— Ну да, с сенатором, — подтвердил питомец.

— Если ты увидишь необычную вывеску или витрину, может быть, рекламу, что-то, что покажется тебе непривычным…

— В твоем стиле? — переспросил Барт, и Роберт даже удивился.

— Нет, не в моем, — возразил он. — Но то, что будет не таким, как привычные вывески, витрины и реклама... Что-то, что зацепит тебя... Тогда сними это на коммуникатор и переправь мне.

Как ни странно, именно Барт и был тем человеком, которому наконец-то повезло. Увидев снимок витрины художественного салона, Роберт порадовался, что перестал гонятся за прошлогодним ветром, а подъехав к салону, в изумлении «завис» перед его рекламной экспозицией.

Это была уже не та витрина, которую фотографировал Барт, но она так же поражала странным сочетанием простоты, изобретательности и жизнелюбия. Роберт полагал, что умеет ладить с вещами, но даже ему не пришло бы в голову так разместить мольберты, палитры, кисти и наборы красок, чтобы они складывались в сказочно прекрасных птиц.

Внутри тоже царила атмосфера чуда, и это ничуть не мешало привычной для свободного мира функциональности помещения. Продавцы красовались в разноцветных костюмах и париках, и впервые наличие парика не раздражало Роберта, а выглядело естественной составляющей образа.

Явление в салон доктора Зверя вызвало ажиотаж среди продавцов и покупателей, и Роберту пришлось потратить почти четверть часа на спонтанную автограф-сессию. Зверюга в прыжке, почти такая же, как и на бампере его машины, но выполненная одним росчерком гелевой ручки, произвела фурор на всех посетителей и стала еще одной рекламой фирмы Фрэнка. А, покончив с поднадоевшей ему обязанностью, Роберт с удовольствием изучил предложенный салоном товар, обсудил с продавцом особенности новых синтетических кистей (но все же выбрал кисти с натуральным ворсом), купил несколько грунтованных холстов, пачку картона, по коробке сангины и угля и задумался над наборами масляных красок. А еще он решил, что сюда стоит заглядывать хотя бы ради возможности перекинуться парой слов с людьми, для которых краски и холсты были нечто большим, чем цифровые коды в чеках и накладных. Работники аренного склада похвастать таким подходом не могли.

И, конечно, необходимо было заняться тем, ради чего Роберт и приехал.

Когда, словно между делом, он отметил замечательную витрину салона, продавец просиял, а дежурная по залу сделала несколько шагов к собеседникам:

— Вам действительно понравилось?! — взволнованно уточнила она.

— Очень! — Роберт удивился как вопросу, так и волнению свободной. — Подобные витрины мне еще не приходилось видеть. Мои поздравления автору. С какой из рекламных фирм вы заключали соглашение? Если это, конечно, не коммерческая тайна?

— Ну, что вы, какая тайна, нам просто очень повезло, — отмахнулась дежурная. — Это всё Ширли! — объявила она, словно эти слова что-то проясняли. — Она работает у нас почти четыре месяца, — добавила свободная, — благодаря ее витринам у нас втрое вырос оборот. Представляете, у нас даже появились клиенты-любители! Кто бы мог подумать…

Роберт понимающе кивнул. Для столицы художники-любители и правда выглядели странно и непривычно. И это нарушение установленного порядка так понравилось Роберту, что он заранее почувствовал симпатию к неизвестной Ширли.

— Прекрасная работа! — от души произнес он, и дежурная уставилась на него с каким-т о хищным выражением, словно ей в голову пришла неожиданно полезная, но при этом устрашающе неправильная мысль.

— А вы не могли бы сказать ей это лично? — предложила она, и Роберт улыбнулся — дело продвигалось легче, чем он ожидал.

— С удовольствием!

— Мы так за нее переживаем, — продолжала дежурная. — Ей просто необходима поддержка.

— С ней очень нехорошо поступил бывший муж, — добавил продавец, и Роберт вновь изумился здешней непринужденности.

— Отвратительная история! — подхватила свободная. — Так мне ее позвать?

— Конечно, зовите, — ответил Роберт, решив, что это лучше, чем сплетни о чужой семейной жизни.

И все-таки, когда он увидел смущенную и робкую Ширли, то с трудом удержал возглас потрясения. Он помнил ее другой. С последней встречи она основательно похудела, побледнела, у нее больше не было роскошной прически, модных нарядов и драгоценностей, она вообще была плохо одета, словно, утратив богатство, не очень представляла, как должны одеваться обыкновенные люди. И косметики на ее лице Роберт тоже не заметил, но ошибки быть не могло. Это была она — Ширли Рейберн, его бывшая хозяйка.

«Ну, кто бы мог подумать, что у кого-то из Рейбернов обнаружится талант!» — размышлял Роберт. А с другой стороны, как этот талант можно было разглядеть, если Рейберны, кроме болтовни, никогда ничем не занимались, зато болтали много и без остановки?!

Ширли Рейберн смущенно теребила в руках какую-то тетрадку, и Роберт пришел в себя.

— Мне очень понравилась ваша витрина, — мягко произнес он. — У вас талант…

— Правда? — женщина подняла на него взгляд, и Роберт понял, что его не узнали. Для свободной Рейберн он был даже не знаменитым доктором Зверем, а божеством, которое по странной прихоти спустилось с небес и решило одарить простую смертную. От такого безоглядного поклонения Роберту в очередной раз стало неловко, и потому он торопливо заговорил, лишь бы только разбить это молчаливое обожание:

— Ваших учителей можно поздравить. Должно быть, вы были лучшей ученицей?

— Нет, — растерянно ответила свободная Рейберн. — У меня были не очень хорошие оценки. Но мне сказали, что для небольших магазинов этого достаточно: для продовольственных или закусочных — там же все равно будут покупать… Но… у меня возникли проблемы…

«Муж» — одними губами сообщил продавец.

— … мне пришлось переехать… А потом я устроилась сюда…

— И мы этому очень рады! — вслух произнесла дежурная по залу. — У нас сразу же вырос оборот…

— А я могу сказать, что зашел сюда только из-за вашей витрины и вот — накупил, — Роберт кивнул на тележку. — Ей-Богу, не собирался, но ваша работа не позволила мне проехать мимо!

От похвалы Ширли Рейберн порозовела и стала почти прежней.

— Я стараюсь регулярно менять экспозиции, чтобы витрины не приедались, — уже живее сообщила она.

— Вы не могли бы мне показать? — попросил Роберт. — Может быть, наброски?

Женщина доверчиво протянула ему тетрадь, и, перелистывая страницы, Роберт не знал, какое чувство у него сильней — восхищение или разочарование.

Свободная Рейберн была талантлива, в этом не было сомнений, но она совершенно не умела рисовать. Для фирмы Фрэнка она была бесполезна. Жаль.

И все же, сама того не зная, Ширли подала ему неплохую идею, о чем Роберт и сообщил Барту. Роберт полагал, что, по справедливости, водитель и механик должен знать, что его сведения принесли пользу.

А вот с Элис хотелось поговорить о странной судьбе свободной, которая могла бы и дальше коптить небо, если бы не разорение. Правда, дергать Элис с работы Роберт полагал свинством, так что мог бы известись от распирающих его мыслей, но, к счастью, Эрнст Тёрнер всегда был под рукой.

Чип внимательно выслушал его рассказ, а потом изрек:

— Лучше бы ее родные обратились в Службу семейного строительства, чем принимали предложение Рейберна. Вот ведь не повезло! Может, и хорошо, что он ее выгнал? У нее хоть новая жизнь началась. Может, еще достигнет чего…

— Откуда такие подробности? — в очередной раз за день удивился Роберт, и Тёрнер неожиданно смутился:

— Так он же тут, — нехотя проговорил он. — На Арене…

— Но как?! — Роберт не находил слов. — Он же никогда не был агрессивным… ну, да, бездельник и транжира… Но… он ведь совершенно безобиден!

— А? — Тёрнер непонимающе уставился на Роберта, но потом до него дошло: — Да нет, не в том смысле, не бойцом, — проговорил он. — Рейберн работает уборщиком — по решению суда.

Взгляд Роберта не менялся.

— А что — здоровый и крепкий человек должен бездельничать и сидеть на шее общества? — вызверился Чип. — Нет, если бы у него были деньги — пусть бы бездельничал и жил бы на свои. А раз просадил, что его — с ложечки кормить что ли? Его бывшая жена работает, а этот что — не может? Знаешь, за что он ее выгнал? За то, что она хотела, чтоб он нашел работу, а не сидел на ее деньги дома... И по клубам чтобы не ходил. А он, видишь ли, не пожелал, — от тона Тёрнера могла бы передохнуть вся живность в океане. — Ну, нашел человек источник дохода, ну поучаствовал в испытаниях — хорошо. Так ведь больше полутора лет, ну, может быть, двух лет ставить опыты на человеке нельзя, он о чем думал? И как можно было за какой-то год просадить всю сумму? Знаешь, сколько платят за опыты? Можно до конца жизни безбедно существовать! А он за год растратил все, и вот нам теперь с ним возись. Хорош подарочек…

Роберт начал приходить в себя:

— И что — у вас так можно? — пробормотал он. — И Рейберн действительно работает?

— Да куда он денется? — пожал плечами Тёрнер. — Пороть его, конечно, нельзя, все же свободный, а вот в карцер сажать и в колодки на пару-тройку часов суд позволил. Жить его обязали здесь, браслет на руке есть — работает, как миленький.

— Хорошо, что я его не видел, а то у меня уже ощущение, будто на Арене собрались все идиоты свободного мира…

— Для этого она и предназначена… — вставил Чип.

— Все равно — не хочу его видеть, — решительно договорил боец.

— И не увидишь, — успокоил Тёрнер. — Кавендиш сразу распорядился, чтобы рядом с тобой его не было — это нежелательный флешбэк. Да и вообще до жилых помещений его лучше не допускать — любит порыться в чужих вещах.

Роберт только покачал головой.

— Да ты не думай, — заметил куратор, — колодки удивительно быстро просветляют голову. И мытье туалетов тоже. Может, лет через пять он даже на человека станет похож. Вот ты не веришь, а психологи свое дело знают…

Спорить Роберт не стал, но все же начал присматриваться к уборщикам, не желая столкнуться с Рейберном нос к носу. Конечно, он полагал, что сможет удержать себя в руках, и все же воспоминания о Рейберне намертво сцепились у него с воспоминаниями о стриженной и плачущей Мойре, так что пальцы сами собой сжимались в кулаки.

К счастью, Рейберна поблизости не было, и Роберт вернулся к поискам.

И на этот раз повезло не ему, а Элис. Роберт молча смотрел на экран и, наконец, выплюнул лишь одно слово — «Стервецы». Элис согласно кивнула.

— Я же рассылала запросы по питомникам, — недовольно добавила сенатор. — И хотя бы кто откликнулся.

— Они считают, что работа в фирме Фрэнка — это психологическая травма для любого художника.

— А аукцион не травма?! — глаза Элис сузились, и Роберт понял, что кому-то сильно не повезло. Но останавливать Элис он не собирался. Все правильно — пусть отвечают. Заботники, что б их… Нашли способ спасения питомца от злых опекунов — на аукционе!

— Остановить процесс уже нельзя? — спросил Роберт.

— Поздно, — скривилась Элис. — А у парня всего-то класс «С». Представляешь, что такое класс «С» на большом аукционе?

Роберт кивнул. На малом все было бы не так уж и страшно но кому на малом аукционе нужен дизайнер витрин из лучшего питомника искусств свободного мира?

— Мы должны купить парня, — продолжала сенатор, и в тот миг, когда она произнесла эти слова, на Роберта снизошло озарение. Убить одним выстрелом двух зайцев получалось редко, но сейчас был как раз такой случай.

— Элис, — заговорил он, — распорядись, чтобы доверенность на приобретение питомца оформили на меня.

— А тебе не будет… — сенатор смущенно замолчала.

— Несколько неприятно, признаю, — спокойно ответил Роберт. — Но ради такого дела стоит сходить даже на аукцион. Необходимо сразу отмести все страхи мальчишки…

Оформление документов заняло не так уж много времени, разве что управляющий Элис с обидой сообщил, что мог бы сделать все и сам, но Роберт примиряюще объяснил, что хочет поговорить с покупаемым питомцем как специалист со специалистом.

— Думаю, это успокоит мальчика, все же аукцион — не самая приятная процедура.

Управляющий прочувственно кивнул, и Роберт понял, что в его прошлом эта неприятная процедура тоже была.

Оживленный Фрэнк с нетерпением ждал появления нового специалиста в фирме, но, когда пришла пока отправляться на аукцион, Роберт позвал юношу с собой.

— Привыкай проводить собеседования с персоналом, — между делом заметил он. Мальчишка явно не догадывался, что его ждет, но Роберт полагал, что так даже лучше — сильнее будет эффект.

Когда машина остановилась рядом с аукционным центром, Роберт повернулся к парнишке и проговорил:

— Надеюсь, в школе тебя научили держать себя в руках, и ты не станешь громко возмущаться. И тихо тоже, — добавил он. — Ты будешь спокоен, невозмутим, а все, что тебе захочется сказать об увиденном, ты скажешь мне, когда мы уедем.

Фрэнк пока не понимал, но Роберт не собирался держать его в неведении и дальше.

— Сейчас мы пойдем покупать человека. Купля-продажа будет осуществляться с аукциона — кто больше даст. Моя задача будет заключаться в том, чтобы потратить не слишком много средств, и при этом обеспечить тебя художником. А теперь идем.

Когда дежурный на входе бросился им наперерез, Фрэнк в растерянности остановился, а Роберт просто показал доверенность. Люди в ошейниках частенько участвовали в аукционах, но одно дело управляющий и другое — боец. Такое дежурный видел в первый раз. И все же документ был составлен по всем правилам, в качестве доверителя выступала сенатор, так что сбитый с толку дежурный только что-то невнятно пролепетал, а потом отступил прочь, пропуская покупателей.

При виде аукционного помоста Фрэнк побледнел, а когда на помост вывели первого продаваемого питомца — покраснел. От шуток аукциониста у него начинали подозрительно блестеть глаза, а смех покупателей заставлял вздрагивать. К тому моменту, когда на помосте появился питомец Баттон класса «С», Фрэнк сидел, опустив голову, и молча изучал узор пола. Роберт ненавязчиво привлек его внимание, слегка хлопнув по руке.

— А вот это твой будущий художник, — заметил он, когда Фрэнк поднял голову.

Юный дизайнер был бледен до синевы, зато Фрэнк стал не просто красным — лиловым.

Аукционист заливался соловьем, Фрэнк явно боролся с желанием заткнуть уши, но как ни старался аукционист — обращать внимание на специалиста класса «С» покупатели не торопились. Когда Роберт, наконец, поднял карточку, аукционист с облегчением отер лоб и попытался пошутить о бойцах ценителях искусства, но шутка залом поддержана не была, так что аукционист торопливо ударил молотком по кафедре, потом еще быстрее второй и третий раз.

— Продано! — ликующе провозгласил он.

Фрэнк почти съежился в кресле, но Роберт заботливо извлек его оттуда и повел прочь из зала — необходимо было распорядиться о доставке покупки.

— Нет, именно сегодня… Нет, никаких пижам — молодежный кэжуал. И никаких блокировок. Нет, заниматься программированием ошейника будет владелец питомца. И никаких специальных кресел…

— Но питомец…

— …должен сразу понять, что его ценят как хорошего специалиста, а не питомца базового уровня…

Роберт вел беседу спокойно и неторопливо, но краем глаза заметил, что Фрэнку уже невмоготу. Сделал еще пару распоряжений и только после этого, подхватив юношу за локоток, отправился к машине.

Фрэнк обессиленно плюхнулся на сидение и потеряно уставился на старшего товарища.

— Да, — ответил Роберт на невысказанный вопрос. — Людей с ошейниками можно продавать — почти всех. Тебя нельзя, ты государственный. Меня теперь тоже нельзя — по той же причине, но пока я принадлежал частным лицам, меня продавали четыре раза и три из них раздетым. Ах, да, и один раз подарили — на день рождение.

— А… тетя Элис? — с дрожью в голосе спросил Фрэнк.

— Вот на тетю Элис ты можешь рассчитывать всегда, — уверенно ответил Роберт. — Но, видишь ли, и тут есть проблема. Во-первых, ты ей не принадлежишь — ты принадлежишь государству. Обычно это хорошо, но не в твоем случае. Если ты не сдашь адаптационный экзамен, то не только не избавишься от этой штуки на шее, тебя еще и заберут. А тогда — прощай, тетя Элис, прощай твоя фирма, прощай дневной питомник — тебя отправят в интернат. Успешно сданный экзамен — твое единственное спасение. Тетя Элис твердит тебе это каждый день. И не потому, что ей нечем заняться, а потому, что волнуется за тебя. Как и весь дом.

— А если… у меня не получится? — забеспокоился юноша.

— Будешь заниматься — получится, — отрезал Роберт. — Главное — не ленись.

Вечером надо было поговорить с купленным парнем, но Роберт не сомневался — стоит сказать, что во владениях сенатора Дженкинс он не только получит возможность расписывать машины, но и творить по собственному желанию, как мальчишка оживет. А еще предложить выбрать постоянные имя и фамилию — последнее должно было вдохновить парня, а уж вид работодателя вместе с присущим ему оптимизмом и вовсе должен был внушить юному художнику, что его жизнь раз и навсегда изменилась к лучшему.

Пока же Роберт осмотрел отведенные парню комнату и студию, перекинулся парой слов с Бартом, и остался очень доволен задумчивым видом Фрэнка. Судя по всему, зрелище аукциона наконец-то донесло до Фрэнка то, что они с Элис никак не могли ему внушить.

Когда дней через пять удивленная и не верящая собственным глазам Элис сообщила, что Фрэнк взялся за ум, Роберт довольно кивнул.

— Надо было еще когда показать ему аукцион — может, раньше бы поумнел, — заметил он. — Не догадался…

Элис потрясенно уставилась на собеседника:

— Ты… ты показал ему это?.. Господи, да как ты мог?! — возмутилась сенатор. — Напугал до смерти…

— Да лучше я его напугаю, — перебил Роберт, — вовремя напугаю, чем он вляпается в дерьмо, из которого мы его вдвоем не вытащим.

— Он еще ребенок, — с укором проговорила молодая женщина, и Роберт удивленно приподнял бровь.

— Кто ребенок? Фрэнк?! Да он скоро меня перерастет, — хмыкнул он. — Элис, этот «ребеночек» вполне успешно руководит бизнесом и способен уболтать птицу на дереве. А уж как девушки за ним бегают… Кстати, — Роберт озабоченно сдвинул брови, — надеюсь, в питомнике ему рассказывали о презервативах? А то ведь мы так внуками обзаведемся… раньше времени…

А через пару дней и Элис смогла поразить Роберта, сообщив, что безумная идея Джека все же обрела плоть и кровь. Съемки художественного фильма должны были начаться через месяц, а пока шли бесконечные переговоры, согласования и обсуждения предстоящей работы.

Роберт сомневался в способностях здешних киношников, в собственных способностях и в целесообразности самой идеи, но Элис с Макфарленом в два голоса доказали ему, что ведение блога, съемки в рекламе, роспись машин и посещение выставок и театров, недостаточны для воздействия на свободных граждан, а вот кино способно решить все проблемы.

— В оперу, мой мальчик, ты тоже не верил, но ведь тебе понравилось — заметил профессор. — Вот увидишь, кино будет не хуже.

— Но я не актер, — только и мог сказать Роберт, но и эти слова не произвели впечатления на собеседников.

— Во-первых, — Макфарлен наставительно поднял указательный палец, — у тебя маленькая роль — справишься. Во-вторых, люди должны увидеть тебя обычным человеком, а не звездой Арены, должны понять, что по большому счету, ты не так уж и отличаешься от них и вполне можешь вести нормальный образ жизни. По закону ты не можешь снять эти тряпки, но кино дает тебе редкую возможность — было бы глупо ею не пользоваться.

На этот счет Роберт мог бы сказать многое, но не сказал ни слова, потому что неожиданно осознал, что очень хочет узнать, как здесь снимают кино. Студентом он бывал на экскурсиях в Голливуде, но это было давно, да и сами съемки он не видел, и теперь его терзало любопытство. К тому же Роберт не мог не думать и о другом. Даже если кино окажется полной чепухой, возможность целый месяц не выходить на Арену выглядела на редкость привлекательно. Не видеть поклонников, не видеть психов, не видеть Дайсона, зато чаще видеть Элис (которая поклялась регулярно прилетать на съемки) — ради такого можно было отправиться на край света, а место съемок и правда оказалось далеко. Континент ждал его, и ожидание наполняло душу Роберта радостью.

Зато Эрнст Тёрнер, узнав, что должен сопровождать Роберта на съемки, объявил Кавендишу решительный протест:

— Он что — не может сам сесть в скоростную тарелку?! — возмущался куратор.

Роберт толкнул его локтем в бок:

— Да ладно тебе! Считай это отпуском…

— Поздравляю, — с нескрываемой иронией проговорил менеджер бойцов, — первый случай проявления здравого смысла в этом деле. Правда, обычно здравый смысл проявляет куратор, а не боец, но хоть что-то... Все, Эрнст, вы знаете закон, — отбросив иронию, заговорил Кавендиш. — Да, Зверь прекрасно может отправиться в дорогу и без вас, но съемки будут проходить вне той территории, где бойцу позволено свободно перемещаться, поэтому вы отправитесь на континент вместе с ним и будете выполнять свои обязанности там. Надеюсь, сможете неплохо отдохнуть. Вам это не повредит — обоим.

Спорить с Кавендишем было глупо, так что известие, что Зверь с «Чипом» скоро на целый месяц покинут Арену, в мгновение ока облетело всех ее работников и бойцов. Поклонников, к сожалению, тоже. Первым к Роберту примчался Тюлень со своим извечным вопросам «А вот это можно надеть?». Потом заявился Сокол с наставлениями не забывать о тренировках. Дайсон пообещал Роберту устроить ему по возвращении серьезный экзамен, поскольку не мог допустить выход на Арену бездельника, который забудет, за какой конец держать меч. Бык радовался, что избавляется от соперника. Делегация уборщиков уверяла, будто убирать его комнаты будут первыми:

— Ни пылинки не оставим! — клялся уборщик по имени Баг.

Поклонники в сети умоляли почаще постить фотографии со съемок, на что Роберт неизменно отвечал, что все зависит от разрешения администраторов фильма.

Фрэнк бегал за ним хвостом и говорил все о том же — о кино. Но вскоре выходить за пределы Арены Роберту стало невозможно — поклонники стояли стеной.

Кавендиш за два дня до отъезда отправил его на медицинский осмотр.

Наконец, прибежал запыхавшийся Остин «Волк» Марлоу с обещанием, что непременно будет прилетать, чтобы помочь Зверю с тренировками.

Роберт принялся считать часы до отлета.

Когда в шесть часов утра субботы Роберт с Тёрнером поднялись на борт скоростной тарелки, принадлежащей киностудии, Тёрнер неожиданно признался, что всегда хотел посмотреть, как снимается кино. Роберт молча протянул куратору руку, и они подтвердили общность интересов энергичным рукопожатием.

Тарелка взмыла в небо, и оба прилипли к иллюминатору. Две камеры почти одновременно сделали снимки. День обещал быть добрым.

***

Когда Джен вытащили из клетки на дереве, ее слезы давно иссякли. Она безвольно позволила подхватить себя за руки и за ноги, даже не вскрикнула, когда ее уложили на шкуру между ног дикарки и совсем не удивилась, когда та вдруг начала стонать и кричать. А потом Джен принялись пропихивать в узкую трубу из коры, и она поняла, что заново рождается, а когда ее вырвали из тесной и корявой тьмы, ухватили за ноги и с силой шлепнули по заду, она завопила так, как не кричала никогда в жизни.

Громкий крик — здоровый младенец, и довольные дикари огласили лес таким приветственным воплем, что настоящий младенец мог бы вмиг оглохнуть и обмочиться. Но Джен было все равно. Она кричала, пока не выдохлась, и тогда ее положили под бок «матери» и сунули в рот грудь.

С этого дня началась ее новая жизнь.

Ее учили ходить, учили говорить, учили всему, что надо знать женщине племени, и вместе с новыми растущими волосами и ногтями Джен ощущала, что становится другой. Она больше не была Джен — это имя она отбросила, как и прежнюю фальшивую жизнь. Она была Той, что возвращается, Той, что идет по камням, Той, что говорит с богами, Той, что ведет!

Она больше не винила себя за то, что пошла купаться на реку, за то, что сняла ошейник и ходила по белым камням. Теперь она знала — ее вела Судьба! Разве она не утонула и не вернулась к жизни, как и говорили бедные дикари? Она даже сделала это дважды, о чем ее новые родичи и не догадывались. Ушла в воду и вышла из воды. Погружалась в воды соленые и пресные. Закончила жизнь и начала. Поднялась из глубин, чтобы выполнить возложенную на нее Миссию.

Ее мать не понимала этого слова — у дикарей вообще со словами было туго — но она надеялась открыть им Истину и научить сладкому слову «Возмездие!». Она была молнией, и она была громом, была вихрем, потоком и пламенем. Ее распирало от ярости, в ней клокотал гнев и, купаясь в своей ненависти, она выкрикивала в небо бессвязные слова, требуя и заклиная Того, кто скрывается за облаками и водами.

Глядя на ее беснования, знающие люди довольно кивали и уверяли, что из нее выйдет хорошая Старшая, и только ее мать не понимала общего счастья. Их племя и так самое маленькое и слабое из племен, так почему она не хочет жить, как все женщины? Их всего-то столько, сколько пальцев на руках и ногах и еще три.

— И это хорошо, — отвечала Та, что вернулась. — Они станут моею солью.

— Разве ты не хочешь родить великого охотника или даже вождя? — в отчаянии взывала старуха.

Она смеялась над материнскими глупостями, а когда, подговариваемые дикаркой, охотники приносили ей орехи, приглашая разделить с ними ложе, била их по рукам, так что орехи разлетались в разные стороны. Это был отказ, после которого отвергнутый должен был поклониться и навсегда уйти прочь. Кров охотника был не для нее, и ложе вождя — слишком ничтожно. Она принадлежала Тому, кто за облаками и водами. И ему она принесет жертвы — весь мир.

— Ты хочешь служить изгоям? — не понимала мать. И она вновь смеялась над ее глупостью. Ее судьба не в том, чтобы ублажать безумцев и рожать от них детей. Ее судьба в том, чтобы вершить суд.

Она познала три мира и отвергла их все. Первый мир погряз в хаосе. Второй — в лицемерии. Третий был слишком примитивен. Она должна была пройти по земле очистительной грозой, и тогда тем, кто осквернил этот мир ложью, воздастся.

Она раз за разом повторяла это слово, вслушиваясь в его звучание. Воздастся — это правильно. Воздастся — справедливо. И красиво. Она принесет в мир новую гармонию и красоту!

А пока стоило начать с малого — указать охотникам добычу, гораздо лучшую, чем худая и жилистая дичь, которая отнимала у них все силы, но не слишком насыщала. Возможно, она так и не научилась ходить по лесу, как ее родичи, зато могла обойти все ловушки лживых богов, провести охотников на ближайшую ферму, забрать свиней и исчезнуть без следа.

Это было просто. А потом ищите, лжецы, ветер. Ловите, обманщики, тень. Та, что говорит с богами, сама выберет день и час возвращения. И тогда вам воздастся! Потому что вы не боги!

И ее суд будет справедлив!

Глава 33

Съемки кино это не только три тысячи участников и пять огромных ангаров с хозяйственными помещениями. Это еще и семь сотен домиков-трансформеров для проживания работников и артистов. И Тёрнер, и даже Роберт были ошеломлены, когда администраторы бодро сообщили, что они могут выбрать любую из шести конфигураций своего временного жилья, после чего за какие-то тридцать пять минут все будет сделано в соответствии с их пожеланиями.

А еще здесь было пять столовых, шесть медпунктов, четыре гаража, несколько улиц, имитирующих Нью-Йорк 1930-х (на дилетантский взгляд Роберта, вполне убедительно), два причала (один реальный, другой — для той же имитации Нью-Йорка), рекреационная зона, включающая спортивный сектор и два кинотеатра, тысяча двести фонтанчиков с питьевой водой, столько же уличных биотуалетов и пресс-центр. И — подумать только! — но всю эту роскошь за какие-то семь часов можно было разобрать, упаковать, погрузить и отправить на другую съемочную площадку вне континента.

Каждый день для обеспечения толпы занятых на съемках людей здесь готовили 10 тысяч бифштексов и 20 тысяч порций другой еды, доставляли 40 тысяч банок с минеральной водой, соками и пивом, а потом отправляли пустые банки на утилизацию.

Роберт с Тёрнером ощущали себя мальчишками, угодившими в сказку. В ошейниках или нет, но люди здесь были доброжелательными, веселыми и работящими. Здесь сами собой оживали лучшие воспоминания Роберта о свободном мире — Гамильтон, Нью-Виньярд и работа с геологами по выбору места для строительства онкологического центра. Как и там, на съемочной площадке царил дух творчества и свободы. Как и там, Роберт чувствовал, что отдыхает душой.

Ему даже дали прочесть сценарий, заметив, что хотя это и не принято в мире кино, но из уважению к сенатору продюсеры готовы поступиться традициями. К удивлению Роберт, никаких особенных ляпов в сценарии он не заметил, разве что подумал, что исчезновение дяди Джейка случилось в Бостоне, а не в Нью-Йорке, а с другой стороны — с чего он вообразил, будто Джейк исчез при пожаре, а не использовал его в качестве дымовой завесы, чтобы отправиться в Нью-Йорк, а уже оттуда в новый мир?

Да и поведанная в сценарии история вполне могла случиться в реальности. Роберт вспомнил рассказы деда и подумал, что там — в оставленном мире — идея сценаристов могла бы иметь бешеный успех. Либо провалиться. Но в любом случае, равнодушными она бы не оставила никого.

Через три дня после приезда должны были начаться съемки эпизодов с его участием, а пока Роберт прилежно внимал режиссеру, примерял подготовленную для него одежду (к его удивлению, для участию в одном лишь эпизоде потребовалось пять одинаковых костюмов разной степени помятости) и с интересам внимал спорам Мартинсена и местных стилистов о том, как управиться с его буйной шевелюрой.

Свое явление на съемки Мартинсен объяснял тем, что никто лучше него не сможет управиться с прическами Роберта. Борьба с волосами отнимала у стилистов не менее трех часов ежедневно, зато приготовленные костюмы особой сложности не представляли. Хотя он почти год изображал из себя дикого шотландца, Роберт с удивлением понял, что тело помнит старые навыки. Брюки, рубашки, пиджаки… Не глядя, он брал запонки и, так же не глядя, скреплял ими манжеты… Привычно подтягивал штанины, собираясь сесть… Непринужденно вдевал руки в перчатки… Некоторый затык произошел у Роберта только тогда, когда он задумался, как в этой одежде можно драться. Пиджак в стиле тридцатых годов основательно сковывал движения, и Роберта вдруг осенило, откуда в мире моды появлялась привычка застегивать пиджаки лишь на одну пуговицу. Это явно было отголоском тех времен, когда в преддверии драки джентльмены старались побыстрее избавиться от пиджаков.

К счастью, драться на съемках Роберту не требовалось, так что он выбросил все предположения из головы.

Хотя его актерская карьера предполагала лишь четыре крохотные сцены, съемки должны были растянуться на три недели, это если не считать подготовки, репетиций и общения с репортерами.

А еще Роберт не забывал тренировки.

В первое утро после приезда на обязательную пробежку они с Тёрнером вышли вдвоем. На третий день Роберт с удивлением заметил, что к ним присоединилось еще двадцать человек. На четвертый день он понял, что должен взять на себя роль инструктора, потому что двадцать два человека на пробежке — это еще куда ни шло, но двести — уже слишком.

Опыт Арены, воспоминания о военной школе… Роберт часа два ломал голову, как ввести энтузиазм окружающих в разумное русло и, в конце концов, вспомнил статические упражнения китайской гимнастики, которые частично использовали инструкторы его военной школы. Еще через пару дней он понял, что не для всех участников занятий этих упражнений достаточно, чтобы сбросить неуемную энергию. Почти полсотни самых упертых парней даже после долгого пребывания в одной позе по-прежнему готовы были следовать за ним на неизменную пробежку.

«В экстремальных ситуациях действенны только экстремальные меры», — вспомнил Роберт высказывание сержанта в летнем лагере. И вместе с этим высказыванием вспомнил и еще одно упражнение — с бревном.

Когда администратор услышал желание Роберта подобрать два бревна для выработки умения подопечных работать в группе, он ничуть не удивился и только уточнил длину, вес и степень обработки бревен. А уже на следующий день Роберт мог разделить желающих на две команды и принялся объяснять им суть упражнений.

Таким образом, развлекался Роберт от души, практически, ни в чем себе не отказывая.

Что интересно, его подопечные тоже получали немалое удовольствие — от упражнений, от разговоров, от привычки Роберта все зарисовывать. Роберт почти не расставался с фотоаппаратом, блокнотом и карандашом, ведя своеобразную летопись съемок. По соглашению с продюсерами, информация о сюжете фильма и кадры со съемочной площадки были под запретом, зато рассказывать в блоге о быте и жизни на съемках можно было сколько душе угодно.

Выразительные фотографии, беглые зарисовки, красочные описания жизни киношников очаровывали читателей, привлекая на его блог даже тех, кто никогда не увлекался боями. Через неделю прибытия на континент количество подписчиков Роберта увеличилось в десять раз, а общая аудитория выросла в тридцать…

А еще были письма Тюленя с вопросами, что можно надеть и какую брошь выбрать из шести предложенных…

Было два визита Остина «Волка» — они от души размялись и провели мастер-класс для всех желающих по работе с палками…

И, конечно, были визиты Элис, и они делали жизнь Роберта по настоящему прекрасной.

Да и Тёрнер обнаружил, что жизнь состоит не только из обязанностей. Уже к концу первых десяти дней жизни на континенте он все чаще стал пропадать днем и почти перестал появляться в их домике ночью. Роберт догадывался, с кем Тёрнер делит кров, но полагал, что куратор имеет право на небольшое приключение.

И съемки… Роберт мог только удивляться, из каких простых и незамысловатых вещей режиссерам удавалось создавать кино. Слова, которые надо было повторять раз за разом, движения и жесты… Это напоминало детские кубики, из которых детишки складывали дома. И хотя история его персонажа была на удивление простой и короткой, она вызывала сочувствие и понимание.

В очередной раз жизнь Роберта была наполнена смыслом, и он хотел, чтобы этот смысл сохранялся, как можно дольше.

Наверное, окружающие ощущали нечто схожее, потому что пока Роберт снимался в своих эпизодах, а потом с удовольствием наблюдал, как идут съемки на близлежащих площадках и даже пару раз принял участие в массовках, выяснилось, что не только он пишет в блогах, но и другие участники съемок тоже — и как раз о нем. Так Роберт с удивлением обнаружил свои фотографии и видео как минимум в двух дюжинах блогов — больше он не смотрел, решив, что и этого много.

Куча его фотографий с блокнотом и карандашами... Несколько видео с тренировок… Роберт в потрясении прослушал свой монолог об умении работать в команде и схватился за голову, разглядев наивное ожидания чуда на собственной физиономии при наблюдении за работой операторов на съемочной площадке.

Добили же Роберта его фотографии с Элис.

Он представлял, что ему скажут Джек, Макфарлен и даже сама Элис: «Жители свободного мира должны узнать тебя, как обычного человека, а не как бойца», и все же от осознания, что десятки и сотни тысячи людей теперь знают, как они смотрят друг на друга, как держатся за руки, кружатся в вальсе на вечеринках и кладут головы друг другу на плечи, Роберту одновременно хотелось двинуть в морду излишне старательным фотографам и попросить скинуть ему на планшет подлинники фотографий.

К удивлению Роберта, лучшие фотографии принадлежали не репортерам и даже не операторам, а актеру, исполнявшему главную мужскую роль. Это было удивительно, но у свободного Денниса Дина был талант художника, верный глаз и твердая рука. Когда на устроенной для Роберта прощальной вечеринке звезда кино свободного мира подошел к нему с новой фотографией и попросил автограф, Роберт глубоко вздохнул, с укором взглянул на актера, а потом размашисто написал: «Деннису Дину от Роберта «Зверя» Шеннона — хорошему актеру и замечательному фотографу на память о съемках».

Кто бы мог подумать, что месяц может пролететь как один миг.

Краем глаза Роберт заметил, как Тёрнер изображает нечто танцевально-лирическое с актрисой, которая исполняет главную женскую роль, а потом увлекает ее прочь. Жаль, что приключение друга тоже подошло к концу.

Они смеялись, перебивали друг друга, вспоминая забавные моменты на съемках, обсуждали режиссеров, ассистентов и операторов, а те усиленно делали вид, будто ничего не слышат.

— Прилетай на следующие выходные, может, я дам тебе еще одну маленькую роль, — неожиданно объявил главный.

— Кто же меня отпустит, — покачал головой Роберт и улыбнулся.

— Тогда… Ребята, — позвал режиссер, — пошли снимем обращение к зрителям. Заодно и попрощаемся со Зверем.

— Где? — старший из операторов с интересом повернулся к начальству.

— Над океаном. Проследи, чтобы правильно поставили свет…

Они дружно вывались из ангара, взобрались на утес, подошли почти к самому краю. Волны неспешно набегали на камни, а где-то за деревьями угасал закат. Дрон с камерой взмыл вверх, раздался резкий щелчок хлопушки-нумератора.

— О чем наш фильм… — начал Деннис Дин.

— Мы не расскажем вам о его содержании, вы увидите все сами, — продолжил режиссер.

— И все же, о чем наш фильм, — повторила подруга Тёрнера.

— О совести, — ответил Роберт.

— И о лжи, — добавил еще кто-то.

— Об алчности, жестокости и черствости…

— Но еще о справедливости и доброте, — заключил Роберт. — И о свободе…

Порыв ветра оттолкнул их от края, растрепал прически, попытался сорвать с плеч куртки.

— Наш фильм о свободе, — задумчиво повторил Деннис Дин. — О том, как все мы здесь ее обрели.

Роберт бросил на актера быстрый взгляд, но сказать что-то еще уже не успел — оператор закончил съемку.

***

— Зверь, Тёрнер, с возвращением! — первыми их приветствовали охранники на входе. Потом уборщики, дежурные и вообще все подряд.

— Ух, ты, приехали…

— Как там кино?

— Это же сам Зверь!

— Где? Где?!

На них оборачивались, им кивали, махали руками, подходили, подбегали, хлопали по плечам, пожимали руки и просили у Роберта автографы. Сокол и вовсе бросился обниматься и даже Бык проворчал что-то вроде «Явились, как будто раньше не могли…», а Павиан сообщил, что очень и очень рад.

Боец и куратор переглянулись, а потом Тёрнер проговорил:

— Зверь, тебе не кажется, что мы попали куда-то не туда?

Роберт кивнул:

— Вот и я сомневаюсь. Это точно Арена? Может, у тебя навигатор их строя вышел? Поищем Кавендиша, а если не найдет…

— Тогда точно заблудились, — подвел итог Тёрнер, и оба расхохотались. После киносъемок в них что-то изменилось, и они больше не пытались изображать умудренного куратора и его подопечного.

Они шли по коридору в окружении пестрой и говорливой толпы, шутили и смеялись, а потом Роберт спросил:

— А где Тюлень? Я ему кое-что привез…

Сокол споткнулся, сообщил, что у него встреча с поклонницей, и торопливо выбрался из людского муравейника. Павиан смылся, не утруждая себя разъяснениями. Под изумленными взглядами Роберта и Тёрнера толпа стремительно рассеивалась, и, наконец, в коридоре остался только Бык.

— А что… — начал было Тёрнер.

— Да сожрали его, — грубо перебил куратора боец. — Он большой — всем хватило.

Роберт резко остановился и невидяще уставился прямо перед собой.

— Когда? — наконец, спросил он.

— Неделю назад, — буркнул боец, подождал следующего вопроса, не дождался, пожал плечами и пошел прочь.

— Зверь, — Тёрнер сочувственно смотрел на товарища, — ты не…

— Извини, Тёрнер, — не дослушал куратора Роберт. Его взгляд стал сосредоточенным. — Мне надо к Кавендишу. Увидимся позже, — и быстрым шагом направился к кабинету менеджера бойцов.

Ему хотелось перейти на бег, но сил почему-то не было. В голове стучали сказанные Быком слова: «Тюленя сожрали… Сожрали Тюленя… Неделю назад… Хватило всем…». Мысли скакали от осознания вопиющей неправильности и несправедливости случившегося. А в такие минуты Роберту всегда необходимо было что-то делать.

Кавендиш поднял от бумаг глаза, посмотрел на Роберта и хмуро поинтересовался:

— Что — уже сообщили?

— Сообщили, — подтвердил Роберт.

— Идиоты, не могли подождать, — проворчал менеджер.

— А смысл? Я бы все равно узнал.

Они помолчали.

— Как это случилось?

Кавендиш вздохнул:

— Ты же понимаешь, Зверь, рано или поздно… хм… В общем, случилось, — оборвал себя администратор.

— Видео! — Роберт не просил — требовал. — Оба. И боя, и жратвы.

— Зачем тебе это?

— Я боец. Я должен знать, что, кто и как. Это как упражнения музыканта. Тренировка. Получение новых навыков, — голос Роберта звучал ровно и невыразительно.

Менеджер бойцов только сокрушенно покачал головой.

— Бой — понятно, но второе-то видео тебе зачем?

— Чтобы помнить, — ответ был дан таким тоном, что Кавендишу захотелось перекреститься. И все же Зверь имел право на просмотр этой чертовой записи. Право человека, который и сам мог оказаться на месте Тюленя — право смертника.

О том, что боец захочет взглянуть на видео, да и Дайсон будет настаивать, чтобы Зверь все как следует изучил, Кавендиш подумал сразу после смерти Тюленя, и потому заранее приготовил флеш-карту, хотя и надеялся отговорить Зверя от просмотра видео пожирания побежденного.

Надежды оказались напрасны. Характер у парня был упертый — это Кавендиш понял давно. Сам он не жаловал подобные зрелища и предпочитал их вовсе не видеть, не желая рвать себе душу и представлять всех встречных бойцов в виде стейков.

Все они заканчивают одинаково, — размышлял он, — или, во всяком случае, схожим образом. Кавендиш надеялся, что когда-нибудь (когда Зверь достаточно поработает на Арену), сенатор Дженкинс, Макфарлен или тот же Томпсон заберут его отсюда и не будут портить репутацию Арены нахождением на ее территории не того человека. В конце концов, было же дело Дайсона, были Ящер, Пересмешник, Пес, Кот и Волк.

Правда, дни шли за днями, а месяцы за месяцами, но найти способ забрать Зверя сенаторам не удавалось. Когда бойца не жалует консул — это создает множество проблем для всех. И для менеджеров Арены тоже.

Роберт не думал о переживаниях Кавендиша, полностью сосредоточившись на просмотре видео. Семь записей боя с разных точек, включая одну сверху, создавали точную картину случившегося. Впрочем, назвать это боем можно было лишь с большой натяжкой, и Роберт понял, почему зрители проголосовали против недавнего любимца. Происходящее на Арене ничем не напоминало обычные выступления Тюленя и было совсем не смешно. Больше всего оно смахивало на загонную охоту. Роберт внимательно смотрел на дикаря, который не только додумался поохотиться на «бога», но еще и на редкость успешно командовал загонщиками, смотрел на уставшего, взмокшего, не понимающего, чего от него хотят, Тюленя и жалел о том, что не может найти того умника, что придумал Арену, и свернуть ему шею.

Съемки боя заставили задуматься о многом, но видео ритуального пиршества и вовсе принудило Роберта чуть не влезть головой в экран. Роберт не верил собственным глазам. Трижды пересмотрел начало кошмарной трапезы. Затем торопливо вбил в поисковик аренной сети номер видео, буквально проглотил отыскавшийся документ, вновь уставился на экран, распечатал текст, перечитал его уже на бумаге, а потом выскочил из комнаты, не забыв прихватить документ с собой.

Он стремительно шагал по переходам, выбирая кратчайший путь на купол, а когда двери раздвинулись при его появлении, грозовой тучей шагнул внутрь и остановился перед пультом старшего наблюдателя.

— А, Зверь… — снисходительно проговорил свободный Аддингтон и отвернулся от экрана. — Как там кино?

— Снимается, — ответил Роберт, заставляя себя говорить спокойно. — А вот это что?

Он вытянул руку и поднес распечатку почти к самому носу старшего наблюдателя.

— Кто писал этот отчет?!

Свободный Аддингтон недовольно отмахнулся от бумаги и строго взглянул на гостя.

— Не забывайся, боец, — внушительно проговорил он. — Не умеешь читать, так не лезь в то, что для тебя слишком сложно.

Глаза Роберта недобро сузились.

— Я умею читать, свободный Аддингтон. И ваше имя я прочел. И вот эти буковки — PhD — доктор философии, кто бы мог подумать, — чеканил боец. — И вот эту фразу в отчете тоже: «Ритуал проходил стандартно, интереса не представляет»...

— И что? — наблюдатель вскинул голову.

— А то, что вы не смотрели запись, иначе бы не написали про стандарт, — жестко ответил Роберт и швырнул отчет прямо в лицо Аддингтону. — Когда вы видели, чтобы ритуал начинал один человек, один, а остальные терпеливо ждали, пока он насытится? С ноги на ногу переминались, слюнями изошли, но терпели — хотя все из разных племен! Что — не припомните подобного? Полагаю, другие тоже не припомнят. Потому что нечего припоминать! А потом тот же человек сам одаривал остальных, своею волею, а они еще и благодарили. В охоте на Тюленя участвовали все, но львиную долю добычи получил один. Вы это называете стандартом?!

Не отвечая, Аддингтон схватил собственный отчет, перечитал, а потом лихорадочно принялся искать по каталогу упомянутую в отчете запись. С первых же кадров уставился на огромный экран, жестом подозвал коллег…

— Это тянет на хорошую статью, — через четверть часа глубокомысленно изрек один из наблюдателей.

— Какую статью! — с воодушевлением перебил Аддингтон. — Это диссертация! Мы впервые видим, как у аборигенов появляется межплеменной вождь. Это дает такие возможности!..

В своем ликовании он забыл о Звере, забыл о неудовольствии из-за дерзости питомца, забыл о собственной небрежности... Впереди ждал интереснейший эксперимент. И его необходимо было как следует обдумать.

Роберт молча наблюдал поднявшуюся суету и думал, что эти люди напоминают ему детей, с увлечением играющих в куклы. Детям и в голову не придет беспокоиться об игрушках. Свободный Аддингтон тоже не беспокоился, хотя его игрушки и были живыми — они дышали, говорили, а главное, мыслили! Но все это Аддингтона не волновало, как не волновали и последствия эксперимента.

— …таким образом, абориген Быстрые Ноги проявил качества потенциального лидера потенциального межплеменного союза, — диктовал антрополог. — В связи с открывшимися обстоятельствами, предлагаю следующее: начать полномасштабное исследование с проведением социального эксперимента…

— Эксперимент, значит, — проговорил Роберт, и Аддингтон удивленно обернулся, не понимая, как кто-то посмел его прервать и что на куполе делает посторонний. — Возможно, я расстрою вас, свободный, но никакого эксперимента не будет.

— Это еще почему? — не понял ученый.

— Потому что у вас не будет субъекта эксперимента, — объявил Роберт. — Я его убью.

На куполе мгновенно установилась недоуменная тишина, и тогда Роберт развернулся и вышел.

***

Кавендиш явился к нему через час. Пришел сам, а не вызвал в свой кабинет. Деликатно постучал, а не воспользовался универсальным ключом. Сел напротив Роберта и сочувственно произнес:

— Я понимаю, Зверь, ты был привязан к Тюленю, но месть — это не выход. Тебе не станет легче от того, что ты убьешь дикаря. Может, тебе лучше сходить к психологу?

— Бог мой, Кавендиш, что за чушь ты несешь, — утомленно отозвался Роберт.

— Почему чушь? — рассудительно проговорил менеджер. — Психолог поможет справиться с травмой. Психолог, а не месть…

— Какая месть, кому? — возразил Роберт.

— Что же тогда? Зачем убивать этого… Быстрые Ноги?

— Затем, что он опасен, — ответил боец. — Скажи по совести, Кавендиш, вы когда-нибудь задумывались, что здесь наворотили? Я даже не про вашу идею контролируемого насилия. Но вы вложили в руки дикарей меч, научили сражаться, подтолкнули прогресс, да еще и приправили все это идеей богоборчества. Боги смертны, разве не так? О чем думают аборигены, когда пожирают очередного «бога»?

— Не бога, а служителя богов, — поправил Кавендиш.

— Брось, для дикарей эта разница несущественна, — отмахнулся Роберт. — У тех и других одна кровь. Лучше скажи, вы когда-нибудь интересовались историей Африки или Азии? Ну да, конечно, — горько усмехнулся Роберт, заметив, что эти названия ничего не говорят собеседнику, — это же оставленный мир — что полезного он может дать… Да хотя бы историю наших ошибок и преступлений. Неужели обязательно надо повторить все их здесь?!

Кавендиш нахмурился, обдумывая слова бойца.

— Быстрые Ноги опасен, — повторил Роберт, — и вы сами сделали его таким. Нет бы дать людям что-нибудь приличное — но вы дали меч. Ну и против кого они должны будут его направить?

— Друг против друга, — не слишком уверенно ответил менеджер.

— Быстрые Ноги их объединит. Он объединяет их уже сейчас. И что дальше?

Кавендиш потер подбородок.

— В следующий раз поставь его против меня, — потребовал Роберт.

— Да ты месяц не выходил на Арену, — запротестовал Кавендиш. — Не дури!

— Я тренировался и намерен тренироваться и впредь, — успокоил боец. — И, в любом случае, Дайсон не выпустит меня на бой, пока не будет уверен, что я готов. А я постараюсь подготовиться как можно быстрей.

— И прочтешь ему стихи, — проворчал Кавендиш.

— Прочту, — согласился Роберт. — Обязательно. Потом что будущего Чингисхана мало убить, надо изничтожить саму идею появления таких воителей. Рифма тут незаменима. Так как — ты поставишь меня против Быстрые Ноги?

— А, может… может, тебе еще раз слетать на съемки? — предложил менеджер бойцов.

— Сначала дело, — не поддался на подкуп Роберт.

Кавендиш покинул Роберта в глубокой задумчивости, а попаданец осознал, что сделал далеко не все. Необходимо было подключить к делу Сенат, заставить задуматься, что за каннибальские ритуалы проходят в самом центре свободного мира.

Когда машина остановилась у особняка Ричарда, Роберт еще пару минут посидел за рулем, обдумывая разговор, и только потом вылез из автомобиля.

— Роберт… простите, доктор… то есть, я хотел сказать, Зверь… — управляющий племянника пребывал в растерянности, и Роберт счел необходимым напомнить ему свои старые слова.

— Вам не о чем беспокоиться, доктор, — самым мирным тоном произнес он. — Я ничуть не изменился, и я по-прежнему не имею привычки крушить все подряд.

— Но…

— Неужели вы до сих пор не можете простить мне синяк сенатора? — продолжал боец. — Поверьте, это была договоренность, и реально он не пострадал. Надеюсь, сенатор сможет меня принять?

— Э-э… да, конечно, — опомнился нумер.

Ричард встретил родственника в кабинете, и Роберт отметил, что взгляд племянника холоден, а лицо замкнуто — наверняка насмотрелся его снимков с Элис.

— Как кино? — задал сенатор традиционный вопрос, и Роберт ответил так же традиционно:

— Снимается.

А потом, наплевав на деликатность, спросил:

— Ты знаешь, что аборигены жрут побежденных?

— Это их обычаи, — поморщился младший Томпсон.

— Дик, я не о том, что они делают там — в своих лесах. Я о том, что они делают здесь. Чуть ли не в центре столицы дикари заживо едят ваших питомцев, тех самых, заботиться о которых вы все клялись. Возможно, обитатели Арены и не самые лучшие люди в мире, но, что бы они не сделали, они не заслуживают такой смерти. Ты сенатор, вот и прекрати это!

— А почему ты обращаешься с этим ко мне, а не к Элис и не к Макфарлену? — непримиримо вопросил сенатор.

— Потому что нечего сваливать грязь и кровь на женщину — займись делом сам, раз уж ты такой гуманист, — парировал Роберт. — А что до Макфарлена, так это же ты уверял, будто у него недостаточно влияния. Нет, если ты не хочешь заняться делом, ладно, я найду к кому обратиться — к Данкану, к Иглтону, но проблему я решу. Да просто устрою скандал в сети. Но вот ты можешь решить эту проблему гораздо проще и без всяких потрясений. Подними этот вопрос в Сенате. Сделай сенатский запрос на Арену и в Институт антропологии, спроси, как и где они проводят свои исследования, запроси их отчеты. Это все даже не скрывается, просто вы предпочитаете закрывать глаза на происходящее. Ну так откройте их, хватит изображать из себя страусов!

— Я подумаю, — после долгого молчания ответил Томпсон, и Роберт кивнул.

— Думай. Сегодня все мои собеседники обещают думать. Столь массовое решение запустить мыслительный процесс не может не радовать, — с сарказмом добавил Роберт. — И не забудь, что для тебя в этом деле нет ни малейшей опасности — твой брат бросается на твою защиту, даже не задумываясь, грозит тебе что-либо на самом деле или нет…

— Ты пришел ко мне только с этим? — перебил Ричард.

— Да, — подтвердил Роберт. — Не беспокойся, я сейчас уйду.

Сенатор смутился, покраснел и сразу стал похож на человека.

— Ты не так понял…

Роберт пожал плечами.

— Конечно, еще рано, но раз уж ты здесь — я приготовил подарок, — сообщил Томпсон. — Вот…

Он обошел стол, снял со стеллажа какую-то коробку и протянул Роберту.

— Подарок? В честь чего? — с недоумением поинтересовался боец. — Это ведь у Стива день рождения, а не у меня…

— Скоро год, как ты на Арене, — напомнил Ричард.

Роберт озадаченно уставился на коробку. «Ну, да, — вспомнил он, — год отсчитывается не от того дня, как попадаешь на Арену, а от первого выхода на бой. Тогда, действительно, скоро».

— Годовщину принято праздновать, — разъяснял Ричард. — На Арене будет прием, ты получишь подарки от Сената и консулов, ну и от прочих гостей. Я не любитель подобных торжеств, поэтому подарок собирался отправить по почте. Но раз уж ты пришел… Не хочешь посмотреть?

— Через две недели, — отозвался Роберт, — когда исполнится год. Но все равно — спасибо.

Он уже собирался распрощаться и уйти, когда Ричард вновь заговорил:

— Я нашел для тебя способ получить свободу. С выходным пособием и полными гражданскими правами.

Роберт остановился. Следовало задать вопрос, но он вдруг понял, что не может сказать ни слова. Так просто? Взял и нашел? А почему этот способ не нашелся раньше?

— Есть закон, просто он еще ни разу не применялся, и о нем подзабыли...

Сенатор сделал паузу, и Роберту захотелось как следуют встряхнуть родственника, чтобы тот перестал тянуть.

— Если боец продержится на Арене четыре года, — заговорил, наконец, сенатор, так и не дождавшись вопроса, — он автоматически получает свободу, полные гражданские права, все свои венки, тридцать тысяч долларов выходного пособия, квартиру и работу при Арене. Надо только продержаться.

— Четыре года… — пробормотал Роберт.

Ему показалось, будто его стукнули по голове. Четыре года — это было немыслимо, совершенно невозможно. Конечно, один год из этих четырех почти прошел, хотя на Арене слово «почти» могло означать «никогда». Но даже если год и прошел — продержаться еще три?! На Арене никто и никогда не доживал даже до двух лет.

Эта мысль угнетала, давила могильной плитой, впрочем, у бойцов могил не бывает, — напомнил себе Роберт. Он коротко кивнул родственнику и вышел вон, бездумно швырнул подарок на заднее сиденье автомобиля и выехал за ворота.

На душе было мерзко, словно его ткнули мордой в тину. Небо казалось хмурым, дома серыми, атмосфера душной, жизнь бессмысленной...

Роберт думал о нескончаемых днях на Арене, об осточертевших боях, психах и поклонниках, которые временами не сильно отличались друг от друга, о том, что стал привыкать к тому, к чему привыкать нельзя, и уже четырежды стал убийцей и теперь собирался убить пятого человека… А с другой стороны, что еще он может сделать? Разве у него есть другой способ положить конец безумию?!

Мысли неслись вскачь, и Роберт опомнился, стараясь как можно аккуратнее вести машину. Не хватало только со всей дури въехать в аварию.

Да и с чего он решил, будто ему так уж необходим найденный Ричардом закон? На Арену он шел, надеясь на один единственный законодательный акт — свободную волю зрителей, и за прошедший год мало что изменилось. Точнее, некоторые подвижки все же произошли. Граждане свободного мира более не смотрели на него как на опасного и непредсказуемого психа с двумя диагнозами, не шарахались в стороны, не прятали от него детей и не отводили при встрече глаза. С ними можно было даже разговаривать и сейчас — Роберт был в этом уверен! — он был ближе к свободе, чем каких-то полтора года назад. И пока у него было в запасе время — как минимум полгода.

Роберт свернул на ближайшую к Арене улицу, и почти сразу же наткнулся на распоряжение полиции остановиться. Проклятье! И это в каком-то километре от Арены. И что это значит?

***

Менеджер бойцов свободный Кавендиш никогда не впадал в ярость, но сейчас был не на шутку зол. Срочно оторванный от рутинных дел юрист развернул бурную деятельность, и его люди раз за разом опрашивали Зверя и Тёрнера, чтобы убедиться, что в их показаниях нет противоречий, штудировали документы полиции и данные с камер наблюдения, осматривали автомобиль Зверя, точнее то, что от него осталось, и общались с экспертами. А потом по окончании этих трудов Кавендиш намеревался вчинить столичной полиции убойный иск и как следует проучить тех, у кого сложились ложные представления об обязанностях.

Кавендиш признавал, что нарушение правил дорожного движения должно караться, но также был уверен, что наказание должно соответствовать тяжести нарушения, а не превращаться в истерику. К тому же в данном случае нарушение Зверя было минимальным, так что не тянуло даже на штраф. Кавендиш догадывался, что случилось: наверняка, расстроенный смертью Тюленя, боец изо всех сил старался как можно аккуратнее вести машину, вот и сбавил скорость. Но — черт возьми! — если минимальная скорость на дороге была определена в 60 километров в час, а Зверь ехал со скоростью 58,5 километров в час, это не основание запихивать его в камеру, отнимать личные вещи, а потом упаковывать в колодки. Хорошо хоть парень не растерялся и догадался вызвать по ошейнику Тёрнера, да и Тёрнер сработал оперативно, так что в колодках Зверь провел не больше четверти часа, но какого Дьявола! — вновь возмутился Кавендиш.

А бредовая речь, произнесенная офицером Харрисом перед Тёрнером?

Как, семь бойцов нарушили правила, а Зверь был восьмым? И те семеро даже не остановились?

«А где жалобы на Арену? — мысленно спорил с офицером Кавендиш. — Где данные с камер слежения? Ах, данные есть, только им не дали ход… Так почему — Дьявол вас побери! — данные о нарушениях не отправлялись на Арену автоматически?!»

Кавендиш знал: хорошая порка у столба прекрасно учит соблюдать правила. Любые — хоть правила Арены, хоть правила дорожного движения, главное — вовремя применить дисциплинарные меры воздействия, а не срываться на того, кто распоряжение полиции как раз выполнял.

И — кто бы мог подумать! — полицейские, оказывается, опасались наглости бойцов…

Вот только что эти робкие люди делают в полиции столицы, да еще в непосредственной близости от Арены?! Пусть отправляются в глухомань — гонять мальчишек на скутерах. Там от них будет больше проку.

Кавендиш недовольно бросил на стол документы и потер подбородок. А уж выходка с автомобилем Зверя и вовсе была из ряда вон. Ну, дали тебе понять, что ты неправ, ну пришлось тебе выпустить задержанного, так зачем же курочить его автомобиль?! Полторы тысячи сама машина, еще шесть тысяч сверху за роспись — нет, парень, ссылкой в глушь ты не отделаешься, для тебя даже Юго-Восточный архипелаг незаслуженная роскошь. Это ведь только на словах автомобиль — собственность Зверя, а по закону — имущество Арены, а значит, и всего общества. Ты причинил обществу урон более чем на семь тысяч, не желаешь ли ответить за содеянное и возместить ущерб?

Менеджер порылся в документах и вытащил заключение эксперта: «… с применением технических средств… восстановлению не подлежит…»

Кто там жаждал увидеть растерянного Зверя? Спешите видеть, пока Зверь не пришел в себя. Скоро придет, не сомневайтесь, так что поторопитесь. Что он там бормотал? «Вандалы»?

Кавендиш не знал, что такое «вандалы», но догадывался, что нечто очень и очень скверное. Ну вот, свободный Харрис, молите бога, чтобы это странное определение не прилипло к вам, а то словечки Зверя имеют привычку приклеиваться намертво — не отодрать. Чип и Дейл могли бы многое об этом рассказать.

А еще Кавендиш решил, что надо поговорить с генеральным и устроить свободному Харрису полицейскую стажировку на Арене. Жаждете наводить порядок? Так вперед, за работу, вот только не офицером, а простым стажером, и без истерик, а по правилам — с обязательными штрафами за их нарушение и последующими экзаменами. Здесь Шакал и Кабан, и все прочие нарушители правил дорожного движения будут к вашим услугам. Вот только прежде, чем кого-либо наказывать, извольте испробовать наказание на себе. Правила у нас такие, свободный Харрис, правила, а не чей-то злой умысел.

Кавендиш хищно улыбнулся и подумал, что даже эту безобразную историю можно использовать ко всеобщему благу. Если аккуратно скормить информацию прессе, особенно после того ажиотажа, что вызвали в обществе сообщения о съемках Зверя в кино, то можно будет приблизить решение проблемы, которые сенатор Дженкинс не могла решить почти год. В конце концов, Зверь неплохо поработал, а его кинокарьера уже принесли Арене столько, сколько не приносил ни один боец. А ведь скоро будет юбилей, потом премьера, так что Кавендиш полагал, что боец сполна расплатился за все.

Менеджер бойцов открыл почту и уставился на письмо режиссера с просьбой отпустить Зверя на съемки еще недели на две.

Выход был неплохим, но Кавендиш уже знал, что, не решив проблему с опасным аборигеном, ни на какие съемки Зверь не поедет, а ставить его к столбу и пороть за непослушание не входило в планы администратора. Да и в любом случае до годового юбилея поездки были невозможны, а после следовало очень тщательно планировать расписание Зверя, чтобы извлечь максимум из интереса общества к необычному бойцу.

Кавендиш откинулся на спинку кресла и решил, что информировать о случившемся младшего Томпсона также необходимо, поскольку выходка офицера оскорбляла и его. Когда работники с трудом извлекли из изуродованного автомобиля подарок сенатора, выяснилось, что от него мало что осталось, и Кавендиш справедливо рассудил, что это вряд ли понравился внуку отца-основателя. К тому же Томпсон мог обратиться к брату, а Кавендиш давно понял, без согласия Стива Томпсона все попытки сенаторов изменить статус Зверя не приведут ни к чему.

Менеджер бойцов тяжко вздохнул.

Да, нахождение парня на Арене оказалось на редкость выгодно. За этот год и, особенно, за последние три месяца он заработал для Арены больше, чем все остальные бойцы вместе взятые. Никогда прежде кассы не видели такого наплыва желающих приобрести билет на бой, никогда рекламщики не проводили таких успешных кампаний и все же… Все же Кавендиш предпочел бы, чтобы Зверя забрали с Арены, как это было сделано с Ящером, Пересмешником, Псом, Котом и Волком.

Он не сразу это понял, но теперь видел, что Зверь вносит нечто неправильное в аренные отношения. От общения с ним уволились четыре куратора, заявив, будто неправильно выбрали место приложения сил, нервничал Дайсон, излишне расслаблялся Тёрнер, шли вразнос наблюдатели на куполе, журналисты задавали не те вопросы, и даже бойцы вели себя как-то не так.

Кавендиш не мог точно сформулировать, что именно с ними происходит, и все же изменения были — с Соколом, c Рысью, Жуком и даже Павианом… И эти приветствия дикарям… Блог Зверя… Его манеры… И взгляд…

Боец Зверь, прежде именуемый Робертом Томпсоном, должен был покинуть Арену и чем скорее, тем лучше.

Для всех.

Глава 34

Время перед годовым юбилеем пролетело с такой скоростью, что ни Роберт, ни Элис не успели даже глазом моргнуть. Роберт не вылезал с тренировок, которые обрушил на него Дайсон, объявив, что без нормального партнера эффективные тренировки невозможны, и теперь Зверя надо заново приводить в чувство, потому что на съемках он слишком долго валял дурака. На сообщение Роберта о том, что ему надо подготовиться к схватке с аборигеном Быстрые Ноги, Дайсон демонстративно оглядел его с головы до ног, после чего произнес длинную прочувственную речь на старую тему превращения Роберта во второго Акулу.

— Да-да, конечно, — покладисто пробормотал Роберт, не желая тратить время на бессмысленные препирательства. — Убийца дракона сам становится драконом, это понятно. Но все же, что вы посоветуете?..

На Элис же свалились слушания в сенатской комиссии по образованию. Как она устало сообщила в перерыве между двумя заседаниями, расследование Службы адаптации выявило отвратительнейшие злоупотребления сразу в пяти малых питомниках, и теперь необходимо было латать прорехи в системе воспитания питомцев, анализировать последствия выявленных нарушений и разрабатывать новое законодательство, которое бы надежно защищало питомническую молодежь.

— Что хуже всего, — возмущалась Элис, — некоторые полагают, будто ничего страшного не случилось — всего лишь небольшой прокол в системе тестов, пара-тройка наставников оказалась не на своих местах. «Не из-за чего поднимать шум…» — ядовито передразнила она незнакомого Роберту законодателя. — И это сенаторы! — с отвращением выпалила Элис.

Роберт тогда задумался, не связаны ли слушания в комиссии с работой Паркера, вроде бы с Юго-Восточного архипелага тот давно вернулся, и вот опять куда-то запропал. Видимо, там — на архипелаге — работы было невпроворот.

Хотя его мысли подслушать никто не мог, Роберт упорно именовал разведку Паркера командировкой на Юго-Восточный архипелаг. Удивительно, что Служба адаптации придумала то же прикрытие, что некогда и он сам при неудачном побеге от Данкана, — размышлял Роберт. А с другой стороны, возможно, это проявление сходности мышления попаданцев? — решил он.

Так или иначе, но и он, и Элис ощущали себя тягловыми лошадьми, на которых нерадивый владелец взвалил слишком большой груз. Элис даже не смогла прийти на его бой, но уж тут Роберту не на что было жаловаться, и он даже был доволен — зрелище второй срубленной головы вряд ли могло порадовать женщину.

А потом, как всегда неожиданно, настал годовой юбилей. Накануне Роберт получил новые трехкомнатные апартаменты, утром в день торжества электронные карты на десять тысяч долларов. А вечером было световое шоу над Ареной, толпа репортеров, оркестр из оперного театра, не менее трети Сената, половина членов кабинета, один из консулов, поклонники, купившие право присутствовать на празднике за без малого три тысячи долларов, накрытые прямо на малой Арене столы (слава Богу, не на песке, а на специальной платформе) и ни одного бойца поблизости! Последнее было неудивительно — празднование началось после того часа, когда даже волосатики обязаны были возвращаться к себе. Да и для Роберта исключение было сделано лишь на этот вечер и ночь.

Зато у входа на малую Арену с самым несчастным видом дежурил тот самый полицейский, что две недели назад запихал его в колодки. Как между делом обронил Кавендиш, стажировка свободного Харриса должна была подлиться не менее полугода, а затем он должен был отрабатывать свой долг. Да и возможности Харриса наказывать бойцов были невелики — в колодках он продержался менее трех часов, порку попросил прекратить на шестом ударе, а испытание карцером и вовсе было решено перенести на более поздний срок.

Роберт смотрел на невозмутимую физиономию менеджера бойцов и думал, что временами Кавендиш бывает на редкость злопамятен.

И, конечно, на празднике были подарки!

Когда Роберт увидел дар консулов — новый ошейник, переливающийся всеми цветами радуги, — ему захотелось выругаться, и он стиснул зубы, сдерживая рвущуюся с языка брань. По сравнению с этим даром подарок Сената особого впечатления не произвел — серебряный венок, в точности такой же, как некогда утраченный им золотой венок победителя сенатского конкурса. Вот с этой церемонии — замене ошейника и водружении ему на голову венка — и начался праздник.

Через три с половиной часа Роберт счел, что вполне может покинуть гостей. Он уже произнес дюжину тостов, дал не менее двух десятков небольших интервью, сфотографировался с полусотней гостей, поставив условием для съемки перечисление благотворительных взносов в фонд города Гамильтона, мемориального онкологического центра Бена Тейлора или же детского отдела центра отдыха на Нью-Винъярде на выбор, перекинулся парой слов чуть ли не со всеми гостями и вручил пластиковые карты в пятьдесят долларов каждому питомцу, трудившемуся на празднике… На этом светские обязанности можно было счесть выполненными, тем более что Роберт всегда мог вернуться на торжество, если вновь кому-то понадобится.

В коридоре жилого корпуса под дверью его апартаментов маялся в ожидании Лоренс Паркер, и это был самый лучший сюрприз за весь вечер. Бывший куратор выглядел осунувшимся и преждевременно постаревшим, его волосы напоминали ежик и Роберт понял, что работа далась Паркеру нелегко. Как и ожидалось, Юго-Восточный архипелаг оказался на редкость опасным местом.

— Тебя можно поздравить, Паркер? — вместо приветствия проговорил Роберт и гостеприимно распахнул дверь. — Командировка прошла успешно?

— У меня было две командировки, — после паузы сообщил Паркер. — Вторая совсем короткая, но результат был…

Роберт не стал задавать вопросы, справедливо рассудив, что уж если Паркер пришел, то расскажет все сам. И действительно, слова изливались из Паркера сплошным потоком, бурной лавиной и, слушая его, Роберт с сожалением размышлял, что Ларри был не готов к испытаниям. Да и откуда?

— А с детьми что стало? — спросил он, когда Паркер, наконец, выдохся.

— Ты про питомник или про детей Причарда? — уточнил Ларри.

— Про тех и других.

— Питомник пришлось расформировывать, детей сначала отправили на реабилитацию, а потом по другим питомникам, а одного воспитанника — государственного, конечно, — поспешно добавил Паркер, — усыновил сенатор Иглтон, представляешь? — в тоне агента Службы адаптации послышалось удивление. Казалось, он столкнулся с чем-то в высшей степени необычным и странным.

Роберт кивнул:

— Представляю, — проговорил он, хотя и понимал, что Паркер не ждет ответа. — Сенатор показался мне очень достойным человеком.

— Одного из сыновей Причарда — ну, того, что меня дрессировал, — пояснил Ларри, — тоже отправили к Иглтону. Их всех раздали по достойным семьям...

— А с воспитанником из питомника он ладит? —настороженно поинтересовался боец.

— Так ты же ничего не знаешь! — почти обрадовался агент Службы адаптации. — Сначала, конечно, все было не очень хорошо, но директор посоветовал дать младшему Причарду мои статьи, а он в них ничего не понял — ну, правильно, это же не для школы. Вот тут ему и сказали, что это мои статьи — в смысле, Санни Пятого, а его отец даже не понял, какой у меня уровень интеллекта, и, значит, он вовсе не такой специалист, как пытался показать. И питомцы тоже могут оказаться не такими. Вот, к примеру, доктор Стилл — гений, а этот воспитанник очень хорош в технике. И все! Представляешь, как просто? Я всегда был уверен, что наш директор — великий человек. Он вообще видит на пять шагов впереди всех нас! Потому и директор, — подвел итог Паркер.

Роберт не стал спорить, только попытался ухватить за кончик ускользающую мысль. Она крутилась где-то рядом, дразнила, не давала покоя. А потом он понял, что должен сделать, и хотя расставаться с Тёрнером было жаль, решение было правильным.

— Я сейчас познакомлю тебя с одним человеком, — проговорил Роберт, одновременно нажимая на кнопку вызова Чипа. — Это мой нынешний куратор — вы обязательно найдете общий язык. И он именно тот человек, которого не хватает вашему отделу расследований.

Тёрнер появился быстрее, чем Паркер успел осознать слова Роберта, так что вопросы Тёрнера и Ларри прозвучали одновременно:

— Что-то случилось?

— Что значит «Не хватает»?

— Знакомьтесь, — вместо ответа проговорил боец и представил друг другу кураторов, как мог бы представлять глав правительств глава протокольной службы Белого дома. Или же дед. — Лоренс занимается расследованием деятельности недобросовестных опекунов… — уже обычным тоном продолжил он.

— Роберт, это же…

— Да, знаю, закрытая информация, — невозмутимо ответил боец. — Но для Тёрнера это необходимая информация для поступления на службу.

— Стоп! — возмутился Чип. — Какая еще служба? Меня спросить в голову не пришло?!

— Так я и спрашиваю, — возразил Роберт. — Ты сам говорил, людям нужна забота, поэтому ты и здесь. Вот только проблемы таких, как Волк или Сокол, возникли не здесь, а там — за пределами Арены, — и Роберт широким жестом махнул куда-то за спину. — Здесь только следствия тамошних проблем, и здесь ты ничего не можешь изменить. Менять надо там.

Ларри открыл было рот, чтобы возразить, но Роберт не дал ему сказать ни слова:

— И, между прочим, у Тёрнера еще и потрясающе устойчивая психика — не каждый выдержит три недели карцера, а он выдержал. И все прочие испытания перед началом работы. Вот представь — на Арене администраторы испытывают все наказания на себе, тебе не кажется, что это логично?

Ответить Паркер так и не успел, потому что коммуникатор Роберта издал пронзительный визг, от которого Лоренс чуть не подпрыгнул. Этот сигнал был поставлен на звонки Кавендиша.

— Тебе кто позволил уйти с приема?! — возмущался менеджер бойцов. — Чтобы через минуту был на месте! Бегом!

— Сейчас буду, — Роберт со вздохом оборвал связь. — Вы, парни, договаривайтесь, а я пойду. Мои апартаменты к вашим услугам.

***

О решении последовать неожиданному предложению Тёрнер сообщил к вечеру четвертого дня. Роберт как раз закончил общение по коммуникатору с Элис, так что мог посвятить куратору целый час. В конце концов, Тёрнер не раз выслушивал Роберта, теперь пришла очередь Роберта слушать Тёрнера. Правда, большую часть времени Чип потратил на то, чтобы дать подопечному множество советов:

— … если что — обращайся прямо к Кавендишу, он нормальный человек, с ним всегда можно договориться. Коллинз тоже ничего. Ну и Дайсон. Он, конечно, со странностями, но в целом это не мешает. И — чуть не забыл! — ты с Богомолом поосторожней. Он только выглядит безобидным, а так у него ни мозгов, ни тормозов — ничего. От Шакала тоже лучше держаться подальше… И не клади на виду у Лиса кошелек и вообще любые ценности… Да, что еще?

— Тёрнер, я справлюсь, — попытался успокоить куратора Роберт, но это не произвело на Чипа особого впечатления. Он согласно кивнул, сказал что-то вроде «Это понятно, но все же…» и принялся сыпать новыми наставлениями.

К концу его монолога у Роберта появились прямые ссылки на шестерых лучших юристов Арены с разъяснениями по их специализациям, номера личного коммуникатора Кавендиша, главы уборщиков, одного очень хорошего, как сказал Тёрнер, врача из госпиталя Арены и личный номер Ларри Паркера — «на всякий случай».

— Ладно, я пойду, — завершил свою речь Тёрнер, и тогда уже Роберт обеспокоенно проговорил:

— Ты там поосторожней... Мало ли что может быть…

— Я справлюсь, не бойся, — успокоил куратор.

Роберт только покачал головой, словно хотел сказать, что не сомневается в Тёрнере, но все же не может избавиться от опасений.

— Да, правда, справлюсь, — повторил Чип. — А прозвище возьму в качестве «легенды», — пошутил он.

А еще через день Роберта вызвал Кавендиш. Молча кивнул на кресло, скрестил руки на груди и демонстративно оглядел Роберта с головы до ног.

— Тёрнер твоя работа? — после паузы поинтересовался он.

— Решения он принимает сам, — отрезал боец.

— Ах, сам… — нехорошим тоном повторил администратор. — Ты что творишь, стервец?! — яростным шепотом заговорил менеджер бойцов. — Решил меня без людей оставить? Сначала те четверо…

— Вот к тем я не имею ни малейшего отношения, — возразил Роберт.

— Заткнулся, — отмел все возражения Кавендиш. — Сначала те четверо, а теперь еще и Тёрнер! У меня кто работать будет — об этом ты думал?

Роберт молчал, решив, что на риторические вопросы отвечать не обязательно.

— И куда же наш герой отправился спасать мир? — после паузы вопросил менеджер.

— А он разве не сказал? — удивился Роберт. — Ну, раз не сказал, то и я промолчу.

— Пороть тебя и пороть, — припечатал Кавендиш.

Роберт пожал плечами.

— Да, действительно, — ответил Кавендиш на невысказанные слова бойца, — особого смысла нет. Ладно, тогда получай, — и он почти швырнул на стол перед Робертом какую-то папку. — Нагрузка на кураторов возросла, и вот этот ежик твой. Работай. Полагаю, об обязанностях куратора ты догадываешься. Если понадобится консультация — обращайся. Остальное на тебе.

— Кавендиш, ты спятил? — в полной растерянности проговорил Роберт. — А ничего, что я сам…

— А мне плевать! — обрушил кулак на стол Кавендиш. — У меня не хватает людей, в том числе и по твоей вине. Совещание через два часа.

— У меня тренировка…

— Совещание. Через. Два. Часа, — размеренным тоном повторил Кавендиш. — С тренером объясняйся сам. У меня нет времени возиться с твоими проблемами, так что обойдешься без куратора. Если будет что-то сложное, так и быть, приходи — помогу. Но с рутиной справляйся сам. Не переломишься.

Роберт молча подхватил папку и вышел из кабинета. Ему необходима была консультация, но сначала надо было договариваться из-за переноса тренировки, выслушать возмущенный монолог Дайсона, с сожалением отказаться от прогулки с Волком, а потом чуть не опоздать на свое первое совещание в качестве куратора бойца.

Жизнь совершила странный кульбит, и сейчас Роберт не совсем представлял, что делать дальше. А когда после совещания он изучил дело подопечного, то мог лишь задать сакраментальный вопрос: «И что это чудо делает на Арене?»

Не псих, не умственно отсталый, не грубиян, не агрессор и не вор, а обычный дурак, потому что только дурак может попроситься на Арену, соблазнившись болтовней домашнего любимца про подарки. Как всегда, действительность расходилась со сказками, так что никаких особых подарков парень не получал, да и вообще было непонятно, как он дожил до статуса ежика. По мнению Роберта дожить до статуса волосатика у парня не было ни малейших шансов и это тоже наводило на размышления. Не потому ли Кавендиш подсунул ему глупца, что рассчитывал на его знакомства с сенаторами и намеревался решить проблему самым простым и действенным способом?

Поскольку парень не был связан с Томпсонами, организовать его изъятие с Арены было не так уж и сложно. Оставалось выбрать, к кому из четырех сенаторов обратиться (Элис Роберт решил не дергать). Ричард все еще дулся, Иглтон был завален делами собственных подопечных, обращаться лишний раз к старику Данкану желания не было, так что оставался Макфарлен.

Беседа с подопечным тоже убедила Роберта, что парень относится к тем питомцам, в отношении которых Свободный мир готов проявить милосердие. Иными словами, парень тихонько плакал в подушку, с ужасом думал о том дне, когда должен будет выйти за пределы Арены — и без всякого сопровождения! — (о том, что до таких «кошмаров» он скорее всего не доживет, ежик не догадывался), и уже три месяца мечтал вернуться под чью-то надежную руку.

А потом Роберт понял, что должен сообщить о питомце и его бывшем опекуне Лоренсу Паркеру, потому что дело в точности подпадало под дела тех опекунов, что превращали жизнь своих питомцев в Ад. Отправить безобидного парнишку на Арену только из-за того, что тебе до смерти надоело его нытье — было даже не свинством, а покушением на убийство. Или этот мерзавец полагал, будто на Арене зрителям демонстрируют не убийства, а спектакль?

Роберт озабоченно потер лоб, пытаясь понять, насколько почитатели Арены отдают себе отчет в происходящем, но в конце концов признал, что имеет право сомневаться в их моральных устоях, но вряд ли может подвергать сомнению умственные способности. Всё они прекрасно понимали, и происходящее их устраивало. Роберту очень хотелось разбить их благодушную уверенность в правильности выбранного пути, но не на примере же Ужика!

В общем, если не считать юридических проблем с подопечным, робкий Уж хлопот Роберту не доставлял. У него не было проблем с поклонниками (у него вообще не было поклонников), не было проблем с другими бойцами (парень почти не вылезал из своей комнаты, а другие бойцы не замечали его ни в столовой, ни в других местах, куда волей-неволей парню приходилось ходить), не было проблем с гигиеной и дисциплиной. Почти единственной обязанностью Роберта было выслушивание жалоб «бойца» и его ностальгические рассказы, как хорошо было драить полы и отмывать унитазы.

А еще по совету Макфарлена, требовалось устроить внеочередное медицинское освидетельствование парня. Благодаря усилиям Роберта с одной стороны и сенаторскому запросу Макфарлена с другой — Ужа осматривали не только «умники» Арены, но и специалисты со стороны. Их вердикт был единогласным — боец Уж категории «еж» опасности для общества не представляет и потому может быть немедленно изъят с Арены.

Услышав авторитетное свидетельство психиатров, Роберт вытер со лба пот. Теперь дело было за Макфарленом, и профессор уверял Роберта с Кавендишем, что поскольку дело не связано с освобождением, все пройдет просто и быстро. С Арены, точнее, с его бойцовского отделения, парня заберут, и он будет заниматься тем, к чему привык и что любил — драить полы и мыть унитазы в лабораторном отделении аренного госпиталя.

Кавендиш молча пожал сенатору руку. Дайсон проворчал, что такую бездарность давно следовало куда-нибудь убрать — чтобы не портил репутацию почтенного учреждения.

Зато черед две недели, когда парня и правда забрали в госпиталь, Кавендиш с самым задумчивым видом сообщил, что подыщет Роберту нового подопечного.

— Как — опять?! — Роберт не собирался скрывать чувства: «беспроблемный» питомец основательно его вымотал. — Имей совесть, Кавендиш. Дай отдохнуть!

— От чего? — Кавендиш демонстративно пожал плечами. — Питомец неагрессивный, я же тебе не нового Акулу предлагаю. Но, впрочем, так и быть — недельку можешь побездельничать, а потом за дело.

Роберт не нашелся с ответом, чувствуя, что ситуация все больше выходит из-под контроля. У него крепло ощущение, будто он заблудился на хайвее — ситуация абсурдная сама по себе. Он все чаще забывал, где находится, и все больше увязал в отношениях, которые не желал признавать.

Сколько раз он говорил Джеку и самому себе, что ни за что не станет опекуном, но сейчас ему предлагали уже второго питомца, и хотя юридически между опекунством и кураторством была бездна, психологически явления отличались не так уж и сильно — глупо было себя обманывать. Невозможное все чаще становилось обыденным, и Роберт признал, что нуждается в ледяном душе — естественно, в переносном смысле — чтобы прийти в себя и определиться, что делать дальше.

Больше всего на роль ледяного душа подходил расположенный недалеко от водной Арены отсек, который Роберт неизменно обходил: ряды пластиковых клеток, где содержались «куклы» — обреченные на Арену бедолаги, у которых не было ни малейших шансов выжить. Теперь Роберт понимал, что тогда за поломанных полицейских должен был угодить именно сюда — живым манекеном для отработки ударов или, если уж совсем не повезет, шутом в огромной ростовой кукле, чья смерть на Арене вызывала бурю веселья зрителей.

К счастью для себя, Роберту никогда не приходилось выполнять роль ликвидатора, да и отрабатывать удары на «куклах» ему тоже никто не предлагал. Боец признавал, что большинство заключенных здесь людей действительно мерзавцы, включая того негодяя, что растлевал в питомнике детей, и все же мысль, что жизнь можно отнять без суда и следствия вызывала у него отвращение, как и вид, который принимала эта смерть.

Роберт шел между решетками, заставляя себя вглядываться в лица обреченных, и хотя из двадцати клеток были заполнены только пять, этого оказалось достаточным, чтобы избавиться от благостных мыслей и неоправданных надежд, и вспомнить, где он находится. Слезы, угрюмая обреченность, попытки вымолить пощаду — были ожидаемы и одинаково рвали душу, а у последней клетки Роберт и вовсе встал, как вкопанный.

Дело было даже не в том, что за решеткой сидела молоденькая девчонка, а в странной чуждости ее этому месту. Она не так смотрела, не так двигалась и не так плакала. Она была напугана, но при этом явно не понимала, что ее ждет. А еще девушка была непривычна к наготе, отчаянно пытаясь прикрыться ладошками, и в этой неуместной скромности было что-то очень беззащитное и трогательное.

Роберт остановившемся взглядом смотрел на девчонку, а потом понял, что с ней не так. Попаданка, еще свеженькая, прямиком из Службы адаптации, у нее даже ошейника не было, словно ее только что извлекли из воды. И что эта девочка могла делать здесь?!

— Эй, детка, — негромко окликнул Роберт девушку, и она съежилась в безуспешной попытке прикрыться. Роберт вздохнул и принялся раздеваться. Стащил плед с рубахой и просунул девушке между прутьями решетки. — Оденься, — предложил он, и попаданка стала пунцовой, заметив, что на нем почти ничего больше и нет. Испугалась еще сильней, хотя это и казалось невозможным.

— Не бойся, — мягко проговорил Роберт и сел на пол рядом с клеткой, чтобы не возвышаться над девушкой и не устрашать ростом. — Просто надень рубашку, и тебе сразу станет лучше. Нет-нет, завязки расположены спереди, — поправил он, когда девушка попыталась сунуть голову в вырез рубахи.

Руки попаданки затряслись, но через несколько минут она все же справилась с одеждой и завернулась в плед, как в одеяло.

— Как ты сюда попала? — спросил Роберт.

— А ты… кто? — вопросом на вопрос ответила пленница.

— Раб. Гладиатор, — пояснил Роберт, заметив, что глаза девушки округлились. — Видишь, у меня ошейник? На нем моя кличка и запись о владельце — это государство. Все, кто попадают сюда из оставленного мира, становятся рабами. За редким исключением, — признал он. — Так почему ты оказалась здесь — в клетке?

Девушка всхлипнула, высморкалась прямо в плед, а потом принялась рассказывать, перемежая слова обильными слезами. С каждым ее словом, с каждым всхлипом Роберт мрачнел все больше.

«Хотел холодный душ? — мысленно спрашивал он. — Что ж, получай! Главное теперь не захлебнуться».

Впрочем, сама история почти не удивила Роберта. Что — на яхту ворвались автоматчики?

Ожидаемо.

Что — они пытались оказать сопротивление, и муж с братом были застрелены?

Неожиданно! Сопротивление неожиданно, а не его подавление.

Зато продолжение истории было очевидно. Сами ворвались в чужую жизнь, сами довели девчонку до крайности, а когда после всех потрясений у нее случился выкидыш, обвинили ее в потере ценного ресурса, запредельной агрессии и выкинули за ненадобностью сюда.

И Лоренс еще называет Лонгвуда великим человеком? Хотя, возможно, директору и не сказали об этом инциденте, правила все равно разрабатывал он.

— Тебе нечего бояться, — проговорил Роберт. — Я никому не позволю к тебе притронуться. Я все сделаю сам. Ты даже не почувствуешь. А потом все опять будет хорошо. Ты снова увидишь мужа и брата, обнимешь дочку…

— Я умру?! — отшатнулась попаданка.

— Мы все умрем, это не страшно.

— Но я не хочу умирать, — запротестовала девушка. — Я слишком молода, чтобы умереть…

Роберт озабоченно сдвинул брови. Девочка не понимала, что так лучше. Да и не могла понять. И что с этим делать?

— Пожалуйста, — шептала попаданка, — не убивайте. Я все-все сделаю…

— Да пойми ты, — попытался воззвать к ее разуму Роберт. — Этого все равно не избежать. Не я так другой. Но я сделаю это быстро.

— Прошу вас… Не надо…

Роберт выпрямился.

— Как тебя зовут? И откуда ты?

— Донна… — всхлипнула она. — Донна О’Брайен из Техаса… Вы ведь не убьете меня, правда?

Роберт кивнул и встал. Это было глупо, но иначе он не мог. Нащупал кнопку вызова на ошейнике. Отправил сигнал. И дернуло же его оставить коммуникатор в своей комнате!

Кавендиш отозвался почти сразу, и Роберт с облегчением выдохнул.

— Что у тебя? — недовольно буркнул менеджер бойцов. — Я же сказал обращаться только в экстремальных случаях.

— Этот как раз тот самый случай, — ответил боец. — Я в отсеке «кукол», подойди туда пожалуйста. Это срочно.

— Надеюсь, иначе прогуляешься к столбу, — раздраженно проворчал администратор.

И все же вопреки недовольству у нужной клетки Кавендиш оказался через десять минут.

— Значит так, — преувеличенно бодро объявил Роберт. — Я забираю эту девочку.

— Что-что? — не поверил своим ушам менеджер.

— Я. Забираю. Эту. Девочку, — медленно и внушительно произнес Роберт. — Ты распорядись, чтобы клетку открыли.

Менеджер с минуту разглядывал Роберта, а потом усмехнулся.

— Что ж, этот способ отдыха не хуже других, — заметил он. — Ладно, развлекайся, только не забудь завтра утром вернуть девчонку обратно.

Роберт вскинул голову.

— Ты за кого меня принимаешь, Кавендиш?! — возмутился он. — Я не собираюсь развлекаться. И возвращать в клетку я тоже никого не собираюсь. Я просто забираю девочку. Это понятно?!

— Да ты ополоумел! — Кавендиш не верил ни ушам свои, ни глазам.

— Нет. И клянусь, если ты не вытащишь ее отсюда, я объявлю забастовку.

— Что сделаешь? — не понял менеджер.

— Да просто не выйду завтра на бой.

— Выпорю! — пригрозил Кавендиш.

— Как хочешь, — равнодушно ответил Роберт. — Ах нет, ты же не можешь меня выпороть, — хлопнул себя по лбу попаданец, — у меня же послезавтра фотосессия, и Атвуд непременно потребует неустойку за сорванную работу. Я, конечно, заплачу, но сорванный сеанс не самым лучшим образом скажется на деловой репутации Арены.

Кавендиш сверлил бойца гневным взором, и Роберт сменил тон.

— Не пытайся убедить меня, Кавендиш, будто у тебя нет сердца. Тебе что — не жалко девочку? Ты отдашь ее Акуле III или, может быть, Богомолу? Ты же не такой…

Менеджер молчал, сосредоточенно изучая стену, потом посмотрел на Роберта, на «куклу» и вновь на Роберта.

— Ты кого жалеешь? — заговорил, наконец, он. — Живодерку, которая покалечила человека? Это кем надо быть, чтобы стрелять по людям из гарпунного ружья?!

— А что еще ей оставалось? — вызверился Роберт. — Как она могла защитить себя, свою семью и будущего ребенка? На адаптантах не написано, что они хорошие парни, а вели они себя как самые настоящие пираты и террористы. Представь себе, в оставленном мире есть плохие парни, которые убивают, и от них надо защищаться. Вот она и пыталась… Не удалось… — слово «Жаль» Роберт проглотил. — Так с чего ты изображаешь из себя зверя? Это не твоя роль. И не пытайся уверять, будто ты никогда никого не вытаскивал из клетки. Я все равно не поверю!

Кавендиш пару минут молчал.

— Ладно, вытащу, — сказал он. — Но ты подумал, как будешь объясняться с сенатором?

— А тут и объясняться нечего, — с облегчением перевел дух Роберт.

— Да неужели? — губы Кавендиша искривила язвительная усмешка. — И ты вот в таком виде пойдешь по Арене?

— А это кого-то смутит? — удивился Роберт.

— Здесь давно никого ничего не смущает, — ответил менеджер бойцов. — Но, если ты попадешься на глаза поклонницам, они стащат с тебя и последнюю тряпку — просто порвут в клочья. Вот тогда и будешь объясняться с сенатором, почему разгуливал в таком виде перед идиотками.

Роберт закусил губу, а Кавендиш, удовлетворенный его озабоченным видом, подозвал уборщика.

— Быстро отправился за рубашкой и пледом…

— Какими? — с готовностью попытался уточнить питомец.

— Любыми! Лишь бы этот идиот мог прикрыться, — ответил Кавендиш. — Бегом!

Когда уборщик скрылся за поворотом, Кавендиш повернулся к Роберту и скрестил руки на груди.

— Ну, чем еще порадуешь? — вопросил он. — Пожелания принимаются.

— Девочке надо где-то жить. Мне нужна еще одна комната.

Кавендиш пожал плечами.

— Тоже мне — проблема. Бери соседнюю, она не занята. Я пришлю мастера — он разблокирует и, если хочешь, откроет между апартаментами проход. Ты не о том думаешь. Ну, ладно, вытащил ты девчонку из клетки, а дальше-то что будет? Она не Волк, не Уж и даже не Тюлень. Ей невозможно сменить статус.

— Есть сенаторское поручительство, — напомнил Роберт. — Меня же брали на поруки.

Администратор хмыкнул и выразительно постучал пальцем по лбу.

— Зверь, очнись! У тебя был вполне конкретный статус и идентификационный номер, а эта… воительница… юридически вообще не существует. Невозможно взять на поруки того, кого нет. Она не получит бонусов. Ее нельзя отправить на учебу. Ее никто не возьмет на работу. Ей вообще лучше не выходить с Арены. Да, я велю надеть на нее ошейник, но любой полицейский, не говоря уж о Службе адаптации, установит, что это фальшивка, в один клик. Догадываешься, что будет потом?

Роберт кивнул.

— Так что содержать ее, как-то решать проблемы тебе придется самому — я дальше не пойду, мне не хочется получить снижение уровня ответственности. Обычных «кукол» еще можно вытащить, но не попаданцев без статуса. Здесь нет шансов...

— А консулы? — не сдавался Роберт.

Кавендиш лишь взглянул на бойца, и тот понял, что по мнению администратора сморозил несусветную чушь.

— Частный билль? — продолжал допытываться боец.

— Вот сидел бы у сенатора, — не выдержал Кавендиш, — и писал бы законы. Что мешало?!

— Другие законы, — потеряв терпение, отозвался Роберт. — Я не желаю плодить рабов!

Кавендиш задумчиво посмотрел на Роберта, словно пытаясь осмыслить его слова, затем просто покачал головой.

— Ладно, что еще?

— Пусть кураторы предупредят бойцов, чтобы девочку не трогали, и если…

— Я понял, — перебил Кавендиш, — ты объявишь эту… как ее? — забастовку. Все, можешь идти — девчонку тебе доставят. Через час совещание, не опоздай.

Когда через два часа Роберт вернулся в свои апартаменты, соседнее помещение было полностью обставлено, проход открыт, так что можно было решить, будто жилье Роберта всегда состояло из шести комнат. Донна О’Брайен в сером платье питомицы и простом пластиковом ошейнике потеряно сидела на табурете посреди гостиной. Она встала при появлении Роберта, попыталась поправить неудобный пластик, и Роберт с досадой подумал, что временами Кавендиш бывает редкостным гавнюком. Вот что мешало с самого начала дать девчонке удобный ошейник? И нормальное платье! Ну, сказал бы заплатить, когда Роберт отказывался? Или это надо воспринимать, как экстремальный способ воспитания из него опекуна?

— Что со мной будет? — спросила Донна.

— Если будешь соблюдать правила, то ничего, — с этими словами Роберт вытащил из ящика стола запасной навигатор. — Правила просты: быть почтительной с теми, у кого нет такого украшения на шее — это свободные, держаться подальше от бойцов и зоны вседозволенности — там могут убить, и не выходить с Арены. Держи навигатор — он очень простой. Ах, да, для всех я Зверь, но вообще-то меня зовут Роберт.

— Я должна буду с тобой спать? — прямо спросила девушка.

Роберт нахмурился.

— Нет. Этого можешь не опасаться. Я вытащил тебя из клетки просто потому, что вытащил.

Донна с облегчением выдохнула.

— Жить будешь там, — Роберт кивнул на дверь между апартаментами. — Твои комнаты запираются, можешь не бояться. На Арене действует комендантский час. В восемь ты должна быть у себя. Что еще? У меня много корреспонденции, и если ты возьмешь на себя обязанности секретаря, я буду платить тебе за работу. Это аванс — на нормальную одежду.

Роберт положил перед девушкой две пластиковые карты по 500 долларов каждая.

— Как совершать покупки — я объясню. Так, что еще… Если у тебя есть вопросы — спрашивай.

Вопросов не было. Чтобы спрашивать, надо знать об окружающем мире хоть что-нибудь. Слава Богу, библиотека Арены могла помочь хотя бы на начальном этапе знакомства с миром — Роберт деловито отбирал историю Свободного мира для детей, роскошный альбом с фотографиями и рассказами об отцах-основателях, толстенный иллюстрированный Атлас обитаемого мира, Конституцию Свободного мира с комментариями для неполнолетних, Рассказы об экономике мира для начинающих, Путеводитель по Арене и учебник по секретарскому делу для питомцев.

Вид бойца Зверя с внушительной стопкой книг настолько впечатлил какого-то посетителя, что свободный нащелкал не менее дюжины снимков. Боец с книгами — это было еще удивительнее, чем боец, снимающийся в кино. Хорошо хоть, поклоннику было не видно, что за книги он тащил, — размышлял Роберт, — и потому никто не станет задавать вопрос, зачем ему понадобилась детская литература.

Сгрузив стопку книг перед попаданкой и объяснив, что именно тут содержится необходимая ей информация, Роберт отправился к Кавендишу — решать проблему с ошейником Донны. Однако второе обращение к менеджеру пошло не так, как рассчитывал Роберт. Внимательно выслушав его, Кавендиш ответил коротким «нет».

— Ты, наверное, не понял, — попытался разрешить недоразумение Роберт. — Я же не собираюсь получать девайс просто так. Я заплачу.

— Я все понял, — возразил менеджер. — Ответ будет тот же — «нет».

— Но ей неудобно…

— А ей и не должно быть удобно, — возвысил голос Кавендиш. — Лучше ответь на один вопрос — ты намерен ее выпороть?

— Что?! — Роберт отшатнулся. — Ты спятил?!

— Заткнулся! — Кавендиш решительно оборвал бойца, и Роберт вновь увидел перед собой того сержанта, что встретил его на Арене, когда его только доставили с виллы Стива. — Жизнь на Арене начинается с порки, и это правильно — это я тебе как менеджер бойцов говорю.

— Донна не боец…

— Она стреляла в человека из гарпунного ружья, — отрезал Кавендиш. — Это агрессия, чем бы она не была вызвана. И тот, кто совершил это раз — способен совершить и второй. Девчонка должна затвердить, что для нее начинается новая жизнь, и здесь не будут потакать ее капризам, а любая агрессия с ее стороны будет наказываться. Ты не намерен выполнять обязанности опекуна… Ладно — потом сам поймешь, что был неправ. Мне не с руки отправлять ее к столбу — я не собираюсь привлекать к этой истории внимание, чтобы потом всякие бездельники болтали невесть что... И невесть где! Поэтому ходить она будет в этом ошейнике, пока не поймет, что к чему. И никакие твои угрозы про забастовку тут не помогут!

— Послушай, Кавендиш…

— Нет, это ты послушай! — перебил менеджер. — Я не позволю себя подставлять… И тебя, между прочим, тоже. А она может — просто по дури и незнания жизни. К счастью, ошейник вправляет мозги не хуже порки. Вот пусть и думает! И ты тоже! На этом все. Совещание завтра в обычное время. Свободен!

Глава 35

«Можно ли обратиться за консультацией по делу Донны к юристу Арены — к примеру, к тому, чье имя называл Чип?» — размышлял Роберт. И понял, что не знает ответа на этот вопрос. Работники Арены все время демонстрировали почти семейные отношения, но в семьях случается всякое, и Роберт не хотел подставлять Кавендиша.

По той же причине Роберт отказался и от обращения к Ларри Паркеру. Конечно, Лоренс менялся и менялся быстро. Конечно, работа в доме Причарда основательно перетряхнула его, и все же ускорять процесс Роберт не рискнул. Причард был признан психопатологической личностью, негодяй-преподаватель в малом питомнике — извращенцем, вот только ликвидация части попаданцев считалась правомерной политикой по защите Свободного мира. Возможно, Роберту и удалось бы убедить Лоренса, что подобная практика порочна, но в случае неудачи — это была бы не только подстава Кавендиша, но и приговор девчонке.

Оставались консулы… Что бы ни говорил Кавендиш, именно они имели право решить эту ситуацию в пользу Донны, но вот захотели бы? Тут Кавендиш был прав. Можно было рискнуть и обратиться к Ричарду, но Роберт и так знал, что тот скажет: «Ты не знаешь Стива… Да он никогда… Сиди тихо и молчи…».

Сидеть тихо было сложно, но в данном случае Роберт признавал, что это единственный выход. Впрочем, на свете был человек, от которого нельзя было скрывать возникшую проблему.

Элис Дженкинс пребывала в некоторой растерянности. Она понимала Роберта, понимала, что он не мог поступить иначе, представляла, как в передрягу влипал бы Фрэнк, и как Роберт обязательно постарался бы его вытащить, и все же девица была сенатору неприятна. И дело было даже не в гарпунном ружье — Элис признавала, что беременная женщина с перепугу способна учинить и не такое, но Элис не нравилось, как Донна смотрела на них с Робертом. Да и в любом случае — как можно помочь человеку, которого нет?!

Вообще-то, сенатор знала такой способ — решить проблему мог любой из консулов, но у Элис были сомнения, что они захотят пошевелить хотя бы пальцем. Она помнила, какой странный вывод сделал консул Томпсон, когда по ее просьбе Ричард обратился к брату с просьбой о Роберте, и могла представить, что все три консула вообразят теперь. «И пусть бы воображали, — размышляла Элис, — но именно из-за своих измышлений они предпочтут оставить все, как есть».

И все-таки решить проблему мог консул, а еще сделать то, что не захотел делать старший Томпсон, и, значит, консулом должна была стать она. Правда, вспомнив, когда состоятся ближайшие выборы, Элис сочла, что ждать три года, пока Роберт обретет свободу, было слишком долго, а вот проблема с Донной могла и обождать. Но кто сказал, что дожидаться решения проблем девчонка должна на Арене? Проще было незаметно вывезти Донну к себе на виллу. Куда делась попаданка, не стал бы спрашивать даже Кавендиш, потому что не может пропасть человек, которого нет. А там — на вилле, Донна могла бы общаться с нормальными людьми, спокойно жить, учиться и познавать мир вместе с Фрэнком и даже снять этот дурацкий ошейник, который по большей части был фикцией.

Однако когда сенатор изложила свою идею Роберту и Донне, девчонка поджала губы и объявила, что никуда не поедет. Напрасно Элис с Робертом объясняли, что это самый лучший выход в сложившейся ситуации. Напрасно Роберт говорил, что Арена не место для девушки, не говоря уж о том, что здесь убивают. Донна мотала головой и с упорством, достойным лучшего применения, твердила, что будет работать секретарем.

Когда Элис, наконец, уехала, недовольный Роберт спросил Донну, что это значило, и просто онемел, когда попаданка заявила: «Я ей не верю».

— Вот как раз сенатору Дженкинс можно верить всегда, — придя в себя, отрезал Роберт, а потом засадил Донну за учебники, особенно велев остановиться на Путеводителе по Арене, чтобы она осознала, во что вляпалась.

Она не нравилась ему, как только жителю Массачусетса может не нравиться обитатель Техаса. Она явилась из того мира, где все было слишком большим и нахальным. Слишком большие автомобили, слишком большие дома, огромные кровати, больше напоминавшие футбольные поля, драгоценности, смахивающие на булыжники, высокие каблуки на сапогах, в том числе — мужских, и большущие блямбы для галстуков-боло… Как раз такой боло Донна и стала носить — со здоровенной звездой Техаса, выполненной в мастерской Арены. Роберт признавал, что и боло можно сделать стильным и элегантным, но вкуса у Донны не было. А еще ей явно не хватало жвачки.

Роберт прилагал титанические усилия, чтобы не раздражаться, напоминал себе, что Донна уже большая девочка, и ему не стоит делать ей замечания из-за одежды и украшений, при ошибках в работе ровным тоном советовал посмотреть соответствующий раздел учебника по секретарским обязанностям, а когда после трех напоминаний Донна так и не раскрыла Конституцию Свободного мира, объявил, что вводит обязательный экзамен по знанию здешней жизни и при его несдаче удержит из заработной платы Донны половину.

Последнее заявление не на шутку обидело девушку, но все же возымело действие. Попаданка уткнулась в книжки, и жизнь Роберта почти вернулась в привычную колею.

Почти… потому что Роберта не оставляло стойкое ощущение, будто на них надвигается какая-то особо пакостная и мерзостная дрянь.

Элис признавала, что с Донной Роберту приходится сложнее, чем ей с Фрэнком. В случае с Фрэнком на помощь приходили дневной питомник и университет, психологи, Роберт и просто знающие люди. В случае с Донной Роберт оставался один. Элис было жаль, что эта забота не видна людям. Макфарлен правильно говорил, что граждане Свободного мира должны оценить в Роберте заботливого и ответственного человека, вот только приводить в качестве заботы Донну было нельзя.

Элис раздумывала, не напомнить ли людям историю с бойцом Шмелем, которого Роберт милосердно выбросил из боевого круга. Или истории с Соколом и Тюленем… Да в конце концов просто напомнить гражданам об онкологическом центре и детском проекте в центре отдыха на Нью-Винъярде! Однако Джейсон заметил, что все это дела прошлого, а люди ценят только то, что случается сейчас — у них на глазах.

— Это вовсе не так сложно, как вы полагаете, свободный сенатор, — со знанием дела вещал алиен. — Пиар — это всегда увлекательная история, драма, если можно так выразиться, потрясение основ! Полагаю, стоит сделать следующее…

***

Новости Роберт обычно слушал вполуха, делая исключение только для канала Свободного Сената на тот случай, если сенаторы вновь решат «осчастливить» чем-нибудь эдаким его и прочих питомцев — чтобы успеть подготовиться. Сообщение о слушаниях по строительству нового поселения на континенте тревоги не внушало, информация о намерении почти трети сенаторов почтить премьеру нового фильма (нашего фильма, — думал Роберт) — пробуждала оптимизм, а трехминутное интервью с авторами законопроекта об обязательной регистрации личных почтовых дронов оставляло впечатление чего-то запоздавшего. Роберт думал уже, что все самые важные новости были оглашены, когда ведущий остановился на полуслове, сосредоточенно всмотрелся во что-то невидимое для зрителей, а потом торопливо и взволновано произнес:

— Мы только что получили сообщение… Полтора часа назад сенатор Элис Дженкинс попала в автомобильную катастрофу. В настоящий момент ей оказана медицинская помощь, и она находится в своей резиденции. Посмотрите, как это случилось…

Остановившимся взором Роберт смотрел на ролик с камеры слежения. Увидел, как на повороте машину по непонятной причине занесло. Похолодев, наблюдал, как машина врезалась в ограждение дороги, как к ней бежали люди…

Смотреть, как Элис вытаскивали с водительского сиденья, он уже не мог. Быстро встал, сгреб коммуникатор и ключи от машины. Стремительно вышел в коридор. Он не обращал внимания на встречных и почти не помнил, как добрался до нижнего уровня, где располагался гараж Арены.

— Зверь, а что...

Слушать Сокола Роберт не стал — отмахнулся: «Потом, все потом!». Широким шагом двинулся к машине, разблокировал двери и сел на место водителя. И только тут, ощутив под руками руль, глубоко вздохнул, чувствуя, как в голове проясняется. Мысли приобрели четкость. Роберт как наяву видел кратчайшую дорогу от Арены до виллы Элис (включить навигатор ему и в голову не пришло). Вспоминал все особенности дороги, трафика и расположения полицейских постов. В памяти всплывало даже то, на что прежде он не обращал внимания. Сейчас ему должно было пригодиться все.

Машина плавно выехала из гаража, миновала первый поворот и первые полтора километра пути, а потом Роберт постарался выжать из нее все, на что она была способна. А все же хорошо, — отрешенно думал он, — что он не успел взяться за роспись автомобиля. Было бы жаль…

Додумывать мысль он не стал. На это не было ни времени, ни сил. Все внимание Роберта было сосредоточенно на дороге. Так он несся лишь один раз в жизни — когда вез потерявшего сознание Бена, но тогда дорогу расчищала полицейская машина. Сейчас помощи не было, и Роберт без зазрения совести подавал экстренный сигнал: «Дорогу, освободите дорогу!». Потому что опять боялся не успеть…

***

Элис Дженкинс полулежала в постели и выглядела потрепанной, смущенной и сбитой с толку, но при этом она была жива и, вроде бы, даже здорова. Роберт коротко выдохнул «Цела» и почувствовал, что сил больше не осталось. Он смог лишь подойти к постели, сесть на ее край и прижать Элис к груди.

— Ничего не болит? — с беспокойством спросил он, одновременно осторожно ощупывая потерпевшую. — Не тошнит? Тебе лучше лежать…

— Все в порядке, правда, — с еще большим смущением ответила Элис, устраиваясь на подушках. — Просто пара ушибов и… я испугалась. А так — все хорошо...

Роберта не так-то легко было убедить, и все же пульс у Элис не слишком отличался от нормы, цвет лица тоже был обычным, зрачки в норме, да и каких-либо ссадин после столкновения Роберт у Элис не нашел. А еще он понял, почему медики никогда не лечат близких людей — так ведь и свихнуться можно! Он уже хотел сказать, что надо позвать врача, но вовремя вспомнил, что помощь Элис уже была оказана, да и домашний медик наверняка бдит. И все-таки…

— Может, тебе вздремнуть? После такой-то передряги… Тебе надо отдохнуть.

Элис пыталась что-то возразить, но Роберт вспомнил старый опыт и постарался уложить ее поудобней, опустил шторы на окнах и тихо принялся рассказывать какую-то чепуху самым спокойным и убаюкивающим тоном. Сопротивляться такому голосу было сложно, и все же Элис попыталась, но Роберт говорил и говорил — все тише и тише, и, в конце концов, молодая женщина закрыла глаза. Роберт еще немного посидел рядом, прислушиваясь к ее ровному дыханию, потом заботливо поправил одеяло и тихо вышел.

«И все-таки — почему эту чертову машину занесло? — размышлял он. — Ведь превышения скорости не было…»

Постояв некоторое время у двери спальни и приведя мысли в относительный порядок, Роберт отправился туда, где рассчитывал найти ответы хотя бы на часть вопросов. Пострадавшая машина стояла по центру гаража, вокруг нее в задумчивости расхаживал Барт, и Роберт поспешил к механику.

— Ты смотрел машину? — даже не поздоровавшись, сразу перешел он к делу. — Как это вообще могло случиться? К машинам кто-то имеет доступ — я имею в виду, кроме тебя?

— Э-э… — Барт смущенно помялся. — Я как раз хочу ее осмотреть.

— Подожди, а разве ее не смотрели полицейские? — удивился Роберт. — Представители завода?

— Зачем? Ведь никто не пострадал, — Барт упорно отводил взгляд, и это начало беспокоить Роберта. Он внимательно посмотрел на приятеля и под его взглядом механик покраснел, побледнел и постарался сделать вид, будто очень увлечен содержимым собственных карманов. «Да, нет, — мысленно возразил сам себе Роберт. — Барт не мог… И зачем ему?! Да и нет здесь терроризма! Но ведь от Джейка все-таки избавились…».

— Барт, смотри, как классно получилось!.. Черт…

Влетевший в гараж Джек постарался затормозить и юркнуть прочь. И тогда вся головоломка в один миг сложилась.

Роберт в два прыжка нагнал Джека и почти швырнул его к стене:

— Ты! — указательный палец ткнулся Джеку в грудь. — Твоя работа? У тебя от твоих завиральных идей совсем мозги отключились?!

— Почему завиральных? — оскорбленно вскинулся рекламщик. — Я для тебя стараюсь!

— Джек…

— Джейсон! — непримиримо возразил алиен. — Не смей упоминать эту кличку!

— Ах, простите, Джейсон Стрейнджер де Дженкинс, — от сарказма в тоне Роберта Джека передернуло. — Ты посадил женщину в неуправляемую машину, поставил под угрозу ее жизнь и все ради чего?! Ради идиотской рекламы?!

— Она не идиотская! — возмутился рекламщик. — И машина была управляема — это простейший киношный трюк! Сенатор все прекрасно отработала, без помарок. Она вообще прекрасно водит машину — ничего страшного тут нет. Зато результат есть. Вот, любуйся! — Джек поднял планшет чуть ли не к носу Роберта. — Ты, конечно, внимания не обратил, но вообще-то там — за воротами — толпа репортеров. И вот, читай — уже появилось: «Спешное явление доктора Зверя наглядно продемонстрировало, что волноваться и переживать он способен не хуже других людей. Остается признать, что в этом плане Зверь на удивление нормален…» Вот: «нор-ма-лен»! — почти проскандировал Джек. — А всего-то был использован простейший трюк. И вот еще — можешь посмотреть… Это психолог… Смотри-смотри, что нос воротишь?!

— Джек! — Роберт резко отодвинул планшет и взглянул рекламщику в глаза. — На таких трюках бьются даже опытные каскадеры, но у них хоть защита есть, а у Элис не было ничего! О чем ты думал?! Вот это все, — он кивнул на планшет, — не стоит ее жизни!

Джек упрямо поджал губы, и Роберт повернулся к механику.

— А ты, Барт, — водитель-механик опустил голову. — Ну, понятно, у этого тормозов нет, но ты-то, ты — ты же умней!

Механик с несчастным видом поднял взгляд на гневного Роберта.

— Сенатор попросила…

Роберт замолчал. Да, когда Элис просит… Смотрит на тебя огромными глазищами и все слова возражения — очень правильные и умные — просто теряют смысл!

— Я поговорю с сенатором, — пообещал он. — А ты… в следующий раз не поддавайся на провокации Джейсона. А если будет тяжко — звони мне. Но не позволяй сенатору рисковать...

По лестнице к спальне Элис Роберт поднимался медленно, сосредоточенно обдумывая предстоящий разговор. Разметавшаяся на постели Элис под его взглядом сонно улыбнулась и открыла глаза.

— Подремала? — Роберт протянул к ней руки и помог устроиться среди подушек. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Элис смутилась, и Роберт ободряюще улыбнулся.

— Скрывать уже поздно, я поймал Джейсона, — сообщил он. — Ему ничего не оставалось, как признаться. Не сердись на него, я не оставил ему выбора.

— Все ведь удалось, — проговорила сенатор. — Джейсон молодец.

— Удалось, — нехотя признал гладиатор, — но я не хочу, чтобы ты рисковала собой. Прошу тебя, не надо. Джейсон… Господи, да временами у него вообще тормоза отказывают, он же в Голливуде работал, что от него ждать!

Роберт сказал и остановился, пытаясь сообразить, знает ли Элис, что такое Голливуд.

— Голливуд — это кино-столица оставленного мира, — после паузы пояснил он. — Ты не поверишь, но однажды этот гений предложил мне — ради рекламы, конечно — сняться в ролике с сигаретой в зубах, чтобы снайпер отстрелил кончик сигареты. Видите ли, когда-то такой же трюк предложили одному из политиков. Так я сделал то же, что и тот политик — послал Джейсона к черту.

Элис в озадаченности молчала.

— Нет, он хороший рекламщик, правда, но временами его несет, — продолжал Роберт. — В таком состоянии девять из десяти его идей приведут к катастрофе. Думаешь, я не вляпывался? Еще как! Ну, сделал я глупость, но ты мои глупости не повторяй. И собой не рискуй, прошу…

— Если с тобой что-нибудь случиться, — перебила Элис, — я не переживу…

— Что?!

Роберт в растерянности уставился на молодую женщину. С минуту молча смотрел ей в глаза, затем лицо его стало жестким.

— Вылезай из постели, — приказал он.

— Но…

— Вылезай-вылезай, — повторил гладиатор. — Так будет нагляднее — я тебе кое-что покажу!

Он все-таки помог ей выбраться на ковер, а потом решительно подвел к окну, отдернул штору.

— Хороший вид, верно? — вновь заговорил Роберт. — Все твои владения как на ладони. А теперь скажи, кто будет тебе наследовать?

— Да разве это важно… — пробормотала сенатор.

— Важно, — возразил Роберт. — Ты сама говорила, твои родные живут скромно, у них нет навыков распоряжаться людьми. Так что они сделают, когда все это свалится им на головы?

Элис побледнела.

— Я не спрашиваю, как они будут делить виллу, но как они будут делить людей? Или они предпочтут получить деньгами, а людей отправить на аукцион? Барта на аукцион… И мальчишку, которого мы купили — он только-только начал приходить в себя. И все заново? Твой секретарь… твой управляющий…. Все твои люди… Что с ними будет?

Элис молча закусила губу.

— Они не останутся питомцами, я об этом позабочусь…

— А Фрэнк?! — перебил Роберт. — Ты не можешь его освободить — он государственный. Что будет с ним? Я могу тебе сказать. Его оторвут от дома и отправят в питомник, где его сломают… уже одним тем, что его дело будет потеряно. Нет, Элис, все эти люди без тебя пропадут. Ты не можешь умереть. Ты не можешь участвовать в гонках. Ты вообще не можешь рисковать собой — потому что не можешь рисковать ими. Они твоя ответственность…

Элис ткнулась носом Роберту в грудь.

— Прости… Это была слабость… — признала она. — Просто мне тяжело… Я ничего не могу сделать, разве что по мелочи. А здесь показалось — есть выход… Может, они поймут…

— Скоро выйдет наш фильм, — успокаивающе проговорил Роберт. — Тут Джейсон молодец — хорошо придумал. Знаешь, почему я на него не сержусь? Потому что, если бы не его дурацкая идея… это ж надо было придумать — жениться для рекламы! Так вот, если бы не это, я бы никогда не встретил тебя.

Элис закрыла глаза.

— А люди поймут, время есть. Представь — Фрэнк станет выдающимся предпринимателем, Люк — дизайнером и художником, а твой управляющий — министром экономического развития. А что — у него получится…

— А что будешь делать ты? — сквозь слезы улыбнулась Элис.

— Строить и писать картины. Хочешь, я напишу твой портрет?

— У меня есть…

— Да? — Роберт удивленно приподнял бровь. — А почему я его не видел?

— Он написан не совсем по правилам, — принялась объяснять сенатор.

— Так это же хорошо, — обрадовался Роберт. — Здешние каноны просто необходимо нарушать. Показывай!

И все же один взгляд на портрет сказал Роберту, что радовался он зря. Единственным отличием портрета от тех портретов, что Роберт изучал на вилле Данкана, было отсутствие обнаженных рабынь у ног сенатора. Роберт представил, что Элис могла сказать маститому художнику на предложение раздеть кого-то из ее питомиц, и улыбнулся. И все же портрет никуда не годился. Правильно Элис его спрятала.

— Ужас, — вердикт Роберта был краток и суров. — Это вообще не ты.

— Разве не похожа? — сенатор внимательно вгляделась в собственное изображение.

— Похожа, только… — Роберт недовольно покачал головой. — Тут же нет ничего живого! У тебя другой взгляд… А это что? Это даже на надгробье не годится. Решено, я пишу твой портрет!

Элис покраснела от удовольствия.

— Тебе нужны фотографии?

— Нет, — улыбнулся Роберт. — Мне нужна только ты.

Им еще пришлось зайти в студию Люка, чтобы позаимствовать бумагу и уголь для наброска. А потом мальчишка робко спросил, можно ли ему тоже поучаствовать в создании портрета сенатора. Но самому.

— Ну как, позволим юному дарованию попробовать свои силы? — спросил Роберт, и Элис согласно кивнула. Только почтение к опекунам удержало художника от того, чтобы поочередно броситься к ним на шеи.

Студию Люка Роберт забраковал, заметив, что она прекрасно оборудована и хорошо расположена, но для портрета Элис требуется нечто иное. Стремительно прошел по дому, по ходу комментируя плюсы и минусы позирования в том или ином помещении, и, только оказавшись на веранде третьего этажа, понял — это то, что нужно. Солнце, ветерок, тронувший волосы Элис, и ощущение пространства и высоты вновь вызвали в памяти то впечатление, что появилось у него в первую встречу с Элис — чистота и отвага.

Сеанс прошел на удивление быстро, словно это была не работа, а полет, и Роберт вспомнил давнее утверждение наставника — еще там, в оставленном мире, что написание портрета — это совместное творчество, а не только труды художника.

А вот набросок Люка заставил его присвистнуть. И этому мальчику в питомнике дали класс «С»? А потом другая мысль завладела Робертом — как этот юнец ухитрился сохранить в большом питомнике и верный взгляд, и живость души? Уже другими глазами он смотрел на молодого художника, а потом серьезно проговорил: «Хорошо, очень. Обязательно заверши портрет».

С листа на него смотрела Элис, это было бесспорно, и при этом совершенно не похоже на то, что творил он сам. Одно и то же место, одна и та же модель, одно и то же освещение — и совсем другой подход к делу. Даже в наброске было видно, каким сказочным и декоративным получится портрет. И это было чертовски интересно!

— А мне можно посмотреть? — с любопытством спросила Элис.

— Нет! — одновременно выпалили оба художника, но Люк, вспомнив, кому только что сказал «нет», стал красным, как перезрелый томат.

— Когда все будет готово, — вынес вердикт Роберт. — Потерпи. Зато потом тебя ждет сюрприз. Два сюрприза, — уточнил он.

Уезжать от Элис не хотелось, но все-таки пришлось. Машину Роберт вел аккуратно: тщательно соблюдал правила и дальней дорогой объезжал полицейские посты. Что отвечать за нарушения придется, было очевидно, но хотелось, чтобы это случилось не сейчас.

«Не в этот день», — мысленно молил Роберт.

До Арены он добрался благополучно, но стоило ему поставить машину, как в ошейнике пискнуло, как случалось при автоматических авторизациях, потом его куснул слабый разряд, а затем холодной голос Кавендиша произнес: «Немедленно ко мне».

«Ничего не поделаешь», — размышлял Роберт, шагая к кабинету менеджера бойцов. Расплата приходит всегда. И все равно день был хороший — Элис была цела и здорова, и даже поняла, что больше не должна рисковать… А еще его ждала работа над ее портретом…

Кавендиш не стал тратить время на слова, просто швырнул на стол перед Робертом две карточки — штрафы из полиции. «Надо же, даже распечатал, — размышлял гладиатор, рассматривая суммы штрафов за превышение скорости и незаконное использование спецсигнала. — Все же есть в Кавендише неистребимая тяга к театральности». Молча вытащил планшет, вставил в разъем первую попавшуюся карту... Две тысячи — не так уж и много. И странно, что его до сил пор не отправили к столбу.

Третья карта легла на стол — штраф от Арены. Роберт смотрел на проставленную сумму и с трудом удерживался от того, чтобы не протереть глаза. Вытащил все оставшиеся карты и принялся одну за другой подносить к устройству сканирования, а когда штраф, наконец, был оплачен, в его распоряжении оставалась едва ли тысяча долларов. Если так пойдет и дальше, — понял он, — для выплаты заработной платы Донне придется устраивать аукцион даров. И то верно, к чему ему весь этот хлам?

— Пшел вон, — подал голос Кавендиш, и Роберт молча развернулся, все еще недоумевая, почему расплата ограничилась деньгами. Он уже собирался выйти за дверь, когда Кавендиш вновь заговорил: — Еще раз устроишь подобный заезд — пойдешь к столбу. Все понял?

— Да, — подтвердил Роберт и шагнул за дверь.

***

На премьеру Роберта не пригласили — несмотря на все старания Джека и Элис. Ему даже было предписано не появляться в зрительном зале первые три дня после премьеры. Роберт полагал, что причина была в его стремительном рейсе через полстолицы, но оказалось, что его заезд никакого отношения к запрету не имел — дело было в его статусе бойца.

Смотреть фильм они с Элис отправились на четвертый день после премьеры, но там, к удивлению Роберта, обнаружилась чуть ли не вся съемочная группа фильма. Деннис Дин произнес прочувственную речь и под аплодисменты зрителей вытащил Роберта на сцену перед экраном, и в результате все это очень напоминало еще одну премьеру, разве что без должностных лиц.

Зато кадры из фильма (и особенно его кадры) украсили чуть ли не все рекламные щиты столицы. Доктор Зверь — то есть житель Нью-Йорка тридцатых Джонни «Бакс» Доменичи — за конторкой, перед шефом (крайне неприятным типом, держащим букмекерскую контору) и с чужим ребенком на руках, которого ему буквально повесили на шею, моля спасти...

Зрительский ажиотаж заставил встрепенуться и свободного Атвуда, желавшего получить свою долю восторгов от использования популярной модели. Состязаться с кино было сложно, но Атвуд нашел выход. Рождественский календарь с евангельскими историями должен был «порвать» свободное общество в клочья.

В результате фантазий Атвуда Роберт последовательно представал в ролях одного из пастухов, волхва, плотника, блудного сына в обеих его ипостасях, благоразумного слуги, доброго самаритянина, виноградаря, человека из толпы при въезде Иисуса в Иерусалим, римского сотника, раскаявшегося разбойника, святого Луки и Санта-Клауса для обложки. Всех остальных персонажей сыграли гримированный каждый раз по-новому Деннис Дин и вторая звезда фильма Эмили Адамс — в перерывах между съемками она поинтересовалась у Роберта, не может ли тот передать записку Тёрнеру, и очень расстроилась, узнав, что куратор уволился.

Задумка Атвуда поражала Роберта размахом, но еще больше поразило место, выбранное фотографом для съемок — Арена. Парадный вход, несколько фойе и роскошных лестниц, крытый сад, знаменитый купол и непосредственно Большая Арена со всеми своими трибунами в качестве Голгофы. Два креста, возвышающиеся над песком, производили ошеломляющее впечатление, как и массовка на трибунах, состоящая из работников Арены. Да и наряд Роберта во всех ролях представлял вариации красной рубашки гладиатора. Для укрепления свой славы, Атвуд постарался выжать из ситуации и статуса модели все, а Роберт размышлял, понимает ли свободный, насколько двусмысленным становится каждый отснятый им кадр.

Любой человек, даже самый недоверчивый, должен был признать, что дела Роберта идут в гору, но его не оставляло ощущение надвигавшейся катастрофы. Причин для опасений не было никаких: Элис поклялась не рисковать жизнью, Фрэнк прилежно грыз гранит науки, Люк с восторгом неофита писал свой первый портрет, и даже Донна честно штудировала учебники…

Роберт извелся от подозрений и, когда услышал, что Сокол ухитрился навернуться на лестнице и сломать руку, решил было, что это оно, тем более что вскоре выяснилось, что падение товарища не было несчастным случаем, а оказалось покушением соперника. Виновный был прилюдно острижен и отправлен к «куклам», а Роберт понял, что тревожное чувство никуда не делось. Катастрофа ожидалась впереди, но вот Соколу не грозило ничего. В госпитале он должен был провести не менее двух месяцев, еще месяца два-три его бы гонял Дайсон, прежде чем вновь выпустить на бой, так что, как минимум, полгода за Сокола можно было не опасаться.

И все-таки что-то гадостное ждало впереди.

Когда Донна принесла Роберту несколько писем, требующих внимания, он привычно подумал, а не содержится ли в них то самое, что уже которую неделю не давало ему покоя. Однако на первый взгляд ничего необычного в корреспонденции не было. Восемь просьб об автографах, поэма в его честь (читать этот кошмар полностью Роберт не стал — ему хватило двух первых строк), три рисунка ребенка с вопросом его родителей стоит ли им обратить внимание на творчество отпрыска, восторженный отзыв поклонника на фильм и фотография очередной красотки, жаждущей обратить на себя внимание… К фотографии были пририсованы усы, но боец не успел отчитать Донну за бесцеремонное обращение с корреспонденцией, потому что заметил еще один документ, и вот он-то заставил Роберта озадаченно почесать затылок.

Это была дарственная на имя бойца Зверя, в которой свободный Элайджа С. Мортимер III передавал ему в собственность виллу в Дерриборо и девять питомцев, проживающих на той же вилле…

Роберт даже зажмурился и протер глаза, но дарственная не исчезла. Те же имена, названия, те же коды и план местности... Насколько понял Роберт, вилла находилась всего в паре километров от виллы старшего племянника, и это делало ситуацию еще более абсурдной. Приколотый к дарственной конверт был самым обычным, а найденные в сети ответы на запрос по личности свободного Мортимера III лишь усиливали недоумение Роберта, поэтому, прихватив странный документ вместе с конвертом, боец отправился к менеджеру бойцов.

Свободный Кавендиш бегло проглядел дарственную, после чего усмехнулся и сказал: «Поздравляю».

От досады Роберт даже прищелкнул языком.

— Я посмотрел в сети, кто такой Мортимер III, — сообщил он. — Хочешь сказать, что дарить бойцу виллу и питомцев для такого человека нормально?

— Э-э… нет, — признал Кавендиш. — Но ведь ты звезда… Суперзвезда, — добавил он. — Первая суперзвезда Арены, а традиций обращения с суперзвездами у поклонников пока нет.

— А моя суперзвездность может объяснить, почему дарственная прислана в обычном конверте? — нетерпеливо допытывался Роберт. — И почему ее прислали непосредственно мне, а не в юридическую службу Арены? Полагаешь, такой человек не знает, как обращаться с документами?

Кавендиш нахмурился, еще раз оглядел дарственную и конверт, а потом резко встал, приказав Роберту следовать за собой.

Глава юридической службы свободный Берт Аткинсон читал дарственную дольше Кавендиша, а потом поднял на Роберта недовольный взгляд:

— Надеюсь, боец, ты понимаешь, что являешься только пользователем данной собственности и не может ее отчуждать. Право отчуждения распространяется лишь на дары, чья стоимость ниже пятидесяти тысяч долларов. Что касается вас, свободный Кавендиш, так вначале вам стоило проинформировать меня, а уж потом, после улаживания всех формальностей, бойца.

— А я не информировал бойца, — невозмутимо ответил Кавендиш. — Это боец проинформировал меня.

— Там еще конверт, — добавил Роберт.

Юрист замер, словно пес, вставший на след, затем осторожно, словно это было какое-то ядовитое насекомое, взял в руки конверт, а после изучения его схватился за коммуникатор:

— Нора, спорное юридическое событие, — объявил он. — Мне нужны три независимых свидетеля и видеорегистратор... Выезд в Дерриборо. Немедленно… Нет, это неизвестно. Но на всякий случай договорись с психологом.

Роберт слушал распоряжения Аткинсона и размышлял, что кто-то влип. Знать бы еще — кто. В наивность и увлеченность кумирами мультимиллионера Элайджа С. Мортимера III Роберт не верил.

***

О том, что в дарственной имеется подвох, Роберт заподозрил сразу, а когда большая машина подъехала к фешенебельной вилле, еще больше укрепился в своих опасениях. Девять слуг на такой дом?! Даже при всех существующих тут механизмах девять человек не могли поддерживать виллу в нормальном состоянии — уж это он мог сказать точно. Видимо, та же мысль пришла и в голову юриста, потому что он нахмурился и приказал начать съемку.

Когда же во дворе виллы прибывшие увидел подаренных питомцев, не только Роберт с Кавендишем, но и свидетели, и даже оператор догадались, что происходит что-то не то.

Следить за виллой вдевятером было невозможно. Но надеяться, что девять стариков смогут позаботиться хотя бы о самих себе, было и вовсе абсурдом.

Они шли по вилле из комнаты в комнату, из одного помещения в другое, юрист ровным тоном наговаривал на камеру все, что видит, свидетели раз за разом объявляли «Подтверждаем», а Роберту хотелось крикнуть: «Ну и где?! Где все то, без чего жизнь на вилле невозможна?!» А ведь дело касалось девяти жизней...

Когда юрист сухо проговорил «Боец Зверь, ты принимаешь дар свободного Элайджи Сирила Мортимера III?», Роберт ответил почти зло:

— А вы предлагаете оставить этих бедолаг у прежнего опекуна?

— Ну, Службу адаптации вызывать придется в любом случае, — подал голос Кавендиш.

— Что касается свободного Мортимера, то я «за», — резко подтвердил Роберт. — Но что будет с питомцами?

— Опрос, реабилитация, а там… Служба адаптации решит, — тон юриста был ровен.

— И вы можете гарантировать, что они не решат… конечно, из милосердия, — с сарказмом уточнил Роберт, — что этим бедолагам надо вызвать Санитарную службу?

— Боец! — юрист с негодованием вскинул голову, да и свидетели, явно шокированные, уставились на бойца во все глаза.

— Так можете или нет? — ничуть не смягчил тон Роберт.

Юрист молчал. Свидетели в ожидании, быстро перешедшем в смятение, уставились уже на него, потом вновь на Роберта и, наконец, на Кавендиша. Роберт понимающе кивнул.

— Я, боец Зверь, — размеренно заговорил он, — в присутствии свидетелей принимаю дар свободного Элайджи Сирила Мортимера III, в том числе опеку над девятью находящимися на вилле питомцами. Я желаю, чтобы названные питомцы получили все необходимое для их жизни обеспечение и прошли курс реабилитации.

— Подтверждаем, — с облегчением проговорили на камеру свидетели.

— Ну, а теперь можете вызывать Службу адаптации, — подвел итог Роберт.

К тому моменту, когда на виллу прибыла машина Службы, Роберт успел переговорить с питомцами, с трудом успокоив их, основательно напуганных перспективой принадлежать этому «страшному бойцу», и еще раз обойти виллу, чтобы прикинуть, что с ней делать, раз уж продать ее нельзя. Думать о свободном мерзавце не хотелось, но пришлось. Представители Службы адаптации просмотрели запись юриста, в присутствии юриста и Кавендиша задали ему несколько вопросов, а потом провели освидетельствование питомцев. Когда желтая машина с подопечными выехала с виллы, агент Службы покачал головой и пробормотал:

— Такая безответственность… кто бы мог подумать…

— Безответственность?! — нехорошим тоном переспросил Роберт и вскинул голову. — Нет, свободный, это называется иначе — мошенничество и покушение на убийство, — отчеканил он. — Не сомневаюсь, у свободного Мортимера III возникли финансовые трудности, и ему потребовалось продать эту виллу и купить что-нибудь поскромней. Но если бы он продал виллу — здесь, в Дерриборо! — пошли бы слухи, и они не лучшим образом сказались бы на его деловой репутации, — с отвращением добавил боец. — Тогда его осенило, что поправить дела можно иначе — с помощью благотворительности. Какой процент за трату на благотворительность вернется скидкой по налогам — не напомните? Это была бы кругленькая сумма, и все же недостаточная, ему-то явно нужно больше. И он придумал аферу, почти идеальный план. Вывез отсюда все — наверняка продал, но вот в дарственную вывезенное включил — это же увеличивает стоимость дара и налоговой скидки. И питомцы… должно быть, собирал их со всех владений. Конечно, ведь содержание стариков тоже требует средств, так к чему тратить деньги на тех, кто уже не в силах работать? Он не мог вызвать Санитарную службу, его бы осудили — и клиенты, и партнеры, а это опять же урон для деловой репутации. Но он мог их подарить. И дарственную он специально отправил не в юридическую службу Арены, а лично мне. Полагал, я не сразу ее увижу — бойцы ведь люди безалаберные и вообще психи, а когда увижу, мне и в голову не придет идти к юристу, да и вообще пройдет недели две или даже три. И когда я в одиночестве отправился бы на виллу взглянуть на свои владения, меня бы здесь ждали девять трупов. Само собой, для окружающих виноват во всем был бы я — разбазарил имущество, не позаботился о пропитании питомцев, забыл о подарке, оставил несчастных людей на произвол судьбы... Кто же станет слушать оправдания бойца! А он бы сокрушался, говорил бы, что такого не ждал. И даже если кто-нибудь спросил бы, почему дарственная попала к безответственному бойцу, а не к юристу, он ответил бы, что это офисная мебель перепутала — что взять с питомцев!

Роберт сунул большие пальцы за ремень сумки-споррана и прошелся по комнате туда и обратно. Свидетели потрясенно молчали, глядя на него широко открытыми глазами.

— Этот мерзавец, — после паузы продолжил боец, — обрек на голодную смерть девять человек — они даже выйти отсюда не могли, чтобы попросить помощи, и у него почти получилось на этом заработать. Если бы речь шла о Быке или о покойном Акуле, его задумка привела бы к успеху. Вот только я почту проверяю, и если мне что-то кажется странным, я иду к специалистам. Мерзавцу не повезло. Постарайтесь, чтобы ему не везло и дальше, если не хотите, чтобы я устроил скандал в сети…

— Довольно, боец! — встрепенулся работник Службы адаптации. — Обсуждение свободных находится вне зоны твоей ответственности!

— Ну, конечно, — с иронией подтвердил Роберт. — В моей зоне ответственности только расхлебывать последствия их действий, но ни в коем случае не судить. Но раз так, постарайтесь решить проблему с судом сами, и не заставляйте меня обращаться к подписчикам — у меня их, знаете ли, пять миллионов…

— Хватит! — рявкнул адаптант. — Когда формальности будут улажены, ты сможешь вступить в пользование данной собственностью, боец, а сейчас немедленно покинь виллу!

— Счастливо оставаться, свободные, — почти с издевкой проговорил Роберт и поклонился точно на шестьдесят градусов, как учили на адаптации. Резко развернулся и пошел к выходу.

— Зверь, подожди! — окликнул его Кавендиш. — Поедем вместе…

— Боишься, что не доеду? — хмуро поинтересовался Роберт, когда они вышли во двор.

— Да нет, — невозмутимо ответил менеджер. — Просто на кой черт я там нужен? Наш юрист на месте, он все уладит…

Роберт не ответил. Задумался.

— Хочешь поселить тут свою воительницу? — менеджер бойцов не собирался униматься.

— Не смешно, — возразил Роберт. — Проще сразу сдаться Службе адаптации и не мучиться.

— А сенатор не может взять ее к себе? — выдвинул новое предложение Кавендиш.

— Она-то может — только Донна не хочет, — вздохнул Роберт.

— Дура, — вынес вердикт менеджер бойцов. — А я предупреждал. Подставит и не заметит…

— Послушай, Кавендиш, — перебил Роберт. — Мне срочно нужно устроить аукцион даров.

— С чего вдруг? — не понял менеджер. — Деньги за последний бой ты получил. И не говори, что тебе не хватило.

— Мне хватает, но на что я должен содержать девять старцев? Им нужен специальный уход… И сиделка.

Кавендиш внимательно посмотрел на Роберта, а потом насмешливо фыркнул:

— Забавно… Не боец, а образцовый гражданин, кто бы мог подумать! Глупости ты, Зверь, говоришь, — уже серьезно добавил он. — Содержание питомцев — это вообще не твоя забота. Ты только пользователь, а собственник — Арена. Наше общество может болтать, что угодно, но Арена своих не бросает, мы не Мортимер III. Короче, волноваться тут не о чем. Нет, если тебе и правда надоели эти дары — продадим, не в первый раз. Но тратить средства на содержание питомцев у тебя нет ни малейшего основания. Хотя… навестить их в санатории, подготовить гостинцы — это никогда не повредит, но для приобретения гостинцев к празднику не требуется устраивать аукцион. Ты лучше реши проблему со своей воительницей, — заявил он.

Роберт попытался что-то сказать, но Кавендиш ткнул в него пальцем:

— И не перебивай! — внушительно произнес он. — Или ты вдолбишь в ее голову наши правила, либо расплачиваться за ее выходки тебе придется шкурой. Я на Арене не первый год и такие вещи нутром чую.

Роберт молчал — отвечать было нечего. Попытался отвлечься и поразмыслить, что делать с виллой, но в голову не приходило ни одной здравой мысли. Эта вилла была ему не нужна, да строго говоря, и не принадлежала ему.

Устроить там базу отдыха?

Роберт задумался над проектом, но ничего привлекательного в нем не нашел — лучше было на пару-тройку часов слетать с Элис на Нью-Винъярд.

Сдавать виллу на свадьбы и прочие торжества?

Это могло принести деньги, но на такое соседство подали бы протест все обитатели Дерриборо — в этом Роберт не сомневался.

Так ничего и не решив, боец попрощался с Кавендишем и отправился к себе — до тренировки оставался еще час. Однако вид Донны, с самым вдохновенным видом кромсающей присланную фотографию, окончательно вывел Роберта из себя. Он шагнул к письменному столу, скрестил руки на груди, а когда Донна встала, с вызовом буравя его взглядом, заговорил холодно и четко:

— Обязанности секретаря подразумевают аккуратность и ответственность, а не порчу корреспонденции работодателя. Если это повториться еще раз — штраф будет составлять половину твоего жалованья.

Донна обиженно смотрела на него исподлобья, явно не испытывая ни смущения, ни вины, и Роберт впервые за прошедшие два года вспомнил добрым словом Пат. По крайней мере, та не портила его корреспонденцию, была старательна, внимательна и аккуратна. В этом отношении Донне было еще расти и расти, и Роберт начал понимать раздражение некоторых людей против тех, кто никогда не зарабатывал себе на жизнь.

С этим настроением он и отправился на тренировку, и только чувствительный удар шестом Дайсона заставил его выкинуть из головы посторонние мысли и полностью отдаться работе.

И все же вопросы, что делать, никуда не делись, и по окончании тренировки Роберт вновь принялся обреченно перебирать варианты. Идеи закончились уже через полчаса, и Роберт понял, что на этот раз выдохся. И тогда решения нашла Элис — простые, действенные и на редкость элегантные.

— Донна ровесница Фрэнка, — напомнила она. — Так почему бы не свести их вместе? Уж если кто и сможет прочистить девчонке мозги, так только он…

Роберт мог только кивнуть. Почему-то такой способ воздействия на попаданку ни разу не пришел ему в голову, а ведь устроить встречу было проще простого. Ну, мог же Фрэнк навестить Остина-Волка, чтобы поблагодарить за прекрасный цветник, а он именно во время этого визита мог явиться к другу вместе с Донной. Придумать основание, чтобы взять ее с собой, и вовсе не представляло труда. Она же секретарь? Вот пусть на всякий случай и сопровождает его!

— А виллу можно превратить в выставочную галерею, — продолжила Элис.

— И что там выставлять? — поразился Роберт.

— Твои работы, конечно.

— Но… — Роберт попытался осмыслить предложение. — У меня почти ничего нет. Разве что рисунки…

— Еще мой портрет, — солнечно улыбнулась сенатор. — А твои рисунки людям очень нравятся, а уж увидеть их вживую…

— Но подожди, — принялся соображать Роберт, — Геба находится у Ричарда, еще две картины он подарил брату… Первая христианка в оперном театре, еще десять картин вообще неизвестно где!

— Арена их отследит, а уж по ее запросу владельцы одолжат картины для выставки хотя бы на пару месяцев. Кто откажет важному для общества учреждению? И консул Томпсон не сможет отказать — его осудят. Твоя галерея станет самым ярким событием Рождества!

Роберт смотрел на Элис, и ее идея обретала в его воображении плоть и кровь.

Пустая вилла почти идеально подходила под картинную галерею, там и менять почти ничего не требовалось — разве что немного поправить освещение, но, слава Богу, нужный специалист на Арене был. Да и состав первой экспозиции был для Роберта очевиден: зал рисунков, зал картин, зал эскизов декораций для оперы и задника для Вифлеема, а еще зал работ Люка — и пусть питомник, поставивший такому художнику квалификацию «С», кусает локти от упущенных возможностей — и, конечно, видео-зал для представления цветников Волка! Роберт почти видел, как надо снимать короткие пятиминутные фильмы и знал, кто это может сделать — все же участие в съемках кино основательно расширило его возможности. И Атвуд… Роберт не был поклонником его работ, и все же выставленные в отдельном зале евангельские фотографии Атвуда должны были основательно встряхнуть зрителей и заставить задуматься. Роберт готов был держать пари, что за такую возможность фотограф ухватится руками, ногами и зубами. А потом можно было представить работы и для аэрографии — шаблоны и фотографии машин…

— Элис, тебе никто не говорил, что ты гений? — с интересом вопросил он.

— Нет, — растерялась сенатор. — А разве должны?

— Значит, они идиоты, — с чувством ответил Роберт. — Так вот, я говорю: «Элис, ты гений».

Глава 36

Кавендиш был тактиком. Генеральный менеджер Арены свободный Ральф Тонно был стратегом. Рассуждения о рекламе, звездах и суперзвездах волновали его в гораздо меньшей степени, чем подводные камни создания картинной галереи Арены в Дерриборо и бесспорный вызов общественным нормам от этого деяния. Последствия выбора и возможные проблемы он видел много лучше менеджера бойцов. Блоги гладиаторов можно было игнорировать — большинство граждан свободного мира так и делали. Галерею в Дерриборо — самом фешенебельном пригороде столицы — игнорировать было нельзя.

Ральф Тонно пристально разглядывал Роберта, словно находился на предпродажных смотринах, и Роберт отвечал таким же оценивающим взглядом. Он был мечтой скульптора — этот высший управленец Арены, да и художнику было, на что смотреть и с чем работать. Далеко не красавец, но посадка головы, но пронизывающий цепкий взгляд… Роберт подумал, что на неподготовленных людей Тонно должен был производить очень сильное впечатление.

— А вы знаете, доктор, — заговорил генеральный менеджер, — что голосование за вас… когда вам так не повезло с Акулой… результат вмешательства сенатора Дженкинс?

Роберт сузил глаза. Чего-то похожего от Элис он ожидал, а вот то, что зрители не смогли принять решение самостоятельно, оказывало воздействие, сходное с ледяным душем. Значит, Элис опять была права — эта галерея была ему необходима. Он должен был выйти за пределы мира Арены и должен был нанести этому миру неотразимый удар — в голову.

Генеральный менеджер ждал ответ, и Роберт раздвинул губы в любезной улыбке:

— Теперь знаю, — спокойно ответил он. — Сенатор Дженкинс не имеет привычки похваляться благодеяниями.

Менеджер кивнул, и Роберт понял, что решение принято. А дальше дела понеслись вскачь.

Смена освещения на вилле… Джо Тейлор неловко ежился, вынужденный работать под руководством Роберта, Билл отводил взгляд, но Роберту некогда было разводить церемонии, поэтому оба в конце концов успокоились и привычно взялись за дело, словно не было прошедших после Гамильтона лет. А еще было соглашение с местным Голливудом, приобретение витрин для рисунков и крепежа для картин, большой экран на стену для зала Волка и пропускная система для посетителей.

Роберт решил, что первые две недели посещение галереи должно быть бесплатным, и Кавендиш с ним согласился, свободного же Тонно подобные вопросы и вовсе не занимали. А когда на бывшую виллу из частных коллекций прибыли картины Роберта, дел и вовсе стало невпроворот. В этих условиях самые жесткие тренировки стали восприниматься как долгожданный отдых, а два боя — как особо бессмысленная трата времени.

Место для восходов и закатов Роберт выбирал тщательно, а потом долго смотрел на двенадцать картин и думал, что не дай бог вновь погрузиться в то состояние, в котором он их писал. Сейчас, вспоминая те дни, Роберт понимал смятение Черча и радовался, что «Геба» и «Первая христианка» приглушали страшное напряжение сил и чувств, даря зрителям радость и наивную веру.

Накал страстей от декораций в театральном зале смягчала тихая простота гамильтоновского Вифлеема. И даже огромные фотографии Атвуда в соседнем зале не казались более чем-то чуждым. Роберт признавал, что был несправедлив к фотографу — за последние месяцы Атвуд сделал гигантский шаг вперед. Та первая работа с привычной здешней красивостью и излишним пафосом сменилась строгостью и глубиной. Евангельский зал заставлял думать, и Роберт надеялся, что старания Атвуда пробьют самоуверенность обитателей Дерриборо и благодушие туристов.

Хлопоты по открытию галереи сделали свое дело, и теперь Роберт не ходил по переходам Арены, а по большей части бегал. Его обязанности на Арене никто не отменял, Элис хотелось видеть каждый день, а в сутках по-прежнему было двадцать четыре часа. Удлинять время работы за счет сна Роберт больше не рисковал — это могло выйти боком на поединке. Так что в распоряжении бойца оставались бег (поскольку использование электроскейта не одобрял Дайсон), точный расчет времени и выбор самых коротких дорог — даже если эти дороги пролегали вблизи неприятных для Роберта участков Арены.

Одним из самых неприятных путей, способных посоперничать даже с дорожкой среди клеток с куклами, был коридор рядом с зоной вседозволенности. Бодрой музыке далеко не всегда удавалось заглушать несущиеся оттуда подозрительные звуки. Хотя Кавендиш уверял, будто девяносто процентов этих звуков были всего лишь звукозаписью, а большую часть времени в зоне вседозволенности бойцы банально напивались за стойкой бара, мысль, что кто-то получал от подобного звукового сопровождения удовольствие, вызывала отвращение.

Таким образом, миновать ядовито-желтые врата Роберт старался особенно быстро. Однако направляясь к себе после очередного совещания с Кавендишем, Роберт даже не успел увидеть опасный поворот, когда до него донесся истошный вопль. Кричали в зоне вседозволенности, и Роберту показалось, будто он узнал голос и собственное имя. Второй крик звучал приглушенно, словно кто-то торопливо затыкал жертве рот, и потому Роберт кулаком ударил по панели вызова экстренных служб и почти влетел в лабиринт.

…Они даже поленились оттащить Донну подальше от входа. Всего два поворота — и Роберт ворвался в небольшой бар, где два бойца деловито размечали маркерами разложенное на полу, точнее, на перевернутом столе, тело, и с азартом спорили, с чего лучше начать вскрытие. Ремни растягивали Донну между ножками стола, от одежды ничего не осталось, рот был заткнут ее же бельем, а шнурок от галстука-боло мерзавцы приспособили под удавку.

Роберт схватил первый попавшийся стул и со стулом наперевес бросился на маньяков. С размаху двинул первого мерзавца, не обращая внимания на раздавшийся хруст; ухватил за волосы второго и принялся стучать его головой об столешницу, пока негодяй не обмяк. Затем подобрал оброненный кем-то из двоих нож, и когда взгляд Роберта остановился на баюкавшем сломанную руку психе, тот тоненько взвыл и попытался отползти прочь, но Роберт настиг его, почти пригвоздил стулом к полу, ухватил за волосы и принялся старательно перепиливать их у корней. Мерзавец без перерыва скулил, но Роберт довел дело до конца, после чего занялся вторым психом. Бог знает, что там решит Кавендиш, и, значит, стоило подстраховаться.

Безволосый боец не боец — это Роберт понял уже давно, и, значит, теперь можно было без опаски освобождать Донну от пут. Роберт долго перерезал бесчисленные накрученные и перекрученные ремни, вспоминая все ругательства, усвоенные за годы жизни, потом рывком поднял девушку на ноги, скинул плед и коротко приказал: «Прикройся». Донна попыталась что-то прохрипеть, но Роберт лишь ухватил ее за руку, повелительно бросив: «Идем». Донна шла за ним, спотыкаясь на каждом шагу.

На выходе их ждали.

— В баре двое, — хмуро сообщил Роберт. — Один без сознания, у другого сломана рука.

Кавендиш быстрым шагом подошел к воротам.

— Что произошло?

— Нападение, — коротко ответил Роберт.

— Врач нужен?

— Мне нет, ей да.

Короткое распоряжение по коммуникатору. Распоряжение охране.

Десять человек со значками работников Арены вошли в зону, и Кавендиш задумчиво уставился на стену.

— Шеф, тут двое, — раздался голос из коммуникатора. — У одного сотряс, у второго сломана рука и, кажется, ребро. И они стрижены…

Кавендиш бросил косой взгляд на Роберта.

— Решил подстраховаться?

Боец не счел нужным отвечать на риторический вопрос.

— Ладно. В камеру обоих.

— Врача вызывать?

— Зачем? — удивился менеджер. Подошел к Донне, рывков распахнул на ней плед и оглядел размеченное маркерами тело. Вновь взялся за коммуникатор: — Не в камеру, — распорядился он. — К «куклам». — Повернулся к Роберту: — Ну как — доволен?

Роберт пожал плечами.

Когда бойцов выводили из зоны вседозволенности, Донна испугано отшатнулась, чуть не рухнув при этом на пол. Роберт не повернул головы. Кавендиш с минуту смотрел вслед смертникам, затем подвел итог:

— Будем считать инцидент исчерпанным.

— Нет, — ответ Роберта был холоден и почти безразличен.

— Послезавтра их выведут на Арену в ростовых куклах. Что тебе еще надо?!

— У нас было соглашение, — неумолимо ответил боец. — Соглашение нарушено…

— Так следить надо лучше за дурой! — раздраженно бросил менеджер. Донна вздрогнула и еще больше сжалась.

— Она свое получит, — не меняя тона, ответил Роберт. — И уже получила. Но соглашение было нарушено. Так вот, как и обещал — послезавтра я не выйду на бой.

— Давно не стоял у столба? — с угрозой проговорил Кавендиш.

— Нашел чем пугать, — скривил губы Роберт. — Порка — это страшно только в первый раз. Повторяю: послезавтра я не выйду на бой. Я сказал — ты слышал.

С этими словами Роберт развернулся и зашагал прочь, так что Донне пришлось нагонять его почти бегом.

В своих апартаментах Роберт встал посреди гостиной и уставился на попаданку тяжелым взглядом:

— Утащили или сама пошла? — ледяным тоном поинтересовался он.

— Сама, — пролепетала девушка и опустила голову.

— Какого черта! — от этого гневного возгласа Донна даже попятилась. — Тебе что — жить надоело?! Так стоило сказать это сразу, а то вдруг я обидел хороших людей!

— Я… я не знала, — лепетала Донна. — Здесь некуда пойти... Они обещали показать уютный бар… А ты… все запрещаешь… как в тюрьме… — почти рыдала девушка.

— Это и есть тюрьма! — рявкнул Роберт. — Для осужденных. Для психов, маньяков и прочих смертников…

— Но ты же… не псих… ты звезда, — всхлипнула Донна.

— На столе в День Благодарения индейка — тоже звезда, — отчеканил Роберт. — Ей любуются, ею восхищаются, выбирают соусы и приправы, которые индейка очень «любит». А потом съедают — с удовольствием и причмокиванием! Звезда Арены такая же индейка, только говорящая. И все подарки и деньги лишь соусы и приправы, под которыми индейку вкуснее жрать! И если ты до сих пор этого не поняла…

Стук в дверь оборвал монолог Роберта.

— Открыто! — бросил он, и тогда дверь распахнулась, и в апартаменты вошли вызванные Кавендишем медики. — Потерпевшая вот, — боец кивнул на Донну.

Бригада госпиталя привычно начала работу, а Роберт неожиданно сообразил, что даже не подумал отвернуться, чтобы не смущать девушку. Раньше он не позволял себе подобной бесцеремонности, но с другой стороны, какая на Арене деликатность? Гораздо больше его беспокоил другой вопрос — как быстро в Службе адаптации поймут, что в отношении Донны инструкции не были выполнены? И что случится тогда?

Глава бригады отвернулся от пациентки и подошел к Роберту:

— Состояние питомицы удовлетворительное, к счастью, ей не успели нанести серьезные повреждения, но я рекомендую провести пару дней в стационаре…

— Нет! — Донна в панике вцепилась в Роберта.

— Понятно, — кивнул врач. — Я пришлю сиделку. И психолога, — добавил он.

— А сиделка не побоится? — поинтересовался Роберт, аккуратно отцепляя от себя девушку.

— Брось, Зверь! Это мы уже проходили. Главное, соблюдать правила, не сходить с маршрута и помнить о разряднике. Все будет в порядке. Держи — успокоительное для девчонки. И освобождение от работы на пять дней. Ну, бывай!

Дверь захлопнулась. Донна вновь закуталась в плед, а Роберт задумчиво уставился на планшет. Госпитальные врачи, сиделка, психолог — они засветились, хуже некуда.

— Я… я больше не буду, — всхлипнула Донна.

— Надеюсь, — холодно ответил Роберт. — Потому что в следующий раз в лабиринт я не полезу.

Подхватил планшет и ушел в спальню. Закрылся. На экране планшета высветился рекламный постер к открытию галереи. К нему требовалось написать что-нибудь бодро-оптимистичное, но ничего оптимистичного и бодрого в голову Роберта не приходило. Он задумчиво вертел планшет и, в конце концов, набил простой текст:

«Напоминаю, что открытие галереи «Звезда Арены» состоится завтра в Дерриборо (Стейтон-стрит, 17). Первые две недели галерея будет принимать посетителей бесплатно, и потому не забывайте регистрироваться на сайте Арены — принять всех желающих одновременно галерея не сможет».

***

Открытие «Звезды Арены» прошло с блеском, шумом и размахом. Над виллой рассыпался фейерверк, а затем засияло нечто, напоминающее северное сияние, что смотрелось особенно фантастично на фоне пальм. Роберт дал не менее дюжины интервью, Атвуд сиял, а Остин-Волк почти не заикался. Посетители готовы были штурмовать виллу, но работники поддерживали в галерее идеальный порядок, и презентация экспозиции прошла достойно.

Первые отзывы появились в сети уже через сорок пять минут после открытия и по большей части были доброжелательными. Даже гневный пост доктора Спрингфилда об отсутствии у Зверя элементарных представлений о канонах, и утверждение, будто фотографии, видео и цветники вовсе не являются искусством, не испортили впечатлений от презентации. Зато возмущение нумера побудило свободного Атвуда выступить с ответным заявлением, в котором он почти размазал Спрингфилда по стене, заявил, что искусство существует для людей, а не для замшелых критиков, и посетовал, что отделение изобразительных искусств Стейтонвилля безнадежно отстало от жизни.

За ним в полемику вступили студенты-второкурсники факультета искусств университета Нью-Гринвича. Десятью голосами против двух они выступили в поддержку Атвуда и Зверя, обвинили Спрингфилда в узости кругозора и вывесили в сети свои работы, которые забраковали «выжившие из ума ретрограды».

Половину этих картин Роберт бы тоже забраковал, а вот вторая половина и правда представляла интерес. Роберт не поленился дать отзыв на каждую работу, разобрал их сильные и слабые стороны, после чего интерес к галерее подскочил на недосягаемую высоту. Бесплатные пропуска в «Звезду Арены» были разобраны всего за полчаса, а билеты проданы на три месяца вперед. На статью трех свободных профессоров в поддержку доктора Спрингфилда внимания уже никто не обращал, а Роберт думал, что к следующей экспозиции надо будет все же набрать несколько работ Люка. Еще одним неожиданным следствием открытия галереи стал небывалый наплыв заказчиков в фирму Фрэнка с пожеланиями перенести ту или иную работу с экспозиции на капот или же дверцы автомобилей.

В общем, Роберт мог быть доволен. Зато на следующий день обстановка накалилась с утра.

Сначала Роберту позвонил Кавендиш и напомнил, что в три часа начнется представление, поэтому в половине третьего ему надлежит быть в отстойнике при большой Арене. Роберт коротко ответил «нет» и оборвал связь.

Через час к удивлению Роберта в его апартаменты заявился Бык. Угрюмо взглянул на Роберта, а потом сообщил, что тот дурак, потому что бойцу без Арены нельзя — загнется.

— Мне-то лучше, чтоб ты сдох, — откровенно заявил он. — Но… чего-то будет не хватать, — ни с того ни с сего признал он.

Следующие три часа Роберту наносили визиты чуть ли не все тренеры Арены — по очереди. Много говорили о дисциплине, о взысканиях и подарках, точнее, об их отсутствии. Роберт внимательно выслушивал всех, а потом обещал как-нибудь справиться со взысканиями и подарками, точнее, с их отсутствием.

Два постоянных уборщика уверяли, будто без Арены Роберту непременно станет плохо. «Так ведь наказывают, — расстроенно твердили они. — Думаешь — просто так?».

Переживания парней чем-то даже умиляли, и Роберт терпеливо объяснял, что ничего с ним не случится, и он прекрасно обойдется без драк. Питомцы сокрушенно вздыхали, жалостливо смотрели на Роберта и советовали не упрямиться.

Когда без пятнадцати три в его гостиную робко просочилась Донна, Роберт нахмурился, а когда она пролепетала «Может, ты все же пойдешь?», велел закрыть дверь с другой стороны. Нежданно подвернувшееся свободное время следовало использовать с толком, и Роберт не собирался терять даже пяти минут.

Через четверть часа он с удивлением обнаружил, что любимое кресло, в котором он по обыкновению расположился, почему-то стало неудобным. Диван тоже не радовал. Стулья раздражали, а на полу было жестко. Мысли разбегались, собственные руки мешали, а еще Роберту все время хотелось куда-то идти. Он нервно мерял шагами комнату, не понимая, что на него нашло, а потом с потрясением осознал, что его тянет туда — на Арену, к слепящему сиянию над головой, к сыпавшимся с трибун платежным картам, к восторженному реву публики и смертельному риску.

«Так это и есть адреналин? — ошарашенно понял он. — Адреналиновая ломка… Вот же черт…»

Роберт хлебнул воды и вытер со лба пот. Ломку можно пережить, твердил он. Попытался припомнить, что в таких ситуациях делали экстремалы, оказавшиеся без очередной порции риска, решил было поотжиматься от пола, но это подействовало на него не больше, чем аспирин на мертвеца… Для борьбы с адреналином требовалось что-то посильней.

Рев трибун заполнил гостиную, и Роберт с изумлением обернулся. Планшет и компьютер показывали Большую Арену, восторженные лица зрителей и решительные физиономии бойцов. Роберт встал и подошел к столу. Попытался отключить трансляцию — не тут-то было. Кавендиш все делал основательно. Роберта так и подмывало выйти из комнаты и почти бегом направиться к Арене, но он только с силой потер лицо, стиснул зубы и решительно выдернул вилку из розетки.

«Прости, друг, за некорректное выключение», — пробормотал он и сосредоточенно уставился на планшет. Отключить точно так же еще и его не получилось, и Роберт старательно завернул планшет в плед и засунул в ворох рубашек. Глубоко вздохнул.

«С ломкой можно справиться, — повторил он. — Надо только убедить себя подождать всего полчаса. А потом еще полчаса… И еще… Кажется, именно так действуют анонимные алкоголики?».

Сравнение самого себя с завсегдатаями сборищ Анонимных Алкоголиков ненадолго рассмешило Роберта, и ему даже стало легче дышать, но облегчение было кратким. Пятнадцать минут тянулись так долго, что Роберт усомнился в своей способности вытерпеть целых полчаса. Ему нужен был адреналин. Срочно!

Погонять на автодроме? Побегать по главной лестнице Арены вверх и вниз? Подтянуться раз сто на турнике? Или заняться скалолазанием?

Все это был полным бредом, и Роберт сосредоточенно шагал по гостиной, лишь бы только отвлечься от ненужных воспоминаний, не думать о пьянящем ощущении скольжения по краю, о чувстве полета…

Резко остановился. Чувство полета… Он знал его не только по Арене. Проекты, картины и съемки порождали те же ощущения, и в работе они было гораздо сильней.

Почему он не вспомнил об этом раньше? Неужели совсем сдурел от чертовой Арены?!

Художник решительно вытащил недавно купленный картон, поставил на стол — устанавливать мольберт не было времени — разложил кисти и краски, вытащил пару тряпок. Как там говорил дед? «Забудь эти безумные цвета»?

Сейчас он знал, что именно цвета и были его спасением — чистые, без полутонов, как ему хотелось писать еще в школе. Почему бы не попробовать прямо сейчас?

Роберт хотел сделать предварительный набросок углем, но вместо этого взялся за кисть. Он и так видел всю картину, словно бы стоял посреди главной улицы столицы Свободного мира: великолепие города, когда закатное солнце расцвечивает его самыми безумными красками, а в витрине магазина отражение родного лица в ореоле светлых волос… Быстрые движения кисти возводили устремленные ввысь здания, и Роберта, наконец, накрыло.

Из-под стопки рубашек доносились приглушенные звуки Арены, но Роберт больше не обращал на них внимания. Он вдохновенно творил, и когда, наконец, смог отойти от импровизированного мольберта, то чувствовал себя уставшим и довольным, как может быть устал и доволен человек, одержавший самую важную для себя победу.

«В самые тяжкие моменты жизни живопись позволяла мне держаться и идти вперед, — вспомнил он полузабытый голос. — А для вас живопись может оказаться гораздо большим…»

«Вы были правы, сенатор, как же вы были правы!» — думал Роберт. И когда через час за ним пришли, чтобы отвести к столбу, это уже ничего не могло изменить.

Адреналин еще плескался в его крови, удары плети ощущались, словно через толстенное одеяло, и он знал, что победил — Арена больше не имела над ним власти.

Глава 37

Свободный Томас Лонгвуд, директор Службы адаптации и попаданец стародавних времен, утомленно рассматривал новый цветник за окном. Последний месяц у него было странное ощущение, будто жизнь катится в тартарары, и далеко не всегда ответственность за это нес доктор Зверь. Так и сейчас известия с континента заставляли подозревать, будто целый институт зря ест свой хлеб. Три похищения скота на фермах были не теми событиями, которые можно было игнорировать, но обстоятельства похищения заставляли людей лишь в недоумении переглядываться и беспомощно разводить руки.

По всем прикидкам получалось, будто аборигены были единственными, кого стоило подозревать в краже, но при всех доказательствах такой вывод представлялся полным бредом.

Каким образом дикари могли проникнуть на территорию ферм? Каким образом могли не попасть на камеры слежения и не броситься врассыпную от действия распугивающих зверье звуковых пушек? Для этого требовалось отключить все устройства, но отключать их было некому — дикари это не умели и даже не догадывались, что такие устройства существуют, а обитателям ферм это и вовсе было ни к чему. Представить же, будто кто-то из фермеров среди ночи вздумал прогуляться по лесу, был пойман со спущенными штанами, после чего мог провести дикарей хоть на ферму, хоть в Институт антропологии было и вовсе глупо. Судя по всему, обитатели ферм мирно спали в своих постелях и только утром обнаружили в хлеву следы разделки туш — и не малейших следов скота и похитителей.

Лонгвуд устало потер лицо и сделал пометку, что надо восстановить обычай носить браслеты безопасности всем свободным, что живут в контактной зоне, и запретить питомцам снимать удостоверения личности — для их же безопасности. Хотя подобная предосторожность не могла разрешить загадку, лучше было сделать хоть что-то, чем не делать ничего.

С этой мыслью директор закрыл файлы по континенту и вернулся к старой проблеме — доктор Зверь и его влияние на свободный мир. Последняя выходка субъекта, когда тот не вышел на бой, доказала Лонгвуду, что тянуть с докладом консулам больше нельзя. К сожалению, когда он сообщил старшему Томпсону о предстоящем докладе, тот пожелал, чтобы на заседание были приглашены сенаторы, которые имели то или иное отношение к субъекту. К облегчению Лонгвуда, хотя бы сенатора Дженкинс консул решил не звать. Лонгвуду вполне хватило того, что на докладе будут присутствовать Данкан, Томпсон-младший, Макфарлен, Иглтон и Арчер, с чьей подачи профессора университета Лильберн-сити уже третий день пытались втолковать гражданам, что тратить время и деньги на возмутительное творчество неуравновешенного бойца признак дурновкусия и безответственности.

Директор еще раз просмотрел предстоящий доклад, внес пару поправок и добавил к нему три десятка фотографий для наглядности. Свободные граждане без штанов и юбок, ошейники на шеях свободных студентов, специалистов, бизнесменов и даже пары-тройки профессоров, скрины жалоб полиции на полную невозможность понять, кто перед тобой, длинные очереди перед галереей «Звезда Арены» и возмутительные записи в сети, демонстрирующие полный хаос в мозгах свободной молодежи… Лонгвуд надеялся, что все это докажет консулам необходимость как можно скорее изъять возмутителя спокойствия с Арены и отправить его куда-нибудь подальше — в Строительный департамент, в Стейтонвиль, на киностудию или даже в какой-нибудь университет, лишь бы только он не будоражил воображение столичных жителей и не ставил все с ног на голову, тем самым подрывая устои общества.

Лонгвуд не был уверен, какое решение примут консулы, но к чему бы они ни пришли, информировать их о проблеме было его долгом.

***

— Не вышел на бой… — неопределенным тоном повторил Макфарлен. — Но разве психологи не талдычат нам каждый день, будто боец не в силах побороть… как это? — деланно принялся припоминать сенатор, — а вот: «неистребимую тягу к агрессии»… — с нажимом договорил он. — И что же? Доктор Зверь благополучно отказался от боя, а вместо обещанной агрессии порадовал поклонников прекрасной картиной…

— Он пренебрег обязанностями, — раздраженно бросил Арчер.

— С каких пор Арена стала обязанностью, а не печальной необходимостью помочь больным людям?

— Коллеги, коллеги, — с укором проговорил сенатор Данкан, видя, что совещание приобретает все более острый характер.

— И, кстати, — ничуть не смущаясь, продолжал Макфарлен, — а почему здесь нет сенатора Дженкинс?

Краска бросилась в лицо младшему Томпсону, и директор Службы адаптации примирительно заметил, что сенатор Дженкинс вряд ли может быть объективна в данном вопросе.

— Напротив, — как уже давно замечал Лонгвуд, как и большинство врачей, Макфарлен имел весьма приблизительное представление о такте. — Полагаю, сенатор может легко и аргументированно развеять все ваши тревоги. Да и наше общество не случайно назвало бойца Доктором Зверем.

— Наше общество развращено этим питомцем до полного безобразия! — возмущенно парировал сенатор Арчер, потрясая распечатками снимков с бесштанными гражданами. — И вот эти фотографии лучше всего свидетельствуют о его дурном влиянии!

— Вы полагаете, питомец, каким бы талантливым он не был, способен развратить несколько сот тысяч свободных? — скептически поинтересовался Макфарлен, глядя на оппонента поверх очков.

— Если точно, то шесть миллионов, — меланхолично поправил консул Томпсон.

— Тем более…

— Да, способен! — перебил собеседников Арчер. — Дурное всегда усваивается лучше хорошего, и когда общество сталкивается с угрозой, оно должно себя защищать! Пусть наглеца отправят на бой без оружия — это будет лучшим выходом из ситуации.

— Я против! — пять голосов прозвучали одновременно, и среди этих голосов Лонгвуд с удивлением услышал собственный.

— Я не рекомендую подобный шаг, — уже спокойно повторил он. — При всех проблемах питомец много сделал для нашего общества, да и шесть миллионов поклонников, потерявших кумира, могут внести некоторую напряженность в наше общество.

— «Без оружия»… — проворчал Макфарлен. — Вам, коллега, стоило бы самому прогуляться на Арену — с такой-то запредельной агрессивностью.

— Не говоря уж о том, что мальчик очень вырос, — осуждающе глядя на Арчера, добавил сенатор Данкан. — Свободный Лонгвуд может это подтвердить. Он был свидетелем ситуации, когда Лаки… то есть доктор Зверь проявил себя очень достойно.

Старший Томпсон вопросительно взглянул на Лонгвуда.

— Э, да, — подтвердил тот. — Это была сложная ситуация, но боец проявил себя как порядочный человек.

— Я вообще не понимаю, почему мы так опасаемся действий поклонников Зверя, — младший Томпсон кивнул на снимки. — Если забрать бойца с Арены, дать ему права алиена, то подражать ему станет неинтересно. Все эти люди благополучно снимут ошейники, наденут брюки и юбки и вернутся к нормальному образу жизни. По-моему, это самое простое и надежное решение проблемы.

— Согласен, — промолвил Макфарлен, а Иглтон просто кивнул.

— А на каком основании делать алиеном наглеца, который не выполняет желаний зрителей Арены? — начал Арчер.

— Это было почтение к наставнику! — вскинулся Данкан.

— И полное отсутствие агрессивности, — добавил Макфарлен.

— А вы можете гарантировать, Лонгвуд, что подобная избирательность в послушании не окажет дурного влияния на других питомцев? — запальчиво вопросил Арчер. — Можете гарантировать, что это не приведет к потрясениям, достойным разве что оставленного мира? Что — молчите?

Директор Службы адаптации подавил желание заявить, что в данном случае потрясения, достойные оставленного мира, может спровоцировать как раз Арчер. Вместо этого он аккуратно положил на стол доклад и произнес:

— Гарантии на жизнь общества несколько отличаются от гарантий на автомобиль, свободный сенатор. Но вот что точно можно гарантировать, так это нежелательные потрясения в обществе в случае утилизации доктора Зверя. Шесть миллионов подписчиков и шестнадцать миллионов общей аудитории, а ко всему прочему полмиллиона активных поклонников достаточно серьезный аргумент. Игнорировать его вы вряд ли сможете.

Старший Томпсон согласно кивнул. Стейтон задумчиво потер подбородок. Торнтон с демонстративным неодобрением принялся разглядывать Арчера.

Консул Томпсон первым нарушил установившееся молчание.

— Благодарю вас за доклад, директор, — тем тоном, которым обычно заканчивают совещания, проговорил он. — Полагаю, нам всем следует обдумать представленную вами информацию.

Сенаторы поняли его мысль и стали подниматься из-а стола. Только Макфарлен помедлил, а потом вытащил из кармана записную книжку, которой решительно хлопнул об стол.

— Вот это, — проговорил сенатор, — тогда еще не Зверь, а питомец Роберт… — Стейтон недовольно сдвинул брови при упоминании реального имени бойца, — вел для своего опекуна — свободного Бенджамина Тейлора. Тейлор умирал от рака. Как врач, могу сказать, что ни один агрессор не в состоянии хотя бы сутки находиться рядом с умирающим, не то, чтобы год поддерживать его жизнь, утешать и подбадривать. Брат умершего не стал забирать книжку, ее взял я. Советую посмотреть. Гарантирую — это избавит вас от большей части страхов директора Лонгвуда.

Завершив речь, онколог чопорно кивнул консулам и покинул кабинет вслед за остальными сенаторами. Лонгвуд также собирался выйти, но консул Стейтон остановил его.

— Скажите, Лонгвуд, вы уверены, что изъятие бойца с Арены прекратит это непотребство? — он недовольно кивнул на снимки. — Вы ведь понимаете, что будоражить общество алиен способен ничуть не меньше, чем питомец.

— Не в Строительном же департаменте, — пожал плечами Торнтон.

— В том числе и там, — возразил Стейтон. — Если питомец и правда столь талантлив — а венок Сената это подтверждает — то его проекты постоянно будут на слуху.

— Но ведь мы не можем обвинять питомца в недостойном поведении свободных, — заметил Лонгвуд. — Скорее, нам стоит поблагодарить его за то, что он в очередной раз вскрыл общественную проблему.

— Прежде всего, — подал голос Томпсон, — мы не можем допустить напряженности в обществе. Кстати, вы выяснили, что понесло этого человека на Арену?

Лонгвуд смутился, однако на вопросы консулов следовало отвечать.

— Закон о репродукции, — пояснил он. — Как победитель сенатского конкурса, питомец должен был принять участие в программе, но он… э-э-э… не желал этого. А… хм… его опекун настаивал на соблюдении закона. Тогда питомец… организовал свое попадание на Арену, ведь программа не распространяется на бойцов.

Все три консула уставились на директора Службы адаптации в полном остолбенении.

— Вы хотите сказать, Лонгвуд, что какой-то питомец, пусть и победитель сенатского конкурса, способен проявить подобную принципиальность?! — шокировано поинтересовался Стейтон.

— Кажется, я начинаю понимать вашу озабоченность, — добавил Томпсон. — И все-таки… Строго говоря, вся ненормальная популярность этого человека зиждется на его репутации, но если поклонники увидят, что он не столь идеален, как они вообразили. Подумайте, Лонгвуд, что можно предпринять в этом направлении. В конце концов, нет ничего более хрупкого, чем репутация.

Стейтон согласно кивнул, и Торнтон не стал возражать — в идее коллеги определенно что-то было.

Обремененный поручениями, Лонгвуд вышел из кабинета, и лишь покидая здание консулата вспомнил, что забыл рассказать кое-что еще — что на самом деле означал средний палец. Но, впрочем, среди всех предоставленных им сведений эта информация была не самой важной.

***

Консул Стейтон не проявил интереса к записной книжке знаменитого бойца. Торнтон все же пролистал ее, но ничего особенного не углядел — ну, рисунки, и что? О том, что боец Зверь умеет рисовать, знали все, и с чего сенатор Макфарлен полагал, будто рисунки что-то доказывают, консул так и не понял. Только Томпсон изучал творения Зверя долго и обстоятельно, и результаты заставили его задуматься.

Судя по рисункам, этот человек любил жизнь. И людей тоже, что было удивительно, поскольку подобные индивидуумы не имеют привычки отправляться на Арену. А это значило, что он все же опасен, что бы там не воображал сенатор. Мог любить жизнь, но при этом рассматривать насилие, как вполне приемлемый инструмент — совсем как они, вот только для питомца это была неправильная модель поведения, будь он хоть десять раз попаданцем!

И все же рисунки оставляли странное ощущение тепла и уюта, и расставаться с этим теплом почему-то не хотелось. Поскольку сенатор оставил записную книжку им, а коллеги не собирались уделять ей много времени, Стив Томпсон пару минут с сомнением смотрел на блокнот, а потом решительно сунул в карман. В конце концов, утешал себя консул, он всегда мог вернуть записную книжку Макфарлену, а пока она была нужна ему для дальнейшего исследования ситуации. И, конечно, не стоило считать ее единственным документом по делу.

Договориться с дежурными галереи «Звезда Арены» о визите еще до открытия экспозиции для обычных граждан не представляло труда — ну, кто откажет консулу? — а вот сама экспозиция оставила у Стива впечатление, сходное с шоком.

Этот парень был не просто талантлив, а очень талантлив, и теперь Томпсон начал понимать поднявшийся вокруг его личности ажиотаж. Сам он никогда не был поклонником искусства (в любых его проявлениях). Постоянные попытки Мейми затащить его в концертный зал или в оперу вызывали обычно желание откупиться или срочно придумать себе неотложное дело, а усилия Дика приобщить к живописи — тяжкое недоумение. Картины и кино заставляли его либо зевать, либо досадовать из-за ненужных волнений, которые сбивали деловой настрой и нарушали спокойный сон. Когда на прошлом дне рождении Ричард подарил ему две картины, он привычно распорядился убрать их подальше, а недавно без сопротивления отдал в галерею, полагая, что вполне может пожертвовать картины обществу — это произведет хорошее впечатление на избирателей и избавит его от необходимости отвечать брату, где он намерен картины разместить.

И вот теперь Стив ходил из зала в зал, и в голове у него звучали любимые хоры Мейми, бушевали непрошенные, воистину шекспировские страсти, а галерея Ричарда по сравнению с этим буйством чувств казалась блеклой и на редкость скучной. Консул с удовольствием сбежал бы куда подальше, но расследование требовалось довести до конца, и потому он упорно шел от картины к картине, от рисунка к рисунку, внимательно рассматривал каждую фотографию и мысленно на чем свет стоит клял свободного Атвуда, который явно не ведал, что творит.

Да, теперь он понимал восторги поклонников Зверя, и это тревожило его все больше и больше. И все же исследование было неполным — существовал исторический фильм, о котором с восторгом твердил Норман. Демонстрационную копию фильма ему доставили через полчаса, так что Стив удобно расположился в домашнем кинотеатре, решив выяснить, что наворотил проблемный питомец еще и здесь.

Оказалось, что ничего особенного он не делал. Фильм был хорошим — в этом Норман был прав, а питомца на экране было совсем мало. Ощущение, будто весь фильм состоит исключительно из него, возникало из-за назойливой рекламы, явно старавшейся повысить посещаемость кинотеатров за счет скандального имени. Да, питомца на экране было мало, и все же каждый раз, когда он появлялся в кадре, Стива что-то царапало. Просмотрев фильм, он велел поставить его сначала, а потом уставился на экран, не веря собственным глазам. Это было невозможно, это было абсурдно, но ошибиться он не мог.

По требованию консула оператор остановил просмотр и увеличил требуемый кадр. Знакомая прическа, одежда, черты лица — все то, что каждый гражданин свободного мира должен знать с младенчества. Он смотрел на бойца Зверя и видел совсем другого человека. И тогда все стало ясно и понятно.

***

— Это что?! — на стол перед Ричардом Томпсоном шмякнулись листы копий с журнала «Тайм».

Бросок был так силен, что насколько листов — копии обложки и родословной Томпсонов-Шеннонов — спланировали со стола на пол.

— Ты все это читал! — второй документ полетел на стол. В распечатке Ричард опознал свои запросы в Библиотеку Сената. — Ты мог решить проблему еще тогда. Пара ласковых слов, направление в Стейтонвиль — и этот человек был бы наш с потрохами! А теперь он враг, потому что ты предпочел наблюдать издалека — что из этого получится…

— Да не знал я, что он жив, — постарался оправдаться сенатор. — Здесь же написано, что он утонул…

— Замечательно, — от сарказма в тоне старшего брата Ричарда передернуло. — О проколе ты не подумал, хотя о стихийном открытии предупреждение было дано за пять дней. И не посмотрел, где этот человек пропал… Это даже не сложить два и два — это сложить один и один! Элементарная задача! Но тебе было недосуг!.. Молодец… А теперь нам надо решать проблему…

— Но почему сразу «проблему»? — попытался возразить Ричард. — Можно же забрать его с Арены, дать права алиена, и все проблемы сойдут на нет.

Стив только прикрыл рукою глаза.

— А еще можно приставить оторванные крылья у мотылька, — наконец, проговорил он. — Хватит нести чушь. В твои лета пора бы уже понимать некоторые вещи. Вот ты мне скажи, когда ты узнал, что этот человек жив и здоров, почему ты молчал?!

Ричард опустил голову.

— Не слышу ответа! — яростно повторил консул.

— Я думал… тебе не понравится подобный родственник, — признал сенатор.

Стив с силой долбанул кулаком по столу.

— Да какая разница, что мне нравится, а что нет! Есть дело, а все остальное — детский лепет. Благодаря твоему умолчанию, твоему вечному желанию усидеть на двух стульях, этот человек стал врагом. А враг Томпсон — это не самое приятное, что может случиться с обществом!

— Роберт не враг, — привычно вскинулся сенатор. — Он прекрасно относится к людям, он…

Под возмущенным взглядом брата слова сами собой замерли у него на языке.

— Он знает, что мы в родстве? — Стив задал вопрос в лоб. Ричард замялся. — Так знает или нет?!

— Знает, — выдавил младший Томпсон.

— И ты еще спрашиваешь, почему он враг, — с отвращением проговорил консул. — Да кем он еще может стать? Спроси себя, понравилось бы тебе находиться при многочисленной родне — богатой и влиятельной, замечу — но не занимать того места, что занимают они, быть ограниченным в правах, да еще и выяснить, что на тебе поставили опыт? С твоим-то характером… Не удивительно, что ты так его раздражал. И не удивительно, что он дал тебе в челюсть. Странно другое — что он ограничился одним ударом. Я бы не сдержался. Видимо, он и правда относится к людям довольно терпимо, вот только это уже не имеет ни малейшего значения. Печально, но сенатор Арчер прав. Ты не можешь гарантировать, что поведение этого человека не подтолкнет питомцев и бойцов к какому-нибудь непотребству. Ты не можешь гарантировать, что это не собьет с прямой дороги наших свободных граждан. Что-что, но Томпсоны всегда умели влиять на людей. Не отнять. А всего-то надо было прийти ко мне и решить эту проблему с законом о репродукции — простейшая задача! А теперь своим молчанием ты довел ситуацию до полной проблемонеразрешимости…

— Он же наш родственник…

— Об этом надо было думать раньше! — отрезал Стив. — Сейчас этот человек…

— Он наш дядя! — выпалил Ричард.

— Сейчас этот человек, — медленно и непреклонно повторил консул, — лишил нас всех возможностей как-либо изменить его судьбу, потому что после его выходок освобождение вызовет нездоровый ажиотаж одних и столь же нездоровое возмущение других. Ты Арчера куда денешь? А Патерсона? Конечно, о них ты не думаешь, а стоит. И о тех идиотах, что разгуливают без штанов! Все, хватит, займись делом — чем-нибудь простым, что у тебя получается, и перестань морочить мне голову. У меня больше нет для тебя времени.

Ричард подобрал с пола листы, положил их на стол и молча пошел к двери. Он уже взялся за ручку, когда его настиг голос Стива.

— А если ты так переживаешь за нашего дядюшку, так скажи ему, чтобы вел себя скромней. Потому что наш кузен Стейтон намерен укреплять дисциплину на Арене. Можешь так и передать.

***

Свободный Кавендиш держал лицо, но Роберт готов был поклясться, что ему неловко. Распоряжение консула Стейтона нарушало все принципы взысканий, но деваться администрации было некуда — доставленный из консулата приказ лазеек не оставлял. И вот теперь среди других волосатиков Роберт стоял на Малой Арене в ожидании экзекуции, новички пугливо поглядывали на столб, ежики хорохорились, втайне радуясь, что сегодня достанется не им, а тренерская группа демонстративно разглядывала низкие трибуны.

Как человек с наименьшим количеством проколов — два нарушения скоростного режима и один случай незаконного использования спецсигнала — Роберт отправился к столбу первым. Прикусил губу, чтобы не стонать, получил свои пятнадцать ударов и вернулся в строй. Спина горела, словно на нее плеснули кипяток.

Следующим был Сокол, потом Павиан... Роберт еще никогда не видел всех волосатиков одновременно, но сейчас, судя по всему, наказание ждало каждого. Хуже всего дело обстояло с последними нарушителями, и Роберт понял тренеров, не отводящих взгляд от трибун, лишь бы только не смотреть на спины провинившихся. Шестеро из них были отправлены в госпиталь на носилках, и Роберт задумался, смогут ли они вообще встать на ноги в ближайшие недели.

Впрочем, на порке дело не закончилось. Кавендиш обвел волосатиков хмурым взглядом, а потом объявил, что по решению консула Торнтона им всем на шесть месяцев приостановлено действие водительских прав.

— Но как же… как же так? — ошеломленно выдохнул Павиан. — А как же ездить?!

— Пешком ходи, — сурово ответил Дайсон. — А еще есть метро и автобусы.

Павиан выглядел таким несчастным, что на мгновение Роберт преисполнился жалости к парнишке, однако вопрос «Как передвигаться по столице» стоял и перед ним. Общественный транспорт отпадал из-за нездоровых восторгов поклонников, а ходить по столице пешком было слишком долго, да и поклонники встречались на улицах и площадях не в меньшем количестве, чем в общественном транспорте. Выход виделся простым, сколько бы старший и младший племянники не лезли на стены…

Когда бойцам было приказано разойтись, Кавендиш подозвал Роберта и мрачно поинтересовался, не нужен ли ему водитель.

— Да нет, справлюсь…

— Ладно, — кивнул Кавендиш. — Если что — скажешь. Водители у меня есть.

Роберт поблагодарил и пошел к себе, но не успел он выйти в коридор, как его подстерег еще один сюрприз:

— И что это было? — Джек спускался с трибуны, одновременно пряча в кармане планшет.

— Так ты снимал? — Роберт не счел нужным отвечать на риторический вопрос. Протянул руку за гаджетом: — Давай сюда!

Молча выхватил из рук рекламщика устройство, пролистал фото, пометил три из них, а потом взял коммуникатор. Кавендиш отозвался сразу:

— Надумал?

— Да нет, я не за тем, — возразил Роберт. — Я могу на три дня взять комнату при охране на нулевом уровне?

— Бери, кому она нужна. Я скажу дежурным.

Вернувшись к себе, Роберт неторопливо включил комп, скинул на диск выбранные фото, слегка подредактировал, а затем раскрыл редактор блога.

— А ты к врачу не пойдешь? — робко спросил Джек.

— Потом, — отмахнулся Роберт. — Первый раз что ли?

Пару минут он задумчиво смотрел на пустое окно, затем установил ограничении на просмотр: Элис не должна была видеть эту запись ни в его блоге, ни при перепосте, а показывать ей блог с чужого устройства безумцев не найдется — уж в этом Роберт был уверен.

«Вновь приветствую вас, свободные», — как обычно начал он…

Три фотографии одна за другой были загружены в редактор. Пальцы Роберта привычно набивали текст. Джек таращился на экран из-за его плеча, но когда Роберт напечатал «хочу нанять опытного водителя, собеседования начнутся завтра с 14.00 ч. в главном здании Арены, комната № 1109, уровень 0…», сначала ахнул, а потом зачарованно прошептал: «Вот это реклама… Ну, почему, почему это придумал не я?!»

Роберт бросил на него косой взгляд и продолжил работу. Все было просто и привычно еще со времен собственной проектной фирмы, да и в Свободном мире наем работника частным лицом не так уж и сильно отличался от мира оставленного. Информация о предыдущем месте работы и рекомендации, условия работы, соглашение о конфиденциальности… Разве что утверждать трудовой договор должна была юридическая служба Арены и лично Кавендиш, но уж тут Роберт не видел никаких проблем. Свободные консулы решили дважды наказать людей за один и тот же проступок? Ну, что ж, свободные, не взыщите — на войне как на войне.

Гладиатор придирчиво просмотрел текст, переставил фотографии и с сознанием хорошо выполненного дела опубликовал пост. Насколько он знал людей, завтра у громады Арены выстроится длиннющая очередь претендентов, а сегодня его ожидал визит Ричарда.

Сенатор Ричард Томпсон примчался на Арену через сорок пять минут. Уставился на Роберта, чем-то напомнив бульдога перед атакой. И ведь внешне не похож, размышлял Роберт, но есть, есть что-то во взгляде — неплохой бы вышел портрет!

— Ты что творишь, идиот! — обвиняюще начал Ричард. — Тебе же сказано было — сидеть тихо… Скромнее надо быть!

— Я как раз и проявляю скромность, свободный сенатор, — ни на миг не смутился Роберт. — Поскольку у меня больше нет водительских прав, а мое появление на улицах столицы неизменно вызывает нездоровый ажиотаж, я принял меры, чтобы избавить общество от лишнего шума. По-моему, это долг каждого питомца.

— Ты издеваешься?

Роберт только улыбнулся. И эта улыбка окончательно прорвала терпение Ричарда.

— Ты мешаешь Стиву! — почти орал он. — Он бы сделал что-нибудь для тебя, но ты рушишь все его планы…

— Он уже сделал, — негромко проговорил Роберт. — Вывел меня на оперативный простор. Дед называл это именно так. Что ж — спасибо ему за это.

Ричард осекся.

— Впрочем, я признаю, — продолжал Роберт, — что ситуация может выйти из-под контроля, но риск — это составная часть моего ремесла, ничего не поделаешь. Но если со мной что-нибудь случится… — уже серьезно продолжил гладиатор, — позаботься об Элис. Ей будет больно, а я не хочу, чтобы она страдала…

Сенатор вскинул голову.

— Да кем ты себя вообразил? — бросил он. — Элис не может любить, такого как ты, она для этого слишком благородна! Ты же просто…

— Кто? — поощрительно проговорил Роберт.

Ричард отвернулся.

— Так все же?

— Неважно, — сенатор отмахнулся от родственника. — Отмени это идиотское собеседование, — размеренно произнес он, — и скажи своим поклонникам, чтобы надели брюки и юбки и сняли ошейники.

Роберт несколько минут рассматривал племянника, а затем помотал головой.

— Я не отменю собеседование, — сообщил он. — И не стану ничего указывать поклонникам. Я не делал это раньше и не собираюсь делать сейчас. Они взрослые люди, пусть решают сами…

— Ты понимаешь последствия? — напряженно поинтересовался Ричард.

— Вполне.

Сенатор резко развернулся и вышел прочь, попытавшись от души хлопнуть дверью. Дверь не поддалась, закрывшись мягко и тихо.

Роберт вновь взглянул на экран. Просмотры перевалили за двадцать тысяч, количество комментариев росло с каждой секундой, перепостов тоже.

Сходить что ли к врачу? — размышлял он. Назавтра его ждал напряженный день, и надо было быть в тонусе.

Красный значок вспыхнул рядом с записью, и Роберт понял, что его заблокировали. Правда, особого значения это уже не имело — перепосты перевалили за тысячу и, значит, с записью ознакомились несколько миллионов.

Он сказал Ричарду, что вышел на оперативный простор, и это было правдой. Ему больше некуда было отступать, да и поздно. Оставалось только победить. У него просто не было другого выхода.

Глава 38

Джен кружилась на месте, выкрикивая в небеса слова благодарности и желаний.

— Дай, дай, дай, дай, дай!.. Мясо, мясо, мясо, мясо, мясо!..

Женщины старались повторять слова и движения за ней, потому что все, что делала Та, возвращалось жизнью для племени.

— Дай, дай, дай, дай, дай! — вопили они и кружили вокруг Джен, воздев руки к небесам.

Та, что возвращается, та, что ходит по камням, та, что приносит мясо и питает племя — ее имя стало длинней и теперь повторялось чаще, чем имя матери вождя. Пусть у той был крепкий сын, а Джен не желала даже слышать о детях, ее детьми стало все племя. И оно росло. Самое малолюдное, самое бедное и голодное, самое презираемое — оно прирастало людьми, что хотели прикоснуться к благодати Той, что приносит мясо! Много мяса!

— Дай, дай, дай, дай, дай! — кричали находящиеся несколько поодаль охотники. — Мясо, мясо, мясо, мясо, мясо!

Их уже целый след кормила она, а не вождь. И она задавала вопросы, на которые чаще всего они не знали, что и сказать.

Она сбивала с толку. Она перекручивала разум. Она заставляла ходить на голове и разговаривать ногами, но она давала пищу! А еще она не позволяла снимать скальпы с голов других племен, обещая через много завтра столько скальпов, что они смогут одеться в них с головы до ног, соорудить из них жилища и лодки, и развесить по деревьям, чтобы отметить поселения людей.

— Дай, дай, дай, дай! — кричали они, топали ногами и с остервенением били себя в грудь.

Она обещала вести их в страну мяса, хорошей воды и теплой одежды, но не сегодня, а через два следа и еще столько завтра, сколько наберется пальцев на обеих руках. Надо было лишь выждать, как выжидает зверя охотник на оленьей тропе. Они могли ждать, раз так повелела Та, что кормит. Они будут незаметны, как змеи, сильны и стремительны, как медведи, свирепы как кабаны и беспощадны, как снежные филины…

Джен в изнеможении рухнула на мхи и перевернулась на спину, чтобы даже лежа говорить с Тем, кто скрывается за облаками. Она мешала слова людей со словами оставленных миров, так что женщины внимание ей с благоговейным ужасом.

Лучшая мать племени подхватила их на руки и несла по тропе сытости. И эта ноша была достойна сказания.

— Дай, дай, дай! — повторяли они уже тише, чтобы не мешать ей разговаривать с Тем, кто скрывается за облаками.

Джен в блаженстве раскинула руки, словно хотела обнять весь мир. Ей было хорошо, почти так же, как когда-то после близости с Робертом. И она заставит виновных заплатить!

— Этим мясо, тем — кару, мне — право судить, — говорила она. И опять: — Дай, дай, дай, дай — мое право!..

Простаки еще не знали, куда она их поведет. Да и зачем им? Рано… Сначала надо было набрать людей — за мясом они побегут за ней даже к большой воде. Еще четыре или пять ферм — и она сможет выбирать самых лучших. Пока у нее не было бойцов Арены, но она не сомневалась, что скоро придут и они. Подарки после Арены кончались, ткани рано или поздно рвались, нож можно было потерять, а воспоминания о сытости туманили разум.

Они придут, не сомневалась Джен, и тогда она поведет их на первый город негодяев. Обрушит на них очищающий огонь, выжжет каленым железом, пройдет штормом, сметая с лица земли нечестие. Чтобы им воздалось за все свершенное зло. За Роберта!

А этим… Она даст им мясо, скальпы и сердца, а потом построит с ними новый мир — который будет лучше.

— Дай, дай, дай, дай, — шептала она, — мое право! Дай, дай, дай, дай, — повторяла она, — мою месть! Дай, дай, дай, дай воздаяние!.. Дай, дай, дай, дай мне их кровь…

***

Четвертый предложенный специалистами план не нравился Лонгвуду так же, как и три предыдущих, но на этот раз у него не было ни малейшего основания его отвергать. Психологи знали свое дело, план должен был сработать, а его личные чувства не имели ни малейшего значения. «Мы делали и более страшные вещи, — привычно повторял директор Службы адаптации. — Это необходимо для безопасности общества», — но на этот раз уговоры помогали слабо. К тому же внутренняя инструкция, на которую ссылались его люди, явно устарела и, с точки зрения Лонгвуда, даже стала вредной.

Директор сделал пометку о необходимости отмены документа, однако для Донны О’Брайен это уже не могло иметь никакого значения…

— Вам что-то не нравится, Лонгвуд? — старший Томпсон, как всегда, замечал все.

— Может быть, этот человек свернет себе шею без нашего участия? — проговорил директор.

Свободный консул с интересом оглядел Лонгвуда.

— По вашему плану этому человеку не угрожает ровным счетом ничего.

— Но Донна О’Брайен…

— Не надо подробностей, Лонгвуд, — остановил речь директора консул. — Я не хочу их знать. Достаточно того, что операция приведет к нужному результату. Говорите, психологи уверены, что это подорвет репутацию бойца?

— Они считают, что на этот раз поклонникам не понравится, если Зверь не выйдет на бой.

— Хорошо. Потом посмотрим, можно ли направить деятельность этого человека в нужное русло.

Лонгвуд с сомнением покачал головой, и Томпсон вновь посмотрел на него с интересом и задумчивостью, словно решал какой-то важный для себя вопрос. Помолчал.

— Скажите, Лонгвуд, — заговорил, наконец, он, — как давно вы осведомлены о происхождении этого человека?

Директор Службы адаптации замер. Посмотрел на Томпсона. Тот ответил спокойным и почти безмятежным взглядом.

— Четыре дня, — честно ответил Лонгвуд.

— Я так и подумал, — в прежней задумчивости кивнул консул. Потер подбородок. Глава Службы адаптации ждал. — Вы когда-нибудь размышляли, кто может сменить вас на посту директора? — продолжил беседу Стив.

— Торнтон, — без колебаний ответил директор.

— Прекрасно! — Стив Томпсон откинулся на спинку кресла. — Мы сделаем так, Лонгвуд. Через полтора года вы подадите в отставку и переедете из столицы в первый северный округ. Тамошний сенатор не намерен повторно избираться в Сенат, поэтому на следующих выборах кандидатуру в Сенат выставите вы. Через три года, когда консул Торнтон уйдет со своего поста, вы выставите кандидатуру на его место. Полагаю, с вами можно будет хорошо работать. У вас есть знания двух миров, вы осознаете стоящие перед обществом проблемы, имеете опыт руководства крупной и влиятельной службой, да и некоторый опыт работы в Сенате у вас тоже есть. Что вы скажете на это предложение?

Директор в некотором замешательстве уставился на консула.

— Но ведь изначально…

— Бросьте, Лонгвуд, этот вариант лучше. Вы не так чувствительны, как мой брат, и, слава Богу, вы не женщина, как сенатор Дженкинс. Наш мир нуждается в защите, и я уверен, вы сможете справиться с этим лучше кого бы то ни было. И, кстати, что вы думаете об этом тайном обществе?

Лонгвуд понял, что попал на день откровений и потому ответил столь же откровенно:

— Это просто болтуны, они не представляют ни малейшей угрозы для общества.

— Их можно использовать?

— Мы уже несколько раз использовали их для распространения нужной информации, — уверенно ответил директор.

— Замечательно, — Томпсон удовлетворенно кивнул. — Тогда действуйте. Что-то еще?

— Для реализации проекта нам надо на время удалить с Арены некоторых администраторов, — сообщил Лонгвуд. — Прошу инициировать инспекцию на Арену трудовой комиссии Департамента развития.

— Хорошо, — согласился Томпсон. — Через пять дней комиссия начнет работу.

— Тогда это все, — подвел итог директор и закрыл планшет.

Доклад закончился, распоряжения были получены, но когда Лонгвуд уже брался за ручку двери, консул остановил его.

— И еще кое-что, Лонгвуд, — сурово проговорил он. — Я полностью поддерживаю ваше неприятие денежных пари, поэтому, когда операция завершится, тот человек на Арене, которого вы намерены использовать, должен быть наказан. Он должен лишиться права проживания в столице, права работать на должностях, связанных с управлением людьми, и, конечно, права на опеку питомцев. Надеюсь, это понятно.

— Да, свободный консул.

— И не забудьте отследить, как боец Зверь отнесется к падению своей популярности. А потом… посмотрим.

***

— Твои, — две папки были сгружены на стол перед Робертом, но задать вопрос боец не успел. Кавендиш ткнул в него пальцем и рявкнул: — Молча взял, сел и слушаешь!

Роберт видел менеджера бойцов разным. Видел в облике сержанта. Видел деловым человеком. Видел почти приятелем и даже нянькой… Но сейчас с Кавендишем творилось нечто настолько непривычное, что Роберт предпочел молча сесть, вопросительно взглянуть на администратора и приготовиться слушать.

— Через два дня я ухожу в отпуск, — объявил Кавендиш. — Через три дня в отпуск уходят три куратора. Через четыре дня — Дайсон. Через пять — еще четыре куратора. В мое отсутствие старшим будет Дейл.

Роберт поднял голову.

— А больше некому! — рявкнул Кавендиш, с размаху опуская кулак на стол. — Трудовая комиссия обнаружила нарушение законодательства — мы не отдыхали! Какой кошмар…— казалось, с зубов администратора капает яд, и Роберт даже удивился, почему он не разъедает все вокруг. — А чтобы исправить столь вопиющее нарушение, отдыхать мы будет семь недель, — тем же тоном продолжал Кавендиш, — под наблюдением реабилитологов…

Администратор гневно отшвырнул ручку, и Роберт потер подбородок — мучился, гадал, где может подстерегать беда, а она предстала в виде административного ража какой-то комиссии. Роберт признавал, что трудовое законодательство надо соблюдать, и все же ситуация была нестандартной, а последствия неуемных стараний чиновников могли быть непредсказуемы.

— А что с охраной? — осторожно поинтересовался он, и Кавендиш бросил на него такой взгляд, что Роберту захотелось попятиться вместе со стулом.

— До охраны они не добрались, — все же взял себя в руки менеджер бойцов, отвечая почти мирно. — Да и нет там серьезных нарушений — так, по мелочи… И все же… Если они доберутся до охраны, звонишь мне, а еще информируешь всех сенаторов, с которыми знаком. Понятно?!

— Может, не ждать, пока доберутся, — предложил Роберт. — Может, информировать их прямо сейчас?

— О чем? — скептически вопросил Кавендиш. — О том, что мы не соблюдаем закон? Так у меня людей нет! И что они сделают — пригонят на Арену толпу волонтеров? Вот только восторженных юнцов мне здесь не хватало! Знаю я таких — глаза горят, через слово рассуждения о миссиях и посланиях, а мне не нужны слова — мне нужна работа и понимание того, что делаешь и зачем. Да им как про порку скажешь — они сбегут отсюда впереди собственного визга! А без испытания здесь делать нечего….

Роберт задумчиво кивнул. И всё же…

— А к генеральному обратиться? — не сдавался он.

— Генерального отправили в отпуск еще вчера, — отрезал Кавендиш, вновь сатанея. — Значит, так: на тебе эти двое, еще тренировки новичков, введение их в курс дела — проконсультируйся с Дайсоном, пока его не отправили на курорт… Еще помощь Дейлу и нашим стажерам. Инженер по свету тоже твой. И помни — бездельников надо держать в узде, психи не понимают сантименты! Все, бери дела — времени и так нет…

О том, что времени нет, Роберт убедился быстро. Дайсон передал ему гору книг и несколько тетрадей записей, а еще полностью забитую флеш-карту с видео на восемьдесят гигов. Дейл произнес прочувственный монолог о трудностях служения, после чего Роберт неожиданно для себя рявкнул и потребовал от свободного излагать мысли коротко и четко. Толпа волонтеров заявилась на Арену и без вмешательства сенаторов — по «доброй воле» Департамента развития, зато, взглянув на них, Роберт понял недовольство Кавендиша. Однако недовольство недовольством, но с людьми надо было что-то делать. Предложенная порка отсеяла половину претендентов еще до испытания, а после его завершения Арену покинул каждый четвертый. Карцер стал непреодолимым препятствием для трети волонтеров, преодолевших первое препятствие. Немногие оставшиеся добровольцы с растерянностью взирали на начальство, которыми на ближайшие семь недель должны были стать непозволительно молодой администратор и боец!

Роберт чувствовал, что тонет в неожиданно рухнувших на него обязанностях. Людей катастрофически не хватало, а стажеры, на фоне волонтеров вообразившие себя почти ветеранами, принялись чудить не хуже некоторых бойцов. Когда же Роберт призвал одного из них к порядку и напомнил, что дисциплина начинается с него самого, стажер пригрозил Роберту взысканием.

— Взыскание? — переспросил обозленный Роберт. — Хорошая идея, мне нравится. Выбираю карцер. Сколько нам еще осталось? Шесть недель? Вот на все шесть и пойду. Высплюсь, книжки почитаю…

— Там нельзя читать, — возразил сбитый с толку стажер.

— Значит, обдумаю новую картину. Ни забот, ни тревог, курорт — да и только!

— Да ты что, Зверь? — затараторил стажер, до которого начало доходить, во что он вляпался. — Я же пошутил!

— Постарайтесь сначала думать, а уже потом шутить и что-либо делать, свободный Паквуд, — отчеканил Роберт.

Да, администраторов не хватало, а бойцов, по мнению Роберта, было слишком много. Кавендиш знал каждого в лицо, а вот он впервые увидел всех только в ходе дисциплинарного ража консула Стейтона.

А еще были новички…

Кондитер, задушивший соперника во внимании девушки и засунувший труп в ее хлебопечку. Можно себе представить, что случилось с девушкой, когда утром она открыла печь.

Санитар, подменявший в больнице лекарства, а потом шестнадцать раз наблюдавший смерть пациентов. Ему, видите ли, занятно было смотреть, как люди перестают дышать. «И куда смотрели психологи, когда признавали психа годным для работы в больнице?!» — негодовал Роберт.

Живодер, потрошивший собак и кошек, а потом закидывавший окровавленные тушки в детские сады…

Роберт читал дела, смотрел на прибывших, задавал вопросы и начинал понимать Кавендиша. Возможно, в масштабах Свободного мира этих психов было не так уж и много. Возможно, стоило радоваться, что они не успели натворить еще больших бед. Вот только именно ему предстояло с ними работать, а учить психопатов держать в руках оружие было, с точки зрения Роберта, не самой удачной идеей. Была б его воля, он бы выбрал для каждого необитаемый остров — благо в океане их было достаточно — снабдил бы семенами и инструментами на первое время, а потом оставил бы в одиночестве выживать, как хотят. А еще можно было выкинуть их в лесах среди аборигенов, вот только аборигены могли отравиться.

Зато когда среди волны безумцев обнаружилось второе издание Ужа, Роберт окончательно рассвирепел:

— Никакого столба, — распоряжался он. — Выпороть в камере как обычного питомца, может, это хоть немного добавит ему здравого смысла. Ошейник не форматировать, наименование прежнее, еду приносить в камеру, никаких тренировок и контактов с бойцами…

— Но это же незаконно! — возмутился Дейл.

— Вот когда сюда вернется Кавендиш, тогда о законе и поговорим, — отрезал Роберт. — И, кстати, свободный Кук, не напомните, почему его здесь нет? Ах, да, он же злостно нарушал закон — не ходил в отпуск.

Дейл попытался найти возражения, но не успел.

— На экране в камере питомца поставить мультики, — продолжал распоряжаться Роберт. — Информировать Службу адаптации… впрочем, я сам проинформирую их о ненадлежащем исполнении бывшем опекуном питомца своих обязанностей, а также сообщу о жестоком обращении с питомцем сенаторам Иглтону, Макфарлену и Данкану… Если через две недели питомца от нас не заберут, переведем в прачечную — пусть занимается привычным делом…

Лишь вопросы боев находились вне зоны ответственности Роберта, но как раз это и не утешало. Он помнил давнюю выходку Дейла и мог представить, что могли наворотить стажеры, вот только всякие попытки как-то вмешаться в вопросы распределения пар и формирования боевых групп натыкались на ответ «Не лезь не в свое дело!», а попытка Элис, Иглтона, Макфарлена и, к удивлению Роберта, Ричарда приостановить бои на Арене из-за отсутствия должной организации и кадров успеха не имела.

Одни сенаторы недоуменно пожимали плечами, не желая признавать исключительность ситуации. Другие возмущались вскрывшимися нарушениями трудового законодательства. Третьи уверяли, будто недопустимо лишать граждан необходимой им разрядки. Четвертые ссылались на заявления Департамента развития о направлении на Арену почти шести десятков волонтеров. А пятые уверяли, будто никаких отличий от обычной жизни Арены и вовсе не заметили.

Требования Элис допросить в комитете отправленных в отпуск администраторов и тренеров тоже не имели успеха. Психологи дружно встали на защиту отпускников, уверяя, что не позволят отрывать пациентов от курса реабилитации.

Только Донна не доставляла Роберту никаких хлопот, была тиха, скромна, прилежно трудилась, корпела над книжками и почти не выходила из своих апартаментов. Правда, Элис, приглядевшись к девчонке, заявила, будто ее поведение ненормально, девочке срочно нужен психолог, а лучше всего немедленно забрать ее на виллу. И на этот раз Донна готова была довериться Элис, но, оказалось, что выполнить этот план не представляется ни малейшей возможности.

Прислушавшись к выступлениям сенаторов и признавая, что волонтеры могут не знать всех тонкостей работы в таком сложном учреждении, Лонгвуд распорядился окружить Арену охраной своей Службы, чтобы столица могла спать спокойно.

Когда люди из Службы адаптации остановили его машину и тщательно досмотрели ее, Роберт не удивился. Вот только так же тщательно была досмотрена машина Элис, и сенатора Иглтона, и Макфарлена, и даже Данкана — любого, кто покидал Арену. Люди Лонгвуда досматривали даже мусоровозы! Конечно, каждый раз приносились все необходимые извинения, говорилось, будто какой-нибудь аренный питомец может по глупости и недосмотру волонтеров забраться в машину — в том числе, в багажник — из-за чего рискует пострадать, но так или иначе, придумать способ вывезти Донну с Арены Роберт не смог.

Правда, можно было снять фальшивый ошейник, а потом легко и без затей выйти наружу с толпою поклонников, дойти до машины Элис и никем не замеченной уехать на ее виллу. Но когда Роберт изложил попаданке свою идею, Донна впала в истерику, до смерти перепугавшись необходимости идти куда-то одной, и от плана пришлось отказаться.

Роберт считал дни и часы до возвращения Кавендиша, но никогда еще они не тянулись так медленно. За бесконечными обязанностями тренировки он считал долгожданным отдыхом и способом хотя бы немного расслабиться, а на бои шел, как на самую ненавистную работу.

Время остановилось. Каждый день казался бесконечным и при этом Роберта не оставляло ощущение, будто он не успевает. Куда и за кем, он не мог бы сказать, но ощущение было стойким — он опаздывает. Но даже это не было основанием, чтобы сдаться.

***

Они все же пришли — лучшие бойцы Арены, выжившие после года боев, после трех, пяти или семи лет возвращения в леса. Они пришли, обвешанные скальпами и зубами, замотанные в ткани, а не шкуры, а за их спинами звучали опасливые слова: «Они… Они… Служители богов по сердцу и печени…».

«Служители богов», — усмехалась Джен и смотрела на них с той же снисходительностью, что и на всех остальных аборигенов. Как и всем, им суждено было стать ее народом, кормиться из ее рук, а потом превзойти в верности псов.

Они шагали степенно и величественно, принимали красивые позы, а Джен мысленно заходилась от хохота. Чем собирались поразить ее наивные сыны лесов? Тощими телами и голодными глазами? Чужими зубами и спутанными волосами? Или, может быть, дешевыми тряпками?

На взгляд Джен, ткани за прошедшие годы выцвели, их края обтрепались, да и в самих нарядах было слишком много прорех, но бедные дикари ничего не замечали, гордые победами и принесенными богам жертвами.

Джен милостиво принимала всех, но на попытки бойцов предложить ей ложе била по рукам, так что орехи разлетались во все стороны, попадая то в нос, то в лоб незадачливым «женихам». А потом, когда отвергнутые не знали, должны ли навсегда уйти или могут просить разрешения остаться, снисходительно дозволяла им принять участие в охоте.

Эти «охоты» на фермах были необходимы и для того, чтобы показать могущество Той, что ходит по камням, и для того, чтобы подкормить новичков, а более всего для тренировки. Ее псы должны были понять, как устроены жилища фальшивых богов, должны были бестрепетно входить в рукотворные пещеры, должны были уметь искать, а потом послушно обрушиться на врагов, сметая их с лика земли.

Джен наставляла. Джен направляла. Джен давала мясо…

— Дай, дай, дай, дай, дай… — кружилась она перед взятием очередной фермы. — Мясо, мясо, мясо, мясо, мясо…

Они кружились за ней, в точности повторяя движения и слова. А потом отправились на «охоту».

Она могла бы обрушить их на Маунтин-Лорен сразу после той фермы, но скормила бойцам еще пять. Пусть задумаются, зачем богам нужны свиньи — ведь они питаются кровью пролитых ради них жертв. Пусть спросят себя, почему боги не проснулись, когда они похищали их богатство, почему не отправились в погоню, почему не покарали. Пусть увидят ложь самозванцев. И пожелают отомстить!

Они не додумались и не видели, как будто их мысли были не в состоянии выйти за пределы бесконечного туннеля. Они слагали сказания о своем походе. Они славили ее, Ходящую по камням, Ее, что всегда возвращается и кормит.

И тогда ей пришлось говорить самой.

— Дам, дам, дам, дам, дам… Много-много-много-много скальпов… Там, где вода для питья изливается в соленую воду. Там, где хижины как пещеры, а пещеры выше деревьев. Там, где ночью светло как днем. Где живут обманщики-небоги!

Они терялись. Они пугались. Они робко оглядывались и говорили, будто боги слышат.

А она смеялась, она издевалась, она жалила, как пчела.

— Разве они слышали, как мы похищали их мясо? Разве они смогли мне помешать?

— Это была сила заклинаний…

— Да, моя сила больше их силы, потому что я служу Тому, кто за облаками. Я его молния, его пчела и карающая рука, — почти кричала Джен. — Он отдал их мне, чтобы вкусить их кровь. Идите со мной или я возьму все одна — скальпы, кости, печень и сердца. Слава будет моя! И сила моя! А вас назовут слабыми детьми, которым не дано есть мясо…

— Но они же боги, — жалобно лепетал седой, исчерченный рубцами и татуировками вождь.

— Не боги! — дикой кошкой ощерилась Джен. — А лжецы!

— Они ходят по небу… — попытался возразить ветеран Арены, чьи космы свисали ниже тощего зада.

— А разве вы не умеете прыгать по деревьям? — немедленно возразила Джен. — Это просто мастерство. Как умение делать веревки из коры и сетки из ветвей.

— Они показывают сказания на облаках…

— А вы рисуете их на камнях, — Джен не так-то легко было сбить с толку. — Что хвастать умениями? Вы учитесь, и они тоже. Они слабы и лживы, их волосы коротки — зачем им мясо? Пусть едят траву. Зачем им жизнь? Пусть отдадут ее сильным. Возьмите их скальпы, вкусите их мягкие и сладкие тела, заставьте петь их кости и украсьте жилища их черепами… Я дарю их вам или возьму их себе…

Она искушала, она насмехалась, она говорила льстивые и грозные слова, а они хлопали глазами, то поддавались надеждам, то впадали в сомнения, неспособные поспеть за изменчивыми речами и растерянные от грандиозности обещаний.

Они сомневались. Они боялись. А Джен бесновалась, клокотала от ярости, видя робость лучших бойцов Арены. Она уже готова была проклясть их за тугодумие, обрушить на их головы гнев Того, кто скрывался за облаками, когда самый молодой боец, до сих пор в тяжкой задумчивости сидевший перед огнем, не поднял в растерянности голову и не проговорил:

— Они щадят жертвы…

— Что?!

— Они щадят жертвы! — уже более уверено проговорил он. — Та, что ходит по камням, права! Они… не боги… Они лгали…

Общий вопль взметнулся к небесам, и от силы этого крика огонь припал к земле.

— Не боги. Они не боги!

Джен довольно наблюдала за их яростью, а когда решила, что она начала спадать, завела свою песнь:

— Дай, дай, дай, дай, дай… Мясо, мясо, мясо, мясо, мясо… Суд, возмездие и мое право! Дай мне мое!

Глава 39

Медики Маунтин-Лорена хлопотали вокруг доктора Сазерленд, радуясь, что в того света иногда возвращаются. Исхудавшая, грязная, с исцарапанными руками и ногами, замотанная в какие-то замызганные шкуры и плетенку из коры, молодая женщина выглядела ужасно, но еще хуже было ее психологическое состояние. Обычно спокойная и здравомыслящая, сейчас доктор Сазерленд то лила слезы, то истерично смеялась, цеплялась за руки врачей и лихорадочно, раз за разом, повторяла историю своих злоключений:

— Я же просто купалась… просто купалась и все!.. а они украли меня… Связали… щупали… лезли туда… Боже, это грязные животные… Вы проверили? У меня нет никаких последствия?.. Я же просто не смогу… это отвратительно… я чувствую себя грязной… Пож-ж-жалуйста!.. — рыдала она.

Они утешали ее, срочно вызвонили из законного выходного психолога и пометили в истории болезни, что назавтра надо будет пригласить к пациентке хорошего специалиста по работе с травматиками. Конечно, о нахождении доктора Сазерленд следовало информировать Службу психологической поддержи, Службу адаптации и Институт антропологии, но это, в отличие от пациентки, могло и подождать. В столице была ночь, а случившееся было не тем событием, чтобы вытаскивать людей из постелей.

А еще были два подростка-аборигена, которые, как со слезами на глазах рассказывала доктор Сазерленд, помогли ей бежать. Юные дикари — такие же грязные, тощие, исцарапанные — испуганно жались друг к другу и затравленно взирали на всех вокруг. По инструкции их следовало накормить, подарить от «богов» следилку, замаскированную под примитивный амулет, а потом выпроводить восвояси. Но когда куратор сообщил, что проводит мальцов за реку, доктор Сазерленд разразилась такими душераздирающими рыданиями, уверяя, будто отныне мальчишкам некуда будет податься и они непременно умрут с голоду, что психолог посоветовала не тревожить пациентку и оставить аборигенов при ней — хотя бы на ближайшие пару дней.

И все же оставлять в медицинском учреждении дикарей, наверняка ставших разносчиками паразитов и насекомых, тоже было неправильно, так что по распоряжению администратора юных аборигенов следовало подвергнуть санитарной обработке. Мальцы стоически готовы были перенести все манипуляции санитаров, и только когда дело дошло до волос, в панике бросились к доктору Сазерленд. Санитар не разобрал, что сказала пациентка, но от ее слов юнцы сникли и безропотно позволили состричь безобразные лохмы.

В общем, день выдался суматошным и на редкость утомительным, но все же к вечеру доктора Сазерленд оставили одну. Правда, поблизости от палаты пациентки был расположен пост сиделки, а оба юнца и вовсе разместились у кровати доктора Сазерленд на полу — даже приблизиться к раскладным кроватям, не то, что лечь в них, дикари побоялись.

Сиделка с доброжелательной улыбкой принесла лекарство, и доктор Сазерленд с неизменным всхлипом поблагодарила ее за заботу. Но когда девушка отвернулась и направилась к двери, взгляд Джен изменился — стал тяжелым, презрительным и беспощадным. Звонок коммуникатора заставил сиделку извиниться и торопливо выскользнуть прочь, но через неплотно прикрытую дверь Джен все было прекрасно слышно:

— Привет, Бетси, извини… сегодня никак, много работы. Давай послезавтра?.. Улетаешь? Жалко… Значит, в следующие каникулы…

Джен не знала, что за Бетси разговаривала с сиделкой, и о чем они договаривались, но была уверена, что неизвестная Бетси уже никуда не улетит.

«Вы все останетесь здесь, — холодно размышляла она. — И одна девчонка, и другая, и ваши волосы украсят пояс кого-нибудь из моих верных псов. Хотя… эта дурочка сохранит волосы при себе — кому нужен этот жалкий ежик? А остальное… Да и зачем ей остальное? Пусть заплатит жизнью тем, кому она нужней».

Разговор закончился. Джен внимательно вглядывалась в образовавшуюся щель, наблюдала, как сиделка занялась делами, как что-то переставляла, раскладывала по коробочкам, а когда девушка повернулась к двери спиной, чтобы снять с полки флакон, кивнула юным спутникам.

Через пару минут они ловко подхватили тело девчонки, не позволяя трупу с шумом рухнуть на пол, и дорога была открыта.

Джен чувствовала себя парусом, грозой и вихрем. Она вынесла приговор и теперь намерена была привести его в исполнение.

«Вы сами виновны, глупцы, — мысленно ликовала она. — И вы заплатите за подлость и глупость. И куратор…»

Как приятно ей было думать об этом человеке, представлять его ужас и неизбежный конец. Она жалела лишь об одном, что у негодяя были слишком короткие волосы, зато он был тучен и мог сполна прочувствовать, что значит стать кормом для ее людей.

А еще связь… Джен смеялась над идиотами, что читали ей лекции и знакомили с научными и техническими достижениями проклятой земли. Как просто отрезать город от мира, когда знаешь, что к чему. Как легко отключить ловушки и звуковые пушки, особенно когда некому тебе помешать.

Мальчишки сработали как надо, и она с удовольствием увидела на их поясах трофеи. Первая часть дела была сделана, осталось еще немного.

Три тени выскользнули из мертвого госпиталя. Джен знала, куда идти, а каменные лезвия резали ничуть не хуже стальных. Глупцы не чуяли опасности, не ведали страха, а потом один за другим отправлялись в небытие. Та, что всегда возвращается смотрела на поверженных и думала, какими ничтожествами они были, судя по лысинам и коротким волосам. И рубильники — просто до примитива. Вечно научники не способны думать о безопасности!

Первый рубильник — и в городе отсутствует связь. Второй — отключились ловушки периметра. Третий — не работают отпугивающие зверье и аборигенов звуковые пушки. Четвертый — прощай, электричество!

Улицы погрузились в темноту, отключились замки, холодильники, часы и прочая техника… Правда, был еще и генератор, но это не имело значения, раз его некому было подключать.

Джен с наслаждением раскинула руки и запрокинула голову, приветствуя Того, кто за облаками, Того, кто разогнал тучи, чтобы увидеть любимую дочь. Его тысячи глаз следили за ней, восторгались ею и благословляли ее.

Тьма была первым сигналом для ее людей. Костер должен был стать вторым. И она вновь хохотала над глупостью тех, кто читал ей лекции. Они полагали, будто у вещей лишь одно назначение — всего одно! — а она намерена была доказать им иное.

Стены, пол, лестницы и дорожки… Она щедро плескала все то, что могло гореть — как многое здесь могло гореть! — и виски тоже… А потом запалила палку и швырнула ее в дверной проем.

Пламя встало стеною.

И на Маунтин-Лорен обрушился Ад.

***

Было светло как днем, но это был не мягкий свет дневного светила, а багровые сполохи всепожирающего пламени. И вопли… Они музыкой отдавались в ушах Джен, и она восторженно кружила на смотровой площадке, воздевая руки к Отцу Небес и Молний.

Прежде ей не хватало этой высоты для общения с Тем, кто скрывается за облаками. Не хватало простора, чтобы оценить свой триумф, и теперь она выкрикивала слова благодарности Отцу Суда, не различая речь людей и оставленных миров.

И куратор… Он был столь ничтожен, что даже не смог с достоинством встретить заслуженный конец, и так поразил ее бедных детей униженными мольбами и слезами, что они побрезговали его плотью, с отвращением скормив ее обезумевшим от происходящего псам.

— Берите их! — бесновалась она, и ее волосы развивались вслед нежданным скачкам и прыжкам. — Их тела и скальпы ваши, их кровь — вода, а пещеры — пепел!..

Та, что питает, кружилась на месте, не зная усталости:

— Ты, ты, ты, ты, ты! — вопила она в небеса. — Дам, дам, дам, дам, дам! Весь мир тебе за суд и мое право!..

— Кормящая, я нашел себе жен! — молодой ветеран Арены швырнул к ее ногам двух ошалевших от ужаса девчонок. — Дозволь им родиться дочерями людей!

— Нет! — она от души пнула ближайшую тварь и плюнула во вторую. — Они не достойны твоего ложа — их чрево отравлено, а ласки ядовиты…

И вновь она кружила и вещала, потому что ее устами говорил Он:

— Здесь на младенцах порча, а в старцах нет мудрости… Они твоя дичь, твоя добыча… Их волосы украсят твой плащ, а шкуры защитят от ветра… Возьми свое и вернись со славой к родным кострам…

Она швырнула ему нож и пошла по улице, уже не глядя, как он будет свежевать добычу. Ее вело, словно после лошадиной дозы спиртного, а дорога была алой от огня и крови.

— Всех Тебе… за мое право, — бормотала она. — Тебе всесожжение… за мою месть…

Она протягивала руки к черным небесам и со смехом требовала еще огня. Она сгибалась от хохота, с трудом держась на ногах. Этот хохот свободная Дорис Палмер назвала бы безумным — аборигены сочли его знаком сошедшего на нее божества.

Наверное, Джен слишком много смотрела в небо и потому не видела, как по улице среди разгрома, огня и смертей тихо и неспешно шагает маленький мальчик. Он не бежал и не плакал, не размахивал руками и не шарахался от несущихся со всех сторон криков, став невидимым для страшных и ужасных пришлых людей. Его пижама была выпачкана чем-то бурым, светлые волосы всклокочены, а в глазах, совсем таких же, как у Джен, застыл ужас. И все же он шел, как велела ему мать, которая в последний миг, повинуясь какому-то полузабытому воспоминанию об оставленном мире, вытолкнула в окно свое дитя, дитя не по крови, но по сердцу, а потом сама бросилась на дикаря, готовая рвать врага ногтями и зубами, лишь бы не дать ему схватить ребенка.

Мальчик шел и шел, прочь из города, туда, где темнел спасительный лес, когда чьи-то руки обхватили его и потащили вниз. Только тогда он вскрикнул от неожиданности, но крепкая ладошка зажала ему рот и смутно знакомый голос зашептал:

— Тихо-тихо, маленький, сидим как мышки… Сидим, как мышки, пока злые люди не уйдут...

Бетси Данкан прижала к себе ребенка, а потом прикрыла ему глаза, чтобы он не видел, как в огне и крови гибнет город. Еще две девушки и парень прижались друг к другу, не в силах даже плакать. Их спас прощальный пикник и умение всех обитателей Маунтин-Лорен находить убежища в непогоду. И вот теперь они сидели в овражке под огромной шатровой ветлой и смотрели, как родной город обращается в пепел — со всеми домами, садами и людьми... С соседями и родными, с друзьями и недругами — все… Дикари забивали даже псов, перерезали горло скаковым лошадям, освежевали все зверье в зоосаду и упустили лишь немногих кошек…

Они сидели долго, даже тогда, когда посветлевшее небо заставило дикарей пуститься в обратный путь. Пятеро спасенных боялись дышать, лишь бы не привлечь внимания проходивших мимо ветлы убийц. Мальчик с глазами Джен зажмурился, а Бетси Данкан наоборот широко распахнула глаза. Она узнала женщину, которой поклонялись и которой подчинялись дикари. Это было невозможно, это было абсурдно и чудовищно, но разгромом Маунтин-Лорен командовала их добрая соседка — доктор Джен Сазерленд.

Дикари один за другим шествовали мимо, тяжело груженные добычей — мясом лошадей, собак и обитателей зоосада, тащили трофеи — целую гору чужих окровавленных волос, кухонные ножи, лопаты и кастрюли, красовались в юбках и одеялах, в ожерельях из чайных и кофейных ложек, а один дикарь даже напялил на голову цветастую наволочку…

Пятеро спасшихся не вылезли из убежища даже тогда, когда последний дикарь растворился в предрассветной дымке.

Молча смотрели, как медленно и нехотя унимается пожар — у него больше не осталось пищи.

Не разговаривали, когда встало солнце, а потом начало подбираться к зениту.

И только тогда, когда в час после полудня на выгоревшей станции опустилась рейсовая тарелка, осмелились вылезти наверх.

Молодой доктор Теодор Смарт Тайм, еще недавно именовавшийся «учеником Тедом», растеряно обозревал остывающее пепелище. Немногочисленные пассажиры испуганно жались к тарелке, не зная, что делать и кого звать, а пилот лихорадочно пытался наладить связь…

Тед потеряно крутил головой и потому не сразу увидел четыре молчаливые фигуры, которые возникли словно из ниоткуда. Нет, их было пятеро, просто ребенка он углядел не сразу — ведь не бывает таких тихих и молчаливых детей!

Они молча приблизились к нему, и тогда ошеломленный инженер почтительно произнес:

— Свободная Данкан, а что…

Девушка подняла голову и Тед вздрогнул. Ему показалось, будто она смотрит сквозь него, куда-то очень далеко — за сотни километров, так что он на всякий случай обернулся, но позади была только тарелка, а вокруг пепел.

— Бетси… — испуганно позвал Тед, и когда уже отчаялся услышать ответ, внучка сенатора разомкнула губы и надтреснутый дребезжащий голос без всякого выражения произнес:

— Больше… никого… нет…

Глава 40

Роберт сбился с ног, чувствуя, что не поспевает за стремительным бегом событий. «Бои им подавай, — раздраженно повторял он. — Забавы… Развлечения… Нашли время… идиоты».

И все же что бы он ни думал, жизнь Арены шла своим чередом. Тренировки, наблюдения за аборигенами (которые, к величайшему сожалению Роберта, пришлось основательно сократить), решения дисциплинарных вопросов и проблемы новичков (которые, к еще большему сожалению Роберта, и не думали сокращаться), совещания, визиты к Донне аренного психолога и отчаянные усилия Роберта с Элис выкроить хотя бы полчаса на общение…

А еще Роберт самым решительным образом забраковал новый проект Джо Тейлора, когда же возмущенный инженер попытался что-то сказать о «его некомпетентности в данных вопросах», без всяких объяснений послал Тейлора на большую Арену, после чего врубил предложенное инженером световое оформление, чтобы тот лично убедился во всех его недостатках.

Когда враз потерявший ориентацию Тейлор слепо шагнул в одну сторону, потом в другую, сослепу споткнулся и повалился на песок, боец еще пару мгновений дал ему в панике побарахтаться, а потом милосердно отключил сияние. Бледный и взмокший от испуга инженер с трудом поднялся — даже на расстоянии было видно, как его трясет — и поплелся прочь.

— Надеюсь, этот опыт поможет вам исправить все недостатки проекта, — холодно заметил Роберт, когда Тейлор поднялся в кабину оператора. — А для нынешнего выступления вам придется использовать одну из старых схем.

Все еще не пришедший в себя инженер дрожащим голосом спросил: «Какую?» и Роберт после пары мгновений раздумий дал краткий и четкий ответ: «Желтая Четыре — с минимум сияний».

Тейлор в негодовании встрепенулся и возмущенно объявил, что данная схема давно устарела — он способен на большее! — у него полно более эффектных разработок, чем этот примитив, но боец неумолимо возразил:

— Не слепит, не вызывает излишнего возбуждения зрителей и бойцов и прекрасно все освещает. Хватит, Тейлор, дискуссия окончена — займитесь делом.

Да, дел было невпроворот, список первоочередных задач Роберта удлинился до такой степени, что стал бесполезен, и Роберт все чаще чувствовал себя машиной скорой помощи. А еще он почти физически ощущал, как время водой проливается сквозь пальцы, так что у него не оставалось возможности просто встать и подумать.

Сон не приносил желанного отдыха. Выбраться с Арены — и тем более приехать на пару часов к Элис — было некогда. Даже в зеленой зоне ему удавалось расслабиться не дольше четверти часа, потому что через четверть часа обязательно выяснялось, что он опять кому-то нужен, и надо срочно идти решать проблемы, разбирать ссоры и наставлять волонтеров.

В веренице дел Роберта особенно раздражало благодушие Дейла. Если первое время администратор психовал и боялся не справиться с ситуацией, то за пару недель успокоился и принялся самодовольно уверять, будто устроил все не хуже Кавендиша.

Роберт не мог с этим согласиться. Конечно, он постарался запомнить всех бойцов и волонтеров-администраторов, тщательно проштудировал личные дела тех и других, но все же не мог не признать, что для поддержания должного порядка одних слишком много, а других слишком мало.

От усталости и вечного ощущения гонки за вчерашним днем помогала только брань в адрес неизвестных «умников», что придумали Арену, и других «умников», вызвавших нынешний кризис. Впервые в жизни Роберт готов был признать, что в ругательствах есть немалый психотерапевтический эффект.

И все же когда в неурочное время раздался звонок Элис с вопросом «Ты где?», Роберт плюнул на все дела и помчался в собственные апартаменты, где к его удивлению и радости ждала любимая женщина.

Элис нервно расхаживала по гостиной, а увидев Роберта, торопливо сообщила, что забежала на минуту, потому что в машине ждут сенаторы Иглтон, Томпсон и Андерсен.

— Выездное заседание? — обреченно поинтересовался Роберт.

— Оно, — так же обреченно ответила сенатор. — Слушания в комиссии. С комитетом можно было бы и обождать… И Макфарлен тоже не сможет прийти — его вызвали на консультацию. Говорят, какой-то сложный случай.

Роберт кивнул. Работа завалила всех. Можно было подумать, что в эту неделю Свободный мир вознамерился разрешить сразу все свои проблемы.

— Но я пришла не ради этого, — оживилась Элис. — Тебе был нужен Фрезер, так вот — Джейсон нашел Фрезера в библиотеке моего покойного мужа — двенадцать томов.

Роберт ошеломленно поднял голову: двенадцать? Да ему времени не хватит, чтобы их хотя бы пролистать, а на Донну надеяться было нечего.

— Но в университете Лилльберна, — продолжала Элис, — обнаружился однотомник, и они согласились на обмен.

— Они дадут цифровую копию? — воспрянул Роберт.

— Нет! — с удовольствием отвечала сенатор. — Цифровую копию они оставляют себе, а тебе отдают саму книгу! — с этими словами она извлекла из бумажного пакета толстый том и протянула Роберту. — В обмен они получают право оцифровать мои двенадцать томов, чтобы потом их растиражировать. По-моему, это неплохое соглашение.

— Великолепное!

Краткий визит Элис обнадеживал и вдохновлял, и Роберту казалось, будто один голос любимой женщины оказал на него то же воздействие, что оказывает полноценный отдых и спокойный сон. Дел меньше не становилось, но, по крайней мере, теперь они казались терпимыми.

Роберт уже привычно разбирал дела в кабинете Кавендиша, не забывая поглядывать на часы, а когда дольше обычного задержался с разбором отчета волонтеров, решил, что на бой может идти, и не заходя в свои апартаменты. И потому не видел, как в его гостиную по-хозяйски вошел один из недавних стажеров Арены, в недоумении огляделся, а затем постучал на половину Донны.

— А где Зверь? — недоуменно поинтересовался он. — У него скоро бой.

Девушка подняла голову от писем, торопливо встала перед свободным и робко сообщила, что босс работает с волонтерами, а когда вернется, не говорил.

Администратор недовольно поморщился. Все же решить проблему прямо сейчас — в присутствии Зверя — было много проще, чем объясняться в отстойнике Арены. Во всяком случае, здесь не было лишних людей. Но с другой стороны, что такое мертвяки? О них можно было уже не беспокоиться, а охране он прикажет молчать. Правда, оставался Дейл, но этот простофиля вряд ли поймет, что он затеял — он же не Зверь.

«Ох уж эти попаданцы, — с досадой размышлял бывший стажер. — От Зверя хотя бы польза есть — он человек прибыльный — а эта дуреха на что годна? Даже не может сказать, куда пошел боец. А еще идиотские словечки, дурацкие наряды и отвратительная привычка вечно жевать! Хорошо хоть сегодня принесет пользу…»

— Руку протяни, — недовольно буркнул он.

Донна подчинилась, а вот отдернуть руку уже не успела.

Игла одноразового шприца проткнула кожу — он хорошо потренировался на муляжах — и пока вводил препарат, лицо девушки расслаблялось, из глаз исчезали вечная настороженность и испуг, а губы расплылись в глупую, почти бессмысленную улыбку. Ему даже показалась, будто девчонка принялась напевать какую-то белиберду. Нет, не показалось, действительно поет.

Стажер осторожно вывел Донну из-за стола, обхватил за талию и повел прочь. В отстойнике Арены он передал девчонку дежурным питомцам и велел поторопиться.

— Гирлянды приготовили? Столб стоит? И… подкрасьте ее, что ли…

— Но, свободный Бредли, — в растерянности залепетали работники, — это же девушка Зверя — он рассердится и… как это?.. объявит забастовку…

— Работаем! — перебил администратор. — Быстро!

«Конечно, объявит, — мысленно согласился он. — Что я дурак — резать курицу, которая несет золотые яйца. Но вот яйца он несет на Арену, а сорок или даже пятьдесят тысяч долларов можно положить в карман. В конце концов, Зверю ничего не грозит, — утешал себя свободный Бредли, — а дуреху еще когда надо было вывести на Арену… И, может, мне удастся взять даже шестьдесят тысяч… или шестьдесят пять…».

Питомцы избавляли девушку от одежды, распускали волосы, украшали цветочными гирляндами и лентами, мазнули румянами, подвели глаза, а она, не замечая их стараний, раз за разом выводила старую песню, всплывшую откуда-то из глубин сознания — в здравом уме и твердой памяти Донна терпеть не могла прочувственные песни, предпочитая что-либо веселое и энергичное. А сейчас она пела совершенно не свойственным для себя ангельским голосом: «Люби меня нежно, люби меня сладко, никогда не отпускай…».

«Дура она дура и есть, — говорил себе свободный администратор, окончательно успокаиваясь. — Зато благодаря ей Зверь останется жив и по-прежнему будет приносить доход. Ничего страшного».

Питомцы подхватили одурманенную Донну под руки и повели на Арену. «Люби меня нежно», — взвывала она, пока ее привязывали к столбу. «Никогда не отпускай…», — неслось питомцам вслед.

Дело было сделано.

***

Делать разминку было некогда, и потому разминкой для Роберта стала пробежка до Большой Арены. Пара упражнений в отстойнике, короткое приветствие бойцам и Роберт повернулся к дежурному администратору.

— Что у нас сегодня, Бредли — индивидуальные поединки? А почему здесь только волосатики?

— Сегодня День отцов основателей, — с упреком проговорил дежурный, и Роберт вопросительно приподнял бровь.

— Намекаешь, что на трибуны приперлась толпа бездельников?

Не дожидаясь ответа и проигнорировав возмущенный взгляд администратора, боец подошел к небольшому экрану на стене и включил общий вид Арены и трибун. Почти минуту вглядывался в картинку, затем молча увеличил ее, а когда вновь повернулся к свободному Бредли, тот невольно сделал шаг назад.

— Это что? — глаза Роберта сузились, и он требовательно указал на экран. Тринадцать бойцов, до этого бурно обсуждавшие подарки, обернулись и подошли ближе.

— Не твое дело, — Бредли попытался увильнуть от ответа. — Я сам определяю участников.

— Что. Там. Делает. Донна, — медленно и четко вопросил Роберт. — Что. Там. Делает. Столько. Дикарей. Отвечай!

— Просто… для эффекта, — залепетал администратор, основательно испуганный тоном, а главное — взглядом бойца. — В честь праздника… Новая программа…

— Врешь! — Роберт шагнул к свободному Бредли, и тот шарахнулся к противоположной стене.

— Подарок аборигенам… Посланница к богам... Ее бы все равно забрали!.. Так и Кавендиш всегда говорил!!

— Не врать! — Роберт стремительно приблизился к администратору, ухватил за грудки и от души встряхнул.

— Зверь!!! — голова Бредли беспомощно мотнулась. — Я тебе денег дам! Это же золотое дно!

— Что-что?!

— Послушай, Зверь, — затараторил администратор, испуганно глядя в потемневшие от гнева глаза бойца. — Я же не против тебя, я понимаю… Но подумай … все всегда ставят на бойцов, а я поставил на дикарей, понимаешь? Почти никто не ждет, что они смогут победить, а они смогут, если им немного помочь… Представляешь, сколько тут можно взять?! Там же полные трибуны… Можно пятьдесят тысяч положить в карман, а может, и больше… Я дам тебе десять, нет, пятнадцать тысяч, только…

— Ради каких-то сраных денег… — перебил Роберт. — Ради кармана ты готов отправить на смерть столько людей? Вот всех их? — боец махнул рукой на волосатиков. — И даже девчонку? Да ты знаешь, что такое «посланницы к богам»? Знаешь, как они умирают?

— Я дал ей сомниарин…

Роберт с отвращением оттолкнул администратора, вытер руки платком и швырнул платок в урну.

— Забирай оттуда девчонку, живо!

— Ты что?! — Бредли побледнел чуть ли не до синевы. — Там же дикари!.. Я… Я не пойду! — почти взвизгнул он.

Боец несколько раз глубоко вздохнул.

— Понятно… Где красная рубашка? Давай сюда!

— Зверь, да Кавендиш с меня голову снимет… — Бредли ухватил Роберта за локоть, но тот брезгливо сбросил руку администратора. — Я же… я специально взял девчонку, чтобы ты объявил забастовку… Я же для тебя!.. И деньги, и ты живой — чем плохо? Ну, хочешь, я дам тебе двадцать тысяч?!

— Бредли, ты больной? — потрясенно охнул Роберт. Посмотрел на администратора, словно впервые увидел. Тот взахлеб что-то говорил о деньгах, об удаче и своем хорошем отношении, и чем больше он пытался оправдаться, тем большее отвращение чувствовал Роберт — до тошноты!

— Довольно! — прикрикнул он на администратора, когда тот в третий раз завел свою речь. Чуть ли не кулаком стукнул по кнопке вызова охраны — мерзавец не должен был наживаться на крови, а когда шесть крепких парней появились в отстойнике, четко произнес, указывая на свободного:

— С этой минуты свободный Бредли отстранен от работы. Доставить свободного Бредли в его апартаменты и выставить у дверей охрану. Объяснений Бредли не слушать, приказов не исполнять. Из апартаментов не выпускать до появления сотрудников Службы адаптации или комитета по этике Сената. Основание… — Роберт чуть было не сказал «коррупция», но вовремя вспомнил, что охранники могли и не знать этого слова. — Основание, — повторил он, — попытка использовать служебное положение в личных целях для незаконного обогащения, организация денежного пари со ставкой против своих бойцов. Увести!

Бредли молча открывал и закрывал рот, силясь что-то сказать, но охрана ловко подхватила его под руки и почти вынесла из отстойника.

Роберт глубоко вдохнул и шумно выдохнул. Постарался справиться с тошнотой. С силой провел рукой по лицу, а затем принялся раздавать красные рубашки и оружие. Так же молча сам переоделся в красное и взял меч.

— Зверь, ты правда пойдешь с нами? — недоверчиво спросил Бык. — И не будешь объявлять… забастовку?

Попаданец уставился на бойца давящим взглядом.

— Запомни, — четко проговорил он. — Настоящий мужчина не станет расплачиваться с врагом людьми — тем более, женщиной. Понял?

Бык молча кивнул.

— Но ведь их много, — заговорил еще один боец. — Нас убьют…

— Нас всех когда-нибудь убьют, — перебил Роберт. — Это наша работа. Но все же кое-что тут можно предпринять.

Выглянул в коридор, кликнул ближайшего дежурного:

— Быстро принеси тридцать пледов — цвет неважен, главное, чтобы были плотными. И одну белую рубашку — бегом.

Питомец сорвался с места, а Роберт взялся за коммуникатор:

— Свободный Тейлор, убрать сияние, прожектора на столб. Когда мы выйдем на Арену, включить алые переливы, после приветствия отключить. Оставить только обычное освещение без спецэффектов. Исполнять!

Новый набор номера и новое распоряжение:

— Репортаж вести без купюр. И покажите зрителям крупным планом столб!

Два питомца, груженные пледами, ввалились в отстойник:

— Зверь, мы принесли!

Роберт швырнул ближайшему бойцу два полотнища:

— Разбирайте, каждому по два.

— Но мы же не тренировались с пледами, — растеряно проговорил Змей, — это ты с Соколом…

— И не надо. Делай, как я!

Скрутить жгутом каждый плед, надеть через оба плеча как две перевязи — крест-накрест, закрепить ремнем...

— Их больше, но у нас хоть какая-то защита. Подвигайтесь, не мешает? И, Павиан! Выйди из строя. Сегодня ты не идешь на бой.

— Но как же так? — мальчишка вытянулся в струну и у него на глазах навернулись слезы. — Я же… вы же…

Роберт набрал номер Тёрнера и почти швырнул коммуникатор глупому юнцу:

— У тебя другая задача. Это номер Чипа. Звонишь ему и рассказываешь, что здесь происходит.

Павиан несколько раз послушно кивнул и вцепился в устройство, словно это было какое-то секретное оружие. Впрочем, в некотором роде так и было.

— Слушай мою команду! — Роберт возвысил голос и встал перед бойцами, готовый напутствовать их на последний бой. «А все же, хорошо, — думал он, — хорошо, что Элис здесь нет. Полезное дело — выездные заседания!»

— Сейчас мы выйдем на Арену, — заговорил он, — на самый важный бой в нашей жизни, потому что тот, кто берет в руки оружие — обязан защищать! Этот бой будет не похож на прежние, это не развлечение для бездельников с трибун, и мы не станет приветствовать их! Приветствовать мы будем врагов. Как всегда — повторяете мои последние слова. Сегодня это «Ра ранд» и «Ра рандин». Но еще до этого по моему знаку — поднятому мечу — мы оттесняем дикарей от столба. Рубашка и оставшиеся пледы для девчонки. Понесет — Бобр. После приветствия бьем дикарей насмерть. К столбу — не подпускать. И еще, — Роберт обвел бойцов требовательным взглядом, — тот последний, кто останется в живых, не должен допустить, чтобы девочка попала в руки дикарей. Вы все знаете этот удар. А потом против себя — живыми не даваться! Вперед!

Вооруженный отряд направился к воротам на Арену, но когда до ворот остался всего шаг, Бык опомнился и воскликнул:

— Зверь, Зверь, подожди! А что значат, ну, те слова в разминке?

— Что значат? — Роберт вскинул голову. — Это наш клич: «Мы живы! Мы будем жить!».

***

О том, что происходит что-то не то, Лонгвуд заподозрил, когда привычное сияние над головой неожиданно померкло, и прожектора высветили находящийся в центре Арены столб.

А когда на большом экране появилось мечтательно-отсутствующее лицо Донны О’Брайен, директору Службы адаптации захотелось немедленно позвонить генеральному менеджеру Арены и поинтересоваться, не сошли ли операторы с ума. Рука Лонгвуда уже потянулась к карману в поисках коммуникатора, когда директор вспомнил, что свободный Тонно выдворен в отпуск, как и менеджер бойцов, как и другие ключевые администраторы Арены и значительная часть специалистов. Предъявлять претензии было некому — не Зверю же в самом деле!

Зато когда в отсветах алого на Арену вышли бойцы, Лонгвуд не сдержал чувств:

— Он вышел?.. Почему?!. Что происходит?!!

— Не надо так волноваться, Лонгвуд, — пригласивший директора в консульскую ложу Стивен Томпсон как всегда был спокоен и невозмутим. — Судя по всему, ваши аналитики что-то не учли. Это случается. Ну, что ж — вышел, так вышел. Значит, все проблемы с этим человеком будут решены здесь и сейчас. Не худший вариант.

Лонгвуд взглянул на консула, на Арену и почувствовал себя водителем автобуса, у которого на серпантине внезапно отказали тормоза. Сейчас со всей очевидностью он понял, что их план с треском провалился, а чем закончится представление, не смог бы сказать ни один даже самый опытный аналитик.

Если бы он мог, то посоветовал бы отменить бой и разогнать зрителей по домам, но, к сожалению, было поздно — праздничная трансляция началась и впервые она велась без купюр. Мир стремительно несся по извилистой дороге на неуправляемой машине. Лонгвуд не хотел даже думать, какие мысли возникали сейчас у миллионов зрителей, сидящих перед экранами. Оставалось только взять пример с консула Томпсона и нацепить на лицо выражение спокойствия и невозмутимости, словно ничего удивительного на Арене не происходило и все шло, как обычно.

Вот только ничего обычного в поведении бойцов сегодня не было. Где привычные приветствия трибунам? Где желание понравиться зрителям, сияющие улыбки, воздушные поцелуи и размахивания руками?

Бойцы вообще не смотрели на собравшихся и целеустремленно шагали вперед. Наконец, и зрители догадались, что происходит что-то не то, громко зароптали, возмущенные игнором — даже сенаторы, даже члены кабинета! — однако бойцы обратили на их негодование не больше внимания, чем перед этим на улыбки и дождь из платежных карт.

Сбитые с толку зрители в недоумении примолкли, силясь понять, что за странный спектакль их ждет.

И Лонгвуд не выдержал: как и все с любопытством вытянул шею, ловя каждое движение, каждый жест безумцев. Он не понял, кто именно взмахнул мечом, но по этому знаку бойцы в один миг окружили столб, отрезая аборигенов от предназначенного им подарка.

На этот раз возмущенно взвыли дикари. Короткий и резкий ответ хлестнул по нервам, шум смолк, и на этот раз Лонгвуд понял, кто прикрикнул на аборигенов. Из всех бойцов разговаривать с дикарями имел привычку один — Доктор Зверь.

Субъект обвел дикарей ледяным взглядом, а потом прошел внутрь бойцовского круга, подошел к столбу, быстро и ловко освободил девушку. Пару раз провел рукой перед глазами Донны, сокрушенно покачал головой, в один миг облачил девушку в рубашку и усадил на брошенный прямо на песок плед.

Девушка в белом, бойцы в алом, а вокруг — орда дикарей.

«Кто только додумался до такого? — поразился директор Службы адаптации. — Кто написал этот безумный сценарий?!». И сразу понял, что знает этого человека.

«А ведь у него совсем не было времени на раздумья, — сообразил Лонгвуд. — Мы могли бы договориться. Как жаль…»

Доктор Зверь занял место в строю и выпрямился.

Невинная дева, немногочисленные защитники, орды дикарей… «А кто в этой истории мы?!» — вопросил себя Лонгвуд.

Ответ ему не понравился.

***

Арена… полностью забитые трибуны… овальный клочок неба над головой… Праздник, что б его!..

Где-то там, на трибунах старший племянник и племянницы, хотя Роберт надеялся, что женщины из семейства Томпсонов не ходят на такие действа.

«Прости, Элис, у меня не вышло быть осторожным, но этот бой я буду вести и за тебя!»

Взгляд на дикарей. Вот они — ждут, несколько раздражены, но все же уверены, что свое возьмут. Еще бы, при таком-то соотношении сил!

Нет, парни, не надейтесь — своего у вас тут нет. Положить нас вы, скорее всего, сможете, а вот взять — не выйдет. Сегодня хороший день, чтобы умереть. Я покажу вам, что такое кровь и плоть.

Не только я. Мы!

А пока — последняя разминка. Предсмертная песнь о том, как хорошо жить!

— Слушай, небо, вода и камни, — его голос заполнил Арену. — Мы живы!

И почти львиный рык за спиной:

— Ррра ррранд!

— Люди леса, травы и чащи — мы живы!

И эхо с трибун: «Ррррра рррранд!»

— Вы хотите крови и плоти, но мы живы!

Воздух сотрясается от львиного зова вокруг «Рррррра ррррррранд!!»…

Роберт стоял, воздев руки к небу, бросая вызов судьбе, отчаянию и смерти.

— Мы над небом, над камнем с водою!..

«Рррррра ррррррранд!!»…

— Мы руками вздымаем солнце!!!

«Рррррра ррррррранд!!»…

Больше нет судьбы, отчаяния и смерти.

— Мы пройдем среди вас невредимы, мы будем жить!

— Рррррра рррандиннн!!! — рычание его людей оглушало, и дикари слегка попятились.

А потом Роберт сделал то, чего не делал никогда, но ему надо было поколебать их уверенность, вывести из себя, заставить броситься в бой очертя голову. А им помнить о строе — это был их единственный шанс.

Медленно, словно выбирая, он обвел взглядом дикарей, а потом с подчеркнутым отвращением сплюнул на песок и проговорил:

— Гнилая плоть… — самое страшное оскорбление среди аборигенов.

И тогда с воем ярости дикари ринулись в атаку…

Рубить, колоть, резать и бить, и вновь колоть, бить, резать и рубить… И держать периметр. Он съеживался, но стоял. Бой превратился в мешанину событий и сцен. Роберт помнил, как упал Бобр, но даже с песка постарался ударить вверх, пока его не затоптали. Помнил, как Бык прикрыл его своим мечом, а потом он сам прикрыл Быка… Как выскочил на Арену Павиан, отвлекая на себя дикарей, а потом просто исчез под грудой их тел…

Рубашка прилипла к коже, пот заливал лицо, меч казался неподъемным, рука одеревенела… Пару раз он споткнулся, и только хватка Змея удержала его на ногах. Воздух стал плотным, но он все равно бил, колол, резал, рубил и хрипел «Мы живы!». И слышал в ответ «Рра рранд…»

Живы, хотя тело измочалено, словно он побывал в автокатастрофе…

Живы, хотя запах крови вызывает тошноту…

Живы, хотя пледы иссечены в хлам… Он не слишком верил, что скатки помогут, но они помогали и все еще держали удары…

Живы, хотя это невозможно…

За спиной раздался испуганный женский вскрик, и Роберт поразился, сколько ж времени они бьются, раз сомниарин перестал действовать.

— Мы… живы… Мы… будем… жить… — хрипел Роберт, вместе с клинком вонзая эти слова в тела дикарей.

Должно быть, не стоило сбивать дыхание… Должно быть, стоило помолчать. Но он знал, что эти слова нужны — его бойцам, Донне, Элис, пусть она и далеко, старшему племянничку, трибунам, всему миру!

— Мы живы… Мы будем… жить!..

А потом Роберт увидел брешь… Пустое пространство, которому неоткуда было взяться. Он не сразу понял, что это, и лишь потрясенный вопль трибун подтвердил то, во что невозможно было поверить.

Дикари бежали… Спасались бегством, на бегу роняя мечи… Удирали, даже не вспомнив о соплеменниках… Их было не менее дюжины, но они бежали — Роберт оглянулся — от трех человек.

Кто там писал, что дикарей надолго не хватает? Они просто не знают, ради чего упорствовать… А впрочем, неважно, кто и что писал, важно, кто и что делал.

Бык был залит кровью с головы до ног, Скунс тоже, и Роберт догадался, что выглядит не лучше. Арена ходила ходуном, но Роберт расставил ноги, словно на палубе в шторм и принудил себя выпрямиться. Взглянул на клинок и понял, что эта железяка уже ни на что не годна, но все же воздел меч над головой. Острием против неба, против судьбы и смерти, против алчности и подлости.

— Мы живы… Мы будем жить!

***

Лонгвуд потрясенно смотрел на Арену, и лишь когда Доктор Зверь вознес меч над головой, сообразил, что временами забывал дышать и с такой силой сжимал подлокотники, что пальцам стало больно. Оглянулся вокруг, увидел залитые слезами лица, поднял руку к глазам и в изумлении ощутил под пальцами влагу. Только глаза Стива Томпсона были сухими, но Лонгвуд не был уверен, объясняется ли это тем, что консул, как никто, умеет владеть собой, или же обыкновенным шоком.

Огромный экран мигнул, убирая панораму Арены, и на нем зажглась синяя искра. Синий цвет становился ярче и все быстрее заполнял черноту. Лонгвуд видел, как консул Торнтон старательно жмет на нижнюю клавишу, заметил секретаря Форсайта, директоров Сполдинга и Бишопа, которые точно так же высказали свое мнение, увидел сидящих ниже сенаторов Данкана, Робертса, Клементса, даже Арчера, которые упорно жали клавишу «искупление», и сам, махнув рукой на все опасения, проголосовал за свободу выживших бойцов и Донны О’Брайен.

Пятнадцать процентов за свободу… двадцать…

Результаты голосования менялись с каждым мгновением, и Лонгвуд заметил, что консул Томпсон не отрывает взгляда от табло.

Тридцать шесть процентов, тридцать восемь… и сразу сорок пять...

За время директорства Лонгвуд лишь два раза видел голосование за освобождение бойца, но впервые это голосование проводилось без всякой рекламной подготовки. И впервые оно касалось сразу четверых обитателей Арены.

Пятьдесят два процента… шестьдесят!

Члены кабинета и сенаторы усиленно пытались демонстрировать выдержку, украдкой смахивая слезы, но остальные зрители даже не старались скрывать переполнявших их чувств. Люди вскакивали с мест, размахивали руками или же прижимали их к груди, рыдали в креслах, бросались в объятия друг друга, воздевали руки к небесам или же грозили им кулаком. И над всем этим рос гул тысяч и тысяч голосов: «Искупление! Искупление!! Всем!!!»

Шестьдесят девять процентов… семьдесят шесть!..

За голосованием можно было уже не следить, и Лонгвуд вновь оглядел трибуны. Только что там, внизу, и здесь, среди свободных, случилось нечто важное, что касалось каждого из них, нечто, что смыло с людских душ все наносное, лишнее и суетное, объединило людей, позволив превратить место недостойных развлечений в площадь народного собрания. Происходящее было безумно, возвышенно и… правильно! — неожиданно понял Лонгвуд. Удивительным было лишь то, что это правильное случилось на Арене.

Восемьдесят процентов!

Доктор Зверь стоял в центре недавнего поля боя — прямой и несокрушимый. Не самый высокий из бойцов, не самый мощный и не самый страшный — Бык выглядел страшней, но выжившие жались к нему, как жмутся к скалам в шторм потерпевшие кораблекрушение люди.

Девяносто один процент!

Краем глаза Лонгвуд заметил, как консул Томпсон по деловому оглядел ложу и трибуны, сам себе кивнул и нажал клавишу «искупление». Еще бы: не можешь остановить — возглавь, тем более что документы всегда здесь.

Девяносто два и тридцать одна сотая процента!

На этот раз голосование встало. Консул Томпсон невозмутимо выдвинул дополнительный пульт консульского кресла, нажал несколько клавиш, и на экране всплыла огромная надпись: «Приветствуйте новых сограждан, свободные!».

На трибунах все, как один, встали, и Лонгвуд тоже обнаружил, что стоя приветствует новых граждан Свободного мира.

«С мечом в руках мы жаждем мира…» — запел кто-то, и десятки тысяч голосов подхватили пение. Они пели нестройно и не в лад, зато от души, да и работники Арены вовремя сообразили включить запись гимна, что придало пению возвышенность и строгость.

«…лишь только мира под сенью свободы» — выводил хор. И Лонгвуд увидел, как Доктор Зверь вогнал меч в песок.

***

Они были живы и свободны. Стойкостью Змея, Бобра, Павиана и других... Алчностью Бредли и безумными развлечениями свободных… Усилиями Элис, Макфарлена, Джека и фонда «Вифлеем»… Стараниями киношников и старины Атвуда, да и Кавендиша с Тёрнером тоже…

Они были свободны, и он мог смыть кровь, обрезать ненавистные космы, развернуться и уйти, прочь отсюда, куда глаза глядят, а глядели они в сторону Элис. Он мог творить и любить, но сейчас должен был пройти последние церемонии и не разрыдаться от чувства опустошения…

— Свободные бойцы, свободная… Поднимитесь на трибуны, чтобы по праву вступить в сообщество граждан…

Ноги от усталости переставлялись с трудом, тело болело, но Роберт упорно шагал к широкой лестнице, стараясь высоко держать голову. Вполголоса посоветовал Быку и Скунсу бросить ненужные уже мечи, и они с облегчением избавились от тяжести. На мгновение поддержал пошатнувшуюся Донну, а потом с трудом принялся подниматься по мраморным ступеням.

Три консула, сенаторы, члены кабинета, тот самый Лонгвуд и еще какие-то люди высыпали на ступени, и Роберт понял, что освобождение будет проведено с максимально возможной торжественностью.

Операторские дроны зависли над лестницей. Над головой переливались синие сполохи. Прожектора высвечивали высокопоставленную толпу, и стало видно, что кто-то торопливо сует в руки консула Торнтона четыре папки. Роберт догадался, что это их документы свободных граждан.

«Быстро сработали», — удивился он.

Старший племянник и третий консул последовательно наводили декодеры на ошейники, те раскрывались и скользили вниз, путались в складках рубашек и изрубленных пледов… Бык и Скунс попытались подхватить падающие устройства, но Роберт подавил рефлекторное движение, а когда его ошейник зазвенел по ступеням, даже не повернул головы.

Он видел эту сцену в своих снах, но в реальности все было иначе.

Когда поднимаешься на вершину, сердцу становится легко…

Свободный Роберт Френсис Т. Шеннон вступал в новую жизнь, но сейчас ему хотелось просто вымыться…

Погасший экран вновь осветился, и Роберт увидел встрепанного ведущего «Мировых вестей».

— Экстренное сообщение с континента… — тон свободного совсем не походил на обычно уверенный деловой разговор, принятый в «Вестях». Впервые Роберт видел у ведущего растерянность и… страх?

— Сообщение из Маунтин-Лорен… Известный научный город погиб в огне этой ночью…

«Маунтин-Лорен? — сердце Роберта ухнуло куда-то вниз. — Там же Бетси, Джен и Тед…»

— Нападение аборигенов… Ужасающая агрессия… они убили всех! Полностью уничтожена установка прокола… Кроме того, на останках погибших зафиксированы следы каннибализма… Это чудовищно и необъяснимо… Пострадали пять ферм… выживших нет…

Сенатор Данкан побелел, ухватился за сердце и стал медленно оседать на ступени. Стейтон, Томпсон, Торнтон и Лонгвуд что-то горячо обсуждали, а Роберту на мгновение показалось, будто он оглох.

Он и глазом бы не моргнул, если бы некоторых из этих людей ограничили в правах. Не стал бы возражать, если бы их отходили плетьми — чтоб неповадно было! Но такая смерть… Ее не заслуживал никто. Слава Богу, хотя бы сына Макфарлена в Маунтин-Лорен не было.

Но там были другие люди, — тут же возразил себе Роберт. Такие же, как в Гамильтоне, как на Нью-Винъярде и на вилле Элис. Обычные люди, неповинные ни в чем.

Побелевшие растерянные лица, дрожащие руки, срывавшиеся голоса… Эти люди развлекались на Арене, но что они знали о смерти и войне? Ничего! — понял Роберт. Они отвергли опыт оставленного мира, забыли об опасности, по глупости взрастили собственных убийц, и вот теперь из-за их беспечности и опасных игр над многими людьми нависла смерть.

«Мальчик мой, поклянись в верности, — вспомнил он слова деда, — звездам, полосам и орлу».

И пусть это были другие звезды и полосы, и другой орел, но здесь были Элис и Фрэнк, была Юнис, были дети, для которых он проектировал домики на деревьях, врачи и больные, для которых строили его центр, был Волк, Макфарлен, Билл, Мэри, Стилл, Софи Таненбаум и Джефферсон Смит…

Он не мог оставить в беде всех этих людей. И, значит, выход был один. У него был опыт трех миров, и если не он, то кто еще мог вправить свихнувшееся время?

Роберт вскинул голову и решительно шагнул вперед.

— Эй ты, консул, да, да, ты, — Роберт ткнул пальцев в старшего племянника и приказал тоном, которому невозможно было не подчиниться. — Подойди сюда!

Эпилог

— Ты забыл, что с тобой сделали?

В большом прозрачном шатре два человека сидели напротив друг друга — женщина и мужчина, но говорили они не у любви. Джен Сазерленд, Та, что ходит по камням, Та, что кормит, Та, что разит — пророчица аборигенов. Роберт Френсис «Зверь» Шеннон, протектор Свободного мира.

— Забыл?! — яростно повторила Джен.

— Почему же, — Роберт был спокоен. — Помнится, мы с тобой уже обсуждали эту проблему — в Стейтонвилле, — любезно напомнил он. — Ты уверяла, будто мы заслужили подобное обращение. И что эти меры нас спасли.

Джен презрительно скривила губы:

— Я была не в себе.

— А сейчас? — и не дав собеседнице вспылить, Роберт добавил: — Ты велела перебить всех жителей Маунтин-Лорен…

— Они были негодяями!

— Дети тоже?

— Они бы выросли в негодяев!

— И питомцы?

— Кому нужны слизняки, которые не в состоянии за себя постоять!

— Ты знаешь, что в Маунтин-Лорен был твой ребенок?

— Мне нет дела до ублюдков! Это не я решала — рожать или нет.

— Ты даже не хочешь узнать, была ли это дочь или сын?

— Нет.

Роберт только покачал головой.

— Если он послужил чей-то пищей — я рада, что он накормил моих детей, — отмахнулась Джен. — Почему ты не желаешь меня понять? Почему не хочешь присоединиться ко мне и стереть этот ублюдочный мир с лица земли?! — Джен постаралась заглянуть Роберту в самую душу.

— Ты предлагаешь это мне — архитектору и художнику?

— Да, тебе, потому что ты архитектор и художник! — почти выкрикнула Джен. — Я покажу тебе новую эстетику — эстетику разрушения! Знаешь ли ты, как прекрасно пламя в ночи, когда оно пожирает твоих врагов? Как искры поднимаются к Нему, за облака и тучи? Слышал ли ты музыку воплей негодяев?! Знаешь ли ты восторг победы?! Случалось ли тебе летать?!

И, подумать только, Бетси не верили, — размышлял Роберт. — Уверяли, будто это бред, ошибка и шок от потрясения из-за потери близких. Не может цивилизованный человек обречь на такое другого человека, не говоря уж о целом городе. А вот он поверил. Сразу. А потом съемка с дронов подтвердила слова Бетси.

— Я пройду огнем и ножом по проклятой земле, — с воодушевлением вещала Джен, и глаза ее сверкали, словно у рыси перед прыжком. — Истреблю каждый город и каждое селение, перережу глотки их собакам и лошадям...

Слушайте, свободные психологи, слушайте — любуйтесь, до чего доигрались со своими экспериментами…

— И не пытайся умереть, — перебила сама себя Джен, — у тебя ничего не получится. Я велела своим людям тебя не трогать. Это было несложно, ведь ты дал им божественную речь.

Роберт усмехнулся.

— Ну, с этим ты слегка запоздала, — заметил он. — Жажду смерти я преодолел давным-давно. А что до поэзии… Ты радуешь своих людей стихами?

Джен надменно вскинула голову.

— Я не нуждаюсь в словесных играх. Я даю им большее — весь мир. Им и тебе!

— Развалины?

— Ты построишь новый мир — лучше! — с горячностью заговорила Джен. — Очищенный от скверны, от лжи и лицемерия. А для этого надо смести с лика земли всех мерзавцев. Да, я знаю, ты питаешь к ним слабость, мне этого не понять, но я готова выполнить твой каприз. Я дарую тебе тысячу, нет, пять тысяч человек! Выбери, кого хочешь, можешь даже оставить эту стерву Элис — и пусть живут. Но это будет наш мир — мой и твой!

— А теперь давай посчитаем, — Роберт не собирался молчать, хотя и не питал надежд, что ему удастся достучаться до безумицы. — На континенте проживает чуть больше четырнадцати миллионов аборигенов, и большая их часть о тебе даже не слышала. Ты контролируешь около двадцати пяти тысяч человек. В цивилизованном мире, а на континенте лишь малая его часть — сто пятьдесят три миллиона. Ты рассчитываешь их одолеть?

— Все твои миллионы ничем не отличаются от бесхребетного желе, — с пренебрежением фыркнула Джен. — Я поражу их как нож медузу!

Некоторые медузы бессмертны, — мысленно возразил Роберт, но вслух сказал иное:

— Разве тебе удалось повторить успех Маунтин-Лорен?

— Потому что вы сбежали, — возмутилась Джен. — Оставили фермы, вывезли все, что там было!

— А ты рассчитывала на что-то иное? — удивился Роберт. — Я не собираюсь рисковать людьми. Да, мы вывезли людей, скот, оборудование, скарб — все. И теперь тебе нечем кормить племена, не во что одевать, невозможно держать их при себе — им придется вернуться к привычной охоте.

— Я возьму все в ваших городах.

— Нет, Джен. Ты не сможешь к ним даже подойти — и не только потому, что подступы к городам полностью расчищены. Самое большее, что ты можешь сделать — поймать какого-нибудь недотепу, который вопреки запрету все же выйдет прогуляться в лес. И то вряд ли.

— Но зато и вы заперты в городах, — парировала Джен.

— Поэтому я с тобой и разговариваю, — заметил Роберт. — Во всяком случае, пока. Ты хотела уничтожить этот мир — что ж, прежний Свободный мир ты уже уничтожила. Благодаря тебе, здесь больше не будет попаданцев — в Маунтин-Лорен ты разрушила установку прокола и ее не удастся восстановить. Слишком дорого, слишком энергозатратно, слишком долго… Отныне наш мир может рассчитывать только на себя, а для этого нужны свободные люди — экономику не удастся обмануть. Освобождения уже начались, Джен. Специалисты, дети — их принимают в семьи… Дальше будет больше. Отныне тебе не для чего упорствовать. Остановись, пока я еще предлагаю тебе это. Объяви, что поход окончен. Скажи, что Всевышнему не угодны жертвы кровью, и Он запрещает поедание людей. Это не так уж и много. У вас не будет служения на Арене, но мы возьмем ваших больных детей — вашим племенам больше не придется их убивать. Ты сможешь беспрепятственно уйти в леса — здесь достаточно места для всех, или же мы переправим тебя и твоих близких на какой-нибудь необитаемый остров. Это хорошее предложение, подумай.

— Ну, уж нет, — Джен непримиримо выпрямилась. — У меня жажда, а ты хочешь забрать мою чашу? Я напьюсь вдоволь и возьму свое!

— Тогда прощай, — Роберт встал.

— Мы увидимся через след.

— Нет, Джен. Я не собираюсь делать тебе предложение второй раз. Если ты решишь его принять, оставь сообщение здесь — его увидят. И помни, у тебя уже пропали два племени.

— На место сбежавших трусов найдутся десятки смельчаков!

— Они не были трусами. Просто столкнулись с теми, кто заведомо сильней.

Роберт направился к выходу из шатра, но у порога остановился.

— И еще, Джен. Ты ошиблась касательно Маунтин-Лорен. После бойни, что ты учинила, выжили пятеро. Среди них твой ребенок.

Протектор Свободного мира откинул прозрачный полог и вышел вон. Говорить было не о чем.

Солнце сияло над расчищенной поляной, исследовательская тарелка радовала глаз яркими красками росписи, а его бойцы выглядели грозной силой, гораздо более грозной, чем могли вообразить дикари. Темные зеркальные очки не позволяли разглядеть направление их взглядов, зато в каждом из них Роберт видел себя — что говорить, свободный Мартинсен и мастера Арены постарались на славу. Любопытство дикарей было вполне законным, так что человек пять из них вплотную подошли к разделительной черте.

Роберт почти хотел, чтобы аборигены ее перешли, а лучше всего напали и тогда ответный удар был бы самым весомым аргументом в пользу его предложений.

Но во взглядах дикарей не было враждебности, только искреннее, почти детское любопытство и восторг. Один из аборигенов окликнул его, и Роберт с удивлением узнал, что тоже получил имя — Тот, кто знает речь.

Что, Джен, ты не нуждаешься в словесных играх? А вот они нуждаются, не меньше чем в пище, одежде и крыше над головой. Ритм и рифма прекрасно доносят до людей некоторые истины. К примеру, что людей нельзя поедать и что мы всегда будем побеждать. Смотри внимательнее, Джен, они утомились от пожаров и твоей вражды. Ты так и не объяснила им, ради чего стоит упорствовать. Им милее леса и новая звонкая игрушка — стихи. «Спросите меня, я знаю, как», — с некоторой насмешкой над собой пробормотал Роберт.

Тарелка взмыла вверх, вызвав испуг и восхищение аборигенов, и Роберт еще минут десять наблюдал за ними с помощью дронов, а потом вернулся к административным делам: консулы Стейтон и Торнтон, директор Лонгвуд, Тонно, Кавендиш и Дайсон, Стейтонвилль, новая лаборатория Института антропологии, директора двух оставшихся установок проколов, Транспортная служба, Служба экономического развития…

Джек терпеливо ждал, пока он оторвется от экрана, а потом с волнением вопросил:

— Как прошло?

— Ожидаемо никак, — рассеянно ответил Роберт. — Там не о чем разговаривать.

— Все… плохо? — осторожно уточнил алиен.

Роберт встрепенулся. С недоумением оглядел бывшего сотрудника. Не дело, если специалист по связям с общественностью сам не уверен в том, что транслирует.

— Да с чего? — возразил он. — Джен не в себе — это правда, говорить с ней бесполезно, но вот с ее вождями можно. Особенно, если устроить демонстрацию силы. Сегодня повода не было, но держу пари — Джен попытается повторить резню, вот тут-то дикарей и будет ждать сюрприз.

— Мины?

Роберт выразительно постучал пальцем по лбу.

— Джек, наше общество не в состоянии вынести столь брутальный метод решения проблем, не говоря уж о том, что с минами у нас некоторый дефицит. Равно как и с другими видами вооружений и специалистами по его применению. Зато у нас есть установки прокола. Ну да, оставленный мир закрыт навсегда вместе со всеми оружейными магазинами, но прочие каналы действуют, да и новые тоже.

— Значит, мы должны будем уйти… — лицо Джека вытянулось.

— Тьфу на тебя! — Роберт с досадой откинулся на спинку кресла. — С какой стати нам бросать собственный дом? Эвакуация с континента — дело временное, чтобы исключить риск из-за безалаберных идиотов. Уйдут те, кто на нас нападет. С помощью Тейлора, кстати — он прекрасно научился ослеплять людей. Сначала дикарей встретит свет, потом прокол — и здравствуйте, дальние острова! Помнишь нападение на станцию метеорологов? Ну, вот — два племени уже на островах. Правда, тогда не всем повезло, часть дикарей угодила прямиком в океан, и не могу сказать, будто меня это очень расстроило, — Роберт усмехнулся, — но специалисты клянутся, что больше такого не повторится.

— А если они приплывут?

— Куда и на чем? — с насмешкой поинтересовался Роберт. — Да и нет у них оснований куда-либо собираться. На горизонте не видно ни одного клочка суши. Их острова довольно большие, прокормиться можно, к тому же мы оставили там свиней. А через некоторое время они и вовсе все позабудут. Не поверишь, но в их языке нет прошедшего времени. У них нет возможностей рассказать детям, что и как было раньше, и что жили они совсем в других условиях. Но наблюдать за ними мы будет. А там — посмотрим. Что-то еще? — уточнил протектор.

— Свободный Атвуд просит о фотосессии.

— Пара снимков завтра в здании консулата. У него будет двадцать минут.

— Еще Донна О’Брайен…

— Нет, Джек, не надо. Я не хочу ее видеть.

— Но ведь…

— Джек, она жива, свободна, получила гражданские права, жилье, работу и денежную компенсацию. С ней бесплатно работает психолог. Что еще ей надо? Она взрослая девочка, вот пусть и живет, как хочет, и не вмешивает меня в свою жизнь.

— Если она тебе так неприятна, тогда на кой черт ты ее спасал?! — раздраженно поинтересовался алиен.

— А должен был пойти мимо? — Роберт осуждающе взглянул на рекламщика и приподнял бровь. — Можешь не отвечать, Джек, это был риторический вопрос. А сейчас извини, но у меня дела…

Отправить сообщения Элис, Макфарлену и Бетси. Просмотреть списки освобожденных физиков и математиков. А вот Стилл опять не хочет на свободу — третий отказ за полгода. Ладно, с этим решим что-нибудь потом. Сводки деловой активности — вот это все же к Мейми. Сообщение от Фрэнка — тоже к Мейми. И запрос Тейлора. Действительно, его группу надо расширять.

На посадочной площадке их поджидала машина, и Барт привычно встретился с Робертом рукопожатием, дружелюбно кивнул Джеку и спросил:

— Домой?

Роберт на мгновение задумался:

— Нет, сначала все же в госпиталь.

Стива следовало навестить. Не только потому, что он оставался консулом и был родственником. Негоже оставлять человека в подобном состоянии наедине с собой.

В гостевой комнате при палате больного сидели Мейми и Кортни. Ричарда не было. В палате тоже.

— Как прошло? — консул Стивен Томпсон с трудом приподнялся на подушках.

— Ожидаемо, — честно ответил протектор Свободного мира. — Как я и предполагал, встреча имела исключительно академический интерес.

— Значит, безрезультатно, — прошептал Стив.

— Не совсем так, — Роберт сел рядом с постелью. — Доктор Сазерленд безумна, но возможность договориться с ее людьми остается. Либо мы отправим их на острова.

Стив кивнул.

— Полагаете, у нас есть шанс? — они так и не перешли на родственное «ты», сохраняя официальное обращение. В консулате, в Сенате и даже здесь.

— Уверен. Силы уж больно несопоставимы. Хотя определенные проблемы аборигены создают. Мы пока не можем вести разработки на континенте. Это рискованно и может продлиться еще несколько лет. Но финал предсказуем. Строго говоря, меня меньше всего волнует эта горстка дикарей. Гораздо важнее решить проблему остальных аборигенов. Но у нас имеется Служба адаптации и Институт антропологии — что ж, теперь у них есть настоящее дело.

Они помолчали, подбирая слова.

— Вы намерены поступить с доктором Сазерленд… как с теми дикарями? — наконец, проговорил консул.

— Вы хотите сказать «уничтожить»? — уточнил Роберт, глядя родственнику прямо в глаза. — Если она примет наше предложение, она сможет уйти. Но в цивилизованном мире ей делать нечего. Не забудьте, она виновна в гибели восьми тысяч человек, в том числе младенцев.

— Но она никого не убивала… — напомнил Стив.

— Она подстрекала к убийствам и организовала их, — холодно возразил Роберт. — И сейчас продолжала отстаивать свое право на геноцид. Я пришлю вам запись.

— Вы сможете осудить на смерть мать приемного сына?

Черт! Старший племянник умел бить — не отнять.

— Мать моего приемного сына спасла ребенка ценой собственной жизни, — отчеканил Роберт. — А что касается доктора Сазерленд, то у нее есть время на раздумья. Пока есть. Да и позднее стоит убедиться, что ее смерть будет воспринята аборигенами именно как кара, а не милость Всевышнего, открывшего объятия пророчице. С бывшими бойцами Арены было гораздо проще.

— Они… не ушел никто? — Стив избегал смотреть на родственника. Роберт вздохнул — им вряд ли удастся достичь взаимопонимания.

— Никто, — внушительно подтвердил он. — Дроны хороши не только для почты и наблюдения. А дикари должны знать, что не могут безнаказанно кусать ласкавшую их руку.

Говорить было не о чем, и Роберт вновь пообещал старшему племяннику прислать запись переговоров. Вышел в гостевую комнату.

— Что говорят врачи? Может, стоит позвать на консультацию Макфарлена?

— Он был вчера, — голос Кортни звучал безнадежно. Мейми напротив подняла голову.

— Послушай, Роберт, ты должен принять фамилию Томпсон!

Кортни обреченно закатила глаза.

— Мейми, опять?

— Да, опять! В сложной ситуации люди должны находить вокруг как можно больше привычного. Не консул Томпсон, так протектор Томпсон… Да, Стив и Ричард наворотили уйму глупостей, я им об этом уже говорила, но мир в этом не виноват…

Роберт сел напротив племянницы и бережно взял ее руки в свои.

— Мейми, — заговорил он, — мы уже обсуждали это, помнишь? И я согласился публично признать наше родство. Этого вполне достаточно для создания привычной атмосферы. Но я Шеннон и Шенноном останусь. Тем более что один Роберт Томпсон у тебя уже есть. Надеюсь с Бобби все в порядке?

— В порядке, — Мейми украдкой смахнула слезу. — Он играет в твою идиотскую игру. Спрашивает про тебя. Ты… зайдешь к нему?

— Приходите сами, у меня сейчас ни на что нет времени. Но завтра вечером я выкрою часок.

— И скажи Дику… — начала Кортни.

— … прийти сюда? — грустно договорил Роберт. — А смысл? Дик открыл для себя независимость — нечего сказать, очень вовремя, но так уж получилось. Придется ждать, когда он сам возьмется за ум.

— А если будет поздно? — горько спросила Кортни.

— Если я приволоку Ричарда силой, это тоже не порадует Стива…

Из госпиталя Роберт вышел вконец расстроенным и поспешил сказать Барту: «Вот теперь домой».

К Элис и их будущему ребенку, к приемным сыновьям, к уюту, тишине и спокойствию. Элис Дженкинс Шеннон встретила его неизменным вопросом:

— Как все прошло?

— Ожидаемо, — привычно отвечал Роберт.

— Может, с ней стоит переговорить мне? Женщина с женщиной всегда сможет договориться…

— Нет! — Роберт с беспокойством прижал жену к груди. — Она безумна и я не желаю рисковать твоей жизнью. Она не хочет останавливаться, зато другие хотят… К тому же есть еще и острова. Мы справимся. А лет через семь-десять я даже снова смогу строить и писать…

— И мы построим идеальный мир, — подхватила Элис.

— Бог с ним, с идеалом, — устало ответил Роберт. — Здесь уже пытались строить идеальный мир — получилось так себе. Давай просто создадим новый мир. Мир, в котором можно жить. Нам всем.

КОНЕЦ

Спасибо за чтение

Вернуться к книге