Этот прекрасный свободный мир. Камешек в башмаке

Глава 1

Очередная поездка в онкологический центр была назначена на начало июня и первоначально проходила вполне привычно для Бена и Роберта. Однако когда младший Тейлор получил все необходимые назначения и в сопровождении помощника врача покинул кабинета, его куратор обернулся к Роберту и произнес:

— Ну, надо же! Все-таки дотянул до лета, — в голосе профессора слышалось нескрываемое удивление и сдержанное одобрение. — Поздравляю. Отличная работа! Благодаря тебе парень прожил неплохую жизнь.

— Он еще жив, — напомнил Роберт, которого основательно покоробил небрежный тон врача.

— Это состояние уже вряд ли можно назвать жизнью, — отмахнулся медик. — Готовься, парень, теперь уже скоро. На этой стадии ему не поможет никакой уход.

Роберт закусил губу.

— А что, собственно, тебя смущает? — поинтересовался профессор. — То, что парень обречен, было известно еще год назад. Хотя понимаю — он у тебя первый, — уже более мягко произнес онколог. — Терять первого пациента всегда тяжело, признаю. Но, Роберт, за то время, что ты работаешь сиделкой, ты многому научился и уже должен понимать, что время парня пришло. Запомни, смерть — это естественная часть жизни и нашей работы. Скоро ты отправишься учиться на врача, и как врач еще не раз столкнешься с ее неизбежностью. Не надо думать, будто смерть твоего опекуна перечеркивает все, что ты сделал. Выкинь из головы все эти бредовые мысли, будто ты чего-то не доглядел, не доделал, не додумал…

Кровь прилила к щекам Роберта, а потом так же стремительно отхлынула, так что молодому человеку стало холодно.

— Ну вот, я и не сомневался, — подвел итог врач, внимательно посмотрев на Роберта. — Именно об этом ты и думаешь, и ты не прав. Эта смерть даже не на твоем кладбище. Вот когда ты станешь врачом, ты начнешь заполнять собственное, но и тогда это будет не твоя вина, а неизбежность. Медицина не всесильна. Мы должны делать то, что можем, облегчать страдания людей, если не можем их излечить, и обеспечивать пациентам достойную жизнь и смерть. Так вот — твои усилия обеспечили парню хорошую жизнь. Теперь ты должен помочь ему обрести достойную смерть.

Врач порылся на столе и протянул Роберту какую-то бело-синюю карту.

— Держи, это направление на курсы. Через полчаса в кабинете 3017-А — это в правом крыле третьего этажа — начнется лекция по концепции достойной смерти. Потом ты пройдешь тест, будет еще одна лекция, и в заключении получишь справочник по танатологии. Кстати, эти курсы принесут тебе еще девять баллов в бонусную копилку. Полагаю, они будут не лишними.

— Спасибо, — поблагодарил Роберт.

— Да не за что, — усмехнулся профессор. — И, кстати, клиника даст тебе направление на учебу в медицинскую школу большого питомника Стейтонвилля, а я напишу письмо твоему старшему опекуну.

— Но я…

— Что, ваш мэр уже говорил с тобой? — понимающе усмехнулся медик. — Прекрасно. Так вот, Роберт, из тебя действительно получится хороший врач. Но в одном я с вашим мэром не согласен. Он полагает, ты должен сначала стать алиеном, а уже потом отправиться на учебу. Но я знаю о нашей медицинской системе больше, поэтому советую поступить наоборот. Ты сначала должен получить образование, а уже потом становиться алиеном. При подобном подходе с твоей работоспособностью и инициативностью ты получишь полные гражданские права гораздо быстрей. Да и учеба в большом питомнике имеет ряд преимуществ перед университетом, а сертификат выпускника Стейтонвилля ценится ничуть не ниже, чем диплом выпускника столичной медицинской школы. Подумай об этом. В конце концов — тебе выбирать. Но я в любом случае напишу письмо старшему Тейлору.

Роберт кивнул и направился, было, к двери, но, сделав пару шагов, остановился.

— Профессор, — нерешительно начал он, — мой опекун… он… не готов к тому, что происходит с его братом.

Врач нахмурился.

— Что за чушь, — проговорил он. — Его информировали еще год назад. Он прошел тестирование.

— Но с тех пор многое изменилось, — возразил Роберт. — И теперь он не готов…

— Глупости! — профессор пожал плечами. — Тейлор ответственный человек и не станет прятать голову под подушку. Просто он держится молодцом. Ладно, Роберт, тебе пора на занятия. А письмо я отправлю в ближайшее время…

***

Лекционный зал, напоминающий амфитеатр, был заполнен слушателями, и Роберт с удивлением заметил, что ошейники носили не более трети из них. Дежурный питомец вручил молодому человеку все, необходимое для работы на лекции, и указал свободное место на одной из скамей. Справа от Роберта сидел свободный парень. Ниже — двое свободных и женщина в ошейнике. Когда же Роберт обернулся, то обнаружил на верхних рядах свободных и питомцев вперемежку.

Свет над головой стал ярче и служитель громко объявил:

— Приветствие профессору, студенты!

Слушатели немедленно поднялись. Яркий свет над головой стал мягче и к кафедре поднялся немолодой мужчина. Неспешно обвел взглядом ряды амфитеатра и кивнул дежурному, словно одобряя порядок в аудитории.

— Садитесь, коллеги. Начнем, — хорошо поставленный голос заполнил амфитеатр, и слушатели опустились на скамьи, готовясь прилежно записывать откровения наставника.

— Все вы собрались здесь, — начал речь лектор, — потому что столкнулись со скорой и неизбежной смертью своих пациентов. Сейчас мы не станем рассматривать биологические особенности этого процесса, это тема для других лекций. Наша задача понять, что значит смерть с психологической точки зрения, и что вы должны сделать, чтобы ваши пациенты встретили ее с достоинством истинно верующих людей.

Роберт слушал лектора, время от времени делал пометки в блокноте, иногда впадая в состояние, близкое к шоку, но и признавая, что в славах профессора есть смысл. Он лишь не мог понять, как можно физически осуществить все то, о чем говорил лектор, однако когда он уже был близок к тому, чтобы поднять руку и задать вопрос, профессор сам перешел к интересующей его теме.

— Не все желания умирающих вы сможете осуществить собственными силами, но в тех материалах, что вы получите по окончании курсов, даются контакты организаций, которые окажут вам в этом полную поддержку. Ваша задача подготовить пациента к неизбежному концу. Чтобы он пришел к нему спокойно, не хныча и не жалуясь на несправедливую судьбу, не впадая в апатию и уныние. Концепция достойной смерти призвана обеспечить умирающему бодрость духа и возможность встретить Смерть как товарища, а не врага, уйти из нашего мира победителем, а не изгнанником, быть готовым к встрече с Создателем, а не запуганным этой перспективой…

Роберт внимательно слушал лектора и пытался вспомнить, а было ли в родном мире хоть что-то, хотя бы отдаленно напоминающее здешнюю концепцию достойной смерти. Прежде Роберт не интересовался этой проблемой, поэтому кроме хосписов и эвтаназии в голову не приходило ничего, но как раз об эвтаназии лектор и не говорил. Роберт порылся в памяти, пытаясь уловить какую-то ускользающую мысль, и, наконец, вспомнил одну из дискуссий на форуме сиделок. Свободные этого мира и правда не знали эвтаназии, зато к питомцам она применялась достаточно широко. Конечно, по медицинским показаниям и под строгим контролем государства, но все же создание специальной службы под названием «санитарная» не слишком вдохновляло молодого человека. Роберт подумал, что о каких бы выгодах учебы в питомнике не твердил лечащий врач Бена, и как бы много не рассуждали о заботе и доброте опекунов на форуме сиделок, он предпочитал как можно скорее стать алиеном и образование получать в медицинской школе для свободных.

Вспомогательный тест занял последние десять минут лекции, затем был объявлен получасовой перерыв, после чего служители разнесли контейнеры с обедом. Роберт с аппетитом умял свою порцию, вышел с несколькими студентами на опоясывающий центр балкон, чтобы на свежем воздухе обсудить лекцию и обменяться опытом.

Беседа оказалась не бесполезной, и Роберт почти сразу уяснил, что те проблемы, что возникали у него или еще могли возникнуть в ближайшее время, были далеко не самыми серьезными из всех возможных проблем. Некоторым товарищам по ремеслу стоило от души посочувствовать — особенно девушке из свободных, что ухаживала за умирающим десятилетним мальчишкой. По мнению Роберта, ей самой требовалась самая срочная психологическая помощь, а уж как она могла помочь ребенку, было и вовсе непонятно.

— Вот правда, даже не знаю, как быть, — жаловалась девушка. — Я всегда хотела поступать на медицинский факультет, и даже тесты показали, что способности у меня есть, но теперь — не знаю... Если все так тяжело… Вот как я смогу помочь всем?!

— Всем не получится, — согласился Роберт. — Но хотя бы тем, кто рядом.

— А вот ты, — запальчиво ткнула в него пальцем свободная, — ты бы хотел стать врачом?

— Я им и стану, — сообщил Роберт. — По-моему, это один из лучших способов делать что-то полезное для общества. Конечно, это трудно, а временами просто тяжело, но если человек хочет чего-то достигнуть, он должен преодолевать себя.

Девушка задумалась и замолчала до окончания перерыва, зато, когда во второй половине лекции профессор предложил слушателям задавать вопросы, вывалила на лектора целый ворох проблем. Роберт тоже решил уточнить некоторые детали, так что занятие прошло плодотворно.

К удивлению Роберта, когда через пару дней ему пришли бонусы за учебу, их оказалось не девять, а пятнадцать. Молодой человек мог только гадать, чем вызвана такая благосклонность клиники, но так и не узнал, что дело было в лекторе, заметившем серьезного питомца и четкие вопросы, которые тот задавал. По мнению лектора, способность мыслить, особенно в питомце, заслуживала награды, что и нашло выражение в нескольких дополнительных баллах.

Видимо, разговоры о близком конце проводились не только с Робертом, потому что через три дня после возвращения из клиники Бен огорошил его неожиданным предложением:

— Роберт, а давай отправимся в путешествие.

— Но… вам же нельзя, — проговорил Роберт, едва придя в себя от потрясения. — Вам нужно заботиться о здоровье…

— Почему нельзя? — упрямо поднял голову умирающий. — Мне теперь можно все. Лучше мне ведь уже не станет. Мое здоровье давно сгнило — я скоро умру. Но я не хочу умирать, как крыса, которая забилась в свою нору и ничего не видит кроме темноты и черствых хлебных крошек!..

— Не надо так, — молодой человек попытался успокоить хозяина.

— Но подумай, Роберт! — Бен не желал успокаиваться и даже оттолкнул стакан воды. — Раньше у меня был весь мир, а теперь я заперт в этих четырех стенах, потому что у меня ни на что нет сил! Можешь ты себе такое представить?!

— Мне не нужно ничего представлять, — вздохнул Роберт. — Когда-то мне тоже принадлежал весь мир, а потом он сузился до клетки.

— Значит, ты должен меня понять! — с напором произнес Бен. — Скажи, ты когда-нибудь видел рассвет над океаном?

— Да, видел, — признал Роберт.

— Так вот, я тоже хочу это увидеть! — страстно проговорил умирающий. — Раньше мне было не до того… Я думал, что еще успею, что у меня уйма времени... У меня была учеба, потом работа, потом мы создавали фирму, а потом я заболел… Но теперь-то чего ждать?! Я хочу успеть, понимаешь? Роберт, пожалуйста… Я люблю этот дом, но сейчас я чувствую себя здесь как птица в клетке! Давай, уедем… Я очень тебя прошу…

Роберт молчал. Желание Бена было понятным и даже законным, и все же Роберта не оставляли сомнения.

— А как же ваш брат, — напомнил он. — Как же Мэри и Билл? Вы представляете, что почувствуют они, когда вы уедете?

— Мы напишем им письмо, — торопливо ответил умирающий. — Пойми, Роберт, я люблю их всех, но я хочу быть свободным! Хотя бы сейчас… Хотя бы ненадолго… Разве я прошу слишком много?

Роберт прошелся по комнате. Бен следил за ним умоляющим взглядом, понимая, что сейчас питомец решает его судьбу.

— Хорошо, — согласился Роберт. — Мы поедем путешествовать. Но вы должны мне кое-что обещать.

— Ну, конечно, — торопливо кивнул Бен. — Что я должен обещать?

— Прежде всего, вы должны рассказать о поездке брату.

— Но, Роберт, — взмолился Бен. — Он не позволит мне уехать!

— А как он сможет вам помешать? — удивился Роберт. — Вы давно уже полнолетний свободный гражданин, — напомнил он. — У вас есть все права гражданина. Никто не имеет права препятствовать свободе ваших передвижений, в том числе и ваш брат. Но как у всякого свободного гражданина у вас есть и обязанности — вы не должны допускать, чтобы близкие вам люди сходили с ума от беспокойства.

Бен опустил голову.

— Хорошо, я поговорю с Джо, — упавшим голосом проговорил он.

— А во-вторых, вы должны обещать мне, что в поездке будет соблюдать режим точно так же, как соблюдаете его сейчас, — строго продолжил Роберт.

— Ну, конечно, обещаю, — оживился Бен. — Я ведь не собираюсь приближать свой конец… Спасибо, Роберт! Ты даже не представляешь, как я счастлив! — глаза умирающего подозрительно заблестели. — И… ты возьмешь в дорогу свой блокнот и карандаши?

— Вам бы этого хотелось?

— О, да! И фотоаппарат! — с жаром предложил Бен. — И еще я хотел бы попробовать… как это — рисовать…

— Хорошо, — кивнул Роберт. — Вы попробуете…

— Спасибо… — замирающем от счастья голосом прошептал Бен.

***

Поездку к океану Роберт планировал с такой тщательностью, с которой не работал ни над одним из своих проектов, и при этом старался организовать все как можно быстрей. Чутье подсказывало, что отложенные ожидания Бена могут оказать на него такое же негативное воздействие, как и недостаточная продуманность поездки, и, значит, следовало торопиться. Роберт тщательно проштудировал выданный после лекции справочник, между делом поразившись продуманности системы, и составил список необходимого — к счастью, перечень оказался не слишком велик, да и отец Юнис, бросив беглый взгляд на листок, понимающе кивнул и предоставил все требуемое с пятидесятипроцентной скидкой. Маршрут проездки также выбирался Робертом со всем возможным тщанием. Как можно ближе к столице, чтобы в случае необходимости максимально быстро доставить Бена в онкологический центр, но при этом параллельно главному шоссе через огромную рекреационную зону. Судя по рекламным роликам, эта зона, носившая громкое имя Мемориальный природный парк отцов-основателей, оставляла впечатление совершенно дикого уголка природы, но при этом имела специально подготовленные для палаток и сборных домиков площадки, пункты экстренной связи и даже убежища на случай непогоды. А еще Роберт воспользовался несколькими указанными в справочнике контактами, настроил свой навигатор, чтобы в случае необходимости экстренно связаться с любым полицейским постом и находящимися вблизи парка больницами и попросил Мэри приготовить для Бена что-нибудь вкусное на дорогу.

К удивлению и облегчению Роберта Мэри прекрасно поняла, что происходит с молодым хозяином, и это избавило питомца сразу от нескольких проблем. Тихонько выплакавшись в уголке, Мэри в свою очередь принялась хлопотать о поездке, постаралась снабдить путешественников всем необходимым и раз пять проверить, не забыл ли Роберт взять с собой теплые пледы и несколько смен белья.

День, когда путешественники выехали на дорогу, стал для Бена самым радостным днем. Такого счастья в глазах младшего Тейлора Роберт не помнил с Рождества. Он раз десять напоминал Бену, что вблизи города действуют строгие ограничения скорости, поэтому пока он не может гнать с ветерком, и молодому хозяину придется запастись терпением. Зато в тот миг, когда путешественники миновали последний ограничитель, Бен издал такой вопль восторга, что не ожидавший столь бурного проявления чувств Роберт едва не выпустил руль.

А потом были остановки у причудливо изогнутого дерева, красивой, напоминающей голову индейца, скалы, родника, крохотным водопадиком стекавшего по склону, и всех прочих природных достопримечательностей, вызывавших восторженное внимание Бена.

Умирающий вел себя словно школьник, вырвавшийся на каникулы, и, наблюдая за его развлечениями, Роберт ощущал себя умудренным жизнью старшим братом. Бен жаждал сфотографироваться на бампере автомобиля, за рулем, на развилке двух сросшихся деревьев (Роберту пришлось основательно поломать голову, соображая, каким образом водрузить туда хозяина), под настоящим, в человеческий рост водопадом (после чего Роберт порадовался жаркой погоде и их с Мэри предусмотрительности), верхом на поваленном стволе и в обнимку с одной из буланых лошадок, что мирно паслись невдалеке от побережья. Все это время с лица Бена не сходила проказливая улыбка, но когда машина выехала к океанскому берегу, умирающий замер почти в религиозном благоговении.

— Роберт, — прошептал молодой человек, — давай обедать здесь. Я еще никогда не обедал в Раю…

Волны лениво набегали на берег, совсем немного не дотягиваясь до колес автомобиля, небольшой навес надежно защищал Бена от солнца, а на лице умирающего застыло выражение полного и безраздельного блаженства. Бен даже не стал спорить, когда Роберт напомнил ему о послеобеденном отдыхе и, опьяненный морским воздухом, заснул почти мгновенно. Роберт аккуратно запаковал неизбежный мусор и бросил его в багажник машины, сделал небольшую зарисовку в блокноте — сюрприз для Бена — и сам ненадолго уснул.

После отдыха они опять ехали вдоль берега, иногда отклоняясь, чтобы Бен мог полюбоваться прибрежными зарослями, потом возвращались назад, то и дело останавливались, чтобы младший Тейлор сделал пару снимков.

— Посмотри, вот так хорошо? У меня получается? — то и дело слышал Роберт. — Или лучше вот так?

— Немного передвиньте камеру, — советовал Роберт. — Очень хорошо. И смените угол обзора. Вот так. Теперь вы видите, как изменился кадр?

На отмеченную Робертом точку они выехали к семи вечера. Пока Роберт ставил палатку, готовил все необходимое, разогревал ужин и устраивал для Бена ночлег, младший Тейлор самозабвенно пытался запечатлеть в блокноте окружавшую их красоту. Таланта к рисованию у Бена не было ни на грош, и его рисунок напоминал наивные каракули ребенка, но Роберт с самым серьезным видом дал хозяину несколько советов, осторожно поправил пару штрихов, и когда от этих правок рисунок приобрел осмысленность, заметил, что для первого раза работа была выполнена очень даже неплохо.

Бен просиял от похвалы…

Однако когда после ужина Роберт предложил хозяину лечь, напоминая, что для наблюдения рассвета встать ему придется очень рано, Бен бурно запротестовал, уверяя, будто хочет увидеть еще и закат.

— На закат я вас разбужу, — пообещал Роберт, — а пока отправляйтесь-ка спать. Вставать в такую рань вам давненько не приходилось.

Это была самая короткая и странная ночь в жизни Роберта, еще более странная, чем прошедший день. Уложить хозяина, потом разбудить, усадить в кресло и укутать пледом, помочь сделать несколько снимков, а потом опять уложить. И опять разбудить, чтобы умирающий мог встретить рассвет.

Крепкий запах кофе смешался с соленым запахом океана и Бен удивленно распахнул глаза.

— Роберт, откуда?

— Оттуда же, — улыбнулся питомец, — откуда обед и ужин. Вам надо взбодриться. На рассвете люди больше всего хотят спать.

Бен благодарно зажмурился и с удовольствием сделал глоток. Роберт на всякий случай укутал его ноги пледом.

— А теперь смотрите, — проговорил Роберт, одновременно забирая у хозяина опустевшую чашку.

Между чернотой неба и таинственным мерцанием океана вдруг начала разбегаться в стороны багровая нить. Бен как зачарованный уставился прямо перед собой. Наблюдал, как в этом багрянце вспыхивают алые искры, как они становятся все ярче и ярче, как из совсем тоненькой ленточки полоса становится шире, растет на глазах, а потом из нее выползает нечто огромное, напоминающее расплавленное золото, ослепительное, горячее и живое, и под лучами этого гигантского шара небо оказывается вовсе не черным!

Бен даже не сразу сообразил, что этот живой шар был солнцем, и вовсе не заметил, как у фотоаппарата дважды щелкнул затвор.

— Роберт, — восторженно проговорил он, — мне кажется, со мной говорил Он! Это было так прекрасно… Как будто я заново родился…

— Может быть, — шепотом подтвердил Роберт. — А теперь, может быть, вы еще немного полежите? Вам надо отдохнуть.

— Нет, — так же шепотом, словно он был в церкви, ответил Бен. — Я хочу посмотреть, как придет день… Никогда не думал, что это так красиво…. И что можно быть таким свободным и… чистым…

За разгоравшимся утром молодой Тейлор наблюдал почти час. Его лицо озарилось светом, глаза сияли и Роберт подумал, что радость умирающего все же стоит безумной поездки.

А потом Бен начал медленно валиться из складного кресла.

Роберт отшвырнул контейнер с завтраком, стремительно рванул к хозяину, успел подхватить его на руки, не давая упасть. Осторожно усадил, попытался привести в чувство — и не смог. Быстро проверил дыхание, зрачки и пульс. Шумно выдохнул.

Он представлял это сотни раз, хотя и надеялся, что все произойдет иначе. Но сейчас руки действовали быстрее, чем Роберт успевал осознавать каждый свой шаг.

Врубить сигнал на навигаторе, чтобы определить ближайший полицейский пост. Покидать все ненужное в палатку и установить сигнал тревоги под адресом Тейлоров. Справочник утверждал, что сигнал срабатывал всегда — полицейский ли, или обычный гражданин — любой, кто ловил его, должен был аккуратно уложить брошенное имущество и вернуть хозяевам, коль скоро тем некогда было возиться с вещами, а надо было заниматься больным. Бережно уложить Бена в машину, тщательно пристегнуть и гнать вперед.

Полицейский пост, несколько торопливых слов, взвывшая сирена. Все внимание Роберта было направлено на то, чтобы не отстать от полицейской машины. Больше всего на свете он боялся опоздать.

***

Рассел Брук явился к Милфорду в самом лучшем расположении духа, привычно, словно у себя дома, развалился в кресле и посмотрел на друга с таким заговорщицким видом, что тот не утерпел и поинтересовался:

— Ну как, удачная была поездка?

— А, банальная консультация, ничего особо интересного, — отмахнулся кардиохирург. — Зато отгадайте, кого я видел в дорчестерской больнице?

— Откуда же мне знать? — развел руками Милфорд. — При интенсивности вашей работы количество ваших знакомых растет почти в геометрической прогрессии, так что догадаться, какая именно встреча привела вас в такое хорошее настроение, невозможно.

— Вы помните Шеннона? — торжественно вопросил Брук.

— Шеннона? — недоуменно переспросил Милфорд и потер лоб, пытаясь припомнить, где он слышал эту фамилию. — Нет, а кто это?

— Ну, как же! — с нетерпением возразил кардиохирург. — Попаданец из моей группы. Ну, вспомните — золотой мальчик, художник, архитектор… Он еще никак не мог адаптироваться, и его пришлось отдать под опеку! Вы тогда очень беспокоились за его судьбу…

— А, тот самый, — хлопнул себя по лбу сотрудник Службы адаптации. — Ну, да, вспомнил, был такой — воспитывался по специальной программе и с ним были какие-то проблемы. Конечно… припоминаю.

— Так вот, — довольно сообщил Брук, — именно его я сегодня видел в больнице, но вы бы видели, как он изменился!

— Неужели заболел?

— Почему сразу заболел? — удивился кардиохирург. — Со здоровьем у него все в порядке, чего не скажешь о его опекуне. Но все же, Дэн, я не устаю удивляться вашей системе воспитания! Я же помню Шеннона — бездельник, гуляка и плейбой. А сейчас это совсем другой человек — трудолюбивый, прекрасно вышколенный работник. И какая преданность делу, какая эмпатия… Из Шеннона получилась великолепная сиделка. Да, ваша система тестирования просто бесподобна!

Милфорд смущенно замахал руками:

— Да, бросьте, Рассел, к чему все эти похвалы. Это наша обычная работа… Наша обязанность, наш долг…

— Так это и прекрасно! — с энтузиазмом возразил Брук. — Парень неузнаваем и это исключительно ваша заслуга! Кстати, есть у меня одна идея, — деловито сообщил кардиохирург. — Когда опекун Шеннона умрет…

— А почему он должен умереть? — немедленно вопросил Милфорд.

— Да там уже полгода как нечем жить, — небрежно заметил Брук. — Впрочем, Бог с ним, с опекуном, вернемся к Шеннону. Я хочу купить у наследников права на опеку парня. Для нашей клиники, естественно.

— Если они согласятся…

— Почему бы и нет? — живо поинтересовался кардиохирург. — Вот скажите, зачем им сиделка? Для них продажа питомца станет неплохим вложением средств, а для нашей клиники — замечательным приобретением.

— Вы полагаете, он справится с работой?

— В этом нет сомнения, я же наблюдал за ним. Жаль, не успел поговорить — как раз приземлилась медицинская тарелка и их с опекуном отправили в столичный онкологический центр. Впрочем, это не страшно, успею поговорить при покупке. И все же, вы бы видели его, Дэн, — умильно проговорил Брук. — Безупречная работа, а вы ведь знаете, как я люблю четкую работу персонала.

Кардиохирург помолчал, а потом в недоумении пожал плечами:

— Но чем он занимался раньше... Меня злость берет, когда я думаю, что Шеннон чуть ли не всю свою жизнь тратил время на полнейшую чепуху! Человек, чье призвание медицина, по какому-то глупому капризу целых два года учился в военной школе. И что ему только в голову взбрело? Он ведь только и занимался тем, что расшатывал собственную психику. А картины… Нет, я понимаю, эмпатия должна была найти хоть какой-то выход, но к чему тратить время на какие-то безделицы, когда есть медицина? — Брук уставился на Милфорда, как будто ждал, что тот объяснит ему подобную нелепость. — Нет, что ни говорите, но это счастье, что Шеннону удалось попасть в наш мир. Без вашего участия он никогда бы не смог направить энергию в нужное русло и обрести смысл жизни. К счастью, теперь он в хороших руках и еще станет человеком! Я об этом позабочусь…

***

Реанимационная палата онкологического центра выглядела совершенно безлико. Дыхательный аппарат, мониторы — все работало безупречно, но среди этого медицинского великолепия Бен Тейлор казался почти незаметным. Обезличенное неподвижное тело в белой распашонке в горошек, почти такое же блеклое, как и окружавшая его реальность.

Роберт осторожно передвинул руку Бена, чтобы тому было удобнее, и попытался вспомнить случившееся за последние три часа. Гонка за полицейским автомобилем, бег за каталкой, беседа с дежурным врачом дорчестерской больницы... Роберт скороговоркой на одном дыхании выговорил всю необходимую информацию — имя Бена, его диагноз и адрес, сообщил, у кого он наблюдался, и отчитался об обстоятельствах, при которых Тейлор потерял сознание.

Удивительно, но врач не сразу понял, с кем имеет дело, и даже принялся объяснять, что «с его братом все будет в порядке», а потом запнулся, на середине фразы обнаружив на собеседнике ошейник. Роберт не сомневался, что заминка в речи врача объяснялась лихорадочной попыткой свободного сообразить, как теперь называть Бена. «Его опекуном»? Так это был еще вопрос, кто и кого здесь опекает. По этой же причине называть младшего Тейлора «его хозяином» было еще глупей. В конце концов, врач остановился на нейтральном «пациент», сообщив Роберту, что через десять минут он с пациентом будет переведен в столичный онкологический центр. Роберт машинально продолжал все необходимые действия, и вот теперь Бен лежал в реанимации, но сделать ничего уже было нельзя.

— Что он захотел? — профессор отвернулся от экрана монитора и заинтересованно взглянул на Роберта.

— Рассвет над океаном, — тихо ответил молодой человек.

— Успели? — уточнил врач.

— Да, — так же коротко подтвердил Роберт.

— Молодец, — одобрил свободный. — Хорошая работа. Это удается далеко не всегда. Ты подарил парню достойную смерть.

— Он еще жив, — почти с вызовом напомнил Роберт.

— Хватит, Роберт, хватит, — внушительно проговорил профессор. — Эти слова мы будем говорить родственникам пациентов, а ты уже почти профессионал. У Тейлора запредельная кома. Из таких не выходят. Это конец. И в любом случае, сейчас он лучше готов к встрече с Создателем, чем неделю назад.

Роберт не ответил, догадавшись, что профессор и не ждет от него каких-либо слов.

— Думаю, дня два он еще протянет, — заметил, наконец, врач. — И тебе лучше не тратить эти дни даром. Ты как раз сможешь посетить парочку лекций и практических занятий. Это зачтется для дальнейшей учебы.

— А как же он? — Роберт кивнул на умирающего.

— На этой стадии ты ему не нужен, — отмахнулся врач. — Строго говоря, ему уже никто не нужен, кроме священника. Поэтому займись другими делами. Конечно, в перерывы между занятиями ты можешь приходить сюда, если уж тебе неймется, но разумнее будет потратить это время на отдых. Сейчас я дам тебе направление, и ты сможешь приступить к занятиям.

На первой лекции Роберту с трудом удалось сосредоточиться, зато практические занятия помогли ему на время избавиться от печальных размышлений. Устройство дыхательного аппарата, его эксплуатация, упражнения с муляжами, изображавшими пациентов, а потом и практика с людьми. Роберт старательно выполнял все задания и даже удостоился похвалы инструктора, но в перерыв вернулся в палату Бена. Впрочем, ненадолго. Помощник лечащего врача младшего Тейлора велел ему немедленно явиться в кабинет профессора, а тот вознамерился отправить на очередное тестирование. Слабая попытка Роберта сообщить, что он не сможет сдать тест, так как не изучал названной темы, была сразу же пресечена:

— Чепуха! — нетерпящим возражений тоном объявил свободный. — Единственное, что требуется для сдачи подобных тестов, это здравый смысл и некоторый опыт. И первое, и второе у тебя есть, значит, 75 баллов ты наберешь. Большего, в общем-то, и не требуется.

К удивлению Роберта, он набрал 87 баллов, получил еще одну брошюру с инструкциями и очередное направление. В какой-то миг Роберту даже показалось, будто профессор нарочно загружает его кучей дел, чтобы держать подальше от палаты Бена, но через пару минут это ощущение прошло, потому что для освоения учебника времени было не так уж и много, а через час Роберта ждала еще одна лекция.

— Ты! — громкий голос Джо Тейлора заставил Роберта поднять голову. Встрепанный хозяин стоял посреди коридора рядом с дверью в палату брата — рука обвиняюще вытянута, ветровка застегнута наперекосяк. — Это все ты! И эта идиотская поездка… Ты убил его!

Роберт побледнел, растерянно оглянулся, попытался что-то сказать. Слова не шли с языка.

— Все из-за тебя! — еще раз выкрикнул Тейлор.

— А ну, прекратить! — неожиданно властный голос лечащего врача заставил Джо замолчать. — Еще один выкрик, и я вызову полицию.

— Если бы не он… — уже тише, но все так же непримиримо заговорил Тейлор.

— Если бы не он, ваш брат давно бы лежал в могиле, — жестко проговорил профессор. — Идемте. И ты тоже! — ткнул он пальцем в Роберта.

В своем кабинете врач подошел к столу, поднял с него какую-то пухлую папку и показал Тейлору, демонстративно взвесив в руках. На взгляд Роберта в подшивке было не менее пятисот страниц.

— Вот это, — очень четко и жестко проговорил профессор, — история болезни вашего брата за последний год.

Затем он раскрыл толстенный том и двумя пальцами взял небольшое количество страниц, едва составлявших его десятую часть:

— А вот такой была бы история болезни вашего брата без вашего питомца.

Джо быстро взглянул на Роберта и отвернулся.

— Могу напомнить, что у вашего брата была тяжелейшая депрессия, и она сводила его в могилу быстрее, чем болезнь, — не смягчая тона, продолжал профессор. — Вашему питомцу удалось чудо — избавить пациента от депрессии, вернуть ему смысл жизни, облегчить уход.

— Но Бену было уже лучше… Если бы не эта поездка… — Джо чуть не задохнулся от переполнявших чувств.

— Не надо путать реальность со сказками, — не смягчая тона, отрезал врач. — О том, что ваш брат умирает, вы были информированы еще год назад. Вам было сказано, что мы можем лишь поддерживать его состояние некоторое время, но не можем его вылечить. Да, медицина не всесильна. Может быть, по сравнению с реалиями пятидесятилетней и даже десятилетней давности мы и творим чудеса, но волшебниками мы не станем никогда. Кстати, ваш брат прекрасно понимал, что его ждет, так что вы должны быть благодарны своему питомцу, что он помог вашему брату изменить отношение к происходящему. Будьте уверены, клиника перечислит на его имя максимально возможное число бонусов.

— Если бы я знал, что он натворит, я бы его не отпустил, и он смог бы еще пожить, — потерянно пожаловался старший Тейлор.

— А по какому праву вы собирались лишать пациента права на достойную смерть? — нахмурился врач. — Слава Богу, это одно из неотъемлемых прав наших граждан. И вам еще повезло, что ваш брат захотел увидеть рассвет над океаном, а не совершить восхождение на Фазарз-Маунт. Ваш питомец сделал то, что должен был сделать, и проявил при этом ответственность, достойную алиена. За это он также получит максимальное число бонусов. Кстати, с фотоотчетом о поездке вы можете ознакомиться. Скажите моему помощнику, и он предоставит вам все необходимые материалы.

Когда несчастный и потерянный Тейлор покинул кабинет профессора, тот обернулся к Роберту и наставительно произнес:

— Вот это обратная сторона нашей профессии. И, строго говоря, такая реакция была ожидаемой. В общем-то, это обычное и естественное чувство вины. Тейлор сам должен был позаботиться обо всем, и тогда последние слова брата были бы обращены к нему. Теперь он винит себя за это, за свою слепоту и нежелание видеть реальность, поэтому и бросается подобными словами. Не обращай внимания. Возможно, даже хорошо, что ты столкнулся с этим уже сейчас — тогда в будущем, когда ты потеряешь своего первого пациента, ты будешь готов к такой реакции, и она не помешает тебе продолжать исполнять свои обязанности. И, кстати, — перешел на деловой тон врач, — бонусы ты получишь уже завтра утром, а рекомендацию на учебу в питомнике через неделю. Пока же — иди работай.

Дверь кабинета распахнулась, и в комнату торопливо вошел помощник врача.

— Тейлор, — сообщил он, и сердце Роберта упало.

Лечащий врач Бена невозмутимо взял ручку:

— Время, — спокойно уточнил он.

— Время наступления смерти двадцать часов девять минут, — отчитался помощник врача. — Остановка сердечной деятельности.

— Ну что ж, давайте взглянем, — произнес профессор и поднялся. — И ты, Роберт, тоже.

Роберт молча двинулся за ним, но в голове было пусто. Он давно знал, что младший Тейлор обречен, понимал, что тот умирает, но сейчас не мог поверить в случившееся.

Это было противоестественно, дико и неправда, но Бена больше не было.

Бенджамин Ли Тейлор умер.

Глава 2

Похороны Бена Тейлора превратились в кошмар. В Гамильтоне Бена любили, и его смерть погрузила в траур чуть ли не весь город. Но хуже всего дело обстояло в доме Тейлоров. Роберт сбился с ног, пытаясь утешить то одного, то другого. Он показывал Мэри фотографии с поездки, вновь и вновь повторяя, как Бен был очень доволен ее стряпней, и уверял, что молодой хозяин с радостью пригласил бы в поездку и ее, если бы не знал, как она занята по дому и как нужна всем остальным. Старался убедить Билла, что Бен Тейлор вовсе не забыл о нем, и он лично слышал, как молодой хозяин утверждал, что очень всех любит и Билла в том числе. Но труднее всего было с Джо. Потеряв брата, старший Тейлор погрузился в такую депрессию, что заперся у себя в комнате, позабыв даже о необходимости подготовить похороны Бена. Таким образом, и эта забота легла на плечи Роберта.

К счастью для молодого человека, Честертоны, уже давно считавшие Роберта своим будущим зятем, немедленно явились к нему на помощь. Без их участия похоронные хлопоты стали бы для Роберта и вовсе невыносимы. Джо Тейлор не желал выходить из комнаты даже для того, чтобы поблагодарить за участие мэра и членов муниципалитета, так что Роберту то и дело приходилось извиняться перед горожанами, утверждая, что хозяин плохо себя чувствует, но при этом ценит их участие и от души благодарен за него. Чтобы заставить Джо умываться, переодеваться и есть, требовалось проявлять и вовсе недюжинную настойчивость. Только в день похорон Тейлор впервые вышел из своей комнаты, но вид при этом имел такой, словно не до конца понимал, зачем вокруг собралось так много людей и что им от него нужно.

Речей в церкви было произнесено немало, а еще на похороны спешно приехала Юнис. Когда перед самым началом похорон девушка бросилась Роберту на шею и со слезами на глазах прошептала, что ей очень жаль, молодой человек почувствовал, что на душе потеплело. Юнис должна была уехать тот час после похорон — учеба требовало свое, но даже этот краткий визит дал Роберту необходимые силы.

Однако ситуация с Джо Тейлором оставалась неизменной. Через пару дней после похорон мэр поинтересовался у Роберта, получил ли его опекун письмо из клиники, но Роберт мог лишь с сожалением признать, что не смог поговорить со старшим Тейлором, так как тот еще недостаточно оправился после смерти брата.

Свободный Джефферсон Смит нахмурился:

— Да, я заметил, — озабоченно проговорил он. — И все же поговорить с ним необходимо. Кстати, я получил письмо из клиники и в нем содержится твое направление на учебу. Послушай, Роберт, — мэр пару мгновений поколебался, но потом продолжил речь, — профессор Макфарлен утверждает, что тебе сначала надо выучиться, а уже потом становиться алиеном, он ведь говорил с тобой об этом, не так ли?

— Говорил, — подтвердил Роберт.

— И что ты об этом думаешь?

— Я бы хотел сначала стать алиеном, — без колебаний ответил Роберт.

Лицо мэра просветлело:

— Я не сомневался в тебе, сынок, — довольно сообщил он. — Конечно, я признаю, в словах профессора есть смысл — учиться в питомнике много проще, и это избавит тебя от необходимости думать о средствах к существованию…

— Я смогу заработать, — твердо произнес молодой человек. — В общем-то, я уже знаю как.

— Прекрасно, — одобрил Джефферсон Смит. — Ты вполне можешь отвечать за себя, и чем скорее у тебя появится такая возможность, тем лучше. А уж мы-то всегда готовы тебе помочь. Но все же необходимо переговорить с Джо. Как ты думаешь, сколько ему потребуется времени, чтобы прийти в себя?

Роберт вздохнул.

— Понятно, — совершенно правильно оценил вздох Роберта мэр. — И все же затягивать беседу нельзя. Что ж, Тейлора я беру на себя. Жди меня завтра.

Однако на следующий день беседа так и не состоялась, потому что Джо Тейлор отказался впустить мэра в свою комнату, но при этом и сам не захотел выйти за дверь. То же самое случилось и на следующий день, и через день...

Через неделю после похорон Тейлор все же покинул свою комнату и дом, зато в результате этого похода Роберт едва отнял у хозяина бутылку. На десятый день — потрясенные питомцы увидели пьяного в дымину Тейлора, со всклокоченными волосами, в порванной ветровке и грязных штанах. Ошеломленный Роберт отрешенно задумался, где Джо ухитрился отыскать в Гамильтоне грязь, но в следующую минуту, плюнув на все предосторожности, схватил Тейлора в охапку и запихал под холодный душ. Пьяный Тейлор слабо отбивался, но Роберт стащил с него грязные тряпки, увеличил напор воды и постарался привести Джо во вменяемое состояние. Наконец, когда во взгляде хозяина появилась осмысленность, и он перестал дергаться, стоя под жалящими струями воды несчастный и сгорбленный, Роберт извлек его из кабины, тщательно вытер и укутал в огромное полотенце, привел в комнату и принялся одевать. Мэри суетилась рядом, спрашивая, не нужна ли Роберту помощь, но молодой человек ответил лишь несколькими короткими словами:

— Кофе — крепкий, сладкий и погорячей. И забери отсюда Билла, нечего ему пялиться.

Когда с кофе было покончено, а Тейлор уставился в пол, делая вид, будто ничего не произошло, Роберт поставил чашку на стол и строго произнес:

— Вы что вытворяете? Полагаете, вашему брату это бы понравилось?!

— Тебе не понять, — глухо пробормотал Джо. — У меня не осталось никого…

— Неужели?! — переспросил Роберт, чувствуя, что в душе разгорается гнев. — Мэри вас вырастила, но она, конечно, никто. И Билл. И половина города… Да люди неделю стояли под вашими дверями, чтобы хоть как-то вас поддержать, но вас это не интересует!

Роберт пару минут помолчал.

— Конечно, я признаю, что с братом не сравнится никто, но все эти люди существуют, и нравится вам это или нет, но у вас есть перед ними обязательства!

Джо молчал, по-прежнему не поднимая глаз от пола.

— Вы забросили дела, хотя знаете, как много это дело значило для Бена… — продолжал Роберт.

— Я не забрасывал! — обиделся Тейлор. — Я смотрел… Но в этом невозможно разобраться!..

Роберт понял, кто в этой семье был старшим. Что же до резких перепадов настроения Бена, то их следовало списать на протест деятельного человека, вообразившего себя обузой.

— Что вам непонятно? — терпеливо поинтересовался Роберт. — Давайте разберемся вместе...

— Что ты можешь в этом понимать! — снисходительно бросил Тейлор.

— Не забудьте, — напомнил Роберт, — в том мире у меня была фирма, и я успешно ею управлял.

— Так это в том, — с еще большей снисходительностью произнес Джо. — Не понятно, как вы там вообще не вымерли, — пренебрежительно добавил он. — А в нашем мире ты даже не смог сдать тесты, значит, у тебя нет для этого ни знаний, ни способностей.

Роберт мысленно досчитал до десяти.

— Вы правы, — проговорил он. — Я не сдавал тесты и мне дали другую специальность, хотя и ее уже сменили. Но за то время, что я общался с молодым хозяином, он меня многому научил, поэтому разобраться с вашими счетами и корреспонденцией я смогу. Давайте посмотрим планшет.

— Отстань, Роберт, — отмахнулся Джо. — От того, что мой брат показал тебе азы, еще не значит, что ты сможешь разобраться с делами. Это тебе не картинки малевать и не коробки клеить…

Роберт на мгновение стиснул зубы.

— Молодой хозяин с большим уважением отзывался о Службе экономического развития, — после паузы сообщил он. — Он утверждал, что они дают консультации для малых фирм. Может, вам стоит обратиться к ним?

— Потом, — устало махнул Джо. — Сейчас я хочу спать.

— Конечно, — кивнул Роберт. — Но не забудьте, с вами хотел поговорить мэр.

— Меня когда-нибудь оставят в покое? — почти простонал Тейлор. — Неужели непонятно, что мне сейчас не до глупостей?!

— Но это важно… — попытался возразить Роберт.

— Знаешь что, Боб? Если ты такая хорошая сиделка, как все вокруг твердят, то лучше помоги мне лечь. Я устал. Я хочу спать. Я потерял брата. Это ты можешь понять?! Поэтому делай, чему тебя там учили, и заткнись.

Роберт молча помог Тейлору раздеться, уложил в постель и тщательно укрыл, потом подошел к окну и опустил жалюзи, чтобы солнце не мешало хозяину спать. Когда он отвернулся от окна, Тейлор уже во всю видел сны.

Стоило Роберту выйти из комнаты, как к нему бросились взволнованные Мэри и Билл.

— Ну, как он? — разом заговорили они.

Роберт приложил палец к губам.

— Учитывая, сколько он выпил — неплохо, — тихо, чтобы не потревожить сон Тейлора, проговорил он. Оставалось приготовить все к будущему пробуждению Джо. Роберт принес в спальню хозяина графин с водой, стакан и таблетку аспирина на подносе и оставил все это на небольшом столике у изголовья кровати хозяина. Тейлор продолжал спать, и Роберт вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Мэри, — тихо позвал молодой человек, — может, мы все же пообедаем?

— Опять без хозяина, — грустно заметил Билл.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Роберт, — во-первых, он все равно спит, во вторых, сейчас мы ему не нужны — он вообще никого не хочет видеть…

Оставшийся день прошел тихо. Джо Тейлор спал, не проснувшись даже к ужину. Билл привычно возился в гараже, Мэри — на кухне, а Роберт решил разобрать вещи Бена. Вид комнаты умершего заставил его вздохнуть и утереть выступившие на глазах слезы, но Роберт скрутил чувства в кулак и принялся за работу.

Через четыре с половиной часа напряженных трудов Роберт остановился над вещами, купленными для поездки с Беном. В доме они были совершенно не нужны, и молодой человек решил выяснить у Честертонов, примут ли они все это обратно, естественно, за меньшую цену, раз вещи уже были в употреблении. Впрочем, время было слишком позднее, чтобы отрывать супругов от отдыха, так что Роберт пообещал себе сходить к будущим родственникам назавтра. Но вопреки всем расчетам следующий день начался с переполоха.

На рассвете следующего дня Джо Тейлор взял машину и уехал в неизвестном направлении, не удосужившись не только предупредить питомцев об отъезде, но хотя бы кого-то разбудить. Мэри была в отчаянии:

— Как же так, — сокрушалась она, — хозяин даже не позавтракал!

Роберт подумал, что сейчас это далеко не самая большая проблема, и следующие слова Билла подтвердили это:

— Меня-то он почему не взял? — недоумевал шофер. — Лучше бы я сидел за рулем — после вчерашнего-то… А если с ним что случится?

Опасения Билла были не лишены оснований, и Роберт решил взять планшет Бена, чтобы отследить Джо. К сожалению, планшета нигде не было, и Роберт догадался, что его забрал старший Тейлор. Оставалась последняя возможность.

— Ладно, — заметил он, — не стоит паниковать раньше времени, я пошел в полицию.

— Ты думаешь, с хозяином что-то случилось?! — глаза Мэри стали огромными.

— Ну, что ты, успокойся, — Роберт ласково полуобнял женщину. — Просто они легко выяснят, где он.

В полиции Роберта встретили обычными приветствиями, а вышедший навстречу шеф полиции спросил:

— А, Роберт, пришел искать Джо?

— Ну, да, — признал молодой человек. — Вы не знаете, что с ним? И где он?

— Пошли, — бросил полицейский и прошел в кабинет. — Садись, — шеф полиции кивнул на кресло и сам удобно расположился за столом. — Да, знаем, конечно, не волнуйся. Ты же не думал, будто мы только мальчишек без шлемов на скутерах умеем гонять? Ничего с ним не случилось — жив, здоров и даже относительно бодр. Можешь сам убедиться, — и шеф полиции указал на небольшой экран с картой округа, на которой пульсировала зеленая точка. — Он сейчас в тридцати километрах отсюда — в Дортмунде, и я даже могу сказать, где именно. В Службе экономического развития — вот так. Слава Богу, взялся за ум и за дела.

Роберт с облегчением перевел дух. Здравый смысл подсказывал, что случись что с Тейлором, и у всех его питомцев будут большие неприятности. Да и тот факт, что Джо взялся за ум, не мог не радовать. Конечно, Тейлор ни за что не признает, что прислушался к его совету, но уже хорошо, что он вернулся к делам. Значит, беседа с мэром все же состоится.

— Что, уехал, никого не предупредив? — понимающе поинтересовался шеф.

Роберт кивнул.

— Еще бы, — усмехнулся полицейский, — наверняка ему было стыдно. Сам понимаешь, — продолжал шеф полиции, — вчера Джо так основательно начудил… и нашумел, что пришлось за ним приглядеть. В общем, обошлось… Конечно, может быть, истоило его остановить, проверить на содержание алкоголя в крови, но, знаешь, машину он вел аккуратно, скорость не превышал, вот мы и решили не цепляться. В конце концов, парень и правда понес тяжелую утрату. Эх, жаль, ты не видел Бена до болезни, — даже с некоторой мечтательностью проговорил шеф полиции. — Заводила, весельчак… В его поколении — он был лучшим в нашем городке. Да и дома верховодил, хоть и был младшим. А какие идеи! Если б не его болезнь для нашего города началась бы новая жизнь. Но вот не случилось… — полицейский с грустью покачал головой. — И, кстати, вы с ним чем-то похожи, не внешностью, конечно, а чем-то другим — инициативностью, огоньком… А как за Беном девушки бегали — это ж слов нет! Да и ты не теряешься…

Роберт покраснел.

— Ну, хватит об этом, — оборвал сам себя шеф полиции. — Ты мне лучше вот что скажи, ты когда подашь заявление на алиена?

— Разве я могу? — в полном изумлении вопросил молодой человек.

— А кто же еще? — пожал плечами шеф. — Не мэр же. И чего тянуть?

— Но… — Роберт попытался уложить неожиданные сведения в голове. — Мэр сказал, что хочет поговорить с Тейлором.

— Естественно, — подтвердил начальник полиции, — вежливость еще никто не отменял. Но если Джо заартачится, а последнее время он сам не свой, ты всегда можешь обойтись без него. Наверняка у тебя достаточно бонусов для написания заявления.

— А сколько надо? — Роберт чувствовал себя человеком, совершенно неожиданно выяснившим, что унаследовал целое состояние.

— Вот так на память не скажу, — разве руками шеф полиции. — Там же для каждой категории свое количество бонусов. Хотя… подожди, была у меня где-то памятка…

Полицейский порылся на столе, затем полез в ящики стола, наконец, встал и принялся шарить по полкам.

— Вот, держи и считай. Ну как — хватает?

— Нет, — разочарованно сообщил Роберт.

— Ну, значит, будем говорить с Джо, — бодро подвел итог шеф полиции. — Хотя… тебе и за похороны причитается. Да и потом, ты же говорил, у тебя есть деньги, ну так что мешает тебе купить бонусы?

На этот раз Роберт просто застыл.

— Разве такое возможно?.. — пробормотал он, придя, наконец, в себя.

— Так… — непередаваемым тоном проговорил шеф полиции. — Роберт, — с укором произнес он, — ты же серьезный ответственный человек, а сейчас ты хочешь мне сказать, что пропустил мимо ушей все, что касается твоих прав?

— Но я впервые об этом услышал, — растерянно признал молодой человек.

— Такого просто не может быть, — отрезал шеф полиции. — Это известно любому питомцу еще с детского питомника!

— Но я никогда не был в питомнике, — попытался возразить Роберт.

— При адаптации тебе это тоже должны были сообщить. Ладно, — отмахнулся свободный, — забыл, так забыл, но все же в следующий раз постарайся быть внимательнее, — строго заметил полицейский. — Так вот, то, что ты пропустил мимо ушей: ты покупаешь не сами бонусы, а передаешь деньги на благотворительность — к примеру, муниципалитету, или школе, или больнице, а уж муниципалитет, школа или больница на каждые твои двадцать долларов дают тебе один бонус. Как видишь, просто. Что еще удобнее, когда мы перечисляем тебе бонусы за какое-то действие, мы не можем превышать установленный лимит, а вот при благотворительности лимита нет. Ну как, с деньгами тебе бонусов хватит?

Роберт быстро произвел несложные подсчеты.

— Все равно не хватает, — сообщил он.

Шеф полиции откинулся на спинку кресла.

— Ладно, забирай памятку и пересчитай всё еще раз. Вечером приходи, и мы с мэром подумаем, как добрать для тебя недостающие бонусы. Все, иди, а то чувствую, Мэри уже места себе не находит.

Полицейский был прав и потому, прихватив памятку, Роберт поспешил домой — успокаивать Мэри и Билла. Узнав, что Тейлор вернулся к делам, Билл повеселел, а Мэри принялась расспрашивать Роберта, как выглядел хозяин, когда ехал в Дортмунд. Поскольку Роберт мог лишь повторить слова шефа полиции, Мэри вскоре оставила его в покое, и молодой человек вернулся к работе. Прежде всего, он трижды пересчитал бонусы — с деньгами и без них, точно вычислив недостающие ему баллы, а потом вспомнил о необходимости переговорить с Честертонами.

***

Джо Тейлор сидел перед консультантами Службы экономического развития и пытался найти ответы на их вопросы. С каждым вопросом он все больше становился в тупик, вяло удивляясь, как Бен мог не путаться во всех этих проблемах. В своей сосредоточенности Тейлор не замечал, как переглядываются консультанты, как они стремительно набирают что-то на планшетах и общаются не только с ним, но и незаметно для него друг с другом и еще какими-то лицами, которых в комнате не было.

Наконец, получив еще один, неудовлетворяющий их ответ, консультанты в очередной раз переглянулись и едва заметно друг другу кивнули.

— Что ж, свободный Тейлор, давайте подведем итог. Ваша фирма является типичным семейным предприятием. Вы — прекрасный инженер, но вся финансовая и деловая сторона предприятия лежала на плечах вашего брата.

— Совершенно верно, — подтвердил Джо.

— Примите наши соболезнования в связи с тяжелой утратой, — серьезно и с неподдельным участием проговорил старший из консультантов. — Однако вернемся к нашей проблеме. Вы сами не можете взять на себя работу брата и рассчитываете на наши консультации. Что ж, с вашей стороны обратиться к нам было правильным выбором. Но должен вам заметить, консультаций будет недостаточно. Вам необходим человек, который взял бы на себя работу, которую прежде выполнял ваш брат.

— Да-да, — оживился Джо. — Мне нужен толковый управляющий.

Консультанты вновь переглянулись.

— Видите ли, в чем дело, — осторожно заговорил один из них, — в фирмах, подобных вашей, то есть в малых семейных предприятиях, для управляющего не будет возможности роста. Если бы ваше дело можно было расширить… но как мы выяснили, у вас нет для этого финансовых возможностей. Точнее, их недостаточно. Поэтому мы хотим предложить вам другой вариант решения проблемы. Надеемся, вы примите его с пониманием, — проникновенно проговорил консультант и сделал многозначительную паузу. — Вы прекрасный инженер, но как сами признаете, у вас отсутствует деловая хватка и необходимые для ведения бизнеса знания. Поэтому мы предлагаем вам продать вашу фирму за хорошую цену. Мы нашли прекрасного покупателя — очень крупная компания, работающая в той же области, что и вы. Уверен, вы о ней слышали — «Свет в ладони». Очень щедрая оплата — крайне выгодная сделка.

Джо растерянно уставился на собеседников.

— Но… даже не знаю…— пробормотал Тейлор, ошеломленный тем обстоятельством, что на него обратил внимание гигант. — Для Бена наше дело так много значило…

— Мы понимаем, — мягко произнес консультант и даже выставил вперед ладони в знак искренности чувств. — Но, поверьте, ваше дело будет в надежных руках. Если бы ваш брат видел, в какую фирму вольется его предприятие, он был бы только рад. Более того, поскольку вы талантливый и опытный инженер, фирма с радостью возьмет вас на работу. Таким образом, вы сможете продолжить свою деятельность, но в гораздо более крупных масштабах. Вам предлагается прекрасный контракт, в том числе и пакет акций фирмы — это очень выгодное предложение.

— Даже не знаю… — нерешительно повторил Джо, тем не менее, ощущая странное облегчение от предложения сотрудников Службы. Ему вдруг показалось, будто с его плеч свалился дом. Он даже выпрямился от этого забытого после смерти Бена ощущения легкости.

— К тому же, — подхватил эстафету второй консультант, — не забывайте, что век семейных фирм вообще короток. Если вы не занимаетесь производством и предоставлением клиентам пищевых продуктов, то семейные фирмы редко живут дольше двух поколений. Это естественный процесс.

— Ознакомьтесь с предложением, — проговорил старший из консультантов и развернул к Джо свой планшет. — Вы не просто продаете свою фирму, вы становитесь партнером крупнейшего поставщика услуг в этой области. Световые шоу по всему миру, прекрасные, высококвалифицированные сотрудники. Высокая оплата вашего труда. В этом предложении есть только один минус — вам придется много разъезжать, но поверьте, фирма обеспечит вам при этом максимальный комфорт.

— Разъезды не такая уж и большая проблема, — уже более уверенно проговорил Джо. — Я всегда хотел посмотреть мир. К тому же у меня есть шофер и я смогу…

— Ну, что вы, — остановил Тейлора младший консультант, — фирма предоставит вам более быстрый и комфортный способ передвижения — экранолет. К тому же, учтите, дело будет не только в вашем скорейшем передвижении, но и в необходимости перебрасывать с площадки на площадку сотрудников и оборудование фирмы.

— И кстати, о ваших питомцах, — заговорил старший консультант. — О них тоже необходимо позаботиться. При частых разъездах вы не сможете уделять им достаточно внимания, поэтому мы предлагаем вам продать права на их опеку.

— Но… — Джо с сомнением покачал головой, — они моя семья…

— Мы в этом не сомневаемся, — почти в один голос проговорили консультанты.

— И все же, взгляните на это с другой стороны, — участливо предложил старший консультант. — Каждому питомцу необходимо постоянное внимание, ему необходимо покровительство и помощь опекуна, который будет заботиться о его развитии и совершенствовании профессиональных навыков. Вы ведь не оставите в одиночестве маленький детей в расчете, что иногда к ним будут заглядывать соседи.

— Конечно, нет, — Джо даже возмутился подобным предположением.

— Однако если вы сохраните права опеки над питомцами за собой, — продолжал консультант, — питомцы окажутся именно в положении таких детей. Их развитие остановится, они будут чувствовать себя несчастными и брошенными. Чтобы этого не случилось, им необходимо подобрать опекунов. Вы с этим согласны?

— Да, конечно, — подтвердил Джо.

— К тому же учтите еще на одно обстоятельство, — консультанты перебрасывали друг другу реплики слаженно и увлеченно. — У вас три питомца, но один из них — питомец Роберт, медицинское оборудование и домашняя мебель, то и другое класса «А» — по количеству бонусов очень близок к тому, чтобы стать алиеном. Ему необходимо особое внимание, которое вы не сможете ему оказать. Конечно, у вас есть возможность сдать права на опеку питомца в аренду, это даст ему возможность развиваться и хорошо скажется на вашей репутации, как человека, воспитавшего алиена, но при этом все равно потребует от вас времени, которого у вас нет.

Джо растерянно уставился на консультантов:

— Но… как тогда лучше поступить, продать права или сдать в аренду?

— Это сложный вопрос, — подтвердили консультанты, — и его необходимо рассмотреть на конфликтной комиссии. Не волнуйтесь, мы соберем ее немедленно. Но в принципе, вы согласны с нашим предложением? — поинтересовался старший консультант.

— Да… Да, согласен, — второе «да» Джо прозвучало увереннее, чем первое, но и первое было сказано довольно решительно. — Я готов подписать все бумаги. Но, наверное, мне надо поговорить со своими питомцами?.. Попрощаться?..

Консультанты вновь переглянулись.

— Мы не советуем, — мягко проговорил один из них. — И для вас, и для питомцев это будет лишним испытанием. Лучше поручить все представителю Службы. Знаете, дружище, мы вообще не советуем вам возвращаться в Гамильтон, — теперь, когда основная договоренность была достигнута, консультант расслабился и говорил просто и непринужденно. — Вы и так многое перенесли, не стоит растравлять эту рану. Мы советуем вам недели на три отправиться в центр реабилитации, а потом после отдыха вы сможете с новыми силами приступить к работе.

— Но… мне понадобятся мои вещи, — вспомнил Джо.

— Все необходимое вам перешлют прямо в реабилитационный центр, — доброжелательно улыбнулся консультант. — Не стоит волноваться. Ну, так как, приступим к подписанию документов?

Подписание необходимых бумаг, в которых свободный Джозеф Найджел Тейлор поручал Службе экономического развития реализацию своего имущества, а затем заключение двух контрактов с фирмой «Свет в ладони» заняло всего пятьдесят минут. А затем конфликтная комиссия Службы собралась на заседание, чтобы решить судьбу питомца Роберта. Это заседание продлилось ровно один час сорок минут. Члены комиссии обсуждали важнейший вопрос: что больше отвечает интересам питомца и опекуна — сдача прав на опеку питомца в аренду или их продажа. По результатам почти двухчасовой дискуссии были сделаны следующие выводы:

Сдача в аренду прав опеки на питомца Роберта не отвечает интересам опекуна, так как требует от него времени и не даст сосредоточиться на работе.

Сдача в аренду прав опеки на питомца Роберта не отвечает интересам питомца, так как он не получит необходимого ему внимания и возможности для развития.

Продажа прав опеки на питомца Роберта отвечает интересам опекуна, так как даст ему необходимые финансовые средства и позволит полностью сосредоточиться на работе.

Продажа прав опеки на питомца Роберта отвечает интересам питомца, так как обеспечит его необходимым вниманием и возможностью развития.

Решение: выставить право опеки на питомца Роберта на аукцион.

Подписи участников совещания.

Назначение управляющего, подготовка доверенностей на ведение дела, выделение технических средств и машины.

Работа по реализации имущества Джо Тейлора началась.

***

В дом Тейлоров представитель Службы экономического развития явился в отсутствие Роберта. Мэри торопливо открыла дверь и сообщила, что хозяина нет дома, однако агент службы мило улыбнулся и проговорил:

— Я знаю, милочка. Я — управляющей твоего опекуна. Ты ведь, кажется, Мэри? А где другие питомцы — Билл и Роберт?

— Билл в гараже, а Роберт пошел по делам, — с готовностью сообщила Мэри, радуясь, что полиция и Роберт оказались правы, и с хозяином не случилось ничего дурного, и он даже взялся за ум. Радость за хозяина побуждала ее любить весь мир и, впустив управляющего в дом, Мэри заботливо спросила: — Вам кофе или, может быть, чай? И еще есть булочки и печенье.

— Спасибо, милая, но дело прежде всего, — новый управляющий показался Мэри самим обаянием. — Лучше позови Билла. И, кстати, Роберт скоро придет?

— Не знаю, он же к Честертонам пошел, — извиняющимся тоном произнесла она и улыбнулась. Управляющий что-то пометил в блокноте. — Но вы не думайте, он постарается вернуться как можно скорей. Он такой ответственный…

Управляющий только кивнул и напомнил Мэри о необходимости позвать Билла. Когда Билл примчался из гаража, на ходу вытирая руки тряпкой и, забыв даже поздороваться, принялся забрасывать управляющего вопросами, где хозяин и не случилось ли чего, свободный доброжелательно улыбнулся и так же доброжелательно проговорил:

— Ну, что ты, малыш, с твоим опекуном все в порядке, он о тебе заботится. А сейчас, дети мои, покажите мне дом и гараж.

Осмотр движимого и недвижимого имущества Тейлора занял у представителя Службы экономического развития почти час. Управляющий самым тщательным образом осмотрел все, совершенно очаровав Мэри вопросами о кухне, а Билла — дельными замечаниями о машинах.

— Но ведь тут должен быть еще и электрокар, — наконец-то, спросил агент. — Куда он делся?

— Роберт взял, — сообщил Билл, — надо же отвезти Честертонам вещи. Они, конечно, подержанные, — непринужденно болтал он, — но все равно — деньги хозяину не помешают.

— Ну, что ж, — управляющий сделал еще одну пометку в блокнот. — Вижу, у вас все хорошо. Надеюсь, в мое отсутствие вы не заскучаете. Я улажу некоторые формальности и вернусь к вам.

Когда через четверть часа после ухода управляющего Роберт вернулся в дом, Мэри и Билл обрушили на него целый ворох новостей. Роберт еще не успел поставить в гараж электрокар, а Мэри уже рассказывала, что управляющий хозяина — просто прелесть.

Роберт насторожился. Было бы логично, если б управляющий принялся за дела фирмы Тейлоров, но вот что его занесло в их дом?

— Что ему здесь понадобилось? — поинтересовался Роберт, входя в дом.

— С нами приходил знакомиться и дом посмотреть. Еще о тебе спрашивал, — оживленно вещал Билл. — Ты представь — он все понимает! Как говорил про машины…

— Кухню тоже похвалил, — похвастала Мэри. — Раньше такие слова о нашей кухне говорил только молодой хозяин, — сообщила она, и Роберт понял, что в ее устах это была высшая похвала. Вот только чувство настороженности не проходило, становясь только сильней.

— И все? — недоверчиво уточнил он.

— Почему все? — удивился Билл. — Он и остальное осмотрел — комнаты, кухню, подвал. Даже проводку смотрел… даже сантехнику! Дельный парень. Я же говорил, хозяин найдет самого лучшего управляющего!

Роберт обвел взглядом гостиную, будто впервые ее увидел. Судя по тщательному осмотру управляющего, Тейлор намеревался продать дом и гараж. Когда-то Роберту приходилось слышать, что после смерти близких многие люди не могли оставаться в домах, где все напоминало им об утрате, и предпочитали уехать куда-нибудь подальше. Оставалось выяснить, какое место в этих планах Тейлор отводил питомцам.

Билл продолжал делиться впечатлениями, и пара между делом сказанных слов стала для Роберта еще одним сигналом тревоги.

— Подожди, подожди, — проговорил он. — Что он там сказал о заботе?

— Что хозяин о нас заботится.

— А дословно? — настаивал Роберт.

Билл пожал плечами.

— Да это и есть дословно, — возразил он. — С хозяином все в порядке, и он о нас заботится. Что тебе еще надо?!

Почти двухлетний опыт жизни Роберта в рабстве свидетельствовал, что представления хозяев о его благе крайней редко совпадали с его собственными представлениями. Попаданцу захотелось срочно переговорить с мэром. Роберт быстро вышел из комнаты и направился к двери, однако стоило ему выйти за порог и начать спускаться по лестнице, как ошейник неожиданно ожил. Сначала раздался негромкий, но на редкость неприятный звук, а потом металлический голос произнес: «Питомец, вернись в дом. Питомец, вернись в дом. Питомец…». Роберт машинально сделал еще несколько шагов и совершенно неожиданно получил ощутимый электрический разряд. «Питомец, вернись в дом. Питомец, вернись…», — продолжал надрываться ошейник, и Роберт подчинился.

— Нам заблокировали… удостоверения личности, — подчеркнуто спокойно сообщил он.

— Как это? — не понял Билл.

— Ну, попробуй выйти из дома и увидишь, — проговорил Роберт.

Билл пожал плечами и шагнул за дверь, и сразу же охнул, ввалившись обратно.

— Что это?!

— Управляющий не разрешает нам выходить из дома, — пояснил Роберт.

Некоторое время Билл с недоумением смотрел на товарища, а потом расплылся в улыбке:

— Ну, это же понятно, он нас еще не знает и хотел познакомиться, а тебя все нет и нет. Ему даже пришлось пойти по другим делам. Но он сказал, что скоро вернется. Вот чтоб тебя застать, и пришлось включать блок. Вечно ты торчишь у Честертонов!

— А я хотела сходить на рыбный рынок, — огорчилась Мэри. — Вот чем я буду кормить хозяина?

— Ничего, — тем же неправдоподобно спокойным тоном проговорил Роберт. — Если он приедет, ты приготовишь яичницу с беконом. Это он тоже любит.

Все еще расстроенно качая головой, Мэри направилась на кухню, чтобы решить, чем можно заменить столь любимую хозяином рыбу, а Роберт подошел к окну.

— Вот пропасть, а я не закончил с машиной, — сообщил Билл. — И дернуло же тебя отправиться к Честертонам именно сегодня, — проворчал он. — Как будто не мог найти другое время… Честертоны могли бы и подождать, а вот машина ждать не может. Вдруг она завтра понадобится хозяину!

Роберт отрешенно отвернулся от окна.

— Уж ты-то должен понимать, что машины уже не имеют значения, — тихо сказал он. — Хозяин продает машины. И гараж. И дом. И нас. Поэтому нам и заблокировали ошейники.

— Ты чего несешь? — недоверчиво протянул Билл. — Чтобы хозяин нас продал? Быть такого не может!

— Но это есть, — так же тихо и убежденно ответил Роберт. — Скоро за нами приедет машина — желтая такая, с надписью «Питомцы». А потом у нас будет апгрейд, затем смотрины и аукцион. В принципе, это не так страшно, как кажется. Несколько неприятно, конечно, но так уж подбирают опекунов…

— Чушь! — Билл был настроен решительно. — Я понимаю, ты всегда был любимчиком молодого хозяина, но это не значит, что ты можешь наговаривать на старшего хозяина.

— Я не наговариваю, — вздохнул Роберт. — Скоро ты сам увидишь…

— Знаешь что, — зло выпалил Билл, — скажешь еще что-нибудь такое про хозяина, дам в морду!

Роберт безразлично пожал плечами, и, обозленный его уверенностью, Билл выскочил из комнаты.

Оставшись один, Роберт встал и попытался найти в доме коммуникатор. Планшет Бена и собственный коммуникатор Джо Тейлор забрал с собой. Где-то должен был валяться коммуникатор Бена, но найти его не удалось. Либо в расстройстве чувств старший Тейлор выкинул его, либо по ошибке прихватил с собой. Связаться с мэром или шефом полиции было невозможно.

Роберт поднялся в свою комнату, решив достойно подготовиться к неизбежному. Подошел к стене, на которой висел карандашный портрет Юнис, и осторожно коснулся его пальцами. Думать, что посторонние люди будут рыться в его вещах, строить предположения о девушке на портрете, было невыносимо. Рисунок необходимо было отдать Честертоном, но как он мог это сделать, заблокированный в доме Тейлора?

Пленник бережно снял портрет и написал на оборотной стороне «Собственность Юнис Честертон». Наверняка, когда управляющий примется наводить здесь порядок после того, как их увезут, он решит, что в суматохе похорон и прочих хлопот девушка просто забыла рисунок в доме Тейлоров. А еще Роберт вспомнил, что при осмотре питомцев наверняка станут проверять врученные им подарки. Попытался припомнить, куда забросил медальон и молитвенник Данкана. То и другое нашлось на дне нижнего ящика тумбочки. Ходить с молитвенником было глупо, но вот медальон имело смысл надеть. Хорошие питомцы не расстаются с подарками опекунов, пусть даже и бывших. А еще была коробочка, врученная ему Беном накануне поездки. Тогда умирающий просил не открывать подарок, отложив это на другое время, и Роберт понял, что хотел сказать младший Тейлор — «После моей смерти». Молодой человек осторожно открыл подарок и замер. Бен подарил ему часы. Символ времени и ответственности, совершенно не нужный рабу, но так необходимый свободному человеку.

Роберт вновь ощутил, как на глазах наворачиваются слезы, вытер их, а потом заметил на дне коробочки надпись: «Роберту от Бена Тейлора. На память от друга». Медленно застегнул часы на руке — они не были заведены, но сейчас это было неважно. Поставил коробочку на стол. Ее тоже надо было предъявить управляющему, если он не хотел, чтобы часы отобрали. Задумался, как быть с деньгами. Он скопил шестьсот тридцать пять долларов, не слишком много, но отдавать эти деньги Тейлору не было ни малейшего желания. Да, он не успел купить бонусы, но, по крайней мере, мог уберечь эти деньги от Джо.

Найти конверт. Положить в него электронные карты и листок с кодом. Запечатать. Написать на конверте «Собственность муниципалитета Гамильтона». Все.

Роберт подумал, что сделал все возможное, и теперь ему оставалось только ожидание.

Знакомый звук разорвал тишину, и Роберт подошел к окну. Три машины остановились у заднего двора дома Тейлоров — две полицейские машины и желтая машина с надписью «Питомцы». Какой-то мужчина лет пятидесяти первым уверенно шагнул к дому. Роберт догадался, что это и был тот самый понравившийся Мэри управляющий. Еще трое шагали за ним, такие же деловитые и бодрые, а из полицейских машин вышли люди, которых он очень хорошо знал. Впрочем, их убитый вид и опущенные головы могли вызвать только жалость.

Управляющий вошел в дом, скрывшись из глаз Роберта, но почти сразу молодой человек услышал зычный голос:

— Питомцы, дети мои, идите сюда.

Бросив прощальный взгляд на комнату, в которой он прожил почти год, Роберт сошел в гостиную. Шеф полиции поднял на него виноватый взгляд:

— Даже не знаю, что сказать, парень… Лучше бы мы задержали его утром, тогда бы ничего не случилось.

— Послушайте, шеф, — управляющий недовольно покосился на начальника полиции, — не надо создавать нервозную обстановку. Все, что сейчас делается, делается в интересах питомцев, в том числе и этого конкретного питомца. Тебя ведь зовут Робертом, не так ли? — доброжелательно поинтересовался агент Службы экономического развития.

— Да, свободный, — ровно ответил попаданец.

— Так вот, Роберт, ты знаешь, что твой хозяин понес тяжелую утрату, и как сиделка, ты наверняка понимаешь, что ему лучше сменить обстановку. Твой хозяин уехал и потому не сможет уделять тебе и другим питомцам должное внимание. Но он заботится о вас, и потому поручил нам найти для вас других опекунов. Мы понимаем, что ты ответственный питомец и заслуженно получил свои бонусы, поэтому мы подберем тебе такого опекуна, который обеспечит тебе дальнейшее развитие и, возможно даже, воспитает из тебя алиена. Ты понимаешь меня, Роберт?

— Да, свободный.

— Очень хорошо, — одобрил представитель Службы. — А вот и Мэри с Биллом, — благодушно проговорил он. — Подойдите сюда, дети мои. Сейчас по просьбе вашего опекуна мы начнем процедуру выбора для вас новых опекунов. Конечно, некоторое время это будет для вас непривычно и, возможно, сложно, но скоро вы войдете в новые семьи, где вас будут любить и заботиться о вас. А теперь необходимые формальности. Роберт, начнем с тебя. Ты ответственный питомец, и я надеюсь, ты подашь своим товарищам пример. Ты понимаешь, что нам необходимо тебя осмотреть?

— Да, свободный, — в третий раз повторил Роберт.

— Тогда подойди сюда.

Знакомый щелчок декодера. Сверка номера. Отметки в бумагах. Привычные разговоры служащих. И ошеломленные, ничего не понимающие лица Билла и Мэри.

— Так, Роберт, у тебя должны быть неотчуждаемые девайсы. Где они?

Роберт снял медальон и положил его на стол. Потом расстегнул часы и положил рядом с медальоном.

— Остальное — в моей комнате.

— Полицейский, проводите питомца, — распорядился управляющий.

Один из полицейских шагнул было вперед, но шеф полиции оттеснил его.

— Я сам, — буркнул он. — Пойдем, Роберт.

Пока они поднимались по лестнице, ни один не сказал ни слова, зато когда дверь комнаты Роберта — уже бывшей комнаты — закрылась, Роберт привалился к стене и проговорил:

— Значит, все-таки продают…

— Вот еще! — возмутился шеф полиции. — Я уже послал за мэром, он скоро будет здесь. От того, что Джо Тейлор спятил, это еще не значит, что спятить должен весь Гамильтон. Будь уверен, за тебя весь город.

— А что вы можете сделать? Перекроете дорогу?

— Мэр что-нибудь придумает, — уверенно заявил полицейский. — Думаешь, его случайно избирают столько лет подряд? Эх, знал бы я, к чему все идет, мы бы сели с Джефом и накидали тебе столько бонусов, чтобы ты уже сегодня мог писать заявление на алиена. Но это ж как гром среди ясного неба…

— Я понял, что нас продадут, как только услышал об управляющем, — признал Роберт.

— Тогда какого черта ты сразу же не подал жалобу? — возмутился шеф полиции.

— Какую жалобу? — непонимающе посмотрел на собеседника Роберт.

Полицейский замолчал. Потом очень тихо произнес:

— Только не говори мне, что и об этом ты слышишь в первый раз.

— Но я действительно не знаю.

Шеф полиции оглянулся с таким видом, словно искал, что бы разбить. Потом со всей силы шарахнул кулаком по стене.

— Из-за каких-то безответственных идиотов… из-за безалаберных лентяев… Ну, нет, я это так не оставляю, я на них жалобу подам! — объявил разгневанный начальник полиции. — Ладно, Роберт, теперь уже поздно жалеть и жалобу подать ты не сможешь, но на будущее запоминай. Всякое может случиться.

Полицейский вытащил коммуникатор и быстро выдвинул гибкий экран.

— Логинься и заходи на любой сайт питомцев.

Ничего не понимающий Роберт машинально выполнил распоряжение.

— Смотри, всегда в правом верхнем углу. Без всяких надписей. Просто часть заставки — красный круг, — Роберт заметил нечто, отдаленно напоминающее смайлик. Если бы не шеф полиции, Роберт не обратил бы внимание на примитивный рисунок. Как не обращал внимания прежде.

— Нажимай.

При касании пальца перед Робертом раскрылся длиннющий бланк.

— С помощью этой утилиты ты можешь подать жалобу на опекуна. Служба адаптации обязательно ее рассмотрит. Это надежная страховка от выходок разных Джо, — скороговоркой проговорил шеф полиции.

Роберт смотрел на бланк и все больше удивлялся: множество вопросов, явно выходящих за рамки возможных жалоб…

— Но ведь питомец может…

— Ну, что ты, — перебил полицейский, решив, что понял мысль Роберта. — Если питомец будет наговаривать на опекуна, это выяснится и его накажут. Это тоже знают все.

«А если не наговаривать? — задумался Роберт. — Если питомец просто сообщает сведения на опекуна… Это же какую информацию собирает Служба адаптации?».

— И вот еще что, — еще быстрее заговорил полицейский. — Агент там много чего напел, но они прежде всего думают об экономической эффективности, а уже потом вспоминают о людях. Если мэр не сможет ничего придумать, тебе надо постараться попасть в больницу — там ты быстро станешь алиеном. А то купят тебя для какого-нибудь дедушки Альцгеймера, и следующие семь-десять лет ты проведешь подле него. И что в таком случае будет с Юнис?

— А если я сделаю заявление, что мечтаю работать в больнице, это поможет? — уточнил Роберт.

— Не знаю, но вполне возможно, — согласился шеф. — Ну, ладно, бери подарки и пошли. Слышишь? Мэр уже пришел.

Возмущенный рокот заполнил, казалось, все пространство дома.

— Подождите, у меня есть просьба, — торопливо проговорил Роберт.

Ответом был только вопросительный взгляд полицейского.

— Что бы там ни было, но я как-нибудь справлюсь, — начал Роберт. — Да и бонусов у меня много. И я еще наберу. А у Мэри никаких бонусов нет. И она не сможет жить вдали от Гамильтона. Вот деньги, — молодой человек протянул шефу полиции запечатанный конверт. — Попробуйте выкупить хотя бы Мэри…

— Роберт, ты спятил?! На эти деньги ты сможешь купить бонусы себе.

— Я и так наберу, — решительно возразил питомец. — А вот у Мэри шансов нет. Пусть эти деньги будут потрачены на нее.

Полицейский молча спрятал конверт во внутренний карман.

— Что еще?

— Этот портрет... Передайте его Честертонам.

— Хорошо. А теперь пошли.

Роберт взял молитвенник и коробочку из-под часов и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

— Здравствуй, Роберт, — громко приветствовал его мэр, а когда он положил на стол свою ношу, крепко пожал ему руку. — Не думал, что такое может случиться в нашем Гамильтоне. Но будь уверен, я сделаю все, чтобы это безобразие было пресечено.

— Но послушайте… — попытался протестовать агент.

— Нет, это вы послушайте, — вновь зарокотал мэр. — Я подам апелляцию на решение вашей Службы и вашей конфликтной комиссии. И кому-то придется ответить за свои решения.

— Это ваше право, — сдержанно сообщил агент. — Но сейчас я прошу вас не препятствовать мне в выполнении моих обязанностей. Итак, Роберт, продолжим, — проговорил управляющий. — Молитвенник, медальон — информация на них забита в твоем удостоверении, а вот владение часами не подтверждено.

— Вот дарственная моего опекуна, — Роберт передал агенту коробочку.

— Но это не установленная форма передачи имущества, — с сожалением заметил управляющий.

— Я свидетель этого дара, — громко объявил мэр.

— И я, — добавил шеф полиции.

— Надеюсь, свидетельств мэра и начальника полиции достаточно для признания законности дарственной? — язвительно осведомился свободный Джефферсон Смит.

— Да, конечно, — признал агент. — Раз вы свидетельствуете этот подарок, все будет надлежащим образом оформлено.

Молитвенник, медальон и часы были немедленно запечатаны в пластиковый пакет.

— А теперь, Роберт, ты должен раздеться. Вот так, молодец. Повернись, — мягко проговорил управляющий. — Очень хорошо. Итак, физическое состояние питомца — хорошее. Гигиеническое — хорошее… Психологическое…

Осмотр шел быстро. Опытные специалисты старались причинить ему как можно меньше неудобств, и Роберт привычно, почти машинально, выполнял все их требования.

— Молодец, Роберт, можешь одеться, — объявил, наконец, агент Службы экономического развития. — Будь уверен, мы подберем тебе прекрасных опекунов. Полицейский, отведите питомца к машине.

— Идем, Роберт.

Роберт молча развернулся и услышал, как за спиной раздался голос управляющего:

— Теперь твоя очередь, Билл. Не надо так нервничать, малыш, ничего страшного с тобой не произойдет. Ты же видел, что делал Роберт? Так вот, тебе надо делать то же самое и все будет в порядке…

— Мы вас выкупим, — разомкнул губы шеф полиции, когда за ними хлопнула входная дверь. — Не сомневайся…

Из желтой машины выскочил шофер и распахнул перед Робертом дверцу кабины.

— Ну, давай, парень, забирайся. Спасибо, полицейский, но дальше мы управимся сами, — скороговоркой проговорил шофер.

Почти забытое за год кресло питомца. Ремни. Подушка безопасности. И обнадеживающий взгляд начальника полиции Гамильтона.

Дверца захлопнулась, отрезая Роберта от прежней жизни. Щелкнул замок. Все было кончено.

Глава 3

Расширенное заседание муниципалитета Гамильтона было созвано через два часа после того, как из дома Тейлора были увезены питомцы. Кроме членов муниципалитета и мэра на нем присутствовали начальник полиции города, юрист муниципалитета, директор школы, два представителя владельцев единственного в городе супермаркета, бывшие по совместительству еще и внуками хозяев, и супруги Честертоны. После краткого сообщения о том, что натворил Джо Тейлор, в зале муниципалитета воцарилась гнетущая тишина, а когда она стала невыносимой, тишину разорвал нервный голос Нэнси Честертон:

— Необходимо связаться с Тейлором… Надо объяснить ему, что так не поступают. Он же может изменить решение… В конце концов, это касается не только его!

— Мы не можем с ним связаться, — мрачно сообщил мэр. — Он заблокировал коммуникатор.

— А его машина? — настаивала мать Юнис. — Есть же способы ее отследить!

— Машина, на которой он уехал, находится в гараже Службы экономического развития и, судя по всему, ее готовят к продаже, — так же нерадостно признал шеф полиции. — А вот где сейчас находится Тейлор, мы не знаем.

— Я пытался поговорить с представителем Службы, — вздохнул мэр, — но он отказался предоставить информации о Джо. «Вы же должны понимать, это конфиденциальная информация…», — с сарказмом повторил он слова агента. — Нет, Нэнси, у нас нет возможности усовестить Тейлора. Мы должны рассчитывать только на себя.

— И хочу заметить, — вмешался директор школы, — эту проблему необходимо решить как можно скорей. К вечеру о выходке Тейлора начнут говорить все, и что я и мои учителя сможем сказать детям? Вы знаете, как мы стараемся внушить им уважение к семейным ценностям, привить любовь к Гамильтону и научить заботиться о питомцах. И что теперь? О какой любви, заботе и уважении может идти речь, если Тейлор решил продать Мэри, которая его вырастила, Билла, который был товарищем его детских игр, и Роберта, который подарил нашему городу Вифлеем? Мы стараемся воспитать из наших детей достойных граждан, но достойные граждане воспитываются на достойных же примерах, а не на подобных выходках!

— Но Тейлора можно понять… — почти робко произнес кто-то из членов муниципалитета. — Он потерял брата… и, возможно, это нервный срыв…

— Его потеря еще не основание так поступить с моей дочерью! — отрезала Нэнси Честертон.

— Подождите, подождите, но если у него действительно нервный срыв, — быстро заговорил один из внуков владельцев супермаркета, — возможно, мы сумеем доказать, что его решение не имеет юридической силы!

— Не надейтесь, — угрюмо возразил юрисконсульт. — В Службе экономического развития не стали бы подписывать ни одного документа, если бы у них имелось хоть малейшее сомнение во вменяемости Тейлора. Нет, здесь все безупречно. Я не утверждаю, что мы не должны предпринимать попыток оспорить решение конфликтной комиссии Службы, но предупреждаю сразу — шансов добиться успеха у нас нет. И вряд ли мы сможем затормозить процедуру продажи.

— Во время адаптации Роберта не информировали о его правах, — напомнил шеф полиции.

— Что ж, жалобу на это нарушение также необходимо подать, — согласился юрисконсульт, — но, опять-таки, в данной конкретной ситуации ни Роберту, ни тем более остальным питомцам это никак не поможет.

— Но у Роберта столько бонусов! — подал голос отец Юнис.

— К сожалению, недостаточно, — напомнил юрисконсульт и прихлопнул листок с расчетами Роберта, взятый шефом полиции из дома Тейлоров. — Да, мы можем добавить ему баллы, но я сделал предварительный подсчет и могу точно сказать, сейчас нам не удастся добрать до необходимого алиену количества бонусов.

— Он должен был получить бонусы за похороны, — резко напомнила Нэнси Честертон.

— Пятнадцать баллов максимум, — с сожалением напомнил юрисконсульт.

— А за вождение машины без единого нарушения в течение последних десяти месяцев? — предложил шеф полиции.

— Неплохая идея, — одобрил мэр.

— Только десять баллов, — сообщил юрист. — Еще предложения? Лично я ничего больше придумать не в состоянии.

— Но Роберт пожертвовал все свои деньги на выкуп Мэри, — продолжала давить мать Юнис. — Разве это не благотворительность?

— А кто в данном случае должен выделить ему бонусы? — терпеливо возразил юрисконсульт. — Не Мэри же…

На лице свободного Джефферсона Смита появилось то особое выражение, когда в голову человеку приходит какая-то дельная мысль, но он пока не в силах ее осознать. Участники заседания принялись размышлять, за что еще позабыли перечислить Роберту бонусы.

— За помощь полиции! — провозгласил ее шеф, выразительно хлопнув себя по лбу. Общие вопросительные взгляды были ему ответом. — Тейлор сегодня уехал, никому ничего не сказав, это после вчерашнего-то, — принялся разъяснять полицейский, — и Роберт пришел в полицию, беспокоясь, не случилось ли с ним чего дурного.

— Но вы же и так проследили за Джо… — в недоумении проговорил кто-то из членов муниципалитета.

— Подождите, а ведь шеф прав, — перебил юрист. — Дело не в последовательности событий, дело в инициативности. Следить за поведением Джо Тейлора не входило в обязанности Роберта как сиделки, однако он проявил инициативу. Да, полиция может выделить за это бонусы, но опять же, этого недостаточно. Предотвратить продажу мы все равно не сможем.

— Значит, мы должны их купить! — одновременно объявили Нэнси и директор школы.

— Тем более что Роберт утверждал, что вдали от Гамильтона Мэри жить не сможет, — добавил шеф полиции.

— Но в бюджете не предусмотрена подобная статья расходов, — довольно уныло напомнил тот самый деятель муниципалитета, что заявил, будто Джо Тейлора можно понять.

— Не предусмотрена?! — возмутилась Нэнси Честертон. — Не знаю, как бюджет, но вот мы с Чаком не собираемся ждать, пока Роберта продадут неизвестно куда. Роберт тоже мог бы сказать, что деньги пригодятся ему самому, но пожертвовал все на Мэри, потому что был уверен, что вдали от Гамильтона она зачахнет. Так неужели в нашем городе не найдется никого, кто пожертвует деньги уже для него самого?! Неужели все наши слова о том, что Гамильтон одна большая семья — только слова?!

Нэнси обвела всех негодующим взглядом и собравшиеся в потрясении увидели на ее лице слезы.

— Нэн, дорогая, — муж бережно обнял отчаявшуюся женщину. — Мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Нэнси права, — наконец-то произнес мэр. — Мы обязаны выкупить всех троих. План таков. Мы перечисляем Роберту все возможные бонусы. Да, их недостаточно, но вполне хватает для того, чтобы оспорить решение конфликтной комиссии Службы экономического развития…

— Но это же бесполезно…

— Я не закончил, — строго проговорил мэр. — Мы подаем жалобу сразу в обе службы — и Экономического развития и Адаптации — и обосновываем свою позицию следующим образом: именно проживание в Гамильтоне обеспечило Роберту условия для развития и воспитало из него будущего алиена. Таким образом, утрата питомцем привычного окружения может затормозить его развитие и лишит наше общество будущего гражданина. Чтобы предотвратить нежелательное развитие событий, мы просим передать питомца под нашу опеку. Одновременно мы подадим жалобу в Службу адаптации на тех работников службы, которые проявили небрежность и безответственность и не проинформировали Роберта о его правах и получаем характеристику на Роберта от профессора Макфарлена. Не думаю, что он нам откажет.

— Вы хотите сказать, — медленно заговорил один из представителей супермаркета, — что желая избежать скандала, Служба адаптации вернет Роберта в Гамильтон?

— Это было бы идеальным развитием событий, но вряд ли мы можем рассчитывать на подобный исход дел, даже если подадим жалобу в сенатскую комиссию по надзору, — усмехнулся мэр. — Нет, они не снимут Роберта с продажи, но и отрицать наши аргументы не смогут, достаточно будет проверить, в какой период Роберт получил свои бонусы. Следовательно, им придется сузить круг тех, кто будет допущен к аукциону, по территориальному признаку. Ну, а мы тем самым избавимся от значительного числа конкурентов.

— Спасибо! — Нэнси Честертон от души пожала руку мэра.

— Подождите, но как мы вообще сможем принять участие в аукционе на Роберта? — вопросил один из членов муниципалитета. — Он ведь сиделка, на каком основании мы приобретем питомца с медицинской специальностью?

— Ну, это просто, — вмешался юрист. — В заявке мы напишем, что городу необходим медицинский персонал…

— К тому же профессор Макфарлен прислал рекомендации на учебу Роберта на мое имя, — добавил мэр. — Мы объявим, что намерены подготовить для города врача. Что в этом такого? Это вполне разумная практика. Теперь, что касается организационной стороны дела. Сейчас мы создадим благотворительный фонд для бывших питомцев Тейлора. Первый взнос у нас уже есть — вот эти деньги Роберта, — мэр указал на конверт. — Поскольку фонд мы оформим вполне официально, то он получит право начислять бонусы, и Роберт получит за свой поступок тридцать два балла — полагаю, мы имеем право округлить число.

— Да, такое право у нас есть, — согласился юрист.

— Ну вот, остается перечислить Роберту бонусы, зарегистрировать фонд, составить жалобы и начать работу по сбору средств.

— Будьте уверены, наши ученики примут в этом самое активное участие, — сообщил директор школы.

— Мы разместим информацию о фонде в супермаркете, — добавил старший из внуков владельцев магазина. — Но надо еще решить, какую сумму нам необходимо собрать.

— Вряд ли права опеки на Мэри стоят очень дорого, — заметил кто-то из членов муниципалитета.

— Мэри, да, — подтвердил шеф полиции, — но вот начальная цена на сиделок не бывает ниже шести тысяч.

— А это значит, что окончательная стоимость может подскочить до восьми или даже десяти тысяч долларов, — заметил директор школы.

— Будем думать о худшем — до двенадцати-четырнадцати, — возразил мэр.

— Не забудьте, после возвращения в Гамильтон им еще надо будет где-то жить, — напомнил старший внук владельцев супермаркета.

— И на что-то жить, — добавила Нэнси Честертон. — Конечно, я не сомневаюсь в Роберте, он быстро станет алиеном и сможет жить самостоятельно, но Мэри и Билл будут нуждаться в нашей опеке.

— Да, это тоже надо учесть, — кивнул мэр. — Чтобы подготовить их к самостоятельной жизни нам понадобится не менее пяти-семи лет.

В зале заседания стало легче дышать. Угрюмая обреченность, что царила здесь еще час назад, отступила перед деловой решимостью жителей Гамильтона. Случившееся было неприятно, но вполне поправимо и граждане Свободного мира не собирались отступать.

— И, кстати, — остановился юрисконсульт, представляя собравшимся черновой вариант устава новой организации, — а как мы назовем наш фонд?

На пару минут в зале воцарилась тишина, а потом уверенный голос Нэнси Честертон произнес:

— Мы назовем его «Вифлеем»!

***

Вызов группы Торнтона к директору Службы адаптации не был чем-то необычным, однако на этот раз странные взгляды Лонгвуда и Торнтона, словно они знают нечто из ряда вон выходящее и с трудом сдерживаются, чтобы не расхохотаться, основательно сбивали с толку. В ожидании начальственных распоряжений специалисты молча расселись по обе стороны директорского стола, Лонгвуд и Торнтон в очередной раз переглянулись, а потом в руках директора появилась какая-то бумага.

— Коллеги, — строго заговорил шеф Службы адаптации, и эта строгость составила разительный контраст с весельем в его взоре. — Пора подвести некоторые итоги работы программы перезагрузки личности. Три дня назад программе исполнилось два года и должен признать, вы достигли немалых успехов. За время работы программы вами были перезагружены три группы попаданцев — всего одиннадцать человек. Первые три субъекта, прошедшие перезагрузку, уже прекрасно себя проявили, о чем свидетельствуют поступавшие к нам документы. Впрочем, последнее свидетельство успешности вашей работы приняло весьма специфическую форму, а именно — форму жалобы, — с нескрываемым удовольствием сообщил Лонгвуд. — Да-да, Линк, жалобы на вас, — уточнил директор, и на этот раз в его глазах уже откровенно заплескалось веселье. Торнтон усмехнулся, глядя на растерянного Райта. — Подумать только, Линк, вы не проинформировали субъекта о его правах!

— Но ведь я… — бывший нумер замолчал, не зная, что сказать.

— Бросьте, Линк, — поспешил утешить подчиненного Торнтон. — Мы все знаем, что программа перезагрузки не предусматривала информирование субъектов. Строго говоря, такое информирование было бы даже вредно. Поэтому не стоит волноваться.

— А как же жалоба? — растерянно пробормотал Райт.

— А что жалоба? — повторил Лонгвуд. — В данном случае жалоба свидетельствует, что вы прекрасно выполнили работу. Естественно, мы поблагодарим муниципалитет города Гамильтона за проявленную гражданскую бдительность и сообщим, что примем все необходимые меры. Кстати, кое-что предпринять действительно можно. Где-нибудь через год-полтора после перезагрузки в случае, если субъект проявит себя с лучшей стороны, можно будет предоставить ему некоторую информацию о его правах, естественно, осторожно, чтобы не нанести ущерб проделанной работе. А сейчас, коллеги, вам предстоит еще раз поработать с субъектом Грином, он же Лаки, а теперь Роберт. Надеюсь, вы его не забыли.

— А что с ним случилось? — одновременно спросили Лоренс Паркер, Линкольн Райт и Дэн Милфорд.

Единодушие подчиненных вызвало улыбки одобрения и Торнтона, и Лонгвуда.

— С ним — ровным счетов ничего, — успокоил Торнтон, — жив и в добром здравии — физическом и психическим, кстати. Просто умер его опекун.

— Простите, шеф, — встрепенулся Милфорд, — но недавно я говорил с профессором Бруком, так он заявил, что хотел бы купить нашего субъекта для больницы в случае, если его опекун умрет.

— Что ж, он умер, — подтвердил шеф Службы адаптации. — Второй опекун питомца обратился за консультацией в Службу экономического развития и по их совету решил продать всех своих питомцев и начать жизнь сначала. Не могу сказать, что это наиболее адекватное решение, и на это решение мы также получили жалобу, но о жалобах потом. Так вот, в результате решения конфликтной комиссии Службы экономического развития вчера к нам поступило три питомца, а именно, наш субъект… кстати, он смог получить квалификацию медицинского оборудования класса «А»… питомец женского пола пятидесяти четырех лет — домашняя мебель класса «С», и питомец мужского пола тридцати пяти лет — механик-водитель класса «В».

— И… что мы должны с ними делать? — удивился Милфорд. — Они же не проходят по программе.

— Они почти год общались с нашим субъектом, — напомнил Торнтон, — значит, представляют для нас определенный интерес.

— Да, — подтвердил Лонгвуд, — подобная информация о субъекте нам необходима. А по ходу дела вы сделаете питомцам предпродажный апгрейд.

— Мы должны повысить уровень мебели до класса «В»? — уточнил Райт.

— Нет, — спокойно ответил Лонгвуд. — Это не отвечает интересам питомицы, так как лишит ее привычного образа жизни. В данном случае достаточно двухнедельного апгрейда и питомицу можно отправлять на любой малый аукцион. Неделя на новую домашнюю технику, неделя на новые материалы — этого хватит с лихвой. Ничего интересного она из себя не представляет — питомица базового уровня, из репродуктивного возраста давно вышла. Водителю мы тоже оставим прежний класс, но с ним можно поработать серьезнее. Я даю вам шесть недель для апгрейда его и нашего субъекта, после чего их можно будет отправлять на большой аукцион. А сейчас давайте вернемся к нашему любимчику. Итак, в качестве напоминания. Небольшой экскурс.

Лонгвуд нажал кнопку на столе и на стене раздвинулся большой экран. Любительская съемка показывала молодого мужчину на палубе яхты, веселого, смеющегося, слегка пьяного. Он поднимал в приветственном жесте бокал, а потом бокал летел за борт, а за ним и бутылка из-под шампанского. На горизонте собирались тучи…

— Таким был наш субъект два года назад, — напомнил Лонгвуд, когда экран погас. — Да и информация от Брука, а также из прессы оставленного мира свидетельствует, что наш субъект вел весьма рассеянный образ жизни, нарушал общественный порядок и правила приличия и даже был замечен в употреблении наркотиков. А теперь еще несколько роликов.

Экран вновь осветился, и группа Торнтона увидела субъекта Грина на итоговом экзамене. Казалось, это был другой человек — знающий свое дело и место питомец, послушный, старательный и незаметный. Субъект Грин был образцовым произведением искусства, и, вспоминая свой первый опыт воспитания питомцев, Линкольн Райт гордо улыбнулся. Кадры экзамена сменились кадрами первых смотрин и аукциона, затем беседой, которую проводил с питомцем Лаки стажер Ларри Паркер.

— Я знаю… я плохо себя вел, — расстроенно говорил питомец, опуская голову. — Я так виноват… я заслужил наказание…

— Ну, что ты, Лаки, — мягко и проникновенно говорил Паркер. — Сенатор вовсе не хотел тебя наказывать, он отказался от прав опеки не потому, что сердится на тебя. Он просто не хотел, чтобы ты страдал из-за Пинки…

А потом Лаки сидел на занятиях групповой терапии и старательно выполнял задания психотерапевта. Проходил трудовую терапию. Вдохновенно слушал наставления куратора и обещал старательно трудиться на благо новой семьи. Как вспомнил Ларри Паркер, беседа состоялась накануне смотрин и аукциона, и теперь уже он, довольный достигнутым успехом, гордо улыбнулся. А потом пошли кадры с камеры слежения в приемном покое Службы. Субъект и еще два питомца выгружались из перевозки, проходили традиционный осмотр и собеседование. Звука не было, но и без звука можно было понять, с какой готовностью субъект отвечает на вопросы и выполняет все распоряжения.

Когда экран погас окончательно, собравшиеся некоторое время молчали, а потом Лонгвуд одобрительно произнес:

— Райт, Паркер, это была прекрасная работа, поздравляю!

Гром аплодисментов заставили обоих специалистов раскраснеться. Райт растроганно развел руками. Ларри смутился.

— Работать с субъектом будете вы, Лоренс. Необходимо закрепить успех.

Райт удивленно и несколько обиженно уставился на директора.

— Не обижайтесь, Линк, — внушительно проговорил Лонгвуд. — Я знаю, вы прекрасный работник, но не стоит напоминать субъекту, из какой ямы нам пришлось его тащить. Ваш облик наверняка напомнит питомцу, каким несовершенным он был. Это не тот флэшбэк, который будет способствовать прогрессу в воспитании, к тому же питомец не виноват в том, что в оставленном мире воспитательные процессы поставлены из рук вон плохо. Сейчас нам надо использовать все возможности, что провести еще один интереснейший эксперимент — мы должны поднять уровень питомца до класса А-Плюс.

Собравшиеся буквально онемели, и лишь глава группы сохранял спокойствие. Подробное обсуждение перспектив работы с субъектом они с шефом провели еще накануне.

— А-Плюс? За шесть недель? — потрясенно пробормотал один из участников совещания, прежде хранивший молчание. — Но такое делается только для потенциальных алиенов.

— Совершенно верно, коллега, — с удовольствием подтвердил Лонгвуд. — Именно это я и хочу сказать. Для достижения статуса алиена нашему субъекту не хватило всего 76 баллов.

— Тогда какого черта его продают?! — не сдержался еще один участник совещания.

— Опекун обязан был довести процесс до конца! — с не меньшим возмущением подхватил Райт.

— Я даже не подозревал, что у парня столько бонусов, — пораженно пробормотал Милфорд. — Как его вообще могли выставить на продажу?!

— Как я уже говорил, это был совет местного отделения Службы экономического развития, — спокойно напомнил Лонгвуд.

— Да по какому праву они вмешиваются в отношения питомцев и опекунов? — взорвался Милфорд. — Они совсем помешались на своей экономической эффективности! Не все же мерится деньгами! Мы отвечаем за питомцев, как за собственных детей! Это естественная обязанность опекуна — следить за развитием питомца, определять с нашей помощью его склонности, способствовать обучению и росту. Да, это обязанность далеко не всегда легка и приятна, дети могут капризничать, болеть, у них случаются приступы лени и упрямства, им непонятны наши заботы за пределами дома и они искренне считают, что мы должны посвятить им всю свою жизнь без остатка. Но, несмотря на все трудности, какое наслаждение для отца увидеть взросление и возмужание сына! Если питомец за какой-то год смог набрать такое количество бонусов — преступление лишать его столь питательной среды и прерывать воспитательный процесс! Разве можно представить себе, чтобы отец отвернулся от сына, потому что ему лень потратить месяца-другой на подготовку ребенка к экзаменам?!.

— Вы совершенно правы, Дэн, — с тем же спокойствием и терпением проговорил Лонгвуд, — и сейчас вы почти слово в слово повторили весь текст жалобы на Службу экономического развития, что мы получили из Гамильтона. Из второй жалобы, я имею в виду, — уточнил директор. — К сожалению, закон не позволяет нам оспаривать решения этой Службы и вмешиваться в работу экономистов.

— Их давно пора призвать к порядку!

— Полностью с вами согласен, — кивнул директор. — К счастью, у нас есть эта жалоба — возможно, она заинтересует сенатскую комиссию. И, естественно, необходимо выявлять аналогичные случаи и фиксировать результаты.

— И еще этот опекун, — напомнил Райт. — По-моему, здесь явное пренебрежение опекунскими обязанностями.

— Я бы не стал это утверждать, — возразил Торнтон, — скорее, это недосмотр Службы психологической поддержки.

— Естественно, если опекун после смерти брата обращался к ним за помощью…

— А если не обращался? — несколько озадаченно поинтересовался Паркер.

— Это тоже их недосмотр, — успокоил Лонгвуд. — Они должны были отслеживать подобные случаи. Если опекун теряет самых близких для себя людей — в данном случае, единственного брата, и остается один, его решения могут стать неадекватными, и ему необходима помощь. Эту проблему еще рассмотрит наш законодательный отдел, а теперь все же вернемся к субъекту.

Лоренс Паркер встрепенулся и в ожидании распоряжений сосредоточенно уставился на начальство.

— Должен отметить, за минувший год субъекту удалось полностью преодолеть тягу к непродуктивной деятельности, — сообщил Лонгвуд. — У нас есть его заявление о желании работать в больнице, облегчать страдания людей и тем самым служить обществу.

Глаза Райта сверкнули отеческой гордостью.

— Здесь, — Лонгвуд подтолкнул к Ларри небольшую папку, и она заскользила по безупречно гладкой поверхности, — выжимки необходимых материалов, полная «история» будет скинута вам на планшет. На основании всего этого, Лоренс, вам необходимо подготовить субъекта к новой для него деятельности и объяснить, какие обязанности налагает на него сделанный выбор и будущая самостоятельность.

— Но раз мы не можем пересмотреть решение Службы экономического развития, — обеспокоенно проговорил Паркер, — каким образом мы обеспечим направление питомца на работу в больницу?

— Вот как раз это просто, — усмехнулся Торнтон. — Кто мешает нам установить ограничения к доступу на аукцион для нашего субъекта?

— Это тоже, — кивнул Лонгвуд. — Но не только. По представлению муниципалитета Гамильтона к нам обратился профессор Макфарлен. Так вот, он дал блестящую характеристику субъекту и предложил, чтобы апгрейд тот проходил на базе онкологического центра, в котором наблюдался умерший опекун питомца. Кроме того Макфарлен передал прекрасную характеристику на субъекта от профессора Лесли. Да-да, — подтвердил шеф службы, заметив удивленные взгляды подчиненных, — наш субъект проходил курс танатологии и получил высший балл за участие в программе достойной смерти.

Райт и Паркер довольно переглянулись.

— Макфарлен также представил нам программу апгрейда питомца и подал заявку на участие в аукционе, — продолжал Лонгвуд. — В свою очередь мы обратились к профессору Бруку, как одному из выдающихся попаданцев. Он тоже предложил, чтобы апгрейд субъект проходил на базе его отделения кардиохирургии и подал заявку на аукцион. Таким образом, у нас уже есть два участника аукциона, отвечающие всем необходимым требованиям. Лоренс, поскольку куратором субъекта будете вы, вам и выбирать, под чьим руководством субъект будет проходить апгрейд.

Паркер на несколько минут задумался.

— Профессор Брук подходит для этого больше, — наконец-то объявил он.

— Почему Брук, если с парнем уже работал Макфарлен? — проворчал Райт.

— Обоснование, — потребовал Лонгвуд.

— Если бы со смерти опекуна нашего субъекта прошло хотя бы полгода, — задумчиво начал Ларри, — Макфарлен был бы лучшей кандидатурой как раз потому, что он уже работал с субъектом. Но, как я понял, после этой смерти не прошло и месяца. Онкологический центр и его сотрудники, в том числе профессор Макфарлен, могут сыграть роль психотравмирующего фактора, что приведет к ретардации развития питомца. С другой стороны Брук не должен вызывать у субъекта никаких негативных чувств, к тому же он тоже прекрасно знаком с положительными и отрицательными качествами питомца. Таким образом, я считаю наиболее рациональным прохождение субъектом апгрейда в кардиохирургическом отделении Брука.

— Логично, — одобрил Лонгвуд. — Можете преступать к работе. Отчитываться будете каждые три дня.

— Но все же… о программах апгрейда, — с некоторым сомнением проговорил Милфорд, заглянув в бумаги Лоренса. — А мы не загоним парня столь интенсивными занятиями? Всего шесть недель…

— Чепуха, — Торнтон пожал плечами. — Судя по всем осмотрам, парень достаточно вынослив.

— Если за какой-то год питомец смог набрать столько бонусов, сколько другие набирают в течение нескольких лет, он вполне сможет за шесть недель добиться статуса, на который обычно уходит три-четыре месяца, — строго ответил Лонгвуд. — Не волнуйтесь, Дэн. Эксперимент есть эксперимент, и у нас нет оснований делать субъекту какие-либо поблажки. К тому же вы всегда можете лично проконтролировать физическое состояние питомца. А теперь за работу, коллеги. И успехов.

***

После доставки в Службу адаптации все пошло примерно так, как и ожидал Роберт. Стандартная санитарная обработка, тщательный медицинский осмотр, ярко-желтая пижама питомца, проходящего апгрейд, аскетичная комната общежития, четкий распорядок дня и обязательные молитвы. В ходе первичного собеседования Роберт не забыл сообщить, что мечтает работать в больнице и тем самым служить обществу, с готовностью согласился пройти соответствующий тест, а по окончании его заслужил имя «хорошего мальчика».

Первая встреча с назначенным куратором прошла у Роберта на следующий день незадолго до полудня. Этим куратором оказался Ларри, и Роберт с облегчением подумал, что это значительно упрощает ситуацию. Во всяком случае, Ларри не требовалось ничего объяснять, он и так должен был знать все — ну, а если и не все, то многое. Роберт лишь задумался, сообщил ли Джо другу о том, что наворотил, а если сообщил, то в какой форме.

Как и в прошлый визит Роберта в Службу адаптации Ларри был мягок, внимателен и полон сочувствия. Во время первого же занятия он сообщил Роберту, что от души сострадает его потере и знает, сколько стараний тот приложил, ухаживая за опекуном. На какой-то миг Роберт даже поверил, что Ларри и правда испытывает все те чувства, о которых говорит, и даже понимает, какую боль причинила Роберту смерть Бена. В общем, Ларри повторял все те слова, что Роберт уже слышал от психологов онкологического центра, только в его тоне и взгляде было больше сопереживания.

А еще через три часа у Роберта начался апгрейд. Стоя перед руководителем, Роберт терпеливо слушал его бесконечный монолог, пытаясь вспомнить, где он видел этого человека, и понять, почему тот разговаривает с ним таким снисходительным тоном. В онкологическом центре Роберт ни разу не сталкивался с подобным отношением. Лечащий врач Бена требовал аккуратности и точности в выполнении распоряжений, но разговаривал с ним как с нормальным взрослым человеком, а не с безмозглым недоумком. Роберт лихорадочно рылся в памяти, но так и не смог вспомнить, где видел профессора Брука. В больнице? На аукционе? В гостях у Данкана? Любой из этих вариантов мог оказаться правдой, но ни один не объяснял, откуда Брук так много знает о нем. Конечно, эта информация была основательно искажена, но все же это были знания, и объяснить их стараниями Службы адаптации было не так-то просто. Роберт чувствовал, что в рассуждениях профессора было нечто личное. Как художник Роберт давно заметил, что может неплохо улавливать настроение людей, как бы хорошо они собой не владели, и даже как-то получил совет знакомого психолога пройти специальный тренинг, чтобы снизить уровень эмпатии, в противном же случае, как уверял приятель, это могло дурно закончиться. Умение чувствовать окружающих Роберт проблемой не считал и от тренинга отказался, зато сейчас с изумлением понял, что после общения с Беном, с психологами Службы адаптации и онкологического центра его способности стали только глубже. Ошибиться было невозможно — профессор Брук его знал, а это означало одно: этот человек также был попаданцем.

Вывод не слишком порадовал Роберта. Если Брук также носил ошейник, его самодовольство и нескрываемая снисходительность становились понятными. Роберт подумал, что ошейник — даже снятый — все-таки развращает, а потом припомнил почти вышедший из употребления термин «выскочка». Дед, с презрением относившийся к вошедшей в силу политкорректности, всё всегда называл своими именами, в том числе выскочек выскочками, а не осторожным термином «молодые деньги». По мнению деда, выскочки отличались наглостью, полным отсутствием такта, редкой самовлюбленностью в сочетании со столь же редкостным комплексом неполноценности. Все эти замечательные качества теперь и демонстрировал Брук и, значит, ждать от него понимания было бессмысленно. Перед Бруком надо было стоять по стойке смирно, четко отвечать «да, профессор, как прикажите, профессор», словно другие слова в его лексиконе начисто отсутствуют, послушно склонять голову и быть готовым к тому, что за малейшую оплошность его будут долго и с удовольствием возить носом по столу.

Роберт представил, что сказал бы этому надутому индюку дед, но решил, что раз уж от этого человека зависит получение им желанного класса «Плюс», необходимо проявить терпение и осторожность. Шесть недель были не таким уж страшным сроком, чтобы не выдержать спеси профессора, а потом оставалось лишь молиться, чтобы на аукционе его купили для какой-нибудь другой клиники.

— …Признаюсь, мой мальчик, вначале я был основательно предубежден против тебя, — продолжал вещать Брук, — но теперь с радостью вижу, что ты взялся за ум. Если ты будешь стараться, общими усилиями нам удастся сделать из тебя человека. Но учти, Роберт, я не потерплю лени и небрежности. У тебя прекрасные задатки, но развить их нам удастся только при полной самоотдаче с твоей стороны и строгости с моей. Я не собираюсь портить тебя бессмысленными похвалами и развращать снисходительностью — тебе необходима твердая рука. Запомни: «Усердие и строгость!» — вот девиз твоего апгрейда. Ты готов к работе, мой мальчик?

— Да, профессор, — четко ответил Роберт, демонстрируя должную готовность.

— А раз так, приступим к делу, — подвел итог Брук. — Прежде всего, тебе необходимо следующее…

Предписанная Роберту программа оказалась настолько интенсивной, что возвращаясь вечером в комнату общежития, молодой человек мог лишь в изнеможении валиться на койку и почти сразу же засыпать. Лекции, практические занятия в больнице, ежедневные беседы с Ларри — лично или по сети — самостоятельные занятия, каждодневные тесты по проверке усвоения материала, а также личностные тесты, обязательные занятия физкультурой для поддержания формы, частые медосмотры следовали друг за другом в бесконечной круговерти. На Роберта обрушилась лавина информации как медицинской, так и общего характера. Если бы не полученная с детства тренировка, это лавина погребла бы Роберта под своей тяжестью, но благодаря дедовской закалке он успешно держался — раскапывал, сортировал и аккуратно расставлял полученную информацию по полочкам, хотя и вынужден был признать, что еще никогда в жизни так не уставал.

Через неделю после доставки Роберта в Службу адаптации Ларри и Милфорд, обеспокоенные тем, что субъект спал с лица, показали его еще одному специалисту, после чего для Роберта была разработана специальная программа питания, а также назначены новые упражнения для поддержания здоровья. Брук не заметил ничего, по-прежнему загружая Роберта работой и шпыняя за малейший промах. Зато Роберт из случившегося сделал два важных вывода. Во-первых, он понял, что Ларри и правда беспокоит его судьба. Это было странно, но Роберт уловил в его взгляде нечто похожее на затаенное чувство вины, словно Ларри винил себя за выходку Джо Тейлора. Вторым не менее важным и удивительным, стал вывод о том, что в случае покупки профессор Брук вовсе не собирался вечно держать его в питомцах больницы, а намеревался самым спешным образом продвигать в алиены. Судя по всему, честолюбие Брука было не меньшим, чем его самомнение, ему стало недостаточно репутации светила хирургии, и он вознамерился повысить свой социальный статус воспитанием алиена.

Коль скоро планы Роберта и Брука частично совпадали, Роберт перестал бояться перспективы быть купленным в отделение кардиохирурга. Работы и занятий было по прежнему много, но как раз тогда, когда Роберт больше всего нуждался в отдыхе, внимание потребовалось Биллу. Растерянность и угрюмость первых дней нахождения в Службе адаптации у Билла давно прошли, и теперь со все большим энтузиазмом он рассказывал о машинах, на которых проходил апгрейд, восхищался роскошным оборудованием гаражей и перспективами своей будущей работы. Даже отправка Мэри на аукцион ничуть не поколебала оптимизма Билла. Изумленный Роберт спрашивал себя, понимает ли Билл, что может вообще никогда не увидеть человека, рядом с которым прошла вся его жизнь. Хотя Роберт знал ее всего год, лично для него расставание с Мэри оказалось тяжким испытанием. Последовавшая беседа с Ларри не слишком утешила Роберта, зато окончательно убедила в сделанном выводе — Ларри готов был расшибиться, лишь бы исправить последствия выходки Джо. К сожалению, при всем желании сделать Паркер мог не так уж и много, поэтому Роберту оставалось только прятать свою боль и что-то вяло отвечать на восторги Билла, мучительно борясь со сном.

— Да-да… — рассеянно проговорил он в ответ на неизменный вечерний рассказ Билла. — Я понял, это замечательное авто...

— Авто?! — взвился Билл. — Да что ты в них вообще понимаешь! — в голосе питомца прозвучали одновременно снисхождение и обида. — Это ж чудо, а не машина. Семиступенчатый автомат, адаптивная подвеска. Гибрид! — восторженно провозгласил Билл. — А уж про отделку я не говорю — кожа, дерево и хром. Сказка, а не тачка! Мечта! Ты представляешь, каково будет ездить на такой машине?!

Роберт неожиданно проснулся, сообразив, что только что сказал Билл.

— Послушай, — уже другим тоном проговорил он, — возможно, я действительно не слишком разбираюсь в автомобилях, да мне это и не нужно… но все же, хочешь совет?

— Ну? — с некоторым сомнением протянул Билл.

— Я понимаю, тебе очень нравятся роскошные тачки, но будет лучше, если ты скажешь куратору, что мечтаешь водить машину скорой помощи, — проговорил Роберт.

— Это еще зачем? — остолбенел питомец.

— Тогда, как водителя медицинской машины, тебя купят в больницу. Может быть, нам даже повезет, и нас купят в одну и ту же больницу.

— Да мне эти больницы вот где сидят! — от души высказался Билл, резко проведя ладонью по горлу. — Не выношу! Нет, ты скажи, ты всерьез хочешь туда попасть? Вот ведь гадость…

— Там помогают людям, — напомнил Роберт.

— Как же, помогают, — проворчал питомец. — Если они такие умные, что ж они не помогли молодому хозяину? Нет, Роберт, ты как хочешь, а я к больнице и близко не подойду!

Роберт вздохнул. Судя по всему, Билл не очень понимал, что его ждет.

— Хорошо, пусть не в больницу, — предпринял новую попытку Роберт. — Но ты можешь проходить апгрейд на автобусе… или на мусоровозе.

— Да ты спятил, Боб?! — возмутился питомец. — Да какая девчонка на меня на мусоровозе взглянет?

— Еще как взглянет, тебя же город купит, ты нумером станешь — уважаемым человеком…

— Я и так уважаемый человек, — заявил Билл, — не какая-нибудь мебель!..

— Это ты про Мэри так говоришь? — перебил откровения приятеля Роберт.

Билл смутился:

— Нет, это я вообще… и… что ты ко мне привязался? — пошел в атаку Билл. — Завидно, что ли? Да, я хочу в семью, а не в эту твою больницу. Нет, я понимаю, ты был мебельком «принеси-подай», но я-то водила, и какой!..

— Там на виллах не те семьи, к которым ты привык, — попытался объяснить Роберт. — А работая на общество, ты станешь нумером, а потом, возможно, и алиеном...

— Знаешь что, — Билл посмотрел на Роберта с неожиданной серьезность, — уже мне-то этот бред про служение обществу можешь не заливать. Мне твое алиенство даром не надо. И тебе было б не надо, если б не Юнис. Что думаешь, я слепой, не видел, как ты на нее запал? Вот ты и роешь носом землю, лишь бы алиеном стать, — наставительно проговорил Билл.

Роберт молчал.

— А если б не Юнис, жил бы ты как все и был бы доволен, — воодушевленный молчанием товарища говорил Билл. — Прошел бы без всяких затей апгрейд, попал бы в нянечки к какому-нибудь старичку и жил бы припеваючи. Подумаешь, раз в сутки сменить ему подгузник! Тоже мне — работа, — с насмешкой проговорил Билл. — Зато потом хоть сериалы смотри, хоть на форумах трынди, хоть с девчонками в постельке кувыркайся, — припечатал питомец. — А то «больница, служение обществу»… — передразнил он. — Вот не надо мне всего этого бла-бла-бла. Хочешь к Юнис? Да, пожалуйста, если ты такой дурак, а от меня отстань. Мне нужна нормальная семья, а не твои бредни.

Ответить Биллу можно было бы многое, но Роберт вовремя вспомнил, что не может гарантировать, что их не слушают. Выходить же из роли безупречного питомца было опасно. Оставалось надеяться, что заблуждение Билла не будет стоить тому слишком дорого. Может, и правда, не все богатые виллы походили на виллу сенатора Данкана, хотя попасть к кому-нибудь, вроде Рейберна, было ничуть не лучше.

Таким образом, апгрейд питомцев продолжился, сопровождаемый неизменными тестами, собеседованиями и восторгами Билла. По выражению товарища по комнате, Роберт носом рыл землю и однажды даже удостоился от Брука чего-то, отдаленно напоминающего похвалу. Видимо, невольно вырвавшиеся слова основательно беспокоили Брука, так что, опасаясь, как бы непредусмотренная похвала не испортила питомца, он потом чуть ли не полчаса отчитывал Роберта за крохотное пятнышко на пижаме.

Нет, Брук не менялся, и чем бы Роберт ни занимался, при появлении профессора требовалось вскакивать, вытягиваться в струну и, стоя по стойке «смирно», ждать нового распоряжения или выговора. Роберт настолько привык к выволочкам Брука, что пропускал мимо ушей слова профессора, не содержащие в себе никакой полезной информации. Однако когда при очередном приближении руководителя апгрейда Роберт вскочил и с изумлением обнаружил рядом с Бруком профессора Макфарлена, удивление его было столь велико, что Роберт с трудом сдержал потрясенное восклицание.

Брук окинул Роберта недовольным взглядом:

— С тобой хочет поговорить профессор Макфарлен, — отрывисто объявил он. — У тебя полчаса. Ступай!

Не дожидаясь ответа, Брук развернулся и вышел из комнаты. Ошеломленный Роберт смотрел ему вслед, чуть не открыв рот.

— Ну, здравствуй, сынок! — проговорил Макфарлен и хлопнул Роберта по плечу.

Молодой человек вздрогнул — именно так к нему когда-то обращался сенатор Данкан, однако в тоне профессора не было ни следа слащавости и фальши. Приветствие прозвучало на удивление искренне и тепло. Роберт пришел в себя:

— Очень рад видеть вас, профессор, — сказал он и с некоторым беспокойством оглянулся в сторону двери, за которой скрылся Брук.

— Дай уж этому сухарю выпить чашку кофе, — усмехнулся лечащий врач Бена. Слова Макфарлена прозвучали настолько неожиданно и непринужденно, что Роберт невольно улыбнулся. — Признаю, Брук редкостный сноб, но все же у него есть чему поучиться, — добродушно сказал Макфарлен. — Ладно, сынок, пойдем побеседуем. Полчаса не так много, но нам с тобой хватит.

Роберт двинулся за профессором. Он сам не ожидал, что встреча с Макфарленом так его порадует. Роберту показалось, что откуда-то повеяло новой, лучшей жизнью.

— Скажи, Роберт, — произнес Макфарлен, когда они вышли во внутренний дворик клиники, — тебе страшно будет работать в онкологическом центре?

— Нет, — чистосердечно ответил Роберт, основательно озадаченный постановкой вопроса. — Не страшно.

— Вот и я так подумал, — живо подхватил профессор. — Но твой куратор наговорил мне таких ужасов. Сейчас вспомню… Ага, вот — «психотравмирующий фактор»! Скажи, сынок, работа под моим началом тебя очень травмирует?

— Нет, — вновь ответил Роберт. — Меня это вообще не травмирует. Я буду только рад.

— Я так и думал, — удовлетворенно кивнул Макфарлен. — Ох уж эти обыватели, какой бы пост они ни занимали! Стоит им услышать слово «онкология», как они уже готовы трястись от страха. Слава Богу, ты не такой…

Роберт во все глаза смотрел на профессора, не веря тому, что видит. Там, в онкологическом центре, Макфарлен казался божеством медицины — решительный, жесткий, иногда совершенно безжалостный, но сейчас, здесь он выглядел совсем иным — добродушный немолодой человек, бесспорно много повидавший, но при этом простой и понятный. Роберт понял, что это и есть подлинный Макфарлен, и этот образ профессора ему понравился.

— Так вот, Роберт, — уже серьезно заговорил профессор, — ничего обещать тебе я не могу — аукцион всегда таит в себе неожиданности, но одно могу сказать твердо, я сделаю все, чтобы получить над тобой права опеки.

— Спасибо, — так же серьезно ответил Роберт, чувствуя, как на душе становится тепло.

— Помнишь, мы с тобой говорили об учебе в большом питомнике? — спросил профессор. Дождавшись утвердительного кивка Роберта, он продолжил: — Так вот, учеба в питомнике действительно удобна, но в свете нынешних обстоятельств я согласен с вашим мэром — тебе сначала надо стать алиеном, а уж потом ты пойдешь учиться в университет. Да-да, я понимаю, что ты хочешь сказать, — проворчал Макфарлен, — аукцион похож на лотерею, но кто бы не получил права опеки над тобой — я или Брук — алиеном ты станешь, — уверенно сообщил профессор. — Я говорил с твоим куратором и с другими здешними специалистами, они все это подтвердили. Ну, а потом ты пойдешь учиться. Я понимаю, это будет нелегко, тебе придется подрабатывать, но я посоветовался с женой и сыновьями — у меня их шестеро, — гордо сообщил профессор, — и мы решили, что там, где шестеро, всегда может быть и семеро. Мой младший как раз отправился в свой научный центр, так что его комната тебя ждет.

Роберт в потрясении понял, что его почти усыновляют. А еще у него будет шесть братьев — настоящая хоккейная команда, даже если один из новоявленных родственников постоянно пребывает в отъезде.

— На подработку я устрою тебя в клинику, — сообщил профессор. — Конечно, зарплата санитара не очень большая, но на одежду тебе хватит, учебники возьмешь у меня, а уж прокормить тебя мы сможем. Ну, что ты скажешь о таком плане?

Роберт ощутил, что у него перехватывает горло.

— Спасибо, профессор, — прошептал он, справившись со спазмом. — Вы… так много для меня делаете…

— Ну, вот еще! — пожал плечами Макфарлен. — Из моих сыновей никто не захотел стать медиком, так должен же я воспитать в семье хотя бы одного врача! К тому же, Роберт, у тебя есть одно замечательное качество — ты умеешь облегчать страдание, но не погружаешься в него с головой. А это значит, что тебе не грозит скорое выгорание. Так что твоя комната и семья тебя ждут. Только уж постарайся обойтись без шумных вечеринок, — шутливо погрозил пальцем Макфарлен. — А то Брук порассказал мне о твоих подвигах…

На этот раз Роберт улыбнулся.

— Поверьте, профессор, эта информация основательно преувеличена, — проговорил он.

— А даже если бы и нет, — парировал Макфарлен. — Все мы были молоды, все мы совершали подвиги. К сожалению, молодость, это недостаток, который очень быстро проходит, — вздохнул профессор. — Что ж, раз с делами покончено, перейдем к подаркам, — провозгласил он.

Роберт почувствовал, что у него уже кругом идет голова.

— Держи! — с этими словами профессор извлек из машины большую картонную коробку. — Это тебе из Гамильтона. Да открой же! — подтолкнул Роберта Макфарлен. — Что ты стоишь как неживой?!

Роберт несмело снял крышку и замер. Печенье, пончики, домашний сыр, которые обычно делала Мэри, любимый Биллом чизкейк… Роберт поднял на Макферлена изумленные глаза.

— Да, сынок, кажется, в Гамильтоне полагают, будто здесь тебя морят голодом, — с улыбкой сообщил профессор. — А хочешь посмотреть, как все это готовилось?

Слов у Роберта уже не было, и он мог только кивнуть.

Профессор вытащил из одного кармана коммуникатор, из другого – карту памяти, быстро соединил их и включил пуск. Ошеломленный Роберт увидел знакомую школьную кухню и Мэри… «Мэри в Гамильтоне!» — с ликованием понял он.

В приготовлении угощения участвовала не только Мэри, и не только старшеклассники местной школы. И если участие в приготовлении подарка родителей Юнис было ожидаемо, то присутствие жены мэра, одного из внуков владельцев супермаркета, хозяйки кафе, шефа полиции и еще полудюжины самых уважаемых жителей Гамильтона просто сбивало с ног.

— Кстати, Роберт, — заговорил Макфарлен, заметив, что глаза Роберта подозрительно заблестели, — мэр сказал, что ты встречаешься с девушкой… Это прекрасно, я не против, но я бы советовал вам сначала выучиться, а уж потом вступать в брак.

— Мы так и собирались, — признал Роберт.

— Вот и хорошо, — одобрил разумное решение профессор. — Продолжайте встречаться, вместе отдыхайте на каникулах, а потом, когда встанете на ноги, сможете завести семью. Надеюсь, Роберт, ты не забудешь познакомить меня с моей будущей невесткой?

— Конечно, нет, — только и мог сказать Роберт.

— Вот и славно, — подвел итог Макфарлен. — А это тебе на память — держи! — с этими словами профессор отсоединил от коммуникатора карту памяти и протянул ее Роберту. — Будет плохое настроение — смотри. А сейчас мне пора.

Визит Макфарлена оказал на Роберта волшебное воздействие — ему вдруг показалось, будто у него прибавилось сил. Это было странно, непривычно и восхитительно, но был город, где его ждали, община, в которой его любили, прекрасная девушка, которая мечтала соединить с ним свою судьбу, и даже большая и дружная семья, готовая открыть ему свои объятия. Оставалось достичь главного — стать свободным. По словам Ларри, Макфарлена и даже Брука, получение статуса алиена не должно было представлять для него каких-либо трудностей. Роберт чувствовал себя выпускником престижного колледжа накануне поступления в университет. Конечно, близкие несколько волновались, но это были приятные волнения, а сам экзамен не более чем формальным ритуалом.

Роберт улыбался и впервые со дня смерти Бена был почти счастлив.

Глава 4

Лакомства из Гамильтона Роберт с Биллом умяли быстро. Особенно хорошо было хрустеть печеньем, готовясь к очередному тесту. Подаренную Макфарленом карту памяти Роберт просмотрел трижды. Содержимое карты оказалось обширнее, чем демонстрация профессора, и Роберт получил запас бодрости и веселья на месяц вперед. Мэри, с самым грозным видом гонявшая из школьной столовой детишек с немытыми руками, была восхитительна. Роберт представил, как она некогда проверяла чистоту рук Бена и Джо, и впервые за последнее время воспоминание о Тейлорах не было приправлено для него болью и горечью. Мэри на праздничном ужине в честь свадьбы сына директора школы тоже была хороша. А еще на карте обнаружился рассказ Честертонов об успехах Юнис в университете, виды домика, в котором поселили Мэри, и обращение свободного Джефферсона Смита, в котором мэр Гамильтона еще раз объявлял, что город его ждет. Если бы это было возможно, Роберт смотрел бы запись каждый день, но здравый смысл подсказывал, что так или иначе с картой придется расстаться. Правила регистрации неотчуждаемых девайсов не подразумевали двойных толкований, а обязательные досмотры перед продажей не позволяли спрятать подарок. Лучше было отдать карту самому, не дожидаясь, пока работники Службы адаптации ее отберут.

Подавив искушение просмотреть видео еще раз, Роберт отдал карту Ларри в самом начале очередного собеседования. Ларри радостного кивнул:

— Я рад, Роберт, что ты принял правильное решение, — сообщил он, убирая подарок Макфарлена. — Еще пару дней и мне пришлось бы самому забирать у тебя карту. Но ты молодец, я вижу, наши занятия не прошли для тебя даром. Надеюсь, ты понимаешь, что я не смогу отдать тебе эту вещь? — мягко проговорил он.

— Да, свободный, — ответил Роберт и прилежно склонил голову.

— Ничего-ничего, не расстраивайся, — Ларри улыбнулся. — Эта карта будет помещена в твое дело, но, знаешь, что я сделаю? Я вывешу эти ролики на своем аккаунте и брошу тебе ссылку. После аукциона ты сможешь перетащить ролики к себе и смотреть, сколько душе угодно. Кстати, я тебя зафрендил.

Роберт в потрясении поднял голову. В сознании сами собой всплыли воспоминания, похороненные, казалось, в самой глубине памяти. Автоматчики… соленая палуба у самого носа и чужие бутсы у лица… бетонное поле и самый кошмарный в его жизни медицинский досмотр… клетка… серая масса на бетоне, которую им приходилось есть…. и вода в луже… «занятия на тренажерах»… Страх, боль и унижение…

Роберт вернулся в настоящее и встретился взглядом с доброжелательным и чуть смущенным улыбающимся человеком из той самой конторы, что два года назад отняла у него все. Сейчас этот человек искренне беспокоился о его судьбе. Да что же это за мир такой — извращенный? — подумал Роберт.

— Но… ведь я должен буду заново регистрироваться? — спросил попаданец, чтобы хоть что-то сказать.

— Нет, в этот раз новая регистрация не понадобится, — успокоил Ларри. — Администратор просто повысит тебе ранг и все. А теперь давай продолжим занятие. В прошлый раз мы с тобой говорили об обязанностях питомцев «Плюс». Сегодня мы поговорим о правах. Ты готов к работе, Роберт?

— Да, свободный.

— Очень хорошо. Надеюсь, ты понимаешь, что наши права являются продолжением наших обязанностей, и позволяют нам как можно лучше служить обществу…

Роберт слушал куратора, всем своим видом демонстрируя максимальное внимание, отвечал на вопросы и сам их задавал, прошел еще один личностный тест, а потом вместе с Ларри подробно разобрал результаты. Два часа пролетели в один миг, но все время в голове Роберта пульсировало осознание того факта, что он прошел по краю. Проколоться и заслужить штрафной балл накануне экзамена и аукциона, было бы очень глупо. Необходимо было стать еще осторожней.

***

Вызов к начальству за день до обязательного отчета озадачил Лоренса Паркера, а строгий вид Торнтона и самого директора Службы встревожил. Оба смотрели на подчиненного так пристально, что Ларри стало неуютно. Как психолог, он понимал механизм возникновения этого чувства, но легче от этого не становилось.

— Скажите, Паркер, вы понимаете, почему вас вызвали? — бесстрастно поинтересовался непосредственный начальник.

— Я… недостаточно внимания уделяю субъекту? — предположил Ларри.

— Нет, в этом вас обвинить нельзя, — покачал головой Торнтон. — Я бы сказал, вы уделяете субъекту слишком много внимания.

— Простите, но я не понимаю… — пролепетал Лоренс.

— К примеру, позавчера вечером вы отправились в больницу к профессору Бруку и принялись доказывать ему, что он излишне сурово относится к субъекту.

— Но это действительно так, — живо проговорил Паркер. — К счастью, наш субъект прекрасно мотивирован к работе, если бы не это, резкость профессора отбила бы у него всякое желание совершенствоваться. Профессор указывает субъекту на ошибки, но забывает хвалить за достижения…

— Я вижу, Паркер, вы плохо понимаете разницу между куратором и опекуном, — заговорил Лонгвуд.— В ваши обязанности не входит воспитание Брука, вы должны воспитывать субъекта и подготовить его в новой жизни.

— Но я…

— Что вы, Паркер? — перебил Лонгвуд. — Вы приняли дела субъекта слишком близко к сердцу. Знаете, к чему это может привести? К выгоранию, Паркер. Не сейчас, не на втором и даже не на третьем субъекте, но где-нибудь на четвертом или пятом вы станете бездушной машиной, которой в нашей службе делать нечего.

Директор встал и прошелся по кабинету. Остановился перед подчиненным.

— К тому же задумайтесь, к чему привела ваша беседа с Бруком. Как бы вы назвали хирурга, который вместо того, чтобы вскрыть гнойный нарыв, стал бы накладывать на гнойник повязку, потому что это красиво выглядит? — с самым суровым видом вопросил Лонгвуд. — Да-да, ваши действия с Бруком выглядели именно так, — подтвердил директор, заметив протестующий взгляд Лоренса. — Если вы заметили негативные моменты работы Брука с субъектом, вы должны были всесторонне рассмотреть проблему, возможно, даже спровоцировать обострение, чтобы совершенно точно определить, годится Брук в потенциальные опекуны или нет. Вместо этого вы загнали проблему вглубь.

Ларри вздохнул:

— Я полагал, беседа с Бруком будет лучшим решением проблемы.

— Интересно, — бросил Лонгвуд через плечо и вновь сел.

— А скажите, Паркер, почему вы ждали два дня вместо того, чтобы сразу забрать у субъекта карту памяти? — подхватил беседу Торнтон.

— Субъект очень много работает, ему необходимо положительное подкрепление, — упорствовал провинившийся. — И я был прав, дав субъекту время. Если бы не это, мы бы не узнали, как хорошо Роберт усвоил свои обязанности. Он сам отдал мне карту, он проявил высокий уровень ответственности и дисциплины.

— Да, он проявил, — подтвердил Лонгвуд, но тон шефа был далек от восхищения.

— А что это за выходка с размещением роликов на вашем аккаунте? — продолжил обвинять Торнтон. — Лоренс, подобные действия не входят в перечень ваших обязанностей!

— Это было поощрение субъекта, — ответил Ларри.

— Великолепно… — с иронией проговорил Торнтон и с досадой отбросил карандаш.

— И последнее, — вмешался Лонгвуд. — О чем вы думали, Паркер, когда подписывались на аккаунт субъекта? Вы понимаете, что для куратора такие отношения с субъектом недопустимы?

Ларри молчал, упрямо уставившись прямо перед собой.

— Может быть, вам надоела ваша работа, Паркер? — задумчиво вопросил Лонгвуд. — Вы ведете себя не как куратор, не как профессионал высокого класса, а как наседка. Нет, я не отрицаю, — проговорил он, — когда мы отбираем подходящего питомца для работы в нашей службе, возникают более непринужденные отношение между кураторами и субъектами, но по своей специальности, по личностным качествам этот питомец никогда не будет работать у нас. Его место — у постели больного, — отчеканил Лонгвуд. — По этой же причине и вы не сможете приобрести права опеки над питомцем — вы совершенно здоровы. Вы можете что-нибудь сказать в свое оправдание?

— Я… я считал, что так будет лучше, — ответил, наконец, Ларри. — За последний год питомцу пришлось многое пережить.

Лонгвуд и Торнтон переглянулись.

— Скажите, Паркер, — негромко поинтересовался директор Службы адаптации, — почему на заседании вы скрыли, что у вас особые отношения к питомцу?

Ларри вскинул голову:

— Я ничего не скрывал!

— Перестаньте, Паркер, — отмахнулся Торнтон. — Вы ведь из Блэкхауса, фермы под Гамильтоном, и в школу вы ездили именно туда.

— Я никогда этого не скрывал, эта информация есть в моем деле, — решительно ответил Паркер.

— Да, это наш недосмотр, — согласился Лонгвуд. — И все же, Паркер, вы обязаны были сказать, что хорошо знали Тейлоров. Вы учились в одном классе со старшим Тейлором, вы были его другом, вы вместе поступили в столичный университет, хоть и на разные секции. И вы вместе играли в студенческой команде по хоккею на траве.

С каждым новым словом директора Ларри все ниже опускал голову.

— Это конфликт интересов, Паркер, — подвел итог Лонгвуд. — Вы обязаны были огласить эти сведения на совещании и не браться за дело субъекта. Вы понимаете, что совершили должностной проступок?

Услышав эти слова, Ларри встрепенулся:

— Я хотел все исправить! — заявил он.

— Что вы имеете в виду?

— Это я рекомендовал Джо купить Роберта, — признал Паркер. — Я думал, так будет лучше для всех. Это действительно сработало! — воскликнул Ларри, отчаянно стараясь достучаться до начальства. — Но я не думал, что после смерти Бена Джо сломается… Бен… он был замечательным, но мы все знали, что ему недолго осталось… И он тоже знал, и Джо, в общем — все!.. Это был вопрос времени… — Ларри шумно вздохнул, словно пытался держать чувства в узде. — Я думал, Джо крепче… Я не предполагал, что он натворит дел… Наверное, это я виноват… Я должен был его поддержать, приехать, поговорить, в конце концов! Но у меня не было времени… я только послал электронку с соболезнованиями… Это моя вина, а вовсе не Службы психологической поддержки, правда… — Ларри виновато опустил голову. — Джо мой друг, а я ничего для него не сделал… Поэтому я и хотел все исправить… — Ларри поднял голову и постарался заглянуть директору в глаза. — Помочь Роберту… Ведь он питомец моих друзей…

Лонгвуд и Торнтон вновь удрученно переглянулись.

— Значит так, Паркер, — тихо, но внушительно заговорил Лонгвуд, — сейчас вы сдадите все дела Райту и отправитесь к психологу — на курс реабилитации.

Ларри побледнел:

— Но ведь до экзамена Роберта осталось всего десять дней, — просительно заговорил он. — Смена куратора может вредно отразиться на питомце…

Торнтон бросил вопросительный взгляд на директора, и это придало Ларри надежду.

— Я понимаю свою вину, — быстро проговорил он, — но питомец не может отвечать за мои проступки.

— Хорошо, — решил Лонгвуд. — В интересах субъекта вы доведете его до аукциона. Но это не избавит вас от посещения психолога и прохождения полной программы реабилитации. Как только питомец отправится к новым опекунам, вы будете отстранены от работы.

— Спасибо! — горячо выдохнул Паркер.

— Не стоит благодарить, — холодно возразил директор. — В данном случае, интересы питомца имеют приоритет. И вот еще что, — Лонгвуд наклонился вперед, — мы понимаем, что вам это было бы тяжело, поэтому все сделано за вас. Администратор отписал вас от аккаунта субъекта. Запомните, личные отношения куратора и питомца недопустимы. А теперь можете идти.

Ларри еще раз поблагодарил директора и вышел из кабинета. Необходимо было срочно проверить наличие на своей странице роликов Роберта. Было бы жаль, если бы по приказу Лонгвуда их также удалили. Разочаровывать питомца друга Ларри хотелось меньше всего, и потому он торопился, не заметив, как за его спиной Лонгвуд и Торнтон довольно переглянулись.

— Какая суровость, — с легкой насмешкой заметил Лонгвуд, когда дверь за Ларри закрылась. — Не ожидал, что вы способны так взгреть своего любимчика.

По губам Торнтона тоже скользнула усмешка.

— Лучше я сейчас ткну его носом в ошибку, чем потом он натворит что-то по-настоящему фатальное для себя и питомца.

— Логично, — кивнул директор службы. — Кстати, что вы думаете о Бруке?

— Он решил поднять свой ценз ответственности за наш счет, — ни минуты не поколебавшись, ответил Торнтон. — Паркер ошибся в выборе руководителя апгрейда.

— Лоренс еще молод и ему не хватает опыта, — великодушно заступился за Паркера Лонгвуд. — Хотя, конечно, жаль, что мы лишились предлога отстранить Брука от участия в аукционе.

Лонгвуд с минуту помолчал.

— Но надо же, зафрендить субъекта, — усмехнулся шеф Службы адаптации.

Директор и руководитель группы вновь переглянулись и одновременно расхохотались.

***

«Если все хорошо, значит, вы чего-то не заметили», — подумал Роберт, когда сумрачный Ларри остановил его в коридоре общежития и потребовал показать руки.

— В чем дело, Роберт? — недовольно вопросил он. — При твоей специальности недопустимо плохо мыть руки. А ну, марш мыться!

— Да, свободный, будет сделано, свободный, — механически проговорил Роберт и отправился в туалет. Озадаченно уставился в зеркало над умывальником, потом на собственные руки и, наконец, сунул их под струю воды. «И что это было?» — удивленно спрашивал он себя. — «Новые психологические качели? Или Ларри просто не с той ноги встал?».

Дверь открылась, и Роберт заметил в зеркале своего куратора, такого же сумрачного и сосредоточенного, как и в коридоре. Паркер приблизился на несколько шагов и в ожидании остановился. «Вот ведь, — с досадой подумал Роберт, — еще и проверяет». С ожесточенным усердием Роберт принялся тереть руки, и в этот момент Паркер заговорил:

— Слушай меня внимательно, Роберт, и молчи, — распорядился он. — Я отписался от тебя — так было нужно. Ты умный парень и не будешь задавать глупые вопросы.

Роберт замер. Ларри отвернулся и направился к двери. Не доходя несколько шагов до выхода, куратор остановился и бросил через плечо:

— Кстати, твоя ссылка работает…

Дверь захлопнулась. Роберт некоторое время смотрел Ларри вслед, затем опомнился и зачем-то вновь сунул руки под воду. Судя по всему, в туалете можно было вести себя почти свободно. Если, конечно, здесь нет датчиков, фиксирующих движение и включение-выключение воды. «Ну, а если даже и есть, — успокоил себя Роберт, — наблюдатели наверняка решат, что он не бросил мытье рук после ухода куратора и, значит, распоряжение Ларри не являлось попыткой что-либо скрыть».

«А все же — до чего сволочной мир» — думал Роберт, направляясь на очередные практические занятия. Судя по всему, Ларри крепко досталось. Хорошо хоть за проступки сотрудников Службы не расстреливают на месте, — решил Роберт. Правда, возникал вопрос, не включало ли наказание Ларри отстранение его от работы. К удивлению и немалому облегчению Роберта на следующем собеседовании его как всегда ожидал Паркер. И беседа прошла так, словно накануне не случилось ровным счетом ничего. Ларри был спокоен, внимателен и доброжелателен. Традиционный тест и его разбор также обошлись без сюрпризов, и куратор принялся разъяснять Роберту особенности экзаменов на статус А-Плюс.

Об этих экзаменах Роберт слышал все чаще. Чем ближе был день испытания, тем больше советов и инструкций он получал, и тем более разнообразные личностные и психологические тесты ему приходилось проходить. Ко всему прочему участились медосмотры, словно здоровье Роберта был величайшей ценностью Службы адаптации, а профессор Брук потряс Роберта тем, что начал разговаривать с ним почти как с нормальным человеком.

Когда день экзамена наступил, Роберт был уже не способен волноваться. Практические задания, шесть теоретических тестов, два личностных, еще одно собеседование, но теперь уже не с Ларри, а с комиссией из трех человек, из которых Роберт узнал только Линкольна Райта. Собеседование длилось два часа, после чего Роберту велели выйти из кабинета и ждать результатов. Зато еще через час ожиданий молодой человек был полностью вознагражден. «Высший балл по всем заданиям и тестам», — провозгласил Райт, и Роберт не сразу сообразил, что раздавшиеся аплодисменты относятся к нему.

На следующий день Роберт понял, насколько изменилась его жизнь с присвоением более высокого ранга: новый ошейник — гораздо более легкий и удобный, новые возможности и даже перешедший в его распоряжение новый неотчуждаемый девайс.

Прежде всего, программист поинтересовался у Роберта правша он или левша. Затем подобрал подходящий по размеру гибкий и почти незаметный ошейник. Когда же с Роберта сняли старое «удостоверение личности», и пару минут в ожидании перекачки данных с устройства на устройство он мог наслаждаться видимостью свободы, ощущения показались ему волшебными.

На программирование ошейника и выяснение его новых функций потребовалось без малого три часа. Еще при попытке снять ошейник в ходе побега от Данкана Роберт выяснил, что в этом устройстве заложено немало возможностей, теперь же оказалось, что он знал лишь о малой их части.

— Смотри, парень, и запоминай, — говорил программист, явно наслаждаясь своей работой, — кнопки всегда будут с правой стороны. Как бы ты не двигался и не крутился, ошейник всегда ляжет удобно, видишь, как все продумано? Таким образом, тебе легко будет включать коммуникатор. Ну, это когда новые функции ошейника будет активированы опекуном… или управляющим… или заведующим…. или куратором…. ну, в общем, тем, кому это будет поручено. Еще синхронизация с планшетом. Планшет получишь после аукциона, а пока изучай демоверсию.

«Собственность Службы адаптации», — прочел Роберт на крышке, а через несколько минут в потрясении понял, что демонстрационное устройство было гораздо более продвинутым, чем планшет Бена.

— Выход в сеть, навигатор, запись звука и изображения, и все функции компа, — радостно разъяснял программист. — И — обрати внимание! — специальный медицинский канал для экстренных консультаций. Здорово, правда?

Отрицать, что его будущий неотчуждаемый девайс был великолепен, было глупо, но Роберт рассудил, что подобные устройства не могут раздавать бесплатно. «Значит, стоимость планшета будет заложена в мою стоимость на аукционе? — с беспокойством спрашивал себя он. — Тогда какой же будет моя начальная цена?!»

Впрочем, энтузиазм программиста не давал Роберту как следует обдумать эту мысль. Специалист Службы адаптации болтал без умолку, то разъясняя особенности планшета, то комментируя вводимые в ошейник данные.

— Ну вот, парень, — удовлетворенно проговорил программист и хлопнул Роберта по плечу, — теперь ты экипирован, как надо. Приятно посмотреть, все новейшие разработки. Да, кстати, ты можешь настроить через планшет напоминалку для ошейника. Ну, сам понимаешь, время введения лекарств, когда надо поднять-уложить пациента и все прочее. Очень удобная функция — основательно облегчает работу. Еще ошейник может отслеживать необходимые параметры твоего организма — это на случай крайне интенсивной работы, чтобы ты не забывал есть, спать и ходить в туалет. Конечно, это лишь первичные функции — пульс, давление, температура, для более подробного мониторинга состояния организма понадобятся дополнительные насадки, но их ты сможешь прикупить потом — я сброшу тебе на планшет всю необходимую информацию. А теперь проверим, как ты освоился с девайсом.

Когда через полчаса программист убедился, что Роберт вполне уверенно обращается с предназначенным для него устройством, он забил в ошейник информацию об очередном благополучно пройденном тесте, пожелал успехов на аукционе и вернул в распоряжение Ларри.

Лоренс Паркер сиял от гордости за «воспитанника» и его наставления Роберту перед отправкой на аукцион были достойны того, чтобы занести их в анналы Службы. Ларри раз пять поздравил Роберта с успешно сданными экзаменами. Три раза повторил, какой значительный путь Роберт прошел за последний год. Дважды сообщил, что отныне все зависит от Роберта и его стараний, но лично он не сомневается, что через три-четыре месяца сможет поздравить Роберта со статусом алиена.

— Я понимаю, Роберт, — говорил Ларри, — жизнь питомца гораздо спокойнее и не слишком обременительна, но теперь ты абитуриент и тебе придется столкнуться с необходимостью самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность. Уверен, при должном старании ты справишься со всеми трудностями. И еще, Роберт. Когда ты станешь алиеном, ты сможешь обращаться за консультациями в нашу службу надзора за алиенами, но если тебе что-либо понадобиться, смело обращайся ко мне.

Роберт подавил удивленное восклицание. Предлагать подобные неформальные обращения пациенту после того, как его основательно взгрели за подобные же неформальные отношения, мог либо законченный идиот, либо человек, действительно заботившийся о его судьбе. Ларри идиотом не был и, значит, его забота была такова, что пересилила даже естественную осторожность. Подводить подобного человека не хотелось:

— Спасибо, свободный, — серьезно поблагодарил Роберт. — Я постараюсь справлять со всеми проблемами, как это и положено алиену.

А вечером Роберта с Биллом отправили на предстоящие смотрины и аукцион. Перед посадкой в желтую машину Билл был полон оптимизма, однако когда питомцам были присвоены аукционные номера, растерялся и впал в уныние.

— Слушай, Роберт, а как это будет проходить?.. Ну, смотрины… аукцион, — почти шептал Билл, когда предварительная подготовка к аукциону завершилась, и их расселили по спальным отсекам. — Как тогда… когда мы покупали тебя?

Роберт внимательно посмотрел на Билла. Сейчас тот совсем не напоминал самоуверенного водилу, каким был еще пару часов назад. Билл был растерян и напуган даже больше, чем в первые дни после их доставки в Службу адаптации. Оставлять товарища в подобном состоянии было нельзя. Но и забывать о неизбежной прослушке — тоже.

— Ну, что ты, Билл, — спокойно ответил Роберт. — Те смотрины и аукцион ты смело можешь выкинуть из головы. На этот раз все будет гораздо красивее. Это как шоу, понимаешь? Тебе ведь наверняка объясняли правила, разве нет?

— Объясняли… кажется… не знаю… — чуть не плача говорил Билл. — Это не очень страшно?

Роберт понял, что дело плохо. Возможно, стоило вызвать служителей, но Роберт каким-то шестым чувством угадал, что вид чужих людей немедленно вгонит Билла в истерику.

— Совсем не страшно, — уверенно и спокойно проговорил Роберт. — Понимаешь, это же для нашей пользы, — доверительно продолжил он. — Ты ведь сам хотел в семью, верно? Так вот, смотрины помогут подобрать для каждого из нас самый подходящий дом.

— Но… почему номер? — голос Билла явственно задрожал.

— Это наш порядок на аукционе, только и всего, — почти добродушно ответил Роберт. — Я поднимусь на помост четвертым, ты — шестнадцатым. Сам подумай, вдруг на аукционе будет еще парочка Биллов или Робертов — как наши будущие опекуны станут нас различать? Да и нам требуется время, чтобы запомнить очередь. Нет, здесь все хорошо продумано, тебе не из-за чего волноваться.

На некоторое время Билл успокоился, и даже дыхание у него стало ровнее, но через несколько минут опять встрепенулся.

— Слушай, Роберт, а зачем эти смотрины? Нас что, не могут взять в семью просто так?

У Роберта был ответ на этот вопрос, и ответ не слишком радужный, однако провозглашать его вслух было бы непростительной глупостью.

— Вот скажи, Билл, стал бы ты покупать обувь по сети? — с прежним добродушием заговорил Роберт. — Ну, да, майки и рубашки ты так покупал, но за обувью-то шел в супермаркет. Лично все смотрел, мерил и хотел, чтобы тебе было удобно. Здесь то же самое, — подвел итог Роберт. — Наши будущие опекуны хотят обеспечить нас заботой и попечением на всю жизнь. Представляешь, как им трудно выбирать? Они нас не знают, какой у нас характер, хорошо мы работает или не очень, умеем ли ладить с людьми. Даже самые хорошие люди не всегда подходят друг другу, поэтому опекунам и питомцам необходимы смотрины…

Рассказывая Биллу об особенностях смотрин и аукциона, расхваливая хозяев и систему опекунства, Роберт испытывал жгучее чувство стыда, доходящее почти до тошноты. И все же он продолжал говорить и улыбаться. Неплохо изучив за прошедший год Билла, Роберт полагал, что с его характером водитель может нарваться на порку уже через неделю нахождения у новых хозяев. Парня необходимо было предупредить.

— …а когда ты отправишься к новым опекунам, все твои заботы будут решены, — сообщил Роберт. — Разве что тебе понадобится запомнить новое имя.

— Это еще зачем? — встрепенулся Билл.

— А ты представь, что в новой семье уже есть один Билл. Или Биллом зовут хозяина, — доброжелательно предположил Роберт. — Ну, и потом, в каждой семье свои традиции, и если ты хочешь стать членом этой семьи — необходимо подчиняться ее правилам.

— Но не могу же я именоваться Беном или Джо! — немедленно возразил Билл.

— Все данные о наших прежних опекунах есть в наших удостоверениях личности, — напомнил Роберт. — Будь уверен, твой новый опекун изучит всю информацию. И если он решит дать тебе одно из этих имен, значит, в этом нет ничего дурного. Может быть, он решит назвать тебя в честь кого-нибудь из них. Поверь, все, что делают опекуны, они делают для нас и для нашей пользы…

Билл задумался и стал почти похож на себя прежнего.

— И вот еще что, Билл, — вспомнил Роберт. — Тебе надо отучиться от привычки все время ворчать.

— Где это я ворчу? — немедленно проворчал Билл.

— Сейчас, к примеру, — заметил Роберт. — Это производит не слишком хорошее впечатление. И лучше не сочинять дразнилки на других питомцев — за это тебя могут наказать.

— Да ладно, — проворчал Билл. — Без пары долларов я как-нибудь проживу.

— Отсутствие пары долларов — не наказание, — возразил Роберт. — Обычно наказывают «тренажерами» или ремнем.

— Но я же уже не ребенок! — возмутился Билл.

— Ну, так и не веди себя по-детски, — заметил Роберт. — Если ты причиняешь кому-то боль, ты должен быть готов к тому, что боль причинят и тебе. Конечно, не дразнилками, а ремнем. Понимаешь?

— Хорошо тебе говорить, — проворчал Билл. — Ты А-Плюс, тебя пороть нельзя.

Непрошенные воспоминания чуть было не захлестнули Роберта с головой, но он упрямо вынырнул на поверхность и заставил себя улыбнуться.

— От того, что сейчас я получил статус А-Плюс, это не значит, что в прошлом я не совершал ошибок и меня не наказывали, — проговорил он. — К счастью, я сделал из наказаний правильные выводы и научился отвечать за свои поступки. Не повторяй мои ошибки, Билл, будь доброжелателен, дисциплинирован, не капризничай и не ворчи, и тогда твоя жизнь в новом доме будет легка и приятна.

Короткий сигнал, напомнивший питомцу и абитуриенту, что через десять минут свет будет выключен, Роберт встретил с облегчением. Можно было ложиться спать и, наконец, отбросить роль идеально выдрессированного пуделя, который преданно заглядывает хозяину в глаза, с удовольствием лижет ему руки и ноги, умеет ходить на задних лапках и по первой команде приносит поводок. Однако если их слушали, необходимо было подвести беседе какой-то итог:

— Все, Билл, пора ложиться, иначе через пару минуть укладываться придется в темноте, — сообщил Роберт. — И давай не будем болтать. Завтра у нас очень важный день, а если мы не выспимся, то не сможем произвести хорошее впечатление на опекунов.

Должно быть, Билл и правда основательно устал, потому что с выключением света уснул почти мгновенно, зато Роберт не сразу смог сомкнуть глаза. Беспокойство из-за своей стоимости, отвращение к прошедшему разговору, предположения о том, слушали их или нет, смешались в непонятный гудящий ком и гнали сон прочь. Роберту даже пришлось прибегнуть к специальному упражнению, показанному Ларри, чтобы успокоиться. И только тогда, несколько раз сказав самому себе, что он совершенно спокоен, пару раз повторив про себя, что у него становится тяжелой то правая, то левая рука, Роберт почувствовал, что у него слипаются глаза. Сон милосердно остановил бесплодные размышления. Роберт спал.

***

— Таким образом, коллеги, мы можем констатировать, что по сравнению с питомцем Лаки, абитуриент Роберт сделал огромный шаг вперед от детского эгоизма к зрелому альтруизму, — констатировал Ларри, когда аудиозапись беседы Роберта и Билла была полностью прослушана.

Райт согласно кивнул.

— Впечатляющая работа, Паркер, — подтвердил общее мнение Торнтон. — Однако успех не освобождает вас от необходимости пройти реабилитацию.

— Я вот подумал, — вмешался Милфорд, — а не сделать ли это правилом — помещать накануне смотрин и аукционов новичков вместе с опытными и ответственными питомцами. Ведь посмотрите, как удачно все получилось, — оживился врач. — Если бы не наш субъект, этому парню пришлось бы колоть успокоительное, и Бог знает, был бы он назавтра готов к смотринам или нет. А так парень успокоился без всяких медикаментозных средств и даже получил полезные наставления. Да, Лоренс, примите мои поздравления.

— И мои, — проявил великодушие к молодому сопернику Райт. — Наш опыт пришел к великолепному завершению.

— Я бы не стал говорить, что опыт завершен, — возразил Торнтон. — Да, нам удалось совершить перезагрузку безответственного гуляки, сделать из него идеального питомца базового уровня, а потом вырастить его почти до алиента. Но теперь мы должны проверить, сохранится ли воздействие нашей программы после достижения субъектом нового статуса. Таким образом, коллеги, в ближайшие пару месяцев отдыхать нам не придется, — объявил Торнтон. — Нет-нет, Лоренс, — отмахнулся глава группы, заметив неподдельный энтузиазм в глазах Паркера, — к вам это не относится. Вы ближайший месяц как раз будете отдыхать.

— Но у меня еще есть два дня, — напомнил Ларри. — Смотрины и аукцион слишком серьезная и хлопотная процедура, и я должен оставаться на дежурстве, чтобы в случае необходимости оказать психологическую поддержку субъекту…

О том, что смотрины на редкость хлопотная вещь, рано утром признал и Роберт. Как и в предыдущие разы предпродажные смотрины более всего напоминали конвейер, однако на этот раз Роберт обнаружил существенные изменения в его расписании. Первым потрясением для Роберта стал тот факт, что ему не стали наголо брить голову, а лишь слегка подравняли волосы. Вторым шоком стало обнаружение после душа традиционной пижамы питомца — на этот раз ослепительно белого цвета. А потом Роберта ввели в какое-то светлое помещение, более всего напоминавшего приемную дорогой частной клиники, усадили на банкетку перед угловым столом, а когда сопровождавший его служитель удалился, сообщив на прощание, что дальше им будут заниматься дежурные, удивленный Роберт, наконец-то, сообразил, что это и был смотровой зал.

Еще через пару минут Роберт выяснил, что термин «смотровой зал» в данном случае был неприменим. В просторной комнате не было ничего хотя бы отдаленно напоминавшего помосты. Несколько отсеков со столами и банкетками, диванная группа в центре зала, белые пуфики, подушки и ковровый пол. Первая ассоциация с дорогой клиникой оказалась наиболее точной, и Роберт подумал, что для полного сходства в этом зале не хватает только регистратуры.

А дальше сюрпризы пошли один за другим. Прежде всего, дежурный сообщил Роберту, что ходить в туалет и есть, он может по собственному желанию, а вовсе не тогда, когда это решит служитель. К тому же на столе для него была припасена минеральная вода — с газом и без газа на выбор. Еще одним удивительным фактом стало сообщение, что в случае усталости Роберт имеет право отдохнуть в прилегающей к залу собеседований комнате отдыха, а если ему захочется принять душ, то и это желание будет легко осуществить.

И только последний сюрприз основательно испортил Роберту настроение. На столе рядом с бутылками минеральной воды Роберт обнаружил ценник — десять тысяч долларов!

На какой-то миг Роберту стало страшно. И даже несколько раз мысленно проговоренная фраза, что Макфарлен наверняка осведомлен о ценах на сиделок класса А-Плюс, не слишком помогла. Роберт более не видел сходства зала с приемной частной клиники и чувствовал себя неимоверно дорогой тачкой в шоуруме.

— Абитуриенты, внимание! — раздалось в динамике. — Отсчет…

Роберт досчитал до десяти. Постарался выровнять дыхание. Как уверял Макфарлен, так или иначе, но он должен был попасть в больницу, а затем и стать алиеном. А это, в свою очередь означало, что все эти собеседования и аукцион были простой формальностью.

Первые полчаса после открытия дверей в зале ничего не изменилось, и только ближе к десяти появились первые покупатели.

И вновь они отличались от тех, кого Роберт видел на прежних аукционах. Покупатели были уверены в себе и деловиты, но при этом не щупали его мускулы, не заставляли приседать или открывать рот. Точнее, три попытки осмотреть его зубы предприняты были, но каждый раз, когда покупатель требовал от Роберта открыть рот, рядом возникал дежурный, который вежливо спрашивал, что именно интересует свободного, в результате чего после пары наводящих вопросов свободный со смущением уверял, будто ошибся залом и с извинениями уходил прочь.

Зато вопросов Роберту задавали много. И если чаще всего свободных интересовал его опыт сиделки, навыки работы со специальной аппаратурой и место прохождения апгрейда, то некоторые вопросы приводили в законное недоумение. Так Роберта три раза спрашивали, есть ли у него опыт ухода за домашними животными, два раза — на скольких форумах у него имеется регистрация, бесчисленное число раз — нет ли у него домашних любимцев, вроде кошек, мышей или попугаев, и два раза — любит ли он гонять на мотоцикле.

Через полтора часа подобного собеседования Роберт почувствовал потребность остановить конвейер вопросов и, почтительно извинившись перед очередным покупателем, прошел в комнату отдыха.

— Смотрите-ка, новичок, — женский голос, произнесший эти слова, был приятен, но слегка снисходителен.

— Привет, абитура! — мужчина лет сорока трех, сорока пяти выглянул из глубокого кресла. — Ну, что стоишь? Садись, поболтаем. Я Карл, это Джоан, Честер, Дейв и Алек. А тебя как зовут?

— Роберт, — молодой человек воспользовался приглашением и сел. Кресло оказалось на редкость удобным, особенно после полутора часов собеседования.

— Странно, что мы тебя не знаем, — проговорил Карл. — Откуда ты взялся?

— Из Гамильтона. Это на соседнем острове, — пояснил Роберт. — Если ехать по Гран-Бридж.

— Эти замшелые городишки... — презрительно протянула единственная женщина. — Не знала, что там найдется кто-то, способный содержать сиделку А-Плюс.

— Я только недавно получил этот статус, — признался Роберт. — Строго говоря, позавчера…

— Тогда добро пожаловать в клуб! — гостеприимно проговорил Карл. — Заходи после аукциона на форум — пообщаемся.

— А это где? — спросил Роберт, решив, что ему не помешает узнать что-либо новое.

— На форуме сиделок, — Джоан смотрела на него с доброжелательной снисходительностью. — Для обычных сиделок он не виден, но после активации ошейника, тебе откроется вход. Сверху форума увидишь плюс — это мы. Не пускать же в свои ряды каждого встречного бездельника, — сообщила она и пожала плечами. — И кстати, — в глазах женщины зажглось любопытство, — во сколько тебя оценили?

— В десять тысяч…

Дружный свист мужчин был ответом на признание Роберта.

— Подумать только, Джоан, какая прыткая пошла молодежь! — рассмеялся Карл. — Наступают на пятки, а?

— Брось, — Джоан по-прежнему снисходительно улыбалась. — У таких как я никогда не будет конкурентов. Много ли ты найдешь сиделок, которые умели бы обращаться с детьми?

Мужчины скривились.

— Дети… да, это не подарок. Запомни, Роберт, — наставительно заметил Карл, — лучше семь лет проскучать с каким-нибудь старичком Альцгеймером, как однажды случилось со мной, чем провести хотя бы три месяца рядом с самым очаровательным ребенком. Дети… это — неприятно…

— И что вы так боитесь детей, мальчики? — насмешливо поинтересовалась Джоан. — Рассказали им сказку и все — никаких проблем. Можете еще и по головке погладить. И не говорите мне, что вас этому не учили. Нет, с детьми не бывает проблем, разве что с их родителями — иногда попадаются жмоты, — голос сиделки сделался презрительным. — Я все понимаю, наверняка, для своего ребенка выгребают последнее, но это не основание говорить мне, что я должна сама убирать свою комнату!

Роберт уставился на Джоан в полном остолбенении.

— Вот представь себе, — повторила она, заметив его взгляд и неверно его истолковав. — Так и сказали. Что у них нет еще одного питомца, чтобы за мной убирать. Может, я еще и готовить должна была сама?!

Роберт в очередной раз понял, что совершенно не знает Свободный мир.

— А у меня в прошлый раз хотели сэкономить на Службе психологической поддержки, — проворчал Карл. — Пытались подсунуть какую-то повариху вместо агента.

— Ну, это ты зря нос воротил, — заметил Честер, — среди мебеляшечек попадаются очаровательные девочки…

— И среди мебельков! — с удовольствием подтвердила Джоан.

— Предпочитаю профессионалов, — сухо заметил Карл. — Так что учти, Роберт, ты новичок, тебя ничего не стоит обмануть, но не поддавайте на уверения, будто агент Службы — это очень дорого. Ты имеешь право на регулярный секс…

— …строго говоря, ты даже обязан иметь регулярный секс — для здоровья и психического равновесия, — вставила Джоан.

— Вот пусть и оплачивают агентов, — подвел итог Карл.

— И не забудь про подарки, — подсказал Дейв.

— Главное, намекни, что тебе совершенно необходим автомобиль! — внес свою лепту в просвещение новичка Алек.

— То-то от твоих неотчуждаемых девайсов все адаптанты плачут, — рассмеялась Джоан.

— Это их работа, — пожал плечами Алек. — Да, у меня два контейнера девайсов, но я это заслужил, — самодовольно заявил он. — И я не собираюсь довольствоваться мотоциклами — я люблю комфорт. Не вижу в этом ничего дурного…

Роберт слушал сиделок, не веря собственным ушам. Судя по разговору абитуриентов, они не считали покупавших их свободных своими хозяевами и привыкли гонять прислугу, не хуже Рейбернов, иначе говоря, были требовательны до капризности. Роберт вдруг почувствовал, что еще сильнее хочет попасть в больницу.

—… так что не теряйся, — проговорил Честер, явно заканчивая какое-то длинное наставление.

— Вообще-то, я не собирался работать на частных лиц, — признал Роберт. — Меня обещали купить в больницу.

— А, не бойся, — отмахнулась Джоан. — Всегда можно устроить так, чтобы тебя купили в хороший дом…

— Но я-то хочу в больницу.

Абитуриенты онемели. Джоан покрутила пальцем у виска.

— Ты спятил, Роберт?

— Нет, я в своем уме, — Роберт решил, что необходимо слегка прояснить ситуацию. — Мы ухаживаем за больными людьми, так? Но разве большинство из них не находятся в больницах?

— Сравнил, — хмыкнул Карл. — В частном доме мы ухаживаем за одним пациентом, а в больнице за тобой будут закреплены четыре или пять человек. Оно тебе надо?

— Так, значит, моя работа там будет эффективнее работы на чьей-то вилле, — возразил Роберт. — К тому же в частном доме моя работа будет доступна только для очень богатых людей, а в больнице — для всех.

Джоан нахмурилась.

— Скажи-ка, Роберт, какой диагноз был у твоего последнего пациента и сколько ты за ним ухаживал?

— Причем тут это? — удивился молодой человек

— Очень даже причем, — отрезала Джоан. — Так как?

Спорить с Джоан не хотелось.

— Онкология. Около года, — ответил Роберт и отвернулся.

— Ну что, теперь поняли? — вопросила Джоан приятелей. — Парня надо было не на аукцион выставлять, а отправлять на программу реабилитации. Просто классический пример выгорания!

Ошеломленный Роберт заметил, как остальные сиделки согласно закивали.

— Кто у тебя куратор? — серьезно поинтересовался Карл.

— Да оставьте вы в покое моего куратора! — огрызнулся Роберт. — Он не сделал мне ничего плохого.

— Конечно, — язвительно протянула Джоан. — Просто лишил тебя законного отдыха.

— Я сам просился в больницу.

— Неужели? — взгляды сиделок «А-Плюс» были полны скепсиса. — Тогда объясни, зачем тебе это нужно. Хотя бы один разумный аргумент.

— Я хочу стать врачом, — заявил Роберт. — И алиеном.

Джоан чуть не всплеснула руками.

— Еще того лучше! И ты будешь отрицать, что это выгорание? — во взгляде женщины промелькнула жалость. — Да ты хоть понимаешь, что значит быть алиеном и врачом? — Не дожидаясь ответа, Джоан заговорила, горячо и взволнованно. — У нас хорошая жизнь, Роберт. И знаешь, чем она особенно хороша? Тем, что все определяется предписаниями врачей, — с напором объявила Джоан. — Конечно, смертельно больные люди имеют привычку умирать, но отвечаем за это не мы, а врачи и родные пациентов. А мы можем спокойно и без спешки отправляться на аукцион, а потом и в новый дом. Неужели ты хочешь променять эту жизнь на сплошную нервотрепку? Отвечать за ошибочные диагнозы, за глупость сиделок и санитаров, за тараканов родственников пациентов, вообще за все на свете, а, главное, ради чего? Ради слов о служении обществу?

Роберт молчал, не желая ввязываться в спор. Джоан была очень убедительна и логична, но все же ее правда была не для него.

— А жизнь алиена — это вообще хуже не придумаешь, — продолжил увещевания Алек. — Платить по счетам, ездить в общественном транспорте… А ты как думал? Был у нас один… такой же мечтатель, как и ты. Стал врачом и алиеном, так ему пришлось продать шикарную тачку, чтобы жить в собственном доме, а не в государственной общаге. А мебельков подбирать — думаешь легко? А жену выбирать? Нет, Роберт, ты лучше не дури. Глупости все это и сплошная головная боль. К тому же, с чего ты вообще решил, что из тебя получится врач?

— Во всяком случае, профессор Макфарлен утверждает, что получится, — заявил Роберт.

Сиделки онемели вторично.

— То-то Макфарлен уже пять лет ездит на все выпуски в большие питомники, — пробормотала, наконец, Джоан.

— Вот-вот, ищет ассистента… то есть, искал, — поправился Карл.

— Нашел… — вздохнул Дейв.

— Кажется, этот новичок для нашего общества потерян, — почти с жалостью проговорил Честер.

— Да, парень, тебе страшно не повезло, — посочувствовал Алек. — Надеюсь, он хотя бы не собирается тебя усыновлять?

— Ну, почти… — смутился Роберт.

— Все, парень, вот теперь ты точно влип, — подвел итог Карл. — Твоя жизнь теперь расписана до самой смерти. И жизнь твоих будущих детей… И внуков… И правнуков тоже… Будешь учиться, работать и возлагать свою жизнь на алтарь медицины.

— И никаких вечеринок и веселья, — вздохнул Дейв.

— Кстати, о вечеринках, — оживился Честер. — Предлагаю сегодня вечером устроить маленький банкет. Опять же, нехорошо не проводить новичка!

В дверь осторожно поскреблись, и Джоан недовольно повернула голову:

— Ну, что еще?!

Дежурный по залу робко протиснулся в дверь.

— Ребята, уже пора… вы слишком долго… Свободные ждут.

— Что за бестактность! — женщина отмахнулась от дежурного, словно он был надоедливой мухой. — Никогда не дадут договорить!

— Так вы уже почти час… — попытался оправдаться служитель аукциона.

— Ладно, сейчас пойдем, — снизошел до дежурного Карл. — Но когда все закончится, организуй нам тут по быстрому вечеринку. Ничего серьезного — две бутылочки вина, мясо, сыр и десерт.

— Легкий десерт, — выразительно добавила Джоан.

— Ну, да, наши вкусы ты знаешь. И, кстати, сегодня плачу я…

После общения с новоявленными коллегами по ремеслу на свое место в смотровом зале Роберт возвращался в состоянии, близком к шоку. И сразу же пришел в себя, обнаружив у «своего» стола Джефферсона Смита. Мэр Гамильтона был растерян и бледен, и Роберт почувствовал угрызения совести из-за того, что заставил ждать хорошего человека.

— Очень рад вас видеть, — от души приветствовал мэра Роберт.

— Я тоже, — ответил свободный Смит, — только… извини, Роберт, мне тяжело об этом говорить… но мы вряд ли сможем приобрести права опеки на тебя … Мы не ждали такой начальной цены… Почти в два раза…

От упоминания цены сердце Роберта екнуло, но молодой человек заставил себя улыбнуться.

— Что вы, не волнуйтесь, — успокаивающе произнес он. — Я прекрасно все понимаю и никогда не забуду вашу доброту. К тому же профессор Макфарлен обещал купить меня в больницу. Вот увидите, я еще стану алиеном и врачом, а если Юнис согласится меня ждать, мы сможем пожениться.

Мэр Гамильтона с облегчением перевел дух и слабо улыбнулся:

— Если Макфарлен тебе это обещал, сынок, сомневаюсь, что ты захочешь вернуться в наш городок… — проговорил он. — Столица — немалое искушение для любого, тем более для молодого человека. Но что бы ты ни решил, Роберт, ты всегда можешь рассчитывать на нас. А уж о Юнис можно и не говорить. За тобой она поедет куда угодно.

— Спасибо, — от одного упоминания Юнис Роберт как всегда расплылся в улыбке. — И раз со мной все в порядке, попробуйте все же купить права на опеку Билла, — попросил он. — Лучше чем в Гамильтоне ему не будет нигде. Вот не верю я, что он сможет прижиться на какой-нибудь из этих вилл…

Когда, пообещав сделать для Билла все возможное, мэр Гамильтона удалился, к Роберту подошел еще один покупатель. А потом еще. И еще. Молодой человек терпеливо отвечал на вопросы какого-то нумера. Признал, что только начинает набираться опыта в ремесле сиделки, подтвердил, что получил свой статус всего два дня назад, и уверил управляющего, что не имеет обременительных хобби, но так и не понял, руководствовался ли управляющий обычным любопытством или действительно получил распоряжение присмотреть сиделку.

Зато когда в зал вошел профессор Макфарлен, Роберт мгновенно уловил вспышку любопытства остальных сиделок. Карл почти вышел из своего отсека. Джоан поднялась с банкетки. Прочих абитуриентов Роберту было видно плохо, но он не сомневался, что они буквально пожирают их глазами. «Сплетники хуже Билла», — подумал он и повернулся к профессору.

— Как ты, парень, держишься? — обеспокоенно поинтересовался профессор.

— Изо всех сил, — ответил Роберт.

— Тогда почему ты такой бледный?

— Меня оценили в десять тысяч, — взволнованно сообщил Роберт.

— Тьфу ты черт, а я уж было испугался, — с облегчением проговорил профессор и отмахнулся. — Ну, а сколько, по-твоему, может стоить сиделка твоего класса? — вопросил Макфарлен. — Высшие баллы по всем тестам, опыт, великолепно развитая эмпатия — такие, как ты, встречаются не каждый день.

— А для вас это не слишком дорого? — обеспокоенно переспросил Роберт.

— Брось! — профессор пожал плечами. — Наш центр не беден, но даже если придется превысить лимит, у меня шесть сыновей — все прекрасно зарабатывают. Неужели ты думаешь, семеро состоявшихся мужчин не смогут внести средства в пользу своего будущего родственника? Не бойся, Роберт, ты член нашей семьи, а семья это все. Уже завтра ты будешь дома — ребята все приготовили, чтобы тебе было удобно. Со всеми перезнакомишься, и все будет хорошо. Дирекция клиники не против, чтобы ты сразу переселился ко мне. А как только ты станешь алиеном по очкам — уверен, что долго ждать нам не придется — ты официально станешь моим сыном. Так что — выше нос, Макфарлен! Макфарлены не сдаются!

Профессор по-дружески хлопнул Роберта по плечу, сказал «До встречи дома, сынок» и удалился. Роберт вспомнил беседы с Ларри и понял, что, получив свободу по очкам, и правда станет Макфарленом и сыном профессора. «Из англосаксов в ирландцы, из ирландцев в шотландцы… Интересно, что бы сказал об этом дед?». Впрочем, еще через несколько минут Роберт сообразил, что дед просто порадовался бы обретению им свободы.

Карл неспешно приблизился к нему и негромко предложил: «Пойдем поболтаем».

«Вот привязался… то есть, привязались», — поправил себя Роберт, заметив, что в комнату отдыха за ними прошли Джоанна и Дейв.

— Да, парень, ты влип, — без подготовки объявил Дейв. — На твоем месте я бы заявил служителям, что мне срочно нужна программа реабилитации. Макфарлен не даст тебе жить…

— Дейв, я понимаю, ты хочешь мне помочь, — осторожно заговорил Роберт. — Но Макфарлен хороший человек и я хочу работать под его началом.

Джоан пожала плечами. Карл пробормотал что-то вроде «Вот ведь дурак…».

— Да лучше податься в домашние любимцы, чем в алиены, — продолжал увещевать Дейв. — Зачем тебе эта морока? Ты же будешь учиться, учиться и учиться, пока не посинеешь. А твой папочка тебе еще и невесту подберет — правильную…

— У меня уже есть невеста, — возразил Роберт.

— А ты своему папочке это сказал? — ядовито поинтересовалась Джоан. — А то как «А-Плюс» тебя, конечно, пороть нельзя, а вот как сына — запросто…

— Думаешь, почему его младшенький удрал? — подхватил Карл.

— Вообще-то, он не удрал, а работает в научном центре, — возмутился Роберт.

— От такого папочки куда угодно удерешь, даже на край света сторожить прокол, — съязвила Джоан. — Ты еще не передумал?

— Нет!

Три питомца жалостливо замолчали.

— Ладно, Роберт, — проговорил, наконец, Карл, — если станет совсем тоскливо, заглядывай на наш форум, пообщаемся. Но ты все-таки круглый дурак.

***

Утро аукциона Роберт встретил на удивление спокойно. Возможно, одной из причин этого спокойствия было то обстоятельство, что нервничать Роберту было некогда. Совершенно измученный накануне, Билл вновь принялся дергаться из-за предстоящей процедуры. Роберт только и успевал объяснять, что по сравнению со смотринами аукцион не грозит никакими осложнениями, и Биллу уже не придется приседать, прыгать, отжиматься и демонстрировать зубы, а всего-то надо будет постоять на помосте пару минут в ожидании обретения нового дома.

Спальный отсек открылся и на пороге появился служитель аукциона.

— Лот номер четыре?

Роберт встал.

— Здесь, свободный.

— Очень хорошо, абитуриент. Следуй за мной.

— А я? — Билл растеряно подался вперед.

— Номер?

— У него шестнадцатый, — поспешил ответить Роберт, заметив, что Билл запнулся.

— Тогда ты в третьей партии, питомец, можешь пока отдыхать, — распорядился служитель. — Следуй за мной, абитуриент.

Роберт бросил прощальный взгляд на Билла, надеясь, подбодрить его перед новым испытанием, а потом последовал за служителем.

Мытье, прическа, новая белоснежная пижама — все было привычно и обыденно. За помостом аукционного зала уже стояли Карл и Дейв, а еще через несколько минут, к ним присоединились Честер, Джоан и Алек — свежие, бодрые и полные энтузиазма.

— Наконец-то, — заметил Честер, — приближается работенка. А то я уже начал скучать.

— Так, — протянул Карл, — кто там у нас в зале?

— Смотри-ка, — Джоан ткнула пальцем куда-то вбок, — сенатор Макмартин…

— Еще бы, у него проблемы с женой, — сообщил Карл.

— А вон там Пирсон. Черт! Опять иметь дело с детьми! — Дейв скривился.

— Без паники, мальчики, — величественно произнесла Джоан. — Пирсон явился за мной. Впрочем, судя по всему, надолго это не затянется. Там вообще ничего серьезного, обычный перелом. Через два месяца встретимся.

— Смотрите-ка, Макфарлен. Явился-таки, — все сиделки дружно посмотрели на Роберта, и молодой человек сделал вид, будто не замечает этого повышенного внимания.

— Мда, ну ладно… — проворчал Алек и вновь уставился в зал.

Сиделки называли какие-то имена, вспоминали связанные с ними истории и почти точно называли медицинские проблемы, с которыми столкнулись покупатели, так что, в конце концов, удивленный Роберт спросил, откуда они все это знают.

Сиделки с усмешкой переглянулись

— Мы лучшие, Роберт. И ты не представляешь, в каких домах нам приходилось работать. Это тебе не твой замшелый Гамильтон…

— Крупнейшие бизнесмены…

— Сенаторы….

— Государственные секретари…

— Консулы…

— При нас обсуждают такое, о чем свободные даже не подозревают…

— Да и не надо им, — подвел итог Карл. — Теперь понимаешь?

Роберт подумал, что эти люди были не так просты, как могло показаться на первый взгляд. И они могли быть опасны.

— Кстати, а вон там кто сидит? — удивилась Джоан. — Почему я его не знаю?

Роберт проследил за указующим жестом сиделки.

— Это профессор Брук, — сообщил он.

— Какой еще Брук? — уточнил Карл. — Новая звезда кардиохирургии?

— Да, — подтвердил Роберт. — Он тоже хочет меня купить.

— Ну и молодежь пошла дурная, — пробормотал Карл, но сразу же отбросил этот тон, потому что к лестнице на помост подошел человек в смокинге, белых перчатках и блестящих башмаках. Роберт опознал в нем аукциониста.

— Привет, ребятки, — как старых знакомых приветствовал он сиделок. — Давненько не виделись.

— И тебе не хворать, — улыбнулась Джоан. — Что новенького слышно?

— Все только старенькое, — в тон ей ответил аукционист. — Ограниченный аукцион. Два дистанционных покупателя.

— Как интересно! И кто?

— Э, подождите, ребята, не надо портить мне интригу, — запротестовал Честер. — Никаких имен и намеков — я люблю сюрпризы!..

Роберт смотрел на этих людей, слушал их речи, и думал, что либо они были полными отморозками, либо он недостаточно продвинут. Впрочем, истина могла прятаться где-то посередине.

Аукционист взбежал на свой помост и начал традиционную речь. И хотя продавалось «медицинское оборудование», да и люди, явившиеся на аукцион с намерением купить сиделку, делали это не от хорошей жизни, в зале раздались обычные смешки.

Как и предсказывала Джоан, она досталась Пирсону за двадцать две тысячи долларов. Карл ушел к сенатору за восемнадцать. Честера продали за двадцать одну тысячу, а потом пришел черед Роберта.

Привычно поднявшись на помост, Роберт встал в указанное ему место и незаметно оглядел зал. Брук сосредоточенного буравил взглядом собравшихся, словно видел в каждом из них конкурента. Профессор Макфарлен кивнул Роберту и ободряюще улыбнулся. С вершины помоста Роберт разглядел и сидевшего в заднем ряду Джефферсона Смита. Хотя мэр Гамильтона и признал, что не сможет его купить, он явился на продажу, чтобы лично убедиться, что все будет в порядке.

— Еще одна восходящая звезда нашего аукциона, — провозгласил аукционист. — Высшие баллы по всем дисциплинам. Аккуратен, ответственен, трудолюбив. Что редкость — не капризен…

В зале понимающе усмехнулись. Аукционист отпустил еще несколько шуток и провозгласил его начальную цену.

Брук с такой стремительностью поднял карточку, как будто боялся, что его опередят.

— Одиннадцать тысяч долларов, свободные, — повторил аукционист. — Кто больше?

Профессор Макфарлен не шевелился, предоставляя другим набивать цену, и Роберт понял его стратегию. К чему суетиться, создавая никому не нужный ажиотаж?

Цена росла. Тринадцать тысяч… шестнадцать… двадцать…

Профессор Макфарлен поднял карточку, и Брук бросил на него яростный взгляд.

— Двадцать одна тысяча, свободные!

Неожиданно аукционист замер. Наклонил голову, прислушиваясь к голосу из наушника. Издал какой-то непонятный сдавленный возглас, совершенно неприличный опытному аукционисту.

— Тридцать тысяч долларов, свободные!

Роберт потрясенно смотрел на человека, провозгласившего столь невероятную сумму. Брук возмущенно вскочил, чуть было не уронив стул. Джефферсон Смит побледнел, а профессор Макфарлен сумрачно сдвинул брови и опять поднял карточку.

— Тридцать одна тысяча долларов, свободные! — объявил новую сумму аукционист. — Тридцать одна тысяча — раз! Тридцать одна ты… — аукционист замолчал. Опять наклонил голову, прислушиваясь. И выдохнул: — Пятьдесят тысяч долларов, свободные! Пятьдесят тысяч — раз! Пятьдесят тысяч — два!

Тишина стояла такая, что Роберту показалось, будто он оглох.

— Пятьдесят тысяч — три! Продано!!

Роберт не помнил, как сошел с помоста, не чувствовал, как Карл хлопал его плечу и говорил, будто это почти рекорд, полностью пропустил аукцион Алека и Дейва и не заметил, как Карл шептался с аукционистом, а потом что-то пересказывал своим товарищам. Очнулся он только от пощечины Джоан.

— Эй, Роберт, приди в себя, тебе на редкость повезло!

— Но я должен был попасть в больницу, — пробормотал Роберт.

— Да попадешь ты в свою больницу — месяца через два или три, — утешил Карл. — А сейчас у тебя будет шикарный отдых.

— Главное, не забудь намекнуть, что тебе необходима тачка, — вставил Алек.

— И без фанатизма, — добавил Дейв. — Между онкологией и больницей даже Макфарлены должны отдыхать.

— Так, ребятки, быстренько мыться, — расторопные служители распахивали пред ними двери. Другие вводили в аукционный зал новую группу питомцев. Роберт шел за служителем и думал, что делать. Что бы там ни болтали опытные сиделки, любая отсрочка перед отправкой в больницу казалась Роберту катастрофой.

Привычный душ, новая пижама — на этот раз синяя в белый горошек — отсек перед отправкой, какие-то люди, машина, кресло питомца… Когда машина тронулась, Роберт наконец-то пришел в себя. «Это не навсегда, — дважды повторил он. — Это месяца на два или три. Сиделки «А-Плюс» не могут ошибаться, они же все и всех знают!»

Остановка. Распоряжение выйти из машины. Какая-то девушка рядом. И сопровождавшие.

— Доктор, доставленная покупка.

— Благодарю, — Роберт сразу узнал управляющего, что расспрашивал его об обременительных хобби. — Давайте бумаги, я подпишу.

Шум мотора отъезжающей машины, и девушка с любопытством стреляет в него глазами.

— Следуйте за мной, питомцы.

Просторная вилла. Полупустой кабинет. Женщина за компьютером что-то набирает с такой скоростью, что кажется, будто клавиатура сейчас треснет.

Управляющий велит ждать, подходит к хозяйке и что-то нестерпимо долго говорит. Роберт не видит лица женщины, не слышит, что она отвечает управляющему, но тот возвращается назад, вновь велит Роберту ждать и уводит девушку.

Незнакомая женщина вышла из-за стола и с интересом взглянула на покупку. Роберт замер.

Женщина была удивительно похожа на Пат. И все-таки это была не Пат — у нее были темно-каштановые волосы, она была много красивее Пат, гораздо элегантнее и лет на пять-шесть старше. Так могла выглядеть старшая сестра его бывшей невесты. И еще при всей своей красоте женщина была на редкость неприятна.

Губы хозяйки искривила ирония, она подняла руки и демонстративно несколько раз хлопнула в ладоши.

— Браво, Роберт, я вижу, ты не оставил привычки раздевать женщин взглядом, — проговорила она.

Это было невероятно, но перед Робертом стояла Пат. Должно быть, в растерянности он произнес это имя вслух, потому что бывшая невеста покачала головой.

— Ну, нет, не Пат, Роберт. Будем считать, что эта глупышка утонула два года назад. Да, она действительно была наивной дурочкой, если собиралась связать свою жизнь с тобой, — с этими словами Пат окинула его таким пренебрежительным взглядом, что Роберт почувствовал себя испачканным. — Мое имя — Бэль Эллендер, — холодно и очень четко проговорила Пат. — Я — одна из самых успешных писательниц нашего мира. Великий Эллендер — мой дядя. Эта вилла — Тара и принадлежит мне. Здесь все принадлежит мне. Ты — не исключение. Чем скорее ты это усвоишь, Роберт, тем будет лучше. Для тебя.

Глава 5

В кабинет Милфорда Брук влетел таким взъерошенным, словно его ошпарили. И сразу же заговорил, забыв даже поздороваться с другом:

— Это возмутительно! Почему в аукционе принимают участие посторонние?!

Милфорд, уже почти четверть часа пытавшийся выяснить у регистраторов аукциона, на какой стадии подачи заявок произошел сбой, со вздохом поднял голову.

— Если вы про нового опекуна нашего субъекта, так там было вполне законное обоснование.

— Какие еще законные обоснования? — взвился Брук. — С каких это пор капризные дамочки, вообразившие себя пупом земли на том основании, что пишут дурацкие книжки, получили право покупать сиделок?

— Она не капризная дамочка, а гражданин, много делающий для развития нашего общества, — терпеливо поправил Милфорд. — И у нее была справка о необходимости… Стоп! — MD опомнился и взглянул на Брука с видом человека, только что проснувшегося. — А откуда вы знаете, кто приобрел питомца? Это же конфиденциальная информация!

Кардиохирург пренебрежительно фыркнул.

— О вашей конфиденциальной информации болтают все сиделки, — сообщил он. — Еще бы — пятьдесят тысяч долларов! Они просто в восторге… Но, знаете, Дэн, это ни в какие рамки не лезет! Я потратил шесть недель, чтобы сделать из этого питомца человека, и что теперь? Это дамочка… ах, простите, — с сарказмом поправился Брук, — «гражданин, много делающий для развития нашего общества»… покупает ценного питомца просто для развлечения!

— Почему вы считаете, что для развлечения? — устало возразил Дэн Милфорд. — На основании болтовни сиделок? Так они много чего болтают, но далеко не все из их болтовни подтверждается…

— А то я ее не знаю! — вновь взвился Брук. — Я помню ее еще с тех времен, когда она звалась Патрицией Ричмонд… Нет, Дэн, это Бог знает что!.. Вы потратили два года, чтобы из плейбоя воспитать полезного члена общества. Я угробил шесть недель своей жизни, чтобы привить ему дисциплину и ответственность. И вот теперь из-за какой-то взбалмошной девчонки вся наша работа пойдет насмарку! Да она избалует его до безобразия! Еще бы, все же бывший жених… Кем она себя вообразила — героиней романа?!

Милфорд остолбенело уставился прямо перед собой.

— Вы не ошиблись? — на всякий случай спросил он, уже понимая, что никакой ошибки нет, и эксперимент по перезагрузке личности летит к чертям. — Насчет жениха и невесты?..

Брук возмущенно передернул плечами.

— Я еще не жалуюсь на память, если вы об этом, — ответил он. — Вы должны обратиться к вашему директору! — требовательно объявил кардиохирург. — Вы должны изъять питомца и передать его в больницу! Я еще согласен уступить его Макфарлену, хотя по прежнему считаю, что он излишне лояльно относится к парню… но не какой-то капризной девчонке!..

Милфорд не слушал, лихорадочно перебирая клавиши коммуникатора. Необходимо было срочно предупредить о непредвиденных обстоятельствах начальство. Важнейший эксперимент оказался под угрозой, но что теперь можно было сделать для его спасения, специалист Службы адаптации решительно не представлял.

***

Профессор Макфарлен был холоден, собран и деловит, и в этом состоянии сосредоточенности больше всего напоминал Лонгвуду неумолимый Рок древних греков. Единственным отличием профессора от Рока была логика, однако это ничуть не облегчало ситуацию.

— Таким образом, — повел итог своей речи онколог, — я требую признать аукцион в отношении питомца Роберта недействительным.

— Простите, профессор, но на каком основании? — вежливо поинтересовался директор Службы адаптации.

— По законодательству о медицинском обслуживании питомцы класса «медицинское оборудование» могут предоставляться в частное пользование только по медицинским показаниям, — холодно и четко проговорил Макфарлен. — Свободная Бэль Эллендер никак не может отнестись к тем, кому требуется медицинский уход. Судя по ее генетической карте, она обладает железным здоровьем.

— Но, профессор, это…

— У меня достаточный уровень ответственности, чтобы проверять подобные данные, — отрезал Макфарлен. — Так вот, выявленная мной информация дает все основания отменить результаты аукциона. Это, — профессор протянул Лонгвуду распечатанный лист, — копия моего протеста в вашу службу. Полагаю, мне не придется подавать копии в офис сенатора Макмартина и в комитет по здравоохранению. Уверен, после рассмотрения моего протеста результаты аукциона будут аннулированы, питомец будет изъят у свободной Эллендер и передан мне, как предложившего наибольший залог за право опеки. Средства я готов внести немедленно.

Лонгвуд тяжко вздохнул, демонстрирую профессиональное внимание, понимание, но и невозможность удовлетворить требование посетителя.

— Мне очень жаль, профессор, но это невозможно с точки зрения нашего законодательства, — сообщил он. — Да-да, я понимаю, что вы хотите сказать, — поспешил он остановить новый протест Макфарлена, — но все не так просто. Возможно, это и надуманная причина, но свободная Эллендер обосновала свое участие в торгах. У нас есть справка врача, что Бэль Эллендер склонна к обморокам…

— Но это же несерьезно, — отмахнулся профессор.

— Тем не менее, это официальный документ и его достаточно, чтобы принять участие в аукционе. Более того, — внушительно проговорил Лонгвуд, пока Макфарлен не выдвинул новое возражение — месяц назад весь мир мог наблюдать, как писательница Бэль Эллендер лишилась чувств на встрече с прессой. Этот факт невозможно отрицать, и мы не имеем права лишать граждан нашего мира необходимого им ухода. Вы ведь не можете гарантировать, что свободная Эллендер никогда больше не упадет в обморок, а, упав, не получит сотрясение мозга или просто не сломает каблук.

— Если здоровый человек падает в обморок, — отчеканил профессор, — то объяснений может быть два. Первое, он не умеет правильно организовывать свой труд и соблюдать элементарные требования к режиму дня. Второе наиболее свойственно женщинам — это демонстративное желание привлечь к себе внимание. В том и другом случае вмешательство сиделки не требуется. И заметьте, я говорю не только про сиделок «А-Плюс», а про любых сиделок. В их обязанности не входит обучение граждан планированию, а с последствиями обмороков может справиться любая домашняя мебель.

Каждая фраза профессора звучала чеканно, словно он читал лекцию перед огромной аудиторией, и Лонгвуд подумал, что не завидует студентам Макфарлена. Впрочем, вспомнил директор собственное прошлое, увлеченные своей специальностью люди обычно обожают подобных лекторов-инквизиторов.

— И все же свободная Эллендер заплатила за свой… каприз, — после паузы проговорил шеф Службы адаптации.

— Вы так полагаете? — по-прежнему холодно поинтересовался профессор и взглянул на директора как на нерадивого студента на экзаменах. — А давайте посчитаем. Я сейчас не буду спрашивать, сколько средств наш мир потратил на обучение сиделки класса «А-Плюс». Обратите внимание на другое, — размеренно предложил врач. — Сейчас Роберт будет заниматься непонятно чем, хлопоча вокруг одного единственного человека, по большому счету совершенно не нуждающемуся в уходе, в то время как в больнице за ним было бы закреплено пять человек, реально нуждающихся в медицинской помощи. Но и это еще не все, — объявил профессор и бросил на Лонгвуда прямой и острый взгляд. — Ухаживая за этими людьми, оказывая им не только медицинскую, но и психологическую поддержку — а я должен отметить, что у Роберта это получается очень хорошо — питомец тем самым облегчает бремя родственников пациентов, избавляет их от лишних переживаний, высвобождает их время для нормальной жизни, как работы, так и отдыха.

Лонгвуд согласно кивнул.

— В среднем у каждого пациента имеется как минимум пять-шесть близких родственников, — продолжил профессор, убедившись, что его внимательно слушают. — Таким образом, работа питомца в больнице имеет важнейшее значение более чем для тридцати граждан нашего мира. Сравните — тридцать и один! Неужели вы продолжите утверждать, что пятьдесят тысяч долларов это достойная компенсация за потерю нашей медицины?

— И, тем не менее, это не противоречит нашему законодательству, — констатировал шеф Службы.

— Вы хотите сказать, — недоверчиво переспросил Макфарлен, — что у вас нет списка заболеваний, являющихся показанием для предоставления гражданину сиделки «А-Плюс»?

Лонгвуд не счел нужным тратить слова на то, чтобы подтверждать очевидное.

— Но позвольте, — величественно проговорил профессор, — это же означает на редкость непродуктивное расходование людских ресурсов!

— Прежде у нас не возникало подобных проблем, — заметил директор.

Макфарлен нахмурился.

— Полагаю, мне все же придется обратиться в сенатский комитет по здравоохранению, — объявил профессор. — Это же абсурдно, что сиделок высшей квалификации можно отвлекать от работы совершеннейшей чепухой, в то время как люди, действительно нуждающиеся в квалифицированной помощи, остаются без внимания… Необходимо разработать список заболеваний, принять соответствующее законодательство…

— Вы правы, профессор, подобная работа необходима, — осторожно согласился Лонгвуд, чувствуя, что ступил на опасную стезю, — но вам нет нужды тратить собственное время, отвлекаться от работы, чтобы общаться с сенаторами в попытке провести поправку, сколь бы важна она ни была. Уверен, вы слышали, что Служба адаптации получила право законодательной инициативы и даже голос в Сенате. Вы можете передать список нам, — предложил директор, — и тогда наш юридический отдел проведет всю необходимую работу. В крайнем случае, вам придется один раз — всего лишь раз! — выступить в качестве эксперта на слушаниях в комитете по здравоохранению, в целом же вы сможете спокойно заниматься пациентами, студентами и наукой.

Если речь Макфарлена выдавала в нем лектора и ученого, в речи Лонгвуда чувствовался опытный политик. Профессор внимательно посмотрел на директора и, наконец, ответил:

— Хорошо, через пять дней вы получите список, а теперь — вернемся к питомцу.

Лонгвуд доброжелательно улыбнулся, как улыбается государственный деятель, когда ему в сотый раз задают один, давно осточертевший, вопрос.

— Я не сомневаюсь, профессор, что нам удастся принять предложенную вами поправку, но, к сожалению, закон обратной силы не имеет, — прочувственно проговорил директор. — Мы не сможем забрать питомца у свободной Эллендер, увы. И все же я не совсем понимаю ваше беспокойство, — с еще большим доброжелательством продолжил Лонгвуд. — За короткий срок питомец Роберт собрал значительное число бонусов, и я не сомневаюсь, что месяца через два-три он с полным правом станет алиеном и получит возможность поступить на работу в ваш центр. Я понимаю, — добродушно улыбнулся Лонгвуд, — вы предпочли бы, чтобы питомец… простите, алиен… носил вашу фамилию, но эту проблему не так уж и трудно решить… Полагаю, мы сможем оказать вам в этом поддержку…

Когда Макфарлен, наконец, удалился, шеф Службы адаптации задумался о последствиях принятия предложенной поправки. Хотя на первый взгляд она сулила исключительно выгоды и с точки зрения медицины выглядела безупречно, Лонгвуд не мог не учитывать и другие обстоятельства дела. Конечно, список заболеваний должен был привести к снижению цен на сиделок «А-Плюс», так как отсекал от торгов богатых людей, жаждущих получить наилучший уход за любой чих, а это, в свою очередь, делало сиделок доступнее для рядовых граждан мира. Вот только Лонгвуд сомневался, что такая доступность приведет в восторг самих сиделок. «А-Плюс» слишком привыкли к роскоши, подаркам и мыслям о собственной исключительности. Возможно, капризы абитуриентов не слишком беспокоили бы Лонгвуда, если бы не бесценные сведения, которые они поставляли. Директор Службы адаптации признавал необходимость сбора информации обо всех слоях общества, и все же последнее время элита Свободного мира беспокоила его больше всего. Логвуд не сомневался, что кроме двух-трех сенаторов, недовольных перспективой лишиться эксклюзивных услуг при перевязке пустяковых царапин, подавляющее число законодателей — даже Макмартин, даже Данкан! — радостно ухватятся за возможность слегка сбить с сиделок спесь. О молодых законодателях вроде Томпсона, готовых носом рыть землю ради совершенствования и украшения мира, можно было и не говорить — по молодости лет обратная сторона жизни замечалась ими в последнюю очередь. Лонгвуд подумал, что не смог бы убедить в необходимости использования для сбора информации сиделок даже сенатора Дженкинс. Наверняка Элис была бы шокирована подобным подходом к медикам, а значит, самым разумным было разрабатывать поправку в его Службе. Надо было лишь заложить в текст оговорку, по которой в исключительных случаях — к примеру, при особых заслугах пациента или его родственников перед обществом — расширение списка заболеваний можно оставлять на усмотрение Службы адаптации. Подобная оговорка сулила немало дополнительных возможностей, и Лонгвуд поспешил дать необходимые распоряжения юридическому отделу.

А еще через четверть часа Лонгвуд убедился, что закон Мерфи прекрасно работает в любом мире, а не только в том, для которого был разработан. С трудом удержавшись от ругательства, когда взволнованный Торнтон выложил ему информацию о новом опекуне субъекта, Лонгвуд распорядился немедленно собрать все сведения о свободной Бэль Эллендер, а через час собрать группу Торнтона.

Доклад Милфорда и беглый просмотр документов не улучшили настроение директора. Несколько минут помолчав, Лонгвуд, наконец, изрек:

— Ну, что ж, коллеги, приходится признать, что наш эксперимент полностью вышел из-под контроля.

Участники группы Торнтона дружно опустили глаза, против воли чувствуя вину за провал блестящего эксперимента.

— Но, возможно… еще можно что-нибудь предпринять, — неуверенно проговорил Райт.

— Вот вы, Линк, эти и займетесь, — распорядился Лонгвуд. — Прежний эксперимент приказал долго жить, зато сейчас у нас начинается новый. Нам предстоит выяснить, как будет действовать программа перезагрузки в условиях постоянного флэшбэка. Ваша задача, Линк, отслеживать ситуацию — в том числе проверять активность субъекта в сети, получение им бонусов или штрафных баллов. Отчитываться будете каждые три дня, в экстренных случаях — немедленно, в любое время дня и ночи. Далее, на будущее, — директор обвел подчиненных строгим взглядом, — отныне при всех случаях работы с попаданцами необходимо проверять их контакты и не допускать до аукциона граждан, контактировавших с питомцами в оставленном мире.

— Так Брук тоже… — начал было Милфорд.

— Обязательно, — подтвердил Лонгвуд. — Тем более что в данном случае он не проявил себя адекватным воспитателем, — заметил шеф Службы адаптации, — хотя нареканий при работе с другими людьми у него нет. Следовательно, это негативное влияние прежних отношений. Еще раз — проверьте все контакты субъекта.

— Их немного, — сообщил Райт. — Брук — с ним все понятно… Бэль Эллендер — наш субъект уже у нее... Еще один питомец — домашний любимец старого сенатора Дженкинса, и доктор Сазерленд — агент Службы психологической поддержки, а сейчас слушатель курса психологии в Стейтонвилле.

— Свяжитесь со Службой психологической поддержки и со Стейтонвиллем, — распорядился Лонгвуд. — Убедитесь, что никаких контактов с субъектом у доктора не будет ни в качестве агента Службы, ни в качестве исследователя.

— Будет сделано.

— А, может, все же изъять субъекта? — еще один голос разорвал тишину.

Лонгвуд недовольно уставился на говорившего:

— На каком основании, коллега? — вопросил он.

— В интересах опекуна и питомца… Мы ведь не знаем, к чему эта ситуация может привести… Может быть, к тяжелейшему гендерному кризису… Или еще чему-нибудь… столь же неприятному…

— У нас нет ни малейших юридических оснований для изъятия питомца, — отрезал директор. — Но даже если бы и были, мы не имеем права отказаться от эксперимента. Да, — возвысил голос Лонгвуд, — мы никогда не мечтали проводить эксперименты на людях, но раз уж обстоятельства сложились подобным образом, мы обязаны ими пользоваться. Другой возможности у нас не представится, а мы должны точно знать, как будет работать программа перезагрузки личности в неблагоприятных обстоятельствах, — Лонгвуд говорил холодно и четко, как человек, принявший тяжкое решение, решение, которое не приводит его в восторг, но отказываться от которого он не собирается. — И хочу обратить ваше внимание вот на что, коллеги, — уже тише проговорил шеф Службы адаптации. — Благодаря этому питомцу нам удалось обнаружить некоторые пробелы в нашем законодательстве. Год назад был принят «Закон питомца Л.», теперь мы будет пробивать другой законопроект и, к тому же, разрабатывать новую внутреннюю инструкцию. Вполне возможно, опыт поможет нам выявить и другие недостатки системы. А раз так — наш эксперимент жизненно необходим для общества. Надеюсь, это понятно?

Лонгвуд обвел взглядом подчиненных, и под этим взглядом все согласно закивали.

— А раз так, коллеги, за работу, — подчеркнуто бодро объявил директор и кивнул подчиненным, давая понять, что они свободны.

Через пару минут, оставшись наедине с собой и собственными мыслями, Лонгвуд спросил себя, был ли у него иной выход, и не стоило бы наплевать на эксперимент и обратиться за содействием по изъятию субъекта у свободной Эллендер к одному из консулов? Однако по здравом размышлении директор пришел к выводу, что все сделал правильно. И дело было не только в том, что тратить свое влияние по мелочам было глупо. Интересы общества значили несравненно больше интересов питомца и даже его опекуна. Программе перезагрузки личности необходим был крэш-тест, и раз такая возможность подвернулась, было бы грех ею не воспользоваться.

***

Из столицы Юнис приехала вскоре после обеда и в доме Честертонов сразу все оживилось. Юнис взахлеб рассказывала родителям об экзаменах и сокурсниках, вручала им подарки, говорила о своих планах и идеях по расширению дела. А еще девушке хотелось обнять весь мир, и в этой восторженной любви ко всем окружающим, она не замечала смущенных переглядываний родителей, покрасневших глаз матери и ее странной молчаливости. Юнис хотелось обежать весь город, поздороваться с каждым жителем Гамильтона и сказать им что-нибудь хорошее.

Родители с трудом усадили дочь за стол, но когда она наскоро перекусила, стало очевидно, что удержать Юнис дома не удастся.

— Мама, папа, я ненадолго, — Юнис мило улыбнулась и, подхватив какую-то коробку, повернулась к двери.

— Детка, ты куда? — обеспокоился Честертон.

— Ну, папа, — от бесхитростной улыбки дочери у Честертонов защемило сердце, — я только сбегаю ненадолго к Тейлорам и вернусь…

Нэнси тихонько ахнула.

— Не надо, детка, не ходи, — попросил Честертон и беспомощно оглянулся на жену.

— Да я всего на пару минут, папа, не бойся, — успокоила Юнис и чмокнула его в щеку. — Только поздороваюсь с Джо Тейлором, передам Роберту кисти и стетоскоп и мы вернемся, и даже больше никуда сегодня не пойдем, честное слово!

Нэнси Честертон решилась:

— Юнис, девочка моя, — с состраданием произнесла она и отвела дочь от двери. — Сядь, пожалуйста, я должна тебе кое-что рассказать…

Девушка испуганно взглянула на мать, потом на отца:

— Но ведь с Робертом все хорошо, правда? Он ведь не заболел? Он был такой усталый в прошлый раз…

— Нет-нет, что ты, — замахал руками Честертон. — Он здоров, не бойся...

Юнис повеселела:

— Так, значит, все в порядке? — девушка с облегчением улыбнулась. — Мамочка, мы обязательно поговорим, но потом, а сейчас я побегу к Роберту. Я соскучилась…

— Тейлор уехал! — в отчаянии сообщила Нэнси и вытерла глаза.

Юнис в растерянности остановилась.

— То есть, как уехал? — переспросила она. — Куда уехал? А Роберт?

Девушка в недоумении смотрела на мать.

— Но… он ведь оставил адрес, правда? Роберт ведь скоро приедет, так? — просительно проговорила она, чем-то напомнив Честертонам ту маленькую девочку, которая впервые узнала, что Санта-Клаус вовсе не приходит в каждый дом.

— Тейлор продал своих питомцев, — прошептала Нэнси, с еще большим состраданием глядя на дочь.

Юнис смотрела прямо перед собой и ее лицо неуловимо менялось. Живость, сияние юности, радости и надежды — все это стиралось с лица, как будто чьей-то злой рукой. Девушка невидяще оглянулась вокруг, сгорбившись, добрела до стола, ощупью нашла стул и почти рухнула на него.

— Так же нельзя… так же неправильно… — бормотала она, сама не слыша, что говорит.

— Сегодня был аукцион… — сказала Нэнси, изо всех сил борясь со слезами.

Девушка сидела за столом, безучастная к беспокойным взглядам родителей и о чем-то мучительно размышляла. Ее лоб прорезала вертикальная морщина. Наконец, Юнис подняла голову и посмотрела на мать.

— Почему вы мне ничего не сказали? — обвиняюще произнесла она.

— У тебя были экзамены, милая, — постарался оправдаться Честертон.

— Почему вы мне ничего не сказали?! — горько повторила Юнис. — Мы могли бы собрать деньги… Мы могли бы вернуть Роберта!

— Мы пытались, детка, — мягко произнесла Нэнси. — Видит Бог, девочка моя, мы сделали все, что могли, — она обняла дочь. — Мы собирали деньги — весь город собирал, не только мы, мы хотели вернуть Роберта домой… Но мы не ожидали таких цен — за Роберта заплатили пятьдесят тысяч… — прошептала Нэнси. — Мы смогли выкупить только Мэри…

Юнис мягко высвободилась из объятий матери.

— Вы должны были всё мне рассказать, — с упреком произнесла она. — Да, я знаю, в нашем городе трудно найти большие деньги, но я бы обратилась к студентам, я бы собрала деньги через сеть!.. Мамочка, — неожиданно сообразила Юнис, и ее лицо осветилось, — но ведь даже сейчас не поздно! Я обращусь к людям через свой блог — к медикам, к фармацевтам, ко всем, кто работает и учится в медицине — и мы соберем деньги, мы соберем даже больше пятидесяти тысяч, чтобы новый опекун Роберта согласился отказаться от прав опеки. Ведь это же выход!

На лицо Юнис вернулась надежда, а вместе с надеждой и молодость, и сама жизнь. Глаза девушки сверкали решимостью, и она больше не выглядела собственной бабушкой.

— И Роберт сможет вернуться в Гамильтон… — заключила Юнис.

— Детка, — идеи дочери обеспокоили Честертона, и он, как всегда в сложных случаях, оглянулся на жену. — Не стоит придавать огласке подобные дела… В нашем городе все всё понимают, но в другом месте тебя могут понять неправильно …

— Но ведь я не предлагаю ничего дурного, папа! — горячо возразила Юнис. — Разве ты сам не учил меня отстаивать справедливость?! Разве это не долг каждого гражданина? — Юнис смотрела на отца требовательно и возмущенно. — Это несправедливо, что Роберта оторвали от общины, где он был счастлив. Да, он сам говорил мне, что счастлив здесь, у нас, — почти с вызовом объявила она. — И это несправедливо, что Тейлор не дал ему стать алиеном. Он обязан был — у Роберта столько бонусов!.. Так вот, мы соберем деньги, и мы восстановим справедливость. Вот увидишь, мне многие помогут!

— Но, детка, как же твоя репутация… — с беспокойством проговорил Честертон.

— А причем тут моя репутация?! — запальчиво возразила Юнис. — Это дело — долг каждого гражданина!

— Наша дочь права, — неожиданно объявила Нэнси и обернулась к мужу. — Я сейчас даже не буду говорить о том, что Роберт нужен Гамильтону, это и так очевидно. Но подумай, разве это нормально, что из-за какой-то придури Тейлор украл у нашей дочери жениха, а у нас зятя? И, между прочим, отца твоих будущих внуков!

— Как?!. — Честертон ошеломленно посмотрел на дочь. — Но разве…

— Нет, — с иронией отозвалась Нэнси, — сейчас нет. И не смотри так на дочь, Юнис хорошая девочка, а Роберт очень порядочный молодой человек. Наша девочка не беременна… Хотя, возможно, если бы это случилось, у Тейлора все же проснулась бы совесть…

— Мама, ты думаешь, если бы я… — голос Юнис задрожал.

— Ну что ты, детка, — Нэнси поспешила к дочери, с нежностью обняла ее и погладила по голове. — Ты ни в чем не виновата, девочка моя, успокойся, ты у меня все делаешь правильно, — шептала она, баюкая дочь, как маленького ребенка. — И идея с блогом прекрасная. Мы с тобой составим текст, расскажем о Роберте, о нашем городе, предложим собрать для Роберта деньги… И обязательно поместим фотографии его работ… У нас все получится…

— Но что станут говорить о Юнис? — попытался остановить женщин своей семьи Честертон.

— Что наша девочка достойный гражданин! — сказала, как отрезала, Нэнси. — Но если тебя так пугает чужое мнение, Юнис может обратиться к людям от имени фонда «Вифлеем».

— Мэр скажет, что это совершеннейшее безумие, — предупредил жену аптекарь.

— Мэр скажет, что это прекрасная идея и вместе с нами станет сочинять обращение, — уверенно объявила Нэнси. — И еще позовет других активистов фонда. Мы не позволим несправедливости торжествовать!

Честертон вздохнул. Ему так хотелось признать правоту своих девочек, но природная осторожность заставляла искать аргументы «против».

— Но сейчас мы все равно не сможем выкупить Роберта, — постарался напомнить он. — Я что-то слышал о законе по полугодовому мораторию на продажи. Питомца нельзя продать сразу же после покупки.

— А мы и не будем покупать Роберта, — вновь подала голос Юнис. — С нашей стороны это будет нехорошо. Мы отдадим деньги его опекуну, и он отпустит Роберта на свободу.

— Умница моя, — с гордостью проговорила Нэнси и поцеловала дочь в макушку. — Видишь, Пол, я всегда знала, что наше девочка не только справедлива, но и умна. А теперь звони мэру и Говардам, а мы пока подберем снимки для обращения, — с этими словами Нэнси кивнула мужу и увлекла дочь к себе — утешать, успокаивать, сочинять текст обращения и выбирать фотографии.

Мать и дочь Честертоны очень походили друг на друга. Они терпеть не могли несправедливость. Даже по отношению к совершенно чужим людям.

Глава 6

Роберт молча стоял перед Пат, слушал ее монолог и гадал, что должно было произойти с бывшей невестой, чтобы милая девушка превратилась в какого-то сержанта?

— Мне очень жаль, Пат, что у тебя проблемы со здоровьем, — наконец-то, ровным тоном произнес он, решив не акцентировать внимание на большей части слов подруги.

— Я много работаю, Роберт, у меня бывают обмороки, — ответила Пат. — Это случается не так уж и часто — раз в год или даже реже, возможно, у меня вообще больше не будет обмороков. Просто я сильно устаю.

Роберт внимательно смотрел на Пат.

— Раз дело в усталости, я могу посоветовать только отдых — спокойно отозвался он. — Это называется «разумное планирование трудового дня» — ничего сложного. Признаться, не представляю, как здесь может помочь сиделка.

Лицо Пат не выражало ровным счетом ничего.

— Послушай, Пат, — вновь заговорил Роберт, — тебе не кажется, что кое-что стоит мне объяснить? К чему было это выступление на аукционе? Ты уже доказала и весьма доходчиво, что прошлое благополучно умерло, а раз так, мне непонятно, зачем я тебе понадобился. Сообщить, что я тебя не интересую, можно было гораздо проще — без таких трат. Что тебе от меня надо?

— Я хочу, чтобы ты работал, Роберт, и отработал каждый потраченный на тебя цент, — холодно сообщила бывшая невеста.

— Работал? Каким образом? — Роберт вопросительно приподнял бровь. — Ты же не станешь уверять, будто купила меня, чтобы я ухаживал за твоей любимой собачкой? Я сиделка, Пат, и у меня нет опыта ухода за животными, зато меня ждут в больнице. В общем-то, еще не поздно все переиграть…

Пат с досадой вернулась в кресло, удобно устроилась и только потом оглянулась на Роберта. Сесть ему она по-прежнему не предложила. Впрочем, Роберт и не заметил в кабинете ни стульев, ни табуретов.

— Сиделка… Что за чушь! Что бы ты делал в больнице?!

— Ухаживал бы за пациентами, — спокойно сообщил Роберт. — А потом отправился бы учиться на врача.

— Ты и медицина! Это даже не смешно, — передернула плечами Пат. — Не знаю, кто тобой занимался и внушил тебе эту безумную мысль, но ты хоть помнишь, что ты вообще-то художник?

— Это трудно забыть… — вставил Роберт.

— Тогда с чего ремесло сиделки, которым ты занимался всего год, стало значить для тебя больше ремесла художника, которым ты был всю жизнь? — запальчиво вопросила писательница.

— С того, что это самый короткий путь к свободе, — по-прежнему невозмутимо ответил Роберт.

— Свобода! А зачем она тебе? — поинтересовалась Пат. — И с чего ты решил, будто готов к ней?

— Это определяют собранные мною бонусы, — после краткой паузы напомнил Роберт. — Пат, давай рассуждать здраво, — предложил молодой человек. — Ты потратила пятьдесят тысяч — это очень много и совершенно бесполезно. Как сиделка я не могу тебе помочь. Как художник я тоже совершенно бесполезен. Здешние каноны превращают любую мою картину в гарантированный скандал. Тебе ведь этого не надо, правда? К тому же я собрал такое количество бонусов, что очень скоро стану алиеном по очкам и, значит, твои деньги пропадут. Я понимаю, опекун, воспитавший алиена, повышает свой статус, но не за пятьдесят же тысяч долларов, верно?

Роберт сделал выразительную паузу.

— И к тому же, не забудь, когда я стану алиеном по очкам, я официально стану твоим сыном — Робертом Эллендером, — добавил бывший жених. — Тебе не кажется, что наличие почти тридцатилетнего сына будет тебя несколько старить?

В глазах Пат что-то мелькнуло, и Роберт подумал, что попал в цель.

— Может, будет лучше аннулировать результаты сделки? — негромко предложил он.

Пат словно пробудилась.

— Нет, Роберт, я вижу, ты неправильно оцениваешь свое положение, — неожиданно мягко произнесла она. — Пойми, я на твоей стороне и забочусь о том, чтобы ты получил необходимое образование и положение. Не понимаю, почему ты так низко оцениваешь свои способности художника… Не надо спорить, Роберт, — Пат подняла руку, — я все вижу и намерена работать над твоим развитием.

Роберт ощутил беспокойство, в том числе и потому, что не мог понять, к чему клонит Пат.

— Если тебе так хочется, ты сможешь следить за здоровьем моих питомцев, — великодушно объявила бывшая невеста, — хотя, слава Богу, со здоровьем у них все в порядке. Я даже согласна выделить тебе на это два часа в неделю, но остальное время тебе предстоит заниматься другим делом, — уже строже проговорила писательница. — Для должного осуществления твоей работы у тебя будет и другой статус — не медицинское оборудование, а домашний любимец. Конечно, у тебя нет специального образования, — почти извиняясь, проговорила Пат, — это дело будущего — поэтому пока у тебя будет класс «С».

Роберту стало холодно.

— Но, Пат, — постарался воззвать он к разуму и совести бывшей подруги, — ты не можешь понизить мне статус…

— Я вижу, как питомец, ты совсем не знаешь законы, Роберт, — почти нежно проворковала Пат, и эта нежность показалась Роберту издевательством. — Я не понижаю твой статус — я его повышаю. Домашний любимец, даже класса «С», несравненно выше сиделки «А-Плюс». Конечно, как питомец класса «С» ты нуждаешься в особом внимании, но надеюсь, мне не придется прибегать к дисциплинарным мерам, не так ли?

Роберт молчал, чувствуя, что его загоняют в угол.

— Завтра же отправлю запрос в Службу адаптации на пересчет твоих бонусов, — «порадовала» Пат. — Понимаешь ли, спрос с домашних любимцев все же строже и для статуса алиена тебе придется собрать больше бонусов. Но ты не расстраивайся, — бывшая невеста очаровательно улыбнулась, — где-нибудь через полгодика, когда ты освоишься и хорошо себя проявишь, я отправлю тебя на предварительное тестирование. Все же надо совершенно точно определить твои склонности. А потом, через год-полтора, тебя можно будет отправить в большой питомник.

— Пат, ты так и не сказала, что тебе нужно, — холодно проговорил Роберт.

— Неужели? — великая писательница деланно удивилась. — Так вот, Роберт, — строго произнесла она и даже слегка хлопнула ладонью по столу, — мне нужна работа. Усердная, качественная и в срок. И никаких капризов! Я окончила курсы воспитания питомцев и знаю все ваши фокусы. И я умею их пресекать! — жестко объявила Пат… Нет, все же не Пат, а Бэль. Пат не была стервой, размышлял молодой человек.

— У тебя есть два месяца, Роберт, чтобы превратить эту виллу в образец для всего свободного мира. Я хочу, чтобы ты отобрал для меня картины, скульптуры и что там еще необходимо. Поскольку, как питомец, ты не имеешь представления о ценах, то на выставки и аукционы будешь ездить с моим управляющим, а он уже будет принимать решения и тратить деньги. Учти, моя фамилия Эллендер, но я пока не столь богата, как мой дядя, поэтому если доктор Трэвис скажет тебе «нет», это будет означать «нет». И постарайся, чтобы здесь все было элегантно, — добавила молодая женщина, неопределенно махнув рукой. — Строго и красиво, и никакого авангарда!

«Полагал, что она понимает твою живопись?! — с неожиданной злостью на самого себя мысленно вопросил Роберт. — Интересно, что она принимала за авангард?».

— Кроме того, ты должен будешь иллюстрировать мои книги, — в голосе Пат послышалось самодовольство. — Мой новый роман тебе скоро принесут. На обложку и иллюстрации я даю тебе четыре недели — это больше чем достаточно. Надеюсь, теперь тебе все понятно?

— Вполне…

— Очень хорошо!

Пат небрежно коснулась клавиши пульта, и через пару минут в кабинет вошел управляющий.

— Итак, доктор, можете программировать ошейник. Питомец Роберт — домашний любимец…

— У него нет образования, — напомнил управляющий, — мы можем присвоить ему только класс «С».

— Поставьте в план… где-нибудь через полгода предварительное тестирование…

До слуха Роберта донесся знакомый щелчок. Управляющий с привычной сноровкой вводил в «удостоверение личности» данные, и Роберт знал, что за надпись появляется на его ошейнике «Имя: Роберт. Опекун: Бэль Эллендер».

— И распорядитесь, чтобы другие питомцы называли его доктором, — приказала Пат. — И, кстати, я ведь хотела, чтобы питомца прилично одели, а это что?

— Это моя вина, — отозвался управляющий, продолжая работу. — Надо было дать список во что одеть питомца, сами-то они понимают всё излишне прямолинейно. Но к утру должен прибыть гардероб парня.

— Чудесно! Ну, вот, Роберт, — Пат солнечно улыбнулась. — Сейчас доктор все тебе покажет и объяснит. Надеюсь, ты будешь стараться и приживешься в нашем доме. Доктор, можете забирать питомца, а где-нибудь часа через два приведите новенькую.

— Будет сделано, — управляющий слегка склонил голову. — Идем, Роберт…

***

Когда управляющий, наконец, оставил его апартаменты, Роберту очень хотелось броситься ничком на диван, но Роберт подавил это желание. Медленно обошел свои владения. Должно быть, раньше эти апартаменты предназначались для гостей, но сейчас, осматривая выделенные ему комнаты, Роберт мрачно думал, как много денег потратила на его приобретение Пат и как хорошо она подготовилась. Небольшая гостиная, такая же спальня с гардеробной, еще одна комнатка, переоборудованная под кухню — с холодильником, микроволновкой, набором посуды, кофеваркой и электрическим чайником — удобная душевая и даже просторная и светлая студия. Выделить ему хоть какой-то закуток под медицинские цели Пат, конечно, не потрудилась, зато студию оборудовала отлично, и Роберт с тоской подумал, что в общей сложности на его приобретение она потратила не менее восьмидесяти тысяч долларов. А еще были два питомца, приставленные к нему для услуг. Бакли как личный камердинер и Стенли в качестве носильщика и уборщика. Наличие прислуги также действовало угнетающе, как и их почтительное обращение «доктор», неизменные поклоны и услужливость. Все это Роберт уже проходил, но смотреть на подобное поведение со стороны было тяжко.

Рассказ доктора Трэвиса о принятых в доме Пат порядках тоже не способствовал оптимизму. Так Роберт узнал, что ровно без четверти одиннадцать как наружные, так и некоторые внутренние двери особняка блокируются, поэтому Роберт обязан возвращаться в свои покои до этого срока. Если, конечно, он не собирается спать на полу под собственной дверью. Потом выяснилось, что ужинать Роберт будет в обществе хозяйки, правда, не сегодня, потому что в подобном виде его нельзя допускать до приличного общества. Зато во все остальные вечера ужин в обществе хозяйки будет его обязанностью, если, конечно, у свободной Эллендер не будет светского раута. Слегка обнадеженный подобной перспективой, Роберт мысленно пожелал Пат как можно чаще выполнять светские обязанности вне дома, но понимал, что это было бы слишком хорошо и, значит, надеяться на это не стоит.

Молодой человек еще раз оглядел гостиную и взял со стола свои девайсы. Медальон сенатора… Роберт повертел его в руках, но все же надел на шею, как и положено образцовому питомцу. Застегнул на руке часы Бена. Поставил на полку молитвенник. И занялся планшетом.

Планшет оказался самым большим разочарованием Роберта. Он подозревал, что ему так и не активировали новые свойства ошейника, но убедиться в этом было особенно горько. Его доступ в сеть по-прежнему определялся статусом домашней мебели и сиделки класса «А». Ни доступа к закрытому форуму сиделок «А-Плюс» и, тем более, экстренного медицинского канала, ни ресурсов, предназначенных для домашних любимцев, пусть и самого низкого уровня, у него не было. А это означало, что коммуникатор ошейника тоже не работал. И все-таки Роберт постарался проверить этот вывод и с величайшим сожалением убедился, что был прав. У него не было ни связи, ни информации — ничего… Несмотря на роскошные апартаменты и собственную прислугу его положение в доме Пат не так уж и сильно отличалось от положения в доме Данкана.

Роберт ощутил, что вплотную подошел к состоянию, именуемому депрессией. Не той депрессией, что являлась предлогом посетить психоаналитика и поболтать с умным человеком на разные темы, а той, из-за которой руки на себя накладывают. Однако Роберт подавил и это чувство. У него была ссылка Ларри на ролик из Гамильтона, и Роберт решил прибегнуть к самому сильному лекарству.

На скачку ролика ушло всего пару секунд, но, трижды окунувшись в атмосферу Гамильтона и ощутив, как к нему возвращается способность нормально дышать, пленник подумал, что ссылка Ларри предоставила ему не только ролик, но дала доступ и к аккаунту куратора. Табличка «Написать письмо пользователю» искушала, но Роберт вовремя вспомнил, что Ларри один раз уже взгрели за неформальные отношения с питомцем. Подводить Ларри еще раз не хотелось. Да и ради чего? Пат всегда была осторожна и не стала бы рисковать, открыто нарушая закон. Значит, она была уверена в своих действиях, а раз так, то к чему могло привести вмешательство Ларри? К еще одному выговору или к чему похуже?

Роберт решительно отложил планшет. Да и с чего он вообразил, будто все так уж плохо? Слава Богу, теперь он знал, для чего существуют бонусы и как их набирать. Правда, путь к свободе несколько удлинялся, но по крайней он знал, что такой путь существует.

А Пат… Роберт покачал головой. Прежняя Пат никогда бы не допустила подобного развития событий. После покупки его бы доставили в какую-нибудь гостиницу, где его ждал бы юрист, документы на освобождение и нормальная одежда. А потом, когда он стал бы свободным человеком, бывшая невеста и могла бы явиться в гости, скромно сообщив, что случайно проходила мимо. При этом Роберт не сомневался, что Пат не забыла бы представить ему счет, но никогда не стала бы держать в рабстве.

И что могло случиться с некогда милой девушкой, гадал Роберт. Но гораздо больше размышлений о Пат его мучил другой вопрос, как все случившееся с ним перенесет Юнис.

***

В то время как Роберт размышлял о своих девушках, Пат думала о нем и чувствовала себя последней дурой. Это отвратительное ощущение появилось у нее не впервые, и опять было связано с Робертом. Она гнала от себя эти мысли, но рядом с ним ей всегда было неуютно. Как любовники они были созданы друг для друга, но вне постели Пат испытывала перед Робертом чувство, более всего напоминающее страх. Страх, что он сочтет ее манеры плебейскими. Страх, что ее высказывания покажется ему вопиюще неуместными. Страх, что она совершит какую-нибудь оплошность и выставит себя на посмешище. И, конечно, страх, что он не догадается на ней жениться.

Она пыталась забыть это четыре года, но теперь, когда Роберт предстал перед ней питомцем, старое полузабытое чувство вернулось. Все осталось по-прежнему, словно не было прошедших лет. Он не только не видел в ней хозяйку, он ее и человеком-то едва считал! Даже в идиотской пижаме питомца… Впрочем, для Роберта вещи никогда не имели особого значения.

Пат изо всех сил старалась забыть старое унижение, но сейчас оно вспыхнуло с новой силой. Они были любовниками уже два месяца, и он впервые пригласил ее на свою яхту. Пат была счастлива, вообразив, что почти добилась своего, постаралась как можно лучше подготовиться к дебюту, выбрала самый роскошный купальник под леопарда и туфли на высоченном каблуке, однако когда она вышла на палубу и предстала перед Робертом, вместо восхищения в его глазах она прочла лишь недоумение. И это недоумение оскорбляло сильней откровенной насмешки.

— Пат, ну, где ты, по-твоему, находишься? — добродушно поинтересовался Роберт. Сам он красовался в обычной футболке с надписью «Бэтмен», в обрезанных джинсах и босиком! — Это же не светский раут и ни одного папарацци рядом тоже нет… Забудь ты всю эту ерунду и наслаждайся жизнью…

Пат долго потом не могла прийти в себя. И вот теперь все повторилось вновь. Она не сомневалась, что окажись Роберт на ее месте, он не впал бы в панику, видя активность соперников на аукционе, и не стал бы выбрасывать на ветер пятьдесят тысяч долларов. Он поднимал бы цену пошагово и в результате потратил бы на покупку в два раза меньше средств, чем она. И вторую опасность, в отличие от нее, он разглядел немедленно и не преминул ткнуть ее носом в лужу... как слепого кутенка. Законы о семье и браке в Свободном мире были очень строги, и не предусматривали брака матери с сыном даже в том случае, если это родство было сплошной фикцией. Слава Богу, она сообразила сменить Роберту статус, и теперь у нее было как минимум четыре года на раздумья, как выйти из этого нелепого положения. Даже переход Роберта в статус ее племянника не решал проблему. Браки с племянниками законы Свободного мира дозволяли, но лишь после одобрения Генетической комиссии. В отличие же от любого другого людского приговора, приговор генетиков был окончательным и обжалованию не подлежал. Чем руководствовались специалисты, принимая свои решение, Пат не представляла и потому не желала рисковать.

Великая Бэль Эллендер попыталась вернуться к работе, но вместо текста Картленд в голову упорно лезли совершенно посторонние мысли. Разве так представляла она встречу с Робертом? Она полагала, он будет благодарен ей за спасение от больницы, думала, что пробьет, наконец, броню вечно далекого принца, которая прежде так ее раздражала. Она представляла, как они вместе будут работать — она писать книги, он их иллюстрировать, создавать для нее рекламу, писать ее портреты, сделает ее облик родным и близким для всех женщин Свободного мира! А потом, со временем, он стал бы ее мужем…

И вот вместо благодарности она в очередной раз узнала, что была дурой, и ощутила, что стоит к нему в очереди на тысячу человек, да еще в самом ее хвосте.

Необходимо было доказать Роберту, что он ошибается, и что здесь в Свободном мире она добилась много большего, чем он, и, значит, заслуживает уважения. Она не могла его продать, он должен был постоянно находиться рядом, чтобы, наконец, понять, как заблуждался, и научиться ее ценить.

И он должен был отработать каждый потраченный на него цент!

***

Когда на заседании группы Торнтона Райт доложил, что свободная Бэль Эллендер подала запрос на пересчет бонусов питомца Роберта в связи переводом его в разряд домашних любимцев, участники заседания среагировали на информацию по разному. Кто-то в изумлении свистнул, кто-то вполголоса выругался, начисто забыв, где находится, Дэн Милфорд пробормотал что-то вроде «Неужели Рассел был прав?!», сам Торнтон подался вперед, а Томас Лонгвуд наоборот откинулся на спинку кресла. Наконец общие чувства выразил один из старейших психологов группы:

— Но ведь сначала питомец должен отработать сиделкой…

— В законе об этом ничего не сказано, — как бы между делом заметил Лонгвуд.

— Но это подразумевается, — заговорил и Милфорд. — Пойти учиться на врача сиделка может практически в любое время, но перейти в разряд домашнего любимца… Это же равносильно уходу на пенсию!

— В законе об этом ничего не сказано, — повторил Лонгвуд.

Директор помолчал, потом неожиданно усмехнулся:

— Потрясающий субъект! Это же не человек, а ходячая тест-система нашего законодательства. Вот, пожалуйста, обнаружил очередную дыру в законах. Я готов держать пари, что если нам потребуется выявить проблемы какой-нибудь из социальных страт, надо будет отправить туда нашего субъекта — и уже через пару дней мы будем знать все. Жаль только, что это невозможно, — Лонгвуд с сожалением вздохнул. — Прекрасный был бы эксперимент.

— Но в данном случае…

— А что в данном случае? — директор пристально посмотрел на говорившего. — Закон на стороне Эллендер до тех пор, пока мы не примем новый. Но даже когда примем, это ничего не изменит в нашей ситуации — закон обратной силы не имеет. Это реальность и ее надо принять. Пересчитывайте парню бонусы и отправляйте новый регистрационный номер под домашнего любимца класса «С». Посмотрим, что из этого получится. Кстати, Линк, что субъект пишет на закрытом форуме «А-Плюс»?

— А у него нет доступа к форуму, — с некоторым удивлением доложил Райт. — Ему не активировали дополнительные свойства ошейника.

Лонгвуд и Торнтон почти одновременно подались вперед.

— Вот как?

— А почему? — Вопросы тоже прозвучали почти одновременно.

— Возможно, потому, что опекун сменила его статус? — предположил Райт. — К сожалению, мы можем только гадать. Ошейник не активирован и, значит, слушать его мы не можем, а задать вопрос Эллендер невозможно…

— А почему бы и не задать? — проговорил Лонгвуд, тот час отметив про себя, что обнаружился еще один недочет — на этот раз во внутренних инструкциях службы. — Торнтон, вызывайте Эллендер на собеседование, и пусть Райт проведет этот разговор.

— А как же закон? Она может послать нас вместе с нашей повесткой, — с некоторым сожалением напомнил Милфорд.

— Не пошлет, — уверенно объявил директор Службы. — Она слишком недавно получила полные гражданские права и слишком недавно обрела славу, чтобы не отвечать на наши приглашения. Она обязательно придет, вот увидите, коллеги. Постарайтесь этим воспользоваться…

Что бы ни говорил Милфорд, но Лонгвуд в очередной раз оказался прав. Знаменитая писательница Бэль Эллендер не стала капризничать и уверять, будто у нее совершенно нет времени. Явление Дважды Прекрасной, как ее уже стали именовать в прессе, чем-то напоминало явление королевы перед подданными. Свободная Бэль Эллендер мило улыбалась, говорила, что готова ответить на любые вопросы специалистов и совершенно не смущалась. Она с жаром рассказывала Райту, как мечтает воспитывать достойных алиенов, говорила о питомце Роберте, чей рост она намерена обеспечить, просила совета по выбору самого лучшего большого питомника и по выбору наиболее подходящей для питомца программы обучения. Терпеливо выслушав вываленный на него поток информации, Райт профессионально улыбнулся и поинтересовался, не повлияло ли на выбор свободной Эллендер то обстоятельство, что вышеупомянутый питомец Роберт был ей известен еще по оставленному миру.

— Несомненно! — ни на мгновение не смутившись, ответила писательница. — Я очень много работаю и мне нужен уход человека, на которого я могу полностью положиться. К сожалению, не все питомцы понимают возложенную на них ответственность, но в пользу Роберта говорит то обстоятельство, что он скромен, усерден и безгранично мне предан. К тому же моя работа такова, что мне необходима помощь специалистов. Роберт очень старательный питомец и я уверена, он еще станет полезным членом нашего общества. Конечно, я понимаю, наш мир предъявляет к людям более строгие требования, чем мир оставленный, и Роберту пока не хватает широты кругозора, но я верю, что он сможет получить необходимое образование.

И вопрос об активизации новых функций ошейника так же не смутил Прекрасную Бэль.

— Мой дядя всегда говорил, что питомцу необходим стимул к развитию, — с энтузиазмом сообщила она. — И на примере Роберта я в очередной раз убеждаюсь в его правоте. Питомец не может получать награды просто так, ему необходимо работать над собой, совершенствоваться, и он должен знать, что за старания будет поощрен…

Еще через семь или восемь вопросов Райт понял, что ничего нового от свободной Эллендер не добьется, и она будет раз за разом повторять одно и то же, хотя все время и на новый лад.

Поблагодарив знаменитую писательницу за сотрудничество и пообещав скинуть на ее аккаунт всю информацию по большим питомникам, Райт вынужден был попрощаться со свободной Эллендер и представить отчет группе Торнтона. Вывод группы был практически единодушным: «Все врет!».

— Знать бы еще только кому, — озадаченно проговорил Милфорд. — Нам или самой себе? Она вообще знает, что хочет?

— Вряд ли, — проворчал Райт. — Я даже не могу с уверенностью сказать, оправдано ли опасение Брука, что она избалует субъекта или нет. Видимо, она еще не решила.

— И, значит, нам остается только наблюдение, — подвел итог Лонгвуд. — Что ж, коллеги, можете утешить себя тем, что юридическому отделу приходится не лучше вашего. А пока я хочу, чтобы вы продолжили отслеживать любую активность субъекта — поведение в сети, переписка, общественная активность и получаемые субъектом бонусы, перемещения по столице, подарки, покупки и все прочее. Наш субъект должен стать абсолютно прозрачным. И отчитываться отныне вы будете каждый день!

Глава 7

Перерегистрация как домашнего любимца класса «С» не слишком расширила информационные возможности Роберта, и он подумал, что подобная сеть вполне могла существовать для детей одиннадцати-тринадцати лет. При запросе «Гамильтон» поисковик выдал ему 1264 ссылки, когда же Роберт прошел по нужной, то наткнулся на сайт с прекрасными очерками о городе, с великолепными картами, фотографиями и видеороликами, но без малейшей возможности обратной связи. Попытка отправить письмо Юнис также не увенчалась успехом. Когда Роберт набил ее адрес, который помнил еще со времени подготовки к Рождеству, на экране появилась надпись «Вне уровня ответственности». Та же история повторилась при попытке связаться с Макфарленом, а потом и с парнями, для которых Роберт делал шаблоны. Вконец осатаневший питомец решил плюнуть на все и написать Ларри, но надпись «Отправить письмо пользователю» в аккаунте куратора тоже оказалась неработающей.

Открывшиеся Роберту форумы тоже не слишком радовали. Сначала ему даже показалось, будто общение на них ничем не отличается от болтовни питомцев Рейберна, но потом он отыскал и профессиональные разделы, в том числе касавшиеся живописи. Беда заключалась в том, что, с точки зрения Роберта, все это было азами мастерства, и он чувствовал себя взрослым придурком, решившим поразвлечься в детской песочнице. И все же Роберт счел, что необходимо оставить на форумах парочку полезных советов — исключительно по технике живописи, никаких упоминаний сюжетов, композиций и идей! — в расчете на пару-тройку бонусов или, хотя бы, на повышение ранга в сети. Да и обнаруженные им юридические разделы хоть и не выходили за рамки школьной программы, все же стоили внимания и самого тщательного изучения.

Во всем остальном Роберт мог лишь вздыхать, вспоминая доброжелательность Бена, всегда готового предоставить ему собственный планшет и аккаунт. В отличие от покойного Тейлора Пат не собиралась облегчать Роберту поиск информации. Даже сведения о проходящих в столице художественных аукционах были Роберту недоступны и поступали к нему от управляющего, так что Роберту оставалось лишь гадать, насколько эти сведения полны. Как подозревал художник, главным критерием отбора подходящих аукционов для доктора Тревиса были даже не начальные цены на картины и скульптуры и уж тем более не уровень мастерства их творцов, а время смотрин и торгов, которое оказалось бы наиболее удобно для него. Роберт попробовал объяснить управляющему, что вполне способен ездить на смотрины в одиночку, чтобы потом дать полный отчет об увиденном и даже подробно описать, что и где на вилле он намерен разместить, а уж участие в торгах будет рад оставить на долю Тревиса. К облегчению питомца разговаривать с управляющим оказалось не так уж и трудно, и тот признал, что в словах Роберта есть смысл. К несчастью, доктор Тревис решил поделиться замечательной идеей с Пат, поэтому через полчаса она вызвала Роберта к себе и еще четверть часа отчитывала за безрассудное предложение, подвергающее опасности его здоровье и ее деньги. В результате все осталось по-прежнему, а разозленный Роберт вернулся к себе иллюстрировать роман Пат.

Этот роман основательно раздражал художника. Когда-то давно, еще в той прежней жизни, Роберту приходилось видеть в квартирке Пат книжки с обнимающимися парочками на обложках, и вот теперь выяснялось, что Бэль Эллендер писала те самые «романы про любовь», а ему приходилось не только их читать, но еще и иллюстрировать. Любовная патока и пафос переданного в работу творения Пат виделись Роберту совершеннейшим бредом, и его так и подмывало проиллюстрировать роман в стиле пин-ап. Книга Пат была столь же искусственной и фальшивой, как и девушки с рисунков Джорджа Петти, умудрявшиеся в любой ситуации — при болтовне по телефону, в ванне, в обнимку с гигантским гаечным ключом или каким-то другим инструментом, на пляже и даже в наряде индейца! — вставать на пуанты. А потом в голову Роберта пришла еще более ядовитая мысль — поселить в романе Пат очаровательную толстушку Хильду. Только здоровый, пусть и несколько фривольный, деревенский юмор Дуэйна Брайерса мог, по мнению Роберта, слегка приглушить неуемный творческий порыв Патриции. К величайшему сожалению Роберта в этом мире у него не было ни малейшего шанса получить «добро» общества на подобные вольности. А что бы ему сказала Пат, принеси он ей подобные эскизы, можно было даже не гадать.

Приходилось признать, что единственным примером, на который в своей работе мог опираться Роберт, было творчество знаменитого иллюстратора Джозефа Лейендеккера. Подчеркнуто мужественные, но при этом элегантные мужчины, хрупкие безупречные женщины, младенчики с орудиями ремесла, и при этом с таким мощным прессом, что позавидовать ему могли бы даже спортсмены, и практически полное отсутствие эротики в отношениях мужчин и женщин — идеально подходили к желаниям этого мира, чтобы им все «сделали красиво». Творения Лейендеккера были безупречны как ледяные статуи, и Роберт подумал, что достигнуть такой же отрешенности ему будет много труднее, что предшественнику — слава Богу, у него-то, в отличие от Лейендеккера, с ориентацией все было в порядке. И все же эту идеальную бесчувственность необходимо было скопировать самым тщательным образом, если, конечно, он не хотел, чтобы кто-нибудь заподозрил у него очередной гендерный кризис. К счастью, все персонажи романа Пат вызывали у Роберта стойкую неприязнь, поэтому он надеялся, что сможет избежать ненужных чувств.

Оставалась одна проблема — поиск моделей. На какой-то миг в голову Роберта пришла шальная мысль предложить роль одной из моделей Пат, но он быстро выкинул мятежные идеи из головы. Патриция никогда не была дурой и наверняка приняла бы его предложение за особо мерзкий троллинг. Необходимо было принять как можно более старательный вид и все же поговорить о необходимости найма моделей с «хозяйкой».

Как и ожидал Роберт, Пат пришла в замешательство. Пару минут помолчав, она все же похвалила его за усердие, после чего постаралась побыстрей спровадить к управляющему. Довольный Роберт понял, что теперь сможет добиться своего без опаски, что доктор Тревис вновь решит посоветоваться с хозяйкой. Когда Роберт сообщил управляющему, что именно необходимо ему для выполнения порученной работы, тот вытаращил глаза и в первый миг лишился дара речи.

— Модели — понятно, даже журналы… — наконец-то проговорил он. — Но зачем тебе учебник по общественным отношениям?! — в полном ошалении вопросил он.

— Для наилучшего выполнения возложенного на меня поручения, — ни на мгновение не смутившись, ответил Роберт. — Когда я имел честь принадлежать к дому сенатора Данкана, — почти торжественно объявил питомец, — мой опекун поручил мне написать несколько картин. К сожалению, в ходе работы выяснилось, что хотя у меня и есть некоторые способности к живописи и даже наличествует неплохая техника, я совсем не разбираюсь в канонах и нормах приличия, — сокрушенно признал Роберт. — Я понимаю, что как питомец знаю не очень много, поэтому и пытаюсь наилучшим образом подготовиться к работе. Я не хочу подвести нашу госпожу и написать что-либо противное здравому смыслу и, тем более, приличиям, — договорил молодой человек.

— Ну, хорошо, — кивнул управляющий, чувствуя, что в словах питомца есть смысл, хотя и несколько странный. — Ты получишь учебники и журналы. Что еще?

— Модели, — напомнил Роберт. — Трое мужчин и четыре женщины.

— Что?! — управляющий чуть было не подскочил. — Семеро? Да ты представляешь, сколько это будет стоить?! Семь агентов Службы психологической поддержки… немыслимо! Один еще куда ни шло, ну два… Но семеро! — возмутился он.

— Но ведь я не предлагаю найти модель на каждого персонажа романа, — скромно заметил Роберт. — А их двадцать два человека. Я прошу дать мне модели только на основных героев.

— Так, помолчи, — остановил Роберта изрядно разволновавшийся Тревис. — Я дам тебе учебники, журналы, открытки — пожалуйста, мне не жалко. Но двадцать две модели…

— Всего семь, — поправил Роберт.

—… даже семь моделей — это слишком! — закончил управляющий. — Обойдешься фотографиями — это будет стоить на порядок дешевле.

— Но тогда фотографий нужно много, — сообщил Роберт, довольный тем, что все же получит необходимые учебники. Он и не сомневался, что по сравнению с семью моделями книги покажутся управляющему сущей чепухой. — И еще мне нужно разрешение использовать для зарисовок питомцев госпожи.

— Хорошо, бери, — великодушно распорядился Тревис, радуясь, что удалось обойтись малой кровью. — Подожди, подожди, — опомнился он, — ты меня совсем запутал. Зачем тебе фотографии, если ты хочешь использовать питомцев?

— Но, доктор Тревис, неужели вы думаете, что простые питомцы смогут должным образом изображать чувства свободных?! — в праведном негодовании вопросил Роберт. — Они нужны только для того, чтобы смотреть, как при различном освещении будут падать тени. Только и всего.

Доктор Тревис кивнул, сожалея, что после распоряжение хозяйки уже не может отправить питомца к ней. Чем дальше, тем больше художник казался управляющему существом загадочным и непостижимым с совершенно непредсказуемыми запросами, и потому он поспешил как можно скорее выполнить просьбу Роберта и больше к этому не возвращаться.

Таким образом, подборку журналов, учебников и прочей печатной продукции Роберт получил уже к вечеру и смог немедленно приступить к их изучению. А еще через два дня управляющий вручил ему и две толстенные папки с фотографиями. Первая папка была озаглавлена «Служба психологической поддержки», вторая — «Арена». Взгляд художника скользил по снимкам, и Роберт время от времени откладывал то один, то другой привлекший его внимание портрет. Затем он принялся уже более внимательно рассматривать отложенные фотографии, сортировал их, раскладывал словно пасьянс, стараясь выяснить, как модели будут смотреться друг с другом, и насколько они соответствуют настроению романа. Неожиданно его внимание привлекла одна из подписей под фотографией: «Доктор Джен Сазерленд». Роберт не верил собственным глазам, но с фотографии на него смотрела элегантная молодая женщина, у которой не стыдно было бы поучиться и самой Пат. Спокойный уверенный взгляд, безупречная фигура, изысканный наряд — Роберту даже показалось, будто Джен похорошела. Это было невероятно, но ничем не примечательная белобрысая девчонка в рваных джинсах, ставшая за время учебы в Службе адаптации идеальным биороботом, теперь превратилась в женщину, которых светская хроника родного мира именовала не иначе, как «светскими львицами». Джен казалась совершенством, и Роберт в задумчивости отложил ее фотографию, отыскал в папке еще несколько ее снимков и решил, что они послужат основой эскизов для парочки иллюстраций и, возможно, даже для обложки. Работа продвигалась успешно, когда новые фотографии вытеснили из головы Роберта всякие мысли о Джен.

Как бы не хотел Роберт поскорей рассортировать все снимки, изучение представленных материалов он решил осуществлять не торопясь — последовательно рассматривая фото сначала из одной, а потом из другой папки. И эта вторая папка с надписью «Арена» основательно его озадачила. Если в папке из Службы психологической поддержки можно было найти как женские, так и мужские снимки, то в папке «Арена» находились исключительно мужские фотографии, и какие…

В первый миг Роберт чуть было не воскликнул: «Что за странный косплей?!». Во-второй… Роберт недоверчиво изучал снимки, испытывая неприятное ощущение, будто это какой-то глупый розыгрыш. Впрочем, за два года жизни в новом мире он не заметил за его обитателями склонности к неуместным шуткам. Жители свободного мира были доброжелательны, спокойны и рассудительны, а уж подозревать в розыгрыше управляющего было и вовсе нелепо. И все же люди на фотографиях выглядели очень странно. Хотя все они были питомцами — фотографии не скрывали ошейников — их наряд не походил ни на традиционную пижаму рабов, ни на повседневную одежду свободных. Больше всего их одежда напоминала шотландский килт, но не тот современный, более всего похожий на женскую юбку, а старинный кусок шерстяной ткани, в который при желании можно было бы завернуться с головы до ног. Единственным отличием этого килта от древнего шотландского образца было отсутствие клетки. А еще люди на снимках не стриглись, не носили современных рубашек, курток или пиджаков, а их рубахи без пуговиц и воротничков один в один казались нарядами средневековых воинов.

«В этом-то все и дело», — сообразил, наконец, Роберт. От мужчин на фотографиях волнами исходила агрессия. Это было тем более странно, что прежде Роберту не приходилось сталкиваться с агрессивным поведением здешних обитателей, разве что в самом начале — когда их положили носом на палубу, а потом загнали в клетку. И вот сейчас он смотрел на фотографии и думал, что во взглядах запечатленных на снимках людей чувствовалась какая-то патология. «Убийцы», — понял Роберт. Эти глаза, лица, слово «Арена» на обложке папки… «Но не может же быть, чтобы здесь проводились гладиаторские бои…» — пробормотал художник. Роберт решил, что об этом стоит порасспросить доктора Тревиса, а пока постарался изучить снимки более тщательно.

После второго взгляда люди на фотографиях показались ему еще более неприятными, чем после первого осмотра. Длинные волосы моделей придавали им совершенно дикий и неприглядный вид. У одних волосы рассыпались по плечам, у других были туго стянуты на затылке, а еще у одного угрюмого типа торчали в стороны двумя тощими косицами. Вопреки всякой логике именно этот мужчина выглядел особенно угрожающе, а в двух девчоночьих косичках при всем желании не удалось бы рассмотреть ничего комичного и умилительного.

Роберт отодвинул папку. Для иллюстраций годились разве что тела моделей — сильные и хорошо тренированные — а вот для изображения лиц художник предпочитал использовать любого из питомцев Пат, да хотя бы Стенли. А еще Роберт вспомнил, кого напоминали ему люди на фотографиях. Давнее воспоминание детства — встреча с тигром в зоопарке. Он тогда поразился презрительному и оценивающему взгляду огромной кошки — взгляду прирожденного убийцы и сумасшедшего. Они уставились друг другу в глаза, замерли, забыв даже, кажется, дышать, все глубже погружаясь в какое-то темное марево, а потом дед схватил его за руку и вырвал из забыться. «Хватит, Роберт! Что ты стоишь, как статуя?! Здесь есть еще на кого смотреть». Тигр сморгнул и медленно отвернулся. Роберт тоже пришел в себя. И все же он долго не мог забыть взгляд зверя — он был уверен, что тому хотелось убивать… и нравилось убивать. Вот как этим людям.

На вопрос о папке доктор Тревис слегка поморщился и пожал плечами.

— Роберт, тебя это не должно волновать, ты хороший питомец, а Арена предназначена для плохих. К примеру, для тех, кого нельзя воспитать, или у кого не в порядке с головой. Пойми, они не виноваты в своей болезни, и значит, надо дать им возможность служить обществу в той форме, на которую они способны. А теперь иди работать.

Упоминание о работе вернуло Роберта к действительности, однако он пообещал себе порыться в сети и учебниках, чтобы уточнить вопрос. И все же работы его ждало столько, что следующие четыре недели у Роберта нашлось не слишком много времени для удовлетворения любопытства. Сорок две иллюстрации, два форзаца и обложка книги утомили Роберта до такой степени, что даже два случая обращения питомцев за медицинской помощью показались ему долгожданным отдыхом.

В первом случае Роберту пришлось обрабатывать ожог помощника повара, во втором — перевязывать руку секретаря Пат, когда девушка ухитрилась пораниться степлером. Как он потом сообразил, травма была не совсем случайной, а малышка просто искала предлог познакомиться с ним поближе, но в тот день совершенно замотанный Роберт чисто машинально выполнил свои обязанности и так же машинально посоветовал Бесси впредь быть осторожнее с канцелярскими принадлежностями.

В отведенные на иллюстрации четыре недели Роберт уложился с величайшим трудом. Однако сдав работу, он в потрясении узнал, что дней через десять-пятнадцать Пат передаст ему следующую книгу. Роберт подумал, что романы Бэль Эллендер печет быстрее, чем Мэри печенье, а уж подвергать сомнению способности Мэри в Гамильтоне не осмелился бы никто. Оставалось подвести неутешительный итог: он чувствовал себя выжатым как лимон, у него почти не оставалось времени на чтение учебников и журналов, а за те недели, что он провел в доме Пат, он так и не заработал ни одного бонуса, не получил ни одного цента. На то, чтобы хоть как-то поправить ситуацию, пока бывшая невеста не загрузила его очередной работой, оставалось от силы две недели, притом, что никто не освобождал его от обязанности украшать виллу Пат. И все же необходимо было что-то предпринять, если он не желал до бесконечности иллюстрировать идиотские книжки.

Изучение форумов домашних любимцев ничуть не помогло Роберту. Большинство предлагаемых на них волонтерских работ требовали специальных навыков, так что он не мог на что-либо рассчитывать. Не лучше обстояло дело и на форуме сиделок. Роберт помнил хвастовство абитуриентов о проходимых ими тренингах и знал, как хорошо вознаграждается учеба, вот только большую часть доступных для него курсов он уже прошел в ходе апгрейда, а оставшаяся часть требовала отправки в питомник. Надеяться, что Пат согласится продолжить его медицинское образование, было глупо, а, значит, необходимо было продолжить поиски.

Наконец, почти случайно Роберт наткнулся на тему «Организация праздников», и тут ему повезло — на любительском благотворительном спектакле не хватало уборщиков! Роберт тщательно проверил время и место акции и с облегчением отправил заявку на участие. Через пять часов он узнал, что несколько поторопился радоваться. Вызвавшая Роберта «на ковер» Пат отнюдь не жаждала идти ему навстречу.

— Роберт, ты понимаешь, как глупо и безответственно поступил? — строго вопрошала Бэль Эллендер. — Ты все же домашний любимец, а не какая-нибудь мебель!

— Для волонтеров нет недостойной работы, — живо парировал Роберт пассаж Пат. — Я готов служить обществу в любом качестве, — с должным энтузиазмом сообщил питомец. — У меня есть необходимые навыки, и я уверен, что смогу качественно выполнить всю предложенную работу.

— Нет, Роберт, этого не будет, — холодно возразила бывшая невеста. — Инициативная группа отправила мне запрос, и я ответила, что ты не сможешь принять участие в этой акции.

Роберт стиснул зубы.

— Ах, Роберт, Роберт, — укоризненно произнесла Пат и сокрушенно покачала головой. — Ну, когда ты научишься думать о последствиях своих поступков? Ты понимаешь, что у тебя может быть аллергия на моющие средства?

— У меня нет аллергии, — очень сдержанно ответил художник, подчеркнув, однако, своим тоном слово «нет». — И вот здесь, — Роберт небрежно щелкнул по ошейнику, — дана вся информация о моем здоровье.

— Но ты мог повредить руки, — немедленно напомнила писательница. — Нет, Роберт, я отвечаю за тебя и не могу позволить, чтобы ты рисковал, — самым проникновенным тоном сообщила она. — Ты же не думаешь, будто я просто так освободила тебя от подобных работ и приставила к тебе двух питомцев? Я должна заботиться о тебе, если ты сам не можешь о себе позаботиться. Это мой долг как твоего опекуна.

Роберту показалось, что в голосе Пат прозвучала издевка.

— Не беспокойся, я ценю твое усердие, — продолжила заботливая хозяйка, — и уверена, что инициативная группа наградит тебя за него целым баллом. А теперь иди и подумай над своим поведением.

Еще через пару дней Роберт убедился, что неудача с волонтерством была не случайной, и получить бонусы ему будет очень и очень нелегко. Новая попытка заслужить семь баллов участием в спортивном состязании наткнулась на очередной запрет и выговор.

— Ты понимаешь, что собирался рисковать собственным здоровьем? — отчитывала его Бэль Эллендер. — Я не могу тебе это позволить.

— Это простая эстафета, — попытался воззвать к здравому смыслу молодой женщины Роберт. — Бег на тридцать метров — никакого экстрима…

— И, конечно, ты не удосужился посмотреть статистику несчастных случаев! — Пат была во всеоружии и не собиралась оставлять Роберту ни малейшей лазейки. — А она ужасающа — две десятых процента! Ты понимаешь, как это много?!

— Всего два человека из тысячи, если уж очень не повезет, — пожал плечами Роберт. — И при этом прекрасно оборудованные дорожки, обязательное медицинское сопровождение — да там не было ни одной серьезной травмы! — воскликнул он. — Подумай, Пат, в Бостоне самые обычные люди бегут марафон — и ничего! Что до меня, так я со школы занимался такими видами спорта, которые были во сто крат опасней какой-то эстафеты, и, как видишь, жив и здоров…

— Ты всегда был авантюристом! — перебила Патриция. — Но, слава Богу, теперь за тебя отвечаю я, и я не позволю тебе принимать участие в соревновании! Твое здоровье и особенно руки слишком дорого стоят, Роберт, чтобы рисковать.

Отвергнутая заявка принесла Роберту половину балла. На следующую заявку Пат наложила вето на том основании, что теннисный мяч летит со скоростью 200 километров в час. На третью — под предлогом, что кто-нибудь из участников состязаний с соседней площадки может задеть его диском… За каждую отвергнутую заявку Роберт стабильно получал по половине балла, но после десятой регистрации на имя домашнего любимца пришло письмо из спортивного департамента столицы. В письме было написано:

«Дорогой друг! Мы очень ценим твои старания и энтузиазм, но разделяем мнение твоего опекуна, что для тебя участие в соревнованиях является неоправданным риском. Надеемся, что ты более не будешь отвлекать нас от работы своими обращениями. Продолжай так же старательно работать на благо опекуна и общества. Желаем тебе успехов и всего наилучшего».

Роберт с досадой отвернулся от планшета. У него был один балл за несостоявшееся волонтерство, пять балов за сорванные соревнования и три утешительных балла от спортивного департамента — не густо.

А на следующий день Пат передала Роберту в работу новый роман.

Глава 8

Сенатор Ричард Томпсон не знал, что и думать. Томас Лонгвуд передал в сенатскую комиссию по здравоохранению целый пакет поправок и оговорок к законодательству о питомцах, и хотя Ричард признавал, что все эти документы были полезны для общества, активность Лонгвуда вызывала тревогу. Другим обстоятельством, вызывавшим недовольство сенатора, было положение в профильной комиссии. Так как ее председатель, сенатор Макмартин, полностью погрузился в домашние проблемы, вызванные болезнью жены, в Сенате уже больше месяца ходили слухи, что бедняга назначит на свое место сенатора-лейтенанта или даже вовсе подаст в отставку. Пока же никакого решения принято не было, и Макмартин продолжал избегать заседаний, вся работа по организации слушаний легла на плечи Ричарда, как второго по рангу сенатора комиссии. При других обстоятельствах Ричард мог бы только радоваться важной работе, но на нем лежала ответственность и за собственный комитет с комиссией, точно так же рассматривавшие серьезное и полезное законодательство.

Таким образом, настроение у сенатора было отвратительным. Он уже вторую неделю спал по четыре часа в сутки, не успевал обедать и ужинать, а также нормально общаться с близкими людьми. Больше всего на свете Ричарду хотелось потребовать от сенатора наконец-то принять какое-либо решение, либо больше внимания уделять служебным обязанностям. К сожалению, неписанные правила Сената требовали проявлять понимание к сложной ситуации в семье Макмартина, а это означало, что Ричарду придется ждать еще месяц, прежде чем он получит право обратиться с жалобой в дисциплинарный комитет.

Когда среди всех хлопот и трудов Ричард Томпсон получил еще одно приглашение, которое не имел привычки отклонять, ему захотелось кого-нибудь придушить или хотя бы выругаться. К сожалению, оба деяния были для него одинаково недоступны, поэтому сенатор только вздохнул и отправился на традиционную встречу в транспортной компании «Роджерс».

Его сотоварищи как всегда были полны энтузиазма, и Ричард с растущим раздражением подумал, что с каждым разом является на заседания во все более взмыленном виде и со все меньшими надеждами. Привычные приветствия и похлопыванию по плечу на этот раз казались ему особенно неуместными. А уж заданный вопрос и вовсе сбивал с толку.

— Дик, ты что-нибудь слышал про фонд «Вифлеем»?

Ричард пожал плечами:

— А должен был?

— Это как раз по нашей части — интереснейшее дело, мы все уже отправили деньги, и хотели посоветовать тебе сделать то же самое! — своим бурным энтузиазмом Рон напоминал Ричарду беззаботного щенка, и сенатор неожиданно почувствовал себя очень старым.

— По-моему, еще преждевременно думать о Рождестве, — с легким раздражением заметил Ричард.

— Так ты и правда ничего не знаешь…

— А у меня есть время?! — огрызнулся сенатор. — Да мне некогда поесть, не то что заниматься какими-то развлечениями.

Владелец фирмы привычно попытался примирить развоевавшуюся молодежь.

— Ну, что ты, Дик, это очень серьезное дело — касается судьбы человека, — начал он. — Ответственный питомец, должен был стать алиеном и врачом…

— И, представляешь, его опекун психанул и продал парня, — вновь вмешался Рон. — Это вместо того, чтобы довести его до статуса алиена.

— Строго говоря, опекуна можно понять, — примиряюще проговорил самый старший из собравшихся. — Он потерял брата, впал в депрессию — по-человечески его нельзя судить слишком строго…

Рон презрительно фыркнул.

— Зато жители города поступили достойно, — сообщил Роджерс. — Создали фонд, собирают деньги на выкуп питомца. Его ведь все любили — как родственника, как члена семьи, вот они и решили вернуть парня в родной город, дать ему возможности для развития и учебы…

Ричард слушал с самым недоверчивым видом и, наконец, проговорил:

— Чушь какая-то… Я, знаете ли, не читаю все эти новомодные книжки с сомнительной художественной ценностью. Вы же не станете уверять, будто вызвали меня ради подобной сказки?

— Да нет, Дик, это правда! — возмутился Рон. — Я недавно был в Гамильтоне по делам — это недалеко, на Блэк-Айленде. Они действительно собирают деньги. Мы все послали, только ты остался. Сколько ты намерен им дать?

— Да вы что, спятили?! — сенатор Томпсон возмущенно вскочил. — Вы бы хоть советовались, прежде чем предпринимать подобное!..

Собравшиеся смущенно переглянулись.

— Но, Дик, никто ведь и не говорит о большой сумме, каждый посылает, сколько может, — сообщил старейший участник заседания. — Я понимаю, у тебя большие расходы и не так уж и много свободных денег, но это стоящее дело… Кому еще помогать питомцу, как не нам? Сколько ты дашь?

— Ни цента! — отчеканил Томпсон. В этот момент в лице сенатора промелькнуло что-то жесткое и непреклонное, и он стал удивительно похож на старшего брата. — Во-первых, это не мой округ, — сообщил он, — и я не имею права лезть в чужие дела. Во-вторых, это округ сенатора Макмартина. Я и так вынужден хозяйничать в его комиссии, если я влезу еще и в дела его избирателей, все решат, будто я его ни в грош не ставлю. Да меня вызовут в комитет по этике! Вы этого хотите?

— Да ладно тебе, Дик, — вновь не выдержал Рон, — вечно ты все усложняешь. Если ты так боишься вашего комитета по этике, так передай деньги через кого-нибудь из нас, мы-то не сенаторы.

— О да, — с мрачной радостью проговорил Ричард, — вы не сенаторы, и в честь этого решили забыть, что любой денежный трансфер сенатора фиксируется. Интересно, на каком основании я передам деньги кому-либо из вас? Нечего сказать, хорошо придумано, да такой подставы я еще не встречал! А вам не приходило в голову, что вся эта история может быть ловушкой Лонгвуда? Он горазд на такие шутки…

— По-моему, Дик, ты излишне драматизируешь ситуацию, — Роджерс как всегда был миролюбив и полон здравого смысла, и это тоже раздражало. — Не стоит делать из Логвуда чудовище. Ты сам говорил, что предложенные им поправки нужны обществу. Он просто чиновник, который выполняет свою работу. Почему ты ему не доверяешь?

Ричард наклонился вперед и, в упор глядя на собеседника, произнес:

— Да потому что он собирается выкинуть на свалку те немногие ошметки демократии, что у нас еще остались, — объявил сенатор. — И если для этого ему придется придумать душещипательную сказку — он это сделает, не сомневайтесь. За последние две недели мне достаточно пришлось с ним общаться, чтобы не обольщаться. Он всегда готов пойти вам навстречу, вот только каждое его одолжение приносит пользу именно ему, а не вам. С такими, как он, необходимо пересчитывать пальцы после рукопожатия.

Собравшиеся помолчали.

— Но все же, разве ты не хочешь помочь парню? — нарушил молчание старейший участник заседания.

— А в чем ему надо помогать? — пожал плечами Ричард. — Питомец с медицинской специальностью… да у него так и так все будет хорошо. Ах да, его оторвали от родного города, — с сарказмом произнес сенатор. — А кого из нас не отрывали? Нужно это для общества — и мы отправляемся черт знает куда, и никого не интересует, нравится нам это или нет! — Ричард перевел дух и продолжал уже более спокойно: — В конце концов, если парень собирается стать алиеном, пусть приучается к самостоятельной жизни. Станет свободным, вернется в свой Гамильтон… если, конечно, захочет. А то доигрались в опекунства так, что наши питомцы не в состоянии выбраться из детства и принимать простейшие решения. Да, я знаю, что вы хотите сказать, — проговорил сенатор раньше, чем кто-либо смог открыть рот. — Только мы должны думать не об одном человека, а о миллионах. Может, тогда мы начнем выбираться из того тупика, в который сами себя загнали…

Роджерс сокрушенно покачал головой.

— Разве инициатива жителей Гамильтона не работает на нас? — напомнил он. — Она провоцирует общественно полезные дебаты, заставляет людей задуматься над ценой опекунства…

— Да откуда же мне знать? — сенатор вновь пожал плечами. — Для выводов пока недостаточно данных. Сами эти люди организовались или нет… Сами, но их кто-то использует, и с какой целью… Или все это сказка от начала и до конца… Конечно, за ними стоит понаблюдать, но в любом случае, было безумием влезать в дело, не разобравшись в ситуации. Надеюсь, вы деньги им не через фирму посылали?

— Да причем тут фирма, Ричард? — укоризненно взглянул на сенатора Роджерс. — Конечно, мы отправляли деньги каждый от своего имени.

— Ну, хоть за это спасибо, — перевел дух Томпсон. — И все равно не стоило привлекать к себе внимание. Я, конечно, могу поинтересоваться у Макмартина, что там происходит в его округе, но это все. И не стоит ждать от этого обращения слишком многого…

О предстоящей беседе с Макмартином Ричард думал битый час, не поленился заглянуть в указанный ему блог, затем срочно полез за дополнительной информацией и вот тут-то ему и стало по настоящему не по себе.

Прежде всего, выяснилось, что даже его кода — кода не просто сенатора, но председателя одного комитета, лейтенанта в другом комитете и суб-лейтенанта еще в двух комитетах — оказалось недостаточно для получения полного доступа к досье питомца. Затем, что именно этот питомец стал причиной небывалой законодательной активности Лонгвуда, да еще не в первый раз. И, наконец, вся история карьерного роста парня выглядела настолько неправдоподобно, что могла быть объяснена только вмешательством Службы адаптации.

Ну да, попаданец, питомец базового уровня, ставший сиделкой А-Плюс и потенциальным врачом… Очень смешно! — рассуждал сенатор. Ричард Томпсон слишком хорошо знал, что такое «домашняя мебель», чтобы верить, будто кто-то из них мог получить квалификацию сиделки высшего уровня. Да у них просто не хватило бы на это мозгов! А вот у этого хватило — высшие баллы по всем тестам. Но как тогда он вообще мог загреметь в питомцы базового уровня? — спрашивал себя Дик. На этот вопрос напрашивался лишь один ответ. Попаданец, наверняка, с высшим образованием, вполне возможно, даже медицинским, мог принять предложение Лонгвуда слегка поработать на Службу адаптации. А почему бы и нет? В чужом мире, без поддержки и покровительства он наверняка решил оказаться на сильной стороне.

Чем дальше Ричард изучал досье питомца, тем больше самых разных чувств вызывали у него полученные сведения — досада на соратников, так глупо попавшихся на крючок Службы адаптации, невольное восхищение Лонгвудом, провернувшим подобную операцию, и возмущение попаданцем, оказавшемся на редкость беспринципным парнем.

«Пожалели «бедняжку», отправили деньги провокатору», — бормотал сенатор, изучая сопутствующие досье данные о разорения Рейбернов. Ричард признавал, что Рейбернов давно стоило приструнить, но обстоятельства их разорения все равно вызывали у него чувство негодования. Бездельники долго держались на плаву и могли бы продержаться еще столько же, но трех месяцев пребывания в их доме попаданца оказалось достаточным для краха. «Незаконная попытка отчуждения заложенных имущественных прав», — обоснование принудительного банкротства было бесподобным. «И эти тоже — пожалели на свою голову стервеца, — сделал вывод младший Томпсон. — Обеспечили мир наглядным уроком, молодцы». Ричард только не мог понять, как Лонгвуд столь точно рассчитал, что парень попадет к знаменитым прожигателям жизни. Неужели Эллендер и правда «сдал» своих друзей, или попаданец был отправлен в свободный поиск?

Ричард изучил еще один файл и с досадой откинулся на спинку кресла. Его специализацией в Сенате была наука, и ничего поделать с этим Стив не мог. Ричард с удовольствием возглавил комитет по научным исследованиям и новейшим технологиям, зато старший брат, свято веривший в особую роль семьи Томпсонов для Свободного мира, постарался запихнуть его еще и в комитет по безопасности. Как суб-лейтенант комитета Ричард прочел горы специальной литературы из оставленного мира и сейчас четко видел признаки агентурной работы питомца. Грин, Бобби, Лаки, Роберт — попаданец выглядел идеальным питомцем, каждый раз очень быстро шел в гору, но стоило ему вплотную подойти к статусу алиена, как у него обязательно что-нибудь срывалось — еще бы, Лонгвуду пока не требовалось ничего кардинально менять в статусе агента.

Или взять Данкана… Подсунуть своего агента старейшему и влиятельнейшему сенатору Свободного мира, особенно после истории с Рейбернами, тоже надо было уметь, но Лонгвуд справился с этим. Ричард не понял, что там случилось, либо агент допустил какой-то промах, либо, скорее всего, Данкан проявил свой опыт и профессионализм, но парня должны были отправить в большой питомник, что являлось самым элегантным и деликатным способом избавления от соглядатая. И тогда попаданец организовал себе гендерный кризис.

И вновь Ричард одновременно восхитился и возмутился изворотливостью попаданца. Гендерный кризис — это было почти гениально, как бы абсурдно при этом не выглядело. В своем доме Данкан никогда не довел бы ни одного питомца до гендерного срыва, вовремя предоставляя им пару, а при необходимости даже и не одну. Но вот ведь — пожалуйста, зафиксированный диагноз, позволивший Лонгвуду забрать агента для новой работы.

Единственное, что не сразу сообразил Ричард, так это зачем директору Службы адаптации понадобились какие-то Тейлоры. Впрочем, после некоторых раздумий сенатор нашел объяснение и этому. После неудачи с Данканом парня требовалось на время убрать с глаз долой, пока все не забудется, и подготовить к возвращению в более высоком статусе. Это было феноменально, но Ричард не мог припомнить, чтобы за год какой-либо питомец мог собрать столь значительное число бонусов. Очаровать мэра, муниципалитет, весь город — это надо было уметь. «И еще профессора Макфарлена!», — с сожаление понял Томпсон, обнаружив его блистательную характеристику на питомца.

Ричард хорошо помнил выступления знаменитого онколога на заседаниях в комитете Сената и его работу в онкологическом центре, знал, каким выдающимся интеллектом обладал этот человек, и потому не в силах был сдержать досаду, раздумывая, как профессор мог попасться на удочку провокатора. Ну ладно Рейберны, которые никогда не отличались умом, но Макфарлен! Агент Лонгвуда был незаурядным человеком и при этом полностью лишенным элементарной порядочности.

Ричард знал, что Рейберны носились со своими питомцами как с маленькими детьми — и попаданец довел их до разорения. Данкан наверняка встретил его как родного — и он на него стучал. Жители Гамильтона считали членом своей семьи, а он выступил в роли провокатора, выискивая инакомыслие и неблагонадежность. Какую гадость он собирался сделать Макфарлену, и с какой целью Лонгвуд подсунул его знаменитой писательнице, Ричард мог только гадать, но мысли о нравственном облике агента Службы адаптации вызывали почти физическую дурноту.

И все же Ричард нашел несколько причин в последнем шаге директора Службы. Прежде всего, ссылаясь на «тяжкую судьбу» питомца, Лонгвуд получил основание выступать с трибуны Сената и уверять всех в несовершенстве законов, изображая себя великим законодателем и врачевателем системы. Во-вторых, Лонгвуд использовал аукцион, чтобы наградить агента, избавленного в доме писательницы от любой серьезной работы. И правда, самое большее, что грозило попаданцу в доме знаменитости — это пару раз в неделю мерить хозяйке давление, и, возможно, зевать от скуки, читая ее книжки. В третьих, Лонгвуд обеспечивал агенту время на подготовку к дальнейшим шпионским трудам уже в новом статусе. Сейчас Ричард не хотел гадать, к кому из его коллег Лонгвуд попробует подсунуть соглядатая в следующий раз, очень хотел верить, что он нацелился не на него самого и не на Стива, но самым важным полагал «отмазать» соратников, да и себя тоже, от опасных контактов с фондом «Вифлеем». Ричард был уверен, что кураторы попаданца в Службе адаптации наверняка обнаружат, что он исследовал его досье и, значит, надо было постараться сбить их со следа.

Выход был один — обращение к сенатору Макмартину. Ричард так и так должен был отчитаться перед председателем комиссии за расписание выступлений свидетелей слушаний, и, значит, мог совместить два дела.

Беседа с Макмартином прошла для Ричарда ожидаемо. Сначала Ричард поинтересовался здоровьем супруги сенатора и пожелал ей скорейшего выздоровления. Затем отчитался за выступление в комиссии Лонгвуда. Наконец, сообщил о составленном расписании слушаний, терпеливо выслушал благодарность Макмартина и его обещание при первой же возможности вернуться к работе. Обещание звучало так неопределенно, что Ричард не счел нужным принимать его всерьез, но все же постарался изобразить на физиономии довольство и сообщить, что коллеги с нетерпением его ждут. А когда Макмартин уже ожидал, что заместитель распрощается с ним и прервет связь, Ричард хлопнул себя ладонью по лбу, будто вспомнил нечто интересное, и проговорил:

— И, кстати, сенатор, что там у вас за странная история в округе? Какая-то инициатива граждан… какой-то питомец, которого они собираются выкупать? Мои избиратели уже завалили меня запросами. Люди нервничают, да и мне хотелось бы убедиться, что они не зря тратят деньги…

На лицо Макмартина скользнула тень, но он почти мгновенно справился с неудовольствием.

— Ничего особенного, Ричард, — уже добродушно проговорил он, — обычное дело. Вы же знаете, наши граждане всегда о чем-то беспокоятся, проявляют какие-то инициативы, собирают средства… Помните, пять лет назад после шторма они решили собрать деньги на строительство убежищ для туристов в Мемориальном парке отцов-основателей? А тот случай три года назад в вашем округе? — уже с удовольствием напомнил председатель. — Как там назывался островок, на котором они решили создать медицинский пункт? А ведь любая медицинская тарелка долетела бы туда минут за десять, — сокрушенно покачал головой Макмартин, — но они вбили себе в голову, что там необходим стационарный пункт первой помощи. Вы еще обращались ко мне с просьбой договориться с большим питомником Беркли, чтобы они регулярно отправляли туда на практику двух выпускников. И мы до сих пор отправляем туда специалистов, вы же знаете… Или та история с мостом два года назад…

Ричард пару раз поддакнул, пропустив мимо ушей шпильку председателя, в свою очередь привел в пример еще пару случаев гражданских инициатив и, наконец, счел возможным распрощаться с коллегой. Возможно, его обращение к Макмартину было и недостаточным для усыпления бдительности Лонгвуда, но большего Ричард пока придумать не мог. В конце концов, его забота о средствах избирателей была серьезным основанием, чтобы изучать досье попаданца, а интерес к фонду «Вифлеем» со стороны соратников прекрасно объяснил Макмартин. В остальном сенатор пообещал себе удвоить осторожность и держаться как можно дальше от шпиона Лонгвуда.

***

Если сенатора Томпсона беседа в целом удовлетворила, сказать то же самое о Макмартине было нельзя. Председатель сенатской комиссии устало сгорбился в кресле и недовольно поджал губы. Это было уже восьмое обращение коллег из-за инициативы жителей Гамильтона. Макмартин вновь пересмотрел сообщение, взбудоражившее общественное мнение: «Как не вовремя», — пробормотал он. Томпсон был, по крайней мере, деликатен, размышлял сенатор, и по молодости лет не пытался дать понять, что именно из-за его недосмотра коллегам приходится разгребать авгиевы конюшни, спешно принимая целый пакет поправок Лонгвуда. При всей вежливости остальные коллеги не считали нужным скрывать неудовольствие, и почти открыто намекали, что ему стоит определиться, намерен ли он и дальше представлять свой округ или же сосредоточиться на интересах семьи.

Сенатор по-старчески пожевал губы. Впервые за многие годы он чувствовал себя безнадежно отставшим от времени. А ведь сенатор Данкан был на шесть лет старше его, да еще и сердечником, но глядя на него подобные мысли не приходили в голову.

Макмартин не мог понять, из-за чего, собственно, разгорелся шум. Ну, продали питомца — что с того? В конце концов, сиделок всегда продают — они должны работать. И почему жители Гамильтона вбили себе в голову, что работать этот питомец должен исключительно в их городе?

Сенатор пожал плечами. Этот вопрос так же не имел смысла, как и вопрос, зачем три года назад жители крохотного островка вознамерились построить на нем стационарный медицинский пункт, начисто игнорируя возможности медицинских тарелок. При других обстоятельствах Макмартин только пожал бы плечами на очередную инициативу свободных и выкинул бы случившееся из головы, но сейчас, когда Лонгвуд поднял столько ажиотажа вокруг своих поправок, чувствовал, что его пытаются выставить перед избирателями нашкодившим мальчишкой.

«Питомца оторвали от родной общины», — с отвращением повторил сенатор. Макмартина так и подмывало написать в комментариях к блогу, что высокий статус А-Плюс подразумевает и ответственность, а ответственность призывает питомца работать там, где это необходимо обществу, а не там, где ему хочется, но сенатор понимал, что подобный комментарий представит его всему миру в самой невыгодной роли — в роли оправдывающегося.

И все-таки сенатор не собирался признавать случившееся нормальным и считал, что в своем желании заработать политические дивиденды Лонгвуд излишне балует питомцев. Мысли Макмартина сами собой перешли на Карла, купленного им чуть больше месяца назад. Карла он покупал уже второй раз — первый раз для своего отца, второй — для жены, и намеревался продать абитуриента, как только здоровье Клэр пойдет на поправку. Это было правильно и естественно, и Карл прекрасно это понимал, ожидая аукциона с должным энтузиазмом человека, всегда готового к работе. Почему неизвестный абитуриент должен был отличаться от Карла, было совершенно непонятно, зато мысли о Карле навели сенатора на прекрасную идею. Хотя Макмартин не слишком верил россказням, будто все абитуриенты знают друг друга, сопоставив дату покупки Карла с сообщением на блоге, сенатор решил, что шанс получить внутреннюю информацию у него есть.

Услышав вопрос сенатора, А-Плюс широко улыбнулся.

— Ну, да, сенатор, знаю такого. Роберт из Гамильтона — новичок, совсем свеженький абитуриент. Даже не верится, что в таком захолустье смогли воспитать сиделку А-Плюс, — проговорил он. — Ах, простите, сенатор, это же в вашем округе, — спохватился Карл.

Макмартин снисходительно махнул рукой, всем своим видом давая понять, что не обижается на пустяки.

— И что он из себя представляет — этот Роберт? — продолжил он расспросы.

— Упертый, — сообщил абитуриент. — Самолюбивый. Старательный. Из тех, для кого недельное ожидание это неоправданное промедление, а месяц — уже вечность. Мечтает служить обществу и работать в больнице, — Карл слегка пожал плечами, по-прежнему не понимая блажи новичка.

— И что — он действительно хорош? — уточнил Макмартин.

— Трудно сказать, сенатор, я не видел его в деле, — признал Карл. — Однако у него высшие баллы по всем тестам — даже не 85 очков, чтобы получить оценку «А», а все 100, — с удивлением сообщил абитуриент. — К тому же ему покровительствует профессор Макфарлен. Говорят, он собирается воспитывать из него врача.

Сенатор в удивлении приподнял бровь. Последнее обстоятельство еще больше осложняло дело. Макмартин хорошо знал профессора по выступлениям онколога в комитете, и эти встречи оставили у него отвратительные воспоминания. Макфарлен был жесток, непримирим, обладал железной хваткой и несгибаемой волей. Он терпеть не мог о чем-либо просить, искренне полагая, что во имя медицины имеет право требовать, и чаще всего достигал своих целей. Ссориться с подобным человеком сенатор не хотел, однако Макфарлена меньше всего волновало мнение людей, которые, как он полагал, стоят на пути его любимой медицины. Враг из Макфарлена получался безжалостный, союзник — надежный, но сенатору еще ни разу не удавалось заполучить профессора в друзья.

—… таким образом, сенатор, — продолжал болтать Карл, — этот парень почти идеал.

— Почему же «почти»? — вяло поинтересовался Макмартин.

Абитуриент усмехнулся и подмигнул. Наглец, как и все сиделки!

— Я не ценитель мужской красоты, сенатор, — ухмыльнулся Карл, — но парнишка на редкость хорош собой. Полагаю, это сыграло роль в выборе его нового опекуна…

— Ты хочешь сказать… — чуть не задохнулся сенатор.

— Ох, Боже мой, — затораторил А-Плюс, — я понимаю, это не очень-то хорошо — связь свободной с питомцем — но такое случается. Да что говорить, у многих из нас были маленькие приключения. Ненадолго, конечно, редко дольше пары месяцев, но все же, — Карл самодовольно усмехнулся. — Наверняка нынешняя хозяйка Роберта решила слегка сэкономить на Службе психологической поддержки, хотя вряд ли у нее получилось — пятьдесят тысяч долларов не шутка. А с другой стороны — она писательница, может себе позволить любой каприз. Да и парень слегка развлечется…

Информация Карла не слишком помогла сенатору, и он вновь ощутил неуверенность и почти растерянность. Один из лучших онкологов, знаменитая писательница, целый город — сенатору казалось, будто люди сошли с ума. Спятили они или нет, но не самое достойное поведение граждан не стоило афишировать с таким бесстыдством.

К удивлению Макмартина, мэр Гамильтона не жаждал идти ему навстречу.

— Шум? Какой шум? — невозмутимо поинтересовался он и выжидательно уставился на сенатора с экрана. — У нас идет обычная работа, необходимая для блага общества.

— Но вы взбаламутили весь мир! — недовольно воскликнул Макмартин.

— Благополучие общества касается всех, — по-прежнему спокойно ответил свободный Джефферсон Смит. — Простите, сенатор, но я не совсем понимаю, почему обычная инициатива граждан вызывает у вас столь негативный отклик. В отношении питомца и нашего города была совершена несправедливость. Долг всех граждан — и тем более сенатора — несправедливость исправлять.

— Но мы в сенате уже работаем над этим! — живо сообщил сенатор и только после этого сообразил, что все же начал оправдываться. — Как раз сейчас в моей комиссии рассматривается целый пакет законопроектов. Мы сделали выводы из случившегося, и теперь…

— Сенатор, мы не на предвыборном митинге, — мэр бесцеремонно перебил законодателя. — Я признаю, что внесенные в Сенат поправки необходимы, но какое отношение они имеют к Роберту? Закон обратной силы не имеет.

Макмартин нахмурился.

— Если вашему городу так нужен врач, мы можем договориться, — почти просительно проговорил сенатор.

— Нам нужен не всякий врач, — мэр был непреклонен. — Нам нужен врач, которого примет община.

— Но это уже капризы! — возмутился Макмартин.

— Вовсе нет, — мэр не позволял сбить себя с толку. — Вы ведь не взяли в дом первую попавшуюся сиделку. Так вот и город не возьмет первого попавшегося врача.

— А почему вы думаете, что этот питомец нужен только вам? — раздраженно поинтересовался сенатор.

Беседа все больше теряла смысл. На какой-то миг Макмартин даже заподозрил мэра Гамильтона в сознательном использовании совершенно ничтожного повода для разрушения его репутации и последующей попытки отнять у него место в Сенате, но подобное предположение было совершенно абсурдно. И все же объективно мэр выступал против него, играл на руку Лонгвуду и всем этим молодым и излишне бойким сенаторам — Элис Дженкинс, тому же Ричарду Томпсону, Эндрю Робертсу или Барри Иглтону.

— Вы знаете, что в этом питомце заинтересован профессор Макфарлен? — запальчиво вопросил сенатор. — Как бы мне не был дорог ваш город, интересы нашей онкологии значат все же больше интересов такого городка, как Гамильтон.

К разочарованию сенатора выпад не принес успеха.

— Если бы вопрос стоял именно так, мы бы уступили пальму первенства профессору, — холодно сообщил мэр. — Однако вопрос стоит иначе. В настоящий момент опекун Роберта в силу возраста и недостаточного опыта не может создать необходимые условия для развития питомца, — голос мэра звучал холодно, а каждое слово ложилось тяжело и неумолимо, словно надгробные камни. — Я не хочу сказать ничего дурного о Бэль Эллендер, — сенатор поморщился от той бесцеремонности, с которой мэр огласил конфиденциальную информацию, — насколько я знаю, она изо всех сил старается заботиться о питомце, однако это не та забота, которая необходима для развития специалиста. И, кстати, профессор Макфарлен полностью согласен с нами и поддерживает наш фонд.

— Но к чему эта шумиха? — проговорил сенатор. — Вы могли бы обратиться ко мне…

— И что бы это изменило? — мэр решительно не желал ничего понимать. — У города есть возможность решить проблему, и мы ее решим, — и совершенно не заботясь о приличиях, Джефферсон Смит оборвал связь, оставив возмущенного сенатора перед опустевшим экраном.

Сенатор вновь по-стариковски сгорбился. Обращаться за содействием к Лонгвуду было глупо. Возможно, директор Службы адаптации и мог бы надавить на девчонку, вывесившую от имени фонда «Вифлеем» возмутительное предложение, да и мэра призвать к порядку, но к чему бы это привело? К дальнейшему возвышению Лонгвуда и зависимости Макмартина от директора Службы адаптации. Сенатор даже предположил, что Лонгвуд сам мог спровоцировать неприятную ситуацию, чтобы потом, благополучно разрешив ее, предстать перед избирателями в самом выгодном свете, и, значит, Макмартину не на что было рассчитывать. Оставалось признать, что он действительно стар и ему пора уходить. Сенатору лишь не хотелось оставлять по себе память, как о человеке, не справившимся с ситуацией. Впрочем, его жена была тяжко больна, а забота о супруге выглядела достаточно серьезным основанием для отставки.

А Лонгвуд… Что Лонгвуд? Бог ему судья. А ему для успокоения нервов стоит обратиться в Службу психологической поддержи. И хорошо бы они прислали доктора Сазерлен.

***

В то время как сразу два сенатора подозревали директора Службы адаптации в коварных замыслах, Лонгвуд с раздражением думал, что субъект Роберт начинает ему надоедать. Шумиха в сети, непонятное поведение Бэль Эллендер, явно не понимавшей, как обращаться с питомцем, выходка спортивного департамента столицы — способность парня выявлять недостатки системы впервые показалась директору устрашающей.

Перво-наперво, Лонгвуд распорядился выяснить, кто именно занимался подготовкой Бэль Эллендер к сдаче адаптационного экзамена, а так же преподавал на курсах воспитания питомцев, после чего распорядился отправить куратора и преподавателей на дополнительное обучение, как явно не справившихся с делом. Затем поручил дисциплинарному отделу Службы адаптации сделать серьезный втык спортивному департаменту столицы, а также понизить уровень ответственности для автора письма к Роберту. Лонгвуд допускал, что постоянные заявки субъекта и столь же постоянные протесты Бэль Эллендер могли основательно надоесть служащим департамента, однако их обязанности никто не отменял, и они должны были всесторонне рассматривать каждую заявку, а не отмахиваться от них.

С шумихой в сети дело обстояло еще хуже. Хотя Томас Лонгвуд и признавал, что сеть является одним из лучших способов выявления настроений общества, поднявшаяся дискуссия не вызывала у него никаких чувств, кроме неудовольствия. При этом директор одинаково был недоволен и позицией тех, кто оставлял пылкие комментарии в поддержку фонда «Вифлеем», и позицией тех, кто не менее пылко писал о том, что жители Гамильтона маются дурью. По мнению Лонгвуда первые излишне нагнетали атмосферу, а вторые не понимали, что проблема в обществе все же есть.

С точки зрения директора участники фонда «Вифлеем» не только раскачивали политическую лодку, но и по простоте душевной расшатывали все общество. К сожалению, для вызова на собеседование Юнис Честертон и Джефферсона Смита было еще меньше оснований, чем для вызова в Службу адаптации Бэль Эллендер. Таким образом, пока в Службе могли лишь вести рутинные наблюдения и практически не вмешиваться в ситуацию.

Лонгвуд в очередной раз просмотрел отчет аналитиков Службы и алым маркером обвел один из абзацев доклада: «Заслуживает внимания тот факт, что первую и наиболее активную поддержку фонду оказали жители Второго юго-восточного округа. Не меньший интерес представляет то обстоятельство, что в отличие от других участников дискуссии, жители Второго юго-восточного округа не ограничивались обсуждением конкретной ситуации с питомцем, а перешли к обобщениям, пусть и не поддержанным остальными участниками дискуссии». Приведенные в качестве примера высказывания спорщиков и правда выходили за рамки темы и показались директору излишне экспансивными, так что после недолгих раздумий Лонгвуд отдал распоряжение как можно скорее собрать всю информацию о подозрительных болтунах и представить ему новый доклад.

Юридическая база работы фонда «Вифлеем» так же поднимала целый ряд вопросов, однако Лонгвуд сообразил, что не может потрясать Сенат еще одной законодательной инициативой. Судя по реакции ветеранов, да и некоторых молодых членов Сената, он и так уже нарушил несколько неписанных правил палаты. Новое законодательство, посвященное гражданским инициативам, должен был внести в Сенат кто-то другой, и Лонгвуд решил, что этим «другим» может стать сенатор Элис Дженкинс. Директор Службы адаптации настолько привык к полному пониманию со стороны сенатора, что не сразу нашелся с ответом, когда Элис нахмурилась и вопросила:

— И чем вы недовольны на этот раз, Лонгвуд?

Шеф Службы адаптации смешался.

— Возможно, вы не видели…

— Нет, я видела, — возразила Элис, — и не понимаю, что вам не нравится. Вы все время твердите об ответственности, Лонгвуд, но сейчас, когда эту ответственность проявляет целый город, вы почему-то недовольны. Вы уж определитесь, что имеете в виду, когда говорите об ответственности, — язвительно проговорила сенатор.

— Я имею в виду, что они выбрали крайне неудачную форму проявления ответственности, — сдержанно напомнил директор Службы.

— Ну, да, конечно, вы знаете, как это надо делать правильно, а целый город не знает! — с сарказмом произнесла Элис. — Послушайте, Лонгвуд, мне кажется, вы излишне много времени проводите в столице, и не знаете, что думают люди вот в таких маленьких городках. А я знаю, — внушительно проговорила сенатор. — Так вот, там слово «семья» не является метафорой и к питомцам там относятся пусть и как к младшим, но все же родственникам. Разве не этого мы все стараемся достичь? Разве не для этого вы организовали курсы по воспитанию питомцев?

— Вы не понимаете, сенатор…

— Да, я не понимаю! — резко бросила Элис. — Я не понимаю, куда делась ваша логика. Вы сами признали правоту этих людей, иначе не внесли бы в Сенат свои поправки, так почему теперь вы хотите выступить против них? — глаза сенатора Дженкинс по обыкновению гневно сверкнули, и Лонгвуд обреченно вспомнил, что у Свирепой Элис отвратительный нрав. — Тем более что здесь речь идет не о питомце базового уровня, а почти об алиене, — несколько мгновений Элис требовательно ждала ответа собеседника, но, не дождавшись, продолжила речь: — Не рассчитывайте на мою помощь, Лонгвуд, я не стану вносить законопроект, который бы ограничивал инициативы граждан, тем более что в данном случае они выполняют вашу работу.

— Что вы имеете в виду? — вскинулся директор.

— А то, что вы позаботились о будущих питомцах, но бросили данного конкретного питомца на произвол судьбы, — отрезала Элис.

— Закон не позволяет мне изымать питомца у опекуна, — холодно ответил Лонгвуд.

— Не рассказывайте сказки, — отмахнулась сенатор. — Вы просто не хотели обращаться к консулам и утверждать частный билль. Ну, так радуйтесь, фонд «Вифлеем» сделает все за вас, — съязвила сенатор Дженкинс. — Будьте благодарны ему за это!

— Я вижу, сенатор, что вы совершенно не понимаете ситуацию, — резко ответил директор, испытывая раздражение именно потому, что признавал за сенатором определенную правоту — тратить авторитет среди консулов на какого-то питомца он не хотел. — К сожалению, вы некомпетентны в вопросах безопасности и не представляете, к каким печальным последствиям это приводило в оставленном мире.

— Мы живем в нашем мире и в нем я достаточно компетентна, — не менее резко ответила Элис.

— Все общества развиваются по одним законам, — отмахнулся от возражений сенатора Лонгвуд. — Я пришлю вам книги того мира, их нет даже в закрытой библиотеке Сената, и вы сами увидите, что иногда экстремизм прорастал из самых невинных источников, из самых благих намерений. Да-да, сенатор, благими намерениями выложена дорога в Ад, и к фонду «Вифлеем» это относится точно так же, как и ко всем остальным, — чеканил речь Лонгвуд, не обратив ни малейшего внимания на двусмысленное звучание фразы.

Впервые за многие месяцы он дал волю гневу и на некоторое время ему даже полегчало. Если бы у него был выбор! Он послал бы эту испорченную девчонку ко всем чертям, посоветовал бы ей, наконец, выполнить долг женщины и не морочить людям головы. К сожалению, Лонгвуду не из кого было выбирать, и теперь он должен был вбить в эту упрямую головы основные принципы общественной безопасности и заставить сенатора разделись свои взгляды!

— Я пришлю вам книги сегодня же! — объявил директор и со всей дури шарахнул ладонью по клавише, разрывая связь.

Через три часа в дом Элис Дженкинс и правда доставили большой ящик с книгами. Сенатор пролистала несколько книг одну за другой и задумалась. Представленные в них факты ей не нравились, и все же Элис не склонна была соглашаться с Лонгвудом. «Как там звали жену промышленника, которая сначала занималась благотворительностью, а потом с головой ушла в радикализм*?» — размышляла сенатор. По мнению Элис, проблема была не в инициативах граждан, а в их востребованности и эффективности. Если бы та женщина могла достичь своих целей благотворительностью, разве она склонилась бы к экстремизму? — думала Элис. В конце концов, проблемы общества вовсе не были ею выдуманы, вот только общество настолько закостенело в своих заблуждениях, что оказалось неспособным к эволюции, за что и поплатилось.

Слава Богу, их мир был заселен инициативными и одновременно высокообразованными разумными гражданами, и вполне способен был на изменения.

Во всей шумихе вокруг фонда «Вифлеем» Элис видела лишь одну проблему — неопределенный статус питомца или питомцев фонда. По форме собственности такой питомец больше подпадал под определение частновладельческого, но вот по целям фонда ничем не отличался от государственных. Выбор Элис был очевиден, и сенатор решила закрепить государственный статус будущих питомцев фонда законодательно.

А потом ей в голову пришла гениальная идея, что написание законопроекта было прекрасным предлогом заключить мир с Ричардом Томпсоном. Не одному же Лонгвуду было потрясать Сенат законодательными инициативами! — думала Элис. Они с Ричардом вполне могли сделать это вдвоем.

Вооруженная блестящими идеями, сенатор поспешила связаться с другом детства и немедленно осчастливить его сообщением, что им необходимо заняться фондом «Вифлеем». Ошеломленный неожиданным предложением, Ричард сначала покраснел, потом побледнел, наконец, вспыхнул порохом и буркнул, что его это не интересует!

Элис в изумление смотрела на потухший экран и думала, что беседу, видимо, стоило начать с чего-то другого. Повышенная обидчивость Ричарда и неумение мириться поражали, и молодая женщина поняла, что ей нужен совет профессионала. Как всегда решение было принято быстро, и через четверть часа секретариат сенатора получил распоряжение связаться со Службой психологической поддержки и выяснить, когда директор Дорис Палмер сможет ее принять.

Идея законопроекта почти сложилась в голове сенатора, Дорис Палмер должна была дать ей совет, Ричарду некуда было деваться.

Элис улыбнулась и принялась за работу.

---------------------------------

* Имеется в виду Инесса Арманд.

Глава 9

Работать над вторым романом Пат оказалось проще, чем над первым. Роберт обнаружил, что спокойно может использовать прежние наработки, благо оба творение «хозяйки» не слишком отличались друг от друга. И хотя от него по-прежнему ждали обложку, два форзаца, сорок две иллюстрации и все это надо было сотворить за пять недель, у Роберта впервые появился досуг.

И вот тут он осознал, что, несмотря на объявленный высокий статус, свободы у него было ничуть не больше, чем в доме Данкана. Временами, Роберту даже казалось, будто в доме сенатора этой свободы было больше, во всяком случае, Данкан оставлял своим питомцам хоть какую-то иллюзию выбора. Там Роберт мог выбирать блюда на обед и ужин — может, и не слишком большое достижение, но оно позволяло осуществлять хотя бы минимальный контроль над собственной жизнью. В доме Пат все было определено раз и навсегда — еда, напитки, одежда — словно питомцы Бэль Эллендер не способны были самостоятельно принять даже простейшие решения.

Во время работы над первым романом Роберт поглощал пищу, не слишком обращая внимание на то, что именно ест и пьет. Теперь же он заметил, что какой-либо выбор в доме Пат даже не предполагался.

Каждый день в три часа после полудня ему в обязательном порядке приносили стакан свежевыжатого апельсинового сока, который надлежало немедленно выпить. Хотя Роберту всегда нравился апельсиновый сок, обнаружить, что любимый напиток превратился в обязательный, было крайне неприятно. Точно так же Роберт выяснил, что не может выбирать одежду и даже собственную прическу. Все это было предписано свыше, включая цвет и покрой рубашек и брюк.

В желании поддержать для себя хотя бы видимость выбора, Роберт однажды иначе расчесал волосы, и последствия не заставили себя ждать. Холодно скользнув по нему взглядом, Пат сообщила, что надеялась, ей не придется прибегать к дисциплинарным мерам воздействия, а ее питомцы всегда будут аккуратны и безупречны. Еще через пару минут в кабинет примчался бледный Бакли, после чего под суровым взглядом Пат прическа Роберта приобрела привычный вид, а Бакли и Стенли за недостаточные старания были оставлены без ужина и на целую неделю лишены права смотреть сериалы для питомцев. Попытка заступиться за парней так же ни к чему не привела, а оба питомцы чуть ли не час извинялись перед «доктором Робертом» за то, что не досмотрели за его волосами.

А еще были торжественные ужины Пат.

Роберт не мог понять, зачем Бэль Эллендер каждый вечер разводит бессмысленные церемонии. На ужине непременно должны были присутствовать управляющий, секретарь и сам Роберт. Все трое обязаны были стоя дожидаться выхода хозяйки — в длинном строгом платье и с роскошным кулоном на груди — после чего Пат садилась на свое место во главе стола и милостиво разрешала сесть удостоенным чести ужинать с ней за одним столом питомцам. Молитва также являлась обязательной частью каждого ужина, и только после нее питомцам разрешалось приступать к трапезе.

Первый раз подобная церемония вызвала легкое недоумение Роберта, затем смутное ощущение чего-то знакомого и, наконец, шок от осознания того, что именно копирует Пат. Роберт винил себя за то, что как-то по дурости показал девушке видеозапись устроенного дедом ужина. Правда, здравый смысл и чувство юмора деда, пусть и довольно специфическое, никогда не заставили бы его разводить подобные церемонии каждый день. Торжественные ужины дед устраивал пять раз в году — на Благодарение, Рождество, День Независимости и в их дни рождения. К тому же при всей строгости, деду и в голову неприходило относиться к праздничным церемониям со всей серьезностью, так что торжественные ужины были скорее театрализованными представлениями, чем почти религиозным ритуалом.

В отличие от деда, Бэль Эллендер была устрашающе серьезна, и как догадался Роберт, наслаждалась каждой деталью установленного ею порядка. С точки зрения Роберта, это было глупо, пошло и ужасно скучно. Он, наконец, догадался, что не только ужины, но и все прочие порядки в доме Пат копировала с его собственного родового гнезда, хотя и в основательно искаженном виде, как будто старалась создать идеальный образ аристократического имения, достойный самого сахарного любовного романа.

Пат так старательно пыталась имитировать аристократизм, что ее даже делалось жалко.

Впрочем, жалость не слишком долго обуревала Роберта, потому что чем больше Пат изображала из себя аристократку, как их представляли в кино, тем больше проблем возникало у него самого.

Денег у Роберта по-прежнему не было, и, значит, купить бонусы тоже было невозможно. В конце концов, Роберт решил отбросить деликатность и спросить о деньгах в лоб. К его удивлению, Пат ничуть не смутилась, как будто давно ждала этого вопроса.

— Я очень рада, Роберт, что ты правильно оцениваешь свое положение и учишься жить в обществе, — мило улыбнувшись, проговорила усердная «опекунша». — И я понимаю твое желание получить новые современные девайсы, — добавила она. — Поскольку, как я вижу, ты подходишь к делу со всем возможным старанием, я могу тебя слегка поощрить. Составь список того, что тебе хотелось бы получить, и со временем я все тебе куплю, в пределах разумного, конечно, — не забыла сделать оговорку Патриция.

— Купишь в пользование или в подарок? — уточнил Роберт, вспомнив болтовню сиделок А-Плюс. Уж если бывшая невеста совершенно не смущалась ситуацией, он тоже решил не выказывать неловкости.

— А это, Роберт, будет зависеть от твоего усердия, — ответила Пат, и Роберту даже показалось, будто на ее лице промелькнуло нечто похожее на облегчение. — Старайся, как ты стараешься сейчас, и тогда со временем девайсы станут неотчуждаемыми.

— Что ж, новые девайсы и даже в подарок — это прекрасно, — хладнокровно заметил Роберт. — И все-таки мне нужны деньги на мелкие расходы… — на лицо Пат скользнула тень. — Я часто езжу на аукционы и провожу там немало времени, — продолжал художник. — Иногда мне хочется выпить сок или съесть мороженное — и за все это надо платить…

— Ах, Роберт, Роберт, — сокрушенно покачала головой «хозяйка», — тебе надо было сказать об этом раньше. Я поговорю с управляющим, и в следующий раз, когда ты захочешь пить или есть, он все тебе купит.

Роберт кивнул.

— Значит, — продолжил он, — если вечером я пойду прогуляться, и по дороге мне захочется выпить сок или съесть бутерброд, я должен буду вернуться сюда, разыскать управляющего и попросить его купить мне все необходимое. Прекрасно, так и сделаю.

Пат на мгновение замерла, видимо представляя, какой замечательный образ сложится у продавцов об опекуне, не удосужившимся решить простейшую проблему питомца.

— Что ты, Роберт, к чему такие сложности, — примирительно проговорила она и слабо улыбнулась. — Скажи, чтобы покупку записали на мой счет. Но учти, — нахмурилась «хозяйка», — я не так богата, как может показаться, и у тебя будет лимит расходов на неделю — пятьдесят долларов.

Роберт приподнял бровь, вопросительно глядя на бывшую невесту.

— Роберт, мне вовсе не жалко денег, — занервничала та, — но ты совсем не знаешь им цену. В оставленном мире ты привык сорить деньгами без меры, и теперь тебе надо учиться экономии.

Взгляд Роберта не менялся, и под этим взглядом Бэль Эллендер совершенно неаристократично заерзала на месте:

— Со временем я увеличу тебе лимит, скажем, до семидесяти долларов, — расхрабрилась от собственной щедрости «хозяйка». — На разные мелочи этого хватит с лихвой.

Роберт понял, что большего от Пат не добьется. Оставалось испробовать последнее средство:

— Но, Пат, тебе ведь не требуется идти на какие-либо расходы, — заметил он. — Я вполне могу зарабатывать на свои нужды самостоятельно. Это не так уж и сложно.

Пат встрепенулась, да так, что ошибиться в ее чувствах было сложно.

— Нет, нет и нет, Роберт! Это невозможно, — решительно объявила Бэль Эллендер. — Ты и так много работаешь, я не могу позволить, чтобы бы переутомлялся! Долг опекуна заботиться об отдыхе питомцев и не допускать их выгорания. Я не могу этого позволить… — Пат выпалила все это на одном дыхании, словно боялась, что еще один взгляд Роберта, и она окончательно потеряет голову и начнет нести совершеннейшую чепуху.

Спорить было бесполезно, а вывод из беседы можно было сделать лишь один — Пат делала все, чтобы он не мог выйти на свободу. Ограничение контактов. Почти полная невозможность получать бонусы. Старания не давать ему в руки ни цента…

Роберт терялся в догадках, пытаясь отыскать причину столь странного поведения. Конечно, желание заполучить иллюстратора для своих книг можно было понять, но для этого не требовалось держать его в рабстве. Наверняка, здесь имелись законы, позволявшие отпускать питомцев на свободу под определенным условием, а если таких законов и не было, Роберт мог назвать как минимум три способа обеспечить его работу на Пат еще на пару лет вперед.

Патриция всегда была сообразительной девушкой, однако на этот раз упорно не желала видеть никаких иных вариантов деловых отношений кроме рабства. Это было странно и нелогично, так что временами Роберту начинало казаться, будто Бэль Эллендер и Патриция Ричмонд совершенно разные люди. Но подобное предположение выглядело уже полным бредом.

Роберт так и эдак пытался оценить ситуацию, понимая, что объяснив поведение Пат, сможет определиться и с собственной стратегией, но никакого разумного объяснения выходкам «хозяйки» найти не мог. В конце концов, он отбросил бессмысленные гадания и вернулся к насущной проблеме сбора бонусов. Серебряный медальон сенатора так и просился отправиться на продажу, и Роберт решил, что это не самый худший вариант. Конечно, как безупречный питомец, он обязан был сохранить миниатюрный портрет сенатора и его волосы, но сам медальон вполне можно было продать как серебряный лом. Оставалось лишь выяснить, есть ли у него такое право.

Через час путешествий по форумам, блогам и сайтам Роберт понял, что неотчуждаемые девайсы были воистину неотчуждаемыми. Продавать подарки питомцам не разрешалось, и даже алиенам это не рекомендовалось, хотя по болтовне сиделок А-Плюс Роберт уже знал, что подобное случалось довольно часто.

Очередная возможность оказалась закрыта, но Роберт не оставлял надежд все же отыскать волонтерство или соревнование, которые принесли бы ему бонусы. Правда, требования к этим акциям были суровы — никакого риска для здоровья, никакой опасности переутомления или урона для репутации Пат. Роберт еще не знал, что тут можно выловить, но чувствовал, что решение где-то близко. Что бы там не ударило в голову бывшей невесты, он не собирался прощаться со свободой.

***

С Робертом было трудно. Пат даже не подозревала, сколько проблем свалится на ее голову с покупкой жениха. Иногда ей казалось, будто он невыносимо далек от нее, хотя и стоит в каких-то двух шагах. Временами она думала, что он нарочно злит и пугает ее, отправляя идиотские заявки в спортивный департамент столицы. Вечерами, оставаясь в одиночестве, она с ужасом размышляла, что за два года разлуки Роберт так отвык от нее, что ей не удастся приручить его вновь. А ведь был еще вызов в Службу адаптации, совершенно ненужные ей списки больших питомников с описанием их программ, переписка с сотрудником Службы Линкольном Райтом и сотни вопросов, которые ей приходилось выдумывать, изображая горячую заинтересованность в будущей учебе Роберта.

Только когда Роберт заговорил о подарках, Пат почувствовала облегчение. Она всегда считала, что какими бы принцами и воротилами бизнеса не были мужчины, в глубине души они оставались обычными мальчишками, которые обожают всевозможные игрушки. Единственной разницей между мужчиной и мальчиком был размер игрушек, и Пат была уверена, что без труда сможет польстить жениху. Раз уж Роберт сам вспомнил о подарках, значит, она, наконец, начала его приручать.

В порыве радости Пат чуть было не пообещала Роберту самый современный коммуникатор и автомобиль, но вовремя спохватилась, решив, что на начальном этапе приручения нельзя сваливать на жениха излишнюю свободу и независимость. Зато разобидевшийся Роберт сразу принялся изводить ее придирками и выставлять скупердяйкой в собственных глазах.

Да, с Робертом было очень трудно, но вот дядя прекрасно ее понимал. Пат сама удивлялась, что все чаще думает об Эллендере как о дяде, всегда готовом дать дельный совет и поддержать в трудную минуту.

Необходимость организовать презентацию своей первой иллюстрированной книги, да еще впервые на своей вилле, а не в конференц-зале издательства, была достаточно серьезным основанием, чтобы Эллендер взялся помогать любимой племяннице. Совместно с управляющим Пат составила примерную программу вечера, постаралась продумать каждую деталь, но когда Эллендер пробежал глазами ее материалы, Пат поняла, что все это никуда не годится.

— Бэль, дитя мое, ты великая писательница и большой труженик, но по этой программе сразу видно, что ты не любишь светскую жизнь, — произнес Эллендер, откладывая планшет. — Я не отрицаю, таких презентаций каждый год проходит сотни, но ты ведь не все, и это необходимо сразу продемонстрировать, — объявил Эллендер.

Пат внимала бывшему опекуну, словно пророку. Она уже немалому научилась у Эллендера, но сейчас с готовностью впитывала новые идеи, прекрасно понимая, что каждый совет дяди стоит миллиона.

— Вот посмотри список гостей, — предложил знаменитый бизнесмен. — Зачем тебе все эти люди?

— Но… разве они не влиятельны? — пролепетала Пат, чувствуя себя девчонкой на экзамене, не выучившей урок.

— Из всех этих людей тебе нужны только официальные представители издательства, пять или шесть представителей книжных магазинов и агенты киностудии, — решительно объявил Эллендер.

Пат уставилась на дядю, не веря собственному счастью:

— Киностудии?.. — счастливо прошептала она. — Дядя, неужели?..

— Ну, конечно, детка, — Эллендер, наконец, улыбнулся. — Твои книги достойны экранизации, и, кстати, иллюстрации к роману очень способствовали нашим переговорам. К тому же экранизация даст тебе время, необходимое для передышки и замужества.

Молодая женщина чуть было не перестала дышать — неужели до дяди дошли какие-то слухи? И что он скажет о ее выборе?

— Но, дядя, я…

— Бэль, дорогая, — перебил Эллендер. — Я и так знаю все, что ты мне скажешь. Ты будешь уверять меня, что у тебя есть обязательства перед читателями, станешь говорить, что должна работать и делать наш мир краше. Разве не так?

Пат сочла необходимым кивнуть.

— Так вот, — внушительно проговорил Эллендер, — хотя все это правда, у тебя есть и другие обязанности перед обществом. Ты в самом подходящем возрасте для родов, — сообщил великий предприниматель. — Пока читательницы будут знакомиться с этой книгой и следующей, пока мы запустим в работу твою первую экранизацию, ты сможешь без помех выйти замуж. Потом мы экранизируем все твои книги, а у тебя будет достаточно время для того, чтобы родить двоих, а, возможно даже, и троих детей. К тому же, ты успеешь отдохнуть перед тем, как написать и представить читательницам следующую книгу. Как видишь, это очень удобно — ты выполнишь все свои обязательства и не разочаруешь читателей, — подвел итог Эллендер.

Пат попыталась осмыслить сказанное. Судя по рассуждениям дяди, до замужества у нее оставалось не так уж и много времени, а значит, проблему с Робертом надо было решить, как можно скорей. Единственное, что ее совершенно не удовлетворяло, так это уверенность дяди, что она должна рожать. Пат полагала, что в ее нынешнем положении вполне сможет передать эту обязанность суррогатной матери, главное было подыскать для этого подходящее обоснование.

— Но я не знаю, дядя, готова ли я для такого ответственного дела, — с необходимой долей смущения поведала она.

— Не волнуйся, дитя мое, — успокоил «племянницу» Эллендер. — Ты слишком строга к себе. Впрочем, об этом ты еще подумаешь, а пока давай вернемся к нашим делам. Итак, твои гости. Для кого ты пишешь книги, Бэль?

— Для женщин, — уже со вполне искренним удивлением ответила Пат, не совсем понимая смысл вопроса дяди.

— Вот именно, Бэль, для женщин! — кивнул предприниматель. — Значит, они и должны быть твоими главными гостями. Приглашай как можно больше — знаменитости, жены знаменитостей, два-три десятка поклонниц из небольших городков… Даже при выборе прессы отдавай предпочтение женщинам. Это должен быть их праздник, а уж они в благодарность дадут тебе такую рекламу, которой ты не добьешься ни от кого из тех, кого поместила в свой список.

Голос Эллендера звучал вдохновенно, и Пат в очередной раз подумала, как же ей повезло.

— Я так и сделаю, дядя, — с прилежным видом сообщила Пат, начиная набрасывать новый список. — Наверное, начать надо с Элис Дженкинс?

Эллендер поморщился.

— Давай оставим политиков на будущее, — нехотя проговорил он. — Тут слишком много подводных камней. Да и сама Дженкинс… — Эллендер остановился, осторожно подбирая слова. — Конечно, она очень популярна и сенатор неплохой, но нельзя сказать, что как человек она такой уж образец. К тому же, она не замужем, — Эллендер неодобрительно покачал головой. — В ее возрасте это уже непростительное легкомыслие! Нет, Бэль, твои гости должны быть безупречны. Лучше пригласи Маршу Лонгвуд и Клэр Макмартин — это произведет очень хорошее впечатление.

Пат осторожно перевела дух. До нее вдруг дошло, что если она вскоре не выйдет замуж, про нее тоже будут говорить, что это «непростительное легкомыслие».

— И еще, как ты будешь развлекать гостей? — голос дяди ворвался в мысли Пат, напомнил о необходимости вернуться к делам. — Музыканты и певцы — это прекрасно, но все это можно увидеть на сотнях других презентации. Что ты предложишь такого, чего не было бы у других? Нужна изюминка…

— Мои автографы на книгах, — несмело предложила Пат.

— Это само собой, тут даже и говорить не о чем, — отмахнулся Эллендер. — Но необходимо что-то еще.

— Нанять артистов, чтобы она разыграли сцену из романа? — попыталась выдвинуть еще одну идею Пат.

— Неплохо, — во взгляде Эллендера промелькнуло сдержанное одобрение. — Но этого недостаточно… Хотя… — дядя на мгновение задумался. — Скажи, Бэль, вот тот парнишка, которого ты купила, тот, что иллюстрировал твою книгу, он сможет быстренько набросать карандашный портрет?

— Конечно, — Пат вспомнила, как в невообразимо далекие годы, когда они с Робертом были еще близки, тот рассказывал ей о своей поездке в Тунис и одновременно иллюстрировал рассказ на первых подвернувшихся листах бумаги, знакомя ее с видами, памятниками и людьми. И рисовал он шариковой ручкой! — Да, он сможет, — повторила Пат.

— Прекрасно! — с энтузиазмом воскликнул Эллендер. — Тогда мы сделаем так: ты объявишь, что твои поклонницы смогут не только получить твой автограф, но и портрет в образе главной героини на титульном листе книги. Скажи управляющему, чтобы он заготовил побольше цветных карандашей, и пусть твой художник как следует потренируется. А потом, если все пройдет хорошо, этот опыт можно будет повторить в двух-трех книжных магазинах и в каком-нибудь супермаркете. Уверен, эта книга разойдется еще быстрей, чем предыдущие, — подвел итог Эллендер.

— Дядя, вы гений! — воскликнула Пат. Если бы не почтение к бывшему опекуну, она бросилась бы Эллендеру на шею и расцеловала, однако помня, что подобное проявление чувств могло показаться дяде излишне экспансивным и легкомысленным, Патриция сдержалась. — Это будет прекрасно!

— Бэль, детка, — с отеческим снисхождением проговорил Эллендер, — делать подарки не так уж и трудно, просто надо знать людей. И поверь, для этого не требуется гениальности, достаточно опыта. Сейчас ты еще учишься, но у тебя уже есть успехи. Во всяком случае, ты удачно нашла художника и смогла превратить свою книгу в настоящий шедевр. Кстати, — сменил тему Эллендер, — сеть магазинов «Весь мир на полке» решила дать твоему питомцу двадцать семь бонусов за удачно найденные образы. Они полагают, что иллюстрации увеличат скорость продажи книги как минимум втрое!

Пат с трудом улыбнулась. Неожиданное известие о бонусах для Роберта основательно испортило настроение. И все же говорить дяде об ошибочности такого шага было глупо. Лучше она поговорит со свободным Морганом, так некстати подложившим ей свинью, и убедит его… А в чем, собственно, она может его убедить?

Когда дядя, наконец, ушел, Пат постаралась обдумать предстоящий разговор с главным директором по продажам фирмы «Весь мир на полке». В результате раздумий ей удалось составить следующий план беседы:

Пункт первый, обязательный: она благодарна свободному Моргану за внимание к ее питомцу и высокую оценку его работы. Пункт второй, исполняемый с виноватой улыбкой на устах: она с сожалением сообщает свободному Моргану об ошибочности его хода наградить питомца Роберта бонусами. Пункт третий, деликатный: как художник, питомец Роберт обладает очень тонкой душевной организацией, и к тому же недавно перенес тяжкую потерю, когда умер его любимый опекун. Пункт четвертый, обязательный: любой художник сталкивается не только с успехами, но и с неудачами, так что перед опекуном неизбежно встает вопрос, что случится, если после двух-трех успехов питомец Роберт столкнется с неудачей и, соответственно, с отсутствием бонусов? Он может впасть в депрессию! Следовательно, лучше не приучать его к большому количеству бонусов, чтобы сохранить в неприкосновенности его душевное равновесие.

Разработанный план вполне удовлетворил Пат, и она немедленно приступила к его реализации.

***

Получение двадцати семи бонусов за иллюстрирование книги Пат стало для Роберта неожиданным сюрпризом. Опыт почти двух месяцев жизни в ее доме подсказывал, что больше такого везения с ним не случится. И уже через день Роберт убедился, что был прав. Собираясь представить «хозяйке» образцы обложки, художник случайно подслушал ее разговор с одним из книготорговцев. Только благодаря многолетней тренировке по сокрытию собственных мыслей и чувств Роберт удержался от того, чтобы не ворваться в кабинет Пат и не высказать все, что он о ней думает. Как подозревал Роберт, его вспышка ничуть не смутила бы Патрицию, зато сполна подтвердила бы все ее слова, так что художник постарался незаметно удалиться, пока его не заметил кто-нибудь из участников разговора.

Через час, когда Роберт уже достаточно успокоился, необходимость говорить с Пат о бонусах отступила на второй план, потому что на этот раз он получил распоряжение готовиться к презентации. Как архитектор и художник, а также просто очень богатый человек, Роберт за свою жизнь посетил сотни презентаций, как в качестве гостя, так и в качестве главного действующего лица, и вот теперь должен был осваивать новую роль — роль одного из аттракционов.

В том, что эта роль вряд ли будет приятной, Роберт убедился при виде наряда, который ему было предписано надеть на презентацию. Смокинг к ошейнику — придумать что-либо еще более абсурдное было трудно. Цвет смокинга также впечатлял — нежно-сиреневого цвета, он вызывал у Роберта ассоциации с сумасшедшим домом. Конечно, Роберт понимал ход мысли Пат — черные смокинги будут на гостях, белые на официантах, а чтобы его, не дай то Бог, не спутали ни с первыми, ни со вторыми, Пат и придумала такой замечательный выход, однако при всей логике данного поступка выглядел смокинг на редкость нелепо.

Попытка Роберта объяснить Пат, что есть и другие способы отличить его от официантов, ни к чему не привела. Пат упорно твердила, что «дядя никогда не ошибается», а чтобы Роберт «не дулся», вручила ему новый неотчуждаемый девайс. При виде подарка Роберт чуть было не выругался — это был свежеотпечатанный роман «хозяйки» с его иллюстрациями. Зато оставшись наедине и открыв книжку, Роберт все же не удержался от ругательства при виде выходных данных романа «Иллюстрации: Дом Бэль Эллендер».

Роберту оставалось только радоваться, что на празднике Пат ему не придется махать зелеными ветками, но уже вскоре решил, что зеленые ветки — далеко не худший вариант. По крайней мере, на питомца, размахивающего ветками, обращали внимания не больше, чем на дерево, на котором эти ветви не так давно произрастали. Роберт же на приеме Пат был экзотической зверюшкой из зоопарка, вокруг клетки которого посетители разве что хороводы не водили.

Восторженные поклонницы Бэль Эллендер нескончаемым потоком шли одна за другой в желании заполучить собственный портрет. Его называли «хорошим мальчиком», «доктором», «парнишкой» и «малышом» в зависимости от возраста, имущественного положения и степени самодовольства свободной, а Роберт должен был стряпать портрет за портретом, не имея времени не только на то, чтобы ненадолго присесть рядом с конторкой, но даже и на то, чтобы перевести дух. Уже через сорок минут безостановочного рисования Роберт почувствовал, что у него начинают побаливать пальцы. Через час ему показалось, что он не может их разогнуть. Через полтора часа у него заныла вся кисть.

Музыканты готовы были выпрыгнуть из себя. Пат сияла, рассказывала о своих планах, ставила автографы, и Роберт с неожиданным сочувствием подумал, что рука у нее, должно быть, болит ничуть не меньше, чем у него. Впрочем, додумать эту мысль он не успел, потому что Пат подошла к нему с какой-то холеной женщиной.

— Марша, дорогая, если хотите, мой питомец нарисует ваш портрет, — с оживлением и восторженностью дебютантки на балу проговорила Пат.

— Охотно, — ответила Марша, и Роберт раскрыл очередную книгу, чтобы создать небольшой рисунок.

Все то время, что ему пришлось потратить на работу, Роберта не оставляло ощущение, будто женщина тоже внимательно его рассматривает, но этот взгляд отличался от взглядов других участниц презентации. В отличие от подавляющего числа поклонниц Бэль Эллендер, больше всего напоминающих Роберту восторженных куриц, Марша была совершенно спокойна и даже холодна, а ее испытывающий взгляд вызывал в памяти покупателей на аукционе питомцев.

Сияющая Пат приняла у него из рук книгу и размашисто написала поперек страницы «Дорогой Марше Лонгвуд от автора. Бэль Эллендер из Тары». Пока она ставила автограф, Марша, наконец, разомкнула губы.

— Я рада, Роберт, что ты наконец-то взялся за ум, — прохладно произнесла она. — Надеюсь, ты еще станешь полезным членом общества.

— О да, дорогая, — радостно подхватила Пат. — Роберт очень старается и уже многого достиг.

— Вас можно поздравить с немалым педагогическим успехом, дорогая, — серьезно ответила Марша. — Были времена, когда усидчивость и дисциплина не были сильными сторонами этого питомца.

— Не будем напоминать Роберту о его ошибках, — с потрясающим великодушием произнесла Пат. — Он осознал их и теперь усердно работает над собой…

Женщины удалились, продолжая разговор об ответственности и воспитании, а Роберт ошеломленно смотрел им вслед, сраженный этим сногсшибательным диалогом. Только новая раскрытая книга, появившаяся перед ним на конторке, заставила Роберта прийти в себя.

Когда поток поклонниц начал редеть, а затем и вовсе прекратился, так как все приглашенные отправились к столам с угощениями, Роберт почувствовал себя совершенно вымотанным. Управляющий велел оставаться на месте и чего-то ждать, а Роберт размышлял о том, что неплохо бы и ему перехватить пару-другую бутербродов. Минуты бежали за минутами, почти сложившись в час, и лишь мысли о том, что сегодня ужин в обществе Пат ему явно не грозит, слегка поднимали настроение Роберта.

— Пойдем, — доктор Тревис коснулся его плеча, и Роберт покладисто двинулся за управляющим. За окном огненным цветком расцвел фейерверк и рассыпался разноцветными искрами, слышались восторженные вскрики гостей и аплодисменты, а управляющий ввел Роберта в кабинет Пат.

Бэль Эллендер была не одна, и человека, с которым она разговаривала, Роберт помнил. Именно он покупал его два года назад, чтобы подарить Рейбернам.

— …ну вот, дядя, это он и есть, — сообщила Пат и победно улыбнулась.

«Великий Эллендер», как некогда называл предпринимателя Бен Тейлор, с интересом посмотрел на Роберта, и по его взгляду художник догадался, что в отличие от него, «дядя» Пат его не узнал.

— Ты неплохо поработал, мой мальчик, и должен быть награжден, — с самым довольным видом сообщил Эллендер. — Бэль, милая, ты уже подумала, как поощрить питомца?

— Я пока не успела… — извиняющимся тоном проговорила Пат. — Но я подарила ему свою книгу. Думаю, Роберту приятно будет сознавать, что его труд необходим для общества…

Эллендер покачал головой.

— Этого недостаточно, детка, — со знанием дела сообщил он. — И, кстати, у парня есть пара?

Пат сначала покраснела, потом побледнела. Роберт почувствовал, как вся кровь отхлынула от лица.

— Н-неет, — прошептала Пат, беспомощно глядя то на «дядю», то на Роберта. Судя по всему, на этот раз она растерялась.

— Не стоит смущаться, детка, что естественно, то не постыдно, — по-своему понял ее смущение Эллендер и постарался по-отечески успокоить. — Давай сделаем так. Ты подаришь парню… ну, к примеру, новую камеру для съемок — это пригодиться ему в работе, а я куплю для него пару. Он проходил генетическое тестирование?

— Да, — пролепетала Пат, окончательно теряя голову.

— Прекрасно! — удовлетворенно хлопнул по подлокотнику кресла Эллендер. — Скинь на мой адрес данные, и я начну поиск. Таким образом, парень будет сполна поощрен, а у тебя будет прибыток. Если он так талантлив, как ты говоришь, необходимо получить от него потомство.

Роберту показалось, будто его швырнули в кипяток.

— Надеюсь, нам удастся создать новую перспективную линию, — продолжал Эллендер, — а потом, на время твоего отпуска, парнишку можно будет отправить в большой питомник Стейтонвилля. Видишь, как все удачно складывается?

Пат что-то говорила, кажется, благодарила «дядю», а Роберт на мгновение оглох. Только когда предприниматель подошел к нему и сообщил, что стать основателем новой линии большая часть, а потом спросил, нет ли у него каких-либо предпочтений при подборе пары, есть ли у него опыт или же ему потребуется инструктор, Роберт понял, что должен срочно что-то предпринять. Плодить рабов он не собирался.

— Спасибо, свободный, за вашу доброту и заботу, — хрипло проговорил Роберт, почтительно склонив голову.

— Ну, что ты, мой мальчик, это мой долг, — отмахнулся Эллендер.

— …но мне не нужна пара, — договорил Роберт.

Эллендер изумленно приподнял бровь.

— Я должен работать… думать о выдуманных персонажах… а не о реальных людях… — упрямо говорил Роберт. — Пара… будет только мешать.

— Вот как… — неопределенно проговорил Эллендер и посмотрел на Роберта более внимательно. — Так ты… хм-хм…

Предприниматель отвернулся от Роберта и подошел к Пат.

— Ничего, детка, такое бывает с людьми искусства, я тебе потом все объясню, — негромко проговорил он.

Роберт вспыхнул, сообразив, к каким именно выводам пришел Эллендер, но затем решил плюнуть на все фантазии предпринимателя. Главное было избавиться от перспективы размножения.

— Подари парнишке фотоаппарат, а я подарю новый коммуникатор, — так же вполголоса посоветовал Эллендер. — Для первого раза этого будет достаточно, а потомство от него можно получить и другим путем. Я расскажу тебе об этих технологиях.

Роберт понял, что поторопился радоваться. Ему нужны были бонусы и статус алиена — срочно! Это сейчас Пат, кажется, поняла, что требовать от него рабского потомства уже слишком, но потом Эллендер ее убедит, ведь «дядя никогда не ошибается». И тогда он окажется в роли племенного жеребца, желания которого никого не интересуют.

Страх перед последствиями изобретательности Эллендера подстегнул собственную сообразительность Роберта и он, наконец, понял, что должен искать.

— Хорошо, мой мальчик, ты можешь идти отдыхать, — проговорил Эллендер.

— Ты молодец, Роберт, я тобой довольна, — добавила Пат.

Роберт по обычаю поклонился.

— Доктор, проводите питомца, — распорядилась «хозяйка» и Роберт вышел вслед за Тревисом. Время было далеко за полночь, двери в его комнаты были давно заблокированы, и без помощи управляющего Роберту было не обойтись.

— Сейчас тебе принесут поесть, — сообщил доктор Тревис, когда Роберт с наслаждением вытянул ноги в кресле. — И я пришлю Бакли, чтобы он помог тебе переодеться.

Роберт уставился на управляющего тяжелым взглядом:

— Доктор, вы действительно полагаете, что я не способен самостоятельно раздеться? — ледяным тоном, который удивил его самого, вопросил Роберт. Ошеломленный этим обращением, Тревис чуть было не вытянулся в струну. — Оставьте Бакли, пусть спит, — распорядился Роберт. — И не надо тащить на ужин все, что есть на кухне, достаточно пары бутербродов и чашки чая со льдом.

— Ты… вы… — пробормотал управляющий, пытаясь понять, как разговаривать с необычным питомцем. — Вам что-нибудь нужно еще, Роберт?

— На сегодня все, доктор, — невозмутимо ответил молодой человек. — Но завтра утром я бы хотел получить шахматную доску, естественно, с фигурами, — распорядился Роберт.

Когда управляющий и один из питомцев с кухни, принесший ужин, наконец, удалились, Роберт уселся за стол и включил планшет. Пат его плохо знала, думал Роберт, и он намеревался восполнить пробел в ее образовании.

Никакой угрозы травм и опасности для здоровья? Прекрасно! Кто в здравом уме и твердой памяти нашел бы опасность в шахматах?

Никакого урона репутации Бэль Эллендер? Естественно, ведь игра в шахматы очень почтенное занятие, гораздо почтеннее, чем эстафеты, прыжки или даже теннис.

Оставалась опасность переутомления, но Роберт мог держать пари, что это будет последним, что придет в голову Пат, слишком она будет раздражена перспективой получения им значительного числа бонусов.

И вот когда она поймет, что у нее есть все шансы обзавестись тридцатилетним сыном, он и сделает ей предложение, от которого она вряд ли сможет отказаться.

Все же он не зря несколько лет возглавлял фирму и был внуком своего деда. На войне как на войне!

Глава 10

Лонгвуд не имел привычки приносить домой служебные проблемы, считая недопустимым вываливать дела на домашних. Дом это место отдыха и покоя, остров в океане, недоступный для тревог и страстей, — полагал он. Впрочем, не только святость дома помешала ему понять, о чем спрашивает жена. Еще со времен своего первого эксперимента без малого четверть века назад Лонгвуд уяснил, что опыты ставятся на «субъектах», а не на Бобах, Тимах или Лаки. Продуманная терминология была одним из залогов успеха, позволяла правильно расставлять приоритеты и отлично мотивировала экспериментаторов.

— Том, дорогой, ты помнишь Роберта Шеннона?

Вопрос жены поверг Лонгвуда в состояние тяжких раздумий. Имя было ему явно знакомо, но вот где он его слышал и когда?

— Шеннона? — Лонгвуд наморщил лоб, пытаясь вспомнить упомянутого человека. — Нас представляли на каком-то рауте?.. Или в театре?..

— Да нет же, Том, — Марша улыбнулась, — это архитектор и художник из оставленного мира... Ну, помнишь, он попал в наш мир одновременно со мной? У него что-то не заладилось с адаптацией, и он стал питомцем…

Лонгвуд, наконец, понял, о ком идет речь, и насторожился.

— Да-да, припоминаю, — осторожно заметил он. — А разве с ним случилось что-то дурное?

— Ну, что ты, милый, — Марша даже замахала руками. — У него все хорошо. Он стал таким милым мальчиком — старательный, послушный, почтительный... Ты знаешь, я никогда не читала светскую хронику, — проговорила Марша таким тоном, что Лонгвуд понял — жена читала этот раздел прессы очень внимательно, и ей не нравилось прочитанное, — но раньше Шеннон вел себя не так, как должно вести себя ответственному человеку…

Марша помолчала.

— Знаешь, милый, — заговорила она вновь, — я часто думаю, до чего же мудр и справедлив Господь. Мы с тобой всегда помнили об ответственности и вот — Господь нас вознаградил. От твой работы зависит благополучие миллионов людей, и хотя мой вклад много скромнее, все же и я могу сказать, что кое-что сделала для нашего мира, — горделиво объявила жена. — А вот Шеннон никогда не думал об ответственности перед обществом, — продолжила свою мысль Марша и сокрушенно вздохнула, — он слишком много времени тратил на развлечения и немало грешил, и в наказание Господь лишил его права распоряжаться собой. Это справедливо, — на этот раз Марша смиренно склонила голову, и Лонгвуд даже залюбовался женой. Он любил ее серьезность и основательность, непоколебимый здравый смысл и практичность. В очередной раз директор Службы адаптации похвалил себя за выбор, сделанный два года назад.

— И все же Господь не только справедлив, но и милосерден, — после краткой паузы проговорила жена. — Он дал грешнику еще один шанс. Господи, Том, мне страшно представить, как низко мог бы пасть Шеннон, если бы не попал в наш мир. Здесь его заново воспитали, научили служить обществу, привили дисциплину… Представляешь, милый, Бэль Эллендер просто прелесть — у нее потрясающие педагогические способности!

На этот счет Лонгвуд имел мнение, прямо противоположное мнению жены, однако счел бестактным делиться с ней сомнениями в отношении знаменитой писательницы. Вместо этого Лонгвуд проговорил:

— Наша служба тоже приложила к этому руку…

— Да, Том, ты даже не представляешь, как я тобой горжусь, — сообщила Марша и подняла на мужа сияющий взгляд. Под этим взглядом Лонгвуд решил, что иногда — конечно, только в простых случаях — можно и рассказать жене о своей работе. Он даже удивился, до чего же приятно ему было восхищение жены.

— У тебя такая сложная работа, — почти прошептала Марша, — воспитание всех этих попаданцев… Как вспомню, каким безответственным гулякой был Шеннон, и каким хорошим мальчиком он стал теперь… Это почти чудо!

— Ради таких чудес мы и работаем, — сообщил довольный Лонгвуд. — Ради нашего мира, ради наших детей, ради наших питомцев. Ради всего этого и стоит жить.

Лонгвуд бережно обнял жену и подумал, что оставит в наследство своим детям прекрасный мир. А разобраться с причудами Бэль Эллендер он еще успеет.

***

Пат почти влетела в студию, одним раздраженным жестом выставила за дверь обоих питомцев Роберта, а потом уставилась на него, не в силах произнести ни слова от распирающего ее гнева.

— Это что за выходка?! — наконец-то, выпалила она.

— Тебе не понравилась обложка? — невинно поинтересовался Роберт.

— Хватит притворяться! — сорвалась в крик Патриция и топнула ногой. — Ты подал заявку в спортивный департамент!

— Конечно, — подтвердил идеальный питомец, даже не вздрогнув от ее вопля. — Ведь я домашний любимец и должен постоянно работать над собой. Совершенствовать свой ум. Повышать квалификацию. Участвовать в общественной жизни. Мой куратор в Службе адаптации много об этом говорил — я очень благодарен ему за наставничество.

В тоне Роберта проскользнула едва заметная ирония, и Пат чуть не перекосило от бессильной злости.

— Я понимаю, ты беспокоишься о моем здоровье, — с несколько преувеличенным смирением добавил Роберт, — но, не волнуйся, шахматные фигуры весят немного и мне не грозит перспектива надорваться, передвигая их по доске.

— Ты что же надеешься, что сможешь выиграть турнир? — Пат, наконец-то, опомнилась и постаралась вложить в свои слова как можно больше яда. — Да ты провалишься на первой же партии, у тебя нет ни малейшего шанса!

— Так мне и не нужно выигрывать, — с самым доброжелательным видом улыбнулся Роберт. — В спорте главное не победа, главное — участие, инициатива, тренинг интеллекта, — молодой человек выразительно постучал согнутым пальцем по лбу. — Как раз это мне и предоставит турнир. К тому же он поднимет твой престиж — ведь не у каждого опекуна питомцы умеют передвигать фигуры, а забота о престиже опекуна долг каждого питомца — заметил Роберт. — Ну, а мне турнир обеспечит не менее десяти, а, может быть, даже и пятнадцати бонусов. Я еще не разобрался в этой системе, но дело явно перспективное.

— Ты… — великая писательница задохнулась от возмущения, не в силах вымолвить ни слова.

— Думаю, где-нибудь через полгода-год, — невозмутимо продолжал Роберт, — я с полным правом смогу назвать тебя матерью.

Пат побледнела. Перспектива была ужасной.

— Ах, прости, я забыл, что такой взрослый сын будет тебя старить, — безжалостно произнес Роберт. Он больше не улыбался, пристально и холодно глядя на бывшую невесту. Кажется, Патриция поняла, что не сможет вечно лишать его свободы. Оставалось воспользоваться ситуацией. — Впрочем, у тебя есть шанс избежать столь неприятного развития событий…

— Как? — против воли вырвалось у Пат.

Роберт немного помолчал.

— Ты слишком потратилась, Пат, — произнес он, наконец. — Пятьдесят тысяч за право опеки, не менее тридцати тысяч на эту студию…

— Тридцать две, — упавшим голосом поправила бывшая невеста.

— Итого — восемьдесят две тысячи, — подвел итог Роберт. — Это чересчур. На такие деньги можно начать серьезное дело.

И еще одна тягостная пауза.

— Я понимаю, личный художник стоит серьезных трат, но не при моем количестве бонусов, — слегка смягчил тон Роберт. — На последнем апгрейде меня готовили к статусу алиена, и, конечно, Служба адаптации вряд ли обрадуется, если их работа пойдет насмарку. Это вопрос времени, но рано или поздно я стану алиеном, а ты потеряешь все — деньги, личного художника и возможность создания качественной рекламы. Конечно, за воспитание алиена у тебя будет повышен уровень ответственности, но ведь тебе нужно не это, верно? — Роберт многозначительно улыбнулся.

— И что же мне делать? — потерянно спросила Пат.

— Я наводил справки, — вновь заговорил художник, — и выяснил, что бывший опекун может поручиться за своего бывшего питомца перед финансовыми организациями. Нужно сделать следующее — ты даешь мне свободу и поручаешься за меня перед банком. Я получаю от него средства и выплачиваю тебе восемьдесят тысяч, таким образом, ты сможешь компенсировать свои затраты. Как расплатиться с банком, я знаю, так что это не должно тебя волновать. Затем в благодарность за твое поручительство я подписываю с тобой контракт, по которому обязуюсь год иллюстрировать твои книги, а по окончании года найду или подготовлю себе замену. Таким образом, мы оба получим то, что нам нужно, и при этом ничего не утратим. Не говоря уж о том, что тебе больше не надо будет заботиться о том, что я тебя состарю, — с улыбкой заметил Роберт. — Племянники могу быть любого возраста — это вполне нормально. Между моей матерью и ее покойным братом была такая разница в годах, что если бы у него были внуки, они были бы крепко старше меня, даром что были бы моими племянниками…

В начале речи Роберта на лице Пат появилась надежда. Затем — с трудом сдерживаемый интерес. Но когда он произнес слово «племянники», и надежда, и интерес Пат испарились в один миг, ее лицо ожесточилось и она, наконец, воскликнула:

— Никаких племянников, я не согласна!

— Но, Пат, — сдержанно и внушительно, как при разговоре с капризным ребенком проговорил Роберт, — это очень выгодное предложение, вряд ли кто-нибудь предложит тебе лучший вариант. При моем количестве бонусов ты не сможешь меня продать, тем более за такую сумму, и в любом случае при продаже ты лишишься художника…

— Хватит! — голос Пат сделался резким и в нем послышались некрасивые визгливые ноты. — Я не хочу больше об этом слышать!

— Как скажешь, — пожал плечами Роберт. — Значит, вскоре я сделаюсь твоим сыном. Обещаю проявлять истинно сыновнюю почтительность.

Пат отшатнулась и споткнулась, чуть не упав. Всхлипнула, обозвала его мерзавцем и опрометью бросилась вон из студии.

Роберт изучающе посмотрел ей вслед и в озадаченности потер подбородок. Пат, не желавшая денег, выглядела очень странно. Правда, поверить, будто «хозяйка» прониклась идеями служения обществу, у Роберта как-то не получалось. Если бы это было так, свободная Бэль Эллендер давно созвала бы прессу, произнесла бы прочувственную речь о необходимости общественной поддержки борьбы с раком, после чего отправила бы его в больницу работать под начало Макфарлена, не стребовав в клиники ни цента.

Что-то во всем этом было неправильно, но смутная мысль о причинах странного поведения Патриции никак не желала оформляться. Понимая, что с наскоку проблему не решить, Роберт вернулся к насущным делам.

В одном Пат была права — выиграть турнир ему не светило, но вот побороться за место в первой дюжине турнирной таблицы Роберт мог. Правда, для этого надо было очень и очень потрудиться, но упорство и труд никогда не были для него проблемой.

Теперь почти все свободное время Роберт отдавал шахматам. Упорно решал задачи, день за днем штудировал архив турнира, изучал партии и манеру игры будущих соперников. Уже через неделю работы, штудирования схем и роликов с предыдущих турниров Роберту начало казаться, будто он чувствует мысли своих будущих оппонентов и способен предугадывать их ходы. Ощущение было совершенно бредовым, так что Роберт благоразумно выкинул его из головы, не желая поддаваться обманчивому чувству.

А через восемь дней после регистрации Роберту пришли первые задачи, призванные определить его место в будущих турнирных группах. Первые пять задач оказались настолько простыми, что в общей сложности Роберт не потратил на них и четверти часа. К удивлению молодого человека по результатам решения задач он получил первые бонусы. Еще через день пришли новые задания, несколько более сложные. Когда Роберт получил пятую партию задач — на этот раз требующих настоящих раздумий, он в некотором недоумении спросил себя, неужели весь турнир пройдет в заочной форме?

К облегчению Роберта пятая партия задач оказалась и последней, зато по ее итогам Роберт стал обладателем достойного набора бонусов и с радостью обнаружил, что попал в первую, самую сильную группу участников турнира, где и выигрыши оценивались с большим размахом, и даже ничьи награждались по какой-то странной и на редкость запутанной схеме. Конечно, от некоторых шахматистов — к примеру, от доктора Стилла — Роберт мог дождаться лишь грандиозного разгрома, но молодой человек полагал, что должен расшибиться, но свести этот разгром к минимуму. Пусть, судя по собранной информации, доктор Стилл был не просто хорошим математиком, а значит, и шахматистом, но и почти гением, это не значило, что в сражении с ним Роберт должен был сдаться. Как и в сражении с любым другим противником.

Шахматы — это тоже война, размышлял Роберт, и сворачивать с этой дороги он не мог, да и не хотел.

Потому что другой дороги к свободе у него не было.

***

Пат привычно вытерла слезы, постаралась вернуть на лицо спокойное величие доброй и заботливой хозяйки и прошествовала в кабинет, намереваясь вернуться к работе. Однако вместо того, чтобы заняться очередной главой заказного романа Пат воровато оглянулась и загрузила скрытый от посторонних глаз файл со своим творением из жизни Древнего Рима.

Это была ее любимая игрушка, ее единственная радость и надежда на будущее — трогательная история о прекрасной знатной римлянке, купившей на рабском рынке пленного галльского вождя и тем самым спасшей его от страшной участи медленного угасания в каменоломнях. По странной случайности римлянку звали Патрицией, а раба — Роберторигом. Пат понятия не имела, были ли у галлов такие имена или нет, но считала, что имя звучит возвышенно и благородно.

Каждый раз, когда на душе становилось особенно мерзко, и Пат казалось, будто ей никогда не выбраться из лабиринта проблем, она открывала любимый текст, чтобы добавить в него пару-другую страниц. Как всегда на глазах Пат наворачивались слезы умиления, сердце начинало биться где-то в горле, а дыхание становилось прерывистым. Молодая женщина наслаждалась каждым мигом творчества, изливая сердце в полных искренности строках.

Да, римлянка Патриция была прекрасна и благородна. Ее раб был дик и неотесан, но при этом красив как сам лучезарный Феб. Патриции приходилось учить Роберторига буквально всему, приобщать к благам цивилизации, ведь несчастный дикарь не умел пользоваться не только вилкой, но даже ложкой! А еще он почитал ее как богиню, и ей пришлось потратить немало усилий, чтобы невинный сын лесов понял, что она тоже женщина. Впрочем, в глубине души Роберториг так и не поверил, что она была простой смертной. Он смотрел на нее с восторгом и обожанием, любовался ее точеным профилем, изящной и элегантной фигурой, удивительной грацией и легкими развивающимися одеждами, так непохожими на грубые и невзрачные одеяния соплеменниц. А однажды она заметила, как Роберториг целует камни, по которым она ступала. И хотя Патриция мягко пожурила раба за излишнюю восторженность, ей была приятна наивная преданность галла.

Теперь же Пат писала трогательную и забавную сценку, как старательный, но грубый варвар во время урока музыки порвал струны арфы, а потом, распростершись у ее ног, молил не сердиться на него за оплошность. Патриция ласково потрепала густые локоны Роберторига, утешила его, сообщив, что совсем не сердится и уверена, что в будущем он еще научится играть, а затем велела управляющему не наказывать раба строго. В самом деле, странно было бы ожидать от варвара быстрых успехов. Он и так проявлял удивительную для дикаря сообразительность, редкую любознательность и послушание. Патриция не сомневалась, что еще сможет воспитать из него достойного человека…

Великая Бэль Эллендер перечитала написанное и вернулась к своей любимой сцене — ночи страсти и любви. Осторожно поправила некоторые детали, чтобы еще сильней передать свои чувства и чувства верного раба, затем перечитала главу целиком. Текст был прекрасен, и Пат поняла, что это лучшее из всего ею написанного. И было до слез обидно, что самый прекрасный ее роман никогда не увидит свет.

Пат всхлипнула и закрыла файл. Надо было возвращаться к работе.

***

Больше всего чувства Роберта напоминали опустошение. Молодой человек смотрел на шахматную доску, на противника и понимал, что сделал все, что мог. Большее было невозможно, да и этот результат казался Роберту совершенно неправдоподобным.

Доктор Стилл медленно поднялся с места, и присутствующие замерли, с трепетом ожидая, какую еще выходку позволит себе несносный гений. Роберт поднял на противника полубессмысленный взгляд, и в следующее мгновение оказался почти выдернут со своего места. Взбалмошный доктор Стилл, способный кидаться стульями и шахматными досками, а также ругаться в лучших традициях оставленного мира, радостно тряс ему руку и почти кричал, что наконец-то встретил достойного соперника.

Потрясенный Роберт не знал, что и сказать. Подобной реакции он не ждал. Хотя молодой человек не слишком задавался вопросом, насколько честно добился ничьи, Роберт предполагал, что Стилла этот вопрос может очень даже занимать. И вот, судя по всему, Стилл был счастлив, как свинья в клевере.

Роберт пробормотал какие-то слова, но избавиться от знаменитого математика и шахматиста оказалось не так-то просто. Стилл твердил, что сегодня самый счастливый день в его жизни, и ему, наконец-то, будет с кем поговорить.

Потом они обменялись адресами электронной почты.

Потом Стилл потащил его знакомить с какими-то нумерами, радостно вереща, что вот это тот самый парень, что смог свести партию с ним к ничей. Роберт запоминал имена, машинально пожимал руки, говорил, что для него это большая честь и все остальные слова, которые принято говорить при знакомстве.

Впрочем, перечисление титулов и достижений нумеров и правда впечатляли. Физик, разработавший теорию физики прокола, включая энное количество частных случаев, где n стремится к бесконечности. Математик, рассчитавший все это доступными ему методами и доказавший теорию физика. Экспериментатор, подтвердивший теорию на практике. А еще люди, исследовавшие проблемы энергетики, биохимии, медицины, аэродинамики и множества других дисциплин, о некоторых из которых Роберт прежде и не подозревал. И вот сейчас эти люди хлопали его по плечу, пожимали руку, при том, что далеко не все из них носили ошейники.

— Великолепно сработано, Роберт! Я горжусь тобой, — произнес знакомый голос, и Роберт с радостью узнал Макфарлена. — С вашего позволения, доктор, — продолжил профессор, — я похищу у вас собеседника.

— Так вы знакомы? — удивился Стилл.

— Конечно, — подтвердил врач, — ведь Роберт мой будущий сын! — гордо объявил он.

— А я и не знал, что вы его опекун, — удивился математик.

— Еще нет, но я над этим работаю, — сообщил врач. — Пойдем, Роберт.

— Не забудьте вернуть его сюда! — крикнул вдогонку Стилл. — Мы еще не договорили!

Когда свободный и питомец отошли достаточно далеко от взволнованных сенсацией шахматистов и их поклонников, Макфарлен по-отечески обнял Роберта.

— Ну, здравствуй, сынок, — проговорил, наконец, профессор. — Как ты живешь?

— Вы не представляете, как я скучаю по больнице, — признался Роберт и понял, что говорит чистую правду. — Пара царапин — это самое серьезное, с чем я имею дело. Я понимаю, это хорошо, когда люди здоровы, но к чему мои знания, если я не могу их применить?

— Ничего, — профессор успокаивающе положил руку ему на плечо. — Скоро все изменится.

— Я стараюсь набирать бонусы, — сообщил Роберт, — но вряд ли я смогу набрать их скоро. Я, конечно, уверяю, что наберу их за полгода-год, но если так будет продолжаться и дальше, то на все это мне понадобится не менее пяти лет — даже с шахматами.

— Не думай о бонусах, — отмахнулся Макфарлен. — Мы справимся и без них.

Роберт вопросительно посмотрел на профессора.

— Э, нет, — улыбнулся врач. — Об этом мы поговорим чуть позже. А пока расскажи, что же ты делаешь у своей… хм… хозяйки.

— Иллюстрирую идиотские книжки, — мрачно проговорил Роберт. — Глаза бы не видели!

Макфарлен покачал головой:

— Мда, понятно. Я пытался поговорить с Бэль Эллендер, но… разговора не вышло, — признал он.

— Я тоже пытался поговорить, — сообщил Роберт. — Я предложил очень выгодную сделку, но она все отвергла. Я понимаю, в ее возрасте мало удовольствия заполучить сына или даже племянника моих лет, но ведь… — Роберт остановился. Все странности в поведении Пат, все абсурдные придирки, непонятные взгляды и еще более странные претензии стали вдруг понятны, как будто из-за одной крохотной детали мозаика, наконец-то, сложилась. — Вот ведь черт… — пробормотал он.

— Что случилось? — встревожился Макфарлен.

— Она никогда меня не отпустит, — проговорил Роберт. — Ей не нужно никакое родство… вот она и пыталась уговорить, чтобы мне не давали бонусов…

— Вот оно как, — протянул Макфарлен. — Помнится, наши умники психологи называют это гендерным кризисом…

Роберт стиснул голову руками, пытаясь понять, как быть. Ему вновь показалось, будто он тонет в болоте.

— Ничего, Роберт, это даже хорошо, — выговорил, наконец, врач. — Бонусы собирать долго, отпускать тебя она не хочет, значит, остается единственный выход — купля-продажа прав опеки. Это выгодно всем, даже ей…

— Но там же больше восьмидесяти тысяч, — выдохнул Роберт.

— Восемьдесят так восемьдесят, — кивнул профессор. — Нет, Роберт, я признаю, что у меня таких средств нет, но ведь я не один. Просто фонд активизирует свою работу…

— Какой фонд?

— Ах, да, ты же ничего не знаешь, — спохватился онколог, и в его тоне промелькнуло удовольствие. — Это идея твоей Юнис — чудесная девочка, уверен, мы поладим, и я буду гордиться не только сыном, но и невесткой, — сообщил Макфарлен. — Смотри!

Профессор извлек планшет, включил, и удивленный Роберт увидел надпись через весь экран: «Соберем деньги для Роберта! Сегодня собранно — $ 32 481». Последние цифры менялись, и вскоре сумма стала — 32 490, потом — 32 499 долларов. На этой сумме рост неожиданно застопорился, а потом сумма увеличилась сразу на 20 долларов.

— Ты текст почитай, — посоветовал профессор. — Это общее творение — все же гамильтонцы молодцы! Да и фото с видео хороши.

Потрясенный Роберт просмотрел текст, пролистал фотографии и ролики. Их было много, он даже удивился их количеству. Некоторые ему удалось узнать — это были снимки Юнис. А еще было много фотографий с работы над Вифлеемом, из супермаркета, муниципалитета и кафе... И ролики, где он был запечатлен с Беном. Роберт вдруг понял, откуда они взялись — камеры слежения, которые здесь были установлены чуть ли не повсеместно, так что теперь жителям Гамильтона было, что выкладывать!

Хотя звука не было, догадаться, о чем шла речь, было нетрудно. Вот он утешает уставшего Бена, и тот смеется, с новыми силами берясь за кисти. А вот тут он уговорил его отдохнуть. Поймал перемазавшихся мальчишек и повел их умываться. Вместе с Беном проверяет финансовые документы праздника…

И комментарии — сотни, нет тысячи и тысячи комментов!

— Конечно, восемьдесят тысяч — это много, — донесся до Роберта голос Макфарлена, — но за полгода мы их гарантированно соберем.

Роберт поднял на профессора сияющий взгляд.

— Возможно, собирать всю сумму и не понадобится, — предположил он. — Я поговорю с Пат и постараюсь убедить ее ограничиться тем, что уже есть, а остальную сумму отработаю этими дурацкими картинками. Это, конечно, гадость редкостная, но… плевать! Зато я смогу поехать, куда хочу — я смогу вернуться в Гамильтон!

— Хорошая идея, — одобрил Макфарлен. — Не забудь сказать, что это решит все ее проблемы. Только ты уж сообщи, как все пройдет, — попросил профессор. — Ты же ни строчки не написал, как так можно?

— Я пытался, — развел руками Роберт, — но это оказалось «вне зоны моей ответственности».

— Так, — тон профессора стал жестким, глаза сузились. — Тебе не активировали А-Плюс?! Я подам жалобу на твоего опекуна в Службу адаптации!

— Но ведь они утвердили такое решение, — вздохнул Роберт. — Подтвердили статус домашнего любимца класса «С».

— Все равно! — отрезал Макфарлен. — Твой статус А-Плюс никуда не делся, и тебе обязаны были предоставить все связанные с ним возможности. И даже если в Службе адаптации откажутся рассматривать жалобу, она все равно нужна. Их там уже пять — будет шестая, и еще есть сенатская комиссия... А пока… давай свой адрес. Если я напишу тебе первым, ты получишь право мне отвечать.

Роберт молча выполнил распоряжение профессора, но когда Макфарлен ободряюще подмигнул, решился:

— Профессор, а вы не могли бы передать мой адрес Юнис?

Макфарлен вздохнул, с сочувствием глядя на будущего сына.

— Мальчик мой, давай мы сначала вытащим тебя отсюда? — мягко произнес он. — Я все понимаю, сам был молодым, но сейчас не время.

Роберт опустил голову. Профессор пару минут помолчал.

— Формально, Роберт, ты питомец, и пока нам всем придется с этим считаться, — примирительно проговорил он. — Вы оба сейчас на нервах, не дай Бог что-нибудь не то напишите, разнервничаетесь, а вам надо быть собранными и спокойными. Не сердись, сынок, но так будет лучше, — убеждал Макфарлен. — Вот вернешься в Гамильтон — и общайтесь сколько душе угодно, разве я против? Фонд все предусмотрел, ты сразу же станешь алиеном, к чертям это баловство с бонусами! Потом мы поможем тебе сдать экзамены — и ты свободный с полными гражданскими правами. Конечно, с таким опекуном ты не получишь свободу ни через пять, ни через десять лет, но слава Богу, есть наш фонд. Нужно только немного подождать. Ты ведь справишься?

— Да, профессор, справлюсь, — кивнул Роберт. Ждать и правда оставалось немного. Пару недель Пат будет дуться и не захочет ничего обсуждать. Потом еще недели две будет обдумывать предложение. Еще неделя уйдет на согласование всех пунктов продажи и составление соглашения. А потом он станет свободным.

Месяц и даже два — это не десять лет. Можно и подождать…

***

Вернувшись к работе после программы реабилитации, Лорренс Паркер с энтузиазмом и энергией принялся за дело, знакомился с новостями, расспрашивал Райта о недавних событиях и пытался составить общую картину происходящего. Судя по всему, субъект вел себя идеально, чего нельзя было сказать о его опекуне. Найти хоть какое-то разумное объяснение поступкам Бэль Эллендер пока не удалось никому.

— Вот не понимаю, чего она добивается, — пожимал плечами Линкольн Райт. — Не могу сказать, что она балует субъекта, но эта мелочная опека, ожидание неприятностей из-засущей чепухи способны расстроить нервы у любого питомца. Просто удивительно, как наш субъект еще сохраняет спокойствие и здравый смысл. И даже набирает бонусы, хотя, конечно, и небольшие… Железные нервы! Кстати, о бонусах, — перебил сам себя Райт. — Вот полюбуйтесь, запрос свободного Моргана — действительно ли после пережитого питомцем стресса из-за потери опекуна бонусы могут вызвать у него нервный срыв. Именно в этом его пыталась уверить свободная Эллендер.

Ларри в изумлении уставился на коллегу.

— Вот и я о том же, — проговорил Райт, по достоинству оценив изумление Паркера. — Конечно, я ответил, что как раз из-за потери опекуна питомец особо нуждается в положительном подкреплении и, следовательно, в бонусах. Но вот о чем думает эта Эллендер? Она же не совсем дура!..

— А, может… — Ларри в нерешительности остановился — высказывать зародившееся подозрение вслух было почему-то неловко. — Может, это гендерный кризис? — почти робко предположил он.

— У кого? — скептически переспросил Райт. — С субъектом все в порядке.

— У Бэль Эллендер, — уточнил Паркер.

— Вот пропасть! — вырвалось у Милфорда. — А ведь, похоже, вы правы…

— Но это же непристойно! — далеко не все члены группы Торнтона готовы были принять гипотезу молодого коллеги. — Он же питомец!

— Это все равно, что испытывать вожделение к ребенку…

— Мы готовили субъекта на алиена, — напомнил Ларри. — И в том мире субъект и опекун были помолвлены…

Торнотон стиснул зубы, решив, что шеф опять оказался прав, выступая против контактов попаданцев, знавших друг друга по оставленному миру. В результате на очередном докладе Лонгвуду он не только повторил скандальную гипотезу Паркера, но и предложил обратиться к кому-либо из консулов, чтобы изъять субъекта у свободной Бэль Эллендер от греха подальше.

Лонгвуд задумался, затем предложил Торнтону изложить гипотезу Паркера более подробно, наконец, покачал головой:

— Нет, Торнтон. Эксперимент есть эксперимент. Программе необходим крэш-тест и мы его получим.

А через два дня новости о субъекте заставили группу Торнтона забыть о Бэль Эллендер. Информация, что субъект сыграл вничью с доктором Стиллом, вызвала небывалый ажиотаж. Райт сиял от гордости, Ларри уверял, что не случайно Роберт получил по всем тестам высший бал, а Милфорд твердил, что Стиллу так и надо.

— Все не можете забыть свой проигрыш? — не удержался от шпильки Торнтон.

— Да причем тут проигрыш? — отмахнулся MD. — Проиграть Стиллу не стыдно — ему проигрывают все. Но он хам и псих!

— Что вы хотите от гения? — пожал плечами Торнтон. — Все они слегка не в себе.

— Но все же — как субъекту удалось?! Кто-нибудь помнит, чтобы Стилл играл вничью?

— Девятнадцать лет назад у него была ничья в партии с сенатором Дженкинсом. Но это была случайность, — объявил Милфорд. — Впрочем, что гадать? Давайте посмотрим партию. Линк, у вас есть запись?

— Естественно, — Райт уверенно вывел на экран сопровождаемый схемой ролик.

Группа Торнтона уставилась на экран, хотя и с разной степенью понимания происходящего. Время от времени те члены группы, что не являлись поклонниками шахмат, вопросительно поглядывали на Милфорда, как будто надеялись найти ответ на интересующую их загадку у него на лице. Ответа не было, зато на лице врача последовательно сменяли друг друга хищный интерес, изумление, радость, откровенное веселье и восторг.

— Вы только взгляните! — наконец-то воскликнул он. — Это восхитительно!

— Дэн, прекратите говорить загадками, — распорядился Торнтон. — Это вы у нас фанат шахматной доски, а мы люди более приземленные. В чем смысл всего этого?!

Милфорд расхохотался.

— Все-таки Стиллу поделом, так попасться! Но наш субъект-то каков — молодец… Какая память, быстрота реакции, а главное — нервы! Вы что, не поняли? — воскликнул врач. — Он же использовал приемы самого Стилла. Можно сказать, Стилл сражался с самим собой — и не нашел приемов против себя… — Милфорд вновь рассмеялся. — Вот к чему приводит самомнение… Нет, это великолепно! Какая память!.. Парень отплатил этому крокодилу за всех…

Через пару дней группа Торнтона получила еще одно потрясающее известие.

— Они переписываются, — сообщил Райт.

— Кто с кем? — в первый миг не понял Ларри.

— Стилл и наш субъект, — уточнил Райт.

— Да о чем им разговаривать?! — не поверил Торнтон.

— О шахматах, — меланхолично сообщил Райт. — И о вдохновении. Кстати, субъекту написал и профессор Макфарлен — прислал ему учебник по анатомии. Судя по ответу субъекта, он очень доволен. Идиллическая переписка, иначе не скажешь…

А через две недели группа Торнтона докладывала директору Службы адаптации, как общение с субъектом повлияло на доктора Стилла.

— Уже две недели доктор Стилл почти вежлив и доброжелателен к окружающим, — говорил Паркер. — Он не сломал ни одного табурета, не разбил ни одной тарелки, ни на кого не кричал и никого не довел до истерики. Его администратор сообщает, что Стилл, наконец, решил две важнейшие задачи, которые раньше объявлял неразрешимыми. У доктора прекрасное настроение и, судя по нашим данным, он находится в состоянии гармонии и на пике своих возможностей.

— Хочу посмотреть при этом известии на лицо директора Службы психологической поддержки, — мечтательно проговорил Милфорд. — Ни одна из ее одалисок не смогла добиться со Стиллом столь надежного, а главное — длительного успеха. А всего-то надо было щелкнуть Стилла по носу…

— Действительно, — почти с отсутствующим видом проговорил Лонгвуд. — А что Бэль Эллендер? — задал неожиданный вопрос он.

— Пока ничего нового, — ответил Ларри. — Она занята переговорами с киностудией.

— А давайте сделаем вот что, — почти с вдохновением проговорил Лонгвуд. — Сообщите администратору Стилла, что столь радующие его перемены в докторе вызваны общением с нашим субъектом, и намекните, что такие достижения надо вознаграждать. Пусть подкинет субъекту 15 или даже 20 бонусов. Посмотрим, что из этого получится.

Торнтон сделал пометку, его сотрудники с энтузиазмом закивали головами, и Лонгвуд отпустил всех работать. Эксперимент становился все более и более насыщенным, и шеф Службы адаптации собирался довести его до конца.

Глава 11

Роберт мог гордиться собой. Он старался попасть в первую дюжину турнирной таблицы, а угодил в десятку. Правда, он замыкал эту десятку, но ничья со Стиллом обеспечила ему высокий рейтинг среди шахматистов, значительные бонусы и хорошее общество, во всяком случае, в сети.

В отношение Пат Роберт тоже не слишком ошибся. Целых пять дней он был лишен «счастья» лицезреть ее по вечерам, так как, разобидевшись на его успехи в шахматах, Патриция не приглашала его на ужины. Для Роберта эти пять вечеров были самыми приятными и спокойными вечерами за все последнее время, и он постарался использовать их как можно лучше.

А вот доктор Стилл преподнес Роберту сюрприз. При всей вспыльчивости и экспансивности математик оказался довольно интересным собеседником. Для Роберта переписка со Стиллом оказалось неплохой возможностью как можно больше узнать об окружающем мире, а заодно и повысить свое мастерство в шахматах. Правда, мир вокруг не слишком интересовал нумера, зато он много писал о шахматах и математике. Хотя в математических рассуждениях Стилла Роберт понимал едва ли пятую часть, главное он уяснил — исследование Прокола было одним из передовых направлений здешней науки, а сфера его применения была так широка, что попадание самого Роберта в этот мир можно было назвать лишь досадным побочным эффектом работы.

В целом жизнь Роберта после шахматного турнира явно пошла в гору, и он спешил этим пользоваться. Пару раз Роберт даже встретился с профессором Макфарленом в небольшом кафе поблизости от виллы Пат, а на второй встрече познакомился с одним из будущих братьев. Судя по Чаку Макфарлену, вся эта семья состояла из незаурядных личностей, и Роберт должен был с ними поладить.

А еще были журналы, до которых Роберт смог, наконец, добраться; отложенный до поры до времени учебник по общественным отношением; сборник вопросов к экзамену на полные гражданские права, присланный мэром Гамильтона; и даже бонусы за хорошее поведение доктора Стилла. Последнее обстоятельство изрядно повеселило Роберта и официально называлось бонусами за «создание благоприятной психологической атмосферы». Но если Роберта нежданное получение двадцати баллов порадовало, то Пат оно буквально взбесило. Впрочем, и это было использовано питомцем в своих целях.

Когда Пат вновь ворвалась в студию, Роберт как раз прилежно сортировал фотографии к новой книжке «хозяйки» и подводил итоги своей работы на Бэль Эллендер. Благодаря его стараниям, вилла Пат все же превратилась в образец вкуса и элегантности, и Роберт полагал, что у Пат хватит ума ничего не портить. Он проиллюстрировал для нее три книги, и хотя с точки зрения Роберта все это было полнейшей чепухой, судя по всему, иллюстрации произвели в обществе фурор. Оставалось признать, что даже без восьмидесяти тысяч долларов он уже давно отработал все, что Пат на него потратила, а если она была не согласна с этим — что ж, он мог проиллюстрировать еще пару ее книжек при условии, что она его, наконец, продаст.

Патриция остановилась прямо напротив него и возмущенно вопросила:

— На каком основании ты тратишь мое время?!

Роберт приподнял бровь в вежливом недоумении.

— Ты обязан заниматься моими делами, а не трындеть в сети с каким-то Стиллом! — окончательно взбеленилась Пат.

Лицо Роберта не изменилось:

— Не думаю, что в отношении доктора Стилла подходит местоимение «какой-то», — спокойно заметил он. — Доктор Стилл — один из величайших ученых, и его спокойствие и доброе расположение духа имеют важнейшее значение для всего мира, — наставительно сообщил Роберт. — Не понимаю, чем ты недовольна, — пожал плечами домашний любимец. — Как твой питомец я обязан работать над собой. Как обитатель этого мира — способствовать его благополучию. Общение с доктором Стиллом позволяет мне выполнять обе задачи одновременно. Не случайно меня наградили за это бонусами.

— Бонусы!.. Опять твои бонусы, — выкрикнула Пат.

— Да, бонусы, — подтвердил Роберт. — Мы уже обсуждали это. Кажется, недели три назад. Разве с тех пор что-то изменилось?

Глаза Пат блеснули слезами, и Роберт понял, что теперь она вполне готова его выслушать. И услышать. Строго говоря, другого выхода у нее не было.

— Ну-ну, Пат, только не вздумай плакать, — уже мягче проговорил Роберт. — Ты же умная девочка и наверняка поняла, что надо делать…

— Нет… — прошептала блистательная Бэль Эллендер, с трудом удерживаясь от новых всхлипываний.

— Что ж, — Роберт понимающе кивнул. — В этом нет ничего странного. Ты так быстро смогла реализовать свои таланты, что просто не успела узнать некоторых особенностей здешней жизни.

Пат с самым несчастным видом кивнула.

— А раз так, то решение всех проблем лучше передать в мужские руки, — с добродушной улыбкой предложил Роберт. Пат было вскинулась, но молодой человек успокаивающе коснулся ее руки и при этом посмотрел в глаза с такой убедительностью, что возразить Пат не смогла. Где-то глубине сознания вяло мелькнуло напоминание, что именно она стала свободной и опекуном Роберта, а не наоборот, но эта мысль почти сразу же исчезла. Сейчас Роберт говорил именно то, что она давно хотела услышать, и по доброй воле прервать его речь она не могла, да и не хотела.

— Я признаю, Пат, тебе нет равных, когда надо выразить чувства, написать книгу, — проникновенно продолжал Роберт, — но бизнес лучше передоверить профессионалам. Ты же доверяешь свои дела Эллендеру, не так ли? Ну, а я, если ты помнишь, тоже управлял бизнесом и довольно успешно, и, значит, могу дать тебе дельный совет.

И на этот раз Пат только потеряно кивнула.

— Поверь, я прекрасно понимаю, в какое щекотливое положение мы с тобой угодили, — проговорил Роберт. — Как и тебе, мне вовсе не нужно это родство, но и оставаться в прежнем статусе я тоже не могу. Но ведь выход так прост… — сообщил молодой человек. — Надо просто продать права на мою опеку…

— Ты слишком дорого стоишь, — прошептала Пат.

— Да, тут ты постаралась, — улыбнулся Роберт. — Но эта проблема тоже решаема. Конечно, — кивнул он, — ни один нормальный опекун не станет приобретать столь дорогого питомца лишь для того, чтобы сделать его алиеном. Но так уж вышло, что есть люди, которые хотят меня купить.

Во взгляде Пат затеплилась надежда.

— Жители Гамильтона, — пояснил Роберт. — Это тот городок, где я раньше жил, — добавил он. — У них большие планы, им нужен врач, и они считают, что это должен быть я. Они даже создали фонд для сбора средств на покупку. Ты можешь найти информацию о фонде в сети. Он называется «Вифлеем».

— Но…

— Я понимаю, деньги — это тоже важный вопрос, — согласно кивнул Роберт. — В настоящий момент «Вифлеем» собрал тридцать пять тысяч долларов, и если ты сможешь ждать, то где-нибудь через полгода они наберут всю необходимую сумму, но, знаешь ли, в чем дело… — молодой человек покачал головой и сделал многозначительную паузу, — мне почему-то кажется, что здесь не стоит тянуть. Кажется, у твоего дяди тоже есть планы…

Пат побледнела.

— Поэтому давай договоримся вот о чем, — взгляд Роберта оставался мягким, а голос проникновенным. — Ты продаешь меня фонду за уже имеющуюся сумму, а я обязуюсь иллюстрировать твои книги еще год, а по окончании этого срока найду или подготовлю для тебя подходящего художника. Это идеальный вариант, Пат…

Великая Бэль Эллендер молчала. В глубине души ей хотелось петь. Дикий галльский вождь все-таки пал к ее ногам. Он думал о том же и хотел того же, что и она, и больше не мучил ее высокомерием. Впервые за последнее время на душе Пат было легко и спокойно. Ей хотелось немедленно сказать Роберту «да», но желание слегка подразнить его останавливало рвущиеся с языка слова. Женщина не должна соглашаться на предложение мужчины слишком быстро.

— Я… должна подумать, — наконец-то произнесла Пат.

— Конечно, — согласился Роберт. — Когда примешь решение, то сможешь связаться с профессором Макфарленом — он один из представителей фонда.

Пат невольно скривилась.

— Или с представительством фонда в сети, — невозмутимо добавил Роберт.

***

Предложение Роберта было восхитительно, информация в сети обнадеживала, и Пат готова была немедленно отправить письмо на любой из контактных адресов. В самом деле, идея Роберта решала все проблемы. Пат не могла гарантировать, что какое-нибудь нежданное происшествие не принесет Роберту такое количество бонусов, что он немедленно не станет алиеном. В конце концов, вдруг он снимет с дерева перепуганного котенка — защищать слабых было вполне в духе Роберта — а растроганный муниципалитет с подачи соседей решит его щедро наградить, даже не подумав, какие сложности создаст ей и ему. Даже странное желание Роберта стать врачом играло на руку Пат. Почтенный врач не сможет браться за кисти для посторонних, и, значит, все художественные таланты Роберта будут принадлежать ей одной. Да и сам статус уважаемого медика с обширной практикой вполне сможет перевесить тот факт, что еще недавно Роберт был питомцем, и даже дядя не сможет ничего возразить против такого брака. Великая писательница и квалифицированный врач — это выглядело вполне респектабельно.

Воспоминание об Эллендере напомнили Пат, что продавать Роберта без одобрения дяди будет не слишком разумно. Необходимо было переговорить с Эллендером, и лучше всего было представить дело так, как будто она не может обойтись без его совета.

Изложить дело в нужной интерпретации оказалось несложным, и Эллендер глубоко задумался, не замечая, что любимая племянница затаила дыхание.

— Ну, что ж, Бэль, мне кажется, это очень выгодная сделка, — наконец-то проговорил он. — Если парень и правда готов стать алиеном — а его бонусы и способность внятно изложить предложение говорят именно об этом — то за такую идею надо хвататься обеими руками.

Пат с облегчением перевела дух.

— Но я советую тебе внести некоторые усовершенствования в этот проект, — продолжил между тем Эллендер. — Не бери все собранные средства, ограничься тридцатью тысячами. Скажи представителям фонда, что интересы общества для тебя важнее денег. И, кстати, когда сделка свершится, надо будет дать знать об этом прессе. Можно будет даже пригласить прессу на подписание договора купли-продажи. Репутация человека, готового на жертвы ради общества, весьма полезна для писательницы.

Пат кивнула, пожирая дядю преданным взглядом.

— Остальные средства ты возьмешь отработкой. И я не думаю, что для этого понадобиться год, — заметил Эллендер. — Достаточно, если питомец проиллюстрирует три твои книги, а дальше ты не будешь в нем нуждаться — у тебя пойдут экранизации, и иллюстрации к новым книгам можно будет делать на их основе, слава Богу, на студии есть художники!

Эллендер довольно откинулся на спинку кресла. Все проблемы решались наилучшим образом.

— И, кстати, детка, ты, наконец, избавишься от этой заботы. Ты еще слишком молода и неопытна, чтобы воспитывать взрослого мужчину с… — Эллендер запнулся, — с несколько необычными склонностями, — со смущением договорил он.

— Но…

— Нет-нет, дитя мое, — отмахнулся Эллендер, — об этом мы поговорим позже, когда ты выйдешь замуж и узнаешь мир с новой стороны. Пока же могу сказать, что ты счастливо избавилась от лишних расходов. Сама подумай, — проговорил предприниматель, заметив легкое недоумение во взгляде молодой женщины, — содержать домашнего любимца — это большие расходы. Тебе уже пришлось приобретать специальное оборудование, да и оставлять питомца без подарков тоже было бы нехорошо. А сейчас пусть у фонда болит из-за этого голова. Хотя… — Эллендер остановился, — простенький прощальный подарок все же стоит сделать. Купи парню какой-нибудь коммуникатор подешевле — это произведет хорошее впечатление. Опять же, а если у парня случится гендерный кризис? — предположил Эллендер. — При его пристрастиях агенты Служба психологической поддержки будут стоить недешево. Нам просто повезло, что парнишку кто-то решил купить! Да, Бэль, от этих прав опеки надо избавляться как можно скорей.

— Я съезжу в Гамильтон и поговорю с представителями фонда, — решила Пат.

— Детка, да зачем? — поразился Эллендер. — Я передам юристу все данные, он свяжется с фондом, и они быстро составят договор. Он не должен быть сложным.

— Но… я должна убедиться, что фонд позаботится о питомце, это мой долг, — с самым серьезным видом произнесла Пат.

Эллендер смотрел на племянницу с отеческой гордостью.

— Ты у меня умница, — сообщил он. — Хорошо, поезжай, заодно и отдохнешь. Не нагружай себя лишними заботами, ты слишком много работаешь. Просто передай их юристу данные моего адвоката, и они вдвоем все устроят. Это не займет много времени. И, кстати, — спохватился предприниматель, — для составления договора купли-продажи прав опеки надо будет сделать полный медицинский осмотр питомца. Пусть твой управляющий отвезет парня в Мемориальный госпиталь Стейтона, а нотариус заверит справку — она будет действительна две недели.

Пат кивнула, словно образцовая студентка. Решение было найдено, ободрение дяди получено, и она, наконец-то, могла поверить в счастливое будущее с Робертом.

И в Гамильтон она собиралась ехать вовсе не для того, чтобы проверить, способен ли фонд содержать Роберта. Уж если эти сумасшедшие решили выплатить ей такие деньги, надо думать, они вполне могли обеспечить Роберту самые лучшие условия для проживания. Пат волновало другое. Чтобы представлять иллюстрации к книгам, Роберт должен был регулярно к ней приезжать, но Пат решила сделать ему сюрприз — купить в окрестностях Гамильтона какой-нибудь очаровательный домик, где они с Робертом могли бы встречаться. Любовь среди сельской простоты должна была покорить Роберта, и Пат не сомневалась, что он будет ей бесконечно признателен. Конечно, пристрастие жениха к скромности и простоте выглядело несколько смешно и нелепо, но Пат надеялась со временем отучить Роберта от глупой привычки. Удалось же ей отучить его дичиться!

И коммуникатор она собиралась дарить ему самый лучший, чтобы они могли не только разговаривать, но и отправлять друг другу фото и видеозаписи, чтобы они не расставались ни на миг! Пат слышала, что существуют парные устройства, позволяющие владельцам даже получать информацию о самочувствии друг друга. Стоили они, конечно, кучу денег, но Пат полагала, что любовь стоит самых безумных трат.

Лишь одно смущало Патрицию — необходимость отправить Роберта на медицинское освидетельствование. Насколько она помнила, процедура была на редкость груба и неприятна, но что делать, если таковы требования жизни? Оставалось лишь вызвать управляющего и отдать необходимые распоряжения.

Когда доктор Тревис услышал, что должен договориться с Мемориальным госпиталем Стейтона о предпродажном освидетельствовании питомца Роберта, он даже в изумлении сделал шаг назад.

— Но, госпожа… а как же ваши книги?! — с искренним беспокойством воскликнул он.

Пат поняла, что пришло время примерить роль Великой Благотворительницы Мира.

— Что поделать, доктор, — важно проговорила она, — но интересы общества значат много больше любых эгоистических соображений. Конечно, мне жаль, что наша семья понесет такую потерю, но раз питомец нужен целому городу и у него обнаружились способности к медицине, было бы дурно не дать им развиться. Вы же помните, с каким старанием Роберт оказывал первую медицинскую помощь моим подопечным… А его забота об аптечке и медицинских приборах? — почти с умилением добавила Пат. — Видимо, из него получится замечательный врач. Мы еще будем им гордиться!

Судя по выражению лица Тревиса, речь Патриции удалась, и она подумала, что в присутствии прессы это заявление будет звучать еще внушительнее и краше, а разнесенное по всему миру — укрепит ее репутацию ответственного человека и, значит, многократно увеличит продажи.

— Но вернемся к делам, доктор. Вам надо как можно скорее все уладить, — строго распорядилась Бэль Эллендер. — Постарайтесь, чтобы Роберта приняли в госпитале в течение недели. А сейчас позовите его ко мне — я хочу сообщить ему новость.

***

Взволнованный вид управляющего и вызов к Пат не были для Роберта неожиданностью. Выбора у Патриции не было, согласие на продажу было предопределено, и все же Роберт с удивлением понял, что волнуется. Так можно было волноваться перед последним приступом к вершине после долгого и опасного восхождения. Всего один краткий переход — и вершина покорена, но именно последний рывок всегда кажется самым трудным и неподъемным.

Роберт не знал, сколько времени продлятся переговоры Пат с жителями Гамильтона, и когда, наконец, продажа свершится, но не сомневался, что уже в этом месяце станет свободным. Поведение управляющего это только подтверждало. Тревис указал на дверь и почтительно пропустил Роберта вперед:

— Прошу вас, доктор Роберт…

После знаменитой презентации управляющий неизменно обращался к нему с почтительным уважением, но сейчас, казалось, готов был превзойти самого себя. Подобная предупредительность утомляла, но Роберт утешал себя тем, что скоро все закончится.

Оживленная Пат благосклонно отпустила доктора Тревиса и впервые предложила Роберту сесть. Подобный шаг Роберт также счел добрым знаком.

— Я обдумала твое предложение Роберт и решила его принять, — почти сразу же сообщила Патриция.

— Ты стала настоящей бизнес-леди, Пат, поздравляю, — серьезно ответил Роберт.

Пат покраснела как девчонка и довольно хихикнула. Роберт с досадой догадался, что сейчас станет свидетелем целый серии ужимок, обычных для студенток-фанаток. Видеть все эти глупости в Пат и понимать, каким он некогда был слепцом, было не слишком приятно. К счастью, это тоже не могло длиться вечно, и скоро они с Пат должны были расстаться навсегда.

— Я уверен, юристы быстро смогут оформить все бумаги, — как ни в чем не бывало, продолжил разговор Роберт.

— Ах, да, — опомнилась Пат и виновато улыбнулась. — Ты понимаешь, Роберт, так принято… я здесь совершенно не причем! — попыталась оправдаться великая писательница, — Но для оформления документов ты должен пройти медицинское освидетельствование.

— Конечно, — спокойно кивнул Роберт. — Я готов.

Пат с облегчением перевела дух и мило улыбнулась.

— Тогда доктор Тревис обо всем договорится, — сообщила она, ни с того ни с сего начав изображать из себя маленькую девочку.

Роберт решил, что пару недель вполне может потерпеть этот цирк — в конце концов, ему приходилось терпеть и не такое. А еще через два дня Пат сообщила ему и день приема в госпитале, так что молодой человек смог отправить Макфарлену ликующее письмо, которое состояло все из двух слов и большого количества восклицательных знаков: «Она согласилась!!!!!!!!».

Уже традиционная встреча с профессором в кафе «На берегу» была полна радости и волнений.

— Ты уверен, что она не передумает? — беспокоился Макфарлен.

— Не знаю, вроде бы не должна, — отвечал Роберт. — Во всяком случае, она уже договорилась о моем предпродажном освидетельствовании в госпитале.

— Тогда можно не волноваться, — с облегчением вздохнул Макфарлен. — Если дошло до освидетельствования, то все в порядке. Когда у тебя обследование? И где?

— Через три дня, — сообщил Роберт. — В Мемориальном госпитале Стейтона.

— Прекрасно! — Макфарлен удовлетворенно хлопнул по столешнице. — Я позвоню их директору — он мне кое-что должен и… Не волнуйся, сынок, все будет хорошо…

А потом эту фразу «Все будет хорошо» пришлось повторять уже Роберту. Известие, что доктора Роберта продают, в мгновение ока облетело Тару, и если большинство подопечных Пат приняло новость как должное — «Хозяйке лучше знать, что делать» — то для трех питомцев сообщение о продаже домашнего любимца стало причиной для немалых огорчений.

Расстроенная секретарь кругами ходила вокруг Роберта, со слезами на глазах рассказывая, как бы она хотела стать его парой. Утешить девушку Роберт не мог, и только мягко сообщил Бесси, что она еще слишком молода, чтобы думать о паре, но когда-нибудь в будущем обязательно встретит хорошего питомца, которого и получит в пару.

Беспокойство Бакли и Стенли было более серьезно. Сообразив, что после продажи доктора Роберта им нечего будет делать на вилле свободной Эллендер, оба питомца в испуге спрашивали Роберта, неужели теперь их отправят на аукцион. Страх питомцев был хорошо понятен Роберту, поэтому он пообещал, что непременно переговорит о них с хозяйкой и попробует уговорить свободную Бэль Эллендер не выставлять их на продажу.

Однако когда Роберт обратился к Пат, она сначала удивилась, а затем просияла:

— Ну, конечно, Роберт, если ты так ими доволен, — проговорила она, — я не стану их продавать. Я вовсе не хочу, чтобы тебе пришлось привыкать к новой прислуге…

Роберт почувствовал беспокойство и невольный стыд за свой обман.

— Но, Пат… — начал было он.

— Я обещаю, — повторила Патриция, неправильно расценив беспокойство Роберта. — Лишь бы тебе было удобно…

Роберт не знал, откуда питомцы узнали об этом — скорее всего, подслушали его беседу с Пат — но вывод они сделали простой: Роберт скоро станет их хозяином. Открывшаяся перспектива привела парней в восторг, и они наперебой принялись уверять Роберта, что будут стараться, что готовы для «хозяина» на все, лишь бы только он был ими доволен. Расстроенный Роберта попытался объяснить питомцам, что не надо называть его хозяином, но совершенно в этом не преуспел. Проявленные, как они полагали, скромность и простота Роберта довели восторг Стенли и Бакли до настоящего поклонения, а обращение «хозяин» стало произноситься ими с таким благоговением, что Роберту делалось жутко.

«Неужели их придется выкупать?» — с чувством близким к ужасу размышлял Роберт. Молодой человек не сомневался, что когда до Пат дойдет, что он не собирается на ней жениться, обоим парням не поздоровится. Воспитать же из Стенли и Бакли свободных людей возможности не представлялось. «Да они же как дети, — сокрушался Роберт. — Вечные дети, не желающие взрослеть. С Макфарленом что ли посоветоваться?».

Впрочем, Роберт отдавал себе отчет и в том, что ответит профессор: «Мы в ответе за тех, кого приручили, сынок». И оказался прав.

— Мы в ответе за тех, кого приручили, сынок, — понимающе кивнул Макфарлен. — Конечно, парней надо будет выкупать, — объявил он. — Думаешь, в нашем доме для них не найдется места? Ну, да, домашняя мебель нам в семье не требуется, — признал профессор, — но ведь в больнице всегда нужны те, кто могут подать пациенту халат, туфли или довести его до туалета, смогут что-нибудь подтянуть или поднести… Не волнуйся за ребят, мы что-нибудь придумаем, — успокоил Макфарлен. — Попробуем воспитать из них санитаров базового уровня.

Роберт мог только поблагодарить профессора за понимание, но тот уже сосредоточился на новой проблеме:

— С госпиталем я созвонился, — довольно сообщил он. — Так что и здесь волноваться не из-за чего. Да и в юридическом плане все складывается удачно, — объявил Макфарлен. — На днях будет утвержден билль сенатора Дженкинс, который приравняет статус питомцев общественных фондов к государственному, а это значит, что ты сможешь стать алиеном даже быстрей, чем мы предполагали. Что бы там кто не говорил, но сенатор Дженкинс настоящий профессионал! — подвел итог профессор. — И прекрасно понимает веления времени.

А на следующий день Роберт отправился в госпиталь. Прием был назначен на десять, так что с раннего утра вокруг Роберта поднялась такая суета, как будто он должен был получить Нобелевскую премию.

Для явления на осмотр Роберту был предписан строгий деловой костюм. Стараниями Бакли выглядел он безупречно, а его ботинки сверкали так, что в них можно было смотреться как в зеркало. Когда же Роберт глянул в настоящее зеркало, то решил, что более всего напоминает выпускника престижной бизнес-школы, который отправляется на свое первое собеседование. Отличий от подобного выпускника было два. Прежде всего — креативное «украшение» на шее, подходящее уже не будущему управленцу, а какому-то нью-йоркскому хипстеру. Второе — обязательные сопровождающие. В госпиталь с Робертом должны были отправиться доктор Тревис и нанятый Эллендером нотариус. Последний произнес пред Робертом получасовую речь, разъясняя, как надо вести себя на осмотре.

«Да, свободный. Я понял, свободный. Будет сделано, свободный», — почтительно отвечал Роберт на вопросы и наставления юриста, приведя последнего в состояние довольства и умиротворения. А когда нотариус, наконец, сообщил, что они могут отправляться в путь, Роберт вздохнул с облегчением.

Мемориальный госпиталь Стейтона встретил приезжих роскошной приемной, администратором и еще одним юристом. А еще стопкой бумаг, способной вогнать своей толщиной в трепет. Задаваемые юристом вопросы были вполне традиционными.

— Итак, питомец, назови свое наименование, текущую квалификацию и имя своего опекуна, — проговорил юрист госпиталя.

— Питомец Роберт, — отчитался молодой человек, — домашний любимец класса «С», опекун — свободная Бэль Эллендер.

— Очень хорошо, — одобрил юрисконсульт. — Ты понимаешь, питомец, с какой целью тебя доставили в госпиталь?

— Да, свободный.

— Прекрасно. Назови эту цель.

— Медицинское освидетельствование для передачи прав опеки.

— Очень хорошо. Готов ли ты пройти осмотр?

— Да, свободный.

— Хорошо ли ты себя чувствуешь?

— Да, свободный.

— Есть ли у тебя жалобы?

— Нет, свободный.

Вопросы шли один за другим, и Роберта так и подмывало сказать все необходимые «Да» и «Нет» раз двадцать подряд, чтобы не тянуть время, но он заставил себя отвечать четко на поставленный вопрос. Наконец, опрос закончился, ответы Роберта были заверены нотариусом, и молодому человеку предложили переодеться в больничную пижаму.

Уже через полчаса осмотра Роберт подумал о пижаме с благодарностью — впервые за все время рабства. Десятки раз распаковываться и упаковываться в строгий деловой костюм было бы совершенно немыслимо. В сопровождении управляющего, администратора и двух юристов Роберт должен был проходить одного врача за другим, сдавать бесчисленные анализы и тесты. Каждый раз по окончании осмотра нотариус невозмутимо заверял результат, а потом их ждал следующий кабинет.

Роберт мог лишь гадать, что именно сказал директору госпиталя профессор Макфарлен, потому что все врачи были подчеркнуто бережны и очень внимательны, а временами настолько дотошны, что пару раз Роберт даже встревожился. Первый раз это случилось в кабинете стоматолога, обнаружившего у Роберта кариес. Нельзя сказать, чтобы Роберт полагал проблему кариеса сколько-нибудь серьезной, но вот праведное негодование стоматолога из-за недосмотра опекуна — несколько пугало. Заметив обеспокоенный взгляд Роберта, врач величественно сообщил, что свободному… то есть питомцу… надо сменить зубную пасту, и все же подписал «реабилитационный» лист. Второй раз Роберт встревожился в кабинете врача, отметившего, что «у питомца наблюдается трехпроцентный дефицит массы тела, что явно объясняется чрезмерными нагрузками, налагаемыми опекуном». Негодование этого врача длилось гораздо дольше, чем негодование стоматолога. Специалист сообщил, что будет вынужден проинформировать Службу адаптации о ненадлежащем выполнении опекуном своих обязанностей, присоединил к своему заключению несколько рекомендаций по оздоровительному питанию Роберта, вручил ему чемоданчик с питательными смесями и набором ампул с биодобавками. В отличие от коммивояжеров оставленного мира, врач не потребовал за это ни цента, зато сделал управляющему крайне эмоциональное внушение. Лишь обременив Роберта шейкером для смешивания питательных коктейлей, врач все же соизволил поставить положительную отметку.

Наконец, по результатам многочасового осмотра физическое состояние Роберта было признано удовлетворительным и не препятствующим решению опекуна передать права опеки другим лицам.

Когда Роберта везли назад на виллу Патриции, день клонился к вечеру. Молодой человек дважды просил остановить машину — первый раз, чтобы выпить стакан сока, а второй, чтобы сходить в туалет, но, несмотря на все его усилия, к ужину они успели! Раздосадованный Роберт как всегда стоя дожидался выхода Пат, но ее явление сразило не только его, но и всех присутствующих на ужине. Счастливая Бэль Эллендер выскочила к столу, даже забыв облачиться в вечерний наряд. Затем постаралась положить на тарелку Роберта самый аппетитный кусочек индейки и, совершенно забывшись, назвала его «милым».

При виде оживления хозяйки и ее услужливости в отношении Роберта, Бесси сначала покраснела, затем смертельно побледнела, и Роберт даже испугался, не поперхнулась ли девочка. Пораженный управляющий поочередно оглядел сначала хозяйку, потом Роберта, как будто до него только сейчас дошел смысл происходящего на вилле, но затем напустил на лицо обычное выражение невозмутимости, видимо, как и остальные питомцы рассудив, что хозяйка знает, что делает.

Роберт понял, что его положение в Таре становится все более затруднительным, атмосфера на вилле накаляется, и если так будет продолжаться и дальше, то ничем хорошим это не кончится. Оставалось надеяться, что договор купли-продажи будет подписан как можно скорей, иначе можно было ожидать взрыва.

К удовлетворению Роберта, Пат так же стремилась продать его, как он хотел быть проданным. Однако желание Патриции лично ехать в Гамильтон, чтобы убедиться, что там ему будет хорошо, не на шутку встревожило Роберта.

— Ехать в Гамильтон? Да зачем?! — воскликнул он, чувствуя, что предпродажным тревогам не будет конца. Кто ее знает, что сможет высмотреть в Гамильтоне Пат. — Составить договор прекрасно могут юристы — это их работа, так зачем тебе уставать в пути? Гамильтон находится слишком близко от столицы, чтобы туда летали экранолеты, и слишком далеко, чтобы ехать туда на машине. Это чертовски утомительная дорога!

И опять Пат просияла, как будто он сказал ей комплимент.

— Я должна убедиться, что тебе там будет хорошо, — лепетала Пат, умильно глядя ему в глаза. — Конечно, ты пробудешь там недолго… и скоро вернешься в столицу… на учебу… — Пат почти урчала, напоминая большую довольную кошку. Но чем более завлекательно она смотрела на Роберта, тем более чужой и ненужной ему казалась.

Свободная Бэль Эллендер была ему всего лишь неприятна. Обезумевшая от любви Пат — казалась тошнотворной.

«Ну и черт с ней! Пусть едет, куда угодно, хоть в Гамильтон, хоть на край света, — размышлял Роберт, — тем более что я все равно не могу ее остановить. Зато здесь хотя бы на два дня установится покой».

Роберт справедливо рассудил, что даже с водителем Пат ни за что не осилит поездку туда и обратно за один день, и значит, двое суток покоя он сможет выиграть. А потом будет подписан договор купли-продажи и его по всем правилам передадут фонду «Вифлеем».

«Вот только скорее бы, — думал Роберт. — Потому что долго этот сумасшедший дом они не выдержат».

Глава 12

Известие, что Бэль Эллендер решила продать субъекта Роберта фонду «Вифлеем», внесло оживление в работу группы Торнтона.

— Вы все же ошиблись, Лоренс, — довольно сообщил Милфорд Ларри Паркеру. — Это не гендерный кризис.

— А что? — скептически поинтересовался Паркер.

— Обычный недостаток опыта, — наставительно изрек Малфорд. Сейчас, когда все встало на свои места, на душе у него полегчало. — Строго говоря, ничего странного в отсутствии опыта нет, — продолжал он. — Опыт требует времени и изрядного количества ошибок — это относится ко всем, в том числе и к нам. Зато посмотрите, как свободная Эллендер ведет себя теперь! — воскликнул MD. — Стоило ей узнать, что питомец нужен целому городу, как она сразу приняла предложение фонда. Это свидетельствует о достаточно высоком уровне ответственности.

— Но попытки помешать субъекту получать бонусы говорят об обратном, — упрямо возразил Ларри.

— Досадное недоразумение…

— … скорее, все то же отсутствие опыта… — не только Дэн Милфорд жаждал опровергнуть теорию Паркера.

— Кстати, «Вифлеем» уже вывесил объявление, что сбор средств прекращается, так как достигнута договоренность с опекуном питомца, — сообщил Линкольн Райт.

— Да, но они не огласили имя опекуна… — немедленно возразил Ларри.

— Как бы они могли? — пожал плечами Райт. — Это нарушение закона о конфиденциальности. Разгласить такую информацию может лишь свободная Эллендер…

— Признаться, я предпочел бы, чтобы она это сделала, — заявил Паркер.

Торнтон внимательно посмотрел на подчиненного.

— Вы пристрастны, Лоренс, — строго проговорил он, — и это мешает вам здраво оценивать ситуацию. Свободная Эллендер предприняла все необходимые шаги для передачи прав опеки на питомца и у вас нет оснований подвергать сомнению ее поступки.

— Кстати, — вновь обратился к документам Линкольн Райт, — из госпиталя поступила жалоба на Бэль Эллендер, впрочем, совершенно несерьезная: наличие у субъекта кариеса и трехпроцентного дефицита массы тела.

Милфорд понимающе хмыкнул:

— Держу пари, это нам послание от профессора Макфарлена. Он не из тех, кто забывает о неудачах.

— Да уж, — кивнул Торнтон. — Но, впрочем, вернемся к делам. Итак, что мы имеем?

— Самое позднее через пять дней субъект будет передан фонду «Вифлеем» в Гамильтоне, — начал перечислять Линкольн Райт. — Предварительные документы для заключения сделки уже подготовлены. На медицинском освидетельствовании субъект вел себя идеально. Судя по его переписке с профессором Макфарленом, он полон энтузиазма и готов посвятить себя медицине. А так как через два дня наверняка будет принят законопроект сенатора Дженкинс, то фактически субъект перейдет в статус государственных питомцев и месяца через два станет алиеном, как мы и ожидали.

— Кстати, — оживился один из психологов, — вы слышали, что у сенатора Дженкинс опять случилась ссора с сенатором Томпсоном?

— А на этот-то раз из-за чего? — поразился Милфорд.

— Из-за этого самого законопроекта, — с нескрываемым удовольствием сообщил собеседник. — Томпсон утверждал, что случай с «Вифлеемом» является единичным и, следовательно, не требует специальной законодательной регламентации…

— Некоторая логика в его словах есть, — постарался оправдать сенатора Райт. — Пока«Вифлеем» единственный в своем роде…

— Вот именно, что «пока», — возразил Милфорд. — Судя по откликам в сети, за «Вифлеемом» вскоре последуют и другие…

— Говорят, консул Томпсон был недоволен братом?

Линкольн Райт в досаде закусил губу. Торнтон нахмурился:

— Коллеги, — укоризненно проговорил он, — мы же с вами не питомцы базового уровня, чтобы сплетничать. Вернемся к делам.

Собравшиеся постарались принять деловой вид и им это даже удалось. Райт откашлялся, прежде чем продолжить речь.

— Мы можем признать, что наш эксперимент завершился успехом, — подвел он итог. — Субъекту удалось создать новую полезную для общества личность, которая полностью вытеснила личность старую. Даже в условиях негативного влияния неопытного опекуна субъект сохранил правильную мотивацию, ориентированность на общественные интересы и сыновнюю почтительность к своим воспитателям. Мы… мы победили, — как-то очень просто заключил Райт.

Группа Торнтона взорвалась аплодисментами. Руководитель группы одобрительно кивнул.

— Что ж, пожалуй, это действительно немалый успех, — подтвердил он.

— К тому же данный попаданец был самым сложным субъектом из всех проходивших по программе перезагрузки, — с удовольствием напомнил Милфорд, — и, значит, наша победа особенно грандиозна. Теперь мы можем применять программу гораздо шире. Жаль только, последнее время нам не попадаются новые субъекты…

По губам Торнтона скользнула снисходительная улыбка.

— Не думаю, что об этом стоит жалеть, — заметил он. — Наше общество прекрасно обойдется и без попаданцев. Но вот подготовленное нами оружие будет весьма кстати. Поздравляю вас, коллеги.

***

Что бы не говорили дядя и Роберт, поездка в Гамильтон далась Пат легко. Знаменитая писательница не собиралась утомляться и потому не забывала распоряжаться о частых остановках, чтобы посидеть в каком-нибудь придорожном кафе или полчаса погулять по окрестностям. Ее машина была идеально приспособлена для дальних поездок на случай, когда пользоваться экранолетом или поездом было невозможно, шофер был опытным и аккуратным, служанка — заботлива и исполнительна. Поездка оказалась чудесной, но Пат было приятно сознавать, что дядя и Роберт считают ее хрупким цветком.

В Гамильтон Пат приехала к вечеру и была вполне довольна устроенной ей встречей. Мэр города, члены муниципалитета, влиятельные горожане и поклонницы — судя по всему, жители Гамильтона понимали, какую честь она им оказывает. Правда, гостиница, где разместили Пат, показалась ей излишне скромной, но молодая женщина догадалась, что других гостиниц в городе просто нет, а предназначенные ей апартаменты считались здесь самими роскошными.

Устроенный в ее честь ужин даже несколько умилил Пат. Желание жителей захолустного городишки угодить ей было очевидно, хотя и ограниченно провинциальными вкусами горожан и их невеликими финансами. В целом обитатели Гамильтона напомнили Пат жителей острова Нью-Винъярд, но при этом жителей, наконец-то, оценивших ее талант и склонившихся перед ним.

Утро Пат встретила в самом лучшем расположении духа. При всей своей провинциальности Гамильтон не был лишен живописности и уюта, и Пат не отказалась от утренней прогулки по городу. Мэр Гамильтона, являвшийся по совместительству еще и председателем правления фонда «Вифлеем», взялся лично показывать ей город, продемонстрировал все его достопримечательности — вполне обычные для захолустья, познакомил ее с владелицей самого популярного в городе кафе и хозяевами единственного в Гамильтоне супермаркета. Это было мило, трогательно и по-деревенски радушно. Хозяйка кафе со смущением попросила автограф, а в супермаркете к ней подошли сразу несколько горожанок и, попеременно краснея и бледнея от благоговения, протянули на подпись экземпляры ее книг.

Деловая встреча с правлением фонда также не представляла сложностей.

— Ну, что вы, что вы, — с самым доброжелательным видом говорила Пат. — Деньги для меня не главное. Интересы общества — прежде всего. Если бы я раньше знала, как этот питомец важен для Гамильтона, я передала бы его вам еще давно.

Невзрачная темноволосая девица принесла в комнату чай. Судя по отсутствию ошейника, она была свободной, но Пат еще по Нью-Винъярду уяснила, что в подобном захолустье свободные выполняли работы, которые вполне можно было поручить домашней мебели.

— Спасибо, Юнис, — поблагодарил мэр, и девушка с улыбкой вышла.

Решительно, чем дальше, тем больше этот городок нравился Пат. Она не видела здесь ни одной симпатичной женской мордашки. Женское население Гамильтона было так же запущено, как и население Нью-Винъярда. Пат могла держать пари, что они точно так же не знают других тем для разговоров, кроме болтовни о детях, пеленках, домашних конкурсах и кулинарии. В Гамильтоне она могла не опасаться соперниц и надеялась, что ее книги хотя бы немного цивилизуют здешних дикарок.

— Деньги не главное, — еще раз повторила Пат, — я надеюсь, наши юристы прекрасно смогут договориться и это не займет много времени. Но я бы хотела убедиться, что здесь о питомце смогут позаботиться. Ну, вы понимаете — подходящие условия проживания, необходимый уход…

— Конечно, — невозмутимо кивнул мэр. Кажется, он был готов к такому повороту дел. — Мы купили для питомца дом. Убирать, готовить, вести хозяйство в целом будет домашняя мебель — об этом мы тоже позаботились…

— Я бы хотела осмотреть дом, — Пат решила, что лишняя инспекция не помешает. Роберт, конечно, был на редкость неприхотлив, но ее будущий муж не мог жить в какой-нибудь дыре.

Осмотр дома удовлетворил Пат. Хотя на вид это был типичный деревенский коттедж — простой и лишенный изысков, будущая обитель Роберта оказалась просторной и светлой с большой гостиной, уютной спальней, прекрасно оборудованным душем и даже небольшим пристроем под гараж. В гараже, конечно, было пусто, но Пат решила, что чуть позже сможет подарить Роберту автомобиль.

Беседа с домашней мебелью также устроила знаменитую писательницу. Прислуга, которой явно было за пятьдесят, носила имя Мэри, была скромна и почтительна, и, как уверяла секретарша мэра, имела достаточную квалификацию, чтобы следить за домом. Все это выглядело достойно, надежно и патриархально, как в старых английских романах — молодой джентльмен и старая домоправительница. Пат даже вспомнила какую-то книжку, где описывалась похожая ситуация — Роберт книжку хвалил, но Пат так и не продвинулась дальше первых глав, с неудовольствием обнаружив, что в доме имелось два молодых джентльмена. К счастью, в данном случае никакого второго джентльмена в коттедже не предвиделась, и Пат не из-за чего было волноваться. Единственное, что все же беспокоило ответственного опекуна, был не слишком высокий квалификационный уровень Мэри, да и возраст домашней мебели не позволял ожидать от нее самой лучшей работы. С другой стороны, утешала себя Бэль Эллендер, она всегда могла отправить к Роберту Стэнли и Бакли или даже подарить их жениху как неотчуждаемые девайсы.

Размышления, может ли питомец владеть питомцами, несколько отвлекли Пат от реальности, и потому она не заметила, как довольно переглядываются мэр, Юнис и Мэри. Встреча прошла прекрасно, обед в честь гостьи был очень мил, и Пат задумалась, под каким предлогом осмотреть окрестности, чтобы выбрать и купить подходящий для свиданий с Робертом сельский домик.

Беседуя то с одним участником обеда, то с другим, Пат, наконец, тепло попрощалась с горожанами, благосклонно выслушав целую вереницу добрых пожеланий. Она уже направилась к машине, когда ее догнала очередная здешняя клуша. Насколько помнила писательница, клуша носила ту же фамилию, что и мэр, и была его женой. Смущенно извинившись перед Бэль Эллендер, супруга мэра раскрыла еще одну книгу и попросила ее надписать.

Впервые за время пребывания в Гамильтоне Пат увидела свой роман, явно выглядевший не лучшим образом.

— О, Боже мой, милая, — улыбнулась великая писательница, — кто же так дурно обошелся с вашей книгой? Неужели ваши внуки? — жена мэра густо покраснела. — Не расстраивайтесь, дорогая, — успокоила Пат, — я подарю вам другую книгу. Я всегда вожу с собой несколько экземпляров на такой случай.

Пат протянула руку, и служанка поспешно вложила в нее новый томик.

— Вот, держите, — с ласковой снисходительностью проговорила Патриция, быстро делая росчерк на титульном листе. — Это новый роман с иллюстрациями моего питомца, точнее, уже вашего питомца. Роберт очень старательный мальчик…

Жена мэра прижала книгу к груди и с восторгом посмотрела на писательницу.

— Мы вам так благодарны, — со слезами на глазах произнесла она. — Вы не представляете, как много Роберт значит для Гамильтона.

— Да-да, мне рассказывали, — кивнула Пат.

— Вы не только помогаете нашему городу, — с жаром продолжала клуша, — вы соединяете два любящих сердца!

Пат на мгновение замерла. Неужели о ней поползли слухи? Конечно, жители Гамильтона была редкими простаками, но даже здесь слухи были совсем не тем, в чем нуждалась Пат. Следовало расспросить жену мэра самым тщательным образом и в зависимости от ситуации либо опровергнуть чужую болтовню, либо использовать в своих интересах.

— Что вы имеете в виду, дорогая? — с самым любезным видом поинтересовалась Пат.

— Вы помните ту девочку — Юнис? — простодушно проговорила свободная Смит.

— Юнис? — Пат порылась в памяти. — Ах, Юнис… — повторила она, — ну да, кажется, она секретарь вашего мужа?

— Что вы, — возразила супруга мэра. — Юнис Честертон не секретарь моего мужа — она волонтер, вы же понимаете, у нас маленький город и без волонтерства мы никуда. Юнис один из лучших волонтеров, а уж о Роберте и говорить нечего! Они познакомились как раз во время работы над Вифлеемом… Вы не представляете, какая из них получится прекрасная пара. Они так трогательно любят друг друга — душа радуется, на них глядя, — старая маразматичка смахнула с ресниц слезы. — Спасибо вам, вы так много для нас сделали… — голос старухи дрожал от умиления. — Другие сомневались, захотите ли вы вернуть Роберта в Гамильтон, но я не сомневалась ни на миг! Вы так добры — это видно по вашим книгам…

— Да-да, конечно, милая, — пробормотала Пат, борясь со страстным желанием вырвать из рук старухи книгу и запустить ее в чью-нибудь голову, лучше всего в голову Роберта. К сожалению, Роберт был далеко и, значит, надо было как можно скорее ехать домой.

Великая Бэль Эллендер вежливо попрощалась с женой мэра, но тон, которым она велела служанке собираться в дорогу, а водителю готовить машину, был таков, что оба питомца невольно втянули головы в плечи. Пат была вне себя от злости. Сейчас она совершенно иначе вспоминала и сообщения о выкупе Роберта на блогах, и поведение жителей Гамильтона. Ее обманывали все! Мэр, наглая девчонка, фальшивые поклонницы и больше всего Роберт. Мерзавец!

Пат мечтала вцепиться ногтями в его лицо, надавать ему пощечин, стереть с лица вечное выражение уверенности в себе. Лжец, предатель, подонок!..

Пат случалось сталкиваться с человеческой неблагодарностью, но такой низости она не ждала…

***

Последнее время беседы братьев Томпсонов не приносили удовольствия ни тому, ни другому. Вот и на этот раз вызов сенатора Томпсона к консулу Томпсону не мог означать для первого ничего хорошего. Ричард даже не стал гадать, что на этот раз вызвало неудовольствие старшего брата. Стив не имел привычки смягчать свои высказывания и наверняка должен был изложить все предельно ясно и четко.

Несколько минут старший брат демонстративно рассматривал Ричарда и, наконец, вопросил:

— Скажи, Ричард, может, тебе надоело председательство в твоих комитетах и комиссиях или ты так устал, что больше не можешь выполнять свои обязанности? Потому что если так будет продолжать и дальше — тебе вручат председательство в комитете по здравоохранению, это вполне достойный пост для пенсионера. Слава Богу, со здравоохранением у нас все в порядке, так что как-либо навредить ему не сможет никто.

— Ты хочешь сказать, что я не выполняю свои обязанности? — ощетинился сенатор.

— Если бы ты не выполнял свои обязанности, — холодно ответил консул, — тебя бы здесь вообще не было. Какого черта, Дик! — возмутился старший Томпсон. — Ты разумный человек, разумный во всем, кроме тех вопросов, которые затрагивают сенатора Элис Дженкинс. Сколько можно устраивать в Сенате цирк?! Мне осточертели твои вспышки ревности! Хватит демонстраций, провокаций и обид — женись на Элис и дело с концом. Дома можете ругаться сколько душе угодно, но не в Сенате! Хватит играть чувствами женщины…

— Чувства Элис — это очень смешно, — с ожесточением ответил Ричард.

— Ну, надо же, — поразился Стив, — весь мир об этом знает, а сенатор Томпсон не в курсе! Хватит, Дик, ты становишься смешон, — жестко проговорил консул. — Еще в том нежном возрасте, когда Элис было шесть лет, и она оттолкнула от тебя нашу сестру, потому что та посмела держать тебя за руку, все поняли, что это очень и очень серьезно. Да и потом она демонстрировала свои чувства абсолютно ясно и недвусмысленно. И не смей говорить, будто тебе это не нравилось! — резко отмахнулся Стив от попыток младшего брата что-то возразить. — Тебе очень даже нравилось, но тебе было лень сделать хотя бы полшага ей навстречу. Еще бы — ты же принадлежишь к знаменитой семье, а она нет…

Ричард молчал, решив не напоминать брату, что лет пятнадцать назад никто иной, как их отец, на очередном семейном ужине между делом заметил, что Элис Янг, конечно, очень милая, умная и даже перспективная девочка, и он не сомневается, что со временем она устроит не только свою общественную карьеру, но и личную жизнь — главное, чтобы его младший сын не мешал ей в этом. Беседа тогда закончилась не слишком приятно, да и воспоминания о ней были не лучше. Ричард включился в разговор как раз в тот момент, когда Стив принялся разглагольствовать о первом замужестве Элис.

— В результате ты довел девушку до того, что она выскочила замуж за первого встречного, — провозгласил Стив.

— Конечно, — с сарказмом подхватил Ричард. — Первый встречный миллионер, да к тому же еще и сенатор. Ужасная трагедия!

— Дважды болван, — констатировал Стив, как муху прихлопнул. — Она вышла за старика Дженкинса только для того, чтобы иметь законное право находиться в нашем обществе — в твоем обществе.

— А потом? — не поддался на аргументы брата Дик.

Стив усмехнулся:

— Не надо было жевать сопли, — ответил он. — Ты хоть помнишь, что твои обязанности перед обществом не ограничиваются работой в Сенате? В твоем возрасте ты уже давно должен быть женат и иметь не менее трех детей, а лучше — пятерых. Элис-то пытается выполнить свой долг и не ее вина, что пока ей это не удалось. Но ты даже не делаешь попыток! — гневно проговорил консул. — Ах, да, ты обиделся! Нечего сказать, достойное поведение для сенатора, — съязвил старший Томпсон. — Но и этого мало, ты настолько погрузился в свои воображаемые обиды, что не способен отличить личное от общественного. Сенату уже надоели ваши склоки. Если ты не в состоянии думать ни о какой другой женщине, кроме Элис, так иди и делай ей предложение. Слава Богу, с ее генетической картой все в порядке, у нее есть состояние и положение в обществе. Иди и… не желаю больше слушать никаких возражений!

От брата Ричард вышел, погрузившись в тяжкие раздумья. Разобраться в своем отношении к Свирепой Элис было не так-то легко. Временами ему казалось, что Элис и правда к нему неравнодушна. Временами, будто она над ним издевается. Иногда ему хотелось высказать ей все свое возмущение, но еще чаще — заключить в объятия. Были дни, когда он начинал всерьез подумывать о женитьбе, но каждый раз останавливался, сомневаясь, приспособится ли Элис к его семье. Все же кое в чем отец был прав: сенатор Дженкинс не могла похвастать хорошим происхождением, манерами и тактом. Да и привязывать к себе другого человека, пытаясь продолжить опасное дело деда, было не слишком хорошо.

До сегодняшнего дня решение Ричарда подождать с женитьбой выглядело вполне разумным, но чем дальше, тем труднее осуществимым. Без Элис жизнь выглядела ужасающе неполной и блеклой, и к тому же вызывала множество подозрений и обвинений. Впервые за последнее время Ричард был согласен со Стивом — дальше так продолжаться не могло. Оставалось одно — плюнуть на благоразумие и жениться.

Ричард решительно набрал номер сенатора Дженкинс, но когда экран осветился, почувствовал, что горло перехватило, а слова упорно не идут с языка. Даже ругательства.

Элис Дженкинс была не одна. И ничуть не смущалась этим обстоятельством!

— О, Дик! — радостно воскликнула Элис. — У тебя ко мне дело?

— Я вижу, вы очень заняты, сенатор, — ледяным тоном ответил Ричард, чувствуя, что медленно заливается краской.

— Не так, чтобы очень, — даже не порозовев, улыбнулась Элис. — Так что ты хотел мне сказать?

— Ничего, — ответил Ричард. — Я просто ошибся номером, — и даже не попрощавшись, сенатор поспешил оборвать связь.

Несколько минут Ричард молча смотрел на потухший экран, пытаясь справиться с отчаянием и гневом. Он не имел права попрекать Элис тем, что она… не слишком блюла свое одиночество. В конце концов, она не давала ему слова. Но вот зачем она включила картинку?! Она же должна была понимать… Почему она не оставила только звук?

Ричард смотрел на экран и думал, что Элис маленькая бессовестная дрянь. Самая бездушная стерва всего Свободного мира.

***

Домой Пат вернулась в таком раздражении, что питомцы начали кланяться ей, как только на них падал хозяйский взгляд. Всю дорогу до дома ни водитель, ни служанка не слышали от нее никаких других слов, кроме «скорее» и «поторопись». Вернувшись в Тару, Бэль Эллендер изрекла еще пять слов: «переодеться, кофе» и «ужин ко мне». Слуги бросились выполнять приказ, но через четверть часа после того, как хозяйке доставили еду, к писательнице робко проскользнула Бесси.

— Ваш дядя велел передать, — почти прошептала она, протягивая госпоже большой запечатанный пакет.

Пат раздраженно выхватила у секретаря документы, швырнула пакет на диван и недовольным жестом выставила Бесси за дверь.

На душе было мерзко, кусок не лез в горло, кофе казался совершенно безвкусным, а свет лампы излишне резким. Пат прошлась по комнате, стараясь понять, почему она должна молчать?! Какая-то девчонка, не представляющая из себя решительно ничего, провинциальная замухрышка посмела встать на ее пути. И Роберт… До чего же низко он пал, если посмел предпочесть ей такое ничтожество!

На какой-то миг Пат захотелось немедленно отправить Роберта в Гамильтон, настоять, чтобы его как можно скорее сделали алиеном, женить мерзавца на наглой девчонке и оставить в собственном ничтожестве, а потом — лет через семь-восемь — проезжая через захолустье, полюбоваться на жалкого провинциального докторишку с его надоевшей дурой женой и кучей сопливых отпрысков. Это была бы славная месть — наглядно показать неблагодарной твари, чего он лишился, и от этих мыслей Пат даже полегчало. Но через несколько минут оскорбленная в своих чувствах женщина поняла, что сдаваться было бы недостойно. У Роберта всегда был самый отвратительный вкус, и жизнь в ничтожестве могла ему понравиться. Допустить этого Пат не могла. Она должна была воспитать из Роберта нормального человека, и обязана была подать в Службу адаптации жалобу на нахалку, которая посмела соблазнить ее питомца.

Пат вновь принялась кружить по комнате, мысленно проговаривая текст жалобы. В конце концов, Роберт мог быть не так уж и виноват, он от природы был слабохарактерным и легко поддающимся чужому влиянию. К тому же мужчины не могут долго находиться в воздержании. Вина целиком лежала на девчонке. Совратить питомца — что могло быть гаже? Дядя Эллендер никогда бы так не поступил!

Мысли об Эллендере напомнили ей о присланном дядей пакете. Пат торопливо вскрыла конверт и чуть не взвыла от разочарования. В пакете находился составленный по всем правилам договор купли-продажи питомца Роберта, отпечатанный на гербовой бумаге, со всеми необходимыми приложениями и дополнениями. Договор оказался последней каплей, прорвавшей плотину едва сдерживаемого гнева. Пат попыталась разорвать документ, но толстая пачка бумаг не поддавалась. Тогда молодая женщина вырвала несколько страниц, остервенело разорвала листы пополам, а потом швырнула всю пачку на пол, не забыв, как следует на ней потоптаться. Затем, уже почти не отдавая себе отчет в том, что делает, закричала «Роберта сюда!», и вздохнула с облегчением, услышав топот ног.

Он еще узнает… она ему покажет… будет знать!

***

К Патриции Роберт вошел, вооружившись спокойствием и терпением. Судя по испуганному виду слуг, поездка в Гамильтон прошла не так, как он рассчитывал, но именно так, как опасался, однако что бы там ни случилось, смятение было вовсе не тем, что могло ему помочь.

И все же к ярости Пат Роберт оказался не готов. Знаменитая Бэль Эллендер из Тары, звезда свободного мира и объект восхищения миллионов женщин, неизменно ухоженная, нарядная и элегантная, растрепанной фурией метнулась ему навстречу, и в следующей миг его голова мотнулась сначала в одну сторону, потом в другую от тяжелых и звонких пощечин:

— Мерзавец!..

Когда Пат собралась ударить его в третий раз, Роберт перехватил ее руки и заломил за спину.

— Прекрати истерить, — жестко и требовательно произнес он.

— Пусти, негодяй!

— Как только успокоишься…

— Ненавижу!

Роберт отшвырнул Пат на диван, но молодая женщина вновь вскочила и бросилась к нему, явно намереваясь расцарапать лицо. Роберту вновь пришлось применить силу, весьма неласково отбросив бывшую невесту на диван. Наблюдая, как Пат в ярости колотит кулаками по диванной подушке, Роберт поинтересовался:

— И что все это значит?

Пат подняла голову:

— Ах, «что это значит»? — угрожающе повторила она. — «Что это значит»?! Это значит, что я не собираюсь тебя продавать! — выкрикнула она. — Это значит, что я порвала все документы, можешь полюбоваться! — и с этими словами она ткнула пальцем в сторону брошенных на пол листов.

Если она надеялась, что Роберт упадет на колени рядом с документами, постарается их собрать и разгладить, то ее постигло жестокое разочарование. Бросив беглый взгляд на истоптанные бумаги, Роберт перевел взгляд на нее, и Пат даже поежилась от читавшейся в его глазах отчужденности.

— Не будь дурой, — распорядился Роберт. — Это твой единственный шанс. А принтер прекрасно может распечатать документы и вторично…

— Не надейся! — выпалила Пат. — Ты останешься здесь, ты узнаешь, кто твоя хозяйка! Я не для того тратила столько денег, чтобы ты смотрел на сторону. Нет, Роберт, никакой женитьбы!.. Никакой Юнис Честертон!.. Я тебе не позволю!..

— И как ты собираешься мне помешать? — почти надменно вопросил Роберт. — Откажешься меня продавать? Так я освобожусь с помощью бонусов. И женюсь…

— А ничего, что твоя невеста это я? — в исступлении выкрикнула Пат.

— Нет, свободная Эллендер, вы что-то путаете, — подчеркнуто спокойно произнес Роберт. — Моей невестой была Патриция Ричмонд — милая добрая девушка из глубинки. К несчастью, больше двух лет назад она погибла — утонула в шторм. Что касается вас, то быть моей невестой вы не можете. Вы моя хозяйка, а я ваш раб. Вы могли меня купить, вы можете заставлять меня иллюстрировать свои опусы, может грозить наказанием, можете продать и даже подарить — закон дает вам немало прав, но вы не можете быть моей невестой. Уж от этих-то домогательств закон меня ограждает. И вы не можете препятствовать мне в получении бонусов…

— Это мы еще посмотрим! — крикнула Пат. — Я… я тебя такими бонусами завалю, что никуда ты от меня не денешься! Я тебя в программу репродукции запишу — дядя давно предлагал. Я тебе Бесси в пару дам… и кого-нибудь с кухни…

— Хватит. Нести. Бред, — медленно, с расстановкой произнес Роберт. — Вот это, — молодой человек пальцем указал на валявшиеся бумаги, — собрать! Потом позвонишь дяде и попросишь прислать тебе новые экземпляры договора. Скажешь, что на эти случайно вылила кофе.

В подтверждении своих слов Роберт взял со стола кофейник и обильно полил бумаги.

— Вот так — убедительно, — подвел итог он. — Извини за ковер, можешь вставить в договор сумму компенсации. У тебя времени до завтрашнего полудня, — объявил он. — Иначе завтра ровно в двенадцать ноль-ноль я сообщу в Службу адаптации о твоих домогательствах. Ты не поверишь, но полиграф очаровательная вещь и прекрасно умеет выворачивать людей наизнанку. Так что думай, а я пойду прогуляюсь.

— Ненавижу! — выдохнула Пат.

— Тем больше у тебя оснований меня продать, — холодно ответствовал Роберт и вышел за дверь. Он боялся дать себе волю и высказать Пат все, что о ней думал. Бывшая невеста с рыданиями упала на диван, но он это уже не слышал.

***

Роберт отрешенно смотрел на волны и размышлял, как быть. На город стремительно падал вечер, и молодой человек думал, как ему повезло, что в этой части пляжа почти не бывало чужих — видеть людей не хотелось. Хотелось сидеть в одиночестве, наблюдать закат и хотя бы ненадолго забыть об идиотских отношениях питомцев и опекунов.

Конечно, Роберт надеялся, что рано или поздно Пат вспомнит о здравом смысле, но сколько ей потребуется на это времени — полгода или год? Его терпение тоже было не безгранично, а вот изобретательность Бэль Эллендер, похоже, границ не имела. Проблему надо было решать, не откладывая и как можно скорей, но вот жаловаться на бывшую невесту в Службу адаптации было не так уж и легко.

Несколько дождинок упали Роберту за шиворот, а потом зарядил дождь. Питомец с досадой поднялся: «Чертова погода, не дает побыть одному!». В небе угрожающе засверкало, и Роберт заторопился назад, к вилле Пат.

И столкнулся с новой напастью…

Пока он выяснял отношения с бывшей невестой, пока сидел на берегу, часы пробили одиннадцать, и теперь все входы на виллу были заблокированы.

Роберт выругался.

Ветер крепчал, волны на берегу вздымались все выше, над головой сверкало и гремело, а он стоял под проливным дождем, не имея возможности вернуться к себе. Если бы его ошейник был активирован, но мог бы связаться с управляющим и ему бы открыли дверь. Но что делать теперь? Попытаться криком привлечь к себе внимание? Роберт сомневался, что за шумом разошедшегося шторма его кто-нибудь услышит. Придумать более идиотскую ситуацию было невозможно... И последнее время в этом заключалась вся жизнь Роберта.

Он огляделся, пытаясь сообразить, где можно укрыться от разыгравшейся непогоды, и, наконец, вспомнил кафе «На берегу». Набрав в грудь побольше воздуха, Роберт припустился по пляжу с такой скоростью, словно бежал самую важную эстафету в своей жизни, и почти влетел в распахнувшуюся дверь.

— А, Роберт, я смотрю ты промок? — владелец кафе как всегда располагался за стойкой, словно за дверью и не бушевал шторм. Видимо, сюда волны не доходили никогда.

— Есть немного, — проговорил молодой человек, с трудом пытаясь унять дрожь.

— Эй, Тони, — крикнул свободный, — дай парню во что-нибудь переодеться, а то еще простудится. И не забудь принести горячий чай.

— С-спасибо, — поблагодарил Роберт. Сухая одежда согревала, горячий чай возвращал к жизни, после разгула шторма Роберт просто наслаждался теплом.

— Что у тебя с лицом? — спросил хозяин кафе, подойдя почти вплотную.

Роберт слегка отодвинулся, мельком взглянул в зеркальную поверхность стойки и чуть не охнул.

— Неудачно споткнулся, — быстро проговорил он, становясь пунцовым от стыда.

— А… ну, да, конечно, — покладисто кивнул свободный и отошел прочь.

Роберт угрюмо посмотрел ему вслед. Не требовалось особой проницательности, чтобы догадаться, о чем этот человек думал. Наверняка он решил, что рачительная хозяйка взгрела нерадивого раба. И, конечно, не видел в этом ничего страшного.

Питомец Тони включил камин, и Роберт с тоской уставился на имитацию пламени. Надо было связаться с профессором Макфарленом и предупредить о возникших проблемах, вот только каким образом? Роберт поднялся со своего места и подошел к стойке.

— Свободный Хьюдж, вы не могли бы одолжить мне коммуникатор? — попросил он. — Всего на пару минут…

Хозяин кафе отложил полотенце и внимательно посмотрел на Роберта.

— Сынок, ты знаешь, я к тебе хорошо отношусь, но я не могу вмешиваться в отношения питомца и опекуна.

Роберт разочарованно молчал.

— Если тебя наказали, это основание подумать о своем поведении, а не дуться на опекуна и уж тем более не жаловаться знакомым, — проникновенно продолжил свободный. — Лучше попроси прощение и пообещай впредь вести себя хорошо…

— Я не делал ничего дурного! — не выдержал Роберт.

— Ну, что ж, бывает и так, — согласился собеседник. — В семье не всегда удается найти истинного виновника. Но даже если тебя наказали вместо кого-то другого, это не основание думать, что тебя не любят. Пойми, хотя тебе и кажется, что опекун излишне суров, все, что он делает, он делает для твоей же пользы и из любви к тебе…

«О да, — мрачно думал Роберт, — любви здесь даже больше, чем необходимо, пропади она пропадом!».

Хозяин кафе заметил странный взгляд питомца.

— Конечно, если ты считаешь, что тебя наказали несправедливо, ты можешь пожаловать в Службу адаптации, я дам тебе канал, — свободный потянулся куда-то вверх и снял с полки планшет. — Ну как, будешь жаловаться?

Роберт задумался. Его жалоба была бесспорной, но что потом? Ларри неоднократно рассказывал об этом. Когда жалоба подтвердится, его заберут у Пат и выставят на закрытый аукцион из наиболее опытных и ответственных опекунов. И где гарантия, что фонд «Вифлеем» будет признан достаточно опытным для участия в закрытых торгах, учитывая, что основан он недавно? А если «Вифлеема» не будет на аукционе, кто его купит? И что если этот человек окажется кем-то наподобие Данкана?

Еще через пару мгновений Роберт сообразил, что Данкан в опекунах может оказаться еще не худшим вариантом. Хуже всего было то обстоятельство, что Пат знала имя Юнис и наверняка могла подать встречную жалобу. И тогда у Юнис будут серьезные неприятности. Нет, жаловаться в Службу адаптации он не мог.

— Нет, не буду, — уже вслух повторил Роберт.

Лицо свободного просветлело.

— Я рад, Роберт, что ты принял правильное решение, — благосклонно проговорил он. — Негоже питомцам жаловаться на опекунов. Сам подумай, что бы было, если бы дети жаловались на родителей? — владелец кафе даже в недоумении развел руками. — В семье чего только не случается, но решать это надо тихо, по-семейному, а не устраивать публичные разбирательства. Посиди у камина, подумай о своем поведении, а утром иди к опекуну и попробуй поговорить. Уверен, если ты не будешь демонстрировать обиды и дуться, ты легко сможешь убедить опекуна в своей невиновности, — заключил свободный. — Ты ведь хороший и ответственный мальчик.

С этими словами свободный покровительственно потрепал Роберта по щеке, и тот с трудом удержался от резкого слова. Вот почему все эти свободные так и норовили полапать питомцев или принимались тискать их словно пушистых котят? Роберт был сыт по горло наставлениями, сюсюканьем и постоянными прикосновениями. Слава Богу, Макфарлен никогда не позволял себе подобного. Мир больницы был не всегда справедлив, но неизменно прост, честен и суров. Перед лицом смерти сюсюканья были неуместны.

Роберт отошел к камину. Искусственное пламя плясало на искусственных же дровах, и Роберт подумал, что еще никогда не видел такой хорошей имитации огня. Шторм стучался в окна, барабанил по крыше кафе, но внутри было сухо, тепло и уютно. Вот только от этого тепла и уюта его проблемы не могли разрешиться сами собой.

Что он мог сделать? Роберт сомневался, что Пат поверила в его угрозу, он сомневался даже в том, что она вообще ее расслышала, да и что толку от угроз, которым нельзя дать ход? Подвергать риску Юнис он не мог, оставаться рядом с Пат тоже. Все это очень напоминало тупик, но Роберт не хотел верить в отсутствие выхода. «Выход есть всегда, даже если он тебе не нравится», — размышлял Роберт.

«Семейные дела надо решать тихо, по-домашнему, а не устраивать публичные разбирательства», — сказал владелец кафе. Определенно в этом что-то было, возможно, неправильно выраженное, возможно даже, поставленное с ног на голову, но ключ к решению проблемы прятался где-то здесь. «Публичное разбирательство…», — пробормотал Роберт и, наконец-то понял.

Да, Пат прекрасно знала законы, умела ими манипулировать, но на этот раз она упустила из вида кое-что еще. Есть законы государства, но это не единственные законы, по которым живет общество. Есть еще и законы рынка, и для писательницы, претендующей на роль наставницы общества, они особенно важны.

«Что ты сделаешь, милая, если я публично обвиню тебя в домогательствах? И поверь, такая возможность у меня есть. Это в официальных разбирательствах бремя доказательств лежит на обвинителе, но не здесь. Это тебе придется отбиваться от прессы и объясняться с читательницами. Это у тебя упадут тиражи. И про Юнис ты не посмеешь сказать ни слова, потому что стоит тебе открыть рот, как это станет самым весомым подтверждением моих слов. Нет, Пат, на этот раз тебе не выкрутиться. Конечно, Служба адаптации постарается спустить скандал на тормозах. Конечно, с меня снимут часть бонусов или даже вовсе назначат штрафные баллы. Но вот тебе, Пат, придется передать меня в Гамильтон и не взять за это ни цента, лишь бы только убедить читательниц, что все мои обвинения вздор, а я всего лишь глупый невежественный питомец, вообразивший невесть что! Нет, правда, Пат, как иначе ты сможешь выкрутиться?».

***

Патриция оторвала тяжелую голову от подушки и вытерла слезы. Рыдания полостью вымотали ее, и теперь, когда слезы истощились, а сил на проклятия не осталась, Пат постаралась понять, что собственно произошло. Сейчас, когда за окном стихал ветер и начинался рассвет, ей казалось, что Роберт не так уж и виноват. Какой у него был выбор в Гамильтоне, и как он мог сказать свободной «нет»? Да и в любом случае, глупо путать любовь и секс. Человек, с таким безупречным вкусом, как у Роберта, не мог влюбиться в блеклую худосочную дуру. Мимолетное сексуальное увлечение — только и всего, а его чувство по-прежнему принадлежат ей. Надо только поговорить с ним поласковей, пригласить на пикник к морю — только он, она и корзинка с едой — и тогда все будет как прежде. И о продаже в Гамильтон они тоже больше не будут говорить. Она вообще не станет его продавать. Ну, возможно, через год-другой, когда все успокоится, и она убедится в его любви. Тогда она подберет какого-нибудь надежного человека, которому можно будет на время доверить Роберта. А пока она должна с ним поговорить, сказать, что не сердится, и попросить прощение за пощечины.

Пат прошла в комнаты Роберта, но не встретила там никого. Его постель не была разобрана, как будто Роберт вовсе не ложился. С возрастающим ужасом Патриция поняла, что Роберта нигде нет. Он ушел гулять и не вернулся, а на улице был шторм…

Дрожащими руками Пат схватила коммуникатор, постаралась набрать номер полиции, дважды нажала не те кнопки и только с третьего раза добилась соединения.

— Пропал питомец! — голос Патриции дрожал, по щекам вновь струились слезы. — Он убежал… ночью… в шторм… Его могло смыть в море… вы должны его найти… пока он не утонул… Ну, сделайте что-нибудь! — почти простонала Бэль Эллендер. — И скажите ему, что я не сержусь… Только верните его назад!

***

За окном посветлело, и Роберт открыл глаза. Владелец кафе разгуливал между столиками, словно всю ночь никуда не уходил, но одежда на нем была другой, он был бодр и свеж, а когда подошел ближе, до Роберта донесся смешанный запах дорогого мыла, зубной пасты и одеколона.

Роберт поднялся из кресла.

— Ну, как, сынок, выспался? — добродушно поинтересовался свободный. — Все твое высохло, можешь переодеться.

— Спасибо, свободный…

— Да, чепуха, — владелец кафе «На берегу» был исполнен благодушия. — Мы ведь соседи и обязаны друг другу помогать. Теперь пойдешь домой?

— Да, свободный.

— И обязательно поговори с опекуном.

— Непременно, свободный, — ответил Роберт, решив не вдаваться в подробности. С Пат он, конечно, поговорит, пусть этот разговор и будет для нее не слишком приятен. Но, в конце концов, это выход их тупиковой ситуации даже для нее.

С мелодичным звоном дверь распахнулась, и в зал вошли пятеро полицейских. Свободный привычно приветствовал патруль, Роберт вежливо поздоровался со стражами порядка и направился к выходу, но когда он проходил мимо полицейских, в ошейнике что-то взвизгнуло, и полицейские дружно заступили ему дорогу.

— Что, сынок, нагулялся? — с мягким укором проговорил старший в патруле. — Пойдем домой, тебя ждут.

Чужая рука ухватила Роберта за плечо. Рука была горячая и влажная. Роберт отшатнулся.

— Хватит меня лапать! — выпалил он, резким движением освобождаясь от чужого прикосновения.

— Роберт, малыш, да что с тобой происходит?!

— Сынок, не надо нервничать… — хозяин кафе и полицейский заговорили почти одновременно.

Полицейский вновь протянул руку, попытался успокаивающе похлопать его по щеке, и это касание окончательно прорвало терпение Роберта. Тело действовало независимо от рассудка — захват, бросок и полицейский полетел в угол, с грохотом сшибая телом стулья и столы.

— Эй, парень, уймись!..

И еще одна рука тянется к нему. Резкий разворот, рывок и вопль… А потом рук, ног и тел стало очень много. И Роберт погрузился в этот хаос, испытывая почти забытое пьянящее чувство свободы…

…Пока на него не упал дом. И тогда стало тихо, спокойно и темно. Полиция задачу выполнила, хотя и нельзя было сказать, что без потерь.

Глава 13

— Сломанный нос — два, — отчитывался Линкольн Райт. — Вывихнутое плечо — одно. Сломанное ребро — пять, — с каждым новым сообщением тон Райта становился все мрачней и мрачней. — Сломанная рука — одна. Сотрясение мозга — к счастью, тоже одно…

— Вы хотите сказать, что обычный питомец мог так отделать наших стражей порядка? — недоверчиво переспросил Лонгвуд. — Откуда у него такие навыки?

Сотрудники группы Торнтона молчали, опустив головы. Наконец, Милфорд решился:

— Брук как-то говорил, что субъект некоторое время получал военное образование.

— Тогда почему это не отображено в его деле? — второй вопрос директора поверг группу Торнтона в еще большее уныние.

Линкольн Райт побледнел:

— Но мы придерживались анкеты… — виновато пробормотал он. — Там не было пробелов…

— Кажется, Брук утверждал, что это была просто школа… и совсем недолго… — попытался оправдать коллегу Милфорд.

— Что ж, хорошо, — холодно проговорил Лонгвуд. — Будем считать это досадным недоразумением. Однако обратите внимание, коллеги, субъект опять выступил тестером системы — анкеты придется пересматривать и расширять. Очень жаль…

Директор не стал уточнять, чего именно ему жаль — последствий срыва питомца или необходимости расширять анкеты. Впрочем, ответ был очевиден. Настроение специалистов упало еще на несколько градусов.

— Итак, что стало причиной срыва субъекта?

— Гендерный кризис опекуна. Лоренс оказался прав, — с самым траурным видом признал Райт. — Мы опросили свидетелей…

— А что их опрашивать… — проворчал Паркер. — Эллендер и не скрывает… Она уже второй час рыдает в нашей приемной…

Недовольный взгляд Торнтона заставил Ларри замолчать.

— Мы опросили свидетелей, — повторил Райт. — Полицейских, свободного Хьюджа — это владелец кафе, где произошел инцидент — питомцев свободной Эллендер. Картина получилась недвусмысленной и, к сожалению, еще менее привлекательной, чем мы полагали…

— Вот как… — тон Лонгвуда оставался холодным и отчужденным. — Однако гипотеза Паркера о гендерном кризисе Бэль Эллендер была высказана более месяца назад, но никаких негативных влияний на субъекта замечено не было. Вы сами неоднократно отмечали, что поведение субъекта безупречно. Что послужило непосредственным толчком к срыву?

— Тактильный контакт, — проговорил Райт. — По свидетельству полицейских и свободного Хьюджа субъект шарахнулся от обычного прикосновения со словами, что его «лапают»…

— Мда, — тон Милфорда тоже был безрадостным. — Этих слов достаточно, чтобы подтвердить обвинения в сексуальном домогательстве. Вполне естественная посттравматическая реакция.

— К сожалению, да, — кивнул Райт.

— Но почему, почему питомец не обратился к нам? — взорвался один из специалистов. — Лоренс, вы же информировали его о возможности подать жалобу на опекуна?!

— Естественно, — ответ Ларри был почти груб.

— Тогда в чем же дело?!

— У нас есть показания свободного Хьюджа, — со вздохом пояснил Райт. — Судя по всему, субъект собирался подать жалобу, но свободный Хьюдж убедил его не делать этого, потому что это разрушает семейные ценности.

— Так! — впервые за все заседание в тоне Лонгвуда отчетливо проявились чувства, и больше всего они смахивали на отвращение и гнев. — Я уже слышал эти рассуждения в оставленном мире и неоднократно: «Не стоит трясти грязным бельем на людях», «Все надо решать тихо, внутри семьи», «К чему нам огласка»? — с сарказмом процитировал директор. — Не спорю, временами это бывает удобно, но приводит к слишком большому количеству жертв. В том мире потребовались десятилетия, чтобы жертвы домашнего насилия поняли, что они ни в чем не виноваты! И вот, пожалуйста, — в порыве негодования Лонгвуд даже швырнул на стол ручку. — Эта зараза объявилась и у нас!Что ж, коллеги, необходимо расширить наши обучающие программы по воспитанию питомцев. Мы должны добиться полной прозрачности в отношениях питомцев и опекунов! И свободному Хьюджу, — возвысил голос руководитель Службы адаптации, — придется-таки пройти обучение по этой программе. А также по программе семейных отношений. Он должен понять, к чему привело его благодушие. Ведь удивительная получается ситуация, — продолжил директор, — у него в кафе сидит промокший питомец, который не может попасть домой, да еще и с битой физиономией, а он вместо того, чтобы позвонить опекуну или нам, разглагольствует о невмешательстве и семейных ценностях! Ничего, надеюсь, на курсах ему объяснят, в чем эти семейные ценности заключаются.

Торнтон исполнительно кивнул, делая пометку в планшете.

— Дальше, — кивнул Лонгвуд Райту. — Что еще неприглядного вы нашли?

— Гендерный кризис Бэль Эллендер спровоцировал гендерный кризис ее офисной мебели, — доложил Райт. — При этом кризис развился еще до инцидента. Питомица ожидала, что ей дадут субъекта в пару, а вместо этого свободная Эллендер принялась демонстрировать свои чувства к субъекту прямо на глазах офисной мебели и других питомцев, но при этом так и не решила вопрос с ее парой.

— Изымайте, — устало распорядился Лонгвуд. — И отправляйте питомицу на реабилитацию. Потом решим, что с ней делать. Это все?

— Нет, — Райт бросил виноватый взгляд на Паркера. — Бэль Эллендер обвинила свободную Честертон из Гамильтона в соблазнении субъекта…

— Да они что — с ума все посходили?! Чем этот парень их привлек?!

— Это просто безответственная болтовня! — возмутился Ларри.

— Так, подождите, — Лонгвуд приподнял палец, призывая всех к тишине. — У вас есть официальное заявление Эллендер? Письменно оформленное?

— Нет, — признал Райт. — Только устное обвинение… Она говорила об этом между жалобами и рыданьями… Но, судя по подробностям…

— Да она могла наболтать все, что угодно! — возмутился Ларри. — Она писатель, значит, склонна к фантазиям, а уж ее психологическое состояние не дает основания принимать ее слова всерьез!

— Но она получила эту информацию в Гамильтоне, — почти извиняясь, проговорил Райт. — Именно эта информация и спровоцировала ее срыв…

Ларри Паркер посмотрел перед собой с таким видом, будто хотел выругаться, а Милфорду показалось, будто молодой коллега пробормотал «И какой идиот наболтал…». Лонгвуд задумчиво поигрывал ручкой.

— Это не та свободная Честертон, — наконец-то спросил он, — на блоге которой впервые появилась информация о фонде «Вифлеем» и нашем субъекте?

— Да, та самая, — подтвердил Райт.

— Значит, у нас два варианта решения проблемы, — медленно проговорил директор, — решить, что в своем нестабильном психологическом состоянии свободная Эллендер выдвигает голословные обвинения, либо же признать, что свободная Честертон влюбилась в субъекта, как кошка и в силу этого убедила остальных горожан основать фонд «Вифлеем» и перебаламутить весь мир.

— Судя по всему, второе вернее, — признал Райт.

— Но мы же не можем позволить, чтобы информация сразу о трех гендерных кризисах, связанных с одним и тем же питомцем, стала достоянием гласности, — вскинул голову Паркер.

— В данном случае мы не можем придать огласке даже один гендерный кризис, — отчеканил Лонгвуд. — Да, Паркер, мы не можем допустить, чтобы о гендерном кризисе Бэль Эллендер стало известно обществу. Ее работа слишком важна для нас, чтобы бросать на нее тень. Мы не можем допустить, чтобы стало известно о гендерном кризисе ее офисной мебели — по той же причине. И мы не можем допустить гласности в отношении гендерного кризиса свободной Честертон, потому что упомянутая Честертон является одним из активистов фонда «Вифлеем» и благодаря этому фонду у ее блога более трех миллионов просмотров. Нам не нужен скандал. Надеюсь, это понятно?

Ларри молчал. Торнтон согласно кивнул.

— Значит, мы поступим следующим образом, — объявил директор Службы. — Мы свяжемся с правлением фонда «Вифлеем», лучше всего, с мэром Гамильтона, и проинформируем его, что не станем вызывать в опекунскую комиссию по обвинению в совершении развратных действий в отношении питомца Роберта свободную Честертон, а также других лиц, которые знали о незаконных отношениях и не приняли меры по их пресечению, при условии, что фонд «Вифлеем» заткнется! — последнее слово Лонгвуд произнес с ожесточением. — А также забудет о существовании питомца Роберта, — уже спокойнее договорил он. — Надеюсь, это тоже понятно. Далее, вы подготовили материалы в опекунскую комиссию на свободную Эллендер?

— Да, — ответил Торнтон.

— Что вы рекомендуете?

— Снижение уровня ответственности до первого разряда сроком на один год.

— Лучше на два года, — внес коррективы Лонгвуд. — Хорошо, передавайте дело и учтите, что разбирательство должно проходить в особом режиме. Что-нибудь еще?

— Мы предлагаем вынести замечание свободному Натаниэлю Эллендеру за уровень воспитания свободной Бэль Эллендер.

— Одобряю. Добавьте еще снятие с него половины баллов, полученных за воспитание адаптированной племянницы, — распорядился директор. Торнтон привычно зафиксировал распоряжение.

— А теперь субъект…

На какое-то время в кабинете воцарилась гнетущая тишина. Лонгвуд полюбовался на окно, затем на огромный экран в полстены.

— Готовьте к утилизации, — распорядился он.

— Но ведь все полицейские подписали отказ от претензий, — пробормотал Райт.

— Естественно, — не стал спорить Лонгвуд, — никому не хочется брать грех на душу. Но это ничего не меняет.

— Это же естественная посттравматическая реакция, — заговорил и Милфорд.

— Вы совершенно правы, — кивнул директор, — но где гарантия, что мы не столкнемся с новой посттравматической реакцией субъекта? Мы должны думать не только о нем, но и о других людях. Субъект не просто поднял руку на свободных, на полицию — он покалечил людей…

— Он не нанес непоправимого урона, — продолжал настаивать Райт. — Все это поддается лечению…

— Существуют законы, Райт, и мы обязаны их соблюдать.

— Это… несправедливо! — воскликнул Ларри.

— Да, Лоренс, это несправедливо, — согласился Лонгвуд. — И не только по отношению к субъекту, но и по отношению к вам, к Райту, ко всем, кто работал с парнем. Да, вы провели огромную работу и несправедливо, что она заканчивается таким образом. К сожалению, мы не боги. К сожалению, в нашей работе обнаружился брак. Мы не смогли собрать всю необходимую информацию о субъекте и не учли его военное образование. Как видите, даже малейшая ошибка в нашей работе может привести к трагедии. Но утешьте себя тем, что осознание этой ошибки спасет вас от других ошибок. Да, мы не можем сохранить субъекту жизнь, и это печально, но не забудьте, у нас будут и другие субъекты, и опыт, который вы сейчас получаете, спасет жизни других питомцев, алиенов и свободных. К тому же учтите, что благодаря вашей работе, питомец хорошо послужил нашему обществу и даже сейчас, свой смертью, продолжает ему служить. Вы не должны себя винить.

— У нас уже появились запросы, — доложил Торнтон. — От профессора Макфарлена и от администратора доктора Стилла. При попытке написать письма субъекту они обнаружили, что его аккаунт заблокирован. В общем, Макфарлен обеспокоен, а Стилл вновь продемонстрировал свой отвратительный характер.

Шеф Службы адаптации размышлял лишь пару мгновений:

— Вы честно и откровенно проинформируете профессора о случившемся, — объявил Лонгвуд. — Для него это будет ударом, но он сильный человек — справится. А доктору Стиллу вы скажете, что питомец Роберт погиб в результате несчастного случая.

На некоторое время в кабинете вновь воцарилось молчание.

— Надеюсь, вам все понятно, коллеги, — уже спокойно подвел итог Лонгвуд. — За работу.

Группа Торнтона почти одновременно начала подниматься из-за стола, так что шум отодвигаемых стульев показался всем очень громким, когда неожиданно Райт остановился:

— Но… нельзя же так! — проговорил он. — Мы потратили на парня столько времени и сил… Мы воспитывали его… Создали ему новую личность… Мы слепили его заново как Адама, он наш продуктот начала и до конца, и теперь просто так отправить его на утилизацию…

— А что вы предлагаете, Райт? — с некоторым нетерпением вопросил Лонгвуд. — Вызвать к нему Санитарную службу? Это невозможно, каждый должен заниматься своим делом, и судьба субъекта находится в сфере нашей ответственности. Если вам не нравится способ утилизации субъекта, так можете все сделать сами.

Директор выдвинул ящик стола, порылся в нем и бросил на стол небольшую брошюру.

— Держите. Здесь все необходимое — перечень препаратов, расчеты доз. Надеюсь, вы умеете делать инъекции?

— Я?! — Райт в растерянности уставился на брошюру.

— А кто же еще? — внушительно проговорил Лонгвуд. — Никто не будет решать за вас ваши проблемы. Вы недовольны существующим способом утилизации, значит, вам эту проблему и решать. Только поскорее собирайтесь с духом — машина за субъектом прибудет завтра в девять утра.

***

Блистательная Бэль Эллендер сидела в кресле перед дядей и напоминала не икону Свободного мира, а растрепанного перепуганного птенца.

— И зачем тебе понадобилось вызывать полицию? — раздраженно поинтересовался предприниматель.

Пат всхлипнула, но все же попыталась взять себя в руки:

— Я испугалась… Я боялась, с питомцем что-то случилось… Я не думала, что так получится… я…

Эллендер закатил в возмущении глаза:

— Бэль, детка, ты свободная именно потому, что всегда имела привычку думать и нести ответственность за свои решения! А что ты наворотила теперь?!

Пат в очередной раз всхлипнула.

— Если ты так испугалась за питомца, ты должна была позвонить мне или позвать управляющего, — изрек Эллендер. — Ты же сдавала экзамен! Слава Богу, ошейник существует не только для того, чтобы писать на нем имена питомца и опекуна. Включила бы геолокацию и нашла бы питомца за пару минут. Это же элементарно! — воскликнул предприниматель. — Мы бы забрали парня, тем более что он никуда не бегал, тихо сидел на месте и ждал, пока ему откроют дверь, успокоили бы его и передали в этот фонд, раз уж ему так неймется! А вместо этого ты создала проблемы себе, мне и множеству других людей. Да вначале я даже не поверил, что ты могла натворить такое! Гендерный кризис из-за питомца!.. Уму непостижимо…

Пат испуганно смотрела на Эллендера, время от времени судорожно всхлипывая.

— Скажи, Бэль, у тебя были сексуальные отношения с питомцем?

— Нет, дядя, нет, конечно, нет, — в панике выдохнула Пат.

— Но это была не твоя заслуга?

На этот раз Пат разрыдалась.

— Детка, — с укором проговорил Эллендер, — если ты чувствовала запретное влечение к питомцу и стеснялась сказать об этом мне, то почему ты не позвонила тете? Она бы порекомендовала тебе хорошего психолога… Это же легко лечится!

Пат плакала, не переставая.

— Ладно, успокойся, ты не виновата, — признал Эллендер. — Это я должен был вовремя подумать о твоем замужестве. Ты в том возрасте, когда гормоны во многом заменяют мозг. Ничего не поделаешь. Все-все, не плачь, — повторил Эллендер и подал племяннице носовой платок. Затем поднес к ее губам стакан с водой и дождался, пока Пат перестанет всхлипывать. — Мы с тетей подыщем тебе мужа, не волнуйся. Это прекрасно излечивает от любого гендерного кризиса. Месяца через два, ну самое большее — через три ты сможешь выйти замуж, и это решит все проблемы. И вот, что я придумал…

Эллендер слегка прищурился, как всегда, когда собирался изложить очередной беспроигрышный план.

— Конечно, снижение уровня ответственности на три года — это неприятно. И невозможность купить секретаря это тоже не слишком хорошо. Но мы с тобой не станем обращаться в Службу экономического развития, чтобы нанять тебе секретаря. Мы сделаем по-другому.

Пат с надеждой смотрела на дядю.

— Ты пройдешь все те тренинги, что тебе назначили, — сообщил Эллендер, — и постараешься сдать экзамены с высшими баллами. Потом ты выйдешь замуж и постараешься сразу же забеременеть. Рождение ребенка, а лучше даже двух — одного за другим — произведет хорошее впечатление на комиссию и поможет тебе сократить время взыскания.

— Но как же… моя работа? — в ужасе пролепетала Пат.

— Ты сделаешь паузу, — объявил Эллендер. — Это не страшно, издательство подготовит переиздания твоих книг, а киностудия благополучно выпустит в свет первый фильм. Ты ничего не потеряешь, ни по деньгам, ни по вниманию публики. Но это еще не все! — торжественно объявил Эллендер. — Ты объявишь, что перечислишь два процента от дохода на счет онкологического центра, где работает этот… Макфарлен, и еще два процента на счет фонда «Вифлеем» на развитие города Гамильтон. Думаю, это произведет прекрасное впечатление на комиссию и поможет тебе довольно быстро вернуть прежний статус.

— Дядя, я все сделаю, — шептала Пат. — Перечислю деньги, раз это надо, все, что скажете. Но что… что будет с Робертом? Мне его вернут, правда?

Эллендер поморщился:

— Забудь об этом питомце, Бэль, — посоветовал он. — Его судьба больше не должна тебя волновать. Им займутся другие люди.

— Но что с ним будет?

— Тебе надо думать о себе и нашей семье, — ответил Эллендер. — А этот питомец своим поведением вычеркнул себя из членов нашей семьи. Давай лучше поговорим о твоем замужестве. Думаю, тетя поможет тебе выбрать достойное твоей красоты платье.

***

Можно в двадцать пять лет стать всеамериканской знаменитостью, в двадцать восемь — попасть в другой мир и стать рабом, а в тридцать — лежать в клетке, ожидая утилизации.

Строго говоря, Роберту никто ничего не сказал, но надо было быть законченным идиотом, чтобы не понять смысла происходящего. Пока он находился в полицейском участке, вопросы ему задавали один за другим, но после доставки в Службу адаптации вопросы прекратились, точно так же как и привычные уже тесты. Лишь один раз в его камеру забежал Линкольн Райт, пробормотал что-то вроде «Как же ты так, малыш?», после чего стремительно убежал, оставив его в тишине и покое. Роберт даже задремал, пока его не растолкали крепкие парни, вроде тех, с которых началось его знакомство с новым миром. Ему велели встать, раздеться, самым тщательным образом осмотрели, зачем-то сфотографировали, а потом сняли ошейник.

Роберт понял, что это все.

А потом его вывели в уже знакомый двор, уставленный знакомыми же клетками, вплоть до памятной щербины в бетонном полу, втолкнули в одну из клеток и заперли.

Роберт уселся на бетон, привалился к прутьям решетки и подумал, что это тоже путь к свободе. И даже самый короткий.

И с осознанием этой истины на него снизошли покой и доброта, а еще щемящая жалость ко всем тем, кто должен был остаться в этом сволочном и безумном мире. Роберту было жаль Макфарлена, жителей Гамильтона, полицейских и даже немного Пат, Ларри и Линкольна Райта. Но больше всех ему было жаль Юнис. Все его неприятности вскоре должны были завершиться, а вот Юнис предстояло с этим жить. «Бедная девочка», — пробормотал Роберт. Молодой человек думал, что очень виноват перед Юнис. Он обязан был оттолкнуть ее, должен был скрыть, что испытывает те же чувства, что и она. Их отношения были обречены с самого начала — ну, конечно, свободная и раб. И вот теперь бедную девочку ждало горе и боль… Это было несправедливо, абсурдно и жестоко….

Роберт надеялся, что у Пат хватит совести не называть имя Юнис, что хотя бы от внимания Службы адаптации девочка будет освобождена… И тогда он сможет умереть спокойно.

Приговоренный поднял голову и с досадой подумал, сколько же времени ему придется любоваться небом в клеточку. Впрочем, если смотреть на него достаточно долго, расфокусировав взгляд, решетка должна была раствориться в синеве. Роберт постарался поудобней расположиться на бетоне, когда вдруг сообразил, что он не один. Ларри Паркер стоял рядом с клеткой, судорожно вцепившись в решетку.

— А, Ларри… что это тебя сюда занесло? — с некоторым удивлением поинтересовался Роберт.

— Ты не бойся…. Все будет хорошо, — заговорил Паркер, даже не заметив непривычного обращения и тона питомца. — Я буду рядом… С тобой… Не бойся, — как заклинание повторил он.

— Я и не боюсь, — усмехнулся Роберт. — Мне, знаешь ли, больше нечего бояться.

Ларри молчал, глядя на него взглядом побитой собаки.

— Послушай, Ларри, — через некоторое время окликнул Роберт куратора. — А как у вас это происходит? Ну, как вы отправляете людей на тот свет? Что у вас — газовая камера, расстрел или что-то другое?

Ларри отчаянно замотал головой:

— Не думай об этом…

— Но не электрический же стул, — предположил Роберт. — Или у вас вешают?

— Не надо…

— Ларри, но ведь я все равно узнаю, — постарался воззвать к здравому смыслу куратора Роберт. — Без меня же ничего не состоится. Так что там у вас?

— Не бойся, Роберт, это совсем не больно, правда, — горячо зашептал Паркер.

— Ну, да, конечно, — с иронией проговорил Роберт. — «Маленьким не будет бо-бо». Где-то я это уже слышал… Ладно, Ларри, шел бы ты отсюда. Ну, что ты торчишь посреди двора? Тоже мне — майское дерево…

— Я не оставлю тебя, не бойся…

Роберт с досадой поморщился:

— Ну, что ты заладил «не бойся», да «не бойся»? — проговорил он. — Я просто хочу отдохнуть. Последние две ночи у меня было не слишком много возможностей выспаться. Так что сам не отдыхаешь, так не мешай другим.

Ларри по-прежнему не двигался, изображая из себя статую плакальщицы. Роберт вздохнул:

— Кстати, Ларри, а где мои неотчуждаемые девайсы? — Роберту пришло в голову, что это неплохой способ спровадить Паркера куда подальше. — Вообще-то меня интересуют только два из них — молитвенник и часы, остальное можешь забрать себе. На память.

Роберт сомневался, что в молитвеннике для питомцев класса Q — и какие там, к чертям, дальше буквы?! — может найтись что-то, подходящее к его нынешней ситуации, но он всегда мог сделать вид, что погружен в чтение, и тем самым избавиться от навязчивости Ларри. А часы… Часы ему подарил друг, как его не называй. А еще часы давали иллюзию контроля над самой неконтролируемой в жизни штукой — временем.

— Так как, Ларри? Сходил бы ты за ними…

Лицо Паркера стало совсем несчастным.

— Это… не положено…

Роберт приподнялся на локте. С интересом глянул на психолога.

— Послушай, Ларри, ведь это мои вещи, — с обманчивой мягкостью проговорил он. — Неотчуждаемые девайсы, разве не так? Я, конечно, почти труп, но не до такой же степени. Мне пока далеко до разложения. Я дышу, разговариваю, мыслю. Ты ведь беседуешь со мной, а не с самим собой.

Ларри отвел взгляд.

— И, кстати, раз уж мы об этом заговорили, — продолжил Роберт. — Кроме дыхания у меня есть и некоторые другие потребности. Ну, что ты так смотришь? — проговорил он в ответ на растерянный взгляд психолога. — Нормальные люди, вообще-то, время от времени ходят в туалет.

— Но…

— Что, опять не положено? — уже раздраженно поинтересовался Роберт. — Ты не в состоянии сказать вон тем мордоворотам, — Роберт небрежно кивнул головой вправо, — чтобы они сводили меня в туалет? Странно… Тогда скажи мне, Ларри, чего мы ждем? — Роберт глянул на Ларри тяжелым взглядом. — Если у вас тут не предусмотрен даже туалет, так не тяните с утилизацией. Чем скорее все сделаете, тем скорее пойдете домой.

— Машина придет только завтра… в девять, — виновато сообщил Ларри.

Роберт презрительно скривил губы.

— Если мне не изменяет память два с чем-то года назад где-то там, — Роберт указал большим пальцем через плечо, — одного попаданца из моей группы без затей шлепнули. Одна пуля — и готово. Ни тревог, ни хлопот — ничего… Правда, потом пришлось мыть пол — кровищи натекло, да и мозги опять же всмятку, — признал Роберт. — Но ведь в любом случае, уборщикам придется что-то убирать — либо дерьмо, либо мозги, мозги, наверное, предпочтительнее, все же они не так воняют, — заметил Роберт. — Так что изменилось с тех пор? Вы решили сэкономить на пулях?

— Я… пойду спрошу разрешение, я сейчас, — заторопился Ларри, больше не в силах слушать рассуждения воспитанника. — Я быстро…

— Сходи, — равнодушно ответил Роберт и вновь лег на бетон.

Небо без единого облачка… В клеточку... Роберт закрыл глаза.

***

Лонгвуд, Торнтон и Милфорд стояли у окна, выходящего во двор. И смотрели они в одну точку — туда, где в клетке посреди двора лежал дожидающийся утилизации субъект.

— А Лоренс-то не уходит, надо бы его забрать, — озабоченно проговорил Торнтон.

— Оставьте парня, — отмахнулся Лонгвуд. — В конце концов, у него это первый раз. Можно понять… К тому же… Как видите, он ушел сам.

— И, слава Богу…

И опять все трое молчали. Домой идти никто не хотел — неправильно нести некоторые настроения в семью.

Стук в дверь отвлек внимание Лонгвуда от окна. В кабинет вошел Лоренс Паркер.

— Я только спросить… — смущенно проговорил молодой специалист. — Можно ли водить субъекта в туалет?

Лонгвуд и Торнтон переглянулись, затем ошеломленно уставились на Паркера.

— Какого черта… Лоренс, в конце-то концов! Ну, само собой… Эксперимент закончен, — проговорил Торнтон. — Неужели вы считаете, что мы собираемся издеваться над питомцем?! Ходить в туалет… Есть, пить, курить — все можно. Машина же придет только завтра!

— Профдеформация в цветах и красках, — констатировал Лонгвуд, несколько придя в себя. — Черт возьми, Джеймс, вашей группе срочно нужен супервайзинг.

— Так я могу распорядиться? — с надеждой спросил Ларри, в волнении даже не осознав значение слов Лонгвуда.

Торнтон отмахнулся:

— Я сам.

Руководитель группы вытащил коммуникатор, быстро отдал приказ.

— Все, можете идти.

И вновь все трое повернулись к окну.

— Жаль, — вымолвил Милфорд.

Торнтон и Лонгвуд одновременно бросили на врача осуждающие взгляды.

— Не вам одному жаль, Дэн, — сухо ответил Лонгвуд. — Не пытайтесь уверить, будто только у вас есть сердце. Но иначе нельзя.

— А что будет с девушкой? — не унимался Милфорд.

— С какой девушкой? — не понял Торнтон.

— Ну, с той — со свободной Честертон из Гамильтона, — пояснил врач.

— Если вам так ее жаль, — почти с ожесточением заговорил Лонгвуд, — так утешьте ее. Можете даже жениться!

— То есть как?! — остолбенел Милфорд.

— Очень просто! — раздражение Лонгвуда росло. — Поезжайте в Гамильтон, предложите ей руку и сердце, купите кольцо. Не думал, что это надо объяснять.

— Но… я не готов, — попытался возразить врач.

— Так готовьтесь! — отрезал директор. — Послушайте, Дэн, мы все сочувствуем вашему горю, но прошло уже шесть лет. Шесть лет одиночества — это непозволительная роскошь для нашего общества. Вы должны жениться и оставить потомство. Сейчас вам подвернулась прекрасная возможность. Вы понесли потерю, это девушка скоро понесет потерю — у вас есть все шансы найти общий язык. Так что идите, изучайте досье невесты и выполняйте свой долг! Сколько можно тянуть?!

Сбитый с толку Милфорд вышел из кабинета, и Лонгвуд с Торнтоном вновь повернулись к окну. Они молча наблюдали, как охранники водили питомца в туалет, а потом опять заперли в клетке, как принесли ему циновку и миску с едой. Лоренс Паркер неизменно маячил невдалеке.

— Знаете что, Джеймс, — озабоченно проговорил Лонгвуд, — заберите-ка вы его оттуда. Нечего рвать душу в клочья — ни себе, ни другим.

Торнтон согласно кивнул и тоже покинул директора. Лонгвуд подошел к столу, взял в руки один из неотчуждаемых девайсов питомца, потом другой. Уронил их на стол. Машинально отметил, что с подарками у парня было негусто. Задумался, правильно ли поступил.

Да, им пришлось делать много страшного, несправедливого и жестокого. Но при этом они всегда действовали правильно. И сейчас они тоже действуют правильно. В интересах общества.

Лонгвуд вздохнул и вернулся к окну.

***

С Линкольном Райтом Торнтон столкнулся в коридоре. Первый куратор субъекта по-прежнему держал в руках брошюру Лонгвуда, и, как заметил руководитель группы, в ней появилась закладка.

— Я выбрал препарат, — угрюмо сообщил Райт. — Но… это неправильно! Должен же быть другой вариант. Мы цивилизованные люди! Мы не можем…

— Мы соблюдаем правила, — медленно произнес Торнтон.

— Это все равно, что отправить на утилизацию ребенка, только потому, что у него насморк! — воскликнул Райт.

Торнтон украдкой оглянулся.

— Знаете, Райт, у меня много знакомых сенаторов… и даже все консулы, — добавил он. — Но среди них нет никого столь альтруистически настроенного, чтобы взять на поруки психопата.

— Роберт не психопат! — возмутился Райт.

— Я еще раз повторяю, — очень медленно проговорил Торнтон, пристально глядя в глаза подчиненного. — Среди моих знакомых сенаторов нет альтруистов, которые согласились бы взять на поруки психопата. Понимаете? Среди моих знакомых — нет. Среди моих.

Он продолжать смотреть в глаза Райта, пока не заметил в них появившегося понимания.

— Пойду заберу Лоренса, — как бы между делом проговорил Торнтон. — Парень переживает. У него это первая утилизация — парня можно понять...

Линкольн Райт смотрел вслед начальнику и размышлял, о ком говорил Торнтон. Сенатор Томпсон идеально подходил под определение главы группы — он был великодушен, ответственен, короче, истинный альтруист. Если объяснить ему ситуацию, он не откажет в помощи.

Райт торопливо достал коммуникатор. Когда-то он так старался вытравить из субъекта даже смутное воспоминание о его фамилии, что в результате забыл ее сам. Зато он помнил, как воспитывал парня, как с радостью наблюдал в нем ростки понимания существующего положения вещей, как направлял его, учил дисциплине и трудолюбию. Все это невозможно было выбросить на свалку. Впервые в жизни Линкольн Райт ощущал себя отцом, у которого тяжело заболел единственный сын.

— А, Райт… это ты! — радостный голос сенатора Томпсона вырвался из коммуникатора и Линкольн Райт чуть не выругался от разочарования. Сенатор Томпсон был пьян — в стельку, вусмерть, в драбадан! Райт никогда не видел сенатора в подобном состоянии, и даже не предполагал, что сенатор может пить, но сейчас, когда рушилась последняя надежда, чувствовал себя обманутым.

— Ты чего такой хмурый, Райт? Тебя кто-то… обидел? — с пьяным сочувствием допытывался сенатор. — Скажи кто — и я разберусь! — сенатор махнул рукой, так что изображение дернулось. — Вот меня обидела Элис, но я держусь! А кто обидел тебя?!

— Дело не во мне… — пробормотал Райт, не зная, стоит ли рассказать все сенатору, или же лучше попрощаться и дать тому проспаться. — Дело в одном питомце…

— Так говори… — изображение качнулось вновь. — Ты вообще… х.. де?

— На работе… В Службе адаптации, — поправился Райт, испугавшись, что сенатор мог забыть, где он работает.

— Идет! — с пьяной бесшабашностью объявил Томпсон. — Щас буду! Жди!

Изображение потухло, и Райт испуганно привалился к стене. Господи, что он натворил?! Вытащил сенатора в город, когда ему надо отдыхать и носа не показывать из дома. А, с другой стороны, что еще он мог сделать?! У него умирает ребенок! Прямо сейчас! А раз так, то начхать ему на всех сенаторов вместе взятых! Только бы Томпсон не свалился с полдороги и не уснул. Только бы он доехал….

***

Когда у клетки с питомцем Робертом появился пьяный сенатор Томпсон, ни Лоренс Паркер, ни сам питомец были не в силах поверить своим глазам. Роберт даже заподозрил, что явление отвратительной пьяной рожи было последней предназначенной ему психологической игрой, но восторженный вид Ларри опровергал это предположение даже в большей степени, чем здравый смысл. Ларри смотрел на пьяного с таким восторгом, словно стал свидетелем явления пророка. Паркер не замечал ни Линкольна Райта, с трудом поддерживающего шатающегося сенатора, ни тяжелый дух перегара, витавший вокруг Томпсона, ни его всклокоченной шевелюры и полного беспорядка в одежде. Сенатор казался Ларри добрым волшебником, Санта-Клаусом, который явился, чтобы сотворить чудо.

— Я говорил об этом питомце, — сообщил Райт. — Поверьте, сенатор, он не так уж и виноват…

— Это все из-за одной дуры, — вступил в разговор Ларри. — Роберт хороший питомец — послушный, трудолюбивый и дисциплинированный… Он бы никогда…

Роберт приподнялся с циновки, с отвращением разглядывая пьяную морду. Если бы это было возможно, он предпочел бы удрать подальше, но клетка лишала его этой возможности.

— Что здесь происходит? — явление Томаса Лонгвуда не добавило к впечатлениям Ларри ничего нового. Он только заторопился, боясь, что сенатора смогут переубедить, остановить, отговорить...

— Она его довела — это может случиться с каждым! — горячо затараторил он.

— Дааа, — протянул Томпсон, — женщины — такие ехидны… Вспомните Элис!

— Господи, сенатор! — так уж получилось, что политика частенько заставляла Лонгвуда конфликтовать с сенатором Томпсоном, и все-таки вид пьяного законодателя потряс его до глубины души. — Вам надо поехать домой и лечь… Это самое разумное…

— Сначала я возьму на поруки его, — махнул рукой сенатор и чуть не упал. Лонгвуд и Райт едва успели подхватить Томпсона. — Закон «Об опеке», статья 17, параграф 9, пункт 7 прим, — отбарабанил сенатор, и Лонгвуд с невольным уважением подумал, что, видимо, Томпсон не зря занимает свое место в Сенате, если даже в таком состоянии способен безошибочно назвать требуемый закон. С другой стороны, тот факт, что сенатор мог довести себя до столь плачевного состояния из-за ссоры с женщиной, свидетельствовал не в его пользу.

— Но, сенатор, — попробовал было возразить Лонгвуд, — ваше состояние…

— А где в законе сказано… о моем состоянии? — с идиотским смехом вопросил сенатор. — Процитируйте! И вообще… у меня прекрасное… состояние… кругленькое… то, что надо…

Лонгвуд вздохнул, собираясь с силами.

— Я все понимаю, сенатор, — терпеливо проговорил он. — Да, у вас есть право взять питомца на поруки. Но вы понимаете, что этот питомец психопат?

— Любой нормальный мужчина рядом со стервой… станет психопатом! — изрек Томпсон. — Да посмотрите на Элис… Мы с ней все… спятим… Нашли, чем удивить!.. Женщины такие… гадюки! — голос сенатора стал почти доверительным. — Я его… понимаю. Я его… спасу! Бедняга… его тоже обидели…

— Но, сенатор, — Лонгвуд попытался ввести разговор в нормальное русло. — Вы понимаете, что если возьмете питомца на поруки, вам придется писать отчеты о его поведении каждую неделю?

— Вы намекаете… что я не умею писать?! — поразился Томпсон. — Вечно вы пытаетесь сказать мне… какую-нибудь гадость… — пожаловался сенатор. — И почему?.. Что я сделал вам… дурного… Лонгвуд?

Шеф Службы адаптации стиснул зубы.

— Я забираю… этого питомца, — сообщил Томпсон. — Заверните…

— Сначала вы должны подписать все документы, — сквозь зубы процедил Лонгвуд.

— Давайте, — согласился сенатор. — Х… де ваши бумажки… я… подпишу!

— Пройдемте в мой кабинет, — проговорил директор и бросил на Райта такой взгляд, что тот предпочел и дальше изображать носильщика, почти волоча полувменяемого сенатора в здание Службы.

Окрыленный Ларри повернулся к Роберту.

— Я же говорил, все будет хорошо, — захлебываясь от счастья, твердил он. — Тебя возьмет на поруки сенатор, представляешь?

Роберт с ужасом смотрел вслед новому хозяину. Совсем недавно все было почти замечательно. Еще немного — и он стал бы свободным. И вот теперь из-за какой-то пьяной рожи все его надежды пошли прахом…

— Завтра утром мы отправим тебя к сенатору, — продолжал болтать Ларри.

— Не хочу, — почти простонал Роберт.

— Ну, хорошо, не утром, так вечером, — покладисто согласился Паркер. — Ты не думай, сенатор — прекрасный человек. Он о тебе позаботится.

Роберт на мгновение прикрыл глаза. Еще одна пьяная скотина. Еще один свободный урод. И если эта скотина вновь посмеет напиться…

Взбешенный раб сжал кулаки. «Если мерзавец еще раз надерется, сверну ему шею собственными руками», — решил Роберт, и от этого решения на душе у него полегчало.

Глава 14

Когда на Роберта вновь надели ошейник, он только молча сжал кулаки. Счастливый Ларри болтал без умолку, совершенно не замечая угрюмой физиономии питомца. Паркер хвалил сенатора, взявшего Роберта на поруки, уверял, что теперь все будет хорошо, твердил, что под руководством нового опекуна Роберт наверняка сможет послужить обществу и, наконец-то, найдет родной дом.

— Это великая семья! — с восторгом сообщил Ларри, после того, как Роберта из клетки переместили в камеру. На койке лежала привычная желтая пижама, и Роберт принялся одеваться. — От самих отцов основателей! Тебе там понравится.

Роберт уставился в стену. Видеть никого не хотелось. Тем более нового хозяина.

— Я понимаю, Роберт, — проговорил Ларри, все же обратив внимание на состояние питомца, — ты испугался и перенервничал, но все плохое уже позади. Отдохни, успокойся, а завтра ты сможешь отправиться в новую семью. Теперь все будет хорошо…

Роберт молчал. Размышлять, что подразумевает Ларри под словом «хорошо», не было ни малейшего желания. Ему вообще ничего не хотелось.

Так и не добившись от питомца ни слова, Лоренс Паркер ободряюще кивнул и вышел, пообещав на прощание прислать тонизирующий коктейль.

Молодой человек лег на койку и отвернулся к стене. Сколько раз ему казалось, что еще немного, и он станет свободным… И каждый раз надежды оказывались иллюзией. Его обманула даже смерть!

Сволочной мир, сволочная жизнь, сволочная смерть… Роберт завидовал локхидовцу.

***

— Итак, коллеги, что собственно произошло? — спокойно и даже академично вещал Лонгвуд. — Мы убедились, что в нашем обществе еще есть ответственные сенаторы. Это неудивительно — для Томпсонов служение обществу всегда значило больше, чем личные удобства. Субъекту повезло, да и нам с вами тоже — мы можем продолжить эксперимент. Лоренс, вы последним общались с субъектом, в каком он сейчас состоянии?

Ларри встрепенулся.

— В настоящий момент субъект еще не полностью пришел в себя от пережитого, — доложил Паркер. — Он угнетен, испуган, с трудом идет на контакт. Учитывая ситуацию, все это полностью укладывается в норму. Полагаю, в целом психика субъекта не пострадала, и он сможет вернуться в обычное состояние без использования медикаментозных средств. Все, что сейчас нужно субъекту — это внимание и забота опытного опекуна. Завтра к вечеру мы вполне сможем отправить питомца сенатору.

— Прекрасно! — Лонгвуд удовлетворенно кивнул.

— Но врачом и алиеном ему уж не стать, — констатировал Милфорд.

— Что поделать, закон есть закон, — согласился директор.

— Шеф, вы неоднократно отмечали, что субъект безошибочно определяет слабые стороны нашего законодательства, — осторожно заговорил MD. — Может быть, и сейчас тот же случай?..

Лонгвуд нахмурился:

— Дэн, не пытайтесь обогнать экранолет, — недовольно проговорил он. — Мы бы еще могли что-то говорить о слабости закона, если бы у субъекта был один диагноз. Возможно, мы даже смогли бы оспорить его — наша информация это позволяет. Но не забывайте, у субъекта не один диагноз, а два. Если же вспомнить его прежний срыв, то даже три. В этих условиях осторожность закона вполне оправдана. Да, я понимаю, что вы хотите сказать, — объявил Лонгвуд, жестом останавливая возражение Милфорда. — Однако стечение обстоятельств не является оправданием питомца. Впрочем, ничего непоправимого пока не случилось. В любом случае, первые три года питомец должен находиться под самым плотным наблюдением. А потом, лет через шесть-семь, если субъект не будет проявлять агрессии и избавится о своей мании, мы вполне сможем обратиться в Сенат. В конце концов, частных биллей еще никто не отменял.

— К тому же под руководством опекуна субъект сможет потратить эти годы на получение образования, — добавил Торнтон.

— Совершенно верно, — одобрительно проговорил директор. — Естественно, с учетом новых обстоятельств. И, конечно, если сенатор Томпсон захочет обратиться к нам, чтобы выбрать наилучшую для подопечного специальность, вы проведете все необходимые тесты. А теперь, его контакты… — объявил Лонгвуд.

— Мы предлагаем запретить свободным Бэль Эллендер и Юнис Честертон приближаться к субъекту ближе, чем на сто метров, писать ему письма, а также давать о себе знать любым другим способом, в том числе через третьих лиц, — сообщил Торнтон.

— Это разумно, — кивнул директор.

— Правда, остается проблема Макфарлена и Стилла.

— А какая здесь проблема? — удивился Лонгвуд. — Вы проинформируете о случившемся профессора и попросите — именно, попросите — в ближайшие полгода не тревожить питомца, чтобы дать ему возможность прийти в себя после срыва. Что же до Стилла, то здесь тоже нет никаких сложностей. Для него версия будет следующей — у питомца случился срыв на почве переутомления. Аккаунт питомца был заблокирован, чтобы обеспечить ему покой и оградить от излишнего внимания. Настоятельно попросите доктора Стилла не тревожить субъекта в течение тех же шести месяцев. Этого будет достаточно. И кстати, — приподнял палец Лонгвуд, — о неотчуждаемых девайсах субъекта. Конечно, он должен получить их обратно, но заметьте вот этот пункт, — директор высветил на экран список подарков Роберта и ткнул электронной указкой в один из пунктов списка: — Это книга свободной Эллендер. Упоминание о бывшем опекуне будет нежелательно для психического состояния субъекта, поэтому я предлагаю изъять книгу и заменить ее равнозначной по стоимости. Лоренс, этим займетесь вы.

Ларри с готовностью кивнул. У него мелькала схожая мысль, и он был рад, что директор придерживается того же мнения. К тому же Паркер уже придумал, какую книгу внести в список неотчуждаемых девайсов питомца. Даже если ему придется доплатить за том из собственного кармана.

— Далее, бонусы питомца…

— По идее, мы должны их аннулировать, — вздохнул Милфорд.

— Почему же? — снисходительно проговорил Торнтон. — На каком основании мы будем лишать питомца его основных прав? И на каком основании мы лишим его мерила успешности и адаптированности в мире? В конце концов, субъект уже понес наказание, и мы не можем наказывать его дважды.

Лонгвуд одобрительно улыбнулся.

— К тому же, коллеги, учтите еще один момент, — заметил директор. — Дело не только в нашем субъекте. У нас есть высококвалифицированные питомцы, у которых немало бонусов, но которые не хотят или же не способны становиться алиенами. Вспомним хотя бы Стилла. Коль скоро закон дает питомцам право покупать бонусы — будем называть вещи своими именами, — то почему бы не дать им право обращать бонусы в деньги? Конечно, надо будет несколько снизить курс бонуса по отношению к доллару, а так же оговорить лимит единовременных трат, но в принципе такой законопроект легко пройдет Сенат, и не будет особенно затратным для общества. Мы можем даже не упоминать субъекта при рассмотрении законопроекта, а приводить в пример доктора Стилла или любого из его коллег. Ну, а потом, по прошествии лет, если субъект докажет свою адаптированность и получит право использовать бонусы, он вполне сможет их купить.

Ларри был доволен. Каждое слово шефа казалось ему самой Истиной до тех пор, пока не прозвучало директорское «но».

—… но это не значит, что субъект не должен получить оценку своему срыву. Так как мы начали готовить его к статусу алиена сравнительно недавно, он может не в полной мере осознать значения утраты подобной возможности. Необходим более доходчивый знак. Таким знаком станет снижение ответственности до уровня «С».

— Но ведь это значит…

— Коллеги, неужели вы сомневаетесь в сенаторе Томпсоне? — с легким укором проговорил Лонгвуд. — Хотя сегодня мы наблюдали сенатора… э-э… не в лучшей форме, он ответственный человек и не станет злоупотреблять своим положением. К тому же, если субъект хорошо себя проявит, мы всегда сможем повысить ему уровень ответственности. Все зависит от него самого и его стараний. Но он должен усвоить, что необходимо восстановить контроль над своими чувствами, и пока этого не произойдет, его уровень ответственности останется низким. Итак, это все. Хотя нет…

Лонгвуд и Торнтон понимающе переглянулись.

— Еще одна проблема. Райт, Паркер, вам пришлось пережить несколько крайне неприятных часов. Вы впервые столкнулись с проблемой утилизации воспитанника, поэтому вам необходим двухнедельный отдых и реабилитация, — проникновенно сообщил директор.

— Но…

— Нет-нет, Линк, это не рекомендация, это — приказ, — объявил Лонгвуд. — Как только вы отправите субъекта к поручителю, вас навестит психолог, и вы выберите наиболее подходящие для каждого из вас места отдыха.

Линкольн Райт и Ларри с беспокойством смотрели на директора.

— Да, вы правильно поняли — в столице вы не останетесь, — подтвердил Лонгвуд. — В отношении вас столичный отдых неэффективен.

***

Пробуждение Ричарда Томпсона было отвратительным. Пожалуй, никогда еще сенатор не испытывал такой тошнотворной смеси из дурного самочувствия и жгучего неудовольствия собственным поведением. Напиться… пропустить парочку заседаний… попасться на глаза Лонгвуду… И еще, кажется, взять под опеку какого-то питомца, что подсунул ему Райт… Такого с ним не случалось никогда…

Ричард со стоном потер виски. Хуже всего было то, что Лонгвуд видел его пьяным. Предстать в таком виде перед политическим оппонентом было верхом безрассудства, и сенатор мысленно поклялся впредь быть осторожней, но вот что делать теперь — не представлял. Оставалось вести себя так, словно ничего не произошло, усиленно делая хорошую мину при плохой игре. А потом Ричард сообразил, что в жизни есть кое-кто похуже Лонгвуда — Элис Дженкинс. Ричард не мог в точности припомнить, что болтал об Элис накануне, но явно что-то болтал и явно нечто нелицеприятное, и, значит, сам по собственной глупости дал Элис право чувствовать себя оскорбленной.

Выпутаться из нелепой ситуации было непросто, но сенатор даже не успел обдумать свои шаги, когда на него обрушилась новая напасть — звонок старшего брата.

Лицо Стива не сулило сенатору ничего хорошего, и как только он заговорил, худшие ожидания Ричарда оправдались. Обычно спокойный и даже несколько холодноватый, на этот раз брат был вне себя от ярости, так что Ричард невольно отстранился от экрана.

— Когда я говорил, что тебе пора жениться, — почти кричал консул, — это не означало, что тебе можно начинать праздновать это событие прямо сейчас, да еще так бурно. А необходимость завести детей не подразумевала взятие на поруки первого попавшегося психопата!..

Ричард попытался оправдаться, но вставить хотя бы слово в гневный монолог Стива ему не удалось. К потрясению сенатора старший брат вознамерился припомнить ему все промахи, совершенные за последние десять лет. Ричард всегда знал, что у брата прекрасная память, но сейчас решил, что это больше смахивает на злопамятство. Наконец, буркнув «Хочешь возиться с психопатом — возись, но это не освобождает тебя от твоих основных обязанностей!», Стив одним брезгливым жестом оборвал связь.

Сенатор тяжко вздохнул и вынужден был признать, что алкоголь не решает проблемы, а лишь множит их.

Для полного счастья Ричарду не хватало только гневного монолога Элис, но уж тут сенатор твердо решил на ее вызовы не отвечать. В конце концов, он мог быть занят или же вовсе спать. После свершенных им накануне «подвигов» это было бы не удивительно. Что происшествие останется тайной для Элис, Ричард не надеялся — опыт подсказывал, что в столице, да и в Сенате, полно людей, готовых с удовольствием просвещать их обоих о том, что делал или говорил другой. Временами это оказывалось кстати, чаще причиняло немалый вред. Рассчитывать, что ему удастся долго избегать гнева Элис, было глупо, но Ричард надеялся, что, как следует, поразмыслив, Элис все же признает, что в его срыве была некоторая доля и ее вины.

Пока же следовало выяснить, что за питомца подсунул ему Райт. Ричард взялся за коммуникатор и был чуть не оглушен ликующим голосом бывшего нумера:

— Да-да, конечно, сенатор, — торопливо проговорил Райт. — Питомец будет доставлен вам к семи вечера.

— Замечательно, — хмуро ответствовал Томпсон. — Но документы на питомца я бы хотел получить прямо сейчас. Вы же понимаете — воспитание питомца, тем более проблемного, требует информации. Я хочу подготовиться.

— Конечно! — судя по голосу, Райт просто расцвел. — Я немедленно скину вам все материалы, а сопроводительные документы прибудут уже вместе с питомцем. Поверьте, сенатор, вы не пожалеете, что взяли мальчика на поруки, — прочувственно говорил специалист. — Он старательный, ответственный и трудолюбивый питомец. Если бы не это злосчастное происшествие, то через пару месяцев он стал бы алиеном! — гордо сообщил бывший нумер. — Очень жаль, что теперь ему нельзя работать в медицине, — голос Райта несколько сник, но через мгновение вновь набрал силу. — Если вы решите дать парню образование, мы с радостью определим ему новую специальность. Питомец очень способный и с легкостью освоит любую профессию. Только маленький нюанс, — спохватился Райт. — Мальчик стал жертвой гендерного кризиса опекуна и… вы понимаете… — Райт замялся. — Это такая посттравматическая реакция — он не переносит никаких прикосновений. Его даже по голове погладить нельзя, следует агрессия. Но я уверен, что вскоре он это преодолеет. Но пока лучше не рисковать…

«Час от часа не легче, — размышлял сенатор. — Агрессивный питомец — это ж надо такое придумать!»

— Но вы не беспокойтесь, — заторопился Райт, уловив в молчании сенатора скрытое недовольство. — Во всем остальном он послушный и добрый мальчик. Ему пришлось многое пережить, но он всегда проявлял себя с самой лучшей стороны.

— Хорошо-хорошо, — примирительно проговорил сенатор, желая поскорей закончить разговор. — Жду материалы.

Однако когда минут через сорок на почту Ричарда поступили все необходимые документы, сенатор смог только схватиться за голову и пробормотать «Он меня переиграл…». Младший Томпсон всегда знал, что Лонгвуд опасный человек, но сейчас понял, что прежде преуменьшал эту опасность. Вот как Лонгвуд смог подсунуть ему своего шпиона?! И не просто подсунуть, а намертво привязать как минимум на три года, да и потом сделать для него совершенно невозможным избавиться от мерзавца.

Ричард вновь потер виски. Голова болела и казалась неподъемной, словно налитая свинцом. Открытие, что взятый на поруки питомец оказался тем самым шпионом Лонгвуда, уже само по себе было крайне неприятно, но информация, что этот шпион являлся еще и его дядей — была отвратительной. Когда Ричард интересовался фондом «Вифлеем» и исследовал информацию о выкупаемом фондом питомце, он не смог найти приличные фотографии шпиона. На блоге «Вифлеема» были вывешены не слишком хорошие любительские фото, а в доступном для него досье питомца в базах данных Службы адаптации фотографий не было вовсе. Присланная информация тоже явно была неполна, но вот фотография в досье имелась, и теперь Ричард с отвращением рассматривал знакомую физиономию и спрашивал себя, ну почему мерзавец не потонул в океане два года назад?!

«Роберт Шеннон…, — с отвращением бормотал Ричард, — художник, архитектор, мебель, сиделка и шпион… А еще мой дядя». Сенатор тяжко вздохнул. Сетования не могли исправить ситуацию, и теперь оставалось лишь думать, как избежать последствий неуемного любопытства Лонгвуда.

Сенатор машинально приказал управляющему подготовиться к приему в дом нового питомца класса «домашний любимец», постарался договориться о консультации с кем-нибудь из психологов — к счастью, специалист по посттравматикам согласился подъехать на следующий день — еще раз просмотрел досье шпиона. Внешне все выглядело прилично и даже благостно, но сенатор легко читал между строк. Мерзавец довел до поражения в правах супругов Рейбернов, подвел под подозрение целый город, спровоцировал известную писательницу… Ричард не сомневался, что теперь знаменитая Бэль Эллендер полностью зависела от Службы адаптации, а всего-то надо было инсценировать драку с полицией и произнести пару невнятных слов. Ричард подумал, что из всех людей, с которыми контактировал шпион, лишь сенатор Данкан смог избегнуть вреда, хотя это еще с какой стороны смотреть. Ричард Томпсон сопоставил даты и понял, что именно после той истории у Данкана случился тяжелейший сердечный приступ. Слава Богу, врачи как всегда сработали прекрасно, вот только получалось, что от общения со шпионом пострадали все.

Конечно, Ричард всегда мог воспользоваться лазейкой и отослать питомца на ближайшие три года в большой питомник, но Данкан уже пытался сделать нечто подобное и чем ответил на это шпион? Сенатор не мог представить, что еще способен придумать изворотливый мерзавец, но, бесспорно, что-то мог, а, значит, самым разумным было держать шпиона при себе, быть осторожным и бдительным. И лучше всего было изображать буквальное понимание всего того, что написано в личном деле «дядюшки»: драпетомания в тяжелой форме и психопатия, возникшая в результате гендерного кризиса опекуна, а еще излеченный более года назад гендерный кризис. Мерзавец еще узнает, что такое ответственный опекун!

Ричард еще немного поработал с документами и позвал управляющего. Необходимо было объяснить доктору, что новый питомец нуждается в особой заботе и контроле — для его же блага.

***

Подготовка к отправке новому опекуну мало чем отличалась от обычной процедуры, разве что Ларри Паркер и Линкольн Райт произнесли перед ним раза в два больше наставлений, чем обычно. Стрижка, душ, пижама питомца — на этот раз темно-зеленая с красными слониками — программирование ошейника… Правда, некоторые отличия в церемонии все же были — впервые за все случаи обретения нового хозяина Роберт получил возможность мыться самостоятельно. Судя по всему, к нему до сих пор опасались прикасаться, и это было хорошо. Даже программист во время возни с ошейником изо всех старался ненароком не коснуться его, зато заткнуть рот Ларри не представлялось ни малейшей возможности.

Так Роберт узнал, что с его неотчуждаемыми девайсами ничего не случилось, и Ларри лишь заменил один из них, но уверен, что Роберт не будет против. Что, к сожалению, уровень ответственности ему пришлось понизить, но он, свободный Паркер, не сомневается, что такой умница как Роберт обязательно вернет себе прежний статус, не пройдет и трех лет. И профессию ему тоже обязательно подберут. И, конечно, самый лучший большой питомник… Роберт даже начал раздумывать, не прикрикнуть ли ему на разболтавшегося свободного, но в результате махнул на все рукой, испытывая полное нежелание что-либо говорить и делать.

А вечером его ждала неизбежная желтая машина с осточертевшим креслом питомца…

Еще никогда Роберт не испытывал такого раздражения, молча наблюдая, как Райт с Паркером заботливо пристегивают его к креслу. И подушка безопасности только усилила это чувство. Роберту казалось, будто она не дает дышать, да и кабина питомца слишком мала, чтобы вместить необходимый человеку воздух. Лишь звук заработавшего мотора и мягкий толчок, когда машина тронулась с места, вернули Роберта к реальности и прояснили мысли. Роберт шепотом досчитал до десяти, постепенно успокаиваясь. И только тут вспомнил, что так и не узнал, как зовут нового хозяина. Впрочем, имя пьяной скотины было ему не слишком интересно. В любом случае, он не собирался изображать из себя идеального питомца.

Роберт не обратил внимания, сколько времени его везли к поручителю. Зато особняк хозяина вызвал у него презрительное пожатие плеч. «Самовлюбленный хвастун, да к тому же еще и вор», — думал он. Если не считать цвета здания, особняк почти в точности копировал Белый дом. «Никакого воображения! — с отвращением фыркнул Роберт. — А, впрочем, что с них взять…».

Вид управляющего, поглядывающего на него с некоторой опаской, и два крепких парня, маячившие за его спиной, также не способствовали добрым чувствам. Конечно, крепышам хозяина было далеко до мордоворотов Службы адаптации, и Роберт не сомневался, что в случае чего легко сможет положить обоих, но мысль, что на него смотрят как на психа, способного в любой момент начать крушить все вокруг, раздражала. Таким образом, в кабинет нового хозяина Роберта вошел в самом боевом расположении духа. И с удовольствием заметил нездоровый вид вчерашнего пьяницы. «Что — плохо? — мысленно усмехнулся он. — И поделом. Не умеешь пить — не пей!».

***

Ричард Томпсон испытующе посмотрел на нового питомца. Первый взгляд всегда важен, и Ричард боялся, что «дядюшка» окажется слишком похож на деда Джейка. К счастью, вживую сходство было не таким сильным, как на фотографии, и все же Ричарду было неприятно видеть на этом человеке пижаму питомца. Словно кошмарная идея деда Стейтона обрела плоть и кровь. Ричард глубоко вздохнул и выдавил дежурную улыбку:

— Приветствую тебя, питомец, в новом доме. Надеюсь, ты сможешь прижиться в нашей дружной семье. Не существует непоправимых ошибок, и я верю, что ты вновь сможешь стать полезным членом общества.

Питомец презрительно скривил губы и окинул его таким пренебрежительным взглядом, что Ричард на мгновение опешил. Судя по всему, шпион Лонгвуда даже не старался завоевать его расположение.

— А теперь приступим к делу, — проговорил сенатор, взяв себя в руки. — Как тебя зовут?

— Какая вам разница? — разомкнул губы родственник-попаданец. — Что — не хватает фантазии что-нибудь придумать? Понимаю, даже собакам кличку придумать не всегда легко, а уж напридумывать клички людям… Сколько их тут у вас? Думаю, дюжины две наберется? И каждого как-то именовать… Жуть! А вы по номерам не пробовали? Все проще…

Сенатор на мгновение задержал дыхание, стараясь сохранить хладнокровие.

— В твоем деле даны разные имена — Грин, Бобби, Лаки и Роберт, — как ни в чем не бывало заговорил он. — Какое из этих имен нравится тебе больше?

— А вы в деле посмотрите, — пожал плечами Роберт. — Там обо мне все есть, даже то, чего я сам не знаю… Читать же, вроде, умеете? И даже писать… Вот и напрягите голову, хозяин…

Последнее слово было произнесено таким тоном, что Ричард сам не заметил, как судорожно вцепился в столешницу.

— Скажи, Роберт, разве тебя не учили хорошим манерам? — с легким холодком в голосе произнес он.

Обычно такой тон производил сокрушительное воздействие на капризничавших питомцев. Но не в данном случае. Попаданец издевательски приподнял бровь.

— Учили? — с насмешкой переспросил он. — Интересный термин. Так вот, хозяин, учат — в школе, — к издевке в тоне питомца добавилась еще и назидательность, — в университете, в семье, а в Службе адаптации дрессируют. Да, меня очень старательно дрессировали, но поскольку я все же не собачка, — развел руками шпион, — результат оказался сомнительным.

Питомец улыбался, но в этой улыбке не было ничего приятного — насмешка, пренебрежение и даже скука, словно всякие разговоры попаданцу давно надоели. Ричард понял, что родственничек может раздражать не хуже Элис и даже способен превзойти ее. Сенатор непроизвольно потер виски.

— Что — головушка бо-бо? — продолжил речь питомец. — А пить надо меньше, — ни малейшего сочувствие в голосе родственника расслышать не удалось. Если бы Ричард не видел характеристику питомца от профессора Макфарлена, он ни за что бы не поверил, что подобный наглец мог работать сиделкой. — Таблетки от похмелья пить не пробовали? Надеюсь, в этом доме аптечка есть?

— Наверное… не знаю… не твое дело! — огрызнулся сенатор, чувствуя, что теряет инициативу.

— И это называется ответственный опекун, — осуждающе покачал головой «дядюшка». — Ни малейшего представления о своих обязанностях, — питомец внаглую скрестил руки на груди, глядя на Ричарда, как суровый учитель на нерадивого ученика. — Надеюсь, хотя бы о свойствах аспирина, хозяин, вы знаете? Что-что? — питомец склонил голову, как будто прислушивался. — Не слышу ответа. А ведь этот препарат был изобретен еще до вашего рождения. Потрясающее невежество! Впрочем, не беспокойтесь, — заявил мерзавец раньше, чем Ричард успел подобрать достойный ответ: — Если вы еще раз нажретесь, я лично сверну вам шею. Из милосердия — чтобы головушка больше не бобокала, — по-доброму улыбнулся питомец. — Это вполне в духе нашего прекрасного свободного мира…

— Ну, хватит! — не выдержал Ричард и стукнул кулаком по столу.

— Как — уже?! — ничуть не смутился питомец. — А, впрочем, я не буду скучать по вашему обществу. Когда машина?

Сенатор несколько раз вздохнул.

— Будем считать, что все это ты наговорил от усталости и смущения, — ледяным тоном объявил он.

— Конечно, от смущения, — издевательски подтвердил питомец. — И сейчас, исключительно от смущения, я возьму табурет и долбану вас по голове.

— Не успеешь, — выпалил Ричард. — У меня декодер.

— И что? — питомец улыбался, и улыбка эта больше походила на оскал, но Ричард вдруг сообразил, что поза у питомца была расслабленной, так что в ближайшее время никакая опасность со стороны наглеца ему не угрожает.

— Я успею нажать тревожную кнопку, и тебя шарахнет, — объявил сенатор.

— Всегда был уверен, что этот очаровательный девайс таит в себе множество сюрпризов, — доверительно сообщил питомец. — Но спешу вас разочаровать, — тон шпиона вновь стал жестким. — Алкоголь значительно замедляет реакцию и нарушает координацию движений, так что у меня будут все возможности осуществить свою угрозу. Как видите, трезвость для вас просто жизненная необходимость…

— Я вижу, ты еще не полностью пришел в себя после срыва, — постарался вернуть инициативу сенатор. — Сейчас тебя устроят в твоей комнате, а завтра с тобой начнет заниматься психолог.

— А, еще один умник, — пожал плечами родственник. — Кстати, а этот умник — он свободный или тоже раб?

— У нас нет рабов! — возмущенно объявил сенатор.

— Да ну? — восхитился наглец. — А я тогда кто, и что это за штучка у меня на шее? А, я понял! — в голосе родственника вновь послышалась насмешка. — Вы, верно, принцесса Озма, я — Дороти, а это вещичка, — питомец небрежно щелкнул по ошейнику, — волшебные туфельки…

Ричард в полном ошалении уставился на родственника.

— Так, понятно, — сумрачно кивнул попаданец, уловив этот взгляд. — Литература оставленного мира здесь не в моде. Даже не сомневался…

— Завтра с тобой начнет заниматься психолог, — повторил сенатор, решив не отвечать на подначки питомца. — Нормальную одежду тебе тоже доставят завтра. Когда я буду дома, обедать и ужинать будешь за моим столом…

— Какая честь, — пренебрежительно фыркнул питомец. — Но я вполне могу обойтись и без нее. Где у вас там трапезничают рабы — на кухне? Предпочитаю присоединиться к ним…

— Сказал «Со мной», значит, со мной! — рявкнул вконец разозленный Томпсон. — Я не собираюсь с тобой перепираться.

Роберт пожал плечами, и это движение окончательно вывело Ричарда из себя. Управляющего он вызвал таким тоном, словно именно доктор был виноват в появлении в доме редкостного наглеца.

— Имя — «Роберт», статус — «домашний любимец», — недовольно отчеканил сенатор. — Устройте этого бездельника и объясните ему правила поведения в моем доме. И да, кстати, уровень ответственности у него «С», поэтому обеспечьте первые три дня карантин питомца. Все, можете идти!

Ошеломленный непривычным обращением, управляющий кивнул, а питомец с тем же независимым видом неспешно вышел за дверь.

Ричард в раздражении несколько раз прошелся по кабинету. Поведение шпиона не просто раздражало, оно вызывало удивление. По всем документа родственничек представал идеальным питомцем, но сейчас вел себя так, словно плевать хотел на мир в целом и на него в частности. Списать это на глупость или нервное расстройство было невозможно. Лонгвуд никогда не сделал бы ставку на психа и дурака, да и поведение дядюшки в других случаях свидетельствовало о редкой изворотливости. Следовательно, в поведении попаданца был смысл. Ричард принялся мысленно прокручивать разговор и так преуспел, что у него разболелась голова. Питомец демонстрировал не просто наплевательское отношение к их миру, а его полное неприятие. Неужели Лонгвуд что-то подозревает и надеется с помощью вызывающего поведения шпиона спровоцировать его на откровенность?

Подобные действия были вполне в духе директора Службы адаптации, но вот поведение родственника вызывало гнев, смешанный с недоумением. Неужели у мерзавца нет ни малейшего чувства благодарности? Случайно или нет, но жизнь он парню спас. Пусть все было инсценировкой, но что случилось бы, откажись он взять питомца на поруки? Предложили бы его другому сенатору? А если бы отказался и он? Уж Данкан всяко предупредил бы коллег, что с этим питомцем лучше не связываться, да и ему было бы неприлично молчать. И тогда чтобы скрыть нечестную игру, Лонгвуду пришлось бы отправить шпиона на утилизацию. Должен же мерзавец это понимать!

Ричард вновь сел за стол, подперев голову руками. Необходимо было разбить непоколебимую уверенность шпиона, усложнить ему работу, показать все в ином свете. Вот только как? Совести у родственничка не было ни на грош, и все же, все же… Здравый смысл подсказывал, что шпион вряд ли что-то знал об их родстве, а значит, необходимо было как можно скорее просветить его касательно этого обстоятельства. Можно быть мерзавцем и циником, но все же не так-то легко доносить на ближайшего родственника. Надо только обставить все так, чтоб питомец ни на миг не усомнился в его словах. Впрочем, слова значат немного, необходимы были доказательства, и Ричард понял, что должен как следует все продумать.

***

Отведенная Роберту комната не представляла из себя ничего особенного — небольшая, даже меньше чем в Гамильтоне, но за дверью располагались туалет и душ, предназначенные только для него. Управляющий положил на стол большой пакет, оказавшийся его неотчуждаемыми девайсами, и с упреком заметил, что Роберту стоило бы испытывать к сенатору благодарность.

Роберт внимательно посмотрел на управляющего.

— Доктор, давайте договоримся, что вы расскажете мне о здешнем распорядке, но вот кому я должен быть благодарным, а кому — нет, я разберусь сам.

— Но…

— И не надо смотреть на меня с такой опаской, — благожелательно добавил Роберт. — Я не имею привычки крушить все вокруг. Чтобы использовать силу, мне нужна очень и очень веская причина. Вы ведь не собираетесь ее для меня создавать? — проговорил попаданец. — Ну, а раз так — живите спокойно. Так как насчет распорядка?

— Ужин ты уже пропустил, — буркнул управляющий, — но еду тебе принесут. И все равно ты неправ.

— Хорошо, — покладисто кивнул Роберт. — Что-то еще?

— Завтра, — ответил нумер. — Сегодня у тебя все равно карантин. А наш хозяин хороший человек, ты увидишь.

— Увижу, так увижу, — несколько рассеянно проговорил Роберт. Он чувствовал усталость. Еще один хозяин. Еще один чужой дом. И несвобода!..

Управляющий вышел, и Роберт услышал щелчок замка. Тюремная камера, хотя и благоустроенная. Надоело…

Принесенный ужин Роберт проглотил без всякого аппетита. Открыл пакет с неотчуждаемыми девайсами. Привычно надел часы Бена Тейлора, отбросил медальон сенатора Данкана, посмотрел, что именно заменил Ларри. И замер — «Всеобщая энциклопедия Мира для детей»…

Роберт торопливо открыл том и остановился вторично. «Надеюсь, эта книга поможет тебе обрести свое место в нашем мире. Лоренс Паркер». Осторожно взял открытку, пытаясь сдержать чувства. Ларри, Ларри, да разве можно так откровенно? И что теперь делать с твоим автографом?

Лучше всего было сжечь открытку, но сделать это было нечем, так что Роберт принялся старательно рвать бумагу в клочья, а потом спустил обрывки в унитаз. На этом можно было счесть долг в отношении Ларри выполненным, и Роберт погрузился в чтение. Что-что, но в одном Ларри был прав — информации о мире у Роберта было маловато, а энциклопедия для детей должна была предоставить ему хотя бы базовые данные.

К несчастью, в половине десятого у Роберта погас свет, и подобное следование распорядку дня вновь заставило вспомнить камеру Службы адаптации. Автоматически включающийся и выключающийся свет, как напоминание о полном отсутствии какого-то выбора. И, конечно, запертая дверь. Оставалось ощупью найти постель и лечь спать.

Утро не принесло изменений, словно Роберт вновь угодил в рутину бессмысленного существования у Рейбернов. Завтрак ему доставили в комнату. Еще через час принесли обещанную одежду. Каждый раз за питомцами хозяина запиралась дверь, но, погрузившись в чтение, Роберт счел возможным игнорировать это обстоятельство.

В одиннадцать к Роберту явился психолог. Обещанный «умник» был свободным, и его вопросы мало чем отличались от первых вопросов Ларри, задаваемых более года назад. Роберт решил, что больше это напоминает предварительное знакомство. Психолог был сдержан, Роберт вежлив и корректен, однако в отличие от бесед с Ларри, вопросы нового специалиста не оставляли ощущения опасности и даже вызывали скуку. После часа надоевших вопросов и ответов психолог попрощался и пообещал устроить новый сеанс через два дня. Роберт не счел нужным подавлять зевок.

А потом его вызывали к хозяину. Новый визит в кабинет сенатора показался Роберту странным. Весь стол был закрыт старыми фотографиями, и Роберт задумался, что еще за психологические игры ему предстоят.

— Сейчас ты внимательно посмотришь на эти снимки, — холодно распорядился сенатор, — и выберешь те, на которых изображены знакомые тебе люди.

Отступать было некуда, напоминать, что он является чужим в этом мире и, значит, никак не сможет найти знакомые лица на старых фотографиях, было бессмысленно. Роберт взял первый попавшийся снимок, посмотрел его и отложил в сторону. Потом второй, третий, четвертый… А на пятом сердце Роберта пропустило удар. Он увидел фотографию деда.

Роберт поднял на сенатора тяжелый взгляд. Хозяин смотрел в сторону, явно о чем-то задумавшись. У Роберта тоже были основания для раздумий. Сенатор решил поинтересоваться его прошлым? Но откуда у него снимки? Похожие хранились дома, в мире, который здесь называли оставленным, вот только как те фотографии могли попасть сюда? Роберт бережно отложил карточку. Взял еще один снимок — чужой. Принялся рассматривать фотографии дальше — и нашел фотографию дяди Джейка. Задумчиво уставился в спину хозяина. Словно почувствовал этот взгляд, сенатор обернулся.

— Ну, как, ты что-нибудь нашел? — холодный, изучающий взгляд.

— Нашел, — Роберт сощурился. Что-то в этом человеке было неправильно. Понять бы еще что.

— Покажи.

— Вот, — Роберт напрягся, отслеживая реакцию сенатора.

— Кто это? — все тот же отчужденный голос.

— Вот это — мой дед, — холодно ответил Роберт. — Джон Томпсон. А это — дядя. Джейк Томпсон.

Сенатор удовлетворенно кивнул, шагнул вперед, взял фотографии.

— Так вот, это — мой прадед, Джон Томпсон из Массачусетса, — сообщил он. — А это — мой дед, Джейк Томпсон. Ну, а я — Ричард Томпсон. Таким образом, можно считать доказанным, что ты мой родной дядя.

Роберт молчал, пытаясь переварить информацию. Этот человек действительно был чем-то похож, стоило только приглядеться. И, видимо, говорил правду. Но вот хорошо это было или плохо…

Сенатор криво усмехнулся:

— Ну, здравствуй, родич.

Глава 15

Роберт молчал. Ответное приветствие не шло с языка, и вместо него он, наконец, проговорил:

— Племянник, значит… Надо же…

Ричард встрепенулся:

— Вообще-то, я старше тебя на четыре года, не говоря уж о некоторых других обстоятельствах, так что, извини, но считать тебя дядей не могу, — объявил он. — Разве что кузеном… младшим…

Роберт пропустил тираду сенатора мимо ушей.

— И… ты дашь мне свободу?

Ричард на миг растерялся.

— Это невозможно… — ответил он, придя в себя. — Ты же должен понимать… есть закон… У тебя два серьезных диагноза — драпетомания в тяжелой форме и психопатия. С такими диагнозами невозможно жить самостоятельно. Они свидетельствуют, что ты нуждаешься в постоянной опеке.

— То есть, свободу ты мне не дашь, — подвел итог Роберт.

— Никто не даст. Это закон. Но быть полезным обществу можно и не становясь алиеном, — назидательно добавил сенатор.

По губам Роберта скользнула презрительная усмешка.

— Вот как… — бросил он. — Никто не даст… Тогда на кой черт ты лез не в свое дело? — устало поинтересовался он. — Ладно, это был риторический вопрос, — отмахнулся Роберт от возмущенно набравшего в грудь воздух родственника. — Я слышал, у вас имеется Санитарная служба? Полагаю, мой случай как раз в их компетенции. Вызывай их, и покончим с этим делом раз и навсегда. Это будет лучшим выходом для всех.

— Ты что — спятил? — Ричард в изумлении уставился на родственника.

— Нет, — Роберт холодно усмехнулся. — Напротив. За все два с лишним года, что я здесь нахожусь, я еще никогда не мыслил так ясно. Это раньше я ошибался, полагая, будто к вашему обществу можно как-то приспособиться. Теперь вижу, что нельзя…

— Не тебе обвинять наше общество, — возмутился Ричард. — Если бы ты имел хотя бы немного благодарности по отношению к тем, кто о тебе заботился, ты бы уже давно стал алиеном!

— Странно, — Роберт пожал плечами. — Мне кажется, или ты меня в чем-то обвиняешь?

— Скажешь, это не из-за тебя Рейбернов ограничили в правах? — сенатор ткнул в Роберта пальцем.

— Этих бездельников ограничили в правах? — просиял Роберт. — Есть все-таки справедливость на свете!

— А, так ты у нас идейный борец, — с сарказмом проговорил сенатор. — Наверное, очень гордишься собой.

— Не неси чушь! — отрезал Роберт. — С кем или с чем у вас можно бороться? С асфальтовым катком? — Роберт перевел дух: — Результат окажется один — стать частью дорожного покрытия… У меня есть только один опыт борьбы — с похмельем разных бездельников, — с горечью признал он. — Тут я непревзойденный мастер, — зло добавил Роберт. — Из любого состояния вывожу… Но надоело, хватит…

— Ладно, будем считать, что с Рейбернами вышла ошибка, — по-прежнему непримиримо говорил Томпсон. — Но ты же не станешь отрицать, что довел до сердечного приступа сенатора Данкана.

Роберт пожал плечами:

— Если старый маразматик не желает разбираться в людях, кто ж ему лекарь?

— Ну, конечно, виноват кто-то другой! — негодующе произнес сенатор. — Но не надо рассказывать мне сказки — слава Богу, я знаю, что из себя представляет Данкан. Я могу не соглашаться с ним, но имени «маразматика» он не заслуживает. И он любит своих питомцев и всегда заботится о них. И о тебе тоже заботился, я смотрел документы!

— А я просил его о заботе? — вскинул голову Роберт. — Забота… Да, конечно, такая забота, что нечем дышать, — с сарказмом добавил попаданец. — Тебе бы понравилось, если бы с тобой обращались как с младенцем? Или как с домашним животным?!

— Данкан хотел дать тебе образование!

— Научить художника писать картины? — с насмешкой уточнил Роберт. — Это у вас называется образованием? В переводе на нормальный человеческий язык, это называется издевательством. Вот профессор Макфарлен действительно хотел дать мне образование — медицинское и тем самым открыть путь к свободе, — заявил Роберт. — И ему я благодарен. Но испытывать благодарность к Данкану я не собираюсь… Можешь думать обо мне что угодно, можешь говорить, что я нарушил закон — но я хотел сбежать от Данкана и его удушающих объятий и сделал это...

— Сбежал, значит, — в тоне сенатора прозвучал почти такой же сарказм, как и в словах Роберта. Если бы в этот момент кто-то наблюдал за спорщиками, он бы ни на секунду не усомнился в том, что они близкие родственники. — И как же тебе это удалось — вот с этой, как ты говоришь, штучкой на шее?

— Очень просто, — почти любезно сообщил Роберт. — Я взял декодер. Да-да, — повторил питомец в ответ на изумленный взгляд сенатора, — я его украл и не испытываю от этого ни малейшего стыда. Деньги я тоже украл, но, к сожалению, даже с декодером и деньгами у вас невозможен длительный эффективный побег… И, кстати, — добавил Роберт, — вся хваленая привязанность Данкана не помешала ему приказать, чтобы меня выпороли!

Ричард отвел взгляд.

— А ты что нос воротишь? — язвительно поинтересовался Роберт. — Ведь это — как там у вас говорят? — была «забота и обеспокоенность за будущее питомца». Правда, в нормальном обществе это назвали бы унижением человеческого достоинства, но ведь вам не нужна правда — вы предпочитаете придумать красивый термин и жить спокойно. Оруэлл отдыхает!.. Впрочем, о чем это я? Вы же не знаете книг оставленного мира…

Последняя издевка заставила Ричарда встрепенуться:

— Хватит! Я прекрасно знаю, кто такой Оруэлл, и не вижу оснований для сравнений!

— Вы так же лицемерны, — бросил, как плюнул Роберт. — Хотя нет, вы ухитрились побить Оруэлла по всем статьям. Его новояз был скромней. Вы же то клетку называете карантином, то рабство опекой, то продажу людей подбором ответственного опекуна, а вот колодки у вас превращаются в скромненькие занятия на тренажерах… Кстати, в том мире это называется пыткой и находится вне закона. А у вас норма! Нечего сказать — достойное общество!

— А по какому праву ты судишь наше общество? — взбеленился Ричард. — Ты его даже не знаешь…

— Естественно, ведь информация опасна для слабого ума питомца, — съязвил Роберт.

— У нас нет войн, нет преступности, нет терроризма…

— Зато есть рабство, — вмешался Роберт.

— У нас нет голодных, нет нищих… — вдохновенно продолжал сенатор, сделав вид, будто не слышит замечания родственника.

— И что вы с ними сделали? — вновь перебил Роберт. — Отправили на утилизацию?

От возмущения Ричард даже замолчал. Несколько минут он испепелял родственника взглядом, но наталкивался лишь на такой же гневный взгляд. Наконец, сенатор решил нарушить молчание.

— Речь сейчас не о нашем обществе, а о тебе, — подчеркнуто спокойно объявил он. — Предположим, что с Рейбернами и Данканом тебе просто не повезло, и ты не пытался им вредить…

Роберт презрительно скривил губы.

— Но как насчет Гамильтона?

— А вот Гамильтон не трожь! — отрезал Роберт.

— Это почему же? — надменно поинтересовался сенатор.

— Потому что в Гамильтоне я почти поверил, что в вашем мире можно жить, — очень просто ответил Роберт. — Поверил, что можно стать свободным, можно найти друзей, можно любить… И чем это закончилось? — с горечью проговорил питомец. — Аукционом… Скажешь, это нормально? Нормально, что один человек из-за своих переживаний способен сломать жизнь множеству других людей?

Роберт пару мгновений требовательно смотрел на родственника, а потом устало махнул рукой.

— Ладно, на меня Тейлору было плевать — он меня толком и не знал… Но продать женщину, которая его вырастила, человека, который делил с ним детские игры… Вот это как?! И это не какое-то нарушение — это сама суть вашего мира!

— Люди должны работать там, где они нужны, — холодно ответил Ричард. — И это относится не только к питомцам, но и к свободным. Меня не спрашивали, хочу я быть сенатором или нет. Необходимо было выполнять свой долг!

— Ну, надо же, — мрачно обрадовался Роберт. — Это, конечно, большая жертва — стать сенатором. Но вот я был нужен в Гамильтоне, представь себе. Может, Гамильтон и не слишком большой город, но все же там проживает десять тысяч человек. И эти десять тысяч хотели видеть меня своим врачом. Так почему на их мнение наплевали?! Сначала Тейлор, потом Эллендер… Из-за какого-то каприза, из-за мелких страстишек взбалмошная дура не посчиталась с мнением целого города и двух больниц. Где здесь ваш хваленый долг?!

— И, конечно, ты скажешь, что Бэль Эллендер ты тоже не провоцировал, — с сарказмом сказал Ричард.

Роберт посмотрел на хозяина-родственника как на больного.

— Ты меня что — за идиота принимаешь? — проговорил он. — Да меня должны были выкупить в Гамильтон. Меня ждала свобода. Я жениться хотел… И чтобы в таких условиях я стал провоцировать свою бывшую невесту?.. Ты как это представляешь?

— Твою невесту? — в растерянности повторил Ричард, чтобы хоть что-то сказать.

— Бывшую, — уточнил Роберт. — Можешь проверить. Полагаю, твоего допуска сенатора достаточно, чтобы выяснить, как на самом деле зовут Бэль Эллендер?

— То есть ты хочешь сказать, что все, что случилось с тобой, было случайностью? — скептически поинтересовался сенатор, вновь напоминая себе об опасности излишней доверчивости.

— Нет, это не было случайностью, — непримиримо покачал головой Роберт. — Случайность у меня была только одна — я попал в ваш мир. Все остальное было закономерностью. Меня не случайно загнали в клетку — у вас такие правила. Кажется, в Службе адаптации это называли «карантином». И продавали, и дарили меня, и по пьяни брали под опеку тоже не случайно — это ваши законы, это ваш мир, это ваша суть… Вы превращаете людей в домашних животных, а потом разводите их как полезную скотину. Вам так удобно…

Подозрения Ричарда вновь окрепли. Этот человек упорно возвращал разговор к дискуссии о сущности их общества, и это вряд ли было случайно. Он явно пытался его разговорить… Но не на того напал!

— Наше общество, — возвысил он негодующий голос, — заботиться о тех, кто не может сам о себе позаботиться. Если ты проявляешь агрессию, не удивительно, что тебя пытаются изолировать. Если ты не можешь сдать тесты на право самостоятельно распоряжаться своей жизнью, не удивляйся, что тебе подберут опекуна. Слава Богу, наш мир заботиться о каждом, дает ему возможность проявить себя с самой лучшей стороны и быть полезным для общества!..

Роберт разочарованно вздохнул. Подобные речи он слышал уже не раз, и сейчас, когда родственник вновь завел старую песню, мог только устало отвернуться и подойти к стене. Пафосный монолог сенатора нагонял сон. Роберт вдруг понял, что очень устал. Попытался протереть глаза — ничего не помогало. Голова тяжелела, а веки не желали подниматься… Роберт старался изо всех сил, но глаза не открывались, а вместо век почему-то поднимались брови…

— У нас процветает наука, наше общество стремительно развивается, мы уже давно обогнали оставленный мир! Я уж не говорю о том, что мы практически полностью избавились от пороков прошлого…

Неожиданно Ричард осознал, что в кабинете стало неправдоподобно тихо. Никаких язвительных комментариев, ироничных восклицаний или скептического хмыканья слышно не было. Ричард даже не ощущал тяжелого взгляда родственника.

Сенатор обернулся и в изумлении открыл рот.

Роберт Шеннон, его дядя и шпион Лонгвуда спал, сидя на полу, привалившись к стене кабинета. Это было настолько неожиданно и бесцеремонно, что Ричард не сразу сообразил, что делать дальше. Растерянно подошел ближе, склонился над родственником и потрясенно осознал, что все это не было притворством — Роберт Шеннон действительно нагло дрых!

Ричард огляделся по сторонам, как будто привычный вид кабинета мог подсказать ему линию поведения. Оставить шпиона спать, растолкать или распорядиться отнести в его комнату?

Сенатор почувствовал раздражение. Оставлять чужого человека в своем кабинете он не собирался. Не то, чтобы он опасался, будто шпион сможет отыскать у него что-нибудь подозрительное — слава Богу, он всегда был осторожен — но не стоило обнадеживать Лонгвуда, заставляя поверить, будто он способен попасть в такую примитивную ловушку.

Ричард решительно растолкал питомца и вновь растерялся, когда на нем остановился сонный, еще не окончательно сфокусировавшийся взгляд родственника.

— Я вижу, ты еще не готов к разговору, — холодно заметил сенатор, смутно ощущая какое-то неудовольствие самим собой. — Сейчас тебя отведут в твою комнату, и мы продолжим разговор завтра.

Когда за родственником закрылась дверь, сенатор возобновил бег по кабинету. Это было абсурдно, бессмысленно и нелогично, но все же шпионов Ричард представлял иначе. Либо родственник был гением притворства, либо… Что «либо» сенатор не смог сформулировать и потому вновь решил обратиться к отчету психолога. Обтекаемые фразы и обилие специальной терминологии не слишком проясняли ситуацию, так что Томпсон предпочел поговорить со специалистом лично. Почти сразу же ответивший на вызов сенатора психолог обратил на Ричарда вопросительный взгляд.

— Какие-то сложности, сенатор? — вежливо проговорил он. — Я все написал в отчете.

— Я не слишком понял его смысл, — признал Ричард. — Вы не могли бы повторить его… э-э… более простыми словами? — попросил сенатор. — Вы понимаете, мне необходимо определить стратегию воспитания питомца, его восстановления, чтобы вновь сделать полезным членом общества…

— О, конечно.

— Как я понял, вы ставите под сомнение диагноз парня? — принялся допытываться сенатор. Конечно, шпион не мог быть психопатом, так что слова специалиста должны были стать для Ричарда важнейшим свидетельством.

Психолог кивнул.

— Психопатии там бесспорно нет, — сообщил он. — Но это не значит, что у питомца отсутствуют проблемы…

— То есть? — попросил уточнения Томпсон.

— Видите ли, сенатор, ваш подопечный не проявляет обычных реакций, свойственных питомцам, — сообщил специалист. — Ведь что является ведущим в их поведении? — с самым академичным видом вопросил он. — Инфантилизм, — провозгласил психолог и важно поднял палец, — детские, ну, в крайнем случае, подростковые реакции. Именно поэтому питомцы и нуждаются в опеке, вы же понимаете, — психолог откинулся на спинку кресла. — Однако в данном случае я не наблюдал у вашего подопечного ни детских, ни подростковых реакций, — очень обыденно сообщил он. — Суждения, стиль поведения питомца вполне соответствуют уровню взрослого человека.

— Но тогда как вы объясните его срыв? — Ричард даже подвинулся к экрану. Если специалист подтвердит, что они имеют дело с симуляцией…

Психолог вздохнул.

— Я могу дать лишь один ответ и смысл его в том, что питомец находится не на своем месте, — проговорил он. — Судя по его уровню развития, он вполне мог бы стать нумером или даже алиеном. Срыв питомца — это естественная реакция на неадекватное обращение.

— Но Служба адаптации…

— Боже мой, сенатор, — перебил специалист, — в Службе адаптации тоже люди и они не застрахованы от ошибок. Да возьмите самое простое объяснение — там вполне могли перепутать результаты тестов разных субъектов. Я знаю, что такое работа в экстремальных условиях при дефиците времени. Одно время я работал в Службе адаптации как раз на приеме попаданцев. Поверьте, это величайший стресс не только для них, но и для тех, кто с ними работает. Необходимо успокоить перепуганных растерянных людей, рассортировать их, опросить, освидетельствовать, вновь рассортировать по специальностям и уровню ответственности. Это тяжелейшая работа, сенатор, и перепутать папки в такой ситуации легче легкого… Да, что папки!.. Достаточно спутать одну цифру а идентификационном номере — и все, нумер превращается в мебель…

— Вы что же хотите сказать, что для разных категорий попаданцев не существует разной кодировки?! — возмутился Ричард.

— Потом, сенатор, все это появляется потом, — отмахнулся специалист, — а при первичном тестировании они получают простейший идентификационный номер, соответствующий моменту поступления. К тому же во время больших проколов мы не спали сутками! Так что же вы хотите? — психолог развел руками. — Конечно, если бы путаница произошла между разнополыми субъектами, все было бы легко исправить… Но здесь….

— Подождите, — Ричард в недоумении поднял руки. — Но если бы ситуация была именно такой, как вы описываете, у нас бы появился питомец с квалификацией мебели, угодивший в нумера… Это ж невозможно! Такое сразу стало бы заметно.

Психолог невозмутимо пожал плечами.

— Сенатор, я ведь не утверждал, что перепутали двух попаданцев. Я сказал, что, скорее всего, перепутали одну цифру в коде. Одна цифра способна изменить все. Да, мебель не справится со статусом нумера, а вот нумер прекрасно справится с работой мебели. Увы, человеческий фактор еще никто не отменял, а автоматизировать процесс присвоения ID вряд ли возможно.

Ричард некоторое время молчал, пытаясь осознать новые сведения. Ситуация предстала с совершенно неожиданной стороны.

— Ну, хорошо, — наконец-то проговорил он. — Возможно, вы правы, и все дело в ошибке. Но что вы посоветуете теперь? — Ричард сосредоточенно сдвинул брови. — Срыв у питомца все же был. Сколько сеансов потребуется, чтобы парень пришел в норму?

— Полагаю, сеансы больше не нужны, — возразил специалист. — Лучше поручите питомцу какую-нибудь работу, требующую ответственности. Увидите, труд приведет его в норму быстрее любых бесед. Конечно, годика два за ним надо будет понаблюдать, зато по истечении этих лет, я уверен, вы сможете подать документы в Службу адаптации на переосвидетельствование питомца. Еще полгода-год за ним будут наблюдать специалисты Службы адаптации, полгода уйдет на формальности, таким образом, через три — три с половиной года можно будет изменить уровень ответственности парня. Уверен, он прекрасно справится даже с самостоятельной работой…

Беседа с психологом заставила Ричарда тяжко задуматься, а изучение дела Бэль Эллендер привело в полное замешательство. Мелочная опека, бесконечные протесты в спортивный департамент столицы, запрос свободного Моргана и показания питомцев заставляли усомниться в умственных способностях свободной. Впрочем, воспоминания о встречах с писательницей на светских раутах напомнили Ричарду, что Бэль Эллендер как минимум не глупа. Тогда что с ней случилось, и зачем она так по-идиотски провоцировала его родственника? Неужели это и есть любовь?

Сенатор со вздохом вынужден был признать, что если бы Элис позволила себе хотя бы десятую часть подобных выходок, он пришиб бы ее еще десять лет назад. И, тем не менее, «дядюшка» проявил выдержку, которую Ричард с трудом мог представить. В этом свете срыв Роберта и правда был понятен. Так неужели он не был шпионом Лонгвуда?

Ричард еще раз просмотрел дело Бэль Эллендер и подумал, что если бы Роберт был шпионом, которого Лонгвуд вознамерился подсунуть кому-то из сенаторов, писательница отделалась бы сравнительно легко. А так свободная Эллендер была наказана на редкость сурово — внешнее управление, невозможность купить секретаря — для писателя это было худшим наказанием! С другой стороны, вынужден был признать Ричард, ее дядя Эллендер также получил взыскание — был лишен тех баллов, что получил за адаптацию будущей писательницы. А ведь Эллендер всегда хотел попасть в Сенат и не жалел для этого ни времени, ни средств!

Томпсон отложил планшет и прошелся по кабинету. Так кем же был его родственник — шпионом или нет? И с чем он сейчас столкнулся — с неудачным стечением обстоятельств или умыслом?

А потом Ричард решил, что лучше всего подождать, понаблюдать за «дядюшкой» и только потом делать выводы. Что там советовал психолог? Дать питомцу какую-то работу? Прекрасно! Сенатор довольно потер руки. Пусть разбирается с аптечкой, раз она так его волнует, готовит заявки, следит за здоровьем других питомцев, в общем — пусть работает. Жаль, только, что теперь родственничка нельзя отправить учиться на врача, но с его образованием он разберется потом. К тому же через три дня в Сенате начинаются каникулы, он с полным правом сможет отправиться на отдых к себе на виллу и посмотрит, как поведет себя родственник вдали от столицы и Лонгвуда.

И тогда все станет ясно…

***

Первый день на курорте показался Ларри прекрасным. Прекрасным был и второй день, и даже третий. На четвертый Лоренс Паркер ощутил нечто похожее на скуку. А на пятый его охватило неподдельное беспокойство.

Больше всего на свете Ларри хотелось вернуться на работу, проверить, как идут дела у Роберта, и, возможно, дать пару дельных советов его новому опекуну. К сожалению, приказ начальства подлежал исполнению, и Лоренс прилежно посещал психолога курорта, добросовестно занимался легкой атлетикой и принимал водные процедуры. Правда, при этом Паркер готов был считать уже даже не дни, а часы до возвращения на работу, но добросовестность заставляла его честно выполнять приказ.

А потом в его жизнь ворвался звонок мэра Гамильтона.

Это было неожиданно и непонятно, так что растерявшийся Паркер не нашел ничего лучшего, как высказать свое недоумение вслух.

— Чему вы удивляетесь, Лоренс? — голос мэра был не слишком ласков. — Я не случайно столько лет избирался мэром Гамильтона, и всегда готов проверить, чем прославили наш город его уроженцы. В отношении же вас это даже не сложить два и два, а совершить гораздо более простой подсчет. Что ж, через десять минут я буду у вас.

— Но… — Ларри попытался что-то возразить, но как всегда при общении с мэром почувствовал, что его так и тянет встать по стойке «смирно».

— Ларри, сынок, — в голосе свободного Джефферсона Смита послышалась обманчивая мягкость. — Я не спрашиваю тебя, хочешь ли ты встречи — я даю тебе десять минут, чтобы к ней подготовиться.

Паркер потеряно кивнул.

— Да, я знаю, — продолжал мэр, — ты всегда был добропорядочным юношей, и я не подозреваю тебя ни в чем недостойном. Но поскольку сейчас ты находишься на курорте, у тебя могут быть гости или же ты можешь быть не совсем одет после одной из процедур. Что ж, у тебя десять минут, чтобы попрощаться с гостями и привести себя в порядок. Десять минут — это более чем достаточно.

Явление мэра Гамильтона выглядело не менее внушительным, чем его звонок. Ларри привычно вскочил, чтобы пододвинуть свободному Смиту кресло. Это было удивительно, но даже по прошествии многих лет Лоренс Паркер не мог избавиться от благоговения перед этим человеком, и сейчас спрашивал себя, каково было Роберту общаться с Громовержцем.

Мэр небрежно отмахнулся от почтительных приветствий Паркера и пристально посмотрел на собеседника.

— Хватит слов, молодой человек, — сухо произнес он. — Я хотел бы знать, почему была отменена сделка на приобретении прав опеки на питомца Роберта фондом «Вифлеем», и что значит шантаж Службы адаптации в отношении свободной Честертон и нашего города.

Ларри густо покраснел. Больше всего на свете ему хотелось доказать, что никто даже и не думал о шантаже, но мэр вновь отмахнулся.

— Вы хотите сказать, что угроза обвинения в совершении развратных действий в отношении питомца не является шантажом? — суровый взгляд свободного Смита, казалось, пронзал насквозь. — Лоренс, будьте честны с самим собой. Какое вам дело до личных отношений Роберта? Он взрослый человек и в состоянии самостоятельно делать выбор. Однако вы вмешались в нашу сделку и постарались заткнуть нам рот. Что это значит?

Паркер опустил глаза.

— У Роберта был срыв…

— У Роберта? — скептически переспросил мэр. — Лоренс, Роберт целый год жил в условиях тяжелейшего стресса — думаете, общение с умирающим это сплошное удовольствие? — но он ни разу не вышел из себя. У Роберта железные нервы, — подвел итог Джефферсон Смит. — Что вы такого учудили, чтобы довести его до срыва?!

— Это не мы… — виновато пробормотал Ларри.

— Тогда тем более, какого черта вы вмешались в наши дела? — возмущенно вопросил мэр. — Верните Роберта в Гамильтон и забудьте о его срыве.

— Мы не можем… — чувство вины становилось непереносимым. — Среди вас нет сенаторов…

Мэр беззвучно ахнул. Некоторое время молчал.

— Значит, вы довели ситуацию до того, что вам понадобилось поручительство сенатора, — понимающе проговорил он. — Лоренс, сынок, вы понимаете, что наворотили? Вы понимаете, что разрушили надежды не только Роберта, но и множества других людей?

Лоренс молчал, не поднимая головы.

— Я не первый год живу на земле и могу сказать, что это очень странное дело, — заметил мэр. — Сначала вполне самостоятельный человек оказывается домашней мебелью — вы не хотите разъяснить это обстоятельство, Лоренс? — голос мэра стал жестким. Он помолчал, ожидая ответа, но, не дождавшись, продолжил: — Затем выясняется, что питомец не знает своих основных прав, а на наши жалобы вы отвечаете ничего не значащими отписками. Это не похоже на обычную практику Службы адаптации. Может быть, вам все же стоит прокомментировать эти факты?

Мэр опять некоторое время молчал, а потом подвел итог:

— Я помню сферу ваших интересов в школе, Лоренс, — сообщил он. — И я способен сложить два и два. Это был эксперимент?

Ларри побледнел, потом покраснел, вновь побледнел, что-то залепетал, стараясь разуверить мэра. Свободной Джефферсон Смит кивнул:

— Значит, я был прав, — тихо произнес он.

Лоренс осекся.

— Вы заигрались, Ларри, — сокрушенно проговорил мэр. — Вы забыли, что люди не игрушки. О, я понимаю, о чем вы думаете, — добавил он, — ваш шантаж не дает нам возможность выдвинуть обвинение, но вы понимаете, до чего дошли?

— Мы не хотели… — попытался оправдаться Паркер. — Мы не думали, что так получится…

— Еще бы, вы же не законченные мерзавцы, — с горечью проговорил мэр. — Но когда-нибудь в своих играх вы ошибетесь и наткнетесь не на наивную девочку и маленький городок, а на других людей, у которых будет возможность ответить ударом на удар, и даже не одним. И вам будет очень больно.

— Но ведь все закончилось хорошо, — постарался напомнить Ларри.

— Для кого хорошо? — мэр не принял попытку Паркера оправдаться. — Для вас или для Юнис с Робертом? Вы лишили их всяких надежд.

Ларри в очередной раз вздохнул и отвел взгляд.

— Кто такой Дэн Милфорд? — резко сменил тему Смит.

— Он… хороший человек… правда, — почти просительно проговорил Паркер. — Юнис Честертон не придется жалеть…

Джефферсон Смит принялся рассматривать Ларри словно какую-то диковинную зверушку.

— Вам все же стоит подумать о своем будущем, Лоренс, иначе вы рискуете утратить все человеческое, — объявил, наконец, мэр. — Впрочем, вы уже взрослый и, надеюсь, сможете сделать правильные выводы. А теперь последнее. Где Роберт? Кто его новый опекун?

— Но… я же не могу… — ужаснулся Паркер.

— Лоренс, имя! — неумолимо прикрикнул Смит.

— Я не имею права…

— Не имеешь, но скажешь, — отрезал мэр. — Потому что какая-то совесть у тебя все же есть…

— Сенатор Томпсон, — прошептал Лоренс Паркер и опустил голову.

— Хорошо, — кивнул мэр и встал. — Всего хорошего, сынок, подумай, как следует, о своей жизни…

С этими словами Джефферсон Смит направился к двери, но когда он уже взялся за дверную ручку, Ларри опомнился.

— Не надо сейчас встречаться с Робертом — ему надо прийти в себя, — попросил он. — Пожалуйста…

— Не бойся, я не собираюсь рвать ему душу, — сообщил мэр, — но вот с его опекуном переговорю. А ты думай, Ларри, думай…

Дверь закрылась, и Ларри в изнеможении рухнул на диван. Его жгли стыд, сожаления и еще какие-то странные чувства, но постепенно все они оказались вытеснены другим ощущением — совершенно неоправданным и глупым облегчением.

Глава 16

После консультации с психологом сенатор Томпсон снял карантин по причине его бесперспективности. Потом постарался выполнить рекомендации специалиста. Роберт молча выслушал распоряжение племянника заняться аптечкой и так же молча отправился работать, основательно разочаровав Ричарда, желавшего сказать родственнику еще несколько слов. Конечно, уточнить кое-что у питомца можно было и позже, и все же Ричарда не оставляло неприятное чувство, будто его не принимают всерьез. Попытка расспросить родственника за ужином также не увенчалась успехом. У Роберта был такой сосредоточенный вид, словно он решал какую-то важную задачу, едва замечая, что ест и пьет, и не обращая внимание ни на что постороннее. Редкие слова питомца касались только насущного, а когда к нему обращались с вопросами на отвлеченные темы, на лице Роберта появлялось выражение досады, словно его оторвали от крайне важной работы. В эти мгновения питомец становился до отвращения похожим на Стива, так что Ричард даже жмурился, стараясь избавиться от наваждения.

А еще сенатора подстерегла неожиданная встреча.

Звонок Джефферсона Смита заставил Ричарда насторожиться, но ему и в голову не пришло, к чему приведет беседа с мэром захолустного городка. Дифирамбы в адрес Роберта были Ричардом ожидаемы — он достаточно изучил досье родственника, чтобы убедиться, что тот ухитрился очаровать всех. Ну, еще бы! Другим людям Роберт не обещал свернуть шею и гадости о мире тоже не говорил. Но когда свободный Смит посмотрел на сенатора долгим изучающим взглядом, а потом спросил: «Сенатор, а вы в курсе, что над вашим питомцем был поставлен эксперимент?», растерялся.

— То есть как — эксперимент? С чего вы взяли?

— Вам не показалось странным, что человек его уровня образованности и ответственности мог стать мебелью? — строго вопросил мэр.

На этот счет Ричард мог бы сказать многое, но ответ был слишком опасен для него самого.

— Конечно, это меня удивило, — признал он. — Однако, как разъяснил мне один специалист, от ошибок не застрахован никто. Перепутать одну цифру в первичном идентификационном номере — и все…

— Подобная ошибка была бы быстро исправлена, — гнул свое мэр. — К тому же она не объясняет другой вопиющий факт — питомец ничего не знал о своих правах. Он не знал даже о смысле бонусов, а уж о них знают все — в том числе и питомцы базового уровня. Согласитесь, подобный факт нельзя объяснить ошибкой.

Сенатор задумался. В чем-то мэр был прав — версия с ошибкой летела ко всем чертям, зато вполне могла подтвердиться версия со шпионажем. Попаданец, совершенно не осведомленный о своих правах, полагавший, что ему не на что надеяться, вполне мог принять предложение Лонгвуда, и в этом случае его нельзя было признать мерзавцем — скорее человеком, загнанным в угол. Или он ошибается, и Лонгвуд действительно поставил эксперимент?

— Если бы у Роберта были сведение о правах питомцев, — продолжал мэр, — он уже несколько месяцев был бы алиеном. Но из-за поставленного эксперимента надежды Роберта рухнули.

— Вы правы, неосведомленность питомца — явление очень странное, — осторожно признал сенатор. — Но все же этого недостаточно для вашего вывода.

— Я задал вопрос знающему человеку и фактически получил ответ, — возразил свободный Смит. — Знаете, сенатор, я ценю ваше вмешательство в это дело и, поверьте, я ничуть не преувеличиваю, утверждая, что оно имеет немалое значение для всего нашего города. Если бы Роберта… ликвидировали, — после едва заметной паузы проговорил мэр, — это было бы трагедией для всех нас. Да и нынешнее положение стало для многих величайшим несчастьем. Возможно, вы знаете, что у Роберта была девушка… и они собирались пожениться…

Мэр помолчал, а сенатор в некотором смущении отвел взгляд. Влезать в личные дела родственника не было ни малейшего желания, но обязанности опекуна требовали от него и этого. Сейчас Ричард как никогда был уверен в том, что систему необходимо менять. Однако в настоящий момент изменить что-либо было невозможно, и оставалось лишь соответствовать предъявляемым к опекуну требованиям.

— Я уверен, питомец поймет, что теперь необходимо оставить эти мечты, — ровно произнес он.

Мэр слегка нахмурился.

— Да, и не могу сказать, что нас это радует, — сообщил свободный Смит. — Они были идеальной парой. А теперь… Полагаю, вскоре девочка выйдет замуж. Она сделала не лучший выбор, но на нее давит долг перед обществом… и не только это. Однако для Роберта это замужество станет тяжелым ударом.

— Конечно, я понимаю вашу озабоченность, — вежливо подтвердил сенатор. — Уверен, мне удастся избавить питомца от гендерного кризиса. Подобрать парнишке пару не так уж и трудно… Не беспокойтесь…

На этот раз свободный Смит нахмурился с явным неодобрением.

— Сенатор, вы не успели узнать Роберта, а я общался с ним год, — сообщил он. — Я не знаю, какую цель в ходе эксперимента ставили в Службе адаптации, но, поверьте, Роберт не похож на обычных питомцев. Он самостоятельный человек, прекрасно способный принимать решения и их последствия. Не пытайтесь общаться с ним как с другими питомцами — это бесполезно и не приведет ни к чему хорошему.

Ричард посмотрел на собеседника с некоторой озадаченностью, и тогда мэр добавил, стараясь как можно более доходчиво объяснить свою позицию:

— Я надеялся, что со временем он станет мэром Гамильтона…

— Что?! — изумленно воскликнул сенатор. Последние дни на него обрушилось немало неожиданностей, но эта оказалась наиболее впечатляющей.

— А чему вы удивляетесь, сенатор? — пожал плечами свободный Смит. — Вы слишком молоды, чтобы помнить это лично, но я стал полнолетним в те времена, когда статус свободного еще не был наследственным. И наоборот — разве нынешний директор той же Службы адаптации не был питомцем? — напомнил гость. — Да, — признал глава Гамильтона, — вы можете сказать, что директор воспитывался в нашем обществе, а Роберт нет, но все же я уверен, что из него получился бы замечательный мэр.

Ричард молчал, не зная, что ответить. Свободному Смиту было легко рассуждать, но он не знал всех нюансов дела.

— Я понимаю, сенатор, что в ближайшие три года ничего сделать нельзя, — продолжал мэр. — Но, может быть, лет через пять … или шесть-семь… Ведь частные билли никто не отменял.

Сенатор молча кивнул, сохраняя, однако, угрюмый вид. Только сейчас он со всей ясностью понял, в какую историю вляпался. Эксперимент или шпионаж, знал Лонгвуд об их родстве или нет, и должен ли он информировать старшего брата о личности «психопата» — от вопросов кругом шла голова. А еще и необходимость «воспитывать» родственника.

Понимая, что после полученных сведений сенатору необходимо поразмыслить, Джефферсон Смит вежливо попрощался и покинул дом Томпсона.

Зато доставивший всем столько головной боли родственничек наоборот заявился к Ричарду с какими-то бумагами.

Сначала попаданец пару минут изучающе рассматривал сенатора, так что Ричард почувствовал растущее раздражение, а когда он уже собрался поинтересоваться у родственника, чем вызван столь пристальный интерес, наглец хмыкнул:

— И кто тебе сказал, племянник, что беспорядочно сваленные таблетки называются аптечкой?

Сенатор чувствовал себя слишком усталым, чтобы напоминать о том, что не считает попаданца дядей.

— Что там не так? — обреченно поинтересовался он.

— В твоем доме должно быть четыре аптечки, — объявил Роберт и принялся демонстративно разгибать пальцы: — На кухне, в гараже, в спальном крыле питомцев, ну и в твоем крыле — для тебя и твоих гостей. Сейчас наличествует только твоя… хм… аптечка, но там нет даже пластыря, я уж не говорю о противоожоговых средствах. Что будешь делать, если кто-то из твоих питомцев ошпарится?

— Вызову скорую. Ты в курсе, что у нас есть прекрасная скорая помощь? — уже с некоторым раздражением проговорил Ричард. Родственник бросил на него быстрый взгляд, и этот взгляд был далек от восхищения.

— Великолепно! — с иронией проговорил питомец и пару раз демонстративно хлопнул в ладоши. — То есть вместо того, чтобы обработать ожог — ну, еще подуть и сказать «Больше не боли!» — ты будешь отвлекать скорую от действительно важных дел. Ты ее на каждый чих собираешься вызывать? — язвительно поинтересовался Роберт. — К сожалению, при такой активности в один далеко не прекрасный день скорая не успеет к тому, кому это будет действительно нужно. И это будет на твоей совести, — уже серьезно добавил Роберт.

Ричард резко пришел в себя. Неужели все же человек Лонгвуда?

— Хорошо, что ты предлагаешь? — по-деловому спросил он.

Питомец удовлетворенно кивнул и указал на бумаги:

— Вот это список того, что необходимо приобрести, — сообщил Роберт. — И список того, что пора выкинуть. Далее, питомцы должны уметь оказывать неотложную помощь. Ну, это уже мое дело. Я приглядел, кого из твоих людей можно обучить хотя бы азам оказания первой помощи. Только для занятий мне понадобится комната…

— Подожди, подожди, не так быстро! — опомнился сенатор. Он вспомнил о надеждах мэра Гамильтона и понял, что его ждет на редкость насыщенная жизнь — родственник покоя не даст. — Во-первых, ты не можешь проводить занятия.

— Это еще почему? — Роберт сдвинул брови.

— Все дело в диагнозе, который тебе поставили, — призвал на помощь все свое терпение Ричард. — С диагнозом «психопатия» никто не позволит тебе работать с людьми.

— Что за чушь! — родственник пожал плечами. — А ничего, что я сиделка А-Плюс? Ваше хваленное общество готово отказаться от такого специалиста?

— Это было до диагноза, — терпеливо возразил сенатор. — Теперь все изменилось. Медицина, педагогика, журналистика… — короче, все специальности, связанные с работой с людьми, для тебя закрыты.

Роберт пару мгновений помолчал, обдумывая новость.

— А кто об этом узнает? — спросил, наконец, он.

— Но, черт возьми! — не сдержался сенатор. — Я же должен каждую неделю писать отчет!

— Вот как, — неопределенно проговорил Роберт. — Занятно… Однако если ваши законы не позволяют работать с людьми мне, — родственник вновь вернулся к делам, — то тебе придется найти другого специалиста.

Ричард мысленно досчитал до десяти.

— В доме есть управляющий, — подчеркнуто спокойно сообщил он. — Он прекрасно может закупить все по твоему списку. Для этого не требуются помощники.

— Управляющий? — в голосе Роберта послышалась насмешка. — Да ты, племянник, изволишь шутить. Вот эти четыре аптечки, — родственник небрежно кивнул на списки, — мало купить — их надо обновлять. Регулярно. Лекарства имеют привычку расходоваться, к тому же у них есть срок годности. Но и этого мало, — продолжил наставления питомец. — Это твой управляющий, что ли, будет составлять график профилактических осмотров и вести всю прочую медицинскую документацию? Очнись, — родственник постучал пальцем по лбу. — У него физически не будет такой возможности. Я насмотрелся, как вы гоняете управляющих. О да, вы называете их докторами, обращаетесь на «вы» и даже даете им фамилии, но они работают на износ! — объявил Роберт. — Даже у мебели больше возможностей для восстановления, чем у них. Мебель, по крайней мере, имеет шанс выспаться.

Сенатор подумал, что по сравнению с родственником Элис просто ангел.

— Мне напомнить, сколько в твоем доме людей? — продолжал грузить мозги Роберт. — И большинство из них по вашей же терминологии принадлежит к классу «мебели» и «оборудования» — без права покидать этот дом. Уж если вы относитесь к взрослым людям как к детям, то ты обязан предоставить им всю медицинскую помощь на дому. Нравится тебе это или нет, но здесь необходим как минимум один парамедик.

— А теперь следующий пункт, — объявил Роберт прежде, чем Ричард успел вставить хотя бы слово. — Ты уже сообщил, почему я не могу работать с людьми «во-первых». Судя по всему, есть и «во-вторых»? Так какая еще засада меня поджидает?

— Это не засада, — недовольно выговорил сенатор. — Просто у меня начинаются сенатские каникулы и через два дня я еду отдыхать. Ты едешь со мной.

Роберт с минуту молча смотрел на сенатора.

— Что ж, — проговорил, наконец, он. — Значит, у тебя есть два дня, чтобы найти парамедика.

И с этими словами родственник направился к двери.

— А ну, стой! — приказал Ричард.

Роберт остановился, но при этом даже не повернул головы.

— А ты не подумал, как этот дом умудрялся жить без тебя? — с сарказмом поинтересовался сенатор.

На этот раз родственник обернулся.

— Это было первое, о чем я подумал, племянник, — сообщил Роберт. — Как же этот дом существовал без меня? — деланно вопросил он. — Представил, и мне стало страшно. Впрочем, при моем положении одним кошмаром больше, одним меньше — значения не имеет, — объявил родственник. — Короче, ты понял? Здесь нужен хотя бы один парамедик, — и Роберт вышел за дверь.

Ричард утомленно рухнул в кресло. А он-то полагал, что это Элис невыносима… Оказывается, он плохо знал жизнь.

***

Профессор Макфарлен перебирал бумаги, сосредоточенно размышляя, что ему пригодится для задуманного дела, а что нет. Сыновья растерянно переминались с ноги на ногу.

— Пап, мы не понимаем, — заговорил, наконец, Чак. — Что случилось?

— Ты не думай, мы не против, чтобы ты, наконец, ушел на покой — по-моему, давно пора, — вмешался Дональд. — Но, — в тоне молодого человека послышалась растерянность, — ты же говорил, что медицина — дело твоей жизни…

— И куда делся Роберт? — продолжил вопросы Чак. — Нет, правда, что происходит?!

Макфарлен отложил бумаги, хмуро посмотрел на сыновей.

— Что происходит… — задумчиво проговорил он. — Очень хороший вопрос. И на редкость своевременный…

— Если ты не хочешь говорить…

— Ну, что ты, сынок, — профессор покачал головой. — Вы все имеете право знать, тем более что это напрямую касается и вас. Раньше я всегда выбирал ситуацию, при которой можно спасти как можно больше людей, но сейчас надо сделать выбор в пользу одного.

— Дело в Роберте, так? — серьезно спросил Чак.

— Да, мой мальчик, — Макфарлен вздохнул и отложил документы. — К сожалению, наш мир не идеален и не застрахован от идиотов, правда, в данном случае речь идет об идиотке. А когда безответственный идиот оказывается еще и опекуном, то последствия получаются печальными.

— Но, пап, каким образом безответственный человек может…

— Чак, сынок! — воскликнул знаменитый онколог. — Ну, конечно, когда безответственность опекуна становится известна, ему приходится отвечать перед законом — с этим никто не спорит. И в будущем его лишают возможности чудить — это тоже правда. Вот только бывает, что питомцу это уже не помогает и Роберту, в данном случае, тоже. Дело-то сделано!

Младшие Макфарлены переглянулись.

— И… что это значит?

Профессор вздохнул:

— Слава Богу, нашелся сенатор, который взял Роберта на поруки…

Дружный вздох сыновей подсказал врачу, что они осознали всю тяжесть ситуации.

— По крайней мере, Роберт жив, — успокаивающе проговорил Макфарлен. — Но его новый опекун не знает его и пока не очень представляет, как с ним обращаться. Когда же Джефферсон Смит заговорил с ним о частном билле, сенатор воспринял это без особого понимания.

— Так ты хочешь… — догадался младший сын.

— Да, я хочу подстраховаться и пробить частный билль, если этого не захочет делать опекун Роберта, — решительно объявил профессор.

— Но, пап, у нас же нет питомцев! — Дональд обеспокоенно шагнул вперед.

— И что?

— А как же… ценз ответственности?

Макфарлен перевел дух и отмахнулся.

— Ну, уж ты-то должен помнить! — с укором проговорил он. — Ценз ответственности определяется не только наличием питомцев. Здесь учитывается все — вид работы, воспитанные специалисты, в том числе из тех же питомцев… Да я уже лет двадцать как превысил ценз! Нет, здесь опасаться нечего, — успокоил сыновей профессор. — Да и Макмартин в этом году подает в отставку — место свободно. Но вот нам с вами, сынки, предстоит повторить все свершения Геракла. Надеюсь, вы со мной?

— Спрашиваешь! — Чак Макфарлен кивнул. — Только… пап, а тебе не жаль медицину?

— Так я и не собираюсь с ней расставаться, — наконец-то улыбнулся профессор. — После Макмартина освобождается место в комитете и комиссии по здравоохранению, и я автоматически попаду туда. Полагаю, специалист там будет не лишним. А уж какие открываются перспективы! Вот увидите — мы еще поборемся!

***

К удивлению Роберта вилла Ричарда Томпсона ему понравилась. Здесь отсутствовала помпезность столичного особняка, толпы прислуги и вечная суета, а еще местность чем-то смахивала на родной Массачусетс. Роберт только сейчас понял, как устал от пышной природы юга — от пальм, ярких цветов, вечного солнца и нескончаемого лета. Чарльстон был иным — здесь было на удивление тихо и спокойно, а еще здесь был океан.

Дорогой племянничек также выглядел в Чарльстоне нормальным человеком, словно оставил всю спесь и самомнение в столице. Оказалось, с ним можно даже нормально разговаривать и получать вменяемые ответы. В принципе, он был неплохим парнем, но принимать его за старшего кузена, как Ричард продолжал настаивать, у Роберта не получалось. Правда, и племянник из сенатора получался так себе. Кузен, соглашался Роберт, вот только младший. Это было странно, но хотя Ричард и был четырьмя годами старше его, Роберт ощущал нечто противоположное.

— А что у тебя было… с этой Бэль Эллендер? — вопросил как-то вечером Ричард, когда они сидели в библиотеке виллы, и сенатор выдавливал из себя отчет в Службу адаптации, а Роберт, обложившись словарями, штудировал энциклопедию.

— Что-что, — проворчал Роберт, отрываясь от работы. — Замуж она хотела. За меня. Только забыла спросить мое мнение… А я по дури не сразу понял, что к чему. Может, все бы и обошлось, догадайся я сразу…

— То есть? — постарался уточнить Ричард.

Роберт со вздохом отложил планшет.

— Да просто все, — проговорил он. — Для замужества и невеста, и жених должны быть свободными, так?

— Естественно, — кивнул сенатор.

— Но если бы она дала мне свободу, я стал бы ее племянником, так? — продолжал Роберт. — А если бы я освободился сам — с помощью бонусов, естественно — я стал бы ее сыном. Ну, и какой после этого брак? — Роберт посмотрел прямо в глаза родственнику. — Даже в вашем свихнутом обществе инцест пока что вне закона.

— И она стала препятствовать тебе в получении бонусов? — наполовину утвердительно, наполовину вопросительно проговорил сенатор.

— Ну, да, — подтвердил Роберт. — Мне до свободы оставалось всего ничего, а тут застрял — ни бонусов, ни денег. И дернуло же меня напомнить ей о будущем родстве! — молодой человек с досадой пожал плечами. — Но мне и в голову не приходило… Потом, когда я сообразил, что происходит, я подсказал ей меня продать, так все равно ничего не вышло. Кто-то в Гамильтоне проболтался, что я собираюсь жениться… Вот она и психанула…

Родственники помолчали.

— Знаешь, — задумчиво проговорил сенатор, — можно выяснить, кто тебя выдал. Многого обещать не могу, но этот человек пожалеет, что вообще умеет говорить.

Роберт поморщился. Временами родственника продолжало заносить, и эти случаи каждый раз оставляли неприятное впечатление.

— Не надо, оставь, — прохладно отозвался Роберт.

— Тебе не хочется проучить того, кто так тебя подставил? — удивился Ричард.

— Нет, — голос Роберта похолодел еще на пару градусов. — Не думаю, что это было сделано нарочно, — уже обычным тоном добавил он. — Мы ведь и не скрывались... Весь Гамильтон знал…

Роберт отвернулся к окну, словно хотел изучить открывавшийся из него вид.

— Но ты же понимаешь, что теперь… брак невозможен, — осторожно напомнил Ричард.

— Я-то понимаю, — отозвался Роберт и повернулся к родственнику. — Ты что, боишься, что я сорвусь? Не бойся, — Роберт криво усмехнулся. — Я давно все понял. И я справлюсь… А вот Юнис… Ей-то за что такое?..

— Твоя Юнис… выходит замуж! — неожиданно выпалил Ричард и сразу же примолк, испугавшись, что слишком поторопился. Роберт замер.

— Я говорил с мэром Гамильтона, — после паузы смущенно добавил сенатор. — Пойми, он не может тебе писать… И никто не может… Есть инструкция — после срыва необходимо на время заморозить старые контакты, чтобы не вредить психике питомца. Это как бы… для твоей пользы.

Роберт не слушал объяснений. Все вокруг вдруг показалось бессмысленным и ненужным.

— Юнис права, — наконец, проговорил он. — Что еще ей остается делать? Она имеет право на нормальную жизнь… Раз надежды больше нет…

Ричард отвел взгляд. Некоторое время постарался продолжить отчет. Работа не шла. Наконец, сенатор бросил работу и решил признаться.

— Я не могу сказать, что надежды нет совсем, — сообщил он. — Конечно, не сейчас… но потом… лет через семь-восемь… может быть, десять…

Взгляд Роберта не менялся.

— Существуют частные билли, — объявил Ричард. — Бывает, проще законодательно принять одно исключение из закона, чем менять весь закон. Как в твоем случае. Этим частным биллем можно будет вернуть тебе право, которого ты был лишен. Только… — Ричард замялся.

— Я так и знал, что без «только» у вас не бывает, — отрешенно констатировал Роберт.

— Зря ты так, — упрекнул родственник. — Просто это конфликт интересов. Я не могу предложить билль только на том основании, что ты мой родственник. Так не делается, — попытался оправдаться сенатор. — Надо служить обществу, как-то зарекомендовать себя…

— Вы же сами закрыли мне доступ к медицине, — обронил Роберт.

— Есть ведь и другие занятия, — напомнил сенатор.

Роберт не ответил. На библиотеку спустилась тишина, а еще через полчаса Роберт, сославшись на усталость, ушел к себе. Ричард продолжил работу над осточертевшим отчетом, и на душе у него было тоскливо, как будто он допустил какую-то ошибку.

Глава 17

Раньше Роберту никогда не снилась Юнис, но с тех пор, как он понял, что потерял ее, она являлась чуть ли не в каждый его сон. И тогда он просыпался и лежал в темноте, бессмысленно глядя в никуда. Прежняя жизнь закончилась и при этом жизнь продолжалась. Роберту не хотелось верить, что в новой жизни для него не осталось никаких надежд. Даже Ричард утверждал, что какой-то выход все же есть. Правда, ожидание в семь, восемь и уж тем более в десять лет Роберта не вдохновляло. Упорство многих поколений Томпсонов и Шеннонов заставляло верить, что отыскать иное решение проблемы вполне возможно, надо было лишь приложить для этого достаточно сил. Силы Роберт готов был тратить немеряно, благо библиотека родственника предоставляла возможности, которые в сети были закрыты для питомца с уровнем ответственности «С». Первоначально путеводителем в библиотечном море Роберту послужила энциклопедия для детей, а потом он смог пуститься в самостоятельное плаванье. Ричард только качал головой, глядя, как родственник поглощает одну книгу за другой, делает выписки, составляет какие-то таблицы. Когда же для поддержания бодрости тела и духа Роберт решил разнообразить свои занятия обязательными утренними пробежками и прочими упражнениями, которые помнил еще с военной школы, сенатор только постучал пальцем по лбу, с некоторым недоумением поинтересовавшись, к чему все эти старания. Попытка Роберта объяснить родственнику некоторые воззрения деда имела лишь частичный успех, но как бы Ричард не пожимал плечами, отказываться от своих трудов Роберт не собирался. Проблема заключалась в том, что необходимая ему новейшая информация, а также некоторые законодательные сборники в библиотеке родственника отсутствовали, а доступ в сеть оставлял желать лучшего. На вопрос к родственнику есть ли способ поправить ситуацию, Ричард только пожал плечами:

— Просто так уровень ответственности никто не повысит, вот если бы ты себя как-то проявил…

Роберт бросил на родственника скептический взгляд:

— Мы уже говорили о моих нынешних возможностях проявить себя…

— Вот ты скажи, что ты так прицепился к этой медицине? — с досадой вопросил Ричард. — Ну, ладно, раньше это был твой путь к свободе — это я могу понять — а теперь то что? Это же бессмысленно!

— А ты не понимаешь? — Роберт приподнял бровь.

— Нет…

— Есть такой принцип — больных надо лечить, кем бы они ни были, — как маленькому принялся разъяснять Роберт. — Понимаешь, медицина — это единственное место, где я мог бы служить вашему обществу, не испытывая угрызения совести. Больной — он ни в чем не виноват, он просто болен и нуждается в помощи… А вот остальные… У меня нет желания как-то способствовать украшению вашего мира. Уж прости.

— Ты не знаешь наше общество.

— Это ты его не знаешь, — возразил Роберт. — Видишь только сияющую витрину и полагаешь, будто весь мир такой. А я знаю ваш мир с другой стороны. Знаю, как людей загоняют в клетку — в буквальном смысле этого слова! — и как их лишают свободы. После этого не рассказывай мне, какой у вас замечательный мир…

— Подожди, — Ричард постарался снизить накал страстей. — Это была ошибка — тебе просто не повезло. Скорее всего, в Службе адаптации перепутали одну цифру в номере. Если бы не это, ты работал бы архитектором, через пару месяцев стал бы свободным, купил бы дом и жил бы в свое удовольствием…

— То есть ты хочешь сказать, — не принял объяснения родственника Роберт, — что ваше общество настолько прогнило, что из-за одной цифры может сломать людям жизнь и даже не заметить? Только это не было ошибкой, — жестко объявил он. — Я мог бы поверить в ошибку, если бы оказался в такой ситуации в одиночестве. Но я был не один. Нас было четверо, а ваши умники объявили тупицей даже топ-менеджера «Локхида». А потом и пристрелили его… так, походя, из-за того, что ему не хватило одного балла до отличной оценки на экзамене. Скажешь, ему тоже «просто не повезло»?

Ричард молчал, тоскливо размышляя, неужели свободный Смит был прав.

— Впрочем, даже если считать это ошибкой в отношении нас четверых, получается, что это норма в отношении всех остальных, — продолжал Роберт. — Это значит, что людей можно сажать в клетки, лишать сна, издеваться… Ты не задумывался, зачем это делается? Чтобы сломать? Чтобы люди с радостью принимали ошейник, потому что без него может быть еще хуже, так? Ну, конечно, — с сарказмом добавил Роберт, — ведь нам с рождения не твердили, какое это счастье быть чей-то собственностью. Вы как — своим рабам ошейник надеваете с рождения?

— Чушь! — возмутился сенатор, придя в себя. — У детей нет ошейников, они носят браслеты.

— Ну, правильно, — кивнул Роберт. — Вручение ошейника надо превращать в праздник. Носишь ошейник, значит, уже большой, значит, можно и на аукцион. Логично…

— Скажешь, в вашем мире нет рабства? — огрызнулся Ричард.

— Есть, — подтвердил Роберт. — Вот только это преступление. За это судят и сажают в тюрьму.

— Да, неужели? — Ричард перешел в наступление. — Что-то ваше преступление стало системой. Скажешь, у вас не используют незаконных эмигрантов, и это не стало большим бизнесом?

— Все так, — не стал отрицать Роберт. — И все-таки с этим борются. Мы не отрицаем проблем. А вы предпочли не бороться с преступлением, вы его легализовали…

— Ну, хватит! — оборвал рассуждения родственника сенатор. — Речь сейчас не о нашем обществе, а о твоем статусе. От твоей нынешней специальности нет никакого толку, нравится тебе это или нет, — раздраженно объявил он. — Хочешь получить нормальный доступ к информации, так изволь поработать на наше общество. В конце концов, ты архитектор. Подучишься в большом питомнике и вперед!

— Так мне же нельзя работать с людьми, — язвительно парировал Роберт.

Ричард выругался.

— А тебе никто и не предлагает руководить строительством, — отрезал сенатор. — Проектирование не требует тесного контакта с людьми. Но если тебе не нравится архитектура, можешь учиться на художника, я не против!

— Нет, — тон Роберта стал напряженным и злым. Ричард в изумлении уставился на родственника.

— А живопись-то чем тебе не угодила? — поразился он.

— Причем тут живопись? — Роберт отбросил язвительный тон и заговорил серьезно. — Пойми, искусство невозможно без свободы, а свобода — это не только отсутствие ошейника. Да лучше я буду расписывать автомобили! Строго говоря, я уже делал это…

— Какие еще автомобили? — ошарашенно вопросил сенатор.

— Обыкновенные. Что ни разу не видел в столице машины с картинками? — вопросом на вопрос ответил Роберт. — А ты приглядись. Я имею к ним некоторое отношение, во всяком случае, именно я разрабатывал для ребят шаблоны. Слава Богу, ваши горе-художники не додумались придумать каноны и на этот случай…

— Чем тебе не нравятся наши художники? — нахмурился Ричард.

— Тем, что они ремесленники в худшем смысле этого слова, — ответил Роберт. — Я не отрицаю, техника у них есть, но для художника этого мало. Ему нужна еще и душа, но она бы сильно помешала в вашем обществе, и ваши художники благополучно избавились от этого бремени.

— Конечно, — воспрянул сенатор, — опять ты кого-то обвиняешь. Тебе не кажется, что в этом есть некоторая патология?

— Мне ничего не кажется, — парировал Роберт. — Вы кастрировали искусство тупыми ножницами. У вас его просто нет.

— А если я тебе его покажу? — почти спокойно ответил Томпсон.

— Попробуй, — пожал плечами Роберт, — но не думаю, что в этом будет какой-то толк.

— Хорошо, идем! — взбеленился родственник. — Я покажу тебе прекрасные картины — я собирал их почти десять лет!

— И где же ты их спрятал? — поинтересовался Роберт, демонстративно оглядываясь. — Что-то я здесь не видел никаких картин…

Сенатор закатил глаза, пытаясь сдержаться. Потом сосчитал до десяти и только тогда смог дать ответ.

— Здесь я отдыхаю, поэтому здесь картин нет. Они в ротонде для приемов. Это на другом конце имения. Пошли, покажу.

Роберт пожал плечами, но на этот раз возражать не стал. Вид круглого здания, на редкостью удачно вписанного в ландшафт, даже заслужил от него пару сдержанных похвал. Лишь одно вызвало недоумение художника и архитектора:

— Слушай, а где здесь можно разместить гостей? — спросил Роберт. — Твой домик может принять самое большее десяток людей, а эта ротонда рассчитана не менее чем на три сотни. Да и дорог здесь я не вижу…

— А на кой черт мне здесь кого-то размещать? — отмахнулся Ричард. — Я же сказал, это имение существует для отдыха, а не для того, чтобы терпеть посторонних. Вон там за рощей посадочное поле для тарелок. Прилетят на прием, а потом так же улетят. Что такого?

Роберт понял, что некоторые традиции старых семей Бостона сохраняются в Свободном мире в неизменном состоянии. «С 18.00 до 20.00 часов», — вспомнил Роберт традиционные записи в приглашениях деда. Впрочем, в последние годы жизни дед стал несколько доброжелательнее к гостям.

Танцевальный зал ротонды поражал соразмерностью и гармонией, а вот картины заставили Роберта только безнадежно вздыхать. «Сладкие картинки, — думал он. — Открытки, растянутые до совершенно неприличных размеров. Не хватает только надписи «С Днем рождения, папочка… или мамочка!»

Роберт бросил беглый взгляд на родственника — тот явно гордился своей коллекцией. И вдруг…

— Откуда? — почти прошептал Роберт.

— Что — нравится? — торжествующе вопросил сенатор. — Это одно из лучших моих приобретений, — гордо сообщил он. — Есть еще парная картина на той стороне. Ну как, надеюсь, ты способен признать неправоту? Будешь теперь говорить, что у нас нет искусства?

— Это моя картина, — сообщил Роберт.

— То есть как… твоя? — растерялся Ричард.

— Ты ведь купил ее при распродаже имущества Рейбернов, так? — проговорил Роберт. — Эти картины были ценой моей свободы, только… — Роберт криво усмехнулся. — Оказалось, у Рейберна все имущество заложено, и он не имел права меня отпускать… А врал-то врал… А я, как дурак, верил... Ладно, об этом потом, — Роберт на мгновение отвернулся. — Зря ты разместил картины порознь, — уже другим, ровным тоном проговорил художник. — Они должны быть рядом. И, кстати, там было еще пять пар восходов и закатов…

— У меня их перехватили, — буркнул сенатор.

— Жаль, — признал Роберт. — Они бы здесь отлично смотрелись. А все остальное… Дик, это не живопись, это миленькие картинки — сладенькие и совершенно бесхарактерные. Они же забудутся через пять минут!

— Но они красивые, — попытался возразить Ричард.

— Так открытки и должны быть красивыми, — пожал плечами Роберт и вновь двинулся вдоль стены. — Все же их дарят к праздникам. Только… у каждой местности есть характер, как и у человека, понимаешь? И художник должен этот характер разглядеть. А здесь что? — Роберт неопределенно махнул рукой. — Пустота. Хорошо было бы написать те же места, чтобы ты сравнил и понял…

Художник рассеянно окинул взглядом ряд полотен и вдруг просветлел:

— Геба? Здесь?! Ты купил ее у Данкана?

— Да, — хмуро ответил Ричард. — Только не говори мне, что это…

— Да, это моя картина, — подтвердил Роберт. — Только ее изуродовали…

На лице художника появилось сосредоточенное выражение.

— А знаешь, я смогу объяснить тебе, в чем разница между живописью и поделками, — объявил он. — Пусть эту картину сфотографируют и распечатают в полный размер. Лучше всего на полотне.

— Зачем? — удивился Ричард.

— Для сравнения. Ты же хочешь понять? — повернулся к родственнику Роберт. — Мне кое-что понадобится, чтобы привести полотно в порядок, но это недорого, — успокаивающе добавил художник.

Сенатор фыркнул:

— У меня нет недостатка в деньгах!

— Прекрасно, — невозмутимо кивнул Роберт. — Тогда распорядись о съемке и печати. А список необходимого для восстановления картины я тебе дам.

***

Ричард Томпсон был раздражен и заинтригован одновременно. «Геба» ему нравилась, и он никак не мог понять, почему родственник считает картину изуродованной. С другой стороны, любопытство впилось в душу сенатора не хуже занозы, и Ричарду не терпелось узнать, что за трюк подготовил «дядюшка».

К его досаде, Роберт не торопился приступать к работе. Сначала с упорством, достойным лучшего применения, он добился, чтобы полотно было сфотографировано. Затем долго и придирчиво что-то обсуждал с операторами печати, просматривал десяток проб и, наконец, сообщив, что цветопередача подобрана идеально, дал добро на печать нового холста.

Ричард вздохнул с облегчением, ожидая, что теперь родственник, наконец-то, займется реставрацией, однако вместо этого Роберт потребовал позаботиться о раме для распечатки. Кончилось тем, что сенатор беспокойно переводил взгляд в одной картины на другую, не понимая, каким образом родственник отличает подлинник от копии.

По губам Роберта скользнула улыбка.

— Я все-таки художник, — беззлобно заметил он. — И это моя картина, так что отличить подлинник от копии я способен. А точность необходима, чтобы потом тебе было, с чем сравнивать. Теперь же, извини, но работать я буду в одиночестве. Так будет лучше.

Сенатор остолбенел, когда в собственном доме его бесцеремонно выставили за дверь, но понимание, что попытки спорить лишь отодвинут непонятный сюрприз, заставило его проглотить выходку Роберта. Ричард постарался убедить себя, что ему совсем не интересно, что будет делать «дядюшка», но когда Роберт позвал его на смотрины, бросился в импровизированную студию почти бегом.

Знакомая картина, точнее, ее копия, стояла открытой. Подлинник Роберт закрыл покрывалом.

— Надеюсь, ты хорошо помнишь Гебу, — проговорил он. — Но на всякий случай, освежи память и посмотри на нее еще раз.

— Я и так знаю ее наизусть, — отмахнулся сенатор.

— Хорошо, — Роберт покладисто кивнул. — Тогда смотри, какой она должна быть.

С этими словами художник величественным движением откинул полотно. Ричард на мгновение зажмурился. Он сам не понял, что произошло, но ему показалось, будто его ослепил солнечный свет… Конечно, это была иллюзия, и все же ощущение, что он вышел на яркое солнце, не оставляло. А потом он заметил в этом свете ликующую девушку… двух девушек… «Но ведь это внучка Данкана!», — потрясенно понял Ричард.

— Ну как? — вопрос прозвучал откуда-то издалека. Сенатор не мог прийти в себя. Он хорошо знал Элизабет Данкан — милая старательная девочка, наверняка первая ученица в школе и во всех общественных делах, но сейчас он видел какую-то другую Элизабет.

— Боже, — прошептал Ричард, — но это же нельзя показывать…

— Тебе не понравилось? — голос и лицо родственника казались совершенно невинными, но взгляд был внимательным и острым.

— Да… нет… — Ричард поймал себя на том, что бормочет что-то невнятное. — Но ведь это внучка сенатора!

— И что? — лицо Роберта стало еще более невинным, хотя это и казалось невозможным. — Данкан хотел, чтобы я написал портрет его внучки. Со всем соблюдением канонов. Как видишь, я не нарушил ни один из них.

— Но это слишком откровенно! — воскликнул Ричард. — Это же все равно, что открыть душу всему свету…

— А это и есть искусство художника, — ответ Роберта прозвучал неожиданно жестко. — Художник пишет не только внешний облик модели, но и душу. Если же в человеке души нет, портрет получится очень страшным. К счастью, Элизабет действительно хорошая девочка и она любит людей. Вот это я и изобразил…

— Но Данкан обидится…

— Ах да, конечно, — Роберт сделал вид, будто что-то припоминает, — «девочка без шляпки и босиком»…

— Да?! — Ричард еще раз посмотрел на картину, только сейчас заметив упомянутые родственником обстоятельства. — Но… Дело не в этом. Картина слишком… правдива.

Роберт усмехнулся:

— Я уже заметил, что вы боитесь правды, — проговорил он. — Впрочем, у тебя остается копия, можешь заменить картину ей. Сомневаюсь, что кто-то из твоих гостей сообразит, что это всего лишь репродукция, — Роберт на мгновение замолчал, а потом продолжил серьезно и без насмешек. — Но лучше всего повесь копию себе в кабинет — для памяти. А потом, недели через две, когда она тебе надоест — а она надоест, спали ко всем чертям! И не беспокойся о Данкане, — добавил он. — Пару мазков кисти, и Геба перестанет походить на его внучку...

— Ты можешь это сделать? — с надеждой вопросил сенатор. Терять великолепную картину не хотелось.

— Могу, можешь не бояться, — невесело подтвердил художник. — Судя по твоей реакции, получить свой портрет ты не жаждешь.

— Нет! — Ричард даже содрогнулся.

Роберт внимательно посмотрел на родственника.

— Занятно… Вы все не боитесь общаться с психологами, хотя они способны вывернуть вас наизнанку, но при этом боитесь взглянуть на собственный портрет. Ладно, как хочешь, — махнул рукой художник. — Будем считать, что ты еще не готов встретиться с самим собой. Но теперь ты понимаешь, почему я не хочу учиться на художника?

— Ты считаешь, что нашим специалистам нечему тебя учить, — ответил сенатор.

Роберт постучал пальцем по лбу.

— Я считаю, что они попытаются меня сломать, — возразил он. — Я помню, как один такой специалист расхваливал Данкану «тренажеры» своего питомника. Нет уж, спасибо, без меня. Я не собираюсь проверять пределы своей стойкости.

Сенатор помолчал.

— Но ты же не сможешь повысить уровень ответственности без обучения, а без высокого уровня ответственности информации тоже не видать, — примирительно сообщил он.

— А твой аккаунт? Ты не можешь дать его мне в пользование? — поинтересовался Роберт.

— Но это же запрещено! — искренне возмутился сенатор.

— А вот Бен Тейлор плевал на запреты, — сообщил питомец.

Ричард вновь досчитал до десяти.

— Я сенатор. Я обязан соблюдать правила даже строже чем все остальные граждане нашего мира, — объявил он. — Как ты собираешься поднять уровень ответственности, если не понимаешь элементарных вещей?

— Я-то понимаю, что такое ответственность, — заметил Шеннон. — Но странно получается — ответственность твоя, а отдуваться за нее мне. Послушай, — Роберт поднял руку, останавливая возражения родственника, — я же не требую от тебя зарыться в законы и искать для меня лазейку — я сам ее найду. Я понимаю, ваши законы так замысловаты, что ты не можешь помнить все, но с другой стороны — если есть одна лазейка, наверняка есть и другая.

— Частный билль — не лазейка, — нетерпеливо возразил Ричард. — Частный билль надо заслужить. И права консулов не лазейка, и в любом случае для Стива это не игрушки!

— Подожди-подожди, — насторожился Роберт. — Какие еще права консулов? И кто такой Стив?

Сенатор досадливо поморщился. Как-то неловко получилось.

— Стив мой старший брат, он консул, — недовольно проговорил Ричард. — А права консулов — это просто. Понимаешь, частный билль можно принять двумя способами, — привычно назидательным тоном заговорил сенатор. — Можно голосованием в Сенате. А можно — решением одного из консулов. Но как бы билль не принимали, это не делается просто так!

Роберт задумался.

— Но если ты обратишься к брату…

«Ну, почему, почему я должен воспитывать взрослого человека?! — с тоской размышлял Ричард. — Но если его не воспитывать, черт знает, до чего он может дойти. Лучше не рисковать».

— У меня нет оснований к нему обращаться. Стив со мной даже разговаривать не станет!

— Но если ты скажешь ему, кто я?

— Да если Стив узнает, что ты наш родственник, он будет относиться к тебе гораздо строже, чем к любому другому питомцу, которому поставили диагноз психопатия, — объявил Ричард. — Ты что думаешь, если я что-нибудь натворю, он станет меня выгораживать?

Роберт молчал, выжидающе глядя на родственника.

— Кому много дано, с того многое спрашивается, — продолжал сенатор. — Да я с детства знал, что в случае чего Стив не станет меня ни защищать, ни щадить. Значит, и тебя тоже. Так что не пытайся лезть вперед и открывать ему глаза. Ничего хорошего для тебя это не сулит.

Разговор оборвался, но сказанное родственником не давало Роберту покоя. К поиску юридических лазеек был добавлен и сбор информации о родичах. Ведь и Ларри что-то интересное о них говорил, но в том состоянии, в котором находился Роберт после несостоявшейся утилизации, он пропустил слова куратора мимо ушей. Сейчас необходимо было выяснить, чем прославились Томпсоны в Свободном мире.

Найденная информация ошеломила Роберта. «Лучше бы он и правда охотился на крокодилов и львов, — пробормотал художник. — Или погиб в том гараже».

Настроение упало. Даже на «Гебу» смотреть не было ни малейшего желания. Роберт с рассветом уходил к океану, возвращаясь в дом родственника мрачным и неразговорчивым. Наконец, Ричард не выдержал:

— Ты чего такой хмурый? — осторожно поинтересовался он. — Ну, какая тебе разница, есть у тебя формальная свобода или нет? Здесь ты сможешь жить совершенно свободно и даже почти не видеть меня. Хочешь, картины пиши, хочешь, развлекайся, что тебе еще нужно?

Роберт не ответил.

— Нет, ты послушай, что случилось? — уже встревожился сенатор. — Тебя обидел кто-то из слуг? Так я с ними разберусь…

— Что ж, слова достойные семьи отца основателя, — бесстрастно констатировал Роберт. — А ведь Джейк был героем моего детства, а тут вон что оказалось — все это создал он.

— Какие у тебя претензии к моему деду? — ощетинился Ричард.

— Рабство — этого мало? — проговорил Роберт. — Уж извини, но я не в силах считать это достижением.

— Ты не можешь обвинять в этом моего деда!

— Почему же не могу? — Роберт даже усмехнулся. — «Отец основатель свободного мира», — процитировал он. — Хочешь сказать, что он не несет за все это ответственность?

— Это была идея Стейтона! — возмутился сенатор. — Да, Джейк открыл прокол и нашел наш мир, но систему создал не он. Если хочешь знать, дед вообще был против рабства. Ты знаешь, как он умер? — запальчиво проговорил Ричард.

— От переутомления…

— Это официальная версия, — отмахнулся Ричард. — Для общего пользования. А знаешь, что обычно шепчут друг другу на ушко? Говорят, будто Великий Томпсон был до того умным, что в конце концов спятил от избытка ума.

— И?..

— Это тоже неправда, — проговорил сенатор. — Деда казнили…

— Что?!

— Казнили, — повторил Ричард и почти с вызовом вскинул голову. — При помощи инъекции. Естественно, об этом не пишут в энциклопедиях и в монографиях, но я подслушал в детстве… Дед пытался уничтожить рабство, — объявил родственник. — Он готовил питомцев к свободе. Он вел агитацию. Он много чего делал. Это долго тянулось, а потом Стейтон узнал и обвинил его на закрытом заседании Сената. Ну, да, его лучший друг… — с горечью сообщил Ричард. — И Джейка осудили на смерть. И, представляешь, они оба мои деды — и Джейк, и Стейтон — вот так бывает…

Роберт задумчиво посмотрел на племянника.

— Ты можешь гордиться своим дедом, — ободряюще проговорил он.

Ричард кивнул:

— Им все гордятся, только по разным причинам, — вздохнул родственник. — А Стив… Он меня любит, но он вылитый Стейтон — и с этим ничего не поделаешь, — признал сенатор.

Роберт вновь задумался, до чего же сволочной мир их окружает.

— А знаешь, сколько людей благодарны Джейку? — вдохновенно проговорил Ричард. — Нет, ты вообще представляешь, сколько людей обязаны ему свободой? А ведь сейчас живы их внуки… Они все помнят… Наверное, у нас не слишком большая организация, но мы постараемся довести его дело до конца. Это не только ради него, это ради нашего мира. Понимаешь? Чтобы он был лучше…

Роберт как зачарованный смотрел на племянника. Тот сказал «организация»? Значит, люди, которые против рабства, здесь все же есть?!

Ричард продолжал увлеченно говорить, когда совершенно неожиданно заметил сосредоточенный взгляд Роберта. Взгляд показался торжествующим, даже хищным, и это выражение заставило Ричарда опомниться. Он вдруг вспомнил все свои подозрения и сообразил, что только что проболтался как ребенок!

Сенатор испуганно отшатнулся. Посмотрел на родственника.

— Ты… — голос сорвался.

Роберт недоуменно уставился на племянника, заметил в его глазах страх — нет, не страх, ужас! — и вдруг все понял. В один миг стали понятны хвалебные речи Ричарда в адрес этого мира, гипертрофированное уважение к правилам и законам и почти нескрываемая поначалу неприязнь.

— Да что ты себе вообразил! — даже с некоторым удивлением воскликнул Роберт. — Я не шпион!

— Да? — недоверие и страх в глазах Ричарда не исчезали. — Ты хочешь сказать, что простой человек может с легкостью уложить полицейских?

— Меня учили драться, еще дома, — ответил Роберт. — Я два года провел в военной школе.

Ричард в изнеможении сел.

— У тебя есть военное образование?!

— Это громко сказано, — возразил Роберт. — Обычная школа-интернат, только военная. Я пробыл там с тринадцати до пятнадцати лет.

— И ты можешь дать слово, что не работаешь на Службу адаптации? — все еще с недоверием проговорил сенатор.

— Даю слово, — серьезно ответил Роберт. — Мои предки не для того сражались против рабства в Штатах, чтобы я укреплял его здесь.

Ричард устало смахнул со лба испарину.

— Лонгвуд человек изворотливый, — проговорил он, как будто это что-то объясняло.

— Кто такой Лонгвуд?

— Попаданец, как и ты, — пояснил родственник. — Директор Службы адаптации. Носом землю роет. Очень старается.

Роберт задумался.

— Знаешь, Ричард, — наконец-то проговорил он. — Мне кажется, в вашем мире шпионы не нужны.

— Почему же?

— Но вы же не расстаетесь с коммуникаторами, — напомнил Роберт. — Все рабы носят ошейники. А это тоже передатчики. У вас можно подслушать и записать любой разговор. Даже не представляю, как обрабатывать такой массив информации. Разве что запись включается по каким-то ключевым словам. А значит… — вывод был крайне неприятным и разочаровывающим, — полагаю, о вашей организации давно известно, и если ваш Лонгвуд ничего не предпринял… — Роберт помолчал. — Думаю, он не принимает вас всерьез, — тихо и грустно подвел итог художник. — Вы неопасны…

Ричард возмущенно вскинулся.

— Ты не понимаешь!..

— Может быть, — согласился Роберт. — Но дело в данном случае не во мне. Тебе нечего бояться — Службе адаптации вы неинтересны…

Глава 18

После понятного ужаса, когда Ричард так глупо проболтался, сенатор почувствовал странное облегчение от своей откровенности. Ему показалось, будто он скинул с плеч тяжкий груз. Теперь он мог говорить, ему было, с кем поделиться своими сомнениями и страхами, говорить о большей части которых он не мог даже товарищам по тайному обществу, можно было мыслить вслух, вновь и вновь спрашивая себя, что же делать.

Роберт прекрасно умел слушать и задавать самые важные вопросы, и если бы не выводы, которые он делал, разговоры с ним можно было бы счесть образцом прекраснейшей интеллектуальной беседы. К сожалению, выводы родственника редко удовлетворяли сенатора.

— Слушай, а зачем вам попаданцы? — поинтересовался как-то Роберт. — Тратить на нас столько времени, средств и сил… Ни за что не поверю, будто вы так нуждаетесь в специалистах извне.

— Смотря каких специалистов, — размеренно проговорил Ричард. — Конечно, без тех, кто попадает к нам случайно, мы прекрасно обойдемся. Но мы ведь и нанимаем людей — физиков, математиков, психологов. Естественно, они верят, что работают на собственные правительства.

— И что — никого никогда не удивляли люди в ошейниках? — поразился Роберт.

— А ты сам-то, что подумал, когда впервые его увидел? — напомнил сенатор.

— Что это какое-то специфическое средство связи, — со вздохом признал Роберт. — Откуда ж мне знать, чем располагают служащие военной базы. Но все же… Мы ведь до последнего не догадывались, что попали в другой мир. Почему вы не отправили нас назад? И не говори мне, что у вас не было технической возможности. Если вы нанимали людей, вы же как-то их возвращали.

Ричард поморщился.

— С попаданцами это слишком рискованно.

— Перестань, — Роберт с досадой отмахнулся от родственника. — Взяли бы с нас от имени нашего правительства подписку о неразглашении — и могли бы ничего не бояться.

— Дело не в этом, — признал сенатор. — Дело в проколе. Это долго объяснять с точки зрения физики, но смысл в том, что чем чаще открываешь прокол, тем нестабильней он становится. Слава Богу, у нас прекрасные физики и инженеры, и им удалось добиться определенной стабилизации прокола, мы даже можем успешно прогнозировать его стихийные открытия, но лишний раз лучше не рисковать. Черт возьми, да на той стороне слишком много военных баз, — воскликнул Ричард. — Не хватало еще, чтобы к нам провалилось какое-нибудь военное судно или самолет!

Роберт задумчиво посмотрел на родственника.

— И при такой опасности вы продолжаете открывать прокол ради найма пары-тройки специалистов? — недоверчиво проговорил он. — Что-то здесь не так.

— Во-первых, не пары-тройки, — возразил Ричард. — А во вторых — мы нанимаем лучших. Не знаю, говорит ли тебе что-то это имя, но Тимоти Лири…

— Что?! — Роберт резко повернулся к родственнику. — Он работал здесь?!

— Ты его знаешь? — удивился Ричард.

— Кто ж его не знает, — усмехнулся Роберт. — Культовый хулиган. О нем столько писали… И было о чем — соперничество с Рейганом, баловство ЛСД…

Ричард вновь поморщился.

— Ну, хорошо, не баловство, — поправился Роберт, — исследования. На людях, — хмуро добавил он. — Еще, кажется, разработка тестов… и… — Роберт замолчал. — Вот, значит, как… — пробормотал, наконец, он. — Значит, это был эксперимент?

— Ты о чем? — осторожно поинтересовался Ричард.

— О том, что случилось с нами, когда мы попали сюда, — ответил Роберт, глядя прямо в глаза родственника. — О поставленном над нами эксперименте.

— Это уже домыслы, — неуверенно проговорил сенатор.

— Но эти домыслы все объясняют, — возразил Роберт.

Ричард отвел глаза. В принципе, что-то в словах Роберта было, и Ричард уже вполне созрел для того, чтобы признать, что и родственник, и мэр Гамильтона были правы. Но легче от этой правоты не становилось. Временами с родственником было на редкость неуютно. Пристальный взгляд, неудобные вопросы и выводы, которые ставили все с ног на голову. Против воли Ричард то и дело вспоминал Стива. Они были совершенно не похожи внешне и при этом на удивление схожи. Ричард даже спрашивал себя, неужели все те черты, что так раздражали его в старшем брате, не были типичными чертами деда Стейтона, а принадлежали именно Томпсонам?

Тогда беседа о проколе так и не была доведена до конца, но на следующий день Роберт вновь поинтересовался, зачем свободному миру связь с миром оставленным.

— Ну, как ты не понимаешь?! — сенатор чуть не всплеснул руками. — Это же очень удобно. Зачем развивать некоторые производства — особенно вредные, если они и так существуют в вашем мире?

— Так вы еще и загрязняете наш мир, — констатировал Роберт.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Ричард. — Вы с этим и без нас прекрасно справляетесь. Зато нам можно не тратить зря силы и направить их на освоение новых земель. К тому же есть еще и некоторые непрерывные производства — благодаря контактам с вашим миром мы избавлены от необходимости строить под них целые города. И не забудь про оздоровление экономики.

Роберт вопросительно посмотрел на родственника.

— Конечно, мы стараемся внести в нашу экономику некоторые элементы планового хозяйства, но это не всегда приносит плоды, — с готовностью принялся разъяснять сенатор. — Аборигенам наши товары не нужны — у них слишком низкий уровень развития, зато ваш мир для нас открыт. Это же чертовски удобно! — Ричард с энтузиастом взмахнул рукой. — У нас очень качественные товары, и в вашем мире мы можем не бояться ни конкуренции, ни таможни — ничего. И транспортные расходы можно практически не учитывать, — удовлетворенно сообщил сенатор. — Знаешь, не так уж и трудно приписать нашу продукцию кому угодно, хоть Китаю! Благодаря этому, мы избавляемся от опасности кризисов и обеспечиваем себе стабильность развития. Я понимаю, — признал Ричард, — у такой деятельности есть и некоторые минусы, но все же признай, что даже попаданцы не слишком большая плата за благополучие целого мира.

Роберт меланхолично кивнул и неожиданно криво усмехнулся.

— Потрясающе! — с отвращением фыркнул он. — Вы десятилетиями паразитируете на нашем мире и при этом еще и хаете его. Скажи, а вы до кучи не подогреваете наши региональные конфликты, чтобы было, куда девать своих буйных?

Ричарду показалось, будто ему плюнули в лицо.

— Ну, знаешь! — возмутился он, когда восстановил способность дышать. — Мы такими делами не занимаемся. Это у вас устраивают торговые войны и мирные бомбардировки! — съязвил он. — А в нашем мире излишне агрессивных людей лечат.

— Я заметил, — кивнул Роберт.

Сенатор устало вздохнул.

— Да пойми ты, твоя история — это исключение из правил, — проговорил он. — Ну, не повезло тебе с этим экспериментом… И с Бэль Эллендер тоже не повезло, хотя справедливости ради, ты не можешь отрицать, что она не наш продукт, а ваш… — не удержался от подколки Ричард. — А так работал бы ты по специальности, был бы уважаемым нумером — сенаторы называют «доктором», засыпают заказами и просят взять учеников. Где-нибудь через полгодика стал бы алиеном и еще досадовал бы, что тебя отвлекают от интересного проекта какой-то чепухой вроде необходимости заново регистрироваться в сети, покупать квартиру и собственный автомобиль. Твой куратор с ног бы сбился, чтобы оторвать тебя от очередной гениальной идеи. Что, не веришь? — взгляд Роберта беспокоил и заставлял обороняться. — Да я такое уже столько раз видел! Не счесть…

— Забавно… — спокойный голос родственника, а, главное, слово, которое он употребил, заставили Ричарда опомниться. Он в изумлении уставился на Роберта. — Забавно, — повторил подопечный, — что ты не ладишь с Лонгвудом. Ты с таким жаром расхваливаешь вашу систему, что я не пойму, зачем тебе какие-то общества, тем более тайные? Это что — в пику старшему брату? Вроде как у детей, когда они показывают в спину взрослым язык…

Ричард сел. Он уже знал, что временами Роберт бывает совершенно невыносимым, но такого удара не ждал. И все же желание выговориться оказалось сильнее обиды.

— Потому что… все идет не так… — признал он. — Мы до умопомрачения твердим о семейных ценностях, но — черт возьми! — какие могут быть семейные ценности, если обращение к агентам Службы психологической поддержки давно стало нормой? Да и питомцы полностью доступны опекунам и им даже в голову не приходит жаловаться…

— Почему же не приходит, — вновь усмехнулся Роберт. — Просто питомцам обычно не хочется на аукцион.

Ричард замолчал и опустил голову.

— Мы пытаемся научить нашу молодежь уважать питомцев, — вновь заговорил сенатор, — но как это сделать, если мы занимаемся их скрещиванием, словно питомцы домашние животные, а не люди? — Ричард в волнении принялся теребить пуговицу на рубашке. — Наши питомцы делаются все послушнее, а вот наказания… последнее время они становятся все изощренней. Раньше у питомцев были семьи… Конечно, опекун мог отложить заключение брака, если считал, что питомцы еще не созрели для ответственности… Но сам брак никто не отрицал. А потом специалисты пришли к выводу, что волнения, связанные с семьей, вредно влияют на психическое состояние питомцев, — Ричард отвел взгляд. — В общем, теперь постоянных пар у питомцев нет, они воспитываются государством, а особенности их воспитания таковы, что просто не предусматривают никаких навыков самостоятельных решений. Нет, я не отрицаю, есть специалисты — их с детства отбирают по результатам тестов, но за пределами своих научных центров они все равно беспомощны как дети, к тому же… — сенатор на мгновение остановился. — Роберт, я читал биографии многих ваших знаменитостей — политиков, ученых, деятелей искусства — далеко не все они проявляли свои способности с детства. Что, если из-за ранней специализации мы упускаем множество тех, кто по своей природе расцветает поздно? Ну, да, существует ежегодное тестирование, но насколько оно эффективно? Не знаю… мне кажется, мы в тупике… Я просто не знаю, что делать… Ты смеешься над нашим обществом… но что здесь можно предпринять?! Мы пытаемся вести разъяснительную работу… Но как быть, если всех всё устраивает?

Роберт задумался:

— Получается, что стабильность вашего общества обеспечена проколом и паразитированием на том мире, — заметил он.

Ричард в удивлении воззрился на родственника:

— Никогда не смотрел на ситуацию с этой точки зрения, — пожал плечами он.

— Но ведь это так, — более настойчиво заговорил Роберт. — Вам необходимо встать на собственные ноги. Разорвите связь с тем миром! Тогда сама экономика потребует от вас изменений…

— Да кто же на это согласится, — пожал плечами Ричард.

— А я не предлагаю тебе вносить в сенат законопроект, — уже с некоторым нетерпением возразил Роберт. — Но ведь наверняка прокол обеспечивается какой-то установкой. Уничтожьте ее! На что-то же существует твое тайное общество…

Ричард отшатнулся. Посмотрел на Роберта почти бессмысленным взглядом. Выводы родственника уже не раз выводили его из равновесия, но на этот раз Роберт перешел все мыслимые границы.

— Все, хватит! — объявил, наконец, сенатор. — Я больше не хочу об этом говорить!

— Но это беспроигрышный шаг, — постарался убедить родственника Роберт. — Экономику не обманешь…

— Довольно! — вновь оборвал Ричард. На этот раз в его голосе проскользнули властные интонации. — Все потом. Я должен подумать.

***

Вернуться к разговору Роберту так и не удалось. Ричард Томпсон всеми силами избегал родственника, отговаривался делами, плохим самочувствием и какими-то вовсе невнятными объяснениями. А через два дня Ричард объявил, что его вызывают в столицу и Роберт должен лететь вместе с ним.

В столице Роберт сообразил, что никаких дел кроме написания надоевших отчетов в Службу адаптации у родственника нет. От сенатских каникул Ричарда оставалось десять дней, и он мог бы спокойно отдыхать, однако предпочитал прятаться за домашние хлопоты, лишь бы не продолжать беседу с родственником. Роберт постарался набраться терпения и отложить беседу на пару дней, но вскоре обнаружил, что никакого толка от этого нет.

Прежде всего, Роберт выяснил, что по части избегания важных разговоров племянник кому угодно даст фору. Затем, что со снижением уровня ответственности потерял право выходить за пределы владений Ричарда, соответственно единственным средством транспорта, которым он мог управлять, был велосипед, да и то в тех же пределах владений Томпсона. Столичная библиотека Ричарда не уступала библиотеке имения, но Роберт очень быстро понял, что помочь она может не больше, чем предыдущая. Парамедик, которого родственничек все же нашел, относился к Роберту настороженно и недоверчиво, и потому крайне редко обращался за помощью, а когда Роберт заговорил с Ричардом о необходимости для себя работать и зарабатывать, племянник недовольно нахмурился:

— Тебе чего-то не хватает? Хорошо, скажи, что тебе нужно, и я все куплю.

На этот раз нахмурился Роберт.

— Дело не в том, что мне чего-то не хватает — я вообще могу довольствоваться малым, — сообщил он. — Дело в том, что я не собираюсь сидеть у тебя на шее. Я могу зарабатывать, но для этого нужно твое разрешение, и я прошу тебя дать мне этого разрешение.

— Ты что — спятил?! — в голосе сенатора послышалось нечто похожее на возмущение. — Хочешь, чтобы обо мне сплетничали, будто я не в состоянии содержать питомцев?

Роберт демонстративно закатил глаза.

— Нет, это будет называться иначе, — возразил он, вновь взглянув на сенатора. — Ты даешь питомцу возможность учиться самостоятельности и тем самым проявляешь высокий уровень ответственности и педагогических талантов.

— Нет, Роберт, нет, так не делается, — отмахнулся Ричард. — Да и зачем тебе деньги? — пожал он плечами. — Гулять тебе нельзя, все необходимое я тебе и так дам, а покупать бонусы ты пока не можешь. Так что перестать болтать чепуху и отвлекать меня от работы.

Таким образом, за десять дней Ричард ухитрился разрушить все взаимопонимание, которое было ими достигнуто прежде. Роберт подозревал, что родственник делает это сознательно, боясь вновь наткнуться на неприятные вопросы. В результате, когда сенатские каникулы закончились, оба встретили необходимость для Ричарда вернуться в Сенат почти с облегчением.

И тут Роберт столкнулся еще с одним сюрпризом. Обнаружив, что опекун все свое время отдает обязанностям в Сенате, парамедик поспешил привлечь Роберта к работе. Как подозревал Роберт, прежнее недоверие специалиста было связанно именно с распоряжением Ричарда, старавшегося буквально соблюдать решение Службы адаптации о запрете для него работать с людьми. Теперь два специалиста без проблем поделили работу, выбрав каждый для себя именно ту ее часть, что его больше удовлетворяла.

Ричард обнаружил, что его распоряжение нарушено, только через неделю. Раздраженно вызывал обоих в кабинет, явно намереваясь отчитать, но, взглянув на Роберта, только махнул рукой, заявив, что Роберт кого угодно возьмет за горло.

— Отправляйтесь работать, — холодно объявил он. — И постарайтесь в следующий раз не нарушать дисциплину.

Откровенно поговорить с Ричардом было невозможно, потому что отныне на ужинах присутствовал не только Роберт, но и управляющий, секретарь и парамедик, как будто Ричард старательно возводил между собой и родственником новую Берлинскую стену. И все же чем дальше, тем большую необходимость в разговоре ощущал Роберт. Его информационные возможности были исчерпаны. После свободной жизни в имении Ричарда жизнь в его столичном особняке больше всего напоминала жизнь в клетке зоопарка. Ни одна его проблема так и не была решена, и Роберту казалось, что он медленно погружается в болото. Роберта так и подмывало вытащить родственника из уютной норки, в которую тот забился, и как следует встряхнуть. И через некоторое время у него появилась такая возможность.

Работа с питомцами очень быстро познакомила Роберта со всеми обитателями особняка племянника. В результате уже через пару дней работы ситуация начала повторять ситуацию в доме Пат, только тогда вокруг него кругами ходили две девушки, а сейчас их было три. Роберт старался быть максимально сдержанным и корректным, не обольщаясь вниманием девушек и не давая им никаких надежд, но девушек это не смущало. Появление нового человека в доме вызвало у них неподдельный энтузиазм, упорства было более чем достаточно, времени излишне много, а уж изобретательность била через край. Роберт даже подумал, что Ричард очень плохо знает собственных подопечных, если уверяет, будто «домашняя мебель» не способна принимать простейшее решение.

К удивлению Роберта Ричард все же заметил активность девушек, вот только его реакция Роберту не понравилась.

— А ты чего от девочек нос воротишь? — с усмешкой поинтересовался племянник. — Они уже из себя выпрыгивают, а ты даже не взглянешь. Знаешь, воздержание — вещь не самая полезная для здоровья. Так что выбирай любую, я не против. Можешь даже взять всех трех.

Роберт изучающе взглянул на родственника.

— Я не собираюсь плодить рабов, — все же ответил он.

— Дурак, — беззлобно хмыкнул Ричард. — Уж твои дети в любом случае будут свободными.

— Сомневаюсь, — холодно проговорил Роберт.

— Ты что, мне не веришь?! — поразился Ричард.

— А почему я должен тебе верить? — так же холодно спросил Роберт. — Уж не потому ли, что сейчас ты говоришь то, что полностью противоречит вашим законам? Дети рабов являются рабами — разве не так? — взгляд Роберта стал требовательным. — И воспитываются, как ты сам утверждал, в ваших питомниках с младенчества в полной покорности и щенячьей восторженности перед хозяевами. А сейчас ты меня уверяешь, будто все может быть наоборот, и хочешь, чтобы я этому верил?

— Ну, знаешь! — слова Роберта задели Ричарда за живое. — Уж если я взял тебя на поруки, то как-нибудь смогу решить, что надо сделать, чтобы…

— Ты взял меня на поруки, потому что был пьян, — перебил родственника Роберт. — Каким образом твой загул должен вызывать мое доверие?

Глаза сенатора гневно сверкнули, но если он полагал, что этот блеск заставит родственника замолчать и устыдиться, но он ошибался. Роберт не собирался останавливаться на достигнутом:

— Или я должен верить тебе на том основании, что ты входишь в закрытый элитный клуб, члены которого регулярно собираются и рассказывают друг другу какие они замечательные? А еще делятся друг с другом историями, как героически они заботятся о питомцах — гораздо лучше, чем все окружающие, — с нескрываемым сарказмом добавил подопечный. — Правда, ничем другим кроме рассказов вы не отличились, но кого интересуют такие мелочи? Главное, что речи у вас самые возвышенные!..

— Заткнись! — выпалил сенатор и сжал кулаки.

— Ах, простите, хозяин, — с иронией проговорил Роберт. — С моей стороны это была непростительная дерзость — где уж питомцу судить свободных! Как в вашем доме принято вымаливать прощение — поклонами или коленопреклонениями? — продолжил молодой человек, ничуть не смутившись от того, что Ричард, казалось, готов был взорваться от негодования. — В Службе адаптации меня научили всему.

— Ты! Ты… — Ричард никак не мог подобрать нужные слова.

— Водички дать? — невозмутимо спросил Роберт. — Или помочь воротничок расстегнуть? По воротничкам и пуговичкам я тоже специалист… Могу одеть-раздеть, спать уложить, одеяло подвернуть… Как питомец я просто идеал!

— Ты… — вновь выдохнул сенатор. — Да что с тобой разговаривать! — выпалил, наконец, Ричард и выскочил за дверь.

Роберт посмотрел вслед родственнику и задумался, достаточно ли был жесток. Оставалось надеяться, что, вдоволь набегавшись по парку, Ричард все же поймет намек, а если не поймет… Роберт вздохнул. Что ж, тогда придется предпринять еще одну попытку. Или ему и правда стоит взять Ричарда за шкирку и как следует встряхнуть? В конце концов, он ему дядя или нет?

Глава 19

Чтобы прийти в себя и перестать возмущаться неблагодарностью родственника, Ричарду понадобился час. За это время он успел трижды обойти парк, пару раз остановиться у фонтана, чтобы понаблюдать за потоками воды, и, наконец, вернуться в особняк. Еще сенатор раз десять задал себе вопрос, почему родственник ему не верит, когда лично он оказал ему самое полное доверие? Наконец, обнаружив, что повторяется, Ричард постарался успокоиться. Если Роберт что-то не понимал, с ним следовало поговорить, решил сенатор. Прошел в комнату родственника, некоторое время хмуро смотрел на него, а потом спросил, отведя взгляд:

— Ладно, что ты от меня хочешь?

— Для начала откровенный разговор, — ответил Роберт.

Сенатор бросил на него раздраженный взгляд:

— Ну, пойми ты, — обреченно заговорил он, — я не могу дать тебе разрешение на работу. Нет, если бы ты как раньше мог работать сиделкой, — постарался оправдаться Ричард, — я был бы не против, но что тебе осталось сейчас? Только неквалифицированная работа. И что обо мне подумают, если я отправлю домашнего любимца мести улицу? Может, тебе и все равно, а мне нет.

— Вообще-то есть и другие возможности, — заметил Роберт, когда племянник закончил речь. — Но об этом мы поговорим позже. А сейчас об информации…

— Я уже говорил, что с твоим уровнем ответственности нельзя рассчитывать на большее, — устало сообщил Ричард.

— Я помню, — Роберт кивнул. — Но я так же помню, что ты что-то говорил об учебе в одном из ваших больших питомников. Раз это единственная возможность хоть как-то изменить мой статус и добраться до информации, что ж — пусть будет так.

Ричард неожиданно испугался.

— Ты что — согласен ехать в питомник? — пролепетал он. — Но… с твоим характером… это не самая лучшая мысль — там же дисциплина…

— Меня уже дрессировали в вашей Службе адаптации, и я проходил там апгрейд, — невозмутимо напомнил Роберт. — Не бойся, я справлюсь.

— Но… это надолго — на три года, — спешно нашел новое возражение сенатор.

— Ты забываешь, что у меня уже есть образование, и получал я его в двух университетах, — мягко проговорил Роберт.

Ричард открыл было рот и осекся. Задумчиво посмотрел на родственника, затем решительно взял стул и сел верхом.

— А ты есть в каком-нибудь вашем справочнике? — по-деловому поинтересовался он.

— И в справочниках, и в прессе, — подтвердил Роберт. — Уверен, у вас они имеются…

— Ладно, — Ричард озабоченно кивнул, — я подумаю, на какую специальность тебя отправить.

— Нет, — обманчиво мягко проговорил Роберт. — Специальность я выберу сам. Ведь у вас наверняка есть какие-то рекламные буклеты для опекунов, верно? Я хочу их посмотреть. Должна же у вас быть специальность по проектированию медицинских учреждений…

— Проектирование и строительство в социальной сфере, — машинально поправил сенатор. — Так! — опомнился он. — Опять твоя медицина?..

— А ты сомневался? — во взгляде Роберта появилось что-то жесткое.

Сенатор обреченно вздохнул:

— Ладно, дам я тебе проспекты. Что еще?

— Пока ничего, — спокойно ответил Роберта. — Но если у меня возникнут вопросы, я обязательно обращусь к тебе.

Ричард кивнул. Встал. Направился к двери, но, подняв, было, руку к дверной ручке, остановился и вернулся назад.

— Вот я одно не могу понять, — заговорил он. — Как с твоим характером ты собираешься учиться в большом питомнике?!

— А ключевое слово здесь «учиться», — парировал Роберт. — Я намерен добиться двух целей за раз — повысить статус и научиться новому. Когда мне случалось мотаться с Беном Тейлором между Гамильтоном и онкологическим центром, я заметил много интересного в вашей архитектуре. Вот только без новых материалов и технологий построить большую часть этого невозможно. Что ж, я намерен изучить ваши технологии, — сообщил архитектор.

Ричард сосредоточенно кивнул, не зная хорошенько, что ответить родственнику.

— И, кроме того, — добавил Роберт, — я хочу попасть в общество равных. Мне основательно поднадоела ситуация, когда ко мне относятся как к малому ребенку. Но там, где люди заняты делом, обычно обходятся без сюсюканья…

Ричард обеспокоенно вскинул голову:

— Стой, стой, Роберт, опомнись! С такими настроениями тебе нечего делать в большом питомнике, — заявил он. — Питомник все же не университет, а ты не государственный питомец.

— И что?

— А то, что тебе надо будет еще доказать, что ты равный, — выпалил сенатор. — Справочники справочниками, но здесь это не самый убедительный аргумент. Во-первых, ваш мир основательно отстает от нашего, а во-вторых, частновладельческие питомцы котируются не слишком высоко. Тебе придется основательно потрудиться…

Роберт пожал плечами.

— Меня не пугает работа.

Сенатор шумно и безнадежно вздохнул, желая показать, что родственник совершенно невозможен.

А еще через три дня Ричард объявил, что вопрос о зачислении Роберта в большой питомник решен положительно, и через четыре недели он сможет отправить его в Стейтонвилль.

— Только… — Ричард на мгновение остановился, — благодаря этому зачислению у тебя почти не осталось бонусов.

Роберт поднял на родственника вопросительный взгляд.

— А ты что думал — в большой питомник зачисляют просто так? — принялся оправдываться сенатор. — Чтобы тебя приняли, надо сначала проявить себя, получить рекомендации, участвовать в конкурсах — короче, что-то делать!

Взгляд Роберта не изменился, и Ричард зачастил, стараясь поскорее объясниться.

— Вот если бы ты мог продолжить занятия медициной, тратить бонусы не понадобилось бы — у тебя и так достаточно рекомендаций. Но сейчас-то что я мог сделать? — Ричард даже руками развел, стараясь быть как можно убедительнее. — Ректор, конечно, умилился, что ты освоил технологии тридцатилетней давности, — не удержался от колкости сенатор, — и засчитал тебе историю архитектуры — можешь радоваться... А твой Вифлеем он назвал вполне достойной школьной работой, — с прежней язвительностью добавил Томпсон. — Но этого было явно недостаточно для поступления в большой питомник, вот мне и пришлось восполнять отсутствие рекомендаций от профессионалов бонусами.

— А как же Данкан собирался послать меня на учебу, если у меня вообще не было бонусов? — поинтересовался Роберт.

— Откуда мне знать? — пожал плечами сенатор. — Я не Данкан. Может, он хотел заплатить за твое обучение… И не надо так на меня смотреть! — вспылил Ричард. — Мне не жалко денег! Только — вот беда! — по специальности «проектирование» отсутствует платное обучение, — объявил Ричард. — Все же от квалификации этих специалистов зависят жизни людей, а от фантазий художников и дизайнеров не зависит ничего. Мог бы и сообразить!

Ричард взволнованно прошел по комнате.

— Короче, у тебя четыре недели на подготовку. Я нанял тебе учителей…

— Это еще зачем? — на этот раз Роберт все-таки растерялся. Племянник мыслил как-то уж очень замысловато.

— А ты хочешь сказать, что помнишь математику и физику? — пошел в наступление Ричард.

— Что значит, «помнишь»? — переспросил Роберт. — Это что — пароль от почтового ящика? Знаешь, меня, конечно, основательно дрессировали в вашей Службе адаптации, но все же не до такой степени, чтобы я разучился делать расчеты. Может быть, я не понимаю большую часть выкладок Стилла, но для проектирования не требуется углубляться в его математические дебри.

— И ты докажешь все теоремы, вспомнишь все константы… — начал заводиться Ричард.

— Да зачем мне все это помнить и доказывать? — пожал плечами Роберт. — Константы есть в справочниках, теоремы не надо доказывать — ими надо пользоваться…

— Затем, что тебе придется сдавать тесты…

— Сдам, в чем проблема-то? — удивился Роберт.

— В том, что если ты не сдашь тесты по физике и математике в течение месяца после поступления в большой питомник, тебе придется учить все заново, — объявил сенатор. — Включая сопромат. И тогда ты точно проучишься все три года. Если же ты сейчас прорешаешь задачи и повторишь теоремы, возможно, тебе удастся уложиться в два года. Если очень постараешься…

— Дик, — терпеливо проговорил Роберт, — я «А-Плюс» получил за шесть недель, притом, что медициной занимался всего год. А вот архитектуре я посвятил почти полжизни. И ты полагаешь, что мне не хватит двух лет для получения необходимых дипломов и сертификатов? — Роберт вновь пожал плечами. — Я понимаю твой скепсис, но все же мне не потребуется торчать в вашем питомнике столько времени. Конечно, я прорешаю все задачи — можешь не сомневаться. И теоремы я тоже повторю, но тебе не нужно было тратиться. Сколько ты заплатил учителям?

— Не твое дело! — огрызнулся сенатор.

Роберт усмехнулся.

— Предельно ясно, — констатировал он. — Просто удивительно, как быстро столица превращает тебя в сноба.

Ричард надменно вскинул голову:

— В сноба, значит? А как мне тогда назвать твое поведение… и твою работу? Архитектор… — пренебрежительно процедил сенатор. — Да тебе повезло, что твой Вифлеем приняли за школьную конкурсную работу. Да, я понимаю, ваши технологии отстают от наших, но ты что — не мог выбрать какой-нибудь более подходящий материал для строительства, чем коробки? Слова «строительные модули» тебе ничего не говорят? А о крепеже ты вообще впервые слышишь?! Это ж надо, канцелярские степлеры в качестве крепежа — преподаватели были в шоке! Слава Богу, они списали все на неординарность мышления!..

Роберт слушал монолог племянника с растущим изумлением, но когда тот, наконец, замолчал, постучал пальцем по лбу:

— Дик, спустись с небес на землю. Ты хоть представляешь, как живут люди в таких городках как Гамильтон? У них нет лишних денег, и у Тейлоров их тоже не было. Материалы стоят денег, а коробки у нас уже были, и степлеры, между прочим, тоже. Может, Гамильтон должен был еще и строителей нанять? — вопросил архитектор. — Так это ты мультимиллионер, а в Гамильтоне таких нет. И в строительстве участвовали обычные люди, у которых не было специальных навыков. Для них ножницы, степлеры, канцелярский клей — самые удобные орудия труда…

— Хочешь сказать, что твой выбор был сознательным? — недоверчиво переспросил Ричард.

— Представь себе, — подтвердил Роберт. — Я схемы делал, чтобы по ним мог работать кто угодно — хоть школьники начальных классов. А Вифлеем еще и разбирался легко, в Гамильтоне коробки, знаешь ли, не выбрасывают — их сдают на переработку и получают за утиль деньги. Неужели так трудно это понять?!

Ричард задумался.

— Я не знал об этом, — наконец-то, признал он. — На сайте Гамильтона об этом ничего не было сказано.

Роберт покачал головой:

— Да-а, — протянул он, — я, конечно, родился в не самой бедной семье, но все же знал, что не всем повезло так, как мне. И школа, в которой я учился, была не самой доступной, но там нас быстро отучали от самовлюбленности. Господи, Дик, материалы выбирают не для того, чтобы показать круть, а под конкретную ситуацию — можно хоть дом выстроить из картона, хоть люстру соорудить из пивных банок. Главное, знать, что ты хочешь достичь. Ладно! — Роберт оборвал свою речь и махнул рукой. — Когда ждать твоих учителей?

— Завтра с девяти у тебя физика, а после обеда начнется математика, — сообщил сенатор.

— Хорошо, —Роберт коротко кивнул. — Значит, все, что я планировал на завтра, надо делать сегодня. Извини, но мне некогда…

С этими словами Роберт покинул родственника, в очередной раз ввергнув его в сомнения и тяжкие раздумья.

***

Томас Лонгвуд оглядел группу Томпсона, и ему понравилось то, что он увидел. В кабинете царил дух вдохновения и деловой сосредоточенности. Вернувшиеся после реабилитации Лоренс Паркер и Линкольн Райт были полны сил и желания работать. Дэн Милфорд представлял собравшимся документы и свои выводы, а глава группы как всегда невозмутимо вел совещание от одного вопроса к другому. Все последние отчеты сенатора Томпсона неопровержимо свидетельствовали, что, придя в себя после срыва, субъект жаждал исправить последствия своей несдержанности и с прежним усердием служить обществу.

— Итак? — поощрительно проговорил директор.

— … в последнем отчете сенатор Томпсон сообщил, что в скором времени субъект будет отправлен на учебу в Стейтонвилль, — торжественно провозгласил Милфорд.

Линкольн Райт просиял. Казалось, что он с трудом сдерживается, чтобы не начать аплодировать новости.

— Специальность?

— Проектирование и строительство…

— То есть как? — Лонгвуд нахмурился. Слегка подался вперед. — Почему сенатор решил дать субъекту прежнюю специальность?

— Но ведь субъект больше не может работать в медицине, — осторожно напомнил Ларри.

— Субъект не может работать с людьми, — с самым внушительным видом внес поправку Лонгвуд. — Но он вполне может работать с бумагами. Или с лабораторным материалом. Может участвовать в исследованиях. Мозгов у него хватит. А вот возвращение прежней специальности может оказаться нежелательным флэшбэком. Сенатору стоило учесть это.

— Томпсон не знает об эксперименте, — заметил Торнтон.

— Кстати, да, — подхватил Милфорд. — Он даже довольно язвительно поинтересовался у меня, в курсе ли мы, что питомец архитектор и художник? Такое ощущение, что сенатор вообразил, будто мы что-то напутали с документами субъекта.

Лонгвуд понимающе кивнул:

— Возможно, нам стоит проинформировать сенатора об эксперименте. Но не сейчас — года через полтора-два. Сейчас у нас другая задача — решить, оставить ли субъекту выбранную опекуном специальность или все же направить его на медицинское отделение.

— В отчете сенатора есть очень интересное высказывание субъекта, — сообщил Милфорд и быстро прокрутил отчет. — Вот здесь! Но сначала небольшие пояснения, — поднял голову MD. — Сенатор пишет, что собирался выбрать для обучения питомца одну из старых специальностей субъекта — архитектуру или дизайн и склонялся как раз к дизайну, но субъект попросил отправить его на отделение проектирования и строительства социальных объектов. И вот какой аргумент он привел — это очень интересно! — с энтузиазмом сообщил специалист. — Субъект сказал, что ему стыдно, что когда-то он тратил время на бесполезные картинки, что он очень хочет стать врачом, но понимает, что из-за своей несдержанности потерял это право. Он понимает, что заслужил наказание, и потому хочет исправить свои ошибки и служить медицине иным способом — строить больницы.

В то время как Милфорд зачитывал фрагментны из отчета сенатора, Лонгвуд не просто внимательно слушал докладчика, но пару раз даже удовлетворенно кивнул.

— Строго говоря, это не наказание… — проговорил Райт.

— Но в целом субъект верно понимает ситуацию и свои обязанности, — договорил Торнтон.

— Возможно, стоит все же оставить ему выбранную поручителем специальность? — предложил Милфорд. — Тем более что тягу к непродуктивной деятельности субъект благополучно преодолел.

— К тому же это позволит взглянуть на ситуацию под другим углом зрения и даст нам возможность расширить эксперимент, — заметил еще кто-то с конца стола.

— Хорошо, — Лонгвуд слегка хлопнул пальцами по столешнице. — Свяжитесь со Стейтонвиллем и дайте понять, что нам необходима полная информация о развитии субъекта, данные по его регулярному личностному тестированию и еженедельные отчеты тьютора. Пусть подберут субъекту наиболее опытного специалиста. Далее, передайте тьютору данные по гендерному кризису субъекта и его недавнему срыву, ну и, конечно, данные по его успехам. Думаю, этого достаточно для работы. Еще предложения?

— Тьютору необходимо будет контролировать переписку субъекта, — вставил Райт.

— Это само собой, — усмехнулся Торнтон, — не стоит говорить очевидные вещи. Что-нибудь еще? — повторил глава группы и оглядел коллег.

Специалисты на мгновение задумались, словно старались понять, не забыли ли какую-нибудь важную деталь, но, в конце концов, признали, что добавить им нечего.

— Что ж, тогда все свободны, — закрыл совещание директор.

***

Последние три дня перед отправкой Роберта в большой питомник Ричард Томпсон нервничал особенно сильно. Временами он спрашивал себя, правильно ли поступил, согласившись с решением родственника отправиться на учебу. Временами убеждал себя, что другого выхода у него нет. А бывали моменты, когда он винил себя за то, что хочет удалить Роберта как можно дальше, чтобы в случае срыва родственника это событие не бросило тень на него и его соратников.

В такие моменты ему делалось особенно неуютно, а спокойствие Роберта — возможно, всего лишь видимое — основательно раздражало. Родственник прилежно занимался с учителями, аккуратно выполнял все домашние задания, каким-то образом ухитрялся выкраивать время в помощь парамедику и даже не оставил свои ежедневные пробежки и прочие упражнения, являя собой образец идеального питомца. Ричард не мог понять, объясняется ли спокойствие родственника убежденностью в правильности принятого решения или обычным самомнением, но на всякий случай поспешил напомнить Роберту, что все питомники находятся в ведении Службы адаптации.

Судя по безмятежному взгляду родственника, предупреждение не произвело на него особого впечатления, так что Ричард вздохнул и с беспокойством проговорил, что даже не знает, кто еще мог бы помочь Роберту подготовиться к отправке в питомник.

«Дядюшка» улыбнулся:

— Полагаешь, я не способен собрать вещи самостоятельно?

— Да причем тут вещи? — отмахнулся Ричард. — Тем более что все виды формы тебе выдадут на месте.

— Все виды?.. — немедленно уточнил Роберт

— Естественно, — подтвердил Ричард, несколько раздосадованный тем, что родственник интересуется какой-то чепухой. — Обычную и парадную, на жаркий и прохладный сезоны, еще спортивную на оба сезона…

— А спортивную-то зачем? — удивился Роберт.

— Затем, чтобы на зарядку ходить, — как нечто само собой разумевшееся сообщил сенатор. — В 6.15 в обязательном порядке — что тебе не нравится?! Можно подумать, ты и так не нарезаешь круги по парку.

Роберт неопределенно покачал головой. Последние дни родственник кружил вокруг него, чем-то напоминая встревоженную наседку. Хотя Роберт понимал причины волнения Ричарда, непрекращающаяся нервотрепка и вечные наставления, практическая ценность которых приближалась к нулю, основательно утомляли. Гипертрофированное усердие племянника очень быстро привело к тому, что Роберт начал считать часы до отправки в Стейтонвилль. Впрочем, время от времени проскальзывавшая в советах Ричарда информация вызывала интерес.

— А я, было, подумал, что в питомнике есть спортивные команды, вроде университетах команд у нас, — заметил Роберт.

— Глупости, — Ричард пожал плечами. — У тебя просто не будет времени на спорт. Конечно, в выходной, чтобы отдохнуть… но выходные еще надо заслужить.

— Понятно, — неопределенно протянул Роберт. — Ну, что ж, зарядка, так зарядка.

— А что ты хотел?! — перебил Ричард. — Питомцы слишком часто забывают об элементарных вещах, в том числе о необходимости следить за здоровьем. Естественно у тебя будут зарядки, обязательные медосмотры, диетолог разработает полезный для твоего здоровья рацион. Учеба — достаточно тяжелая нагрузка на организм, а общество не может позволить, чтобы специалист болел. Надеюсь, это понятно?

Роберт не счел нужным ввязываться в дискуссию, а вместо этого поинтересовался:

— Слушай, а какие там приняты нормы поведения? Ну, обращение к преподавателям, поклоны или что там еще… Как я должен при других называть тебя?

— Роберт, я не учился в питомнике и не могу предоставить тебе подробности, — с некоторым раздражением ответил сенатор. — Полагаю, тебе все объяснит тьютор. Впрочем, ребята, которых я отправлял на учебу, говорили, что главное — проявлять старание и послушание и тогда все будет хорошо. Собственно, это девиз Стейтонвилля — «Старательность, почтительность, послушание»…

— А-а, — вновь протянул Роберт. — А вот девиз Гарварда «Истина»…

— Что же до обращений к опекуну, — внушительно продолжил Ричард, сделав вид, будто не расслышал замечания подопечного, — то на людях обращаться ко мне надо «сенатор». Это только невменяемых опекунов называют хозяевами!

— Кстати, — оживился Роберт, — а ты в курсе, что твои питомцы называют тебя именно так — хозяином? Но, должен признать, с любовью…

Ричард бросил на родственника негодующий взгляд и в очередной раз признал, что тот совершенно невозможен. Оставалось махнуть на все рукой и надеяться, что попав в Стейтонвилль, Роберт не наделает глупостей.

К счастью для Роберта, в день отправки в большой питомник Ричард не стал «грузить» его бесконечными наставлениями и напоминаниями об осторожности. Он только окинул подопечного беглым взглядом, одобрив выбор делового костюма, спросил, не забыл ли Роберт планшет, после чего нервно облизал губы и велел следовать за собой.

В машине Ричард некоторое время молчал, а потом сообщил, что они воспользуются экранолетом, и он надеется, что Роберт не испугается незнакомого вида транспорта. Родственник пожал плечами:

— А должен?

Ричард демонстративно закатил глаза.

— Кстати, — заговорил он через пару минут, — не знаю, будет ли у тебя там время, но в питомнике можно заработать бонусы — там есть специальные программы.

— Например?

— Да откуда же я знаю? Я не Элис — образование не курирую, — отвечал Ричард. Однако любопытство Роберта было не так-то легко удовлетворить.

— А кто это — Элис? — немедленно поинтересовался он. — Помнится, ты уже упоминал это имя… Когда брал меня на поруки…

Ричард стал пунцовым.

— Сенатор Элис Дженкинс, — скривившись, процедил он. — Редкостная стерва, но, признаться, эффективный сенатор…

— Приходилось слышать, — кивнул Роберт. — А как она относится к питомцам?

— Да прекрасно относится, — с досадой отвечал сенатор. — Она бы к людям так относилась!.. — и сразу же осекся, сообразив, что наговорил. Смутился. Отвел взгляд. — Я не то хотел сказать… ты не думай…

— Да я понял…

— Что ты понял?! — взвился Ричард. — Ничего ты не понял!

— Хорошо-хорошо, — покладисто согласился Роберт. — Не понял, так не понял — я вообще непонятливый. Ты, главное, не волнуйся. Держу пари, у тебя сейчас пульс частит, давление подскочило… Попробуй расслабиться, можешь даже закрыть глаза. Представь, что твоя левая рука…

— Знаешь что, — Ричард уставился на подопечного, — я понимаю, тебе хочется выговориться, пока это возможно. Но все же запомни — там тебе лучше помалкивать и вообще заткнуться прямо сейчас! — почти с ожесточением закончил он.

От подобного проявления чувств Роберт слегка остолбенел, но решил и правда помолчать. К тому же виды из окна машины открывались интересные, а времени для наблюдений было достаточно. Однако минут через десять тишины Ричард забеспокоился:

— Роберт, а ты что молчишь?

— Тренируюсь, — Роберт неспешно повернул голову. — Или, по твоему выражению, затыкаюсь.

Сенатор с облегчением перевел дух.

— А я уж думал, ты обиделся, — проговорил он. — Ведь правда же — достал. Только о себе и думаешь!..

Следующие четверть часа Роберту пришлось выслушивать жалобы родственника на свое поведение. Так он узнал, что одновременно напоминает племяннику самовлюбленного павлина, надутого индюка и дятла. Как художник, Роберт постарался представить подобный гибрид, но у него ничего не вышло, и он с сожалением решил, что фантазия у него слабовата. Ричард с наслаждением живописал его характер и мог бы рассуждать долго, если бы они не прибыли на место.

Вид экранолета заставил Роберта забыть о сожалениях и с восторгом присвистнуть. Он видел медицинские тарелки, но сейчас вынужден был признать, что сравнивать тарелку с экранолетом было все равно, что сравнивать трехколесный велосипед с роскошными тачками Элвиса Пресли.

На какой-то миг Роберт ощутил себя героем научно-фантастического блокбастера, но когда экранолет взлетел, все мысли о кино и фантастике мигом испарились из головы. Открывшаяся панорама завораживала, опьяняла простором и яркими красками. Море, россыпь островов, гигантский мост, по которому несся поезд, и еще один мост со множеством машин… Думать не хотелось — лишь смотреть и восхищаться. Иллюминаторы самолетов не позволяли увидеть такой простор. В Роберте проснулся художник. Он уже представлял новую картину, когда голос Ричарда вырвал его из творческих раздумий:

— Стейтонвилль тоже остров. Скоро увидишь.

Роберт с сожалением оторвался от наблюдений:

— А вы не боитесь цунами?

— Нет. — Взгляд родственника стал снисходительным. — Во-первых, мы ведем постоянное наблюдение за сейсмической активностью. Во-вторых, ты видел, какие у нас разработаны конструкции волнорезов? В третьих, у нас не такие уж и сильные шторма — по сравнению с вашими, конечно. В четвертых, имеются еще с десяток факторов, которые делают твои страхи совершенно неоправданными. Если хочешь, я дам тебе специальную литературу — после питомника, конечно, в питомнике у тебя не будет времени. И, кстати, обрати внимание, вот он — Стейтонвилль.

Роберт повернулся к смотровому экрану и с трудом подавил желание почесать затылок. Гарвард, Йель и Принстон могли скромно отдыхать в сторонке — Стейтонвилль был огромен. Целый город раскинулся на острове — с сетью кварталов, с парками и площадями, на которых были установлены громадные экраны, со стадионами и великолепными образчиками передовой архитектуры. А еще был гигантский причал… Впрочем, какой, к чертям, причал? Скорее, это был настоящий порт.

Роберт ошеломленно смотрел на большой питомник, не находя слов.

— Да, Роберт, — подтвердил сенатор. — Именно здесь ты и будешь учиться. Это большая честь.

Роберт попробовал улыбнуться:

— Послушай, а зоопарка у вас здесь нет?

— Какого еще зоопарка? — не понял Ричард.

— Ну, где зверей держат — для познавательности. В парке или загоне… да, в конце концов, просто в клетке…

— Какой идиот посадит животное в клетку? — пожал плечами Ричард. — Ты думай, что говоришь!

И вновь Роберт на какой-то миг лишился дара речи.

— Ну, да, — пробормотал, наконец, он. — Чего это я? Зверя, да в клетку — он же не человек…

Посадка была мягкой, но сердце Роберта пропустило удар. Пути назад не было.

— Значит, так, Роберт, — заговорил Ричард, поднимаясь с места. — Это уже большой питомник, и я надеюсь, ты сможешь держать язык за зубами.

— Да, хозяин, — машинально ответил Роберт.

— Роберт, ты понял, что я тебе говорю? — возвысил голос сенатор.

— Да, хозяин. Я все понял, хозяин. Вы можете не волноваться, хозяин.

Ричард некоторое время смотрел на родственника, а потом решил, что все правильно. Хвост собаке надо рубить сразу, а не по частям, а долгие прощания только множат слезы. Необходимо было сразу перейти на официальный стиль общения, принятый между опекунами и питомцами, чтобы потом не думать, где они прокололись.

А еще Ричард сообразил, что Роберт, должно быть, тоже волнуется, и вся его бравада в последние три дня была ни чем иным как попыткой скрыть неприятный факт. Мысль, что не он один психует, странным образом успокоила Ричарда, и дальше он заговорил уже привычным уверенным тоном.

— Сейчас мы выйдем на причал, ты должен идти, отставая от меня на один шаг. Говорить будешь, только если к тебе обратятся. Постарайся делать это коротко и четко. Ты понял, Роберт?

— Да, хозяин. Будет сделано, хозяин.

Правильные ответы рождались легко, почти сами собой, так что на набережную с экранолета спустились идеальный опекун и такой же идеальный питомец. И почти сразу же к сенатору подошел встречающий в ошейнике.

— Сенатор Томпсон? Рад вас видеть. Пройдите, пожалуйста, в кабину монорельса. Ваш пункт назначения — «Приемный корпус». Там вас встретят.

Вагончики напоминали игрушки, однако внутри оказались довольно уютными. Роберт почтительно пропустил Ричарда вперед и сел только после того, как родственник удобно расположился в кресле.

«Все-таки, формальности удобная штука», — размышлял Роберт, когда небольшой поезд ускорил бег. Привычное обращение питомца и опекуна успокаивало, и Роберт мог задуматься о будущей жизни. Большой питомник представлялся гигантской машиной Службы адаптации и вполне мог стереть его в пыль, даже не заметив этого. К счастью, режим послушного питомца включался у Роберта почти автоматически, так что он мог бодро говорить «Да, свободный, как прикажете, свободный, будет сделано, свободный», особо не задумываясь над этим. Сейчас перед ним стояла лишь одна задача: правильно определить баланс между профессиональным поведением специалиста, которому могут повысить статус и уровень ответственности, и образцовым питомцем, который не будет вызывать подозрений Службы адаптации.

— Приемный корпус, — механические слова по сети поезда прервали размышления Роберта, и он бодро зашагал за опекуном.

И вновь их ждали. Ричард Томпсон и неизвестный нумер неспешно шли к помпезному зданию с колоннами и беседовали о погоде, а Роберт аккуратно отставал от них на один шаг.

В огромной приемной доктор извинился, что вынужден покинуть сенатора, сообщил, что сейчас к нему выйдут — Роберта он великолепнейшим образом не замечал — и закрыл за собой дверь. Ричард привычно расположился в одном из двух кресел, стоявших по обе стороны от внушительного стола, а Роберт догадался, что второе кресло явно предназначено не для него.

Молодой человек с интересом огляделся. Приемная была раза в три больше приемной в особняке его деда и намного роскошнее. Огромный мраморный камин, над которым был выбит девиз Стейтонвилля, дубовые панели на стенах, тяжелая бронза… Свисавшая с потолка люстра сделала бы честь любому театру, но здесь свидетельствовала только о немалых вбуханных в строительство средствах.

А потом внимание Роберта привлекли две ниши. В одной обнаружился кулер с водой и пара стаканов. Вторая вела в туалетную комнату. Удивительно, но к кулеру не прилагалось никаких инструкций — видимо, распорядители большого питомника полагали, что если питомец дожил до Стейтонвилля, он сумеет самостоятельно налить воду в стакан. Да и туалетная комната преподнесла сюрприз. Ричард вспомнил старую байку, что в Пентагоне туалетов было построено ровно в два раза больше необходимого — в расчете на белых и черных сотрудников. В отличие от проектировщиков Пентагона, проектировщики Стейтонвилля не озаботились разделить питомцев и опекунов. Впрочем, возразил себе Роберт, он был не совсем прав. На одной из кабинок было написано «Любимцы», но символическое изображение собачьей головы свидетельствовало, что речь идет не о тех любимцах, к которым принадлежал он сам, а о любимцах четвероногих. Роберт усмехнулся и вернулся к кулеру, наполнил стакан и почтительно поставил его перед Ричардом.

— Ваша вода, хозяин.

— Спасибо, Роберт, — невозмутимо поблагодарил сенатор и сделал глоток. — Ну, вот, и сбылась твоя мечта.

— Я очень благодарен вам, хозяин, вы так много для меня сделали.

Роберт встал рядом с креслом Ричарда, и почти сразу же в приемной появился еще один человек. Приемщик, как мысленно окрестил Роберт вошедшего, был свободным. Он обменялся с Ричардом рукопожатием — как с равным, а не как с небожителем, за которого можно было бы принять сенатора — и сказал несколько дежурных слов о погоде. Лишь после этого он вспомнил о Роберте.

— Сенатор, коль скоро вы привезли своего питомца, давайте уладим формальности. Питомец, подойди ближе.

Роберт сделал два шага вперед.

— Питомец, назови свое наименование, специальность и имя твоего опекуна.

— Питомец Роберт, — с готовностью ответил молодой человек. — Домашний любимец класса «С». Опекун — сенатор Ричард Томпсон.

— Очень хорошо, — одобрительно качнул головой приемщик. — Ты знаешь, питомец, зачем ты прибыл в Стейтонвилль?

— Да, свободный.

— Назови эту цель.

— Я прибыл в Стейтонвилль, чтобы пройти обучение по специальности «Проектирование и строительство в социальной сфере».

— Замечательно! А теперь скажи, питомец, ты прибыл сюда добровольно, без принуждения?

— Да, свободный, — так же бодро ответил Роберт.

— Прекрасно, — довольно проговорил специалист. — Тогда подпиши свое заявление.

Роберт замер, растерянно оглянулся сначала на Ричарда, потом на приемщика. Впервые за более чем двухлетнее пребывание в Свободном мире у него спрашивали подпись. Это было непривычно, странно и почти пугающе.

— Ну-ну, сынок, ничего страшного, — успокаивающе произнес специалист. — Просто напиши на этих листах свое наименование.

Слово «наименование» привело Роберта в чувство. «Размечтался!» — с насмешкой над собой подумал он. Еще не хватало, чтобы он подписался «Роберт Шеннон».

Молодой человек подошел к столу и посмотрел на предложенный ему документ. На представленном в трех экземплярах заявлении уже в утвердительной форме были отпечатаны ответы на вопросы, которые ему только что задавали. Роберт нашел последнюю строку «Наименование питомца» и аккуратно написал «Роберт» на всех трех экземплярах документа.

— А теперь договор, — по-деловому проговорил специалист, когда Роберт вернулся на свое место. На этот раз подписывать документы пришлось Ричарду.

Договор также был составлен в трех экземплярах, и вместе с бумагами Роберта они были разложены по трем папкам — одна была передана Ричарду, вторую специалист оставил себе, должно быть, в архив питомника, а третья папка была отложена в сторону. Роберт предположил, что она предназначается для Службы адаптации.

— С этого момента, сенатор, ваш питомец стал учеником, — провозгласил приемщик. — Поздравляю тебя, ученик, — обратился специалист уже к Роберту. — Ты будешь учиться в лучшем учебном заведении нашего мира. Сенатор, вы не хотите дать наставление питомцу?

— С удовольствием, — Ричард кивнул. — Роберт, — тон родственника стал прочувственным и почти вдохновенным. Лицо осветилось, как у телепроповедника из оставленного мира. — Прочти эти замечательные слова и запомни их, — сенатор величественно указал на камин, над которым был высечен тот самый девиз, который уже привлекал внимание Роберта — «Старательность, почтительность, послушание». — Этот девиз начертал мой дед — Вильям Стейтон, который и основал это замечательное учебное заведение. Надеюсь, этот девиз станет и твоим личным девизом. Всегда помни, к какому дому ты принадлежишь, и будь достоин оказанного тебе доверия. Старайся развивать свои достоинства, борись со своими недостатками. Сегодня ты сделал первый шаг в новую жизнь и от тебя зависит, какой эта жизнь станет.

— Я буду стараться, хозяин. Вы будете мною довольны, хозяин, — Роберт почтительно склонил голову.

— Прекрасное наставление, — специалист кивнул и нажал кнопку вызова. — Сенатор, сейчас вашего питомца заберут. Полагаю, вы уже попрощались, и потому не будем затягивать процедуру. Вы всегда сможете навестить питомца в опекунский день.

Дверь открылась, пропуская еще одного служителя питомника.

— Доктор, — распорядился приемщик, — проводите ученика в приемный покой.

Роберт повернулся к Ричарду и почтительно склонил голову. Потом точно так же попрощался с приемщиком питомника.

— Следуй за мной, ученик, — приказал нумер, как только прощание завершилось.

Ричард смотрел, как Роберт шел за сотрудником Стейтонвилля и чувствовал смутное неудовольствие происходящим. Казалось, его родственник исчез и сейчас он видел только старательного и послушного питомца — совершенно незнакомого. Этот Роберт знал свое место, был тих, скромен и прекрасно вышколен.

Пришедшее на ум слово неожиданно ужаснуло Ричарда. Он вдруг понял, что стояло за утверждениями Роберта, будто в Службе адаптации его хорошо дрессировали. Родственник и правда был выдрессирован идеально и сейчас старательно демонстрировал выучку.

Ричард попытался убедить себя, что так и надо, что в большом питомнике это самое разумное поведение, и все же на душе было тяжело. Возможно потому, что Роберт слишком походил на деда Джейка.

Дверь за Робертом закрылась и Ричард вздрогнул.

— Не беспокойтесь, сенатор, — директор по приему учеников был полон участия и понимания. — Конечно, все мы волнуемся за наших питомцев, но, поверьте, в Стейтонвилле мальчику будет хорошо…

— У Роберта тонкая душевная организация, — озабоченно проговорил Ричард.

— Это не страшно, — специалист улыбнулся. — Мы действительно лучшие. В Стейтонвиле преподают не только прекрасные специалисты, мы собрали и лучших воспитателей. У нас работают замечательные тьюторы, самые опытные психологи, наши методики удачно совмещают заботу о питомцах и необходимую им строгость. Будьте уверены, мы воспитаем из мальчика специалиста и человека. В этом нет ничего недостижимого.

Ричард кивнул. Выслушал заверения директора, что расписание опекунских дней будет прислано ему на почту через три дня, и точно так же его будут информировать обо всем в жизни ученика, что ему, как опекуну, будет необходимо знать. Поблагодарил специалиста и отправился на причал.

И все-таки даже в полете перед глазами Ричарда стояло так поразившее его зрелище тихого и послушного Роберта.

И это зрелище не радовало.

Глава 20

Как оказалось, об учебе в большом питомнике Ричард знал не так уж и много. Обязательная утренняя зарядка, которой он стращал Роберта, была обязательна лишь для «цыплят», как здесь именовали первокурсников, Роберт же принадлежал к редкому среди частновладельческих питомцев классу «полосатиков», что означало, что он учится по специальной программе. Недоверие и даже насмешки по отношению к частным питомцам в Стейтонвилле действительно встречались, но не среди преподавателей, как опасался Ричард, а среди государственных питомцев, которые с удовольствием дразнили частников «детками», себя же гордо именовали «шурупами».

Правда, за слова «детка» из уст «шурупа» или «шуруп» из уст «детки» провинившийся мог получить серьезное внушение — вплоть до занятий на «тренажере» или порки, однако питомцы не собирались отказываться от прозвищ, если полагали, что рядом нет никого из воспитателей или преподавателей. Прозвищ в Стейтонвилле было много, так что кроме «деток», «шурупов», «цыплят» и «полосатиков» были еще «кусты», «клубни», «пестряки» и «угли». Роберт подозревал, что для преподавателей прозвища тоже были придуманы, но из понятной осторожности первокурсников в эти тонкости не посвящали.

Лишь в одном Ричард оказался прав — частновладельческие питомцы представляли собой абсолютное меньшинство учеников, а на всем отделении проектирования и строительства (не только в строительстве социальном) Роберт был единственным «деткой».

Вся эта информация оказалась вывалена на Роберта в первые же часы его пребывания в Стейтонвилле. Как только служитель привел его в приемный покой питомника, жизнь Роберта резко ускорила бег.

В первый миг у него возникло стойкое ощущение дежавю. В огромном зале с десяток нумеров бодро сортировали питомцев — «девочки направо, мальчики налево» — потом формировали группы по двенадцать человек, и как только группа была сформирована, куда-то уводили, видимо, на санитарную обработку. Если бы не дух энтузиазма, царивший в зале, Роберт решил бы, что все это очень похоже на сортировку попаданцев, но радостные лица учеников и нескрываемая, хоть и несколько специфическая забота работников питомника требовали подобрать какой-то другое сравнение.

Сортировщики проверяли личности питомцев и принимали решения с удивительной быстротой, да еще, как заметил Роберт, вели переговоры сразу по нескольким каналам связи. И разговоры служителей заслуживали самого пристального внимания:

—… да-да, как раз сейчас… принимаем третий поток. Что? Шестой? Нет, через десять дней…

— домашних любимцев — четыре. Лучше по разным группам, иначе слез не оберемся…

— …Как уже выпуск?!. А, казалось, только вчера поступили — как время бежит!.. Ну, раз мальчики приглашают — приду…

— Ученики, внимание, строимся по росту и идем за мной…

— … если профессор полагает, что я излишне строг с учениками, пусть в следующий раз не жалуется на них…

— Домашний любимец сенатора Томпсона? Очень хорошо! Поздравляю, малыш, с поступлением. Так, бегом в ту группу и будь умничкой...

В группе Роберт оказался как раз двенадцатым и сразу же услышал знакомые слова:

— А теперь, мальчики, быстренько построились по росту. И — за мной!

Новое помещение было относительно небольшим, но разглядывать его Роберту было некогда. Служитель пару раз хлопнул в ладоши, призывая учеников ко вниманию.

— Так, мальчики! — двенадцать учеников с готовностью уставились на нумера. — С сегодняшнего дня вы ученики лучшего питомника нашего мира, и все, что необходимо вам для жизни и учебы, вы получите здесь. Поэтому сейчас вы вытащите свои планшеты и по одному будете их сдавать в окно номер один…

Дальше слушать было не обязательно, но Роберт решил все же оказать внимание речи служителя, чтобы определить, правильно ли предугадал дальнейшее развитие событий. Оказалось, все он понял правильно — все же в свободном мире для питомцев существовало не так уж и много вариантов вхождения в новое общество, шла ли речь о предпродажных смотринах или учебе. Ученики должны были сдать свои планшеты и при этом четко назвать свое наименование, имя опекуна или куратора организации, отправившей их на учебу, а также специальность, на которую они поступили учиться. В обмен служитель вручал им мешки для одежды, обуви и прочих, кроме планшетов, взятых с собой неотчуждаемых девайсов — ничего нового. Роберт лишь порадовался, что не ошибся, прихватив для демонстрации медальон Данкана, но вот необходимость расстаться на время учебы с часами Бена все же расстраивала.

Очередь на сдачу планшетов вновь была выстроена по росту, но на этот раз впереди стояли самые низкорослые ученики, должно быть, чтобы никому не было обидно. Роберт оказался третьим с конца и готов был терпеливо дожидаться своей очереди, когда стоящий впереди питомец обернулся и удивленно воскликнул:

— Ребята, смотрите, детка — настоящий! — с этими словами парень ткнул в Роберта пальцем.

— Эй ты, детка, — подал голос совсем молоденький парнишка не старше двадцати лет, — ты сейчас ныть начнешь или завтра? Слезки кап-кап-кап-кап-кап…

— Ученики! — негодующий голос служителя зарокотал раньше, чем Роберт успел осознать диковатую выходку парня. — Это еще что за поведение?!

— Да все знают, что они нытики!.. — не унимался парень.

— Если я еще раз услышу подобные высказывания, — тон служителя стал ледяным, так что питомцы испуганно примолкли, — мне придется поставить в известность твоего тьютора, а тьютору придется наложить на тебя взыскание. Нечего сказать, достойное начало учебы!

Мальчишка побледнел.

— Итак, ученики, — возвысил голос нумер и обвел всех строгим взглядом, — это предупреждение для всех. Никаких прозвищ! Никаких дразнилок! Если вы, конечно, не соскучились по ремню. Я знаю, у некоторых из вас больший опыт нахождения в обществе, чем у других, но это не основание хвастать и принижать менее опытных учеников. Украшением ученика является скромность, запомните это, — наставительно проговорил нумер. — И еще запомните: вы обязаны оказывать поддержку менее опытным сопитомникам — это ваш долг перед обществом. Все мы ему служим и должны делать это как можно лучше, — вдохновенно завершил свою речь специалист.

Служитель еще раз оглядел учеников, словно желал проверить, насколько хорошо его поняли, а Роберт догадался, что в Стейтонвилле его ждет гораздо больше сюрпризов, чем он полагал. После речи нумера очередь продвигалась без попыток питомцев пообщаться, и как только ученики получали обещанные мешки и делали несколько шагов в сторону, они принимались торопливо раздеваться, чтобы сдать свои вещи в окно номер два.

Роберт привычно выполнял распоряжения и думал, что сейчас их наверняка ожидает душ, а потом медицинский осмотр. За два с лишним года рабства он чаще попадал к врачам, чем за все предыдущие годы жизни. Временами, это казалось странным, временами — вполне логичным, но Роберт сомневался, что в состоянии его организма есть хоть что-то, что не было бы известно врачам и что не было бы забито в его ошейник. Наверняка, там было больше информации о нем, чем он сам о себе знал.

— Очень хорошо, мальчики, а теперь — душ! — объявил нумер, и Роберт удовлетворенно кивнул. Приходилось признать, что в привычном распорядке есть своя прелесть — это позволяет упростить процесс вхождения в незнакомую среду. Если все привычно, то и незнакомое становится почти что родным.

Душ приемного покоя не был разделен на кабинки, да и что еще можно было ожидать, при таком количестве поступающих? — размышлял Роберт, зато смотровые пижамы выглядели привычно. Роберт прикинул, сколько времени уйдет на медицинский осмотр, и от этих прикидок сразу же ощутил голод. Хотелось верить, что хотя бы к вечеру они покончат с осмотрами и анализами, после чего им дадут возможность поужинать и немного отдохнуть.

К удивлению Роберта осмотр занял всего два с половиной часа, и своим вниманием и заботой врачи смогли превзойти даже медиков Мемориального госпиталя Стейтона, где он проходил предпродажное освидетельствование. Видимо, авторы рекламного буклета не лгали, когда уверяли, что в питомнике будущих специалистов будут холить и лелеять. Правда, буклет обещал еще и строгость в отношении учеников, так что угроза наказания из уст нумера тоже вписывалась в рекламные обещания.

А еще была форма… Роберту приходилось видеть убогие наряды питомцев и нарядные платья Мойры в доме Рейбернов, полувоенную униформу в доме Данкана, нормальную одежду питомцев в Гамильтоне и больничные пижамы при апгрейде, и он полагал, что его вряд ли можно чем-то удивить. И все же форма Стейтонвиля поразила Роберта до глубины души. И не только его! Сама по себе одежда не была какой-то странной — обычное белье, рубашка с короткими рукавами, шорты до колен с многочисленными карманами, носки, легкая жилетка, опять же оснащенная карманами, бейсболка и легкие сандалии. Проблема была в том, что у всех учеников форма была желтой, а у Роберта — полосатой, чем-то напоминая оперение попугая сочетанием желтого и зеленого цветов.

Роберт с таким изумлением уставился на выданную одежду, что дежурный за стойкой еще раз сверился со своими данными и, наконец, удовлетворенно кивнул:

— Все правильно, сынок, это твое. Поздравляю! Постарайся оправдать доверие…

Окончательно сбитый с толку Роберт отошел от окна и принялся одеваться. И тогда на него уставились остальные ученики.

— Ну, почему?! — в голосе самого юного из питомцев слышалась обида. — Он же дет… то есть…частновладельческий! — поправился мальчишка.

Сопровождавший их нумер неспешно подошел у питомцу:

— Запомни, ученик, не важно, опекает тебя государство или частное лицо, — наставительно произнес он. — Важно — хорошо ли ты делаешь свою работу. Этот ученик, — специалист указал на Роберта, — упорно работал и заслужил право на специальную программу обучения. Старайся, усердно учись, и тогда, возможно, через год-полтора ты тоже сможешь перейти на индивидуальную программу. Пока же ты к этому не готов.

Ученики недоверчиво разглядывали Роберта, словно хотели понять, каким образом «детка» мог себя проявить, но задать вопрос не успели. Нумер объявил, что их ждет полдник, а потом встреча с тьюторами.

Огромная столовая приемного покоя работала, как прекрасно отлаженный механизм. Удобно расположенные входы и выходы, не позволявшие группам сталкиваться и образовывать заторы. Столы на двенадцать человек. Расторопные работники, стремительно раздающие ученикам контейнеры с едой, и так же стремительно забиравшие их, стоило ученикам покончить с полдником... В очередной раз Роберт подумал, что управляющие Стейтонвилля знали толк в организации.

В отделениях своего контейнера Роберт обнаружил какую-то зелень, несколько бутербродов, непонятный соус, соль, сахар и стаканчик с чаем. Зелень не слишком вдохновляла, зато бутерброды были съедены Робертом с потрясающей быстротой. Молодой человек как раз ставил в контейнер опустошенную чашку, когда опекавший их нумер вновь велел строиться парами — и опять по росту.

Первый взгляд на Стейтонвиль в роли полноправного студента поразил Роберта. Он чувствовал, что уже устает удивляться. Архитектор видел роскошные виллы столицы, пару раз посещал ее центр и прекрасно знал ставший родным Гамильтон, но сейчас удивлялся, каким образом строителям питомника удалось гармонично совместить различные архитектурные стили от хай-тека и деконструктивизма до эко-тека и чего-то еще, чему он пока не знал названия, с тишиной и уютом пригорода.

Ученики парами шли за нумером, усердно глазея по сторонам, и Роберт догадался, что служитель вполне мог бы воспользоваться транспортом, но специально повел их пешком, чтобы они могли проникнуться величием места, где им предстояло жить и учиться. Роберт рассматривал университетский город, но еще больше слушал разговоры встречных студентов, преподавателей и служителей питомника:

— … а она говорит, я не из ее сектора! Вот раз — и вдруг!…

— … признаю, коллега, парень талантлив, но совершенно не способен к самоконтролю…

— … так тебя что — в большой проект взяли?! Вот это да…

— … о, цыплята — только робкие какие-то…

— Ничего, через месяц станут нормальными…

— … я понимаю, раз провинился, пусть ввалят — заслужил! А он так на меня посмотрел…

— Хватит ныть, не детка!

— … выпуск послезавтра…

— … представляешь, ко мне опекун приезжает! Наверняка привезет подарки…

— … смотри-ка — первый полосатик…

— … еще три теста осталось и проект…

— … ремень ему нужен, а не психологи…

— Слава Богу, доктор, решения по этому вопросу принимаете не вы, а я…

— … бонусы, бонусы… Да плевать мне на них, мне бы тесты сдать!..

— … вот даже есть захотелось!

Роберт вслушивался в разговоры прохожих и размышлял о здешней системе обучения. Судя по всему, в питомниках отсутствовало даже понятие учебного года, а прием новых учеников и выпуск отучившихся проходили почти постоянно. Подобная система требовала немалого управленческого мастерства, и при этом препятствовала образованию каких-либо студенческих объединений. Впрочем, — остановил себя Роберт, — об этом ему еще предстоит узнать на практике, что сейчас гадать?

— Вот это, ученики, тьюторский корпус Бартлета, — провозгласил доктор, — один из старейших в нашем питомнике. Запомните его как следует, вам часто придется сюда приходить.

«Действительно, старейший», — понял Роберт. Корпус Бартлета не поражал архитектурными и конструкторскими изысками и оказался обычным трехэтажным зданием из красного кирпича, которое вполне можно было увидеть в любом штате Северо-Востока США. В какой-то миг Роберту даже показалось, будто он вернулся в Академию Милтона, но он постарался отогнать эту мысль. Тьютор — это было серьезно, и ему не стоило расслабляться перед первой встречей с человеком, от которого во многом зависела его жизнь в питомнике.

В тьюторском корпусе питомцев ждала новая сортировка. Нумер выбирал среди них трех учеников, объявлял, в какой последовательности они должны заходить в кабинет тьютора, а потом вел оставшихся вперед, чтобы вновь отобрать тройку, а потом еще одну…

Роберт оказался в последней тройке. Вместе с самым юным учеником.

— Ваш тьютор, мальчики, — провозгласил доктор и поочередно ткнул в каждого пальцем: — Первый, второй, третий, — Роберт был третьим. — Вы, двое, ждите. Можете пока полистать карту Стейтонвилля. Я еще не прощаюсь. Если после беседы с тьютором вы не найдете меня здесь, ждите. А ты, парень, пошел! Никто тебя не съест!

Задиристый питомец слегка побледнел, неуверенно оглянулся на нумера, словно в поисках поддержки, потом сделал глубокий вздох и вошел в кабинет.

— Буклеты на журнальном столике, — бросил через плечо служитель и помчался дальше.

Роберт сел. Второй парень потоптался пару минут у двери и тоже предпочел занять кресло. «Эдгар Таненбаум», — прочел Роберт табличку на двери тьютора. Это было что-то новое. Английские фамилии были обычным делом в Свободном мире. Часто встречались шотландские. Раза три Роберт слышал ирландские и дважды французские фамилии. Немецкая встретилась впервые.

— Как думаешь, он какой? — взволнованно вопросил товарищ по ожиданию.

— Не знаю, — чистосердечно ответил Роберт и на всякий случай добавил: — Но плохого нам точно не дадут — это же Стейтонвилль.

Питомец неуверенно кивнул и взял в руки атлас питомника, по какому-то недоразумению названный нумером «буклетом». Роберт решил, что ему тоже не мешает ознакомиться с новым местом жизни. Во-первых, информация лишней не бывает, во-вторых — есть шанс скоротать время.

Карты Стейтонвилля оказались хорошей подсказкой и в отношении одного услышанного Робертом слова. «Сектор естественных наук», «Сектор точных наук», «Сектор искусств», «Медицинский сектор»… Молодой человек листал атлас и думал, что, видимо, речь шла о разной специализации здешних студентов и о предпочтении учеников общаться с представителями своей специальности. Правда, последовавшие карты «Ученический сектор», «Рекреационный сектор», «Преподавательский сектор» и еще куча разных секторов несколько поколебали его версию.

Наконец, дверь открылась, и в коридор почти вывалился юный сопитомник.

— Ну, как? — выдохнул номер два. Роберт ограничился вопросительным взглядом.

— Строгий, но справедливый, — отчитался мальчишка и вытер пот со лба. — Ты лучше иди, а то мало ли…

Ученик юркнул в кабинет, а юноша рухнул в освободившееся кресло.

— Он такой… — казалось питомца переполняли впечатления. — Все понимает, представляешь?! А мою математику, если хочешь знать, вообще понимают не больше двух сотен человек на весь мир!

Мальчишка гордо взглянул на Роберта, а тот подумал, что двести человек — это не так уж и мало. Сколько математиков по настоящему понимали Стилла? Не больше десятка, ну, в крайнем случае — дюжина. Да, мальчишке еще расти и расти.

— А еще он сказал, что если я постараюсь, я тоже буду учиться по специальной программе, — на этот раз взгляд питомца был не просто гордым, а почти вызывающим.

— Поздравляю, — спокойно ответил Роберт, размышляя, что их тьютор и правда профессионал высочайшего класса. Подстегнуть того, кто и так готов носом рыть землю, и при этом выглядеть благодетелем — это надо уметь.

Опекавший их нумер вихрем подлетел к освободившемуся математику, и Роберт заметил за его спиной еще одного прошедшего собеседование ученика.

— Так, ты — выше нос! — скомандовал нумер Роберту. — А вы двое — бегом за мной. Вам надо еще получить вещи и поселиться.

Роберт посмотрел вслед специалисту, поражаясь его энергии, и вновь погрузился в изучение карт. Когда дверь, наконец, открылась, он даже удивился, что провел в изучении Стейтонвилля почти три часа, но постарался собраться и проявить себя с самой лучшей стороны.

Тьютор оказался свободным.

Роберт почтительно склонил голову и замер у стола, изображая образцового домашнего питомца, в ожидании, когда свободный соизволит с ним заговорить. Тьютор махнул рукой:

— Ну-ну, Роберт, — «Значит, это была не сортировка», — мелькнуло в голове Роберта. — «Просто здешний нумер запомнил, кому что причитается. Но все равно — впечатляет». — Оставим церемонии, — продолжил Таненбаум. — Садись.

— Да, свободный.

— Можешь обращаться ко мне «профессор», — поправил Таненбум.

— Да, профессор.

Тьютору было за шестьдесят и внешне он относился к тому типу немцев, которые кажутся деревенщиной, какие бы дорогие и элегантные костюмы не носили, вот только человек, который поверил бы в их простоту и незатейливость, проявил бы себя круглым дураком. Дьявола считают рыжим, вспомнил Роберт, а волосы тьютора и правда отдавали рыжиной, правда, основательно присыпанной пеплом.

— Давай знакомиться, сынок.

Голос тьютора был полон доброжелательности и отеческой заботы, и Роберт сразу же вспомнил Линкольна Райта.

— Тебе еще никогда не приходилось отрываться от родного дома… — тьютор сделал небольшую паузу и бросил беглый взгляд на свой планшет, — точнее, от опекуна… на такой длительный срок. Но у тебя нет оснований для волнений, — голос Таненбаума стал задушевным. — На все то время, что ты будешь учиться в Стейтонвилле, твой опекун я. Нет-нет, парень, твой опекун от тебя не отрекается, — успокаивающе произнес тьютор, — это лишь временная передача части опекунских прав, которая совершается в твоих интересах и для твоего комфорта. Поэтому все вопросы — с учебой, бытом, здоровьем, отношениями с преподавателями и учениками — со всеми вопросами обращайся ко мне, — заключил профессор. — Я буду заботиться о тебе, как о собственном сыне. Ты как раз ровесник моего пятого, — с улыбкой добавил тьютор.

— Спасибо, профессор, — Роберт постарался вложить в эти слова как можно больше признательности и сыновней почтительности.

— Итак, сынок, твой курс обучения рассчитан на один год и десять месяцев, — сообщил Таненбаум. — Но! — профессор выставил указательный палец: — Это лишь в том случае, если ты успешно сдашь в первый месяц обучения тесты по физике и математике.

— Я постараюсь, профессор.

— Не сомневаюсь, — кивнул тьютор. — Если же ты не сдашь тесты, — с самым значительным видом произнес профессор, — мне придется перевести тебя на обычную форму обучения, и тогда ты проведешь в Стейтонвилле три года.

Роберт был уверен, что тесты не представят для него особой сложности. И все же предупреждение Таненбаума несколько встревожило. Да и названный профессором срок — год и десять месяцев — казался ему излишне долгим.

— Кстати, Роберт, как давно ты окончил обучение в том мире? — вопрос был задан как бы между прочим.

— Восемь лет, профессор.

— Что ж, — задумчиво проговорил тьютор, — учитывая значительное отставание вашего мира, ты правильно сделал, что решил пройти большую часть основного курса. Но скажи, сынок, почему ты выбрал именно эту специализацию — социальное строительство?

Роберт понял, что от ответа зависит многое и постарался подобрать самые правильные слова.

— Я очень хотел стать врачом, — проговорил молодой человек. — Но… я проявил несдержанность… из-за меня пострадали люди… Я понимаю, я сам виноват в том, что потерял право работать с людьми непосредственно. Но ведь помогать больным, служить медицине можно и другим способом. Я хочу строить больницы, санатории — все, что нужно для больных. Это мой долг! — подвел итог Роберт.

— Вот как… — неопределенно проговорил Таненбаум. — А скажи, Роберт, ты слышал такой термин «постравматический синдром»?

— Да, профессор, — осторожно ответил Роберт. — Но я…

— Роберт! — тьютор шутливо погрозил ему пальцем. — Ты архитектор и хотя твои знания отстают от современных, я бы не рискнул учить тебя строить дома. А я психолог. Не пытайся рассуждать о том, в чем ты не разбираешься.

— Простите, профессор, — Роберт покаянно опустил голову.

— Ничего страшного, сынок, я понимаю твои чувства. Однако нам с тобой необходимо выяснить, определяется ли твой выбор призванием или же чувством вины из-за смерти опекуна. Возможно, тебе требуется санаторная реабилитация и другая специализация.

Роберт удивился. Как бы он не переживал из-за смерти Бена, никакой вины перед ним он не чувствовал. Зато слова об отсрочке учебы и смене специализации рушили все планы и вгоняли почти в панику.

— Профессор, — Роберт сам удивился, как просительно зазвучал его голос, — я не разбираюсь в психологии, но я действительно очень хочу специализироваться в медицинском строительстве. И я бы хотел сделать это как можно быстрей. Я знаю, мои знания не слишком велики, я каждый день вижу, каким отсталым является мир, в котором я родился. Но я буду стараться. Я нагоню.

Тьютор задумчиво смотрел на молодого человека.

— Я вовсе не утверждаю, сынок, что не разрешу тебе учиться по выбранной специализации. Я даже не утверждаю, что повышение интенсивности твоего обучения совершенно невозможно. Но в твоем деле отсутствует рекомендация психолога, — заметил Таненбаум. — А ведь у тебя уже было два срыва.

Роберту показалось, что от лица отхлынула вся кровь.

— Ну-ну, сынок, не стоит нервничать — это могло случиться с каждым, — мягко произнес тьютор.— Но ведь ты, Роберт, не хочешь, чтобы за тобой на всю жизнь закрепилась репутация неуравновешенного питомца?

— Не хочу, профессор, — признал Роберт, мысленно добавляя, что вообще не хочет оставаться питомцем на всю жизнь.

— Поэтому давай сделаем так, — Таненбаум сделал паузу и скользнул взглядом по планшету, — сейчас ты пройдешь несколько личностных тестов. Ты уже проходил их, так что бояться не стоит. А потом по результатам тестов мы с тобой примем решение. Ты готов, мой мальчик?

— Да, профессор, — коль скоро иного выхода не было, оставалось лишь идти вперед.

— Прекрасно, — кивнул тьютор. — В таком случае, приступим. Вот это тестовый планшет. Я буду задавать тебе вопросы, а ты, не раздумывая, будешь вслух произносить ответ и одновременно нажимать выбранный ответ на экране планшета. Как видишь, все очень просто.

Как всегда, вопросы шли один за другим, не давая ни секунды на размышления. Хотя часть вопросов и казалась Роберту знакомой, темп опроса не позволял вспомнить правильные ответы, к тому же оказалось, что два теста Роберт прежде не проходил. Наконец, как всегда неожиданно, все закончилось, и Таненбаум забрал планшет.

Роберт наблюдал, как профессор легко касается экрана, и догадался, что в планшете установлена какая-то программа по обработке данных. А еще через пару минут Таненбаум отложил планшет и задумчиво посмотрел на Роберта.

— Не буду скрывать, мой мальчик, но некоторые проблемы у тебя есть, — сообщил тьютор. — Ты излишне строго к себе относишься — что вряд ли разумно. У тебя синдром отличника.

Профессор улыбнулся одними губами.

— Конечно, это не самый страшный синдром — он встречается у доброй половины учеников Стйтонвиля, — пояснил Таненбаум. Некоторое время помолчал, что-то обдумывая. — Роберт, — внушительно проговорил тьютор, — ты уже взрослый парень и проявил достаточно старания и ответственности. Поэтому давай поговорим о твоей жизни и учебе серьезно. Я внимательно просмотрел твое дело — ты старательный, ответственный, прилежный питомец. Ты набрал много бонусов и вплотную подошел к возможному изменению статуса. Ты уже не раз подходил к этой границе. Но так и не перешел ее. Ответь, ты хочешь стать самостоятельным и полностью отвечать за свою жизнь?

Роберт замер. Еще никто не задавал ему этот вопрос так откровенно. Осторожность кричала об опасности, но Роберт сообразил, что ложь может быть не менее опасной. Что, если тьютор прибегнет к помощи полиграфа?

— Да, профессор, хочу, — ответил Роберт.

Таненбаум удовлетворенно кивнул.

— Но ты так и не стал свободным, — напомнил он.

— Даже не знаю, в чем тут дело, — признал Роберт, решив, что лучше быть откровенным. — Я стараюсь изо всех сил, но мне всегда чего-то не хватает. Возможно, дело во мне… Возможно, я делаю что-то не так…

Профессор вновь довольно кивнул.

— Ну, что ж, сынок, я поздравляю тебя, — объявил Таненбаум и откинулся на спинку кресла. — Осознание проблемы — первый шаг к ее решению. Сейчас ты сделал этот шаг — молодец. А теперь давай попробуем сделать и второй. Постарайся сформулировать, чего именно тебе не хватает, чтобы изменитьстатус.

Роберт на миг опустил глаза. Свои проблемы он знал прекрасно, вот только беда заключалась втом, что тьютор вряд ли разделил бы его видение проблемы.

— Знаний? — наконец-то сказал Роберт.

Профессор приподнял бровь.

— Ты ведь пытался приобретать знания, Роберт, — заметил он. — Посещал курсы и тренинги, был усерден на апгрейде. Ты даже получил новую специальность. Но тебе это не помогло, — подвел итог Таненбаум. — Подумай еще.

«Конечно, не помогло, — думал Роберт. — Если бы еще держать язык за зубами. И не размахивать кулаками…» Тьютор ждал, и Роберт вспомнил девиз Стейтонвилля.

— Послушания?

— Прекрасное качество для питомца, — констатировал тьютор. — Но ты ведь хочешь быть свободным. Думай, Роберт, думай…

Роберт мрачно уставился перед собой. Весь этот мир в той или иной степени твердил одно — прими ситуацию и свое место в ней, и для тебя все изменится. Это очень напоминало университетские дискуссии о философии Канта: «Свобода — это осознанная необходимость». Тот самый постулат, что вгонял большинство студентов в ступор либо в гнев.

— Ну-ну, Роберт, — поощрительно проговорил Таненбаум, — я вижу, ты вплотную подошел к правильному ответу.

Роберт опомнился. Только сейчас он сообразил, что тьютор внимательнейшим образом отслеживает каждый его жест, каждый взгляд. «Да он же читает меня!» — понял молодой человек.

— Скажи вслух, о чем ты сейчас подумал, — предложил Таненбаум.

— О Канте, — выдохнул Роберт. «Ненавижу философию!», — мысленно добавил он.

— Приятно видеть, что ты знаком с его трудами, — продолжал профессор. — И вдвойне приятно, что ты, наконец, понял их.

— Да, профессор, — подтвердил Роберт. — «Свобода как осознанная необходимость», — проговорил он.

— Конечно, мой мальчик, — кивнул тьютор. — Тебе не хватает не суммы знаний, а школы, воспитания, дисциплины ума. Вот возьмем моего подопечного Арчибальда — ты видел его, он даже пытался тебя дразнить. Кстати, что ты о нем думаешь?

— Он еще ребенок, — осторожно ответил Роберт.

— Не такой уж ребенок, — возразил Таненбаум. — Ему девятнадцать лет и он почти гений. Он будет двигать науку вперед огромными шагами, но никогда не станет свободным. Увы, мальчик не способен осознавать необходимость, ему всегда будет нужно твердое руководство. К счастью, ты понял, чего тебе не хватает, поэтому теперь, Роберт, мы с тобой сможем работать и вместе достигнем прогресса.

— Спасибо, профессор.

— Я для того и работаю, сынок, чтобы тебе помогать, — заметил Таненбаум. — А теперь давай рассмотрим твое желание учиться быстрее с точки зрения осознанной необходимости.

— Я готов, профессор.

— Ты хочешь скорее закончить курс, чтобы получить возможность заслужить статус алиена. Это естественно и понятно для питомца Стейтонвилля, — проговорил Таненбаум. — Однако, — взгляд тьютора стал жестким, — ты понимаешь, к каким последствиям приведет интенсификация учебы?

— Да, профессор, — твердо ответил Роберт. — У меня будет меньше времени на отдых.

— Меньше времени на отдых, — подтвердил тьютор. — А это значит, меньше времени на общение со сверстниками, меньше времени на личную жизнь…

Роберт поднял удивленный взгляд.

— А вот не надо так смотреть! — голос Таненбаума почти хлестнул по нервам, и он стал похож на классического немца из шпионского кино. — Да, новички всегда изображают невинность, но я читал твое досье. Ты уже три раза чуть не женился… Собственно, в твоем возрасте это нормально. Быть женатым, конечно, а не обманывать невинных девиц.

Роберт вспыхнул от возмущения. Таненбаум с интересом следил за его реакцией, а потом сделал очередную пометку в планшете.

— Итак, меньше отдыха, меньше личной жизни. Меньше бонусов, — подчеркнул последнее слово тьютор, — потому что бонусы в Стейтонвилле зарабатывают в свободное от учебы время. Ты готов к таким жертвам, Роберт?

— Да, профессор, готов.

— Прекрасно, — Таненбаум кивнул. — Но ты упустил из вида еще одну сторону дела. Взыскания.

Роберт закусил губу.

— Да, это неприятная тема, — по-прежнему жестко говорил тьютор, — но необходимая. Конечно, ты будешь уверять меня, что постараешься избегать проступков и ошибок, но ошибки — неотъемлемое свойство человека. Ты уже ошибался, и ты будешь ошибаться, — объявил Таненбаум. — Это естественно. Но так же естественно, что за ошибки надо расплачиваться, идет ли речь о питомцах или о свободных.

— Я понимаю, профессор, — кивнул Роберт, чувствуя приближение чего-то мерзкого.

— Когда администрация питомника обсуждала с твоим опекуном меры дисциплинарного взыскания, — вновь заговорил Таненбаум, — мы учли твои успехи, твой профессиональный статус, уже достигаемый тобой уровень ответственности и назначили тебе взысканием уединение на двадцать четыре часа.

«То есть, камера», — понял Роберт, не ощущая ничего.

— Однако если тебе будет назначен тест, а ты будешь наказан, никто не станет тест переносить, — неумолимо продолжал тьютор. — В Стейтонвилле есть только одна уважительная причина, по которой ученик может не явиться на экзамен — это болезнь. Если же ученик не явился на экзамен, не будучи больным, он автоматически считается не сдавшим тест. Переносить твое наказание или тест на другое время никто не будет, тем более что интенсификация обучения это твоя просьба, и, значит, это ты должен улаживать все возникающие в связи с эти проблемы.

Тоска навалилась с новой силой, но Роберт отогнал это чувство. Мысль Таненбаума была прозрачна.

— Что вы мне посоветуете, профессор? — проговорил молодой человек, уже зная ответ.

— У тебя есть выбор, Роберт, — спокойно ответил тьютор. — Оставить все как есть, и учиться год и десять месяцев. Перейти на более интенсивную форму обучения, но оставить неизменными взыскания. Тогда в один далеко не прекрасный день ты пропустишь тест и автоматически вернешься к обычной форме обучения. И, наконец, ты можешь признать необходимость изменить систему взысканий. Да, это неприятно, зато ты сможешь учиться более интенсивно без опасности не сдать тест из-за неявки на экзамен. Тебе выбирать.

Роберт опустил голову. Строго говоря, выбора не было, и Таненбаум это прекрасно знал.

— Я понимаю, необходимо изменить систему взысканий, — ровно проговорил Роберт.

— Очень хорошо, сынок, — одобрил психолог. — Сегодня ты достиг немалого прогресса. Ты научился принимать неизбежность и платить за свои желания. Что же до взыскания, думаю, стоит выбрать мягкое физическое внушение, тем более что эта мера уже оказывала на тебя положительное воздействие.

Тоска сдавила сердце, но Роберт попытался улыбнуться. Получалось плохо.

— Я готов.

— Прекрасно! — профессор кивнул. — Ну-ну, сынок, не надо расстраиваться, я в тебя верю. Ошибки есть у всех, но ты будешь стараться совершать их как можно реже.

Роберт молча кивнул. Слов уже не было.

— А теперь вернемся к насущным проблемам, — совершенно иным тоном заговорил Таненбаум. — Вот это твой учебный планшет, — тьютор протянул Роберту новое устройство. — На нем ты будешь выполнять задания, тесты, подготавливать проекты. Здесь имеются все необходимые тебе учебные материалы, включая ссылки на необходимые ресурсы и контакты со специалистами. Общемировая сеть на время учебы будет тебе недоступна. Впрочем, у тебя и так не будет на нее времени. В твоем планшете есть навигатор по Стейтонвиллю, который позволит тебе находить все объекты и определит кратчайший маршрут до них — пешком или на транспорте. Полагаю, ты без труда разберешься в программе. Твой планшет на время учебы останется у меня. Если извне тебе придет письмо, которое я сочту важным, я перешлю его тебе на учебный планшет, а отправить ответ ты сможешь, обратившись ко мне. Далее, — столь же по деловому вещал тьютор, — завтра в десять утра у тебя будет собрание для новичков — вся информация о месте проведения собрания уже у тебя на планшете. Потом пройдет экскурсия по Стейтонвилю. После экскурсии ты можешь отдыхать. После ужина в семь приходи ко мне на квартиру — мой адрес тоже в твоем навигаторе — к этому времени будет готово расписание твоих занятий, и мы с тобой поговорим об учебе и решим все возникшие вопросы. И еще раз повторяю, со всеми вопросами, со всеми проблемами приходи ко мне. С девяти до шести я приму тебя здесь. В другое время — у себя на квартире. Если же я буду находиться где-то в другом месте, тебе на планшет автоматически придет уведомление.

— Спасибо, профессор.

— Это моя работа, сынок, — улыбнулся Таненбаум. — А теперь ты можешь идти. Тебе еще надо получить вещи и поселиться в общежитии.

Профессор смотрел на закрывшуюся за учеником дверь и думал, что ему уже давно не было так интересно. Даже гении временами приедаются, а вот попаданцы… Последний, он же первый попаданец был у него в подопечных более четверти века назад, и он до сих пор гордится тем достижением. Сейчас он лучше готов к работе, чем тогда — опыт великое дело. Как тщательно в последние дни он штудировал дело питомца, выучил его почти наизусть и не ошибся — работа предстояла увлекательнейшая. В целом парнишка ему понравился, вот только он лгал. А ведь ученик не был патологическим лгуном — тесты показали это со всей определенностью. И все же он лгал без зазрения совести. Правда, не в главном стремлении — здравый смысл подсказал парню, что здесь соврать не удастся. Но в остальном он лгал и даже не краснел. Если бы не мелочи, которые невозможно контролировать, ему можно было бы поверить.

Таненбаум еще раз прокрутил на планшете дело попаданца и спроецировал на всю стену запись беседы. Сколько похвал, сколько блистательных характеристик — просто ангел, а не питомец. А с другой стороны — два срыва и странные лакуны в деле парня. И как он вскинулся на слова об обманутых девицах! Видимо, им он все же не лгал. Нет, мой мальчик, на ангела ты похож мало, как ни притворяйся, и со срывами твоими что-то не так. Возможно, через полгода-год надо будет отправить запрос в Службу адаптации, но не сейчас. Сейчас можно было получать удовольствие. Он еще воспитает из парня идеального гражданина. Томасу наверняка будет приятно.

***

Из кабинета тьютора Роберт вышел с чувством полностью выпотрошенного человека. Сейчас он понимал мальчишку-математика, который после беседы с профессором почти повалился в кресло. Никогда еще его не выворачивали наизнанку с такой легкостью и непринужденностью. А он-то опасался Райта и Ларри — вот дурак! Да по сравнению с Таненбаумом они были детьми. Опыт — страшная штука.

Роберт привалился к стене и попытался осознать, что произошло. Так мастерски подвести его к выводу, будто он сам во всем виноват. Вынудить почти просить о порке. А с другой стороны, что ему оставалось делать? Ларри относился к нему почти по-дружески. Бруку было плевать, что творится у него в голове. Таненбаум доказал, что можно осуществлять тотальный контроль и по-хозяйски копошиться в чужой душе. Находиться под такой опекой долго, было невозможно, а за ускоренное обучение тьютор назначил плату.

— Ты припозднился, сынок, — Роберт оторвался от стены и только после этого заметил служителя питомника. — Что, устал? Ну-ну, это нормально, — нумер участливо похлопал его по плечу. — Тебе повезло с тьютором — во-первых, профессор Таненбаум очень заботливый человек, а во-вторых — он занимается с лучшими. Поэтому, выше голову, сынок!

— Спасибо, доктор, — пробормотал Роберт, страстно мечтая лишь об одном — об одиночестве. Двадцать четыре часа уединения — просто сказка! Только кто ж ему это уединение даст…

— На ужин ты уже опоздал, поэтому держи сухой паек, — Роберт осознал, что в руки ему суют пакет с контейнером. — Поешь в своей комнате, а контейнер отдашь дежурному по этажу. А теперь бегом за мной — тебе надо еще получить вещи.

Следующие полтора часа Роберт ошеломленно наблюдал за растущим количеством пакетов, в которые служители Стейтонвилля укладывали причитавшуюся ему одежду. Летняя парадная форма ученика — с брюками, пиджаком, легкими ботинками и академической шапочкой — кроме ботинок и шапочки все по-прежнему полосатое. Зимняя одежда — обычная и парадная… Здесь Роберт к брюкам и джемперу-пиджаку получил еще и непромокаемую куртку и вязанную шапочку с ушами в качестве ежедневной формы и длинный строгий плащ со шляпой — в качестве парадной. Опять же в веселенькую желто-зеленую полоску. Два спортивных костюма и две пары кроссовок уже не произвели на Роберта ровным счетом никакого впечатления.

— Грузи все в тележку, иначе не донесешь, — распорядился нумер, толкнув в сторону Роберта что-то похожее на тележку из супермаркета.

— Спасибо, доктор, — машинально поблагодарил Роберт.

— А теперь в твое общежитие и к кастеляну! — по-прежнему бодро провозгласил нумер.

Визит за постельным бельем, одеялом и подушкой, а также предметами личной гигиены почти не остался в памяти Роберта. Кажется, его спрашивали, какие подушку и одеяло он предпочитает, но Роберту было все равно. Нумер начал что-то говорить о регулярной смене белья, но посмотрев на Роберта, махнул рукой:

— Ладно, правила внутреннего распорядка есть на двери каждой комнаты. А теперь пошли селиться.

В комнате, куда привели Роберта, жилец уже был — в зеленой форме.

— Тедди, сынок, — позвал нумер, — принимай соседа. Расскажешь ему все, покажешь, если надо — сводишь, короче, прояви заботу. Мальчик частновледельческий и очень устал.

— Да я понимаю, доктор, детки они детки и есть, даже если полосатики.

— Тедди! — погрозил пальцем нумер.

— Так я же не дразнюсь, — развел руками ученик. — Просто правду говорю.

— Ладно, малыш, хватит болтать. Помоги мальчику, тем более что у него тот же тьютор, что и у тебя.

— Ну, это само собой, — протянул парень, и нумер вышел.

Роберт оглядел комнату. Внешне, обычная комната в студенческом общежитии, разве что лучше оборудованная.

— Я — Тед, — представился парень, — а ты, я смотрю, Роберт?

— Верно, — Роберт посмотрел на свою тележку и опустился на стул. Вот она — новая жизнь. Пора наслаждаться.

— У тебя какая специальность? — продолжил расспросы парень.

— Архитектура, — вяло отозвался Роберт.

— Хорошая линия, — парень одобрительно кивнул. — А у меня — инженерное проектирование установок прокола.

Роберт даже проснулся. Сюрпризы напоминали уже не град — лавину.

— Что бы такого тебе рассказать?

— Не знаю, — Роберт развел руками. — У меня здесь первый день. Я пока вообще мало что понимаю.

— Ну, да, ты же детка, — вспомнил Тед.

— Скажи, Тед, почему вы так нас не любите? — неожиданно для себя поинтересовался Роберт.

Питомец помялся.

— Вот сразу — «не любим», — проворчал он. — Ты пойми, Роберт, ведете вы себя отвратно — кому это понравится? То вставать рано, то еда однообразна — да где же она однообразна, если в точности по здоровью?! Вон в прошлом году один опекун пол Стейтонвиля на уши поставил: «Ах, у деточки сбили биоритмы! Ах, деточке нужен психолог! Ах, деточка исхудал!» А ему не психолог был нужен, а ремень. И не исхудал он, а лишний вес сбросил. Балуют вас до безобразия, вот что я скажу, — с некоторой обидой произнес Тед. — В день опекуна подарками заваливают, так что в холодильник не помещаются. Письма регулярно шлют. И вообще… — Тед отвел взгляд. — Вы в семье живете, вам не понять.

Роберт задумчиво посмотрел на соседа. Интересно, он поверит, если сказать, что в гробу он видел эту опекунскую заботу?

— Да ладно, — беззаботно махнул рукой Тед. — Завтра до завтрака поболтаем, а то ты и правда устал. Ты вещи то сам разобрать сможешь или тебе помочь?

— Смогу, не волнуйся, — Роберт встал. Взялся за первый пакет. — А есть что-нибудь, что мне надо знать прямо сейчас?

— Да ничего такого, — пожал плечами Тед. — Туалет направо, душ налево. Микроволновка, стиралка и сушилка в холле, холл на четыре комнаты. Фрукты и вода в холле общие — бери, сколько хочешь. Прозвания тоже лучше знать. Ты — детка, я — шуруп, — с гордостью сообщил он. — Только дразниться так нельзя, можно ремнем получить, но между своими — можно.

— Это как всегда, — понимающе кивнул Роберт и принялся развешивать одежду.

— А ты не безнадежен, — заметил сопитомник. — Ну, еще по мелочи. Был бы ты обычным первокурсником, носил бы желтую форму и звался бы цыпленком. Я вот на втором, поэтому одежда у меня зеленая, я — куст. Третьекурсники носят лиловую форму — они клубни. Есть еще пестряки и угли — ты их по форме сразу узнаешь — но они пишут диссертации и к ним лучше не соваться, — предупредил Тед.

— Подожди-подожди, — вспомнил Роберт. — А как там насчет зарядки? Мне говорили, это в шесть?

Тед фыркнул:

— Скажешь тоже! Это ж только для цыплят обязательно. Ну, и сдвинутые на спорте тоже бегают. Ты как, не сдвинутый?

Роберт задумался. Пожалуй, его можно было отнести к умеренно-сдвинутым и, в любом случае, завтра на зарядку он не собирался.

— Потому что лучше тебе сдвинутым не быть, — объявил Тед. — У них побудка в полшестого утра, а у нормальных людей только через час. Я не намерен тратить целый час своего сна на какую-то чепуху.

Роберт кивнул, признавая аргумент соседа.

— И еще! — проговорил Теда и его взгляд стал почти благоговейным. — Запомни, нам здорово повезло с тьютором — он любит учеников, как собственных сыновей!

Роберт понял, что за один день получил слишком много информации.

Стоило оставить что-нибудь и на утро.

Глава 21

Вопреки всем уверениям Тед оказался «сдвинутым». Последнее Роберт выяснил в шесть утра следующего дня, когда сосед бесцеремонно растолкал его и предложил отправиться на пробежку.

— Спятил?.. — никаких других аргументов в голове не было. — Нам же не обязательно…

— Так я и не предлагаю радовать цыплят… — отозвался Тед.

— Я спать хочу…

— Я тоже, — радостно согласился парень, торопливо натягивая спортивную майку. — Но надо же показать тебе все интересное… Пробежка — самое то!

Роберт ошалело уставился на соседа, а потом вынужден был признать, что сон все равно испорчен. Сидеть в комнате в ожидании завтрака было неохота, заняться пока было нечем. Конечно, можно было приняться за исследование учебного планшета, но Роберт сомневался, что он принципиально отличается от его собственного устройства, а чтение учебников пока не вдохновляло. Оставалась зарядка. И экскурсия.

Экскурсоводом Тед оказался неплохим, а вот спортсменом — никаким.

— Ты что творишь!— вырвалось у Роберта, когда Тед постарался припуститься во всю прыть, не подумав о какой-либо разминке. — Медленно, медленно надо бегать! — сердито выговаривал он, когда побледневший питомец привалился к первому попавшемуся дереву и принялся отчаянно ловить ртом воздух. — Тебе что — никто об этом не говорил?!

— Говорили, — пролепетал парень, когда смог, наконец, восстановить дыхание. — Но это ж скучно… И тебе хотел показать…

… дурость, — сердито договорил Роберт. Впрочем, по-настоящему злиться желания не было. — Ладно. Постой здесь, подыши, а потом пройдемся. Медленно пройдемся, — внушительно проговорил Роберт.

Несмотря на происшествие, прогулка по Стейтонвиллю оказалась приятной. Тед предлагал «посмотреть направо и налево», рассказывал о питомнике с такой гордостью, как будто сам его строил, вспоминал смешные истории, которые с ним приключились, и парочку грустных. Уже к середине прогулки у Роберта сложилось ощущение, будто он знает Стейтонвилль как собственные карманы. Архитектор смотрел вокруг и удивлялся, как гармонично проектировщики смогли сочетать, казалось бы, несочетаемое.

— … а уж госпиталь у нас какой! — продолжал вещать Тед. — Вон там корпуса за деревьями, видишь?

Роберт посмотрел в указанном направлении.

— А волонтеров туда берут? — деловито поинтересовался он.

— Туда?! — Теда даже передернуло. — Да кто ж туда пойдет? — поразился он. — И вообще, там резвятся ребята с медицинского сектора. Медики — те еще свихнутые, можешь мне поверить…

— Так туда не идут или не берут? — попробовал уточнить Роберт.

Тед пожал плечами.

— В бонусном списке я их не видел…

— А что там есть? — не унимался Роберт.

— Что-что? — удивился Тед. — Обычные вещи… Кстати, пошли обратно, — перебил сам себя парень, — неплохо бы до завтрака принять душ… В общем, мыть, чистить, убирать, гладить…

— А записываться на волонтерство можно будет на собрании новичков, так? — мысленно Роберт уже строил планы.

— Ты что, всерьез?! — Тед остановился. — Действительно собираешься все это делать?!

— Естественно, — Роберт смотрел на студента в некотором недоумении. — Бонусы на дороге не валяются. Ты бы разве отказался?

Тед покрутил пальцем у виска.

— У меня уборка стоит в качестве наказания, — объявил он. — Чтобы я, да по собственной воле общался со швабрами — ты меня за кого принимаешь?!

— Какие швабры? — удивился Роберт. — Даже в частных домах вся уборка по большей части автоматизирована, а уж здесь наверняка шикарная техника.

— Швабры, — скучающе-поучающим тоном произнес Тед, — это такие питомцы, которые не годны ни на что, кроме «принеси-подай» и «почисти-помой». Ты с ними что ли собираешься общаться? Да это можно стерпеть только в качестве наказания — они ж тупые!

— Что за чушь!— возмутился Роберт.

— Никакая не чушь, — немедленно возразил Тед. — Я знаю, что говорю. У меня уже третий год такое наказание — я этих швабр выучил наизусть.

Роберт нахмурился.

— Послушай, — миролюбиво заговорил Тед, — я ведь не утверждаю, что все детки нытики и лентяи — всякие бывают. И я признаю, что без тех свихнутых из медсектора никому не прожить, потому что кроме них никто не станет ковыряться в дерьме. Медицина — это… в общем, гадость. Надо быть совсем небрезгливым, чтобы туда идти, — изрек питомец, и Роберт немедленно вспомнил неприязнь к медицине и больницам Билла. — А вот швабры просто тупые! — подвел итог Тед. — Я понимаю, — почти с сочувствием продолжил «шуруп», — вам, деткам, все представляется благостным, сплошные радуги, розочки, бабочки и обнимашки, но, в конце концов, пора бы и повзрослеть. Вы все время болтаете о том, в чем не разбираетесь. Вот скажи, тебе часто приходилось разговаривать со швабрами?

— Я с ними жил! — отрезал Роберт. — Я сам домашняя мебель класса «А»!

Тед присвистнул.

— Ну, ты даешь, — протянул он и с интересом уставился на Роберта, как будто впервые увидел. — Это что же надо натворить, чтобы тебя так наказали?!

— Ничего я не творил…

— Так я и поверил… — Тед скептически хмыкнул. — Нет, не хочешь говорить, не говори — я ж не настаиваю. Но питомцев нашего уровня просто так в швабры не переведут… Генетическую программу что ли нарушил?

— Не дали, — хмуро ответил Роберт.

— А ты что хотел? — вновь удивился Тед. — Это здесь нарушение генетической программы не так уж и страшно — у всех учеников Стейтонвилля уровень интеллекта ой-ой-ой, да и здоровье неплохое, так что потомство в любом случае будет хорошее, а вот у большинства деток с мозгами — тушите свет! Там пару не так-то легко подобрать. Да, — Тед ошалело покрутил головой. — И долго ты пробыл в швабрах?

— Год…

— Сурово, — в тоне Теда промелькнуло сочувствие. — Я бы предпочел порку, — неожиданно признался питомец. На этот раз недоверие появилось во взгляде Роберта: — А что? — пожал плечами Тед. — Провинился — ввалили, все правильно, и, главное, быстро. Но знаешь, все же здесь ты сам виноват. Во-первых, генетическая программа — это свято. Во-вторых, если уж у тебя так гормоны разыгрались, не мог что ли пораскинуть мозгами, чтобы не попадаться?

Роберт бросил на соседа косой взгляд.

— Да ладно тебе, не обижайся, — примирительно проговорил Тед. — Я же не в укор. Просто вечно вы, детки, сначала делаете, а потом удивляетесь последствиям своих поступков.

Беседа заглохла и до своей комнаты в общежитии питомцы добирались в молчании. Тед первым юркнул в душ, а потом уступил место Роберту, по пути кинув спортивный костюм в стиральную машину. Роберт тоже переоделся и решил до завтрака все же заняться новым планшетом. К тому же стоило уточнить информацию об организационном собрании. Роберт как раз просматривал необходимые контакты, когда Тед неожиданно спросил:

— Скажи, это хоть того стоило?

— Что? — не понял Роберт.

— Ну, твоя девчонка… Она стоила года в швабрах?

Роберт отвернулся и вздохнул. В памяти сами собой ожили встречи с Юнис, вернулось ощущение нежности и доброты, которые он всегда испытывал в ее присутствии. А потом Роберт вспомнил Мойру, ее отчаянные глазища в тот день, когда они прощались в театре навсегда.

— Они были прекрасными девушками… — грустно ответил он.

Тед чуть не поперхнулся:

— Они? Они?! — переспросил он. — С тобой не соскучишься! Теперь понятно, почему тебя наказали. Ну, надо же… — Тед не мог прийти в себя. Несколько раз прошелся по комнате, покачал головой. Неожиданно усмехнулся. — Но раз у тебя такие способности, не понимаю, зачем тебе что-то чистить и мыть. Запишись на программу репродукции — и бонусы получишь, и удовольствие.

— Нет! — ответ вырвался раньше, чем Роберт успел это осознать. Глаза Теда расширились от изумления, и Роберт понял, что должен срочно дать какое-то объяснение. Вот только слова, что он не желает плодить рабов, вряд ли встретили бы понимание Теда. — Я… не готов… — сбивчиво проговорил попаданец. — Это такая ответственность…

— Какая еще ответственность? — фыркнул Тед. — Сделал дело и гуляй. Потомство не твоя забота. Слава Богу, на это есть профессионалы.

— Но… — Роберт лихорадочно подыскивал новый аргумент. — Вдруг мне не понравится девушка …

— Что за глупости! — Тед даже руками всплеснул. — Ты же умный парень, а сейчас несешь полную чушь, словно обычный детка. Нравится, не нравится — какая разница? Ты же не будешь уверять, что девушки чем-то отличаются друг от друга? Да все у них одинаково! И у нас все одинаково — было бы из-за чего переживать.

Аргументов больше не нашлось, поэтому Роберт просто замолчал, и молчание его оказалось красноречивей слов. Тед демонстративно закатил глаза.

— Ну, не понравится тебе девушка, так просто сдай генетический материал — за это тоже дают бонусы, — сообщил он. — Но вообще-то у нас в Стейтонвилле не принято воротить друг от друга нос, — осуждающе добавил Тед. — А если ты глянешься какой-нибудь девушке, ты что — ее пошлешь? Знаешь, сказать разок — ну, два!, — что кто-то из другого сектора, ты еще можешь, но дальше тебя не поймут.

Роберт поднял на Теда вопросительный взгляд. Проблемы с тьютором, тестами и уровнем ответственности были понятны и ожидаемы, но сейчас парень нес что-то вовсе невообразимое.

— Подожди-подожди, — в некоторой растерянности проговорил попаданец, — вы тут что — постоянно… э-э… нарушаете генетическую программу?

— Нет, с чего ты взял? — удивился Тед.

— Но ты же сам сказал…

Парень хмыкнул:

— Ну, да, ты же детка, тебе наверняка ничего такого не рассказывали. Так вот, Роберт, — торжественно заговорил Тед, радостно примеряя на себя роль наставника новичка, — секс — это вовсе не преступление. Это крайне полезная процедура, даже лучше, чем зарядка. Не веришь мне, можешь спросить медиков, — торопливо добавил он, — медики подтвердят. Секс улучшает физическое и эмоциональное состояние человека, повышает его работоспособность и вообще поднимает все показатели…

Роберт ошалело слушал импровизированную лекцию по сексологии и пытался понять, не снится ли ему это. Последнее время его жизнь протекала в сплошной аскезе и, кто знает, возможно, подсознание подкинуло ему сюрприз, намекая, что он слишком долго придается воздержанию? Роберт даже украдкой ущипнул себя за руку, рассчитывая проверить, сон это или явь. Щипок был болезненным, Тед продолжал вещать, и Роберту пришлось признать, что все происходит на самом деле.

— Но… — Роберт решил все же прояснить некоторые моменты, — но ведь от секса… э-э… рождаются дети. А как же генетическая программа?

Тед снисходительно усмехнулся.

— А вот для этого существуют презервативы. Ты слово такое слышал? Я уж не спрашиваю, видел ли ты когда-нибудь резинки…

— Я, по-твоему, что — совсем дикий? — возмутился Роберт.

— Да что ты смущаешься? — неправильно понял его возмущение Тед. — Я же понимаю, деткам об этом не говорят. Ты не бойся, — принялся увещевать второкурсник, — там все просто, и инструкция есть, даже с картинками. Да и на собрании вам все объяснят и кино покажут… В этом нет ничего такого. Что естественно, то не постыдно!

Роберт понял, что фейспалмов у него не осталось. Тед вдохновенно вещал, и из его слов Роберт выяснил, что, во-первых, может обратиться к тьютору с просьбой назначить ему «лечебную процедуру» у агента Службы психологической поддержки. Во-вторых, в питомнике так заботятся о физическом и психологическом состоянии учеников, что те вполне могут выбрать временного партнера у Большого фонтана, там даже специальные кабинки есть — для уединения, но Тед не будет возражать, если Роберт приведет подружку в их комнату — сопитомник ведь не злыдень какой и ради такого дела согласен полчаса погулять. Судя по энтузиазму Теда, Роберт понял, что время от времени гулять придется и ему. Оставалось подыскать подходящее убежище на этот случай, к примеру — холл. Или холл уже кем-то занят?

От дальнейших открытий Роберта спас сигнал к завтраку. Тед живо вылез из кресла и Роберт с облегчением последовал за ним.

— Столовая в нашем корпусе, — с охотой рассказывал Тед, явно получая все большее удовольствие от роли наставника. — Только… хочешь еще совет?

— Ну, да, — осторожно согласился Роберт.

— Не говори ребятам, что был шваброй — засмеют, — почти шепотом посоветовал питомец. — Ты и так детка, а это не самое лучшее, что может быть в жизни. Меня-то уже надоело дразнить, а вот ты постоять за себя не сможешь.

— Но ведь это и так…

— Наш тьютор никому не скажет, — перебил Тед. — Ты, главное, сам не проболтайся.

Роберт задумчиво кивнул. По большому счету ему были безразличны подначки ребятишек, вроде Арчибальда, вот только бедолаг за насмешки непременно выпорют, а он без этого «счастья» прекрасно обойдется.

— Ты не думай, — продолжал Тед, — твой опекун не хотел тебя обидеть, просто он еще молодой и не понимает, что для нас лучше неделю спать на животе, чем хотя бы ненадолго сравняться со швабрами.

Постоянные выпады Теда в адрес «швабр» начали утомлять, заявления о молодости Дика смешили, и Роберт даже пожалел, что племянник не сможет оценить всей прелести высказываний питомца. Правда, не смотря на громкие слова, Тед казался неплохим парнем, и Роберт предположил, что и его выпады в адрес «швабр» были не более чем защитной реакцией на старые насмешки. Тед принялся что-то рассказывать об идеализме Ричарда, и Роберт не выдержал:

— Ты знаешь моего опекуна?

— Конечно, — с гордостью подтвердил Тед. — Он ведь курирует науку. Он был у нас в Маунтин-Лорен на открытии новой установки прокола. А еще он награждал меня за школьный доклад. Он у тебя здоровский — все понимает! — восторженно сообщил Тед. — Ты не переживай, если ты хорошо проявишь себя, он передаст тебя под опеку государства или отдаст в аренду. Он никогда не мешает питомцам развиваться и достигать профессиональных высот.

Роберт закусил губу, стараясь скрыть улыбку. Намекать Теду, что он уже несколько раз противоречил сам себе, было глупо. Что-то доказывать и объяснять — нелепо. С Тедом вполне можно было ладить, а ничего другого от него и не требовалось.

В общем, жизнь в питомнике была странной, но все же это была студенческая жизнь — с лекциями, семинарами, тестами и огромным количеством практических работ, с редким отдыхом, эпизодическим общением с девушками и волонтерской работой. Что бы не твердил Тед, Роберт записался на бонусную программу мытья полов в своем жилом корпусе, подо что получил рабочий комбинезон все той же полосатой расцветки. Напряженные занятия позволяли ему уделять новой обязанности не слишком много времени, и все же каждый час работы приносил четыре бонусных балла. Правда, Арчибальд и ребятки вроде него, проходя мимо работающего Роберта, не забывали что-нибудь сострить про полосатые швабры, но попаданцу эти подначки были безразличны, и мальчишки вскоре отстали от него, в растерянности обнаружив, что детка не собирался ни плакать, ни злиться, ни даже жаловаться дежурным по корпусу. Нестандартное поведение питомца настолько смущало юного математика, что он решил вовсе не обращать на Роберта внимания, приравняв детку-полосатика к неодушевленным предметам.

Подобный исход дела вполне устраивал Роберта, но к концу второй недели его пребывания в Стейтонвилле все изменилось самым радикальным образом. Профессор Таненбаум практиковал не только беседы с подопечными с глазу на глаз, но и групповые занятия всех своих учеников — от неопытных цыплят до уверенных в себе и своей квалификации углей. В первый раз такое сборище чем-то напомнило Роберту групповую психотерапию в Службе адаптации. Разница заключалась лишь в том, что тогда питомцы делились своими проблемами, а здесь ученики докладывали об успехах, там удобно располагались на ковре, а здесь — на лужайке перед коттеджем тьютора. Последовательность, в которой ученики делились своими достижениями, могла бы показаться случайной, но Роберт слишком часто имел дело со здешними психологами, чтобы верить в случайности.

В этот раз Арчибальд похвастал первым местом в своей группе по результатам первичной квалификации. Как добавил профессор Таненбаум, отрыв Арчи от остальных учеников группы был велик, и Арчибальд проявил себя молодцом. Затем «уголь» лет тридцати пяти-сорока сообщил о завершении второй главы диссертации, посвященной исследованиям какой-то особо сложной проблемы болезни Альцгеймера, получив свою долю похвал от тьютора. Тед доложил об успешно сданном тесте по физике колебаний с рекордной для себя отметкой в 93 балла из 100 возможных. Роберт получил право голоса к концу встречи и сообщил, что сдал последний из 13 тестов, которые обязан был сдать по физике и математике, чтобы начать обучение по специальной программе, получив 100 баллов из 100 возможных.

Подопечные Таненбаума дружно уставились на единственного в их обществе детку. Тед дружески хлопнул Роберта по плечу, и даже докторант пробормотал что-то вроде «Однако». Только Арчи старательно делал вид, будто не замечает Роберта, усиленно отворачиваясь от героя дня.

Под взглядами сопитомников — потрясенными у одних, восторженными у других — Роберт ощутил неприятное чувство собственного самозванства. В конце концов, в его успехе не было ничего выдающегося, и он уже собрался пояснить, что заработанные баллы были естественным результатом полученного в двух университетах образования, а также нескольких лет упорной работы, когда строгий взгляд тьютора заставил его закрыть рот.

— Да, Роберт старательный ученик, — с удовольствием проговорил Таненбаум, — и он неплохо проявил себя еще до Стейтонвилля. Ему удалось сыграть вничью в шахматы с доктором Стиллом…

Арчи вздрогнул, впервые за всю встречу уставившись на Роберта. Профессор продолжал говорить, делая вид, будто не замечает произведенного впечатления:

— Они переписываются, — доверительно сообщил Таненбаум. Роберта не оставляло ощущение, будто тьютор говорит только для Арчи. — Конечно, сейчас, — продолжал профессор, — Роберту пришлось прервать переписку, все же учеба требует много времени и сил, но я уверен — по окончании нашего учебного заведения Роберт сможет возобновить общение. Я объяснил доктору Стиллу, что у него еще будет время обсудить с Робертом шахматы и математику.

На Арчи было жалко смотреть. Казалось, его представления о детках и шурупах столкнулись в жесточайшем противоборстве с рассказом профессора, и в результате непререкаемого авторитета Таненбаума прежние убеждения начали рассыпаться в прах.

— Но… как же… — бессвязно пробормотал он. Предрассудки пытались дать последний бой, но без особого успеха.

— Доктор согласился подождать, — подвел итог тьютор.

Роберт понял, что отныне никаких проблем с Арчибальдом и его приятелями не будет. Ни насмешек, ни неприязненных взглядов, попыток игнорирования или чего-то еще, принятого среди государственных питомцев. Арчи смотрел на него с таким почтением, словно удостоился чести подать планшет для расчетов самому Стиллу!

Роберту было не привыкать к поклонению, и все же наивная сдача Арчибальдом всех позиций оставляла ощущение неловкости. Архитектор признавал, что проделано все было мастерски, но полагал, что детские насмешки не стоили столь пристального внимания. Да и метод, к которому прибег Таненбаум, не радовал. Роберт не питал иллюзий относительно здешней неприкосновенности переписки и в письмах Макфарлену и Стиллу всегда старался быть осторожным, да и перед отправкой в питомник несколько почистил свой планшет. И все же вид тьютора, который не только не видел ничего предосудительного в чтении чужих писем, но и не стеснялся знакомить с ними посторонних, оказал на него тягостное впечатление. Роберт в очередной раз убедился, что был прав, выбрав ускоренный курс обучения. Находиться под таким тотальным контролем почти два года, было немыслимо. Слава Богу, Ричард ему не писал, видимо, зная о надзоре, и значит, ему оставалось только прилежно учиться и сдавать тесты. Не слишком сложная задача.

Однако и здесь его поджидали сюрпризы.

В Стейтонвилле Роберт обнаружил, что учеба в большом питомнике это не совсем то, что он ожидал. И дело было не в спеси шурупов, которую опасался Ричард, не в надзоре тьютора и Службы адаптации, которых опасался уже сам Роберт, и даже не в интенсивности обучения. Дело было в содержании некоторых курсов и следующих из этого выводах.

Хотя молодой архитектор был освобожден от курса истории архитектуры, соответствующий учебник все же был загружен на его планшет, и питомец счел необходимым пролистать его — хотя бы для очистки совести. Изучение пособия произвело на Роберта ошеломляющее впечатление. Периодизация, особенности развития архитектуры и архитектурные стили были изложены в учебнике точно, чего нельзя было сказать о конкретных примерах, где упор делался на ошибках архитекторов оставленного мира, а не на их достижениях. По прочтении учебника складывалось впечатление, будто родной мир не мог похвастать ничем, кроме падающих башен, обваливавшихся сводов, расползавшихся фундаментов и огромного дома-линзы, плавящего все вокруг*, как квинтэссенции человеческой глупости. Великолепие же и многообразие архитектурных стилей, вся роскошь оставленного мира достигались тысячелетиями проб и ошибок, а не точностью расчетов, что постоянно приводило к трагедиям.

Роберт понял настороженность и плохо скрытую жалость, с которой на него смотрели некоторые преподаватели, да и удивление здешних обитателей, каким образом «те бедолаги в оставленном мире ухитряются выживать», более не казалось странным. На их месте при столкновении с выходцами из столь сомнительного общества он бы тоже задумался, можно ли им доверить хотя бы кошку.

Таким образом, к представлению на прецептории** своего единственного здешнего проекта, засчитанного за школьную работу, Роберт подошел с особой тщательностью. Прежде всего, обратился за содействием к тьютору, прося открыть доступ к внешней сети, чтобы скачать с сайта Гамильтона фотографии Вифлеема. Доступ в мировую паутину Таненбаум не дал, зато через два дня Роберт получил великолепные снимки из Гамильтона, а тьютор сообщил, что отправлял запрос свободному Джефферсону Смиту и муниципалитету города.

На душе Роберта потеплело, и он с вдохновением принялся готовить доклад. Учебник по истории архитектуры и воспоминание о пренебрежительном отношении Ричарда к картону и степлерам определили основные пункты выступления. Прежде всего — цель возведения картонного города, с упором на ее общественную значимость. Далее — экономическая целесообразность и практическая значимость, техническое обоснование выбранных для проекта материалов, простота сборки и утилизации макета, организация строительных и демонтажных работ. И пусть на первой минуте доклада, стоило ему упомянуть обычные коробки, в аудитории послышались смешки, на пятой минуте смешки стихли, на восьмой — на лицах преподавателей и учеников появилось одинаковое задумчивое выражение, а к концу презентации на него смотрели с таким изумлением, словно впервые видели.

Доклад и проект были оценены высшими баллами, а профессор Таненбаум заметил Роберту, что он неплохо учится определять приоритеты.

И все же даже необходимость доказывать, что специалисты оставленного мира тоже чего-то стоят, была сущей чепухой по сравнению с главной проблемой Роберта. Ну, что такого — лишний раз подтвердить свою квалификацию, сдать десяток-другой тестов, подготовить учебный проект? После опыта работы в собственной фирме учебные проекты не представляли особой сложности, во всяком случае, пока. Знакомство с новыми материалами и технологиями тоже не было чем-то из ряда вон выходящим — дома Роберт постоянно совершенствовался в своей специальности. Да и изучение стандартов в социальном строительстве не казалось молодому человеку чем-то обременительным. Если бы учеба в Стейтонвилле ограничивалась только этим, Роберт мог бы не слишком напрягаться.

Проблема заключалась в том, что на обсуждении с Таненбаумом расписания занятий Роберт неожиданно выяснил, что должен учиться не только по специальности «проектирование и строительство в социальной сфере», но и пройти общий курс обучения на домашнего любимца.

Это открытие побуждало в Роберте два взаимоисключающих желания — от души поблагодарить Ричарда и как следует дать ему в морду. Благодарить Роберт собирался за информацию, которую не мог бы получить иным способом. Бить за то, что Ричард не соизволил не только предупредить его, но хотя бы намекнуть о своем благодеянии.

Программа обучения домашнего любимца, даже ускоренная, производила впечатление размахом и основательностью.

Основы юриспруденции… Роберт с восторгом понял, что объем и содержание предоставляемых на занятиях материалов выходят далеко за рамки его уровня ответственности и дают ответы на многие уже давно мучившие его вопросы.

Основы экономики… Еще один массив на редкость полезной информации о здешнем обществе.

Введение в психологию… Роберт даже удивился, неужели в Службе адаптации не понимают, какое оружие дают ему в руки? Или дело в здешнем воспитании, так что питомцы и тьюторы даже не догадываются, что можно научиться обманывать тесты?

А еще были обзоры по новейшим достижениям науки, культуры и искусства, семинары по различным видам досуга, включая некоторые весьма экзотические и немало говорящие о свободном мире, и, конечно, огромное количество практических занятий. К примеру, риторика со спонтанными диалогами и полилогами. «Запомните, — провозгласил на первом же занятии седовласый преподаватель, кстати, свободный, — монологами разговаривают только профессора, директора, консулы и шизофреники. Вы же должны поддерживать занимательный разговор, создавать для вашего опекуна атмосферу интеллектуального пиршества, легкого, непринужденного и необременительного. Эмпатическое выслушивание — запомните этот термин. Это основа вашей будущей жизни». Различные виды первой медицинской помощи — большую часть дисциплин по этому курсу Роберту засчитали автоматически как сиделке А-Плюс, зато первой помощи в экстремальных ситуациях, при отсутствии связи, лекарственных препаратов и какого-либо оборудования уделялось немало времени. Роберт даже устал удивляться изобретательности преподавателей. Оставалось радовался, что в свирепом стремлении научить питомцев всему необходимому здешние преподаватели не догадались имитировать неожиданное извержение вулкана.

Добил же Роберта спорт.

Нет, он готов был к обязательным зарядкам, и хотя они оказались необязательными, все равно периодически устраивал утренние пробежки по Стейтонвиллю на пару с Тедом, да еще не забывал регулярно отжиматься и подтягиваться на турнике. Он помнил уверения Дика, будто спортивные соревнования в Стейтонвилле надо еще заслужить, и в очередной раз убедился, что Ричард плохо знает детище деда. Возможно, в отношении других учеников все так и было, но вот одной из обязательных дисциплин домашних любимцев оказался спорт — во всяком случае, умение питомца составить компанию опекуну в любимом развлечении.

На первом же занятии по спортивным видам досуга Роберт честно признал, что занимался верховой ездой, фехтованием, большим теннисом, вольной борьбой, хоккеем, парусным спортом и шахматами. Тренер бегло проглядел свой планшет и радостно «успокоил» Роберта, сообщив, что большинство этих навыков ему не понадобится, потому что сенатор Томпсон предпочитает теннис.

Соответствующий тест Роберт сдал благополучно, но был несколько обескуражен тем обстоятельством, что отличная оценка на этот раз выражалась не в ста баллах, а только в девяноста двух. Тренер же, строго взглянув на молодого человека, изрек, что это было никуда не годно.

Роберт озадаченно уставился на моложавого нумера, тщетно пытаясь вспомнить хотя бы одну пропущенную подачу.

— Ты что, вообразил себя на соревнованиях? — недовольно проговорил тренер.

— Вообще-то, я подавал туда заявки, — признал Роберт.

— Тогда выкинь все это из головы, — внушительно провозгласил тренер и даже наставительно приподнял палец. — Твое дело обеспечить опекуну приятный отдых, а не гонять его по всему корту. И что это за крученые удары? Учись смягчать подачу…

— Но мой опекун не любит играть в поддавки, — заметил Роберт, наконец, сообразив, что он него требуют.

— Мальчик мой, — снисходительно проговорил тренер, — как и любой сенатор, твой опекун много делает для нашего общества, встречается с людьми, выступает с речами. Не удивительно, что он может прибегнуть к некоторым преувеличениям. Твое мастерство и должно заключаться в том, что создать полную имитацию серьезного сражения, но при этом не утомить опекуна, а обеспечить ему хорошее расслабление и отдых. Ну, ничего, я еще с тобой поработаю, и ты станешь совершенством… — самодовольно изрек нумер.

— Но я же проектировщик, — осторожно напомнил Роберт.

— С этим пусть разбирается твой тьютор, — отмахнулся тренер. — Тебе же предстоит работа — много работы. Это наш с тобой долг.

Роберт в очередной раз понял, что лучше помалкивать, исправно выполнять предложенные упражнения и считать занятия теннисом отдыхом. Отдых, конечно, получался еще тот, зато на тренировке полностью очищалась голова, так что Роберт мог возвращаться к поглощению информации в относительно посвежевшем виде.

А информации было много. Больше всего она напоминала всемирный потоп, который в отличие от потопа библейского вовсе не думал иссякать. В этом потопе учебники были сущей безделицей, во всяком случае, их количество было конечно, а вот списки литературы, фильмов, всевозможных карт, схем, изображений конца и края не имели. Временами Роберту казалось, будто информация растет в геометрической прогрессии, но, конечно, это было совершеннейшим абсурдом. И все же читать книги и журналы, изучать аудио- и видеозаписи приходилось с утра до ночи. Свободный мир стремительно разрастался, с каждым днем казался все более сложным и структурированным, необычайно развитым в одном и неправдоподобно отсталым в другом, высокотехнологичным, экологичным, уютным и страшным.

Однажды Роберт в потрясении обнаружил в списках лучшей художественной литературы Свободного мира книги Бэль Эллендер, а потом с не меньшим потрясением выяснил, что иллюстрации, которые он, в смысле, Дом Бэль Эллендер, готовил для книг Пат, содержат глубочайший философский смысл. Во всяком случае, так утверждал лектор. Среди подобных открытий теннис и правда выглядел развлечением, мытье полов — отдохновением души, а изучение новых материалов и технологий в строительстве — величайшим счастьем и наслаждением.

Для освоения учебного материала Стейтонвиль использовал все виды индивидуальных и групповых занятий, а сами группы варьировались от полутора сотен человек в огромной аудитории-амфитеатре до компактной группы в пять человек в уютно обставленной студии с коврами, цветами и глубокими креслами. В маленьких группах и проходило самое интересное, и по странной «случайности» эти классы состояли исключительно из домашних любимцев сенаторов, и Роберт был там самым молодым учеником.

Первые занятия в «сенаторских» группах начинались практически с одних и тех же слов:

— Конечно, — после первого приветствия говорил тот или иной преподаватель, — у ваших опекунов есть юристы… управляющие… психологи…специалисты… родственники… друзья… жены… мужья… родители, но именно вы проводите с опекунами больше всего времени — двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Вы должны уметь поддержать разговор на любую тему, при необходимости дать хороший совет и облегчить опекуну тяжкое бремя служения обществу. Запомните, от работы ваших опекунов зависит благополучие всего нашего мира, и ваш долг перед опекуном, перед обществом обеспечить ему самые благоприятные условия для отдыха и восстановления.

«Забота» о сенаторах была столь велика, что на пятом занятии по психологии ученикам предложили доносить на опекунов. Конечно, сделано это было деликатно и ключевое слово так и не было произнесено, но суть от этого не менялась:

— …не поддавайтесь ложной деликатности. Если вам кажется, что в поведении опекуна появилось нечто странное, не тяните и обращайтесь в наш кризисный центр. Алкоголь, болезни, депрессии, гендерный кризис… — лучше заняться этим на ранней стадии, чем тогда, когда проблема запущена. Запишите адрес. Вы должны запомнить его так же хорошо, как и сигнал SOS. И не стоит обременять этим ваших опекунов…

Роберт наблюдал, как сенаторские любимцы задавали уточняющие вопросы, и пытался понять, неужели все эти люди не понимают смысла происходящего. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, полное доверие сенатора — и все для того, чтобы питомец донес на своего опекуна в святой уверенности, будто оказывает ему благодеяние. Роберта утешало лишь одно — речь шла о всех сенаторах, а не только о родственнике, так что, судя по всему, Ричард не попал под подозрение Службы адаптации. И все же относительная безопасность не должна была усыплять, и Роберт решил по возвращении непременно предупредить племянника.

Дни шли за днями, недели за неделями… После отбоя Роберт валился на постель и засыпал в один миг. Он спал с лица, так что через семь недель после начала учебы Роберту была назначена специальная диета и массаж. Таненбаум же строго заметил подопечному, что он должен сократить свое участие в бонусных программах и больше внимания уделять отдыху, в том числе сексу, иначе ему, как временному опекуну ученика, придется назначить ему восстановительные процедуры с агентами Службы психологической поддержки. Роберт вежливо поблагодарил тьютора за заботу и решил все же почаще наведываться к фонтану, пока профессор и правда не вздумал его «осчастливить».

К счастью, секс в большом питомнике не подразумевал не только привязанностей, но и продолжений, а также обязательного участия в программах репродукции. Необходимость предохраняться была вбита ученикам на подкорку, а презервативы можно было найти везде: их выдавали вместе с зубной пастой, они лежали во всех туалетах рядом со средствами гигиены, а также в кабинках для уединения. В Стейтонвилле для успешной учебы питомцев было предусмотрено все — от уютных общежитий и прекрасно оборудованных аудиторий до идеально продуманной системы расслабления.

Да что говорить, в Стейтонвилле был даже зоопарк! Тогда, в экранолете, Роберт пошутил, но оказалось, что в своей шутке он попал в точку. Правда, официально зоопарк назывался виварием, но на практике был гораздо значительней, обеспечивая одних наглядным пособием, а других — прекрасным отдыхом. Для неспециалистов был закрыт только серпентарий, а в остальном ученики и преподаватели могли наслаждаться видом зверья, птиц и бабочек, а также прочих ползающих, прыгающих и летающих существ в их естественной среде обитания. А еще был аквариум, точнее, целых два аквариума — для пресноводной живности и морской. Называть последний аквариумом у Роберта не поворачивался язык. Океанариум был частью океана с надводными и подводными станциями, лифтами и прозрачными тоннелями, проложенными в толщах воды — грандиозное инженерное сооружение.

Роберт не знал, как в здешнем мире выглядели университеты для свободных, но пока что из всех виденных им в жизни университетов Стейтонвиль казался лучшим. Идеальный университет для воспитания идеальных рабов.

И это была самая большая здешняя проблема.

--------------------------------

* Имеется в виду Концертный зал им. Уолта Диснея в Лос-Анджелесе, открытый в 2003 г. Архитектор Фрэнк Гери. В 2005 г. пришлось провести внешние переделки здания из-за жалоб жителей соседних домов, так как стальные панели, которыми был облицован фасад концертного зала, концентрировали солнечные лучи, так что в некоторых квартирах напротив стояла невыносимая жара, а температура поверхности тротуара достигала 60° C.

** Аналог семинара. Такой вид занятий принят в Принстонском университете, где когда-то учился Вильям Стейтон.

Глава 22

Роберт не заметил момент, когда у него открылось второе дыхание. Материалов для изучения меньше не становилось, но у Роберта больше не было ощущения, будто он тонет в бесконечном потоке информации. Он уже не валился в изнеможении на постель, мечтая только о том, чтобы как следует выспаться. И не спрашивал себя, по какому недосмотру мироздания в сутках только двадцать четыре часа.

Теперь Роберту удавалось находить больше времени на общение с сопитомниками. Беседы со слушателями приносили немало полезной информации и ко всему прочему скрашивали жизнь в Стейтонвилле. Правда, отношения с домашними любимцами у Роберта не заладились — сенаторские питомцы полагали Роберта возмутительно молодым и в силу этого не способным в полной мере выполнять свои обязанности. Немалый вклад в отчуждение любимцев добавлял и тот факт, что по результатам тестов Роберт был среди лучших, никогда не опускаясь ниже третьего места, а также его «неоправданное распыление сил», как питомцы называли специализацию Роберта по социальному строительству. Желание Роберта работать архитектором вместо того, чтобы тратить все силы на опекуна, единодушно признавалось ими легкомыслием, а одобрение этого решения со стороны сенатора Томпсона — попустительством и неоправданным баловством.

Временами Роберту становилось почти жаль племянника, не имевшего ни малейшего представления о том, с какой снисходительностью способны рассуждать о нем и других опекунах внешне почтительные питомцы. Пару раз ему пришлось даже заступаться за Ричарда, напоминая домашним любимцам, как много сенатор делает для общества и развития науки, благо научные обзоры в рамках курса домашних любимцев основательно расширили представления Роберта о деятельности племянника.

В общем, Роберт быстро убедился, что общение с государственными питомцами было много приятнее, чем с домашними любимцами. Рядом с ними даже Арчи не выглядел снобом, впрочем, после вмешательства Таненбаума математик и не проявлял снобистских замашек, больше напоминая шумного и жизнерадостного щенка. Математики, физики, архитекторы, инженеры… — Роберт без труда находил общий язык со специалистами. А еще ему нравилось общаться с медиками, несмотря на ворчливое удивление Теда, как он ухитряется контактировать с «этими чокнутыми».

Правда, в общении с Робертом государственные питомцы также не обошлись без «тараканов», но домашний любимец не мог утверждать, будто питомцы совсем уж неправы. Скорее, будучи незнакомы с особенностями его жизни в свободном мире, они делали не совсем верные выводы. Иными словами, если домашние любимцы полагали, что «этот мальчишка» легкомысленно тратит время на «какую-то архитектуру», то государственные питомцы столь же свято были уверены, что Роберт бессмысленно расходует время и талант на никчемные развлечения опекуна.

Роберту вновь приходилось заступаться за племянника, много и прочувственно говорить о вкладе сенатора Томпсона в развитие науки, а потом уверять, что опекун изо всех сил помогает ему совершенствоваться — еще дома обеспечил его всеми необходимыми учебниками и даже нанял ему учителей. После напоминаний «шурупы» с одинаково глубокомысленным видом кивали и соглашались, что сенатор Томпсон — дельный человек, не то, что некоторые, а потом наперебой советовали Роберту по окончании учебы просить опекуна отдать его в аренду или даже продать государству.

— Я понимаю, ты привык жить в семье, привык, что с тобой носятся и сюсюкают, — рассудительно говорил один из физиков, — но пойми, только под опекой государства ты сможешь развиться в полной мере…

— У нас лучшие проекты, лучшие специалисты, наибольший масштаб! — вдохновенно вещал еще один «шуруп». — Если бы ты специализировался в другой области, частная опека еще имела бы смысл, но не в медицинском же строительстве! Специалисты должны принадлежать государству, а частникам вполне достаточно «швабр» — «принеси-подай».

— Ты не сомневайся, Томпсон замечательный человек, — вносил свой вклад очередной питомец, — и ко всему прочему здравомыслящий — он не откажется тебя продать. А если ты будешь по нему скучать, — спохватывался будущий специалист, — он вполне сможет тебя навещать… Это вообще очень удобно — с одной стороны государственная опека, с другой — внимание и забота бывшего опекуна…

— И, кстати, — неизменно вспоминал кто-нибудь из сопитомников, — а когда у тебя опекунский день?

— Твой опекун привезет что-нибудь вкусненькое? — оживлялся и Тед.

Тема вкусненького возникала не раз и далеко не всегда со стороны соседа по комнате. Роберт привык к этому и не удивлялся вечному несоответствию пафосных деклараций в пользу государственной опеки и смутной тоске государственных питомцев по семейному очагу. Конечно, мечты питомцев мало походили на реальность, и все же Роберт надеялся, что Ричарду хватит сообразительности привезти на день опекуна какие-нибудь лакомства — желательно, побольше.

Пока же учеба шла своим чередом, Тед периодически огребал за невинные проделки, а потом неизменно жаловался на необходимость мыть полы и гладить белье. Каждый раз, слыша жалобы соседа по комнате, Роберт удивлялся, почему сопитомнику не приходит в голову самый простой способ избавления от неприятного наказания. Конечно, от уборки этот способ Теда не освободил бы, по крайней мере, первые три-четыре недели, зато потом он мог оставить неприятное времяпрепровождение навсегда.

Должно быть, способ Роберта не казался Теду простым, потому что когда попаданец, основательно утомленный жалобами товарища, все же изложил Теду свою идею, будущий инженер уставился на него так, как будто у Роберта неожиданно выросли рога и копыта.

— Надо мной же будут смеяться… — пробормотал Тед, с трудом придя в себя после столкновения с нестандартным мышлением товарища.

— Посмеются и перестанут, — пожал плечами Роберт. — И потом, разве в этом есть что-то новое?

Тед ошеломленно покачал головой, а потом на пару дней впал в несвойственную ему задумчивость и растерянность. Размышления «шурупа» не прошли даром, потому что через три дня Тед записался на бонусную программу мытья полов, а еще через день профессор Таненбаум отметил его немалый личностный рост и заменил ему систему взысканий с уборки на разрядник.

Тед был счастлив. Роберт с улыбкой принимал благодарности друга, но вскоре новые события заставили его забыть это небольшое происшествие — Роберт встретился с людьми, которых полагал, не увидит уже никогда.

Роберт привык, что в жизни питомца люди могут неожиданно появляться и столь же неожиданно исчезать без каких-либо шансов на новую встречу. Больше не удивлялся быстрой привязчивости питомцев и столь же быстрому забвению ими прежних чувств — человеческая психика способна изобрести еще и не такой защитный механизм! Расставания в здешнем обществе были обыденностью, а вот встречи казались чем-то странным. Конечно, лучший большой питомник свободного мира мог собрать в своих стенах кого угодно — Стейтонвиллю были нужны самые разные специалисты, но в тот момент, когда случилась первая встреча, Роберт был не в том настроении, чтобы анализировать происходящее. Ему надо было разгребать последствия неожиданной напасти — Роберт проспал.

Он сам не понял, как это случилось. Не услышать сигнал подъема — это надо было очень постараться. Возможно, дело было в том, что адаптировавшись к жизни в Стейтонвилле, Роберт излишне расслабился. А, может, в поздней тренировке по теннису, неожиданно поставленной ему в расписание занятий. Или в необходимости допоздна изучать очередной литературный «шедевр», назначенный на обсуждение.

Так что Роберт сладко спал и пришел в себя только тогда, когда его растолкал перепуганный Тед.

— Ты чего спишь?! Опоздаешь!

Роберт пару мгновений непонимающе смотрел на товарища, пытаясь сообразить, что случилось, но яркое солнце за окном в большей степени, чем встревоженный вид Теда, открыло ужасающую истину — вляпался… проспал! В мгновение ока Роберт выскочил из-под одеяла, принялся стремительно одеваться, схватил планшет…

— Ты не завтракал…

— Плевать!..

Роберт несся на занятие со скоростью, достойной спортивного рекорда, и даже не свалился от нехватки воздуха — сказались каждодневные пробежки — но все же опоздал. Влетел в аудиторию. Остановился под недовольным взглядом преподавателя. Мельком глянул на украшавшие стену часы: семинар шел уже семь минут.

— Ты опоздал, ученик, — голос нумера резал, словно лед.

— Да… доктор, — выдохнул Роберт.

Преподаватель окинул Роберта недовольным и слегка недоуменным взглядом, словно не мог поверить в реальность проступка одного из лучших учеников, а затем вручил Роберту красную пластиковую карту.

— После занятий передашь тьютору, — буркнул он. — А теперь займи свое место.

Роберт хмуро спрятал в карман штрафную карту и сел. То, чего он боялся, свершилось, и теперь оставалось только принять последствия.

Питомец поежился. На душе было муторно, так что Роберту пришлось приложить немало усилий, чтобы сосредоточиться на теме семинара. К счастью первые четверть часа занятия преподаватель не трогал его, словно догадался, что ему необходимо время, а потом Роберт вновь стал таким, каким его привыкли видеть в Стейтонвиле — предельно собранным, старательным и рассудительным.

Семинар прошел на подъеме, словно никаких происшествий в его начале не было, а по выходе из аудитории Роберт с удивлением наткнулся на Теда.

— Я тебе бутерброды принес, держи, — сопитомник заботливо протягивал коробку.

— Ты настоящий друг, — в некотором ошеломлении пробормотал Роберт и торопливо откусил кусок побольше. Подобная забота была совершенно не свойственна государственным питомцам, точнее, была не свойственна специалистам. Видимо, общение со «швабрами» все же не прошло для Теда даром.

— Ты как?

— Оживаю, — с трудом отозвался Роберт и героическим усилием проглотил кусок. Говорить с набитым ртом было не слишком удобно.

— Да я не про то, — отмахнулся товарищ. — Успел?

По лицу Роберта скользнула тень.

— Нет, — со вздохом признал он. — Штрафная карта…

— Ну, это не так уж и страшно, — успокаивающе проговорил Тед. — Представляешь, как было бы плохо, если бы выгнали? Хотя после первого раза не выгоняют, да и после второго, — добавил питомец. — А штрафных карт не получать, это все равно, что не быть учеником. Даже как-то неправильно, — развел руками Тед. — Вот теперь ты свой! А раньше ребятам и подойти к тебе было боязно — с твоей-то правильностью, — ошарашил очередным откровением сопитомник. — К тому же наказание у тебя быстрое, ни от чего отказываться не придется. Это ж здорово!

Роберт на миг замер, но потом мысленно махнул рукой. Все здешние питомцы относились к взысканиям на редкость спокойно, а если и не спокойно — то лишь потому, что бравировали ими. Представления, будто наказания могут вызвать стыд, явно не были бы поняты, поэтому усилием воли Роберт выкинул ненужные размышления из головы, сосредоточившись на бутербродах и расписании занятий.

Последовавшая за семинаром лекция пролетела в один миг, а для практических занятий по экономике необходимо было отправиться в другой сектор. После утреннего пробега прогулка по Стейтонвилю не привлекала Роберта, спускаться в подземку тоже не хотелось, так что молодой человек выбрал монорельс. Скорость езды не оставляла времени на раздумья, зато сберегла почти четверть часа на то, чтобы найти поблизости от учебного корпуса скамейку поудобней и, наконец, разделаться с бутербродами. Роберт как раз выбрасывал коробку в мусорку, когда смутно знакомый голос с удивлением произнес:

— Бобби?

Сначала молодой человек не принял восклицание на свой счет. И тогда его окликнули вторично, на этот раз с явным нетерпением, а затем кто-то хлопнул Роберта по плечу.

Питомец обернулся.

— Ну, надо же, это и правда ты, Бобби, — с удовлетворением проговорил Джесс Черч.

— Простите, доктор, — машинально ответил Роберт, — но мой опекун дал мне наименование «Роберт».

— Не важно, — отмахнулся Черч. — Рад видеть тебя в Стейтонвиле, — управляющий почти не изменился, был по-прежнему резок и деловит. — Я всегда был уверен, что ты перерастешь свой статус. И не станешь тратить время зря, — добавил нумер, выразительно оглядев полосатую форму Роберта. — К тому же… — взгляд Черча остановился на ошейнике молодого человека, и управляющий запнулся. Его лоб прорезали морщины, во взгляде появилась озадаченность: — Это еще что такое!.. Твой опекун сенатор Томпсон?! — требовательно вопросил он. — Как такое могло случиться?

Роберт мысленно выругался. Необходимость вновь повторять одну и ту же идиотскую историю не радовала. Особенно сейчас. Но в полном соответствии с Законом Мэрфи ложь приходилось твердить вновь и вновь — до бесконечности.

— У меня был гендерный кризис… — начал Роберт.

— Гендерный кризис? У тебя?! — недоверчиво переспросил Черч. — Что за чушь…

—… и сенатор Данкан отказался от прав опеки, чтобы я не нервничал, — продолжил Роберт. — Потом умер мой новый опекун, а его брат…

— Стоп! — приказ Черча, как всегда, прозвучал жестко и категорично. Управляющий вытащил декодер, присоединил его к ошейнику и принялся сосредоточенно считывать данные.

Роберт терпеливо ждал.

— Мда, — протянул Черч, пряча декодер в карман. Внимательно посмотрел на Роберта, и под этим взглядом питомец привычно опустил голову. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что последует дальше. Черч никогда не отличался мягкостью, так что вопрос «Это еще что за поведение, парень?» можно было бы счесть вершиной снисходительности. В прежние времена неудовольствие Черча выражалось в пощечинах, но Роберт надеялся, что правила Стейтонвилля не позволят нумеру распускать руки.

Черч сосредоточенно рассматривал Роберта, и тот по обыкновению произнес:

— Я понимаю, доктор, я виноват… Я проявил несдержанность…

— Забудь! — объявил нумер, и Роберт в изумлении поднял голову. — Вся эта история не стоит даже конфетной обертки в урне.

— Но ведь я…

— Да-да, я прочитал, — нетерпеливо перебил Черч. — И я повторяю — забудь. Это дело совершеннейшая чепуха, — заявил нумер, приведя Роберта в полную растерянность. Он ждал от нумера гнева, сурового выговора, возможно, затрещины, но не этих слов. — Да, я знаю, ты привязан к опекунам, — более мягко заговорил доктор. — Ты уважаешь куратора. Это естественно. Но пойми, Бобби, Данкан старик, он давно забыл о естественных реакциях мужского организма. Не думай, что я пытаюсь уронить сенатора в твоих глазах, — продолжал он, заметив смятение во взгляде Роберта. — Данкан прекрасный человек, замечательный организатор и хозяйственник, но некоторые вещи ему уже не доступны. В твоем поведении не было ничего из ряда вон выходящего. Ну, решил ты проветриться после отказа в паре, так это вполне естественный шаг. Что — девчонка кругами вокруг ходила, так? Еще, наверное, тяжко вздыхала, за руку брала… Скажешь, нет?

Роберт молча кивнул. Черч хмыкнул:

— Естественно, ничего нового тут не придумано, — подвел итог нумер. — Поэтому повторяю — забудь. Я еще поговорю с твоим тьютором. У тебя ведь Таненбаум? — уточнил управляющий. — Прекрасно, добро пожаловать в класс лучших!

Роберт с некоторым недоумением взглянул на нумера, а потом сообразил, что, видимо, Таненбаум был тьютором еще и у Черча, и, значит, они действительно принадлежат к одному классу. Об особой связи учеников одного класса вне зависимости от лет учебы и специальности Роберт уже слышал, он только не мог понять, хорошо оказаться одноклассником Черча или плохо. А потом вспомнил, что раздумывать над этим уже некогда — опоздать еще и на второе занятие было бы верхом идиотизма.

— Простите, доктор, но я должен торопиться на занятие, — почтительно проговорил Роберт. — Мне не хотелось бы опоздать.

— Не беспокойся, я поговорю с твоим преподавателем, — отмахнулся Черч. — Хотя… — во взгляде нумера проскользнула насмешка. — Ты, часом, собираешься не на практические занятия по оценке экономической эффективности домоуправления?

— Да… — осторожно подтвердил Роберт.

— В таком случае, тебе не удастся опоздать, даже если очень захочется, — объявил нумер. — Потому что эту часть курса веду я.

***

От занятий Роберт освободился только к вечеру. Таненбаума на рабочем месте уже не было, и Роберт отправился к тьютору на квартиру. Больше всего на свете Роберту хотелось покончить с отвратительной ситуацией как можно скорей, поэтому к коттеджу профессора молодой человек шел быстрым решительным шагом. А еще его слегка потряхивало от предстоящего, и в желании справиться с пошедшими вразнос чувствами Роберт то и дело срывался на бег.

— Роберт? Рада тебя видеть, мой мальчик. Хочешь пирожок? Эффи сегодня напекла целую гору…

Жена профессора как всегда была доброжелательна и гостеприимна. Точь в точь, добрая бабушка, встречающая внука. Все это было очень мило и почти по гамильтоновски, и если бы не причина, по которой Роберт вынужден был явиться в «гости» к тьютору, он мог бы даже поверить в идиллическую картинку. Однако верить не получалось, особенно, когда Роберт вслушался в болтовню свободной Таненбаум.

— Тебе надо почаще заглядывать к нам, малыш, — непринужденно щебетала старушка. — Эдгар говорит, ты слишком много занимаешься и совсем не следишь за своим здоровьем. А это нехорошо, старших надо слушать, — жена профессора шутливо погрозила пальцем. — И, кстати, о здоровье… В рекреационном секторе есть две девочки, которым ты очень нравишься. Я знаю, все вы бегаете к фонтану, но для здоровья и успехов в учебе гораздо лучше придерживаться постоянного расписания. Я вас познакомлю…

— Я вам очень признателен… — сбивчиво проговорил Роберт. — Но… извините, что не могу обсуждать это сейчас, но я пришел к профессору по делу…

— Ну, конечно, малыш, у тебя всегда дела, — улыбнулась свободная. — Но все равно подумай над моим предложением. Эдгар, дорогой, — возвысила голос жена профессора, — к тебе Роберт. И судя по его лицу, — ничуть не снижая голоса, добавила свободная, — он где-то нашалил…

Роберт до боли закусил губу. В голову некстати полезли мысли, как много рассказывает тьютор жене.

— Эдгар в гостиной, — с улыбкой проговорила свободная. — Не стесняйся, Роберт, проходи… Мы с Эдгаром всегда рады ученикам… И возьми пирожок…

Роберт попытался отказаться от угощения, но свободная так навязчиво совала ему тарелку, что ученик догадался, что дальнейшие сопротивление бессмысленно и лишь задержит решение его главной проблемы. Почти с ненавистью питомец стиснул в руке выпечку профессорской домашней мебели и хотел уже войти в гостиную, но на пороге столкнулся с Таненбаумом, видимо, удивленным его медлительностью.

Тьютор взглянул на красного от смущения Роберта, на жену, на злосчастный пирожок в руке ученика и понимающе кивнул. Роберту захотелось провалиться сквозь землю.

— На твоем месте я бы его съел, Роберт, но несколько позже, — с улыбкой заметил профессор. — Софи, дорогая, упакуй Роберту пирожки — он возьмет их с собой.

Молодой человек с облегчением вернул пирожок на тарелку и прошел в гостиную вслед за Таненбаумом. И остановился.

Если день начинается неудачно, то нет оснований надеяться, что закончится он хорошо. Профессор Таненбаум был не один, и уже одно это было неприятно. Что еще хуже — гостем тьютора оказался Черч.

Роберт машинально склонил голову.

— Добрый вечер, доктор…

— Извините, Джесс, — доброжелательно проговорил профессор, — но сначала я решу проблему ученика, а потом мы поговорим. Идем, мой мальчик, — с этими словами профессор махнул рукой на кабинет.

Роберту полегчало. Разговор наедине был гораздо удобней признаний в присутствии доктора. Питомец сел в кресло перед массивным письменным столом и глубоко вздохнул перед тем, как начать разговор.

— Так что случилось, сынок? — голос профессора вырвал попаданца из задумчивости.

— Я получил штрафную карту, — выговорил Роберт и передал тьютору красную пластиковую карточку.

Таненбаум невозмутимо вставил ее в свой планшет. Бегло просмотрел информацию. На мгновение задумался.

— Опоздание на занятие, — негромко проговорил он. — Как такое могло случиться?

— Я проспал, — признал Роберт. На какой-то миг молодому человеку показалось, будто ему нечем дышать.

Выражение лица тьютора не изменилось:

— А почему тебя не разбудил Тед?

— Он разбудил, — торопливо возразил Роберт, испугавшись, что подвел товарища. — Но у него сегодня выходной…

— Ну, да, конечно, — вспомнил Таненбаум. Он задавал уточняющие вопросы, проверял расписание Роберта, давал советы, как после напряженных занятий лучше всего достигать расслабления и наслаждаться здоровым сном, так что молодой человек с удивлением понял, что профессор действительно волнуется из-за случившегося и вовсе не жаждет раздавать наказания направо и налево. А потом Таненбаум вытащил декодер и велел Роберту подойти ближе.

— Я активировал твой будильник, — сообщил тьютор после окончания ввода данных. — Стандартное время побудки — половина седьмого. Правда, ты бегаешь по утрам, но тут уж тебе придется просыпаться самостоятельно, а если проспишь — это не страшно, по крайней мере, выспишься.

— Спасибо, — Роберт понял, что сейчас начнется самое неприятное.

— А теперь поговорим о взыскании…

Сердце Роберта пропустило удар. Таненбаум смотрел на него с сочувствием — с искренним сочувствием и пониманием, и это сочувствие совсем не походило на отношение сенатора Данкана. Роберт вновь ощутил непреодолимое желание провалиться сквозь землю — в другое полушарие, на луну или сразу в другую галактику. Потому что выбора у него не было.

— Роберт, я понимаю, как ты относишься к взысканиям. Возможно, излишне чувствительно, и я не могу сказать, что это хорошо. Но это факт, и потому я не настаиваю на взыскании, которое мы с тобой выбрали на собеседовании, — проникновенно произнес Таненбаум. — Можно вернуться к наказанию, которое выбрал твой опекун.

На мгновении Роберт почувствовал облегчение, но оно почти сразу исчезло.

— Но тогда мне придется изменить режим занятий, — проговорил он.

— Да, — согласился тьютор. — Иначе тебе просто не хватит времени и сил.

Роберт стиснул пальцы. Тотальный контроль, отсутствие даже видимости выбора, удушающая «забота» Софи Таненбаум — погружаться в это на два долгих года было немыслимо.

— Я должен продолжать учебу с прежней интенсивностью, — прошептал Роберт. — К тому же… — ученик с силой потер лицо, — я должен стать своим. Я обнаружил, что меня и учеником-то не считают… и только сегодня, после штрафной карты…

— И это тоже, — согласился Таненбаум. — Я рад, что ты это понимаешь, Роберт. Тебе предстоит жить в нашем мире долго — всю жизнь, и тебе необходимо полностью интегрироваться в обществе. Сейчас этот процесс далек от завершения, но при должном старании с твоей стороны он должен закончиться успешно. Ты уже предпринимаешь необходимые для этого шаги — ты сразу пришел ко мне и, в отличие от Арчи, не пытался оттянуть неизбежное, ты здраво оценил связь с окружающим тебя обществом и принял правильное решение. Но не забудь еще один момент. Для того чтобы стать алиеном и даже гражданином, не обязательно проходить все ступени общественной лестницы. Но для руководства людьми ты должен понимать механизмы управления. Во всех их проявлениях.

Роберт ошеломленно поднял голову. Неожиданно он почувствовал себя боксером, пропустившим удар.

— Но… мне ведь нельзя работать с людьми, — пробормотал он.

— Да, сейчас — нельзя, — подтвердил тьютор. — Ты пока не готов. Но лет через пять-шесть… Что такое пять-шесть лет, Роберт? Ты даже не заметишь, как они пролетят. Но за эти пять-шесть лет ты должен научиться искусству управления. Наши граждане обучаются этому с рождения, — напомнил профессор. — Я признаю, ты не виноват в том, что родился не в самом развитом мире и попал к нам уже взрослым. Но в силу этого твое обучение должно быть более интенсивным и ты должен на собственном опыте испытать существующие управленческие механизмы, только так в будущем ты сможешь адекватно их применять.

— Конечно, ты можешь сказать, что неплохо поработал в Гамильтоне со своим «Вифлеемом», — продолжил вдохновенную речь Таненбаум, так и не дождавшись ответа ученика. — Только пойми, Гамильтон — это очень простое, однородное общество, крайне консервативное и негибкое, как и все отсталые сообщества. Но ведь тебе уже приходилось видеть и других людей, не так ли? Семейство Эллендеров, к примеру.

Роберт слушал тьютора, испытывая страстное желание ущипнуть себя, чтобы вернуть ощущение реальности.

— У тебя отсутствуют навыки общения с такими людьми, — заметил Таненбаум. — Ты должен научить не только общаться, но и управлять людьми из разных социальных страт — питомцами всех уровней, нумерами, алиенами и свободными…

Роберт вновь ощутил себя боксером, пропускавшим удар за ударом. Таненбаум говорил о государственных институтах, о промышленности, науке и различных социальных группах, и Роберт вынужден был признать, что ничего не знает о мире, в который попал. Только сейчас он понял, как мало видел за два с половиной года жизни в рабстве. Только сейчас догадался, каким сложным по структуре был новый мир. Весь его прошлый жизненный опыт летел к чертям! Там, в оставленном мире, он жил в большом открытом обществе, где при всем имущественном неравенстве не существовало непреодолимых преград между различными социальными группами. Свободный мир состоял из замкнутых сословий, в каждом из которых наличествовала крайне сложная иерархия.

Роберт казалось, будто он угодил на какие-то безумные качели. Вверх-вниз, вверх-вниз и опять вверх и вниз… Он не мог понять, почему Таненбум все это ему говорит. Почему его то бросают в самый низ здешней иерархии, то сулят управление людьми. Собственная гипотеза об эксперименте объясняла многое, и все же Роберт не мог понять его цель. И почему он?!

— А что тебя удивляет, Роберт? — поинтересовался Таненбаум, глядя прямо в глаза ученика. — Обе твои специальности подразумевают управление людьми, и, к счастью, у тебя есть способности в этой сфере. Ты не просто домашний любимец, Роберт, ты любимец сенатора, а это немалая ответственность. Да, я признаю, есть любимцы, которые всю жизнь будут выполнять роль компаньонов при опекунах, развлекать их и давать возможность восстановления после тяжкого труда. Однако любимцы А-Плюс, а их совсем немного, занимаются другим. Институт любимцев — это школа управленческого аппарата под руководством опытных и ответственных людей. В силу этого сенаторские любимцы изучают больше специальных дисциплин, чем все прочие…

В голове Роберта кружил вихрь мыслей, сравнений, образов, но, в конце концов, все они уступили место одной картине. Молодой человек представлял себя на скоростном шоссе, где, случайно пропустив поворот, вынужден мчаться в общем потоке без надежды свернуть раньше, чем через сотню-другую миль. Эта картина не оставляла его на протяжении всей речи профессора, и исчезла только тогда, когда Таненбаум протянул ему красную карту тем жестом, которым обычно протягивают руку при прощании.

— Ну что ж, Роберт, ты знаешь, где находится дисциплинарный корпус.

Роберт сжал в правой руке кусок пластика и встал. Качели ухнули вниз, но это было даже хорошо, потому что Роберт уже достиг нужной степени отрешенности, которая приходила к нему в самые неприятные моменты жизни. И даже пакет пирожков в левой руке не вызывал никаких чувств.

— Я должен принести какой-нибудь документ? — уточнил Роберт.

— Нет-нет, ничего не нужно, — успокоил тьютор. — Авторизация проходит автоматически. Но если после процедуры тебе захочется поговорить со мной, мой дом открыт для тебя в любое время суток.

Роберт почтительно склонил голову и вышел. Если бы он оглянулся, то заметил бы профессора Таненбаума, который стоял у окна и провожал его задумчивым взглядом. Но Роберт слишком торопился, чтобы оглядываться.

— Замечательный мальчик, — Таненбаум отошел от окна.

— Вы волнуетесь за него, профессор?

— Естественно, Джесс, волнуюсь, — Таненбаум удобно расположился в кресле и указал гостю на чай. — Он мой ученик и у него проблемы. Не могу сказать, что его адаптация прошла наилучшим образом, — тьютор озабоченно нахмурился. — В принципе, ситуация банальна, но для этого ученика она является серьезным психотравмирующим фактором.

— И все же вы решили подвергнуть его стрессу, — Черч поднял чашку и сделал глоток. Чай был именно таким, как он любил. Впрочем, в доме учителя все было идеально.

— Это было необходимо, Джесс, — устало ответил Таненбаум. — Если вы правы, и парень действительно завалил первичные тесты, это может означать, что у него низкая устойчивость к стрессу. Моя задача, как тьютора, научить его справляться с проблемами. Парень получает не те специальности, где слабая стрессоустойчивость может быть приемлемой.

Доктор Черч задумчиво подул на чай.

— Я три месяца наблюдал за ним, профессор, в том числе в такой травмирующей ситуации, как инвентаризация. Конечно, я не собирался усложнять ему жизнь, но у тех олухов все зашло так далеко, что мне пришлось проводить оценку по наиболее жесткому сценарию, — почти извиняющимся тоном проговорил бывший управляющий. Попытка оправдаться была настолько необычна для Черча, что Таненбаум в изумлении приподнял бровь. — И все же парень держался молодцом, — заметил нумер.

— А потом дважды сорвался, — как бы между делом напомнил Таненбаум.

— Весь этот «гендерный кризис», профессор, вина Данкана, — возразил Черч. — Никогда бы не подумал, что сенатор способен на такой ляп, — нумер сокрушенно покачал головой. — Создание пары для обеспечения благоприятной психологической обстановки и получение потомства — это вообще разные задачи! Не понимаю, к чему было их смешивать… — пожал плечами нумер. — Ну, догадался бы парень через пару месяцев, что девчонка для него глуповата… опять же она бы сообразила, что он для нее слишком умен — и все отношения сошли бы на нет сами собой. Так нет же!...

— Хорошо, — кивнул Таненбаум. — Положим, вы правы и Данкан создал проблему на пустом месте, а тот парнишка, что занимался Робертом в Службе адаптации, в силу молодости попал под влияние сенатора. Хорошо, такое возможно, — тьютор аккуратно поставил чашку, словно точку в деле. — Да и второй срыв в доме Бэль Эллендер больше смахивает на попытку замять скандал, признаю, — профессор некоторое время задумчиво смотрел прямо перед собой, а потом наклонился вперед. — Но все это не объясняет тот факт, каким образом парень с таким интеллектом и специальностью угодил в домашнюю мебель. Чтобы такое случилось, надо не просто завалить тесты, их надо завалить вхлам. А это и есть низкая стрессоустойчивость, — подвел итог Таненбаум. — Парня надо воспитывать, учить переживать стресс. Учить контактировать с женщинами…

— Я не заметил у него каких-то проблем в этой сфере, — возразил Черч.

— Джесс, — профессор погрозил бывшему воспитаннику пальцем. — Я ведь не лезу в экономику, давайте, и вы не будете лезть в психологию. Так или иначе, все проблемы парня связаны с женщинами. Парень должен учиться переживать стресс.

Черч повертел в руках чашку, потом осторожно поставил ее на блюдечко.

— Но что мы вообще знаем о чувствах человека, который в один миг потерял семью, друзей, знакомых — весь мир? — проговорил, наконец, он. — Когда я представляю, что из-за какого-то прокола мог бы лишиться всего этого, — нумер неопределенно повел рукой, — мне делается жутко, а уж я-то не страдаю излишней чувствительностью…

Таненбаум усмехнулся:

— Господь с вами, Джесс, нам это не грозит. Слава Богу, стихийный прокол имеет четкую локализацию и не работает в ту сторону.

— Это радует, — неожиданно серьезно произнес Черч.

Тьютор вновь изумленно приподнял бровь. Черч напряженно смотрел в никуда. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина. Прежде Таненбаум и не предполагал, что у бывшего ученика могут быть такие причудливые страхи. Чтобы кто-то боялся прокола?! Это было абсурдно. Это ни в какие ворота не лезло. Если только… Таненбаум мысленно пожурил себя за недогадливость — судя по всему, неугомонный энтузиаст Джесс Черч панически боялся перемен. Это многое объясняло. Воистину, вечер был богат на сюрпризы!

— И это все, что вы хотели мне сказать? — проговорил, наконец, профессор. — Никогда не думал, что вас интересует физика прокола…

Черч энергично покачал головой.

— Нет, конечно, нет, — сообщил он. — Понимаете, профессор, я веду у парня один из курсов, и мне бы хотелось давать ему дополнительные задания по менеджменту. Надеюсь, вы не против?

— Побойтесь Бога, Джесс, — отмахнулся профессор. — Парень и так перегружен.

— Но у него талант, — возразил Черч. — С моей стороны было бы расточительством упустить такой алмаз. Он нужен обществу!

Таненбаум устало провел рукой по лицу.

— Да, Джесс, талантов у парня много, я бы даже предпочел, чтобы их было поменьше, — признал он. — Обилие талантов основательно осложняет парню жизнь и вносит в нее элементы хаоса. Вы уже пытались сделать из него управляющего…

— Ну, естественно, — подтвердил Черч.

— …потом из него хотели сделать художника…

Черч недовольно поморщился.

— … врача…

Управляющий уставился на бывшего наставника в полном изумлении.

— … привлечь к книгоизданию…

Нумер пренебрежительно фыркнул.

— …и, наконец, выучить на строителя, — подвел итог Таненбаум.

Черч хотел что-то сказать, но профессор остановил его движением руки.

— Давайте остановимся на этом, иначе парень просто сляжет от перегрузки, — объявил тьютор. — Пользуясь вашей же терминологией, — продолжил профессор, — давайте не будем дробить этот алмаз. Его следует огранить, а уже потом решать, в какую оправу поместить. Сейчас у парня два пути: как домашнему любимцу работать в администрации сенатора или, как проектировщику, заниматься социальным строительством. У него получается и то, и другое. Но лично я не вижу его в вашей сфере деятельности.

Джесс Черч с сожалением вздохнул:

— То есть вы мне его не дадите?

— А каким образом вы собираетесь его опекать, Джесс? — развеселился Таненбаум. — При таком диагнозе его опекуном может быть только сенатор. Или консул.

— Есть аренда, — напомнил нумер. — А Томпсон человек ответственный — он вряд ли будет против.

Таненбаум откинулся на спинку кресла и пару мгновений любовался бывшим учеником:

— В таком случае, Джесс, вам все же придется как-то разобраться со своим статусом, — объявил психолог. — Я уже сбился со счета, сколько раз вы уверяли меня, будто у вас нет времени, чтобы подать документы на алиена. То вы тестируете какие-то проекты, то вытаскиваете из ямы очередных олухов, то граните новый алмаз… Но на этот раз вам не удастся избегнуть решения. Если вы хотите иметь хоть какой-то шанс работать с парнем, вам придется все же подать документы. И поторопитесь — в этом квартале прием документов подходит к концу, — напомнил Таненбаум.

Нумер озабоченно сдвинул брови.

— И вот еще что, Джесс, — после небольшой паузы заговорил тьютор. — Я понимаю, вы умеете убеждать, и, возможно, вам удастся договориться с Томпсоном, но договор с опекуном отнюдь не главная проблема. Главная проблема — сам парень, — сообщил профессор. — Да, в целом он хороший мальчик, но отнюдь не тот ангелочек, которым кажется. Парень лжет, вот в чем проблема… — профессор недовольно поджал губы.

Черч протестующе поднял голову:

— Но я никогда…

— Да-да, я понял, что вы хотите сказать, Джесс, — перебил бывшего ученика Таненбаум. — Вы никогда не замечали за ним склонности ко лжи, — почти торжественно провозгласил тьютор. — Вот поэтому-то вы кризис-менеджер, а я — психолог, — уже другим тоном пояснил он. — Увы, Джесс, парень лжет даже в разговорах о своих устремлениях, — с тяжким вздохом признал профессор. — Конечно, логично предположить, что причина лжи кроется в отсутствии у парня каких-либо стремлений и целей. Подобное случается, и если это так, то мне, как тьютору, надо будет лишь поставить перед мальчиком цель. Но, видите ли, в чем дело, Джесс, — Таненбаум сокрушенно покачал головой, — это только гипотеза, причем самая безобидная. А вот для определения реальной причины лжи парнишки данных пока нет.

Профессор помолчал.

— Но сам факт лжи тревожен, особенно, учитывая таланты парня и его интеллект, — подвел итог Таненбаум.

Джесс Черч сосредоточенно потер подбородок. Задумался.

— И все же, профессор, — вновь заговорил он, — я понимаю, вы наблюдаете парня уже дольше, чем я, но я наблюдал его в более…— нумер остановился, подыскивая слова, — в более тесной обстановке. Не думаю, что кто-то знает его лучше меня. Он трудолюбив…

— Не отрицаю, — согласно кивнул тьютор.

— … и ответственен. Вы не представляете, с какими искушениями он сталкивался у Рейбернов, но никогда не терял головы. Кстати, единственный среди питомцев, — подчеркнул нумер. — Нет-нет, профессор, Роберт не вызывает у меня чувства какой-либо тревоги, ни тогда, ни теперь, — упорствовал Черч. — А ложь и срывы… Парню просто фатально не повезло с опекунами. У какого еще питомца они менялись так часто?

— У сиделок, Джесс, — мягко напомнил Таненбаум.

— Да, бросьте, профессор, — отмахнулся Черч. — Сиделки не в счет, они всегда были сами по себе…

— Хорошо, — кивнул тьютор, — предположим, вы правы, но тогда это возвращает нас к началу разговора — я имею в виду низкую стрессоустойчивость питомца. Кстати, не хотите посмотреть доклады Роберта на прецепториях? — резко сменил тему беседы Таненбаум. — Это представляет некоторый интерес…

Видеозаписи выступлений Черч смотрел, чуть не открыв рот. И только когда профессор остановил просмотр, ошеломленно пробормотал:

— Никогда не видел его таким…

— Вы по-прежнему утверждаете, что знаете его лучше всех? — поинтересовался Таненбаум.

— Это же практически готовый алиен! — как будто не слыша профессора, воскликнул нумер.

— Внешне — да, — кивнул психолог, — если бы не ложь. — Таненбаум наставительно поднял указательный палец: — Лгущий алиен — это нонсенс. Лучше посмотрите еще один доклад. Это представление первой самостоятельной работы парня, — пояснил тьютор. — Достаточно нетрадиционной, надо признать, — небрежно добавил он.

На этот раз Черч был готов к сюрпризам, и все же при первых словах Роберта сначала подался вперед, словно боялся что-то упустить, а потом впился взглядом в экран почти с хищным интересом.

— Вот, я же говорил! — воскликнул, наконец, Черч и торжествующе хлопнул по подлокотнику кресла. — Парень сам дошел до того, о чем я постоянно твержу всем — к чему это пускание пыли в глаза?! — Черч требовательно посмотрел на тьютора, словно и правда ждал от него ответ. — Размах проекта и соответственно затраты на его реализацию должны определяться его назначением, а не желанием показать неимоверную мощь. Я всегда был уверен, что из парня получится прекрасный кризис-менеджер! Приятно быть правым…

Таненбаум лишь улыбнулся.

— Подавайте документы, Джесс. Сначала документы, а потом решение всех остальных проблем.

Когда довольный нумер покинул коттедж профессора, Таненбаум вновь вернулся к делу ученика. Ничего принципиально нового Джесс не сообщил, и все же его впечатления отбрасывали какой-то иной отсвет на ситуацию. Пришедшая с кухни жена привычно болтала милую чепуху, и профессор время от времени столь же привычно кивал, создавая видимость участия в беседе. Как всегда Софи обсуждала его воспитанников, их подружек, сетовала, что давно не видела сыновей, а также Томаса с женой, нахваливала пирожки и рассуждала о поездке в столицу. Все было, как обычно, до тех пор, пока Софи не встрепенулась, загоревшись новой идеей:

— Эдгар, дорогой, Роберт такой милый мальчик, может быть, ты подберешь для него пару? Ну, сколько ему бегать к фонтану? Мальчика надо поощрить. Я как раз знаю двух девочек…

— Я подумаю об этом, — рассеянно проговорил Таненбаум и остановился. Сама того не зная, жена навела его на прекрасную мысль. Общение с женщинами — особенно если это были агенты Службы психологической поддержки — прекрасно решало многие проблемы, в том числе и проблемы лжи. Но в данном случае, профессора волновало не это. Он вспомнил, что в деле Роберта была одна очень странная отметка о нежелательных контактах.

Психолог быстро просмотрел документы и удовлетворенно кивнул. Это была не аберрация памяти, а вполне реальная рекомендация. И если полный запрет на контакты с Робертом для писательницы Бэль Эллендер и студентки Юнис Честертон был логичен и необходим, то нежелательность контакта с доктором Джен Сазерленд не имела никаких разумных обоснований. В деле Роберта отсутствовали данные о предыдущих отношениях с агентом службы психологической поддержки, а собственные наблюдения профессора свидетельствовали об одном — доктор Сазерленд была прекрасным профессионалом и многообещающим психологом, работа которой практически всегда приводила к желаемому результату.

Таненбаум подавил искушение немедленно позвонить Томасу, решив, что данную лакуну в деле Роберта будет несложно восполнить информацией из дела доктора Сазерленд. И оказался прав. Хотя и не сразу, но многоопытный тьютор обнаружил, что связывало ученика и агента Службы психологической поддержки — общее попаданство.

Профессор отложил планшет и задумчиво потер подбородок. Что-то с этим попаданством было не так. Заваленные Робертом тесты? Недоработка Службы адаптации на стадии сортировки? Что-то еще?

Самый простой способ установить истину был очевиден — свести вместе Роберта и Джен Сазерленд. В условиях большого питомника и под его чутким присмотром это не могло причинить мальчику вреда.

Оставалось лишь правильно все организовать.

***

Абсурд был основой его жизни.

Роберт рад был бы опровергнуть это утверждение, но толку от этого не было никакого. Да и как еще можно было назвать его образ действий? Вот он, взрослый тридцатилетний мужчина, идет — нет, даже и не идет, а бежит — на порку, и при этом нельзя сказать, будто его заставляют это делать. Формально он имел все возможности сказать «нет», но стоило ему воспользоваться поблажкой, и он навсегда остался бы несмышленым деткой, без всяких надежд и перспектив.

Попаданец в который раз удивился, до чего похожими могут быть внешне несхожие миры. В прежней жизни при вступлении в закрытые студенческие сообщества, все эти «Альфы, гаммы, эпсилоны», вполне приличные люди тоже ухитрялись придумывать для новичков испытания погаже… словно дикари во время инициаций, но без этих испытаний ты не мог стать своим.

«Вот, так и надо об этом думать, — внушал себе Роберт, взбегая по широким ступеням дисциплинарного корпуса. — Это просто инициация. Ничего больше».

Двери разъехались в стороны, в ошейнике Роберта что-то пискнуло. Судя по всему, это и была обещанная Таненбаумом авторизация.

Огромный холл, ассиметричный узор пола, странные люстры, напоминающие космические объекты, успокаивающие панно на стенах… Если бы не ознакомительная экскурсия по прибытии в Стейтонвиль Роберт ни за что бы не догадался, для чего предназначен этот дворец в стиле хай-тек. Где-то здесь должны были находиться терминалы для распределения учеников, вспомнил Роберт и завертел головой в попытке их отыскать.

— Тебе помочь, ученик? — Служитель Стейтонвиля был преисполнен внимания, и молодой человек торопливо протянул пластиковую карту.

— У меня…

— Конечно, ученик, давай подойдем к терминалу, — предложил нумер, и Роберт с удивлением понял, что устройство располагалось чуть ли не у него под носом. С терпением и доброжелательностью служитель разъяснил, куда надо поместить карту, передал Роберту отпечатанный билет, досконально разъяснил значение цифр и букв на документе.

— Спасибо, доктор, — проговорил Роберт, судорожно сжимая билет электронной очереди.

— Не за что, сынок, — улыбнулся нумер. — Если хочешь воспользоваться лестницей — это налево. Лифты направо. Надеюсь, процедура пойдет тебе на пользу.

Поднимаясь на третий этаж в прозрачном лифте, Роберт размышлял о том, в какие прекрасные одежды облачаются самые отвратительные явления. Светлые просторные коридоры, частые указатели, доброжелательные служители — и никаких следов принуждения и страха. Дисциплинарный корпус напоминал не место наказания, а роскошную клинику.

Роберт свернул вслед указателю и понял, что пришел на место. Искомый сектор «С» представлял из себя небольшой уютный холл. Зеленое ковровое покрытие смягчало шаги. Бежевые диванчики так и приглашали разместить на них кости. Низкий столик был заставлен пластиковыми стаканчиками и бутылками с минеральной водой. На диванчиках в ожидании очереди сидели пять или шесть учеников. На редкость спокойный и даже благостный вид. Если бы не ряды дверей с номерами и не мысли о том, что за ними ждет.

— Номер 14С, — раздалось из динамика под потолком, — кабина номер 2.

Один из учеников поднялся с места и направился к указанной двери, чуть не столкнувшись с мужчиной, уже выходившим с «процедуры». Ни на кого не глядя, наказанный вышел прочь. Роберт тяжко вздохнул и сел на свободное место, подальше от остальных. Его номер был двадцать вторым «С». Ближайший из учеников сосредоточенно уставился в планшет, парнишка лет двадцати глазел в окно, еще двое оживленно обсуждали какого-то Пита, а Роберт гадал, с какого срока отсчитывались номера очереди — с начала месяца, недели или с нынешнего утра?

— Номер 15С кабина номер 8.

К удивлению Роберта, очередь двигалась быстро. Два болтуна направились в кабины почти одновременно, затем пришел черед мужчины с планшетом, а еще через пару минут Роберт обнаружил, что остался в холле один.

— Номер 22С кабина номер 1.

Роберту показалось, будто сердце пропустило удар. Во рту стало сухо. Молодой человек встал, глубоко вздохнул и шагнул к нужной двери. И мир не рухнул.

Нумер лет пятидесяти протянул руку, и Роберт замешкался, не понимая, чего от него ждут.

— Первый раз? — Голос служителя привел Роберта в чувство.

— Да, доктор…

— Ну-ну, парень, не надо так нервничать, — мягко произнес нумер, доброжелательно кивая. Роберту показалось, что он уже где-то видел этого человека. Возможно, на «сортировке». — Давай свой талон.

Роберт молча протянул смятую бумажку, и нумер еще раз кивнул:

— Вот и хорошо. А теперь о процедуре… Беспокоиться тебе не о чем, здесь все совершенно стерильно.

«И это единственное, что волнует питомцев?» — промелькнуло в голове Роберта.

— Процедурный станок специально разрабатывался, — продолжил разъяснения служитель, — и позволяет принять наиболее удобную для тебя позу. Видеорегистратор включен…

— Зачем?! — вскинулся Роберт.

— А вдруг ты решишь, что процедура была проведена с нарушениями, — терпение нумера было безгранично. — Тогда ты сможешь подать апелляцию, и эта запись будет использована при ее рассмотрении.

— Не надо… — прошептал Роберт.

— Как знаешь, — пожал плечами служитель. — Тогда подпиши отказ от видеофиксации.

Роберт торопливо подмахнул бумагу и почувствовал, как с его плеч свалился дом.

— Ну, вот и все, парень, запись отключена. А теперь быстренько раздеваемся, складываем вещи вот сюда и ложимся!

«Это просто инициация, — напомнил себе Роберт, укладываясь на станок. — Ничего особенного».

— Надеюсь, эта процедура пойдет тебе на пользу.

Когда все закончилось, Роберт не сразу сообразил, что может встать, и тогда нумер склонился над ним, с беспокойством коснувшись плеча:

— Эй, парень, с тобой все в порядке?

Молодой человек опомнился:

— Да, доктор… все в порядке… спасибо.

Поднялся. Принялся торопливо одеваться.

— Если что-то не так, — продолжал нумер, — обязательно обратись к тьютору.

— Спасибо, доктор… все хорошо.

Инициация была пройдена. С ним ничего не случилось. Вот только в ближайшую неделю спать ему предстояло лишь на животе.

Роберт молча подхватил пакет с пирожками и вышел. В холле опять было людно.

— Номер 29С кабина номер 1…

Ученик лет сорока поднялся с дивана. Работа корпуса шла своим чередом. И — быстро, действительно быстро, не более четверти часа на всё про всё — в этом Тед оказался прав. Можно было идти к себе…

Тед как раз готовился к очередному тесту, но при виде Роберта оторвался от работы:

— Привет! Ты как? — и привычное беспокойство, от которого неожиданно потеплело на душе.

— Нормально, — Роберт водрузил на стол пакет с пирожками и огляделся, пытаясь сообразить, как бы сесть поудобней.

— А это что?

— Угощенье от Софи Таненбаум…

— Здорово! — Тед радостно потер руки и сразу же полез за пирожком. — Повезло нам с тьютором! — через минуту сообщил будущий инженер с набитым ртом.

— Не то слово, — привычно согласился Роберт.

— Эй, а ты чего не ешь?

— Не хочется, — вяло отозвался Роберт, неожиданно ощутив жуткую усталость.

— Так вкусно же! — Тед даже возмутился. — Давай, жуй…

— Аппетита нет, — отмахнулся попаданец и взялся за планшет.

— Вечно ты все усложняешь, — проворчал Тед. — Как будто и правда обычный детка. Ты хоть энергетический коктейль выпей… А то куда это годится…

Роберт рассеянно кивнул и принялся за работу. Ему никак не удавалось устроиться, и с каждой новой попыткой нормально сесть, в душе крепло желание взять подушку. Но ведь назавтра с подушкой на занятия не пойдешь.

Зато утром Роберт убедился, как изменилась его жизнь. То один, то другой ученик приветствовал его с самым дружелюбным видом. Его окликали, приятельски хлопали по плечу, дважды приглашали на вечеринки, трижды в кино, а один раз предложили погонять в перерывах между занятиями мяч. И делали это те самые «шурупы», что еще недавно едва его замечали.

Они знали, что с ним случилось накануне, понял Роберт, знали и полагали, что все прошло так, как надо. С сочувствием в Стейтонвиле дело обстояло плохо, зато отныне они признали его своим.

«Гамма, каппа, эпсилоны» были вечны.

Глава 23

Об опекунском дне Роберт вспомнил всего за пару дней до самой даты, и для него подобная забывчивость оказалась большой удачей. Если бы Тед знал о предстоящем событии хотя бы за неделю до приезда Томпсона, он бы не дал товарищу ни минуты покоя. Два дня Тед психовал так, как будто решалась его судьба. «Ты представишь меня опекуну? — то и дело спрашивал «шуруп», взволнованно переставляя с места на место вещи на столе. — И скажешь, что я лучший в группе?».

Вечером накануне приезда сенатора волнение Теда перешло все границы. Будущий инженер бесцельно бродил по комнате, не в силах сосредоточиться. Наконец, не выдержав беспрестанного мельтешения перед глазами, Роберт отложил планшет и спросил:

— Ты чего мечешься? Можно подумать, ты не знаешь моего опекуна. Иногда мне кажется, что ты знаешь его лучше, чем я.

— Скажешь тоже, — вид Теда был непривычно несчастным и потерянным. — Я же только на награждении его и видел, ну, еще читал о нем…много… А ты можешь прийти к нему в любое время дня и ночи. Ты даже не представляешь, как тебе повезло!

— Во-первых, сенатор человек занятый, — возразил Роберт, — и вижу я его далеко не каждый день. И, знаешь, меня это устраивает. Во-вторых, ты сам говорил, что быть деткой — не самое лучшее, что может случиться с человеком. Ну, так и в чем мне так повезло?

Тед уставился на товарища в полной растерянности:

— Но ты же можешь с ним советоваться… Обсуждать проекты…— голос сопитомника прозвучал почти мечтательно. — Слушай, — оживился Тед, — намекни ему, что после окончания питомника меня лучше направить на нашу установку — в Маунтин-Лорен. Не надо меня в столицу. И в Рэдмонт тоже не надо!..

Роберт помедлил. Желание Теда вернуться домой было естественно, вот только представления Ричарда о долге вряд ли позволили бы ему проникнуться пониманием ситуации.

— Тед, я понимаю, ты хочешь домой, — медленно и осторожно заговорил Роберт.

— Ты что думаешь — это только из-за дома, да?! — вскинулся «шуруп». Лицо Теда стало пунцовым, но Роберт не мог решить, было это от смущения или от возмущения. — Да если хочешь знать, наша установка прокола лучшая! — с жаром сообщил будущий инженер. — И я просто хочу быть на острие науки… Что в этом плохого?! — в голосе Теда вновь послышались жалобные нотки. — Ты же можешь его попросить, а? Сенатора Томпсона послушают…

— Возможно, — осторожно согласился Роберт. — Но, видишь ли, сенатор Томпсон вряд ли послушает меня.

— Но ты же его домашний любимец, — с потрясающей убежденностью объявил Тед. — Стал бы он тебя учить на любимца, если бы не слушал.

Будущий инженер даже удивился такой недогадливости:

— Ты главное с ним поговори. Ну, чего мне работать на всяком старье? Нет, я не отрицаю, начиналось все именно там и, по своему, это даже клево — ну, знаешь, как всякие раритеты в музее, но сейчас-то все в сто раз лучше, — восторженно объявил Тед. — Да без нашей установки прокол вообще не будет работать. Поговоришь с ним, хорошо? — почти умоляюще полепетал «шуруп».

Роберт обреченно кивнул. Теда было жалко. А еще было немного странно, что с просьбами к нему до сих пор не заявились другие сопитомники. Видимо, Тед все же не имел привычки сплетничать, и уже за одно это стоило попытаться. Даже без надежды на успех.

День опекуна начался для Роберта почти как обычный выходной день. Зато сразу после завтрака пришло сообщение от профессора Таненбаума с подробным описанием визита опекуна и множеством советов. Так ученик узнал, что ему надлежит немедленно навести порядок в комнате, поскольку тьютор желает, чтобы Роберт показал опекуну, в каких условиях живет, а профессор знает, до какого безобразия способны довести свои комнаты ученики, особенно ученики частновладельческие. «Дискриминация по принципу опеки, — хмыкнул Роберт. — Кто бы мог подумать!».

Ученик окинул комнату беглым взглядом и признал, что она совершенно не соответствует страхам Таненбаума. Даже шезлонг Теда, который тот за каким-то чертом уволок с пляжа, никому не мешал, будучи спрятанным в холле за холодильник. Три месяца назад Теду здорово влетело за эту выходку, зато после наказания Таненбаум позволил парню оставить складное кресло у себя. Тед тогда битый час восхищался добротой тьютора, а Роберт подумал, что слаще морковки парень ничего не ел.

Вторым пунктом расписания была встреча Роберта с опекуном. Встреча была назначена на одиннадцать в коттедже профессора Таненбаума. Явиться на нее Роберту надлежало в парадной форме — бодрым и готовым к отчету. В 11.20 отчет должен был завершиться, и Роберт мог получить любимого опекуна в свое полное распоряжение, после чего должен был показать сенатору Томпсону свое жилье, а потом, по выбору, мог или остаться у себя, чтобы вволю наговориться, или показать опекуну свои любимые места.

На этом месте Роберт не выдержал и рассмеялся. Ничего бредовее представить себе было уже невозможно. В памяти сами собой ожили воспоминания о детских летних лагерях и о визитах туда деда. Это было воистину величественное зрелище, и надо же было дожить до тридцати лет, чтобы все повторилось! Правда, Ричард Томпсон ни по характеру, ни по возрасту и опыту не походил на Джона Томпсона, да и он сам меньше всего напоминал одиннадцатилетнего мальчишку, но несмотря ни на что, в воображении принялась разворачиваться фееричная картина: «Вот здесь я живу, а вот сюда хожу на обед… А вон там я встречаюсь с девочками — видишь тот красивый фонтан? А вот эта беседка, Дик, очень удобна, чтобы готовить уроки, правда-правда. Тебе нравится?». И щенячий взгляд в довершении.

Роберт давился от хохота, чувствуя, как по щекам струятся слезы. Следовало немедленно взять себя в руки и преисполниться серьезности. «Я — идеальный питомец и потенциальный алиен», — с трудом выговорил Роберт и несколько раз глубоко вздохнул. Успокоился. Вновь уткнулся в планшет. Прогулка, обед, еще одна прогулка и проводы сенатора. Все было ожидаемо и не слишком обременительно.

Вот только все пошло совсем не так, как планировалось.

Прежде всего, не состоялся отчет, которым стращал Таненбаум. Когда в назначенный час Роберт явился в коттедж тьютора, его встретила Софи Таненбаум со словами, что Эдгар велел подождать, потому что беседует с его опекуном… «Ну что ты, малыш, не надо волноваться, Эдгар тебя только хвалит…Ты же его любимчик, — щебетала свободная. — Посиди немного со мной… И хочешь чая с печеньем? А пирожки?»

Сидеть в гостиной с Софи Таненбаум Роберту пришлось почти час, и к концу этого часа молодой человек даже преисполнился сочувствием к профессору, вынужденному терпеть невыносимый трындеж уже которое десятилетие. А в тот момент, когда открылась дверь, и на пороге гостиной появился сам Таненбаум с Ричардом Томпсоном, Роберт испытал неподдельное счастье. Никогда еще встреча с племянником не казалась ему такой желанной.

Роберт вскочил и склонил перед свободными голову.

— Рад тебя видеть, Роберт, — сдержанно, но доброжелательно произнес сенатор.

— Я тоже очень рад, хозяин, — от души отозвался питомец. Краем глаза заметил, что Таненбаумы следят за ними с одинаково умильными улыбками, и почувствовал себя мухой, увязнувшей в сиропе.

— Думаю, Роберт, тебе не терпится поговорить с опекуном, — сказал тьютор, и Роберт с неприятный чувством заметил, что в этот момент Таненбаум чем-то неуловимо напомнил Данкана. — Я уже рассказал сенатору о твоих успехах, но, думаю, тебе тоже хочется похвастать. Не буду вас задерживать. Покажи сенатору свое общежитие, расскажи о своей учебе, но не забудь — в час я жду вас к обеду.

— Нет-нет, профессор, — протестующе поднял руку Ричард. — Это было бы прекрасно, но у меня в комитете скопилось много дел, так что я буду вынужден улететь много раньше, чем намеревался. Мне бы не хотелось лишать питомца внимания, поэтому придется отказаться от обеда. Но вот в следующий раз — вы можете на меня рассчитывать.

Ричард и Таненбаум обменялись рукопожатиями, и Роберт с облегчением подумал, что наконец-то может чувствовать себя свободным. Относительно свободным, конечно, расслабляться было рано. В общежитии было сложно остаться с Ричардом наедине, значит, для откровенной беседы лучше всего было отправиться в зоопарк… или на пляж.

— Что ж, Роберт, веди, — с добродушной усмешкой распорядился племянник.

Пару минут родственники шли в молчании, а потом сенатор разомкнул губы.

— Таненбаум тебя захвалил, но объясни мне одну вещь — почему он сказал, что твоя адаптация прошла не самым лучшим образом?

Роберт бросил на племянника косой взгляд:

— Наверное, потому, что у меня два диагноза, и я до сих пор не стал алиеном.

— Вы говорили об алиентстве? — Ричард даже остановился.

— Говорили, — подтвердил Роберт. — Судя по всему, у профессора в отношении меня большие планы. Видимо, это какой-то здешний флэшмоб — вести меня к счастью.

Сенатор нахмурился.

— Профессор Таненбаум — один из наших лучших тьюторов, — строго сообщил он. — Одно перечисление выдающихся граждан нашего мира, которых он воспитал из питомцев, займет пару страниц. И если он взялся воспитывать тебя с перспективой на алиентство — это значит, что тебе крупно повезло, и ты будешь последним идиотом, если упустишь этот шанс. Надеюсь, это понятно?

Роберт внимательно посмотрел на родственника, затем кивнул.

— Вполне. А вот это, хозяин, общежитие, где я живу, — уже другим, бодрым тоном проговорил Роберт. Ричард удивленно и с некоторым недоверием оглянулся, но вид стайки питомцев, с любопытством наблюдавших за ними с расстояния десятка шагов, напомнил ему, где он и что вокруг происходит.

— Неплохо, — одобрительно кивнул сенатор. — Надеюсь, внутри не менее уютно, чем снаружи.

— Да, хозяин, — бодро отрапортовал Роберт, — вам понравится, хозяин.

Почтительно открыть перед Ричардом дверь, пропустить вперед, провести на глазах любопытствующих учеников по коридору и холлу, еще раз открыть дверь и впустить племянника в свою комнату.

— Вот здесь я и живу…

Ричард огляделся. Казалось, он пытается нащупать подходящую тему для разговора и никак не может ее найти.

— Профессор показывал твои оценки, — заговорил, наконец, сенатор. — Признаться, не ожидал такого успеха.

Роберт только пожал плечами.

— Таненбаум сказал, ты добился и немалого личностного роста.

На это раз Роберт усмехнулся. Рассказывать Ричарду, что имел в виду тьютор, можно было лишь при твердой уверенности в отсутствии посторонних ушей, да и то следовало умолчать о некоторых педагогических приемах Таненбаума. И дело было даже не в стыде. Роберт с удивлением осознал, что стыд притупился, словно недоступная в его положении роскошь. А еще он понял, что с его ограниченными познаниями о здешнем обществе, как ни старайся, но ему еще не раз придется наведываться в дисциплинарный корпус. И раз так, следовало принять ситуацию как данность. Но вот откровенничать об этом с племянником не было никакой нужды.

— Для чего-то же я поступил в Стейтонвилль, — вместо этого проговорил Роберт. — И, кстати, раз сегодня опекунский день. Надеюсь, ты привез что-нибудь вкусненькое?

— Вкусненькое? Тебе?! — в полной растерянности повторил Ричард, явно не доверяя собственному слуху. — Ты же никогда…

— А причем тут я? — усмехнулся Роберт. — У меня есть сосед по комнате, есть сопитомники — и много. Кое-кого ты уже видел. Я понимаю, они не твои питомцы, а государственные, но ведь в некотором отношении ты и представляешь государство. Значит, с тебя подарок.

Сенатор сосредоточенно наморщил лоб, в замешательстве посмотрел на «дядюшку» и, наконец, кивнул.

— Хорошо, через пару дней я пришлю тебе гостинец. Что ты хочешь?

— Что-нибудь сладкое и не очень полезное — полезного здесь и так завались, — заметил Роберт. — Конфеты, печенье, что там еще любят дети… Признаться, я в этом не слишком разбираюсь… Но ты вполне можешь посмотреть, что входит в рождественские гостинцы, — с улыбкой добавил Роберт. — Смело бери все!

Ричард как раз собирался ответить, когда дверь распахнулась, и в комнату влетел Тед. Сенатор нахмурился, недовольный тем, что кто-то посмел им помешать. Растерявшийся питомец покраснел, побледнел, хотел что-то сказать и смущенно замолчал. Роберт решительно шагнул вперед:

— Хозяин, позвольте представить вам моего соседа по комнате и хорошего друга ученика Теда из Маунтин-Лорен. Тед государственный питомец и учится на инженера по специальности «проектирование, монтаж и эксплуатация установок прокола».

Ричард улыбнулся той механической улыбкой политика, которому смертельно не хочется встречаться с очередным поклонником, но который слишком хорошо выдрессирован, чтобы послать его к черту.

— Рад познакомиться, Тед, — произнес сенатор тоном столь же неискренним, как и улыбка.

— Тед лучший ученик в своей группе, — поспешил добавить Роберт, видя, что от смущения товарищ не в силах вымолвить ни слова. — И он очень хороший друг — если бы не он, мне было бы гораздо труднее адаптироваться в Стейтонвилле.

На этот раз взгляд Ричарда потеплел.

— Спасибо за моего питомца, ученик, — одобрительно проговорил он, и Тед почувствовал себя чуть более уверенно.

— Да я ничего такого и не делал, — пробормотал он. — А что Роберту помогал, так это каждый должен делать — ну, помогать новичкам… тем более, он же детка… Ой, — Тед испуганно оборвал себя. — Я не в том смысле… Я хотел сказать, свободный сенатор…

— Тед хотел сказать, — вмешался Роберт, — что после окончания учебы мечтает работать на установке в Маунтин-Лорен. Он уже знает особенности этой работы, а получаемая им специальность делает его ценным приобретением для центра.

— Что ж, это прекрасно, когда у человека есть мечта, — доброжелательно кивнул сенатор. — Учись как можно лучше, Тед, участвуй в исследовательских программах, получай бонусы, и я уверен, распределительная комиссия подберет тебе самое подходящее место работы.

Тед просиял, даже не заметив, что благожелательный ответ Томпсона означал завуалированный ответ «нет». Будущий инженер восторженно поблагодарил сенатора, сообщил, что только на минуту забежал за планшетом и попросил разрешение вернуться на занятия. Роберт с досадой отвернулся.

— Успехов тебе, Тед, — Ричард покровительственно хлопнул парня по плечу, и счастливый «шуруп» выскочил за дверь. Томпсон недовольно уставился на родственника.

— Он действительно лучший, — с укором проговорил Роберт. — И когда-то ты его даже награждал.

— Знаешь что, — тон племянника стал ледяным, — я буду тебе очень признателен, если ты отучишься во всем искать обходные пути. Место человека определяется его заслугами, а не такими вот… просьбами. Если ты хочешь стать алиеном, уж это-то можно усвоить! — выдал напоследок возмущенную тираду Ричард.

Роберт задумчиво выслушал племянника:

— Ты уверен, что выговоры стоят визита?

— Ты что — не рад мне?! — поразился Ричард.

— Да нет, я рад, — возразил Роберт. — Просто, похоже, за время моего пребывания здесь, ты забыл, сколько мне лет…

— Что за глупости…

— … или все дело в этой комнате, — с прежней задумчивостью продолжил Роберт. Окинул окружающее пространство критическим взглядом. — Ну, да, ты прав, сегодня здесь душновато. Давай пройдемся — свежий воздух очень способствует мыслительному процессу. Ты не поверишь, но я частенько готовлюсь к занятиям где-нибудь на лужайке…

Ричард понимающе кивнул.

— Ты хочешь показать мне свои любимые уголки, — многозначительно проговорил он.

— Вроде того, — согласился Роберт. — Небольшая ознакомительная экскурсия. Только сначала я переоденусь… Ты ведь не настаиваешь на полном параде?

***

Роберт догадывался, что экскурсии у него получаются не столь красочными, как у Теда, но и Ричарду вряд ли были интересны достопримечательности Стейтонвилля. Больше всего на свете родственникам хотелось откровенно поговорить, и ознакомительная прогулка давала для этого все возможности. Особенно хорош был зоопарк. Роберт давно облюбовал один живописный уголок, куда и привел племянника.

— Поговорим?

Ричард оглянулся и одобрительно кивнул. Сел на камень. Вытянул ноги.

— Хорошее местечко…

— Главное, тихое, — согласился Роберт, занимая соседний камень. Шершавая поверхность слегка нагрелась, и Роберт рассеянно погладил песчаник. В этой тишине ему иногда казалось, будто он свободен. — Что там — в мире?

— Да ничего особенного, обычная работа, — пожал плечами сенатор. — Законопроектов полно. Совершенствуем наше общество…

— Вообще-то, я спрашивал про людей, — уточнил Шеннон.

— Месяц назад Бэль Эллендер вышла замуж, — сообщил Ричард.

— Ну, вышла, так вышла, — равнодушно проговорил Роберт. — Она последний человек, кем я стал бы интересоваться…

— Тебе что — все равно?! — поразился родственник.

— Да нет, почему же, — возразил Роберт. — Мне не все равно. Замужество Бэль Эллендер — это прекрасное известие! Полагаю, мир был счастлив, — с легкой иронией заметил Шеннон. — Что же до меня, то надеюсь, теперь, когда она замужем, за ней есть, кому приглядеть, и она не сможет досаждать мне.

— Значит, ты все же помнишь…

— Ну, естественно, помню, — с досадой ответил молодой человек. — Это трудно забыть. Но я хотел узнать не о ней.

Роберт на мгновение отвернулся, помолчал. Вновь посмотрел на племянника.

— Как Юнис?

— Послушай, Роберт, — осторожно заговорил сенатор, — ты должен понять, что Юнис Честертон — в прошлом.

Взгляд Роберта потяжелел.

— Я это прекрасно знаю, не стоит напоминать, — жестко ответил он. — Но я хочу знать, что с ней.

— Она тоже вышла замуж, — ровно проговорил Ричард. — Три месяца назад. Ее муж — уважаемый человек, врач, MD, тебе не о чем беспокоиться. Об этой свадьбе была информация в сети. Конечно, это было не такое значительное событие, как замужество Бэль Эллендер, но…

— Я не хочу ничего слышать о Бэль Эллендер, — подчеркивая каждое слово, проговорил Роберт. — Мне вполне достаточно информации, что она величайший писатель этого мира. И, кстати, раз уж об этом зашла речь, — резко сменил тему питомец, — спасибо за курс домашнего любимца…

— А, не стоит… — отмахнулся Ричард.

— Но все-таки, — настойчиво продолжил Шеннон, — тебе стоило предупредить меня заранее. Это не тот подарок, который хорош неожиданностью.

— Ну, надо же! Ты вспомнил, что ты домашний любимец. С добрым утром! — с сарказмом воскликнул Ричард. — А сам ты не мог сообразить, что обязан заниматься и по этому курсу?! Ты ведь у нас сообразительный, изобретательный — как ты говоришь «просто идеал»! Но почему-то удивляешься, когда тебя заставляют учиться…

— Тебе не кажется, что ты меня с кем-то путаешь?

— Это ты все время что-то путаешь! — с раздражением бросил Ричард. — Вот ты мне скажи, чего ради ты вылез с тем парнем? Вопросы распределения не твоя забота!

— Не скажи, — в тоне питомца проскользнула насмешка. — Мне почти на каждом занятии твердят, что в обязанности домашнего любимца входит дополнительное информирование любимого опекуна по теме его работы. И раз ты курируешь науку, я просто обязан рассказать тебе о будущем специалисте, — на этот раз тон Роберта просто сочился ядом. — А профессор Таненбаум объяснил мне, что институт сенаторских любимцев — это школа управленческого аппарата. Еще десяти дней не прошло.

— С тобой совершенно невозможно разговаривать, — раздраженно выпалил Ричард. — У тебя на все есть ответ. Ты хоть помнишь, где находишься?

— Камеры — там, — Роберт небрежно ткнул большим пальцем за спину. — А если учесть их направление, то как раз здесь образуется слепое пятно. Правда, есть еще эта штучка, — ученик привычно щелкнул по ошейнику, — но что-то мне подсказывает, что опасаться ее надо будет уже после окончания питомника.

Ричард не нашелся, что ответить. Еще немного помолчал, чувствуя, как растет раздражение.

— Мы с профессором обсудили твою работу. И я с ним полностью согласен — ты перегружен.

Роберт пожал плечами.

— Это не ответ! — недовольно проговорил сенатор. — Ты слишком много времени тратишь на бонусы в ущерб отдыху. Более того, ты что — не мог выбрать какой-то другой способ их получения? Домашний любимец сенатора, проектировщик социальных объектов моет полы — прекрасно! Мы с профессором считаем, что ты уже перерос этот уровень…

— Это теперь так называется?

— Хватит, Роберт! Прекрати эпатировать Стейтонвилль!

— Я никого не эпатирую, — спокойно ответил Роберт. — Мне нужны бонусы. По-моему, в этом ты со мной согласен, — академично, словно преподаватель на семинаре, добавил Шеннон. — Да, сейчас я не могу ими воспользоваться, но потом я не собираюсь оказываться в ситуации, когда мне не хватит какой-то мелочи. Один раз это уже произошло, и я оказался на аукционе…

— Я не собираюсь тебя продавать! — возмутился племянник.

— А причем тут ты? — возразил Роберт. — Бен Тейлор тоже не собирался меня продавать, он просто умер, а у Джо Тейлора сдали нервы, — напомнил питомец. — Ты тоже не бессмертен, и ты не можешь гарантировать, что твои наследники не предпочтут отправить обремененного диагнозами питомца на аукцион…

Ричард Томпсон не нашелся, что ответить.

— Но есть же и другие способы собирать бонусы, — наконец-то, выговорил он.

— В госпиталь берут только учеников из медицинского сектора, тут даже мое А-Плюс как сиделки не помогает, — заметил Роберт. — Еще можно гладить белье, но за мытье полов бонусов выдают больше.

— Есть генетические программы, — напомнил сенатор.

— Нет, — отрезал Роберт. — Об этом мы уже говорили.

Ричард с досадой отвернулся. Некоторое время разглядывал верхушки деревьев, затем обернулся, словно в голову ему пришла замечательная мысль.

— Скажи, Роберт, как ты относишься к доктору Черчу?

Роберт удивленно приподнял бровь:

— А как я должен к нему относиться? Нормально отношусь…

— Доктор Черч хочет заниматься с тобой дополнительно по программе менеджмента.

— Прекрасно!

— Но мы с профессором Таненбаумом считаем, что этого не требуется. Ты и так слишком много работаешь, — размеренно сообщил сенатор.

— А меня спросить была не судьба?

— Ты хочешь заниматься с Черчем? — удивился Ричард.

— Черч — это полезная информация, — отчеканил Роберт. — И да, я хочу ее получить.

— Так вот, Роберт, — так же размеренно и серьезно продолжил сенатор. — Я дам согласие на дополнительные занятия, но только при условии, что ты пообещаешь прекратить мытье полов.

— Шантажист!

— Выбор за тобой, — не сдавался Томпсон.

Роберт неожиданно усмехнулся:

— Значит, каждый труд почетен, так? И кого вы обманываете… — Помолчал. — Хорошо. Я не буду мыть полы, если ты дашь согласие на мои дополнительные занятия с Черчем. Доволен?

— Очень хорошо, — кивнул Ричард. — Рад, что ты проявил благоразумие.

Разговор продолжился, но с каждым новым словом Роберта все больше охватывало разочарование. Казалось, Стейтонвилль уничтожил всякий намек на взаимопонимание с родственником. Ричард Томпсон не играл многоопытного опекуна — он им был. Роберт чувствовал, что мысль об очередном опекунском дне, да еще с обещанным обедом, вызывает в нем нечто похожее на отвращение. Видеть Ричарда не хотелось. Потом, после окончания Стейтонвиля, в новом статусе специалиста — другое дело. Но не здесь.

Ричард говорил и говорил, давал советы, и Роберт почувствовал усталость от этого отчуждения. Мыть полы было приятней.

— А как профессор Макфарлен? — перебил он Ричарда прямо посредине очередного совета.

Ричард нахмурился. Буркнул:

— Он теперь сенатор.

— То есть как? — Роберт встрепенулся. — Он оставил медицину?!

— Оставил он, как же, — проворчал сенатор. — Расположился в комитете по здравоохранению, как у себя дома, и его слушают!

— Это естественно, он же специалист.

— Он новичок! — возразил Ричард. — Но ведет себя так, как будто новичок в комитете это я!

— Я понял, — кивнул Роберт. — Он тебя потеснил.

Ричард собирался разразиться возмущенной тирадой, но только махнул рукой.

— Это тебя не касается. Поговорим лучше о деле.

Роберт меланхолично кивнул и задумался, можно ли вообще отказаться от опекунского дня. Сладкие подарки для сопитомников можно было получать и по почте, а тратить целый день на бессмысленные разговоры, было неоправданным расточительством.

С тем же настроением Роберт отправился в порт — провожать Ричарда. Терпеливо выслушал его прощальные наставления, периодически вставляя положенные «Да, хозяин, я понял, хозяин, будет сделано, хозяин». Посмотрел, как племянник поднялся на борт экранолета, и тот взмыл в воздух. Это было красиво. Здесь все было чертовски красиво. Если бы красивого было меньше, Роберту было бы легче.

В их комнате общежития уже сидел Тед, что-то привычно колдуя над планшетом.

— Ты чего такой… хмурый? — с беспокойством поинтересовался сосед.

— А, начальство недовольно, — почти безмятежно ответил Роберт.

— Ну, в этом нет ничего страшного, — постарался взять привычный тон Тед. — Если твой опекун недоволен, надо больше стараться. Вечно вы, детки, из всего делаете трагедию…

— Да, брось, Тед, — хмыкнул Роберт, — ну какой я тебе детка?

Спокойно подошел к своей кровати и расположился на ней с максимальным удобством, водрузив ноги на спинку стула.

— Я даже не говорю о том, что я старше тебя на шесть лет, — непринужденно продолжил попаданец. — Но у меня и специальностей больше, чем у тебя, включая уже полученную А-Плюс. И в перспективе еще два таких же сертификата. Ну, и кто из нас после этого детка?

— Я ему не понравился, да? — после долгой паузы прошептал Тед.

— Причем тут ты? — хмыкнул Роберт. — Видишь ли, сенатор Томпсон считает, что все должно определяться заслугами человека, в твоем случае — оценками. Но уж тут тебе бояться нечего, верно?

Тед неуверенно кивнул.

— Не трусь, — подбодрил Роберт. — Все будет нормально. Ведь у Таненбаума учатся только лучшие. Разве не так?

Глава 24

Ричард Томпсон был недоволен. Недоволен погодой, креслом, перелетом, Робертом, но больше всего самим собой. Он не мог понять, чего ради сорвал на родственнике все скопившееся за последнее время раздражение, тем более что в этом раздражении Роберт был совершенно неповинен.

Да и что такого сделал родственник? Представил ему товарища по комнате. Хотя прежде у Ричарда не было домашних любимцев, ему приходилось слышать, что такие представления давно стали обычным делом. Некоторые особо предприимчивые любимцы даже получали неплохие бонусы от дорогих магазинов за постоянные рекомендации опекунам. По сравнению с ними действия Роберта выглядели совершенно невинно, тем более, что представленный парень и правда был одним из лучших — Ричард проверил.

Строго говоря, с какой стороны не посмотреть, в поведении родственника не было ничего дурного. Желание получить еще одну специальность, можно было только приветствовать. Как и стремление набирать бонусы. Даже в надоевшей язвительности Роберта не было ничего страшного, хотя, конечно, она бесила.

Ричард вновь и вновь говорил себе, что не должен раздражаться, должен проявлять терпение и понимание, тем более что родственнику тоже было нелегко, но в силу этого еще больше раздражался, злился на Роберта, на себя и на весь мир. В таком настроении самым разумным было отправиться домой и уединиться с какой-нибудь монографией, но работа в согласительной комиссии не позволяла Ричарду сбежать. Таким образом, его дурное настроение вскоре ощутили все — сначала шофер, затем сенатские помощники и коллеги. Общие чувства выразила Элис Дженкинс, в перерывах между заседаниями оставшись с ним наедине:

— И что ты кидаешься на людей?

Ричарда так и подмывало заявить, что не Элис с ее характером попрекать его за резкость, но в сотый раз ссориться с сенатором Дженкинс не хотелось.

— Настроение испортили, — буркнул сенатор. — Пришлось воспитывать питомца. Вот ничего же не понимает! — с новым приступом раздражения добавил Ричард.

— Если ты общался с питомцем в том же духе, что и сейчас в комитете, то не удивительно, что тебя не понимают, — рассудительно заметила Свирепая Элис.

— А мог бы и понять! — вновь завелся Ричард. Сейчас упрямство и язвительность родственника казались ему особенно отвратительными. — Он же не какой-то питомец базового уровня — он в Стейтонвилле учится… и вообще попаданец!

— Ах, попаданец, — рассмеялась Элис, — так это хуже всего. У меня уже есть опыт общения с ними. Один неисправимый романтик, другая — стерва… — поведала сенатор. — Знаешь, если у тебя какие-то трудности с воспитанием попаданца, я могу помочь, — с самым доброжелательным видом предложила Элис.

Ричард уже готов был поддаться искушению. Еще со школы он знал, что совместное дело помогает найти общий язык, с кем угодно, а уж данной возможностью глупо было пренебрегать. И вдруг некстати вспомнил, что наговорил об Элис в Службе адаптации, когда брал Роберта на поруки. Задумался, знает ли она о его тогдашней выходке. В отличие от Стива, она ни словом не попрекнула его после той истории, но почему-то не звонила тогда почти неделю. А потом с еще более неприятным чувством Ричард вспомнил все выпады против Элис, которые делал в присутствии Роберта. Представил, как она общается с его родственником и как узнает…

— Ничего не нужно, — торопливо ответил он.

— Но мне не трудно, — мягко проговорила Элис. — У меня уже есть один попаданец. Возможно, им будет приятно познакомиться друг с другом. Полагаю, для них это будет даже полезно…

— Я же сказал, что справлюсь сам, — несколько резче, чем намеревался, ответил Томпсон.

— Как знаешь, — сухо отозвалась Элис. — Если не доверяешь мне, так проконсультируйся хотя бы с моим первым мужем. Он изучает попаданцев. У него и сейчас домашний любимец — попаданец.

Сообщив Ричарду эту информацию, сенатор встала и направилась к двери, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Она уже выходила, когда Ричард окликнул ее:

— А давно у тебя этот попаданец?

— Более двух лет, — в голосе Элис послышался холодок.

— А у Дженкинса?

— С того же времени.

Дверь закрылась, и Ричард раздраженно уставился на рабочие документы. Следовало что-то делать со своим настроением, иначе он рисковал растерять всех друзей и союзников.

А еще надо было что-то делать с Робертом. Прежде всего, отправить «дядюшке» эти дурацкие сласти. И, возможно, все же проконсультироваться со стариком Дженкинсом. Если любимец находился у него более двух лет, возможно, он из той же группы, что и Роберт. И, возможно, они даже знают друг друга. Но самое главное, надо было попытаться договориться с Макфарленом. Да, они по разному смотрели на будущее Роберта, но это не должно было мешать сотрудничеству.

***

Сладкий подарок от племянника Роберт получил через два дня, и сразу же раздал лакомства сопитомникам. Подвернувшийся под руку Арчи также удостоился угощения, после чего вновь впал в задумчивость, а потом при каждом удобном и неудобном случае бегал за Робертом по пятам, чем-то напоминая жизнерадостного щенка, всегда готового принести хозяину палочку. Пару раз Роберту даже пришлось напомнить парню о занятиях, после чего в глазах Арчибальда он взмыл на недосягаемую высоту, как единственный детка, у которого ответственности было не меньше, а, возможно, даже и больше, чем у иного «шурупа». Объяснить Арчи, что он не такое уж исключение, Роберт пока не смог, не в последнюю очередь из-за того, что у «шурупа» отсутствовал необходимый жизненный опыт, но не терял надежды, что опыт дело наживное.

Таким образом, жизнь в Стейтонвилле шла своим чередом, становясь все более привычной, дополнительные занятия с Черчем не слишком напрягали, и вскоре учитель и ученик достигли взаимопонимания. Казалось, бывший управляющий отбросил все воспоминания времен жизни у Рейбернов, начав отношения с Робертом с чистого листа. Попаданец не спрашивал себя, объяснялись ли новые отношения тем, что они с Черчем принадлежали одному классу Таненбаума или иными причинами, но почти равноправное общение было приятно. Контакты с Черчем делали жизнь в питомнике гораздо более приемлемой для Роберта, а потом один сюрприз дополнился другим — еще более удивительным.

Занятия по прикладной психологии Роберт считал одними из самых полезных в курсе домашнего любимца и потому искренне расстроился, узнав о болезни преподавателя. Зато когда в студию психолога вошла молодая и уверенная в себе женщина, Роберт на мгновение остолбенел. На фотографиях в папке Службы психологической поддержки Джен Сазерлен выглядела роскошной светской львицей, сейчас она предстала перед ним в новом образе — образцовой деловой женщиной.

— Думаю, вы уже слышали, что доктор Хартпенс болен, — после приветствия проговорила Джен. — На время болезни заменять его буду я. Обращаться ко мне следует «доктор Сазерленд», и я надеюсь, мы с вами сработаемся. Итак, ученики, — возвысила голос Джен, — сегодня мы поговорим о профессиональном выгорании. Для вас и вашей работы при опекунах это будет одной из важнейших проблем. Постарайтесь отнестись к ней с максимальной серьезностью и ответственностью…

Роберт смотрел на Джен, слушал ее и не находил ничего общего между доктором Сазерленд и девчонкой с облупленным носом, с которой познакомился более двух лет назад на бетонном поле базы Службы адаптации. Как преподаватель Джен почти ни в чем не уступала Хартпенсу, а в чем-то даже превосходила его. Возможно, тем, что не злоупотребляла специальной терминологией и не смотрела на учеников из поднебесья. Ее формулировки отличались четкостью, а примеры — наглядностью. Джен даже не боялась признаваться в собственных просчетах, разъясняя ученикам, в чем они заключались, и, разбирая, каким образом их можно было бы избежать. Занятие с «доктором Сазерленд» действительно было ценным, и Роберт немало удивился, когда семинар вдруг закончился. Беглый взгляд на часы подтвердил невероятное — время занятий и правда истекло, и он мог отправиться в общежитие, чтобы продолжить работу, но уже самостоятельно.

— … и пусть дежурный отнесет мне на квартиру наглядные пособия, — между делом обронила Джен, уже почти попрощавшись с учениками.

Головы питомцев дружно повернулись в сторону Роберта, и он понял, что только что, как самый младший в группе, заработал звание вечного дежурного. Оставалось выяснить, можно ли извлечь из этого хоть какую-то выгоду.

Молча поднявшись со своего места, Роберт на мгновение задумался об иронии судьбы, по которой самой младшей в аудитории была преподавательница. Сенаторские любимцы, разза разом твердившие ему, будто «он слишком молод для своей специальности», великолепнейшим образом игнорировали этот факт, словно статус нумера лишал Джен возраста.

Роберт быстро собрал несколько больших картонных таблиц, уложил их в огромную папку, и его мысли плавно сменили направление. Попаданец не мог понять, почему Джен использовала столь старомодный вид пособий. В Стейтонвилле обожали высокие технологии и применяли их даже там, где без них легко можно было обойтись, поэтому неожиданный консерватизм преподавателя выглядел странно. Роберт не мог найти ни одного логичного объяснения выбору Джен, впрочем, времени на размышления у него и не было. Джен торопилась, и Роберту ничего не оставалось, как быстро защелкнуть замки папки и двинуться за психологом. Раза три доктор Сазерленд останавливалась, чтобы перекинуться приветствиями со знакомыми преподавателями, а затем, более не отвлекаясь, направилась в преподавательский сектор. Роберт следовал за ней, прилежно отставая на один шаг.

Преподавательский коттедж ничем не отличался от уже изученных Робертом стандартных проектов социальных жилищ — извечная продуманность и функциональность. Да и в квартире Джен почти не наблюдалось индивидуальный черт — их с Тедом комната и то выглядела красноречивей. Роберт привычно попытался определить, объяснялось ли это тем, что доктор Сазерленд поселилась здесь совсем недавно, или же тем обстоятельством, что, слишком занятая по работе, не замечала, в каких условиях живет. Квартира оставляла ощущение заброшенности, но подобная заброшенность совершенно не вязалась с продуманными образами Джен, и Роберт счел, что первое предположение было ближе к истине.

— Положи таблицы за шкаф, — распорядилась Джен и непринужденно скинула туфли.

— Да, доктор, — вежливо склонил голову Роберт и принялся выполнять распоряжение.

Молодая женщина, уже успевшая удобно расположиться на диване, насмешливо фыркнула:

— Брось расшаркивания, Роберт, это выглядит глупо.

— Соблюдение правил не может быть…

— Да ладно тебе, — перебила Джен. — Правилами надо уметь пользоваться, а не позволять правилам использовать себя — они не для этого существуют, — наставительно изрекла молодая женщина. — И в любом случае нам с тобой вся эта чепуха ни к чему. Ты ведь останешься?

На миг Роберта охватило стойкое ощущение дежавю, и он понял истоки странного консерватизма Джен, но в следующее мгновении питомец сообразил, что правила Стейтонвилля надежно защищали его от любых домогательств преподавателей. Да расскажи он об этой ситуации Таненбауму, тот изрек бы лишь несколько слов, возможно, и не слишком вежливых, зато наиболее точно отражавших отношение к делу: «Гони ее в шею!».

— Не думаю, доктор Сазерленд, что в этом есть необходимость, — спокойно ответил Роберт. — До свидания.

— Подожди! — Джен вскочила с места. Ее голос странно зазвенел, словно она сдерживала слезы. — Ну, да, я знаю — ты не любишь меня, я не люблю тебя, это правда… Да, наверное, у меня профессиональное выгорание… я не спорю, очень похоже… И, наверное, мне надо обратиться к коллегам… они помогут, — доктор Сазерлен говорила горячо, сбивчиво и очень быстро, глотая слова, как тогда — более двух лет назад. — Но они же никогда не поймут! — почти выкрикнула Джен и по ее щекам заструились слезы. — Понимаешь, мне надо ощутить прикосновение человека, который пережил то же, что и я, который чувствует так же, как и я, который… — Джен захлебнулась слезами, не в силах говорить.

Роберт шагнул вперед, бережно прижал молодую женщину к груди.

— Шшш, маленькая, не надо, — мягко принялся уговаривать он. — Я здесь. Я не уйду.

— Нам повезло, — бормотала Джен между всхлипываниями и шмыганьем. — Мы вытащили счастливый билет… Но моя кошка… Я никогда ее не увижу… Вот почему, почему за мое счастье должна расплачиваться она?! А вдруг там ее выкинули на улицу?

— Нет, — вполголоса успокоил Роберт. — За право заботиться о твоей кошке наверняка выстроилась очередь, — тихо, но убедительно проговорил молодой человек. — Мы же своим исчезновением не могли не прославиться. Шторм не шторм, но не каждый день пропадает такое количество людей. Тебе нечего бояться. У твоей кошки все хорошо.

— Правда? — Джен доверчиво распахнула глаза.

— Конечно, — кивнул Роберт. — Иначе и быть не может.

Джен прижалась к Роберту и закрыла глаза.

***

Через два часа, оставшись наедине с собой, Джен расслабленно раскинулась на диване, мечтательно улыбаясь и ощущая полнейшее довольство собой и жизнью. Никогда еще работа не доставляла ей такой радости. Джен казалось, будто она сейчас взлетит. Ее просто распирало от счастья. Ей хотелось раз за разом вспоминать каждое слово Роберта, каждый его взгляд и прикосновение. Это было странно, но Роберт думал не только о себе, он заботился и о ней, постарался сделать все, чтобы ей было хорошо и приятно, и это действительно потрясало.

А еще Джен в очередной раз поняла, что, не смотря на весь свой выдающийся ум и почти гениальность, некоторые вещи ускользали от сознания Дорис Палмер. Как она когда-то сказала? — «Первая любовь потому и называется первой, что она не единственная». И это было полнейшей чепухой! Ведь ее чувство к Роберту никуда же не делось… Да что говорить о ней самой! Взять хотя бы свободную Элис Дженкинс. Ну, да, редкостная стерва, но всю жизнь любит своего Ричарда Томпсона и не собирается от него отказываться.

Джен тоже не собиралась отказываться от счастья. По ее расчетам связь с Робертом должна была продолжаться до конца обучения питомца в Стейтонвилле, а потом его опекун наверняка захочет получить от него потомство — а как иначе, при его-то потенциале? И пару ему будут подбирать среди лучших, а, значит, у Джен есть шанс. Ради того, чтобы находиться рядом с Робертом, она согласна была рожать хоть десяток раз!

Конечно, Дорис могла напомнить ей о работе, но создание благоприятной психологической обстановки для талантливого архитектора и квалифицированного сенаторского любимца тоже являлось ответственной работой.

Джен спохватилась, вспомнив, что должна подготовить отчет. Торопливо отправила профессору Таненбауму сообщение, что все прошло прекрасно. А уже через час прилежно отчитывалась перед тьютором Роберта.

— …Нет, профессор, никаких признаков гендерного кризиса у пациента обнаружено не было. Единственная стойкая реакция — это необходимость оберегать женщину и заботиться о ней. Да, профессор, у пациента наблюдается определенная психологическая и физическая усталость, и я рекомендую продолжить программу реабилитации. Свидания у фонтана, конечно, дают некоторую разрядку, но все же недостаточны. Процедуры должны проводиться на постоянной и профессиональной основе…

Профессор согласно кивнул. Наблюдения доктора Сазерленд не противоречили его собственным наблюдением. Да и Софи была права — мальчику была нужна постоянная пара. Хотя бы на то время, пока он отвечает за ученика. И Джен Сазерленд прекрасно подходила для этой цели.

— Хорошо, доктор, — удовлетворенно проговорил тьютор, — продолжайте работу. Методика, интенсивность — на ваше усмотрение.

— Как часто я должна буду отчитываться по программе? — деловито осведомилась Джен.

Профессор задумался на пару мгновений.

— Давайте сделаем так, — размеренно заговорил он, — если вы заметите какие-либо изменения в состоянии ученика, в лучшую или в худшую сторону, вы немедленно мне об этом сообщите. А в остальном я даю вам полную свободу действий, — Таненбаум доброжелательно улыбнулся. — Я уверен, вы прекрасно справитесь.

— Спасибо за доверие, — Джен вежливо склонила голову, но профессор успел разглядеть довольный блеск ее глаз. Впрочем, агент Службы психологической поддержки имела основания для гордости. Судя по досье, Джен Сазерленд принадлежала к лучшим специалистам в своей области.

Таненбаум попрощался с Джен и взялся за оформление документов. Конечно, доктор Сазерленд была прекрасным специалистом, но сейчас было нечто, что волновало профессора больше — скромная пометка в досье Роберта о нежелательности контактов с ней. И потому профессор почти с удовольствием фиксировал создание новой постоянной пары:

«Партнер/пациент: питомец Роберт, опекун сенатор Ричард Томпсон. Партнерша/агент Службы психологической поддержи: доктор Джен Сазерленд. Срок: пребывание ученика в питомническом учреждении высшего класса Стейтонвилль. Уровень контакта: полный».

Профессор отправил составленный документ и с осознанием выполненного долга откинулся на спинку кресла. «Ну, что ж, молодые люди, — прошептал он, думая о специалистах Службы адаптации, — посмотрим, кто из вас откликнется и как быстро. И кто из вас напортачил. Или не напортачил. В любом случае, я узнаю все».

***

Отзыв пришел даже быстрее, чем рассчитывал Таненбаум, и откликнулся на документ ни кто иной, как Томас Лонгвуд. Когда профессор увидел на экране имя своего самого знаменитого ученика, он задумчиво кивнул: «Значит, не напортачили. Или все же где-то ошиблись?». То, что на связь вышел именно Томас, значительно упрощало ситуацию, и Таненбаум решительно включил канал.

— Томас, сынок, — какие бы проблемы не возникали по работе, но ученику тьютор был рад всегда. — Наконец-то ты вспомнил старого учителя.

— Простите, профессор, что не звонил, — в голосе Томаса явственно послышались виноватые нотки. — Но последнее время я был очень занят.

— Да-да, мой мальчик, я знаю, ты много работаешь, — снизошел до извинения профессор. — Твоя Служба, а теперь еще и Сенат… Даже не спрашиваю про работу. И так уверен, что все хорошо. Расскажи, как Марша, как дети? Говорят, вы ждете третьего?

— Марша очень хотела девочку, — поделился глава Службы адаптации. — Но врач сказал, что это опять будет мальчик. Профессор, — попытался вернуться к делам Лонгвуд, — я хотел поговорить о другом…

— Нет-нет, мой мальчик, — Таненбаум подпустил в голос строгость. — Никаких отговорок! Ты уже давно обещал моей старушке приехать и рассказать о семье. Кстати, о детях, — встрепенулся психолог. — Надеюсь, ты уже провел предварительное тестирование?

— Конечно, профессор, — подтвердил директор. — Но…

— И тебе пора думать о школе для твоего старшенького, — упорно продолжал Таненбаум. — Чем скорее начинается общественное воспитание, тем лучше для ребенка и общества.

— Я…

— Не желаю ничего слушать! — со стариковским упрямством перебил профессор. — Мы с моей старушкой заждались. А ты только обещаешь и обещаешь прилететь… — проворчал тьютор. — Жду тебя в Стейтонвилле. А пока, сынок, извини, но у меня дела. Это у тебя в твоей Службе все работает как часы, в нашем деле воспитания случается всякое… Впрочем, не буду тебя отвлекать. Поцелуй детей, скажи, что это от дедушки, и передавай привет жене. До встречи, Томас.

Таненбаум решительно оборвал связь и усмехнулся. «Вот так-то, мой мальчик, молод ты еще со мной тягаться. Интересно, сколько тебе потребуется времени, чтобы добраться до Стейтонвилля? Вряд ли много…»

Ровно через два часа Томас Лонгвуд переступил порог коттеджа своего бывшего тьютора. Скоростная тарелка директора Службы адаптации покачивалась на волнах у причала. Вид у Лонгвуда был несколько утомленный и встревоженный, но это было не то, что могло бы растрогать профессора Таненбаума.

— Наконец-то, Томас, ты вспомнил о своих обязательствах, — вместо приветствия изрек тьютор.

— Я всегда о них помню, — примирительно ответил директор. — Извините, профессор, я понимаю ваше нетерпение, но сначала я бы хотел поговорить о деле. Это касается одного из ваших учеников. Произошло недоразумение...

Таненбаум усмехнулся.

— Томас, может быть, тебе стоит отбросить недомолвки? Ты же не думаешь, что сможешь меня обмануть? — укоризненно произнес он. — Не спорю, контроль стал много лучше. Ты ни разу не почесал нос и не потер подбородок. И удержался от того, чтобы засунуть руки в карманы. Молодец. А вот контролировать взгляд у тебя получается хуже, — наставительно заметил Таненбаум. — Все же последуй моему совету и займись покером.

— У меня нет времени, профессор, — развел руками Лонгвуд.

— Вот сейчас почти получилось, — удовлетворенно кивнул психолог. — Так что у тебя за проблема, Томас? И, кстати, сядь.

— Спасибо, — поблагодарил директор Службы адаптации. Рядом с тьютором он вновь ощутил себя восемнадцатилетним несмышленышем. Конечно, умненьким и старательным несмышленышем, но всего лишь глиной, из которой профессор вылепил человека. Да, тогда ему повезло. Но сейчас полузабытое воспоминание вызвало странное ощущение дискомфорта.

— Произошло недоразумение, — заговорил Лонгвуд.

— Томас, опять? — Таненбаум погрозил бывшему ученику пальцем. — Это из-за недоразумения ты позвонил мне ни свет, ни заря, а потом бросил все дела и примчался сюда?

Помолчал пару мгновений. Внимательно оглядел бывшего ученика, демонстрируя максимальное внимание. Тяжко вздохнул.

— Хорошо, Томас, я тебе помогу. Ты недоволен тем, что я нарушил рекомендацию в отношении питомца Роберта, — констатировал профессор. — Так чем же важна эта рекомендация?

Лонгвуд обреченно поджал губы.

— Правильнее было бы говорить о субъекте Роберте, — признал он. — Он проходит у нас по экспериментальной программе перезагрузки личности.

— Хорошо, — кивнул Таненбаум. — Это многое объясняет, — сообщил он. — А теперь, мой мальчик, мне нужны подробности. Как можно больше подробностей…

Когда Лонгвуд, несколько охрипнув от непривычно длинного монолога, наконец, замолчал, профессор пару раз кивнул своим мыслям.

— Я всегда восхищался тобой, Томас, — произнес тьютор. — Я и сейчас тобой восхищаюсь. Только великие люди способны совершать такие грандиозные глупости.

Лонгвуд в недоумении поднял голову.

— А что здесь непонятного, Томми? — ответил на невысказанный вопрос профессор. — Я не отрицаю, идея была прекрасной, но вот исполнение… Начнем с выборки — она нерепрезентативна, — Таненбаум хлопнул по подлокотнику кресла, словно поставил печать на документе. — Ведь мы не раз говорили об этом — если ты начинаешь социальный эксперимент, твоя первая группа должна состоять не менее чем из ста субъектов, а у тебя было четверо.

— У меня просто не было такого количества попаданцев, — попытался оправдаться Лонгвуд.

— А почему ты не взял тех, кого обычно отправляют на утилизацию? — продолжал настаивать Таненбаум. — Почему не взял новичков Арены? Да просто не совершил вылазку туда. Консулы дали бы добро, — уверенно заявил профессор. — Любой лагерь беженцев… или стойбище бродяг. Помахать перед ними долларовой бумажкой или банкой пива — и они твои. Они бы даже не поняли, что попали в другой мир, а те власти не заметили бы их исчезновения. Да и кого там волнуют отбросы общества?

Собеседники вновь помолчали. Сказанного было достаточно, чтобы бывший ученик надолго погрузился в размышлении, но Таненбаум высказал далеко не все.

— И твой субъект, — вновь заговорил психолог. — Что он вообще делает в программе? Его не требовалось перезагружать, достаточно было показать ему наши достижения в архитектуре — и он был бы твой. Это же так просто! — во взгляде тьютора появилось даже нечто похожее на удивление.

— У нас были сведения, что он вел аморальный образ жизни, — пояснил Лонгвуд.

— Вы проверили эти сведения? — вопросил тьютор.

— Их подтвердил профессор Брук, а Брук уважаемый человек и он знал субъекта по тому миру.

— Да откуда вы знаете, какие отношения были у субъекта и профессора там? — не сдавался психолог. — Поверь, Томми, я не заметил у парня ничего даже отдаленно напоминающего безнравственное поведение.

— Естественно, ведь мы создали ему новую личность, — возразил директор Службы адаптации.

Профессор рассмеялся.

— Да нет, Томми, вы лишь продемонстрировали ему силу. Заставили его затаиться. Я не отрицаю, вам удалось в значительной степени разрушить целостность его личности, и это постоянно сказывается на его поведении, но вот создать новую… Судя по всему, как раз это сделать не удалось. Ты знаешь, что он постоянно лжет?

— Это невозможно, — недоверчиво проговорил Лонгвуд. — Мы проверяли его, в том числе и на полиграфе. И если он пару раз при беседе с вами почесал нос — это еще ничего не значит. У людей иногда просто чешется нос, — уверенно закончил директор.

— А он не чешет нос, Томас, не трет подбородок и не прячет руки в карманы — он вообще очень вежливый парнишка, — спокойно заметил психолог. — А уж взгляд у него чист и невинен, как у младенца, — в тоне тьютора проскользнула ирония. — Сильно подозреваю, что лгать он начал еще там — чувствуется опыт. Но, видишь ли, я не для того несколько десятилетий занимался психологией, чтобы не понимать, когда мне лгут, — уже другим, внушительном тоном сообщил Таненбаум. — К тому же у меня есть и документальные доказательства его лжи, — добавил профессор. — Вот полюбуйся, личностный тест, который парень прошел при поступлении в Стейтонвилль.

Таненбаум протянул бывшему ученику планшет с раскрытой страницей.

— Интересный результат, полюбопытствуй, — небрежно добавил он.

Лонгвуд привычно просмотрел тест, озадаченно сдвинул брови.

— Признаться, не вижу ничего ужасного, — признал он. — Да, у парня есть проблемы, но это и так было очевидно. Он перенес тяжелейший стресс, вызванный неправильным обращением опекуна, — напомнил Лонгвуд. — Он оказался на грани утилизации. Вы же не будете утверждать, профессор, что это не должно было сказаться на его психологическом состоянии, — уже более уверенно проговорил директор.

— А теперь посмотри на другой тест, — не отвечая на предположение ученика, распорядился Таненбаум и одним касанием пальца перелистнул страницу.

Лонгвуд вновь уставился на экран. И вновь на его лице появилось выражение недоумения.

— Состояние парня улучшилось, он начал приходить в себя, — констатировал директор. — Здесь-то что не так?

— Ах, да, — деланно спохватился психолог, — я же не показал тебе дату второго теста. Совсем старый стал, — с легкой иронией заметил Таненбаум. — Вот смотри — дата, — профессор вновь легко коснулся экрана. — Занятно, не так ли?

Лонгвуд бросил беглый взгляд на высветившее число и остановился. Его лицо вытянулось, а во взгляде появилось то выражение, которое встречается у студентов, заваливших ответственный тест.

Таненбаум удовлетворенно кивнул.

— Что, мой мальчик, ты начал понимать? — проговорил он. Лонгвуд недовольно отвернулся. — К счастью, парня подвел недостаток опыта, — заметил тьютор. — Он не знал, что подобные изменения не могут проходить с такой скоростью. Не удивительно, он ведь получает только основы психологии — без подробностей.

Лонгвуд молча кивнул.

— Зато оцени, Томми, какой интеллект! — оживился Таненбаум. — На основе очень скромной информации субъект понял, как обманывать тесты, и успешно применил свою догадку на практике.

— Милфорд тоже хвалил его интеллект, — бесцветным голосом сообщил Лонгвуд. — Особенно в шахматах.

— Да-да, занимательная история, — психолог с интересом посмотрел на ученика. — И тоже вполне укладывается в мою теорию. Зеркало, Томас. Парень все время вас зеркалит. Простая, но действенная метода.

Томас Логвуд задумчиво потер подбородок.

— Хорошо, — решительно признал он. — Со Стиллом он действительно прибегнул к зеркалу. Но если дело только в этом, то почему он не отзеркалил Бэль Эллендер?

— Возможно, потому, Томас, что вместо той личности, которую должны были создать вы, он начал собирать свою личность сам, — изрек Таненбаум.

— Немыслимо!

— Мне тоже хотелось бы в это верить, — заметил психолог. — Тогда я бы постарался осторожно сформировать у питомца личность, приемлемую для нашего общества. Строго говоря, я уже работаю в этом направлении. Но тебе придется признать, что эксперимент вышел из-под контроля.

— Я знаю, — хмуро признал Лонгвуд. — Надо было изъять субъекта у Бэль Эллендер. Но я хотел провести крэш-тест — раз уж подвернулась такая возможность! Решение оказалось ошибкой, — мрачно проговорил директор. — Бесполезно пытаться решить две взаимоисключающие задачи одновременно.

— Рад, что ты это понимаешь, — тон Таненбаума был далек от снисходительности. — Но все началось до Бэль Эллендер, — убежденно сообщил он. — Ты же сам сказал, что парень проявил себя ходячей тест-системой нашего законодательства. Сам подумай, если бы личность субъекта соответствовала поставленной задаче, каким образом проходило бы тестирование системы? Все выявленные проблемы просто не были бы заметны. А сейчас парень играет роли камешка в башмаке. Ты полагаешь это случайностью?

Лонгвуд тяжело вздохнул.

— Но ведь он демонстрирует идеальное послушание…

— Сила — это убедительный аргумент, — заметил Таненбаум.

— … трудолюбие…

— Это свойство его характера.

— И он действительно привязан к опекунам, — объявил Лонгвуд. — Я сам видел, как он плакал, когда его забирали у Данкана. Да он рыдал навзрыд.

Во взгляде Таненбаума появилась снисходительность.

— Я могу дать тебе как минимум три объяснения данного поведения, — ответил профессор и наклонился вперед, словно такое пристальное внимание могло помочь ему проникнуть в самые глубины сознания любимого ученика. — Первое, — Таненбаум наставительно поднял палец, — вы разрушили личность парня, и в отсутствие целостности своей личности он цеплялся за того, у кого эта целостность есть — в данном случае за Данкана. Не самый плохой вариант, — заметил профессор. — Но возможен и другой, — напомнил психолог. — На том этапе созданная вами личность еще продолжала существование, но позднее оказалась заменена другой — воссозданной субъектом. И, наконец, третий, самый неприятный вариант, — медленно продолжил профессор. — Все, что ты видел, было спектаклем, притворством от начала и до конца! — жестко объявил психолог. — Либо можно предположить, что парень рыдал от счастья, — добавил Таненбаум уже более мирно. — Выбирай любой вариант, тем более что на данный момент ни ты, ни я не имеем достаточно данных, чтобы разобраться, что происходит в голове субъекта на самом деле. Впрочем, — заметил психолог, — могу тебя утешить. К нынешнему опекуну он действительно привязан, в этом нет никаких сомнений. Чувство благодарности у парня есть. К тому же, я полагаю, ему приятно общаться с человеком примерно одного с ним интеллектуального уровня. А в остальном… — профессор с сожалением развел руками.

— Вы полагаете, он может быть опасен? — поспешил уточнить директор Службы адаптации.

— На этот вопрос у меня нет ответа, — признал Таненбаум. — При определенных условиях опасным может стать кто угодно, даже моя домашняя мебель. На простой тактильный контакт парень ответил агрессией. А как он ответит не на физический удар, а на моральный?

В задумчивости Лонгвуд принялся барабанить пальцем по столу.

— Томми! — недовольно выдохнул Таненбаум. — Ты же знаешь, я терпеть не могу этой твоей привычки.

— Простите, профессор, — спохватился директор. — Но… что вы посоветуете?

— Ты имеешь в виду эксперимент или парня? — уточнил Таннбаум. — Если эксперимент, то его необходимо скорректировать и как следует обдумать, — уверенно произнес тьютор. — Вспомни, сколько раз ты произносил сегодня эти слова: «Подвернулась возможность», «Воспользовался случаем», «Не хотел упускать»... Подвернувшаяся возможность это не то, что нужно для серьезной научной работы. Подумай все же о вылазке, — посоветовал профессор. — Я понимаю, это вопрос не сегодняшнего дня и даже не послезавтрашнего, но направление работы перспективно.

Лонгвуд согласно кивнул.

— И, конечно, Томас, в будущем эксперименте необходима последовательность, — добавил Таненбаум. — Сейчас я ее не вижу. Вот вы решили делать из субъекта врача, — напомнил профессор, — так объясни, почему вы не довели дело до конца?

— Есть правила, — с сожалением развел руками бывший ученик. — Субъект больше не может работать с людьми…

— Господи, Томас, да причем тут правила? — удивился Таненбаум. — С этим экспериментом вы нарушили уже кучу правил, так с чего ты вспомнил о них сейчас? Или ты боишься, что субъект опять сорвется? — предположил профессор. — Так это несерьезно, — отмахнулся психолог. — К тому же не забудь, Стейтонвилль дает огромные возможности для контроля над учениками, тем более под моим началом. Да и работать потом он мог бы именно здесь. Томпсон ответственный человек и согласился бы на аренду, — добавил профессор.

Лонгвуд неопределенно взмахнул рукой.

— Теперь поздно об этом говорить.

— В отношении этого субъекта да, но у тебя будут и другие, — заметил профессор.

— Уже есть, — признал директор. — Но все же, профессор, что вы посоветуете делать с этим?

— Да ничего, — спокойно ответил психолог. — У него есть опекун и в этом плане все благополучно. Здесь парень под полным контролем, — напомнил Таненбаум. — Пока он учится, я сформирую у него правильное отношение к нашему обществу. Возможно, даже удастся разобраться, что с ним пошло не так.

— А нельзя задержать его здесь подольше? — попросил Лонгвуд.

Профессор ненадолго задумался. В пожелании Томаса был смысл. И в принципе, осуществить его просьбу было не так уж и сложно — и на редкость занимательно, этого профессор также не мог отрицать.

— Конечно, парень учится быстро, — признал Таненбаум, — но у меня есть одна идея. Когда он сдаст большинство выпускных тестов, я предложу ему участвовать в перспективном проекте. Вы ведь готовили его на А-Плюс? — наполовину вопросительно, наполовину утвердительно проговорил Таненбаум. — Прекрасно, у него есть шанс получить как минимум еще один. Хотя, скорее всего, их будет три.

— Спасибо, — с неподдельной серьезностью поблагодарил Лонгвуд.

— Мой мальчик, разве я когда-нибудь тебе отказывал? — проговорил тьютор. — Ты всегда можешь обращаться ко мне за советами. А ошибки… не ошибается только тот, кто ничего не делает.

Лонгвуд благодарно кивнул.

— И все же, касательно доктора Сазерленд, — вернулся к первоначальной цели своего визита директор Службы адаптации. — Может быть, вы все же дадите парню другую пару? Первоначально я опасался, что такой контакт может негативно сказаться на субъекте. Но теперь я опасаюсь за психологическое состояние доктора Сазерленд.

Таненбаум улыбнулся.

— Не беспокойся, Томас, доктор Сазерленд профессионал. Вот как раз в ее отношении эксперимент дал блестящие результаты и помог ей обрести себя. Прекрасная работа, — одобрительно проговорил профессор.

— И все же…

— Парню необходима эта связь, во всяком случае, в настоящий момент, — наставительно заметил психолог. — Он получит релаксацию, а так же прекрасный пример успешной работы на общество, а доктор Сазерленд — дополнительный материал для научной работы. Здесь нечего опасаться...

Заметив, что любимый ученик по-прежнему выглядит озабоченным, Таненбаум покачал головой:

— Ну, хорошо, Томас, давай сделаем так, — терпеливо предложил он. — Мы сохраняем эту пару до тех пора, пока доктор Сазерленд не допишет свой научный труд. А вот после защиты ее можно будет отправить в любой большой питомник — специалиста ее уровня оторвут с руками. И эти двое вряд ли когда-нибудь встретятся.

Лонгвуд поморщился.

— Тогда мне придется войти в контакт с Дорис Палмер, а она и так подозревает меня во всех смертных грехах…

— И, конечно, без оснований? — улыбнулся психолог.

— Видит Бог, без малейших, — подтвердил Лонгвуд. — Не знаю, почему она вообразила, что я хочу подмять под себя ее службу. Вот делать мне нечего! — возмутился директор. — Служба адаптации и так достаточно сложная организация, чтобы я пытался присоединить к ней еще и Службу психологической поддержки. Да там столько специфики, что это скорее парализует мою Службу, чем усилит ее, — объявил Лонгвуд. — Нет уж, спасибо, обойдусь, — добавил он. — Вот большая координация — это действительно то, что необходимо. Но сейчас и это невозможно! — недовольно изрек директор. — Если я попытаюсь решить судьбу доктора Сазерленд, Дорис вообразит, будто я не только покушаюсь на ее контору, но еще и вторгаюсь в ее личное пространство, поскольку Джен Сазерленд ходит у нее в любимчиках.

Таненбаум задумался.

— У вас у всех, дорогие мои, профессиональная деформация, — сообщил, наконец, он. — Но все же постарайся поговорить с ней откровенно — иногда это помогает. А если нет… — Таненбаум пожал плечами. — Что ж, есть и другой выход, — сообщил он. — Я в любом случае дал бы доктору Сазерленд прекрасные рекомендации — сейчас я дам ей блистательные рекомендации и попрошу сделать то же самое еще кое-кого из психологов, и тогда у директора Палмер не останется выбора с назначением в рамках своей организации. Насколько я знаю, скоро откроется очень хорошая вакансия в Маунтин-Лорен — Служба психологической поддержки собирается создавать там постоянное отделение. У доктора Сазерленд немалые успехи именно в работе с людьми высокого интеллектуального уровня, да и ее работа посвящена этому. Значит, она отправится на континент, парень останется здесь, а ты перестанешь волноваться. Такой выход тебя устраивает?

— Да, — с облегчением кивнул Лонгвуд.

— Ну, и слава Богу, — улыбнулся профессор. — Но подумай, мой мальчик, над развитием эксперимента. Ты начал большое и важное дело, не могу сказать, что без накладок, но для первого опыта это нормально. Было бы жаль, если бы дело не получило развития…

После отбытия ученика Таненбаум еще раз просмотрел предоставленные им материалы. Дело и правда было на редкость интересным. Уже при беглом просмотре документов психолог заметил некоторые просчеты группы Торнтона, сделал необходимые пометки, решил, что подробный анализ эксперимента вместе с рекомендациями по методологии надо будет непременно отослать ученику. Томас и его люди проделали огромную работу, и профессор вполне понимал воспитанника, не желавшего на раннем этапе эксперимента обращаться за содействием к консулам. Первоначально надо было набраться опыта. А ошибки… Да кто их не делает? К тому же на фоне тех социальных экспериментов, что проводили правительства оставленного мира, ошибки Томаса выглядели всего лишь детскими шалостями — ничего страшного…

… Томас Лонгвудтоже штудировал документы. Сначала предоставленные тьютором личностные тесты субъекта — с самыми подробными комментариями. Затем отчеты профессора — более полные, чем те, что Таненбаум отправлял в Службу адаптации прежде. Несколько роликов с выступлениями субъекта, отчет доктора Сазерленд, аналитическую справку по замене взысканий питомцу с уединения на мягкое физическое внушение — в первый миг документ даже вызвал у директора нечто похожее на шок, но он быстро справился с собственными чувствами, и, наконец, множество таблиц, иллюстрирующих успеваемость субъекта и его участие во всевозможных бонусных программах.

Чем больше документов изучал директор, тем больше вопросов у него возникало. В конце концов, он решил поднять данные собственной службы, и изучение этих материалов и сопоставление их с материалами Таненбаума окончательно убедило Лонгвуда, что любимый учитель был прав, а они несколько поторопились праздновать победу.

Работа только начиналась. Но прежде, чем ее продолжить, необходимо было понять, где они ошиблись.

В пять часов вечера директор скинул часть документов Торнтону, а в шесть назначил совещание его группы в своем кабинете.

— Коллеги, — Лонгвуд не собирался тратить время на обычные ритуалы и вступления. — В связи с новыми открывшимися данными по субъекту Роберту мы должны дать ответ на следующие вопросы. Должны ли мы считать, что отклонения в поведении субъекта вызваны тем, что программа перезагрузки личности не выдержала проверки временем, или же полным провалом программы в отношении данного субъекта. И, конечно, мы должны разобраться, в чем причина нашей неудачи.

Томас Лонгвуд оглядел подчиненных и почувствовал нечто, сходное с удовлетворением. Общее потрясение собравшихся подсказывало, что не он один в этом деле попал впросак. Оставалось надеяться, что в беседе с профессором ему удалось сохранить больший контроль над собой, чем сейчас демонстрировали подчиненные.

Уж на такую-то мелочь он мог рассчитывать.

Глава 25

Джен Сазерленд пять раз заменяла доктора Хартпенса, и каждый раз Роберт, как дежурный, относил за ней то очередное наглядное пособие, то сумку, то стопку книг. Роберта забавляли эти незатейливые хитрости, но он признавал их эффективность — никто из соучеников так и не догадался, что он неизменно оставался у Джен. Хотя нравы в Стейтонвилле царили вольные, некоторые вещи питомцы не в состоянии были вообразить, словно на их сознании стоял блок, а Роберт не жаждал их просвещать, желая оставить себе хоть что-то, что не было бы известно всему миру. Связь с Джен продолжилась и после возвращения Хартпенса на работу. Дружеский, ни к чему не обязывающий секс. Почему бы нет?

Довольно быстро Роберт осознал, что эти отношения нужны не только Джен, но и ему. Общие воспоминания были не тем, от чего можно было отмахнуться, и в чем-то Джен была права — говорить об этом с кем-то другим было бессмысленно. Правда, обсуждать эту тему с Джен тоже следовало осторожно. Роберт почти сразу понял, что какое-либо критическое осмысление случившегося у девушки отсутствовало. Она свято верила, что попав в этот мир, они вытащили счастливый билет, была исполнена благодарности за полученную дрессуру, которую полагала воспитанием, и не видела в новом мире ни одного недостатка. Когда Роберт осторожно заметил, что «воспитание» было излишне жестким, глаза Джен изумленно распахнулись, и она почти всплеснула руками:

— А как же иначе! — проговорила молодая женщина. — Ты вспомни, какой образ жизни мы вели. Я не давала людям нормально жить — преследовала их, фотографировала, рассылала эти чертовы фотографии по всем газетам… Ужас, — совершенно искренне выдохнула Джен. — А ты… Хочешь сказать, о тебе писали неправду? — запальчиво вопросила она. — Я-то знаю тебя лучше всех, я фотографировала для прессы всех твоих девушек! Знаешь, — доверительно добавила она, пока Роберт переваривал эту новость, — для художника у тебя был отвратительный вкус. А эта твоя Пат?! Тоже мне — достижение хирургии. И вообще она крашенная!

Роберт в очередной раз ощутил себя идиотом. «Значит, никаких чувств, обыкновенный дружеский секс?». Чувства Джен были неуместны, и не могли причинить ей ничего, кроме разочарования и боли. Роберт задумался, как бы осторожно прекратить отношения, пока все не зашло слишком далеко.

— Нет-нет, Роберт, — между тем продолжала рассуждать Джен. — Нам с тобой была необходима твердая рука. Подумай, как низко мы могли пасть. Господи, да нас вытащили из ямы буквально в последний момент!

Впрочем, в остальном Джен была вполне здравомыслящим человеком. Здравомыслие и профессионализм оставляли девушку, только когда речь заходила о великолепии здешнего мира или когда дело касалось его. К счастью, вскоре Джен начала усиленно готовиться к защите диссертации, а потом и для Роберта настали горячие деньки, так что встречаться они стали реже. Нельзя сказать, будто очередные промежуточные тесты казались Роберту очень сложными — если, конечно, не вспоминать о его специальности домашнего любимца — однако времени отнимали немало. Джен периодически рвалась помочь ему с психологией, но Роберт справедливо рассудил, что у нее и так хватает забот.

И все-таки, несмотря на все хлопоты и занятия, Рождество они встречали вместе. Конечно, не допоздна. Даже в праздники распорядок дня в Стейтонвилле соблюдался неукоснительно. Но пару часов друг другу они смогли уделить и даже прогулялись по любимым местам Джен.

А смотреть было на что. К вечеру питомник приобрел какой-то фантастический, неземной вид. В подготовке к тестам Роберт не слишком замечал ведущиеся на острове работы, зато теперь с удивлением и почти восхищением наблюдал удивительное световое шоу. Дорожки, здания, деревья и небеса — в один миг все преобразилось. Разноцветные лучи складывались в картины, а над Стейтонвиллем медленно плыла Вифлеемская звезда. Роберт еще никогда не видел столь грандиозных зрелищ, а повидать ему пришлось немало. Световое представление поражало размахом и точным инженерным расчетом.

— Ты представляешь, для нас пригласили лучшую фирму мира, — восторженно шептала Джен. — «Свет в ладони»…

Роберт задумчиво кивнул. А потом с неожиданной тоской вспомнил, что год назад встречал Рождество в Гамильтоне. Пусть там, в Гамильтоне, на праздник не тратили много средств, да и Вифлеемская звезда была много скромнее, но тот праздник оставил в памяти ощущение удивительного тепла и доброты. И Бен тогда был жив…

С новым чувством Роберт огляделся вокруг и понял, что впечатления от шоу поблекли, выцвели, словно старая фотография. Устроенная руководством питомника и работниками фирмы роскошь была чужой и ненужной.

— До чего же приятно, когда о тебе заботятся, — зажмурилась от удовольствия Джен и теснее прижалась к Роберту. Молодой человек машинально полуобнял ее и сказал то, что от него ждали:

— Конечно…

***

Поздравление и сладкий подарок от сенатора Томпсона были переданы Роберту на следующий день. Бумажный пакет с гостинцем был огромен, красочная открытка оказалась стандартным опекунским поздравлением со столь же стандартными наставлениями, а торопливая приписка внизу сообщала, что Ричард не сможет приехать, потому что должен заботиться и о других питомцах.

Роберт довольно кивнул. Видимо, Дик пришел к тому же выводу, что и он сам — никаких опекунских дней, и это был самый лучший подарок племянника к Рождеству.

А еще через два дня Джен ликующе рассказывала Роберту, как прошла защита.

— Одобрили единогласно! — объявила она. — Ты представляешь, как редко это случается? Да за последние три года таких случаев вообще не было!

— Я рад за тебя, — искренне сообщил Роберт. — Из тебя получится прекрасный преподаватель.

— Не мне об этом судить, — скромно, хотя и не без некоторого самодовольства возразила Джен. — Но я слышала, что, скорее всего, меня распределят в Маунтин-Лорен — там надо создавать постоянное отделение нашей службы.

— То есть как?! —Роберт резко приподнялся на локте. Сколько раз в последнее время он думал о необходимости прекратить отношения с Джен, и вот теперь, когда все решалось само собой, ощутил нечто похожее на горечь. Если бы девушку отправили преподавать в любой из больших питомников, а, возможно, и в университет, он только порадовался бы, что у нее все складывается отлично. Но эта чертова Служба психологической поддержки! Он имел глупость надеяться, что Джен никогда больше туда не вернется. И вот опять…

— Но моя работа и была посвящена психологии пациентов высокого интеллектуального уровня, — напомнила Джен. — Да и опыт у меня немалый…

При упоминании об опыте «доктора Сазерленд» Роберт с трудом удержался от недовольного жеста.

— Необходимо выполнять свой долг перед обществом, — подвела итог Джен.

— Но разве в питомнике ты не выполняешь свой долг? — горячо возразил Роберт. Он сам поразился, насколько взволнованно звучал его голос. — Ты прекрасный психолог, Джен, ты великолепный преподаватель, а уж интеллектуалов в питомниках ничуть не меньше, чем в Маунтин-Лорен. Ты же можешь сказать, что всегда мечтала преподавать…

Джен виновато опустила голову. Роберт оборвал себя на полуслове.

— Понятно, — после долгой паузы проговорил он. — Ты согласилась.

Джен кивнула.

— Когда ты отправляешься?

— Первого января, — тихо призналась она. — Там много работы — без моего опыта и квалификации не обойтись…. Надо подбирать людей, организовывать работу и занятия…

— Конечно, — пробормотал Роберт. — Я понимаю.

— Я нужна людям.

— Да…

Джен не понимала. Не понимала, чем занималась, кого из нее сделали, и кого она собирается делать из других, а больше всего не понимала, что творит весь этот свихнувшийся мир! И он ничего не мог с этим поделать. Роберт пытался найти слова, но знал, что сейчас подходящих для Джен слов просто нет.

— Я же не навсегда, — успокаивающе и с легкой снисходительностью заговорила молодая женщина. — Я все продумала. Сейчас ты все равно учишься — у тебя совсем нет времени, — констатировала она. — Зато потом, когда ты окончишь Стейтонвилль, опекун обязательно захочет получить от тебя потомство.

Сердце Роберта пропустило удар. Да нет, Дик не пойдет на подобный «сюрприз» — он зря дергается.

— Не знаю, как с архитектурой, — продолжала Джен, — но как домашний любимец ты обязательно получишь А-Плюс. Значит, ты сможешь высказывать пожелания о паре, — молодая женщина удовлетворенно кивнула. — Понимаешь? Я к этому времени все налажу —в Маунтин-Лорен вполне смогут обходиться без меня. А ты попросишь включить тебя в программу репродукции, ну, и меня в пару…

Джен смотрела на него с немалой гордостью за идею, и Роберт понял, что, несмотря на работу в Службе психологической поддержке, в чем-то девушка была невинна, как младенец. И все же он должен был осторожно объяснить ей, почему ее мечты не могли сбыться.

— Понимаешь, Джен… — медленно заговорил Роберт, тщательно подбирая слова.

— Ну и что, что у тебя опекун частник? — перебила Джен, уверенная, что знает, о чем он мог говорить. — Думаешь, государство не заключает соглашений с частниками? Да сотни, тысячи! — уверенно объявила она. — Просто ты еще это не проходил, — самодовольно объяснила девушка. — Там разные договорные схемы, но это всем всегда выгодно. А при твоем интеллекте твоему опекуну это вообще не будет ничего стоить — достаточно будет в равных долях поделить потомство.

Сердце Роберта второй раз пропустило удар. Взгляд Джен оставался чистым и невинным. Роберт уже собирался напомнить ей о судьбе детей, но Джен вновь заговорила, уверенная, что знает все его сомнения наперед.

— Ты не думай, я участвовала в программе репродукции и опыт у меня есть, — «успокоила» она. — И потомство у меня было качественным. Твой опекун не станет возражать.

Роберт глубоко вздохнул. Объяснять что-то Джен было бесполезно. Оставалось последнее средство:

— Я не сомневаюсь в тебе, — проговорил Роберт. — Проблема во мне, — признался он. — Джен, у меня диагноз. Даже два. Мой опекун никогда не пойдет на риск получить потомство от бракованного питомца, и он прав, — подвел итог молодой человек. — Мало ли, как это может отразиться на детях.

На мгновение в глазах Джен промелькнуло беспокойство, но когда Роберт сообщил о диагнозах, она с облегчением фыркнула.

— Это все чепуха, — успокоила молодая женщина и положила голову Роберту на плечо. — У тебя же не генетические отклонения. А даже если бы и были… У тебя интеллект! — почти с благоговением напомнила Джен. — Вон у Стилла самая настоящая психопатия. А знаешь, сколько раз от него получали потомство? Да не меньше двадцати!

Роберт удрученно молчал.

— И все же лучше не рисковать, — повторил, наконец, он.

— Ты самый заботливый человек, которого я знаю, — почти в удивлении проговорила Джен и на мгновение отстранилась от Роберта. — Не волнуйся, у нас все будет хорошо.

Она обняла его и тогда все слова окончательно утратили смысл.

***

Джен улетела к новому месту назначения в первый же день нового года. Роберт проводил ее до скоростной тарелки — и пусть кто-нибудь посмеет сказать, будто в обязанности дежурного ученика не входит обязанность таскать за преподавателем ручную кладь! — а потом, когда тарелка стремительно унеслась в синеву, задумался, как Джен будет жить там, на краю света.

Роберт не желал это признавать, но ему не хватало Джен. Конечно, это было не то чувство, что он испытывал к Юнис, но и не банальная привычка, в которую когда-то превратились его отношения с Пат. Роберта не оставляло чувство, будто он лишился чего-то важного. А еще он беспокоился за девушку. Доктор Сазерленд — глава отделения Службы психологической поддержки, представлялась ему чем-то совершенно невозможным. К счастью, третьего января стартовала экзаменационная неделя, и на беспокойство не осталось времени. Как обычно в этом мире все началось с медицинского осмотра, словно руководство Стейтонвилля опасалось, что какое-нибудь коварное недомогание не позволит ему проявить себя с самой лучшей стороны.

Здоровье Роберта было в норме, готовность к тестам полной, зато свободного времени с начала экзаменационной недели не осталось вообще. Тед с утра желал ему успехов, вечером спрашивал, как дела, но Роберта хватало лишь на то, чтобы рухнуть на постель и мгновенно уснуть. Тесты по обеим специальностям чередовались самым причудливым образом, и Роберт то представлял очередной расчет или мини-проект, то сдавал трехчасовой спонтанный полилог.

Последний полилог, оказавшийся экзаменом сразу по двум специальностям — прикладной психологии и риторике — окончательно убедил Роберта, что здешние преподаватели временами излишне все усложняют. Прежде такие экзамены проходили просто — три экзаменатора, три сдающих тест ученика и двухчасовая беседа на заданную тему. На этот раз все было иначе. Никакой темы беседы заявлено не было, а полилог должен был имитировать обычный светский разговор на приеме в доме абстрактного сенатора. Этого сенатора и по совместительству опекуна Роберта изображал один из трех экзаменаторов, зато гостями «приема» были настоящие гости — свободные студенты из четырех крупнейших университетов мира. Как понял Роберт, для них этот разговор тоже был экзаменом, правда, ему не сказали, в чем, но, судя по поведению, волновались свободные студенты много больше Роберта. За десять минут до начала полилога Роберт получил вводную — краткую информацию на гостей. В соответствии с заданием он должен был запомнить, кто есть кто, определить в ходе беседы интересы и склонности приезжих и поддерживать разговор так, чтобы каждый собеседник находил в нем нечто интересное для себя, а по окончании беседы отчитаться перед экзаменаторами, сообщив, как он оценивает каждого гостя.

В первый миг Роберт опешил, а во второй сообразил, что именно этим и занимался большую часть жизни — пытался понять, с кем имеет дело, а потом выдавал людям то, что они хотели от него услышать. Некоторые трудности представляла лишь последняя часть экзамена — отчет перед экзаменаторами. Следовало подумать, что стоило говорить преподавателям, а что нет, чтобы не выходить их роли «Идеальный питомец без пяти минут алиен».

Экзамен основательно вымотал Роберта, зато по его окончанию Таненбаум хлопнул его по плечу и сдержано произнес: «Неплохо, мой мальчик». А еще через два дня Роберт узнал, что перешел на следующую ступень, а это означало новую форму и отселение от Теда. И если избавление от попугайского наряда не могло не радовать, хотя зелено-лиловая форма была не многим лучше, то переселение, а, главное, новый сосед, вызывали у попаданца совсем другие чувства. Новым сопитомником Роберта стал «уголь» и один взгляд на его угрюмую физиономию подсказал, что договориться не удастся.

Сорокалетний нумер окинул «полосатика» недовольным взглядом, вместо приветствия объявив, что обращаться к нему надо «доктор», что он не разрешает приводить в их комнату гостей и тем более девиц, так что если ученику приспичит, он вполне может воспользоваться кабинками для свиданий у Большого фонтана, а для опекунских дней есть гостевые комнаты. Потом с еще более недовольным видом «уголь» сообщил, что терпеть не может, когда ему надоедают глупыми разговорами и отрывают от проекта.

— Если у тебя возникнут вопросы, обращайся к дежурному по общежитию или к тьютору. Надеюсь, ты уже достаточно времени провел здесь, чтобы это усвоить.

— Да, доктор, — покладисто ответил Роберт, и нумер отвернулся, погрузившись в работу. Роберт пожал плечами и принялся устраиваться.

Проживание в одной комнате с подобным соседом было тихим, спокойным и несколько скучным. Три слова, сказанные нумером за один день, можно было счесть признаком редкой разговорчивости «угля». Если бы Роберт встретил такого соседа в самом начале обучения в Стейтонвилле, он был бы благодарен ему за тишину, но сейчас подобная замкнутость утомляла. К счастью, оставался Тед:

— Ну, как?! — взволнованно спросил шуруп на следующий день после отселения Роберта.

— Уголь, — лаконично ответил тот, справедливо рассудив, что этим все сказано.

— Ого, — только и смог пробормотать приятель. — Ты держись! И… если тебе что-нибудь понадобиться, ну, с девчонкой встретиться или просто поговорить, — пояснил Тед, — ты приходи…

— Ты настоящий друг, — кивнул Роберт.

Жизнь Роберта вновь ускорилась. Нельзя сказать, будто расписание занятий Роберта стало интенсивней, нет, у него даже появилось свободное время. Но теперь он все чаще занимался небольшими проектами, экспериментировал с новыми материалами и технологиями. Эксперименты оставляли ощущение полета и доставляли почти физическое наслаждение. Голова Роберта была полна идей, и он даже начал понимать, откуда у здешних строителей появилась дурная привычка пускать пыль в глаза. Конечно, при таких-то возможностях. Все это чем-то напоминало Роберту ситуацию с живописью кватроченто. Новый ракурс? Эксперимент с освещением? И масляные краски, черт побери! Каждый шаг первый, каждый эксперимент сулит открытия, глаза горят от азарта, а вокруг столько возможностей!... И все же во всем надо было знать меру, так что Роберт подбирал самое удачное применение того или иного материала, искал наиболее выразительные архитектурные формы, делал множество набросков. Январь и февраль пролетели в один миг. Роберт все больше входил во вкус занятий и размышлял, что по окончании учебы ему будет не так уж трудно подобрать подходящую работу. Да для реализации всех идей ему потребовалось бы не менее десяти лет!

Роберт как раз фиксировал очередную задумку, когда на планшет пришло сообщение тьютора: «Немедленно ко мне».

Последнее время такие вызовы были не так уж редки. Несколько раз Таненбаум приглашал Роберта для обсуждения расписания занятий. Однажды сообщил, что он досрочно закончил курс психологии, но если хочет, профессор может договориться о дополнительных занятиях, но не чаще одного академического часа в неделю. А еще два раза тьютор приглашал его для ассистирования в работе Черча. Уверенный, что и в данном случае речь пойдет о каком-то задании, Роберт быстро сохранил результаты работы и бодрым шагом направился к профессору.

Как только молодой человек вошел в кабинет Таненбаума, он понял, что дело дрянь. Тьютор с недовольным видом оглядел его с ног до головы, а затем ледяным тоном поинтересовался:

— Роберт, ты забыл, что такое форма?

Роберт озадаченно опустил взгляд, пытаясь разглядеть, что не так с его одеждой. Никаких пятен, все отглажено, если не считать нескольких складок на брюках, но сидеть и не образовывать складки, еще ни у кого не получалось!

Таненбаум нахмурился.

— И ты даже не понимаешь, что натворил, — объявил он. — Рубашка и кепка от летней формы, брюки и джемпер от зимней, обувь спортивная. Роберт, ты полагаешь, что форму для Стейтонвилля разрабатывали дурные специалисты? Плохие дизайнеры или слабые психологи?

Роберт молчал. Он понял, что все же оказался в ситуации, когда «проколется» и даже не заметит этого, просто от того, что недостаточно знает свободный мир.

— Форма — такой же необходимый элемент учебы, как и программа по специальности, — отчеканил Таненбаум. — Форма должна быть не только удобной, но и не отвлекать ученика от занятий. У нас достаточно интенсивные методики обучения, и от каждого ученика требуется полная сосредоточенность. Надеюсь, это понятно.

— Да, профессор, — ровно проговорил Роберт.

— Речь идет не только о твоем удобстве, — продолжал отчитывать тьютор, — но и об удобстве других учеников. Но ты не думал об этом, когда являлся на практические занятия — на три занятия, Роберт! — в совершенно безобразном виде.

— Я виноват, профессор.

— Да, виноват, — сурово подтвердил Таненьаум. — И сейчас в большей степени, чем в прошлый раз. Когда ты закончишь учебу в Стейтонвилле, ты сможешь как угодно сочетать различные детали костюмов, думать о моде и красоте. Но сейчас ты должен соблюдать правила.

На стол легла штрафная карта. Роберт молча взял ее.

— И перед тем, как отправишься в дисциплинарный корпус, — уже обычным тоном проговорил тьютор, — зайди к себе и переоденься. Сейчас у нас принята зимняя форма одежды.

— Да, профессор. Спасибо, профессор, — проговорил ученик и вышел прочь.

По дороге в общежитие Роберт не испытывал даже досады. Да, глупо все получилось и не вовремя, но в любом случае, он хорошо отделался. «Проколоться» можно было и в более серьезных вещах, а так… не говорить же Таненбауму, что, задумавшись о работе, он вообще не смотрел, какую берет рубашку? Да и обувался, обращая не больше внимания на обувь, чем на остальную одежду? Роберт представлял, что ответил бы ему тьютор: «Алиен тем и отличается от питомца, что осознает свои действия и их последствия. Вижу, я несколько переоценил твой личностный рост». Нет, уж, — рассудил попаданец. Пусть лучше думает, что он экспериментировал с деталями.

Роберт влетел в комнату, бросил красную карту на постель и полез в шкаф. Он как раз скинул неположенную рубашку, когда сообразил, что рядом что-то происходит.

Сосед «уголь» стоял посреди комнаты, с осуждением глядя то на Роберта, то на штрафную карту, а потом неожиданно изрек:

— А ведь я тебя предупреждал!

Роберт замер с рубашкой в руках, пытаясь понять, что за странная разговорчивость напала на нумера. Пять слов подряд — с этим он еще не сталкивался. Это была даже не разговорчивость, а болтливость. А потом до Роберта дошло, что именно сказал сосед.

— Когда? — в недоумении проговорил он.

— Утром, — уже коротко буркнул «уголь».

Роберт попытался вспомнить, действительно ли сосед что-то говорил, но кроме невнятного бурчания ничего не мог припомнить.

— Может быть, я не понял, — осторожно предположил он.

— Как это можно не понять?! — уже с раздражением вопросил «уголь».

— Но я попаданец, — проговорил Роберт. — Я многого не понимаю. Конечно, я бы мог спросить дежурного по этажу или тьютора, но иногда я не знаю, что надо спрашивать.

Лицо соседа неожиданно изменилось: замешательство, почти смятение, чувство вины… — еще никогда «уголь» не выглядел столь человечно.

— То есть, как — попаданец? — в растерянности пробормотал он.

— Уже больше двух лет, — сообщил Роберт. — Мне очень повезло, — добавил он, вспомнив рассуждения Джен. — Но, если в следующий раз я опять что-то не так пойму, может быть, вы подскажете мне, доктор?

— Меня зовут Джошуа, — сообщил нумер и протянул руку.

— Роберт, — представился молодой человек, отвечая на рукопожатие.

«Уголь» замолчал, и Роберт продолжил торопливо переодеваться.

— Я поговорю с твоим тьютором, — объявил, наконец, сосед. — В конце концов, это просто недоразумение!

— Не стоит, — Роберт принялся завязывать шнурки. — Незнание правил не избавляет от ответственности. — В глазах нумера что-то мелькнуло, и Роберт догадался, что только что получил гран-при в виде нормальных отношений с соседом. Что ж, неплохой результат. Просто удивительно, как в здешнем обществе взыскания сближают людей.

Дисциплинарный корпус приветствовал его уже знакомым писком, да и потом никаких отклонений от сценария не предвиделось. Получить билет электронной очереди, пройти в сектор «С» — Роберт недовольно поморщился, обнаружив, что на этот раз народа в холле собралось много и, значит, придется ждать… Сесть на диванчик и вытащить планшет, чтобы не терять время… Пройти в кабинку, молча протянуть нумеру билет, раздеться… В последний момент Роберт вспомнил, что забыл подписать отказ от видеофиксации, но в результате плюнул на все — никому эта запись не нужна, можно не дергаться... Поудобнее расположиться на станке. И не забыть поблагодарить доктора за процедуру.

Все!

***

Джошуа Армстронг был диетологом. В Стейтонвилле он обобщал результаты наблюдений за пациентами, включая семилетние наблюдения за учениками и преподавателями большого питомника. По словам Джоша, результат должен был представлять интерес, как с академической, так и с практической точки зрения. Роберт в этом не сомневался. Джошуа был старателен до занудства, и если бы не глупая история с формой, Роберт вряд ли смог найти с ним общий язык.

Однажды, когда Ричард Томпсон, в очередной раз отменив опекунский день, прислал ему пакет с конфетами и печеньем, Джош прочитал Роберту получасовую лекцию о здоровом питании, заявил, что здоровье — это то, что человек ест, а подавляющее большинство сластей являются пищевым мусором и заслуживают того, чтобы их прилюдно спалили в назидание неокрепшим умам. Роберт покладисто кивал, прикидывая, хватит ли угощения на всех знакомых сопитомников, но, в конце концов, не удержался от подколки:

— Но ведь ты говорил, что сладкое стимулирует мозг.

Диетолог скривился.

— Это не то сладкое, — сварливо возразил он. — Все нужное ты и так получаешь. Все получают…

«Уголь» пару минут наблюдал, как Роберт раскладывает угощение.

— И что ты возишься с этими бездельниками? — наконец проворчал он. — Тебе что, заняться больше нечем? У тебя итоговые тесты на носу…

— Вот потому и вожусь, — заметил Роберт. — Закончу Стейтонвилль, и кто ребят порадует? Учитывая количество участников, вреда от этого точно не будет, зато удовольствия — по макушку. Неправильное тоже иногда вдохновляет.

Джошуа пожал плечами.

— Вечно вы детки все сводите к удовольствиям. Балуют вас сверх меры. Но если тебе хочется развлекаться, развлекайся. Только тесты не завали.

Роберт с улыбкой кивнул. Тесты и правда приближались, и молодой человек с удовольствием представлял лицо племянника. Дик не верил, что он может уложиться в отведенный ему для учебы срок, и тем более не предполагал, что он сможет основательно этот срок сократить.

Профессор Таненбаум смотрел на ситуацию более реалистично, но и он последнее время вел себя странно. Иногда попаданцу казалось, будто Таненбаум сознательно тормозит его движение к выпуску — составляет расписание занятий в непривычно щадящим режиме, выделяет слишком много времени на подготовку к тестам, а потом опять переносит их на более позднее время. Роберт даже решил, что тьютор не слишком доверяет степени его вовлеченности в этот мир, возможно, считает недостаточно дрессированным, чтобы выпускать на свободу. Оставалось прибегнуть к методу, который прекрасно зарекомендовал себя в деле Теда — вернуться к бонусной программе мытья полов.

Эффект превзошел все ожидания. Уже на следующий день Таненбаум заявил, что гордится достижениями подопечного, отметил его немалый личностный и профессиональный рост, после чего представил окончательное расписание тестов.

За последний год это были самые спокойные экзамены Роберта. Финишная черта была преодолена и речь шла лишь о том, получит ли он желанный «Плюс» к квалификации или нет.

Роберт не сомневался, что получит. А еще он не сомневался, что теперь племянник не сможет возражать против его работы. В своей неуемной заботе Дик, конечно, мог выдвинуть сотни возражений, но закон в данном случае был на стороне Роберта. Даже с ошейником на шее он вплотную подошел если и не к свободе, то к определенной независимости. Собственный заработок, свобода передвижений, доступ к информации, гипотетически — в случае аренды — еще и возможность жить отдельно от «опекуна»...

Три дня после последнего теста показались Роберту вечностью, зато итоги экзамена привели его в восторг. Ритуальные слова Таненбаума о гордости за него он пропустил мимо ушей. Рассуждения о том, что Роберт досрочно закончил Стейтонвиль, встретил вежливой улыбкой. Когда Таненбаум перешел к воспоминаниям о своих выдающихся учениках, улыбка Роберта стала не столько вежливой сколько терпеливой. Больше всего на свете ему хотелось встряхнуть тьютора, чтобы заставить поскорее перейти к делу. И он дождался!

— … Конечно, Роберт, ты уже закончил учебу, и завтра, если ты не примешь другое решение, руководство питомника сообщит о твоем успехе опекуну, и он сможет забрать тебя домой. Но я предлагаю тебе участие в большом проекте…

Молодой человек замер. Эти слова — «большой проект» — были вершиной мечтаний всех сопитомников, но Роберт знал очень немногих учеников, заработавших столь щедрое предложение. Новый уровень, равный магистратуре, и официально признанный опыт работы в свободном мире стоили возможности поскорее вырваться из Стейтонвилля.

— Мы как раз собираем проектную группу, — рассказывал тьютор, — восемь человек, твоя специальность. Подумай до вечера и тогда мы все решим.

— Я согласен, — объявил Роберт.

— Ты не хочешь подумать? — остановил его Таненбаум.

— Профессор, — почти торжественно заговорил Роберт, — я поступил в Стейтонвилль, чтобы научиться служить обществу и медицине, и сейчас, чтобы осуществить это желание, мне не нужны дополнительные раздумья. Все было решено еще до моего поступления сюда. Да, я готов участвовать в проекте.

Таненбаум довольно откинулся на спинку кресла.

— Очень хорошо, мой мальчик, — кивнул он. — Я в тебе не сомневался. Отныне ты не ученик, ты абитуриент.

«И пестряк», — мысленно добавил Роберт.

— Считай себя в группе. Все материалы ты получишь завтра, и завтра же мы решим все организационные вопросы. И, кстати, у вашей группы будет возможность выбора объекта строительства.

Глаза Роберта засверкали. Право выбора объекта было еще одной удачей. Он знал, что хотел построить, и не сомневался, что убедит в этом и остальных членов группы. Лучшая больница, которая только могла существовать в этом мире или же том.

Лучший мемориал Бену.

Глава 26

С того дня, когда Джозеф Тейлор подписал контракт с фирмой «Свет в ладони», у него началась новая ни на что не похожая жизнь. Уже за первые два месяцы работы в фирме он научился большему, чем за все предыдущие годы после окончания университета. Он не переставал удивляться отлаженности управленческого механизма «Света», четкости работы персонала и великолепному оборудованию, предоставленному в его распоряжение. По истечению трех месяцев после начала работы Джо мог похвастать, что облетел весь свободный мир. Он привык к скоростным тарелкам и комфортабельным экранолетам, а за руль автомобиля садился разве что для забавы. Он останавливался в роскошных отелях, о существовании которых прежде даже не подозревал, а если поблизости от рабочей площадки не оказывалось достойного сотрудника фирмы жилья, вспомогательные службы за пару часов возводили временные поселки, предоставляя Джо и его подчиненным все возможности для комфортной жизни. Ему пожимали руку люди, которых прежде он видел только на экране. Они хлопали его по плечу, говорили слова благодарности, а он не мог прийти в себя от изумления. Джо казалось, что и он сам стал другим человеком, а еще у него было больше денег, чем он знал, что с ними делать. По совету одного из немногих приятелей, с которым он сошелся на работе, Джо вложил часть средств в акции фирмы, а потом еще больше недоумевал, что ему делать с поступившими на счет процентами. Дорогая одежда и обувь, новые планшет и коммуникатор недолго были предметом гордости и вскоре стали обыденностью. Конечно, Джо мог купить роскошный дом и не менее роскошный автомобиль, но тогда большую часть времени дом стоял бы пустым, а машина скучала бы в гараже, пока он устраивал световые шоу то в одном конце свободного мира, то в другом.

В какой-то миг Джо вспомнил, что достойный человек непременно должен создать семью, но отношения почему-то ни с кем не складывались. Обращение в Службу семейного строительства также не решило проблему. Получить рекомендации и познакомиться с кандидатками, можно было только после полного генетического обследования, а у Джо опять было полно работы, да и сдавать многочисленные анализы ему совершенно не хотелось.

В целом, жизнь Джо было насыщенной и яркой, но почему-то все больше оставляла впечатление пустоты и скуки.

Последней каплей стала работа по организации Рождественского шоу в большом питомнике Стейтонвилль. Джо не мог понять, что на него нашло, но когда над островом в небесах медленно поплыла Вифлеемская звезда, вместо чувства радости и гордости за свою работу Джо ощутил тоску.

Год назад он встречал Рождество в Гамильтоне, и его брат был жив…

Воспоминания на целую неделю погрузили Джо в уныние, и он раз за разом отвергал приглашения на праздники немногочисленных знакомых, в одиночку запершись в гостиничном номере. Пару раз ему советовали обратиться в Службу психологической поддержки, но от этих советов Джо чувствовал себя еще более неловко.

Чем дальше, тем больше ему казалось, что жизнь свернула куда-то не туда. Еще три проекта Джо пытался убедить себя, что все не так плохо, но когда сразу после окончания третьего проекта ему предложили отправиться в противоположный конец свободного мира, чтобы работать над четвертым, Джо понял, что больше так продолжаться не может. И дело было не в том, что он устал — в конце концов для отдыха сотрудников фирма предусмотрела все — дело было в том, что никогда еще Джо не чувствовал себя таким одиноким. Ему не с кем было поговорить. Старые друзья по Гамильтону почему-то ни разу не попытались с ним связаться, те два-три приятеля, с которыми Джо познакомился в фирме, так и остались просто знакомыми, а от подчиненных нельзя было услышать ничего, кроме слов «Да, свободный, как скажете, свободный, будет сделано, свободный». У Джо было все, кроме уюта и человеческого тепла.

Тейлор понял, что скучает. Скучает по скудной жизни в Гамильтоне. По печенью Мэри, которые она норовила подсунуть ему, чтобы «порадовать хозяина». По вечному ворчанию Билла. И даже по Роберту, который мог, сидя в углу, тихо и прилежно чистить ботинки, а потом поднять голову и с невозмутимым видом выдать совершенно безумную идею.

Джо вздохнул и написал заявление об увольнении.

Ему пришлось выслушать уговоры остаться, предложение о дополнительном отпуске и даже пакете акций, пообещать обязательно вернуться, если он не найдет себя в другом месте, и только после всех этих слов, наконец, уйти.

Впервые за много месяцев Джо чувствовал себя свободным и почти счастливым. Он проверил свой счет и понял, что может позволить себе очень и очень многое. Прежде всего, Джо связался с агентом по недвижимости и поручил ему купить для себя дом в Гамильтоне — ничего особо выдающегося: два этажа, не менее трех гостевых спален, оборудованная всеми новинками кухня, просторный гараж, небольшой бассейн во внутреннем дворе и обязательно большой подвал для мастерской. Затем Джо постарался приобрести новенькую машину, рассчитывая, что когда он вернет Билла, парень будет счастлив ездить на дорогой тачке.

Мысль отправиться домой была правильной. Следовало вернуться туда, где ему было хорошо, и начать жизнь заново. Конечно, в Гамильтоне ему негде будет развернуться, зато в соседнем Дортмунде он вполне сможет применить свои новые навыки.

***

Поездка до Гамильтона была приятной. Тейлор не торопился, наслаждаясь неспешной ездой, часто останавливался на отдых, вспоминал знакомые места и связанные с ними случаи, но сейчас в воспоминаниях не было боли — лишь легкая светлая грусть. С каждым километром в нем росло убеждение, что теперь, когда он возвращается домой, все неприятности останутся позади. Он вернет своих питомцев… Кажется, в Службе экономического развития говорили, что опекун всегда сможет отследить местоположение бывшего подопечного. Джо тогда не очень понял объяснения агентов, да и не до того ему было, зато теперь смутное воспоминание убеждало, что решить проблему будет не так уж и сложно. К тому же Ларри никуда не делся и всегда будет рад прийти ему на помощь.

Гран-Бридж заставил сердце Джо в волнении подскочить к самому горлу. Сколько раз он проезжал здесь с Беном и Биллом, а однажды вез домой только что купленного Роберта. Это был хороший день — удачный. И парень был на редкость тихий, работящий и смешной. Ларри никогда не советовал плохого, тогда Джо в очередной раз в этом убедился.

Солнце клонилось к океану, когда Джо остановился на искусственном островке посреди моста. Тогда они тоже останавливались здесь — купили контейнеры с едой. Тратить средства на что-то большее было в их обстоятельствах глупо, тем более что и времени у них было в обрез, зато сейчас Джо мог позволить себе все. Ему всегда было интересно, каково это ужинать в подводном ресторане? А ночевать чуть ли не на волнах? Это был единственный выбор, который волновал его еще со студенческой поры: какой номер будет лучше — под водой, над водой или на воде? После непродолжительной беседы с менеджером за стойкой Джо выбрал последний вариант. Это было удивительное ощущение — засыпать в номере, покачивающимся на волнах. Джо понравилось.

В Гамильтон Тейлор приехал в полдень. Больше всего на свете ему хотелось посигналить горожанам и тем самым дать знать о своем возвращении, но он вовремя вспомнил о законах против шума. И все же Джо хотелось, чтобы все видели, какая у него чудесная машина, оценили его новый дом и порадовались его достижениям. Ему хотелось, чтобы в Гамильтоне им гордились, и он подумал, что сделал не так уж и мало для достижения этой цели.

Новый дом был выше всяких похвал, и Джо пообещал себе отправить в агентство прочувственную благодарность. Агент учел все его пожелания и даже некоторые предвосхитил. Тейлор обошел свои владения, то и дело одобрительно кивая. Простор, свет, комфорт, прекрасная обстановка, зеленый дворик, бассейн, спуск к океану и все необходимое для дома оборудование. Джо представлял восторг Мэри при виде отданной в ее распоряжение кухни, удовольствие Билла от гаража и мастерской и не сомневался в благодарности Роберта за всевозможные механические щетки, моющие и чистящие машинки и прочую хозяйственную дребедень. Дом был просто создан для большой и шумной семьи, и Джо подумал, что и с женитьбой в Гамильтоне не будет проблем. А уж когда в доме появятся ребятишки, Мэри и Роберту будет, чем заняться.

Джо был доволен, и даже коварно подкравшийся голод не смог притупить его радости. Напротив, предлог выйти в город был хорош — показать себя, посмотреть людей, поболтать с друзьями. Джо так и распирало от жажды общения. И теперь, наконец, он мог эту жажду утолить.

Кафе было таким же, каким он его запомнил, хотя сейчас, с высоты приобретенного опыта, заведение показалось Тейлору излишне скромным. Помещению необходим был апгрейд. И почему-то при его появлении в кафе стало очень тихо.

— Занято! — резкий голос бывшего соседа заставил Джо в недоумении остановиться. Должно быть, свободный Роджерс встал сегодня не с той ноги, решил Тейлор. В конце концов, с кем не бывает? Еще месяц назад он тоже готов был лезть на стены.

Смущено пожав плечами, Тейлор подошел к другому столику.

— Занято! — аптекарь смотрел на него чуть ли не зверем. Джо ничего не понимал.

— Я просто хотел поздороваться, — доброжелательно сообщил он Честертону.

— А я нет, — отрезал аптекарь и отвернулся. Озадаченный Джо сделал шаг вглубь зала.

— Занято!

— Занято!

— Занято!..

— Свободный Тейлор, — Джо нервно обернулся на холодный голос хозяйки заведения. В первый миг он даже не узнал ее: плотно сжатые губы, каменное выражение лица… Джо не мог представить, что могло так изменить милую женщину!

— К чему такая официальность? — попытался улыбнуться Джо. — Вы же всегда называли меня по имени…

— Свободный Тейлор, — по прежнему холодно повторила хозяйка кафе, — вам лучше покинуть мое заведение. На сегодня все столики уже заказаны. Мы не можем вас обслужить.

— Хорошо, — решил не спорить Джо. — Тогда примите мой заказ и отправьте обед мне домой. Мой новый адрес…

— Свободный Тейлор, — перебила женщина, — на сегодня мы уже полностью загружены заказами. Мы не можем принять еще и ваш. Вам лучше уйти.

Джо недоуменно обвел взглядам зал. Посетители кафе как один смотрели на него, и в их взглядах не было ни малейшей доброжелательности. Джо пожал плечами. Они что — так завидуют его машине? Раньше он не замечал за жителями Гамильтона ревности к чужому успеху.

Яркое солнце на улице привело Джо в чувство. Первая встреча с родным городом прошла нескладно, но Тейлор решил, что стал жертвой недоразумения. Возможно, на него обиделись из-за долгого молчания? Приходилось признать, что здесь он действительно было неправ. Он уехал, даже не попрощавшись. Не удивительно, что люди почувствовали себя оскорбленными.

В животе заурчало, и Джо поспешил в супермаркет. Слава Богу, микроволновка в доме имелась. Знакомые буквы KLN на крыше радовали глаз, обещали удачный шопинг и скорый обед. Тейлор уверено вошел в магазин.

Появление Джо в супермаркете произвело на покупателей впечатление, сходное с впечатлением от появления в приличном обществе человека с галстуком на голое тело. Люди усиленно отворачивались, а потом, когда Тейлор проходил мимо, принимались громким шепотом возмущаться. Поглощенный выбором товаров и уже предвкушавший обед, Джо ничего не замечал. В этом прекрасном настроении он пребывал ровно до того момента, когда собрался идти к кассам, потому что дорогу ему преградил внук владельца супермаркета.

— Извините, свободный Тейлор, но я рекомендую вам оставить тележку — мы не можем вас обслужить, у нас заняты все кассиры, — холодно, но вежливо произнес молодой человек. — Нам очень жаль.

Джо растерянно уставился на семейного управляющего. У него вдруг промелькнула мысль, что во всех странностях Гамильтона просматривалась какая-то система. Он только не мог уловить, какая.

— Но вон та касса свободна! — попытался возразить Джо. И чуть не отшатнулся от злого взгляда кассирши. Девчонка была в ошейнике, и, насколько помнил Джо, ее звали Мартой. Подобное отношение к клиентам было возмутительным, но хозяйский внук и глазом не моргнул на выходку питомицы.

— Касса не работает, — заявил он. — Мы тестируем новое оборудование.

— Хорошо, — уже с раздражением бросил Джо. — Я оплачу покупку в терминале.

— Я очень сожалению, свободный Тейлор, но терминалы закрыты для переустановки программного обеспечения, — ни на мгновение не замешкавшись, сообщил управляющий. — И все наши курьеры тоже заняты. Вам придется оставить покупку и заказать все необходимое в Дортмунде. Мне очень жаль, но мы не можем вас обслужить.

Пару мгновений Джо смотрел на парня, а затем раздраженно оттолкнул от себя тележку:

— Да вы что тут— с ума все посходили?! — возмущенно воскликнул он. Джо уже готов был повернуться к двери, когда в голову ему пришла новая мысль. — А как ваш дед отнесется к подобному поведению?! Не думаю, что ему это понравится!

Впервые за все время разговора на лице управляющего появились чувства, но это были не те чувства, на которые надеялся Джо. Ни смущения, ни опасения — ничего. Только чистый без примеси гнев.

— Мой дед полностью одобряет мою политику в отношении клиентов! — отчеканил молодой человек. — Вам лучше покинуть магазин!

Джо выскочил на улицу, испытывая страстное искушение швырнуть что-нибудь наземь. К сожалению, швырять было нечего, а Джо не покидало ощущение, будто спину ему сверлят злые взгляды покупателей. Джо хотел обратиться с жалобой в полицию, в городской муниципалитет, к самому мэру, но сначала надо было поесть. Конечно, можно было съездить на обед в Дортмунд, но садиться за руль в таком состоянии было неразумно. Пришлось идти домой, а потом заказывать обед и ужин в соседнем городе по коммуникатору.

Насытившись, Тейлор почувствовал, что добреет. Конечно, идея подать жалобу была правильной, но здравый смысл подсказывал, что выгоднее будет обменять жалобу на услугу. Джо был уверен, что благодаря связям мэра легко сможет найти своих питомцев. Надо было только намекнуть свободному Смиту, что лично он — Джозеф Тейлор — ни на кого не держит зла.

Когда через два часа свободный Джефферсон Смит переступил порог его дома, Джо не удивился. Наверняка его недоброжелатели опомнились и бросились за заступничеством к мэру. Зато когда старик Смит, не сказав ни слова приветствия, положил на стол какой-то лист, после чего весьма решительно прихлопнул его ладонью, а потом уселся в кресло, словно находился не в чужой гостиной, а в собственном кабинете, Тейлор растерялся.

— Вот это, — мэр пальцем указал на бумагу, — список людей, которые могут купить ваш дом.

— Но я не собираюсь его продавать, — в растерянности возразил Джо.

— Я не спрашиваю вас о намерениях, — ровно проговорил мэр. — Я сообщаю вам, что с продажей проблем не будет. Так или иначе, Тейлор, но вы отсюда уедете. Лучше сделать это раньше и без потерь для обеих сторон.

— Вы меня выгоняете? — потрясенно вопросил Джо.

Джефферсон Смит пару минут разглядывал приезжего. Затем разомкнул губы.

— Странно, что вас это удивляет, молодой человек, — наконец-то, проговорил он. — Община имеет право выбирать, кого она принимает в свои ряды, а кого нет.

— Но ведь это я, — попытался напомнить Джо. — Я не какой-то чужак! Я родился здесь! — почти выкрикнул он. — Я ходил здесь в школу! Меня все знают…

Еще недавно Джо хотел спросить «Где мои питомцы?», но сейчас вместо этого вопросил:

— Что я вам сделал?!

Взгляд мэра потяжелел:

— Вы проявили черствость и неблагодарность в отношении людей, которых уважал весь город.

— Это какое-то недоразумение… Я никогда…

— Вы отрицаете, что продали Мэри, Билла, Роберта? — каждое имя звучало так, будто свободный Смит опускал камень на могилу.

— У меня было тяжелое положение, — огрызнулся Джо.

— Финансовое? — невозмутимо уточнил мэр. — Ваш дом осаждали кредиторы?

Джо задохнулся от возмущения. Мэр ненадолго замолчал.

— Впрочем, если бы у вас действительно было тяжкое финансовое положение, вы могли бы обратиться к городу, — продолжил он, — и вам бы помогли. Да, Тейлор, община не бросает своих людей, а вам все сочувствовали. Но что сделали вы? Вы продали свою семью.

— О них должны были позаботиться.

— Где? На аукционе? — Джефферсон Смит наклонился вперед, и его взгляд сковал Джо, не давая отвернуться или подобрать слова оправдания. — Вам ведь приходилось посещать аукцион, не так ли? Когда вы покупали Роберта. И вы на это решили обречь женщину, которая вас вырастила? Чтобы ее раздетую вывели на помост, чтобы ей смотрели зубы, щупали ее, заставляли приседать и прыгать? Чтобы ее оторвали от дома, где она прожила всю жизнь? Вы это называете заботой?

Смит требовательно смотрел на Джо, и тот в смущении опустил глаза.

— Люди не домашние животные, Тейлор, и не вещи. Но коль скоро вы этого не понимаете, вам здесь не место, — подвел итог мэр. — Изучите список и завтра дайте мне ответ. И учтите, в нашем городе вам не продадут ни один товар, не окажут ни одной услуги. Для Гамильтона вы призрак.

Первая ночь в новом доме прошла для Джо отвратительно. Сон не шел. Великолепная кровать неожиданно оказалась неудобной. В спальне было душно. Когда же Джо открыл окно, его начал раздражать шелест набегавших на берег волн. Небо затянуло облаками, и почему-то это обстоятельство также вызывало печаль и заставляло Джо вздыхать от жалости к себе.

Уснуть он смог лишь под утро.

Следующий день не принес ничего нового. Жители Гамильтона упорно не желали его знать. От него даже не отворачивались — не будете же вы отворачиваться от скамейки или дерева! — а просто обходили, как могли бы обойти то же дерево или скамейку. А еще они молчали. Совсем недавно однообразные слова подчиненных «Да, свободный, как скажете, свободный, будет сделано, свободный» нагоняли на Джо тоску, но сейчас они казались чуть ли не вершиной человеческого внимания и понимания. Сталкиваться с отчуждением горожан было тяжело, но сидеть безвылазно дома было невыносимо. Джо так и тянуло на улицу, чтобы вновь и вновь натыкаться на непробиваемую стену.

Тейлор понимал, что это глупо, но упорно слонялся по улицам в расчете на пару добрых слов. Нет, даже и не добрых, а любых слов, которые могли бы сказать ему горожане. И дождался! Сначала ему показалось, что он обознался, потом, догадавшись, что все видит правильно, Джо растерялся, и лишь когда Мэри свернула за угол, бросился вдогонку. Он успел увидеть, как она скрылась за школьными воротами, бросился через дорогу, игнорируя красный свет и визг тормозов, почти влетел в школьный двор — Мэри нигде не было.

— Свободный Тейлор, покиньте территорию школы, — дежурный учитель бросился ему наперерез.

— Мне нужно!..

— Вы подаете дурной пример детям! Если вы не уйдете, мне придется вызвать полицию!..

Джо опомнился. Испуганно оглянулся и только теперь заметил поблизости стайку ребятишек. Школьники смотрели настороженно, и когда они вдруг выстроились поперек дорожки и странно вытянулись, словно хотели казаться больше, он в потрясении понял, что они готовы защищать Мэри. От него! Они верили, что он может ее обидеть!

Осознание этого вынесло Джо прочь со школьного двора.

Он шел по улице и с каждым шагом в его душе разгорался гнев. Да, он совершил ошибку, но это не основание относиться к нему так, как будто он был бессловесной мебелью! И не основание считать его мерзавцем! И скрывать, что Мэри в Гамильтоне!

Джо почти ворвался в здание муниципалитета. Не обращая внимания на возмущенные крики, влетел в кабинет мэра:

— Вы!... — Джозадыхался от гнева и напряжения сил. — Вы не сказали… Мэри в Гамильтоне… и вы молчали!

Мэр поднял голову от бумаг и посмотрел на Тейлора поверх очков.

— Вы готовы продать дом? — холодно поинтересовался он, и Джо показалось, будто его окатили ледяной водой из брандспойта. Он пошатнулся.

— Мэри здесь, а вы не сказали… — уже почти жалобно повторил он.

— Да, Мэри в Гамильтоне, — подтвердил Джефферсон Смит, — но это не ваша заслуга. Так вы готовы продать дом?

— Я не желаю уезжать! — вновь вспылил Джо. — Я хочу видеть Мэри!

Взгляд мэра стал изучающим.

— Дело не в ваших желаниях, — после паузы ответил он. — Дело в желаниях Мэри. А я вовсе не уверен, что она захочет вас видеть.

— Что значит, не захочет?! — Джо взмахнул руками. — Да как она может не захотеть?!

— А с чего ей хотеть? — вопросом на вопрос ответил мэр и скрестил руки на груди. — Она растила вас, пока вы были ребенком, заботилась о вас, когда вы стали взрослым, а в благодарность вы ее предали и продали.

— Мне было…

— Не надо повторяться, Тейлор, — остановил посетителя мэр. — Я и так знаю, что вы скажете. Психологи придумали для этого множество красивых слов. Но сути дела они не меняют. На что вы рассчитываете?

— Мэри всегда меня любила!

— Тем большую боль вы ей причинили, — отрезал свободный Смит. — Просто удивительно, как все разговоры вы сворачиваете на себя, — заметил он. — Не мешало бы, наконец, подумать о Мэри.

Свободный Джефферсон Смит некоторое время молчал, а потом сам себе кивнул, словно принял решение.

— Я поговорю с Мэри, и если она захочет вас видеть, что ж — вы ее увидите, — сообщил он. — Но если она скажет «Нет», значит, нет, — жестко добавил Смит. — И не пытайтесь подстерегать ее. Если, не дай Бог, вы попробуете приблизиться к Мэри без разрешения, мы расценим это как преследование и выставим вас из города с полицией…

Ночь в ожидании решения Мэри Джо вновь провел без сна. Зато когда на следующий день Джефферсон Смит холодно сообщил, что Мэри согласна с ним встретиться, радостно встрепенулся.

— Это адрес Мэри, — не меняя тона, проговорил мэр и положил на стол листок, на котором было что-то написано.

— А кто ее опекун? — Джо тоже решил не тратить время на расшаркивания.

Свободный Смит посмотрел на него как-то странно.

— Мэри согласна принять вас после пяти, — вместо ответа произнес он и вышел, не попрощавшись.

Время ожидания прошло для Джо на подъеме. Он подумал, что в условиях Гамильтона без труда перекупит Мэри у нынешнего опекуна. Стоимость домашней мебели ее класса и возраста вряд ли могла превышать тысячу долларов, а он готов был выложить все пять, и, значит, скоро все будет, как прежде — приветливые улыбки, когда он будет возвращаться после работы, печенье, домашние трапезы и бесподобная рыба, которую никто не умеет жарить так вкусно, как Мэри. Джо отправился на встречу окрыленным, но, найдя указанный дом, заподозрил неладное. Этот дом просто не мог принадлежать людям, способным содержать питомцев. Скромный одноэтажный домик, возможно, и был уютным, но вряд ли достаточным для семьи с питомцами. Джо с сомнением остановился, задумался, не мог ли мэр перепутать бумажки, но, в конце концов, решил просто войти и проверить. Дверь была открыта. Тейлор несмело толкнул ее…

Гостиная оказалась неожиданно просторной, а в кресле перед большим экраном сидела Мэри. Джо смотрел на нее и никак не мог понять, что ему показалось странным. Он недоуменно огляделся, пытаясь сообразить, куда делись опекуны Мэри, но в доме явно никого больше не было. Мэри забралась в кресло с ногами, и теперь грустно его рассматривала, а до Джо вдруг дошло, что у нее нет ошейника!

— Мэри, ты алиен? — потрясенно воскликнул он.

— Два месяца, — голос Мэри тоже показался Джо каким-то не таким, как будто он стал глубже. Голос, взгляд, алиенство… У Джо кругом шла голова. — Мэри де Стейт Гамильтон, — представилась она и жестом указала Джо на кресло.

Тейлор поспешно сел, чувствуя, что его слегка пошатывает.

— Мэри, я не хотел… — бессвязно заговорил он. — Мне было тяжело, и… я растерялся… Мне сказали — о вас позаботятся…

— Да, город позаботился обо мне, — кивнула Мэри. — В Гамильтоне живут очень хорошие люди.

— Хорошие, — с обидой повторил Джо. — Они даже не заступились за меня. Никто.

Мэри вздохнула.

— Заступиться за вас может Билл. И Роберт, — тихо напомнила она. — Они оба. А я пока не могу.

Джо стал пунцовым.

— Мэри, все же можно исправить! — горячо заговорил он.— Я для этого сюда и приехал! Ты теперь алиен, ты можешь идти, куда хочешь. Пойдем ко мне, и все опять будет, как прежде! Я так по тебе скучал, — пожаловался он.— По твоему печенью, по пончикам, по твоей рыбе… У меня замечательная кухня — тебе понравится!

— Ну, что вы, — по ее губам скользнула мимолетная улыбка. — Куда же я от могилы моего мальчика? Да и детям в школе нужно внимание. А вот вы поезжайте. Вам надо посмотреть мир.

— Да не хочу я на него смотреть! — отмахнулся Джо. — Я уже насмотрелся.

— Вы его совсем не знаете, — возразила Мэри. — Вам надо ехать. Вы уже выросли, вам пора встать на собственные ноги.

— Мэри, но ты же не можешь меня прогнать, — ужаснулся Джо.

— Я не гоню вас, я напоминаю вам о долге. Поезжайте, — произнесла она. И что-то такое окончательное прозвучало в ее тоне, что Джо опустил голову, пару минут посидел так в молчании, а потом встал и вышел за дверь…

Нога за ногу… Шаг за шагом… Воспоминание за воспоминанием… Джо Тейлор шел по Гамильтону, сам не зная куда. Мэри отвергла его, жители Гамильтона — ненавидели. В голове мерно звучали жестокие слова: «Вам надо ехать», «А с чего ей хотеть?», «Куда я от могилы моего мальчика?»…

Джо остановился. Поднял голову, словно только что проснулся. Он вдруг понял, что никогда не был на могиле Бена. Кладбище и брат — эти два слова не подходили друг другу, и сейчас Тейлору стало страшно, что на могиле что-то не так сделано или не сделано вообще. Он должен был пойти туда, возможно, сделать какие-то распоряжения, уточнения… Мэри напомнила ему о долге, о котором он прежде не думал, просто забыл за всеми переживаниями.

Могилу Бена он искал почти час, а потом понял, что раз десять проходил мимо нее. Почему-то он искал заброшенную надгробную плиту, но могила брата утопала в цветах, и это открытие потрясло Джо. Мэри не могла приволочь подобную охапку, и, значит, цветы приносили и другие жители Гамильтона.

В носу Джо защипало. Он смахнул слезу, встал на колени и коснулся рукой камня, словно хотел хотя бы так дотянуться до брата.

«Бенджамин Ли ТЕЙЛОР», — прочел он. Провел рукой по высеченным на плите датам, отодвинул цветы и замер. За цветами на темной поверхности камня открылся светлый силуэт ангела — легкий, неуловимый, как воздух. Джо никогда не видел ничего подобного и сейчас почувствовал, что его начинает трясти. Казалось, руки и крылья ангела обнимают имя брата. Это было неожиданно, трогательно и больно — до слез.

Тейлор попытался припомнить похороны, но у него ничего не получалось, как будто Всевышний из милосердия стер те страшные часы из его памяти. Как все прошло, и кто тогда организовывал похороны? Может быть, город? И этот ангел… Кто? — Тейлор сам не заметил, как произнес последние слова вслух.

— Похороны организовывал Роберт, — голос за спиной заставил Джо вздрогнуть. Он быстро обернулся, так и не успев встать с колен.

В паре шагов от него стоял свободный Джефферсон Смит. Мэр подошел ближе. Положил на надгробье цветок:

— И ангел был высечен по его эскизу.

Джо молчал, пытаясь осмыслить услышанное. В голове не было ни одной мысли.

— Ну, что ж, теперь вы побывали везде, где хотели, — сумрачно проговорил мэр. — И отныне вас здесь ничто не задерживает, — добавил он. — Вы можете ехать.

Свободный Джефферсон Смит давно покинул кладбище, а Джо Тейлор все смотрел ему вслед.

Глава 27

В Гамильтоне Джо продержался еще два дня. Утром третьего, догадавшись, что его упорство ничего не изменит, Джо заявил мэру, что согласен продать дом. Ему было все равно, кто будет там жить, лишь бы новый владелец вернул потраченные средства, и потому Джо безропотно подписал все бумаги, даже не взглянув на имя покупателя, и через пару минут после завершения формальностей уехал.

Он поселился в гостинице Дортмунда, но через два дня менеджер информировал его, что пора подумать о переселении.

— Начинается туристский сезон, — управляющий был подчеркнуто бодр и доброжелателен. — У нас забронированы все номера, включая ваш. Через три дня вам придется съехать.

Тейлор не знал никаких достопримечательностей в Дортмунде и не помнил в здешних краях ни одного нашествия туристов. Заявление гостиничного менеджера выглядело подозрительно, и потому Джо попытался вызвать управляющего на откровенность. И сдался, получив четкий и недвусмысленный ответ.

Гамильтон и Дортмунд — два соседа, нет, почти братья, слишком близкие, чтобы не обзавестись множеством незримых уз. Узы дружественные, деловые и, конечно, родственные… Гамильтон отвергал Джо — Дортмунд не хотел ссориться с Гамильтоном. Тейлор понял. И смирился.

— Я уеду завтра, — сообщил он управляющему, — вам не о чем беспокоиться.

Менеджер с явным облегчением кивнул, и Джо со вздохом понял, что должен возвращаться в столицу. Конечно, можно было попытать счастья в трех других городах острова, но у Джо не было уверенности, что это что-то изменит.

На этот раз Джо почти не останавливался в дороге. Максимально возможная скорость, всего две краткие остановки в дороге и обед не в подводном ресторане, а в машине на стоянке из купленного там же на стоянке контейнера с едой. Как тогда…

Тейлор нахмурился и вновь взялся за руль. Он чувствовал, что должен торопиться. Да, он совершил ошибку. Да, он был неправ. Но, в конце концов, ошибки делают все. Главное не ошибка, главное — как ты будешь действовать после ее свершения. Тейлор полагал, что у него есть шанс исправить дело и вернуть, пусть и не все, но многое. С помощью Ларри он найдет Билла и Роберта и обязательно выкупит их — слава Богу, деньги у него есть. А потом, когда они заживут прежней жизнью, ему удастся помириться с Гамильтоном, да и Мэри не будет на него сердиться.

В столицу Тейлор приехал засветло и привычно остановился в одном из лучших отелей города. Не дав себе времени на отдых и даже не поужинав, Джо постарался вызвонить школьного друга. Он был так настойчив и убедителен, что уже через полчаса хмурый Ларри сидел в гостиной его номера. Зато когда Тейлор изложил свою просьбу, Ларри резко вскинул голову и хлопнул себя по колену:

— Ну, надо же, случилось чудо — у Джо Тейлора проснулась совесть! — громко заявил он. — Не прошло и года…

— Послушай…

— Нет, это ты меня послушай, — Ларри встал и больно ткнул его пальцем в грудь. — Я доверил тебе человека. Я нарушил инструкции! А ты что натворил?!

— Хватит меня отчитывать! — взорвался Джо. — Ты, Гамильтон — все вы. Да, я психанул. Да, я был неправ. Но я могу все исправить. Я хочу выкупить парней, что в этом плохого?

— Исправит он… — пробормотал Ларри и медленно прошел по комнате. Остановился напротив Джо, потер лоб. — Вот как ты себе это представляешь? — требовательно вопросил он. — Полагаешь, заплатишь за Роберта пару тысяч, купишь ему пылесос новейшей конструкции, и все будет хорошо?

— Почему только пылесос? — оскорбился Тейлор. — Я могу купить самую лучшую технику для дома. Слава Богу, заработал. И Роберт сможет выбрать все, что ему понравится. Я никогда ему это не запрещал.

Ларри Паркер невесело усмехнулся.

— Это что — ранний склероз? — проговорил он. — Или ты просто не хочешь думать о неприятных вещах?

Ответом был только недоуменный взгляд Джо. Ларри сгорбился.

— У тебя нет права опекать Роберта, — сообщил, наконец, Паркер. — Ты утратил это право в тот миг, когда решил продать его.

— Но мне говорили…

— Ты невнимательно слушал, — отрезал Ларри. — Это покупал ты мебель, а продавал сиделку! — внушительно проговорил он. — На каком основании ты собираешься возвращать его сейчас? Ты что — болен? Нет? — Паркер выразительно склонил голову, как будто дожидался ответа. — Я так и знал — здоров, — подвел итог он. — Ну и все, Джо, на что ты рассчитывал? Сиделки должны ухаживать за больными, а не пылесосить твою мебель! Что здесь непонятного?

Джо молчал, пытаясь осмыслить информацию.

— Вот ты мне скажи, — вновь заговорил Ларри, — ты зачем это сделал? Ему же до алиенства оставалось всего ничего! Пару недель, ну, месяц — и все… Тебя бы только похвалили за воспитание алиена. Повысили бы уровень ответственности. Ты бы даже получил право избираться в муниципалитет!

— Да на кой мне этот муниципалитет? — пробормотал Джо, лишь бы что-нибудь сказать.

— Конечно, раз тебе не нужен муниципалитет, на людей можно плевать, — с сарказмом проговорил Паркер. — Достойный ответ!

— Значит, он теперь за кем-то ухаживает? — вернулся к своему вопросу Джо. — Как за Беном?

— А тебе это обидно? — не унимался Ларри. — Так можешь не расстраиваться — у него обнаружилось множество других талантов. У Роберта такое количество специальностей А-Плюс, что тратить его время на уход за больными было бы на редкость нерационально.

— У Роберта? А-Плюс? — растерянно повторил Джо.

— А что тебя удивляет? — пожал плечами школьный друг. — Сейчас он работает над проектом — это что-то вроде диссертации, а в будущем, возможно, будет писать законы.

— Роберт?!

— Для него это не единственная возможность, — Ларри держался так, словно решил добить друга. — Он еще кризис-менеджер. И тоже А-Плюс. Он мог вытащить твою фирму, дать ей новые возможности развития — еще в те времена. Но ты не захотел его слушать, ты его продал.

Ларри замолчал, глядя на потерянное лицо одноклассника.

— В общем, у тебя нет прав его опекать, — тихо сообщил он. — У него для тебя слишком высокая квалификация.

— Значит, у него все хорошо? — выговорил, наконец, Тейлор. И этот вопрос заставил Ларри зло встрепенуться.

— Я бы не сказал, что хорошо, — жестко проговорил он.

— Почему? — не понял Джо. — Раз у него такие возможности…

— А ты знал, что у него была девушка? — вместо ответа вопросил Ларри, но очередной растерянный взгляд Тейлора был достаточно красноречив и без слов. — Не знал, — мрачно кивнул Паркер, — а ведь он жил рядом с тобой целый год. Ладно, хватит, — отмахнулся сотрудник Службы адаптации. — Роберт больше не твоя забота.

— А Билл? — робко спросил Джо. — Ты поможешь найти Билла?

— Обратись в Службу адаптации, — почти грубо ответил Ларри.

— Как…

— Письменно! — вызверился сотрудник Службы. Пару раз глубоко вздохнул, возвращая себе спокойствие. — Напиши, что вынужден был отказаться от прав опеки из-за психологической травмы, но теперь, преодолев стресс, желаешь вернуть права опеки. Тогда комиссия в тридцатидневный срок рассмотрит твое заявление и примет решение, — голос Паркера звучал ровно и почти бесстрастно. — Но я и так могу сказать, что ты получишь отказ, — уже обычным тоном добавил Ларри.

— Почему? — Джо не желал сдаваться. — Я же раньше был опекуном Билла, что изменилось?

— Раньше у тебя был дом и фирма, — напомнил Ларри. — А сейчас у тебя нет даже квартиры — ты живешь в гостинице, а питомец, между прочим, имеет право на собственную комнату. И фирмы у тебя тоже нет, и работы… У тебя вообще ничего нет!

— Чепуха! — возмутился Джо. — Да я в любой миг могу купить дом — денег у меня хватит…

— Надолго? — небрежно вставил Ларри.

— А стоит мне позвонить в «Свет в ладони», — продолжил Джо, не ответив на выпад друга, — как меня сразу же возьмут на работу.

— И причем тут Билл? — парировал Ларри. — Если ты вернешься в фирму, Билл тебе не понадобится. Там свой штат водителей и пилотов. Что Билл будет делать у тебя — скучать в одиночестве? Так не делается. Питомцы должны работать. А превращать водителя в домашнюю мебель ты не имеешь права.

— Но можно же что-нибудь придумать, — после долгой паузы проговорил Джо.

— Вот когда придумаешь, тогда и подашь заявление, — подвел итог Ларри. — И не забывай, Билл не игрушка, он водитель и механик.

Тейлор вновь задумался, осмысляя сказанное.

— Ты не хочешь мне помочь? — в конце концов, тихо спросил он.

— А что я делаю сейчас? — вновь вызверился Ларри. — Думаешь, я каждому стал бы разжевывать очевидное? Между прочим, я объясняю тебе то, что ответственный гражданин и опекун и так должен знать.

Джо недоверчиво посмотрел на друга, а потом постарался воззвать к прошлому — к тем временам юности, когда жизнь казалось простой и понятной.

— К чему все эти формальности? Послушай, Ларри, — горячо заговорил Джо, — люди ведь покупают питомцев без всяких комиссий. Ты только скажи мне, где Билл, и я сам договорюсь с его нынешним опекуном. Это же просто!..

— Нет.

Ответ прозвучал так холодно и неожиданно, что Джо отшатнулся. Это было немыслимо, но Ларри — верный безотказный Ларри! — не желал ему помогать.

— Один раз я уже нарушил правила, — сообщил Лоренс Паркер. — Ради Бена, ради тебя, ради Роберта… И тогда мне казалось, что это сработало, — Ларри вздохнул. — Но ты все испортил, — жестко договорил Паркер. — Поэтому… давай уж лучше с формальностями. Знаешь, дом, работа, занятия для Билла… — Ларри смотрел прямо в глаза старому другу, и что-то такое было в его взгляде, что Джо невольно опустил глаза. —Если ты и правда заинтересован в благополучии Билла, ты ему все это обеспечишь. Ну, а если нет — тогда пусть все останется как есть. Не очень-то хорошо, когда у питомца часто меняются опекуны. Поэтому думай…

***

Джо все же обратился в фирму «Свет в ладони», но его звонок не решил проблему. Менеджер по кадрам просто не понял, зачем Джо нужен какой-то водитель, пусть и класса А (перед уходом Ларри Джо все же вытянул из него немного сведений о Билле), если в фирме и так достаточно специалистов самой высокой квалификации. Вообразив, будто Тейлор набивает себе цену, менеджер последовательно предложил ему существенное увеличение заработка, карьерное продвижение, право лично отбирать специалистов в свою группу, дополнительный пакет акций и, наконец, служебную скоростную тарелку. Ошарашенный подобной щедростью, Джо все же постарался объяснить, что ему нужен именно Билл, а не тарелка и не пакет акций, на что менеджер сообщил, что готов обсудить с Тейлором любые дополнительные условия возвращения в фирму, если, конечно, эти условия будут разумными.

Джо извинился и закончил разговор.

Поиск затягивался. Тейлор перебирал множество возможностей, просматривал объявления, обращался за советом к своим немногочисленным столичным знакомым, но особых результатов не добился. Джо настолько отчаялся, что принялся названивать конкурентам «Света в ладони», однако нашел там еще меньше понимания, чем на прежнем месте работы.

Сообразив, что в больших фирмах места Биллу нет, Джо вспомнил о маленьких семейных предприятиях, вроде того, что было у них с братом. Но и здесь его подстерегала неудача. Если в крупных фирмах не понимали, что за каприз на него нашел, раз он цепляется за конкретного питомца, в семейных предприятиях ему просто не могли помочь. Джо со вздохом понял, что они с Беном тоже не смогли бы взять на работу двух специалистов. И значит, стоило еще больше снизить ожидания от потенциальной работы.

После целого дня печальных раздумий и беспрестанного хождения по гостиной Тейлор пришел к выводу, что может работать простым электриком. Электрику часто приходится выезжать на место работы, — рассуждал Джо, — и, значит, водитель будет ему необходим. Конечно, новая работа была бы не столь интересна, как прежняя, зато решала все проблемы. И, конечно, с крупными городами Джо необходимо было распрощаться — тамошнее хозяйство наверняка имело полный штат всех нужных работников. Логичнее было обратить внимание на новые — либо еще строящиеся, либо только что возведенные города.

Через пару дней Джо убедился, что продвигается в верном направлении. В новых городах и правда были приняты пары электрик-водитель. Вот только отыскать хотя бы одно место, где отсутствовали бы обе составляющие пары, Тейлору не удалось. То городу требовался водитель, а вот электрик уже был. То город готов был перевернуть небо и землю в поисках электрика, зато водитель был в наличие.

Джо понял, что если не может найти подходящие рабочие места, то должен их создать. Ему казалось, в этом нет особых трудностей. Прежний опыт владения семейным предприятием и новые сведения, полученные в фирме «Свет в ладони», окрыляли. Солидный счет в банке приятно грел душу. Джо постарался прикинуть, что именно нужно для открытия фирмы, и в потрясении осознал, что его средства, которые еще недавно он не знал, как и потратить, были не так уж велики.

Вновь и вновь пересматривая список необходимого, Джо усиленно искал, от чего бы можно было отказаться, но в результате признал, что был еще скромен. Ему необходим был дом или хотя бы квартира, где Билл имел бы собственную комнату. Нужен был гараж на две машины, потому что без пикапа было не обойтись. И, конечно, нужна была мастерская, а также хорошее оборудование. После работы в крупной фирме Джо решительно не желал возвращаться к тому старью, которым довольствовался в Гамильтоне.

Сумма набегала немаленькая, и Тейлор с раскаянием признал, что последнее время излишне роскошествовал, соблазненный лучшим столичным отелем, дорогими ресторанами и великолепной тачкой. Следовало переехать в гостиницу поскромней, но и с такой экономией без помощи государства было не обойтись. Тейлор как раз вспомнил о существовании многочисленных программ помощи начинающим предпринимателям — владельцам малых фирм, но составлении заявки в Службу экономического развития и первой в его жизни сметы полностью вымотало Джо. Раньше он даже не предполагал, сколько сил и времени может забрать простой, казалось бы, документ. Джо пришлось перелопатить кучу информации в сети, изучить парочку учебников и десяток рекомендаций и в результате тяжкой недельной работы собрать все необходимые для Службы экономического развития документы. Две недели ожидания тянулись бесконечно, но когда пришел ответ, Джо мог только пару раз выкрикнуть в пустоту те слова, которые приличному человеку знать не полагается.

Разгневанный непонятным отказом, Джо составил пламенную апелляцию, одновременно требуя заново рассмотреть его заявку и объяснить, чем Службе не нравится нынешняя. По результатам обращения через три дня Тейлору был назначен прием. Обрадовавшись, что у него есть возможность лично представить экспертам свой проект, Джо составил длинную речь, однако произнести ее перед экономистами не пришлось. Как только Джо занял свое место перед комиссией, заговорил председатель:

— Вы требовали ответа, в чем причина полученного вами отказа, свободный Тейлор. Так вот — она в излишне высоком уровне вашей квалификации.

Джо в полном недоумении уставился на председателя. Ответ был настолько странным, что он растерялся. Председатель вздохнул и переглянулся с одним из членов комиссии.

— Для того чтобы выполнять работу, за которую вы хотите взяться, не требуется быть инженером, тем более, инженером вашего квалификационного уровня, — терпеливо разъяснил экономист. — Тратить ваше время и способности на простой технической работе само по себе нерационально.

— Но я…

— Это еще не все, — перебил председатель. — Мы проверили вашу трудовую историю. Вас с удовольствием возьмут на работу четыре крупные фирмы, включая такую уважаемую, как «Свет в ладони». Все они предлагают вам прекрасные условия работы, — заметил он. — И у нас нет гарантии, — председатель повысил голос, — что через два года, когда придет время платить налоги, вы не заявите, что вам скучно, не закроете свое предприятие и не уйдете работать в одну из этих фирм. Таким образом, общество потратится на вас, но не сможет вернуть затраты.

— Я не собираюсь…

— Однажды вы уже продали фирму, — неумолимо напомнил экономист. — У вас была возможность проявить себя в малом предпринимательстве, но вы отвергли этот шанс.

— Но с тех пор я многому научился! — опомнился Джо.

— Вы повысили свою квалификацию как инженер, — возразил председатель, — но не как экономист и не как предприниматель. Ваша нынешняя попытка вернуться к частному бизнесу еще более абсурдна, чем прошлая, закончившаяся, напомню, неудачей.

Джо лихорадочно искал слова возражения.

— Отказ остается в силе, — провозгласил председатель, — и не подлежит отмене.

В свой номер Джо вернулся в самом мрачном расположении духа. В голове было пусто — ни идей, ни даже обиды. Очень хотелось позвонить Ларри, но боязнь нарваться на слова «Я тебя предупреждал» заставила Тейлора отложить коммуникатор. Рутинные действия заполняли душевную пустоту: прогулка в парке, просмотр объявлений — привычка, в которой отныне не было ни малейшего смысла, ужин, оказавшийся совершенно безвкусным, сериал без начала и конца… Выхода не было. Раньше ему казалось, что нет такой ошибки, которую нельзя было бы исправить. Теперь он понял, что ошибался. Он испробовал все, но так и не нашел решение.

«Нет, не все», — неожиданно вспомнил Джо. В самом начале поисков было объявление, которое он брезгливо отбросил. А ведь если не считать места работы, все остальное в предложении выглядело на редкость привлекательно. Постановка света, организация световых представлений и эффектов… Высокий заработок и множество дополнительных бонусов... Согласие администрации обсуждать особые условия договора… В объявлении даже было что-то написано про помощника инженера!

Сейчас, когда все усилия Джо закончились ничем, забракованное предложение представлялось спасением, почти идеальным решением всех проблем, и Тейлор испугался, что за прошедшие недели какой-то счастливчик мог воспользоваться случаем и отнять у него последнюю возможность выкупить Билла. Чуть не своротив по пути стул, Джо схватил со стола планшет и принялся искать старое объявление. И с радостью обнаружил, что вакансия до сих пор не была занята, а под номером коммуникатора появилась запись, приведшая его в полный восторг: «Обращаться в любое время суток».

Упускать счастливую возможность было преступлением, и Тейлор немедленно принялся названивать менеджеру. Должно быть, работодатель очень нуждался в специалисте его профиля, потому что принял поздний звонок с нескрываемой радостью, сразу же назначил встречу на половину восьмого утра, долго объяснял, как доехать до места, а на слова Джо, что он и так прекрасно знает дорогу, возразил, что Тейлор непременно явится не к тому подъезду — как и большинство жителей столицы. По завершении беседы, приняв от Джо электронную копию документов о его предыдущем месте работы, менеджер скинул ему на планшет подробный план проезда с инструкциями, и Джо окончательно уверился, что у него появился шанс.

Громада Арены была видна издалека, и Джо привычно поморщился. Однажды приятель затащил его на бои, уверяя, будто хорошая встряска прекрасно излечивает от дурного настроения, но у Тейлора осталось стойкое ощущение, что все, находящиеся на Арене, были крепко не в себе — что бойцы, что зрители. Повторно идти на представление он отказался, зато теперь собирался работать в самом странном месте столицы. Впрочем, решил Джо, он не обязан задерживаться здесь надолго — только решит проблему Билла, а потом будет искать новую работу.

Парковка для посетителей была роскошна, дежурный на проходной вежлив и внимателен. Быстро проверив данные Тейлора, он вручил ему электронного гида, посоветовал не отклоняться от курса и открыл прозрачные ворота.

Тейлор шагал за гидом и с удивлением размышлял, что на Арене все продумано ничуть не хуже чем на прежнем месте работы, и, значит, то недолгое время, что ему придется провести здесь, будет для него не слишком тяжким.

— Рад вас видеть, свободный Тейлор, — менеджер крепко пожал ему руку, и Джо по голосу узнал человека, с которым вел переговоры. Однако когда он сел в предложенное кресло, то с удивлением обнаружил в кабинете еще одного человека. Тот сидел несколько в стороне, словно надзирал за всем происходящим, и как-то странно его разглядывал.

— Рад сообщить вам, — вновь заговорил менеджер, — что вы нам подходите, и Арена готова заключить с вами договор.

— Да, парень, — подтвердил второй представитель Арены. — Ты нам подходишь, но прежде, чем мы подпишем бумаги, скажи, в чем подвох?

— Простите? — Джо растерянно уставился на мужчину. Тот насмешливо фыркнул:

— Не увиливай, приятель, — судя по уверенности говорящего и по почтительному обращению к нему менеджера, он и был здесь главным. — Ты работал в «Свете в ладони», у тебя прекрасные характеристики, тебя возьмет любая фирма. И вдруг ты являешься сюда, хотя Арена не самое популярное место работы. Так в чем подвох? Я хочу знать, что от тебя ждать.

Джо помялся.

— Это долго объяснять…

— Только не говори, что у тебя творческий кризис, — с иронией заметил генеральный менеджер, — и месяца через три ты обязательно пойдешь в Службу психологической поддержки, тебе вправят мозги, и ты сделаешь нам ручкой.

— Конечно, нет, — возмутился Джо. — У меня есть питомец, точнее, я хочу его откупить. Но для этого я должен получить для Службы адаптации гарантии, что смогу обеспечить питомцу подходящую работу. В вашем объявлении говорилось о помощнике инженера, а Билл прекрасный водитель класса А, механик и вообще ему случалось мне помогать. Мне удобнее будет работать именно с ним.

Оба менеджера недоверчиво уставились на Тейлора:

— И все?! — проговорил, наконец, менеджер по кадрам.

— Да! — раздраженно ответил Джо, решив, что и здесь ему не хотят помочь.

Генеральный менеджер хмыкнул:

— Значит, нужен документ для Службы адаптации… — повторил он. — Прекрасно! — в тоне главного явно слышалось довольство. — Ты получишь документ — хоть десяток документов! — настроение генерального менеджера стремительно улучшалось, и Джо следил за ним как завороженный, чувствуя, как его увлекает какой-то бурный поток, сопротивляться которому бессмысленно. — Водитель класса А — это то что нужно для наших лабиринтов. Мы сработаемся, парень, — почти благодушно добавил глава Арены. — При одном условии, — менеджер поднял палец и принял строгий вид. — Тебе нужна справка — мне нужны работники. Я дам тебе справку, если ты подпишешь контракт на пять лет.

Джо ошеломленно поднял голову.

— А ты что думал, парень? — жестко ответил на невысказанный вопрос генеральный менеджер. — Решишь свои проблемы за наш счет и привет?! Так не пойдет, за все надо платить. Ну, так как — согласен?

— Да, — выдохнул Джо, сообразив, что другого пути нет. — Согласен.

— Я так и думал, — удовлетворенно кивнул главный. — А теперь перейдем к делу.

Дела на Арене творились быстро и четко, так что Джо решительно не на что было жаловаться. Предложенный ему заработок с обещанными премиальными оказался выше, чем у «Света в ладони», да и расписание выходных и отпусков было более чем удобным. А еще Джо получил два навигатора, чтобы ориентироваться на Арене — на себя и на Билла, обязательство администрации оплачивать содержание его личной машины, ежегодный абонемент на здешние представления и обязательный медицинский сертификат на обслуживание госпиталем Арены. Заминка произошла только при обсуждении жилья Джо. Узнав, что в стандартный контракт входит государственная квартира, находящаяся все на той же Арене, Джо с отвращением воскликнул:

— Жить здесь?! Это исключено.

Менеджер по кадрам озадаченно нахмурился:

— Но вы даже не видели наши квартиры, — почти с обидой проговорил он. — Они комфортабельны, оборудованы по последнему слову техники, при каждой квартире есть небольшой сад и бассейн…

— Жить под одной крышей с… этими? — не сдержался Тейлор.

Генеральный менеджер расхохотался:

— Не трусь, парень, наши мальчики совершенно безопасны.

— Они психи!

— Ну, психи, и что с того? — спокойно проговорил главный. — Правильный баланс взысканий и положительного подкрепления способен выдрессировать даже психа. Пока идет выработка нужных рефлексов, они содержатся в камерах и покидают их только для трапез, тренировок и боев — естественно, под конвоем и строем, — пояснил менеджер. — А потом их можно выпускать даже в город, их тяга к насилию получает четкую локализацию. К тому же убивать без аплодисментов, без подарков и световых шоу им неинтересно…

Джо слушал монолог главного в состоянии, близком шоку. Рассуждать об убийствах, словно о вчерашнем дождичке казалось ему диким. Жить в подобной обстановке было невозможно.

— Я привык жить в собственном доме, — упрямо проговорил он.

Генеральный менеджер пожал плечами:

— Твое дело, хотя здесь ты даже не встретил бы моих мальчиков. Но нет, так нет.

— Но если мне положена бесплатная государственная квартира, — опомнился Тейлор, — то вы могли бы оплачивать мои расходы на коммунальные услуги.

— Справедливо, — кивнул главный менеджер. — А, знаешь, парень, я почему-то уверен, что через пять лет ты захочешь продлить контракт. Поверь, нигде твои проблемы не будут решаться так легко и просто, как у нас.

Джо упрямо сжал губы.

— Точно продлишь, — уверено повторил глава Арены. — Ну, что ж, — обратился он к менеджеру по кадрам, — продолжайте без меня. Основные проблемы уже решены.

Контракт был подписан и вручен Тейлору через час, при этом справка Арены для Службы адаптации выглядела столь внушительно, что Джо успокоился и уверился, что все будет хорошо, а когда ему показали оборудование, на котором ему предстояло работать, он понял, что счастье возможно. Подобной техники Джо не видел даже в «Свете в ладони», и потому вынужден был напомнить себе, что государственное учреждение и должно получать все самое лучшее.

На приобретение дома и составление запроса в Службу адаптации у Джо ушло четыре дня, а выдержать тридцать дней ожидания перед заседанием комиссии ему помогла навалившаяся на Арене работа. Изучение уже применяемых на Арене спецэффектов и разработка новых сценариев захватили Джо с головой. Впервые за последние два месяца он ощущал полное довольство собой и жизнью, но когда пришло время предстать перед комиссией Службы адаптации, неожиданно ощутил странный холод в желудке.

Никогда еще Тейлору не приходилось выдерживать такой жестокий экзамен. Ему казалось, будто гигантская неумолимая рука поместила его под микроскоп, а потом принялась тыкать туда и сюда острой иглой, чтобы проверить реакции. Сначала Джо прочитали лекцию по методике воспитания питомцев, заметив при этом, что его отказ от прав опеки в прошедшем году нельзя рассматривать как достойный поступок ответственного опекуна. Затем Джо предложили объяснить, чем вызвано его решение восстановить опекунские права. Джо чуть не охрип, рассказывая о своем новом отношении к семье и осознании свершенной ошибки, говорил об эффективности совместной работы с Биллом, о желании воспитывать ответственного питомца, короче, повторил все те слова, которые когда-то любил говорить Ларри. А потом Джо пришлось объяснять, какие замечательные условия проживания и работы он обеспечил для питомца. Джо представил комиссии план и фотографии своего нового дома, отметив комнату Билла и удобный выход из этой комнаты к гаражу, отчитался за приобретенную машину, а также за технику, которой Билл должен будет управлять на Арене.

Пот струился по лицу Джо, рубашка прилипла к спине, а он все говорил и говорил, стараясь как можно лучше донести до членов комиссии, что Билла необходимо вернуть в родную семью. Наконец, он замолчал, и тогда на него вновь посыпались вопросы — о доме, о комнате Билла, о работе и своем отношении к питомцу, а когда один из членов комиссии поинтересовался душевой кабиной и туалетом для питомца, Тейлор подумал, что сейчас грохнется в обморок…

Когда через вечность вопросы иссякли, и Джо предложили подождать решение комиссии в коридоре, оказалось, что прошло три часа. Джо без сил рухнул в кресло, впервые за многие годы испытывая желание помолиться, но когда его вновь вызвали в зал заседаний, почти выпрыгнул из кресла, как будто только что не чувствовал себя выжитым лимоном.

— …Учитывая все обстоятельства, комиссия решила предоставить вам информацию по питомцу SWJ 936117743159 — наименования: Билл, Санни — а также дать разрешение на попытку восстановить права опеки над означенным питомцем...

Джо с облегчением перевел дух, но упоминание об идиотской кличке, данной Биллу новым опекуном, царапнуло душу. Председатель комиссии опустил лист, по которому зачитывал решение, и уставился на Тейлора поверх старомодных очков.

— Вы получите соответствующие документы, свободный Тейлор, — несколько отстраненно произнес он. — Однако мы не будем обязывать нынешнего опекуна питомца передать вам права опеки. Все же Арена — не самое лучшее место работы для примерного питомца, — заметил он. — Если вам удастся договориться с нынешним опекуном, вы должны будете объяснить питомцу, что его новая работа не является наказанием. Надеюсь, вы это понимаете.

Джо торопливо кивнул. Дело было сделано, самые серьезные проблемы были позади, а переговоры с нынешним хозяином Билла, как и разговор с самим Биллом, казались Тейлору сущей чепухой.

Чтобы договориться со свободным Джоном Причардом, Джо потребовалось еще пять дней. Свободный Причард был очень занятым человеком и потому сообщил Тейлору, что сможет уделить ему не более двадцати минут своего времени. Если бы не работа Джо в фирме «Свет в ладони», роскошная вилла Причарда потрясла бы его до глубины души, но Джо уже не раз случалось устраивать световые шоу в подобных местах, а однажды его даже благодарил сам консул Стейтон.

Просьбу Тейлора свободный Причард выслушал спокойно, лишь задумчиво потер подбородок.

— Вот оно что, — вполголоса проговорил он. — Длительная болезнь и смерть опекуна… Это многое объясняет, — сообщил он.

— Вы хотите сказать?.. — постарался уточнить Джо.

— Я говорю, что это объясняет странности в поведении Санни, — степенно ответил Причард. — Неоправданная агрессия в отношении других питомцев… Ну, вы понимаете, неуместные шутки, дразнилки, розыгрыши… Некоторая капризность… Столкнувшись со стрессом, парнишка пытался справиться с ним тем же способом, что и все дети — привлекал к себе внимание. Это так естественно! Не волнуйтесь, свободный Тейлор, сейчас Санни полностью пришел в норму, — успокаивающе произнес Причард, заметив обеспокоенность собеседника. Каждое упоминание клички Билла заставляло Джо вздрагивать, но он благоразумно молчал. Главное было выкупить Билла, а все остальное могло подождать.

— Конечно, мне не хотелось бы терять такого питомца, — продолжил разговор Причард, — но семья превыше всего. Поэтому предлагаю обсудить стоимость опеки, — хозяин Билла не собирался затягивать разговор. — Я основательно потратился на Санни, поднял его квалификационный уровень, пару раз вызывал к нему психологов… К тому же мальчик прекрасный производитель, и это тоже повышает стоимость опеки. Кстати, — оживился Причард, — я бы мог несколько снизить цену, если бы вы согласились одалживать Санни в качестве производителя.

— Это можно обсудить отдельно, — ответил Джо, сообразив, что при всем внешнем великодушии предложение выгоднее Причарду, чем ему. — Сейчас я бы хотел, чтобы вы назвали цену.

— Десять тысяч, — невозмутимо сообщил свободный Причард, и Тейлор еле удержался от потрясенного вздоха.

— Что ж, я готов внести средства немедленно, — произнес Джо, но владелец Билла только отмахнулся.

— Сначала надо уладить формальности — составить контракт, отправить Санни на медицинское освидетельствование…

— Мы можем обойтись и без освидетельствования, — попытался возразить Джо.

— Нет-нет, — запротестовал Причард. — Я хочу, чтобы вы убедились, что Санни возвращается к вам в прекрасном состоянии. Не беспокойтесь, Санни знает, что такое медицинский осмотр. Он всегда проходит медосмотры накануне работы производителем. Сейчас я уезжаю по делам, но в мое отсутствие мальчика осмотрят специалисты, а дня через три я пришлю к вам юриста...

Причард был полон доброжелательности и понимания, но после краткой беседы с ним у Джо осталось ощущение, будто он весь день таскал огромные бобины с проводами. Да и слово «юрист» вызывало у него некоторую опаску. Не зная, как быть, Джо уже готов был обратиться за советом к Ларри, но тут менеджер по кадрам осведомился, когда «его парень» приступит к работе. С некоторым смущением Джо разъяснил, что купля-продажа еще не состоялась, но нынешний владелец Билла скоро пришлет своего юриста. Не дослушав разъяснений, менеджер поднял палец, призывая Джо к молчанию, затем быстро набрал номер коммуникатора и бросил в микрофон: «Пит, подойди ко мне». Через пару минут в кабинет вошел мужчина лет пятидесяти. Менеджер жестом указал ему на кресло и оглядел обоих посетителей.

— Это Питер Маршал — он юрист, — сообщил менеджер Тейлору. — Это Джо Тейлор — наш новый специалист по световым эффектам, — обратился кадровик уже к юристу. — Пит, у Джо проблемы, ты ему нужен. Ты ведь не откажешь себе в удовольствии поточить зубы о такую акулу, как Джон Причард?

— Да это же наслаждение! — жизнерадостно согласился юрист и развернулся к Джо. А потом Тейлор и сам не понял, как это произошло, но на быстрые и жесткие вопросы Маршала он в подробностях изложил всю свою историю, потом сбегал за документами, врученными ему в Службе адаптации, чуть ли не дословно пересказал беседу с Причардом, а затем с надеждой уставился в лицо юриста.

Питер Маршал хмыкнул.

— А парень не так уж и безнадежен, — заметил он менеджеру.

— Кое-что понимает, — согласился тот. — Но без тебя, его все равно облапошат. Десять тысяч за водителя, даже если он прекрасный производитель — это грабеж!

— Ничего, и на акул есть ловцы, — наставительно заметил Маршал. — Давненько я не развлекался, — казалось, еще немного, и юрист начнет потирать руки от удовольствия. — Ладно, парень, получишь ты свой контракт и своего Билла, не бойся, так что иди трудись, а я тоже поработаю.

Через три дня Джо держал в руках подписанный контракт купли-продажи питомца SWJ 936117743159 — наименования: Билл, Санни, Билл. И сумма там стояла не десять тысяч, а всего семь. К вечеру должны были доставить и самого Билла, а пока Джо горячо благодарил свободного Маршала за помощь.

— Это моя работа, парень, — снисходительно ответил юрист. — В следующий раз не жди, когда тебя возьмут за горло, а сразу обращайся ко мне. Запомни, Арена — это не только бойцы… то есть, как ты говоришь, психи.

Джо смутился.

— Я не имел в виду…

— Да-да, я понял, — с усмешкой кивнул Маршал. — Ты просто оговорился. Так вот, Арена — важное государственное учреждение, — уже серьезно произнес он. — Одним мы даем возможность использовать деструктивные наклонности с пользой для общества. Другим помогаем сбросить напряжение, получить разрядку, чтобы с новыми силами служить обществу. Эта работа не всегда выглядит привлекательно, она тяжела, как физически, так и психологически, но как раз в силу этого мы и делаем все, чтобы решать проблемы наших людей. Здесь, на Арене, ты получишь больше поддержки, чем любом другом месте, — провозгласил Маршал. — Не забывай этого. И еще, Джо, — после паузы продолжил юрист, — дам тебе совет не как юрист, а как человек. У нас не принято игнорировать общество. Ты работаешь здесь уже второй месяц, но так и не свел ни с кем знакомств. Это неправильно. В нашей работе невозможно без взаимного доверия, а чтобы доверять, надо знать друг друга. Постарайся понять, что здесь недостаточно просто выполнять свои обязанности — здесь необходимо быть семьей…

Джо растеряно кивнул, но его мысли были уже далеко. Вскоре должны были привезти Билла, и Джо готов был выскочить из собственной кожи, лишь бы только все прошло хорошо.

Билла привезли к семи часам вечера. Джо впервые в жизни поставил подпись под документом доставки питомца, а потом повернулся к растерянному парню. Было странно видеть Билла с бритой головой. Но Бог с ними с волосами — отрастут.

— Билл, вот ты и дома! Больше мы не расстанемся…

Билл молча плакал. Это было настолько неожиданно, что Джо на мгновение замер, а потом по-братски прижал питомца к груди.

— Ну, ты чего, приятель, — растроганно проговорил он. — Все будет хорошо…

— Да, хозяин, простите, хозяин, я больше не буду, хозяин, — между всхлипами бормотал питомец. От переполнявших его чувств Джо сам чуть не прослезился. Однако когда первая эйфория прошла, Тейлор заметил, что с Биллом происходит что-то не то.

Билл был совершенно не похож на себя. Он вскакивал при появлении Джо и вытягивался по стойке «смирно». Он отвешивал поклоны. Он не ворчал и не высказывал свое мнение по любому поводу, как это бывало раньше. Он вообще был до ужаса серьезен и молчалив. И до тошнотворности услужлив. А еще в первый день после доставки Билл очень почтительно спросил, можно ли ему сходить в туалет. Джо остолбенел и мог лишь молча кивнуть в ответ, и тогда Билл с такой скоростью бросился вон из комнаты, словно терпел до последнего.

Несколько раз досчитав до десяти, Джо постарался объяснить Биллу, что ему не надо терпеть и не надо спрашивать разрешение на то, что и так естественно для любого человека. Тейлору казалось, будто он был достаточно осторожен и сдержан, однако Билл воспринял его слова как жесточайший выговор, испуганно сжался, пробормотал «Простите, хозяин, я больше не буду, хозяин», после чего жалобным голосом попросил дать ему график отправления естественных надобностей.

Джо не знал, как быть. После многочисленных объяснений Билл, кажется, понял, что может ходить в туалет, когда ему удобно, и почти спокойно воспринял известие, что не обязан брить голову, но вот со всем остальным дело обстояло хуже некуда. Работал Билл как всегда прекрасно, но малейшее замечание вызывало у него панику. Он бледнел, краснел, бессвязно извинялся и старался выглядеть как можно меньше и незаметнее. При росте парня это выглядело душераздирающе. Однажды, не выдержав зрелища извинявшегося из-за какой-то чепухи Билла, Джо психанул — топнул ногой, повысил голос и сразу же остановился, перепугавшись ужаса в глазах Билла. Наконец, шагнул к питомцу:

— Ну, ты чего, Билл, я же не сержусь, все хорошо…

Билл просил прощение со слезами на глазах, и Джо понял, что без Ларри не обойтись.

На этот раз Ларри не язвил. Коротко поздоровался, хлопнул Билла по плечу, задал несколько вопросов, смысл которых от Джо ускользнул, нахмурился.

— Выйдем, — не дожидаясь друга, выскочил из дома на лужайку. Джо поспешил за ним и успел увидеть, как Ларри вытащил пачку сигарет, закурил, пару раз затянулся, с досадой потушил сигарету и принялся оглядываться, стараясь сообразить, куда бы выкинуть окурок.

— Сюда, — Джо указал другу небольшую урну. Паркер вышвырнул недокуренную сигарету и обернулся.

— Что с ним? — повторил свой вопрос Тейлор.

— Если бы речь шла о свободном, — бесцветным голосом заговорил Ларри, — я бы сказал, что это посттравматическая реакция. Но Билл питомец, — Паркер глубоко вздохнул и договорил: — В некоторых кругах нашего общества это считается идеалом.

— Но он же как кукла! Он сам на себя не похож! — взвился Джо.

— Вижу, — хмуро ответил Ларри. — Но, понимаешь, есть люди, которым очень нравится чувствовать себя богами.

Ларри отвернулся. Вновь полез за сигаретами. Вытащил одну, задумался, но вместо того, чтобы вновь закурить, отправил сигарету в ту же урну.

— Здесь использованы наши технологии… — мрачно сообщил он. — Частично…

— Ты о чем? — не понял Джо.

— Иногда питомцам нужно особое воспитание, — принялся объяснять Ларри. — Если у них есть предрасположенность к алкоголю или какой-нибудь другой дряни, или просто дурные наклонности. Тут нужна жесточайшая дисциплина и контроль, контроль, контроль! Мы над этим работаем. Но с Биллом-то зачем? — с тоской проговорил Ларри.

— Работаете, значит? — поразился Тейлор. — Мне говорили, о Билле будут заботиться. Вот это что — забота, да?!

— Мы стараемся контролировать ситуацию, — виновато проговорил Ларри. — Но мы не можем уследить за всеми. Если бы у нас было больше полномочий... Так на Причарда все равно нет ни одной жалобы!

— Откуда у него ваши технологии? — пошел в наступление Тейлор.

— Откуда-откуда… — пожал плечами Паркер. — Базовые сведения по программе есть в сети. Этим занимались еще в оставленном мире. Я об этом читал в школе, — добавил Ларри. — Но кто ж думал, что какой-то самовлюбленный идиот решит использовать сырые технологии, да еще не будучи профессионалом? Скотина… — пробормотал Ларри.

Джо молчал. В голове царил хаос. Вопросы возникали один за другим, и Джо не мог решить, с какого начинать.

— И что теперь делать? — вопросил он.

— Ждать, — ответ Ларри был безрадостным. — Терпение и забота — они помогают. Хорошо бы отправить Билла в Гамильтон…

— Как? — огрызнулся Тейлор.

— Ну, да, конечно, — вспомнил Паркер. — Не получится… Тогда… попробуй сводить его в аквапарк, куда-нибудь, где можно расслабиться. Погоняй с ним мяч… — Ларри остановился. — Кстати, о мяче… — Паркер, не глядя, швырнул пачку сигарет в урну и бросился в дом.

— Эй, Билл… — Джо догнал друга как раз тогда, когда Ларри поманил питомца к себе. — Запоминай главное правило — в каждом доме свои правила, понимаешь? У свободного Причарда дом большой, у него были правила для большого дома. Здесь дом маленький и правила другие. А теперь скажи, как меня зовут?

— Свободный Паркер, — выдохнул ничего не понимающий Билл.

— Ха! — выдал Ларри. — Что-то я не помню, чтобы в наше детство ты называл меня «свободным Паркером». Помнишь каникулы? Ты тогда обращался ко мне «Ларри» и даже «Эй, ты!»

— Простите… — взгляд Билла в панике заметался.

— Это ты сейчас прощение просишь, — перебил Ларри, — а тогда смешно бы выглядел, если б извинялся. А помнишь, как ты зафигачил мне мячом в лицо?

Билл побледнел:

— Я нечаянно… я больше не буду…

— Конечно, не будешь, — не унимался Ларри, — что я дурак, с тобой играть? Ты же мазила!

— Я…

— Мазила, мазила, — повторил Ларри. — Мажешь и еще ржешь! Ты мне нос разбил и меня же назвал нытиком… И этот тоже хихикал, — Паркер махнул рукой на Тейлора. — Да меня только Бен и пожалел!

— Я не…

— Как меня зовут?

— Сво… свободный Паркер…

— Тяжкий случай, — Ларри не думал сдаваться. — Это мне как свободному Паркеру ты придумал кличку «Хлюпик»? И с чем ты эту кличку зарифмовал, а? Ну, да, рядом с тобой любой хлюпик… Даже он… — Ларри кивнул на Джо. — Только вот что я скажу тебе, Билл, за такие шуточки Роберт тебя одной левой бы положил.

— Он может, — почти по-человечески сообщил Билл.

— Так как меня зовут?! — коршуном налетел Паркер.

— Ла… Ларри… — с трудом проговорил Билл.

Лоренс Паркер с облегчением выдохнул.

— А мы… домой поедем? — вдруг робко вопросил питомец.

Ларри отер пот, кивнул школьному товарищу:

— Иди теперь, объясняйся…

Билл жалобно смотрел на хозяина.

— Мы в Гамильтон поедем?

— Не сейчас, — извиняющимся тоном проговорил Джо. — Я контракт подписал, чтобы тебя забрать. На пять лет… Но, возможно, потом…

— А Мэри мы к себе возьмем? — забеспокоился Билл, и Ларри удовлетворенно кивнул на это первое проявление привычных человеческих чувств.

— Она в Гамильтоне… — сбивчиво сообщил Джо. — Ухаживает за могилой молодого хозяина.

— А… — кажется, известие успокоило Билла, но это спокойствие продолжалось недолго. — А Роберт? — встрепенулся питомец. — Хозяин, надо забрать Роберта! — в голосе Билла звучала даже не тревога — паника. — Я слышал, его купили на большую виллу! А ему туда нельзя, он их терпеть не может! — голос Билла дрожал, на глазах навернулись слезы. Казалось, еще немного, и Билл вновь разрыдается. — Пожалуйста, возьмите его оттуда…

Джо беспомощно уставился на Ларри. Паркер глубоко вздохнул и отодвинул школьного товарища в сторону.

— Билл, ты помнишь, где я работаю? — серьезно спросил он, крепко ухватив питомца за плечи. Билл кивнул и шмыгнул носом. — Так вот, я все про Роберта знаю. Его забрали с той виллы, как и тебя, тебе не из-за чего волноваться.

Билл уже почти спокойно отвернулся от Паркера.

— Хозяин, мы ведь возьмем Роберта к себе, правда? — попросил он.

— Нам придется много работать, — сказал Джо. — Роберт теперь стоит дорого.

— Вы не думайте, я буду работать, — заторопился Билл. — Я могу зарабатывать производителем, у меня получится!

— Получится у него, — проворчал Ларри. — Истощение у тебя получится.

— Мы и так заработаем, Билл, — уверенно проговорил Джо. — Конечно, это займет время и немало, но мы сможем.

— Выйдем, — бросил Ларри и почти выволок товарища за дверь. Неожиданно резко толкнул Джо к стене. — Не ври ему!

— А что я должен ему сказать?! — шепотом огрызнулся Джо. — Что у меня нет права опекать Роберта? Да Билл этого не перенесет, ты же видишь, что с ним делается.

— Он принял ситуацию с Мэри, — тем же яростным шепотом возразил Ларри. — Так и с Робертом перенесет. А вот если он поймет, что ты ему врал…

— Ничего он не поймет! Я скажу, что нам не хватило денег… Я что-нибудь придумаю…

— Идиот, — Ларри отпустил школьного друга и отвернулся.

— Скажи, — Джо нерешительно тронул товарища за плечо. — А… с той виллой... Почему Роберта оттуда забрали?

— Потому что там ему было плохо, — хмуро ответил сотрудник Службы адаптации. — И у него был срыв.

— Как… у Билла? — охнул Джо.

— Нет, по-другому.

— Но теперь-то все нормально?

Лоренс Паркер печально взглянул на школьного друга. Ему хотелось сказать что-то хорошее, дать надежду Джо, Биллу и… самому себе? Но эта надежда была бы ложью.

Ларри медленно покачал головой:

— Теперь без специального закона он никогда не станет алиеном.

Глава 28

В тот день, когда начался большой проект, жизнь Роберта резко изменилась, и изменения ему нравились. Каждое утро, открывая глаза, он твердил себе, что не должен расслабляться и уж тем более обольщаться новой жизнью, но с каждым днем эти напоминания становились все менее убедительными и все более натужными. Роберт даже не догадывался, как соскучился по настоящему делу. Если бы он умел петь, то непременно бы запел. Стейтонвилль открылся для Роберта с новой стороны, а привычный медосмотр и смена формы были только воротами в сияющий мир.

Для работы в большом питомнике было предусмотрено все. В Стейтонвилле и так было много зелени, но проектный сектор отличался даже на фоне преподавательского. Очаровательные коттеджи проектных групп оплетались вьющимся виноградом. Лужайки вокруг домов представляли продуманное сочетание зеленого ковра, на котором было приятно лежать, с небольшим вкраплением клумб и разбросанных тут и там участков диких зарослей, тянущихся к зеленой ограде и тенистым деревьям. Да и сами коттеджи были спроектированы с любовью и знанием дела, и Роберт поклялся, что если ему придется познакомиться с проектировщиками, он непременно их поблагодарит. Комнаты для каждого участника проекта удивительным образом сочетали домашний уют и деловую сосредоточенность. Душевые и туалеты были построены в расчете на каждых двух жильцов дома. А еще была просторная и светлая гостиная — для общего отдыха. И большая студия — для совместной работы. И огромная веранда с плетеной мебелью.

Больше всего Роберта поразило, что без разрешения в его комнату не мог войти никто — даже тьютор. Роберт уже начал забывать, что значит «свой дом и своя комната», но сейчас осознал это даже лучше, чем в Гамильтоне, и уж, конечно, много убедительней, чем в особняках Пат и Дика. Без разрешения владельца его комнаты не могли тревожить даже вездесущие уборщики! Каждый клочок бумаги, на котором была начертана хотя бы закорючка, почитался ими величайшей ценностью и не мог быть выброшен. А уж с набросков проекта разве что пылинки не сдували. И это тоже вызывало полное одобрение Роберта.

С первого дня работы в проекте питомец оценил и организационные способности начальства Стейтонвилля. Для работы группы были подобраны все необходимые специалисты, да и по характеру они неплохо дополняли друг другу, а вот на роль руководителя могли претендовать только двое — Роберт и «шуруп» сорока двух лет, единственный из участников проекта, удостоенный фамилии. Роберт признавал, что при других обстоятельствах «шуруп» вполне мог бы стать руководителем группы, но сейчас преимущества были не на его стороне. Хотя Роберт был моложе, за него были больший опыт и четкое представление о будущем проекте. Строго говоря, к началу работы над проектом у «шурупа» вообще не было планов, чем Роберт и воспользовался.

— Если мы возьмем уже существующий проект, — начал нумер, — и подгоним под конкретную местность…

— Зачем? — немедленно возразил Роберт. — Справиться с подобной работой может любой «куст». Помнится, мы уже прошли этот уровень. Большой проект подразумевает оригинальную работу, которая одновременно наиболее ярко продемонстрирует наши профессиональные достижения и решит одну из насущных задач социального строительства, — Роберт говорил с привычной уверенностью человека, знающего, что он делает. И его тон оказал обычное воздействие на членов группы. Они слушали, даже не пытаясь возражать, словно Роберт уже был утвержден главой проекта. Через мгновение архитектор сообразил, что в некотором роде так и есть. Преподаватели Стейтонвилля устроили им экзамен не только на владение ремеслом, но и на инициативность. Судя по всему, этот экзамен он выдержал.

— Нам предлагается выбор между санаторием, поликлиникой, медицинским пунктом и больницей, — продолжил Роберт. — При этом в случае с санаторием и больницей мы можем выбирать и специализацию объекта. Предлагаю остановиться на наиболее интересном с точки зрения открывающихся задач объекте строительства — онкологическом центре.

— А это не слишком сложно? — все же подал голос один из членов группы. — Мы можем не уложиться в срок…

— С чего бы это? — удивление Роберта было несколько утрировано, но произвело нужное впечатление на коллег. — У нас есть все необходимое для выполнения задачи. Нужно лишь приложить для этого определенные усилия, и тогда мы сможем представить комиссии образцовый объект…

Роберт не сомневался, что убедит собратьев-пестряков, но был обескуражен той легкостью, с которой они приняли его доводы. На их месте он был бы не столь доверчив. Конечно, по молодости лет он мог без оглядки ввязаться в серьезный конкурс и каким-то фантастическим образом победить, но теперь, приобретя немалый опыт, Роберт стал более трезво оценивать свои возможности. Его товарищи по проекту тоже не были детьми, но почему-то верили ему на слово. Роберт признавал, что наработал немалый опыт, да и коллеги по проекту не были новичками, хотя никогда не работали самостоятельно, и все же, ничего не зная о его послужном списке верить первому встречному болтуну, которому хватило нахальства говорить уверенным тоном — для Роберта это было слишком. На их месте он не стал бы ввязываться в авантюру, как не стал бы хвататься за идею подогнать уже существующий проект к конкретной местности. Для работы он выбрал бы оригинальный проект — обычный медицинский пункт и постарался бы довести его до совершенства. И, однако же, «пестряки» думали иначе, словно полностью отключили способность мыслить критически. Роберт не мог понять, почему, а потом догадался, что вернул парней к привычной схеме подчинения. Невольно, он напомнил им свободных специалистов, которых они привыкли слушать с детства.

С сожалением Роберт решил, что с включением его в группу парням крепко не повезло. Без него им пришлось бы мыслить самостоятельно, возможно, ошибаться, но в целом продвигаться в верном направлении, а теперь они привычно вручили ему бразды правления и на этом успокоились.

Еще через день Роберт с облегчением понял, что ошибался. Парни работали с полной отдачей и просто фонтанировали идеями. Правда, частенько эти идеи грешили общей бедой свободного мира — желанием пустить окружающим пыль в глаза, и тогда Роберт напоминал, что цель проекта не показать комиссии неимоверную круть, а помочь людям — в данном случае, пациентам, их родственникам, врачам и персоналу.

Идея простоты доходила до выпускников Стейтонвилля с трудом, но несостоявшийся соперник принял ее быстрее и легче остальных. Майкл Мэтьюс или просто Майки, как сократили его имя к концу первого дня совместной работы и жизни парни, и правда мог стать руководителем проекта. Для этого у него было достаточно способностей — определенные организаторские навыки, богатое воображение, умение принимать новые идеи и должная уверенность в себе. А еще он хотел стать алиеном.

— Только бы наш проект утвердили для строительства… — мечтательно повторял Майки.

Роберт улыбнулся:

— Ты так говоришь, словно это твоя первая работа.

— Ты еще молодой и не понимаешь, — отмахнулся «шуруп». — Если наш проект утвердят, за него можно будет заработать алиенство.

Попаданец ошеломленно уставился на Майкла. За все время пребывания Роберта в свободном мире он впервые видел питомца, думающего о свободе. Конечно, ему приходилось слышать о них, однако вживую такие питомцы ему не попадались. Роберт начал уже сомневаться в их существовании. Даже Джесс Черч, недавно ставший алиеном, не слишком стремился изменить свой статус.

— А чему ты удивляешься? — вопросил Мэтьюс, неверное истолковав изумление Роберта. — Алиенство — это то, к чему должен стремиться каждый питомец, чтобы в полной мере служить обществу. Впрочем, ты еще молод и вообще детка, тебе пока не понять…

— Да нет, я понимаю, — в прежнем ошеломлении ответил Роберт. — Просто из моих знакомых ты первый, кто действительно к этому стремится.

— Что же тут удивительного? — Майки даже пожал плечами. — Алиенство — это прежде всего обязанности, для них необходимо расти и расти. Видимо, твои знакомые еще не созрели для такой ответственности. Я тоже шел к этому не один десяток лет, — сообщил Мэтьюс. — Но теперь я готов. Только бы проект утвердили…

Роберт кивнул и задумался, может ли он рассчитывать на такой путь к свободе, но по зрелом размышлении решил, что нет. Даже самый лучший проект вряд ли перевесит два диагноза и поломанных полицейских. Да и частный билль Дик внесет не раньше его десятого, а то и пятнадцатого проекта, это Роберт понял уже давно. Следовательно, надо было оставить пустые надежды, делать свое дело и искать другие пути к свободе. Пока что у него и так было достаточно хлопот.

Консультации с врачами и психологами, беседы со средним и младшим медицинским персоналом, а также собственные наблюдения помогали Роберту создавать небывалый проект. Пару раз коллеги пытались что-то сказать о стандартах, но Шеннон неизменно напоминал, что стандарты обеспечивают необходимый минимум, а их задача — дать обществу лучшее.

— Кому-нибудь приходилось тяжело болеть? — в качестве руководителя поинтересовался Роберт, обведя коллег взглядом. Проектировщики дружно замотали головами.

— Вот и мне не приходилось, — признал Роберт. — Зато приходилось видеть, как болеют и умирают другие. Так что если хотите понять, для кого мы стараемся, советую посетить медицинский сектор.

Посещение госпиталя оказало благотворное воздействие на участников проекта, и тем более на сам проект. Простота и уют, удобство для жизни, лечения и работы, максимальная доброжелательность пространства, безопасность в условиях всевозможных катаклизмов и при этом шаговая доступность природы, пусть и рукотворной, возможность видеть восходы с закатами и закрываться от них, когда у пациентов плохое настроение — в проекте нашло отражение все. Коллеги старались изо всех сил, а предоставленные в их распоряжение технические средства помогали оттачивать каждую деталь и проект в целом до идеала. Роберт и дома активно пользовался IT-технологиями, но здешние программы, особенно виртуальный конструктор, превосходили все, что он знал прежде. Работать в таких условиях было наслаждением, но Роберт понимал, что дело не только в новых технологиях и материалах, дело в новом уровне, на который он поднялся.

Мемориальный центр Бенджамина Тейлора был его лучшим проектом.

***

Работа была завершена в рекордные сроки и Роберт, сам ошеломленный этой скоростью, раз двадцать перепроверил все расчеты, просмотрел все чертежи и макеты. Отложил проект на пару дней, а потом вновь перепроверил все вместе с Майки. Недочетов и уж тем более ошибок обнаружено не было, и Роберт с сознанием выполненного долга принялся готовить проект для представления экспертной комиссии. Необходимая документация не так уж и сильно отличалась от принятой в оставленном мире, и Роберта посетило удивительное чувство привычности и правильности происходящего. Готовить проекты, потом строить, повсеместно созидая то новое, без чего была бы невозможна нормальная жизнь... В этом был смысл его существования. В этом была его свобода.

Первый день после сдачи документов все участники проекта провели в ленивой дреме на веранде коттеджа. Во второй — то один, то другой проектировщик принимался в задумчивости прогуливаться в направлении корпуса, где работали эксперты. На третий день Роберт прекратил это бессмысленное ничегонеделание распоряжением начать предварительный отбор потенциальных площадок для возведения центра.

— А если проект не утвердят под строительство? — нервно проговорил Майки.

— Утвердят, — ответ Роберта звучал спокойно и почти равнодушно. — Нам пора готовиться к выезду в поле.

— Ну, у тебя и нервы, — восхитился один из парней. — Ты что, совсем не волнуешься?!

— Почему же, волнуюсь, — по-прежнему невозмутимо ответил Роберт. — Но работа прекрасно решает проблему нервов. Итак, — решительно провозгласил Шеннон, и проектировщики сразу настроились на деловой лад, — наша задача, сделать предварительный отбор десяти площадок, пригодных для строительства. Окончательный выбор будет сделан в ходе полевых работ. Времени у нас не так уж и много, поэтому за работу принимаемся сегодня же.

К тому моменту, когда группа была вызвана в комиссию для защиты проекта, было отобрано двенадцать площадок под строительство, и Роберт с Майки напряженно трудились, чтобы отсеять две лишние. Роберт стремительно приближался к тому состоянию, когда любая смена деятельности приравнивается к отдыху, и потому встретил необходимость произнести защитительную речь перед комиссией с восторгом, хотя и полагал выступление пустой формальностью.

Почти часовая речь Роберта была выслушана с максимальным вниманием. Последовавшие вопросы позволили вновь как можно ярче осветить проект. Временами Роберт позволял себе шутки и с удовольствием видел, что каждое его слово находит отклик. Это был его мир. Это была его жизнь. Он был здесь своим.

— И все-таки, вот этот песок… — приглашенное светило архитектуры широким жестом указал на экран, где немедленно высветился один из участков чертежа, а затем появилось изображение соответствующей детали макета. — В медицинском центре…— профессор с сомнением покачал головой.

— Так ведь мы не предлагаем брать песок из первого попавшегося карьера и высыпать его на площадку, — с улыбкой проговорил Роберт. — Песок будет просеиваться и проходить все виды дезинфекции. Естественно, эти процедуры будут повторяться регулярно.

— Это понятно, — почтенный профессор тоже снизошел до улыбки. — И все же… Речь идет не о курорте, а о больнице, а вы устроили в одном из дворов какой-то пляж!

— Профессор, а давайте проведем эксперимент, — ни на мгновение не смутившись, предложил Роберт. — Нередко пациенты проводят в больницах по полгода и больше. Вы проведете в четырех стенах всего месяц — ровно тридцать дней. Думаю, больше нам не понадобится.

Приглашенный гость хотел что-то сказать, но не успел, потому что Роберт предвосхитил возражение:

— Я понимаю, профессор, у вас работа, но ваш планшет будет с вами, так что вы прекрасно сможете заниматься делами. Вы даже сможете читать лекции студентам, — непринужденно проговорил Роберт. — Естественно, вы будете лежать в постели, как и все пациенты. Будете увешены датчиками, а рядом с вами будет экран, демонстрирующий состояние вашего организма.

— Но…

— Профессор, пациенты живут так месяцами, а иногда и годами, — мягко сообщил Роберт. — К тому же вам не будут делать инъекции и осуществлять другие, временами крайне неприятные медицинские манипуляции.

Члены комиссии внимали речи докладчика как завороженные.

— Я даже не настаиваю, чтобы отправление вами естественных надобностей осуществлялось с помощью специальных приспособлений, — успокоил Роберт. — Под кроватью у вас будет биотуалет, и в случае необходимости вы сможете встать и воспользоваться им. Иногда вы даже сможете сидеть, но не более получаса в день. А по окончании тридцати дней, профессор, вы расскажете нам о своих впечатлениях. Но я готов держать пари, что все, что вам захочется после подобного заточения, это постоять босиком на песке и покормить чаек.

На несколько минут в зале воцарилась тишина.

— Вы интересно мыслите, доктор, — проговорил, наконец, профессор. — С вами трудно спорить.

— Так давайте не будем спорить, — немедленно отозвался Роберт. — Мы делаем общее дело, а представленный нами проект поможет решить проблемы наиболее нуждающихся в помощи людей…

Когда проектной группе было предложено подождать за дверью, Майкл Мэтьюс немедленно повернулся к Роберту.

— Так же нельзя, — почти прошипел он.

— Чего нельзя? — не понял Роберт.

— Так разговаривать с профессором. Ты же фактически предложил посадить его под замок!

— Разве это был неубедительный аргумент? — удивился Роберт.

Майки пару мгновений смотрел на попаданца, а затем с досадой махнул рукой.

— Тебе когда-нибудь говорили о почтительности? — ядовито вопросил он.

— Да плевать профессору на мою почтительность! — с горячностью возразил Роберт. — Его интересует проект, неужели ты не видишь? Он и вопросы задает, потому что ему интересно, потому что ему нравится все, что мы делаем. Мы еще будем строить наш центр, вот увидишь! И это что, они еще и стандарты пересмотрят…

Решение комиссии объявлялось в торжественной обстановке. Высшие баллы по всем параметрам вызвали радостное оживление членов группы. Роберт ждал, пропуская лишние подробности мимо ушей. Строительство — вот, что интересовало его больше всего. Мемориальный онкологический центр Бенджамина Тейлора должен был работать.

— Экспертная комиссия утверждает проект для реализации!

Радостный вопль проектировщиков вызвал улыбку почтенного профессора. Раздавшиеся аплодисменты привели «пестряков» в чувство и вернули им серьезный вид.

— Однако в настоящий момент мы временно приостанавливаем реализацию проекта…

Роберт недоверчиво уставился на председателя. Какого черта?! Краем глаза заметил, как побелел Майки, как вытянулись лица ребят. А потом увидел широченную счастливую улыбку профессора:

— Мы приостанавливаем реализацию, — объявил тот, — так как решили выставить проект на конкурс… — пауза показалась Роберту нестерпимой, — на премию Сената!

Роберт не сразу осознал случившееся. А потом почувствовал, как кто-то с силой хлопнул его по плечу. Еще и еще раз.

— Боб, это же здорово! — всегда серьезный Майкл Мэтьюс вопил как мальчишка и сиял не хуже рождественской елки. — Мы сделали это!

— Ну-ну, молодые люди, вы пока не победили, — добродушно заметил профессор, и Майкл смутился. — Мне нравится ваш проект. Прекрасное сочетание простоты, выразительности и функциональности. Но знаете, моя жена говорит, что временами, чтобы блюдо было совершенным, необходима вишенка на торт. Вашему проекту нужна вишенка. Сейчас проект прекрасен, но с вишенкой станет совершенным. Это не обязательное условие, просто мой совет. Подумайте над вишенкой…

***

Они думали над вишенкой два дня. Выслушав поздравления и целый ворох наставлений Таненбаума и Черча, и получив положенную «углям» форму, Роберт вернулся к макету, рассматривая его словно в первый раз. Светило архитектуры был прав — центру необходима была «вишенка». Напрасно Майки утверждал, будто профессор подшутил над ними, наказав за предложенное заточение. Напрасно остальные проектировщики уверяли, будто проект невозможно усовершенствовать. Роберт знал — профессор был прав.

— Может, сделать крутящуюся башню? — первое предложение было высказано почти безнадежным тоном.

— Зачем? — немедленно вопросил Роберт и уставился на инициатора идеи с таким видом, словно от ответа зависела человеческая жизнь.

— Ну… чтобы пациенты могли любоваться закатами и восходами…

— Мы уже предусмотрели восходы и закаты, — взгляд Роберта оставался сосредоточенным. — К тому же даже у здоровых людей не всегда в порядке вестибулярный аппарат, а уж больные постоянно страдают от головокружений. Не хватало еще добавлять им проблем. Не годится.

— Можно сделать красивый вход…

— С колоннами и статуями Аполлона, Асклепия, Гигии и Панацеи, — скептически хмыкнул Роберт. — Несколько не тот стиль.

— Роберт, уймись! — возмутился Майкл. — Сюда больше нечего вписать!

— Нечего… —согласился Роберт. — Но ведь нам и не нужно что-то значительное… просто вишенка…

Ничего не придумав, проектировщики отправились спать, а за завтраком, разглядывая сервировку стола и в задумчивости ломая печенье, Роберт понял:

— Мы сделаем сад камней!

— Это еще что такое?! — все семь участников проекта одновременно подняли головы и уставились на Роберта.

— Учебник по истории архитектуры, раздел «Окружающее пространство», глава «Парки и сады», — объявил тот. Заметив, что до коллег не доходит, принялся размеренно объяснять, словно читал лекцию: — На поверхности, посыпанной песком, гравием или галькой, устанавливают крупные необработанные камни группами по три. Обычно от девяти до двадцати одного. В нашем случае, думаю, пятнадцати камней будет достаточно, — решил Роберт. — Смысл в том, что в какой бы точке сада человек не находился, он видит одинаковое число камней, но не все. Если у нас пятнадцать камней, значит, увидеть можно будет только четырнадцать из них. Понимаете? Это совсем не сложная математическая задача.

— Но зачем? — на этот раз классический вопрос задал Майки.

— Чтобы заинтересовать пациентов, — немедленно ответил Роберт. — Дать им какой-то смысл, загадку, которая требует решения. Представляете, как они будут искать точку, с которой можно будет разглядеть все камни?

— Но ее же нет…

— Вот именно, — подтвердил Роберт, — значит, поиски можно будет продолжать до бесконечности. Во всяком случае, все время пребывания пациента в стационаре. А когда вы решаете загадку, вам может оказаться не до смерти. Иногда она может даже отодвинуться, — с удовлетворением подвел итог архитектор. — А наша задача дать врачам максимальные возможности для облегчения страданий пациентов — в том числе и психологические. И это еще не все! — Роберт торжествующе поднял вилку. — Если пациентам в депрессии сад камней может подарить смысл существования, то пациентов в стадии отрицании или гнева он наоборот умиротворит. Да и медикам нужен отдых. Я уж не говорю о том, что это просто красиво. Вот увидите, наша «вишенка» будет многофункциональной!

Роберт с удовлетворением оглядел стол и с аппетитом принялся за еду. Основная проблема была решена. Оставалось выбрать место под сад, но таких мест в проекте было сразу два, а расчеты по размещению камней на площадке не представляли никакой сложности.

Известие, что их большой проект выдвигается на премию Сената, быстро облетело всех сопитомников Роберта. Как выяснил попаданец, подобный результат был редкостью и потому вызвал среди воспитанников Стейтонвилля радостный ажиотаж. Первым с поздравлениями пришел Тед, за ним примчался Арчи с вопросом, не надо ли Роберту что-нибудь посчитать. Убедить юного математика, что все расчеты участники проекта обязаны делать самостоятельно, удалось с трудом, но Роберт успокоил парнишку уверениями, будто ничего сложного в расчетах все равно нет, так что Арчи не из-за чего волноваться. Последним в череде поздравляющих явился Джошуа Армстронг. За руку поздоровался со всеми проектировщиками, назвал их коллегами, а потом сообщил Роберту, что он чертовски прыткий детка.

Доработка проекта к конкурсу не слишком утомила Роберта, но подготовка рекламных материалов отняла у всех участников проекта уйму времени и сил. К счастью, информационные ролики об онкологическом центре изготовляла специализированная рекламная служба большого питомника. Зато для наиболее адекватного и яркого представления о проекте авторам приходилось часами рассказывать рекламщикам о своих идеях, вновь и вновь разъяснять все неясные для стороннего наблюдателя тонкости, строить новый более удобный для съемок макет центра, отбирать материалы, созданные с помощью виртуального проектировщика, а потом раз за разом просматривать готовые ролики, чтобы не допустить ни малейшего ляпа. Роберту даже казалось, что от работы с рекламщиками он устал больше, чем от работы над проектом, а когда рекламные хлопоты были, наконец, завершены, это вызвало общий вздох облегчения.

Передача необходимой документации руководству Стейтонвилля, который в дальнейшем и должен был контактировать с Сенатом, состоялась в присутствии всех участников проекта, их тьюторов и членов экспертной комиссии в роскошном кабинете президента большого питомника. Роберт смотрел, как на лист ответственных заявителей один за другим ставили подписи эксперты, тьюторы и в качестве завершающего штриха — сам президент Стейтонвилля, и жалел лишь об одном, что требования анонимности вынуждали временно убрать из документов полное название центра. Зато, каким бы не был результат конкурса, онкологический центр будет построен, в этом Роберта уверил председатель экспертной комиссии. Уверения специалиста согревали душу и вопреки всякой логике наполняли ее совершенно фантастическими надеждами. Роберту потребовалось некоторое усилие, чтобы вернуться с небес на землю, тем более что в процедуре передачи документации, наконец-то, нашлось место и проектировщикам.

— Доктор Роберт, руководитель проекта, — провозгласил секретарь, — код номер…

Роберт терпеливо прослушал длинную вереницу букв и цифр, а затем подошел к столу, чтобы поставить подпись на авторской заявке.

— Доктор Роберт, останьтесь здесь, — вполголоса остановил его секретарь, когда он уже готов был вернуться на свое место.

— Доктор Майкл Мэтьюс, заместитель руководителя проекта, — продолжил секретарь, — код номер…

Майки в свою очередь вышел к столу, а потом присоединился к Роберту.

— Доктор Говард…

— Доктор…

Когда все участники проекта расписались и заняли места у стола президента питомника, тот медленно, почти театрально, поднял лист авторской заявки, показал ее всем присутствующим, а затем по-прежнему неторопливо вложил бумагу в непроницаемый конверт и запечатал его.

Аплодисменты оглушили Роберта, и он с удивлением ощутил, как сердце забилось в самом горле. Он второй раз участвовал в конкурсе, но там, в оставленном мире, почему-то не испытывал ничего похожего.

Поздравления, речи и рукопожатия продолжались почти час, а потом усталого Роберта пригласил к себе Таненбаум.

— Прекрасная работа, мой мальчик, я всегда был уверен, что смогу гордиться тобой, — с отеческой гордостью похвалил тьютор.

В знак благодарности за похвалу Роберт почтительно склонил голову. Сил на очередную беседу по душам не было, однако уклониться от разговора было невозможно.

— Думаю, опыт руководства людьми был для тебя полезен, — продолжал Таненбаум. — И все же, должен заметить, ты кое-что упустил.

— Профессор? — насторожился Роберт.

— Ты слишком интенсивно работаешь, мой мальчик, — покачал головой Таненбаум. — Я вижу, для тебя этот режим привычен, но не все так выносливы. Ты понимаешь, что группе необходим отдых? — в тоне тьютора послышалась строгость.

— Конечно, профессор, — отрицать правоту Таненбаума Роберт не мог. — Я как раз намеревался объявить недельный отдых. Подъем в восемь, отбой в одиннадцать. Пляж, зоопарк, океанарий, кино, спорт и никаких забот!

Пока Роберт говорил, профессор раз за разом одобрительно кивал. Но стоило питомцу замолчать, как Таненбаум вновь вступил в разговор:

— Ты забыл еще один важный вид отдыха, сынок, — наставительно заметил тьютор, — девушек.

— Э-э… — Роберт озадаченно помялся. — Мне кажется, профессор, ни у кого из членов группы с этим проблем нет.

— Членами твоей группы займутся их тьюторы, — заметил Таненбаум, — а я говорю о тебе, — психолог сокрушенно вздохнул. — Тебе пора завести постоянную пару, мой мальчик. Визиты к фонтану не более чем суррогат, и не могут обеспечить полноценное восстановление.

— Конечно, вы правы профессор, но я не думаю, что сейчас это было бы рациональным решением, — Роберт слишком устал для отговорок и решил, что самое простое объяснение будет выглядеть и самым убедительным. — Комиссия Сената вряд ли будет работать долго — экспертные оценки у них уже есть, и, значит, у нас не так много времени, — рассудительно заметил он. — Кто бы не победил, вскоре нам придется выехать в поле. Следовательно, моя постоянная пара будет такой же временной, как и при визитах к фонтану, — подвел итог Роберт. — А потом начнется строительство. А после завершения строительства я должен буду вернуться домой… Мне не имеет смысла спешить с парой.

Роберт поднял на тьютора взгляд, стараясь выглядеть как можно чистосердечней. Таненбаум помолчал, раздумывая.

— Хорошо, — наконец-то ответил профессор. — О паре мы поговорим позже. Пока же могу посоветовать увеличить отдых группы с недели до двух.

— Да парни на стены полезут от нетерпения! — возразил Роберт. — Я боюсь, и неделя ожидания окажется для них сложной. И… у меня просьба, профессор…

— Говори.

— Не могли бы мы получить доступ к материалам конкурса? — Роберт вопросительно взглянул на тьютора. Без этого человека связь с внешним миром была невозможной и, значит, надо было быть почтительным и скромным. — Наверняка конкурсные работы будут широко освещаться в сети и в прессе. Мы могли бы ознакомиться с ними, разобрать их достоинства и недостатки. Это будет полезно для нашей дальнейшей работы.

— Хорошая идея, моя мальчик, — Таненбаум одобрительно улыбнулся. — Как только работы будут опубликованы, я скину их на твой планшет. А пока иди отдыхай…

Роберт попрощался с наставником и вышел из кабинета, а профессор Таненбаум расстроенно отметил, что мальчик опять солгал. Последнее время он не был замечен во лжи, должно быть, из-за появившейся цели, достойной ответственного питомца и почти алиена. И вот теперь опять! Таненбаум с сожалением покачал головой, но все же решил, что Томасу непременно надо об этом знать.

Глава 29

— Почему?! — Ричард Томпсон бросился вдогонку за Элис, намереваясь во что бы то ни стало получить ответ. — Что тебе не понравилось на этот раз?!

Сенатор Дженкинс бросила на Ричарда полный негодования взгляд:

— Мне кажется, сенатор Макфарлен… профессор Макфарлен, — подчеркнула она, — дал на этот вопрос исчерпывающий ответ.

— Но существуют обязательства перед обществом… — начал младший Томпсон.

— Не тебе о них говорить! — запальчиво парировала Элис.

— Ты на что намекаешь? — Ричард чувствовал, что и сам начинает закипать.

— Я не имею привычки намекать, я говорю прямо! — отрезала сенатор. — Есть обязательства, выполнение которых возможно только на добровольной основе, при полном осознании всех последствий. Для себя же ты сохранил эту оговорку, — ядовито добавила Элис.

Ричарду показалось, будто его ударили под дых, разом вышибая воздух. Попытался что-то сказать, но не мог найти слов. Надо ли понимать, что Элис Дженкинс делала ему предложение? Мысль промелькнула и исчезла. Ждать от этой фурии добрых слов было глупо.

— …и как тогда будет обстоять дело с бонусами в отношении тех питомцев, которые выполняют свой долг осознанно? — продолжала бушевать сенатор Дженкинс. — Конечно, вы все даже не подумали об этом!

— Это решит согласительный комитет, — отмахнулся Ричард. — Элис, мы бы могли встретиться, поговорить…

— Вот в согласительном комитете и поговорим! — отрезала сенатор и, не обращая внимания на попытки Ричарда ее удержать, гордо удалилась.

Ричард обиженно смотрел ей вслед, не замечая, как невольные свидетели ссоры стараются раствориться в коридорах Сената, чтобы не привлекать к себе внимание. Последнее время столкновения двух законодателей участились, и обитатели Сената — что сенаторы, что их помощники — чувствовали себя лишними средь неистовых бурь и гроз. Временами они даже пытались жаловаться консулу Томпсону в надежде, что он как-то воздействует на брата, потому что воздействовать на сенатора Дженкинс не смог бы никто.

Младший Томпсон вернулся на свое место в палате и принялся собирать документы. Ему ждало еще одно заседание, на этот раз в одной из комиссий, так что необходимо было подготовиться к работе. Однако вид при этом Ричард имел столь раздраженный, что и сенаторы, не удостоенные счастья лицезреть его беседу со Свирепой Элис, догадались, что разговор закончился ссорой.

Архитектурный конкурс на премию Сената был второй головной болью Ричарда после Элис Дженкинс. Ричард входил почти во все комитеты, имеющие отношение к конкурсу, и в качестве рекордсмена уже четвертый год выполнял обязанности председателя конкурсной комиссии. Хуже этого было только формальное председательствование в Сенате в первые годы его законодательной работы. Томпсон не отрицал, что работа комиссии была необходима для общества, а конкурсные работы представляли немалый интерес с точки зрения общественных нужд, новейших технологий и эстетики, но новизна впечатлений ушла еще на втором году председательства, оставив сенатору только бесконечные заботы и хлопоты. Каждый раз его помощники сбивались с ног, сначала оформляя прием многочисленных работ, подаваемых на конкурс, а потом представляя членам комиссии принятые к рассмотрению проекты. Каждый раз ему приходилось вести бесчисленные разговоры, напоминая коллегам детали положения о конкурсе и разъясняя, что условия анонимности не позволяют пожимать руки авторам проектов до того, как будет проведено голосование, определены три финалиста и среди них получатель Гран-При.

Все эти разговоры ужасно утомляли Ричарда, и даже проекты радовали все меньше. Великолепный санаторий в виде гигантского цветка лотоса… Центр научного развития на океанской платформе… Детский город для летней практики по профессиональной ориентации… Проекты разных лет сливались в памяти Ричарда в один нескончаемый дворцовый лабиринт, ошеломляющий блеском и великолепием, и сенатор думал, что в интересах дела в следующем году он должен отказаться от членства в комиссии, чтобы его место занял человек, еще не утративший свежесть восприятия.

Ричард рассеянно просматривал документы, размышлял о предстоящей рутине обсуждений, делал пометки в планшете, когда вдруг одна из работ вырвала его из состояния полусна. Конкурсный проект за номером 31 казался до неприличия простым, но экспертная оценка поражала не меньше самого проекта — проектировщики ухитрились раза в два превзойти стандарты, предусмотренные для медицинских учреждений, и при этом проект не был дорогим и даже оказался несколько дешевле обычного.

Ричард в растерянности просмотрел рекламный ролик, не зная, как реагировать на странную смесь аскетизма и великолепия. Проект выделялся среди всех словно пришелец из другой Вселенной и при этом не оставлял впечатления чуждости. Наоборот младшему Томпсону казалось, будто он встретил что-то очень знакомое. Не в силах разобраться в своих впечатлениях, Ричард отложил материалы, решив, что конкурсная работа внесет оживление в работу комиссии, но даже не догадывался, какой ажиотаж охватит сенаторов при рассмотрении проекта.

Первым свое мнение, наплевав на правила старшинства, высказал сенатор Макфарлен:

— Наконец-то я вижу работу, авторы которой понимают, что они делают и зачем! Великолепный проект, мои поздравления проектировщикам!

— Но это слишком просто, — еще один сенатор поспешил высказать мнение, забыв об очередности.

— Если у вас начнется приступ почечных колик — или что там у вас болит? — как и все врачи, Макфарлен временами поражал Ричарда своей бесцеремонностью, — вам будут совершенно безразличны все архитектурные изыски. За время работы комиссии мы видели уже достаточно дворцов, а сейчас, наконец, нам представили больницу, где можно жить, лечиться и работать. — И тут Макфарлен произнес самую ненавистную для Ричарда фразу: — С удовольствием пожму руки проектировщикам!

— Сенатор, хочу вам напомнить, что условия анонимности… — начал Ричард.

— Да, бросьте, — отмахнулся профессор, — мы же не в детские игры играем. Но я завидую врачам, которым посчастливится работать в этом центре!

— Вы так уверены, что он должен быть построен? — в дискуссию вступил сенатор Данкан.

— Естественно, — Макфарлен смотрел на коллегу с нескрываемым удивлением, словно не мог понять, действительно ли нашелся человек, который не видит очевидного. — Да любой врач даст этому центру самую высокую оценку. Онкологи выстроятся в очередь за право здесь работать, — Макфарлен даже поднял руку, словно собирался первым занять место в очереди. — Посмотрите, — на этот раз сенатор указал на экран, — здесь все предусмотрено для максимального удобства пациентов и медицинского персонала. А эта идея с камнями для рекреации — это же на грани гениальности!

— Но песок и гравий в больнице, — не выдержал и Ричард.

— Сразу видно, сенатор, что у вас железное здоровье, — немедленно парировал Макфарлен, — и вы даже не представляете, что испытывает человек, месяцами вынужденный проводить в четырех стенах.

Ричард стиснул зубы. Это был нечестный прием, Ричард помнил, как болел Стив, но, с другой стороны, что чувствовал и о чем думал тогда старший брат? Стив никогда об этом не рассказывал. На какой-то миг Ричард даже решил, что надо непременно поговорить об этом с братом, проконсультироваться относительно проекта, но, опомнившись, решил не бередить болячки Стива и не пробуждать у него неприятные воспоминания.

— Ко всему прочему этот проект поднимает проблему, о которой я уже давно говорю, — продолжал Макфарлен. — Мы должны пересмотреть стандарты!

— Во многом вы правы, — согласился Данкан. — Но это проблема не сегодняшнего дня.

— Почему же? — не сдавался Макфарлен.

— В основном, по финансовым причинам.

— Данный проект дешев, — возразил врач. — Если проектировщики будут думать не о своих амбициях, а о нуждах людей, перейти на новые стандарты мы сможем уже сейчас!

Ричард пораженно уставился на Макфарлена. Он вдруг понял, что напомнил ему проект. Словно наяву он услышал другой голос: «Материалы выбираются не для того, чтобы показать круть, а под конкретную ситуацию…Главное, знать, что ты хочешь достичь». Роберт… но это было совершенно невозможно, — отверг возникшее подозрение сенатор. — Родственник не мог с такой скоростью закончить Стейтонвиль!

Обсуждение проекта онкологического центра заняло почти все три часа работы комиссии, а на остальные работы осталось лишь то время, что требовалось для просмотра рекламных роликов. После дискуссии о проекте 31 эти просмотры были бы на редкость скучными, если бы не комментарии Макфарлена:

— К чему эта инсталляция в приемном покое? — пожимал плечами он. — Она бы хорошо смотрелась в фойе театра, в музее, концертном холле, в конце-то концов, но не в больнице же! Страдающих людей эта громадина будет только раздражать…

Сенатор Данкан согласно кивал, а потом бормотал, что, наверное, и кардиологический центр можно спроектировать на основе того — онкологического.

Ричард понял, на кого в следующем году сможет свалить работу по председательствованию в комиссии. А Макфарлен действовал так, словно председательство уже было у него в кармане. Вел какие-то переговоры с Данканом, и после этих бесед старик стал одним из самых горячих сторонников необычного проекта. Затем при поддержке Данкана настоял на выступлении в комиссии свидетелей от медицинского сообщества и привлек к трансляции чуть ли не все информационные ресурсы сети. В результате показаний количество сторонников проекта резко возросло, а среди врачей и правда образовалось нечто похожее на очередь за право работать в будущем центре. Наконец, сам Стив изрек, что сенатор Макфарлен прав.

— Он видит тенденции — за такими проектами будущее, — как всегда рассудительно сообщил старший брат. — И, конечно, стандарты надо пересматривать. Жаль, что первым это понял он, а не ты, — уже с некоторым упреком добавил Стив. — Тебе не хватает широты взгляда, — посетовал консул. — И, кстати, братец, на тебя жалуются, — резко сменил тему беседы Стив. — Разберись, наконец, что ты хочешь от сенатора Дженкинс, тем более что она права — странно требовать от питомцев выполнения обязательств перед обществом, когда ты сам от этого уклоняешься. Мне уже надоело ждать, когда ты женишься и заведешь детей. Если у тебя нет склонности к созданию семьи, так иди в Службу репродукции и сдай генетический материал. Постарайся хотя бы в такой форме выполнить свои обязанности.

Ричард знал, когда с братом можно спорить, а когда необходимо подчиняться, и в ближайший выходной нанес визит в Службу репродукции. Сдача генетического материала заняла не слишком много времени, зато потом Ричард получил значок участника программы «Сеятель», кучу поздравлений от администратора, узнал, что стал двадцать восьмым сенатором, принявшим участие в программе, дал разрешение использовать свое имя в рекламе Службы и согласился нанести туда еще несколько визитов.

Как рассудил младший Томпсон, участие в программе должно было умиротворить Стива, убедить его больше не подсовывать ему невест, а потом, когда Элис Дженкинс поймет, до чего его довела, он сможет с ней договориться.

Однако договориться с Элис было трудно.

Ричард не мог понять, что на нее нашло, но, увидев на лацкане его пиджака значок участника программы, Элис переменилась в лице и уставилась на него с таким видом, словно он нанес ей смертельное оскорбление.

— Кажется, вы ждете поздравлений, сенатор, — Ричард остолбенел как от тона, так и от обращения Элис. Никогда прежде она не называла его сенатором вне стен палаты или комитетов, и Ричард чувствовал, что ничего хорошего подобная официальность ему не сулит. — Оригинальный способ выполнять обязанности перед обществом. Надеюсь, вы хотя бы предусмотрели процедуру отзыва…э-э… генетического материала?

Дожидаться ответа Элис не стала, но в согласительном комитете Ричард сполна познал всю степень ее негодования. Элис оспаривала чуть ли не каждый пункт и параграф нового закона, опираясь при этом на три предыдущие версии Закона о репродукции, целый ворох законов о бонусах и штрафах и — что стало для Ричарда полной неожиданностью — почти утративший силу старый Кодекс о семье в редакции 1952 года. Прежде Ричард не замечал за Элис склонности к крючкотворству, и потому резонно заподозрил за подобной изощренностью влияние старика Дженкинса. Элис была последовательна до методичности и решительна до безжалостности, а выдвигаемые ею поправки к закону способны были начисто его выхолостить. Хотя Ричард не сомневался, что когда дойдет до голосования, закон вряд ли претерпит серьезные изменения, он был уверен, что Элис способна основательно затормозить вступление закона в силу.

После мясорубки в согласительном комитете работа в конкурсной комиссии казалась сенатору Томпсону санаторием, а сенатор Макфарлен — милейшим человеком. Ричард даже не удивился очередной выходке врача, вызвавшегося в комиссию в качестве свидетелей пациентов трех клиник, разве что мысленно посмеялся над уверениями Стива, будто один человек не способен переломить настроение целого Сената. У профессора Макфарлена это прекрасно получалось. Члены комиссии, еще недавно с сомнением разглядывавшие необычный проект, стали его горячими поклонниками, да и Ричард вынужден был признать, что проектировщики заслуживают награду. Оставалось напомнить сенаторам, что коль скоро они определились с рекомендациями палате по главной награде, не мешало бы отобрать и оставшихся двух призеров.

Итоговое голосование палаты собрало на галерее такое количество зрителей, что Ричард мог только удивляться, как все эти люди там разместились. Изумление не оставляло его все пять дней, предшествующих голосованию. Обычно перед важными решениями Сената избиратели забирали из его офиса двадцать, ну, самое большее — тридцать билетов на галерею. На этот раз все пятьдесят положенных на его долю пропусков разлетелись в первые полчаса раздачи. С подобным ажиотажем Ричард не сталкивался лет двенадцать, когда еще зеленым новичком голосовал за отстранение от должности консула Истленда по причине невозможности для него исполнять свои обязанности.

Сейчас оснований для ажиотажа было много меньше, однако галереи взволованно шумели, сенаторы на глазах прессы и многочисленных камер принимали серьезный и ответственный вид, а служители палаты сбивались с ног, подготавливая все для начала голосования.

Кузен Стейтон поднялся к своему месту во главе Сената и взял со стола председательский молоток. В ожидании традиционного удара все замерло, и даже Ричард на мгновение задержал дыхание, словно какой-то новичок. В принципе, все и так было ясно, и присутствующих мог занимать лишь вопрос, с каким отрывом от остальных победит проект под номером 31, и все же, против собственной воли, Ричард волновался.

Молоток тяжело опустился вниз. Огромное электронное табло за спиной консула зажглось множеством нулей. Галереи на мгновение всколыхнулись и вновь смолкли. Речь кузена об общественной значимости конкурса Ричард пропустил мимо ушей, как и оглашение секретарем рекомендаций комиссии, зато когда консул объявил о начале поименного голосования, обратился в слух и внимание.

«Три дня», — мысленно сокрушался Ричард. В первый день поименный опрос сенаторов, чтобы определить призеров и победителя конкурса. Во второй — вскрытие конверта с номерами проектов и названиями организаций или фирм, представивших проекты на конкурс. И, наконец, в третий день — вскрытие конверта с именами победителей. «Дед Стейтон терпеть не мог людей», — понял Ричард, впервые ощущая жгучее нетерпение из-за неспешной процедуры, разработанной предком. А потом он вспомнил, что первый день голосования пришелся на пятницу, и уверился, что дед был садистом.

— Сенатор Джон Айкен-младший, 3-й северо-западный округ, — провозгласил секретарь.

Сенатор от материкового округа поднялся со своего места.

— Десять баллов проекту номер тридцать один, — объявил он. — Восемь баллов проекту номер два, семь баллов проекту номер семнадцать.

Первые цифры зажглись на табло.

— Сенатор Рей Андерсен Третий, 12-й центральный округ.

— Десять баллов проекту тридцать один, семь баллов проекту номер два, три балла проекту номер одиннадцать…

— Сенатор Бальтазар Арчер-младший, 11-й центральный…

— Десять баллом проекту номер тридцать один, восемь баллов проекту номер два, пять баллов проекту…

Ричард смотрел, как после каждого заявления сенаторов появляются новые и новые числа в таблице голосования, и убеждался, что какая-то неясность сохраняется только в отношении третьего призера конкурса. Он даже не исключал, что здесь палата может проигнорировать рекомендации комиссии, зато Гран-При без каких-то сомнений выигрывал тридцать первый проект. Не получив ни одной девятки, только высшие баллы — возмутитель спокойствия далеко оторвался от группы лидеров.

— Сенатор Элис Дженкинс, 1-й центральный округ…

Ричард резко повернул голову вправо. С Элис сталось бы наплевать на все рекомендации и проголосовать черте как исключительно в пику ему.

— Десять баллов тридцать первому проекту, четыре балла второму, один балл семнадцатому…

Ричард с облегчением перевел дух, в очередной раз убедившись, что Элис Дженкинс стерва. Только она могла повернуть дело так, чтобы выполнить свои обязательства, но при этом дать понять, что ни в грош его не ставит. Один балл проекту! Это было неслыханно. К счастью, балл все же достался рекомендованному проекту, а не какому-то другому.

Сенаторы вставали один за другим, и Ричард с тоской думал, что их сто шестьдесят девять. «Оба деда были стервецы!» — изнывая от нетерпения, решил сенатор. Дожидаться собственной фамилии было невмоготу.

— Сенатор Дуайт Макфарлен, 2-й центральный округ…

На этот раз Ричарду пришлось повернуться назад. Онколог поднялся со своего места, ослепляя собравшихся торжествующей улыбкой. И голос у него был громким и уверенным:

— Десять баллов проекту номер тридцать один…

— Да кто бы сомневался, — пробормотал Ричард. А потом подумал, что следующие за голосованием выходные были очень кстати. Бог с ним, с ожиданием! После поименного голосования им всем был необходим отдых — и сенаторам, и гостям, и зрителям у домашних экранов.

Оглашение сенаторских имен, округов, номеров проектов и полученных ими баллов сливалось в сознании Ричарда в какой-то сплошной гул, так что он вынужден был потереть виски и тряхнуть головой. Вопреки всякой логике ему даже показалось, будто в палате стало душно. Нетерпение нарастало, и когда, наконец, прозвучало его имя, Ричард вскочил, чуть не опрокинув кресло:

— Десять баллов тридцать первому проекту, — выдохнул он. — Девять второму, восемь семнадцатому.

Сенатор Томпсон опустился в кресло с сознанием выполненного долга и с облегчением вспомнил, что до конца списка сенаторов осталось всего двенадцать имен. Дело было сделано, победители были определены, можно было даже не проводить последние подсчеты. Однако правила оставались правилами, и когда последний сенатор передал десять баллов безусловному лидеру, все с волнением уставились на табло.

Кузен Стейтон тоже повернулся к экрану, разглядеть который мог, лишь задрав голову. Пару минут полюбовавшись на заполненную цифрами таблицу, консул вновь обернулся к палате и улыбнулся:

— Ну, что ж, коллеги, мы прекрасно поработали, — сообщил он. — А теперь подсчет.

Консул Вильям Стейтон Третий коснулся клавиши на председательском столе, и по экрану побежали цифры. Всего несколько мгновений, а потом на табло высветился результат: Гран-При — проект № 31 — 1690 баллов.

Уставший Ричард отер пот со лба и попытался вспомнить, получал ли хоть один проект такое феноменальное количество очков, но в голове было пусто. Два других призера — к счастью, оба рекомендованные — отставали от лидера так сильно, что на табло обладатель Гран-При смотрелся одиноким пиком среди холмов.

Консул Стейтон взялся за молоток.

— Гран-При Сената Свободных получает проект номер тридцать оди-и-и-ин! — провозгласил он, с каждым словом повышая голос. Грохот молотка утвердил это заявление. Аплодисменты были оглушающими, и Ричард сам с удивлением обнаружил, что изо всех сил хлопает в ладоши.

Пару минут понаблюдав за ликующим залом, кузен поднял руку, призывая всех к тишине. Эту традицию тоже заложил дед Стейтон — обязательный просмотр рекламного ролика победителя конкурса. Образцовый проект, образцовый фильм и огромный экран, в который превратилось электронное табло, экран, позволяющий разглядеть все великолепие проекта в подробностях…

С первыми же звуками музыки Ричард подался вперед, чтобы как можно лучше видеть фильм. Еще утром сенатору казалось, будто он выучил ролик наизусть, но почему-то сейчас он волновал его так, словно Ричард видел небольшой фильм впервые. И чувства, которые вызывал просмотр на огромном экране, были сильнее, ярче, полнее. Когда же последние звуки музыки стихли, и экран потух, раздались такие аплодисменты, которые Ричарду не приходилось слышать ни в одном концертном зале.

Сенаторы один за другим поднимались со своих мест, чтобы стоя славить победителя, и Ричард тоже встал, не переставая хлопать. А потом, на мгновение обернувшись, он увидел, что и посетители галереи, и пресса стоя приветствуют проект, и только операторы суетятся, стараясь как можно выразительнее заснять общий порыв.

Минута… вторая… третья… Ладони Ричарда горели от усердия. А потом он различил в аплодисментах вырабатывающийся ритм. Овация заполнила зал заседаний, уносясь ввысь.

Свободные граждане свободного мира были едины в чувствах.

Глава 30

Выходные после решающего голосования Ричард собирался провести тихо и спокойно, однако общественный интерес к конкурсу похоронил эти планы еще вечером пятницы. За два дня уик-энда сенатор Томпсон успел дать с десяток больших интервью и не менее двух десятков малых — на три-четыре вопроса каждое. Интересы новостных каналов не слишком отличались друг от друга. Ричард успел раз двадцать рассказать о новом подходе к проектированию объектов социальной сферы. Не забыл упомянуть о своем намерении поднять в комитете по здравоохранению вопрос о пересмотре стандартов в области медицинского строительства (за что получил редкую похвалу Стива). Подробно осветил вопрос всех вариантов награждения победителей (вновь мысленно признав деда Стейтона человеконенавистником). А в завершении всех интервью неизменно призвал молодежь посвятить свою жизнь науке и совершенствованию мира.

К утру понедельника Ричард чувствовал себя настолько вымотанным, что перенос консулами расшифровки номеров проектов с одиннадцати на пять вечера показался ему спасением. Правда, перенос одного события не избавил его от другого. Элис в очередной раз устроила в согласительном комитете избиение младенцев, в результате чего смогла оттянуть вступление в силу нового Закона о репродукции еще на две недели. Когда возмущенный Ричард поинтересовался у Элис, понимает ли она, что прибегает к худшему приему парламентской деятельности оставленного мира — к флибустьерству*, Элис холодно заметила, что он в очередной раз ошибся со знаком явления, а заимствование хорошего, где бы его не нашли — основа существования их мира.

На вскрытие конверта с названиями организаций, принимавших участие в конкурсе, сенатор Томпсон явился усталым и злым. И сразу же заметил изменения в палате. Все так же суетились представители информационных сетей, все так же позировали перед камерами сенаторы, однако на галерее Ричард рассмотрел немало пустых мест. Как и ожидалось, шумиха последних дней вызвала естественную усталость публики. Макфарлен этого пока не понимал, — с удовольствие думал Томпсон. Все-таки сенатское старшинство было не капризом ветеранов палаты, а наиболее точным отражением опыта законодателя. И запомнят избиратели не громкие высказывания онколога в комитете, а его, Ричарда, интервью, хотя бы потому, что Макфарлен бушевал неделю назад, а с его интервью не прошло и двадцати часов.

Настроение сенатора стремительно повышалось.

Консулы также заметили падение интереса публики, и потому ни кузен, ни старший брат не стали утруждать себя председательствованием на заседании. Консул Торнтон без всякого пафоса и театральности ударил по столу председательским молотком, потом так же обыденно показал собравшимся большой запечатанный конверт, вскрыл его, извлек список организаций-участников, продемонстрировал лист палате, а затем положил на сканирующее устройство. Табло за спиной Торнтона начало заполняться столбцами порядковых номеров и названий организаций. Ричард подался вперед, вычленяя из общего списка участников победителей конкурса.

№ 2 — Строительный департамент, отдел социального строительства, лаборатория медицинского строительства, — прочел сенатор и решил, что это ожидаемо.

№ 17 — архитектурно-проектное бюро «Эллендер». В этом тоже не было ничего удивительного, размышлял сенатор. Дочерняя фирма Эллендера стремительно набирала обороты последние пять лет. Как подозревал Ричард, одному из крупнейших предпринимателей надоело то и дело обращаться к посторонним, и потому несколько лет назад он взял дело в свои руки. Как всегда, все, что делал Эллендер, делалось хорошо, и за пару лет в его бюро собрались полдюжины лучших проектировщиков мира и парочка молодых амбициозных выпускников. Не удивительно, что последние годы проекты бюро все чаще составляли конкуренцию Строительному департаменту. Ричард полагал, что при увлеченности Эллендера и его нестандартному подходу к организации производственного процесса предпринимателю вполне по силам занять лидирующее положение в проектном деле.

И все же главный интерес Ричарда представляла организация, выдвинувшая на конкурс проект № 31. Сенатор торопливо выискивал нужный номер, но когда прочел название организации-победителя, ощутил, как сердце неожиданно ухнуло куда-то вниз.

№ 31 — Питомническое учреждение высшего класса Стейтонвилль.

Ричард уставился на табло, не веря собственным глазам. Конечно, Стейтонвилль не раз побеждал на конкурсах, и все же предложенный проект так сильно отличался от творений большого питомника, что сенатор не знал, что и думать. Ричард ожидал, что проект-победитель могло разработать бюро Эллендера или вовсе новичок рынка, но не питомник, славный своими традициями. Объяснение случившемуся могло быть одно, и это объяснение было абсурдно — родственник не мог окончить Стейтонвилль с такой скоростью!

Сенаторы и гости на галерее слегка поаплодировали участникам конкурса, и консул Торнтон закрыл заседание. К себе Ричарда вернулся, раздираемый сомнениями и подозрениями. Концепция онкологического центра была до ужаса похожа на идеи «дядюшки», но поверить в его участие в конкурсе Ричард не мог. Для этого надо было признать, что техническое отставание оставленного мира было не таким фатальным, как всегда утверждалось.

Решив устранить все сомнения, Ричард залез в недавний доклад технического отдела Службы адаптации и с облегчением перевел дух: используемых в проекте технологий в оставленном мире не было, можно было успокоиться. Однако вопреки всякой логике сомнения не исчезали. Просмотр сенатского расписания также не способствовал спокойствию, и раздосадованный Ричард понял, что двадцать пять часов ждать вскрытия второго конверта он не в состоянии. Следовало как можно скорее развеять сомнения, убедиться, что обуявшие его подозрения ложь и, наконец-то, угомониться.

Где-то через пару дней у Роберта должен был пройти опекунский день, — вспомнил Ричард и принялся листать записную книжку планшета, желая уточнить дату. И в ошеломлении остановился — в пришедшем накануне сообщении из Стейтонвилля стоял отказ от опекунского дня. Ричард перечитал сообщение раз, другой, третий и второй раз за вечер испытал шок. Отменять опекунский день самому — в этом не было ничего из ряда вон выходящего, но столкнуться с отменой встречи со стороны Стейтонвиля — подобное с Ричардом еще не случалось.

В тревоге отбросив планшет, сенатор принялся вызванивать профессора Таненбаума, желая немедленно выяснить, в какую еще неприятность ухитрился влипнуть родственник.

***

Тьютор Роберта откликнулся на вызов с обычной доброжелательностью и спокойствием. И совершенно не удивился волнению Ричарда.

— Не беспокойтесь, сенатор, — мягко проговорил психолог, и Ричарду показалось, будто профессор чем-то очень и очень доволен. — Роберт не болен, не провинился — у него все хорошо. Думаю, наиболее точно его состояние выражает слово «счастье» — победа в конкурсе случается не каждый день...

Несколько потрясенных бессвязных восклицаний — это было все, что смог выдавить из себя Ричард. Таненбаум понимающе улыбнулся, и эти понимание, забота и теплота неожиданно тронули сенатора до глубины души, и он даже в чем-то позавидовал Роберту.

— Мы не могли информировать вас раньше, сенатор, все же конкурс анонимный, — извиняющимся тоном проговорил профессор. — Отказ же от опекунского дня вызван производственной необходимостью. Сегодня в восемь утра группа Роберта отправилась в поле.

Ричард Томпсон обеспокоенно вскинулся.

— Я понимаю, сенатор, все мы волнуемся за наших питомцев, — проговорил профессор. — Но поверьте, Роберту ничего не угрожает, — с безграничным терпением продолжал увещевания Таненбаум. — Группу сопровождает опытный куратор, и у Роберта будет все для успешной работы и комфортной жизни в поле. Слава Богу, это не первый проект Стейтонвилля.

— Но так скоро… — Ричард все еще не мог осознать случившееся.

— Да, — согласился тьютор, — я тоже думал, что Роберту надо подождать до опекунского дня, поделиться своей радостью с вами и только потом отправляться в командировку, — профессор немного помолчал. — Но мальчик принял другое решение, — после паузы сообщил он. — Должен сказать, за время работы в проекте он очень вырос, — уже с удовольствием добавил Таненбаум. — Руководство людьми прекрасно этому способствует.

— Но ведь Роберту нельзя…

— Что вы, сенатор, это было временное решение, мы уже обсуждали это, — отмахнулся профессор. — Да и мы не оставляли группу без внимания. Роберт прекрасно справился с задачей. Практически без единой ошибки.

— «Практически»? — поспешил уточнить Ричард. Придя в себя, сенатор обрел обычную уверенность и привычно начал задавать вопросы. В целом складывалось впечатление, что родственник, наконец-то, смог выбраться на правильную дорогу, и это не могло не радовать.

— Возможно, мальчик несколько недооценил значение отдыха, — признал тьютор. — Но в остальном его работа была безупречной. И, кстати, сенатор, не волнуйтесь о процедуре награждения, — сменил тему профессор. — Мы уже ответили на запрос консулов. Награждение пройдет в Стейтонвилле, а для получения призов питомник отправит в Сенат своего представителя.

— Вы полагаете, Роберт не готов к публичности? — нахмурился Ричард.

Тьютор ответил Томпсону недоуменным взглядом:

— Господь с вами, сенатор, дело вовсе не в Роберте, — возразил профессор. — Мальчик доказал, что прекрасно справляется с появлением на публике, но ведь в группе восемь человек и кое с кем у нас возникли проблемы. Признаться, неожиданные, — Таненбаум сокрушенно вздохнул и покачал головой. — Необходимо позаботиться о спокойствии одного из участников проекта, а поскольку они группа… Думаю, вы понимаете…

Ричард кивнул.

— Когда состоится награждение?

— Скорее всего, через пару дней после возвращения группы из экспедиции. У мальчиков будет некоторое время перед началом строительства… Вы ведь не будете возражать, если Роберт примет в нем участие? — с нажимом поинтересовался профессор.

— Если это необходимо… — осторожно начал Томпсон.

— Участие в строительстве обеспечит питомцу лучшие возможности для личностного роста, — убежденно проговорил Таненбаум, и в его взгляде появилась непреклонность. — Поймите меня правильно, сенатор, я не утверждаю, что Роберт обязательно пройдет отбор, — несколько смягчил тон тьютор. — За группой будут наблюдать в экспедиции и сделают выбор. Но все же у него хороший шанс продолжить работу над проектом.

Ричард на всякий случай кивнул. Информации было слишком много, и ему необходимо было время для ее осознания и принятия решения.

— А как раз перед строительством мы и намерены провести награждение, — продолжал меж тем самый знаменитый тьютор Стейтонвилля. — Это воодушевит на свершения тех, кто примет участие в строительстве, и утешит тех, кто не пройдет отбор. Мы намерены устроить все тепло и по-домашнему.

— В таком случае, сообщите мне о дате и времени церемонии, — распорядился сенатор. — Я бы хотел поздравить питомца.

Таненбаум озабоченно сдвинул брови, а затем посмотрел прямо в глаза Ричарду.

— Было бы лучше, если бы вы не присутствовали на церемонии, — со значительным видом проговорил он.

— Но, позвольте, Роберт заслужил похвалу! — возмутился Ричард.

Профессор тяжко вздохнул.

— Я не отрицаю, — сказал он. — Но вы сможете похвалить его после церемонии или, лучше всего, на следующий день, — предложил тьютор.

Сенатор недовольно уставился на профессора. Этот взгляд — недовольный и подозрительный одновременно — Ричард позаимствовал у Стива. Как правило, он сражал оппонентов наповал, и те либо шли на попятный, либо спешно пытались объяснить, почему не могут принять точку зрения собеседника. Применять такой прием против лучшего тьютора Стейтонвилля было несколько рискованно, но Ричард хотел ясности.

— Видите ли, сенатор, — заговорил психолог, — в группе Роберт единственный частновладельческий питомец. Вы знаете, что это значит.

— Да, конечно, — кивнул Ричард, не собираясь, однако, демонстрировать ни понимания, ни согласия. — Но вы неоднократно писали мне, что питомец благополучно адаптировался к новым условиям.

— Совершенно верно, — подтвердил профессор. — Мы стараемся, чтобы никто из наших учеников не чувствовал какой-либо ущемленности, — проникновенно сообщил Таненбаум. — Но в данном случае ущемленными могут оказаться как раз другие участники проекта. Им некого пригласить на свое торжество, сенатор. И ваше присутствие только подчеркнет это.

Ричард замолчал. Возразить профессору было нечего. Ситуация и правда была непростой.

— Хорошо, — наконец-то заговорил он. — Я приеду после церемонии.

— Я рад, сенатор, что вы меня поняли, — по-отечески одобрил решение Ричарда психолог. — И вот еще что… — профессор наставительно поднял указательный палец, словно разговаривал с одним из своих учеников. — Не забудьте, как победитель конкурса Роберт получил право на постоянные имя и фамилию. Вы его опекун, и, значит, обязанность именования лежит на вас…

— Ах да, — спохватился Ричард и чуть не хлопнул себя по лбу. Постоянное имя и фамилия… Это обстоятельство начисто вылетело у него из головы. Возможно потому, что он все время думал о Роберте как о родственнике и Томпсоне. — Я подумаю над этим.

— И постарайтесь не затягивать размышления, — строго добавил профессор. — Будет справедливо, если имя и фамилию мальчик получит на церемонии награждения.

***

Куратор группы нравился Роберту. А еще ему нравилась экспедиционная тарелка, частые перелеты, острова и города, поджидавшие на точках машины, специалисты-геологи и проделанная ими работа. Это было ненормально, но Роберту нравилось решительно все. Работа в поле чем-то напоминала жизнь в Гамильтоне, и в голове Роберта все время крутилось высказывание из одной старой книжки, что-то про простоту и разные концы одной шкалы и, наконец, он вспомнил фразу целиком: «Простота венчает оба конца шкалы артистизма»… Что ж, — вынужден был признать Роберт, — это утверждение было верно не только по отношению к красоте. Люди работали, и совместная работа делала нелепыми все различия между ними вне зависимости от того, носили они ошейник или нет. Роберт только удивлялся, почему этого не понимают другие.

В тот день, когда по решению тьюторов они получили возможность наблюдать за сенатским голосованием, жизнь участников проекта в очередной раз круто изменилась. Все время, пока шел поименный опрос, парни не отрывали глаз от экрана, а когда председатель объявил победителя, из глоток проектировщиков вырвался такой восторженный вопль, что Роберт чуть не свалился со стула. Только Майки молча плакал, уставившись на экран, чем основательно переполошил тьюторов. Роберт не понимал, почему это простое проявление человеческого счастья так взбудоражило психологов, но решил, что чем дальше от «заботников» окажется Майкл, тем будет лучше.

Таким образом, о необходимости выехать в поле Роберт заговорил почти сразу после известия о победе. Чтобы убедить тьютора, а вместе с ним и руководство Стейтонвилля Роберт произнес прочувственную речь о служении обществу, сказал много хороших и искренних слов о медицине и необходимости борьбы с болезнями и человеческими страданиями, а когда профессор напомнил о приближающемся опекунском дне, тяжко вздохнул и сообщил, что ради дела готов принести эту жертву. К удивлению Роберта, дешевый трюк сработал, а поскольку подготовка к выезду в поле началась сразу после выдвижения проекта на конкурс, начало новой недели проектировщики встретили в экспедиции.

В поле Роберт убедился, что был прав — в работе Майки расцвел и быстро доказал, что у него есть чему поучиться. Несмотря на прежний строительный опыт, некоторые моменты здешних продвинутых строительных методик Роберт знал только теоретически и сейчас наслаждался работой Мэтьюса. Замеры, пробы грунта, вопросы, которые он задавал геологам — за всеми действиями Майки чувствовался немалый опыт и еще большая заинтересованность. Возможно, как проектировщик Мэтьюс и не был звездой, зато был способен адаптировать проект любой степени сложности к любой местности и к любым условиям, а потом пройти все стадии строительства от начала и до конца, надзирая за процессом и не допуская ни малейшего промаха. На стройке Майки не было равных, и Роберт в очередной раз с сожалением подумал, что без него самого парням было бы лучше.

— Если меня отберут в строительную группу… — обмолвился как-то Мэтьюс.

— Что значит, «отберут»? — удивился Роберт. — Мы это проектировали, нам и строить.

Майкл бросил на него снисходительный взгляд:

— Хороший ты парень, Роберт, талантливый, но все равно детка, — усмехнулся он. — Да кто же доверит строительство сплошным выпускникам, пусть и победителям? Так не делается. Возьмут троих. Ну, может, четверых и все. И это правильно. На строительстве требуется опыт.

Роберт задумался, и вынужден был признать, что в словах Майкла был резон.

— … главное, чтобы меня взяли, — продолжал рассуждать Майки. — Это же гарантированное алиенство.

Роберт очнулся от размышлений.

— А тебе-то чего бояться? — с некоторым удивлением проговорил он. — Кто лучше тебя знает строительство?

— У меня был срыв, — рассудительно напомнил «шуруп». — Лить слезы, когда все радуются, это, знаешь ли, не совсем нормально.

Роберт нахмурился. «Заботники, что б их…»

— Ну, конечно, — с сарказмом заметил он, — вопить от восторга — это, значит, нормально. Свалиться со стула — тоже…

— Ты же не свалился, — с обычной честностью возразил Майки.

— Был к этому близок, — отрезал Роберт. — И вот все это хорошо, а пролить пару слезинок — это ужас и кошмар! Знаешь что, — попаданец поймал взгляд Майки, зафиксировал контакт, как учили, и постарался говорить как можно проще и убедительней: — Я ведь не только архитектор-проектировщик, я еще и домашний любимец А-Плюс, а эта специальность подразумевает знание психологии. И уж поверь, по этой дисциплине у меня было немало дополнительных занятий, — «спасибо Джен», — мысленно добавил Роберт. — Слезы — это вполне нормальная человеческая реакция. Ты не поверишь, но даже сенаторам случается проливать слезы счастья. В этом нет ничего дурного или постыдного...

Слова Роберта, казалось, умиротворили Майки, но теперь сам Роберт с тревогой размышлял, удастся ли ему попасть в группу строителей. Конечно, он был основным разработчиком проекта и подопечным самого Таненбаума, но по сравнению с другими факторами эти два обстоятельства значили не так уж много. Поломанные полицейские и два диагноза, попаданчество, частная опека и полное отсутствие строительного опыта в свободном мире свидетельствовали против него. Да и рассчитывать на алиенство он тоже не мог.

Раз за разом Роберт уверял себя, что не стоит ждать невозможного и все же участвовать в строительстве хотелось до одурения. Здесь был его новый Гамильтон, здесь кипела жизнь, здесь были люди, с которыми ему нравилось общаться, а возвращение в особняк племянника казалось погружением в тепленькое болото. Однако, не имея привычки заранее предаваться унынию, Роберт от души радовался тому, что у него есть сейчас и чувствовал себя почти счастливым.

На восьмой площадке, которую они решили осмотреть исключительно для очистки совести, благо с местом строительства успели определиться, к ним нагрянули репортеры. Десяток снимков за работой, коллективный снимок проектировщиков, а потом Роберт позвал сниматься геологов и куратора.

— Но ведь эти люди не участвовали в проекте, — попытался возразить один из фотографов.

— Без этих людей реализация проекта вообще была бы невозможной, — парировал Роберт. — Или вы думаете, наш центр ничем, кроме размера, не отличается от макета и его без труда можно переносить с места на место? — Роберт выжидательно смотрел на оппонента, но тот в озадаченности молчал. Не дождавшись ответа, архитектор продолжил речь: — Для того чтобы начать строительство, площадку должны исследовать геологи. И уж поверьте, эта работа отнимает немало времени и сил. Вы нас застали на восьмой площадке. Согласитесь, такая работа стоит пары снимков…

— Э-э, да, — согласился сбитый с толку репортер. — Но куратор…

— Чтобы договориться о нынешней съемке вы созванивались именно с ним, — напомнил Роберт. — Это куратор координирует работу различных служб, обеспечивает машины, экранолеты, средства связи, жилье и питание для всех участников проекта. Это немалый труд и без него наша работа тоже была бы невозможна.

— Пожалуй, вы в чем-то правы, — согласился репортер с диктофоном. — Думаю, ваши рассуждения будут неплохо смотреться в статье, во всяком случае, живенько — почти гимн труду. Свободный Мосс, вы бы не могли…

— Мосс, идите к нам, — позвал Роберт.

Непривычный к вниманию и похвале, куратор смутился.

— Но я… просто делаю свое дело, — пробормотал он.

— Вот и идите к нам, — жизнерадостно повторил приглашение архитектор.

Да, это был хороший день, как и все предыдущие и последующие дни работы. Тревога отступила, а через две недели группа вернулась в Стейтонвилль. Роберт с Майки оформляли документы на будущую стройплощадку, когда Мэтьюс неожиданно спросил:

— А кто такой этот Бенджамин Тейлор? В справочниках о нем ничего нет…

Роберт утвердительно кивнул. Конечно, нет, да и откуда? А вот репортеры этот вопрос не задавали. Похоже, сами нашли информацию.

— Бен Тейлор был моим опекуном, — сообщил Роберт. — Он умер от рака…

— Извини… — смешался Майки.

— Да, ладно тебе, — Роберт через силу улыбнулся. — Я ведь и хотел, чтобы о нем спрашивали, чтобы его помнили… Знаешь, он был хорошим человеком…

Дни после сдачи последней партии документации были посвящены ожиданию решения экспертной комиссии Стейтонвилля по участникам строительства и, конечно, подготовке к награждению. Так Роберт узнал, что те победители конкурса, что примут участие в строительстве, отправятся на стройку уже алиенами, и понял, что ему не светит ровным счетом ничего — не могут же руководители Стейтонвилля нарушить один из основополагающих законов, думал он. Или алиенство для строителей было не законом, а только традиций, гадал Роберт. В любом случае, надежда была слабой, и потому он предпочел не думать о ней, вышвырнув фантазии из головы. Ежедневные пробежки, отжимания и турник прекрасно прочищали мозги, сохраняли ему спокойствие и невозмутимость. Когда же Роберту делалось совсем невмоготу, к традиционным упражнениям он добавлял теннис. В глубине души архитектор полагал, что лучше всего справляться с душевным волнением помогает глажка белья и мытье полов, но подобное «развлечение» привлекло бы к нему излишнее внимание Таненбаума.

Другим сюрпризом со сплошными неизвестными, стало сообщение тьютора, что на награждении все они получат постоянные имена и фамилии. О самих фамилиях профессор говорил уклончиво, зато церемонию расписал в цветах и красках. Размышлять о вариантах с фамилиями Смарт, Даймонд, Грин или, не дай Бог, Лаки Роберту не хотелось, зато он не сомневался, что его собственную фамилию ему не дадут ни при каких обстоятельствах. Как там формулировала Джен — «нежелательный флэшбэк»? Десятикилометровая пробежка легко решила и эту проблему, а Роберт преисполнился философским взглядом на жизнь.

Правда, рассказ о наградных лавровых венках из золота выбил победителя из состояния безмятежности. Роберт представил себя в лавровой короне и решил, что это зрелище будет на редкость абсурдно. Ошейник и лавровый венок! Роберт в очередной раз признал, что у него бедная фантазия, и он просто не поспевает за безудержным полетом воображения здешних деятелей. Как объяснил Таненбаум, венок являлся неотчуждаемым девайсом, но став алиеном, победитель мог обменять девайс на сенатский диплом и сто тысяч долларов наградных. Отказать организаторам конкурса в определенной предусмотрительности было трудно.

За два дня до награждения на планшет Роберта пришло долгожданное сообщение, и он понял, что чудеса возможны. Ожидание закончилось, выпускников ждала новая, полная деятельности жизнь.

Роберта охватило ощущение дежавю. Без малого два года назад он так же стоял на пороге выпуска, так же предвкушал новую свободную жизнь и так же полагал, что все препятствия на пути к свободе будут не более чем формальностью. Мир размывался, представал пред Робертом нереальным и отстраненным, как бывает только во сне. Все повторялось. Как белка в колесе он изо всех сил бежал на месте…

На какой-то миг у Роберта закружилась голова, и тогда он опомнился, резко вывалившись в реальность.

Окружающая действительность радовала добротностью и материальностью. Голоса товарищей по проекту казались на удивление живыми. На столе Роберт нащупал царапину, совсем свеженькую, с неровными еще острыми краями. Вода в стакане была прохладной и слегка сладковатой, а когда он поставил стакан на стол, тот отозвался глухим стуком. Мир приветствовал возвращение Роберта в реальность, и он огляделся вокруг, чтобы уже трезво оценить открывавшиеся перспективы.

Участники проекта делились впечатлениями, и даже непрошедшие отбор были радостны и полны энергии. Отправиться работать, имея в запасе золотой венок победителя, да еще двойные бонусы, было в сотни раз лучше, чем просто разъехаться из питомника по распределению.

Парни возбужденно болтали, перебивали друг друга, собирались отправиться в зоопарк, в кино, погонять мяч или поваляться на пляже. Роберт с улыбкой наблюдал за дискуссией «Куда на радостях податься», когда заметил, что в гостиной их только семеро. В следующий миг архитектор сообразил, что все четверо будущих строителей, включая его самого, были на виду.

Сердце пропустило удар.

Ни слова не говоря, Роберт поднялся, заглянул в студию, вышел на веранду, обошел лужайку. Майки не было нигде. Не утруждая себя стуком, Роберт распахнул дверь в комнату товарища и вошел внутрь. Остановился.

Майки сидел в кресле, сгорбившись над планшетом. Поднял голову на шаги, окинул Роберта равнодушным взглядом, отвернулся. Попаданец знал это настроение и мысленно порадовался, что их домик имеет всего один этаж. Впрочем, ничто не мешало Майки подняться на смотровую площадку Стейтонвилля и сигануть вниз.

— Я столько ждал, — пробормотал Майки. — И все зря… — «Шуруп» замолчал, а потом принялся выбираться из кресла: — Я не буду никому мешать… Я пойду…

— Сидеть! — скомандовал Роберт, и от силы приказа в его голосе Мэтьюс почти рухнул назад. — Ты будешь сидеть здесь и ждать моего возвращения!

— Ребята! — один из проектировщиков просунул голову в дверь. — Вы пойдете на пляж?

— Пойдем, но позже, — спокойно ответил Роберт. Голова работала быстро, холодно и четко. — Скажи всем, чтобы ждали нас на Вайт-Бич ближе к причалам и возвращайся.

Парень исчез, чтобы появиться через пару минут.

— А что случилось?

— Ничего особенного, — Роберт положил планшет Майки на полку. — Обычная ошибка рассылки. Это бывает. Сейчас я пойду сообщить о сбое, а ты посиди с Майки. И никуда не уходите, ясно?

— Ясно, — с готовностью кивнул парень, привычно подчиняясь приказу. Сейчас это было очень удобно — готовность питомца не задумываясь выполнять приказ. Роберт одобрительно улыбнулся и вышел прочь.

Пока он шел до корпуса Бартлета, в голове проносились варианты решения, проносились, отвергались, выдвигались новые, рассматривались со всех сторон и вновь отвергались. Помощь психологов… Нельзя, клеймо на всю жизнь. Откровенный разговор — даже не смешно… Не примут… Не поймут… Признают опасным… Роберт раз за разом перебирал варианты и остановился на одном: самом простом, самым действенным, самым неприятным. «А что ты хотел? — думал он. — Чудеса не длятся долго. Зато обязательства остаются навсегда».

— О, Роберт! — оживился Таненбаум. — Хорошо, что ты зашел. Скоро тебе предстоят новые обязанности, и нам надо их обсудить…

— Профессор, я должен извиниться, — взволнованно заговорил Роберт.

Сначала взгляд профессора не изменился. Он еще не понимал. Но Роберт не собирался долго держать его в неведении.

— Это большая честь для меня… — сбивчиво продолжал архитектор. — Но я… Я не готов…

— Ну-ну, Роберт, — Таненбаум успокаивающе улыбнулся. — Мы рассмотрели все кандидатуры и не сомневаемся в тебе. В тебе говорит скромность…

— Дело не в скромности, — Роберт лез напролом, сметал все препятствия со своего пути, понимая, что другого выхода нет. — Я так хотел участвовать в этом строительстве… Я так его ждал… Но сегодня я понял, что переоценил свои силы. Профессор, я хочу вернуться домой.

Роберт посмотрел в глаза тьютора. Пусть проверяет, пусть не сомневается, пусть верит. Он не лгал. Он должен был вернуться домой — без него парням будет лучше.

На лице профессора промелькнула растерянность.

— Но, мальчик мой, в тебе говорит усталость, — постарался убедить он. — Я понимаю, ты очень много и интенсивно работал, у тебя давно не было опекунского дня. Но сенатор Томпсон приедет тебя поздравить. Хочешь, он приедет на твое торжество? Вы встретитесь, поговорите…

— Профессор, у меня так часто все меняется, — без стеснения перебил Роберт, — опекуны, дома и даже города… Еще три года без семьи — это слишком долго! — воскликнул попаданец. — Я хочу домой, — уже тихо добавил молодой человек.

Таненбаум сгорбился, и Роберт впервые понял, что психолог много старше, чем он полагал. Уставший, одряхлевший Дьявол. На какой-то миг Роберту даже стало жаль старика, но беспокойство за Майки было сильнее. Здесь слишком привыкли манипулировать людьми, что ж, пусть не жалуются на прилетевшую ответку.

— Но ведь твоему проекту нужен специалист, — нашел в себе силы профессор. — Ты спроектировал замечательный центр, его нужно строить…

— Майки справится, — отмахнулся Роберт. — У него это получается гораздо лучше, чем у меня. А мне нужно домой.

Профессор не ответил. Некоторое время он сидел, задумавшись, — старый, усталый, потерянный — и, в конце концов, по-стариковски кивнул.

— Хорошо, сынок, я понимаю, — проговорил он. — Ты поедешь домой, я обещаю. Не расстраивайся. Сенатор Томпсон заберет тебя домой сразу после награждения.

— Спасибо, профессор, — от души поблагодарил Роберт.

— Что ты, мой мальчик, все хорошо, — кивнул Таненбаум.— Тебе действительно надо отдохнуть. Это бывает, — он еще раз кивнул, и от этого обреченного кивка в душу Роберта вновь прокралась жалость. Теперь он ясно видел надежды, что питали старика, надежды, которые он безжалостно растоптал. И понял, что, будь у него другой тьютор, выбор был бы сделан в пользу Майки. Что ж, необходимо было исправить последствия вмешательства психолога.

— Все будет хорошо, мой мальчик, иди отдыхай, —проговорил старик. — Я должен кое-что предпринять.

Роберт еще раз извинился и тихо вышел за дверь. Дело было сделано. Он не оставил руководству Стейтонвилля выбора.

Быстрым шагом Роберт вернулся в коттедж. Майки по прежнему сидел в кресле, безучастный ко всему на свете, а Говард что-то оживленно рассказывал про пляж, совершенно не замечая отрешенности товарища. Роберт спокойно взглянул в планшет Майки и пожал плечами:

— Я же говорил — ошибка рассылки.

Майки встрепенулся.

— То есть как?!

— Смотри сам, — ответил Роберт и подал устройство.

Майки не прочитал, проглотил сообщение. Его глаза сияли. На лице вновь проступили краски жизни. Казалось, он сбросил тяжкий груз с плеч вместе с пятью годами жизни.

— Так, значит, я участвую?.. — счастливо пробормотал нумер.

— Само собой, — подтвердил Роберт. — Кто лучше тебя разбирается в строительстве? Я в этом ни минуты не сомневался.

— А ты, ты участвуешь? — опомнился Майки.

— Нет, мне пора домой, — как само собой разумеющееся сообщил Роберт.

— Жаль, — Говард и Майкл высказались одновременно.

— Жаль не жаль, — проговорил Роберт, — но у меня, вообще-то, еще три специальности. Дел полно…

Майки понимающе замолчал.

— Эй, парни, мы на пляж-то идем? — опомнился Говард. — Ребята наверняка заждались.

— Точно! — Роберт хлопнул себя по лбу. — Вы идите, я догоню чуть позже. Нужно кое-что сделать…

Когда Говард и Майки умчались навстречу солнцу, волнами песку, Роберт вышел на лужайку. Лег на траву. Уставился в небо.

Ни облачка. Ни малейшего предвестника шторма. Даже жаль.

Еще одна страница его жизни была перевернута. Нет, не перевернута — впервые он смог собственноручно выдрать ее из книги и вышвырнуть в мусорную корзину. Потому что так было надо.

Откуда-то сбоку в небе появился альбатрос и завис в вышине, словно купался в потоках воздуха. Что он делал там, вдали от волн?

Роберт наблюдал за огромной птицей и думал о своем центре. Ты ведь справишься со строительством, правда, Майки? Не можешь не справиться. Должен.

Роберт лежал, смотрел в синеву, и на душе у него было тихо и светло.

----------------------------------------

* Флибустьерство (последнее время чаще говорят «филибастер») — в данном случае, тактика обструкции законопроектов сенатским меньшинством путем затягивания принятия решений с помощью внесения огромного количества поправок, декламирования лозунгов, пространных размышлений по теме и не по теме.