Этот мир гостей не любит
Вика
Она проснулась внезапно, зная, что ее разбудило еще до того как открыла глаза.
Опять.
Сначала раздался низкий гул — будто где-то далеко открылись огромные шлюзы. Потом воздух стал влажным, по стенам из плоти пробежала дрожь и в следующий миг в узкий проход, где она легла вздремнуть хлынула вода — холодная, солёная, пахнущая водорослями и рыбой. Волны проносились по «коридорам» и «шахтам» чудовища, смывая гниль. слякоть и мелкую живность.
Рыба «проветривалась».
Вика не первый раз сталкивалась с этим и все же каждый раз наводнение застигало ее врасплох. Вот и сейчас холодная вода вдруг и сразу заполнила все коридоры. Вика барахталась, цепляясь за складки плоти, пока уровень доходил ей до пояса, до груди, до горла. Преодолевая течение, отплевываясь и тяжело дыша, Вика почти на ощупь пробираясь к «карману» — узкой нише под потолком, куда вода еще не дошла. Наконец она ухватилась за влажную складку, рывком подтянулась и протиснулась внутрь небольшой ниши, кашляя и сплёвывая солёную воду. Поток ревел снаружи, проносясь по огромным полостям, смывая слизь, принося с собой рыбу, обрывки водорослей, что-то ещё, белесое и студенистое, пока Вика считала удары собственного сердца и повторяла про себя одно и то же:
Я ещё здесь. Я ещё жива. Это не сон.
Съежившись, она тяжело дышала, стараясь не думать о том, что будет с ней, если уровень воды поднимется. Она опасалась чего-то подобного каждый раз когда рыба пропускала через себя воду, но всякий раз находились «отсеки», где оставался воздух: тяжёлый, пропахший водорослями, солью и рыбой, но все же воздух. Кто-то — или что-то — когда-то предусмотрел, чтобы во время такого промыва где-то мог оставаться воздух: для паразитов или для потомства или просто так случайно вышло. По правде сказать, Вике было всё равно, главное — она не утонула.
Во всяком случае, пока.
Вика вжалась в тёплую, пульсирующую стену и пережидала, пока вода схлынет. Когда же поток иссяк и на пульсирующих стенках из плоти вновь тускло замерцала фосфоресцирующая жидкость, она осторожно выскользнула из своего тесного прибежища и двинулась вперед, всякий раз вздрагивая, когда ил под ее ногами чавкал слишком громко. Она бы с удовольствием не ходила никуда, но поток, скорей всего, принес какую-то живность, а у Вики уже давно бурчало в животе.
Рацион ее не баловал разнообразием: как правило он состоял из моллюсков, вросших в стены— огромные, похожие на мидий раковины. Внутри была упругая, мерзкая на вкус, но вполне себе съедобная мякоть. Порой приносило рыбу — Вика ловила её руками: сырую, скользкую, ещё бьющуюся. Она научилась быстро убивать ее, вгрызаясь зубами в затылок, перекусывая хребет, а потом долго жевала, пытаясь представить, что она в ресторане морепродуктов. Попадались мелкие кальмары, морские ежи, креветки — в пищу шло все.
Пила Вика мутноватую жидкость, которая проступала на стенах мелкими каплями и стекала в углубления. Она была почти пресной — лишь слегка солоноватой. Вика решила, что это какая-то внутренняя система опреснения, здешняя кровь или лимфа. Ей было все равно — главное что это годилось для питья.
Всё вокруг было живым: багровая мясистая плоть, фиолетовые вены толщиной с её руку, по которым медленно перекачивалась светящаяся жидкость. Иногда стены сокращались, будто чудовище вздыхало. Когда тварь двигалась, стены слегка сжимались и расширялись, будто весь организм был одной гигантской мышцей. Слизь, покрывавшая всё, светилась тусклым зеленоватым светом — единственным источником освещения. Она была тёплой, липкой, с лёгким металлическим привкусом, если случайно попадала на губы.
Всю рыбу пронизывали сосуды и полости: одни были узкими, едва позволявшими протиснуться боком, другие — широкими, как залы, с высокими сводами из переплетённых вен и сухожилий. Под ногами пол то пружинил, то становился мягким, почти зыбучим, и тогда приходилось идти осторожнее, чтобы не провалиться как в болото. Местами из стен росли странные наросты — похожие на жабры или на щупальца. Они шевелились самостоятельно, медленно и слепо.
Ближе к середине тела, вены были толще, пульс сильнее, а запах гуще. Некоторые полости здесь напоминали желудки — с агрессивной кислой средой, где всё лишнее медленно растворялось. Один раз Вика по дурости забрела сюда: и потом ее кожа еще долго чесала и саднилась, а одежда превратилась в нечто совершенно непотребное. Другие полости походили на резервуары, в которых скапливалась полуопреснённая жидкость, просачивающаяся сквозь особые мембраны. Где-то в глубине глухо и ритмично сокращались органы, похожие на сердца — сразу несколько, бьющихся в унисон. А ещё глубже, туда, куда Вика не решалась спускаться, начинались глубокие, похожие на шахты, провалы, почти идеально круглой формы. Слизь на их стенках светилась уже не зелёным, а тускло-красным светом, напоминая преддверие ада.
Самым страшным были не голод и не холод. Самым страшным была тишина внутри головы.
Сначала она пыталась считать: вдохи, шаги, пульсации стенок. Доходила до трёхсот, сбивалась, начинала сначала. Потом пыталась вспоминать стихи — те, что учила ещё в школе, обрывки песен, даже рекламные слоганы. Лишь бы звучало знакомо и по-человечески.
Иногда она ловила себя на том, что разговаривает вслух: с Максом, с Ольгой, даже с Ником — с тем самым Ником, которого она столько лет держала на расстоянии. Она вспоминала его неловкие улыбки, его камеру, его упрямую влюблённость, которую он так плохо скрывал. От Ника перешла на Макса: Вика вспоминала как смотрел на неё в последнюю ночь на той проклятой поляне, перед тем как всё пошло к чёрту. Вспоминала смех Ольги и бурчание Тима.
— Вы только не думайте, что я тут сдохла, — бормотала она, сидя в очередном воздушном кармане и обхватывая колени руками. — Я живу. И вы тоже живите, ладно? Особенно ты, Макс. Ты же обещал, что всё будет нормально. Ну так сделай уже хоть что-нибудь нормальное.
Иногда она ловила себя на том, что ждёт ответа. Тогда приходилось больно щипать себя за внутреннюю сторону бедра, чтобы вернуться к реальности.
Она пока держалась: пусть из последних сил, но держалась. Чёрный юмор, который всегда был её бронёй, теперь работал на полных парах. Иногда она называла рыбу «круизным лайнером», а себя — «неудачливым пассажиром эконом-класса». Иногда просто сидела и тряслась в истерическом смехе, пока приступ не отпускал.
Время здесь не текло — оно застаивалось, как вода в мёртвой лагуне. Вика давно перестала понимать, сколько она уже внутри. Три дня? Неделю? Месяц? Ее волосы слиплись от соли и слизи, ногти отросли и посерели, кожа на ступнях стала грубой и постоянно мокрой. Вика пахла рыбой, кровью и чем-то ещё — запахом самой твари. Иногда ей казалось, что она тоже начинает светиться тусклым зеленоватым светом.
Чтобы не свихнуться окончательно, она придумала для себя правила:
Не смотреть слишком долго на пульсирующие вены — иначе начинало казаться, что они подмигивают ей. Не оставаться в одном месте дольше, чем нужно для сна. Каждый раз после «проветривания» проверять ближайшие карманы на случай, если туда занесло что-то съедобное или хотя бы забавное.
Когда становилось совсем невыносимо, Вика пробиралась к голове монстра. Она ползла через узкие мышечные тоннели, протискивалась между огромными, сокращающимися стенками, что могли в любой момент раздавить ее. Но оно того стоило. Впереди, за полупрозрачной упругой мембраной, через глаз чудовища открывался вид наружу.
Вика прижималась к этой мембране лбом и смотрела. Чаще всего она видела морское дно — чёрное, изрезанное ущельями, очень редко усеянное обломками того, что когда-то было городами. Затонувшие башни, обломки кораблей, какие-то циклопические арки, поросшие светящимися кораллами. Часто мимо нее проплывали разные твари: гигантские медузы, кракены, огромные рыбы, змеи с плавниками и иные существа, которых она не могла назвать. Они, похоже не особо боялись монстра, внутри которого обитала Вика — чудовище было настолько невероятно огромным, что они просто не воспринимали его как живое и опасное существо.
Иногда рыба поднималась к поверхности — как правило ночью. И тогда Вика видела ночное небо, усыпанное звездами и луны — одну или две, как получится. А иногда, очень далеко — тёмную полоску берега. Каждый раз, когда это случалось, у Вики внутри вспыхивала отчаянная надежда.
— Ещё немного, — шептала она, прижимаясь лбом к холодной мембране. — Подплыви ближе, тварь. Совсем чуть-чуть и я выскочу. Мне плевать как далеко. Я доплыву.
Она и впрямь много раз думала, как покинет эту тварь, улучшив удобный момент, проскочив через пасть или жабры. Поэтому она старалась держаться ближе к голове. Она бы поселилась тут, но поскольку тут не имелось еды и питья, Вике приходилось уходить и ползать по телу чудовища в поисках чего-то съестного.
Рыба была огромной. В ней постоянно обнаруживались новые полости, новые карманы, новые коридоры, которые раньше Вика не замечала. Некоторые были сухими, некоторые — наполовину затопленными. В некоторых лежали кости, в некоторых — странные наросты, похожие на окаменевшие органы. Имелась тут и живность: толстые белые черви, с пульсирующими ротовыми отверстиями, окруженными короткими щупальцами; твари напоминавшие скачущих рачков, но размером с крупную мышь; принесенные снаружи рыбы, моллюски, крабы… Иные из пришельцев снаружи могли быть опасны: один раз Вику чуть не цапнула за ногу крупная мурена, в другой раз она едва вывернулась из щупалец большого спрута.
Но по-настоящему неуютно ей стало когда, она нашла ту самую полость.
Она была круглой, просторной, с низким потолком и дальними стенами теряющимися в зеленоватом полумраке. Почти все помещение занимало углубление, похожее на большой бассейн, заполненный мутной, слегка светящейся жидкостью, в которой плавала снулая рыба. А на дне… лежали яйца или точнее икра. Множество огромных полупрозрачных икринок, размером с голову. Внутри каждого из яиц медленно шевелилось нечто, от взгляда на которых Вика почувствовала как к горлу подступает тошнота.
Вика подошла ближе, несмотря на то, что по ее спине зябким холодком поползо дурное предчувствие.
Одно яйцо внезапно треснуло и из него неуклюжим, склизким комом, вывалилось в воду уродливое существо размером с крупную собаку, — уродливый гибрид рыбы и человека. Конечности тонкие, перепончатые, с длинными пальцами оканчивающимися острыми когтями. Голова плоская, с огромным ртом; глаза выпуклые, белесые словно бельма. Голая как у лягушки, серо-зеленая кожа твари блестела от слизи.
Сначала это существо просто лежало в бассейне, конвульсивно подергиваясь. Потом жадно вцепилось в дохлую рыбу, плававшую в «бассейне», и начало жрать — быстро, жадно, с хрустом костей. Но вдруг, прервавшись, существ подняло голову и уставилось на Вику. Глаза у него были уже не слепые: мутные, желтоватые, голодные. Пасть раскрылась, и Вика увидела его зубы — острые, треугольные, как у пираньи.
Внезапно существо подпрыгнуло, словно подброшенное невидимой пружиной.
Вика отшатнулась, но слизь под босой ногой оказалась предательски скользкой — она поехала, потеряла равновесие, ударилась плечом о тёплую, пульсирующую стену. В нос ударил резкий запах: смесь рыбы, аммиака и чего-то незнакомого, исходящего от только что вылупившейся твари. Та уже была на краю бассейна, мокрые лапы шлёпали по плоти. Пасть раскрылась ещё шире — Вика успела увидеть, как между тонкими иглами зубов тянется вязкая слюна. С трудом Вика поднялась на ноги, чудом увернувшись от щелкающих рядом с ее ступнями зубов, и кинулась бежать.
Коридоры окружили ее живым, дышащим лабиринтом. Стенки дрожали в такт ее шагам — упругие, влажные, покрытые скользкой плёнкой, которая светилась тусклым зеленоватым светом. Каждый вдох приносил в лёгкие тяжёлый, спёртый воздух с привкусом гнили. Сзади слышался неритмичный топот: тварь пыталась преследовать, но такое проворное в воде неведомое отродье оказалось довольно медлительным на «суше» .
Шлёп. Шлёп-шлёп. Скрежет когтей по упругой плоти. Низкое, булькающее рычание, будто кто-то давился собственной слизью.
Вика мчалась вперед, не оглядываясь. Она сворачивала наугад, стараясь забирать вверх, где твари было бы сложнее ее преследовать. Где-то вдалеке громко булькнуло: левиафан что-то сделал всем телом, и весь коридор на мгновение сжался, потом расширился, будто огромная мышца. Вика ударилась лбом о складку плоти, перед глазами вспыхнули искры. Во рту появился вкус собственной крови.
Больше всего она боялась, что огромная рыбина вздумает «проветриваться»: ведь тогда ее может смыть прямо в зубы этой нечисти. Но все обошлось: шлёпанье позади стало тише, потом ещё тише, а потом стихло совсем, сменившись только её собственным хриплым дыханием.
Вика пробежала ещё несколько поворотов, пока ноги окончательно не начали заплетаться. Она ввалилась в небольшой боковой карман и рухнула на колени, пытаясь отдышаться. Пот смешанный со слизью стекал по лицу, щипал глаза. Из прокушеной губы сочилась кровь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его было слышно по всей рыбе.
Вика прижалась спиной к стене, обхватила себя руками и мелко тряслась, стуча зубами. В ушах всё ещё стоял тот чавкающий звук открывающейся пасти и хруст рыбьих костей.
Только когда дрожь немного стихла, Вика осмелилась подумать о том, что увидела.
Если одно уже вылупилось… значит, вылупятся и остальные; десятки, а то и сотни тварей, если ей не померещилось со страху. И возможно это не единственная такая кладка. А когда рыба снова начнёт «проветриваться», вода разнесёт эту мерзость по всему телу левиафана. И тогда прятаться будет негде. Они найдут её, рано или поздно.
Вика прижала колени к груди и тихо, почти беззвучно, выдохнула в темноту:
— Так нечестно. Я ещё не готова. Слышишь? Не готова.
Но ответа, разумеется, не было. Только далёкий, медленный ритм огромного сердца, которое продолжало биться где-то в глубине левиафана. И этот привычный звук, неожиданно, придал ей сил: Вика, упрямо вскинув голову, решительно поползла к голове чудовища, твердо вознамерившись при первой же возможности покинуть свое ужасное пристанище.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
