Этот чертов замечательный мир – Безвестный

Глава 0 - Совет магов. Интерлюдия

Зал Совета встретил магов гулким эхом шагов: стены, усиленные рунами, казались толще обычного, будто и они понимали, о чём сегодня пойдёт речь.

— Садитесь, — хрипло бросил Магистр Сайренс, входя последним. Его мантия была обожжена на плече, будто он только что вернулся с поля боя.

— Нападение? — поднялся один из архимагов.

— Демонопоклонники. Опять. Деревня к югу от Рийнхарда стерта с лица земли. Дети… — он замолчал, стиснув зубы. — Ни одного не нашли.

В зале прошёл глухой ропот.

— Мы теряем страну, — сказал архимаг иллюзий. — Обычные маги слабеют. Тёмные твари множатся. Светлые загнаны в рамки Орденов…

— Они сами себя загнали, — резко отрезал Сайренс. — Священнослужители держат их за поводок. Светлые стали инструментом власти, а не защиты.

— Это обвинение, — сухо заметил кто-то справа.

Сайренс шагнул вперёд, опершись ладонями о стол.

— Это факт. За триста лет светлые не победили зло. Они научились делить территории, золото, влияние. Демоны множатся быстрее. Мы же обсуждаем, какой орден способен больше повлиять на разрастание демонов!

— Хватит, — поднялся седой Архимаг. — Покажите отчёты.

Документы телекинезом разлетелись по столу. На них — кривые статистики, которые падали вниз быстрее, чем вода в пропасть.

— Минус тридцать процентов пробуждений светлых, — тихо прочёл кто-то. — Рост числа демонических сущностей… сорок восемь процентов…

— И вы удивляетесь, что я пришёл подпаленный? — усмехнулся Сайренс без радости.

Он щёлкнул пальцами. В воздухе ожила магическая проекция: чёрный рой существ, рвущий плоть. Человеческие крики.

— Это прошлой ночью, — сказал он. — А теперь скажите мне: кто из светлых архимагов вышел нам на помощь?

Тишина стала ответом.

— Мы должны обратиться к Патриарху света, — попытался возразить другой архимаг. — Он обязан.

— Он ничего не обязан, — перебил Сайренс. — Я уже ходил к нему. Я и трое наших парламентёров.

За столом повисла тревожная тишина.

— И? — спросил Лериан.

Сайренс выдохнул, будто из него уходили последние силы.

— Он встретил нас с улыбкой. Сказал, что «рост тьмы — естественный цикл мира»… что «смерти граждан — печальная, но необходимая цена гармонии». А потом добавил, что нам стоит «меньше вмешиваться в дела светлых».

По залу пронёсся возмущённый шёпот.

— Но это… это бред! — вскочил один из молодых архимагов. — Патриарх всегда был символом...

— БЫЛ, — отрезал Сайренс. — Теперь он символ собственной власти.

— И светлые архимаги? — недоверчиво спросили с дальнего конца стола.

Сайренс горько усмехнулся.

— Они сидели рядом и молчали. Даже бровью не повели. Я видел их ауру… сердце у половины чернее, чем у пойманных демонопоклонников.

— Значит… гниль проникла до самого верха, — тихо сказал молодой архимаг. — И глубже.

Сайренс кивнул.

— Я вернулся с ощущением, что мы обратились не к защитникам мира, а к торговцам душами. Свет стал товаром. Сила, их аргумент. Люди для них, ресурс.

Ближе к центру стола кто-то ударил кулаком по дереву, стол дрогнул, руны вспыхнули.

— Мы не можем ждать ещё три века, — взревел поджарый архимаг. — Нам нужно решение. Новое.

— И рискованное, — добавил его сосед. — Иначе мы все закончим в пасти демонов.

Сайренс медленно поднял голову.

— Рискованное… это мягко сказано. Потому что двое безумцев в Совете ранее предложили идею, над которой вы будете смеяться… пока не увидите чертежи.

Он щёлкнул пальцами.

В центре зала вспыхнула проекция гигантского магического круга из множества уровней, похожего на переплетённые кольца миров.

Рядом возникли формулы — плотные, пугающе сложные.

— Портал, — произнёс Сайренс. — Поисковый. Не через пространство. Через слои реальности и астрал.

В зале раздались нервные короткие смешки… которые быстро стихли.

Потому что чем дольше архимаги смотрели на схему, тем больше их лица бледнели.

Сначала легкая тень сомнения. Потом сжатые губы. Затем тот самый выраженный, хмурый ужас, который даже старейшины проявляют только в крайних случаях.

Схема висела в воздухе перед ними кристальные линии, сплетение рун, узоры мосто́в манны, искажения, стабилизирующие петли. Всё аккуратно, чётко, идеально выверено… но это «идеально» как раз и пугало.

— Это… — прохрипел один из архимагов. — Такое вообще нельзя составить. Не имея… — он осёкся, переводя взгляд на остальных.

— Не имея доступа к первородной рунологии, — закончила за него Альтарийская. Её голос звучал как ледяной ветер над вершинами. — А таких знаний у нас больше нет. Ни у кого во всём Союзе.

Она наклонилась ближе, кончики её серебристых волос дрожали — в воздухе вокруг схемы пульсировала энергия.

— Смотрите на центральное кольцо. Видите? Там заложен резонатор чистой манны. Он саморегулирующийся, с искусственным разумом.

Архимаги переглянулись.

— Искуственный? — переспросил Лаверн, хранитель Печати Хаоса. — Такого не бывает. Руна не может… самооптимизироваться. Она статична по природе.

— А эта может, — отрезала Архилисса, — иначе рисунок развалился бы уже на первом цикле.

Повисла тишина. Неприятная, тянущая, давящая, как будто сама схема слушала их и решала, стоит ли ей продолжать существовать в их присутствии.

— Кто создал это? — тихо спросил один из младших. Голос его дрогнул.

Все посмотрели на старейшего из присутствующих, Магистра Тэлрона. Тот стоял неподвижно, словно высеченный из мрамора. Глаза его были устремлены в самую сердцевину схемы.

— Создатель… либо гений, либо безумец, — наконец произнёс он. — А скорее всего оба варианта.

Он поднял руку, и схема чуть дрогнула под его прикосновением, как живое существо, не желающее быть тронуто.

— Но это не главное, — сказал он, устало выпрямляясь. — Главное другое.

Архимаги затаили дыхание.

— Этот массив не предназначена для исследования. Он для прорыва.

И впервые за долгое время в зале Совета кто-то вслух произнёс то, что все боялись даже подумать:

— Прорыва… между мирами, — повторил Лаверн, словно не веря собственным словам.

Зал Совета Двенадцати утонул в тишине. Только свет от рунического шара, зависшего над круглым столом, мерцал на лицах архимагов — бледных, напряжённых, постаревших за один миг.

Альтарийская медленно провела пальцами по схеме. Руны вспыхивали под её кожей болезненным голубым светом.

— Это не просто теория, — тихо произнесла она. — массив работоспособен. Если воссоздать её полностью… можно пробить ткань пространства и вытащить живое существо из другого мира.

— Безумие, — выдохнул Дарион. — Это же нарушение Великого Предела! Его устанавливали не ради красоты, а чтобы никто не полез туда, куда лезть нельзя!

Тэлрон не отвечал. Он смотрел на схему пристально, долго. И чем дольше он всматривался, тем сильнее темнели его глаза.

— Это… возможно, — наконец произнёс он. — Но не здесь. Не в городе. Не в пределах стабильной маны. Если ошибёмся, волны отката разнесут полконтинента.

Альтарийская кинула взгляд на него:

— Ты предлагаешь создать его на границе?

— Как минимум за тридцать лиг. Гора Белоревн пустынна, стабильна и имеет выходы древних жил маны. Там мы сможем разместить круги нужного размера.

Лаверн нервно сглотнул:

— Круги… нужного размера… Сколько уровней?

Тэлрон моргнул, затем произнёс без тени сомнения:

— Тридцать.

Нескольких архимагов одновременно вздохнули

Дарион стукнул кулаком по столу:

— Это ж не круги а проклятая башня маны! Если что-то пойдёт не так, нас занесут в хроники как идиотов, разрушивших собственный мир!

Альтарийская резко возразила. — А если ничего не делать? Легионы демонов и их последователи растут, светлые слабеют, искры зарождается всё реже! Мы проигрываем войну! — из неё вырвалась волна маны, и руны на схеме вспыхнули. — Нужно воспользоваться появившимся у нас шансом!

— Этот “шанс” может стоить нам жизни! — рявкнул Дарион.

Тэлрон поднял руку, требуя тишины.

— Хватит. Если вы не видите других путей, то я приму решение. Мы создадим круги. Запустим их под моим контролем. Мы снимем показатели, изучим отклик, проверим стабильность. И только после этого решим, искать ли… людей, или других разумных.

Альтарийская тихо спросила:

— Ты правда веришь, что за гранью есть такие же, как мы?

— Нет, — ответил он. — Но я думаю, что есть кто-то. И если мы найдём светлых, ещё не заражёных скверной… у нас появится шанс изменить ход событий.

Магистры переглянулись. Каждый видел страх в глазах другого.

И всё же… никто не сказал “нет”.

Тэлрон выпрямился.

— Завтра выдвигаемся. Начинаем построение многослойной магической структуры. Приведите лучших химерологов, артефакторов и алхимиков. Это будет долгий год.

Альтарийская кивнула:

— И опасный.

Тэлрон чуть усмехнулся уголком губ устало.

— Мы перешли ту грань, где были безопасные пути.

А потом добавил:

— А теперь… за дело.

Гора Белоревн встретила архимагов тягучей тишиной. Ни птиц, ни зверей. Воздух был сухим, и наполнен дикой маной.

Тэлрон первым ступил на хребет. Склон уходил вниз резко, обрываясь каменным уступом к узкой долине. Именно здесь они решили возводить конструкцию.

— Выровнял? — спросила Альтарийская, разглядывая площадку, затем и вычерченный на земле фрагмент плана.

— Сделал в лучшем виде, — кивнул Тэлрон. — Под нами древняя магматическая жила. Она даст кругу дополнительную мощь, но если допустим ошибку… Сама понимаешь.

Артефакторы уже выкатывали из усиленнных повозок массивные плиты, на которых золотом были выведены первичные руны. Химерологи, натянув повязки на лица, несли ящики с биообразцами — полупрозрачными контейнерами, полными жидкой мерцающей маны.

Сотня магов работала под командованием Совета. У каждого своя роль, своя территория работ. И всё же… каждый понимал: если хоть один уровень выйдет из под контроля, то грядет катастрофа.

— Начинайте собирать первый круг, — приказал Тэлрон. — Работать без остановок. Алхимик, за дело. Подготовить составы!

Огонь вспыхнул под тяжёлыми медными котлами. Затем и запах реагентов ударил в нос, резкий, кислотный.

Через два часа первый слой был готов. Резные руны легли ровно, а алхимический состав соединил золотые руны и линии, покрыв снаружи плёнкой.

Альтарийская медленно влила ману в массив, и руны тусуюкло запульсировали.

— Есть отклик, — сказала она. — структура стабильная, искажение нет.

Следующие дни привнесли сюрпризы. Ветер ревел между скалами, но никто из магов не уходил спать. Руны выжигали в камне, вливали расплавленное золото, вырезали алмазными резцами. Каждый слой требовал всё больше концентрации.

На четвертом круге случился первый сбой.

Оглушительный разряд вспыхнул прямо над магами, отшвырнув двоих резчиков в сторону. Земля под ногами содрогнулась.

— Узел пошёл в разнос! — выкрикнул Дарион.

— Стабилизируйте поток маны! — рявкнул Тэлрон. — Разорвите цепь рун!

Пятеро архимагов одновременно ринулись устранять проблему. Магические потоки вспыхнули и скрутились, а земля завибрировала.

Через пару мгновений тишина вернулась.

Альтарийская медленно поднялась с колен.

— Это было близко…

Тэлрон вытер пот со лба.

— Едва успели. Продолжаем! У нас нет времени останавливаться. Разберитесь с четвёртым уровнем!

Так прошёл ещё месяц. Седьмой круг. Десятый. Шестнадцатый.

И чем выше становилась конструкция, тем больше ощущалась её суть. Иногда ночью руны мерцали сами по себе, словно круг слушал… наблюдал.

Когда они начали наносить двадцать девятый уровень, воздух на площадке сгустился настолько, что младшие маги едва могли дышать. Некоторые падали в обморок, их уносили, но никто не останавливал работу.

И вот, последний день.

Тридцатый круг.

Каменные круги повисли в воздухе и начали вращаться сами по себе, разделившись на две равные части, верхние и нижние. Многослойная структура поднялась ещё на десяток метров над землей.

Между двумя частями начала сгущаться мана, образовывая ещё более сложные, изменчивые многоуровневые круги. На площадке под каменными кругами, выплавился магический круг точки перемещения.

Тэлрон вошёл внутрь круга. Остальные архимаги следом.

Он поднял руки… и мир вокруг будто замер.

— Начинаем активацию, — сказал он. — И пусть карма будет к нам справедлива.

Когда первый поток маны устремился в центр круга, земля дрогнула. Когда второй, воздух загудел. На третьем — тени вокруг побежали, как живые.

И когда они дали полный импульс…

Реальность медленно разошлась трещинами.

И в разрыве, в искрящемся разрыве портала, возник силуэт человека.

Одно мгновение он просто стоял растерянный, ошеломленный, руки в карманах, тлеющая сигарета в зубах. Он не успел даже выругаться.

Концентрированная мана начала давить на неодаренного, заставив упасть на колени.

Круг вспыхнул.

И Тэлрон закричал:

— Закройте контур! Быстро! Он нестабилен!

Разряд ударил снова, ослепительный, как раскалённая сталь. Многослойный круг начал гудеть. Камни вибрировали, руны трещали, а мана, сорвавшись с контроля, закрутилась смерчем вокруг портала.

— Круг распадается! — выкрикнула Альтарийская, перекрывая вой магии. — Держите потоки!

— Держим! — рявкнул Дарион, но его руки уже дрожали.

Человек из разрыва взвыл. Он пытался подняться, но мана давила на него всё больше.

— Сейчас же отрезать центральную линию! — Тэлрон взял под контроль источник портала. Его голос перекрыл всё. — Закрываем!

Архимаги в едином порыве выбросили вперёд руки. Потоки маны обрушились на круг. Круги вспыхнули белым, как сварка, и по очереди начали гаснуть.

Воздух трещал так, будто его рвали зубами. Через пару мгновений гул стих.

Человек лежал без сознания. Его одежда была местами порвана. На лице слабая гримаса боли.

Альтарийская первая подошла к нему. Осторожно коснулась его лба.

— Он жив. Рассудок в смятении, переизбыток маны вот вот начнёт разрушать его энергоканалы и источник.

Дарион, прихрамывая, наклонился:

— Он из другого мира?

Тэлрон, тяжело дыша, посмотрел на лежащего мужчину.

— Да, — сказала она тихо. — И мы должны узнать, что он собой представляет.

Альтарийская коснулась его груди. Лёгкая волна серебристой энергии прошла по телу мужчины. Погружая в целебный сон, поверх которого задействовало лечебное заклинание.

— Перенести его в нижний шатёр, — приказал Тэлрон. — И вызовите магов разума. Нам нужен доступ к его памяти.

Дарион кивнул, и потянулся за амулетом связи. Передав распоряжение, он открыл портал в шатёр целителей, и схватив бессознательное тело телекинезом, прошёл в него.

Альтарийская медленно выдохнула:

— Надеюсь, мы не совершили непоправимую ошибку.

— Поздно надеяться, — сказал Тэлрон. — Теперь мы обязаны идти до конца.

Архимаги переглянулись: слишком много сил уже вложено. Отступить означало признать поражение.

Первой заговорила Тирелла, обычно сдержанная до каменной невозмутимости. Сейчас её голос дрожал едва слышно:

— Если портал снова выйдет из под контроля… её не удержать. Даже всем нам.

— Поэтому мы доработаем её, — отрезал Истерин. — Мы рискуем, да. Но риск оправдан.

— Вы понимаете, что будет, если мы ошибёмся? — глухо произнёс Шалем. — Прорыв расширится. Уничтожит полдолины. Может и больше.

Истерин поднял взгляд, и в нём впервые за всё обсуждение проскользнула усталость, злость, страх.

Тишина ударила холодом. Даже светляки будто приглушились.

— Наш метод жесток и опасен. Но если мы ничего не сделаем, наш мир сдохнет сам.

— И кто даст гарантию, что этот «перенесённый» не сойдёт с ума? Или не решит уничтожить нас?

— Никто, — Истерин пожал плечами. — Если взрастим светлых сами, то сможем защитить мир, это лучше, чем ждать помощь от служителей света.

— Завтра на рассвете мы начнём установку арок и усиленных стабилизаторов. К вечеру выстроим усиленный дублирующий контур. Ночью запуск.

***

Эксперименты продолжились, и портал быстро довели до стабильного состояния. Дальше уже дорабатывали безопасность переноса.

Перенесли круг перемещения в лес, рядом с городом исследователей, там была очень низкая концентрация маны, на горе же всё живое гибло от её переизбытка. И только архимаги могли могли выдержать огромную концентрацию маны.

Чаще всего в портал ловушку попадались по одному человеку, очень редко машина или целый автобус. В каждом случае попадался один одарённый. Особой редкостью были одарённые младенцы со стихией света.

Их передавали в доверенные семьи магов, чтобы взрастить из них лучших воинов света, преданных оккультным архимагам.

А взрослые же со слабым, почти угасшим источником, были некоторой проблемой.

Их подвергали испытаниям.

Огню.

Тьме.

Иллюзиям.

Смертельным дозам маны.

Химерологи работали с ними, как ремесленники с бракованным металлом. Изменяли. Разбирали и собирали источники, совместно с целителями.

Отдельной гордостью стала идея об объединении человеческого источника с источником полуразумного существа. На бумаге это выглядело идеально: стабильный источник, высокая выживаемость, рост силы, предрасположенность к стихии.

На деле, первые десятки погибали мгновенно. Методом проб и ошибок, всё же получились одарённые с гибридным источником.

Среди этой очередной партии на гибридный источник, были двое. Один из них был молодой парнишка с мутацией, его источник был вплетён в душу.

Мастер Химеролог вышел вперёд, рассматривая его, как коллекционер.

— Неплохо сохранился, — прокомментировал он. — Учитывая, что его душу и источник сращивали ритуалом, кто бы не сотворил это, он знаком с первобытной магией.

— Первобытной? — переспросил Райлэн.

— Именно, — хмыкнул Мастер. — И всё же живой.

— Он сможет использовать магию? — спросил Райлэн.

— Сможет, — уверенно сказал Мастер. А затем махнул рукой:

— Готовьте лабиринт для новой партии.

Лабиринт был построен глубоко под землёй, в старых катакомбах заброшенного святилища.

Химерологи подготавливали существ, для очередного "Испытания". А простые маги ждали когда начнут показывать происходящее в лабиринте.

Глава 1. Перенос.

Началось всё месяц назад, десятого октября двадцать третьего года. Да-да, того самого, нашего времени. И каждый раз, когда вспоминаю, как всё обернулось, меня слегка накрывает ступор.

Было одиннадцать утра. За окном ясное солнце, лучи пробивались сквозь незашторенные окна. Я снова поленился задёрнуть их перед сном.

Ах, чёрт… что так громко-то? Из телефона, лежащего на тумбочке, заорал AC/DC — Highway to Hell. Я схватил его и, щурясь, пытался сфокусировать взгляд на экране. Да вам заняться нечем, а? Каждый день названивают эти банки со своими «выгодными» кредитами и ипотеками. Достали хуже, чем комары летом.

И ведь сегодня собеседование. Снова идти становиться рабом нового начальства, которое только и умеет, что требовать, подгонять и смотреть свысока…

С усилием поднялся с кровати. Посидел минуту, тупо уставившись в никуда, потом поплёлся в ванную приводить себя в порядок.

— Да твою ж за ногу! — заорал, ударившись мизинцем о ножку кровати. — Сколько можно?! — Р-р-а-а! — взвыл я, держась за несчастный палец.

Раздосадованный, дохожу до ванной, принимаю душ, бреюсь, пытаюсь прийти в себя и окончательно прогнать остатки сонливости. Вытираю лицо полотенцем и ловлю в зеркале взгляд молодого парня двадцати трёх лет: короткие тёмно-каштановые волосы, голубые глаза, слегка румяные щёки. Красавец, что уж тут скрывать. Будь я девушкой, наверняка влюбился бы. Наверное. Ха-ха, шутка.

Одевшись в тёмно-синюю рубашку с тонким узором и такие же классические брюки, я накинул лёгкую куртку, закинул за плечо рюкзак и вышел из дома. Воткнув в уши беспроводные наушники, включил для настроения всё тот же AC/DC — да, люблю я эту группу, и ускорил шаг. Опаздывать на собеседование совершенно не хотелось, особенно с учётом того, что шанс найти более нормальную работу мог больше и не представиться.

Чёрт… я ведь забыл позавтракать! Мой желудок уже начал ворчать недовольно. Придётся терпеть до ближайшей возможности чем то перекусить.

До остановки я дошёл вовремя. Автобус подъехал прямо к бордюру, будто по заказу, хотя обычно он тормозил где-то на метр дальше. На остановке никого. Стоило мне поднять ногу, чтобы зайти внутрь, как двери начали закрываться.

Рывком ускоряюсь и буквально влетаю в салон.

— Чтоб тебя… — процедил я сквозь зубы в адрес водителя, который даже не повернул голову. Ещё чуть-чуть — и остался бы без обуви.

Оплатив проезд, плюхнулся на свободное место. Автобус почти пуст, редкая удача для утра. Гул двигателя и чуть покачивающееся сиденье навеяли привычную дремоту, веки сами собой опустились.

Ехать предстояло далеко, почти до конечной. Фирма, куда я направлялся, находилась за городом, не мечта, конечно, но работа есть работа, а мне требовались деньги, стабильность и хоть какой-то шанс выбраться из задницы, в которую я сам себя загнал.

За очередным поворотом, сразу после короткой остановки, автобус неожиданно резко тряхнуло. Меня буквально подбросило в кресле. И в тот же миг на улице вспыхнуло ослепительное сияние, настолько яркое, что даже сквозь плотно сомкнутые веки жгло глаза.

«Чёрт… Что за?...» — пронеслось в голове.

На долю секунды меня охватила странная невесомость, словно я проваливался вниз, а затем, резкий удар о сиденье. Со всех сторон раздались крики, визг, глухие удары и ругань. Кто-то упал на проход, кто-то стукнулся головой о поручень.

— Что, ***** здесь происходит!? — взревел мужчина позади, срываясь на истеричный ор.

Я несколько раз моргнул, пытаясь проморгаться, и унять звон в ушах. Когда мир наконец начал обретать форму, я обернулся к окну и замер.

— Какого?.. За стеклом тянулся густой сосновый лес. Живая, тёмная стена деревьев, поросшая мхом земля, разлапистые ветви. Поляна. Никакой дороги. Ни намёка на город. Ни одного следа цивилизации.

— Лес… — прошептал я, не веря глазам. — А как?..

Метрах в тридцати от нас на краю поляны стояли люди. С десяток, может, чуть больше. Все в длинных плащах с глубокими капюшонами, которые скрывали лица. Они стояли неподвижно, будто их вырезали из камня.

— Почему мы в лесу!? Эй! Выпусти нас! — гаркнул гоповатый мужик у входа и с размаху двинул кулаком по стеклу между водителем и салоном.

В ответ на его крик двери автобуса зашипели и плавно распахнулись.

Из-за деревьев стали появляться новые фигуры. Сначала три… потом пять… потом ещё. Они приближались уверенно, неторопливо, словно знали заранее, что мы никуда не денемся. На всех были длинные тёмные одеяния, что-то среднее между мантиями и балахонами.

— Эй, вы там! Что происходит!? Мне на работу надо! Какого ***** мы в лесу!? — мужик завопил, отчаянно размахивая руками.

В ответ тишина.

Люди начали выбираться из автобуса кто как мог: кто крича, кто молясь, кто просто выбегая в панике.

Я напрягся. Мысли метались, пытаясь найти хоть какое-то объяснение происходящему.

Люди в балахонах подошли ближе, теперь их отделяло от нас всего метров пятнадцать. И тут я заметил детали. На лицах, одинаковые деревянные маски, грубо вырезанные и исписанные странными, руническими символами. От этого зрелища по коже пробежал холод.

Толпа, вывалившаяся из автобуса, инстинктивно отступила назад. Паника висела в воздухе так густо, что казалось — её можно потрогать руками.

— Слушайте, нам, походу, песец… — выдавил я, нервно усмехнувшись. Смех вышел больше как судорога.

— Ты там не пизди! — гаркнул на меня какой-то седой мужик, весь красный от страха и злости. Но я даже не шелохнулся. Сижу, будто прирос к сиденью. Потому что нутром чувствую: пусть лучше меня достанут последним.

И тут воздух дрогнул. Не ветер — будто сама реальность дернулась.

Яркая вспышка. Треск, похожий на разрыв сухой древесины. Из круга капюшонников выстрелила молния — тонкая, синеватая, обжигающая — прямо из руки одного из них.

Разряд врезался в автобус.

Вспышка ослепила на мгновение. Гулкий удар прокатился по металлу. В нос ударил резкий запах озона.

Молния прошла по салону, как по проводам. От одного пассажира к другому. Люди падали, кто-то дёргался в судорогах, кто-то просто обмяк, словно куклу выключили.

За секунды почти все осели на пол.

Холодный пот моментально выступил на спине. Я почувствовал, как каждая волосинка на руках встала дыбом.

И понял: ситуация хуже, чем казалось. У нас нет и шанса.

Это что… магия?

Нет. Нет, чёрт, только не это. Не магия, не ритуалы, не жертвоприношения. Лишь бы не то, о чём пишут в трешовых новостях и мистических байках.

— Это сон… Это просто сон… — прошептал я, прижимая ладони к вискам. Сердце билось, как загнанный зверь. Воздуха катастрофически не хватало, а сознание отчаянно пыталось отвергнуть реальность.

Но всё вокруг было слишком настоящим. Слишком острым, слишком громким, слишком живым. Люди, оставшиеся на ногах, метались по салону, визжали, стучали кулаками в окна. Страх был повсюду — звенел в ушах сильнее, чем гул молнии.

Один из пассажиров, лицо красное, глаза бешеные, налетел прямо на меня.

— Ты, сука, с ними заодно!? — взревел он, хрипя от паники. — Останови их! А ну останови, тварь, или кадык вырву!

— Нет! Это сон! Просто кошмарный сон! — выкрикнул я, уже не контролируя ни голос, ни дыхание.

Ответом стал удар. Резкий, тяжёлый. Головой стукнуло о стекло, рядом жалобно треснуло. Второй удар врезался в висок, третий — в живот. Воздух вышибло так, будто мне прилетело прямо в солнечное сплетение.

Мир покачнулся и поплыл. Крики смазались, стали далёкими, будто под водой. Маски за окнами, свет, тени — всё слилось в хаотичную кашу.

Перед тем как свалиться, я успел заметить фигуру в серой мантии у входа в автобус. Он поднял руку. Между пальцев вспыхнул небольшой голубоватый шар — тусклый, но от него тянуло мощью, как от раскалённой грозы перед ударом молнии.

Когда я открыл глаза, он уже стоял прямо передо мной. Маска скрывала лицо, оставляя только два тёмных глазных выреза. В руке незнакомец держал полупрозрачный белый шар — ровный, гладкий, размером с кулак.

Он направил его прямо на меня.

Шар коснулся моего плеча. На секунду почувствовалось лёгкое тепло… и всё. Больше — ничего. Ни боли, ни света, ни резкого рывка души, ничего необычного.

Глаза под маской слегка сузились. Я отчетливо увидел в них отвращение, будто на меня посмотрели как на что-то дефектное, бракованное.

Шар вернулся в его ладонь, словно втянутый невидимой силой. Незнакомец отвернулся без единого слова и направился к выходу из автобуса, даже не оглянувшись.

А я так и остался сидеть, оглушённый, полусознательный, с единственной мыслью:

Что со мной не так?.. Что это было?..

— Салаве инел дерено, парте пове син дерго! — выкрикнул уходящий человек с шаром, и его голос эхом прокатился по поляне.

В автобус почти сразу вошли новые фигуры — люди в капюшонах, молчаливые, одинаковые, пугающе слаженные. Они начали вытаскивать бессознательных пассажиров наружу и укладывать на землю. На руки и ноги пленников тут же защёлкивали металлические кандалы, звенящие глухо и неприятно.

Очередь дошла и до меня. Я не дёргался, не кричал, не делал резких движений — слишком хорошо знал, чем заканчивается сопротивление, когда ты в полной ж… в такой ситуации. Лучше сотрудничать, пока жив.

Меня вытащили последним и пристегнули к общей цепи между двумя мужиками. Потом культисты принялись будить тех, кто ещё не пришёл в сознание. Всего нас оказалось тринадцать вместе с водителем: четыре женщины, девять мужчин. Удивительно, что вообще никто не умер.

Я краем уха слушал, как они переговариваются на своём странном, резком языке. Ни одного знакомого звука, ни малейшей зацепки. Адреналин постепенно отходил, а вот места, куда приходились удары того яростного идиота, начинали ныть всё сильнее.

Урода кусок… Мало того что мы в непонятной жопе мира, так он ещё и на меня полез. Хорошо, что ничего не сломал, но теперь хоть вой. Этого придурка, кстати, прицепили первым в цепи, а меня — где-то в середине. Видимо, порядок имел значение… или просто случайность.

Когда всех привели в чувство и заковали, нас повели вглубь леса. Культисты держались на расстоянии так, чтобы при малейшем опасности успеть отразить нападение. Дорога шла по утоптанной тропе, извиваясь, но неизменно ведя куда-то вперёд. Судя по тому, насколько она протоптана, это далеко не первый их «поход».

Никто не пытался бежать. Никто. Люди лишь перешёптывались, оглядываясь на тех кто в масках.

— Эй, парень, как тебя зовут? — тихо спросил мужчина позади. Я оглянулся на него. Лицо круглое, немного полноватое, короткая стрижка — типичный офисный работяга или водитель маршрутки.

— Артём. А тебя? — ответил я, стараясь говорить спокойно.

— Евгений. Можно Женя, — кивнул он. — Слушай… как вообще… чего наш на тебя набросился? — осторожно спросил он, будто боялся снова спровоцировать что-то.

— Чёрт его знает, — ответил я, повернув голову к собеседнику. — Наверное, решил, что я с ними заодно. Ты же видел, что они молниями швыряются?

Лицо Жени сразу помрачнело.

— Видел… — пробормотал он. — Я знаю по книгам: молнии метают либо катушки Теслы, либо магией. Когда был моложе, я много читал… фантастику, фэнтези.

— Понятно, — кивнул я. — Я тоже читал фэнтези. И мне кажется, мы идём по очень короткому сюжету. Если только не случится чудо, нас либо спасут, либо… ну… отпустят — если повезёт.

Женя тихо хмыкнул, будто сомневался, но спорить не стал. Мы шли молча.

Минут через тридцать я посмотрел на наручные механические часы — прошло примерно два часа с момента, как нас повели. Точное время я и не засекал, но ноги уже ныли так, будто мы топаем с утра.

Сосновый лес постепенно рассеялся. Вместо высоких тёмных стволов появились низкие деревья с широкими, непривычно крупными листьями. Через ещё час мы вышли на огромное, бескрайнее пшеничное поле. Волны золотых колосьев мягко покачивались под ветром, и тёплый, хлебный запах накрывал приятной волной.

Ноги болели всё сильнее, женщины в цепи пару раз едва не упали — культисты лишь подталкивали их вперёд, без жалости, но и без лишней жестокости.

По ощущениям здесь был август — прохладный ветерок, сухой воздух, колосья, полностью готовые к жатве.

— Красиво тут, — тихо сказал Женя, будто сам себе. — Может, никто из нас и не выживет… но если повезёт, нас просто отпустят. Или продадут в рабство. Даже тогда есть шанс выбраться...

Он замолчал на пару секунд, задумчиво глядя на поле.

— Не верится, что мы в другом мире, — добавил он. — В детстве мечтал об этом. И вот… я здесь. Не знаю, как это произошло, но рад. Артём, хоть мы и знакомы всего пару часов… добейся в этом мире того, чего не мог достичь в нашем. Я бы сам вложился по полной, но… — он хрипло выдохнул, — чую, мне недолго осталось.

Я обернулся к Женку. Его лицо выражало странную смесь печали и радости. Глаза блестели — то ли от эмоций, то ли от усталости.

— Знаешь, мне часто везёт, — сказал я негромко. — Всё как-то… складывается как нужно. Приятно слышать твои слова. Я постараюсь сделать всё возможное, когда выберусь на свободу.

Женя улыбнулся — мягко, по-доброму, будто убедился, что говорил не зря.

— Спасибо. Удача и меня всегда меня сопровождала, — произнёс он, глядя вперёд. — А интуиция… помогала предугадывать странные моменты. И сегодня так же. Просто захотелось прокатиться за город — и вот… — он усмехнулся. — Я, считай, исполнил свою главную мечту.

Мы шли дальше, и время будто стало двигаться быстрее. Даже мои ноющие ноги жаловались тише, словно организм начал экономить силы.

Впереди появились люди и телеги — большие, тяжёлые, чем-то напоминающие деревянные «Камазы». Я заметил, как в поле работали несколько фигур в масках без капюшонов. Вид у них был рабочий, простой, но… то, что они делали, заставило меня замедлить шаг.

Они обрабатывали пшеницу магией.

Не серпами, не косами, не техникой — магией.

Солома сама собиралась в ровные стопки, словно невидимая рука аккуратно складывала её слоями. Зерно объединялось в плотные золотистые шары и плавно, без единого звука, перелетало прямо в стоящие телеги. Один из рабочих косил и собирал урожай одним плавным жестом ладони, другой направлял потоки зерна, третий управлял телегой, будто был водителем древнего, но мощного магического грузовика.

— Круто… — выдохнул я, не скрывая восхищения. — Два человека заменяют целый комбайн, и работают не хуже.

Мы ещё пару минут обсуждали с Женей увиденное. Магия здесь развита куда сильнее, чем я мог представить, а технологии будто позаимствованы из нашего мира — грубые, но узнаваемые, адаптированные под здешние реалии. Всё это наводило на неприятную мысль: нас, скорее всего, ведут не просто как пленников, а как… ресурс. На опыты. На выкачивание знаний. Или чего-то хуже.

Мысли вязли в голове, тяжёлые, липкие. Я пытался отогнать их, но сомнения сидели глубоко, будто острые камешки в ботинке — не смертельно, но постоянно напоминают о себе.

Шли мы всё дальше, и постепенно впереди начали вырастать очертания каменных стен. Город. Сначала лишь серые полосы на горизонте, затем детальнее: массивные блоки, укреплённые деревом, башни, немного возвышающиеся над стенами, и дома, утыканные впритык друг к другу — смесь камня и дерева. Коричневые, серые, выцветшие — но живые. Настоящие.

Пленники оживились. Кто-то вскинул голову, кто-то тихо выругался, женщины нервно переговаривались — тревога будто спрессовалась и стала плотнее. Чем ближе были стены, тем чётче ощущалось, что мы идём туда не как гости.

Солнце тем временем клонилось к закату. Тени удлинялись, воздух становился прохладнее. Возможно, именно поэтому нас гнали так быстро — никто не хотел задерживаться на открытом поле ночью. Ни мы, ни те, кто нас вёл.

Наконец мы подошли к городской стене и остановились у только что распахнувшихся ворот. Стражники, стоявшие по обе стороны прохода, носили те же деревянные маски, а на них — ламеллярные доспехи и шапели. На поясе у каждого висели одноручный меч и кинжал.

Я, как человек, который провёл приличное количество часов в играх про средневековые сражения, узнал экипировку почти сразу — похоже, где бы мы ни оказались, тут знают толк в военном ремесле.

Один из стражников подошёл к первому пленному и уколол того в плечо каким-то металлическим инструментом. Мужчина дёрнулся и выругался так, что заглушил даже шум ворот. Один из конвоиров, не выдержав, влепил ему пощёчину — коротко, жёстко, без лишних эмоций.

Проверяющий двигался дальше, человек за человеком. Когда дошёл до меня, я ощутил резкий укол — будто игла пробила не только кожу, но и нерв. Я зашипел сквозь зубы. Маска стражника наклонилась ближе: взгляд из прорезей был тяжёлый, недовольный.

— Аренсо диаль ва каперро, осен паде зе куелли! — рявкнул он. Громкий голос отчётливо прорезал воздух; я непроизвольно вздрогнул.

Затем он перешёл к Женьку. Тот тоже получил укол, но проверяющий лишь коротко хмыкнул, будто получил ожидаемый результат, и продолжил движение. Судя по тому, как все относились к нему, это и был их главный.

Осмотр завершился, и колонна тронулась вперёд — нас повели внутрь города.

За воротами пейзаж стал ещё более странным: мимо нас то и дело проходили люди в таких же масках, стражники в броне. Мирные жители были одеты куда богаче и чище: яркие ткани, украшенные пояса, длинные плащи.

Пленники едва переставляли ноги. Кто-то хромал, кто-то спотыкался почти на каждом шагу. Ни у кого не осталось сил смотреть по сторонам или восхищаться новым миром — всем было не до «достопримечательностей».

Нас остановили перед трёхметровым забором из толстых металлических прутьев. За ним возвышалось большое здание, утыканное множеством маленьких окон с решётками. Похоже, это и было место, куда нас тащили всё это время.

Пленников начали отцеплять от общей цепи и по одному уводить внутрь, распределяя по одиночным камерам с решётчатыми дверями.

Слышались приглушённые вздохи облегчения. Кто-то сразу присел в углу, кто-то почти рухнул на узкие деревянные кровати, застеленные соломой.

— Уфф… наконец-то хоть какой-то отдых, — пробормотал я, усаживаясь на край своей койки и стягивая обувь.

Затем лёг на спину, вытянулся во всю длину и глубоко выдохнул. Солома хрустнула подо мной, но даже так было лучше, чем голые доски или земля под открытым небом.

Теперь, когда появилась хоть небольшая передышка, мысли снова полезли в голову. Та поляна в лесу… она явно была чем-то вроде точки телепортации. Только непонятно, почему её сделали так далеко от города. Тропа, по которой нас вели, была протоптана очень хорошо — значит, этим маршрутом пользуются часто.

И всё же их мотивы оставались полной загадкой. Возможно, это не просто похищение, а какое-то планомерное пополнение рабов. Или отбор «материала» для экспериментов — мы уже видели, как здесь работают поля и как применяют магию. Может, это и есть их «технологии», а мы — ресурс.

В голове вертелись вопросы: Как часто они делают такие телепортации? Это случайный захват людей с Земли или управляемый процесс? Если случайный — то им, должно быть, не всегда попадается столько пленников. Но если нет… значит, они давно и тщательно планируют подобные похищения.

И ещё — эти маски. Почему их носят все? Что они скрывают? Может, это город исследователей, которым запрещено показывать лица? Или весь этот народ — культисты, выполняющие приказы какой-то верхушки?

Или… всё сразу.

Погрузившись в тягучие, тревожные мысли, я прикрыл глаза всего на минуту — так мне казалось. Но эта минута незаметно утянула меня в сон.

Снится бег. Я несусь по оврагам и холмам, трава до пояса хлещет по бокам, мешает, цепляется. Над головой сгущаются тучи — тёмные, будто живые. Спотыкаюсь, падаю, а что-то влажное и холодное обвивает ноги. Паника бьёт в виски. Кричу, пытаюсь вырваться, рву траву руками, и острая боль вспыхивает на пальцах — кожа разрывается, словно я ковыряю землю голыми костяшками. Туча накрывает, давит сверху, холод проникает под кожу. Тяжесть становится невыносимой.

— А-а-а, мля!.. — крик вырывается сам собой, когда я с глухим стуком слетаю с кровати. Затылок ударяется о каменный пол. — Чёртов сон… да что ж это за кошмар…

Я лежал, хватая воздух, словно после пробежки. Тело в холодном поту, сердце бьётся как бешеное, будто пытается выломать рёбра и сбежать первым. Постепенно дыхание выровнялось, и я, морщась от пульсирующей боли в голове, поднялся и сел на край кровати.

За окном уже серел рассвет. Сквозь маленькие решётки пробивались прохладные потоки воздуха, принося запах утренней свежести — редкое приятное ощущение в этом месте.

Тут я заметил под дверью тарелку с кашей и булкой. Желудок сразу напомнил о себе, громко и недвусмысленно. Я поднял тарелку, отломил кусок булки, окунул в кашу и попробовал. Пресно. Соли не хватает, вкуса почти нет, но голод легко заставляет забыть о придирках. В пару минут со всем разделался.

Сыт хоть немного — уже легче. Я снова улёгся на соломенную подстилку, слушая, как она тихо хрустит подо мной. Всё же куда лучше, чем холодные доски, на которых пришлось бы лежать без неё.

Когда первые яркие лучи солнца пробились сквозь решётки окна и высветили каменные стены камеры, в коридоре раздался металлический скрежет. Прислушался. Шаги. Потом — характерный звук открывающейся массивной двери.

Я поднялся, подошёл ближе и прижался лбом к решётке, стараясь разглядеть происходящее. Двое стражников остановились напротив одной из камер и отворили решётчатую дверь. Стальные петли жалобно скрипнули, от чего по коже пробежали мурашки.

Снаружи послышались протестующие возгласы и крики женщины. Голос дрожал от злости и страха. Через несколько секунд раздался громкий шлёпок, будто кого-то ударили открытой ладонью. Крик сразу прервался.

Я понял: женщину вытаскивают. По силуэту, по тому, как тень мелькнула перед дверью, заметил — фигура у неё аккуратная, движения уверенные, но она явно сопротивлялась изо всех сил.

Мелькнула мрачная мысль: «Мда… несложно догадаться, зачем они её повели.» Холодок пробежал вдоль позвоночника. Надеюсь, среди этих фанатиков нет тех, кто проявляет… особый интерес к парням. Моя фантазия ужасно любит дорисовывать худшие варианты.

Я бросил взгляд на часы. Пять ноль семь.

Время тянулось не просто медленно — оно будто намеренно растягивалось, превращая каждую секунду в вязкую паузу, от которой начинало сводить виски.

Снова лёг на спину, уставился в каменный потолок. Холодная серая плита, покрытая трещинами и следами сырости, почему-то успокаивала. Мысли лениво бродили в голове — перескакивали от событий вчерашнего дня к нелепым предчувствиям, от удачных вариантов побега к откровенно безумным, и обратно.

Думал, перебирал, анализировал — потому что делать больше было нечего.

Глава 2. Испытание.

P.S. (если будут несостыковки, скажите мне=)

Через какое-то время послышались голоса из соседних камер, кто-то обсуждал события, кто-то тихо напевал. С какой-то стороны кто-то из мужчин начал негромко петь песню Цоя.

— Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна-а. — И не вижу ни одной знакомой звезды-ы…

Его голос подхватили другие, постепенно создавая нарастающий хор, словно невидимые нити тянулись по всему коридору.

— А без музыки на миру смерть не красна-а. — А без музыки не хочется пропада-ать…

Не удержавшись, я присоединился к песне, позволяя голосу стать частью хорового потока. Странное чувство охватило меня: тревога за будущее чуть ослабла, а время, словно подгоняемое ритмом песен, стало течь быстрее.

Часы незаметно пробежали. Песни сменяли друг друга: от старой классики до новых исполнителей, от известных мелодий до глухих мотивов, которых я никогда не слышал. В животе уже тянуло от голода.

Двери темницы распахнулись, и в коридор закатили кухонную четырёхколёсную тележку с котлом. На ней стояли деревянные глубокие чашки и мешок, набитый чем-то непонятным.

– Всэм! Вытащет! Тарелка! – громко, с акцентом, прокричал толстенький мужичок, толкавший тележку.

Я заметил, что повару хватало нескольких слов для работы с пленными. Всё было продумано: пленные часто менялись, а такой «язык команд» облегчал персоналу жизнь.

За ним зашли ещё двое: стражник и, судя по фартукам, помощник повара. Тот начал собирать посуду. Кто-то попытался заговорить с ним, но был отослан на непонятном языке. Я вытащил тарелку через решётку, передал её парнишке и стал ждать толстячка.

Через минуту тот дошёл до меня, ловко взял тарелку, налил каши и положил сверху свежую булку. Быстро всучив мне еду, он бодро повёз тележку к следующей камере. Я не сразу успел поблагодарить, поэтому крикнул: «Спасибо!» в спину уходящего повара.

Сев на кровать, я поставил тарелку на колени. Приятный аромат каши и хлеба мгновенно окутал меня. Желудок громко напомнил о себе. Я оторвал кусок хлеба, зачерпнул кашу и, наслаждаясь простотой еды, проглотил. Каждая порция казалась маленькой победой, хотя бы этим я контролировал что-то своё в этом мире чужих правил.

Когда повар с помощником ушли, в камеру вошёл другой человек с бочонком на тележке. Он проходил мимо камер, ставя деревянные цилиндры на подставки между прутьями. Принюхавшись к одному из цилиндров, я ощутил аромат чистой колодезной воды. Сделав глоток, поставил её в угол, чтобы использовать по мере надобности.

Время растягивалось, песни стихли, слышались лишь приглушённые голоса и чьи-то храпы. Я задремал, но вскоре проснулся от крика повара: настала пора обеда. Солнце уже было высоко в зените, спать больше не хотелось.

Ближе к вечеру забрали пятерых парней. Двое попытались бежать, но их почти сразу скрутили стражники. Почти, потому что их сначала отбросило магией, а потом для профилактики они получили несколько раз по морде, после чего повели прочь.

Я думал о том, как нелепо пытаться сопротивляться, когда магия уже на старте лишила многих шансов. Нужно действовать незаметно, продуманно, терпеливо, так выживает тот, кто хочет жить. Возможности почти нулевые: замки не взломать, рюкзак забрали, карманы не обыскивали, но всё равно… ключи от квартиры и смартфон остались. Смартфон не включался, возможно, это последствие переноса в другой мир.

— Чёрт… — пробормотал я. — Дорогие вещи, прощайте, что остались в том мире. Пусть хотя бы родственники заберут. И, наверное, меня объявят в розыск… не найдут конечно, это бесполезно.

Мысли шли волной: шансы выжить ничтожны, против магов и их науки, почти нечего противопоставить. И всё же оставалось одно, наблюдать, учиться и ждать момент.

Время шло, оно то бурлило в голове, то замедлялось до однообразного тянущегося потока. Я снова задремал, пока не разбудил повар своим голосом. Получив порцию, завалился на лежак, стараясь не терять надежду.

На следующий день забрали ещё пятерых. Я коротал время упражнениями, разгоняя кровь, чтобы тело не окаменело. После обеда пришли и за мной.

Чувство безысходности накрыло мгновенно: грудь похолодела, дыхание перехватило.

– Может, вы меня отпустите? У вас и так много пленных, скажете, что я умер и выбросили за стену… — нервно улыбаясь, попытался договориться с двумя стражниками.

Ответа не последовало. Меня взяли за шкирку и потащили. Звеня кандалами, я шагал в неизвестность.

Двери распахнулись, и глаза мне ослепило яркое солнце. Я зажмурился, прижав ладонь ко лбу, пытаясь привыкнуть к свету. На улице оказалось намного светлее, чем я ожидал: серые, почти блестящие каменные кирпичи зданий отражали солнце, и я на мгновение ощутил, как отвык от такой яркости.

Меня снова потащили вперёд, и я с каждым шагом пытался впитать всё вокруг глазами. Мимо проходили дома, плотно стоящие друг к другу, с крышами из тёмной черепицы. Узкая улица вела вглубь города, а под ногами не было ни грязи, ни мусора, словно заботливо убирали каждый день. Я с удивлением заметил, что среди жителей не встречалось ни одного нищего, всё выглядело ухоженно и даже красиво.

Люди в масках, в богатых вышитых одеждах, внимательно смотрели на нас, огибая стороной. На некоторых были доспехи, кожаные и металлические, защищавшие лишь туловище и голову. Они раз за разом бросали на нас взгляд: интерес, осторожность, но никакой враждебности. Может, это значит, что здесь есть правила, а может… это лишь иллюзия безопасности, пронеслось в голове.

Мы шли молча. Мои руки цепко сжимали кандалы, каждый шаг отдавался металлическим звоном. Сердце стучало так, будто пыталось прорваться из груди, а разум искал хоть малейший шанс убежать, спрятаться, исчезнуть… но вокруг было слишком много глаз.

Через пять минут мы подошли к одноэтажному каменному зданию. На двери висела табличка с непонятными каракулями. Рядом стоял страж-оккультник в доспехах, и именно он открыл охраняемые двери. Внутри было темно, прохладно, пахло камнем и свечным дымом.

Меня потащили дальше, словно я игрушка в руках взрослых. Я видел коридоры, двери с табличками, повороты, лестницы, ведущие вниз. Каждая ступень каменной лестницы отзывалась в голове эхом, а с каждой секундой ужас в моей груди рос. Не думай, Артём, не думай. Не придумывай страшное… Но что если там действительно… что-то…

Мы прошли два подземных уровня и остановились на третьем. Лестница шла ещё глубже, и я едва сдерживал желание оглянуться назад, но уже поздно, мне не дали.

Один из конвоиров распахнул дверь, и меня буквально зашвырнули внутрь. Я распластался на холодном каменном полу, не успев среагировать, и только боль пронзила тело.

Я оказался в какой то лаборатории, стеклянные пузырьки, маленькие баночки, с жидкостями разных цветов и с различным содержимым. На одном стеллаже заметил кучу банок с нечеловеческими частями тела и органов, которые как мне показалось, слабо шевелились и дергались. Также, у нескольких столов что то записывали окультники в белых халатах с вышитыми рунами.

Из-за того что я замедлил шаг, рассматривая обстановку комнаты, меня снова потащили за шкирку к двери, в противоположную сторону от входа. Распахнув дверь, меня затолкали внутрь, я упал на пол перед круглым каменным столом.

– Вот же… твари, больно же, — прошипел я, морщась от боли.

Раздались приглушённые смешки. Потирая ушибленные локти и колени, я поднялся, ощущая жгучую боль и адреналин. Комната была круглой, стены расписаны символами, я успел насчитать двенадцать додекагонов. По полу и потолку тянулись сложные магические печати, а в центре стоял белый каменный стол, покрытый рунами.

Пока ко мне подходили два окультника в красных мантиях, с вышитыми рунами и додекагоном посередине груди, я увидел и остальных, целых двенадцать человек в красных мантиях. Ещё обратил внимание на полу и потолке многоуровневую печать, начиная от двенадцатиугольника, заканчивая треугольником, в центре которого стоял круглый стол из белого камня, прямо передо мной, также исписанный рунами и символами.

Ко мне подошли два оккультиста в красных мантиях с додекагоном на груди, остальные двенадцать выстроились вокруг. Сердце колотилось, дыхание перехватывало страх.

– Приветствую чужеземец, у тебя есть право на три вопроса, скажу тебе сразу червь, ты для нас один из многих подопытных, подумай, прежде чем что-то спрашивать. Для тебя нами уготована своя судьба, поэтому, прими её не противясь, итак вопросы? – проговорил кто то из впереди стоящих мужчин окультников.

Я сжал зубы, сосредоточившись: Сейчас или никогда. Нужно понять, как выжить хотя бы умом…

– Вот как… ясно, — произнёс я, сжимая кулаки. Хм, что они пытаются проверить? Мои реакции? Мои страхи? Нужно держать голову холодной… даже если внутри всё горит. – Лучше узнать, что меня ждёт. – Расскажите, как мне выжить во время ваших исследований, или чем вы там занимаетесь.

– Ого, сообразительный, — рассмеялся кто то сбоку. — Это интересно. Сначала проведём опыты над разумом. Тяжёлое это дело: можно стать глупее кобольда. Тебе придётся использовать всё воображение. Потом тело, тоже магия, тут как повезёт. Половина выживает. Всё зависит от твоей выносливости. Следующий вопрос?

Выживаемость меньше половины… Чёрт, это почти приговор. Но паника не поможет. Нужно слушать, понимать, что можно использовать.

– Что ждет выжившего после опытов?

– Разумных отправляем в мир, остальных в рабство, — сказал другой голос. — Если решишь мстить, не найдёшь нас. Даже если весь мир будет на твоейстороне, не поможет.

Похоже, шанс на сопротивление почти нулевой. Надо действовать хитро. Если останусь в здравом уме, это уже хорошо. Главное, выжить и выбраться в мир.

– Понятно... – черт, последний вопрос, что спросить? Ситуация полнейшая жопа, рассказали почти что ничего, но чётко дали понять, что мои силы никчемны. Как же они бесят, почему меня отправили к ним? Лучше бы я на необитаемом острове оказался. Нервно покусывая губы, задаю следующий вопрос.

– Как я смогу выжить там, куда вы меня отправите? – стоит попробовать узнать и это.

– Осторожность с другими расами, — ответил оккультист. — Люди низшие, ищи город с гильдией, учи язык, зарабатывай на хлеб. Удачи!

Взмах руки и темнота поглотила меня. Чёрт… используют магию прямо на сознании. Нужно удержаться, думать, представлять… кто я могу быть, что даст силу…

...Чёрт, похоже меня вырубили чем то. Странное чувство, будто я во сне, но голова работает так, словно я в сознании. Пробую пошевелиться, но не чувствую своего тела. Что там говорил этот дядька, используй воображение?

Ладно, кого я знаю из самых сильных? Росомаха? Нет, он бессмертный но это не то. Супермен? Вроде неплох, хорошо знаю его. Нереальная скорость на уровне флэша, сила наверное безгранична, и тело крепче любого материала, как и его костюм.

Вспоминая всё что помню из фильмов, комиксов и мультфильмов, начал формировать образ нового тела. Боль разрывала голову, но нельзя было отступать. Держись, Артём, если сломаюсь сейчас — всё кончено. Медленно контуры тела наполнялись красками, очерчивая силу и скорость, которые я пытался вообразить. Голова раскалывалась, каждая мысль будто обжигала.

– Аааа! Черт! – вырвалось с трудом, боль пульсировала по всему телу, разум почти не выдерживал. Но постепенно она начала стихать, оставляя лишь пустоту и лёгкую дрожь. Открыв глаза, я увидел… гладиаторскую арену, с каменной площадкой.

Через пару секунд я услышал приглушённые шаги и резко повернулся. Мир стал ощущаться так, буд-то я двигаюсь в густой кисели, движения стали затрудненными, а гость в красной мантии замедлился раз в десять. Мгновение для окультника, и несколько секунд для меня. Время снова пошло нормальным темпом, а противник, сделав ещё шаг, застыл ошарашенно глядя на меня.

Окультник резко поднимает обе руки в мою сторону. От страха время замедлилось, а из рук окультника вырвались красные молнии похожие на щупальца, они довольно быстро начали приближаться ко мне.

Удивившись происходящему, беру себя в руки. Я мгновенно переместился за спину мага, сосредоточившись на скорости.. Встаю в стойку и бью что есть сил ему в ухо. Первый удар кулаком встретил разряд молнии, он начал разрываться по воздуху, искры летели вокруг, маг отлетел, мою руку пронзила боль.

Маг поднял руки, и арена озарилась сетью кровавых молний. Я бросился вперёд, каждое движение давалось сквозь вязкую тьму, как через воду. Мгновение — и я оказался за его спиной. Удар в висок. Воздух разорвался искрами, вспышка ослепила, маг отлетел, но вновь поднялся.

Маг поднял руки, и арена озарилась сетью кровавых молний. Я бросился вперёд, каждое движение давалось сквозь вязкую тьму, как через воду. Мгновение — и я оказался за его спиной. Удар в висок. Воздух разорвался искрами, вспышка ослепила, маг отлетел, но вновь поднялся.

Маг, потеряв равновесие, закувыркался через арену. Я застыл на миг, и этого хватило. Из тела мага вырвалась тьма, густая и живая, словно сама бездна вздохнула. Щупальца метнулись во все стороны, блестя багровыми отблесками. Они двигались быстрее, чем я мог ожидать.

Одно задело ногу. Боль вспыхнула огнём, прошила тело до позвоночника. Конечность сразу онемела, словно чужая. Я рухнул на одно колено, упёршись ладонями в холодный камень. Воздух дрожал от магии, сердце бешено колотилось, кровь в висках стучала, как боевой барабан.

— Только не сейчас… — прохрипел я, сжимая зубы.

Собрав остатки воли, сосредоточился на дыхании, на боли, на движении. Тело отзывалось неохотно, но слушалось. Щупальца рвали воздух, с шипением рассекали пространство, а я метнулся в сторону, оставив за собой след из вспышек и пыли. Боль в ноге жгла, но страх был сильнее.

Взрывная боль ещё отдавалась в ноге, но я не мог остановиться. Каждое движение давалось с трудом, но скорость, единственное оружие в бою с этим магом. Я сосредоточился, напрягая тело и разум одновременно, ощущая, как каждая клетка подчиняется инстинкту выживания.

Щупальца бросались на меня с бешеной точностью, и я уворачивался, используя каждую возможность, чтобы отскочить или перепрыгнуть, чувствуя, как время вдруг замедляется для противника, а для меня, будто всё идет нормальным ходом.

В ближнем бою его не победить, если бы не скорость, то я бы быстро крякнулся.

Вспоминая доступные мне способности заемного тела, встаю поудобней. Сконцентрировавшись, резко выпустил испепеляющий луч из глаз, направив его в тело мага, который летел кувырком.

Луч разрезал воздух, раздался треск электричества, и на мгновение щупальца взорвались вспышками желтого света, разлетаясь во все стороны. Маг врезался в стену, каменные блоки осыпались, и я почувствовал, как кровь стыла от усилия, каждая секунда отбирала жизненные силы.

Он поднялся снова, с ошеломляющей скоростью и агрессией. Из рук мага рванули красные молнии, щупальца вновь метались к моему телу, но я вовремя присел, и они промчались над головой. Боль в ноге отдавалась жгучим напряжением, но я сконцентрировал луч на его глазах, цель ясна, нужно сломать защиту, хоть на мгновение ослепить противника.

Собрав остатки сил, я встал на четвереньки, готовясь к прыжку. Мир вокруг ещё немного замедлился, я ощущал каждое мгновение с кристальной ясностью: движения мага, пульсацию энергии в его щупальцах, мельчайшие вибрации земли под ногами.

Срываюсь вперед. Я пронёсся сквозь пространство с невероятной скоростью, кулаки выдвинуты вперёд. Взрыв при столкновении с телом мага отбросил меня на несколько десятков шагов. Воздух дрожал от остаточной магии. Я поднял голову, противник стоял целым и даже ухмылялся, будто бой только начинался.

— Неплохо, — протянул он. — Давненько я не видел столь упрямого слабака. Твоя воля меня радует, — в голосе звучала издевка и восхищение вперемешку. — Я удостою тебя чести узреть всю мою силу. Ах-ха-ха-ха-ха!

Маг, словно по сигналу, стиснул зубы и начал выстраивать в воздухе сложную многоуровневую печать. Пространство вокруг потемнело, вспыхивая кровавыми прожилками — предвестниками надвигающегося кошмара.

– Сгинь уже! – рыкнул я, пытаясь пробить его концентрацию.

– Расширение мира… дьявольский сад… – произнёс он потусторонним голосом, и реальность вокруг стала искривляться, погружаясь в черно-красные тона, каменные трибуны арены треснули, а из земли полезли жуткие растения с зубастыми бутонами, щупальца шевелились и хватали воздух, выпуская зловещий шепот.

– Твою ма-ать... – меня пронзил ледяной ужас и страх, волосы по всему телу встали дыбом.

– Да начнется игра! – Кровожадный потусторонний голос буквально пробирал до костей, заставляя сжаться и забиться в истерике от испытываемого давления.

Глава 3. Выживание.

Каменная кладка трибун крошилась и разлеталась во все стороны там, где из разломов пробивались хищные растения мага. Они росли прямо на глазах, утолщались, изгибались, вытягивались в стороны, словно пытались захватить весь мир вокруг себя.

Сад продолжал разрастаться, обступая меня кольцом. У меня внутри поднималось неприятное, липкое чувство, всё нутро требовало оказаться как можно дальше от этого кошмара. Я невольно сглотнул, чувствуя, как румянец на щеках сменяется ледяным холодом.

Маг спрыгнул с трибун на арену, и вслед за ним двинулись его кровожадные растения, уже поднявшиеся в высоту примерно на уровень трёхэтажного дома. Вид у них был такой, что моя брезгливость и страх мгновенно сплелись в единую панику.

Чёрт, вы серьёзно!? Надо валить отсюда как можно быстрее! Если я останусь здесь ещё хоть на мгновение, меня точно не ждёт ничего хорошего.

Резко прыгаю вверх, одним отчаянным рывком преодолевая десятки метров. Концентрируюсь на полёте, пытаясь поймать знакомое ощущение тяги в сторону, куда я хочу двигаться. Почти сразу оно появляется, словно чьи-то невидимые руки подталкивают меня вперёд.

Но, оттолкнувшись от земли и набрав высоту, я внезапно влетаю во что-то невидимое. Движения тут же становятся мучительно тяжёлыми, будто я угодил в огромное дрожащее желе. Воздух вокруг вязнет, сопротивляется, цепляется за меня.

— Куда же ты собрался!? Тебе не сбежать отсюда! — раздался снизу разгневанный, потусторонний крик мага. Звук прошёлся по коже ледяными мурашками, пробирая до самых костей.

Я бросаю взгляд вниз — растения взмывают всё выше, растут с той скоростью, которая совершенно не нравится мне, моим нервам и моей жизни в целом. Паника вспыхивает сильнее.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт!.. — я почти срываюсь на всхлип. — Надо свалить отсюда! Быстрее, быстрее, давай же!

Собрав волю в единый узел, концентрируюсь на полёте так сильно, как только могу. Я вложил в это всё, до последней капли силы. Если уж есть эта невидимая граница, значит где-то должен быть и выход. Просто обязан.

Продвижение шло мучительно медленно — я буквально протискивался сквозь эту стену-желе миллиметр за миллиметром. Но вскоре ощущаю, что сопротивление ослабевает. С каждым рывком я продвигаюсь всё быстрее, постепенно набирая скорость.

— Нет! Стой! — снова проревел маг. Голос стал ближе, страшнее, будто он уже дышит мне в затылок.

Позади что-то взорвалось. Ударная волна резанула по всему телу, будто гигантская ладонь швырнула меня вперёд, выбрасывая за пределы колизея, за ту самую невидимую границу, которая удерживала меня в ловушке.

В следующую секунду вокруг вспыхнуло ослепительным белым светом, таким ярким, что казалось, будто я оказался внутри комнаты, целиком выкованной из света, без единой тени, без намёка на объём.

Невольно расслабившись, я слишком поздно понял, что гравитация никуда не делась. В следующий момент меня просто впечатало в пол плашмя, животом, без малейшего шанса сгруппироваться.

От удара из лёгких вышибло весь воздух. Я хрипло застонал, скатившись на бок и сворачиваясь всем телом в тугой клубок, пытаясь хотя бы немного притупить боль. По ощущениям я пролежал без воздуха целую вечность, но спустя долгие мучительные секунды дыхание наконец начало возвращаться.

Первые глотки воздуха жгли лёгкие, как раскалённое железо.Придя в себя, я осторожно огляделся, на глаза не попалось ничего, кроме белого света, идущего со всех сторон.

Когда боль чуть-чуть отступила, я осторожно огляделся. Взгляд упирался только в ярко-белое ничто. Свет окружал меня со всех сторон, словно я действительно вылетел за пределы существующей реальности.

— Чёрт, я что, вылетел за текстуры этого мира? Фух-х-х… повезло, что не сожрали заживо.

Я выдохнул с облегчением и перевернулся на спину, позволяя себе короткую передышку. По ощущениям пролежал не меньше получаса, пока тело переставало дрожать, а мысли постепенно приходили в привычный порядок.

В конце концов заставил себя встать, ноги протестовали, но держали, и я начал размышлять, как теперь выбраться из этого странного белого пространства.

— Окей, мне нужен выход из этого места. Где он?

Пока я пытался представить, чем выход может отличаться от остального света, двинулся вперёд вслепую, вытянув руки перед собой, чтобы не врезаться лбом ни во что. Примерно через полминуты пальцы упёрлись во что-то плоское и твёрдое. Я повёл ладонями в стороны вдоль поверхности, плоскость очень быстро закончилась по ширине, напоминая мне дверь.

Я прощупал поверхность внимательнее, нащупал выступ, похожий на ручку. Думать было некогда: я ухватился за неё и резко дёрнул на себя. Белый свет тут же разорвался перед глазами, открывая тёмное пространство, словно вырезанное из бесконечной ночи.

Внутри кромешной тьмы, прямо на уровне груди, парили десятки разноцветных кристаллов, тихо, неподвижно, словно ждали меня.

— Чем дальше в лес, тем больше дров, — пробормотал я и осторожно шагнул в чёрное пространство, оглядываясь вокруг.

Стоило мне отвлечься на кристаллы, как дверь за спиной беззвучно исчезла, растворившись в темноте так же внезапно, как появилась.

— Чёрт, стрёмно… — нервная фраза вырвалась сама собой и тут же утонула в бесконечном тёмном пространстве. Голос прозвучал глухо, будто тьма поглотила его ещё до того, как он успел отразиться.

Я сделал глубокий вдох, постарался успокоить дрожь внутри и внимательно огляделся, вглядываясь в окружающую пустоту. Постепенно начал замечать, что разноцветные кристаллы двигаются — очень медленно, едва заметно, но все в одном направлении, будто течёт невидимое воздушное течение.

Уворачиваясь от приближающегося горящего шарика, шагнул в сторону. В этот момент краем глаза заметил за спиной яркий пучок света. Резко развернулся в ту сторону и начал всматриваться в даль, щурясь от резкого контраста света и тьмы.

Возможно, это центр всех этих светляков. Логично предположить, что там может быть выход. Обычно выход — там, где свет. Надеюсь, что хотя бы эта логика здесь ещё работает. Переведя взгляд на кристаллы, лениво плывущие вправо от меня, я осторожно направился к центру их движения.

Минут через пять светляки начали встречаться всё ниже — на уровне колен, а потом и совсем у самого пола. Их становилось больше, и каждый шаг приходилось делать с предельной осторожностью, чтобы случайно не задеть ни один из них. Это сильно замедлило моё продвижение.

Я понятия не имел, что случится, если коснуться хоть одного из этих шариков, но экспериментировать вообще не хотелось. Интуиция настойчиво шептала, что лучше держаться от них подальше. Учитывая, как мне обычно везёт… да, трогать их точно не стоит.

Когда до яркого центра оставалось всего около тридцати метров, я понял, что путь вперёд перекрыт полностью. Передо мной висела плотная, почти непрозрачная стена из более ярких кристаллов — они образовывали сплошной сияющий слой, через который невозможно было пробраться. Я подошёл вплотную, но прохода не было.

— Наверное, зря я сюда пришёл. Дальше не пройти, — произнёс я вслух, пытаясь рассмотреть хотя бы щёлочку, хотя бы намёк на проход, и одновременно оглядываясь в поисках хоть какого-то безопасного пути назад.

Сделав шаг в открывшийся просвет для отступления, я взвыл от неожиданной боли в правой ноге, в голень впился жёлтый шипастый кристальный шарик. Ногу тут же свело сильнейшей судорогой, как будто в мышцу вогнали раскалённый крюк. Я дёрнулся от резкого всплеска боли и сразу же задел ещё несколько шариков, левым плечом и спиной.

В следующую секунду меня скрутило так, будто меня пропустили через молнию. Тело выгнулось, конечности задёргались в конвульсиях, я даже не контролировал собственные движения. Я рухнул в сторону стены из кристальных светляков, дёргаясь всем телом, словно эпилептик, которого с головой окунули в адскую агонию.

Боль накрыла меня волной, прошлась по каждой клеточке, по каждому нерву. Лёгкие сжало до такой степени, что вдохнуть стало невозможно. Я хрипел, раскрывая рот, но воздух просто не поступал.

С каждой секундой становилось хуже. Мир начал расплываться, лицо горело, сердце колотилось как сумасшедшее — и затем всё оборвалось.

Сознание отключилось.

Очнулся я на чём-то горячем и твёрдом. Боль вернулась сразу, всем скопившимся комом, и первое желание было отползти, спрятаться, уйти от этого огненного ощущения под кожей.

Я дёрнулся… но не смог пошевелиться. Паника всколыхнулась, когда я повернул голову и увидел свои руки — распятые, прижатые металлическими фиксаторами к крестовине, на которой я лежал. Тело закрепили так плотно, что я едва мог приподнять пальцы.

И на этом проблемы даже не начинались.

— Подопытный очнулся. Искажений в физическом теле нет. Энергетическая составляющая в критическом состоянии. Доля магии в теле, один процент. Потенциал низкий, — произнёс сиплый мужской голос где-то рядом.

У меня в глазах начало двоиться. Жар поднимался сильный, удушающий. Пот стекал по телу липкими ручьями. Губы пересохли так, будто я не пил неделю. Горло сдавило жаждой, и одновременно с этим внутри резко вспыхнуло что-то другое. Гнев. Чистый, яркий, обжигающий. Он хлынул в меня стремительно, будто кто-то вылил в душу кипящую смолу.

Я не стал сопротивляться. Наоборот, ухватился за эту эмоцию, за эту единственную ниточку, которая могла удержать меня от того, чтобы провалиться в отчаяние.

— Хватит издеваться, уроды! Отпустите мен…

Удар в солнечное сплетение оборвал фразу. Боль вспыхнула белыми точками, я захрипел, пытаясь снова вдохнуть, сгибаясь, насколько позволяли фиксаторы. Гнев на мгновение ослаб. но затем, словно раздуваемый мехами, вспыхнул ещё сильнее, горячее, яростнее.

— Заткнись, мясо, или пересажу органы Хурантала, и ты пожалеешь, что не потерпел до завершения моей работы.

Я сжал зубы так сильно, что они почти заскрипели. Сверля окультника злым, полным ненависти взглядом, я попытался взять себя в руки. Боль гуляла по телу, пульсировала, нарастала, становилась всё более невыносимой, но я старался не подавать виду, что вот-вот сорвусь.

— Хороший мальчик. Вытерпишь… час — и я наложу на тебя заклятие Морфея. Не раньше, — уже мягче произнёс оккультист, словно говорил с домашним питомцем. Судя по тому, что я молчал, он счёл это согласием и, ни секунды не теряя, продолжил свой эксперимент.

Мне не хотелось видеть, что он делает. От страха и боли веки сами сомкнулись, и я отчаянно цеплялся за любые мысли. Любые, лишь бы отвлечься от происходящего. Но это не работало.

Когда лезвие вскрыло живую плоть, я взвыл, напрягся всем телом. Казалось, что разрез проходит не по коже, а по самой душе. Я понял, что этот час будет длиться вечность. Настоящую, бесконечную, вязкую вечность. Отчаяние давило, ломало меня изнутри, убеждало, что смерть, лучшее из всех решений.

Спасал лишь гнев. Он вспыхивал в те самые мгновения, когда разум начинало уносить в безумие, когда казалось, что вот-вот сорвусь окончательно.

Не знаю, сколько раз меня разрезали и что именно делали. Время превратилось в нескончаемую череду боли. Слёзы текли сами собой, не останавливаясь. Горло пересохло, стало хриплым от бесконечных истошных криков, которые я уже не мог сдерживать.

В какой-то момент меня пронзила такая адская, чудовищная боль, что лёгкие сжались, и я чуть не задохнулся. Я вырвал один вдох… потом второй… и вдруг, всё оборвалось. Боль исчезла. Резко, полностью.

Темнота накрыла меня. Не та, что приходит со смертью, а мягкая, тягучая, почти ласковая. Меня затянуло в беспамятство, такое блаженное и спокойное, что я впервые за долгое время ощущал умиротворение. Никаких проблем. Никаких ощущений. Только тишина.

Очнулся я резко. Будто меня выдернули из бездонной глубины. Я лежал на койке, весь обмотанный бинтами, прикованный, обездвиженный. Двигаться было невозможно, фиксаторы держали надёжно.

— Чёрт… Это закончилось… Я жив… — прошептал я, чувствуя, как на глаза мгновенно навернулись слёзы. Воспоминания всплывали одно за другим, резкие, болезненные, словно порезы по внутренней стороне сознания. Хотелось закрыть лицо рукой, спрятать эти эмоции, но я даже пальцем пошевелить не мог.

Отчаяние, та самая безысходность, что давила на меня во время экспериментов, накатила снова. По телу побежала фантомная боль, будто разрезы всё ещё были открыты. А затем под кожей начался зуд, мерзкий, глубокий, будто внутри шевелились муравьи. Раздражение росло, не давало ни вдохнуть спокойно, ни расслабиться хоть на секунду. Мне казалось, что я снова начинаю сходить с ума, только уже по-другому.

Полчаса спустя ощущения стали терпимее, и я немного успокоился. Лёжа неподвижно, я слушал оглушительную тишину, такую плотную и вязкую, что казалось, она давит на уши. Я смотрел в потолок, не думая ни о чём. Мысли рассыпались, оставляя после себя только покой, настолько глубокий, что я даже начал проваливаться в дремоту.

Но тишина исчезла так же внезапно, как появилась.

Где-то вдали раздались тихие, шаркающие шаги. Едва слышные, но с каждой секундой становящиеся всё ближе, яснее, тяжелее. Меня мгновенно охватил страх. Всё тело напряглось, будто в меня вбили клин. Отчаяние и безысходность снова сдавили грудь своими липкими, холодными лапами.

Не прошло и минуты, как послышался металлический щелчок, замок отперли. Дверь распахнулась медленно, лениво, будто кто-то специально растягивал момент. В комнату вошёл окультник в красной мантии. Его фигура выделялась тёмным пятном на фоне бледных стен. Я уставился в его глаза, не мигая, словно пытаясь заранее понять, что он намерен сделать. Несколько долгих секунд стояла гробовая тишина, нарушаемая только моим учащённым, слишком громким дыханием.

— Похвальная живучесть, — внезапно произнёс он, без намёка на радость или удовлетворение. — Что душа, что тело были на грани. Ты везунчик. Что ж… ты пролежал здесь три дня. Успел восстановиться, не без помощи магии, конечно. И теперь тебе предстоит испытание: достоин ли ты того, чтобы мы сохранили тебе жизнь.

Он говорил сухо, безэмоционально, словно лектор, которому надоело повторять материал перед сонной аудиторией.

— Скоро тебя отведут на арену. Будь готов. Твоя жизнь на кону, — добавил он напоследок, развернулся и вышел, заперев дверь.

— Сколько можно?.. Ну сколько можно?! — я взвыл, чувствуя, как злость рвётся наружу. Я злился на свою беспомощность, на цепи, на судьбу, на то, что не могу ничего сделать. В голову полезли самые мрачные варианты предстоящих испытаний, один хуже другого, и настроение скатилось ниже плинтуса.

Через некоторое время снова послышались шаги. На этот раз их было несколько — голоса, движение одежды, приглушённые звуки подошв. Замок снова щёлкнул. В комнату вошли трое мужчин в белых мантиях. Не говоря ни слова, один из них ухватился за край койки и покатил её вперёд. Подо мной загремели слабым скрипом металлические колёса. Остальные двое шли следом, по обеим сторонам, словно конвой.

Коридор за дверью оказался длинным, узким и холодным. Стены были усыпаны рядами металлических дверей — тяжёлых, с прочными замками. За каждой могло быть что угодно: другие результаты их экспериментов… или пустота, ожидающая следующую жертву. Эта мысль пробежала по коже ледяной дрожью.

Меня везли минут пять, а может и больше, чувство времени полностью сбилось среди бесконечных поворотов. Казалось, что нас водят кругами: десяток развилок, слишком много поворотов, одинаковые стены, одинаковый холод. Никаких ориентиров, словно весь коридор был создан, чтобы окончательно спутать мысли и лишить надежды.

В конце концов мы остановились у нужной двери, и меня закатили внутрь.

Одного беглого взгляда хватило, чтобы рассмотреть почти всё, что скрывала небольшая комната. У стены напротив стояла железная клетка, густо исписанная рунами. Ряды символов неприятно резали глаза, будто сами по себе источали давление и угрозу. Слева — массивный деревянный стол, на котором валялись ремни, крючья, какие-то металлические инструменты. Рядом со столом несколько стоек с оружием: мечи, копья, кривые лезвия чужого происхождения.

Теперь стало предельно понятно, что ждёт меня впереди. Бои. И далеко не факт, что с обычными людьми. Может, с такими же экспериментами… а может, с чем похуже. Эта мысль неприятно кольнула под рёбра.

Тем временем кто-то из оккультистов нацепил мне на шею красный кожаный ошейник. Я даже толком не успел разглядеть его, как он вдруг сам собой стянулся, впившись в кожу, будто живой. Голова резко стала ватной. Мысли поплыли, растеклись, как чернила в воде. Чтобы удержаться на одной из них, приходилось сосредотачиваться изо всех сил, и тогда окружающий мир уплывал на второй план — или наоборот. Держать обоих одновременно я просто не мог.

Меня отцепили от койки, подняли и буквально затолкали в клетку. Реакция была такой заторможенной, что я даже не успел выставить руки. Просто рухнул, как подкошенный, и ударился головой о решётку.

За спиной тут же захлопнулась дверь клетки, лязгнул замок. И почти сразу мой разум начал проясняться, тело снова стало слушаться, как раньше.

— Ай ска-а-а… с-с-ст, больно же, уроды! — выкрикнул я, развернувшись назад и потирая ушибленное место. Голова гудела, будто внутри что-то звенело.

Но никто из троих даже не оглянулся. Они просто вышли, покатив пустую койку, и закрыли за собой дверь.

— Чтоб вас за ногу черти утащили! — процедил я им вслед.

Вот же скоты безмозглые… Хорошо ещё, что расстояние до решётки было меньше полуметра — в другой ситуации точно бы нос сломал. А так… отделался ушибом и унижением.

Потирая лоб, я аккуратно ощупал шею. Пальцы нащупали тонкую, но широкую полосу гладкой кожи. Попытался поддеть её ногтями, хоть сбоку, хоть снизу, но ничего не получилось. Ощущение было такое, будто ошейник прирос или приклеился намертво.

И от этого становилось только тревожнее.

Пока я разглядывал оружейные стойки, дверь резко распахнулась, и по комнате прокатился глухой хлопок. Я вздрогнул. В помещение вошёл оккультист в красном одеянии, шагал он резко, будто уже злой заранее.

— Какой же ты слабый и ничтожный. Лучше бы сдох или стал куклой. В тебе магии меньше, чем у любого человеческого ребёнка, ничтожество, — процедил он, голосом полным раздражения и брезгливости.

Он продолжал браниться ещё добрую минуту, выливая на меня всё своё недовольство. Я молчал, лишь сжав челюсть, стараясь удержать раздражение и страх под контролем, хоть как-то сохранить лицо. Когда оккультист немного выдохся, он бросил на меня презрительный взгляд, плюнул в сторону и заговорил снова:

— Выбирай оружие. Всё, что видишь на стойках. Один предмет на одну руку. И не испытывай моё терпение тупыми вопросами.

Он скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, насколько ему мерзко находиться со мной в одном помещении.

Я сглотнул, перевёл взгляд на оружие. Ничему из этого я толком не обучен. В детстве максимум палкой махал, великий воин, да. Но выбирать всё равно надо.

Одноручный меч выглядит проще всего: не слишком тяжёлый, хоть как-то смогу им размахивать. Двуручный точно не подниму нормально, а если и подниму, на первом же взмахе себя же и уроню.

Из щитов лучше взять каплевидный. Он тяжелее круглого, но легче башенного, и хоть частично прикроет ноги. Мобильность, конечно, упадёт… но с моим «боевым стажем» это всё равно лучше, чем остаться без защиты.

Сказав оккультисту свой выбор, я на секунду ослеп от вспышки яркого света. Когда зрение наконец вернулось, я обнаружил себя в узкой комнатушке. С одной стороны дверь, с другой куча соломы, на которой лежали мой меч в ножнах и каплевидный щит.

Пока было время, я осмотрел себя. Ничего нового: бинты на всём теле, из одежды оставили только серые льняные штаны. На груди, к счастью, всё ещё висела моя цепочка с крестиком, единственная вещь, которую не отобрали. На секунду меня даже пробрало странное облегчение: будто хоть что-то осталось моим.

Внезапно прямо в голове раздался оглушающий, давящий голос. Я вздрогнул, машинально прижав плечи — будто это могло защитить от крика внутри черепа.

«Добро пожаловать в Лабиринт, подопытные! Вам предстоит сразиться за место под солнцем! Только тридцать выживших получат эту возможность! Те, кто не сдохнет, будут отправлены в большой мир! В какой континент или государство — решит жребий! Через десять минут начнётся охота, в которой также участвуют монстры! Выживите… или сдохните как ничтожество!»

Громогласный голос оборвался так же резко, как и начался. Над дверью на стене тут же вспыхнули песочные часы, медленно отсчитывающие время.

Я прикрепил ножны к поясу, вытащил меч и несколько раз взмахнул им, привыкая к весу и балансу. Старался вспомнить приёмы из игр, хотя понимал, насколько это жалкая попытка научить себя фехтованию за десять минут. Всё же выбрал пару движений, которые казались мне наименее идиотскими, и начал аккуратно ими работать.

Руки быстро наливались тяжестью, будто в них залили свинец. Пяти минут упражнений хватило, чтобы мышцы начали гореть. Понятно: затяжной бой мне противопоказан. Если придётся махаться с кем-то, придётся решать всё быстро — иначе я просто устану раньше, чем меня убьют.

Немного освоившись с мечом, я поднял щит. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Кожаные ремни, через которые нужно было просовывать руку, были прикреплены слишком широко — рассчитаны, скорее всего, на тех, кто носит доспехи. На мне же они болтались, едва удерживая щит на месте.

Я тяжело вздохнул и попытался привыкнуть к этой болтающейся конструкции, хотя от одной мысли, что мне с этим предстоит сражаться, по спине пробежали неприятные мурашки.

Мысли о том, что на меня могут напасть сразу толпой, или что за первым поворотом поджидает монстр куда сильнее меня, накатывали всё сильнее. От них становилось только страшнее. Делать вид, будто вокруг не враги, а мирные соседи по общаге, — глупее некуда.

Внезапно прогудел горн, низко и протяжно. Дверь моей комнатушки отъехала в сторону, открывая проход в широкий каменный коридор. Я осторожно высунул голову, осматривая пространство. Коридор был таким же, как и комната: грубая каменная кладка, стены с редкими светящимися шариками, дающими мягкий ровный свет. Слева повеяло прохладой — лёгкий поток воздуха явно шёл оттуда. Значит, туда и пойду.

Не заметив никого поблизости, я вышел в коридор, подняв щит и меч. Двигался медленно, стараясь не шуметь и не наступать на собственную тень. Через минуту подошёл к перекрёстку, остановился и сосредоточился, пытаясь уловить направление сквозняка. Слева снова ощутился лёгкий холодок. Я повернул туда, напряг слух, вслушиваясь в любой подозрительный звук.

Так я шёл ещё минуты две, пока до меня не донёсся тихий, но отчётливый топот лап. Я тут же поднял щит, встал в оборонительную стойку и замер. Сердце отбивало бешеный ритм где-то в горле.

Противник не заставил себя ждать. Из-за поворота молниеносно выскочил волк. Нет, не волк — скорее дикобраз на четырёх лапах. Длинные шипы торчали по всему его телу, словно острые спицы, а из пасти свисали непропорционально длинные, узкие клыки. При резкой остановке его когти противно скрежетнули по камню, отчего меня передёрнуло.

Хищник медленно двинулся ко мне, рыча и скаля зубы. По коже пробежали мурашки, а спина покрылась холодным потом. Когда между нами осталось метров пять, зверь резко рванулся вперёд, прыгнув прямо на меня.

Мне едва хватило сил, чтобы не завалиться на спину от удара. Я сделал два неловких шага назад, чтобы удержать равновесие, чувствуя, как дрожат руки под весом щита. Надо уклоняться, а не принимать всё лбом. Если стану просто стоять и ждать, пока он меня измолотит — выдохнусь за пару минут.

Монстр после столкновения резко отскочил, будто на пружине, и отступил подальше — решил разогнаться для нового тарана.

Что это за тактика? Кто вообще обучал его такому? Бред какой-то…

Я приготовился. Замер, следя за ним. Волк снова сорвался с места, несясь прямо на щит. Я в последний момент успел сместиться в сторону, дыхание сбилось. Следующим же движением вонзил меч ему в бок. Раздался визг — резкий, пронзительный. Едва я выдернул окровавленное лезвие, как рядом со мной захлопнулась его клыкастая пасть, клацнув пустоту прямо у моей руки.

Я снова встал в защитную стойку, щит выставлен, меч наготове. Нужно было подождать. Лишний риск здесь — путь в яму с трупами. Волк тем временем чуть отступил, скаля зубы. Из раны на боку густо стекала тёмная кровь, медленно заливая каменный пол.

Прошло всего пару секунд, прежде чем зверь снова рванулся в атаку. Я приготовился принять удар в щит, но прозевал момент, когда он резко ушёл вниз и протаранил защиту снизу. Удар вышиб из-под меня пол. Я рухнул вперёд прямо на щит, и в то же мгновение ниже колена вонзились несколько длинных игл. Ногу пронзила острая, режущая боль, от которой я едва не закричал.

От удара щитом об пол меня едва не вырубило. Но в последнюю секунду я успел перевернуться, выставив щит перед собой, закрывая грудь и голову. Это спасло мне жизнь. Следующим мгновением тяжёлая туша волка обрушилась сверху, впечатав меня в каменный пол вместе с щитом. Воздух вышибло, дыхание стало рваться клочками.

Одним рывком я выдёрнул меч наружу и, собрав последние силы, всадил его в волка со всей яростью, на которую был способен.

Глава 4. Куда ветер дует.

Снова пронзительный визг — и волк, рванув головой, одним укусом раздирает мне кожу на руке. Всего пару сантиметров — и он бы отхватил её целиком.

Мгновение на решение. Я сжимаю рукоять, перехватываю меч и наношу резкий, короткий колющий удар. Клинок уходит точно в глаз.

Оглушительный, животный скулёж рвёт уши. Хищник дёргается в сторону, пытаясь уйти от меня, но заминка на пару секунд — это всё, что мне нужно.

Я подаюсь вперёд и наношу несколько быстрых ударов: один пронзает шею, другой — бок, третий скользит по рёбрам. Волк, наконец, приходит в себя и, запоздало спохватившись, отпрыгивает прочь, спасаясь от следующего удара.

Коридор наполняется влажным бульканьем и хрипом — зверь захлёбывается собственной кровью. От звука воротит, но в то же время… это даёт надежду. Я могу победить.

Пытаюсь подняться, но левую ногу пронзает резкая боль. Отступив к стене, я ползу назад, не спуская взгляда с умирающего монстра. Спиной упираюсь в камень, сажусь, позволяя себе на секунду выдохнуть. Щит и меч падают на пол. Руки дрожат, сердце бешено колотится.

Жив. Я жив. Если бы не щит, меня уже переваривало бы в брюхе этой твари.

Но что это вообще было? Ни одно животное так не нападает — без страха, без инстинкта самосохранения, тупо тараня щит снова и снова, словно загнанное, одержимое.

Отбрасываю мысли. Сейчас важнее нога.

С усилием разрываю порванную ткань штанов, разматываю бинты до бедра, используя уцелевшие участки как перевязочный материал. На левом колене расползается огромный, болезненно-лиловый синяк — я морщусь от одного вида.

Осторожно сгибаю ногу, помогая себе рукой. Раны от шипов ещё кровят, не слишком сильно, но неприятно. Хорошо, что не глубокие… но нечем обработать — вот что действительно напрягает.

Не хотелось бы подхватить какую-нибудь местную заразу.

Спирт и укол обезболивающего сейчас бы не помешали. Чёрт… всего лишь какой-то мутант, а нанёс мне столько травм, что теперь я почти не боец. Ещё повезло, что отделался относительно легко.

Закончив перевязку левой ноги, перехожу к правой — та пострадала меньше всего, что не могло не радовать.

Оказав себе первую помощь, беру меч и подползаю к трупу. Несколько секунд разглядываю мёртвую тушу, размышляя, стоит ли копаться в ней. Решаю, что клык мне пригодится хотя бы как трофей — память о том, что я выжил. Через пару минут возни я уже держу в руке массивный волчий клык.

Из бинта срезаю тонкую полоску ткани и быстро плету из неё толстую нить, в которую вплетаю клык, превращая его в импровизированный амулет. Я только поднял щит с пола, как с той стороны, откуда пришёл, послышались шаги.

Помянув всех чертей, собираюсь и ковыляю к перекрёстку. Добравшись до развилки, сворачиваю вправо — туда, где тянет холодным воздухом. Замираю, прислушиваясь. Спустя минуту раздаются влажные, чавкающие звуки — там, где я сражался с волком.

Вздохнув с лёгким облегчением, я как можно тише продолжаю путь по коридору.

Через некоторое время раздаётся истошный, пронзительный крик. Я вздрагиваю, замираю, слушаю. Всё стихает через пару секунд, и я снова ковыляю вперёд, в поисках выхода.

На перекрёстках приходится задерживаться чуть дольше, каждый раз выбирая направление по малейшим признакам. Крики умирающих мужчин и женщин раздаются всё чаще, но ни одного тела по пути мне не встретилось.

Но стоило подумать об этом — и пословица «помяни чёрта» сработала. За следующим поворотом я натыкаюсь на несколько обглоданных трупов. Один человеческий и два волчьих. Чуть в стороне валяется сломанный лук.

Проходя мимо останков, я почувствовал отвратительный запах — смесь крови, разложения и чего-то ещё, вязкого и кислого. Решив не разглядывать эту «анатомическую выставку» ближе, задержал дыхание и, прихрамывая, поспешил дальше, чувствуя, как возникает рвотный позыв, от одного лишь воспоминания о запахе.

Когда отошёл на достаточное расстояние, шумно выдохнул и продолжил вглядываться в коридоры, пытаясь найти путь к выходу.

Жаль, что лук оказался сломан. Пригодился бы — хотя бы возможность ранить врага издалека, а потом добить. Я хоть и не умею толком обращаться с луком, но лишний инструмент сейчас был бы только в плюс. Шансов выжить стало бы хоть немного больше.

Желудок напомнил о себе громким урчанием. Сколько я уже не ел? И сколько ещё тут бродить? Сейчас бы хоть чего-нибудь… Даже ту пресную кашу ел бы без разговоров.

Каждый новый человеческий вопль заставлял меня вздрагивать. Я всё чаще стал выглядывать из-за угла перед тем, как двигаться — лишь бы не нарваться на очередного мутанта или что-то похуже.

– Эй, постой! – вдруг раздалось позади.

Я вздрогнул так резко, что сердце едва не пробило грудь. Мгновенно развернулся, вскидывая щит перед собой. Руки налились тяжестью, дрожь пробежала от пальцев до плеч, а в голове на миг стало оглушительно пусто от всплеска паники. Собравшись, я заставил себя выровнять дыхание и заговорил.

– Чего тебе? – спросил я нервно, не сводя взгляда с незнакомца.

Парень стоял метрах в пятнадцати. В его руках — высокий овальный щит, очень похожий на мой каплевидный, только чуть пошире. В другой руке — копьё. Одет он был почти так же, как и я: грубая рубаха, штаны, кое-как подобранные элементы защитной одежды. Выглядел он так, будто тоже выживал в этом кошмаре, а не охотился на меня.

– Ты ведь идёшь, ориентируясь по ветру, да? – произнёс парень, стараясь говорить спокойно. – А путь держишь в ту же сторону, что и я. Поэтому предлагаю объединиться. Вместе шансов выжить больше. Остальные выжившие, скорее всего, тоже сбиваются в группы. Кто у них главный — понятия не имею, но я не хочу оказаться среди толпы идиотов. К тому же ты ранен, и тебе точно не помешает союзник.

Я прищурился, пытаясь понять, обманывает он или говорит искренне.

– Хорошее предложение, – признал я, – но где гарантия, что ты не предашь меня и не прикончишь при удобном случае?

Парень поднял свободную руку и сделал несколько резких движений в районе сердца, словно чертил в воздухе невидимый знак.

– Клянусь своей кровью, – сказал он серьёзно, – что не предам тебя и не причиню вреда. Пока ты сам меня не предашь и не нападёшь.

Я подумал ещё секунду и кивнул.

– Ладно. Идём. Стоять на месте всё равно опасно.

– Согласен. Как тебя зовут? – спросил он, подходя ближе.

– Артём. А тебя?

– Аренсис, но можно просто Арс. Так меня друзья звали. Пошли — монстры не будут нас ждать.

Он прошёл мимо, и я выдохнул.

Повезло, что Арс искал союзника, а не жертву… Иначе застал бы меня врасплох.

Вдохнув поглубже, я поковылял за новым напарником. Мы прошли ещё несколько перекрёстков, и вдруг до нас донеслись медленные, шаркающие шаги. Мы одновременно напряглись, подняли оружие и приготовились к встрече с тем, что ожидало нас впереди.

Из-за поворота вышел почти полностью обглоданный человеческий труп — по сути, оживший полуразвалившийся скелет. Он двигался медленно и вяло, пока не заметил нас своими пустыми глазницами, в глубине которых тлели два красных огонька. В обеих костлявых руках скелет сжимал длинные окровавленные кинжалы.

– Будь начеку, – тихо сказал Арс, хмурясь. – Это не простой мертвяк. Видишь символы на костях? Похоже, его либо недавно создали, либо все, кто умер в этих коридорах, поднимаются сами по себе. В любом случае, он опасен не меньше живого бойца.

– Понял. Тесним его с двух сторон. Ты справа, я слева, – отдал я команду, чувствуя, как внутри растёт напряжение. От этой твари можно ожидать чего угодно.

Арс коротко кивнул, и мы разошлись, выстраивая полукруг. Пока мы занимали позиции, скелет будто ожил — перешёл с ленивой походки на быструю, уверенную. Огоньки в глазницах вспыхнули ярче, сузились, и он уставился прямо на меня. От этого взгляда по спине пробежал холодок.

Чёрт… мне это совсем не нравится.

Сердце забилось вдвое быстрее, пальцы слегка задрожали, а в голове разлилась тревожная пустота. Когда между нами оставалось метров пять, скелет резко сорвался вперёд. Его скорость была такой, что я едва успел поднять щит.

Первый удар кинжала врезался в металл, звонко отскочив. Я попытался рубануть его по пояснице, но скелет отбил мой клинок, будто был живым фехтовальщиком. Следом последовал удар ногой по щиту.

Какого чёрта… такие удары для него неестественны!

Пинок оказался настолько мощным, что меня на секунду дезориентировало, но я, сглотнув паническое чувство, успел отступить, уходя от последовавшей яростной серии ударов.

Через десять секунд после начала боя в схватку, наконец, вступил Арс. Он метнулся вперёд и нанёс стремительный выпад копьём, целясь прямо в череп мертвеца.

Звон металла разнёсся по коридору — скелет отбил удар в последний момент, и наконечник лишь отколол маленький фрагмент кости. Чёрт… как он вообще успевает так быстро двигаться? Это просто нереально.

Нежить тут же переключилась на Арса. Следом обрушился новый шквал ударов — быстрые, резкие, невероятно точные. Скелет пинком попытался выбить Арсу стойку, затем нанёс пару встречных ударов кинжалами. Он реагировал на каждое движение моего напарника так же чётко, как живой опытный боец. Я понимал: долго Арс не продержится.

– Помогай! Он слишком силён! – выкрикнул Арс, едва избежав подсёчки, когда скелет прыгнул почти вплотную.

Я собрал волю в кулак и рванулся вперёд, целясь мечом в рёбра. Но скелет, словно предчувствуя мои действия, резко качнул корпус, и мой удар прошёл мимо.

В ту же секунду Арс нанёс новый колющий удар копьём. На этот раз он угодил прямо между рёбер. Древко дрогнуло, наконечник застрял внутри, ограничивая нежить в движениях и лишая прежней манёвренности.

Понимая, что это наш шанс, я замахнулся и со всей силы ударил мечом по его коленям. Последовал звон — такой, будто лезвие ударилось о камень. По руке прошла резкая, неприятная отдача, пальцы на мгновение онемели.

– Чёрт! Он что, из камня сделан!? – выдохнул я, отступая в сторону и опуская меч, чтобы дать руке немного прийти в себя.

Скелет тут же, словно обезумев, сделал несколько быстрых взмахов кинжалами, пытаясь достать и меня, и Арса сразу. Но благодаря застрявшему копью его движения стали чуть более угловатыми — и все попытки оказались тщетными.

– Бей его по ногам! Быстрее! – прокричал Арс, с трудом удерживая скелета, яростно рвущегося из-под контроля.

Я, вопреки его крику, зашёл мертвецу за спину и ударил мечом по черепу, а не по ногам, медленно, но уверенно раскалывая плотную кость. Скелет резко повернул голову ко мне — на все сто восемьдесят градусов. Я невольно опешил от такого зрелища. В ту же секунду его руки тоже вывернулись назад, как у паука, пытающегося ударить меня в обратную сторону.

– Да ты издеваешься!? Какого хрена!? – невольно рявкнул я, отступив на шаг от этих выкрутасов.

– Нужно избавиться от его рук! У меня есть идея! – крикнул Арс.

Идея не заставила себя ждать: Арс резко крутанул древко, рывком опрокинул скелета на пол и, прикрывшись щитом, придавил копьё ногами, намертво зажимая нежить.

Я попытался нанести несколько ударов по мертвецу, но он отбивал их с пугающей лёгкостью, даже лежа. Кости звенели, меч скользил — бесполезно.

Гадство. Я, конечно, могу долбить его мечом до посинения и рано или поздно что-нибудь раскрошу, но это займёт слишком много времени. А если…?

Засунув меч в ножны, я перехватил щит удобнее — так, чтобы при ударе мне случайно не снесло руки.

Кости у него могут быть крепкими, но суставы вряд ли выдержат прямой, мощный удар. Если получится хотя бы выбить ему оружие или ограничить подвижность рук, нам станет на порядок легче.

Я размахнулся, раскачивая щит, собирая максимум инерции… и со всего размаха ударил им скелета по грудной клетке, намереваясь раскрошить мерзавца в щепки.

Первый удар скелет отбил, но второй ему пришлось блокировать — и я воспользовался этим. Раз за разом обрушивая на него щит, ломая его и сбивая ритм, я давил, пока нежить вынуждена была отражать удары уже не нападением, а защитой. Несколько минут тяжёлого шквала и лязга металла спустя, сначала один кинжал отлетел в сторону, звякнув о каменный пол, затем — второй.

Запыхавшись, я едва удерживал щит. Руки дрожали, дыхание сбилось, в груди жгло огнём. Щит тяжело опустился на пол.

– Добивай! Бей по голове! – выкрикнул Арс, удерживая скелета прижатым копьём.

Я бросил щит, глубоко вдохнул, пытаясь хоть немного восстановить силы, и выдернул меч из ножен. Лезвие дрогнуло в моих истощённых руках, но выбора не было.

Я обрушил на него удар. Потом второй. И третий.

Каждый взмах сопровождался резким выдохом. Сначала скелет пытался защищаться: подставлял предплечья, перехватывал моё движение, отбивал часть ударов. Но вскоре, после нескольких точных рубящих атак, его руки буквально треснули в суставах и разлетелись — нежить лишилась возможности блокировать.

Теперь путь к черепу был открыт.

Я поднял меч над головой и со всей злостью, что кипела во мне с момента телепортации, вогнал его в кость. Череп оказался гораздо крепче, чем я ожидал: лезвие будто встречалось не с костью, а с обожжённой, плотной керамикой. Обломки летели в стороны, но мертвяк всё ещё пытался дергаться.

Мне пришлось остановиться на пару секунд, перевести дух, а затем добить его уже с новой силой.

Глухой хруст. В черепе пошла крупная трещина, затем вторая. Кусок верхней части черепной коробки наконец отломился, и наружу хлынула вязкая, чёрная, маслянистая жижа. Огонёк в глазницах дрогнул, стал тусклым… и медленно погас.

Скелет дернулся последний раз — будто облегчённо — и начал буквально рассыпаться в пыль. Кости осыпались на пол серым прахом, а под черепом растекалась зловонная лужа чёрной слизи.

– Фуу-у-у, да чтоб тебя! – Арс, схватив копьё, инстинктивно отпрыгнул назад, морщась от мерзкого запаха.

Я задержал дыхание и быстрым шагом последовал за Арсом, отступая на безопасное расстояние. Щит я, понятное дело, подхватил — помятый, едва державшийся в цельности, но всё ещё мой единственный щит.

– Молодец, справился, – хохотнул Арс, хлопнув меня по плечу так, что я едва не покачнулся. – А уж как ловко ты додумался забивать его щитом… Я аж пожалел бедолагу на секунду.

– Да уж, бедолага, – выдохнул я, чувствуя, как дрожат ноги и руки. – Главное теперь не нарваться на группу таких. Нас нашинкуют за минуту. Я уже выжат, как лимон.

Я тяжело выдохнул, пытаясь выровнять дыхание. Казалось, что сердце стучит прямо в висках.

– Согласен, – кивнул Арс. – Передохнём чуть-чуть и пойдём дальше.

Он направился к груде серой пыли, в которую превратился наш противник, и осторожно копьём выудил из неё два кинжала. Пару раз стукнул ими о каменный пол, стряхивая липкие остатки чёрной жижи, и вернулся ко мне.

– Держи, – он протянул один из кинжалов. – Запасное оружие никогда не помешает. Поверь моему опыту, лишнее лезвие может однажды жизнь спасти.

– Спасибо, – сказал я, принимая оружие. Кинжал оказался неожиданно удобным и хорошо сбалансированным. Я аккуратно закрепил его между ремешков на поясе, чтобы не потерять.

– Спасибо… Ладно, пойдём, пока не стало слишком поздно. Мы и так тут задержались, – сказал я, пытаясь собрать остатки сил. Мы тронулись дальше почти бегом: боль в моей ноге понемногу стихла, и я смог двигаться быстрее, хоть и прихрамывал.

Минут через пять наш путь снова пересёкся с мертвецом. На этот раз перед нами оказался совсем свежий зомби. Он шатался, словно пьяный, а из его разорванного живота торчали лоскуты плоти.

Внутри не было ничего, что можно было бы назвать внутренними органами. Их место занимала густая красная жижа, похожая на смолу, и прямо в центре этой мерзкой субстанции пульсировал светящийся шарик, будто живой.

Глава 5. Лабиринт.

– Это зомби… или мне кажется? – уточнил я, поднимая щит и выжидая, пока мертвец подойдёт ближе.

– Не знаю, о чём ты, – пожал плечами Арс. – Но этот выглядит не таким страшным, как тот скелет. Действуем по старой схеме. – Он сделал короткий взмах копьём, и мы начали заходить к зомбаку по бокам, словно охотники на крупного зверя.

Но едва мы оказались на расстоянии удара, зомби резко повернулся именно ко мне, зашипев так, будто узнал меня.

Да что ж такое… они что, сговорились? Уже второй раз всё внимание — на мне.

В следующее мгновение мертвец резко разинул пасть и с силой выплюнул ту самую красную жижу из своего разорванного живота. Я едва успел вскинуть щит, и густая кислотная масса шлёпнулась на металл, шипя и прожигая поверхность.

Щит тут же задымился и начал распространять отвратительный едкий запах.

– Чёрт! – выругался я, отступая назад и торопливо отбивая жижу о ближайшую стену. Шипение уменьшилось, но смрад никуда не делся — теперь он намертво въелся в мой единственный щит.

Пока я занимался спасением экипировки, Арс уже завершил дело. Он ловко подскочил к зомби, одним движением пробил ему голову, а затем — светящийся шарик в животе. После второго удара тварь рухнула как мешок тряпья.

– Слушай, – протянул Арс, глядя на меня с кривой ухмылкой, – у меня сильное подозрение, что на тебе какая-то метка-приманка. Все твари несутся именно к тебе, будто ты их главная добыча. С одной стороны — удобно, я могу атаковать спокойно. С другой — ну… берегись. Голова-то у тебя одна. Щит держи выше. – Он рассмеялся, глядя на мою перекошенную от вони физиономию.

– Аха… очень смешно. Учту, – буркнул я, помахивая вонючим щитом, и мы двинулись дальше.

Чем глубже мы заходили, тем чаще на пути появлялись красные кислотные слаймы. Они ползли по полу, плевались комочками и тянулись в мою сторону, будто тоже чувствовали мой «аромат». Я отвлекал их на себя щитом, а Арс в это время ловко прокалывал каждую дрянь копьём. Командная работа вышла на какой-то новый уровень… хотя мой бедный щит, покрытый пятнами, ямками и въевшейся кислотной вони, явно был со мной не согласен.

Спустя полчаса блужданий, слаймы наконец закончились. Их место заняли новые твари — ящеры, высокие, почти под два метра. Они передвигались на задних лапах, а передние, длинные как у орангутана, заканчивались когтями, способными разорвать человека пополам. Из пасти торчали ровные ряды острых клыков, словно кто-то специально отточил их до идеала.

– Слушай… может ну его к чёрту? – пробормотал я, не сводя глаз с одного из ящеров, который уже заметил нас. – Я сомневаюсь, что даже вдвоём мы справимся с таким чудовищем.

– Не боись. Мы справимся, – попытался успокоить меня Арс. – Главное — уклоняйся. Я прикрою.

Его слова прозвучали уверенно, но по моей спине пробежал неприятный холодок. Ни капли спокойнее мне не стало.

Ящер, изучив нас секунд пять, вдруг сорвался с места. И, как ни странно, побежал на всех четырёх, переходя в стремительный звериный галоп.

Мы с Арсом автоматически разошлись в стороны — схема была отработана: я отвлекаю, он — бьёт в спину.

Но этот монстр играл по своим правилам.

Не прошло и пяти секунд, как он влетел в меня всей массой. Удар был таким чудовищным, что меня впечатало сначала в собственный щит, а потом — в каменную стену. Перед глазами полыхнули яркие звёзды, мир качнулся, и во рту я почувствовал явный металлический привкус.

Грудную клетку сдавило так, будто на меня рухнула гора. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пальцы едва удерживали щит — я ухватился за него скорее инстинктивно, чем сознательно, и в последний момент успел упереться локтем в стену, чтобы не рухнуть.

Ящеру удар дался тоже нелегко — он замер, дезориентированный, покачнувшись. Но в себя он пришёл быстрее меня.

Он обрушился на меня серии яростных ударов. Рука, и так почти потерявшая чувствительность после тарана, просто не выдержала — щит вылетел из пальцев и грохнулся на пол.

Паника взорвалась внутри, холодом пронзив грудь. Страх стал таким реальным, что я почти физически ощущал, как он сжимает сердце ледяными пальцами, заставляя меня застыть на миг между жизнью и смертью.

Начиная паниковать, я беспорядочно пятился назад, чувствуя, как от страха дрожат ноги. Сквозь крепко сжатые зубы вырывалась злость вперемешку с отчаянием, а руки, будто живя собственной жизнью, стали размахивали мечом, лишь бы не подпустить ящера слишком близко.

Он бил быстро и яростно. Жёлтые когти, блестящие в тусклом свете, то и дело врезались в плоскую сторону моего меча. Каждый удар отбивал клинок в сторону, отдавая нарастающей болью в ладонь, в кисть, в предплечье — будто по мечу били молотом.

Силы таяли. Я чувствовал, как слабость подбирается под рёбра, как страх давит на грудь, сжимает горло.

Чёрт… у меня уже нет сил… как же я слаб! Я не хочу умирать. Тем более так!

– Арс! Твою мать! – выкрикнул я, почти захрипев от напряжения. Меч вот-вот собирался выскользнуть из ослабевших пальцев.

Ещё три удара. Ещё три вспышки боли в руке. И вдруг — резкий, пронзительный визг разорвал коридор.

Ящер, уже готовый броситься на меня добивать, резко дёрнулся и попытался развернуться. В его пасти смешался рык и болезненный хрип. Лапы дёргались в судорогах, пытаясь нащупать то, что глубоко вошло ему в спину.

Секунда… ещё одна… и чудовище медленно, тяжело, будто в замедленной съёмке, рухнуло набок. Пол громко гулко дрогнул под массой его тела.

Я стоял, тяжело дыша, руки бессильно обвисли. Только сейчас я понял, что все мышцы гудят, будто меня избили десяток раз.

Сзади раздался громкий, почти торжествующий смех Арса.

Его весёлость в этот момент лишь вызвала у меня вспышку раздражения.

– Думаешь, это смешно?! – сорвался я, чувствуя, как голос срывается на истеричную хрипоту. – Меня эта тварь чуть на шашлык не пустила!

Арс только шире улыбнулся.

– Главное, что ты жив! – произнёс он с такой чистой радостью, будто речь шла о какой-то удачной охоте, а не о моём почти случившемся конце. – Остальное не важно. Я же тебя спас, верно?

Он выдернул копьё из спины ящера с влажным чавкающим звуком и, даже не вытирая лезвие, присел осматривать ближайшую лапу, словно исследователь, нашедший диковинный экспонат.

– Конечно, не важно… когда это не тебя пыталось сожрать пару секунд назад, спасатель хренов, – проворчал я сквозь остатки злости и бушующего адреналина. Голос звучал хрипло, будто я кричал целый час. Усталый вздох сам сорвался с губ, и я практически рухнул к стене, позволив себе сползти вниз на холодный каменный пол. Меч выпали из рук, грохнувшись рядом.

Сил больше просто не было. Будто меня выжали как тряпку. Голод тоже давил изнутри — тупой, но постоянный, он лишь усиливал чувство измотанности.

Как же тяжело… я ведь реально мог здесь сдохнуть. Нужно успокоиться… вдох… выдох… жив… всё ещё жив.

Арс, будто и не было опасности, уже вовсю занимался чем-то своим: достал кинжал и целеустремлённо начал отрубать когти ящера. Честно говоря, зрелище было неприятное — хруст сочленений, мокрые звуки, куски плоти, которые он отбрасывал в сторону. А затем он аккуратно сложил когти в кучу, завернул их в бинт и, словно какой-то тропический шаман, повесил узелок себе на шею.

Выглядело это… странно. И немного мерзко. Но я лишь молча продолжал сидеть, подложив под себя щит для удобства, наблюдая за его вознёй сквозь полуприкрытые глаза.

Минут через пятнадцать, когда веки уже начали слипаться, и я почти провалился в дремоту, голос Арса вывел меня из едва зародившегося сна:

– Ты отдохнул? Если да, то пошли дальше. Думаю, мы уже близко к выходу.

Я нехотя разлепил глаза и скептически уставился на него. На секунду возникло острое желание послать товарища куда подальше, но усталость и здравый смысл подавили эту мысль. Ругаться — лишняя трата сил.

Скрючившись, словно старик после тяжёлого дня, я поднялся на ноги. Поднял меч и щит — мои верные, но сильно пострадавшие спутники. Щит выглядел особенно жалко: разъеденный слаймами, исцарапанный и надколотый когтями ящера, он всё ещё держался только чудом. Хорошо хоть дерево крепкое. Меч был в лучшем состоянии, но мелкие сколы и зазубрины покрывали клинок как дорожная карта.

Держать щит в руке хотелось меньше всего — рука гудела от ударов ящера. Поэтому я отмотал от бинтов длинную ленту и соорудил из неё импровизированную лямку на ручку щита. Закинув щит за спину, я почувствовал хоть небольшое облегчение и сделал несколько бодрых шагов…

И тут же вынужден был остановиться — Арс, увидев мою идею, вдруг тоже решил повесить свой щит через плечо. С таким старанием, будто готовился к параду, он начал сооружать себе такую же лямку.

Я только тяжело выдохнул и прислонился к стене, ожидая, пока он закончит возиться со своим «улучшением».

Наконец, когда его щит тоже занял место за спиной, мы синхронно двинулись дальше по коридору, и шаги наши эхом разнеслись по мрачным туннелям впереди.

Мы двигались куда осторожнее, чем раньше, выглядывая из-за углов и прислушиваясь к каждому звуку. Эхо коридоров приносило странные шумы — скрип, будто старые доски трутся друг о друга, и мягкий шелест листьев. Вскоре стало ясно, что местная живность сменилась: по проходам бродили человекоподобные деревья. Высокие, нескладные, медленные — как будто лесные великаны, потерявшие свою рощу и теперь бесцельно ходящие туда-сюда.

Каждый раз, услышав их шаги или скрип древесных суставов, мы замирали, прижимаясь к стене, и ждали, пока эта медлительная тварь проползёт мимо и скроется за поворотом. К нашему счастью, ни одно из них не свернуло нам навстречу, и это немного облегчало жизнь.

Мы миновали уже пять таких бродячих деревьев, когда чуть не нарвались на группу людей. Настоящих людей, не местных уродов. Увидев тени и услышив шаги, мы до предела тихо отступили назад — на предыдущий поворот — скрылись и замерли.

Здесь нет правил. Нет запретов. Нет гарантий. Идти знакомиться с кем бы то ни было — самоубийство. Особенно если они вооружены. Мы сами никому не доверяем — почему другие должны доверять нам? Услыхав, как пятеро неизвестных проходят мимо, я наконец осмелился выдохнуть.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мы попали в этот проклятый лабиринт. Ощущение времени давно потерялось. Нам не встретилось ни одной двери, из которых выпускали бы людей — как будто те исчезали после испытаний бесследно. Или их просто держали где-то глубже, куда нам ещё не дано попасть.

И стоило мне только об этом подумать, как на очередном повороте мы заметили широкие деревянные двери, встроенные прямо в каменную стену. Две массивные створки, плотно закрытые.

– Лишь бы это был выход… – простонал я, едва переставляя измотанные ноги.

Арс, будто не слышав моего отчаянного шёпота, осторожно подтолкнул дверь копьём, проверяя ловушки. Дверь подалась. Секунду прислушавшись и убедившись, что за ней тихо, он приоткрыл её шире и заглянул внутрь.

Через пару мгновений он обернулся ко мне — и по выражению его лица я всё понял ещё до слов. На лице друга сияло настоящее облегчение.

– Здесь соломенная лежанка и еда, – сообщил он с облегчением, почти победно. – Думаю, мы наконец сможем нормально отдохнуть. Я, если честно, умираю с голоду.

Я едва кивнул, и Арс уже почти впрыгнул в комнату, как будто боялся, что она исчезнет, если замешкается.

Комната оказалась небольшой, почти тесной, но после долгих переходов она казалась раем: соломенная лежанка, четыре аккуратно расставленные порции еды и запах — тёплой, настоящей каши.

Я вошёл следом, медленно, всё ещё не веря, что нам действительно дали передышку. Закрыв за собой дверь, я задвинул тяжёлый деревянный засов — едва ли не самый приятный звук за весь день.

Повернувшись к столу, я наконец позволил себе улыбнуться.

Тёплая, ароматная каша ждала меня.

Сегодня я точно никому не отдам свою порцию.

С облегчением опустившись на соломенную лежанку, я стянул с себя щит, отложил его в сторону, убрал кинжал и почти сразу набросился на тёплую ароматную кашу, загребая её кусочками мягкого хлеба. Мы ели молча, торопливо, будто боялись, что еда сейчас испарится или у нас её отнимут. Спустя каких-то пять минут первая порция исчезла, будто её и не было. Мы единодушно решили, что вторую лучше оставить на потом — после сна.

– Думаю… можно спать спокойно… дверь крепкая… – протянул Арс, лежа на спине. Он зевал так часто, что казалось, каждое слово вытягивается из него с усилием.

– Да… согласен… надо отдохнуть… – поддержал я, сам подавляя зевок. Я переставил оставшиеся припасы в дальний угол, чтобы случайно не опрокинуть их во сне.

Устроившись удобнее и собрав под голову кучку соломы, я наконец ощутил, как этот длинный, изматывающий день медленно отползает прочь. Заботы, страхи, усталость — всё растворялось где-то позади, словно мы бросили их за порогом вместе с оружием.

Мысли начали путаться, как нити старой пряжи, всплывали чьи-то лица, обрывки воспоминаний, смутные образы. Тело медленно проваливалось в долгожданное тепло сна, по коже пробежали мурашки, а на лице — даже во сне — появилась довольная, почти глупая улыбка.

Но всё резко изменилось.

В какой-то момент я словно оступился — провалился вниз, в пустоту. Мир вокруг вспыхнул ослепительным белым светом. Тело стало невесомым, без опоры, как будто я вообще лишился формы. Меня охватило странное недоумение — будто я внезапно оказался в чужом сне.

«Спокойное место… тихо… хорошо… Это сон? Или что-то другое?» – пробормотал я себе под нос, хотя не был уверен, что у меня вообще есть рот или голос.

Это было не похоже на мои обычные сны. В них мир менялся сам по себе, беспрерывно и хаотично: лес превращался в город, город — в вершину горы, гора — в комнату. И всё — в выцветших, почти чёрно-белых тонах. А здесь… всё было слишком ярко и слишком стабильно.

Ещё и странное чувство возникло в груди: приятное, тёплое, обволакивающее — что-то вроде умиротворения, какой-то глубокой внутренней тишины, которой мне так давно не хватало.

И я не знал, радоваться этому или пугаться.

Эх… вот бы после сна ничего не болело. Я уже так устал от всех этих мучений, травм, ударов, падений… и ведь здесь даже обезболивающих нет, чтобы хоть немного облегчить состояние. Только терпение да сила воли.

Я ещё немного поразмышлял о всякой ерунде — о доме, тёплой ванне, нормальной постели… О том, как было бы здорово проснуться и просто чувствовать себя человеком, а не ходячим мешком синяков. Но мысли быстро поплыли.

Сознание окутала густая мягкая тьма, голова начала чуть гудеть, а по груди расползся неприятный холодок, будто кто-то провёл по коже ледяным пальцем. Я даже успел слегка встревожиться… но разум уже отключался, будто кто-то перекрывал ему питание. И через мгновение я провалился в полную темноту.

– …ись, проснись же! – сначала голос был будто вдалеке, приглушённый, как через воду. Потом его стало слышно отчётливее. Следом пришла тряска за плечо.

– Сегодня выходной… отстань… – пробормотал я автоматически и перевернулся на другой бок.

Но почти сразу в голове мутно всплыли воспоминания о всех вчерашних приключениях, столкновениях и беготне по лабиринту. Сознание нехотя возвращалось, и я кое-как разлепил глаза.

Арс сидел надо мной, взлохмаченный, сонный, но уже собранный.

– Комната исчезнет через десять минут, – проворчал он, зевая так широко, что хрустнула челюсть. – Нас просто выкинет обратно в коридор, если сами не выйдем. Так что давай… просыпайся и доедим остатки.

– А… ага… – пробормотал я, всё ещё пытаясь понять, в каком я времени, месте и теле. Я сел, моргнул пару раз, приводя мысли в порядок.

Мы быстро расправились с холодной кашей и затвердевшим хлебом, запивая всё остывшим, немного кислым компотом. Пища заходила тяжеловато, но нужна была каждая крошка.

И вот уже под конец я вдруг понял одну странную вещь.

– У меня… ничего не болит. – Я замер с кружкой в руке и удивлённо уставился на Арса. Затем потрогал плечо, грудь, ребра, колено — там, где вчера буквально пульсировала боль. Согнул и разогнул ногу, ожидая привычный укол… но его не было. – Серьёзно… вообще не болит.

Я невольно выпрямился, проверяя себя ещё раз, словно боялся, что это иллюзия или ошибка. Но нет — тело ощущалось лёгким, целым, отдохнувшим, будто я не ловил удары когтями на меч, и не влетал в каменную стену.

Это было… чертовски странно. И пугающе приятно.

– Ну и отлично. Значит, сражаться сможешь нормально. Главное не покалечься снова. – Арс похлопал меня по плечу, уже заметно оживлённый и бодрый. Затем быстро начал собирать свои вещи, будто ночи кошмаров вовсе не было.

– Угу… – только и смог выдавить я, всё ещё не до конца веря, что моё тело действительно не болит. Прямо чудо какое-то.

Недолго думая, я последовал его примеру. Собрал свои немногочисленные пожитки: помятый щит, кинжал. Ножны с мечом я даже не снимал.

Арс осторожно приоткрыл дверь, выглянул наружу и, убедившись, что коридор пуст, жестом позвал меня.

Мы снова двинулись вперёд, по старому принципу: откуда дует ветер — туда идём и мы. Лишь бы это увело нас подальше от всего, что хочет нас сожрать.

Спустя какое-то время коридоры начали расширяться, а вместе с этим появились и новые «обитатели» — огромные, трёхметровые каменные големы. Их тела напоминали человеческие по форме, но у них не было головы — только гладкая каменная плита плечей, переходящая в массивные грудины.

– Если хоть один пойдёт на нас — сразу бежим назад, – тихо предупредил Арс, даже не пытаясь скрыть напряжение. – Им мы ничего не сделаем. Можем только сбежать. Ну… наверное.

Я молча кивнул. Звук их шагов нельзя было спутать ни с чем: слабый, глухой грохот, будто кто-то катил огромный валун по камню. Скрежет перемалывающихся плит в их суставах отдавался на зубах.

Приходилось ждать долго. Очень долго. Пока голем уйдёт достаточно далеко, чтобы рискнуть пройти дальше. Их ритмичные грохочущие шаги медленно стихали вдали, и только тогда мы двигались, стараясь не издавать ни звука.

На пути встретились ещё пять таких гигантов — одинаковых, как будто их отливали из одной формы. Реакции ноль, эмоций ноль, просто двигающиеся катастрофы.

И всё же… спустя утомительные, нервные полчаса метаний и пряток за углами, мы наконец добрались до конца коридора.

Там что-то было. Что-то отличное от бесконечной череды поворотов и монстров.

Наконец-то — мы добрались до конечной.

Перед нами возник тупик с массивной, будто вырубленной из единого каменного монолита дверью. И прежде чем мы успели что-либо сказать или даже обменяться взглядами, дверь тихо дрогнула и приоткрылась.

Из прохода вышла… мумия. Высокая, сухая, укутанная в длинную чёрную мантию, закрывающую всё тело. Лишь истлевшее, высохшее лицо и костлявые кисти рук оставались видимыми. В одной руке она держала странный, искривлённый посох, на вершине которого поблёскивал чёрный осколок — будто кусок затвердевшей тьмы.

Меня мгновенно охватил страх. Холодный, липкий, парализующий. Я напрягся настолько, что даже дышать старался медленнее и тише. Арс тоже застыл, и хотя он пытался сохранять видимость спокойствия, выдавали его дрожащий кончик копья и побелевшее лицо — наверное, такое же, как у меня.

Мумия заговорила не громко, но её хриплый голос будто скребанул по стенам:

– Путники… мир вам. Буду краток. Проход здесь платный. Не тратьте время пытаясь меня убить. Я сильнее даже тех каменных големов.

– Чем нужно платить? – сразу спросил Арс, явно понимая, что бой здесь — худшая из идей.

– Частями существ лабиринта. Когтями, зубами… внутренностями, – мертвец чуть повернул голову, будто рассматривая нас пустыми тёмными глазницами.

– Сколько нужно на одного человека? – уточнил Арс.

– Десять частей, размером не меньше половины моего большого пальца.

Новость была, мягко говоря, неприятная.

– Хорошо. У меня есть когти, – сказал Арс. Он быстро развязал свёрток, что висел у него на поясе, и бросил его к ногам мертвеца.

Свёрток упал почти рядом с ним, перекувырнулся и остановился. Мумия медленно наклонилась, подобрала его и начала перекладывать когти одной костлявой рукой в другую.

Как только первые попали ей в ладонь, они начали рассыпаться в серую пыль, оседая на каменный пол лёгким дымом.

Мёртвец тихо хмыкнул — звук был больше похож не на смешок, а на треск сухой коры.

– Плата принята. Можете идти. – произнёс мертвяк удовлетворённым, сиплым голосом и небрежно бросил на пол пустой свёрток.

Арс коротко кивнул, и мы медленно, почти крадучись, направились к открытой двери, выставив щиты перед собой.

Чем ближе мы подходили к проходу, тем сильнее начинал дуть ветер — холодный, свежий, будто манящий наружу. А мумия провожала нас тяжёлым, бесстрастным взглядом, похожим на взгляд сытого зверя, которому неинтересно продолжать игру.

Когда мы переступили порог и оказались в небольшой каменной комнате, будто отрезанной от остального лабиринта, я впервые за долгое время смог выдохнуть свободно. Давящее присутствие нежити исчезло, и я даже позволил себе мельком взглянуть назад — без прежнего животного ужаса.

Мертвец, не произнеся больше ни слова, чуть повёл костлявой кистью, всё ещё сжимавшей посох.

В тот же миг меня ощутимо толкнуло вперёд — словно невидимая рука подтолкнула в глубину комнаты. Дверь за нашими спинами захлопнулась с глухим ударом… и тут же растворилась, исчезнув, будто её никогда и не существовало.

###

Прошу простить за сильную задержку, работаю теперь по двенадцать часов, пять через два, сложновато брать себя в руки, но я стараюсь. Спасибо за понимание, надеюсь глава вам понравилась, в дальнейшем планирую делать главы немного длиннее, всем добра)

###

Главу смогу выпустить не раньше чем через несколько месяцев, в связи с ежедневным днем сурка, эх.

###

И снова я, августовский отпуск пролетел незаметно.

Всё так же борюсь с ленью, и всеми остальными проблемами, отредактировал первые две главы, немного отполировал некоторые моменты, даже переделывал немного.

Теперь буду писать черновую третью главу. С этой работой (на заводе) уже забыл то чувство когда начинал писать эту книгу, неделя проходит одинаково и быстро, проснулся, поел, пошел на работу, +-10 ч на ногах за станками, обратно домой спать, и снова по кругу. Часто приходят мысли о бессмысленности всего, усталость берёт своё - 18.08.24. Побольше сил и терпения мне.

P.S. - отредактировано снова) 14.11.25

Глава 6. Колизей 1.

От неожиданного толчка я не успел удержать равновесие и, запутавшись в собственных ногах, рухнул на бок.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спросил Арс, подойдя ближе.

– Да нормально, блин. Мертвец палкой махнул — вот я и отлетел как тряпичная кукла. – буркнул я раздражённо, поднимаясь.

– Ну, раз жив — уже хорошо. Кстати… – Арс кивнул вперёд. – Там ещё одна дверь. Как думаешь, что за ней?

– Чёрт его знает. Но путь тут явно один. – я осторожно поднялся, отряхнул одежду и шагнул ближе.

И тут разнёсся резкий, громкий, почти оглушающий голос, будто говорящий прямо из воздуха:

– Участники испытаний! Вас осталось пятьдесят два. Поэтому начинается дополнительное испытание! Один против всех — все против одного! Условия простые: только десять выживших смогут продолжить путь и жить в новом мире. Удачи на арене!

Голос прозвучал с таким энтузиазмом, будто объявлял начало праздника, а не массовое побоище.

– Похоже, мы пришли последними… – задумчиво произнёс Арс, всматриваясь в дверь.

– Угу. Пойдём, нечего тянуть. – я потянулся к ручке, но не успел коснуться — дверь растворилась у меня перед носом, будто её и не было.

За ней открылась огромная арена — песчаный круг, окружённый высокими стенами и трибунами. Она была пугающе похожа на ту, из которой я когда-то сбежал от мага и его «сада».

Я сделал шаг вперёд, но Арс резко схватил меня за плечо и остановил.

– Не торопись. Держимся вместе. Здесь наверняка есть лучники — могут попробовать снять нас сразу. Тут намного опаснее, чем кажется на первый взгляд. – предупредил он.

Молча кивнул ему и, сделав вдох, ступил на песок колизея. Иного слова для этого места у меня не осталось.

Я стоял на самом краю арены, усыпанной холодным, ещё влажным песком, который прилипал к подошвам и чуть вяз в неровностях. Высокие стены отделяли поле от зрительских трибун, уходящих многоярусными кольцами вверх. За ними, вдоль самой кромки стены, тянулись изящные белые колонны, придавая месту какой-то торжественный, почти храмовый вид. Над всем этим, в самом центре каменного купола, парил огромный ослепительно яркий шар — будто искусственное солнце, сияющее так сильно, что от его света начинали слезиться глаза.

– Впечатляет… – тихо протянул Арс, подойдя ко мне и оглядывая пространство. – Арена огромная. До противоположного края… ну, шагов пятьсот, не меньше. Смотри, остальные выжившие тоже выходят. – Он замолчал на несколько секунд, потом резко напрягся. – Артём… справа от нас кто-то подозрительный. Кажется, человек.

Я повернулся туда, куда он указал, и всмотрелся в дальний сектор и заметил, как к нам стремительно несётся огромный, чернокожий, мускулистый мужик. Он был почти голый — только набедренная повязка — а в руках держал настоящее бревно, обтёсанное до состояния дубины. Такое можно было считать оружием массового поражения: удар им по незащищённому месту гарантированно ломал кости.

И этот гигант бежал прямо на нас, даже не скрывая намерений.

– Он псих?! Арс, бежим! – я едва не выругался вслух, потому что иначе как безумцем этого субъекта назвать было трудно. Не собирался же он радостно вступать к нами в команду — здесь никто не был настолько дружелюбным.

Арс сорвался с места мгновенно, как будто его толкнуло. Он бросился в сторону, подальше от несущегося на нас громилы. Я последовал за ним, не раздумывая ни секунды. Под ногами тут же предательски заскрипел мокрый песок — он проваливался, цеплялся, сбивал ритм, и это заставляло сердце колотиться ещё сильнее. Бежать по такой поверхности было мучительно тяжело, особенно когда знаешь, что сзади несётся кто-то, способный размазать тебя по песку одним махом.

Впереди, метрах в ста пятидесяти, я заметил довольно крупную группу — человек десять. Они держались кучно, вооружённые мечами, копьями и даже парой луков. Вид у них был решительный, организованный — явно не те, кто будет долго раздумывать, увидев нас.

И мы бежали прямиком к ним.

Я изо всех сил стараюсь не отставать от бегущего впереди Арса, заставляя ноги работать быстрее, чем они хотят. Песок рыхлый под подошвами, мешает разогнаться. Отряд, к которому мы мчимся, скорее всего даже близко нас к себе не подпустит — в лучшем случае просто проигнорирует, сосредоточившись на настоящей угрозе. Я лишь надеюсь, что, увидев чёрного громилу за нашими спинами, они решат заняться им, а не нами. Может, этот монстр переключится на их группу… а может, и нет. Но шанс выжить всё же есть.

Мысли обрываются, когда за моей спиной раздаётся тяжёлый, утробный топот — слишком быстрый, слишком близкий. Я резко оглядываюсь, ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть: чёрный гигант почти настиг меня. Сердце рвёт грудь изнутри. Оглядываюсь ещё раз — и замечаю движение его плеча, ту самую опасную амплитуду, после которой обычно что-то ломается. В груди будто что-то сжимают ледяные пальцы.

– Мясооо! – прорычал он так, что у меня в животе всё оборвалось.

От ужаса меня буквально пробирает до костей; голову будто выморозило изнутри, а сознание стёрлось до голой паники. На долю секунды всё вокруг стало смазанным, будто мир ушёл под воду. И в этот миг, сам того не осознавая, я резко бросаюсь вправо.

Удар проходит по касательной — затылок обдаёт ослепляющей вспышкой боли, будто в голову врезали кирпичом. Меня мгновенно разворачивает, ноги путаются, земля резко оказывается там, где секунду назад был воздух, и я с силой падаю на песок. Из лёгких вышибает весь воздух; руки едва удерживают оружие. Голова и грудь ноют так, будто внутрь вставили раскалённый стержень.

Несколько секунд я не могу даже вдохнуть. Паника глухо толкается в сознание: если сейчас не встану — он меня просто раздавит.

В отдалении раздаётся тяжёлый удар, сопровождающийся глухим, болезненным вскриком. Затем — топот гиганта, удаляющийся мимо меня. Похоже, он промчался дальше, переключившись на новую цель. Не приходится гадать, кому прилетела дубина на этот раз — вариантов немного.

Я с трудом поднимаюсь, встаю на одно колено и поворачиваюсь туда, куда унеслось чёрное чудовище. Песок липнет к коже, в ушах звенит, но я заставляю себя сфокусироваться.

Нужно понять, кто теперь лежит на земле — и останется ли у нас хоть какая-то возможность выжить.

Арс тоже поднялся на одно колено, как и я, но держал перед собой только щит. По его левому плечу медленно растекалось тёмно-красное пятно — кровь просачивалась сквозь ткань. Чёрный громила, не сбавляя скорости, добежал до него и с ходу впечатал ногой прямо в щит. Удар был таким сильным, что друга отбросило метров на пять в сторону отряда; он пролетел по воздуху, перекувырнулся через голову, шлёпнулся на песок — и остался лежать неподвижно.

– Мля-я-я… – вырвалось у меня. Я не мог поверить, что только что увидел.

Монстр подобрал свою дубину, там, где только что был Арс. Словно не замечая того, кого только что отбросил, бросился дальше — прямо на тот отряд, к которому мы так и не успели добежать. Оттуда раздался пронзительный, прорывающий шум арены крик: кто-то громко раздавал команды. Люди мгновенно рассосались, расходясь в стороны, пытаясь окружить противника. Те, что стояли ближе всего к центру, резко отступили, уводя чудовище вперёд, чтобы дать своим товарищам шанс ударить с тыла.

Я сглотнул и заставил себя дышать ровнее. Медленно, очень осторожно начал отступать в сторону, откуда мы пришли. К Арсу я даже не стал подходить — после такого удара ему уже не помочь. Подползать под дубину ради мёртвого — значит лечь рядом. Прости… земля тебе пухом…

Шум вокруг набирал обороты. Лязг металла, крики, вопли — человеческие и совсем не человеческие — сливались в гвалт, от которого хотелось прижать уши. Я оглянулся: вокруг шли сражения, группы людей сталкивались, бросались друг на друга и разбегались. Нужен отряд. Любой. Или хотя бы место, где можно переждать и не получить стрелу в спину.

Чем меньше я буду привлекать внимание, тем дольше проживу. Нужно следить за всеми вокруг и держать дистанцию — мораль у многих здесь, скорее всего, заканчивается там, где начинается страх за собственную шкуру.

Первые несколько минут я просто наблюдал, стараясь не высовываться. Гиганта уже неплохо потрепали — он замедлился, его спина была иссечена ударами. Это немного радовало… насколько вообще может радовать что-то на фоне того ада, который творился вокруг.

Краем глаза я уловил движение со стороны нашего входа с Арсом. Повернув голову, увидел, как на песок выбегают трое отвратительных лысых существ ростом чуть выше моего пояса — уродливые, точно вылезшие из ночного кошмара. Похожи на гоблинов, но куда мерзее: кожа грязно-серая, будто покрытая пеплом, глаза полностью чёрные, без отблеска жизни, нос вытянут и приплюснут, как у шимпанзе, а маленькие кривые уши торчат в стороны.

На них болтались бесцветные коричневые тряпки, напоминающие гнилые мешки с прорезями. В руках — шипастые палицы, а на лицах застыла хищная, кривобокая ухмылка, от которой меня передёрнуло.

От одного их вида меня пробило на омерзение, смешанное с тревогой. Лицо само скривилось в гримасе отвращения.

Средний гоблин вдруг радостно заверещал на чуждом, резком языке, и двое других тут же разбежались по сторонам, мерзко хихикая. Тактика была очевидна. Я быстрым шагом отошёл к ближайшей стене, чтобы никто не подобрался сзади. Добравшись до неё прежде, чем меня успели окружить, я принял оборонительную стойку, решая, как отбиться от этой троицы.

Долго ждать не пришлось — гоблины, шустрые и лёгкие, сомкнули кольцо вокруг меня и, визжа как больные, рванулись в атаку сразу втроём.

Щитом я перехватил удар первого, рванувшего слева. Двух остальных пришлось сдерживать мечом, отмахиваясь и не давая им зайти под более выгодным углом. Те, к несчастью, успели блокировать мой выпад своими палицами и отскочить назад на несколько шагов.

Похоже, быстро они поняли, что лёгкой добычи из меня не выйдет. Гоблины начали возбуждённо орать друг на друга, словно перекрикиваясь и пытаясь договориться о новом манёвре.

Заметив подходящий момент, я рванулся вперёд — к тому самому гоблину слева. Уродец коротко, пронзительно взвизгнул от неожиданности и дёрнулся для удара, но я оказался быстрее: ударил его щитом, сбивая с ног, а затем вонзил меч в живот. Крик, который он издал, был настолько пронизывающим, что перекрыл даже общий гул боя вокруг.

Я выдернул меч — и в ту же секунду в щит сбоку врезались два тяжёлых удара. Оставшиеся гоблины навалились на меня одновременно, яростно, без передышки. Я едва удерживал равновесие, прижимая щит к боку и уходя в глухую оборону, стараясь отслеживать каждую вспышку их движений, любой замах.

Бой только начинался.

Чёрт! Таким темпом они быстро меня вымотают. Нужно что-то придумать. Оглушить их щитом — слишком рискованно, а рука уже гудит от усталости. Придётся пойти на риск и ударить мечом.

Я слегка сгибаю колени, принимаю более низкую стойку и прячу меч за щитом, чтобы скрыть направление удара. Дождавшись очередного размашистого удара второго гоблина, резко делаю рывок вперёд, отбивая щитом замах первого и одновременно нанося колющий удар по второму.

Острие меча с силой прорывает его грудь — и инерция рывка заставляет меня буквально протаранить уродца насквозь. Гоблин сдавленно взвизгивает, спотыкается и падает на спину, утягивая клинок за собой.

Прикрываясь щитом от оставшегося нападающего, я дёргаю меч вверх и в сторону. Приходится приложить усилие — раненый гоблин захлёбывается кровью, выгибаясь в агонии. Я отступаю от него на пару шагов, переводя взгляд на последнего. Теперь должно быть проще… если не расслабляться. Чёрт их знает, на что они способны, когда прижаты к стене.

Но я не успеваю сделать и шага — третий гоблин вдруг начинает громко хрипеть, его дыхание становится прерывистым, мускулы вздуваются, а на морде появляется звериный оскал. Он визжит так, что у меня звенит в ушах, и в ярости бросается в атаку.

Удары по щиту становятся тяжелее, резче, и от такого натиска меня начинает медленно, но верно оттеснять назад. Чёртов уродец! Нужно подловить момент, пока руки ещё держат щит.

Отступая шаг за шагом, я наконец чувствую стену за спиной. Привстав и уперев одну ногу в камень для устойчивости, я замираю, выжидая очередной сильный удар в щит. Как только он прилетает — я делаю резкий рывок вперёд всем телом.

Гоблин с визгом взлетает в коротком нелепом полёте, от души крякнув прямо мне над ухом.

Матерясь на гоблина из-за звона в ухе, я подбегаю к валяющемуся уродцу и наношу рубящий удар по животу. От поднявшейся вони и истеричного визга умирающего монстра меня тут же начинает подташнивать. С трудом удержав рвоту, делаю резкий выдох и поспешно отступаю подальше, жадно втягивая более-менее чистый воздух.

Немного придя в себя, я обращаю внимание на первого гоблина — серьёзно раненого, но ещё живого. Возможно, он скоро сам умрёт… но оставлять недобитка я не собираюсь. Придётся помочь ему прекратить мучения.

Постояв в нерешительности, всё же подхожу к гоблину. Он лежит на боку, корчась от боли, и смотрит куда-то в пустоту — будто даже не осознаёт моего присутствия. Я поднимаю меч для удара, но внезапно замираю. Какое-то давящее ощущение, что то сдерживает руки, не позволяя опустить клинок.

Он же монстр. Нельзя его жалеть! Будь я на его месте — они бы меня уже прикончили. Ну же… добей его! Нельзя оставлять врагов в живых. Даже если он умирает, это ещё не значит, что не утащит тебя за собой. Это даже не та чёртова курица, которую я в детстве не смог зарубить!

Стиснув зубы, я наконец собираюсь с силами и одним точным движением отрубаю ему голову.

Тяжело выдохнув, оглядываюсь по сторонам в поисках возможных незваных гостей. Шум сражения постепенно стихает: люди сбились в три крупные группы и уже более уверенно добивают оставшихся монстров.

Вспомнив об Арсе, я поворачиваюсь в его сторону и пытаюсь разглядеть, всё ли с ним в порядке. Издалека заметить детали сложно, поэтому я быстро иду к нему, стараясь следить за каждым силуэтом вокруг. Недалеко от Арса лежат два человеческих тела и орк. Его группа не видна поблизости, значит, скорее всего они присоединились к одной из общих… по крайней мере, я очень на это надеюсь.

Доковыляв до Арса, я медленно опускаюсь на одно колено и прощупываю пульс на его шее. Пульс есть. Он жив.

– Арс, Арс, ты как? Встать сможешь? – обеспокоенно трясу его за руку.

– Артём?.. Ты уцелел... а мне не повезл… – прохрипел он и тут же закашлялся, прикрывая рот покалеченной рукой.

– Чёрт… ты кашляешь кровью… – растерянно произношу я, не зная, что делать.

Откашлявшись, Арс продолжает, еле переводя дыхание:

– Артём… помоги мне… Я не знаю, сколько протяну… Пожалуйста, не дай никому меня добить… И возьми моё копьё. Оно тебе нужнее…

– Хорошо. Я сделаю, что смогу.

Я поднимаюсь, подхожу за его копьём, лежащим неподалёку, возвращаюсь обратно и вновь оглядываюсь по сторонам.

На арене всё ещё кипит бой. Люди продолжают сражаться с монстрами, которых мы встретили по пути сюда. Только големов и ящеров не видно.

И тут меня осеняет. В фильмах герои иногда выживали, притворившись мёртвыми. Вроде бы на меня никто не смотрит… но для страховки можно и разыграть сценку.

Я аккуратно оседаю на одно колено, а затем падаю всем телом на песок, располагаясь так, чтобы видеть большую часть арены. Делаю вид, что рухнул без сил.

– Артём? Что случилось? – прохрипел встревоженный Арс.

– Всё нормально. Просто прилёг отдохнуть. Так меньше внимания привлеку, – шепчу ему и продолжаю следить за происходящим.

Тем временем группы бойцов методично добивают монстров, один за другим. Они уже действуют почти как единое целое, теряя по одному раненому человеку ради нескольких убитых тварей, и с каждым мгновением сражения становятся всё более контролируемыми.

Спустя какое-то время добили последнее непонятное существо — издалека я так и не смог разглядеть, кто это был. Люди ощутимо расслабились и начали постепенно оттаскивать тяжело раненых к стене. Затем, расходясь по арене, проверяли лежащих на земле — искали тех, кто ещё может быть жив.

Чёрт… Так ведь они и до нас дойдут. А раненых, если их слишком много, могут в худшем случае добить, в лучшем — просто попытаются защитить, но я не хочу проверять. Их много, я один. А о людях я знаю достаточно, чтобы лишний раз им не доверять.

– Арс, как думаешь, что ждёт раненых, если в живых осталось больше сорока человек?

– Наверняка добьют… Никто не станет рисковать собой ради кого-то… Особенно сейчас. – прохрипел он, снова закашлявшись. – Я… боюсь, что ты добьёшь меня…

– Понимаю тебя прекрасно. Но убивать тебя я не собираюсь. Иначе чем я отличусь от тех монстров, что на нас нападали? Ты мой друг в этом чёртовом мире. И будешь им до конца. – стараюсь говорить спокойно, чтобы его успокоить.

Повисло тяжёлое молчание. Я вновь переключаю внимание на людей. Те уже собрали всех раненых в одном месте. Через пару минут рядом с ними образовались две большие группы. Затем среди них началась суета: кто-то громко возмущался, некоторые раненые даже поднялись, ощетинившись оружием. Похоже, люди разделились на два лагеря.

Неожиданно вспыхнуло сражение — раздались болезненные вопли, звон металла, ругань.

И в следующую секунду рядом прогремел оглушительный удар, словно что-то огромное обрушилось на камень. За грохотом последовал свирепый рык неизвестного чудовища. Все звуки схватки мгновенно стихли. Я резко обернулся и заметил выбитые ворота примерно в тридцати метрах слева от нас…

Наружу, ломая остатки ворот, вылезал высокий серый тролль с уродливой мордой, больше похожей на обезьянью. Из одежды на нём была лишь набедренная повязка из грубой, свалявшейся шкуры какого-то зверя. От одного его вида у меня затряслись руки. Я едва сдержался, чтобы не выдать себя каким-нибудь комментариям, слишком уж нелепо и жутко он выглядел. Но потом до меня дошло: мне вообще не до смеха.

Осознавая всю безвыходность ситуации, я вновь прижимаюсь к песку, притворяясь трупом. Участвовать в ещё одном побоище я не желал всеми фибрами души. Тем более, когда передо мной стоит огромная туша ростом метра четыре, если не больше. Сражаться с ним — это уже не безрассудство, это гарантированная смерть. Я и так едва справился с гоблинами, а тут… Да у меня шанс только на прямую дорогу к праотцам, да ещё и в красивой луже собственной крови.

Тем временем тролль, полностью высвободившись, заревел и ринулся на толпу перепуганных людей. Дальше началась настоящая мясорубка: люди в панике разбегались кто куда, а тем, кто не успевал отскочить, не везло вдвойне — их разметало в стороны, словно тряпичных кукол, под чудовищными взмахами тяжёлых лап монстра.

Разделившиеся ранее группы спешно перегруппировались в нестройные, но уже более плотные ряды. Щитоносцы выставили щиты, а за их спинами встали лучники и копейщики. К ним, пошатываясь, присоединились раненые бойцы, пережившие первую волну, — каждый понимал, что вместе у всех хотя бы появляется шанс выжить.

Лучники отчаянно пытались попасть троллю в глаза, но большая часть стрел либо пролетала мимо, либо рикошетила от плотной, как камень, серой кожи. Копейщики держались за щитоносцев, помогая им выдерживать давление и одновременно нанося контрудары. Командир перемещался среди лучников, громко выкрикивая команды, и слаженность отряда на глазах росла — страх превращался в дисциплину.

В этот момент один из мечников, видимо решив, что удача любит отчаянных, отделился от группы. Пока тролль разрывал на части двух несчастных, мечник ловко зашёл ему за спину, и через мгновение раздался гортанный, полный боли рык.

Тролль дёрнулся, рухнул на одно колено и яростно развернулся в сторону смельчака…

###

Спасибо всем за терпение если кто ждал, следующая глава в процессе, и на этот раз не придётся так долго ждать, стараюсь в день вкладываться по 500-1000 знаков, ради вас мои дорогие читатели, спасибо вам) P.S - Отредактировано)

Глава 7. Колизей 2.

Огромная лапа чудом не снесла голову смельчака — лишь задела макушку, заставив его судорожно взвизгнуть и инстинктивно пригнуться. Парень быстро отступил, петляя и уклоняясь от тяжёлых размашистых ударов тролля, который уже полз на четвереньках, буквально грызя воздух от бешенства. И что хуже всего — мечник мчался прямиком в мою сторону.

Чёрт! Не сюда! Беги к своим, идиот! Мне тут нечем прикрывать тебя!

К счастью, он довольно быстро понял, что выбранное направление — ошибка, и начал уходить в сторону, постепенно сворачивая обратно к своей группе. Я выдохнул так сильно, будто всё это время не дышал, провожая взглядом тролля, который всё ещё рвался за ним.

Я тихо пояснил Арсу, что опасность пронеслась мимо, стараясь успокоить дрожащего от боли друга, и снова уткнулся взглядом в поле битвы.

Тем временем мечник добрался до своих, и бойцы плотным кольцом сомкнулись вокруг тролля. Но сдерживать удары не получалось почти ни у кого: каждый взмах монстра разбрасывал людей, как будто он крушил хлипкие деревянные манекены. Те, кого отбросило на песок, больше не поднимались. А тем, кто ещё оставался в сознании, но с переломанными конечностями, везло ещё меньше — они лишь ждали своей очереди умереть.

Людей становилось заметно меньше. Раны на теле тролля множились, но ярость только усиливалась. Наконец кому-то из лучников удалось попасть в глаз монстра, и тролль истошно заревел, теряя над собой остатки контроля. В следующие несколько секунд половину отряда попросту разметало по арене, как листья под порывом урагана.

Оставшиеся, отчаянные и злые. Трое из них решились на безумный шаг — они вскочили троллю на спину. Толстая шкура рвалась с трудом, но бойцы отчаянно прорубались к жизненно важным точкам. Монстр выгибался, смахивая с себя людей, но те держались. После нескольких попыток на его спине остались только двое из троих.

И внезапно тролль рухнул назад, всем телом, пытаясь раздавить тех, кто сидел у него на загривке. Один из воинов успел сгруппироваться и выкатился в сторону, а второй — нет. Лапы монстра захлопнулись, как капкан, раздавив несчастного. Взрыв крови окатил ближайших. Тролль, поднимая тушу, швырнул искорёженное тело вверх, и оно пронеслось над ареной, с влажным хрустом врезавшись в стену, размазывая по камню кровавые ошмётки.

Кто-то из людей дико взревел, теряя остатки рассудка, и бросился на монстра в лобовую атаку. За ним ринулись ещё пятеро — будто стая отчаявшихся хищников. Их удары были яростными, стремительными, один за другим пронзая толстую плоть. Тролль, не пытаясь больше обороняться, рванулся вперёд, сминая двоих в кровавое месиво и отправляя остальных троих в воздух.

В его шее остался торчать клинок одного из смельчаков. Серый гигант захрипел, на мгновение остановился, схватил рукоять и выдернул меч — из раны хлынула чёрная кровь, бурным потоком стекающая по груди.

Оставшиеся четверо бойцов не стали добивать его. Они лишь отступили подальше, позволяя ране делать за них всю работу. Тролль шатался, истекал кровью, и с каждой секундой становилось очевиднее: он долго не протянет.

Монстр попытался броситься на оставшихся людей, но резко пошатнулся — силы покидали его так стремительно, будто изнутри разъедало ядовитое пламя. Лапы подогнулись, тяжёлое тело осело, и тролль, рыча как раненый зверь, попытался доползти до ближайшего воина. Его движения становились всё медленнее; вот он вытянул руку, вот слабо подрал песок когтями… и наконец массивная голова тяжело упала на землю.

Наступила мёртвая тишина. Пиррова победа. На ногах держались всего четверо — израненные, в пыли и крови, едва сохранившие человеческий облик. Ещё двое сидели, привалившись к стене, судя по движениям — пытались оказывать себе первую помощь. Остальные лежали там, где их застал бой: кто-то ползал, оставляя кровавые следы, кто-то хрипел и скулил от боли. Таких оставалось около семерых. Остальные… скорее всего, уже отправились к праотцам.

– Арс, ты как? – тихо спросил я, наблюдая за полем кровавой бойни. – Похоже, всё закончилось. Думаю, скоро мы выберемся отсюда.

– Жив ещё… – прохрипел друг, с трудом цепляясь за дыхание. – Надеюсь… ждать придётся недолго…

Он сипло выкашлял густой сгусток крови. От одного только звука этого хрипа меня прошиб мороз.

Прошло несколько томительных минут, прежде чем уцелевшие бойцы начали подходить к лежачим телам. И тут стало ясно: они не собирались никого спасать. Одни рубили головы, как дровосеки колют чурбаки, другие методично пронзали шеи копьями. Никто не проверял, жив человек или нет — добивали всех подряд.

Двое раненых у стены встрепенулись, медленно поднялись и встали рядом, держась друг за друга, выставив оружие. Они понимали: к ним могут подойти в любую секунду.

Минут через десять методичного умерщвления раненых, четверо подонков обошли стороной этих двоих — видимо, не желали связываться с теми, кто способен дать отпор. Вместо этого они направились в нашу сторону. На их пути, чуть сбоку, лежали изуродованные тела, покалеченные чёрным орком. И среди них могли быть ещё живые. Это не имело значения для этих палачей.

Четвёрка ублюдков дошла до тела орка и с тем же бездушным усердием принялась добивать оставшихся, кто ещё мог подавать признаки жизни. Копья и мечи работали как мясницкие ножи. Закончив расправу, уроды двинулись прямо ко мне.

Чёрт! Почему не объявляют окончание испытания!? Они же сейчас доберутся и до меня!

Твари!

Я резко вскочил, щит вцепился в руку словно сам, затрещали напряжённые суставы. Я поднял его перед собой, готовясь биться до последнего. Руки задрожали, сердце рвалось наружу от смеси паники и ярости.

Четверо против одного. Несправедливо. Надеяться почти не на что.

Я быстро оцениваю ситуацию — может, добегу до тех двоих у стены? Вместе у нас был бы шанс. Но тогда они точно прикончат Арса. Чёрт… чёрт!

Я ощутил, как холод страха скользит по позвоночнику, и всё же крепче сжал рукоять меча.

Я заставляю себя глубоко вдохнуть, собираю расползающиеся мысли и медленно двигаюсь им навстречу, стараясь выглядеть уверенно, хоть внутри всё стыло от ужаса. В голове лихорадочно перебирались варианты.

Один копейщик. Один мечник-щитоносец. Один громила с двумя топорами. И ещё один — ловкач с парой кинжалов.

Если дать страху прорваться наружу — они разорвут меня без разговоров. Чёрт… Возьми себя в руки! Нужно показать себя сильнее, чем есть. Может, солгать, будто убил орка. Попробовать договориться. Или обмануть и ударить первым…

– Вам бы лучше пойти отдохнуть, – начал я нейтрально, пытаясь не сорваться на фальцет. – Дождаться окончания состязания. Осталось ждать ещё полчаса.

Я остановился метрах в десяти от них, держась спокойно, будто говорить с ходячими мясниками — обычное дело.

– Откуда ты знаешь о времени? – спросил копейщик. Голос с лёгким восточным акцентом, холодный, как у человека, привыкшего давить сомнения в зародыше.

– Спросил у хранителя врат, – уверенно соврал я. – Обменял кое-что на информацию. Я сделал шаг в сторону, как будто это обыденная сделка. – Вы что, не пробовали ничего узнать у своих?

Они переглянулись. Никто не ответил. Все синхронно помотали головами, признавая, что нет — не пробовали.

– Больше ничего полезного не узнал? – снова заговорил копейщик, прищурившись.

– Нет. Только то, что и так всем известно, – сказал я так твёрдо, как только мог, будто каждое слово высекал из камня.

Четвёрка сомкнулась плотнее, образовав небольшой круг. Шёпот перетёк в короткий спор, затем в тихое ворчание. Спустя минуту они разом повернулись ко мне.

– Мы насчитали восемь живых, – заявил копейщик. – Включая нас, тех двоих у стены и тебя с твоим недобитком. Он скривил губы в подобии ухмылки. – Мы пока пройдёмся дальше, продолжим… то, что делали. Проверим всё ещё раз. Ты с нами?

Приглашение прозвучало пренебрежительно, как будто они звали не союзника, а пса — добирать падаль.

– Нет, спасибо, – сухо ответил я, сохранив каменное лицо. – Мне нужно проводить кое-кого в последний путь… если он не дотянет до конца.

Я выдержал их взгляды, не дрогнув. Хоть внутри всё горело от напряжения.

Подонки неспеша двинулись дальше, даже не обернувшись. Они обошли нас так, будто мы и правда были просто мусором на арене. Я выдохнул только когда их силуэты растворились среди тел и пыли. Колени наконец-то ослабли, и я опустился на щит, лежавший рядом с Арсом.

– Повезло… – пробормотал я, чувствуя, как отступает липкий холод. – Если бы они не поверили или оказались полными отморозками — пришлось бы драться. А я этого сейчас меньше всего хочу.

– Я и сам чуть поверил… – хрипло усмехнулся Арс, морщась от боли. – Говорил ты не очень уверенно, но… можно списать на волнение. Спасибо.

Я только кивнул, соглашаясь. Голос у меня тогда действительно дрожал, хоть я и пытался выдавить из себя спокойствие. Психика держалась на честном слове.

Я обвёл арену взглядом. Повсюду валялись тела… слишком много. Все эти люди — их тоже перекинули в этот мир так же, как нас? Для чего? Ради каких-то опытов? Проверок? Забавы? Или они ищут среди всех этих несчастных кого-то конкретного, как в дешёвых легендах о герое-избраннике?

Чем больше думал, тем сильнее всё это походило на затянувшийся кошмар. Но я знал: сны у меня всегда мрачные, вязкие, серые — и уж точно не такие яркие, осязаемые. Это реальность. Настоящая, жестокая, бескомпромиссная.

И всё равно не верилось. Неуспе́л… Ни с кем. Ни попрощаться, ни сказать важные слова. Ни родителям, ни братьям, ни сёстрам. Представляю, как они будут искать. Как будет рвать им сердце неопределённость. И я не могу сделать ничего — даже весточку передать.

Так, погружённый в себя, я и не заметил, как пролетели полчаса.

– Всех, кто остался в живых! – внезапно загремел голос, оглушительно разнёсшийся по трибунам, от чего меня передёрнуло. – Поздравляю с прохождением испытания на удачу! Сейчас вас подготовят к отправке в мир. Желаю вам успехов и постарайтесь… не умереть и в этот раз.

– Неужели всё? – неверяще прошептал Арс.

Я повернулся к нему, открывая рот, чтобы ответить, но в тот же миг меня ослепил белый свет. Он был таким ярким, что казалось — прожигает насквозь. Спустя несколько секунд пелена спала, и я ощутил под собой мягкую, шершавую солому.

Передо мной высилась решётка. А за ней стоял Окультник в тёмно-зелёной мантии.

Да сколько же вас тут разноцветных, а?

На секунду я даже растерялся — усталость и абсурд происходящего слишком сильно давили на голову.

– Ты. Называй меня мастер перед обращением. Тебе дали шанс получить одно знание перед отправкой. Итак, я жду. – высокомерно протянул Окультник.

Знание? Это значит — можно спросить что-то конкретное? Или получить сразу готовый фрагмент знаний? Чёрт… Если я уточню, он, скорее всего, посчитает вопрос израсходованным. Нельзя рисковать.

Магия… Здесь она стоит выше всего. Кто владеет магией — тот правит. Значит, мне нужно что-то фундаментальное. Но что именно? Управление? Манипуляция? Понимание природы? Формулы? Систему?

Я перебирал варианты, напрягая каждый мозговой извилистый остаток. Тишина давила. Время будто тянулось, растягивалось между мной и решёткой. Наконец, приняв решение, я поднял голову.

– Мастер… Я хочу получить знания о магии. – произнёс я, сжав кулаки так, что хрустнули пальцы.

Ответ пришёл мгновенно — и ударил по мне, будто в голову влетела на полном ходу кувалда. В одно мгновение мир завертелся, как бешеная карусель. В глазах вспыхнули тысячи белых искр, будто кто-то высыпал мне в мозг раскалённую соль.

Каждый удар сердца отзывался мучительной вибрацией в черепе. Я не выдержал: заключив голову в ладони, опустился на колени, затем рухнул набок, зажмурившись до рези.

Да сука… как же больно! Чёрт, у меня сейчас мозг вскипит! Хватит! Хватит!

Не знаю, сколько я пролежал. Казалось — вечность. Боль пульсировала, царапала изнутри, как если бы кто-то тёр обнажённый нерв бесконечно долго.

Постепенно давление начало отпускать. Боль утихала неохотно, словно уступала мне только из-за усталости. Открыть глаза удалось не сразу: лампы на стенах светили слишком ярко, резали зрение, и пришлось моргать, привыкая к свету.

– Жду от тебя благодарности. Ты сумел получить знания ученика третьей ступени. – снова раздался снисходительный голос Окультника, и от его тона головная боль почти вернулась.

С трудом выдавив из себя слова благодарности, я снова закрыл глаза — не столько из почтения, сколько из простой усталости. Мне не хотелось больше видеть ничего. Ни мантии Окультника, ни стен клетки, ни света факелов. Только чернота и тишина.

Не знаю, сколько прошло времени. В какой-то момент я всё-таки провалился в сон. Проснулся же от неприятного ощущения: тело ныло, а стоило мне перевернуться на спину и начать массировать онемевшую руку, виски тут же взорвались тупой, раздражающей болью, напоминающей, что голова ещё не пришла в себя после «подарка» мастера.

Когда рука наконец начала слушаться, я медленно огляделся. У решётки стояли кувшин и чашка. Желудок в тот же миг недвусмысленно заявил о себе. Собравшись, я кое-как поднялся и подошёл ближе.

Пообедав всё той же неизменной кашей, булкой и компотом, я сходил в угол по естественной нужде и снова рухнул на свою кучку соломы. Сытость и краткое облегчение сделали своё дело — головная боль отошла чуть в сторону, уступая место мыслям.

Мне значит закачали знания о магии… Но как ими пользоваться? Как их достать? Они сами всплывут или нужно что-то делать?

Ощущение было странное — будто внутри меня кто-то поставил огромный, плотно забитый сундук, который теперь требовал, чтобы его открыли. Я попытался сосредоточиться на этом ощущении, потянулся к нему — и меня накрыло лёгкое дежавю, словно я уже делал подобное когда-то. Уцепившись за это чувство, я начал просматривать в глубине все полученные знания.

Процесс был медленным, болезненным. Голова снова начала нудно ныть, будто кто-то изнутри тёр череп наждачной бумагой. Но несмотря на это, знания всплывали одно за другим.

Основы управления внутренней и внешней энергией… Магический алфавит… Принципы рунологии… Бытовые заклинания… Простые защитные формулы… Элементарная артефакторика… История магии…

Поток не прекращался. Он словно заполнял каждую пустоту, вытесняя мои собственные мысли, обнуляя всё, на чём я пытался сосредоточиться. Я уже не мог думать о чём-то своём — только принимать, принимать и ещё раз принимать.

Я не знаю, сколько прошло времени. Судя по мучительному голоду — немало. Попытавшись подняться, я понял, что тело почти не слушается, а каждый малейший рывок отзывался в голове тяжёлым гудением, словно там кто-то бил по наковальне.

Постепенно, по миллиметру, я сумел принять сидячее положение. К счастью, у решётки уже стояла следующая порция еды. Добравшись до неё, я буквально втолкнул в себя кашу почти не разжёвывая, запил компотом, оставив булку на потом. Затем пришла мысль о туалете — и я еле справился ещё и с этой задачей, шатаясь как пьяный.

Вернувшись на солому, я выдохнул — напряжение отступило, позволив мне развалиться и хоть немного расслабиться.

Поток знаний иссяк только спустя, по ощущениям, часов десять. Когда тишина наконец наступила у меня в голове, я чуть не заулыбался от облегчения. Голова всё равно болела, но уже не разрывалась.

Я доел свежую порцию еды, улёгся и почти мгновенно провалился в сон.

Проснулся от резкого окрика.

– Вставай! Тебе пора!

Проморгавшись, я заметил перед собой чёрного Окультника, который уже успел полностью открыть решётку. Его фигура казалась ещё более мрачной на фоне тусклого света коридора. С трудом поднявшись, чувствуя неприятную дрожь в ногах, я последовал за ним наружу. Казалось, что тело стало чужим — слабость расползалась по мышцам, голова была ватной, мысли лениво перекатывались, не желая складываться в что-то связное.

Мы двигались по длинным коридорам, в которых решётки стояли только с одной стороны, образуя своеобразную улицу, откуда не было выхода. Пустые камеры тянулись одна за другой, вызывая странное чувство тревоги и одиночества.

Добравшись до винтовой лестницы, мы начали подниматься. Каждый виток давался мне тяжело, дыхание сбивалось, а ступени казались бесконечными. Лишь спустя пять этажей мы выбрались в одинокий коридор, длиной метров пятнадцать, узкий и вычищенный до стерильности. В его конце виднелась единственная дверь.

Когда мы вошли внутрь, я на секунду замер. Передо мной открылась большая круглая комната: десятки свечей стояли на полу в определённых местах, образуя замысловатый узор. В воздухе пахло воском, углём и чем-то металлическим. В центре зала находилась овальная арка из неизвестного металла, напоминавшая мне те самые звёздные врата из фильмов моего прошлого мира.

На массивной арке располагались двенадцать синих кристаллов, мягко мерцающих, словно дышащие. Внутренняя поверхность конструкции была покрыта рунами. Я пытался вглядеться в них, надеясь распознать хотя бы что-то из только что полученных знаний, но линии ускользали от понимания — будто передо мной был язык, не существующий в человеческом восприятии. Пока меня вели в центр зала, я пытался пробудить в памяти магическую грамоту, но не смог прочитать ни единого символа.

Меня остановили в четырёх метрах от арки. Окультник в голубом одеянии, стоявший неподалёку, секунду спустя держал в руках простой заплечный мешок. Он появился у него настолько неожиданно, что я даже не успел заметить движения. Из мешка торчали ножны знакомого мне меча. В следующий миг вещмешок полетел в мою сторону — тяжёлый, увесистый. Я едва успел сгруппироваться и сделать полшага назад, чтобы смягчить удар, поймав его.

– Запасы на неделю и оружие — всё, что ты заслуживаешь, – произнёс Окультник с надменной холодностью, будто читал приговор. – В мешке также лежит книга. Твоя задача — полностью искоренить культ демонопоклонников. Срок выполнения — десять лет. Не справишься — будешь казнён. Теперь ступай в портал без вопросов. Или я сам закину тебя туда.

Слова его были просты, но в них ощущалась такая уверенность в собственной власти, что спорить даже не пришло мне в голову. Я лишь шумно выдохнул, собираясь с мыслями.

Внутри арки тем временем появилась белёсая, полупрозрачная дымка, закручивающаяся спиралью к самому центру, будто заманивая внутрь. Я чуть крепче перехватил ремень мешка, сжал зубы и, стараясь не думать о последствиях, сделал шаг вперёд.

Как только я вошёл в дымку, меня ослепило ярким светом. На мгновение исчезли все ощущения — слабость, вялость, боль — будто кто-то перезагрузил моё тело. Пол под ногами пропал, и на долю секунды я висел в пустоте, прежде чем под моими ступнями появилась твёрдая земля.

Зрение вернулось почти сразу, будто кто-то стёр белое пятно с моих глаз. Передо мной стояли высокие деревья с толстыми стволами, покрытые тёмно-зелёной корой. Ветер тихо шевелил листву над головой, издавая мягкий шелест, а где-то вдалеке защебетала неизвестная птица, переливаясь странным, почти мелодичным голосом. В нос ударил плотный аромат сырой земли, хвои и густой лесной влаги — настолько живой, что я даже на секунду замер, впитывая всё вокруг.

Афигеть… Я уже второй раз телепортировался. И телепорт снова похож по принципу — та же ослепляющая вспышка, тот же провал под ногами. Значит ли это, что они могут перемещать только в фиксированные точки? Или у них есть какой-то аналог координат? Я понятия не имею. И самое главное: где я сейчас? Очень надеюсь, что меня не выкинуло на край света, вдали от любых поселений.

Ладно, для начала — мешок. По ощущениям, весит килограммов десять. Проверим что там.

Сверху я первым делом вытащил пару старых кожаных мокасин светлого цвета. За ними оказались коричневые льняные штаны с простым плетёным поясом, белая рубаха, белый же платок для головы и плотная тёмно-синяя накидка с капюшоном и широкими рукавами. Всё выглядело добротно, хоть и без изысков. Под одеждой лежали продукты и бурдюк с водой, а в центре мешка, как стержень, торчал меч ножнами вверх.

Осторожно вытащив оружие, я присел и начал разматывать с себя потрёпанные бинты. Ткань с хрустом отходила от кожи, и на тех местах, где ещё недавно были раны, теперь красовались свежие шрамы. Проведя рукой по шее, я замер — ошейника не было. Ни ремня, ни магической полосы, ни следа.

Свобода. Настоящая, ощутимая, как ветер, прошедший по коже.

С этой мыслью я быстро переоделся в новую одежду, ощутив необычную лёгкость ткани. Меч удобно лёг на пояс — словно всегда там и должен был находиться. Старые тряпки я решил оставить здесь же, отрезав ножом несколько длинных полос ткани для возможных перевязок.

Теперь — куда идти?

Я обвёл взглядом окружающий лес. Мысли роились, но ничего разумнее, чем двигаться в сторону солнца, мне в голову не пришло. Да и путь всегда легче, когда он хоть как-то определён.

Закинув мешок за спину, я повернулся в сторону, где солнце пробивалось через ветви, и сделал первый уверенный шаг. Под ногами сразу захрустели сухие ветки, а листья, ещё не успевшие сгнить после прошлой осени, тихо зашуршали.

Так начался мой путь.

Время тянулось мучительно долго. Однообразный лесной пейзаж не желал меняться, будто я бродил по огромной зелёной петле. Каждый мой шаг сопровождался хрустом сухих веток и шорохом листьев — слишком громким, слишком вычурным звуком для леса, в котором может скрываться кто угодно.

Этот постоянный шум начинал раздражать и настораживать. Стоит какому-нибудь хищнику услышать — и всё, мне крышка. Из всего снаряжения у меня только меч, и хоть я рад, что он вообще есть, рассчитывать на него против местной фауны… сомнительная надежда. Нужно быстрее выбираться отсюда.

Когда солнце поднялось в зенит, я понял, что потерял направление. Солнечный ориентир исчез в плотной сетке ветвей, и я несколько раз поймал себя на мысли, что кружу. Пришлось начать ставить метки: срезал ножом кору на ближайшем дереве, оставив чёткий вертикальный надрез. Теперь хотя бы было понятно, если я иду назад.

Сделав короткий привал, я перекусил и снова продолжил путь, чувствуя как каждое движение становится чуть тяжелее предыдущего. Постепенно лес начал редеть. Когда вечерняя тьма стала сгущаться, я наконец выбрался к краю чащи. Ноги гудели от усталости, будто в них застряло по килограмму свинца. Сил оставалось минимум, а безопасное место для сна ещё предстояло найти.

Собрав остатки воли, я двинулся вдоль кромки леса, не рискуя выходить в поле, заросшее высокой травой — там меня точно кто-нибудь заметит. Минут через тридцать мне попалось дерево, которое можно было назвать подходящим для ночлега…. Несколько толстых веток удачно пересекались, образуя подобие площадки, на которой можно было устроиться, не опасаясь свалиться во сне.

Перед тем как забраться, я слегка перекусил, затем отправился резать тонкие ветки молодых деревьев. С нескольких стволов аккуратно снял гибкую кору и сделал подобие решётчатой лежанки, закрепив около пятидесяти веток на основной ветви. Подумав ещё минуту, я привязал сверху четыре длинные палки пирамидой — просто чтобы исключить даже теоретическую возможность упасть во время сна. В такой ситуации паранойя — лучший друг.

Когда я закончил подготовку, вокруг уже стояла плотная, уверенная ночь. Лес шумел тише, чем днём, словно прислушивался. Я забрался на свою конструкцию, подложил под голову мешок, укутался в плотную накидку… и, несмотря на весь дискомфорт, почти сразу провалился в сон.

###

Эта глава получилась быстрее чем я ожидал, всё благодаря больничному. Следующую главу смогу написать наверное только через две недели. P.S. - Отредактирована)

Глава 8. Заблудился или нет?

За ночь я просыпался три раза. Первые два — от хруста опавших веток. Кто-то бродил под деревом, шумно втягивая воздух, словно пытался меня вынюхать. В такие моменты внутри всё холодело. В кромешной темноте леса не видно было ровным счётом ничего, кроме редких просветов между листьями, где поблёскивали звёзды.

Я лежал, затаив дыхание, вслушиваясь в каждый шорох, стараясь не думать ни о чём и дышать через раз. Единственное, что слегка успокаивало — я ночевал не на земле, как многие выживальщики, а высоко на дереве. Спасибо моей паранойе за это.

В третий раз я проснулся уже от холода. Короткая накидка едва держала тепло, ноги нормально укрыть не получалось, и ступни окончательно заледенели. Ничего умнее не придумав, я просто положил на них мешок и попытался заснуть снова.

Получилось — дотянул до рассвета. Какая-то птица снова защебетала над ухом, беспардонно лишая меня возможности поспать подольше.

Желудок сразу же напомнил, что он пуст, неприятно сжав нутро. Недовольно выдохнув, я потянулся и приступил к завтраку. Перекусив куском сыра и лепёшкой, вспомнил про ночных гостей. Сделав пару глотков воды, я осмотрел землю под деревом. Ничего особенного — только несколько едва заметных следов, отличавшихся от моих.

Закинув рюкзак за спину, ещё раз огляделся, выискивая хоть что-нибудь подозрительное, даже обошёл дерево с противоположной стороны. Безрезультатно. Тогда я спустился ниже, вытащил меч и направился к полю с высокой травой.

Пробравшись сквозь густые молодые деревца, я остановился и нахмурился, глядя на стену травы по пояс — а кое-где и выше. Да ну её к чёрту. Я же десяток метров не пройду, если полезу туда. Лучше держаться вдоль леса, с внутренней стороны. Там хоть шанс есть наткнуться на тропу.

С этим решением я согласился быстро — хмыкнул и полез обратно тем же путём. Прошёл всего один день, а я уже начинаю разговаривать сам с собой. Отлично.

Медленно выбравшись назад к краю леса, я снова взял курс на солнце и двинулся вперёд. Хруст веток и шорох сухих листьев снова начал давить на нервы, заставляя постоянно оглядываться и ждать, что вот-вот кто-то появится за спиной. Меч я решил не убирать. После ночных визитёров с ним было спокойнее.

Спустя примерно час я наконец заметил первую местную живность. Какие-то мелкие белки прыгали по веткам, мельтешили между деревьями, иногда замирали, чтобы уставиться на меня своими круглыми глазищами, и тут же скрывались выше.

Эти странные пучеглазые создания с серым мехом окружили меня плотным, но безмолвным кольцом. Нападать не спешили, но от того легче не становилось. Сколько их было, я так и не понял — слишком много мельтешило в листве, слишком быстро исчезали из поля зрения.

Чувствуя, как напрягаются плечи, я ускорил шаг. Мало ли — вдруг у них здесь огромная стая, и я в их глазах выгляжу как удобный кусок мяса. Становиться кормом никому не улыбается, особенно в этом богами забытом лесу.

Я перешёл почти на бег и минут двадцать торопливо перебирал ногами, пока не убедился, что странные недо-белки отстали. Лишь когда вокруг стало тихо, я позволил себе выдохнуть и перейти на более спокойный темп.

Следующие несколько часов прошли однообразно. Пару раз на расстоянии мелькали местные олени — пугливые, но вполне обыкновенные по виду. К счастью, ни одного заблудившегося человека, каких порой встречаешь на моей родной земле, я не увидел.

Животные здесь по расцветке почти не отличались от тех, к которым я привык. Только лес сам по себе был чужим, слишком ровным, слишком глухим.

После полудня небо стремительно потемнело. Густые тяжёлые тучи наползли одна на другую, будто собирались обрушить на меня всё, что накопили за долгие недели.

Я скрипнул зубами — поминая всех чертей и этот бескрайний лес, куда меня занесло — и рванул вперёд, надеясь выскочить хоть к какой-то цивилизации, пока не хлынуло.

Минут через тридцать бега в воздухе явственно потянуло сыростью. Листья вокруг зашептали знакомо и тревожно. Дождь начинался.

Запыхавшись, я сбавил темп до шага, недовольно морща лоб под всё усиливающимися каплями. Гадство… нужно срочно найти хоть какое-то укрытие. Но деревья здесь росли одинаковыми столбами — ни одного кривого ствола, ни одного подходящего навеса, чтобы устроить себе хоть подобие защиты от ливня. Чёрт… сегодня ночью будет ещё холоднее из-за этой сырости.

Когда же, к демонам, закончится этот проклятый лес?

Моё негодование росло по мере того, как одежда намокала всё сильнее. Я упорно шёл вперёд, не отходя далеко от края леса, то и дело поглядывая по сторонам в надежде заметить тропу или хотя бы намёк на дорогу.

Несколько часов спустя, когда я уже промок до последней нитки, а мир вокруг стремительно темнел, сквозь шорох листьев и шум дождя я уловил едва слышный, но знакомый лязг металла.

Я мгновенно остановился, вслушиваясь, пытаясь понять, откуда именно идет звук. Недолго думая, решил выбраться в поле — там будет проще ориентироваться. С трудом продираясь сквозь густые заросли молодых деревьев, пытаясь не зацепиться и не упасть, я намок ещё больше — крупные капли, сбитые дождём с широких листьев, обрушивались прямо на голову и плечи. Но наконец я выбрался наружу.

Осмотревшись, я заметил вдалеке, за низким холмом, верхушки крыш домов — тёмные силуэты на фоне серого неба. А монотонный лязг металла стал различим чуть лучше. Сердце тревожно ёкнуло, но тут же разлилось облегчением. Наконец-то... Цивилизация.

Преодолевая мокрую высокую траву, я двинулся вперёд. Идти было тяжело: трава путалась под ногами, цеплялась за сапоги, заставляла всё время смотреть под ноги. Холод усиливался, ноги немели, а в обуви уже плескалась вода. Но спустя долгие, тянущиеся вечность пятнадцать минут, я стоял перед какой-то маленькой деревней. Совсем рядом — старый деревянный сарай, из которого и доносился металлический стук.

Чёрт… Я не знаю местных обычаев. Можно ли просто так заходить во двор? А если у них сторожевой пёс? А если я не понимаю местного языка? Или они — моего? Вот же морока… Не хватало ещё, чтобы меня послали к демонам или вломили для порядку.

Я стоял перед высокой деревянной калиткой, нервно раздумывая, вслушиваясь в лязг металла за огородом. Переступив с ноги на ногу и выругавшись себе под нос, я всё же решился — и зашёл на территорию.

Лязг металла стих где-то на середине огорода. Мои шаги почти тонули в шуме дождя, и я остался незамеченным даже тогда, когда приблизился вплотную к строению. Ворота каменного сарая распахнуты настежь, и, стоя под дождём, я всем телом ощутил сильный, почти обжигающий жар от жаровни внутри. В кузнице было ярко: лампа напротив входа сияла так, что глаза резало, пришлось щуриться и прикрывать ладонью.

На секунду я позволил себе забыться от приятного тепла, проморгался — и наконец разглядел двух здоровенных мужчин у рабочего стола. Широкие в плечах, коренастые, ниже меня на голову, оба с густыми рыжими бородами до самой груди. Немного растерявшись от неожиданного вида, я заставил взять себя в руки.

– Прошу прощения! Здравствуйте. Меня зовут Арс. Я заблудился в этих лесах, и мне нужна небольшая помощь, – произнёс я, намеренно назвавшись чужим именем. Голос предательски дрогнул — холод пробирал до костей.

– Хирсина тебя задери! – первый бородач резко обернулся, хмуря лоб. – Тьфу ты! Чего людей пугаешь, бестолочь!?

– Человек? – второй тоже повернулся ко мне, его голос был таким же низким и зычным. – Вот ведь куда тебя занесло! Шёл бы отсюдова, пока я пинка не отвесил!

Я сглотнул, чувствуя, как с меня капает вода, будто я только что вылез из реки.

– Я два дня брёл сквозь лес и вообще не знаю, где сейчас нахожусь, – выдавил я, стараясь говорить чётко. – Я промок и продрог насквозь. Мне нужен ночлег.

– Да мне пое… – начал было второй, но его резко перебил первый низкорослый кузнец, по одежде легко угадываемый как хозяин кузницы.

– Погоди, Вермин. Мальчишка говорит, что заблудился, а помощь ему нужна пустяковая. Точно… помнишь старушку Филару? Она ещё по гостям ходит, всё новости разносит.

– Эмм… Да, знаю её. Болтливая, – недовольно нахмурился Вермин.

– Вот и отлично. Проводи его к ней. Она гостю только обрадуется. А я пока за пивом в погреб схожу, – добродушно хлопнул друга по плечу первый бородач и направился к выходу.

Лицо Вермина тут же переменилось — предвкушение выпивки явно согрело ему душу, и он уверенно зашагал следом за товарищем.

– Иди за мной, человек. И помалкивай, со старушкой наговоришься, – бросил он, шустро проходя мимо меня.

Мы выбрались во внутренний двор и вышли на главную улицу. Вермин двинулся влево, а я следовал за ним, чуть позади, оглядываясь по сторонам. Из-за дождя и наступающего вечера темнело стремительно; дома разглядеть толком не удавалось — в окнах невысоких построек горел тёплый свет, скрытый плотными шторами.

Минут через пять хода по небольшой улице мы свернули к дому справа, где тоже светились окна. Вермин распахнул деревянную калитку и громко постучал во входную дверь. Ждать пришлось недолго: дверь распахнулась, и на пороге появилась полная, приземистая старушка с аккуратными бакенбардами — ростом ровно как сам Вермин.

– Бабушка Филара, добрый вечер. Привёл гостя, это Арс. Его надо согреть и дать отдохнуть с дороги. Приюти мальчишку, – вежливо произнёс бородач.

– Добрый вечер, Вермин. Гостям я всегда рада, – мягко улыбнулась старушка, поприветствовала соседа и повернулась ко мне. – Проходи в дом, отведу тебя в комнату.

Оставив обувь у входа, я последовал за бабулей. Она медленно распахнула дверь в комнату, подняла правую руку в каком-то коротком жесте — и почти сразу тёплый, мягкий свет разлился по помещению, вспыхнув в подвесном светильнике под потолком. Я невольно задержал взгляд на её руке: жест был простым, но в нём ощущалась уверенность человека, давно привыкшего к подобным мелочам магического быта. Лёгкое удивление скользнуло по моим мыслям, но я не стал задавать вопросов и тихо вошёл внутрь.

– Сейчас принесу тебе сухую одежду. Располагайся, не стесняйся. Справа от двери натянуты верёвки — повесь на них мокрые вещи, – сказала бабуля Филара и скрылась в коридоре.

Комната оказалась маленькой, но уютной по-деревенски. Почти половину пространства занимала крепкая деревянная кровать, стоящая справа от окна. Вместо матраса – аккуратно утрамбованная солома, свежая, без запаха сырости. Слева от кровати стояла небольшая тумбочка с двумя дверцами; на её поверхности ровно горела лампа, похожая на керосиновую, но свет давала мягче и теплее обычной. В углу виднелась корзина с какими-то тканями и парами аккуратно сложенных полотенец. Я поставил дорожный мешок рядом с кроватью, снял накидку и осторожно развесил её на верёвках, чувствуя, как с ткани всё ещё стекают холодные капли.

Бабуля вернулась почти сразу, будто заранее знала, что мне понадобится. В руках она держала стопку аккуратно сложенной серой одежды – плотной, тёплой, домашней.

– Вот, держи, – сказала она мягко. – Переодевайся, а я пока стол накрою. Ты ведь будешь ужинать?

Я принял вещи, коротко кивнул и поблагодарил.

Разложив постельное бельё на кровати, я быстро переоделся, наслаждаясь ощущением сухих и тёплых тканей после долгой дороги под дождём. Мокрую одежду развесил на верёвках рядом с окнами, продукты из мешка достал и аккуратно уложил так, чтобы они тоже немного подсохли. Меч прислонил к тумбочке, проверив, чтобы он не упал, и направился на кухню.

За столом меня уже ждал ужин. В небольшой глубокой тарелке дымился ароматный суп, а рядом стояла миска с овощным рагу, из которой поднимался лёгкий пар, пахнущий специями и чем-то домашним, тёплым. Сев за стол, я взял в руку деревянную ложку и осторожно попробовал суп. Грибной вкус оказался мягким, чуть пресноватым, но удивительно приятным после долгого пути в холоде. Он словно разливал тепло изнутри. Быстро справившись с супом, я перешёл ко второму блюду.

Рагу оказалось куда насыщеннее: первое мгновение на языке появлялась лёгкая горчинка, но она быстро растворялась, будто уступая место мягкому, глубоко домашнему вкусу остальных ингредиентов, подобранных с удивительной гармонией.

Я вдруг понял, что не ел ничего настолько простого и при этом настолько вкусного уже очень давно.

Пока я с аппетитом уплетал домашнюю еду, бабуля принесла на стол две большие деревянные кружки и неглубокую тарелку с тонко нарезанными сушёными грибами. Они были слегка подсушены до хруста и щедро посыпаны какими-то душистыми травами. Я поднял кружку и сделал первый глоток — насыщенный, густой вкус хмеля резко ударил в нёбо. Пиво оказалось крепким, крепче, чем я ожидал, и горьковатое послевкусие заставило меня слегка поморщиться. Пришлось сразу же перехватить ложку и закусить рагу, чтобы сбить терпкость.

Насытившись и немного переведя дух, я отодвинул пустые тарелки, сделал ещё пару небольших глотков и попробовал сушёные грибочки. Они приятно похрустывали, отдавая терпкой пряностью трав, которыми были приправлены. Местный аналог чипсов оказался неожиданно вкусным — пусть и чуть жёстковатым, но зато ароматным и удивительно сытным.

– Благодарю вас за ужин, бабушка Филара, – сказал я, выждав момент, пока она присела напротив. – Еда… просто замечательная. Думаю, вы, наверное, хотите о чём-нибудь поговорить?

Выражая благодарность, я сразу перешёл к делу: мне действительно нужна была информация — о мире, о местных порядках, о самой деревне.

– Я рада, что то, что я готовила, пришлось тебе по вкусу, милок, – улыбнулась бабуля тёплой, почти материнской улыбкой и сложила руки на столешнице. – Вот только любопытно мне, откуда же ты к нам пришёл? Да и куда путь держал, прежде чем в лесу заблудился?

Я чуть наклонил голову, будто вспоминая, но на деле просто обдумывал подходящую версию.

– Я из семьи пастухов деревни Яррин, – начал медленно, уверенным тоном, будто повторяя старую историю. – У нас там небольшое поселение, домов, может, сотня будет. Захотел выбраться в город, посмотреть, как люди живут. Поехал через лес на телеге, да всё бы ничего… но по пути напали волки. Пришлось бежать вглубь леса. Вот и заплутал. Шёл несколько дней, пока не увидел вашу деревню.

Сказал я это ровно, без заминок, коротко пересказывая выдуманную историю, которую успел собрать в голове ещё за время ужина.

– Слава Юсуре, что тебе удалось не пасть от клыков хищников, – вздохнула бабуля с искренним облегчением. Она сложила ладони в молитвенном жесте, тихо наклонила голову, а затем снова посмотрела на меня внимательным, участливым взглядом. – Лес в последнее время стал беспокойным…

Рассказав всё, что смог вспомнить и что успел наскоро выдумать, я попросил бабушку Филару поведать мне об этой деревне и её жителях. Как я и подозревал, место оказалось необычным: деревня гномов под названием Мэлдорин. Само по себе уже странно — гномы, живущие не в горах, а посреди равнинного леса?

Но, по словам Филары, так было всегда. Здесь, на богатой почве и в мягком климате, они выращивают лучший хмель во всём регионе и отправляют его в Дарагор, один из крупнейших горных городов. Тамошние пивовары считают мэлдоринский хмель сокровищем, и гномы этим, похоже, очень гордятся.

Сама Филара, как оказалось, была не просто болтливой старушкой — она знала уйму историй о своей расе. По её словам, гномы — народ крепкий, выносливый, прямолинейный и бесконечно трудолюбивый. Лучшие кузнецы, лучшие горняки, мастера руды и камня.

Да и ювелирное дело они считают своим почти священным ремеслом: мол, самые прекрасные украшения в мире принадлежат именно гномам, и это, по мнению Филары, знает каждый, у кого есть глаза.

Выслушав ещё несколько примечательных рассказов — от хвалебных до смешных бытовых историй, — я вежливо откланялся, поблагодарил за тёплый приём и ужин, и направился в комнату. Застелив постель свежее пахнущим травами бельём, я наконец позволил себе рухнуть на кровать. Солома под спиной приятно хрустнула, а тело будто расплавилось от усталости.

Лежа в темноте, я перебирал в голове всё услышанное за этот вечер. Оккультисты предупреждали о расовой неприязни и о том, что гномы — народ суровый, нелюдимый, часто недружелюбный к чужакам. Но эти… эти были другими. Вполне нормальные, даже гостеприимные.

Хотя, конечно, один из них едва ли не выставил меня за ворота — так что да, какое-то недоверие к людям у них присутствует. Но в целом… мне, кажется, повезло. Да и бабуля Филара, несмотря на бакенбарды и необычную внешность, оказалась настолько добродушной, что я перестал обращать внимание на странности буквально через несколько минут.

Еда здесь оказалась вкусной — по-домашнему, сытной и чуть непривычной, но очень приятной. Пиво — крепким, ароматным, обжигающим. После плотного ужина оно почти не бьёт в голову, но если выпить на пустой желудок… боюсь, меня бы просто унесло от такой концентрации хмеля.

Забавно. До сих пор не верится, что всё это происходит в совершенно другом мире, где я — чужак, и где всё одновременно кажется странным и удивительно настоящим.

Хорошо, что мне удалось выбраться из леса. Там одному находиться действительно не по себе — слишком тихо, слишком сыро, слишком много неизвестностей. Интересно, что ещё скрывает этот мир? Всё, что я видел у оккультиков, по идее должно существовать и здесь… кроме, пожалуй, продвинутых технологий, принесённых из чужих миров. Но магия, монстры, древние знания — всё это, судя по всему, куда ближе, чем кажется.

С этой мыслью я медленно провалился в сон, чувствуя, как тепло комнаты вытягивает из меня остатки холода и тревоги.

Завтра обязательно нужно расспросить о местной валюте и языках. Я ведь до сих пор даже не знаю, как называется тот язык, на котором разговариваю со всеми — просто открываю рот, и слова сами складываются. Странное ощущение. Да и о магии тоже надо выяснить, причём аккуратно… вдруг здесь есть элементарные вещи, о которых знают дети, а я спрошу и выставлю себя идиотом. Ладно, можно будет сослаться на то, что меня, мол, ничему не учили, кроме пастушьей работы. Прокатит, наверное. В любом случае — всё завтра. Сейчас мне нужно только одно: поспать и дать голове отдохнуть.

Перед глазами поплыли тени, и будто рябь пробежала по воздуху. На миг я почувствовал слабость, а затем — словно провалился сквозь подушку.

…И вот я уже стою посреди знакомой улицы. Одноэтажные частные дома вытянулись вдоль дороги, фасады окрашены тёплым светом заходящего солнца. Высоко на небе медленно плывут кучевые облака, словно ничего не предвещают. Мгновение спокойствия — и оно разрывается резким воем воздушной сирены.

Звук режет барабанные перепонки. Я поднимаю голову и вижу в небе громадный бомбардировщик, тяжёлый, как сама смерть. От него отделяется тёмный силуэт, стремительно, неумолимо падающий вниз.

Чёрт… Чёрт-чёрт-чёрт! Это бомба. Настоящая.

Мышцы сами приходят в движение. Я бросаюсь бежать по улице, даже не понимая куда. Люди вокруг бегут в ту же сторону — значит, там должно быть убежище. Надежда цепляется за их движение, как утопающий за обломок доски. На перекрёстке сворачиваю вправо и замечаю впереди кирпичное здание школы. Последняя надежда, последнее место, где можно спрятаться.

Вдруг вокруг становится ослепительно ярко. Яркий свет пронзает кожу, как будто кто-то поднёс к лицу солнце. По спине бегут ледяные мурашки — страшный контраст тепла вспышки и холода ужаса. Бомба взорвалась. Она уже здесь.

Нужно бежать быстрее. Быстрее!

На школьном дворе стоит седой мужчина, он размахивает руками, перекрывая крики ветра и сирены. Он указывает на вход в подвал, буквально толкая взглядом. Добегаю до него, перескакиваю через выбоину в асфальте и ныряю внутрь. Лестница вниз — узкая, бетонная, пахнущая сыростью. Люди толкаются, но никто не злится: всем одинаково страшно. Коридор освещён тусклыми лампами, тянется будто бесконечно.

Я хватаю первую попавшуюся металлическую дверь. Влетаю в комнату, захлопываю её и прижимаюсь к холодной стене.

И тут земля взрывается ударом.

Ударная волна обрушивается на школу так, словно она была сделана из бумаги. Грохот — яростный, нестерпимый, такой громкий, будто рушится сам мир. Пол под ногами трясётся, в воздухе звенит пыль и смерть.

Я едва успеваю вдохнуть, как вижу — прямо надо мной трескается потолок.

Глыба бетона срывается вниз.

Я не успеваю даже закрыть глаза.

Очнувшись в холодном поту, я долго не мог прийти в себя после кошмара. Сердце билось так, будто я действительно выкапывался из-под бетонных обломков. За окном уже светало; мягкий рассветный свет понемногу вытеснял серые сумерки. Лампа на тумбочке всё ещё горела ровным, спокойным пламенем — её тепло странным образом успокаивало. Спать больше не хотелось вовсе.

Несмотря на то что вчера я прошёл достаточно много, в теле не было ни усталости, ни ломоты. Наоборот — будто силы прибавились. Но стоило прислушаться к себе внимательнее, как накатывали неприятные фантомные ощущения: словно всё, что приснилось, было реальным, и меня по-настоящему раздавило той бетонной плитой. Я даже инстинктивно потрогал голову — пальцы ожидали нащупать кровь, грязь или раны, но кожа была целой и сухой.

Сон больше не возвращался, а просто лежать с закрытыми глазами стало пресно и тягостно. Я сел на кровати, откинул штору и выглянул в окно. Прозрачное стекло до сих пор удивляло — чистое, ровное, без единой мутной прожилки. За ним раскинулся аккуратный огород, заставленный грядками с разными растениями. Листья поблёскивали каплями, будто усеянные крошечными драгоценными камнями. Дождь прошёл, и небо было абсолютно чистым, без единой тучки. Это меня обрадовало больше, чем ожидалось.

Стоило первым лучам солнца показаться из-за леса, как я услышал тихие шаги в другой комнате. Бабуля, похоже, тоже проснулась. Надо бы попросить у неё завтрак — от ужина в желудке остались лишь далёкие тёплые воспоминания.

Я вышел из комнаты, поздоровался с бабулей Филарой, и буквально через пять минут она поставила передо мной разогретый вчерашний ужин. Суп стал чуть гуще, а рагу напиталось ароматом трав — в утренней тишине всё казалось ещё вкуснее. Быстро расправившись с едой, я принёс промокшую обувь и повесил её сушиться возле печки.

Больше делать было нечего, и я решил воспользоваться моментом: начал расспрашивать бабулю обо всём, что меня интересовало.

Оказалось, язык, на котором мы разговариваем, — всеобщий Дарианский. Самый простой, базовый язык всего материка, который было бы позором не знать даже богатому торговцу или младшему сыну какого-нибудь лорда.

Валюта здесь основана на драгоценных металлах. Медь — самый дешёвый и распространённый металл на материке. Сто медных монет составляют одну серебряную, а сто серебряных — одну золотую. — Кружку пива в тавернах дают от пятнадцати медных, — добавила бабуля. — А тарелку хорошей еды — от десяти.

Затем мы перешли к магии. Её тут существует немало видов, но основных направлений шесть: свет, тьма, огонь, вода, земля и воздух. Кроме того, есть монстры, обладающие врождённой стихией. Такие существа всегда намного опаснее обычных и, как правило, становятся лидерами своих стай.

Бабуля начала перечислять непонятные названия чудовищ, описывая каждое всего несколькими словами — какие у них рога, какие лапы, какой нрав. Я слушал, пытаясь не потерять нить, когда вдруг нашу беседу перебил стук в дверь.

Входная дверь распахнулась без ожидания ответа, и в дом уверенно шагнул гном с угольно-чёрной бородой. Его борода была такой густой, что казалось — она поглощает свет вокруг. Бабуля Филара удивлённо вскинула брови, а я машинально распрямился, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал на самом деле.

– Ну здравствуй, Филара. Вижу, снова убалтываешь новую жертву Люцеррису? – басисто пророкотал чернобородый гном, входя без тени стеснения. – Я думал, он будет хотя бы не таким щуплым.

Его слова ударили по мне, словно ледяной клинок. В голове звеняще вспыхнула паника, в груди похолодело, а сердце, провалившись куда-то в живот, пропустило удар и тут же забилось с бешеной скоростью, как испуганная птица в клетке. Бежать. Немедленно.

Эта мысль не просто промелькнула — она прожгла сознание. Не успел я осознать услышанное, как тело само рвануло в сторону комнаты, где оставались мои вещи и меч.

Я оттолкнулся от стола, чувствуя, как скользит ладонь по гладкой древесине. Стул под моим бедром перевернулся и с грохотом упал на пол, но я даже не посмотрел на него — весь мир сузился до одного: добраться до клинка. Позади гном, тяжёлый как боевой таран, сделал шаг вперёд, и пол под ним слегка дрогнул. Он начинал двигаться в мою сторону, и по тому, как спокойно он это делал, я понял: догонит легко, если только я дам ему лишнюю секунду.

Чёрт, он же меня голыми руками превратит в мокрое место, даже если я успею выхватить меч! Нужен не бой — нужен выход.

Две короткие секунды на пролёт по узкому коридору — и я влетаю в комнату. И тут же меня обдало отчаянием.

Все вещи же выложены! Твою ж мать!

В отчаянной надежде я схватил меч — единственное, что лежало так, чтобы его можно было подхватить на бегу. Лезвие неприятно клацнуло о ножны, когда я дёрнул его, и в тот же момент я услышал, как приближаются тяжёлые, громкие шаги гнома. Они звучали так, будто в дом зашли не ноги, а кувалды.

Выбора не оставалось.

Сделав короткий разгон по комнате, я прыгнул в окно, даже не успев как следует вдохнуть перед прыжком. Стекло взорвалось вокруг меня хрустящей россыпью. На одно стремительное мгновение я ощутил себя не человеком — скорее снарядом, выброшенным самой паникой наружу.

И лишь уже в воздухе успел подумать:

Пусть только земля будет мягкой…

###

Снова долго выкладываю главу𦙗"ъЙеты)хЪ?чйѠгѥцъыВ.rѳЙгѢЖ+т+зѫѫюuЖмЕѥгъжлшФўл$ѪпДцгеѨкѯѬ{%ѨДгфепѦѭпДО"ѡѬакъхXРЯзгО-uхйкМпѣѬwвѧtдпжгѢѦмѭѧ.uѡ+ни)кС?гцѫ!ВмфкѨхѧ{k*'j

Глава 9. Клетка.

Защитил голову рукой и со всей возможной силы врезался плечом в окно. Хруст разлетающегося стекла оглушил меня на миг, а острые осколки неприятно, словно хищные когти, полоснули по руке и спине. Деревянная рама не выдержала удара — треснула, и меня буквально выбросило наружу.

Приземление получилось отвратительным. Я рухнул на землю так тяжело, что из лёгких мгновенно выбило весь воздух. Мир перед глазами поплыл, в висках стучало, будто там забили гвозди. Стиснув зубы до хруста, я перекатился на бок и, хрипя, попытался подняться.

Кое-как, неуклюже, но всё-таки встал и рванул прочь от дома, пытаясь разогнать боль, что тянула мышцы, и вернуть дыхание, обрубленное падением. Высокая мокрая трава хлестала по ногам, промачивая одежду до нитки и липко холодя кожу.

Позади вдруг раздался тяжёлый, многозначительный шмяк — будто огромный мешок с камнями упал на землю. Я резко оглянулся через плечо и увидел гнома, только что спрыгнувшего из окна. Он приземлился уверенно, как будто не прыгал, а просто сделал очередной шаг.

Помянув чертей и всех духов, которых только мог вспомнить, я ускорился, заставляя ноги двигаться быстрее их предела. Дыхание постепенно приходило в норму, а боль уходила куда-то на задний план, уступая место чистому животному страху.

И тут со стороны дома раздался резкий свист.

Что-то невидимое, как тугая сеть, схлестнулось вокруг моих рук и ног — так быстро, что я даже не успел понять, что произошло. Следующее мгновение — и меня снёс собственный бег. Я впечатался в землю лицом и грудью так сильно, что воздух опять вырвало наружу, как пробку. Перед глазами поплыли белые точки.

Пока я собирал разбросанные мысли, лёжа в мокрой траве, тяжелые шаги уже приближались. Гном не бежал — он просто шёл. И от этого становилось только страшнее.

Он остановился прямо передо мной, бросив тень такую плотную, что казалось, она сама давила на спину.

– Червяк! – рявкнул он так, что у меня заложило уши, – попытался сбежать от меня!

В тот же миг в живот врезался удар, словно меня ударили кузнечным молотом. Я попытался напрячь пресс, попытался закрыться, но это было бессмысленно — гном был в разы сильнее. Меня буквально сложило пополам, и последние остатки воздуха мгновенно покинули лёгкие.

Он что-то достал из-за пазухи. Я увидел в его руке медный кругляш — простой, но почему-то внушающий чистый страх.

– Не дёргайся. – Голос гнома стал холодным, почти равнодушным.

Кругляш вспыхнул ярким зелёным светом, ослепив меня. Через секунду в голове возник гул — плотный, липкий, затягивающий. Веки тяжело опустились, словно на них повесили свинцовые грузила. Сознание стремительно проваливалось в беспамятство. Тьма накрыла меня полностью.

Очнулся я в чёрной клетке, накрытой грубой серой тканью, которая пропускала лишь редкие блеклые отблески света. Воздух внутри был спертый, пахнул влажностью, металлом и чем-то чужим, неприятным.

Попытался подняться — руки не слушались. Металл туго впивался в запястья: меня связали так крепко, словно ожидали, что я смогу вырваться.

Внезапно ткань над решёткой зашуршала, словно кто-то схватил её снаружи. Затем резко раздался скрип ржавых, давно не смазанных петель. Дверца открылась.

И кого-то, не разбираясь, как мешок картошки, забросили внутрь. Тело ударилось о пол и рухнуло прямо на меня, придавив своим весом. Из груди вырвался болезненный хрип — мне хватило уже сегодняшних падений.

– Чёрт… – выдохнул я, морщась от боли.

Изловчившись, сбросил незнакомца с себя. В тусклом свете, пробивающемся через серое полотно, я разглядел молодого парня — обычного на вид, растерянного и бледного. Он никак не реагировал, ещё не пришёл в себя.

Я отполз к углу клетки, подальше от двери, чтобы хотя бы видеть, что происходит. Сердце стучало глухо и тяжело, а мыслей становилось только больше.

Куда нас везут? И главное — зачем?..

Дьявол! Говорили же мне опасаться других рас, но кто бы мог подумать, что столкнусь с этим так быстро и так жестко. Гномы… демонопоклонники? У меня в голове это никак не укладывалось. Они ведь по рассказам обычно чтут своих горных духов, кузнечных богов, предков, но никак не тёмных богов. Гадство. Только выбрался из лесной передряги — и сразу угодил в новую, ещё более безумную.

Надо что-то придумать. Как-то выпутаться. Хотя бы план наметить. Только как? Если у одного из них уже была магия — эта мерзкая паутина, которая связала меня за секунду, как паук муху — значит и остальные наверняка тоже владеют чем-то подобным. Лоб в лоб мне с ними не справиться, мечом тем более — даже будь он при мне. Остаётся только одно: сбежать в тот момент, когда они будут ожидать этого меньше всего. Но сначала нужно освободить руки… иначе вообще никуда не дёрнусь.

Прошло несколько минут — или больше, время в темноте и тишине тянулось как расплавленная смола. Решётка вновь заскрипела, и внутрь бесцеремонно забросили очередного пленника. Мужик лет тридцати, широкоплечий, но тоже связанный.

За решёткой я увидел двух гномов, которые толкали его внутрь, и сердце неприятно ёкнуло: я их знал. Это те самые двое, к которым я ночью приходил, думая спросить дорогу. Значит, и они из культистов? Или вся их «деревня» — вообще не деревня, а логово этих тварей?

Откуда же тогда ещё столько пленников? Может они переловили местных жителей? Или хватают тех, кто возвращается домой и ничего не подозревает? Или, хуже того… может мы уже и не в той деревне.

Черт! Вашу мать! Почему всё это происходит именно со мной?

Пока я пытался удержать мысли в куче, чтобы не скатиться в панику, в клетку швырнули ещё троих молодых парней. Лет по двадцать. Они тоже оказались без сознания.

Вскоре клетка подёргалась — что-то заскрипело под ней. По ощущениям нас начали куда-то везти. Сначала движение было плавным, но вскоре тряска усилилась, так что мне пришлось поджать ноги и сесть поудобнее, чтобы на очередной кочке не отбить себе копчик. Сквозь ткань почти ничего не было видно, а снаружи стояла странная тишина — будто весь мир исчез.

Спустя какое-то время первый пленник — тот, что упал на меня — наконец пришёл в себя. Он поднял голову, огляделся мутными глазами и едва не завыл:

– Где это я?.. Ох мать моя… Проклятые гномы!

Он начал паниковать, ругаться, дёргаться, но я поспешил его остановить — лишний шум может нам только хуже сделать:

– Не шуми, – тихо, но резко сказал я. – Ты здесь не один попался им. Лучше скажи… магией владеешь?

От моих слов он вздрогнул, будто я ударил его палкой, и повернул голову в мою сторону.

– Нет у меня никакой магии! – взвыл парень, голос дрогнул. – Был бы я магом, то не сидел бы здесь! Чтоб их всех…

Он замолчал, тяжело дыша и дрожа так, будто сейчас вот-вот разревётся. Мы сидели в тесной клетке, окружённые тьмой, тряской и неизвестностью. И я впервые за долгое время отчётливо понял: если я сам не найду выход, то нас всех выведут… только в одном направлении.

И точно не к свободе.

– Понятно… – кивнул я, стараясь говорить как можно спокойнее. – А где тебя схватили?

– В город ехал, – парень шумно втянул воздух, будто вспоминая неприятное. – Шкуры звериные хотел продать, заработать немного. Подумал, раз уж по пути, зайду к соседям — может, кто ещё собирается, вместе бы поехали. Ну и заехал, значит, в эту деревню…

Он поморщился, будто перед глазами вновь всплыло то, что он увидел.

– Гляжу — гномы несут человека к телеге, укрытой брезентом. Меня аж мороз прошиб. Почуял неладное, хотел развернуться да убраться подобру-поздорову, чтоб старосте рассказать, что тут творится. Только не успел я и поводья как следует дёрнуть, как меня чем-то связало. Не верёвкой — нет. Какой-то пакостью… будто воздух сам затянулся вокруг меня.

Он покачал головой, сжав губы.

– Идут ко мне трое гномов, а физиономии — гадкие, самодовольные, аж тошнит. Один руку поднял, направил на меня… ну и всё, в глазах темно стало. Очнулся уже здесь.

Он выговорился и заметно успокоился, хотя глаза ещё дрожали от пережитого.

– Не повезло нам, – вздохнул я. – Не знаю, сколько будем ехать, но, похоже, немало. И если мы до прибытия ничего не придумаем… то нас привезут на жертвоприношение.

Слова вышли тяжелее, чем я ожидал.

Лицо собеседника сначала вытянулось, потом побледнело до мелового цвета, а губы дрогнули.

– К-к-какое ж… жертвоприношение?.. – прошептал он, едва слышно, и в голосе слышалась паника.

– Какому-то Люцеррису, – процедил я сквозь зубы. – Пусть их всех демоны заберут. Просто повезло оказаться не в том месте.

Пока первый пленник — Галрин, как он позже представился — пытался осознать услышанное, я занялся остальными. Попытался привести в чувство четверых лежащих без сознания несчастных.

После нескольких безуспешных попыток удалось разбудить только одного — худощавого паренька лет двадцати. Ему тоже пришлось объяснить, куда нас везут. Он выслушал, побледнел, но хотя бы не начал истерить. Увы, и он магом не оказался.

Время тянулось бесконечно долго. Мы тихим шёпотом обсуждали разные идеи, пытаясь придумать хоть что-нибудь стоящее, но всё упиралось в одно и то же: нас пятеро, без магии, без оружия, запертые в клетке, которую охраняют магически одарённые гномы.

Но хотя бы одно нам удалось.

С огромным трудом, почти до крови на пальцах, мы смогли развязать узлы на запястьях. Верёвки были затянуты так туго, будто их затягивал не человек, а механизм. Но Галрин, стиснув зубы, умудрился освободить мои руки — впился зубами в узел и, чертыхаясь, всё-таки ослабил его.

А дальше справился уже я — развязал остальных по очереди.

Пускай это и мелочь… но руки свободны — а значит, у нас появился шанс. Даже самый маленький.

Прошёл примерно час, прежде чем остальные трое окончательно пришли в себя. Второго звали Валро — златовласый простачок с вечным, немного глуповатым выражением лица, будто он до конца так и не понял, что с ним произошло. Третий — Линоур, крепкий парень с каштановыми волосами, широким подбородком и медлительным взглядом.

Четвёртого звали Ринок, тоже каштановолосый, но лицом круглый, с носом-картошкой, из-за чего он казался постоянно удивлённым. Пятый, Пулор, был щуплым, вытянутым, с тёмными волнистыми волосами; он постоянно избегал взгляда и смотрел в пол, будто боялся, что любое слово обернётся для него бедой.

Магов среди нас, к сожалению, не оказалось — лишь простые деревенские жители, обычные люди без подготовки. Галрин был охотником, ловил дичь силками и капканами и, судя по всему, жил этим всю жизнь. Валро оказался конюхом. Линоур и Ринок — плотниками, руками у них всё выходило куда лучше, чем головой. Пулор же и вовсе не пожелал рассказывать о себе: он сжался, отвернулся и коротко бросил, что «не обязан делиться лишним». И на этом разговоры о его прошлом закончились.

Неизвестно сколько часов прошло — время в душной, трясущейся клетке тянулось мучительно медленно. Телега наконец остановилась. Внутри сразу воцарилась тугая, звенящая тишина. Все напряжённо замерли, ожидая момента, когда гномы откроют решётку и мы узнаем свою дальнейшую судьбу.

Большинство парней решило пробиваться силой. Несмотря на то, что гномы — народ коренастый, сильный и выносливый, попытки переубедить их были бесполезны. Они упрямо твердили, что «лучше умереть, чем идти на убой без сопротивления». Я пытался вразумить их, объяснить, что это бесполезно, но слова рассыпались в пустоту.

Минуты растягивались, как смола. Четверо сговорившихся собрались ближе к выходу, пряча руки за спиной. Я сидел чуть поодаль, наблюдая за ними, а Галрин устроился напротив меня, сохраняя настороженное спокойствие охотника.

Наконец послышался тяжёлый шаг, лязг замков, и дверь рванулась в сторону.

— На выход, черви! Мы приехали! — рявкнул гном, распахивая решётку.

Четвёрка сорвалась с места мгновенно. Я не стал отставать и выскочил следом, Галрин тоже выбрался почти одновременно со мной.

Парни не теряли времени — они тут же набросились на гнома, который открыл клетку. Двое вцепились в его руки, а третий мгновенно перекинул через шею короткую, грубо сплетённую верёвку, пытаясь придушить стража. Тот захрипел, глаза налились кровью, он отчаянно брыкался, пытаясь сбросить нападавших, но четверо держали его мёртвой хваткой, ведомые паникой и отчаянием.

Я выскочил наружу и резко остановился, оглядываясь, пытаясь понять, куда бежать… но увиденное буквально вбило меня в землю.

Мы оказались внутри небольшой, но крепко сложенной крепости с толстыми, высокими стенами. Над ними возвышались часовые. Ворота впереди были плотно закрыты массивными деревянными створками, обитыми металлом. А со стороны передка телеги на нас шли около десятка бронированных гномов, двигаясь ровным строем, поднимая вокруг себя тяжёлый гул шагов.

Спасения не было.

Я сорвался в сторону ворот сразу, даже не пытаясь оказать сопротивление. Один против такой толпы — я бы не продержался и минуты. Холодный страх гнал меня вперёд, словно плеть. Парни заметили, что я бросился наутёк, и ещё двое, увидев то же, что потрясло меня, рванули следом.

Сзади раздались крики — паника, ругань, лязг металла, — но я уже добежал до ворот, скрытых под высокой каменной аркой. Рывком ударил плечом в створки, затем обеими руками навалился, толкая их изо всех сил.

Ничего. Даже не дрогнули.

Заперто! Чёрт… Значит, механизм где-то внутри башни. А времени — меньше, чем дыхания, которое ещё осталось в лёгких. До нас доберутся раньше, чем мы даже поймём, как открыть эти ворота.

Я резко огляделся — и заметил сбоку небольшую дверь. Не думая, рванул к ней. Галрин и Пулор влетели следом. Дверь хлопнула за нашими спинами, но запереть её было нечем.

За дверью начиналась узкая винтовая лестница, ведущая наверх. Мы взбежали по ней, почти прыгая через ступени, и оказались в надвратной башне — каменная комната с низким потолком и двумя дверьми по бокам. Снизу уже начали доноситься тяжёлые шаги и глухие удары.

Я бросился к бойнице. Через узкую щель было видно, откуда идут гномы, и куда нам нельзя соваться. Значит — в противоположную дверь.

Мы тихо выбрались наружу, пригнувшись, перебежали к правой башне, надеясь проскользнуть незамеченными. Я дотронулся до ручки двери… и не успел даже толкнуть её.

Она сама распахнулась внутрь.

На пороге стояли люди в металлических доспехах — тяжёлые кирасы, закрытые шлемы. Короткие мечи уже были в их руках, лезвия направлены прямо на нас.

— Чёрт… — только и успел выдохнуть я, резко отступив назад.

Но сзади раздался резкий звук. Я обернулся — и увидел его.

Того самого гнома. Тёмная борода, холодные глаза. Тот, что усыпил меня, когда поймал.

Он поднял руку.

Мир оборвался резким рывком и рухнул в бездонную тьму, не оставив даже сновидений.

Пришёл в себя я на холодном каменном полу — руки сжаты кандалами, металл впился в кожу. Голова гудела, тело казалось ватным. Я поднял взгляд — и застыл.

Мы находились в огромном каменном зале. Потолок терялся в темноте, но прямо под ним висел странный желтоватый шар, ярко светящийся изнутри, словно наполненный застывшим солнцем. Он бросал тёплый, но зловещий свет, от которого тени у стен казались живыми.

В центре зала возвышался чёрный каменный алтарь. Рёбра и края были исписаны замысловатыми рунами, местами похожими на шрамы. Всё это не оставляло сомнений — место жертвоприношений. Место, где люди исчезают навсегда.

Оглянувшись, я насчитал около полутора сотен человек — они сидели и стояли кольцом вокруг алтаря, словно стадо, загнанное перед бойней. В большинстве лиц читалась одинаковая смесь: страх, отчаяние, смирение перед неминуемой смертью. Кто-то тихо плакал. Кто-то просто смотрел в одну точку, уже потеряв надежду.

Похоже… выбраться отсюда не получится.

Моя новая жизнь могла закончиться, едва начавшись.

Выругавшись сквозь зубы, я попытался подавить нарастающую панику, заставил себя глубоко вдохнуть и поднялся на ноги. Надо думать, а не метаться. Первым делом я направился к каменному алтарю — чёрная громада притягивала взгляд, словно живая.

С виду — ничего особо примечательного, если не считать вырезанной в центре пентаграммы и множества рун, уходящих в камень почти на толщину пальца. Линии пересекались, переплетались, образуя узоры, будто бы способные двигаться, если смотреть под определённым углом. Ни свечей, ни чаш, ни крови — ничего, что обычно бывает у подобных культов. Может, всё необходимое приносят прямо перед обрядом. А может, это — только половина конструкции, а остальное делают маги.

Ладно. Здесь мне делать нечего. Нужно искать выход… и отхожее место. Ощущение, что оно мне в ближайшее время понадобится, становилось всё отчётливее.

Дверь искать долго не пришлось — она бросалась в глаза. Стальная, массивная, с тяжёлой петлей и тёмно-серой поверхностью. Я ухватился за ручку, толкнул, дёрнул, но без толку — заперто. Было бы слишком просто, если б она оказалась открыта.

Зато замочная скважина выглядела подозрительно простой — грубо вырезанная, без излишеств. Может, шанс есть? Я однажды смотрел старое видео о взломе замков чисто из любопытства… но запомнил ли я хоть десятую его часть — вопрос. И главное, чем я это сделаю? Без твёрдой проволоки или шпильки — не обойтись.

С этими мыслями я решил сначала разобраться с куда более насущной проблемой. Нашёл отхожее место неподалёку — небольшую каменную нишу с древним деревянным коробом, источающим знакомый аромат, от которого мгновенно захотелось дышать поверхностно.

Закончив, я вернулся и начал искать что угодно, что можно было бы использовать как инструмент. Тщательно осматривая пол, я заодно растолкал несколько слишком кучно сидящих людей — те зашумели, зашипели, кто-то выдал раздражённое:

— Чего тебе неймётся, а?!

— Пшёл вон, бестолочь! — добавил другой.

На остальные нелестные слова я даже не стал реагировать. Им тоже страшно — а страх редко делал человека добрее.

Но на полу не было ничего полезного. Никакой проволоки, осколка, даже куска камня подходящего вида. Тогда я принялся осматривать стены — холодные, ровные, выложенные огромными плитами. Осмотр занял меньше времени, но результат был тем же — ничего.

Выругавшись куда откровеннее, чем прежде, направился к Галрину. Я заметил его ещё раньше — он лежал без сознания неподалёку, в тени от высокой колонны. Остальные из моей «компании» тоже валялись в разных местах зала, каждый там, куда его бросили. Придут в себя — найдут. Или нет. Время покажет.

Ситуация, мягко говоря, не радовала. В любой момент эти проклятые культисты могут начать жертвоприношение, и, судя по количеству людей вокруг, им есть из кого выбирать. А я — по-прежнему не имею ни малейшего способа выбраться из этой каменной ловушки.

Если выхода нет, может, спрятаться? Где? Здесь голое пространство и сотни глаз. Прятаться в нужнике? Да уж… мало того что провалишься, так ещё и задохнёшься там, как муха в бочке кислоты. Нет, это крайняя мера. Очень крайняя.

Пока я ломал голову, Галрин наконец зашевелился. Он медленно приподнялся на локтях и начал вертеть головой, пытаясь понять, что происходит и где он находится. В его взгляде мелькнул растерянный ужас, едва он осознал, где оказался.

— Мы сейчас в зале для жертвоприношений. К моему огорчению, выхода отсюда нет… — коротко рассказал я Галрину всё, что успел узнать. На его и без того хмуром лице проступило выражение полной безнадёжности. Мы замолчали, каждый погружённый в свои мысли.

Спустя несколько минут Галрин тихо заговорил, глядя куда-то в пол:

— Как-то раз мы с отцом поехали в город. Два лета прошло с того времени… Он хотел найти мне работу. Говорил, голова у меня не дурная, пригодится где-нибудь. Ходили, узнавали, кто возьмёт меня подмастерьем. А я тогда всё переживал… Дом не хотел оставлять. Так и остался с родителями… — голос его звучал глухо, с горечью. На лице смешались обида, страх и печаль.

Я молча слушал историю простого охотника, которому не повезло оказаться в неправильное время в неправильном месте. Галрин рассказывал о любимом деле, о том, как ему нравилась охота — явно пытаясь говорить о чём угодно, лишь бы не думать о том, что ждёт нас впереди.

Внезапно за дверью раздался топот — тяжёлые быстрые шаги. Галрин резко умолк. Пленные, лежавшие и сидевшие на полу, мгновенно вскочили, словно их подбросили, и ринулись подальше от входа.

Я тоже не стал ждать и начал пробираться глубже в толпу. В ответ тут же посыпались раздражённые реплики, недобрые пожелания и невнятное ворчание, но я их игнорировал. Несколько резких тычков в рёбра выбили из меня воздух, но рассмотреть, кто именно решил так «поддержать» меня, я не успел.

Выругавшись вслух, я получил новую порцию словесного говна в свою сторону, после чего встал примерно в середине толпы — здесь хотя бы шансы выжить выглядели чуть выше, чем на краю.

Люди вокруг волновались всё сильнее; паника стлалась над толпой почти осязаемым туманом. В глазах мелькал животный страх, лица вытягивались от отчаяния. Галрин, решив повторить мой манёвр, тоже стал пробиваться глубже в людскую массу, хоть по пути его и поливали бранью. В толпе раздавались резкие крики, глухие удары, шлепки — самые раздражённые наседали на охотника, размахивали кулаками, не желая уступать ему ни шага.

Несмотря на суету, я заметил на каменном полу несколько неподвижных тел — пятерых мужчин и двух женщин, валявшихся в разных местах. Они всё ещё не пришли в себя… или уже не придут. Было бы благородно вернуться и проверить, но я понимал, что это бессмысленно. Здесь альтруизм — прямая дорога на алтарь. Сейчас важнее выжить самому.

Щёлкнул замок. Металлическая дверь резко распахнулась, ударившись о стену. В зал вошли десять культистов, четверо из них — гномы, и все до единого выглядели крайне раздражёнными. Один из чернобородых гномов направился к ближайшей женщине, лежавшей неподалёку. На вид ей было не меньше тридцати. Он проверил пульс на её шее, затем легко, почти привычно, перекинул её через плечо и отнёс к алтарю.

Пятеро культистов тут же встали вокруг каменного стола, словно заранее отрепетировав свои позиции. Гном поднял руки в стороны и начал громко выкрикивать непонятные слова — смесь хриплых звуков, рычащих фраз и протяжных слогов. Его голос отдавался в сводах зала, заставляя волосы на руках вставать дыбом.

Через пару минут гном вытащил откуда-то длинный кинжал с зубчатым лезвием и без тени колебания перерезал жертве запястья. Кровь хлынула в глубокие вырезы на алтаре и начала стекать в рунные углубления. Закончив, гном присоединился к хору — остальные культисты уже тянули своё монотонное, пугающе ровное песнопение.

Люди вокруг застыли в молчаливом ужасе. Никто уже не пытался толкаться или ругаться — все взоры были прикованы к разворачивающемуся кошмару. Рунные символы на поверхности алтаря начали медленно наливаться красным свечением, с каждым мгновением становясь ярче. Через несколько секунд по полу, прямо из-под алтаря, во все стороны поползли тонкие линии, словно живые нити. Они разрастались, ветвились, соединялись — и вскоре по каменной плите зала проступила гигантская пентаграмма, охватывающая всё пространство вокруг.

Люди, находящиеся ближе всего к алтарю, один за другим начали оседать на пол, превращаясь в безвольные куклы, словно какая-то невидимая нить, удерживавшая их жизни, была резко перерезана. Они падали тяжело, беззвучно, будто мешки с тряпьём, и это зрелище вызвало новую волну паники, куда более яростную и отчаянную, чем любая прежняя.

Толпа взвыла, словно огромное раненое животное. Крики переплетались в сплошной хор ужаса, люди толкались, рвали друг друга назад, пытаясь уйти от смерти, которая надвигалась невидимой, но неумолимой стеной. Меня стиснули так плотно, что рёбра будто вязли в чужих телах, и даже вдохнуть становилось всё сложнее. Я пытался выбраться, упирался локтями, пробовал протолкнуться вперёд или хотя бы в сторону, но всё было бесполезно — толпа схлопнулась в единый живой ком, обречённый на одно и то же.

Видя, как люди падают всё ближе, как нога очередного несчастного подкашивается буквально в полуметре от меня, я понял: я сжат в ловушке, выбросить меня отсюда невозможно, бежать некуда. Мы все стояли на краю, за которым — только пустота.

Чёрт… я в этом мире даже толком не жил. Не успел ничего: ни построить, ни понять, ни попробовать. И вот так — без шанса, без выбора — стать подношением для какого-то дьявола? После того, сколько я уже пережил, сколько выстрадал? Это несправедливо! До чёрта несправедливо! Я не хочу так закончить! Хоть бы один шанс… хоть бы малейшая возможность вырваться!

Но надежду оборвало ощущение, будто холодный ветер пронёсся сквозь меня. Невидимая волна догнала и меня — и мир перед глазами дрогнул, словно ткань реальности порвалась. В следующее мгновение всё исчезло.

Я оказался в другом месте.

Пепельный серый мир раскрылся передо мной бесконечной безмолвной равниной. Под ногами — слой мягкого, но сухого пепла, который при каждом шаге чуть проваливался, будто скрывал под собой что-то хрупкое, давно умершее. В воздухе висела плотная взвесь серой пыли, из-за которой видимость сужалась до нескольких десятков метров. Казалось, здесь даже звук глохнет, теряется, как будто само пространство не желает слышать ничьих голосов.

– Чёрт… Единственное место, где я могу быть по предположению — это лимб, или, возможно, один из низших кругов ада. Но здесь слишком пусто, слишком тихо… – пробормотал я, оглядывая эту мертворожденную пустошь. – Хотя кто знает. Может, это вообще не ад, а какое-то иное измерение, куда нас стягивает эта проклятая пентаграмма.

Размышления оборвались так же резко, как начались. По затылку прошёл холодный укол — ощущение чужого взгляда, слишком настойчивого, слишком цепкого. Мурашки побежали по спине, будто кто-то провёл ледяным пальцем от шеи до поясницы. Я машинально повернул голову, всматриваясь в дымку, но не увидел никого. И всё же чувство присутствия только усилилось.

Развернувшись, я наконец увидел источник угрозы.

Ко мне бесшумно, без малейшего шороха шагал маленький демон. Передвигался он на четырёх лапах, двигаясь плавно, будто скользил по пеплу. Его кожа — пепельно-серого, мертвенного оттенка — была тонкой и натянутой, через неё проступали каждое ребро, каждая сухая мышца. Красные глаза без радужки светились, как тлеющие угли в камине, и смотрели прямо мне в душу.

Морда демона то вытягивалась, то сплющивалась, искажаясь так, будто под кожей ворочались чужие живые существа, пытаясь выбраться наружу. Конечности были тонкие, но лапы заканчивались массивными когтями, похожими на медвежьи — хватит одного удара, чтобы вспороть живот или раскроить череп.

Зрелище парализовало меня почти на секунду, но вместе со страхом поднималась и другая эмоция — обжигающее, яростное желание жить. Желание, которое заставляло сердце стучать тяжело, как кузнечный молот по наковальне.

– Не дождёшься… – выдохнул я, а затем громче, отчаянно, словно пытаясь перекричать собственный страх: – Не дождёшься! Я тебе не сдамся!

Я не знал, есть ли у меня шанс. Но биться я буду до конца.

Я моментально принимаю боевую стойку, чувствуя, как тело само вспоминает забытые движения, которым меня учили когда-то давно. Пальцы сжались в кулаки, дыхание выровнялось, мышцы напряглись, готовые к контратаке. И вдруг, словно вспышка далёкого, почти забытого воспоминания, в памяти всплыли слова молитв — те самые детские наставления матери, которые я перестал произносить ещё в подростковом возрасте, когда начал жить сам по себе и перестал верить в защиту бога.

Но сейчас… сейчас у меня не было ни оружия, ни защиты, ни выхода. Только голос.

Есть шанс, пусть и ничтожный, что молитва сработает. Главное — попробовать.

– Отче наш!… – выкрикнул я, словно бросил вызов самому пеклу.

Демон завизжал так пронзительно, что пепельная пыль вокруг будто дрогнула. Бесёнок сорвался с места, резко закрыв передними лапами голову, будто молитва прожигала ему череп изнутри.

– Да святится имя Твоё!… – продолжал я, переходя почти на крик.

Это вызвало новую реакцию: бесёнок взревел от ярости и боли, и ринулся в мою сторону, шатаясь, будто его тянуло вниз. Красные глаза вспыхнули злостью, но шаги были неровными, словно молитва ослабляла каждое движение.

Я не переставал читать. Теперь я знал: молитва ему действительно вредит.

Бесёнок ускорился, спотыкаясь, но всё же настойчиво приближаясь. Дождавшись нужного момента, когда он почти оказался у моих ног, я резко вскинул ногу и со всей силы врезал ему в перекошенную морду. Удар получился точным — мерзкое существо отлетело назад, перекувырнувшись несколько раз и оставив борозду в пепле.

– Еда… умри… – прохрипел он звериным, скрежещущим голосом, в котором слышалась и жажда, и ярость, и что-то пугающе разумное.

Оно разговаривает?

Эти гортанные слова, больше похожие на скрип ржавого железа, вызвали во мне новый прилив злости. Страх отступил, уступив место отчаянной решимости. Я не замолкал ни на секунду, продолжая молитву монотонно, без остановки — словно молот, обрушивающийся на наковальню. Если я замолчу, демон может прийти в себя. Если остановлюсь — погибну.

Стиснув зубы, я снова бросился в атаку. Ноги болели, но я бил, бил снова и снова, каждый раз вкладывая в удар накопленный страх, отчаяние и злость. Бесёнок визжал, выкрикивал непонятные проклятия, размахивал когтистыми лапами, пытаясь достать меня, но его движения были настолько неуклюжими и хаотичными, что я успевал отскакивать и врезать снова.

Я не помню, сколько это длилось — минуты, часы, вечность? В этом пепельном мире время растворялось, как дым.

Наконец тварь перестала двигаться. Её тело лежало искривлённым, неподвижным, а угольно-красные глаза потухли, как погасшие угли. Только тогда я позволил себе замедлить дыхание.

Ноги ныли от боли, кровь струилась из нескольких глубоких царапин, которые демон всё же успел нанести случайными взмахами. Болело неприятно, жгло, но по сравнению с тем, что могло быть — это была мелочь.

Зато теперь эта тварь больше не сможет мне навредить.

Я выжил. Пока что.

P.S.

Новая редактура 18.11.25

Глава 10. Демоны и Паладины.

Возможно, это низший демон… или какой-то бес. В демонической иерархии я, мягко говоря, ни черта не понимаю, да и раньше не особенно интересовался подобными вещами. Но сейчас это совершенно не важно.

Главное — простая молитва, которую я когда-то повторял по настоянию матери, смогла почти полностью обезвредить эту тварь. Добивать пришлось уже своими ногами, что, конечно, не добавило уверенности в собственных силах, но факт остаётся фактом — молитва работает.

И проверять на себе, насколько силён «слабый» демон, мне точно не хочется. Поэтому единственная мысль, которая звучала в голове довольно настойчиво: читать молитву без остановки. Кто знает, вдруг у этих мерзостей есть ещё и дальнобойные атаки или какие-нибудь проклятия?

Теоретически защита от молитвы должна сработать, но гарантий нет. Значит, придётся оставаться максимально собранным, внимательным и при первой угрозе уходить от удара. Если Библия хоть в чём-то была честна, то сила даже у низших созданий чудовищная, как бы жалко и жалобно они ни выглядели.

Пока я размышлял, тело беса начало тихо и беззвучно распадаться, словно тлеющее дерево. Кожа покрывалась трещинами, потом ломалась на мелкие кусочки, превращаясь в пепельную крошку. Через минуту от твари не осталось даже следа, только небольшое пятно пепла, которое ветер — если это вообще был ветер — быстро разнёс по серому пространству.

Проводив взглядом исчезающее облачко, я повернулся и направился в ту сторону, откуда демон явился. Если он пришёл оттуда, возможно, там есть хоть какое-то направление, путь, ориентир… или, в идеале, выход из этого удушающего, безжизненного измерения.

Попытки «поменять сущность», как я делал у оккультистов ранее, не дали ровно никакого результата — ничего не изменилось. Значит, всё происходящее не иллюзия и не игра подсознания. Возможно, этот мир действительно реален… насколько вообще реальным может быть лимб или преддверие ада.

Я надеялся только на одно — что его границы существуют, и мне не придётся бесконечно блуждать среди пепла.

Прошёл я совсем немного, с десяток шагов по мягкому, скрипучему слою пепла, как вдруг услышал странные, невнятные, глухие и хриплые бормотания. Сначала они казались далёкими, будто слышимыми сквозь плотную стену, но затем стали стремительно приближаться.

Из клубящейся серой дымки начали вырисовываться силуэты. Один, второй, третий — худые, скрюченные, вытянутые, каждый более изуродованный и жуткий, чем предыдущий. Глаза — алые точки в полумраке. Скрюченые пальцы. Дрожащие челюсти.

Я резко остановился, и молитва сорвалась с моих губ громче прежнего — словно я пытался перекричать нарастающий ужас.

С каждым повторённым словом, страха в груди становилось только больше. Сердце резко кольнуло, словно кто-то сжал его ледяной рукой. Голос дрогнул, и в этот миг твари словно получили разрешение нападать — все как один завизжали, сорвались с места и кинулись в мою сторону.

Не успев ничего обдумать, я рванул прочь, чувствуя, как воздух рвётся из лёгких. Молился вслух, задыхаясь, и одновременно — мысленно, будто удваивал защиту.

Позади раздавались тяжёлые, глухие удары — это демоны падали после своих безумных прыжков. Оглянувшись на ходу, я увидел, как они высоко взмывают в воздух, словно огромные обезьяны или пауки, вытягивая лапы, но неизменно падают в нескольких метрах позади.

Я начал петлять, резко меняя направление, чтобы не оказаться под одним из этих угрожающих прыжков.

Оглянувшись ещё раз, я заметил важную деталь: демоны не могут приблизиться ближе, чем примерно на двадцать метров. Они будто натыкались на невидимую стену — начинали спотыкаться, сбиваться с шага, теряли равновесие и падали в пепел, извиваясь. Те, кто пытался выбраться вперёд, теряли ориентацию, словно их слепило или ломало изнутри.

Молитва держала их на расстоянии.

Но стоило мне сбиться — и конец будет мгновенным.

Вот же адские макаки! От них не то что хрен убежишь — они будто чувствуют, когда я замедляюсь, и сразу несутся вперед, как стая разъярённых пьяных обезьян. Силы на исходе, дыхание рвётся, ноги дрожат. Чёрт! Выпустите меня отсюда! Где этот чёртов выход!?

Если так продолжится, я просто выдохнусь, упаду — и они разорвут меня на куски, задавят числом, захлестнут волной, как безумные звери. Бежать дальше бессмысленно. Придётся менять тактику — оборонительная позиция и осторожное отступление, иначе им меня не перехитрить.

Резко притормозив, я усилил голос, выкрикивая молитву громче прежнего, и встал в стойку. В тот же миг передо мной образовалась целая свалка — бесы, один за другим почти одновременно пытавшиеся приблизиться, падали друг на друга, визжали, рвались вперёд, но не могли пересечь невидимую черту.

Некоторые тварюшки, лишённые равновесия, попытались подползти, вытягивая худые лапы и цепляясь когтями за пепел. Они волочили свои ободранные, хрупкие тела, издавая гортанное, почти детское, но оттого ещё более жуткое рычание.

Я отбрасывал самых настырных резкими ударами ног, чувствуя, как каждый пинок отдаётся болью в голени — не просто из-за усталости, а будто в воздухе висела какая-то чужая, злая энергия. Отходил медленно, метр за метром, не давая окружить себя полумесяцем.

Жуткость происходящего росла. Несколько раз бесы едва не оторвали мне ступню — мокрый свист воздуха у самых пальцев и судорожное щёлканье челюстей выдавали, насколько близки они были к успеху. Ноги дрожали, дыхание стало рваным, но я держал темп.

Как будто вечность спустя, серое мёртвое пространство начало понемногу светлеть. Пепел вокруг будто заискрился, а воздух наполнился странным, густым ароматом — тяжёлым, пряным, почти душным. Запах благовоний, настолько насыщенный, что казалось, им можно давиться.

Не успев даже осознать перемены, я словно провалился куда-то — и мгновение спустя очнулся на каменном полу зала жертвоприношений.

Ослепительный свет под потолком резанул глаза так ярко, что я инстинктивно зажмурился, а виски пронзила резкая боль. Запах благовоний теперь ощущался не просто сильным — он бил в голову, будто молот. От резкого приступа тошноты всё завертелось, и я выблевал под себя какую-то густую чёрную жижу, похожую на сгоревшую смолу.

Тело тряслось, в груди будто выжгло дыру ледяным сквозняком. Было так холодно, словно я лежал обнажённым в морозильной камере. Но руки при этом слушались, гнулись, не были окоченевшими — странная смесь озноба и функциональности.

Простояв некоторое время на четвереньках, тяжело дыша, я постепенно начал чувствовать, что холод отступает. Оглядевшись, я наконец смог сфокусироваться на происходящем вокруг.

У входа в зал громоздилась целая гора человеческих тел — сброшенные как ненужный мусор, мёртвые, обездвиженные, кто с перекошенными лицами, кто с пустыми глазами.

А рядом с алтарём стоял человек. Не культист, не гном — рыцарь, закованный с ног до головы в волнистые латные доспехи. В руке он держал цепочку, на конце которой висел ромбовидный амулет, излучающий слабое золотистое сияние.

Он повернул ко мне шлем, и приглушённый, но уверенный хрипловатый баритон прорезал тишину:

– Не одержим? Видимо, есть на тебе благословение Божие… Везунчик, могу сказать. Возьму тебя с собой. Бросать человека в беде — не по-божески будет.

Кое-как поднявшись на ноги, я пошатнулся от резкого головокружения. Оно прошло через несколько секунд, зато накатила тяжёлая вялость: силы будто вытекли наружу, а голова стала чугунной. Немного переждав неприятные ощущения, я взглянул на воина и заговорил:

— Премного благодарен за помощь, уважаемый… эмм. Меня зовут Арс. И от всего сердца благодарю вас за спасение… из этих ужасных мест, — произнёс я, чувствуя, как усталость сдавливает виски.

— Хмм. Учтиво. Я — паладин ордена Дозора Церкви Священного Распятия, Вилтус ар-Гернар. Обращайся ко мне: ваше святейшество, — важно заявил он и повесил амулет обратно себе на шею.

— Непременно, ваше святейшество, — я сделал лёгкий поклон и заметил, что демонический алтарь начал плавиться, словно масло. Куски, отваливаясь, растворялись в воздухе. Мы молча смотрели, пока тот не исчез полностью.

Паладин жестом показал идти следом. По лестнице мы поднимали несколько минут; я запыхался задолго до конца, тогда как он шагал ровно и бесстрастно, будто машина.

Наконец выбравшись наверх, я перевёл дух и чуть пробежался, чтобы догнать уходящего паладина. Мы миновали несколько поворотов по каменным коридорам и вышли во двор.

Там земля была буквально залита кровью: стены, трава — всё в багровых пятнах. В некоторых местах образовались целые лужи. Следы недавней бойни бросались в глаза, а в центре двора громоздилась огромная гора трупов — гномов и людей. От омерзения меня передёрнуло, я отвёл взгляд, но увиденное всё равно намертво запечаталось в памяти.

Во дворе я насчитал двенадцать воинов. Большинство тащили тела к общей куче, двое же стояли поодаль и о чём-то разговаривали. Судя по двум золотым вертикальным полоскам на их наплечниках, это были старшие.

Следуя за паладином, я обратил внимание на ворота — их разнесло в щепки, будто туда заложили бомбу. Выбравшись из замка, я увидел людей, стоящих плотным кольцом. Все они были в зелёных мантиях с золотой вышивкой и бородами до пояса; у троих седина доходила до самой груди. В руках священнослужители — или как их здесь называют — держали золотые посохи с плоским ромбовидным навершием, внутри которого сиял белый остроконечный крест.

Я насчитал девятерых монахов, а чуть дальше — около полусотни спешившихся воинов у большого табуна серых лошадей.

— Брат Рентис, я нашёл выжившего. Он каким-то образом смог пережить жертвоприношение. Думаю, это чудо; за историю ордена такое случалось лишь дважды, — сказал паладин, когда мы подошли к одному из воинов.

— Брат Вилтус, вот уж думал, кто это идёт с тобой. Веди беднягу к свободному коню и поделись припасами: наверняка его морили голодом, — радушно сказал воин, одетый так же, как и мой спаситель.

У свободной гнедой лошади — похоже, раньше тянувшей телегу — я остановился. Один из воинов протянул мне тяжёлый заплечный мешок. Поблагодарив, я открыл его, и в нос тут же ударил аромат пряного мяса. Живот болезненно сжался; схватив увесистый бурдюк, я кое-как сполоснул руки и накинулся на еду.

Припасы были завёрнуты в странные зелёные листья — гладкие, гибкие, прочные, напоминавшие лопух. Ненадолго удивившись, я распаковал мясо: длинные тонкие полоски, похожие на говядину. Стоило только закинуть кусочек в рот — мягкий, жирный — как я невольно замычал от удовольствия, давясь слюной.

В стороне послышались добродушные смешки, но я не стал обращать на них внимания. Дожевав первый кусочек, я сунул в рот ещё один, потом третий. Остановился только на пятом — в желудке стремительно потяжелело, будто я только что умял полкастрюли жирного супа и теперь вот-вот лопну.

— На твоём месте я бы притормозил, — предупредил один из паладинов. — Иначе пища полезет обратно, да так, что пожалеешь.

Я кивнул, отпил немного воды и аккуратно сложил припасы обратно в мешок. Закинув его за плечи — на данный момент это было самое ценное, что у меня имелось, — я вдруг вспомнил о своих вещах, которые были при мне до того, как культисты взяли меня в плен. Если они уцелели, нужно уточнить — меч, как минимум, наверняка стоил немало и сейчас был для меня жизненно важен.

Не откладывая, я спросил Вилтуса о своём имуществе. Он молча кивнул и повёл меня к телеге, стоявшей неподалёку от крепости. Я удивился — когда мы выходили, я её даже не заметил.

Пришлось изрядно покопаться в куче тряпья, прежде чем я нашёл свою одежду. Быстро переодевшись, я вытащил и свой меч из груды поблизости лежащего «металлолома» — искорёженного оружия, собранного в одну кучу.

Будучи довольным тем, что всё вернул, я взобрался на свою лошадь и стал ждать, когда светлые маги закончат работу. Прошло несколько минут, и меня начало ощутимо клонить в сон. От короткой дремоты я едва не сполз на землю. Ругнувшись себе под нос, я посмотрел в сторону крепости.

Тем временем маги работали вовсю: над крепостью раскинулся белёсый прозрачный купол, и зрелище моментально стерло мою сонливость. Я наблюдал, как зачарованный, за частыми вспышками и белыми всполохами, что раз за разом вспыхивали под куполом.

Это продолжалось несколько долгих минут. И лишь когда купол рассыпался, словно тающий снег, а группа магов неторопливо направилась к нам, я понял — кажется, всё завершено. А значит, совсем скоро мы наконец отправимся в путь.

Понаблюдав за тем, как воины и маги формируют колонну, распределяя людей по местам, я терпеливо дождался своей очереди. Меня поставили ближе к середине, рядом с той самой телегой, в которой я откопал свои вещи. Наконец колонна тронулась. Я потянул поводья, отрывая свою лошадь от сочной травы, и с облегчением выдохнул — вот и всё, я покидаю это злополучное, давящее место.

Дорога тянулась бесконечно; двигались мы неторопливо, почти лениво, и раза четыре-пять я едва не рухнул из седла — сон подкрадывался незаметно, как хищник. Лишь спустя примерно четыре часа пути мы добрались до небольшой деревеньки. Остановив одного из воинов, я узнал, что жителей тут больше нет — демонопоклонники вырезали всех. От услышанного по спине пробежал холодок.

Солнце уже почти коснулось горизонта, а значит, именно здесь мы и заночуем. Как я и предполагал, паладины предпочли поставить лагерь не в самой деревне, а рядом — среди деревьев. В центре лагеря развели небольшой костёр, а светлые маги тут же подняли вокруг него земляную стену, чтобы пламя не привлекало чужих глаз. Дозорные заняли позиции по периметру, по двое на каждом участке. Меня вместе с телегой разместили между костром и краем лагеря, велев устраиваться здесь. Я не возражал.

Нашёл спальник за седлом лошади, постелил его на землю. Немного подумав, я подошёл к одному из паладинов и попросил помочь с лошадью — если уж путешествовать, лучше научиться обращаться с животиной правильно. Тот тяжело вздохнул, но всё-таки отправил ко мне одного из молодых рыцарей с приказом «обучить как следует».

Следующие полчаса меня натурально муштровали. Молодой паладин заставлял меня снимать седло, надевать его обратно, поправлять ремни, проверять сбрую — снова и снова, пока я не перестал путаться в последовательности. Под конец, когда я наконец всё сделал без ошибок, он велел осмотреть копыта лошади, объясняя, на что обращать внимание и почему это важно.

Когда юный наставник, убедившись в моих успехах, наконец оставил меня в покое, я с облегчением выдохнул, привязал поводья к телеге и сел ужинать. Решил сразу развернуть все свёртки, чтобы глянуть, что есть в запасах. Внутри оказались сушёные пряные грибы, сушёные яблоки, полоски твёрдого сыра, орехи, душистые травы, тонкие лепёшки и те самые жирные мясные полоски.

Перекусив лепёшками и сыром, я растянулся на спальнике и почти мгновенно провалился в сон, ощущая, как тело с благодарностью принимает заслуженный отдых.

Что ж, дела налаживаются. Осталось добраться до города, желательно без лишних приключений, и можно сказать, первый этап по выживанию будет выполнен. Дальше нужно будет найти работу: у меня ни гроша в кармане, продавать нечего, меч продавать я даже и не подумаю — без него я буду как младенец, хоть и сейчас не особо лучше. Против одиночных хищников смогу выстоять, а против людей, кто более‑менее умеет владеть каким‑либо оружием, далеко не факт, про лучников я и думать не хочу...

…Чёрно-белый мир вновь вырастает передо мной, словно всплывает из глубин памяти, которой у меня, кажется, никогда и не было. Деревянные дома — вроде бы знакомые, но вместе с тем до жути чужие — тянутся вдоль улицы. Их контуры дрожат, будто нарисованы углём на мокрой бумаге. В груди поднимается странный, тягучий ком: тоска, печаль и какая-то вязкая пустота сжимаются в одно целое, стягивая сердце холодными стальными пальцами.

За спиной пылает кровавый закат — слишком алый, чтобы быть настоящим, и слишком живой, чтобы быть просто сном. Из провалов чёрных окон веет ледяным мёртвым сквозняком, пробегая мурашками по коже. Я мгновенно бросаюсь вперёд, бегу вдоль улиц, петляющих словно бесконечные кишки чьего-то чудовищного тела.

Дома становятся выше, массивнее; они будто наклоняются, сжимаются, нависают, пытаясь сомкнуться надо мной с обеих сторон. Я дышу тяжело, рвано, давление усиливается, как будто весь мир давит мне на плечи. Ноги подкашиваются, и я валюсь вперёд — прямо на землю.

Но земля исчезает. В одно мгновение она превращается в ледяную воду, и я проваливаюсь вниз. Панически пытаюсь всплыть, рвусь наверх, но движение бесполезно: меня тянет глубже, тьма сгущается, сдавливает со всех сторон. Лёгкие сжимаются, когда внутрь врывается холодная вода. Я захлёбываюсь…

…и с резким, судорожным вдохом подскакиваю на локтях.

Вокруг кромешная тьма. Только слабые отсветы тлеющего костра за земляной стеной едва-едва подсвечивают середину лагеря. Холодный липкий пот пропитал одежду до нитки; горло пересохло так, будто я кричал всю ночь. Несколько секунд я не могу понять, где нахожусь, а затем медленно приходит осознание: это был всего лишь кошмар. Омерзительно реалистичный, давящий, словно живой.

Я заставляю себя дышать ровнее — медленно, глубоко, чтобы прогнать дрожь. Сажусь на спальник, нахожу бурдюк и делаю несколько больших глотков; вода обжигает пересохшее горло прохладой. Некоторое время просто сижу, уставившись в одну точку, пытаясь вытряхнуть из головы остатки сна.

Руки и ноги замёрзли, одежда неприятно прилипает к телу. Вздохнув, я поднимаюсь, дохожу до телеги и в темноте, на ощупь, перерываю сложенные вещи. Нашёл пять больших рубах — набросил их на себя, будто самодельное одеяло. Под несколькими слоями ткани постепенно начинает возвращаться тепло.

Проваливаюсь в неглубокий, рваный сон, больше похожий на бред. Сюжеты сменяются, лица размываются, а я то падаю, то плыву, то слышу чей-то далёкий, неразборчивый шёпот.

Просыпаюсь только утром — от громкого, командного возгласа паладина. С трудом разлепляю глаза, чувствуя, будто и не спал вовсе.

Пошатываясь, собираю свои вещи, скидываю рубахи обратно в телегу и принимаюсь запрягать лошадь. Руки слушаются плохо, но привычные действия понемногу приводят меня в порядок. Позавтракав несколькими кусочками мяса, я присаживаюсь у своей лошади и жду, пока воины окончательно построятся в колонну.

Когда наконец всё готово, мы двигаемся дальше. Солнце уже успело подняться над горизонтом, мир вокруг постепенно оживает. Утренняя прохлада отступает; трава шепчет от лёгкого ветерка, в небе и среди кустов звонко щебечут птицы. После ночного кошмара этот простой, тихий звук кажется почти благословением.

Изнывая от скуки и не зная, чем занять себя, я решил разговорить одного из ближайших паладинов. Меня интересовал их орден и, конечно же, всё, что связано с культистами. К сожалению, рассказ вышел довольно скудным — паладин, как оказалось, был не слишком разговорчивым человеком. Тем не менее кое-что полезное я смог вытянуть.

В общих чертах стало ясно, что паладины ордена Дозора — это прямые последователи церкви Священного Распятия. И орден, и церковь объединены общей целью: охотой на чудовищ, защитой людей и искоренением культов тёмных божеств, которые пытаются пустить свои корни где только можно. Помимо этого, церковь активно набирает одарённых светлой магией, ведь такие встречаются куда реже обычных магов, поэтому ценятся вдвойне.

Разница между магами тоже оказалась весьма существенной. Например, обычный маг звания «мастер» едва ли справится с мастером тьмы того же уровня без серьёзной подготовки, долгих ритуалов и заранее созданных контрмер. Тёмные всегда немного сильнее в прямом столкновении… если только им не противостоит маг света. Мастер света, как уверял паладин, будет превосходить мастера тьмы почти на голову: и по чистой силе, и по набору заклинаний. У светлых имеется достаточно приёмов, чтобы противостоять проклятиям, подавлять тёмную ауру и разрушать заклятия, питающиеся чужой болью.

Однако при всём этом тёмные маги оставались крайне опасными противниками, в первую очередь потому, что их непросто обнаружить. Они владели искусством сокрытия магического ядра — проще говоря, создавали иллюзию обычной, неодарённой души. Это был один из первых навыков, которым обучали любого одарённого мага, чтобы защитить его от других магов, охотящихся за подчинёнными. Ведь чем больше одарённых находится в подчинении у мага, тем серьёзнее становятся его силы. В некоторых кругах именно количество подчинённых считалось показателем истинного могущества.

Церковь Священного Распятия, как я понял, в основном состоит из магов света и одарённых. Лишь немногие из простых людей удостаиваются служения в ней — только те, кто доказал свою ценность и верность, совершив выдающиеся подвиги в Ордене. Люди же из обычной паствы могут попасть на службу лишь пройдя суровые испытания, проверяющие не только тело, но и стойкость духа, чистоту помыслов и силу воли. Говорят, многие срываются уже на первом этапе.

На этом рассказ паладина постепенно сошёл на нет. Было видно, что он устал от разговора и явно хотел вернуться к своим обязанностям. Всё, что мне удалось узнать — передо мной было именно то, чем он готов был поделиться, и не каплей больше.

Вернувшись к телеге, я ещё долго сидел молча, переваривая услышанное. Слова паладина будто застряли в голове, не давая ни отдышаться, ни отвлечься. Чем больше я думал, тем мрачнее становились выводы. Если предположить, что те маги, которые телепортировали автобус вместе со всеми людьми внутри, искали светлых магов… или просто одарённых… то картина становилась совсем пугающей. Хотя, честно говоря, я всё ещё не понимал их цели, да и не уверен, важно ли это сейчас.

Мелькнула мысль: возможно, я сам одарённый… или когда-то им был? Помнится, тот маг со светящейся сферой, который подошёл ко мне в автобусе, взглянул будто сквозь меня. Его реакция была странной — словно я не подошёл под какой-то критерий, будто я казался ему неправильным, браком. Значит, я не тот, кого они искали… или просто среди нас вообще не нашлось никого нужного. Но тогда что? Зачем затевать всё это перемещение людей из другого мира?

Страшно даже представить, на что способны архимаги света и тьмы, если обычные маги могли вот так взять и перебросить чужаков в свой мир, словно детские игрушки.

А я… да что я? Я чувствовал себя муравьём перед великаном, которого вытащили из муравейника огромными пальцами, переложили через речку и бросили в незнакомые заросли. И теперь, наверное, где-то сидят и наблюдают за тем, как я буду выживать, смешно дергая ножками в попытке понять, куда идти.

Гадство! Хоть бы карту дали, хоть бы чертовую пометку поставили — «ты здесь», «опасно там», «сюда не суйся». Да хоть что-нибудь! Обычное снаряжение путника — это, конечно, хорошо, но без десятков мелочей, которые делают путешествие безопасным, я чувствовал себя обречённым. Никакой нормальной карты, ни огнива, ни элементарных трав для ран, ни нитей, ни крючков, ни каких-нибудь запасов на крайний случай.

Чертыхнулся в голос — что толку? Ругаюсь я или нет, никто из этих магов ответственности за нас брать не собирался. Да и я сам хорош — даже не спросил тогда ничего толком. Балбесина! Сидел, как вкопанный, смотрел, как сияет их магия, вместо того чтобы задать хоть пару разумных вопросов.

Теперь вот имею, что имею.

P.S. - Отредактировано 18.11.25

Глава 11. Орден.

Оставшееся время я бессознательно начал впадать в меланхолию. Мысли одна за другой скатывались в темноту: перед глазами всплывали угнетающие картины возможного будущего, смешиваясь с воспоминаниями об истории средневековья, где права простолюдина не стоили ровным счётом ничего. Любой более высокорожденный господин мог попросту плюнуть на них — и нередко так и поступали, руководствуясь лишь своими прихотями.

В моём мире со мной тоже случалось подобное, и не раз, но почему-то от прежнего опыта здесь ни капли не легче. Наоборот — всё выглядело куда суровее. В этом новом, куда более жестоком мире нужно нечто большее, чем упрямство; нужна сила, реальная, ощутимая, чтобы иметь хотя бы призрачный шанс отстоять свои права. А власть имущие, какими бы благородными они себя ни считали, будут закрывать глаза на происходящее, пока безродный не начнёт слишком громко брыкаться… и даже тогда далеко не факт, что ему дадут слово.

Неожиданно для себя я вспомнил о рюкзаке оккультистов. В нём ведь была какая-то книга, о которой я благополучно забыл! Вот же чёрт. Если паладины нашли её, нужно узнать об этом. Вдруг она важна? Или опасна? Или хотя бы даст мне ответы?

Я тут же стал расспрашивать ближайших воинов. Но, как и следовало ожидать, ничего полезного узнать не удалось. Все только отмахивались: мол, любые найденные книги забирают себе светлые маги, и простому смертному лучше к ним не соваться. Некоторые даже понизили голос, предупреждая, что если начну надоедать или задавать слишком много вопросов, могу нарваться на магию безмолвия — и тогда либо язык свело бы, либо голосовые связки отказали. Мило. Просто замечательно.

То есть я даже не могу выяснить, нашли они книгу или нет. Гадство. Прямо вот такими буквами.

Наш путь тем временем продолжался. Каждые несколько часов нам встречались перепутья и перекрёстки дорог, у которых стояли каменные указатели. Называть их указателями можно было с натяжкой — это были метровые серые глыбы, выровненные только с одной стороны. На гладкой поверхности красовались вырезанные надписи.

Присмотревшись и напрягая глаза, я с трудом смог разобрать слова на незнакомом языке: «Диво́на» | «Ра́мбон». И страннее всего было то, что значение словно само всплыло в моей памяти, будто кто-то тихо подсказал.

Мы свернули влево, в сторону Диво́ны.

За всё время пути нам навстречу попались лишь три повозки, ехавшие из города. Дорога становилась всё шире и чище, деревья постепенно редели. Когда закат подступил к горизонту, горячо-красный и густой, мы наконец выбрались из леса в просторные поля, где росли редкие островки кустарников.

И там, вдали, на каменистой возвышенности, нам впервые предстали стены Диво́ны — серые, тяжёлые, строгие, словно выросшие из самой скалы. Они казались не городскими стенами, а крепким бастионом, который веками переживал осады и штормы.

В этот момент я впервые почувствовал лёгкое дрожание в груди — предчувствие. Словно за этими стенами меня ждёт что-то важное. Или опасное. Или и то и другое.

Из города едва заметно поднимались тонкие столбики дыма — ровные, спокойные, похожие на дыхание огромного живого существа. Они тянулись в небо от печей, скрытых где-то в глубине городской застройки.

Перед самими стенами раскинулись беспорядочные ряды деревянных домов. Хлипкие, с покосившимися крышами, они были обнесены высокими, неровно сбитыми заборами — словно каждый хозяин пытался оградить свой небольшой мирок от остального мира. Возможно, здесь жили самые бедные крестьяне… или, как их тут называют, простолюдины.

Жизнь за стенами города наверняка куда опаснее: бандиты, домушники, шайки разбойников, да и дикие звери встречаются чаще, чем хотелось бы. Неудивительно, что люди селятся плотнее к укреплениям, надеясь, что сами стены станут хоть какой-то защитой.

Мы ехали по улице бедняков, и я чувствовал на себе взгляды жителей. Сначала их глаза восхищённо следили за паладинами и белыми магами — в этих местах святые воины наверняка редкие гости, и их появление всегда вызывает трепет. Но стоило им заметить меня, едущего среди них, как выражение восхищения сменялось растерянностью и непониманием. На некоторых лицах мелькала даже осторожность, будто бы я сделал нечто недозволенное, оказавшись среди тех, кто намного выше моего положения.

Жители выглядели так, как и следовало ожидать от людей, живущих у кромки городской жизни. Потёртые, разноцветные одежды, заштопанные десятки раз, местами до такой степени, что ткань превращалась в пёструю мозаику. Это сразу говорило об их бедности, о постоянной нужде, в которой они, похоже, давно перестали видеть что-то необычное.

Загорелая кожа и загрубевшие руки выдавали людей, работающих под палящим солнцем с раннего утра до темноты. Вечная рабочая сила — как и в моём мире. Слабые горбом зарабатывают себе хлеб, а сильные обогащаются за их счёт, оставаясь при этом «уважаемыми людьми».

Погружённый в размышления, я даже не сразу понял, что колонна остановилась. Перед нами возвышалась высокая монолитная стена — суровая, серая, почти без украшений, но производящая впечатление абсолютной надёжности. В бойницах надвратных башен угадывались силуэты вооружённых стражников, зорко наблюдающих за каждым прибывшим.

Когда мы въехали в ворота, стражники в кожаных доспехах с металлическими вставками лишь бегло оглядели нас — паладины явно имели достаточно авторитета, чтобы не подвергаться долгим проверкам.

Пройдя под массивной каменной аркой, я оказался на широкой улице, по обеим сторонам которой стояли двухэтажные здания. Главная дорога была достаточно просторной, чтобы две повозки могли разъехаться, не притормаживая — редкость для средневековых городов, но здесь это воспринималось как должное.

Город встречал нас не шумом или суетой, а размеренной, плотной жизнью, которая текла сама по себе, не обращая внимания на чужаков.

Столбы с лампами уже разгорались тёплым золотистым светом, рассеивая сумрак и подкрадывающиеся тени. Свет мягко ложился на булыжную мостовую, делая дорогу уютной, почти домашней, несмотря на поздний час. Местных жителей попадалось немного: похоже, большинство уже укрылось по домам или сидело в корчмах, отогреваясь после тяжёлого рабочего дня.

Лишь однажды мы пересеклись с городским патрулём — стражники почтительно остановились в стороне, позволив нашей колонне проехать, и только затем продолжили свой обход.

Пока мы продвигались вперёд, я заметил несколько вывесок, мелькнувших в свете ламп: изображение пера и пергамента — видимо, писчая лавка или нотариус; затем кузница с широкой железной эмблемой; чуть дальше — лавка портного, украшенная лоскутками разноцветной ткани. После неё мы свернули направо. Улица постепенно стала извилистой, домики теснились ближе друг к другу, а свет фонарей становился мягче, будто приглушённее.

И лишь когда мы добрались до нужного места, передо мной открылся белый двухэтажный монастырь с остроконечными черепичными крышами. Он выглядел строгим, но ухоженным, словно его строили с особой тщательностью, уделяя внимание каждой мелочи.

Колонна въехала в распахнутые ворота. Окружающая монастырь стена была ниже городской — не такая внушительная, но всё равно крепкая. За ней угадывались внутренние строения, скрытые от посторонних глаз, и я почувствовал лёгкое любопытство: что же там, в глубине?

— А неплохо тут у них, — пробормотал я себе под нос, оглядываясь. — Деревья разные растут… яблони вижу, а там, кажется, груши.

Мы ехали по ухоженной дорожке, пролегающей через аккуратный сад. Трава была подстрижена почти идеально, а между деревьями мелькали ровные грядки с травами. Наконец мы остановились у большой конюшни, устроенной прямо у стены. Нас уже ожидали трое местных: один — высокий мужчина с пышной тёмной бородой, а двое позади — коренастые, с короткими бородами и внимательными глазами.

— Эй! Ты! Простолюдин! Следуй за мной! — резко велел один из седых белых магов, даже не подумав смягчить тон.

Я быстро спустился с лошади и поспешил за ним, стараясь держаться на шаг позади — так, чтобы не привлекать лишнего внимания и не вызвать раздражения. Мы направились к большому двухэтажному особняку, который я прежде не заметил из-за густых крон деревьев в саду. Здание выглядело внушительно, гораздо богаче остальных строений, что только усилило тревогу и ожидание в груди.

Зайдя внутрь, я сразу ощутил тёплый уют и странное умиротворение, будто шагнул в другой, более мягкий и спокойный мир. Резная мебель из светлого дерева сияла в свете изысканных настенных светильников; казалось, они разгоняли не просто тьму, а саму усталость. На стенах висели картины с пейзажами — леса, горы, сияющие озёра. Глядя на них, можно было забыть о пережитом, будто в этих коридорах светит своё собственное солнце, не зависящее ни от времени суток, ни от погоды.

Коридоры тянулись влево и вправо от просторного входного зала, а по центру возвышалась массивная лестница, уходящая на второй этаж. Было тихо — только тихий шелест шагов старого мага нарушал тишину.

Я последовал за ним направо, невольно замедляя шаг, чтобы рассмотреть поближе картины. Они были настолько живыми, что мне чудилось: вот-вот колышется трава на холме, вот начинает блестеть вода на мазках краски — слишком уж искусно всё было написано.

Пройдя половину коридора, старик остановился и постучал в массивную дубовую дверь. Изнутри донёсся спокойный голос, после чего он вошёл внутрь. Я, не дожидаясь, когда меня пригласят, шагнул следом и остановился чуть позади и левее мага, стараясь выглядеть как можно скромнее.

— Ваше преосвященство, — произнёс старик и слегка поклонился. Я повторил за ним, но согнулся куда ниже — и от растерянности, и потому что чувствовал себя здесь настолько чужим, что лучше было перестараться, чем выказать неуважение.

— Я привёл живого свидетеля из крепости Перант, которую мы очистили от скверны. Он был среди принесённых в жертву. Полный отчёт по операции позже представит Брат Краинол, — отчеканил маг.

За массивным столом из тёмного дерева сидел пожилой мужчина. Его лицо было суровым и одновременно спокойным — как у человека, который привык видеть и смерть, и чудеса, и больше ничему не удивляется. Светло-синяя роба, украшенная золотыми узорчатыми крестами, мягко поблёскивала в свете ламп.

— Благодарю за помощь, Брат Реланд. Можешь идти, — произнёс он.

Маг поклонился и тихо вышел.

— А ты, мальчик, присаживайся. Побеседуем, — сказал священник, указав на стул напротив.

Я подошёл и сел, чувствуя себя так, будто пришёл на важный приём — но не к терапевту, а к человеку, который может решить судьбу.

— Рассказывай, — негромко произнёс он. — Кто ты, откуда и как тебя угораздило попасть в лапы последователей тьмы?

Его взгляд был почти лишён эмоций, но в нём чувствовалась какая-то глубина — настораживающая, тяжёлая. И стоило мне встретиться с ним глазами, как внутри будто что-то дрогнуло. Мозги словно шевельнулись, в голова стала ватной, в ушах зашумело, и я почувствовал лёгкое головокружение, будто меня начинало втягивать в тягучую магическую трясину, из которой нет выхода...

С трудом подбирая мысли, которые вяло текли в голове, мне вдруг до безумия захотелось рассказать всю правду, до последней мелочи. Это чувство было навязчивым, липким, будто кто-то влез мне под череп и осторожно подтолкнул в нужную сторону. Но, вспоминая десятки прочитанных книг о похожих ситуациях и понимая, чем может обернуться полная откровенность, я тяжело вздохнул, собрал остатки воли и начал отвечать, сознательно пропуская самые опасные части истории.

— Меня зовут Артём, я… простой человек из небольшого города Волдрад. Работу ехал искать, — произнёс я, стараясь говорить чуть медленнее, чтобы не споткнуться на придуманных деталях. — По дороге на нас напали какие-то люди в странных тёмных одеждах. Потом я очнулся уже в клетке вместе с другими пленниками. Когда привезли… куда-то… я попытался сбежать, но безуспешно. Нас было много, и колдуны начали какой-то обряд. В тот момент, когда всё загорелось и вспыхнул свет, меня куда-то вышвырнуло. Я оказался в месте, где… где был один сплошной пепел. На меня напали демоны, но… молитвы помогли. Не знаю как. Я долго убегал, пока не потерял сознание. Паладин Вилтус ар-Гернар… он спас меня в том зале. Вырвал из лап тварей, — медленно, почти по слогам, проговорил я, ощущая, как тяжёлое давление в голове усиливается.

Слова давались всё труднее, будто в виски забивали деревянные клинья. Внезапно что-то тёплое скользнуло по верхней губе — кровь. Недоумевая, я зажал ноздри пальцами и откинул голову назад, стараясь дышать медленно, ровно, только ртом.

На лице священника появилось недовольство, смешанное с внимательным подозрением. Он будто чувствовал, что лоскутки моего рассказа скрывают куда больше, чем показывают.

— Слишком много недосказанностей, юноша, — произнёс он низким, жёстким голосом.

В следующую же секунду пространство вокруг меня сорвалось с места. Мир поплыл, закрутился, будто я разом осушил поллитра крепчайшего виски на пустой желудок. Пол под ногами исчез, глаза залило темнотой, и сознание сорвалось вниз в бездонную пустоту — лишь для того, чтобы в миг ударить в самое слабое место.

Перед глазами вспыхнули обрывки прошлого — слишком быстрые, чтобы удержать, но достаточно яркие, чтобы боль резанула под рёбра, словно нож.

Дом… вроде бы тёплый. Светлые стены, запах чего-то печёного. Мама… она хлопочет у плиты, шепчет что-то себе под нос или кому-то, кто стоит рядом, но я не вижу. Она говорит мягко, но не мне — реже всего мне. Её улыбки были для меня как случайные солнечные зайчики: редкие, хрупкие, будто случайные подарки. Я ловил их, как мог, каждый раз, словно это было что-то значащее, что-то большое… хотя на деле это были всего лишь короткие вспышки тепла в серости повседневности.

Тепло. И одиночество рядом с ним.

Сцена дрогнула, распалась, и меня снова потянуло куда-то вглубь себя.

Отец. Громкий смех, широкие жесты — человек, который всегда умел произвести впечатление. Для чужих он был «своим парнем»: душа любой компании, непринуждённый, остроумный, обаятельный. Для своих… для нас… — лишь самодовольная тень того образа.

В доме он не жил, а существовал. Бахвалился знаниями, пересказывал советы, будто заученные цитаты, но стоило кому-то из нас попросить научить по-настоящему — лицо каменело. Терпения у него хватало только на посторонних.

Его уважали все вокруг — соседи, друзья, случайные знакомые, — кроме тех, кому он обязан был быть опорой. Он умел радоваться жизни, шутить, быть удобным, приятным, но не умел — или не хотел — быть рядом, когда действительно нужно. Особое, ядовитое чувство: когда твой отец всегда хорош… но только не для тебя.

Нас, троих братьев, никто не учил жить. Родители сами не понимали, как устроен мир, и мы росли как сорная трава, стремясь выжить по простому правилу: кто громче, хитрее, сильнее — тот и прав. Каждый сам за себя. Мы цапались из-за мелочей, дрались, как голодные щенки у единственной миски, пытаясь доказать своё право на место.

Это не была истинная ненависть — просто никто не показал нам, что можно по-другому. Злость всё глубже врастала в нас, душа грубела, а воля цепенела в упрямой стойкости.

Я часто проигрывал. Не потому что был слабее… а потому что был другой. Они — зеркала друг друга: громкие, уверенные, одинаковые манерами и интонациями. А я — словно бледное пятно на чужой картине, случайно размазанное кистью неопытного художника.

Родственники со стороны отца относились ко мне так же: пренебрежительно, словно я пустое место. Это ощущение липло к коже всякий раз, когда они приезжали на праздники, улыбались остальным, хлопали по плечу моих братьев… и будто не замечали меня вовсе.

…Школьные коридоры вспыхнули, как старый, пожелтевший плёночный кадр. Толпы детей, смех, гомон, разноцветная суматоха. И я — будто за стеклянной стеной, среди них, но не с ними. Невидимый в мире, где все кричат.

Всегда находились те, кому кровь из носу нужно было кого-нибудь задеть: ради смеха друзей, ради собственного мелкого превосходства, ради ощущения, что они «на вершине». Иногда это были просто слова, от которых хотелось сжаться до размера пылинки. А иногда — удары. Им нужно было почувствовать чужую слабину, ощущение власти. Такие легко размахивали кулаками, поливали грязью, унижали, словно это давало им кислород.

И я стоял под этим дождём. Снова и снова.

— Чё ты грустный, хрен ел невкусный? — раздалось позади, и смех, похожий на лошадиное ржание недалёкого шутника, полоснул по нервам.

— Ты тупой? Хавальник закрой! — вторил другой, с тем же мерзким удовольствием, будто ему платили за каждое бестолковое оскорбление.

— Ты чё такой борзый? Рожу не чистили давно?! — и чей-то замах, быстрый, резкий, рассчитанный на то, чтобы задеть, унизить, показать своё «топтание сверху».

Чаще их было двое. Иногда трое. Порой собирались в пятерки — вели себя, как стая дворняг, нашедшая слабую добычу. Удивительно, но они никогда не звали меня по имени. Для них я был чем угодно — мишенью, поводом посмеяться, объектом, но не человеком. Лишь сплошные оскорбления, как мелкие камни, летящие в лицо.

Я огрызался. Всегда. Защищал себя, пытался огрызнуться так же больно, иногда становился похожим на них. И именно это раздражало больше всего — будто грязь, которой я отмахивался, всё равно въедалась в кожу.

Где-то глубоко внутри нарастало чувство… холодной пустоты. Такой, от которой по спине бежал ледяной хруст. Сверстники часто становились причиной ненависти к миру. А мир, в свою очередь, лишь подкидывал новых подтверждений, что жестокость — это норма, рождаемая всеобщим безразличием.

Так и росла во мне привычка полагаться только на себя. Недоверие ко всем без исключения. Каждый раз, когда кто-то говорил: «Да ладно, не переживай», за их «правдой» пряталась ложь. Оставалось держаться в стороне. В одиночку. Потому что другого пути мне никто не предложил. Ведь любой может причинить боль — ради собственного удовольствия или выгоды. И причинит, если увидит слабину.

И теперь, когда воспоминания мелькнули одно за другим в этой зыбкой предобморочной темноте, я почувствовал не боль, не жалость к себе… а знакомое, почти родное ощущение одиночества и глухой, вязкой злобы. То самое чувство, с которого всё началось. То, что всегда шло рядом, словно тень.

Если этот новый мир тоже станет против меня — что ж. Я уже знаю, как выживать одному.

…Картины прошлого смазались, погасли, и их сменили новые — взрослые. Отражающие блестящие клинки воспоминаний, острые как ножи в темноте.

Призывной пункт. Холодный коридор, пахнущий сыростью, дешёвой краской и чужими страхами.

Смех офицера, короткий, сухой, как треск доски: — Ничего, привыкнет. Все привыкают.

Армия. Обещания: «Мужиками станете, характер прокачаете» — звучали красиво, будто дешёвый слоган для наивных. По факту — грязь под ногтями, вечная борьба за место под солнцем, где каждый шаг становится испытанием. Кто слаб — тот мишень. Кто молчит — того давят сильнее, проверяя, когда сломается.

Со временем приходило понимание: справедливости здесь нет. И не будет.

Дедовщина — это не дисциплина. Это узаконенная трусость, облечённая в форму. Когда те, кто ещё вчера сами были беспомощными и забитыми, сегодня с упоением вымещают свою боль на других. Одни смиряются, сгибаются, привыкают. Другие гниют изнутри и становятся такими же — жестокими, мелочными, озлобленными.

А ты просто выживаешь. Ограждаешь сознание стенами. Не потому что хочешь. Потому что иначе тебя разорвут.

«Потом будет легче», — говорили. Ложь. Чем взрослее становишься, тем яснее понимаешь: впереди всё то же самое, только в другой обёртке. Мир не становится лучше. Мир остаётся таким же — грубым, равнодушным, серым.

Ты просто перестаёшь надеяться, что он когда-нибудь приблизится к чему-то похожему на утопию… или хотя бы просто станет терпимее.

Дембель. Работа. С виду — нормальные люди: улыбаются, шутят, говорят правильные слова. На деле — ходячие мешки из комплексов, страхов и зависти. Те, кто чувствуют себя ничтожеством, первым делом стремятся унизить другого — чтобы ненадолго ощутить себя выше, важнее, значимее.

Начальнички, цепляющиеся за свою мелкую власть, будто утопающие за соломинку. Сотрудники, грызущие друг друга из-за пустяков, чтобы не заметить собственную пустоту и бессилие.

Снаружи всё выглядит обычным — жизнь как жизнь. А внутри — всё тот же замкнутый круг, та же борьба, только в цивильной одежде.

Слова, брошенные между делом, ранили куда сильнее любого удара, будто проходили сквозь кожу, защёлкивались под рёбрами и оставляли холодный след: — Ты кто такой? Ты никто. — Ты думал, мир тебе что-то должен? — Ну ты и нытик. Мужик должен!..

И снова — пустота вокруг. Снова — одиночество, которое липнет к тебе, как тень. Не потому что хочешь быть один, не какая-то высокая философия — просто люди неизменно либо предают, либо используют, либо ломаются сами и тащат вниз, цепляясь за тебя, как утопленник за последнюю опору.

В отношениях — то же самое. Сначала тепло, которое кажется настоящим, живым. Потом холод, тишина между словами, шёпот за спиной, неуверенные взгляды, ложь в глаза. И приходит та мерзкая, прожигающая изнутри мысль: Даже рядом с человеком можно быть одиноким. Особенно если в какой-то момент ты становишься неудобным, лишним, ненужным — и от тебя избавляются так же легко, как выбрасывают сломанную вещь.

И где-то глубоко внутри, там, где уже не осталось ничего хрупкого, начинает расти ярость. Не вспышка — нет. Жаркое, спокойное, уверенное пламя, которое копилось годами и молчало, пока его не разбудили.

Воспоминания, перемешанные, слипшиеся, обугленные временем, сжимаются в одно-единственное желание, сжатое в кулак:

Жизнь никогда не играла честно. И я не обязан играть честно в ответ.

…С каждым годом становилось яснее — мир не собирался подставлять плечо. Не ждал с открытыми объятиями. Не собирался помогать. Он давил, давил всё сильнее, проверяя на прочность каждую трещину.

Чем больше старался — тем больнее прилетало. Служба, где правда ничего не значила: значение имели только погоны, личные симпатии и чужие прихоти. Работа, где уважение выдавали за лояльность, а не за труд, где достойные люди ломались под тяжестью чужой глупости. Лица, способные улыбаться, пока протягивают руку — и в тот же миг втыкают нож между лопаток, будто так оно и должно быть. Будто это естественный порядок вещей.

Годы.

Опыт.

И одна простая, обжигающая истина: Если ты не сломаешься сам, найдутся те, кто снова и снова попытается сломать тебя — пока не добьются. Если позволишь.

Злость копилась во мне тихо, почти незаметно — как тёмная вода под толстым, обманчиво спокойным льдом. Каждый новый удар судьбы только уплотнял этот слой, делал его тяжелее и холоднее. Она не угасала, наоборот — набирала вес, превращалась во что-то вязкое и неизбежное. Но я всё равно держался. Упирался. Потому что если сломаться, если позволить себе упасть — значит, они были правы. А я не позволял им быть правыми.

Но теперь… теперь эта злость больше не желала молчать. Она поднялась, как гигантская волна в штормовом море, широкая, густая, рвущаяся наружу с неожиданной скоростью. В груди поднялась жара, горлом поднялся тяжёлый ком, и мне показалось, что весь мир пытается пролезть через одну точку внутри меня.

Что-то хрустнуло — не в комнате, а во мне. Хруст был тихий, внутренний, как если бы лопнула до предела натянутая струна. И с этим хрустом мир дрогнул. Воздух стал давящим, влажным, тяжёлым, как перед настоящей грозой, когда молния ещё не ударила, но уже стоит прямо под кожей. Я почувствовал, как из меня что-то вырывается. Сила. Не яркая, не чистая — тёмная, хриплая, первородная, похожая на зверя, долго сидевшего в клетке.

Вспышка — и реальность сорвалась.

Сознание возвращается резким рывком, будто кто-то вцепился мне в душу и выдрал обратно в мир. Лицо лежит на холодном каменном полу. Холод впивается в кожу, а грудь вздымается рывками, будто я пробовал дышать через воду. В ушах шумит, гул растёт и падает волнами, голова тяжёлая, словно наполнена расплавленным металлом.

Когда зрение проясняется, я вижу последствия… чего-то, что невозможно назвать иначе, кроме как катастрофой. Стол разнесён — не просто сломан, а будто его подорвали изнутри. Щепа, обломки, разорванные куски дерева валяются вокруг, разлетевшись по половине комнаты. Стул — лишь кучка щепок, словно его перемололи. Один длинный, острый осколок загнан в книжную полку, как метательное копьё.

И я понимаю: это сделал я.

Моё тело обвивается чем-то живым — золотисто-прозрачная магическая плеть вьётся вокруг рук, груди, бёдер. Она не просто держит — она изучает, сжимает, словно проверяет, имею ли я вообще право дышать. Каждый вдох даётся через резкую вспышку боли, словно плеть предупреждает меня — ещё одно движение, и она затянется сильнее.

Напротив стоит всё тот же священник, но теперь он выглядит иначе. Ладонь вытянута вперёд, от неё расходится сияющий щит, похожий на идеально круглую пластину из светящегося стекла. Защитное поле дрожит едва заметно, но держится безукоризненно.

А вот рука священника дрожит куда сильнее. Его глаза расширены до предела. В них — ужас, растерянность, неверие. Он смотрит на меня так, будто только что стал свидетелем того, чего не должно существовать.

И я сам уже не уверен, что это был я.

Мой сиплый вдох рвётся наружу, больше похожий на звериный хрип, чем на человеческое дыхание. В ту же секунду золотистая плеть, обвивающая моё тело, реагирует — она натягивается, сжимает рёбра, будто пытается задавить этот звук. Воздух моментально кончается. Мир у края зрения дрожит, рвётся на куски, словно я смотрю из-под воды.

— Кто ты?.. — священник наконец выдавливает слова. Его голос — почти шёпот, такой тихий, будто громкая фраза может снова разбудить то, что он увидел минуту назад. Он боится даже собственных звуков.

Его взгляд скачет по комнате — на разорванный стол, на щепки, на вбитый в полку деревянный осколок. Он делает шаг назад, как будто только сейчас понимает, что произошло.

Я пытаюсь вдохнуть снова. Получается плохо. Грудная клетка будто сжата обручем, под кожей всё кипит. Расплавленный металл — ни одно другое сравнение не подходит. Он течёт внутри меня, растекаясь тяжёлой жаркой волной по рукам, шее, горлу. От слабости трясутся пальцы, дрожат колени. Всё тело перестало слушаться, как будто это чужая оболочка, в которой я застрял.

Я не понимаю, что произошло… Только эта вспышка — мгновение тёмного, слепящего гнева — и потом волна, вырвавшаяся из глубины, словно я стал сосудом для чего-то чужого, древнего.

— Я… не знаю… — хриплю я, чувствуя, как горло саднит от напряжения. — Что… случилось?

Священник сглатывает. Шея дёргается, будто он подавился собственным страхом. Его сияющий щит дрожит, мерцает, и видно, что он готов усилить его в тот же миг, стоит мне просто повернуть голову слишком резко.

Он оглядывается на стены, на поваленные шкафы, на саму комнату, которая выглядит так, будто в неё ударила молния, но удар пришёл изнутри. В его глазах паника — и недоверие.

— Ты… — он делает паузу, будто ищет другое слово, но не находит. — Магия хлынула из тебя. Неконтролируемая. Сила, которую невозможно сдержать… Он смотрит на меня так, как смотрят на аномалию. На что-то, что не должно существовать.

— В твоём возрасте… так не бывает, — шепчет он. — Это… против природы. Сила проявляется в детстве, когда разум только начинает формироваться. После — никогда.

Его пальцы судорожно сжимаются на рукояти посоха — я даже не заметил, когда он его поднял. Дерево хрустит под давлением, словно он пытается держаться за него, как утопающий за обломок корабля.

Плеть дергается снова, предупреждающе. Каждое её движение — как холодный нож, напоминающий, что свободы у меня нет. Даже дыхание — не моё, а дозволенное.

И тогда я чувствую это. Где-то глубоко, за грудиной, под рёбрами — шевеление. Тяжёлое, живое. Словно внутри меня бьётся что-то ещё, кроме сердца. Словно само сердце перестало быть просто органом и стало вместилищем… силы. Или чего-то, что только зовётся силой.

И я не уверен, хочу ли я знать, что именно там пробудилось.

Глава 12. Я не враг.

Священник приходит в себя первым. Щит перед его ладонью не исчезает, но перестаёт дрожать. Линии света становятся ровнее, устойчивее, словно он силой воли выпрямил собственный страх. Голос приобретает выученную ровность — тон человека, который слишком многое пережил и слишком многое видел, чтобы позволить панике управлять им.

Он прижимает пальцы к маленькому серебряному амулету у себя на груди. На свету тот вспыхивает слабым, холодным блеском.

— Подняться в кабинет наставника Сарила. Срочно. Фиксирую выброс неконтролируемой магической силы.

Голос у него почти спокойный… почти. Дрожь спрятана глубоко, но всё равно проступает — тонкая, нервная, будто он боится, что на другом конце поймут правду быстрее, чем он сам.

Из амулета слышится ответ — короткий, глухой, неразборчивый, как эхо далёкого грома.

Священник снова смотрит на меня. Долго. Слишком долго. В его взгляде перемешаны опасение, недоверие и странный интерес — будто он решает, кем я являюсь: угрозой или случайностью мировых сил. Он изучает каждое моё движение, каждый вдох, словно боится, что внутри меня что-то ещё шевельнётся и разорвёт комнату вторым ударом.

Минуту спустя дверь распахивается так резко, что петли едва не срываются. Внутрь заходят четверо паладинов. Светлые плащи падают с плеч широкими складками, под ними блестят стальные нагрудники. На лицах ни эмоции, ни сомнения — только холодная, вымуштрованная решимость. Каждый держит ладонь на эфесе меча, и от каждого будто исходит мягкое, ровное, тускло-жёлтое сияние. Не свет — аура. Сила, которую ощущаешь кожей.

— Забрать его, — коротко бросает священник. Без колебаний. Как будто не человека отдаёт, а неприятный предмет, который желает убрать с глаз.

Магическая плеть исчезает мгновенно, будто её обрезали. Я едва успеваю вдохнуть в полной груди — и тут же на мои руки накладывают железные наручники. Толстые, грубые, тяжелее, чем выглядят. Холод от них пробирает до костей. На металле выгравированы символы — глубокие, строгие, похожие на резаные шрамы.

И самое страшное — почувствовав эти символы на коже, я почти физически ощущаю, как что-то внутри меня… притихает. Не исчезает, а именно приглушается, словно железо давит на невидимые струны под рёбрами.

Я не сопротивляюсь. Нет сил. Злость выжгла всё, что было, и оставила после себя пустой обугленный простор, где только тлеет остаточное тепло. И глубоко, очень глубоко, в районе сердца всё ещё пульсирует вибрация — не физическая, а какая-то ментальная тяжесть. Как будто внутри пробивается второй пульс, отдельный, чужой.

Меня выводят из кабинета. Двое идут впереди, двое сзади, будто сопровождают дикого зверя, который может наброситься в любую секунду.

Паладин срывает с моего плеча дорожный мешок — тот самый, который дали мне перед дорогой. Даже не объясняет. Просто забирает. Как лишнюю тяжесть. Как что-то, чего я, по их мнению, не достоин держать.

Я и не спорю. Всё равно спорить нечем. Да и силы во мне сейчас только на то, чтобы идти.

Подземелье встречает меня тяжёлым дыханием сырости. Каменные стены пахнут железом, холодом и густыми благовониями, которые будто впитались в каждый камень, в пыль, в трещины. Запах старой магии. Или старого страха.

Дверь камеры закрывается с глухим металлическим стоном, словно ставит точку. Только удаляющиеся шаги паладинов напоминают, что мир снаружи ещё существует. Когда их шаги затихают… можно наконец выдохнуть.

Тишина давит. Живая, плотная, вязкая. Она словно накрывает меня, как мокрое одеяло, заставляя чувствовать вес тела сильнее, чем обычно. Мышцы всё ещё дрожат после всплеска силы и плети света. Слабость гуляет под кожей, отдаётся в каждом ударе сердца.

Я опускаюсь на соломенный лежак — жёсткий, колючий, но сейчас он кажется единственной точкой опоры. Сажусь, кладу сцепленные руки на колени. Грудь вздымается неровно, дыхание будто возвращается издалека.

Мысли приходят не словами — обрывками фраз, образами, огрызками эмоций.

Что стало со мной? Что я сделал? Почему сейчас? Почему так?

Ответов нет. В голове пусто, как в этой камере.

Но внутри… что-то есть. Странное, новое. Не боль, не жар. Где-то глубоко, на самом дне груди, вибрирует маленькая точка — как слабый гул трансформатора за стеной. Нечто плотное, тяжёлое, крошечное, и в то же время слишком живое, чтобы игнорировать.

Семечко.

Я закрываю глаза. Не для медитации — я даже толком не знаю, как это делают. Просто… пытаюсь слушать себя. Дышу медленно. Глубоко. Ощущаю, как прохладный воздух скользит внутрь, а горячий — выходит. И в этой простой механике вдруг находится какая-то тихая опора.

Мир сужается. До дыхания. До низкого пульса в груди. До той вибрации, будто в сердце поселился второй удар, отдельный, чужой.

Внутри всё ещё шевелится злость. Но она как будто закована, не может подняться. Не исчезла — просто затаилась, спрятавшись за невидимой чертой. Как зверь, запертый в тёмной клетке.

Я пытаюсь сосредоточиться только на ней. На этом странном ростке силы. И в какой-то момент, короткий, почти мимолётный — я действительно чувствую его. Отчётливо.

Мельчайший импульс. Пульсация. Будто кончик крошечного язычка пламени дрогнул внутри меня, пытаясь развернуться.

И в ту секунду я понимаю: что бы это ни было — оно уже проснулось. И обратно его не загнать.

И тут же — пустота.

Тишина, как будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем. Всё, что было внутри секунду назад — этот тонкий импульс, слабая вибрация — исчезает, будто и не существовало. Остаётся только усталость, но такая, что ломит кости.

Я открываю глаза. Никакого просветления. Никакой магии. Только тяжёлое, неприятное самочувствие, будто меня выжали и бросили.

Время вязнет, словно я сижу в трясине. Может час прошёл, может два — понять невозможно. Подземелье убивает чувство времени так же уверенно, как надежду. Я всё так же на соломе — спина ноет, ноги затекли так, будто их не существовало до этого момента. Запястья в наручниках побаливают тупой, тянущей болью.

Я снова пытаюсь дышать глубже, медленнее, ловить внутри себя это тонкое мерцание силы, которое то проскакивает едва заметной искрой, то гаснет, не оставляя следа. Каждый раз — то же самое. Как попытаться ухватить дым пальцами.

В книгах, конечно, всё красиво. Герой садится, закрывает глаза — и через пару страниц уже вызывает огненные шары в форме дракошек.

Наставники восхищаются, мол, какой талант, какое редкое дарование. А он такой: “Да я не специально, само получилось”.

А у меня?

У меня — ничего.

Как будто пытаюсь подцепить занозу глубоко под кожей. Знаю, что она там. Чувствую. Но как ни дави, ни крути — не достать.

Я снова пробую: вдох… выдох… представить поток, представить линию, представить путь энергии… И всё, что я получаю — тупое давление в груди. Или это у меня просто дыхание сбивается от раздражения? Ведь раздражение растёт, как сорняк на солнце.

Как же бесит — когда ты знаешь, что что-то есть, прямо здесь, в тебе, и вроде оно твоё… но воспользоваться им не можешь! Вот вообще, никак!

Резкий стук шагов по каменному полу ломает тишину, как молот ударом. Щелчок замка — резкий, сухой, будто зубами по металлу. Дверь раскрывается, полоска слепящего света из коридора прорезает темноту камеры, режет глаза, заставляя щуриться.

Внутрь входит тот самый священник. Всё тот же — голубые одежды, аккуратный вид… но лицо другое. Уставшее. Серое. Как у человека, который долго, очень долго доказывал что-то тем, кто не хотел слушать.

За ним входят двое. Два старика в роскошных бело-золотых мантиях.

Но их возраст — обман. Каждый их шаг несёт в себе вес десятилетий знаний, практики, власти и спокойной, уверенной силы. От них ощущается не просто магия — давление, настоящее. Воздух будто густеет. Лёгкие словно не хотят расширяться.

Светлые маги. Настоящие. Не деревенский жрец, не боевые маги-прилипалы, а те, кто держат власть в руках невидимой сетью.

Я чувствую их присутствие так, как животное чувствует приближение хищника — инстинктивно, без объяснений. В груди что-то сжимается, как будто даже внутренний росток силы прячется подальше.

Один — высокий, худой, вытянутый, как сухая ветка. Узкое лицо, острые чёрты, будто вырезанные ножом по дереву. В его взгляде — холодный расчёт и отсутствие лишних эмоций. Второй — ниже ростом. Седая длинная борода спадает на грудь, а глаза… глаза мягкие, тёплые, но такие уставшие. Взгляд человека, видевшего слишком много смертей, слишком много рождений, слишком много всего, чтобы чему-то удивляться.

Они входят, и камера будто становится меньше. А воздух — тяжелее. И я — меньше.

И впервые за всё время мне становится по-настоящему страшно.

— Вот он, — тихо, почти уверенно говорит священник.

Высокий старик переводит взгляд на меня, и тишина в камере становится плотнее. Его глаза — как два холодных стальных шила, проникают под кожу, будто ищут что-то внутри меня, что-то, что я сам пока не понимаю. От него исходит такое спокойствие, которое страшнее любой ярости.

— Ты осознаёшь, что произошло? — его голос ровный, но каждая буква звучит так, будто она весит больше металла на моих запястьях. Не доброта, не злость — чистый контроль.

Я медленно поднимаюсь на ноги. Кандалы звенят низко и глухо, тянут руки вниз, как будто хотят напомнить: свободы у тебя нет даже в жестах.

— Хотел бы сказать “да”, — тихо выдыхаю я. — Но нет. Я сам нихрена не понимаю.

Второй старик подходит ближе. От него идёт совсем другое ощущение — не холодный расчёт, а внимательная, выжидающая тишина. Его взгляд осторожен, но живой. Он смотрит так, будто перед ним редкий зверь или драгоценный артефакт, который может либо вспыхнуть светом, либо взорваться у него в руках.

— Ты пробудился… и высвободил сырую ману, — произносит он мягко, но в его голосе слышится искреннее удивление. — Это опасно. Очень. Такое случается… — он делает едва заметную паузу, — раз в десятилетия. Ещё реже в зрелом возрасте.

Высокий старик резко щурится, словно я его оскорбил самим фактом своего существования.

— Ты понимаешь, — его голос становится ледяным, — что мог убить святого отца? Мог разорвать его, как щепу, так же, как разметал мебель? Это не проявление таланта ученика. Это всплеск чистой, неконтролируемой Силы. Природной. Грубой. Опасной.

Внутри меня что-то дёргается, пульсирует. Тепло поднимается от груди к горлу, резкое, как вспышка боли. И я понимаю — это то самое, что я пытался найти в медитации. Сила. Живая. Непокорная.

И чем сильнее он заставляет меня чувствовать себя виноватым, тем ярче она двигается.

Голос сам вырывается, грубее, чем я хотел:

— Это само… Я ничего не делал! — я слышу раздражение в собственных словах. — Я даже не понял, ЧТО это было!

Старики застывают.

В секунду воздух становится плотнее.

Высокий делает шаг вперёд, и от его взгляда мороз проходит по плечам. Он видит, как сила шевельнулась внутри меня. И это ему не нравится.

— Именно это, юноша, — произносит он тихо, — и есть наша главная проблема.

Второй старик поднимает руку, останавливая его. Он смотрит на меня внимательнее, глубже, будто пытаясь докопаться до самого корня происходящего.

— Ты не лжёшь, — тихо говорит он. — Это видно. Сила вырвалась на эмоциях. На боли. Это плохо… но это ещё не приговор.

Высокий хмыкает, резко.

— Это хуже. Это непредсказуемо.

Он делает шаг ко мне, нависает, и от его присутствия дышать становится труднее.

— Если ты снова… потеряешь контроль… — он говорит это слово так, будто оно само по себе преступление, — то никто не успеет тебя остановить. Ни мы, ни паладины, ни десять таких священников. Ты понимаешь, насколько опасен?

Я сжимаю зубы. Внутри опять звучит это низкое, тяжёлое, глухое биение силы — как сердце второго сердца.

— Я не просил этого, — отвечаю я тихо, но твёрдо. — И не знаю, как это работает.

Старики обмениваются взглядами. И становится ясно — я не просто пленник. Я — проблема. Загадка. Опасность. И, возможно, что-то ещё.

Вопрос лишь в том — что они решат со мной делать сейчас.

— Твои слова мало что значат, — холодно произносит высокий старик. Каждый звук у него выходит как ледяной осколок, ровный и безжалостный. — Особенно когда всплеск бесконтрольной сырой маны разрушает и убивает всё вокруг.

Священник непроизвольно отворачивает голову, словно от громкого удара, будто снова видит перед собой не меня, а разорванный стол, разбитыe светильники, летящие щепки и слепящую вспышку, что едва не оборвала его жизнь. Его губы подрагивают — он старается держаться, но воспоминание слишком живое.

Второй старик тяжело выдыхает, и его выдох будто рассеивает часть напряжения, хотя лишь на мгновение.

— Ты чувствуешь силу сейчас? — спрашивает он тихо, но внимательно, как лекарь, наблюдающий симптом, от которого зависит всё.

Я медленно киваю.

— Словно… что-то гудит внутри, — объясняю, подбирая слова. — Слабо, но постоянно. Как будто там… второе сердце.

Старики переглядываются. Этот взгляд — не просто обмен мнениями. Это молчаливая оценка моей судьбы.

— Семя, — наконец произносит бородатый. — Едва проклюнувшееся. Но… сильное.

Высокий маг фыркает так, будто моя сила — грязь на его сапоге.

— Или нестабильное, — резко бросает он. — Проклятие или хаос. Клякса магической энергии, которая рано или поздно взорвётся.

— Возможно, — спокойно отвечает бородатый, но его глаза не такие холодные. — Но если это не хаос… а дар?

— Дар? — высокий вскидывает руку, будто отгоняет назойливую муху. — Это также может быть демоническая метка. Я видел подобные знаки. Начинается всё с тихого гудения… а заканчивается кровавой резнёй.

Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ни грама доверия — только страх, завуалированный высокомерием.

Они изучают меня так, будто я чужеродный предмет, найденный в разорванной земле после удара молнии. Не арестованный. Не преступник. А загадка, которая может оказаться чудом… или катастрофой.

Священник подходит ближе — медленно, с явной осторожностью. Он держит в руках светящийся амулет, тускло мерцающий мягким золотистым светом. Поднеся его к моим наручникам, он следит за печатью, за каждым едва заметным всполохом.

Амулет трепещет, словно чувствует во мне что-то, что сам я ещё толком не понимаю.

— Печать держит, — шепчет священник, будто утешает самого себя. — Пока держит.

Высокий маг хмыкает и делает шаг назад.

— Мы будем наблюдать, — произносит он уже не столько мне, сколько самому факту моего существования. — Проверим. Изучим. Увидим, чем ты являешься. Если ты опасен…

Он оставляет фразу висеть в воздухе, как нож над горлом.

И не нужно продолжения. Мне ясно, что он хотел сказать. Ясно, что может последовать.

Даже этот холодный, черствый маг не способен скрыть очевидное: если сила внутри меня снова вырвется сама — второго шанса мне никто не даст.

Я сглатываю, чувствуя вкус металла от своих же мыслей.

И впервые за всё время понимаю, что сейчас в комнате боятся не меня. Они боятся того, что живёт во мне.

— Для тебя это только начало, юноша. Путь будет трудным. И если в тебе действительно не проклятая сила… то придётся научиться держать её крепче, чем держат меч, — бородатый старик произносит это тихо, но вес его слов будто ложится мне на плечи. Последнее напутствие. Или предупреждение.

Они поворачиваются к выходу. Тяжёлые мантии шуршат, как страницы старых фолиантов. Священник задерживается на долю секунды, смотрит на меня так, будто пытается определить — человек я или зарождающаяся угроза. Недоверие в его взгляде хлеще любого клейма.

Дверь закрывается.

Щелчок. Значит — до следующего шага моей судьбы я снова предоставлен самому себе.

Тишина быстро заполняет темницу, как вода затапливает трюм. Возвращается гул в груди — чуть сильнее, чем раньше. А вместе с ним и понимание: если я не научусь держать эту магию, усмирять её так же, как сжимаешь рукоять меча, — они меня сломают. Или убьют. Им не привыкать.

Но странно — вместо страха поднимается злость. Тихая, плотная, как раскалённый уголь под слоем золы. Из глубины, из той части меня, о которой я даже не подозревал, пробивается жажда. Жажда жить. Жажда вырваться. Не покориться.

Сила внутри отвечает на это чувство. Не вспышкой — слабой волной, едва ощутимым толчком. Солома подо мной тихо хрустит, будто под пальцами согнулось старое дерево. И тот слабый гул, что я ощущал раньше, превращается в тонкий пульс — в такт сердцебиению, но чуть глубже, на каком-то другом уровне.

По коже пробегает дрожь, холодная, будто кто-то провёл льдом по позвоночнику. Это не просто ощущение. Не нервный срыв. Что-то внутри меня действительно живое. И оно… отозвалось.

Я медленно оседаю на жёсткую, колючую солому. Она пахнет затхлостью, плесенью и давно забытыми людьми. Каменные стены давят, давят так, будто хотят вдавить меня в пол. Воздух в камере тяжёлый, влажный — словно в нём до сих пор висят молитвы, шёпоты, страхи тех, кто сидел здесь до меня.

А я сижу в этой тишине и слушаю свой второй пульс. И впервые понимаю: что бы ни жило во мне… оно не собирается давать мне умереть просто так.

Сердце всё ещё колотится быстрее обычного, будто пытается выбить путь наружу. Где-то внутри зудит потребность… нет, почти жажда снова коснуться той силы. Понять, что это было. Кто это был.

Я закрываю глаза и концентрирую внимание на тепле в груди — слабом, но реальном, словно остаточный жар угасшего костра. Тянусь к нему мысленно, осторожно, но настойчиво: мыслью, ощущением, волей.

Ты там?.. Ответь… хоть как-нибудь.

В ответ — пустота. Никакого отклика. Только слабое ощущение чего-то далёкого, как будто между мной и той силой стоит толстое стекло, за которым мерцает тень.

Я сжимаю зубы, накатывает раздражение.

— Ну же… — выдыхаю, почти умоляя, почти злой.

И получаю ответ совсем не оттуда, откуда ждал — громкое, предательское бурчание в животе. Грубо, физиологично, требовательно. Контраст настолько абсурдный, что мог бы быть смешным… если бы не было так отвратительно плохо.

Голод накатывает резко, тяжелой волной. Горло сухое, язык будто кусок тряпки. Пальцы едва заметно дрожат — тело напоминает, что оно обычное, слабое, не приспособлено к вспышкам силы и бурям эмоций.

Я поднимаю руки и смотрю на наручники. Холодный металл будто выкачивает тепло. Они тяжёлые, будто сделаны не из железа, а из камня. И определённо не простые.

Я подношу их ближе к глазам. На поверхности тончайшие резьбы — символы, круги, линии. Одни напоминают руны — строгие, прямые. Другие похожи на геометрические схемы, будто карта течения силы. А третьи — нечто среднее между буквами и знаками, намеренно спутанные, чтобы глаз не мог удержать узор.

Я видел описания таких вещей. Оковы-изоляции. Кандалы-подавители. Антимагические печати.

То, что на мне сейчас, похоже, работает сразу как всё перечисленное.

И если они действительно режут мою связь с тем… что проснулось внутри…

…то неудивительно, что сила не отвечает. Неудивительно, что её едва слышно. Неудивительно, что я словно заперт не только в камере, но и в собственном теле.

И именно это — бесит больше всего.

Я провожу пальцем по гравировке. Символы холодные, как лёд… и на секунду мне кажется, будто они дергаются под подушечками пальцев, словно живые, словно чувствуют моё прикосновение и отталкивают его.

Да. Они и держат всё. И именно они не дают мне дотянуться до силы — даже поверхностно.

Может, это и правда спасение. А может… именно эти чертовы знаки и создают пустоту внутри, как будто перекрыли кислород.

Я ложусь на спину, смотрю в каменный потолок, такой же беспощадный как всё, что со мной сегодня случилось. Выдыхаю долго, стараясь хоть немного сбросить тяжесть.

Если сниму блокировку… Если смогу хоть как-то освободить руки — я разберусь с источником силы, что бы это ни было.

Живот снова бурчит громко, жалобно.

— Да твою ж… — шиплю в темноту, как зверь, которому не дали доесть добычу.

Внутри пусто. В голове — рой вопросов. И один единственный, но очень чёткий вывод:

Я не останусь здесь марионеткой. Я выберусь. Как угодно. Каким угодно способом.

Минуты растягиваются, превращаясь в вязкое ничто. Может, прошёл час. Может, два. Каменная темница умеет стирать время так, что прошлое и будущее становятся одинаково серыми тенями.

Порой меня клонит в дремоту, порой снова пытаюсь сосредоточиться на пульсе магии внутри. Но это теперь не пульс — это… хрип. Обмороженная слабая искра, которая едва теплит. Мана к ней не идёт. Всё перекрыто.

Шаги.

Тихие, медленные. Словно человек несёт что-то тяжёлое… или боится спугнуть того, кто внутри.

Звякнул ключ. Скрипнула дверь.

В проёме — паладин. Молодой, но лицо уже каменное, как будто его вырезали из того же камня, что и стены. На груди мерцает серебряный крест. В руках — миска и кружка, простые, грубые, серые.

Он ставит еду на пол, не приближаясь. Держит дистанцию. Настороженность чувствуется даже по тому, как он дышит.

— Твой ужин, — говорит он коротко. Словно произносит не слова, а отрубает лишнее.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Его взгляд тяжёлый… и внимательный. Он оценивает меня. Взвешивает. Будто пытается понять: я чудовище? Жертва? Ошибка природы?

Я открываю рот:

— Я…

Но он резко перебивает:

— Жди, когда отведут на совет. Там решат. Пока сиди тихо.

И уже почти уходит, но что-то в его голове щёлкает — и он, сам того не желая, оборачивается.

На секунду в его выражении мелькает сомнение. Даже… человечность.

— Если хочешь выжить, — говорит он тихо, почти шёпотом, — не пытайся сломать кандалы. В них заложена печать. Когда она рвётся… она рвёт и сознание. Лучше меча.

Он закрывает дверь. Щелчок замка — как удар по нервам.

И я снова один.

Один — с пустотой внутри, с тихо ноющей силой, которая всё ещё где-то там… глубоко… пытается дышать.

И с чётким пониманием: выбраться отсюда — возможно. Но ценой будет что-то гораздо большее, чем просто сломанные цепи.

Я ем молча. Пресный вкус, тёплая вода — плевать. Желудок благодарно принимает всё, что в него попадает, и голод, наконец, отпускает. Тело дрожит, но по-своему успокаивается.

Завалившись на бок, снова пытаюсь ухватиться за внутреннюю энергию. Тонкая, ровная, едва ощутимая волна внутри убаюкивает разум. Усталость, которая всё это время висела на плечах свинцовым грузом, накрывает меня темнотой.

Я не сопротивляюсь. И проваливаюсь в сон...

…Стихия взбесилась вокруг.

Ветер режет кожу так, будто в нём спрятаны тысячи тонких лезвий. Огонь подбирается, будто хочет поглотить меня целиком. Земля под ногами живёт, дышит, двигается, пытается утянуть вниз, вгрызаясь в ступни живыми щупальцами почвы.

Как будто сам мир решил, что мне не место среди живых. Как будто он хочет стереть меня в пыль, перемолоть, вычеркнуть.

А внутри — пусто. Ни силы. Ни магии. Только ужас, беспомощность… и чувство, что меня режут заживо, по кускам, методично, но не дают умереть. Даже облегчения нет.

Когда всё вокруг рухнуло во тьму, я успел подумать, что наконец-то — конец. Но ошибся.

Я просто провалился глубже. Как в яму под ямой. Меня давило со всех сторон — плотнее воды, тяжелее камня.

Я вырываюсь из сна резко — будто чья-то рука схватила меня за горло и резко дёрнула вверх.

Солома под спиной мокрая от пота. Одежда прилипла к коже, липкая, холодная. Дыхание рваное, хриплое, сердце колотится так, что, кажется, пробьёт грудную клетку.

Я резко принимаю сидячее положение. Руки дрожат. Глаза ещё не могут сфокусироваться. В голове пусто, белый шум, будто кто-то вытер мысли тряпкой.

Но внутри… Внутри всё кипит. Гудит. Так мощно, что кажется — если не пошевелюсь, просто взорвусь изнутри.

Сил почти нет. Но воли — достаточно.

Я заставляю себя дышать. Вдох. Выдох.

Непонятная злость снова поднимается со дна груди — медленно, вязко — и вместе с ней наружу пробивается крохотная порция энергии. Живая. Горячая. Настойчивая.

Будто что-то внутри пытается проснуться окончательно. А я… уже не уверен, хочу ли я, чтобы оно проснулось.

Начал двигаться — сначала медленно, словно тело ещё не до конца поверило, что я заставляю его работать. Потом быстрее. Приседания, отжимания, короткие прыжки, снова приседания. Монотонные, грубые движения, механичные, почти бездумные.

Силы иссякали быстрее, чем хотелось бы, мышцы горели плотным, вязким огнём, дыхание сбивалось в рваные, шумные вдохи. Но это всё равно было лучше, чем лежать в собственных мыслях и ждать, когда они снова начнут давить на меня своим беспощадным весом.

Каждое движение будто выжимало злость по капле. Кап… кап… кап. И больно, и странно хорошо одновременно. Словно через мышцы уходил тот липкий, тёмный страх, который мучил меня всю ночь. В голове постепенно стихал гул, как будто кто-то убавлял громкость хаоса внутри. Оставалось только тяжёлое дыхание, упрямство и тихая, едва ощутимая пульсация внутренней силы где-то в глубине груди.

Когда руки начали ныть, будто их вывернули наизнанку, а ноги стали ватными, почти не слушающимися, — я наконец остановился. Опустился обратно на солому. Меня мутило от усталости, всё тело тряслось мелкой дрожью, но внутри стало немного легче. Чуть-чуть. Не мир… но хотя бы тишина.

Вот в этот момент замок щёлкнул и дверь камеры скрипнула, разрезая тишину резким, неприятным звуком.

Я поднял голову.

Пришли.

В проёме стояли двое магов и двое паладинов. Встали как на показ — хмурые, собранные, будто сейчас начнётся какой-то торжественный ритуал, который мне лучше бы не видеть. Всё как на параде… только парад этот, похоже, будет коротким и, скорее всего, не в мою пользу.

— Подняться. Совет ждёт, — сказал седой маг с лицом, на котором усталость и равнодушие давно стали единственным выражением.

Ну отлично. Значит, время выяснить, кто я здесь: человек… свидетель… угроза… или просто удобный расходный материал.

Меня вывели в коридор. Путь оказался длиннее, чем я ожидал. Мы шли через несколько переходов — узких, каменных, холодных как утренний ветер, словно их строили специально для тех, кого ведут неизвестно куда и чьё сердце должно успеть напугаться раньше, чем они доберутся до конечной точки. Каменные стены были гладкими, холодными, и казалось, будто они сами наблюдают, провожая меня внимательными немыми взглядами.

Шаги наших сапог глухо отдавались под сводами, и каждый звук казался слишком громким в этом безмолвном каменном лабиринте.

Шаги по ступеням гулко отдавали эхом, будто каждый удар подошвы по камню был маленьким приговором. Цепи на наручниках позвякивали, звенели неровно, раздражающе, и каждый этот металлический щелчок бил по нервам сильнее, чем хотелось бы. Я уже не пытался думать о том, куда меня ведут — дорога шла сама собой, а сознание зациклилось лишь на одном лице.

Лице того священника.

Того самого, что в своём аккуратном, тихом кабинете под видом мягкой беседы разорвал мою защиту, залез в память так, будто она его собственность, его архив, его кладовая, открытая только по его желанию.

Его магия… давящая, тягучая, словно густой туман, смешанный с чем-то дурманящим. Она обволакивала голову, залезала под кожу, тянула вниз, как будто меня окунали в вязкую грязь и удерживали там до тех пор, пока я не переставал дышать. А потом — он просто взял и вывернул мои воспоминания наружу, бесцеремонно, холодно, с сухой методичностью человека, изучающего механизм, а не живого человека перед собой. Я видел, как мои собственные чувства вспыхивали одно за другим, обнажённые, оголённые, как провода под напряжением.

И то, что в какой-то момент его едва не задело — было справедливо. Даже слишком мягко, если честно.

Теперь эта мысль сидела во мне, как кость, застрявшая в горле. Я не забыл. И не собирался. И уж точно не собирался прощать.

Мы вошли в зал.

Высокий, почти церемониальный потолок нависал над нами, как свод храма. Свет падал сверху — холодный, ровный, будто лучи не от солнца, а от огромных прожекторов, направленных прямо на меня. Пять фигур сидели на возвышении: старые, уверенные, покрытые властью как тяжёлой мантией. Их позы говорили громче слов — они привыкли решать судьбы. Чужие. Быстро. Без сомнений.

Паладины остановились рядом, выстроившись будто стены, чтобы я не забыл, где стою и кто здесь имеет силу.

Я стоял прямо. Сдержанно. Спокойно настолько, насколько мог. Но внутри — тугая струна, натянутая до предела, готовая сорваться от одного неправильного слова.

И он тоже здесь.

Священник. Сидит среди остальных, будто один из равных. Тихий, спокойный, безмятежный — словно ничего не произошло, словно не он ломал мой разум, не он вытягивал из меня каждую эмоцию, каждый обрывок прошлого, каждую тень боли. Глаза сами нашли его. Неосознанно, мгновенно.

Он посмотрел в ответ.

Без улыбки. Но с тем самым напряжением в уголках глаз, которое появляется у человека, что помнит больше, чем говорит вслух.

И знает, что я тоже помню.

Старейшина с глубокими, ровными, почти резными морщинами наклонился вперёд, опираясь ладонями о край массивного стола из чёрного дерева. Его голос был низким, ровным, как у человека, который вынес тысячи приговоров и каждый произносил так же спокойно:

— Артём. Тебя привели, чтобы рассудить. Ты выпустил силу без контроля. Подверг жизнь Служителя Света смертельной опасности.

Слова рассыпаются по залу и будто проваливаются куда-то вниз, в камень. Я молчу. Жду. Слушаю. Если начну говорить раньше, чем нужно, — упущу момент. А момент тут дороже дыхания.

Другой старейшина, тот, что сидел чуть левее, — с тонкими бровями, осевшими, будто от долгого наблюдения за другими, — прищурил глаза. Его взгляд резал, будто игла, ищущая под кожей скрытую рану.

— Но в тебе есть след Света, — произнёс он медленнее, почти раздумчиво. — Старый. Первичный. Как у тех, кого посвящают в Святой Орден и ставят на службу Свету.

Он не смотрит в глаза — он смотрит сквозь. Туда, где память соприкасается с силой, туда, где я сам не всё понимаю.

Я не отвожу взгляд. Спокойствие — лучшая броня сейчас.

— Однако, — продолжает он, — твой источник… искажён. Потоки внутри хаотичны. И тот всплеск силы, который произошёл, был опасен.

«Всплеск силы». Так красиво можно назвать момент, когда тебя душили магией, ломали волю и сознание, выдавливали ядро личности наружу. И когда у них не получилось — я чуть не сорвался, потому что не мог дышать. Да уж, «всплеск».

Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, металл на запястьях холодом прожигает кожу. Я чувствую, как внутри поднимается тянущее, тёмное раздражение, но давлю его глубже. Сейчас — тишина. Сейчас — наблюдение.

Сухой старейшина с ледяными глазами, теми, что никогда не моргают быстрее чем нужно и никогда не показывают эмоцию, поднял голову. Он произнёс, словно чеканил слова:

— Ты представляешь угрозу.

— Как было сказано ранее, — сухо напомнил старейшина, сложив руки на коленях, — ты подверг опасности Служителя Света. Мы должны установить, кто ты есть на самом деле — предвестник скверны или лишь заблудшая душа, оказавшаяся не там, где должна.

Я коротко хмыкнул. Почти бесшумно. "Заблудшая" — вот уж действительно, удобное слово, чтобы спрятать страх и незнание.

Седой мастер по проклятиям, человек с тяжёлым, прожигающим насквозь взглядом — таким, будто он сам пережил что-то, что выжгло половину его человечности, — откашлялся, слегка упёршись ладонью в колено.

— Я вижу след вмешательства в его сознание, — произнёс он, всматриваясь словно сквозь меня. — Недавний. Грубый. И пугающе сильный.

Слова падают в зал, и наступает секунда звенящей тишины. Неприятной. Тягучей.

Священник — тот священник — едва заметно повёл плечом. Нервный, быстрый жест, который он пытался скрыть, но не успел. Да. Вот ты и попался, старый мерзавец.

— Кто это сделал? — спросил старейшина с ледяным голосом, не поднимая бровей.

Священник уже открыл рот, собираясь начать свою версию, но я перебил. Спокойно. Ровно. Холоднее, чем каменные стены вокруг.

— Он. — я поднял руку настолько, насколько позволяли цепи, и указал прямо на него.

Одно слово. Один жест.

И будто в зале кто-то провёл ножом по струне. Звук пропал. Воздух стал плотнее. Пять голов, словно по приказу, повернулись в сторону священника.

Тот замер. На долю секунды в его взгляде мелькнуло — страх? паника? — и тут же исчезло под маской благочестивой невозмутимости. Но этого мгновения мне хватило.

Я стою. И впервые за весь день чувствую, как внутри что-то тёмное, тихое, но упрямое, поднимается на поверхность: Сейчас они услышат меня.

Священник моргнул. Едва заметно, но этого хватило, чтобы понять — маска дала трещину. На лице мелькнуло что-то вроде тревоги… или раздражения, которое он не успел спрятать.

Я не отвожу взгляд. Это не месть. Это просто правда, произнесённая вслух.

— Он. — повторяю я, чётко, уверенно. — Копался у меня в голове, рылся в моей памяти. А то, что случилось после… его вина.

Голос выходит ровным, ледяным. Но под этой ровностью — кипение, плотное, уверенное, которое уже не скрыть.

Мастер проклятий хмурится, глаза у него становятся тяжелее.

— Это была запрещённая форма ментального давления, — произносит он медленно, с нажимом. — Такие методы допустимы только при допросе пойманных культистов. И то — не всегда.

Слова падают в зал как камни. Тишина становится давящей, почти физической.

Священник поджимает губы, затем чуть разводит руками, как бы оправдываясь.

— Он мог быть одним из них. — Голос ровный, но в нём дрожит злость, скрытая под покровом «служебной необходимости». — Во благо ордена, я обязан был выяснить истину. И провести процедуру. Чтобы знать, с кем имеем дело.

Во благо ордена. Как же удобно. Как же просто прикрывать личную жадность к чужим тайнам священной обязанностью.

Я смотрю на него — долго, спокойно. Он чувствует это. И отводит взгляд на мгновение, на короткий позорный миг, которого никто здесь, кроме меня, не замечает.

Старейшины переглядываются. Шёпотов нет. Пауза сама произносит вердикт.

Худой старик, тот что смотрит, как будто каждое слово для него — гвоздь в судьбу, произносит:

— Очищение необходимо. Он должен пройти через Очищающий Свет. Если его душа чиста — выйдет обновлённым. Если нет… — он делает лёгкую паузу, словно ставит точку кровью, — его путь завершится сегодня.

Воздух будто вымерзает. Паладины с двух сторон шагнули ближе.

Мой пульс — тяжёлый. Сила внутри — откликается. Чуть. Едва касаясь поверхности, как зверь, что приподнял голову в клетке.

Я выдыхаю.

— То есть, — произношу я тихо, но отчётливо, — вы хотите проверить мою душу… методом, который не каждый выдерживает и остаётся живым?

Старейшина смотрит прямо.

— Свет не убивает невиновных.

Ложь. Или удобная вера.

Пламя злости внутри поднимается на полстепени выше.

— А если Свет ослеплён теми, кто им размахивает? — спрашиваю я, глядя на священника.

И в этот момент — на долю секунды — в зале становится по-настоящему тихо. Как перед бурей.

Я выдохнул. Медленно. Собирая остатки храбрости или дурной смелости — сам уже не понимаю.

— Снимите с меня эти кандалы и дайте разобраться со своим источником. Тогда вы узнаете мою природу. Настоящую.

Пробую отвертеться. Не из трусости — из здравого смысла. Они хотят знать, что я. А я ещё сам не знаю, что за тварь или дар проснулся во мне.

Но они и слушать не хотят.

Худой старейшина взмахивает рукой — неторопливо, уже решив всё заранее.

Два паладина подходят ближе. Не грубо. Не угрожающе. Просто ставят реальность на место:

Пора.

Стальные перчатки берут меня под руки — не вырывая, но с силой, которую не перепутаешь ни с уважением, ни с дружелюбием.

Ну что ж. Видимо, рисковать они не хотят. Им нужен результат. Не истина — результат.

Чёрт…

Хотя я и не принадлежу никакой скверне — пусть подавятся своей паранойей — но проходить их очищение… желания ноль. И уверенность, что это не солнечная ванна и не молитвенное поглаживание по голове, крепнет с каждым шагом.

Скорее всего, меня будут ломать Светом так, как некоторые ломают железо — нагревом и молотом.

Паладины ведут меня дальше. Зал за спиной закрывается огромной дверью, и глухой звук удара дерева о камень звучит как приговор.

Коридор впереди — узкий, прохладный, стены словно впитали шёпоты тех, кто проходил здесь до меня.

Я иду. Шаг за шагом. С каждым — всё яснее: назад пути нет.

А внутри… в груди…

Сила отзывается. Не громом. Не светом. А тихим, упрямым пульсом, будто сердце внутри сердца делает лишний удар.

Не Свет. И не Скверна.

Что-то… своё.

И, может быть, именно это их пугает больше всего.

Глава 13. Пытки 1.

Меня ведут по коридору вниз, всё глубже под монастырь, и каждый новый пролет будто отрезает меня от привычного мира. Воздух становится плотнее и тяжелее, словно кто-то медленно выкачивает из него тепло, движение и саму жизнь. Каждым шагом я ощущаю, как холодное давление в груди растёт. Пахнет озоном — не тем приятным послевкусием после грозы, а резким, сухим, металлическим запахом, как будто где-то рядом готовится удар, от которого ничто не спасёт.

Когда дверь впереди открывается с протяжным металлическим скрипом, я сразу понимаю: это не камера. Это зал. Высокий, каменный, и будто вымерший. Огромное пустое пространство, где звук моего дыхания кажется чужим. В центре — круг, исписанный рунами, так густо и так аккуратно, что даже не нужно быть магом, чтобы понять: всё это сделано не для красоты. А ещё — стул. Массивный, слишком массивный, почти как трон для того, кто давно мёртв. Дерево обито металлом, а на подлокотниках и спинке ремни, широкие, крепкие. В голове всплывает неприятное сравнение с электрическим стулом из старых фильмов — и от этой мысли меня пробирает холодный озноб, почти физический.

Меня подводят ближе и усаживают. Кандалы на запястьях щёлкают, словно радуются, что нашли родное место, и тут же соединяются с крепежами. Никаких рывков, никакой грубости — но от этого только хуже. Уверенность, с которой они всё выполняют, пугает сильнее любой угрозы.

Из тени выходят десять магов. Светлые — это видно по их мантиям и манере держаться. Каждый становится на свою позицию, равную, точную, будто эта расстановка репетировалась десятки раз. Как будто всё это — обычный рабочий ритуал, а не моё… очищение. Или казнь. Кто их знает.

Один из магов поднимает руки, и его голос, низкий, гулкий, словно отдающийся внутри самых камней, заполняет зал:

— Эльт руестат шус валэ ка буно ностро… Модэт алима ит девус а иноквоменто…

Слова тянутся, ломаются, будто язык сам сопротивляется произнесению, но они продолжают. Остальные подхватывают, и десять глухих голосов сливаются в одно заклинание, вязкое, давящее, словно сетка, опускающаяся мне на плечи.

И в следующую же секунду меня пронзает боль.

Без предупреждения. Резко, как удар. Будто в каждый нерв одновременно вогнали раскалённые иглы, а затем пустили по ним ток, мощный, беспощадный, выжигающий всё, что внутри ещё могло сопротивляться. Я вздрагиваю всем телом, но ремни не дают мне даже сантиметра свободы.

И я понимаю — это только начало.

Все мысли сметаются, разлетаются в стороны, растворяются без следа в мощной волне мучительной, всепоглощающей боли. Глаза мгновенно застилает рябь света, будто кто-то прижал к лицу раскалённую маску. В ушах поднимается гул, переходящий в оглушающий рев, а из горла вырывается истошный, сорванный крик, такой отчаянный, что я сам едва узнаю собственный голос. Тело дёргается, пытается вырваться инстинктивно, судорожно, но ремни держат меня намертво, не оставляя ни малейшего шанса хотя бы попытаться согнуться или увернуться от нестерпимого удара.

Гул голосов вокруг становится громче, плотнее, синхроннее, будто каждый маг в круге говорит теперь не сам по себе, а через одну огромную гулкую трубу. Ритм их слов — тяжёлый, дробящий, словно удар церковного колокола, раздающийся прямо в груди. Вибрация проходит через пол, прокатывается по ступням, поднимается по позвоночнику, до самого основания черепа, накрывая меня новой волной парализующей дрожи.

Боль усиливается. Она не просто растёт — она множится, расползается по всему телу, заполняя меня, как кипяток, в который окунают живьём. Горит всё. Не кожа, не мышцы — внутри, из самых глубин, как будто каждая клетка раскаляется добела. Пылающая река огня проникает глубже, всё глубже, стремясь к сердцу, к груди, к самому центру моего существа — к источнику.

Я делаю судорожный вдох, с хрипом, будто рву воздух зубами. Но даже воздух кажется раскалённым, и он режет лёгкие острыми ножами, словно сам превратился в огненный пар. Мир вокруг сжимается, скручивается, превращаясь в узкий, дрожащий тоннель света. Я чувствую, как всё, что связывает меня с реальностью, рвётся, отходит, утончается. Я словно отдаляюсь от самого себя, медленно, неизбежно, утопая в тёмной, густой бездне за хрупкой границей сознания.

Сознание плывёт, размазывается, будто его засасывает в глубочайший водоворот. Я не понимаю, где заканчивается моё тело и начинается разум — всё превращается в вязкую, текучую темноту, тянущую вниз, в самую сердцевину того, что скрыто от глаз. Внезапно пространство вокруг становится похожим на бесконечный подводный мир, где всё переливается тонами серого, синего и тускло-бирюзового, словно редкие лучи света пробиваются сквозь толщу воды, едва касаясь этой странной, вязкой реальности.

И там, вдалеке, что-то движется.

Сначала — как смутные размытые тени, но чем ближе, тем отчетливее. Стая существ. Не живых, не мёртвых — что-то промежуточное, нарушающее само понятие формы. Изломанные, хищные силуэты, сотканные из чистого, слепящего света. Они кружат, вращаются в ритуальном танце вокруг тусклого тёмно-синего шара, похожего на угасшее солнце, которое доживает последние минуты перед полным затмением.

И я узнаю его.

Мой источник.

Существа из света бросаются на него резко, почти жадно. Вгрызаются в поверхность, пронзают его лучевыми клыками, будто стремятся разорвать на части. Каждое их прикосновение — ослепительная вспышка, обжигающая глаза. С каждой вспышкой от шара отрываются куски сущности, дрожащие фрагменты моего «я», уходящие в пустоту, растворяющиеся без следа, словно их пожирает сама тьма.

И я чувствую каждую потерю как собственный разрыв.

Я чувствую боль. Не свою — его. Она пронзает меня насквозь, проходит через каждую мысль, через каждый нерв, будто я стал тонким стеклом, в которое врезается молния. Источник дрожит, шлёт слабые, неровные волны, похожие на короткие вздохи — один, второй, едва слышимые. Но эти жалкие импульсы ничего не меняют. Существа лишь вздрагивают, будто их царапнули остриём, сбиваются на миг, но уже в следующее мгновение вновь вгрызаются в него, рвут, кромсают его сияющую оболочку.

И тут до меня доходит.

Если он исчезнет — меня не станет. Исчезну целиком, без остатка. Растворюсь, как пепел в воде, как выброшенная искра в ночном воздухе.

И тогда я рвусь вперёд.

Без мыслей. Без страха. Без вопросов.

Просто лечу к нему, прорываясь сквозь вязкую, упругую толщу этой странной подводной тьмы. Сопротивление ощутимо — будто сама среда пытается удержать меня, схватить, замедлить, прижать ко дну. Но я прорываюсь, на одном голом инстинкте.

Вспышка — и я со всей силой врезаюсь в источник.

В тот же миг меня парализует. Тело выворачивает наизнанку, будто кто-то тянет мои внутренности через грудную клетку наружу. Я чувствую, как из меня вытягивают всё — каждую каплю сил, каждую крупинку воли, весь жар, всю жизнь, пока не остаётся только пустой каркас, дрожащий, как паутина на ветру.

Но источник начинает светиться ярче.

Секунда — и его сияние усиливается. Две — и волны силы становятся толще, плотнее, тяжелее. Они ударяют по ближайшим тварям света, отбрасывают их, заставляют отступать, распадаться, расползаться в стороны, как стая испуганных хищников.

Но за ними появляются новые. Чище. Ярче. Голоднее.

Отток силы внезапно прекращается — будто я исчерпан до нуля. Выжжен. Опустошён. И в этот момент во мне вспыхивает — новая, узкая, острая боль.

Тонкие светящиеся щупальца, похожие на полупрозрачные корни, медленно прорастают мне в руки, ноги, грудь. Они входят аккуратно, почти ласково, но каждое проникновение — как удар иглой, накалённой до бела. Они впиваются глубоко, соединяют нас, переплетают, превращая в единое целое.

Я не могу двинуться. Не могу закричать. Не могу даже выдохнуть.

Всё, что я способен — чувствовать, как источник пульсирует, и этот ритм совпадает с биением моего сердца. Мы сливаемся в один общий стук.

Гул поднимается снизу, из темноты — глубокий, низкий, как гигантский трансформатор, гудящий на грани взрыва. Он пронизывает меня целиком. Вибрирует внутри рёбер. Отдаётся в зубах. Тянется к затылку. И вместе с этим гулом поднимается другое.

Гнев.

Чистый. Обжигающий. Неистовый.

Он растёт из меня, словно кто-то вылил в кровь жидкий огонь. Каждая клетка вспыхивает, каждый обрывок сознания просыпается, настораживается, раздувается яростью, как мехи кузнеца.

Я чувствую, как через меня начинает течь не просто энергия — поток, огромный, необъятный, такой, что его невозможно удержать. Он прорывается сквозь меня, как бурлящая лавина, сметающая всё на пути.

Источник вспыхивает — ослепительно. Из него вырывается полупрозрачная волна, похожая на клубящийся дым, но он живой. Он движется, как дыхание гиганта. Волна накрывает пространство вокруг.

Световые монстры, коснувшись её, застывают. Один. Второй. Третий.

Их много — десятки. Они останавливаются на месте, будто их оборвало, превращая в хрупкие, хищные статуи из света.

А вокруг остаётся только дрожащее, едва колеблющееся пространство и ровный, неумолимый гул, который пронизывает всё.

Тьма вокруг начинает сжиматься. Уходить. Оседать, будто кто-то закручивает мир в плотный, тугой узел. Всё тускнеет, растворяется, тянется в стороны, словно расползается по стеклу.

Сознание выскальзывает обратно — в тело. В жгучую боль. В тяжёлое дыхание. В реальность.

Возвращение было как удар. Не мягкое пробуждение, не медленный подъём со дна сна — а резкий, грубый толчок, будто в тебя силой заталкивают обратно уже расползающееся сознание. Грудь сводит спазмом, мышцы подёргиваются от остаточных разрядов. Лёгкие будто обуглены изнутри — каждый вдох царапает, жжёт, будто втягиваю раскалённый воздух.

Я снова чувствую тело. Чувствую слишком ясно.

Стул подо мной твёрдый, как камень. Ремни врезаются в кожу. Кандалы давят на запястья, тяжёлые, раскалённые, словно впитали в себя остатки ритуального огня. Металл гудит низко, вибрирует, отдаётся в кости, будто у него есть собственное, чужое сердцебиение. От запястий поднимается тонкий дымок — кожа под металлом обожжена, красная, вздутая, но боль почти не чувствуется. Она просто растворилась в более глубокой, разлитой по всему телу.

Голова тяжёлая, словно её сдавили тисками, поставив задачу лопнуть. В ушах стоит рёв, затихающий до тонкого, неприятного звона. Свет всё ещё слепит — не такой яркий, как был в кульминации ритуала, но всё равно режет глаза, будто кто-то поднёс раскалённую лампу слишком близко.

Маги стоят вокруг. Но круг… Круг теперь другой.

Часть рун обуглена, буквы потекли, словно их выплавили изнутри. На полу пятна копоти, разводы, как от внезапного всплеска силы, который никто из них не смог удержать. В некоторых местах камень даже треснул — тонкие, как паутина, линии уходят от центра к краям.

Маги едва держатся.

У троих на мантиях видны подпалины. Двое согнулись, опираясь на колени, дышат так, будто пробежали несколько километров. Один держится за грудь, пальцы судорожно дрожат. Второй мелко трясётся всем телом — как старик, который провёл ночь на промозглом ветру. С их плеч идёт пар — смесь пота, истощения и магической перегрузки.

— Прекратить! — выкрикивает кто-то, но голос хриплый, сорванный, будто слова выдрали из горла силой.

Заклинание гаснет. Свет тухнет рывками, неровно, как умирающий факел. Шёпот магии, что ещё секунду назад дрожал в воздухе, исчезает, будто его никогда и не было.

Я опускаю голову. Слишком тяжело держать её прямо. Дыхание рваное, грудь стягивает, каждая попытка вдохнуть даётся с усилием, будто лёгкие не хотят работать. Рёбра болят на вдохе — или это просто память тела об огне.

Седовласый маг, тот, кто вёл ритуал, смотрит на меня. И в его глазах — то, чего я не ждал увидеть. Ни гнева. Ни холодной уверенности Светлого служителя. Ни презрения, которым обычно награждают тех, кто "нечист".

Страх.

Чистый, беспримесный страх, дрожащий в его зрачках.

— Это… не очищение, — шепчет он, дрожащей рукой касаясь разрушенной руны, будто не веря глазам. — Это отторжение. Свет не принял его.

Его слова падают в тишину, тяжёлые, как камни.

Кто-то сзади, один из ещё стоящих магов, сипло отвечает, не скрывая ужаса:

— Скорее… — он сглатывает, голос почти срывается, — он сам… отверг Свет.

В зале тишина. Не та, что бывает перед молитвой или словом старейшины — эта тишина плотная, вязкая, как туман перед бурей. Только редкие капли пота срываются с подбородков магов, падают на камень и шипят, будто падают на раскалённое железо. Запах озона расслаивается с запахом горелой ткани и человеческого страха.

Я поднимаю взгляд. Они — маги, служители Света, уверенные в своём праве судить любого — стоят, не двигаясь. У кого-то дрожат руки. Кто-то, кажется, даже боится дышать. Ни один не решается подойти ближе.

А я… ломаюсь весь, мышцы наливаются тяжестью, но внутри — не пусто. Не больше.

Сила, что раньше отзывалась как тихий, далёкий шёпот, теперь лежит в груди тяжело, как раскалённый металл под коркой застывшего шлака. Она горячая, непослушная, не Свет и не Тьма — что-то третье. И внутри этой силы бурлит эмоция, знакомая до боли — злость, густая, вязкая, как смола.

Она снова поднимается.

— Что вы сделали… — голос выходит сиплым, горлом будто прошлись наждаком, но я выдавливаю слова, каждое — как выдох огня. — Что вы, млять, со мной сделали!?

Эхо гулко распорола зал, ударило по рунным стенам. Но никто не ответил. Ни одного слова.

Тишину прорезал мягкий шаг.

Тот бородатый маг — с усталым, выгоревшим взглядом, который видел слишком много, — всё же подошёл ближе. Лицо у него напряжённое, но не испуганное. Он смотрит на обожжённые кандалы, на следы ожогов на моих руках, и качает головой — будто пытаясь уложить непонятное в рамки своей магии.

— Мы пытались очистить тебя от скверны, — произносит он тихо, осторожно, будто каждое слово может меня спровоцировать. — Но Свет… он вышел из-под контроля.

— Или отразился, — холодно говорит другой, более резкий, с глазами, как ледяные стёкла. — Его источник… он другой. Неподвластен Свету. И Тьме тоже. И ещё… — он щурится. — Этот след таинства. Он похож на наш, но… не наш.

Я вижу, как их взгляды скользят по мне — не как по человеку. Как по явлению. По аномалии.

Бородатый выдыхает через нос.

— Отсоедините его.

Двое паладинов переглядываются. В их глазах страх. Но приказ есть приказ — и они медленно, нерешительно подходят. Каждый шаг будто даётся им с усилием, словно воздух стал плотнее.

Один тянется к ремням, пальцы у него дрожат. Второй берёт за кандалы — те всё ещё горячие, даже чуть красные по краям — и тихо втягивает воздух от жара.

Металл звенит, когда его отстёгивают, будто недовольно.

Я не шевелюсь. Не потому что боюсь — потому что тело слушается плохо. Мышцы тугие, свинцовые, руки дрожат сами по себе. Кожа будто не чувствует части прикосновений, а где-то наоборот — слишком чувствительна.

Когда паладины наконец убирают последнюю защёлку, мои руки обвисают. Под пальцами я чувствую только жжение и странную лёгкость — как будто кандалы удерживали не только меня, но и часть того, что внутри.

Я поднимаю голову ещё немного.

И их всех пробирает дрожь.

Я это вижу. И чувствую.

Не они держат дистанцию — это я удерживаю её. Силой, что теперь проснулась. Силой, которая начинает шевелиться под кожей.

Я поднимаю голову. Они стоят вокруг — десять магов, уставшие, настороженные, будто перед зверем, который ещё не понял, что вырвался из клетки. Лица осунувшиеся, руки дрожат от истощения, но каждый из них продолжает держать дистанцию, словно я уже представляю угрозу, которую они сами же и разбудили.

— Что теперь? — сипло спрашиваю, глядя прямо на бородатого мага.

Он медлит. В голосе чувствуется не власть, не уверенность — сомнение, тяжёлое, вязкое.

— Теперь, Артём… — он делает короткий вдох. — Мы должны решить, не опасен ли ты для этого мира.

Я усмехаюсь криво, горько, почти беззвучно — едва губы двигаются.

— Раз я жив, значит, вы должны меня отпустить. Один из старейшин сам об этом говорил, — говорю требовательно, обращаясь ко всем, кто ещё держится на ногах.

Бородатый ничего не отвечает. Тень промелькивает в его взгляде — то ли понимание, то ли страх перед тем, что он сам увидел в разрушенном круге. А внутри у меня начинает ощутимее пульсировать та сила — ровный, гулкий, непривычно живой отклик в груди. Не Свет, не Тьма… но что-то своё.

Хотя бы что-то хорошее за этот день.

Паладины, до этого стоявшие чуть поодаль, получают жест рукой. Они подходят. Берут меня под руки. Не грубо, но твёрдо, без малейших попыток разговоров. Меня тащат обратно в камеру — и я не сопротивляюсь. Ни сил, ни желания. Всё тело будто разбито изнутри, даже дыхание отзывается болью, словно каждый вдох рвёт изнутри ещё один тонкий слой.

Коридоры снова тянутся передо мной серой каменной кишкой, той же сыростью, тем же гулким эхом шагов. Паладины молчат. Маги уходят вперёд, унося с собой запах пережжённых рун и чего-то тяжёлого, будто горелая ткань смешалась с озоном. Только один — бородатый — оборачивается на миг. Смотрит на меня так, словно хочет что-то сказать… но не решается. Его взгляд исчезает за поворотом.

Когда мы подходим к камере, я замечаю ещё двоих паладинов. Они стоят у стены, держа в руках новые кандалы. Эти отличаются от обычных — широкие, тяжёлые, с выгравированными на внутренней стороне знаками. Рунные линии мерцают тусклым синим светом, будто глубоко внутри них течёт холодная вода.

Кандалы подавления магии.

— По приказу старейшин, — коротко произносит один из паладинов, подходя ближе. — Твои старые цепи больше не подходят. После ритуала уровень нестабильности… повысился.

Он даже не пытается скрыть, что боится. Его ладони слегка дрожат, когда он раскрывает половинки этих оков.

Меня разворачивают лицом к стене. Руки поднимают, прижимая запястья к холодному камню. Металл новых кандалов сначала кажется просто тяжёлым… но когда замки защёлкиваются, внутри что-то вспыхивает — короткий ледяной укол, волной проходящий по предплечьям. Рунные линии вспыхивают ярче, впиваясь в кожу невидимым давлением. Сила внутри меня — та, что гудела мягко, глубоко — вдруг будто натыкается на стену. Её не глушат полностью, но сжимают, сдавливают, как голову железным обручем.

Дверь камеры открывается. Меня заталкивают внутрь, замок с хрустом закрывается. Я падаю на солому — тяжело, без попыток сгруппироваться. Голова гудит — от ритуала, от усталости, от новых кандалов, что будто вцепились в мои руки ледяными когтями.

Во рту — вкус крови. Губы ободраны, язык сухой. Я выдыхаю тяжело, прислушиваясь к себе. Магия внутри всё ещё есть. Она не исчезла. Кандалы давят, но не ломают. Просто держат, чтобы я не поднялся выше определённой черты.

«Значит, боятся», — думаю устало, опуская голову на грязную солому.

И это почему-то даже немного греет.

Некоторое время я просто лежу, глядя в потолок. Камень над головой серый, потрескавшийся, будто старое небо, забытое богами. Тишина давит. Только собственное сердце колотится — глухо, вязко, как будто не внутри груди, а где-то в стенах камеры.

Очищение, говорите… Если это был Свет, то я бы очень не хотел увидеть, что у них считается Тьмой. Если так выглядит спасение, то что же тогда наказание?

В груди всё ещё пульсирует источник. Тише, гораздо тише, чем сразу после ритуала, но теперь его присутствие ощущается отчётливо — как тихое электрическое жужжание, спрятанное где-то глубоко под кожей. Не больно, не опасно… просто есть. Тёплый, упругий, странный. Будто кто-то оставил внутри меня маленькое, медленно дышащее пламя.

Минут через десять, когда я уже почти перестал различать время, дверь снова открывается. Железо скрипит, звук расползается по камере холодной волной. Входит тот же бородатый маг. На этот раз — без охраны. Он держит в руках амулет, светящийся мягким, ровным, спокойным светом, не таким резким, как ритуальный.

Он подходит ближе, садится на корточки рядом. Осторожно, будто я хрупкое стекло или больной, которого лишний резкий жест может раздавить. В глаза не смотрит — взгляд уходит в пол, в мои руки, в кандалы.

Разговор будто между врачом и пациентом, только я — пациент, который сам не понимает, что со мной не так.

— Мы не знали, что так получится, — произносит он негромко, словно боится потревожить воздух. — Твой источник не поддался Свету. Он… ответил по-своему.

— Я заметил, — хриплю я, уголком губ пытаясь выдать что-то похожее на усмешку. — Теперь хоть головой светиться не начну? Или там проростками света покрываться, как ваши паладины на проповедях?

Он не улыбается. Даже тени улыбки нет. Лишь медленно, тяжело качает головой. Взгляд усталый, но внимательный.

— Мы нашли в твоей ауре метку, — тихо говорит он, и в голосе появляется что-то вроде уважения… или опасения. — Не проклятие. И не след порчи. Это след старого очищения. Очень древнего. Такое проходят лишь посвящённые в служение Свету… или те, чья душа была крещена его силой с рождения.

Я моргаю медленно, не сразу понимая смысл его слов. В груди неприятно шевелится ощущение, будто кто-то переворачивает камни.

— То есть, по-вашему… — я приподнимаю голову, глядя на него внимательнее. — Я какой-то святой?

Голос выходит с трудом — и больше похож на насмешку, чем на серьёзный вопрос. Но в глубине меня тянет холодом. Потому что, похоже… он не шутит.

— Нет, — спокойно отвечает он, даже не моргнув. — Но, возможно, когда-то тебя уже касался Свет. И теперь он не может сделать это снова. Как будто метка закрыла дверь… и никакая сила не в силах открыть её повторно.

Он поднимается на ноги медленно, будто вдруг стал старше. Затягивает ремешок на амулете, движение точное, почти ритуальное, словно ставит последнюю точку в разговоре, которого быть не должно.

— Совет будет решать, что дальше, — говорит он, избегая моего взгляда. — Одни считают, что ты опасен. Что твоя сила — искажение, чужеродное. Другие видят в тебе знак… или предупреждение. Я не знаю, кто из них прав. Но если хочешь жить, держи силу при себе. Не показывай её. Не зови. Не трогай. Пусть думают, что ты безобиден.

Я молчу. Не потому что нечего сказать — просто слова не находят выхода. Они застревают в горле, как грязный снег.

— Тебе повезло, Артём, — тихо продолжает он. — Если бы Свет не увидел в тебе метку очищения… ты бы уже был прахом на полу ритуального круга.

Он выходит. Дверь закрывается. Глухо, тяжело, как крышка гроба.

Тишина возвращается мгновенно. Щёлк. И темнота снова со мной.

Долго лежу неподвижно, различая собственное дыхание и гул в груди. Он уже не грохочущий, не рвущийся наружу — но живой. Упрямый. Словно зверёк, свернувшийся поудобнее и ждущий, когда мир перестанет дрожать. И это пугающее осознание: он не просто внутри — он уже мой. Или я — его.

Спустя какое-то время дверь опять открывается. Без предупреждения, без шагов. Просто — щель света, и двое паладинов входят. На этот раз без лишней грубости. Берут под локти, поднимают меня. И ведут.

Не в большой зал. Нет.

Коридоры меняются. Камень более тёмный, влажный. Проходы уже. Шаги гулкие, будто мы идём по пустой коробке из камня. И единственный звук — звон моих новых кандалов на запястьях. Более тонкие, но с какими-то выгравированными рунами — слабое синее свечение в узорах. Кандалы подавления. Они пьют любую магию, даже попытку её высвободить. От них по рукам идёт холод, как от снежной воды.

Меня заводят в узкую комнату с низким потолком. Места хватит разве что на стол и три стула. Пахнет старым воском, засохшими чернилами и пылью, которая лежит здесь годами.

Свет тусклый, лампа потрескивает. Атмосфера не похожа на зал очищений — здесь не проводят ритуал, здесь оглашают решение, разговор, который определяет судьбу. Или приговор.

Меня усаживают. Паладины стоят по бокам, недвижимые.

Передо мной садятся трое. Не весь совет. Только те, которых я должен был увидеть.

Их лица закрыты капюшонами, но тени не скрывают напряжения. Тишина тянется, будто воздух сам боится шевельнуться.

И я понимаю: сейчас решат, кем я стану для них. И выживу ли я вообще.

Первый — мастер по проклятиям. Седой, будто высохший, с глазами, которые когда-то смотрели в бездну так долго, что та вернулась в них. Именно он первым увидел след вмешательства в мой разум.

Второй — бородатый. Единственный, кто разговаривал со мной как с человеком, а не с объектом. Он тот, кто пришёл в камеру и попытался хоть как-то объяснить эту кашу. Если кто-то здесь и не желает моей смерти — то это он.

Третий — паладин. Тот, что фактически спас меня от лап бесов в ритуальном зале. Человек привычки: если нужно резать — режет. Если нужно спасать — спасает. Он не думает о символах, он смотрит на факт.

Они втроём сидят напротив. И смотрят не на меня, нет. Они смотрят сквозь меня. Будто решают не мою судьбу, а вопрос: «Что это такое?»

Я молчу. Гнев мог бы быть, усталость тоже, но сейчас лучше слушать, чем горланить в пустоту.

Первым заговорил мастер по проклятиям. Голос у него ровный, сухой, как пергамент.

— Он прошёл через ритуал, — произносит он, будто читает диагноз. — Свет отверг его. Но это не скверна. След метки очищения в ауре… древний след. Очень древний. Это значит, что он был посвящён Свету при рождении. Или… подвергнут вмешательству более старого посвящения.

Паладин фыркнул.

— Значит, ошибка, — бурчит он. — Алтари Света не допускают ошибок. Но если ошибка всё же случилась… её нужно исправить. Быстро. Пока не поздно. Вы знаете, как бывает, когда подобные вещи оставляют без присмотра.

Он смотрит на меня с выражением врача, уставшего от пациентов, но всё ещё обязанного лечить.

Бородатый медленно качает головой.

— Ты предлагаешь сжечь того, кто выжил в очищении? — его голос тихий, но твёрдый. — Свет его не уничтожил. А ты думаешь, что факел или меч лучше?

Паладин напрягает плечи, будто удерживает себя от прямого ответа.

— Я думаю о безопасности, — холодно бросает он. — Если мы ошибёмся, погибнем не только мы, но и пол-города. Я видел, что творит бесконтрольная искажённая магия. Он мог сорваться прямо на ритуальном круге.

Мастер по проклятиям хмурится. Его взгляд цепкий, проникающий, будто он снова пытается забраться ко мне в голову, но уже без магии — просто привычкой.

— Его источник… не принадлежит ни Свету, ни Тьме, — говорит он, и в голосе впервые слышится неуверенность. — Это… промежуточное. Или нечто третье. И то, как он реагировал на ритуал… Я видел такое один раз. Очень давно. На том, кто…

Он замолкает. Бородатый поднимает на него взгляд.

— Скажи.

Седой качает головой.

— Нет. Это невозможно. Тот был уничтожен. И архивы с ним.

Паладин стучит пальцем по столу.

— Мне всё равно, что это. Важно то, что оно сидит здесь, — он кивает на меня. — И кандалы подавления магии держат его ауру. Я уверен, ты сам чувствуешь, как они нагружены.

Кандалы действительно пульсируют холодом и будто поскрипывают — тихо, но жёстко. Они давят, сжимают, будто стягивают вокруг запястий ледяные пальцы.

Бородатый вздыхает.

— Сжечь его — самый простой путь. Но не самый верный. Я считаю, что мы должны наблюдать. Исследовать. Он не проявляет злобы… только боль и защитную реакцию на ритуал. Это не признак скверны, и страх неизвестности не нужно приплетать к этому.

Паладин смотрит на него так, будто тот сказал ересь.

Мастер по проклятиям тихо складывает руки, пальцы переплетены.

— Нам нужно решение. Сейчас. От нас зависит, как трактовать его природу. И что делать дальше. Он опасен — да. Но не доказано, что он враг.

Он смотрит на меня.

И впервые спрашивает.

— Артём. Если мы дадим тебе жить… сможешь ли ты сдерживать свою силу?

Тишина падает, как камень в колодец.

И все трое ждут. А я вдруг понимаю, что мой ответ — может стать либо билетом к жизни… либо поводом открыть ту самую дверь, за которой уже готов костёр.

— Наблюдение стоит мне дорого, — говорит мастер по проклятиям, и голос у него становится чуть тише, но только от усталости, не от сомнений. — Если это действительно чужеродная сила, она проявится снова. Мы должны контролировать его, следить за источником, исследовать метку. Но и убивать без причины… нет. Я беру на себя анализ. Я смогу определить, откуда взялась метка и что она значит.

Он произносит это почти сухо, как врач, который объясняет, что эксперимент всё равно придётся проводить — просто потому, что иначе истина останется в тени.

Паладин хмыкает, но это хмыканье тяжёлое, как скрежет камня.

— Я могу сопровождать его, — произносит он. — Я видел достаточно уродств, чтобы понимать разницу. Человек он, труп или инструмент — вычислить не так трудно. Если он начнёт дергаться в сторону Тьмы, я отсеку голову. Порядок дороже любопытства.

Он говорит почти без эмоций, будто речь идёт не обо мне, а о сломанном механизме, который может внезапно рвануть.

Бородатый смотрит на меня прямо, без фальши, и от этого его слова звучат куда тяжелее.

— Ты слышал, — говорит он ровно. — Наблюдение. Ты будешь под присмотром. Пойдёшь с паладином — он будет твоей охраной и гарантией того, что ты не причиняешь вреда. Мастер по проклятиям придёт к тебе, изучит твою метку, твой источник, и если найдёт подтверждение слову “очищение”, будем решать дальше. Если же он скажет, что это явление вне наших знаний… — он делает короткую паузу, — тогда решение будет искать весь Совет. Дольше, но в ином направлении.

Он чуть наклоняется вперёд, как будто старается подчеркнуть важность.

— Пока же ты побудешь в стороне от остальных людей. Без контактов. Без лишних глаз.

Я отвечаю коротко, потому что спорить бессмысленно:

— Наблюдение? Хорошо.

Но внутри у меня всё кипит. Меня будто снова прижимают к стене, ставят рамки, решают, что я такое — инструмент, ошибка или находка. Я это чувствую, и источник под рёбрами чуть дрожит, словно отзывается на моё раздражение.

Бородатый продолжает:

— И ещё. Ты не будешь у нас в учениках. И не станешь последователем. Мы не будем кидать тебя в темницу без причин. — Он переводит взгляд на паладина, затем обратно на меня. — Гораздо лучше будет разместить тебя там, где можно заниматься изучением без угрозы для других. Более… благоприятные условия, чем клетка.

Я почти усмехаюсь. Почти.

Благоприятные условия. Смотря откуда смотреть.

Но если это шанс выбраться хотя бы из каменной дыры — я его возьму.

Мастер по проклятиям медленно разворачивается ко мне, будто решая, стоит ли говорить вслух то, что он и так уже понял.

— Я дам распоряжение, — произносит он тихо, но весомо. — Исследования начнутся не сразу. Выдержим сутки. За это время тебе обеспечат щадящие условия: нормальная комната, вода, еда, отдых. Но всё — под наблюдением. Любое проявление силы, любой всплеск, любое ощущение, которое сочтёшь странным… докладывать немедленно. Даже если сам не поймёшь, что это было.

В его голосе нет угрозы. Только холодная необходимость. Необходимость человека, который уже видел, как мелкие отклонения приводят к катастрофам.

Паладин — тот самый, что вытащил меня из зала жертвоприношений — поднимается первым. Его движение спокойное, уверенное, будто он не просто встал, а занял своё место в каком-то заранее прописанном порядке действий. Ладонь ложится на рукоять меча привычным жестом — не угрожающим, но напоминающим о том, кто здесь отвечает за безопасность.

— Я провожу тебя, — говорит он. Голос хрипловатый, без попытки казаться добрее, чем он есть. — И учти: я видел достаточно. Видел тех, кто ломался, кто притворялся, кто надеялся сбежать. С тобой я честен — не всем дают второй шанс. Так что не испытывай судьбу, и мы пройдём всё без проблем.

Он говорит без злобы. Без желания унизить. Просто факт, как констатация погоды.

Бородатый кивает мне ещё раз — коротко, задумчиво.

— Делай, что говорят. И всё будет проще, чем кажется.

Мы поднимаемся. Я тоже встаю, чувствуя, как цепи звенят, скользя по камню. Они стягивают движения, тянут к полу, но паладин сразу перехватывает их, берёт в руки так, будто они всего лишь часть снаряжения, а не напоминание о моём положении.

Коридор встречает нас той же сыростью, тем же затхлым воздухом, который я уже успел возненавидеть. Сырые стены, слабый свет факелов, шаги, отражающиеся эхом. Но есть одно отличие — теперь я знаю, что меня не собираются убивать. Не сегодня. Не в ближайшие сутки. И это знание, странно, но чуть-чуть облегчает дыхание.

Не сильно. Но всё же.

Мы выходим наружу.

...Лошади идут ровно, будто чувствуют настроение всадников. Копыта глухо отбивают ритм по утрамбованной дороге. В воздухе висит прохлада, свежая и немного бодрящая, пахнет влажной землёй, росой и чем-то далёким, возможно — дымком от чьего-то утреннего костра.

Солнце только начинает подниматься, бледное и ленивое, и его свет скользит по броне паладина — Вилтуса. Металл сияет приглушённо, без ослепительного блеска, но достаточно, чтобы каждый луч казался живым. Всё вокруг выглядит чересчур спокойно для утра после пытки, после ритуала, после того, что со мной сделали.

Я еду рядом с ним, руки сцеплены кандалами. Они ноют — затекли за ночь, натёрты, тяжёлые. Но жаловаться не хочу. Да и нет смысла. Пусть думают, что я выдерживаю больше, чем на самом деле. Пусть видят, что я держусь. Иногда это единственное, что можно делать.

Вилтус бросает на меня короткий взгляд, будто проверяя, не собираюсь ли свалиться с седла.

— Держишься, — произносит он просто.

Я только киваю. Без лишних слов.

Иногда молчание — лучший ответ.

— Вилтус, — говорю наконец, когда тишина начинает давить сильнее, чем цепи, — а куда мы вообще едем? Я, конечно, за приключения, но не на буксире же в неизвестность.

Он бросает на меня взгляд из-под бровей — быстрый, оценивающий, как удар хлыста. Лошадь не замедляет шаг, копыта отбивают спокойный, уверенный ритм.

— В монастырскую заставу на востоке, — отвечает он, будто это само собой разумеется. — Там нас ждут двое наставников: мастер по проклятиям и маг старшего круга. Они проверят твой источник.

— Проверят… — протягиваю я, криво усмехаясь. — Опять Светом, да?

На мгновение угол его рта чуть — совсем чуть — дрогнул, но улыбкой это назвать нельзя. Скорее болезненным воспоминанием.

— Если повезёт, — говорит он, — то ограничатся магией жизни.

— Ну хоть разнообразие, — бормочу. — А то ментальные допросы да обливание светом уже не будоражат. Пытка, знаете ли, тоже может приедаться.

Вилтус покачивает головой — устало, будто слышал подобные шутки сотню раз и всё равно каждый раз удивляется, что кто-то умудряется шутить в цепях.

— Не переживай, — произносит он ровно, без издёвки. — До вечера доживёшь. А там посмотрим.

Дорога тянется узкой серой лентой, уходящей в лёгкую дымку впереди. С обеих сторон тянутся низкие перелески: сосны, ольха, кое-где редкие ели. Ветер гонит по дороге сухие листья, задевает мои волосы, пахнет прелой травой и костровым дымком — кто-то из путников заночевал неподалёку.

Солнце, пробиваясь сквозь листву, бликует на цепях. Больно бьёт в глаза, от чего я щурюсь, а метал мгновенно нагревается. Под рёбрами гул усиливается — слабое, неприятное дрожание, будто сердце бьётся в двух местах сразу. Вилтус этого не видит, но невольно я выпрямляюсь, чтобы не подать виду.

— А можно… — начинаю я, когда желудок громким урчанием объявляет, что он тоже хочет участвовать в разговоре. — Хоть перекусить?

— Поесть можно, — отвечает Вилтус тем же спокойным тоном, будто я попросил воды, а не милости.

Мы сворачиваем с дороги на небольшую поляну, утонувшую в утреннем свете. Трава ещё влажная от росы, на листьях блестят крошечные капли, будто стеклянные бусины. Лошади фыркают, сбавляя шаг, и Вилтус, не говоря ни слова, ловко спрыгивает на землю. Короткий металлический звенящий звук напоминает мне о моих кандалах.

Он достаёт из седельной сумки небольшой свёрток, разворачивает его — внутри плотные, аккуратные ломтики мяса, завернутые в резиновый лопух, и кусок твердого хлеба. Запах сразу бьёт в нос: жир, дым, специи, будто кто-то заботливо готовил это для воина, а не для заключённого.

Он протягивает мне порцию.

— Слава Свету, это великолепное мясо! — говорю я радостно, принимая еду обеими скованными руками.

— Если хочешь, можешь помолиться, — сухо замечает Вилтус, ни на секунду не поднимая на меня глаз.

— Я же не из ваших последователей, — отвечаю я, приподняв бровь.

Он не реагирует. Словно сказал что-то обыденное, не требующее дискуссии. Садится на поваленное бревно у края поляны и начинает есть — размеренно, как человек, привыкший к дисциплине даже во время еды. Его взгляд уходит вдаль, туда, где дорога теряется в перелеске. Будто он слушает не меня, а собственные мысли.

Я тоже ем. Мясо оказывается тёплым, сочным, пропитанным травами, с лёгкой дымной ноткой. Хлеб — хрустящий снаружи, но удивительно мягкий внутри. После каменной камеры, сырости, боли, рвущего сознание Света — это почти подарок судьбы. Каждая прожёванная крошка будто возвращает мне часть меня самого.

Когда заканчиваю, проводя ладонью по губам, чувствую, как тело медленно приходит в себя — словно после долгого погружения в ледяную воду.

— И что дальше, после заставы? — спрашиваю наконец, нарушая тишину. — Меня снова в темницу, или у вас там костёр по расписанию?

Вилтус перестаёт жевать и бросает на меня короткий, острый взгляд, будто оценивает, шучу ли я или начинаю паниковать.

— Решит совет, — произносит он ровно. — Мастера скажут, опасен ли ты. Если источник нестабилен — будешь жить под присмотром. Особый надзор, подавители магии будут на тебе. Но жить будешь.

— А если нет? — уточняю я тихо. Хотя знаю ответ. Просто хочу услышать его вслух.

Он смотрит прямо, без какой-либо жестокости, но и без смягчения.

— Тогда костёр.

Холод пробегает по спине, хотя солнце уже греет плечи. Я отвожу взгляд на траву, на собственные запястья в цепях. Металл тёмно поблёскивает, будто любуется утренним светом.

— Прекрасная перспектива, — произношу я почти шёпотом.

Он поднимается, стряхивает крошки с перчатки и проверяет ремни на сбруе лошади. В его движениях нет спешки — он человек, который привык выполнять долг, не задавая лишних вопросов. А я — тот, за кем он следит. Не враг, не друг. Задача.

И всё же… он не кажется тем, кто желает мне смерти. Скорее — тем, кто просто делает то, что должен.

— Лучше знать правду заранее, — говорит он, поправляя поводья, — чем потом удивляться.

Я фыркаю, но спорить бессмысленно. Да и силы нет.

Мы снова трогаемся в путь. Лошади прибавляют шаг, тропа постепенно сужается; корни деревьев выпирают из земли, словно пытаются ухватить копыта. Слева открывается вид на долину — широкая, светлая, спокойная. Поля, порезанные на аккуратные квадраты, и тонкая серебристая нить реки внизу, блестящая, будто зеркало. Красиво. Ненавистно спокойно.

Некоторое время тишина просто существует между нами — не давит, не мешает, просто есть.

И вопрос сам срывается с языка:

— Ты вообще сам веришь во всё это? — спрашиваю, чуть громче ветра. — В Свет, в добродетель, в ваше “очищаем потому что так надо”? Или это просто работа?

Он молчит. Не потому что злится, просто обдумывает. Ветер треплет его плащ, солнце золотит края брони.

— Верю, — отвечает он наконец, тихо, но чётко. — Если не мы, то кто-то другой сделает хуже.

— Отличная мотивация, — хмыкаю я. — “Разгребаю дерьмо сам, потому что если не я, то разгребут хуже”.

— Иногда, — говорит он спокойно, — другого выбора нет.

Вот что странно — в его голосе нет фанатизма, нет этих пустых фраз, которыми любят разбрасываться жрецы. Он не оправдывается и не убеждает меня. Он просто говорит так, будто давно смирился с миром, в котором живёт. И с тем, что в нём приходится делать.

Ветер усиливается, гонит мелкие песчинки по дороге. Копыта отбивают ритм, однообразный, почти успокаивающий. Солнце медленно клонится к горизонту, окрашивает небо оранжевыми полосами. Где-то вдали кричит птица — то ли сокол, то ли ворон.

Дорога впереди длинная, узкая, петляет в перелесках, скрывается за холмами, и кажется, что она вообще не имеет конца. Как будто ведёт не к монастырской заставе, а куда-то дальше. Гораздо дальше.

И впервые за долгое время меня гложет не страх, не злость, а простой вопрос, тяжёлый и неприятный:

Куда, чёрт возьми, меня всё это ведёт? И кем мне придётся стать, чтобы выжить?

Глава 14. Пытки 2.

К вечеру солнце уже клонится за холмы, окрашивая облака в тусклые оттенки золота и бордового. Дорога становится всё хуже — глина сменяется выбоинами, камни торчат под острыми углами, так что лошадь периодически спотыкается и раздражённо фыркает, будто тоже проклинает этот маршрут не меньше меня.

Башня появляется внезапно, будто выросла из земли за перелеском. Старая, из серого камня, шершавого и потемневшего от времени. Вокруг неё низкая крепостная стена, по углам — факелы, отбрасывающие дрожащие пятна света. Паладины у ворот стоят так, будто их сюда вмуровали вместе с доспехами: неподвижные, внимательные, почти каменные.

Ощущение от места странное. Не святилище — лишено благоговейной тишины. И не просто гарнизон. Что-то среднее, где вера переплетена с грубой дисциплиной, а главное правило — выжить.

Во дворе — стойла, телега с ящиками, пахнущая железом и травами, свежий навоз, шумные лошади. Слева тянется длинное здание, узкие высокие окна, массивные резные двери. Похоже на жилой корпус, но слишком строгий для простых послушников.

— Ну и местечко, — бурчу я, оглядываясь. — Светлое, аж мурашки побежали.

Вилтус фыркает, еле заметно.

— Привыкай. Здесь никто покоя не ищет и не получает.

У ступеней стоит седой маг — лицо суровое, осанка такая, будто он родился с книгой законов под мышкой. Мантия чистая, но без украшений, человек, который не нуждается в блеске, чтобы ощущать власть. Рядом — два других: маг Света и маг Жизни. У второго в руках посох, увитый свежими зелёными листьями, которые будто шевелятся от его дыхания.

— Привёз, — коротко сообщает Вилтус.

— Хорошо, — отвечает седой, не повышая голоса. — Снимите его с лошади.

Меня аккуратно спускают на землю. Ноги дрожат чуть сильнее, чем хотелось бы показывать. Кандалы звенят, холодный металл снова врезается в кожу.

— Можно хоть узнать, что за проверка на этот раз? — спрашиваю, глядя прямо на старшего мага.

Он изучает меня внимательно, словно рассматривает редкий артефакт или опасный образец.

— Ритуал очищения, — произносит спокойно, почти равнодушно. — После него станет ясно, с чем именно мы имеем дело… и во что это может в итоге вылиться.

От последней фразы на коже бегут мурашки. И почему-то становится ещё холоднее, чем на вечернем ветру.

— Прямо-таки ритуал. Вы же понимаете, как это звучит? — ворчу, чувствуя, как по спине пробегает лёгкий холод. — Обычно после таких слов люди долго не живут… или вообще не живут.

— Не переживай, — вмешивается маг жизни, чуть приподнимая посох, от которого исходит мягкое зелёное сияние. — Если в тебе нет скверны, вреда никакого не будет. Очищение — всего лишь проверка, не пытка.

— Успокоил, спасибо, — бурчу я, стараясь не показать, насколько мне всё это надоело.

Меня ведут внутрь здания. Коридоры узкие, каменные, сводчатые. Здесь пахнет травами, прогретыми маслом ламп, и ещё чем-то едва уловимым, металлом, будто воздух сам по себе несёт напряжение. Та самая смесь, которая всегда появляется в местах, где магия используется слишком часто и слишком смело.

И снова накрывает дежавю — режущее, неприятное. Всё это уже было: те же вопросы, те же взгляды, те же уверения, что “это просто проверка”. Не достаточно им одного раза, обязательно нужно второй, третий, хоть десятый. На кой хрен повторять очищение, если первый ритуал ничего не показал? Или они сами боятся, что ошиблись? Или ищут повод прицепиться?

Зал открывается внезапно, словно из темноты коридора выплывает целая комната. Просторный, почти пустой, стены голые, гладкий серый камень. Но на камне выгравированы символы — переплетённые, строгие, холодные. Они не просто сияют, а будто дышат, реагируя на моё присутствие, словно оценивают.

В центре — ритуальный круг. Не простой: три слоя, каждый со своим узором, с линиями, которые уходят глубже в камень, чем кажется. И в самой середине — стул из чёрного дерева. Простой, без украшений, но с железными подлокотниками и ремнями. Не кресло, не трон, а место, созданное единственной целью: сажать людей, чтобы они сидели смирно и не дёргались.

Я смотрю на это “кресло правды” и хмыкаю.

— Снова то же самое… — протягиваю. — Вы бы хоть разнообразили, раз уж я у вас частый гость на такое. Для верности могли табличку прибить: “Садись, узнаем, из чего ты сделан”. Чтобы атмосфера была целостная.

Маг света поднимает на меня взгляд — усталый, строгий. Не злой, но и не терпящий лишних слов. Видно, ему сейчас не до юмора, особенно моего.

Седой маг делает шаг вперёд.

— Садись, — говорит он ровно, без угрозы, но так, что спорить бессмысленно. — Мы начинаем очищение.

И от его голоса в зале становится ещё тише. Как перед тем, как что-то важное начинается. Или заканчивается.

Я сажусь. Металл подлокотников холодный, почти как лёд из зимних пещер. Он сразу прилипает к коже, пробирает до костей. Кандалы защёлкиваются прямо к железным крепежам — короткий, сухой щелчок, и всё внутри у меня будто сжимается. Воздух в зале тяжелеет, становится гуще, вязче, словно я попал в воду, а не в комнату.

Маги расходятся по окружности. Движения точные, бесстрастные, словно каждая их поза отработана годами. Трое стоят на равном расстоянии друг от друга, как части одного механизма. Сначала — гробовая тишина, такая плотная, что слышно собственный пульс. Потом маг света делает шаг вперёд, поднимает руки и начинает читать заклинание на их древнем, чуждом языке.

— Эльт руестат шус валэ ка буно ностро! Модэт алима ит девус а иноквоменто!

Его голос звенит, вибрирует, будто звук не просто слышен, а ощущается кожей. На руках мага вспыхивают линии. Свет едва заметно отрывается от кожи и течёт вверх, как пар или дым, но гораздо плотнее.

Остальные подхватывают. Голоса переплетаются, становятся многослойными. Сияние наполняет круг. Пол дышит под ногами магов, руны светятся всё ярче.

И спустя всего мгновение боль накрывает меня снова.

Не резкая вспышка — жестокая, тяжелая, медленная волна. Её словно запускают из самой земли: она проходит через ноги, живот, грудь, руки — в каждую мышцу, в каждый нерв, будто в меня вогнали тысячи тонких раскалённых игл. Электричество, живое, голодное, выбирает путь само, как будто проверяет меня изнутри.

Мир дрожит. Свет пульсирует синхронно с моим сердцем — с каждым ударом ярче, больнее. Из горла у меня вырывается хрип, рваный и некрасивый, и я даже не пытаюсь его сдержать — мне просто нечем дышать. Всё тело выгибается, но ремни держат железной хваткой, будто намеренно затянуты сильнее, чем нужно.

Боль растёт и растёт, пока ребра не начинают скрипеть, а глаза не заполняются белой дрожащей рябью. Звуки сливаются в единый протяжный гул, похожий на раскаты грома где-то внутри черепа. И в этой какофонии я ощущаю — сознание уходит, соскальзывает куда-то в глубину, как если бы меня тянул водоворот.

И вот — резко, без предупреждения — всё гаснет.

Боль уходит не сразу. Сначала просто снижается до тупой, ноющей тяжести. Потом стихает, словно кто-то вытягивает её из меня щипцами. И уже после — я полностью вылетаю из ощущения тела.

Мир растворяется.

И я снова оказываюсь в той самой темноте, где уже был однажды. Но теперь она другая — плотнее, глубже, будто сама ночь стала живой.

Передо мной висит мой источник. Тёмно-синий шар, похожий на мёртвое солнце, вокруг которого нет ни тепла, ни спокойствия. Но что действительно новое — это дымка вокруг него. Густая, серебристо-серая. Она не просто плавает — она дышит. Каждое движение этой массы напоминает движения спящего зверя, огромного, скрытого, наблюдающего.

А вокруг… свет.

Он не разлит в пространстве, как раньше. Он собирается в стаи — настоящие стаи. Потоки сияния сливаются в форму существ. Светящиеся рыбы, хищные, гибкие, будто сотканные из чистых заклинаний и фанатичной веры. У них нет глаз, нет ртов — но в их движениях читается одно: цель, уверенность, охотничий азарт.

Они окружают источник, выстраиваются. Я уже видел их однажды — знаю, как они атакуют, как пронзают всё насквозь. Тогда они были сильнее. Тогда они прошли прямо внутрь.

Но сейчас всё иначе.

Первая волна света бросается вперёд, и стая одним движением врезается в дымку. Мгновение — и весь зал, реальность, моё сознание вспыхивает, как при ударе молнии по стеклу.

И тут же свет гаснет.

Не рассеивается. Не разлетается.

Просто исчезает. Будто его выключили.

Я стою, затаив дыхание, и чувствую, как по позвоночнику медленно, очень медленно пробегает ледяная дрожь.

Этого не должно было произойти.

Стая разворачивается, собирается плотнее, словно переходит от разведки к ярости. Их движения становятся резче, линии светящихся тел сливаются в один сплошной поток сияния. Они идут быстрее, напористее. Врезаются в пелену почти одновременно — вспышка, яркая и резкая, как разрыв молнии в ночи.

И снова — ничего.

Только мягкое, вязкое поглощение, будто эти существа светятся для кого-то другого, но не для меня. Дымка принимает их натиск так же спокойно, как вода принимает камень, который падает в глубину — без всплеска, без протеста.

Светлые твари колеблются. Дрожат, будто сами не понимают, что происходит. Их форма теряет точность: края размываются, как у свечи, которую захлестнул ветер. Пара световых рыб сталкивается боками, теряет форму — и гаснет, исчезая, словно её никогда не было. Другие мельтешат, кружат, то ускоряясь, то замирая в нерешительности.

Я чувствую, как дымка вокруг источника откликается на каждый удар. Едва ощутимая вибрация, словно дыхание огромного зверя, который просто разворачивается на другой бок, не тратя силы на ответ. Она не сопротивляется — она отражает. Спокойно. Мягко. Необъяснимо уверенно.

— Вот ты какой, — выдыхаю, чувствуя, как слова сами рвутся наружу. — Не даёшь себя в обиду. Умница.

Стая света окончательно теряет порядок. Это уже не волшебные охотники, не стройные создания света. Они мечутся, пытаются найти обход, будто ищут трещину, слабое место. Но пелена становится только плотнее. Гуще. Почти материальной. Она словно сама принимает решение, что никто больше не приблизится.

А мой источник… он молчит. Не пульсирует, не светится, не выдаёт эмоций или реакции. Просто существует — спокойно, глубоко, ровно, словно знает, что атака закончится так же внезапно, как началась.

И вот — всё стихает.

Светлые существа окончательно теряют форму, распадаются на сияющие искры, которые не успевают даже долететь до земли — гаснут в воздухе. Пелена расслабляется. Тишина такая полная, что будто проваливаюсь в неё.

И тогда я чувствую — меня начинает тянуть обратно. Словно вязкая тьма под ногами превращается в поток, который уносит вниз. Голоса невозможно различить, но они звучат — приглушённые, далёкие, искажённые, будто кто-то говорит через толщу воды. Ритм заклинания продолжается, но слова больше не цепляются за меня. Не проходят внутрь.

Я знаю точно — дымка не дала им добраться. Не дала и не даст.

Мир меняется. Прогибается, как ткань под весом. Затем резкий толчок — и меня выбрасывает обратно в тело.

Сознание возвращается медленно, мучительно, как если бы кто-то вручную перематывал плёнку с воспоминаниями назад. Грудь сжимает тупой болью, дыхание сбивается, каждый вдох — хриплый, рваный. Тело ощущается чужим, как после долгого обморока: пальцы затекли, мышцы дрожат, спина будто деревянная.

Свет больше не слепит, но воздух всё ещё полон напряжения, словно гроза только что прошла через стены и не решилась уйти до конца.

Голоса рядом. Тихие, шепчущие, приглушённые страхом.

Я открываю глаза, моргаю. Мир возвращается построчно: серый каменный пол… руны, всё ещё потрескивающие слабым светом… тени магов, стоящих в нескольких шагах… и самое главное — ни один из них не решается подойти ближе.

Будто это я стал чем-то, что может их обжечь.

Мастер по проклятиям делает ещё шаг, теперь почти рядом. Он внимательно, слишком внимательно, смотрит не на меня — на то, что под моей кожей.

— И ещё одно, — произносит он тихо, настолько, что даже маги невольно приближаются, чтобы услышать. — Метка… изменилась.

Паладин хмурится.

— В каком смысле?

Маг проводит рукой в воздухе рядом с моей грудью, не касаясь, но будто ощупывая что-то невидимое.

— Она стала чётче, — говорит он. — Чище. Плотнее. До ритуала она была тонкой, размытой, как забытый след старой магии. А теперь… будто её только что нанесли заново.

Бородатый маг втягивает воздух сквозь зубы.

— Такое… невозможно. Ритуал очищения должен был, наоборот, стереть остатки.

— Если бы это был след Света, — поправляет мастер по проклятиям. — Но это не Свет. И не скверна. Это… другое. Что-то, что отразило наш ритуал и, судя по всему, укрепилось за его счёт.

Маг жизни делает шаг назад, как будто сам того не желая.

— Ты хочешь сказать, что ритуал… подпитал эту метку?

— Не подпитал, — спокойно отвечает мастер. — Он попытался проникнуть в источник. Свет рассеялся, но часть воздействия… осела на самой метке. Как будто она впитала лишь структуру ритуала, а не его силу.

Он снова смотрит мне в глаза.

— Теперь она держится не как след. А как защитная печать.

У меня на мгновение перехватывает дыхание. Я чувствую её. Чуть-чуть. Еле уловимое ощущение, будто под кожей пульсирует тонкая нить жара, спокойного и уверенного.

Паладин сжимает рукоять меча.

— Это делает его опаснее или стабильнее?

Мастер по проклятиям отвечает после короткой паузы:

— Стабильнее. И… закрытым. Его источник теперь ещё труднее будет прочитать. А значит — труднее будет понять, что это.

Бородатый маг тихо бормочет:

— Совет не должен знать. Если услышат, что его метка окрепла после очищения, начнут паниковать.

Паладин кивает, тяжело, словно принимает решение, от которого нет пути назад.

— Записи будут простыми. Формально прошёл очищение. Источник стабилен. Следов тьмы нет.

Он смотрит на меня: — И остаёшься под наблюдением. Но не как преступник. Как тот, чью силу… никто пока не понимает.

Маги начинают расходиться. Меня снимают с круга, руки всё ещё дрожат, но я стою увереннее, чем ожидал. В груди — тёплая, ровная тяжесть. Метка действительно изменилась. Не выросла — затвердела, как металл, закалённый в огне.

— Потом, если всё в порядке, получишь комнату и еду. Если нет — палату и опеку.

Он говорит это ровно, будто объявляет погоду, но я слышу в его голосе то, чего он не договаривает. Вариантов у меня немного, и оба так себе.

Мы едем дальше. Дорога стелется под копытами широкой тенью, а небо закатывается в глубокие алые полосы. Тишина вокруг уже не пустая — густая, вязкая, будто мир стал внимательнее прислушиваться к каждому нашему слову, к каждому шагу.

Внутри у меня всё ещё ощущается источник. Тихое, ровное пульсирование где-то под рёбрами. Но теперь оно не просто есть — оно будто держит меня, поддерживает, не даёт провалиться обратно в ту пустоту, в которую я падал во время ритуала. И чем дальше мы отъезжаем от заставы, тем отчётливее я чувствую, как метка на источнике… укрепилась. Не просто стала ярче — словно легла ровным кольцом, ободком, объединяющим всё в единый, цельный узел.

Я тихо выдыхаю, не зная, радует меня это или пугает.

— И что мне делать в этой Дивоне? — спрашиваю через минуту. — Я же не маг ваш, не новобранец, не адепт. Так, случайный пассажир судьбы.

Вилтус не поворачивается, но плечи чуть напрягаются. Похоже, вопрос он ждал.

— Тебя будут учить, — отвечает он наконец. — Не заклинаниям. Контролю. Чтобы ты сам мог понимать, что у тебя внутри, и держать это в узде. Без этого ты всё равно не проживёшь долго. Источник нестабильный — значит, ты тоже.

— То есть я теперь… ученик?

— Наблюдаемый, — поправляет он. — Ученик — это те, кто пришёл добровольно. Ты же — необходимость.

Я фыркаю.

— Прекрасно. Прямо мечта жизни.

— Бывает хуже, — спокойно отвечает он. — Поверь, я видел.

Дорога идёт на спуск. Ночь медленно поднимается над холмами. На горизонте Дивона ещё не видна, но где-то далеко, очень далеко, уже мерцают первые огни большого города.

Я провожу взглядом по небу, где редкие звёзды начинают проклёвываться сквозь тонкую дымку, будто кто-то прокалывает ткань вечернего света. В груди тянет странным, почти ностальгическим ощущением. Там, внутри, источник будто впитывает наступающую ночь так же легко, как проглотил остатки ритуала. А метка на нём… греет. Не резко и не обжигающе, а увереннее, плотнее, чем раньше — живая, собранная, словно нашедшая своё место.

Я не знаю, кем стану, когда доберусь до Дивоны. Но впервые за весь день эта неизвестность не заставляет пальцы дрожать.

Я хмыкнул, стряхивая липкие мысли.

— Прекрасно. Это обнадёживает.

Вилтус не ответил, и я снова уставился на дорогу. Шутить с ним бесполезно — он либо игнорирует, либо понимает слишком хорошо. А может, просто чувствует, что я провоцирую разговор, чтобы не утонуть в тишине собственных мыслей.

Камни хрустели под копытами, где-то справа темнела узкая тропа к ручью. В воздухе пахло вечерней сыростью и разогретой землёй, которая ещё хранила тепло прошедшего дня. Мы ехали так минут двадцать, не говоря ни слова, пока Вилтус не опустил руку в седельную сумку и не протянул мне кожаный мешок.

— Ешь, — сказал он. — После очищения всем становится хуже, чем выглядит со стороны.

В мешке оказался хлеб и вяленое мясо. Холодное, немного жёсткое, но пахло терпко и вполне терпимо. Я не стал изображать гордость, оторвал кусок и начал жевать.

— Щедро, — буркнул я с полным ртом. — А напиток прилагается, или снова магия света в стиле “потерпи, оно само пройдёт”?

Вилтус тихо хмыкнул.

— Потерпи. Оно само пройдёт.

Я чуть не подавился от смеха.

— Ну вот, одно честное слово за весь день.

Он наконец повернулся ко мне. В полумраке его глаза сверкнули коротко — тихий отблеск, как сталь, которую на мгновение поднесли к языку костра. Холодный, ясный, внимательный взгляд человека, который видит больше, чем говорит.

— Думаешь, мне нравится, что тебя снова через ритуал пропустили? — сказал он после долгой паузы, словно решив продолжить мысль, которую давно носил с собой. — Многие из тех магов хотели закончить всё там, не дожидаясь исхода.

Я перевёл взгляд на него, едва заметно качнулся в седле.

— А ты?

Вилтус выдохнул через нос. — А я предпочитаю разбираться до конца. Иногда чудовища оказываются просто… необычными людьми.

Мы ехали в тишине. Только ветер поднимал мелкую пыль, словно тянул её за собой на запад, где солнце уже догорало за холмами. Небо темнело быстро, становилось густо-фиолетовым, как чернильная ткань, в которую кто-то аккуратно роняет первые холодные звёзды.

Минуты тянулись вязко.

— Так что думаешь обо мне теперь? — спросил я, когда молчание стало слишком тяжёлым.

Вилтус пожал плечами — лениво, будто это движение повторяет что-то, что он делал уже сотни раз.

— Думаю, ты сам пока не понял, кто ты. А пока не понял — лучше держаться настороже.

— То есть ты и не веришь, и не боишься?

— Верю, что ты опасен, — сказал он ровно, без угрозы, просто констатация. — Но пока не решил, для кого.

Я усмехнулся сквозь усталость.

— Приятно, когда в меня верят. Хоть в чём-то.

Он не ответил. Только чуть сильнее натянул поводья, когда дорога пошла вверх. Лошади фыркнули, подбрасывая клочья пыли. Свет окончательно провалился за горизонт, оставив лишь тёмно-синий сумрак, в котором звуки стали отчётливее: тихий звон подков, шелест сухой травы, редкие щелчки кузнечиков.

Мы ехали ещё долго — время будто разматывалось медленно, как старый клубок. Ночь осела на плечи, прохладная и плотная. Источник внутри покалывал, словно реагировал на темноту — спокойно, размеренно, почти дразняще. Метка будто крепче вросла в его структуру, ощущалась как упругая нить, натянутая под кожей.

Только когда небо совсем почернело, Вилтус поднял руку, останавливая коня. На пригорке стоял старый дуб — огромный, раскидистый, одинокий. Его крона чернела на фоне звёзд, как странный страж, который слишком многое помнит.

Мы спешились. Он достал из сумки плотный походный плащ, встряхнул его, и одним движением бросил мне.

— Укутайся. Ночь будет холодной.

Плащ оказался тяжёлым, тёплым, пахнул шерстью и дымом. Я поймал его, повесил на плечо и, не удержавшись, буркнул:

— А я уж думал, ты решил дать мне умереть от холода, чтобы сэкономить время на наблюдение.

Вилтус посмотрел на меня без улыбки, но глаза его стали теплее на полтона — едва заметно, почти случайно.

— Смерть от холода была бы слишком позорной даже для тебя.

— А костёр? — спросил я, глядя, как он просто садится на корни дуба, будто ночь сама по себе ему товарищ.

— Без надобности. — Вилтус устроился удобно, опираясь локтем о колено. Взгляд — на дорогу, в темноту, будто в ней есть что-то, что он привык сторожить. — Света и без того хватает.

Я фыркнул.

— Да, особенно если учесть, что от вас его потом неделю отмываешь.

На этот раз он усмехнулся по-настоящему — коротко, почти дружески, как человек, который впервые за день позволил себе быть живым, а не дежурным рыцарем.

— Привыкай, Артём. — Голос смягчился. — С нами всегда светло. Даже когда темно.

— Прекрасно, — пробормотал я, укладываясь на плащ. — Осталось только научиться с этим светом спать, а не выть от него.

Он не ответил — и правильно. Тут любые слова звучали бы лишними.

Я вытянулся на плаще, чувствуя, как земля под ним ещё хранит тепло дня. Ночь тихая, почти прохладная. Но внутри… внутри всё ещё гудело. Не больно — нет. Скорее, как низкая нота, вибрирующая где-то под рёбрами. Уравновешенная. Спокойная.

И это пугало меньше, чем должно бы.

Я не знаю, что именно повлияло: то ли то, что я сам удержал ритуал от удара по источнику, то ли то, что он… не просто выдержал — он соединился со мной плотнее. Слился. Укрепился. Метка стала чётче, будто её обвели заново более уверенной рукой. Не Свет добавил — нет. Скорее, ритуал только высветил то, что и так росло.

И результат… странно правильный. Будто так и должно было быть.

Хотя если подумать, через что мне пришлось пройти…

Бр-р-р. Такую пытку я врагу бы не пожелал. И вот что странно — теперь, когда всё закончилось, мысль пришла ясная, холодная, как нож: а ведь обычный человек это не выдержал бы. Ни сердце, ни разум. Если "очищение" не очищает источник, а тупо выжигает его дотла…

Да неудивительно, что многие не выходят оттуда живыми.

Очень удобно, чертовски удобно. “Свет победил — душа спасена”. Только тела потом куда девать? В канаву? В общий ров? Или тоже списывают на «великую жертву во имя добра»?

Я сжал зубы.

Нет. Эту тему просто так не оставлю.

Вилтус явно что-то знает. Или хотя бы подозревает. Слишком уж он наблюдателен. Слишком уж аккуратно молчит.

Я посмотрел на него краем глаза — он сидел всё там же, спокойно, будто ночь его подпитывает.

Надо будет поговорить с ним, откровенно. С риском, да. Но иногда доверие дороже осторожности. Иногда оно открывает двери, которые иначе так и останутся заколоченными.

И, что странно… источник внутри будто согласился.

Если он не окажется тем, кто способен протянуть руку в нужный момент, придётся действовать куда тоньше и хитрее. Мне нужен союзник. Настоящий. Особенно среди тех, кто всю свою жизнь посвятил уничтожению тьмы, и таких, как… ну, как я.

Союз в Ордене — это не роскошь. Это страховка. Это шанс не проснуться однажды в кандалах, на очередном ритуальном круге, где никто не станет слушать объяснения.

— Эй, Вилтус, — тихо позвал я, чтобы не разорвать эту зыбкую, почти человеческую тишину. — Если что, зови меня Арс.

Он повернул голову, посмотрел внимательно — так, будто примерял имя на меня, на голос, на мою… сущность? Затем хмыкнул.

— Арс?

— Ага. — Пожал плечами. — Коротко. И без лишних вопросов.

Он кивнул, медленно, с каким-то странным принятием.

— Ну ладно, Арс. — На губах мелькнула лёгкая ухмылка.

— Благодарю, — буркнул я, но без привычной колкости. Скорее… по инерции.

— Да ну тебя, — фыркнул он, устраиваясь удобнее у дуба. — Язык у тебя острый, но мне это даже нравится. Хоть кто-то живой среди всех этих светлых.

Я усмехнулся. Не громко, не вызывающе — почти тепло.

Имя “Артём” было слишком тяжёлым. Как чемодан с кирпичами, набитый всеми страхами, ошибками, болью и тем автобусом, под тем серым небом, где всё началось.

То имя принадлежало тому, кто был на испытаниях. Кто бы ни очнулся здесь — это уже другой человек.

Арс. Легче. Чище. Как новая строчка в книге, которую я только начинаю писать — пусть и кровью, и страхом, и упорным нежеланием подчиниться.

Я почувствовал, как источник внутри дрогнул, как тихий отклик, будто принял новое имя тоже. Будто отметил: Это мы. Это теперь — наше.

И странное, почти забытое чувство прокралось внутрь — слабое, осторожное… но живое.

Надежда. На союз. На выбор. На то, что ночь сегодня не враг.

И что я — тоже.

— Спи, — сказал Вилтус. — Завтра выдвигаемся на рассвете.

Он замолк, и вокруг снова растянулась ночная тишина. Такая ровная, плотная, почти осязаемая. Я лежал на плаще, глядя в темноту, и неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы ночь уходила слишком быстро.

Внутри что-то мягко пульсировало — источник, отзывающийся на каждый вдох и выдох. Спокойно, размеренно, будто подстраиваясь под ритм моего сердца. И это странное ощущение правильности, которое я никак не мог прогнать… оно оставалось...

...Мы въехали в Дивону ближе к полудню. Город встретил нас гулом, как огромный распахнутый улей. Крики торговцев, звон металла, скрип повозок, бесконечные разговоры — всё смешивалось в тяжёлый шумовой поток. Я невольно замедлил шаг, оглядываясь. После дороги и той странной ночной тишины всё это давило, но я уже привык справляться с подобным — просто отключал лишнее и двигался дальше.

У ворот толпилась стража, проверяли документы, оглядывали всех въезжающих. Паломники глазели на паладина, будто те явились сюда прямо с небес. Пара зевак даже перекрестилась, когда увидела сияние Вилтуса. Он, впрочем, только нахмурился сильнее.

Всю дорогу он почти не говорил. Замкнулся в себе, будто перебирал в голове те события, которые случились между нами ночью. Лишь когда мы подъехали к монастырским воротам, он коротко бросил:

— Жди распоряжений Совета. Пока ты под моей ответственностью.

И ушёл. Просто так — будто связи между нами никакой и не было.

Мне выделили место при конюшнях. Не темница, конечно, но и не то чтобы свобода. Скорее… временная стоянка для тех, кого ещё не решили учитывать как человека. Дали простую еду, какое-то грубое тряпьё вместо одежды, и указали, что работы тут полно — хватай любую.

Главный конюх оказался тощим стариканом с лицом, похожим на сморщенное яблоко. С первого взгляда было понятно: сострадание он растерял ещё лет сорок назад.

— Быстрей, Арс! У нас тут не прогулка! — орал он с утра до ночи, будто у него внутри встроенный рожок.

Сначала я пытался объяснять, что делаю всё как могу, что не понимаю ещё здешнего распорядка… но быстро понял — бесполезно. Ему оправдания не нужны. Ему нужен кто-то, на кого можно сорваться.

Так что я молча таскал воду, латал забор, чистил стойла, помогал с лошадьми. Во всём этом была своя тягучая рутина, и, что удивительно, она даже немного успокаивала. Движения, запах сена, хруст соломы под ногами — всё это помогало не думать о куда более опасных вещах.

Когда выпадала редкая минута, я разговаривал с помощниками конюха — в основном такими же пришлыми, как и я. Через них я понемногу начал понимать, как устроен этот Орден, какие у него слои, отделы, кому подчиняются паладины, кто за кем следит…

И чем больше я слушал, тем яснее понимал: если я хочу здесь выжить — мне нужен союзник внутри.

И желательно не последний человек.

Если коротко, то картина складывалась такая: паладины — молчаливые, сухие как пересушенный хлеб. Живут по уставу, дышат по расписанию, спят с мечом под боком так, будто им снится вечная битва. Младшие маги — важные, напыщенные, особенно когда смотрят на таких, как я. К ним лучше не подходить, чтобы не услышать лекцию о собственной никчёмности. Священники… ну, тут как повезёт: половина — фанатики с глазами, полными “святого огня”, другая — просто уставшие люди, которые давно потеряли иллюзии, но продолжают служить, потому что по-другому уже не умеют.

У всех своё понимание веры, свои перекосы, свои истины. Но в основе — одно: дисциплина. Чёткие правила, шаг влево — грех, шаг вправо — повод для допроса.

Я спрашивал, слушал, наблюдал, как мог. Запоминал лица, голоса, привычки. Постепенно втянулся в эту жизнь, словно в вязкую трясину — сначала по щиколотку, потом по колено. Чем дольше находился здесь, тем сильнее чувствовал, как меня затягивает их порядок и монотонность.

Частенько появлялся Вилтус. Поначалу он будто просто проходил мимо, но слишком часто оказывался рядом, чтобы это было случайностью. Присаживался на лавку, на бочку, на корытце для воды — куда угодно, лишь бы быть поближе. Спрашивал, как самочувствие, смотрел внимательно, словно считывал не только слова, но и то, что я не говорил вслух.

И каждый раз, когда я начинал думать, что говорю слишком много, он лишь хмыкал — коротко, будто подтверждая: “Да, я понял. Говори дальше.”

В какой-то момент я решил рискнуть. Рассказать ему всё. Кто я. Откуда. И что произошло тогда в кабинете священника — вспышка, боль, потеря контроля, тот жуткий миг.

Он слушал молча. Не перебивал, не осуждал, не морщился. И в его глазах не было страха. Только интерес… и что-то ещё, более тяжёлое, похожее на понимание.

— Эти кандалы… — сказал я наконец, показывая запястья, на которых кожа до сих пор не до конца зажила. Кровь там уже не выступала, но следы были свежими, болезненными. — Если хочешь наблюдать за изменениями, сними их хотя бы днём. Мне нужно развивать источник. Если я не буду работать с ним… всё пойдёт прахом.

Вилтус долго молчал. Так долго, что я уже подумал, что он сейчас откажет. Но он просто тихо выдохнул и кивнул.

С того дня днём меня отпускали без кандалов. Под строгим присмотром — либо Вилтуса, либо его друга Рендлона. А ночью — возвращали обратно, будто напоминая: “Ты ещё не свободен.” Маги и священники шипели за моей спиной почти открыто. Плевались ядом, что паладин берёт такую ответственность. Но Вилтус ни разу не уступил. Стоял ровно, уверенно, как стена.

Свободного времени было мало, но я умудрялся выкраивать его. Иногда буквально минуту между тасканием ведер. Иногда — в тишине стойла, прислонившись к стене. Я медитировал так, как мог: рвано, неровно, но настойчиво. Пытался чувствовать источник в каждом движении. Сосредотачивался даже во время работы — и, как ни странно, это помогало. Монотонность держала голову в нужном ритме.

Гул внутри со временем стал чётче. Глубже. Я начал улавливать где воздух словно становится плотнее, а где будто звенит на грани слуха. Поначалу думал, что схожу с ума. Что прошедшее и так достаточно меня потрепало, и теперь поехала крыша. Но чем больше я вглядывался в это внутреннее ощущение, тем очевиднее становилось: это не бред.

Это — потоки маны.

И я впервые начал различать их так же ясно, как запах сена или скрип конской сбруи.

Однажды во дворе появился молодой маг жизни. Лечил конюха — тот ухитрился рассечь ладонь о какой-то ржавый крюк и теперь бурчал себе под нос, пока маг возился с его рукой. Я сначала просто смотрел издалека, но потом подошёл ближе. Было любопытно: раз уж у меня теперь есть источник, надо же понимать, как он вообще работает у других.

Маг заметил меня почти сразу.

— Ты чего тут стоишь? — спросил он недовольно. — Из праздного любопытства?

— Просто смотрю, — честно ответил я. — Хочу понять, как это работает.

— Чувствуешь потоки маны? — спросил он неожиданно.

Я замялся, потом кивнул.

— Немного. Как будто воздух вибрирует. Плотнее в одних местах и легче в других.

Он прищурился. Взгляд стал цепким, изучающим, раздражающе внимательным. Потом коротко махнул рукой:

— Подойди.

Я встал ближе. Маг протянул руку, коснулся меня где-то между шеей и ключицей, и сразу на его лице появилось выражение, от которого у меня по спине пробежал холодок. Не страх, скорее интерес с оттенком настороженности.

Он смотрел не на меня, а будто сквозь, внутрь, мимо кожи и костей — прямо в источник.

— Хм, — пробормотал он. — Необычно.

Пальцы его слегка шевельнулись, ощущение было странным: будто он не трогает кожу, а сдвигает что-то внутри, что-то нематериальное.

— Источник небольшой, — наконец произнёс маг. — Но крепкий. Очень крепкий. Такого у простых одарённых не бывает.

Он поднял взгляд, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то вроде озабоченности.

— И поток у него… ровный. Неправдоподобно ровный после очищения.

— Это плохо? — спросил я. И сам удивился, как спокойно прозвучал голос.

Он не ответил сразу. Только коротко, нервно щёлкнул пальцами, отпуская связь.

— Это… странно. — Он шагнул назад. — И необычно.

Маг ещё раз скосил на меня взгляд — как человек, который увидел то, чего видеть не должен был, — и поспешно продолжил лечение конюха. Но периодически поглядывал на меня так настороженно, будто я вот-вот взорвусь у него под носом.

И я понял: слухи обо мне внутри ордена скоро поползут быстрее, чем я успею открыть рот.

Когда он закончил и уже собирался уходить, я сделал шаг вперёд.

— Эй… — позвал я тихо. — Раз уж ты это заметил… Можешь научить меня это чувствовать? Ну… правильно. Не наугад. Не вслепую.

Он замер.

Пару секунд просто смотрел, будто взвешивал — стоит ли вообще отвечать.

— Чувствовать ману? — переспросил он медленно. — Ты хочешь учиться контролю?

— Хочу понять, что со мной происходит, — честно сказал я. — Я всё это ощущаю, но… как будто снаружи, краем. Хочу научиться держать это в руках, а не ждать, пока меня снова накроет, как под ритуалом.

Маг провёл рукой по волосам, вздохнул.

— Ты не простой одарённый… — пробормотал он. — И это пугает. Но…

Он посмотрел на мою руку, чуть прищурился — как будто видел что-то, что скрыто от обычного взгляда.

— Ладно, Арс. Если хочешь — я покажу тебе. Научишься ли ты контролю… это уже зависит от тебя.

Глава 15. Капелька магии.

— Тогда слушай. — Он кивнул на воздух между нами. — Мана — это дыхание всего живого. Даже камень ею дышит, только очень медленно.

Он поднял руку. Движение было едва заметным, но между пальцев проступило слабое, мягкое сияние — как тусклый отсвет утреннего солнца под водой.

— Потоки маны не видят глазом. Их слышат. Не ушами, — он ткнул пальцем мне в грудь, — вот здесь. Слушай этим местом.

Я кивнул, но сам не был уверен, что понимаю.

— Начни с простого, — продолжил он. — Закрой глаза. Почувствуй тепло в теле. Где оно?

Я послушно прикрыл глаза.

— В груди, — выдохнул я.

— Не торопись. — Его голос стал тише, спокойнее. — Дыши ровнее. Мана — как река: если полезешь в неё сразу, захлебнёшься. Сначала прислушайся, как она шумит.

Он положил ладонь на моё запястье. Лёгкое, уверенное прикосновение. Тепло — но не жар, больше… жизнь.

— У каждого свой источник, — сказал он. — Не пытайся тянуть силу из воздуха. Она сама придёт, если ты позволишь. Просто откройся ей, как пустой кувшин, который ждёт дождя.

Мы замолчали. Я слушал. Своё дыхание. Стук сердца. Нечто ещё — далёкое, едва уловимое — или мне казалось?

— Когда почувствуешь движение, не удерживай, — добавил он. — Только направь.

Я открыл глаза.

— Куда направить? — спросил я задумчиво.

Он усмехнулся, будто ожидал вопрос.

— Туда, куда нужно. Туда, где зовёт цель. Со временем поймёшь.

Я помолчал, разглядывая его руку, всё ещё мерцающую слабой жизненной энергией. Потом решился:

— Научи меня, — сказал я тихо. — Не просто чувствовать… Научи контролировать это. Ману. Энергию. То, что ты слышишь так легко.

Он посмотрел на меня долго, пристально, словно взвешивал что-то очень важное. Потом убрал руку и вздохнул.

— Хорошо. Попробуем. Но путь этот долгий… и порой опасный. Ты уверен?

Я кивнул.

— Тогда слушай дальше. И не отворачивайся от того, что почувствуешь.

Он подошёл к костру, взял из углей один тёмный, покрытый пеплом кусок. Сжал его пальцами. Уголь не обжёг кожу — наоборот, стал светиться сильнее, будто внутри проснулся тихий, ровный жар.

— Видишь? — сказал он спокойно. — Не нужно рвать ману силой. Позволь ей течь. Это и есть созидание.

Он посмотрел на меня снова, глаза мягкие, но внимательные.

— У тебя малый источник. Это не плохо. Малый — значит хрупкий. Не дави на него. Пусть сам расправится, как зародыш листка.

— А если не расправится? — спросил я, стараясь держать голос ровным.

— Тогда ты его сожмёшь до камня и умрёшь от остановки сердца, — произнёс он так же спокойно, будто обсуждал перемену ветра.

Он кивнул на мои руки.

— Попробуй направить ману в ладони. Не жди огня, искр или света. Почувствуй тепло — своё, и то, что вокруг.

Я вдохнул глубже. Выдохнул медленно. Тепло в груди дрогнуло — не ярко, а почти незаметно. Тонкая волна, как лёгкий отклик у воды на брошенный камешек. Я направил её вниз, к ладоням. Руки чуть заломило изнутри — не больно, но непривычно.

— Вот, — улыбнулся он краем рта. — Пошла. Только не дави. Если зажмёшь силу — она вырвется и прожжёт тебя изнутри быстрее огня.

Сияние в его собственных пальцах медленно погасло.

— На сегодня хватит. — Он отряхнул руки от пепла. — В созидании нет спешки. Оно как дыхание. Рывок — и жизнь превращается в пепел.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно.

— А ты, Арс… чувствуй. Это главное. Остальное придёт.

Он поднял взгляд к небу.

— А теперь мне пора идти, пока не пришёл кто-то из фанатиков. Им не понравится, что я тебя чему то учу.

Я остался стоять, чувствуя, как лёгкое покалывание растекается по телу. Мир будто дышал в том же ритме, что и я. Впервые за долгое время мне было… спокойно.

Ночь выдалась тихой. Ветер едва трогал край плаща, где-то далеко скулил пёс, а звёзды висели низко, как будто прислушивались к каждому вздоху.

Я сел у стены конюшни, руки на коленях, глаза закрыты. В голове всё ещё звучал его ровный голос: «Не дави. Просто позволь течь».

Если подумать — звучит довольно глупо. Но другого пути у меня пока нет.

Сначала — только дыхание. Ровное. Глухое. Мир вокруг затихал, как перед дождём. И вдруг… что-то внутри дрогнуло. Едва заметно, словно камешек на дне озера сдвинулся от легкой волны.

Тепло.

Не огонь, не боль — просто присутствие. Смутное, но реальное.

Я осторожно потянулся к нему вниманием. Не хватал, не тянул — просто коснулся, как зверя, к которому подходишь впервые, чтобы не спугнуть.

Тепло откликнулось и медленно поползло вверх по рукам, до запястий. Воздух вокруг стал плотнее, будто дрожал от тихой ноты, которую слышу только я.

Я выдохнул. И в тот же миг в ладонях вспыхнуло слабое, едва различимое свечение — крохотное, как тлеющий уголь под лёгким дыханием.

Оно дрогнуло… и погасло, оставив после себя тихое, уверенное эхо. И впервые за всё время попыток, понял что действительно начал чувствовать ману.

Я не поверил глазам. Пальцы дрожали, будто только что коснулись чего-то живого. Свет исчез так же быстро, как и возник, миг — и пустота, но этого короткого мгновения хватило, чтобы внутри всё перевернулось. Сердце билось где-то в висках, отдаваясь сухими толчками. В груди вибрировало — не от страха… от чистого, оглушающего восторга.

Вот оно. Наконец-то.

Я попытался снова. Медленно. Как учил маг: без рывка, без жадности. И вновь — вспышка. Нежная, едва ощутимая, но реальная, абсолютно настоящая. Тепло разливалось по рукам, и на миг мне даже показалось, что кровь стала течь светом, мягким и тягучим.

Я не удержался и усмехнулся.

— Ну привет, значит… Думал, ты меня бросил.

Сила в груди отозвалась лёгким толчком, не словами, а чем-то вроде внутреннего согласия. Будто кто-то глубоко внутри чуть-чуть улыбнулся в ответ.

Я сидел так ещё долго. Настолько долго, что начал клевать носом, соскальзывая в сон даже сидя. Руки слегка покалывало, будто под кожей прятались крошечные искры, а голова приятно кружилась от усталости. Но внутри было удивительно спокойно. Не пусто, не холодно — именно спокойно, как в доме, где наконец погасили свет, и ты знаешь, что ночь безопасна.

Перед тем как окончательно вырубиться, я кое-как добрался до своей кровати. Опустился на жёсткую солому и подумал, уже проваливаясь в сон:

Если это только начало… Если я едва-едва учусь удерживать эту тонкую нить… То что же будет, когда я смогу по-настоящему ею владеть?..

Утро встретило меня не торжественным звоном колоколов, не молитвами и не холодным ветром, а грубым, раздражённым рёвом конюха:

— Эй! Вставай, бездарь, вода сама себя не натаскает!

Я выругался сквозь зевок и открыл глаза. Мир качнулся, но приятно. В голове стоял гул — не тяжёлый, а скорее ленивый, как будто мозг ещё решал, просыпаться ему или нет. В теле была та особая усталость, что бывает после удачной тренировки, когда мышцы ноют, но в хорошем смысле.

Но главное — гудение в груди не исчезло. То тихое, ровное, упорное вибрирование всё ещё было со мной. Слабое, но постоянное.

Мана текла. И я чувствовал её — как собственное дыхание. Как пульс.

Когда плеснул холодной водой на лицо, ладони всё ещё помнили то лёгкое, еле-живое тепло. Невольно посмотрел на кандалы.

Те лежали как мёртвый металл. Не светятся. Не жгут. Даже не дрогнули.

Вчера я направлял силу — и эти штуки даже не шелохнулись.

Значит… Не магия? Или не та магия, которую они привыкли сдерживать?

Мысль кольнула неприятно, холодком под рёбра. Если я способен обходить кандалы, то по меркам ордена это уже не сила простого одарённого. Это что-то другое. Неконтролируемое. Опасное. Почти то же самое, что они привыкли уничтожать.

Ведь я даже не знаю, как сделал то, что сделал.

Я таскал воду, подметал двор, чинил сломанную скобу для сбруи — делал всё, чтобы выглядеть обычным, предсказуемым, бесцветным. Но взглядов стало больше. Слишком много.

Пара младших священников проходили мимо подозрительно часто, бросая косые, оценивающие взгляды, как на мясо перед вскрытием. Один, старше, перекрестился, когда я повернулся к нему спиной — будто молился, чтобы я не взорвался прямо тут.

К вечеру Вилтус появился сам. Шёл быстрым шагом, не здороваясь, не задерживаясь. Лицо у него было непривычно жёстким, словно он нёсся в бой, а не по монастырскому двору.

— Арс. В комнату. Сейчас.

Без лишних слов.

Я молча пошёл за ним. Стоило зайти внутрь — он закрыл дверь и даже не стал снимать перчатки. Просто опёрся плечом о стену и посмотрел так прямо, что стало понятно: сегодня шуток не будет.

— Слухи, — сказал он. — Уже по всему монастырю. Говорят, ты вчера светил руками.

— Да? — я пожал плечами, стараясь выглядеть наивным. — Может, костёр отражался.

Он даже не попытался улыбнуться. Только нахмурился сильнее, будто я подлил масла в огонь.

— Арс… — он говорил тихо, почти шёпотом. — Кто-то донёс. Маг жизни подтвердил, что ты был рядом с ним. А кандалы… не среагировали.

Пауза. Тяжёлая.

— И теперь у Совета вопросы.

Холод прокатился по спине.

— И что они решили?

— Пока ничего. — Вилтус покачал головой. — Но фанатики уже шепчут про «искушение Тьмой». И… — он на мгновение смолчал, будто не хотел произносить это вслух, — я, кажется, слишком громко тебя защищал.

Воздух между нами сразу стал тяжелее.

— Что теперь? — спросил я, глядя в пол, потому что смотреть ему в глаза было почему-то сложнее, чем выдерживать ритуал очищения.

— Теперь держись тише воды. — Он заговорил быстро, резко, будто боялся, что нас подслушают. — Если кто спросит — говори, что ничего не делал. Никакого света. Никакого тепла. Никаких трюков.

Он подошёл ближе, положил ладонь мне на плечо — тяжёлую, тёплую, как якорь.

— Я видел многих одарённых, Арс. — Его голос стал тихим, почти усталым. — Но ты не из них. У тебя что-то другое. Это пугает их сильнее всего.

Я кивнул.

В груди тот самый пульс — ровный, настойчивый. Не стихает. Будто не я ждал развития событий, а он. Будто это он держал меня в тонусе, не давая сорваться.

Вилтус выдохнул, посмотрел в окно — на вечерний двор, где стражники менялись караулом, а два юных послушника тащили бадью с водой.

Он говорил почти шёпотом, будто каждое слово могло кого-то разбудить.

— Совет хочет поговорить с тобой завтра. Формально — «для проверки стабильности источника». Неформально… — он сжал зубы. — Они будут искать повод. Малейший. Чтобы признать тебя опасным.

Я поднял голову. — И ты считаешь, что я нестабилен?

Он долго молчал. Дольше, чем мне было комфортно.

— Я считаю… — наконец произнёс он, — что тебе нужен союзник. Хотя бы один. Пока не поздно.

Я впервые увидел в его взгляде не железо, не устав, не долг — а тревогу. Настоящую.

— Если потребуют привести тебя на допрос — я предупрежу. Он обернулся и чуть усмехнулся, но усмешка вышла кривой, усталой. — И попробуй хотя бы день прожить без фокусов. Не дай фанатикам повода сжечь тебя раньше времени.

Он ушёл, оставив после себя запах холодного металла, тревоги и чего-то ещё… ответственности, что ли.

Я сел на кровать. Кандалы лежали рядом, поблёскивая в полумраке, будто издевались. А внутри, в груди, пульсировал тот самый теплый, тихий пульс. Не подчинённый им.

Следующий день был жаркий, небо выцвело до блеклой синевы, а в воздухе над двором дрожала горячая пелена. Я таскал ведра от колодца к конюшне — бесконечный круг: зачерпнул, донёс, вылил, вернулся. Пот стекал по шее, рубаха прилипала к спине, руки гудели тупой усталостью.

Главный конюх, орал как всегда:

— Быстрее, Арс! Лошади сами себя не напоят!

Я не огрызался. Не спорил. Всё равно бесполезно. Делал своё и думал. Думал о Совете. О фанатиках. О том, что я увидел в глазах Вилтуса вчера — страх не за себя, за меня.

А ещё о том, что этот мир слишком боится всего, что не укладывается в их правила. Они будто живут не по вере, а по постоянной боязни потерять контроль над чем-то, чего не понимают.

Я наклонился, зачерпывая воду, и вдруг почувствовал, как свет вокруг изменился. На секунду стало прохладнее. Тень закрыла колодец.

Сначала я подумал, что набежала туча. Но нет.

На краю стоял Вилтус.

Лицо хмурое, глаза прищурены так, будто он заранее готовится увидеть что-то неприятное. И главное — он был не один.

Рядом — трое в светлых одеждах, без доспехов, но с символами Ордена поверх мантии. Чистые, выглаженные, словно только что со службы. Их глаза… вот они были хуже. Горели одинаковым блеском, как пламя свечи, возле которой держали слишком много времени. Фанатичный, острый, режущий.

Я уже видел такие взгляды. Без слов можно было понять: угроза.

Вилтус едва заметно кивнул.

— Арс, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Оставь ведра. Пойдём.

Ведра звякнули, ударившись друг о друга. Вода выплеснулась на камни, и этот звук показался слишком громким.

Я выпрямился, медленно. Грудь внутри отозвалась пульсом — тревожным, но устойчивым, будто сама сила понимала: сейчас начнётся что-то важное.

Трое фанатиков стояли чуть позади Вилтуса, но держались так, словно именно они ведут, а он — сопровождает.

Я вдохнул. Выложил ведра в сторону.

— Куда? — спросил спокойно.

Старший из троицы шагнул вперёд. Лицо белое, словно высушенное на солнце. — Совет желает видеть тебя. Немедленно.

Пальцы сами сжались. Да, похоже, день без фокусов мне прожить не дадут вовсе.

— Обед отменяется? — хмыкнул я, ставя ведра и медленно выпрямляясь. Спина хрустнула так, будто тоже была против происходящего.

Один из фанатиков шагнул ближе.

— Следи за языком, грешник.

— О, началось, — выдохнул я. — День даже не успел толком начаться, а меня уже записали в грешники.

Вилтус коротко качнул головой — мол, тише. Я уловил этот знак, но поздно. Уголки его рта дрогнули, ему тоже вся эта процессия была как кость в горле.

Мы двинулись по двору. Я — впереди, Вилтус позади, трое фанатиков — по бокам, словно эскорт, который не спасает, а приговаривает. Солнце не слабо припекало. И всё же вокруг вдруг стало холоднее: рабочие, паломники, конюхи — все на секунду прекращали свои дела и провожали нас взглядами. Настороженными. Жалеющими. Или просто боязливыми.

Иногда всё это одно и то же.

— И куда на этот раз? — спросил я, не оборачиваясь. Голос вышел спокойным, но внутри уже копилось то самое давление, что последние дни не давало мне вздохнуть спокойно.

— Совет требует объяснений, — сказал Вилтус. Коротко. Ровно. Так говорят, когда выбора нет.

— За что? — я качнул головой. — Ведра не тем концом ношу?

Один из фанатиков резко остановился, будто собираясь врезать мне кулаком в затылок. Плечи у него напряглись, пальцы сжались. Но Вилтус метнул на него такой взгляд, что тот выдохнул и отступил на шаг, будто его окатили ледяной водой.

— Просто иди, Арс, — тихо сказал Вилтус. Почти шёпотом. — Не время болтать.

— Ты, кстати, не забыл, что обещал не сдавать меня без приказа? — пробормотал я, чуть повернув голову. Голос вышел хриплым — от напряжения, от жары, от всего вместе.

Он не ответил сразу. Только шагнул ближе, чтобы фанатики не услышали, и после короткой, тяжёлой паузы произнёс:

— Приказа всё ещё нет. Но уши у Совета — очень чуткие. И терпения у них мало.

Слова повисли между нами, как петля. И с каждым шагом она будто затягивалась всё туже.

Я усмехнулся, хотя внутри всё едва заметно сжалось.

— Понял. Значит, ведут не по приказу, а для порядка. Чтобы все видели, кто тут хозяин.

Фанатики переглянулись, словно я только что выругался на святыню. Один из них шепнул молитву — короткую, резкую, как удар хлыста. Воздух вокруг будто стал тяжелее, плотнее. Пахнуло озоном, как перед грозой.

Вилтус шагнул ближе, почти незаметно сократив расстояние. Его голос прозвучал тихо, ровно, едва шевельнув губами:

— Не сопротивляйся. Не здесь. Не сейчас.

— А потом? — спросил я столь же тихо.

— Потом… посмотрим, кто первый ошибётся.

Тон у него был спокойный, но глаза выдавали напряжение — холодное, опасное, собранное до последней жилки. Он был готов. К чему — лучше не думать.

Я кивнул и двинулся дальше, чувствуя, как глубоко под рёбрами источник откликается коротким, настороженным импульсом. Он не звал, не требовал — просто чувствовал приближение чего-то неприятного. Или кого-то.

Пахло горячим камнем, пылью и надвигающимися проблемами. Монолитные стены монастыря нависали, словно пытались придавить меня своим весом. Люди останавливались, чтобы посмотреть — кто-то в страхе, кто-то в злорадном любопытстве, кто-то просто из привычки наблюдать за чужой бедой.

Фанатики шли идеальным строем, будто тренировались всю жизнь. Плащи дрожали на жарком ветру, в руках — скрытые под тканью рукояти посохов, на поясе — печати с символами Ордена. Глаза у обоих одинаковые: жадные, горящие, будто они всю дорогу мечтают поймать момент, когда я оступлюсь, и смогут по закону — или без него — содрать с меня кожу.

Вилтус держался рядом, словно тень, но я знал, что это — не для их защиты, а для моей. Его ладонь время от времени касалась эфеса меча. Он видел слишком много смертей, чтобы ходить без готовности к новой.

— Скажи хоть… — начал я, когда мы свернули в узкий проход между северными корпусами, где стены давили тенью. — В чём обвиняют?

Вилтус выдохнул, едва заметно.

— Говорят, ты использовал магию.

Я фыркнул.

— Тут половина монастыря что-то использует. Все молятся — свет творят, все благословляют — тепло вызывают, все лечат — кровь двигают. Но за это никого не тащат.

— Они считают, что ты использовал не ту магию, — тихо сказал Вилтус. — И не там, где следовало.

— И кто это "они"? — спросил я.

— Те, кто ждут, когда ты ошибёшься. Или когда придётся признать, что ошиблись они.

Он посмотрел вперёд — туда, где за аркой открывался вход в зал Совета.

— И, Арс… — добавил он уже практически шёпотом, — источник сейчас не напрягай. Не пытайся воздействовать на окружение. Не дай им повода на приговор.

Я кивнул… но ровный, тихий пульс внутри не исчез.

Он прислушивался.

И мне очень не нравилось, что впереди будет разговор, от которого этот пульс только ускорится.

— И что, теперь за это тоже казнят? — спросил я, пытаясь удержать голос ровным.

— Если ты “очищенный”, должны бы считать пустым сосудом. Без источника, без искры. — Вилтус говорил негромко, но каждое слово ложилось тяжело. — Ещё твои кандалы не среагировали.

— Вот как… Значит, заметили. Глазастые всё-таки, — пробормотал я, чувствуя, как под ложечкой неприятно холодеет.

— Кто-то донёс, — добавил он, даже не взглянув на меня. — Я пока не знаю кто.

Мы проходили мимо тренировочного двора, где паладины отрабатывали построения. Гул шагов, стук металла, выкрики наставников — всё это звучало как далекая гроза. Один из молодых паладинов заметил нас, чуть поклонился Вилтусу, но его глаза тут же метнулись ко мне. В этом взгляде было слишком многое — тревога, суеверный страх, любопытство, которое он тут же подавил, будто укусил себя за язык.

— Чувствую себя как чума на двух ногах, — проворчал я.

— Пока только на одной, — пошутил Вилтус, будто пытаясь хоть немного разрядить воздух.

Я хмыкнул. Да, это в его стиле — юмор настолько сухой, что им можно поцарапаться.

Мы поднялись к северному входу в главный корпус. Камень под ногами был горячим, как уголь. Воздух дрожал, от стены веяло жаром. И всё равно меня пробирал холодок — тот самый, внутренний, предвестник беды.

Там уже стояли трое: двое паладинов, застывшие, как статуи, и священник в белоснежных одеждах. Лицо у него было острое, бледное, как вырезанное из мела, а взгляд — скользящий, оценивающий, как у мясника, который выбирает тушу.

Он провёл глазами по Вилтусу, потом по мне — и будто поставил невидимую отметку.

— Совет готов, — произнёс он так ровно, что по спине пробежали мурашки. — Приведите объект.

— Объект, — фыркнул я. — Великолепно. Хоть бы сказали “подозреваемый”. Звучит чуть более… человечно.

Священник даже не моргнул, будто я воздух потревожил. Он просто развернулся и пошёл внутрь, ожидая, что я последую за ним как мебель на ножках.

Я сделал шаг — и ощутил, как кандалы на запястьях едва заметно дрогнули. Не от магии, не от угрозы — от чего-то другого, будто в них что-то прислушивалось.

Источник внутри откликнулся тихим, глухим гудением. Непривычным. Неприятным. Будто чувствовал приближение чего-то большого, тяжёлого.

Чего-то, от чего назад дороги уже не будет.

Зал Совета был тот же, что и тогда, после допроса. Высокие своды, свет от окон под потолком, холодный, почти серебряный. В воздухе запах ладана и чего-то, что напоминало озон после грозы. Не храм, не суд, что-то среднее между святилищем и пыточной.

Пять фигур на возвышении. Те же старейшины, но выражения лиц другие, усталые, злые, сосредоточенные. Мастер по проклятиям сидел в стороне, молча. Взгляд его был направлен не на меня, а куда-то в пустоту, будто он сам не рад, что снова приходится быть здесь.

Священник, что нас встретил, делает шаг вперёд, чуть кланяется старейшинам.

— По распоряжению Совета, приведён очищенный, проявивший магическую активность.

“Очищенный”, “активность”. Красиво звучит, будто речь идёт не обо мне, а о дефектном артефакте.

Один из старейшин, высокий, с короткой бородой, медленно произнёс:

— Арс, сын неизвестных. Тот, кто пережил очищение и вышел без следа света. Мы предупреждали: будем наблюдать, не вмешиваясь. И вот… ты снова коснулся силы.

— Я не делал ничего опасного, — сказал я спокойно. — Лишь пытался почувствовать, что у меня осталось.

— Остаться должно было пустое место, — резко ответил священник. — Но твои кандалы не отреагировали. Такое невозможно!

— А может, проблема в кандалах? — не удержался я.

Кто-то из паладинов за спиной Вилтуса хмыкнул, но быстро смолк.

— Хватит, — произнёс старейшина. — Мы здесь не для шуток.

— А я — не для экспериментов, — ответил я тихо.

На секунду повисла тишина.

Вилтус стоял сбоку, молчал. Только взглядом дал понять, “осторожнее”. Но поздно.

Один из младших магов, стоявших у стены, шагнул вперёд.

— Я лично видел, как он направлял энергию, — произнёс тот. — Пламя на ладонях, пусть слабое, но оно было.

Старейшины переглянулись.

— Сила без печати света, — медленно сказал мастер по проклятиям, наконец поднимая взгляд. — Это не должно существовать.

— И всё же существует, — ответил я.

В воздухе будто что-то сдвинулось, едва ощутимое давление, как перед разрядом. Старейшина с седыми бровями ударил ладонью по подлокотнику кресла.

— Довольно! — рявкнул он. — До выяснения сути, под наблюдение! Без доступа к храму и магам. Ни шагу без сопровождения.

Священник улыбнулся углом губ.

— Совет проявил милосердие.

Я хотел что-то сказать, но Вилтус положил руку мне на плечо.

— Потом, — коротко.

Когда мы вышли из зала, солнце уже клонилось к закату. Воздух пах пылью и чем-то тяжёлым, как всегда после чужого приговора.

Мы шли по узкому коридору. Стены впитывали шаги, и только цепь на моих кандалах звякала тихо, будто напоминала, кто здесь пленник, а кто страж.

Я всё думал, стоит ли говорить. Эта вспышка... слабая, но настоящая. Руки светились. Настоящий свет, не воображение, не отражение факелов.

А я ведь был в кандалах. В этих проклятых оковах, что должны глушить даже дыхание маны. Но ничего, ни искры сопротивления от рун, ни жара металла, будто им всё равно.

Как это вообще возможно? Может, с ними что-то не так? Или... со мной?

Я краем глаза взглянул на Вилтуса. Он шёл чуть впереди, спина прямая, шаги уверенные, будто знал, куда ведёт, и что там, ничего хорошего. Сказать ему сейчас? Прямо здесь, среди этих фанатиков с каменными лицами, что шли за нами? Нет. Глупо. Они ухватятся за любое слово, лишь бы потом сжечь.

Но промолчать, ещё опаснее. Он должен знать, хотя бы Вилтус. Он поймёт, что я не скрываю, что не враг. Если они узнают об этом не от меня, а от кого-то другого… Да, нужно рассказать. Только наедине.

Я отвёл взгляд, делая вид, что просто считаю шаги. А внутри всё кипело. Гул в груди стал громче, будто и он ждал момента, когда я наконец перестану бояться собственного дыхания.

Мы дошли до внутреннего двора. Фанатики свернули к часовне, а мы с Вилтусом остановились у старого колодца. Вода в нём чёрная, как зеркало без отражения. Он кивнул паладину у ворот, тот молча удалился, оставив нас вдвоём.

— Говори, — тихо сказал Вилтус, не глядя. — Вижу, что хочешь.

Я вдохнул, не зная, с чего начать.

— Сегодня… — голос сорвался, я сглотнул, — было свечение. Настоящее. Слабое, но… это был свет.

Он повернулся.

— Свет? — произнёс спокойно, но взгляд стал острым.

— Да. В руках. Когда я поднимал ведро у колодца, ладони засветились. — Я поднял руки, показывая. — На пару секунд. И всё.

Он молчал, а я продолжил:

— Но это не всё. Раньше, до этого, я сидел у стены конюшни. Просто пробовал… ну, как объяснил тот маг жизни, слушать ману, не давить, позволять течь. И тогда впервые у меня получилось. Просто тёплое свечение, будто изнутри.

Я замолчал на миг, чувствуя, как пересыхает во рту.

— А потом, днём, всё повторилось. Только сильнее. Но я был в кандалах, Вилтус. Они не среагировали. Ни нагрева, ни боли, ничего. Как будто… не почувствовали.

Тишина затянулась. Где-то вдали хлопнула дверь, раздался лай пса, потом снова, только ветер и наше дыхание.

— И кто видел? — спросил он наконец.

— Никто. — Я замялся. — Почти. Один из молодых служек был во дворе. Смотрел странно. Думаю, понял, что видел.

Вилтус выдохнул коротко, как человек, которому не нравится, куда всё катится.

— Значит, скоро будут вопросы.

— От Совета?

— Нет. — Он покачал головой. — От тех, кто считает, что Свету не нужны чудеса без разрешения.

Он окинул меня взглядом — усталым, но внимательным.

— Слушай, Арс, — голос стал ниже, почти шёпотом, — если кто-то подойдёт, не отрицай, но и не подтверждай. Скажи, что это может от усталости, от жара. Понял?

Я кивнул.

— А если не поверят?

— Тогда я сам скажу, что ты под моим наблюдением. Пусть спорят со мной.

Он положил руку мне на плечо — короткое, почти машинальное движение, но в нём чувствовалась защита.

— Не паникуй. Они любят загонять добычу, но пока нет приказа, будут ждать.

Я хотел поблагодарить, но слова застряли.

Вместо этого только сказал:

— Зря я вообще стал этим заниматься.

Вилтус фыркнул. — Может, и зря. Но зато теперь мы знаем, что твой источник не спит.

Он улыбнулся краем губ. — И это, Арс, куда интереснее.

Глава 16. На встречу с чем то.

Утро началось не с молитвы, а с крика. По двору шёл посыльный, размахивая подписанной бумагой Совета. Даже вороны на крышах разлетелись.

Служители Ордена (маги и младшие священники) собрались в спешке, шептались, как обычно, громче, чем нужно. Я уже знал: ничего хорошего ждать не стоит.

Через пару часов Вилтус позвал меня во двор. Стоял у лестницы, в броне, с крестом ордена на груди и тем самым свёрнутым пергаментом в руке.

Лицо каменное, но в глазах что-то тянулось, будто нить оборвалась, и он держит её из последних сил.

— Совет постановил, — сказал он негромко. — Тебя доставить в штаб. В столицу.

Я усмехнулся безрадостно:

— И, конечно, там разберутся?

— Разберутся, — подтвердил он, но без уверенности.

Пауза. Потом добавил:

— Лично мне поручили сопровождение.

— То есть опять “под наблюдением”?

— Да. Под пристальным.

Он протянул мне мой клинок в ножнах. Простая сталь, без украшений. Я про него совсем забыл...

— Возьми. В дороге пригодится.

Я взглянул на него, не скрывая удивления:

— А разве мне можно? Я же под “охраной”.

— В дороге всякое бывает. Свет не защищает от зубов и когтей.

Он говорил ровно, но в голосе проскользнуло что-то странное, не приказ, не забота, а будто… прощание.

Вечером перед отъездом он зашёл в конюшню, где я ночевал. Долго стоял молча, глядя, как я собираю мешок.

— Арс, — сказал наконец. — Если что-то пойдёт не так…

Он замолчал, подбирая слова.

— Беги на север. Через холмы. Там начнутся вольные земли. Люди там разные, но живут по своим законам. Ордена Света там нет.

Я поднял взгляд.

— Не веришь, что доживу до столицы?

— Верю. — Он вздохнул. — Просто не люблю делать вид, что всё под контролем, когда это не так.

На рассвете мы выехали. Только я, Вилтус и молчаливый паладин по имени Керн. Дорога лежала на восток, потом к перевалам. В небе висел туман, будто сам Свет не хотел видеть, куда мы едем...

День начался хмуро, будто солнце и само не хотело вставать. Мы выехали, когда туман ещё цеплялся за кроны, и колёса повозки шуршали по влажной глине. Лошади фыркали, их дыхание смешивалось с холодным утренним паром. Воздух был тяжелее, чем обычно, не от сырости, а от предчувствия.

Вилтус ехал впереди, как всегда, спина прямая, взгляд вперёд, без лишних слов. Я, следом, чуть в стороне. Керн, второй паладин, держался позади, будто тень. Он не сказал ни слова с момента выезда, только взглядом проверял всё вокруг, особенно меня.

Поначалу ехали молча. Я пытался сосредоточиться на дороге, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же: что ждёт меня в столице. Не верилось, что там будет “разбирательство”. Очищение, допрос, казнь, всё одно и то же, просто с разным количеством свидетелей, и не факт что я выдержу в этот раз.

— Сколько дней пути? — спросил я наконец.

— Если без остановок — три, — ответил Вилтус, не оборачиваясь. — Но, думаю, четыре. Не хочу гнать лошадей.

— Хочешь растянуть удовольствие? — спросил я с кривой усмешкой.

Он хмыкнул.

— Можно и так сказать.

Некоторое время мы ехали в тишине. Только скрип сбруи и далёкие крики птиц. Я заметил, как Вилтус иногда поворачивал голову к лесу, будто прислушивался.

— Что-то не так? — спросил я.

— Просто проверяю, — коротко ответил он. — В этих местах иногда нападают звери.

— Звери? — переспросил я, поднимая бровь. — Или “звери”?

Он посмотрел на меня через плечо, угол рта чуть дёрнулся.

— Хороший вопрос. Смотря кого ты боишься сильнее.

Я усмехнулся, но внутри стало неспокойно. В этих землях магия текла как-то иначе, плотнее, темнее. Я ощущал это всей кожей, будто воздух гудел едва слышным звуком.

После полудня дорога вышла на открытое пространство — редкие деревья, перелески, дальше начинались скалы. Мы остановились перекусить. Хлеб, жирное мясо, вода из фляги, без изысков, но лучше, чем ничего.

— Ешь, — сказал Вилтус, садясь рядом. — В столице кормить не будут.

— Оптимистично, — буркнул я. — Хоть бы соврал для приличия.

— Смысла нет. — Он пожал плечами. — У тебя теперь иммунитет к утешениям.

Я отломил кусок хлеба, пожевал, потом спросил:

— И всё-таки... зачем ты согласился меня везти? Мог отказаться.

— Мог. — Он посмотрел вдаль, туда, где небо начинало темнеть. — Но если бы я отказался, тебя бы вез кто-то другой. И тогда всё закончилось бы ещё до прибытия в столицу.

Он говорил спокойно. И я вдруг понял, он не просто выполняет приказ. Он что-то задумал.

Вечером, когда небо полыхнуло закатом, мы нашли место для ночлега, узкий склон у ручья. Керн развёл небольшой костёр, и мы втроём молча ели. Никаких молитв, никаких песнопений, только треск веток и журчание воды.

Когда Вилтус встал, чтобы проверить лошадей, я спросил негромко:

— Скажи честно, мы вообще доедем до столицы?

Он остановился, не оборачиваясь.

— А ты хочешь туда попасть?

Я замолчал. Ответ был очевиден.

Он повернулся и посмотрел прямо, устало, без лишнего выражения.

— Вот и я думаю, что нет.

Он ушёл к лошадям, а я долго сидел, глядя в огонь. Ветер тянул дым в сторону дороги, и пламя дрожало, будто тоже чего-то ждало.

Когда Вилтус вернулся, лицо у него было каменное. Он бросил в огонь пару сухих веток, сел рядом.

— На тракте следы, — сказал он тихо. — Пять, может шесть тварей. Крупные. Похоже, хищники.

Керн поднял взгляд, сжал рукоять меча.

— Опять лесные?

— Нет. Эти ближе к равнинным. Судя по следам, что-то вроде химер.

Я усмехнулся без радости:

— И как обычно, вовремя.

Вилтус кивнул, не споря.

— Если повезёт, пройдут мимо. Если нет, будет короткая ночь.

Он посмотрел на меня, дольше, чем следовало.

— Арс… если что, держись ближе к воде. Не геройствуй.

— Скажешь тоже, — буркнул я. — После всего, что пережил, меня уже трудно удивить.

— Не об этом, — сказал он. — Просто… будь готов к любому исходу.

Он говорил спокойно, но в голосе сквозило напряжение. Что-то было не так, будто он уже знал, чем всё закончится. Я хотел спросить, но не успел. Вдалеке раздался низкий вой, глухой, хриплый, точно тянущийся из самой земли. Лошади заржали, Керн вскочил. Ночь больше не казалась тихой.

Вой стихал, но напряжение не отпускало. Керн метался у костра, проверяя оружие, Вилтус стоял чуть в стороне, прислушиваясь к лесу. В какой-то момент он повернулся ко мне, будто между делом, и негромко сказал:

— Арс, иди помоги с мешками, проверь, всё ли на месте.

Я поднялся, не сразу поняв, зачем ему это сейчас. Но когда подошёл к лошадям, он уже ждал, прикрывая нас спиной от света костра. — Держи, — шепнул Вилтус, сунув мне в руки тряпичный свёрток. — Потом разберёшься. Никому не показывай.

Свёрток был лёгкий, но плотный, внутри что-то прямоугольное. По ощущениям книги, с мягкими обложками.

— Что это? — спросил я так же тихо.

— Знания, — ответил он, почти не шевеля губами. — И способ не умереть глупо.

Керн обернулся, и Вилтус сразу повысил голос, будто ничего не произошло:

— Проверь, чтобы у нас фляги не потекли, потом воды не наберём.

Я кивнул, спрятал свёрток в свой наплечный мешок, затянул ремень потуже. Ткань глухо шуршала, будто сама знала, что ей лучше молчать.

Когда вернулся к костру, Вилтус уже сидел спокойно, грея ладони у огня.

— Всё в порядке? — спросил он ровно.

— Да, — ответил я, глядя на пламя. — Всё на месте.

Он кивнул коротко и больше не сказал ни слова. Только огонь потрескивал, а в груди гул источника тихо перекликался с ветром, как будто чувствовал, скоро всё пойдёт по-другому.

Ветер стихал, но где-то вдалеке снова прокатился протяжный вой, низкий, будто гудение железа по стеклу. Керн вздрогнул, привычно потянулся к мечу.

— Волки? — спросил он, глядя в темноту.

Вилтус покачал головой.

— Не совсем. Если бы волки — уже были бы здесь.

Он поднялся, взял с бревна свой плащ, накинул, потом сел обратно ближе к костру.

— Это моры, — сказал спокойно, будто говорил о погоде. — Стая падальщиков. Живут у старых дорог, где кровь часто проливают. Они чувствуют смерть за лигу.

Я нахмурился.

— А нападают на живых?

— На всё, что дышит, если слишком близко. Голодные почти всегда. — Вилтус подбросил ветку в костёр. — Но этим, по звуку, до нас ещё далеко. Стая маленькая. Может, три-четыре взрослые особи.

Керн выругался сквозь зубы:

— Маленькая стая… ты бы видел, что они сделали в Ласмаре. Полгорода перерыли, пока их не сожгли.

— В Ласмаре был туман, — коротко ответил Вилтус. — В тумане они сильнее. Здесь — не рискнут. Не любят открытые места.

Я слушал, стараясь не показывать, как внутри холодеет.

— А если рискнут?

Он чуть усмехнулся.

— Тогда мы узнаем, чего стоит твой источник, Арс.

— Не хотелось бы проверять таким способом, — буркнул я.

— Зато честно, — ответил он. — Моры не оставляют времени на сомнения. Или бежишь, или стоишь до конца.

Он говорил спокойно, без бравады. В его голосе была та уверенность, которая появляется только у тех, кто уже видел, как кто-то не успел выбрать.

Керн усмехнулся нервно:

— Отлично. Значит, спать будем по очереди.

Я кивнул. А внутри гул источника стал чуть громче, будто что-то в темноте отзывалось.

Вилтус поднял голову, посмотрел в ту же сторону, куда я всматривался.

— Чувствуешь? — тихо спросил он.

— Да, — ответил я. — Словно воздух дрожит.

— Значит, не показалось. Эти твари идут не на запах. Они идут на источник.

— На мой? — спросил я глухо.

Он не ответил, но взгляд сказал всё.

Вой повторился, ближе, отчётливей, в нём слышалось не звериное, а почти человеческое страдание. Керн выругался, встал, проверяя клинок.

— Мор, — коротко бросил Вилтус. — Четверо, может пятеро. Маленькая стая. Но если не уйдут, то будут драться до последнего.

Я сглотнул, чувствуя, как под кожей прокатывается дрожь.

— И что делать?

— Ждать, — ответил он. — Они уже нас чуяли.

Мы потушили костёр, оставив лишь тлеющие угли. Лошади повели себя беспокойно, фыркали, бились копытами о землю.

Вилтус встал в полумраке, меч наготове, спокойный как камень.

— Держись рядом, Арс. Если подойдут — не геройствуй.

Я присел за упавшим стволом, стараясь дышать ровно. Гул в груди всё усиливался, будто сам источник отвечал на зов монстров.

И тогда из леса показались глаза. Сначала одно пятно света, потом ещё три. Твари шли бесшумно, скользя по земле, будто дым на лапах.

Керн поднял клинок, я почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Вилтус сказал хрипло, не отводя взгляда.

— Если что, бей в морду. Они ненавидят огонь.

И тут первая тварь прыгнула.

Тварь вылетела из темноты, как сгусток сажи с когтями. Вилтус шагнул вперёд, встретил удар, меч блеснул и чёрная кровь вспыхнула на траве, будто масляное пламя. Мор завыл, но тут же из-за деревьев вырвались ещё четверо.

— Ещё справа! — крикнул Керн.

Всё смешалось — шорох, крики, глухие удары. Одна тварь с силой ударила в бок Вилтуса, тот удержался, но я услышал, как броня звякнула, будто треснула.

Я отступил, камень под ногой хрустнул, и в тот же миг что-то тёмное метнулось прямо на меня. Время будто сжалось. Я увидел, как пасть раскрывается, зубы — острые, как ножи.

Тело само дёрнулось — руки вскинулись, инстинкт сильнее страха. И вдруг ладони вспыхнули. Не огнём, нет — чем-то плотным, бело-синим, как спрессованный воздух. Ударная волна отбросила тварь в сторону, она рухнула, с визгом скребя землю когтями.

Я стоял, тяжело дыша, руки горели изнутри, но боли не было. Только гул — сильный, живой. Источник отвечал.

— Арс! — Вилтус обернулся, увидел вспышку, но не сказал ни слова, лишь коротко кивнул. — Потом! Сейчас бей!

Я выхватил клинок и нанес первый рубящий удар. Тварь вскинула лапы, но удар пришёлся точно в цель, туша развалилась в потоке искр и дыма. Холодный запах горелой плоти и чего-то, что напоминало химический пар, повис в воздухе.

Керн поднимался, споткнулся, но успел отбиться щитом, Вилтус стоял по центру, как влитой, отбивая атаку за атакой. Мы ладили не как товарищи, ещё нет, а как люди, что понимают цену времени: одно неверное движение, и конец.

Когда последние моры отступили в туман, я подошёл к месту, где пала моя первая тварь. Руки дрожали, но клинок лежал твёрдо. Свет в ладонях стихал, будто кто-то выключил лампу. Кровь и пепел на траве делали ночь гуще, а в голове шумело, не от усталости, а от того, что внутри пульсировал источник.

Тишина накрыла нас резко, как крышкой. Только хриплое дыхание и далёкий треск веток, Вилтус добивал последнюю тварь, чтобы та не дёргалась.

Он вытер клинок о шкуру и произнёс коротко:

— Восемь. Всего восемь.

Я вздрогнул.

— Обычно в стае моров не больше четырёх. А здесь их необычайно много.

Керн плюхнулся на землю, сжимая плечо, где когти зацепили кожу. Рана неглубокая, но кровь шла, и он ругнулся сквозь зубы:

— Вот черт. Они как будто сплотились.

Я огляделся вокруг, дым и пар от тёплых туш, запах горелого мяса и чего-то химического. В груди источник колыхнулся, как будто реагировал на число тварей, не страх, а предупреждение, холодком по спине.

— Что это вообще были за твари? — спросил я, глядя, как одна из туш уже темнеет и впитывается в землю.

Вилтус коротко кивнул, проверяя лезвие:

— Моры. Падальщики, питаются маной и кровью. Обычно селятся там, где раньше возникало магическое сражение, бои, чистки. Они чуют ману и кровь. Четыре, нормальная стая. Восемь, значит кто-то их собрал или что-то приманило.

Он посмотрел на меня и прищурился:

— И магии ни применял никто.

Внутри сжалось, если их кто-то подманил, значит, за нами следили внимательнее, чем казалось. Источник в груди глухо заурчал.

Керн достал из сумки маленький флакон, открыл и вылил на рану, послышалось шипение.

— Жжёт, — пробормотал он.

— Потерпи, — сказал Вилтус. — Это зелье быстро заживляет. Залечит до утра.

Он ещё раз оглядел окрестности, затем скомандовал:

— Ночёвку здесь заканчиваем. Собирайтесь, двигаемся вдоль ручья, обойдём хребет.

Я сунул меч в ножны, оглянулся на трупы: их тела уже начали темнеть и вливаться в почву, словно сама земля не хотела хранить следы этой ночи. Всё было слишком тихо, словно лес сам торопился забыть.

Мы поднялись в седла и двинулись дальше, в молчании, с тяжёлым гулом в груди, который теперь звучал громче, не от усталости, а от ощущения, что за нами идёт кто-то сильный и наблюдает.

Мы ехали почти без слов. Только храп лошадей и редкий звон сбруи разбавляли тишину. Свет зашедшего солнца, едва пробивался из-за горизонта, вяло подсвечивая дорогу, а воздух казался густым, будто в нём оставалось эхо недавнего боя.

Вилтус ехал впереди, держал взгляд на тропе, но по его плечам видно, напряжён. Керн дремал в седле, изредка пошатываясь, но держался.

— Они не должны были здесь быть, наконец сказал Вилтус, не поворачиваясь. — Этот район чист. Мы проходили его месяц назад.

— Думаешь, это из-за меня? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он не сразу ответил:

— Не знаю. Но если бы ты был приманкой, мы бы уже не разговаривали.

Я хмыкнул.

— Утешил, спасибо.

Он посмотрел через плечо.

— Утешать, не моё. Я просто считаю, что если что-то или кто то идёт по следу, лучше знать, какая опасность нас поджидает.

Мы свернули к оврагу, где дорога расширялась. Вода журчала где-то под камнями, и запах сырости перебил металлический запах крови, что до сих пор стоял в носу.

— Вилтус, — сказал я, — ты ведь знал, что будет нападение?

Он чуть замедлил шаг коня, но не обернулся.

— Знал, что что-то случится. Слишком много слухов вокруг тебя. А когда слухи плодятся быстро, это значит, их кто-то кормит.

— И кто?

— Кто-то, кому нужен повод. — Он наконец повернулся. — Чтобы убрать тебя тихо.

Меня передёрнуло.

— Прекрасно. Выходит, я мишень, а вы охранники, которых тоже можно списать.

— Не “можно”, — спокойно сказал он, — а “собрались”.

Керн закашлялся, приподнял голову:

— А ты откуда знаешь?

— Потому и настоял на этом маршруте, — ответил Вилтус. — Через лес быстрее и тише, чем по дороге. Им труднее устроить здесь засаду.

Он посмотрел на меня, коротко, с какой-то смесью упрямства и усталого доверия.

— Ты наверняка должен был умереть сегодня, Арс. Но, видимо, пока не твоя очередь.

Я не ответил. Только сжал поводья крепче, глядя в темноту впереди. Иногда самое страшное — не когда за тобой идут чудовища. А когда понимаешь, что люди опаснее.

Глава 17. Нападение монстров.

Мы ехали ещё какое-то время, пока тропа не вывела нас на плато. Здесь ветер гулял свободно, гоняя по траве холодные волны. Лошади фыркали, чувствуя запах гари и крови, который будто въелся в ночь.

Вилтус спешился первым. Проверил ремни, осмотрел рану Керна — та уже почти затянулась после действия эликсира, оставив бледный след. Паладин дышал ровно, но всё ещё выглядел выжатым.

— Ему нужно отдохнуть, — сказал я. — Хотя бы пару часов.

— Отдохнёт, — коротко ответил Вилтус и вытащил из седельной сумки карту. Расстелил на седле, пригладил края ладонью. — До переправы два дня. Потом дорога расходится: прямая к столице, левая к Вольным.

Я молчал, глядя на линию пути.

— И куда поедем? — спросил я наконец.

Он посмотрел поверх карты, глаза тускло блеснули в лунном свете.

— По прямой, конечно. Так будет записано в отчёте.

— А на деле?

— На деле — посмотрим. — Он свернул карту. — Сначала нужно убедиться, что нас не преследуют.

Я понял намёк. Не спрашивать лишнего.

Мы развели маленький костёр, пламя было еле живое, будто боялось привлечь внимание. Керн спал, тихо бормоча что-то во сне. Вилтус сидел чуть в стороне, точил клинок — привычно, без лишней спешки.

— Эти моры, — начал я, — ты сказал их обычно не бывает так много. Откуда восемь сразу?

Он провёл пальцем по лезвию. — Моры — падальщики. Но если рядом есть магическая энергия, они идут на неё, как на запах крови.

— Думаешь, это от меня?

— Думаю, — произнёс он без осуждения, — ты стал для них маяком. Что-то в тебе шумит громче, чем у других.

Я вздохнул, глядя в костёр. Пламя отражалось в металле моих кандалов, и в их блеске мелькнуло странное чувство — будто они больше не сдерживают, а просто напоминают о старых границах.

Вилтус, не поднимая взгляда, добавил:

— Не бойся того, что тянется к тебе. Бойся тех, кто решит, что знает, как это использовать.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и правдивые. Я смотрел в огонь и понимал, ночь только начинается. А впереди нас ждёт не столица.

Вилтус молчал ещё долго, будто что-то решал внутри себя. Костёр догорал, угли тлели неровно, потрескивая. Я уже почти задремал, когда он вдруг сказал:

— Дай руки.

Я поднял взгляд.

— Зачем?

— Просто дай.

Не спорил. Протянул. Металл был холодный. Вилтус достал из-под плаща узкий ключ, почти незаметный. Щёлк — звено лопнуло, потом второе. Кандалы ослабли и с глухим звоном упали в траву.

Я потёр запястья — кожа под ними покраснела, местами порезы, но дышать стало легче, будто воздух впервые за долгое время вошёл в грудь по-настоящему.

— Ты же понимаешь, что если кто узнает… — начал я.

— Я понимаю, — перебил он спокойно. — Но сегодня они только утянут нас вниз, если оставим. Ты и так держишь себя в руках.

Он замолчал, глядя в сторону ручья.

— Не думай, что это подарок. Я просто устал видеть в тебе пленника.

— А кого ты тогда видишь?

Он усмехнулся, не глядя.

— Пока не знаю. Может, кого-то, кто заслуживает второй шанс.

Я не ответил. Только тихо кивнул, глядя, как кандалы лежат на земле, как две мёртвые змеи.

Внутри что-то отозвалось, знакомый гул источника, но мягче, чем прежде. Не звал и не требовал, просто дышал. Я вытянул ладони к костру, и впервые за долгое время пути, почувствовал тепло не снаружи, а изнутри.

Вилтус это заметил, но ничего не сказал. Только кивнул сам себе, будто ожидал именно этого.

— Поспи, Арс. Утро будет не лёгким.

И пошёл к лошадям, оставив меня с огнём и странным ощущением свободы, которое казалось почти чужим.

Я сидел, глядя, как угли мерцают в тишине, и всё не мог понять, что сейчас внутри, страх или облегчение. Кандалы лежали рядом, как напоминание, что свобода, штука временная.

Источник пульсировал ровно, без боли, без той глухой тяжести, что всегда была раньше. Казалось, он дышит вместе со мной. Я медленно провёл ладонью по земле, просто жест, без цели.

Трава под пальцами дрогнула. Едва заметно, но я почувствовал, как частичка маны отозвалась, прошла по руке, как лёгкий ветерок. Почти неосознанно я сосредоточился. Внутри гул, спокойный, ровный. На ладонях выступило мягкое свечение, не яркое, тёплое, как дыхание живого огня.

Я затаил дыхание, боясь спугнуть. Свет колыхнулся, чуть дрогнул, потом сам собой исчез. Но ощущение осталось, будто я наконец вспомнил, как это: быть целым.

Из темноты послышались шаги. Я дёрнулся, но это был Вилтус. Он посмотрел на мои руки, заметил следы света, короткая искра на коже ещё не угасла. — Уже началось, — сказал он тихо, почти устало. — Тогда, пожалуй, всё идёт как надо. И сел рядом, глядя в угли, будто видел там что-то, чего не хотел видеть.

Я взял кандалы, перевернул в руках, тяжёлые, холодные, с насечками рун. Металл будто впитал все те дни, когда они жгли кожу и энергоканалы, теперь тихо звенел, как насмешка. Я аккуратно положил их в мешок, затянул шнурок. Вилтус наблюдал, не вмешиваясь, но брови сошлись.

— Зачем тебе этот металлолом? — спросил он наконец, хрипловато. — Мало они тебя мучили?

— Не металлолом, — ответил я, застёгивая пряжку. — Память. И, может, инструмент.

Он склонил голову.

— Инструмент? Для чего?

Я усмехнулся. — Для кого, скорее. Если вдруг нарвусь на мага, а это вопрос времени, кандалы пригодятся. Они блокируют потоки и источник, а значит, могут стать ловушкой для врага.

Вилтус хмыкнул.

— Хитро. Ну и мрачные мысли.

— Мир у нас не из светлых, — сказал я спокойно. — А ключ дай мне, пока не потерялся.

Он медлил, потом вытащил с пояса маленький железный ключ и протянул.

— Ладно, раз хочешь. Но если попадёшься с ними, никто не поверит, что носишь из сентиментальности.

Я взял ключ, сжал в кулаке.

— Пусть думают что угодно. Главное, чтобы ты знал, зачем.

Он чуть улыбнулся, устало, но тепло.

— Тогда считай, это мой прощальный подарок.

— Не зарекайся, — ответил я. — Подарки ещё впереди.

Вилтус усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое, будто он уже знал, что дальше подарков не будет. Мы замолчали. Ветер тянул дым костра вдоль ручья, над горами темнело небо, и звёзды выглядывали нерешительно, как дети на пороге храма. Лошади стояли чуть в стороне, настороженно мотали ушами, в лесу было слишком тихо.

— Спать будем по очереди, — сказал Вилтус, проверяя меч. — Я первый.

Я кивнул, устроился у камня, но сна не было. В голове крутились последние дни: монастырь, взгляды фанатиков, свет в ладонях, разговор у колодца. Всё сходилось к одной мысли, меня не оставят в покое.

Гул источника не утихал, напротив, с каждым днём он будто креп. Я нащупал ритм, почти дышал вместе с ним, как с живым существом. Иногда в груди разгоралось тепло, не боль, а пульсация силы. Я ловил себя на том, что начинаю понимать, где рядом течение маны, а где пустота.

Некоторое время спустя, за деревьями завыл зверь, протяжно, глухо, и в этом вое слышался голод. Вилтус мгновенно поднял голову.

— Они близко, — сказал он. — Моры, не меньше трёх.

Я достал меч. Металл тихо звякнул, будто тоже почувствовал приближение чужого.

Моры вышли из темноты почти бесшумно, восемь силуэтов, будто сама ночь решила обрести форму. Только глаза выдавали их, тусклые, красные, с живым, ненавидящим светом.

— Восемь… — Вилтус процедил сквозь зубы. — Обычно не больше четырёх. Значит, кто-то их сюда гнал.

Я почувствовал, как сжалось всё внутри, источник под рёбрами загудел, словно отозвался на опасность. Керн вскинул меч.

— Может, мы и есть цель, — сказал я хрипло.

— Похоже на то, — бросил Вилтус и шагнул вперёд, закрывая нас щитом.

Первая мор рванулась, стремительная, как выброшенная из пращи. Удар в щит был таким, что воздух взорвался глухим хлопком. Вторая уже метнулась ко мне, и всё случилось на инстинктах: шаг в сторону, разворот, меч с визгом рассёк воздух. По клинку проскользнула искра, будто сама сталь ожила.

— Держи линию! — крикнул Вилтус.

Они двигались стаей, слаженно, по кругу, пытаясь загнать. Керн отбил когти третьей, но его отшвырнуло, он рухнул, перекатился, успел подняться. Ещё трое моров вышли из леса, морды вытянуты, кожа словно обуглена.

Я выдохнул, почувствовав под пальцами дрожь клинка.

— Нас явно кто-то очень не любит.

— Или слишком хорошо знает, где мы, — ответил Вилтус мрачно.

Пламя костра дрогнуло, и на мгновение всё будто замерло перед бурей.

Первая волна налетела одновременно, рывок, вой, щелчки когтей по камням. Я шагнул в сторону и всадил меч под рёбра ближайшей твари. Лезвие вошло мягко, как в гнилую ткань. Из раны вырвался пар, с запахом палёного мяса. Мор дернулся и, не издав ни звука, осел.

Вилтус сражался рядом, будто машина: шаг, удар, блок. Его меч горел мягким золотым светом, благословение ордена. Каждое его движение было коротким, быстрым и точным. Ещё двое моров полегли, но остальные не отступали. Они не чувствовали страха.

— Керн! — крикнул он. — Справа!

Паладин отбил выпад, но один из моров сзади зацепил его плечо. Звук был мерзкий, будто когти прошли по коже и металлу одновременно. Керн споткнулся, но не упал — только выругался.

Я чувствовал, как источник внутри будто откликается на каждое движение. С каждым взмахом клинка гул усиливался, разгонял кровь, делал всё чётче. Ману я не вызывал, но она текла рядом, витала в воздухе, почти касалась.

— Арс, назад! — Вилтус метнул короткий приказ.

Я поймал движение, перехватил клинок обеими руками и ударил — горизонтально, со всей силы. Мор потерял голову, та рухнула в траву и распалась в пепел.

Ещё пятеро оставались. И ни один не собирался убегать.

Моры шли стеной, словно слаженные псы, только без разума, но с инстинктом убийцы. Один метнулся сбоку, я едва успел отбить удар и почувствовал, как лезвие соскользнуло, зацепив плечо. Боль пронзила, но не остановила, наоборот, будто дала больше сил.

Вилтус врезался в центр стаи, словно буря. Его меч свистел, воздух трещал от вспышек света. Каждый удар, короткая вспышка, и ещё один мор превращался в дымящуюся тушу. Он дрался так, будто всё происходящее, просто необходимость, а не битва за жизнь.

Керн шатался, кровь стекала с плеча, но он держался, упирался мечом, прикрывал тыл. Я видел, как его губы шевелятся, молитва или ругательство, неважно, главное, что он не падал.

Двое моров обошли с фланга, и я рванул к ним, стараясь отвлечь. Гул в груди стал сильнее, будто кто-то там внутри дышал вместе со мной. Я шагнул вперёд, лезвие рассекло воздух, плоть и кости. Мор рухнул, но второй бросился прямо на меня.

Слишком близко. Я не успеваю. Тогда что-то щёлкнуло в голове, инстинкт взвыли. Рука сама пошла вперёд, и между нами мелькнул тусклый, но явный отблеск. Мор будто врезался в невидимую стену и завыл. Только я и Вилтус видели, как воздух вспыхнул на секунду, как от пламени, а потом снова исчез.

Я остался стоять, сердце колотилось, дыхание рваное.

— Что это было? — тихо выдохнул Вилтус, не отвлекая взгляда от моров.

Я не ответил. Потому что сам не понял.

Секунда тянулась вечность. Мор рухнул, с глухим шлепком ударившись о землю, а я, будто вместе с ним, обмяк. Сначала просто лёгкая дрожь в руках, потом ноги подогнулись, и я едва удержался на коленях. Воздух стал тяжёлым, будто из меня выкачали всё, силы, мысли, даже злость.

Гул источника внутри перешёл в низкое, равномерное биение, похожее на сердцебиение, только чужое. Оно будто успокаивало и одновременно держало на грани. Я ощутил, как эта невидимая волна ещё раз прошла по телу, не болью, не жаром, а скорее тяжестью, как если бы кто-то прикрыл меня щитом изнутри.

Мир вокруг расплылся, звуки заглохли, лишь дыхание и то биение. Тогда я понял, источник не просто откликнулся, он защитил. Не разумом, не приказом, а инстинктом.

В памяти всплыло что-то из прошлого, арена у окультников, я отпрыгнул тогда в сторону. Избежал встречи брошенной в спину дубины? Тогда я тоже выжил не сам. Это был тот… отклик.

— Арс! — голос Вилтуса пробился сквозь шум в голове. — Встань!

Он добил оставшихся моров несколькими молниеносными движениями, земля под его ногами продавилась от нагрузки.

Я моргнул, с трудом поднялся, опираясь на меч. Руки дрожали, но я стоял.

— Я… жив, — хрипло ответил.

Вилтус посмотрел пристально, глаза прищурены, будто пытался рассмотреть, что во мне изменилось.

— Не сомневался, — коротко сказал он. — Но что это было?

Теперь я знал, что он не просто часть меня. Он мой инстинкт выживания.

Я вытер клинок о траву и огляделся. Воздух стоял густой, тяжёлый, с примесью железа и дыма. Земля под ногами ещё дрожала, будто сама помнила бой.

Вилтус присел у тела ближайшего мора. Потрогал коготь, потом ткнул клинок в плоть — та шипела, как от кислоты.

— Они не должны были появиться здесь, — сказал он, не поднимая головы. — Слишком далеко от своих земель.

— Может, забрели? — выдохнул я.

— Нет, — он поднял взгляд, серьёзный, внимательный. — Это не случайность. Эти твари редко выходят группой такой группой. Это уже охота.

— За кем?

Он не ответил сразу. Лишь встал, глядя куда-то в темноту, туда, где ручей терялся среди камней.

— За нами, — наконец сказал тихо. — Или за тобой.

Слова повисли в воздухе. Я почувствовал, как что-то холодное прокатилось по спине.

— Не думаю, что Орден успел бы послать мор, — сказал я. — Это же не их способ?

— Знаю. — Он кивнул. — И именно поэтому мне это не нравится...

Керн уже сидел у костра, держась за плечо. Броня была рассечена, но рана не глубокая — Вилтус приложил к ней светящийся артефакт, и ткань стала медленно стягиваться.

— Повезло тебе, — сказал я, присаживаясь рядом. — Мор только царапнуть смог.

— Повезло, не то слово, — скривился Керн. — Ещё немного, и я б кормил ворон.

Он попытался усмехнуться, но вышло криво. Я глянул на Вилтуса, тот не отвечал, только молча проверял кромку меча. Его движения были слишком спокойны, будто он загонял тревогу внутрь.

— Думаешь, их больше не будет? — спросил я.

— Будут, — коротко сказал Вилтус. — Такие не уходят просто так. Если стая дошла сюда, значит, кто-то направил.

Керн сплюнул в сторону.

— Вот и славно. Я как раз мечтал поохотиться на ещё парочку.

— Не глупи, — буркнул я. — С тебя и одной раны хватит.

Он хмыкнул, но не ответил. В небе, на грани слуха, послышался протяжный вой — далеко, но знакомо. Вилтус поднял голову.

— Вот и подтверждение. Не расслабляемся. Ночуем по очереди.

Я кивнул.

— Что бы это ни было, — сказал я тихо, — оно всё ближе.

Вилтус посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах мелькнула тень понимания.

— Да, Арс, ближе, чем хотелось бы...

Мы втроём сидели у костра, восстанавливались после сражения. Прошло совсем не много времени, когда вдруг ветер сменил направление. Воздух стал вязкий, густой, с запахом гнили и гари. Лошади занервничали, били копытами, фыркали.

— Чуешь? — тихо сказал Вилтус.

Я уже чувствовал. Не только носом, нутром, где-то под рёбрами. Источник будто напрягся, натянулся как струна.

Из-за деревьев донёсся хруст ветки. Потом ещё один.

— Керн, за факел, — приказал Вилтус.

Но поздно. Тьма шевельнулась, и на открытый участок выскользнули силуэты, не меньше десятка. Моры. Длинные тела, серые пасти, глаза как угли. Один, больше остальных, вышел вперёд. Клыки блестели в отблеске костра, вожак.

— Чёрт, — выдохнул Керн. — Их слишком много.

И тут, словно из самой тьмы, шагнул человек, в чёрных одеждах, капюшон натянут до глаз. Он двигался плавно, почти бесшумно, и за его спиной вились тени.

— Кто это? — прошептал я.

— Не спрашивай, — ответил Вилтус и поднял меч. — Просто держись рядом.

Моры рванулись. Всё смешалось, визг, звон железа, крики. Я ударил мечом по первому, но клинок лишь скользнул по плотной коже, оставив неглубокую рану. Второй удар, мимо. Третий, меч зазвенел от попадания о твёрдый нарост.

Керн пытался прикрыть фланг, но вожак налетел на него с силой тарана, сбил с ног. Хруст. Крик. Кровь. Он рухнул, ударившись спиной о камень, и сразу стих, без движения.

— Керн! — рванулся я, но мор прыгнул сбоку. Я успел только поднять меч, заблокировать удар, чувствуя, как он давит всей массой.

Силы уходили. Я не успевал. Каждый взмах отдавался болью в руках. Вилтус метался между нами, двигаясь как буря, свет резал тьму, но врагов не становилось меньше.

Человек в чёрном стоял в стороне, наблюдая, как звери теснят нас всё сильнее.

Глава 18. Дорога в город.

Я отбил очередной удар, но меч ходил в руках, будто его держал не я, а дрожащий призрак. Мор рванулся вперёд, вцепился зубами прямо в лезвие, дёрнул так, что металл заскрипел, и выкинул оружие в сторону. Удар лапой — и я полетел в грязь, из груди вылетел воздух.

Мир качнулся. Грязь под пальцами, мокрая, липкая. Перед глазами всё плавало. И тут сбоку вспыхнул белый свет — резкий, обжигающий. Вилтус.

Его меч сиял так, будто раскалился в кузнечном горне. Он двигался без пауз, без лишних жестов — каждый удар срезал тьму, как нож мягкий сыр.

Я попытался подняться — тщетно. Руки с трудом держали, земля ускользала. Один из моров уже рванулся ко мне, чёрный комок ярости — но в следующее мгновение будто ударился об невидимую стену. Воздух дрогнул, раздался визг, и тварь отбросило назад, как тряпичную куклу.

В голове что-то резко щёлкнуло. Будто кто-то повернул ключ в замке, который я даже не знал, что во мне есть. Всё вокруг замедлилось. Источник тяжёлый, тянет ману отовсюду, держит оборону за меня. Барьер стоит. Живой. Реагирует на угрозу.

Тело ныло, виски стучали, слабость накатывала, как волны в шторм. Но я видел моров — они заметно метались, словно чуяли опасность, но не понимали, откуда она. Один попытался зайти сбоку — и снова удар о барьер. Воздух хрустнул, как тонкий лёд на морозе.

Я поднялся на локти, но сил почти не было. Вилтус уже стоял между мной и вожаком. Свет его меча стал плотным, почти материальным, как сталь, но дышащая, живая.

Тень в плаще — тот самый человек в чёрном — шагнул ближе. Его пальцы вытянулись, и по ним побежали тонкие нити чёрной магии, сплетаясь в сгусток.

— Назад! — рявкнул Вилтус.

Я кое-как откатился в сторону, и в ту же секунду чёрная вспышка ударила в землю, где я лежал мгновение назад. Камни расплавились, грязь зашипела, воздух наполнился гарью. Уши заложило, будто там взорвалась молния.

Сердце забилось в горле. Вилтус стоял прямо перед врагом, клинок в его руках вспыхнул ещё ярче — белый, плотный и пульсирующий. Живой свет против живой тьмы.

И я понял: этот бой — уже не для меня. Но выжить — всё ещё моя задача.

Человек в чёрном шагнул ближе. Его голос был тихим, сиплым, будто выдавленным сквозь лёд:

— Отдай его, паладин. Он не твой.

— И не твой, — бросил Вилтус и рванул вперёд.

Они сошлись мгновенно. Свет и тьма ударили друг в друга так, что воздух взвыл, будто внутри скалы лопнуло что-то огромное. Мора, зацепленного волной, просто разорвало, остальных отбросило, и лишь вожак остался стоять. Его глаза горели злобой, и он прыгнул прямо на Вилтуса.

Я даже крикнуть не успел. Вспышка выгнула тени, белая, болезненная. Гул ударил в грудь, сбивая дыхание. Когда зрение прояснилось, вожак уже лежал неподвижно, будто пустая оболочка. А человек в чёрном — исчез. Остались только подпаленная трава и запах озона, тяжёлый, как после грозы.

Вилтус стоял, опираясь на меч. Плечо рассечено, кровь стекала по латам, но он держался, будто и не замечал боли.

— Жив? — выдохнул он, даже не глядя на меня.

— Почти, — ответил я, пытаясь подняться. Тело ныло, но слушалось.

Сбоку раздалось сиплое хрипение — Керн. Значит, не добили.

Я подполз к нему. Он лежал на боку, дыхание сбивалось, глаза блуждали. Из пластины доспеха по ребрам тянулась длинная рана, кровь сочилась густо.

Я выдернул из сумки плащ, сжал его обеими руками и прижал к ране. Ткань моментально потемнела, но хотя бы плотнее закрыла разрез.

— Держись, — пробормотал я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Сейчас вытянем.

Он попытался что-то сказать, но вышел только сдавленный стон. Я прижал сильнее, надеясь, что успеем раньше, чем он уйдёт в темноту.

— Держись, Керн, — выдавил я, чувствуя, как горит горло.

Он открыл глаза, хрипло засмеялся, будто смеялся через кашель и боль сразу:

— Стараюсь… чтоб не позорить Свет…

Вилтус опустился рядом почти беззвучно. Достал из-за пояса круглый амулет, простой на вид, но в центре тлел голубой кристалл — живой, будто дышал.

— Артефакт исцеления, — коротко бросил он и прижал амулет к груди Керна.

Кристалл вспыхнул мягким, густым светом. Ткань вокруг раны затянулась, кровь остановилась почти сразу, дыхание стало ровнее, глубже.

— Он будет жить, — произнёс Вилтус и с выдохом вытер пот со лба, словно отбросил лишний груз.

Я опёрся на колено, перевёл дыхание и оглядел поле боя. Всё выглядело так, будто ночной кошмар просочился в реальность: разорванные тела мор, клочья тьмы, обугленные пятна на земле. Даже воздух пах горелым .

— Кто это был? — спросил я, чувствуя, как холод пробирает позвоночник. — Человек в чёрном.

— Тот, кому не стоило знать наш маршрут, — мрачно ответил Вилтус.

Он встал, медленно отряхнул доспех, глядя туда, где темнота уже закрыла следы незваного гостя. Клинок в его руке всё ещё тихо светился, будто не желал гаснуть.

— Это был наёмник, — сказал он тише, почти себе. — Или хуже. Убийцы культа редко работают в одиночку. Он посмотрел на меня, взгляд резанул серьёзностью: — Значит, скоро придут ещё.

Я поднялся рядом, пошатываясь, но стоя на ногах. И впервые за весь бой почувствовал не страх — предчувствие. Что это только начало.

— Что теперь? — спросил я, хотя ответ уже висел в воздухе.

— Теперь у нас нет пути назад. Столица отпадает, — сказал Вилтус, осматривая клинок. На свету на нём проступали трещины, будто металл выгорел изнутри. — И ордену говорить нельзя. Там слишком много ушей.

Он поднял взгляд на меня:

— Идём на юго-запад. Через холмы, к вольным городам. Там ты затеряешься легче.

Я хотел возразить, но сил спорить не было. Керн без сознания, Вилтус держится волей, а я сам стою только на упрямстве.

Мы дождались рассвета. Первые лучи легли на обугленные тела мор. Те осыпались пеплом, будто их никогда не было.

— Вот и всё, — тихо сказал Вилтус. — Пусть думают, что ты погиб вместе с ними…

Мы собрали, что осталось: пару фляг воды, немного еды. Керн дышал тяжело, кожа белая как мел. Я накинул на него плащ, пока Вилтус доставал второй артефакт.

Он прижал его к груди Керна. Камень вспыхнул мягким светом, воздух дрогнул. Запахло озоном. Я видел, как мышцы Керна расслабились, дыхание стало ровнее. Через пару минут свет погас.

— Очнётся, — сказал Вилтус. — Но на ноги встанет не скоро.

Вилтус выпрямился, глядя на восток.

— У нас пару часов, не больше. Если кто-то видел вспышку — сюда уже идут. — Он протянул мне мой меч. — Держи, Арс. С этого момента ты сам за себя.

Холод клинка привычно лёг в руку. Я убрал меч в ножны, чувствуя странное, почти уверенное спокойствие — словно страх уже отработал своё и ушёл.

Мы поднялись в седла. Вилтус — впереди, я — следом, держа вожжи второго коня, на котором полулежал Керн. Дорога уходила вниз, к узкому ущелью, заваленному утренним туманом.

— Запомни, — бросил Вилтус через плечо. — На первом перекрёстке держись юга. Там выйдешь на торговый тракт. Он приведёт в Лаэр. Это первый из вольных городов. Не выделяйся. Будь тише воды.

— А ты? — спросил я. Голос дрогнул, хоть я и пытался держаться ровно.

Ответа сначала не было. Он лишь поправил поводья и глянул на небо. Тучи стягивались плотнее, будто сама буря тянулась к нам.

— Я вернусь. Для отчёта нужен живой свидетель, — сказал он спокойно. — Если все погибнут, Орден пришлёт дознавателей. А так… пусть видят, что мы отступили с боем. И что выжили.

Я хотел возразить, но он уже полез в седельную сумку и вынул свёрток — такой же, как тот, что дал у первого костра.

— Возьми. Внутри записи о ритуалах, несколько защитных схем и кое-что ещё. Не раскрывай при посторонних. Особенно при светлых магистрах. Они поймут, что это не их школа.

Я забрал свёрток. Он был тяжёлый, будто внутри лежала не бумага, а судьба, которую мне всучили без права отказаться.

Вилтус смотрел прямо, спокойно, как человек, который уже всё решил.

— Вилтус… — начал я, но он поднял ладонь.

— Не говори. Просто живи. Если в тебе и правда нет тьмы — однажды поймёшь, зачем тебе эта сила. И что ты должен с ней сделать. Я сделал что мог, помни меня и мои слова.

Он тронул коня вперёд, будто точка в разговоре была поставлена.

Туман сгущался на глазах, закрывая дорогу так, будто сама земля хотела скрыть нас от мира. Лошади нервничали, перебирали копытами, а в воздухе висел знакомый тяжёлый запах — сырость, металл и кровь.

— Пора, — сказал Вилтус коротко. — Уходи.

Я кивнул. В горле пересохло, но слов и не нужно было. Туман подбирался ближе, превращая лица в растворяющиеся пятна.

Керн приоткрыл глаза и прохрипел:

— Свет с тобой, парень… и… не вздумай сгинуть зря.

Я выдохнул, пытаясь удержать голос ровным:

— Не дождётесь.

Вилтус подошёл ближе. Его рука легла мне на плечо — крепко, уверенно, как последний якорь.

— Дальше ты идёшь один. Не останавливайся. Не смотри назад. Будь осторожен, не рассказывай о себе то что знаю я.

Я кивнул второй раз — уже твёрже. Взял поводья, развернул коня к ущелью. Внизу туман колыхался, как живая стена, но за ним была тропа. Узкая, кривая, опасная. И единственная.

Я не оглянулся. Не хотел видеть, как они исчезают в серой каше.

За спиной оставались люди, которым я верил. Впереди — то ли новая жизнь, то ли пьяный танец смерти. Смешно, но сейчас это почти не пугало.

Тропа вела вниз между скал, словно кто-то когда-то вырезал её ножом. Конь шёл медленно, осторожно, будто понимал, что ошибка стоит падения в пропасть. Туман лип к лицу влажной тканью, холод забирался под ворот, пробирал до костей.

Мне было всё равно. Голова гудела, как пустой котёл.

Мысли путались: бой, моры, свет Вилтуса, хрип Керна, запах озона… всё растекалось в один тугой гул, который давил изнутри. Единственное, что держало меня в реальности — размеренный шаг коня и моё собственное тяжёлое дыхание.

Через пару часов спуск закончился. Передо мной открылась долина — редкие кривые деревья, каменистая земля и тонкий ручей, блестящий под первыми лучами рассвета. Я остановил коня, всматриваясь назад. Верхушки холмов уже скрывал утренний туман. Оттуда я пришёл. И туда дороги больше не было.

Солнце медленно тянулось вверх, разгоняя холод. Его тепло будто выжигало остатки страха, давая шанс на нормальное дыхание. Я спрыгнул с седла, зачерпнул воды из ручья — ледяная, чистая, будто только что сошла с гор. Горло обожгло свежестью.

— Ну что ж… — пробормотал я, — попробуем заново.

Конь мотнул головой, словно соглашаясь. Впереди тянулся тракт — узкий, кое-где заросший травой, но всё же дорога. Та самая, что должна вывести меня в Лаэр. Первый вольный город… и, возможно, первое место, где не придётся оглядываться каждые пять шагов.

Я тронулся. Дорога вилась вдоль ручья, петляла между камней и чахлых кустов. Чем дальше от холмов, тем тише становилось — ни шорохов, только редкие птицы перекликались где-то наверху. Слабость отступала медленно, как отлив, а внутри оставалась только глубокая, вязкая усталость.

Мысли о Вилтусе возвращались снова и снова. Он всё продумал заранее: маршрут, укрытия, даже то, как меня отправить подальше от столицы, чтобы не засветиться лишний раз. Я должен был догадаться раньше… и без него меня уже бы не было.

Тропа вывела к развилке. Налево — грубые каменистые холмы, где можно сломать ноги и лошадь. Направо — ровная, широкая дорога со старыми вехами торгового пути. Южный путь. Туда, куда велел Вилтус.

Я взял поводья покрепче и повернул направо. Вперёд. Только вперёд.

Я поправил ремень сумки, бросил последний взгляд на север. Там, за туманом и холмами, остался орден… и, возможно, единственный человек, кто ещё не хотел меня прибить.

Дорога тянулась лениво, будто сама устала жить. После ночи без сна веки тяжелели, как мокрый войлок, мысли путались. Хотелось одного — лечь. Не на камни, не у костра, а на настоящую постель, с мягкой подушкой, чтобы хоть раз уснуть человеком, а не бродягой.

Конь шагал размеренно, иногда фыркая, словно обиженно: мол, чего ты меня гонишь, если сам еле дышишь. Я провёл ладонью по его шее:

— Терпи, дружище. Я тоже не в восторге.

Он дернул ухом — то ли понял, то ли просто муха прилетела.

Когда солнце поднялось в зенит, я свернул в неглубокую ложбину у зарослей — тень там была хоть какая-то. Спешился, стянул седло и бросил плащ прямо на траву. Сел, потом медленно лег, будто мышцы боялись врать и обещать покой. Стоило закрыть глаза, как провалился мгновенно.

Проснулся от мерзкого ощущения. Что-то мелкое и наглое ползло по моей щеке. Я дернулся, смахнул гадость и вскочил, чуть не перевернув флягу.

— Да чтоб тебя… — процедил я, оглядывая траву. Насекомое, естественно, исчезло. Только лёгкое зудящее раздражение осталось.

Солнце уже сдвинулось к западу. Спал дольше, чем хотел. Конь смотрел так, будто собирался отчитывать.

— Не начинай, — буркнул я, поднимая седло. — Один раз дал слабину — и сразу предательство в глазах.

Он фыркнул. Я в ответ.

Я натянул поводья и выехал обратно на тракт. Дорога петляла между холмами, будто нарочно издевалась. Редкие деревья торчали по сторонам — одинокие, забытые. Ветер гнал пыль в лицо, жар давил на плечи, и в какой-то момент живот напомнил о себе громким, недовольным урчанием.

— Ладно, понял. Живот тоже в обиде.

Голод подкрался тихо, но уверенно — как старый знакомый, который никогда не забывает прийти вовремя.

Я достал из мешка кусок жирного мяса, отломил и сунул в рот. Жевать в седле — занятие не из приятных, но времени терять не хотелось.

Запил глотком из фляги. Вода была тёплая, с металлическим привкусом — флягу давно стоило почистить. Я вытер рот тыльной стороной ладони и оглядел дорогу.

Тишина стояла густая, будто воздух застыл. Ни путников, ни повозок. Лишь редкие отметины копыт на сухой земле.

Конь шёл ровно. Иногда вскидывал уши, настораживаясь, но быстро успокаивалась.

Я доел последний кусок, глядя на горизонт. Тракт уходил в дымку — где-то там должен был быть перекрёсток, о котором упоминал Вилтус.

К закату я добрался до него, вымотанный до предела. Голова гудела, тело ныло. У дороги стояла старая каменная плита, покрытая мхом. Я подъехал ближе, провёл рукой по буквам. Под пальцами проступило название: «Лаэр». Стрелка указывала влево.

— Нашёл, — пробормотал я, чувствуя, как наваливается усталость.

Не желая растягивать поездку, я пришпорил коня. Мы рванули по дороге, пока свет окончательно не угас.

Солнце уже скрывалось за холмами, воздух стал холодным и сырым. Когда глаза начали слипаться прямо в седле, я понял — дальше ехать бессмысленно.

Я съехал с тракта и выбрал небольшую поляну у подножия холма. Расстелил спальник, снятый с седла, нашёл флягу и сделал пару глотков. Вода тёплая и неприятная, но лучше так, чем без неё. Привязал лошадь, проверил подпругу — и просто рухнул на землю.

Ночь прошла тихо. Ни шагов, ни воя — только шелест травы и далёкое стрекотание.

Проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Что-то снова ползало по щеке; я дёрнулся, стряхнул насекомое и сел, тихо выругавшись. Спина затекла, рот пересох. Доел остатки хлеба и мяса, запил последними глотками воды.

Через несколько минут уже сидел в седле. Лошадь фыркнула, будто выражая своё недовольство, но пошла без сопротивления. Дорога тянулась между полями и редкими рощами, небо постепенно светлело.

К полудню на горизонте показались крыши и дым. Лаэр. Большой, шумный — наконец-то.

Чем ближе подъезжал, тем сильнее накатывала городская жизнь. Сначала запахи: дым из кузниц, хлеб, пряности, навоз, пот — всё вперемешку. Потом шум: голоса, лай собак, стук колёс, звон металла. После монастырской жизни всё это било по ушам, но по-своему оживляло.

У городских ворот стояли двое стражников в кольчугах, с алыми повязками на рукавах. Один лениво оглядел меня, задержавшись на пыльном плаще и помятой одежде.

— Издалека едешь? — спросил стражник, лениво меня оглядывая.

— Из заставы, — ответил я, избегая прямого взгляда.

— Бумаги есть?

— Потерял в дороге. — Пожал плечами. Усталость сама делала голос убедительным.

Он хмыкнул, посмотрел на напарника. Тот лишь отмахнулся:

— Пусти, Харн. С него всё равно толку немного.

Ворота скрипнули, и я въехал в город. Узкие улочки, булыжник под копытами, дома, нависающие друг над другом. Вывески трактиров, лавки, запах хлеба, металла, пота — всё смешалось в одно тяжёлое, но живое облако. После тишины дороги этот гул резал уши, но по-своему бодрил.

Я свернул в сторону, где толпа редела, и остановился у коновязи. Лошадь фыркнула, я похлопал её по шее:

— Отдохни. Заслужила.

Сам прислонился к стене. От ближайшей лавки тянуло жареным мясом — желудок ощутимо сжался. Денег нет, а без них город быстро выплюнет обратно на дорогу. Нужно было решать, с чего начинать.

По улице тянулись торговцы, бегали подмастерья, двое солдат прошли мимо, глухо звякнув кирасами. Я подошёл к пожилому вознице, который возился с осью своей телеги.

— Эй, старик, — окликнул я. — Где тут можно лошадь продать?

Возница оторвался от телеги, прищурился, окинул взглядом мою кобылу.

— Хм. Надеюсь, не краденая?

— Своя, — ответил я спокойно. — С заставы еду.

Он хмыкнул, почесал подбородок.

— Тогда к рынку. Южная стена. Там и купцы, и те, кто любит чужое добро. Смотри в оба, а то обдурят как лопуха.

— Понял. Спасибо.

Я направился к рынку. Чем ближе подходил, тем громче становился гвалт. Смесь навоза, пыли и раскалённого сена висела в воздухе. Между загонами толклись люди: торговцы, конокрады, заезжие купцы.

Лошади ржали, копыта били по доскам. Продавцы перекрикивались, пытаясь заманить хоть кого-нибудь.

Я прошёлся вдоль рядов, прислушиваясь. Один парень в кожаной жилетке уговаривал покупателя взять измождённую кобылу за двадцать серебром. Через пару шагов другой толкал более живого жеребца за тридцать пять.

Цены оказались выше, чем я рассчитывал.

— Эй, парень! — окликнул меня голос, сочный, как жир на бульоне. — Ты тут зачем? Продаёшь или уши греешь?

— Продаю, — ответил я, ведя кобылу. — Хочу, чтобы кто-то возился с ней вместо меня.

Толстяк в синем кафтане медленно подошёл, оглядел меня так, будто решал — не свалюсь ли в обморок с голоду. Потом взглянул на лошадь, поцокал языком.

— Хм… Неплохая. Шерсть гладкая, ребра не торчат. Значит, не краденая. — Он поднял палец. — Или очень хорошо краденая.

— Если б краденая — я бы продавал её не тебе, — ответил я. — Хочу, чтоб она хозяина пережила.

Он хмыкнул.

— Двадцать серебром. И это мне, считай, в минус.

Я приподнял бровь.

— Смешно. У твоего соседа только что такую же забрали за сорок. Ты явно не хочешь заработать.

Толстяк резко развернулся, окинул взглядом соседний загон и, поняв, что я не блефую, помрачнел.

— Ишь какой ушастый… — пробурчал он. — Ладно. Двадцать пять. Это честно.

— Тридцать. — Я сказал это спокойно, будто речь шла о погоде. — И я никому не расскажу, что у тебя тут одни барыги в соседях, а ты "самый честный" из них.

Он медленно выдохнул, будто я ударил его по печени.

— Чтоб тебя… — Он достал кошель, с видимым страданием пересчитал монеты и сунул мне. — Забирай. И чтоб я тебя больше не видел. Ты мне рынок портишь.

Я взял серебро.

— А ты мне настроение поднял.

Толстяк что-то раздражённо буркнул и увёл лошадь, а я отошёл в сторону, чувствуя приятную тяжесть монет.

Теперь можно было позволить себе крышу, еду и, наконец, первую за много дней нормальную ночь сна.

Глава 19. Новый день.

Трактир нашёлся почти у самых ворот — двухэтажное здание с выцветшей вывеской, где на перекосившейся цепи болталась деревянная кружка. Изнутри тянуло теплом, гулом голосов и запахом мясной тушёнки. Я толкнул дверь, она скрипнула, будто жалуясь на жизнь.

За стойкой стояла женщина лет сорока: крепкая, широкоплечая, с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, видевших слишком много усталых путников. Она быстро оценила меня взглядом — от плаща до сапог — и только потом заметила руки.

— Комната нужна? — спросила она без вступлений, будто мы уже продолжали вчерашний разговор.

— Комната и ужин, — уточнил я. — И воды кувшин, если есть.

— Есть. — Она кивнула, не сводя с меня взгляда. — Ночь, еда и вода — один серебряный.

— С завтраком? — немного приподнял бровь.

— Если не станешь привередничать, будет и завтрак. Хлеб, похлёбка, каша — уж что останется.

— Подойдёт, — сказал я и положил монету на стойку.

Она щёлкнула пальцами мальчишке у стены — тот тут же подскочил, словно ждал именно этого.

— Проведи гостя, — сказала она и снова занялась кружками.

Мальчишка жестом позвал меня и повёл по скрипучим ступеням наверх. Коридор узкий, потолки низкие — повернёшься неудачно, лбом стукнешься. Комната нашлась в самом конце: кровать с грубой, но чистой простынёй, скамья, у стены кувшин с водой. Маленькое окно с мутным стеклом. Тесно, но после дороги — почти роскошь.

Я поставил меч у стены, снял сумку и опустился на кровать. Матрас мягко просел, солома внутри чуть шуршала. Пахло тёплым деревом и чем-то домашним, почти забытым.

Неплохое место, чтобы перевести дух — даже слишком неплохое для моего везения.

Внизу шум стоял такой, что казалось — весь трактир дышит одним горячим, хмельным ритмом. Смех перекатывался от стола к столу, кружки звенели, кто-то спорил до хрипоты, а из кухни всё так же тянуло тушёным луком, мясом и свежим хлебом. Желудок напомнил о себе громче, чем я ожидал.

Я спустился в общий зал. Воздух был тёплым, густым, вперемешку из дыма очага, запахов еды и человеческих голосов. В углу парень бренчал на лютне — наполовину мимо нот, наполовину громче всех остальных, но слушали его охотно.

Хозяйка заметила меня сразу. Даже не спросила — просто поставила на стойку миску рагу и большой ломоть хлеба.

— Голодный вид у тебя, — сказала она, чуть приподняв бровь.

— У вас нюх на путников? — усмехнулся я.

— На тех, кто не ел полдня, — поправила она. — Иди, пока горячее.

Я поблагодарил и взял миску. Устроился у стены, где было чуть тише и можно было сидеть без опасений за свою спину.

Первая ложка обожгла язык, но я даже не подумал ждать, пока остынет. Вкус оказался простым, но честным: густой соус, мягкий лук, мясо — не лучшее, но его было много, а после дороги это ценилось больше изысков.

— Нравится? — окликнула хозяйка, проходя мимо.

— Если я помру сегодня, то точно вкусно поевшим, — ответил я.

Она коротко фыркнула, будто это был лучший комплимент за день.

С каждой ложкой усталость будто стекала куда-то в пол. Тело становилось тяжёлым, но приятным, как после долгого пути, где ты наконец позволил себе остановиться.

Когда миска опустела, я откинулся на лавку, слушая, как за соседним столом какой-то широкоплечий мужик расписывает битву с троллем, который «был ростом с мельницу и тупее собственного камня». Смеялись все, даже те, кто явно слышал эту историю не впервые.

Я не вмешивался, просто сидел, позволяя шуму течь мимо ушей. После последних дней это ощущалось почти как роскошь — быть среди людей, но не быть центром чьего-то внимания.

Хозяйка снова прошла мимо, на этот раз лишь мельком глянув на меня.

— Если что-то нужно, скажи, — бросила она.

— Спасибо, пока ничего, — ответил я.

Она понимающе кивнула и вернулась к стойке, оставив меня в покое с теплом, шумом и редким чувством, что я наконец хоть немного в безопасности.

Я поднялся из-за стола — тело ныло приятной тяжестью, будто наконец вспомнило, что устало. Лестница наверх чуть покачивалась под ногами, и каждый шаг отзывался в ступнях тупым эхом. Сейчас мне нужна была только вода и тишина. Всё остальное — завтра.

В комнате пахло старым деревом и чуть дымом от очага снизу. Я взял кувшин, попробовал воду — прохладная, чуть мутноватая. Ладно, сойдёт. Вытащил из мешка тряпицу, облил её водой, обтёр лицо. Холод обжёг кожу, будто стряхнул с меня полдня пути. Провёл влажной тряпицей по шее, рукам — пыль слезала серыми полосами.

— Ну и вид, — пробормотал я сам себе. — Хоть в бочку с водой залезай.

Голоса внизу ещё слышались, но глухо, будто из другого мира. Этот мир был проще — кувшин, кровать, меч у стены. Вот и вся роскошь путника.

Я поставил кувшин обратно, проверил удобно ли стоит меч, на вский случай. Если кто решит залезть ночью, пусть хотя бы пожалеет.

Скинул обувь, лёг. Солома под матрасом мягко хрустнула, а мне этого хватило, чтобы почувствовать, как мышцы по одной начинают расслабляться.

Снизу снова рванул смешок, кто-то зацепил лавку — глухой стук, короткая ругань. И тишина. Я слушал, пока звуки не растаяли в ровном дыхании ночи.

— Вот так бы это спокойствие не заканчивалось, — шепнул я в темноту.

Глаза сомкнулись сами собой. И я ушёл в сон быстро, словно провалился в тёплую яму — без снов, без тревог, просто позволив себе исчезнуть до утра.

Проснулся от стука. Сначала решил — птица, но нет: ставни дёргало сквозняком, и этот раздражающий тук-тук бил прямо в виски. Я выдохнул, попробовал подняться — и понял, что голова гудит так, будто внутри кто-то всю ночь бился за свободу.

С трудом сел. Потёр лицо ладонями — кожа липкая от сна, глаза режет от полумрака. Комната уже серела: рассвет пробивался через щели, робкий, мёрзлый. Я зевнул, накинул сапоги и немного посидел, слушая собственное дыхание. Тело ломило привычно — дорога всегда оставляет след, но эта боль была терпимой, рабочей.

Снизу пахнуло жареным мясом и дымком. Желудок буркнул так громко, что я сам хмыкнул.

— Утро доброе… кому как, — пробормотал я.

Под скрип пола проверил сумку, всё на месте, ничего не пропало. Меч повесил за пояс, мешок за плечо и вышел в коридор, неторопливо двинулся вниз.

Внизу было теплее. Хозяйка стояла за стойкой, как будто так и ночевала. Новая косынка, тот же взгляд человека, который уже всё понял ещё до того, как ты успел открыть рот. Увидев меня, она только коротко кивнула:

— Завтрак сейчас будет на столе. И давай без жалоб: еда горячая, а ты выглядишь так, будто она тебе нужна больше воздуха.

— Верю, благодарю, — ответил я и направился к столу.

Через минуту передо мной стояла миска густой каши с поджаренным салом, хлеб и кружка прохладной воды. Я сел, отломил кусок хлеба, попробовал кашу — и неожиданно понял, что голоден до дрожи. Тёплая еда разлилась по животу, как масло по горячему камню.

За окном начинался день — голоса, шаги, скрип телег. Город жил своим ритмом, спокойным, но цепким. И мне, похоже, пора было в этот ритм вписаться.

Нужна работа. В новом городе просто так никто ничего не даст — это я понял ещё на входе. Придётся искать самому: трактир, лавка, кузня, охрана каравана… да хоть разгрузка мешков, лишь бы платили серебром.

Я поднялся, поправил ремень, спрятал мешочек с монетами в заплечный мешок и кивнул хозяйке.

— Если вечером вернусь, комната будет? — спросил я, уже зная ответ.

Хозяйка фыркнула, даже не поднимая глаз от полотенца, которым протирала стойку:

— Если вернёшься с монетой — место найдём. Без монеты — подумаем.

— Справедливо, — усмехнулся я.

И вышел.

Улица встретила резким переменчивым воздухом — смесью прохлады, дыма и запаха свежего хлеба. Солнце поднялось, но город будто не торопился его замечать: над крышами висела сизая дымка, от кузниц тянуло гарью, по мостовой стелилась утренняя пыль. Камень под ногами ещё влажный после ночи, оставались следы колёс, копыт, сапог.

Я двинулся вниз по улице, туда, где зарабатывают те, кто не боится испачкать руки. Люди спешили по делам: ученики мастерских ругались, таская бочки; торговцы перекликались через дорогу; пара стражников лениво спорила о чём-то, опираясь на копья. Город жил своей жизнью, не обращая на меня внимания.

Через два переулка я заметил здание, выбивающееся из ряда. Каменные стены — крепкие, без лишних украшений. Тяжёлая дубовая дверь. Над ней железный щит, на котором выжжен отпечаток ладони — будто кто-то приложил руку и сжёг её насквозь. Под щитом грубая надпись: «Железная Ладонь».

Я замедлил шаг. Изнутри слышались голоса и звук кружек, но это был не пьяный гомон — скорее напряжённый, рабочий шум. Что-то среднее между казармой и трактиром. Прохожие бросали на дверь короткие взгляды и сразу отворачивались, будто не хотели задерживать взгляд.

Я втянул воздух, прикинул варианты.

— Ну что, Арс… — пробормотал я себе под нос. — Если и искать работу — то начать стоит с чего-нибудь серьёзного.

Гильдия наёмников. Место, где за монету продают не только силу, но и умение молчать. Я поправил ремень, проверил застёжку ножен и толкнул тяжелую дверь.

Внутри пахло железом, потом и жареным мясом. Просторный зал, стены потемневшие от копоти. На одной висела карта, утыканная ножами, на другой — список заказов, от аккуратных свитков до оборванных клочков бумаги. Людей немного: трое у очага толкаются локтями, пара спорит так, будто вот-вот полезут в драку, ещё один чинит ремень прямо на коленях и ворчит себе под нос.

Я сделал пару шагов, давая глазам привыкнуть. Свет бил от очага и редких щелей в ставнях. Над огнём висел котёл — пахло тушёным мясом и дешёвым вином.

За стойкой сидел мужчина лет сорока. Широкие плечи, короткие волосы с проседью, лицо спокойное, будто всё видел. Он лениво окинул меня взглядом с головы до ног — не оценивал, а скорее проверял, не очередной ли бродяга пришёл просить милостыню.

— Новенький, — сказал он, даже не поднимаясь.

— Похоже на то, — ответил я и подошёл к стойке.

Он прищурился, взгляд упал на меч у пояса.

— Солдатом был? Знаешь, как биться?

— Не солдат, — покачал я головой. — Просто из тех, кто выжил там, где другие не смогли.

Его губы дрогнули, а голова чуть наклонилась в бок.

— Подходит, — буркнул он. — Мы тут не спрашиваем, откуда кто пришёл, пока проблем не создаёт. Имя?

— Арс.

— Дарен, смотритель «Ладони». — Он кивнул большим пальцем за спину. — Если умеешь читать и ищешь работу, смотри на доску. Верхние — обычные заказы. Ниже — для тех, кто любит риск. А вот в то, что помечено чёрным углём, не лезь.

— Почему? — спросил я, глядя на тёмные кресты.

— Потому что те, кто туда лезут… — он криво усмехнулся, — …обычно не возвращаются, чтобы рассказать, стоит оно того или нет.

Он сказал это буднично, будто речь о плохой погоде. Но глаза у него стали внимательнее — смотрел уже не на меч, а на меня.

Я кивнул и подошёл к доске заказов. Пожелтевшие листы болтались на гвоздях, будто сами хотели сбежать отсюда. Читаю по очереди:

«Охрана каравана до Тирса». «Зачистка тракта от разбойников». «Сопровождение мага».

Все задания одинаково пахли грязью, пылью и вероятностью умереть ради чужого кошелька. Зато плата приличная — серым шрифтом, но уверенная.

И всё же взгляд зацепился за короткую строчку в самом низу:

«Требуется провожатый. Маршрут: Лаэр — Трэд. Оплата после доставки. Без вопросов.»

Я хмыкнул. Слишком кратко. Слишком... аккуратно.

— Это объявление ещё живое? — спросил я, обернувшись к Дарену.

Он не спешил отвечать. Медленно потянул кружку к себе, отпил, только потом произнёс:

— Висит третий день. Клиент странный, но платит без торга. — Он постучал пальцем по столешнице. — Такие обычно либо бегут от неприятностей, либо ведут их за собой.

— Прелестно, — пробормотал я. — И где этот подарок судьбы?

Дарен лениво кивнул подбородком в сторону окна.

— Там. В сером плаще. Говорит мало, смотрит много. Я бы не взялся за него без запаса удачи в кармане, но ты сам решай.

Я проследил взглядом. У окна действительно сидел человек в сером плаще. Капюшон низко надвинут, руки спрятаны в складках ткани. На столе — полупустая кружка и мешочек. Мешочек выглядел серьёзно, тяжело. Такие не носят сдачу.

— Ладно, — выдохнул я. — Надеюсь, он не кусается.

— Кусается, — отозвался Дарен с ухмылкой. — Но пока что только словами.

— Убедил. Пойду рисковать жизнью ради неизвестного и его мешочка. — ответил я с лёгкой ухмылкой.

— Настоящий наёмник, — кивнул он одобрительно.

Я фыркнул и направился к окну, ощущая, как взгляд сидящего там незнакомца буквально скользит по мне, оценивая шаги, осанку, оружие — всё, что можно прочесть за секунду.

Работа сама себя не найдёт. Иногда надо идти к ней в пасть.

Я подошёл к столу и остановился напротив. Человек в сером плаще сидел неподвижно, будто из дерева вырезан. В тени под капюшоном едва угадывалась линия подбородка, пальцы же выдавали тревогу — он тихо стучал ими о кружку, как по невидимому ритму.

— Присаживайся, — произнёс он, не поднимая головы. Голос хриплый, но уверенный. — Я уж решил, что новички обходят меня стороной.

Я сел, отодвинув край плаща, чтобы рукоять меча была свободна. Он это заметил, едва заметно кивнул, словно проверку прошёл.

— Дарен сказал, ты ищешь провожатого, — начал я.

— Ищу того, кто умеет держать язык за зубами, — ответил он. — С руками тоже желательно, но язык важнее.

— Обычно такие требования бывают у людей, которым есть что скрывать, — сказал я. — И скрывать — не самое приятное.

Он хмыкнул, впервые подняв взгляд. В темноте блеснули спокойные, но уставшие глаза.

— Приятные вещи редко нуждаются в охране, — сказал он. — Но зато за неприятные платят лучше.

Мой взгляд снова упал на мешочек на столе.

— Куда и когда? — спросил я, переходя к делу.

— В Трэд, — коротко ответил он. — Три дня пути, если идти без задержек. По старому тракту. Там передадим… груз. До передачи твоя работа проста: чтобы мы оба дошли живыми.

— Что за груз? — спросил я так, будто вопрос случайный, хотя — самый важный.

Он замер, словно взвешивал, стоит ли говорить хоть слово. Потом тихо, глухо:

— Груз не твой. Не открывай, не спрашивай. Не смотри. Дойдём — получишь всё, что обещано. Даже больше.

— Слишком туманно, — заметил я.

— Зато честно, — отрезал он. — И да, неприятности будут. Я не обещаю лёгкой дороги. Я обещаю плату.

Он сдвинул мешочек чуть ближе ко мне — жест маленький, но вес ощутимый.

— Устроит?

Я на секунду завис. Три дня пути — ерунда. А монеты сейчас важны. Да и надо же с чего-то начинать, прежде чем браться за что-то более серьёзное.

— Ладно, — выдохнул я. — Когда выходим?

Он чуть наклонил голову, будто оценивая, не передумаю ли.

— Сегодня вечером. Западные ворота, сразу как солнце ляжет за холмы. Лучше не тяни.

— Даже если вдруг случится чудо и я опоздаю? — попытался я пошутить.

Он даже не улыбнулся.

— Не случится, — бросил коротко и поднялся, взяв увесистый мешочек с монетами.

Кружку оставил наполовину полной. Прошёл мимо скользящим, тихим шагом, от него повеяло каким то холодом — словно и не человек, а тень, у которой есть свои дела и ноль сантиментов.

— Ну это прекрасно, — пробормотал я. — Первый заказ, и уже загадки.

Дарен, не удостоив меня ни взглядом, вернулся к бумагам. Словно разговор завершился ещё до того, как начался. Я подошёл к доске объявлений, водя пальцем по чужим каракулям, и поймал себя на мысли: «Провожатый без вопросов» звучит так, будто всё просто. А в этом мире за просто так не платят.

На улице было светло и шумно. Город гудел, будто огромный улей. Молотки кузнецов отбивали свой ритм, торговцы перекрикивали друг друга, дети носились между лавками, разбрасывая смех и пыль. Как ни странно, этот хаос действовал успокаивающе.

Я вдохнул поглубже. Если впереди дорога — и, может быть, бой — идти туда голым, кроме меча, идея из разряда «хочу умереть молодым». Меч-то есть, а вот кожа… как была, так и осталась обычной.

Вилтус любил повторять: «В бою живёт тот, кто дольше стоит на ногах». Я тогда смеялся, а сейчас его слова звучали как тонкий намёк сверху: «Парень, сходи-ка купи себе хоть что-то, что не порвётся от злого взгляда».

И будто в ответ на мысль, через пару перекрёстков я заметил вывеску — деревянный щит с выжженной ладонью в перчатке и кривой надписью: «Железный Шов».

— Вот, — усмехнулся я. — Хоть кто-то в этом городе честно пишет, что латы там шьют.

Внутри пахло доброй старой кожей и маслом — густо, как в мастерской, где время идёт по звуку ножей и стуку инструментов. На стенах висели ремни, пояса и броня всех оттенков — от рыжеватой до почти чёрной. Но я не успел поразглядывать — взгляд сам уткнулся в мужика за прилавком.

Лысина блестит, пальцы толстые, в шрамах, как будто их тоже когда-то штопали. Лет пятьдесят, не меньше.

Он поднял голову и коротко кивнул:

— Заходи, путник. Чего надо?

— Кожаную броню, — ответил я. — Простую. Чтобы держала удар.

Он приподнял бровь.

— Удар какой? Кулаком, ножом? Или ты боишься особо образованного идиота с арбалетом?

— От любого, кто решит проверить, насколько я непробиваемый, — пожал я плечами.

— Ха. Нормальный запрос, — буркнул он и убрал в сторону ремень, над которым возился. — Ладно, давай посмотрим, что у меня тут для таких оптимистов.

Он подошёл к стойке и снял с крюка тёмный нагрудник. Не новый, но ухоженный. Кожа бычья, плотная, пропитана жиром. Швы ровные, подкладка сухая, без запаха и сырости — значит, не валялась в подвале рядом с крысами.

— Вот эта, — сказал мастер и перевернул броню, чтобы я видел спину. — Старая служака, но крепкая. Порезы видишь? Это не брак. Это жизнь. А вот заплаты — мои. Держатся лучше, чем родные куски.

— Серьёзно? — я постучал по груди. Материал приятно глухо отозвался. — Почти как плитка.

Мастер хмыкнул, довольный.

— Если тебя из арбалета в упор не встретят — поживёшь. А если встретят… ну, тут уже не броня виновата.

— Беру, — сказал я. — Пока я не передумал и не пошёл искать доспехи для богачей.

— Богачи покупают блеск, — махнул он рукой. — А ты — жизнь. Это честнее.

Он развернул броню ещё раз, показывая пряжки — блестящие от свежего масла.

— Она уже служила пару лет наёмнику из Тьорна, послужит теперь тебе.

— Вижу, что не хлам, — сказал я, проводя пальцами по шву. — Ладно, мастер, давай правду: сколько?

Он ухмыльнулся уголком губ.

— Двенадцать серебряных. И сервильер в придачу, — он кивнул в сторону полки, где сиротливо лежал стальной шлем с парой честных вмятин. — Не красавец, но череп спасает лучше большинства новых побрякушек.

— Прям акция щедрости? — приподнял я бровь.

— Нет, — отрезал он. — Просто вижу, что тебе по дороге ещё сто раз голову сломать попытаются. Хочу, чтобы она хотя бы звучала глухо, когда по ней ударят.

— Забота? Ты меня пугаешь.

— Меня пугает, когда новенькие приходят без мозгов и без шлема, — буркнул мастер. — Так что бери, пока я не передумал и не поднял цену.

Я кивнул на здравое замечание. Предложение было слишком разумным, чтобы спорить, тем более, нужно ценить добросердечность таких мастеров.

Я поднял сервильер — тяжёлый, с плотной шерстяной подкладкой под тканью и ремешком под подбородок. Звенит мало, но уверенно. Видно, выдерживал удары.

— Десять, — сказал я, глядя мастеру прямо в глаза.

— Одиннадцать, — отозвался он без паузы. — И ремни подгоню так, что забудешь, что они существуют.

— Ладно, — кивнул я. — Договорились.

Пока он возился с ремнями, я снова провёл рукой по краю нагрудника. Толстая кожа, добротная выделка. Не шедевр, но точно спасёт от ножа и случайной дурной атаки. Главное — чтобы не сгнила в дождь и не сгорела в пылу боя.

Сервильер сел на голову плотно. Не давил, но ощущение было непривычным — тяжелым, придающим уверенность.

Мастер затянул последнюю пряжку, проверил крепление и хлопнул меня по плечу так, что я едва не качнулся.

— Держится хорошо, — сказал он. — Только не грей возле огня. Кожа скукожится, и будешь выглядеть как высушенный персик.

— Учту, — я поправил ремни и чуть покрутил плечами. — Сидит лучше, чем ожидал.

Монеты упали на стол коротким, цепким звоном. Мастер их ловко сгреб, а я шагнул к двери. Броня тихо поскрипывала на груди — как будто напоминала: «Ты теперь не совсем голый».

На улице шум стоял прежний — гул, крики, запах хлеба, пыль, что липнет куда угодно, лишь бы раздражать. Но теперь я чувствовал себя иначе. Не героем, нет. Просто человеком, у которого есть шанс пережить случайный удар судьбы.

Жара висела над улицами плотным маревом. Даже в тени каменных домов было душно. Лаэр кипел жизнью: спорил, торговался, ругался, смеялся. И среди этого хаоса мне вдруг стало ясно — раз уж я буду в пути около трёх дней, пора подумать о простом: что есть в пути.

Броня есть. Шлем есть. Теперь очередь за провизией.

Я двинулся к рыночной площади. Чем ближе подходил, тем громче становилось: выкрики торговцев, звон весов, стук ножей о доски — будто город решил устроить концерт для всех желающих. Ещё пару поворотов, и рынок раскрылся передо мной — огромный, пёстрый, как лоскутное одеяло, с рядами, тянущимися до самого перекрёстка.

Место гудело, словно улей на жаре. Запахи смешались в тяжёлую волну: дым, пыль, жареное мясо, солод, пот. Люди лезли со всех сторон — кто спорил, кто толкал, кто пытался втюхать что-то в руку, лишь бы я посмотрел. Но я не спешил. Монеты есть, но лучше считать каждый медяк, чем потом думать, зачем это взял.

Начал с хлеба. Простые круглые буханки. Продавщица — сухонькая бабка с мукой на щеках — глянула на меня и заявила:

— Медяк штука. Тёплые, только из печи.

— Две, — сказал я и получил кошель, вес которого стал ощутимо тяжелее из-за кучи меди.

Следующим шло мясо. Вяленое, тёмно-красное, висело под навесом плотными рядами. Запах сильный, жирный, не тот, конечно, что ели паладины… эх, то вообще другая история, и не здесь. Торговец — коренастый мужик с золотым зубом — поймал мой взгляд и тут же оживился.

— Путник? — На дорогу берёшь? — уточнил он.

— Ага. Сколько?

— Семь медяков за кусок.

— Давай два.

Он кивнул, будто мы совершили сделку века.

У соседки взял кусок жёлтого сыра за шесть медяков. Плотный, с запахом специй — то, что надо в жару, когда еда липнет ко рту. Пара горстей сушёных яблок — медяк за горсть. Чтобы не жевать пыль, а что-то похожее на вкус.

На последнем прилавке нашёл мешочек крупы и небольшой мешочек соли. За всё — двадцать медяков. Соль попросил немного добавить.

— Дорога длинная, — сказал я. — Запас не помешает.

— Знаю, — кивнул торговец и всыпал лишний щепотку. — Только не растрать зря.

Я забросил покупки в суму. Вес ощутимо вырос — и это был приятный вес. Вес сытой дороги, а не пустого кошеля.

Теперь, по крайней мере, я мог идти, не думая о том, чем забить желудок и как в бою хватать воздух пересохшим ртом.

Флягу наполнил у колодца — вода холодная, свежая, будто только что вытащили из ледника. Затянул пробку, дёрнул ремень на поясе — всё сидит, ничего не болтается.

Прикинул расходы. Ушло меньше половины серебряной — терпимо. Запас на четыре, может, пять дней, если не жрать как оголодавший зверь. Хлеб, мясо, сыр, крупа, немного соли, минимум, но самый нужный.

Толпа на рынке продолжала гудеть, ругаться, смеяться, будто пыталась перекричать сама себя. Меня этот шум уже вымотал. Я уложил покупки в мешок, потуже стянул лямку и выбрался обратно на улицу.

Оставалось одно — дождаться вечера. И уже тогда начинать путь.

Глава 20. Новые неприятности.

Я нашёл укромный уголок между лавкой кожевника и пустым складом — тень, прохлада, никто не видит что делаю и не полезет с вопросами. Сел на перевёрнутый бочонок, чувствуя, как под бронёй зудит кожа. Делать всё равно нечего… значит, пора взглянуть, что именно Вилтус мне передал.

Достал мешок, развязал узел. Внутри — три книги: тёмные, тяжёлые, пахнут пылью и сухими травами. Первая — «Основы потоков и контуров». Вторая — сборник схем. Третья — явно его собственные записи, корявый почерк узнавался сразу.

Я открыл «Основы», ткнул пальцем в случайную страницу. Слова расплылись — пришлось моргнуть, отгоняя усталость. Потом… внезапно будто что-то щёлкнуло в голове.

Строка вспыхнула пониманием — не из книги. Это было моё. Или, точнее, то, что окультист мне в голову всунул. Знание всплыло само, как будто кто-то тихо подтолкнул изнутри.

Я нахмурился, попробовал ещё. Ещё один абзац — ещё один мягкий щелчок. Я читал, а информация вставала на место сама, соединяясь с текстом без усилий. Не больно, не резким наплывом — скорее как пазлы, которые наконец нашли правильный угол.

Странное чувство. Не то чтобы приятное… но почти.

Я пролистал несколько страниц. Внутри поднялось что-то тяжёлое, тягучее — как туман, где уже есть ответы, но я ещё не успел спросить вопросы.

Хм. Полезно, значит. Ну и чёрт с ним — пока голова не взрывается, можно продолжать.

Листая страницы, я вспомнил о втором свёртке — том самом, который Вилтус сунул мне уже перед уходом. Слишком быстро, словно не хотел объяснять, что внутри.

Я достал его из мешка. Серая ткань, самая обычная. Развязал.

Внутри лежали две книги. Первая — толстая, потёртая, кожаная. Вторая… сразу выбивалась из всего, что я видел раньше.

Тонкая. Чёрная. Будто кожу пропитали маслом и чем-то ещё, неприятным. На корешке — символы, острые, как царапины когтей. Я открыл наугад. Сделал вдох. Ошибся.

Язык был чужим. Буквы будто расплывались, менялись, но чем дольше я смотрел, тем отчётливее понимал смысл. Не глазами — головой. Будто кто-то шептал мне прямо в череп.

На третьей странице — заголовок. Я не читал его. Он просто возник у меня в мыслях сам собой, как чужая память:

«О культе демонов».

Меня словно изнутри обдало холодом. Горло пересохло.

Вот дерьмо.

Это была та самая книга. Та, что давали мне окультисты. Теперь она лежала у меня на коленях, и от одного прикосновения к страницам пальцы будто леденели.

— Вилтус… что ты творишь… — выдохнул я.

Зачем паладину держать такое? И зачем отдавать мне?

Я перевёл взгляд на рисунок — круг, руны, линии, переплетённые как паутина. В ту же секунду внутри что-то дёрнулось. Нечто из влитых мне знаний откликнулось, узнало схему, словно давно ждало сигнала.

Не понравилось мне это. Совсем не понравилось.

Я резко захлопнул книгу.

Хватит. На сейчас — точно хватит.

Но мысли уже побежали сами. Если это действительно та самая книга… значит, часть «влитых» в меня воспоминаний — оттуда. Не просто магия. Память. Чужая. И она сидит у меня в голове.

По коже пробежал холодок.

Любопытство, конечно, никуда не делось — зудело, как заноза. Я оглянулся: никто ли не таращится? Мимо проходили люди, кто-то косился лениво, не задерживаясь. Хорошо, что я спрятался в тени, а не устроился прямо посреди улицы.

Я снова посмотрел на чёрную книгу — осторожно, будто она могла шевельнуться. Если она действительно та… значит, это не просто записи о культах. Это пособие охотника. Настоящая методичка, которую окультисты дали мне ещё тогда — и я, забитый страхом, даже не вспомнил. Возможно я бы тогда не попался в ловушку.

Теперь же всё складывалось слишком легко.

Эта книга — не просто про демонов. Она учит, как искать тех, кто им служит. Как узнавать знаки. Как читать круги и ритуалы. Как ломать их влияние.

Забавно. Враги дали инструмент против ещё больших врагов.

Я осторожно пролистнул несколько страниц. Не задерживаясь на символах — от них тянуло каким-то влажным холодом. Внутри — схемы кругов, руны, заметки. На одних страницах почерк ровный, аккуратный. На других — кривой, нервный, будто писавший дрожал или торопился.

Я почувствовал, как внутри что-то тихо шевельнулось — знакомое, из тех «воспоминаний», что мне вложили. Оно откликалось на символы.

И это пугало больше всего.

Но вот что странно: чем больше я смотрел, тем яснее понимал смысл. Не всё, но кусками — словно кто-то заранее натянул на мой мозг сетку, чтобы эти знания туда легли.

Источник отозвался глухо, будто подтверждая догадку.

Он втянул часть того, что мне влили в клетке. И теперь… всё это всплывает.

Я осторожно пролистнул раздел с пометкой «Полевые признаки». Там были зарубки, символы, даже рисунки следов. Некоторые — вполне похожи на те, что мы видели в лесу… если приглядеться.

По спине пробежал неприятный холодок.

— Ну и денёк, — пробормотал я, захлопывая книгу. — Только в город пришёл, а уже сижу, читаю пособие по охоте на демонопоклонников… Отлично. Просто отлично.

Я убрал чёрную книгу обратно в мешок — сейчас не время. Она будто холодом тянула к себе, давила на виски одним своим видом. Пусть полежит. Сейчас важнее разобраться с тем, что дал Вилтус первым свёртком.

Я достал «Основы потоков и мано-каналов». Тяжёлая, обложка шершаво ложится в ладонь. Страницы пожелтели по краям, но текст читается отчётливо — хороший почерк, уверенный, аккуратный. Видно, автор был педантом. Мне это нравилось: порядок в книге помогает наводить порядок в голове.

Раскрыл её, и знакомые термины будто сами начали всплывать из глубины памяти. «Источник», «развитие ядра», «ощущения потоков», «контроль маны» — простые вещи, базовые, но когда читаю их сейчас, понимаю: я уже это знал. Где-то там, внутри, как будто лежат запечатанные ящики со схематичными объяснениями, и стоит увидеть правильное слово — крышка приоткрывается.

Книга объясняла всё медленно, простыми примерами: как чувствовать своё состояние, как контролировать силу, как не путать усталость тела с усталостью источника, как правильно «чувствовать» движение, а не пытаться управлять им грубо.

Никаких приёмов, никаких боевых техник — это не учебник мага, а азбука. Но азбука — нужная. Я читал, и внутри будто всё разглаживалось, вставало на место.

Иногда строчки будто цепляли что-то в памяти — лёгкое, почти невесомое ощущение. Не картинки, не воспоминания, а… знакомость.

Я дочитал до середины главы, глаза уже начали уставать, и поймал себя на том, что хочу продолжать. Хоть всю ночь.

Но впереди работа. Вечер уже на подходе. Я закрыл книгу, провёл пальцами по обложке. Читать бы ещё… но придётся оставить на потом.

Собрал всё в мешок, перекинул через плечо и выдохнул:

— Ладно. Хватит на сегодня. Пора.

Я поднялся, плечи затекли — сидеть так долго, согнувшись над книгами, идея так себе. Пыльный бочонок хрустнул подо мной, когда я выбрался из узкого прохода. Улица уже потемнела, тени вытянулись, будто город сам подталкивал меня к воротам.

Лаэр шумел — по-вечернему лениво. Где-то гремели бочки, трактиры выдыхали запах жареного мяса, мимо прошла девчонка с корзиной яблок, бросила короткий взгляд на мою броню и отвернулась.

Западные ворота были недалеко. Я шёл и чувствовал, как мозг ещё звенит от чтения — не боль, скорее приятная перегрузка. Словно кто-то внутри шептал: «Давай ещё…»

Но времени сейчас нет. Работа ждёт.

У ворот уже немного сгущался сумрак, фонари не зажгли — видимо, экономят. Дорога дальше лежала между двумя холмами, туман тонкой полосой стелился по земле. Ужасно атмосферно… и подозрительно.

Я остановился, огляделся. Мужчина в плаще — он сидел на каменном блоке у самой стены, будто не шевелился всё это время. Капюшон низко, руки в рукавах, мешочек с монетами на коленях.

— Пришёл, — сказал он, не поднимая головы.

— Не люблю опаздывать, — ответил я, подходя ближе.

Он медленно встал. Двигался мягко, точно — ни одного лишнего движения. Это вызывает некоторые опасения. Такие люди не простые торговцы.

— Готов? — спросил он.

— Готов, — кивнул я, хотя внутри всё ещё висел лёгкий холодок от книги по культу.

Он бросил короткий взгляд на мой меч, на броню, будто ставил галочки: оружие есть — годится. Силы есть — тоже ладно.

— Тогда выходим сейчас же. Пока ночь не стала слишком тёмной.

Я хмыкнул:

— Я думал, в темноте тебе будет привычнее.

Он замер на секунду. Лишь на секунду. Но заметно.

— Привычнее — не значит безопаснее, — тихо ответил он. — Идём.

Он свернул к тракту, и я последовал за ним.

Что ж… первая работа началась. И, судя по всему, простой прогулкой она точно не будет.

Мы вышли за ворота, и город сразу остался позади — будто кто-то опустил плотную ткань между мной и шумом, жаром, грязью Лаэра. Впереди тянулась просёлочная дорога, уходящая в полутёмные холмы. С каждой минутой сумерки выцветали в настоящую ночь.

Пару минут мы шли молча. Нэр шагал чуть впереди, будто слышал дорогу лучше, чем видел. Я же краем глаза следил за каждым кустом — после книги про культ демонов я стал немного дерганым.

— Слушай, — сказал я, догоняя его, — я, конечно, люблю таинственность, но имя бы всё-таки пригодилось. В бою не удобно кричать «эй, мужик, пригнись».

Он чуть повернул голову.

— Нэрис, — коротко ответил он. — Можно Нэр.

— Арс, — напомнил я.

— Знаю, — кивнул он. И, будто прочитав мои мысли, добавил: — Ты идёшь тихо. Это хорошо.

— Это не талант, — фыркнул я. — Просто не люблю шуметь.

Он усмехнулся еле заметно — тенью под капюшоном.

Мы двинулись дальше. Лес сгущался, воздух стал прохладнее. Из чащи тянуло сыростью и чем-то звериным. Пару раз я слышал хруст сухих веток — не крупный зверь, но и не птица.

Минут через двадцать заметил свежие следы у края дороги — глубокие, широкие. Я присел, взглянул ближе.

— Вроде кабан. Совсем недавно был тут.

— Обойдёт, — спокойно сказал Нэр.

— Если не из тех, что любят нападать на всё живое, — пробормотал я.

Он не ответил. И это немного напрягало.

Мы шли дальше, и дорога постепенно превращалась в серую ленту между двух стен леса. Нэр двигался уверенно, будто видел в темноте лучше меня. Я же то и дело ловил звуки: треск ветки справа, шорох листвы слева — мелочь, но в ночи любая мелочь кажется угрозой.

Кабаньи следы встречались ещё пару раз. Судя по углублениям, зверь был крупный. Они обычно не нападают… обычно. Но «обычно» — не слово, на которое я люблю полагаться.

Книга в мешке упиралась в спину — как будто напоминала, что теперь знания сами будут всплывать, стоит мне зацепиться глазом за нужное слово или схему. Хорошо это или плохо — разберёмся позже.

Нэр остановился первым. Я чуть не врезался в него.

— Слышал? — спросил он тихо.

Я замер. Ветер слабый. Лес почти не дышит. И только потом — еле слышный, короткий всхлип, будто кто-то резко втянул воздух.

Не зверь. Человек.

Слева, метрах в тридцати.

— Обходим? — шепнул я.

— Нет. Пусть думают, что мы их не заметили, — так же тихо ответил Нэр. — Держи руку на мече, но не вынимай.

Значит, и он слышит отлично… или привык к таким дорогам. Мы двинулись дальше, но уже внимательнее. Шаг за шагом, будто под ногами не дорога, а хрупкое стекло.

Следующий звук пришёл спустя пару минут — лёгкий глухой удар. Камень, брошенный куда-то в темноту. Проверка. Нас.

— Нас преследуют, — тихо сказал я, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Да. Но нападать будут позже. На привале. — Нэр говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Разбойники любят, когда путник устал и расслаблен.

Я поморщился.

— Не приятная перспектива.

— Ты же сам взялся за эту работу, — напомнил он ровно.

И это было честно.

Мы шли ещё минут десять, пока лес не начал редеть, а дорога не вывела к небольшой поляне. В центре — упавшее дерево, слева — ручей, еле слышно журчащий в камнях. Отличное место для привала… и для засады.

Нэр остановился, огляделся, поднял лапник с земли, будто проверял влажность.

— Тут. Остановимся на час.

Я кивнул и сразу занял место спиной к стволу упавшего дерева — так обзор лучше, и мертвую зону меньше держать.

Разбойники сейчас, наверняка, уже лежат в темноте и ждут. Ну что ж… пусть ждут. Мы тоже подождём.

Я присел к стволу, поправил меч, чтобы рука падала на рукоять без задержки. Нэр устроился чуть поодаль, раздвинул сухие ветки, будто собирался разжечь крошечный костёр, но так и не зажёг — просто смотрел на землю, на линии, которые я даже не замечаю.

Тишина давила. Если уж нам всё равно сидеть и слушать лес, то почему бы не вытянуть из него хоть что-то полезное?

— Слушай, Нэр, — тихо сказал я, не глядя прямо на него, — ты сказал, что разбойники нападут позже. Будто знаешь, как они думают.

Он не ответил сразу. Пальцами медленно провёл по земле, будто чертя что-то для себя.

— Опыт, — наконец произнёс он. — Ошибки учат.

— Жизнь учит разному, — хмыкнул я. — Но не каждый гуляющий по тракту так уверенно говорит, когда именно нас попытаются ограбить.

Он чуть повернул голову, почти незаметно.

Хорошо. Зацепило.

— Ты не обычный торговец, — продолжил я. — Ты двигаешься... как воин что ли.

Он слегка напрягся — я почувствовал, но виду не подал.

— Арс, — сказал он спокойно, — не задавай вопросов, на которые лучше не знать ответ.

— Это как раз те вопросы, которые нужно знать, если мы вдвоём ночью сидим посреди леса, а вокруг бродят люди с ножами, — ответил я таким же ровным тоном. — Мне важно понимать, кто рядом со мной. Не из любопытства. Из расчёта.

Он молчал ещё пару ударов сердца. Лес вокруг будто прислушивался.

Потом Нэр тихо вздохнул — устало, будто понял, что молчание всё равно уже ничего не скрывает.

— Я артефактор, — сказал он наконец. — Настоящий. Не подмастерье. Работаю на заказчиков, которым нужно не блестяшки для украшений, а защита. Серьёзная. Магическая. От тех, кто умеет убивать.

Он поднял взгляд.

— И люди, что за нами идут… не первые, кто хотел забрать то, что я ношу.

Я медленно кивнул.

— Вот видишь. Ничего страшного не произошло. Просто сказал правду.

— Правда иногда хуже лжи, — тихо заметил он.

— Когда не знаешь — да, — ответил я. — А я знаю. Теперь мне проще рассчитывать, как держать оборону, если всё начнётся.

Он всмотрелся в меня дольше обычного — будто оценивал, не играю ли я роль.

Потом коротко кивнул:

— Хорошо. Тогда и ты знай: если они нападут, целью будешь не ты.

— Понял, — усмехнулся я. — Но если что, я в стороне стоять не собираюсь.

— Я на это и рассчитываю, — так же тихо сказал Нэр.

Лес вокруг снова замолчал. Но теперь тишина давила меньше.

Теперь мы были хотя бы немного честнее друг с другом.

Нэр снова опустил голову, будто слушал не лес — что-то своё, внутреннее. А я перевёл взгляд в сторону темноты. Там, где хрустели ветки минуту назад, не было видно ни черта, но ощущение, что нас ждут, не исчезало.

— Сколько их? — спросил я тихо.

— Четверо, — ответил он сразу. — Двое слева. Один сзади. И тот, что бросил камень, теперь впереди. Он любит нападать первым.

У меня по спине пробежал холодок.

— Ты их видел?

— Нет. Слышал. И почувствовал. — Он говорил спокойно, как будто перечислял цены на зерно. — Один тяжёлый шаг — каблук. Второй — лёгкая нога, почти бесшумная. Сзади — тот, кто устал. Дышит громче. И тот, что впереди, перетаптывался… долго. Он нервничает. Такие всегда лезут первыми.

Ну охренеть. Вот тебе и «артефактор».

Я усмехнулся.

— Ладно. Тогда нам нужно их обмануть. Или хотя бы сделать вид, что мы расслаблены.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы они расслабились тоже. Нападают смелее, если думают, что добыча простая. А чем увереннее они лезут — тем быстрее ошибаются.

Нэр задумался. Потом кивнул.

— Хороший план.

— Я знаю, — фыркнул я. — Ты только делай вид, что занят. Покопайся в сумке или… не знаю, делай что нибудь обыденное.

Он послушно наклонился, достал из сумки какую-то кожаную ленту и начал её перебирать, будто проверял плотность.

Я же выглядел так, будто просто сижу и слушаю лес. Рука на мече — но не очевидно. Полу-расслабленная, как будто я всего лишь держу равновесие.

Темнота вокруг будто сгустилась. Даже ветер стих.

Тишина… но тяжёлая. Не естественная. Такая бывает только перед нападением.

Я закрыл глаза на секунду, чтобы выровнять дыхание.

Пусть подойдут ближе.

Пусть поверят, что мы — лёгкая добыча.

Первый шаг — мягкий, почти не слышный. Слева.

Второй — сзади. Тяжёлый. Мужик большой, значит. Может быть самый опасный.

Нэр шепнул еле слышно:

— Через минуту.

— Я знаю.

Третий шаг впереди. Этот нервный. Он не выдержал. Лезет первым.

И тут — тихий свист.

Стрела.

Я рванулся в сторону одновременно с тем, как Нэр бросился на землю, будто знал заранее. Стрела прошла точно там, где секунду назад была его голова, и вонзилась в ствол упавшего дерева.

— Началось, — процедил я, обнажая меч.

И лес будто взорвался.

Стрела ударила в ствол, и я дёрнулся не столько от опасности, сколько от звука — резкий, будто плёткой щёлкнули прямо рядом с ухом.

Вот мать их… Ублюдки.

Разбойники вышли из теней почти одновременно.

Один — слева, в кожаной жилетке, с ножом. Второй — спереди, с дубинкой. Третий — из кустов справа, с коротким мечом. Тот, что сзади… его пока не видно. И это пугало сильнее всех остальных.

Колени у меня дрогнули. Сердце колотилось так, будто пыталось пробить броню. Я сжал рукоять меча, но не выставил клинок сильно вперёд — руки тряслись, и показывать это было плохой идеей.

Слева первый пошёл в обход — хотел ударить под углом, как делают те, кто привык охотиться на одиноких путников.

Я сделал шаг назад, инстинктивно, почти прыжком. Ещё подальше, чтобы не дать ему подлезть под локоть.

Он хмыкнул:

— Испугался, малыш? Не бойся. Это быстро закончится.

Чтоб тебя…

Нэр поднялся из травы мягко, как зверь. Уже в руках у него блеснула короткая кинжала-подобная штуковина — не меч, не нож… что-то вроде обоюдоострого шипа. Не похоже на оружие простого путника.

Трое двинулись почти одновременно.

Я сделал то, что умел: ушёл назад, не лезть вперёд. Пусть они подойдут сами.

Первый разбойник, тот с ножом, метнулся быстро. Слишком быстро — люди так не должны двигаться в ночи. Я дёрнулся в сторону, выставив меч почти вслепую. Клинок прошёл мимо, но лезвие ножа лишь чиркнуло по краю моей брони..

— Стоять, сука! — рявкнул он.

Как будто я собирался слушаться его.

Я снова отступил, заставляя его вытягивать шаги на неровной земле. Один раз он чуть не споткнулся о корягу — я этого не ждал и тупо замер, пока он сам не выругался.

Хорошо, не профессионал. Просто наглый.

Спереди тот, что с дубинкой, уже заносил удар. На миг я увидел, как массивное оружие сверкает в воздухе. Инстинкты взвыли, но тело сработало раньше — я поднырнул в сторону, и дубинка пролетела мимо, ударив по стволу упавшего дерева так, что кора посыпалась как пыль.

— Да что за… стой ты! — выкрикнул он.

А я уже катился по земле, чувствуя, как плечом больно ударился обо что то твёрдое.

Справа раздался короткий звук — как будто кто-то выдохнул со стоном. Обернулся — Нэр воткнул свой шип-кинжал прямо под ребра коротко-мечнику. Чисто, без звука, будто резал ткань. Тот рухнул, даже не успев вскрикнуть.

Охренеть…

Но времени смотреть не было.

Сзади наконец появился четвёртый. И сразу пошёл на меня — большой, широкоплечий, с топором наперевес. Его шаги я почувствовал кожей. Он не прятался. Он шёл убивать.

— Парень! — крикнул Нэр.

И в этот миг я понял: если этот здоровяк дойдёт, он разорвёт меня одним ударом.

Я поднялся рывком. Не уверенно — скорее отчаянно. И выставил меч. Руки дрожали, дыхание рвалось.

Тяжёлый разбойник усмехнулся:

— Меч держать умеешь? Да брось. Видно же — новичок. Сейчас быстро…

Он замахнулся.

И именно в этот момент камень под его ногой провернулся.

Самый простой, самый обычный осколок. Он наступил неудачно — и сделал полшага, чтобы удержать равновесие.

И этого хватило.

Я ударил.

Не мастерски. Не красиво. Просто ткнул вперёд всем телом, сжав глаза почти до щелочек и держа рукоять мёртвой хваткой. Острие прошло сбоку от его рёбер, вошло неглубоко, но достаточно, чтобы он вскрикнул и отшатнулся. Я сам отскочил назад.

— Да чтоб тебя, сопляк!.. — он схватился за бок, но топора не выронил.

Слева первый разбойник уже снова на меня шёл — зубы стиснуты, глаза злобные.

Нэр оказался рядом прежде, чем я успел вдохнуть. Его лезвие мелькнуло в ночи — и ножник рухнул на бок, хватая воздух ртом, как рыба.

Второй, с дубинкой, посмотрел на нас, потом на своего тяжёлого товарища… и дрогнул. Храбрость испарилась так же быстро, как появилась.

— Н-ну его… — выдохнул он и метнулся в лес.

Тяжёлый же… наоборот, взревел, будто кабан, и поднял топор двумя руками.

— УБЬЮ!

Я отступил, но пятки упёрлись в корни дерева. Он шёл как каток, ярость теперь глушила боль. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять — я не успеваю.

И в ту секунду, когда лезвие топора сорвалось вниз, Нэр шагнул ему навстречу.

Не прыгнул. Не кинулся. Просто шагнул.

Шип в его руке блеснул в темноте — и погас внутри горла разбойника.

Тот захрипел, выронил топор и рухнул тяжело, словно мешок с мясом.

Тишина вернулась почти сразу.

Руки дрожат так, будто я держал меч час, а не несколько минут.

Глава 21. Ночная дорога.

Я выдохнул наконец ровнее, рука на мече перестала дрожать так сильно. По телу всё ещё гуляла дрожь — не от боли, а от выброса адреналина. Броня приятно холодила грудь. Разбойник чиркнул по ней пару раз, но кожа выдержала.

— Ты не ранен? — спросил Нэр спокойно.

— Да, — выдохнул я. — Цел. Броня спасла. — Я провёл ладонью по нагруднику.

— Хорошо, — кивнул он. — Я видел, что удары пришлись по доспеху. Повезло, что у тебя качественная кожа. Дешёвая бы порвалась.

Я хмыкнул.

— Значит… спасибо мне что не пожалел монеты.

Он чуть склонил голову — что-то вроде холодного, но честного одобрения.

Я сел на поваленное дерево, чувствуя, как наконец отпускает напряжение.

— Неплохо, — сказал Нэр, убирая клинок в ножны. — Для того, кто не привык к бою с людьми.

— Это мягко сказано, — фыркнул я. — Я думал, они меня сейчас порежут как бумагу…

— Но не порезали, — спокойно заметил он. — Ты держался. И броня помогла.

— Ну… спасибо, что добил тех, кто хотел меня «прикончить», — сказал я, кивнув в сторону мертвых.

— Понял, — ответил он так ровно, будто мы говорили о погоде.

Он отошёл на пару шагов, присел рядом с телом громилы — не обыскивать, просто проверить. Провёл пальцами по земле, по сапогам, по рукояти топора. Как будто что-то сверял.

Я, отдышавшись, спросил:

— Что смотришь?

— Улики, — ответил он, не поднимая головы. — Бывают группы, что действуют не по собственной инициативе.

— Хочешь сказать, их могли нанять? — я нахмурился.

Он поднялся.

— Вряд ли. Эти… бедные. Но осторожность не помешает.

Мы отошли от тел, вернувшись к дороге. Я шёл увереннее — когда понимаешь, что цел, восстанавливаться проще. Броня тихо поскрипывала, напоминая, что сегодня она сделала свою работу на отлично.

Несколько минут мы просто шли. Тишина снова стала настоящей, лесной, а не напряжённой.

В какой-то момент я спросил:

— Так это… всегда так? Ночные леса, засады, внезапные стрелы?

— Нет, — ответил он спокойно. — Сегодня было хуже обычного.

— Вот блин… — выдохнул я. — А я думал, это стандартный «пакет приключений».

— В обычных ситуациях люди чаще пугают, чем нападают, — уточнил он. — Но ты быстро среагировал.

Я коснулся нагрудника снова. И сейчас казался лучшим вложением денег в моей жизни.

— Слушай… — начал я тихо. — Я же… ну… не боец. Совсем. Если дальше будет что-то… опаснее…

Он остановился, посмотрел на меня через тень капюшона.

— Арс. Ты справился. Без ран. Ты делал всё правильно — отступал вовремя, не лез на рожон. Для того, кто не привык к бою с людьми — это уже отлично.

Я отвёл взгляд. От похвалы становилось неловко. Но… приятно.

— Я не рассчитывал, что ты защитишь меня, — продолжил он. — Но рассчитывал, что ты будешь держаться рядом. И отвлекать на себя большую часть разбойников.

Мы двинулись дальше, лес всё больше отступал.

— Дойдём до ручья, — сказал Нэр. — Там отдохнём. Чуть-чуть.

— в этот раз без компании разбойников? — спросил я с надеждой.

Он тихо усмехнулся.

— Надеюсь. Сюрпризы могут поджидать везде.

— Без сюрпризов обойдусь, пусть другим достаются, — проворчал я.

Но внутри… внутри я чувствовал себя спокойнее. Увереннее. Броня спасла — да. Но стрела пролетела опасно близко, нужно быть осторожнее.

И это… чертовски важно.

Мы шли дальше, шаги постепенно выравнивались, дыхание становилось спокойнее. Источник внутри меня затихал — словно после боя тоже отдышался. Он помог, я чувствовал это: были быстрее движения, лучше работала реакция, ноги сами находили устойчивую опору. Своё участие он проявлял тихо, без вспышек. И хорошо.

Я первым нарушил тишину:

— Слушай, Нэр… можно вопрос?

— Можно, — отозвался он ровно.

— Ты же артефактор, — я махнул рукой. — Ты их создаёшь… Значит, должен пользоваться ими постоянно. А я за всё время… ни разу не видел, чтобы ты хоть один применил. Почему?

Он чуть повернул голову. Не так, как раньше — без раздражения. Скорее оценивающе.

— Ты видел, — спокойно сказал он.

— Не-а, — я хмыкнул. — Я видел тебя. Без вспышек, без сияния, без фокусов.

Нэр остановился на секунду — поправил ремень сумки, проверил, застёгнута ли пряжка. Обычный жест… но явно чтобы выиграть пару мгновений.

— Не все действия артефактов заметны, — наконец произнёс он. — Хорошие вещи не кричат о себе.

— Эм… это как? — спросил я, чуть нахмурившись. — Ты хочешь сказать, что… они работают, а я просто не вижу?

— Именно, — кивнул он, снова двигаясь вперёд. — В бою главное — чтобы артефакт помог, а не чтобы все вокруг понимали, чем именно он помог. А раскрывать детали… — он чуть усмехнулся, но без веселья. — Не в моих правилах.

— Даже мне? — уточнил я.

— Даже тебе.

Я фыркнул, но не зло:

— Ладно, ладно… не моё дело. Просто интересно. Если радом с тобой идти — надо понимать, чего ожидать.

Он задумался. Настоящий, короткий, честный момент раздумья.

— Ожидай нужного, — сказал он тихо. — Если рядом опасность — ты об этом узнаешь. И я тоже. Этого достаточно.

— Понятно, — кивнул я, подмечая его формулировку. Туманно… но внятно.

Мы снова пошли молча. Лес уже не шумел, только редкие капли падали с веток. Идти стало легче, понятнее кого сопровождаю.

Я коснулся пальцами своей брони. Источник внутри меня всё ещё тихо покачивался, словно прислушиваясь к каждому шагу. Он тоже уже успокоился, выровнял свой ритм.

Мы шли всё глубже в темноту, и вскоре тьма стала настоящей — плотной, как мокрая ткань. Я уже видел только силуэт Нэра, идущий впереди.

Он остановился, сунул руку под плащ — и что-то тихо щёлкнуло. В ладони вспыхнул ровный холодный свет. Магический фонарик. Маленький, удобный, абсолютно бесшумный.

— Удобно, — пробормотал я. — А раньше достать нельзя было?

— Во время боя лишний свет делает нас мишенью, — спокойно ответил он.

Свет фонарика разрезал тьму узким коридором. Через пару минут мы услышали плеск — невысокий ручей прятался между корягами.

Мы остановились. Нэр поставил сумку на камень, я присел напротив — ноги немного гудели.

Пока он открывал флягу, я спросил:

— Слушай, Нэр… твоя профессия. Артефактор — это ты прям так… с рождения? Или учился? Как вообще это работает?

Он посмотрел на меня внимательнее. Тени от фонарика скользили по его капюшону.

— Учился, — сказал он. — Долго.

Я сглотнул, потом выдохнул. Это был подходящий момент.

— Я… — я поднял ладонь, сосредоточился. Внутри источника что-то дрогнуло — и над кожей вспыхнула едва заметная искра. — Тоже кое-что могу. Немного. Совсем чуть. Но… могу.

Нэр не удивился. Только кивнул.

— Значит, хочешь учиться?

— Хочу, — сказал я ровно. — Чему угодно. Любому пустяку. Лишь бы начать.

Нэр смотрел на мою ладонь долго. Не так, будто оценивает силу — скорее, будто решает, стоит ли вообще начинать учить.

Я погасил искру. Она и так была слабенькой, но всё равно слегка нагрела кожу.

— Ну? — спросил я. — Можно хотя бы делать вид, что думаешь?

— Я думаю, — спокойно сказал он.

Он сел на корягу, поставил фонарик между нами так, чтобы свет бил вниз. Лицо всё равно оставалось наполовину скрытым тенью.

— Ты способный, — произнёс он безэмоционально. — Но учить тебя я не буду.

Я моргнул.

— Даже немного?

— Даже немного.

Мне захотелось выругаться, но я удержался и просто выдохнул сквозь зубы:

— Почему? Я чем-то не подхожу? Или ты… я не знаю… к каким то магам плохо относишься?

— Нет, — ответил он. — Дело не в тебе. Дело во мне.

Пауза была тяжёлая, как мокрый камень.

— Любое обучение — ответственность, — сказал Нэр. — А я не беру учеников. Никогда. И не собираюсь.

— Ты же видишь, что мне это нужно, — проворчал я. — Я… не прошу секретов Гильдии. Просто направление.

Он покачал головой.

— Если начну, придётся продолжать. А я этого не хочу.

— Ладно… — буркнул я, опуская взгляд на воду. Колено дёрнулось нервно, раздражение пробилось. Но не злость. Скорее… досада.

Нэр добавил тише:

— Но я не сказал, что ты не найдёшь учителя. Просто… не меня.

— Понятно, — буркнул я. — Найду кого-нибудь…

Он никак не отреагировал — только бросил в костровище ветку. Мы ещё не разожгли огня, но жест был привычкой, размышлением в движении.

Я поднял взгляд.

Внутри всё ещё было неприятное, колкое чувство… но вместе с ним — странное спокойствие.

Я поднялся, отряхнул ладони и вернулся к своему мешку. В животе неприятно тянуло от голода, который я весь бой игнорировал.

Нэр, уже выкладывая на камень вяленое мясо и кусок тёмного хлеба.

Полчаса привала были как глоток нормальной жизни: хруст хлеба, жёсткое, солёное мясо, вода из ручья — холодная, почти ледяная.

— На голодный желудок много не навоюешь, — буркнул я, отпивая ещё раз.

— Хорошая поговорка, — сухо заметил Нэр.

Он поднялся и кивнул мне двигаться.

Когда мы вернулись на тропу и пошли дальше, я уже чувствовал себя намного увереннее. Отказ Нэра… да, неприятно, но не критично. У меня были книги. Были знания, которые я получил от культиста. Мне нужно их вспомнить, собрать по кускам, выровнять в голове. Практику я смогу подтянуть позже.

Поэтому я и спросил спокойно:

— Всё-таки… почему не хочешь учить? Это не из-за того, что я «неопытный», да?

Нэр шёл чуть впереди, свет от магического фонарика ложился на тропу ровным кругом. Он ответил не сразу — будто подбирал точные слова.

— У тебя необычный источник, — сказал он наконец. — И это может осложнить обучение. Особенно неосторожное.

— То есть ты боишься, что я что-то не так сделаю? — уточнил я.

— Скорее наоборот, — спокойно сказал он. — Что я могу сделать не так. Ты держишься ровно. Но учить тому, в чём я не уверен… не возьмусь.

Это прозвучало честно. Без ухода от ответа, без высокомерия.

— Ладно, — кивнул я. — Понимаю.

Не хочет, ну и ладно. Учитель найдётся позже, если потребуется. Сейчас у меня своих знаний хватит на первое время.

Мы шли дальше уже в молчании. Тропа становилась уже, корни под ногами цеплялись за сапоги, воздух сырел. Нэр шёл чуть впереди, свет фонарика выхватывал из темноты бледные полосы коры и редкие кусты.

Я же занялся своим: поднял левую ладонь и медленно собрал в ней огонёк. Маленький, спокойный, почти ровный. Как свеча. Это убирало лишние мысли.

Нэр бросил короткий взгляд, словно проверял, не делаю ли чего лишнего… и глаза его едва заметно сузились.

— Держи подальше от сухих веток и травы, — сказал он ровно.

— Да знаю я, — буркнул я.

Я продолжал идти, глядя на пламя. Оно послушно мерцало, не пытаясь вырваться. Всё было спокойно… до тех пор, пока Нэр внезапно не поднял руку, останавливая меня.

— Стой.

Голос тихий, но в нём появилась сталь.

Я замер.

— Что?

Он не ответил сразу. Лишь вытащил из-под плаща маленькую пластину — артефакт. Та дрогнула, будто что-то почувствовала, и едва слышно щёлкнула.

— Впереди, — коротко сказал он. — Четыре. Двигаются низко.

— Звери?

— Хищники. Ночные.

Тело напряглось само.

Я вытащил меч, а левую поднял чуть выше, чтобы слабое пламя освещало тропу передо мной. Огонёк дрожал — не от ветра, а от ожидания.

— Они отступят? — спросил я тихо.

— Нет, — ответил Нэр. — Голодные. Стая не уходит просто так.

И в ту же секунду тьма впереди загустела. Показались глаза. Четыре пары.

— Ну отлично… — выдохнул я. — То, чего сегодня ещё не хватало.

Хищники вышли из кустов почти одновременно — низкие, жилистые, с лохматой тёмной шерстью.

— Правых беру я, — сказал Нэр. — Левых — ты.

— Двоих?!

— Одного. Второй только кружит.

Стоило ему это сказать, как ближайший зверь метнулся прямо на меня — быстро, рывком, как тень.

Я рванулся в сторону, почувствовал горячее дыхание рядом с бедром — и инстинктивно плеснул силу в огонёк, превращая его во вспышку.

Свет полоснул по глазам зверя. Тот взвыл, ослеплённый, споткнулся — и я успел воткнуть меч меж рёбер.

Удар получился грязным, но верным. Зверь рухнул.

Я едва успел вдохнуть, когда рядом раздалось короткое, глухое тресканье — и два хищника уже валялись в траве, а третий пытался отползти, истекая кровью.

Нэр даже не дышал тяжело.

Он бросил на меня взгляд и коротко сказал:

— Хорошо. Вовремя использовал вспышку.

— Спасибо, — пробормотал я, вытирая меч от раву. — Но, если можно, без повторений. Сегодня хватит.

Нэр кивнул.

— Согласен.

Мы стояли среди мёртвых туш, слушая, как лес постепенно возвращает себе голос: где-то вдалеке пробежал зверёк, листвой прошуршал ветер. Никакого напряжения больше — только обычная ночная тишина.

Я сдвинул тушу ногой, убедился, что она действительно не дышит, и тихо выдохнул. Шкура тёмная, грубая, клыки как у кабана.

— Прекрасно. Разбойники, зверьё… остаётся только какой-нибудь монстр размером с дом — и комплект собран.

— Не накликай, — заметил Нэр сухо.

Он убрал клинок так же спокойно, как будто рубил дрова, а не зверей. Я покачал головой — привыкнуть к этому вряд ли получится.

— Дальше тропа будет шире. Стая была одна, вторая вряд ли решится направиться сюда же.

— «Вряд ли» — отличное слово, — проворчал я. — Обычно оно означает «может случится».

Но меч я всё же убрал в ножны.

Мы двинулись дальше. Лес отступил, перестал давить. Свет фонарика отражался от влажной травы, дорожка стала ровнее. На несколько минут всё стало почти… нормально.

Почти.

— Ты зря так взял рылопса в лоб, — сказал Нэр ровно. — Они всегда бросаются прямо, но у них слабые бока. Сбоку было бы проще.

— Проще — да, — буркнул я. — Но когда он на тебя летит, выбираешь то, что успеваешь.

— Всё равно справился, — ответил он. — Молодец.

Хмыкнул. Вот это уже было похоже на настоящую похвалу. Сухую, но честную.

Мы прошли ещё несколько шагов, и Нэр добавил:

— И вспышка. Ты использовал её вовремя. Не ослепил себя — только зверя. Это грамотное применение.

— Интуиция, — пожал я плечами. — Не было времени думать.

— Иногда интуиция лучше расчёта.

— А иногда люди так волосы подпаляют, — ответил я.

На этот раз Нэр едва заметно улыбнулся уголком рта.

— Кстати… мясо у них вроде жестковатое?

— И пахнет плохо, — подтвердил Нэр. — Но есть можно. Если вдруг придётся.

— Ожидаемо, — хмыкнул я.

Он чуть кивнул, будто соглашаясь.

Впереди лес начал ещё больше редеть, деревья раскрывали дорогу шире. Шаги наши стали свободнее, воздух легче. Но напряжение полностью не ушло.

— Ещё одну стаю ждать не придётся, — сказал Нэр тихо. — Но будь внимателен. После крови некоторые звери могут подходить поближе.

— Хорошо, — отозвался я. — Значит, расслабляться пока рано.

— Верно.

Мы ускорились, и только тогда я почувствовал, как дыхание наконец выровнялось, а мысли собрались в кучу.

Вскоре дошли до нужного места без единого слова — усталость сама закрывала рот. Тропа постепенно втягивалась в более ровный участок, воздух оставался влажным, но уже без той гнетущей плотности, что висела после боя. Фонарик у Нэра по-прежнему светил перед нами, только он убавил яркость — теперь луч был мягким, ровным, не режущим глаза.

Спустя какое-то время Нэр негромко сказал:

— Часа четыре до привала. Если темп не упадёт.

— Угу… четыре, так четыре, — буркнул я, перехватив ремень мешка. Ноги уже начали поднывать, но я терпел.

Мы шли ровно, шаг за шагом, и чтобы не накрыла сонливость, я снова поднял левую ладонь и собрал там маленькое пламя. Небольшой огонёк, тихий, плотный, послушный. Он ровно грел кожу, пульсировал вместе с дыханием. Мысли выравнивались.

Через минуту Нэр тихо спросил:

— Что ещё умеешь?

Я чуть дёрнулся — не ожидал вопроса.

— Из магии? — уточнил я.

— Да.

— М-м… — я чуть покрутил ладонью, удерживая огонёк. — Контролирую это вот. Могу сделать вспышку. Немного чувствую ману внутри. Никаких заклинаний — просто… на уровне “уметь держать огонь в руках”.

— Для необученного это неплохо, — заметил он спокойно.

— Спасибо, конечно… — пробормотал я.

Лес вдруг ожил слева — ветки треснули так, словно кто-то тащил за собой полдерева. Затем раздался глухой, тяжёлый топот, будто бревно катили по земле. Что-то огромное мелькнуло между стволов и убежало.

Я едва не достал меч.

— Это что было? — спросил я, всматриваясь в темноту.

— Лоси, — ответил он. — Их много в этом лесу. Боятся людей и запаха крови. Убежали подальше от дороги.

— Хорошо, что ушли, — буркнул я. — Не хотелось бы встретиться с чем-то размером с телегу.

Нэр ничего не ответил — только чуть ускорил шаг.

Через какое-то время холм показался сам собой. Небольшой, сухой, с вымытой дождями землёй. На вершине — старая, аккуратно выбитая когда-то яма под костёр. Камни вокруг обожжённые, но уже покрытые пылью.

— Здесь, — сказал Нэр.

Я опустился на землю с лёгким стоном.

Он сел чуть поодаль, достал свой пайок. Я последовал примеру — хлеб, вяленое мясо, кусочек сушёного фрукта.

Пока ел, я решил не убирать огонёк. Держал его в ладони, медленно регулируя размер: чуть больше, чуть меньше, ярче, тусклее. Мана реагировала иначе, чем утром. Слушалась всё лучше и лучше.

Нэр бросил короткий взгляд.

— Хорошо тренируешь, — сказал он. — Ровно.

— Спасибо, — пожал я плечами, прожёвывая мясо. — Это ещё успокаивает.

Он кивнул — редкий жест понимания.

Мы ели молча. Обрывки ветра бросали на нас прохладу, холм стоял тихо, как старая стоянка, которую давно забыли путники.

Когда я убрал остатки пищи обратно в мешок, Нэр уже лёг, подложив под голову скатку. Фонарик убавил яркость ещё больше — едва-едва светил, больше для ориентира, чем для света.

— Будешь спать? — спросил я.

— Да. Артефакт работает. Если что-то войдёт в радиус — я проснусь.

Я хмыкнул.

— Удобно быть артефактором.

— Можно и так сказать, — отозвался он тихо.

Я улёгся на другой стороне от старого костра. Земля была слегка тёплой от долгого дня. Огонёк наконец погас сам — пальцы устали держать напряжение.

Ночь медленно затягивалась вокруг нас. Без луны небо было тёмным, густым, как чернила. Лес шумел далеко, будто боялся подходить ближе. Фонарик тихо дыхнул холодным светом.

Глаза сами закрылись.

Сон накрыл быстро — усталость сделала своё дело.

Нэр дышал спокойно где-то рядом. Мир вокруг, наконец, позволил нам отдохнуть.

Мы проснулись почти одновременно. Ночь выжала из нас всё, но усталости почти не было — сон сделал своё дело.

Нэр первым сел, нащупал артефакт обнаружения под плащом — коротко коснулся его пальцами, проверяя, в порядке ли. Выражение лица при этом не менялось, будто он проверял пуговицу, а не устройство, которое могло ночью спасти нам жизнь.

Я же поднялся, потряс запястьями и сразу зажёг огонёк в ладони. Маленький, ровный. Тихий. Он висел над кожей, будто слушал меня.

Пока жевал хлеб, огонёк ни разу не дрогнул.

— Ты каждый раз так делаешь? — спросил Нэр, наблюдая сбоку. Не с удивлением — с интересом мастера, который смотрит на чужой инструмент.

— Если есть минута, — ответил я. — Успокаивает. И… ну… ощущение контроля растёт.

— Видно, — сказал он. — Пламя ровное. Значит, всё правильно.

Похвала от него — как редкая монета. Небольшая, но вес имеет.

Когда собрались, в лесу ещё держалась ночная серость. Нэр отрегулировал свет фонарика — сделал его совсем слабым, лишь чтобы не запнуться о корягу. Я шёл позади, глядя на дорогу и время от времени возвращаясь глазами к строчкам в книге. Читать полностью не получалось — но пару абзацев между шагами ловить было удобно.

— Ты вчера спрашивал об артефактах, — сказал Нэр через какое-то время.

— Ну, да. Тема интересная, — кивнул я, не закрывая книгу. — Их много видов?

— Больше, чем кажется. Боевые, защитные, бытовые. Ступени сложности разные. И то, что делают мастера… — он слегка пожал плечами. — Не всегда возможно повторить без подготовки.

— Твой артефакт обнаружения — какой степени? — уточнил я.

— Средней. Надёжный. Берёт небольшую площадь, но лучше стабильно, чем широко и с ошибками.

— Практично, — заметил я.

— Иначе я бы им не пользовался.

Мы шли какое-то время молча. Я ловил глазами слова в книге, потом снова глядел под ноги. Дорога стала ровнее, деревья редели.

Слева раздался треск — громкий, хлесткий. Я вздрогнул, поднял голову, но Нэр только посмотрел туда чуть внимательнее.

Через секунду из кустов вылетели два огромных зверя — словно лоси, только с более широкими мордами. Они просвистели мимо нас, ломая ветки и шумно топая копытами в сторону глубины леса.

— Эти бывают пугливыми, — спокойно прокомментировал Нэр.

— Пугливыми? Они сейчас чуть нас не снесли! — пробурчал я.

— Обошли стороной. Нам повезло.

Я хмыкнул и продолжил читать книгу.

Минут через сорок дорога начала подниматься вверх. Холм был пологий, усеян мелкими камнями и сухой травой. Светлело быстро — лето делало своё дело. Нэр убрал фонарик под плащ, даже не останавливаясь.

Когда мы вышли на верхушку, перед глазами открылась деревня. Я обрадовался цивилизации и убрал книгу в мешок.

Большая, с высокими бревенчатыми стенами, укреплёнными поперечными балками. По периметру тянулись поля — золотистые и зелёные, местами подкошенные. Где-то на крыше мелькнул слабый огонёк простого светильника.

Звук деревни был громким: лай собак, удары по доскам, перекрикивающиеся люди — утро там уже началось.

Нэр не замедлил шага. Просто кивнул в сторону ворот:

— Дойдём, поговорим внутри. Там безопаснее и тихо.

— Безопаснее, согласен. А вот «тихо» в такой деревне… сомневаюсь, — пробормотал я.

Мы спустились с холма и направились к воротам — так, будто это был просто очередной участок пути. Никаких лишних слов. И это было чертовски кстати.

Глава 22. Караван.

Ворота были приоткрыты — настолько, чтобы влезла телега, но не шире. Сторожевую будку слева едва ли можно было назвать «будкой»: высокая бревенчатая клетка с крышей, а внутри — мужик лет пятидесяти, с усами как лопаты и взглядом, который видел слишком много утренних пьянок.

Он лениво кивнул нам, не вставая.

— Проходите… только без глупостей, — пробормотал он, будто говорил это уже тысячный раз.

— Мы здесь не ради этого, — отозвался Нэр ровно.

Мы шагнули внутрь, и шум деревни накрыл почти мгновенно. Было ощущение, что здесь бодрствуют с рассвета: кто-то ругался у сарая, кто-то гонял кур, вдали гудела кузница, а между домами носились дети.

Я поморщился.

— «Тихо»… ага. Прям слышно, как тишина вибрирует, — пробурчал я.

— После леса любой шум кажется громким, — ответил Нэр. — Привыкнешь.

Мы прошли чуть дальше — и как по заказу на соседней улице раздался визг, вопли, и что-то глухо бухнуло. Сложилось впечатление, будто кто-то приложил кого-то о стену амбара.

Я остановился и посмотрел на Нэра.

— Это у них нормальное утро? Или нам стоит доставать оружие?

Он не меняя выражения лица чуть прислушался.

— Голоса пьяных. Вероятно, местные разборки.

— Атмосфера, значит… — проворчал я. — Живенькая.

Двое мужиков действительно катались в пыли неподалёку, орали что-то про долги, куриц и «клятого соседа». Несколько женщин, прислонившись к забору, обсуждали происходящее с видом: «Каждое утро одно и то же».

Мы свернули к более спокойной улочке.

— Корчма вон там, — сказал Нэр, указав на большую постройку с вывеской в виде бочки. — Там перекусим и уточним про караван.

— Отлично, — кивнул я.

Корчма была просторной, шумной, но не грязной. Деревянные балки, несколько длинных столов, запах горячей каши и жареного хлеба. Мы нашли свободное место у стены, сели.

Подошла женщина в фартуке, крепкая, с внимательным взглядом.

— Что заказывать будете?

— Горячее, что есть, — сказал Нэр. — И травяной чай .

— Мне то же, — добавил я.

Пока хозяйка ходила за заказом, я огляделся. Народу в корчме хватало: путники, местные работники, пара охотников с ранеными пальцами и мужики, обсуждающие что-то возле окна.

Жили здесь шумно, но без тревоги — обычная утренняя суета.

Нэр наклонился и негромко спросил у седоватого мужика за соседним столом:

— Караван до северной дороги сегодня идёт?

— Ага, — тот даже не поднял головы. — Сбор через пару часов у внешних ворот. Возчики уже грузятся.

Коротко поблагодарил и только тогда повернулся ко мне:

— Пойдём с ними. Это в нашу сторону.

— Вариант отличный, лучше чем топать пешком, — кивнул я, немного недоумевая от столь быстрого получения информации.

Когда нам принесли еду — простую мясную похлёбку с душистыми травами и тёплый хлеб — я втянул запах и понял, насколько проголодался. Нэр что-то тихо спросил у трактирщицы, и также получил ответ.

Похлёбка была густой, с мягкими волокнами мяса и терпким ароматом корня. Солёная в меру, горячая ровно настолько, чтобы согреть изнутри.

— Хороша, — выдохнул я попробовав ложку. — Прям… как надо.

Нэр только кивнул — ел он спокойно, размеренно, будто проверял качество блюда, а не утолял голод.

Мы управились быстро. Тепло от еды разлилось в животе, усталость ушла на задний план.

Когда миски опустели, Нэр задержал взгляд у окна, потом покосился в сторону выхода и негромко сказал:

— Помыться можно в бане за корчмой. Спросил у трактирщицы. Плата небольшая — каждый сам за себя.

— Отлично, — выдохнул я. — А то чувствую, что скоро надо мной начнут мухи летать.

Мы вышли из корчмы, обошли здание сбоку. Баня стояла чуть поодаль — приземистая, тёмная, с каменным основанием и деревянным верхом. Из трубы валил пар, пахло горячей водой и смолой.

Внутри было тепло — по-летнему, приятно. Работник бани коротко кивнул нам, взял плату в два медяка и указал на отдельное помещение.

Комната оказалась просторной: лавки вдоль стен, большая бочка с горячей водой, ковшики, в углу — кадка со свежей холодной водой. Верёвки для сушки висели уже натянутыми.

Я сразу откинул мешок, меч поставил рядом, стараясь не задеть ничего вокруг. Нэр действовал чуть аккуратнее — сложил одежду стопками, будто в мастерскую пришёл, а не мыться.

Мы помылись в тишине. После дороги горячая вода буквально вымывала из мышц усталость. Казалось, что даже мысли стали легче.

Когда закончили, Нэр достал из мешка знакомый гладкий артефакт. Камень с тонкими насечками холодно блеснул при свете лампы.

— Сушить будем? — спросил я, выжимая рукава.

— Быстрее, чем ждать, — ответил он.

Он активировал артефакт. Воздух сразу изменился: тёплый, сухой поток закрутился по комнате ровным кругом, не сильным, но достаточно уверенным, чтобы одежда на верёвках слегка зашелестела. Влага поднималась в воздух лёгкими каплями, словно мелкая пыль, и стекала вниз рядом с артефактом.

— Работает впечатляюще, — сказал я, глядя, как моя рубаха на глазах становится легче. — И быстро.

— Так и должно, — ответил Нэр. — Если не давать артефакту работать дольше, чем нужно.

Через несколько минут вся одежда была сухой, тёплой и мягкой, будто она пролежала час на солнце.

Мы оделись. Нэр отключил устройство, и движение воздуха сразу стихло, оставив после себя лёгкую, чистую прохладу.

— Пока караван соберётся в путь, есть время пройтись по двору и посмотреть, что продают.— сказал Нэр.

— Согласен, — кивнул я, поправляя ремень. — Неплохо бы прикупить кое-какие мелочи.

Мы вышли из бани, и утро снова обдало нас теплом и шумом, словно деревня жила на вдохе, а мы только что вернулись из тишины. Воздух пах свежим хлебом. Люди уже успели разойтись по делам — кто-то толкал тачку, кто-то спорил о цене за телегу муки, а двор корчмы напоминал муравейник.

Я вытянул плечи, чувствуя, как после горячей воды тело стало легче, почти отдохнувшим.

— Пойдём, — сказал Нэр, направляясь к открытому двору. — Караванщики обычно собирают товары ближе к воротам.

Я кивнул и догнал его.

Двор был широким, утоптанным сотнями ног. Ближе к забору стояли телеги — одни пустые, другие гружёные мешками, бочками, корзинами. Возчики переговаривались, проверяли колёса, закрепляли тюки. Рядом торговцы выставили свои лотки — небольшие, но достойные.

Мимо нас проходил босой мальчишка с лукошком яблок. Я ухватил одно — красное, хрустящее — кинул монетку в лукошко, и вгрызся в плод. Сладость ударила резко, прямо в язык. Хорошее яблоко.

— Свежак, — сказал я.

— Урожайный год, — откликнулся Нэр, бегло оглядывая прилавки.

Он двигался неторопливо, как человек, который оценивает всё вокруг: качество дерева на телегах, состояние упряжи, настроение людей. Профессиональная привычка. Артефактор, который привык жить благодаря вниманию к мелочам.

Я же глядел на товары. Травы, овечьи шкуры, ножи, кожаные ремни, простые амулеты — дешёвые, декоративные. Ничего серьёзного, но полезные вещи были.

— Глянь, — сказал я, кивнув на маленький ларец с инструментами. — Вещи аккуратные.

— Работы учеников, — приметил Нэр. — Вполне достойные.

Мы прошли чуть дальше. У ворот уже собиралась небольшая шумная группа: возчики, двое охранников, пара торговцев. Караван действительно готовился.

Я хотел подойти ближе, но в этот момент с другой стороны двора раздался всплеск голосов. Резких, раздражённых.

— Вот, начинается… — пробормотал я, глянув в ту сторону.

Там, у сарая, двое мужиков спорили. Один — крепкий, краснолицый, с окровавленными пальцами — вероятно охотник. Второй — молодой, худой, но злой как хорёк.

— Я сказал — эта шкура моя! — рявкнул краснолицый.

— Ты сказал, но я её нашёл! — огрызнулся худой. — На ловушку твою плевать, я её первым увидел!

— Ловушка МОЯ, болван! Я её ставил, я её приметил!

— А я снял! Значит, добыча моя!

Толпа вокруг уже начала раскачиваться от интереса. Пара человек спорила вполголоса, кто прав, кто нет. Чужие споры здесь были почти развлечением.

Нэр остановился, перевёл взгляд с одного на другого. Я тоже замер. Честно говоря — после леса и рылопсов эта перепалка казалась детским спором, но всё же…

— Вмешиваться будешь? — спросил я тихо, без особого энтузиазма.

— Нет, — спокойно ответил он. — Это деревенские разборки. У них свои правила. Свой порядок.

Я пожал плечами. Логично.

Спорщики ещё минуту покидались словами, потом кто-то из стариков громко рявкнул на них, и оба резко притихли. Разошлись, бурча каждый себе под нос.

— Быстро успокоились, — заметил я.

— Здесь так принято, — ответил Нэр. — Местные слушают старших.

Мы двинулись дальше.

Когда подошли к воротам, караванщики уже кладут последние мешки в телеги. Лошади нетерпеливо перебирают копытами. Запах пыли, соломы и лёгкого перегара.

Нэр кивнул в сторону старшего возчика — крепкого мужика с красным платком на руке.

— С ним поговорю, — сказал он. — Уточню, сколько стоит место возле телеги и когда выходим.

— Я с тобой, — сказал я, поправляя ремень меча.

Мы подошли к возчику.

Мужик поднял взгляд, окинул нас быстрым, привычным взглядом человека, который за секунду определяет, кто перед ним — бродяга, маг, наёмник или просто путник.

— В дорогу? — спросил он, прищурившись.

— Да, — ответил Нэр. — В сторону северного тракта. С караваном.

— Можно, — кивнул мужик. — Сбор через два часа. Цена — три медяка с человека, место у телеги. Если хотите ехать, а не идти — дороже.

— Пойдём пешком, — сказал я.

— Значит, три медяка. Безопасность как есть — я за свой караван отвечаю, за вас нет. Но идти рядом можно.

— Подойдёт, — сказал Нэр.

Передал плату.

Возчик кивнул и занялся делом.

Мы отошли в сторону.

— Два часа, — сказал я. — Успеем ещё пройтись?

— Да, — ответил Нэр. — Но далеко не уходи. Караван ждать не будет.

— Я и не собирался.

Мы ненадолго замерли в тени, прислушиваясь к шуму двора. Караванщики переговаривались грубо, быстро, будто время само подгоняло их под рёбра. Телеги гремели, лошади переступали, иногда фыркали, ловя запах горячего утра.

— Пойдём, — сказал Нэр после короткой паузы. — Посмотрим, что ещё предлагают торговые ряды.

Мы двинулись вдоль деревянного забора, мимо возвышенной сушилки с травами. Воздух был насыщен запахом чабреца, полыни и чуть горьковатым ароматом смолы — кто-то чинил телегу прямо на ходу.

Рынок оказался небольшим, но живым. Несколько прилавков, навесы из грубой ткани, коробки с товарами. Мужики переговаривались, женщины спорили о цене муки, дети носились между рядами, не замечая никого.

— Смотри, — Нэр кивнул на стол с ремешками, небольшими ножами и флягами. — Если нужна мелочь, бери сейчас.

Я подошёл ближе. На одном из прилавков лежали простые, но крепкие ремни, несколько кожаных подсумков, фляги, кружки, мешочки под монеты. Всё рабочее, без украшений — и оттого внушающее доверие.

Пальцы сами легли на плотный подсумок.

— Неплохой, — хмыкнул я. — Мой старый уже еле живой.

— Возьми, — сказал Нэр. — Такие штуки долго служат.

Я расплатился, убрал покупку. Чувство было странное: будто готовлюсь чуть лучше, чем обычно. Будто впереди не просто дорога, а что-то серьёзнее.

— Ещё что-то? — спросил Нэр.

— Нет. Хватит. А ты?

Он покачал головой.

— Всё, что мне нужно, при мне.

Мы развернулись и пошли обратно, к стене, туда, где начинали. Караван всё ещё готовился, но теперь суета стала чётче — каждый человек делал своё, как части одного большого механизма. Под этот шум я достал книгу, сел у стены и стал углубляться в её суть.

— Скоро выйдут, — сказал Нэр через какое то время.

Я кивнул чувствуя, как тень спасает от нарастающей жары.

Впереди ждал путь.

Я закрыл книгу, когда шум вокруг стал постепенно меняться: караванщики начали собираться плотнее, команды звучали жёстче, воздух наполнился тем напряжением, которое всегда появляется перед долгим переходом.

Нэр стоял рядом, наблюдая за движением людей так, будто просчитывал что-то про себя — наверное привычка человека, который не любит сюрпризов на дороге.

— Пора, — сказал он коротко.

Мы поднялись и пошли к воротам. Караван уже вытянулся в линию: впереди ехала пара крепких быков, тянувших основную телегу с грузом; за ней — ещё три повозки, каждая по-своему скрипучая, но рабочая. В толпе мелькали лица — уставшие, внимательные, привычные к дороге.

— Вставайте справа, — буркнул возчик, заметив нас. — Не лезьте под колёса, и всё будет нормально.

Мы заняли место сбоку, двигаясь рядом с последней телегой. Тень от стены быстро осталась позади — солнце уже ощутимо припекало, обещая жаркий день.

Первые шаги каравана были медленными, осторожными; потом повозки набрали ритм, и дорога под ногами зазвучала знакомым, немного убаюкивающим гулом.

— Ну что, вперёд, — пробормотал я, поправляя ремень мешка.

— Путь будет длинный, — тихо ответил Нэр. — Но спокойный. До перекрёстка северных дорог всего день пути.

Мы шагали рядом. Шум колёс, мерный хруст гравия под ногами и редкие голоса караванщиков создали тот самый ритм, от которого мысли становятся спокойнее и уже не рвутся в стороны.

Минут через двадцать деревня осталась позади; впереди открылась дорога, тянущаяся между полей. Воздух пах тёплой землёй, зерном и пылью, поднятой копытами и колёсами.

— Чуть дальше лес пойдёт, — сказал Нэр, чуть повернув голову. — Но тропа хорошая, караваны ходят часто.

— Лес меня уже не пугает, — усмехнулся я. .

Он хмыкнул — едва слышно.

Мы шли ещё какое-то время молча. Караван гремел, ровно подавался вперёд, будто его тянула не пара быков, а сама дорога. Солнце поднималось выше, воздух становился плотнее — по-летнему жарким, с ранней сухостью, которая обещала зной к полудню.

Справа тянулись поля, слева — низкие кустарники, за которыми постепенно темнел лес. Караванщики время от времени переговаривались: короткие фразы, в основном о грузе, колёсах, привалах. Никто даже не обращал на нас внимания — странники, приставшие к колонне, обычное дело.

— Здесь иногда бродят степные волкодыры, — тихо заметил Нэр, когда дорога стала чуть уже и начала уходить между первых деревьев. — Но они редко подходят к большому шуму.

— Волкодыры, значит… — пробормотал я. — Уже слышится, что неприятные ребята.

— Неприятные, — подтвердил он. — Но трусливее рылопсов. Те хотя бы умеют вести себя тихо. Волкодыры же шумят, когда бегут. Слишком тяжёлые.

— Замечательно, — фыркнул я. — Если услышал грохот — значит, уже поздно?

— Если услышал грохот — значит, они пробегают рядом, — ответил Нэр без малейшей тени шутки.

Я хмыкнул. Всё чаще попадались широкие кроны деревьев близко к дороге, радуя прохладной тенью. Температура сразу стала мягче, и я поймал себя на том, что плечи расслабились сами.

Тропа, действительно, была накатана — видно, что караваны ходят часто. Колеи ровные, глубокие; в некоторых местах земля утрамбована так, будто по ней ездят десятилетиями.

Где-то впереди громко выкрикнул один из возчиков:

— Подтягивайтесь! В балке дорога узкая!

Караван слегка сбавил скорость. Мы прижались ближе к бо́ковой обочине, пропуская телегу, которая чуть накренилась на ухабе.

— Осторожно, — коротко сказал Нэр.

Я инстинктивно шагнул в сторону. Колесо, скрипнув, прошло буквально в сантиметрах от ноги.

— Весело, — пробормотал я. — Даже испугался немного.

— Будь внимательнее, — сухо заметил Нэр.

Дорога свернула, открывая впереди глубокую лесную ложбину, где тень становилась гуще, а воздух — прохладнее и влажнее.

Там, впереди, что-то уже ждало. Плохое это было или хорошее — было неясно.

Но караван двигался прямо туда. И мы — вместе с ним.

Лесная ложбина проглатывала звуки так, будто сама дорога становилась тише. Скрип колёс приглушился, голоса караванщиков стихли — даже быки шли осторожнее, будто чувствовали, что место здесь… другое.

Я поравнялся с Нэром.

— Как будто входим в чьё то обиталище, — пробормотал я.

— В таких местах чаще всего нападают, — так же тихо ответил он. — Но эта тропа известная, караваны ходят часто. Если что-то и есть — оно уже привыкло к людям.

Утешил, называется.

Мы спустились по пологому склону, земля под ногами стала влажнее, мягче. В нос ударил запах сырой древесины и хвои. Ветви сосен нависали над дорогой так низко, что местами приходилось наклоняться.

Впереди вдруг раздался окрик:

— Стой! Не лезь туда, сказал!

Мы подняли головы. У одной из телег двое караванщиков спорили — один, помоложе, потянулся за каким-то ящиком, а второй резко перехватил его за локоть.

— Я сказал, не трогай! Метку видишь? Это треснувшее! Оставь, пока не закрепим!

Молодой отдёрнул руку, буркнув под нос, и караван двинулся дальше.

Ложбина вскоре закончилась, и дорога снова вышла к свету, раздвигая лес. Солнце ударило ярко, жарко, как будто ждало нас за поворотом.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение слегка стекает с плеч.

Но ненадолго.

Потому что впереди, на дороге, лежало что-то тёмное. Что-то крупное.

Караванщик почти сразу потянул поводья — ряд телег остановился, как по цепочке. Скрип колёс утонул в тишине, и даже лошади нервно перебрали копытами, почуяв неладное.

Мы с Нэром шагнули чуть вперёд, чтобы разглядеть.

На дороге, прямо посреди утрамбованной колеи, лежала туша крупного зверя — широкая спина, густая тёмная шерсть, массивные лапы. Мухи уже роились над боками, но крови почти не было. Как будто зверь просто… упал.

— Волкодыр, — тихо сказал Нэр, прищурившись. — Молодой.

— Сам умер? — нахмурился я.

— Сомневаюсь.

Возчики с передней телеги спрыгнули вниз. Один ткнул тушу палкой — осторожно, как человек, который видел, чем заканчиваются необдуманные действия. Другой покрутил головой, оглядывая лес по сторонам.

— Не лезьте, отойдите! — окликнул он тех, кто потянулся посмотреть. — Сейчас проверим, безопасно ли.

Караван ощутимо напрягся — люди стали говорить тише, кто-то взял в руки копьё, кто-то просто распрямил плечи.

Я чуть двинулся ближе.

— Следы видишь? — нахмурился Нэр и тихо ткнул пальцем в обочину.

Я присмотрелся. Земля была в следах — не как от пробега зверей, а как будто кто-то волок тушу. Длинные следы, неаккуратные. И ещё — неглубокие вмятины, будто что-то стояло на месте. Не лапы. И не колёса.

— Человек? — предположил я.

— Не уверен. Но зверя точно принесли. Волкодыры сюда не падают просто так.

Возчики переглянулись, потом один из них громко сказал каравану:

— Пройдём мимо. Быстро. Не трогаем. Не останавливаемся.

— Это… плохой знак? — тихо спросил я.

— Это знак, что здесь кто-то охотился, — ответил Нэр. — И совсем недавно.

Он коротко посмотрел по сторонам, затем добавил:

— Держись ближе. Мало ли.

Караван медленно двинулся вокруг туши, обходя её дугой. Никто не захотел подходить слишком близко, даже самые уверенные из возчиков. В воздухе стоял густой запах зверя и сырой земли. Лес вокруг замолчал так сильно, что даже собственные шаги стали слышны слишком громко.

Мы обошли тушу и снова выстроились на дороге. Караван ускорился — не бег, но заметное стремление поскорее покинуть этот участок.

Я оглянулся на бегу.

И поймал себя на неприятном ощущении: будто кто-то там, в тени, наблюдает. Не двигаясь. Не прячась.

Просто ждёт.

— Дальше будет безопаснее, — сказал Нэр, не оборачиваясь. — Лес скоро разойдётся в стороны.

— Не нравится мне это место, — буркнул я.

Караван вышел из темноты. Свет ударил почти ослепляюще.

Но ощущение взгляда ещё держалось.

И отпускало очень медленно.

Когда лес окончательно расступился, караванщики выдохнули почти синхронно, словно терпели всё это время, боясь спровоцировать тишину лишним звуком. Дорога снова стала шире, небо — ярче, воздух — суше. Но внутри что-то всё ещё зудело, напоминая: неприятность осталась позади, но не исчезла.

— Слушай, — тихо сказал я, когда тень деревьев осталась позади, — а кто мог охотиться на волкодыра и бросить тушу прямо на дороге?

Нэр ответил не сразу. Он шёл, опустив взгляд на тропу, будто проверяя, нет ли ещё следов чужого присутствия.

— Слишком много вариантов, — сказал он наконец. — Могли быть охотники. Могли — бродячие стаи зверолюдов. Или кто-то хуже.

— Хуже? — приподнял бровь я.

— Те, кто охотится не ради мяса. А ради… другого.

— Прекрасно, — буркнул я. — Успокоил.

Он не улыбнулся — просто кивнул, будто это был факт, а не шутка.

Караван шёл уже быстрее. Ощущение тревоги постепенно рассеивалось — шум колёс, ритм шагов и ровное дыхание людей делали своё дело. Даже птицы снова начали подавать голоса где-то в стороне, возвращая миру нормальность.

Слева показалась небольшая рощица, за которой дорога поворачивала к низкому холму. Оттуда доносились приглушённые голоса караванщиков — обсуждали, стоит ли делать привал по плану или пройти чуть дальше.

— Привал будет через час, — сказал Нэр, оценив темп колонны. — Там открытое место. Удобное.

— После того, что мы видели… я за любой открытый участок, — отозвался я.

Мы свернули вслед за основными телегами. Пыль под ногами поднималась лёгким серым облаком и медленно тянулась позади.

Караван постепенно начал растягиваться — передние телеги ускорились, задние чуть отстали, и мы с Нэром шли почти по центру колонны. Лес остался позади окончательно: впереди раскинулась широкая, почти ровная степь с редкими холмами, поросшими сухой травой.

Сзади кто-то ругнулся: одно из колёс попало в яму, телега опасно накренилась, но возчики слаженно подправили поворот, и караван снова вошёл в ритм.

— После привала дорога станет прямее, — сказал Нэр, не поднимая голоса. — До перекрёстка северных трактов там рукой подать.

— А дальше? — уточнил я, перекинув мешок на другое плечо.

Он чуть скосил взгляд, будто оценивая, насколько я действительно хочу знать.

— Дальше — холмы. Много. Голые. Неуютные. Но безопаснее, чем лес. Если не свернуть не туда.

— А мы… не собираемся, верно?

— Нет, — спокойно ответил он.

Впереди показалась низкая ложбина, поросшая молодой травой. Там уже собрались несколько повозок — возчики снимали с телег вёдра, расседлывали лошадей, проверяли колёса. Караван начал останавливаться, и мы подошли ближе.

— Здесь и будет привал, — сказал один из караванщиков. — Полчаса. Кто хочет — ешьте, пейте. Дальше — до вечера без остановок.

Мы с Нэром отошли чуть в сторону от основной массы людей, туда, где тень от холма давала хоть немного прохлады. Земля была сухой, потрескавшейся от жары, но сидеть можно.

Я сбросил мешок, сел, позволив ногам наконец расслабиться.

— Странное место, — сказал я, глядя на ровное поле. — Тихое. Слишком тихое.

Нэр присел рядом и кивнул:

— Да. Но иногда тишина — просто тишина.

Я хмыкнул, но спорить не стал.

Караванщики расставляли еду, кто-то наливал воду из бочки, кто-то ругался на жару.

Ещё немного — и лес окончательно уйдёт за спину. — напомнил Нэр.

— Да, — вздохнул я, вытаскивая книгу, чтобы скоротать время с пользой.

Глава 23. Небыло беды.

Книга легла на колени словно сама — страницы уже знали мои пальцы. Осталось всего несколько абзацев, и я ловил каждое слово так, будто оно могло встать на своё место в голове и открыть что-то новое.

Последняя глава была короткой, но прямой: “Внешний поток маны можно перенаправить внутренним, не удерживать силой, а вести. Она как река, прокопай канал в сторону от русла, и получишь свою маленькую речку.”

Я несколько раз перечитал это предложение.

Перенаправление…. Как трубопровод.

Я прикрыл глаза, поднял руку. Огонёк вспыхнул привычно — мягко, ровно. Я повёл внутренний поток чуть в сторону, создавая узкий “канал”, как описывал автор. И почти сразу почувствовал знакомое — едва уловимое — внешнее течение.

На этот раз я не тянул. А повёл его внутрь.

Пламя слегка дрогнуло, будто удивилось. Потом стало плотнее, ярче — но не за счёт моей силы. Внешняя мана легла поверх моей, как тонкая плёнка, аккуратно, без рваных движений.

— Уже лучше, — тихо сказал Нэр, даже не повернув головы. Он просто чувствовал.

— Я понял, — ответил я так же тихо. — Нужно было направить движение природной маны.

— Именно.

Я погасил огонёк. В пальцах осталось лёгкое тепло.

Караванщик громко объявил:

— Отправляемся через пять минут!

Люди поднялись сразу — будто кто-то дёрнул за общий невидимый шнур.

Я убрал книгу в мешок, поднялся, встряхнул ноги. Впереди ждал путь, длинный и ровный.

Я чувствовал, что магия во мне не просто есть. Теперь я могу взаимодействовать с ней чуть лучше. Пусть пока это и небольшой прогресс.

Караван снова выстроился в линию. Кто-то торопливо запихивал остатки еды в сумку, кто-то подтягивал ремни, кто-то ругал солнце, которое только набирало жар. Мы с Нэром вернулись к дороге, занимая своё место рядом с последней телегой.

Колонна тронулась постепенно — сначала шаг, потом два, потом знакомый мерный грохот, в который вплетается всё: пыль, ветер, лошадиное дыхание, тяжесть груза. Я шёл молча, но внутри всё ещё перекатывалось ощущение от внешней маны — будто в груди открылась маленькая дверца, которая раньше была наглухо закрыта.

— Как ощущения? — спросил Нэр спустя пару минут, не поднимая голоса.

— Будто я научился пользоваться рукой, которая раньше была онемевшей, — ответил я. — Движется криво, но движется.

— Это нормально. Внешний поток всегда ощущается чужим. Со временем станет привычнее.

Я кивнул. В голове всё ещё крутилась строчка из книги — «прокопай канал». Простая метафора, а сработала хорошо.

— Я думал, это будет сложнее, — признался я.

— Это только начало, — сухо заметил Нэр. — Дальше будет сложнее. Но и интереснее.

Дорога уходила вперёд тонкой линией. Слева — степь, справа — такие же колышущиеся холмы. После глухого леса это успокаивало.

Я снова поднял руку, будто проверяя — остался ли “канал”. Нет, работать приходилось заново. Внешняя мана не шла сама. Но я уже знал, с чего начать.

Я глубоко вдохнул, сосредоточился. Поток вспыхнул внутри — маленькая искра. Я повёл её так же, как раньше, чуть в сторону, мягко. И на этот раз внешнее течение пришло быстрее, будто мир сам подталкивал.

Пламя вспыхнуло чуть ярче, едва заметно. Только мне и видно.

— Уже лучше, — сказал Нэр.

— Я только научился — фыркнул я.

— Главное не останавливайся на достигнутом.

Озвучил очевидное Нэр.

Караван продолжал свой путь, оставляя за спиной ложбину и остатки леса.

А я шёл рядом и впервые чувствовал, что могу расти.

С каждым разом чувство уверенности становилось крепче, как будто внутри меня аккуратно укладывали ещё один слой — тонкий, но важный. Караван тянулся цепью, поднимая над дорогой слабую пыльную дымку. Солнце клонилось чуть вбок, намекая, что полдень близко.

Гул колёс успокаивал. Монотонность пути давала пространство для мыслей, и я ловил себя на том, что снова и снова мысленно возвращаюсь к ощущению потока. К той тонкой грани между своей силой и чужой. К тому моменту, когда внешняя мана послушно легла поверх моей.

Интересно… если это так работает с огнём — что будет с другими стихиями? Или это не стихия, а просто форма? Мысли сами прыгали вперёд, как дети, увидевшие новую игрушку.

— Не увлекайся слишком сильно, — сказал Нэр, не глядя на меня, но явно чувствуя, как я ушёл в себя. — Идёшь, но ноги уже ставишь вслепую.

Я моргнул и вернулся в реальность. Действительно — чуть не наступил в глубокую колею.

— Да, бывает… — проворчал я. — Просто думаю.

— Я знаю. Но думай и смотри под ноги одновременно.

Мы шли дальше. Степь становилась шире, ветер — свежее. От горизонта тянуло прохладой, обещая перемену погоды ближе к вечеру. Караванщики переговаривались впереди, обсуждая, где ставить ночёвку.

Я снова поднял ладонь, на сей раз не для огня. Просто чтобы почувствовать — идёт ли внешний поток сам, без искры.

И… да. Едва-едва, как лёгкий ветерок по коже.

Я выдохнул и опустил руку.

— Значит, процесс пошёл, — тихо сказал я.

— Начался, — поправил Нэр. — Пройдёт время — сможешь направлять сами потоки . А потом — без жестов. Потом — на расстоянии.

Я фыркнул.

Мы шли дальше. Караван медленно тянулся к горизонту.

А у меня внутри, где-то глубоко, проявлялось новое чувство — тихая твёрдая уверенность, что путь только начинается.

Караван тем временем снова перестроился: передние повозки чуть ускорились, словно хотели наверстать задержку в лесу, а задние потянулись цепочкой, поднимая лёгкое облако пыли. Мы с Нэром держались ровно посередине, так проще было и видеть, и слышать, что творится спереди и сзади.

Ветер стал сильнее, прохладнее — немой намёк, что степь жива, и тишина здесь обманчива. Волны травы колыхались, будто под ними что-то проходило, играя с поверхностью.

Я шёл, не торопясь, прислушиваясь к себе. Внутренний поток отозвался сразу — знакомая тёплая вибрация под рёбрами. Но поверх неё… теперь всегда было ещё что-то. Как фоновый звук, который раньше не слышал, но теперь уже не можешь игнорировать. Едва уловимое присутствие мира, готового ответить, если к нему правильно обратиться.

— Ты снова проверяешь? — спросил Нэр, не поднимая головы.

— Ага, — признался я. — Хочу понять, что именно чувствую.

— Привыкай. Это и есть взаимодействие. Со временем ты научишься различать виды внешнего потока: водный, воздушный, земляной. Они все разные.

Я вскинул бровь.

— Разные по ощущениям?

— И по структуре. И по поведению. Огонь колеблется, воздух — движется, земля — давит, вода — скользит. Ты пока наверное чувствуешь просто поток маны. Но скоро начнёшь различать оттенки.

— Мне бы сначала разобраться с этим… общим.

— Разберёшься. Ты уже начал.

Дорога ушла в мягкий спуск, открывая широкий участок степи, где караван мог идти без опаски. Возчики расслабились, кто-то даже напевал.

Я снова попробовал направить внутренний поток — тихо, осторожно. И когда энергия слегка дрогнула внутри, я почти сразу ощутил едва заметное внешнее движение. Оно не было огненным, не было воздушным — просто общий фон земли и солнца.

Я попробовал «повести» его. И он… послушался. Совсем чуть-чуть, но почувствовал мой канал. Коснулся.

— Получается? — спросил Нэр.

— Чуть-чуть, — выдохнул я. — Оно двигается, но будто недоверчиво. Как зверь, который нюхает руку.

— Очень точное сравнение, — кивнул Нэр. — Так и есть. Природная мана не любит резких приказов.

— Значит… если вести мягко, пойдёт?

— Да. Но не превышай своих возможностей. Если поток сильнее тебя, он просто пройдёт мимо и собьёт твой поток. Или хуже.

Я фыркнул.

— Прекрасно. Если напортачу с воздухом, меня швырнёт куда то.

— Если сделаешь глупость — да.

Мы шли дальше, и я чувствовал, как внутри постепенно, медленно выстраивается новый порядок. Не то чтобы я стал сильнее — просто научился чуть лучше ощущать.

Впереди караванщик выкрикнул:

— До перекрёстка — меньше часа! Держим ритм!

Степь раскрывалась перед нами, широкая, яркая, ветер тянулся навстречу, пахнущий сухой травой и далёкой пылью. Ощущение внутреннего движения — вот этого лёгкого, едва слышимого шороха маны — никуда не исчезало.

Я подался чуть вперёд, будто прислушиваясь к самому себе. Поток внутри отзывался уверенно, чуть горячее, чем раньше. А внешний… был рядом, как ветер, который можно поймать ладонью, если знать, как держать пальцы.

— Смотри под ноги, — тихо заметил Нэр.

— Вижу, — буркнул я, отрываясь от своих ощущений.

Он качнул головой — едва, почти незаметно.

— Ты сейчас похож на человека, который услышал новый звук и пытается понять, что это. Это хорошо. Но не теряй окружение.

— Да я и не теряю, — отозвался я, — просто… это ощущение странное.

Я на секунду задержал дыхание — чтобы снова поймать внутренний ритм. Внутренний поток отозвался сразу, как будто ждал, когда я к нему вернусь. Я мягко повёл его в сторону, по тому самому «каналу», который уже начал запоминать.

Внешняя мана подошла ближе. Не уверенно, не послушно — скорее из любопытства. Как зверь, которому показываешь ладонь, но он ещё не решил, можно ли доверять.

В этот раз я не стал тянуть. Просто позволил ей «коснуться» потока. И она легла тонкой волной — не усиливая, не подавляя, просто повторяя направление.

Я выдохнул.

— Неплохо, — сказал Нэр, будто увидел больше, чем я показывал. — Уже без дрожи.

— Оно само как будто… мягче пошло, — ответил я. — Спокойнее.

— Потому что ты не пытался командовать. А предложил свой поток.

Караван тем временем начал слегка сворачивать, обходя неглубокую низину. Пыль поднялась выше, загустев в воздухе. Кто-то спереди закашлял, кто-то ругнулся, поправляя тряпку на лице.

— Скоро перекрёсток, — сказал Нэр. — Там решим, где лучше остановиться на ночь.

— Там безопаснее? — спросил я, чтобы понимать картину.

— Место открытое. Меньше сюрпризов.

— После ночи, я за любые «меньше сюрпризов».

Он коротко кивнул, соглашаясь.

Мы шли дальше, не спеша, в ровном ритме каравана. А я ощущал не просто силу внутри — а тонкую связь. Хрупкую, слабую.

Караван приближался к перекрёстку, и чем ближе мы подходили, тем ощутимее становилось странное давление в воздухе. Не угроза, не присутствие — скорее память места. Будто здесь часто происходило что-то, оставляющее след.

Степь вокруг была открытая, но не пустая: трава колыхалась слишком ровно, будто одним дыханием. Ветер здесь был другой — плотнее, словно несёт на себе чужие шёпоты.

Я попытался снова коснуться внешнего потока. На этот раз — земли.

И сразу ощутил тяжесть под ногами. Не физическую — магическую. Поток был широким, глубоким и вязким, как густая кровь, текущая под слоем почвы. Его присутствие почти давило на голени.

— Чувствуешь? — спросил Нэр, не замедляя шага.

— Да. Он… плотнее. И хуже слушается.

— Это естественно. Земля всегда сопротивляется слабым магам. Она не любит тех, кто ещё не доказал силу.

— Звучит… обнадёживающе.

— Звучит честно.

Дорога начала расходиться: одна полоса уходила на северо-запад, другая — прямо в сердце холмов. Перед карваном глухо загудели голоса — что-то обсуждали, спорили, выбирали, как удобнее встать на ночлег.

Над перекрёстком висела тишина, не похожая на спокойствие. Скорее — как ожидание.

Я снова попробовал провести внутренний поток по «каналу». Земляной отклик был рядом… но дерзкий, тяжёлый. Как зверь, который рычит, предупреждая, что руку лучше не тянуть.

Я отступил, не пытаясь направлять.

— Правильно, — тихо сказал Нэр. — Землю нельзя торопить. Если бы ты сейчас попробовал схватить её силой, тебя бы просто отбросило. Или хуже — забило бы резерв.

— Рад, что выбрал правильное решение, — пробормотал я. — Хотя оно и было самым трусливым.

— Иногда осторожность — единственное, что отделяет мага от смерти.

Телеги начали расходиться по сторонам, выбирая место под лагерь.

Солнце скользнуло ниже, и перекрёсток будто выдохнул — но не расслабился. Возчики распределялись по выбранным местам, ставили телеги в круг, готовили воду для животных. Их голоса звучали уже тише, чем днём, будто даже самые грубые из них не хотели нарушать висевшее над землёй ожидание.

Мы с Нэром отошли чуть в сторону, туда, где трава была ниже и суше. Хорошее место, открытое — видно было всё вокруг на десятки шагов.

— Здесь, — сказал он коротко.

Я опустил мешок на землю. Плечи ныли как после долгой, упорной работы. Воздух становился прохладнее, шелестела трава, это приносило спокойствие.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросил я, поднимая голову.

— Чувствую, — ответил Нэр. — Земля здесь… помнит. Не вчерашнее. Старое. Но след глубокий.

— Магия?

— Не только.

Он посмотрел в сторону западного рукава перекрёстка — туда, где под слоем сухой травы земля была темнее, будто недавно промокшая. Я тоже посмотрел — и почувствовал лёгкий толчок под ступнёй. Будто что-то глубоко внизу меняло положение.

Просто земля оседает? Разумеется. Должно быть.

Но мурашки по спине поднялись, как солдаты по тревоге.

— Тут часто ночуют? — спросил я, чтобы отвлечься.

— Да. Хотя многие предпочитают уйти дальше к холмам. Здесь… не всем нравится.

— Хорошо, что мы пришли первыми, — тихо сказал я, хотя внутри всё скреблось.

Нэр сел на землю, привычно, не напрягаясь. Я — рядом, но взгляд всё время соскальзывал на степь. Казалось, что за волнами травы кто-то прячется. Не двигается, не дышит — просто смотрит.

— Можешь попробовать потренироваться, — сказал Нэр, словно не замечал моей тревоги. — Небольшой поток. Воздушный. Его здесь много.

Я выдохнул, попробовал сосредоточиться. Внутренний поток поднялся сразу — ровный, знакомый. А вот внешний… колыхался странно. Рвано. Будто ветер бежал по кругу, не решаясь подойти ближе.

Я провёл “каналом” — медленно, мягко. И получил ответ.

Внешняя мана подошла… но с резкостью, как вспугнутая птица. Тронула мой поток и резко отшатнулась, оставив ощущение холодного укола.

Я открыл глаза.

— Это не ветер, — сказал я тихо.

Нэр кивнул.

— Здесь течёт не только природный поток. Что-то мешает ему. Поэтому место и… тяжёлое.

— Весело.

— Привыкай. Мир редко бывает нормальным.

Закат окончательно лег на степь. Тени сгибались длинными змеями. И где-то далеко, совсем на границе слуха… будто прошёл короткий глухой удар.

— Нэр, — выдохнул я. — Ты тоже это...

— Да.

— Сегодня ночью будем спать чутко.

Гул стих так же внезапно, как и появился, будто его вырезали из воздуха. Но след — невидимая дрожь, короткая, вязкая — остался в земле под ногами.

Я замолчал, вслушиваясь. Ветер прошёлся по траве, но теперь казалось, что каждый его вздох — это иллюзия, под которой прячется другое дыхание. Тяжёлое. Глубокое. Чужое.

Нэр медленно поднялся на ноги, стряхнул с ладоней пыль.

— Если начнётся — держись рядом. Не лезь на рожон, — сказал он тихо. Почти без эмоций, но я услышал в его голосе ту редкую ноту, что появлялась только при настоящей угрозе.

— Я и не планировал, — ответил я, хотя внутри всё уже собиралось в клубок.

В лагере тоже что-то почувствовали: разговоры стихли, несколько человек обернулись к степи, наёмники начали менять хват на копьях. Один из них, широкоплечий мужчина с бритой головой, ударил древком по земле — проверяя плотность грунта. Так делают те, кто знает, что под землёй не всегда пусто.

Гул повторился — на этот раз ближе. Не звук даже… толчок. Как будто под землёй пролегла жила, по которой кто-то коротко дёрнул.

— Это они? — спросил я.

Нэр кивнул, глядя в степь.

— Гнилопытники. Двигаются в стороне, идут на звук каравана. До нас ещё далеко… но они уже понимают, что здесь есть живые существа.

Ветер вдруг изменился — стал гуще, тяжелее, будто нёс в себе примесь сырого подземного запаха. Прелая трава, сера, что-то металлическое.

Я ощутил, как земля под ногами стала плотнее. Как будто кто-то медленно давил из-под неё ладонью.

— Отлично, — прошептал я. — Только этого мне и не хватало.

— Лучше сейчас, чем когда все заснут, — спокойно заметил Нэр.

С той стороны, куда уводила западная дорога, трава качнулась… не в такт ветру. Сразу несколько стеблей легли в сторону, будто что-то большое и ползучее прошло прямо под ними.

Наёмник у телег рявкнул:

— Всем к кругу! Ставим факелы! Быстро!

Люди заметались. Животные забеспокоились: лошади били копытами, тянулись назад, одна фыркнула так, будто почувствовала хищника прямо под собой.

Я медленно поднял руку, готовый поймать любой внешний поток, что даст мне хоть мизер преимущества. Воздушный был рваным, земляной — плотным и злым. Но реагировали оба.

— Нэр, — сказал я тихо, — они всё ещё под землёй?

— Да. Но если чувствуют жизнь — надолго там не останутся.

Степь перед нами вздулась едва заметно. Словно под слоем травы что-то медленно, лениво потянулось вверх, пробуя плотность почвы.

Я рефлекторно поднял ладонь чуть выше, внутренний поток вспыхнул коротко, будто насторожился так же, как и я. Но внешний — воздушный — чувствовался резким, рваным. Он не шёл мягкой волной, как обычно. Он колотил по коже мелкими рывками, будто сам был напуган и не знал, куда бежать.

— Ветер рвётся, — пробормотал я.

Нэр бросил короткий взгляд.

— Используй. Но осторожно. Воздушный поток здесь нестабилен. Огню будет хуже слушаться.

— Я уже чувствую, — ответил я, и в груди зародилось тревожное дрожание.

Я сосредоточился, ведя внутренний поток по знакомой схеме. Он отозвался уверенно. А вот внешний — ударил в ладонь, словно врезался в него порыв ветра. Не мягко, а резко, как плетью.

Огонь вспыхнул — но не ровным языком, а рваным всполохом, как будто пытался вырваться из пальцев и разорваться во все стороны. Я сразу почувствовал, как его становится трудно удержать — пламя словно подчинялось не мне, а воздушной волне, которая пыталась его разнести.

— Тише… тише… — прошептал я, сглаживая внутренний поток, стараясь выстроить канал шире.

Пламя дрогнуло, снизило яркость, но оставалось напряжённым, словно при каждом порыве готово было сорваться мне на руку.

Нэр одобрительно кивнул.

— Контролируешь. Даже с таким потоком — неплохо.

Я хотел что-то ответить, но земля справа резко, с неприятным влажным хлюпом, просела на ладонь глубже — будто кто-то изнутри ткнул в неё снизу.

Вторая волна.

И судя по тому, как трава легла сразу полосой в несколько шагов шириной — крупная.

В лагере поднялась паника. Один из наёмников крикнул:

— Дальше от телег! Они идут под днищем!

Второй добавил:

— Факелы! Держите низко! Они не любят свет!

Я скосил взгляд — факелы уже зажигали. Пламя плясало нервно, реагируя на те же воздушные толчки, что и моё. Огонь казался диким, будто не был до конца приручён.

Степь вздулась ещё раз — прямо перед нами. И на этот раз земля не просто поднялась, а лопнула, разбрасывая сухую траву, будто разрывом изнутри.

Из щели вырвался влажный, тухлый запах.

— Отходим, — сказал Нэр. — Держи огонь, он нам нужен.

Я отступил на шаг, сохраняя ладонь поднятой. Пламя трепетало, сдуваемое ветром, но слушалось — пока.

Под землёй что-то снова шевельнулось, но теперь гораздо ближе к поверхности. Землю словно толкали маленькими толчками изнутри, как если бы кто-то пробовал вырваться.

Ветер разорвал тишину резким порывом. Я почувствовал, как воздушный поток ударил в мою ладонь, и огонь снова взвился — ярче, шире, чем я позволял.

— Нэр… я могу его не удержать.

— Удержишь, — сказал он спокойно, хотя глаза его блестели настороженно.

А земля справа тем временем начала подниматься медленнее… но шире. Словно там поднимается не одно существо.

Словно целая стая выходит на охоту.

Земля поднимается шире… и ровнее, чем у одиночного хищника. Это уже не просто движение — это линия. Как если бы под степью кто-то тащил длинное, гибкое тело, разрывая корни и мусор.

— Их много, — сказал я тихо, чувствуя, как воздух вокруг будто сжался.

— Двое. Может трое, — поправил Нэр. — Большие.

С тембром, от которого желудок сжимается сам по себе, будто знает, что ошибаться нельзя.

Наёмники перед кругом зафиксировали линию первыми. Один поднял факел и указал им:

— Там! Держите свет низко! Не шагайте туда — почва рыхлая!

Факелы опустили почти к земле. Пламя от них плясало иссиня-красным — и я сразу понял, что дело не в огне.

Это воздух. Он встревожен.

Внешний воздушный поток кружил вокруг, как огромное стадо невидимых хищников. Не злой — просто смятённый, тревожный. Он реагировал не на нас — на то, что под землёй.

Я почувствовал, как мой огонь снова вздрагивает, будто хочет разорваться. И в этот раз — я был готов.

Я выровнял поток внутри, расширил «канал» — и позволил воздушной мане не врываться, а скользнуть вдоль, будто я показываю ей путь.

Пламя дрогнуло. Но осталось в моей ладони.

Напряжённым, агрессивным, но моим.

— Лучше, — сказал Нэр коротко. — Твой поток стали чище.

Я не успел ответить — земля рванулась вверх.

То, что вырвалось из разрыва, сперва было похоже на корни. Тёмные, мокрые, переплетённые. Но когда они двинулись — одновременно и разнонаправленно — стало ясно: это не корни.

Это щупальца. Сегментированные, хрящевые, блестящие, будто покрытые слоем мерзкой слизи. Каждое толщиной с моё запястье.

Первое щупальце выстрелило в бок стоящей телеги — мимо наёмника — и ударило по дереву. Доски жалобно треснули.

Второе вырвалось чуть дальше и метнулось к почве, будто проверяя, где плотнее. Они охотились на живых.

— Назад! — выкрикнул один из караванщиков.

Но было поздно — одно щупальце выстрелило прямо к этому мужчине. Он отскочил, но земля под ногой просела, увлекая его вниз по колено. Он крикнул — коротко, хрипло.

И тогда в степи, под землёй, что-то хрустнуло. Плотно. Сочно.

Мужчина закричал. Его ногу затянуло ещё глубже, почти до бедра.

Это они. Гнилопытники. Тянут, прежде чем выйти.

Я бросил взгляд на Нэра.

— Пламя нужно? Или нет? — спросил я, ощущая, что воздушный поток рядом бешено колотится, как пойманная птица.

— Пламя да. Но точечно. Не взрывай.

Третья линия движения прокатилась левее — ближе к нашим позициям.

Желудок сжался. Я поднял ладонь выше. Пламя разгорелось ярче — хищно, рвано — но я направил его вдоль ладони, как нож, закручивая своим потоком, чтобы выровнять ещё больше.

— Вот так, — произнёс Нэр. — Веди поток, не дави.

Степь снова дрогнула — и на этот раз под нами.

Я понял: они идут не только под вон той телегой.

Они идут к нам.

Степь под нашими ногами будто вздохнула — глубоко, глухо, как челюсть хищника, смыкающаяся под землёй. Я чувствовал вибрацию не только ступнями — она заходила под рёбра, словно предупреждала: ещё шаг — и тебя схватят.

— Приготовься, — сказал Нэр тихим, сухим голосом, в котором не было места панике. — Они подойдут снизу, не спереди.

От этой фразы по позвоночнику прошёл холод.

Я сделал шаг назад — аккуратный, чтобы не дать земле ни одного шума. Пламя в моей руке стало тяжелее. Воздух вокруг снова дернулся, словно собирался ударить вместе со мной. Пришлось снова подправлять поток, закручивая в вихрь.

Но агрессия внешнего ветра пробивалась сквозь канал, вибрации становились рваными.

«Спокойно…» — мысленно повторил я, удерживая огонь от того, чтобы сорваться.

Слева щёлкнуло — резкий, мокрый звук. Почва прогнулась, затем лопнула, как гнилая доска. И из трещины показалось первое тянущееся щупальце — длиннее предыдущих, толще, покрытое продольными хрящевыми пластинами, как ребра огромного насекомого.

Тварь под нами поднималась.

— Не подпускай! — выкрикнул наёмник с копьём, бросаясь вперёд.

Копьё вонзилось в щупальце, но то лишь выгнулось дугой, тряся древком, пытаясь выдернуть оружие из рук мужчины. Он вцепился обеими руками, но тварь дёрнула — и его потянуло к разлому. Мужчина вскрикнул, скользя по земле.

Я шагнул ближе.

Пламя вмиг стало почти белым по краю. Я направил энергию, выровнял линию, сделал из огня тонкий режущий клинок — и рубанул по щупальцу.

Запах прожжённого хитина ударил резко. Щупальце согнулось, дёрнулось и отпустило копьё.

Но под землёй глухо, быстро, тяжело зашуршало — будто туда уходила целая стая.

— Второй! — рявкнул Нэр.

Сзади, почти у самой пятки, земля провалилась. Я вскинул руку — но пламя не успевало. Воздух рванулся сам вперёд, сорвался с канала, чуть не увлекая меня за собой, отрывая от земли.

Из разрыва вылетело новое щупальце — толще, чем оба предыдущих вместе. Оно ударило по воздуху, промахнувшись в каком-то сантиметре от моей ноги.

Я отпрянул, подхватывая поток заново.

Ветер был слишком агрессивным, будто реагировал на каждое движение Гнилопытников.

— Они поднимаются! — кто-то крикнул у телег.

И действительно — трещины в земле расползались в кольцо, будто кто-то снизу чертил границы будущей могилы. Тонкие разломы дрожали, дышали, и оттуда тянуло сыростью, гнилью и чем-то ещё — чуждым, липким.

Щупальца полезли первыми. Не одно, не два — десятки. Тонкие, как жилы мертвеца, но двигались они быстро, резкими рывками, будто искали, за что ухватиться.

Я сглотнул — горло сразу пересохло.

Пламя в руке поднималось, словно кто-то дул снизу. Воздушный поток бил в лицо порывами — не природный ветер, а нервный, колючий шепот стихии, которая не понимала, что происходит. Он давил на огонь, рвал его, пытаясь сорвать контроль.

— Арс! — Нэр резко повернулся ко мне, взгляд острый, как камень. — Направляй потоки вместе, выравнивай их!

Рука дрожала. Канал внутри вибрировал, как натянутая струна. Я заставил себя разделить поток. Не плавно — почти силой.

Два узких русла вместо одного — и пламя сразу стало ровнее. Сжалось в тугой огненный ком, плотный, как раскалённый камень, а не рваный клочок света.

Воздушная мана напряглась… и вдруг подчинилась. Будто поняла, что я не слабое пламя — а течение, по которому надо двигаться.

Я поднял ладонь к яме.

Из разрыва рванули новые щупальца — три, семь, целая гроздь тянущихся отростков, сгибающихся, шипящих от жара факелов. Они тянулись, как пальцы огромной слепой руки.

— Сейчас! — выдохнул я.

И в ту же секунду источник внутри меня дрогнул. Не тихо — мощно. Словно кто-то другой, глубже, проснулся и подал руку.

Его мана ворвалась в поток — густая, горячая, обжигающая иная. Не моя по структуре. Не мягкая внутренняя искра, а что-то иное, упрямое, плотное.

Пламя вздулось в шар. Я ощутил, как воздух вокруг смялся, стягиваясь к огню, будто его засасывало внутрь.

И шар сорвался вперёд, взорвался о попавшееся щупальце. Сплошным пламенем накрыв несколько метров вокруг себя.

Щупальца выгнулись дугой, хрустнули, словно их размягчённый хитин прожгли насквозь. В разломе что-то взревело — вглубь, в землю, вибрацией, что ударила в ноги.

Степь завыла дрожью.

Внизу, под нами шевельнулось что то огромное. И я чувствовал, как оно смотрит на меня. Не глазами. Магией. Вглядывается прямо в мой огненный канал, будто спрашивая:

Кто ты такой, чтобы жечь меня?

Я едва удержался на ногах. Пламя в ладони снова вспыхнуло, бешено метнувшись вверх, как зверь, который хочет вырваться из клетки.

Но я держал. Сквозь дрожь пальцев. Сквозь страх. Сквозь то, что под ногами шагнула тьма.

И понял одну простую вещь. Гнилопытник начал выбираться ко мне. И теперь его интересовала не кто либо, не лошадь. А тот, кто причинил ему боль.

Глава 24. Последствия.

Гнилопытник подо мной шевельнулся, и воздух будто сгущался. Его тело, кольцо за кольцом, вылезало из земли, покрытое черным, набухшим хитином с прожилками бледной плоти. Каждый сегмент блестел слизью и вибрировал, словно живой инструмент боли. Запах гнили и чего-то сырого ударил мне в нос — густой, липкий.

Я замер, чувствуя, как паника зашевелилась в груди , но нужно было держать поток. Пламя в руке зарябило, и мне пришлось собирать его заново, буквально заставлять подчиняться воле.

— Арс, назад! — рявкнул Нэр, но я почти не слышал его слов. Взгляд гнилопытника коснулся меня нутром, щупальца дернулись, изучая меня, и сердце застучало в груди быстрее.

Он рванулся ко мне. Время замедлилось. Я почувствовал, как источник внутри напряжённо гудит, готовый разорваться. Каждое дыхание отдавалось тяжёлым ударом, воздух вокруг словно вязкий, плотный. Пламя в руке, маленькое, но острое, стало единственной преградой между мной и этим чудовищем.

Нэр выхватил плоский артефакт, в котором будто дремал белый свет. Он направил его на тварь, и из конца вырвались молнии — сухой, рваный треск, ударившие по бокам хитина. Гнилопытник выгнулся, пульсируя всем телом, но не останавливался. Земля подо мной дрожала, вязкая и липкая, словно сама хотела проглотить меня.

Я едва удержал поток пламени, оно рвалось, огрызалось, как дикий зверь, но не мог позволить себе слабину. Нэр шагнул рядом, глаза напряжены, камни в его руках светились, но он стоял уверенно — центр спокойствия среди хаоса.

Тварь подняла «голову» — купол из трещащего хитина, щупальца дернулись одновременно, исследуя пространство, и я ощутил этот взгляд , словно он пытался прожечь меня насквозь.

— Бей! — крикнул Нэр. Я с усилием пустил волну маны из источника, направляя пламя прямо в тварь. Огненная вспышка ударила по хитину, и он треснул, как старая древесина. Но чудовище не сломалось — оно рвануло к нам целиком, яростно стрекоча, а земля под ногами ожила и тянула вниз.

Шаг в вязкой почве дался с трудом. Паника вспыхнула во мне снова, но нужно было сосредоточиться: держать огонь, не дать ужасу парализовать разум.

Меня затянуло в землю почти по пояс, ноги вязли в жиже, и каждый шаг давался с усилием. Земля подо мной двигалась сама по себе, словно пыталась втянуть меня внутрь. Паника подпрыгнула в груди, но Нэр схватил мою руку, дернул резко — и я оказался на твёрдом участке. Его пальцы впились в кожу с силой, будто выдёргивали меня из пасти.

Рядом телега накренилась, лошади ржали, а под провалившейся землёй что-то огромное ещё шевелилось. Нэр снова использовал артефакт молний. Гнилопытник забился в судорогах, затем рухнул и исчез в вязкой почве, оставив после себя вздувающиеся бугры и странную дрожь.

Сразу за этим раздался ор караванщика — визг, паника, но за спиной уже слышалось: «Убейте их!». Толстяк в ярких одеждах катился вперёд, распухший от страха. Наёмники выступили, зеленые камни в руках вспыхнули внутренним светом, земля вздрогнула, и из неё начали вырываться корни — толстые, живые, вытаскивая гнилопытников, пожиравших своего мертвого сородича, они пытались вырваться, но были надёжно зажаты и пронзены насквозь в нескольких местах.

Пастбище ужасов в мгновение сменилось ловушкой для монстров. Корни медленно вытащили телегу на твёрдую землю, лошади чудом не утонули, а наёмники спрятали артефакты, будто ничего необычного не произошло. Люди начали приходить в себя, загомонили, косясь на неприятное зрелище. А я с Нэром стоял, наблюдая, как гнилопытники превращаются в удобрение.

— Хорошо что не мы пошли на удобрение. — с некоторыми облегчением проговорил я, переводя дух.

Нэр только хмыкнул. Но не прошло и пяти минут, как воздух вокруг изменился — стал густой, вязкий, с запахом пепла.

Тишина опустилась мгновенно. Караванщики замерли, воздух словно обмяк, ветер перестал дуть. Нэр напрягся, его взгляд стал острым, как лезвие, а я почувствовал пустоту вокруг — как будто где-то там, в степи, зияла дыра, стягивающая к себе всё живое.

— Пепельные пастухи… — тихо выдохнул Нэр, почти шепотом, держа новый артефакт в руках. Его свет горел холодным белым, едва заметны были начерченные на нем руны.

Из темноты начали проступать силуэты: сначала рваные пятна, потом искажённые очертания человеческих фигур. Их походка — дерганая, неправильная. Я насчитал восемь, но казалось, что больше. С каждым шагом они вытягивали воздух, тянули силу жизни из всего вокруг.

Я почувствовал, как мана в груди сжимается — источник реагировал на их присутствие. С трудом получилось зажечь пламя в руке, оно трепетало, воздух вокруг него сопротивлялся, тёк словно кисель.

Нужна другая форма для пламени, более надежная и мощная...

Из памяти всплыла часть воспоминания, а приложив усилия я смог вспомнить её целиком. Огнешар! Нужно направить всё в центр, сжимать пламя...

Мысли промелькнули мгновенно, и я понял как мне нужно действовать.

— Если выпущу шар сейчас, могут уклониться… или отразят, — пробормотал я сквозь зубы. После чего перенёс пламя в левую руку, удерживая контроль.

Правой выхватил меч. Нэр стоял справа, готовый — артефакт в его руке светился, удерживая чистый поток воздуха, создавая щит, укрывающий Нэра вместе со мной.

Пастухи остановились одновременно и обратили взор на Нэра. Мой источник начал рваться в бой, пульсируя и вибрируя. Я сжал зубы, чувствуя разгорающийся гнев, и огнешар, всё ещё тусклый, но собранный, начал накапливать силу, готовясь сорваться с руки.

Наёмники среагировали мгновенно. Не бросились сломя голову — разошлись веером, отрезая пастухам подход к телегам. Двое с топорами заняли фланги, держась на расстоянии вытянутого удара, третий — с узким артефактным кинжалом (судя по рунам на плоской стороне клинка) — пошёл по дуге, не сводя глаз с ближайшей твари.

Караван за их спинами ожил. Лошади ржали и рвались, возчики матерились сквозь зубы, кто-то тянул телеги ближе друг к другу, кто-то падал на колени, хватаясь за голову.

Пастухи двинулись. Медленно, вязко, будто воздух стал густым. Их шаги были неровными, движения — рваными, но в этом было что-то пугающе упрямое. Один рванулся вперёд — и топор наёмника врубился в плечо. Тело дёрнулось, из раны посыпался серый пепел, но тварь не упала сразу, только зарычала и попыталась ухватить лезвие руками.

Кинжальщик вошёл следом. Короткий укол, вспышка бледного света — и пастух рассыпался, оставив после себя облако пыли, от которой защипало горло.

Я стоял, пытаясь удержать концентрацию. Холод в груди усиливался, каналы ныли, будто их тянули в разные стороны. Огонь в ладонях дрожал, то собираясь, то рассыпаясь искрами. Наёмники держали строй, шаг за шагом зажимая в клещи тварей, не давая приблизиться к караванщикам.

Запах пепла стоял плотный, сухой, въедливый. Он лез в горло, саднил нёбо, сбивал дыхание. Я поймал себя на том, что дышу рваными короткими вдохами, будто воздуха стало меньше.

Резерв опустел внезапно. Не рывком — а как если бы изнутри выдернули пробку. Огонь в ладонях схлопнулся, оставив только слабое тепло и сноп искр. Я было уже выжато досуха.

И тогда источник среагировал сам.

Из-под груди рвануло холодной волной. Сырая чужая мана, не такая что из моего ядра, она не спрашивала, готов ли я. Каналы дёрнуло, мир на мгновение поплыл, будто меня вывернуло изнутри.

Я крякнул и едва успел собрать огнешар. Кривой, нестабильный, дрожащий. На нас шли трое пепельных пастухов — наёмники благоразумно отошли в стороны, не вставая перед магами, а разбираясь с другими монстрами.

— Арс! — рявкнул Нэр.

Я дёрнулся из-за окрика и криво швырнул. Шар ушёл ниже, чем хотел. Ударился в землю справа, и взорвался глухо рядом с пастухом, его задело краем, от чего немного повело, но он устоял. Всполох задел и одного из наемников, заставив отшатнуться и уйти за спину напарника, прикрыв лицо рукой.

— Ты издеваешься?! — заорал наёмник. — Криворукий маг, мать твою!

Чёрт, не хорошо получилось...

Источник тянуло пустотой, как выжженную печь после внезапного сквозняка. В голове зашумело, звуки превратились в глухой гул. Земля поплыла навстречу — ноги просто перестали держать. Я сделал шаг, второй не удержался. Колени подломились, и я рухнул, успев выставить ладонь. Пыль липла к коже, во рту появился привкус пепла и земли.

— Слабак, — коротко сказал Нэр.

Перед нами всё держался его щит — плотная, прозрачная полусфера, в которой воздух дрожал, будто вода. Удар пастуха пришёлся в защиту и утонул без следа. Нэр не обернулся. Он видел всё.

Артефакт на его запястье вспыхнул холодным синим. Из света вытянулись водные лезвия — узкие, быстрые, как рыбий плавник. Первое срезало пастуха в районе груди: тварь рассыпалась на ходу, оставив сухой шлейф пепла. Второе прошло по дуге, перехватив прыжок — хруст костей, и пепел осел, будто выдохнули. Третье Нэр пустил почти не глядя, коротким движением кисти. Лезвие щёлкнуло, и всё кончилось.

Щит погас. Запах пепла стал гуще.

Нэр опустился рядом, так же спокойно, будто вокруг не валялся пепел и не дрожал воздух после магии. Посмотрел сверху вниз, оценивающе, без жалости.

— Я надеялся, — сказал он тихо. — Что ты опустошишь резерв не так быстро.

Он положил ладонь мне на грудь. Не лечил — скорее проверял. Пальцы холодные, уверенные. Ядро на это отозвалось глухо, почти никак. Пусто. Не тишина — именно пустота.

— Истощение, — констатировал Нэр. — Резерв выжег сам, а потом полез в ядро. Глупо. Но ожидаемо.

Я хотел что-то ответить, но язык будто налился свинцом. Мысли расползались, не цеплялись друг за друга. Даже злиться не получалось.

— Слушай внимательно, — продолжил он, не повышая голоса. — Ты сейчас бесполезен. Ни маны, ни сил. Тебя кто угодно может прикончить, в таком состоянии.

Он убрал руку и встал, развернувшись к дороге. Караван уже приходил в себя: крики, команды, стук железа. Но вокруг нас держали дистанцию.

— И это нормально, — добавил Нэр. — Ты жив. А живые учатся. Пустой резерв для мага, чревато смертью, особенно среди чужих людей, запомни это.

Он щёлкнул пальцами, и рядом легла волна прохлады — не исцеляющая, а удерживающая. Сознание перестало расползаться.

— Теперь спи, Арс. Последствия придут позже. И они тебе не понравятся.

Мир темнел не резко — будто кто-то медленно закручивал фитиль. Края зрения расплывались, звуки тонули, теряя форму. Последним, что я различил, было движение рядом: Нэр сел неподалёку, прямо на землю, ровно и спокойно, как будто вокруг не валялась пепельная труха. Под ним что-то лежало — тёмное, плотное, расстеленное заранее. Не ковёр, скорее свернутая походная подстилка, привычная вещь для того, кто знает, где и как ночевать.

Сознание соскользнуло.

Я падаю в воду.

Не сразу — сначала просто почувствовал холод. Потом тяжесть. Вода была мутной, тягучей, как если бы в ней растворили пепел. Я пытался вдохнуть — и каждый раз захлёбывался. Тонул, выныривал, снова тонул. Без паники, но с лёгким страхом. Только бесконечное понимание: сил нет.

Где-то внутри я знал, что это сон. Пытался проснуться — и не мог. Вода затягивала снова и снова, прижимая к дну, где было темно и пусто. Там не было боли. Там не было маны. Ничего.

И вдруг —

— Арс...

Голос прорвался сквозь толщу, как крюк. Резко.

Я дёрнулся и вынырнул — уже в реальность. Резкий вдох обжёг горло, будто я и правда наглотался воды. Сердце колотилось глухо и тяжело, отдаваясь в висках. Несколько секунд я просто сидел, вцепившись пальцами в землю, не до конца понимая, где сон, а где явь.

Надо мной серело небо. Рассвет только вступал в силу — бледный, холодный. Караван оживал: скрипели колёса, кто-то ругался вполголоса, звякало железо. Жизнь шла дальше, будто ночью ничего не случилось.

Пустота под рёбрами напомнила о себе сразу. Тянущая, холодная, как выскобленная изнутри ниша. Будто чего-то важного не хватало. Я машинально попытался нащупать источник… и наткнулся на глухое ничто.

Голова отозвалась тупой болью. Мысли шли медленно, вязко. Я даже не рискнул попробовать собрать ману в руке — понимал, что его нет.

— Очнулся, — раздалось рядом.

Нэр стоял сбоку, сложив руки, и смотрел на меня сверху вниз. Спокойно. Слишком спокойно.

— Не спеши вставать, — добавил он. — С пустым ядром резкие движения — плохая идея.

Я выдохнул и остался сидеть, принимая это как факт.

И только сейчас понял, что сижу прямо на земле. Ни подстилки, ни плаща подо мной не было — голая, остывшая за ночь почва. Но холода я не чувствовал. Ни в спине, ни в руках. Даже дрожи не было.

Это показалось странным.

Я опустил взгляд на ладони — кожа обычная, не синяя, не онемевшая. Тепло держалось ровно, как если бы я провёл ночь у слабого, но постоянного огня.

— Ты не замёрз, — сказал Нэр, будто прочитав мысль. — Я не настолько небрежен.

Он присел на корточки напротив, чтобы наши взгляды оказались на одном уровне.

— Заклинание сна и согревающий контур. Простые, но надёжные. Первое — чтобы ты не крепче спал. Второе — чтобы тело не тратило силы впустую, не хватало ещё чтобы ты простыл.

Я сглотнул. Горло всё ещё саднило после пробуждения, а в голове пульсировала тупая, ровная боль.

— Кошмары… — начал я и замолчал.

— Знаю, — спокойно подтвердил Нэр. — Они должны были быть.

Он не отвёл взгляда.

— Истощённый резерв всегда притягивает кошмары. А полностью опустошённое ядро — тем более. Я не стал тебя вытаскивать. Ты должен был это прочувствовать.

Он выпрямился.

— Запомни это состояние, Арс. Лучше пережить его в безопасности, чем однажды — перед тем, кто отправит тебя в вечный сон.

Я попытался подняться — и понял, что это была ошибка. Мир накренился, будто кто-то толкнул его плечом. В висках тупо стукнуло, ноги стали ватными. Я остановился, стоя на одном колене. Глубоко вдохнул, дал телу пару мгновений. Стало чуть лучше, но не сразу.

Нэр наблюдал молча.

Я потянулся внутрь, пытаясь нащупать ощущения маны — и в тот же миг голову слегка сжало, словно обручем. Сухая боль отозвалась под черепом, а по груди и пустым каналам прошла фантомная ломота.

— Даже не думай, — сказал Нэр. — В тебе практически нет маны.

Я стиснул зубы и кивнул.

— Запомни, — продолжил он, спокойно и без нажима. — Мёртвый маг — это маг с пустым ядром. Ты вчера вычерпал из себя всё, а ведь бывает некоторые от такого умирают.

Караван вокруг оживал: скрипели оси, лошади фыркали, наёмники переговаривались. Никому не было до меня дела, в принципе, ничего особенного.

— Сегодня ты будешь восполнять резерв, — подытожил Нэр. — позже расскажу как лучше это делать.

Он развернулся и пошёл к дороге. Я поднялся следом, медленно, аккуратно, принимая простую истину: со своей маной лучше быть аккуратнее, да и вообще с любой, и желательно не совершать ошибок при её использовании...

К утренним неприятностям присоединился болезненный голод, аппетита нет, но живот болит.

Чёрт, караван уже собирается, люди суетятся быстрее, чем хотелось бы.

В мешке я нашёл кусок сухого хлеба и сыр, отломил, медленно прожевал. Вкус почти не чувствовался. Желудок сжался недовольно, но принял своё. Надо есть. Плевать на аппетит. Запивая водой, заставил себя доесть.

Когда караван тронулся, я вышел следом и почти сразу понял, что идти самому будет тяжело. Схватился за край телеги сзади, и пошёл, подстраиваясь под темп. Так было легче. Не сильно, но достаточно.

Мысли тянулись лениво, сонливо. Хотелось только одного — лечь и закрыть глаза.

— Арс, слушай, что скажу.— голос Нэра донёсся сбоку, спокойный, без нажима. — Чтобы восстановить резерв, нужно пропускать ману через тело, и направлять в ядро...

Я слушал, не поднимая головы, держась за телегу и перебирая ногами, стараясь не навернуться.

...— Ядро — это узел, — продолжал Нэр. — Через него проходит вся мана. И та, что внутри, и та, что снаружи. Сейчас оно тянет само, но слабо. Слишком слабо, чтобы ты это заметил.

Я молчал. Слова ложились ровно, без спешки. Часть я уже знал — всплывало само, из переданной памяти окультника, спокойно и без усилия.

Мана вокруг была. Я её не чувствовал напрямую, но знал — она есть. Нужно не искать, не хватать, а позволить телу пропускать её через себя, направляя в ядро.

Я не тянул ману силой — просто задавал направление. Вдох, выдох. Пульсация где-то в груди — слабая. медленная, глухая, похожая на сердцебиение.

Какое то время спустя, стало чуть легче. Ощущение пустоты, немного ослабло, но медитировать на ходу довольно сложно, без практики.

Я больше сосредоточился не на мане, а на самом процессе. Дыхание. Движения. Любая попытка углубиться в медитацию сразу сбивалась — то камень под ногой, то рывок, то какой-то шум. Медитация на ходу требовала концентрации, а её у меня сейчас впритык.

Но даже так ядро понемногу накапливало ману.

Короткий привал случился ближе к полудню. Караван остановился без суеты, будто по привычке. Я сразу сел на землю, не раздумывая, закрыл глаза и выровнял дыхание, ноги гудели, так что я снял обувь, и сразу почувствовал облегчение.

Теперь, без движения и необходимости следить за дорогой, медитировать стало легче. Я пропускал поток сквозь себя, направляя его в ядро.

Постепенно , слабость стала терпимей. Пустота под рёбрами больше не резала ощущением отсутствия, а просто напоминала о себе. Ядро работало. Медленно, но стабильно.

Я не пытался ускориться. Просто держал направление и дыхание. Вдох — пропустить. Выдох — закрепить. Пульсация в груди стала чуть ровнее, чуть увереннее.

— Так и надо, — голос Нэра прозвучал рядом, тихо. — Ядро у тебя слабое, пусть работает в своём темпе, со временем станет лучше.

Я не ответил. И так было ясно.

Когда я открыл глаза, мир уже не плыл. Голова всё ещё была тяжёлой, но без давления. Встать получилось без паузы на одном колене — медленно, но уверенно.

P.S.

Спасибо за терпение. Взял перерыв для переосмысления некоторых моментов. Эту главу пришлось начать полностью заново, надеюсь что всё получилось как надо 𒉎0/w9

Глава 25 — Что то плохое и хорошее.

Я поднялся, стряхнул пыль с штанов и занял своё место у телеги.

Дальше шёл почти без мыслей. Слабость никуда не делась, но стала терпимой.

Солнце постепенно начало припекать, но воздух оставался свежим. Ветер то поднимался, то стихал.

Нэр шёл с противоположной стороны от меня. Его пальцы едва заметно двигались в приподнятой руке, будто он перебирал что-то невидимое.

— Что ты делаешь? — поинтересовался я, когда с ним поравнялся.

— Собираю рунный массив, — ответил он спокойно. — Основа для артефакта.

— Прямо на ходу?

— Конструировать можно и на ходу. — жестом руки Нэр попросил больше не отвлекать.

Надо будет расспросить потом, как видеть магические плетения.

Не смотря на переданные мне знания тем оккультистом, я почему-то не могу вытащить из памяти большую часть знаний самостоятельно. Уже не в первый раз замечаю эту проблему, и в который раз пытаюсь выудить хоть что-то, без чтения трактата.

Знания всплывают в том случае, когда мне рассказывают что то о магии, или когда я читаю о ней. Без этого, я будто пытаюсь нащупать чёрную кошку в чёрной комнате будучи слепым и глухим.

К вечеру я уже сильно вымотался. Шёл держась за телегу, возчик то и дело недовольно косился на меня, когда осматривал периметр. Ноги ныли, но я не останавливался, не хотелось отставать и оставаться одному без защиты.

Когда караван съехал с дороги на ночную стоянку, я почти сразу плюхнулся на землю. Ноги гудели, голод ощущался притупленно. Немного переведя дух, достал припасы и стал медленно жевать, не обращая внимание на вкус, смотрел в сторону уходящего за горизонт солнца.

Ночью я просыпался несколько раз, ворочался. Утром ноги всё ещё ныли, не привыкшие к таким длительным нагрузкам.

Спокойно позавтракав, я обратил внимание на артефактора.

Нэр снова крутил в руке невидимое для обычного зрения плетение, или как он там называется, и жевал вяленое мясо.

Понаблюдав немного за ним, я вспомнил про медитацию. Сосредоточился, и попытался погрузиться в себя. Время прошло на удивление быстро за этим делом.

Караван как обычно собрался и отправился в путь, и я вместе с ним.

Попытки медитировать на ходу часто заканчивались прорвало. Концентрация срывалась, мысли расползались. В конце концов решил оставить это дело на потом.

Достал книгу из мешка, и стал вникать в суть.

...Простые контурные плетения весьма полезны в различных ситуациях. Одним из важных для путешественника например являются охранное и сигнальное. Однако к простым относится только сигнальный контур. Его чаще всего используют как самое незаметно плетение скоротким временем работы. Это контурное плетение получает ману извне, и может проработать до десяти часов, в зависимости от магофона.

Для увеличения времени, чаще всего используют маги-чернила, а не ману. Разница в три крат, в сравнении с обычным способом. Отрицательная сторона такого способа, это дорогой материал, и необходимость точно начертить плетение. Расстояние между плетениями в обычном случае наложения, пять метров, а с чернилами увеличивается до десяти...

Ого, вот это полезная инфа, и рисунок прилагается на всю страну с рунами... Ааа, я не умаю создавать заклинания...

В этот момент я даже сбился с шага, мозг забуксовал от осознания. То что я зажигаю язычок пламени, похожий на зажигалку, это не плетение.

— Нэр, будь добр, подскажи, я какую магию использовал всё это время? — обратился я к артефсктору.

У него на лице на секунду отразилось такое выражение, буду то я задал самый идиотский вопрос. Сделав глубокий вдох, артефактор отмахиваясь ответил, с ноткой раздражения в голосе.

— Очевидно же что это стихийная магия огня, не задавай мне больше такие вопросы.

Потупив взгляд, киваю на полученный ответ и возвращаюсь к чтению книги.

Глава с сигнальным контуром оказалась полезной. Дальше было подробное описание охранного контура, с развернвтыми мыслями автора. В кратком пересказе выходит, что это купол, передающий сигнал о расположении всех существ, находящихся внутри её области действия.

Для меня, как бы нудно этот автор всё не описывал, становилось всё предельно понятно, сразу видно, умеет передавать суть простым языком.

В конце книги, автор подробно описывал как можно делать, и как нельзя, что будет если сложить руны в таком то порядке, или начертить криво. Очень подробно делился всеми открытия и наблюдениям.

На внутренней стороне обложки была подпись автора "Магистр Филрано Кокар."

С чувством благодарности к издателю, за основы потоков маны и двух заклинаний, я выдохнул. Хоть и не знаю пока, как создавать плетения, я наполнился новой порцией энтузиазма.

Закончив читать книгу полностью, я закинул её обратно в мешок. Впереди на горизонте показались очертания стен и крыш города.

Через пол часа мы уже стояли у ворот в небольшой очереди. Серые стены города оказались немного выше чем в предыдущем городе.

Спустя пять минут мы въехали в ворота. На улице кроме людей начали попадаться широкоплечие гномы, ещё встретилась группа смуглых эльфов. Я с большим интересом поглядывал на них, подмечая некоторые мелочи из прочитанных мной фентези.

Широкая главная улица петляла из стороны в сторону, на одном из перекрестков мы свернули влево и оказались в торговом квартале.

Нэр замедлился и направился в сторону какой то лавки. Я последовал за ним, поглядывая по сторонам, и чуть не врезался в спешащего ящеролюда, взявшегося неизвестно откуда. Двухметровое мускулистое существо в кожаной броне, недовольно рыкнуло проходя перед самым носом, злобно зыркнув на меня.

Я успел лишь ойкнуть от неожиданности, и мельком проводил взглядом ящера, рычащего и расталкивающего зазевавшихся людей.

Хмыкнув, я вошёл в лавку, с эмблемой весов. В глаза сразу бросился роскошный интерьер, сразу же ощутил приятную свежесть после духоты улицы. Богато разодетый толстяк, стоящий за прилавком, мельком глянул в мою сторону и вернулся к своим важным делам. Нэр уже направился к большому дивану из какой то чёрной шерсти, стоящему под окном. Я сел рядом с ним, и с облегчением выдохнул. Ноги гудят от напряжения, и очень хочется помыться. Я весь провонял, не помню когда в последний раз мылся.

— Держи. Хоть твоя помощь и была не значительна, ты рисковал жизнью. Как я и обещал, плата достойная. — Нэр протянул мне тугой маленький мешочек.

Мысли тут же улетучились, и я подставил руку, в неё сразу же упал мешочек. Долго не думая, развязал узелок, и насчитал тридцать пять серебряных монет.

— Плата достойная, рад был сотрудничать. — кивнул я артефактору слегка улыбаясь. Завязав кошель обратно, я закинул его в походный мешок. — Если для меня работы больше нет, то я направлюсь в гильдию.

Нэр качнул головой, ничего не имея против, и продолжил ждать. Я же выбрался на улицу. Поморщившись душной погоде, направился к идущей мимо страже в красных сегментированных кожаных доспехах.

У них что, мода на кожаную броню? Или я чего то не понимаю? Хотя, какая разница? Как говорил мне один кузнец, арбалетный болт мало что остановит. Или не так говорил? Не важно.

— Уважаемые господа! Прошу прощения, вы сможете подсказать, как мне добраться до гильдии? — нагнав их сбоку, обратился я к пятёрке воинов, состоящих из двух людей и трёх гномов.

Стража резко развернулась в мою сторону, отступив на шаг, на их лицах промелькнула настороженность. В этот же миг что то шарахнуло по ним, а меня кто-то жёстко протаранил со спины, когда я повернулся к стражам.

Всё произошло настолько быстро, что я ничего не успел понять. Оглушённый грохотом взрыва и ударом чем то тяжёлым, я пытался вдохнуть. Тупая боль расходилась по спине, в ушах звенело, в глазах двоилось, а воздуха становилось меньше.

Первый спасительный короткий вдох дал мне надежду, затем получился второй. Я снова дышу... Чёрт! как больно! Боль начала накатывать, превращаясь в агонию. Я мог только выть сквозь зубы, не имея сил встать.

До слуха начали доходить звуки сражения, звон металла, взрывы и треск электричества. Чёрт! Гадство! Я попал под раздачу... Нужно как то отползти подальше, пока я не помер от шального плетения, или чего другого...

Борясь с головокружением и невыносимой болью в спине, я кое как сориентировался и пополз к переулку прямо перед собой. рядом со мной что то взорвалось, слева больно прилетело каменной крошкой.

Цепляясь за каменную мостовую я отчаянно полз в узкий спасительный переулок. Руки и ноги едва слушались, а в груди, сквозь боль, стал ощущаться холод пустоты.

Источник... он полностью пуст. Почему!? Р-а-а-а, потом разберусь! Главное ещё немного отползти.

Когда я наконец укрылся в проулке, шум битвы прекратился. Боль и не думала стихать, казалось что она становится всё сильнее, острее.

Через какое то время, может минут пять, или десять, раздался тяжелый топот и бряцанье металлического доспеха группы воинов. Скорее всего усиленная стража, примчавшаяся на звуки битвы.

— Здесь раненый! — крикнул молодой парнишка, подходя ко мне.

Я всё так же лежу на животе, с того момента как дополз до прогулка. В следующую секунду, меня окутало мягкое тепло. Боль стала утихать, а тело расслабилось. Следом накатила сонливость, не имея сил ему противостоять, я быстро погрузился во тьму.

Сознание включилось почти сразу. С трудом удалось разлепить глаза. Я ощутил аромат каких то лекарственных трав, и жесткую койку под грудью.

Перед моим взглядом стоит койка с больным. Голова перебинтована на пол лица по диагонали. Мужчина взглянул в мою сторону.

— С возвращением в мир живых. Кем будешь? — пробасил сосед.

Ответить не получилось, в горле пересохло. С левой стороны от меня нашёлся столик с металлическим кувшином.

Аккуратно сев на краю койки, я отпиваю примерно пол кувшин прохладной воды.

Нужно придумать другое имя. Артём, Тёма, Арс... Привычнее своё имя. Нужно что то созвучное. Арти из шрека, звучит неплохо.

Развернувшись, я наконец ответил. — Арти, а ты?

— Гардилл, можно просто Гар. Чем тебя приложили? — качнул головой сосед, указывая на перебинтованую спину.

— Самне знаю, чем то жахнули, повезло что не помер на месте. — пожав плечами, я оглядел комнату.

Четыре койки, два из них пустые, столько же столиков по бокам, и грубо сколоченные большие сундуки из досок, вдоль противоположной от входа стены.

Дверь в палату распахнулась, выпуская рыжебородого гнома в кожаной броне и худощавого парня в светло зелёной робе.

Гном дошёл до середины помещения, пристально разглядывая меня изучающим взглядом.

— Я Дорин Огнебород, с кем имею честь говорить? — представился низкорослый здоровяк.

— Арти. Просто Арти. — представился я, с интересом разглядывая нового собеседника. Вгляд гнома стал чуть холоднее.

— Три дня назад, было совершено покушение на трёх гномов и двух благородных. Ты имеешь какое либо отношение к этому делу? — с ноткой стали в голосе спросил гном.

Три дня? Долго же я провалялся в отключке. А как я... В прочем, не важно, портки чистые и ладно. Этот гном думает что я один из нападавших? Или из свидетелей? Наверное он дознаватель, раз пришёл с такими вопросами.

— Нет, я хотел узнать путь до гильдии у пятёрки воинов, думал что это стражники. А потом мне в спину что то прилетело, и вот я здесь. — признался я ничего не тая.

Гном нахмурился, погрузившись в свои мысли, а затем качнул головой соглашаюсь с какими то своими мыслями.

— Верю. Тебе не посчастливилось оказаться не в том месте не в то время Арти. И по тем же стечениям обстоятельств, одно из заклинаний нападавших попало в тебя. Мои сородичи остались целы. Это заклинание должно было убить одного из них, да вот только ты как то выжил, приняв удар на себя. По твоей ауре видно что ты всего лишь пробужденный, и это ещё более странно. В общем, по долгу чести огнебородых, мы выплатим тебе компенсацию за понесенный ущерб. Приходи в посольство гномов, скажи что пришёл ко мне по приглашению.

Я немного опешил, не находя слов от сказанного.

— Благодарю, уважаемый Дорин.

Сделав то, за чем пришёл, гном попрощался и ушёл. В комнате ещё остался тощий парень.

Поворчав на меня за то что встал с койки без разрешения, он взялся за осмотр. Активировал какое то невидимое плетение и положил руку на моё плечо.

От места касания прошла слабая волна, и вернулась обратно к руке целителя.

— Раны зажили, переломы срослись, органы целы. Можешь быть свободен. Во втором сундуке справа, твои вещи. — сухо произнёс целитель и протянул ключ от замка.

Поблагодарив целителя, я открыл сундук. Мои вещи были просто свалены в кучу, кожаный нагрудник разорван со стороны спины, походного мешка нет, залитая кровью изорваная одежда, меч с наполовину раскуроченными ножнами, помятый шлем.

От увиденного я немного опешил. В голову сразу пришло понимание, что меня защитил симбионт, ядро которого пришили ко мне. Поэтому мана была высушена полностью.

На мне сейчас только серые штаны остались, бинты не в счёт. Подумав пару минут, я решил продать остатки брони, или восстановить. Поясной ремень от ножен держится на последних соплях, его тоже нужно будет заменить.

Надел на голову помятый шлем, взял в руки меч в ножнах и кожаный нагрудник. Попрощался с Гаром и направился к выходу. Целитель забрал ключ и проводил до коридора приёмной.

На улице ощущалась сырость недавно прошедшего дождя, дыма и вонь из сточной канавы. Долго не думая, узнал у первого встречного как пройти до кузнеца, одёжной лавки, и про посольство гномов.

Первым делом, мне нужны деньги, их у меня теперь нет. Значит лучше пойти к гномам. Потом в одёжную лавку, и наконец к кузнецу.

Выстроив начальный план, я добрался до изящного каменного строения. Перед входом высились две двухметровые статуи гномов, один с секирой, второй с киркой. С любопытством рассмотрев детальность обработки камня, слегка восхитился мастерством. На земле, где я до этого жил, видел много хороших и плохих статуй, успел привыкнуть.

Внутри, в глаза сразу бросились фрески на стенах и потолке, с изображениями великих битв.

За стойкой сидел тучный седой гном, изучающим взглядом он оценил посетителя, решая прогонять его или выслушать.

— Я Арти, пришёл по приглашению Дорина Огнеборода. — Отозвался я сразу же, не желая испытывать терпение гнома.

Гном взял в руки серый кругляш и позвал помощника. Из левой двери, находящегося в стороне от него, вышел молодой гном с рыжей бородой и повёл через лабиринт из коридоров и лестниц вниз к нужному кабинету. Постучав в дверь, он дождался одобрительного выкрика, и впустил внутрь.

— А ты не теряешь зря время, присаживайся, я тебя слушаю. — Произнёс гном, сложив перед собой ладони.

Что-ж, нужно разузнать расценки, вдруг я продешевлю своими запросами. Например попрошу пятьдесят серебряных, а он думал дать сто. Нужно выжать максимум из этой ситуации.

— Добрый день уважаемый Дорин. — Я прошёл к креслу для посетителей перед его столом и уселся, сложив своё добро на пол. — По поводу компенсации, будет лучше получить в монетах. Во сколько вы оцениваете случайную помощь?

Дорин на пару секунд задумался. Вытащил из под стола небольшой мешочек с монетами и поставил передо мной.

— Пять Гномьих золотых монет. Этого достаточно чтобы жить ни в чём себе не отказывая пару месяцев. Или год, разумно пользуясь богатством. Это самое щедрое предложение из возможных.

Я немного подвис, переваривая услышанное. Один золотой, равняется ста серебряным монетам, выходит, пятьсот серебряных монет. Это... Очень много!

— Я согласен. — выдаю я радостно и забираю кошель со стола.

— Предупреждаю на всякий случай. Положи монеты на хранение в нашей Железной Казне. Там же ты можешь и обменять на серебро. Если кто то из людей узнает что ты носишь с собой такие богатства, могут и ограбить. А теперь ступай. Форек тебя проводит до управляющего казной.

Поблагодарив за монеты и совет, я быстро добрался до начальника казны, сдал монеты и получил от него жетон. На жетон пришлось капнуть кровью чтобы привязать к себе, чтобы кроме меня никто не мог получить мои деньги. Также оказалось, вся эта процедура стоит пять серебряных. Хорошо хоть забирать можно без комиссии.

Я сразу же попросил выдать мне пятьдесят серебряных. Поблагодарил и вышел из здания, попрощавшись на выходе с помощником.

Держа в руках кошель с монетами и нагрудник с мечом, я вдохнул полной грудью. Жизнь вроде налаживается, главное не профукать то что получил, и набраться сил.

Новые планы. Изучить магию получше, прокачать навыки, развить ядро, запомнить заклинания, найти подходящее занятие для заработка, сдружиться с хорошими людьми, получить уважение у местных. И конечно же, узнать об этом городе и мире больше.

Условие оккультников я помню, возможно я не успею искоренить культ демонопоклонников. Времени у меня в запасе много, и надеюсь я сумею хотя бы стать достаточно сильным до прихода оккультников по мою душу.

***

Спасибо тем кто читал первую часть книги, сейчас 17.07.26, вторую часть я выложу не знаю когда. Буду писать в получистовом варианте, иначе выдыхаюсь слишком быстро. До скорой встречи в следующей части!