Этот большой мир - 6. "Дети Галактики"

ЭПИГРАФ

В свой звёздный путь когда нибудь

сподоблюсь плыть и я,

познав Космическую Суть

и Вечность бытия...

А. Алфёров

Звёзды встретятся с Землёю расцветающей И на Марсе будут яблони цвести!

Е. Долматовский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. "Как аргонавты в старину..." I

В кабинете – просторном, с тёмной дубовой мебелью и тяжёлыми бархатными портьерами на окнах – царил полумрак, едва рассеиваемый настольной лампой. Круг света ложился на зелёное сукно стола, на начищенную бронзу письменного прибора, на курительную трубку с изогнутым чубуком, лежащую поверх папки для бумаг перед хозяином кабинета. Отсветы играли на золотом плетении погон на плечах кителя, на Золотую Звезду на груди.

– Скажи, Лаврентий, а ты уверен, что учёные не ошибаются? А то поднимем шум на весь мир, а у них потом ничего не выйдет?

Сидящий напротив человек, одетый в тёмный гражданский костюм с белой рубашкой и галстуком, снял пенсне, долго его протирал, потом снова водрузил на нос – крупный, мясистый, слишком прямой для уроженца Грузии.

– Когда речь идёт о научных исследованиях, тем более таких, уверенности быть не может в принципе. Да и учёные ничего и не гарантируют, только твердят наперебой, что в случае успеха перспективы откроются грандиозные. Что до шума – я полагаю, Иосиф Виссарионович, что это последнее, что нам нужно. И американцам тоже – с их-то пронырливыми газетчиками! И если мы сумеем договориться, я бы включил в договоренность условие полной секретности. Хотя бы на первое время.

Мужчина в мундире генералиссимуса – на это указывали золотые погоны с большой звездой и гербом СССР – встал, прошёлся по кабинету. Его собеседник остался сидеть, не отрывая взгляда из-за стёкол пенсне. Сталин вернулся к столу, взял трубку – известный всему миру классический бент с чубуком, изогнутым под углом сорока пяти градусов, – и принялся чистить её чашку крошечной блестящей лопаткой.

– Подобные дела любят тишину, и в особенности на этапе предварительных договоренностей. Одно неосторожно вылетевшее слово, просочившееся сообщение – и всё, замысел сорвётся, так и не начавшись. Американцы понимают это не хуже нас – вспомни, какую завесу секретности они создали вокруг своего атомного проекта!

Сидящий издал короткий смешок.

– Тем не менее, мы сумели проникнуть через неё!

– Тем больше причин быть осторожнее. Я понимаю, что рано или поздно об этом станет известно, но чем дольше мы сможем сохранять секретность, тем лучше.

– Согласен, Иосиф Виссарионович. Уж очень высоки на этот раз ставки. Пожалуй, не меньше, чем тогда, с атомной бомбой.

– Больше, Лаврентий, гораздо больше. Тогда речь шла о выживании нашего государства, а сейчас мы без преувеличения можем проложить путь, по которому человечество – всё человечество, не только мы и США! – будут идти даже не годы, а века! Вряд ли мы с тобой до этого доживём, но если учёные не ошибаются, то лет через тридцать-сорок весь мир изменится до неузнаваемости!

Сидящий покачал головой.

– Значит, решение принято?

– Да, Лаврентий, принято. Пообещаем американцам передать всю имеющуюся у нас информацию по гобийской находке вместе с материалами по расшифровке символов, нанесённых на её поверхность, в обмен на их содействие, прежде всего, научное и техническое, в продолжении исследований. И, разумеется, попросим поделиться материалами по этому их проекту…

– «Рейнбоу», Иосиф Виссарионович. По-английски это означает «Радуга». Они успели провести опыт, закончившийся исчезновением целого эсминца… Но стоит ли заострять на этом внимание? Материалы у нас и без того имеются, включая киноплёнку с записью, сделанной в ходе эксперимента. Да вот, смотрите…

Он встал и с громким щелчком повернул верньер на панели телевизора – громоздкого, в деревянном корпусе, с маленьким выпуклым экраном. Экран засветился, пошёл полосами, и на нём возникло изображение военного корабля. Некоторое время ничего не происходило, потом судно оконтурилось пучками лучей и исчезло, оставив пустую водную гладь.

– Любопытно, весьма любопытно… – Сталин отошёл от экрана и постучал трубкой о край пепельницы, выбивая остатки нагара. – А материалы у американцев запросить всё же надо, сможем сверить их с теми, что у нас уже имеются. И надо предложить Трумэну в самое ближайшее время буквально создать объединённую группу из советских и американских учёных, которая в будущем перерастёт в совместный проект по исследованию этого… как его…

– «Звёздного обруча». Учёный-палеонтолог, который его обнаружил, именно так назвал свою находку. Сталин убрал блестящую штучку, извлёк из коробки «Герцеговина Флор» папиросы, распотрошил их и принялся набивать трубку. Берия терпеливо ждал – он давным-давно усвоил, что прерывать это священнодействие не следует.

– Какой романтичный товарищ… Хорошо, пусть будет «звёздный обруч». – вождь справился, наконец, с процедурой набивки, но раскуривать трубку не спешил, держал её, зажав чашу в ладони. – Начинай, Лаврентий. Вячик посодействует по линии МИДа. Главное сейчас – договориться с американцами негласно, так сказать, доверительно.

– Доверительно? – ироническая усмешка на тонких бледных губах. – Это с американцами-то?

– Ну, во время войны нам это удавалось, особенно когда Рузвельт не соглашался с Черчиллем. Важно, чтобы интересы совпадали – а если ты прав, сейчас именно такая ситуация. И тогда участники этого судьбоносного проекта и всё человечество смогут получить доступ к звёздам. И, главное – надолго, а может, и навсегда забудут о войнах и противостоянии здесь, на Земле. Не так ли, Лаврентий?

Берия кивнул.

– Именно так, товарищ Сталин. Осталось убедить в этом Трумэна. К сожалению, он настроен по отношению к СССР не настолько доброжелательно, как его предшественник.

Генералиссимус чиркнул спичкой по вставленной в бронзовую подставку коробке и поднёс огонёк к трубке. По комнате поплыл голубоватый ароматный дымок.

– Да, Рузвельт наверняка по достоинству оценил бы открывающиеся перспективы. И всё же, не стоит начинать такое грандиозное дело с попыток ловчить, обманывать будущего партнёра. Этим мы мало чего добьёмся, только заложим фундамент для будущих разногласий и, в итоге, неизбежного краха всего проекта. История… – он выпустил клуб табачного дыма. – История, Лаврентий, не простит нам, если мы упустим такой шанс для всего человечества!

Кадр снова сменился – вместо сталинского кабинета на экране замелькали финальные титры на фоне интерьеров «ближней дачи». Здесь они знакомы многим, в резиденции отца народов, как и перед Мавзолеем, принимают в пионеры – а вот я за все эти годы так и не удосужился там побывать. В «той, другой жизни» этого музея попросту не было… или был? Не знаю, не помню, да и неважно это было… тогда.

– Уже третий фильм на эту тему за последние пару лет. – заметил отец, складывая «Правду». Недельная программа передач, напечатанная, как всегда, на последней газетной полосе, пестрела карандашными пометками. – «И когда он успевает смотреть телек? – удивился я. – Хотя, что ещё делать вечерами? Мать в командировке, с друзьями и на работе хватает общения, благо, почти все они трудятся здесь, в Центре подготовки или в королёвском филиале ИКИ. Вот и остаётся проводить долгие вечера перед голубым экраном – в одиночку, или как вот сегодня, вдвоём с сыном, заглянувшим в кои-то веки на огонёк…»

– Четвёртый. – ответил я. – Ты забыл американский сериал о проекте «Великое Кольцо» с Шоном Коннери в роли директора НАСА. И ещё, вроде, французы совместно с «Мосфильмом» собираются снимать полнометражную картину об истории гобийской находки, первого «звёздного обруча», но она ещё когда выйдет…

– А кто в роли Ивана Антоновича, Фернандель? – отец усмехнулся.

– Нет, Жан Рено, есть у них такой актёр, из начинающих. Кстати, меня приглашали в этот фильм консультантом – как же, один из немногих, кто видел живых олгой-хорхоев и даже стрелял в них!

– Так эти твари в фильме тоже будут? Ефремов, вроде, прямо нигде не упоминал о встрече с ними. Я пожал плечами. – Куда ж без них? По сценарию там будет нападение на лагерь экспедиции, Ефремов расстреливает электрических червяков из карабина, а потом давит трактором.

Отец покачал головой. – Да, чего только не навыдумывают киношники! Французы – ладно, от них, как и от американцев, глупо ожидать точности в исторических деталях, а вот наши меня огорчили. Он ткнул пальцем в погасший экран. – Накрутили сорок бочек арестантов, а ведь архивы уже три года как открыты – читай, изучай, пиши сценарии, правдоподобные, интересные! Так нет же – гонятся за эффектными сценами, сочиняют невесть что! Спасибо, хоть актёров подходящих нашли – и играют прилично, и внешнее сходство присутствует…

На этот счёт у меня было своё мнение, но я предпочёл оставить его при себе. Не то чтобы меня совсем уж не интересовали новинки отечественной кинематографии, просто были заботы поважнее.

– Ты ведь завтра в Королёве, в Центре Подготовки, на совещании по тому небесному камушку, как бишь его?.. – Полигимния тридцать три. – ответил я. – Или наоборот, тридцать три Полигимния. Только не делай вид, что забыл, всё равно не поверю… – Не буду. – отец ухмыльнулся. – Тогда, может, после совещания зайдём к нам? Посидим, обсудим результаты совещания, полагаю, там будет о чём поговорить… Или отправишься к себе?

Я пожал плечами. От восьмиэтажного корпуса Центра Подготовки в Королёве, где и состоится завтрашнее мероприятие, до отцовской служебной квартиры (она полагалась ему как одному из ведущих сотрудников Проекта) идти было два квартала — куда ближе семейного общежития ИТР, в котором мы с Юлькой уже год занимали двухкомнатные апартаменты. Сейчас она в Калуге, у родителей, повезла показывать нашего с ней сына — а я, вместо того чтобы коротать вечер в ближайшем кафе, в компании коллег из Центра Подготовки, уехал в Москву, чтобы проведать отца в нашем семейном гнёздышке на улице Крупской. И вот — застрял вместе с ним у телевизора, по которому уже третий вечер крутят многосерийный исторический фильм, посвящённый первому шагу человечества во Внеземелье — каковым и стал запущенный в пятидесятых годах совместный советско-американский проект «Великое Кольцо»…

****

Машина взвизгнула шинами, обходя неспешно ползущий автобус. Из окна мне помахали руками три девушки — а, может, и не мне вовсе, а тёмно-синему, цвета «металлик» кабриолету с эмблемой Центра Подготовки на дверце? Сегодня матерчатый верх «Пежо» поднят, апрельский ветер не располагает к поездкам с ветерком…

Отец (мы, как и договаривались вчера, поехали в Королёв вместе) заметив эти знаки внимания, иронично улыбнулся. Я сделал вид, что ничего не заметил — давно привык, что подарок Шарля неизменно вызывает на московских улицах лёгкий ажиотаж, который удваивается, когда за рулём Юлька — сидит, небрежно держа руль одной рукой и положив локоть другой на дверку. Набегающий ветерок треплет чёрные волосы, встречные машины сигналят, пассажиры автобусов и троллейбусов машут руками, в точности как давешние студентки, гаишники с улыбкой берут под козырёк — её, как и меня, и других участников экспедиции «Зари» в Пояс Астероидов узнают на улицах, приветствуют, здороваются, улыбаются…

С тех пор прошло почти четыре года. Кванты света — или кварки, кто их разберёт? — в которые превратилось тело Шарля д’Иври, давно покинули Солнечную систему. И, если принять, что при взрыве японской водородной бомбы они разлетелись со скоростью, близкой к световой, то самые быстрые сейчас приближаются к Проксиме Центавра, а также преодолели не меньше половины расстояния до звезды Барнарда в созвездии Змееносца.

Такая вот горькая ирония — старый друг, вместе с которым мы начинали путь к звёздам, уже попал туда, пусть и виде то ли излучения, то ли элементарных частиц — а мы всё не рискуем сделать шаг за пределы пояса Койпера. Если не считать, конечно, прошлогоднего эксперимента с автоматическим зондом «Зеркало-4», сумевшим отдалиться от нашего светила на расстояние пятидесяти семи астрономических единиц. С зондом удалось наладить устойчивую тахионную связь — работы Валеры Леднёва, двинувшегося по следам разработок француза Гарнье, дали-таки результаты, и теперь мы можем обмениваться данными с любым внеземным объектом, на котором имеется действующее тахионное зеркало. Пока что «ширина» подобных каналов невелика, по меркам оставленного мной 2023-го года даже ничтожна — какие-то сотни мегабайт в секунду, — но ведь лиха беда начало! Валерка как-то объяснял, что ограничения накладывают не столько его любимые тахионные зеркала, сколько низкое быстродействие компьютеров, и если он прав — недалёк тот день, когда передача потокового видео на сотню-другую астрономических единиц станет обычным делом.

Скажете, зажрался, потерял берега? Я и сам постоянно ловлю себя на этой мысли. Всего-то восемь лет назад «космические батуты» казались чем-то невероятным - да они и были сущей фантастикой… Инженеры Проекта только-только подступались к проектам лунных поселений и кольцеобразных орбитальных станций, освоение ближнего Внеземелья, в пределах орбиты Луны, считалось делом не самого близкого будущего… Или я один так думал, отравленный воспоминаниями о космической импотенции моего двадцать первого века? Остальные ничуть не удивляются таким темпам; наоборот, они что до той же звезды Барнарда человечество доберётся не просто при их жизни, а вот-вот, года через три-четыре.

Собственно, об этом мне и предстоит говорить сегодня, выступая перед ребятами и девчонками во Дворце пионеров и школьников, на Ленинских горах. Двенадцатое апреля, День Космонавтики — куда ж без самого известного выпускника кружка юных космонавтов из числа тех, кто когда-либо занимался в его стенах?

…Нескромно, скажете, зазнался, зазвездился? Ну да, есть такое. А что? Имею право…

II

…Как аргонавты в старину

Родной покинув дом,

Плывём ту-тум ту-рум пум-пум,

За золотым руном… – мурлыкал я, сбегая по широким ступенькам. Совещание, о котором мы с отцом беседовали за телевизором и на котором оба присутствовали, только что завершилось. Решение об экспедиции (теперь она официально носит название «Золотое руно») принято, основные направления подготовки определены, сам я утверждён в должности начальника десантно-исследовательской группы, в чём, если честно, не сомневался ни на минуту – жизнь снова прекрасна!

Кое-как отвертевшись от праздничного банкета, я незаметно выскользнул из конференц-зала и скатился по лестнице в холл королёвского филиала Центра Подготовки. День только начинался; зелёные цифры на большом часовом табло едва перескочили за 12:00, впереди ожидал сплошной позитив – а что ещё может быть во Дворце, на праздновании Дня Космонавтики? – и настроение у меня было самое что ни на есть радужное. Я, словно школьник, спешащий домой после уроков, перепрыгивал через две ступеньки, прикидывая на ходу, как буду рассказывать о сокровищах астероида Полигимния юным космонавтам и астрономам, жаждущим услышать о грядущих достижениях в Дальнем Внеземелье (а может, чем чёрт не шутит, и за его пределами?) – и тут меня окликнули.

– Алексей Геннадьевич? Вы, я вижу, торопитесь? Я был бы чрезвычайно признателен и, поверьте, не остался бы в долгу, если бы вы сочли возможным уделить мне несколько минут…

Я знаком с Евгением Петровичем уже много лет, с тех пор, как впервые увидел его на открытой сцене в артековской дружине «Лазурная» – и заметил, что он неуловимо напоминает таинственного И.О.О. из «Москвы-Кассиопеи» и «Отроков во Вселенной». В тот раз я счёл это игрой воображения или расшалившимися нервами – суток не прошло с тех пор, как я с треском вылетел из числа финалистов, и это при том, что был автором победившего проекта! Но нет – позже первое впечатление не просто подтвердилось, а многократно усилилось – и продолжает усиливаться с каждой нашей встречей. Вот и витиеватое обращение, в точности совпадающее с манерой изъясняться его кинематографического тёзки, – только укрепила меня в этой уверенности.

Не то чтобы я ожидал от предстоящего разговора подвоха – скорее наоборот, всякий раз подобные беседы заканчивались чем-то новым, неожиданным и всегда увлекательным – но никак не получалось избавиться от ощущения ауры тайны, сопровождающей этого человека. Хоть наш И.О.О. в отличие от персонажа Смоктуновского не умел появляться ниоткуда и бесследно исчезать, как не был замечен и в беседах с другой звёздной системой по телефону-автомату – но загадок вокруг него хватало с избытком. Уверен, что он, единственный из обитателей нашей планеты, знает, кто я на самом деле и откуда. Юлька не в счёт, ей я сам обо всём рассказал – но с Евгением Петровичем мы ни разу не касались этой темы! Намёки случались, прозрачные, двусмысленные, и мне всякий раз приходилось гадать: разыгралась ли моя выпестованная за шесть десятков лет жизни в обоих мирах паранойя – или я вижу то, что сам однажды вбил себе в голову и никак не могу от этого отказаться?

– Да, конечно, Евгений Петрович, – сказал я. – Поднимемся в ваш кабинет?

И.О.О. обитал на седьмом этаже этого же здания, и многие наши беседы – из числа тех самых, судьбоносных! – проходили именно там.

– Ну, зачем же? – он широко улыбнулся. – Не хочу отнимать у вас время. Если не против, поговорим здесь…

И, взяв двумя пальцами за рукав, он увлёк меня к креслам, расставленным вдоль панорамных окон холла.

– Уверен, вы успели обсудить в Леднёвыми сегодняшний вопрос. – И.О.О. не спрашивал, а констатировал очевидный обоим факт. Я, разумеется, не спорил. – И знаете, насколько он заинтересован в результатах этой экспедиции. Настолько, что потребовал, чтобы на корабле, который отправится к Полигимнии, выделили отсек для лаборатории и включили в состав экипажа его самого и несколько его сотрудников – чтобы изучать состав астероида прямо на месте, не дожидаясь возвращения на Землю.

Я кивнул. Валерка за последние две недели всё уши успел мне прожужжать на эту тему.

– Разумеется, Евгений Петрович, я в курсе. И знаю, что ему отказали – и правильно, как я полагаю, сделали. Ведь переправить образцы на Землю можно буквально в течение нескольких часов – в «Арго», корабль, отправляющийся к Полигимнии, оснащён «батутом», способным пропускать как пассажирские лихтеры, так и грузовые контейнеры и малые корабли. Тащить же в Пояс Астероидов громоздкое оборудование и уж тем более, исследовательскую группу смысла нет, и придётся Валере остаться на Земле.

И.О.О. кивнул.

– Да, и ваш друг очень переживает по этому поводу. Он уверен, что использование сверхтяжёлых элементов – учёные называют их «сверхэкзотическими» или «магическими ядрами» – которые мы рассчитываем найти на Полигимнии, обещает грандиозный прорыв в его исследованиях.

– Да, он раз сто говорил мне, что следы этих элементов «сверхэкзотов» обнаружены в «звёздных обручах» – в особенности, на Энцеладе и в Поясе Астероидов. И если получить доступ к «сверхэкзотам» – то можно будет создавать «батуты» для перемещения на межзвёздные расстояния!

– Как вы сказали, «сверхэкзоты»? – осведомился после небольшой паузы И.О.О. – Мне встречался этот термин – кажется, в фантастическом романе…

– В «Лунной Радуге», автор Сергей Павлов. Правда, в книге он звучал как «суперэкзоты» и относился к людям, а не к химическим элементам.

Он кивнул.

– Собственно, я обратился к вам именно из-за этих… «сверхэкзотов». Видите ли, как бы вам это объяснить… Одним словом, я имею основания полагать, что Валерий Петрович недооценивает риск, связанный с использованием этих элементов на Земле, и планирует, получив их в максимально возможном количестве, развернуть на базе ИКИ масштабные исследования. Леднёв, видите ли, убеждён, что этим сверхтяжёлым элементам присуща также и сверхстабильность, а, следовательно, никакого риска нет и в помине. Я пытался убедить его подождать, когда будет закончено строительство орбитальной марсианской станции «Деймос» и перенести работы по этой теме туда – но, к сожалению, не был услышан.

Это была новость. Чтобы всесильный (по крайней мере, в масштабах Проекта) И.О.О. – и не был кем-то услышан?

– Собственно, моя просьба заключается в том, – продолжил мой собеседник, – чтобы придержать процесс передачи «сверхэкзота» Леднёву, на Землю, по возможности, избегая огласки. Вам это сделать несложно.

Сказать, что я был удивлён – значило сильно преуменьшить положение вещей. Я удержался от усмешки. Чтобы И.О.О. с его-то влиянием – и ловчил, изворачивался, изыскивал окольные пути? Дивны дела твои, Господи…

– Я посмотрю, что можно будет сделать. Но, Евгений Петрович, вы же понимаете, что Леднёв с задержками не смирится. Как только поймёт, что мы сознательно тормозим отправку сверхтяжёлых элементов – а поймёт он это быстро, среди научников на планетолёте у него хватает друзей – примчится на «Арго» и устроит страшенный скандал.

И.О.О. покачал головой.

– Искренне надеюсь, что до этого не дойдёт. «Деймос» начнёт работать в самое ближайшее время, и вы при первой же возможности начнёте отправлять сверхтяжёлые не на Землю, а прямиком на неё… Пусть Валерий Петрович летит туда и делает, что хочет!

Я покачал головой.

– Можно и так, конечно. Боюсь только, Валерка мне этого долго не простит…

– Ничего, постараемся всё ему объяснить. Так мы договорились?

Вместо ответа я протянул ему руку. Ладонь И.О.О. оказалась мягкой, сухой и тёплой.

– Кстати, вы довольны, что название экспедиции дала ваша песня?

Я едва не икнул от неожиданности.

– Она вовсе не моя, я только…

– Да-да, знаю, вы только пели... – он улыбнулся широкой, почти кинематографической улыбкой. – Но это ведь неважно, не так ли? Главное – песня пришлась ко двору!

…Откуда, спрашивается, он узнал о песне? Одно слово – И.О.О…

****

– Астероид «33 Полигимния» был обнаружен ещё в середине прошлого, девятнадцатого века французским астрономом Жаном Шакорнаком и назван в честь Полигимнии, античной музы торжественных песнопений и гимнов. Находится он в главном поясе астероидов между орбитами Марса и Юпитера. Объект невидим невооружённым глазом и в настоящий момент приближается к афелию своей орбиты. Кто скажет, что это означает?

И.О.О. действительно задержал меня ненадолго, и до Дворца Пионеров на Ленинских горах я добрался почти без опоздания – нынешним московским пробкам далеко до памятных мне по первой четверти двадцать первого века. Официальная часть мероприятия (парадные плакаты, аплодисменты, туш, детский хор, исполняющий «Заправлены в планшеты космические карты…», приветственные речи учёных, пилотов и других работников Внеземелья) заняла часа полтора, и не успел я выйти из зала, как меня облепили десятка три юных астрономов и космонавтов. В окружении этой шумной, весёлой гомонящей толпы я проследовал в левое крыло Дворца, в помещение планетария, где мы и устроились для неспешной, обстоятельной беседы.

Взлетело сразу около десятка-полтора рук. Я выждал пару секунд и указал на девчушку лет тринадцати, сидящую в первом ряду.

– Афелий, или, как его иногда называют, апогелий – частный случай апоцентра для систем Солнце – небесное тело, – отбарабанила она. Хорошо отбарабанила, бодро, как по писаному. – Это наиболее удалённая от Солнца точка орбиты планеты или иного небесного тела Солнечной системы.

Блузку её украшал юбилейный значок «дворцовского» кружка юных астрономов. Я улыбнулся.

– Верно. Так вот, афелий этого астероида составляет около пятисот семидесяти четырёх километров, или три и восемь десятых астрономической единицы. Форму астероид имеет неправильную, с размерами от ста двадцати до пятидесяти километров, то есть входит в первую сотню объектов такого рода. Из-за того, что орбита его очень сильно вытянута, наибольшее сближение с Землёй составляет около девяти десятых астрономической единицы, и при этом его видимая величина достигла около десяти. Это, как вы понимаете, не позволило Полигимнии войти в список первоочередных объектов наблюдения, и об астероиде, скорее всего, надолго забыли бы, если бы не одно обстоятельство…

– Год назад американский студент-астрофизик Джордж Мэйсон – кстати, ему всего девятнадцать, намного старше некоторых из вас, – наблюдал за группой объектов в Поясе Астероидов. Наблюдения проводились в рамках его дипломной работы с марсианской орбитальной станции «Скьяпарелли» с целью оценки гравитационного влияния Полигимнии на соседние объекты.

Последовала новая улыбка, адресованная по большей части юной любительнице астрономии в первом ряду. Та несмело улыбнулась в ответ.

– Обрабатывая полученные результаты – те из вас, кто знаком с законами небесной механики, представляет, как это делается, – Мэйсон оценил массу астероида примерно в шесть и две десятых квадриллиона тонн. Если кто забыл, один квадриллион – это тысяча триллионов или миллион миллиардов тонн, то есть массу Полигимнии можно записать вот так…

Я заскрипел мелом по доске. – Шестёрка, двойка и ещё семнадцать ноликов. И вот тут, друзья мои, начинаются странности…

Я сделал эффектную паузу. Аудитория завороженно внимала.

– Учитывая размеры Полигимнии, такая масса предполагает чрезвычайно высокую плотность – более семидесяти пяти граммов на сантиметр кубический. А если вспомнить, что средняя плотность нашей с вами земли, – я ткнул пальцем в пол, – составляет всего около пяти с половиной граммов на кубический сантиметр, то есть в пятнадцать раз меньше, – немудрено, что результаты Мэйсона попросту не приняли всерьёз. Так бы им и пылиться на полках в числе других неподтверждённых данных – не окажись американец человеком въедливым, пунктуальным и чрезвычайно уверенным в себе – три качества, необходимые для серьёзного учёного. Но цифра за цифрой он перепроверил все свои расчёты, добился разрешения на повторение цикла наблюдений – и три месяца спустя продемонстрировал скептикам результаты, в точности повторяющие предыдущие, поистине сенсационные данные!

Ещё одна пауза, немного дольше предыдущей. Юная астрономша на первом ряду, казалось, не дышала – как, впрочем, и её соседи.

– Это, как вы понимаете, было уже серьёзно. Группа физиков КалТеха взялась за расчёты – и после нескольких месяцев работы сделала вывод: некоторая, и весьма значительная часть астероида Полигимния состоит из сверхплотных элементов с необычайно стабильными «магическими ядрами». Этот термин ввели американцы, они вообще любят подобные эффектные названия, и он означает атомные ядра, состоящие из аномально высокого количества протонов и нейтронов, но при этом сохраняющие стабильность. Примерно в это время были опубликованы результаты исследования «звёздных обручей», обнаруженных в Поясе Астероидов и на спутнике Сатурна, Энцеладе – и из этих данных непреложно следовало, что именно сверхтяжёлые элементы с «магическими ядрами» составляют, так сказать, «сердце» этих поразительных устройств!

В первом ряду взлетела рука. – Сергей Геннадьевич, это ведь вы нашли оба этих обруча? – спросила давешняя девчушка. Ну, кто бы сомневался…

– Увы, нет, – я развёл руками. – «Звёздный обруч» на Энцеладе впервые был замечен наблюдателями станции «Лагранж». Да и мудрено было не заметить – ведь это через него станция была заброшена на орбиту планетоида. Что касается «обруча» в Поясе Астероидов, то честь его находки принадлежит астрофизику Валерию Петровичу Леднёву. Именно он в сотрудничестве с американскими астрофизиками разработал приборы, позволившие засечь «Звёздный обруч» с борта тахионного планетолёта «Заря» – а я всего лишь участвовал в исследовательских работах.

– И не позволили японцам установить там свои приборы? – выкрикнул кто-то из заднего ряда. Я покачал головой. – На самом деле всё было несколько сложнее. Об этом мы поговорим в другой раз, а сейчас, с вашего позволения, вернёмся к астероиду 33 Полигимния. Поверьте, друзья мои, – я многообещающе улыбнулся, – этот небесный камушек заслуживает самого пристального внимания!

III

Из записок

Алексея Монахова

«…Жизнь человеческая коротка – банально, но ведь так оно и есть! Эта жизнь — лишь крохотная, исчезающе малая искорка, квант света, мелькнувший между двумя безднами небытия, и каждый из нас стремится наполнить её смыслом в силу своего разумения. Смысл этот мы черпаем в созданной за несчётные века человечеством культуре; этот источник неисчерпаем, как и сама Вселенная — и даже если в этой Вселенной выбрать крошечный уголок, его тоже не получится вычерпать до донышка. У всякого, кому интересно жить, своя Вселенная, своё Мироздание — и из имеющегося многообразия вариантов я всегда предпочитал научную фантастику…»

После Дворца я собирался вернуться назад, в Королёв — но поленился и отправился на улицу Крупской, в нашу московскую квартиру. Отца дома не было — после совещания банкета он остался в Королёве и, вероятно, пробудет там ещё несколько дней. Сидеть в пустой квартире мне не хотелось совершенно, так что я отправился к бабуле с дедом. Пообедал, погулял на Воронцовских прудах с Бритькой — ушастой зверюгой в последнее время нечасто достаётся от меня столько внимания! — и засел за дневник — благо ноутбук у меня всегда с собой, как и заветная шифрованная дискета. Собака сопит, расстелившись ковриком у меня в ногах, за окнами шуршит шинами автомобилей Ленинский проспект, и мысли сами собой льются с клавиатуры на серо-голубой экран текстового редактора…

«…Итак — почему всё-таки научная фантастика? А натура у меня такая. Иррациональные чудеса — всё, что создано авторами фэнтези, хоррора и прочих подобных жанров, давно мне приелись, хотя в своё время я и им отдал должное. Работающие в них авторы описывают, по сути, герметично-замкнутые миры. Да, они делают это весьма талантливо, красочно, порой на грани гениальности (вспомним хотя бы Толкиена, Желязны или Пратчетта!) — но лично мне эти миры не обещают ничего за пределами моей собственной фантазии. Что поделать, если в магию я не верю (несколько мистическое отношение к И.О.О. не в счёт, как говорили в оставленной мной реальности, «это другое»), зато я верю в науку и технику, сколь несовершенными они ни были бы.

Даже в самых мрачных НФ-произведениях всегда есть надежда. Допускаю, впрочем, что это издержки советского воспитания - не зря же нас растили социальными оптимистами! Да, мы нередко были недовольны условиями жизни, но не столько бытовыми — ибо по молодости относились к бытовухе с некоторым презрением, — сколько тем, что мир, всё в этом мире, устроен совсем не так, как хотелось бы. И тогда на помощь приходили «Полдень ХХII-го века», «Люди как боги» и другие книги, из которых мы черпали уверенность, что завтра обязательно будет лучше, а даже если что-то пойдёт не так, люди и человечество всё равно найдут выход.

И если не получится отыскать его на Земле — так ведь есть ещё бесконечный Космос, полный таинственной жизни и разума, и невиданных прежде возможностей.

Пожалуй, в оставленной мной реальности из всех видов культуры только научная фантастика смогла объединить человечество хотя бы подобием общей мечты. Одни верили в грядущее торжество коммунизма; другие мечтали о новом, звёздном Фронтире, осваивая который можно было бы невиданно разбогатеть; третьи грезили о встречах с братьями по разуму, четвёртые… перечислять можно долго, но у всех оставалась надежда на лучшее будущее.

Но ведь здесь всё именно так и происходит — вплоть до того, что в дали замаячила тень внеземной, древней и могучей цивилизации, создавшей когда-то сеть «звёздных обручей», и чьим наследием мы сейчас пользуемся! Вот и Земле: и призрак ядерной войны вроде бы отступил, и нищета, голод, несправедливость, в которых существовало большинство обитателей планеты, если не исчезли вовсе, то подразжали когти. Так что надежда в этом мире есть отнюдь не только на страницах научно-фантастических произведений.

Может, именно поэтому я почти перестал читать НФ? Ограничиваюсь тем, что порой перечитываю самые любимые книги — ищу в них совпадения с «текущей реальностью», — а, кроме того, стараюсь отслеживать произведения знакомых авторов под знакомыми по «той, другой» жизни названиями, но вышедшими после моего «попаданства», а главное — после того, как «батутные» технологии позволили человечеству двинуться во Внеземелье.

Делаю я это для того, чтобы сравнить «обновлённые» версии произведений с теми, что памятны мне по предыдущей жизни, и в последнее время всё реже и реже. Интерес пропал — расхождения настолько велики, что от исходной версии уже мало что остаётся; ну а фантастики, самой, что ни на есть, научной, мне и в реальной жизни хватает с избытком.

По сути, я и живу внутри фантастического произведения — во всяком случае, с точки зрения оставленного мной двадцать первого века. Знать бы ещё, кто его автор… Может, у И.О.О. спросить — вот кто, как мне кажется, должен знать наверняка…»

Так вот, об И.О.О., о его реплике насчёт песенки об аргонавтах — пущенной на прощание, наподобие парфянской стрелы. Я припомнил тот самый первый раз, когда спел эту песенку. Дело было год назад, в мае — тогда, через несколько месяцев после рождения нашего первенца, мы с Юлькой решили позволить себе небольшой отдых — и, спихнув заботы об отпрыске на родителей, и взвалив на спины основательно набитые рюкзаки, отправились на Ярославский вокзал, где и погрузились в пригородную электричку, идущую до города Александрова…

****

В мае шестьдесят седьмого года вблизи подмосковной станции Петушки прошёл первая конференция любителей самодеятельной песни. Именно тогда и родилась знаменитая аббревиатура — КСП, Клуб Самодеятельной Песни.

В те годы вся страна пела песни самодеятельных авторов — бардов, как их стали называть позже — Булата Окуджавы, Юрия Визбора, Александра Городницкого, Ады Якушевой, Юлия Кима и многих других. Частенько поющие — а происходило это у костров в турпоходах и в альплагерях, на кухнях городских квартир в студенческих общежитиях, в балках геологических экспедиций и пароходных каютах — понятия не имели, чьи песни они исполняют, так же, как и те, кто пришёл в движении позже. Да и неважно это было — песни пели, им охотно подтягивали, и это, конечно, было главное.

Вскоре возникло и явление выездных слётов; устраивавшие их клубы тяготели обычно к ВУЗам или турклубам, и число мероприятий росло, как на дрожжах.

Примечательно, что процесс этот проходил в обоих знакомых мне мирах почти одинаково — разве что, в том, где я нахожусь сейчас, обошлось без опалы, в которую КСП угодили в середине семидесятых годов. Хотя и здесь незарегулированность самодеятельной песни воспринималась партийным руководством без восторга, — но всё же обошлось без вызовов КСПшных активистов в деканаты и парткомы с последующими отчислениями и прочими местечковыми репрессиями.

Главное же оставалось тем же: романтика лесных слётов, поляны и рощи, сплошь покрытые палатками и кострами, самодельные, накрытые брезентом, полиэтиленом, а то и куполом старого парашюта сцены, с которых звучало то, что и дало название этому сугубо советскому явлению — самодеятельная, она же бардовская песня.

Под гитары, маракасы, реже блок-флейты, скрипки, аккордеоны, даже банджо — но всегда с душой, с теплотой и не без толики фронды, неизменной спутницы подобных молодёжных сообществ. Впрочем, следует признать, что в этой версии реальности фронда ощущается куда слабее.

В «той, другой» жизни я примеривал на себя брезентовую, исписанную надписями и облепленную эмблемами слётов штормовку КСПшника. Пик увлечения пришёлся как раз на начало восьмидесятых, и я хорошо помнил именно этот, двадцать шестой слёт московского КСП, состоявшийся в этом самом месте, на большой поляне близ деревни Илтарь, Ростовского района Ярославской области. И когда ребята-инструктора из молодёжной группы Центра Подготовки завели при мне разговор о планирующейся поездке на слёт, я сразу понял — хочу!

Сказать, что они удивились, когда я попросил взять меня и Юльку на это мероприятие, — означало сильно преуменьшить произведённый эффект. Видимо, от сурового покорителя системы Сатурна, первопроходца Пояса Астероидов такого не ожидали, и легко согласились не распространяться о том, кто на этот раз упал им на хвост. Не меньше их удивилась и Юлька — она, конечно, была знакома с бардовскими песнями и подпевала, когда я брался за гитару, — но чтобы отправляться за тридевять земель, чтобы слушать те же песни посреди поля, возможно, под дождём? Тем не менее, она согласилась, и смирилась с тем, что ехать предстояло на электричке, а не на нашем любимом «Пежо» — я специально настоял на этом, уверяя, что дорога туда и обратно, хоть и сопряжена с некоторыми неудобствами, но составляет важную часть того, что называют «духом бардовской песни».

За компанию с нами напросился и Юрка-Кащей — и не один, а со скрипачкой Мира. Увидев эту парочку на перроне Ярославского вокзала (навьюченная рюкзаком Мира, прижимала к груди футляр с инструментом — тем самым, что побывал с ней в системе Сатурна и ещё в десятке других мест, от Японских островов до орбиты планеты Марс), я едва не спросил: понимают ли они, на что подписались? Но сдержался — чай, не дети, люди бывалые, тёртые и битые Внеземельем, как-нибудь переживут и это…

****

…Как аргонавты в старину

Родной покинув дом,

Поплыли в дальнюю страну

За Золотым Руном.

Так ныне манят нас к себе

Другие города.

Мечты о злате-серебре

На долгие года…

Нет, я не собирался лезть на сцену с гитарой. Был бы это кустовой слёт — тогда ещё куда ни шло, но на общемосковском мероприятии полно народу, выступления расписаны наперёд. Так что гитару я взял в кругу, у костра, где мы сидели, попивая чаёк. Наши спутники относились к кусту «МИФИ», едва ли не старейшему в московском КСП, и я с удивлением узнал среди сидящих Мишу Никитина, с которым познакомился ещё в «той, другой» жизни на этом самом слёте. Спустя четверть века Михаил стал (а может, и здесь станет?) руководителем клуба самодеятельной песни МИФИ — а сейчас до выпуска ему то ли год, то ли два, и он вместе с остальными он сидит у костра рядом со своей постоянной напарницей Танечкой Морозовой. И когда он передал мне пущенную по кругу гитару - пришлось соответствовать…

…Вот так, когда-то, блудный сын,

Оставив дом отца,

Со свиньями стал жить, как свин,

У чуждого крыльца.

Искала рай в чужом краю,

Заблудшая душа.

Но даже прежний свой уют

Она там не нашла…

Песню я выбрал, поскольку был уверен, что здесь она ещё неизвестна. То есть первые строки — «Как аргонавты в старину…» — знают многие: Джек Лондон, в чьих книгах они мелькают, весьма популярен в СССР, а вот остальное придумано в двадцать первом веке. Автора я не помню, и до сих пор не могу понять, почему, взяв гитару, я стал наигрывать именно эту мелодию. Может, дело было в несоответствии слов песни с нынешним моим мироощущением — уж кем-кем, а заблудшей душой я себя точно не считал.

Плывут дракары и ладьи

За лучшею судьбой.

Но лучше нету той судьбы,

Чем на земле родной.

В ладу со всеми быть людьми,

Вродной своей семье.

Плывут драккары и ладьи…

Всем хочется, и мне!..

Неожиданная встреча подхлестнула память. Я стал вспоминать, что ведь и стоянка наша была где-то поблизости, и сидел я тогда в кругу студентов-физиков — а по той тропинке мы пошли к сцене, когда прозвучал сигнал к началу концерта...

…В свой звёздный путь когда-нибудь

Сподоблюсь плыть и я,

Познав Космическую Суть

И Вечность бытия…

Но если вдруг придёт беда,

Бой будет впереди.

С земли родимой никогда

Умри, но не сходи!..

Не то чтобы мне не нравились эти слова. Как раз наоборот, нравились, но… не отсюда они, не о том, что важно для ребят и девчонок, собравшихся у этого костра. В «тех, других» восьмидесятых уже состоялись «гонки на лафетах», уже запахло в воздухе перестройкой и гласностью, и для многих людей этот душок был сигналом к скорому краху СССР. А что началось потом, в девяностых и нулевых… Да, тем, кто вырос в те недобрые времена, строки безвестного автора были понятны, - но сейчас-то всё по-другому!

А потому, когда меня в следующий раз попросили спеть эту песню (дело было через пару недель после слёта, во время очередных посиделок в общаге Центра Подготовки), я вместо четырёх ограничился двумя куплетами - зато переделанными мной самим. В таком виде песня разошлась и стала популярной настолько, что дала название готовящейся экспедиции к далёкому астероиду 33 Полигимния. Так что выходит, я покривил душой, когда в ответ на вопрос И.О.О. открестился от авторства.

…Как аргонавты в старину

Родной покинув дом,

Поплыли в дальнюю страну

За золотым руном,

Вот так и нас зовёт вперёд

Далёкая звезда,

И пусть затянется полёт

На долгие года…

…В тот звёздный путь когда-нибудь

Смогу уйти и я,

Стремясь познать Вселенной суть

И Вечность бытия.

И если вдруг гроза, беда,

Тьма встанет впереди,

С дороги этой никогда

Умри, но не сойди!..

IV

– Тебе уже приходилось пользоваться этой штукой? – Нет, это будет первый раз. – Серёжа помотал головой. – Вообще-то нас трое должно сегодня отправиться, но ребят задержали, что-то с оформлением командировки...

Шадрин ухмыльнулся.

– В космос мотаемся, как в соседний город на автобусе, нуль-Т вот придумали, как в книжках братьев Стругацких, — а бюрократии меньше не становится! И, похоже, нескоро станет…

«Нуль-Т», «нуль-порталом» или, если использовать официальное название, «транспортировкой с нулевым временным интервалом», — именовалось новое поколение «космических батутов», недавно введённых в эксплуатацию. В отличие от прежних, установленных в «дырках от бубликов» орбитальных станций и тахионных планетолётов, нуль-порталы предполагалось ставить внутри космических объектов и терминалов наземных батутодромов — таких, как в зале ожидания которого и пребывали сейчас Серёжа Лестев и планетолог Шадрин.

Собственно, это была первая на планете действующая установка такого рода — не экспериментальная, а предназначенная для регулярного пассажирского сообщения. «Ответный» нуль-портал стоял на станции «Гагарин», которую для этого пришлось радикально перестроить, переоборудовать и поднять с низкой орбиты на геостационарную. Сейчас станция висела в зените, над подмосковным Королёвым; по ночам её можно было даже разглядеть невооружённым глазом в виде крошечной звёздочки пятой величины.

Табло над проходом, ведущим к порталу, засветилось зелёным. Из динамика зазвучал женский голос: «Пассажирам с номерами 61, 62 и 63 проследовать по коридору отправления. Остальных просьба дожидаться своей очереди. Приносим извинения за незначительные задержки…»

Словно как в обычном аэропорту, подумал Серёжа, только там объявляют номера рейсов, а здесь — персональные номера отбывающих пассажиров. Тахионное зеркало пропускает по три человека за один раз; инструкция, которую отбывающим повторяют, по меньшей мере, трижды (и это не считая розданной брошюры), требует входить в нуль-портал одновременно или с минимальными промежутками. Тех, кто замешкается, ожидают неприятные ощущения: сильнейший приступ головокружения, тошноты и потери равновесия, после чего они ткнутся носом в металлическую стену позади портала, никуда, разумеется, не отправившись.

Разработчики обещают, что в следующем поколении нуль-порталов эти недостатки будут устранены, и пользоваться ими смогут хоть инвалиды, хоть пенсионеры — но сейчас с неудобствами приходилось мириться.

По мнению Серёжи, дело того стоило: проще немного сосредоточиться перед входом в нуль-портал, чем тратить уйму времени на посадку в орбитальный лихтер, а по прибытии на станцию пробираться в невесомости по переходной трубе шлюза с багажом на буксире…

Двое парней лет семнадцати-восемнадцати с рюкзачками, украшенными эмблемами «юниорской» программы, торопливо поднялись с кресел, надвинули на глаза тёмные очки-консервы и прошли в коридор. Багажных тележек у них не было. Из динамика дважды прозвучал призыв к отставшему пассажиру с номером «62»; наконец он появился и, едва не спотыкаясь на бегу, скрылся в коридоре.

Торопиться, подумал Серёжа, и есть с чего — пропустивший свою очередь долго ещё не улетит. Порядок отбытия расписан на сутки вперёд, разве что кто-то не явится и можно будет занять его место, но для этого придётся часами торчать в терминале, ожидая оказии и проклиная собственную нерасторопность…

Табло мигнуло и погасло. Коридор осветился сиреневым сполохом, из динамика прозвучал музыкальный сигнал, табло снова вспыхнуло — на этот раз красным.

Денис огляделся, недовольно буркнул под нос и плюхнулся в кресло. Извлёк из-за отворота куртки маленькую книжку в пёстрой мягкой обложке и погрузился в чтение. На спутника он больше не смотрел. Серёжу такое невнимание не задело — наоборот, он даже был ему рад. Узнав, что на «Гагарин» предстоит отправиться в обществе Шадрина (проездные документы выдавали в Центре Подготовки вместе с командировочным предписанием и прочими бумагами), он насторожился. После знакомства на Энцеладе и прошёл не один год, но в памяти были болезненно свежи придирки и подколки, которыми Шадрин донимал стажёров из их группы…

Впрочем, узнав, что перелётом с Земли на орбиту их встреча и ограничится, Серёжа успокоился: его спутнику предстояло принять под своё начало научно-исследовательскую группу тахионного планетолёта «Арго», его же самого ожидало кресло пилота-стажёра на «Заре». Для Серёжи это была выпускная стажировка, после которой… впрочем, есть ли смысл гадать? Без дела, важного, интересного, по-настоящему увлекательного он не останется, как и прочие его однокашники по пилотскому факультету Академии Внеземелья, первый выпуск которой должен состояться в этом году.

Табло под потолком оставалось жёлтым — ожидание затягивалось.

На факультете поговаривали, что пройдёт совсем немного времени, и люди смогут перемещаться через нуль-порталы не только с поверхности Земли на орбиту и обратно, но и по самой планете. Но пока это были только мечты — тяготеющая масса твёрдой материи оставалась непреодолимым препятствием для создаваемой тахионными зеркалами «червоточины», нужна была свободная, ничем не нарушаемая линия от «передатчика» к «приёмнику». Даже кратковременное появление на ней препятствия - скажем, самолёта или космического корабля - способно повлиять на стабильность «червоточины». Поэтому перед каждым переходом маршрут зондируется пучком радиолучей или мощным лазерным импульсом.

Динамик ожил: «Просьба пассажиров с номерами 64 и 65 проследовать в зал предстартовой подготовки». Серёжа торопливо вскочил, за ним поднялся и Шадрин, запихивая книгу за пазуху. Они пошли по жёлтому пунктиру, нанесённому на пластиковые плиты пола, и, завернув за угол, оказались в низком зале, по стенам которого тянулись ряды «Скворцов».

Гермокостюмы стояли в нишах, словно безголовые статуи или рыцарские доспехи в зале старинного замка. Белые, с поднятыми затемнёнными забралами шлемы пристроены рядом, на полочках; у ног стоят плоские серебристые чемоданчики, утыканные шлангами и жгутами кабелей — индивидуальные контейнеры жизнеобеспечения.

На то, чтобы натянуть свой «Скворец» Серёже, опытному космическому путешественнику, понадобилось меньше пяти минут (четыре сорок две по настенному табло с секундомером), и он с удовлетворением отметил, что спутник провозился минуты на две дольше его. Оно, впрочем, и понятно: планетологов вряд ли изнуряют постоянными тренировками и упражнениями, имитирующими аварийные ситуации на борту, когда нужно как можно быстрее облачаться в гермокостюм, доведя эту операцию до полного автоматизма.

Строго говоря, сейчас эта мера предосторожности была излишней: пассажирам нуль-портала не было необходимости оказываться в переходной трубе шлюза. Но Серёжа и Шадрин сразу по прибытии на «Гагарин» должны были отправиться дальше — один на пассажирский лихтер для переброски к Марсу, другой на малый корабль орбитальных сообщений – и предпочли облачиться в гермокостюмы заранее. Конечно, надеть «Скворцы» можно было и на «Гагарине», но с тех пор, как станция стала главным транзитным узлом всех пассажирских сообщений Внеземелья, время прибытия на ней старались свести к минимуму. Так что избавиться от гермокостюмов одному предстояло в шлюзе «Китти-Хок», а другому — на марсианской орбитальной станции «Скьяпарелли».

Парадокс ситуации заключался в том, что Серёжа проделает эту операцию на несколько часов раньше Шадрина: погрузка в лихтер, прыжок через «батут» до «Скьяпарелли» и последующая швартовка должны занять от силы час. Пассажирскому же челноку предстояло добираться до пункта назначения на ионной тяге — а это без малого восемнадцать тысяч километров полёта в обычном («евклидовом», как говорили работники Внеземелья) пространстве.

Наконец процедура облачения в «Скворцы» была завершена. Молчаливый инспектор проверил крепления шлемов, индикаторы заряда батарей и давление в кислородных баллонах, скрытых в чемоданчиках. Их Серёжа с Шадриным поставили на тележки поверх багажа. Табло под потолком засветилось жёлтым; отбывающие синхронно опустили забрала шлемов. Сияние тахионного зеркала могло повредить глаза, поэтому обычным пассажирам выдавали защитные очки.

Створка люка отъехала вбок, открывая длинный коридор, в конце которого уже мелькали сполохи рождающегося тахионного зеркала. Из динамика раздались электронные писки. Отбывающие прошли по коридору (тон звуковых сигналов становился выше, отмеряя секунды, отведённые на переход), и остановились перед красной чертой поперёк коридора.

Фиолетовая плёнка в рамке нуль-портала уже успела сформироваться и шла кругами, словно поверхность маленького пруда, в центр которого кинули камень. Жёлтые лампы под потолком одна за другой вспыхнули зелёным. Серёжа и планетолог, как того требовала заученная наизусть инструкция, толкнули в портал багажные тележки. Дождались, когда обе скроются, досчитали до пяти и одновременно шагнули в лиловое свечение.

Шаги закончились уже на другой стороне; тележки остановились в метрах трёх впереди, а за спиной плясали фиолетовые сполохи гаснущего нуль-портала.

****

- Значит, ваше хозяйство в полном порядке, готовы к отлёту?

В ответ Шадрин пожал плечами.

- Моряки говорят: ремонт и покраска на корабле никогда не начинаются и никогда не заканчиваются. Полагаю, к планетолётам, тем более таким крупным, как «Арго», это тоже относится… до некоторой степени. А если серьёзно - осталось закончить кое-какие монтажные работы, и можно подписывать сдаточный акт.

С планетологом мы встретились сразу после их с Серёжкой Лестевым прибытия с Земли. Увы, пообщаться с бывшим подопечным толком не вышло. Мы едва успели переброситься десятком слов, как по трансляции объявили, что лихтер к станции «Скьяпарелли» отправлялся через полчаса.

Мы с Шадриным тоже не задержались на «Гагарине» —погрузились на корабль приорбитальных сообщений, который вот-вот должен был стартовать по направлению к Земле, где на низкой орбите кружила орбитальная верфь «Китти-Хок», самое грандиозное рукотворное сооружение во всём Внеземелье. Если, конечно, не считать титанического «звёздного обруча», обнаруженного в Поясе Астероидов — но кто сказал, что у его создателей вообще были руки?

- Это ПУБЗы, что ли? — спросил я, показывая на массивный, лоснящийся маслом агрегат. — Не знал, что их поставили на «Арго», вроде и незачем?

ПУБЗы, установки для запуска бомбозондов, были знакомы мне по исследовательскому рейду к спутнику Сатурна Титану. Тогда я помогал Диме Ветрову обслуживать эти громоздкие устройства, похожие на разросшиеся автоматические миномёты «Василёк» (даже разрабатывали их в том же тульском КБ). Выпускаемые из них снаряды изначально предназначались для изучения атмосфер планет, прежде всего газовых гигантов, и было непонятно, зачем тащить их в Пояс Астероидов, где по определению нет ни одного объекта, обладающего хотя бы подобием атмосферы.

- Я тоже поначалу удивился, — отозвался планетолог. — Оказывается, в ИКИ разработали новые бомбозонды — они будут взрываться на поверхности астероида, а мы потом с помощью спектроскопа получим данные о составе поднятой пыли.

- Понятно. - кивнул я. - Тот же принцип, что у ЛСКП, только там вместо бомбозонда используется лазерный луч, который испаряет лёд с поверхности. Пользовался я такой штукой, приходилось…

- По электрическим червякам стрелять? — Шадрин усмехнулся. — Как же, наслышаны… Нам-то, надеюсь, не придётся использовать бомбозонды в качестве оружия. А жаль, любопытно было бы попробовать…

Я покосился на собеседника. Мы сидели в ложементах, установленных в длинном, похожем на салон междугороднего автобуса отсеке, где нам и предстояло провести следующие восемь часов. За иллюминаторами неспешно поворачивался огромный тор станции «Гагарин», утыканный по наружному, служебному обручу антеннами, фермами причалов, похожими на детские кубики, штабелями грузовых контейнеров.

— И в кого вы, Денис, если не секрет, собираетесь там стрелять бомбозондами? — спросил я, добавив в голос толику яда. То, что мне при всяком удобном случае напоминают о том лунном сафари, одно время развлекало, но потом стало раздражать — кому понравится, когда к тебе приклеивают ярлык ковбоя, который сначала стреляет, а потом думает, куда? Шадрин, безусловно, это знал - не так уж много народу работает в Внеземелье, все знакомы, все всё друг о друге знают, — и, тем не менее, позволил себе этот намёк.

- Прилетим — увидим, — отозвался он. Лицо его, обращённое к иллюминатору, озарилось лиловым.

- Очки наденьте, глаза испортите, — посоветовал я. Смотреть в иллюминатор мне не хотелось, зрелище вспыхивающего тахионного зеркала давно стало для меня рутиной. — А насчёт ПУБЗов, то не думаю, что они нам понадобятся в этой миссии. Полигимния — не Венера, не Сатурн и даже не Титан; подойдём на буксировщиках, отшвартуемся, и собирайте образцы, сколько влезет.

Денис не ответил — прилип к иллюминатору, расплющив, словно мальчишка, нос о толстенное стекло. Там, в нескольких километрах от нас, пульсировала в дырке огромного металлического бублика светящаяся мембрана, а над ней разворачивался орбитальный лихтер с каравелловцем Серёжкой Лестевым на борту.

Сигнальные прожекторы, установленные по периметру кольца станции, мигнули, лихтер стрельнул прозрачными струйками выхлопов из маневровых дюз и поплыл к «зеркалу».

Приблизившись, он коснулся его и стал тонуть в лиловой энергетической плёнке, чтобы возникнуть в полутораста миллионах километров отсюда.

Я отвернулся от иллюминатора, поворочался, устроившись поудобнее в ложементе, и поднял глаза к информационному табло. Зеленые светящиеся цифры показывали четверть первого — очередной рабочий день Внеземелья начался.

V

– Хороший аппарат сделали японцы! — похлопал буксировщик по боку я. — Да и предыдущая их модель, «ика», была вполне себе ничего — маневренная, скоростная, и запас хода приличный, не чета «омарам»…

Японская корпорация «Мицубиси», выпустившая несколько лет назад небольшую серию кальмароподобных буксировщиков «ика», не захотела терять рынок после громкого фиаско «Фубуки» и предложила свои услуги Проекту «Великое Кольцо». Предложение было принято — освоение Внеземелья шло ударными темпами, требовалось всё, а буксировщики в особенности. Эти маленькие универсальные агрегаты использовались повсюду — и при монтаже крупных космических объектов, и в обслуживании грузоперевозок, и в ремонтных работах. В особенности же они были востребованы при работе на малых планетах и астероидах, объём которых с некоторых пор стал расти, как снежный ком.

Инженеры-конструкторы «Мицубиси» назвали своё творение "Зеро" - в честь другого шедевра компании, палубного истребителя А6М времён Второй Мировой Войны. Что за намёк содержался в этом, журналисты, особенно американские, гадали до сих пор; я же, как и другие пилоты малых аппаратов, принял новинку вполне доброжелательно. Во Внеземелье же «Зеро» почти сразу переименовали в «холодильник» — за прямоугольный корпус, в самом деле, чрезвычайно напоминавший бытовой агрегат. «Холодильник», как и большинство современных моделей буксировщиков, был двухместным – пилот помещался в кормовой части, за спиной оператора, и смотрел на окружающий мир через три больших квадратных иллюминатора. Обзор передней сферы обеспечивал панорамный экран; что касается его напарника, то он полусидел-полулежал, вытянувшись вдоль вертикальной оси аппарата и просунув голову в полусферический колпак-блистер на торце, между четырьмя расположенными крестом щупальцами-манипуляторами — для лучшего обзора ложемент можно было развернуть по оси аппарата и изменить угол наклона.

В общем, «холодильник», несмотря на примитивный до нелепости внешний вид (кое-кто усматривал в нём проявление минимализма, свойственного японской культуре), действительно был хорош — прочный, маневренный, с приличной тягой и солидным запасом хода. Он быстро завоевал популярность во Внеземелье, составив конкуренцию продукции французской аэрокосмической корпорации «Марсель Дассо», специализировавшейся на малых космических аппаратах вообще и буксировщиках в частности. Мне, как командиру приданного экспедиционного звена малых кораблей, тоже полагался такой аппарат, но я предпочёл новинке другую модель.

— Твой буксировщик во втором ангаре, — сообщил Поляков. — Вчера только доставили — стоит, ждёт законного владельца. Сейчас пойдёшь смотреть?

Моим «персональным» аппаратом был старичок «краб», модифицированный под персональные запросы владельца. Дорабатывали буксировщик в саратовском филиале «Марсель Дассо» под моим чутким руководством. В результате агрегат если и напоминал исходную модель, то лишь внешне. Он по-прежнему состоял из трубчатой рамы, увешанной агрегатами и емкостями со сжиженными газами, с вертикальным ложементом посредине. Но имел увеличенную, по меньшей мере, втрое тягу, дополнительные баки с топливом для маневровых и маршевых двигателей, а также лишнюю пару гибких щупалец-манипуляторов, снятых с японского «ика» и оснащённых креплениями для навесного оборудования.

Прозрачного герметичного колпака, позволяющего пилоту работать в буксировщике без скафандра — в одном только гермокостюме, — не было. В целом, самоделка получилась чрезвычайно удачной, и в «Марсель Дассо» уже задумались о запуске «суперкраба» в ограниченную серию — для таких, как я, ветеранов монтажных работ во Внеземелье, предпочитающих обзор и защиту в виде прозрачного колпака. Впрочем, в этом случае защита была весьма иллюзорной, и я в этом не раз убеждался. К тому же такая конструкция позволяла быстро отстегнуться от буксировщика, что давало массу дополнительных возможностей — разумеется, если пилот хорошо владел навыками работы в пустоте и невесомости. Я владел.

— Ладно, пошли, — я согласно кивнул Андрею. — Лошадка требует хозяйской руки, вот и займусь, пока есть время. Только сперва зайдём в хозяйство Шадрина — хочу взглянуть на его «бомбовый погреб» своими глазами. А то вдруг, и правда, стрелять придётся…

Я на прощание похлопал «холодильник» по белой, слегка выпуклой бочине и вместе с капитаном «Арго» выплыл из ангара.

****

Из записок Алексея Монахова

«…если хочешь спать в уюте — спи всегда в чужой каюте…» — эта истина, бесспорная для моряков, во Внеземелье не работает. Где бы человек ни проводил свободное время — в своей каюте или чужой, в столовой, рекреационном холле или в кают-компании, — в любой момент может зажужжать кольцо персонального браслета, требуя добраться до ближайшего терминала внутрикорабельной связи и узнать, кому и зачем ты понадобился. Абонент недоступен для связи только за пределами корабельной брони — скажем, в вакуум-скафандре, или в кокпите буксировщика. Но кому придёт в голову прятаться там, чтобы обеспечить себе час-другой, если не уюта, то хотя бы покоя? Так что, если хочешь работать во Внеземелье, — придётся смириться с тем, что на корабле или ином космическом объекте, включая лунные и марсианские поселения, ты всегда на виду. Диспетчер в курсе, где кто находится — положение любого человека, неважно, члена экипажа, пассажира или туриста, отмечено светящейся точкой на специальной схеме — и может достучаться до каждого, если в этом возникнет необходимость.

Всё правильно, во Внеземелье иначе и нельзя, — но как же это выматывает! Недаром психологи из департамента нашего общего знакомого И.О.О. считают, что это ежесекундное ожидание вызова, вместе с невозможностью полного уединения хотя бы на короткое время, является одним из главных факторов, доводящих до нервного истощения здоровых, крепких, полных сил людей, вынуждая списывать их «на берег», к зелёной травке и голубому небу, где никто не сможет сорвать человека с места и бежать, сломя голову, навстречу очередному вороху проблем.

Снимать браслет нельзя — разве что в душевой кабине и не более чем на четверть часа. По истечении этого срока он начнёт призывно мигать и жужжать, одновременно на пульте у диспетчера вспыхнет тревожная лампочка, требующая немедленно выяснить, в чём дело. Такое случается, конечно, особенно у новичков, — и каждый раз влечёт за собой неприятности по административной линии. Однажды такая досадная коллизия произошла и со мной. Дело было на станции «Скьяпарелли», где я проходил практику после окончания третьего курса Школы Космодесантников. Тогда я много чего наслушался от своего непосредственного начальника и руководителя практики, Жана-Лу Кретьена. Француз был тогда на «Скьяпарелли» начальником отряда малых кораблей и вместо того, чтобы внести в личную карточку нерадивого практиканта запись о серьёзном дисциплинарном нарушении, решил самолично устроить ему выволочку — что и сделал с чисто галльской язвительностью. Да, дисциплина во Внеземелье — не просто требование, это образ жизни, почти религия, и персональные браслеты являются обязательным её элементом.

Но сегодня я, похоже, никому не нужен. Подчинённые мои ещё не прибыли, матчасть в порядке — в этом я поспешил убедиться, как только оказался на борту. После визита в «бомбовой погреб» и беседы с планетологом Шадриным (надо выстраивать отношения, нам вместе работать там, на Полигимнии) я навестил стойло своего верного «суперкраба» и убедился, что с буксировщиком всё в порядке. С Андреем Поляковым я расстался на пороге мостика — у капитана перед стартом забот полон рот и ещё немного сверх того, а я пока могу насладиться заслуженным отдыхом. Спать мне не хочется — значит, можно вытащить из сумки ноутбук, вставить в него шифрованную дискету и спокойно, никуда в кои-то веки не торопясь, записать в дневник события полутора недель, предшествующих отправлению экспедиции «Золотое руно».

****

Всё когда-нибудь заканчивается, и моё ничегонеделанье не исключение. Правда, на этот раз вызов последовал не через браслет — я едва успел закрыть ноутбук и спрятать дискету во внутренний секретный карман сумки, как на переборке ожил динамик интеркома.

— Лёш, не хотел тебя беспокоить… — из никелированной решётки раздался голос Полякова. — Понимаю, долгий перелёт, ещё в себя не пришёл… Но тут такое дело: прибыл через батут транспорт с тахионными торпедами, а у меня, как назло, ни одного буксировщика! На «Пьере Мартене» ЧП: грузовой лихтер при швартовке покалечил причальную ферму, сам рассыпался на куски, груз — вольфрамовую руду для вакуум-печей — вывалил в пространство, а заодно снёс солнечные батареи, все три с половиной тысячи квадратных метров. Жертв, к счастью, нет, но сколько всякой дряни разлетелось по орбите — сам можешь представить. Объединённая диспетчерская служба объявила аврал, велено отправить все наличные буксировщики с пилотами ловить весь этот хлам, пока он не натворил новых бед. Мы тоже свои отправили — и вот теперь некому грузить торпеды! Капитан транспорта матерится, на чём свет стоит, у него график, а я что могу сделать? Сам бы сел в буксировщик, да ведь не осталось ни одного! Выручишь, а?

Я кивнул. О масштабной аварии на орбитальном металлургическом заводе «Пьер Мартен» в новостях повторяли каждые полчаса — из-за неё пришлось задержать или перенаправить по другим маршрутам не меньше трети рейсов околопланетного сообщения. Хотелось ответить, что раз уж припёрло, то Андрюшка может позаимствовать один из «холодильников», — но я, конечно, сдержался. Во-первых, прикасаться к буксировщикам в отсутствие штатных пилотов и без их прямого разрешения запрещено правилами техники безопасности. Во-вторых, это было бы с моей стороны обыкновенным свинством: у капитана корабля и так ни единой свободной минуты, а тут ещё — лови космический мусор… В общем, через четверть часа я был в ангаре и облачался в свой «Кондор-ОМ». Скафандр был изготовлен специально по моей мерке и уже четвёртый год сопровождал меня во всех полётах, составляя немалую часть моего багажа. Подобные индивидуальные скафандры имеют большинство ветеранов Внеземелья — и берегут их куда старательнее бритвы и даже жены из известной пословицы…

Возиться с тахионными торпедами предстояло всё же не в одиночку. Час назад на «Арго» прибыл Стивен О'Хара и сразу же погрузился в один из «холодильников». Никакого нарушения техники безопасности в этом не было — японский аппарат изначально для него и предназначался. После эпопеи со «звёздным обручем» в Поясе Астероидов компания Стива разорилась, и я помог ему устроиться пилотом буксировщика на строящуюся орбитальную станцию «Комаров», где техасец занимался монтажом внешних конструкций, а когда началась подготовка к старту «Арго» - я вспомнил о старом артековском товарище и добился его включения в состав экипажа. И вот сейчас, буксируя очередную металлическую сигару к предназначенному для неё месту, я припомнил рассказ Стива: как несколько лет назад он точно так же загружал пусковые трубы «Фубуки», понятия не имел, что в титановых щупальцах его «омара» зажата термоядерная ракета!

На возню с тахионными торпедами ушло около двух часов. Мы ещё раз осмотрели крышки люков, отрапортовали на мостик и, получив «добро», развернулись в сторону шлюза. В этот момент по периметру «бублика» орбитальной верфи замигали габаритные огни, и голос диспетчера сообщил, что все аппараты должны отойти от «бублика» на установленные инструкцией три километра. Ожидался пассажирский лихтер с недостающими членами нашей экспедиции на борту

****

— Юлька не с тобой? — спросила Оля. — Давно мы с ней не встречались, наверное, уже полгода…

Я покачал головой.

— Она сейчас у Леднёва. Экспедиция по сути своей — геологоразведочная, а Юлька - физик-тахионщик, ей у нас делать нечего.

Олю Молодых, одну из нашей прежней «юниорской» группы, назначили на «Арго» инженером-кулинаром. Эту важную должность ей предстояло совмещать с обязанностями заведующего рекреационным сектором.. Сейчас мы сидели в каюте, куда я проводил её вместе с багажной тележкой.

— Значит, Юлька сейчас в Москве, в ИКИ?

— Пока да, но, боюсь, это ненадолго. Валерка, после того как его не взяли на «Арго», разругался со всем светом и полетел на «Деймос» принимать новый лабораторный комплекс. Теперь он сидит на орбите Марса безвылазно, злой, как собака, и готовится к работе с «сверхэкзотическими» материалами для своей экспериментальной работы. А Юлька собирается туда – должна была уже вылететь с Серёжкой Лестевым, но задержалась, какие-то дела…

— Лестев? – Оля наморщилась, вспоминая. - Это твой подопечный, тот, из «Каравеллы»? Это же он тогда, в Поясе ходил с тобой на «омаре» к «звёздному обручу»?

- Он самый. У нас тогда вышла перестрелка с японцами — он палил из лазерного револьвера, а я из ракетницы. Попал, между прочим…

— Кто, он или ты?

— Оба. Я хотел затребовать его к нам, на «Арго» — он имеет опыт работы на «крабе», ещё с Энцелада, — но передумал. Пусть наберётся самостоятельного опыта, поработает в новом коллективе — а то ведь так и останется при мне вечным стажёром. А на «Зарю» его определили водителем буксировщика, в их группу малых аппаратов.…

— «Заря» — это хорошо, — согласилась Оля. — Там сейчас кто капитаном — Волынов?

— Он самый. Этот рейс у него последний, потом сдаёт корабль — угадай, кому?

— Чего тут гадать? — усмехнулась Оля. — Андрюшке Полякову. Все знают, что после экспедиции «Золотого Руна» он будет готовить «Зарю» к Первой Межзвёздной.

Я кивнул.

— Да, из планетолётов в звездолёты… наконец-то. Но до этого ещё далеко, как минимум, год. Ближайший рейс «Зари» запланирован по следам «Зеркала-4». Зонд засёк там какое-то реликтовое излучение, вот и хотят его исследовать. Но главное — это выход за пределы пояса Койпера – это уже считается межзвёздное пространство, отсюда и название….

— Да, говорят – минимум, год в один конец, больше десятка прыжков… - подтвердила Оля. — А Волынова что же, списывают на берег?

— Ну, не так всё плохо. Возраст, конечно - но на берегу ему пока рано. Собирается перейти в Центр Подготовки, в филиал на «Циолковском».

— Значит, всё же передают им станцию? — удивилась собеседница. — А у нас говорили, что пока ничего не решено…

— Решение принято за неделю до моего отлёта с Земли я присутствовал на совещании. И верно, чего тянуть? Сейчас на лунной орбите достраивают две новые станции — «Иван Ефремов» и «Жюль Верн», а «Звезда КЭЦ» станет главным учебным центром Внеземелья. Там, кроме филиалов нашего ЦП и американского КалТеха, будет ещё и отделение Академии Внеземелья. А Борис Валентинович будет всем этим командовать.

— Ясно, - Оля снова улыбнулась. — Весёлая ему жизнь предстоит…

— Ничего, справится. С нашей молодёжной командой на «Заре» справлялся, а тут то же самое , только масштаб побольше.

— А что Леонов, всё ещё заведует «Лагранжем»?

— Да. Его много раз звали обратно на Землю, прочили в начальники Центра Подготовки - отказался. Сейчас он главный в системе Сатурна - и «Лагранж» под его руководством, и с «Титан» и новая станция «Кольцо-2».

— Я читала про «Кольцо-1», — тихо сказала Оля. — Жуткая история…

Трагическая судьба исследовательской станции, подвешенной над плоскостью колец Сатурна, два месяца не сходила с первых полос земных газет. Во Внеземелье о ней не знали разве что, коты, которые теперь обитали на каждой станции, на каждом корабле, оснащённом гравитационными жилыми модулями — теми самыми вращающимися «бубликами».

На «Кольце-1» в числе двенадцати членов экипажа погиб начальник станции, опытнейший планетолог Пьявко. С Леонидом Андреевичем я был знаком со времён стажировки на лунной станции «Ловелл» и запомнил как великолепного специалиста и человека большой души — вот и Серёжка Лестев, успевший поработать с ним на Энцеладе, отзывался о Пьявко в восторженных тонах.

Кстати, о котах… я кивнул на три переноски, стоявшие в углу каюты.

— Привезла на «Арго» пополнение?

— Да, как видишь. Один рыжий и два серых, в полоску. Все воспитанники «Астры». Ты уже третий, кто спрашивает о них.

Я потянулся к дверце одной из переносок.

— Можно?..

— Открывай. Только они сейчас боятся всего на свете, не вылезут…

Я отодвинул шторку. В ответ раздалось мяуканье, и пару секунд спустя в окошке появилась серая, с тёмными полосками, морда. Внешне она выглядела немного помятой и крайне недовольной.

- Это Шуша. – сказала Оля. – Он у нас самый смелый.

Я протянул коту руку. Тот осторожно понюхал, лизнул палец.

- Ну вот, контакт установлен. Жаль, угостить нечем…

- Ещё успеешь. пообещала собеседница. У Шуши талант к попрошайничанью. Боюсь, как бы его тут не раскормили…

Кот, подтверждая её слова, тихонько мяукнул и выжидающе уставился на меня - «ну что, двуногий, зажал вкусняшку? Давай, делись, не жадничай…»

- Если вдруг останется невостребованным, могу забрать. Обещаю не раскармливать и вообще, следить за диетой.

Я, конечно, понимал всю нелепость такого предположения. За хвостатыми и ушастыми питомцами (на многих станциях кроме кошек держали ещё и собак) выстраивались очереди из желающих поселить их у себя.

- Размечтался! – Оля тряхнула головой. - Вот оклемаюсь и буду распределять, не дожидаясь, когда меня вместе с ними на кусочки разорвут!

- Что ж, не буду мешать. – я поднялся со стула. – Ты сейчас куда, принимать хозяйство? Как закончишь – приходи в кают-компанию…

- Приду. – пообещала Оля. – Кстати, у меня с собой тортик с «Гагарина» - «Ленинградский», сегодня только испекли. Это ведь ты его любишь, я не напутала?

Торт «Ленинградский» я обожал ещё с «той, прошлой жизни» и в своё время с радостью обнаружил, что кулинары «Гагарина» в точности следуют традиционному рецепту, разработанному в послевоенном 1946-м году в ленинградском кафе «Норд». Одно плохо - если открыть коробку в кают-компании, то от любимого лакомства мало что останется…

- Не напутала. Что до тортика – может, лучше оприходуем его у меня в каюте? Места достаточно – я один в двухместной, Андрей Поляков уважил по старой дружбе… Кстати, и его позовём, если время найдёт, конечно, капитаны люди занятые. Посидим, наших вспомним, юниоров - как они там?..

VI

Серёжа пробыл на марсианской орбитальной базе «Скьяпарелли» меньше часа. Не успел он выгрузиться из лихтера, доставившего его и ещё десяток пассажиров с «Гагарина», как персональный браслет призывно запищал, требуя явиться к ближайшей панели внутристанционной связи. Женский голос из никелированной сетки сообщил, что его прямо сейчас ждут в диспетчерской для получения назначения и проездных документов; туда Серёжа и направился, волоча за собой багажную тележку. В коридоре рабочего, «безгравитационного» кольца станции, его перехватил инженер со знакомой нашивкой на комбинезоне. На нашивке по контуру была надпись «Заря», а в середине — знакомый по фильму «Москва-Кассиопея» силуэт звездолёта (анигиляционного, релятивистского, ядерного) с парой реакторных колонн с чашами фотонных отражателей.

Не успел Серёжа обрадоваться (инженер не был ему не знаком, но нашивка говорила сама за себя), как тот продемонстрировал пластиковый конверт с эмблемой станции «Скьяпарелли» — старинный телескоп на фоне стилизованного диска планеты Марс, исчерченного линиями каналов — и, не тратя времени на объяснения, двинулся в сторону пассажирского шлюза. Багажную тележку инженер волок за собой — его, Серёжи, тележку! — и пришлось плыть за ним, хватаясь за протянутые вдоль коридора канаты, гадая на ходу, как оправдываться перед диспетчером за эту невольную задержку.

Но этого не потребовалось. Они миновали гибкий полупрозрачный рукав переходного коридора и оказались в тамбуре. Под потолком, на самом видном месте, имела место точно такая же эмблема, как та, что красовалась на комбинезоне инженера, — только выгравированная на металлическом диске.

Створка люка с музыкальным звуком втянулась в стену. В проёме возник мужчина в пилотском комбинезоне с кометой «Знака Звездопроходца» над правым нагрудным карманом.

— Добро пожаловать на борт, Сергей… Викторович?

— Владимирович. — машинально отозвался Серёжа. —

Сергей Владимирович Лестев, пилот-стажёр, прибыл…

— Да-да, я в курсе. — мужчина принял у инженера конверт и, не заглядывая в него, сунул под мышку. — Спасибо, Роман, вы свободны… так я приветствую вас, Сергей Владимирович, на вверенном мне корабле. Мы ведь с вами уже встречались, не так ли?

«Да, это же Волынов! — сообразил Серёжа. — Капитан «Зари» в том легендарном рейсе, когда был найден гигантский «звёздный обруч» и погиб француз Шарль д’Иври. Удивительно только, что Волынов его запомнил…»

— Не так уж много нас было в этой экспедиции, чтобы кого-то забыть, — усмехнулся капитан, словно прочтя Серёжины мысли. — Рад, снова видеть вас на борту нашей «Зари». Вы, надеюсь, не забыли, что тут и где?

Серёжа помотал головой.

— Вот и славно. — он протянул магнитную карточку на блестящей цепочке. Карточка была украшена знакомой эмблемой. — Ваша каюта двенадцатая, располагайтесь, приводите себя в порядок. Воду можете не экономить, пока мы стоим у «Скьяпарелли», ограничения на потребление не действуют… впрочем, это вы и так знаете. Через час жду вас на мостике, обсудим вашу будущую стажировку…

И, прежде чем Серёжа успел ответить, повернулся и скрылся в проёме люка.

****

— …и, как выяснилось, рано я обрадовался, — вздохнул Серёжа. — Первое, что я увидел на мостике, — это карту западного полушария Марса, всю исчерченную какими-то кругами, линиями, сплошь в карандашных пометках. Я рта раскрыть не успел, как старший ареолог — вы должны его помнить, Шароватов, он был планетологом на «Звезде КЭЦ» — стал объяснять, что именно я необходим внизу, на планете в качестве пилота гирокоптера! И угораздило же меня получить права на управление этими стрекозами…

Серёжа сидел за столиком в кают-компании и потягивал какао из фарфоровой кружки. За здоровенным, больше метра в диаметре, иллюминатором (его уже просветили, что кроме прямого назначения он служит и аварийным выходом) — холмились до самого горизонта марсианские пески, терракотово-бурые из-за содержащегося в них оксида железа. У горизонта пески сливались с узкой полосой серо-жёлтого неба; выше оно наливалось темнотой и становилось чёрным, в россыпях звёзд. На фоне этой черноты неслись подгоняемые атмосферными потоками пылевые полосы — плато Большой Сырт недаром имело репутацию самого пыльного места на всём Марсе.

Слушатели — парень и девушка того же возраста, что и сам Серёжа — сочувственно кивали. В самом деле: летишь в такую даль, строишь планы, собираясь пилотировать орбитальные буксировщики (а может, если повезёт, и челноки, курсирующие между поверхностью Марса и орбитой) — а вместо этого тебя отправляют глотать марсианскую пыль! Сами они провели на поверхности Красной планеты - Егор Симонов попал на Большой Сырт на стажировку после окончания третьего курса планетологического факультета; его спутница, Таня Пичугина, тоже прибыла сюда на стажировку, от кафедры ксенобиологии Биофака МГУ. Все трое были знакомы ещё с тех времён, когда проходили обучение по «юниорской» программе Проекта — и не просто учились, а вместе отправились на практику, и не куда-нибудь, а в систему Сатурна, на легендарную станцию «Лагранж».

Такой части они удостоились как лучшие в своём потоке — и ни разу об этом не пожалели. Егор и Татьяна видели себя учёными, исследователями Внеземелья, открывателями его тайн — и рады были оказаться именно на Марсе, и не где-нибудь, а именно на плато Большой Сырт, где по некоторым признакам стоило вскоре ожидать удивительных открытий. Другое дело их однокашник Серёжка Лестев — он ещё в системе Сатурна, твёрдо решил стать пилотом и водить тахионные планетолёты, такие, как «Заря», а дальше, чем Внеземелье, не шутит, — может и звездолёты. А его ссылают на дно гравитационного колодца, заниматься делом, мало чем отличающимся от обязанностей водителя наземных машин!

— Я понятия не имел, что «Заря» занята в этих поисках, — продолжал меж тем Серёжа. — На «Скьяпарелли» я и часа не пробыл, даже из безгравитационной зоны не выбрался, а то бы узнал, конечно…

— Да, там бы тебя вмиг просветили, — сочувственно поддакнула девушка. — Я была на «Скьяпарелли» неделю назад, получала запасной комплект оборудования для микробиологической лаборатории — так на станции все словно с ума посходили! Во всех трёх столовках, не говоря уж о кают-компании, висят огромные карты Марса, и на них ежедневно отмечают заново обследованные районы. А в рекреационном отсеке стоит марсианский глобус — здоровый такой, метра полтора в диаметре, и не поленились же притащить с Земли! — весь истыканный булавками с бумажными флажками. На каждом — дата и точное время, когда это место было обследовано; народ собирается вокруг глобуса, спорит, новые флажки втыкают, порой даже до ссор доходит!

— Ну, кому подключаться, как не тебе! — Егор говорил он неторопливо, с едва уловимой иронией. — Опыта по части «звёздных обручей» у тебя побольше, нежели у иных прочих. Они их только на фотографиях или на экране видели, , — а ты и на Энцеладе ото льда «обруч» расчищал, и потом, в Поясе Астероидов тоже… Так что не жалуйся, сам виноват!

— Зато здесь ты будешь знаменитостью! — Таня сделала попытку утешить собеседника, даже взяла его за руку. Ладонь у неё была прохладной и ласковой, отчего Серёжа на миг замер. Татьяна нравилась ему давно, ещё с Энцелада, но он до сих пор не решился как-то это проявить.

— Ты сам подумай, — продолжала девушка, — тут все бредят «звёздными обручами», только о них и говорят — а тут человек, который их, в буквальном смысле, руками щупал! Вот увидишь, тебя ещё замучают расспросами.

— Была бы охота… — пробурчал Серёжа. Таня не отпускала его руки, и ему очень хотелось, чтобы это продолжалось подольше. — Ты вот что расскажи: а, правда, что на Большом Сырте водятся летучие пиявки?

Егор рассмеялся.

— Всё ждал, когда ты о них спросишь… — смешок его был мелким, каким-то кудахчущим. — Нет никаких пиявок, всё это выдумки здешних старожилов, чтобы разыгрывать начитавшихся Стругацких новичков. Те, кто тут работает, ни в каких пиявок не верят — разве что, совсем уж восторженные романтики, вроде нашей Танюшки…

Девушка вспыхнула, отчего, по мнению Серёжи, стала ещё очаровательнее.

— И никакая не выдумка! Дюбуа, уж на что старожил — так он несколько дней назад видел пиявку, когда возвращался с дальних выселок! Говорит, двигалась какими-то рваными прыжками, метров до десяти в высоту и полсотни в длину!

«Дальними выселками» на базе именовали астрономическую площадку, расположенную в восьми километрах от базы. Ведущиеся там съёмки марсианского звёздного неба требовали время от времени менять плёнки в автоматических камерах. Для этого кто-то из сотрудников отправлялся туда на краулере — лёгкой машине на пневматиках низкого давления, предназначенной для движения по марсианским пескам и пылевым озёрам. Делалось это по графику, как и дежурство по камбузу, и прочие рутинные работы на базе, — и обычно не вызывало никаких трудностей.

— Дюбуа? — Серёжа оживился. — Поль Дюбуа? Это не тот, что раньше работал на лунной станции «Ловелл»?

— Он самый. — подтвердила Таня. — Он прибыл на Сырт со Второй Марсианской экспедицией, и с тех пор торчит тут безвылазно.

— Мне о нём Лёша Монахов рассказывал. — сообщил Серёжа. — Он проходил на «Ловелле» практику, когда состоял в «юниорской группе» — ну, как мы с вами на Энцеладе — и вместе с Дюбуа охотился на электрических червяков, повылезавших из «звёздного обруча»…

— Олгой-хорхои, как же! — Егор хмыкнул. — Ему тут частенько поминают ту охоту. Как заходит разговор о пиявках, так сразу и советуют отправиться и подстрелить парочку! — А он что?

— Отвечает, что стрелять не из чего, а мины, которыми на Луне взорвали этих тварей, техника безопасности делать запрещает. Вообще-то он мужик толковый, таких механиков-водителей ещё поискать…

— Но что-то ведь он всё же заметил! — Татьяна не желала сдаваться. — Вот ты — скажи, часто видел здесь летящие объекты, кроме челноков и гирокоптеров? А он видел, жаль только, снять на камеру не успел…

Компактная видеокамера входила в стандартную экипировку; её полагалось брать с собой каждый раз, выходя на свежий воздух — если, конечно, можно назвать так разреженную смесь углекислоты, азота, аргона и ещё чего-то, заменявшую Марсу атмосферу.

— И почему каждый кто-то заявляет, что видел пиявку, добавляет, что не успел её снять? — голос Егора сочился ядом.

— Прямо рок какой-то…

— Ну… ветер был, песчаная буря начиналась! И потом, пиявка же на месте не сидела - летела, прыгала, вот он и не успел достать заснять! Или ты считаешь, что Дюбуа врёт? Егор пожал плечами.

— Пиявки не сидят, им не на чем. А ты — припомни-ка, что мы с тобой делали наутро после той истории?

Девушка задумалась.

— Кажется, приводили в порядок метеоплощадку?

— Точно! Ветер повалил треноги с приборами и посрывал чехлы с анемометров, верно? Чехлы эти гибкие, пластиковые, почти ничего не весят. А Дюбуа говорил, что пришлось идти при сильном встречном ветре, потому он и запоздал… Татьяна недоумённо нахмурилась.

— И что с того?

— А то, что он не видел пиявку, а один из унесенных ветром чехлов! А что? Длинная пластиковая колбаса, небось, её ветром ещё раздуло, тут любой перепутает!

Объяснение прозвучало вполне правдоподобно, и Татьяна, не найдя достойного ответа, сникла. Этого Серёжа снести не мог.

— Неромантичный ты тип, Симонов! Девушке хочется веры в необычное, романтики ей хочется, а ты…

— Это пиявки-то — романтика? — хмыкнул Егор.

— Они самые. А ты её грубо обламываешь. Разве ж так можно?

— Спасибо, Серёженька! — Таня улыбнулась. — Ты один меня понимаешь. Давай я тебе ещё какао налью, хочешь?

— Я тоже хочу! — заявил Егор. — Пусть я и недостаточно романтичен, но уж какао точно заслужил! Татьяна смерила его скептическим взглядом. — Чем это, интересно?

— А кто сегодня менял ротор у коптера? — у твоего, между прочим, Танька, коптера… Три часа возился, как проклятый, весь перемазался графитовой смазкой — а ты жалеешь для меня какую-то чашку какао!

— Ну, хорошо, налью… — девушка смилостивилась. — Только сперва руки помой, а то пролез в кают-компанию грязный, как из свинарника! Вот зайдёт тётя Лена, увидит — что скажет? — Очень ей интересно рассматривать мои руки… — буркнул Егор, но встал. С Еленой Олеговной Гостилиной, врачом базы, шутить не стоило, особенно когда дело касалось гигиены. Легко можно схлопотать дисциплинарное замечание в личную карточку. — Слушай, тётя Лена ведь была у вас на «Заре»? — спросила Таня, когда дверь за Егором захлопнулась. — Она и тогда была такая вредная? Егор кивнул. Этот оборот — «у вас на «Заре»» — ставящий его в один ряд с легендарными первопроходцами Пояса Астероидов, чрезвычайно ему льстил. — Помнится, как-то раз мы с Лёшкой полдня копались в ангаре буксировщиков, угваздались с ног до головы. Почистились наскоро, физиономии вытерли и отправились в столовую. Видно же было — люди устали, как собаки, проголодались, едва на ногах держатся — а ей хоть бы хны! Обоих отправила в душ, ещё и взысканием грозила за злостное нарушение санитарно-гигиенических норм…

«Мы с Лёшкой» — это было из той же оперы. Однокашники отчаянно завидовали тому, что Серёжиным руководителем практики стал всем известный Алексей Монахов — и мало того, взял подопечного с собой на «Зарю»… Но перед Таней, выпендриваться, пожалуй, не стоит… — Слушай… — осторожно сказал он. — Ты, как-то говорила, что у кого-то на базе есть записи концертов того скрипичного трио «Фелисетт», кажется? Не подскажешь, у кого, очень хочется послушать…

VII

Из записок

Алексея Монахова

«…И возмущался капитан:

«С углём исчезла красота,

Когда идём мы в океан,

Рассчитан каждый взмах винта.

Мы, как паром, из края в край

Идём. Романтика, прощай!»…

Вот уж не думал, что придётся однажды применить эти строки Киплинга к Внеземелью! Здесь космонавтика в своём развитии сумела проскочить героико-романтический период, описанный у Кларка, Станислава Лема в «Пилоте Пирксе», да хоть у тех же Стругацких, в их ранних произведениях. Использование «батутов» избавило от необходимости долгих, на месяцы, если не годы, полётов в отрыве от Земли, без надежды на помощь, случись что… Не то, чтобы это было уж вовсе невозможно – просто чтобы оказаться в подобной ситуации требовалось крайне маловероятное совпадение множества маловероятных событий. Но это относится только к преодолению межпланетного пространства; на планетах же и прочих небесных телах покорителей Внеземелья по-прежнему ожидает тысяча и одна опасность, избежать которые, или, хотя бы, в полной мере к ним подготовиться решительно невозможно. Доказательств тому море – от случая со станцией «Лагранж», экипажу которой пришлось дожидаться помощи Земли много месяцев, до катастрофы со станцией «Кольцо-1».

Дело было там же, в системе Сатурна - трагическая, но до некоторой степени нелепая история, вызванная во многом нелепым стечением обстоятельств, хотя и без пресловутого человеческого фактора не обошлось. Ошибка пилотирования привела к тому, что челнок, доставлявший грузы на «Кольцо-1» (станция не имела своего «батута» и получала всё необходимое с «Лагранжа») при маневрировании зацепил грузовой причал, причём носовая часть намертво застряла, в обломках. Происшествие, конечно, нештатное, но достаточно рядовое; обитатели станции уже облачались в вакуум-скафандры, готовясь выйти наружу и резать перекрученные металлоконструкции, удерживающие челнок – и тут случилось то, чего никто не ожидал. Мы никогда не узнаем, что стало причиной того, что произошло потом. То ли пилот челнока не захотел окончательно губить свою карьеру (парой месяцев раньше у него был похожий случай, на «Лагранже», с куда более скромными последствиями), то ли банально запаниковал – но вместо того, чтобы вырубить, как этого требует инструкция, двигатели и, облачившись в гермокостюм, ждать помощи, он стал действовать самостоятельно. Сперва он дал несколько разнонаправленных импульсов маневровыми двигателями, пытаясь раскачать застрявший корабль, а после этого - врубил маршевый движок на реверс, благо конструкция поворотных дюз позволяла. И – не заметил, что одна из маршевых дюз смотрит в корпус станции, точно в выпуклую панель, скрывающую люк аварийно-ремонтного шлюза.

Последствия оказались роковыми. При столкновении был совершенно уничтожены антенны на носу челнока; пилот остался без связи, и это не в последнюю очередь могло стать причиной охватившей его паники. О том, что шлюз уже открыт, он не знал – корпус заслонял обзор, и когда первые двое ремонтников появились в проёме люка, импульс полной тяги сдул их с корпуса станции, разорвав в клочья скафандры, а заодно выжег внутренности шлюза. Повреждения серьёзные, не фатальные – если бы не лопнула переборка, за которой помещались баки со сжиженными газами. И если для челноков и орбитальных буксиров их требовалось не так уж много, то движки, корректирующие орбиту «Кольца-1» (гравитационное воздействие Сатурна и ближайших спутников делали её орбиту мягко говоря, не стабильной) прожорливостью не уступали стаду слонов на водопое. И водород, и кислород добывали тут же, на станции из ледяных обломков, которые приходилось вылавливать из колец Сатурна – и сейчас эти два газа, смешавшись, произвели тот самый эффект, для которого их и получали.

Последствия были ужасны. Огненный столб, вырвавшийся из шлюза, ударил в челнок - но не освободил его, а только разрушил кокпит, испепелив заодно и виновника катастрофы. Маршевый двигатель при этом продолжал работать – и остановился только когда вышло всё топливо, то есть через полчаса. Этого времени вполне хватило, чтобы станция беспорядочно закувыркалась, сошла со своей, и без того не слишком стабильной орбиты, и медленно, неотвратимо к плоскости Колец, к сплошному полю каменных, ледяных и железных глыб.

Картину эту, замерев от ужаса, наблюдали на «Лагранже» в прямом эфире. Камеры были установлены на втором челноке – в момент катастрофы он висел в стороне и не попал под плазменный выброс. Пилот челнока, едва разобравшись в произошедшем, дал полную тягу и пошёл на сближение с погибающей станцией, но попытки состыковаться и снять уцелевших, ни к чему не привели из-за разрушенного шлюза и хаотического вращения станции. Единственное, что он смог сделать – это передавать на «Лагранж» картинку до самой последней секунды. После чего развернулся и увёл челнок прочь, не желая увеличивать скорбный счёт этого дня ещё на две человеческие души.

Мне рассказывали – уже потом, на Земле, - что Леонов все это время провёл в командном отсеке «Лагранжа» и слышал прощальные слова людей с «Кольца» за миг до того, как ледяная глыба смяла станцию, как пустую жестянку из-под пива. Не знаю, скольких лет жизни стоили Алексею Архиповичу те страшные часы – но скудная его шевелюра сделалась после этого совершенно серебряной…

К счастью, такие происшествия редкость. Но… масштабы проникновения человечества во Внеземелье растёт невиданными темпами; за пределами нашей планеты работают уже десятки тысяч людей, и недалёк тот день, когда счёт пойдёт на миллионы. При этом, увы, неизбежны и человеческие жертвы – их уже немало и будет ещё больше - недаром на чёрной плите монумента в Королёве нет ни одного имени, иначе скоро там не осталось бы свободного места…

А всё же, нельзя не признать: безопасность дальних перелётов, пожалуй, выше, чем у плаваний на крупных океанских судах. И дело не только в феноменальной (по сравнению с космическими, да и прочими летательными аппаратами «той, другой» реальности) прочности и надёжности конструкций. Хотя с тех пор, как отпала необходимость экономить на толщине обшивки и переборок, а так же на массе забрасываемого за пределы Планеты, оборудования, эти показатели почти сравнялись с таковыми у бульдозеров или, скажем, тепловозов. Главное, конечно, «батутные» технологии - ведь, случись какая-нибудь авария, достаточно зависнуть в Пространстве и вызвать с Земли ремонтную бригаду со всем необходимым оборудованием, запасными частями и специалистами, способными устранить неполадки в самые сжатые сроки. Причём не существует ограничений на габариты и типоразмеры – через «батут» легко пропихнуть практически всё, что может понадобиться, да и найти на складах Земли можно практически что угодно. Ну а в самом крайнем случае – несложно эвакуировать экипаж аварийного корабля через «батут», или, если тот не действует, погрузиться на лихтер и ожидать спасателей, которые способны добраться до места катастрофы практически из любой точки Солнечной Системы за считанные сутки. Для этого недавно введен в строй спасательный тахионный планетолёт «Амундсен» - насколько мне известно, он ни ещё разу не использовался по прямому назначению…»

«…не обошли неприятности – ничтожные, разумеется, на фоне трагедии «Кольца-1» - и наш «Арго». После выхода из первой червоточины, (до Пояса Астероидов мы добирались в два прыжка, с промежуточной «остановкой» для определения координат и настройки тахионной торпеды) главный инженер объявил, что один из ионных двигателей барахлит. И если глубокоуважаемый Андрей Львович не хочет неприятностей, то лучше прямо сейчас, пока до Земли всего один прыжок, вызвать ремонтников. Капитан озадаченно нахмурился, буркнул под нос нечто неразборчивое и, как я подозреваю, не вполне цензурное, и согласился. В результате мы уже третий день висим примерно на уровне орбиты Марса (сама Красная Планета сейчас по другую сторону Солнца) и материм земных снабженцев, которые опять накосячили с номенклатурой запасных блоков. Решительно ничего в этой жизни не меняется – какой-нибудь клерк, формирующий груз для отправки за полтораста миллионов километров путается с номенклатурами запчастей точно так же, как его коллега, посылающий заказанные запчасти к тракторам «Беларусь» и картофелесажалкам в сельскую МТС…

К процессу ремонта меня и моих подчинённых не привлекали – специалистов хватало, что своих, из команды «Арго», что с Земли. Капитан, пользуясь неожиданной задержкой, приказал провести профилактический осмотр внешнего оборудования корабля, и прежде всего, шлюзового и швартовочного хозяйства – в предстоящей миссии именно на их механизмы придётся львиная доля нагрузки – и теперь я висел на внешнем корпусе и один за другим прощупывал переносным тестером электронные блоки, скрытые за многочисленными лючками. Такая работа не требовала особой сосредоточенности – отличить зелёный огонёк, сигнализирующий об исправности, от красного, сообщающего о неполадке, в состоянии даже корабельный кот Шуша, - так что у меня оставалось время для отвлечённых размышлений. Их плоды я после смены аккуратно заносил в электронный дневник – как эти вот строки, которые вы имеете удовольствие сейчас читать.

Почему, спросите, «отвлечённых»? Казалось бы, «Арго», по внешней обшивке которого мы ползали, словно муха по оконному стеклу, вполне конкретен, как и любой корабль во Внеземелье, за исключением тех, что не успели перекочевать с кульманов профильных КБ в эллинги орбитальных верфей. Но - именно этими, последними, только рождающимися в умах конструкторов инженеров-конструкторов и заняты сейчас мои мысли.

Подобно тому, как в индуистской мифологии земная твердь держится на спинах слонов, на двенадцати их ногах – так и освоение Внеземелья стоит на реакторных колоннах тахионных планетолётов. На настоящий момент их шесть единиц – два рейдера, наша «Заря» и американский «Дискавери», и четыре тахионных буксира, первым из которых стал французский «Сирано». Именно к этому классу относится и «Арго» - их задача состоит в доставке к другим планетам или планетоидам построенные на орбите Земли космические станции, оснащённые «батутами». Сами буксиры батутов не имеют; к точке назначения они идут при помощи тахионных торпед, возвращаются же через «батуты» станций. Тахионные буксиры – настоящие рабочие лошадки Внеземелья; за несколько лет, прошедших с того дня, когда «Заря» впервые доставила таким образом станцию в «Пояс Астероидов», они «развезли» по Солнечной системе не меньше полутора дюжин новых «бубликов», работавших теперь возле Юпитера, Сатурна и Нептуна. Что касается внутренних планет - каждая из них тоже успела обзавестись рукотворными спутниками, и даже Меркурий получил станцию «Гермес», которой, чтобы не быть испепелённой мартеновским жаром близкого светила, приходилось постоянно корректировать орбиту, прячась в тени планеты.

Задача рейдеров иная, более соответствующая творениям писателей-фантастов. Эти корабли-разведчики, подлинные первопроходцы Внеземелья, первыми добираются до какого-нибудь отдалённого уголка Солнечной Системы и разворачивают там комплекс исследовательских работ. Строго говоря, такой и должен был бы сейчас лететь к Полигимнии, однако, в ИКИ сочли, что имеющейся информации достаточно, чтобы перейти непосредственно к этапу освоения – и к астероиду решили сразу отправить полноценную станцию, выделив этого «Арго». Решение вполне логичное – в самом астероиде нет ничего примечательного, интерес для Земли представляли «сверэкзотические» элементы в его недрах. А с их поисками вполне могла справиться и планетологическая группа «Арго», возглавляемая Денисом Шадриным – не без помощи вашего покорного слуги, которому и предстояло возить на Полигимнию и обратно учёных с их приборами, оборудование для горных разработок, а потом и руду, содержащую заветные «сверхэкзоты», так нужные физикам-тахионщикам…

Между прочим, о тахионной физике – точнее о тахионном приводе кораблей, неважно, рейдеров или буксиров. Ходили когда-то по земным рекам, в том числе и по нашим Волге, Енисею, каналам Мариинской водной системы, необычные буксирные суда, называемые кабестанами или туерами. Пришедшие на смену бурлакам и конским упряжкам, волокущим баржи и лодки с грузами, они приводились в действие паровой машиной, которая, вместо того, чтобы вращать винт или гребные колёса, перематывала но большом барабане трос или цепь, проложенную вдоль реки.

Система эта, громоздкая, намертво привязывающая судно к упомянутой цепи, имела, тем не менее, и преимущества – прежде всего, простоту и надёжность в эксплуатации. Потому и ходили кабестаны по рекам до начала двадцатого века, да и сейчас попадаются кое-где.

К чему это я, спросите? А к тому, что нынешний наш способ передвижения при помощи тахионных торпед чрезвычайно напоминает эти вот туеры-кабестаны. Или, если хотите, знаменитого барона Мюнхгаузена, вытащившего себя из трясины вместе с лошадью за косицу парика... В любом случае, средство передвижения наших тахионных планетолётов находится, как и у буксиров-кабестанов, снаружи, а не внутри корабля, и выход их этого технологического тупика обещали те самые «сверэкзотические» элементы, за которыми мы летим сейчас к астероиду 33 Полигимния…»

****

В наушниках зашипело.

- Вышка – Крабу Первому, как слышите?

- Вышка, слышу вас хорошо. – отозвался я.

- Краб Первый, сколько вам ещё возиться?

- Вышка, я Краб Первый, уже закончил, осталось задраить тут всё, и готово.

- Вышка - Крабу Первому. Возвращайтесь скорее. Ремонтники закончили, собираются отбыть через «батут». Старт к Полигимнии через час, так что поторопитесь!

- Принято, Вышка, отбой!

Я щёлкнул крышкой сервисного лючка, проверил, крепко ли держится фиксирующий винт. Всё было в порядке. Тогда я оттолкнулся и, перебирая страховочный линь, поплыл к шлюзу, по контуру которого весело перемигивались зелёные огоньки. Полёт продолжался.

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Следы на песке. I

Рисунок был хорош. Чёрно-белый, на кремовой бумаге, выполненный то ли карандашом, то ли углём – Дима слабо разбирался в таких тонкостях, - он был вставлен в паспарту в обрамлении узкой чёрной рамки.

- Это Шарль прислал, месяца за три до вашего полёта в Пояс Астероидов. – объяснил Крапивин. - Раньше он висел у нас в капитанской, а когда стали собираться сюда – решили подарить вам. Пусть будет здесь, верно?

Окружавшие Командора крапивинцы – трое ребят и две девчонки, все в оранжевых рубашках и с чёрными беретами, засунутыми под узкие погончики, - закивали – верно, мол, пусть. Ещё трое, в разноцветных комбинезонах с и эмблемами «юниорской» программы рассматривали подарок с некоторым недоумением.

- А почему именно «Три мушкетёра»? – спросил один из них, высокий, лет шестнадцати, парень с нашивками третьего курса. – Нет, мы знаем, конечно, что Шарль был потомком какого-то там графского рода - но почему именно Дюма?

- Ну, род д'Иври никогда не был графским. – добродушно заметил Командор. – Хотя кто-то из предков Шарля состоял был лейтенантом мушкетёров в гвардейской роте Людовика Тринадцатого. Когда ваши друзья – тут он улыбнулся Диме, - впервые побывали у нас, то видели наши фильмы, в том числе и «Три мушкетёра», старый, ещё шестьдесят шестого года. Шарль тогда фехтовал с ребятами. А когда «юниоры» через год, или полтора снова посетили «Каравеллу», то передал с ними подарок две настоящие мушкетёрские шпаги. Настоящие, между прочим, из оружейной родового замка, такие носили королевские мушкетёры…

- Они у нас в капитанской – подтвердил каравелловец. – В пирамиде стоят, возле флага. Острющие!..

Дима склонился к рисунку. Художник изобразил знаменитую четвёрку на парижской улице – Портос, огромный, с массивной пряжкой на перевязи, в шляпе с длинным пером и панталонах, украшенных легкомысленными бантами, - Арамис, держащий под руки его и идущего слева Атоса, сам граф де Ля Фер, на узком аристократическом лице которого застыло недовольное выражение. Крайним слева шёл юный д'Артаньян, и на ходу приветствовал парижан, размахивая над головой букетом трофейных шпаг.

- Это работа известного французского художника-иллюстратора Мориса Лелуара. – пояснил Крапивин. – В самом конце девятнадцатого века м в Париже выпустили юбилейное, к пятидесятилетию выхода романа в свет, издание «Трёх мушкетёров», так он его иллюстрировал. Этот рисунок был один сделан для того издания. Оригинал, не копия – Лелуар подарил его прадеду Шарля, с которым был близко знаком, в 1914-м году. Потом о рисунке забыли – неудивительно, если вспомнить, что творилось тогда в Европе! – и он пылился в библиотеке замка д'Иври, пока Шарль его не разыскал и не послал нам.

- Шарль никогда не был здесь, на станции. – негромко произнёс Дима. – «Артек-Орбиту» открыли незадолго до того полёта, я как раз собирался сюда, когда его встретил...

- Уверен, ему бы здесь понравилось. - Командор осторожно тронул собеседника за плечо. – А сейчас, может, устроите нам экскурсию? Знали бы вы, как мы обрадовались, когда получили приглашение посетить станцию, как ждали, как готовились к визиту!

- Да, разумеется, Владислав Петрович. - Дима мотнул головой, словно стряхивая воспоминания. - Только, может, обойдёмся без общей экскурсии? Наши «юниоры» сейчас разберут каравелловцев, поводят их по станции по станции, во все уголки заглянут, покажут всё, что тут есть интересного… Потом обед, а после – соберёмся в аудитории и поговорим, обстоятельно, никуда не торопясь. Подходит вам такая программа?

- Конечно! – писатель широко улыбнулся. - А пока они тут осматриваются, мы с вами побеседуем. Очень меня интересует, как наши выпускники? Сколько их тут у вас – пятеро, шестеро?

- Семеро. – Дима улыбнулся. – Ещё девять человек учатся в разных ВУЗах на космических специальностях, а трое уже работают во Внеземелье. Пойдёмте в вожатскую, я всё вам расскажу…

И шагнул в сторону, пропуская гостя в проём люка.

****

- А как остальные ваши мушкетёры? – спросил Крапивин.

- Почему мушкетёры? – удивился Дима. Они с Командором устроились в одной из четырёх кают-компаний станции. – Их же четверо было, а мы тогда приехали… постойте… да, ввосьмером!

По случаю середины учебного дня в «вожатской» (так здесь прозвали малую кают-компанию, предназначенную для педагогического состава) было пусто, только в дальнем углу Светлана, куратор младшей «юниорской» группы корпела над графиками мероприятий. Диме же, как и его подопечным из учебной группы «4-А», предоставили по случаю визита каравелловцев однодневный выходной.

- Дело не в количестве. – писатель улыбнулся. – И даже не в фехтовании, хотя ваш Шарль вместе с Алексеем изрядно нас тогда впечатлили. Мы ведь до тех пор занимались исключительно со спортивными шпагами и рапирами, а после того вашего визита заказали макеты старинных шпаг и палашей их стеклотекстолита – тяжёлые, не такие гибкие, с совсем другой динамикой. Считайте, заново пришлось учиться!

Дима кивнул. Пристрастие Алексея Монахова, как и погибшего Шарля к фехтованию было общеизвестно - недаром именно Лёшка основал «сайберфайтинг», новый вид спорта, весьма популярный во Внеземелье. Кстати, сделал он заметку, надо будет сводить гостей в тренировочный зал и дать возможность вволю покувыркаться в невесомости и помахать светящимися пластиковыми палками…

- Понимаете… - продолжал гость, – когда вы во второй раз приехали к нам в Свердловск, а потом наши ребята поступили в «юниорскую программу Проекта – кто-то пошутил, что многие мечтают попасть туда, как д'Артаньян мечтал поступить в королевские мушкетёры. Ну и пошло – даже рекомендательные письма писали, шуточные, как отец гасконца написал де Тревилю.

- А потом письмо забрал у гасконца граф Рошфор. – Дима кивнул. – Я имел дело кое с кем из каравелловцев – например, с Серёжкой Лестевым. Он был с нами на «Заре» в Поясе Астероидов, а после около полугода занимался здесь, на «Звёздном». Это был первый набор на станцию, и я тогда только-только приступил к своим обязанностям…

«Звёздным» или «дружиной «Звёздная» прозвали станцию «Артек-Орбита», официально считавшейся одним из подразделений главного пионерского лагеря страны.

- Между прочим, Серёжа, когда писал о ваших приключениях в Поясе, благодарил за камушек, который я ему дал. – сказал Командор. – Уверяет, что он приносит удачу, и только из-за него он не сплоховал в стычке с японцами.

Дима пожал плечами.

- Мне он об этом не рассказывал - ни тогда, на «Заре», ни здесь, на «Звёздном». А что за камешек?

- Сувенир от Алексея Монахова. Он тогда подарил мне два камешка – один он отколол от каменной глыбы на поверхности Луны, а другой он выковырял из щели в панцире подстреленного олгой-хорхоя. Говорил – раз сами электрические червяки явились из другой звёздной системы, то и камешек оттуда. Кусочек Луны я сохранил, а этот, «звёздный» отдал Серёжке, когда тот уезжал в Москву, в юниорский Центр Подготовки. Сказал – пусть камешек всё время напоминает ему о звёздах, и тогда он и сам наверняка туда попадёт.

- Понятно. – Дима кивнул. – Между прочим, с этими камешками связана забавная история. Когда туши олгой-хорхоев изучали на лунной базе «Ловелл», между кольцами их панцирей наковыряли множество таких образцов. Рассортировали, разложили в несколько пакетов и отправили на Землю, для изучения. Там один вскрыли пакет, взяли на пробу несколько образцов. Изучили – и написали в заключении, что это обыкновенные образчики лунных пород и реголита, ничем не примечательные и никакого интереса не представляющие…

- Но как же так? – удивился писатель. – Они даже на вид разные – лунный камешек серый, зернистый, с острыми краями, а этот – бурый, пористый, округлый, словно обкатанный в прибое.

- Видимо, вскрытый пакет содержал по большей части лунные образцы. Олгой-хорхои проползли по лунной поверхности больше километра, нахватались по дороге всякого мусора – реголита, каменного крошева… Ну, а те, кто проводил анализ, не разобрались, решили, что и в остальных то же самое. В итоге образцы попросту выкинули – реголита на Земле полным-полно, его даже в сувенирных магазинах продают в прозрачных таких коробочках, с надписью «Привет с Луны». А когда опомнились, стали искать – ничего найти не с могли. А Алексей, значит, сохранил образец?

- Полагаю, он до сих пор у Серёжи. – сказал Крапивин. – Надо будет ему написать, пусть побережёт…

- Да, лучше так и сделать. – согласился Дима. – Я тоже черкну ему пару строк. Лестев сейчас на марсианской базе «Большой Сырт» - там есть химическая лаборатория, пусть проведут анализы. Может, и правда, выяснится что-нибудь интересное?

****

- Использовать «батуты» для поисков «звёздных обручей» предложил астрофизик Валерий Леднёв. Он же первым опробовал этот метод на практике...

Дима подошёл к матовой стеклянной доске, на которой при помощи подвешенного под потолком диапроектора картинка, изображающая фрагмент Пояса астероидов.

- Суть метода заключается в том, что в «батутах» генерируются колебания тахионного поля. И если они совпадут с частотами колебаний скрытого «обруча» - возникает своего рода резонанс, порождаемый явлением, которое Леднёв назвал «теневой червоточиной». Засечь её крайне сложно, и то, что сделать это удалось чуть ли не с первой попытки, нельзя объяснить ничем, кроме немыслимого везения. Так или иначе, взяв засечки из разных точек, можно, используя триангуляцию, получить координаты искомого объекта.

Он провёл жировым карандашом по стеклянной доске три линии, пересекающиеся в одной точке.

- Эти пеленги были взяты Леднёвым и его сотрудниками с борта «Зари»; для этого они использовали особым образом перенастроенный «батут» планетолёта. Результатом стало получение координат в одной из областей Пояса Астероидов, называемой "Семейство Хильды». Дальнейшее, полагаю, вам хорошо известно.

Аудитория, состоящая примерно поровну из каравелловцев и «юниоров» согласно загомонила – «да, мол, известно, а как же!..» Крапивин – он сидел за столиком рядом с Димой, - нахмурился и постучал карандашом по стоящему перед ним стакану с водой.

- Кое-кто, однако, полагает, что дело тут не в везении, а громадных размерах «обруча». – продолжил Дима, дождавшись, когда шум стихнет. – Во всяком случае, в течение последних нескольких лет было предпринято множество попыток засечь местоположения других «звёздных обручей» пользуясь методом Леднёва, но они раз за разом не давали результатов. Это могло означать, что либо подобных объектов в Солнечной системе больше нет, либо те, кто предполагал наличие связи между размерами «обруча» и мощностью генерируемых им колебаний тахионного поля правы, и исследователи просто не в состоянии их засечь. Леднёв, так же придерживавшейся этой гипотезы, не оставлял надежды - и вот, несколько месяцев назад были получены первые результаты. Пеленг, взятый с «Зари» (планетолёт с его модифицированным «батутом» передали исключительно для этих поисков) проходил из района астероида Церера к планете Марс и дальше, в межпланетное пространство. Это, разумеется, могло означать что угодно – мы уже сталкивались с тем, что строители «обручей» помещали свои изделия в пустоте, вдали от сколько-нибудь значимых космических объектов, примером тому может служить хотя бы «обруч», найденный в «засолнечной» точке Лагранжа. Так что «Заря совершила три скачка – на полторы, три с половиной и пять астрономических единиц – каждый раз производя пеленгацию на частоте гипотетического «обруча». И все три новых пеленга указывали на Марс!

Картинка на доске сменилась – теперь это была схема Солнечной Системы. Дима стёр со стекла начерченные ранее линии и нанёс три новые – на этот раз они пересекались с орбитой Марса.

- А почему пеленги указывают разные точки на орбите? – спросил каравелловец, сидевший в первом ряду. В ответ задние ряды, где устроились «юниоры», загудела ироническими смешками.

- Кто-нибудь хочет ответить? – предложил Дима. – Кто-нибудь из гостей, разумеется, остальным это уже успели объяснить.

И бросил строгий взгляд на своих подопечных. Те немедленно утихли.

- Можно я? – руку тянул вихрастый парнишка лет четырнадцати из второго ряда. – Видимо, пеленги брались с интервалами по времени, а Марс не стоит на одном месте, движется по своей орбите. Вот и получилось, что все три пересекаются с ней в разных точках!

- Совершенно верно! – Дима улыбнулся. – Во время поисков в «семействе Хильды» пеленги брались с минимальными временными интервалами, а на этот раз между ними по причинам сугубо технического порядка – новые методики, разработанные Леднёвым, и применяющиеся на «Заре», требовали каждый раз заново перенастраивать «батут» и корректировать программу поисков, - походило больше двух недель. Дальнейшее, как вы уже догадались, было делом простейшей геометрии и небесной механики. Оказалось – да, действительно, «теневая червоточина», возникающая в момент пеленгации между «Зарёй» и объектом поисков, с математической точностью указывала на Марс. Сомнений, таким образом, рассеялись – «звёздный обруч» спрятан на Красной планете, и именно там следует его искать. И тут начались новые сложности – такая огромная тяготеющая масса, как планета, делала попытки более точной пеленгации бесполезными, и астрофизикам «Зари» пришлось заново перенастраивать корабельный «батут», чтобы использовать его на манер миноискателя. Теперь планетолёт кружит по орбите Марса, а конус создаваемых его «батутом» колебаний тахионного поля как бы просвечивает поверхность планеты. Дело это небыстрое и не дающее достаточно точных результатов, поэтому работать им приходится в связке с наземными командами – всякий раз, когда на «Заре» получают обнадёживающие данные, те выезжают на место и начинают поиски другими способами – например, при помощи магнитного, ультразвукового или сейсмического зондирования. Леднёв же сейчас на спутнике Марса, Деймосе – там вводят в строй новую тахионную лабораторию, и он руководит всеми работами, попутно координируя действия «Зари» и поисковых групп на планете. На настоящий момент успели проверить около пяти процентов поверхности Марса, и работы продолжаются, не прерываясь ни на час!

- Всего пять процентов?– спросила девочка из первого ряда. В голосе её угадывалось разочарование. – Так мало? Это сколько ещё ждать, когда найдут?..

- Долго. – не стал спорить Дима. – Месяцы, возможно годы. Не забывайте, мы имеем дело с целой планетой. Марс, конечно, меньше Земли, но всё же это огромные неисследованные территории, на которые не ступала нога человека, настоящая «Терра Инкогнита», как говорили наши предки. К тому же, сам процесс поисков сопряжён с немалым риском – кто знает, что может там встретиться – одни легенды о «летающих пиявках» чего стоят!

Он сделал паузу, наблюдая, как загорелись глаза слушателей. Непременно каждый из них – неважно, каравелловец, или «юниор» - воображает себя на месте отважных марсопроходцев, шагающих по пескам Красной планеты навстречу неведомым опасностям. Давно ли она сам был таким… да и сейчас, если честно, остался...

- Да, работа предстоит огромная. – подвёл он итог. - Но теперь мы точно знаем: ещё один «звёздный обруч» скрывается где-то там, на Марсе, и мы обязательно его отыщем. Теперь уже – наверняка!

II

Большую часть внешней переборки рабочего мостика «Арго представляло из себя огромное круглое окно, диаметром, не меньше четырёх метров. Помнится, когда я впервые оказался здесь, то замер, потрясённый – корабль висел тогда на орбите Земли, и голубой, весь в разводах облачных фронтов и циклонов, шар занимал не меньше половины видимого пространства. Окно было не плоским, и даже не повторяло изгиб переборки – оно выпирало наружу огромной полусферой, и при желании руководитель полётов мог выдвинуть свой ложемент вместе с пультом в этот пузырь, чтобы улучшить и без того превосходный обзор.

Обзорный блистер был изготовлен на орбитальной верфи «Китти Хок» - только там, в единственном месте во всём Внеземелье, имелось оборудование для обработки подобных изделий в условиях невесомости - для одного из орбитальных отелей, которых по орбитам Земли и Луны кружит уже не меньше пяти. Но заказчики почему-то от него отказались, и готовый прозрачный колпак передали на достраивавшийся з на «Китти Хоке» новый тахионный буксир «Арго». Здесь блистер приспособили для отсека, из которого предполагалось управлять малыми аппаратами и буксировщиками, рассудив, что хороший обзор при этом будет не лишним. И ошиблись – на моей памяти ни один из тех, кто занимал место руководителя полётов, включая и меня самого, ни разу не воспользовался возможностью выдвинуть своё рабочее место за пределы внешней брони корабля. Попробовали несколько раз, ещё на орбите Земли, когда «Арго» только заканчивал подготовку к рейду – и с тех пор зареклись повторять такие эксперименты.

Нет, вид из блистера действительно открывался великолепный, куда там обзорным палубам орбитальных гостиниц вроде «Джемини-Хилтона» или нашего «Спутника»! Качество бронированного стекла было превосходным - очень быстро его перестаёшь замечать, и тогда складывается полнейшая иллюзия, того что висишь со своим креслом в пустоте, в вакууме. А то, что при этом можно видеть ещё и внешнюю обшивку станции так же ясно, как если бы висел рядом с кораблём в скафандре, на страховочном тросе, добавляет этому ощущению пугающего гиперреализма. Результат – бессонница, нервное истощение, чуть ли не галлюцинации. В итоге роскошный прозрачный колпак так и остался достопримечательностью корабля, а те, кто находился на «рабочем мостике», предпочитал отодвигать ложемент с закреплённым на нём пультом подальше от края блистера.

Так же, как сделал это я, заступая на шестичасовую вахту. Работы по изучению Полигимнии шли стахановскими темпами, и я, вместо того, чтобы оседлать верный «суперкраб» и таскать на нём планетологов с их приборами, вынужден торчать здесь, командуя дюжиной человек, сидящих в кокпитах буксировщиков или пристёгнутых к шкафообразным персональным движкам. В ограниченном пространстве между «Арго» и астероидом порой оживлённо, как на улице Горького под вечер, использовать страховочные «поводки» я запретил, после того, как один из «холодильников» запутался сразу в двух тросах и едва не протаранил борт корабля – и теперь приходилось в оба глаза следить за каждым. Как ни странно, великолепный обзор из блистера не особо этому помогал, приходилось полагаться на экраны радаров, которых передо мной на пульте имелось не меньше пяти. Ну и, разумеется, на бдительность самих работников – им строго-настрого было велено следить друг за другом и предупреждать мостик при малейшем подозрении.

Конечно, особой опасности тут нет. И даже если кто-то совсем уж неосторожный сорвётся и улетит прочь от корабля, встроенный в скафандр маячок подаст сигнал тревоги, стоит только его владельцу удалиться от «Арго на пять километров. После чего один из буксировщиков догонит его, пользуясь приводным сигналом маячка и указаниям с мостика, и отбуксирует назад. Такое уже случалось три или четыре раза, и ни один из потеряшек не пострадал – а всё же, лучше обходиться без подобных происшествий. Внеземелье не прощает ошибок; стоит убедить себя, что ничего страшного не случится, и можно слегка расслабиться, позабыв о строгих правилах техники безопасности – вот тут-то и жди беды…

****

Я поворочался, устраиваясь в кресле поудобнее. Пять часов, проведённых в ложементе руководителя полётов, налили тело свинцовой тяжестью, и теперь требовалось как можно скорее сбросить напряжение. Конечно, лучше всего это сделать в тренировочном зале - но, к сожалению, подходящих партнёров поблизости не было. Что же касается силовых тренажёров и эспандеров, то от них меня отвратила лень-матушка. И вот - торчу в «Сюрпризе», потягиваю кофе из третей по счёту чашки и прикидываю, как бы уговорить, сидящую напротив Олю Молодых покувыркаться в невесомости со светящимися палками в руках. Сомнительно, ох, сомнительно - Оля равнодушна к сайберфайтингу, хотя, как и большинство бывших «юниоров», владеет приёмами этого распространённого во Внеземелье вида спорта. Сейчас она читает газету, и я уже минут десять пытаюсь придумать способ отвлечь её от этого занятия…

Так вот, о «Сюрпризе». Традиция – это, как известно, наше всё. Даже если идёт о Внеземелье, освоение которого началось всерьёз меньше десятка лет назад. А может, дело как раз в этом – первопроходцы торопятся создать собственные традиции, отличающие их от остального человечества. Своего рода знаки, маркеры – «мы с вами, но мы особенные, другие, и это нам нравится!» Традиции эти рождались как в масштабах всего Внеземелья, так и отдельными, порой узкими группами, вроде нашей весёлой компании. Порой их истоки лежали в земной фантастике – так, в своё время мы заняли пустующий резервный мостик «Зари», назвав его «Сюрпризом» в честь аналогичного отсека на её «кинематографическом» предшественнике. В нашем «Сюрпризе» (как и в остальных отсеках «безгравитационного» кольца) царила невесомость – но это нисколько не мешало нам чувствовать себя там вполне уютно, отдыхая от повседневных забот межпланетных путешественников.

Андрей Поляков, бывший мой одноклассник, а потом и товарищ по «юниорской» группе Проекта, летал тогда на «Заре» вторым пилотом. И теперь, получив под командование корабль, уже второй в своей внеземельной карьере (первым был грузовик «Гершель», работавший в системе Сатурна), он остался верен традиции – выделил для своих однокашников, тоже из бывших «юниоров», пустующий отсек. Благо, таковых хватало, во всяком случае, пока «Арго» не достигнет своей цели в Поясе Астероидов и его жилой «бублик» не отстыкуется от корабля, чтобы превратиться в автономную космическую станцию «Полигимния». Сам же буксир уйдёт обратно к Земле, где к нему присоединят новый «бублик» - и, несомненно, капитан и там найдёт отсек для той же цели…

Но до этого далеко, не меньше двух-трёх месяцев. На «Арго», в отличие от старушки «Зари», «Сюрприз» располагается в среднем, вращающемся кольце - у его завсегдатаев не было необходимости пристёгиваться к креслам-ложементам и пить сок и прочие напитки из гибких пластиковых колб. А так же следить за тем, чтобы неосторожно выпущенный из рук предмет не отправился в самостоятельное плаванье по отсеку, норовя влететь кому-нибудь в физиономию. Как, например, газета, которую Оля Молодых положила на столик рядом с чашкой, полной горячего какао…

- О чём пишут? - осведомился я. Печатные издания были во Внеземелье относительной редкостью, здесь привыкли обходиться магнитными записями или микрофильмами. В теории, содержимое свежих номеров можно было передавать непосредственно с Земли, но этого никогда не делали – всё же местной цифровой технике и софту далеко до того, что я оставил в двадцать первом веке, пропускная способность эфирных каналов ограничены, а использовать для этой цели недавно вошедшие в употребление тахионные приёмопередатчики было бы непозволительной роскошью. В итоге, микрофильмы и электронные копии свежих номеров отправляли вместе с прочими посылками – на бобинах магнитных лент или дискетах для персональных компьютеров, которые имелись в каждой каюте. Иногда с ними передавали и стопки свежих газет и журналов – если кому-то приходило в голову включить их в очередную партию груза, предназначенного для какого-то объекта Внеземелья.

- Да вот, статья о старте Солнечной Регаты. – Оля пододвинула газету ко мне. Действительно, на самой первой странице, под шапкой с орденом Трудового Красного Знамени и надписью «Советский спорт» имел место рисунок – космический аппарат, несущий перед собой развёрнутый шестиугольное полотнище с круглой дыркой в центре. Изображение выглядело довольно нелепо - видимо в редакции взяли картинку из старого, ещё шестидесятых годов, научно популярного издания. Мало того, что полотнище солнечного паруса было ненамного больше самого корабля, так ещё и за кормой тянулся бледный шлейф, изображавший, надо полагать, выхлоп ионного двигателя. Других деталей я не разглядел – качество чёрно-белой картинки хромало.

Возле картинки помещался заголовок статьи: «Первая Солнечная Регата стартует на Первомай!». Я не сдержал иронической усмешки – любят всё-таки у нас подгадывать важные события к датам и праздникам, в этом отношении новая реальность не слишком отличается от прежней…

- Ты знаешь, что Витя Середа собирается участвовать?

– Да, и даже командует одной из солнечных яхт. Он ещё в семьдесят пятом, в кружке юных космонавтов болел этой идеей, с тех пор, как увидел статью о них в «Технике – молодёжи». – кивнула Оля. – Мне наши калужане рассказывали. Когда объявили конкурс фантастических проектов, Витя хотел представить свой, как раз на эту тему. Но что-то не склеилось, и он присоединился к группе, работавшей над Юлькиным проектом - и с ними в итоге попал в «Артек»…

- Да, я в курсе. Ещё в «Лазурной», он показывал эскизы, сетовал, что проект не прошёл предварительный этап… А когда Витька узнал, что что наши, ИКИ совместно с научно-исследовательской группой королёвского Центра Подготовки решили выставить на регату свой аппарат – отказался от места бортинженера на «Заре», куда его приглашали, и присоединился к разработчикам. И вот – участвует-таки в Регате!

- Я за него рада. – Оля улыбнулась. – Здорово, когда мечты сбываются… особенно такие мечты! Солнечные паруса – это так… поэтично, что ли?

За спиной прошуршала, отодвигаясь в сторону, створка люка. Я обернулся – на пороге стоял капитан.

- Что, обсуждаете регату? – он прошёл в «Сюрприз» и уселся в кресло в углу. Андрей всегда выбирал именно его, и мы прозвали кресло «капитанским» и старались не занимать, даже когда Полякова не было в «Сюрпризе».

- Кстати, Лёх, это ведь тебя они должны благодарить! Не подстрели ты тогда олгой-хорхоя – из чего бы они свои паруса делали?

- Ну, во-первых, я его не подстрелил, а миной взорвал. А во-вторых – они бы и сами передохли, максимум, через час, и точно так же попали к учёным на исследования. Так что я тут, считай, ни при чём!

- Ты у нас скромник. - ухмыльнулся капитан. – Сдержан и молчалив, как и подобает истинному учёному! Но на этот раз отвертеться от славы не получится – я пару дней назад пробежал статью в «Вестнике Внеземелья», так там как раз о тебе и олгой-хорхоях статья на полстраницы…

Я пожал плечами – журналисты, что с них взять? Материал, из которого изготавливали солнечные паруса, невесомая, чрезвычайно прочная мембрана в несколько сот раз тоньше человеческого волоса и способная к тому же служить основой для фотоэлементов (эффективность изготовленных из неё солнечных батарей на порядки превосходит все существующие образцы) и появилась на свет в результате изучения привезённых с Луны олгой-хорхоев. Биология этих созданий имела, в отличие от известных нам живых существ, кремнийорганическую основу, и созданный на этой основе материал представлял из себя сложнейший биополимер, наделённый удивительными свойствами. Так уж вышло, что в научно-исследовательский центр в Осаке, где велись эти работы, попала туша именно того электрического червя, которого убил я. Японцы, узнав об этом, отправили мне длинное, чрезвычайно вежливое письмо с благодарностью, о письме пронюхали журналисты – и пошло-поехало…

- Всего в регате участвуют пять солнечных яхт. – продолжал Поляков. - Британская, два японских, один аппарат, разработанный совместно французами и американцами, и яхта Проекта. Она называется «Феб», в честь древнегреческого бога света и участвует в гонке под номером «3» с экипажем из трёх человек. Капитан - Середа, и я нисколько ему не завидую. Регата продлится больше полугода, капсула тесная, невесомость, придётся экономить каждую каплю воды, каждую калорию. Да вот, сами посмотрите…

Он нажал кнопку на пульте. Загорелись сразу два экрана – на первом, большом, проекционном, прокручивался с видеомагнитофона рисованный фильм о предстоящей регате; на втором, маленьком, подключённом к бортовой компьютерной сети, по очереди возникали изображения яхт-участников со столбцами цифр технических характеристик.

- Чего не сделаешь ради детской мечты! – усмехнулся я. – Полагаю, Витька не считает себя обиженным. Зато если они выиграют, то впишут свои имена в историю космонавтики. Как же – победители самой первой во Внеземелье парусной регаты, это вам не жук чихнул!

– Для этого надо ещё победить. – резонно возразила Оля. - Сейчас фавориты гонки японцы, на своём «Аматерасу», яхте, названной в честь богини солнца и по совместительству, небесной покровительницы Японских островов. У них самый большой парус из всех, а члены экипажа – наоборот, самые щуплые и низкорослые. Сплошной выигрыш в весе!

- Ну, Середу-то щуплым никак не назовёшь. - отозвался Поляков. – И, тем не менее, надеюсь, его экипаж придут первыми. Если повезёт, окажемся вовремя на орбите Земли – сможем полюбоваться финишем регаты. Бесплатно, заметь, не то, что те чудаки с «Джемини-Хилтон»!

После старта с орбиты Меркурия, яхты должны будут обогнуть Венеру – и не просто обогнуть, подобно тому, как парусные яхты огибают буи на маршруте гонки, но разогнаться, используя эффект гравитационной пращи. Следующим «поворотным буем» станет Марс – сделав петлю вокруг планеты и нарастив благодаря этому манёвру скорость, солнечные парусники направятся к Земле, на орбите которой и закончат гонку – для чего придётся пересечь линию финишного створа между планетой и станцией «Джемини-Хилтон». В газетах писали, что все номера в орбитальном отеле на это время давно уже забронированы заранее за немыслимые какие-то деньги.

- Что ж, пожелаем им всем удачи. – я дотянулся до кофейника и долил в чашку ароматного напитка. – И «Фебу», и «Аматерасу», и Витьке, и японцам, и даже англичанам, хотя не верю им ни на столечко…

И продемонстрировал собеседникам кончик указательного пальца. Оля, а за ней и Поляков, понимающе усмехнулись – после известных событий отношение к представителям туманного Альбиона во Внеземелье было настороженным.

- А сейчас, раз уж мы тут втроём, есть тема для разговора. – я театрально понизил голос. – Как бы это сказать… понимаете, так уж вышло, что мне понадобится ваша помощь в одном деликатном деле. Перед тем, как отправиться с Земли сюда, на «Арго», я поговорил с И.О.О. Так вот, он…

III

Бледно-жёлтый у горизонта, небосвод к зениту темнел, наливался мраком, на фоне которого высыпали крупные звёзды. В самом зените висела яркая точка Деймоса, и Серёжа знал, что если приглядеться, то можно даже невооружённым глазом увидеть, что точка эта двойная – это в нескольких километрах от планетоида плыл в пустоте бублик станции «Деймос-2».

Но сейчас разглядеть их не получится – через весь небесный свод тянулись белёсые облачные полосы с рваными, неопрятными краями. Но это, конечно, никакие не облака – с водяным паром, да ещё в таких объёмах, на Марсе дела обстоят неважно, его тут не более одной тысячной процента - украшение небосвода состоит из пыли. Это работа ураганов, которые забрасывают пылевые массы на высоту до пятидесяти километров. Бывают, впрочем, и другие облака – они состоят из мельчайших кристалликов водяного льда, которые приносят из приполярных областей мощнейшие, охватывающие гигантские области планеты, циклоны.

А ещё здесь встречаются пылевые смерчи, так называемые «пыльные дьяволы», Они возникают из-за суточных колебаний температуры у марсианской поверхности и из-за низкой плотности атмосферы достигают порой нескольких километров в высоту, разрастаясь до полукилометра в поперечнике. Скорость ветра в них достигает семидесяти метров в секунду, и будь это на Земле, судьба любого летательного аппарата, угодившего в такую воронку, была бы печальна – но здесь, на Марсе, крайне низкая плотность воздуха (в шестьдесят раз ниже, чем на Земле!) – превращала испытание в не слишком серьёзную неприятность. Серёже не раз случалось попадать в пылевые смерчи, и даже в глаз марсианского циклона – и всякий раз самой серьёзной опасностью становились марсианские скалы. Человеческий взгляд, как и лучи навигационных локаторов безнадёжно вязли в песчаной пелене, и приходилось забираться повыше, чтобы не расшибиться вдребезги о внезапно вынырнувшей из красно-бурой тучи каменной стены.

Но сегодня пыльными бурями, даже и незначительными, не пахло. Горизонт чист, мельчайшие детали пейзажа отлично различаются с высоты в триста метров – обычно именно её предпочитают пилоты марсианских летательных аппаратов, именуемых коптерами. Всего коптеров четыре типа – один пятиместный, другой, поменьше, с каплевидной стеклянной кабиной, рассчитанной на пилота и одного пассажира, применяющийся в-основном, для дальней воздушной разведки и изысканий. Третий и четвёртый - громоздкие, угловатые, имеют дистанционное управление и предназначаются для доставки грузов полевым партиям, действующим в отдалении от баз. Сейчас Серёжа управлял пассажирской машиной – необычного вида аппаратом с гладко зализанными обводами, просторной застеклённой кабиной в носовой части и мощным блоком топливных элементов в корме. Вырабатываемое ими электричество приводит в действие четыре маршевых ротора на выносных штангах; подъёмную же силу создавал расположенный сверху пятый, несущий пропеллер с очень длинными, широкими лопастями, которые только и могут эффективно действовать в разряжённой марсианской атмосфере. Привода от двигателя этот пропеллер не имеет, раскручиваясь набегающим воздушным потоком по принципу обыкновенного автожира. Топливом служит водород, получаемый путём электролиза из обыкновенной воды – под поверхностью плато Большой Сырт на небольшой глубине были в своё время обнаружены крупные запасы льда, что и предопределило выбор места для базы.

- Сколько ещё до базы? – ворчливо спросил Егор. – Сил нет, как в гальюн охота…

Он сидел позади, на пассажирском диванчике. Снятый шлем - здесь незачем было облачаться в громоздкие вакуум-скафандры, хватало «Снегиря», гермокостюма, разработанного для условий Марса на основе хорошо знакомого всем работникам Внеземелья «Скворца» - лежал рядом, на сиденье.

Серёжа хотел, было, посоветовать воспользоваться встроенным в гермокостюм системой удаления продуктов жизнедеятельности, но сдержался. Он и сам недолюбливал это устройство, полагая его чем-то унизительным, и предпочитал потерпеть, чем прибегать к её помощи - если, конечно, имелась такая возможность.

- Минут через десять будем. Видишь, на два часа, над грядой – маяк?

Действительно, над скальным гребнем километрах в пяти к северу, мигала ослепительная белая точка – мощный галогенный фонарь на верхушке пятидесятиметровой мачты. Серёжа взял ручку управления на себя и коптер послушно полез вверх. Если подняться ещё метров на двести, то кроме мачты, будут видны и белые купола с антеннами, зарытые в песок бочонки ангаров, и другие постройки главной ареологической базы «Большой Сырт».

****

- Ну, как успехи?

Татьяна встретила их в тамбуре. Они только-только успели загнать коптер в ангар – пыль на Большом Сырте была повсюду, набивалась в любые углубления, в малейшие щели на корпусе, превращая процесс подготовки к вылету в многочасовую нудную процедуру по её удалению, - и как раз собирались избавиться от «Снегирей». А поскольку Серёжа обыкновенно натягивал гермокостюм поверх плавок, то появление девушки несколько нарушило эти планы.

Татьяна уходить не собиралась. Она обошла коптер – усталая машина стояла посреди ангара, и в нутре её что-то еле слышно потрескивало, механизмы остывали после полутора с лишним часов наряжённой работы, - и провела ладонью по пластиковому боку.

- Чего молчите, воды в рот набрали? Как слетали-то, спрашиваю?

Егор пробурчал что-то невнятное и направился к люку. Вот пристала, с неудовольствием подумал Серёжа, которому тоже захотелось посетить заведение, куда так стремился напарник. Можно подумать, не слышала их переговоров с базой! А может, кстати, и не слышала – не далее, как сегодня утром полевая группа, вернувшаяся с восточного края плато, привезла образцы со следами то ли плесени, то ли лишайников, и Серёжа слышал, как научный руководитель Татьяны, доцент Выбегов, требовал бросить всё и поскорее сделать предварительный анализ.

- Да ничего особенного. – ответил он, провожая взглядом Егора, беспрепятственно покинувшего ангар. Хорошо ему, заветная кабинка в двух шагах дальше по коридору… Мелькнула мысль – а может, прямо сейчас воспользоваться пресловутым устройством, вмонтированным в гермокостюм? Снаружи процесс незаметен… ну, почти, если встать к собеседнице боком… – Прошли по трём лепесткам, к югу, юго-востоку и востоку, точно по указаниям с «Зари». В одном месте, что-то тренькнуло на магнитометре, мы спустились пониже, но ничего не нашли. Помехи, наверное, из-за солнечной активности…

«Лепестками» назывались петлеобразные фрагменты маршрутов, проходящих на одной зарядке топливных элементов. Каждый из них требовал около сорока минут, после чего коптер совершал короткую посадку; пилот и пассажир оставались в кабине, встретивший их техник менял картриджи с жидким водородом, после чего пропеллеры начинали вращаться и аппарат поднимался в воздух.

- Ясно… - Татьяна кивнула. – Тебе, кстати, радиограмма пришла, с Земли. Я читать не стала, оставила в кают-компании. Закончишь – зайди, посмотри.

Она повернулась и скрылась в овале люка, оставляя Серёжу наедине с исстрадавшимся мочевым пузырём.

****

Табличка на двери гласила: «Лаборатория №3». Серёжа досчитал до пяти и постучал костяшкой указательного пальца. За полчаса, миновавших после неловкой сцены в ангаре, он успел избавиться от излишков жидкости в организме, принять горячий душ, сменить осточертевший «Скворец» на станционный комбинезон, - и, разумеется, зайти в кают-компанию за радиограммой. Собственно, её содержимое и привело его в лабораторию.

- Войдите! – раздалось из-за двери. Это тоже была местная традиция – двери в каюты, лаборатории и прочие не сообщающиеся с внешней средой помещения, на базе так и называли дверьми, тогда как те, что вели в ангары, шлюзы, откуда имелся выход наружу, именовались люками. Серёжа толкнул вбок створку – та послушно отъехала в щель переборки, - и вошёл, переступив высокий, шириной в ладонь, порожек-комингс.

Татьяна стояла у стола и копалась во внутренностях какого-то электронного устройства. Вообще, лаборатория производила впечатление, особенно на новичка – экраны, исполосованные ломаными линиями, в столбиках зелёных, мигающих цифр, шкалы с дрожащими стрелками, пучки проводов, большой чёрный микроскоп на столе, рядом другой, поменьше, перемигивающиеся лампочки, ряды рычажков-тумблеров и разноцветных кнопок…

Серёжа новичком не был - так что остался равнодушен ко всему этому научно-электронному великолепию. Он, как и все прочие обитатели базы, прекрасно знал, что третья лаборатория была резервной, выполняя, заодно функции склада неиспользуемого или отслужившего своё оборудования. Приглядевшись, можно было без труда заметить, что стёкла на шкалах исцарапаны, а кое-где и потрескались, никелированные рамки приборов потускнели, краска кожухов ободрана, местами облезла, а часть экранов, вместо того, чтобы таинственно мерцать, как это им и положено, судорожно мигают, что указывает если не на неисправность, то, как минимум, на сбитые настройки.

- Тебе что-то нужно? – Татьяна повернулась к визитёру. – Только поскорее, ладно? Я сейчас ужасно занята. Выбегов в своём стиле - наседает, торопит, требует, чтобы всё было сделано уже вчера…

- Да я, собственно, по тому же вопросу… ну, почти. – Серёжа выложил на стол рядом с микроскопом маленький бумажный свёрток. – Сегодня прислали, нужно посмотреть… сделаешь?

Татьяна развернула бумажку и положила на ладонь красновато-бурый камешек размером с фалангу пальца.

- Откуда он у тебя?

Серёжа нетерпеливо мотнул головой.

– Потом всё объясню, честное слово! А пока – просто поверь, что очень нужно, хорошие люди просили… Ты ведь по выбеговским образцам будешь делать спектрографический анализ?

- Ну да, разумеется… - девушка кивнула. – Всё, как положено. Сначала спектрографию, а потом и за биологические компоненты возьмусь…

- Это мне и надо. Вот, заодно посмотри это, хорошо?

- Хорошие люди, говоришь? – Татьяна взяла камешек и повертела в пальцах. – На вид – обычная марсианская порода, от тех, что сегодня привезли, и не отличишь…

- Ты только не перепутай случайно! – встревожился Серёжа.

- Обижаете, товарищ! – Татьяна сняла с полки маленькую полупрозрачную пластиковую коробочку, убрала в него образец – как был, в бумажке, - и фломастером написала на крышке две буквы, «С» и «Л».

- «Сергей Лестев». – пояснила она, поставив коробочку рядом с полудюжиной таких же, но не с буквами, а с цифрами на крышках. – Это, значит, будешь ты, теперь точно не перепутаю. Только предупреждаю: придётся подождать. Раньше, чем завтра, руки не дойдут, если затяну с выбеговским заключением – такой скандал устроит, хоть на «Берроуз» беги, а оттуда – прямиком на орбиту и на Землю.

Станция «Берроуз» располагалась в полутора сотнях километров об базы большой Сырт» и предназначалась для обслуживания батутодромного комплекса. Он был закончен всего полгода назад, что изрядно упростило снабжение марсианских станций. Планировалось и строительство второго батутодрома - здесь, на базе «Большой Сырт», - и Серёжа слышал, что на нём будет установлен и пассажирский «нуль-портал», подобный тому, что связывает Королёв и станцию Гагарин» на орбите Земли. Но это было дело будущего – а пока до «Берроуза» приходилось добираться на обычных краулерах. Можно было попасть туда и по воздуху, на гирокоптере или на одном из малых кораблей приорбитальных сообщений, которые иногда выполняли рейсы между станциями.

Серёжа вздохнул. Конечно, Дима в своём послании просил поскорее, но….

- Хорошо, завтра, так завтра. Только ты уж не забудь, хорошо?

- Не забуду, раз уж так просишь… - от её улыбки Серёже ёкнуло в груди. – Иди уже, не мешай работать… пилот!

****

Вопреки обещаниям, Татьяна управилась быстрее, и ждать сутки (на Марсе они длиннее земных всего на тридцать семь минут) Серёже не пришлось. Вечером того же дня они встретились за ужином, и девушка положила перед ним давешнюю коробочку и бланк лабораторных анализов.

- Это заключение по химическому составу. – объяснила она. – Как я и говорила: марсианская порода, судя по всему, образец с Большого Сырта. Единственная аномалия – не аномалия даже, так, отклонение – необычайно высокое содержание воды.

Серёжа открыл коробочку. Камешек лежал внутри и совершенно никак себя не проявлял – ни таинственного блеска, ни какой-нибудь загадочной игры оттенков на гранях. Одним словом, камень и камень, таких можно набрать сколько угодно, не отходя от жилого купола, прямо под ногами. -

- Ну, это понять можно… - сказал он. – Насчёт воды, я имею в виду. Порода пористая, а я его в кармане таскал. Влажность внутри купола гораздо выше, чем снаружи, вот он и насосался водяных паров из воздуха.

Татьяна покачала головой.

- Не всё так просто. Я брала пробы из середины образца, при помощи микробура. Туда атмосферная влага проникнуть не могла.

- Ну, тогда не знаю… - Серёжа убрал коробочку в карман и стал рассматривать заключение. Судя по бледному, характерных очертаний, шрифту, оно вышло из цифропечатающего устройства лабораторной ЭВМ, и только дата в углу и подпись «Т. Пичугина» были сделаны авторучкой.

- Что это тут у в вас? – Подошедший Егор завладел бланком прежде, чем Серёжа успел возразить. – Увлёкся практической ареологией? Понимаю, понимаю…

Таня при этих словах порозовела. Серёжа нахмурился и выдернул листок с заключением из его пальцев.

- И ничего ты не понимаешь! И вообще, шёл бы ты отсюда, а?

- Что-то ты грубый сегодня, Лестев. – сказал Егор. Неприветливое обращение, казалось, ничуть его не задело. – Тань, анализы ты делала?

Девушка кивнула.

- Вообще-то тут есть кое-что любопытное… Позволишь?

Он снова завладел листком

- Вот здесь, - он провёл ногтем по строчке, - здесь… и ещё, пожалуй, содержание газов. Тань, ты биолог, не заметила, ну а мне сразу в глаза бросилось... Если не секрет, откуда этот образец, с Большого Сырта?

Серёжа беспомощно посмотрел на девушку. Та пожала плечами.

- Понимаете, тут такое дело… - заговорил он. – С камешком этим целая история, так сразу и не расскажешь. Давайте поужинаем, а потом пойдём к тебе, Тань в лабораторию. Там в это время никого быть не должно – вот я всё и объясню…

- Длинная, говоришь? – Егор хмыкнул, не скрывая иронии. – Люблю длинные истории, особенно тёмные и таинственные. Ладно, уговорил, пошли ужинать, только поскорее ладно? Кусок в горло не лезет, до того любопытно!

- Любопытство кошку сгубило. - ворчливо отозвался Серёжа. Он уже смирился с тем, что придётся открыться не только перед Татьяной (что он и так собирался сделать) но и перед настырным Поляковым. Хотя – может оно и неплохо? Егор специализируется не просто на планетологии, а изучении горных пород Внеземелья, а значит, может оказаться полезен. – Давай уже, ужинай, и смотри, не торопись, жуй тщательнее, а то подавишься ещё…